Суворовец. Том 3

Глава 1

Не без усилий я открыл мутные ото сна глаза и потянулся.

Привычный низенький потолок в моей комнате в "хрущобе", у московской станции метро "Юго-Западная" куда-то подевался. Не было и привычной люстры с висюльками, о которую я, изрядно подросший за лето парень, то и дело стукался головой. Делся куда-то и ковер на стене, по которому я в детстве перед сном частенько водил пальцами, пытаясь повторить замысловатые узоры... Не было ни привычных гантелей, лежащих у кровати, ни тапочек со смятыми задниками, ни потертого паласа с застарелым пятном от сгущенки, банку с которой я случайно на него когда-то перевернул...

Да и самой кровати, по правде говоря, не было. Только казарменная койка с тонюсенькой подушкой и колючим одеялом... А еще — тумбочка, табуретка, на которой была аккуратно сложена форма, и голые стены, на которой висела репродукция картины Сурикова "Переход Суворова через Альпы". И несколько десятков коротко стриженных пацанов в трусах и майках, которые, соскакивая с кровати под грубые окрики, второпях надевали форму и застегивались.

— Подъем, подъем! — орал прапорщик по прозвищу "Синичка", меряя проход между кроватями своими огромными шагами. — "Попрыгунья-стрекоза лето красное пропела"... Не привыкли, чай, гаврики, на каникулах так рано-то вставать? Наели бока небось на маминых пирожках, вот и подыматься тяжело! Ничего, в училище вам быстро помогут лишний жирок растрясти! Подъем, подъем! Шевелитесь!

"Шевелитесь"!

Да уж, это тебе не ласковое мамино: "Андрюшенька, вставай! Я тебе тут оладушек нажарила!". Или бабушкино, более резкое, но тоже любимое: "Андрюшка, лопать иди! Борщец стынет! Я уж и сальца подрезала, и зеленушки насыпала, а тебя все нет!".

Тут оладушек точно не подадут! И борщеца — тем более! Какой уж тут борщец? Разве что нарядов! Вот это завсегда пожалуйста! Сколько угодно! "Луженая глотка" (таким было второе прозвище прапора "Синички") на наряды никогда не скупился!

Я поморгал еще немного, зевнул, прогоняя остатки сна... и подскочил, как пружинка!

Вот это я спать! Ну точно же!

На дворе — сентябрь 1979-го. Беззаботное лето с домашними пирожками, дачными купаниями, рыбалкой, сбором ягод и пропаданиями на улице до ночи закончилось... Впереди — второй курс! И я теперь — уже не желторотый "первак", боящийся всего на свете, а самый что ни на есть "старшак" — опытный из знающий жизнь суворовец-старшекурсник! А "старшаку" негоже в койке валяться, когда уже прозвучала команда "Подъем!". Тем более — вице-сержанту!

Я моментально оделся, с быстротой молнии выбежал вместе с другими ребятами на зарядку во дворе и тут же с наслаждением зажмурился, увидев лучики уже не жаркого, но все еще теплого и ласкового сентябрьского солнца...

Все еще впереди!

***

Прошедшее лето я выпил до капельки. Высыпался вволю, потом завтракал мамиными пирожками или бабушкиными шанежками, запивал все это дело знаменитым чаем "со слоном"... Съездил на дачу, где вволю наловил рыбы, покатался на новом велике, подаренном заранее мамой и бабушкой "в счет будущего дня рождения", наплавался... А еще я, чтобы вволю вкусить остатки детства, решил побыть босоногим. И за все время, что жил на даче, ни разу не надел ни свои трехрублевые кеды, ни сандалии. Так и бегал босиком, ощущая кожей ног каждый камушек, каждую доску, каждую травинку...

Обгорел я знатно. Раза три кожа слезала с меня клочьями. Обновлялась и слезала снова. Ни о каком "молочке" и прочих модных средствах защиты со всякими там "фильтрами" тогда и не слыхивали. Поэтому я по старой привычке просто мазался кефиром. И к концу своего пребывания на даче покрылся ровным слоем бронзового загара... А натруженные пятки мои, казалось, стали тверже ботинок. На плацу можно без зазрения совести прямо так шаг чеканить!

