Свет и серебро. Дело "Синей бусины"

Глава 1 Раковина

Бухту дель Констанс Нор Винсант про себя называл раковиной.

В раковину можно забраться, плотнее притворить за собой створку и слушать море, пока весь остальной мир остаётся снаружи, по ту сторону известковой стены.

Место, оживающее только в сезон: сюда приезжают поправить здоровье, бегут от службы, от долгов, от семейных неурядиц, а иногда и от полиции.

Сейчас летний сезон уже завершился, но оставался тот чудесный период, что называется сезоном бархатным: чем ближе зима, тем больше хочется продлить волшебные дни отдыха, теплого моря, безоблачного неба и не жаркого, но все еще способного хорошенько прогреть и камни, и души, солнца.

Народу на набережной все еще много. Но раковина исправно глушит лишние звуки. Жаль только, что это чудесное время еще более быстротечно, чем лето.

Утро выдалось ясным. Пахло морем, нагретым камнем и кофе из уличного кафе за каштанами. По белёному парапету скользили солнечные пятна, в небе над бухтой висел дирижабль, неподвижный, будто приклеенный к синеве: ждал очереди на посадку. Внизу катили редкие автомобили, до того начищенные, что в их бортах отражалась вся набережная разом, а вместе с ней — и сам Нор: высокий, худощавый, с тёмными встрёпанными волосами и ярким шарфом, который он не снимал даже в такой теплый день. Шарф этот, красный в шотландскую клетку, был единственным, что выбивалось из его «заурядного» облика.

Нор стоял у стенда с образцами и фокусировал камеру на молодой паре: мужчина в светлом канотье, женщина под вуалью.

— Взгляд мне за плечо, пожалуйста. Леди, поднимите вуаль — у вас чудесные глаза, грех прятать их от потомков. — Он переждал, пока дама смущённо улыбнётся. — Отлично. Внимание, снимаю.

Нор снял крышку объектива и взмахнул ею в такт счёту, отмеряя выдержку, потом вернул на место. Черкнул что-то в блокноте и протянул листок.

— Вот адрес ателье. Карточки можно забрать там завтра с утра или здесь же, на набережной, после полудня.

Пара отошла, тихо переговариваясь, но на их место пока никто не торопился: публика приглядывалась издали, как всегда по утрам. Нор воспользовался передышкой, чтобы сменить кассету. Готовые кассеты, заряженные ещё затемно в лаборатории, лежали у него в сумке рядком, и поменять их было делом одной минуты: паз, лёгкое усилие, едва слышимый деревянный звук.

— Прошу прощения… извините, что отвлекаю, месье… э… Винсант?

Голос был мягкий, чуть заискивающий. Нор поднял глаза. Рядом, держась так, чтобы не попасть в поле зрения камеры, стоял немолодой господин — бородка, усы, котелок, добротный костюм. Из тех, кого назавтра не вспомнишь, даже если очень постараться.

— Момент, — отозвался Нор, — слушаю вас.

— У вас прекрасные снимки. Я видел работы многих фотографов, но ваши — что-то особенное. — Господин помолчал, словно собираясь с духом. — Знаете, я и сам когда-нибудь хотел бы заняться фотографией. Но, боюсь, это слишком мудрёно для такого, как я.

— Реактивы и материалы нынче продают готовыми, — рассеянно отозвался Нор. — Правда, за ними пока приходится мотаться в Алесту. Но это, думаю, ненадолго.

— А секреты? Секретами мастерства делиться никто не спешит. — Господин улыбнулся под усами. — Впрочем, я не настаиваю.

Нор хотел было ответить, что главный секрет – это вовремя протирать объектив, но не успел. По набережной к нему уже целеустремленно шагал еще один человек, уверенной походкой человека, знающего, что собеседник даже не попробует избежать этой встречи.

Этот господин был молод, лет тридцати пяти, не больше, подтянут, в строгом костюме не по курортной погоде. Волосы у него вились крупно и упрямо, выбиваясь из-под шляпы. В пальцах он вертел незажжённую сигару.

