Свет и Тьма

Глава 1. Рабовладелец поневоле.

Глава 1.

Когда я первый раз потерял сознание от боли, наконец-то сработало заклятье разделения разума, придя в себя я обнаружил, что моё тело, как и прежде кричало, я осознавал, что иголки, загоняемые мне под ногти причиняют телу невыносимую боль, как оно корчится, кричит, но при этом я мог трезво мыслить и видел, что иголки чистые, кажется даже чем-то обработаны, чтобы не допустить заражения, значит меня рассчитывают использовать и после получения интересующей их информации. В том, что они её получат у них не было сомнений, пыточные графа Сорельского славятся по всему континенту, и я теперь знаю точно почему. Даже жаль разочаровывать палача, он делает своё дело без эмоций, не увлекается, строго выверяет боль с якобы необходимыми перерывами на смену пыточного инструмента, но я то вижу, что нет никакой необходимости вынимать одну иглу и брать другую, чтобы снова загнать её в моё многострадальное тело. Впрочем, не такое оно уж и многострадальное, все конечности на месте и не сломаны, напильником по зубам мне тоже не проходились, почки не отбиты, как и прочие внутренние органы. Даже как-то странно, ведь сама пытка не цель, цель – сломать мою волю, чтобы я рассказал кто меня послал и зачем, получить максимум информации, а дальше по обстоятельствам. Но этого проще добиться пугая, показывая отрубленные части тела, ан нет, берегут палачи моё здоровье. Спрашивается зачем? Надо сосредоточится на этом вопросе, а не на ощущении радости, от того, что я избавлен от этих страхов. Ответ напрашивался один – меня планируют перевербовать, видимо решив, что я могу быть хорошим каналом для дезинформации. Действительно, что могут доверить обычному шпиону каковым они меня сейчас считают – ничего стоящего, что бы он мог выдать под пыткой, более того он даже может не знать кто заказчик, а вот толкнув шпиону явную дезинформацию можно проследить кто стоит за ним в самом конце цепочки. Умен граф, умен и опасен, именно поэтому его и следует ликвидировать первым, в этом аббат прав целиком и полностью - такие фигуры надо убирать с доски ещё до начала партии. Впрочем, нельзя исключать и тот вариант, что во мне опознали опального виконта и просто надеются получить выкуп.

Не знаю сколько прошло времени, моему разделенному сознанию казалось толи вечность, толи час, но палач аккуратно сложил инструмент, отдал помощнику короткий приказ «вымыть, прокипятить» и ушел. Я безвольно обвис на крестовине и сделал вид, что забылся. Помощник копошился вокруг, бормоча себе под нос, как ему всё это надоело, мол, как помой так помощник, а как попытать кого в своё удовольствие, так палач. М-да, извращенец, хорошо было бы его прихватить вместе с графом, а вот палача будет даже жаль, если подвернется под руку, не смотря на то, что руки мне придется лечить, я был даже благодарен его профессионализму, ведь дело ограничилось только иголками, а могло быть и хуже, намного хуже…

Наконец вышел из пыточной и помощник, скоро меня или переведут в камеру, чтобы дать поостыть перед следующим заходом, или сразу начнут задавать вопросы. Не поднимая головы я осмотрел камеру, стула или кресла здесь не было, значит в любом случае за мной придут, как бы только определить куда потащат. Если отлежаться, то нужно молчать, а если на допрос, то говорить и как можно убедительнее, плакать, звать на помощь истинных богов, желательно всех двенадцать сразу, обещать всё рассказать и так далее по плану.

Почти сразу как удалился подмастерье, за мной пришли два крепких стражника и какой-то мужчина лет тридцати с цепким внимательным взглядом в пропыленном охотничьем костюме. Я уже открыл было рот, чтобы промычать что-нибудь покаянно жалобное, но меня остановили ударом в живот. Очень странно, если это допрос, то я чего-то не понимаю, если второй акт, то тем более. Я поскулил для правдоподобности, пробовал просить чтобы меня не били, но при малейших звуках членораздельной речи меня затыкали зуботычинами и затрещинами. Оставалось только униженно скулить. Отвязали меня быстро и сноровисто в гробовом молчании, связали руки за спиной и уже через несколько минут притащили в просторный светлый кабинет и поставили на колени перед графом Сорельским собственной персоной. По левую руку от графа стоял один из его сыновей, он же присутствовал на моём первом допросе после ареста, нужно его хорошо запомнить, если именно на этого сына граф делает ставку, то нужно иметь представление с кем нам предстоит бороться после смерти графа. В том, что граф умрет, я уже не сомневался, как-только я вошёл в комнату его уже можно было заносить в книгу мертвых. Сын графа был похож на него достаточно для того чтобы признавать в нём кровь Сорельских, но светлая кожа и ярко синие глаза выдавали в нём северную кровь, значит один из двух признанных бастардов от наложницы северянки, которую по слухам граф любил больше жизни и сам же убил за попытку к бегству. Да, вот такой странный был граф, предусмотрительный расчётливый, любящий и жестокий, нуждающийся в наследниках, плодящий их, не смотря на свой пятый десяток лет, и стравливающий сыновей как щенков, чтобы выявить достойных наследников, а слабых лишить наследства или устранить иным путем. Дочерей граф быстро отдавал замуж, но за удивительно низко родных мужчин, среди которых даже бароны попадались редко. И это притом, что граф Сорельский мог породниться с самим императором, как минимум две графини Сорельские могли составить партию не наследным, но всё же принцам, однако не прислали даже своих портретов. Многое из поступков графа списывали на излишнюю набожность, а злые языки на душевную болезнь. А вот что из себя представляет этот голубоглазый бастард? Хорошо, что моего взгляда из-под упавшей челки никто не видит.

- Почему ты не дождался меня, а начал отдавать приказы в моём замке? – голос графа был подобен стали и грому, холодный, властный, подчиняющий.

- Вы уехали и не сказали куда, отец, и я не знал когда вы вернетесь.

Граф сморщился, интересно для меня или действительно не доволен излишней разговорчивостью сына?

- Я что не могу съездить на охоту в своих собственных владениях!?! - Врет, на охоту с каретой не ездят, а когда меня схватили я как раз получал сведения куда и на чём уехал граф. – Маркус, докладывай!

Из-за моей спины вышел тот самый мужчина, что так старательно затыкал мне рот в пыточной.

- Задержанный был арестован по подозрению в шпионаже, силами вашего сына и городской стражи. Достоверно установлено, что за десять серебряных монет задержанный узнал у конюха, куда и когда вы, Ваше Сиятельство, изволили выехать. Конюх допрошен и дал признательные показания.

- Конюха в кандалы и на каторгу. Дальше, – коротко распорядился граф.

- При аресте, задержанный сопротивления не оказал, однако на допросе, заявил, что не обязан отчитываться, сославшись на дворянское происхождение и предъявил поддельные документы.

- Кто установил подлинность? – нейтрально заинтересованно обронил граф, на два тона ниже чем только что.

- Отец, печати были явно поддельны, грубая кустарная работа, деревянные печати какие может вырезать любой ловкач, но неудачно выбрали древесину, на печати проступили следы от волокон…

- Помолчи, щенок! С тобой мы поговорим отдельно! – грубо оборвал его отец, при этом наметанному глазу было заметно, что граф дал сыну сказать всё что было нужно, а прервал только для поддержания спектакля передо мной, - Маркус, дальше.

- Да, Ваше Сиятельство, печати вне всяких сомнений поддельны, а баронство вымышлено, как и герб.

- Самозванец? – вновь коротко кинул граф.

- Не уверен, Ваше Сиятельство… - Маркус, замолчал, а граф с сыном недоуменно на него уставились, - старая кровь…

Вот же язва, ай да Маркус, узнать кровь старого дворянства в человеке, которого несколько часов пытали, а до этого ночь продержали в темнице. Откуда у этого странного господина такие познания и что за должность он занимает? Агент тайной канцелярии, серый инквизитор или безымянный палач церкви?

В этот момент дверь открылась и в комнату вошел кто-то ещё.

- Брат, я слышал ты поймал лазутчика! – раздался за моей спиной бодрый мужской голос. Кого там ещё новые боги принесли? Что второй бастард пришел? Для брата голос слишком старый, так к кому он обращается? К старшему Сорельскому? В поле моего зрения попал край расшитой серебром рясы, человека, направляющегося к герцогу. Серебряная ряса прелата, обращение брат… просто формальность как к брату по ордену, по вере или всё-таки… по крови?!

- Да, что же вас обоих сегодня свергнутые боги за язык тянут!?! – взорвался граф.

- Дядюшка, - приветственно склонил голову бастард.

Бинго! Брат графа занимает высокий сан в церкви, просто об этом никто не знает, вот поэтому граф и не стремиться породниться с императором, он делает ставку на церковь и кардинала, а протекцию при дворе ему дал родной брат! Видимо когда-то давно ещё в детстве младшего брата графа отдали во служение новым богам, а приняв сан он взял новое имя. Как же всё просто! Но каковы же Сорельские, сделать так чтобы об этом не знали или забыли, при этом сохранив связь с отпрыском. До пятнадцати лет, послушники живут в монастырях и не имеют права общаться с внешним миром, включая родню, считается, что они должны посвятить себя тренировкам, смирению плоти и изучению откровений новых богов, одним словом промыть свои мозги и развить в себе силу мистика. Как только я это осознал, мне стало не по себе, прелат должен быть достаточно сильным мистиком, чтобы остановить меня, поэтому бить нужно наверняка и справиться одним ударом. Слишком хорошо всё начиналось, чтобы также складно закончится. Какие силы принесли этого неучтенного Сорельского именно в моё так тщательно спланированное убийство графа?

Что же делать? Так спокойно! Разделение разума, позволяет мне не чувствовать боли, игнорировать страх смерти, но абсолютную ясность мысли не дает. Голова моя неугомонная, что мешало сразу убить графа, только его увидев, сейчас бы уже спокойно бежал из замка не оглядываясь, нет же, надо было вызнать побольше. Не о том, думаю, ой, не о том. Великая Праматерь, из тебя всё произошло, в тебя же и уйдет, даруй мне твой покой и смирение – воззвал я к предвечной Тьме и мысли мои потекли плавно и размеренно. И так задача: убить графа быстро и наверняка. Что для этого нужно? Подойти ближе. Кто нам может помешать? Прелат. Как устранить помеху? Варианты: пройти мимо, убить, отвлечь.

Пока я размышлял, граф коротко пересказал брату всё, что я только что слышал о себе лестного и ко мне обратился мягкий и спокойный голос прелата:

- Взгляни на меня, дитя моё!

Я робко поднял голову и с открытым ртом уставился на эту собаку новых богов, эхъ, только бы не засмеяться в неподходящий момент.

- Ответь мне, сын мой, исповедуешь ли ты всеединую веру в истинных и единственных двенадцати прославленных богов наших!

- Молюсь, как сказано в откровениях прославленных, в храме их каждую десятину, да седьмицу на нужды храма жертвую, как и завещано прославленными… - я стал перечислять имена новых богов, да поглотит их извечная Тьма, и ведь ни разу не соврал, к аббату на службу я хожу каждый десятый день, читаю молитвы вместе со всеми прихожанами, иду на исповедь, а вот уже в исповедальне мы с аббатом возносим молитвы тем в кого действительно верим. Более изящной и надежной защиты еретикам, чем стены церкви, что за нами охотится придумать сложно, а кому в синоде есть дело до захудалой церкви на окраине одной из центральных провинций, что там искать в деревне на сто дворов простых крестьян-землепашцев да охотников?

