Сваха-лепрекон и другие (не)приятности

Глава 1

Перемещение между мирами произошло, как по щелчку пальцев. Вдохнула я на Земле, а выдохнула уже в Аркадии. И вроде бы знала, что так будет, готовилась, платье старинное надевала, послушно делала то, что говорили опытные исследователи иномирья, и всё равно не верилось до конца, что это может быть настолько просто, буквально на раз-два.

Мне всё казалось, магия межпланетных перемещений как-то поймёт, что я тут без спросу, и не пропустит меня. Но случилось иначе, и я, Дарья Синицына, оказалась в Аркадии. И Евгений Сергеевич — первый взгляд я бросила на него — тоже переместился. Стоял в паре метров от меня по пояс в траве и цветах, блистал золотым шитьём на роскошном костюме.

Произошедшие с окружающим пространством изменения с трудом укладывались в голове. Вот как так! Только что смотрела на пустую белую стену, а теперь — будто кто-то кнопку на пульте нажал — вокруг вырос лес. Высоченный, реликтовый, я таких огромных сосен, елей, дубов и не видела никогда.

Мы находились в центре большой круглой поляны. Солнечные лучи проникали сквозь кроны деревьев, оглушительно пели птицы, насекомые жужжали и стрекотали. Мимо, едва не задев радужными крыльями, пронеслась стрекоза.

Если бы я точно не знала, где нахожусь, сказала бы, что это Земля. Таким тут всё оказалось родным, знакомым до последней травинки. Вот яблоня опустила ветви под весом румяных плодов, и поляна так похожа на луг, где я в детстве играла. Тут и сиреневые колокольчики, и маргаритки, и клевер.

— Синицына, вы чего там застряли? Идёмте уже, на открытом месте нельзя долго стоять.

Доцент Горский и его раздражительность — в любых мирах неизменная величина. Повернулась к нему, улыбнулась во все тридцать два. Сердечко ёкнуло, как и всегда, когда наши взгляды встречались. Какой же он красивый, когда стоит по пояс в цветах. Настоящий принц из сказки, если бы не кислое выражение лица.

Захотелось его подбодрить.

— Да вы посмотрите, красота-то какая! Порадуйтесь хоть минутку. И кстати, почему здесь нельзя долго стоять?

Кашлянув, он окинул меня внимательным взглядом.

— Да что с вами сегодня такое, — заявил он укоряющим тоном. — Синицына, соберитесь уже, наконец. Мы не на развлекательную прогулку собрались. У нас, — он похлопал себя по бедру, — план исследований, разведки территории, график, маршрут. Командировка на месяц, но рассчитано всё до минуты. И вы сейчас их бездарно тратите ни на что.

«Какой он всё же зануда», — с умилением подумала я и вздохнула. Горский такой основательный и педантичный, целеустремлённый и трудолюбивый. Из тех — я в этом почти стопроцентно уверена — кто будет идти к цели, стиснув зубы и сжав кулаки. Ему бы прокачать скилл любезности и добавить умение радоваться жизни — превратился бы в идеал.

— Разве наша важная экспедиция не может одновременно быть приятной прогулкой? — Вопрос я сопроводила милой улыбкой.

Отвечать Горский не стал. Взглянул волком, махнул рукой в направлении леса.

— Понимаю, эйфория первого перемещения и всё такое, но хватит уже. Успокойтесь. Берите мешок, идёмте туда.

Я взглянула на растущие кругом ромашки, колокольчики, васильки, иван-чай.

— И что, мы приступим к работе, не дав себе даже пары минут осмотреться по сторонам и порадоваться, что благополучно переместились?

— Что за странные вопросы вы задаёте? Почему себя так странно ведёте? — Он потёр лоб. — Вы что же, забыли, почему в этой части Аркадии не рекомендуется ходить по открытым местам?

Я широко улыбнулась, и Горский, сведя вместе брови, уставился на меня.

— Почему нельзя это делать? Отвечайте, Синицына.

Пожала плечами. Точно так же ответила на вопрос о главной цели нашего путешествия.

— Вы же план экспедиции под мою диктовку писали, — медленно произнёс он, щурясь и разглядывая меня с крайним вниманием.

— Писала? — повторила я вопросительным тоном.

Его брови сошлись у переносицы, взгляд стал тяжёлым.

— Синицына!

— Да, Евгений Сергеевич, — медовым голосом ответила я, и раздражение доцента Горского ещё возросло, желваки заиграли. Будь он, как обычно, при галстуке, а не в наряде великосветского лорда, наверное, мне не было бы настолько смешно.

Будто почувствовав моё настроение, он нахмурился, воинственно выпятил подбородок, встряхнул длинными тёмными волосами, словно решил поразить меня в самое сердце исключительной мужской красотой.

До чего же забавно, не прошло и трёх лет, как он обратил на меня все сто процентов внимания. И для этого понадобилось всего ничего — отправиться вместе с ним в межпланетную исследовательскую экспедицию.

— Синицына! — повторил он обвиняющим тоном. — Можете на память повторить то, что писали?

Погода не переменилась, но в воздухе явно запахло грозой.

Обманывать и дальше не имело особого смысла. Вернуть меня на Землю у него не получится, придётся с моим присутствием как-то смириться. А там и подружиться, и проникнуться тёплыми чувствами... Я твёрдо верила, что за месяц в райской Аркадии между нами много чего произойдёт.

— Евгений.

Он внимательно смотрел на меня, и я приготовилась выдерживать шквалистый ветер и молнии.

— Вы ведь уже догадались, что никакой план экспедиции под вашу диктовку я не писала. Писала моя сестра, Елена Синицына. А я — не она.

С лица Горского все краски сошли, оно как будто превратилось в деревянную маску. Я набрала воздуха в грудь, и любимый не обманул ожиданий — спустя миг разразилась гроза. Со шквалистым ветром, громом и молниями — метафорическими. И всё они били прямо в меня.

Выслушать пришлось многое, в том числе:

— Не может быть! Что за наглость! Что за безответственность! Эй, вы, как вас там зовут?!

Грустновато было узнать, что он, оказывается, даже имени моего не запомнил.

— Да кто вы такая вообще?

Вот так и выяснилось, что Горский совершенно позабыл младшую сестру Лены Синицыной и мою трёхлетней давности попытку с ним объясниться, и признания, написанные в стихах. Обидно оказаться пустым место для любимого человека, но, отправляясь сюда, я знала, на что шла. В том числе выслушивать вот это всё и видеть злость на красивом лице.

Но ничего, уж теперь-то он меня точно никогда не забудет.

— Меня Дарьей зовут. Можете называть меня Дашей. Даша Синицына к вашим услугам, Евгений Сергеевич. Вы, кстати, не против, если я буду вас Женей звать?

Он поморщился, будто от зубной боли, и я продолжила его просвещать:

— Так получилось, что я здесь вместо сестры. Собираюсь помогать вам в экспедиции.

Зажмурившись, Горский хлопнул себя по лбу. То, что он захотел сказать миру, я предпочла не услышать. Тем более что как воспитанный человек он выругался вполголоса.

— Опыта в иномирных путешествиях у меня маловато, верней, его вообще нет, но надеюсь, что справлюсь, и в итоге вы будете рады замене.

Меня как будто кто-то булавкой колол, требовал не молчать. Вот я и говорила, нарывалась на ссору. Ну а что? Пусть уже выскажется от и до, ничего за душой не оставит. Так потом будет проще с ним помириться.

Он вновь со всей силы хлопнул себя по лбу. Звук получился такой, что даже мне стало больно.

Какой он всё же смешной, когда злится.

— Комары? — предположила я с любезной улыбкой, и это сорвало заклинивший стоп-кран его гнева.

Теперь он орал так, что хотелось уши заткнуть. Долго и с выдумкой, но без пошлостей и нецензурщины. Сразу ясно — интеллигентнейший человек, даже в гневе не опустился до уровня варвара.

— ...Да вы хоть понимаете, что натворили!

Его лицо побагровело, и я начала всерьёз переживать за него. А он разорялся всё сильней и сильней, едва не плевался, ногами стучал, руками размахивал. Наверное, хотел выглядеть грозным, но я даже на мгновение не испугалось его. Горский из тех благородных мужчин, которые никогда не поднимут руку на женщину. Единственное, что меня беспокоило — это его состояние.

Когда человек позволяет себе так сильно злиться, то привлекает в свою жизнь неудачу. Говорить об этом с ним рановато, конечно. Жаль, но сейчас он не способен услышать меня.

— Ну будет вам ругаться, — всё же попыталась его урезонить. — Я уже поняла, что хуже меня нет на земле человека. Прошу прощения, если это вас успокоит.

— Глупая девчонка! — судя по началу, привести его в чувство мне не удалось. К оставшейся части его длинной экспрессивной речи я не прислушивалась. Нервы ни у кого не железные, и некоторые выпады Горского уже не раз и не два чувствительно задели меня.

Вид перед глазами стал размываться, мутнеть, и я подняла голову выше. Не хватало ещё разреветься. Выдохнула пару раз, поморгала, смотрю, а там над лесом птичка летит. Птица. Большая, даже очень большая, судя по размаху её немаленьких крыльев.

— Евгений Сергеевич, посмотрите, пожалуйста, там кто-то летит.

Горский слишком увлекся перечислением моих недостатков и даже не подумал посмотреть, куда я указывала.

— Евгений, Женя, — к этому мигу птица приобрела размеры то ли птеродактиля, то ли вертолёта, — Женечка, да посмотрите уже!

Золотистая, блестящая на солнце, как новенький самолёт олигарха, птица потрясала внушительным видом. Скользнув хвостом по верхушкам деревьев, она издала оглушающий рёв. Такой, что у меня кровь в жилах мгновенно застыла. Теперь, кроме ужасной металлической птицы, я не видела ничего.

— Синицына, беги!

— Чего?

— Живо отсюда! — рявкнул Евгений и — я не могла поверить своим глазам — развернулся на сто восемьдесят градусов и побежал навстречу стремительно снижающемуся птицемонстру.

Птица приземлилась, взрыв почву когтями, и поляну заметно тряхнуло. В воздух взметнулись комья земли и разноцветные бутоны вырванных с корнями цветов. Издавая дикие крики, чудовище запрыгало к нам. Чёрные блестящие глаза монстра казались одновременно и безумными, и разумными. Хлопки широко раскинутых крыльев оглушали и гнали волны воздуха, так что пригибалась трава.

Единственное желание, которое человек мог испытать, глядя на чудовище — бежать от него со всех ног.

Горский же продолжал нестись навстречу неминуемой гибели. Мало того, он ещё и руками размахивал, что-то кричал.

Никогда прежде я не испытывала большей беспомощности, ужаса и отчаяния. Ноги подкашивались, но я шагнула следом за ним. Ужас застилал глаза, но я вдруг ясно увидела, что, спускаясь к нам, птицемонстр срезал хвостом верхушки деревьев.

— Женя! Женечка!

— Живо в лес!

И тут до меня дошло, что он делает. Он же так к себе внимание чудовища привлекает. Женя так спасает меня, мою жизнь.

— Не надо, — едва слышно вырвалось у меня, и он, разумеется, не услышал.

Птица издала особо оглушительный вопль, и в следующий миг при совершенно безоблачном небе и ярко светящем солнце молния ударила в землю. Не в Женю, но недалеко от него. Разряд вышел такой силы, что участок зелёной травы мигом почернел и истлел до обнажившейся почвы.

Больших предупреждений мне не требовалось. Я и так сильно задержалась в этом опаснейшем месте. Прижимая к себе длинные пышные юбки, я бросилась к лесной опушке, крича изо всех сил:

— Бежим отсюда! Женя, беги!

За спиной молнии били в землю, я чувствовала сильнейший запах грозы. Прыгая с кочки на кочку, я кричала что было сил:

— Женечка, ну, пожалуйста, Женя, беги!

Он тоже не молчал, и тут вдруг его крики стихли.

Не выдержав, я приостановилась, повернулась, попыталась найти его взглядом. Даже края одежды не разглядела, зато увидела птицу. Она стремительно бежала ко мне, вытянув шею. Тяжело и шумно хлопала крыльями, будто лебедь, поднимающийся над гладью воды.

Больше я туда не смотрела. Всё отдала, чтобы обогнать монстра и выжить. Секунды замедлились, каждое движение казалось медленным, будто я не бежала, а тонула в меду.

До спасительных кустов оставалось пять метров, когда огромные когтистые лапы схватили меня. Земля ушла из-под ног, я вся сжалась, втянула голову в плечи. Зажмурилась и закрылась руками, пока сосновые иглы и дубовые листья яростно лупили по мне.

Когда ветви закончились, увидела нескончаемый лес под собой, бесконечное небо вокруг, горы вдали. Ветер бил в лицо, верхушки деревьев то приближались, то отдалялись, в живот и бока впивались птичьи когти, и страховки в экстремальном полёте не полагалось.

Если сорвусь с такой высоты, меня ничего не спасёт — это я на все сто понимала, пока птица стремительно уносила меня от поляны, где Женечка остался лежать. Из-за него сердце на части рвалось даже больше, чем из-за того, что будет со мной.

День назад я считала, что судьба подарила мне шанс из тех, какие случаются лишь однажды. Сейчас проклинала тот час, когда вместо сестры ответила на Женин телефонный звонок...

Глава 2

День назад.

Телефон сестры зазвонил, и на экране высветилась фотография человека, в которого я уже вечность была влюблена. Не одна я, а почти все девочки в институте. Временами даже преподаватели называли доцента Горского «нашим Онегиным». Не раз и не два вместо контрольных работ и рефератов Евгений Сергеевич получал любовные признания, причём не только в прозе, но и в стихах.

Знаю точно, потому что одно из стихотворных посланий сама написала. Тогда ещё думала, что у меня есть хотя бы крохотный шанс. Трусила страшно, но и имя своё подписала: Дарья Синицына, первый курс, факультет иномирья. Иномирных исследований, дипломатии и перемещений — полное название факультета, но обычно его сокращают, так поступила и я.

Евгений Сергеевич ничего не ответил, и спустя неделю я решилась на разговор. Осталась после звонка, дождалась, пока все выйдут из аудитории, набрала воздуха в грудь. Голова отчаянно кружилась, и голос дрожал. Начала издалека, запуталась, принялась нести всякую ересь, а он руку поднял — мол, молчи.

Только тогда от бумаг на столе оторвался и на меня посмотрел. Взгляд холодный, точь-в-точь как на этой фотографии на Ленкином телефоне, строгий и отстранённый.

У меня сердце так и застыло в ожидании вовсе не чуда. Таких длинных тягучих секунд я не переживала ни разу. Думала, в обморок упаду. Вдохнуть не могла. Руки стали холодными, как у статуи.

А он всё смотрит, молчит. Наконец произнёс сухим тоном:

— Со студентками не встречаюсь.

Вот и всё, что он сказал, встал и отвернулся к окну.

Решительную линию его плеч, крой пиджака и тёмные волосы, связанные в хвост, мне никогда не забыть. Как и то чувство, когда умирает надежда.

— Идите, Синицына. Займитесь учёбой, берите пример с старшей сестры, а не всякими глупостями занимайтесь.

Жестокий он, бескомпромиссный. Пожалел бы наивную, пожелал найти кого-то другого, утешил, а он про учёбу заладил — чурбан чурбаном. И стихи мои не вернул. Сказал: выбросил, не читая. Почему-то именно это показалось обидней всего.

Чтобы не видеть его, не травить душу, перевелась на другой факультет. А Ленка осталась покорять иные миры. С годами добилась больших успехов, в любимчиках у «Онегина» стала ходить — хвасталась уже раз сто, как он среди всех её выделяет. Как девочки к ней ревнуют. И даже преподавательницы смотрят искоса.

— Смешно-то как, правда, Даша?

Угу, смешно аж до слёз.

Иногда моя сестра слепа, будто крот. А так умница и красавица.

