Свершить дело его

ПРОЛОГ

На выжженной земле с редкими, тщедушными деревьями, непривычно рано, в начале сентября, полностью потерявшими листву, стоял маленький деревянный домик, привезенный и поставленный здесь совсем недавно. Сюда, в Хиросиму, где находится база пятой дивизии императорской армии Японии, приехал американский генерал, чтобы лично увидеть последствия атомной бомбардировки. В этом домике для него была организована встреча. За столом напротив сидел молодой, худенький японский офицер, невысокого роста, с сосредоточенным, грустным лицом. Говорил он тихим, размеренным голосом, долго и тщательно подбирая слова, словно заботясь о том, чтобы все сказанное было точно и полностью переведено. Вот его рассказ.

В 7:15 утра в понедельник 6 Августа радары японской армии засекли приближение к островам неприятельской авиации. Был выдан сигнал воздушной тревоги и во многих городах, включая Хиросиму, немедленно прекратили радиовещание. Обнаруженные неприятельские самолеты шли на очень большой высоте. Около восьми часов утра, когда стало понятно, что группа совсем маленькая, не более трех самолетов, воздушная тревога была отменена и населению сообщили, что в воздухе обнаружен бомбардировщик Б-29, который, по всей видимости, проводит разведывательный полет.

В 8:16 техник диспетчер японского радио обнаружил, что радиостанция Хиросимы внезапно отключилась. Он попытался возобновить трансляцию на Хиросиму по резервной проводной линии, но она тоже не работала. Еще через двадцать минут сотрудники железнодорожного телеграфа Токио сообщили, что телеграфные линии повреждены и перестали работать где-то немного севернее Хиросимы. Следом с маленькой железнодорожной станции, находящейся в десяти километрах от Хиросимы, поступило странное, сбивчивое сообщение, говорившее о произошедшем в городе «ужасном взрыве».

Отчаянные попытки главного штаба связаться военной базой, находящейся в крепости Хиросимы, не приносили никакого результата. Военная база не откликалась. Все происходившее напоминало какую-то чертовщину. Военные понимали, что на базе не могло произойти ничего серьезного: на радарах не было замечено большого авиационного налета, а другой способ доставить в город гору взрывчатки, способную разом уничтожить всю базу целиком, было трудно себе представить. Из-за жестоких бомбардировок обстановка в Японии была очень напряженной, население жило в постоянном страхе, повсюду в стране ходили множество слухов и сплетен о жертвах и разрушениях, и, зачастую, трудно было отличить правду от выдумки. Поэтому, было решено срочно отправить в Хиросиму на военном самолете молодого ординарца, чтобы он узнал, что там произошло, и, вернувшись в Токио, доложил о произошедшем.

Самолет поднялся в воздух и взял курс на юго-запад. Через три часа полета, с расстояния более ста километров до Хиросимы на юге стал виден огромный столб дыма – ясным августовским днем город был объят огнем. Достигнув города, они делали в воздухе круг за кругом, не веря своим глазам – от большой, цветущий город превратился в сплошную полосу огня. Наконец они начали снижаться в поисках военного аэродрома, планируя произвести посадку, но все постройки были разрушены и у взлетного поля никого не было видно. Они смогли приземлиться лишь на аэродроме военно-морской базы в сорока километрах от города. Местные офицеры рассказали им, что они видели огромный взрыв в Хиросиме и отправили туда грузовик с матросами для помощи пострадавшим, но машина вернулась назад, потому что все дороги были повреждены взрывом далеко на подступах к городу. Несколько очевидцев из северных районов города, выжившие при взрыве, обгоревшие, израненные, вымазанные в золе и в пепле сумели добраться до базы и с трудом подбирая слова от перенесенного, рассказывали, что произошло. Ураганный ветер пронесся по улицам города круша и ломая все на своем пути. Обломки домов, останки людей и животных были повсюду. Ужасный взрыв ударил по каждому из домов. Командир базы организовал спасательные команды из двух тысяч матросов. Они были первыми спасателями, прибывшими в стертый в пыль город.

Спасательные работы продолжались непрерывно несколько дней. Сначала смогли запустить железную дорогу и поезда с израненными людьми, выжившими после взрыва, начали прибывать на военную базу Ономичи, находящуюся в пятидесяти километрах к северу от города. Очень скоро военный госпиталь переполнился от пострадавших. Тогда поезда начали доставлять раненых еще дальше в северном направлении, но и там госпитали быстро переполнялись. Многие из пострадавших путешествовали более суток прежде чем им была оказана медицинская помощь. Из Токио срочно направляли медиков чтобы помочь справиться с потоком раненых. Один самолет и одна бомба сделала абсолютно беспомощным город с населением в четыреста тысяч человек, превратив его в источник раненых и искалеченных людей: пожарные, полиция, больницы, связь, военные - все было разрушено взрывом и практически не работало. Позднее в маленьком провинциальном Нагасаки все было еще хуже - помогать было совсем некому, люди, пострадавшие от взрыва, были целиком предоставлены самим себе.

Глава 1. Два товарища

В большой, достаточно скромно, но со вкусом, обставленной гостиной комнате, со стариной мебелью и стареньким, потрепанным, но изящного вида роялем, на первом этаже восьми комнатной квартиры, оборудованной в здании института, академик Семёнов принимал своего давнего приятеля академика Капицу. Ученые дружили семьями, их жены были знакомы еще по гимназии, и так вышло, что именно Семёновы познакомили Петра с его будущей женой во время поездки в Париж.

После ужина жена Семёнова, Наталья, которой всегда сопутствовала музыка, исполнила на рояле увертюру Глинки, к искреннему удовольствию всей компании, и женщины удалились потолковать о своем, а приятели академики пили кофе, удобно расположившись у высокого окна. Петр Капица закурил трубку. Был канун первого послевоенного года. За окном сверху медленно опускался снег и с высоты Ленинских-Воробьевых гор далеко, сколько было видно взору, простирались огни большого города.

- Как все-таки же здорово Колька, что ты успел получить этот дворец! – задумчиво сказал Капица.

- Петька, все благодаря тебе. Помнишь, как я метался по Москве, в поисках места для переезда института из Казани, и ты вдруг сообразил, что у тебя рядом, по соседству с институтом, есть прекрасное здание, дворец постройки восемнадцатого века. Я тогда сразу загорелся, а когда пришел и увидел это место на высоком берегу реки, то просто сел на крыльцах и сказал, что никуда не уйду пока не получу его. Хлопот конечно очень много еще: помещения старые, совсем не приспособлены для научных лабораторий, канализации, отопления, силовой электрической проводки, даже телефона нормального – ничего этого нет. Потому местные районные власти так легко и просто согласились отдать его нам. Этот несчастный музей народов СССР, который здесь раньше обосновался, похоже стал уже обузой для всех. Ничего, в Казани в войну мы с институтом два года бедствовали, всё выдержали. Здесь проще будет, обживёмся, начнём работать. Пойдет дело.

Тусклый электрический свет, идущий от лампочек, начал вдруг мерцать и совсем потух. Друзья переглянулись, и худой, высокий, вечно улыбающийся Семёнов сказал ехидно:

- Ну вот, как помянешь черта он тут же и проявит себя, похоже опять предохранители полетели. Снова сидеть нам ночью без света. Хотя нет, хуже дело, смотри ка во всем городе погасли огни, похоже авария. Только в Кремле горит свет. У них значит своя отдельная подстанция. Кстати, давно хочу спросить Петя, как у тебя сейчас отношения с кремлевскими начальниками?

Капица медленно, с достоинством, поднялся с кресла, подошел к окну и опершись рукой об оконную раму посмотрел на Кремль, радостно светившийся огнями далеко за Москвой-рекой.