Пока я отбивал положенные поклоны, прелат окинул взглядом брата и племянника, ухмыльнулся и снова обратился ко мне:

- Подойди ко мне, сын мой! – легко тебе говорить, морда твоя разъетая, а ты попробуй подойди на негнущихся ногах, когда уже минут двадцать сидишь на каменном полу на голеностопе, всё затекло, а тебе для надежности ещё на плечи два амбала давят и руки за спиной связаны, так что уже онемели и ты их не чувствуешь! Но ничего, не отрывая взгляд от своего «спасителя» я поплёлся к нему переставляя непослушные колени. Да укажет Свет мне путь, да, укроет мои следы Тьма, предвечные Силы, взываю к Вам, примите моё подношение, и если мне суждено сегодня умереть, помогите мне умереть с честью выполнив должное, - мысленно обратился я к своим Богам. Подойти и ударить прелата, а уже затем дотянуться до графа, связанные руки жрецу изначальных богов не помеха, мне хватит и сил, и времени, чтобы убить обоих, а вот на трёх воинов и бастарда не хватит, ну да и пусть, главное я получу то за чем пришел.

-Какая мерзость, – выпалил бастард, невольно привлекая моё внимание, я остановился и посмотрел на него, он стоял несравненно ближе к графу и возле окна. Шанс! Ударить графа, оттолкнуть его сына и в окно, мои глаза расширились и на лице уже заиграла улыбка. Демоны! Разделение разума заканчивалось! Поэтому я начинаю понемногу чувствовать боль в коленях, онемевшие руки висят плетьми. Ответ пришел внезапно и как будто от самих Предвечных.

-Святой Элистил! – завопил я, уставившись на бастарда. Элистил это единственный святой, который входил и в старое жречество, и в новую церковь, ибо во время войны новых богов с изначальными перешел на сторону двенадцати, но проповедовал среди людей милость к проигравшим сторонникам изначальных, призывал к прощению и обязывал не убивать «заблудших», но обращать их в истинную веру. Как-то так сложилось, что в новом пантеоне именно к нему обращались за защитой и поддержкой все миряне. На всех изображениях и во всех описаниях отмечались его невероятно яркие синие глаза, такие же глаза как у бастарда. Поэтому, раз уж я начал играть полоумного, то пусть считают меня фанатиком, признавшем в сыне графа святого, не зря же Элистила называют отцом всех синеглазых северян. Я изменил направление и пополз к сыну графа, прочь от прелата. Оторопь спала с присутствующих, когда я уже подполз к креслу графа и он закричал чтобы меня схватили. Поздно, Ваше Сиятельство, в моей правой руке привычно заклубилась тьма, даря мне щит, что не раз укрывал меня, щит, способный защитить от любого оружия, щит, противостоять которому могли только изначальный Свет и свет новых богов. За долю секунды меня окутало с ног до головы, я мог опасаться только нападения со спины от прелата, ещё секунда ушла на то чтобы с меня спали путы и я встал. Тьма клубилась уже по всей комнате, поглотив графа с бастардом, охрану, прелата, а удара от последнего всё не было. Неужели ты такой слабый мистик, твоё серебристое святейшество? Злоупотребляли яствами или молитв мало читали? Я не видел во тьме, как и все вокруг, но в своей тьме я ощущал всех присутствующих, неясные и панические метания графа по креслу в попытках вынуть кинжал, стража выхватившая мечи, но не понимающая, что делать, и слабые трепыхания прелата, пытающегося разогнать тьму в комнате, но сил его хватало только на малую область вокруг него метра полтора, не больше. Тьма дарует защиту, покой и забвение, как учила меня матушка, убивать не её стезя, но принять сущность в себя она может. И я снова воззвал к Извечной – праматерь, даруй детям твоим забвение. Сопротивление прелата исчезло полностью, граф и стража неподвижно замерли в беспамятстве и я развеял облако тьмы, оставив всех в забвении. Как только зрение вернулось ко мне, я был поражен, тем, что на меня был наставлен длинный кинжал бастарда. Как!?! Почему он избежал забвенья?

Синие глаза внимательно и настороженно осматривали меня с ног до головы. Незаконнорожденный граф Сорельский осматривал меня цепким и заинтересованным взглядом, переминаясь в своей стойке, готовый как нападать, так и защищаться.

- Как ты узнал? – спросил он спокойно, и по моему взгляду увидев, что я не понимаю о чем он, пояснил, - что я потомок Элистила.

Извечные Боги! Не иначе вы подкинули мне на язык эти слова, я чуть не убил потомка святого двух вер. Хотя кто бы кого убил ещё вопрос. Свет дал ему сил противостоять моему забвенью тьмы, но может ли он управлять карающим светом?

- Я пришел за графом, - совладав с волнением сказал я и встал прямо и расслаблено, - о тебе в контракте не было сказано ни слова.

Пусть думает, что я наемник, если я не смогу уйти, то пусть ищет заказчика среди конкурентов отца.

- Темные жрецы стали наемниками? - усмехнулся парень, сейчас я понял что он мой ровесник – лет двадцати, выше меня, крепок как северянин, но с тонкими чертами лица как у отца. Помимо живых ярко синих глаз его отличали темные волосы, не черные, а как-будто пепельные. Странный парень, воевать мне с ним совершенно не хотелось, пусть он и потомок предателя, но Боги не зря обратили на него мой взгляд. – Молчишь? Ну что ж молчи. Я не буду тебе мешать, но скажи мне ты можешь привести графа в чувство?

- Если ты действительно потомок Элистила, то можешь сделать это сам.

- Мать не успела меня обучить, до того как её… не стало, - взгляд бастарда похолодел и я увидел в нём не прикрытую ненависть, а затем он удивил меня ещё раз, с размаху воткнув свой кинжал в шею своему отцу, рана была смертельной и даже лучшие целители не смогли бы спасти графа, может быть поэтому, а может быть так дала о себе знать сила необученного жреца Изначального Света, но моё забвение спало с графа и он захрипел, хватаясь за горло, сверля сына удивленным взглядом и быстро обмяк в кресле.

- Заказ выполнен, - сказал я холодно, стараясь не выдать своего изумления и разочарования. Подлец отнял у меня уже обещанное Изначальным подношение. Хотя остался ещё прелат, хотя бы его мои боги примут. Я повернулся к застывшему служителю новых богов и уже поднес левую руку к его голове, как меня вновь окликнул бастард.

- Не убивай дядю, он ведь в твоем контракте не значится.

- А как же то, что он видел, как ты убиваешь его брата? – ехидно, спросил я, - не боишься, что он сам тебя потом на плаху и отправит или на костер?

- Он нас слышит?

Слышат ли нас оставшиеся четверо, я не знал, забвение раньше было за пределами моих сил, отработать его с матушкой я не успел, поэтому пришлось нагло врать.

- Слышат, уши же им никто не заткнул. Но это не главное, важно то, что ты убил отца своим кинжалом, как ты думаешь, если я сейчас выпрыгну в окно, а прелат придет в себя, он не догадается откуда у твоего отца в шее твой кинжал? Я даже не прибегая к помощи Богов вижу, что это кинжал светлого жреца. Отсюда вопрос: сколько времени понадобиться, чтобы тебя раскусили жрецы ложных богов?

Парень не знал куда себя деть, а я наблюдал в очередной раз, как люди выглядят когда осознают куда их привела излишняя эмоциональность.

- Дядя хороший человек, он не виноват, что его отдали в обучение против его воли.

- И это должно спасти тебя от мести или меня от охоты? Ты представляешь, что начнется, когда будет объявлено, что твоего отца убил богомерзкий темный жрец?

- Об этом я не подумал, темный брат, прости. Что я могу сделать чтобы отвести от тебя подозрения? Если я скажу, что нанял тебя сам и всё заранее подстроил, это должно помочь тебе остаться в тени.

Хм, этот парень, начинает мне нравится, значит умереть сам, чтобы жил его дядя он готов, но ради незнакомого темного, который помог ему свершить месть, попробует, как минимум, придумать что-то другое. Я подошел к графу и осмотрел его, труп уже начал остывать. Да такой труп и владычица посмертных грехов не вернула бы к не-жизни, тоже мне светлая богиня «истинного пантеона», а зомби поднимает на раз и церковники говорят, что у них все боги светлые! Ага, щас, стоят ровненько и свет так и прет из всех щелей.

- Подойди, потомок предателя.

- Элистил не предатель! Он спасал своих близких и, между прочим, не делал различия между светлыми и темными! – гневно выпалил бастард.

- Ага, а также между своими и чужими. Успокойся уже, - заткнул я парня, готового влезть в драку со мной за честь своего неоднозначного предка, - типичный светлый, чуть что сразу сломя голову рвутся куда не надо делать что их никто не просил. Руку дай, светлый брат.

Я взял его руку в свою и поднес к ужасной ране на шее.

-Кисть расслабь, концентрации то тебя хоть научили, - неуверенный кивок, - значит не всё потеряно. Затягивай рану. Не так! Ты куда карающим светом тычешь, ожоги же останутся! Лечи, говорю, как себя. Ты что и раны затягивать на себе не умеешь? Да во тьму изначальную твою злобу, что ты вспыльчивый то такой, уж точно светлый. Бери стул садись. Подыши две минуты, потом сам продолжишь, представь, что он, ну не знаю, твоя рука или нога, просто онемевшая. Не можешь? Глаза закрой. Так, вот хорошо пошло, давай ещё чуть-чуть, теперь выше и правее. Молодец съешь пирожок! – сказал я вспотевшему парню, на которого было больно смотреть. Мда, не тренированный жрец и такой объем работы проделал, видимо действительно его предок был великим жрецом, я бы так не смог с ходу, это заклинание не для новичков, тут опыт нужен.

- Спасибо, - слабо улыбаясь синюшными губами, прошептал бастард.

- Рано радуешься, светлый брат. Кровь с камзола как убирать будем?

Молодой граф задумался, я пока тоже не находил ответа, а забвенье скоро уже закончится.

- Так может сверху чем-нибудь залить?

-Другой кровью, твоё Сиятельство?

- Я не наследую титул. Если стражу всё равно убивать, то можно и ей.

- Дело говоришь, светлый брат! – я вынул кинжал из ножен одного из стражников, а бастард тем временем стащил окровавленный перстень с пальца отца. Вдвоем мы подтащили беднягу Маркуса к графу и пустили ему кровь прямо на лицо графа. В отличие от отца моего подельника Маркус, даже потеряв всю кровь, не обмяк, а так и застыл каменным изваянием.

Двух других стражников я тоже убил без колебаний, осталось только разобраться с дядюшкой прелатом.

- Как хоть зовут твоего дядюшку? – бросил я пока думал, что же с ним делать.

- В семье мы зовем его Поль, - также ехидно как я 15 минут назад улыбнулся этот наглец. По имени в семье я, естественно, не узнаю какое имя носит прелат в синоде и какую должность занимает.

- А тебя самого-то как зовут?

- Мать назвала Савелием, - типичный северянин, вот скажет тебе такой на тракте, что он живет в лесной глуши и поверишь без сомнений, имя типичное для северянина, глаза синие, только что бороды не носит, но отрастить не долго.

- Савелий, может ты со мной поедешь? Что тебе здесь делать? – поддался я внезапно нахлынувшему чувству.

- Нет, темный брат, и имени твоего даже не спрошу, и куда ты едешь, а ты уж не спрашивай меня, почему остаюсь, - я взглянул на Савелия совершенно по-новому. Действительно не понять мне этих светлых, хотя…

- Родню защищать будешь? – Савелий лишь грустно улыбнулся, а я констатировал - помочь вам светлым нечем… одни ругательства на языке.

Я встал позади Поля, приложил руки к его вискам и позвал по имени, прелат дернулся и тут же замер в моих руках, я стал направлять забвение, молил Извечную Мать о помощи, просил даровать её сыну Полю забвение дня сегодняшнего. Поль снова дернулся и, увидев племянника, спросил:

- Август, что ты делаешь в обители?

Я ухмыльнулся, и приложил прелата, как бы каламбурно это не звучало, рукоятью кинжала в висок. Савелий, он же Август, закричал на меня, когда дядюшка сполз на пол.

-Савелий, спишешь его забывчивость на удар по голове, сегодняшний день он вспомнить не должен, кроме тебя свидетелей, что здесь был темный жрец не осталось. Намек понял? – бастард кивнул, вложив в этот короткий жест, столько смысла, что у меня не было даже тени сомнения, что Савелий будет молчать обо мне кто бы его ни спросил, - да укажет Свет тебе путь, светлый брат.