Прошло три года, но даже сейчас смотреть в его лицо, пусть это и всего лишь фотография, горько и болезненно сладко.

Сестре посчастливилось сделать удачный снимок. Он тут ну точно живой. Буравит собеседника взглядом, так и кажется, что услышишь: «Синицына, что вы всё смотрите и молчите? Телефон не хотите поднять? Если нет, идите отсюда».

— Кто там всё трезвонит, Даш? — приоткрыв дверь ванной, крикнула сестра.

— Неизвестный номер, — неожиданно для себя соврала я.

— Так сбрось его.

Дверь хлопнула, и мелодия смолкла сама.

Я обвела комнату сестры взглядом. Не так уж и часто мне доводилось у неё в общежитии бывать. В зеркале на стене заметила собственное отражение. Шалые искорки в до черна потемневших обычно синих глазах, и волосы стоят дыбом, будто проволока из серебра. Даже не заметила, как собственными руками уничтожила симпатичную до этой минуты укладку.

Ничего из дальнейшего не случилось бы, но Горский позвонил вновь. Как раз когда я пыталась удалить его номер из списка звонков на телефоне сестры. Рука предательски дрогнула, и сбрасывать стало поздно.

Сердце стучало как сумасшедшее, но голос звучал ровно и по-деловому. Как у сестры:

— Синицына слушает.

Привычку так отвечать на звонки Ленка приобрела, подрабатывая во время каникул в деканате секретарём.

Она у меня не только умница и красавица, но и деятельная, целеустремлённая, будто бульдозер. Пока кое-кто на роликах по паркам катается и живопись акриловыми красками осваивает, Ленка строит мост в светлое будущее — пункт за пунктом, камень за камнем.

Горский коротко поздоровался и сразу же заговорил сухим тоном:

— Время нашей командировки перенесли, и состав участников поменяли. Алмазов пока здесь остаётся, в Аркадию отправляемся мы вдвоём. Не в среду, а уже завтра в девять тридцать утра вы должны стоять у двери зала перемещений. На месте, как и планировали, пробудем минимум месяц. Форму одежды знаете, с остальным определимся в зависимости от обстоятельств.

— Но как же так?.. — вырвалось у меня.

Ничего себе. А Ленка-тихушница ни полслова про то, что её назначили ассистенткой Горского, не сказала. Только платье попросила одолжить — то, что я в прошлом году для поездки на рыцарский турнир себе шила.

— Так, как руководство решило, — оборвал мои возмущения Горский. — Амулет-переводчик не забудьте с собой взять.

А это ещё что такое? Жаль, невозможно прямо спросить.

— Вещи собрали, у вас всё готово? — продолжил допрос Горский.

— Платья ещё нет, не успела достать, — соврала я.

— Так достаньте, вот ещё проблему нашли. Что с вами сегодня такое, Синицына? — с досадой буркнул он и сбросил звонок.

Я уставилась на пакет с платьем, которое принесла сестре на примерку.

По размеру оно, понятно, ей подойдёт, ведь мы так похожи. Не близнецы, у нас с сестрой разница год, но, если чуть-чуть постараться, то перепутать нас можно. А в старинном платье, да с уложенными волосами, да макияж в помощь — родная мама не поймёт, кто из нас кто.

Из всего этого следовало только одно — надо будет у сестры аккуратненько разузнать, как выглядит и где находится амулет-переводчик.

Когда Ленка вернулась в комнату, благоухая лимонным гелем для душа, мой план — признаю: чистейшая авантюра — уже оброс подробностями и начал осуществляться.

Договориться с сестрой, по-человечески ей всё объяснить — увы, но с идеально правильной Ленкой такой финт не прокатит. Она в жизни не откажется от цели отправиться в другой мир, хотя для неё это всего лишь учёба.

Для меня же месяц наедине с Горским — шанс построить счастливое будущее с любимым мужчиной. Мне нужней, но Лена, сто процентов, предложение поменяться местами не примет. Так что придётся — на время, конечно — стать обманщицей и воровкой.

Для начала я решила позаимствовать её телефон. Перевела на беззвучный режим, сунула в задний карман своих джинсов. Рубашка навыпуск скрыла следы преступления.

Хватится — значит, верну; нет — так и уйду с её телефоном. Заодно проверю, что о моём безумном плане Вселенная думает. Захочет остановить — значит, Лене потребуется позвонить; нет — следовательно, удача на моей стороне, и у совместного будущего с Горским есть шансы.

Вы только не подумайте, что я сумасшедшая. По будущей профессии я психооккультист, так что знаю немало о знаках Вселенной, силе намерения, проверках готовности иметь и прочем подобном.

Прохладный корпус телефона сразу начал жечь тело сквозь ткань, а всё нервы. До этой минуты без спросу ничего чужого я не брала.

Ох, Евгений Сергеевич, знал бы ты, на какие жертвы приходится идти ради нашего совместного будущего!

Улыбаясь и болтая с сестрой, мысленно я уговаривала себя успокоиться: «Завтра положишь его где-нибудь возле зала перемещений, и всё. Ей отдадут телефон, когда обман... к-хм... вся ситуация вскроется».

— Ты вся раскраснелась. Тебе, может, жарко? — спросила сестра.

— Да, у тебя здесь душновато. — В жизни не думала, что умалчивать, воровать и обманывать так тяжело.

— Так давай окна откроем. Пить будешь? Есть холодная минералка.

Лена обычно на своей волне, мало замечает других. А тут окружила меня заботой, столько внимания уделила. Из-за её милого поведения уколы совести стали напоминать собачьи укусы.

А всё из-за Горского. Это он во всём виноват.

Ни одному мужчине, кроме Евгения Сергеевича, я не посвящала стихов. Никто за все эти годы не смог вызвать эмоции подобной силы. Я честно хотела влюбиться в кого-то другого, но чем сильнее пыталась забыть, тем большее сопротивление ощущала. Он мне снился, с мыслями о нём я вставала с постели, с его именем засыпала.

Мне надоело годами слушать рассказы о нём, мониторить его соцсети, видеть сны с ним, мечтать, вспоминать. Лучше потратить этот месяц на то, чтобы определиться с главным героем моей личной жизни. Или это он, и у нас всё получится, или я окончательно и бесповоротно в нём разочаруюсь.

Для Лены это только карьера и всё, а для меня нечто большее, чудесное, настоящее, все эти годы — живое.

Про телефон сестра не вспоминала. Возможно, Вселенная была не против дать мне этот шанс.

Когда дело дошло до примерки, выяснился пренеприятный момент: один рукав платья оказался разорван так, что держался на одном честном слове.

— Как же так! — воскликнула я, чувствуя фальшь в своём голосе. М-да, актриса из меня никакая.

— Вот чёрт! — Лена в ужасе уставилась на разошедшуюся ткань и торчащие нитки. — Что же делать?

— Зашить, — я беззаботно пожала плечами. — Тебе на когда платье нужно?

— Фотосессия в среду, значит, во вторник вечером оно должно быть у меня.

— Будет, — соврала я, глядя ей прямо в глаза. — Зашью и принесу, делов-то.

Она улыбнулась, и я улыбнулась в ответ. Какие мы обе милые врушки. Зачем мне скрывать правду — понятно, но Ленка всегда казалась до зубовного скрежета правильной. И вот придумала какую-то там фотосессию, что ей может Горский звонить, не сказала. Про поездку тоже молчок. И про амулет-переводчик ни слова.

— А это что? — Я заметила лежащее на письменном столе украшение. Изящному кулону совершенно не подходил простецкий кожаный шнурок.

Лена замялась, и я поняла, что держу в руках тот самый амулет-переводчик. Попыталась прочувствовать его энергию — нас такому учили. Но, увы, вещь оказалась самой обычной, пустой. Возможно, активизировалась лишь в ином мире.

— Собираюсь надеть его с платьем, — нашлась Ленка. — Как тебе? Подойдёт?

— Хорошо, что сказала, — я сунула кулон себе в карман. — Подберу для него красивую цепочку и отдам тебе во вторник.

Сестра сначала хотела возразить, но в итоге бросилась мне на шею:

— Что бы я без тебя делала!

Понятно что — отправилась бы в Аркадию вместе с Горским.

Ужасно хотелось во всём признаться, но в итоге я так и ушла от сестры с платьем, амулетом и её телефоном. Вела себя будто преступница, чувствовала, что совершаю ошибку. Но назад повернуть не могла.

Евгений Горский — это ж наказание какое-то. Три года назад я повела себя так же безрассудно. Все эти эмоции, ночные бдения, стихи. В итоге пережила самый неприятный, самый ужасный отказ в своей жизни. И вот делаю всё, чтобы повторить незабываемый опыт.

Он не любит меня. Он слишком чёрствый и грубый. Вряд ли он вообще умеет любить. О его романах не говорят, он ведёт скрытную жизнь. А как с Ленкой общается — это же ужас! Ни доброго слова, ни ободрения, а ведь Лена собиралась впервые отправиться в иной мир.

Сестра всегда говорила, что это не она, а я слишком упрямая. Если возьмусь за что-то, то жди или победы, или беды. Что-то в её словах есть, это правда. История с Горским — единственная, где я, поджав хвост, отступила. А сейчас рванула вперёд, словно передо мной дверь открыли.

Но ведь это не так. По сути, взломав форточку, я лезла в окно. Прикарманила чужой шанс отправиться в межпланетную экспедицию. Но делала это, потому что любила. Потому что три года без этого человека жить не могла.

Кто хоть однажды любил, меня не осудит. Я ведь многого не прошу, мне нужен хотя бы крохотный шанс.

Глава 3

На следующее утро в назначенное время стоя у зала перемещений, я ощущала себя полностью и абсолютно разбитой. Мне казалось, что хуже меня нет человека. Сердце рвалось на части, сомнения ели поедом.

Подошедший Горский кивнул мне, и я замерла, забыв закрыть рот.

Евгений Сергеевич тоже переоделся в старинный костюм. И волосы распустил, которые обычно носил связанными в хвост. Они у него не очень длинные, всего лишь до лопаток. Прямые, тяжёлые, тёмные и блестящие. Так и хочется коснуться рукой.

Красота в глазах смотрящего, но Горский правда сражает мужественной сдержанной красотой. Не знаю ни одну женщину, которая была бы к нему равнодушной. В деловом тёмном костюме он тоже хорош, но в этом расшитом золотом великолепии — потрясает.

Вместе мы казались пришельцами с другой планеты, хотя дела обстояли прямо противоположным образом.

— Амулет с вами, Синицына?

— Угу. — Я коснулась висящего на груди кулона похолодевшими от волнения пальцами.

— Хорошо.

И это всё. Он меня не узнал. Не заметил подмены, хотя общался с Леной чуть ли не ежедневно в течение нескольких лет.

Как можно быть таким невнимательным и равнодушным?

Я не понимала его. Негодовала и в то же время радовалась. Где-то в глубине души оставался страх, что Лена в Горского влюблена. И не призналась мне потому, что, как и я, надеялась во время совместной поездки растопить его сердце. Но если он настолько слеп к ней, что не увидел подмены — шансов у сестры нет.

Их и у меня немного, но сейчас лучше об этом не думать.

Двойные двери открылись, и, пока Горский говорил с вышедшим к нам мужчиной, я смогла разглядеть зал перемещений. Он оказался точь-в-точь таким, каким его рисуют в учебниках. Пустым, круглым, с глухими стенами без окон и с отметками на полу. Я насчитала двенадцать участков с плиткой более тёмного цвета. Они располагались по кругу на ровном расстоянии от стен. Выглядело всё так, будто кто-то решил изобразить циферблат, только без стрелок.

Ничего пугающего в том, что я видела, не было, но холодок пошёл по спине.

Мужчины всё ещё говорили — о чём-то неважном, каких-то семинарах, подменах и прочем, что не имело к экспедиции на Аркадию ни малейшего отношения. Я перестала прислушиваться, всё равно не имела понятия ни о ком из обсуждаемых лиц. Вдохнула и выдохнула несколько раз, сжала кулаки, едва не скворча от растущего нетерпения. Или раздражения. Или волнения.

А Горский с институтским приятелем всё болтали, не обращая на меня никакого внимания. Словно предстоящее путешествие — обычное дело, и отправление на другую планету так же обыденно, как вызов такси.

Пройдёт всего пару минут, и я, Дарья Синицына, впервые покину Матушку-Землю, пересеку такие расстояния, которые даже невозможно представить, и попаду в иной мир.

Эта простая и очевидная мысль так меня поразила, что едва удалось устоять на ногах. Увлечённая идеей провести месяц наедине с любимым мужчиной, с момента вчерашнего с ним разговора и вот до этого самого мига я думала о Горском, Ленке, как потом буду перед всеми ними объясняться, родном деканате, комнате в общежитии и том, не забудет ли соседка поливать цветы. О чём угодно думала, но не о главном. Понимание, что всё случится вот-вот, будто упавший с крыши рояль, обрушилось на мою бедную голову.

— Пора выдвигаться. До перемещения осталось пять минут.

Я взглянула на улыбающегося незнакомца, на Горского, глядящего на меня с усмешкой на красивом лице, и поняла, что опозорюсь вот прямо сейчас — не смогу сделать и шага вперёд. Никогда не считала себя трусихой, а тут как припечатало, как нашло.

— Всё будет хорошо, Синицына. Не волнуйтесь вы так. — Горский подтолкнул меня в спину, и я, поражаясь вернувшейся способности двигаться, первой переступила порог.

Кашлянув несколько раз, сообщила:

— Да я вовсе и не волнуюсь.

А том, какой у меня при этом был голос — лучше умолчать.

Хмыкнув, Горский указал на ближайшую отметку.

— Станьте здесь.

Принёс мне небольшой мешок.

— Держите, это провизия на пару дней. А там как-нибудь определимся.

Я не ответила, и он внимательно посмотрел на меня.

— Если не уверены в своих силах, Синицына, можете отказаться от участия в экспедиции. Лучше это сделать прямо сейчас.

Ещё чего! Я отчаянно замотала головой, мол, уверена в себе, отказываться не собираюсь. А у самой сердце в пятки ушло, когда за спиной двери со стуком закрылись.

Горский занял место рядом со мной. Себе он взял рюкзак поувесистей. Заметил мой взгляд и кивнул ободряюще.

— Первый раз трусят все.

Вместо ответа я вытерла влажные ладони о платье. Самое время — иначе улетела бы на другую планету с Ленкиным телефоном в кармане. В мире без электричества он мне там зачем? Положила экраном вверх на пол, оттолкнула от себя подальше ногой. Горский заметил мой манёвр, но, кажется, не удивился.

— Ещё три минуты. Стойте спокойно, не сходите с отметки.

Я переступила с ноги на ногу, и он нахмурился.

— Сосредоточьтесь, Синицына. Не знаю, стихи про себя почитайте, повторите наизусть, что в последний раз изучали. Чтоб мне тут без обмороков и производственных травм.

— Со мной всё хорошо, не беспокойтесь, Евгений Сергеевич.

Он недоверчиво покачал головой, и я закрыла глаза.

И правда, следовало отвлечься.

Самое время, чтобы подумать о том, как такие путешествия вообще стали возможны. Когда-то люди строили космические корабли и мечтали преодолевать гигантские расстояния в поисках разумной жизни. Делали ставку на развитие технологий, психологию всерьёз не воспринимали, оккультизм и вовсе не считался наукой. Первый контакт с иномирьем всё изменил. Мы узнали, что не одни во Вселенной. И что путь в другие миры не зависит от технологий.

Иномирье обширно и разнообразно. Кто-то желает с нами общаться, а кто-то нет. Для них мы будто дети, делающие первые шаги в понимании жизни. Тысячелетия мы отрицали магию, отказывались верить в чудеса, необъяснимое объявляли шарлатанством. Молились на технологии, считали их развитие залогом успеха. А оказалось, топтались на одном месте, никак не развивая себя.

