Свет четырёх влюблённых звёзд, или Рождение Инарины

Пролог

Снова одно и то же: ночь, молодая луна освещает уснувший дачный посёлок. И почему меня вечно тянет именно сюда, на высокий обрывистый берег? Вот и сейчас сижу у поваленного дерева, заросшего диким шиповником. Боюсь шевельнуться. А с другой стороны кряжистого, выбеленного дождями ствола тихо переговариваются двое. Они меня не видят. Да и я сквозь густой кустарник, покрытый молодыми листочками, еле различаю их призрачные силуэты. Но вижу всё словно со стороны, будто бы душой воспринимаю происходящее…

– Что-то странное творится, что-то готовится… – слышу свистящий шёпот. И прямо чувствую, как укрывшийся в прошлогодней листве дозорный внимательно оглядывает неглубокую протоку. Тоже смотрю вниз, на спокойную воду. Ну, ничего особенного. Вода, звёзды в ней отражаются. Тихо вокруг. Только тревожно очень… Ну ещё бы… Рядом с этими-то двумя…

– Расстарались серые, как раз на полную луну обряд готовят, – второй разведчик чуть приподнялся, желая осмотреть как можно большее пространство. – Может, споймаем кого? Допросим по всей строгости…

От этих слов я ещё сильнее вжимаюсь в землю, не дышу, не думаю, обращаюсь в каменное изваяние. Но сердце предательски трепещет где-то под самым горлом.

– Не суетись! Сказано было – только наблюдение, – последовал ответ.

– Наблюдением тут вряд ли обойдёшься. Как бы не опоздать… – Нетерпеливый воин поворачивает голову, чутко прислушивается и долго глядит (уже в мою сторону) фосфоресцирующим, как у кота, взглядом. Вертикальные зрачки зелёных глаз ярко вспыхивают – я обнаружена! Одним пружинистым движением следопыт перемахнул через разделяющую нас преграду, давно лишённую веток и коры. В лунном свете блеснул занесённый клинок…

Дико заорав, срываюсь с места и… (Да когда уже это закончится!?) – падаю с кровати прямо на толстый ворсистый ковёр…

Часть 1. Глава 1. Белое, Чёрное и Краснина опасная

Мои сны наполнены животным ужасом и страшными тварями: сплошной сумрак, грозное оружие, чешуйчатые кольчуги и битвы-битвы-битвы…

Иногда только что-то сладко-зовущее оставалось поутру. Но это – иногда. А что происходило в этих редких и таких прекрасных сновидениях?.. Что оставляло такое чудное послевкусие? И не вспомнить после пробуждения…

А в жизни, после переезда из Приграничья, всё оказалось слишком простым и серым – будто я смотрю на мир сквозь мутное стекло. Сначала сестра, школа, секция, соревнования… Теперь – сестра, институт, размышления о будущем и о своём месте в новой, непривычной жизни. Уже без побед и медалей. После травмы плеча о большом спорте пришлось забыть… Рутина, короче, граничащая с безысходностью.

Хотите узнать, как меня отличить среди сокурсников? Просто: я вся в белом. Всегда, с детства! Ну, или в светлом. Максимум – в одежде пастельных оттенков. А моя сестра категорична – только чёрное! Ни разу не видела, чтобы она хотя бы (простите за нескромность) трусы другого цвета надела.

Белое и Чёрное – так нас называли и во дворе, и в школе. Хотя, если судить по цвету волос, то Белое – это скорее Алька. У неё волосики льняные, лёгкие как пух. А мою голову небо нечаянно наградило огненным водопадом. Кудри, которые я не особо люблю, на тренировке приходится связывать то в тугую косу, то в хвост. То ещё чего придумаю, лишь бы пышная шевелюра движениям не мешала.

