Свет нашей песни

Часть первая. Эцэлэт и Нэйталари 1. Сердце Леса. Осень

Эцэлэт

Скрытый источник звал меня.

Я слушал его голос – он доносился из глубины леса, тек незримым потоком в толще земли. Скользил среди корней, вплетался в шепот подземных ручьев, вспыхивал серебряными искрами, манил. И я жаждал приникнуть к нему, но путь предстоял неблизкий. Прочь из деревни, – еще тихой, спящей, раскинувшейся вдоль изгиба реки. В чащу, в дикий край, туда, где петляют звериные тропы, птицы перекликаются в преддверии осени, а в подлеске таятся сладкие ягоды. На поляну, полную покоя и волшебства.

Я так хотел оказаться там – но знал, что не пойду в лес сразу.

Огонь метался в светильнике, льнул к глиняному краю, почти исчезал, вспыхивал снова. В такт ему беспокойно двигались тени, скользили по стенам, пока я собирал заплечный мешок, проверял стрелы и тетиву. Стоило мне взять лук, и чары, таящиеся в нем, запели, откликнулись на прикосновение. В истертой древесине жила песня – и никто в деревне не знал ее, кроме меня.

Потому что я нашел ее.

Каждый мечтает об этом: проникнуть за грань видимого мира, отыскать новое, неведомое волшебство. Обратить его в звук и петь, меняя явь. Научить этой песне других, оставить след, изменить мир.

Все, но не я.

«Ты нашел ее, это твоя песня, – сказал мне учитель. Смотрел печально, как на неизлечимо больного. – Ты не обязан делиться ею. Твое право». Стыд обжег меня тогда: не желаю отдать найденное волшебство людям своей деревни, тем, кого знаю всю жизнь.

Тем, кто жалеет меня или презирает. Тем, кто не хочет меня понять.

Нет, пусть лучше песня смолкнет вместе со мной, вновь растворится за гранью мира. Я отдам ее лишь тому, кто поверит мне, – или никому вовсе.

Я задул огонь, вышел из дома. На крыльце оглянулся, – дом дышал сумраком и тишиной. Учитель ушел на охоту еще вчера. Пересек реку, направился на запад. Так мы условились давным-давно: там его тропы, а я ищу звериные следы в другой стороне, на востоке.

Вот кто я для всей деревни – охотник и только. Нет, охотник, возомнивший о себе слишком много, придумавший высший путь или просто сумасшедший.

Но сейчас все спали: некому было взглянуть на меня с усмешкой или с укором. Окна были темны, ни огонька, ни движения. Никто не видел меня – так пусть никто и не увидит, как я выйду из деревни, как исчезну среди деревьев.

Я запел, едва слышно, и тени сомкнулись, укрыли меня от мира. Эту песню знал любой охотник: окутанный ее волшебством сливается с листвой и ветром, с солнечным светом и сумраком ночи. Звери не разглядят его, даже почуют с трудом, не заметят его и люди. Но кто станет петь песню теней в родной деревне? Только я.

Земля холодила ступни – лишь с первым снегом я надену сапоги, а до тех пор буду ходить босиком, чтобы сквозь упругую почву, колкие камешки и мокрый от росы мох ощущать зов скрытого источника. Его голос скользил меж домов, огибал навес собраний, искрился ярче возле жилища младших, касался меня, звенел: Эцэлэт, Эцэлэт, мой посвященный, приди ко мне. И мчался дальше – к другому истоку, тому, что даровал волшебство нашей деревне, к сердцу нашей силы.

Скрытый источник невидим, таится в чаще, в глубинах земли. Но источник в деревне виден всем, каждый может подойти, приникнуть к звездному свету.

Я остановился. Он сиял за рекой – столб света, голубой, серебристый, белый. Переливался, возносясь к небу, перекликался со звездами в вышине. Отражался в водах реки, осыпал мерцанием лес, все вокруг казалось нереальным, сотканным из лучей.

Но нет ничего реальней – это дыхание мира, суть жизни и сияние волшебства. Я должен подойти ближе, зачерпнуть мерцающие искры и отнести их в чащу, к скрытому источнику.

Два источника – тайный и явный, – как две души, разделенные, но стремящиеся друг к другу. И я соединяю их, хоть изредка, хоть ненадолго.

Эта мысль согрела сердце, и я готов был прыгнуть в воду, переплыть реку, скорей оказаться на другом берегу. Но застыл в последний миг – вспомнил, что должен подойти незамеченным, тихо. Я выбрал этот темный, предрассветный час, зная, что она может быть там.

Там ли она?

Да. Замерла у круга камней: тонкий силуэт, руки вскинуты к потоку света. Она не должна увидеть меня.

Я отошел вверх по течению реки, перебрался на другой берег по старым мосткам. Ни один из них не скрипнул, не выдал меня, и земля была со мной заодно – заглушила шаги. Я подкрался к источнику и остановился в нескольких шагах от Нэйталари.

Она сидела на земле, летящий свет отражался в глазах, серебрил кожу, рассыпался отблесками по темным волосам. Не заплетенные, они падали до земли, терялись в предрассветном сумраке. Лишь на одной пряди сиял красный камень – знак ее имени. Губы Нэйталари шевелились, но эхо напева – или слов? – таяло, не успев коснуться меня. Источник слушал ее, лишь для него звучала песня, лишь с ним Нэйталари вела разговор.

Как всегда в такие мгновения, я забылся, смотрел на нее: юную, мерцающую и недостижимую. Смотрел и не боялся, что она заметит, рассердится и убежит. Чары по-прежнему скрывали меня, я был лишь частью мрака.

Да, такая юная, но скоро придет ее час. Совет деревни соберется здесь, чтобы увидеть, как Нэйталари вдохнет свет и станет посвященной. Источник откроет ей свои тайны, покажет преображенный мир.

Поймет ли она тогда, кто я? Поверит ли мне?

Да. Так будет, так должно быть, и уже не долго ждать.

Нэйталари

Вот бы успеть сбежать!

На бегу вплетая в волосы имя, я ударила дверь плечом, почти выскользнула на улицу, когда оклик Атеши толкнул меня в спину:

–Ты не забыла?

Ток! – алый камень, эхо моей звезды, прыгнул из пальцев, стукнул об пол. День будет ужасный, точно. Под тягостным взглядом Атеши я обшарила темный угол между стеной и плетеной корзиной – доски в трещинах, пальцы потонули в холоде и пыли. Да, да, я знаю. Я такая невнимательная, все забываю, не могу за себя отвечать, даже имя потеряла. Нет, вот оно!

– Вечером будет собрание, – бесконечное терпение, и еще кое-что. Ни с чем не спутать, как не спутаешь первое осеннее утро с последним летним. Разочарование, зябкая его тень.

–Я все помню! – Так хотела сдержаться, но голос сорвался стрелой.

Мой учитель вздохнул глубоко, медленно – снова, снова задаст сейчас этот вопрос, все между нами переменивший, растущий, вызревающий до черноты, перечеркнувший все прежние беседы и солнечные дни.

Атеши хотел, чтобы я стала его предвестником. Не мог заставить, но мог настаивать, снова и снова возвращаться к этому разговору. Без него ведь я с посвящением не справлюсь. Да и кого мне еще выбирать? Вот и сейчас он спросит опять «ты решила?» или «если нужно еще подумать...» – но я оказалась быстрей, перепрыгнула порог – и солнце меня подхватило. Целый день впереди! Я успею поймать ответ.

Ветер бросал в лицо чистый запах ручья, замешанного на речной воде тростникового дыма с дальнего края деревни, и почему-то – полыни, сырого, взрытого мха. Пальцы мои нервно бегали по пряжкам ножен – не уследить, не успокоить. Почти услышала, как Атеши велит мне погрузиться в песню сосредоточения, но вместо этого нырнула в тайную свою игру. Когда-то у игры было имя, как имя песни, но учитель так бранил меня за нее, что оно почти потерялось. «Что будет, когда я засияю» – как-то так она называлась. Нужно смотреть, и смотреть, смотреть – пока мир не начнет меняться, проступать вокруг ярче, звонче – и в какой-то миг прошлое с будущим схлестнутся там, где сейчас я. Все станет так, словно посвящение уже пройдено, все надежды сбылись. «Ты просто тратишь свет понапрасну, – так говорил Атеши, – не для этого, не для того, посвящение – не игра». Сколько не пыталась ему объяснить – он не слушал. Но именно так любое решение становилось понятней и проще.

Я сделала долгий вдох и переступила кромку времени, как кромку глубокой воды. Отхлынули прочь дома, голоса – шепот лесных родников, горьких трав окатил меня. На один удар сердца, гулкий, бездонный, я упала в омут лесных теней. Это мой сон!

Я иду и не слышу шагов. Воздух полнится песнями, дивным ночным сиянием. Лес звенит и шепчет, сплетается надо мной пологом, в ветвях его – звезды, вокруг – звезды. Множество троп, знакомых и новых, перехлестываются, петляют среди берез, ив и сосен, я следую за ними, как за течением, среди множества ищу одно, верное. Вслушиваюсь в ритм сердца, оно стучит быстро, тревожно – я жду, я ищу, но не знаю, чего. Часто такие сны обрываются в лесном омуте, и я так боюсь, что и в этот раз… нет! Волны сна и спутанные тропы разбегаются, и прежде, чем сон надо мной смыкается, я вижу свет. Вижу землю, наяву укрытую мхом и травами, всегда сумеречную, потаенную, но сейчас осыпанную звездами. Земля распахнулась, земля отражает небо. Я без страха иду вперед, ступаю по бездонной небесной прохладе – и вижу его. Он ждет меня, говорит со мной, но наяву слова ускользают. Найди, приходи – действительно произнес это, или придумываю? Но что-то ведь он сказал, о чем-то предупредил, скрытый источник провел меня к нему сквозь сон, раньше непреодолимый – сейчас, когда так нужен ответ. Я должна узнать.

Захочет ли он говорить со мной? Ни с кем не говорит, ни на кого даже не смотрит. Пару раз мне удавалось поймать его темный взгляд, но это точно было случайно. Однажды я спросила Атеши: «Зачем же он так?» – учитель ответил со странной усмешкой: «Видишь ли, мы все разочаровали Эцэлэта». Другие вопросы Атеши отбросил: «Думаешь не о том». А думаю я, что Эцэлэт и во мне заранее разочарован – зря! Ладно, не захочет объяснять – спрошу у источника.

Перепрыгивая шаги, я поспешила к дому Эцэлэта, стараясь думать об ответе, а не о том, что игра меня обманула.

Хэлми только вернулся с охоты – на одежде еловые иглы, на плече – перевязь с битым зверем, серая шерсть еще влажная от росы. Хэлми улыбнулся приветливо, но в глубине карих глаз скользнула напряженная тень. Последнее время все на меня так смотрели – выжидающе, пристально. Каждый раз, врезаясь в подобный взгляд, я стряхивала с пальцев холод. Я родилась для людей деревни, все сделаю правильно, не подведу.

–А Эцэлэт дома? – я выпалила это слишком поспешно, чтобы Хэлми ничего не успел спросить. Приветливая усмешка покислела, словно он пытался улыбаться с горячим куском во рту:

–Зачем он тебе?..

Я и не думала признаваться! Но удержать правду мне не под силу:

–Видела сон про скрытый источник, хочу посоветоваться!

Скрипнул песок и крошево мелких камней – Хэлми неловко переступил с ноги на ногу, сбросил добычу с плеча:

–Нэйталари... не нужно тебе говорить с ним.

–Почему это?

–Он... не хочу, чтобы обидел тебя. Не нужно.

Может, он что-то еще объяснял мне в спину, но я не слышала – сорвалась с места, помчалась прочь. Хэлми знает его лучше всех – значит, так и есть! Может, Эцэлэт даже сказал ему «если придет, прогони», может, это сказал скрытый источник. Слезы кипят в глазах, все жилища, весь свет, что струится вокруг, облака, текущие в небе – поблекшие, отцветающие. Только я могу вдохнуть во все это жизнь, но как, если он мне помочь не желает? Промелькнул мимо дом младших – может, тогда, десять лет назад, когда Атеши пришел за мной, мне стоило спрятаться, убежать в лес, не уходить с ним? Стыдно так думать, а что еще остается? Все не так, нечестно, нечестно!

– Так спешишь, ничего не слышишь! – Решт поймал меня за руку, выхватил из бега. Пыль вздыбилась под ногами – я чуть не споткнулась. – На посвящение бежишь? Можно поздравить Атеши?

Глаза у него смеются, но имя у ворота блестит запылено и тускло. Решт-Лири – мой друг, он учил меня охотиться, защищал перед своими друзьями, когда все были слишком еще малы, чтобы понимать мое предназначение – в деревне нет моих ровесников, все старше на несколько лет или намного младше. Не то, чтобы я нуждалась в защите, но Решту это было ужасно важно.

–Дурацкая шутка, – огрызнулась я с внезапной для себя самой злостью. Ну, не то, что совсем внезапной. Все чего-то от меня ждали – но Решт ждал сильнее всех, даже сильней, чем Атеши. В светлых глазах бродили тени, одна над другой, ожидание над ожиданием. Что это могло значить, я не знала и не желала выяснять. Там, где он обхватил мою ладонь, по коже расползалось холодное, щекочущее чувство – не приятная щекотка, а как будто мы оба вот-вот соскользнем в глубокую топь. Попыталась отнять руку – но он меня не отпустил.

–Не убегай, сначала поешь, а то ослабеешь. – Теперь он глядел серьезно. Смешок разбил его слова – как выбитый сустав. – Подумай обо всех.

Ожидание над ожиданием, ты – для нас. На мгновение стало тихо и жутко. Наше молчание сделалось зябким, слишком плотным, как завеса, скрывающая что-то, чего я не хотела видеть. И, чтобы разрушить это молчание, я пошла с Рештом к общим кострам, и позволила угостить меня ягодами, жареной рыбой. Не могла же я оттолкнуть друга.

Когда я пришла к источнику, кожа у меня горела отпечатками пристальных взглядов, в голове гудел рой непроизнесенных вопросов, невысказанных чужих советов. Каждое прикосновение било по сердцу эхом. Солнце налилось густым золотом, склонилось к лесу – близился вечер, близился час моего ответа. Люди совета были здесь утром – но уже разошлись для подготовки к собранию. Теперь обсуждали, как подтолкнуть меня к нужным словам. Я упала перед источником на колени, погрузила руки в поток – по запястье, по локоть, еще чуть-чуть – заберет совсем, пусть заберет совсем, тогда все вокруг засияет сильней, тогда всем станет светлей – только этого я хочу. Дрожь с ладоней летела к небу, плеск подземной реки, голос звезды, спрятанной в сердце мира, скользил меж пальцев, утешая, рассеивая тревогу, повторяя ответ

Нэйталари

поможешь

ты знаешь как

свети

найди

позови

я люблю тебя, люблю и жду вас обоих

Я пела с источником, пока тело не стало совсем невесомым, пока наша песня не коснулась первых звезд.

Их тени, как длинные пальцы, тянулись сквозь комнату, вздрагивали, омываемые огнем, только у мысков моих самодельных ботинок остановившись. Я изучала трещины в темных от времени досках – сколько верных ответов помнит это спящее дерево?

–Нэйталари, – губы Атеши очерчены скорбными складками, грусть изрезала его лицо – вот как он от меня устал, – ты выбрала старшую звезду? Тебе, чтобы пройти посвящение...

–Почему же, – вступила Зири нетерпеливо, – она может попробовать и одна.

Ярче вскипел огонь, тень Зири у моих ног скривилась на миг сломанным когтем. Мишма мягко коснулась ее плеча, Атеши взглянул строго – это давний спор, отзвуки его потрескивали в воздухе, жаль, что они не позволили ей договорить. Молчание гуще, тягостней – заунывный стон лопнувшей струны. Они уже поняли – у меня нет верного ответа. Я – ошибка.

–Выслушайте меня.

Я посмотрела на них твердо. Одежды по цвету их звезд, лица – как отражения одной воли, общий покой, обтесывающий их год за годом. Я совсем другая. Это так ясно, что больно.

–Моей старшей звезды нет среди вас, – как легко получилось сказать, пьянящая правда. Я взглянула на Атеши, хотя не должна была на него смотреть. Кожа его посерела. Медленно, словно бросая себе в лицо горсть слишком тяжелой воды, он отвел назад волосы – за то время, что он учил меня, поседевшие.

–Почему?

На миг потеряла дыхание. Так виновата. И не остановлюсь.

–Я видела сон. Говорила с источником. Хочу рассказать Эцэлэту, он сможет объяснить, что я видела, он посвященный...

–Он сумасшедший! – оборвал меня Найяр, алым вспыхнуло все вокруг, я прокусила губу до крови, чтобы его не ударить, зашептала песню сосредоточения в три раза быстрей, чем нужно, чтобы успокоиться, объяснить им... но темный взгляд Эцэлэта, всегда устремленный сквозь мир, сквозь время, линия его губ, печальная и упрямая, заостренные скулы бездомного человека – его облик, строгий, спокойный, затмил их одинаковые лица, я проговорила отчаянно, тихо и зло:

–За что вы так его ненавидите? Он один из нас! Вы разве пытались его услышать? За что же так? Разве он чужой? Разве мы не должны светить всем?

–Рановато тебе говорить «мы». – Голос Зири – ледяное лезвие. Да, да. Она права. Я не опустила взгляд, но горло сдавила колкая дрожь, перемолола слова.

–Ты спрашиваешь – почему? – Я посмотрела в глаза Атеши – но прочла лишь то же печальное терпение, что и всегда. Дождется, пока я успокоюсь, и спросит снова, будет спрашивать, пока не дождется верного ответа – но он никогда не дождется! – Потому, что вы не понимаете меня, не понимаете источник! Моей старшей звезды нет среди вас, никого из вас, глухих, выбирать не буду!

Мое имя не раскололось от этих слов, не сорвалось с косы, когда я с грохотом захлопнула дверь дома собраний, отсекая от себя их немой, осуждающий взгляд.

2. Сердце Леса. Осень

Эцэлэт

Сюда редко приходят люди.

Раньше я удивлялся – почему так, разве скрытый источник не манит, не тянет к себе? Здесь сумрачно, поток света не бьет от земли к небу, – но воздух прозрачен, напоен особой тишиной. Стоит приблизиться, и кожу колет холодом, каждый вдох уносит сомнения и усталость. Не всякая трава растет здесь, не всякие цветы, а приглядевшись, можно различить искры на стеблях.

Поляну обступают деревья, старые, ветвистые, помнящие сотни минувших лет. Над головой еле слышно шелестит листва, звездымерцают среди ветвей. И источник, невидимый, прекрасный, омывает меня радостью и покоем, поет: Эцэлэт, Эцэлэт, мой посвященный, ты со мной.

Пустые мысли исчезают бесследно. Вот моя судьба, вот мой путь – служить источнику, петь вместе с ним.

Да, раньше я удивлялся, но теперь понимаю: если бы люди слышали голос источника, поющего в деревне, если бы по настоящему любили его свет, – то приходили бы и сюда. Поверили бы мне, и все было бы иначе.

Но все будет иначе.

Я склонился, чтобы лучше разглядеть следы. Легкие, едва приметные, – но я видел их, знал, кто приходил, пока меня не было здесь, пока я блуждал по звериным тропам, скрывался в тенях и натягивал тетиву. Трава на поляне была примята: Нэйталари сидела тут, пела скрытому источнику или слушала его голос. Память о ней дрожала в воздухе.

Раз пришла – значит понимает! Предчувствие вспыхнуло, окатило холодом и жаром, заставило сердце биться чаще. Может быть, Нэйталари уже стала посвященной, вошла в совет деревни? Нет, нет, – шепот источника обвил мои мысли, вновь растворил в ясности и покое. Нет, она еще не прошла посвящение. Может быть Атеши, ее учитель, не позволяет ей? Может быть, совет посмеялся над ней, как надо мной? Нет, невозможно. Вся деревня любит ее.

Я лег на землю, раскинул руки, – теперь не различить, где мои следы, где следы Нэйталари. Слушал подступающий холод, тишину засыпающего леса, смотрел на звезды и на призрачный, дрожащий в воздухе свет. Источник звенел под землей, тек в моей крови и дыхании, я сам себе казался легким, незримым, как и он. Я его воля, я его голос, почему же другие не видят этого?

Почему не хотят увидеть?

Я был младше, чем Нэйталари теперь, когда моя жизнь изменилась, превратилась в служение. С ранних лет чаща манила меня, охота была лишь предлогом, чтобы скрыться в зеленом сумраке, слушать шелест листвы и скрип ветвей, пить воду ручьев и вдыхать запахи леса. Блуждая без цели, я всегда оказывался здесь, – словно эта поляна звала меня, словно ждала.

«Да, особое место, – соглашался учитель, – там никто не охотится, пусть остается нетронутым. Его называют скрытым источником. – Пожимал плечами, смотрел на меня с недоумением. – Что ты там ищешь? Там потому и нет деревни, что источник спит, ни с кем не делится своим волшебством. Если хочешь набраться силы – пой у источника деревни».

Но я не послушался, снова и снова возвращался сюда. Лежал на земле, как сейчас, смотрел в небо и чувствовал: еще немного – и прикоснусь к чему-то неизведанному, прекрасному, и все наполнится смыслом.

Так и случилось. Невидимый поток подхватил меня, увлек. Душа стала искрой, летела и была неподвижной, сияла и не сгорала, звучала в мерцании звездного ветра. Этот ветер тек сквозь мир, пронизывал его, то здесь, то там разрезал землю, вздымался потоками света. Люди пели и колдовали у этих потоков, их сердца согревались, наполнялись светом. А далеко, за лесами, долинами, реками и грохочущим водопадом вставали черные горы. Там, в пещерах сверкал самый яркий источник, Первый Источник. Сияние расходилось от него незримыми путями, наполняло землю. Исток, питающий тысячи рек волшебства, тысячи рек, возвращающие свет истоку.

Я растворялся в волнах песен, в мириадах нерожденных и погасших звезд. Чувствовал – еще миг, и на поляне останется лишь мое тело, холодное, пустое. Должен был решить – остаться здесь, среди звучащего света, или шагнуть назад, вновь стать человеком, но уже другим, навеки связанным с источником.

Принести в мир еще больше света – вот в чем смысл, вот зачем я рожден! Я понял это и шагнул назад.

Оказался опять на поляне, на холодной земле, но слышал теперь, как скрытый источник поет подо мной, надо мной, повсюду:Эцэлэт, Эцэлэт, служи мне, свети, сияй.

Так я стал посвященным и каждый раз, приходя сюда, вспоминаю тот день.

И стараюсь не вспоминать, что было потом. Но разве могу забыть?

Я вернулся в деревню, рассказал учителю. И тогда – единственный раз – его взгляд наполнился изумленной радостью. Он гордился мной, как никогда прежде. «Скорее иди к совету, – сказал учитель. – Они должны знать».

И я успел, прибежал к источнику, когда они еще не разошлись, допев вечернюю песню.

Свет струился, узнавал меня, признавал. Мне казалось, два источника соприкасаются в моем сердце, наполняют меня счастьем. Я хотел говорить кратко, но не мог остановиться: слова рвались на волю, и я рассказал обо всем, ничего не тая. Старшие стояли неподвижно, и, когда я договорил, еще долго хранили молчание.

Это молчание становилось все холодней, все жестче. Я пытался понять, что сделал не так – может быть, нельзя вслух говорить о сути вещей, может быть, это тайна? Обводил взглядом стоящих передо мной, но все они в этот миг казались мне одинаковыми. Я пытался взглянуть новым зрением, увидеть сквозь призму волшебства, как сияет и горит в их сердцах свет источника, но чувствовал лишь слабый отблеск, едва слышное эхо. Я словно оказался в дурном сне, где совет деревни подменили чужаки и самозванцы.

«Это глупая шутка, Эцэлэт, – сказал, наконец, Атеши. Его лицо было неподвижным, ледяная маска, шевелились лишь бледные губы. – Прибереги ее для своих друзей, а наше время не трать».

Я понял – они не видят, кто я, не хотят признать во мне посвященного. Но все еще не мог поверить.

«Это не шутка», – сказал я.

«В самом деле. – Зири указала на меня, словно пытаясь уличить во лжи. – У тебя нет старшей звезды. Как же ты смог вернуться из источника? Кто вывел тебя, кто держал на этой стороне?»

«Источник хотел, чтоб я вернулся, отпустил меня, – ответил я. – Я вышел сам».

«Чушь. – Зири усмехнулась, жестом отбросила мои слова. – У тебя не хватило бы сил».

«Ты либо врешь нам, – проговорил Найяр сквозь стиснутые зубы, сквозь тлеющую ярость, – либо повредился умом и бредишь».

Атеши кивнул, уверенно, серьезно, словно услышал слова, объяснявшие все.

«Забудь об этом, – сказал он мне. – И впредь не тревожь нас такими разговорами».

Я обвел взглядом стоявших передо мной – звездный свет омывал их, не касаясь.

Не было смысла спорить и объяснять, и я повернулся, ушел. В тот же вечер спрятал под рубашку свое имя – сине-красный камень на кожаном шнурке – не хотел, чтобы кто-то теперь его видел, чтобы видел меня. Я нашел смысл и должен светить тем, кто живет со мной рядом. Даже если они не верят мне, даже если насмехаются и презирают.

Но все изменится.

Ведь Нэйталари приходила сюда.

Нэйталари

Плотное, сшитое из нескольких шкур покрывало давно утратило свой горький и дикий запах – тени нашего дома и теплая пыль пропитали старый мех. Ничего, пройдет пара дней, и эти следы исчезнут – останется только дух леса, осени, дождевой воды. Сверток давил на плечи угрюмой тяжестью, но я сжала зубы, вдохнула глубже. Отброшенная земля рухнула вниз, я поймала ладонями широкую ветвь, уцепилась ногами. Осторожно распрямившись, поискала опору в перехлесте ветвей, раздробленном солнечной высью, потом замахнулась – непривычный вес предательски дернул меня назад, подогнулись колени, лес качнулся опасно – но я победила, я удержалась! Покрывало упало на ветку с тяжелым скрипом о отгородило меня от неба. Я благодарно прильнула к теплой коре, вытянула ноги. Почти настоящий шатер, позже придумаю что-нибудь лучше. Опасно будет ночевать на ветке – но оставаться всю ночь на земле сейчас уже холодно. Здесь не так и высоко, а главное – это мое место. О нем знают только мои друзья. Атеши сюда не придет, никто из совета сюда не придет, значит, никто не станет выпытывать у меня нужный ответ, никто не станет оскорблять то, что мне важно.

Атеши не поспешил вслед за мной из дома собраний.

Уверенный, что ссора иссякнет через несколько дней угрюмого молчания, он остался с советом – обсуждать мой ужасный поступок, решать, что делать со мной теперь. А я вернулась в наш дом – пустой и темный, он откашливал эхо моих шагов презрительно, гулко – больше мне здесь нет места. Горячо, больно полыхнула в груди обида, злость на себя, отчаянье – но я удержалась. Не засомневалась и не заплакала. В ледяной тихой ярости собрала вещи – свою одежду, несколько фляг, несколько свертков травами, несколько лезвий, покрывала, чтобы обустроить жилище – и ушла.

Меня уводила привычная тропа – тайная, предрассветная – но время было не то, все было не то. Выбираясь к источнику в утренних сумерках, я всегда замирала – послушать мерное дыхание деревни, звучание душ, которым буду посвящена, для которых буду светить – ярче и ярче. Шаг схлестнулся со жгучим злым стеблем, я привычно остановилась – и забыла как двигаться, как дышать.

Молчание деревни было настороженным, огромным, окаменелым – и пустым. Дыхание не возвращалось, сердце взрезала боль – я обернусь, там будет пусто. Я подвела их. Знала, что нельзя, но все равно бросила взгляд через плечо. Тихие, обметенные тьмой, силуэты домов походили на тени самих себя, плотные комья ночи. Больно смотреть. Не оставляя себе времени на размышления, я отвернулась, двинулась дальше. Всегда мечтала путешествовать – чем старше становилась, чем чаще играла с этой несбыточной мечтой, чаще представляла, что однажды, когда к нам снова придет Армельти, попрошу ее взять меня с собой. Ужасно хотелось увидеть мир – весь мир, от края до края, все реки, леса и холмы, гряду черных гор, грохот моря. Ну, если так пойдет дальше… если так пойдет дальше, именно это мне и придется сделать. Слезы настигли меня, когда я подошла к ручью, увидела безмятежный, звенящий свет источника на волнах. Атеши может запретить мне приходить сюда, если буду упряма. Если не смогу объяснить… не позволит пройти посвящение. Перебравшись через бегущую воду, я упала на колени, заплакала, прижимая ладони к губам – чтобы ни лес, ни небо не могли меня слышать. Свет окутывал меня ласковым бризом, осыпался по коже росой – не печалься, все хорошо. Не печалься, иди ко мне.

–Я все сделала верно? – спросила я шепотом, когда слезы истаяли.

Лес принял меня, сомкнулся за спиной, а голос источника отвечал, отвечал, отвечал мне – все верно. Правильный путь.

Золотистые потоки солнца стали алей и гуще, плавной тяжестью повлекли к земле ветви и облака – приблизилось небо, приблизилась вечерняя песня. Закрепив последний, жесткий и черный узел, стянувший вместе шкуру и мое домашнее, мягкое покрывало – теперь точно не ударюсь о землю во сне – я спрыгнула вниз и направилась к реке.

Я давно не была здесь – не примятая трава доходила мне до груди, щекотала подмышки. Когда я пришла сюда впервые, трава была выше меня, гладила небо над головой, но я не остановилась тогда – пробиралась вперед, представляла, что плыву на глубине, сквозь ягодный запах, росу, тепло разогретой земли. Теперь я стала для этого слишком взрослой, но как и в тот день, меня звало пение реки, плеск волн, посеребренных нашим источником. У берега изумрудная глубина обмелела, отступая перед бледной полосой песка и глубокой водой. Умывшись, я набрала флягу воды, собрала несколько горстей ежевики и прислушалась. Скоро вечерняя песня. Я услышу, почувствую, смягчились ли их сердца, а когда упадет ночь, приду петь к источнику. Так будет, пока они не согласятся со мной или пока не пойму, что еще можно сделать.

Я притушила дыхание. Все вокруг заволокло тишиной. Даже течение, всегда отчетливое скольженье воды о прибрежные камни, почти остановилось. Было так тихо – гулкое, необитаемое молчание над темнеющей рекой. Вновь в груди льдом раскололся страх, онемели ладони – наша деревня пуста. Никого нет, я покинула, я подвела… слезы сдавили горло, меня заколотило от попыток успокоиться, удержать их – мир ожил, и вот же она, их песня. Ветер треплет обрывки голосов над водой, тянет их дальше, дальше – почти беспечные. Прежние.

Ничего для них не изменилось.

Когда эхо голосов стихло, когда ночь разлилась над водой, плотная, прохладно сверкающая звездами, я медленно поднялась. Пересекла шелестящую завесу трав, выбралась из густых лесных потемок, остановилась возле источника. Долго, долго мы смотрели друг в друга – лучистый, ясный, он стремился к небу, он утешал меня и утешался моим появлением.

Они не услышали?

Они не слышат.

Мой вопрос и его ответ отражались друг в друге. Печальные, чуть отрешенные, наши голоса, наши сияния слились.

Я погрузила ладони в поток, тихо запела – даже если я не посвященная, даже если подвела всех, им нужен мой свет.

Хорошо, что ты здесь. Следуй верному пути.

Я кивнула, смаргивая слезы. Верный путь – путь из моего сна.

Я пробиралась туда на ощупь – по ладоням скользили листья и гибкие ветви орешника, мои отпечатки приминали мох, темный, влажный, обнимающий деревья все плотнее и гуще. Я пробиралась туда на слух – песня из сна, голос, у края леса прозрачный и невесомый, становился настойчивей. Я уже бывала здесь прежде, и как и прежде, голос сперва поиграл со мной – мой путь вился вокруг скрытого источника легкими петлями. Но когда я открыла глаза, меня пронзил тот же восторг, что всегда – нет, сильней. Все было осыпано звездами – на земле, в небе, в воздухе передо мной. Все звенело, все пело – потаенным, но отчетливым звучанием. Я вошла в эту песню, вдохнула ее и слушала, пока совсем не озябла, пока звездная пыль не стала дождем – еще робким, но уже по-осеннему печальным.

–Можно мне быть здесь? – спросила я, прильнув щекой к земле, притянув колени к груди. – Что мне делать?

Глубинный, протяжный ответ заискрился по коже, полетел ввысь – но без Эцэлэта мне этот ответ не разгадать. Станет ли он говорить со мной? «Не хочу, чтобы он обидел тебя», – так сказал его учитель. Должно быть, Эцэлэт меня ненавидит – что ж, у него есть причина. От воспоминаний о том, что я слышала в доме совета, о том, что не сумела их переубедить, виски опалил жгучий стыд, такой болезненный, гадкий – снова захотелось плакать. Нет, нельзя.

Весь следующий день я обустраивала свой маленький лагерь, ловила рыбу, собирала орехи и дикие яблоки, чтобы скоротать время до вечерней песни. К наступлению темноты мое новое жилище стало почти обжитым. Но сколько бы я ни придумывала новых дел, образ опустевшей деревни преследовал меня, проступал в мыслях нестираемым отпечатком. Источник оставался таким же печальным и тихим, наши голоса летели к звездам,

они не слышат

никого не коснувшись, ничье сердце не пробудив. Всю ночь я не сомкнула глаз, сбившись клубком на ветке, размышляя – что, если этим муторным кошмаром обернулась моя детская игра? Я не пройду посвящение, не засияю – все опустеет, померкнет. Нет! Я верю источнику, мой путь – верный.

Когда истаял утренний туман, чувство гложущей, тоскливой пустоты стало нестерпимым, и я решила вернуться в деревню. Просто проверить. Все ведь все еще там, ждут моего света?

Двух дней ведь достаточно, чтобы обдумать мои слова?

Они позовут Эцэлэта, он не станет больше на меня сердиться, объяснит мой сон и ответ скрытого источника. Я пройду посвящение, я засияю. Все будет хорошо.

Приблизились обитаемые, совсем не пустые дома, повеяло гомоном знакомых голосов, дымом общих костров. Я поняла, как соскучилась и озябла, ускорила шаг. Приветствие вспыхнуло на языке, я взмахнула рукой – и жест оборвал общий разговор. Это длилось несколько ударов сердца – медленных, как грозовые раскаты. Кто-то смотрел на меня исподлобья, кто-то отводил взгляд.

–Одумалась? – едко спросила Зири, вышагнув мне навстречу из-за чьей-то спины. – Или просто голодная? Атеши волнуется за тебя, а зря. Ты уже взрослая для таких выходок. Пора тебе понять, кто ты, кем должна стать.

Все они, звезды, для которых я буду сиять, молчали. Не вторили ей, не защищали меня. Молчали, словно здесь не было никого. Словно деревня и правда была пуста. Опустело Сердце Леса. Глаза защипало, но я только вдохнула глубже.

–Значит, тебе все равно, что говорит источник?

Зири метнулась ко мне, стиснула плечи сухими, горячими пальцами.

–Мне все равно, что говоришь ты, пока лепечешь эту ерунду. Пойди, извинись перед Атеши, признай его старшей звездой, – она перевела дыхание, голос стал мягче, ласковей, но глаза и руки полыхали больно и зло, – ну же, неужели не хочешь пройти посвящение? Ты ведь так мечтала! Твой свет такой чудесный и яркий. Вспомни – ты всем хотела помочь. Неужели детские капризы важнее?

–Источник сказал, мой путь – верный, – проговорила я тихо, отчетливо, чувствуя, как белеют губы, как мое тепло отступает к ее злым ладоням. Зири отпустила меня, отмахнулась. Я хотела что-то еще сказать, хоть что-то, но все в душе пересохло, острый камень проткнул горло, не пропуская слова. Губы дрожали, я опустила голову, чтобы спрятать эту дрожь. Плотный ком общего молчания выдавливал меня из мира. Я дернула плечами, стряхнула его, зашагала прочь.

Я изгнанница? Или пока нет?.. Смогу ли я все исправить, смогу ли забыть это молчание?

Все во мне стихло, все подернулось тенью – мой свет, песня души. Я не находила ответа. Знала только – не отступлю.

3. Сердце Леса. Осень

Легенда о людях прошлого

–Давным-давно, до того, как Йарни и Симира спустились в звездный колодец, люди были другими.

–Расскажи, какими они были?

–Они не знали, с какими звездами связаны их души, имена давали друг другу случайные или по внешнему сходству. Рыжую девочку могли назвать Белкой, а родившегося на пороге зимы – Снегом. Свет не связывал их, как теперь, они не могли говорить мысленно, не могли ощутить чужие чувства.

–Как же они понимали друг друга? Как отличали правду от лжи?

–Лишь по словам, по звукам голоса, по выражению лиц. И ошибались часто. Но потом Йарни и Симира заглянули в колодец, где отражались все звезды. Зачерпнули отражение, разметали по всей земле. Свет коснулся людей, они взглянули на небо. Каждый увидел свою звезду, нашел свое имя. А потом поняли: достаточно прикоснуться к другому, и поймешь его чувства, истинные порывы души. Мир стал таким, каким мы его знаем.

Эцэлэт

Косые лучи падали меж стволов, золотили кору. Воздух дышал прохладой, запахом реки, и мошкара клубилась, звеня. Отгоняя ее, я пел на ходу, чары текли по коже, как капли росы. Я не хотел возвращаться, думал остаться в лесу еще на несколько дней – сейчас не голодное время, деревня проживет без свежей дичи, – но что-то гнало меня, торопило.

Что сказал бы скрытый источник, если б я решил вовсе не покидать его? Жить рядом с ним, петь ему, озарять лишь лес? Я едва успел подумать – источник ответил издалека, серебряным напевом зазвенел под землей, коснулся босых ног, искрами расцвел в сердце.

Мой посвященный, свети, сияй, спаси.

Я замер.

Спаси.

Нэйталари приходила к моему источнику – что, если не просто так? Что, если случилась беда?

Я пошел быстрее, сорвался на бег, готов был бросить добычу, выхватить стрелу из колчана. Тени мерещились мне впереди, мрачные пророчества легенд, беда, накрывшая деревню, когда меня не было рядом – когда я думал о том, чтобы больше не возвращаться!

Но деревья расступились, открыли опушку, излучину реки, дома, дремлющие на зеленом лугу. Длинные тени ползли на восток, и в вечернем свете все казалось спокойным, теплым: и бревенчатые стены, и скаты крыш, и столбы, увитые плетеными амулетами. Порыв ветра донес отголоски душ, шагов и разговоров, – если и случилось что-то, то не война. Мой лук и стрелы не помогут тут.

Несколько мгновений я стоял под сенью леса, успокаивал дыхание и мысли, а потом направился к общим кострам.

Там было тихо – никто не сидел за длинным столом и на земле у догорающих очагов. Угли тлели под пеплом, белый дым, свиваясь, тянулся к небу. Под навесом стояли лишь Шенши и Милна, раскладывали что-то по корзинам, переговаривались вполголоса. Обрывки слов разлетались тревогой, поспешной дробью, и смолкли, когда я подошел.

Шенши – моя ровестница, обычно лишь небрежно кивавшая при встрече и показывавшая, куда сложить добычу – теперь обернулась и вгляделась пристально, словно пыталась понять, услышал ли я их разговор. Ее наставница, Милна, тоже повернулась ко мне, приветственно проронила:

–Эцэлэт.

Я кивнул и протянул им связку битой птицы. Шенши подхватила ее, но не двинулась с места. О чем они говорили?

–Там свежие лепешки. – Милна указала на другой навес, под которым громоздились высокие корзины, накрытые тканью. – С ягодами, возьми.

Вечерний свет уже не казался мне мягким – закатный отблеск ложился на лица, изменял черты, темные глаза Милны теперь походили на тлеющие угли. Я почти слышал ее невысказанные слова: «Уходи, мешаешь нам». Сияние скрытого источника волнами расходилось от моего сердца, но Милна и Шенши ничего не замечали.

Не хотели заметить.

Я снова кивнул и, чтобы не злить их, заглянул под соседний навес, забрал пару лепешек. И пошел домой – молчание Милны и Шенши тянулось за мной, словно след.

Может быть, Хэлми расскажет мне что-нибудь.

Он внутри – понять это не стоило труда. Земля сохранила отпечатки и эхо недавних шагов; на крыльце стояли сапоги – в тине по голенище. Куда он ходил, к северному болоту? Из дома доносилась песня, тихий перебор звуков. Занят? Нет, отдыхает, поет песню души.

Учитель услышал, как я поднимаюсь по ступеням, – выглянул из своей комнаты, откинул дверную занавесь. Улыбнулся, забрал у меня лепешки и, пока я переодевался, пока умывался над медным рукомойником, – согрел чай. Я слышал, как кружится его негромкая песня, теплом проникает в высокие кружки, заставляет воду кипеть и пузыриться.

Потом, за столом, Хэлми задавал обычные вопросы: про лес и охоту, про первых перелетных птиц и следы волков. Я отвечал, осторожно пил обжигающий настой, смотрел на учителя поверх дымящейся кружки. Он встречался со мной взглядом, внимательным, заботливым, – но не видел меня. Жалел. Привычная обида колола сердце, но я не давал ей разрастись, не опускал глаза. Хэлми – мой учитель, он вырастил меня. Единственный близкий человек тут.

Но и Хэлми меня не видит.

Я поставил кружку, прикоснулся к руке учителя – чтобы он лучше понял мой вопрос, и чтобы самому лучше понять ответ.

–Что-то случилось, пока я был в лесу?

Хэлми качнул головой, и я почувствовал, как тревога плеснулась в его ладони. Он готов был отдернуть руку, – чтобы я не узнал, что он чувствует, – но сдержался.

–Да ничего. – Он пожал плечами и улыбнулся. Улыбка была такой же ненастоящей, как и слова. Он обманывал меня и понимал, что я знаю об этом. – Все как обычно.

Я молча кивнул и ушел к себе.

–Ты пойдешь к источнику? – Голос учителя донесся сквозь дверную занавесь. Она чуть приметно колыхнулась от шагов.

Такой простой, привычный вопрос – словно я еще ребенок, и Хэлми зовет меня с собой на вечернюю песню. Грустит ли он по тем временам? Когда я еще не стал отверженным в собственной деревне, когда никто не сомневался, что я не сойду с тропы охотника? Может быть, и Хэлми ловит взгляды, полные жалости, может, люди вздыхают, говорят ему: «Не повезло тебе с учеником, ужасно не повезло».

–Приду позже, – сказал я. – Ты не жди, иди сейчас.

Мгновение Хэлми медлил – я слушал его молчание – а потом скрипнула дверь, звук шагов затих на ступенях.

Я запел песню теней.

Источник деревни ждет меня, ждет искры света, которые я принес. И, сами того не зная, меня ждут наши звезды, все наши люди, даже совет. Я должен подарить им голос скрытого источника, его сияние, – но пусть сам я останусь незримым. Буду сокрыт.

Нэйталари не пришла на вечернюю песню.

Заслоненный тенями, невидимый, я стоял позади всех. Мой голос звучал за гранью слуха, сливался с зовом скрытого источника, с его силой и светом. Сияние превращалось в ветер, овевало каждого, проникало в сердца, и вечерняя песня становилась чище, звезды отвечали ей с высоты. Никто не видел меня, никто не слышал. Может быть, Нэйталари разглядела бы, поняла? Но она не пришла.

Стоя под сенью деревьев, я смотрел, как люди расходятся, один за другим. Старшие звезды задержались дольше прочих – стояли, держась за руки. Я надеялся, что они заговорят, и я узнаю, что случилось, что за беда пришла к нам. Узнаю, где Нэйталари.

Но они молча разомкнули круг, пошли прочь, вдоль реки, к мосткам. Атеши уходил последним – оглянулся на лес, покачал головой. Подавил вздох, или мне показалось?

Я простился с источником и, незамеченный, вернулся в деревню.

На большой поляне, возле кухонных очагов, горел костер. Поленья трещали, рассыпая искры, пламя взлетало. Вокруг сидели люди – всего несколько человек, но шумели, смеялись, словно целая толпа. Снова и снова наполняли кружки – пытались заглушить тревогу или просто были беспечны. Я не стал вслушиваться в их разговор, проскользнул мимо.

Закат давно угас за западным краем леса. Холодный ветер тянул с собой облака, они затмевали звезды. И звезды деревни укрылись в домах, – окна светились, огоньки свечей и прохладное мерцанье волшебных кристаллов озаряли жилища. Я бродил по деревне, пытаясь отыскать кого-нибудь, но встречал лишь ветер, плеск воды и дальний пьяный смех. Уже успел отчаяться – и тогда увидел их, два силуэта у дальнего дома, на берегу.

Подкрался, прислушался. Один голос был усталым и хриплым, но насмешливым, второй – серьезней и младше. Старый Вэшэ и его ученик. Да, это их дом.

–А что, если она так и будет упрямиться, так и не выберет старшую звезду? Что же тогда, и посвящения не будет?

Я застыл, обратился в слух.

–Выберет. Атеши избаловал ее. Да и вся деревня... носились с ней. Вот она никак и не повзрослеет, убежала в лес, как ребенок.

Снисходительный голос, насмешка в каждом слове. Значит, вот она, цена их любви.

–И почему она не выберет Атеши, он же ее учитель...

–Выберет. Построже надо с ней – и выберет.

Я понял, что песня теней ускользнула от меня – стоит им обернуться, и увидят. Но запеть я не мог, еле сдерживался, чтобы унять бешенство, чтобы не шагнуть вперед, не бросить им в лицо грубые слова. Но удержался. Отступил на шаг, два, пошел быстрее.

Нэйталари не хочет быть предвестником Атеши – и никого другого из совета не выбрала. Приходила к скрытому источнику. Сбежала в лес. Значит, поняла! Поняла, увидела, как и я, – их души тусклы, песня неглубока, словно они и не посвященные вовсе.

Но и она еще не посвященная. Сможет ли войти в сияющий поток и выйти, без старшей звезды? Я смог.

Голос скрытого источника донесся издалека, коснулся души: Спаси.

Нужно найти Нэйталари. Увидеть, что с ней, каков ее путь.

Я не стал дожидаться рассвета. Учитель спал, и я тихо прошел в свою комнату, взял лук и заплечный мешок. Удивится ли Хэлми, что я снова ушел, расстроится ли, что не попрощался? Несколько мгновений я стоял на пороге, мучая себя этими мыслями, а потом выскользнул в ночь.

Она была черной. Звезды скрылись, все до одной, небо нависало над деревней тяжелым, тягучим покровом, а в лесу и вовсе стало неразличимо. Но даже сюда пробирался холодный ветер: царапал щеку, шелестел листвой, скрипел ветвями, пытался сбить с тропы. Я шел медленно, вслушивался в отголоски жизни, в тепло, почти растворившееся, ушедшее в землю. Лиса сверкнула глазами из подлеска, вдалеке заухала сова, – но им нечего было меня страшиться, не за ними я шел и не за их добычей.

Лес заставлял меня кружить в поисках пути – затянул в чащу, потом вывел вновь к реке. Звучание земли стало теплее, в воздухе запахло ежевикой – уже близко. Я запел – голос потерялся среди ветра, но тени окутали меня, вновь сделали незримым, – и понял, что достиг цели.

Старая ива возвышалась передо мной, покров листвы колыхался как темные волны, а под ним раздувался и хлопал на ветру рукотворный полог – шатер на ветвях. Тепло и песня, отголоски которых привели меня сюда, притаились в шатре. Нэйталари. Я прислушался и понял – она спит в своем зыбком приюте, среди холода и ночных ветров.

Голос скрытого источника достиг меня, омыл благодарностью и покоем.

Здесь, в чаще, вдали от людей – безопасное место для Нэйталари. Мысль эта была странной и страшной, и все же я знал – это так. Здесь ничто не угрожает ей, голоса обоих источников доносятся сюда – один мерцает над водами реки, другой подземным течением приходит из леса.

Эцэлэт, Эцэлэт, иди ко мне.

Я повернулся, нырнул в лес. Да, источник скажет мне больше, все объяснит. Поможет мне, поможет Нэйталари, и ничего не случится плохого.

Нэйталари

Хруст шагов, гибкий шелест ветвей я услышала издалека – лес зашумел, предупреждая меня птичьим перекликом и смутным ворчанием в кронах. Не задумываясь, я вспрыгнула на ветку, взлетела привычно и стремительно, как белка, отчего мне стало смешно. К чему такая спешка? Никто мне здесь навредить не может, чужак вряд ли появится в нашем лесу. Отряхнула испачканные золой ладони – я закапывала собранные днем корни, хотела испечь в остывающих углях – и принялась наблюдать. Хотела затаиться, но сердце колотилось, глотало, сминало удары. Жилище опутывал сумрачный, сладковатый запах дыма, мятный отзвук щекотал нос. Вдруг они раскаялись, пришли, чтобы выслушать, помириться?.. По утрам, в полусне, я ловила в шорохах пробуждающейся чащи эту надежду – но никто не приходил. Я возвращалась к источнику каждый вечер. Атеши наблюдал за мной, несколько раз приближался, спрашивал, не одумалась ли – но я не позволяла ему договорить, ускользала в лес, дожидалась его ухода. После четвертого такого побега он сказал – не прячься, хочу знать, что с тобой все хорошо. Печальный, усталый взгляд. Я – разочарование его жизни. Разочарование для всех.

–Почему вы даже выслушать не хотите? – решилась я спросить, когда горечь его тоски стала невыносимой, холодящей кровь, как сок волчьей ягоды. Атеши лишь покачал головой, отошел на десяток шагов – и с этого дня наблюдал только издали. Наверное, так было лучше. Он не поймет, не услышит – это шептали мне лес, небо, источник. Но и не прогонит меня – во мне его самые светлые годы, все его надежды во мне. Так он говорил прежде, и это не изменилось – значит, я пока не изгнанница. Не изгнанница – но и не человек, к которому стоит прислушаться.

Но я все равно надеялась.

Ветви качнулись – орешник и брусника оградили поляну длинными плетьми, угощали меня каждое утро, и я внезапно разозлилась на того, кто так неосторожно их потревожил. Тут же себя одернула – я так совсем одичаю. Голос Решта рассек встревоженные лесные тени:

– Ты здесь? – Привычный оклик, нарочито бодрый, всполошил птиц. Столько раз просила – не делай так, но Решт лишь смеялся: «Не боюсь леса, пусть слышит, что я с тобой».

Вместо ответа с губ соскользнул вздох. Разочарование, несправедливое, стыдное, стиснуло сердце. Решт пришел проведать меня, как и прежде, хочет меня защитить. Он не изменился. Но их нет, они не услышали мою песню – и еще один день прошел впустую. Опустело Сердце Леса.

–Вот, – Решт подошел ближе, и длинная тень ползла по поляне, вгрызалась в осыпанные росой травы. Скоро упадут сумерки, скоро вечерняя песня, – лови.

Он выхватил из-за спины и бросил мне котомку, набитую слишком плотно. Я поймала ее в объятья, прижала к груди. Тяжелая, мягкая тяжесть, ароматный хруст внутри, что-то кругло перекатывалось на дне, пока я пыталась устроить подарок на коленях или за спиной, в изгибе между стволом и ветвью.

Тревоги Решта я не всегда понимаю. «Я помню, что ты не только звезда, – так он повторяет в последнее время, – Атеши и остальные, они забывают». Что это значит? Он действительно решил, что сейчас голод меня волнует?

–Лучше бы ты принес лук и стрелы, – я нашарила в глубине котомки яблоко, капли света медовыми переливами текли по его бокам – плод, выращенный песней, без дикой терпкой кислинки, – столько мне все равно не съесть.

Решт улыбнулся и прыгнул, обхватил ладонями мою ветку, с присвистом подтянувшись, устроился рядом.

–Не хочу, чтобы ты уходила далеко в лес. Если станешь охотиться, я пойду с тобой.

И обнял меня за плечи – такой привычный жест, давний, как наша дружба, но сейчас почему-то душный. Мшистым пологом опустилась холодноватая, гулкая серьезность его слов.

–Зачем это? Тоже думаешь здесь поселиться? – Я вцепилась зубами в яблоко, чтобы заглушить этим вкусом и свой дрогнувший голос, и образ, плывущий перед глазами – кора, изъеденная болезнью, грибным корневищем, провал, в глубине которого движется что-то… что-то… такое было у Решта прикосновение. Так звучало.

–Я могу, – улыбка возле моего виска, еще чуть, и коснется кожи, – но лучше бы ты вернулась.

Яблочный сок вязкий, смолистый – ни слова не вымолвить. Закатный свет, воспаленный и алый, течет меж деревьев.

–Я не вернусь, пока они не согласятся меня выслушать. Хотя бы ты пойми!

Я должна вырваться из наваждения. Мой лучший друг, всегда помогал мне, пришел, не осуждая, пришел помочь. А я придумываю про него всякую гадость. Вскинувшись, я посмотрела ему в глаза.

– Дело даже не в том, что они не согласились со мной. Самое главное – все мы должны быть вместе, понимать друг друга и слышать.

Я хотела объяснить про Эцэлэта, но Решт меня сбил. Кивнул – скованно, словно разминувшись с собственным движением. В его взгляде текли отблески заката, багряные, лихорадочно влажные. Таким я Решта прежде не видела. Сквозь это неузнавание мелькнула и ускользнула растерянная надежда – он понял? А затем я ощутила – держит меня слишком близко и крепко, ни отстраниться не могу, ни вдохнуть.