- Сложно сказать Коль. Ты же знаешь вот уже полгода как сижу я в комитете по разработке атомной бомбы. Мы собрались бежать за Америкой, на которую работает весь цвет мировой физики, страной, в которой сильнейшая в мире промышленность, и при этом они с напряжением всех сил, затратив пару миллиардов долларов, сумели решили эту исполинскую проблему за три года. Американцы конечно теперь своими секретами с нами делиться не собираются. И вот мы с нашими городами, лежащими в руинах после войны, без промышленности, без научных центров собираемся повторить все сделанное за океаном за те же три года. Что это, скажи на милость, как не наше традиционное шапкозакидательство?

- Когда ты успел стать таким пессимистом Петя. Что-то не припомню я в молодости за тобой такого? В этой стране испокон веку ходят в лаптях да топором подпоясываются, а когда гром грянет то нагоним кого хочешь.

- Верно Колька. Помнишь тот протрет двадцатого года, мы с тобой на нем гораздо моложе, но я-то знаю, что в душе мы остались такие же, молодые и глупые. Нет, дело не в возрасте. Не верю я просто в эту затею. Как всегда, все у нас делается через одно место. Слишком много в этом шума. Сижу на бесконечных заседаниях и не понимаю, чем занимаются эти люди? Куда они бегут? Главное и сами они тоже не знают и не понимают. Сказал им главный, что нужно бежать, вот они сбились все в кучу, и жук и жаба, и галдят, галдят, а толку? И Берия над всем этим поставлен руководителем.

- А как у тебя впечатление о Берии? Что он за человек?

- Не могу сказать, что я с ним хорошо знаком. Встречаемся на совещаниях, большей частью спорим. Да никак у нас с ним отношения - не клеятся. Он из касты наших новых правителей, сверх-человеков. Знаешь, с Молотовым мне как-то проще работать. А Берия, он однозначно не глуп: очень быстро схватывает главное, хорошо ориентируется в дискуссии. Надменности и чопорности в избытке, но это как у всех небожителей. Голова у него работает, и он способен был бы разобраться и в этом вопросе, но для этого ему необходимо учиться, базы то образовательной у него нет совсем, но он видать сильно занят, или, скорее, ленив, и ему проще дать задание, чтобы ему все разложили по полочкам, чем самому глубоко вникать. При нем теперь Курчатов с Алихановым, они и без меня справятся, а я попросил нашего вождя избавить меня от этого потому что чувствую не мое это, мне хочется заниматься наукой.

Написал я вождю и мне теперь не по себе. Знаешь, за время эвакуации карниз над входом в наш институт облюбовали ласточки. Их много живет на берегу Москвы-реки, и видно птицам приглянулось наша территория. Ласточки залепили гнездами весь карниз над входом в Институт. Когда мы вернулись ласточки сотнями носились в небе над институтом, было приятно наблюдать за ними. Но, надо было что-то с этим делать - пройти в институт, не испачкавшись, было невозможно. Разрушать гнезда, в которых сидели еще не умеющие летать птенцы, было варварством. Пришлось повесить над входом в институт плотный брезентовый тент. Он довольно долго провисел у нас. Это тоже было очень некрасиво. Я приказал осенью убрать опустевшие гнезда и весной ласточки у нас совсем исчезли. В народе говорят, плохая примета - гнезда разрушать, вот и жди теперь.

Глава 2. Ночью темной

Николай Семенов не спал всю ночь, лежал, ворочался. Лезли в голову разные мысли, обида и расстройство: обошли его, забыли, лишь отчаянье да злоба. Зависть? Пусть даже и зависть, но за что же с ним так поступили? И всегда по пятам за ним ходит страх: может быть не с проста это все? Может быть это знак, отношение власти? Но больше все-таки злился Николай Николаевич, ведь сразу двух его лучших сотрудников Харитона и Зельдовича, которых он позвал к себе еще студентами, прикормил и вырастил, так вот теперь, их обоих, этот хитрец и выскочка Курчатов тайком за спиной у него сманил к себе в Лабораторию №2 работать над бомбой.

Вспоминалось как в последнее время при встрече Курчатов всегда улыбался, даже явно заискивал перед ним, а в глазах у него было что-то странное, какое-то беспокойство, тревога. И эти двое тоже хороши, заговорщики, молчат ведь до последнего. Теперь, после того как американцы взорвали Хиросиму и Нагасаки, все здесь с ума по сходили, у всех только и разговоров, что о бомбе. Капица с Иоффе оказывается давно участвуют у нас исследованиях, а его, уважаемого ученого, с мировым именем, просто на просто забыли. Да как же можно то так?

Николай Николаевич потихоньку вылез из постели, на ощупь добрался до кухни, зажег свет, на часах была еще только половина пятого.

Николай Николаевич в душе часто считал, что ему не везет в жизни, удача постоянно отворачивалась и обходила его стороной. Друг его Петька Капица, уехал работать в Лондон и вскоре стал там известной личностью, ученым мировой величины. Петька и его часто звал к себе, надо было бы конечно ехать, да куда там: сначала одна женитьба, потом другая, дети. Да и жизни заграницей Коля боялся, ведь иностранными языками не владел.

В институте он долгие годы находился в тени директора, Абрама Федоровича, выполняя за ним большинство черновой административной работы. А ведь сколько было у него в молодости планов и замечательных идей. Затем он, счастливым образом, сменил направление своей научной деятельности и занялся химией, исследованием процессов взрыва и тут ему впервые, можно сказать, повезло: его сотрудник Юлий Харитон, исследуя горение фосфора, обнаружил интересное явление, и из этого открытия, мало по малу, за несколько лет они пришли к новой теории разветвленных реакций. Это был настоящий мировой успех. Он стал академиком и смог наконец отделиться от Иоффе, создать пусть небольшой, но свой, институт, называемый Институт Химической Физики. Конечно он по-прежнему не был такой величиной как его друг, напрямую общающийся с сильными мира сего, но теперь Коле, по меньшей мере, не было за себя стыдно. «Президент, профессор, но еще щенок.» - как охарактеризовал его Петька, известный любитель острот. Ну и пусть дурачится, однако все же – президент!

Во время войны в Казани его институт был уже совсем на грани краха. Тогда Николай сообразил отправить работать в Москву своих лучших, самых талантливых людей Харитона с Зельдовичем. Затем он и сам перебрался, сумев договориться в Академии Наук о переводе всего института в Москву. Это тоже стало большой удачей, впрочем, как и получить себе в Москве это здание, по соседству с Петькиным Институтом Физических Проблем. И вот, только они начали обживаться в Москве и у него появилось столько планов и идей, новый удар – Петька затеял ругаться с Берией, а Колю, самого, похоже, за грехи его друга, обходят стороной в атомном проекте.

Следом за ним шаркая ногами на кухню пришла его жена с растрепанными седыми волосами щуря заспанные глаза.

- Что с тобой Коля?

- Все в порядке Наташа, девочка моя, чего ты не спишь?

- Ты всю ночь ворочаешься, и я не могу заснуть.

- Ну вот я и ушел, чтобы тебе не мешать.

- Ты сегодня идешь в НКВД?

- Да, да. И, знаешь, мне нужно подготовиться. Дорогая, иди спи, я тебя больше не потревожу.

- Тебе страшно?

- О чем ты?

- Коля зачем ты в это ввязываешься? У нас вроде и так все хорошо. Мы переехали в Москву, как ты хотел. Только устроились на новом месте. Институт работает. Зачем ты, Коля, снова начинаешь искать приключений на свою голову? Ты же знаешь, как опасно с «ними» иметь дело. Вспомни Кирова, знакомством с которым ты так гордился в Ленинграде. Что с ним стало? И что происходило потом. Разве ты не помнишь этого?

