Сверхдавление

ПРОЛОГ

Давление в висках росло с каждым ударом её сердца. Сердце билось, подстраиваясь под чужой, неумолимый ритм. Красный свет аварийных панелей по бокам пульсировал в такт, дробя фигуры абордажников на фрагменты — грани брони, маска, плечи — и затем собирая обратно в нечто нечеловеческое, большое. Корабль захватывали. Тяжёлые ботинки вторженцев отбивали ритм по металлическому настилу — бум, бум, бум, бум — и каждый удар отдавался в висках точно удары аварийного молотка.

Атали отступала, пока лопатки не упёрлись в тупиковую стену. Металл обжёг спину холодом, пробравшимся сквозь ткань кителя. На висках — липкий пот. Рукоять автоматики давила на кожу. Последний магазин — она вдавила его в рукоять. Затворная рама лязгнула. Выстрелы — моментальная отдача в запястье. Звон рикошета. Ещё выстрел — снова рикошет. Пули звякали о наплечник абордажника, выбивая короткие, злые искры.

Магазин опустел. Вот и всё.

Тяжёлый шаг. Совсем близко. Лезвие, занесённое над ней, поймало красный свет — хищно блеснуло, набирая высоту для удара. Девушка зажмурилась.

Визг металла позади. Скрежет такой, что зубы сводило. Перестук где-то в переборках. Свистящая сквозь воздух пластина прилетела в стену с таким грохотом, будто корабль раскололи надвое.

Из проёма, рассекая клубы дыма под неуёмный вой сирены, появился силуэт. Голый торс, блестящий от пота, туго перевитый чернильными линиями татуировок. На лице — маска с широким стеклом, на поверхности которого горел бирюзовым светом оскаленный звериный лик. Появился быстрее выпущенной пули, казалось.

В ладони сжимал изогнутый механический клык, напоминавший рукоять, — не то оружие, не то инструмент. Фигура полоснула им воздух, и оттуда с пронзительным криком вырвалась тончайшая, почти невидимая струя. Первый вторженец распался надвое, даже не успев сделать последний свой вздох. Его броня разошлась, пропуская визжащий абразив, и по краям поверхности разреза запузырился, закипая, металл. В воздух поднялся пар, смешанный с кровавой взвесью.

Силуэт не сражался. Он охотился. Без единого слова, без крика, без эмоций. Методично, яростно, неумолимо. Изогнутая рукоять в его руке выплёвывала струю воды под чудовищным давлением, и там, где она касалась брони, та моментально расходилась ровными, дымящимися разрезами. Шлемы из прочного композита разваливались на части. Панцири сползали с тел, обнажая разрубленную плоть. Искры от пробитой проводки смешивались с паром и кровью в одном неразборчивом, кромешном гуле.

Внезапно наступила тишина. Резкая, как обрыв струны. Проглотила сирены.

Последний абордажник рухнул с пробитым шлемом. Силуэт застыл посреди груды тел к ней спиной. По груди бежали струи крови. В боку, чуть ниже рёбер, торчал обломок чужого лезвия, вогнанного наполовину. Силуэт выдернул его с коротким, влажным звуком и тут же отбросил в сторону. Клинок жалобно зазвенел. Медленно разминая будто бы затёкшие мышцы, силуэт выпрямлялся под хруст собственных позвонков. Затем обернулся на неё.

Из полумрака красный, дьявольский свет выхватил лицо. Пустое, безжизненное, без триумфа, без ярости, без жалости. Блестящие синевой глаза — голодные, тревожные, умершие. Он сделал шаг к ней. Тяжёлый. Медленный. Ещё один. И ещё…

Атали вжалась в переборку. Металл обдал спину холодом, впившись иглами. Силуэт медленно и тягуче надвигался, заполняя собой всё вокруг, угрожающе нависая ползущей тенью, и всё в молчаливом, безжизненном спокойствии.

Ближе. Ближе. Ещё шаг.

Она сомкнула глаза, зажмурившись, как перед ударом, и звук пропал вместе с картинкой. Забвение.

Глава 1 ВЫСОТА

Город под ногами Атали сверкал идеальными углами бронзовых шпилей и поражал строгостью симметричных, одинаковых проспектов. Над ним возвышалось плотное небо купола, за которым стояла вечная, непроглядная, ледяная ночь океана. Ветер на крыше Экклессиат-Тауэр, если его вообще можно было назвать ветром, казался до непривычности стерильным. Ни птиц, ни облаков. Совсем не так, как в родном пригороде под куполом.

Она провела пальцем по шву своей новой синтетической формы. Непривычная ткань неприятно врезалась в шею, словно напоминая, что она здесь чужая. Прямо под ногами, в нескольких сантиметрах от края парапета, сверкающая огнями столица казалась всего лишь схемой, точно вычерченной фосфором на дне колодца. Совсем как…

— Высоковато для первого дня, — раздался резкий голос откуда-то слева.

Она дернулась, едва не теряя равновесия. У края площадки метрах в двадцати, заметила девушка, курил незнакомый мужчина. Он не вписывался в идеальную, величественную архитектуру башни: был слишком расслаблен, слишком прост для главного здания столицы. Его пальто выглядело старым, но сидело точно влитое. Мужчина не смотрел на город; напротив, взгляд его был строго направлен в одну точку — на широкое и массивное металлическое ребро, поднимающееся к самой вершине купола.

— Поднимались когда-нибудь наверх? — он кивнул на неподвижный источник света, застывший исполинским кольцом в самом центре купола. — Вид с Зенитного Кольца очарователен. Экскурсии по средам и пятницам, утром и вечером.

— Простите. Мы знакомы? — голос девушки звучал неуверенно. Еще бы. Первый день на рабочем месте после стольких усилий. Каждый незнакомец, если не до конца понимаешь, как все устроено, покажется начальником.

— Крит Глассен, добропорядочный атлантиец, патриот свободного Атлантиса, — мужчина, чья короткая аккуратная стрижка серебрилась в свете искусственного солнца, быстро приблизился и встал прямо перед ней, прищуривая и без того морщинистые глаза, чтобы разглядеть ее получше.

— А-ам… Атали Найту, младший инспектор Бюро Обозрения, — девушка с волосами цвета благородной платины, еще более благородной на фоне серебристой седины мужчины, легко соскользнула с парапета на пол крыши.

Едва уловимый запах табака от его сигарет куда более красноречиво, чем название марки «Люмен Лейбор», говорил о его статусе. Когда они поравнялись, Атали уловила этот стойкий никотиновый аромат, доносящийся от рослого мужчины, который был на две головы выше ее, и получила возможность рассмотреть его получше.

— Департамент судового контроля, если я не ошибаюсь, первый отдел? — продолжил давить мужчина, уже не глядя на нее, а вглядываясь куда-то вдаль, словно ее здесь и не было.

Лицо Крита Глассена показалось Атали особенным. Таким, которое вроде и запоминается, а вроде и не хотелось бы запоминать. Грубое, рельефное, с высокими скулами и квадратной, тяжёлой челюстью. Напористость в голосе и подозрительная осведомленность ему весьма подходили. Младший инспектор в очередной раз почувствовала неуверенность, возросшую в разы после этих слов. И среагировала на инстинктах.

— Не знала, что в здании Экклессиата позволено курить. Да и… «Люмен Лейбор» не к лицу представителю магистрата.

Крит Глассен слабо улыбнулся.

— Экклессиат-Тауэр рад всем законопослушным гражданам, даже если те не состоят на государственной службе. А вот с сигаретами вы зря, Атали Найту. Судить человека по марке сигарет…

Инспектор не дала ему договорить, словно почувствовав момент, чтобы вновь перейти в атаку.

— Тридцать семь номиналов за пачку. Каждый житель Атлантиса способен себе это позволить, не так ли?

Язвительный тон получился сам собой. Атали не хотела проявлять неуважения или даже грубить, но ее словно застали нагой, и оттого она поддалась эмоциям.

Прежде чем ответить, Крит Глассен свел глаза книзу. Глаза узковатые, глубоко посаженные, стального серого цвета, с проницательным, даже подозрительным взглядом. Девушка заметила также на его правой щеке длинный, тонкий шрам, идущий от скулы до края верхней губы.

— Это правда. Другой вопрос, как они после этой покупки будут выживать как минимум полмесяца…

— Так что же «высшая лига» забыла в столице? В Модести-Вердж кончился кислород или купол треснул?

Инспектор перехватила инициативу. К этому времени ей стало понятно, что стоящий перед ней мужчина с короткой стрижкой, классическим пробором и серебристой сединой, которая вблизи больше походила на сталь, не иначе как выходец из индустриархов — капитанов индустрии, промышленников и всяческого рода предпринимателей, нещадно эксплуатирующих фетрариев вроде нее и прочий широкий рабочий класс: от стиффов до организующихся в профсоюзы атлантийцев.

— Юность вам к лицу, младший инспектор. Не стоит забывать, что все мы, атлантийцы, независимо от рода деятельности, обладаем равными правами и все мы — часть одного большого Экклессиата. И как любой атлантиец, я имею право находиться…

— А что вам от меня-то нужно?.. — Атали резко выдохнула, наконец понимая, что обошлась с мужчиной чересчур грубо. Эмоции стали постепенно сходить на нет.

Мужчина, стоявший прямо перед ней, ничуть не изменился в лице после такого резкого вопроса. Для кого-то из высшего общества, по наблюдениям Атали, он слишком уж выбивался. Хорошо сложенный, коренастый, с широкими плечами и толстой, жилистой шеей, он больше походил на представителя низов, чем на выходца из индустриархов, обычно ценящих более изящные, аристократические черты: мраморную кожу и утонченные тела.

И только темно-оливковый синтетический пиджак под пальто, приятно переливающийся на свету, белоснежная рубашка с жестким воротником, темно-зеленый галстук, завязанный тугим узлом, придавали ему вид настоящей «индустриальной акулы».

— Захотелось пожелать удачи в первый день службы, — беззаботно ответил Глассен голосом низким и, как прежде, не дрогнувшим от непочтительного тона собеседницы. — Не думайте, Атали, что вы единственная, кто приходит полюбоваться видом на город. И хоть крыш в здании хоть отбавляй, моя любимая именно эта.

Атали на мгновение почувствовала себя виноватой. В конце концов, кроме ее собственного предубеждения и мелкого правонарушения, на которое порой даже самые ярые сотрудники Бюро Обозрения или других Бюро могли закрыть глаза, а также чересчур хорошей осведомленности о ней самой, Крит Глассен не заслужил ее поспешных суждений. Она решила загладить вину, хоть и своим способом, не извиняясь напрямую:

— Вы правы. Вид с Экклессиата действительно завораживающий. Часами можно смотреть на движение мотокинетов вдалеке, на рельсы…

— Я рад, что вы, как и я, находите в обозрении радость.

Тон Глассена ничуть не изменился, и трудно было понять, искренен ли ее собеседник на самом деле. Повисла неловкая, долгая пауза, которую Атали не хотела прерывать, на мгновение действительно заинтересовавшись видом настолько, что мужчины рядом словно и не было.

— Не смею более досаждать вам, младший инспектор. Передавайте привет эфориану Зену Веналису, — Глассен прервал эту паузу не сразу, словно позволяя девушке смотреть столько, сколько потребуется, и только когда она действительно затянулась на добрые несколько минут, спросил: — Уже успели познакомиться с вашим непосредственным начальником, кстати?

Ответ Атали последовал незамедлительно:

— Успела.

— Достойный человек. Если бы весь Экклессиат разделял его самоотверженность и преданность родине, кто знает, где бы мы могли оказаться…

Атали не знала, каким человеком был эфориан. Все, что она знала, — что он руководил ее отделом, а отделы насчитывали обычно от нескольких сотен до нескольких тысяч человек, и руководил успешно: в первую десятку отделов после всех выборных процедур должны были попадать только самые достойные люди.

Равно как и не имела понятия о том, как поддержать разговор с этим человеком дальше, что сказать и что ответить, но, на ее счастье, ей и не пришлось. Крит Глассен положил этому странному, на ее взгляд, диалогу конец. Сдержанно кивнув и поправив борта своего плаща, он затушил недокуренную сигарету о край парапета, развернулся в сторону выхода и мерно зашагал к нему почти с солдатской выправкой.

Глава 2 РЕГЛАМЕНТ

Семьдесят первый этаж встретил девушку тихой, приглушённой жизнью, присущей многим, но далеко не всем этажам Экклессиат-Тауэр. Атали задумчиво шла по коридору, глубоко засунув руки в карманы брюк, и её нарочитая, чуть сутулая расслабленность не вязалась с лихорадочной дробью в груди и беспокойными мыслями о Глассене. Кто он? Откуда знает так много? Вопросы, пока оставшиеся без ответа.

Слева от неё, за широкими панорамными окнами, простирался Миракл-Сити — выверенный бронзовый чертёж, широким слоем распластанный на дне купола.

Короткие платиновые волосы девушки, холодным, почти резким отсветом контрастирующие с тёмной тканью пиджака, колыхались в такт шагам; одна широкая прядь свободно падала на лоб, а другая была небрежно заправлена за ухо. Форма сидела на её стройной фигуре весьма свободно: строгий, тёмно-серый, почти чёрный универсальный костюм. Рукава пиджака были удивительно небрежно закатаны для сотрудника Бюро, и так же провокационно и демонстративно виднелись безупречно белые манжеты рубашки, белые, как хирургический бинт, наложенный на рану. На рану, которую она никому не показывала. На плече, тем не менее, по всем стандартам Бюро была закреплена коричневая кожаная повязка с медным рельефным символом — Оком Бюро Обозрения. Атали пока не чувствовала, что заслужила право его носить.

Вспышка неестественного цвета за стеклом перехватила её внимание, и она замерла на месте. По самой верхней линии Гранд-Рейла — широкой артерии, предназначенной по большей части для служащих Экклессиата, — с рёвом неслась стайка мотокинетов. Модифицированные корпуса моторейлов кричали ядовитой, яркой расцветкой, переливающейся жидким блеском под лучами искусственного солнца Зенита. Машины мчались наперегонки, полные бунтарской, дикой энергии, словно насмехаясь над строгими порядками города внизу. Ясные голубые глаза девушки, спокойные, но с тенью мечтательной отстранённости, тотчас же стали неотрывно следить за процессом. Зрелище отозвалось в ней сложной, буйной гаммой эмоций, трепетом и недовольством.

— Младший инспектор? Атали Найту?

Незнакомый мужской голос, прозвучавший неожиданно близко, заставил её вздрогнуть. Она выдернула руки из карманов и обернулась. В нескольких шагах стоял мужчина в такой же форме, впрочем, куда более обжитой и ладной. Встретив его взгляд, Атали постаралась ответить прямым, спокойным ожиданием. На этот раз инстинкты не взяли над ней верх.

Мужчина чуть улыбнулся, ободряюще и мягко.

— Это ведь вы? Я — Фил Трастас. Мы с вами будем работать вместе. Первый отдел, д-да, а я ваш… напарник.

Атали коротко кивнула, одним резким, отрывистым движением, от которого свободная прядь качнулась у виска.

— Атали. Да. — Голос у девушки вышел значительно тише, чем ей хотелось; беспокойные мысли о таинственном индустриархе всё никак не выветривались из головы.

— Рад знакомству. Мне сказали вас встретить, — произнёс он, и его взгляд скользнул за её плечо, к окну. Атали обернулась, но там, где только что сверкали ревущие мотокинеты, теперь тянулись лишь пустые, молчаливые рельсы. — Да уж… да… Хорошо, что первый отдел работает с морским транспортом. Начальники, поди, уже отчитывают семьдесят вторых за безобразие на рельсах!

Она не успела найти ответ. Фил кивком указал в глубину длинного, плавно закруглённого коридора. Безупречно чистый холл, казалось, тянулся бесконечно долго, а параллельно ему, с левой и правой сторон, в нишах стен и между тонкими перегородками окон, в клумбах на античный манер, стройными рядами тянулся высокий глубоководный папоротник, неприхотливый и вездесущий.

— Наш офис в той стороне. Получим инструктаж от проктора на сегодня и за дело!

Он двинулся с места, и Атали пошла рядом, негромко цокая тёмно-синими лодочками на низком каблуке по полированному мраморному полу.

Коридор уводил их всё дальше и дальше от крыши, но оставленное Глассеном послевкусие всё так же не давало девушке покоя. Также она вдруг поняла, что шагает не совсем в своей обычной манере, глубоко засунув руки в карманы и чуть ссутулившись — и что со стороны это, наверное, смотрится странно.

Она покосилась, чуть сощурившись, на своего нового напарника. Он шёл чуть впереди, и когда они поравнялись плечом к плечу, Атали, приподнимая подбородок и вставая на носки, стала получше его рассматривать. Здоровенный, массивный мужчина с широченными плечами и грудной клеткой, на которую ткань пиджака натягивалась, точно вторая кожа, показался ей даже выше Глассена. Вот только округло выпирающий живот вкупе с китовым размахом и короткая, мощная шея, почти тонущая в воротнике, делали мужчину больше похожим на здорового морского слона, чем на обычного атланта из Свободного Атлантиса.

Атали перевела взгляд на окна.

— И кому только в голову пришло так неудобно всё устроить? — вырвалось у неё. — Кабинеты, значит, в центре этажа, без единого окна, а коридоры — вот, во всю стену. Любуйся. На других этажах ведь всё по-другому.

Фил обернулся, но, не останавливаясь, на ходу только развёл руками. Кисти рук, которые он до этого держал в карманах так же глубоко, как и она сама, что Атали, несомненно, невольно льстило, поражали размерами, ведь они были крепкими, жилистыми, с толстыми, пухлыми пальцами. Жест вышел просторным, от души.

— А что тут скажешь. Бюро Обозрения должно обозревать. Смотри, хе-х, да любуйся, Атали!

Широкое, округлое, с заметным румянцем на щеках лицо инспектора осветилось яркой, широкой улыбкой, от которой глаза тут же превратились в узкие щёлочки, и вид этот, как будто бы неестественный для человека его профессии, натолкнул её, привыкшую к серым и безэмоциональным гримасам, на не самые светлые мысли.

— Да и кабинеты все в центре почти что вплотную друг к другу стоят. Где стена, где перегородка, а где вообще без дверей. Зайти к коллеге — два шага. Удобно же.

Атали хотела было ответить, что удобно и приятно — это когда есть много света и окна наружу, а не закрытая со всех сторон тёмная коробка, но не стала. Дверь с номерной табличкой уже успела вырасти перед ними, и Фил галантно приоткрыл её перед младшим инспектором, одновременно заведя руку за спину и каким-то неловким, быстрым движением поправив свою шевелюру. Тёмно-каштановые волосы старший инспектор зачёсывал назад и собирал в небольшой пучок на затылке, а виски и бока держал коротко подстриженными. Борода, густая и окладистая, тёмная, с едва заметной рыжиной, закрывала его подбородок, а усы — верхнюю губу.

Убедившись, что осмотрела напарника как следует, Атали вошла первой. В офисе было на порядок оживлённее, чем в почти безмолвном коридоре. Ритмичный, дробный стук печатных машинок, запах старого дерева и бумаги встретили её сразу по приходу. Офис оказался больше, чем показалось младшему инспектору снаружи, и повсюду был заставлен столами — так густо, что сразу и не разобраться, где чей угол. Одни стояли вплотную друг к другу, другие — под углом, третьи — и вовсе были развёрнуты так, словно их в прошлую смену наспех передвинули и теперь почему-то забыли вернуть обратно. Почти на каждом стояла лампа под медным абажуром, и кое-где эти лампы уже горели, выхватывая из общей картины склонённые над бумагами лица.

Фил, проходя мимо одного из столов, улыбнулся какому-то парню и подмигнул.

— Фил, как сам?

Здоровяк только махнул рукой в ответ, увлекая Атали дальше.

Они остановились у ещё одной двери, на этот раз с латунной табличкой вместо номера: «Проктор Эрида Вералу».

Внутри уже собралась целая компания. Пятеро незнакомых инспекторов в таких же костюмах, с похожими повязками, отличавшимися лишь цветом металла, разом обернулись, едва дверь скрипнула. Их взгляды ненадолго приковались к Атали, и инспектор в ответ невольно выпрямила спину, чувствуя, как под этими взглядами проступает её неуверенность. Не страх, скорее незнание, чего ожидать.

За широким столом, заваленным папками и бумагой, среди тубусов и канцелярских принадлежностей, восседала женщина. Проктор Вералу. Сухое, строгое лицо, тёмные волосы без единой выбившейся пряди. На вид женщине было чуть за сорок. Она не выглядела ни сердитой, ни доброй, но сильно уставшей, уставшей так сильно, что усталость эта, казалось, уже вошла в привычку.

— Прошу прощения за опоздание, — Фил на этот раз первым шагнул вперёд; его массивная фигура в дверном проёме сделалась комично неловкой. — Мы…

— Займите места, инспекторы, — перебила проктор, не поднимая глаз от бумаг. — Итак. Основная задача на сегодня — инспекция иностранного судна, прибывшего этим утром. Судно под названием «Улисс», по нашей информации, принадлежит вольному капитану Эвгейну Сомбрину. Экипаж — ориентировочно тысяча пятьсот человек. Стоит в доках Брайкоса.

Атали машинально отметила про себя: Брайкос. Район рабочий, на юге, значит, третье Ребро. Кирпич и фабрики. Она чуть подалась вперёд.

— Документы, разрешения, список основных вопросов Бюро, памятки и всё остальное на ваших столах, — продолжила проктор, не меняя тона. — Ознакомитесь перед выездом. Вопросы? Вопросов нет. Тогда…

Атали опустила взгляд на папку, что лежала перед ней. Бегло пролистала. Страниц было до обидного мало. Имя капитана, страна-производитель судна — Республика Мелюзиния, примерная численность экипажа, размеры и… всё. Ни маршрута, ни манифеста, ни списка портов захода — ничего из того, что обычно прилагается к документам на судно с полутора тысячами человек на борту.

Она подняла руку. Скромно, чуть согнув локоть. Пальцы едва заметно дрогнули.

— Прошу прощения, проктор. Мне кажется, здесь некоторое несоответствие. Капитан — эгиррец, а судно — мелюзинское. И информации собрано до странного мало.

Проктор Вералу подняла глаза. Не со зла, но скорее раздражённо, она выдохнула, словно ей вот уже сотый раз приходится объяснять то, что и так всем присутствующим очевидно.

— Именно этим Бюро и занимается, младший инспектор, — сухо ответила проктор поучительным тоном, от которого у Атали сразу же зачесался затылок. — Мы обозреваем. Изучаем. Анализируем. Ваша работа в том и заключается: как следует проинспектировать судно и предоставить наиболее полную сводку, какую только удастся раздобыть. Если информации мало, значит, прежде вас её никто не собирал. Вы здесь для того и находитесь. Это ваша работа.

Атали коротко кивнула. Внутри что-то сжалось, и она почувствовала неприятный укол: только что при коллегах её якобы уличили в том, что она не способна думать. Но спорить младший инспектор не стала. Просто опустила взгляд в папку, чувствуя, как быстро теплеют щёки.

Повисла пауза, и, казалось, собрание подошло к концу. Где-то в дальнем углу кабинета тихо скрипнул стул.

— Позвольте, проктор, — голос Фила прозвучал мягко. — Имя капитана я уже встречал. Эвгейн Сомбрин. Года три назад. Тогда он капитанил под эгиррским флагом. «Зарница», корабль, кажется, назывался.

По комнате пробежал едва слышный шёпот. Проктор Вералу как-то вся разом напряглась, выпрямилась, и пальцы, что до этого расслабленно лежали на папке, сцепились в замок.

— Эта информация, старший инспектор, — произнесла она сухо, — едва ли имеет к сегодняшней инспекции хоть малейшее отношение.

Фил смолчал. Он не отводил взгляда, но и не давил, решив просто выждать. И, как оказалось, поступил правильно. Прошло несколько секунд, и проктор, совладав с собой, добавила чуть мягче:

— Впрочем, если вы считаете, что это может послужить подспорьем, вам никто не мешает поднять архивы.

— Благодарю, — кивнул Фил.

— На этом брифинг окончен. Попрошу взять документы и приступить к вашим прямым обязанностям.

Инспекторы потянулись к выходу. Кто-то переговаривался вполголоса, кто-то на ходу заглядывал в бумаги. Атали поднялась, прижимая папку к груди, и вышла вслед за Филом.

У дверей прокторского кабинета он остановился и кивнул куда-то в дальний конец зала. Там, у стены, стояли два стола, сдвинутые вплотную друг к другу. На одном из них стояла милая большая кружка с узором в виде цепочки круглых зелёных шариков с лицами, и рядом с ней в одну кучу свалили целую тучу бумаги.

— Вот наше рабочее место, да-да… — сказал Фил. — У тебя стол-то пустой пока, но это пока. — Он улыбнулся, и глаза его снова превратились в щёлочки. — Собирай-ка, Атали, всё, что может пригодиться, а я в архив. Управлюсь быстрее, чем если б мы вдвоём пошли. Жди меня на тридцать третьем, в рельсовом зале. Я скоро!

Он развернулся и зашагал прочь. Его огромная, немного неуклюжая, но при этом удивительно лёгкая в движении фигура, чуть покачиваясь, скрылась из кабинета. Атали проводила его взглядом, потом перевела глаза на своё рабочее место и подошла ближе, после чего тяжело вздохнула, положила папку на стол и принялась собираться.

Глава 3 ПОДЪЁМ

На тридцать третьем была совсем иная картина. Холл, в котором она стояла в ожидании напарника, был частью огромного застеклённого павильона, и весь он, от пола до высокого, искусно расписанного потолка, был пронизан показной роскошью и изяществом, тянущимися до самого дебаркадера, что стелился прямо под навесным полуэтажом. За стеклом на полдесятка метров вниз протянулись десять рельсовых линий и широкие, длинные платформы между ними, и по краям, сверху, на поверхностях квадратных, массивных и длинных колонн, являвшихся подспорьем для павильона, повсюду виднелись сотни рельсовых ответвлений для вертикальной, потолочной и обычной парковки мотокинетов. Не проходило и минуты, чтобы какой-нибудь транспорт не промчался по линиям или не занял парковочное место.

В нишах по обе стороны холла за стеклянными перегородками кипела работа другого ведомства. Сотрудники Бюро Сообщения носили иную форму, более строгую, чем была у инспекторов: тёмно‑синее сукно, высокие воротники, прямые брюки, заправленные в короткие сапоги, и фуражки с лаконичной кокардой. Через плечо у многих висела элегантная кожаная сумка на широком ремне, а на руках всех без исключения — знакомая повязка, но не с оком, а с жезлом-кадуцеем. Атали машинально поправила свою повязку и пошла через холл. Мимо то и дело сновали люди — кто‑то из других Бюро, кто‑то явно из простых жителей Атлантиса, — и многие спускались к перронам. Навстречу ей, рассекая этот небольшой с виду поток, шёл Фил.

Заметить его и впрямь не составляло труда: он возвышался над толпой, огромный, широкий, с неизменной улыбкой, от которой глаза привычно прятались в морщинках.

— А вот и ты, — пробасил он, приблизившись и вручив Атали одну-единственную папку. — Информация по нашему другу. Держи. Я сам ещё не смотрел. Глянешь, пока едем.

Он кивнул в сторону лестницы, ведущей вниз, на платформы.

— Шестая платформа, — уточнил он уже на ходу, и Атали едва поспевала за его широкими шагами.

Спустились напарники поразительно быстро. Внизу Фил остановился у припаркованного ряда моторейлов и выудил из кармана магнитный ключ. Атали подошла ближе и сразу узнала модель: служебный мотокинет класса «Микижа», который весьма часто демонстрировался в учебных пособиях. Но этот экземпляр сильно отличался.

Старший инспектор провёл ключом, и от мотокинета послышалось гудение прежде чем он начал движение в сторону. Атали прищурилась. Контуры корпуса, запомнившиеся ей как весьма плавные, здесь казались несколько жёстче, а линия магнитной подушки — ниже. Задний обтекатель явно меняли, и не на стандартный. Едва ли она понимала все тонкости мотокинетов, ибо сама до поступления на службу в Бюро не водила, но картинки и текст запоминала весьма хорошо.

— Это точно «Микижа»? — вырвалось у неё.

— А? — Фил обернулся с самым невинным видом.

— Модификации. На служебном мотокинете. Это же прямое нарушение. По регламенту можно менять только цвет. И то в пределах утверждённой палитры.

— Ну ты скажешь. — Он пожал плечами, распахивая дверцу. — Цвет‑то как раз по регламенту. А всё остальное — так, настройки для плавности хода.

Внутри пахло кожей и едва уловимым пыльным, металлическим запахом. Атали скользнула на пассажирское сиденье, Фил же устроился рядом и почти сразу запустил двигатель. Приборная доска мигнула, и двигатель отозвался низким, утробным гулом.

Мотокинет плавно снялся с места и легко преодолел плавно идущий волнистой линией съездной рельс, но стоило ему оказаться на основном пути, разгон пошёл стремительный и жёсткий. Они вылетели из дебаркадера сквозь широкий проём будто бы из окна небоскрёба, и перед ними на мгновение распахнулась вся громада Миракл‑Сити: бронзовые шпили, рельсовые артерии, далёкое пятно Зенита. А уже в следующий миг машина нырнула вниз по вытянутому рельсу под дробный, быстрый перестук магнитных захватов.