–Да, Нэйталари, – сказал он, приблизившись, пальцы протяжно царапнули шею, запутались в шнурке у меня на груди, – должны быть вместе.

Шевеление его рук, горячее и мутное дыхание вскрыли давнее понимание в моей душе – множество его прикосновений, как будто случайных, но слишком настойчивых, изумлявших меня все сильней, опутавших за последний год липкой паучьей сетью. Вот в чем причина! Так стало сейчас, или так было всегда? Он всегда думал об этом?

Я дернулась прочь, но Решт стиснул меня крепче и ближе.

В лицо пахнуло болотом, гнилой корой.

Злость расколола все белой вспышкой, звуки погасли.

Я извернулась и ударила его коленом, раз, другой, отшвырнула липкие руки, выбила воздух из его груди – и он сорвался вниз. Я удержалась, осталась на месте, смотрела не него. Моя кровь леденела, мысли путались. Я ему доверилась, я так надеялась, что он поймет, а он… даже не в том дело, что он не послушал.

Я видела запрокинутое бледное лицо, шевелящиеся губы. Я не различала слов. Видела: сам он не отпустил бы. Мы одни, никто меня не ищет, не знает, что со мной. Для деревни я теперь неизвестно кто. Вот поэтому он решился.

Мертвая тишина текла между нами. Я стиснула нож.

Не знала и знала, что сделаю.

Брошу и попаду.

И Решт понял. Пожал плечами. Провал его рта, полный копошащихся слов, сложился то ли извинением, то ли укором. Решт взглянул последний раз – пристально, невыносимо.

Ушел.

Лес поглотил его шаги. Я сбросила вниз его сумку – позже сожгу или закопаю.

И только тогда расплакалась.

В этот вечер я не пошла к источнику.

С детства знала – если мне грустно, свет очистит душу, унесет печаль к небу жемчужной рекой, и где-то среди звезд она затеряется. Останется только эхо. Мерцающих прозрачный лед, плеск ручья. И теперь мне ужасно хотелось утешиться, доверить источнику свою боль.

Но нельзя было этого делать.

Несколько лет назад Атеши сказал, что слова источника я сама сочиняю, шепчу про себя вслед за песней. «Ты особенная, Нэйталари, – в голосе его был укор, но мягкий и ласковый, – тебе эти выдумки не нужны». Я спорила – горячо, яростно. Я не была еще взрослой, но и ребенком себя не считала. Атеши лишь улыбался, отвечал невпопад, а когда разговор утомил его, потрепал по волосам: «Просто не отвлекайся во время песни, и это пройдет. Сама увидишь – как только станешь старше».

Он велел мне повторять песню сосредоточения, но я убежала. Промчалась сквозь деревню, мимо изумленных взглядов и окликов. Подвернула ногу, соскользнув с одного из камней в ледяные брызги ручья, но ни боли, ни холода не ощутила. Выбравшись на берег, я рыдала возле источника до темноты – от злости на непонимание учителя, и от страха, что слова его сбудутся. Весь тот день растекался в памяти, размытый пеленой слез. До сих пор они давили на горло, стоило вспомнить, теснились в затылке слова, которые не нашла тогда, не сказала.

Атеши пришел забрать меня перед вечерней песней.

–Источник, – сказал он, – для песен и света. Не для твоих слез.

У меня не осталось сил ни горевать, ни спорить – и я поняла, он прав. Только с чистой душой я могу приходить сюда. Только сияющей и спокойной. То, что творилось во мне, замутит свет, сделает его течение прогорклым. Злое, отчаянное смятение, обида и боль, проворачивающиеся в сердце, как отравленный клинок. Это нужно было остановить, но способа я не знала.

Я плакала до темноты, никак не могла успокоиться. Некому было меня одернуть, напомнить про песню сосредоточения. Когда ночь сгустилась вокруг, вихристая, тревожная, заплескала мокрым ветром в ивовых ветвях, я соскользнула на землю, и побрела дорогой моего сна – не различая пути, но чувствуя в каждом шаге эхо. Свет скрытого источника глубоко, он услышит меня, но мое прикосновение не нарушит песни. Я побуду с ним, я найду равновесие. И завтра вечером снова попробую петь для них.

Я пока еще не только звезда – что бы это ни значило. Эта ярость, песни, спутавшиеся под ребрами невозможным клубком, слезы неисчерпаемые, стынущие на коже – все тому доказательство. Не только звезда.

Но я могу стать.

Может, это единственный путь.

Может, только тогда они смогут услышать.

Только тогда я буду сиять.

4. Сердце Леса. Осень

Эцэлэт

Каково это – быть предвестником, видеть свет старшей звезды, воплощать ее слова и исполнять ее волю?

Я никогда не задумывался об этом, ведь я служу только источнику, принадлежу только ему. Но сейчас эти мысли пришли сами, и я не гнал их. Лежа на земле, слушал ночь, мерцание и голос скрытого источника. Ранняя изморозь серебрилась на листьях травы, дыхание клубилось, холод пробирался под одежду. Рассвет вернет тепло, заставит поверить, что зима еще далеко, – но сейчас ветер льдистыми иглами царапал кожу, прояснял душу. В такую ночь не нужна песня сосредоточения – мысли сами становятся кристальными, чистыми.

Поляна опять показала мне следы – маленькие, легкие. Нэйталари вновь приходила к скрытому источнику, и вновь – когда я был далеко. Случайно? Или все еще не верит, что я его посвященный? Если так, не станет слушать, если подойду к ней и заговорю. Но важно ли это сейчас?

Мерцающие переливы в глубине земли сохранили ее мольбу – слова истаяли, остался лишь голос и горький вкус слез. Хочет пройти посвящение сама, учитель не позволяет ей – в этом ли дело?

Спаси.

Звон источника расцвел в сердце, и я спросил в ответ:

–Что с ней будет? Выйдет ли из потока, как я?

Звон поглотил меня, увлек, – под землю, сквозь землю, в бездну, расчерченную сияющими реками. Я увидел Нэйталари – алая звезда сияет и бьется в груди, тело очерчено дрожащим мерцанием искр. Последний облик, и он уже рассеивается, тает, вокруг только свет, сияющий поток мчится к небу, яркий, живой, – а Нэйталари нет, больше нет, исчезла.

Она не выйдет из источника одна. Если с ней не будет старшей звезды – не сумеет. Станет жертвой, отдаст свой свет и силу источнику. Такие смерти воспевают в легендах, почему же моя душа горит и кровоточит, почему я хочу рвануться, повернуть видение вспять, сжать запястье Нэйталари, остановить ее, не дать ей исчезнуть?

Все так, так, мой посвященный. Нельзя идти одной, спаси.

Разве источник деревни не будет рад жертве?

Эта мысль обжигает, кромсает меня.

Нельзя.

Видение меняется, и я вижу жадные руки, тянущиеся к потокам света, к источнику, забравшему Нэйталари.

Выпьют до капли. Ничего не вернут. Погаснет. Спаси. Ты и она, она и ты – вы нужны нам.

Что я должен делать?

Свети.

Видение рассеялось – я вновь лежал на ледяной земле, ветер стонал в ветвях надо мной. И мое имя звенело в морозных узорах, в шелесте травы: Эцэлэт, Эцэлэт, Эцэлэт.

–Да, – сказал я. – Буду с ней рядом.

Даже если она не захочет меня слушать. Даже если не различит среди теней.

Нэйталари

Я рванулась вперед, на лету сбивая с ветвей росу и первую изморось, выхватила кинжал и ударила. Хрустнула кость, влажно сомкнулось на стали сердце, мутный, ненавидящий взгляд врага метался, искал пощады – но я рассмеялась, выхватила второй кинжал и хлестнула наотмашь по горлу. Брызнула кровь, рана побежденного в прозрачном осеннем воздухе задымилась, а я прыгнула в сторону, отражая новый удар. Они пришли, как и грозили пророчества, они пришли, а я всех спасу!

Скорость, движение, даже воображаемый бой – лучшее средство от горькой тоски.

Обида и злость ушли в землю с миражом вражеской крови, лица нападавших стали чужими, неузнаваемыми, перестали быть лицом Решта. В этот миг душа стала такой чистой, ее затопил такой звенящий восторг, что с губ почти сорвалась песня – но я опомнилась вовремя. Остановилась, выравнивая дыхание, медленно погрузила оружие в ножны. Потом. Может, когда-нибудь мы сразимся по-настоящему. Может, не стоило такого желать – но я желала. Я осталась совсем одна, я так злилась, и знала – если придут враги, моя ярость сметет их.

Я побродила немного по измятой траве, срывала с кустов орехи и ягоды, бросала в мешочек на поясе. Дыхание почти успокоилось, но кожа горела, кровь билась спешно и горячо. Тогда я сорвалась с места, промчалась сквозь высокую, ломкую от холода траву, на бегу расшнуровала одежду и сбросила возле воды. Осень опускалась на мир стремительно – но мне было жарко. Солнце скользнуло по плечам, по груди ласковым и щекотным лучом. Я вздохнула глубже, вскинула руки – и бросилась в глубокую тьму реки.

Вода полыхнула по коже, выбила радостный вопль – и я стала течением. Легкий свет неба скользит надо мной, высоко-высоко, а я слушаю песню источника. Она здесь причудлива, многоголоса, мне слышатся в ней другие, далекие голоса. Если уйду еще глубже, смогу прильнуть к сердцу мира.

Остаюсь на глубине, пока безвоздушная тяжесть не сжимает раскаленным ободом.

Я с досадой оттолкнула шепчущие на дне камни, вырвалась к небу, жадно глотнула воздух. Осмотрелась внимательно, вслушалась – никого не было вокруг, ни у берега, ни дальше. Все оставили меня, легко представить, что я одна в целом мире. Я и источник. Я легла на воду, закрыла глаза. Холодные волны, тихая песня реки и медленное тепло осеннего солнца сливались во мне единым звучанием. Алая волна, белая, алая. Как сердце, бьется, меняется моя звезда. Я лечу сквозь бескрайнее небо.

Что, если источник не примет меня? Вытолкнет, как сейчас – глубина?

Я не боялась отдать весь свой свет, с каждым днем понимала ясней – если что и поможет по-настоящему – только это. Но при мысли, что вернусь из источника непосвященной, прежней, мир темнел, холодел, под кожей заскребся ужас. Я поняла, как озябла, и поплыла к берегу – медленно, не чувствуя ладоней.

Небо затянула тревожная алая пелена – обещание зимы, суровой и скорой. Река, отразившая этот закатный отблеск, стала похожа на густую, медленную кровь. Я поняла, что задержалась на берегу слишком долго. Пробовала собранные ягоды, искала сухой хворост и новые камни для костра, пыталась расчесать и просушить волосы, тяжелые, до черноты потемневшие от воды. Прежде я заплела бы их, завязала бы в узел – но все реже вспоминала об этом. В лесу такие длинные локоны только мешают, каждое утро я выбирала из спутанных прядей запутавшиеся в них ветви и листья, каждое утро обещала обрезать их вечером, но жалела. Когда-то я придумала себе, что моя длинная коса – путь моей звезды по небу, ее сверкающий след. Хотела быть сильней на нее похожа. Ничего, может, скоро я стану совсем звездой.

Я менялась. Странное забытье то и дело окутывало меня, я бродила среди деревьев, не замечая, как движется время. Дыхание леса текло сквозь душу легко и свободно. Как ветер сквозь облака, как вода. Я все больше становилась его частью, все дальше уходила от мира людей, от знакомых разговоров. От летящих над рекой голосов. Не изменившихся.

Не менялись и мои дни. Я выждала, пока уснет деревня, пробралась к источнику и вернулась, незамеченная никем. Воспоминания о старом доме расслаивались, стали неверными, зыбкими, отдалялись сильней и сильней. Я жалела о несказанных словах, о не сделанных делах – то и дело ловила себя на том, что в памяти своей уже со всеми почти простилась. Подошла к самому краю новой жизни. Иногда я спрашивала себя – какие воспоминания обо мне остались в Сердце Леса? Остались ли? Может, уже исчезли?.. Эти мысли тянулись рваным, тоскливым следом, и я гнала их прочь.

Лес соскользнул в ночь, как в холодную полынью – глубже, быстрей, чем вчера. Я удерживала ладони над остывающими углями, песня сосредоточения нитями тянулась во тьму, не позволяя пальцам дрогнуть. В этот час, самый холодный и темный, снова и снова ко мне возвращался тот же вопрос – настойчивый, острый.

Эцэлэт чаще бывает в лесу, чем в деревне. Он не мог не заметить меня.

Он не мог не узнать о причине разлада, когда возвращался.

Скрытый источник сказал бы ему обо мне. Эцэлэт точно видел мои следы.

Но не пришел.

Значит ли это, что он не считает меня достойной? Избегает меня, обходит мои тропы стороной. Значит ли, что мой голос для него – один из неизменных, слепых голосов совета?..

С чего бы ему думать иначе. Я не смогла их переубедить.

Лес склонялся сочувственно ближе, невидимый, шелестящий. Нельзя так долго думать об этом, а то не усну.

Я засыпала угли золой и прибрежным песком, укрыла лоскутом заговоренной кожи.

Ничего, ничего.

Все увидят, и он тоже увидит.

Я засияю.

5. Сердце Леса. Осень

Эцэлэт

Я видел ее, но она меня не видела.

Как для всех – для нее я стал тенью, сумрачным холодом чащи, лесным ветром. Песня кружилась, овевала мое лицо и ладони. Я сам соткал эту пелену, был недостижим, невидим – но желал так мучительно, до боли, чтобы Нэйталари заметила меня. Чтобы тени и сплетение волшебства стали прозрачными для нее, чтобы она вдруг полоснула меня взглядом, посмотрела в глаза. Даже если бы рассердилась, закричала, попыталась прогнать.

Но она меня не видела. Скрытый источник не подсказал ей, где я, и источник деревни не развеял мои чары. Они хотели, чтоб я был сокрыт.

Время текло, темнело, поднималось над рекой туманом. Я стоял, прислонившись к стволу вяза, – сквозь шершавую кору чувствовал, как замирают и остывают в нем соки. Он уже почти смирился с приходом зимы, но что-то взбудоражило его совсем недавно, – чужая обида, боль, ярость, ярость, ярость.

Я знал, эхо чьих чувств пылает в нем. Услышал их издалека, поэтому так спешил сюда, поэтому не уходил.

Не только ярость – на миг почудились крики, звон стали, стоны умирающих. Но нет – лишь хруст сухих ветвей, эхо стремительных шагов. Я скрылся в песне, бежал, перепрыгивая узловатые корни. Я уже знал – впереди нет врагов из легенд, но вдруг другое зло напало на Нэйталари? Невозможно было себе его даже представить, – и от этого я мчался быстрей и почти нагнал ее.

Успел увидеть – Нэйталари одна, срывает с себя одежду, словно та душит ее. Кидается в воду, исчезает – и время становится бесконечным, песня теней тает вокруг меня, сейчас я отшвырну колчан и лук, брошусь вслед за ней, спасу! Но река расходится волнами, Нэйталари выныривает. Парит, преломленная течением, волосы плывут, качаются в потоке.

Я остаюсь на месте, невидимый – тени вновь смыкаются вокруг меня.

Потом я хотел уйти, но не смог. Смотрел, как Нэйталари сидит на берегу, разбирает мокрые пряди. Следил за ее движениями, ждал взгляда. Как мне помочь ей, как ее спасти?

Свети.

Голос источника расцвел в сердце, озарил весь мир серебряным звоном. И я протянул раскрытые ладони, позволил незримому свету соскользнуть с них. Легче ветра, он устремился к Нэйталари, окутал мерцающим покровом, озером раскинулся у ног. Мерцающие искры таяли на коже, заводи силы стекались в ладони.

Но этого мало. Так мне не спасти ее.

Нэйталари

Приоткрытая дверь скрипнула – ее тронул весенний ветер. Возле лица витал запах смолы, солнца, первых собранных трав. Зимой эти запахи будут бродить по дому, как тени, бросать на стены отблески лета, летние сны. Я устроилась на пороге, запрокинула лицо к свету, перевязывая сумку с подарками новым шнурком.

–...Напрасно ты видишься с ней. Знаешь ведь – блуждающие звезды опасны.

Тень Атеши захолодила согревшийся мир, упала на веки.

–Я ведь рассказывал тебе про Мельтиара.

Мир задрожал, когда он потянулся ко мне, кожи коснулся мертвенная, чужая стыль. Я не распахнула глаза. Не хотела видеть, что с ним.

Кто он.

Я вцепилась в котомку крепче, прыгнула с крыльца и помчалась в лес, с каждым рывком чувствуя за спиной все больше пристальных взглядов.

Вот уже все собрались, ожидая меня, осуждая – но я не обернулась. Лес поймал меня в объятия, закружил, тени и шорохи текли по коже, утешая. Песня источника, звучащая в речных водах и голос источника скрытого, его тихий волшебный свет – сплетались новым сиянием в сердце, вместе с небом раскачивались над головой. Вновь мой сон, вновь мой побег – и воздух морозный, хрупкий. Я не успела замедлить движение, так и мчалась вперед, вперед, как мчится по небу моя звезда – и тьма раскрошилась, как лед на безмолвной, зимней воде, и я нырнула в самую ее глубину, захлебнувшись.

Очнулась – вокруг лучился холодный огонь, стены мерцали, облитые черным. Глубина вытолкнула меня в незнакомый дом, воздух вокруг искрил и пьянил, путал мысли. Я устроилась на краю чудной черной лавки, погладила гладкий край – ощущение, неузнанное, выскальзывало из-под ладони. И тут появился он – совсем не такой, каким описывал Атеши, но я сразу узнала.

–Ты пришел отомстить? – Мой голос унесся ввысь, гулко ударил о стены, разбился, новыми искрами в воздухе, зазвенел. Но Мельтиар словно не знал, о чем я говорю, забыл все, что случилось. Мы говорили о будущих битвах, и отзвуки дневного сражения стучали в запястьях раскалившейся кровью. В какой-то миг я услышала третий голос – голос пророка, искавшего меня, блуждавшего где-то в лесах, покинувшего дом, чтобы увидеть наш источник – и поняла наконец, это белый сон, настоящий, здесь – эхо будущего! Восторг захлестнул, подбросил высокой волной, и в этот миг я проснулась.

Вокруг протянулось прозрачное, звонкое утро, осыпанное инеем, оледеневшей росой. Дыхание мое клубилось часто, прерывисто; обжигающе, оглушительно выстукивало сердце. Сон, обещание битвы, пророчество об источнике – горело в крови, но чем ясней становились мысли, тем гуще, отчетливей саднила в душе досада. Я бесполезна для деревни, я не могу осветить жизнь наших звезд, поэтому выдумываю, что побывала в белом сне. Мечтаю стать ярче, чем я есть, хотя даже предназначение, с детства известное, до сих пор не исполнила.

Прыжок вниз хлестнул холодом, трава хрустнула под ногами. Хвороста почти не осталось, я уходила все дальше от своего убежища, выискивала неотсыревшие ветви. Солнце прозрачно осыпалось с поредевших крон. Небо наливалось синевой – пронзительной, чистой, осенней, а зыбкий голос Атеши из воспоминаний перемешивался с горящей памятью сна. Когда-то Мельтиар жил в нашей деревне, во всем подобный своей неистовой алой звезде, но Атеши был к нему добр, помогал советом и стремился помочь смирить бурный нрав, стремился понять.

В этой части рассказа он всегда умолкал, чтобы взглянуть на меня с укором, однажды даже прибавил вслух: «...Так же, как ты стремишься понять Армельти», но я возразила запальчиво: «Я уже ее понимаю!»

...Но ни понимание, ни доброта, ни советы не помогли, а может и не нужны были ему вовсе – он жаждал лишь битв, чужого поражения и собственного триумфа. Однажды он совершил что-то настолько ужасное, что Атеши не решался рассказать прямо, говорил лишь, что теперь Мельтиар для нашей деревни не изгнанник, но враг. Верит, что враг. Если вернется, я не должна подходить, не должна говорить с ним, должна бежать прочь. Я всегда отвечала: «Ни за что убегать не стану!» И во сне Мельтиар сказал: нужно сражаться, сражаться пока остаются силы, но говорил о других врагах. Зажмурившись, я ощутила взгляд Атеши, печально по мне скользнувший, увидела скорбную складку его губ, устало поникшие плечи. Снова и снова спрашивала себя – я изгнанница? Что еще этот сон может значить? Но яростный, раскаленный сон казался мне светлей, чем сырой туман опустевшей деревни – все чаще она представала в мыслях именно такой. Гулкие, выжидающие дома и сердца, неизменные голоса над водой.

Я подсекла кинжалом тонкую ветвь, осыпанную брызгами дикой смородины, и лишь тогда заметила, как распахнулось надо мной небо. Изморось на траве и листьях оттаяла, золотилась в солнечном свете. Я поймала одну из ягод губами, мир замерцал темной сладостью. Осень текла вокруг многоцветно, звучала переливчатой новой песней – буйство догорающей жизни перед приходом зимы, в преддверии ледяного оцепенения, черных, бездонных ночей, молчаливых и долгих, долгих. Если с осенью я догорю, останется ли мой голос звучать в речной глубине и в небе? Песня моей души – осветит, изменит ли их голоса хоть немного?

Так и будет, я верю. Так будет. Мой свет – особенный, мое сердце бьется так горячо, в этом должен быть смысл, не уйду просто так. Пока мир догорает, приду к источнику, пусть берет меня и мой свет, пусть изменит и оживит опустевшее Сердце Леса.

Листва тихо зашелестела – я вздрогнула, насторожившись. Слишком близко подошла к той поляне, куда приходят за ягодами мои друзья. Если Решт, – я успела подумать, и по щиколоткам хлестнул гадкая слабость. Меня оглушил грохот ярости, раскаленной крови. Я перехватила кинжал для удара, готовая ринуться наперерез, умоляя себя скрыться, пощадить нашу дружбу, прошлое – но тут из-за деревьев выскользнула Кэми.

Решт говорит – мы с ней с разных краев неба, до того неспохожи. Я всегда спорю – небо бескрайнее, но он только смеется. В чем-то он прав – Кэми настолько же мягкая, тихая, насколько я вспыльчива и упряма. Волосы у нее летучие и светлые, как лен, а глаза непроглядно черны. Как старшая, Кэми старается меня оберегать, вкрадчиво, неприметно – мне это смешно, ведь она такая хрупкая. Наверное, мой побег до того ее ошарашил, что она решила просто забыть обо мне, пока все не наладится. Как и все остальные.

И сейчас, замерев под узорной и алой рябиновой веткой, Кэми сжимала рукоять лукошка побелевшими пальцами, смотрела испуганно, словно встретила волка. Мне стало стыдно, я осторожно отступила на шаг – как сделал бы дикий зверь. Еще шаг – и скроюсь за деревьями, вернусь в убежище, обида не успеет воспалиться в сердце, забуду, забуду. Но тут взгляд Кэми потеплел, на губах замерцала улыбка, она взмахнула рукой – и я, зная, что надо бежать, что так еще хуже, остановилась.

Огонь разгорался медленно, трескуче. Дым путался в ивовых ветвях, горчил, забивая горло. Но Кэми улыбалась смелей и привычней, ее любопытный взгляд не отскакивал прочь, встретившись с моим. Я повторяла себе, что все как прежде, что не должна сердиться, хоть Кэми и не приходила ко мне, хоть и не поверит, если я заговорю о своем решении – нет смысла пытаться. Лучше молчать, слушать огонь, представлять, что мы собирали ягоды и отдыхаем – как прежде. Но молчание стало пустым и неловким. Мои спутанные волосы, царапины на сцепленных крепко ладонях, штанина, лопнувшая на колене, обтрепанные рукава куртки, мое лицо, вся я – все казалось изломанным, лишним. Я тосковала о свете, которым до сих пор не стала, о свете, который все видели во мне прежде – но больше уже не видят. Я чувствовала это в холодеющем, посеревшем воздухе между нами, в задумчивом внимании Кэми. Она осторожно придвинулась, тронула за плечо:

–Что у вас случилось? – Голос прошелестел чуть громче трепещущих листьев. Я вскинулась, полыхнула надежда – она решила узнать, почему я здесь, хочет знать правду? Но Кэми добавила: – С Рештом.

Я чуть не расплакалась, услышав имя, услышав, как мягко она его произнесла. Никто, никто, никто не хочет понять, никто не хочет слушать! Разве Решт сейчас важен? Я сжала губы, яростно замотала головой, зажмурилась, сдерживая слезы. Сон о войне, о приближении врагов витал надо мной, я чувствовала кожей черные искры и в этот миг полностью поверила в его правду. Но Кэми все поняла неверно. Погладила по плечу, заговорила ласковей, тише:

–Он очень о тебе тревожится. Места себе не находит. Он сказал...

Я уклонилась от ее невесомой ласки, огрызнулась:

–Что сказал? Что бы он ни сказал, это неправда!

Кэми вздрогнула, но не отшатнулась, продолжила:

–...что беспокоился о тебе, нашел, хотел остаться с тобой, пока не вернешься, признался, что любит тебя… а ты сбросила его с дерева. Это неправда?..

Я не ответила. Пошевелила угли мыском ботинка – алый осколок прыгнул в сторону от огня. Я пошарила в траве, поймала его, сжала в кулак – но не почувствовала боли. Голос Кэми тек, шелестел, растворяясь в дыму:

– Все уверены были – вы вместе, все знают, ты волнуешься о посвящении, все так ждали, я знаю, как это страшно… Но Решт любит тебя, всегда любил, не мучай его, вернись, помирись с ним. Знаешь новость?..

Я уронила голову на колени. Раскаленная соль обжигала глаза, плавила слова. Даже если пыталась бы ей объяснить, ответить – она не поверит. Никто не верит мне. Я всем чужая. Я изгнанница.

– ...и Решт приходил к нему, спрашивал о вашем будущем, ни о чем другом с ним не говорил.

Руки мои похолодели, похолодело сердце, я услышала собственный голос, заостренный иглой:

–Что?

–Ты не слушаешь?.. Решт спрашивал о вашем будущем...

–Нет, нет, до того! – Земля оттолкнула меня, я вскочила. Кэми удивленно смотрела на меня снизу вверх. Легко покачала головой, отвела от щеки светлый локон, и повторила:

–В нашу деревню пришел пророк. Говорит, у нас особенный источник. Говорит, должен помочь в чем-то, потом. Я не запомнила – какое-то из старых пророчеств.

Сон надо мной широко распахнулся – гремящий, черный и жуткий, но я ощутила лишь ликование.

***

Кэми ушла, забрала огромный ломоть дня, оставила пару яблок – но я так и бросила их меж корней. Забралась наверх, откинула полог и зачарованно наблюдала – вот истончаются, догорают лучи уходящего солнца, вот поднимается, все отчетливей дышит ночь, близятся, разрастаются тени, все острее пахнет палой листвой и хвоей. Скоро станет совсемтемно, и гореть будет лишь песня в моем сердце. Осветит ли она мир, когда я решусь?..

Весть о пророке разбередила мне душу, запутала. Если источник важен, если придут враги – значит, я должна решиться скорей? Озарит ли мой свет что-нибудь для Атеши и остальных? Я верила, так и будет – но вера отдавалась в сердце горечью и пустотой. Потому я вслушивалась, ждала – сама не зная, чего.

Когда он появился, и мое убежище, и весь мир уже погрузились в прохладные, влажные сумерки – словно река поднималась над кронами, выше и выше. Лунный свет скользил по ивовым ветвям, перемешивался с текучим туманом.

Нескладный и угловатый, из-за светлых одежд пророк казался обрывком взбаламученной дымки, волосы – торчащие разлохмаченные ветви. Я наблюдала, как он бредет по колено в мерцающей белизне, словно в снах, и, как во сне, я не могла ни подать знак, ни окликнуть его. В какой-то миг показалось – сейчас пройдет мимо, я снова проснусь, может быть, в прежнем доме, и оборвется сон, приведший меня сюда, и неминуемо что-то страшное произойдет – но пророк остановился, запрокинул голову, растерянно уставился на меня. Глаза у него были темные, шальные, черты – резкие от ночных теней и тревоги. Я поняла, что пророков представляла совсем другими, но узнала голос, тот же голос, что слышала во сне про Мельтиара:

–Ты – Нэйталари? Посвященная источника?

Я замотала головой, стряхивая оцепенение – и мир заострился, лес зазвучал, приблизился:

–Это я… но нет, еще нет.

Он кивнул, отрывистым взмахом потер висок, словно собирал разбегавшиеся мысли:

–Мы виделись во сне, я искал тебя и Эцэлэта. Ты знаешь, где он? В деревне никто не сказал.

Все стихло, отдалился лесной шелест. Я слышала как поднимается река, поднимается до неба, как сияют в ее течении звезды. Эцэлэт, Эцэлэт. Я знала – если отвечу, если пойду к нему, если мы заговорим – все изменится. Прогонит – значит, источника я недостойна, недостойна гореть для всех. А если нет – смогу ли решиться?..

И в этот миг я поняла – хочу узнать правду, сильнее всего хочу знать, не могу исчезнуть, пока не узнаю. Ночь всколыхнулась, когда я спрыгнула вниз, рассекла песню сумерек:

–Да, я знаю, смогу найти его. Пойдем.

6. Сердце Леса. Осень

Эцэлэт

Я не был в деревне уже давно. Хэлми спрашивал, когда меня ждать, смотрел растревожено и печально, – должно быть, я казался ему безумней обычного. Я ответил: скоро не жди, отправляюсь на большую охоту, вернусь с крупной добычей.

Но уже который день не натягивал тетиву, не вынимал стрелу из колчана. Не искал следы на земле, не вслушивался в поступь обитателей леса, – бродил между скрытым источником и рекой. Было тихо, ни бед, ни напастей, и Нэйталари по-прежнему пряталась в ветвях старой ивы, не возвращалась домой, к Атеши и всем, кто ждал ее.

Дни сменяли друг друга: ночь расчерчивала листья изморозью, утро искрилось в ледяных каплях, день сиял осенним солнцем в просветах ветвей. Поздно вечером я приходил в охотничий домик, тихо дремлющий в глубине леса. Сейчас никто не ночевал там, кроме меня, – ни путники, ни охотники из соседней деревни.

Сегодня я вернулся раньше обычного, с закатом. Слишком долго пробыл у скрытого источника, слушал его напев, дышал глубиной. А когда очнулся, с трудом смог подняться с земли – так заледенели ступни и руки. Голос стал хриплым от холода, даже петь было тяжело.

Добравшись до хижины, я растопил очаг, вытащил из-под лавки высокую бутыль с вином – ту, что принес в последний раз из деревни. Решил – отогреюсь немного и снова выйду в лес.

Тогда я понял, что Нэйталари рядом.

Я почувствовал ее приближение до того, как услышал шаги, и узнал поступь до того, как скрипнула дверь.А потом Нэйталари вошла на порог, замерла, озаренная пламенем, и я сказал первое, что пришло на ум:

–Надоело в лесу мерзнуть? Заходи, здесь тепло.

И запоздало понял, что она не одна.

Вместе с ней в дом вошел незнакомый мне человек в белой одежде. Все его движения были ломкими, он словно пытался разглядеть что-то или найти. Нэйталари стояла рядом с ним, собранная, напряженная как тетива.

–Это Тилани, – Нэйталари кивком указала на своего спутника. Голос ее звучал решительно, каждое слово – как шаг в пропасть. – Он пророк и пришел поговорить с тобой, потому что ты посвященный скрытого источника.

Посвященный скрытого источника! Эти слова звучали и звучали – я едва слышал свой ответ, едва замечал, что делаю. Ушел вглубь хижины, отыскал на полке еще две кружки, вернулся, сел за стол напротив пророка, рядом с Нэйталари. И все это время ее голос оставался со мной: «Потому что ты посвященный скрытого источника». Я был прав, она не такая как совет деревни! Еще не прошла посвящение, но уже чувствует, видит и к моему источнику приходила не просто так. Он ликовал сейчас – вдали, среди деревьев и вечернего сумрака – и в моем сердце. Он пел для нас.

– Я тоже хотела поговорить с тобой, – тихо произнесла Нэйталари, – но тебя нигде не было.

Но я был, был совсем рядом!

– Просто ты меня не видела. – Слова вырвались сами, я не успел их удержать. – Ты меня не видела, а я тебя видел.

Нэйталари поймала мой взгляд и тут же отвела глаза. Приняла протянутую кружку, сделала быстрый глоток. Оставалась напряженной, звенящей. Ждала. Я заметил блеск металла – на коленях у нее лежал кинжал, она сжимала его левой рукой. Держала так крепко, словно в лесу притаились враги, и в любой миг могло начаться сражение.

Мне хотелось прикоснуться к ней – понять, что случилось, и каким она видит меня. Но я удержался, ведь главное было ясно и так.

Беда совсем рядом.

Я взглянул на пророка. Он сидел среди теней – огонь в очаге стал тише, темнота заливала стены. Я зажег свечу, и теплое озеро света растеклось по столу. Тилани словно ждал этого – подался вперед, крутанул чашку в ладонях и заговорил:

–Я видел вас обоих в пророчестве. – Его взгляд метнулся от меня к Нэйталари и обратно. – Скоро приплывут враги, те самые, из древнего предсказания. Источник Сердца Леса – и вы – сможете остановить их. Сможете что-то сделать.

Нэйталари крепче сжала кинжал. Свеча сияла чисто и ровно, пыталась разогнать ночь.

Враги из древнего предсказания.

«Приплывут и покроют мир пеплом. Чтобы звезды погасли и песни умолкли, придет ураган, сокрушающий скалы».

Я одним глотком допил вино – оно показалось мне горьким, как зола, – и спросил:

–Что мы должны будем сделать?

–Пока трудно... трудно понять. – Взгляд Тилани стал далеким, метался, искал что-то среди теней. – Пророчество было внезапным. Я видел вас, видел источник, видел еще других людей, но не могу понять, кто они. Я увидел, что враги близко, и сразу отправился в путь, сюда. Пришел в Сердце Леса, но там...

–Там никто тебя не слушал, – договорил я за него.

Тилани кивнул.

Даже пророка не стали слушать. Если бы вправду были посвященными источника – разве отмахнулись бы от его слов? Разве назвали бы меня обманщиком и безумцем? Если бы хотели услышать правду, разве стала бы Нэйталари прятаться в лесу?

Она заговорила, словно отвечая:

–Я ушла из деревни, потому что и меня они слушать не хотят. – Ее голос был измученным, горьким, но звучал твердо. – Хотят только, чтобы я выбрала кого-нибудь... выбрала Атеши старшей звездой.

Я не удержался, накрыл ее запястье своей ладонью. Нэйталари обернулась – ее взгляд, как и чувства распахнулись передо мной. Одиночество, такое знакомое, жгучее, – но не среди презрения и жалости, а среди ложной любви и жадных ожиданий. Я должен был заговорить с ней раньше, я был ей нужен. Только я, скрытый источник и источник деревни готовы были понять ее.

Остальные лишь хотели использовать. И те, кто твердил: «Она как ребенок», и ее друзья, и совет, и Атеши. Особенно Атеши.

Злость закипала, клубилась в груди, и я вновь не сдержался, спросил:

–Что же он, твой учитель, сам говорил об этом? Что ты должна стать его предвестником.

Нэйталари кивнула. Боясь ошпарить ее своей злостью, я убрал руку. Наполнил опустевшие кружки и сказал:

–Так нельзя. – Голос не слушался, не желал звучать спокойно. – Каждый сам выбирает старшую звезду, по зову сердца, никто не может указывать. Правильно ты ушла из его дома.

Нэйталари склонила голову. Огненные блики текли по ее косе, преломлялись и мерцали в камне-имени.

–Думаю, у меня только один путь, – проговорила она тихо и ясно. – Я должна уйти в источник. Они не хотят меня понять, но я смогу подарить им свет.

Она зябко обхватила себя руками, словно угли в очаге и огонек свечи уже не могли отогнать ночной холод.

Нет, ты не должна уходить. Источник предупреждал меня, а ты была у него, неужели не сумела понять?

Прежде, чем я успел сказать хоть слово, Тилани вскинулся, мотнул головой и воскликнул:

–Тебе нельзя уходить! Я видел вас обоих, ты нужна здесь!

Нэйталари возразила, убежденно, упрямо:

–Только так я смогу что-то изменить.

–Так ничего не изменишь, – сказал я и взял ее за плечо.

Она повернулась ко мне, взгляд был долгим. Глаза, – солнечные, янтарные, – потемнели от одиночества и усталости. Слова оставили меня, я не знал, как объяснить. Но источник звучал, был со мной, и я вложил в прикосновение его песню. Почувствуй то, что он показал мне: жадные руки, тянущиеся к твоему свету; тусклые сердца, пожирающие сияние, готовые растерзать твою жизнь, растратить впустую.

Нэйталари смотрела теперь по-другому. Воздух между нами стал прозрачным и горьким.

–Мне кажется, – ее голос стал еще тише, – что они хотят этого. Хотят, чтобы я ушла в источник.

Спаси.

Что же мне делать, как спасти ее? Нэйталари должна стать посвященной. Если я соберу как можно больше света, отдам ей и буду рядом, – может быть, тогда она сумеет вернуться? Что еще я могу сделать?

–А ты, – Нэйталари смотрела отчаянно, в зрачках метался отблеск огня, – согласишься стать моей старшей звездой?

Эцэлэт, Эцэлэт, мой посвященный, свети.

Напев скрытого источника полыхнул в сердце, оглушил. На миг я перестал дышать, забыл о своем теле, – ничего не осталось во мне, кроме света. Я пылал сиянием своей звезды, лазурным и алым, и серебристый звон источника наполнял меня силой и смыслом.

Вот он ответ! Единственный ответ, и ничего не может быть проще.

Я вновь ощутил плечо Нэйталари под своей рукой, почувствовал ее ожидание, – острое, как лезвие и бездонное, как пропасть. Сделал глубокий вдох и, заговорив, не смог отличить песню источника от своих слов:

–Да. Я хочу быть твоей старшей звездой.

Нэйталари

Лес склоняется к нам, размытый тишиной. Каждый шаг по темной траве – шаг в пропасть. Ночь безветренная, искрящая инеем – но я чувствую гарь на языке, лязг железа, запах крови, я иду сквозь огромные тени набегающих волн. Пророчество Тилани захватило меня, как лихорадка, размывало удары сердца, как яд – если враги придут, что я могу сделать?.. Атеши почти не учил меня разрушительным песням, говорил – зачем тебе, говорил – не нужно, не бойся, источник тебя защитит, ты нужна ему не для битв.

Горячий ветер из видения унес от меня новый вдох, вспыхнула кровь на пересохших губах. Я всем нужнее, чем предполагала, нужнее, чем надеялась – что могу сделать, как всех защитить? Разве можно сделать больше, чем я решила? Пусть мой свет укроет всех от беды, пусть придаст сил для битвы, пусть...

«Так ничего не изменишь», – сказал Эцэлэт. Отпечаток его руки на плече – еще чувствую, он сияет, пульсирует. Видение отступает, вся ночь вокруг остывает, только касание это горит. Время спутывается прозрачной нитью – я правда сказала ему, действительно попросила стать моей старшей звездой?.. Но ведь лучше будет, если я уйду.

Хочу быть с ним, вот почему я спросила. Хочу, чтобы его свет во мне разгорался ярче.

Потому, сколько помню себя, жаждала поймать его взгляд, потому искала его во сне, потому сбежала из дому – найти его наяву, раз не сумела заставить совет принять его правду.

Хочу быть с ним, хочу, чтобы песня переплела наши души.

В этом знании сердце медленно тает, звучит перебивчиво, болезненно, горячо.

Лихорадочный грохот видения вновь надо мной распахнулся, когда Эцэлэт заговорил:

–Его песню легко услышать здесь, – в тихом голосе звучал потаенный, далекий свет, как дыхание мира, – след остается в земле, где я хожу. Не исчезнет, даже если зарастет тропа. Этот след – настоящая тропа.

Я закрыла глаза, прислушиваясь. Голос Эцэлэта звучал в глубине земли, эхом ловил наши шаги, омывал деревья и травы, поднимался к звездам. Его голос и голос скрытого источника – неразделимые. Я прошептала:

–Слышала ее раньше.

Хочу рассказать ему, или прикосновением подарить – те ночи, когда я следовала за песней по этой тропе, искала ответа – но без Эцэлэта не могла различить его и понять. Хочу повторить свой вопрос, вновь услышать, что он ответит – но слова обжигают. Эцэлэт смотрит серьезно, в черных глазах, как в речной, ночной глубине, вздрагивают звезды.

–Значит, тебе легко будет ее петь.

Мир удаляется прочь, мир приближается к нам.

Мы бесконечно от всех далеки, и на земле, и в небе – только наш путь, только поющая эта тропа.

–Хочу понять, – но слова разбегаются, я так боюсь его подвести, боюсь до слез – что, если, оставшись с ним, я отнимаю у всех спасение? – Не хочу мешать.

Эцэлэт находит мою руку в прозрачной темноте, сжимает пальцы – мир жарко схлестывается в наших соединенных ладонях.

–Ты не можешь помешать. Ты поможешь – и источнику, и мне. И всем.

Ветви и звезды мелькают над нами, лунные блики рассыпались по траве.

Он ведет меня за собой, и сердце совсем растворяется, уносится в небо – но смятение не исчезает, горчит неутоленная грусть. Сейчас, обнимая ладонью тепло и силу его руки, я могу говорить:

–Мне всегда хотелось… сделать наш дом лучше, принести свет, и чтобы они увидели... – увидели, какой ты, увидели, что источник желает им показать, услышали его по-настоящему, – ...но все становится только хуже, все так разочарованы даже сейчас – из-за того, что я не выбрала Атеши. Если они не поймут...

Слова обрываются, осыпаются крошевом. Вчерашняя моя решимость растрескалась, почти исчезла. Я не смогу подарить источнику весь свет и всю жизнь. Не смогу отнять у Эцэлэта свою руку – если только он не прогонит меня. Глотая слезы, преодолевая стыд, невозможную, черную тяжесть в груди, я признаюсь ему и себе:

–...мне придется от них отказаться.

И тогда Эцэлэт меня обнимает, и мир распахивается вокруг, ближе и небо, и море, и горы, и стук его сердца. Мир поет.

–Даже если не поймут сейчас – свет останется с ними. В каждом, кто связан с нашим источником, в каждом, кто приходил сюда, – голос его, убежденный и тихий, пронизывает насквозь – и меня, и мир, – свет никогда не исчезнет. Я много думал об этом. Пройдут жизни, может быть, сотни лет, и они будут понимать все, что должны были понять сейчас. Не останавливаться и не оглядываться на них. Идти к цели – вот что мы должны делать.

7. Сердце Леса. Осень

Эцэлэт

Шаги стихли, тропа замерла под нами.

Нэйталари прижалась к моему плечу – горячая, раскаленная звезда. Ловила мои слова, и в глубине ее молчания я различал голос сердца леса, эхо источника. Скоро она станет посвященной, а едва слышное эхо – победной песней.

–Ты никогда со мной не разговаривал, – сказала Нэйталари. Тихий голос качнулся волной – напоминание, не упрек. Но я понял, что ошибался.

Она всегда была недосягаемой: надежда деревни, окруженная заботой и любовью. Жила в доме Атеши, встречала и провожала день возле источника. Разве мог я – отверженный, тень, – подойти к ней? Мог лишь смотреть издалека и незримо стоять рядом. Но любовь и забота оказались ложью, и это я был ей нужен все эти годы.

–Я давно уже почти не разговариваю в деревне, – сказал я.

Нэйталари шевельнулась под моей рукой, едва заметно кивнула. Конечно, она знает. Это я не понимал, как ей тяжело и одиноко, как душно в доме Атеши, – а она все видела.

–Я думал, чувствовал, ты не такая, как они. Надеялся, что после посвящения тебе и так все будет ясно. – Эти слова были такими тусклыми, меркли рядом с ней. Вот же она – совсем близко, слышит меня и понимает. Я засмеялся, сказал: – Глупо, конечно. Тебе и без посвящения все ясно.

Я смутил ее: Нэйталари отвернулась, скользнула вперед и, поймав мою руку, потянула за собой. В ее ладони огнем билась радость, но и печаль не утихла – тянулась от сердца. Печаль о деревне, о людях, которым мы должны светить и которые нас не понимают.

–Пойдем, я хочу послушать источник, – сказала Нэйталари, и тропа вновь потекла под нами, торопя и маня.

Я шел, отставая на полшага, ступал по следам Нэйталари. Колкий иней обжигал ступни, я не мог отличить холода от жара. Смотрел на ее руку, стиснувшую мои пальцы, на тяжелую косу на плече. Луна мерцала на камнях, вплетенных в волосы.

–Я не понимаю, почему они такие. – Голос Нэйталари был тихим, как ночные вздохи леса. – Я думала, после посвящения буду знать, что делать. Боялась, ты считаешь, что я все вижу, как они, или что так оно и есть на самом деле. Я многого не понимаю и боялась, ты не станешь со мной говорить. Мне нужно было прийти раньше.

Она запнулась, смолкла, но чувства ее бушевали, рвались на волю сквозь прикосновение: безоглядная вера, любовь, – словно я всегда был ее старшей звездой, словно душа ее была посвящена мне, а уже после – источнику.

Тропа сияла и пела, мы были уже близко. И пело мое сердце, сжигало мысли. Скрытый источник выбрал меня, и Нэйталари в меня верит, – вместе мы сделаем то, что никому другому не по силам, вместе мы озарим небо.

–Мне надо было самому заговорить с тобой, – сказал я. – Не важно. Все вовремя и все как надо.

Поляна открылась перед нами, тропа замерла. Мы остановились на краю.

Эцэлэт, Эцэлэт, мой посвященный, ты здесь.

Песня источника искрилась счастьем, как моя душа, покрытые изморозью листья переливались и мерцали.

Нэйталари подняла на меня взгляд, улыбнулась. В ее пальцах чуть приметно дрожала тревога – или предвкушение? Они стали неразделимы сейчас.

–Что нужно делать во время посвящения? – спросила она. – Это долго?

Мне было легко ответить здесь – в сердце серебристого немолкнущего света.

–Войти в источник, слиться с его песней. – И песня звучала в моих словах, овевала все вокруг. – Долго или нет – поймешь сама, ведь если мы будем связаны, я буду ждать тебя снаружи, ты вернешься ко мне.

Нэйталари кивнула, лунные тени скользнули по лицу.

–А что нужно, чтобы соединить нас? Я знаю, есть песня... – Она закрыла глаза, вслушалась в звон скрытого источника, в тишину леса. Мы были так близко – казалось, я могу различить ее мысли. – Обязательно ждать до завтра?

Она думает о том же, что и я.

Я взял ее за плечи и услышал свой голос, серьезный и тихий:

–Незачем ждать. Если ты знаешь песню, пой вместе со мной. Если нет – пой песню души.

Напев рождается в земле, в ночном ветре, в лесной темноте. Я – лишь струна, я оживляю звук. Он взлетает, острый и ясный, пронзает нас, сердце к сердцу. Свет наших звезд пылает, заслоняя мир, а песня течет, сплетается, обвивает нас. Все крепче и крепче. Я пою, Нэйталари поет, песня заполняет души. И кто назвал мой источник скрытым – он вокруг нас, он повсюду, мы – лучи его света. Я вижу свое отражение в глазах Нэйталари, чувствую исток ее жизни в своем сердце.

Едины.

Песня смолкает, но волшебство остается, окутывает нас. Я обнимаю ее, наши сердца бьются рядом, наши песни текут сквозь друг друга, раскаляются все жарче. Неистовый жар – вот-вот расколет душу, но мы уже не сможем жить без него.

Нэйталари тянется ко мне – сияющая, моя, – я обнимаю ее еще крепче. Наклоняюсь, пью ее дыхание, полное отзвуков песни. Шепот обжигает кожу, в каждом прикосновении – звездное пламя.

Эцэлэт, мой посвященный, она твоя, поет источник, и я знаю – Нэйталари слышит его.

Она со мной, я с ней, и никто не разделит нас. Ни близкие, ни дальние, ни тысяча лет, ни тысяча жизней.

Едины.

Нэйталари

Осенний свет, густой, горящий, летит сквозь комнату, поет – словно мы в сердце пламени. Все поет – весь лес, весь мир и моя душа, звучит, тянется вслед за голосом Эцэлэта. Каждый вдох скользит по коже сладким звоном – будто сон, но я знаю – сном было все до сих пор. Только теперь я очнулась, Эцэлэт спас меня, прежние дни – туман, блеклый, долгий, как я жила в нем, как могла дышать?

Эцэлэт перебирает рассыпанные по столу стрелы, прячет в колчан, я смотрю на его ладони. Смотрю и чувствую их, воспоминания подхватывают меня горящей рекой. Искры скрытого источника еще холодят лопатки, песня души Эцэлэта пронизывает жаром, откликается в каждом движении, я горю между ними и не знаю, кто я.

Я – его звезда.

Сегодня мое посвящение.

Тилани отправился утром в деревню, чтобы отвлечь всех, чтобы никто не мешал нам, когда мы придем. Я тревожусь о нем – хоть и сумел найти нас, рассказать пророчество, все равно кажется мне заплутавшим среди незнакомых троп, среди огромных деревьев, сросшихся кронами. Такие его предсказания – спутанные, давящие, лишь изредка пропускающие ясные и яркие лучи. Пророчество о нас – такой луч.

Я тревожусь о Тилани, но сильнее тревожусь о том, что случится, когда мы приблизимся к Сердцу Леса.

–...все, что нужно, – говорит Эцэлэт, и в его голосе я растворяюсь, таю, – верить мне и источнику. Все произойдет само.

Я хочу попросить его: говори еще, – но не успеваю. Холодными тенями тянутся ко мне другие голоса. Твой свет такой чудесный и яркий, – шепчут они, – ты наша надежда, ты – для нас. А когда я отгоняю их прилипчивый шелест – различаю слова Атеши. Тебе будет сложно подготовиться. Душа у тебя горящая и легкая, ты – как искра, сольешься со светом источника и исчезнешь – если сможешь сосредоточиться, уйдешь в его песню, или он не примет тебя. Но не бойся, я научу тебя, я помогу.

Теперь знаю – когда Атеши говорил об этом, верил, что я выберу его. Но мне судьба, которой учитель пытался меня напугать – исчезнуть в песне источника – совсем не казалась страшной. Готовил ли Атеши меня к этой судьбе, или не мог представить, что я найду другой путь? Но его ожидания, гнев и печаль меня сейчас не волнуют.

Я всегда была звездой источника, он звал меня, говорил со мной, знал, что я предназначена ему. Теперь я звезда Эцэлэта, и Эцэлэт верит, что я пройду посвящение, но что, если предназначение мое было – сгореть без остатка? Что, если только так я смогла бы по-настоящему засиять? Нужно ли источнику мое возвращение? Понимание вспышкой взрезает душу – всю жизнь я думала об этом, всю жизнь готовилась к этому, а теперь все изменилось – что может произойти?

–Если… что-то пойдет не так, – я не хочу говорить, но и промолчать не могу, с каждым произнесенным словом в глазах у меня темнеет, – ...если источник… не примет меня… мне можно остаться с тобой?

Стучит о дерево стальной наконечник стрелы, гулко и далеко. Вечерний свет дрожит, как растревоженная вода. Эцэлэт смотрит на меня – уходящее солнце горит в его темных глазах, словно погружается в их глубину. Я хочу перевернуть время, оставить непроизнесенными эти слова, я не должна быть такой слабой – но не отвожу взгляд, хочу и услышать, что он ответит.

–Верь источнику, – произносит он, – верь мне. Я знаю, он ждет тебя и никогда не отвергнет.

На мгновение комната погружается в золотую, теплую тишину – но Эцэлэт разгоняет ее, обнимает меня, порывисто, отчаянно, словно могу исчезнуть:

–Ты теперь всегда будешь со мной. Что бы ни случилось – всегда.

И все вновь стихает, только слова горят, бьются в сердце – всегда, всегда, всегда. Этот миг – вечный.

Я верю ему.

–Хорошо. – Рубашка у него шершавая, пахнет хвоей, лесом, искристым потаенным волшебством. Прижавшись к его груди, слушаю дыхание и песню. Так хорошо – но я должна объяснить. – Атеши говорил, нужно долго готовиться, а я могу только слушать, петь… идти за тобой. Я… он говорил, не справлюсь, если он не поможет. Что я слишком… – Прежняя жизнь набухает надо мной густой, тяжелой тенью. Я должна объяснить, Эцэлэт должен знать все, что я знаю, но я не могу договорить. Мой учитель хотел, чтобы я исчезла, растил меня ради этого. Я повторяю себе «невозможно» – но это не помогает. – ...столько лет говорил об этом.

Гнев Эцэлэта захлестывает последние отблески дня горьким пламенем. За пределом его объятий воздух становится суше и холодней.

–Ты уже знаешь, что нужно. Я буду с тобой, и ты все сможешь.

Я чувствую свет – свет его души, свет, переплетающий наши души.

Пока он обнимает меня, ни холод, ни пустота не дотянутся, не коснутся, и никто не сможет. Не знаю, должна ли думать так, не знаю, должна ли быть настолько счастлива этим. Я была предназначена всем, но не знаю, что это значит теперь. Я сказала, что смогу от всех отказаться.