- Наташа успокойся. Все будет хорошо. Я забочусь о нас с тобой, о нашей семье и об институте. Мы просто должны занять подобающее нам место в этих новых работах, это единственно чего я добиваюсь. У меня нет и никогда не было никаких конфликтов с Советской властью. Так что все будет хорошо.

- Послушай, я должна рассказать тебе это. Ты знаешь, Петя сказал тебе конечно, что у него сейчас очень серьезные неприятности с Берией. Аня очень переживает из-за этого, больше всего за из-за их мальчиков, но и из-за него тоже, однако она ведь совсем ничего не может поделать - Петя не поддается никакому влиянию. Да ты и сам знаешь, какой у него сумасшедший характер. Она просила держать это в страшном секрете, но тебе я обязана сказать: в прошлый их приход к нам она передала мне документы, кажется переписку Пети со Сталиным. Видимо черновики. Просила меня спрятать и подержать у нас в доме.

- Замечательно. Ну и что же ты так перепугалась Наташа? Конечно, пускай полежат у нас. Я не вижу в таких пустяшных бумагах никакого риска. У нас в стране письма Сталину пишут тысячи людей. И что теперь? Не бери себе в голову, хватит уже переживаний, иди и ложись спать.

Жена наконец ушла, вытирая глаза концами своей длинной шали и постоянно всхлипывая. Вечно она не слушает его, а потом расстраивается и плачет. Оставшись снова в одиночестве Николай Николаевич сел за стол и задумался. А ведь это, действительно, идея! Если Петя пишет Сталину, почему бы и ему самому не написать письмо Лаврентию Павловичу, изложив в нем, прямо и откровенно, свою точку зрения на всю эту катавасию, складывающуюся вокруг его участия в работах по бомбе. И он сел за бумагу.

Глава 3. Академик Семенов

Семенов, худой и высокий, в черном сильно потрепанном костюме растерянно улыбаясь зашел в кабинет и остановился в нерешительности. Навстречу ему поднявшись из-за письменного стола вышел красивый молодой человек, со здоровым румянцем на круглых щеках, с густыми волосами, зачесанными назад обнажая высокий лоб, с вежливой улыбкой на лице, гармонично дополняющей хорошую выправку в сильном и здоровом теле. Николай нерешительно огляделся, в просторном кабинете были только они вдвоем.

- Генерал-лейтенант Мешик – словно спеша рассеять его сомнения, с достоинством представился молодой человек указывая ему на место за рабочим столом. Все в его внешности свидетельствовало о свежести и здоровье. Лишь позднее Николаю бросилось в глаза, что, когда собеседник говорит, левый краешек его губ постоянно тянет вниз, тем самым искривляя лицо и несколько нарушая общее впечатление.

- Николай Николаевич, я хотел поговорить с вами о привлечении вашего института к работам по взрыву. Вы должны понимать, что эта тема режимная и все, что будет обсуждаться нами в этом кабинете должно вами держаться в строгой тайне и ни в коем случае нигде нельзя не распространяться об этом ни письменно, ни устно. Понимаете? Очень хорошо. Для этого проекта мы сейчас привлекаем все лучшие научные кадры, имеющиеся у нас в стране. Я обсудил вопрос о вас с академиками Иоффе, Алихановым и Курчатовым - все они поддерживают активное привлечение к работам вас лично и вашего института. Скажите мне пожалуйста вашу точку зрения, и, как вы думаете, какую роль вы могли бы взять на себя в этой работе?

- Павел Яковлевич, для меня самого всегда было удивительно, что наш институт обходят стороной, хотя именно у нас с 20-х ведутся активные работы по изучению цепного и теплового взрыва, правда для обычной химии, но все же не такой далекой от процессов в ядре. В то же самое время, как я недавно выяснил двое моих ближайших учеников Харитон и Зельдович, с которыми я разделяю руководство институтом, давно привлекаются Курчатовым для работ у него в Лаборатории №2, о чем никто не позаботился сообщить мне ни единым словом.

- Вы должны понимать, что тематика этих работ строго режимная, поэтому о ней и не принято говорить. Здесь как раз нет ничего необычного или противозаконного, товарищ Курчатов и ваши коллеги строго соблюдают инструкции. Давайте поговорим относительно вашей личной роли и роли института, которую вы видите в работах по взрыву?

- Вы знаете, в области ядерной физики я никогда не работал, поэтому существуют определенные трудности, связанные с переключением института с текущих работ. Но я готов заняться этой тематикой, если это надо для страны и для партии, и заняться основательно, а не коньюнктурно, на потребу моменту. Я готов приложить все мои силы к превращению вопроса об атомных взрывах в главное направление работы института на долгие годы. Относительно роли института, она может и должна быть самой существенной, с учетом имеющегося факта привлечения моих учеников. Я уверен, что институт должен взять на себя ведущую роль в создании атомной бомбы и в изучении цепных процессов для дальнейшего совершенствования этого оружия.

- Хорошо. Скажите тогда, на каких условиях вы готовы возглавить этот проект?

- Люди. Мне нужны ключевые люди, которых я знаю, и я готов их вам перечислить. Я планирую переориентировать примерно половину своих нынешних сотрудников на эту тематику. Но, все равно, этого явно будет недостаточно. Вы знаете, на примере Америки, где они не останавливались перед концентрацией в двух трех центрах лучших физиков США. Я предоставлю список ученых, необходимо будет выносить постановление об их переводе ко мне в институт без согласия их нынешних руководителей. Необходимо также создать им наилучшие жилищные и материальные условия, обеспечить квартирой в Москве. Это единственное условие, но оно абсолютно обязательное.

- Я вас понял. Спасибо за согласие. Следующим шагом вам нужно будет поговорить с Курчатовым, Ванниковым и Завенягиным, назначенными правительством отвечать за этот проект.

- Конечно, конечно. Я в течение многих лет работал в тесном контакте с товарищем Курчатовым, он знает все мои сильные и слабые стороны, и, я уверен, мы с ним легко сумеем договориться.

Академик Семенов вышел из кабинета сияя, наконец то удача вспомнила о нем. Пусть Петя ссорится с властями, у него в этом плане все будет иначе, ведь какие перспективы открываются, просто глаза разбегаются. Очень кстати теперь, что пару месяцев назад он подал заявление и уже принят кандидатом в партию.

- Ну Курчатов, ну хитрец и проныра, теперь держись! Хотел объехать меня на хромой кобыле. Ничего, погоди и не таких ловкачей водил за нос в своей жизни Колька Семенов, мы еще посмотрим чья возьмет. Харитон с Зельдовичем мои сотрудники, а значит и бомбу они буду делать в моем институте, и Лаврентию Павловичу мы доложим об этом, как бы там Курчатову это не нравилось. А вот тогда и посмотрим, как пойдет.

Глава 4. Неожиданный заказ

Большой транспортный самолет «Дуглас» заходил на посадку над Берлином, и Николай Доллежаль в офицерской форме, одновременно с удивлением и с ужасом разглядывал в иллюминатор знакомые ему районы большого богатого города, с широкими улицами, высокими современными домами, дорогими магазинами и шикарными ресторанами, безжалостно обезображенные человеческой рукой и превратившиеся теперь в однообразные руины. От этой неприкрытой картины последствий войны, увиденной воочию, не на кинохронике сердце застывало от ужаса. Совсем недавно отзвучали в Москве салюты и прошли празднования победы, но увиденное здесь в Берлине не ничего радостного, только ощущение дикости, бессмысленности и безумия войны.

Николай был инженером, работал в руководстве химических заводов, которым в войну, кроме прочего, приходилось заниматься и выпуском минометов. В мае 1945-го года его вызвал Нарком промышленности и сообщил, что ему присвоено звание инженера-полковника.