А почти весь август мы провели вдвоем с Настей. Обошли с ней пешком, наверное, пол-Москвы, не меньше. Столица уже вовсю готовилась к Олимпиаде-80. Что-то строилось, реконструировалось. СССР вовсю готовился поразить размахом приезжих спортсменов и туристов.

От чего-то, наоборот, избавлялись. Кое-какие "деревянные" районы так и вовсе снесли. А вот спортивный комплекс "Олимпийский", напротив, вовсю строился. Поговаривали, что во время Олимпиады преступность в городе впервые за века упала до абсолютного нуля. Якобы за все время игр не было зарегистрировано ни одного эксцесса. И причиной тому - милиция и агенты КГБ в штатском, которые съехались в Москву со всего СССР.

Я, бывалый опер, знал, что это не совсем так... Точнее, совсем не так. Но пока, держа за руку свою прелестную спутницу, я просто наслаждался своей второй юностью.

А не далее как пару дней назад я снова вернулся в родные стены Московского Суворовского Военного Училища после летних каникул. Отдохнувший вволю, загорелый, вытянувшийся, с выгоревшими на солнце волосами и чуть-чуть подсохшей ссадиной на лбу.

Эту "красоту" я получил всего несколько дней назад. Навернулся по неосторожности с недавно подаренного мамой и бабушкой велика... За ссадину мне, кстати, уже влетело от нашего взводного — майора Курского. Вроде как не пристало вице-сержанту с такой "блямбой" на лбу ходить! Плохой пример другим суворовцам и бла-бла-бла...

Ну да не привыкать! Где наша не пропадала? Наша пропадала везде...

А еще я, конечно же, увидел всех своих давних приятелей по Суворовскому училищу, по которым сильно соскучился! Всех, с кем провел целый учебный год под одной крышей!

Мечтательного и романтичного Димку Зубова по кличке "Зубило". Храброго детдомовца Миху Першина по прозвищу "Пи-пополам", спокойного и рассудительного Илюху "Бондаря"... Коляна Антонова, которому мы всей компанией кличку за целый год так и не придумали... Леху Пряничникова, которого мы еще в первый день на КМБ прозвали "Пряником".

И, конечно же, Кирюху Лобанова по кличке "Лоб", который в прошлом учебном году перевелся к нам из Ленинградского Суворовского.

Ух и зарубились мы тогда во дворе, помогая Кирюхе! Тот дрищеватый гопник, наверное, до сих пор еще помнит удар бутылкой по башке, который деловито выписал ему Колян!

А пацаны-то сильно за лето сильно изменились! Хоть и прошло всего несколько месяцев.

И не только внешне.

Димка Зубов, например, всерьез увлекся стихотворчеством. Нет, он, конечно, и раньше стихами баловался. Даже не стихами, а так, четверостишиями. Все эпиграммы на учителей писал. А еще кое-что свое, тайное. Про любовь, кровь, "синие глаза, я хочу сказать" и тому подобное. Калякал строчки у себя в блокнотике, прикрыв рукой написанное, и тщательно прятал этот блокнот от ребят. Очень боялся, что кто-нибудь прочитает.

А сейчас Димка, кажется, всерьез подумывал стать вторым Пушкиным. Ну или хотя бы Лермонтовым... Судя по количеству написанным им за лето строчек.

Помнится, шебутной Тимошка Белкин, у которого вечно было шило в одном месте, как-то нашел Димкин тайный блокнотик, когда будущий гений русской словесности отлучился в уборную. И, взобравшись на кровать, попытался было прочитать стихи Димки всему взводу.

Однако строгий и взрослый не по годам Егор Папин, бывший тогда в нашем взводе вице-сержантом, мгновенно отобрал у близнеца вирши Зубова, стащил его с кровати и отвесил любопытной "Варваре" легкий подзатыльник. А заодно пообещал рассказать всем в училище, как Тимошка под одеялом ночью точит ириски "Золотой ключик", если тот еще раз вздумает читать чужие записульки.

На подзатыльник Белкин тогда не обиделся. Он вообще всегда был отходчивым. Но очень расстроился, что не дали почитать стихи...

Миха Першин, бывший детдомовец, чей рост в прошлом году, кажись, не дотягивал даже до ста шестидесяти сантиметров, сильно подрос и был мне теперь уже по ухо. Того и гляди, обгонит в росте вице-сержанта! А еще у него вполне себе бойко и равномерно начала расти щетина. Акселерат у нас Миха! А ведь в прошлом году он, кажется, даже не брился. Только состригал время от времени пару жалких и несуразных волос, пробивавшихся под носом и на подбородке.