Я надеюсь, что не придется.

Я пройду посвящение, и все изменится.

Они смогут увидеть.

–Все смогу.

Я верю ему.

Лес темнеет, стихает, тени поднимаются вокруг нас прибывающим синим течением. Чудится – задержу дыхание, задержу на мгновение сердце, и песня скрытого источника приблизится, проникнет в охотничью хижину вместе с сумерками, засверкает и закружится вокруг – как сверкала и кружилась прошедшей ночью, минувшим днем. Но мое посвящение совсем близко, и я не могу успокоить сердце.

Прошу:

–Расскажи что-нибудь.

Твой голос такой прекрасный.

Эцэлэт обнимает меня крепче – чувствую каждое слово, эхом в груди, искрами по коже:

–Знаешь как наши источники перекликаются между собой? Как две души, предназначенные друг другу, или одна душа, разделенная надвое. Я все эти годы ходил между ними, передавал искры света от одного к другому, и свет скрытого источника – нашим звездам. Они не знали, что я делал, но я видел, как становилось светлее, как свет источников сплетался, озарял сердца. А теперь их свет будет течь через нас, соединяться в нас, станет прекраснее, чем прежде.

Я верю ему.

Знаю теперь – когда я засияю, буду сиять для него.

Мы пришли, когда мир погрузился в непроглядную ночь, в холод – бездвижный, как сердцевина льда. Деревья дрогнули, пропуская нас из леса, изморось затрепетала – и все замерло вновь. Я успела заметить, как темна, как безмолвна деревня. Гулкая пустота доносилась до сердца и здесь, сквозь наши шаги по хрустящей последней траве, сквозь медленный шепот ручья о пятнистые камни на дне – но пустота отчетливей. Словно бросаешь серебряную иглу в бездонный колодец и ждешь, ждешь плеска, тонкого звона – такая тишина. Голодная тишина.

Не хочу смотреть туда.

Моя рука в ладони Эцэлэта трепещет – не от холода, холод далекий, неслышный, не чувствую. Под кожей у меня горячий ветер, песня, сплетающая наши души, бежит от сердца волнами, пронизывает все тело, достигает души Эцэлэта и возвращается – еще жарче. Когда мы подходим к ручью, эхо этого ветра слышится мне на искристой воде.

–Войди в поток, – тихо говорит мне Эцэлэт, – иди ему навстречу. Он подхватит тебя.

Источник ждет меня. Мы входим в звучание его песни, и замерший мир оживает, расцветает сиянием. Звезды текут от земли к небу, от неба к земле, источник поет нам, и мы поем вместе с ним.

Наши голоса сплетаются, и твоя песня продолжается во мне – и я растворяюсь, таю, сплетение песен, головокружительное, как поцелуй. Ты говоришь:

–Иди и возвращайся ко мне.

Источник обнимает меня. Губами, веками, всей кожей и каждым вдохом чувствую его песню, прохладное живительное волшебство – а потом я вспыхиваю, лечу, разбиваю небо, разгораясь сильней, сильней, сквозь звезды, сквозь песни, быстрей и быстрее

твоя песня горит у меня в груди, я слышу ее сквозь полет, сквозь сиянье души, и я верю тебе, я вернусь.

8. Сердце Леса. Осень

Эцэлэт

Теперь мы оба – посвященные.

Ни на миг не забыть об этом. Голоса источников сплетаются и сияют в каждой мысли, в каждом прикосновении и слове. Наша радость и страсть, тревога и смех, – полнятся этим светом. Все озарено им: охотничья хижина, лесная тропа, шуршащий ковер хвои, пожелтевший лист, падающий под ноги. Даже солнце теперь иное, полуденные лучи искрятся, звенят. Все изменилось, не узнать – нет, все прежнее, настоящее, еще яснее, еще ярче, и каждый звук – для нас.

Мы вместе, и наш союз соединил источники. Столько лет были в разлуке, но через нас прикоснулись друг к другу. Ликуют, и весь мир ликует вместе с ними, вместе с нами.

Я не мог думать ни о чем другом, пока мы шли через лес к деревне. Держал Нэйталари за руку, но этого мне было мало, – я то и дело останавливался, чтобы заглянуть в глаза, прижать к себе, дотянуться мыслью и в который раз прошептать, что она – моя звезда. Ее чувства распахивались передо мной, пылающие, бездонные, – как удержаться, как не забыть обо всем?

Но мы не можем скрываться в лесу, мы должны сиять для всех, – теперь еще больше, чем прежде. Я повторял это себе и Нэйталари, и мы шли дальше.

Я чувствовал ее надежду. Сердце Леса должно принять нас, должно признать: вот посвященные, шагнувшие в источник и вернувшиеся, вот две звезды, оплетенные единой песней. Все, все должны увидеть это, должны понять, и совет, и каждый обитатель деревни. Может быть, они уже знают? Мы провели в лесу остаток ночи и утро, нас не было рядом, но источник изменился, вернув мне Нэйталари. Стоит прислушаться – и отзвук ее души ясно различим в его песне. Любой, кто захочет, сможет понять – она прошла посвящение.

Но чем ближе мы подходили к деревне, тем трудней мне было надеяться. Горечь пробиралась в мысли, твердила: ты знаешь правду. Они слепы и даже если поймут, увидят что-то – отвернутся и забудут. Никогда не признают тебя, и кем будет тогда для них Нэйталари? Станет ли отверженной, придется ли ей приходить в деревню украдкой, служить источнику, укрывшись плащом песни теней, вместе с тобой?

Нет, такого не случится. Даже они не прогонят посвященную от источника.

Лес расступился, выпустил нас в деревню. Солнечный свет плеснул теплой волной, и я зажмурился на миг. Последний отголосок лета, но уже слабый, неспособный отогреть холодную землю – даже здесь, под открытым небом.

Мы шли, держась за руки. Я не смотрел по сторонам, не оглянулся даже на свой дом, – видел только источник, шел только к нему. Сейчас, в полуденных лучах он был почти прозрачным, лишь лес позади него мерцал и вода в реке серебрилась.

С нами никто не заговорил, но Нэйталари ощутила чужие взгляды. Ее пальцы вздрогнули, и тревога разлетелась искрами. Но лишь на мгновение – а потом Нэйталари вновь заспешила вперед, едва не обгоняя меня, заставляя идти быстрее.

Приветственная песня источника была все ближе. Неслась навстречу, опьяняла, – я едва заметил, как мы миновали деревню, перебрались по мосткам на западный берег реки. И лишь тогда понял, что не только звездный свет ждет нас.

Нэйталари крепче сжала мою руку, но не замедлила шаг.

Возле круга камней стоял Атеши. Его я тоже видел теперь ярче: морщины, изрезавшие лицо следами беспокойства и страха; отблески света на серых прядях. Усталость давила ему на плечи, но гордость не позволяла согнуться. Он казался одновременно меньше и жестче. Изменил ли его обновленный свет источника, или просто я стал видеть яснее?

Меня Атеши словно бы не заметил. Скользнул взглядом – отчужденным, холодным, – и повернулся к Нэйталари.

Позади Атеши, в его тени, стоял Решт-Лири. Мне не нужно было смотреть ему в глаза, чтобы увидеть ненависть напополам с презрением, – эти чувства раскаляли воздух, отравляли солнечный свет.

Не выпуская руки Нэйталари, я шагнул вперед, встал между ней и Атеши и сказал:

–Нэйталари теперь – посвященная и мой предвестник. Связанная со мной, она вошла в источник вчера ночью и вернулась ко мне.

Сияющий поток в круге камней вспыхнул ярче, эхо победной песни разошлось, как круги по воде.

Атеши не взглянул на меня.

–Я чувствовал, что-то случилось, – сказал он Нэйталари. – Идем со мной.

Он протянул ей руку – так обыденно, просто, словно ни на миг не сомневался, что сейчас Нэйталари отпустит мою ладонь и последует за ним.

Она замерла – напряженная, как тетива перед выстрелом. Я слышал гнев в биении ее пульса, он нарастал, становился все громче, быстрее, вот-вот превратится в слова. Атеши ждал, терпеливо, встревоженно, его молчание теснило меня прочь, обвиняло: «Что ты сделал с моей ученицей? Уходи, тебе здесь не место».

Увести Нэйталари к источнику, не замечая Атеши, как он не замечает меня? Или попробовать объяснить еще раз – он должен понять! Прежде, чем я решил, как будет лучше, Нэйталари заговорила.

–Все так, как говорит Эцэлэт. – Она отмахнулась – и от протянутой руки Атеши, и от его слов. – Я пойду только вместе с ним.

Решт-Лири подался вперед, но потом словно бы передумал, остался стоять за спиной у Атеши. А тот медленно перевел на меня взгляд – по-прежнему обвиняющий, тяжелый, – вздохнул и сказал:

–Что ж, пойдемте поговорим.

Решт-Лири шел за нами до дома собраний. Попытался догнать Нэйталари, заговорить с ней, – но она отрезала: «Потом». Он отступил, но не остановился, и до самого порога я слышал тяжелые шаги за спиной, чувствовал буравящий взгляд.

Атеши впереди нас, Решт-Лири позади – ведут в дом собраний, словно мы провинились и должны предстать перед советом, признать свою вину и принять наказание.

Я хотел поддержать Нэйталари, коснуться ее души, сказать, что все будет хорошо, что нас поймут, свет изменит все – даже если не сразу. Но темные мысли клубились, мешали, и я лишь сумел крепче сжать ее руку и вслушаться в голоса источников.

Эцэлэт, Эцэлэт, пел свет, скрытый в глубине леса, эхом искрящийся в земле, по которой я шел.

Нэйталари, вторил ему поток, сияющий возле реки.

Голоса источников перекликались, переплетали наши имена, и, очарованный ими, я не заметил, как мы переступили порог.

Я никогда не был здесь прежде.

Эта мысль обострила чувства, заставила окинуть взглядом просторный сумрачный дом. В распахнутые окна лилось солнце, но не могло дотянуться до углов, разогнать тени. Воздух был затхлым, пыльным, стропила нависали над головой как мертвые ветви.

Те, кого в Сердце Леса считали старшими звездами, собрались здесь, ждали. Все четверо обернулись, когда мы вошли: Мишма шагнула к Атеши, вопросительно склонила голову; Зири улыбнулась недоверчиво и зло, Найяр полоснул меня гневным взглядом. Лишь Анмит остался сидеть у дальней стены, почти неразличимый в полумраке. Тишина дрожала от невысказанных мыслей, – по едва заметным движениям глаз и рук я догался, что старшие звезды ведут мысленный разговор, говорят о нас. Что ж, если они откажутся от Нэйталари, – значит, они старше других лишь годами.

–Я привел ее, – сказал Атеши.

Меня он снова не замечал – я тень, безумец, меня нельзя прогнать, но и смотреть на меня незачем.

Что ж, значит и я могу не смотреть на них.

Я повернулся к Нэйталари, взял ее руки в свои. Она подняла взгляд – солнце вспыхнуло в ее глазах, золотисто-карих, чистых. В них было столько веры и столько силы, что я понял – никто нас не сломит.

Глядя на Нэйталари, сжимая ее ладони, я повторил то, что уже сказал, слово в слово.

–...вошла в источник вчера ночью и вернулась ко мне.

Взгляд Нэйталари, стук ее сердца, чувства и мысли, бушующие совсем рядом, вторили:к тебе, к тебе. А потом она вскинулась, посмотрела на тех, кто остался где-то там, позади меня, в пыльном сумраке, и сказала:

–Вам это может не нравиться, но это правда. – Ее голос разносился по дому собрания, звучал твердо, но под ним таились слезы, запертые так глубоко, что только я мог различить их. – Вы должны это чувствовать, как бы ни злились.

–Да, твой свет изменился, – согласилась Мишма. Равнодушные, тусклые слова.

–Хватило все-таки сил, – добавила Зири, и я не смог понять, радуется она или сдерживает ярость.

–Никто не злится. – Атеши произнес это так печально, осуждающе, что Нэйталари поникла.

Нэйталари, источники окружили нас своей песней, и мир снова расцвел, воздух стал прозрачней и чище. Эцэлэт. Служите, сияйте, живите для нас.

Шаги, скрип половиц, приглушенные, неразличимые разговоры, – не оборачиваясь, я понял, что все пятеро отошли, оставили нас у входа. Совещаются, что же с нами делать. Наконец, Атеши заговорил вновь:

–Ты теперь посвященная и должна вместе с нами петь у источника, отдавать свет звездам деревни. – Он замолк на мгновение, словно решая, говорить ли дальше. – Можешь теперь жить отдельно. Пустующий дом в излучине реки давно уже ждет тебя.

Не посмели прогнать ее, признали. Но я все еще не мог ощутить облегчения – чувствовал лишь боль и печаль Нэйталари. Атеши так и не захотел понять ее, никто из них не захотел.

Моя мысль пылала, рвалась к ней, я пытался сказать: мы вместе, мы будем светить, мы изменим Сердце Леса, мы исполним пророчество Тилани, так будет, верь мне.

И мне не нужно было спрашивать, я знал, – Нэйталари мне верит.

Нэйталари

Вечерняя песня сияет, как никогда прежде, и свет Эцэлэта, и свет источника тянется к небу сквозь мое сердце, мой голос озарен их голосами. Лесной шелест, шепот и плеск воды, и далекий звон остывающего осеннего неба – уже черного насквозь, уже осыпанного звездами.

Я счастлива, но не могу быть совсем счастливой – когда на выдохе песня взмывает выше, меня охватывает незнакомая тревога. Словно за спиной у нас и вокруг – стылая, загустевшая вода, словно река, ловящая искры источника, течет сквозь эту воду, мутнеет. Я знаю, откуда взялось это чувство, но не хочу думать об этом. Сжимаю руку Эцэлэта крепче и вливаю в песню все больше сил.

Стихает она постепенно, обмелев, обращается в недолгие шепоты и слова, и затем – в тишину. Все пришли к источнику сегодня, все пришли на меня посмотреть. Мне холодно, я перестала петь и свет улетел в небо, а запах остановившейся воды остался, протянулся вокруг. Я не успеваю сказать Эцэлэту: «Уйдем отсюда», – кто-то подходит ко мне, кто-то меня поздравляет, я вижу лица размытыми, далекими, я смотрю за реку, ищу глазами наш дом, невпопад понимаю – сейчас деревня и правда пуста, как в тот раз, когда я приходила сюда тайком, но все же здесь, почему так?..

Мелкая рябь радости сменяется общей тревогой. Мне всегда говорили, что после моего посвящения будет праздник, но верить в это было так же наивно, как в другие мои мечты. Моего света недостаточно, чтобы они увидели, чтобы поняли. Снова и снова спрашиваю себя: если бы я отдала всю душу, все осталось бы так же?.. Не хочу спрашивать об этом Эцэлэта – я чувствую, как сердце его, еще звучащее песней, постепенно темнеет, как замыкается взгляд, такой горячий, пронзительный, пока мы были вдвоем – но не могу остановить эту мысль.

Хэлми подходит к нам, голос его растерянный, словно он сам не знает, рад или напуган. Я говорю ему тихо:

–Видишь, никто меня не обидел, – и улыбаюсь – эта улыбка бледная, слабая, но моя сила сияет в небе и вокруг, в остановившейся воде. Хэлми не понимает, что я шучу, что все теперь хорошо, смотрит встревоженным, долгим взглядом, скомкано попрощавшись, исчезает за чужими спинами. А потом кто-то говорит – не вижу, кто – «...лучше бы занимался своим делом». У меня нет сил отыскать, ударить этого человека, я поднимаю глаза – Эцэлэт смотрит перед собой почти отрешенно. Последний отсвет песни тает в его глазах, и я наконец говорю:

–Уйдем отсюда, пойдем домой.

*

Наш дом стоит в излучине реки.

Еще днем, ступив в комнату, полную нетронутой тишины, я замерла, охваченная восторгом. Вода, полная песен, несла небо мимо наших окон, плеск солнца рассыпался по стенам и полу. Эцэлэт обнял меня, и наша тень протянулась по солнечным волнам новой рекой, и все другое стало неважным, и я забыла, что случилось в доме совета, отбросила слова, которые Атеши сказал мне мысленно.

И сейчас тоже хочу забыть.

Когда мы возвращались сюда среди молчаливых домов, Эцэлэт сказал мне:

–Это была лучшая вечерняя песня, – и, счастливая от того, что он счастлив, я решила – да, да, главное, мы будем петь вместе, вместе будем сиять, и они увидят.

Но теперь я смотрю, как поднимается к небу свет источника – сижу на расстеленном одеяле, и окно может поймать лишь небо и этот одинокий свет – и вспоминаю их, и не могу успокоиться.

В доме совета, после того, как сказал, что не злится, Атеши коснулся моей души:

Не обязательно было заходить так далеко.

Будто я выбрала Эцэлэта из упрямства, чтобы наказать их за невнимание, будто я настолько глупа и легкомысленна, а чувства мои и слова – пыль на ветру.

А сегодня, когда мы уже уходили, он бросил мне в спину:

Ты поешь так прекрасно. Может, все к лучшему. Приходи завтра, нам нужно поговорить.

Наверно, Атеши хотел произнести это примирительно, мягко, но такого голоса я не слышала у него никогда – ни вслух, ни мысленно он так не говорил. Он вообще редко говорил со мной мысленно – в детстве я пугалась, когда его голос звучал у меня в голове, всегда отвечала вслух, очень ясно и громко, чтобы его заглушить. Годы спустя я стыдилась себя из-за того, какой была неблагодарной и жестокой – но сегодня вспомнила, почему поступала так.

Словно остановившаяся вода, сквозь которую текла наша песня, заговорила со мной.

Но я не вздрогнула, не обернулась и не ответила – а теперь не могу забыть.

Только шаги Эцэлэта, его свет и голос смягчают эту память, царапающую душу. Он ходит по комнате, поет, чтобы согреть воду в чашках, и мутная, утомительная тревога отступает, словно каждым движением Эцэлэт прядет сияющую завесу между мной и всем плохим, что может случиться в мире.

–...Странно, – он стоит у окна, и далекий летящий свет омывает его силуэт, – что здесь никто не жил так долго. Разве из других домов так виден источник?..

Я подхватываю чашку. Ловлю ладонью, губами отзвук его отзвучавшей песни. Вкус сухих трав, растворенный в ней, душистый и мягкий.

Дом и правда кажется необитаемым – до сих пор. Каждый звук откликается особенно гулко, нет еще ни скамей, ни стола, ни осенних амулетов и трав на окнах. Но мне хорошо и так – дерево напитано летним теплом, и этот дом только наш, и никто нас не потревожит. Можно представить, что есть только источник и мы – на долгие дни пути.

Какой все-таки жалкий я человек. Счастлива и готова про всех забыть.

–Может, этот дом специально оставили для меня? – улыбаюсь, но улыбка наполняет рот сухой горечью. – ...Хотя нет, конечно нет. Вряд ли.

Совсем темно – в лесу было светлей. Эцэлэт садится рядом, отблеск свечи в глиняной плошке выхватывает из густого мрака его черты, скользит по светлым волосам.

–Да, – говорит он задумчиво, – наверное, это дом для посвященных. Хотя об этом не говорили.

Дом для посвященных – для нас. Я верю, что это правда, я не хочу никакой другой правды. Эцэлэт находит мою ладонь в темноте, глаза его чернее и глубже теней, окутавших нас, он шепчет:

–Я все время слышу, как наши песни звучат вместе.

Это звучание, с того самого мига пронизывающее душу, то тихое, то настойчивое, обжигающее, захлестывает меня. Сердце мое тает, и я не хочу другой правды, не хочу разрушить этот миг, и говорю торопливо:

–Я тоже, это так хорошо, – но я не могу забыть, я не могу промолчать, – ...но сейчас… когда мы пели со всеми… тебе не показалось, что...

Слова такие плотные, вязкие – так же сложно выговорить не отступающий с пробуждением кошмар. Эцэлэт смотрит внимательно и продолжает за мной:

–Как будто пели только мы, а остальные… – Но здесь и его голос стихает, он сжимает мои пальцы крепче, притягивает меня ближе, заслоняя от мира, и я различаю, что за кошмар его настиг – свет источника уносит меня, я исчезаю, и моя душа тает в чужих голодных сердцах, растворяется безвозвратно. Ты для нас, твой свет такой чудесный и яркий, ты поешь так прекрасно, – слышу их голоса, и в этом видении, и в своей памяти, и мне больно. Не смогла бы помочь, могла бы только исчезнуть – Эцэлэт думает так, источник это знает. Но я его звезда, и наш общий свет, свет нашей песни – как они смеют не видеть?.. Злость придает мне сил.

–Да. Только мы. – Я закрываю глаза, слушаю его сердце. Тревога и ярость исчезают, переплавляясь в иное чувство – только мы, только мы – но я хочу рассказать.

–Пока я думала, что мне делать, приходила к источнику одна, мне показалось, что никого нет в деревне, все пусто. Но сейчас было не так. Как будто только наша песня летела, двигалась сквозь топь, – произнесенный вслух, этот образ еще ужасней, мне становится стыдно, я сказала такое про вечернюю песню, первую песню после моего посвящения, – может, это от того, что у меня мало света, недостаточно сил?..

Зажмурившись, я понимаю, что если он скажет сейчас: «Да, ты слабая, поэтому видишь так», – это будет правильно, я это заслужила, я слабая и не могу служить деревне, моего света, всего света недостаточно, чтобы они поняли. Но Эцэлэт пообещал, мы будем вместе, что бы ни случилось, а значит, я стану сильнее для него, значит, не страшно, если он скажет так.

Но он говорит другое.

–Топь. И такую топь не осветить, не изменить одной вспышкой света. Я думаю… – Я чувствую его вздох в волосах, и он продолжает, ясно и твердо: – Служить источнику – это больше, чем светить людям. Да, мы светили им и будем светить, но это не все, что источник хочет от нас. Когда ты была с ним, во время посвящения, ты видела – весь мир?

Смежив веки, я вспоминаю, как с источником падала в небо, как сияла и пела со мной земля, и над распахнувшимися звездами, над ослепительной вышиной и там, где начинается стук моего сердца звучал голос, его голос, звучала песня, соединившая нас. Не только песня связи, песня из немыслимой глубины – времени, мира, неба.

– Да... – ответила я, вновь задохнувшись этим щемящим чувством. – Тебя и весь мир.

–Тогда ты знаешь. А тем, кто там не был – им трудно понять. Для них посвященные просто... просто возможность сделать жизнь легче. Светлей. Но мы же не просто забираем свет источника и отдаем его людям. Каждая звезда – искра в потоке. А мы поддерживаем поток.

–Но почему, – спрашиваю шепотом, – они такие?.. Разве так должно быть?..

–Нет. Но раз мы вместе – мы все изменим. Для этого источники нас избрали, для этого мы здесь.

Всей кожей, каждым ударом пульса я чувствую силу и правду его слов, его волю.

И нет ничего другого, нет другой истины – только мы, только мы.

*

Утром петь легче – воздух звенящий, хрустальный, небо светлое и высокое, звучат, золотятся лучи в плеске ручья, в шелесте листьев. Земля холодна, но песня разгоняет потоки на глубине, я различаю эхо скрытого источника – в сердце Эцэлэта и в своем. Эцэлэт рассказывал, что слышит зов из лесной чащи и потому ходит босиком – я тоже хочу попробовать, и думаю вновь, как много он понял, как много узнал сам, отверженный всеми, без помощи и поддержки. Я всю жизнь готовилась к посвящению – но до того, как он принял меня, ничего не знала – ни о себе, ни о мире, сердце было как вода подо льдом, а теперь – горит, горит!

Как и накануне, все собрались послушать нашу песню – все, кроме Тилани. Хоть он и родился в деревне пророков, мне кажется несправедливым, что его нет – но мы втроем решили, что лучше ему возле источника не появляться, пока все не успокоится, пока все не примут нас. Вчера я сказала: «Пока все не решится – так или иначе», – но сегодня верю – все будет хорошо. Эцэлэт поет со мной, и небо поет, наш источник ярче, чем прежде, и я слышу – сквозь небо, сквозь солнечный свет – и повторяю себе: «Раз мы вместе – мы все изменим».

Когда песня смолкает, все постепенно расходятся – то чиркнув пристальным взглядом, то обернувшись через плечо – но никто не останавливается теперь, чтобы заговорить со мной, все только смотрят. Знаю, смотрит на меня и Решт, и вчера смотрел – но я не хочу его видеть, и у меня получается. Подходит Кэми – улыбается виновато, касается моей руки и, бросив на Эцэлэта быстрый испуганный взгляд, уходит. Я смотрю, как легко она бежит над водой по старым мосткам, как ступает на тропу на том берегу, как летят по ветру ее легкие волосы – Кэми не оглянулась, не махнула мне рукой. Есть ли у меня друзья теперь?.. Может, теперь только Армельти – мой друг.

Эцэлэт не отпускает мою руку – и я не хочу, чтобы отпускал. Не хочу, чтобы уходил и не смею просить остаться. Хэлми останавливается рядом, говорит тихо: «Это ведь только для совета», и что-то еще, еще – я не слышу, смотрю на Эцэлэта, напряженную линию губ, встревоженные, потемневшие еще гуще глаза. Он неохотно кивает Хэлми, разжимает ладонь – мое сердце падает в траву, в быстрые волны ручья. Нельзя быть такой слабой!

Я рядом. Если нужно, вернусь с песней теней.

Я хочу снова просить – говори со мной, твой голос такой прекрасный, но откликаюсь коротко:

Да, – и он уходит, а его слова продолжают во мне гореть.

Он уходит, а совет остается. Мы должны петь вместе – песню дара, ту, что возьмет у источника свет и передаст ему наш. Жутко и ярко поднимается перед глазами образ, который показывал мне Эцелэт: темные, жадные руки, голодные тени. Нет, нет. Сейчас нельзя это вспоминать.

Я касаюсь потока ладонями прежде, чем кто-то успевает заговорить, потревожить мою ясную решимость. Я знаю – это проверка, поэтому все они здесь сегодня, поэтому мы у источника вшестером. Мысленно я повторяю их имена – Анмит, Найяр, Зири, Мишма, Атеши – и отпускаю душу, и лечу вместе с источником к солнцу.Нэйталари, – поет он, – Нэйталари со мной. Сквозь эту искристую радость я слышу и голос Эцэлэта, и тихий подземный шепот света, затерянного в лесу. Я все выше и выше – сквозь сомкнутые ресницы – яростный ветер, прекрасная высота, и наш лес, темной шкурой укрывший мир, и сияние песен, тянущихся друг другу далеких голосов с разных краев мира. Я так счастлива, я так высоко, задыхаюсь восторгом – но сколько ни вслушиваюсь, не могу различить их душ. Сосредоточившись, медленно возвращаюсь – тело невесомое, кружится голова – и падаю в поток вновь. Он ловит меня, ледяным ключом захлестывает душу – моя Нэйталари – но я замираю, я слушаю.

Снова жду звучания их голосов, как ждала на берегу во время своего побега. Жду в этих голосах перемены – хотя бы теперь. И не верю уже, что дождусь.

Но потом

они здесь

мое сердце пылает алой звездой, тонет в густой темной влаге

там, в глубине

что-то светит еще, но я не хочу знать, я не хочу знать

пусть уйдут, пусть я буду одна, я хочу забыть

источник влечет меня ввысь, но их голоса – словно мокрая паутина, опутывают пальцы, в горле полынь, пожухшие травы, или что-то другое, что обитает на дне скользко касается кожи

хочу позвать Эцэлэта – но не буду, что же, я испугалась, не справилась, нет

отбрасываю землю и падаю в небо вновь

песня источника печальна теперь, утешительна – он ловит свет, летящий с моих пальцев, и позволяет забыть.

–Хватит, хватит. Тебе нужно вернуться и завтра, не отдавай весь свет, – Атеши тормошит меня за плечо, и я понимаю – это его прикосновение было там, в глубине. Озноб стискивает мне пальцы, сжимает сердце ледяной ладонью – не знаю, отшатнуться мне от Атеши, или оттолкнуть его от источника – но потом все растворяется, остаются только обрывки видений и ясное знание: я прошла посвящение, но не стала одной из них.

Мишма улыбается мне, говорит мягко – как когда-то, в детстве, и даже слова – те же:

–Если ты хочешь о чем-то еще узнать – спрашивай.

Как будто хочет в чем-то признаться.

Я встряхиваюсь, отбрасывая это мутное, ужасное, не хочу видеть их, не хочу.

–Нет, – говорю я, – не надо. Не надо. Я все знаю.

–Что же, ты молодец, – откликается Зири. Смотрит внимательно, со странным выражением, тревога и напряжение над бровями, усмешка в углах губ, словно она пьяна. Я не хочу думать, от чего так, хочу забыть. Источник шепчет утешительно, касается локтя, прозрачным серебром осыпает волосы: Так всегда было, они такие, мы вместе теперь, свети для меня. Сердце сжимается, я хочу защитить источник, хочу, чтобы он меня защитил.

–Теперь, – подает голос Анмит, с вечера моего побега не сказавший мне ни слова, – для тебя наступает самое непростое время. Мы все ждали...

Я не слушаю, что он еще говорит. Хочу позвать Эцэлэта, но теперь не желаю, чтобы он к ним приближался.

Атеши отводит меня в сторону, во взгляде – привычная тревога, я вновь заставила его волноваться. Удар за ударом сердца – мы молчим, только вода шумит, и шумит кровь в ушах – я уже на земле, но по-прежнему падаю. Смотрю на ломкие осенние травы в воде, смотрю, как ручей бьется о камни.

–Удивительно, – произносит Атеши глухо, – ты справляешься удивительно хорошо.

Я молчу – знаю, за этим последует причина его беспокойства, и эта похвала перестанет что-либо значить. Видения почти растворились в крови, оставив след из усталости, холода – но в каждом вдохе я чувствую мутный, сырой привкус ила.

–...Но тебе будет тяжело одной. Поэтому я и хотел, чтобы… я мог бы тебе помогать, хотя бы в начале.

–Все хорошо, – отвечаю, не чувствуя губ, – мне помощь не нужна.

Затем вскидываю глаза, говорю упрямо:

–А если будет нужна, Эцэлэт поможет.

Атеши молчит. Взгляд прозрачный, далекий, ветер шевелит седые пряди – я вновь осознаю, что он потратил на меня столько сил, столько своей жизни, а я разочаровала его и разочаровываю вновь. А затем он усмехается – снисходительно, горько:

–Мне жаль, что я не сумел объяснить тебе, что нет нужды становиться предвестником тому, с кем ты хочешь быть вместе. Ты лишь начинаешь жить, путаешь преданность с другим чувством. Скажи Эцэлэту, если ему нужен совет...

Не знаю, что случилось со мной.

Воздух стал звонким, лишь белизна вокруг и ломаные, острые грани – ручей, горизонт, очертания домов, кроны деревьев, морщины на лице Атеши, все комкается колючей путанницей. Я отталкиваю его руку, разворачиваюсь к воде и бегу – лишь на другом берегу, два десятка коротких быстрых шагов спустя понимаю, что могла оскользнуться на камнях, или ударить Атеши как-нибудь совсем страшно, или рассказать, что видела про него, пока была с источником. Но ничего этого не случилось, и я повторяю себе: «Мы все изменим».

9. Сердце Леса. Осень

Эцэлэт

Я понял все.

Впервые за долгое время я стоял возле источника не скрытый тенями. Держал Нэйталари за руку, и наши голоса летели ввысь, над домами, над лесом, к восходящему солнцу. Я смотрел на ее лицо, сияющее и чистое, я чувствовал, какой легкой она стала – едва касалась земли, свет в моих ладонях. Никогда прежде утренняя песня не была такой прекрасной, как сегодня, никогда вечерняя песня не пронзала небо так, как вчера. Никогда прежде источник не сиял такой радостью.

Я понял это – и понял все. Правда обрушилась на меня, безжалостная, разящая.

У источника Сердца леса лишь одна посвященная.

Атеши, Мишма, Найяр, Зири, Анмит – вот они, возле круга камней. Напев привычный и слаженный, но пустой. Они не посвященные.

Я должен был понять это давным-давно – когда только начал служить скрытому источнику. Ведь я все видел! Пытался разглядеть сияние в их сердцах, но находил лишь тусклые отблески. Но разве я мог допустить, разве мог поверить, что в нашей деревне на самом деле нет совета, нет старших звезд? И кто поверит мне, если заговорю об этом?

Только Нэйталари.

Напев затих, а я все не отпускал ее руку, все смотрел на ее лицо. В глазах мерцали отблески источника, на губах еще дрожали звуки песни, а камень-имя в косе разгорался, ловил рассветные лучи. Как мне открыть ей правду, как сказать, что человек, которого она всю жизнь звала учителем – самозванец, преступник? Не нужно быть посвященным, чтобы зачерпнуть звездный свет – это умеет почти каждый в деревне. Отдавать этот свет другим сложнее, но и этому можно научиться. Но лишь от песни посвященного источник пылает ярче, лишь от прикосновения к его душе наполняется радостью и силой.

Как вчера вечером, как сегодня утром. В Сердце Леса появилась посвященная – первая за долгие годы.

Но как же источник жил до нее, почему не потускнел, не ослаб? Крупицы света, которые я приносил из чащи, помогали ему, – но этого мало.

Я смотрел на Нэйталари и на мерцающий поток. Пытался найти ответ, отыскать новую грань правды, – и не заметил, когда Хэлми подошел ко мне.

Его голос – объясняющий, просящий, – прервал мои мысли, заставил оторвать взгляд от Нэйталари. Я понял, что все уже разошлись, у круга камней остались лишь мы и пятеро непосвященных. Ни один из них не смотрел в мою сторону, но я чувствовал их ожидание: оно враждебными волнами накатывало на меня и липкой паутиной окружало Нэйталари. На миг эти пятеро показались мне не звездами, не людьми, а высеченными из дерева изваяниями. Неподвижными, темными, источенными временем и непогодой.

Мне лучше уйти, пока я не начал обличать их. Если они поймут, что я знаю правду... Лучше не думать об этом сейчас.

Я обернулся к Хэлми и кивнул.

Учитель увел меня к себе. Отчего-то я уже не мог назвать его жилище своим домом. Хэлми продолжал говорить, пытался расспросить о чем-то, но я не мог сосредоточиться на его словах. Кивал невпопад и бродил по комнате, собирал вещи. Взял истертое шерстяное одеяло – ночью холодно, оно не будет лишним. Сложил в мешок одежду, старый нож, карту звездного неба.

Каждое движение казалось частью сна, – душой я был не здесь, а рядом с Нэйталари. Я слышал, как поет ее сердце, как струи источника сплетаются и танцуют, взывают ко всему миру, и весь мир отвечает им. Но возле света шевелились темные пятна, жаждали, облепляли. Топь – так сказала о них Нэйталари еще вчера.

Но увидела ли правду до конца?

–Все вещи берешь, – сказал Хэлми. Он стоял на пороге, придерживал выцветшую дверную занавесь. И такими же выцветшими, постаревшими были сейчас его глаза. – Решил совсем переселиться?

Да. Мой дом – там, где Нэйталари. Она мой предвестник. Моя звезда.

Я не смог произнести этих слов.

–Если решишь взять нового ученика, – сказал я и кивнул вглубь опустевшей комнаты, – ему будет, где жить. Может быть, он не разочарует тебя.

Я тут же пожалел о сказанном – лицо Хэлми побледнело от обиды, воздух между нами стал тусклым и горьким. Я не должен был говорить так. Много лет у меня не было никого ближе учителя, и он всегда был добр ко мне.

Но сейчас он не возразил, ничего не ответил, лишь отступил с дороги.

–Прости, – сказал я и вышел за порог.

Я отнес вещи в наш дом – за прошедшую ночь он потеплел, вобрал в себя наше дыхание, разговоры и звуки песен. Уже не казался случайным приютом. Я обошел его, распахнул все окна, – пусть солнце и ветер блуждают тут, пока нас нет. У западного окна задержался.

За излучиной реки воздух мерцающим потоком летел к небу, фигуры шестерых возле него – такие маленькие издалека – застыли неподвижно. Все они стали для меня безликими пятнами – кроме Нэйталари. Тонкая, с простертыми руками, она стояла, запрокинув голову, и источник осыпал ее серебристыми искрами. Ее, только ее.

Песня теней уже готова была зазвучать, укрыть меня незримым покровом. Я тихо перейду по мосткам, встану за спиной Нэйталари, положу ей руки на плечи...

Нет, не сейчас. Правда все еще кромсала и жгла меня, смогу ли удержать покров теней рядом с самозванцами? Что, если не совладаю с гневом?

Нэйталари не звала меня, а значит липкая топь недокучала ей, не могла помешать ее служению. Свет обновленного источника и его посвященной летел над деревней, озарял ее вместе с лучами солнца. Я покинул дом, пошел прочь от реки, но чувствовал, как течет в воздухе звездное сияние, как делает ярче каждую травинку – даже увядшую уже, скованную холодом. Земля под ногами звенела, голос скрытого источника летел ко мне, звал – такой счастливый и ясный. Свет Нэйталари расцветал в моем сердце, душа мчалась вместе с ней. Жадная трясина не исчезла – но была беспомощна, ничего не могла нам сделать. Не могла запятнать красоту Сердца Леса.

Чтобы не бродить по деревне бесцельно, я нашел себе дело. Отправился к длинному дому, где всегда пахло стружкой, смолой и мореным деревом. Ближе к зиме тут станет людно: примутся колоть дрова, а потом складывать в поленницы возле каждого жилища. Но сейчас здесь был только Раум. Стругал доску, должно быть, для починки крыши, но прервал работу, едва я подошел.

–Эцэлэт? – Раум откинул пряди, выбившиеся из под ремешка на лбу, и взглянул на меня настороженно, с опаской. Словно ждал, что сейчас я сделаю что-нибудь по-настоящему безумное. Такое, чего даже от меня нельзя ждать.

Лучше мне, как и прежде, смотреть мимо людей, не встречаться взглядом.

–Хочу попросить сделать вещи для дома, – сказал я, глядя вдаль, на осенний лес, на прозрачное небо над кронами. – Скамейку, стол... обычные вещи. Для Нэйталари.

–Для Нэйталари, – повторил Раум, и тут же добавил поспешно: – Сделаю, что-нибудь уже и завтра будет готово. Сможешь забрать.

Песня Нэйталари смолкла. Свет, подаренный ею, пронизывал все вокруг, каждую мелочь: древесину, лезвие рубанка, руки Раума, стружку у него под ногами. Свет напоил силой каждый глоток воздуха, сделал мысли быстрее и легче, – но время служения кончилось, Нэйталари покинула источник. Я хотел развернуться, поспешить к ней навстречу, но Раум продолжал говорить, показывал доски. Мне пришлось дослушать, кивнуть и поблагодарить, и лишь тогда уйти.

Обратный путь мне преградил Решт-Лири.

Места между домами было достаточно – пять человек прошли бы, держась за руки, – но Решт встал ровно посередине, смотрел на меня в упор. Губы у него кривились, будто от ярости или сдерживаемого смеха. Я заметил это, скользнув взглядом, но всматриваться не стал, прошел мимо.

Почти прошел – Решт схватил меня за рукав, развернул к себе. Не коснулся кожи – но я все равно ощутил дымящийся, едкий клубок чувств в его ладони.

–Подожди, надо поговорить. – Голос Решта был изломанным, полным злого веселья. – Не стоит тебе теперь избегать всех.

Я попытался стряхнуть его руку, и он выпустил рукав моей куртки – но неохотно. Думает, что уйду, не стану слушать? Или хочет ударить, но сдерживается? Я взглянул ему в лицо.

Решт-Лири щурился, но глаза его горели. Он улыбался, но ни капли радости не было в этой улыбке – еще миг, и превратится в оскал. Свет источника и ему придал сил, и они бурлили, не находя выхода.

Невдалеке, между навесом и домом Милны, столпились друзья Решта. Смотрели на нас, но не подходили.

–О чем нам говорить? – спросил я.

–О том, что ты сделал.

Эти слова вспороли воздух. Нетерпение исходило от Решта, как жар от раскаленного железа. Сейчас, сейчас он скажет мне все, что давно хотел сказать, больше не будет сдерживаться!

Никогда он мне не нравился. С таким не пойдешь на охоту: он не сольется с лесом, не будет ждать достойную дичь. Тот, кто просто хочет убить, – хорошим охотником не станет. И тот, кто просто хочет выплеснуть накопившуюся ярость, – что может сказать?

Но он один из нас.

Один из тех, для кого сияет Нэйталари. Они из тех, кому я приношу свет скрытого источника.

Не отводя взгляда, я сказал:

–Говори, я слушаю.

–Давно уже так поступаешь. – Глаза Решта блестели все тем же лихорадочным блеском. – Песню нашел и никого не учишь. Прячешь!

Я мог бы повторить слова Хэлми, сказать: «Это мое право». Мог бы попытаться объяснить: «Пока ты не видишь меня, не сможешь понять и мою песню». Но не было смысла. Решт-Лири слышал сейчас лишь свою ненависть.

–А теперь забрал Нэйталари! – Его голос сорвался на миг, стал отчаянием, болью. Но затем Решт мотнул головой, заговорил медленней. Каждое слово, падало между нами будто камень. – Почему ты так поступаешь? Хочешь отомстить всей деревне за то, что тебя не признают посвященным? А ведь на Нэйталари все так надеялись!

Эцэлэт, Эцэлэт! Песня скрытого источника на миг слилась с беззвучным зовом Нэйталари, и я взглянул мимо Решта, увидел ее.

Нэйталари выбежала из-за дома, хотела рвануться ко мне, но столпившиеся возле навеса поймали ее, удержали. Зачем я стою здесь, зачем выслушиваю глупости и оскорбления? Я должен быть рядом с ней. Она моя звезда.

–Ты хоть понимаешь, что ты сделал? – Ярость вновь затопила голос Решта. Почти против воли я снова взглянул на него. – Ты лишил ее поддержки старшей зведы. Да и само посвящение... не могло там быть все правильно, а тебе и все равно, что для Нэйталари это опасно! Даже не думаешь, что с ней теперь будет, без настоящего посвящения.

Я должен был оставаться спокойным. Уйти, не слушать или ответить уклончиво. Но гнев накрыл меня ледяной волной, сделал все вокруг холодным, прозрачным и ясным. Решт был далеко от меня, все жители деревни были далеко, – и лишь Нэйталари была рядом. Она и свет наших источников.

«Ты ничего не знаешь о посвящении, Решт-Лири, – так я мог сказать. – Ты не знаешь о том, что совет деревни не вправе так называться. Не знаешь, что в Сердце Леса нет других посвященных, кроме меня и Нэйталари».

–Нет смысла разговаривать, – сказал я. – Ты не поймешь.

Он ударил так быстро, что я не заметил движения.

Боль обожгла скулу, на миг лишила дыхания. Но не смогла разбить ледяной покров гнева. Беспощадная ясность осталась со мной, и я видел: Решт-Лири не будет щадить меня, он бьет, чтобы убить.

Раз так – и я не буду сдерживаться.

Нэйталари

–Неужели теперь так и будет? Разве к этому ты стремилась?

Запястье обожжено, и ожог течет по линиям ладони – я прикасаюсь к коже, но она холодная, и через миг кажется – пальцы скользят в липкой тине. Бег плещется в крови жаром, шорох утоптанной пыли под ногами то осыпается оглушительно, будто у самого уха, то исчезает совсем. Вместе со звуками меркнут дома, земля и небо сереют. Сейчас пройдет, – повторяю себе, – сейчас все пройдет.

Вопрос Решта тянет меня обратно – я не обернусь, но наш разговор кружится веретеном.

Он оказался рядом, как только я пересекла реку – не заметила, искры источника еще пели перед глазами, а звезды парили вокруг, и все сияло. Его рука сомкнулась на моем локте, как тысячу раз прежде, он попытался притянуть меня ближе, обнять за плечи – я отшатнулась, но он не отпустил.

–Поговори со мной! Неужели мы теперь не друзья?

Такого отчаянного, раненного взгляда у него никогда не было, его печаль просачивается под кожу, я почти замедляю шаг, почти хочу, чтобы все можно было вернуть назад. Решт всегда меня защищал, он примет нас и поможет нам, а потом и все...

Но потом я вспоминаю его суетливые пальцы, скользкий взгляд, дыхание на виске – и копошение на дне его души, и то, с какой злобой он смотрел на Эцэлэта, когда мы вернулись, и понимаю, что не могу простить. Это плохо, он был моим другом, – но я не могу.

–Мне нужно время. Отпусти.

Решт меня не слушает.

–А говорила, – губы его растекаются, трескаются странной улыбкой, – что мы все должны быть вместе.

–Решт, хватит, пусти, – я говорю спокойно. Не хочу обижать его еще сильней, нет, хочу, я хочу чтобы он исчез, нельзя так думать, человек моей деревни, я живу для него и для всех, он прав, все должны быть вместе, но я не могу, – я не хочу с тобой говорить, пока ты такой, будет только хуже.

–Какой? Я прежний, это ты изменилась.

Держит и держит. Мы обходим деревню какой-то кривой дорогой, я почти бегу, скорей бы оказаться рядом с тобой.

–Все хотели, чтобы я стала посвященной.

–Конечно. Но в тебе теперь его свет, ты связана с ним. Неужели...

Мне противно от того, как он это говорит, я вырываюсь и бегу прочь, а он кричит мне вслед – неужели теперь так и будет?

И все остальные свои слова.

Дом парит в солнечных потоках, окна распахнуты, холод звенящий и чистый, как песня источника – но мы разминулись, тебя нет. Колени подламываются, словно оборвались жилы, я соскальзываю на пол и плачу, прижавшись лбом к деревянным доскам. Хочу обратно в лес, хочу чтобы скрытый источник сиял вокруг нас и пел, а они все пусть исчезнут, пусть уходят куда угодно, раз я теперь нехороша для них, раз они не могут тебя принять.

От попыток прогнать слезы я задыхаюсь, но постепенно они стихают, в голове становится серо и пусто, только тревога бьется в виске – нужно тебя найти.

Бегу и не чувствую ни пути, ни своего тела. Ветер несет меня, ветер свистит в груди, сухим холодом отирает глаза и следы слез. Небо холодное, хмурое, близкое – кажется, я еще там, еще с песней источника в вышине, над облаками.

Но я здесь, я в Сердце Леса, должна отыскать.

Эцэлэт! – он близко, зову, но не слышу ответа, только свет плещет навстречу неглубокой теплой волной, нет, не свет, это Кэми, Скэши, другие мои друзья – сияют ярче чем прежде, значит, не напрасно, значит, я все же смогла

Эцэлэт в нескольких шагах, светлый, осыпанный осенним солнцем, горит как один из его лучей. Я хочу к нему, бросаюсь к нему, но кто-то удерживает меня, перехватывает поперек ребер, как в детстве. Я задыхаюсь от гнева. Прежде Решт запретил бы издеваться надо мной, удерживать меня, но Решт там, говорит что-то Эцэлэту – все так надеялись, что с ней теперь будет, не могу разобрать и не хочу знать, весь мир обращается в темный, ранящий гул, как мало в нем света, как мало моего света, недостаточно, я так надеялась, но этого недостаточно и не будет достаточно пока я не совсем звезда

Когда я вырываюсь из чужих рук, все кончено, кто-то разнял их. У тебя на лице кровь. Все в моей душе гаснет, горит только ярость.

–Больше мы не друзья, – кричу Решту, мысленно или вслух, я не знаю, – никогда больше не подходи ко мне, я тебя ненавижу!

Я вижу его глаза – вокруг плещутся блеклые тени, губы его дергаются странной судорогой, и понимаю – услышал. Не прощу.

–Пойдем домой, – говорит Эцэлэт.

Я не был к этому готов, хотя должен был...

–Уйдем, – шепчу я, – уйдем, уйдем отсюда.

Я хочу сказать – уйдем навсегда, уйдем от них, увидим вместе весь мир, но знаю – нельзя, наша судьба другая.

10. Сердце Леса. Осень

Эцэлэт

С самого утра облака набухли дождем, затянули небо низкой пеленой. Лишенный солнечных лучей, дом собраний стал еще мрачнее. Серые стены, тени в углах, осенняя сырость, – таким он сегодня был. Топь.

–Я хочу помочь, – сказал Атеши.

Он уже дважды повторил это, – настойчиво, но терпеливо, словно я был ребенком, еще не знающим простых вещей. Или диким зверем, которого надо подманить. Или безумцем.

Конечно же, безумцем.

Я отвернулся, нашел взглядом Нэйталари. Она сидела на скамье у окна, рядом с Мишмой, и та тихо говорила что-то и улыбалась. Слов было не различить – журчали, сливаясь. Нэйталари вскинула голову, посмотрела на меня, и столько тоски было у нее в глазах, что я готов был отмахнуться от Атеши, позвать ее и увести.

Что странного, если так поступит безумец?

–Эцэлэт. – Атеши взял меня за локоть, заставил повернуться к себе. – Выслушай.

Впервые за много лет он обратился ко мне по имени, решил поговорить, – прежде просто не замечал или гнал прочь. Глаза его, очерченные сеткой морщин, смотрели серьезно, устало. Казалось, вот-вот он откроет мне тайну, – если только я захочу поверить ему.

Но даже если захочу – не смогу поверить.

Зря Атеши прикоснулся ко мне, его чувства плеснулись слишком явно. Неприязнь и опаска – я досадная помеха, мешаю ему.

Зря я дал ему прикоснуться к себе, он мог понять, каким я его вижу: липкой тиной, пытающейся вобрать в себя свет. Свет моей Нэйталари.

Если я скажу это вслух – что тогда будет?

–Нэйталари еще очень молода, – проговорил Атеши. Он смотрел на меня по-прежнему, со строгой печалью. – Она только начала трудиться у источника, тратит очень много сил. Ей нужна поддержка. А вместо этого… она выматывает себя, поет одна.

Он вздохнул, взглянул в ее сторону.

Вот в чем дело, вот почему он позвал нас сюда.

Вчера, когда мы вернулись домой, я сказал: «Ты пела, и я видел, источник счастлив, что ты с ним». Мы сидели на полу под окном, Нэйталари прижималась ко мне так тесно, что я слышал, как колотится ее сердце, чувствовал каждый вдох. Ей было больно за меня, но я не хотел думать о том, что случилось. Я не успел смыть кровь, и следы драки еще горели на лице и под ребрами, – но ярость ушла, отступила. Мне не хотелось вспоминать, как я готов был убить Решта, словно он чужой, словно мы не жили всю жизнь рядом. Не хотелось вспоминать, как он готов был убить меня.

«...Атеши не верил мне, что я говорю с источником, что источник может говорить с кем-то», – сказала Нэйталари. Я должен был поделиться с ней правдой, которая открылась мне сегодня, но мысли не слушались и слова не шли. Те, кто называют себя советом – топь, жаждущая приникнуть к звездному свету, но не понимающая его. Нэйталари видела это, как и я, но – как и я до сегодняшнего утра – не понимала до конца, что это значит.

А я, все ли я понял? Если все так, почему же источник не померк за эти годы? Что еще скрыто от нас?

«И источник будет рад, если ты придешь к нему одна, без них. Я знаю», – так я сказал Нэйталари, а она тихо ответила: «Я хочу, чтобы ты был там со мной».

Поэтому мы пришли к кругу камней поздно вечером, когда все уже разошлись, а потом утром – затемно.

И Атеши так недоволен этим, что теперь говорит со мной.

–Я могу тебе помочь, – сказал он. – Объясню, как поддержать ее, дам совет.

Как зайти в трясину и не выбраться – только такой совет он может дать.

–Не нужно, – сказал я и безмолвно позвал Нэйталари.

Прибитая дождем трава распласталась на мокрой земле, каждый шаг был вязким, неверным. Стоило ступить на крыльцо – и на нем остались следы, темная глина. Поэтому я не пошел сразу внутрь, а начерпал воды, смыл грязь с ног, чтобы не истоптать пол нашего жилища, такого светлого, чистого. Уже холодно, скоро придется одевать сапоги, уже пора бы, – но как обычно осенью, я не хотел этого. Песню скрытого источника ничто не заглушит, но, ступая по траве босиком, я был к нему ближе.

Он звучал сегодня так отчаянно и тоскливо. Почти молил, и звон рассыпался слезами, пел: Спаси, спаси, и меня тянуло к нему, неудержимо. Я должен отправиться в чащу, вместе с Нэйталари. Ей нужен отдых от жадных и слепых сердец, от рук, тянущихся к ее свету.

Если мы хотя бы ненадолго не покинем деревню, я сойду с ума. По-настоящему – вместо родных, знакомых с детства лиц, начну видеть чудовищ. Перестану верить их словам и чувствам, отвернусь ото всех, кроме Нэйталари, она единственная будет сиять во мраке.

Это уже так.

Вот почему скрытый источник плачет о нас, вот почему зовет. Нэйталари нужен отдых, а мне нужно вернуть ясность мыслям и понять, что нам делать дальше.

–Хочу пойти в лес, вместе с тобой, – сказал я, и Нэйталари, тут же кивнула, соглашаясь:

–Да, давай уйдем, хочу уйти.

Скрывшись под песней теней, я пересек деревню, добрался до гостевого дома и позвал Тилани. Он вышел – такой усталый, что я едва не начал расспрашивать, отбросив осторожность. Но увидел вдалеке, в пелене моросящего дождя, две смутные фигуры, и лишь рассказал, что мы уходим. Условился о встрече после заката и вернулся домой.