- Вот так сюрприз. Только какой из меня военный, когда я не знаю с какой стороны винтовку заряжать?

- Зато вы умеете наладить производство минометов. Но, шутки в сторону. Вы ведь хорошо владеете немецким языком. Поедете в командировку в Германию.

Николая отправили в Берлин для сбора и поиска технических архивов химических предприятий. По условиям капитуляции союзники получили право вывезти из Германии в качестве репарации оборудование многих промышленных предприятий. Задача была непростой, пришлось много помотаться в поисках инженеров, знакомых с производством, но познакомиться с развитием промышленности в Германии было очень интересно. В Июне 1941 года после начала войны Николай, как и большинство советских граждан, полагал что война продлится от силы несколько месяцев: с начала войны красная армия терпела одно поражение за другим, но в конце концов, как писали в газетах, когда в бой вступят наши «главные силы» ситуация должна была выровняться. Лишь с течением времени стало ясно, что проблема гораздо более серьезна и новые и новые количества штыков и касок, бросаемые на фронт, не дают существенного эффекта, против современного вооружения. Высокий уровень развития промышленности давал немецкой армии значительные преимущества, вследствие чего эта война затянулась на годы. На химических комбинатах в Германии Николай увидел много передового технологического оборудования, в частности работающего с высоким давлением, которое продолжало совершенствоваться местными инженерами.

Как-то в воскресный августовский день, когда Николай сидел в кресле у парикмахера по радиоприемнику сообщили, что американская авиация сбросила на один из городов в Японии бомбу огромной разрушительной силы. Молоденький лейтенант в соседнем кресле недоумевающе спросил его:

- Как это понимать?

- Вероятно, американцы стремятся поскорее закончить войну.

- Этот город, даже не на линии фронта. В чем логика такой бомбардировки? Тем более, что в том же самом Токио от бомбардировок уже погибло более сотни тысяч жителей.

- Может быть расчет на психологический эффект?

- Очень сомнительно: в мае месяце японская армия приняла доктрину «лучше умереть, чем сдаться». Удивительно, что американцы зная об этом пошли на бомбардировку городов. Я мог бы ожидать такое от Гитлера, но не от президента США.

В этих словах лейтенанта была очевидная логика. У японских военных были собственные программы по разработке атомного вооружения, поэтому они были достаточно подкованы в технологии и поначалу даже ставили под сомнение, что в Хиросиме американцы действительно применили атомное оружие. Адмирал Соиму Тойода, в частности, говорил после Хиросимы, что если американцы и смогли разработать атомную бомбу, то они не успели еще изготовить их в таком количестве, чтобы быть в состоянии разрушить всю наземную оборону Японии. Лишь гораздо позднее стало ясно, что такое развитие событий сыграло на руку японскому императорскому дому, позволив ему сохранить свое существование и остаться у власти. Используя атомные бомбардировки как аргумент для своих военных, японский император сумел продавить решение сдаться на милость победителей, поборов попытку военного переворота в стране. Объясняя свое решение сдаться, император Хирохито говорил: «Мне сказали, что наши люди используют осколки неприятельских бомб как лопаты. В таком положении лучше было капитулировать».

Однако, несмотря на все усилия японской дипломатии, Советский Союз не стал помогать Японии в организации мирных переговоров, и, нарушив мирное соглашение 1941 года, вступил войну в Манчжурии, спеша отобрать у Японии территории, обещанные СССР на встрече союзников в Ялте.

Николаю было приятно думать, что его работа на химических заводах, очень далека от такого безумия как атомная бомбардировка городов с мирными жителями.

В Москву из командировки он вернулся лишь в сентябре, когда стояли тихие солнечные дни и в прозрачном, ясном воздухе уже чувствовалось дыхание осени. Как приятно было снять наконец военный мундир и вернуться к привычной работе в институте. Работа была на подъеме, в тон общему настроению в стране, победившей в тяжелой войне. В институт после демобилизации из армии возвращались сотрудники. Со всех концов страны поступало много заказов: повсюду шло восстановление и перепрофилирование старых химических заводов. Были и совсем необычные задания, как нанесение позолоты на шпили и звезды Московского кремля.

Однажды секретарь принесла и положила ему на стол постановление правительства об откомандировании нескольких опытных конструкторов института в распоряжение Лаборатории №2. Загадочных «номерных» учреждений особенно много появилось во время войны, когда они срочно создавались для разработки вооружения по нуждам фронта. Но на каком основании такой «ящик» в мирное время покушается на квалифицированные кадры, которые всегда в дефиците? Здесь было от чего потерять терпение.

Николай бросился звонить своему наркому химической промышленности Михаилу Первухину, и тот успокоил его, сказав, что, конечно вмешается и поможет разобраться в этой ситуации. Первухин перезвонил на следующий день и весело сказал, что с «загадочной» лабораторией удалось договориться: они снимают требование забрать людей, но взамен хотят подрядить на свои работы весь институт.

На этом все и успокоилось, пока в как-то январе, снова позвонил нарком и попросил его самого съездить в Лабораторию №2, которая находится на окраине Москвы в Покровском-Стершнево, и встретиться с ее руководителем Курчатовым, который является одним из самых молодых академиков в стране.

Из центра Москвы ехали довольно долго, городской пейзаж успел смениться почти что сельскими видами: поля, рощицы и одиноко стоящие деревянные дома. На месте в Покровском-Стершнево шофер потерялся и не мог понять куда дальше ехать. Начали спрашивать постовых, но они испуганно качали головами, говоря, что не слышали о такой организации. В конец отчаявшись, шофер остановился и спросил у уличных мальчишек. Те живо сообразили: «а, это где атом делают!» - и указали дорогу к большому трехэтажному каменному дому, стоящему за высоким забором в окружении высоких сосен.

Охрана на входе тщательно проверяла документы. Николай отметил про себя, что у охранников погоны с голубым кантом – было неожиданностью видеть военных летчиков, охраняющих научную лабораторию.

Курчатов сам вышел к ним на встречу. Это был высокий, еще стройный и довольно молодой, для академиков, мужчина, с очень живым, проницательным взглядом карих глаз и с окладистой бородой. Николай и сам носил бороду, в дань традиции, испокон веку водившейся среди инженеров, но у него это была скорее бородка, тогда как у Курчатова была настоящая, окладистая борода, прикрывающая узел галстука, такие встречались лишь у стариков дворников да у священников. Поздоровались и оживленно разговаривая поднялись в кабинет.

- Как вам у нас нравится? – непринужденно спросил Курчатов.

- Далековато от Москвы, но, конечно, очень хорошо, привольно на природе.

И Николай рассказал Игорю Васильевичу об их злоключениях с поиском Лаборатории и о помощи мальчишек. Они вместе посмеялись, но потом Курчатов, перейдя на серьезный лад, сказал.

- Мы работаем над атомной бомбой. Тема эта режимная и поэтому меры у нас очень строгие, сами понимаете.

- Я не возьму в голову чем я и мой институт можем быть вам полезны?

- Почему?

- Мы занимаемся химическим производством и почти ничего не знаем ничего в ядерной физике.

- Ну и ничего страшного – лукаво посматривая на него парировал Курчатов. – Вы в химии работали на молекулярном уровне. Придется спуститься на ступеньку ниже, будете работать на атомном. Будем проектировать и строить большие промышленные предприятия.

- Позвольте Игорь Васильевич, атомная индустрия? Ума не приложу, что это будут за предприятия и какую продукцию они будут выпускать?