Атали вжалась в спинку сиденья и, сама того не замечая, вцепилась пальцами в край папки.

Мотокинет продолжил набирать скорость, и рельсовая магистраль под ним, плавно изгибаясь, уводила их вниз, глубже и глубже, точно ныряла под уклон, уклон столь резкий, что от него даже на мгновение перехватило дыхание. В этом стремительном, почти невесомом скольжении Фил не сбавлял хода: он резко, без колебаний перестроился на соседний рельс, обходя какой-то менее расторопный борт, в скользящем силуэте которого едва ли можно было уловить ещё одну «Микижу», и уже через секунду вернулся обратно, не поведя и бровью.

Впереди уже вырастали стеклянные небоскрёбы — местами одинаковые, симметричные, выстроившиеся вдоль широких улиц ровными рядами. Рельсовая дорога всё ещё шла поверху, над крышами, и мотокинет нёсся по ней, лавируя меж высотных зданий.

С разных сторон угадывались особенно крупные строения — штаб-квартиры Бюро. Не то чтобы Атали могла похвастаться, что знает их все, но некоторые узнавались сразу. Экклессиат-Тауэр, конечно же, считался сердцем всего Атлантиса, однако каждое Бюро насчитывало десятки тысяч сотрудников, и этим десяткам тысяч нужны были собственные стены.

Где-то справа проплыл тяжёлый, приземистый бруталистский фасад Бюро Вердикта, а чуть дальше — шпиль Бюро Просвещения с бронзовым глобусом на вершине. Атали скосила взгляд в зеркало заднего вида и отыскала там, среди прочих гигантов, тонкую, изящную полосу — штаб собственного ведомства, небоскрёб Бюро Обозрения. Высотой он, конечно, не мог тягаться с Экклессиат-Тауэр, чей исполинский, почти вавилонского размаха силуэт по-прежнему царил над всем городом, но даже сейчас, с этого расстояния, выглядел вполне себе достойно.

Когда рельсовая дорога наконец поравнялась с крышами, перед глазами Атали замелькали рекламные билборды. Они висели повсюду — на стенах, на перекрытиях, на специальных опорах вдоль рельсов.

«Амброзиум Сода» — глянцевый щит с пузырящейся бутылкой янтарного цвета ударил яркой вспышкой слева, а справа не менее кричаще выпрыгнула «Эврика Электрикс» — молнией, ударившей в лампочку накаливания. Затем промелькнули и «Найкион Сникерс» — пара крылатых молодёжных кроссовок, парящих над мостовой, и «Минотавр Биф Ко.» с бычьей головой и готовыми изделиями. Последним у плавного поворота на юг показался «Компания Детективного Агентства Аргус», или просто КДДА: с узкими, вертикальными, даже пугающими глазами, затесавшимися между слов.

Последний заставил её ненадолго задержать взгляд, пока билборд не скрылся за поворотом рельса.

Когда-то, ещё до поступления в учебный корпус Бюро Обозрения, она раздумывала над тем, чтобы пойти к ним. Частное сыскное агентство, никакой бюрократии, никаких прокторов и эфорианов над душой. Она даже запомнила адрес их конторы в Кинассе, неподалёку от места, где сейчас и проживала. Но в итоге выбрала государственную службу. Как ей тогда казалось, да и кажется до сих пор, будь то мясные корпорации или детективные конторы, всё равно нет-нет да управляются индустриархами. А среди них, как она привыкла думать, достойных людей не водится. Один её сегодняшний знакомец на крыше был тому подтверждением.

Она тряхнула головой, отгоняя мысли, и опустила взгляд на папку, которую вручил ей Фил. Та поддалась с тихим, сухим треском. Атали откинула картонную обложку, и в нос ударил запах старой бумаги. Первый лист — стандартный формуляр с шапкой Бюро Обозрения, датой трёхгодичной давности и грифом архивной копии. Ниже, убористым печатным шрифтом, шли столбцы сухих цифр.

«Зарница», судно под вольным флагом, малый фрегат эгиррской модели, переделанный и модифицированный. Триста двадцать человек экипажа. Водоизмещение, длина корпуса, количество палуб — цифры прыгали перед глазами, не желая складываться в осмысленную картину. Атали подавила зевок и уже готова была перевернуть страницу, как вдруг задержалась.

На развороте виднелась зарисовка. Не фотография, а именно рисунок, выполненный твёрдой и уверенной рукой чертёжника, не иначе. Художник изобразил судно в трёхчетвертном ракурсе, стоящее в доке. Обводы корпуса, грубые, угловатые, с выпирающими рёбрами броневых пластин, производили впечатление не изящества, а какой-то хищной, притаившейся угрозы. Носовая часть выдавалась вперёд тяжёлой, покатой формой, под которой угадывались затемнённые иллюминаторы, и вся конструкция разом напомнила Атали оскаленный череп, нечеловеческий, звериный, с широкими скулами и пустыми глазницами.

Она тронула Фила за рукав и молча развернула папку в его сторону. Старший инспектор скосил взгляд, хмыкнул.

— А, «Зарница». Видел я её вблизи, года три как раз. Не такая уж и страшная, как тут намалевали. Размером не вышла. Вот «Иллинойс» или «Миссури» — те да, абиссалы будь здоров, а эта так, малютка.

Атали перевернула страницу и упёрлась взглядом в личное дело капитана. Первым в глаза бросилось имя: Сомбрин Эвгейн Скульдфронович. Она мысленно проговорила его по слогам, и имя, чуждое и тяжеловесное, ощущалось точно перемолотое во рту стекло.

Ниже значилось: двадцать семь лет, бывший офицер военного флота Автократии, чин капитана. Службу оставил. Причина не указана. И рядом, на отдельном листе, подколотом к делу, был портрет.

Карандашный рисунок, по-видимому, вышедший из-под кисти того же чертёжника, чуть стёршийся на сгибе. Но даже сквозь эту стёртость Атали смогла разглядеть лицо, от которого не сразу отвела взгляд. Художник ухватил в нём главное — больше не правильность черт, а неуловимую хищническую энергию, что сквозила в каждом штрихе. Глаза, даже в графите, казались пронзительными, почти светящимися, с чуть приспущенными веками, придававшими взгляду выражение опасного азарта. Тяжёлая челюсть, широкие и высокие скулы, прямой крупный нос, хорошо гармонирующий с общими, грубыми, бойцовскими чертами, и высокий, пересечённый парой неглубоких мимических морщин лоб. Нарочито небрежная, с хаотично зачёсанными вверх прядями шевелюра дополняла общий вид человека, будто бы только-только закончившего мордобой.

Атали хмыкнула себе под нос и резко захлопнула страницу с портретом.

— А почему рисунок? — спросила она, чуть поведя плечом. — Не фотография?

Фил пожал плечами, не отрываясь от управления.

— Сейчас-то многие на фотографию переходят, но всего ничего назад она считалась крайним Реликтом. Да и сейчас — сама знаешь, в наших отчётах разрешена субъективность. Творческие вольности. На то нас и посылают на одно дело по несколько инспекторов, чтобы каждый свою сводку вёл.

Атали покачала головой и вновь открыла страницу с именем. Палец скользнул по строчке.

— Сомбрин Эвгейн Скульдфронович, — прочла она вслух, пробуя слова на вкус. — У всех эгиррцев такие имена?

Фил коротко усмехнулся.

— Ты не из Миракл-Сити, да?

— Я из Миракл-Сити, — сухо ответила она, но слукавила.

— Ну, я в смысле — не из местных. У нас тут в Брайкосе, да и не только, куча иностранных коммун. Эгиррцы, мелюзинцы, йеманжийцы — кого только нет. И да, у эгиррцев имена такие. Вот это последнее, — он на мгновение оторвал руку от приборной доски и ткнул пальцем в воздух, — что-то вроде кланового имени. Как оно у них там работает, я не силён, не разбираюсь.

Атали ещё раз пробежала глазами по строчке, потом решительно перевернула страницу и углубилась в манифест груза. Ткани. Металлические сплавы. Консервированные продукты. Медицинские инструменты. Список тянулся ровный, скучный, без единой подозрительной позиции. Цель визита — торговля и обмен информацией. Рутинная, ничем не примечательная формулировка, какую пишут в девяти из десяти деклараций.

Она уже собиралась закрыть папку, когда взгляд зацепился за список получателей. Среди прочих значилась «Тартар Ойл» — одна из крупнейших компаний по добыче топлива за пределами купола. Атали вспомнила, что где-то неделю назад, читая новостную сводку, наткнулась на заметку: Бюро Вердикта готовит решение о национализации этой компании. Резонансное дело, о котором говорили во всей столице и, конечно же, наверняка в офисах многих, если не всех, Бюро.

Атали свела брови и хотела было углубиться в бумаги дальше, но мотокинет слегка тряхнуло, и она подняла глаза. Папка сама собой захлопнулась на коленях.

На них не менее стремительно, чем нёсся моторейл, надвигался Брайкос, красуясь всем своим кирпичным нутром. После стерильного блеска Маннорриона, после павильонов ар-деко и стеклянных шпилей городская застройка района казалась на порядок плотнее, будто бы и воздух здесь замесили на красной пыли и заводском дыму. Дома вырастали прямо напротив рельсовых опор, громоздились друг на друга, образуя живописное и пёстрое разнообразие всех оттенков красного, коричневого и бурого. Где-то ряды тянулись ровно, почти симметрично, а где-то разбегались кривыми улочками, ныряли под арки и выскакивали с другой стороны уже совсем иным цветом. В общем и целом район напоминал медленно складывающуюся в единый пазл мозаику.

Вдали, над неровной линией крыш, также вырисовывались контуры заводов. Трубы, башни, мостовые краны, леса промышленных гигантов и малых фабрик. Один из таких громоздких силуэтов младший инспектор узнала сразу. Завод «Панацея Кемикал Ко.» надвигался прямо по курсу, пока они скользили по рельсам: приземистый, с длинными цехами и высокими трубами, из которых сочился бледный, едва заметный дымок. Атали знала это место, да и саму компанию тоже. Знала по нескольким причинам сразу, и ни одну из них сейчас не хотелось доставать из памяти. Она плотно закрыла папку, прижала её к груди и отвернулась, уставившись в противоположное окно.

На смоляных, почти непроглядно чёрных крышах громоздились водонапорные башни, а рядом с ними, к её удивлению, голубятни. Маленькие, наспех сколоченные деревянные домики, где-то покосившиеся, где-то свежевыкрашенные, попадались с удивительно завидной частотой. Самих птиц видно не было, да и хозяев тоже, но голубятни стояли почти на каждом пятом доме, и Атали поймала себя на том, что невольно высматривает следы перьев.

Тем временем улицы, удалённые от рельсовой магистрали, жили своей, неторопливой жизнью, и младший инспектор, не найдя следов птиц, переключилась на иные виды. На белые полотна бельевых верёвок, что растянулись меж домами и время от времени покачивались от небольшого дуновения ветра, создаваемого движением мотокинетов, и вид этого бесконечного мелькания казался успокаивающим.

Ещё дальше от магистрали, на улицах, где кирпичные дома не превышали трёх этажей, без конца мелькали фигуры: одни играли прямо на мостовой, другие сидели у дверей домов на высоких крыльцах, провожая проносящиеся вверху мотокинеты взглядами. Кто-то и вовсе, привалившись спиной к дверному косяку, мирно читал газету, не обращая на шум магистрали никакого внимания. Затем Атали скользнула взглядом по окнам ближайшего от рельсов здания: в одном громко ругалась пара, отчаянно жестикулируя, а в другом какая-то толстая женщина в фартуке месила тесто на кухне, в третьем же странный бородатый мужчина в майке просто сидел и пялился в стену. Кирпичные соты ненадолго, но овеяли девушку ностальгическими воспоминаниями о собственном доме.

Погрузиться в них не дала мелькнувшая у поворота броская вывеска: «Брайкос Дэйли Аул». Местная газета. Бурая сова на сером фоне рядом с высокими буквами. Когда вывеска и выразительное, отличающееся белым камнем на фоне красной мозаики здание оказалось позади, Фил наконец нарушил тишину.

— Ну что, Атали, — пробасил он, не отрываясь от управления, — как душу отводишь после смены? По театрам ходишь? Чейнджболл? Вперёд, Доджерс, вперёд?

Она покосилась на него. Фил ухмылялся своей вечной, щекастой ухмылкой.

— Или, — он хитро прищурился, — любишь вкусно поесть? Я тут знаю одно место, всего за десять сантимов — такие хот-доги делают… лучшие в Брайкосе! Или есть тут ларёк с книшем неподалёку, тоже отменный. Да, опоздаем слегка на инспекцию, но кто нас хватится, хе-х!

Атали улыбнулась, кажется, впервые за всю дорогу.

— Ты сам из Брайкоса, Фил?

Он хмыкнул, чуть смущённо, и потёр шею свободной рукой.

— Ну да. А как догадалась?

— Акцента твоего не слышу, но уж больно рьяно за район ратуешь.

Фил на мгновение замер, потом расправил плечи и выдал уж очень нестандартным, неестественным для него говором, с явным акцентом:

— Брайкос однажды в сердечке — Брайкос в сердце навсегда. — И тут же подмигнул. — Самый душевный район, что ни говори. Я серьёзно!

Атали покачала головой, всё ещё улыбаясь.

— А мне Кинасса нравится.

Фил открыл было рот, будто хотел возразить или спросить что-то, но осёкся. Промолчал. Вместо того чтобы допытываться, он протянул руку к приборной доске и щёлкнул тумблером. Салон мотокинета наполнило шипение, сквозь которое прореза́лся бодрый, звонкий голос ведущего:

— Доброе утро, Миракл-Сити! Вы на волне 76.1, и с вами ваш неподражаемый Алет Хердас! Это «Семь-Шесть», и мы не врём, даже когда шутим! А шутим мы часто — особенно над теми, кто шутки эти заслужил. Сегодня в программе: новости вечного города под куполом и, разумеется, музыка, от которой ноги сами просятся в пляс. Не переключайтесь, друзья мои, и помните: правда — как хороший реликтовый джаз, её не заглушить!

Последние слова ведущего потонули в треске помех, и тут же грянула звучная мелодия: энергичный электросвинг с трескучим, почти индустриальным битом. Атали невольно качнула головой в такт и покосилась на Фила. Тот уже прибавил громкость и, чуть ухмыляясь, бросил ей:

— Отличный парень. Слушаю его каждую смену. Иной раз больше правды скажет между двух пластинок, чем всё наше Бюро Просвещения за неделю.

Музыка заполняла салон, не давая мыслям вновь уползти в сторону папки и завода «Панацеи». За окнами кирпичная мозаика Брайкоса к этому времени постепенно начала редеть, дома расступались, и впереди, всё ещё далёкое, но уже подавляющее своей громадой, вырастало Третье Ребро.

Исполинская дорога в небеса, широкая металлическая полоса, рвущаяся сквозь горизонт к Зениту, — одно из четырёх титанических Рёбер, на которых держался весь купол Миракл-Сити. Его основание, шириной в пятьсот метров, врастало в фундамент города где-то далеко внизу, а вершина уходила на два с половиной километра ввысь, к самому Кольцу, истончаясь до метров ста, не больше. Но даже там, наверху, оно оставалось невообразимо массивным. Поверхность Ребра отнюдь не была гладкой — её покрывали рельсовые магистрали, опоясывающие конструкцию прямыми прогонами, уходящими вертикально вверх. По ним, крошечные на фоне этой глыбы, скользили огни мотокинетов, и вид их лишь подчёркивал чудовищный, гекаторхейрический масштаб.

В теле самого Ребра располагались многочисленные доки-ангары. Огромные ниши, вырезанные прямо в поверхность металла, одни с герметичными воротами, другие распахнутые настежь, зияли на разной высоте. Вокруг них, в небесной выси, выстраивались целые леса подвесных конструкций, служивших подспорьем для транспортировки между рельсовыми магистралями и непосредственно складскими помещениями отдельных доков. Всё это хаотичное нагромождение гудело, лязгало, перемигивалось сигнальными огнями, но до Атали доходило лишь приглушённым, почти незаметным на фоне шума остального города эхом. Рёбра, от которых веяло индустриальной мощью не хуже, чем порой несло от очередного предприимчивого индустриарха жадностью, были одним из многочисленных, но жизненно необходимых чудес Миракл-Сити, без которого купол и все живущие внутри него люди не прожили бы и часа.

Фил сбавил ход и плавно перестроился на так же плавно отходящий кривой линией вбок рельс. Мотокинет стал постепенно замедляться по мере того, как широкая магистраль мерно поднималась вверх.

— Нам в двадцать седьмой, да? — пробасил Фил, убавляя радио и поворачиваясь к напарнице. Та подтвердила коротким кивком.

Теперь, когда до места оставалось не больше двух минут, Атали ещё больше занервничала, чувствуя мандраж перед предстоящей проверкой судна. Её первого дела.

Глава 4 ОБЪЕКТ «УЛИСС»

Мотокинет сбросил последние обороты и, плавно качнувшись на магнитной подушке, замер у края широкой платформы. Фил откинул дверцу первым, а Атали вышла следом, поправляя папку под мышкой, и сразу почувствовала, как здесь, на этой высоте, изменился воздух. Ощущался он холоднее, и в нём чувствовался металлический привкус.

Платформа казалась просто огромной, находясь прямо напротив целого ангарного зала, врезанного в тело Третьего Ребра на высоте около пятисот метров от основания. Высокая металлическая трасса продолжала виться в небо, и там, вверху, лязгали мостовые краны и мигали сигнальные огни, видневшиеся за широким и длинным козырьком дока. На самой платформе, помимо пустых контейнеров, стоящих рядами, тянулись и не столь стройные стайки припаркованных мотокинетов.

— Ничего себе, — вырвалось у Атали.

Фил проследил за её взглядом и усмехнулся.

— А ты как думала. Прибытие любого талассьера, эмпориата, вольного капитана, называй как хочешь, это целое событие. Каждому такому прибывающему кораблю оказывают особый приём. Сама видела на брифинге: нас пятеро для такого дела, а ведь это только наш отдел. — Он кивнул в сторону группы чиновников, что выгружалась из соседнего «Шэда». — А ещё Сообщение, Сохранность, Благоденствие…

Атали тем временем любопытства ради подошла к краю платформы и глянула вниз. Город стелился под ними как на ладони: бронзовая, сверкающая плита, исчерченная огнями рельсовых магистралей, с крошечными, игрушечными небоскрёбами. Отсюда, с полукилометровой высоты, даже Экклессиат-Тауэр казался не более чем изящной шпилькой, тянущейся к Зениту. Умопомрачительный вид, пожалуй, даже лучше, чем с крыши, где Атали стояла утром, невольно напомнил о словах Глассена. Может, ей и стоило-таки сходить на экскурсию. Ведь какой, наверное, захватывающий вид открывался оттуда?

Недолго задерживая взгляд на городе, она покосилась левее, туда, где клин Ребра обрывался и начиналось стекло. За прозрачной стеной, толстенной преградой купола, висела непроглядная синева — не совсем чёрная, но близкая к глубине этого мрачного цвета, и до того густая, что взор словно проваливался в неё, не находя ни дна, ни проблеска. Холодная, вечная ночь океана, сравнимая лишь с кромешной тьмой дрёмы. Справа было то же самое. Ребро словно вгрызалось в саму бездну, и платформа, на которой они стояли, казалась крошечным островком металла и света между городом и бездной.

— Атали.

Голос Фила выдернул её из задумчивости. Он как раз перешагивал массивную, широкую полосу подъёмных дверей, скрывавшихся в пазе, растянувшемся на добрую сотню метров.

— Быстрее сделаем работу, больше времени останется на перекус и прочие дела, хе-х!

Они двинулись вперёд. Первый блокпост встретил их через сотню метров, там же были и полицейские в тёмной форме с короткими электрическими дубинками на поясе. Старший, сутулый мужчина с въедливым взглядом, долго вертел в руках удостоверения, потом молча кивнул и отступил в сторону. Пока их проверяли, Фил вполголоса пояснил:

— Как ты знаешь, здесь, на внутренней стороне, за безопасностью следит Полицейское Бюро. А вот с той стороны, — он махнул рукой куда-то в толщу Ребра, — уже Ограждение. Пограничники. Армия.

Когда с формальностями было покончено, инспекторы пошли вглубь, минуя перегородку за перегородкой. Везде кипела работа. Мостовые краны, лязгая, перемещали контейнеры. Грузчики в экзоскелетах, с гидравлическими баграми наперевес, ловко направляли грузы в пасти грузовых лифтов. Многочисленные сотрудники Бюро Процветания едва ли поспевали сверять грузовые манифесты.

Наконец, миновав просторные грузовые залы и десяток арок, они вошли в длинный герметичный коридор. Здесь было тише: только ровный гул вентиляции да собственные шаги, отдающиеся от металлических стен. Атали, ускользнув от шума вместе с напарником, не теряя времени решила уточнить:

— Как вообще должна проходить процедура? Я читала инструкции, но…

Фил обернулся на ходу.

— Инструкции инструкциями, а работа у нас, Атали, творческая. Да-да, не смотри так на меня, честно тебе говорю. — Он улыбнулся. — Шаблоны есть, протоколы тоже. Но никто не осудит инспектора за чуточку креативности. Главное — наблюдать, подмечать, сопоставлять, записывать, и чтобы как можно больше деталей не ускользнуло от тебя.

— А чем в таком случае занимаются сотрудники других Бюро, если за нами инспекция? — Атали чуть нахмурилась.

— У них своя работа. Никто не хочет, чтобы с корабля принесли заразу или запрещённый груз. Сохранность своё делает, Благоденствие своё, полиция своё. Наша же работа — обозревать, видеть как можно больше и собирать информацию, которой потом смогут воспользоваться все остальные. Думай о нас как о глазах и ушах и иногда о мыслителях Атлантиса.

Атали поджала губы. Потом спросила резонно:

— А что, у других Бюро нет глаз заметить что-то очевидное?

— Есть, — кивнул Фил. — У полицейских даже собственные инспекторы имеются, детективами зовутся. Но считается, что мы даём независимую, чистую информацию. — Он остановился на мгновение, подбирая слова. — Скажем, Бюро Благоденствия сделает вывод, что какой-то вот груз выгоден и налоги с него пойдут в казну. Бюро Ограждения — что корабль не боевой и угрозы нет, но всё равно будут стоять на страже и не дадут никакому загулявшему матросу проникнуть через Ребро. Каждое Бюро, понимаешь ли, тянет одеяло на себя. А мы — мы должны смотреть на всё в целом, объективно, широко и честно.

Атали только хмыкнула в ответ. К этому времени коридор закончился, и перед ними возникла последняя дверь — массивная, с герметичным уплотнителем по краю. Фил нажал на рычаг, и створка подалась с низким, утробным выдохом.

За ней обнаружился совсем не коридор и не очередная перегородка, а шумный, лязгающий зал, такой обширный, что Атали на мгновение замерла на пороге.

Предшлюзовой зал можно было с уверенностью назвать сердцем двадцать седьмого дока. Высотой в три десятка метров, он тянулся вглубь Ребра метров на сто, а в ширину и вовсе терялся во все восемьдесят, не меньше, — образуя весьма широкое пространство. Зал, однако, не предназначался для подводных кораблей, как некоторые сухие доки Ребра; он обслуживал их, оставляя могучих металлических исполинов снаружи, в пучине океана. Пол устилали рельсы для грузовых тележек, и целая армия грузчиков в экзоскелетах сновала туда-сюда, перемещая контейнеры от основного шлюза к накопительным рядам. Чуть поодаль, у запасного шлюза поменьше, всё было устроено скромнее: там принимали одиночные контейнеры, которые как появлялись с лязгом, так и уходили куда-то вглубь складов, чтобы затем оказаться в руках исполнительных и трудолюбивых работяг.

Слева от входа, сразу у стены, Атали заметила медицинскую зону — ряд стеклянных кабинок с кушетками и оборудованием на службе Бюро Сохранности. Здесь, вестимо, экипаж «Улисса» должен был проходить санитарный досмотр.

Пространство же сверху рассекал широкий металлический мост. Он крестом сходился к центру зала, нависая над грузовым этажом, и держался на мощных опорах, по которым змеились трубы дренажной системы. К мосту с нижнего уровня вели четыре лестницы — по одной на каждый луч. А над грузовым шлюзом, там, где мост упирался в дальнюю стену, блестели массивные двери пассажирского шлюза. Именно туда, на верхний ярус, Атали вместе с напарником и направились.

Но не сразу. Ведь стоило Атали только пересечь порог, как она снова остановилась, уловив даже через такую длину знакомый силуэт, и ещё один.

У дверей пассажирского шлюза, опершись локтями на перила моста и глядя вниз на суету зала, стояли двое. Крит Глассен, её утренний знакомец с крыши Экклессиат-Тауэр, и другой, совершенно иного склада.

— Атали, — голос напарника прозвучал над ухом. — Чего застыла? Давай-давай!

Атали засеменила за Филом, не сразу замечая, как к ним пристроились несколько молчаливых охранников в форме Бюро Ограждения.

— А эти… зачем? Охрана? — спросила она.

— Ага. Они нас сопровождают и защищают. Таковы правила.

Атали хотела было ответить, что защита ей совсем не помешает, но тут заметила, как к Глассену и второму человеку подходили ещё двое — в таких же, как у неё, тёмных костюмах, с такими же повязками на плече. Инспекторы Бюро Обозрения.

Она заметно ускорила шаг и, пока они делали круг, чтобы подняться по ближайшей лестнице на мост, спросила:

— Ты их знаешь?

— Кого? А, этих. — Фил мельком глянул вверх. — Инспектор Ион Райзис и старший инспектор Тантал Мастерен. Из смежного отдела. Грешков за ними не водится, работают, говорят, на совесть.

Атали ускорилась. Ей хотелось быть первой, кто заговорит с этими двумя, кто задаст вопросы — и Глассену, и его спутнику, которого она не сразу узнала. Но Фил мягко поймал её за локоть.

— Не надо, Атали. Наши коллеги уже беседуют с ними. Грубо будет встревать сейчас. Да и работа у нас конкретная: инспектировать корабль, а не людей. Успеешь ещё познакомиться… О, хе-х, с капитаном.

Именно так. Капитаном. Ни Фил, ни Атали не признали в спутнике Глассена вольного капитана сразу, а только когда приблизились на достаточное расстояние и тот водрузил фуражку на голову.

Капитан Эвгейн Сомбрин оказался совсем не тем широкоплечим бугаём, какого она рисовала в воображении, разглядывая портрет ранее. Ростом около ста семидесяти пяти сантиметров, мужчина, тем не менее, по виду обладал жилистой крепостью, угадывавшейся в скупой, пружинистой точности движений. Портрет на удивление хорошо передал его глаза, но не захватил только главного — цвета. Пронзительные ярко-голубые глаза даже с такого расстояния источали опасный, пронзительный блеск.

Кроме того, за время плаваний он, похоже, приобрёл совершенно новую моду и успел отрастить густые бакенбарды тёмного цвета, плавно переходившие в лихо закрученные усы. При этом вольный капитан оставил подбородок чисто выбритым, и этот резкий контраст — пышный верх и голая кожа подбородка — придавал его широкой улыбке что-то пиратское и вызывающее.

Одежда вольного капитана довершала и без того разноплановый образ. Длинный чёрный тренчкот двубортного кроя был распахнут, открывая застёгнутый на все восемь золотистых пуговиц китель с поднятым воротником. Через плечо шёл узкий ремень портупеи со звездой из тёмного металла; на широком же армейском поясе поблёскивала латунная пряжка с вензелем и геральдическим орлом. Брюки-карго, заправленные в высокие походные сапоги, имели добрый десяток складок и потёртостей. Не так Атали представляла себе капитана, разглядывая того с ног до головы.

Она дёрнула было рукой, но сдержалась. Фил говорил с ней спокойно и рассудительно, и в его голосе инспектор не уловила ни капли желания её унизить, наоборот, звучало нечто похожее на отеческую заботу.

— Ладно, — выдохнула она, провожая взглядом четвёрку на мосту. — Идём на корабль.

Они двинулись к дверям пассажирского шлюза. За их спинами, внизу, всё ещё продолжал лязгать и гудеть док. А где-то там, снаружи, за толщей металла и стекла, в ледяной чёрной воде мерно покачивался «Улисс», дожидаясь прихода инспекторов.

Глава 5 ВСКРЫТИЕ

Пассажирский шлюз «Улисса» — герметичный тамбур с мягким янтарным освещением, одинаковый и симметричный — пролетел почти незаметно. Только Фил почему-то решил переброситься парой слов с каким-то мужчиной, стремящимся попасть с корабля внутрь дока, и, разговорившись с ним на мелюзинском, что стало для самой Атали неожиданностью, черкнул пару строк в свой журнал инспекции.

Когда последняя переборка с тихим шипением ушла в стену, Атали на мгновение зажмурилась. Они оказались на верхнем ярусе двухэтажного атриума, и вид, открывшийся им, показался ей неожиданно… потрясающим.