Кто же знал, что другие миры совершенствуются иначе? Магия лучших представителей этих миров настолько сильна, что позволяет без ракет и технологий путешествовать на гигантские расстояния. Создавать любые ценности, драгоценные металлы прямо из воздуха. Жить едва ли не вечно. Они, и правда, иные. Только внешне похожи на нас.

Аркадия — один из первых открывшихся для нас миров. Не самый развитый и совершенный. Возможно потому, что они ушли от нас не настолько далеко, мы им всё ещё интересны.

Это не мы открываем дверь в иной мир. Увы, но мы всего лишь гости, туристы. Верховный маг Аркадии произведёт перемещение и точно так же вернёт нас назад. Нам останется лишь соблюдать установленные для гостей правила. И хотя, проучившись на факультете иномирья всего несколько месяцев, я их толком не знаю, но со мной Горский, а значит — не пропаду.

И вообще, выше нос, Дарья! Я не первая, до меня Аркадию посещали сотни, если не тысячи раз.

— Пора, — сказал Горский.

Я покрепче сжала мешок, набрала воздуха в грудь, а в следующий миг — я не закрывала глаза — оказалась в другом месте. Раз, и, как по щелчку пальцев, переместилась. Вдохнула на Земле, а выдохнула уже в Аркадии.

Понятно, будь на моём месте Лена — катастрофы бы не произошло. Она бы отправилась в лес по первому слову любимого преподавателя. Не стала бы с ним заигрывать, спорить, выводить его из себя. Будь она на месте, которое заняла я, ничего страшного бы не случилось.

Она не летела бы сейчас у птицемонстра в когтях чёрти куда!

Глава 4

Меня всю трясло, и это следовало как можно скорее исправить.

Да, я полностью утратила контроль над ситуацией, моим телом овладел птицемонстр. Но самое глупое, что я могла сделать в таких обстоятельствах — это кричать, плакать, сокрушаться, ждать неминуемой гибели и паниковать.

В такой ситуации унывать смертельно опасно. Я знала, что должна изменить своё состояние, поверить, что выберусь из передряги, ещё и Женю спасу.

Пусть я ещё не доучилась, но уже являлась специалистом счастьетворения. Покинув факультет иномирья, пошла учиться на психооккультиста. Суть получаемой мною профессии — открывать смыслы, умножать радость, растить счастье, добывать удачу и выводить пациентов на линии реализованных способностей и талантов. Жаль, что пока не все понимают, как важен счастливый и благополучный внутренний мир для внешнего совершенства. Но я то знаю об этом, а значит, должна думать как мастер счастьетворения!

Плохое со мной, конечно, может случиться, но психоокультисты не сдаются без боя. Нас учат, что не бывает абсолютно проигрышных обстоятельств, из любой ситуации можно найти выход. Первым делом следует переименовать катастрофу в приключение, вторым — работать на позитив.

Ситуация не изменилась, я всё ещё висела между небом и землёй, и от смерти меня отделяли когтистые лапы и желание птицы что-то со мной сделать. Вряд ли хорошее. И всё же вместо страха я решила радоваться, что оставалась живой и в сознании. И пусть болели живот и бока, птица пока что ничего мне не сломала.

На пугающих мыслях об оставшемся на лесной поляне Горском я поставила крест. Сказала себе, что он жив, и, скорей всего, ему нужна помощь. И раз только я могу её оказать, то обязана это сделать.

Открыла глаза и осмотрелась кругом. Птицемонстр летел к расположенным посреди леса тёмным утёсам. До них оставалось не так уж и далеко. Возможно, там находилось гнездо. Иначе зачем тащить меня в лапах целую вечность?

Гнездом птицемонстра оказалось то ли трёх, то ли пятиметровое в диаметре сооружение из вырванных с корнем деревьев. В центре сидели птенцы, орали, раскрыв пугающе красные клювы. К ним меня птицемонстр и швырнул где-то с расстояния трёх метров.

Оглушительно проревев, птица-родитель улетела. Птенцы тотчас затихли.

Я лежала на небольшом расстоянии от них, ближе к обрыву. Глядела в небо и под успокаивающий шелест пожухлой листвы благодарила Творца за спасение жизни.

Чтобы сесть, мне пришлось собрать себя по частям. Ощупать руки и ноги, а то прямо не верилось, что я и правда жива и здорова. Но удача оставалась со мной даже в том, что два птицемонстра-подростка были не голодны. Кричать-то они своему папаше или мамаше кричали, а вот ко мне не проявили ни малейшего интереса. Выглядели словно цыплята, покрытые лимонно-жёлтым пушком, только большие — в рост человека. Пиная друг друга и взмахивая короткими крыльями, они что-то щипали. Что-то зелёное, не очень большое, лежащее у их ног.

Я встала, оправила платье. Пошитое из алого шёлка, украшенное белыми кружевами, оно принесло мне звание главной Прекрасной дамы на рыцарском турнире в прошлом году. Отличное платье для косплея, фотосессии или участия в костюмированном балу, меньше всего оно подходило к той ситуации, в которой я оказалась. Позитивный момент: ботинки я надела вполне ничего — туристические, на высокой шнуровке.

Подошла к краю гнезда и взглянула вниз — голова тотчас закружилась от вида высоких сосен. Лететь до них и лететь, а до земли — на вид очень твёрдой — ещё метров двадцать, вместе, значит, минимум шестьдесят.

Ничего, зато, когда выберусь из переделки, будет о чём Женечке рассказать под горячий глинтвейн, ну или что в местных тавернах подают как согревающее тело и душу.

Я уже примерялась, с какой стороны выбраться из гнезда, когда услышала тихий стон. Птенцы шумели и пинались, и я сначала подумала, что это они. Но полный боли отчаянный стон повторился.

Лимонно-жёлтые крепыши ростом с взрослого человека топтались над чем-то зелёным, лежащим в ветвях. Я внимательней присмотрелась к кому тряпья и вдруг увидела руку. Маленькую пухлую ладонь, которая могла принадлежать лишь ребёнку. В следующий миг на неё наступил один из птенцов.

Я как увидела среди палок и ветвей пухленькую ладошку, как поняла, чем монстроптенцы всё это время занимались — в жизни не взъярялась быстрей и сильней.

Мелкая кучка зелёного тряпья — это же курточка скукожившегося, закрывающего голову от ударов гигантских клювов ребёнка. Эти мерзкие гады убивают его прямо сейчас, у меня на глазах. Ах вы твари, ах вы мерзкие сволочи!

Мозги в один миг отключились, доброта умерла, от любви ко всему живому, бережного отношения к местным экосистемам ничего не осталось. Издав боевой клич, я схватила первую попавшуюся палку и бросилась на врага. Врезала по хребту ближайшего птенца так, чтобы мало не показалось, и повернулась к другому.

Пусть враги и выглядели, как одуванчикового цвета цыплята, но рост делал их серьёзным противником. Лапы у них оказались сильными, клювы — крепкими, а головы твердокаменными. Пришлось постараться, чтобы их отогнать с того места, где стонал прячущийся в глубине веток малыш. Огрела палкой обоих по тому, чему попала, столько раз, сколько смогла, жалея лишь об одном — под рукой нет ружья. А так бы быстро решила вопрос и без капли жалости к будущим монстрам.

Когда обиженно верещащие враги отступили, я опустилась на корточки и, не особо разглядывая и без церемоний, вытащила ребёнка из углубления в ветвях. Подхватила под мышки и, не поднимая, потащила стонущего мальчишку к «своей» части гнезда. Взяла б на руки, но он оказался на удивление тяжёлым.

Судя по росту, ему уже, должно быть, исполнилось восемь лет. Он носил шерстяной зелёный костюмчик, короткие сапоги, на голове крепко сидела зелёная шляпа. Уверена, смешной старинный цилиндр, подранный и помятый, сегодня не раз и не два спас своему маленькому хозяину жизнь.

— Извини, я знаю, до прибытия скорой помощи пострадавших в аварии перемещать нельзя, но здесь скорой помощи не предвидится. Придётся выбираться самим. Так что очень надеюсь, что с твоим позвоночником всё в полном порядке.

Он, разумеется, ни слова не понимал из моей сбивчивой болтовни. Верещал что-то по-своему, ногами сучил. То ли упираться пытался, то ли так помогал. По рукам меня не бил и не кусался, выглядел разумным созданием.

Наш недолгий путь закончился у края гнезда. Птенцы яростно клекотали, но нападать на нас не спешили, и у меня появилась возможность рассмотреть того, кого я спасла.

Выглядел он странновато. Если он человек, то сильно на обычных людей непохожий. Глаза зелёные, блестят золотом, как у кошки, нос большой кнопкой, само лицо круглое, без морщин, уши забавные — по-эльфийски удлиненные, по-кошачьи оттопыренные и подвижные. А вот волосы совершенно седые. По-настоящему седые, а не как у меня модного оттенка перламутровый блонд.

Попыталась снять шляпу с пострадавшего то ли мальчика, то ли старичка. Тот застонал и мою руку отвёл. В тот же миг её обожгло острой болью.

— Эй, ты чего?

Он отчаянно замотал головой, заговорил по-своему, непонятно. Начал тыкать пальцем в направлении птенцов, и только тогда я поняла, о чём это он.

— Так это они!

Я отпрыгнула, едва не свалившись в бездну. Там, где только что стояла, ветка обуглилась. Второй из птенцов промахнулся, но от вызванной им в метре от нас молнии посыпались искры. Потянуло дымком, предвещая скорое превращение гнезда в отлично сложенное, на совесть просушенное кострище.

Не знаю, как птенцы-молниеделы, но я в огне точно сгорю. Человечек в зелёном костюмчике, скорей всего, тоже.

— Уходим! — решила я, но спасённый принялся хватать меня за руки, тянулся к птенцам и снова обращался ко мне с нескончаемой речью на щебечущем языке.

Знать бы ещё, о чём он просил.

Убедительности в тоне его голоса и выразительности лица позавидовали бы номинанты на Оскар. И я правда сочувствовала его неизвестной нужде и больной ступне, из-за которой он не мог встать на ноги.

С другой стороны, время сейчас не для бесед. Птицемонстр вернётся, и всё, разговаривать нам уже не придётся.

— Извини, но я не понимаю тебя.

Попыталась поднять человечка на руки, но он умудрился вывернуться, больно дёрнув за висящую на шее цепочку. В тот же миг та тарабарщина, которую он произносил, стала понятной на полуслове, хотя и не приобрела, по моему мнению, смысла.

— ...шочек! Мой горшочек, забери его у них, умоляю тебя, добрая женщина!

Женщина? Ещё и добрая? М-да.

Я мгновенно забыла о том, как удачно активировался амулет-переводчик, и поморщилась, словно у меня заболели сразу все зубы. Вот и спасай иномирян непонятного возраста и происхождения — вместо благодарности женщиной обзовут. В мои двадцать два по всем статьям называться так рановато.

— Ты б меня ещё старушкой назвал, — буркнула я.

— Прелестная девица, — мгновенно исправился человечек, — умоляю, забери у птенцов мой горшочек. Я засунул его поглубже в ту ямку, где прятался.

Наверное, его слишком сильно ударили по голове. Успокаиваться человечек не собирался, ныл и вопил, умолял достать его ценный горшочек, кричал, что без горшка ему не жизнь и прочие глупости. Делал всё, чтобы стало легче пойти и принести треклятый горшок, лишь бы закончились крики.

— Ну ладно уже! Принесу, только замолкни! — Я уже жалела, что ввязалась в спасение этого дурака.

Схватила пылающую с одной стороны палку и пошла к возбуждённо гомонящим птенцам. При виде огня они испуганно отшатнулись, значит, не желали пробовать то, чем пытались меня угостить.

Встав на колени, я начала рыться в ветвях.

— Ну что, нашла мой горшочек, красавица? — спрашивал человечек.

Сколько ему всё же лет? Ростом он мелковат, румяным лицом ну точно мальчишка, в остальном — старичок. «Без горшочка никуда не пойду», — звучит инфантильно и странно.

— Да ищу я твой горшок, — крикнула я, шаря рукой там, где уже ничего не могла рассмотреть. — Ты уверен, что он тут вообще есть?

С нашей стороны гнезда всё явственней несло дымом и гарью, и меньше всего мне хотелось сгореть заживо из-за горшка.

— Зачем он тебе? Ты там золото, что ли, прячешь? — в сердцах выдала я, и тут мои пальцы нащупали гладкий керамический край. — О, есть горшок!

— Чудесно, умница! Прекрасно, красавица!

М-да, на речь мальчика как-то не очень похоже.

Чтобы вытащить горшок, пришлось с головой опуститься в яму среди ветвей и приложить немалую силу. И это под разъярёнными взглядами и клёкотом двух птенцов-переростков. Неудивительно, что когда я выпрямилась, по мне прилетело. В этот раз попали прицельно. Руку обожгло в двух местах. Кружева под воздействием огня скукожились, ткань обуглилась по краям образовавшихся дыр.

Хотела в сердцах выругаться, но пробормотала по въевшейся за годы обучения привычке:

— Благодарю, что не в голову.

Ну а что. У меня будущая работа такая — во всём всегда искать позитив.

Драгоценный горшочек оказался старым, повидавшим виды горшком, никак не похожим на чей-то смысл жизни. В одном месте маленький скол, в другом серьёзная трещина. По виду — глиняный, по весу — как из бронзы отлит. К тому же совершенно пустой.

— И как ты его только носишь? — проворчала я и втиснула добычу в жадно протянутые ко мне руки. — Доволен?

Вместо благодарности я услышала громкое урчание, как у кота. Человечек принялся баюкать горшок, будто младенца. Ну и разве это нормальное поведение, когда гнездо вокруг нас уже не только активно дымится, но и кое-где уже видны рыжие всполохи?

— Давай, дорогой, поторапливаться.

Издали донёсся знакомый уже рёв, и я вскинула голову. Птенцы загалдели — тоже услышали родительский крик.

Ну вот, доискались горшков! Доигрались в спасателей!

— Живей, — скомандовала я, присев, и человечек обнял меня со спины за шею.

Встала вместе с ним, качнулась под немаленьким весом.

— Эй, только не задуши.

— Постараюсь, — ответил он, кряхтя, как старый дедок. Нога у него, видно, сильно болела. Он вскрикнул, когда я коснулась её.

— Держись, дедуля, — пожелала я, выбираясь на каменный выступ. Дальше наш путь лежал вниз по почти отвесной стене.

Года два назад я боулдерингом увлекалась — вместо надоевшего фитнеса лазила по стенам с уступами. Получалось неплохо, но это в помещении, да с тренером и матами на полу. Навыки, разумеется, вспомнились, но я никогда не занималась скалолазанием в настолько адских условиях.

Преодолела всего пару метров и прижалась мокрым лбом к прохладному камню.

Сверху тянуло дымом, шумели птенцы, рёв птицемонстра раздавался всё ближе, талию обнимали ноги в зелёных штанах и крепких сапожках, в спину больно упирался проклятый горшок. До земли оставался путь в полсотни метров, не меньше. Интересно, что случится первым — я выбьюсь из сил, или нас молнией сожжёт птицемонстр?

Глава 5

Судя по мощному рёву, птицемонстр произошедшим дома изменениям не обрадовался. Покружил над дымящимся гнездом, из-за чего огонь ещё сильней разгорелся. Под отчаянные крики птенцов поднялся выше и скрылся из виду, чтобы вскоре показаться с другой стороны. Увидев нас, прилипших к скале, издал вопль такой силы, что у меня зазвенело в ушах.

Нам невероятно повезло. Гигантская птица могла в один миг изжарить нас молнией до углей, но всю свою ярость вложила в другое. Стремительно пролетев мимо, дико крича, она вновь скрылась из вида.

— Ну вот и всё, — заныл человечек у меня за спиной. — А я так мало пожил на свете. Мне исполнилось всего-то сто семьдесят семь, ни жены, ни детей, без крова над головой и в бегах, и горшочек никому не успел передать. Что за злая судьба...