— А вы пользуетесь успехом, мистер Винсант, — сказал он вместо приветствия. Слова он выговаривал чисто, но с едва уловимым британским выговором. Вероятно, он родился на островах, но уже очень давно живет на материке. — Вы ведь Нор Винсант, я не ошибся?

— Не ошиблись. — Нор убрал кассету в кофр и выпрямился. — С кем имею честь?

— Инспектор криминальной полиции Дин Остин. Из Алесты.

Ну конечно. Разве можно было надеяться, что полиция оставит его в покое? Вот створка раковины и приоткрылась, впуская ровно то, от чего он сюда забрался.

— Надо понимать, я снова зачем-то понадобился алестской полиции, — сказал он. — И сколько же это будет продолжаться?

— Понимаю ваше недовольство. — Остин и не подумал смущаться. — И всё-таки: мы можем поговорить?

— Обождите немного. — Нор кивнул на камеру. — Через пару минут набережная опустеет, тогда и поговорим.

Инспектор склонил голову набок:

— Это в конторе господина Кенша вы научились предсказывать будущее? Дождя как будто не намечается.

— А? Нет, что вы. Просто через пять минут откроется синематограф. Вон то здание, за каштанами. Все эти милые люди гуляют здесь в ожидании сеанса. Сегодня дают «Фантомаса».

Остин обернулся к каштанам, за которыми и вправду белели фасад и большая круглая тумба с афишей. На лице его мелькнула тень досады, тут же спрятанная за деловой сухостью.

— Действительно, — сказал он. — Можно было догадаться.

Бородатый господин в котелке, о котором оба успели забыть, мягко напомнил о себе:

— Пожалуй, я не отказался бы от снимка в вашем исполнении. Любопытно поглядеть на дело не глазами зрителя, а изнутри. У вас ведь и впрямь талант. Разумеется, когда у вас будет время.

— Отчего же, можно и сейчас, — сказал Нор. На набережной он работал не так давно, каждый клиент был на вес золота. — Встаньте вот так, чтобы море было за плечом. Подбородок чуть выше. Замечательно!

Господин послушно замер у парапета, сложив руки на набалдашнике трости. Нор нырнул под чёрное покрывало, тронул меха, подвёл резкость. На матовом стекле бородатый господин был перевёрнут вместе с морем и небом. А иногда кажется, что именно там, под черной тканью, мир находится в правильном и устойчивом положении. Зато снаружи он давно уже существует кверху ногами. Вынырнув на свет, он прикрыл объектив, вставил кассету и выдвинул шторку.

— Внимание, снимаю.

Взмах крышкой. Заученные простые движения – снять, отсчитать выдержку, закрыть. Точно так же он работал и год назад в Алесте, в лавке медиума Кенша, которую инспектор зря назвал «конторой». Кенш вел частную практику. И в любом случае, лучше быть пляжным фотографом в Бухте дель Констанс, чем мертвым фотографом в славной Алесте.

— Готово. Спрашивайте меня здесь завтра после полудня, отдам карточку.

Господин приподнял котелок и поблагодарил. Через минуту он растворился среди публики так же незаметно, как появился.

— Один момент, и я в вашем распоряжении, — бросил Нор инспектору.

Через обещанные пять минут над набережной поплыл мелодичный звон колокольчика, и публика потекла к каштанам. Набережная быстро пустела. Нор и инспектор Остин остались у парапета вдвоём, если не считать чаек и того же дирижабля, который так за все время и не сдвинулся с места. Инспектор покрутил в пальцах незажженную сигару, а потом убрал в кармашек пиджака, неожиданно признавшись:

– Доктор запретил мне сигары. Он считает, что от них больше вреда, чем пользы, и хотя я не вполне с ним согласен, все же предпочитаю следовать его совету. Здоровье следует беречь. И, надо сказать, пока его советы однозначно приносят пользу!

— Так что же вас ко мне привело? — приподнял бровь Нор. — Вряд ли вы пришли поговорить со мной о вреде курения. Неужели у полиции Алесты еще остались вопросы, на которые я не ответил?

— Тут вот какое дело. — Остин повернулся в сторону моря, туда, где над небольшим мысом возвышался свечкой маяк. — Позавчера здесь неподалёку, у западных причалов, убили женщину. Застрелили из револьвера.