Просторно. Без холодного налёта структурной практичности, царившей в двадцать седьмом. Здесь царствовал ар-нуво, мелюзинский шик, едва ли поддающийся описанию. Две красивые спиральные лестницы по обе стороны высокой палубы соединяли этажи. Кованые перила с изображением переплетённых стеблей водорослей, вызолоченных и плавно изгибающихся, точно живые, плавно огибали мозаичные ступени цвета морской волны и заканчивались высокими опорными балясинами с небольшими статуэтками-навершиями. Стены были обиты деревянными декоративными панелями, инкрустированными ячейками перламутровых фигур, огранённых витиеватыми линиями золочёной бронзы, — мотивы каких-то неизвестных Атали глубоководных цветов и лилий, распустившихся в вечной темноте. В нескольких нишах, подсвеченных мягким светом, стояли небольшие скульптуры: женщины с рыбьими хвостами, изваянные из тёмного, почти сравнимого с бездной океана камня.

Главным украшением атриума, похоже, была люстра. Огромная каплевидная конструкция словно бы растеклась по высокому сводчатому потолку, повторяя форму плоского пламени. Внутри неё, словно живое сердце, пульсировал биолюминесцентный свет — порой сине-тёмный, холодный, порой голубовато-зелёный, переливающийся, медленно движущийся, точно прозрачное существо со множеством щупалец, одиноко танцующее в необъятной толще воды. В комнате свет от люстры всё равно рано или поздно смешивался с более тёплым янтарным свечением, что струилось из стилизованных под раковины бра на стенах, и тем самым создавал ощущение, что атриум находится не внутри стального корпуса, а в неком старинном особняке, какие могли позволить себе только богачи, живущие на холмах Модести-Вердж.

— Ох, ничего себе... — выдохнул Фил, задрав голову так, что его мощная шея, казалось, укоротилась ещё на пару сантиметров. — Я много чего видел, много кораблей каких повидал, но это... Ты только посмотри! Ух!

Он вертел головой, разглядывая золотые переливы на перилах и живые огоньки люстры, ничуть не обращая внимания на снующих мимо матросов. А вот Атали, напротив, задержала взгляд именно на них.

Экипаж, по большей части, был одет в простую и практичную форму: носил тёмно-синие кители, прямые брюки, чёрные ботинки. Многие позволяли себе дополнить образ собственным ремнём, галстуком или манжетами. Куда интереснее для Атали был факт, что служащие матросы были разными… Она видела скулы, высокие и резкие на одних, тёплый, золотисто-коричневый оттенок кожи, характерный для южан, у других; мелькали и светлые, почти белые пряди волос, какие нередко встречались у уроженцев севера. Один матрос, проходя мимо, обронил несколько фраз на резком, рубленом языке — явно не мелюзинском. Другой, перегнувшись через перила, крикнул вниз что-то с мягким, певучим акцентом. Но его прервал другой, более резкий голос на родном Атали языке.

— Фил! Фил Трастас! — раздалось откуда-то сбоку.

К ним, чуть нервно поправляя на носу круглые очки в тонкой металлической оправе, приближался инспектор. Длинный, тощий, слегка неопрятный. У него был длинноватый, чуть загнутый книзу нос и надменная ухмылка, которая, казалось, приросла к губам навечно и никому и никогда не уступит места. На руке виднелась знакомая кожаная повязка с Оком Бюро.

— А, Пал! — Фил шагнул к нему и крепко пожал руку. Тот поморщился от крепости пожатия, но стерпел. — Знакомься, это Атали, мой новый напарник. Атали, это Пал Пейджас, старший инспектор и, между прочим, самый… дотошный, хе-х, человек в нашем отделе.

— Да-да, — Пал скользнул по Атали взглядом, больше оценивающим, чем приветственным. — Очень приятно.

— Тебе всё ещё не дали напарника? — хмыкнул Фил, беззлобно, по-дружески.

— Справляюсь сам, — Пал чуть выпрямился, и его ухмылка стала шире. — И, заметь, весьма продуктивно. Вот, взгляни.

Он извлёк из-под мышки толстый кожаный инспекторский журнал, раскрыл его и продемонстрировал страницы, исписанные убористым, бисерным почерком; там легко было углядеть пронумерованные наблюдения, замеры, колонки цифр.

— Десять листов, да-да. Здесь все мои предварительные наблюдения по одному только этому отсеку и общей геометрии корабля.

— Впечатляет, Пал, — Фил пролистал страницы, но было видно, что он делает это скорее из вежливости. — Но скажи, ты хоть раз в жизни видел что-нибудь подобное? Я бывал на мелюзинских кораблях, но этот... — он обвёл рукой атриум, — это нечто особенное. Это же чистое искусство.

Пал кивнул. На мгновение его надменная ухмылка исчезла, уступив место чему-то похожему на искреннее восхищение.

— Ты прав, Фил. Чистейшее произведение искусства, шедевр. Я уже осмотрел корабль снаружи. Знаешь его длину? Двести двадцать семь метров. Двенадцать палуб. Экипаж — ориентировочно тысяча семьсот человек. Я также замерил этот атриум от пола до потолка. — Он сделал драматическую паузу. — Шесть целых и пять десятых метра. Два яруса. Великолепная работа.

— Это, конечно, круто, Пал. Спору нет. Но, — Фил наклонился чуть ближе, и его голос сменился шёпотом: — ты ещё не видел самого интересного. Я тут перекинулся парой фраз с одним мелюзинцем из машинного отделения. И знаешь что?

Пал чуть побледнел, словно почувствовал, что сейчас проиграет в этом негласном состязании.

— Двигатели «Улисса» — не атомные, — сказал Фил и, не завершив фразу, всем своим видом показал, что те альтернативные и, по-видимому, какой-то новейший писк моды.

Повисла короткая пауза. Стоящий рядом с Палом угрюмый охранник из Бюро Ограждения, приставленный к инспектору, только хмыкнул.

Пал пошевелил желваками. Казалось, он проигрывает этот раунд, но он вдруг нашёл, чем ответить.

— А название корабля, — сказал он, поправляя очки на носу. — Вообще-то, — он сделал ударение на этом слове, — это L'Ulysse. На мелюзинский манер.

Фил на секунду замер, а потом звонко расхохотался, и его громкий смех эхом разнёсся по атриуму.

— Ха! Ну, Пал, даёшь. Название-то у нас одно, на каком языке ни скажи. А говорим мы с тобой вообще на атлантийском!

И оба почти синхронно повернулись к Атали.

— Ну а ты, младший инспектор? — Фил прищурился. — Что ты уже успела записать?

Проверка, подумалось Атали. Мягкая, почти отеческая со стороны Фила, и более холодная, оценивающая — со стороны Пала. Она перевела взгляд с одного на другого, захлопнула свою папку и, спокойно глядя Филу в глаза, серьёзным голосом произнесла:

— Я сделала самое важное на данный момент наблюдение. За последние три года у капитана этого корабля успели отрасти очень знатные бакенбарды.

Фил опешил на секунду, а потом снова захохотал — ещё громче, на этот раз с хрипотцой, от всей своей широкой души, помещавшейся в не менее широком теле. Пал же сдержанно улыбнулся вежливой, тонкой улыбкой, но даже сквозь неё Атали заметила, как уголки его губ всё-таки дрогнули, выдавая невольное удивление.

Инспектор-всезнайка поправил съехавший галстук и кашлянул в кулак. Улыбка сползла с его лица, уступая место привычной сухой гримасе.

— Ладно, пошутили и хватит, — произнёс он, захлопывая свой инспекторский журнал перед коллегами. — Байас и Лессос уже взяли на себя палубы вооружения, а я направляюсь на мостик. По уставу инспектор вправе досматривать все общественные и технические отсеки судна, однако личные покои экипажа, равно как и покои капитана, не могут быть объектом инспекции без соответствующего решения Бюро Вердикта и заверенного одобрения от Бюро Ограждения. Надеюсь, напоминать никому не нужно.

Атали свела брови.

— Но ведь именно там, — сказала она, — в личных покоях и может прятаться контрабанда? Логично же?

Пал перевёл на неё чуть строгий взгляд поверх очков.

— Бюро Ограждения, младший инспектор, в достаточной мере квалифицировано, чтобы не допустить проникновения ничего запрещённого в Миракл-Сити. У них свои протоколы. У нас свои.

Фил хлопнул себя по колену.

— Ну, значит, мы с напарницей возьмём трюм, — сказал он. — Грузы проверим, манифесты сверим. А тебе удачи на мостике, Пал!

Тот кивнул, попрощался лёгким наклоном головы и зашагал прочь, а угрюмый охранник, что стоял с ним рядом, двинулся следом.

Фил подмигнул Атали и махнул в сторону лифтов; они двинулись в путь через атриум, время от времени расспрашивая снующих мимо матросов. Один из них на ломаном англике объяснил, что в самом конце палуб имеется по одному, так что найти их не составит труда.

Пока они шли, Атали то и дело ловила обрывки чужой речи. Мягкий, певучий мелюзинский сменялся резкими, рублеными эгиррскими фразами; где-то она слышала и мараббеккский говор, мелодичный, южный, с перекатами гласных. Учебные пособия как будто бы не говорили всей правды или попросту устарели: её-то готовили к тому, что обычно экипаж говорит на языке своей страны, а здесь, на «Улиссе», как, наверное, на всех кораблях вольных капитанов, всё, по-видимому, было устроено иначе.

Лифт, встретивший их точно в самом конце атриумной палубы, оказался не таким уж и тесным, каким ожидала увидеть инспектор, но с меньшим блеском и шиком, с голыми металлическими стенами и тусклой лампой под решёткой. Фил дёрнул рычаг, вставая рядом с косо смотрящими на него матросами, а рядом стала Атали, и только тогда кабина с лязгом пошла вниз, отсчитывая палубы.

Трюмная палуба встретила их холодным, техническим светом и запахом смазки. Не было здесь ни мозаик, ни золотых вензелей: только голый металл, переборки с заклёпками, малые рельсы под ногами и ровный, нагнетающий гул вентиляции. Потолок нависал ниже, чем в атриуме, три с половиной метра, не больше, и от этого пространство казалось бесконечно длинным. Трюм в действительности уходил вперёд метров на сто, а по бокам, у стен, тянулись пронумерованные секции: большие металлические коробки, закрытые решётчатыми воротами, стоящими перед герметичными дверьми малых шлюзов. Секции от первой до двадцатой.

Фил тут же поймал за плечо ближайшего матроса, парня лет двадцати с коротким ёжиком светлых волос, и спросил про старшего на палубе. Тот кивнул и махнул куда-то вглубь трюма.

Пока они шли, Атали, посматривая по сторонам, решила спросить:

— Каков план? Что мне нужно будет сделать?

Фил почесал подбородок и покачал головой.

— Знаешь, я не хочу, чтобы ты, Атали, заскучала в свой первый же день инспектора. Пусть дело тебе запомнится, не будет унылой рутиной. Пусть дело будет особенным! Поэтому вот что предлагаю: я займусь самой нудной частью — манифестами там, бумажками, всем этим, а ты сделай вот что… Пройдись по вот этим вот секциям. У тебя глаз намётанный, как я погляжу. Вечно то сюда, то туда смотришь, всё разглядываешь. Вдруг что интересное обнаружишь? Потайные отсеки, ну, или ещё что. Посмотришь груз, поспрашиваешь рабочих, увидишь, что там к чему. В общем, не буду тебе мешать делать работу, которую тебя учили делать. — И он подмигнул ей, оборачиваясь на молчаливых, неразговорчивых охранников Бюро Ограждения.

— И не пренебрегай помощью этих парней. Раз уж разделимся, то один из них по протоколу обязан следовать за тобой. Правду говорю, парни?

Оба мужчины тотчас же подтвердили. Атали слегка улыбнулась, кивая Филу.

У секции номер девять инспекторы разминулись. Фил зашагал дальше, к старшему, а Атали, остановившись, взялась за холодную рукоять решётчатых ворот, потянула их в сторону и хотела было схватиться за вентиль герметичной двери, как обходительный, но всё ещё молчаливый охранник отодвинул её в сторону и продемонстрировал свою силу. Когда дверь под его силой начала проваливаться внутрь, Атали зашла первой и оказалась не в пространстве трюма, а в небольшой каморке, мигом заставившей её чувствовать себя неуютно. Узкая коробка с низким потолком заканчивалась на другой стороне ещё одной, уже без решётки, металлической дверью с предупреждающей маркировкой.

Охранник не спешил за ней, и Атали тут же обернулась, окликнув его:

— Чего застыл?

— Да дверь заедает. Не могу закрыть обратно. Вентиль… не идёт.

Атали хмыкнула, решив, что подождёт. Она никуда не спешила. Но её внимание вдруг привлекла странность: из-под глухой двери, стелясь по самому полу, сочился лазурно-белый, едва заметный туман, а сама дверь, как оказалось, не была полностью закрыта.

Сама того не заметив, инспектор поддалась наитию, инстинкту. Просочилась сквозь зазор и тут же зажмурилась от едкого, химического запаха, шибанувшего в нос и резанувшего глаза.

Не самое высокое, достаточно тесное помещение освещалось лишь тусклыми лампами-огоньками, висящими на стенах. Вдоль же стен прямоугольной коробки тянулись поддоны с газовыми баллонами. И в дальнем углу, — сразу же заметила инспектор, — возле трёх или четырёх открытых контейнеров, из которых со змеиным шипением валил всё тот же бирюзовый дым, на стальной решётке пола лежали трое матросов, прислонившихся к стене.

Они не двигались.

Атали резко обернулась, оценивая ситуацию. В двух шагах сзади была дверь. Открытая. Там, в коридоре, всё ещё находился охранник. Она могла рвануть назад прямо сейчас и позвать подмогу. Но пока найдут нужных людей… Пока приведут помощь. Нет. Действовать нужно было прямо сейчас.

Атали сощурилась, отвлёкшись от мыслей и уловив движение в полумраке. Рука ближайшего к ней матроса, лежащего лицом вверх, слабо дрогнула и резко опустилась на решётку.

Рысью инспектор бросилась к ним, отбросив все сомнения. Газ заметно сгустился, окутывая её силуэт.

Опустившись на колени, инспектор встряхнула того, кто ещё подавал признаки жизни. Взгляд матроса, мутный, туманный, едва ли способный выразить хоть что-то, скользнул по её фигуре, и мужчина, с усилием преодолевая дурман, повернул голову и потянулся рукой в сторону стены.

Шкафчики справа. Металлические, с характерной маркировкой. Атали рванула к ним, распахнула несколько и увидела внутри маски-фильтры. Типовые, в защитных чехлах. Она выхватила одну, сорвала чехол и лихорадочно, сломав несколько ногтей, натянула маску на лицо матроса. Первую. Потом вторую. Третью.

Под действием адреналина инспектор не чувствовала ни тяжести в лёгких, ни рези в глазах. Тот, что был ещё в сознании, перевёл взгляд с неё на противоположную стену и едва заметно, из последних сил, указал рукой куда-то наверх, на ребристую металлическую панель.

— Что? Что там?

Только и успела спросить девушка. Вмиг все лампы внутри погасли, вернувшись во мрак с новым тусклым красным свечением. Голос охранника Ограждения потонул в мрачном скрежете закрывающейся двери.

Атали не сразу поняла, что произошло; лицо матроса потонуло в темноте с кровавыми проблесками. И только тогда, чувствуя, как собственное сознание начинает затуманиваться, Атали сообразила задержать дыхание и ринулась к указанной стене.

Девушка постаралась вглядеться в панель. Если бы не аварийные огни, она бы и не заметила, что с конструкцией что-то было не так. Слишком тонкий металл. Не техническая переборка, а скорее заглушка, прикрывающая пустоту. Аварийная вентиляция? Должна быть. По всем правилам — должна. Но чем её можно было вскрыть?

Взгляд заметался по тёмному помещению. Инструментов не было видно. Поддоны в центре для этого не годились. Но вот в одном из углов, в полумраке, виднелся проблеск металлического поршня грузового манипулятора, точно серебряная нить, прорезающая мрак светом, окрашенная кровью. Очертаний гидравлической конечности, нависающей до самого потолка, хватило, чтобы Атали тут же ринулась к нему.

Она нащупала рукояти управления. Затем кнопку включения. Манипулятор дёрнулся под её лихорадочными, рваными движениями, и Атали схватилась за рычаги. Механическая рука пошла вправо, набирая скорость, пока инспектор не подалась в другую сторону, чтобы направить конечность прямо в центр заглушки.

Удар.

Глухой металлический звук. Ещё удар. И ещё. Обшивка с грохотом слетела, открывая тёмный провал вентиляционного хода. Оттуда рванул поток свежего воздуха, пожирая густую дымку, и та, завихряясь, стала проваливаться в вентиляцию.

Атали попыталась сделать очередной вдох, но лёгкие сильно обожгло. Ноги отказывались держать тело, и она, обессилев, с грохотом рухнула на металлическую решётку.

Сладковатый, плотный воздух подбирался всё ближе, сжимая хватку. Она же решила ползти сквозь эту ядовитую пелену, мимо отключившихся матросов с пустыми лицами за стёклами запотевших масок, чтобы забрать последнюю оставшуюся. Как было глупо с её стороны не подумать о ней сразу. Глупо. Глупо…

Затуманенный взгляд как раз проплывал мимо открытых баллонов и невольно зацепился за маркировку на их боку: «Zz-Zz». Четыре буквы расплывались, превращаясь в одну сплошную линию.

Атали продолжила ползти. Руки дрожали, перед глазами возникали яркие пятна красных лампочек, пока в конце концов и они не погасли, а приглушённые, глухие металлические звуки и тягучий вой сирен не начали смешиваться в сознании с мерцающей, постепенно утопающей во мраке пеленой аквамаринового тумана. Сквозь мрак пальцы дотянулись до последней маски. Они едва слушались, срывая чехол. Задержать дыхание уже не получалось. Получалось лишь вдыхать, но каждый вдох словно гасил сознание.

На последнем издыхании она натянула маску на лицо. Резинка больно хлестнула по затылку. Клапан щёлкнул. И в тот же миг она упала на бок, уже не чувствуя ни холода решётки, ни запаха, ни звука собственного хриплого дыхания.

Глаза закрылись сами собой.

Где-то на границе слышимости, как сквозь толщу воды, в последний раз ухнул, всасывая клочья газа, вентиляционный ход. А потом наступила тишина. Глубокая, холодная и до странности спокойная, как океан, в который она, казалось, медленно погружалась, точно в последнее, окончательное плавание. Навсегда.

Глава 6 НЕКИЯ

Мнимое тепло. Ласка малых солнц, чёрным жемчугом горящих на вертикальных рёбрах высотных облаков, разрезающих небосвод. Висящие на них низко лампы, как в операционной, заливающие Фелисити-Фаллоу ровным, неестественно золотистым светом.

Девушка стояла в тени широкого кольца, монолитного основания купола, вгрызающегося в землю на три и шесть десятых метра. Падающая, резкая, почти чёрная тень, и она пряталась в ней, словно безопаснее места на этом свете нет.

Перед ней, насколько хватало глаз, простиралась синтетическая рожь. Высаженные ровными рядами поля, и каждый стебель как все, и каждый из них — пластиковое жёлтое пятно. Сухой шелест — как потрескивание старой наждачной бумаги. Каждый изгиб фальшивый, каждое дуновение ветра — поток вентиляционного хода.

За полем, посреди скучных настилов неестественно зелёной травы, резкой, острой, колючей, вилась широкая золотая песчаная полоса Роял-Роуд.

Дети играли на краю обрыва. Трое. Двое мальчиков и девочка. Они носились по самому краю, всего в двух шагах, широко раскинув руки, и их смех доносился эхом, отрывистым, холодным, далёким. Она не знала их. Она не знала никого из них. Но что-то в их фигурах, лёгких и невесомых, почти прозрачных на фоне искусственного солнца, что-то в них заставляло душу трепетать. Между детьми и ею, по самой середине песчаной дороги, проносились грузовые мотокинеты. Нокота. Они шли одна за другой, без промежутков, и каждый раз, когда проносились мимо, заставляли воздух содрогаться от утробного, зловещего гула преисподней. Дети не оборачивались. Они продолжали смеяться.

Вдалеке, может, в километре, а может, в двух, виднелась девушке крыша родного дома. Она узнала её из тысячи других низких зданий. Скошенные углы и выцветшая черепица. Старые трубы. Дом ждал. Дом звал.

И тогда девушка услышала крик. Не детский. Не человеческий даже. Истошный, протяжный вопль умирающего мира, полный боли, отчаяния. Он пришёл отовсюду сразу, раздался сверху, сбоку, из-под земли.

Толпы людей хлынули потоком на девушку, что стояла в тени. Оравы. Сотни. Они бежали по Роял-Роуд, по полю, по траве, по урожаю, втаптывая синтетическую рожь в грязь. Пустые лица без капли испуга. Белые маски. Застывшие изображения на экранах.

Небо треснуло. Разветвилась тонкая паутина, послышался град массивных валунов, разом ударивших по стеклу. Трещины проросли чудовищной лапой, разбежались во все стороны, точно чёрные тучи, и сквозь них хлынул небожественный свет. Без позолоты. Белый, режущий, слепящий. И он сменился чёрной водой. Не бесплатная и вездесущая, как всем доступное благо. Но смертельная, давящая, безжалостная. Та, что давит. Та, что не прощает. Она разверзлась с небес сокрушительным, всепоглощающим дождём, и каждая капля превратилась в тонкое лезвие. Струи-охотники, прорывающиеся сквозь трескающееся стекло небес, находили людей мгновенно. Рассекали плоть надвое, натрое, оставляя безжизненные половины на дороге. Мотокинеты неслись вперёд. Они давили упавших, бегущих, спасавшихся, и массивные гусеницы шли по телам как по ровной земле. Ни криков, ни гула. Только топот, растворяющийся в рёве бурлящего стекла. Только дробный, неумолимый марш водного потока.

Тень девушки начала быстро расти. Удлинялась, выползая из-под стены кольца основания, ползла червем по песку, змеёй по траве, машиной по телам. Она всё тянулась к обрыву, где только что играли смеющиеся дети. Но обрыв опустел.

Она побежала. Колотилось бешено сердце — и в груди, и где-то в горле, стучало в висках, отдаваясь дробью по кончикам пальцев. Язык онемел, распух, и страх без сожаления щипал его, как соль — открытую рану. Она бежала под оглушительный треск, под рёв и под грохот, и каждый вдох был громче предыдущего, и каждый шаг отдавался тягучей болью в ногах. Девушка оглянулась. Волна приближалась. Настигала неумолимой грядой повсюду. Стремительно надвигалась со всех сторон, неся лишь смерть и холод. Смерть. Вот-вот сейчас. Сейчас. Сейчас. Сейчас. Смирение.

Её сбили. Пробегающие люди, пустые и безглазые, с силой толкнули её, и девушка повалилась на песок, утопая в тени воды, скорбно поющей марш. Шторм не поглотил её, и волна на мгновение отступила, позволив глазам девушки нащупать незаметную дверь. Маленькую. Потаённую. Герметичный люк в основании стены.

Без раздумий она юркнула туда. Тьма. Длинный, круглый туннель. Уходящий всё глубже и глубже в неизвестность, и девушка ползла по нему, скребя ногтями по металлической поверхности, оставляя кровавые засечки. За спиной всё ещё похоронным звоном шумела вода, механически отсчитывая доли, как метроном. Как пульс. Как ритм, который она не могла заглушить. Вот-вот. Сейчас. Сейчас.

Туннель всё больше сужался. Девушка скользила по нему вниз, всё быстрее, быстрее, быстрее. В черноте промелькнули две белые полосы. И снова мрак. Падение. Треск. Что-то сломалось. Она лежала в темноте. В пустоте. В беспросветной тьме. И где-то далеко, на самом краю зрения, сверкал ярким светом фосфор, очерчивая какой-то массивный, металлический круг со множеством вентилей. Вот-вот. Сейчас.

Атали открыла глаза.

Глава 7 ИНКУБАЦИЯ

Вернувшись в реальность, она всё ещё не понимала, где заканчивается кошмар и начинается явь. Сердце продолжало колотиться, застряв где-то в горле. Рваное, поверхностное дыхание, короткие, жадные глотки. Тяжело было вдохнуть полной грудью. Пальцы, сжимавшие край простыни, побелели от напряжения. Лоб покрыла холодная, липкая испарина. Губы пересохли. Атали не помнила, когда плакала последний раз. Может, такого никогда и не было. А может, в прошлой жизни. Но сейчас ресницы слиплись.

Девушка чувствовала каждый напряжённый мускул, готовый дать отпор, если нужно. Она всё ещё лежала неподвижно, но глубоко внутри всё ещё куда-то бежала, спотыкаясь, падая, снова и снова умирая.

Ей потребовалось несколько долгих, мучительных вдохов, чтобы комната наконец начала проступать из мутной пелены.

Сознание возвращалось не сразу, а рывками и толчками, так же, как и неуверенный, проступающий постепенно пульс. Сначала на смену каменному напряжению пришло ощущение собственного веса, всё равно кажущегося неподъёмным, точно бы всё тело приварили к поверхности. Затем Атали стала улавливать запахи. Спирт, соль, стойкий запах металлических инструментов. Затем свет.

Приглушённый, обволакивающий, молочный. Атали попыталась сфокусироваться на источнике, но глаза отказывались улавливать детали, и мир разливался на размытые пятна: белые, кремовые и цвета выцветшего розового золота.

Она лежала на узкой, чуть приподнятой койке. Мысли текли медленно, как тягучий дёготь, скользящий по наклонной плоскости, и каждая сама по себе требовала особого усилия.

Взгляд сам собой сосредоточился на чёрном, едва осязаемом поначалу пятне. На ногах, в том месте, где белое одеяло образовывало впадину, кто-то едва заметно шевелился. Атали с усилием приподняла голову, чувствуя, как движение отдаётся болью в затылке. И увидела перед собой животное.

Чёрный, вытянутый комок шерсти цвета оникса, короткой и лоснящейся в тусклом свете. Четверолапый, молчаливый спутник сидел у неё на коленях и, деловито вытянув одну из лап, с кошачьей внимательностью и сосредоточенностью вылизывал её. Время от времени ушастый и хвостатый останавливался, поднимал голову, склоняя её чуть набок, и пристально разглядывал девушку. Огромные и зелёные глаза, почти идентичные цвету бутылочного стекла «Амброзиум Соды», казалось, полны интеллекта и преисполнены мудрости, приписываемой только самым редким существам, описанным в реликтовых источниках.

— Очнулась-таки, — резкий голос с хрипотцой раздался откуда-то слева.

Атали с трудом скосила взгляд.

Капитан Сомбрин поднялся со стула, стоявшего напротив койки в дальнем углу. Мужчина не выглядел усталым, но в том, как он провёл ладонью по лицу, на мгновение задержав пальцы на голом подбородке, можно было уловить едва заметное облегчение. Только-только заметив движение, чёрный комок тут же спрыгнул с койки и с тихим мурлыканьем удалился куда-то в глубину палаты. Атали вновь уронила голову на подушку, невольно вылавливая детали глазами, цепляясь за них, не в силах противостоять профессиональной привычке.

Медицинская палата внутри корабля, по-видимому. Небольшая, ухоженная. Панели из светлого дерева тёплого, успокаивающего оттенка. У дальней стены на полках и на единственном столе — инструменты и флаконы. Но всё внимание всё равно забирал потолок. В обрамлении изящной, хоть и местами потемневшей от времени лепнины в духе ар-деко расцветал выцветший, но прекрасный рисунок — несколько извилистых стеблей, усеянных бледно-розовыми звёздочками ярких цветов на кончиках линий. Простые и изящные одновременно, ничуть не выбивающиеся из общей картины помещения.

Отвлёк от изучения рисунка незнакомый женский голос.

— Вы на «Улиссе», инспектор, — голос раздался уже с другой стороны.

Рядом с койкой стояла женщина. В поле зрения Атали попали очки в тонкой чёрной оправе, совсем не свойственной аккуратным, прямым линиям и формам, что в моде у атлантийцев, а затем и короткая, по-мальчишески угловатая стрижка цвета воронова крыла.

Резкие, почти хищные черты лица, смягчённые внимательным, притом строгим выражением. На молодой женщине лет, может быть, тридцати был белый медицинский халат, небрежно накинутый поверх тёмной рубашки.

— Вы подверглись воздействию сверхкритического экстракта Зи-Зи, — продолжила она в тоне, идеально гармонирующем с выражением лица и в особенности с очками. В этом тоне было что-то поучительное от проктора Вералу, но в то же время была иная, странная, совершенно незнакомая Атали забота, пускай и в покровительственных оттенках. — При длительном или непосредственном воздействии он оказывает выраженный седативный эффект. В вашем случае — едва не закончившийся летально.

Атали непроизвольно сглотнула. Смерть. Значит, смерть действительно была рядом. Стараясь об этом не думать, девушка перевела взгляд на капитана. Тот стоял с непроницаемым, холодным лицом, точно зверь, готовый накинуться на добычу. Таким она запомнила его по портрету, и таким же он представлялся ей и сейчас. Непроницаемый, стойкий, равнодушный. И при этом зверь.

— Те трое?.. — Атали прозвучала слабее, чем хотела бы. Прохрипела. — Они живы?

— Живы, — кивнула женщина, отвлекая внимание на себя. Сказала она это даже как-то по-мягкому и по-тёплому. — Благодаря вашему вмешательству. Быстро сообразили, милочка.

Похвала от незнакомки. Вот уж чего Атали не ожидала, тем более на чужом корабле.

Капитан лишь хмыкнул. Пренебрежение. Видимо, Сомбрину было чертовски тяжело признавать, что в этой ситуации потребовалось чьё-то вмешательство, и уж тем более — что по этому поводу нужно было признать чью-то смелость, пускай даже и каплю смелости.