И теперь стоял на крыльце, слушал голоса источников и не мог успокоиться.

Дверь скрипнула, доски пола отозвались на легкие шаги.

Я обернулся и обнял Нэйталари. Нежность, печаль и сила, любовь, горячая и острая, – все переплелось, стало неразрывным.

Моя звезда. Мы вместе, и мы все сможем, преодолеем все.

К вечеру дождь стих. Серая мгла уползла за край леса, и закат укрыл деревню огненной тенью. Воздух стал холодным, льдистым, и я знал, что земля в ночи покроется обжигающей изморозью. Снова подумал о том, что надо бы обуться, но не смог себя заставить. Как и каждую осень, буду медлить до первого снега.

Я взял лук, проверил стрелы и запасную тетиву. Даже если меня ненавидят здесь, пока я не стал изгнанником – я все еще охотник Сердца Леса, у меня есть долг перед деревней. Раз ухожу в лес – должен вернуться с добычей.

Нэйталари ждала меня на пороге. Снова сменила полотняную одежду на кожаные штаны и куртку, а тяжелую косу скрутила на затылке. Камень-имя закатным светом мерцал в волосах. Нэйталари кивнула, словно отвечая на незаданный вопрос, и взяла меня за руку.

Тилани уже был на месте – сидел, зябко обхватив себя за плечи, на поваленном стволе старой сосны. Смотрел в чащу и нас сперва не заметил, встрепенулся, только когда Нэйталари окликнула его.

–Мы уйдем на пару дней, – сказал я. – Хочу послушать источник. А когда вернемся – приходи к нам, решим, что делать дальше.

Тилани кивнул, обвел нас встревоженным взглядом. Его руки беспокойно двигались: то ныряли в растрепанные волосы, то теребили край рубашки, то барабанили по стволу.

Два, три дня – совсем немного, но время уходит, и пророчество близится, а мы еще ничего не поняли, не знаем, как остановить врагов.

–Прости, что все так, – сказала Нэйталари Тилани. – Я даже не знаю, как с ними говорить о пророчестве, они…

Они не могут понять даже источник своей деревни, не могут поверить его посвященной, не могут признать меня. Что им враги из древней легенды? Отмахнутся, как от детской сказки.

Но даже если никто нам не поможет – мы справимся сами.

–Будь осторожней, Тилани, – сказал я.

Он взглянул в сторону деревни, помедлил мгновение и ответил:

–Вы тоже.

Да. Нам всем нужна осторожность.

Нэйталари

Прошлое теперь как земля под пеленой тумана – размытая, вязкая. Чувствую, но не хочу смотреть. Хочу отвернуться или запрокинуть голову к небу, к звездам, к Эцэлэту, не отводить глаз, пока все не позабуду.

Но я помню и не желаю забывать тот день, когда впервые услышала про его песню. Помню дым общего костра, вкус хлеба и сладость запеченных ягод, помню чуть отрешенную усталость – Атеши привел меня к источнику на рассвете и после долго объяснял что-то дома. Помню голос – не разобрать теперь, чей. Тревога взрезала шепот, и потому я услышала. Новая песня, разрушительная, Эцэлэт.

Атеши тогда сердился, если я спрашивала о песнях. Хмурился, говорил: «Позже», – а во время следующего урока принимался меня ругать. Он не говорил ничего плохого, но голос до сих пор иногда звучит в памяти– медленные, тяжелые слова. Тогда мне казалось – он тщательно их выбирает, чтобы меня не ранить, но, может, он напитывал их силой. «Я рад учить тебя, – произносил он вполголоса, – я хотел бы приступить к новым песням. Но...» В тех днях, которые помню, я уже мечтала, чтобы он не продолжал, потому что знала, что будет дальше. Я невнимательна, я слишком поспешна, я ухожу слишком глубоко в песню, а если нет, то не могу сосредоточиться. Я слушала и дышала все медленней, пока его голос тоже замедлялся, слова становились все осторожнее и больнее. Пальцы у меня дрожали, и, чтобы скрыть эту дрожь, я переплетала их вместе, – если б Атеши заметил, отказался бы от занятий на несколько дней, раз я не могу выслушать и принять его наставления спокойно. «Тебе ведь и не нужно много песен, – говорил он в конце утешительно, мягко, – твой свет – вот, что главное».

Постепенно я все про себя поняла и почти перестала спрашивать, и про песню Эцэлэта тоже сперва не спросила.

Прошел месяц или два – много похожих дней – и Решт сказал: я смогу узнать эту песню. Сказал так гордо, словно сам собирался ее найти. Мы ушли в тот день далеко от деревни – в тайне от Атеши Решт учил меня драться. Выбрали огромную поляну – другая сторона леса брезжила вдали. Воздух звенел от жары, редкие вздохи ветра взбивали медовые и терпкие запахи над высокой травой. Когда мы оба устали, устроились отдохнуть на краю знакомых зарослей. Решт отдал мне яблоко и настойку из брусники, она была перебродившая, слишком сладкая, глаза у меня слипались, роящиеся голоса шмелей мешались с голосами земли и ветра. «Смогу узнать, – повторил Решт, – мне он точно расскажет». Взгляд его был веселым и безмятежным, хотя сейчас я скорей знаю это – а самого взгляда не могу представить, не помню. Мне стало обидно, что Решт узнает новую песню, а я не могу выучить даже известные всем. А еще я считала, Эцэлэт правильно поступает, справедливо. Зачем учить тех, кто тебе не верит, считает сумасшедшим, не верит в твое посвящение? Об этом не стала говорить – знала, к чем такой разговор приведет. Решт как всегда рассмеется, скажет: «Только тебя я согласен признать посвященной», – будет меня щекотать. Потому я сказала только: «Эцэлэт никого не учит. Даже своего учителя не научил». А Решт обнял меня и ответил: «Тайна от учителя – самое обычное дело! Мне он расскажет. Захочет дружить со мной». Мне вдруг стало стыдно, стыдно до дурноты, что мы обманываем Атеши, мне противно было это слышать про Эцэлэта – и я не стала дальше спорить. Решт сказал еще: «Поспи, если устала, я тебя посторожу» – наверное, из-за моего взбаламученного молчания. Я так ему тогда доверяла! И правда могла бы заснуть. Но я сказала: «Нам пора возвращаться».

Когда Эцэлэт отказал, Решт так разозлился! Глаза остановились, подернутые мутной пеленой, губы побелели от гнева. Совсем недавно он смотрел так же. Ругался много недель, говорил даже, что Эцэлэту не место в нашей деревне, раз он думает лишь о себе. Тогда я решилась спросить у Атеши про песню. Испугалась, что Эцэлэта и правда могут выгнать. Но Атеши сказал: «Эцэлэт считает, что он сам по себе. У него свой особенный мир в нашем обыкновенном мире. Но мы все равно заботимся о нем. Таков наш долг». Потом он заговорил про то, что я не должна пытаться искать новые песни, пока не освою все, что он объяснял – и впервые его выговор меня не расстроил.

Теперь мы отправились к скрытому источнику. Лес дышал влажной прохладой, уже совершенно черный, хмурый. Изломанные силуэты ветвей сплетались над нами разлохмаченной сетью, звезды покачивались в этой сети, пронзительно далекие. Осенние запахи отдалились, подернутые ночным инеем. Я сжимала руку Эцэлэта, двумя ладонями пыталась отогреть его прохладные пальцы – хоть и понимала, что для настоящей помощи света мне сейчас не хватит. Но чем глубже мы уходили в чащу, чем прозрачней и ближе звучала песня скрытого источника, тем легче мне дышалось. Вязкий морок, опутавший Сердце Леса, казался теперь сном – дурным, душащим, но преодолимым. Скрытый источник заискрился перед нами, и, как и прежде, я замерла – все звезды здесь, мы здесь! Отчаянный восторг и смущение охватили меня, когда я ощутила память источника, вновь возвратилась в тот миг, когда он связал наши судьбы – он горел здесь все так же ярко. Эцэлэт обнял меня, и я поняла, что живу.

Охотничий дом, как и лес, стал холодным, сумрачным, хмурая морось пропитала доски – но мы не следили за огнем, нам не было холодно. Все плохое ушло, я представляла, что на многие дни пути мы одни, только мы, наш свет, наши голоса. Я знала, что потом устыжусь этих грез, я жалела о том, что покинула источник, оставила его со слепыми, жестокими людьми. При воспоминании об этом мне хотелось плакать. Мой свет ничего не изменил, его слишком мало. Я сияю, но стало даже хуже – словно свет вырвал из сумерек все, что раньше оставалось смутными тенями за гранью видимого мира. При мысли об этом печаль и ярость пронзали меня, в недолгих, сбивчивых снах я бежала обратно – вычерпать душу до дна, изменить их. Эти сны или обрывались на границе леса, или заканчивались кошмарами. Наяву все отступало, наяву со мной был Эцэлэт. Я прижималась к нему крепче и спрашивала: «Нам еще не пора возвращаться?», а он отвечал: «Еще нет, ты должна отдохнуть», – и все мои тревоги таяли в его прикосновениях.

Прошло две ночи, когда он сказал, что научит меня своей песне.

Я стояла у окна, наблюдая, как расцветает за деревьями бледное, прозрачное утро. Мир замер на границе зимы, наш дом стал его раскаленным сердцем. Я подумала: «Как будет неловко, если Хэлми сюда придет», впервые за прошедшие дни улыбнулась, вспомнив кого-то из деревни, и решила разбудить Эцэлэта. Но не смогла – сидела рядом, смотрела на его спокойное, светлое лицо, перебирала его лунные волосы. Сны стирали тени тревог, тени тех лет, что он провел в нашей деревне, как отверженный. Сны или то, что я рядом – хотя я ведь за все эти годы так ему и не помогла. Но я чувствовала – он слышит, как наши пути соединяются, как вместе звучат наши души. Я затихла, очарованная этим звучанием, сон и явь перемешались.

А потом он сказал.

Я виском прильнула к его груди, наши песни звучали вместе, сияли, как рассвет над водой, спокойной и медленной после грозы. Эцэлэт протянул руку к уснувшему очагу – я собиралась разжечь его, но опять позабыла – тихо пропел несколько слов, нас окатило теплом. Я подумала: «...вот бы всегда», и Эцэлэт сказал:

–Научу тебя своей песне.

Эти слова прозвучали так близко, я услышала их кожей, их эхо во мне разбило сердечный ритм. Дыхание оборвалось – счастьем вперемешку с тревогой. Я представила, как он слушает меня, и ничего не получается, как Эцэлэт говорит: «Может быть, мы поторопились», повторяет что-то из слов Атеши, и у меня потемнело в глазах.

Но гораздо сильней была жажда, восторг – раскаленный, слепящий.

–Да, – зашептала я,– да, да, я всегда хотела узнать.

Весь день мы бродим по остывающим тропам. Иногда я замечаю, как мир медленно, вдох за вдохом, выцветает – последние яркие листья, последние стебли, омытые туманом и холодной росой. Но лишь иногда – рядом с нами все светится. Тишина, окружившая нас, глубокая, безмерная. Только твой голос звучит, да слышится плеск реки, мерный, от холодов потемневший, и пение наших душ, переплетенных в земле и в небе. Но эта горящая тишь – прозрачная, чистая, только наша, мне хорошо в ней. Многоголосье деревни кажется отсюда пустым и мутным. Я не хочу возвращаться.

Эцэлэт показывает свои охотничьи пути и ловушки – следы и знаки одинокой жизни здесь.

И рассказывает про песню.

–Сначала мне показалось, это эхо источника, – говорит он задумчиво, – оно становилось все яснее, и я понял, что, иногда, засыпая, уже слышал эту мелодию, но если пытался вслушаться, всегда просыпался, она исчезала. А затем услышал наяву, все яснее, и не просто услышал, а начал понимать, и чем больше понимал, тем отчетливей она звучала.

Мы сидим на земле, на его расстеленной куртке, и я черчу линии на его ладони, запястье, тереблю шнурок на рукаве его рубашки – не могу успокоить руки, так боюсь подвести. Скрытый источник поет совсем близко, ласково меня утешает – как речная вода. Но слова Атеши застряли у меня в голове, память обрушивается пыльными комьями. Как бы я хотела быть достойной Эцэлэта, способной тоже найти песню, способной изменять сердца людей своим светом! Но я не такая. Я уже даже не знаю, для чего мой свет был так нужен, почему он, такой слабый, мог так много значить для Атеши.

Я не такая, но для Эцэлэта изменюсь. Я постараюсь.

–Покажи мне, – из-за волнения голос у меня звучит почти требовательно, безоглядно, – хочу попробовать.

*

Стрела рассекла сумерки, впилась в кору – эхо песни рябью откликнулось в земле и в небе, ветви зашумели над нами, осыпая изморосью и хвоей. Обжигающее, губительное спокойствие песни еще звучит во мне, еще чувствую ее форму сердцем – зажатый в ладонях кинжал. «Она бьет в самый центр жизни, – объяснил мне Эцэлэт, – ее никак не заметишь, пока она не ударит. А если спеть ее над оружием и укрыться покровом песни теней, то оружие станет почти таким же неразличимым». Я хочу попробовать спеть еще раз, но так и не поняла, хорошо или плохо у меня получается. Эцэлэт сказал, что хорошо, его радость меня согрела – я хочу поверить, но не могу, пока не узнаю наверняка.

–Конечно, стрелой можно убить и без песни, – он прячет стрелу в колчан, а я прижимаю ладонь к стволу – песня длится в древесной жизни, в соке, пресном сейчас, как вода. Мой свет проникает в рану, омывает ее, звучание становится все острей. – Или просто скрыть стрелу песней теней. Но так достаточно даже касания, чтобы песня проникла в самое сердце. Конечно, ей не нужна стрела. Ты можешь сокрушить и камень, и сердце одной лишь песней. Но тогда нужно сосредотачиваться на цели – а со стрелой достаточно петь и стрелять.

–Надеюсь, смогу научиться. – С каждым словом мой голос тает. Так сложно признаться! – ...Я разрушительных песен не знаю. Атеши говорил, мне не нужно.

Эцэлэт устраивает лук за спиной, луна сквозь ветви серебрит его волосы.

–Когда вернемся в деревню, уже будешь петь ее, – он говорит так уверенно – хочется шагнуть к нему, вдохнуть эту веру с его губ. Он ловит мой взгляд, улыбается. – Она своевольная, но вы поладите.

На миг его черный взгляд обращается в неизвестную даль, луна тонет в этом взгляде, ночь пропитывается им, становится гуще, глубже. Эцэлэт произносит решительно:

–Хэлми научил меня всем разрушительным песням, которые знал, хотя их и мало. Я научу тебя.

–Хорошо, – я беру его за руку, но это прикосновение слишком далекое, далекое как луна, и я подхожу ближе – сквозь ночь, по остывшей земле, ближе, чтобы слышать его сердце, – чем больше я вспоминаю, тем сильнее чувствую… как все было неправильно.

Сейчас – правильно.

Эцэлэт порывисто обнимает меня – прячет от непроглядного холода, от моей памяти, от деревни, в которую нам предстоит вернуться.

–Я должен был раньше понять. Заговорить с тобой. Тебе было сложнее, чем мне, тебе приходилось слушать Атеши, слушать их всех… Ничего. Все как надо, теперь мы все сумеем.

Я хочу забыть, хотя бы на время, что лес прячет нас, хотя бы пока Эцэлэт так близко – но дни в деревне вскипают в голове, оседают горькой и затхлой взвесью. Я вспоминаю Решта, вспоминаю дом совета. С внезапной ясностью вспоминаю обрывок сна – дверь заперта, я не могу уйти, окна темны от пыли или еще чего-то, так непроглядно, словно дом погрузился на дно болота. Нас не оставят в покое, и я должна обсуждать с советом свои решения. Атеши почти не говорил со мной об этом, и до сих пор я не задумывалась, что мое слово может что-то значить. Но я знаю – так должно быть, и я не могу просто забыть. Моя судьба, их судьбы, судьба деревни – все это неразделимо.

–Но ведь мы не можем, – бормочу я растерянно, – совсем их не слушать.

–Пока мы не поймем… как все изменить, – голос Эцэлэта ясный, решительный, – будем просто избегать их. Делать то, что должны. Я буду рядом с тобой в песне теней. Они не заметят меня и не смогут прогнать. Ты будешь петь с источником, и у них не будет повода упрекать тебя. Я думаю, что нам делать. Я скоро пойму.

–Хорошо, – шепчу я в ответ, но все думаю о доме совета. Наверное, Атеши знал, что живая я не гожусь для такой судьбы. Потому только мой свет и был важен, – я так боюсь, что я… Я твоя звезда, но не знаю, кто я была до сих пор. Я боюсь, что эта судьба… что мне нет в ней места, боюсь подвести.

Жалкие, глупые слова – это признание меня обжигает, я пытаюсь прогнать слезы, но все зря. Я хочу быть рядом с Эцэлэтом сильной, но я так беспомощна, так беззащитна, я ненавижу себя.

Эцэлэт берет меня за плечи – глаза его чернее упавшей на мир ночи, и голос его бьется в моем сердце.

–Твоя судьба – быть со мной. Иначе ты не приходила бы к моему источнику, он не звал бы тебя. Он просил спасти тебя. Атеши… Атеши хотел решать, какой будет твоя судьба. Но у него не было и нет на это права.

11. Сердце Леса. Осень

Эцэлэт

Скрытый источник исполнил мою просьбу – вернул мыслям ясность.

Нэйталари следовала за мной по охотничьим тропам. Мы вместе читали следы зверей, проверяли ловушки. Она ступала бесшумно, след в след за мной, лес приветствовал ее как свою. Пропускал, – не кидал под ноги коряги, не пытался хлестнуть ветвями по лицу. Лес знал, кто она, знал, кто я. Лес был мудрее, чем люди нашей деревни.

Два дня мы бродили, и я думал обо всем, что нам известно. Тилани сказал, что враги уже в пути, остановить их сможет источник Сердца Леса, а поможем ему мы с Нэйталари и другие люди, которых Тилани еще не нашел. Кто они? Не из нашей деревни, это ясно. Наши соседи, на полпути к которым сияет скрытый источник? Их охотник, Карнэри, порой заходил в эту часть леса, мы встречались в хижине, он стал мне другом. Я открылся ему – много лет назад – и он поверил, что я посвященный. Не усомнился даже когда я рассказал, как совет отверг меня. Может быть, кто-то из посвященных соседней деревни поможет нам прогнать врагов?

Но ночь унесла мою надежду. Пелена сновидений пропиталась тревогой, холод во сне жалил, как иглы ледяной песни, а звезды едва виднелись сквозь дым. Этот дым становился чернее с каждым мгновеньем, грозил поглотить небо, – и я собрал все силы, вырвался в явь.

Проснулся и увидел, что и Нэйталари бьется в сетях кошмара, сжимает кулаки, дышит прерывисто и часто. Или наш кошмар был общим? Я разбудил ее поцелуем, не позволил говорить ни себе, ни ей, и мрак отступил. Нам было светло в ночной темноте и жарко, хотя очаг не горел.

Но утром я вспомнил сон и вчерашние мысли и понял: нет, если бы нужные люди жили рядом, в соседней деревне, Тилани уже знал бы это. Они где-то далеко, поэтому он и не может отыскать.

Но нельзя полагаться только на пророчества.

Едва эта мысль вспыхнула, и моя песня, – живущая в луке, прячущаяся в груди, горящая в следах на земле, – зазвенела в ответ. Я вопьюсь в сердца врагов, пела она. Я уничтожу их лодки. Пой меня!

Она просилась наружу, разрушительная, тайная, – и рядом был человек, достойный принять ее.

Лес вместе со мной слушал, как поет Нэйталари.

Осенний свет падал на ее закрытые веки, касался губ, тенями вычерчивал скулы. Лес замолк: я не слышал птиц, не слышал скрипа ветвей и шелеста опадающей листвы. Только голос Нэйталари. Эта песня была словно создана для нее – да, я нашел ее для своей звезды, хотя еще не знал об этом, – голос летел стремительно, жаждал пронзить сердце врага.

Я слушал и понимал, почему Атеши не учил ее разрушительным песням.

Он боялся, не хотел давать ей оружие, знал, что когда-нибудь она поймет все про совет деревни, увидит топь. Только свет Нэйталари был ему нужен, больше ничего. Но у нее будет оружие, и моя песня, и другие, известные многим. Если бы только можно было оставаться в лесу, пока Нэйталари не выучит их все.

Но уже пришла пора возвращаться.

Обратно мы шли окружной, долгой тропой. Вдоль реки, мимо ивы, склонившей к воде, – прежнего убежища Нэйталари. Деревня близилась, источник сиял вдали, деревья то заслоняли его, то открывали вновь. Когда мы добрались, Сердце Леса стало уже темным, спящим. Облака разошлись, и в просвете над головой виднелась небесная дорога, текла, встречала нас. И источник горел пронзительно, остро, – от одного взгляда на него до боли в груди хотелось петь. Я видел, с какой тоской и любовью смотрит на него Нэйталари, и как он отвечает ей, зовет. Ждет, когда она подойдет, протянет руки к свету. Его единственная посвященная.

Но сперва нужно было отдать добычу: зайцев, попавшихся в силки, и белок, которых мы настреляли в последний день.

Вокруг общего костра уже было пусто, лишь двое укрывали остывающие угли золой. В темноте я не разглядел, кто там трудится, а они и вовсе не увидели нас. И не услышали – мы все еще ступали бесшумно, как в лесу.

Склад тоже спал – ни шагов в глубине длинного дома, ни огонька. Мы свернули к соседнему жилищу, маленькому, с резными стенами и высокими узкими окнами. Говорили, что это один из самых старых домов в деревне. Помнит ли он время, когда здесь был настоящий совет, когда на вечернюю песню собирались посвященные, а не самозванцы? Я вздохнул, и Нэйталари на миг прижалась к моему плечу.

На стук вышла Шанши. Сонно посмотрела на нас, задержалась взглядом на связке добычи и сказала:

–А, Эцэлэт. Клади сюда, сейчас разберу. – И словно вдруг поняла, кто стоит рядом со мной. Вмиг проснулась, пробормотала почти испуганно: – Нэйталари… ты вернулась, как хорошо, все так волновались…

Прежде, чем Нэйталари успела ответить, я шепнул:

–Идем.

И коснулся мыслью, добавил: незачем, незачем говорить с ними. Источник ждет тебя, ждет твоей песни.

Как же он скучал по Нэйталари, как был рад ее возвращению! Омывал руки, осыпал бликами волосы, бесплотными искрами мерцал на ресницах. Я обнимал ее – легкую, готовую взлететь, умчаться к звездам, – дарил ей сияние скрытого источника. Наш свет сливался, наши песни кружились, сплетаясь друг с другом. Мне хотелось, чтобы это длилось вечно, но я помнил – скоро нужно будет отступить от круга камней и увлечь за собой Нэйталари. Но сейчас мы горели вдвоем, и ничто не скрывало нас.

Когда мы перебирались по мосткам, я замешкался, размышляя, заслониться ли песней теней, стать ли незаметным. Но потом махнул рукой, – деревня спит, кто нас увидит? Я не хотел отвлекаться, хотел быть с Нэйталари полностью, каждой частицей души.

И лишь когда наши голоса смолкли, когда Нэйталари подняла на меня сияющий взгляд, а мир обступил нас текучей темнотой, я понял, – мне стоило скрыться.

Должно быть, они только пришли и теперь стояли на берегу. Три сумрачные, тусклые тени. В руке одной из них качался светильник, хрустальный шар в медной оплетке. Звездное пламя трепетало в нем, разгоралось все ярче и, наконец, выхватило из темноты лица. Атеши, нахмурившийся, строгий; Зири, не скрывающая злую улыбку; Найяр, с ненавистью глядящий на меня.

Нэйталари обернулась, увидела их, и замерла в моих объятиях, напряженная, как тетива.

–Нэйталари. Эцэлэт. – Голос Атеши звучал как подавленный вздох. Разочарование, превратившееся в слова. – Где вы были?

–В лесу, – ответил я.

–Почему вы решили уйти? – Спрашивая это, Атеши смотрел на меня, требовательно и сурово. Будто имел право распоряжаться каждым нашим шагом.

–Я пошел на охоту и взял Нэйталари с собой.

–Эцэлэт, знаешь ли ты, – голос Атеши стал резче, – чем отличается человек из совета от остальных людей деревни?

Я почувствовал, как раскаляется душа Нэйталари, как ответные слова теснятся в ее горле, – безоглядные, бьющие наотмашь. Я и сам готов был сорваться, крикнуть в лицо самозванцам: «Я знаю, кто вы, вижу вашу ложь, теперь и не пытайтесь обмануть меня!» Но сдержался. Крепче обнял Нэйталари и сказал:

–Да. Я-то прекрасно это знаю.

Зири подняла повыше светильник, взглянула на мою звезду.

–Ты хоть понимаешь, какая у тебя теперь ответственность? – Слова звучали как отрывистый лисий лай. – Перед всей деревней! А ты, вместо того, чтобы работать, убегаешь в лес с этим вот!

–Да Эцэлэт совсем уже спятил, – сказал Найяр. Даже без прикосновений я ощущал его гнев. – Не соображает, что можно, а что нельзя.

–Прекратите. – Голос Нэйталари рассек воздух словно клинок. Казалось еще миг – и она запоет мою песню. – Вы все равно ничего не измените.

Зачем они пришли сюда ночью, неужели не могли подождать до утра? Почему не дали Нэйталари побыть с источником, впитать его радость и счастье? Он стонал сейчас позади нас и, казалось, умолял прогнать самозванцев.

Мы должны понять, как это сделать.

Я повел Нэйталари прочь. Лишь на миг обернулся и сказал стоявшим на берегу:

– Она мой предвестник и должна быть рядом со мной.

Никогда, никогда им не изменить этого.

Нэйталари

В этот раз я ловлю дверь в последний миг, затворяю осторожно и тихо.

Позади – бездвижная, вязкая тишина, в которой медленным шелестом проступают их голоса.

Не различаю слов и не хочу различать – довольно того, как тянутся ко мне сквозь трещины в дереве их тени, как зияют их голодные сердца. Больше я не смогу остаться с ними возле источника одна, пусть это трусость – я не смогу.

Но именно это Атеши считает необходимым.

Все наши с Эцэлэтом поступки для него – опасные капризы, легкомысленная блажь. Прежнее нежелание слушать, неглубокое, равнодушное, обратилось стеной из камня. Как будто я не выросла в его доме, не прислушивалась к нему всю жизнь, как будто он должен терпеть в доме совета чужую девчонку, незнакомую и вздорную. Я и чувствую себя чужой, я хочу быть чужой этим людям, только наш источник и Эцэлэт родные мне. Но Атеши не желает меня отпускать, и совет не желает. Мой свет нравится им сильней, чем прежде – вот почему они так разозлились из-за того, что мы ушли. Я слушала их, а стены сдвигались, все тесней делался воздух – их голоса не оставляли для вдоха места. В какой-то миг я увидела, как близко навис мой сон, вспомнила темную его духоту и запертую наглухо дверь. Не успела остановиться – шагнула к выходу, просто проверить. Дверь оказалась не заперта, и я не хотела упускать этот миг, пока сон еще не захлопнулся и не задушил. Я хотела вернуться к Эцэлэту.

Вечер полон влажным туманом, звенящей прохладой. Уже совсем темно, только алая полоса реет над тревожно дрожащим лесом. Я вслушиваюсь в прозрачный плеск дождя, чтобы не слышать голоса за спиной. Мутный из-за осенней мороси свет окон качается болотными огнями.

–Ну и что теперь?.. – раздается из дома приглушенное шипение Зири. Я не хочу слушать, не хочу знать больше, чем знаю, и срываюсь во тьму. Каждый следующий шаг падает в пустоту – как во сне, когда вдруг исчезает земля. Я иду меж подступающих молчаливых домов, меж болотных огней, и меня настигает уже знакомое чувство – одиночества, тишины, того, как отличен мой свет от всего вокруг. Мне хочется скрыться за песней теней, чтобы его уберечь, хочется позвать Эцэлэта – но это ведь трусость. Сквозь шелест воды слышится эхо других шагов – кто-то идет за мной следом, я знаю кто, не хочу видеть. Я знаю: если обернусь и встречусь с ним взглядом, не смогу сдержаться, потянусь к Эцэлэту мысленно – и все будет как в прошлый раз или хуже. Но этого допускать нельзя, пока мы не решили, что делать. Когда-то деревня часто казалась мне слишком медленной, скучной, но теперь все вокруг исказилось, стало почти враждебным. Я пожалела бы о мирном покое прежних дней – но в нем ведь нет правды. Да и покоя никогда не было. Нет, ничего не менялось, все всегда было как сейчас – просто я не видела.

Чем дольше иду, почти убегая от шагов за дождем, тем дальше земля, тем сильнее кренятся размытые крыши и окна. Мир шаткий, мир вот-вот перевернется, и я увижу совсем другой мир – тот, к которому не хочу оборачиваться. Лишь переступив порог нашего дома, захлопнув и отбросив промозглую ночь, я в безопасности. Как я замерзла!

В доме тепло, очаг потрескивает, рассыпает вокруг веселые блики – комната теперь совсем обжитая, совсем наша. Эцэлэт сидит у огня, смотрит встревожено – словно мой непрозвучавший зов все же его коснулся. Я улыбаюсь в ответ, пытаюсь разжечь свет в сердце прежде, чем подойду. Я хочу быть сильнее. Чернильный холод за окнами как беззвездная пустошь, только свет источника брезжит вдали.

Тилани тоже здесь, взгляд у него рассеянный и усталый, словно все вокруг он видит сквозь тревожный сон – а может быть, так и есть. Я думаю о далеком предсказании, которое может сбыться, о врагах, что приближаются к нашей земле, о том, как похож наш дом на убежище, о том, что все, что происходит сейчас в Сердце Леса, не могло быть никем предсказано. Мысли путаются, враги из-за моря, и Решт, и Зири – все сбивается, свивается в один клубок. Это ужасно, хочу остановиться, но не могу, словно сама стягиваю силок на шее. Только прильнув к твоему плечу, могу дышать снова.

Эцэлэт дает мне чашку с вином, но летний вкус кажется выстывшим, блеклым. Смотрю на огонь, но и он не согревает – сквозь пламя я различаю темную пустоту за нашими стенами, безмолвные силуэты домов, шаги за спиной. Эцэлэт обнимает меня, близкий стук его сердца, течение песни прогоняют тревогу. Мы втроем стараемся отгородиться от мрака разговором, даже шутим, – Тилани рассказывает, как сложно ему было в пути, как он пытался поймать рыбу, но чуть не утонул в ручье, звучит вообще-то довольно мрачно, но у него выходит забавно – как чудное приключение во сне.

Но беседа то и дело сбивается, гаснет, исчезает под тяжестью мыслей и молчания вокруг дома. Я заговариваю про Атеши, но слова бегут прочь. Не могу. О чем рассказывать? Они не хотят принять нас и наверное уже не примут, ничто их не убедит.

–Как так может быть? – От отчаянья мой голос дробится, не могу удержать. – Разве они не видят, что вредят источнику, деревне – тем, как поступают?

Эцэлэт молчит. Взгляд такой непроницаемый, сосредоточенный, черный – алые отсветы очага тают, коснувшись его зрачков. Он хочет сказать о чем-то важном, и холодный вес этих слов я чувствую кожей, сердцем – там, где мы едины, там, где звучит его песня. Может, он сердится? Может, я не права, сама делаю всем хуже, раз не могу договориться с советом? Ведь это тоже теперь мой долг.

Но Эцэлэт говорит о другом.

–Они не прошли посвящение по-настоящему, – дождь, стрекот поленьев, все ночные звуки стихают – его голос затмевает их. – Они… не полностью посвященные.

Последнее слово тает в дрожащей полутьме, но другие звуки не возвращаются. Даже сердца своего не слышу, даже песни души – так немыслима эта правда, так неопровержима. И так огромна та ложь, в которой я провела всю жизнь. Я не могу усомниться в твоих словах – не только потому, что твой голос пронизывает сердце, не потому, что я твоя звезда.

Я услышала правду – и опрокинутый, искаженный мир встал на место, стал понятным, объяснимым – пусть и ужасным. Я смотрю на Тилани – он кивает, не знаю, в ответ ли словам Эцэлэта или своим видениям.

–Ты должен был стать посвященным нашего источника, а не они! – выпаливаю, слова обжигают. – Вот почему они не хотели тебя признать!

–Но я принадлежу скрытому источнику, – отвечает Эцэлэт изумленно, а я лишь упрямо встряхиваю волосами. Кажется, имя вот-вот сорвется с косы, и не нужно его искать, мне больше не нужно имя, не имею на него права.

Я всегда была убеждена – правда важнее всего. Не правда слов – истинное, верное видение. От того, что весь мой мир с детства был исковеркан, голова кружится, перед глазами мутные пятна. Как я могла всю жизнь провести рядом с Атеши, не замечая лжи, не видя его преступления? Способна ли я видеть настоящий мир, или эта слепота останется со мной?.. Раз я ничего не видела, ничего не понимала, чем я отличаюсь от остальных?

–Надо пойти в соседнюю деревню, – твердо говорит Эцэлэт. Он обнимает меня крепче, и его песня возвращает мыслям ясность. – Люди там верят, что я посвященный, значит, и совет должен быть настоящим. Мы все им расскажем – может, они помогут.

–Когда ты понял?..

Ночь сомкнулась вокруг нашего дома, окутала так плотно – больше нет ни дождя, ни ветра. Даже огонь почти стих. По сомкнутым векам движутся затихающие отблески тепла. Как в лесной хижине, где вокруг и правда далеко-далеко никого вокруг, мы лежим у засыпающего пламени. Хочу обмануть себя, убедить, что мы там, вдали от всех – но уже не могу.

–Совсем недавно, – отвечает Эцэлэт тихо, – когда ты пела рядом с ними.

Вместе с тобой вспоминаю и вижу тот миг, тот, который заставила себя забыть – скользкие тени вокруг меня, дух остановившейся старой воды над моей песней. Почему я забыла, как могла?...

–Не могу больше себе доверять, – шепчу я отчаянно, – раз не понимала всю жизнь!

Слезы сжимают горло, но я не могу заплакать – глаза сухие от ярости. На себя, на Атеши, на всех, кого я знала с детства. Я считала их глухими, незрячими, добровольно замкнувшими свои сердца – но сама не лучше ничем! Эцэлэт гладит меня по волосам, по плечам, прикосновение стирает злую дрожь с кожи.

–Когда я понял, уже не мог усомниться. Это сразу все объяснило, но все равно было сложно поверить… Есть что-то еще. Какая-то тайна, которую мы пока не знаем. Что-то, что не позволило источнику потускнеть. Но теперь с ним все будет в порядке, ведь теперь у него есть посвященная.

Волны твоего голоса качают меня, смывают горечь и ярость. Я не хочу прощать себя, не хочу успокаиваться – но и злиться на себя уже не могу, ведь ты этого не хочешь. Я вскидываюсь, смотрю в твои глаза, тянусь к твоему голосу, к твоему дыханию, ближе и ближе – пока мир не озаряется сиянием наших песен, звучащих вместе, пока мир не исчезает в этом сиянии.

12. Четыре Вехи. Осень

Эцэлэт

Мы шли медленно.

Могли бы поспешить и добраться до соседней деревни за пару дней и, может стоило бы торопиться, ведь нас вело неотложное дело. Мысль об этом порой вспыхивала, толкала меня в спину, – и гасла. Лес не тревожился, что мы бредем, не спеша. Мир не тревожился. Скрытый источник, оставшийся позади, пел не смолкая, серебристое эхо звучало в моих следах.

Лес менялся с каждым шагом, неуклонно. Сосны редели, терялись среди тяжелых дубов. Под ногами уже не пружинил покров хвои, тропа тонула среди подлеска. Солнце опускалось все ниже, его лучи наливались огнем, падали наискось, делали ярче осенний багрянец. Деревья походили на стражей – возвышались грозно, смыкали ветви, – но не преграждали нам путь. Он стал широким – не тропа, а дорога, ветвящаяся множеством стежек. С каждым шагом все ясней было, что рядом люди: исчезли следы зверей и шорохи в подлеске, лишь пару раз белка пробегала по стволу, бросала недоверчивый взгляд и исчезала в осенней листве. Земля хранила память волшебства, эхо множества песен. Деревня близко.

–Расскажи, как там у них, – попросила Нэйталари.

Мы шли теперь, взявшись за руки – такой проторенной стала тропа. Мне больше не нужно было оборачиваться, чтобы посмотреть на свою звезду, не нужно было останавливаться, чтобы обнять ее. Она шла рядом, шаг в шаг, наша поступь сливалась в единый шепот.

Глаза Нэйталари потемнели в переменчивом свете, имя качалось в косе, разбрасывая блики. Моя звезда печалится о своем источнике, хочет быть с ним, корит себя за то, что оставила его в окружении тех, кто жаждет лишь забирать свет. Но Нэйталари знает – нельзя задерживаться рядом с ними без меня.

Я крепче сжал ее ладонь и сказал:

–Эта деревня больше Сердца Леса. И домов больше, и людей. Источник у них на холме, туда ведут деревянные ступени.

Я был там дважды. Оба раза охотился вместе с Карнэри, – мы шли по следу и оказались в его части леса, далеко от охотничьей хижины. «Я рассказывал о тебе, никто не удивится», – сказал мой друг, и это оказалось правдой. Приветливые слова, ни одного косого или насмешливого взгляда. Просили не уходить до рассвета, спеть с ними утреннюю песню, и Карнэри объяснил: «Знают, что ты посвященный». Я спел с ними, стоя поодаль, на склоне холма, и ушел, когда их старшие звезды еще оставались у источника. Во второй раз было также, и я спрашивал себя: почему поспешил прочь, почему не поговорил с советом соседней деревни? Боялся ли, что прогонят меня, как случилось дома? Нет, я чувствовал, что этого не будет. Стыдился ли, что с чужими людьми я могу говорить, а в Сердце Леса почти на все слова отвечаю молчанием? Может быть.

–А твой друг не рассердится, что ты пришел со мной? – спросила Нэйталари.

Я улыбнулся – но она смотрела серьезно, спрашивала серьезно.

–Конечно, нет, – сказал я. – Он хороший. Но точно будет поражен.

Может быть, даже станет завидовать. Да и кто не позавидовал бы?

Лес расступился, когда земли коснулась ночь. Последнюю сотню шагов мы шли, вслушиваясь в дальние голоса. Едва различимые, они взлетали, став вечерней песней. Нэйталари подхватила напев. Вечернее волшебство окружило нас, и мир вокруг обратился ожившей легендой. Темные кроны смыкаются в вышине, протяжно скрипят ветви, холод царапает кожу. Но две звезды идут рядом, согревают друг друга любовью, освещают друг другу путь.

Жаль, что я не умею красиво складывать слова, – я написал бы легенду о нас.

Вечерняя песня стихла, но деревня была уже совсем близко, не перепутать: земля стала гулкой от силы, а ветер нес запахи костров, сушеных трав и людских жилищ. Здесь не ощущалось дыхание реки, но я помнил – она рядом, обходит деревню широким кругом, поворачивает на север.

В сгущающейся тьме я едва не проглядел знакомую веху – огромный дуб, увешанный амулетами.

–Мы пришли, – сказал я, и, словно покорившись, лес расступился, открыл нам чужую деревню.

Резные столбы, дома, мятущийся огонь вдалеке, теплый свет окон, – а выше, на холме, источник. Рвущийся к небу поток, ослепительно-белый в ночи. Все здесь дышало этим светом. Казалось, стоит закрыть глаза, и сможешь почувствовать, как в такт ему бьются все сердца в этом селеньи. Они любят источник, он любит их.

Так должно быть.

Нэйталари тихо вздохнула, и ее мысль расцвела в моем сердце: Как красиво… Невысказанное эхо тянулось позади этих слов, восхищение и печаль, сплетенные нераздельно: этот источник не бывает одинок, рядом с ним души, хранящие его, живущие ради него. А источник Сердца Леса тоскует сейчас, его единственная посвященная далеко.

Я хотел ответить, утешить, поддержать, – но не успел. Нэйталари заговорила вслух:

–Я слышу этот свет, а наш источник здесь почти не слышен, как будто мы перешли большую воду...

Да, мы словно в другом мире, за бескрайнем морем.

–Мы посвященные, – сказал я и потянул Нэйталари за собой, в деревню. – Наши источники слышат нас всегда.

Возле первого резного столба ждала женщина. Я помнил ее: черные волосы в тугой косе, плавные движения, внимательный взгляд. Провожатая – та, что чувствует, когда к деревне приближаются гости, встречает их, отводит на ночлег. А если предвидит опасность – предупреждает деревню о чужаках.

Хэлми рассказывал, что когда-то давно и у нас в деревне были провожатые.

У нас многое не так, как у других.

–Эцэлэт. – Провожатая улыбнулась, и я вспомнил ее имя – Эна. Такое короткое имя, даже странно. – Рада видеть тебя и твою подругу.

Чувства Нэйталари вспыхнули, на миг затмили мир. Напряженное ожидание – словно она готова была сделать шаг назад, укрыться в моей тени, или устремиться вперед, в чужое селение. Готова была узнать, каково здесь, в неведомом мире.

–Это Нэйталари, – сказал я Эне. – Посвященная источника нашей деревни. – И не удержался, добавил: – Она моя звезда.

Мне хотелось повторять это снова и снова. Слушать, как в ответ сердце Нэйталари разгорается смущением и восторгом, чувствовать, как она крепче сжимает мою руку. Смотреть, как Эна – чужая, из другой деревни! – улыбается, радуется за нас. Почему, почему в Сердце Леса все не так, как здесь?

Но хорошо, что не везде все так, как в Сердце Леса.

Эна отвела нас в гостевой дом. Я помнил его стены: обжитые, часто принимающие путников. Помнил амулеты, свисающие со стропил, и душистые пучки трав. А вот покрывала на кроватях были новые, с узорчатой красной каймой, и пол теперь скрывали полосатые дорожки ковров. Огонь уже горел, – должно быть, провожатая предчувствовала наш приход и растопила очаг. Поленья трещали, комната колыхалась в багровых и алых тенях. Эна подошла к столу, тихо запела, и в каменной плошке расцвело пламя свечи. Ровный свет разлился по столу, выхвали из сумрака блюдо с ломтями хлеба и плошки с дымящейся похлебкой. Когда мы ели в последний раз? Я все еще не чувствовал голода.

Эна ушла, оставила нас вдвоем, но не надолго. Вскоре знакомые шаги взлетели по ступеням крыльца, скрипнула дверь, – и в дом вошел Карнэри.

Было странно видеть его таким, – с незаплетенными волосами, без оружия и охотничьей куртки. Но приветственный жест был легким и быстрым, как всегда. Карнэри встретился со мной взглядом, улыбнулся, а потом посмотрел на Нэйталари. Она замерла, настороженная, внимательная, еще не знающая, что ждать от него.

Наверное, слухи разнеслись по деревне, Карнэри уже все узнал. Но я опять не сумел удержаться, – обнял Нэйталари, назвал ее имя и добавил:

–Она мой предвестник.

Снова, снова и снова я готов был повторять это.

–Вот это да. – Карнэри качнул головой, сел напротив, на миг коснулся моей руки. И я понял – конечно же, он завидует, нечего удивляться. Но еще больше рад за меня, рад по-настоящему. – Так значит, тебя наконец-то признали?

Я взглянул на Нэйталари. Она обернулась ко мне, – пламя светильника взметнулось от движения, отразилось в глубине зрачков. Я увидел, как она устала – от разлуки с источником, от вскрывшейся лжи, от памяти о том, что ждало нас дома. Но мы вместе. А значит, мы все сумеем.

Я вздохнул и начал рассказывать.

Говорил о том, как Тилани пришел к нам, о пророчестве, которое он принес. О том, что вместо старших звезд у нас – самозванцы, да и все остальные в Сердце Леса теперь против нас. Иногда замолкал, просил Нэйталари продолжить. Карнэри слушал, качал головой, будто не в силах поверить, взгляд его становился все темней. Когда мы смолкли, Карнэри сказал:

–Поговорите завтра с советом деревни. Они помогут.

Помогут ли? Или отвернутся от нас, ведь мы чужаки?Может быть, Тилани стоило придти сюда с нами, самому рассказать о врагах. Они уже близко, а мы все еще ничего не сделали.

Усилием воли я отогнал эти мысли и кивнул:

–Хорошо.

Нэйталари

Совсем другой свет.

Ровный и вечный – закроешь глаза, задержишь дыхание, и все здешние песни струятся сквозь сердце, одна за одной. И река та же – но совершенно другая. На рассвете, перед утренней песней, я пробралась к ней – берега спокойные, невысокие, трава еще не поблекла от осени, а вода светла, как безмятежный сон. Я склонилась ближе к своему отражению, погладила волны – и поняла: река здесь не узнает меня. А когда след прикосновения унесло течением, я поняла, что и сама себя не узнаю. Лихорадочный румянец горит на скулах, и глаза совсем дикие, лисьи. Я плеснула водой в лицо – она показалась утешительно-сладкой. Река не узнает меня, но готова принять – хоть я и звезда далекого неба.

Но что это за небо, то, для которого я родилась? Что за люди – те, кому я должна светить?

Небо, гаснущее из-за жадных и лживых душ.

Люди, неспособные различить настоящий свет.

Я вгрызаюсь пальцами в землю, горечь и гнев бушуют так сильно, что хочется бросится в воду. Но это другая вода.

И есть и другая правда.

Мое небо – там, где Эцэлэт.

Для него я горю.

Мир огромен, но только здесь я начала понимать, насколько. Прежде огромными мне казались знакомые заросли и поляны, извивы реки, переплетенные тропы – те места, которых наш свет не касался, оставались в тени и вспыхивали, только когда о них рассказывала Армельти. Но и селения из ее историй я чувствовала близко, чувствовала похожими, звучащими знакомо – но теперь я вижу, как мал был мой мир. Звезды бесчисленны, а свет многолик и бескраен! Пока мы идем к источнику, поднимаемся на холм, я смотрю по сторонам – люди такие другие, такие другие их души! И утренняя песня совсем иная. Мы поем эту иную песню вместе с другими людьми, и все лучится, сияет вокруг – звездным ветром, радостью восходящего дня. Но и среди этой радости мы одни. Я чувствую это так же остро, как дома, и мне стыдно за себя. Люди здесь принимают Эцэлэта, верят ему, видят– и уже за это я готова их полюбить.

У воздуха вкус серебристый и родниковый, все так искрится, словно и правда утро здесь расцветает из песни, без нее не наступит. Я смотрю на Эцэлэта. Ветер треплет его волосы, черты в утренних лучах кажутся светлей и чуть мягче. Но глаза пронзительны, сосредоточены – он не теряется в песне, видит все, что простирается за нею, весь мир, что я лишь начинаю узнавать. Как прекрасно, что мы поем вместе! Даже если одни среди всех небес.

Люди расходятся, а утренняя песня разбегается звенящими родниками. Возле источника, это особенно ясно слышно – эхом весенней капели отзвуки волшебства вспыхивают в моем сердце. Здешний источник спокоен, радушен, как и река – но я не спешу к нему приближаться, подхожу, только когда Эцэлэт увлекает меня за собой. Совет деревни остался, чтобы поговорить с нами – но это совсем не так, как было в Сердце Леса. Смотрят встревожено и внимательно, и в сиянии потока, которому они посвящены, я понимаю, как открыты их души. Их свет и забота распахнуты перед нами, и каждый – источник и его продолжение. Как я могла не замечать, насколько иным был Атеши, какой клубящейся пеленой всегда укрыта его душа? При мысли об этом слезы царапают горло, землю под ногами размывает слабость – но я крепче сжимаю руку Эцэлэта и говорю, пока хватает слов. Лишь когда в груди становится тесно от прежних мыслей – я могла все исправить, я могла все изменить, если бы весь свой свет отдала им – заставляю себя замолчать, опускаю взгляд. По траве тянутся тени резных столбов, окруживших источник, наши тени и тени людей совета. В этих тенях серебрятся брызги источника и последние отблески песни. Красиво.

Эцэлэт обнимает меня, и дышать сразу легче.

–Если все так, – говорит Дэн, самый младший из них, – вам опасно туда возвращаться.

–Но вы можете остаться здесь, с нашим источником, – предлагает Инмирэт, самый старший. Я вскидываю глаза. Может, не стоит глядеть так пристально – Карнэри предупредил вчера, что сейчас в деревне особое время, ведь Инмирэт скоро уйдет в свет. Он гораздо старше Атеши, волосы и глаза – как отсветы звездного потока. Душа его так же распахнута, и судьба, которую он предлагает, ему кажется прекрасной – я чувствую это, даже не прикасаясь.

Но на сердце у меня тяжело.

Лийгира, женщина с волосами пышными и яркими, как осенние листья, улыбается мне, взмахивает мягкими руками, отгоняя тревогу:

–Если останетесь, наш источник вас примет. Как только встанете в наш круг, разделите с нами песню. Все случится само собой, вы ведь уже посвященные.

Она продолжает – о том, что мы не должны волноваться, о том, как хотят нам помочь, и голос у нее – сладкая вода утренней реки. Но пока я слушаю, все темнеет вокруг – вижу лишь Сердце Леса, свет, задыхающийся в болотной мгле, надежду, исчезающую навсегда.

–Нет, – мой возглас рассекает воздух, – нет, мы должны вернуться, я не оставлю источник.

Эцэлэт гладит меня по плечам, его тепло осыпается по коже горячим мерцанием – я права, не ошиблась, он думает так же.

–Если бы вы пошли с нами, – его голос спокойный, решительный, – в Сердце Леса могли бы понять. Хотя бы увидеть, что не все на их стороне.

Становится очень тихо. Даже песня источника отдалилась. Чужой свет летит к небу – белому-белому, остывающему. Еще до того, как они отвечают, я понимаю вновь – мы одни.

–Такое вмешательство в жизнь другой деревни, – произносит Инмэрэт медленно, веско – мы словно среди легенды, – очень серьезное решение. Может случиться война.

– Вам могут помочь в Эрате, – советует Лийгира ласково и печально – не знаю, из-за того, что узнала, или из-за нашего упрямства, – расскажите им, что происходит, и они помогут.

Мы благодарим их и оставляем возле источника. Пока мы возвращаемся к гостевому дому, я все острее слышу здешнюю безмятежность, вновь и вновь про себя повторяю: «Может случиться война».

Что же произойдет здесь, когда война и правда случится – не война с соседней деревней, а настоящая, из пророчеств? Кто решится помочь нам, кто захочет покинуть дом?

–Значит, мы должны сами что-то решить и сделать, – говорит Эцэлэт.

Так и есть.

13. Сердце Леса. Осень

Легенда о людях прошлого

–Расскажи еще о людях прошлого. Как учитель мог растить учеников, как мог учить их, если в людях не было звездного света? Как ученик, став взрослым, понимал, что стоит на верном пути?

–Их жизнь была другой, не похожей на нашу.

–Расскажи мне про их жизнь.

–Как живут звери, волки и лисы? Сходятся парами, роют норы, рожают детенышей, выкармливают их, обучают охоте. Также жили и люди прошлого. Ребенка растили только его родители, держали рядом с собой, в своем жилище, обучали тому, что знали сами.

–Значит, тогда дети рождались лишь у тех, чья судьба – растить их и воспитывать?

–Нет. Не забывай, тогда люди не знали песен, не могли оградить себя от зарождения жизни. И сейчас случается такое, но лишь у блуждающих звезд. А тогда все дети рождались случайно, случайными были судьбы.

–Мне трудно представить это.

–Это было очень давно, когда звезды сияли лишь на небе.

Эцэлэт

Охотничья хижина встретила нас холодом, стылой золой в очаге. Никто не приходил сюда, пока нас не было, не оставил отголоски своих песен в воздухе и стенах. Словно этот дом – только для нас, словно это наше единственное пристанище.

Нет, я не должен так думать.

Я закрыл глаза, заставил себя вспомнить наше жилище в Сердце Леса. Озеро солнечного света на полу, запах свежей древесины, окно, из которого виден источник. Да, это наш дом, и туда мы возвращаемся, здесь лишь пережидаем ночь.

Я подкинул дров в очаг. Пламя билось, трещало, но холод не отступал, дыхание оставалось в воздухе паром. Успеет ли хижина прогреться до нашего ухода?

Чтобы не сидеть без дела, я вытащил из-под скамьи связку стрел, разложил их на столе. Принялся перебирать, откладывал лучшие, с густым оперением и острыми наконечниками. Но больше было плохих: затупившихся, потрепанных, не раз побывавших на охоте. И я не мог сосредоточиться, – то и дело поднимал взгляд, смотрел на Нэйталари.

Пока мы шли возвратным путем, она была задумчивой, тихой. Грусть тянулась за каждым ее движением, за каждой мыслью, но порой все озарялось светом источника. Он ждет ее, он тоскует, и скоро мы придем. Но как примет нас Сердце Леса?

Словно услышав мои мысли, Нэйталари вздохнула. Встретилась со мной взглядом и снова склонилась к столу, насыпала в кружки сухие травы. Может быть, их отвар сумеет прогнать холод?

Я отложил в сторону еще одну стрелу и сказал:

– Завтра надо встать до рассвета, спеть над оружием перед охотой.