— А я-то здесь при чём?

— Попробуйте догадаться.

Инспектор сунул два пальца в карман жилета и достал оттуда небольшую синюю бусину. Поднял её на свет, между собой и Нором, но в руку не дал.

— Нашли в ладони убитой, — сказал он, наблюдая за лицом собеседника. — Вам это знакомо?

Море шумело всё так же ровно. То, от чего Нор сюда уехал, всё-таки нашло его и теперь стояло рядом, у самого парапета. Щурилось и ждало, что он скажет.

Он кивнул и медленно повернулся спиной к воде.

— Такая же, как у Элис, — сказал он негромко. — Эти бусы были на ней, когда она погибла.

— Может, просто похожая? – все с той же интонацией опытного сыщика, почуявшего след, уточнил Остин.

Вместо ответа Нор сунул руку в карман и вытащил короткую нитку, на которой висели три точно такие же синие бусины, глубокого, почти чернильного цвета. Скатились вниз, стеклянно стукнулись друг о друга.

Остин смотрел на них долго и молча. Как будто забыв, что сам сжимает в пальцах их родную сестру.

Глава 2 Помнить нельзя забыть

Бусины были самые обыкновенные, синее стекло. Год назад они были бусами, недорогими, но красивыми. Таких или похожих на любой ярмарке полно. Когда-то Нор купил эти бусы именно на ярмарке и подарил их Элис.

Элис Мерана…

Он и хотел бы забыть тот день, но память не отпускала. Ночью во сне, а днём — стоило прикрыть глаза — она возвращалась сама, цепочкой случайных ассоциаций, и уводила его туда, куда бы не стоило уходить.

Сначала возвращался свет — давнее осеннее солнце сквозь жёлтые листья над ярмарочной площадью в Алесте, тёплое и неяркое. Потом запахи: жжёный сахар, печёные яблоки, сладкая вата, дым от жаровен. Потом голоса, флажки, леденцы в руках у детей. И Элис, которая стояла чуть в стороне и улыбалась. Элис улыбалась часто, и Нору тоже хотелось улыбаться вместе с ней. Если честно, хотелось дурачиться и совершать необдуманные поступки. Например, с умным видом выбирать у прилавка уличного торговца «самые красивые сапфировые бусы», три су – красная цена, и спрашивать, из каких восточных колоний прибыли эти чудесные камни.

Торговец отчаянно подыгрывал, набивал цену и расхваливал «колониальный товар», приглашая публику оценить «лучшие в мире ювелирные изделия».

«Они подходят к твоим глазам», — сказал Нор. Это была неправда, глаза у Элис были серые, но именно это ей хотелось услышать, а ему — сказать.

А потом память делала свой обычный скачок, и Нор оказывался в другом месте: в тёмной комнате, где пахло разогретым воском, пылью и порохом, с полом, исчерченным мелом, с задернутыми наглухо шторами. Среди оплывших свечей.

Он тряс Элис за плечи, но это уже не могло помочь.

А бусы, да. Бусы. Бусы порвались сами, легко, и раскатились по доскам. Несколько штук он подобрал и с тех пор носил с собой.

— Винсант.

Нор моргнул. Темная душная комната исчезла, вернулась набережная, чайки и инспектор Остин, который смотрел на него сквозь прищур.

Да и прошло-то лишь несколько мгновений.

— Простите, — сказал Нор. — Задумался. Так вы говорите, позавчера ночью.

— Позавчера ночью. — Остин спрятал бусину обратно в жилетный карман. — Я читал ваше дело, Винсант. Оно закрыто, и всё же мне кажется, что загадок в нём осталось больше, чем ответов. Вы человек неглупый и понимаете, как это выглядит со стороны. Не успели перебраться к морю, как полиция находит женщину с точно такой же бусиной в кулаке. К тому же дата.

Дата, да. Тут и слепой, глухой и очень глупый сыщик все равно насторожился бы. Ровно год и два дня назад Нор нашел Элис мертвой в одном всем известном доме в Алесте.

Только этого не хватало.