- Николай Антонович, я пока не имею права всего рассказать вам, по той же причине режима, но со временем вы все узнаете. Здесь в лаборатории мы работаем с ураном, изучаем расщепление ядра и выделение энергии. Нам нужно строить промышленный урановый котел для создания условий незатухающей реакции распада ядер и для производства нового элемента, который вообще не встречается в природе.

Заметив недоумевающее выражение лица собеседника, Курчатов вежливо улыбнулся.

- Понимаю, для вас я пока разговариваю на китайском языке, но ничего сложного в этом нет, и, поверьте, скоро вы во всем этом с легкостью разберетесь. Процесс мы хорошо понимаем, технология в лаборатории отработана, пришло время переходить к проектированию производства в промышленном масштабе. Пойдемте, я вам покажу.

В соседней комнате был огромный стол, на котором лежали большие ватманы с чертежами. Несколько человек, среди которых были знакомые Николаю лица, что-то активно обсуждали. Курчатов представил Николая всем присутствующим и затем они в подробностях рассказали ему особенности устройства атомного котла, построенного в лаборатории, который был изображен на чертежах.

- Ну вот, теперь вы в курсе задачи. – Бодрым голосом сказал Курчатов, в завершение разговора. – необходимо спроектировать такой же котел, только большего размера, для промышленной эксплуатации. Экспериментируйте, пробуйте, задавайте вопросы. Но только помните, что сроки у нас очень жесткие – в августе готовый проект должен быть передан строителям.

Глава 5. Быть или не быть

Выйдя из здания Николай внимательно осмотрелся по сторонам: сразу за зданием начиналась большая стройка, на которой можно было различить сразу несколько объектов, и, несмотря на зимнее время, работы шли активно. Еще дальше за стройку большая территория в поле была огорожена забором. Так вот значит, что это за лаборатория, да это целый институт!

Поначалу Николаю казалось странным, что именно его институт, занимающийся химией, и далекий от атомной физики, выбрали для проектирования «атомного котла». Однако, поразмыслив об этом впоследствии, он нашел это решение достаточно логичным – да, опыта работы с ураном у них нет, но их навыки строительства предприятий, работающих с опасными, агрессивными, ядовитыми веществами, из знания процессов, идущих при большой температуре и под экстремально высоким давлением, несомненно пригодятся в решении многочисленных проблем, встающих перед первопроходцами атомной отрасли.

Первая встреча с Курчатовым вдохновляла, но, как только прошла начальная эйфория, черными змеями обнажились страхи. Ответственность, падающая на них, была чудовищной: если новое предприятие не заработает из-за конструктивных недостатков в проекте, последствия будут самые серьезные, и риск не только в том, что будут напрасно истрачены огромные деньги, что уже много значит, но ведь работа эта, несомненно, еще и стоит на особом счету в правительстве, и тем острее чувствуется любая возможность провала. Николай Антонович по своему опыту знал, что подобные страхи и переживания свойственны всякому новому проекту, и, стоит только втянуться в работу, как они сильно теряют в остроте, начиная, наоборот, идти на пользу делу, подхлестывая, заставляя работать качественно, активно выверяя и перепроверяя на практике принятые решения.

Было ясно также, что работа эта режимная и с ней окажешься под прессом ограничений и контролей, связанных с секретностью. Николай был наслышан, что лаборатория Курчатова относится к Первому управлению, которое в свою очередь, как-то связано с Берия. Этой фамилии и связанного с ней ведомства боялись все. Хотя, поразмыслив, Николай решил, что эти страхи скорее надуманные: совесть у него была чиста, всю свою жизнь он был инженером, целиком посвящал себя своей работе и даже заподозрить его в чем-то противоправном было очень сложно. Значит и опасности от опеки госбезопасности у него быть не должно.

Было еще одно очень неприятное чувство, живущее в нем с того случая в парикмахерской в Берлине, когда он впервые услышал об атомной бомбардировке. Проблема для него внезапно перестала быть умозрительной и превратилась в реальную: готов ли он сам лично, заниматься разработкой ужасной бомбы, которая способна в мгновение ока испепелить целые города с мирными жителями?

В выходные они с женой пошли в Большой театр. Давали оперу Евгений Онегин. В фойе было полно военных, куда ни бросишь взгляд: погоны на парадных кителях, военные знаки отличия, награды и среди всего этого нарядные платья дам, в блеске дорогих украшений, как свидетельство долгожданного возвращения к мирной жизни. Николай внутренне поеживался, вспоминая недавнее время, когда ему пришлось каждый день одевать на себя военную форму.

Прозвенел третий звонок и в большой зале, полной зрителей, медленно, реостатом, погасили свет, тут же все стихло, так что каждый, нечаянно вылетевший звук разлетался по всему помещению и был слышен в каждом уголке. Оркестр заиграл вступление. Николай закрыл глаза, под впечатлением музыки, тревожные мотивы Чайковского возвращали к мыслям о бомбе. Он был возле Большого театра осенью 1941 года, кода среди бела дня здесь упала авиабомба. У самого здания стоял часовой, после взрыва на месте которого остался лишь погнутый штык винтовки, лежавший у стены здания. Как сейчас перед глазами стояла остановка транспорта у театра, застывший возле нее троллейбус с выбитыми стеклами и тела людей, рассыпанные по асфальту. Думалось, а что будет, если на том же месте взорвалась бы атомная бомба? Вспышка и от всех их, присутствовавших здесь, со всеми своими орденами и украшениями, уже нет и следа. Интересно, эти невинные жертвы в Хиросиме и Нагасаки, что они успели почувствовать?

В антракте с трудом успокоил жену, она смотрела на него озабоченно. Пришлось соврать, что он не выспался и плохо себя чувствует, и воспользовавшись тем, что они встретили знакомых, Николай оставил жену и вышел один на улицу. На улице в лицо ударил свежий, морозный воздух. Николай расстегнул воротник рубашки, чтобы было легче дышать.

Ему вспомнилось об истории с химическим оружием. После ужасов первой мировой войны, применение отравляющих веществ было запрещено международной конвенцией в Женеве. Это, однако, не помешало всем ведущим мировым державам произвести и держать наготове огромный арсенал отравляющих веществ. Как специалисту, Николаю было хорошо известно, что в последние годы, перед войной с Германией, на советских химических заводах в огромных количествах производились отравляющие вещества. К счастью, во время войны ни одна из сторон не решилась применить свое химическое оружие, но ведь это во многом потому, что противник был готов ответить тем же, а значит и такой шаг не давал уже никакого преимущества.

Получается, жизнь учит, что важно обладать тем же смертоносным оружием, которое есть у противника, но это вовсе не значит, что оно обязательно будет применено – рассуждал Николай. Когда обе стороны обладают атомным оружием, в такой войне уже нет победителя, все в ней пострадавшие. Однако примитивная логика: нам позволено применять адскую бомбу, поскольку мы действуем в лучших целях, а противнику нет – не выдерживала для него никакой критики. Ясно было, что решение применить атомную бомбу не только за генералами, но и в «гуманизм» советского руководства не было особой веры – слишком часто понятие это подвергалось злоупотреблениям.

Спохватившись и дрожа от холода Николай поспешил обратно в театр. Спектакль уже закончился и на широкой лестнице ему пришлось проталкиваться сквозь толпы людей, торопившихся к выходу. Поднявшись на балкон, он сразу заметил жену, одиноко стоявшую в растерянности у выхода из зала, и смотревшую на него сердитым взглядом.