–Я не устала, – сказала Нэйталари, – могу спеть сегодня, чуть позже.

Мне вдруг до боли захотелось, чтобы она запела прямо сейчас. Чтобы голос Нэйталари оживил мою разрушительную песню, чтобы звучал все громче, донес ее в самые дальние уголки мира. Добрался до моря, напитал песок и уходящие в воду скалы. Пусть тогда враги попробуют приплыть, пусть попробуют ступить на наш берег!

Мечта погасла, едва возникнув.

Нэйталари подошла, и я думал – сядет рядом, но она лишь поставила на скамью дымящуюся кружку. А сама отошла, принялась бродить по комнате. То медлила у очага, то задерживалась возле окна, но, казалось, не видела ни пламени, ни притаившегося снаружи темного леса. Сжимала обеими руками свою чашку, грела озябшие пальцы. И потом, словно найдя слова, заговорила.

–Я чувствую, там так плохо, когда меня нет. – Голос звучал сосредоточено, ясно, огненные отблески скользили по волосам. – Но так тяжело возвращаться. У меня сердце разрывается.

Она замолкла, но я слышал невысказанные слова. Источник ждет ее, плачет по своей единственной посвященной, томится в кольце самозванцев. Липкая топь, духота и слепой мрак – вот что окружает источник Сердца леса, вот какой видится наша деревня издалека, после светлого воздуха соседнего селенья.

Я бросил разбирать стрелы, отставил недопитую кружку и протянул руку. Нэйталари подошла, наконец-то села возле меня, прижалась к плечу. Ей так тяжело, мне никогда не было так тяжело, как Нэйталари. Что же мне сделать, как помочь ей?

–Они не должны петь у источника, – сказал я. – Не должны к нему прикасаться. Им там не место.

Решимость крепла, стальной тяжестью заполняла сердце. Скрытый источник направил меня – и я спас Нэйталари. А теперь мы вместе спасем свет Сердца леса. Быть может, я стану чужим для родной деревни, стану изгнанником, – но пойму, что нам делать.

–Да. – Нэйталари кивнула, а потом закрыла лицо руками. Но не могла заслониться от меня, я чувствовал ее слезы и боль. – Они же выбрали меня. Все время думаю, может быть, надеялись, что я все исправлю, а я отвернулась от них, как только увидела правду. Хотя знаю, что это не так. Иногда мне кажется, что я ничем не лучше. Просто случайно повезло, что я слышу и чувствую больше.

Я обнял ее крепче. Хотел сказать: не сравнивай себя с ними, никогда. Я знаю, кто ты – ты моя звезда, мой предвестник. Ничем, ничем ты на них не похожа.

Но стальная решимость заставила меня сказать о другом.

–Они хотели использовать тебя и не хотели тебя слушать. И точно также используют источник, не слушая его. Если бы они хотели все исправить, то давно попросили бы помощи – в других деревнях, в Эрате. Они не сделали этого. Это преступление.

Нэйталари вытерла слезы, взглянула на меня.

–Что же нам делать? – спросила она. – Что мы можем сделать?

Я думал об этом с тех пор, как старшие звезды соседней деревни отказались помочь нам, побоялись вражды. Снова и снова задавал себе этот вопрос, пока мы шли через лес. Вслушивался в голос скрытого источника, ловил серебристый напев. Мы посвященные, мы должны служить своим источникам, что еще мы можем сделать? Разгадка близко, скоро мы найдем ее, но пока что у нас только один путь.

–Я чувствую скрытый источник, даже когда я вдали от него. Я буду петь ему и в Сердце Леса. А ты станешь петь вместе со мной у скрытого источника. Они связаны, будут питать друг друга, никто не сможет им навредить, пока мы рядом.

Я словно со стороны услышал свой голос, такой уверенный, отрешенный. Голос безумца, убежденного в своей правоте, не желающего внять уговорам, – да, таким меня видят в Сердце Леса. Все, даже Хэлми.

Эта мысль была горькой и, чтобы заглушить ее, я засмеялся. Смеялся над их слепотой и глупостью, над тем, как они тянут друг друга в трясину. Но легче не становилось, смех застревал в горле комьями сажи.

–Ну а если меня выгонят из деревни, – сказал я, – буду приходить невидимым и петь из теней.

Нэйталари вскинулась, возразила горячо и твердо:

–Тебя не выгонят. Я этого не допущу. Не позволю им больше вредить. – Потом вновь приникла ко мне и продолжила тихо-тихо: – Но я просто не представляю… мы были в этой деревне сейчас, даже если бы они немедленно пошли с нами, что они могли бы сделать? Что может сделать Эрата? Не знаю, кто может помочь. Все это место… давно не в порядке, с каждым днем сильнее это чувствую. Люди не понимают свет, который отдает им источник. Не понимают друг друга и не хотят понять. – Ее сердце колотилось, речь стала рваной. Нэйталари задыхалась, будто от долгого бега. Нет, от невыплаканных слез. – Как будто каждый новый день с ними – новый слой земли, свет уходит все глубже. Я не знаю, как это можно исправить.

Мне было больно за нее, больно за источник. Мир вокруг потемнел, как штормовое небо. Мы посвященные, но нас лишь двое. А против нас – слепая деревня и совет, долгие-долгие годы истощавший источник, пожиравший его свет. Что, если эта рана неисцелима?

Нет.

Есть что-то еще. Тайна, которой мы еще не знаем. Источник жив, чист, не иссякает, – почему? Только ли потому что ждал нас, ждал исполнения пророчества?

Должны быть те, кто откроет нам эту тайну.

–Тилани говорил, что нам поможет человек из Эраты, – сказал я. – Поможет уничтожить врагов. Нужно найти его, когда пойдем туда.

Нэйталари шевельнулась под моей рукой, вздохнула и выпрямилась.

–Нужно, но я не могу забыть, что… никто не обязан нам помогать. Я хочу понять, что мы сами можем сделать. Я не могу после всего что мы узнали… довериться незнакомому человеку, – сказала она и добавила, глядя мне в глаза: – Только тебе.

Моя звезда.

И я не подведу ее.

–Мой источник скажет. Я пойму, что нужно делать, – проговорил я. Нэйталари не отводила от меня взгляда, ждала. – Если я решу, что мы можем довериться кому-то, если решу, что нам действительно помогут – ты согласишься со мной?

–Да. – Нэйталари кивнула, улыбнулась печально. – Ты видишь больше, чем я, ты в этом не ошибаешься.

Я хотел ответить: ты не ошиблась во мне, ты пришла ко мне. Стала моим предвестником. Ты так веришь мне, что теперь я не могу ошибиться.

Но лишь повторил, снова:

–Мы должны поддерживать источник.

Нэйталари

Чем ближе мы к дому, тем сильнее меня терзают предчувствия, самые разные. Тоска, обида, вина – и ожидание. Чистое, зовущее ожидание, уже такое слышное в земле, в прохладной мороси с привкусом лесных трав, в черном рисунке ветвей и во мгле над ветвями, в моем сердце. Источник уже слышит нас, уже знает, что мы возвращаемся.

Отблеск заката – последний, алый – пропитывает капли дождя, словно листья окроплены кровью. В который раз я вспоминаю о войне – сейчас, когда мы вдвоем, представить ее проще, чем в деревне наших соседей. Она все ближе – не далекая тень пророчеств прошлого, а отзвук настоящих сражений. Как грохот в небе перед грозой. Как зов моего источника.

Я смотрю на Эцэлэта – в сумерках его лицо словно светится. Близость войны, сила нашей общей судьбы обжигает. Я хочу попросить спеть со мной снова, спеть его песню, пусть наши голоса озарят путь, рассекут все преграды. Крепче сжимаю ладонь Эцэлэта, но заговорить не успеваю – Тилани окликает нас.

Он стоит перед нами, переводя дух, вздрагивают потревоженные ветви. Как и в первую нашу встречу, пророческие одежды кажутся обрывками тумана. Тилани будто добрался сюда из сна – но глаза у него ясные. Ясные и усталые.

–Как хорошо, что вы здесь, – произносит он, отдышавшись, – хорошо, что я вас нашел.

Сперва я решила, что Тилани выгнали из деревни, или что он сам решил скрыться, предвидя опасность. Начало его рассказа я не услышала – кровь шумела в ушах, лесные тени сгустились, кололи глаза. Если Тилани сбежал, то и нам нельзя возвращаться. Да и вправе ли мы вернуться, рассказав соседям то, что рассказали?.. Мне не было стыдно перед Атеши – воспоминания о нем уже несколько дней застывали илистым комом в груди, дом, в котором я провела почти всю жизнь, в этих воспоминаниях пропитался запахом тины и липкой лжи. Мне не было стыдно перед остальной деревней – хоть я и знала, что должна стыдиться. Мы не призывали к войне, но она ведь и правда могла бы случиться. Разве это было бы не справедливо?

Я столько ждала, когда мой свет изменит все к лучшему, а теперь могла навлечь беду – но жизнь, которую они вели, ложь, пропитавшая нашу землю, казались страшнее любой беды.

Но если Тилани прогнали, если о наших планах узнали, как нам прийти к источнику, как помочь ему, как что-то изменить?.. Песня теней укроет нас, но как поступить, если все равно придется сражаться?.. Предчувствия и тревоги сбились в колючий ком. Но Эцэлэт коснулся моих волос, погладил по плечам – все хорошо – и я очнулась.

Пламя дрожит, колышется алыми волнами, мокрый пар дождя и дым смешиваются, скребутся в горле. Вся ночь вокруг терпкая и тревожная.

–Там все спокойно,– рассказывает Тилани, разминая сорванный стебель зябким, прерывистым жестом, – неспокойны только твои друзья.

Друзья… Их лица, ставшие чужими, их руки, вцепившиеся в меня, проступают сквозь сумрак, я вздрагиваю. Эцэлэт обнимает крепче, отгоняет их тени. Тилани рассказывает, как они приходили к нему под разными предлогами, спрашивали о любви или удаче, как надоело придумывать отговорки. Он старается рассказывать весело, но улыбку то и дело уносит ветер. Как искры костра, слишком слабого, чтобы ровно гореть без песни.

–В конце они всегда спрашивали, куда вы ушли и когда вернетесь, – Тилани протягивает ладони к огню, пламя взмывает, отзываясь на это движение, – ...я говорил, что не буду смотреть, говорил – спросите сами, когда вернутся, а они...

Треск расколовшейся в огне ветки приглушает рассказ. Тилани отправился искать нас не из-за опасности, а потому, что оставаться в деревне было невыносимо. Кажется, это лучше, конечно, лучше того, что я представила – но я не могу успокоиться.

Темный чад над нашим беспокойным костром пропитывает ночные тучи – в небе совсем черно. Вдали прокатывается грохот грозы. Может быть, нас накроет настоящий ливень, ледяной, пронизанный зимним ветром – но представлять это легче, чем думать об общем костре деревни, о взглядах, что встретят нас там. Кладу голову Эцэлэту на плечо, погружаюсь в шум его сердца, течение голоса. Он рассказывает о Четырех Вехах, о том, как нас приняли, о том, что поверили, о том, как предлагали приют и место возле источника – и о том, что в Сердце Леса никто из них не появится. Вдруг понимаю: даже Карнери не пошел с нами – а ведь он друг Эцлэта, давно его знает!Хочу разозлиться, но в душе только грусть. Непроглядная тьма вокруг кажется темной пустотой неба, бездонная, звериная тоска тянет сердце – все мы звезды, все способны коснуться друг друга светом, но как же все-таки далеки!

Тилани слушает, вид у него осунувшийся и грустный – кажется, я никогда прежде не видела его настолько наяву. В памяти вновь вспыхивает первая наша встреча – текучий туман, пророчество, что помогло нам с Эцэлэтом заговорить друг с другом, и что-то еще, что-то еще, что-то еще я могу узнать...

–Атеши всегда говорил, что Мельтиар наш враг, но мы ведь видели его во сне, помнишь? – восклицаю я, вскинувшись. – Мы можем узнать, что случилось на самом деле, я знаю, кого спросить! Ты ведь можешь провести меня в белый сон к знакомому человеку?

Тилани кивает, его взгляд смягчается дымкой видений.

–Хочу найти Армельти, – вполголоса объясняю Эцэлэту, – она говорила, Мельтиар ей как учитель...

В глазах Эцэлэта вздымается ночь, скользит дальний отсвет его неспокойной звезды.

–Удастся попасть туда, пока мы здесь?.. – спрашивает он у Тилани. – Армельти сюда приходила, а самозванцев здесь нет.

Здесь нет – но вспомнив о них, я понимаю, как наше убежище ненадежно, слышу, как мутные воды размывают землю совсем рядом с дрожащей границей света костра, нашего света. Взгляд Атеши, усталый и скорбный, прикосновения, полные лжи, кольцо рук, слепых душ, сомкнувшихся вокруг источника.

–Да... Наверное, да. – Тилани достает из-за пояса скомканный мешочек, развязывает его, вдыхает, зажмурившись, а затем высыпает горсть трав на ладонь. Угли с сухим, хриплым шепотом разгораются, когда Тилани стряхивает на них травы. Взлетают цветные искры – и вокруг разливается запах лета, цветения, последних теплых дней, спрятанных троп и ягод. Даже дождь теплеет. Пытаюсь представить, что будет здесь следующим летом – и не могу.

–Хорошо, – говорит Эцэлэт, – я посторожу, пока длится сон.

–Только мне надо увидеть, кого мы ищем, – вспоминает Тилани и протягивает нам ладони. –Армельти, да? Вспомните ее, покажите мне.

*

В день, когда мы встретились с ней, я поссорилась с Атеши и убежала из дому.

То был не первый побег – но ссоры обычно случались после моего возвращения. Чаще всего я сбегала не нарочно – просто время как-то сжималось, мир вокруг медленно смыкался и мерк, а потом вспыхивал снова. Я приходила в себя возле источника, или на одной из лесных троп, или в прибрежной траве, высокой и колкой. И все вокруг было так ярко, так сочно, что я забывала о времени и возвращалась после заката – если Решту не удавалось найти меня раньше.

После я пыталась объяснить Атеши, что происходит со мной, как мир сворачивается обгоревшим листом. Атеши не верил. Считал причиной взбаламученные мысли и то, как я пою песню сосредоточения – неуверенно и прозрачно. «Ты знаешь свою судьбу, – говорил он хмуро, – даже если не придумываешь отговорки, представь, что случится с тобой, когда источник тебя коснется?» И я старалась исправиться, правда, старалась. Следила за дыханием, впивалась в ладонь ногтями, не оставалась одна. Но когда деревья и тишина вздымались вокруг, или река прохладно скользила меж пальцев, или запах цветущих деревьев вспыхивал, щекотал ноздри – несколько мгновений я была совершенно счастлива, а потом вспоминала «...что случится с тобой...».

Но в тот день я ушла из-за ссоры. Помню свой жгучий гнев, опаливший лицо, помню слезы, которые зло стирала запястьем, помню, как кто-то окликнул меня, когда бежала к реке – а я не обернулась.

Но причину не помню.

Я вошла в лес, и шум ветвей, и ветер, душистый от смолы, и переклекот птиц понесли прочь обиду, злость, все мои мысли – как вода уносит с ладоней пыль. Я знала, что вот-вот потеряю себя, но не стала останавливаться. Я не хотела больше слушать Атеши, хотела забыть о том, что случится со мной. Кто сказал, что моя судьба известна? Я могла бы сбежать, могла бы уйти в другую деревню, к другому учителю, к кому-то, кто смог бы понять! Ужасная мысль и ужасно дразнящая. Я шла сквозь вспыхивающие пятна света, не думая о дороге и времени, и образы чужих краев влекли меня все дальше.

А очнулась я, когда увидела ее.

Лучи догорающего дня лились сквозь ветви старого дерева. Несмотря на близкий закат, солнца было так много, и мелкие листья так часто его рассекали, словно река поглотила лес, и ее свет парил в воздухе. И среди этого света стояла Армельти – узкий, пылающий силуэт, волосы текут по плечам, тают в потоках солнца, в тонких руках – дротик, рассыпающий всюду блики. Я сразу поняла, кто она – не знаю, как. Я помнила, что Атеши велел мне делать, если я встречу блуждающую звезду. И переступила через этот наказ, вышла навстречу.

Взгляд у Армельти оказался настороженный и темный, черты и жесты – заостренные, вытесанные временем скитаний. Она была старше меня, стала взрослой и покинула родной дом несколько лет назад, но ее возраст я ощутила иначе, чем возраст людей деревни, уже тогда смотревших на меня со смесью высокомерия и надежды. Время, прожитое ею, казалось временем реки, лесного ветра, временем пути, бесконечно огибающего мир. Армельти не стала меня прогонять, а я не стала скрывать, кто я и кто мой учитель. Она слушала внимательно, чуть хмурясь, но когда я сказала о причине ссоры, эта хмурость рассеялась – или смягчилась. Мы бродили вдвоем, я расспрашивала про лес и скрытый источник, Армельти отвечала мне с краткостью человека, не привыкшего к людям и разговорам, но вдумчиво и тепло. Я старалась не быть докучливой, но и замолчать совсем не могла. Эта встреча, то, что наши пути пересеклись, стало в тот день очень важным, но мне не хватало слов и смелости об этом сказать, и поэтому я говорила совсем о другом.

Но не только поэтому.

Еще я злилась.

Атеши редко отвечал на мои вопросы о блуждающих звездах, но в любом его рассказе это были одичавшие, озлобленные люди, непредсказуемые и опасные. «Может казаться иначе – ты добрая девочка, ты надежда нашей деревни, и, конечно, сочувствуешь их судьбе. Но я, наш совет – мы лучше всех знаем, чем такое сочувствие может закончится». Теперь я видела – это вранье.

–А с Мельтиаром ты знакома? – Его имя прозвучало сбивчиво и неуклюже. Армельти посмотрела внимательно, кивнула:

–Да. Я с двенадцати лет одна, и, когда мы встретились, он многому научил меня и помог привыкнуть.

Будь я умнее, решительней, я бы еще тогда поняла, что человек, рассказавший такую огромную ложь, не может в остальном оставаться правдивым. Я могла наблюдать внимательней, я давно узнала бы правду, я была бы готова к тому, что случилось теперь. Но в тот миг мне стало больно – не только от того, что говорил Атеши, от того, как устроен наш мир. Настолько несправедливо! В то время я много думала о том, почему совет отверг Эцэлэта, отыскавшего собственную песню, но так добр ко мне, с моими неуверенными и прозрачными песнями – это было так же неправильно и необъяснимо. Все мои беды, тревоги – все было мелочным, глупым, а судьба – непонятной и незаслуженной. Я хотела помочь Армельти, хотела сделать хоть что-то, но я была такой слабой! Я прикусила губу, чтоб не расплакаться, и сказала, что в историю про Мельтиара, которую рассказывают у нас, не верю, и прежде не верила и, когда стану одной из старших звезд, постараюсь все изменить.

Армельти взглянула совсем иначе. Словно в лес проник новый ветер, словно река потекла быстрей. Удивленно, встревожено посмотрела, благодарно – но уже через миг этот взгляд потемнел.

–Будь осторожна, – произнесла она тихо, и я поняла, как глупо звучат эти обещания, какое это дурацкое хвастовство. До моего посвящения оставался не год, не два, я даже песен знала слишком мало для своих лет, и в тот день мои слова ничего не могли исправить. Но я верила – однажды это изменится.

Вернувшись домой, я ушла в свою комнату, укрылась с головой покрывалом и старалась не слушать Атеши. И не потому, что он бранил меня. Я решила не рассказывать про Армельти, ведь он наверняка запретил бы нам видеться – но как же сложно было молчать! Я хотела спросить: «Зачем ты меня обманывал?», хотела спросить: «Что на самом деле случилось?» – но понимала, стоит мне заговорить, остановить уже не получится – ни гнев, ни слова.

Атеши узнал о нашей дружбе гораздо позже – но как он ни злился, как ни предостерегал меня, уже не мог утверждать, что Армельти для меня опасна, ведь мы виделись уже много раз. На мои вопросы о Мельтиаре он нахмурился, смолк, пробормотал: «Конечно, тебе она рассказала другую историю». Я не могла поймать его взгляд и не хотела к нему прикасаться. Его ложь, разлитая в воздухе, даже не была похожа на ложь – то было вязкое, дрожащее напряжение. Как болезненный нарыв. В тот день я приняла это за тревогу обо мне, решила, что время исказило для Атеши прошлое, и он верит себе слишком сильно, чтобы усомниться. Только теперь понимаю – я подошла так близко к правде, что могла бы ею захлебнуться, как болотной водой. Болотной водой, на которой стоял наш дом, в которую долгие годы погружалось Сердце Леса, в которой я жила, пока не стала звездой Эцэлэта.

Последний раз мы виделись с Армельти прошлым летом. Звенящее, счастливое время, лес, затопленный солнцем, пальцы у меня всегда были в ягодном соке, и до сих пор я помню сладкий и теплый вкус, помню холод речной воды в ладонях. Я была счастлива, верила – мое обещание сбудется совсем скоро, ведь уже тогда Атеши сказал, что я почти готова к посвящению, и все ждали этого дня, все смотрели на меня иначе. В этих взглядах я видела знак будущих перемен. Все поймут правду, никто не усомнится, все изменится, я буду сиять.

Армельти тоже была счастлива – глаза ее теперь по-особенному светились, прежде затененная душа стала распахнутой, искристой. Говорила она так же тихо, но легко и почти беззаботно, и смеялась гораздо чаще – прозрачным, летящим смехом. Армельти встретила любовь, человека, решившегося разделить с ней путь и судьбу. Его звали Ринми, и это имя вспыхивало на губах Армельти вместе с улыбкой, и ярче становилось кружившее вокруг нас раздробленное ветвями солнце. В этом я тоже видела знак перемен – скоро все будет иначе, и мир слышит, мир становится справедливей, прекраснее.

Эти дни промелькнули так быстро, мы о стольком тогда говорили – об источниках в реке, о песнях, о том, как Армельти встретила Ринми, о моем посвящении – я призналась, что хочу пройти его сама, но еще не знаю, как сказать об этом Атеши.

–Скоро все будет по-другому, – сказала я вновь, чувствуя, насколько иные это теперь слова, как они сияют. Я даже рассказала про Эцэлэта, про его песню, про скрытый источник, про то, что заставлю всех признать его. Армельти тревожилась обо мне, на прощание вновь попросила быть осторожнее – но я знала, что теперь смогу исполнить все, о чем говорю.

Память такая яркая, что мне больно, солнце тех дней обжигает глаза до слез. За всю свою жизнь я так ничего и не поняла. Что в детстве, что прошлым летом мои слова были шелухой на ветру, как бы искренне ни горело сердце, как бы страстно я ни жаждала все изменить. Омут сна вздымается вокруг темными волнами, и воспоминания о тех днях растекаются вокруг, словно кровь в воде. Я замечаю светлый блик среди теней, силуэт из мерцающего тумана, медленно пробираюсь к нему.

–Где-то здесь, – тихо говорит мне Тилани. Я киваю, не глядя ему в глаза. Наверно, он видел все, что я вспомнила, наверное, все про меня теперь понимает. Сквозь воздух сна, медленный и густой, я ловлю какие-то его непроизнесенные слова, отворачиваюсь – и вижу Армельти.

Она очень бледная. Синие тени лежат на скулах и под глазами, зрачки бездонные. Она зябко кутается в одну из своих шкур, а вокруг рассыпаны угли – огромным созвездием, линиями, кругами. По одной из этих линий я приближаюсь к ней, сердце колотится так, что сон вот-вот лопнет.

Может, все, что я вспомнила, те солнечные дни, смех и счастье, только привиделись мне? Потому что Армельти здесь по-настоящему, ей по-настоящему больно. Она вскидывается, заметив меня, и сразу опускает плечи. Взгляд остается таким же далеким. Я сажусь рядом, спрашиваю:

–Что случилось?.. – Так трудно говорить, слова разбивают дыхание. Армельти молчит. Молчит долго-долго, все то время, что мы не виделись, сыплется черной золой. Случилось что-то очень плохое.

–Мы с Ринми расстались, – наконец отвечает она.

–Почему? – спрашиваю я, и мой голос звучит очень глупо, по-детски тонко – время льется и льется вспять, пока Армельти глядит куда-то сквозь сон, не откликаясь. Я прикасаюсь к ее руке, и когда свет соскальзывает с моих пальцев, понимаю, сквозь какую пропасть тянется это прикосновение, этот свет. Дни пути, дни ее горя.

Но мой свет достигает сердца, и Армельти начинает говорить. Тени воспоминаний скользят мимо – не успеваю вглядеться, слышу только далекий и тихий голос. Армельти рассказывает, что у нее должен был появиться ребенок, но когда подошел срок, Ринми не захотел отвести ее в свой дом. Побоялся, что придется остаться там слишком долго, не хотел навязывать родной деревне звезду, которую там не ждали – а потом и вовсе исчез.

Сон становится муторным, горьким. От этой горечи дыхание у меня пресекается. Армельти умолкает снова, я сжимаю ее ладонь, чтобы дотянуться хотя бы до эха памяти, которую она прячет, забрать хотя бы часть боли. Но что от меня толку? Я столько обещала всем и не сдержала ни одного обещания, мир мог измениться, но я ничего не сделала – и вот что случилось.

–Мне помогли другие люди, – говорит Армельти, – все уже хорошо.

Я встряхиваюсь, понимаю, что лица Ринми не помню, так сильно его ненавижу, что черты и улыбка стираются.

–Зачем же он пошел с тобой, если по-настоящему не любил? – Себя я тоже за эти слова ненавижу, это жестоко, неважно, но во сне я не могу разделить слова и мысли.

–Любил, – в глазах Армельти проскальзывает отсвет тех летних дней, что теперь кажутся сном, – но недостаточно сильно, чтобы чем-то рисковать из-за меня.

Зачем я пришла сюда? Я что-то должна была сделать, но сейчас нет ничего важней, чем свет, который могу отдать. Со мной шел кто-то еще – но я не вижу его, наверное, он растворился в волнах сна, и теперь мы снимся ему, потому можем оставаться рядом. Когда Армельти спрашивает обо мне, я сперва не могу вспомнить, что же со мной наяву, помню только Эцэлэта, только источник. Я рассказываю про свой побег, про посвящение – и постепенно все возвращается. Говорить тяжело. Добираюсь до того дня, когда осталась возле источника вместе с советом – сердце облеплено илом, привкус болотной воды в каждом слове – и не могу, не хочу продолжать.

–...И Эцэлэт, – его имя придает мне сил, – понял, они не посвященные на самом деле.

–Я не удивлена, – говорит Армельти, и я киваю, опустив взгляд. Здесь, среди медленного дыхания алых созвездий, в горьком воздухе, все, что мы выяснили, уже не кажется таким непостижимым и странным.

–Мы должны узнать, что произошло тогда с Мельтиаром, с источником… чтобы понять, что нам делать.

Армельти медлит. Губы у нее бледные, но взгляд ясный, уже не пронизанный сном насквозь.

–Я..,– она тихо вздыхает, говорит с сожалением, – я не могу рассказать. Нужно спрашивать его самого. Но вам может грозить опасность, настоящая. Будьте предельно осторожны.

Я киваю, сжимаю ее ладонь – свет летит, летит, пока я не исчезаю.

14. Сердце Леса. Зима

Эцэлэт

Когда Нэйталари проснулась, мне почудилось, что белый сон не покинул ее, проник в явь. И день ото дня это чувство крепло, я ничего не мог с собой поделать.

Мир побелел, стал звонким и хрупким. Снежинки кружились, падали на поникшую траву, оплетали окна серебристой вязью. За ночь на реке выростал призрачный лед, – мерцал на отмелях, у берегов, – а днем таял, исчезал бесследно.

Такой же призрачной казалась мне жизнь вокруг.

Настоящими теперь были лишь мы с Нэйталари. И Тилани. Он заходил к нам каждый вечер, грелся у живого огня. Почти не говорил, будто блуждал в видениях наяву или искал выход из сна, поглотившего нас.

Настоящим был наш дом, горячие камни очага, стены хранящие эхо наших разговоров, отголоски песен, слова любви.

Настоящим был источник, летящий к небу, подхватывающий Нэйталари на рассвете и закате. Мы приходили к нему под покровом песни теней, но подлинными тенями теперь стали жители деревни: угрожающие, равнодушные, любопытные. Белые тени в белом сне, стремящиеся увлечь нас в свой хоровод.

Настоящим был мой источник. Его голос звучал неумолчно, звал: Эцэлэт, Эцэлэт, помни, явь, не сон. Мой посвященный, ищи, помоги, ты найдешь. Он не давал мне забыться, и я искал знак, искал выход.

И старался думать о главном. Помнил, что деревня окутана невидимой вязкой топью, обманом. Смотрел мимо людей, слушал их голоса, как слушают шум ветра. Даже когда Мишма остановила нас на берегу реки и попыталась расспросить, – мягко, осторожно, – я не взглянул на нее, не ответил.

После этого нас целый день никто не тревожил, и я почти поверил, что не будет больше ни расспросов, ни выжидающих долгих взглядов. Нас оставят в покое, и я смогу все обдумать, пойму, что делать.

Но утром нас подстерег Решт-Лири.

Я и прежде замечал его следы – тяжелые отпечатки на покрытых изморозью листьях, на тонкой пелене снега. Решт-Лири бродил возле нашего дома поздно вечером и рано утром, но не приближался к стенам, не подходил к крыльцу ближе, чем на два шага. Ждал, что Нэйталари выйдет одна, но не дождался.

Он окликнул ее, когда мы возвращались от источника. Рассвет лишь разгорался, люди еще не вышли на утреннюю песню, совет еще не собрался. А мы уже шли домой, покров песни теней соскользнул с нас, истаял, лишь его отзвуки тянулись за нами, тонули в сумраке.

Решт преградил нам дорогу – снова, снова встал у меня на пути. Но смотрел только на Нэйталари. «Я хочу поговорить, все исправить», – так он сказал. В утренних лучах его лицо казалось незнакомым. Будто мы не выросли в одной деревне, будто не пели рядом. Я живу, чтобы служить скрытому источнику, чтобы звезды сияли его светом, но неужели этот чужой человек – тоже звезда? Он готов напасть на меня, и я готов дать отпор – не отступлюсь, не проиграю на этот раз. Пусть замахнется, пусть попробует ударить.

Эти мысли захлестнули меня, я очнулся лишь когда услышал голос Нэйталари и понял, что слишком крепко сжимаю ее пальцы. «Не буду говорить с тобой, – сказала она Решту. – Ты знаешь, как мог бы все исправить, если бы хотел».

А вечером я встретил Хэлми.

Когда я вышел за водой, уже стемнело. Дыхание клубилось паром, ледяная земля обжигала ступни. Я обернулся на теплый свет в окне нашего дома и поспешил к колодцу. Звезды мерцали – зимний узор, предвестье морозов и долгих ночей. И деревня уже покорилась зиме: еще недавно в это время люди смеялись возле общего костра, а теперь даже угли его не тлели. Люди спрятались в домах, каждый у своего огня. Все, кроме моего учителя.

Он ждал меня. Наверное, хотел, чтобы я думал, будто встреча случайна: сдвинул крышку колодца и крутил ворот, поднимал бадью. Но я не обманулся. За прошедшие дни Хэлми без труда прочел мои следы, понял, когда я приду сюда один. Сам ли он хотел поговорить со мной или Атеши прислал его?

Даже учителю я не мог доверять.

Думать об этом было больно. Я молча кивнул и, не глядя на Хэлми, стал наполнять ведро. Ждал, что он упрекнет меня или уйдет, но он стоял молча. В тишине все звуки казались пронзительными: скрип колодезного ворота, шум льющейся воды, крик птицы на берегу реки. А потом Хэлми спросил:

–Но хотя бы ты счастлив теперь?

Я выпрямился, посмотрел на учителя. Ночь спрятала его лицо, не дала заглянуть в глаза. Можно было сделать шаг, коснуться его руки, все понять. Но я не хотел.

–Счастлив? – повторил Хэлми. – Все эти годы ты был таким несчастным.

Меня избрал скрытый источник — как я мог быть несчастным? Я слушал песнь, текущую в земле, я отдавал незримый свет людям, носил искры от источника к источнику.

А теперь, когда я понял правду о непосвященных, как я могу быть счастлив? Когда знаю, что Сердце Леса погружается в топь?

Но Нэйталари, моя звезда, со мной, и стоит нам остаться наедине, как отступают все беды. И даже сейчас ее сердце билось рядом с моим, ее свет звал. Я хотел скорее вернуться, скорее обнять ее.

–Да, – сказал я.

Шагнул прочь, но Хэлми сжал мое плечо. Лишь на миг – но я успел ощутить его тревогу, усталость, смутный, потаенный страх.

–Это хорошо, хорошо, – проговорил Хэлми и тихо добавил: – Ты знаешь… люди недовольны, что ты не охотишься, говорят, что сидишь без дела. Лучше не серди их. Прошу.

Вот зачем он пришел. Чтобы предупредить меня.

Но я не чувствовал благодарности, только тоску. Такой обманчивой была тишина, сковавшая деревню, такими зыбкими были все слова и просьбы.

Что я мог сделать, чтобы не сердить людей, живущих в Сердце Леса? Встать до первых лучей солнца, отправиться на охоту, а через день или два вернуться с большой добычей. Отдохнуть пару дней – и уйти снова. Как делал раньше. Наверное, Хэлми ждал, что я так поступлю и сейчас, но Нэйталари не могла оставить источник надолго, а я не мог оставить ее.

Поэтому на следующий день, после утренней песни, мы решили проверить ловушки.

Сперва мы шли тихо, лишь изредка перебрасывались словом. Путь петлял, то выводил к реке, то нырял в лес. Мы задерживались, прятали ямы под палой листвой, чинили силки, натягивали шнуры, раскладывали приманки. Побелевшая земля пестрела следами, а небо проглядывало сквозь темный полог ветвей. Снежинки не таяли, мерцали на волосах Нэйталари и на меховых отворотах рукавов. Мы шли медленно, но шаг за шагом приближались к скрытому источнику. Он звал все громче, все радостней, и на его поляне мы задержались.

Я был бы рад остаться с ним дотемна, петь ему вечернюю песню, но мы должны были вернуться в деревню.

Когда мы шли обратно, я почти ждал, что из сумеречных зимних теней выскользнет Тилани. Или сон раскроется, и из-за деревьев покажется Армельти, – закутанная в шкуры, со связкой дротиков в руках. Повторит то, что говорила во сне, то, что пересказала мне Нэйталари. Как Армельти предал человек, которого она полюбила.

Весь мир сторонится блуждающих звезд, о них рассказывают страшные легенды, не позволяют оставаться в деревнях надолго и вовсе не пускают в Эрату.

Но самозванцев пускают туда. Сколько раз Атеши поднимался в горы, к Первому Источнику? Что он там делал?

–Нельзя ждать дольше, – проговорила Нэйталари. Ее озябшие пальцы крепче обхватили мою ладонь. Голос звучал решительно. – Пора все узнать, надо сегодня найти его.

Не нужно было спрашивать, о ком она говорит. Кто, кроме Мельтиара, сможет нам все рассказать? Он жил здесь давным-давно, когда Атеши еще был молодым. Они дружили, а потом – что случилось потом? Тому, что рассказывают старики в деревне, нельзя верить. Но что-то переменилось тогда, что-то произошло. Как источник остался без посвященных? Мельтиар должен знать об этом, иначе почему Атеши его так боится?

Я кивнул.

–Да, он может знать то, о чем нам больше никто не расскажет.

–Если захочет говорить со мной, – ответила Нэйталари.

Мне показалось, что лес потускнел от ее печали и горькой тревоги. Больше не казался безмятежным сном, стал опасной, непредсказуемой явью.

Я обнял Нэйталари, хотел повторить, в который раз: ничего не бойся, мы вместе, и даже если все от нас отвернутся, мы не отступимся. Мы поможем источнику, изменим Сердце Леса, а когда приплывут враги – справимся и с ними.

Мысли бежали, обгоняли и обжигали друг друга, и я сумел сказать только:

–Я буду рядом.

Рядом, но наяву.

Нэйталари беспокоилась, что не сможет уснуть, но Тилани призвал видения, и они поглотили ее, увели далеко. Я задул свечи, и теперь по комнате бродили лишь отблески очага. Касались сомкнутых век Нэйталари, скользили по полуоткрытым губам. Она спала на полу, на ворохе шкур и одеял, дышала глубоко и ровно. Тилани уронил голову на скамью, его забытье было беспокойным, пальцы двигались, будто перебирая невидимые струны.

Мне так хотелось последовать за Нэйталари, держать ее за руку и во сне. Но я знал – нельзя. Деревня лишь казалась смирившейся, тихой. Пока я бодрствую, пока я на страже, никто не подкрадется к нам, не заглянет в окна и не отворит дверь.

«В этом нет смысла», – так, наверное, сказал бы мне Хэлми.

Но скрытый источник омывал меня светом, звенел и пел:

Да, Эцэлэт, ты прав, жди, жди.

И я ждал.

Нэйталари

Шаг обрывается, соскальзываю в полынью, течение тянет все дальше – это наша река, надо мной ее волны, но я не могу черпнуть глубину для гребка, не могу толкнуться от дна – я лечу под водой, воздух в груди горит. Что со мной? Источник забрал меня, но я не исчезла, осталась бликом в течении реки, и до весны не увижу солнца?

Нет, не так! Я прошла посвящение, я вернулась к Эцэлэту, Эцэлэт, он ждет меня, он со мной – или это все было только мгновение, мечта, затмившая разум прежде, чем я смогла понять правду?

Сон

Нет, сон вокруг меня, я во сне и должна найти Мельтиара. В плеске воды я различаю теперь голос Тилани, он зовет меня. Вспоминаю дымку видений, сладкий сок на ресницах, ритм дыхания, замедлявшийся, словно изменившаяся песня. Вспоминая об этом, я вспоминаю и вкус воздуха, река позволяет мне сделать глоток – темный, с привкусом водорослей и душистого дыма, но это воздух, могу дышать, и сразу же понимаю: мне не нравится уходить в сны по чужой воле, ужасно не нравится, пусть Тилани и не причинит мне зла, пусть эти сны и необходимы.

Вода обращается в ночь, непроглядную, но полную простора – наверно, вокруг холмы, взмывают к небу и опадают. Ветер с печальным присвистом взмывает и падает вместе с ними, и в этой одинокой песне я все еще слышу звучание реки.

Нужно двигаться дальше.

И я иду, и Тилани, кажется, идет со мной, в этом сне похожий на лунный блик в бегущих волнах. Я хочу спросить его, где оказалась, но не знаю, видел ли он это место, смог бы вернуть меня, если бы я погрузилась глубже. Сомнения отвлекают, размывают сон, и поэтому я молчу. Ночь течет мимо, и вместе с нами движется мир, холмы проваливаются оврагами, сменяются перелесками. Я по-прежнему различаю лишь шепот воды, отзвук источника, но это невидимое путешествие очаровывает меня.

– Было проще, – говорю тихо, – когда мы в первый раз встретились, и когда я говорила с Армельти.

Тилани кивает, хмурится, потом говорит:

–Уже скоро.

Я замедляю шаг, и правда – слышу треск огня, жар, пропитывающий сон. Ночь вбирает пройденное нами пространство, становится плотнее, ближе – мы в чьем-то жилище и вместе с тем среди безлюдного, распахнутого вокруг мира. Мне вспоминаются гладкие черные стены и синее пламя из другого сна, я почти жду, что окажусь там – а потом вижу Мельтиара.

Он старше, чем в первом сне, но я узнаю сразу. Его черты раскалывают окружающую нас тьму, взгляд внимательный и усталый – словно он предчувствовал мое появлении, знает все, что я хочу спросить или рассказать. Сон становится дымным, растекается в стороны, и я тоже слышу многократное эхо нашего разговора, хоть ничего и не говорю.

–Зачем ты пришла? – спрашивает Мельтиар.

Я хмурюсь, тереблю выскользнувшую из косы прядь, сплетаю и расплетаю. Это движение возвращает всему четкость. Вдыхаю голос реки и говорю, пока сон не распался:

–Я… Нэйталари, посвященная источника из Сердца Леса. Знаю, ты должен на меня злиться… но мне нужна твоя помощь. Я должна узнать, что произошло, когда ты жил в нашей деревне. Что на произошло на самом деле.

Он молчит, смотрит на меня. Обрывки прошедших дней, отзвуки Сердца Леса, впадают в звучание реки над нами. Мельтиар тоже слышит.

–Значит, не получилось? – он и спрашивает, и заключает это.

Я встряхиваю головой, начинаю рассказывать – мой голос звенит, зыбью бежит сквозь течение. Я рассказываю об Эцэлэте и его судьбе, о том, что слышала от источника.

–Источник разговаривает с тобой? – прерывает меня Мельтиар. – Как человек?

Я вздрагиваю, киваю:

–Да.

–Это из-за меня, – объясняет он, – легче услышать, как человека.

–Атеши всегда говорил, что я придумываю… ничему не верил, и про Эцэлэта тоже, – я знаю, что говорю слишком много, но меня лихорадит, слова теснятся в груди,– ...я пыталась им всем объяснить, а когда поняла, почему они так слепы, что это специально, мы рассказали обо всем в соседней деревне, о том, кто они, что они делают – но ничего не изменилось, никто не слушает всерьез, никто не хочет помочь нам.

–Конечно, они не слушают, – говорит Мельтиар, – вы для них двое детей, ничего не знающих о мире.

Мои пальцы цепенеют, лицо и шею ошпаривает гнев. Мы не дети! – сон вздрагивает от этой мысли, но я сдерживаюсь, молчу.

–Могло быть и хуже, – продолжает Мельтиар, и теперь в его суровом, рубленном голосе – затаенная горечь, – даже не с блуждающими звездами они поступают так. Атеши заботится о деревне лишь на словах.

–Расскажи, что тогда случилось, – тихо прошу я снова, – пожалуйста.

Сначала, погруженный в свои мысли, он не отзывается. Мои пальцы сбиваются нетерпеливо, путают пряди. Хочется вскочить, пройти несколько шагов, коснуться стен, чтобы услышать эхо его жилища, эхо правды – но взгляд Мельтиара удерживает меня на месте. Эхо реки и эхо источника тянется и поет над нами. Продолжается в этом взгляде, а затем – продолжается в голосе.

–Он сказал мне: «Мы с тобой поможем деревне». Он всегда был ко мне добр, говорил, что будет учить меня и не придется уходить. Объяснял, и я был с ним согласен – если и правда у нас нет посвященных, и источник теряет силы, то из Эраты придут чужие люди. Чужие люди станут советом Сердца Леса, я не смогу остаться, да и почему они должны быть тут главными?

Он рассказывает, а я вижу Атеши, и нынешнего – и где-то там, в прошлом, в памяти этого сна, в памяти Мельтиара. Я вижу теплый взгляд, слышу притушенный, участливый голос, слова, осторожные, подобранные так верно – и полные лжи. Мое собственное прошлое теперь подернуто мутной тиной, я вновь задыхаюсь, вспомнив дом, в котором провела детство, объяснения, обещания; а когда вспоминаю, как пела с ним и остальным советом, в глазах у меня темнеет.

Мельтиар продолжает:

–Атеши сказал: блуждающая звезда может оставить часть своей души в источнике, мы так сделаем, и он не иссякнет. Но никто не должен узнать об этом, ты же понимаешь? И мы так сделали, а потом пришли люди из Эраты, и я убил их. Искра моей души осталась в источнике, она сейчас там, в Сердце Леса, я слышу ее. Но всей деревне Атеши рассказал другую историю. Думаю, ты ее знаешь. А я стал изгоем, как все блуждающие звезды. Сначала хотел убить его, но не стал.

–Он до сих пор ужасно этого боится, – откликаюсь я тихо.

Мир от края до края заполняется тишиной и печальной песней – течения или души Мельтиара? Я открываю ладони, наблюдаю, как вспыхивает на них свет, как плывет к нему сквозь сон, проясняющийся, прозрачный. Не свожу глаз с лица Мельтиара, но где-то за краем зрения различаю просторные стены, которых хотела коснуться, алые угли, дремлющие в очагевысокой печи. Но чем яснее я вижу – тем тоньше сон. Тилани шепчет мне что-то, совсем близко, но я не различаю слов. Лишь понимаю, что скоро нужно будет уйти. И понимаю – хочу вернуться, хочу помочь по-настоящему.

–Спасибо тебе, – говорю я, и прежде, чем сон заполняется моим светом и растворяется в нем, слышу ответ:

–Верьте только источникам и друг другу.

Когда мы с Эцлэтом остаемся вдвоем, вполголоса повторяю эти слова – ему и себе. В глазах Эцэлэта – растревоженная тьма, отражение и продолжение моей печали.

–Я знал, что чего-то не понимаю, что чего-то не хватает, – говорит он тихо и сумрачно. – Хорошо, что теперь мы знаем правду.

Киваю, прильнув к его груди, слушаю мягкий гул сердца, расцвеченный песней души, и начинаю говорить тоже. О том, как не могу принять и поверить, что мир, в котором мы живем, устроен так скверно, о том, какая несправедливая и одинокая эта судьба, судьба блуждающих звезд, о том, как мы с Тилани шли сквозь мир и прошли, кажется, бесконечность шагов, пока не нашли Мельтиара – вот как он далеко от всех, и Армельти, и мы с тобой теперь тоже.

Я почти не слышу себя, но знаю, что Эцэлэт услышит.

–Не знаю, как нам помогут в Эрате, – шепчу я, слова теплые и соленые, – раз они пускали Атеши к себе столько лет и не поняли, кто он, не поняли, что случилось.

–Нужно идти не ради помощи живущих там людей, – Эцэлэт говорит тихо, но голос его заполняет все вокруг, – а к Первому Источнику. Чтобы принести нашим источникам свет.

Мы все исправим, – его душа омывает мою, и я верю ему, я знаю – так и будет.

Проснувшись перед рассветом, я все еще вижу след пути, пройденного во сне, этот путь серебрится над нами, звучит с рекой, с песней, связавшей нас, с голосами источников. Этот путь кажется теперь дольше, разветвленней, сложней, чем я смогла запомнить. В качающей меня полудреме, текущей созвучно дыханию Эцэлэта, теплой, как его кожа, я думаю – мимолетно и невпопад – по прежней утренней привычке выйти из дома, взглянуть на деревню, о которой так долго мечтала заботиться, представить, что будет, когда… Но я уже знаю, что увижу, уже знаю, что там. Все еще не хочу признаться до конца – но я знаю. Темные, пустые дома, истощенное, печальное сердце, когда-то звавшееся Сердцем Леса, а теперь...

Сквозь сон услышав мою тревогу, Эцэлэт обнимает крепче, закрывает от этого видения – и я остаюсь с ним.

Снег за окном летит вверх, мягко мерцает вдали, в свете источника.

15. Сердце Леса. Зима

Легенда о людях прошлого

–Ты рассказал, но так трудно представить, что люди прежде не были звездами.

–Такие люди есть и сейчас.

–Где же они? Никто их не видел.

–За краем соленых волн. Те, что живут там, не знают ни света источников, ни звучания песен. И однажды пересекут море, ступят на наш берег, увидят сияние и возненавидят его. Это наши враги.

–Те, что из древних пророчеств?

–Да. Приплывут и покроют мир пеплом. Чтобы звезды погасли и песни умолкли, придет ураган, сокрушающий скалы.

–Так будет?

–Так будет.

Эцэлэт

С тех пор, как мы узнали новую правду, я все время был настороже. Спал урывками, просыпался от каждого шороха, выходил на крыльцо и вглядывался в темноту. Сам не понимал, кого высматриваю. Атеши и других непосвященных – кто знает, что они делают втайне? Или врагов, приплывших из-за моря, – быть может, их лодки давно причалили, а лазутчики пробрались в наши леса? Нет, я не этого боялся, у моей тревоги не было имени.

Понимал лишь, что боюсь за Нэйталари.

Я видел, как ей больно. И наедине со мной, и в единении с источником, в звучании песни эта боль не исчезала, оставалась ранящей тенью. А когда мы шли через деревню, путь и вовсе казался невыносимым, долгим, будто мы превратились в диких зверей и в любой миг могли попасться в силки.

А порой сами готовы были ринуться в ловушку.

Мы по-прежнему приходили к источнику под покровом теней, – утром прежде других, вечером – когда расходились все до единого. Но в тот день подошли к кругу камней чуть раньше, и самозванцы задержались там, – неужели надеялись дождаться нас? Мы увидели, как свет омывает их отрешенные лица, как их руки погружаются в поток, равнодушно черпают силу. Где-то там, в глубине источника таилась искра души Мельтиара, и мерцание, принесенное мной, и сияние, рожденное песней Нэйталари.

Тени задрожали вокруг нас, готовые распасться и исчезнуть. Я уже слышал, как Нэйталари кричит, велит совету убираться, бежит к источнику. Я хотел рвануться вместе с ней, напугать их – угрозами или разрушительной песней, но нет, нет, нам нельзя выдавать себя, я должен остановить Нэйталари! Но я не успел ничего сделать, – она остановилась сама, удержала гнев. Покров теней вновь окутал нас, и мы стояли молча, прижавшись друг к другу, и ждали, пока непосвященные не уйдут. Пока снег не запорошит их следы, а шепот воды не сотрет память о голосах.

Что разбудило меня сегодня, может быть, ярость, загнанная на дно души? Темнота стала мне невыносима, и я выбрался из-под одеял, зажег свечу на столе. Нэйталари шевельнулась, прошептала что-то, но не проснулась. Отблеск огня дрожал на ее ресницах, и она казалась такой юной, такой легкой, – будто сама была соткана из света. Тревога вновь вгрызлась в меня, безымянная и дикая. Что за видения окружают сейчас Нэйталари, не таится ли в них опасность? Не ждет ли беда наяву, не обступают ли наш дом враждебные тени?

Я не удержался, вышел на крыльцо.

До рассвета еще было далеко, темное небо нависало над лесом, – ни луны, ни звезд. Лишь свет источника сиял за рекой, летел ввысь. Я засмотрелся на него и не сразу увидел Тилани.

Но краем глаза заметил движение и тогда понял: кто-то спешит, торопливо идет меж домов, то и дело срывается на бег. Черные волосы, белая одежда пророков, слишком тонкая для наступившей зимы.

Что-то случилось.

Я замер. Побежать ли навстречу Тилани, разузнать поскорее или рвануться в дом, проверить, что с Нэйталари? Но и сквозь деревянные стены я чувствовал, – она спит, ее душа блуждает среди видений. А я так и застыл на крыльце, будто страж на грани снов и яви.

Тилани взбежал по ступеням. Его била дрожь, но он словно и не замечал этого. Взгляд, беспокойный и темный, метался, не останавливаясь ни на мгновение. Я хотел сказать: пойдем в дом, не стой на холоде. Но Тилани опередил меня.

–Решт-Лири, – сказал он. – Его нужно убить. Я видел сон.

Нет, наверное он сказал что-то другое. Не мог Тилани просить о таком, это мои потаенные мысли обманули слух, вырвались наружу. Убить Решта – так легко это сделать. Не нужно даже приближаться, замахиваться для удара, – моя песня расколет его изнутри, уничтожит за пару мгновений. И никогда больше он не будет ходить за Атеши, готовый исполнить любой приказ, никогда не преградит мне путь, никогда не посмотрит на Нэйталари.

–Он опасен, – продолжал Тилани. – Он может… Его нужно убить.

Значит, мне не померещилось.

Я сделал глубокий вдох, постарался, чтобы голос звучал взвешенно, отстраненно.

–Да, он может быть опасен. Атеши уже велел однажды Мельтиару избавиться от людей из Эраты, теперь может велеть Решту избавиться от меня. Для Решта я все равно, что чужак, он не остановится. Но я не должен, и если мы будем осторожны…

Тилани отмахнулся от моих слов, как от пустой шелухи, а потом схватил за руку, отчаянно, нетерпеливо.

–Нет! – сказал он. – Я покажу.

Его сила захлестнула меня волнами дурмана. Мир не исчез – задрожал, отдалился, превратился в отражение в быстрой воде. А перед глазами, совсем рядом, замелькали видения, – будто осколки снов наяву.

Песни дрожат в воздухе, в глубине черных стен, свет немеркнущий, белый. Ритмичный звук – словно непрерывно бьются друг о друга железные ободы. А за ними голоса, но ускользают, не разобрать ни слова. Вот Нэйталари, вижу ее и не вижу, она плачет, кто причинил ей боль, почему меня нет рядом? Вижу Решта, сквозь туман видений узнаю его взгляд. Он смотрит на Нэйталари, как самозванцы на источник, – жадно, слепо, не видя. Хочет ее любви, готов забрать силой, не душу, так тело, и некому помочь, никого нет рядом, меня нет рядом.

–Вы пришли в мой сон, – сказал Тилани, и видения исчезли.

Я понял, что он больше не держит меня за руку, и шагнул назад, привалился к стене дома. С каждым вдохом холод вливался в мысли, отрезвлял.

–Ты и Нэйталари, из будущего. – Тилани стоял, опустив глаза, говорил еле слышно. – Показали мне это и сказали, что Решта-Лири нужно убить.

–Это будущее, – голос не слушался, но я заставил себя договорить, – скоро настанет?

–Нет, – покачал головой Тилани. – Это очень далекое будущее, другая жизнь.

Другая жизнь. Вот почему я не мог разглядеть лица Нэйталари. Или потому что меня не было рядом?