Атали же это отношение, совпадающее с её ожиданием, понравилось. Она хотела было улыбнуться, но напрягать даже уголки губ было отчего-то больно. Голова всё ещё ощущалась тяжёлой, словно набитой стекловатой, а мысли продолжали запутываться в собственные тугие узлы. Но профессиональная жилка всё же пробивалась, извивалась, дёргалась где-то внутри, требуя ответов и желая задавать вопросы.

— Что сподвигло их на такое безрассудство? — спросила инспектор и сама удивилась, как твёрдо в этот раз прозвучал вопрос из уст человека, только что вернувшегося с того света.

Капитан шагнул к ней ближе.

— Безрассудство? — капитанский голос взлетел резко, как вдруг выхваченный из ножен клинок. — Тупые три салаги, вот они кто. Сопляки. По глупости своей неимоверной проскочили в запретную секцию, чтобы обдолбаться высшим сортом дури! — Он рубанул воздух ребром ладони. — Но ничего. Теперь я буду выбивать из них эту дурь до конца жизни. Каждую минуту. Каждую секунду. В аврале работать будут каждый за троих. Вахта. Вахта. Всем вахта! Они забудут, как даже дышать без моего разрешения.

Сколько бы ни казалось инспектору, что капитан, преисполненный своей ярости, с его движениями и речью звучал так, будто выступал в лучшем театральном заведении на Виа Брадивии, — Атали не была фанатом столь дорогих увлечений.

Его порывистый нрав, взметнувшийся за секунду от ледяного спокойствия до рубящих ударов голоса, казался ей отталкивающим. Собственное стремление соответствовать стандартам инспектора, уравновешенности, взвешенности и здравому смыслу ещё и навешивало ярлык: мол, достойным капитанам негоже так себя вести. Достойный капитан должен быть холоден, как бездна за стеклом, и так же молчалив — казалось ей в моменте. А Сомбрин был совсем не таким. С другой стороны — что она действительно знала? Она впервые по-настоящему спасла кого-то, вытащила с того света, и это было куда больше, чем все её заслуги перед Бюро вместе взятые. Что уж говорить про то, что она впервые в жизни стояла на борту подводного судна. На конец дня все её знания о капитанах были чужими словами, а не действительно прожитым опытом.

Доктор поспешила сгладить углы. Она заверила, что капитан непременно найдёт провинившимся достойное наказание, соразмерное тяжести проступка. Затем она представилась:

— Элен Бельская. Главный судовой врач «Улисса».

Атали машинально кивнула, пробормотав в ответ своё имя. И тут же, цепляясь взглядом за лицо женщины, отметила для себя некоторую странность. Если капитан говорил с явным эгиррским акцентом, тяжёлым, пробивающимся сквозь каждое второе слово, глуша слова на концах, как океанеры глушат рыбу, то у Элен он практически отсутствовал, если не считать некоторых плоских звуков.

Инспектор задержалась на чертах её лица чуть дольше, отметив узкий, почти острый подбородок, высокие скулы и две крошечные серьги-гвоздика в правом ухе — там же, на хряще, темнело и маленькое кольцо пирсинга. Единственная деталь, показавшаяся ей несколько ломавшей привычный, строгий медицинский образ. По крайней мере, сотрудники Бюро Сохранности редко могли позволить себе подобную роскошь. Всё остальное, впрочем, было подчинено строгим шаблонам профессии: халат, тёмная рубашка, ремень с простой серебристой пряжкой, на которой угадывались очертания морды какого-то неведомого Атали зверя.

Но в тот момент Атали не придала этому значения. Стоило мыслям устаканиться, стоило ей вновь ощутить себя инспектором, а не пациентом, как она задала самый важный вопрос:

— Когда я смогу вернуться в док?

Капитан и врач переглянулись. Первой решилась заговорить Элен. Мягко. Медленно. Понимая, как важно было подобрать правильные слова.

— Власти Атлантиса, — начала она, — из-за возможной утечки опасного газа — по крайней мере, так они это сформулировали — приняли решение оставить судно в карантине и…

Она сделала паузу. Капитан в этот момент, подметила Атали краем глаза, был таким же безучастным и эмоционально непроницаемым, каким было стекло купола Миракл-Сити. Его недавняя вспышка ярости теперь выглядела почти аномальной на фоне этого монолитного, неестественно ясного спокойствия.

— Учитывая, — продолжила Элен, — что власти Атлантиса не дали никаких конкретных сроков на время карантина…

— Бюрократические крысы, вот они кто, — перебил её капитан. На этот раз он не поднимал голоса и говорил ровным тоном, ровным, как лезвие клинка, но в нём сквозило презрение глубины не менее восьми километров. — Никогда конкретных сроков не дают. Только улыбаются, кланяются, да-да, конечно-конечно, всё будет в лучшем виде, только подпишите вот здесь и здесь. — Он скривил губы в усмешке, лишённой всякого веселья. — Всё у вас, атланки, не как у людей. «Улисс» отчалил уже вот как двадцать четыре часа. Полным ходом идём на Агвенерию. Так что… — он развёл руками без всякого сожаления: — Прощай, Атлантис, прощай.

Девушка хоть и услышала слова сразу, но их смысл дошёл с некоторой задержкой, словно бы пробивался сквозь толщу воды. Она едва оправилась от газа, едва вернулась с того света, а теперь на неё обрушили вот это. Мысли заметались, натыкаясь друг на друга, как слепые рыбы в аквариуме.

Элен, конечно же, заметила нарастающую тревогу Атали, поспешно добавляя:

— В лучшем случае плавание может занять от трёх месяцев до полугода. Волноваться не стоит — на «Улиссе» вы в полной безопасности, и я лично прослежу за вашим состоянием.

Три месяца. Полгода. Элен, наверняка, хотела как лучше, но по ощущениям только что швырнула в неё несколько добивающих ледяных осколков.

Атали думала не о близких — их у неё не было. Но судорожно размышляла, как долго старалась, как пробивалась, сколько усилий потратила, чтобы получить эту должность. Инспектор Бюро Обозрения. Ради этого она переехала в столицу. Всё только-только приходило на круги своя. Жизнь обещала новые перспективы. А теперь — полгода на чужом корабле, во власти человека, который только что рассмеялся ей в лицо. Она почувствовала, как внутри закипает гнев — горячий, почти приятный после леденящего холода забытья.

— Я требую, — голос прозвучал хрипло, но куда увереннее, чем раньше, — чтобы корабль развернулся и доставил меня обратно. Это, по сути, похищение должностного лица. Я заложница. И за это вас, вольного капитана, будут судить по всей строгости законов Атлантиса.

Сомбрин рассмеялся, но совсем не зло и не презрительно, скорее искренне, от чистого сердца и души, даже если ни того, ни другого у него не было. Он сделал жест — небрежный, почти ленивый, — который означал примерно: «Да мне решительно и бесповоротно всё равно». И затем развернулся, чтобы уйти.

Уже в дверях капитан бросил через плечо:

— Как оклемаетесь, инспектор, — вы приглашены на капитанский мостик. Раз уж вы оказались на моём корабле, хоть потрудитесь приносить пользу.

И сразу после этого вышел.

Атали осталась лежать, сжимая простыню. Наглец. Какой же наглец. Как он смеет так наплевательски к ней относиться? Она инспектор. Хоть и младший, но…

Отвлечься помогла Элен. Доктор вздохнула — коротко, почти незаметно, перед тем, как обратиться к девушке:

— Вы довольно быстро оклемались, инспектор. Ещё денёк отлежитесь, и будете уверенно стоять на ногах.

Она продолжила свою утешительную мысль, держась тона, с каким врач объясняет пациенту тонкости операции.

— Такие случаи, похожие на ваш, уже бывали. Попадали поневоле и другие гости на наш борт. Но инспектор с Атлантиса на борту этого судна — уж точно впервые. — После незаметной усмешки врач поправила очки. — А пока отдыхайте. Сейчас я принесу вам чашечку кувшиночного чая, он помогает уснуть и снять тревогу.

Кое-как пересилив собственные эмоции и загнав их поглубже, Атали кивнула.

— Да. Спасибо.

Следом за капитаном вышла и доктор, оставив инспектора наедине с собой. Она лежала, глядя в потолок, на выцветшие розовые звёзды, и думала. И совсем не о доме. Но о том, что ей обязательно нужно найти способ выбраться с этого чёртового корабля. Обязательно. Чего бы это ни стоило.

Глава 8 КАЛИПСИС

Лифт на другую палубу подбирался к Атали так же неторопливо, как она шла к нему, глубоко засунув руки в карманы. Привычка чуть сутулиться, прятать шею в плечи, занимать собой поменьше места никуда не ушла. Инспектор заставила себя выпрямиться. Лопатки сошлись. Шея вытянулась. Форма инспектора, однако, больше не казалась чужой. На чужом корабле среди чужих людей она служила напоминанием о том, кем она была.

Мимо сновали матросы. В одиночку и парами, с инструментами, с бумагами, с пустыми руками и озадаченными, серьёзными лицами. Никто не оборачивался на неё, никто лишний раз не смотрел. Совсем как дома. Почти.

Вот уж семь часов, как «Улисс» уносит её прочь от Миракл-Сити, и за это время она не встретила ни одного атлантийца. Ни единого. Фил — её напарник, без двух минут друг, остался где-то позади. Атали хотелось думать, что напарник прилагает усилия, пытаясь сделать хоть что-то. Хотелось верить, что хоть кто-то в этом мире помнит о её существовании.

Металлические двери лифта в конце служебного коридора палубы разошлись, принимая немногочисленных пассажиров, в число которых затесалась и инспектор.

Музыки, принятой на служебных лифтах Бюро, в том числе и в самом Экклессиат-Тауэр, как-то недоставало, и кроме бормотаний и приглушённого кашля, соединявшихся в единую симфонию матросского согласия, Атали приходилось довольствоваться собственными мыслями.

Одна за другой проплывали размытые картинки жмущих друг другу руки мужчин — Сомбрина и Глассена. Вспоминалась вспышкой сцена в секции девять, таинственный газ и погрузчики. Инспектор слегка корила себя за то, что не успела разузнать побольше, находясь на больничной койке. Ведь могла расспросить подробнее о газе у врача. Могла…

Лифт с приятным уху звонким и протяжным «дзынь» оповестил о прибытии. Несколько матросов потянулись вперёд, и Атали за ними.

Капитанская палуба встретила её похожим на остальные коридоры палуб длинным коридором, однако этот разветвлялся где-то посередине, уходя куда-то влево и вправо. Размерами, широтой он почти не отличался от остальных на корабле, но здесь был явно виден лоск атриума — деревянные панели вместо голого металла, приглушённый, приятный свет, кованые, витиеватые детали. Ступая по нему дальше, Атали вдруг поймала себя на мысли, что это напоминает ей коридор дорогого отеля. «Элизиум Плаза». Или «Атлантик». В последний она когда-то, по глупости и наивности, пыталась заселиться в первый же день по прибытии в Миракл-Сити. Двадцать номиналов за ночь. Грабеж. Тогда было стыдно смотреть работникам в лицо. Сейчас же это воспоминание даже по-своему согревало.

Она миновала крестовую развилку, прошла мимо двустворчатых дверей, обвитых плавными линиями, что уходили влево и вправо, и толкнула идентичную, центральную, подавшись за двумя широкоплечими мужчинами.

За ней обнаружился широкий, ступенчатый туннель где-то метров на тридцать в длину. Пол здесь был металлическим и размеренной линией прорубал себе путь сквозь стеклянные стены, а к центру расширялся полукругами, образуя небольшие обзорные площадки с такими же круглыми парапетами. Потолок же стеклянного туннеля представлял собой широкое, пускай и не слишком высокое, полотнище аквариума, погружённого в полумрак. Казавшаяся маслянистой, чёрная, как кляксы, бездонная вода простиралась над головой, стелилась широким покрывалом, расходилась по бокам, омывая стеклянные стены, и в этой воде плескались завораживающие, приятные глазу огни. Множество биолюминесцентных обитателей — и растения, и животные, и нечто, что едва ли так сразу можно было описать, — переплетались в абиссальной, непроглядной глубине, и каждый источник света изливался своим собственным цветом. Голубые огоньки соседствовали с тревожными, ядовито-зелёными; тёплые и мягкие, оранжевые, составляли компанию призрачным, неуловимым, фиолетовым. Силуэты обитателей двигались медленно, чарующе, словно бы в попытке заворожить зрителя, и Атали поддалась этой захватывающей дух картине, прислонив ладони к прохладному парапету.

Она не сразу поняла, что стоит так уже несколько минут, а за спиной успели раза три пройти стайки матросов, громко хлопая дверьми.

Атали глядела не отрывая взгляда и чувствовала, что подступающая тоска точно готовилась отнять у неё дыхание.

Среди сияния и мрака инспектор заметила плавно подплывающую к ней синюю рыбу. Та подплыла так близко, что её силуэт довольно быстро разросся сквозь толщу панорамного стекла, заполнив собой всё пространство перед глазами. Синяя, пёстрая, она совмещала в себе и кроваво-алые, и насыщенные, глубокие лазурные оттенки и вся просвечивалась насквозь, точно живой фонарь. В глазах существа, больших и тёмных, точно зеркалах этого искусственного аквариума, незаметной рябью проскальзывала какая-то древняя, спокойная мудрость. Понимание. Сочувствие, быть может. Или Атали просто хотелось, чтобы так и было.

Губы девушки чуть дрогнули, и она произнесла вслух, едва слышно:

— Увы. Тебе меня отсюда не вытащить. И этого, увы, не исправить…

Одинокий синий огонёк лишь качнул хвостом и, развернувшись, медленно отправился обратно в бездну, забирая с собой ярко-голубой, постепенно тлеющий свет.

Атали выпрямилась, глубоко вдохнула. Прошла туннель до конца и, в очередной раз увязавшись за членами экипажа, вошла в двери, за которыми должен был быть мостик.

Инспектор шагнула внутрь, в просторное полукруглое помещение, раскинувшееся на два яруса. Полутона, контрасты. Изящество ар‑нуво, к которому она уже начала привыкать на этом корабле, здесь не исчезло, но словно бы отошло на второй план, уступая место холодной, продуманной функциональности.

Несущие колонны, покрытые резьбой в виде переплетённых водорослей, вздымались к потолку, но сама резьба на них была строже и скупее, а линии — прямее; от оснований колонн, там, где они встречались с палубой, расходились толстые жгуты, местами переплетающиеся друг с другом, местами наслаивающиеся, в конце концов проваливаясь куда-то в глубину. Металлический матовый пол блестел повсюду, докуда только мог добраться свет. Там же, где бликов не было видно, стояли многочисленные посты офицеров. Одни, по-видимому, для навигации, другие для связи, третьи для гидроакустики. Врезанные в стены полукругом, повторяющие геометрию помещения, каждый такой пост представлял собой отдельную, обжитую нишу, где мерцали экраны, горели лампочки и скрипели стулья. Матросы и офицеры сновали между постами, переговаривались вполголоса, и весь этот просторный зал жил размеренной, сосредоточенной жизнью, жизнью, в которой Атали будто бы и не нашлось места.

Аккуратно пододвинувшие её с прохода матросы плавно увели её внимание от центра мостика к таким же плавным, не сразу заметным стенам, что закруглялись, уходя вверх, к потолку. И вот потолок заслужил её отдельное внимание. Он повторял форму пламени — вытянутого, заострённого к носу корабля, — и сквозь толщу мощного стекла открывался океанической бездне, не менее густой и насыщенной, чем та, что была в аквариуме. Границы стеклянного полотнища были неровными, изогнутыми и действительно напоминали язык пламени, словно бы застывший в вечном холоде. Здесь, на мостике, казалось, Атали была ближе всего к сверхдовлеющей пучине, чем когда-либо. Даже когда…

Взгляд инспектора сместился к самому центру помещения. Второй ярус — круглое, широкое возвышение, площадка, к которой с двух сторон вела пологая, похожая на корабельный трап лестница, постепенно меняющая уклон, — находился параллельно широкой полосе отдельного от потолка стекла, сузившейся, превратившейся в сравнении с обзорным чёрным полотном в вытянутый иллюминатор, прорезанный прямо в металле перед глазами командира.

Поднимаясь по лестнице на второй ярус, Атали приметила в приглушённом свете светильников, что скупо оседал на предпотолочные изгибы, там, где стены переходили в свет, картины. Изображения. Они были вписаны в саму архитектуру окантованными фигурными рамками и изображали нечто, от чего у неё на миг перехватило дыхание.

Образы, схваченные чьей‑то безжалостной кистью, рисовали одинокий пик скалы, к которому отчаянно прижимались чьи-то фигуры, и волны, что смыкались над их головами; был там и луч света, пробивающийся сквозь толщу воды к затонувшему шпилю; две руки, тянущиеся друг к другу над бурлящей пучиной, но разделённые ею навсегда. И сквозь все эти образы, повторяясь из картины в картину, проступала одна странная деталь: геометрически ровная сетка, наложенная поверх хаоса волн и раскинувшаяся над фигурами и одиноким пиком.

Атали никогда не видела подобных изображений — ни в самом Миракл-Сити, ни даже в разрешённых реликтовых изданиях. Они пугали и завораживали одновременно, и инспектор заставила себя отвести взгляд, чтобы продолжить движение.

Впереди, на командной площадке, виднелись две фигуры. Капитан Сомбрин, стоявший перед главной приборной панелью, подковой огибающей половину площадки, — прямой, тощий, как клинок, в своём длинном чёрном плаще, и рядом с ним ещё один, более массивный человек.

Смуглая, тёмная кожа туго обтягивала резкие, почти грубые черты: квадратную челюсть, широкий подбородок, прямой нос, миндалевидные глаза с ярко‑оранжевой, янтарной радужкой — смотрели на неё, почти не мигая. Лицо пересекали шрамы: тонкая белая нить над левой бровью и длинный, вертикальный рубец через всю левую щёку. Густые чёрные усы обрамляли рот, а на подбородке темнела короткая, жёсткая эспаньолка. Волосы, собранные в толстые дреды, были стянуты на макушке в высокий пучок, схваченный массивным кольцом — не золотым, а родиевым, с холодным, лунным блеском. Ещё одно такое же кольцо, поменьше, темнело в хряще его левого уха.

Когда до них осталось пройти всего ничего, переступить со сплошной подъёмной полосы на ступени, ей преградили путь двое матросов — в той же простой форме, но уже с оружием. Пневматические ружья висели на плечах, а на поясах поблёскивали электродубинки. Сам факт того, что подобное оружие было в обиходе в Бюро, заставил её улыбнуться. Видимо, так ценилась простота и изящество атлантийского производства, что даже те, кто не признаёт власть куполов, пользовались трудами его создания.

Капитан заметил её прежде, чем она успела сделать ещё шаг. Едва заметным движением пальцев велел стражникам расступиться. Те молча подчинились.

Атали поднялась по ступеням, минуя короткую полосу между трапом и металлической площадкой, и, выпрямив спину, остановилась ровно на том расстоянии, какое предписывал устав при обращении к старшему по званию. Плевать, что она не была на службе. Привычки умирают последними.

— Мой первый помощник, — произнёс капитан, не оборачиваясь. С тоном, вроде «говорю лишь приличия ради». — Ндлову.

Человек смиренно склонил голову. Янтарные глаза на мгновение задержались на лице Атали — оценивающе, но без враждебности, — и тут же ушли в сторону. Мужчина не проронил ни слова.

Сомбрин тем временем пробежался пальцами по панели, отыскал среди приборов тонкую планшетку с закреплённым на ней листом и, не глядя, протянул своей гостье.

— Что это? — Атали не взяла, только скрестила руки.

— Ваша работа, инспектор. — Капитан наконец развернулся к ней и, оживившись, продолжил говорить: — Насколько мне известно, вы, Аталечка, инспектор Бюро Обозрения, ваша прямая задача — наблюдать, подмечать, изучать. Если память мне не изменяет — а она мне не изменяет, — никто не лишал вас этого права. Вы всё ещё можете смотреть на всё, что вам вздумается. — Сомбрин уверенно кивнул на планшетку. — Заодно поможете кораблю. Мне будет интересно почитать, что вы тут навысматривали, что изучили. Будете моими глазами и ушами.

— Своих, стало быть, не хватает? — Атали прищурилась. То, как строился их диалог с капитаном, невольно ей напомнило о встрече с Глассеном на крыше.

— Своих хватает, — Сомбрин выдохнул несколько обречённо, словно бы понимая, куда всё идёт, но пока не сдавался. — Но трезвый и новый взгляд никогда не помешает. Да и потом, что вы теряете?

Атали немного помолчала, оценивая взглядом непроницаемого, отрешённого капитана, и всё же взяла планшетку, заскользив взглядом по строчкам, и тут же нахмурилась. Много было пунктов. Капитан хотел, чтобы она одна изучила все десять палуб, дала по ним подробный отчёт, да и перезнакомилась чуть ли не с половиной офицерского состава, и чтобы на них, на каждого, тоже был составлен отчёт. Обычно для такого назначают целую оперативную группу специалистов.

— А почему вы так уверены, капитан, что я буду на вас работать? — задумчиво произнесла Атали, не отрывая глаз от листа.

— А я и не уверен, — согласился с едва заметной, лисьей хитрецой Сомбрин. — Но вот какое дело, инспектор, не намерен я держать на корабле лишние рты. Затратно это.

Атали медленно подняла взгляд. Сомбрин глядел на неё всё с тем же холодным, почти ленивым спокойствием, но вот пробежавшая в синеве его холодных голубых глаз искра, хищническая, злобная даже где-то, не сулила ничего хорошего. Повезло инспектору с тем, что она умела подмечать даже малые всполохи смены настроения и анализировать, думать, прежде чем сказать дальше.

— Если только вы не мелюзинский министр, — продолжил Сомбрин, то и дело заставляя Атали щуриться, когда очередное слово, произнесённое на англике в характерной, похожей на скрежет манере, вылетало изо рта капитана, — или, скажем, восходящая звезда театра. Вроде тех гостей, которых я как раз взял на борт и которые платят мне за это больши-и-ие деньги. Вы кто-то из них, м-м, Аталечка? Вы — атлантийка, инспектор, оказавшаяся на моём судне при крайне сомнительных обстоятельствах, можно сказать, вопиющих даже. Мне ничего не стоит запереть вас, чтобы не допустить распространения чего-либо опасного, угрожающего жизням моей команды. Или вот как дезертира, самовольно сбежавшего, чтобы выдать властям при первой возможности. Думаю, ваше Бюро оценит такой жест.

Сомбрин рассуждал об этом так, словно обсуждал, что съесть на ужин, или как бы так поумней сократить расход топлива. Ни злости, ни угроз. Вместо них — давление этим спокойным, безжалостным равнодушием. Она бы совсем не удивилась, если бы узнала, что капитан избавляется от своих матросов из-за одной только оплошности. Инспектор так-то до сих пор не видела тех троих, хотя Элен заверила её, что матросы уже были выписаны даже раньше неё.

Но внутри неё, под возмущением и горечью от своего положения, уже шевелилась иная мысль, более благоприятная для рассудка. Каким бы капитан в её глазах ни был, но он только что дал ей шанс. Возможность ходить по кораблю. Смотреть. Запоминать. Узнавать людей, узнавать слабости и преимущества. Наконец, Атали таким образом могла узнать, как и куда можно бежать. И между тем, никто до сих пор не объяснил ей, что это был за газ такой — «Зи-зи», и почему вообще капитан держал его в секции. И что за дела Сомбрин ведёт с Глассеном. У неё оставались вопросы без ответов, вопросы, ответы на которые любой уважающий себя инспектор попытался бы раздобыть. Если она согласится, она наверняка получит доступ к ответам. Если откажется, с другой стороны, то наверняка каюту с замком и роль заложницы до конца плавания.

Она поджала губы, быстро взвесила всё за и против и выдала ответ:

— Хорошо. Раз уж я инспектор, я сама буду выбирать, что и где расследовать. И мне нужен полный доступ к кораблю.

— За исключением кают экипажа и моих собственных покоев, — тут же отозвался Сомбрин, и согласие, казалось, никак не повлияло на его настроение, как и на тон его голоса. — Туда вы не сунетесь.

— Справедливо, — процедила Атали в ответ и, не дожидаясь новой реплики от непроницаемого капитана, выдернула планшетку из его рук.

Сомбрин неторопливо развернулся к панели управления, словно бы теряя всякий интерес к своей гостье.

Атали тем временем вдумчивее пробежалась по строчкам, длинным и сухим, разбитым по пунктам. Среди прочего она выхватила три имени: «профессор криптосоциологии Рауль диа Каридди валь Сейн», «профессор реликтографии Корентен‑Файе ле Сартриан» и идущее отдельной строкой — «главный инженер-архитектор „Улисса“ Этьен‑Дедаль ле Корбо». Напротив каждого имени стояло: «обязательное знакомство». С некоторым скепсисом Атали вернула глаза на капитана.

— Зачем эти… обязательные знакомства?

— Затем, инспектор, что жизнь за пределами вашего купола устроена совсем не так, как вас учили в Атлантисе. — Сомбрин не пытался её поучать, занятый каким-то безусловно важным делом, таким, что не позволяло ему говорить с инспектором лицом к лицу. — Чтобы исполнять свои обязанности более полно, вам не помешали бы люди, способные поделиться менее… фрагментарной картиной мира.

Атали вскинула бровь. Капитан своим откровенно наплевательским отношением к её комфорту и, казалось, полным неуважением то ли нащупывал границы дозволенного, проверяя свою гостью, то ли попросту издевался.

— Вот как? И с чего же вы решили, что мне может такое потребоваться?

Вместо ответа капитан запустил руку куда-то в складки кителя и извлёк предмет. Протянул ей, соизволив ненадолго, но вполоборота развернуться. На его ладони лежал кристалл размером с фалангу пальца, с каким-то внутренним, едва уловимым мерцанием. Проволочная оправа, в которую он был заключён, представляла собой хитрое сплетение нескольких узлов, сложных, причудливых, витиеватых, явно сделанных вручную и не только для одной красоты.

— Вам известно, инспектор, что это?

Атали взяла предмет, перехватывая планшетку под мышку, повертела со всех сторон, положила на ладонь, продолжив разглядывать. Камень на ощупь был холодным и гладким, а вот проволока — чуть шероховатой, с едва ощутимыми зазубринами на поверхности. Она понятия не имела, что это. Драгоценность? Реликт? Инструмент? Конечно, у неё было общее представление о том, что это минерал и кристалл, как могло быть у любого атлантийца с атлантийским, общим образованием. Но не больше. Зато Атали сразу же захотелось распутать узлы, и, так как проволока легко гнулась и поддавалась пальцам, пара первых невольных движений подтолкнула её продолжать до конца.

Её пальцы быстро и без всяких колебаний задвигались по поверхности кристалла, цепляясь за закрученный, гнущийся металл. Петля за петлей, узел за узлом проволока поддавалась, расходясь в разные стороны, и спустя несколько секунд девушка уже держала в одной руке голый камень, а в другой — освобождённую оправу. Последнюю она вернула капитану.

— Чтобы понять суть вещей и разглядеть их за маской, — Атали начала с толикой гордости в голосе, и даже где-то победоносно, — мне не обязательно знать, что они из себя представляют на самом деле.

А уж сказанное и так вообще тянуло на твёрдую А с плюсом, что в общем учебном заведении, что на семинарах по риторике в академии при Бюро. К тому же она ненадолго, но захватила внимание самодовольного, «очень занятого» капитана.

Сомбрин посмотрел на оправу, потом на неё. Эгиррец в ответ на её красноречие лишь промолчал, быстро сменив тему:

— Камень можете оставить себе. И к обязанностям можете приступать немедленно, и исполнять их, пока не устанете. Я распорядился выделить вам каюту на нижних палубах. Как у всех матросов.

Не похоже было, что так капитан пытался отыграться в их маленькой словесной дуэли; скорее, подумалось Атали, он видел в этом необходимость. Но всё равно его поразительная способность бесить одним только своим неуловимо странным поведением, сочетавшим как полное равнодушие, так и нечто, что пока сложно поддавалось описанию, подначивала Атали как-то да возразить и высказать, что она о нём думает.

Она открыла было рот, но осеклась. Не сейчас. Не здесь. Он дал серьёзное оружие в руки — возможность двигаться, смотреть, узнавать. Глупо было бы начинать спорить из-за койки.

Она коротко кивнула, развернулась и, не прощаясь, зашагала прочь с мостика.

Сомбрин щёлкнул пальцами.

— А, и инспектор. Задержитесь-ка на секунду.

И, не оборачиваясь, капитан подозвал кого-то коротким, властным жестом.

Из-за одного из постов, где только что переговаривались двое офицеров, вынырнул мальчишка. Юнга. Он двигался проворно и стремительно, взбираясь по другой лестнице, и Атали со своей позиции едва успевала за ярким оранжевым пятном, стремительно приближавшимся к центру площадки. Рыжие, огненные волосы этого мальца торчали во все стороны хаотичными вихрами, и на их фоне кожа казалась почти бледной — если бы не россыпь веснушек, густо усеявших переносицу, щёки и лоб. Глаза у него были крупные, ярко-голубые.

Когда он поравнялся с капитаном, инспектор почему-то засмотрелась на них чуть дольше, чем следовало. Что-то в этом цвете, в этом разрезе показалось ей смутно знакомым — словно где-то она уже видела эти глаза.