А еще Миха всерьез занялся борьбой и довольно таки здорово раскачался. Того и гляди — по габаритам догонит недавно выпустившегося из училища здоровяка Сему Бугаева.

Поэтому мы на нашем суворовском междусобойчике, устроенном в первый же день после возвращения в училище, решили, что прилипшая к нему когда-то кличка "Пи-пополам", отменяется. А новую кличку мы пока не придумали. Не успели. Поэтому договорились звать пацана просто Михой. Ну а тот был, само собой, только рад.

Выросли пацаны... И не только мои однокашники...

Со "старшаком" Семой, который на пару со своим другом Саней Раменским нередко меня выручал на первом курсе, мне, к сожалению, больше не удалось повидаться. И он, и Саня уже выпустились из Суворовского училища. А вот Санька я как раз встретил, и всего пару недель назад. Довольный, как кот, объевшийся сметаны, пацан выгуливал по парку Горького какую-то кудрявую улыбчивую девчушку. А я тоже был не один — провел то чудесное воскресенье в компании своей девушки Насти.

Мы тогда перекинулись с бывшим "старшаком" парой слов, и я узнал, что Саня осуществил свою мечту, которой заболел на втором курсе — поступил в мореходку и уже вот-вот должен был окончательно переехать в Ленинград. В Москву он вернулся всего на пару дней — забрать кое-какие вещи и проститься с девушкой.

— А Сема-то где? — полюбопытствовал я.

— Ха! Сема в Рязани. Поступил в летное. Кирпичи уж, наверное, о голову вовсю ломает! — хохотнул Саня. — Ладно, Андрюх! Бывай! Мы пойдем с Лизой, у нас сеанс в кино через час.

И он, попрощавшись, двинул к метро, держа за руку свою девушку. А я посмотрел старшему товарищу вслед, ощущая некое подобие грусти... Скоро, меньше, чем через год, закончится и моя вторая юность в училище...

— Ты чего? — спросила Настя, с тревогой глядя на меня.

Мы с ней понимали друг друга с полуслова. За это, и еще за миллиард других положительных качеств, я и любил свою девушку.

— Так... — неохотно ответил я, нежно глядя на любимую фигурку в летнем платьице в цветочек и думая, стоит или нет делиться своими переживаниями. А потом решил не кривить душой и признался Насте: — Просто, понимаешь, понял, что еще меньше года — и мы с пацанами тоже разлетимся кто-куда... Кто его знает, когда еще увидимся!

— Почему разлетитесь? — с недоумением переспросила красавица.

— Сама ж видишь! — вздохнул я. — Сема в Рязань уехал, Саня в Ленинград уже лыжи смазывает. Морским "волком" будет... Грозой морей. И наши, сто пудов, так же разъедутся...

— Так это ж все будет не скоро! — рассмеялась Настя. — А через год! И не все разъедутся! Сто процентов или "пудов", как ты говоришь, многие в Москве останутся. Да и не все ребята, конечно, в военное училище пойдут. Так что будете тут встречаться своим братством или что у вас там... Ты чего так загнался, Андрюш? Жить надо здесь и сейчас!

И она, привстав на цыпочки, нежно поцеловала меня.

А я, схватив в охапку, прижав ее к себе и закрыв в блаженстве глаза, решил, что Настя права. Жить здесь и сейчас. Кто-то может, и считает, что нужно послушать женщину и сделать наоборот. А я решил, что самая лучшая на свете женщина, которая по счастливому стечению обстоятельств стала моей, дело говорит.

***

И сейчас я, макая щетку в жутко невкусный порошок "Мятный", старательно чистил свои молодые "бивни", на которых еще не было ни одной пломбы, и которые могли перемолоть, казалось, даже гвозди. И между делом слушал беззаботный треп однокашников. Точнее, одновзводников.

Кирюха Лобанов больше не был букой. Даже подружился со многими из нас.

За "новенького" его в училище уже никто не держал. Не без проблем, конечно, но Лобанов таки влился в наш разношерстный коллектив бывших школьников. На поверку этот колючий и вечно хмурый ленинградец оказался отличным малым. Перестал нудеть по поводу и без, больше не замыкался в себе даже милостиво соглашался подтянуть кого-то из ребят по алгебре, физике и прочим заумным предметам. Илюха "Бондарь", вступившийся когда-то за новенького, был прав: пообтесался маленько парень, да и прижился тут, как родной.