Если я убью Решта, то перечеркну ли то, что видел? Как вообще возможно такое?

Но то, что творится в Сердце Леса, тоже прежде казалось мне невозможным.

–Если мы убьем его, – сказал я, – то не сможем оставаться в деревне.

Но даже если мы его не тронем, долго ли проживем здесь?

Нэйталари

Я просыпаюсь с колотящимся сердцем, просыпаюсь слишком поздно – комната залита белым светом, уже совсем зимним, жестким, лишь чуть размягченным дыханием пламени. Я не могу вспомнить, что видела, и мне нет до этого дела. Рассветные сумерки, укрывавшие нас на пути к источнику, давно истаяли, и теперь нужно будет идти сквозь проснувшуюся деревню, сквозь паутину взглядов и перешептываний за спиной. Стены дома, единственного укрытия, вдруг кажутся тесными, балки под крышей – слишком низкими, потемневшими раньше времени. Дом сжимается вместе с моим грохочущим сердцем, слишком узкий и слишком непрочный, на миг я кажусь себе зверем, забившимся в нору, ненадежную, осыпающуюся от чужих шагов. Резко сажусь, закутавшись в колючее покрывало.

Эцэлэт замер возле очага, увидев его, я различаю песню – тянется ко мне, печальная и зыбкая сейчас, ласкает и успокаивает. Я поднимаюсь и тихо подхожу, сажусь рядом и набрасываю одеяло ему на плечи, укрывая нас обоих. Он обнимает меня, не отводя глаз от огня, взгляд его черный и непроницаемый – зимняя глубина реки, ночная гроза над ней. Я хочу спросить: «Почему ты не разбудил меня?», слова почти срываются с губ, но тут его руки меня обжигают. Он прижимает меня к себе так отчаянно, словно я погибаю, исчезаю, горе, гнев и любовь бушуют в этом прикосновении – лишь миг, но я забываю обо всем, оглушенная. «Что случилось?» – не могу спросить даже мысленно, все слова сгорели сухой травой.

Если бы ты был источником, я ни за что не вернулась бы.

–Тилани приходил, – голос Эцэлэта звучит непривычно, он осторожно выбирает слова, как обычные стрелы в россыпи других, напитанных песней и ядом, – еще до рассвета. Мы пришли в его сон из далекого будущего. Предупреждали. Говорили, что нужно убить Решта-Лири. Он опасен.

Что-то прорывается сквозь последние слова – уверенность в неизбежности, необходимости этого шага. Меня охватывает растерянность, муторная слабость – жизнь раскололась, осыпалась, путь, что прежде лежал за моей спиной, исчез, все мое прошлое исчезло – снова. Я не хочу, чтобы Решт приближался ко мне, но и смерти ему не желаю. Для чего я жила, училась, чего хотела достичь?.. Я хочу справедливости, хочу, чтобы все узнали правду – но по-прежнему хочу принести свет, настоящий свет источника и моей души. Встречаясь с новой и новой правдой, все еще верю, что это возможно – но Эцэлэт не сомневается. Он услышал от Тилани не только то, что рассказал, он узнал что-то совсем ужасное, непоправимое. Душа его затянута грозовым сумраком – не хочет мне говорить, не хочет, чтобы я спрашивала.

–Легко это сделать, – произносит Эцэлэт голосом далеким и страшным, – но не знаю, возможно ли.

Я обвиваю его руками. Шершавая рубашка, грубые швы, кожа под ними холодная – от потрясения и гнева, от нерассказанной правды. Зажмурившись, чтобы сдержать слезы, слушаю ладонями стук его сердца. Все так размыто и шатко, сколько узнали мы, сколько еще узнаем, как еще переменится мир? Лишь наши песни звучат, как прежде – пронзительно, ясно, слитно, ярче всего вокруг.

–Если он правда станет однажды опасен, я не остановлюсь.

Мой голос звучит так спокойно и твердо, что я себя не узнаю. Чужой, чистый голос, лишенный сомнений и сожалений. И я верю этому голосу – но не хочу видеть, как обещание сбудется.

Кэми встречает нас у дома, в нескольких шагах от порога. Появляется так же неслышно и тихо, как тем осенним днем, когда выскользнула из-за деревьев в лесу. Даже странно, что я ее не заметила – может, отвыкла от вкрадчивых мелких шагов и осторожных движений, а может, все дело в том, что мир по-прежнему смазанный и зыбкий. Я не стану сейчас слишком пристально смотреть на людей, чтобы свет источника остался прозрачным и незамутненным, когда я его коснусь.

Сперва Кэми тихо идет рядом с нами. Чуть поодаль, но достаточно близко, чтобы можно было понять – она не просто следует тем же путем. Потом я останавливаюсь, смотрю на нее.

Кэми тормошит бахрому новой накидки, сиреневой и пушистой, укутавшей ее почти до блестящих испуганных глаз. Глядит то на меня – выжидающе, почти с мольбой; то на Эцэлэта – эти взгляды короткие, как случайная дрожь ресниц. Кэми хочет, чтобы я пошла с ней, хотя бы на несколько шагов отступила в сторону, туда, где ее шепот растворится в холодном воздухе, а чувства станут неразличимы. Но я не двигаюсь с места, и молчание между нами – стылая вода. Трудно смотреть в лицо Кэми, трудно смотреть на ее летящие по ветру волосы. В них скользят солнечные блики прошлого, мелькают передо мной, помутневшие и незнакомые – они все равно слепят, царапают глаза. Могла ли я представить год назад, что мы будем стоять так близко, разделенные омутом молчания, что Кэми побоится заговорить со мной, станет обрывать и комкать полувдохи-полуслова?

Нет, представить это было невозможно, но это моя вина. Я не изгнанница, но для всех я чужая, – потому что они не хотят видеть правду. Потому что я сама слишком долго не хотела ее видеть и за это теперь наказана – правда открывается слишком больно, саднит, как содранная с души кожа.

Эцэлэт подступает ближе, его сосредоточенность, настороженность – натянутая тетива, словно мы на охоте, тихо крадемся в зарослях. Его внимательный взгляд, ладонь, крепче обнявшая мои пальцы возвращают мне равновесие.

И тогда Кэми решается заговорить:

–Это теперь навсегда, – ее голос подрагивает, ломкий, как первый лед, – всегда будет так?

Сперва я хочу ответить – да, я всегда буду с Эцэлэтом, никогда его не покину, не стоит выжидать, даже на шаг я не отступлю. Но потом понимаю – Кэми спрашивает про другое.

Всегда ли мы будем ходить сквозь деревню, опутанные паутиной взглядов, но невидимые никем?

Навсегда ли между мной и моим учителем, моими друзьями, всеми людьми, что так любили меня, так ждали мой свет, этот омут молчания?

Кэми смотрит отчаянно, я замечаю слезы в ее глазах и так хочу сжалиться, обнять ее, сказать – нет, нет, не навсегда, мы исправим все, мы покажем всем правду, только поверь мне, и все изменится.

Но говорить это вслух глупо, жестоко.

–Не знаю, – произношу я тихо, – может быть, все изменится.

Только не знаю, как.

Снег летит мимо нас, пушистый и легкий. Солнце тонет в облаках, выцветших, скомканных ветром. Кэми молчит, опустив голову – слышала ли она мои мысли? Моя душа распахнута, я ничего не хочу скрывать.

–Скажи, а ты до сих пор считаешь… так, как тогда сказала? Что вы с Рештом не друзья?

Сколько ни пройдет времени – дни, недели, – но по-прежнему все уверены, что я взбалмошный ребенок, вскипаю легко и беспричинно, так же легко забываю. Кэми желает, чтоб было так, мы всегда были все вместе, почти созвездие, я всегда была с ними, светила для них, нельзя же перечеркнуть всю нашу жизнь, правда ведь? Правда?

–Да, – говорю я со злостью, которую, может, уже не прощу себе – но это проще, чем простить слепоту – и себе, и Кэми. – Те, кто против Эцэлэта, друзьями мне быть не могут.

Об остальном ей знать не нужно.

Мы уходим, и песня Эцэлэта обнимает меня, пытаясь согреть, унести боль, он говорит без слов:

Не думай о ней сейчас.

Но я слышу, как она плачет, даже через много шагов, даже когда уже нельзя услышать, даже когда мы пересекаем реку. Горе Кэми вплавилось в душу, замершим эхом осталось во мне – горе, причиненное человеку, о котором я должна заботиться, необъясненное, несправедливое.

Но я ушла, не оглядываясь – а значит, сказала правду, значит, не отступлю.

*

После заката все окна заволокло тьмой.

Влажная и смурная, она размывает свет за рекой ледяной моросью, надсадно взвывает над домом. Но мне хочется вырваться в эту тьму, мне еще тесней, чем утром, я брожу от окна к окну, все ускоряя шаг, начинаю петь и сразу бросаю – то, что сказал и не сказал мне Эцэлэт утром, память о слезах Кэми заглушают мой собственный голос.

Стук, нетерпеливый, частый, как град, я слышу не сразу. Эцэлэт подходит к двери, замирает на пороге, чутко прислушивается, потом открывает.

В дом врывается Тилани – взъерошенный, бледный, с лихорадочными пятнами на скулах. Он говорит сбивчиво и поспешно – сперва мне кажется, о том, что Решт напал на него, потом понимаю – нет, лишь напугал, пытаясь узнать наши мысли и планы. Я достаю для Тилани чашку, зачерпываю воды, ссыпаю в нее сухие травы – но руки дрожат, песня слоится и рвется от гнева. Конечно же, Кэми пересказала наш разговор, и Решт не знает как к нам теперь подступиться, Атеши еще не объяснил, не приказал. Потому Решт собрал друзей и запугал человека, который не умеет сражаться, нашего гостя, гостя деревни.

–Оставайся здесь, – говорит Эцэлэт, – возвращаться туда опасно.

–Надо будет еще раз проверить, – бормочет Тилани лихорадочно, – не собрались ли они следить за мной? Я не уверен, что они говорили это всерьез, но...

Так странно, Тилани, пророк, способный увидеть любую чужую тайну, проникнуть в будущее и прошлое мира или человека, пришел в такой ужас от мысли, что кто-то за ним проследит. Он говорит и говорит об этом, пока я не перебиваю его, протягивая чай:

–И без слежки понятно, что ты здесь. – И, когда он берет чашку из моих рук, спрашиваю: – Что ты видел? Там, в будущем, про Решта?

Наши ладони сталкиваются, прикосновение и вода, плеснувшая на кожу, ошпаривают, на миг все меркнет вокруг. Потом Тилани отвечает – спокойней и тише, опустив взгляд:

–Я видел людей из будущего… вас из будущего. – Он держит чашку так крепко, что пальцы его белеют, делает клокочущий долгий глоток. – Решт там тоже тебя знает, и он там… ужасный человек. Вы сказали, его нужно убить тут, в настоящем.

Этот короткий рассказ выпивает и его страх, и силы. Никто не хочет сказать правду. Почему все считают меня такой хрупкой? Я сажусь рядом с Эцэлэтом, готовлюсь спросить снова, когда он говорит:

–Я и здесь его ненавижу.

Черты и голос Эцэлэта выточены огнем и мраком, пронизаны его песней. Мир в черных глазах крошится и рушится. Мир, который мы знали, небо, частью которого были всю жизнь – все рушится.

16. Сердце Леса. Зима

Эцэлэт

Скрип половицы, шорох, неуклюжие шаги, – вышвырнули меня из сна. Еще не понимая, что вокруг, я рывком сел, готовый ко всему. Заслонить собой Нэйталари, выпустить на волю песню, схватиться за оружие. И лишь потом различил Тилани, замершего среди отблесков догорающих углей, увидел, как блестят его глаза, услышал сбивчивый шепот.

И страх. Страх Тилани был громче слов.

–Мне приснилось, – шептал Тилани, – что опасно… очень, и надо куда-то спрятаться, обязательно, уйти, но только куда… Здесь опасно, но я не знаю, что делать, не знаю…

Его страх рассекал воздух, кричал: Не медлите! Ни мгновения, нужно бежать!

Нэйталари шевельнулась за моей спиной, села. Ее душа звенела, сосредоточенная, ясная. Клинок, освобожденный из ножен. Тревога, стиснутая решимостью.

Вот он знак, которого я ждал. Черта, за которой уже не отступить. Мы так долго ждали, Нэйталари не хотела оставлять источник, а я не хотел ее принуждать. Но дальше медлить нельзя.

Я поспешно натянул одежду, пристегнул нож к поясу. Поднял колчан, – полупустой, есть ли у меня еще стрелы? Да, конечно, еще связка у дверей, нужно взять ее, и запасную тетиву, и…

Тилани продолжал говорить, его голос спотыкался и таял, а страх не угасал.

–Надо уходить, – сказал я. – Прямо сейчас. В Эрату.

Тилани встретился со мной взглядом, замолк. Должно быть услышал, мою невысказанную мысль: нет времени на разговоры, иди, собирайся, впереди долгая дорога.

Нэйталари ни о чем не спрашивала. Легко двигалась в полумраке, – я не зажигал свечей, – скатывала походные одеяла, затягивала заплечные мешки. Путь в Эрату далекий, не то, что тропа до соседней деревни, мы не готовились к нему. У нас совсем нет припасов, – но не беда, охотник не пропадет в лесу. Или все же укрыться песней теней, добежать до склада, пока еще деревня спит, взять все, что мне нужно? Я быстро обернусь, никто меня не заметит.

Новая мысль обожгла меня, сумасбродная и дурная.

Никто меня не заметит, я быстро обернусь, подкрадусь к дому Решта-Лири. Запою, – он так хотел узнать мою песню, так пусть же она вонзится ему в сердце, пусть расколет его.

Я передумал прежде, чем моя ярость полыхнула в воздухе, прежде, чем Нэйталари заметила ее.

Нет. Не я один могу укрыться тенями, не я один знаю разрушительные песни. Я не могу отойти от Нэйталари, нет, не сейчас. И смогу ли я убить человека из Сердца Леса, даже если это Решт-Лири?

Нет, я смогу.

Я потянулся к своему источнику, и он ответил, хлестнул серебристым звоном.

Уходи, уходи, Эцэлэт, уводи ее. Верь, мой посвященный, вернешься ко мне.

Я вышел из дома первым. Морозный воздух оцарапал кожу, поземка завихрилась у ног. Что ж, ветер на нашей стороне, заметет и спрячет следы.

Дверь скрипнула, затворяясь, последний вздох тепла накрыл меня, окутал на миг. Будто дом пытался удержать нас, сказать: «Куда вы торопитесь? Переждите еще день, еще ночь, я согрею вас, не подпущу беду».

Нэйталари спустилась по ступеням, остановилась рядом со мной. Не стала одевать капюшон и, казалось, не замечала тяжесть дорожного мешка, давившего на плечи. По-прежнему тянулась к небу, напряженная и тонкая, как тетива. Только голос был ломким от невысказанной боли.

–Разве правильно, что мы сбегаем? – спросила Нэйталари.

Сбегаем, не наказав самозванцев, оставляем источник в их власти. Сбегаем, не открыв правды людям.

Тем, кто не желает нас слушать, готов поверить любым словам Атеши, любому навету.

–Да, – сказал я.

Хотел продолжить, но слова искрошились, застряли в горле. Я потянулся мыслью к Нэйталари, но даже беззвучная речь едва слушалась, с трудом обретала форму.

Это не навсегда.

Вот и все, что я сумел сказать.

Мы шли через дремлющую деревню, – втроем, Нэйталари рядом со мной, Тилани чуть позади. Тянулись ли за ним видения или схлынули, оставили его до поры?

Мир вокруг больше не походил на сон.

Звезды сияли, далекие, острые, обещали холодную зиму. Тихо пел ветер, протяжно отзывались ветви в лесу, – каждый скрип, как стон. И все вокруг было отчетливым, ясным: черные провалы окон, крыши, побелевшие от снега, мостки через реку, недавно укрепленные, прочные, тонкий лед над водой и ветвящиеся раны трещин. И источник, пылающий, прекрасный, ждущий, когда мы подойдем к нему.

Простимся перед долгой дорогой.

–Я знала, что так будет, – сказала Нэйталари, и ее голос рассек воздух – будто моя песня. – Ненавижу их.

Возле круга камней я огляделся, готов был к засаде, к внезапному удару. Но тени стлались тихо, а воздух был прозрачным, – ни следа чужого дыхания, ни отзвука чужих шагов. Нэйталари остановилась, протянула руки к потоку и запела, беззвучно.

Я смотрел на нее. На звездный свет, омывающий ее ладони, на искры, дрожащие на ресницах. Совсем недавно она пришла сюда, чтобы пройти посвящение, и вот уже должна бежать.

А я убегаю, даже не простившись со скрытым источником, ведь наш путь лежит в другую сторону, на запад.

Нет. Мы не бежим. Мы идем в Эрату, к истоку силы, в пещеры, где звучат все звуки земли, все песни звезд.

Я тоже понял руку, коснулся летящего ввысь света. И потерял себя, – где мой источник, где источник Сердца Леса, где я, где Нэйталари, – вот мы, едины, не различить.

Еще миг, и песня смолкла. Сплетенные голоса источников – Спешите, идите! – подтолкнули нас к тропе, к дороге, уводящей из деревни.

Засыпанной снегом, неухоженной. Осень остыла, превратилась в зиму, люди все реже выбираются в лес. Только Хэлми бывает здесь, охотится в западной чаще. Где он сейчас? Спит ли еще в доме, где я прожил столько лет, или уже встал, проверяет оружие, греет чай?

Я не удержался, обернулся к деревне.

Она темнела за рекой и по-прежнему казалась безжизненной, пустой. Но то тут, то там, в окнах теплился свет, дым клубился над крышами. Пора уходить.

–Мы вернемся, – сказал скрытый источник мои голосом. Напевный звон рассыпался эхом.

Нэйталари взглянула на меня, я сжал ее ладонь и услышал ответ.

Как бы далеко ни увела нас дорога, – мы не расстанемся, и зов источников всегда будет с нами.

Нэйталари

Я касаюсь света ладонями, он ласкает их, струится сквозь пальцы, увлекает меня к темному небу, сквозь ветер и снег. Я отбрасываю все, о чем тревожилась до сих пор, все, о чем стану тревожится совсем скоро. Я лечу, и Эцэлэт летит со мной – над миром, над звездами. Этот полет так прекрасен, этот полет так высок – я не помню себя, я полет и песня. Но и в песне, и в высоте – печаль и горечь, тем отчетливей, чем ближе мое возвращение.

Уходишь, – говорит мне источник, без упрека, спокойно и чисто, но я слышу не только голос. Я слышу эхо, эхо бьет меня сотнями стрел в сердце – все, что случилось здесь еще до моего рождения, все, что продолжается каждый день, все, что видят вода и небо, это так плохо, так несправедливо, и никто из тех, кто знает правду, не остался и не вступился, и вот – я ухожу тоже. Я с тобой, – говорю источнику. Эти слова мучительны. Оба знаем – люблю источник, но моя любовь к Эцэлэту, моя преданность ему и вера затмевают все. Я уйду с Эцэлэтом и вернусь, когда он решит, что это верно. Сколько я хотела исправить, как мечтала, что все изменится, и что же теперь? Иди, – говорит он мне, и я покидаю круг света. Эцэлэт берет мою руку, еще звенящую песней, и мы уходим.

Когда-то давно я представляла себе путь в Эрату. Еще не задумывалась о старших звездах, но эту часть своей судьбы представляла восторженно, ясно. Мне хотелось, чтоб всюду плескалось солнце, и множество песен тянулись следом звездными реками. Мир, огромный, непознанный, распахивался передо мной, я представляла другие небеса и другие деревни, что встретятся на пути, другие источники, чьи голоса я услышу в дороге – и там, возле Первого Источника, в его вечном потоке. В своих мечтах я уходила и возвращалась к земле и людям, в моем сиянии изменившимся.

Я была тогда очень глупой.

Мы идем сквозь нетронутый снег, сквозь его мягкий хруст и вязкую тяжесть, сквозь настоящий, сковывающий холод. Воздух стынет на коже, больно тянет ее – понимаю, что плакала, и теперь слезы замерзают. Ожесточенно тру запястьем глаза – небо, мелькающее между деревьев, рассветное, ослепительное, ранит их. Эцэлэт гладит мои пальцы, спрятанные в его ладони, его тепло пробуждает и жизнь, и боль. Снова хочется плакать. Давай вернемся, не-говорю мысленно, давай прогоним их, мы не должны бежать, это так плохо, так несправедливо. Злость на эти жалобные мысли, на слезы, вскипающие в глазах, согревает, и я ускоряю шаг.

–Расскажи, что ты видел во сне, – говорит Эцэлэт. В текущей вокруг тишине, медленной, как застывающая река, его голос такой гулкий и сильный – я обо всем забываю, смотрю на него. Странно, в Сердце Леса и на знакомых тропах мы оба словно брели в сумеречном тумане, а теперь все так ясно, так отчетливо и окончательно. Тилани идет за нами по сбитому снегу, отвечает поспешно и путано, со знакомой смесью увлеченности и тревоги, сопровождающей многие его сны и пророчества. Тилани рассказывает о человеке, что, кажется, может помочь нам, что его захватили враги, что это близкое будущее, которое мы можем предотвратить. Эцэлэт спрашивает, что он видел о Сердце Леса, почему мы так спешно должны были уходить – и пока Тилани говорит, я различаю его сон совсем близко.

–Там была девушка-пророк, – рассказывает он, – она меня предупредила, что нужно бежать, и я видел ужасные вещи, такое сильное, страшное чувство, такое же сильное, как то, что заставило меня прийти к вам.

Я смотрю на Эцэлэта, ловлю ритм его шагов, его свет, обнимающий мою душу, и мне не жаль тех мечтаний, что не сбудутся никогда. То была ложь, а теперь я вижу и знаю правду, знаю мой настоящий путь. Я счастлива, что приду к Первому Источнику вместе с Эцэлэтом, что мы увидим мир вместе. Это хрупкое счастье – и как лезвие, острое. Разбивает сердце и возрождает, как посвящение. Только одно я хочу услышать – пусть он уже говорил об этом, но я хочу услышать еще раз, здесь, в этот прозрачный миг.

–Мы вернемся? – спрашиваю я.

Эцэлэт кивает, и отвечает без слов, и его убежденность сметает сомнения, прогоняет слезы.

И я знаю теперь – это правда.

Вернемся,и тогда все изменится.

По-настоящему.

Часть вторая. Армельти и Аркаари 1. Два края мира. Зима

Армельти

Смогу ли я когда-нибудь согреться?

Костер догорел, пока я спала, лишь угли еще тлели, вспыхивали алым сквозь хлопья золы. Ледяная мошкара – первый снег – таяла над ними, но ветер нес новую. Дыхание клубилось паром, в горле саднило. Может быть, это просто невыплаканные слезы? Нет, нет, я не буду плакать.

Я плотнее завернулась в шкуру, вдохнула запах, – память о звере почти выветрилась, дубовый отвар изгнал ее, – подобрала палку и попыталась расшевелить огонь. Не сдамся, я блуждающая звезда, ни одно созвездие не примет меня надолго, но мой свет не мерцающий, яркий, как пламя, как кровь. Смогу согреться.

Ведь во сне мне было тепло.

Огонь ожил, затрещал, набросился на свежие ветки. Ночь задрожала, отступая, и оставила меня в пляшущем круге света. Больше ни огонька, и ни путников, ни охотничьих приютов, до ближайших деревень несколько дней пути. Вчера я заснула здесь, на поникших осенних травах, возле скалы, похожей на хребет морского чудовища из сказок, – а ночью пришла зима.

Но перед тем, в белом сне, ко мне пришла Нэйталари.

Она стала совсем взрослой, стала посвященной. Выслушала мой рассказ и сумела изгнать тьму из моего сердца, – это свет ее источника меня согрел. Мы говорили так долго – о чем?

О Ринми.

Да, я призналась, что он он оставил меня, бросил в тяжелый час. Смогла ли я удержать слезы там, во сне? Ведь говорить было так больно. Больнее, чем думать о прошлом.

Сколько я ни вспоминала, не могла найти тот миг, когда наша любовь переменилась. Сперва я и не подозревала, что песня пустоцвета истаяла, больше не живет во мне. Как такое случилось? Ее спел Следящий в родной деревне, и только Следящий мог разомкнуть напев. Но напев разомкнулся сам, а когда я поняла это, было уже поздно, я ждала ребенка. Время тогда будто исказилось, то окутывало дурманящим покровом, то убегало, как вода, – только что было утро, и вдруг настал вечер. Все сложней становилось охотиться, но Ринми был рядом со мной, и я не тревожилась.

Но однажды взглянула на заходящее солнце, на первые звезды, на темные волны холмов вдалеке и поняла, – мы все дальше и дальше уходим от родной деревни Ринми. Нужно возвращаться, спешить, если хотим попасть туда в срок.

«Нет, я не хочу», – сказал Ринми.

Наверное, тогда я прозрела. Вдруг увидела, как он отводит взгляд, почувствовала, что его касания лишились прежней теплоты, стали поспешными и рваными.

Прозрела, но не смогла поверить. Стала объяснять. Ты же знаешь, говорила я, все отворачиваются от блуждающих звезд, даже если пустят больше, чем на пару дней, если сжалятся, когда я буду слаба, – то согласятся ли оставить ребенка в своей деревне? Но те, с кем ты вырос, твои друзья и наставники, не могут же они отказать тебе, если попросишь? Не отвергнут звезду, рожденную нашей любовью?

«Я не хочу», – повторил Ринми. А потом еще сказал: «Ребенок мог бы остаться с тобой, пока не найдешь тех, кто захочет его принять».

Со мной. Пока не найду.

Я хотела спросить: а где будешь ты, Ринми? Хотела сказать: у меня нет этого дара, я не умею опекать младших, растить их и воспитывать. Ребенку нужен настоящий дом, свет источника, наставник, песни. Ему нужно имя, нужно место среди россыпи звезд!

Но когда я взяла Ринми за руку, то не смогла произнести ни слова. Его чувства вонзились в ладонь, влились в кровь, и я поняла, какой он видит меня теперь: с виду человек, а живу как зверь среди пустошей, отчего бы не выкормить, не вырастить дитя самой, как это делают звери? Они обходятся без источников и волшебства, охотится это им не мешает. Вот на какую судьбу он хотел обречь нашего ребенка.

Утром Ринми ушел. Просто исчез, пока я спала, оставил подбитую куропатку и лишнюю вязанку стрел. Прощальный дар.

Чужие люди оказались добрее Ринми. Северная Отмель, – деревня, в которой я не бывала прежде, – приютила меня и не гнала, пока я не родила и не оправилась после родов. Благодарили за то, что я принесла им новую звезду. А их Следящий заново спел надо мной и объяснил: «У вас, блуждающих звезд, особый дар. Чтобы песня удержалась с вами долгие годы, нужно вплетать с детства, нужно слить ее с истоками души. Но зачем так делать? Просто проси Следящих обновлять ее, никто не откажет».

Я теперь одна, зачем мне песня пустоцвета?

Да, я рассказывала Нэйталари об этом. Но мы говорили о чем-то еще, о чем-то гораздо более важном.

Я закрыла глаза и попыталась вспомнить.

Мы говорили о ее посвящении. О том, кого она избрала старшей звездой. Об Эцэлэте.

Я знала его, встречала возле Сердца Леса, как-то мы охотились вместе. Он лишь назвался, показал свои тропы, больше ни о чем не говорил. Но я уже слышала о нем, ведь у него был друг в соседней деревне. «Правильно не заходишь в Сердце Леса, – сказал мне Карнэри. – Неизвестно, как они тебя встретят, они даже Эцэлэта не хотят признать, а ведь он посвященный скрытого источника».

Эхом из сна донесся голос Нэйталари: «...И Эцэлэт понял, что они не посвященные на самом деле».

Я замерла.

Костер дышал жаром, ветки корчились и трещали в огне. Мне больше не было холодно, меня лихорадило от вестей из сна, от решений, еще не принятых, но уже перепутанных, как птичьи следы на снегу. Что мне делать?

Нэйталари спрашивала про Мельтиара, и я хотела помочь, ей грозит опасность! Но это тайна Мельтиара, не моя, я не смогла ее открыть. Хоть и не клялась молчать.

Ринми спрашивал: «Что тебя с ним связывает, кто он для тебя?» Может быть, уже тогда ждал, что я расскажу про какой-то дикарский обычай блуждающих звезд. Но тут нечего было скрывать, и я ответила: «Он мой друг, помог мне, когда я осталась одна».

Когда мне исполнилось двенадцать лет, я стала изгнанницей, – как полагается. Совет деревни, мой наставник, мои друзья, почти все, кого я знала, вышли проводить меня. Я отправилась в путь и думала: не страшно, у меня есть оружие, я умею охотиться, обойду весь мир. Не такая уж страшная судьба у блуждающих звезд.

Когда Мельтиар нашел меня несколько лун спустя, я едва могла идти из-за голода и усталости.

Если бы мы были обычными людьми, все звали бы его моим учителем. Ведь он обучил меня всему: как найти пищу в самое голодное время, как согреться в самый страшный мороз. Как, не прикасаясь к людям, прочесть их чувства, как не обмануться, не принять жалость за понимание. Не сразу, постепенно, он рассказал о себе, о той лжи, которой его опутали. Он сделал все, чтобы я не попалась в те же сети.

А я оказалась плохой ученицей, с готовностью обманулась любовью Ринми.

Привела его в нехоженый лес, в чащу, где жил Мельтиар, в старый бревенчатый дом. Мы гостили там несколько дней, а когда уходили, Мельтиар отвел меня в сторону и сказал: «Если он тебя обидит, я его убью».

Вот почему мне нельзя сейчас идти туда.

Что же мне делать? Мне не с кем наяву разделить горе, но это не страшно. Я дождусь, пока рана в душе зарубцуется, пока не останутся только воспоминания о светлых днях. Тогда я смогу придти к Мельтиару, сумею убедить его не трогать Ринми.

Но как мне помочь Нэйталари, если я не пойду к Мельтиару, не расскажу ему обо всем? Я медлю, думаю о своих бедах, а совет Сердца Леса уже, может быть, готовит ловушку для Нэйталари и Эцэлэта, ставит на них силки.

Но я знаю многое об этом лживом совете. И я звезда войны, я никого не должна бояться, – если нужно, я справлюсь не хуже Мельтиара.

Сердце Леса далеко отсюда, но если сегодня отправлюсь в путь, доберусь туда до разгара зимы. Найду Нэйталари, буду оберегать ее, постараюсь помочь.

Ведь она помогла мне, нашла даже во сне.

Аркаари

–Аркаари!

Оклик Янты догнал меня на краю деревни.

Утренние тени ползли по свежему снегу, поземка вилась вокруг каменных столбов у края тропы. На них шуршали ленты амулетов, глухо перестукивались костяные бусины на длинных шнурах.

Я вздохнул и остановился.

Ведь хотел же уйти один, говорил не провожать меня. Верил, что все прислушались к моей просьбе, – но вот Янта взбунтовалась. И не такая она уже маленькая, могла бы понять.

Янта подбежала, тяжело дыша, схватила меня за руку. Даже сквозь толстую рукавицу я чувствовал, как в ее ладони бьется клубок спутанных страхов. Она не хотела, чтобы я уходил.

–Решила тебе отдать. – Голос Янты звучал сердито, но смотрела она почти с мольбой. Запрокинула голову, и разноцветный капюшон сбился, ветер растрепал черные пряди. – Думала сберечь, подарить потом… когда вырасту! Но как ты пойдешь без моего оберега? Давай я завяжу.

Я снял рукавицу, отогнул подбитый мехом рукав. Ветер обжег холодом, но Янта его будто не заметила, принялась обматывать мне запястье пестрой лентой. Нити сплетались в ней причудливо, каждая несла свою песню, и, как всегда, я заслушался. Учитель говорил, что Янта еще в доме младших начала ткать амулеты, и двух одинаковых у нее не бывало.

–Ну вот. – Янта выпустила мою руку. – Теперь ты не пропадешь.

Трудно было не рассмеяться, но я сдержался, сумел. Не хотел ее обидеть, поэтому ответил серьезно:

–Спасибо, Янта. Диких зверей могу не бояться.

–И блуждающих звезд, – кивнула Янта. Запнулась и тут же выпалила: – Только ты возвращайся скорее, а то будешь ходить много лет, как Вевит, и не вернешься, когда мне пора будет старшую звезду выбирать!

Пар от дыхания клубился в воздухе, уносил слова, торопливые и отчаянные.

Как я ни старался – все же не смог скрыть улыбку. Про Вевита рассказывали самым маленьким: он сбежал из дома младших, ничему не научившись, отправился искать песню и вернулся через десятки лет – так долго песня ускользала от него от него, не хотела даваться неучу. Даже не легенда, сказка для ленивых малышей. А ведь Янта встречает уже девятую зиму, неужели до сих пор верит в такие выдумки?

Янта потупилась – поняла свою оплошность – и тихо сказала:

–Я не к тому, что… ты посвященный, ты очень умный, но ты же сам говорил, что твою песню так просто не найти. Вдруг тебе придется исходить весь мир?

Пусть так! Я не остановлюсь, пока не найду ее, обойду все берега, все излучины рек, каждую горную вершину.

–Даже если опоздаю, – сказал я вслух, – ты и без моих советов сможешь выбрать старшего.

Янта вскинулась, сразу отвернулась, но я успел заметить, как блестят ее глаза – от внезапной обиды, от непролитых слез. Что я сделал, чем ее ранил?

–Давай, иди! – Янта толкнула меня к тропе. – Хотел идти один и иди!

Она бросилась обратно к деревне, комья снега разлетались из-под сапог.

–Я вернусь скоро! – крикнул я ей вслед. – Не бойся!

Янта обернулась и кивнула.

Песня хочет меня испытать – я давно это понял.

Она кружила во сне и наяву, вспыхивала и исчезала. Пряталась за весенним громом, за шумными разговорами, за шорохом ветра и пением птиц. Сколько раз казалось – сейчас услышу, вот уже она! – но даже след ее таял. Я закрывался в своей комнате, часами сидел и ждал. Поднимался по горной тропе, ночевал возле родника. В самый темный час приходил к источнику деревни. Просил помощи даже у Первого Источника, сияющего в пещерной тьме, бескрайнего, всесильного! Но песня не приближалась.

Потому что она особенная.

Когда я сказал об этом, Йенарэ, наш с Янтой учитель, улыбнулся. «Каждый считает особенной песню, которую ищет, – так он ответил. – Как иначе, ведь ее еще никто не слышал».

Нет, она и правда отличается от всех.

Уже не первый год я пытался удержать ее, а она утекала, как вода сквозь пальцы. Но я знал, что она в себе таит, что сможет сделать.

Она оживит сокровенные порывы души, и сбудется то, чего жаждет сердце.

Такой дар не дается легко.

Я понял, что здесь, в свете источника, среди близких, – не найду ее никогда. Нужно выбрать одинокий путь, сторониться деревень, оставаться в безлюдном краю. Нужно ждать, помнить о цели, и песня сама вспыхнет в моей крови, растворится в дыхании и станет звуком.

Поэтому я и вышел из дома на рассвете, поэтому и просил не провожать меня.

Горбатые камни тропы выступали из-под снега, ложились под ноги шершавыми ступенями. В них жило древнее текучее волшебство, не давало дороге заледенеть. Но мне недолго следовать знакомым путем: скоро тропа вильнет влево, побежит по склону вдоль скалы, будет петлять и спускаться и, через много тысяч шагов, приведет в нижнюю Эрату. Учитель спрашивал, не хочу ли я сперва заглянуть туда, но я рассмеялся. «Я не для того ухожу из верхней Эраты, чтобы оказаться в нижней!» Нет, я сверну в еловую чащу, пойду по охотничьей тропке. Я собрал все, что нужно для долгого пути: меховую одежду, припасы и силки. У меня есть посох, напитанный светом, он станет опорой и в буран, и на топкой земле. Есть три острых ножа. А теперь есть еще и оберег Янты.

Она сказала: «Думала подарить потом, когда вырасту». И еще: «Вдруг не вернешься, когда мне пора будет выбирать старшую звезду».

Я остановился, оглушенный догадкой.

Так увлекся предвкушением дороги, столько думал о песне, что не понял сразу, о чем говорила Янта! Был уверен, она хочет стать звездой Йенарэ, а она мечтает следовать за мной! Уже готовила мне подарок, а ведь ей еще несколько лет учиться. А я посмеялся над ней. Нужно вернуться, извиниться, проститься по-другому.

Нет, нет. Поворачивать назад нельзя.

Восточный ветер ударил в лицо, заставил зажмуриться на миг. Я надвинул капюшон, покрепче перехватил посох и продолжил путь.

2. Два края мира. Зима

Легенда о блуждающих звездах

– Расскажи о блуждающих звездах. Правда ли, что во всех жизнях они носят одно и то же имя?

– Правда. Ты ведь знаешь, как у остальных: человек рождается, и одна из звезд озаряет его путь, он становится ее воплощением и носит ее имя до самой смерти. А в следующем рождении принимает свет другой звезды и другое имя. И так без конца – сияющий путь, озаренный мириадами звезд. А блуждающие звезды раз за разом, жизнь за жизнью рождаются под светом одной и той же звезды, носят одно и то же имя.

– Отчего все так их боятся?

– У них есть особые силы. Блуждающие звезды поют по-иному, и в источники их свет проникает иначе. Не уследишь за ними, и что случится? Пусть лучше скитаются в глуши.

– Мне жаль их.

– Будь добр к ним, помогай при встрече. Но помни: таков их удел.

Армельти

Однажды, когда я еще учила первые песни, другие дети решили меня наказать. За что? То ли я подралась с кем-то, то ли напугала, обратив мирный напев в шипящее пламя. И меня захотели напугать в ответ.

Эти воспоминания как туман, так ли все было на самом деле? Мы спрятались за занавесью в доме моего наставника, среди корзин, мотков бечевки и недоплетенных канатов. Рядом со мной сидели два мальчика: светловолосые, как я, с жгучими черными глазами. Были это Эви и Миэлти, мои друзья? Или кто-то едва знакомый?

«Это тайна, – прошептал один из них. – Мы тебе расскажем, только потому что тебе придется ходить одной. Чтобы ты знала, чего бояться».

Я хотела прикоснуться, проверить, не врет ли, – но он отпрянул, спрятал руки за спину. Его друг отодвинулся, поставил между нами корзину и сказал:

«Ты маленькая еще. Лучше слушай просто слова, а то совсем испугаешься, когда поймешь, каково нам было. Мы сами все видели, когда ходили в лес с учителем».

Да, наверное, это были Эви и Миэлти, ученики охотника. Меня он учить не захотел – зачем тратить время на блуждающую звезду, она все равно уйдет, – но иногда показывал, как лучше целиться, и объяснял, как читать следы.

«Там в лесу, – продолжали мои друзья, – есть деревня. Издалека кажется, что обычная. Но вблизи все птицы смолкают, а эхо от шагов гулкое. Видно, что крыши у домов почерневшие, стропила торчат. Никого нет, и источник не светит. От крыльца к крыльцу насыпана зола, и если на нее наступить...»

Что меня так напугало в их небылице, зола, тишина, деревня без источника? Но я замерла, слушала в ужасе, была уверена, сейчас они скажут что-то ужасное – и это сбудется, случится со мной. Я наступлю на дорожку из пепла, и он заполонит душу, отнимет силы, погасит мой свет. Я замерла, ждала последних слов.

Мой наставник не дал им договорить. Отдернул занавесь, отругал их и выгнал. А потом объяснял, что это глупая шутка, не бывает деревни без источника, и все охотничьи домики в наших лесах целые, амулеты висят у входа, а внутри тепло. «Ты встретишь много опасностей, – сказал мне наставник. – Но такой не будет. В нашем мире нет ловушек, пожирающих звездный свет».

Он ничего не знал про Сердце Леса. В других деревнях, в других краях никто не знал, что там творится. Только Мельтиар.

А потом и я.

Я не хотела медлить, решила сторониться людей, идти напрямик к Сердцу Леса. Думала: что мне хоженые тропы, теплый приют, огонь в очаге, добрые слова и подарки в дорогу. Я пущу перед собой ветер, он раскидает снег, проторит новую стежку. Метель закружиться надо мной, и я побегу сквозь чащу, мимо уснувших ручьев и озер. Переберусь на другой берег Большой реки, пойду вдоль ее притока. Сплету тени и невидимой выйду к деревне, где родился Мельтиар. Помогу Нэйталари. Мне не стать счастливой, но моя жизнь не будет напрасной.

Так я думала.

Но всего несколько дней в пути – и боль вернулась, голос Ринми всплывал в памяти, то беспечный, то отчужденный. Я забывала петь, брела сквозь сугробы, бездумно смотрела на падающий снег. Сны не приносили ни утешения, ни новых вестей, – знакомые и незнакомые люди мельтешили в них, сливались с сумраком, а снег превращался в пепел. Я просыпалась и чувствовала, что сил все меньше.

«Нам нужен свет, – объяснял мне Мельтиар, так давно. – Мы изгнанники, но как и всем, нам нужен свет».

Он был прав.

Меня влекло к свету, к биению силы, к волшебству, плывущему в воздухе и в толще земли. Я сама не заметила, как сбилась с выбранной дороги. Поняла это, лишь когда услышала песню.

Деревья тянулись к рассветным облакам, золотистые отблески ложились на заледенелые ветви. В морозном воздухе разносились звуки: скрип моих шагов, шорох одежды, звонкий голос синицы. И утренняя песня.

Она летела издалека, – эхо сплетенных голосов, радость, обещание. В груди заныло, холод стал нестерпимым, царапал горло, жег глаза. Кто бы ни жил там, среди прозрачных перелесков, – они такие счастливые! Каждое утром могут приходить к источнику, петь на рассвете. Каждый вечер могут возвращаться домой. Знают ли, как им повезло, или даже не думают об этом?

Я замотала головой, пытаясь стряхнуть наваждение, вернуть решимость. И не сумела – пошла навстречу песне.

Голоса набирали силу, летели все выше – а потом стихли. Солнце поднялось, и я наконец-то узнала это место.

Я была здесь летом, когда ветви клонились от алых ягод, и осенью, когда листва шелестела, прощаясь. Тогда в этой роще петляли тропы, по ним бродили те, кто заботится о деревьях. Я слушала напевы, густые и сладкие, но не успела заучить. Деревня называлась Весна, и отчего-то ее имя казалось мне странным, – будто часть его потерялась в веках, исчезла в глубокой древности.

–Пришла в Весну зимой, – прошептала я. Губы растрескались, слова окрасились вкусом крови.

Спящая роща расступилась, открыла жилища: из снега вырастали стены цвета травы и неба, а над крышами клубился дым. Две звезды спешили ко мне по тропе меж домов, почти бежали, словно я была долгожданным гостем. Провожатые – конечно, они знали, что я приду, почувствовали издалека.

–Армельти. – Подошедшая женщина взяла меня за руки. Я помнила ее улыбку, тонкие росчерки морщин, янтарный волчий взгляд. И имя, мерцающее, как светлячок в ночи. Кайни-Бета. – Ты так выросла! Но пойдем, пойдем, тебе надо согреться.

Она повела меня к гостевому дому. Второй провожатый шел рядом. Юный – едва ли старше Нэйталари, – наверное, ученик Кайни-Беты. Он молчал, но не таясь рассматривал мою одежду, косматые шкуры, ножи на поясе и связку дротиков.

Я помнила гостевой дом Весны – приземистый и длинный, с широкой лестницей и резными поручнями. Но провожатые не свернули к крыльцу, повели меня за угол, в пристройку. Я не спрашивала ни о чем.

–Приходи, когда будешь готова, – сказала Кайни-Бета и затворила мной дверь.

Внутри было жарко.

Я и забыла, что бывает такое тепло. Едва замечая, что вокруг, я опустилась на скамью у входа, закрыла глаза. Мысли плавились, растекались, как воск. Провалюсь в забытье, а что еще мне нужно, только спрятаться в натопленном доме, отдохнуть чуть-чуть, совсем немного.

Но я не заснула. Но ступням и ладоням побежали жалящие искры, дышать стало легче, а сердце заколотилось поспешно, разгоняя кровь. Неужели я и правда так замерзла? Хорошо, что свернула сюда.

Я открыла глаза, стряхнула капюшон на плечи и принялась расстегивать куртку. Пальцы не слушались, с трудом справлялись с узлами и петлями. Снег обвалился с сапог, растаял, – половик потемнел от влаги. Я разулась, свалила на скамью куртку и шкуры, отдернула дверную занавесь и шагнула навстречу теплу.

В комнате было сумрачно, утренний свет едва проникал в высокие окна. Жар шел от каменной кладки в углу – должно быть, обратной стороны очага. Над высокими кадками поднимался пар. Я подошла, прислушалась: в горячей воде жили песни, не давали остыть. На крюках – ветвистых, деревянных – висели полотенца и чистая одежда. Я хотела к ней прикоснуться, но побоялась испачкать.

У стены нашелся кувшин с отваром мыльного корня. Я долго втирала его а кожу и волосы, снова и снова обливалась горячей водой. И лишь когда кадка опустела, я решилась снять с крюка широкие штаны и рубаху из некрашеного, светлого полотна.

Вглубь дома вела еще одна дверь. Я замешкалась на пороге, – отчего-то была уверена, что меня ждут, станут расспрашивать, а что я отвечу? Но не прятаться же тут, в самом деле. Я гостья Весны, а мы, блуждающие звезды, должны радоваться любому приюту, любому подарку.

Я толкнула дверь, вышла в коридор. И тут же сбоку зашуршала плетеная занавесь, и-под нее вынырнула Кайни-Бета, улыбнулась мне и повела за собой. К накрытому столу, в комнату, где пылал очаг.

Там меня и правда ждали.

Столько людей! Зачем они пришли в гостевой дом, неужели у них есть дело для звезды войны? Лица были мне знакомы, но имена ускользали. Двое мужчин – черноволосых, до странности похожих друг на друга. Девушка с тяжелой косой, улыбчивая и встревоженная. Ее друг – или наставник? – перебирал бусины длинного амулета. Синяя бусина, прозрачная, алая, снова синяя.

В воздухе витало ожидание, звенело, как песня. Да, им что-то нужно от меня.

Я произнесла слова приветствия и только тогда заметила еще одну женщину. Она сидела возле очага, грела над огнем иссохшиеся узловатые пальцы. Я почти вспомнила ее имя, как-то она показывала мне свою звезду в ночном небе, но как же ее звали? Такая же старая, как Мельтиар, она при каждой встрече расспрашивалао нем. Но когда я пересказывала это, Мельтиар молчал, даже слова не говорил в ответ. Может быть, он любил эту женщину, как я любила Ринми? Будет ли Ринми через много-много лет расспрашивать обо мне?

Кайни-Бета усадила меня за стол, придвинула тарелку. Разговор, сперва осторожный, потек быстрее: ты идешь издалека? Такая холодная зима, даже из соседних деревень к нам не заходят с тех пор, как начался снегопад. Где ты побывала? А в родной деревне давно была?

Хлеб пах так вкусно, малиновый чай напоминал о лете, с ломтей жареного мяса капал сок. Я забылась и не заметила, как беседа изменила русло.

–Скажи, – попросила девушка с тяжелой косой, – когда ты узнала о своей судьбе? Сколько тебе было лет?

Я ответила, не задумываясь:

–Еще в доме младших, но сперва не понимала, что это значит. Потом наставник взял меня к себе и рассказал, как все будет, сколько мне еще жить в деревне, и когда…

Я запнулась, обвела взглядом сидевших за столом. Они молчали, ловили каждое слово, и я все поняла. Никто никогда не расспрашивает об этом, никто не хочет ворошить старые раны, будить мою тоску. Но люди Весны хотят знать. Им это нужно.

–Среди вас родилась блуждающая звезда, – тихо сказала я. – Давно?

–Три лета назад, – ответила Кайни-Бета.

Позже, когда солнце перешло середину неба, они отвели меня к жилищу младших.

Я могла добраться сама – пошла бы навстречу шуму, звонким крикам и смеху, и вскоре оказалась бы возле нужного дома. К нему примыкал навес, тряпичные цветы свисали с него, манили яркими красками, будто просили позабыть о зиме. Но дети наверх не смотрели. Радовались снегу, кидались друг в друга наскоро слепленными комьями, бегали, размахивали игрушками. Сколько же здесь детей! От пестрых накидок и рукавиц рябило в глазах.

Но кто тут Акнара? Ее звезда быстрая, неуловимая, появляется в сумерках и исчезает, кто увидел ее – поймал удачу. Всем блуждающим звездам, родившимся на земле, суждено изгнание. Но все же Акнаре многие будут рады. Рядом с ней души людей переплетаются прочней, единство крепнет, и свет течет, не встречая преград. Она будет ходить из деревни в деревню, пусть нигде и не сможет остаться дольше двух дней. Она будет нужна. А кому нужны такие, как мы с Мельтиаром – звезды войны?

«Если хочешь, сражайся, – говорил мне Мельтиар. – Если одна деревня пойдет войной на другую, решай, кто из них прав, и вступай в битву. Но не жди признательности. Может, даже когда приплывут враги из-за моря, люди не поймут, зачем нужны звезды войны».

Будет ли эта война, великая и страшная?

Смутное чувство кольнуло душу, донеслось голосом Нэйталари, дальним эхом. Там, во сне, говорила ли она о врагах, о давнем пророчестве? Или я так мечтаю сражаться, мечтаю сиять в полную силу, что ищу спасение в сказках? Ведь мы говорили с ней не о врагах из легенд, а о врагах, что живут рядом, о тех, кого она знает с детства.

–Вон Акнара. – Кайни-Бета тронула меня за плечо, заставила очнуться. – Видишь, в желтом капюшоне?

И как я не узнала сразу? Она носилась среди сугробов, загребала снег горстями, швыряла и тут же мчалась прочь, захлебываясь смехом. Совсем кроха, еще не знает, что впереди одиночество и бездорожье. Ничем ее судьба не легче моей.

Не оборачиваясь, я пообещала:

–Я объясню, чему ее учить. Постараюсь возвращаться к вам, помогать. Всем блуждающим звездам, кого встречу, расскажу про Акнару, кто-нибудь найдет ее, когда она отправится в путь.

Закрыв глаза, я слушала хор благодарностей и вздохи облегчения. Радость струилась в воздухе, сквозила в прикосновениях, и я не удержалась, спросила:

–Можно мне придти на вечернюю песню?

–Конечно! – засмеялась Кайни-Бета. – У нас же не Эрата!

Я улыбнулась в ответ.

Верно, Эрата строже других к блуждающим звездам. Не позволили бы подойти к источникам, не подпустили бы даже к своим жилищам. Но здесь не Эрата, все хорошо.

Аркаари

Я сбился со счету, не помнил, сколько дней в пути.

Обернувшись, я видел изломы гор, – они сверкали под солнцем, наливались грозовой синевой в сумерки, а в метель пропадали вовсе. Но даже в самый ясный день не разглядеть было знакомые отроги, среди которых пряталась верхняя Эрата. Я никогда не покидал ее один, никогда не уходил так далеко от дома.

Но песня была еще дальше. Трепетала впереди, тянула за собой, и я пробирался по заснеженному лесу. Сперва отгонял усталость глотками пряного настоя, но сегодня к полудню фляга опустела, заныли мышцы, непривычные к долгому пути. Каждый шаг давался все тяжелее. Это разозлило меня, и я шел дольше обычного, не остановился, пока ночь не затопила чащу. Хрустальные капли в навершии посоха замерцали, наполнились светом. Неясные тени легли на снег. Но песня уже не звала, затаилась, уснула, и я понял, что и мне пора искать ночлег.

Я готовил кров, а тьма за спиной становилась тяжелее и гуще. Все смелей звучали ночные голоса, дальний вой, глухое уханье, скрип ветвей. Но я не оборачивался. Рыл снежную нору, помогал волшебством: беззвучные песни сменяли одна другую, застывали нетающей ледяной коркой на сводах и стенах, растекались теплом по убежищу. Не придется разводить огонь, не нужен ни шатер, ни шалаш.

Я забрался внутрь, завесил выход накидкой, расстелил походную скатку. Думал, стоит лечь – и впаду в забытье. И тело вправду почти уснуло, но ум не желал успокоиться, парил, метался, вслушивался и ждал.

Мир пел. Переливались, споря друг с другом, огненная и ледяная песни, в прожилках посоха дрожала сила, напоминала о доме, и о нем же шептали амулеты. Чудилось — на запястьях у меня не шнурки, не каменные бусины и плетеные обереги, а нити света. Нет, все вокруг соткано из нитей света – они мчатся, не смолкают, Первый Источник окликает их, касается и отпускает. Но где же моя песня, почему не хочет приблизиться?

Отчаяние полоснуло, и мир преломился в ответ, стал бескрайним, непознанным. И кто этот человек, блуждающий в снегах, почему он спит в норе, как зверь? Звезда Эраты, Аркаари? Он рожден, чтобы служить источнику, пусть возвращается домой. Пусть хотя бы позовет учителя, дотянется мыслью сквозь зимнее бездорожье и попросит совета!

–Нет, – сказал я вслух. Собственный голос, полусонный и хриплый, вернул меня в тело, заставил очнуться, – я не сдамся.