— Это Телен, — коротко представил мальца Сомбрин. — Тоже из Атлантиса, кстати. На особом счету, с особыми задачами и особыми привилегиями, совсем как наш новый инспектор. — сделав короткую паузу, капитан добавил ещё несколько слов с некоторой иронией: — И ему это не мешает жить на нижних палубах вместе с остальными матросами.

Атали перевела взгляд с мальчишки на капитана и криво ухмыльнулась, решив, впрочем, оставить укол Сомбрина проигнорированным. Зато в его следующей фразе, обращённой к юнге, она как будто бы уловила почти отцовскую, хоть и совсем не тёплую нотку.

— Телен. Проводи инспектора по кораблю. Покажи, что здесь и как. Мало ли — заблудится. Уважишь старика?

— Ага! — выпалил мальчишка без малейшего раздумья и тут же повернулся к Атали. Радостная, пусть и смущённая улыбка юноши прямо-таки свидетельствовала о том, что он получил совсем не поручение, а, считай, подарок.

Голос капитана зазвучал вновь, но он уже не обращался к гостье и к мальцу, а потому сразу чувствовалась разница. Более сухо, быстро, профессионально, он короткими и рублеными фразами, точно сражаясь с кем-то в ближнем бою, раздавал приказы, моментально подхватываемые его помощником, и, казалось, совершенно забыл о том, что Атали всё ещё была за спиной.

Телен тихо кашлянул и кивнул в сторону выхода.

— Ну, пойдёмте, что ли? — мальчишка шагнул к трапу, увлекая Атали за собой. — Инспектировать будем, да? — С такой уверенностью он спросил напоследок, будто бы всю жизнь свою знал, что означает слово «инспекция».

Глава 9 СИРЕНАДА

Атали ступала по всё ещё непривычному атриуму вслед за чувствующим себя как рыба в воде Теленом, уверенно шагающим в полумрак. Свет от люстры, переливавшийся холодным голубым и приглушённым зелёным, танцующими вместе в невероятно красивом танце, стелился по мозаичному полу, дробился в кованых завитках перил и блеском играл на иных поверхностях.

Вслед за безликими матросами они миновали широкий, арочный проём камбуза, скрытый массивной дверью с окошком в виде языка пламени. Оттуда, вместе с лязгом посуды и приглушённой руганью коков, сквозь щели двери тянуло густым, тяжёлым запахом варёных морепродуктов и чем-то сладковато-химическим, синтетическим. Тёплый и плотный запах невольно раздражал ноздри Атали, не привыкшей к такой палитре запахов.

Телен же, наоборот, довольно шумно втянул носом воздух и расплылся в довольной ухмылке.

— Трепанги! — выпалил он на радостях, не оборачиваясь к Атали. — Сегодня с острым ароматизатором! Чуете, тётенька? Не плывуны-мармеладки, а нормальная жрачка! — Мальчишка даже плечами передёрнул от удовольствия, так ему нравился доносящийся запах. — А то, знаете, от «желатинок» живот крутит, ну их… Хотя, если честно, со «шламом» что ни ешь, всё одно. Гуано!

Атали хмыкнула. Пускай ей это только предстояло узнать, но «Шламом» на флоте называли питательную основу, без которой не обходилось ни одно блюдо. Плотная, тягучая каша. Безвкусная, но сытная. Мало кому она нравилась с её почти полным отсутствием какого-либо вкуса и вязкостью во рту. А вот Телен, похоже, относился к ней с философским смирением, что для его возраста было почти мудростью.

— Зови меня Атали, не тётенька. И можешь обращаться на ты, — мягко попросила инспектор, находя манеру речи мальца забавной. — Так ты, значит, всё и всех знаешь?

— Всех? — Телен звонко хлопнул в ладоши и рассмеялся. — Да тут тыщща семьсот душ! Не-а, всех не знаю. Но многих, да. Кто где, кто чем дышит… Ну, кислородом, ясное дело. Но я пытаюсь сказать, что да, знаю, знаю! — Рыжик чуть приосанился, точно бы гордясь своей осведомлённостью.

Слушая своего маленького проводника, Атали вдруг поймала себя на том, что не столько следит за смыслом, сколько за звуком. Говорил он не англиком, но вроде как чистым атлантийским, и говор, манера речи у мальчишки были до боли знакомыми. Точно так же говорил её однокурсник, шумный, вечно взъерошенный парень, приехавший покорять столицу. Беднягу выперли на первом же курсе. Но акцент Атали слышала ещё не раз. Южный акцент. Густой, как тот запах из камбуза.

— Телен, — она чуть прищурилась, — а ты, случаем, не из Темперанс-Фордж?

Мальчишка замер на полушаге и обернулся с широко раскрытыми глазами, ярко-голубыми, как у капитана, круглыми от изумления.

— Ого! — восторженно выдохнул Телен. — Вы провидица! Вот это да! Как вы узнали?

Атали только едва заметно улыбнулась. Мальчишка, небось, принял это за магию. Ну и пусть.

О периферийном купольном городе Темперанс-Фордж на юге от Миракл-Сити она слышала немного, знала, что он славится заводами мотокинетов и производством деталей для подводных кораблей. А еще, помнилось ей, несколько лет назад там произошел какой-то инцидент с группой вольных капитанов, вызвавший во всем Атлантисе шумиху, но деталей она не помнила, предпочитая штудировать унылые учебные пособия, а не пичкать себя порциями стресса, вызванными прочтением громких, сенсационных новостных заголовков.

Телен понесся дальше, перескакивая с темы на тему, как солнечный зайчик, и, видимо, уже и забыл об этой магии.

— Атлантийцев, ну, купольных, тут много, знаете. Сотня, не меньше. Вон господин Вархедос, главный артиллерист, он тоже из наших. И штурман, господин Сэйлу, тоже атлантиец. Они важные дяди на корабле.

Инспектор в мыслях уже сделала заметку. Этих джентльменов она навестит в первую очередь, сразу после профессоров и инженера.

— Кстати, о профессорах, — уже поравнявшись с мальцом, спросила она. — Ты их знаешь? Зачем они на корабле?

— А то! — мальчишка аж засиял от одного только вопроса. — Капитан говорит, что они умные и хорошие учителя. Учат нас… ну… Всяким умным штукам. Графогогия… Криптололия… — Затем парнишка наморщил лоб, не уверенный, что произнес слова правильно. — Интересные дяди. Один всё про старые штуки рассказывает, другой — про то, как люди думают.

Даже для самой Атали слова криптосоциология и реликтография звучали чуждо. В Атлантисе было достаточно ученых, занимавшихся важными науками, и среди них точно не было ничего подобного. Она бы запомнила.

Наконец показались двери библиотеки, покрытые теми же плавными, витиеватыми линиями, что и всё на «Улиссе», и Атали шагнула внутрь сразу за юрким мальчишкой.

Холодный, молочный пол цвета слоновой кости тут же нарисовал искажённый силуэт девушки, стоило ей сделать пару шагов. Ровный, чистый, безупречный, он приятным, тихим визгом встретил и спутника Атали, чуть проскользнувшего вперёд.

Стены здесь, обитые светлыми древесными панелями, медленно, неторопливо, волнами вздымались к потолку. По самому же низу панелей, у плинтуса, вились уже резные узоры, вторя верхним линиям, и бушующие волны, взбираясь вверх крутыми гребнями в одной части узора, резко рассыпались в другой. В мягком свете настольных ламп, горящих то тут, то там, Атали даже почудилось, будто волны эти медленно движутся.

Большую часть стен, где узор рассмотреть не удалось, занимали вросшие в них шкафы. Высокие, до самого потолка, разделённые на секции изящными, чуть изогнутыми арками, точно рёбра какого-то чудища. За прозрачными стёклами почти в каждой секции теснились местные сокровища. Книги. Сотни, а может, и тысячи. Половина из них, может, больше, может, меньше, была облачена в одинаковые переплёты белого цвета, слегка шероховатого на вид, с чёткими, большими чёрными надписями на корешках, выполненными десятками разных шрифтов. Другая же часть книг была старой, облачённая в кожаные и матерчатые переплёты, с выцветшими золотыми тиснениями и потрескавшимися корешками.

В дальнем углу зала, у северной стены, уходила вверх винтовая лестница — узкая, кованая, с перилами, стилизованными под вросшие друг в друга, перекрещённые стебли водорослей. Она вела на второй ярус, опоясывавший библиотеку по периметру и уставленный ещё большим количеством шкафов. Там, наверху, было совсем темно, и лишь редкие лампы на столах снизу выхватывали из полумрака фрагменты резьбы да корешки книг. Там же находилась и соседствующая с лестницей дверь.

По всему залу были расставлены столы из дерева; несколько столиков поменьше, низких, ютились в нишах между шкафами, и на каждом из них стояла своя лампа — бронзовая, с абажуром в форме тюльпана или кувшинки, и у каждого такого столика ютились, придвинувшись, деревянные стулья с изогнутой спинкой.

Атали успела заметить всё это за те несколько секунд, что они с Теленом стояли у порога, и она бы выхватила куда больше деталей, если бы корабль вдруг резко не тряхнуло.

Стремительный, неожиданный, короткий толчок заставил девушку покачнуться, едва не потеряв равновесие. Она бы, наверное, рухнула на пол, если бы не успела инстинктивно схватиться за Телена, прижав мальчишку к себе и удержав и себя, и его на ногах. По корпусу корабля, где-то снаружи, за переборками, прокатился глухой, дробный перестук — словно чьи-то гигантские пальцы пробежались по массивной металлической обшивке. Звук стих так же резко, как и появился.

Телен, озорно выпутавшись из её объятий, будто бы и вовсе не придал значения тряске. Он отвлёкся на что-то интересное впереди и оттого расплылся в яркой улыбке.

— Билет! — окликнул он кого-то, и Атали, проследив за его взглядом, увидела знакомое чёрное пятно.

Оно переходило им дорогу с величественностью и грацией, всем своим видом демонстрируя, что и это помещение одному ему, чёрному пятну, только одному ему и принадлежит. Дойдя до середины прохода, чёрный комок остановился и, прищурив огромные зелёные глаза, уставился прямо на Атали. В его взгляде было что-то древнее, оценивающее — словно он решал, достойна ли она находиться в его владениях.

Телен же, стремясь подобраться к существу поближе, подбежал к одному из свободных столов, и тот одним ловким, беззвучным прыжком взлетел на столешницу, тут же подставив голову под его ладонь. Мальчишка заурчал не хуже самого чёрного пятна, запуская пальцы в густую, лоснящуюся шерсть.

Атали чувствовала, как тревожно колотится сердце после толчка, и, стараясь унять тревогу, проглотить её, неуверенно спросила:

— Так что это было? Часто такое случается?

— Не-а, — отозвался Телен, не отрываясь от мурлыкающего существа. — То есть да. Случается. А что это — не знаю. Трясёт иногда, да. Привыкший я!

Атали хотела было возразить, что она, вот, например, к такому не привыкла и предпочла бы знать, не развалится ли корабль на части в ближайшее время, но тут из-за одного из книжных шкафов, с той стороны зала, где было меньше всего света, раздался чей-то голос, лёгкий, мягкий, спокойный.

— Юный Телен, кажется, обзавёлся новыми знакомствами. Не могу сказать, что я против. Проходите, инспектор. Здесь есть чай, и, смею надеяться, ответы на некоторые из ваших вопросов.

В библиотечной тишине незнакомый голос разнёсся отчётливо, и Атали, им ведомая, двинулась к месту, где одиноко горела лампа.

За столом сидели двое.

Она узнала их сразу, ещё до того, как они представились, — по тем кратким, но живым описаниям, что дал ей юный проводник ещё в лифте.

Сидящий слева был облачён в свободный тёмный пиджак с широкими лацканами, наброшенный поверх светлой рубашки; его полностью бритая голова блестела в мягком свете лампы, а прямоугольные очки в чёрной оправе то и дело сползали по крупному носу. Здоровый, широкий в плечах мужчина производил впечатление человека, без труда способного сломать пару конечностей, но в силу своей природы, интеллигентности лица и мудрости глаз предпочёл бы вдумчиво читать лекции о природе реальности вместо этого.

Тот, что сидел справа, будто бы был полной противоположностью: лёгкий, с открытым, доброжелательным лицом, седыми волосами, зачёсанными назад аккуратными волнами, с тёплой, чуть рассеянной полуулыбкой, одним своим видом заявляющей о доброте намерений. На нём был терракотовый редингот, небрежно накинутый поверх жилета, и бордовый галстук, туго затянутый под самым кадыком.

Между мужчинами прямо на столешнице была разложена игра, совсем незнакомая Атали. Поле из чёрного сланца, расчерченное на ровные квадраты, и странные, асимметричные, цвета кости и обсидиана фигуры, расставленные в замысловатом порядке. Одни напоминали игрушечные, маленькие, крохотные подводные корабли, другие — нечто вроде сплюснутых куполов, третьи изображали каких-то морских тварей, застывших в атакующих позах. Рядом с доской, на специальной подставке, лежали две картонные ширмы, исписанные пометками, и бланки с колонками цифр — видимо, для записи ходов.

Атали подошла ближе, стараясь не нарушить тишину, и также для себя отметила, что библиотека, при всей своей обширности, насколько это позволяло подводное судно, почти пустовала. Лишь несколько офицеров и матросов сидели в дальних нишах, склонившись над книгами или тихо переговариваясь. У одного из шкафов, на верхнем ярусе, мелькнул чей-то силуэт и тут же скрылся за аркой.

— Инспектор, — мягко поприветствовал её мужчина, что был в терракотовом плаще, и, чуть отодвинув фигуру, поднялся. — Корентен-Файе ле Сартриан, профессор реликтографии. А это, — он кивнул на своего визави, — мой коллега и, увы, мой сегодняшний экзекутор за этой доской — Рауль диа Каридди валь Сейн, профессор криптосоциологии.

Девушка представилась в ответ. Впрочем, казалось, это не имело значения, будто бы профессора уже знали её, равно как и всё о её профессии. Но приличия требовали того, и инспектор не хотела отступать от правил. Как и не хотела, даже не могла избавиться от профессиональной привычки цепляться к различным деталям.

Атлантийская речь Корентена, равно как и манера держаться, произвели на Атали впечатление. Мало она встречала людей, столь спокойных, уверенных и в то же время обладавших странным, необъяснимым магнетизмом.

Лысый же профессор не поднялся — лишь коротко, почти церемонно склонил голову и вернулся к изучению доски. Атали потянулась за своим блокнотом, перевернула лист и сделала пару быстрых пометок. Вмиг приятно было ощутить себя инспектором, словно бы она никогда и не покидала родные стены купола.

Корентен, заметив её движение, чуть прищурился и, не меняя тёплого, уютного тона, но всё же позволив себе волновую мелюзинскую интонацию вкупе с носовым призвуком, заметил:

— Каменная бумага, как я погляжу. Впрочем, как и у половины книг в этой библиотеке. Тут нечего стесняться, право слово. Держите, вот небольшой подарок вам. — Он выдвинул полку стола и извлёк небольшой блокнот в мягкой кожаной обложке. — А ещё, если захотите, я помогу вам подобрать литературу из числа реликтовых изданий. Здесь есть что почитать.

Атали приняла блокнот, но взгляд её стал острее.

— Считаете, что я недостаточно начитана, профессор? — спросила она ровно, без вызова, но и без подобострастия. — За этим Сомбрин и попросил вас навестить?

Инспектору ответил Рауль. Низкий, утробный даже голос словно бы раздавался из бездны океана.

— Начитанность бремя святости. Святая уверенность в том, что знаний достаточно. Сама по себе книга не делает человека глупым или умным. Она делает его либо испуганным, либо свободным.

Корентен мягко улыбнулся и развёл руками:

— Простите своеобразие моего коллеги, Атали. Он у нас такой. — Седой профессор перевёл взгляд на доску и вздохнул с некоторым отчаянием. — И, как видите, он ещё и умудряется загонять меня в угол. Видите?

Атали скользнула взглядом по фигурам. Она не знала правил, никогда не видела этой игры, но по расположению и численности, что одних, что других, она понимала, что у белых фигур куда меньше шансов на победу.

— Нет, — снова заговорил Корентен, возвращаясь к её вопросу, — я ни в коем разе не считаю, что вы не начитаны и, уж тем более, глупы. Но хочу заметить, что библиотека эта, — и, показательности ради, профессор широко развёл руками, — досталась нашему капитану от одного весьма эксцентричного человека. Чернильного барона, октократа...

Он запнулся, будто вспоминая нужное слово, и поправил себя:

— У вас в Атлантисе их, кажется, называют «индустриархами». Так вот, досталась она от Розена Сворнидаса, почившего несколько лет назад. Вы, наверное, о нём слышали?

Атали прищурилась, вспоминая. Имя всплыло из памяти почти мгновенно. Модести-Вердж, гнездовье «лучших людей Атлантиса», несбывшаяся поездка от академии. Кажется, их группа должна была посетить, помимо всего прочего, библиотеку-музей имени Розена Сворнидаса. Она тогда проворонила поездку, и теперь это имя для неё прозвучало как эхо упущенной возможности.

— Сворнидас, — продолжал Корентен, — был прямо-таки одержим книгами. Причём не просто книгами. Он собирал реликты, много реликтов. Старейшие издания, докупольные манускрипты, запрещённые трактаты. Его библиотека гремела одним только своим именем далеко за пределами Атлантиса, и имя было на устах всей Мелюзинии, Эгиррики и даже Рюлонга. Говорят, и правители Имарата были готовы выложить за неё целое состояние.

— И как она оказалась здесь? — Атали перевела взгляд на казавшиеся бесконечными ряды шкафов. — На «Улиссе»?

Корентен чуть пожал плечами и посмотрел на Рауля. Его оппонент медленно передвинул одну из обсидиановых фигур и, не поднимая глаз, грузно выдохнул:

— Трофеи, инспектор, достаются победителю.

Ответ лысого профессора прямо-таки холодом пробежался по спине инспектора. Она задержала взгляд на Рауле, пытаясь расшифровать, что стоит за этой определённо фразой, но лицо профессора было непроницаемо, как и поверхность сланцевой доски, на которой он только что выиграл партию, но о чём его оппонент и коллега, как и Атали, ещё не догадались.

— Так вы хотите, — она повернулась к Корентену, — чтобы я читала реликтовые книги? Я правильно понимаю? Думаете, что нам не дозволяют читать реликтовую литературу?

Корентен поднял на неё брови с немым вопросом, но всё с таким же доброжелательным, спокойным выражением лица.

— Позвольте, — Атали чуть выпрямилась, — я читала «Историю Соединённых Штатов» Говарда Зинна. Экклессиат допустил её к пользованию. И это, насколько мне известно, книга реликтовая.

Конечно, она плохо помнила всё содержание. Читать книги о временах, которые, казалось бы, никогда не существовали, и изучать что-то лишь по словам, написанным одним лишь человеком во времена столь отдалённые, почти мифические, значило обрекать себя на фантомное невежество. Невидимое, незримое, но всегда присутствующее невежество. Что в действительности она могла знать об Атлантисе и мире — она, чей мир на Атлантисе, на крохотной его части и заканчивался?

Профессора переглянулись и одновременно друг другу улыбнулись — Корентен открыто и чуть виновато, а его оппонент так и вовсе всеми силами стараясь эту улыбку скрыть.

— Конечно, — сказал Корентен. — Разумеется. Вы можете взять экземпляр из этой библиотеки, если захотите. Освежить память, так сказать.

В полутоне, несколько игривом, и всё же без капли пренебрежения, Атали уловила, что профессор хотел намекнуть: тот Зинн, которого она читала в Атлантисе, и тот Зинн, что стоит на полках «Улисса», — это, вполне возможно, разные книги. Или, по крайней мере, две разные версии одной и той же правды.

Может быть, думала про себя инспектор, и прочтёт. Но пока казалось, что здесь она попусту тратит время, а потому девушка предпочла задать более полезные для себя вопросы.

— Чем вообще занимается реликтография? В Атлантисе, честно говоря, даже не натыкалась на само слово.

— Оно и понятно, оно и понятно, — задумчиво согласился Корентен, — потому что это относительно недавняя наука. И популяризирована она была, по большей части, у меня на родине, в Мелюзинии. Там она сейчас прямо-таки расцветает. Цветёт и пахнет.

Профессор сделал короткую паузу, собираясь с мыслями, чтобы дополнить собственную мысль:

— Реликтография занимается изучением реликтов. Потерянных артефактов, городов, записей, технологий — всего, что осталось от докупольных времён. Вы, конечно, знаете о них. О предметах, которые находят по всему океану — от опаснейшего, овеваемого подводными торнадо и раскалёнными дождями мелководья до тихой и безопасной гавани абиссали, — и которые не прочь заиметь все, кому не лень: от простых работяг до вольных капитанов.

Атали кивнула. О Реликтах знали все.

— Но почему не назвать это просто историей? — спросила она без особого энтузиазма. — Или археологией?

— Потому что, — Корентен важно оттянул указательный палец, — нынешняя эпоха требует современной науки. Археолог, например, копается в прошлом, а историк старается систематизировать, привести всё к структуре. А реликтограф работает на острие, на передовой. На фронте. Изучая Реликт, ты изучаешь всё и сразу: технологию, культуру, экономику, военное дело, иногда даже биологию или химию. А затем, конечно же, перенаправляешь эту информацию в нужное русло — другим отраслям. Мы, позвольте так выразиться, не просто собиратели древностей, инспектор. Мы проводники утраченного знания.

Атали выдохнула. Разговор постепенно начинал её утомлять, ведь казалось, что получаемая информация не более чем праздность в погоне за ускользающей истиной. Она обернулась, пытаясь отыскать глазами Телена или хотя бы приятное глазу чёрное пятно, но ни того, ни другого в поле зрения не оказалось. Лишь чей-то далёкий силуэт на втором ярусе едва заметно мелькнул.

Когда Атали вернулась взглядом к столу, партия подошла к концу. Корентен сидел, откинувшись на спинку стула, и задумчиво смотрел в одну точку. Чёрные фигуры сомкнулись вокруг одного оставшегося белого корабля, и Корентен, всё ещё улыбаясь, с лёгким вздохом отодвинул эту последнюю оставшуюся фигуру.

— А давайте ещё во что-нибудь сыграем, — предложил добрый профессор мягко. — Во что-нибудь более классическое. Реликтовое. В шахматы, быть может?

Атали спросила почти на автомате:

— В шахматы? Что это за игра? Ещё одна забава на флоте, вроде этой?

И она кивнула на доску.

Молчаливый профессор поднял голову на девушку, и свет лампы блеснул на его прямоугольных очках.

— Дармарья учит покупке правды ценой всегда выше рынка. Плата за правду — зреть оком в бездну, пока утробно, безвременно она глядит на тебя.

Атали, конечно, понимала сказанное профессором, но образы и метафоры совсем не служили своей цели. Она ненадолго закатила глаза, пока профессор продолжал свою мысль:

— В шахматах двигаешь фигуры. В сущности, позволяя играть собой, пока время песком неумолимым утекает из рук.

Он взял одну из обсидиановых фигур — ту, что напоминала субмарину, — медленно повернул её в пальцах и поставил на место. Жест, наверное, что-то да должен был значить.

— Впрочем, — добавил он куда-то в пространство, совсем не обращаясь к Атали, — всё это просто игры для игры, названия для называния.

Атали пожалела, что спросила, ещё до того, как слова сорвались с губ. Вот она, плата за некоторый скептицизм и желание многие вещи подвергать сомнению.

— Криптосоциология, — инспектор смаковала слово на языке, чуть склонив голову набок, готовясь уязвить профессора, — это, надо понимать, искусство говорить непонятные вещи с умным видом?

Угрюмый, массивный мужчина не разозлился. Напротив, в его глубоко посаженных глазах даже мелькнуло что-то, отдалённо похожее на удовольствие, легкая, непримечательная тень забавы.

— Искренним, свободным оружием разит не прямо, но правдиво, побеждая сильных мира сего. Мудра. — И вновь задумчивый профессор словно бы говорил с каким-то одним, ему знакомым и видимым собеседником. — Вы вооружены лучше многих, инспектор.

Затем, отбросив ненужную прелюдию, он заговорил несколько иначе, яснее, точнее, но всё же сохраняя свою тяжёлую, архаичную интонацию:

— Криптосоциология, как и реликтография, как выразился мой коллега, на острие стоит. Но статус её особ. В лучшем случае — наука нон-грата. В худшем — незаконна. Опасна. Аморальна. И в самых крайних пределах — преступна против человечности. Эсхатологична.

Последнему слову не посчастливилось оказаться в пучине тягучей тишины, повисшей сразу после.

Корентен, сидевший напротив, мягко поднялся, не заскрипев ножками стула.

— Пойду-ка, пожалуй, принесу шахматы, — сообщил он деловито собеседникам, одёргивая рукав своего терракотового плаща. — Заодно подберу вам кое-что на почитать, инспектор. А вы пока угощайтесь кувшиночным чаем — вон там, на столике, напротив.

Он кивнул в дальний угол зала.

— «Антилию», — попросил Рауль коллегу, кинув ему вдогонку. — И «Вавилонскую библиотеку». Заострим клинок.

Корентен понимающе кивнул Раулю и медленно удалился, ступая по наливному полу цвета айвори почти бесшумно. Ещё бы, видимо, профессора находились в этой обители знаний и днём, и ночью.

Атали скучающе проводила взглядом профессора, а потом, будто бы от безысходности, вернулась к угрюмому и загадочному любителю высказываться самым что ни на есть тяжёлым способом.

— Выходит, профессор, вы — преступник?

Марабекканец вернулся на свою стезю непопулярных, архаичных метафор:

— Преступность. Законность. Всё в глазах смотрящего. С одними на языке свободы, другие слышат весть раздора, осязают хаос. Слова как тени на стене пещеры. Реальность — свет. Свет слепит.

Инспектор слушала вполуха, но даже так отмечала, что южный акцент, в особенности раскатистый, звонкий, вибрирующий, то и дело выдавал профессора, но в остальном его атлантийский оказался чистым, почти без изъяна, что, в глазах Атали, было признаком как минимум цепкого и гибкого ума.

Она проскользила взглядом ниже, натыкаясь на его левую руку и на безымянный палец с искрящимся, серебристым перстнем с прямоугольной чёрной вставкой. Камень был глубокого цвета бездны за стеклом. Где-то она уже видела такой. Где-то… Но где?..

Атали была бы и рада поддержать диалог, ответив на безусловно глубокую мысль, но в действительности диалог этот казался ей слишком пространным, слишком философским и оторванным от реальности.

Рауль не отвечал на вопросы так, как ей хотелось бы. Она всё ещё не имела представления о том, чем занималась криптосоциология, равно как и почему она была преступной. Предположения крутились в её голове, но ни одно из них не могло чётко и уверенно нащупать строгие рамки этого загадочного и неуловимого слова. Криптосоциология.

Поднявшись, девушка неспешно подошла к дальнему столику, где стоял поднос с чайником и несколькими чашками. Кувшиночный чай, успела выяснить Атали ещё в лазарете, когда Элен приносила ей чашечку, — действительно неплохо успокаивал тревоги и волнения сразу же после первой чашки. И уж тем более мог избавить от головной боли, которая, казалось, вот-вот разовьётся, продолжи инспектор общение с профессором в том же духе.

Но расспрашивать его всё равно было интересно. Ей нравился сам процесс допроса, размеренный темп, раскрытие тайны шаг за шагом, и если бы только можно было повернуть его куда-то в более продуктивное русло…

Атали села на свободный стул, налила себе чаю и, обхватив чашку ладонями, повернулась в сторону погружённого в собственные мысли профессора. Поднимающийся от настоя пар окутал её тёплым, малознакомым травянистым ароматом, и от одного только запаха ей на мгновение почудилось, что из головы исчезла одна какая-то малозначительная мысль.

— Так зачем капитан держит вас на корабле? — спросила инспектор, отвлекаясь. — Вы для него трофеи?

И в этот раз профессор ничуть не смутился. Он, казалось, вообще не умел смущаться, и в этом они с капитаном были похожи.

Мир полнится загадками, незримыми нашим глазам, неподвластным нашим ушам. Капитан ищет не книжной пыли — он ищет разумы, способные бездну осознать, ведь что есть истина без провозгласителя, как не безумный шёпот в пустоте. Не всякому дано вынести свет, куда легче поддаться тьме, быстрее и легче. Мы даём матросам не истину. Даём очертания, сеем смыслы. Не каждое взойдёт, то правда, но те, что преуспеют — пожнём их плоды. В этом наше служение.

Атали приподняла бровь. Кажется, она начинала улавливать смысл его слов, снова и снова продираясь сквозь умные цитаты.

— Два профессора на полторы тысячи душ — как-то маловато.

— Мудрейший профессор есть книга. — ответил Рауль и кивнул куда-то в сторону книжных шкафов, а затем и широкой рукой показал на неподалёку сидящих, одиноких матросов и офицеров, — Не устанет, не попросит денег, не навяжет догм.

Вот как. Атали только понимающе вскинула подбородок и прищурилась, сделав пометку в блокноте.

— Значит, капитан и платит вам, и не держит на привязи, верно? И вы вольны покинуть его судно в любой момент?

Рауль неожиданно для самого инспектора легонько так улыбнулся, не грустно, не весело, скорее, будто бы сам профессор ждал всё это время, чтобы её себе позволить.

— Свободней в Океане места нет, свободней судов вольных капитанов. Свободней только смерть. И нет на свете места свободней, чем суда горделивых флибустэйрос.