- Да, укроет Тьма, твои следы, темный брат! - эхом отозвался Савелий, протянув мне уже чистый фамильный перстень. Хитер, хороняка, подумал я уже в коридоре, покручивая в распухших пальцах печатку. Тьма у моих ног гасила звук моих шагов и я пока не опасался что меня кто-нибудь услышит, как вдруг я заметил в коридоре перед собой две фигуры неспешно идущие по своим делам в ту же сторону, что и я. Палач и подмастерье. Благодарю Свет, что указал мне путь, таких маньяков как подмастерье нужно действительно устранять, кто знает, кого ему придется пытать в следующий раз, а вот палача всё же жаль. Быстро нагнав их, я бесшумно накинул на голову подмастерья купол тьмы, чтобы скрыть любые звуки и убил подмастерье идущего чуть сзади трофейным кинжалом. Палач, будто почувствовав неладное, резко обернулся, вскинув перед собой сжатые кулаки, увидел меня над телом подмастерья, но шум поднимать не стал, только переводил взгляд с меня на труп и медленно осторожно пятился.

- Я не буду тебя убивать, если ты принесешь клятву истинным богам, что никому не расскажешь о том, что сейчас здесь произошло и не выдашь меня, ни словом, ни делом, - Палач остановился, но говорить не спешил, - даю слово дворянина.

- Достаточно ли дворянину будет моего слова, слова простого раба?

Я не сразу разглядел на шее палача рабского ошейника, но не это меня смутило в его словах.

- Ты не веришь в двенадцать богов? Разве новая церковь не карает за это?

- Нет, господин, - спокойно ответил палач, продолжая понемногу пятиться. Предусмотрительный малый, - церковники больше следят, чтобы им платили седьмицу и не поклонялись иным богам, а в храм ходить не обязывают, да и нет им до рабов дела.

- А мне нет дела до новых богов и их прихвостней. В Сорелло ещё не забыли как давать Слово перед Извечными Богами? – а вот теперь палач был удивлен, забавно видеть этого двухметрового бородатого детину с таким озадаченным видом, - так если забыли, я напомню. Повторяй за мной, если хочешь жить.

- Я помню, господин. Но какой толк в клятве тем, кто уже не откликается на молитвы?

- Я сам решу, что мне нужно, раб. Слово или Смерть.

- Я сын Извечной взываю к своей праматери, великая и первозданная Тьма, прими меня в свои объятия и прочти в душе моей и уме моём истинность Слов моих. Клянусь, что никому не расскажу, что произошло сегодня в этом коридоре, ни словом, ни делом не выдам и не предам, господина, что сохранил мою жизнь. И да опалит меня карающий Свет праотца, если в мыслях моих появится намерение обмануть доверие даровавшего мне милость и спасение. Вверяю спасшему меня свою жизнь.

Раб действительно помнил клятву полностью, старая вера не была забыта даже через сто лет. Я поднял правую руку ладонь вверх в традиционном жесте принятия клятвы и произнес:

- Тьма услышала тебя, - на моей правой ладони привычно шевельнулся сгусток непроглядной тьмы и недоверчивое выражение лица плача сменилось ужасом. Я невольно улыбнулся и переложив кинжал с перстнем в правую руку, также поднял левую ладонью вверх, - Свет увидел тебя.

И тут произошло то, чего не ожидал даже я, яркая вспышка на моей ладони озарила комнату и палач рухнул на колени. Боги, как, как!?! Я – темный жрец принял клятву именем Света? Это невозможно! Свет глух к зову темных. Хорошо, что раб, упав на колени, не видел моего изумлённого лица. Несколько секунд ушло у меня, чтобы взять себя в руки и сказать:

- Встань, раб, твоё Слово приняли сами Боги.

- Владыка, помилуй меня, - не вставая с колен начал палач, - молю о помощи, позволь пойти с тобой!

Вот ещё новости, чужих рабов не крал и красть не собираюсь. Убивал, обманывал, подделывал документы, крал лошадей и планирую жить в таком же духе, но рабовладельцем не был и не буду.

- Зачем ты мне, раб? Если хочешь сбежать, так беги, ошейник я с тебя сниму, - я протянул ему кольцо с гербом Сорельских.

Палач уставился на него и пробормотал, что-то о жене и детях, которых тоже нужно забрать.

-Я не могу тебя ждать, бери кольцо и иди, но помни у тебя есть год чтобы сбежать. Поэтому не снимай ошейник перстнем раньше времени. Подготовься. Года что у тебя есть тебе должно хватить.

- Года?

- Я убил твоего господина и взял его кольцо. Год у его наследников есть на то чтобы найти печатку, только по истечении этого срока они смогут заказать новую, если не найдут эту. А пока нет печати, ни новый наследник не вступит в права, ни казнить, продавать и как-то ещё распоряжаться рабами и всем прочим имуществом никто не может. Ясно, раб?

- Да, господин, благодарю!

Я потерял слишком много времени из-за своей жалости и уже бегом помчался в конюшни, остатки разделения разума скоро развеются и тело начнет неимоверно болеть, поэтому нужно поторапливаться.

- Да укроет твои следы Тьма, - донесся мне в след тихий голос палача.

Глава 2. Дом там где тебя ждут

Глава 2.

Дорога домой не была отмечена ни чем примечательным, украсть лошадь из конюшен графа, пока не поднялась тревога, не заняло ни много времени, ни старания. Уже выехав из города и немного попутав следы, я начал обдумывать произошедшее, но так ни к какому выводу и не пришел. Я пробовал призвать свет, чтобы излечить свои раны на руках и синяки от зуботычин на лице, но Свет был глух к моему зову.

Я добрался до нашей деревни и первым делом подробно и обстоятельно доложил аббату о выполненной работе, умолчав только о встрече с палачом. Аббат был рад моим успехам, но вспылил, узнав, что я оставил бастарда в живых, а когда услышал, что я оставил жизнь и прелату, был просто в ярости. Светлый, что с него взять. Пришлось объяснить ему, что вместе с памятью прелата, я отдал Извечной и его силу. Рассудив, что мистик, утративший силу, это лучший подрыв веры народа в святость синода и верховных жрецов, аббат был вынужден со мной согласиться, но именно по этой причине, я не стал рассказывать ему про палача.

- Что же, сын мой, ты сам становишься опасным игроком и когда-нибудь твой ум станет способен сам выстраивать партии не хуже начатой нами сейчас. А теперь иди, отдохни, твоя матушка заждалась тебя.

- Благодарю вас, святой отец.

- Да помогут тебе истинные боги, - лукаво улыбаясь, напутствовал меня аббат. Хорошее слово «истинные», пока прямо не спросишь каких именно богов имеют ввиду, думай хоть про старых, хоть про новых. Злые языки в столице даже рассказывают на эту тему басню: возле главного храма двенадцати богов стоит закутанный с головы до ног в плащ человек и кричит в сторону храма «Да покарают вас лжецов истинные боги! Вероотступники!» и так далее. К нему выбегает настоятель с братьями и начинают подбивать народ схватить и убить еретика. Незнакомец скидывает плащ и оказывается, что это инквизитор при полном боевом облачении. Аббат извиняется и пытается уйти в храм, а инквизитор ему и говорит «Пойдемте ка, настоятель, расскажите мне в пыточной каких это ещё ИСТИННЫХ богов вы имели ввиду…». Грубо, но суть современного духовенства отражает в полной мере. За неполный век церковь двенадцати из мощной военной машины скатилась к говорильне священного синода, погрязшего в интригах, борьбе за власть и выкачивании денег из народа. Раньше и подумать никто не мог, что прелатом может стать настолько бездарный мистик как Поль. Хотя чего это я переживаю о моральном разложении в стане моего врага? Нужно заняться насущными делами.

Идти к матушке в таком виде – с всё-ещё распухшими пальцами, синяками на лице, в дорожной пыли с ног до головы, нельзя. Нужно привести себя в порядок. Поэтому я отправился в дом Марты местной целительницы, ей тоже можно было доверять, хотя она и не знала сути нашего заговора, но была жрицей изначального света. Странная с ней вышла история. Четыре года тому назад в село пешком пришла женщина с пятью детьми мал мала меньше, испуганные, молчаливые, в когда-то добротной одежде. Проезжих в деревне хватало, тракт на север недалеко, нет-нет, да кто-нибудь из путников заедет переночевать или по ошибке, но чтобы вот такая компания оборванцев забрела в деревню, при этом ни милостыню не просили, ни на постой ни к кому не шли. Остановились посреди улицы кучкой, дети мать обступили и смотрят по сторонам как лисята из норы и всё это без единого слова. Люди останавливались что-то спрашивали, а они все шестеро молчат, уже темнеть начало, вот староста к ним и вышел. Спросил не нужна ли помощь, может беда какая приключилась с добрыми путниками, разбойники напали, видано ли дело, баба с детьми да одна. Старший сын Марты – мальчишка лет семи, вышел вперед к старосте и только и успел сказать «мама не говорит, после того как папу», договорить он не успел, мать сгребла его к себе и разрыдалась. Староста был человеком не глупым и сердобольным, созвал жену да дочерей со снохами, те детишек да Марту в дом увели, накормили, отмыли. Расспрашивать новеньких было бесполезно, Марта молчала, только кивала иногда, да головой качала, любые расспросы о том, откуда они да что случилось повергали Марту в рыдания. Дети ответить ничего толком не могли, старший сын Радик хоть и говорил хорошо и с охотой, но отвечал в меру своего детского понимания: Как звать маму? Конечно мама! Папка где? Папу дяди в плащах ножом ударили, он упал и больше не встал. Где ударили? На большой дороге ударили. Где дорога? От дома днях в двух пути. Где дом? Так дома, где ж ему ещё быть, живем мы там. И так на все вопросы, даже своего полного имени Радик не знал, зато рассказал как зовут его брата и трёх сестер. Вот так и получилось, что окрестили новую гостью Мартой, а семью Непомнящими, она не возражала. Пока жили у старосты по дому Марта и дети справлялись споро, от работы не отлынивали, а вот на поле работать не умели совершенно, чем вызывали смех и издевки кумушек. Староста, посмотрев на это, только пробормотал один раз «значит городские», да на том выделил новой семье старый заброшенный дом, чтобы жили люди как им удобно, да не потешался над ними никто. Потом подлатали домик всеми селянами, соседи отдали Непомнящим кому чего не жалко, да стало в нашем селе на одну семью больше. За четыре года Марта так и не заговорила, работать вместе со всеми на полях научилась, обзавелась коровой и жила мирно да тихо. Пока два года назад не произошел случай, о котором долго судачили бабы вечерами, тихо обзывая Марту ведьмой, но сами же потом шли к ней с поклоном лечиться. А случилась, как это всегда бывает с непредвиденными ситуациями, беда с ребенком, на сенокосе внук кузнеца налетел на литовку, ногу распорол так что кровь текла как из дырявого ведра, артерию повредил не иначе, и умер бы парень, не успели бы даже до дома донести. Но Марта как увидела, растолкала всех, из рук рыдающего деда мальчонку вырвала, и откуда только силы нашлись, на землю положила, да зашептала над сорванцом что-то, люди от немой такого и не ожидали, да тут ещё и свет из раны полился, а когда рассеялся, то на месте пореза только розовое пятнышко на коже осталось, будто и не было ничего. И всё бы хорошо, да порода у людей местами скотская совершенно. Уже и не узнаем никогда, кто там тихонечко из задних рядов шепнул «еретичка». Марта как это слово услышала, так своих детей в охапку схватила и домой побежала. Хорошо вести по деревне быстро разносятся, и не успела Марта котомки собрать, как аббат уже стучал в её двери, позвав зачем-то меня. Сбежать целительница не успела, мы вошли в сени, не дожидаясь пока нам откроют, и плотно притворили за собой дверь. Марта обреченно рухнула на пол, не зашлась в рыданиях, а просто стояла на коленях и в глазах её была такая мольба и обреченность. Радик выскочил из дома и заслонил собой мать. Я остался стоять у двери, а аббат пристально смотрел на женщину, лица я его не видел.