Но, как прозвали, так прозвали. По пристрастию к цвету костюма, так сказать… Мне всегда смешно было, когда в магазинах детской одежды малолетняя Алька с надрывом требовала у продавцов «вот такое же, только чёрное!» Приходилось для неё заказывать монохромные наряды либо просто покупать чёрную ткань и отдавать в ателье. Видели бы вы, какие глаза были у портних во время примерок!

Иногда к нам присоединялось Красное, но ненадолго: слишком вредной и несносной была Нинка, которая всем новым знакомым представлялась не своим именем, а Кристиной или Крис…

Первая встреча с ней запомнилась особо...

– Крыс…тина? – моя сестра медленно, словно раздельно, проговорила это имя. Широко раскрытыми небесно-голубыми глазами в который раз осмотрела высокую нескладную девчонку.

– Ну да! – отставив ногу, десятилетняя соседка в красном комбинезоне с пышной гривой иссиня-чёрных волос и таким же жгучим, совсем недобрым взглядом самодовольно повела плечом. – Меня здесь все знают, в этом дворе я – главная! Так что, Света и Алёна, вы будете моими новыми подданными!

Знакомство началось с демонстрации превосходства… Не повезло кому-то…

Окружившие нас мальчишки и девчонки с интересом смотрели – сейчас задира-Нинка задаст новым соседкам. И, как и всех во дворе, заставит плясать под свою дудку. Дети знали – Нинка обязательно добьётся своего. Обманом ли, подкупом, а то и открыто угрожая. Но результат ожидался один – мы с сестрой так или иначе обязаны попасть под влияние этой задаваки.

– Крыс… – Алька медленно обошла вокруг самоназванной королевы местной песочницы. – А тина – это разложившиеся остатки водных растений и животных? Такая болотная жижа…

Кто-то из мальчишек хихикнул, Нинка метнула в ту сторону гневный взгляд.

Но в нём я заметила не только раздражение – там мелькнуло что-то ещё: растерянность. Она не привыкла, чтобы её имя разбирали по слогам, чтобы над ней так открыто смеялись. И уж точно не ожидала, чтобы кто-то так спокойно, без страха, поставит её на место.

– Не-е-ет, – протянула Алька, что-то обдумывая, но вовсе не желая обидеть. – Крыс…тиной ты ещё не стала. Ты ещё не такая плохая… Я буду звать тебя Крыс…Ниной. А ещё лучше, Красниной… Ты же любишь всё красное? – Она с широкой улыбкой потянулась с объятиями к обескураженной собеседнице.

Малышня вокруг просто покатилась со смеху от такой наглости. Столь открытого противостояния Нинка не видела никогда. Надо было срочно восстанавливать покачнувшийся авторитет:

– Дура кругломордая! – Нинка замахнулась скакалкой, но тут же отступила. Между ней и намеченной жертвой встала я. Отработанная боевая стойка, чуть отведённая назад правая рука. Только сунься! И хозяйка двора вдруг как-то сжалась, сникла под моим решительным взглядом и не менее решительным желанием нанести удар. Сразу поняла, что сестру мою обижать не посмеет. В общем, смелость и непреклонность (в моём лице) моментально остудили королевский пыл.

Тут во дворе появился наш с Алькой отец. Направился к столпившимся ребятишкам. Нинка заметила его первая. Буркнув «Понаехали тут!», она вмиг преобразилась, заулыбалась. Нельзя же перед подданными слабину показывать! С самым что ни на есть любезным видом стала спрашивать (не у нас, у нашего папы!), кто мы, откуда. А когда узнала о его профессии, тут же заинтересованно спросила, можно ли записаться в секцию плавания.

– Любишь воду? – отец с каким-то непонятным мне интересом рассматривал Нинку.

– Обожаю! И воду, и побеждать! – та просто расцвела от такого отеческого внимания к собственной персоне. Свысока поглядывая то на нас, то на соседских детей, она непринуждённо беседовала с взрослым. Будто знала его всю жизнь!

– Ну, что ж. Приходи в бассейн вместе с подружками, – отец чуть задумался, – в понедельник. Проверим твои способности.