Только вот списывать Лобанов никому по-прежнему не давал, к вящему огорчению близнецов Белкиных, которых хлебом не корми, дай только забить на домашку.

— Я тебе уже который раз втолковываю! — говорил он постоянно кому-то из близнецов. — Мне не влом тебе дать списать. Пойми ты это башкой своей. Только дальше что? Ты ж ничего не поймешь и на экзамене завалишься. Я ж еще потом и виноват у тебя буду! Если надо объяснить — разжую и в рот положу!

— Ладно... — с неохотой соглашался тот Тимур, то Тимошка. — М-да, "Лоб"... Хороший ты пацан оказался. Только чересчур какой-то правильный... Погодь, ща учебник тогда притащу, вместе гранит науки погрызем. Эх, старость не радость...

А еще Лобанов наконец осуществил свою мечту: окончил первый курс училища на одни пятерки и отделался от прозвища "Без пяти", которое когда-то прилипло к нему в Ленинградском СВУ. Теперь он у нас был просто "Лоб". А еще — "Энциклопедия". Потому что самый умный на курсе.

И со временем мы с "Энциклопедией" неплохо сдружились. Особенно когда Лобанов понял, что ревновать не к кому — на его девушку Маринку, с которой мы когда-то оказались попутчиками в поезде, я никаких видов не имел. У меня давно уже была своя девушка — Настя Королькова. И я считал ее самой лучшей на свете.

— Че, как лето, пацаны? — бодро спросил Кирилл Лобанов, когда мы, взбодрившиеся на зарядке, приводили себя в порядок в умывальнике перед завтраком. — Как каникулы прошли? Вчера че-то мы так быстро уснули, что и не потрещали даже после отбоя.

— Супер! — бодро отозвался Тимошка Белкин — один из братьев-близнецов. — Ялта, море, девочки в купальничках, бронзовый загар...

Белкин с Лобановым больше не ссорились. Давние обиды забылись. Да и сам Тимошка, кажись, не только вытянулся за лето и обогнал в росте брата, но и повзрослел. Может, и забудет свои дурацкие идеи в стиле: "сказать преподу, что не тот параграф был задан". И проблем будет меньше.

— Ври больше! — второй близнец — Тимур — легонько смазал брата полотенцем по шее. — "Ялта, девочки". Какая нам с тобой Ялта, олух? Врет он, пацаны! Ни в какой Ялте мы с ним не были. Мы вообще света белого не видели. На даче у бабули туалет строили. Заколебался я уже эту яму рыть... У меня ощущение, что я и на каникулах-то не был. Утром подъем, вечером построение... Тут хоть худо-бедно, но увалы были... И наряды по расписанию. Ну, если залет не схватишь. А там — один сплошной наряд...

— Мы заколебались! — поправил брата Тимошка. — Не ты один рыл. — И по своей давней привычке поддел брата: — Да ты не расстраивайся, Тимур. Говорят, труд из обезьяны человека сделал. Так что у тебя еще есть шанс.

И, отвесив брату в ответ легкого пендаля, бодро побежал на завтрак.

— Э! — возмутился Тимур и тоже побежал в коридор. — Сюда иди, чибис! Стой, говорю! Сам обезьяна! Ща моргала выколю!

А я, слушая пацанов и закрывая коробочку с зубным порошком, тихонько улыбался.

Я был дома. В своем втором доме. В Суворовском.

И все было как всегда... Димка мечтал, Кирюха чуток хмурился, а братья Белкины то и дело подкалывали друг друга. Будто мы и не разбегались по домам на лето.

Меня мелкие стычки близнецов только забавляли, да и всех вокруг тоже. Ясно же было, что все это — просто для хохмы. Эти двое всегда будут стоять горой друг за друга. Поступят в одно военное училище. Женятся на двух похожих девчонках. Даже две свадьбы сыграют с промежутком всего лишь в две недели. И всегда и всюду будут поддерживать друг друга.

***

— Все, пацаны! — простонал вечером того дня Тимур Белкин. — У меня чувство такое, что я пять машин с картошкой разгрузил... Я, кажется, так на даче не уставал, когда яму для сортира рыл... А я еще ныл, что на даче плохо...