- Радик, войди в дом, нам с твоей мамой нужно поговорить, - строго, но спокойно сказал аббат. Радик и не подумал послушаться, только сжал кулаки и выпалил:

- Мама не говорит!

Марта, не вставая с колен, выпихнула сына из сеней обратно в дом и привалила своим телом дверь в сенях. Стало темно, только лучи солнца пробивались сквозь щели в неплотно пригнанных досках, позволяя мне видеть неясные силуэты настоятеля и Марты. Аббат зажег на правой ладони свет, не проронив при этом ни слова и тихо заговорил:

- Кузнец говорит, что ты взывала к старым богам… но, я думаю, ему послышалось, – Марта помотала головой. Ооочень интересно, она что самоубийца такое служителю двенадцати заявлять? - Что же ты, сестра, разве не знаешь, что можно взывать к истинным богам в мыслях и они тебя услышат, если на твой зов откликаются?

Хм, вроде аббат и намекнул, что мы ей не враги, но и если нас кто-то слышит, никто не узнает, каких же всё-таки богов мы имеем ввиду, как я уже говорил, хорошее слово «истинный». Марта же непонимающе переводила взгляд с аббата на меня и по прежнему молчала. Аббат повернулся ко мне и шепотом произнес, косясь на свою руку, в которой ровно горел белый чистый свет: «Покажи ей». Я изумленно вскинул брови, но молча подчинился, поднял правую руку и призвал сгусток тьмы на ладонь, так мы с аббатом и предстали перед Мартой темный и светлые жрецы с огнем и тьмой в руках. Зрелище было дивное, свет и тьма рядом смотрелись завораживающе. Женщина наконец-то заплакала и отпустила дверь, которая тут же открылась, впустив а сени зареванного Радика. Едва я успел погасить тьму, чтобы Радиик её не увидел, как парень встал между нами и матерью сжимая в руке кухонный нож.

- Вам ничего не угрожает, сестра, - сказал аббат спокойно и уверенно, - я пойду разгоню толпу, пока они не придумали ещё чего, а ты собери еды на ужин и завтрак себе и детям, переночуете в храме. Так и вам безопаснее будет, и народ успокоиться.

Мы вышли на крыльцо, на улице нас уже поджидали любопытные селяне, со старостой и кузнецом во главе. Аббат остановился, окинув укоризненным взглядом тех, кто уже приволок с собой вилы или топоры.

- Доообрые соседи, нечего сказать, - негромко, но так чтобы его все услышали произнес аббат, эффект это возымело не на всех, но всё-таки большая часть народу орудия возмездия убрала. Обведя ещё раз осуждающим взглядом толпу, священник обратился к кузнецу - скажи ка мне Пьер, ты ли мне говорил, что взывала Марта к старым богам, когда спасла ТВОЕГО внука?

Уже седеющий, но всё ещё крепкий кузнец, поёжившись под колкими взглядами аббата и селян, неуверенно кивнул.

- А помнишь ли ты к кому именно взывала Матрена, к свету или к тьме?

-К свету, к свету, - загомонили все вокруг, хотя обращался аббат только к кузнецу, последний только кивал, постоянно пряча взгляд от священника.

- Так и я к свету взываю, - громогласно провозгласил аббата и зажег на своей ладони яркое пламя, - так может и я еретик!?

Люди ничего ему не ответили, кто-то упал на колени, начав отбивать положенные двенадцать поклонов, кто-то перечислял всех богов поименно. Только староста оставался сдержан и не поддавался на эти театральные уловки, он же и заговорил с аббатом:

- Тогда скажи нам, святой отец, почему Марта скрывала от нас, что умеет говорить и лечить? Мы впустили её в свои дома, дали кров, поделились всем что имели, а она нас обманывала?

Аббат вздохнул, посмотрел на старейшину и продолжил:

- Сначала скажи нам Пьер. Кузнец, я к тебе обращаюсь, встань уже с колен, не богохульствуй двадцатью поклонами вместо двенадцати! Я знаю, что считать ты прекрасно умеешь. Так вот скажи нам Пьер, чтобы больше мы к этому вопросу не возвращались, ты хорошо слышал, что Марта взывала к богам старым? – неуверенный кивок, - Хм, и звала их прямо так «услышьте меня старые боги»? – с издевкой продолжил аббат, похоже вновь обретая почву под ногами. Народ загомонил, что такого не было, а кузнец, только пожал плечами, - Так кто-то может мне ответить точно, что именно шептала Марта, слово в слово?

Никто не смог ничего сказать, по толпе прошёл тревожный шепот, но в нём ощущалось столько сомнения, кто-то даже сказал увереннее и громче остальных «оговорили справную бабу опять, кумушки! А всё от того, что мужей своих непутевых ревнуют, что на такую ладную вдовушку поглядывают».

-А если никто не слышал, то чего вы на бабу взъелись?! Я как аббат, решил: сегодня Марта проведет ночь в храме за молитвами единственным и благостным двенадцати богам и коли они её молитвы примут, то не виновата она ни в чем, а коли виновата, то и покарают. Уж за этим я как жрец послежу.

- Не возьму я в толк, отец святой, немая она или прикидывается? – пробасил староста.

- Не немая она, а юродивая! Как не говорила она, так и говорить не будет. Не от нашего мира она уже, а считай одной ногой на тот свет ступила. В столице такие люди при храмах живут, кто будущее предсказывает, кто лечить божией милостью может, но все они немного не в себе. Отчего такое бывает, не спрашивайте меня, не ведаю о том. Завтра утром приходите к храму, коли боги Марту раньше не покарают. Хотя чувствую я, что придется тебе, Пьер, прощения просить у Марты, не тьма же извечная на её зов пришла… Простой бы человек тебя бы не простил за такую обиду, да проклял, но юродивые люди не от мира сего, может и забудет Марта какую обиду ты ей нанес. И нам всем извиниться всё же надо будет, напугали мы её шибко да детишек её, и я с вами, грешен, признаю, сначала и правда подумал, что колдовка у нас завелась, - примирительным тоном закончил аббат и ушел. Естественно, что утром из храма Марта вышла как ни в чем не бывало, потупив взор, в белом передничке, со знаком двенадцати на шее, да со статуэткой какого-то святого целителя в руках. Народ покаялся, подарков ей принес, кузнец кричал на всё село, что жизни не пожалеет, а целительницу, за спасение внука отблагодарит. И ни у кого в голове почему-то не возникло вопроса, как это немая женщина возносила молитвы двенадцати богам, а аббат следил за этим.

Так и повелось, что в селе у нас стало жить сразу четыре жреца старых богов:

Светлый жрец воздаятель карающего света, скрывающийся под рясой аббата двенадцати богов;

Темный жрец, сокрытый тьмой, в моём лице;

Светлая целительница изначального света в лице Марты Непомнящей;

и темная жрица хранительница тайного – моя мать.

Марта была дома и быстро меня подлатала. Синяки на лице целительница убрала одним прикосновением. А вот когда я снял перчатки и показал свои пальцы со следами иголок, по щекам женщины потекли слёзы и она не сдержала испуганного вздоха. Видимо она хорошо представляла, откуда такие следы берутся. Я успокаивающе взял её за руку и сказал, что всё это пустяки и за мной никто не придет и её с детьми не найдут из-за нас. Марта кивнула, аббат давно понял, что за люди в плащах зарезали отца Радика – инквизиция, кто же ещё может напасть на горожанина. Чудо что Марта с детьми сумела от них уйти. С руками дело шло хуже, но боль и воспаление ушли быстро. Пальцы всё ещё ныли и плохо сгибались, но на сосиски уже не походили. Я даже без усилий втиснул руки в перчатки.

Наш дом был в другом конце села, там где жили немногочисленные привилегированные селяне: кузнец, староста, портной и те у кого хватало денег или излишков чтобы хоть немного поторговать. Мы с матушкой скрывались здесь уже семь лет под видом вдовы и сына некогда богатого купца. Мама якобы отошла от дел и уехала на свежий воздух подальше от дел мужа и его ненасытных родственников, отобравших семейное дело. Легенда была хороша тем, что мать на все расспросы о прошлом отвечала, что не желает и думать о тех столичных крахоборах, что чуть не пустили её по миру после смерти супруга. Я же говорил, что отца почти и не знал с его постоянными разъездами и делами. Матушку в селе считали женщиной мудрой и рассудительной, хоть за глаза и поливали её изрядно грязью, считая зазнайкой и белоручкой, но на работу к ней шли охотно. Жили мы по местным меркам богато, по столичным прозябали в нищете, хотя свой выкупленный кусок земли приносил нам небольшой постоянный доход. Жаловаться было грех, хотя я и не представляю как мать справилась с таким переездом и новыми для дворянки реалиями. Спасало нас во многом её практичность и расчётливость темной жрицы. Звание хранительницы сокрытого знания не достается людям даже со средними умственными способностями, поэтому дебит с кредитом матушка сводила сама, чем удивляла купцов мужчин, рассчитывавших облапошить «глупую вдовушку». Единственное, что постоянно печалило матушку и что заставляло меня беситься на протяжении уже семи лет, так это её причитания об уничтоженной при бегстве из замка отца библиотеке. Я и сам изрядно страдал, от нехватки знаний, но начинать каждый ответ на мой вопрос фразой «ах! Если бы была цела библиотека!» это уже перебор. Сегодня мне, видимо, предстоит услышать это горестное восклицание ещё раз.

Матушку я застал в большой комнате на первом этаже за крайне важным делом - отчитыванием служанки за какую-то провинность.

- Приветствую Вас, милые дамы, - прервал я мамин монолог к радости провинившейся девушки, - Матушка, позвольте с Вами поговорить наедине.

Виконтесса Арано, урожденная графиня Мериан, темная жрица, ныне скрывающаяся под именем Эльзы Барто и моя милая матушка изящно кивнула мне и велела служанке выйти. Когда дверь закрылась, виконтесса неодобрительно покачала головой и веером указал мне на стул возле себя:

- Присаживайтесь, мой милый сын, рада Вас видеть в добром здравии.

Мысленно дополнив её фразу словами «и при полном комплекте конечностей», я нежно поцеловал матушку в обе щеки и сел на предложенное ей место. Не торопясь и обстоятельно я рассказал ей свою поездку до того момента как Савелий вручил мне печатку с гербом Сорельских, отдельно остановившись на реакции аббата на то, что я оставил в живых прелата и бастарда.

- Что Вас смущает, виконт? – изящно изогнув черную бровь спросила матушка, - или Вы наивно полагали, что аббат будет рад, узнав, что вы могли устранить как минимум двух не самых последних людей противника, но не сделали этого?

- Я не думал, матушка, что он начнет возмущаться, не дав мне объяснить причины моих поступков.

- Ах, мой милый сын, Вы забываете, что имеете дело со светлыми, они вспыльчивы и зачастую идут на поводу у эмоций, а не здравого смысла. Видимо частое общение со мной выработало у Вас иллюзию, будто бы все собеседники выслушают Вас до самого конца, прежде чем начнут задавать вопросы.

Я невольно ухмыльнулся, поскольку мама повторила мои мысли по поводу светлых. За что люблю наши беседы с матушкой, так это действительно за то, что она всегда давала оппоненту высказаться, задавая только небольшие уточняющие вопросы и только после того как он закончит говорила сама.

- А теперь, мой драгоценный сын, если Вы закончили…

- Нет, есть ещё кое-что о чём, я не стал рассказывать аббату… - я очень подробно со всеми своими ощущениями и мыслями пересказал всё, что произошло в коридоре замка Сорелло с палачом, клятвой и явлением света на моей ладони. К моему удивлению, когда я закончил матушка заулыбалась беззаботной и донельзя довольной улыбкой, а когда увидела на моём лице недоумение рассмеялась, - матушка, если я сказал что-то глупое, просветите меня.