— И вы решили, что я эту новую дамочку… того самого. По старой памяти. — Нор усмехнулся одними губами. — Ваши алестские коллеги, наверное, счастливы. Но все не так просто.

Нор самым тщательным образом свернул и убрал в кофр черную ткань, которой накрывался во время съемки.

— А как было на самом деле?

— На самом деле… — он оперся локтями о парапет рядом с Остином и тоже принялся бездумно разглядывать горизонт. — Элис погибла, потому что пыталась помешать преступлению. Это есть в протоколе работы медиума, можете проверить.

— Я видел отчёт.

— Тогда вы видели и то, чего в нём нет: мы так и не узнали, удалось ли ей помешать. — Нор повернулся лицом к инспектору. Глаза в глаза. — Полицию с самого начала интересовали не те вопросы.

Остин помолчал.

Признавать правоту фотографа ему совершенно не хотелось. Но и аргументов для возражения не было.

— Считаете, ничего не закончилось, — сказал он наконец. И это был не вопрос.

А Нору Винсанту все больше казалось, что раковину у него украли.

Раковина была иллюзией. А за иллюзиями прячутся слабаки. Так говорит кузина Карина, а эта леди понимает толк в решительных поступках.

Нет, прятаться – значит, подпустить врага близко к себе. Значит, дать ему власть над событиями. Возможность действовать наперед – как тот Фантомас из синематографа – единственный выход и возможное решение.

Нор задумчиво кивнул и сказал:

— Я хочу взглянуть на место. И на снимки, если они есть. Только не подумайте, что я бескорыстно хочу помочь следствию, инспектор. Мне тоже надо понять, насколько эта новая жертва связана с Элис. С гибелью Элис. Если связана вообще.

Остин разглядывал его ещё долго, прикидывал на невидимых весах, сколько в этом человеке любопытства, а сколько вины. Потом сделал приглашающий жест, и они двинулись вдоль парапета к центральной аллее, Нор только привычно подхватил камеру и кофр с отснятыми кассетами: смыла стоять, когда все смотрят фильм?

Сейчас самое время отнести отснятое в ателье и заняться проявкой.

— Место, где её нашли, — западная оконечность бухты, — сказал инспектор Остин через пару минут неспешной прогулки вдоль берега. — Рыбацкие причалы, старые доки. Как ни странно, там красиво. Тихо. Там, говорят, любят гулять влюблённые парочки.

***

— Скажите, инспектор, вы человек мужественный? — Нор вдруг резко прервал его, заметно напрягшись.

Остин споткнулся на ровном месте.

— А есть причины сомневаться?

— Просто на горизонте показались мои кузины, все три. Они не доверяют полиции, и, поверьте, у них есть на то основания. А настроены они сегодня решительно.

По набережной к ним и вправду приближались три женщины, и шли они тем особым шагом, какой бывает у людей, твёрдо знающих, что они правы. Впереди — старшая, в тёмном платье строгого, почти мужского покроя, с такой осанкой, будто весь курорт принадлежал ей и слегка её разочаровывал. За ней — две другие: одна в светлом, лёгком, по последней парижской моде, вторая поскромнее, аккуратная, с маленьким кожаным саквояжем в руке.

Но даже та, что была в легком курортном платье, производила впечатление готовой ужалить кобры. Что уж говорить об остальных.

Инспектор Остин показал себя умным человеком.

— Похоже, мне лучше уйти, — заметил он с поспешностью, которой сам, кажется, устыдился. — Жду вас у западных причалов. Скажем, в шесть.

Он приподнял шляпу и отступил, прежде чем старшая кузина успела подойти на расстояние, приличное для приветствия.

— Нор. — Карина остановилась перед ним и сложила руки на груди. — Что это было? Не успели мы распаковать чемоданы, как тебя опять обхаживает полиция. Может, нам и не распаковываться вовсе? Сразу скажи, куда едем на этот раз. В колонии? На острова?

— Доброе утро, сестрица. Ты сегодня обворожительна.

Карина, старшая из трех, на комплимент, конечно, не повелась.

— Я сегодня в бешенстве, это другое. Кто это был?

— Инспектор полиции. Из Алесты. — Нор сказал это легко, будто речь шла о торговце мороженым, но от Карины всегда было трудно скрыть… да что угодно.