— Продолжишь нас хоронить, сброшу тебя, — рявкнула я и, нащупав ступнёй углубление в скале, сделала ещё один шаг к спасению.

Мне всего двадцать два, и любимый остался на поляне в лесу, вероятно, он ранен. Мы с ним пока что только ругались, ни разу даже не целовались. Но ныть из-за этого — то же самое, что прыгнуть вниз, не дожидаясь возвращения птицемонстра.

Как я и предполагала, наш враг вскоре вернулся. Приятная неожиданность — птица вылетела из-за скалы на другой высоте. Раздалось частое хлопанье крыльев, громкий треск. Мимо нас вниз пролетели горящие ветви и сучья.

— Он птенцами занят, ему не до нас, — обрадовалась я и предупредила: — Держись, буду прыгать.

Сразу под нами — метрах в двух — располагался широкий выступ, до него камень становился гладким, будто стекло. К тому же вогнутым внутрь горы, с неудобным для спуска уклоном.

Для профессионального спортсмена весь этот маршрут — вообще не проблема. Но оденьте его в платье с десятком юбок, посадите человечка на спину, добавьте летящие сверху горящие сучья и дикий рёв жаждущего мщения монстра...

«Ты справишься, Даша. Тебя Женя ждёт. Так что двигай давай и без паники».

— А может, не надо? — трусовато предложил человечек.

— Надо, конечно!

Разжала руки, чтобы спустя пару чудовищно быстрых и одновременно невыносимо тягучих мгновений оказаться ближе к спасению на целых два метра.

Выступ оказался шире, чем мне виделось сверху, а значит, идеальным для того, чтобы отдохнуть. Передышка требовалась безотлагательно, ноги гудели и дрожали от напряжения. Намекали, что или я дам себе время на восстановление, или тело меня подведёт в самый неподходящий момент.

— Перерыв, — скомандовала я и опустилась на колени.

Человечек, ойкая и кряхтя, наконец-то слез с моей уставшей, как у верблюда, спины.

— Проклятые боги, и как ты только туда не свалилась! — прошептал он, глядя вниз, на пушистую крону сосны. До неё, к сожалению, всё ещё оставалось метров десять, если не пятнадцать пути.

— Не захотела и не свалилась, — лениво ворочая языком, ответила я. — Сейчас отдохнём, и дальше пойдём.

— А может, прямо сейчас пойдём, очень быстренько, а? — Он широко улыбнулся, сморщил нос-кнопку, возбуждённо зашевелил ушами.

— Если хочешь всё быстренько, один шаг вперёд и лети. Хочешь медленно и без проломленной головы — значит, жди.

— Ты не понимаешь. Нам повезло, но светоносец может вернуться, — блестя кошачьими глазами, человечек вытер пот со лба. Сидя у меня на спине, перетрудился бедняга. — Верней, светоносец точно за нами вернётся. Они злобные твари, никогда не сдаются, пока не прикончат врага.

— Звучит очень оптимистично, — прокомментировала я, прижимаясь спиной к прохладному камню. Закрыла глаза. — Когда вернётся, разбудишь меня.

— А ты что, спать собираешься?

— Отдыхать. — Не открывая глаз, я прижала палец к губам. — Помолчи, дедушка.

— Какой я тебе дедушка? У меня внуков нет.

— Но тебе сто семьдесят семь лет.

— Так среди таких, как я — это юность.

Он ещё что-то говорил, но, словно амулет-переводчик отключился, я перестала воспринимать его речь. Так бывает, когда сильно вымотаешься. Закрываешь глаза и всё, рядом пусть хоть из пушки стреляют, хоть из огромной птицеглотки орут — ты вне этого мира.

Проснулась я от того, что кто-то тряс меня за плечо. Проспала, наверное, минут десять, максимум двадцать — солнце висело в небе ровно там, где и до сих пор.

— Что случилось? — спросила я, ладонью пряча зевок.

Человечек прижал палец к губам.

— Так что случилось? — повторила я едва слышно, и он указал рукой вниз.

— Я, кажется, пещеру нашёл. Она прямо под нами.

— О, хорошо. А чего тогда шепчешь?

Он почесал за ухом. Улыбнулся, но неискренне совсем, с явным испугом в глазах.

— В таких местах совсем пустых пещер не бывает, там наверняка кто-то живёт. Не из милых и приятных созданий, как ты наверняка понимаешь.

Ещё бы не понимать.

— А как ты её обнаружил? — спросила я тоже шёпотом.

— К камням внизу пригляделся. — Он вновь улыбнулся так, будто у него что-то болело. — Ты у нас умница и красавица, сама посмотри.

У остроухого человечка оказалось на диво острое зрение. Сначала среди камней, травы и обычного лесного мусора я не увидела ничего интересного, но затем глаза как открылись.

Внизу, у подножья утёса, лежали не белые валуны, а голые черепа. С рогами и прочим. Не человеческие, за что большое спасибо. И всё же пейзаж выглядел пугающим и сюрреалистичным. Малопривлекательным и нежеланным для посещения, даже когда смотришь на него сверху, находясь в отчаянном положении на голом выступе невысокой скалы.

Я отшатнулась, мечтая увиденное развидеть. Подышала и обратилась к всегда помогающему справиться с трудностями счастьетворению. Для начала следовало поискать рациональное объяснение, а не выдумывать дополнительных монстров и всяческих людоедов.

— Гнездо у светоносца здесь, наверное, давно. Вот он и наносил добычу — сам ел, птенцов кормил. Выглядит не очень, согласна, но мы это как-нибудь переживём.

Человечек покачал головой.

— Это точно не он. Светоносцы своих жертв сжигают дотла. Это кто-то другой, и его логово прямо под нами.

Я закрыла рот руками. В голове билось отчаянное: «Женя, Женечка, когда же я увижу тебя!», а издали уже доносился до боли знакомый яростный рёв возвращающегося мстить птицемонстра.

Эх, будь укрытие здесь хоть немного побольше.

Я вновь взглянула вниз, на белеющие черепа, и повернулась к человечку.

— Бери свой горшок и залезай ко мне на спину. И давай-ка живей.

Он медлил, кусая нижнюю губу, теребил уши. Странно, что неизвестного он боялся сильней, чем неминуемой смерти.

— Или оставайся здесь, а я рискну. Может, тот, кто их съел, — я указала вниз, — больше здесь не живёт. Белые кости могут там лежать уже вечность.

Хорошая новость — пещеру мы увидели сразу, как только начали спуск с уступа, где отдыхали. Места, где можно было поставить ногу, имелись, так что удача оставалась на нашей стороне. Менее радующая новость заключалась в том, что темнеющий провал и засыпанный мелким сором вход в пещеру располагался под нами метрах в пяти. Далековато, когда хочешь спокойно, вдумчиво и без спешки разминуться с громогласно объявляющем о своём скором возвращении птицемонстром.

Человечек у меня за спиной верещал, что мы никак не успеем, и светоносец нас непременно сожжёт, а я познавала дзен, методично нащупывая место для каждого следующего шага.

— Помолчи, — попросила всего раз, и он замолк. Но хватило его ненадолго.

Он цеплялся за мои плечи, крутил головой, будто та у него на шарнирах, и взволнованно верещал, обдувая шею горячим дыханием:

— Он приближается. Приближается!

В одном месте — нам и правда везло — камень под ногой зашатался и полетел вниз, шурша осколками и песком.

— Мы сейчас свалимся! — У человечка появился новый повод для волнений, а у меня — пара синяков на плечах от его хватких пальцев.

— Ты как хочешь, а я выбираю остаться на этой горе и добраться до цели.

Человечек примолк.

— Либо у тебя железные нервы, либо ты не осознаешь опасности, либо мне повезло встретить богиню.

— Богиню? — спросила я, ни на мгновение не прекращая движение вниз.

Сейчас время не для светских бесед, но очень бы не хотелось погибнуть из-за впавшего в истерику живого груза за спиной. Человечек слишком остро реагировал на каждый шорох и крик.

— Расскажи-ка мне о богинях. Чем они отличаются от обычных людей?

— Тем, что всё случается по их воле. Вот что захотят, то и происходит.

На миг я прижалась лбом к холодной скале. Пальцы, которыми цеплялась за камни, онемели от напряжения.

— Думаешь, я выбрала карабкаться по этой скале?

— Почему нет? Богини любят ввязываться в приключения, о которых впоследствии слагают легенды. Если бы ты была обычной женщиной, мы бы разбились уже тысячу раз. Но мы живы, нас не съели, мы не сгорели, не разбились о скалы, — с всё большим воодушевлением говорил человечек и внезапно сменил тон: — Слава тебе, о прекраснейшая! Смилуйся надо мной, спаси мою жалкую никчемную жизнь!

Какой же он забавный! И, кстати, первый мужчина, назвавший меня своей богиней.

— Спасу обязательно, должен же рядом со мной быть свидетель совершения подвигов и рождения новой легенды.

— О да!

— Но спасу, только если ты помолчишь и будешь вести себя тихо. Тогда, обещаю, светоносец до нас не доберётся, и со скалы мы не упадём.

Аллилуйя, чудо случилось — человечек замолк и перестал ёрзать. Сосредоточенно пыхтел, и в уютном молчании (не считая вопящего светоносца) мы достигли места рядом с входом в пещеру. До вожделенной цели остался всего метр, причем почти что по горизонтали. Ближе я не могла подойти, ступить было негде.

— Либо прыгаем вместе, либо первым я туда переброшу тебя.

— И горшочек!

— Ещё бы!

Моя спина уже вечность мечтала распрощаться с круглобоким пыточным инструментом.

— Готов? — одной рукой я цеплялась за скалу, второй держала человечка за воротник. Двумя руками он прижимал к себе самое ценное — пустой старый горшок.

Возможно, я и правда стала богиней, так как недавно обеими руками тащила по ветвям человечка, показавшегося тяжёлым, а сейчас одной рукой держала его на весу. Плюс, разумеется, его тяжеленный горшок.

— Да, прекраснейшая, я готов. Знаю, что ты не дашь мне погибнуть.

Мне б твою веру в успех.

Выдохнула и начала раскачивать его. Когда он поджал ноги, сгруппировался, разжала ладонь. Расстояние там было всего ничего, но всё же человечек отправился в полёт над пропастью.

Небольшая неловкость, секундная слабость в руках, и на совести появится труп поверившего в божественную природу моих сил человечка. Хорошо, что он не понимает, какая опасность на самом деле ему угрожает. И плохо, что я как раз таки отлично знаю, что в этих обстоятельствах могу надеяться лишь на себя.

Посмотрела вниз — там сосна поскрипывает, качается. Птичка сидит на пушистой ветви, её глаза ярко блестят. И непонятно, верит она или нет, что я сделаю это — прыгну, хотя ни страховки, ни крыльев у меня нет.

«Ты справишься, Даша, тебя Женя ждёт».

Редко, когда в моём внутреннем голосе звучали Ленкины интонации.

«Ты ведь меня обманула и в Аркадию отправилась не для того, чтобы сорваться с дурацкой скалы».

— Скорей! — услышала я, и в следующий миг раздался оглушительный рёв птицемонстра.

Повернулась на звук, и сердце пропустило удар. Светоносец нёсся ко мне, расправив гигантские крылья. Над головой разъярённого ангела мщения клубилось облако мерцающих белых искр.

Вот и всё, время вышло. Или я прыгну...

Сделала это, не думая, глядя только на выступ у входа в пещеру. В последний миг подвернулась нога, и силы допрыгнуть до цели мне не хватило. Но всё же я уцепилась за край, упёрлась ногами в скалу под собой. Сдирая от напряжения ладони, не чувствуя боли, закинула тело наверх, будто выполняла тысячу раз натренированный трюк.

Мотивация — великая вещь. От смерти меня отделяли доли секунды.

В то место, где только что висела над пропастью, ударила молния. Камень треснул и раскололся на части, но я уже вбежала под своды пещеры.

Светоносец не сдавался, оглашал окрестности дикими криками, швырял молнии одну за другой. Врезаясь в стены пещеры, они освещали её и, скорей, помогали спасению, чем угрожали.

Не останавливаясь, я бежала по камням, ломающимся сучкам, костям, ямам и кочкам. Неслась вперёд, как кошка с подожжённым хвостом и гремящими банками за спиной, пока не осознала, что больше не вижу пути. Освещение ударами молний исчезло, и пещера погрузилась в привычную для неё темноту и тишину. Лишь издали доносился яростный рёв светоносца.

Глава 6

Отдышавшись, я огляделась по сторонам — насколько темнота позволяла. Единственное светлое пятно означало вход в пещеру. Судя по размеру, отбежала я от него далеко. Ничего себе! И как только ноги на таком пути не сломала.

Человечек бы сказал, что богине в её приключении ничего не угрожало, но я-то знала правду. Меня спасло чудо, причём не одно.

Кстати, а где мой компаньон в зелёном костюмчике с высокой шляпой и тяжёлым горшком?

— Эй, — позвала я. Прищурилась, но хотя уже лучше различала скрывающиеся в глубокой тени предметы, ничего, кроме камней и старых костей, не увидела.

Решила позвать ещё раз и вдруг поняла, что мы не представились. Человечек оставался для меня безымянным, как и я для него.

— Дедуля! — Он говорил, что среди своих считается молодым, но, на мой вкус, любого стасемидесятисемилетнего можно звать дедушкой.

И вновь я получила в ответ лишь тишину и крики светоносца вдали. Вот уж неутомимая птица.

Понятно, в таких обстоятельствах разумней вернуться поближе к выходу из пещеры. Рано или поздно неудачливый мститель улетит, и мы сможем спуститься на землю. Верней, я смогу спуститься и дедулю спустить, если тот догадается ко мне присоединиться. Не станет же он вечность сидеть в темноте, где могут прятаться монстры. Если, конечно, уже не попал в их когтистые лапы или на зуб.

Из темноты донёсся непонятный звук — неприятный настолько, что поднялись волоски на затылке.

Услышав такое, разумный человек поспешил бы подальше уйти. Ведь только в плохих фильмах героини, услышав стоны из подвала или чердака, берут фонарь и бодро топают навстречу опасности. Всегда считала, что сама ни за что бы так не поступила. Но сейчас почему-то отвернулась от света и пошла искать либо попавшего в беду человечка, либо источник беды для себя.

Спустя пару шагов вглубь пещеры нашёлся знакомый предмет. Подняв его, посмотрела вперёд, в темноту. Мой человечек головы бы лишился, но в жизни не бросил бы этот тяжёлый уродливый старый горшок. А это значило, что впереди ждало что-то серьёзное.

Кричать дальше я не решилась. Возникло неприятное ощущение, что услышать меня мог не только крохотный человечек, но и кто-то другой, или что-то другое — опасное, злое. Не хотелось гадать, почему человечек молчит и как потерял свою драгоценность. Хорошие сценарии для такого поворота событий мне всё равно не удалось бы придумать.

Пошла вперёд медленно и осторожно. Слышала лишь своё дыхание, да шорох песка под ногами. Широко открывала глаза, до рези в них всматривалась в черноту. Здесь было не настолько темно, чтобы врезаться в стены, но идти получалось всё же больше на ощупь.

Туннель спускался вниз с небольшим уклоном, пол устилали камни, лесной мусор и кости. Из-за темноты я больше не видела нависающих над головой сводов пещеры, и всё же, казалось, они значительно отодвинулись вверх. Звук иначе отражался от стен, стало заметно холодней и как будто прибавилось воздуха.

Когда рельеф пола становился ровней, я прибавляла шаг, но чаще двигалась со скоростью черепахи. Мне повезло найти сухую палку подходящей длины. С ней дело пошло живей. Я перестала бояться свалиться в расселину или не заметить маленькое тело, лежащее у стены. Палка отчасти вернула мне зрение.