Не сдамся и не буду просить совета у Йенарэ. Мы условились с ним: пока не найду песню или не решу повернуть назад, не стану звать его. Сперва он тревожился, возражал, а потом понял, что для меня другого пути нет. И сказал: «Я научил тебя и простому, и сложному. Это все пригодится в дороге. Иди». Совет Эраты не стал спорить с моей старшей звездой. Только велели на прощание: «Не забывай, что ты посвященный Первого Источника».

Как можно забыть? Эта судьба была открыта мне с детства. В Эрате редко встретишь человека с иным предназначением.

«Значит, Эрата лучше всех? – спрашивала Янта. Она тогда всего год как покинула жилище младших, была совсем крохой, смешно коверкала слова, и, когда Йенарэ не было рядом, забрасывала вопросами меня. – Я знаю, в других деревнях совсем мало посвященных, и они только своего источника посвященные, а мы и своего, и Первого!»

«Не задавайся, – отвечал я, и она обижено смолкала. – Просто мы нужны Источнику, и нам по силам эта работа». Я старался говорить понятно, слушал, когда она перебивала, искал слова.

Звезды, чьи имена мы носим, – не разглядеть на небе. Они так далеко, что даже в хрустальных шарах пророков видны неясно. Но мы знаем: это не обычные звезды. Если суметь приблизиться к ним, увидишь тысячи солнц в едином танце и пылающие облака. Но они сокрыты, не хвастаются своей мощью, и мы не должны.

Ведь мы служим Первому Источнику, тому, что питает весь мир. Посвященные из других деревень приходят к нему ненадолго, но мы с ним всегда. Наши души способны выдержать его накал, отдать ему себя и не сгореть. И он в ответ становится ярче, мир становится ярче.

«А еще у нас много песен! – спорила Янта. – Их больше никто не знает!»

Верно, у нас есть тайные разрушительные песни, и те, что создают неразрушимые преграды. Есть песня, переносящая сквозь мир, и та, что подчиняет. Они нужны нам, чтобы защитить Источник, – и защитить обе Эраты, конечно же, нашу, Верхнюю, и большую, Нижнюю. У нас есть оружие, нам никто не страшен.

Я улыбнулся, вспоминая, как рассказывал все это Янте. Учитель хвалил меня, говорил: «Она тебя хорошо понимает». Наверное, он уже тогда знал, чьим предвестником она захочет быть. Что ж, я вернусь и попрошу прощения у Янты, расскажу, как ее амулет оберегал меня в пути, пока я искал песню.

А моя песня, будет ли она тайной?

Нет, я не стану ее скрывать, обучу ей всех, кто приходит в Эрату. Пусть разлетится по миру, пусть каждый воплотит стремление души.

И, словно услышав мою мысль, песня откликнулась. Зазвенела – всего на миг! – над снежным сводом, над пологом ветвей. И растаяла в морозном небе.

3. Сердце Леса и берег моря. Зима

Армельти

Знак темнел на сосне высоко, под узлом первой ветви. Разрез рассекал кору накрест, и капли смолы застыли по краям, как слезы. Я поднялась на цыпочки, дотянулась. Лизнула пальцы – на языке остался вкус сажи. Нет, это не случайный след упражнений или игры. Кто-то оставил предупреждение, ранил дерево и заполнил рубец чернотой, цветом войны и опасности.

Охотничий знак. Я встречала такие в диких чащах, где водились медведи, и по берегам болот. Но кто оставил его на подходе к Сердцу Леса? Может быть, Эцэлэт? Но прежде он охотился в другой стороне, к востоку от деревни, ближе к скрытому источнику.

Я так долго шла. Что, если опоздала?

От этой мысли загудела кровь в ушах, резкий вдох обжег горло стужей. Я сжала зубы, вгляделась в снег. Но увидела лишь дорожку беличьих следов и путанные отпечатки птичьих лап. Сегодня здесь не ходили люди – или, как я, призвали ветер, скрыли свой путь.

Я замерла, не зная, послушаться предупреждения или поступить наперекор. Я шла сюда, чтобы защитить Нэйталари, помочь ей, не мне бояться опасности! Но я помнила, что Мельтиар рассказывал о Сердце Леса, помнила, что говорила сама Нэйталари во сне. И в бой нельзя кидаться безоглядно, нужно понять, кто твой враг.

Мельтиар учил меня: «Зима может быть твоим врагом, а может быть другом. Научись с ней ладить». Да, верно, мороз сковал реку, я могу пройти вдоль излучины, перебраться на другой берег по льду, обогнуть деревню. Может, встречу тех, кого знаю, или увижу другие знаки.

Знаков я насчитала четыре.

Они стремились не пустить меня к реке, гнали прочь, но я уже не хотела их слушаться. Ранние зимние сумерки разлились среди деревьев, мрак поднимался все выше, скоро наступит ночь. Отметины на стволах станут неразличимы. Нет, не буду медлить до утра!

Я выдохнула беззвучную песню, накинула ее на плечи, как плащ, и тени меня укрыли. Осталось бы побольше сил – раздвоила бы напев, сумрак прятал бы, а ветер заметал следы. Но я и так проскользну незаметно, сумею.

Когда я выбралась на берег, вечер угасал. Небо нависло свинцовой тяжестью – ни единой звезды. Вода подо льдом казалась черной.

«...Крыши у домов погоревшие, стропила торчат. Никого нет, и...»

Тени вокруг меня задрожали, расплетаясь, и я запела, лихорадочно, поспешно. Что со мной, почему я вспоминаю сказку, которой меня пугали в детстве? Ринми предал меня, но он не мог украсть мою отвагу! Я звезда войны, мне ничего не страшно.

Песня текла, но сквозь нее проступал шепот из прошлого:

«...и источник не светит. От крыльца к крыльцу насыпана зола, и если на нее наступить...»

Я осторожно спустилась на лед, двинулась к другому берегу, – он пологий, даже в темноте поднимусь без труда. Память о детских страхах толкала в спину, молила спешить. Я стиснула зубы и остановилась посреди реки.

Стоит повернуться направо – и увижу Сердце Леса, раскинувшееся в излучине. Если только дома не превратились в почерневшие остовы, если только источник не померк под золой.

Нет, он не померкнет, если жив Мельтиар! Не померкнет, если рядом Нэйталари!

Я обернулась – так порывисто, что едва удержалась на скользкой глади.

Серебристый отблеск источника лежал на замерзшей реке, скользил по заснеженным берегам. А дальше виднелись другие огни – теплые отсветы в окнах домов. Сердце Леса не исчезло, жило как и прежде. Но о чем говорили знаки?

Еще не дойдя до берега, я поняла, какой выбрать путь.

Близится вечерняя песня, посвященный должен быть возле своего источника. Значит, я встречу Эцэлэта там, расспрошу обо всем. Если же разминемся – сверну к охотничьей хижине, поищу ответы.

Поляна была пуста.

Напев теней давно улетел от меня, растаял. От кого здесь скрываться? Я вздохнула, зажмурилась на миг, а когда открыла глаза – увидела свет.

Тихие искры мерцали на снегу и на замерзших ветвях, парили в воздухе, будто снег. Я улыбнулась, гася непрошеные слезы, и прошептала:

–Ты – единственный источник, возле которого я могу остаться. Твой посвященный меня не прогонял.

Да, я встречала в этих лесах Эцэлэта, охотилась с ним вместе, но он не говорил: «Не приближайся к источнику одна», не говорил: «Больше трех дней не живи тут, уходи».

Мысли становились все прозрачней, легче. Я опустила в снег мешок и связку дротиков, плотнее запахнулась в шкуру и запела вечернюю песню. И странно – собственный голос не показался мне надломленным и одиноким. С каждым мигом становился сильней, летел выше, и тревоги таяли. Я никого не боюсь. Пусть меня боятся.

Решимость захлестнула душу. Мой голос смолк, но песня еще звучала над поляной, капли света дрожали ей в такт. Я протянула к ним руку, и они легли в ладонь, превратились в холодное пламя. Я повернулась, тени деревьев качнулись следом, расчертили сугробы.

Поляна была пуста, но кто-то приходил недавно, истоптал ее западный край. Глубокие борозды следов тянулись в глубину леса. Трое или четверо тут побывали – не охотники, те ходят легко и осторожно, а эти отпечатки оставили домоседы, что редко забредают зимой в чащу. Я подобрала поклажу и пошла по следу.

Но вскоре остановилась: неуклюжая тропа уходила к Сердцу Леса, а мне туда идти было рано. Я подняла огонь повыше, отыскала на стволе зарубку – прямую, не замазанную черным – и, поймав направление, двинулась к охотничьей хижине.

Чужой огонек мигнул вдали, разгорелся алым. Отблески легли на высокую фигуру с луком за спиной, с полным колчаном, – или темнота обманывала меня? Я остановилась, сжала кулак, потушила холодное пламя. Что толку? Ночной странник успел меня увидеть.

Он взмахнул рукой – подходи, не бойся! – а когда я пошла навстречу, позвал:

–Армельти! Это ты?

Его голос был мне знаком.

–Карнэри, – сказала я, когда между нами осталось лишь несколько шагов.

Да, это был он, охотник из Четырех Вех. Каждый раз, оказываясь в этом лесу, я охотилась вместе с ним, дарила половину добычи звездам его деревни. Они были добры ко мне.

Но сейчас Карнэри смотрел беспокойно, вглядывался во тьму за моей спиной.

–Ты одна? – спросил он.

Верно. В последний раз я была здесь вместе с Ринми, мы ночевали в Четырех Вехах, он перезнакомился со всеми, кого мы встречали, всем говорил, что решил разделить мою судьбу. Конечно, Карнэри удивился, что я одна.

Нет, что-то еще было в его словах, он тревожился, – будто Ринми мог потеряться, сгинуть, будто я не сумела уберечь его. Да, не зря на стволах чернели знаки.

–Одна, – кивнула я. – Все хорошо.

По дороге к хижине мы молчали. Я шла следом за Карнэри, слушала ночь, гнала мысли о Ринми. И войдя в дом, заговорила не сразу. Проще было забыться в делах: отряхнуть на крыльце снег с сапог и шкуры, потом – уже внутри – сложить поленья в очаге, развести огонь и зажечь свечи, вытащить припасы из мешка.

–Оставь, – сказал Карнэри, – здесь есть еда.

Он опустился на скамью возле огня, скинул капюшон и рукавицы, но куртку не расстегнул. Дом еще не прогрелся, наше дыхание клубилось паром. Я села рядом, прикоснулась к руке Карнэри и едва не отдернула ладонь, – его тревога меня ошпарила, смятение затопило душу. Я заговорила и сама едва расслышала свои слова.

–Это ты вырезал знаки? Или Эцэлэт?

–Нет. – Карнэри мотнул головой. – Наверное, его учитель. Предупреждает, не хочет, чтобы Эцэлэт возвращался.

Эцэлэт ушел, оставил Нэйталари? Там, во сне, она говорила: «Я теперь его звезда», и…

Наверное, эти мысли грохотали, прорывались в прикосновении. Карнэри взглянул на меня и сказал:

–Они с Нэйталари собирались в Эрату. Должно быть, отправились туда, надеюсь, что так. Они приходили к нам, но с тех пор я их не встречал.

Поделится ли он со мной всем, что знает? Или утаит от блуждающей звезды? Что ж, пусть видит, что я ничего не скрываю, пусть чувствует, что говорю правду.

Я закрыла глаза и призналась:

–Мне снился белый сон. Там была Нэйталари, я видела, ей нужна помощь. Но я так долго шла. Расскажи, что здесь было.

Огонь трещал, холод отступал, таял с каждым мгновением. Карнэри вздохнул и заговорил.

Я слушала его рассказ, не перебивала, не спрашивала, старалась запомнить каждое слово.

Аркаари

В лицо ударил ветер, выбил дыхание, обжег лицо стужей. Я зажмурился, попытался отвернуться – и оступился, провалился в снег почти по пояс. Так и замер, вцепившись в посох.

А я-то думал, что морозы мне нипочем. В Верхней Эрате холоднее, чем в низинах, зима приходит рано, а весна не торопится, дома утопают в сугробах. Но всегда рядом напитанные теплом ступени и камни дорожек, голоса людей и источника. Любая вылазка – в самый ненастный, ветреный день, – заканчивается у очага, среди разговоров и песен. Там легко быть бесстрашным и сильным.

Когда я вернусь к знакомому очагу?

Ветер стал тише, уже не рвал капюшон, не царапал щеки. Я поднял голову. Тучи клубились, плыли на юг, то выгибались сизой тяжестью, то расползались пеленой. Ни клочка чистого неба, ни проблеска солнца.

Я освободил посох и выбрался на ровное место.

Лес остался позади вчера – или позавчера? Сколько я уже в пути? Ночи стали слишком длинными, а за день я успевал пройти так мало. Пробирался сквозь заснеженную равнину молча, не помогал себе напевом, все старался услышать ту единственную, ускользающую песню. Вот же она, только что мелькнула! И пропала в завываниях ветра, в отголосках дальнего мерного шума. Неужели это море, наконец-то берег?

Я пошел быстрее, позабыл про усталость.

У моря я был лишь однажды, с учителем. Он запел – и мир разомкнулся, окутал безвременьем и тут же вновь стал прочным. Напев еще вился вокруг, а место уже было другое. Черные скалы обрывались, терялись в шипящей пене. Чайки кричали, кружили, – мы появились внезапно, вспугнули их. До горизонта тянулась водная гладь, переливалась, едва тронутая волнами. Море. Оно казалось знакомым, хоть я видел его впервые, а вот воздух меня ошеломил. Соленый и свежий, он касался лица и, казалось, шептал о чем-то, звал за собой.

«Сейчас затишье, – сказал тогда Йенарэ. – Летом почти всегда так. Как-нибудь возвратись сюда осенью, посмотри на бурю».

Осень давно миновала, но море не думало успокаиваться. И сейчас, пробираясь среди запорошенных скал, я уже не сомневался: это его голос я слышу, совсем рядом разбиваются огромные волны. Мне чудилась ледяная соль на губах призрачные крики чаек вдали.

Свет угасал, сумерки растеклись среди камней. Я заспешил и едва вновь не оступился, – снег просел под сапогом, комья полетели вниз, вниз, вниз. Я стоял на краю обрыва.

Передо мной гремело море. Сумрачные валы вздымались, кипели, рушились на берег, острые гребни скал исчезали и появлялись. Ни чаек, ни людей, ни солнечного света, – лишь свист ветра, рокот сражения, вечной битвы земли и бездны.

Говорят, далеко на севере моря замерзают, как реки. Пророк, гостивший у нас, показывал видение: ледяное полотно, бугры неподвижных волн, поземка, летящая по ним. Белый сон о белом мире.

Но наше море не спало никогда. Лениво перекатывалось летом, ярилось осенью и зимой, – сколько же мощи в нем, сколько отваги! Я засмеялся, закричал без слов, и ветер в ответ хлестнул с новой силой, отнял голос на миг. Скоро я найду песню! Она так близко.

К воде я спустился лишь на третий день. Не мог отыскать дорогу – да и не усердствовал. Мне нравилось смотреть на море с обрыва, подставлять лицо шквалу, следить за маревом облаков и редкими просветами синевы. Там, в вышине, звучала моя неуловимая песня. Порой я слышал лишь эхо, порой – ясный полет звука, но навстречу не рвался. Ждал, боялся спугнуть. А она приближалась.

Я устроил себе жилище: зачаровал снег, он изогнулся прочным сводом и примкнул к расколотой скале. Уже не походное логово, почти настоящий дом. Если захочу, смогу остаться здесь до весны, нужно только пополнить припасы.

На третий день что-то случилось.

Сперва переменился ветер, – мне почудилась в нем горечь, будто пепел разметало штормом. Но мой костер горел без дыма, а других огней я не видел и не слышал отголосков чужих душ. Дышать стало тяжелее, и песня уже не сияла в небе так ярко. Таяла. Может быть, не хотела, чтобы я оставался на месте? Ведь я отправился за ней по бездорожью, я должен догнать ее в пути! Впереди – лишь море, значит, надо добраться до него, зачерпнуть соленую воду.

На западе скалы поднимались выше, вставали частоколом, черными осколками среди белизны. Я повернул на восток, шел, высматривая, где спуститься с обрыва. Песня не становилась ближе, растворялась, меркла. Что, если я потерял ее? Нет, она появится, станет моей! Я замотал головой, отгоняя тяжелые мысли, и тут увидел дорогу.

Ветер разметал снег, обнажил гладкие камни – огромные валуны, обточенные морем. Они выступали из обрыва, – будто сказочные великаны хотели построить тут дом, но выложили лестницу и ушли, бросив начатое. Я осторожно спустился по этим ступеням.

Прибой был совсем рядом – осталось сделать лишь несколько шагов по ледяному крошеву и мокрой гальке. Но ноги налились тяжестью, перед глазами поплыли темные круги. Я глубоко вздохнул – хотел глотнуть морскую свежесть, очистить душу, – и вместо соленого ветра в горле остался вкус гари. Мне почудилось движение, рядом или за спиной, и я оглянулся, стряхнув морок. Пусто. Белый склон, черные скалы, туманное низкое небо. Грызущее чувство заворочалось в груди. Что-то не так, все не так, я зря спустился сюда, зря отправился в путь один.

Скрипнул снег – звук шагов, так близко! Но мир расплывался, двоился, троился, превращался в клубящийся дым. Нельзя оставаться здесь, нельзя медлить. Я запел – но не хватило воздуха, не хватило сил, звук оборвался хрипом. Даже мысли стали неповоротливыми и тяжелыми. Что со мной?

Невидимая рука схватила за плечо – я успел ощутить мутную путаницу чужих чувств. Рванулся, позвал волшебство, свет, всегда живущий в сердце – вот он, не оставил меня! И тут же раскаленный металл прожег рукав, впечатался в тело. Боль вспыхнула и осыпалась пеплом.

Пепел, дым, вкус золы – все, что осталось.

Пустота.

4. Четыре Вехи и море. Зима

Армельти

Когда много блуждаешь по миру, знаешь, как разнятся деревни, и как они похожи. Одни прячутся в лесах, другие стоят на холмах, открытые всем ветрам. В одной высокие помосты и сваи – чтобы не добрались волны морского прилива. В другой люди привычны к грохоту и брызгам водопада. Где-то скалы делятся золотом, и жители ходят в сияющих украшениях. Где-то плетут причудливые пестрые амулеты. В каждом селенье свой источник, свои звезды. Но я прихожу в любое место – и словно вижу повторяющийся сон.

Провожатые ждут меня на окраине. Если я здесь впервые – смотрят осторожно, подолгу держат за руку и вслушиваются в чувства. А если уже приходила прежде – то улыбаются, расспрашивают о дороге. Я старалась ни с кем не ссориться и не нажила врагов. Как-то мне даже сказали: «Подумать только, что звезда войны может быть такой доброй». Я почти услышала невысказанную мысль: «А не такой, как Мельтиар». У него дурная слава.

Он рассказал мне о своей юности, предостерег о родной деревне, и я никогда не пыталась просить приюта в Сердце Леса. Но к их соседям, в Четыре Вехи, заходила много раз.

Сегодня ритуал встречи повторился – и все же стал иным. Эна, провожатая, стояла у первой вехи, под ветвями дуба, увешанного оберегами. Она произнесла слова приветствия, поздравила с удачной охотой, – и Карнэри помахал на прощание, понес добычу к кухонным очагам. А меня Эна повела в гостевой дом. Все, как всегда.

Но взгляд провожатой то и дело натыкался на пустоту слева от меня. В прошлый раз мы шли этим путем вместе с Ринми, он держал меня за руку и отвечал на вопросы Эны, говорил так легко и беззаботно. «Да, путешествуем вместе, делим дорогу». Сегодня Эна ни о чем не спросила.

Уже на крыльце я решилась нарушить молчание:

–Карнэри рассказал про Нэйталари и Эцэлэта. Я хотела бы помочь им.

Эна кивнула. Взглянула серьезно, без улыбки и сказала:

–Думаю, совет захочет поговорить с тобой.

Такого прежде не было.

Я разговаривала с советом только в родной деревне, в чужих краях видела посвященных лишь у источника. Зачем им говорить с изгоем? Спросят ли о Мельтиаре, догадываются ли, через какой ритуал он прошел? Его тайну я им не открою.

Я думала об этом, сидя у очага. Смотрела, как трещит огонь, как отблески ложатся на пестрые половики. Но не успела отогреться, – заскрипели ступени, всколыхнулась занавесь в проеме. Эна заглянула в комнату.

–Пойдем, – позвала она, – они ждут в доме собраний.

Так быстро, а я ничего не успела обдумать! Хотела расспросить Эну по дороге, но накидка сползала с плеча, я подхватывала ее, ветер кусал обнаженные пальцы, и мысли путались. Глупые заботы бередили душу: какой он, дом собраний? Как говорить с посвященными? А как они взглянут на меня, кого увидят? Может быть, посмеются над дикаркой в одежде из шкур.

«Гордись собой! – говорил мне Мельтиар. – В нас особая сила. Гордись!» Наверное, он бы отверг помощь Эны, в одиночестве прошел бы через деревню, поднялся на высокий порог и отворил дверь в дом, где собрались посвященные.

Или вовсе не стал бы разговаривать с ними. Ведь после всего, что случилось с ним в Сердце Леса…

–Мы пришли, – сказала Эна.

Дом собраний оказался широким и светлым. Столько здесь было окон – затянутых то ли стеклом, то ли морозной песней. Прохладный воздух пах сухими травами, памятью лета. Длинные скамьи теснились у стен, лишь две стояли посреди комнаты. Там меня ждали.

Я приблизилась и села на указанное место. Эна ушла – не осталось ни одной знакомой души, – и старшие звезды принялись называть свои имена, прикасались по очереди. Старик, сидевший напротив, последним взял мою ладонь и не отпустил. В его пальцах тек покой, отрешенное безмолвие, а глаза были светлыми, почти прозрачными. Сколько ему лет? Наверное, источник скоро заберет его.

Старик кивнул, будто услышал мои мысли.

–Карнэри рассказал тебе, – проговорил он, – что стало с Сердцем Леса.

Вчера, в охотничьей хижине Карнэри сперва повторял то, что я уже знала. Старшие звезды Сердца Леса – не посвященные, а самозванцы. Они не признают Эцэлэта, не хотят дать воли Нэйталари, а жители деревни не перечат. А потом заговорил о другом: о пророке, который отыскал Эцэлэта и Нэйталари. И я поняла – этот пророк привел ее в сон ко мне. Он знал, что я должна помочь.

Прорицатель, рассказывал Карнэри, пришел из-за старого пророчества о врагах. Тех самых, что переплывут море и обрушатся на наш мир, захотят уничтожить свет. Он считает, что они близко. Ты ничего не слышала в пути?

Нет, ничего, но что если и правда? Вдруг моя жизнь не напрасна, я родилась в нужный час, в преддверье великой, истинной битвы?

«Нет, все как обычно», – только это я смогла произнести вслух, и Карнэри больше не говорил о врагах. Я видела – он не верит, что они могут приплыть. Это просто легенда, пророчество из древности. Оно так далеко от обычной жизни, от лесных троп, от охотника, который по ним бродит. Он и моря-то никогда не видел.

–Скоро, – сказал старик с прозрачными глазами, – может начаться война.

Я вздрогнула и кивнула. Да, война будет, так пусть она будет скорее, я хочу ворваться в битву, озарить море пламенем песен, сжечь корабли врагов, уничтожить каждого из них! Нет, нельзя мечтать об этом, это смерть, разве легенды не говорят, что весь мир засыплет пеплом? Но пророчество нужно, чтобы предотвратить беду. Пусть, пусть они приплывут скорее.

–В Сердце Леса слишком темно, – продолжал посвященный. – Те, кто живут там, злятся все сильней. Эцэлэт и Нэйталари хотели искать помощи в Эрате. Могут найти ее, могут не найти. Не знаю, удастся ли тогда сохранить мир.

Его слова таяли в воздухе, медленные и певучие. Будто из легенды. Но он говорил не о прорицании, не о врагах из-за моря. Он боялся стычек с соседями. И хотел, чтобы звезда войны поддержала Четыре Вехи. О другом и не думал.

–Я пришла, чтобы помочь Нэйталари. – Мой голос звучал спокойно, словно разговор шел об обычных вещах. – Если будет нужно, я стану сражаться.

Аркаари

Он был повсюду – шелест, текучий и дымный. Шептал горечью в горле, тяжестью в груди, саднящей болью в предплечье. Стоило шевельнуться – становился громче, душил, окутывал мысли пеплом. Не думай ни о чем, отринь себя, рассыпься, стань пылью, видишь, боль тише, тебе легче, легче.

Я сжал зубы, рывком сел и открыл глаза.

Дымный шепот отдалился, а в руку вгрызлась боль. В такт ей качался мир, светлые блики пробивались сквозь перекресты теней. Это смерть, я уже за гранью? Значит, пришло время последней песни.

Я потянулся в глубину души – шуршащая тьма сгустилась, сдавила виски, – и коснулся искры, спрятанной в сердце. Припорошенная, но живая, она мерцала, и в ее напеве звенело мое имя, полное светом далекой звезды, сиял поток Источника, голос волшебства. Они звали:Аркаари, очнись, ты не умер. Твой час не настал, прислушайся, Аркаари.

Я повиновался и понял – песня души меня не обманула.

Шелестящий дым клубился, обволакивал, но пропускал другие звуки, настоящие и живые. Вой ветра, плеск штормовых волн, стоны деревянных планок. Пол и правда качался, со спины подступал холод, а от огненных проблесков тянулось тепло. Где-то рядом жаровня, в ней тлеют угли. Что за безумец развел огонь в лодке?

Я в лодке, вдали от берегов.

Мысль была такой ясной, что марево чужой силы не смогло ее затуманить. Я в лодке, огромной как дом, пойман теми, кто приплыл из-за моря. Я в плену у врагов.

Сколько я здесь? Ничего не проступало сквозь беспамятство, накрывшее меня у кромки прибоя. Может быть, я уже много дней лежу в чреве чужой лодки. Нужно дотянуться до учителя, кинуть нить беззвучной речи, предупредить об опасности! Сейчас нет ничего важнее.

Йенарэ! Мой зов рассек затхлый воздух, рванулся к заснеженным берегам, к лесам и горным тропам, к Эрате, к учителю. Рванулся – и погас, утонул в липкой золе.

Я закашлялся, повалился на пол, попытался подняться и не смог. Грудь горела, во рту был вкус желчи, дыхание стало порывистым и хриплым, чужим. Почему, почему я не могу докричаться, где моя сила?

Искаженные болью, всплыли воспоминания. Пожелтевшие страницы, такие старые и хрупкие, что страшно перелистнуть. Рисунок чернилами, пенные гребни волн, а под ними – острые росчерки букв. «Тогда приплывут и покроют мир пеплом. Чтобы звезды погасли и песни умолкли, придет ураган, сокрушающий скалы».

Пророчество о врагах.

Не туманная угроза, не иносказание, не бесконечно далекая гибель мира, – сбывшаяся правда. Враги сожгли мой голос, засыпали пеплом, мне не дозваться до родных душ. Моей силе не прорваться сквозь шуршащий дым, скоро он пропитает меня насквозь. Никогда я не найду песню, не вернусь домой, не стану старшей звездой Янты.

Как мне предупредить мир, как спасти от урагана?

Беспамятство не пришло, не укрыло спасительной тенью.

Я лежал на границе тепла и стужи, море качало лодку, качало меня. В плеске волн мне чудились голоса, они корили за слабость, молили быть стойким. Жив – значит, не все потеряно. Свет не иссяк в сердце – значит, многое еще можно сделать. Я доверился им, обратился в слух.

Душа, привыкшая служить источнику, отмерять время от бдения до бдения, встрепенулась, подсказала: светает, ночь на исходе. Сквозь дымный морок проступили запахи: древесины и черной смолы, пыльных тюков, терпкой сушеной травы. Совсем как в кладовой с припасами, – если бы воздух не казался заплесневелым и затхлым, если бы не мерещился запах нечистот.

Я перевернулся на спину – ожог на руке запылал, в глазах потемнело на миг. Но потом я увидел утренний свет. Он падал сквозь щели в потолке, тусклые серые лучи касались решетчатых стен. Сбитые из деревянных планок, они выглядели хрупкими, тонкими, но я чувствовал, – к ним нельзя прикасаться, в них живет шелестящий шепот. На полу за перегородкой шевельнулась тень, сгорбилась, застонала. Пленник или враг? Не разобрать.

Я приподнялся на локте, заставил себя сесть. С руками что-то случилось: они распухли, стали неповоротливыми и тяжелыми. Я вытянул их перед собой и увидел оковы.

Запястья скрывали браслеты, – деревянные, гладкие, ни росчерка, ни знака. Между ними тянулась цепь, широкие звенья соскальзывали с глухим стуком. И такая же цепь на полу, такие же браслеты на лодыжках.

Дерево, всего лишь дерево! Песня-нож рассечет оковы в мгновение ока, одного звука будет достаточно, я не успею задохнуться, освобожусь. Прямо сейчас.

Песня вспыхнула, мой голос взлетел – и осыпался пеплом. Боль смяла суставы, навалилась, кроша мысли, но я был готов. Закусил губу, почувствовал вкус крови, такой живой и яркий. Нет, я не сдамся. Наберусь сил и попробую еще раз.

Наверху заскрипели петли, хлопнула дверь. А потом донеслись шаги, все ближе и ближе.

Тень упала сквозь решетчатую стену, шаги остановились. По ту сторону угадывались фигуры, высокие, грозные. Враги. Я стиснул непослушные кулаки.

Перегородка откатилась в сторону, враги шагнули ко мне. Рывком подняли, – я не успел дернуться и замахнуться, воздух стал скользкой золой. Свет, огонь, качающиеся ступени – меня вели вперед, а я не мог сопротивляться, едва видел, что вокруг. Споткнулся, но чужие руки не дали упасть, встряхнули, вытолкнули наружу. Ветер ударил в лицо, соленый и чистый, обжег морозом. Этот ветер помнил меня свободным.

Зрение вернулось. Утреннее небо качалось над головой, и было холодно, так нестерпимо холодно. Я запоздало понял, что одет в чужую одежду, штаны и рубаху из холстины. Ни сапог, ни куртки, ни теплых рукавиц. Ни амулета, который сплела Янта.

Враги обступили меня. Теперь я их видел, – трое, и вовсе не так огромны, как мне померещилось. Тот, что стоял справа, взял меня за плечо, – ожог взвыл, боль отозвалась в скованных запястьях, – наклонился ближе. Лицо у него было странным, подбородок и щеки заросли волосами, будто не человек, а полузверь, тварь из сказок.

Враг заговорил – но и речь его была нечеловеческой. Мешанина звуков, не слова и не песня, никакого смысла.

Другой толкнул меня, и я вновь задохнулся от пепла. Пошел вперед, шаг за шагом по ледяным доскам. Волны шипели внизу, лодка взлетала и падала, необъятная, как дом собраний. Меня подвели к помосту – нет, к жилищу, вот стены, вот окна и крыша, – распахнули низкую дверь и заставили переступить порог.

Тепло окатило спасительной волной – и отняло последний крохи сил, вновь задурманило разум. Воздух колыхался, убаюкивал: тише, тише, рассыпься, забудь себя, так проще, так легче. Я стиснул зубы, мотнул головой и огляделся.

Это и вправду было жилище, дом посреди лодки. Угли потрескивали в жаровне, алые блики виднелись в прорезях чугунной крышки. Справа и слева тянулись полки, на них темнели корешки книг. Нет, не может быть такого, эти твари даже говорить не умеют, значит, я обознался, это не книги. Но на узком столе лежали бумаги, кисти, стояла прозрачная склянка – неужели с тушью?

Тень у стены шевельнулась, и я увидел еще одного врага.

Он коротко кивнул, и меня усадили на скамью. Я шевельнулся, и даже это движение далось мне с трудом – таким тяжелым и слабым стало тело. Но искра все еще сияла в сердце, кричала и пела.

Враг устроился за столом, неторопливо разложил листы и лишь затем взглянул на меня. Я не опустил глаз, смотрел внимательно. Нужно запомнить каждую его черту. Если сумею позвать учителя, расскажу обо всем.

Лицо у врага было почти человеческое, гладкое – без звериной шерсти на щеках и подбородке. И волосы обычные, темные с проседью, только остриженные коротко, будто у провинившегося или бунтовщика. Но глаза выдавали: не черные, не карие и не янтарные, даже не выцветшие до серебристой прозрачности, как у тех, чью душу исчерпал источник. Нет, тускло-серые, птичьи глаза. У людей таких не встретишь.

–Как тебя зовут? – спросил враг.

Я вскинулся, не веря.

–Удивлен, что умею говорить? Думал, просто тявкаем, как лисицы? – Враг усмехнулся. – Вот первый урок: все миры разные, в каждом своя речь. Но можно выучить. Выучил вашу.

Каждое слово он произносил медленно, старательно, но звуки выходили резкими, не желали соединяться друг с другом. Запомню, запомню и это, расскажу.

–Молчишь? Боишься? – Враг качнул головой. – Не бойся. Приплыли, чтобы помочь. Научить.

Я ничего не мог прочитать в его птичьих глазах и не видел его имени, не видел звезды, будто ее не было вовсе. Но сквозь усталость и дурноту, сквозь шепчущую завесу начал различать его чувства. Они доносились, как эхо: уверенность, припорошенная усталостью, жалость, опутанная презрением.

Враг откинулся на спинку стула, вновь поймал мой взгляд и сказал:

–Меня зовут Вертин Эст Реда. Я старший здесь.

Нет такой звезды, это пустое имя. Но я повторил его про себя несколько раз. Запомнил.

–Знаю, что думаешь, – продолжал враг. – Чему может научить боль? Раскаленное железо? Но я здесь, чтобы понять тебя и помочь. Считаешь ведь себя человеком?

Да, я человек, а кто ты? Кто вы все, приплывшие из-за моря?

Комната шаталась, воздух горчил, и я чувствовал, что еще немного – и не выдержу, начну говорить, кричать. Но кто знает, во что враги обратят мой голос и слова. Я сжал зубы крепче, так, что заныли скулы.

–Вижу – считаешь. – Враг не сводил с меня цепкого взгляда. – Но не только человеком, еще и звездой. Так? Слугой небесного света и силы земли. Они тобой повелевают. Платят волшебством, а ты себя без него не мыслишь. Но настоящий человек свободен, не служит невидимой силе.

Краем глаза я видел – один из врагов подошел к жаровне, сдвинул тяжелую крышку. Угли вспыхнули ярче, огненные отблески заплясали по сумрачной комнате. Следом потек дым, но не призрачный, настоящий. Я не успел задержать дыхание и поперхнулся незнакомым едким запахом.

–Настоящий человек, – голос врага окрашивался ядовитым дымом, отравлял душу, – не вымаливает крохи. Ни у земли, ни у неба. Строит жизнь сам, своей силой. Хочешь стать свободным?

Свобода, моя песня, недостижимая, пронзающая вышину, безлюдный берег, тяжелые ветви елей, лес, заснеженные долины, ступени, бегущие вверх, вверх, в горы, в Эрату, к источнику! Я так хочу туда вернуться, но нет, этот враг говорит о другой свободе. Он хочет, чтобы я отринул все, что мне дорого.

–Вижу, пока что не понимаешь.

Меня схватили с двух сторон, поставили на ноги. Закатали правый рукав – я уже знал, что будет. Но искра билась в сердце, песня души не умолкала, и я слился с ней, отдал себя звучанию. Она так далеко, моя звезда, ее не различить даже в самую ясную ночь. Но она могущественная, страшная. Пылает среди вихрящихся потоков, багряных и синих волн. Она прекрасна, я ее голос, во мне ее свет.

Сквозь этот свет я видел, как человек с пустым именем и птичьими глазами подошел к жаровне. Не боясь огня, запустил руку в угли, вытащил железный кругляш. На нем горели незнакомые письмена, раскаленные знаки.

–Надеюсь, поймешь, – сказал Вертин Эст Реда и поднес печать к моему плечу.

Я успел подумать – не почувствую ничего, ведь тело онемело, исчезло, я далеко, я звезда. И тут впилась боль.

Песня души не смолкла, но обратилась в мучительный стон. Все остальное сгорело.

Больше не было неба, не было корабля и моря.

Чернота, пустота, пепел.

5. Сердце Леса и море. Зима

Армельти

Снова! Стоило мне шагнуть вперед, и земля отозвалась тихим звоном. Он донесся сквозь слежавшийся снег и подошвы сапог. Коснулся стоп – щекочущий, легкий, как смех, – и тут же мой морок побледнел, перестал меня прятать. Я пробовала по-разному: окружала себя песней теней и превращала в нее другие песни, как умеем только мы, блуждающие звезды. Но без толку. Сердце Леса смеялось надо мной.

Я с рассвета бродила вдоль деревни, все пыталась найти лазейку. Ведь я тут не впервые, год за годом приходила к местам, где родился Мельтиар. Здесь его использовали, здесь предали, а он не стал убивать обидчиков. Хотел, но не стал. Я сама не знала, что пыталась найти в первый раз: думала ли отомстить вместо него или надеялась, что тут все изменилось. Укрывшись теневым плащом, подбиралась к жилищам, ловила чужие разговоры. Тогда от моих шагов не вспыхивали чары, хотя я ждала их, ведь Мельтиар предупреждал.

«К любой деревне подходи осторожно, – говорил он. – Ты не знаешь, как ее охраняют. У нас, в Сердце Леса, по кругу были зарыты камни. Они пропускали любого, кто там родился или жил достаточно долго. Но чужого выдавали, даже если он шел невидимым, даже если пел лучше всех на свете». Вернувшись, я рассказала ему, что теперь камни молчат, и он кивнул: «Чары нужно обновлять. Посвященных нет, у источника мало сил, так к чему их тратить на такую защиту? И кого бояться, кроме меня? А я пройду незамеченным, я же там родился».

Наверное, теперь самозванцы боятся всех на свете, ведь их тайна раскрылась. Не стали беречь силы, оживили камни. Как же мне проскользнуть в Сердце Леса, как разузнать, что с Нэйталари?

Я отошла, напевом смела свои следы.

Летом стоит отступить на несколько шагов – и деревня скроется из вида. А сейчас спящие стволы и черные ветви не могли заслонить поляну. Я видела, как солнце сверкает на засыпанных снегом крышах, как вьется над трубами дым. Видела и людей. Едва различимые отсюда, они появлялись и скрывались вновь, были заняты обычными делами. Я слышала стук топора, скрип колодезного ворота, звонкие оклики. Выйдет ли кто-нибудь в лес? Если нет, обогну деревню, поищу в западной стороне учителя Эцэлэта, Хэлми. Он должен ходить на охоту. Подожду немного и отправлюсь в места, где стоят его силки.

Нет, не придется! Возле длинного дома я заметила четверых. Одеты они были тепло, как для дальнего похода, но не походили на охотников. Потоптались на месте, а потом пошли прочь от деревни.

Я метнулась в чащу, бесшумно и быстро. Пусть встретят меня будто случайно, пусть подумают, что Армельти блуждает здесь без цели, скитается, как дикий зверь.

Меня укрыл кряжистый ствол, я наблюдала, незамеченная. Путники шли вереницей, старались ступать след в след, но то и дело проваливались по колено. Снег скрипел, разлетался. Вот чьи неуклюжие отпечатки я нашла возле скрытого источника. Трое мужчин и девушка – высокая, не ниже остальных. Всех четверых я видела прежде: одних издали, с опушки, других – на ягодных полянах и охотничьих тропах. А с тем, что шагал впереди, даже разговаривала. Да, это был друг Нэйталари, Решт. Решт-Лири.

Я вышла из-за ствола.

Решт заметил меня, замер на миг, рука дернулась к оружию на поясе. Но тут же прищурился – узнал.

–Армельти, – сказал он, когда я приблизилась.

Трое других столпились рядом, смотрели настороженно, с любопытством. Все в длинных куртках из дубленой кожи, в рукавицах, отороченных мехом. Невзрачная одежда, ни вышивки на подоле, ни ярких бусин по краям капюшонов. Я давно заметила – жители Сердца Леса почти не носят украшений, лишь камни-имена и самые простые обереги. Должно быть, света так мало, что забываются яркие краски и многоцветное переплетенье нитей.

–Решт-Лири, – ответила я и обвела остальных взглядом, приветствовала молча. Их имен я не знала.

Он спросил о дороге – привычный вопрос, но прозвучал странно. И сам Решт изменился. Я помнила его приветливым, хоть мне и казалось, что приветливость эта шла не от сердца. Но теперь в его голосе сквозила вражда, а в глазах таилось темное беспокойство. Остался ли он другом Нэйталари или слушает только самозванцев? Это легко проверить. Но Решт прятал ладони в рукавицах, а мне, изгнаннице, не пристало первой протягивать руку, пытаться заглянуть в чужую душу.

–Хотела повидаться с Нэйталари, – сказала я. – Не передашь ей, что я неподалеку?

Решт снова дернулся, глаза его стали еще тревожней и злей. Он огляделся, словно ища ответ. Его спутники переступали в снегу – вот-вот один из них шагнет вперед и заговорит. Но Решт их опередил:

–Нэйталари здесь нет. – Слова звучали тяжело, безвозвратно. Так камень, пробив лед, падает на дно реки. – И где она, никто не знает.

Ушла. Наверное, в Эрату, – но сумела ли уйти вместе с Эцэлэтом? Карнэри беспокоился за него, говорил, что давно не видел.

–Я и Эцэлэта не встречала, – сказала я вслух. – Ни у скрытого источника, ни там, где он охотится обычно. Он в деревне?

Вот теперь Решт и правда застыл, лишился речи, а воздух стал едким от неприкрытой злобы. Решт ненавидит Эцэлэта – не презирает, не смотрит с насмешкой, – по-настоящему ненавидит!

–Эцэлэт предатель! – сказал тот, что стоял справа.

Предатель. Так же они, наверное, называют и Мельтиара.

Я снова повернулась к Решту, и тот кивнул, начал объяснять, немногословно, через силу:

–Нэйталари готовилась к посвящению, но поссорилась с учителем, с Атеши. А Эцэлэт настроил ее против всех и увел.

Они ушли вдвоем, она не одна! Но Нэйталари не оставит источник навсегда, она столько говорила о нем, и раньше, и в белом сне. Что будет, когда она снова окажется здесь?

–Ждете, что они вернутся? – спросила я.

–Сомневаюсь. – Решт мотнул головой, оглянулся на протоптанную тропу. – Но мало ли, что может случиться.

Боится войны с соседями, вот в чем дело. Что ж, боится не зря.

Словно опомнившись, Решт заговорил вновь. Его злость почти истаяла, разговор стал обычным. Сколько раз я слышала такое на подходах к другим деревням.

–Скоро отправишься в путь? Не нужно тебе что-нибудь?

–Пока задержусь в здешних лесах, – ответила я. Слышат ли эти четверо мои чувства, понимают ли, что я не верю рассказам о предательстве? Никто не подал виду. – Или даже зазимую у реки. Может быть, встретимся вскоре. Но у меня все хорошо, ничего не нужно.

Пусть помнят, что я неподалеку.

Пусть боятся.

Аркаари

Вода была чистой, глоток за глотком смывала горечь. Я жадно пил, но не мог совладать с чашкой, пол качался, вода плескалась, стекала по пальцам.

–Держи крепче, вот так.

Чья-то руки легли на мою ладонь, помогли поднести чашку к губам, но я забыл о жажде. Я не один, рядом со мной человек – звезда! То ли девушка, то ли ребенок, голос надломленный и тихий, в прикосновении бьется печаль, бездонная горькая усталость.

–Больно? Давай я посмотрю.

Она увлекла меня к деревянной решетке, к огненным отблескам, разлившимся на полу. Черноту разорвали алые блики, тени посерели, стали прозрачней. Теперь я мог разглядеть, кто в заточении вместе со мной.

Я был уверен – увижу лицо перепачканное в золе, исхудавшие руки. Но девочка, сидевшая подле меня, не казалась ни грязной, ни истощенной, лишь померкшей, как угли под пеплом. Она осторожно закатала мой рукав, нахмурилась, осматривая следы раскаленного железа. На запястье у нее я заметил ожог, уже засохший, почти заживший.

–Первая и вторая печать, – прошептала она. – В один день! Но ты не умер, и рана не гниет, скоро перестанет болеть, потерпи.

Глаза привыкали к полумраку, я видел отчетливей, ясней. Внимательно вгляделся в пленницу – она была старше, чем померещилось во тьме. Сколько зим она видела, четырнадцать, пятнадцать? Коса, перетянутая простой бечевкой, касалась шаткого пола, пряди золотил огонь. Серая рубаха висела свободно, будто шили ее на высокого мужчину, не на юную девушку. Наверное, так и было.

Я поискал взглядом оковы на ее запястьях и лодыжках, но увидел лишь обруч на шее. Слишком тугой для ожерелья, он охватывал горло, выпуклые пластины врезались в кожу. Дымный шелест жил в них, как и в моих браслетах и цепях, как повсюду здесь.

Но зола не задушила сердце пленницы. Я видел, как бьется в нем свет, расходится голосом души, поет о ее звезде. Прислушавшись, я различил имя – Ливи. Маленькая звезда невидимого южного неба томится в утробе лодки, в плену у врагов, медленно угасает во мраке.

–Давно ты здесь, Ливи? – спросил я.

Она вскинулась, свет преломился в черных глазах.

–Ты знаешь мое имя! – В шепоте мешались изумление, надежда и страх. – Ты… из Эраты?

Я кивнул, невольно потянулся к дому и задохнулся, согнулся в мучительном кашле.

–Тише, ты что, перестань, не пытайся! – Ливи помогла мне выпрямиться, вновь заставила выпить воды. Боль свилась шипящими кольцами, отступила. – Если не петь, ничего такого не делать, то все будет в порядке. А говорить они не запрещают, расскажи… Правда, что в Эрате все звезды – посвященные первого источника?

–Нет, – отозвался я. Как тяжело было думать о родной деревне, о тех, кто остался там. Но так хотелось вспоминать, говорить о них. Что еще я мог сейчас сделать? – Не все. Но я посвященный.

–Как же ты здесь оказался?

Наверное, она будет последней, кто узнает о моем пути. Ведь если прорвусь сквозь дымную завесу, если докричусь до учителя – а я должен! – то в моих мыслях будут только враги, только опасность. Это самое важное.

Струилась ли в деревянной решетке сила врагов или только чудилась – но я не хотел оставаться рядом. Отполз подальше. Наткнулся на податливый мягкий край, отдернул руку, но потом понял – это брошенный на пол тюфяк. Он пах старой соломой и пылью. Я вытянулся на нем, и Ливи неслышно подобралась, легла с краю. Уткнулась лбом мне в плечо, левое, целое пока что, не покрытое ожогами. Как она сказала, первая и вторая печать? Сколько их будет?

–Искал песню, – проговорил я, и на миг все заслонила тоска, неисполнимое, несбыточное стремление. Потерял свободу и дом, и над всем нашим миром нависла угроза, а я сокрушаюсь о песне. – Думал, найду ее там, где никого нет. Пришел на берег моря, и враги меня поймали. А что было с тобой?

Она отодвинулась, приподнялась, – я видел лишь смутные очертания в темноте. Молчала, печаль текла от нее ко мне, становилась все острее. Потом Ливи заговорила:

–Я из Тысячи Песен. У меня была маленькая лодка. Я в тот день думала, плыть или нет, осень уже началась, море стало неспокойным. Но я поплыла, а когда они появились, уже не смогла сбежать. У них нет песни теней, нет никаких песен, но они так много умеют. Появились из ниоткуда, и море как будто было с ними заодно.

Она запнулась, схватила мою руку, ошпарила ужасом. Я почти видел ту Ливи из прошлого, вот она сидит, вцепившись в весла, а громада чужой лодки все ближе, душащая пелена подступает, заслоняет небо. Чтобы развеять этот кошмар, чтобы убедить и себя, и Ливи, я сказал:

–Должен быть выход. Я его найду.

Лиши осторожно разжала пальцы и прошептала:

–Да. Ты из Эраты, ты нас всех спасешь.

–У них и другие пленники? – От этих слов меня накрыла дурнота, темнота опять казалась липкой, подступала, пачкала кожу, оседала на волосах. – Не только мы с тобой?

–Да, – отозвалась она. – Несколько. Не знаю, сколько сейчас.

Что враги делают с нами, зачем держат здесь, чего хотят? «Помочь и научить», так сказал тот, что допрашивал меня. Неужели думают, что согласимся забыть песни, сами покроем свой мир пеплом?

–А как тебя зовут? – спросила Ливи.

–Аркаари, – ответил я. – Это очень далекая звезда, ее видно только в зеркалах пророков.

И ни меня, ни Ливи никто сейчас не сможет увидеть, не сможет позвать, мы скрыты вражеской силой. Но мы звезды, и никто этого не изменит.

6. Сердце Леса и море. Зима

Армельти

Солнцестояние минуло давно, месяц успел умереть, родился вновь и налился до половины. Вот он поднялся над черными кронами – прозрачная тень в дневном небе. Я прислонилась к дереву и замерла, глядя ввысь. Не смела пошевелиться – таким прекрасным было все вокруг, таким совершенным и хрупким. Ветер царапал щеку морозом, качал ветви, а они скрипели, роняли снег, тот разлетался сияющей пеленой. Птичий оклик донесся издалека, затих. Я слышала гул собственной крови, свое дыхание, восхищенное и неровное, и чувствовала – не так долго осталось лесу спать. Каждая ночь короче предыдущей, небо все чище, все ясней. «Чем больше снега, тем зимы меньше», – так говорили в моей родной деревне. Стужа меня не обманет, я знаю, что весна наступит, наступит скоро.

Я засмеялась и тут же опомнилась, огляделась. Разве можно шуметь в лесу, вести себя так беспечно! Сколько раз я говорила об этом Ринми, а сама забылась.

Мысль о Ринми вгрызлась в душу, потянула за собой отголоски счастливых дней и темноты, пришедшей им на смену. Но странно – мир не потускнел, остался прозрачным и чистым. Неужели начала рубцеваться эта рана? Пусть исцелится скорее, я должна быть сильной.

Ведь еще не ясно, нужно ли оставаться здесь и ждать, когда понадобится моя помощь.

Третий день я бродила вокруг Сердца Леса, а что узнала? Нэйталари тут нет, Эцэлэта нет, а деревня превратилась в потревоженное гнездовье. Я не хотела открыто переступать зачарованные камни, но и издалека было видно многое. Люди держались вместе, будто боялись одиночества, и то и дело трое или четверо отправлялись в лес – охранять рубежи. Источник на западном берегу реки сиял по-прежнему, но к нему я не могла подступиться. Охранная песня с той стороны звенела громко, и теперь источник не оставляли ни на миг, всегда его сторожили, днем и ночью. Понимали, что если Нэйталари вернется, она вернется к нему.

Черных знаков на стволах становилось все больше. Они огибали деревню, тянулись вглубь леса, кричали об опасности. Тот, кто вырезал их, подновлял и старые, промазывал сажей. Мне нужно было увидеть этого человека. Поговорить с ним.

Я надеялась выследить его сегодня. Выбрала дерево с посеревшей отметиной, отошла и стала ждать, но сама засмотрелась на небо, потерялась в зимней красоте. Придет ли до заката? Мне не хотелось провести здесь всю ночь без огня, греясь лишь песней.

Тишину рассек прерывистый свист. Я обернулась и сперва не разглядела охотника. Показалось – нет никого, лишь ветви, клонящиеся к земле, засыпанные снегом кусты, и не свистел никто, а пропела неведомая птица. Но я знаю всех лесных птиц. Я всмотрелась внимательней – и увидела человека.

Он стоял вдалеке и не таился, но лес сам укрывал его, – тенью, высоким сугробом, порывом метели. Свист повторился, вывел знакомую дробь: не беги, не бойся, будем друзьями. Еще один охотничий знак, я выучила их в первые годы скитаний. Охотники добрее к блуждающим звездам, чем остальные, считают нас почти за своих.

Я пошла навстречу.

Карнэри был прав. Кто еще, кроме учителя Эцэлэта, мог наносить знаки возле Сердца Леса, предупреждать об опасности? Только Хэлми. Он молча кивнул мне, подошел к стволу, который я сторожила. Вытащил из-за пояса глиняный сосуд – крохотный, не больше ладони, – не спеша откупорил, промокнул тряпицу и принялся втирать черную взвесь в древесную рану. Я следила за его размеренными движениями, смотрела на оперенье стрел в потертом колчане, на изогнутые плечи лука. Ни резного узора, ни шнуров на удачу – пусть даже простых, бесцветных! Может, Хэлми рисует предупреждения-знаки не только для Эцэлэта и Нэйталари? Может, никому не стоит заходить в деревню, эта земля чужая для всех, враждебная?

Нет, не может такого быть. Там источник, в котором живет душа Мельтиара.

–Ты думаешь, Эцэлэт вернется? – спросила я у Хэлми.

–Конечно, – ответил тот. Неторопливо закончил работу, отступил на шаг, разглядывая знак. И только потом обернулся ко мне, пояснил: – Куда он мог пойти и зачем? В Эрату, чтобы там подтвердили, что он посвященный. Но они посмеются над ним или прогонят, а он опять не поверит. Хорошо, если Нэйталари поймет все, оставит его. Но она упрямая девочка и так крепко влюбилась, даже своего учителя не стала слушать.