Папа вернулся в дом, а Нинка повернулась к нам с сестрой. Словно ничего не произошло, перевела разговор в иное русло – не сумела подчинить, значит, надо подружиться с тем, кто сильнее и (как выяснилось) оказался вполне себе полезным. Ну, или хотя бы видимость дружбы создать. В конце концов, наше знакомство открыло перед неугомонной девчонкой новые перспективы!

Но руководить нами не получалось никогда, как бы Нинка ни старалась… Поелозит вокруг, вклинится в окружение, притрётся слегка. Но только начинает устанавливать свои законы, сразу вылетает из зоны соприкосновения. Негласное противостояние, холодная война. Именно так это называлось. Но я знала: Нинка не из тех, кто смиряется. Она всегда была готова на какую-нибудь пакость или новый коварный удар. Не напрямую, так – в спину. И почему нам с ней ещё и в одном классе пришлось учиться?

При первой встрече все только и делали, что сестру мою с любопытством разглядывали, да вопросы неуместные задавали. И Нинка решила нажать на этот рычаг – настроить двор против «дуры неумной». Но я плевать хотела на то, что думают окружающие про «даунский» диагноз Альки. Приглядывать за «не такой, как все» сестрой мне было не в тягость. Каждый, кто пытался её обидеть, получал достойный отпор.

Во дворе и в школе к Алюськиной доброте и её «особенности» давно привыкли. Все, кроме Нинки. Та не могла простить, как Алёнка в первый же день заставила её краснеть и злиться – и потому не унималась ни на день. Конечно, она боялась меня… А сильнее всего её бесило то, что с нашей помощью она потеряла свою «корону всевластия». Ведь, в случае чего, соседские малыши (да и одноклассники, и девчонки в секции плавания) бежали ко мне с просьбой восстановить справедливость.

Но Нинка не сдавалась. У неё словно девиз на лбу выгравирован: «Побеждать любой ценой и всегда быть в центре внимания!» Длинноногая, нескладная, суетливая, безумно обожающая всё красное. От одежды до помады, от цветов в интерьере до любимых аксессуаров – всегда и везде у королевы Кристины только этот – ярко-красный цвет!

Лет сто назад её бы обязательно прозвали «дикошарой» – из-за её хитроватых угольно-чёрных глаз: то заговорщицки прищуренных, то вдруг невероятно выпученных. Я никак не могла понять, по какой причине в её взгляде разгорался этот неуёмный, дикий красноватый огонь. Но твёрдо знала: однажды это пламя вспыхнет по-настоящему – и обязательно обожжёт тех, кто рядом.

Разве никто, кроме меня, не замечал перемен в поведении этой вредины? Лично мне сразу становилось понятно: Нинка, полыхая зенками, снова что-то затевает… Даже измученные работой и вечными ссорами родители никак не могли урезонить капризную и взбалмошную девчонку, страстно желающую управлять другими.

Её бы цели – да на добрые дела… Но – увы… Беспардонно и нагло, «на ходу переобуваясь», Нинка виртуозно меняла темы и лагеря, используя любую ситуацию во благо себя любимой. Если не могла справиться с задачей открыто – пакостила исподтишка, но так или иначе убеждала других в том, чего хотела сама. Во время таких разговоров-уговоров она, полуобняв намеченную жертву и широко улыбаясь, беззастенчиво заявляла: «Вот лопни мои глаза, если совру!» И я вдруг поймала себя на мысли: в Нинкиных словах есть что-то пугающе буквальное. Как будто она сама не понимает, какую цену однажды придётся заплатить за эту браваду.