Атали, конечно, не терпелось возразить. Сказать и про законы, и про порядок, про то, что свобода не может существовать вне правил, ведь в конечном счёте границы давно определены. Но вовремя осеклась. О мире знает тот, кто в мире том бывал. Вместо этого девушка отпила ещё чаю и задумалась, о чём ещё бы спросить мудрого профессора.

Можно было, конечно, поподробнее расспросить Рауля о его родине, Марабекке, или, вот, к примеру, об Агвенерии, ибо славный Атлантис редко вкладывал в умы своих законопослушных, добропорядочных граждан и патриотов мысли о других городах под куполом. Но не успела. Из-за книжных шкафов с другой стороны показался Корентен. И не один.

Добросердечный профессор шёл неторопливо, прижимая к груди небольшую стопку книг, а под мышкой у него была зажата старая шахматная доска. Рядом с ним, чуть впереди, вышагивал, скрипя ботинками по полу, Телен. Мальчишка прижимал к себе пушистое пятно, бережно, двумя руками снизу, держа его под лапами, и Билет находился в этом захвате отнюдь не в положении пленника, скорее наоборот, с выражением абсолютного, невозмутимого достоинства, какое бывает только у существ, давно смирившихся с человеческой глупостью и согласившихся эту глупость оседлать и направить.

Корентен подошёл к столу своего коллеги и с негромким, деревянным стуком поставил шахматную доску рядом с обсидиановыми фигурами. Затем он развернулся и направился к Атали. Присел с другой стороны столика, пододвинув к ней книги.

— Это всё вам, дорогой наш инспектор, — промолвил профессор с лёгкой, чуть виноватой улыбкой. Понимал, конечно, что чтение может быть бременем. — Вот эту, правда, выбирал не я и не мой коллега.

Седой профессор снял верхний том со стопки и передал его Телену. Мальчишка, чуть смущаясь, вышел вперёд и протянул книгу Атали, маяча ею перед самым её носом, точно драгоценным подарком.

— Телен тоже захотел поучаствовать в подборе, — пояснил мягко Корентен. — Ему очень хотелось вручить вам именно это произведение.

Атали взяла книгу, пробежала глазами по обложке. «Приключения Гекльберри Финна». Она не успела ничего сказать, как Телен, приблизившись почти вплотную, весело и совершенно неожиданно переложил пушистое существо из своих рук в её.

Атали замерла от неожиданности, когда Билет оказался на её коленях. Тяжёлый, тёплый, на удивление спокойный. Он не дёргался, не пытался сбежать, а устроился, поджав под себя лапы, с видом философа, глубоко погружённого в собственное умозаключение, застывшего в секунде от того, чтобы быть произнесённым.

— А погладьте его, погладьте! — посоветовал Телен, наблюдая за Атали. — Вот тут, по голове. Он любит. Ему такое нравится. Да, Билет?

Она осторожно провела ладонью по чёрной, как антрацит, шерсти Билета, и тот отозвался низким, вибрирующим урчанием, медленно прикрывая большие глаза. Она провела ещё раз — и урчание стало громче, глубже, точно внутри у зверька завёлся крошечный мотор.

— Вот! — Телен аж засиял от радости. — Видите? А книжка — она классная вообще-то. Там такое время было! Вообще! — мальчишка после этого восторженно развёл руками. Но вот оформить законченную мысль всё никак не получалось.

Атали искренне улыбнулась забавному мальчишке и затем бросила взгляд на стопку. Шесть книг, три из них были облачены в серые обложки. Она чуть поджала губы, про себя думая, что не уверена, что осилит хотя бы одну за неделю, не говоря уж обо всех сразу.

Корентен, будто бы прочитав её мысли, мягко добавил:

— Путь до пункта назначения неблизкий, инспектор. Время будет. А теперь, кажется, мы и так отняли у вас слишком много времени. Если вам нужно идти — ступайте. Мы здесь почти круглые сутки, и днём, и ночью. И заходите на лекции — у вас, я слышал, график свободный, не сменный и не почасовой.

Атали, поглаживая чёрное пятно, устроившееся у неё на коленях, вдруг поняла, что, не побеспокоив существо, встать не получится. То прижималось к ней всем своим теплом и не показывало никаких признаков того, что собирается уходить.

Или так показалось. Ведь в следующий момент Билет, будто бы зная о человеческом настроении, или, быть может, просто устав от ласки и нежности, резко спрыгнул на пол. Он пересёк зал наискось, неторопливо, с грацией маленького хищника, постоял на полу несколько секунд и наконец юркнул поближе к столику Рауля, чтобы примоститься на том самом месте, где до этого сидел Корентен.

Атали облегчённо выдохнула и поднялась, поправляя складки на костюме. Телен успел подхватить всю стопку книг целиком и весело брёл впереди неё, что-то насвистывая себе под нос. Мелодию, что часто пели здешние моряки, но которая самой девушке была пока незнакома.

Мысленно сделав заметку непременно вернуться к профессорам — и заодно проверив всё, что она пока вынесла из разговора с двумя умными людьми, — Атали направилась к выходу следом за Теленом.

Впереди её ждало ещё одно знакомство. С гениальным человеком, создавшим «Улисс».

Глава 10 ЛАБИРИНТ

Атали со своим юным проводником переходили из одной части атриума в другую.

Инспектор шагала чуть позади, по привычке засунув руки в карманы, и в такт её шагам в голове крутилась одна и та же мысль, точно чёрная реликтовая пластина на дорогом сохранившемся проигрывателе.

«Он заставил меня работать бесплатно».

Профессора получают жалование. Матросы, без сомнений, тоже. Офицеры и подавно. А она, младший инспектор Атлантиса, подписалась на эту каторгу за спасибо. За «трезвый и новый взгляд». За «вы приглашены на капитанский мостик и вам предоставили каюту». Каюту, которую она до сих пор не видела. Интересно было поглядеть, какие условия у матросов на подводных кораблях.

Телен скакал впереди, аккуратно перепрыгивая через стыки плит и при этом удерживая стопку книг в руках, продолжал беззаботно насвистывать мотивчик. Перед тем, как окликнуть его, на ходу инспектор сделала заметку: узнать об этой мелодии побольше.

— Телен.

Мальчик обернулся, не сбавляя шага.

— Капитан платит тебе жалование?

— А как же, — отозвался проводник весело. — Пять сантимов в день.

Рыжий юнга отреагировал уж слишком быстро, так, словно реплика была заучена заранее. Или — Атали даже прищурилась — словно хотел, чтобы она поверила. Рыжий мальчик явно лукавил. Что ж, пять сантимов… Бутылочка «Амброзиум-Соды» или услуга мальчика-чистильщика. Поездка на общественном мотокинете. Конечно, ничего общего с её зарплатой.

Ставка младшего инспектора в Миракл-Сити составляла два номинала в день. Неприличная квартирка в Кинассе или даже хорошая комната на окраине Маннориона, если повезёт, съедала половину её жалования, и треть оставшейся половины уходила бы на самые обычные нужды. На себя оставалось совсем немного. Но даже так, жизнь младшего инспектора была куда более щадящей, чем жизнь обычного работяги. И если уж ей предстояло вкалывать на этого эгиррского эмпориата, думала она, то и платить он должен соответственно. Не меньше двух номиналов. И точка.

Беспокойная мысль о деньгах, скользнувшая ей в голову, потянула за собой и другую — о книгах. Четыре реликтовых издания, что нёс Телен, в действительности стоили больших денег. Цена на подобные экземпляры, если они вообще всплывали на свободном рынке, начиналась от девяноста до ста номиналов за штуку. Цена порой была так высока, что…

Атали была отнюдь не меркантильной. Не гналась всегда и всюду за деньгами. Но ценность почти всего и вся измерялась в Атлантисе именно так. В номиналах.

Чем, интересно, она измерялась здесь, на «Улиссе»? А в других странах? Валюта в других странах точно была, и инспектор это знала. Как и то, что номиналы служили мировой валютой. Но вот как обстояли дела на кораблях? Можно ли было вообще что-нибудь купить на подводном судне? Существовала ли тут какая-то внутренняя экономика, или всё сводилось к бартеру и благосклонности капитана?

Она уже открыла было рот, чтобы задать этот вопрос Телену, но атриум к этому времени закончился. В конце широкого коридора, где стоял по обыкновению лифт, мальчишка резко повернул влево, в проход, зеркально похожий на правый и так же огибавший лифт, но прежде не замеченный ею. Неплохо освещённые ступени постепенно уводили вниз.

И всё же коридор, по которому вёл юнга, постепенно сужался, а потолок становился ниже. Освещение сменилось на тусклое, техническое. Где-то там, впереди, нарастал низкий, ритмичный гул.

Они с Теленом миновали герметичную дверь с характерной маркировкой и оказались в машинном зале.

Шум. Ритм, отсчитывающий удары. Низкий, вибрирующий гул, отдающийся где-то под грудиной ложными ударами сердца. Она шагнула на узкий металлический мостик и замерла, невольно хватаясь за поручень.

Рыжий мальчишка ей что-то кричал, но голос наполовину тонул в ритмичном, неумолимом грохоте. Атали с непривычки разобрала только что-то вроде: «…сюда!» — и увидела, как малец, поддерживая стопку книг подбородком и коленом, указывал куда-то вперёд, в сторону застеклённой кабины, что нависала над центром зала. Затем он повернулся и бодро зашагал по мосту, лязгая обувью, и девушке ничего другого не оставалось, кроме как последовать за ним.

Незнакомый машинный зал раскрывался перед ней постепенно, ярус за ярусом. Паутина мостиков, лестничных площадок и переходов оплетала центральную сверкающую установку, и везде, на каждом уровне, можно было заметить людей. Механики — Атали насчитала не меньше двух десятков — сновали, перекрикивались, бранились, перегибались через перила и парами застывали у больших механизмов. Кто-то, задрав голову, следил за большими навесными баками, кто-то, присев на корточки у больших металлических шкафов, затягивал вентили и латал трубы, оплетавшие контур.

Атали проскользила взглядом по ближайшему массивному и ребристому ящику с матовой поверхностью, на котором конденсировалась влага, обратив внимание и на отдельные капли, будто дрожащие в такт пульсу этого места. Затем двинулась дальше.

Под мостиком, внизу, угадывались массивные прямоугольные стальные платформы, вбитые в усиленный фундамент. Они, видимо, были призваны поглощать вибрацию, но даже сквозь них ритмичные, как в марше, удары ощущались подошвами обуви и проходили через всё тело.

Дольше всего взгляд Атали задержался на центре помещения.

Внушительный металлический цилиндр, стянутый по периметру сплошными обручами, обволакивавшими его, величественно возвышался посреди зала, и вокруг него с двух сторон работали не менее громоздкие прессы. Шесть массивных гидравлических установок — по три слева и справа — поршни с отполированными едва ли не до зеркального блеска восьмиугольными навершиями ритмично, синхронно уходили вперёд и возвращались обратно, сжимая три секции огромного монолитного минерала, запертого внутри герметичного короба. Верхняя пара. Средняя. Нижняя. Каждый удар сопровождался небольшой вспышкой света, пробивавшейся сквозь смотровые люки: тусклым, оранжево-красным мерцанием, которое ненадолго выхватывало из полумрака силуэты работающих людей. Полупрозрачный камень внутри масляной ванны пульсировал, напоминая сердце, и Атали, сама того не замечая, задержала дыхание, заворожённо глядя на это неповторимое зрелище. Она никогда не видела ничего подобного.

Телен, добравшийся до дверей обзорной кабины, отчаянно махал ей, желая привлечь внимание. И только когда мерцание ненадолго стихло, Атали поспешила за ним.

Когда они вошли внутрь, инспектор тут же подметила, как же тихо было внутри. Стёкла и стенки глушили грохот, превращая его в приглушённый, где-то даже музыкальный ритм. Отсюда, с высоты, сквозь длинную продолговатую стеклянную прорезь, полуохватившую фронтальную стену кабины горизонтальной линией, открывался вид на весь машинный зал: прессы, центральная установка, металлические блоки, мостики и, наконец, механики, что копошились внизу. Панель управления с рядами кнопок, рукояток и лампочек тянулась вдоль всего окна снизу. Перед ней стояли двое.

Первый, коренастый инженер в тёмной спецовке, только-только закончил говорить и, коротко кивнув собеседнику, развернулся к выходу. Проходя мимо Атали, он едва заметно посторонился и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Второй же остался стоять у панели.

На вид ему было чуть за сорок. Среднего сложения, без давящей массивности Рауля и без поджарой звериной жилистости капитана. Лицо овальное, сглаженное, без резких углов; подбородок округлый, плавно переходящий в шею. Нос прямой, пропорциональный, с чётким, но не слишком острым кончиком. Глаза открытые, спокойные, смотрели куда-то мимо неё. И всё лицо обрамляли короткие, вьющиеся тёмные волосы, уложенные мелкими плотными завитками. Атали не уделила чертам его лица слишком много внимания, всё искала, за что зацепиться.

Одежда на нём, напротив, была куда интереснее. Мужчина был облачён в длинный двубортный плащ насыщенного синего, сине-бирюзового цвета, свободно накинутый на плечи, незастёгнутый. Из-под него виднелись приталенный жилет в мелкую бежево-коричневую клетку и светлая рубашка с небрежно закатанными до предплечий рукавами, а также тёмный шейный платок. Через плечо этот хорошо одетый джентльмен носил узкий кожаный ремень портупеи, на поясе же — широкий ремень с латунной пряжкой и походной сумкой.

Не стесняясь тесноты помещения, в пальцах он держал дымящуюся тонкую длинную сигарету с тёмным фильтром.

— Гости, однако, гости! — несколько удивлённо поприветствовал пришедших мужчина, постепенно выправляя тон. — Что же, это радует.

Атали представилась первой, учитывая, как джентльмен отреагировал. Похоже, его не предупредили о её прибытии, как в случае с двумя профессорами.

— Этьен-Дедаль ле Корбо, — отозвался мужчина, стараясь держать ленивую и ровную интонацию. Но что-то выдавало его волнение. — Главный архитектор «Улисса», его творец, его создатель. Теперь же главный инженер на корабле. И держатель ещё нескольких должностей, между прочим… кхм. Я бы предложил вам сесть, но, увы, — мелюзинец обвёл рукой помещение, затем указав на простой металлический стул у панели, — стул, не самый удобный, здесь только один, и тот уже занят моим сожалением о недостатке мебели.

Атали этот недостаток ничуть не смутил — настолько, что она уверенно шагнула вперёд и присела на стул с краю, прямо напротив стоящего мужчины. К ней будто бы возвращалась некоторая уверенность инспектора. Закинув ногу на ногу, девушка раскрыла блокнот. Телен тем временем прилип к панели управления, разглядывая ряды кнопок и рычагов с видом заворожённого и очень любознательного исследователя.

Ле Корбо проследил за движением инспектора с некоторой нервозностью, которую всё ещё пытался скрыть, и чуть склонил голову набок:

— Меня не предупредили, что вы придёте, если честно, инспектор. Капитан, значит, прислал вас прояснить некоторые моменты?

— Верно, — ответила Атали. — После профессоров сразу к вам.

Атали едва ли понимала, зачем ей эта встреча; намерения капитана тоже оставались для неё загадкой.

— Ах, вот оно как. Ну что ж… — архитектор, поискав взглядом опору, прислонился плечом к стойке ближайшей к себе панели. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Серебристый дым ленивыми, густыми линиями сверкающей паутины медленно поплыл к потолку.

Инспектор скользнула взглядом по пачке, небрежно убранной мелюзинцем в карман, и слегка нахмурилась. «Кретенсес». Что-то в этом названии неприятно царапнуло, вызвав в памяти силуэт человека со шрамом. Атали, однако, быстро отогнала мысль, сосредоточившись на фигуре перед ней.

Архитектор проводил взглядом дым, рассеивающийся у потолка, и заговорил чуть более спокойно, словно обращаясь не к Атали, а к собственным мыслям.

— Что бы вы хотели знать о таких людях, как я и капитан, инспектор?

Главный инженер «Улисса» задал этот вопрос совершенно естественно, так, будто был уверен, что именно за этим Сомбрин её и прислал. Не дождавшись ответа, он поспешно добавил:

— Ума не приложу, кстати, зачем вам понадобились профессора. Они и сами не знают природы этих явлений. У криптосоциолога одни догадки и только…

Атали замерла. Пальцы застыли над страницей, а сама девушка заметно нахмурилась. Она не имела ни малейшего представления, что́ имеет в виду собеседник.

— Простите, — Атали чуть склонила голову набок, хмурясь ещё сильнее, — что вы имеете в виду под «такими людьми»?

Ле Корбо моргнул в ответ. И ещё раз. Кажется, осознал, что сказал что-то не то. Сболтнул лишнего. Архитектор постарался быстро отвести глаза в тщетных попытках скрыть замешательство, и на его сглаженных овальных щеках проступил слабый, едва заметный румянец. Человек его способностей и талантов наверняка не привык к подобным промахам, и теперь мужчина судорожно искал способ перевести разговор в безопасное русло.

— Да так… видите ли, Атали, я поразительных талантов человек. Один на миллион, можно сказать, кхм… — интонация архитектора окончательно взлетела вверх, когда он стал виновато улыбаться, — а вы, стало быть, виделись с профессорами, да? И они, как я погляжу, оставили вам подарок.

Он указал на стопку книг. Телен, уходя к панели управления, успел оставить их на единственной крохотной металлической полке у входа, и теперь они сиротливо громоздились там наискось. Как очевидно. Атали, конечно, не стала винить собеседника за такую неуклюжую попытку. Закивала, посматривая на мальчишку, разглядывающего тем временем ряды лампочек и рычагов, разинув рот.

— Да, — ответила инспектор непринуждённо, впрочем, не став уточнять, что ни одну из них пока не читала.

Инспектор не стала настаивать и развивать тему, положившись на профессиональное чутьё. Архитектор наверняка заметит, если она станет давить, а вот судно на 1700 человек, в случае чего, с лёгкостью предоставит ей собеседника, которого можно будет расспросить подробнее. Что за люди такие, особенные, Атали так или иначе узнает.

Ле Корбо чуть заметно расслабился — тема, показалось ему, ушла в сторону от опасной.

— Никогда не гнался за знанием художественной и философской литературы, признаться. Не совсем её понимаю… — И как бы в доказательство своих слов указал на какую-то серую книжку, лежащую на поверхности пульта. — Другое дело, литература техническая. Взять хотя бы трактаты Гордона, к примеру, за них я готов выложить миллионы. Хотя и современная литература технического толка тоже ничего. Или вот работы Акселя Кайрина, слыхали о таком? Эгиррец. Превосходный ум. Проектировщик всех современных эгиррских подводных кораблей.

Не её сфера деятельности. Конечно, Атали о таком не слышала. Но разговор сам собой свернул к деньгам, и она мягко, будто невзначай, уточнила:

— И много ли платят инженерам-проектировщикам вроде вас?

Архитектор в ответ усмехнулся, искренне так, словно она спросила о чём-то уж очень забавном.

— Деньги, — начал мужчина, окончательно выровняв тон голоса и даже как-то оживившись, — всего лишь мизерное выражение ценности. Это как… если бы учёный ум попытался с помощью лупы заглянуть сквозь толщу океана, стоя на самом дне. Он увидел бы лишь крохотную часть — если бы вообще хоть что-нибудь увидел. Нет-нет. Настоящая ценность, — Ле Корбо, желая, чтобы его речь была воспринята всерьёз, выпрямился и заговорил торжественно, ликующе, — это сам по себе труд. Результат наших трудов. И значимость этого труда, его ценность, обгоняющая само время.

Не успев докурить сигарету, архитектор затушил её о пепельницу, стоявшую всё на том же пульте, и протянул ей руку ладонью вверх.

— Позвольте показать, что я имею в виду.

Этьен-Дедаль следом шагнул к панорамному стеклу и жестом пригласил Атали подойти ближе. Девушка поднялась и встала рядом, чувствуя, как вибрация изнутри пробивается даже сквозь защиту кабины — не звуком, конечно, но ощущением, точно кто-то мерно надавливает ладонью на грудь.

— Вот, взгляните. Взгляните на результат моих трудов. На труд, обогнавший время. На ценность всей жизни, — с придыханием, волнуясь, произнёс мужчина, — на небольшую, невыразительную часть шедевра.

Машинный зал за стеклом лежал перед ней как на ладони. Отсюда Атали могла рассмотреть и то, что упустила раньше, и лучше видеть те детали, что уже попали в её поле зрения.

Три секции, держащие в оковах монолитный минерал, пульсировали не в унисон, а в строгой последовательности: сначала верхняя, затем средняя и последней — нижняя. Оранжево-красное мерцание. Атали повела глазами дальше.

Рядом с теплообменниками, чьи рёбра уходили в стены отсека, вдоль всё тех же стен змеились трубки системы охлаждения. Мостовой кран под потолком медленно полз по балке, унося на талях какой-то массивный узел, о назначении которого Атали не догадывалась. Механики внизу, кажущиеся небольшими с этой высоты, расступались, давая ему дорогу.

— И ведь машинный зал лишь небольшая часть всего «Улисса». Не самый изящный, не самый красивый, но наиболее функциональный. А сам подводный корабль, единственный в своём роде, — двести двадцать семь метров полной длины, — продолжил архитектор после небольшой паузы, достаточной, чтобы Атали насладилась видом. — Сорок три метра максимального диаметра. Двенадцать палуб. Форма, дизайн, если хотите, повторяет контуры настоящего пламени, навечно закованного во льду металлического сплава. Превосходный проект. Шедевр. — Ле Корбо громко выдохнул, позволив себе перевести дыхание. — И здесь его сердце. Прямо в центре. Монолит.

Атали проследила за пальцем проектировщика, указывавшим на цилиндр и заточённый внутри минерал.

— Никто ещё не пришёл к консенсусу относительно общепринятого названия — ввиду относительной новизны открытого минерала. Да и страны неохотно принимают названия «чужих» открытий. Но всему своё время. Некоторые предпочитают омнилит, другие — тензолит. Но сам я склоняюсь к названию «монолит» — по моему мнению, единственно правильному. Потому что сёстры Леджеро — открывшие и впервые изучившие этот минерал, добываемый глубоко из-под земли, — называют его именно монолитом. Мария, Пьетра, Жаклин. Поразительные женщины, скажу я вам.

Ненадолго архитектор замечтался, будто вспомнив нечто, связывавшее его с этими женщинами. Атали заметила это и уже была готова записывать интересные подробности, но Ле Корбо отвлёкся на своё детище.

— Этот двигатель, Атали, прототип. Как и сам корабль, он единственный и неповторимый в своём роде. Никакого атомного цикла, как у большинства реликтовых подводных кораблей, технология которых досталась нам от докупольных времён. Нет-нет. Это первое за долгое время современное инновационное изобретение. Труд, как я надеюсь, опередивший время.

Стоящая с раскрытым блокнотом Атали решила черкнуть пару строчек о вещах, заинтересовавших её, и застрочила, стараясь ухватить главное.

Этьен говорил быстро, перескакивая с одного на другое, и ей приходилось для себя выписывать отдельные слова, которые, она надеялась, помогут в будущем: «Монолит», «сёстры Леджеро», «прототип».

Телен тем временем прилип к стеклу, привстав на цыпочки, и пытался разглядеть, чем там таким интересным заняты рабочие-механики.

— Позвольте, я объясню принцип работы. Я постараюсь не утруждать вас деталями и объяснить так… А впрочем… — блуждающий ум архитектора не позволил ему довершить начатую мысль, и он, покопавшись в карманах своего плаща, выудил оттуда небольшой предмет.

Прямоугольная коробочка из полированной латуни, сверкающая холодным блеском металла, сразу притянула взгляд Атали. Тонкий витиеватый узор на корпусе, гравировка на нижней грани со словами на мелюзинском.

Архитектор откинул крышку зажигалки большим пальцем — и раздался звук, чистый, высокий, даже мелодичный, оборвавшийся не сразу, но продержавшийся ещё секунду, как эхо.

— «Л’Эко», — звучно объявил мужчина, не скрывая своей гордости. В моменте он прозвучал так горделиво, что казалось, будто и вовсе сам создал это небольшое изобретение. Он поднёс зажигалку к стеклу так, чтобы Атали могла разглядеть её получше, зажатую между большим и указательным пальцами.

— Всё вращается вокруг давления. Примерно вот так.

Большой палец архитектора лёг на крохотный рычажок у основания открывшегося под крышкой колёсика и медленно, почти демонстративно начал надавливать.

— Как вы знаете, при нажатии на рычажок таких вот гениальных, простых с виду предметов проскакивает искра. Крохотный кристаллик внутри сжимается под давлением — и выдаёт электрический импульс — всего один, всего один. Потом его нужно отпустить, чтобы он сжался снова. И-и… снова.

Раздался тихий, сухой щелчок — и над колёсиком вспыхнул огонёк. Этьен-Дедаль задержал его на несколько секунд, позволяя Атали разглядеть, как крохотный язычок пламени слегка извивается под чужим дыханием, а затем отпустил палец. Наглядности ради архитектор повторил процедуру.

— Так вот, реактор «Улисса» работает ровно по тому же принципу. Только это не маленький кристаллик какой-нибудь, а три секции камня размером с целую колонну, и сжимают эту колонну вовсе не пальцем, а давлением океана. Сила давления, конечно, варьируется в зависимости от глубины погружения. Но сейчас примерно…

Архитектор прищурился, высматривая на панели какой-то манометр.

— Шестьсот шестьдесят семь килограммов на каждый квадратный сантиметр. Так вот, прессы — по три слева и справа, всего шесть — берут всё это чудовищное давление и преобразуют его в механическое усилие. Совсем как мой палец, только больше и сильнее. Каждая пара сжимает свою секцию с двух сторон одновременно, как сжимают тиски.

Мужчина свёл указательный и большой пальцы свободной руки, иллюстрируя движение и сжатие, не доводя ни один из них до непосредственного сближения.

— Камень, монолит, сопротивляется. Не даёт себя сжать — ему это не нравится, он не любит, когда его сжимают. И в этом сопротивлении рождается ток.

Чтобы продолжить, архитектору понадобилось набрать побольше воздуха в лёгкие. Пока он говорил, Атали записывала за ним некоторые вещи.

— Давление при этом не постоянное, а переменное, — объясняя, мелюзинец начал постукивать костяшками по стеклу в такт воображаемому ритму:

— Тук-тук-тук, тук-тук-тук, — непрерывными циклами. — Уникальные свойства монолита при такой работе позволяют получать весьма значительные цифры на выходе. Не побоюсь сказать, что «Улисс» в теории может превосходить три, а то и четыре абиссала по мощности. Для сравнения, я уверен, вполне хватит, чтобы запитать небольшой купольный периферийный город, вроде тех, что вокруг вашего драгоценного Миракл-Сити. Целиком. Освещение, отопление, гидропоника — всё и сразу. Ещё и останется.

Атали живые примеры архитектора очень понравились: тяжёлая комплексная конструкция после объяснений мелюзинца теперь не казалась такой уж и сложной.

— Так, значит, мощность также зависит от глубины погружения? Выходит, окажись «Улисс» ближе к поверхности — у него возникнут проблемы с энергией, верно?

Этьен-Дедаль натянул несколько недовольную улыбку, больше похожую на лёгкий оскал, — такую, будто нащупали его слабость, и пусть сама слабость была вовсе не его, а конструкции, он воспринимал это иначе:

— Да… это, можно сказать, одна из основных слабостей, изъянов. Как бы мне не хотелось, — любое изобретение несовершенно, и абсолютных в нашем с вами мире попросту нет. Шедевры существуют, но идеал недостижим.

Сразу после этого архитектор вновь перевёл тему на своё детище:

— Вот, глядите. Масляная жидкость. Состав, благодаря которому реактор работает не по дням, а по часам.

Собеседник обратил её внимание на смотровые люки. Сквозь толстое стекло, исчерченное с внутренней стороны потёками, виднелся фрагмент монолита. Изнутри он казался тёмно-графитовым, со слоистой структурой, точно застывший в кристалле дым, тогда как вокруг него колыхалась густая жидкость цвета тёмного янтаря, почти коричневая у поверхности кристалла и светлеющая ближе к стеклу.

— Масло — будем называть его так для простоты, — решает сразу три задачи. Во‑первых, изолирует токоведущие части от корпуса. Во‑вторых, гасит искры — как вода гасит огонь. И в‑третьих, оно работает для всех частей эдакой подушкой, равномерно распределяя давление по всей поверхности камня, чтобы тот не треснул.

И вновь мелюзинец для наглядности взял в помощники собственную ладонь и зажигалку, успев к этому времени захлопнуть крышку. Поместив предмет в центр ладони, он обхватил его со всех сторон и начал сдавливать.

— Представьте, что вы давите на сырое яйцо.

Ага, как же — представила. Атали хорошо помнила, что подобную продукцию могли позволить себе только состоятельные граждане. Она бы ни за что не стала такое делать.

— Если давить в одну точку — скорлупа, конечно же, лопнет. А если обхватить яйцо всей ладонью и сжимать равномерно — тогда, да-да, она выдержит удивительно много. Масло здесь для этого.

Далее архитектор поднял руку и провёл пальцем по панорамному стеклу, обводя невидимую линию.