И всё же, кроме горшка, мне пока что не встретилось ни следа человечка. Не прозвучало ни звука борьбы или переживаемого страдания. В воздухе не висел запах крови. И это, конечно, неплохо. Иногда отсутствие новостей — уже хорошая новость.

Настраивала себя, что найду его обязательно. Последнее, что собиралась делать — это сдаваться, поворачивать назад и потом годами вспоминать, как позволила страху себя победить и бросила человека в беде. В таких обстоятельствах сложно найти позитив, но я очень старалась фокусироваться на хорошем.

Дышалось легко, пахло неплохо, доказывая, что у пещеры несколько выходов. Светящееся пятно входа к этому времени по размерам превратилось в почтовую марку. Глаза приспособились к темноте, но зрением, как у кошки, я всё же похвастаться не могла — видела совсем мало. Оно и неплохо, сгустившаяся темнота заставляла двигаться осторожно. Из хорошего — сквозняк приятно обвевал лицо, и задохнуться я не боялась.

А ещё возникла надежда, чем чёрт не шутит, выбраться из пещеры с другой стороны, да с человечком вместе. В идеале — сразу же попасть на поляну, где Женечка, то есть Евгений Сергеевич лежит. Разумеется, живой и здоровый.

Прямо видела, как наклоняюсь к нему, а он, только что спящий, открывает глаза и смотрит на меня с огромной любовью.

— Синицына, — говорит... Нет, лучше так: — Дашенька, а я так тебя ждал.

Потом обнимает за плечи, к себе прижимает, как самое дорогое. Отводит прядь волос от лица и целует так бережно, нежно, совершеннейше фантастично. В моём сердце празднует абсолютное счастье. В небе взрываются фейерверки, расцветает салют, а рядом с нами стоит человечек в зелёном костюмчике и радостно улыбается. Ах да, и горшок в его руках сияет, как новенький, наполнен до самых краёв, и золотые монеты так и сыплются из него. И всё это происходит под марш Мендельсона и в дожде из кружащихся в воздухе розовых лепестков...

Перебор, признаю, но оптимизм профессионального психооккультиста, он такой, границ разумного не признаёт, щедрость Вселенной не ограничивает.

Зафиксировала увиденную картинку, мысленно спрятала её в сердце, встряхнула головой, смахнула выступившие на глазах слёзы и строго сказала себе: «Так и будет». И пусть темнота пещеры, одиночество и тяжёлый горшок в руке никуда не исчезли, теперь я точно знала, к какой цели иду. Увидела её, прочувствовала, запечатала в сердце. Ровно как по учебнику счастьетворения для начинающих.

На психооккультиста я, конечно, пока что только училась. Реализовать свои желания у меня уже получалось — с полученной в подарок чашкой кофе и коробкой шоколадных конфет, парой копеек, вовремя упавших на карту, удачно вытянутым билетом и отличной оценкой на сложном экзамене. Разумеется, кто-то назвал бы те случаи совпадениями, но первое, чему нас учат на введении в предмет — случайностей не бывает.

Сейчас я замахнулась на большее, на бесконечность более важное. И хотя такие прорывы для начинающих оккультистов редки, решила поверить, что смогу сдвинуть реальность в желанную сторону. В конце концов, я же в Аркадии — мире чародейства, магии и волшебства. Где, как не здесь, исполняться самым светлым, заветным, самым нужным, жизненно необходимым желаниям.

Я старалась оживить в своём сердце мечту. Настраивала себя на позитив всеми способами, которые знала. Заставляла поверить, что как я увидела, так и случится.

Верилось, увы, не особо, но думать в позитивном ключе всё равно лучше, чем трястись от страха и посыпать голову пеплом.

Работая над счастьетворением, я продолжала идти в полной уже темноте. И она мне не мешала, наоборот, помогала не отвлекаться от важного дела — убеждать себя в том, что всё случится так и только так, как я захочу!

Учиться на психооокультистов, кстати, люди без особой охоты идут. Поначалу то, чем мы занимаемся, кажется сумасшествием. И всё же это наука. Настоящие мастера могут такие вещи творить, в которые обычному человеку невозможно поверить.

В теории я знала всё то же, что и великие, а значит, могла то же, что и они. На деле всё обстояло куда менее оптимистично.

Человечек всё не находился, и верить, что с ним всё хорошо, категорически не получалось. Ну не мог он по своей воле бросить горшок. С беднягой точно что-то случилось.

С другой стороны, я ведь не зря встретилась ему на пути. Значит, вытащу из очередной переделки. Надо только в это всем сердцем поверить.

Невезучий он, хотя и выглядит персонажем из сказки. Кажется, таких, как он, зовут лепреконы. Они творят удачу и собирают богатство в горшок. Но если то, что я несла, горшок лепрекона, то, как и сам лепрекон, какой-то это невезучий горшок — совершенно пустой, треснутый, в сколах. Бесполезный, к тому же тяжёлый.

Опустила взгляд вниз — опа, а горшок светится в темноте. Старый, треснувший, но, оказывается, не полностью бесполезный. И как я только не заметила этого свечения прежде?

— Какой ценный горшочек, — я погладила его по круглому боку и спросила: — А ты можешь светиться поярче?

Свечение усилилось вдвое.

— Постарайся сделать ещё немного светлей.

Подняла его выше и во всё сильней разгорающемся жёлтом свете пошла намного живей.

Внутри себя старалась не удивляться, не отказываться неверием от внезапной удачи. В конце концов, найти волшебный горшок в волшебной стране — самое обычное дело.

Повторяла про себя привычную мантру: «Этот мир полон чудес, надо только разрешить им случиться». И всё шло, как по маслу. Все ведь знают: удача к удаче идёт.

— А вот и ты! — крикнула я, едва заметив силуэт человечка и отражённый, как у кошки, золотой блеск его глаз. — И как ты только забрался сюда! И не отвечал — я тебя звала. Посмотри, ты потерял свой горшочек!

Я уже могла разглядеть зелёную ткань его курточки, когда поняла, что что-то не так. Глаза человечка сияли отражённым огнём. Ни разу, пока я говорила, подходя к нему быстрым шагом, он не моргнул. И, кажется, не дышал. И, кажется, рядом с ним меня поджидала совсем не удача.

Глава 7

Со всем вниманием я всматривалась в темноту позади человечка. В каждом камне, прячущемся в тени, поначалу видела поджидающее меня зло. Но подходила ближе, и камни оставались камнями, а тени — тенями.

Страхи не оправдывались, но чувство опасности оставалось со мной. Невидимый враг прятался где-то рядом — я это знала, пусть и не могла доказать.

— Свети ярче! — приказала вполголоса и подняла просиявший горшок над головой.

Тени отодвинулись ещё дальше, и я увидела ещё метра два или три пустого, как и надеялась, простенка в скале с теряющимся в абсолютной тьме потолком. Вот только исходящий от горшка свет начал искрить и мерцать, как бывает, когда фонарик мигает перед тем, как батарейки издохнут.

О, нет!

— Сделай так ярко, как прежде.

Сияние, исходящее от горшка, потускнело, мерцание прекратилось, и у меня вырвался вздох облегчения. Пронесло. Если бы горшочек погас, даже не знаю, как поступила бы. Скорей всего, развернулась бы на сто восемьдесят градусов и сбежала отсюда. И не уверена, что взяла бы человечка с собой.

Он пугал меня.

Всегда подвижный, фонтанирующий эмоциями, сейчас он был сам на себя не похож. Такое ощущение, что передо мной находилась лишь его оболочка.

Дрожащей рукой коснулась его щеки — о, да он холодный. Сказала бы окоченевший, вот только мёртвые не умеют стоять.

Единственное живое в его лице — широко распахнутые глаза. Они не двигались, но ярко блестели, зрачки то сужались, то расширялись. Я подносила горшок прямо к лицу, отводила дальше — зрачки, несомненно, менялись в размерах.

Значит, он жив, хотя и выглядит статуей. Но мало ли, вдруг в Аркадии смерть к лепреконам приходит как-то иначе.

Облизав губы, решила проверить пульс на шее бедняги. Сначала ничего не нащупала и отвела воротник курточки ниже. У основания шеи нашлись два не слишком больших близко расположенных пятнышка с запёкшейся кровью.

Как представила, как могли появиться эти две ранки — перед глазами потемнело, хотя горшок продолжил светить.

— Тебя, что ли, змея укусила? — с трудом сглатывая, спросила я.

Человечек мне, разумеется, не ответил. Так и стоял, не мигая, парализованный, отравленный ядом.

А ведь некоторые подобных гадов в своих домах держат, маленькими симпатичными мышками кормят — фу, ну и гадость.

— Ладно. Давай-ка выбираться отсюда. И чтобы больше никаких змей!

Он не отвечал, но вполне мог слышать меня, а значит, понимать, что помощь пришла, и он уже не один в этом жутком месте.

— Куда пойдём: вперёд или назад? Назад далеко, а если тебя тянуть на горбу, то наш путь займёт целую вечность. Может, пройдём ещё немного вперёд? Скала, когда меня птицемонстр сюда нёс, не выглядела такой уж огромной. Возможно, мы уже совсем рядом с выходом. И воздух тут, ты только посмотри, как мощно сквозит. Как бы не заболеть, а то холодно тут, как в склепе зимой.

Человечек не отвечал, но болтовня помогала мне справиться с тревогой. Возможно, помогала и ему бороться с тем ужасом, который наверняка чувствует человек, впавший во внезапное оцепенение.

— Ты только не подумай плохого. Я не бросаю тебя. Сейчас вернусь, только проверю дорогу.

Оставив его одного в темноте, я прошла немного вперёд, убедилась, что дальше ничего не менялось — туннель всё ещё шёл вниз с небольшим уклоном, на полу находился тот же мусор и камни.

Под ногами шуршал песок вперемешку с сухим птичьим помётом. И ни следа змей, животных, людей. Сквозняк, казалось, становился сильней, но света впереди я не видела. И это не значило ничего — выход наружу мог скрываться за одним или двумя поворотом. Расселина, конечно, могла оказаться совсем небольшой, но я больше верила физике, чем навеянным темнотой и одиночеством страхам.

Развернувшись, пошагала назад.

— Пойдём вперёд, — сообщила ещё издали стоящему в той же позе, в которой я его оставила, человечку. — Воздух там ещё холодней, дует сильней, похоже, выход совсем близко. Я бы сама туда пошла, но понимаю, как неуютно тебе оставаться здесь одному в темноте.

Дошла до человечка, светящийся горшок пристроила на камне повыше, присела на корточки и принялась хлопать его по одежде.

— Ты, пожалуйста, извини, но пока я тебя буду нести, мне бы очень не хотелось встретиться со змеёй, которая тебя укусила. Если она спряталась в твоей одежде, залезла в рукав или карман, то нам нужно это прямо сейчас обнаружить.

Обыскивала его, и мурашки бодрым маршем шли по спине. Как же я ненавидела змей!

Больше — только холодные когтистые пальцы, вдруг хватающие меня за шею из-за спины.

Дёрнувшись, я заорала так, как никогда в жизни. Вырываясь из холодных, как у мертвеца, рук, взмахом ноги свалила горшок, и тот упал, запутавшись в юбках. Свет тотчас потускнел, и в нём я увидела склонившееся надо мною лицо. Маниакальным блеском горящие глаза, бледную сероватую кожу и спутанные тёмные космы. Открытый рот, и вместо передних зубов два ненормально крупных клыка — длинных и острых, а не как у зайца.

Так это была не змея! Человечка, получается, укусил не хладнокровный ползучий гад, способный скрыться даже в самой маленькой узкой расщелине среди камней, а тощий, в драных обносках, давно не принимавший ванну мужчина. Возможно, вампир — зубы, бледная кожа и мертвецки холодные руки намекали, что напавший на меня не вполне человек. С другой стороны, это мог оказаться сумасшедший бродяга, которого мама в детстве не отвела к стоматологу-ортодонту.

Страх ушёл, как только я поняла, что меня попытался придушить и повалил на пол какой-то мужик. Осталась злость, с которой этому мужчине предстояло познакомиться так близко, чтобы дурные идеи нападать на прогуливающихся по пещерам людей больше не приходили в его косматую голову.

Будь на его месте змея, я бы уже лежала, парализованная даже не от яда, а от животного ужаса. Но мужчины, включая инопланетных — дело другое.

Ставить на место тех, кто хочет слишком много и сразу, я училась на специальных курсах для девушек. Даже место кое-какое на районных соревнованиях заняла. Вне зала для тренировок расквасила пару наглых носов, а нечего к незнакомым девушкам на тёмных улицах приставать, какой бы длины у них ни были юбки. Уродов с настолько кривыми зубами и желанием попить кровушки мне до сих пор не встречалось, но всё когда-то случается в первый раз.

Он мог сколько угодно щёлкать надо мной кривыми зубами и вращать безумными чёрными глазами — я его не боялась.

Из не самой удобной позиции лёжа на спине с нависающим противником над головой есть несколько путей к победе, один из них — максимально прямой. По заветам любимого тренера ударила нападавшего в пах. Вложила в удар кулаком всю силу, которую только смогла в себе отыскать. Добавила ещё разок, но получилось уже не так эффективно — нападавший отпрянул.

Упал на задницу, схватился за пострадавшее место, глаза выпучил, рот раззявил — красавец, хоть картину пиши. Наконец его прорвало, и он взвыл. Что, давно сдачи не получал, а, красавец?

Длинное платье с кучей нижних юбок не спортивные треники, а усеянный валунами пол пещеры не удобные маты. Встать на ноги я не успела — косматый урод оклемался первым и бросился на меня. Челюсти клацнули у моей шеи, будто в культовом фильме «Чужой», плюс темнота вокруг и память о том, что зубы у чувака ядовитые. Да и вообще, нервы у меня не железные, я прибыла в райскую Аркадию не для того, чтобы вежливо раскланиваться с живыми мертвецами, голодными вампирами, наглыми мужиками или кем там эта нелюдь являлась.

Схватила горшок за край и со смаком влепила им, тяжеленным, по заросшей космами черепушке. Раздался приятный слуху треск, но мужчина продолжил на меня наседать, клацал зубами, взъярено выл. Горшок пошёл в дело ещё раз, ещё и ещё — била я им до тех пор, пока не уложила бездыханного уродца на камни.

Особо не присматривалась, но, похоже, голову я ему проломила. Тёмная жидкость, растекшаяся по камням, напоминала кровь — слишком тёмную, густую, как чёрная патока. Пахла она сырым мясом — до крайности неприятно.

Вот и понимай теперь, как хочешь: он изначально мёртвый был, или я его отправила к праотцам?

Воинственный дух во мне поутих, совесть проснулась, неуместная жалость принялась нашёптывать глупости. Мол, помоги, не видишь, что ли, человек погибает...

— Эй! Этот мужик вообще-то хотел меня съесть! — ответила на самообвинения вслух, всё равно тут некому было слушать меня и крутить у виска.

Шумно выдохнув, я повернулась к человечку. Тот стоял в прежней позе, но его сияющие отражённым светом глаза показались мне выпученными от изумления.

— Да, я тоже удивлена. Какой-то мир у вас негостеприимный. То птенцам-переросткам скормить хотят, то сжечь молниями, то вот, вампиры нападают из-за угла...

У лежащего дёрнулась рука, длинные когти звучно царапнули по камням.

Живой, значит.

Только что жалела его, дурака, но когда он оказался не мёртвым, о том, что не добила его, ещё сильней пожалела.

— Уходим! — Криво-косо взвалила себе на спину парализованного человечка, свободной рукой прижала к груди ценный горшочек и бросилась вниз, в темноту.

Если там не окажется подходящего по размерам выхода наружу — Хьюстон, у нас точно возникнут проблемы. Не то чтобы до сих пор всё шло как по маслу.

Я могла повернуть назад, к караулившему у выхода из пещеры птицемонстру. И так оказаться в ловушке между ним и восставшим из мёртвых вампиром. Бежала в неизвестность и гадала, мы на пути к спасению, или впереди ждёт тупик? Что неприятней всего — рисковала не только собой, но и человечком, и Женей, который мог остаться без помощи.