А Алюська моя, услышав как-то раз Нинкины слова, только рот ладошкой прикрыла: «Ой! Бедные её глазки… Теперь, если Краснина доберётся до верхней границы своего безудержного вранья… Ой, что бу-уде-ет…»

Глава 2. Такие разные близнецы

Не знаю, какими нитями сплетены наши с сестрой судьбы, но так получилось, что я – первенец – родилась сильной и выносливой. К тому же абсолютно бесстрашной. Ну, не такой безбашенной, чтобы на движущийся поезд тараном. Чувство самосохранения имеется. А куда дзюдоистке без осторожности? Только папа после каждой моей победы в состязаниях не восхищается, а критикует: где недосмотрела, в чём могла быть эффективнее, в какой момент упустила момент…

Хотя кому-то там по телефону ежемесячно отчитывается, докладывая о моих успехах. Прямо агент спортивной звезды! Называет меня девочкой с чётко выраженной функцией воина. (Ничего себе определение!) И в который уже раз подытоживает, что бесстрашие и бойцовские способности я несу сквозь все времена. (Нет, вы когда-нибудь слышали что-то подобное от недовольных твоими достижениями родителей?!)

Мой отец – старший тренер – девчонок‑пловчих в новом спорткомплексе гоняет неустанно. Порой думаю: а своим ли делом папуля занимается? Почему? Да потому, что всяким разным единоборствам он меня обучает практически с пелёнок. У всех тренировки заканчиваются, а у нас с ним после спортзала – то выездка, то копья, то рукопашный бой с участием приглашённых специалистов и применением всего, что под руку попадается… И неважно – болит плечо или нет, зима на дворе или лето, обледеневшая крыша дома под ногами или зыбкий берег заболоченной старицы за дачным посёлком…

«Опять отвлекаешься?» – отец подходит и чуть смещает моё плечо – ровно на сантиметр. Его ладонь на секунду задерживается, тёплая и тяжёлая, будто он выверяет мою силу. Но в этот раз вместо упрёка папа тихо произносит: «Ты всё делаешь правильно. Держи центр».

Я даже дыхание на миг задержала: он не хвалит – просто подтверждает: ты справляешься. И этого хватает.

А он снова становится тем самым тренером, который постоянно ворчит и указывает на ошибки: «Не заваливай корпус. Ещё раз». Но вот этот сантиметр, эта рука на плече – значат больше любой похвалы. Больше любых «молодец» и «умница».

И внутри утверждается спокойная уверенность. Я столько раз отрабатывала эти движения под его взглядом, что теперь точно знаю, где мой центр. И я его не потеряю.

В моём арсенале немало приёмов «сверх программы». Да таких, что разбуди меня ночью чуть слышным шорохом – ударом могу уложить даже взрослого, даже пятерых вооружённых качков раскидать. Вот честно, ни капли не вру! Просто это уже не навык из списка, а часть моего естества. И приличная, скажу я вам, часть…

Но при всех достоинствах есть у меня один пунктик, так сказать… До ужаса боюсь насекомых. Не всех, конечно. Бабочки‑мухи да комары с муравьями меня не страшат. Прочая травяная и землеройная мелочь тоже… А вот некоторые шестиногие хищники просто душу из меня вынимают. И всё после того, как во время посещения полуразвалившейся избушки какой‑то дальней родственницы мне в ухо заползла двухвостка…

Что со мною было! Проснулась среди ночи от странного скребущего звука, и вдруг в ухе разразилась настоящая гроза! Я заорала так, что, казалось, крыша старенького облупленного домика сейчас рухнет! Раньше других сообразив, что произошло, не менее старенькая хозяйка дома сгребла меня в охапку, крепко зажала моё тело, бьющееся в конвульсиях, меж костистых коленей. Одной рукой бабушка крепко ухватила меня за волосы, другую осторожно поднесла к многострадальному уху. Что‑то шепнула, и… двухвостка преспокойненько выползла на жёсткую шероховатую ладонь. Тиски ног разжались, обо мне тут же забыли.