— Из Алесты, — повторила она, наигранно растягивая фразы. — Замечательно. Лоиза, ты слышала? Из Алесты!

— Слышала. — Средняя кузина переложила саквояж из руки в руку. Этот самый саквояж меньше всего был похож на дамскую сумочку. Да и голос у неё был ровный, чуть усталый. Кузина Лоиза в семье всегда выступала противовесом старшей сестре. — Я сразу сказала, что это место не лучше других. Просто здесь теплее и дороже аптеки.

— Аптеки везде одинаковые, — вставила младшая, Шелла. Она разглядывала Нора с откровенным любопытством. — Нор, а правда, что убили женщину? На рынке только об этом и говорят. Будто бы прямо на причалах, ночью, и будто бы из пистолета.

— Правда, — сказал Нор. — Об этом мне и рассказал инспектор.

Карина посмотрела на младшенькую так, что все ее любопытство разом погасло.

Но теперь все трое смотрели на него — каждая по-своему, но одинаково встревоженно. Им хватало того, что они видели сами: к Нору опять подошёл человек из Алесты. После всего, что случилось дома ровно год назад, этого было довольно, чтобы перестать улыбаться.

— Опять то самое, — тихо сказала Карина.

— Пока ничего «того самого». Просто инспектору понадобилась моя помощь. — Нор улыбнулся так беззаботно, как только сумел. — Идёмте, расскажу по дороге. И, Карина, убери, пожалуйста, руку из сумочки. Здесь слишком людно для пистолета.

Глава 3 Управление

Управление криминальной полиции бухты дель Констанс, с колоннами у входа и медной табличкой, надраенной до блеска, занимало солидное серое здание в двух шагах от городской ратуши. Инспектор Дин Остин поднялся по ступеням, кивнул дежурному за конторкой и направился через вестибюль в свой кабинет. Вестибюль к обеденному часу потихоньку наполнился людьми. Здесь, на курорте, когда сезон уже заканчивается, у полиции не так много дел, и кое-кто вовсе появляется на службе только в полдень.

Но Остин старался держаться со всеми одинаково ровно: пока что он был здесь новичком.

Он работал в бухте вторую неделю и всё ещё ловил на себе косые взгляды: посмотрим, мистер Остин, чего вы стоите. В Алесте у него было имя и раскрытые дела. Здесь — только акцент, выдававший в нём даже не приезжего, а человека, родившегося за морем. Репутацию предстояло нажить заново, а первое впечатление, он знал, сохраняется едва ли не навсегда.

Поэтому он держался прямо, говорил коротко, а улыбался редко.

Кабинет ему достался угловой, на втором этаже, с двумя окнами. Прежний хозяин вышел в отставку и оставил после себя запах застарелого трубочного табака, пожелтевшие обои и несгораемый шкаф, который не сдвинул бы и десяток крепких мужчин. Остин велел вынести лишние стулья, повесил карту бухты и держал стол в строгом порядке: бумаги стопками, чернильница справа, пресс-папье поверх текущего дела. Беспорядок на столе он полагал признаком беспорядка в голове.

На двери появилась свежая табличка: «Старший инспектор Д. Остин». Остин усмехнулся. Кто-то постарался сегодня утром. Вчера этого украшения на двери еще не было. Хотя, что тут думать, и так понятно, чьих рук это могло быть дело. Он прищёлкнул пальцами и вошёл.

В кабинете его уже ждали двое, и один из них жевал.

У окна стоял Максимилиан Гобон и доедал сладкую булочку, роняя пудру на лацкан. Невысокий и склонный к полноте, Гобон отпустил усики, скорей всего, для солидности, но они придавали его круглому лицу слегка обиженное выражение. Завидев шефа, Гобон поспешно смахнул крошки, спрятал недоеденное за спину. Так дети прячут за спиной руки, желая показать, что в шалости виноват кто-то другой.

Потом спохватился, осторожно положил недоеденный кусок на краешек стола и уже немного спокойнее взял в руки планшет с девственно чистым листом бумаги, заправленным в него.