- Ах, если бы была цела библиотека, - задорно улыбаясь, сказала матушка, - не смотри на меня так, я знаю как ты не любишь эти мои причитания, но если бы я учила тебя как полагается по книгам, а не пересказывала тебе всё по памяти, то ты бы хоть что-то да запомнил! Но пойдем по порядку. Во-первых, что ты думаешь об Антониде?

- О ком? – опешил я.

- О служанке, которая когда ты пришел, чуть взглядом дыру на тебе не протёрла.

- Ты о Тоне?

- Конечно о Тоне, - всплеснула руками матушка, - Милый, не буду же я называть её самым плебейским из имен, что здесь употребляют. Тоня, Антонина, Антонида и ещё куча имен в этом славном пограничье с севером, где, Пьер, Петр и Переяславль считаются одним и тем же именем!

То, что в нашей деревне из-за постоянного наплыва проезжающих все имена перемешались давно перестало меня удивлять, но понять, что матушка имеет ввиду кузнеца Пьетро, когда говорит о некоем Петре, мне по прежнему удается не всегда.

- Не замечал, за Антонидой ничего подобного, Ваша милость.

- Вы, мужчины, редко обращаете внимание на такие взгляды. А вот девочка по тебе сохнет.

- Матушка, не Вы ли запретили мне заводить отношения в нашем селе, дабы не выдать нас?

- Я велела тебе заводить отношения за его пределами и с кем-нибудь обручиться, чтобы к тебе не приставали местные девки на выданье, а меня не доставали сватовством кумушки!

- Матушка, боги с вами! Я же уже обручен!

- Милый мой! Когда тайно обручаетесь с девушкой, то хотя бы позаботьтесь чтобы она хотя бы уклончиво отвечала на расспросы заезжих купцов о своей помолвке, а не категорически отрицала всё!

- Что!?

- А то вы не знаете, любезный виконт, что если кумушкам что-то интересно, то они этого дознаются даже в соседнем городе!

Я оторопел. Сразу по приезду мы с матушкой решили, что в целях конспирации местных девушек я игнорирую, для того чтобы развеять сомнения и надежды их матерей на выгодное замужество дочерей меня решено было обручить хотя бы формально. С этой целью когда мне исполнилось пятнадцать и я стал сам ездить по соседним городам и селам, я нашел подходящую девушку - дочь небогатого купца в соседнем городе и тайно с ней обручился. Естественно кандидатура была согласована с матушкой и помолвка подлежала расторжению, на кой счет имелся целый ряд заготовленных заранее причин. И вот теперь спустя четыре года после помолвки выясняется, что всё было зря. Но на этом матушка не успокоилась и продолжила меня морально уничтожать.

- Кроме того, всё тем же путем было выяснено к кому вы ездите на самом деле с той же целью и доложено мне в весьма фривольном толковании, имею я Вам отметить. Не возражать! Ездите, значит ездите и не мне Вас судить. В конце концов, осенью будет уже три года как Вы глава семейства и это Ваша ответственность, виконт! Ответьте мне хотя бы я правильно понимаю, что вы положили глаз на юную баронессу Силь, а не посещаете её вдовую рябую служанку, тридцати лет от роду с тремя детьми, как мне доложили?

Пребывая в шоке, я кивнул, не в силах поднять глаза на мать.

- Так я и думала. Что ж не самый лучший выбор, и род бедноват, и девочка Силь слишком глупа, но зато дар у неё есть, так что можно рассчитывать, что хотя бы внукам я смогу передать, то не многое, что удалось собрать вместо утраченной библиотеки. Когда, виконт, изволят ожидать наследников?

Я поперхнулся и залился краской, а Её милость не унималась.

- Мне уже тридцать семь, иные в моём возрасте нянчат уже не первую смену внуков, а Вы, виконт, к своим двадцати и одним единственным наследником не обзавелись!

Я наконец-то смог поднять глаза на мать и встретился с её откровенно смеющимся взглядом. Фух, маминька шутить изволят, слава изначальным! Я встал упер руки в бока и грозно ответил:

- Так, Вы уже определитесь, Ваша милость, если я глава рода, то сам решу когда мне ждать наследников и от кого, а если погулять вышел…

Я не выдержал и расхохотался, мы с матушкой обнялись и вместе посмеялись. Обожаю свою мать, она самая светлая и веселая из всех темных жриц, что я видел за всю свою жизнь и тогда и сейчас. Отсмеявшись, матушка заметно посерьезнела и проверила защиту от подслушивания, которую навела, как только мы начали разговор.

- Во-вторых, как твоя мать, даже не мать, а виконтесса, я требую, чтобы ты нашёл этого палача со всем его семейством и привез сюда. В-третьих, припомни полную клятву верности, которую приносили в древности слуги господину. В-четвертых, напомни мне, что ты там говорил, насчет того что не будешь красть чужих рабов?

Я задумался крепко и надолго. Не меньше двадцати минуть ушло у меня на то чтобы вспомнить слова, что сказал палач, и слова этой самой древней клятвы. Выходило, что они были похожи, очень похожи, особенно в части вверения мне его жизни. В этом и был смысл древней клятвы верности господину – произносивший её взывал к Извечным и просил их засвидетельствовать, что он отдает жизнь своему господину, обещал не злоумышлять против господина, а слова о вверении жизни были направлены на то, что и господин обязан заботиться о своем слуге. Праматерь, как я мог так оплошать и принять именами истинных богов ответственность за этого палача? Ведь и с меня спроситься, если я не позабочусь о нем! Матушка читала все мои мысли по выражению моего лица и не удержалась от комментария:

- Хотя, Вы уже и начинаете делать определенные успехи в искусстве интриг и изящных партий, но Вас обхитрил простой палач. Вам снова не хватает знаний, виконт, - добавила матушка, щелкнув меня по носу веером.

Мне ничего не оставалось, кроме как признать своё поражение и выслушать советы матушки о том, что делать дальше и как искать теперь этого палача. Когда мне показалось, что разговор окончен, и я встал чтобы наконец-то пойти поужинать, матушка произнесла:

- И в-пятых, Свет может явиться к каждому, как и Тьма. Есть легенды о том, что когда-то очень давно, люди могли пользоваться Светом и Тьмой как равными частями целого. Но со временем наших жрецов стали учить только тому дару, к которому они тяготели больше. Зачем учиться слабо защищаться, если ты искусен в нападении? Доверь свой щит тому, кто лучше в этом разбирается и дерись под его прикрытием. Постепенно люди стали забывать, зачем им оба дара и стали делиться на тёмных и светлых. Тогда никто и предположить не мог, что светлое жречество задумает создать свой пантеон.

Матушка замолчала, всматриваясь куда-то вдаль, будто чего-то ожидая и я спросил:

- И зачем же нам два дара?

Мать улыбнулась и посмотрела на меня своими черными глазами.

- Это лишь легенда. Двуталанты, как их называли до падения Изначальных, появляются и сейчас, но крайне редко. Сам посуди в бою их использовать мало перспективно всё по той же причине – двуталант не сравниться по силе с тем, кто посвятил себя лишь одной стороне силы. Единственное для чего они действительно хорошо приспособлены это универсальные солдаты одиночки, убийцы, скрывающиеся в тенях и разящие карающим огнем. Когда я вышла замуж за твоего отца, я мечтала, что у нас родится двуталант и именно он, вернет всё на свои места, возродит старые порядки. Но ты же и сам видишь, что в одиночку этого не сделать.

- Ты хочешь сказать, мама, что вышла замуж за светлого, потому-что хотела такого ребенка?

- Ну, что ты, мой милый, - встала матушка и погладила меня по щеке, - я любила твоего оцта, не смотря на то, что он был потенциальным светлым жрецом, а может быть и благодаря этому. Также я люблю и вас четверых, наших детей, тебя, твоих светлых сестер и Киру, даже если она действительно не наделена и толикой силы. Но мы отвлеклись. Я не знаю, значит ли явление света, что ты двуталант, в библиотеке не было подробного описания откликается ли праотец при произнесении клятвы на зов господина, таким образом как ты описал. В любом случае это хороший знак и нужно следовать ему. Хоть прорицание прерогатива светлых, но я могу с уверенностью сказать, что с точки зрения здравого смысла нужно найти палача и хорошенько расспросить откуда у него такие познания в древних клятвах. Возможно, мы нашли именно те фигуры, что нам нужны для решающей партии. И да, сын мой, я одобряю, что ты не рассказал ничего аббату. А теперь ступай и прикажи подать ужин в столовую. Нам нужно обсудить торговые дела, поэтому пригласи старосту и управляющего.

Глава 3 Темный шифр

Глава 3.

До конца лета меня закружили заботы о сборе урожая, разъезды в соседние города, чтобы договориться о будущих поставках. За всей этой кутерьмой я совершенно позабыл о тренировках. Обычные физические упражнения, я предпочитал делать в лесу, подальше от глаз любопытных слуг, а вот отрабатывать навыки темного жреца аббат мне разрешил в подземном этаже церкви, помещение закрывалось на ключ и попасть в него можно было только с разрешения аббата, ни подсмотреть, ни подслушать что-либо через толстые створки не представлялось возможным, поэтому место было просто создано для моих тренировок.

Наконец, когда последняя партия выращенных на нашей земле продуктов была разослана покупателям, я вспомнил, о занятиях и направился в храм. Аббат, на мою просьбу выдать ключ, как-то странно усмехнулся и сказал, что в зале сейчас Марта с Радиком и ключ я могу попросить у них, если он им больше не нужен или будет даже лучше, если я к ним присоединюсь.

По дороге до помещения я никак не мог понять, что понадобилось целительнице в пустом зале. Дернув дверь, я обнаружил, что она заперта изнутри, как я всегда её запираю во время тренировок. Ещё интереснее. Я громко постучал, чтобы меня было слышно, и через минуту мне открыла Марта. Посреди зала стоял Радик, пряча руки за спину. Поприветствовав целительницу с сыном, я, как советовал аббат, спросил, могу ли я к ним присоединиться.

Марта закрыла дверь за моей спиной и с улыбкой кивнула сыну. Радик побежал ко мне, крича «Дядя Леший, смотри, что у меня есть». Я встал на одно колено, чтобы быть на одном уровне с ребенком. Парень, подбегая, протянул ко мне правую руку, на первый взгляд она была пуста, но когда Радик поднёс ладонь к моему лицу в его руке вспыхнул яркий обжигающий столп света, я уже не успевал отпрянуть, а разогнавшийся Радик не успевал затормозить. «Прощайте брови…» отстраненно и как-то не актуально подумал я, учитывая, что так можно лишиться и зрения. Я попытался закрыться щитом тьмы, но он полз от моей левой ладони к лицу слишком медленно, чтобы успеть прикрыть меня от опаляющего света, а перехватить руку ребенка, не видя её ослепленными глазами, я тоже не мог. Казалось укрыться мне не где. «Сейчас бы укрыться во тьме сразу и всему, шагнуть в неё и скрыться от всего и вся» -печально подумал я, как меня поглотило забвение.

Я слышал какие-то невнятные звуки, затем они стали складываться в гласные, лишённые всякого смысла. Ощущения времени не было, я не чувствовал боли или какого-то дискомфорта, не было ни настоящего, ни прошлого. Через какое количество повторений я запомнил и разложил неясный шепот на отдельные звуки, запомнил я их очень отчетливо: «тслшшнссннш». И так постоянно и не прекращаясь, медленный настойчивый речитатив, с вопросительными интонациями.