Вся в слезах, соплях, с посеревшим от страха лицом и трясущимися руками, я сквозь невыветрившийся ужас наблюдала, как отец и старушка, вместо того чтобы посвятить себя мне, несчастной, занялись наглым насекомым. С превеликой осторожностью они сунули уховертку в стеклянную банку, а сверху поставили блюдце с дымящимся можжевельником. Папа пристально разглядывал мечущуюся за прозрачной преградой живность и без конца повторял какую‑то странную скороговорку, а бабка, тряся покрытой страшными волдырями рукой, металась по комнатушке, роняя стулья. Опомнившись, вытащила из древнего шкафчика не менее древнюю книгу.

Вдруг краем глаза я уловила тёмную точку на своём запястье. В переплетении голубых вен уютно устроился пребольшущий клоп. Взбрыкнув, как норовистая лошадь, я с омерзением отбросила от себя порядком раздувшегося кровососа. Он упал на кровать подле Алёнки. Та, засунув в нос указательный палец, с нескрываемым интересом наблюдала за происходящим. Ничуть не испугавшись шестиногой твари, сестра взяла её в руки, восторженно прошептала: «Ириска барбариска»… Слюнявый рот растянулся в широкой улыбке.

В голове у меня взорвался огненный пузырь, перед глазами всё поплыло, багровой волной накрыло сознание.

Что произошло дальше с Алькиным новым другом? Кажется, она его съела. А меня от пережитого снова затрясло. Мутило и корчило так, что внутри всё рвалось от напряжения. Боль и страх волнами разливались по организму – до судорог, до кровавой мути в глазах. В конце концов меня вывернуло наизнанку, восприятие действительности рассыпалось искрами, и я затихла в углу комнатушки, прижавшись лбом к трухлявому комоду...

Неделю я металась в бреду, пока однажды лучи утреннего солнца не вернули меня к действительности. О кошмаре той ночи ещё долго напоминала крапивница по всему телу. Но поговорить о произошедшем с взрослыми никак не получалось. Точно так же, как и о моей жизни до пяти лет. Просто рот не открывался. Стоило вспомнить ту ночь, как я становилась абсолютно немой.

Постепенно всё утряслось, но доподлинно знаю, что дикий страх перед кровососущими ночными насекомыми останется со мной до самого конца.

До сих пор, стоит только почувствовать сырой запах в комнатах дачного домика, заметить первую уховёртку под мокрой половой тряпкой, тут же в памяти возникает покосившийся домик, в котором водились клопы и кусачие двойчатки, стрёкот в ухе и всеобъемлющая паника. И меня словно ветром сдувает назад, в город. Отдых на природе длится до первого показавшегося на глаза шестиногого хищника!

И этот страх никуда не делся. Прямо сейчас он снова подбирается ко мне, хватает за душу своими липкими холодными пальцами. Я стою у окна спортзала и жду, когда тренер наконец отпустит группу, и взгляд цепляется за тёмное пятнышко на подоконнике. Замираю, всматриваюсь… Это просто кусочек коры, прилипший к краске. Просто кора. Но пальцы сами собой сжимаются в кулаки, а по спине бежит предательский холодок, как тогда, в той избушке. Глубоко вдыхаю и говорю себе: «Расслабься, это не уховертка». Но всё равно иду к двери чуть быстрее, чем нужно.

А в остальном и характер, и закалка, как вы понимаете, у меня соответствующие. Всё такое нордическое, аж челюсти сводит…

А толстушка Алька – та сама доброта. Она слаба не только физически, но и умственно. В дошкольном возрасте с ней часто случались нервные срывы и приступы. Поэтому рядом неотлучно находились две женщины, больше напоминающие средневековых медсестёр, чем добрых нянюшек. Года два назад угрюмых докториц сменила жизнерадостная Одетта Николаевна, невероятным образом успевающая и борщи варить, и по дому шуршать, и за Алькой приглядывать.