— При такой непрерывной работе выделяется большое количество тепла, — если не сказать — громадное. Масло берёт его на себя и отдаёт вот этим трубкам, — он указал на сплетение линий, опоясывающих установку, — а те, в свою очередь, несут его к теплообменникам.

Атали проследила за движением руки. Ребристые металлические панели, наполовину утопленные в стены зала, наверняка и были теми самыми теплообменниками.

— Через них, в конечном итоге, избыточный жар уходит в океан. А вон там, наверху, — Ле Корбо показал кивком головы на цилиндрические баки под потолком, — расширительные баки. Когда масло нагревается, оно, конечно же, расширяется, и избыток поднимается в эти баки; когда остывает — масло возвращается обратно.

Кажется, закончив с основными принципами работы реактора, архитектор опустил руку и повернулся к Атали.

— Просто. Эффективно. Превосходно.

Атали всё это время записывала, и ей понадобилось ещё несколько секунд, прежде чем снова поднять голову на архитектора. Конечно же, скопилось некоторое количество вопросов, и их инспектору не терпелось задать.

Атали открыла было рот, но слова застряли в горле. Её взгляд, скользнувший поверх плеча архитектора, выхватил внизу, на нижнем ярусе, нечто, заставившее её тревожно придвинуться к окну ещё ближе.

Молодой паренёк, почти мальчишка, с рыжими, как у Телена, хаотичными вихрами замешкался у какого-то большого металлического шкафа. Он что-то менял, то ли вентиль, то ли какую-то иную деталь, и в этот же момент струя пара, вырвавшаяся из-под неплотно закрученной гайки, сильным потоком ударила ему в лицо. Мальчишка пошатнулся, теряя равновесие, и ухватился за поручень, но нога его уже соскользнула с решётки мостика. Ещё секунда, казалось, — и всё, он рухнул бы в проём куда-то вниз, минуя поручни и парапет, в глубину гулкой, вибрирующей темноты.

Инспектор не думала. Она действовала, как и прежде, — поддаваясь чувствам.

Дёрнулась к двери. Пальцы сами сжались на ручке, но в этот миг цепкая, сухая рука архитектора сжала её предплечье.

— Не спешите, инспектор, не спешите, — произнёс Этьен-Дедаль на удивление спокойным голосом, несмотря на всю опасность ситуации. — Превосходство наблюдения над порывом редко очевидно сразу. Вот, поглядите, о чём я говорю.

Она обернулась к стеклу, готовая вырваться, — и замерла, прищурившись и всматриваясь вниз. Двое механиков с нижнего яруса стояли рядом с мальцом. Один крепко держал парня за ворот спецовки и не отпускал, подтаскивая поближе к себе; второй же активно перекрывал вентиль. Струя пара постепенно иссякала. Парень считай что повис на руке первого механика, прижимая собственную ладонь к обожжённой щеке. Перепуганный, растерянный, но живой. Живее некуда, раз уже пытался вырваться из чужой хватки. За его фигурой тянулся металлический парапет, ограждение, вполне вероятно способное уберечь юного работника от падения.

Атали длинно выдохнула, позволяя тревоге и вмиг выплеснувшемуся адреналину — улечься.

— Однако должен отдать вам должное: у вас превосходная реакция, инспектор. Да и у матросов — тоже. Ой, а вы, кажется, что-то уронили.

Она опустила взгляд. Камень, подаренный Сомбрином, лежал у её ног, выскользнув из кармана, когда она рванулась к двери.

Архитектор наклонился, поднял его и несколько секунд разглядывал, поворачивая перед стеклом. Свет немногочисленных боковых ламп заиграл на гранях, и мелюзинец понимающе усмехнулся.

— Монолит, вот, к слову, — с небольшим удивлением отозвался Ле Корбо. — Самый что ни на есть монолит. Откуда он у вас, позвольте узнать, инспектор?

— Капитан подарил.

Усмешка стала чуть заметнее.

— Стало быть, капитан в вас что-то нашёл, Атали. — Возвращая камень в ладонь девушки, он позволил себе какую-то игривую интонацию, хотя сам же от неё и зарделся, переводя тему. — Даже такой маленький экземпляр стоит приличной суммы в номиналах. Весьма приличной — счёт может идти на тысячи. Не то чтобы капитан бедствовал, но, знаете ли, он не из тех, кто разбрасывается ценностями без причины. Насколько я его знаю, конечно.

Атали сжала камень в кулаке, чувствуя, как тот холодит кожу.

Значит, Сомбрин в ней что-то нашёл. Решил заплатить таким нехитрым образом? Её бы вполне устроили номиналы. Или это проверка?

Она не знала, что с этой мыслью делать, и потому просто сунула камень обратно в карман, решив оставить её на потом.

— Что же, у вас наверняка ещё остались вопросы. Как и, я надеюсь, осталось желание пройтись по машинному залу. Я устрою вам экскурсию, если не возражаете.

— Не возражаю, — ответила Атали, поглядывая украдкой в окно, вниз, на парня с обожжённой щекой, которого уже уводили в сторону лазарета.

Телен, всё это время молча прилипший к стеклу и с интересом наблюдавший за происходящим внизу, оживился от предложения Ле Корбо ещё больше и увязался следом, даже забыв про литературу Атали.

Когда они спустились, не изменяя своей манере, Этьен-Дедаль потратил ещё минимум час, водя гостей по всему машинному залу, показывая и рассказывая обо всех деталях и процессах.

Он объяснял что-то про отвод тепла, когда они оказались у теплообменника, про коэффициенты расширения масла, когда были под баками, про демпферные камеры, про гашение гидроударов и про многое, многое другое.

Телен всё время путался под ногами, задавал вопросы, на которые Ле Корбо отвечал с неизменной, аккуратной вежливостью. Инспектор же всё время кивала, делала короткие пометки в блокноте, но мысли её то и дело возвращались к камню в кармане и к словам архитектора.

К своей каюте Атали добралась уже ближе к ночи. Телен, вызвавшийся проводить её до её крохотного матросского обиталища на общей палубе для матросов, тут же умчался куда-то в полумрак коридора.

Она вошла, закрыла за собой дверь и прислонилась к переборке. Каюта, если её вообще можно было назвать каютой, а не капсулой или просторным гробом для отдыха, была в действительности крошечной — койка от края до края, откидной столик, полки в стенах, — но сейчас это не имело никакого значения, ведь за день Атали настолько утомилась, что последнее, чем ей хотелось заняться, так это жаловаться на условия.

Она стащила ботинки, выданные ей вместо привычных туфель, села на койку и выложила перед собой камень. Он тускло мерцал в свете единственной встроенной в стену лампы. Рядом легла стопка книг, которые она машинально принесла с собой, даже не заметив, как. Блокнот с заметками лёг сверху.

Слишком много мыслей. Они наслаивались друг на друга, путались, и Атали, откинувшись на довольно жёсткую подушку, закрыла глаза. Монолит. Сёстры Леджеро. Прототип. Капитан и его загадочные мотивы. Профессора. Телен. Атлантис. Далёкий, недоступный. Брошенный. От неё, интересно, уже отреклись, как от инспектора? Делают ли что-нибудь, чтобы вернуть её домой? Она должна быть там, дома, под куполом. А не здесь, на чужом подводном корабле, уносящем её в далёкие дали.

Тревожные мысли, однако, не помешали усталости взять верх, и под бесконечный, неумолимый гул, просачивающийся сквозь стены капсулы, она медленно заснула, как засыпают под колыбельные.

Глава 11 КСЕНОН

Белое мерцание текло густым сиропом сквозь непроглядную, маслянистую темноту. Оседало на краях зрения холодной, жёсткой плёнкой, оформляясь в длинные колонны. Свет сочился изнутри гигантских прямоугольников, что уходили вверх и терялись в беспросветном мраке.

Чернильной гладью стелился потолок из чистого дёгтя. Проблески лунных серпов на кривом оскале из натёкших, застывших чёрных капель.

Бесконечные стелы устремлялись к горизонту, растворявшемуся в пучине, сотканной из чистейшей пустоты. Гладкая поверхность холодных монолитов с контурами стеклянных утроб. Пульсация, мерцание внутри. Безжизненная имитация, вторящая настоящей жизни.

Гул ощущался телом. Стучали зубы. Вибрации доходили до груди. Давление не прекращалось и ощущалось всё глубже и сильнее. Давило снаружи.

Тишина между стелами. Искажённое отражение потолка — нижняя челюсть бездонной пропасти, сверкающая клыками. Блестящая, вязкая дорожка языка, расчерченная тысячью квадратов. Шаги по ней не отдавались эхом. Дыхание исчезало в пустоте, соприкасаясь с плотным воздухом. Только гул. Только свет. Только дрожь.

Холод изнутри нащупал лёгкие. Пробрался из нижней части живота, расползся по позвоночнику, стёк по рёбрам вниз и застыл тяжёлыми льдинами. Обволок бёдра. Голень. Сжал кончики пальцев.

Горящее пятно на затылке. Леденящий, липкий пот, пробежавший по спине, по ложбинке между лопатками, загустел, превратившись в обжигающую кожу смолу.

Дрожь без холода. Жар без тепла.

Дрожишь.

Стелы проплывали мимо мыльными огнями. Преобразовались в строгие формы.

Ксенон жёг глаза синтезом холодного лунного серебра и злого золота, струился по чёрному зеркальному полу без отражений. Он впитывал. Поглощал.

Тень монументов рождалась в мгновение, дробилась, соединялась, распадалась, творя силуэты из полутонов. В глубине, между рядами, снова и снова мерещилось движение. Взгляд устремлялся за ним в пучину горизонта, в пустоту, но каждый раз терялся, не возвращаясь назад.

Коридор не кончался. Одинаково‑бесконечная чёрная лента убивала время и пространство. Оставался лишь шум. Гул. Затихающее сердцебиение умирающего бога, погружённого в колыбель вечного покоя.

Одна из стел оказалась ближе. Стеклянная поверхность приглашала взглянуть. За стеклом плавали чёрные тени, волокна и нити — паутина, сотканная в правильный геометрический узор.

Рука поднялась сама. Пальцы коснулись стекла. На мгновение оно показалось тёплым на ощупь, тёплым, как человеческая кожа, живым, как человеческая плоть. По стеклу побежали трещины. Они расходились в стороны, вверх, вниз, уступая дорогу белому свету. Жидкости — плотной, как ртуть, обжигающей даже сквозь воздух.

Поток ударил в грудь, сбил с ног, залил лицо, волосы, руки. Лунные сгустки забивались в рот, оказывались в носу и в глазах. Застывали, твердели, овладевая всем телом. Собственное отражение — последнее, что запечатлел взгляд. Мраморное, искажённое, голубоватое, утопленное тело, навечно погребённое на дне.

Темнота. Гул. Тишина. Дрожь.

Глава 12 КСЕНИЯ

Холодная полоска под потолком, вспыхнувшая сама по себе ещё до того, как Атали успела открыть глаза, заливала капсулу безжалостным синим оттенком. За стенкой капсулы, в паутине коридоров, по которым Телен довёл её до нового обиталища, постепенно нарастал шум. Слышны были топот, голоса, лязг дверей — и всё в таком расстроенном, асинхронном порядке, что попросту лежать с закрытыми глазами не получалось.

Вязкое послевкусие увиденного сна всё никак не уходило из головы, и мысли, бегущие нескончаемым потоком, только мешали. Вопросы без ответов, попытки мозга интерпретировать символы. Сложить пазл в голове. Всё тщетно. Нужно было отвлечься.

Девушка повернула голову. Камень, подарок Сомбрина, лежал на откидном столике, там же, где оставила вчера. Тусклый, полупрозрачный — отсюда, из-за размеров и отсутствия оправы, он даже казался невзрачным.

Забавно. По словам архитектора «Улисса», даже такой экземпляр стоит немалых денег. Сейчас, конечно, она лучше понимала его пользу. Целый подводный корабль с сотнями людей на борту зависят от монолита. В правильных руках, конечно, и при правильном использовании. Сомбрин же отдал такую ценность просто так. Атали не сводила глаз с камня и чувствовала, как постепенно формируется — точно ограняясь, подобно драгоценному камню, — очевидная, та самая сакральная мысль.

Глупости. Капитан не разбрасывается ценностями — так сказал архитектор. И точка.

Капсула вокруг неё, или «гроб для отдыха», как она мысленно окрестила эту коробку ещё вчера, была крохотной, но за ночь стала ощущаться теснее.

Койка — такой узкой, что с неё приходилось не вставать, а выползать, упираясь локтями в стены. Откидной столик, полки в переборках. Практично, пусть и дёшево, подумалось ей. В дальнем углу кто-то из прежних обитателей умудрился выцарапать надпись на англике: «Живи». Атали заметила надпись только сейчас и, сама не зная зачем, провела по буквам пальцем.

«Живу».

Оделась Атали быстро, облачившись в форму инспектора, ставшую уже привычной, ведь обстоятельства изменились. Теперь чужим был корабль, а не Бюро Обозрения. Впрочем, успела ли она свыкнуться с бытием инспектора Атлантиса? Нет. Она везде была чужой. Нужно было отвлекаться и дальше.

Банные принадлежности, полотенце, мыло в жестяной коробочке, зубной порошок и прочие вещи инспектор схватила в охапку и, открыв стенку капсулы, выполнявшую по совместительству функции двери, выкатилась наружу.

Снаружи всё ещё было шумно. Коридор, в который выходили двери десятков таких же капсул, тянулся в обе стороны, и повсюду двигались люди. Матросы в серых робах, в штатском, в форменных куртках — мужчины и женщины всех оттенков кожи и разрезов глаз — все куда-то спешили, перебрасываясь друг с другом короткими фразами приветствия, хлопая дверьми и скрываясь за ближайшим поворотом. Атали без раздумий влилась в поток, поддавшись фантомному чувству единения с «ульем».

В отличие от персональных кают-капсул, сама палуба, освещённая лампами дневного цикла, была намного просторнее. И пусть атриумным лоском в жилых пространствах и не пахло, равно как не было здесь индустриального размаха машинного зала, но палуба, запертая в клетке просторных, функциональных форм, будто неведомый зверь, тянулась к природной эстетике. Чистые, сверкающие полы. Сухой воздух с едва уловимым ароматом хлорки. Ни роскоши, ни безысходности.

Где-то в толпе промелькнули чьи-то платиновые волосы — и Атали, сама не зная зачем, ускорила шаг.

В банном блоке, встретившем её ощутимой влажностью и стойким запахом мыла, компактном и удобном, было не так уж людно. Умывальники вдоль стен занимали несколько женщин-матросов, ещё несколько прихорашивались у зеркал, висящих над умывальниками.

Атлантийка поймала себя на мысли, что раньше не замечала среди матросов женщин. Наверняка они были, но она не придавала этому значения. Не то чтобы в Атлантисе женщины не служили на флоте — им, как и мужчинам, предоставляли равные права. Просто соотношение было практичным, как и многие, если не всё в Атлантисе, думалось ей.

Несколько женщин занимали душевые, ещё две, закутанные в полотенца, негромко переговаривались между собой, обсуждая что-то на незнакомом ей юго-восточном наречии.

Атали заняла свободный умывальник, пустила воду из стального крана и, наклонившись, плеснула в лицо. Металлическая на вкус вода, попавшая на губы, а затем и на всё лицо, смыла остатки тягучего сна. Выпрямившись, девушка неожиданно столкнулась со взглядом женщины, стоявшей у соседней раковины и поглядывавшей на неё с явным интересом.

Не просто интерес — смелость, которую легко можно было принять за вызов.

Она выделялась на фоне других ростом, кожей глубокого шоколадного оттенка, высокими, точёными скулами и карими глазами. Полные губы тёмно-телесного цвета с лёгким налётом лилового оттенка гармонично сочетались с платиновыми волосами, пышными, как грива, небрежно зачёсанными назад. Контраст же создавал гладко выбритый левый висок с явно прослеживающимися линиями геометрического узора, казавшегося древним, незнакомым. Что-то в её лице, в том, как она держала голову, как смотрела на неё, казалось Атали смутно знакомым. Так же, наверное, она смотрела на Глассена на крыше Экклессиат-Тауэр.

— Новая, да? — низким, чуть хрипловатым голосом поприветствовала она Атали на англике, сразу поразив девушку сильным акцентом и, откровенно говоря, не лучшим знанием общего языка. — Я тебя вчера не видел.

— Первый день, — ответила Атали, вытираясь полотенцем. — В смысле, на корабле уже, считай, третий. Но здесь впервые.

— А. — Женщина кивнула каким-то своим мыслям и странным, незнакомым Атали жестом вскинула руку. — Ты в мой сектор попала. Седьмая палуба, четыре сектор. Я Ашанти мара Ашанти. Можно просто Ашанти. Я тут за порядком смотрю. Старшой.

Ашанти говорила дерзко, резко, прямо, но совсем без злобы, хоть и слова вылетали из неё, как снаряды из пневматического ружья.

— Одна на весь сектор? Много работы? — спросила Атали.

— Одна. — Ашанти усмехнулась, бросила полотенце в ближайшую корзину под умывальником. — Но мы справляйся. Тебе повезло, кстати. Ты не по расписанию живёшь, вставать можешь когда хочешь. Но раз встала со всеми — значит, общий гудок разбудил. Да? Или топот? Топот мёртвых будит. — Старшина кивнула в сторону входа в банный блок, намекая на топот, принёсший ещё троих матросов.

— Давай, делай дела. Как закончишь, есть приходи. Камбуз — два пролёта вниз и налево. Я покажу. А то так и останешься голодный. Не дело.

Что-то в этой женщине — в её прямолинейной, почти фамильярной манере говорить с Атали так, будто они давние подруги, и указывать, что́, куда и как, — вызывало у неё вовсе не раздражение, а, скорее, любопытство и желание узнать Ашанти получше.

Камбуз нашёлся ровно там, где и обещала Ашанти: два пролёта вниз и налево. Небольшое помещение, залитое тёплым, уютным светом, похожим на свет потолочных люстр из старых квартир в Кинассе, встретило её запахами местной еды: варёных морепродуктов и химических ароматизаторов. На этот раз что‑то пряное и стойкое.

Несколько металлических столов с лавками располагались рядами вдоль стен от угла до угла. Напротив входа широким пластом встречала матросов раздаточная стойка, за которой виднелись парящие котлы, уходящие куда‑то к потолку, а между ними тянулись вертикальные коробы, чем‑то похожие на вытяжку.

Первый десяток самых торопливых матросов уже сидел за столами, склонившись над своими мисками, и негромко переговаривались друг с другом.

Атали заметила Ашанти — почти сразу, легко выхватив взглядом из общей гаммы помещения платиновые волосы. Та сидела в углу, за дальним столом, и методично, без всякого удовольствия, поглощала содержимое своей миски. Атали взяла себе порцию с раздаточного стола — что‑то не то серое, не то коричневое — с кусочками морского гада, похожего на разваренного моллюска, — и подсела к новой знакомой напротив неё.

Ашанти подняла глаза, скользнула взглядом по книге, которую инспектор положила рядом, и звучно хмыкнула.

— Про Агвенерий читаешь? — спросила она, кивая на обложку.

Инспектор ещё не знала, о чём книга, поэтому вопрос застал её врасплох.

— Понятия не имею, — честно призналась она, убирая руку с серой обложки и пододвигая ближе к Ашанти. — Профессора дали.

Инспектор машинально потянулась к своему блокноту и, оторвавшись от еды, раскрыла его, схватившись за карандаш и будто приготовившись делать записи.

— А что, Антилия — это ещё одно название Агвенерии? — предположила Атали, вскинув брови.

— Ты меня не допрашивай, подруга. Лучше ешь. — В её голосе как будто бы промелькнула искра тревоги, прикрытая дерзостью. — Сначала еда, вопросы потом, да?

— Да ладно тебе, — Атали покачала головой, закрывая блокнот и откладывая его в сторону. Виноватый тон вышел сам собой. — Я просто пытаюсь узнать побольше о мире, знаешь ли. Не каждый день попадаешь на подводный корабль и уж тем более в гости к вольному капитану и его команде.

Ашанти недоверчиво хмыкнула. Взяла ложку, помешала в миске, отправила в рот очередную порцию. Раздумывала.

— Чего вас там, в Атлантисе, вообще ничему не научат? — с некоторым пренебрежением отозвалась старшина, но затем смягчилась в голосе. — Антилия для мечтателей, для де‑аут руттабоев, мятежных душ, вольных капитанов. Такие рисовать картины в голове, не жить в реальности.

Свою речь Ашанти разбавляла каким‑то сленгом, не совсем понятным инспектору, но общий смысл всё равно легко улавливался. Рука вновь потянулась к блокноту, но инспектор сдержала порыв и вместо этого, уткнувшись в тарелку и попробовав местную стряпню на вкус кончиком языка, тут же проглотила крохотную порцию, не успев толком уловить вкус.

— Так, значит, Антилия — ещё одно название Агвенерии, — для себя отметила Атали, продолжив расспрос. — И какая она?

Ашанти вздохнула, мерно и долго прожёвывая «шлам». Казалось, старшина не особо была настроена говорить об этом, но и отказывать допытливой новой знакомой ей не хотелось.

— Вольная гавань для вольных капитанов. Место свободы. Одна из шести. Сколько свободы, столько насилия. Жестокости. Злобы.

Йеманжийка ткнула пальцем в книгу:

— Читай. Может, узнаешь чего. Но я не верить, что в книгах правда. Буквы лгут.

Тему стоило закрыть, поняла инспектор. Ничего, она наверстает упущенное в разговоре со штурманом: раз подводное судно шло как раз на Агвенерию, то он уж точно должен знать больше.

Она взялась за ложку и наконец попробовала еду по‑настоящему. Моллюск оказался безвкусным, «шлам» — вязким и пресным, но вот обволакивающий вкус, стелющийся по всей поверхности, пряный, забористый оттенок с нотками чего‑то кислого, казалось бы, делал всё блюдо на удивление съестным.

— Может, тогда расскажешь о своей родине? О Йеманже? Так она называется, верно?

Ашанти заметно смягчилась. Она откинулась на лавке, уперевшись в стенку, и посмотрела куда‑то поверх головы Атали.

— Моя родина место прекрасный. — Голос старшины сквозил ностальгией и воспоминаниями. Тяжёлый вздох сразу после этого лишь усилил эффект.

— Лучший из мест, где мне удалось побывать. Улицы просторные, здания зелёные. Всегда, круглый год. На стенах, на крышах, на балконах — везде много растений. И еда… — она усмехнулась как‑то горько, кивнув на миску, — этой не чета. Настоящая йеманжийская еда.

Когда Ашанти замолчала, лицо сделалось более мрачным, таким, будто следующее предложение дастся ей с большим трудом.

— Только платить за это приходится тяжело, — добавила она с сожалением.

Атали почувствовала желание поделиться собственными чувствами и почти сразу же ответила новой знакомой:

— Я тоже по дому скучаю. По Атлантису. Хотелось бы мне вернуться. Всё‑таки здесь я ведь не по своей воле.

Ашанти вновь усмехнулась, то ли с пониманием, то ли, наоборот, с некоторым пренебрежением.

— Так ты радуйся должна, любимца капитана! Матросы сотнями набиваются попасть на судно вольных капитан. Потому что в этом свобода. На кораблях аскари куда свободней, чем в городах и странах. Уж я‑то знаю. Не первый день в Океане.

Атали чуть нахмурилась.

— Какая же это свобода? — удивлённо спросила инспектор, готовая не согласиться со словами Ашанти. — Вахта, работа, правила — всё как и везде, как по мне.

Но и на это у старшины был ответ.

— Так‑то оно так. Но на подводных кораблях — не так. Никто не говорить, какая работа твой, а какая нет. Никто не принуждать тебя к браку на благо семья. Никто не решать, когда рожать. Вождь партий не решать, какой будет судьба.

Йеманжийка переглянулась с каким‑то матросом и улыбнулась тому несколько интригующе, подмигнув напоследок. Её собеседница сделала вид, что не заметила.

Атали как инспектору не терпелось расспросить Ашанти побольше, узнать, что за жизнь в Йеманже — не по обрывкам фраз, чтобы видеть всю картину, но дела не ждали. И уж тем более она не хотела спорить, доказывая, как и где жить лучше. Атлантийка усвоила эту мысль ещё в библиотеке.

На этом разговор и закончился. Они доели, каждая погружённая в свои мысли, и, когда миски опустели, Ашанти поднялась первой.

— Ладно, еда едой, разговор разговорами. Дела делами. Пора работать. Если помощь какая нужна будет — обращайся. Встретимся ещё, Атали.

Бросив на прощание какой‑то незнакомый жест — видимо, прощальный, — старшина быстро покинула камбуз. Инспектор ещё какое‑то время посидела в одиночестве, глядя на закрытую книгу, после чего забрала её и блокнот, подавшись следом.

У входа в капсулу её уже ждал Телен. Мальчишка сидел на корточках, прислонившись к двери, и что‑то насвистывал себе под нос. Завидев Атали, он вскочил и просиял ослепительной улыбкой.

— Привет, те… Атали! — почти просвистел мальчик, показывая большой палец. — Ну как, сегодня тоже работать будем? Капитан сказал, я его глаза и уши.

Этого стоило ожидать. Не стал бы капитан оставлять её без присмотра. Так что и удивляться тому, что Телен всё-всё успел доложить Сомбрину, было бы глупо.

Перед уходом инспектор почему‑то решила забрать камень и зашагала вслед за бойким мальчишкой, продолжавшим насвистывать.

— Что это за мелодия, что ты вечно насвистываешь, Телен?

— Ну как же! Надо ж знать нам, что делать с пьяным моряком!

Глава 13 ПИРИФОЙ

Лифт полз вниз, отсчитывая палубы мерным гулом. В тесной, тускло освещённой коробке стоявший перед Атали Телен только что закончил перечислять все варианты насвистываемой им песни — сальные, грустные и даже философские. Инспектор записала несколько понравившихся. Не потому, что они могли хоть как‑то пригодиться в расследовании, а забавы ради.

— Ты говорил, Телен, жалование получаешь, верно? — невзначай спросила Атали, параллельно сверяя список потенциальных мест для посещения и этот же лист знакомства с людьми на корабле. — А купить здесь что‑нибудь можно? Или только в городах?

Телен весело хихикнул.

— А то как же! Меняются все и всем чем хочешь. Ну, денежкой, вещами, п… просьбами всякими. Всё в ход идёт. — Малец заметно понизил голос, словно заправский заговорщик, боясь, что кто‑нибудь услышит, хотя в лифте были только они вдвоём.

— А ежели надо большое что‑то купить, сурьёзное, тогда… Идут к менялам, торгашам. Но меня капитан к ним не пускает! И над всеми, говорит, есть главный торгаш. Мастер‑квартирмейстер. Вот уж у кого всё что угодно можно достать. Только я имя его забыл. Дядька какой‑то.

Атали заскользила взглядом по списку, что дал ей Сомбрин. Остановилась на одной строчке напротив должности.

— Нансимар Аранья? — прочла она вслух для Телена.

— Ага, он! — обрадовался мальчишка, поддакивая. — Вы его знаете?

— Пока нет. Но обязательно узнаю, раз капитан хочет, чтобы я со всеми знакомилась, — Атали сделала короткую пометку в блокноте. Мысль о визите к корабельному казначею отложилась где-то на периферии, рядом с идеей заглянуть к профессорам ещё раз. Если этот Аранья действительно контролирует всё, что обменивается и продаётся на борту, он может знать то, чего не знают ни капитан, ни матросы.

Телен тем временем, порывшись в кармане, вдруг развернулся к ней и протянул на раскрытой ладони небольшой металлический значок.

Атали опустила глаза на него и тут же узнала символ. Клинок, обращённый лезвием вниз. Одновременно похожий на рыбу — настолько широкую, что легко было спутать со щитом, в особенности из-за двух внутренних линий, идущих по брюху, — и на небоскрёб, сужающийся к основанию. Символ военно-морской части Бюро Ограждения, флота, который патрулировал воды вокруг купола и в котором, как считалось, служили лучшие из лучших.

— Обменял? — вслух озвучила догадку Атали.

— Выменял, — с гордостью ответил мальчишка, подтверждая. — У мастерового из машинного зала. Вчера ещё. Он сказал, что эта штука ещё с его старого корабля, а ему она без надобности. А мне... — Телен чуть замолк, глядя на значок в своей ладони. — Мне она дом напоминает. Сам не знаю почему.

Рыжий паренёк задумался, и на этот короткий миг задумчивости его веснушчатое лицо вдруг сделалось старше. Под маской вечного весельчака и озорника проступила взрослая тоска и печаль.

Скучает по дому, наверняка скучает. Возможно, так же сильно, как и она. В этом они с мальчишкой были не одиноки.

Наконец лифт остановился, дёрнувшись и замерев на месте. Машинное масло и стойкий металлический запах были с Атали так же безжалостны, как и ударивший следом звук: плотный, многослойный, созданный десятком разных источников.

Где-то в глубине палубы, далеко и приглушённо, с некоторой периодичностью громыхали выстрелы. Ближе был слышен лязг металла и мерный гул вентиляции, чьи-то крики, обрывки хлёстких команд.

Телен уверенно шагнул вперёд, и Атали последовала за ним.

Коридор, начинавшийся от лифта, плавно раздваивался по мере того, как они проходили дальше. Две широкие дуги расходились влево и вправо, огибая центральную часть палубы, и по обе стороны этих дуг теснились глубокие ниши — одни открытые, другие полуприкрытые металлическими шторами и заслонками, третьи так вообще наглухо задраенные толстенными металлическими стенами с не менее толстыми, выпуклыми стёклами иллюминаторов, что выходили прямо в коридор. За этими стёклами горел свет и двигались разные силуэты, и Атали, проходя мимо, невольно замедлила шаг.