Очнувшийся хищник кричал что-то вслед сбежавшей добыче — не комплименты, так что я не прислушивалась. Угрозы звучали всё тише, уклон вниз становился всё круче. В одном месте мне пришлось прыгать через расселину, в другом — пригибаться под скальным выступом. Обнадёживало то, что воздух становился всё свежей и свежей. Он пах травами, лесом. Но где же выход? Где этот лес?

Что-то пролетело у меня над головой, и я отмахнулась сияющим горшком. Ещё раз отмахнулась и в этот раз уже разглядела пищащего летуна. Ноги так и подогнулись, а на языке стало горько.

В моём табеле о рангах самых мерзейших созданий летучие мыши занимали третье почётное место — сразу после змей и пауков.

Что хуже всего, судя по нарастающему шуму, к нам летело целое воинство. Могла бы — развела бы камни руками и выбралась на поверхность. Паника нарастала, требовала бежать. Угу, нестись с дикими криками, пока в волосах запутываются летучие мыши и покрывают тело пищащим ковром. Как представила это — тихо-мирно опустила человечка на землю и сама легла рядом. Платьем прикрыла горшок, руками — голову. Зажмурилась, будто это что-то меняло.

В полной темноте шелестящая крыльями, мерзко пищащая стая пролетела над нами.

Когда всё стихло, я села, прижала горшочек к себе, баюкала его так какое-то время. Собралась с силами, подняла человечка, пошла в ту сторону, куда улетела чёртова стая чёртовых летучих мышей. Двигаться навстречу их возвращению — приятного мало. У меня ноги отказывались идти, я вслушивалась в каждый шорох, вглядывалась в каждую тень.

— С меня хватит, — высказалась в сердцах. — Честно, уже надоело! Хватит уже издеваться! Где уже чёртов свет?

Как только это произнесла, нога зависла над бездной. Не успев среагировать, я споткнулась, ударилась локтем о камень, рухнула в какой-то колодец и покатилась вниз. Пыталась цепляться за стенки, но всё неудачно. Летела вниз, будто попала в трубу. Уклон становился всё круче, положение — безнадёжней. Ещё один удар, поворот, и я вдруг вылетела на свет. Выскочила из недр горы, как пробка из бутылки, ударилась о землю, покатилась по заросшему кустарниками и соснами склону. Рядом катился мой человечек и послуживший нам верой и правдой драгоценный горшок.

Глава 8

Мы устроились под сенью огромного дуба с отличным видом на реликтовый лес и возвышающуюся над кронами даже самых высоких деревьев скалу. С той стороны одинокого утёса шёл светлый дымок, живописно вписываясь в пейзаж с кудрявыми, низко висящими облаками. Чудесно пахло лесом, мхами, травой и, что особенно приятно — костром, напоминая о к чертям сгоревшем гнезде птицегадов.

Светоносец больше не оглашал окрестности дикими криками. Но даже если вернётся — неподалёку от дуба росли кусты с густой плотной кроной.

Я больше не волновалась из-за опасности с воздуха и, разумеется, не боялась новой встречи с вампиром.

Даже если он не персонаж, сбежавший из сумеречной саги, а человек с проблемными зубами и прикусом, судя по бледности его кожи, она уже вечность не видела солнца. Так что он сюда вряд ли заявится. А это значило, что он проиграл, а мы победили.

Мы выжили, а он остался один в темноте в компании летучих мышей.

Даже если бы я выбирала, в какое место скатиться с горы, лучшего бы не нашла. Мы не разбились о камни, ничего себе не сломали. Голова всё ещё гудела после столкновения со стволом дерева, но боль от ссадин и синяков не мешала наслаждаться чистым воздухом, светом, теплом, отсутствием рыскающих рядом врагов.

— Как же нам повезло! — с чувством высказалась я, оглядевшись по сторонам с видом хозяйки этого мира.

Человечек, лежащий неподалёку с валуном под головой, посмотрел на меня с укоризной. У него ещё не получалось говорить, но тело перестало быть одеревенелым, глаза обрели живой блеск.

— Мы сто раз могли умереть, — с улыбкой заметила я, — и что же случилось? Мы здесь, на свободе, наслаждаемся жизнью, а наши враги посрамлены.

Не уверена, что птицемонстр и кривозубый бродяга способны испытывать стыд. Но какое это имеет значение, когда они остались ни с чем, а мы с человечком выбрались из западни. И горшок, даже когда летели с горы, не разбился — вот это настоящее чудо.

Я погладила его по сияющему золотистому боку и только тогда поняла: да он же светится до сих пор. Нет, всё же какой ценный горшочек! Жаль, что не мой.

— Гаси свет, — приказала ему и погладила по вернувшему коричневый цвет керамическому боку, покрытому многочисленными сколами и трещинами. — Ты хорошо поработал, дружок. А теперь отдыхай.

Горшок под моей ладонью стал как будто теплей, и я вновь погладила его, будто большую мурчащую кошку. Со стороны человечка раздался невнятный звук, и я повернулась к нему.

— Ты тоже молодец, отдыхай, — сказала, а затем подумала, что по правде весь этот путь человечек был мне не помощью, а обузой. Он будто притягивал к себе неприятности.

И всё же мне не следовало его обвинять в свалившихся на нас бедах. Я тоже попала в неприятности, оказавшись в гнезде светоносца, дралась с вампиром, а самое главное — оставила Женю на той поляне в лесу.

«Он живой. Даже мысли не допускай, что его потеряла».

Эйфория чудесного спасения, к сожалению, быстро прошла. На глазах выступили слёзы, и я позволила им течь по лицу. Вспоминала всё, что случилась, и поражалась тому, через что получилось пройти, не свернув себе шею тысячу раз.

По поводу слёз, переживаний и прочего негатива у психооккультистов есть правило: хочется плакать — плачь. Нервы ни у кого не железные, временами следует позволять себе превратиться в желе. Пережить грусть и снова пойти по жизни легко, творя счастье в душе.

Слёзы — как дождь, он тоже нужен земле, хотя все больше любят ласковое тёплое солнце. Как прольётся, так сразу же распогодится. А если разными ухищрениями откладывать дождь на потом, напряжение накопится, и однажды встретишься с бурей.

— Ну что, тебе лучше, красавица? — в поле моего зрения появилась маленькая ладонь с носовым платком мятного цвета.

Я улыбнулась человечку и воспользовалась его щедрым предложением. Вытерла щеки и нос.

— А тебе лучше, дедуля?

— Эй, мне всего сто семьдесят семь, — он гордо выпятил подбородок. Затем вздохнул: — До звания дедушки мне ещё расти и расти. — Склонив голову в церемонном поклоне, он снял шляпу и продемонстрировал примятый хохолок серебристых волос. — Олли Хитродел к вашим услугам, милая леди.

— Какое красивое имя, — похвалила я человечка с говорящей фамилией и протянула ему руку. — Дарья Синицына, можно Даша.

— Благодарю за спасение, прекрасная леди. Целую ноги.

Я с сомнением посмотрела на туристические ботинки, высовывающиеся из-под края алого атласного платья и кружевных юбок.

— Думаю, не стоит целовать ноги ни мне, ни кому-то другому. Это не слишком гигиенично.

Олли рассмеялся.

— В нашей местности всегда так говорят, но я ещё ни разу не видел, чтобы кто-то кому-то целовал ноги. — Он постучал себя указательным пальцем по подбородку. — Ноги, конечно, целуют, но только под одеялом, если ты понимаешь, красавица, о чём я говорю.

— Не понимаю, — захлопав ресницами, ответила я и рассмеялась. — Милый Олли, а чем ещё ты занимаешься?

Он закатил глаза к небу, и я сразу же поняла: соврёт.

— Ну, то этим, то тем. В юности я учился сапожницкому ремеслу, но жизнь, знаешь, она такая... — Он заискивающе улыбнулся и бросил жадный взгляд на прижатый к моему боку горшочек. — Потрепала меня жизнь, милая Дарья, всё моё богатство — этот горшок. Отдай его мне, будь так добра и любезна.

Его широкая улыбка стала неискренней, а взгляд напряжённым. Я подобралась, ожидая, когда же он бросится на меня с криками: «Отдай мою прелесть!» Человечек смотрел на горшок с таким видом, будто ничего ценней не сыскать на всём белом свете.

Честно признаюсь, не хотелось отдавать Олли старый, но так хорошо послуживший мне в пещере горшок. Но не могла же я забрать его у хозяина. С сожалением в сердце подняла горшок и заглянула в него — ничего не изменилось, он оставался совершенно пустым.

«Проси три желания, он исполнит».

Какая странная мысль. Как будто бы не моя.

— Бери и больше не теряй, — сказала я Олли.

Отдала горшок пританцовывающему от нетерпения человечку, и тот схватился за него с жадностью умирающего без воды в пустыне. Прижал к себе, жмурясь от удовольствия, шумно выдохнул и уставился на меня блестящими зелёными глазами. На его маленьком круглом лице как будто было написано: «Знала бы ты, какое сокровище с такой лёгкостью отдала».

— Это настолько ценный горшочек?

— Только для нас, лепреконов. Мы, знаешь ли, любим горшки. А этот хранится в славном роду Хитроделов уже семь поколений.

Олли довольно вздохнул, прижимая к себе ценную вещь.

— Ну что, милая Дарья, приятно было с тобой познакомиться. И спасибо за всё, что ты сделала для меня. И за горшочек, что сохранила его для меня. — Он смахнул выступившую слезу. — Спасибо за всё и прощай.

— Что значит прощай?

— Нам пора расставаться. Я возвращаюсь назад, у меня там дела.

— У меня тоже! — воскликнула я.

— В моём доме? — он хитро улыбнулся. — Это вряд ли, красавица.

— Мне нужно вернуться назад, — горячась, зачастила я. — Не знаю, как это сделать, не знаю, в каком направлении идти, но мне кровь из носу нужно вернуться назад. А значит, требуется проводник из местных, и ты подходишь лучше всего.

Олли отступил на полшага, но я успела схватить его за рукав.

— Пожалуйста, помоги мне. Это всё, что я прошу у тебя.

Человечек нахмурился.

— Я не требую у тебя исполнения трёх желаний, не забираю у тебя то, что твоё. Но мне очень нужна твоя помощь, я прошу её лишь для того, чтобы вернуться назад, в то место, откуда меня птица забрала. Понимаешь, там остался один человек. — Я прижала руку к груди. — Он для меня очень важен. На нас светоносец напал, и Женя, он... В общем, он остался там, а меня унесли.

— В него молния, может, попала?

— Боюсь, что да.

Олли снял с себя шляпу, прижал её к груди.

— Тогда прими мои соболезнования, милая Дарья.

— Эй, Женя, то есть Евгений Сергеевич жив. И ты поможешь мне его отыскать.

— Ты ведь понимаешь, что это как иголку в стоге сена искать? — лепрекон смотрел на меня с жалостью. — Прости, но твой Женя — как расплавленная иголка, от которой даже стальной капельки не осталось.

Всё я понимала. А вот Олли кое о чём забывал.

— Я могла бросить тебя. Забрать твой горшок, вернуться к входу в пещеру. Светоносец бы улетел, и без тебя за спиной, мне было бы легче лёгкого спуститься на землю. А ты бы остался в одиночестве, в темноте, в компании зубастого мертвеца. Как тебе такая картина, господин Хитродел, а?

Он поёжился.

— Ты это сделала, да, спасла меня, и я правда тебе благодарен, но...

Он явно собирался мне отказать, и я, сама от себя не ожидая такого, твёрдо сказала:

— Ты мне должен, я тебе жизнь спасла. И горшок вернула, когда ты попросил, хотя могла бы и не отдавать. Думаешь, если обманешь меня, у тебя удачи прибавится? Прокляну, и будешь с пустым горшком век доживать. Ну что, хочешь носить на себе ещё и проклятье богини?

Человечек сглотнул, и мы уставились друг на друга, словно играли в гляделки.

Олли Хитродел, неудачливый лепрекон из волшебной Аркадии, не имел ни малейшей возможности мне отказать. Глядя ему в глаза, я настроилась, что непременно получу его помощь.

Касайся это только меня, я махнула бы рукой на нежелание Олли мне помогать. Справилась бы и так, пусть и за большее время. Женя — дело другое, я не имела ни права, ни желания рисковать его жизнью. Ради того, чтобы оказаться рядом как можно быстрей, я могла не только просить-умолять неблагодарного человечка, но и требовать помощи, и топтаться на совести, и проклятьями угрожать.

И физическую силу применю, если потребуется. Но лучше, конечно, полюбовно договориться.

«Мне нужна твоя помощь, и я её в любом случае получу», — говорила я взглядом, делая каменное выражение лица.

Сначала у человечка зарозовело лицо, затем над верхней губой выступил пот, кончики ушей задрожали. Наконец, он сказал:

— Я собственными глазами видел, как ты вытворяла невозможные вещи. Ты меня над пропастью бросила, и я не упал.

— Да.

— Но во всех легендах, которые мне доводилось слышать, богини вели себя не как ты.

— А что, богинь из школы богинь выпускают, чтобы все они вели себя одинаково? — резко ответила я.

Он недоверчиво сморщил нос, его глаза превратились в узкие щёлочки.

— Согласен, все истории разные. Но есть в них и общее. Зачем тебе помощь такого маленького человечка, как я, когда ты всемогущая дева, желаниям которой подчиняется мир?

У меня пересохло во рту.

— Я неместная, я с другой планеты богиня, понятно? В этом мире, пока я его изучаю, мне нужен проводник.

Поймёт ли он, что такое другая планета? Может, он из тех, кто верит, что земля стоит на трёх китах?

Олли даже глазом не моргнул, услышав, что я не из Аркадии.

— И что, Верховный вот так просто пустил тебя к нам? Не побоялся, что ты заберёшь его славу, изменишь мир под себя?

— Он был настолько любезен, что пригласил меня в гости. Видишь, — я приподняла висящий на цепочке кулон, — даже амулет подарил. Без него я бы тебя не понимала.

Человечек взглянул на амулет-переводчик, который сам же и активировал, когда мы были в гнезде птицемонстра.

— Я гостья вашего мира, и мои силы здесь ограничены, в этом ты прав. Но проклясть тебя, как и благословить я могу.

Пока я это говорила, на ухо как будто кто-то нашёптывал едва слышно, что Олли Хитродела прокляли до меня.

Если так, это многое объясняло. И давало в мои руки пряник, который всегда работает намного лучше кнута.

— Так что ты выберешь, господин Хитродел? — спросила я с улыбкой. — Так и будешь везде ходить с пустым горшком, собирая на седую голову беду за бедой? Или послужишь мне ради щедрого благословения?

Он облизнулся, у него по-кошачьи сверкнули глаза, и я поняла, что выиграла. В итоге мы договорились, что награда будет тем более щедрой, чем более ценную помощь он мне окажет.

— На той поляне остался мой друг. Евгений Сергеевич старше меня, опытнее, более знающий. Если послужишь ему хорошо, возможно, и он одарит тебя своим благословением.

— Если он жив.

— А ты видел много мёртвых богов? — В своей лжи я пошла до конца. Если уж меня назвали богиней, то как не одарить Женю теми же силами?

— Ну ладно, Даша Синицына, уговорила, — человечек протянул мне ладонь. — Помогу тебе всем, чем смогу.

— Я тоже, Олли Хитродел, выполню все свои обещания.

Мы пожали друг другу руки, и Олли попросил меня со всеми подробностями рассказать, как выглядела поляна, на которой мы с Женей появились в Аркадии.

Я сделала всё, что могла — и лютики, иван-чай вспомнила, и яблоню, усеянную плодами, дуб с красными листьями, берёзки-осинки, огромные ели и сосны. Говорила про маргаритки и густую траву и понимала, насколько наивна надежда найти ту поляну в огромном лесу. Я словно вновь оказалась на утёсе. Прыгала к пещере, нога подворачивалась, и я в отчаянном рывке хваталась за воздух.