Если рядом нет нас с отцом, Алёнка без помощи няни во двор не выходит. Всем улыбается, со всеми мечтает подружиться. Её чёрный сарафан мелькает то рядом с ремонтирующим машину соседом, то возле беседующих старушек. Малышня обожает Алюську за то, что в любую авантюру без страха ввязывается, а содержимое карманов с радостью готова отдать первому встречному. Не уследишь – заведёт в дом не только всех соседских ребятишек, но и собак, и бомжей. Паслась бы в окрестностях корова – и её бы на третий этаж заволокла, за стол усадила. И, в отличие от меня, с любой членистоногой тварью дружбу заводит на раз‑два!

«Да куда ты опять побежала? Стой! Успеешь ещё нагуляться!» – кричу ей от порога, пытаясь как можно скорее провернуть в замке ключ. Но Алька уже наклоняется к чему‑то на полу подъезда и радостно тянет руку: «Смотри, какой он красивый!» Я тут же делаю шаг вперёд и загораживаю её собой, даже не думая. Рефлекс срабатывает раньше разума: сначала защита, потом вопросы. «Не трогай!» – голос выходит резче, чем хотелось. Алька моргает, чуть отступает, но не обижается – она вообще редко обижается. Просто смотрит на меня своими огромными глазами и тихо говорит: «Он не кусается. Он просто ползёт».

И я вдруг понимаю, что стою в боевой стойке на лестничной клетке, будто сейчас на меня бросится целая армия кровососов. Щёки горят от неловкости. Опускаю плечи, выдыхаю: «Ладно. Пусть ползёт. Только не бери его в руки».

И что у Альки за привычка такая странная? Чуть ли не целуется с тараканами да пауками. Фу, гадость…

Но когда дело касается учебников, книг, а тем более старинных фолиантов (которых в Национальной библиотеке почему‑то великое множество), тут её диагноз испаряется мгновенно. Глаза Алёнки загораются адско разумным пламенем – будто в них вдруг вспыхивает чужой, очень древний свет. И цитаты, доводы, выводы возникают словно сами по себе.

А после поступления в универ вообще раздобыла себе пропуск в отдел редких книг и рукописей. Не зря же в языках разбирается… Выискивает там всякую галиматью на ахинейском, и восхищается потом. И как это у неё получилось? Со мной туда не ходила. Может быть, с няней?

Как она читает! Стихи, вирши, древние напевы… Кажется, даже воздух дрожит от страстного, звенящего голоса моей сестры, когда она декламирует отрывок из «Илиады» или «Слова о полку Игореве» (это только из того, что известно мне, нечитающей…), как с увлечением разбирает, заучивает какую‑то нелепицу на мёртвом языке. На мой взгляд, латынь – это самое что ни на есть извращение. Мозгодробилка, одним словом. Но сестра со мной категорически не согласна! И, что самое интересное, у неё всегда находятся слушатели. Да что слушатели?! Восторженные почитатели её «декламационного таланта», чуть ли не на диктофон записывающие такие умные, но так нечасто возникающие мысли!

А поскольку декламировать Алёнка может до полуобморочного состояния, мы её по‑своему оберегаем от перегрузок, чреватых сильными приступами и сбоями в сознании. Главное – вовремя остановить словесный поток не запретами и уговорами, а переключить внимание на что‑нибудь вкусненькое. Вмиг ораторский пыл гаснет, и пухлая девочка, слюняво облизывающая леденец, вовремя поднесённый одним из опекунов, уже ничего из прочитанного не помнит. Не может что‑то объяснить или внятно ответить на вопросы.

Кстати, у леденцов Алькиных такой стойкий травяной аромат, что голова кружится и комок к горлу подкатывает. И я очень даже подозреваю, что это не обычный сахар или мёд, а какая‑то странная смесь… А сестрица свои вкусняхи просто обожает.

Глава 3. Города и границы, потерянные воспоминания

Приграничье – это место, где мы с Алёнкой жили до пяти лет. Ни город, ни деревня. Один‑единственный дом на берегу широкой полноводной реки, с трёх сторон окружённый зарослями можжевельника и вечнозелёными хвойными деревьями. Вокруг, куда ни взглянешь, расстилались бесконечные зелёные луга. Изумрудные долины плавно переходили в холмистые, покрытые густым лесом возвышенности.