Постепенно я стал видеть неясный свет, затем появилось ощущение времени, за ним усталость и боль. Я по-прежнему стоял на одном колене в тренировочном зале. Однако теперь передо мной стоял вовсе не Радик. Пожилая женщина лет шестидесяти с лицом иссечённым морщинами смотрела на меня в упор серьёзно и настороженно, будто пытаясь своими серыми глазами просверлить меня насквозь. Справа от неё стоял аббат, а слева матушка. Я попытался встать, но вместо этого рухнул без сил на пол. Ощущения были такие, будто меня полностью лишили всех сил. Было больно как от долгой изнурительной тренировки, только ни одна тренировка не может вымотать разом все мышцы. Больно было даже водить глазами из стороны в сторону. Незнакомая мне женщина нависла надомной, будто решая добить меня или оставить в живых. Наконец она что-то во мне разглядела и позвала Марту. Целительница подбежала ко мне и начала чудодействовать. Снова вспышка света ослепила меня, и я забылся, но уже спокойным сном усталого человека без сновидений и потусторонних шепотов.

Приходил в себя я долго, периодически выныривая из забытья, чтобы выпить из рук матери или Марты куриный бульон или какой-нибудь отвар и снова уснуть. Постепенно я начал оставаться в сознании чуть дольше и задавать вопросы, до того как невыносимая усталость снова утягивала меня в забвение сна. Отвечать мне матушка не торопилась, повторяя только, что теперь всё будет хорошо. Когда же я достаточно окреп и задал разумный вопрос, сколько я уже так лежу, матушка сказала, что прошло уже две десятины. В тот раз я больше ничего не стал спрашивать, только погладил мать по щеке и сам повторил её слова, что теперь будет всё хорошо. Прежде чем уснуть я ещё успел заметить, как чудовищно исхудали мои руки.

В следующий раз я пришел в себя уже без ощущения давящей, всепоглощающей усталости. Было плохо, больно, тошнило, но с этими ощущениями я уже мог справиться, не проваливаясь непонятно куда. Что же такое со мной случилось, что за двадцать дней я смог только прийти в сознание. С огромным трудом подняв голову, я посмотрел на свои руки, лежащие поверх одеяла. Полнотой я никогда не отличался, мышечной массой тоже, но сейчас мои прежние руки казались мне толстыми перевитыми мышцами бревнами, в сравнении с тем, что я увидел. Я попробовал пошевелиться. С трудом, как-будто, я отлежал разом всё тело я двигался. Вставать или садиться я не стал. В комнату через широкое окно лился яркий утренний свет. Я был один. Спать совершенно не хотелось, звать кого-то не было смысла и я стал вспоминать что же такое со мной случилось. Однако память толи отказывала мне, толи действительно ничего кроме того странного шепота не было. Мысль о том, что я могу остаться вот таким тощим калекой, прикованным к постели, тогда не приходила мне в голову, поэтому я спокойно лежал и ждал когда кто-нибудь придет ко мне.

Гости пришли, откуда я не ждал, окно открылось и из проема появилась сначала темноволосая голова Радика, а затем в комнату, подтянувшись на подоконнике, втянулся и он сам. Увидев мои открытые глаза, он обрадовался, но шёпотом произнес:

- Дядя Леший, ты не спишь?

Я покачал головой и продолжил смотреть на него. Парень видимо истолковал мой жест так, будто я не хочу с ним говорить. И начал извиняться, смотря в пол. Я улыбнулся и также шепотом ответил ему:

- Мне просто тяжело говорить, в горле пересохло, - изначальные, как же слаб и жалок мой голос! Радик быстро сообразив, что от него требуется взял с тумбочки графин и напоил меня из него. Правда сделал он это так, будто хотел меня умыть, а не напоить, но главную задачу он выполнил, - Спасибо, Радик. Я не сержусь.

Парень просто засветился от счастья, наверняка понадумал себе уже всяких страшных вещей.

- Спасибо, - пробормотал он и уставился на меня повеселевшим взглядом, - а я часто к вам лазил. Мама и тетушка Эльза меня не пускают к тебе, а аббат говорит, чтобы я молился и просил у тебя прощения. И ещё мне учиться запретили… снова! – с по-детски вселенской обидой произнес мальчик и шмыгнул носом.

- Эээ, брат. Так дело не пойдет. Ну-ка переставай реветь и рассказывай мне, что там случилось, а то я ничего не помню, - решил я занять парня, чтобы он не дай боги, не разревелся.

Я слушал внимательно, не перебивая, кивая, когда Радик смотрел на меня, ожидая от меня одобрения своих мыслей и действий. Если отбросить все детские эмоции и домыслы, картина выходила следующая:

Когда парень хотел показать мне как он умеет призывать карающий свет, я окутался тьмой и исчез. Марта, проплакавшись, сходила за аббатом, затем пришла матушка и взрослые долго спорили о чем-то, расспрашивали Радика, что произошло. Затем все разошлись, велев Радику говорить, что мне стало плохо и я лечусь в храме, ко мне никому нельзя, кроме матушки и Марты. Через десятину, приехала какая-то злая бабка, которая долго выпытывала у Радика всё, что он успел увидеть, прежде, чем я исчез. Видимо это была та самая пожилая женщина, что я видел, когда пришёл в себя. И ещё через три дня меня на носилках вынесли из храма и унесли в мою комнату, где я сейчас лежал.

Внезапно дверь открылась и в комнату вошла матушка, которая проворно схватила Радика за ухо и начала отчитывать его, таща к выходу.

- Матушка, - негромко позвал я. Она обернулась и посмотрела на меня полным тревоги и надежды взглядом, - оставьте его, он не хотел ничего плохого. И пусть приходит когда захочет, я буду ему рад.

- Приходи завтра, - сухо бросила она Радику и отпустила его многострадальное ухо. Парня как тьмой поглотило. Мать закрыла дверь, заперла окно и оградила комнату пеленой безмолвия. Села ко мне на кровать, взяла мои руки в свои. Я изо всех сил сжал её ладони. По щекам матушки потекли слёзы, - я уже думал, что потеряла тебя навсегда. Если бы не Аксиния, мы тебя не смогли бы вернуть.

- Где я был эти тринадцать дней?

- Десять. Ты провел в извечной тьме десять дней. Ещё три дня ты лежал в храме и Аксиния проводила над тобой обряды изгнания, чтобы убедиться, что это действительно ты и в тебя никто не вселился.

Услышав это, я снова испытал шок, сравнимый с тем состоянием, когда на моей ладони вспыхнул свет. Извечная тьма могла принять всё, но отдать обратно не могла, именно поэтому, убегая из замка отца, моя мать призвала извечную праматерь, чтобы та поглотила библиотеку. Осознав всё это, я не нашел ничего лучше чем спросить:

- Это последствия моего пребывания во-тьме или обрядов?

- Твоё тело уже было истощено, когда ты вернулся. Аксиния сделала всё что могла, но восстановиться ты должен сам. Не знаю, сколько это займет времени, Марта, сам понимаешь, ничего не говорит о сроках.

Я кивнул и прикрыл глаза. Я очень устал за такое короткое время диалога. Мысли перескакивали с одной на другую, будто у меня не было сил собрать их в одну кучу и они разбегались. Главная задача сейчас для меня одна – восстановиться, а всё остальные вопросы потом. В таком состоянии я бесполезен.

Начались долгие месяцы лечения и тренировок. Я заново учился ходить, держать ложку, писать. О сражении речи даже не шло. К зиме я уже самостоятельно передвигался по дому. Холод подгонял меня не хуже кнута, даже когда я падал без сил, мелкая дрожь, что сотрясала моё замерзающее тело, помогала мне держать мышцы в тонусе, по крайней мере я так думал. Аббат и мать категорически запретили мне взывать к Праматери, объясняя это тем, что ещё неизвестно чем это для меня закончится, хотя оба понимали, что рано или поздно мне придется это сделать. Радик всё это время приходил ко мне по два раза в десятину, развлекал меня рассказами или сам просил что-нибудь рассказать.

Наконец-то настал тот день, когда мы начали с ним тренироваться вместе на равных: качали пресс, стояли на локтях с прямой спиной, кто дольше выдержит. Оказалось, что Радик не умеет писать и читать, поэтому я начал учить его этому важному делу. Глядя на этого сорванца, я действительно стал задумываться о наследнике, даже написал об этом в письме баронессе Силь, но она ничего мне на эти рассуждения не ответила, лишь заверила в своих чувствах ко мне и желала скорейшего выздоровления. Меня это несколько насторожило, но я не придал этому значения, списав всё на то, что девушка ещё просто не готова обсуждать такие вещи со мной, тем более в переписке.

В скором времени, моё тело стало слушаться меня столь же хорошо, как и прежде, но я всё-ещё быстро уставал. Аббат разрешил мне совершать небольшие конные прогулки под чьим-нибудь присмотром, и мы с Радиком стали выезжать поразмяться на ближайшую опушку. Как-то я спросил у него:

- Радик, почему вы – дети, называете меня Лешим, а не Лешиком?

- Я сам конечно в это не верю, но мне говорили, что ты на самом деле лесной дух, лазишь по деревьям, говоришь с ними, ходишь в самую чащу и всегда возвращаешься невредимым.

Вот уж дети, что не могут понять так нафантазируют, пришлось объяснять Радику почему дети не правы:

- Я не лесной дух, как ты уже смог убедиться, просто в лесу удобно тренироваться, лазанье по деревьям развивает ловкость и координацию, а говорить с деревьями я не умею и даже не знаю, кто это придумал. Поэтому называй меня, как взрослые, Лешиком или Алексеем. Можешь ещё Алексом, хоть здесь так и не принято.

Радик как-то грустно замолчал и отвел взгляд, меня это удивило и я даже спросил в чем дело, на что получил прямой ответ:

- Моего прадеда так звали, - а потом, помолчав, добавил, - его убили вместе с папой.

- Мне жаль… Это сделали те люди в плащах? - на всякий случай уточнил я, не зная что ещё можно сказать, даже побоялся уточнить как именно звали его деда - Алексей или Алекс.

- Да. Они хотели забрать меня у мамы и папы. Но папа с мамой не хотели меня отдавать! А Алекс был хорошим, он показывал мне свет как аббат и что с ним можно делать. Маму тоже он учил.

- А почему ты раньше про прадеда не рассказывал?

- Про него никто не спрашивал, - удивленно воскликнул Радик. Действительно, про прадеда мы спросить не додумались, про дедушек, бабушек спросили, но кроме некоей бабы Лизы, которая жила, по словам ребенка, где-то далеко, нам ничего узнать не удалось. А вот теперь выясняется, что у Марты есть дед, светлый жрец, который учил правнука и внучку, видимо он же и был против того, чтобы Радика забрали инквизиторы. Я тихо выругался сквозь зубы, а Радик спросил, что я сейчас сказал и на каком языке. Сначала я смутился, но затем расхохотался, поняв, почему деревенские дети решили, что я разговариваю с деревьями. Вы когда-нибудь пробовали перепрыгивать с одного дерева на другое, Нет? Так впечатления когда летишь, скажу я вам, вдохновляющие, а когда ещё и мимо ветки, на которую ты нацелился, пролетаешь, тут не то что с деревьями, с притяжением говорить начнешь, но всё как-то нецензурно по большей части, а поскольку ругался я на родном языке, а не на местном суржике, то дети меня не понимали. Зато теперь понятно, откуда такие странные мысли у детей, что я разговариваю с деревьями.

Как следует размявшись, побегав по сугробам, мы вернулись домой к теплому камину, горячей похлебке и матушкиным рассказам. Как-то так сложилось, что с наступлением зимы, Радик с утра и до позднего вечера жил у нас, возвращаясь домой только поспать и помочь семье. Вот и сегодня мальчуган поужинал с нами и уже собрался уходить, как на пороге столкнулся с аббатом.

- Радик! Как хорошо, что ты здесь. Сбегай за Мартой, пусть идет сюда как можно быстрее, - бросило на ходу их запыхавшееся святейшество, врываясь в обеденную.