Он говорил медленно и смотрел печально. Мне чудились невысказанные слова: «Я устал бояться за ученика, устал бояться за деревню, с каждым днем все становится хуже». Наверное, я должна была пожалеть Хэлми, но в груди клубилась досада и злость.

–В Четырех Вехах считают, что Эцэлэт посвященный, – сказала я.

–Еще бы. – Хэлми невесело улыбнулся, наклонился, зачерпнул горсть снега и обтер испачканные в золе руки. – Конечно, они так ему сказали. Они и тебя просили помочь им, да?

Теперь его взгляд стал жестче, говорил: «Не думай, что я не догадался, с кем ты заодно». Но угроза меня не коснулась, – я чувствовала страх Хэлми, безотчетный ужас загнанного зверя. Ужас перед войной, перед будущим, перед соседями. Меня Хэлми не боялся, пока еще нет.

–Хочу помочь Нэйталари, – ответила я и указала на черный рубец на стволе. – Ей грозит опасность дома? Что мне ей передать, если встречу?

–Передай… – Хэлми вздохнул, покачал головой. – Передай, что ее ждут, надеются, что она одумается.

Одумается? С ней и Эцэлэтом путешествует пророк. Может быть, он уже разгадал тайну источника Сердца Леса. А Нэйталари и раньше не верила Атеши, я помню, как она заговорила со мной про Мельтиара в первый раз, как хотела узнать правду. Она никогда не одумается.

–А что передать Эцэлэту? – спросила я.

–Скажи, пусть не возвращается. – Хэлми затянул пояс, поглубже надвинул капюшон. – Даже если раскается и захочет просить прощенья, не надо ему возвращаться. Здесь многие его ненавидят, называют врагом.

Называют врагом посвященного. Может ли существовать такая деревня, должна ли существовать?

Я смотрела вслед Хэлми. Он не оглядывался, не ждал удара в спину, и это меня немного утешило. Шел спокойно, неслышно, лесные тени его укрывали, а поземка заметала следы. Мир не отвергал его, мир никого не отвергает, а значит, еще все можно исправить.

Мельтиар говорил мне: «Ты пока не обжигалась, всем веришь».

Но я обожглась, этой осенью обожглась так отчаянно, а все еще надеюсь на лучшее.

Что же мне делать, ждать здесь или отправиться на поиски Нэйталари? Я не могла решить и спросить было не у кого.

Аркаари

Где же земля? Хоть бы тонкая нить берега вдали!

За бортом простиралось море, волны гнались друг за другом, на их спинах вспыхивало солнце. Свет резал привыкшие к темноте глаза, мир расплывался. Я смотрел сквозь слезы. Неужели не увижу землю?

Я обернулся. На корме высился дом, а за спиной раздувался парус – такой огромный! Мачта, опутанная канатами и веревочными лестницами, уходила в небо. Закрыли от меня родной мир, не дадут увидеть берег.

–Смотри туда!

Чужая рука сжала плечо, – ожог заныл, но мучительней был дымный шелест в ладони врага. Я встретился с ним взглядом, узнал серые, бесстрастные глаза, вспомнил пустое имя. Вертин Эст Реда.

–Не на меня, туда!

Он хотел, чтобы я смотрел на море. Зачем? Что за пытка на этот раз?

Ночь была полна лихорадочных видений, я засыпал и просыпался, слушал дыхание Ливи, вновь проваливался в забытье. А утром ее не оказалось рядом, будто привиделась. Что с ней сделали? Я спросил о ней у врагов, вошедших ко мне в клетку. Но они говорили по-своему, я ничего не понял. Кинули мне шерстяную накидку и войлочные башмаки – широкие, с разрезами по краям, в таких не уйдешь далеко. Жестами велели надеть, а потом вывели на палубу.

–Проверим, настоящий ли ты человек, – сказал Вертин Эст Реда. Его голос звучал спокойно, ни тени насмешки. – Что ты видишь?

Море. Свободное, бурное зимнее море. Оно било лодку, и та взлетала, падала, и сердце замирало с каждой волной – и тут же оживало, колотилось неистовей, шум крови в ушах сливался с порывами ветра. Солнце смещалось, мы поворачивали. Плыли! Покидаем наш мир? А я даже не могу его увидеть. Может быть, он там, за горизонтом?

Я прищурился, слился с песней души, всмотрелся пристальней. Небо было безоблачным, чистым, но почудилось – впереди солнце меркнет, порывы дыма клубятся и пропадают, море тускнеет и вновь становится ярким.

–Настоящий человек видит две большие лодки, такие, как эта. – Вертин Эст Реда указал на север. Да, туда, где мерещился сумрак. – А что видишь ты? Тени? Туман? Ты еще не человек, Аркаари.

Он назвал меня по имени.

Холодный ветер полоснул веки, все вокруг задрожало в цветном мареве. Я поднял руку – звенья цепи лениво перекатились, стуком напомнили о себе, – и заслонился, поспешно вытер глаза. Враг не должен увидеть моих слез, даже случайных, принесенных соленым штормом. Враг и так слишком много знает.

Он слышал наш разговор с Ливи. Может быть, прятался совсем рядом, в темноте. Сказал ли я что-то важное, проговорился ли? Нет, я молчал о тайнах Эраты.

–Где Ливи? – спросил я. Ветер толкал слова обратно в горло, разрывал звуки. – Что ты с ней сделал?

–За нее не бойся. – Вертин Эст Реда засмеялся. Сквозь хватку его ладони просачивались чувства: ему и правда было забавно, а равнодушие сменилось снисходительным любопытством. – Думаешь, я случайно оставил вас вместе, и она сама решила тебя расспросить? Она выполняла мой приказ.

Неужели он решил, что я поверю ему? Нет, я не поддамся, не сломаюсь.

Я опустил руку, медленно открыл глаза. Простор был прежним: яркий свет, пенящиеся гребни – и клоки меркнущего воздуха вдали. Враг сказал, там еще две лодки, но с тремя лодками не завоевать целый мир, не запорошить всю магию пеплом. Это не воины, а лазутчики, первые следопыты, и теперь они уплывают, везут нас с собой, как добычу.

–Вы возвращаетесь домой? – спросил я.

–Нет. – Враг заставил меня отойти от борта, подтолкнул к своему жилищу. – Сперва я должен понять, как вас освободить, как исцелить. Ты мне поможешь.

Внутри было сумрачно, полумрак остудил воспаленные глаза. Я опустился на скамью, вздохнул с облегчением. И тут же злость ошпарила душу. Нельзя быть слабым, если так пойдет, я и правда стану таким же, как враги! Пропитаюсь пеплом, начну бояться света, не смогу даже думать о песнях. Нет. Никогда этого не будет. Пусть поставят на меня хоть сто печатей.

Угли тлели в жаровне, горячий воздух тек от них, угрожал расправой. Враг заметил, куда я смотрю.

–Не сегодня, – сказал Вертин Эст Реда. Кроме нас с ним в комнате никого не было. – Буду ждать. Следить, как изменишься после первых двух печатей. После первых двух ступеней посвящения.

Посвящение. Особое, священное слово здесь означало пытку. Я, носящий эти отметины, могу ли все еще называть себя посвященным? Я заражен липким мраком, я оскверню источник, если окажусь рядом. Лучше никому меня не видеть, никогда не слышать. Узнает ли Йенарэ мои мысли или они покажутся ему шелестящим дымом, заставят отпрянуть в ужасе? Но я должен предупредить.

–Тебе это легко понять, – враг остановился у стены, снял с полки длинный сверток, положил на стол, – в своем народе ты уже посвященный.

Я рассказывал об этом Ливи. Она верила, что я спасу ее. Нельзя отчаиваться.

–Ты здесь не случайно. – Вертин Эст Реда сел напротив, поймал мой взгляд. Смотрел пристально, ждал ответа, но я молчал. – Вы все сидите в своих деревнях, возле источников силы, ничего вам не надо, кроме нее. Но ты ушел из дома, отправился на поиски своей судьбы – поступок, достойный человека. Пусть искал волшебство, но нашел путь к настоящему могуществу, путь к свободе.

Душащие оковы и мертвый воздух в темном брюхе лодки – вот что я нашел. И стал совсем слабым, не могу даже вскочить, закричать, опрокинуть жаровню. Но песня, которую я искал, осталась свободной. На миг почудилось – слышу ее зов с небес, из невозможной выси. Пусть она встретит меня на посмертной дороге, пусть поведет вперед.

–Мне нужен был такой, как ты, – продолжал враг. – Не просто смелый, способный на решительный шаг, но и тот, у кого есть знания и власть. Ты посвященный из Эраты, священного места, где хранится источник волшебства. Ты поможешь мне и освободишь всех, кто живет в твоем мире.

–Нет, – сказал я.

Собственный голос оглушил меня – я услышал в нем отзвук вечерних и утренних песен, эхо мелодии в скальных чертогах. Я внутри пророчества о врагах, но я не дам ему сбыться, я найду силы, сумею предупредить весь мир.

Вертин Эст Реда продолжал, будто и не услышал меня:

–Удивлен, сколько я знаю? Мы не впервые здесь. Приплывали уже, и не раз. Прошли сотни лет, мы многого достигли, а у вас все осталось, как было. Те же деревни и волшебство, время у вас как будто застыло. Смотри.

Он развернул узорчатую ткань свертка, там оказалась труба. Сочлененная трижды, она раздвинулась под руками врага, вытянулась во весь стол. С обоих концов блестели выгнутые линзы, похожие на зеркала пророков. Нет, не похожие – ни мерцания, ни туманных видений, обычное стекло.

–Твое имя принадлежит звезде, – сказал Вертин Эст Реда. – Такой далекой, что ты сам ее не видишь. Но мы придумали, как приблизить небо. Ночью покажи мне, где она восходит, и я дам тебе взглянуть на нее. В эту трубу ты увидишь, какая она на самом деле.

Багряные и синие волны, сияющие спирали и кольца – вот Аркаари, моя звезда. Ее голос наливался силой, заполнял сердце.

–Нет, – сказал я.

Йенарэ, здесь враги, защитите источник!

Мысль полыхнула – она вырвется, сумеет! – и тут же боль располосовала ее, втоптала в пепел. Пол качнулся навстречу, и я схватился за край скамьи, согнулся, глотая воздух.

–Нет, – повторил я. Больше ничего враг от меня не услышит.

7. Сердце Леса и море. Зима

Армельти

Сегодня никто не приходил сюда. Снег лежал нетронутый, ни людских отпечатков, ни звериных и птичьих следов. Поляна мерцала, вторила тысячам звезд в вышине. Небесная река текла сквозь них, сияла ясно. Эта ночь принадлежала мне, никто меня не потревожит, никто не прогонит.

Из всех звезд мира только Мельтиар мог дать мне совет, но Мельтиара не было рядом. Когда наставник далеко, остается вспоминать его слова. Так я и делала весь день, пока обходила по кругу Сердце Леса, пряталась на берегу, наблюдала. Все пыталась понять, что же мне делать. Ждать, пока вернется Нэйталари? Оставаться возле Четырех Вех, подбивать их начать войну с соседями? Я не могу пойти в Эрату, меня прогонят, не подпустят близко. Значит, мое место здесь. Но меня мутило от мысли, что придется всю зиму бродить вдоль стволов с черными метками, встречать тех, кто верит самозванцам. И драться с ними я не хотела. Разве это не мелочно, разве не глупо нападать друг на друга, когда близится исполнение страшного пророчества?

Наступил вечер, а я так ничего и не решила. Зато вспомнила рассказ Мельтиара.

«Скрытый источник, – говорил он, – не только потому скрытый, что свет там не бьет из земли и не виден издалека».

Это было первое лето моего изгнания. Мы сидели на крыльце, воздух пах хвоей, солнце медленно тонуло в еловом море, тени ползли нам навстречу. Мошкара звенела, но не подлетала, боялась песни. Лесное затворничество, охота, волшебство блуждающих звезд, тесный бревенчатый дом и сам Мельтиар – все казалось мне началом настоящей жизни. Я верила, что беды остались позади.

«Скрытый источник делится не силой, а прозрением, – продолжал Мельтиар. – Раньше к нему приходили те, кто искал песню или искал свою дорогу в жизни. Они знали, что не получат там все в одночасье, но путь станет ясней, и они уже с него не собьются. Но сейчас там редко бывают люди, так я слышал».

Вот и сегодня никого тут не было, кроме меня.

Я расчистила место, сложила хворост и запела. Голос стал пламенем, скатился по щепкам и коре, вспыхнул на тонких ветках. Костер запылал. Я устроилась на шкуре, протянула руку к огню. Тепло накатывало, как волны, плясали алые отблески, прозрачный дым поднимался к небу, и с треском рассыпались искры.

Но все же это место не изменилось. Осталось нетронутым, тихим, за привычными звуками таилось безмолвие. Я погрузилась в него, закрыла глаза и прошептала:

–Покажи мне путь.

Я засыпала, но не спала, грезы качали меня, тянули ввысь, влекли в глубину. Огненный жар сплетался с морозным ветром, превращался в вихрь, обвивал со всех сторон. Я вслушивалась в ледяной и пламенный поток, пока не стала его частью, не рассыпалась мерцающими искрами. Они гасли, и следом гасли мысли, раздиравшие душу. Я наблюдала за ними издалека.

Вот мысль о Ринми, вот его взгляд, от которого замирало сердце, последний разговор и истаявшие чувства. Вот моя родная деревня, все ее жители – вышли проводить меня, отправить в изгнание. Вот другие селения, приветственные слова, осторожные прикосновения. Вечная дорога, бесприютная жизнь.

Я смотрела на искры-мысли, и те исчезали, одна за одной. Пока не остались последние, – они кружились вместе, будто крохотное созвездие. Моя благодарность Мельтиару, привязанность к нему и злость на тех, кто его обманул. Страх за Нэйталари. Жажда сразиться с врагами, уничтожить их, навсегда, навсегда!

Созвездие полыхнуло, взорвалось, я захлебнулась бурей чувств. Нет, захлебнулась водой! Соль обожгла горло, я падала, тонула, надо мной двигалась несметная тьма, потоки и волны. Море! Я рванулась вверх, запела, и бездна не смогла меня удержать. Валы сшиблись, зашипели пеной и вытолкнули меня на воздух. Я жадно глотнула ветер, и он окатил меня пеплом, липкой золой, смехом врагов, их победными криками. На миг показалось – моя песня смолкла. Но нет, она зазвучала еще громче, переполнилась другими голосами, засияла над морем. В этой песне – все песни, врагам не устоять!

Я вздрогнула и села, протирая глаза.

Костер прогорел на половину, ночь была по-прежнему безмолвной и темной. Но все изменилось – теперь я знала, куда пойду.

Из доклада Вертина Эста Реды о необходимости экспедиции в темный мир

...Считаю, что нельзя делать выводы на основе информации, собранной два века назад. Я не пытаюсь умалять заслуги предков: они добрались до темного мира без карт и точных приборов, разведали берег и даже забрали с собой местных жителей. Но что удалось разузнать? Мы точно знаем, что эта земля заражена скверной сильнее других материков. Люди здесь во всем полагаются на волшебство и не придают значения кровному родству: для них важнее преданность наставнику и служение верховным колдунам. В отчетах прежних экспедиций говорится, что скверна так пропитала местных обитателей, что ее не вытравить нашим искусством. На основании этого часть наших священных орденов, в особенности орден всадников, выступают против новых экспедиций, полагая, что тот мир можно очистить лишь огнем, а для этого у нас пока нет возможностей. Но мы, орден философов, считаем иначе. Нужно дать шанс темному народу, попытаться помочь им. Для этого необходимо отправить новые разведывательные корабли, заново изучить чужой мир, найти исток скверны и проверить, действуют ли наши методы очищения. А если не действуют, то искать новые.

Я, Вертин Эст Реда, прошу у Верховной власти разрешения возглавить этот поход.

Аркаари

–Ты ему ничего не рассказал?

Тягостное забытье навалилось, не давало вспомнить, где я. И кто рядом, кто ждет ответа? Янта? Нет, слишком взрослый голос и такой испуганный, дрожащий. Янта далеко, она дома, опасность ей не грозит, ведь я ничего не рассказал про Эрату.

Но не смог и предупредить.

Тяжесть отступила, позволила мне открыть глаза. Я вернуться в явь, в затхлое чрево лодки.

Здесь было светлее, чем прежде. Сквозь распахнутую дверь в потолке падал серый сумрак, и тени отползали, жались к стенам. Я повернулся, ища Ливи. Неужели померещились ее слова? Оглядел свою клетку, – в темноте она казалась просторней, а теперь стала тесной. Волны без устали били лодку, и на крюке в углу покачивалось ведро, а возле пыльного тюфяка перекатывался сверток и тихо булькала кожаная фляга. Я схватил ее, поспешно откупорил. И замер – что если там яд, шепчущая сажа, расплавленная печать? Но не удержался, сделал глоток. Вода оказалась чистой, почти сладкой.

–Аркаари? – Нет, мне не почудилось, это Ливи! – Я здесь!

Она стояла за решеткой, цеплялась за перекрестья деревянных планок – тех самых, к которым я боялся прикоснуться. Ее лицо тонуло в тени, лишь глаза блестели. Что с ней делали? Мучили или просто заперли в соседней клетке? Но она жива и хочет знать, не сломался ли я, не предал ли наш мир.

–Не рассказал, – ответил я. – И не расскажу.

–Почему? – выдохнула она. – Я так надеялась, что ты нас спасешь.

О спасеньи не стоит думать, не стоит надеяться, но докричаться до родных душ мы должны. Может быть, если объединим силы, то сумеем, две звезды ярче, чем одна. Я хотел сказать об этом, но стиснул горлышко фляги, застыл.

Ливи спросила, почему я не рассказал врагу про Эрату.

–Он бы нас отпустил. – Ливи разжала пальцы, соскользнула на пол. Я больше не видел ее, лишь слышал измученный шепот. – Обещал, что отпустит, если ты расскажешь, как пройти к Первому Источнику. Не смотри так! Что тебе стоило? В Эрате все такие сильные, защитились бы. Или Источник бы нас всех защитил, он же все может, зачем он иначе нужен. Мы бы спаслись.

Она здесь так долго, ее пытают, ломают день за днем, она забыла, что такое свет. Стану ли я таким же? Нет. Умру раньше.

–Я посвященный Первого Источника. – Мои слова падали тяжело, глухо. Нужно было сказать что-то другое, ободрить ее, заставить вспомнить потерянную жизнь. Но не получалось. Я думал лишь о сияющем потоке в глубине гор. Шум бури и заклятья врагов не заглушали его зов. – Я служу Источнику, буду его защищать.

–Даже если мы умрем? – спросила Ливи из темноты. – Если все умрем из-за этого?

–Да, – ответил я.

–Значит, все, как они говорят! – Ливи вскинулась, ударила по решетке и тут же вскрикнула, отпрянула. Дымный шорох ранил ее – в воздухе полыхнул отголосок боли. – Все, как он говорит, вам плевать на людей, вам нужен только свет, только песни! Источник ты защищаешь, а мог бы нас спасти!

Я отвернулся, зажмурился, пытаясь успокоиться. Мне казалось, пепел впитался в кожу, набился в горло и облепил душу. Если бы песня не гасла на выдохе – я спас бы всех! Если бы был чуть сильнее – предупредил бы Эрату. А я слабый, от меня нет проку. Но я посвященный, и упреки этого не изменят.

–Ты хочешь стать, как они? – спросил я, и Ливи откликнулась, тотчас:

–Даже если как они! Я хочу уйти отсюда, не могу больше, а ведь они не убить нас пытаются, просто переделать, но не выходит. Их старший говорит, печати освобождают от магии, но мне только больно, только больно и все, и я видела, как Нарит умер, я была рядом, пятая печать его убила, он так мучился! Почему так, почему у них не получается?

–Потому что мы звезды, – ответил я.

Тяжелая волна ударила в борт, качнула лодку, и я упал на пол, едва не выронил флягу. Ливи плакала, тихо всхлипывала во мраке, а я не знал, как ее утешить.

Может быть, мы и правда не настоящие люди. Не умеем жить в золе, дышать ею, превращать в оружие. Мы звезды, мы сияем, нам нужен свет.

А людям не под силу превратить звезды в пепел.

8. Море. Весна

Армельти

Лодка нашлась на прежнем месте. Спала в гроте над морем, никто сюда не добрался, ни люди, ни звери. Я подтащила ее к устью пещеры, дождалась, пока вечернее солнце заглянет внутрь, и принялась осматривать борта. Два года назад, перед уходом, я просмолила планки, а потом сидела ядом и пела, раз за разом оборачивала волшебством древесину, защищала волшебством. Запах смолы выветрился за долгие месяцы, а вот песня была жива – откликалась на прикосновения, наливалась силой.

«Блуждающие звезды поют не как все», – такие слова я слышала с детства. Сперва не понимала, что это значит, но потом вода закипела от песни сосредоточения, а исцеляющие чары полыхнули огнем. Я поняла: если отвлекусь, то не смогу управлять волшебством, оно прорвется по своей прихоти. И стала внимательней, следила за своим голосом, за каждым звуком, – до тех пор, пока Мельтиар не нашел меня.

«Может быть, в твоей деревне не знали, – сказал он мне, – или не захотели рассказать. Боятся нас, боятся того, на что мы способны. Мы можем превращать песни». Он объяснил мне: любой – кроме блуждающих звезд – поет песню исцеления, и она исцеляет. Поет разрушительную песню, и она разрушает. А мы можем убить песней исцеления, а излечить – огненным дождем. Волшебство сплавляется с душой, мы придаем ему любые черты, вдыхаем в любой напев, который знаем.

Эту лодку мне подарили в Тысяче Песен. Я была счастлива, хоть мне и сказали: «Далеко в море на ней не ходи». Слишком маленькая, хрупкая скорлупка, такую нет смысла зачаровывать день за днем, делать быстрой и неуязвимой. Я не стала спорить. Отправилась в путь, не теряя из вида очертания нашего мира. А потом, когда волны стали злее, а дни укоротились, отыскала безлюдную отмель. Из воды здесь выглядывали гребни скал, а берег вздымался, чернел пещерами. Там я решила спрятать лодку на зиму. И на прощанье оплела ее зовом звезды войны, голосом своей души. Но мы поем не как все – и я вложила в напев теневой покров и защитные чары.

Лодка дождалась. А ведь я не вернулась к ней через год, как собиралась – нет, я встретила Ринми и позабыла обо всем. Но теперь я пришла и не побоюсь заплыть в открытое море.

Закатный свет ускользал, своды и дальние стены тонули в темноте. Я еще раз осмотрела лодку, – планки не рассохлись, весло было цело, – и села на краю, выглянула из пещеры. Море еще не забыло зимние бури, валы накатывали, шумели, прибрежные камни выныривали из пены и пропадали снова. Но воздух изменился – будоражил, пьянил. Земля обнажилась, скоро появятся первые всходы. Уже весна.

Я так долго шла.

А ведь торопилась, опять решила не заглядывать в деревни, идти напрямик к морю. Сперва пурга сбила с тропы, потом обманчивая оттепель поманила и сменилась жгучим морозом. Лес тогда превратился в звенящий хрустальный чертог. Я шла вперед, старалась не медлить. Но весна проснулась и посмеялась надо мной.

Даже хоженые тропы стали топкими, ручьи вышли из берегов. Ранней весной нелегко прокормиться в лесу: я отклонялась от пути, выслеживая добычу, находила отощавших зайцев и белок. Чувствовала, как слабеют руки, как усталость проникает в сердце. Будет ли толк, если приду к морю без сил, измученная и голодная? И я свернула с выбранной дороги, добралась до ближайшей деревни, потом до другой, до третьей. В каждом селении я узнавала, не было ли вестей о врагах. Но люди не понимали меня, иногда рассказывали о старых распрях, иногда повторяли слова легенд и прорицаний. Я спрашивала про Нэйталари, про Эцэлэта и пророка, идущего с ними, но их никто не видел. Эрата далеко. Даже если они ее покинули, то блуждают в других землях.

Где бы они ни были, их вело пророчество о врагах. Как и меня теперь.

Море утихло. Не пыталось захлестнуть лодку, не пенилось, не грохотало. Но все же я с трудом выбралась на простор: среди ленивых волн чернели рифы, а весло меня едва слушалось, неуклюже загребало соленую воду. Рыбаки из Тысячи Песен посмеялись бы сейчас надо мной.

Но потом лодка скользнула в течение и поплыла прочь от берега, к туманному горизонту. В разрывах облаков появлялось и таяло небо. Ветер забирался под куртку, путал волосы, но не стегал, не жалил стужей. Берег отдалился, я уже не могла различить пещеру, в которой ночевала.

Разве стоило уплывать одной, разве есть в этом смысл? Сомнение зашевелилось в груди, потянулось нитями страха. Лучше было плыть вдоль берега, высматривать, не спрятались ли за прибрежными скалами лодки врагов. Кто знает, с какой стороны они приплыли, где стоят лагерем? Может быть, придется обогнуть весь мир. А вместо этого я следую за наитием, плыву в открытое море, надеясь на случайную встречу. И что я сделаю, когда их увижу? Одна против несметного войска из пророчеств?

– Звезда войны, – я вскинула весло, взглянула вперед, – веди меня к ним. Я не боюсь.

И не умру – не сегодня.

Повинуясь моему голосу, песня теней пробудилась, взлетела, словно парус. Лодка плыла – незримая, как морское течение, – и чайки не замечали ни ее, ни меня, проносились мимо.

Но почему столько чаек? Я видела, как они кружатся над рыбачьими судами в Тысяче Песен, но здесь — лишь пустое море. Бескрайняя гладь и сумрачный воздух над ней, мглистый простор.

Я обернулась. Берег превратился в темную нить. Солнце поднималось все выше, выглядывало из рваных облаков и пропадало вновь. Ветер был чистым, прозрачным, без мороси.

Туману неоткуда взяться.

Я с силой загребла воду, направила лодку навстречу мгле и теперь не сводила с нее глаз. Она то густела, то пропадала, колыхалась, как дым. И чем ближе я подплывала, тем сильней мерещился в воздухе привкус гари. Я запела чары теней – хотела подбодрить незримый покров, – но голос меня не послушался, затих, горло отозвалось саднящей болью. Страх заметался вновь, но я стиснула зубы, позвала песню души. Звезда войны меня не оставила – ее клич разлился в груди багряным светом, проник в древесину весла, запылал в бортах лодки. Песня теней стала несокрушимой.

Мгла расступилась. Только что была мороком, дрожала и туманила горизонт – и разошлась, перехлестнула меня, сомкнулась за кормой. Враждебная сила колыхалась со всех сторон, воздух едкой копотью оседал на коже. На меня упала тень.

Такой огромной лодки не может быть! Высокий борт изгибался, серые планки лежали внахлест. Мачты уходили к небу, канаты свисали с них, опутывали свернутые паруса на реях. Чудовище качалось на волнах, стояло на якоре.

Покров песни теней стонал под натиском чуждой мощи, но не пропадал, не рвался – голос моей души придавал ему сил. Звезда войны не меркла. Я видела людей, сновавших по палубе, но они меня не замечали. Перекрикивались, громыхали цепью. Я прищурилась и поняла, что они спускают на воду другую лодку. Серебристая, крохотная, она ударилась о волны, накренилась и тут же выровнялась, пошла прочь. Пара гребцов налегли на весла.

Вновь повинуясь наитию, я устремилась следом.

Аркаари

Даже во сне не видно звезд.

Небо клубится, бурлит тусклыми отсветами, к нему тянутся серые стены. Камень подо мной отполированный, ровный – в нем ни тепла, ни отзвуков песен. Творение настоящих людей. Воздух здесь не пахнет дымом, все, что могло сиять, давно отгорело, умерло.

Но я еще жив.

Лежу на уступе дома великанов и чувствую, как вгрызаются в тело печати. Две на одной руке, две на другой. Одна на ребрах. И последняя – под левой ключицей. Жжется, тянется болью к сердцу, но не может совладать с голосом моей звезды. Свет меня не оставил, я все еще посвященный источника. Я зову – Йенарэ! – но все вокруг пропитано вражеской силой, моя мысль гаснет в ней.

Но я могу думать. Могу говорить, могу даже запеть. Это белый сон.

Мне больше не страшна боль, – я сажусь, хватаюсь за стену, поднимаюсь на ноги.

За краем уступа пропасть. Я заглядываю в нее и вижу шепчущую тьму, волны пепла, ядовитые отблески. Вниз дороги нет.

Рядом со мной дверь, – она поддается, впускает меня внутрь, и сон меняется.

Обернувшись, я вижу мертвое небо за окном, но в комнате все живое – воздух, свет и люди. Отголоски песен струятся, окатывают родниковой водой. Огонь бьется в плошках на столе, а на длинной скамье сидят пророки, хозяева сна.

Их двое, юноша и девушка, каждый будто сам по себе, не держатся за руки, не касаются друг друга. Я зову свой дар, и в ответ тут же вспыхивает имя – Тилани! Я вижу за ним бессчетные следы былых рождений, голоса других времен. Но имя девушки ускользает, не могу разглядеть.

Она помогает мне, говорит:

– Най.

Она тоже звезда, яркая звезда южного неба! Но почему я не различил это сам, почему не вижу поток огней, текущий сквозь время?

– Я издалека, – объясняет Най.

Говорит так, что ясно – нас разделяет не море и не бессчетные сотни лет. Между нами пропасть, у которой нет названия.

– Где ты? – спрашивает Тилани.

Смотрит так, будто знает меня давно, будто искал и нашел, но я его никогда прежде не видел. Это белый сон, пепел шелестит наяву и за стеной, а здесь я в безопасности и должен предупредить, хоть так, хоть сейчас.

Я начинаю говорить и не могу остановиться. Рассказываю, как отправился в путь, как враги поймали меня, как пытались изменить, как говорили со мной, снова, снова, снова. Я ничего им не открыл, но даже если проснусь на свободе, не найду песню, я недостоин ее теперь.

– Она всегда будет рядом. – Голос Най скользит, он сам как песня. – Не оставит тебя.

Когда-нибудь. На земле, свободной от врагов.

Но они уже здесь! Нужно оповестить весь мир, нет, этого недостаточно, нужно уничтожить, убить каждого врага.

– Я видел, что они приплывут, – говорит Тилани. – Нашел тех, кто сможет им помешать, но нужно…

Его рассказ сбивчивый и путанный, я пытаюсь не потеряться в нем, запомнить суть. Источник Сердца Леса готов сокрушить врагов, но его посвященные изгнаны, вместо них поют самозванцы. Как такое может быть? Тилани объясняет, замолкает, объясняет вновь.

– Я ищу тех, кто поможет, – говорит он. – И нашел тебя.

Как я могу помочь? Я заперт на лодке врагов. Там время замкнулось в круг, день за днем повторяется одно и то же: боль, разговоры, глоток свежего ветра, снисходительный голос, притворная жалость, раскаленная печать, затхлая тьма. День за днем я зову учителя и не могу докричаться, мои мысли слабеют, гаснут. Пророки нашли меня во сне – но достаточно ли этого? Люди могут отмахнуться – еще одно прорицание о врагах. Уже слышали такое и не принимали всерьез, каждый знает – враги приплывут и покроют мир пеплом. Но никто не верит по-настоящему, и я не верил, а теперь зола пропитала меня насквозь, отравила кровь.

– Скоро это закончится, – произносит Най.

Я так хочу остаться во сне, но он дрожит и тает.

Во сне я мог ходить и петь, я разговаривал, дышал свободно, но наяву ничего этого не осталось. Мысли тонули в едком тумане, кости дробила боль. Мне не хватало сил шевельнуться, крики оборачивались хриплыми стонами, и я цеплялся за память, за чистый голос пророчицы.

Все закончится, закончится скоро.

Меня вытащили из клетки, поволокли наверх. Деревянные цепи – тяжелые как скалы – ударялись о ступени. Глухой стук, будто отсчет мгновений. Планки перегородок, лучи света, распахнутая дверь, – все плыло перед глазами. На миг в вышине качнулось небо, рваные облака, проблески синевы. И тут же меня развернули, потянули прочь. Мир двоился и гас, но я стиснул зубы, заставил себя вглядеться.

Да, совсем скоро.

К крутому борту привалилась лодка, маленькая, светлая, шелестящая дымной силой. Весла покоились в уключинах. За месяцы заточения я столько узнал о врагах, понимал теперь: чудовищные суда из пророчеств прячутся, к берегу подплывают лишь такие хрупкие лодки, на них привозят украденных звезд. А потом забирают умирающих – далеко, в открытое море.

В один из зимних вечеров, когда я озирался на палубе, надеясь увидеть Ливи, Вертин Эст Реда сказал мне: «Ее больше нет. Ты мог помочь ей, но не захотел. Пятая печать стала для нее последней». Я тогда потерял рассудок – уже не в первый раз. Кричал и пел, дрался, проклинал и бредил, но источник меня не оставил, я ничего не сказал про Эрату. А на следующий день враг объяснил: «Мы не убиваем». Он смотрел на меня с жалостью и отвращением, как на раздавленного червя на дороге, но продолжал говорить. «Ваши пророчества лживы. Мы здесь не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы понять, как вам помочь. И смерть не должна осквернять наши лодки. Тех, кто не проходит посвящение, кто вот-вот умрет, мы отвозим подальше, опускаем в глубину. Вода способна растворить любую скверну».

Я догадался, чего они боятся. Смерть – неумолимая сила, она разрывает липкую золу вражеских чар, умения этих людей над ней не властны. Значит, Ливи, измученная, сломленная, жаждавшая уподобиться врагам, все равно осталась звездой. Они боялись ее света.

Теперь пришел мой черед.

Меня швырнули в лодку, в глазах потемнело. Рядом раздалась тявкающая речь врагов, – я так и не научился понимать ее. Заскрипели лебедки, лодка качнулась, поползла вниз. Волны приближались, я слышал их плеск, чувствовал запах.

Все закончится сегодня.

9. Море и берег. Весна

Армельти

Берег исчез, а чудовищные мачты скрылись во мгле. Облака разошлись, и солнце отчаянно сверкало на волнах, окатывало врагов, – но я не могла разглядеть лиц. Видела лишь, как вздымаются и опадают плечи, как ходят весла в уключинах. Сама я гребла осторожно, боялась тревожить воду. Моя лодка парила в течении, не могла угнаться за врагами. Казалось, те решили переплыть море.

И вдруг вытащили весла, склонились, почти исчезли из виду. Я встала во весь рост. Вдохнула соленый ветер, выдохнула голос души, – завеса теней затрепетала, прильнула к бортам. Лодка качнулась, волна толкнула корму, и солнце сместилось. Теперь я видела обветренные загорелые лица гребцов, их диковинную одежду. Видела, как они сдернули покров на корме и вытащили человека.

Он повис в их руках, голова безвольно опустилась, спутанные темные волосы закрыли лицо. Жив ли? Словно в ответ, всколыхнулось море, ветер обдал меня брызгами и солью, донес эхо чувств, жажду свободы, жажду смерти, беззвучный замерший крик. Жив, жив, и это не враг, а пленник!

С его рук свисали цепи, огромные звенья перекатывались в такт волнам, но я не слышала звона металла. Пленник шевельнулся, рывком запрокинул голову, и враги схватили его с двух сторону, швырнули за борт. Море сомкнулось с жадным плеском.

Я сорвала с себя куртку, стряхнула сапоги, – нельзя медлить, скорее, нужно нырять, пока песня теней нерушима! – и увидела, что враги схватились за весла, принялись грести, поспешно уводили свою лодку прочь, а меня не видели.

Я задержала дыхание и прыгнула.

Вода обожгла холодом, сердце пропустило удар и заколотилось в ужасе. Как глупо, как безрассудно! Никто не придет на помощь, если разбухшая одежда утянет ко дну, если мышцы сведет в ледяном потоке, если течение унесет лодку, пока я буду в глубине. Никто не поможет, но так было всегда, я блуждающая звезда, звезда войны, я справлюсь.

Соль и холод разъедали глаза, но я увидела пленника. Он опускался медленно, был совсем рядом. Цепь опутывала его, не давала ни всплыть, ни камнем пойти на дно. Нужно разбить ее! Я рванулась вперед, схватилась за ближайшее звено – пальцы сомкнулись на гладкой древесине, – и в глазах потемнело. Пепел забил горло, слух переполнился надрывным звоном, я не выдержу, мне нужен воздух, хотя бы глоток, чтобы смыть эту сажу, нет, нельзя, я под водой!

Не просто цепи, не просто оковы, сила врагов. Но я не забыла скрытый источник, не забыла видение, я знаю, что делать.

Песня души пронзила золу и горечь, вспыхнула в ладони, стала клинком, – и цепь поддалась, разломилась. Одно за другим звенья рассыпались, оковы распались на части, море закружило обломки. Я не могла больше ждать – схватила пленника, потянула наверх, к солнцу, сияющему сквозь толщу воды. Моя лодка не уплыла, я видела ее темные очертания, все ближе, ближе.

Я вынырнула, вдохнула полной грудью, – воздух показался мне жарким, как летом, пьянящим до безумия. Пленник шевельнулся в моих руках, схватился за борт, закашлялся и повис без сил. Я затащила его в лодку, забралась сама.

Он дышал тяжело и хрипло, лежал с закрытыми глазами. Солнце вычерчивало его заострившиеся скулы, черноту под глазами, бледные, растрескавшиеся губы. Он был жив, я спасла его от врагов.

Только где они?

Я обернулась и увидела их лодку вдалеке. Она все также торопилась прочь, ни весел, ни гребцов уже было не разглядеть.

Песня теней колыхалась над нами, взлетала легко и свободно.

Аркаари

Смотреть было больно, и я зажмурился. Свет проник под закрытые веки, – алый, живительный и чистый, как ключевая вода, как воздух, которым я дышал и не мог надышаться. Мир был странно устойчивым, не качался в такт волнам, их плеск доносился еле слышно. Неужели берег? Я шевельнулся, пальцы зарылись в лохматую шкуру. Но под ней я чувствовал землю, прохладную твердь нашего мира. Ветер пах весной, талым снегом, первыми ростками. И все вокруг лучилось красным, цветом огня и свежей крови.

У этого цвета был голос. Он звенел, взмывал и падал, касался кожи, смывал боль. Показалось – это песня исцеления, но нет, совсем другой напев, незнакомый.

Я попытался посмотреть еще раз, – осторожно, сквозь полусомкнутые ресницы, – и увидел солнце. Оно уходило за скалы, закатный свет тянулся по небу, отблеском ложился на далекую воду. Мне не померещилось, я и правда на берегу.

Алая песня смолкла на миг и тут же взлетела вновь. Изменилась – стала знакомой, той, что я пел с раннего детства. На закате вместе с учителем приходил к источнику, сплетал свою душу с другими, забывал обо всем.

Здесь звезда, она поет вечернюю песню.

Я повернул голову – боль перекатилась в висках, мир померк и вспыхнул вновь.

Звезда была рядом со мной, совсем близко, сияла так неистово, я видел лишь свет. Багряные потоки, искры слепящей темноты, всполохи пламени. Цвет переливался движением, разгорался звуком, обещал мне защиту, обещал нам победу, – блуждающая звезда, так прекрасна, в ней столько силы, почему я не знал об этом раньше?

Я сделал глубокий вдох, чтобы позвать ее, чтобы запеть, – и захлебнулся кашлем. Печати раскалились, память ожила. Я уже не пытался петь, хотел лишь крикнуть, предупредить. Беги, расскажи о врагах, не оставайся рядом со мной, на мне их следы, во мне их пепел, не прикасайся, беги!

Она не услышала или не послушалась, наклонилась надо мной. Сквозь багряный напев я почти видел ее облик, почти угадывал имя. Пусть уходит, уходит, ей нельзя оставаться со мной!

Но она не ушла. Все пела и пела, и ее голос погасил боль, увлек меня в беспамятство.

Часть третья. Эцэлэт и Нэйталари 1. Эрата. Зима

Эцэлэт

Я слышал его.

Впервые за много дней слышал так ясно, словно остался в Сердце Леса, словно не уходил никуда. Скрытый источник звенел, пел мое имя.

Эцэлэт, Эцэлэт, мой посвященный, со мной, всегда.

Всегда, даже так далеко от дома, на другом краю мира, в Эрате.

Ее источник сиял передо мной, поднимался в темную ввысь, отблесками озарял облака. Ни единой звезды, пелена заволокла небо, но светло было как в полнолуние. Снег искрился, хрустел от шагов: один за одним подходили жители Эраты, готовились начать вечернюю песню. Посвященные, здесь почти все посвященные, вот почему столько света. Здесь все лучится, а в Сердце Леса сейчас темно, я ушел и увел Нэйталари.

Она стояла рядом, смотрела на свет. И не могла скрыть тоску – ее не заслоняли ни холод, ни усталость. Говорит ли сейчас с Нэйталари источник Сердца Леса? Зовет ли ее?

Серебристый звон не умолкал, летел сквозь мою душу.

Эцэлэт, ты здесь, здесь! Иди к истоку, мой посвященный, спеши, свети.

Да, завтра мы поднимемся в горы, прикоснемся к роднику, питающему все звездные реки, к бездонной глубине, куда все они возвращаются. Но что нам делать потом?

Свети.

Мы шли в Эрату долго. Сперва я считал дни, но сбился. Ночи становились все длиннее, снег падал, падал без конца, мы брели сквозь сугробы – слишком медленно. Швыряли перед собой ветер, пробивали тропу песней и все равно выбивались из сил. Иногда мне казалось, что мы не идем, а топчемся на месте. Метель засыпала силки, которые я выставлял вечером, лес пустел, казался безжизненным, и все чаще мы задерживались, искали добычу.

Но все же мы шли. Мир менялся, редел лес, а земля изгибалась пологими склонами холмов. Должно быть, мы потеряли дорогу, зашли в края, где редко бывают люди, – звери нас совсем не боялись. Белки спускались с деревьев, стоило подманить, зайцы и не думали убегать. Там мы не голодали.

А потом – через сколько дней? – метель утихла, облака разошлись, солнце взглянуло на нас. Далекое, слепящее, оно казалось мне белым, морозным, как мир вокруг. Вечером звезды указали путь, идти стало легче. Я увидел на стволах охотничьи знаки, они вывели нас к хижине – приземистой, срубленной из огромных бревен, совсем не такой, как приют возле Сердца Леса. Дом заброшенным не был – мы отыскали внутри дрова и припасы, разожгли огонь. Сидели втроем возле очага, я обнимал Нэйталари, чувствовал, как согревается кровь, оттаивают мысли, и пытался различить голос скрытого источника. Он пел, далеко и тихо, и в его звоне я слышал лишь свое имя.

Мы отправились дальше – и лес кончился, пропал. Оборвался внезапно. Перед нами сияла бескрайняя белизна, а над ней простиралось неохватное синее небо. Мы с Нэйталари стояли, смотрели и пытались привыкнуть, вобрать в себя этот простор. Даже посреди деревни, даже на самой широкой поляне не увидишь таких небес. Черта, делившая высь и землю, была отчетливой, ясной, и я знал, есть слово, которым она называется, но в тот миг забыл. А когда вспомнил, сказал вслух: «Горизонт».

Тогда я понял, как много Тилани успел повидать – его равнина совсем не удивила. Он смотрел вдаль и, казалось, сам был далеко отсюда.

Вскоре снова пошел снег.

Дорога привела нас в одну деревню, потом в другую. Мы тревожились, не знали, как нас встретят, но нам были рады и в первом селении, и во втором. Мы рассказывали про Сердце Леса, про Атеши, про жадную липкую топь. Посвященные и простые жители деревень слушали с ужасом. Говорили: «Нет, эти самозванцы к нам не заходили, никто из Сердца Леса давно не заходил».

Про то, что Нэйталари узнала от Мельтиара во сне, мы рассказывать не стали.

Тилани повторял пророчество, предпреждал о врагах, но его слова никого не пугали. Все кивали, будто понимали, о чем речь, но не думали браться за оружие. Мне было так тоскливо от этого, я уже не верил, что нас услышат в Эрате.

На одном из привалов мы – в который раз – принялись гадать, что творится сейчас дома. И я не сдержался, сказал: «Зря я не убил Решта». И мне пришлось открыть Нэйталари все, что показал Тилани. Я не хотел, чтобы она знала, пытался оградить ее от этого – но не удалось. Нэйталари выслушала и отозвалась: «Да, он мог бы так сделать». Слова звучали отрешенно, но я чувствовал: она вновь переживает тот ужасный миг.

Я думал и думал об этом, и память о Сердце Леса становилась все черней. В воспоминаниях только источник деревни сиял чисто, а дома стояли во мраке. Как мы жили там? И что нам делать, когда вернемся?

Я понял, что Эрата близко, когда показалась тропа. Камни выступали из-под снега, дышали теплом. Я слышал их песню – незнакомую, древнюю. Потом появились столбы. Обмотанные амулетами, они утопали в сугробах по сторонам от дороги. Когда придут враги, вспыхнут ли эти столбы защитным светом? Помогут ли?

Если б могли помочь, Тилани не отправился бы к источнику Сердца Леса. Это мы должны прогнать врагов.

Тропа стала шире, поземка летела по камням – и таяла. Яблони росли на склонах холма, тянули к небу выбеленные ветви.

Нас встретили двое провожатых, закутанные в меха так, что лиц было не разглядеть. Я понял, что не придумал приветственных слов. Что мне сказать, начать с нашей цели или назваться? Но они заговорили сами. «Посвященные, мы рады вам и рады пророку!» Только по голосу я догадался, что говорила женщина. «Не ждали в разгар зимы. Из какой вы деревни?» Мысль Нэйталари коснулась меня: Не чувствуют, не узнали…

На пути к гостевому дому, я сказал: «Нам нужно поговорить с кем-нибудь из совета». И тут же отругал себя – это же Эрата, здесь все посвященные, есть ли у них совет? Но провожатые не удивились, кивнули.

В сумерках, когда мы уже согрелись, в гостевой дом пришли две звезды. Один – мой ровесник или младше, второй – должно быть, его учитель. Они понимали друг друга без слов. Мы сидели у очага, в комнате было тепло, песня мерцала в хрустальном шаре, белым светом ложилась на стены – будто никакой беды не могло случиться. Но чем больше мы рассказывали, тем острее становилась тревога звезд Эраты.

«Это наша вина, – сказал старший. – Непосвященные приходили к Первому Источнику – недопустимо».

«Как же вы не увидели, кто они на самом деле?» – Нэйталари говорила тихо, но ее чувства жгли воздух.

«Это наша вина», – только и повторил он в ответ.

Они выслушали пророчество Тилани, сказали, что это важно, но явно их мысли занимало другое. И ушли от нас поспешно – видно, хотели поскорее обсудить новости с остальными звездами совета.

Не хотят думать о врагах. Но должны ведь помочь источнику Сердца Леса, спасти его от топи.

Они совсем его не знают. Безмолвная речь Нэйталари была такой печальной, а я не нашелся, что сказать в утешение.

Звезды Эраты собрались на вечернюю песню. Мы затерялись среди них, – и я, и Нэйталари, и Тилани. Напев взлетел к небу – сперва одинокий, как родник лесу, – но тут же его подхватили, он превратился в бескрайнее многоголосье.

Я сдернул рукавицу, сжал запястье Нэйталари. Пусть оно скрыто толстым рукавом, пусть холод жжет мои пальцы, я верну ей силу, она моя звезда. Память о наших песнях в Сердце Леса, мерцание скрытого источника, ночь, когда он связал наши судьбы, его голос, такой далекий, но эхом отраженный в свете Эраты, – все устремилось от меня к Нэйталари.

Мы вместе, мы не сбились с пути, мы все исполним.

Я закрыл глаза и запел.

Нэйталари

Мне снился свет, который я оставила.

Не только снился – стоило смежить веки, остаться в тишине, я видела, видела это – свет летел к бледному зимнему небу, а со всех сторон подступала мгла. Мы уходили от родных мест все дальше, но эти видения не блекли, нет, тени становились четче, проступали их лица, жадные души, глаза, медленные даже во время песен.

Как будто только издалека я смогла увидеть по-настоящему.

Что-то и правда стало ясно только в пути.

Нет, это ложь. Я знала.

«Ты не только звезда».

Решт, его взгляд, воспаленный и скользкий, паутина прикосновений. Он не хотел меня отпустить, не отпустил бы. А где-то в будущем, в другой жизни – не отпустил.

Молчание, что рухнуло между нами.

Я хотела убить его. Я должна была. Я ведь все поняла.

Но мы не решились, ушли.

И теперь он там, рядом с моим источником.

Даже здесь, на высоте, возле света, в котором все песни нашего мира – не могу успокоиться.

Вдали, за снежным простором, разлилась полоса рассвета. Звезды растворяются в небе, тихо уходят. Скоро голос Источника и твой голос – все заполнят сиянием, силой, восторгом. Когда мы вернулись впервые, ты сказал: «Это как посвящение», – твое посвящение, тот миг, когда весь мир открылся тебе. Да, да, так и есть! Весь мир здесь, наш источник здесь – но он так одинок. Его дыхание и сейчас струится по сердцу.

Столько лет никто здесь не мог услышать. Никто не подозревал. Звезды Эраты слышат голоса всех источников, весь свет им открыт – но не поняли, не услышали. Весь наш путь я повторяла себе: нет, так быть не может, есть причина, которой я не понимаю.

Но все оказалось так, как мне показалось еще дома.

Они просто не слышали.

«Это наша вина», – а толку в этом признании? Что они сделают с этой виной?

И что я могу сделать?

Как мне вернуться к нему? Как коснуться его, как освободить?

*

Стены пещеры пронизаны песнями, кажутся теплыми под ладонью. Полны временем, памятью, эхом шагов, посвящений.

Голос Первого Источника бушует, гремит сквозь сердце – но я вижу свет, который оставила, вижу мглу, что его окружает. Иду за тобой в темноте, не открываю глаз, хочу, чтобы ты тоже увидел. Льется песня – от земли до неба. Зовет меня, ждет, а вокруг…

– Да. Они боятся, что ты не вернешься. Не знают, что делать, боятся брать у источника слишком много. Это хорошо, – в твоем голосе – весь свет, продолжается, отражается, летит над миром. В этом свете и мне спокойнее, мгла отступает. Ты говоришь:

– Будут обвинять в этом нас.

Да. Неизбежно. Но их обвинения мне не страшны. Их разочарование – нестрашно.

Страшно другое.

– Не понимаю, как нам вернуться.

Ты молчишь. Слушаешь свет, мир.

Отголоски мелькают в прикосновении, скользят вокруг. Наши шаги, голоса, это сияние – помнит нас. Уже помнит. Кажется, нет больше никого. Больше никто не слышит, не хочет слышать, мы на свете одни.

– Я все думаю. Тилани сказал, источник Сердца Леса поможет всему миру, поможет победить врагов. Что мы разбудим эту силу. Понятно, почему мы. Ты – его посвященная, я – твоя старшая звезда. Но почему именно наш источник? Потому что в нем искра души блуждающей звезды? Но если эта сила, способная прогнать врагов, значит, она может отогнать и Атеши, и весь совет? Ошпарить их, не подпустить? Мы должны узнать.

Единственный правильный выбор. Да, я знаю, знаю давно. Я должна от них отказаться. Совсем.

Но как решиться на это? Сейчас, издалека все так понятно и просто, но что случится, когда мы вернемся?

Я прошу:

– Напомни мне, если начну сомневаться.

– Да. Я напомню и сам буду помнить.

Камень пещерной стены выскальзывает из-под пальцев.

Я открываю глаза.

Снежный мир перед нами залит лунным сиянием, словно песней. Прозрачной, всему придающей ясность. Мир спит, ни о чем не знает, не помнит о будущем – даже здесь, в этом свете.

Тем важнее, что мы видим правду.

Тем важнее не потерять путь.

*

Стены, темные своды – побежали волнами, глубокими, в мелкой ряби ночного неба, в серебряных бликах источников. Словно ожившее время, непроглядное, но полное имен и песен. И путь перед нами, наш путь простирается дальше и дальше, падает в пустоту и над ней поднимается, теряется в дали и возвращается. Сюда, но не сейчас.

Я сжимаю твою руку, хочу рассказать об этом, но мысли сбиваются.

Пахнет пеплом и горечью, солью.

Перед нами, обрывком белого дыма – Тилани. Лицо такое же бледное, как одежда.

Это сон, мы в его сне.

Тилани говорит сбивчиво, обрывая объяснения, глотая слова.

Враги уже здесь или совсем скоро будут. В нашем море. Захватили кого-то из наших звезд, пытают их, пытаются изменить. Захватили человека, который должен помочь нам, человека из верхней Эраты. Там, наяву, Тилани спрашивал о нем, говорят, он ушел искать песню, ушел и пропал.

Сон дрожит, ожившее время стынет, крошится.

Они уже здесь, они здесь, но даже теперь никто в Эрате ничего сделать не хочет. Не могу поверить, но так происходит. Хочу вырваться в явь, говорить с ними снова – что должно произойти, чтобы они услышали? Как заставить их очнуться?

Я так злюсь, сон идет клочьями, тьма вокруг заостряется.

Эцэлэт обнимает меня, его свет проясняет мысли. Дышится легче. Наш путь – верный. Мы его не потеряем.

Ты говоришь:

– Пойдем в его родную деревню. Может быть, там знают больше.

Даже если так, искать его до сих пор никто не пытался. Враги уже здесь, наше время уходит. Я вдруг понимаю: никто нам не поможет. Никто не двинется с места, пока не увидит их.

Но ничего другого нам не остается.