Крутые утёсы и отвесные скалы то буйно зеленели, то наряжались в пёстрые жёлто‑оранжевые одеяния, то покрывались пушистым белым ковром. А ещё дальше, у самого горизонта, на фоне бескрайнего бирюзового неба нежно голубели величественные, словно высеченные из хрусталя, неприступные горы, подёрнутые розоватым туманом.

Далёкие вершины просто зачаровывали меня своей невероятной белизной. Но ещё больше я восхищалась феерической игрой света на снежных пиках, когда те, преображаясь и теряя серебряное сияние в лучах заходящего солнца, словно укрывались от надвигающегося холода ночи пунцовыми шалями…

Я часто видела огромных птиц, парящих над горными хребтами, а по альпийским лугам, над границей вечнозелёной тайги, паслись табуны белоснежных лошадей. Их ржание порой доносил ветер. И мне очень хотелось покататься на лошадке, погладить длинную белоснежную гриву и заглянуть в небесно‑голубые глаза. Хоть взрослые и смеялись над моими придумками, но я точно знала, что глаза у моей лошадки будут не карие, а именно такие – синие, как небо!

Что же ещё осталось в моей памяти из детства в Приграничье? Да почти ничего…

Помню добротный особняк с большим камином и высокой горницей. В нашем жилище было тепло и радостно, много книг, картины на стенах. Нежные, добрые вибрации искорками переливались вокруг изображений незнакомых, но таких милых людей в старинных одеждах, наблюдавших за нами с больших портретов, – они будто озаряли, заряжали энергией и солнечным светом.

И ни одна дорога не бежала от ворот вдаль, ни одной тропинки не виднелось в высокой траве. Как будто этот уютный дом посреди широкого двора, огороженного живой изгородью, являлся для его обитателей и началом, и концом мира.

Безмятежное существование рядом с мамой и папой. Время настоящего детства, где я была не малолетним бойцом ММА, а обычной девочкой, что возится с немощной сестрой, мечтает о сказочном принце и поёт колыбельные песни своей любимой кукле…

А вот Алька знает и помнит гораздо больше. Только совсем не умеет выразить то, что у неё на душе. Но порой говорит такие вещи, что даже папа, оглядываясь по сторонам, просит: «Доченька, пожалуйста, никому об этом не рассказывай, не так поймут». А ещё Альке известно, куда пропала наша мама. Но на все вопросы отвечать отказывается. Напрочь.

Мне очень хочется вспомнить ещё хоть что‑то из того, «догородского» времени. Но отец «категорически молчит», улыбчивая Одетта опускает взгляд и виновато пожимает плечами. А вот сестра моя… Да разве у неё спросишь? Распустит слюни‑сопли… Успокаивай её потом.

В одну из дождливых осенних ночей мы внезапно покинули Приграничье. Только мы с отцом да бесстрастные хранительницы‑врачевательницы со спящей Алькой на руках. Отец долго нёс меня сквозь продрогший лес, пока я не уснула, умостив голову у него на плече.

И приснился мне такой расчудесно‑волшебный сон! Над головой – безмятежно‑безбрежное звёздное небо, чуть подсвеченное с одной стороны отблесками укатившегося за горизонт солнца. Мы с папой летели верхом на крылатом белоснежном скакуне высоко‑высоко, над самыми тучами. Мерные взмахи белоснежных крыл, со свистом рассекающих воздух. Расходящиеся порывы ветра свивали клочья облаков в замысловатые узоры. Я с восторгом наблюдала за облачными завитушками, пока… не уснула снова. Эх, жалко, не посмотрела, какого же всё‑таки цвета глаза у нашего коняшки…

Проснулась уже от грохота приближающегося поезда. Затаив дыхание, ощущала суету вокзала, привыкала к новым запахам и звукам. Постоянно оглядывалась по сторонам в поисках мамы.