Матушка удивленно изогнула черную бровь, вложив в этот жест и праведное негодование на предмет того, по какому это праву в её доме распоряжаются посторонние люди, и вопрос, что случилось. Вместо ответа аббат протянул виконтессе лист бумаги, который уже изрядно измял в руках. Матушка, величаво приняв протянутый ей клочок, брезгливо, но с достоинством его оглядела и протянула мне. Пока я подходил к ней читал это письмо, аббат вернулся к двери, плотно её прикрыл, а мама навесила защиту от подслушивания. Я же непонимающе пялился в две короткие строчки посреди клочка бумаги, который сложно было назвать письмом. Надпись гласила:

«Пришли его ко мне, срочно.

Д хрнт тб стнн бг, сн нш.»

- Грегори, объяснитесь, - всё также спокойно и величаво обратилась к аббату хозяйка дома.

Грегори? Аббата зовут Грегори? Сколько лет его знаю, все и всегда называли его аббатом Литицием или просто аббатом.

Для меня текст послания был полной загадкой, что первая строчка, что вторая. Даже не знаю, от какой из них у меня возникло больше вопросов. Между тем священнослужитель продолжил:

- Эльза, это от Аксинии, ей нужен твой сын!

Аксиния, кто это? Ах, да та женщина, что вытащила меня непонятно откуда неясно как. Мать смерила аббата удивленным и негодующим взглядом:

- Грегори, ты хочешь, чтобы я отправила своего сына зимой, в таком состоянии как он сейчас стоит перед тобой? Ты осознаешь, что у него шансы доехать до северной обители хотя бы в том же состоянии здоровья, что и сейчас, ничтожно малы?

- Без серьёзной причины, Аксиния не стала бы вызывать его! – воскликнул аббат.

— Значит осознаешь и поэтому сразу послал за Мартой, - холодно констатировала матушка, - что ж давай выслушаем её мнение.

Я понял, что более удачного шанса расспросить о загадочной Аксинии у меня в ближайшее время не представится. Матушка сделает всё, чтобы поездку отложить до лета, а вот аббат сейчас как-раз может выложить на стол что-нибудь интересное, чтобы завлечь меня и убедить мать в необходимости поездки.

- Что такого важного в этой северной обители, что мне так срочно нужно туда явиться?

Матушка поиграла в гляделки с аббатом пару минут, а затем дождавшись кивка святого отца начала свой рассказ:

- Северную обитель возглавляет Аксиния. Как ты уже знаешь, она жрица изначального света и пожалуй сильнейший из известных мне мистиков среди наших союзников, кроме того она хранительница древних знаний. Я удовлетворила твоё любопытство?

- Частично, матушка. Как вы думаете, зачем ей нужен именно я?

Аббат лишь пожал плечами, а матушка, пробормотала только что-то в духе «кто их светлых разберет, если это вообще писала Аксиния». Этот момент меня тоже смущал, так как мать всегда учила меня готовиться к любой провокации, поэтому я решил уточнить:

- Аббат, скажите, почему вы считаете, что письмо прислала именно Аксиния? Я не вижу никаких подписей, если конечно во второй строке её нет.

- Потому, Лешик, что только она могла прислать письмо без подписи, да ещё использовать старую скоропись темных. Так когда-то было принято у последователей праматери сокращать традиционные обращения и напутствия просто выкинув из слов гласные звуки, а письмо доставил преданый ей человек - Я попробовал подобрать соответствующие гласные ко второй сточке письма, но получалось плохо. В конце концов аббат сжалился и пояснил, - там написано «Да хранят тебя истинные боги, сын наш».

Хм, действительно, добавляем гласные к этому набору букв и «Д хрнт тб стнн бг, сн нш» превращается в целую и ясную фразу. Так просто когда знаешь ключ к шифру. Всё встало на свои места, но что-то меня насторожило, какое-то неясное волнение, будто нечто забытое шевельнулось в глубинах памяти, выталкивая на поверхность тихий и настойчивый голос, раздающийся в темноте, с вопросительными интонациями: Тслшшнссннш, тслшшнссннш, тслшшнс_сн_нш, тслшшнссыннаш, тслшшнс сын наш. Я вспомнил, где слышал этот голос, и мне стало дурно. Пока я был во Тьме кто-то пытался разговаривать со мной, в этом не может быть никаких сомнений. Но кто это был и как расшифровать первую часть вопроса? Пошатнувшись я сел, напрочь позабыв о чём хотел расспросить аббата. Матушка снова начала убеждать его, что в таком состоянии мне никуда ехать нельзя, я ещё слаб и немощен. Я перебил её, нарушая все нормы этикета:

- Святой отец, мать, скажите мне, Аксиния как-то звала меня, когда вытаскивала меня из тьмы? – аббат и виконтесса переглянулись и, вместо того чтобы ответить, обеспокоенно наперебой стали расспрашивать, что я вспомнил. Пришлось рассказать о голосе и этом странном не то вопросе, не то зове без гласных. О том, что я помню каждый звук, произнесённый голосом из Тьмы, я благоразумно умолчал, уж, очень быстро пришло понимание, что расскажи я об этом, то я скорее увижу стены дома душевнобольных, чем северную обитель.

К счастью мой допрос был прерван появлением Марты. Войдя в комнату запыхавшаяся целительница, которая не знала, зачем её позвали, первым делом подбежала ко мне, видимо, решив, что случилось что-то серьезное со мной, раз её так срочно позвали, на ту же мысль её натолкнул и мой угнетенный вид. Марта быстро провела осмотр и, убедившись, что мне ничего не угрожает, уперла руки в бока и гневно воззрилась на аббата. Меня не переставало забавлять, как эта женщина не пользуясь ни одним словом, умудрялась «высказать» своё мнение одним взглядом или жестом. Я невольно рассмеялся и сам попал под тот же взгляд светлой жрицы. Матушка перевела огонь её взгляда на себя, а праведный гнев целительницы в продуктивное русло:

-Марта, раз ты уже осмотрела моего сына, скажи нам, сможет ли он выдержать путь в северные земли? Аббат считает, что время не терпит и ему нужно срочно ехать.

Целительница снова посмотрела на меня, что-то прикидывая в уме, затем посмотрела на аббата, на матушку, снова на меня. Её взгляд словно шёл сквозь меня, источая неясный еле видимый свет. По выражению отстраненного лица было видно, что Марта пребывает мыслями где-то не здесь. Затем она внезапно улыбнулась, тепло и душевно, её глаза тут же снова приобрели осмысленность и она кивнула мне, будто разрешая какую-то детскую шалость. После чего ушла, оставив нас в недоумении. Первым пришел в себя я, спросив у старших коллег:

- И что это сейчас было?

Матушка снова переглянулась с аббатом и спросила:

- Грег, ты знал? – святой отец только покачал головой и взял со стола стакан не допитого Радиком морса жадно его выпил, утирая выступивший на лбу пот, - Марта оказывается наделена даром прозрения, слабым, но от этого он не становится менее действенным. Собирайся сын, ты едешь в северную обитель.

Такой уверенности в голосе матушки в свой адрес я не слышал уже давно. Но я также понимал, что у неё нет причин беспокоиться за мою поездку, если светлая жрица, воззвав к светлому праотцу, просила его осветить события грядущего и не увидела там никаких опасностей. Только светлые были наделены этим даром предсказывать будущее и встречался он крайне редко. Сначала, я не понял, почему так напрягся аббат, а затем до меня дошло, что теперь само появление Марты в селе, её поведения выглядят в совершенно ином свете. Не смотря на моё хорошее отношение к Марте все её поступки стали казаться цепью продуманных многоходовок с неясной целью. Знала ли она чем обернётся для неё спасение сына кузнеца? Предвидела ли мой уход во тьму и последовавшие за этим события? И чему она улыбалась, когда заглянула в моё будущее, может она ненавидит темных и видела мою медленную и мучительную смерть? Вот такие неприятные мысли копошились в моей голове. Я не выдержал и тихо выругался, хоть виконту такое поведение и не подобает, о чём мне тут же напомнила матушка. Её спокойствие теперь уже мне казалось странным, что она знает такого, чего не знаю я. Спросить об этом я её не успел, матушка сама обратилась к аббату:

- Грегори, тот человек, что привез письмо от Аксинии, ещё здесь?

- На постоялом дворе у Кирилла остановился, проваляется там ещё пару дней, потом поедет в столицу, как «выздоровеет».

- А вернуться в обитель с попутчиком он не может?

Аббат отрицательно покачал головой:

- Я не думаю, что он ослушается приказа Аксинии, даже если я ему прикажу и назову вескую причину.

- Да, действительно, распоряжения Аксинии лучше исполнять в точности. Что ж пусть едет, не будем его беспокоить. Только я тебя прошу, Грегори, найди моему сыну надежного сопровождающего. Если это всё что ты хотел, то ступай, нам с виконтом нужно кое-что обсудить и завтра он поедет в обитель.

Мы попрощались с аббатом и поднялись в мою комнату. Матушка грациозно села в предложенное ей кресло и величаво поправив прическу спросила:

- Я думаю, ты хотел узнать, почему я так резко изменила своё мнение? – получив утвердительный ответ, матушка продолжила, - Всё очень просто. Марта напомнила мне, что в обители есть свои провидцы куда сильнее, чем Марта. Аксиния в свою очередь стала главой обители потому, что всегда советовалась сразу с несколькими провидцами и умела толковать их видения. Вот и весь секрет, мою милый виконт.

- И тебя не смущает, что Марта наделена таким даром? – я также коротко поведал о своих подозрениях, на что матушка снисходительно мне улыбнулась, пояснив:

- Светлые, конечно, наделены даром прозревать будущее, но темные одарены такой способностью как интуиция, просто Вы – мужчины, редко к нему прибегаете.

Я задумался над словами матери, я доверял ей как себе и даже больше, полагаясь на её мудрость, опыт и так недостающие мне знания. Впрочем, я быстро решил, что над этим вопросом мне можно будет подумать по дороге, волновал меня ещё один момент в поведении аббата, чего он так испугался, узнав о даре прозрения Марты? Я поделился своими мыслями с матушкой и улыбка на её лице, сменилась отнюдь не праздной задумчивостью.

Мы ещё поговорили, но так ни к чему не пришли, поэтому решили лечь спать, чтобы завтра начать собирать меня в дорогу. Пожелав матери доброй ночи, я даже не подумал ложиться, а взял лист бумаги, чернила и начал писать:

Тслшшнссннш – именно так звучало в моей голове, единственное, в чем нельзя было быть уверенным, это в количестве смежных одинаковых букв «ш», «с», «н». Предположим, что их по две, как мне и слышалось. Если больше, то проверим, в случае неудачи при таком допущении.

Часть фразы, я, похоже, уже знаю «тслшшнс сын наш».

Остается только разгадать «тслшшнс». Ни на какое формальное обращение, воззвание или ритуальную фразу это не похоже. Остается подбирать гласные методом проб и ошибок, благо их значительно меньше чем согласных. Преступим: тасалашашанас. Вычленяется «нас», пока откинем две последние буквы «н» и «с», чтобы осталось только «тслшш». Обдумать другие версии мы ещё успеем. Добавим «о»: тосолошошо. Не очень похоже на что-то связанное, но мне и так повезло с первым звуком.

Проделав такие операции со всем звуками в самых разных комбинациях, я вывел в конце, уже не знаю какого по счету, исписанного листа «ты слышишь нас, сын наш». Я схожу сума или ко мне действительно обращалась Изначальная праматерь? Уснуть сегодня явно не получится. Хотелось выпить чего-нибудь достаточно крепкого, но позволить себе это сейчас я не мог. Обратиться к матери за советом? Утром расскажу ей и будь что будет. Если я действительно тронулся рассудком, то участвовать в затеянной игре мне нельзя. Никак нельзя и от этого становится невыносимо. Я начал молиться Изначальным, пожалуй впервые я обращался к ним двум сразу, искренне прося Свет указать мне путь, а Тьму дать мне мудрости и спокойствия. Не знаю, сколько так продолжалось, но моё внимание привлекли первые проблески рассвета, эта тонкая грань между тьмой и светом, когда мир только пробуждается от сна и тьма отступает перед первыми лучами. Я любил закат и ночь, всегда любил их. Для меня это время, когда в мою жизнь приходило успокоение и моя стихия. Сейчас же я залюбовался рассветом, мысли снова запрыгали в моей голове, сменяя одна другую. Я думал, о том, что я темный жрец еду в светлую обитель к светлой же жрице, которая владеет скорописью темных. Вот оно! Аксиния! Провидцы! Картинка сложилась в моей голове! Вторая строка в письме была адресована не аббату! Он и так понял от кого письмо. Она была адресована мне, так как Аксиния уже знала, что я слышал во тьме! Она знала!!!