Со вторым Остин успел только познакомиться в день, когда ему передавали отдел. Антуан Миллер, штатный медиум отдела убийств, поднялся от дальнего стола неторопливо. Лет сорока с лишним, высокий, худой, чуть сутулый, с аккуратностью на грани педантизма: воротничок безупречен, манжеты застёгнуты, ни пылинки на одежде. Волосы такие светлые, что казались седыми, и такие же выцветшие глаза. Миллер смотрел на собеседника внимательно и словно сквозь него.

Остин читал его досье и знал то, чего, кажется, не знали остальные в отделе: Миллер прошёл Спиритическую войну на стороне спиритов.

— Гобон, — сказал Остин, вешая шляпу на крючок, — табличка ваших рук дело?

— Доброе утро, шеф. — Гобон сделал честные глаза. — Какая табличка?

— На двери. «Старший инспектор».

— А. — Гобон чуть порозовел. — Подумал, неловко выходит. Кабинет старшего инспектора, а на двери старая фамилия. Непорядок.

— Непорядок, — согласился Остин. Он оценил жест, хоть и не подал виду: из таких мелочей и складывается доверие. — Благодарю. Что у нас по убитой?

Гобон заглянул в планшет, увидел белый лист, вздохнул и стал рассказывать по памяти:

— Имя пока не установили. – Недоеденная булочка не давала ему покоя, отвлекая. Он быстро переложил ее на подоконник, спохватился, что это выглядит несолидно, и сунул в карман, отчего карман предательски оттопырился. — Центральные гостиницы я обошёл. Но толку чуть: курортный сезон заканчивается, народ уезжает каждый день, портье половину постояльцев в лицо не помнят. Будем искать дальше.

— Ищите. Что ещё?

Заговорил Миллер. Голос у него был под стать внешности — ровный, негромкий, без выражения.

— Я пытался призвать её нынче утром. — Он сложил длинные пальцы домиком. — Стандартное обращение. Она не отозвалась.

Остин насторожился. К спиритам он относился со сдержанным уважением, какое практичный человек питает к инструменту, которого сам не понимает, но которым хотел бы научиться пользоваться.

— Совсем? — спросил он.

— Совсем. — Миллер чуть склонил голову. — Поймите меня правильно, инспектор. Я не господь бог. Я могу только позвать. Прийти или не прийти — её воля. Те, кто умер не своей смертью, обычно приходят: им есть что рассказать, а вот рассказывать, кроме меня, больше некому. А эта женщина молчит. — Он помолчал. — И вот это мне очень не нравится. Я чувствую, что там, рядом с тем местом, что-то есть. Но это «что-то» не она. Или не только она.

— То есть?

— Не знаю, инспектор. — Миллер развёл руками. — Пока не знаю.

Остин обошёл стол и сел. Кресло под ним скрипнуло, и он отметил про себя: при случае исправить. Скрипучее кресло подрывает авторитет не хуже беспорядка на столе.

— Хорошо. Оставим духов на потом. Что говорят живые? Криминалисты?

— Считают, надо искать мужчину. — Миллер сверился со своими записями, убористыми, как аптекарский рецепт. — Жертва была надушена. Дорогие духи. При ней дамская сумочка: зеркальце, помада, ключи. Платье шёлковое, светлое. Похоже, собиралась на свидание.

— На свидание, — повторил Остин. — Ночью, у рыбацких причалов.

— Места уединённые, — заметил Миллер без тени улыбки. — Говорят, влюблённые их любят.

— Влюблённые любят и набережную, где фонари. — Остин побарабанил пальцами по столу. — Что-то ещё?

Гобон, который всё это время переминался с ноги на ногу, не выдержал.

— Я заметил, шеф. — Он подался вперёд, и круглое лицо его стало вдруг внимательным, почти хитрым, так что усики перестали казаться смешными. — У неё обувь чистая. Туфельки светлые, атласные, а на них ни пятнышка. А тот район – это окраины. Там не бывает чисто. Лошади, телеги, дорожная грязь. Рыбный рынок. Пешком бы она их за десять шагов угробила. Значит, подвезли. К самому месту.