Вот как по такому описанию ту поляну найти?

— Когда птицемонстр меня в гнездо тащил, солнце вроде бы находилось слева. — Я подняла правую руку. Вот чёрт, опять перепутала. — То есть справа, солнце находилось справа от нас. Это всё, что я помню.

— Негусто, — прокомментировал Олли.

— Ну что, пойдём? — спросила я, решительно поднимаясь на ноги.

— Пешком, что ли? Ты хотя бы знаешь, сколько в этом лесу больших полян?

Я покачала головой.

— Их сто двадцать две. — Он хитро прищурился. — Ты ведь ничегошеньки не знаешь о нашем мире.

— Зато я быстро учусь. И удача всегда на моей стороне.

— Это тоже верно. — Олли похлопал по толстой коре дерево, под которым мы как раз сидели. — Похож этот дуб на тот, который ты видела там?

— Не очень. Тот был красноватый, и листья резные.

— Понятно, — протянул Олли и рукой указал направление. — Дубы с красноватыми листьями растут в той стороне.

Я во все глаза уставилась на него. Он настолько хорошо знал этот лес? Как же мне повезло!

— Пешком мы, разумеется, туда не пойдём.

— А что сделаем?

Он вновь похлопал морщинистый ствол старого дерева.

— Прокатимся по дубовой лестнице.

Я не успела задать вопрос. Кора дерева пошла рябью, раздвинулась, обнажая не светлую древесину, как я ожидала, а огромное, в рост человека дупло. Только что его не было, и вот оно появилось.

— Прошу, — произнёс Олли и выполнил церемонный поклон, сняв с головы высокую шляпу. — Дамы заходят первыми, кавалеры идут позади.

— И что будет? — спросила я, с опаской глядя в темноту внутри дерева.

— Дупло здесь закроется и откроется там, где нам нужно. А у вас что, с места на место перемещаются как-то иначе?

Я встряхнула головой: об особенностях транспортных систем Аркадии подумаю как-нибудь позже, когда Женю найду.

— А как дуб узнает, где двери открыть?

— Мысли твои прочитает. Ты только представь чётко, куда тебе нужно. — Олли хитро улыбнулся.

— А цена какова?

— Твоё благословение, красавица. Ты ведь ещё не забыла, о чём мы договорились?

— Я не про это. Я про ту цену, которую возьмёт дуб.

— А какую цену с тебя берёт земля за то, что ты по ней ходишь?

И это всё? Ну, Олли! Ну, Хитродел! Пока я принуждала его днями, неделями, а то и месяцами бродить по бесконечному лесу вместе со мной в поисках Жени, он знал, что сможет доставить меня, куда нужно, по щелчку пальцев! Верней, по хлопку.

Глава 9

Когда мы забрались внутрь дуба, я взяла Олли Хитродела за руку. А то мало ли. Доверие к нему сильно уменьшилось, и дело не в говорящей фамилии, а Оллиных выкрутасах и явном нежелании мне помогать.

— Э-э, красавица, а это зачем? — спросил он, с удивлением глядя на наши ладони.

— Я первый раз пользуюсь дубовой лестницей, — ответила твёрдо, — немного волнуюсь. Мне так будет спокойней.

«А ещё ты не вздумаешь сбежать, оставив меня в дупле дерева, будто в гробу».

Дуб начал закрываться, и сердце у меня забилось быстрей.

Зелёные, как у кошки, глаза человечка в последний раз ярко блеснули, и наступила полная темнота. Как в пещере со всеми её ужасами.

— Горшочек, свети!

Приятное жёлтое свечение немедленно разгорелось. Олли поднял горшок выше, уставился на него с недоумением.

— Это мой горшок, он мне служит.

— Я не против, но свет пусть горит.

— Что значит не против? — Седые брови человечка сошлись у переносицы. — Это мой горшок, он мне служит. Только мне! Ясно?

— Не слишком. Сделай поярче.

Горшочек стал светиться сильней, и Олли это понравилось ещё меньше.

— Эй! Что ты с ним сделала? Почему он тебя слушает?

Лепрекон возмущённо потряс горшком, и тот, словно в отместку, стал светить ещё ярче.

— Ничего не сделала, успокойся. И перестань трясти горшочек, ему это не нравится.

— С чего ты взяла? Откуда тебе знать, что ему нравится, а что не нравится?

Я уставилась в блестящие зелёные глаза Олли.

— С того, что я знаю, и всё. А теперь помолчи. Ты мешаешь мне сосредоточиться.

Постаралась представить нужную поляну во всех подробностях. И не критиковать про себя столь ненадёжный, зависящий от воображения способ передвижения.

Открыла глаза — мы всё ещё оставались внутри дерева. Не поменялось вообще ничего.

— Ну и?

Олли нахмурился.

— Ты представила место?

— Да, во всех подробностях.

— Представь ещё раз.

Сделала так ещё два раза, и ничего. От напряжения у меня и лоб, и ладони вспотели.

Олли цокнул языком.

— Возможно, он не понимает тебя.

— Представь ты.

— Что именно? Я же не был на твоей поляне!

— Но я рассказывала тебе о ней! — крикнула я.

Свет мигнул, и я тотчас извинилась:

— Простите, день выдался крайне тяжёлый.

Олли вздохнул.

— Ты рассказывала, но, чтобы представить её в точности, этого мало. — Его глаза ярко блеснули.

У меня возникло такое чувство, будто Олли совершенно не желает мне помогать. Я смотрела в его круглые, как будто кошачьи, глаза и прямо кожей чувствовала: под высокой зелёной шляпой ворочаются хитрые мысли и строятся планы, которые, знай я о них, мне бы не пришлись по душе. Доверие к человечку ещё пунктов на десять упало.

— Я думал, что всё будет легко, но так не случилось, — сказал Олли как будто бы с сожалением в голосе. — Придётся нам отказаться от простого пути. Отправимся сначала в мой дом, там уже отдохнём и обмозгуем, как найти твоего человека.

«Попроси дуб словами», — пришедшая в голову мысль мне не принадлежала. Взглянув на сияющий ровным жёлтым светом горшочек, я сказала:

— Подожди, Олли. Может, дуб не понимает того, что я думаю, потому что я не из вашего мира. Но слова он поймёт.

Олли сморщил нос-кнопку.

— Я живу на свете уже сто семьдесят семь лет, и ещё ни разу не слышал, чтобы кому-нибудь пришло в голову разговаривать с дубом.

— И всё же я попробую.

— Пробуй, — бросил он. Судя по его виду, на успех не поставил бы ни четверти ржавой монеты, ни засушенного сверчка.

Его вера или неверие не имели никакого значения, и точка.

— Господин Дуб...

Боже, как же по-дурацки это прозвучало, ну точно как в сказках. Только вместо щуки я пыталась говорить с деревом, причём находясь внутри его ствола. Надеялась на чудо, как и на чудесное спасение Жени. Делала всё, что могла.

— Господин Дуб, — прерывающимся от волнения голосом повторила я, — мне нужно попасть на ту поляну в этом лесу, где светоносец сегодня швырял молнии в землю. Он там яблоню чуть не спалил, и на земле оставил много крупных подпалин. Когда он меня оттуда уносил, сильно горела трава. И молодое деревце, кажется, тоже тлело.

Я ещё не договорила, как ствол дерева принялся открываться.

— Нас выгоняют? — спросила я и замерла, почувствовав в воздухе запах дыма. Губы задрожали. — Мы, что ли, на месте?

Да! Первым делом я увидела яблоню с увешанными плодами ветвями, склонившимися под их тяжестью до земли. Увидела сгоревшее деревце и почерневшую траву, и как будто уменьшившиеся заросли лютиков и иван-чая.

— Мы на месте? — Олли вытянул шею, разглядывая местность через увеличивающуюся щель.

— Спасибо, от всего сердца благодарю! — Я похлопала дуб по стволу изнутри и первой выбралась наружу.

Пошла туда, где последний раз видела Женю. Чем ближе подходила, тем страх становился сильней. Я чёртова вампира в тёмной пещере боялась на порядок меньше. Я бы сто раз перепрыгнула со скалы к пещере с риском свалиться и сломать себе шею. Я бы что угодно отдала вот прямо сейчас, лишь бы Женечка меня дождался живым.

Олли шёл рядом со мной.

— Да не трясись ты так, успокойся, — увещевал он меня.

А у меня уже ноги не шли. Прямо подворачивались, когда мы проходили по выжженным до пепла кругам. Я так и видела, как в землю врезаются молнии, как Женя кричит мне: «Синицына, к лесу быстрей!»

Не хочу даже думать об этом, но ведь всё это случилось из-за меня. Лена знала, что тут опасно. Она не стала бы спорить с преподавателем, пытаться с ним флиртовать и вместо того, чтобы идти к лесу, цветочки разглядывать. Жене не пришлось бы Лену спасать, у него не появилось бы причины рисковать жизнью.

«Если он погиб, то это я виновата», — самые страшные на свете слова.

Наконец, я дошла до места.

Сюда словно врезался не один, а с десяток светоносных зарядов. В диаметре десяти метров выгорело всё, что росло, до самых корней. Кое-где почва блестела, словно песок превратился в стекло. В центре круга неподвижно лежал Женя.

Олли что-то сказал, и я покачала головой.

— Постой здесь.

Прошла по тёплой ещё, хрустящей под ногами земле. Опустилась возле Женечки на колени, коснулась его рукава. Удивительно, но его одежда совершенно не пострадала. И на голове — даже волосок не сгорел.

Я смотрела на его покрытое сажей лицо, и в сердце оставалась надежда, что, ещё миг, и он сделает вдох.

Чудо задерживалось, и я прошептала:

— За его жизнь я отдам что угодно.

Наклонилась к нему, провела ладонями по щекам. Его лицо оказалось тёплым, но дышал ли он, билось ли его сердце, увы, я не понимала.

— Женя, ты слышишь меня?

Он не двигался, молчал, как будто бы не дышал. Или всё же дышал?

Наклонилась к самому его лицу и прижалась губами к губам.

Я любила этого человека. Три года мечтала о нём. Из-за его неприступности ушла с факультета, забыть не смогла, из-за жажды быть с ним обокрала и обманула родную сестру. Из-за него я оказалась здесь, на этой планете, вдали от дома, привычных занятий, друзей.

Он моё безумие, моя радость и боль. Ему я посвящала стихи, в мечтах прожила с ним три тысячи жизней, со слезами на глазах принимала обручальное кольцо от него, нянчила наших детей, делила с ним счастье и горе. И в каждой из придуманных мной вероятностей наш первый поцелуй становился особым событием — высшей точкой нашей тяги друг к другу, влюблённости, нежности, страсти, любви.

Никогда я не мечтала о том, чтобы ощутить на его неподвижных губах горечь пепла.

В Аркадии со мной столько всего чудесного произошло. Олли Хитродел назвал меня богиней, жизнь в мои руки вручил и позволил бросить себя через пропасть. Он поверил, что я способна творить невозможное. И я на собственном опыте убедилась, что там, где другие уже сто раз погибли бы, меня хранила удача. Решила, что никто и ничто здесь не сможет нам навредить. Ни мне, ни моему Жене, ни Олли, пока он рядом со мной.

Увидела любимого, внешне невредимого, в круге чёрной, до стеклянного блеска запечённой земли, подумала: «Аркадия — мир чудес. Поцелую его, и он встанет». Как в сказке о спящей царевне. Хотя он тут, конечно же, принц.

Но его губы даже не дрогнули.

Женя не просыпался, что бы я ни делала. Поцеловала его ещё раз, потрясла за плечи, прижала пальцы к шее и, замирая от страха, услышала пульс — сильный, чёткий и ровный.

Звала его во весь голос. Трясла, щипала. Размахнулась и ударила по лицу. Но у него лишь дёрнулась голова.

И тогда, обливаясь слезами, не видя из-за них почти ничего, я замахнулась второй раз. И моя ладонь попала в жёсткий захват.

Он лежал на земле, держал меня за руку и безмолвно смотрел на меня.

Живой. Он всё-таки выжил. И он очнулся.

Никогда, ни до, ни, уверена, после, я так не рыдала. Рухнула сверху, вцепилась в него, обняла всей собой, дышала через раз, задыхаясь от, как молния светоносца, в сердце и голову бьющих эмоций. То, что я чувствовала, сжигало до пепла всю важность того, что было до этого мига и что будет после. Я как будто стала рекой, низвергающейся с утёса. Как водопад, разбивалась о факт, что чудо всё же случилось, и Женя жив.

Жив, жив, жив — билось в сердце и голове.

Он сел, придерживая меня за спину. Ничего не говоря, дал выплакаться у себя на плече. До этой минуты я даже не понимала, какое напряжение испытывала, с каким страхом делала каждый шаг.

Женя выжил, он жив. Как же меня радостью раскатало. Словно влажное полотенце протащило сквозь горячие валы пресса и оставило совершенно без сил и без слёз. Мне казалось, ещё вечность не смогу выдавить из себя ни слезинки. Все вылилось вот сейчас, когда мой Женечка оказался живым.

— Тебе лучше? — спросил он, когда моя спина перестала вздрагивать под его большой тёплой ладонью.

Голосу я сейчас не доверяла. Он, скорей всего, подвёл бы меня, так что ответила молча. Поцеловала Женечку в щеку, словно пролившиеся слёзы размыли и снесли барьер между нами.

И будь, что будет. Пусть думает, что хочет, и делает с моей любовью, что хочет.

Я люблю его. Должен же он однажды это понять. И пусть это случится сейчас. Пусть он узнает, пусть поверит мне, наконец.

Он повернул голову, уставился мне в глаза. С сажей на лице, но какой же красивый. Коснулась пальцами пострадавшей щеки — ударила его сильно, след остался. Пройдёт, конечно, но захотелось шепнуть:

— Прости.

Он смотрел на меня так, как никогда до этого не смотрел. Будто видел перед собой не глупую первокурсницу, посылающую ему признания в стихах, и не сумасбродку, нарушившую планы на его великую экспедицию. Он смотрел на меня, как будто видел меня в первый раз. И ему нравилось то, что он видел.

Он с нежностью улыбнулся, и сердце у меня замерло. Ни разу я ещё не видела, как он улыбается. В груди стало тесно. И слёзы, которые я вроде как выплакала на всю жизнь вперёд, вновь увлажнили глаза.

Все мои мечты исполнялись вот прямо сейчас. И пусть мы находились в круге до пепла и хруста сожжённой земли, и круговорота розовых лепестков Вселенная нам пока что не подарила, и невидимый оркестр, играющий самый романтичный марш в мире, здесь не присутствовал — моё сердце переполнилось счастьем.

А затем, ласково отведя прядь растрепавшихся волос от моего лица, Женя сказал:

— Кто ты, прелестная девушка?

Играющая в сердце мелодия счастья споткнулась и рассыпалась какофонией несвязных звуков.

— Мы знакомы, красавица? Ты знаешь меня?

«Нет!» — мысленно воскликнула я, но мечта уже трещала и рассыпалась обломками.

Женя встряхнул длинными волосами, потёр лоб испачканной в пепле ладонью.

— Здесь будто пригоревшая каша.

О, нет!

Он запрокинул голову к небу, и с его губ сорвался громкий вздох. Затем Женя посмотрел на меня всё тем же непривычным взглядом, где жили одобрение и восхищение. Его рука всё ещё лежала на моей спине, поддерживая с заботой и нежностью.

— Я знаю, что ты знаешь меня. И знаю, что я тебе очень дорог. Прости, что не могу сейчас вспомнить ни кто ты, ни твоего, уверен, прелестного имени.

— А себя? Себя ты помнишь? — меня опередили с важнейшим вопросом.

Женя повернулся к человечку в зелёном, стоящему на границе между пеплом и высокой травой, прищурился.