Глава 31. Заново рожденный

Генерал-лейтенант Иван Максимович Ткаченко называл себя личным представителем Сталина. На базе номер десять он жил со своей семьей в деревянном доме, стоящем на берегу озера, за высоким забором и с отдельным пляжем, летом у которого постоянно маячил кто-то из охраны, прогоняя желающих искупаться. Как-то по осени вечно спешащий Строкович, у выхода из управления лицом к лицу столкнулся с Ткаченко. Тот задержал его по какому-то пустяковому поводу, попутно поинтересовавшись, как у него идут дела? С делами у молодого человека как было не слишком хорошо. Слово за слово завязался разговор, и генерал предложил пройти к нему в кабинет, чтобы переговорить более обстоятельно. Воодушевленный вниманием большого начальства, Вася разоткровенничался о своих невзгодах: оборудование, приходящее для монтажа, лежит на улице под открытым небом, складов нет, качество изделий, поставляемых с заводов, низкое, много брака, во всем полно беспорядка, нередки некомплектные поставки, иногда приезжает совсем не то, что указано в документах, или вообще приходится искать свои вагоны по всем ближним станциям, как будто отправитель намеренно скрывал пункт назначения, чтобы запутать следы.

Генерала госбезопасности все это сильно заинтересовало, и, войдя в положение, он пообещал помочь, попросив молодого человека написать докладную записку. Дальнейшее произошло довольно стремительно: ничего не говоря своему руководителю Славскому, Василий написал депешу, отдал ее генералу Ткаченко, тот направил ее Берии, и, немного спустя, она вернулась из Москвы обратно на объект и попала в руки к Славскому. Прочитав документ Ефим Павлович пришел в ярость, и, недолго думая, уволил кляузника с работы, попутно отдав его под суд. Следователи не нашли злоупотреблений в работе отдела Строковича, в итоге он не сильно пострадал и даже довольно быстро сумел устроиться на другую работу на объекте. Между тем, с изгнанием Строковича проблемы для Славского не закончились. Чем ближе приближался новый срок сдачи объекта, поставленный Сталиным – тридцатая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции, празднуемая седьмого ноября, тем очевиднее было, что строители не успевают к сроку и значит сдача объекта опять откладывается.

В начале ноября на базу номер десять, собственной персоной, приехал первый заместитель Председателя Совета министров товарищ Берия, передвигавшийся по стране на личном поезде, с большой, хорошо вооруженной охраной, со своими легковыми автомобилями, перевозимыми на специальных платформах. Васе Строковичу поручили заправить вагон кремлевского руководителя водой. С подобной задачей на базе еще не сталкивались, и, как выяснилось, выполнить ее было не так-то просто. После долгих обсуждений, для этой цели решили использовать новый молоковоз, недавно поступивший на базу. Цистерну автомобиля предварительно подготовили, натерев ее изнутри сосновыми ветками, чтобы устранить запах заводского металла, и залили в нее воды из озера, пропустив ее через фильтр, сделанный и марли, сложенной вчетверо.

Утром, попробовав из цистерны воду, и убедившись, что она идеально прозрачна и не дает привкуса, сильно нервничая от предстоявшего задания, Вася залез в кабину и вдвоем с водителем они направились к стоянке поезда. Недалеко от здания управления с ними произошел один неприятный инцидент: у перекрестка они едва не столкнулись с огромным легковым автомобилем, черного цвета, идущим на большой скорости прямо по середине дороги. За ним, немного отстав, двигались еще два автомобиля. Васин водитель, бравый молодой парень, даже немного растерялся от неожиданности и скинул скорость, но пытаясь удержаться на дороге, продолжал двигаться встречным курсом. В легковой машине явно не хотели уступать грузовику. Она громко загудела и начала моргать фарами. В последний момент, избегая столкновения молоковоз взял немного в сторону, съехал на обочину, влетел в большую лужу и с разгона остановился. Все это произошло настолько быстро, что у Строковича в памяти врезался лишь значок «Кадиллак» на никелированной решетке черного автомобиля, да большие звезды на погонах офицеров, ехавших во второй машине.

- Вот придурок! – ругнулся Васин шофер, раздраженно ударив руками по рулю. – Чуть не вмазались в них. Кто это такие? Никогда их здесь не видел! Ну попадись мне теперь этот шоферюга, замочу паразита.

- Это же машина Берии.

- Точно, я-пона мать! Я даже не подумал. На нем ведь не написано. Вот пронесло, слава богу.

Простояв битый час на обочине в грязи, тяжелый грузовик, с полной цистерной воды, вытащили на дорогу с помощью проезжавшего грузовика. Когда добрались до поезда, их ожидал еще один сюрприз: железнодорожные пути были обнесены новенькой, еще в масле, колючей проволокой, а возле дороги был поставлен часовой. Вася вышел из машины, договариваться, но часовой ничего не желая слушать, лишь отрицательно кивал ему головой, указывая взглядом на вагон. Внезапно, на площадке вагона появился здоровый мужчина в военной форме, в фуражке, с полковничьими погонами, и размахивая пистолетом в руке принялся громко кричать: Ложись!

Васю, уже порядком уставшего от событий, происходивших с ним этим утром, такое обращение задело за живое. Он зло посмотрел на офицера, и, игнорируя его приказания, спокойно ответил:

- Мы привезли чистую воду чтобы заправить вагоны.

- Чистую? А откуда мне знать, что она у вас чистая? Где вы тут взяли чистую воду? Хотите отравить первого зама председателя совета министров! - неистовствовал офицер.

В конце концов, Васе надоело это слушать, он развернулся и, махнув рукой, поехал к генералу Рапопорту. Генерала не было на месте и его пришлось ждать в приемной. Он появился только спустя несколько часов, и сразу же принял Васю. С самого начала разговора, Строкович понял по выражению лица генерала, что его мысли сейчас где-то далеко. Брать на себя заботы о заправке вагона Берии водой Рапопорт деликатно отказался, выделив Васе в помощь своего офицера порученца. Вдвоем они вернулись к вагону, снова терпеливо выслушали все оскорбления полковника и после долгих уговоров сумели договориться с ним, что вместо цистерны вода будет привезена в больших бутылях. Позднее, принимая семь десятилитровых бутылей воды, полковник заставил Васю выпить по стакану воды из каждой бутыли, так, что вечером молодой человек слег от расстройства желудка.

Совещание по строительству объекта было назначено в кабинете Славского. Все участники давно собрались в приемной и ждали Лаврентия Павловича. Прошел час. Люди начали потихоньку роптать. Наконец, кто-то предположил, что совещание было назначено по Московскому времени, то есть на два часа позже местного. Действительно, Берия появился ровно на два часа позже назначенного времени. Сначала выслушали доклад Царевского, доложившего о сдаче жилых домов. Затем слово дали Славскому. Он говорил долго, заметно волнуясь, за время своего доклада несколько раз доставая из внутреннего кармана пиджака большой белый носовой платок и вытирая им лицо. Ефим Павлович жаловался на поставщиков, говорил, что не хватает комплектующих для монтажа, в первую очередь электротоваров, что у некоторых из присутствовавших вызвало насмешки.

Наконец Берия заявил ему:

- Почему вы отказываетесь принимать деревянные дома? Мой дед, мой отец и я, мы все жили в деревянном доме, и не жаловались. Этот дом, кстати, до сих пор стоит. Какой же вы дирэктор?

После этой фразы Славский понял, что судьба его решена и сразу заметно сник. На совещании приняли решение снять его с должности начальника объекта, как не справившегося с выполнением обязанностей. Больше никаких выводов в отношении Славского сделано не было. Ефим Павлович вышел из кабинета с таким чувством, словно он заново родился: как будто он только что стоял с петлей на шее, от напряжения представляя, что стул под ним закачался, и вот петлю сняли, а его самого отпустили, иди, работай дальше.

После совещания Берия оставил в кабинете Курчатова с Ванниковым и Завенягиным.