Куда же она пропала? Этот вопрос задавать категорически запретили, подытожив, что вспоминать о маме невероятно опасно. Но я так же категорически не соглашалась с этими запретами. Сопротивлялась, требовала, плакала, звала маму по ночам. До тех пор, пока двухвостка в ухо не заползла и не заставила забыть и маму, и Приграничье, и всё, что там происходило.

Следующие пять лет мы скитались по миру. Я по пальцам могу пересчитать города, в которых прожито по три‑четыре месяца. Хотя в одном протянули почти полтора года… Вот радость‑то!

Поначалу мы буквально «сидели на чемоданах», готовые в любой момент сорваться с места. Порой мне казалось, что из города в город мы не переезжали, а переходили, как из комнаты в комнату. Но что с маленькой взять? Уснула на одном вокзале, проснулась – на другом. Вот и весь «переход». Алёнка вообще сутками спала на руках своих сиделок. Даже вокзала ни разу не увидела за все эти годы. Интересно, чем эти вечно хмурые врачевательницы её так надолго успокаивали?

Отец словно заранее знал, когда оставлять очередное жилище и каким будет следующее. В каждом новом городе он устраивался на работу в спортивный зал, а меня с малых лет муштровали нещадно все, у кого хоть чему‑нибудь можно было научиться в плане самообороны, стрельбы, выездки и тому подобных занятий… И с каждым тренером папа разговаривал, как со старым знакомым или добрым другом. Странные взаимоотношения у этих спортсменов…

Устав от бесконечных переездов, я просто мечтала обрести настоящий дом. И мои надежды наконец оправдались. Целых десять лет мы живём на одном месте! Это ли не счастье? И если кто‑то из друзей во время выездных соревнований начинал говорить о том, как прекрасно в столице или где‑то там ещё, я ни за что не соглашалась! Дом есть дом!

А в этот город, ставший для меня родным, мы с отцом переехали как раз к началу учебного года. Собирались тогда в третий класс. Принимая таких разных близнецов в школу, директор, лишь бросив взгляд в мою сторону, коротко кивнула и принялась пристально разглядывать то мою сестру, то разложенные на столе справки и заключения врачей. Уточнила у отца что‑то про спецшколу. Тот вытащил из пачки справок разрешение, подтверждённое десятком подписей и штампов. Предложила создать комиссию из сотрудников управления образования – папа вновь успокоил её рвение очередной разрешительной грамотой.

Тогда директриса сама взялась за Альку. Каких только вопросов ей не задавала! Один другого сложнее, мудренее. Но моя сестра с честью выдержала этот неожиданный экзамен по всем предметам. Я и половины ответов не знаю, если честно… А когда сестрёнка моя, увидев в стенном шкафу ряды книг, принялась перечислять не только авторов, но и их труды, хозяйка школы только головой покачала: «С таким‑то диагнозом и такие познания в области культуры и древней истории?! Где вы жили до этого, девочки?»

Алька уже приготовилась «вещать», но папа, крепко взяв её за руку, коротко ответил: «У границы. В документах всё указано». И дородная седая дама, словно воспрянув от его пристального взгляда, с каким‑то странным воодушевлением записала нас в один класс, сообщив при этом, что ещё неизвестно, кто из сестёр умнее на самом деле…

Но мне ни капельки не обидно. Я только рада за Альку и её такие необычные достижения. Кто же виноват, что есть на свете такой особенный даун‑гений и не каждая школа готова к такому чуду? Кстати (не для истории), я частенько у сестры списывала и в школе, и в универе. Но всем об этом рассказывать не стоит…

А ещё помню, когда папа отвернулся к окну, директриса сказала Альке:

– Такое ощущение, что некоторые участки твоего мозга повреждены, скажем так, избирательно.

– Избира‑тель‑но… – медленно повторила за ней Алька и надолго замолчала. Я вздохнула: сестрица моя опять ушла в себя. Что она там ищет, внутри головы своей?