— Хм, лепрекон с пустым горшком. Надо же. Кто ты, бродяга? И почему не прячешься от нас, как это делает вся ваша братия?

— У меня контракт с этой леди. — Олли потряс горшком. — Оплачиваемый. Я её проводник. Сделал работу и ожидаю договорённую плату. Олли Хитродел к вашим услугам. А как тебя зовут, добрый человек?

Женя встал и помог мне подняться. Вместе мы подошли к Олли, посматривающему на Женю с опаской.

— Юджин Горшторм из Северных холмов, — представился Женя и протянул руку Олли. — А ты откуда здесь, господин лепрекон? Поляны с по-настоящему хорошим клевером располагаются северней, или я ошибаюсь?

Только услышав это, мне пришло в голову снять с себя амулет-переводчик. Из ведущегося разговора я не понимала ни слова, хотя Женя амулет не носил. Но, может, его амулет выглядел как-то иначе?

— Женечка, — позвала я. — Ты понимаешь, что я сейчас говорю?

Юджин Горшторм из неизвестных мне Северных холмов нежно улыбнулся и что-то сказал. Я надела амулет-переводчик и попросила:

— Пожалуйста, повтори.

— Прости, милая, я не понимаю тебя.

— Милая? — переспросила я. От волнения стало сухо во рту.

— Тебе не стоило скрываться от меня. — Он покачал головой, глядя на меня с лёгким укором. — Олли мне уже объяснил, кто ты такая.

— И кто же я?

Женя-Юджин улыбнулся.

— Моя невеста, конечно.

Он взял меня за руку, галантно поцеловал пальцы. Олли в ответ на мой взгляд пожал плечами и улыбнулся так, как только он умел делать — с видом забравшейся в курятник лисы.

Глава 10

Мне бы даже в голову не пришло такое придумать, но Олли, этот хитро сделанный лепрекон, всего парой слов втравил меня в чудесную, то есть чудовищную авантюру, перед которой полёт в когтях светоносца — ничто.

Когда Женя поймёт, что его обманули, когда всё узнает, он же меня со свету сживёт. Не будет больше смотреть заинтересованным доброжелательным взглядом, и под локоток не станет нежно поддерживать. Возненавидит, испепелит яростью — а может, и нет. Всё ведь может повернуться по-разному.

«Ну вот зачем?» — мысленно возопила я, глядя в смеющиеся глаза лепрекона.

Сначала он улыбался лисой, затем, заметив, что от его инициативы я отнюдь не в восторге, принялся извиняться, активно виляя несуществующим рыжим хвостом:

— Простите-простите, извините-извините, понимаю, что моё присутствие рядом сейчас неуместно. Вы поговорите наедине, всё решите между собой, а я не буду вам мешать, милостивый сударь, милая леди, — тут он мне заговорщицки подмигнул. — Позовёте, и я тотчас явлюсь. А пока погуляю тут, подожду. Только не беспокойтесь, пожалуйста, забудьте пока обо мне. — Он ослепительно улыбнулся, к сердцу ладошку прижал. — Ваше семейное счастье намного важней обещанной мне награды.

Помахав снятой с головы шляпой и вновь надев её на себя, Олли ушёл пританцовывающим шагом. Когда его полностью скрыла от глаз высокая густая трава, раздался разудалый присвист. Явно довольный собой и своей выходкой, Олли исполнял весёлый мотивчик.

Знала бы, что он так подставит меня — да нет, всё равно бы спасла. Но зачем он соврал? Знал же, что Женя мне не жених, а я ему не невеста.

— Милая, так почему же ты умолчала, что мы с тобой пара?

Женя смотрел на меня без привычного раздражения, с заинтересованностью и вниманием, говорил ласковым тоном.

— Прости.

Опустив взгляд, я взмолилась, чтобы судьба дала мне время подумать. Как правильно поступить? Вот скажу сейчас, что никакая ему не невеста, и как он тогда себя станет вести?

Женя взял меня за руку.

— Извини, что давлю на тебя. Понимаю, ты испугалась. Ты столько всего пережила и так рвалась вернуться сюда. Лепрекон успел мне шепнуть, что на пути вам встретился мертвец-кровосос. Представляю, как тяжело тебе пришлось, какой страх ты пережила...

Он говорил всё это, а у меня сердце млело. От его слов, от восхищения и волнения в его голосе я вся превращалась в кисель.

— Прости меня, милая. Прости, что не помню тебя.

Что за день сегодня такой! У меня вновь слёзы выступили на глазах.

Эх, Женечка, если бы ты помнил меня, то сейчас изливал бы на мою голову одни лишь проклятья.

— Только не думай, что, забыв твоё имя, лицо, я утратил все чувства к тебе. Знаю, что ты испугалась именно этого — стать чужой для любимого человека.

Из-за его слов показалось, сердце разорвётся на части. Мне бы правду сказать, а горло перехватило. Передо мной стояла мечта — самый прекрасный мужчина на Земле и Аркадии. Благородный настолько, чтобы беречь чувства девушки, которую увидел минуты назад, для него — незнакомки.

— Здесь, — он прижал руку к груди, — даже не сомневайся, осталось чувство к тебе. Назови себя, и я дам ему твоё имя.

То, что я слышала, было в миллион раз лучше марша Мендельсона под вальс розовых лепестков и навсегда останется в моём сердце.

— А если ты ошибаешься? — спросила едва слышно. — Если ты не любишь, никогда не любил, никогда не полюбишь меня?

Женя покачал головой.

— Любовь заразительна. Пока ты плакала у меня на груди, я думал: «Что это за чудесная девушка? Откуда моё сердце знаёт её, когда я не помню ни её имени, ни лица?» Ещё до того, как лепрекон рассказал, я понял, кто ты. Только боялся разочароваться, услышать от тебя, что мы не вместе, что ты мне не жена.

— Невеста, — поправила я и тотчас поняла, что не только что, а в то самое мгновение, когда Олли соврал, попала в ловушку.

Мне не выбраться из засасывающей в себя лжи, если я прямо сейчас что-нибудь не предприму. Что-нибудь жестокое, резкое, бескомпромиссно правдивое, что разрушит мою мечту и иллюзии Жени.

Он легко погладил пальцы руки, которую всё ещё удерживал в своей ладони.

— Да, ты ещё не носишь кольца, и с моей стороны это страшное упущение.

Я сделала шаг назад. Соблазн согласиться с тем, что он говорил, стремительно рос, подо мной словно земля проседала.

— Ты не помнишь меня, не можешь любить меня, раз я для тебя незнакомка.

Жена покачал головой.

— Ради того, чтобы вернуться ко мне, ты прошла страшные испытания. Хорошо, что рядом с тобой всё это время был этот маленький лепрекон и помогал тебе своей магией. И всё равно, я не слышал о другой девушке, которая проявила бы такую смелость и настойчивость, как это сделала ты. Даже если бы лепрекон мне ничего не сказал, а ты из скромности постеснялась признаться, я всё равно бы принял тебя в своё сердце. Это случилось, когда ты плакала у меня на груди. Твоя любовь огромна, как океан. Твоё появление — чудо, которое случилось со мной. И я не настолько тупой, чтобы не понимать, как тебе страшно сейчас. И поверь, я не настолько бесчувственный, чтобы не полюбить тебя вновь.

У него подозрительно блеснули глаза, и я вдруг поняла — это слёзы. Несгибаемый Евгений Сергеевич обнажал передо мной само своё сердце. Он ведь такой закрытый и сдержанный, тут же я видела другого Женю — его лучшую версию, которая обещала меня полюбить.

Он обнял меня, и я расплакалась вновь.

— Почему ты плачешь, любимая?

— Думаю о том, что будет, когда ты всё вспомнишь.

Женя с нежностью провёл ладонью по моим волосам.

— Считаешь, между нами есть то, чего тебе стоит опасаться?

— Ты разлюбишь меня. Поверь, ты сразу же разлюбишь меня. — Закрыв глаза, я призналась: — Ты никогда не говорил мне таких прекрасных слов, никогда не открывал передо мной своего сердца. Временами мне казалось, ты ненавидишь меня.

Ну вот, я почти всё сказала. Остались мелочи — упомянуть о том, что он никакой не Юджин Горшторм из Северных холмов, что бы это ни значило, а доцент кафедры иномирья Горский Евгений Сергеевич, а я его бывшая студентка, и мы прибыли на Аркадию с исследовательской экспедицией, а я нарушила все его планы, став его ассистенткой вместо сестры, и он правда ненавидит меня...

— Ничего больше не говори, — в голосе Жени прозвучала та нежность, которую, уверена, не слышала от него ни одна женщина. — Если я был настолько глуп, чтобы не замечать твоих чувств, то лучше мне не вспоминать о тех временах.

— Но как же так?

— Мы создадим новую историю для нас двоих. — Он заставил меня поднять голову и посмотреть ему в глаза. — Назови своё имя, любимая, и я навсегда сохраню его в сердце. А если что-то вспомню когда-то, клянусь, никогда тебя этим не попрекну.

— Но...

Он поцеловал меня в лоб, словно ребёнка, и я забыла, что хотела сказать.

— Попасть под удар светоносца и выжить — чем не повод для того, чтобы начать новую жизнь? Ты рядом со мной и любишь меня всем сердцем, и я это чувствую, знаю. Так зачем оглядываться назад? Назови мне своё имя, любимая.

Женя смотрел мне в глаза проникновенным взглядом, наклонился ниже, и наше дыхание смешалось.

«Нельзя, этого делать нельзя», — кричало что-то внутри, а сердце бухало от радости и восторга, надежды и страха. Женин взгляд скользнул ниже, к губам, и я облизнулась. Невольно, бездумно, но как же хотелось... И я закрыла глаза, когда его губы мягко прижались к моим губам, а рука уверенно придержала затылок.

Хотелось остановить время и продлить момент в вечность, но всё когда-то заканчивается, даже самый прекрасный поцелуй в моей жизни. Дыхания перестало хватать, и Женя отпустил меня. Взял за руку, долго смотрел мне в глаза. Мы молчали, но, казалось, за нас говорили наши сердца. Кровь шумела в ушах, окружающий мир отодвинулся, стал чем-то далёким и совершенно неважным.

Реальность напомнила о себе карканьем птицы. Я вздрогнула, и Женя тотчас повернулся на громкий звук. Его лицо посуровело.

— Прости, я совершенно забылся, — сказал он, повернувшись ко мне.

— Не поняла.

— Нам лучше уйти под защиту деревьев. — Он кивнул в сторону леса. — Там безопасней. А то мы стоим тут на виду. — Он взглянул на сожжённую землю под нашими ногами. — Совсем потерял осторожность, раз вновь рискую тобой, твоей жизнью.

И только тогда я осознала, что всё это время мы оставались в центре поляны, разговаривали, целовались, словно играли с судьбой. Светоносец напал на нас один раз, но сюда мог прилететь и другой. Или тот же мстительный гад, я бы не удивилась его возвращению.

Сжала Женины пальцы, улыбнулась ему. Евгений Сергеевич Горский, настолько я знала, никогда ни перед кем не извинялся. Гордость и самомнение не позволяли признать неточности и ошибки. Юджин Горшторм вёл себя совершенно иначе, и мне захотелось его подбодрить.

— Я бы очень расстроилась, если бы, целуя меня, ты не потерял голову хоть на мгновение.

Его щёки стали красней.

— Боюсь, с тобой я потерял её навсегда.

Я облизнула губы, Женя бросил на них заинтересованный взгляд, и мне подумалось вдруг: а так ли ведут себя местные девушки? Женя, конечно, с Земли, но вдруг его память настолько повреждена, что переключение произошло не только на местный язык? Местные обычаи и культурные коды могли стать его основными.

Его порозовевшее лицо могло означать, что ему очень нравится моё поведение. Но вдруг он смущён от того, что я веду себя с ним как-то неправильно? Или верно и то, и другое?

Об отношении полов в Аркадии, культуре и обычаях, ритуалах ухаживания я не знала практически ничего. Уйдя с факультета иномирья, все учебники, даже художественные книги, касающиеся других миров, раздала друзьям. Теперь об этом оставалось только жалеть. И подстелить соломку, раз я не могла объективно судить о степени распущенности своего поведения с точки зрения местных традиций.

— Прости, если тебя шокировала моя смелость, — сказала я с извиняющейся улыбкой.

Женя улыбнулся.

— Порадовала — более верное слово. — Он легонько поцеловал мои пальцы. — В первую очередь я вижу, что в тебе говорит искреннее, честное сердце. На другое я не смотрю. Да и вообще, ты же не с другими, а только со мной такая дерзкая и откровенная.

«Ну вот, надо быть осторожней», — приказала я себе.

— Прости, я всё ещё не до конца верю, что не потеряла тебя.

Он с нежностью провёл ладонью по моему лицу, и я закрыла глаза, слушая, как поют сверчки, жужжат пчёлы и часто-часто колотится сердце.

— Пойдём, Дашенька, дорогая.

«Да-шень-ка! Как же красиво, как мило он со мной говорит!» Мне едва удалось сдержаться и не броситься Жене на шею.

Приняла его руку, и Женя повёл меня к яблоне.

Губы всё ещё помнили вкус первого настоящего поцелуя, и лёгкий туман в голове мешал думать здраво. Женя мечтательно улыбался, и из-за того, насколько он был прекрасен, и как сильно сам на себя не похож, мне казалось, то ли я сплю наяву, то ли в сказку попала, то ли сошла с ума.

Тот случай, когда счастье так велико, что его невозможно вместить в себя в полной мере. Для меня всё это — такой Женя, настолько бережные, нежные отношения между нами — было самой сладкой, воздушной, заветной мечтой. Испытание не для слабонервных.

— Побудь здесь, Дашенька. — Женя помог мне присесть. И хотя я сама могла это сделать — да кто не может сам сесть на землю! — принимать знаки внимания от него немедленно и с первого раза стало моим любимым занятием на все времена.

Уставилась на него, возвышающегося надо мной, захлопала ресницами — слёзы опять на глаза навернулась. Рот приоткрыла — от избытка чувств дышать иначе уже не могла. Стыдно-то как. А он улыбнулся. И я улыбнулась в ответ. И яблоня над нашими головами как-то по-особому зашумела. И солнце словно уменьшило яркость, даря интимную атмосферу в разгар летнего дня.

— Мне так не хочется сейчас от тебя уходить, — шепнул Женя.

Я протянула ему руку, и он легко сжал мои пальцы.

— Но я должен идти. Пойду поищу наши вещи. Там где-то должны быть припасы, да и переодеться не помешает, — он похлопал себя по бедру, и в воздух поднялось облачко пепла и сажи.

Женя говорил разумные вещи, но его взгляд оставался прикованным к моему лицу, приоткрытым губам.

— Иди, — выдохнула я едва слышно.

— Иду, — сказал он и никуда не ушёл.

Откинул волосы со лба, потряс головой. Солнечные лучи проникали сквозь ветви яблони, создавали вокруг Жениной головы светящийся ореол. Весь он как будто светился.

— Ну и денёк.

— Необыкновенный, — эхом ответила я, напрочь забыв про птицемонстра, скалу, кровососа и как летела, кувыркаясь, с горы, рискуя сломать себе шею.

Наконец, Женя ушёл, и мысли в моей голове не сразу, но всё же перестали напоминать собрание пищащих от восторга бабочек-фей. Закрыв лицо ладонями, я уткнулась макушкой в колени.

Что же я наделала! Что натворила!

Увы, но моим сожалениям не хватало искренности. Я бы даже сказала, что сейчас не могла испытывать ничего, кроме радостного изумления, что всё повернулось не так, как я боялась, а как и надеяться не могла.

— Ну что, вы договорились? — раздался шёпот.

Вот и он, змей, влезший в Эдемский сад и соблазнивший Еву съесть яблоко от Древа познания.

— Зачем ты его обманул? — прошипела я, схватив Олли за руку.