Остин посмотрел на него с новым интересом. Про Гобона он уже кое-что понял: парень не то чтобы остроумен и часто служит мишенью для шуток, но глаз у него цепкий, а это в деле сыска дороже красноречия.

— А вот это умно. — Остин кивнул, и Гобон приосанился так, что пуговица на жилете жалобно скрипнула. — Этим и займётесь. Кто позавчера вечером возил даму к западным причалам? Извозчики, таксомоторы, частные авто — обойдите всех. Кто-то её привёз. И кто-то, сдаётся мне, там ждал.

— Думаете, она была не одна? — спросил Гобон.

— Думаю, на свидание в одиночку не ходят. — Остин потянулся было за сигарой, но вспомнил про слово, данное доктору, и два ливра, которые в этот момент едва ему не проспорил, и руку убрал. К тому же, в кабинете и так было накурено прежним хозяином на годы вперёд — Шёлк, духи, чистые туфли. Её привезли, её ждали. Найдите того, кто привёз.

— Сделаю! — Гобон зачирикал карандашом по листу в своем планшете с таким усердием, что грифель хрустнул.

Миллер дождался паузы и спросил — мягко, будто между прочим, но Остин уже научился слышать в этой мягкости второе дно:

— А что с делом Сандоры, инспектор? Винсант что-нибудь сказал? Есть связь?

В кабинете стало тише. Гобон перестал писать и поднял голову.

Остин ответил не сразу.

Имя Винсанта он привёз из Алесты. Это имя было едва ли не главным в толстенной папке, которую прочитал столько раз, что помнил наизусть. Дело закрыто, Винсант оправдан, репутация восстановлена. Молодой фотограф, перестрелка в доме медиума, мёртвые вокруг и он один живой. Дух-свидетель подтвердил, что он тогда защищался. Суд его отпустил. И всё бы хорошо, если бы за каждой строчкой этого безупречного дела Остину не мерещилось второе, неучтенное, ненаписанное. И не раскрытое.

— Ничего конкретного, — сказал он наконец. — Алиби у него железное. На позавчерашнюю ночь — тем более, его кузины подтвердят, что он был дома с ними. Но! Но он сам напросился участвовать. Сегодня в шесть едем с ним на место. И вот что, господа. Винсант мне симпатичен, не скрою. Довольно умён, слишком наблюдателен, и язык подвешен. Именно поэтому верить ему на слово я не намерен.

— Думаете, он причастен? — Гобон округлил глаза.

— Думаю, он знает больше, чем говорит. А это не одно и то же. — Остин выдержал паузу. — За ним нужно понаблюдать. Незаметно. Дня три, а может, и дольше. Нужен человек толковый и неприметный. Гобон, найдёте такого?

— Найдём. — Гобон выпрямился, и кусок булочки в его кармане снова стал отчетливо виден. — Есть у нас пара ребят, мимо них муха не пролетит.

— Вот и хорошо. Надеюсь, что сработано будет чисто. Если Винсант его раскусит, мы потеряем и наблюдателя, и доверие. А доверие этого господина, чует моё сердце, нам ещё пригодится. — Остин поднялся, давая понять, что разговор окончен. — За дело.

Гобон спрятал планшет и направился к двери с видом человека, которому доверили судьбы королевства. Миллер задержался, машинально поправил сдвинутую Гобоном чернильницу и вышел следом, бесшумный, как и положено тому, кто привык не привлекать внимания.

Остин остался один. Подошёл к окну, поглядел на крыши, сбегающие к морю, на мачты у дальних причалов, на дирижабль, идущий над бухтой. Красивый город. Тихий. Из тех, куда приезжают забыть. И надо же, чтобы первое серьёзное дело привело его к человеку, от которого веяло той самой Алестой, от которой, выходит, не убежал ни Винсант, ни он сам.

За дверью что-то упало, и голос Гобона произнёс с досадой:

— Да чтоб тебя.

— Уронили булочку? — донёсся ровный голос Миллера.

— Кто, я? Нет. С чего вы взяли.

Остин позволил себе наконец улыбнуться — в одиночестве, когда никто не видел. Может, всё будет и не так плохо. По крайней мере, скучно точно не будет.