Или по-прежнему остается вариант, что я схожу сума…

в работе

Глава 4.

Прежде чем, отправлять меня в дорогу матушка зачем-то привела меня в тренировочный зал храма, там нас уже ждал аббат, который с ясно читаемым на лице сомнением спросил:

- Эльза, ты уверена? – обратился он к матушке, та лишь степенно кивнула, но её волнение от меня не скрылось, - что ж, тогда приступим. Лешик, аккуратно и совсем немного призови небольшой сгусток тьмы.

Я, удивленный, что мне так внезапно разрешили опробовать свои силы, подчинился. Невыспавшееся сознание с трудом фокусировалось на задаче, но я поднял левую руку и воззвал к Праматери. На моей ладони тут же сгустилась тьма. Я завороженно смотрел, как шарик размером с кулак трепетал в моей руке, меняя формы и очертания. Ощущение было такое, как будто я увидел что-то давно знакомое, по чему сильно скучал, так было со мной, когда я после нашего бегства спустя два года снова увидел море и пусть оно было холодное и совсем не такое, как в нашем родовом замке, но это одновременно сладкое и горькое чувство ностальгии и чего-то ещё… наверное неясной надежды и веры в бедующее.

- Успокойся, - раздался степенный и властный голос матушки, - ты темный жрец, не трепещи как девица на первом свидании.

Я усмехнулся, но взял эмоции под контроль, да, я – темный жрец, шагающий во Тьме. Меня не смутило, что на этом самом месте не так давно я шагнул в эту самую Тьму, из которой мог и не вернуться вовсе. Тьма часть меня, моя защита и мой промысел. «Из тебя я вышел, в тебя я и уйду, Великая Праматерь», - тихо прошептал я и, когда темный сгусток стал равномерным туманным шаром с неясными границами, сжал ладонь в кулак прекращая призыв.

Аббат и матушка с облегчением выдохнули и, махнув мне рукой, пошли к выходу. Я же не мог не потребовать с них объяснений такому странному поведению: аббат, замерший едва ли не в боевой стойке, готовый в любой момент сорваться в атаку, матушка, явно заготовившая какие-то меры предосторожности и только и ждущая момента, чтобы их применить, отчего всё это и для чего? Вернее, чего же они так боялись? Если бы я начал снова проваливаться во тьму, матушка сама мне объяснила, что помочь мне могут только светлые жрецы, но не аббат, он боевой жрец, он не смог бы вытащить меня от изначальной. Я остался стоять, где стоял, пока на меня не обратили внимание. Матушка устало вздохнула, попросила аббата объяснить всё произошедшее.

- Нет уж, Эльза! Ты это затеяла, тебе и объясняться! – отрезал Грегори.

- Что же, сын мой, Вы вправе узнать ответ. Дело в том, что Аксиния не просто так держала Вас в этом зале, три дня. Как она рассказала нам, когда неподготовленные к тому адепты пропадали таким образом, как пропал ты, нередко они возвращались обратно с затуманенным сознанием, одержимыми, как-будто в них вселялись некие сущности, природу и намерения которых понять было невозможно, такие люди могли выглядеть абсолютно нормальными, но при контакте со своими силами могли впадать в неконтролируемую ярость или вновь уходить во тьму. Поэтому сейчас мы должны были проверить тебя, хоть это и было опасно, но в дороге может случиться всякое и лучше испытать тебя сейчас, чем ты бы впал в помешательство где-нибудь на тракте или в таверне.

Мать говорила коротко и по делу, давая мне понять многое из того что не было произнесено вслух, но прямо следовало из её слов. Во-первых, что я без последствий призвал тьму сейчас не означает, что при следующих упражнениях я не сорвусь. Во-вторых, если я снова провалюсь к предвечной где-то посреди лесной дороги, то достать меня будет практически невозможно, так как в прошлый раз вызволить меня видимо удалось только благодаря тому, что было известно точное место, где я ушел. В-третьих, мама очень за меня переживает и просит не пользоваться силой понапрасну. И всё это в нескольких предложениях, но ясно чётко и доходчиво. Обожаю свою матушку, женщины такого ума, наверное, не сыскать, как же мне повезло, что у меня такой замечательный наставник.

Я улыбнулся и кивнул, заверив, что буду предельно осторожен и без крайней на то необходимости не буду взывать к Изначальной.

Мы прошли по селу к таверне, возле которой нас ждал огромный детина, заросший черной бородой почти до самых глаз, со спутанными волосами и грязным лицом. На щеках, практически под веками шрамированием были нанесены какие-то сложные рисунки. Этот великан стоял, опершись локтями на коновязь, карие глаза сверлили меня недобрым взглядом, из-под неровно обрезанной челки, в которой были заплетены две куцые косички. Смердело от него так, будто он никогда не мылся. У меня же появилось стойкое ощущение, что я действительно могу и не доехать, но не по слабости своего здоровья, а от того, что этот хмурый звероподобный человек меня прикопает где-нибудь по дороге, если ему что-то не понравится. Звали моего проводника Вепрем, я таки не понял имя это или прозвище, но подходило оно ему как родное, молчаливый шумный неряха. Сердечно попрощавшись с матушкой и кивнув аббату и отправился в путь с легким сердцем и как оказалось напрасно. Уже через два дня меня подкосила дикая простуда, кашель душил меня, горло болело так, что свободно есть я мог только суп, благо таверны и села пока попадались каждый день пути в них мы и останавливались на ночлег, что будет дальше, если в дороге придется провести несколько дней я предпочитал не думать. С каждым ослабленному организму становилось всё труднее забираться в седло и наконец настал тот день, когда я из этого самого седла выпал, благо от деревни где мы ночевали мы отъехали недалеко и Вепрь перекинув меня как куль через круп моей же лошади отвез меня обратно на постоялый двор, откуда мы парой часов ранее выехали. Я проваливался в сон, изредка приходя в сознание чтобы выпить, что мне сунет в руки Вепрь и снова уснуть. В конце концов приходящий ко мне каждый день целитель приложив руку к моему пылающему лбу покачал головой и сказал моему провожатому, что я не протяну и трех дней. Я хорошо помню его слова, но тогда реакции они у меня никакой не вызвали, хотелось спать и чтобы этот горячечный бред прекратился. Вепрь же повел себя крайне странно, он выволок меня из постели, собрал наши вещи и снова перекинув меня через седло поехал по тракту. В какой-то момент он свернул в лес и сгрузил меня на снег. Холодный воздух раздирал горло, кашель душил и отбирал последние силы, а этот странный дикарь привязал лошадей и ушел в лес. Я замерзал у чувствовал как жизнь меня покидает. Моё внимание привлек какой-то шум, лошади дико заржали и стали рваться с привязи, но они были слишком далеко, и зачем Вепрь их там привязал? Я даже немного удивился и приподнял голову, этот рослый северянин поверг даже моё воспаленное сознание в шок, он пятился ко мне отбиваясь от огромного медведя здоровенным молотом. Я приподнялся на локтях и невольно попытался нащупать ножны на поясе, но нашел меч воткнутым у своей головы в снег. Он что специально привел сюда медведя? Но как, а главное зачем? Он что решил меня скормить медведю? Я конечно слышал, что у некоторых северян считается единственно допустимой для мужчины смертью – смерть в бою, но зачем же медведя ко мне тащить, не проще ли убить меня собственноручно? Пока я панически хватался за рукоять и придавался этим странным размышлениям, Вепрь уже подвел медведя вплотную ко мне и крикнул «Убей его!». Кто из нас с медведем кого должен убить, я раздумывать не стал, а просто взял меч в правую руку, а левой призвал щит тьмы. Вепрь отбил очередную атаку мощной когтистой лапы своим огромным молотом и быстро перескочил за мою спину, так что я оказался между ним и медведем, последний стремясь дотянуться до северянина ударил правой, но я успел встретить его щитом. Больно, я слишком слаб и не смогу выдержать ещё одного удара, а ударить сам уже не успеваю, слишком медленно поднимается рука со ставшим таким тяжелым мечом, но вдруг меня подхватывает за правое запястье мощная рука и будто пушинку швыряет меня в медведя. По руке течет кровь, я сверху лежащего на спине хозяина лесов, а меня придавливает своей тушей Вепрь, он продолжает сжимать мою кисть с мечом, вытаскивает меч из головы медведя и начинает вскрывать ему грудину. Снова больно, кажется сломаны несколько пальцев, но северянин продолжает резать прочную неподатливую шкуру, зачем он делает это мечом в моих руках неясно. Наконец он добирается до сердца и вырезает его, полное горячей крови, за волосы тыкает меня в ещё теплы комок и рычит в ухо «пей».

Пришел в себя я уже в обители, завернутый в медвежью шкуру, надомной стояли Акчиния, Вепрь и какой-то незнакомый мне седой старик, который приложил руку к моей груди и явно к чему-то прислушивался.

-Савелий, ты скоро? – обратилась к старику Аксиния. Тезка синеглазого бастарда Сорельского был совсем на него не похож, кривой нос, испещрённая рытвинами и морщинами кожа лица, карие глаза, смотрящие несколько заинтересованно, но растеряно.

- Ксюша, обожди немного, у него внутренние органы поражены и потребуют долгого лечения, может быть даже месяц проваляется в госпитале.

Я лежал на полу какого-то большого и светлого зала, как я уже отметил ранее в шкуре медведя, запах был соответствующий, странно было то, что ничего не болело, а в груди было приятное чувство наполненности. Старик что-то колдует, таким родным веет от его рук, он что темный? Но что тогда он делает, мы ведь не можем лечить или можем?

Наконец старик закончил и удалился, а Аксиния начала отчитывать Вепря:

- Ты что творишь!? Ты его чуть не угробил! Зачем было нестись сломя голову, неужели нельзя было подождать в таверне, пока он выздоровеет?

- В деревне сказали, что он и трех дней не протянет, - пробурчал здоровяк.

- А раньше остановиться не судьбы была, когда он только начал заболевать?! Опять ты считаешь, что если человек может держаться в седле, он здоров! Когда я из тебя эту дурь варварскую выбью!? Зачем темный ритуал провёл, да ещё и заемную жизнь?

- Он не тёмный!

Настоятельница всплеснула руками и возмутилась ещё больше:

- И кого же ты просил у зверя жизнь забрать и ему отдать???

- Так отдать же тоже просил! Значит ритуал не тёмный! – начал закипать Вепрь.

Я кашлянул, не потому что болел, а просто чтобы привлечь к себе внимание, о чём тут же пожалел, старушка начала предъявлять свои претензии мне – мол мог бы и сам остановить этого здорового оболтуса, раз болел, а не геройствовать, и многое ещё чего я узнал о себе интересного из её монолога, но я молчал, а силы светлой жрицы постепенно таяли.

- Что молчишь, медведя недобитого кусок, и сказать в своё оправдание нечего?

- Нас не представили друг другу, но я так понимаю, что Вы Аксинья, мать-настоятельница северной обители, очень приятно я виконт Арано. Вы просили приехать срочно, я приехал.

Аксинья сверлила меня недобрым взглядом, но возразить ей было нечего, она отдала приказ, мы с Вепрем его исполнили.

- И что же мне с тобой делать, виконт Арано, он де Лешик, он же хозяин палача со всем его семейством.

Удивлению моему не было предела, уж о таких подробностях матушка могла рассказать только тому кому действительно доверяла, либо я его-то не понимаю в этом мире.

- Простите меня, пресветлая, но я не был намерен посвящать в эту тайну кого-то ещё кроме