- Ну, что товарищ Курчатов, не оправдал надежды ваш кандидат. У меня указание усилить руководящие кадры. Скоро назначим здесь нового дирэктора. Но это не самое трудное. Давайте смотреть, что мы обещали Верховному:

1. Графитовый котел будет пущен в феврале 1948 года.

2. Выдача плутония начнется 1-го июля 1948 года

3. Шесть с половиной килограммов, необходимые для заряда бомбы, будут произведены к 1-му октября 1948 года.

4. Первый экземпляр бомбы Харитон соберет в ноябре 1948 года.

Опять пролетаем. Что теперь скажете? Какие назовете «сроки»?

Курчатов выглядел спокойным, лишь однообразное, словно застывшее, выражение его лица и едва заметная дрожь в руках выдавали волнение:

- Лаврентий Павлович, мы все взвесили, новый план таков:

завод А (графитовый котел) к 30 апреля

завод Б (выработка солей металла) к 15 июня 1948 года

завод В (прессованный метал плутония) к 1 сентября 1948 года.

На какой-то промежуток времени в кабинете воцарилось молчание. Берия внимательно посмотрел в лицо каждому из присутствовавших и со вздохом сказал:

- Еще три месяца. Пусть будет так, но смотрите товарищи, теперь уже это ваше последнее слово, дальше нам отступать некуда.

Затем он медленно поднялся из-за стола низкорослый, тяжелый, мрачный, молча пожал руку Курчатову с Ванниковым, одел шляпу и, важно переваливаясь на ходу, словно огромный черный гусак, выплыл из кабинета в сопровождении Завенягина.

Глава 32. Зимними вечерами в тайге

После снятия Славского, остро встал вопрос: кого поставить новым начальника объекта? Выбор Сталина пал на директора Уралмаша генерала Музрукова, который был срочно вызван в Кремль. Инженер Музруков проявил себя как руководитель производства в конце 1941 года, когда он в кратчайшие сроки, практически с нуля, сумел оперативно организовать на Урале производство тяжелых танков КВ. Встретившись с Музруковым, Сталин сообщил о назначении его директором нового, строящегося, завода по производству атомных бомб. Все это происходит в обстановке абсолютной секретности, и вдруг, еще до того, как генерал приступил к работе на базе номер десять, западные радиостанции передали новость о его назначении. Это было грандиозным проколом. В Кремле все были под подозрением, спешно искали канал утечки информации. После тщательного расследования выяснилось, что, вернувшись на Уралмаш, после разговора со Сталиным, Музруков предлагал нескольким инженерам переехать с ним работать на новое место, одного из них попросив помочь подобрать книги по ядерной физике. Этот инженер поделился этой новостью еще с одним человеком, имеющим «сомнительные связи», что и привело к утечке информации. В апреле 1948 года Совет министров СССР, за подписью Сталина, объявляет генералу Музрукову строгий выговор за «легкомысленное, безответственное отношение к соблюдению секретности», предупреждая заодно об уголовной ответственности в случае повторения подобных промашек.

Ефима Павловича оставили работать на объекте, и еще до конца года он был назначен главным инженером, фактически первым заместителем Музрукова. Зимой 1948 года на объекте, уже на постоянной основе, обосновались Ванников и Курчатов. Борис Львович Ванников к тому времени был тяжело болен, и Сталин запретил ему работать более двух дней в неделю. Нарком Ванников, руководитель Первого главного управления, принимает решение жить на объекте в своем министерском вагоне, который был поставлен на подъездных путях прямо возле стройплощадки. Курчатов, не желая оставаться в стороне, составил ему компанию.

- Ну что Борода, не ценишь ты свое здоровье, травишь себя. – Ванников с иронией смотрел на Курчатова, вернувшегося с улицы в купе, с раскрасневшимся от мороза лицом, принеся свежий морозный воздух вместе с запахом крепкого табака.

- Кто не курит и не пьет, тот спохватится! Так-то Бабай!

- Ладно, брось, я серьезно, а тебе бы только шуточки да прибауточки. Со здоровьем нельзя бахвалиться. Прошлой осенью здесь в лесу на прогулке, когда твоя лошадь испугалась и понеслась, помнишь, как мы все испугались. Я кричал тогда, не узнавая свой голос: сбросит его, убьет! На наше счастье Ефим успел угнаться и остановил ее в последний момент. Тогда мне разом глаза открылись – не дай бог с тобой что-то случится, как мы без тебя?

- Это мне лавры бравого кавалериста Славского не дают покоя. – с усмешкой заметил Курчатов. – после того случая, Берия все нам запретил: и верховые прогулки, и охоту, и даже за руль автомашины садиться самому.

- Наши физики, черти, два служебных автомобиля разбили.

- Знаешь, я не боюсь смерти. Говорил уже, повторю еще и еще: я не за такое дело взялся, чтобы чего-то бояться. В конце 1941года, зимой, в Казани, тиф меня свалил, да так сильно, что думал и не встану. Тогда понял я отчетливо, что смерть, чего в ней страшного? Просто, раз и готово. Нет, тяжелее жить чем умереть. Жизнь она, как и наука, постоянно учит нас, и чем выше ты поднялся в понимании, тем сложнее выпадают задачи и испытания.

- Ладно, хватит философствовать, давай продолжим наше с тобой занятие, какой там счет?

Оставаясь вдвоем в вагоне, они коротали долгие зимние вечера играя в дурака, по-приятельски увлеченно споря, бурно радуясь своим выигрышам и расстраиваясь от неудач. Карты у Ванникова были особенные, подарок заключенных, с фотографиями обнаженных женщин, на обеих сторонах.

- Борода, забавляет меня, как это получается, что ты – академик, а мне, инженеру, в дурака проигрываешь? – говорил Ванников четко и аккуратно раздавая карты.

- Мне ваши с «генералом» погоны покоя не дают, дай я хоть в дурака себе погоны повешу.

- Ну куда ты опять заходишь с козырей? Игорь Васильевич, ну неужели карты меньше нет?

- Какие ты мне раздал, с тех и хожу.

- Ну ходи, ходи, я, пожалуй, возьму такую карту, бить не буду. А насчет воинских званий, генерал-то и я конечно генерал, только моя война окончена, все свое здоровье я на ней оставил, теперь вам молодым воевать.

- Ладно Борис Львович, нам с этой бомбой без твоего опыта никак не разобраться. Честно признаюсь, я и половины не представлял того, что выскочит, когда мы возьмемся за строительство этого завода.

- Это правда, вас ученых к производству вооружения подпускать нельзя. Промышленность — это тебе Борода, не научная лаборатория.

- Вот послушай Борись Львович, давно хочу спросить тебя как наркома, как же так произошло летом 1941-го, что мы так долго бежали от немцев? Ведь знали об этой войне и давно готовились к ней.

- Сложный вопрос. Много факторов здесь сыграло. Знаешь, Сталин всегда сам лично много времени уделял вопросам вооружения, и сильно благоволил некоторым конструкторам, а иные из них, к сожалению, это восприняли не подобающим образом: раздавали обещания, не всегда выполнимые, не доводили свои изделия до требований серийного производства, погрязли в политике, устраняя конкурентов, а это ведь не идет на пользу делу. Я расскажу тебе одну ситуацию, для примера. Маршал артиллерии Кулик, соратник Верховного еще по гражданской войне, до войны проведал где то, что немецкие танки переходят на более толстую броню, с которой не справятся наши танковые пушки калибра 46 - 76 мм, и начал везде проталкивать решение, что надо срочно переходить на новые орудия калибра 107 мм. Сталин его поддержал, потому что пушки 107 калибра «еще под Царицыным» ему сильно понравились. Конечно сейчас понятно, что было безумием затевать такое масштабное перевооружение в армии стоя на пороге войны, да еще и на основе непроверенной информации о противнике. Я, какое-то время, пытался возражать, спорил, приводил аргументы, но в результате, перед самой войной, в начале июня, меня снимают с поста Наркома вооружения, с формулировкой не справился с обязанностями, и сажают в одиночную камеру.