В одной из ниш, справа, она заметила оружейные стойки и между креплениями несколько образцов оружия. Пару «Линкольнов» и один «Вашингтон» с потёртым лакированным прикладом — классика, стоявшая на вооружении как Полицейского Бюро, так и Бюро Ограждения. Да что там, старшим и специальным агентам Бюро Обозрения позволяло использовать такие в особых случаях.

Атали мягко улыбнулась, ненадолго засмотревшись на «Линкольн». Приятный шлейф ностальгических воспоминаний растаял за мгновение, как пар в воздухе, не оставив и следа.

Рядом, на верстаке, лежали разобранные затворы, аккуратные манометры и открытая коробка с боеприпасами. Запах оружейной смазки и растворителя, распространившийся по всей палубе, видимо, доносился тоже оттуда. Какой-то одинокий матрос-оружейник в промасленной робе, склонившись над «Линкольном», что-то подкручивал крошечной отвёрткой и даже не поднял головы, когда инспектор и её спутник прошли дальше.

Они свернули в один из перекрёстков — узкий проход, соединявший левую и правую дуги коридора, — и Атали услышала, как где-то совсем рядом, уже за другой стеной и в другой нише, раздалась короткая, сухая очередь. Такая резкая, что Атали напряглась и втянула голову в плечи, отпрянув. Телен, заметив это, мотнул головой в сторону очередной ниши и покачал головой:

— Та не бойся ты так! Это вот они там стреляют, дядьки.

Атали заглянула внутрь через полуоткрытую штору. Длинное, узкое помещение, разделённое пополам барьером с мишенями в полумраке с рваными дырами в головах и груди. У барьера стояли двое матросов в наушниках и защитных очках, поочередно выпуская пули в мишени. Тренировались, похоже.

— Кто придумал стрелять на подводном корабле? Ещё и на оружейной палубе? Разве не здесь есть торпедные отсеки и?.

Телен только пожал плечами на озвученные вслух догадки инспектора. Кто станет его винить? В конце концов, не он проектировал этот гениальный корабль.

Проходя дальше, Атали приметила ещё одну нишу, более просторную и открытую. Там, внутри, несколько человек занимались своим снаряжением. Инспектор специально замедлила шаг и поднесла блокнот поближе, чтобы записать увиденное. Уж слишком интересные детали бросились ей в глаза:

Один из матросов, пристроившись к своему комплекту и сидя на корточках, осторожно наносил на визор своего шлема полосу биолюминесцентной краски, что светилась холодным, зеленоватым, бирюзовым цветом. Другой же уже закончил и, тыча напарника в плечо, хвастался своим шедевром: нижнюю часть визора он украсил звериной мордой, застывшей в полуоскале. У обоих Атали также приметила запоминающуюся, броскую пряжку. Массивная, металлическая бляха с выгравированными, непонятными для инспектора буквами на эгиррском: Р.Э.В. Гласная посередине, к тому же, имела две точки наверху, что показалось ей забавным.

— Знаешь этих? — кивком указав на людей за стеклом, вполголоса спросила инспектор, черкнув в блокнот две запомнившиеся детали.

— Ну-у… это люди капитана. Дозорные. Они… ну, они за матросами следят. И капитана охраняют. Почти все эгиррцы!

Вот уж откровение. Неужели сами по себе матросы следить за собой не могут? Или капитану нужны собственные гвардейцы, чтобы не допустить мятежа?

Пока подобные мысли вспыхивали одна за другой, дальше по коридору, в ещё одной открытой нише, Атали приметила ещё несколько человек из этого же отряда, склонившихся над разобранным, уже незнакомым ей оружием. Массивная, фрезерованная из единого куска стали ствольная коробка лежала на верстаке, пока матрос с особым усердием и закатанными рукавами протирал её внутренности так, будто хотел, чтобы металл под тряпкой начал блестеть.

Не менее резкий, чем выстрел, что она слышала до этого, и более хлёсткий, чем удар кнута, послышался чей-то голос.

— Инспектор!

К ней стремительно, насколько позволяло состояние, приближался человек. Двигался мужчина тяжело, чуть припадая на правую ногу и опираясь на массивную трость из тёмного металла, и каждый такой тяжёлый шаг отдавался глухим стуком по настилу палубы. Держась на почтительном расстоянии, за ним следовали несколько матросов — видимо, адъютанты или помощники. Лицо этого незнакомца не выражало ничего, кроме мрачного, застарелого недовольства. Службой. Жизнью. Всем.

Телен мгновенно спрятался за спину Атали. Она же, выпрямившись, словно бы готовясь держать вполне реальный физический удар, шагнула навстречу. Бей или беги.

«Повелитель пламени», надо полагать. Ареон Вархедос. Главный артиллерист «Улисса».

Каким себе Атали представляла мужчину, таким он, по сути, и оказался. Грубая большая фигура-облако, затянутая в тёмно-синий двубортный китель с позолоченными горизонтальными полосами. Не прячущаяся под высоким воротником окладистая борода с гордой проседью, с проступающими резкими, точёными чертами лица. Две мрачные, шерстистые дуги бровей, сдвинутые к переносице, особенно хорошо подчёркивали недовольство всей его старой гримасы.

Фиолетовый аксельбант, остроконечная звезда, потёртая на краях, из выдохшегося золота. Мужчина опирался на трость, но делал это без всякого смущения и вины, наоборот, с гордостью, словно бы показывал трофей.

— Гражданским, эк-хем, эк-хем, гостям здесь делать нечего, — и без того резкий голос скакнул вверх на последнем слове и после пошёл забористым, низким и хриплым басом, — как и матросам без специальной подготовки. Прошу вас покинуть палубу. Немедленно!

Атали не спешила убраться. Вместо этого встретилась с артиллеристом взглядом. Пристальный, суровый, но недостаточно угрожающий, чтобы заставить инспектора спасовать в первую же секунду. В конце концов, даже на «Улиссе» она должностное лицо. Инспектор. Младший, но единственный.

— Я здесь по поручению капитана. Составляю отчёты по всем палубам. Инспектирую.

Вархедос смерил её взглядом с головы до ног, будто видел сотни, если не тысячи, похожих на неё — может, не девушек, так инспекторов.

— Плевать, кто и зачем вас прислал, — отрезал он. — На оружейной палубе командует главный артиллерист. Так уж случилось, что это я. И я не намерен ничего вам рассказывать. Как и позволять вам ходить здесь и делать, что вздумается.

Мужчина подался вперёд, взмахивая тростью и звучно вбивая конец в пол.

— Уходите.

Упрямство быстро задавило подступивший к горлу страх. Пробежавшую холодком по позвоночнику нерешительность съел глоток воздуха. Атали хмыкнула.

Может, это просто профессиональная вредность не позволила ей так сдаться, а может, что-то из прошлой и далёкой жизни.

Она медленно обвела взглядом палубу, но совсем не для того, чтобы потянуть время. Искала зацепку. Подсказку. Что-нибудь, чтобы убедить главного артиллериста, что-то, что потушит огонь его негодования или хотя бы направит его в другую сторону. Вот оно. Тренировочные мишени. Тир.

— А давайте так, Ареон Вархедос, — начала Атали интригующим тоном, развернувшись к начальнику. — Проведём состязание. Я и вы. Постреляем по мишеням. Выиграю — задам пару вопросов. Выиграете вы — ноги моей здесь не будет больше. Никогда. Честное атлантийское.

Вархедос уставился на Атали с таким выражением, будто она только что предложила ему станцевать «уайлдстон» прямо посреди Виа Брадивии в час пик.

В его глубоко посаженных глазах быстро промелькнули и гнев, и ярость, и, однако, некоторое любопытство. Любопытство зверя, смотрящего на свою добычу, неожиданно показавшей оскал.

— Ты? — переспросил он. С неверием. С презрением. С раздражением. — Ты, бюрократический лупоглазый прихвостень печатной машинки, молящийся на букву запретов чаще, чем безработный стифф произносит слово «сантим» за день? Бва! Ты вообще хоть раз в жизни оружие в руках держала? Или только блокнотик свой?

Атали выдержала его взгляд. Однако так оригинально её никто не называл. Видимо, у Вархедоса было что-то личное, даже не к ней как к инспектору, а к Бюро Обозрения в целом. Такое оригинальное обзывательство не могло не льстить. Почему-то инспектор была уверена — и это отражалось в её голосе.

— Есть только один способ проверить.

Он хмыкнул. Больше это походило на утробный звук задыхающегося двигателя. Потом Вархедос переложил удивительно ловким движением свою трость в другую руку и процедил сквозь бороду:

— Бва. Ещё чего. Чтобы я-то, да с тобой, состязался с какой-то инспекторшей… — Артиллерист, впрочем, изменил интонацию, осёкся: что-то в поведении инспектора заставило его передумать. — А знаешь, ладно. Посмотрим, чего ты стоишь. Пойдём!

Он развернулся резко, так что полы кителя взметнулись, и, припадая на трость, двинулся вглубь палубы — туда, где за центральным постом управления, ближе к корме, угадывались двери тира.

Они прошли вперёд по коридору, и, к её удивлению, тир оказался просторнее, чем представлялось Атали, когда она заглядывала в него через полуоткрытую штору. Длинное прямоугольное помещение начиналось изгибом на шестьдесят градусов и затем продолжалось, протягиваясь вдоль палубы. Освещённые холодными лампами под потолком, посреди длинного прохода тянулись четыре линии мишеней — от самых близких схематических силуэтов в двадцати шагах до небольших, наполовину теряющихся в полумраке дальней стены. Три вблизи, три на средней, три на дальней, три на очень дальней. Пространство у входа было поделено низкими барьерами на индивидуальные стрелковые будки, и у каждой такой будки стояла своя стойка с оружием и боеприпасами.

У одной из стоек возился мужчина в тёмной матросской форме, с оливковой кожей и аккуратной бородой с проседью. Он как раз закончил протирать ствол неизвестного инспектору карабина иностранного производства и теперь, поправив очки в тонкой прямоугольной оправе, с интересом наблюдал за вошедшими. Вархедос, проходя мимо, едва заметным кивком поприветствовал его.

— Ну, — бросил Вархедос грозно через плечо, останавливаясь у барьера и кивая на стойку с оружием. — Показывай, на что годна. Попадёшь хотя бы в три ближних — так и быть, задашь свой вопрос. Да пусть будет даже три, чем чёрт морской не шутит!

Атали уверенным шагом приблизилась к стойке и бегло осмотрела экземпляры. Атлантийское оружие она бы узнала из тысячи других. Здесь был и «Рузвельт» с массивным дисковым барабаном, и «Вашингтон» с его удобным, стойким, универсальным прикладом, и даже пара «Кеннеди» с оптическими прицелами, чего она точно не ожидала увидеть на подобном корабле. И конечно, «Линкольн». Угловатый, монументальный, с массивной, скруглённой, ступенчатой «бородкой» под стволом и врезанным в заднюю часть затвора плоским чернёным манометром, который сейчас показывал полную зарядку. Шевронные канавки, строгие линии невольно напоминали о самой архитектуре Миракл-Сити. У Атали была особенная история, связывающая её с этим оружием…

Рукоять пистолета удобно поместилась в ладони, но вот вес баллона с непривычки казался тяжёлым. Атали потянулась к нему и, взяв со стойки, примкнула к порту в основании рукояти, провернув до характерного щелчка. Стрелка манометра дрогнула и уверенно ушла в зелёную зону. Затем инспектор надела защитные очки и наушники, поправив и то, и другое. Наконец, проверив обойму — плоскую платформу на восемь пуль, — резко и уверенно вставила её в приёмник, также дослав первую пульку в ствол лёгким движением затвора. Телен, всё это время молчавший с тех пор, как Атали познакомилась с главным артиллеристом, воодушевлённо ахнул, не веря своим глазам.

Вархедос, напротив, скрестив руки на груди, наблюдал за ней с тем же выражением мрачного скепсиса, никак не изменившегося после её весьма профессионального обращения с оружием.

Атали подняла пистолет и, вытянув руку, чуть развернула корпус, окончательно принимая стойку. Манометр поймал едва заметные блики от холодных ламп. Перед ней замерли три мишени.

Инспектор легко поймала в прицел размытый силуэт и нажала на спуск. Сухой хлопок. Голова ближайшей мишени дёрнулась, и в центре лба расцвела аккуратная расщелина. Не опуская оружия, Атали плавно перевела ствол правее. Второй выстрел. Третий. Ещё две дыры легли в ту же точку с минимальным отклонением. Быстро, легко и непринуждённо.

Тишину, продержавшуюся не больше секунды после того, как были поражены все три мишени, прервал Телен. Он звонко, громко зааплодировал, совсем не стесняясь стоявшего рядом Вархедоса.

— Вот это да! Вот это да! Вы видели, да?! Видели?! — на одном дыхании выпалил Телен, аж подпрыгивая на месте от радости. — Вы ему показали! Я же говорил, я же говорил, что вы…

И пускай сразу после этого малец осекся под тяжёлым взглядом Вархедоса, но вот улыбка с веснушчатого лица так и не сползла.

Но Атали пока не спешила праздновать. Вместо этого чёрт морской дёрнул её проверить мужчину на прочность — ведь это он начал первым. Девушка повернулась к артиллеристу и, нарочито задержав взгляд на его трости, спросила, слегка склонив голову:

— Что вас, Ареон Вархедос, сподвигло работать с эмпориатом, а не служить на флоте родного Атлантиса? — она кивнула на его награду, вскинув подбородок, и добавила: — Офицерское жалование, насколько я знаю, высокое, у вас вон даже золотая звезда на груди. С чего бы верному офицеру ваших талантов подаваться в услужение эгиррскому пирату?

Вархедос на мгновение побагровел. Сдавил челюсти. Артиллерист вскинул руку, сжимая трость так, что побелели костяшки, и Атали на мгновение показалось, что он сейчас вот-вот замахнётся. Но присутствие мальчишки, замершего у неё за спиной, видимо, удержало вспыльчивого офицера. Старик шумно выдохнул, опустил руку и процедил с прежним пренебрежением:

— Я служил стране до того, как ты родилась, мелюзга. Что ты вообще знать-то можешь о службе, о долге, о чести. А я скажу тебе. Вопрос, даже два вопроса, ты потратила впустую. А теперь — вон с моей палубы.

— Но позвольте, — Атали не шелохнулась. Да и с чего бы? Уговор был справедлив, но старик, по какой-то неизвестной ей причине, не спешил его выполнять. — Речь ведь о том, что вы позволите мне инспектировать. Я своё слово сдержала — мишени поражены. Теперь ваша очередь. И у меня всё же остался ещё один вопрос в запасе.

Ареон заскрипел зубами и звучно прицокнул. После долгого, судорожного кашля главный артиллерист, прочистив горло, стал осматриваться с видом хищного зверя, ищущего выход из ситуации. При всём нежелании признавать это, инспектор была права. Наконец старик зацепился за мужчину в очках, что по-прежнему стоял у дальней стойки. Злая искра в его глазах вспыхнула с той же яркостью, с какой на лице заиграла довольная ухмылка. Старика осенила идея.

— Кион, — бросил он, подзывая незнакомого Атали мужчину тростью. — Подойди.

Мужчина отложил карабин и приблизился с неземным спокойствием, уравновешенностью и отрешённостью. Вархедос кивнул на него:

— Вот, инспектор. Кион Преас. Кион у нас отвечает за стрельбища. Обучает. Готовит абордажников, защитников, всех, кому на этом корабле положено держать оружие. Дальнобойное, конечно же. Не побоюсь этого слова, кхем, кхем, лучший стрелок «Улисса». Как знать, может, второй лучший в мире, а?

Артиллерист оскалился Киону и повернулся к Атали с тем же выражением:

— Раз ты у нас такая меткая инспекторша, да ещё и умная, так давай, состязайся с ним. Победишь — инспектируй хоть до самого дна, до самой Агвенерии. Проиграешь — уйдёшь и больше здесь не появишься. Никогда, слышишь меня, никогда здесь не объявишься!

Инспектору только оставалось догадываться о причинах такой нелюбви, но причиной столь сильной агрессии стал именно её подначивающий вопрос. Что же, иногда она попросту не умела держать собственные эмоции в узде и отвечала агрессией на агрессию. Или… может быть, слишком уж часто?

Атали бегло оглядела Киона, и тот, ничуть не смущаясь, выглядел всё так же отстранённо и равнодушно. Она встречала многих невозмутимых людей, которых едва ли проймёшь словом или делом, но Кион выглядел иначе — как человек, давно смирившийся с судьбой, уставший до боли и нашедший панацею в полной потере чувств. Так казалось.

Девушка кивнула.

Неудивительно, что рявканье главного артиллериста привлекло проходящих мимо матросов, и те, один за другим, образовали небольшое скопление. За перепалкой последовала закономерность: матросы начали рассказывать, что, дескать, какая-то инспекторша заявилась на палубу, закусилась с самим Вархедосом, а теперь будет состязаться с одним из лучших стрелков корабля. Весть быстро облетела всю палубу, и потому-то даже находившиеся достаточно далеко от места конфликта артиллеристы, механики, подсобные рабочие, несколько человек с пряжками Р.Э.В. — тоже начали стягиваться к тиру, столпившись у входа на стрельбище. Кто-то осмеливался в присутствии старших делать ставки. Видимо, на пиратских кораблях это было разрешено.

Стрелок неторопливо повернулся, осмотрел линию мишеней — все двенадцать, от ближних до самых дальних, — и обратился к Атали, не меняя тона. Тихо, спокойно, не спеша, но каждое его сказанное слово каким-то образом долетало до последнего ряда. Толпа умолкала, когда он говорил.

— Вот двенадцать мишеней. Давай максимум на поражение всех выделим девятнадцать секунд. Я убеждён, что этого хватит с запасом. Мальчишка пусть считает, секундомер я дам. Кто окажется быстрее из нас, тот, стало быть, и победителем выйдет.

Этот атлантиец сразу пришёлся Атали по нраву: он не только признал её талант, предложив честные условия, но и держался с такой уверенностью, что сомнений в его экспертности не осталось.

Девушка дотронулась до поверхности «Линкольна».

— Тогда на пистолетах. Одинаковое оружие — честнее будет.

— Не возражаю, соглашусь.

Кион взял второй «Линкольн» со стойки, проверил манометр, примкнул баллон без лишней спешки, не потратив ни единого лишнего движения, чтобы привести его в боевую готовность. Когда это было сделано, он извлёк из кармана секундомер на цепочке и, не глядя, подбросил его Телену. Рыжик проворно поймал прибор обеими руками, прижав к груди и вытаращив глаза: ведь на него, казалось, только что возложили ответственность всекорабельного масштаба.

Они встали на позиции. Атали — у левого барьера, Кион — у правого. В помещении вдруг стало тихо — так тихо, что она слышала, как гудит вентиляция и как её собственное сердце отсчитывает удары.

— Готовы? Я… я готов. Кажется. Сейчас… тут как это… нажимается. — Телен от такой чести подрагивал. Возился с секундомером дольше, чем обычно требуется для таких дел.

Кион оставил нерасторопность мальчишки без ответа, Атали же помогла ему разобраться.

— Готов, как только ты будешь готов, малыш.

— Всё! Я… я готов! И-и-и… поехали!

Стрелок вскинул пистолет без малейшей задержки. Первый выстрел хлопнул почти одновременно с началом отсчёта. Дыра в голове ближней мишени. Второй выстрел — вторая мишень. Третья. Он перешёл на среднюю дистанцию, и ритм его выстрелов не сбился ни на долю секунды. Металлический лязг затвора, сухой хлопок, дыра в центре лба — всё было рассчитано идеально, до долей секунды. Перезарядка. На дальней дистанции он позволил себе лишь на мгновение дольше задержать прицел, но всё равно попал. Последняя, двенадцатая мишень, самая дальняя, была поражена прежде, чем зрители успели ахнуть.

— Стоп! — резко выкрикнул Телен.

Мальчишка поднял глаза на Атали и с восторгом, какого она у него ещё не видела, радостно выпалил:

— Двенадцать и одна! Двенадцать и одна десятая!

По толпе прокатился улюлюкающий гул не меньшего восторга, чем у Телена. Свистки и хлопки захлебнулись, когда неторопливо повернулась фигура Вархедоса. Ареон вернул корпус в исходное положение и, скрестив руки на груди, посмотрел на Атали с выражением мрачного удовлетворения — мол, видишь, с кем связалась. Вылетишь, как пить дать.

Атали была поражена не меньше остальных. В особенности потому, что стрелок, как она заметила, не использовал ни защитных очков, ни даже наушников. Инспектор подметила и другие детали: руки при стрельбе, хоть и при небольшой, но отдаче, не дёргались, и сам Кион при стрельбе не закрывал глаза, лишь хмурил брови.

Настал её черёд. Атали встала на позицию, прячась от ещё звенящих в ушах выстрелов Киона за наушниками. Сердце, стучавшее от нервов и давления, вторило нараставшим внизу беспокойным чувствам: тревоге азарта и страху проигрыша, колотившему всё тело. Но руки при этом оставались спокойными. Эти двое всегда ходили парой, но выученные, отточенные рефлексы нельзя было напугать. Только не здесь.

Она вскинула «Линкольн». Прицелилась. Дисплей чернёного манометра поймал яркую полосу блика.

— Давай! — скомандовал следом Телен.

Первый выстрел. Ближняя мишень. Попадание. Ни секунды на лишние проверки. Ствол ушёл вправо, и второй выстрел лёг сразу за первым. Третий. Атали перешла на среднюю дистанцию. Дыхание остановилось. Чёрные круги, людские силуэты. Четвёртый. Пятый. Шестой. Дальняя дистанция. Рука чуть дрогнула — она скорректировала прицел, уходя в противоположную сторону. Решающая десятая доля секунды уплыла вместе с неосторожным движением. Оставшееся время на перезарядку. Седьмой выстрел. Восьмой. Девятый. Последние три — самые дальние, самые сложные. Она резко выдохнула и плавно отправила все три оставшиеся в полёт.

— С-с-с… С-с… стоп!

Тишина. Телен, не веря своим глазам, уставился на секундомер. Потом поднял глаза на Атали в нерешительности, метаясь между восторгом и ужасом.

— Двенадцать и семь, — на выдохе, как-то обречённо произнёс паренёк. Потом ещё тише, почти шёпотом, добавил: — Двенадцать и семь десятых… Эх… так близко.

Главный артиллерист результатом был доволен. Сдержанно улыбнулся, удержав довольный смешок. Он будто убедился в том, что и так не требовало доказательств, а убеждался он в этом не раз и не два.

— Мастерство сильнее таланта, — изрёк старик, постукивая тростью по настилу. Чего Атали не ожидала, так это услышать вслед за этим цоканье языком и покачивание головой, с которыми Вархедос произнёс: — Но так уж и быть. Своё право быть на палубе вы заслужили. Ходите тут, инспектируйте, что пожелаете, инспектор. Но я вам в этом деле помощником не буду, нет уж, увольте. Сами, всё сами.

Развернувшись к толпе после сказанного, старик гаркнул так, что ближайшие матросы даже вздрогнули:

— Что у нас тут за сборище, а?! Я вас спрашиваю?! А ну разошлись! Чего встали? Работы нет?! Я вам найду работу, увальни неблагодарные! На вахты, на вахты, работать!

Толпа под его гневным рёвом начала рассасываться, хоть и нехотя, с оглядкой и косыми взглядами. Атали ловила их на себе. Удивление, уважение, иногда пренебрежение. Один из парней с пряжкой Р.Э.В., проходя мимо, едва заметно кивнул ей как бы в знак признания её способностей. Другой, явно из механиков, хлопнул по плечу товарища и что-то шепнул, покосившись на неё с кривой, но одобрительной усмешкой.

Когда звук тяжёлых шагов главного артиллериста, удалявшегося по своим, безусловно важным делам, стих, Кион, всё это время молча стоявший у стойки с оружием и протиравший «Линкольн», обратился к Атали так, будто они были давними знакомыми и попросту не общались до этого несколько лет.

— Я полагаю, Ареона Вархедоса судить не стоит строго. Человек он сложный, но за своих людей горой. Он и национальный герой, и не только. Я собственными глазами видел, как наш главный артиллерист жизнью рисковал, спасая раненого матроса, когда казалось, что он уже не выплывет. Он, конечно, был единственным рюлонгцем на судне и единственным, кто разбирался в их современных торпедах. Но кто сказал, что героизм и практичность не могут идти рука об руку, верно?

Атали покачала головой. После громоподобного голоса Вархедоса тихий, вкрадчивый голос Киона действовал успокаивающе, не хуже кувшиночного чая.

— Мне представлялось, — начала Атали, неспешно откладывая оружие, амуницию и прочие приспособления в сторону, — что атлантиец к атлантийцу отнесётся иначе. Всё-таки земляки, одна служба. Да, Бюро разные, но всё-таки…

Кион чуть качнул головой и нахмурил брови.

— За годы службы многое понимаешь, Атали. Что национальность — это последнее, что определяет человека. Его суть. Я, как и он, осознал это, когда прошёл несколько кампаний Мутных Войн. Он же бывал почти во всех. Застал начало, расцвет и закат.

Мутные Войны. В академии целые книги издавали по каждой кампании, и на каждую декаду приходилось, весьма часто, столько же военных похождений. Атали терпеть их не могла. Хорошо, что столетний, затяжной конфликт наконец подошёл к концу.

Атали получше присмотрелась к спокойному, профессиональному стрелку. Его спокойное лицо с мягкими, но чёткими чертами не выражало ничего, кроме вымученной, беспомощной смиренности — почти стоической отрешённости. Он видел лицо войны во всех его ипостасях.

— Вы его хорошо знаете, значит, — заметила она. — Служили вместе?

— Служили.

— Где?

— На «Пенсильвании» прослужили с десяток лет, абиссал такой, может, знаете. Как и здесь, он командовал артиллерией. Я в абордажниках ходил.

Запомнить более пятидесяти крупнейших и гражданских судов из класса абиссалов мог бы разве что только самый дотошный из инспекторов Бюро Обозрения, и Атали не была из их числа.

Атали помолчала, переваривая услышанное. Два атлантийца, оба ветерана Мутных Войн, оба с флота — и оба теперь на службе у вольного капитана-эгиррца. Наверняка у Киона набрался бы с десяток интересных и душераздирающих историй о тех временах, но давить сейчас, казалось ей, означало бы потерять ещё одного потенциального союзника. Ведь Кион тоже был атлантийцем и сейчас, вроде как, к ней был настроен положительно.

— А почему решили уйти? — осторожно начала инспектор.

Кион впервые за весь разговор отвёл взгляд. Голос, однако, не дрогнул.

— Много причин, инспектор. — Одного вздоха перед ответом вполне хватило, чтобы Атали уловила его нежелание. — Обязательно когда-нибудь расскажу.

Лицо стрелка внезапно тронула слабая улыбка, застав Атали врасплох. Она хотела даже спрятаться за блокнотом, так ей стало неловко.

— Лучше вот что: давайте пройдёмся по палубе вместе. Я постараюсь показать и рассказать, что здесь к чему, для вашего отчёта. Полагаю, это поможет?

Телен, который во время разговора тихо сидел на корточках у барьера, тут же вскочил, готовый следовать за ними.

— Поможет, конечно, спасибо! — кивнула она. — Я, признаться, мало понимаю в том, как устроено вооружение подводных кораблей.

— Да это ничего. Здесь, если так разобраться, ничего сложного. Я всё покажу.

Следующий час слился для неё в одно сплошное, местами скучное, местами познавательное пятно. Кион провёл Атали и её спутника через всю палубу с той же спокойной, методичной манерой, с какой стрелял по мишеням, — никуда не спеша, но и не задерживаясь без нужды. Инспектор старалась записать большую часть всего, что он показывал и рассказывал. Расположение торпедных аппаратов, количество зарядов на складе, имена дежурных, график тренировок. Телен, поначалу бодрый и вездесущий, к концу экскурсии заметно сник и плёлся позади, едва переставляя ноги.

Когда они наконец закончили, Атали захлопнула блокнот, чувствуя, как гудят ноги и побаливает голова. А ведь это было только начало дня.

Кион остановился у выхода с палубы, пропуская их вперёд.

— Удачи, инспектор.

— Спасибо, — ответила Атали, поколебавшись немного, спешно добавила: — За всё спасибо.

Когда Атали и Телен остались наедине, дожидаясь своего лифта, рыжик поднял на неё виноватый взгляд.

— Атали… я… — нерешительно начал малец, переминаясь с ноги на ногу.

Девушка дала ему закончить.

— Я немножко опоздал с этим… ну, с секундомером. — мальчишка ловко извлёк его из кармана, вручая инспектору. Она была готова закрыть глаза на его «мелкую кражу».

— Насколько опоздал, как думаешь?

— Ну-у… на мгновений семь, не больше!

Глава 14 АСТРАГОН

Телен, который после тира ещё минут десять не мог успокоиться и то и дело вспоминал, как она «разнесла все мишени в щепки», наконец выдохся и теперь шагал рядом.

— А вы где так стрелять научились? — спросил он, покосившись на Атали. — Я такого вообще никогда не видел. Даже Кион, по-моему, удивился. Только виду не подал.