Проходит какое-то время, началась война, как вдруг мне в камеру передают, что лично Сталин просит меня изложить письменно недостатки, допущенные у нас в производстве вооружения, и предложить, как все правильно организовать, с учетом войны. Я сижу в одиночке, что там происходит на фронте мне, конечно, не известно. Понятно, что в голове у меня крутились какие-то догадки, что наши войска, видимо, испытывают проблемы, как я надеялся, не такие большие, и что ошибки, на которые я указывал, видимо, дали о себе знать. За несколько дней подготовил я требуемую записку, оговорившись в ней, что не знаю текущего положения, и поэтому мои предложения нуждаются в проверке и доработке.

Двадцатого июля меня забирают из тюрьмы и везут прямо в Кремль, где, в руках у Сталина, я увидел свою записку, с большим числом пометок красным карандашом. В кабинете, кроме Верховного, были еще Молотов, Маленков и Берия. Сталин говорит мне, что мои предложения им понравились, следом извиняется, за то, что НКГБ «по недоразумению» отправило меня в тюрьму, и возвращает на работу в наркомат, вручив удостоверение, подписанное им лично.

Вот смотри, два короля с козырным – берешь? Теперь еще туз, и две шестерки тебе на погоны, все в точности так, как ты хотел. Эх ты, Борода, мешай карты – академик! Только посмотри какие у тебя брюнетки на погонах, почти как наша секретчица, хохлушка, вот ведь огонь-баба: высокая, стройная, взгляд строгий из-под черных бровей – сразу видно, что баба с характером! Когда она только приехала сюда по осени из Челябинска, как-то жаловалась мне, что по дороге на работу, возле управления, из толпы заключенных бросили камень, специально чтобы обрызгать ее грязью. А я и говорю ей, так они и со мной так делали. Мне теперь женщинами грех увлекаться, отговорила, так сказать, роща золотая. Только и осталось на картинки смотреть, а ты то мог бы проявить к девушке внимание. Чего головой качаешь?

- Борис Львович, я ведь человек женатый.

- Ты – женатый. Зато она, говорят, разведенная. Ну чего улыбаешься? Говорю тебе, смотри – прохлопаешь девку, уведет ее Славский вперед тебя, этот везде успеет.

Курчатов аккуратно перемешал колоду и раздал карты. Ванников хлебнул холодного чая из стеклянного стакана в серебряном подстаканнике, мечтательно закрыл глаза и облизал тонкие губы:

- Ах, как непередаваемо вкусен душистый чай, Лянсин фу-чу-фу - верховный! Рекомендую Игорь Васильевич.

Они вернулись к игре, а Ванников продолжил свой рассказ, внимательно и деловито следя за картами сквозь очки, отпущенные от глаз почти на самый кончик носа.

- Что ж, как у нас принято говорить, отдельные ошибки были допущены, но в ходе войны мы с ними всеми успешно справились. Честно говоря, здоровье я свое в войну подорвал окончательно, так что всерьез думал, что пора уже уходить со службы, как в августе 1945-го вызывает меня Сталин к себе на дачу, и говорит, хочу с вами посоветоваться, как нам лучше организовать производство атомной бомбы. Берия предлагает все руководство возложить на НКВД, создать в НКВД особое управление и поставить туда своего человека - Завенягина, которого ты Борода любишь теперь называть «генералом». И дальше спрашивает меня, как вы оцениваете это предложение? Ну что тут скажешь, когда до этого об атомной бомбе я знал только из газет. Я, говорю, прежде чем что-то советовать, должен познакомиться с опытом того, как это было сделано в Америке, но мне кажется, что этот проект выходит за рамки одного ведомства, и его надо делать в «национальном масштабе»?

Что вы имеете ввиду, продолжает пытать меня Сталин. Я привел ему в пример работу комитета по радиолокации, где в состав руководства входили члены политбюро, наркомы, конструктора и производственники. Сталин подошел к телефону и позвонил, я думаю Берии, потому что с другой стороны не ответили, видимо Берия уже был на пути к нам. Через некоторое время появились Берия с Завенягиным. Сталин спрашивает его – ну, что вы там замышляете? Берия стал говорить, что они предлагают сделать специальное управление в НКВД, которое возглавит Завенягин. Сталин перебивает его и говорит, что это не годится. Нужно создать специальный комитет при ЦК, и руководителем назначить Вас, обращаясь к Берии, а первым заместителем к вам – его, и указывает на меня.

Я, честно говоря, испугался, справлюсь ли я с такой работой, и начал просить Сталина не назначать меня на такой пост. Берия, робко, но поддержал меня в этом. Сталин моего самоотвода не принял, и тут же сказал, что взамен освободит меня с должности наркома боеприпасов, и добавил при этом: самая широкая и эффективная кооперация была у нас в области производства боеприпасов и ваш опыт нам очень пригодится в этом новом деле.

Затем Сталин начал перечислять членов этого специального комитета, и первым назвал Маленкова. Берия начал было возражать, ссылаясь на загруженность Маленкова, явно не хотелось ему с кем-то делить эту работу, но Сталин остановил его:

- Это дело должна поднимать вся партия. А вы, что думаете – тюрьмами решить такую задачу? Это не получится!

Затем Берия предложил создать ученый совет по этой проблеме.

- Мы тогда с ним несколько раз обсуждали необходимость этого. – Вставил Курчатов, внимательно слушая собеседника, и рассеяно следя за игрой.

- Да? Ну тогда оно и понятно. Сталин согласился с этим, только говорит, нужно чтобы это был настоящий Ученый совет, а не говорильня. Обсудили состав ученого совета. Затем начали обсуждать его председателя. Сначала Берия предложил Иоффе, но Сталин начал сомневаться, а справится ли академик? Тогда Завенягин предложил Капицу, и сам же засомневался, а будет ли Иоффе считаться с Капицей. На что Сталин заметил, так же как и Капица не будет считаться с Иоффе. Затем Берия предложил тебя Борода. Сталин сказал, что в будущем это возможно, но пока Курчатова не нужно отвлекать от работы по созданию бомбы, и, совершенно неожиданно для всех, как они мне потом признались, предложил назначить меня.

Все это время я молчал, потому что тогда еще не знал ни Иоффе, ни Капицу, ни Курчатова. Конечно такое предложение Сталина меня просто шокировало, и я сразу же заявил, что абсолютно не готов к такой работе. На что Сталин совершенно невозмутимо заметил, что все уверены, что вы справитесь, причем присутствующие тут же подтвердили это. Тогда я решился применить свой последний, убийственный аргумент: но я ведь не ученый, говорю, поэтому не могу быть руководителем ученого совета. На что Сталин просто рассмеялся мне в лицо и ответил:

- Вот так новость, а то мы не знаем! Как же это вам удавалось так долго скрывать от нас такое.

Завенягин до сих пор бывает пристает ко мне с этим вопросом, когда хочет подшутить надо мной.

- Слушай, Бабай, тюлень в цирке тоже ученый, а ты ведь еще и карточный шулер, и скрываешь все это очень искусно. – сказал Курчатов, в сердцах бросая карт на стол, проиграв очередную партию, последнюю этим вечером, после которой решили ложиться спать.

- Охота тебе мерзнуть тут со мной в вагоне. – заботливо улыбаясь говорил Ванников, глядя на Курчатова, укладывающегося спать в большой меховой шапке.

- Борис Львович, если вместе, то и в радостях, и в невзгодах. А морозом нас не испугаешь, мы и не такое проходили в Москве зимой 1942-го.