— Это с непривычки! — мудро заметил отличник — Кирилл Лобанов. — После летних каникул. Не ной. Скоро втянешься.

— Угу... — мрачно отозвался близнец и потер ногу. — Скорее, не втянусь, а рассыплюсь.

— Пацаны! — вдруг бодро воскликнул Тимошка, который, в отличие от брата, кажется, ничуть не устал. — А я вот о чем подумал: мы же теперь второй курс!

— Браво, Белкин! — съязвил Кирюха. — И как это ты заметил?

— Да не нуди ты, "Лоб"! — беззлобно отмахнулся Тимошка. — А лучше подумай! Лафа нам какая! Мы же теперь "старшаки"! Самые настоящие "старшаки"! А не "перваки"! Мы - авторитет! Вы посмотрите, кого в этом году в училище понабрали! Одни салабоны да шлецики! Метр с кепкой на коньках!

— Ха! — я не удержался, чтобы не рассмеяться. — Тим, ты себя-то вспомни на экзаменах! Глазки бегают, ножки трясутся...

Только-только второй курс начался. А близнец уже мнит себя дембелем-ветераном!

— Ничего подобного! — обиделся Белкин. — Ничего такого я не помню.

— Конечно! — поддел его Колян. — Не помнишь. Оно и понятно. Потому что у тебя амнезия. На почве страха.

— Какая еще амнезия? — начал было обиженно бухтеть Тимошка.

Но второй близнец его перебил. Приподнялся на подушке, оперся рукой на локоть и воскликнул:

— Слушайте, пацаны! Есть тут у меня одна идейка!

Глава 2

— Что за идейка, Белкин? — оживился Димка Зубов, увидев в руках у Тимура кулек из коричневой бумаги, который он достал из своей тумбочки. — Трави! А то совсем скучно! А че у тебя там?

— Пряники там... Короче, мужики! — близнец Белкин призывно потряс пакетом. — Идея такая: кто расскажет самую... ну, скажем самую впечатляющую историю с каникул, получит подгон!

— Пря-я-ники? — расстроился Леха Пряничников. — И это весь подгон? Не люблю их. Вот если бы торт медовик, который моя бабушка делает... Вот это да, пальчики оближешь!

— Ишь ты какой! — воскликнул Миха Першин и, сев на кровати, деловито потер ладони: — Барином заделался! Марципаны ему, икру и заливное подавай! А я парень не гордый, мне и пряники сойдут! Чем не подгон?

— А я знаю, почему Леха пряники не любит! — хихикнул Тимошка. — Из-за погоняла своего!

— Вот именно! Пряники с чаем — самое то! Да и вообще не в пряниках дело! — поддержал Белкина Колян Антонов и тоже поудобнее устроился на кровати. — Дело же не в том, чтобы пузо набить! А просто интересно!

— Тогда и спорить надо на интерес! — упрямо гнул свою линию Леха.

— На интерес, "Пряник", никакого интереса спорить нет! — поучительно сказал Тимошка. — Мотивация должна быть! — И поднял руку: — Я тоже участвую, мужики! Хоть и пряники, признаться, тоже не очень люблю. Я больше мамину шарлотку уважаю. Вот ее я целиком готов за раз стрескать!

— Ага, щас! Кто ж тебе разрешит! — возразил ему Тимур. — Не ты один мамину шарлотку любишь. А ты-то чего, Тим, рассказать можешь такого, чего я не знаю? Мы ж с тобой все лето бок о бок были. И в училище, и дома кровати рядом стоят. Даже на даче валетом спали, на топчане...

— И че, Тимур? Ты знаешь, а пацаны-то не знают! — пожал плечами второй близнец. — Так что я тоже участвую! И "барсика"!

Упрямый Тимошка не собирался отступать. Повозился немного на кровати, подложил себе под спину подушку и твердо заявил:

— Короче, парни! Я в доле! С меня история! Кто первый?

— Самую страшную надо историю рассказать? Или самую смешную? — нахмурившись, серьезно уточнил Кирилл Лобанов. — Пока не очень ясны условия конкурса. А еще — с каких каникул именно? Летних, зимних, весенних?

— Ой, ля, важный какой! — усмехнулся Тимур. — "Условия конкурса"... Не нуди, "Лоб", все и так знают, что ты у нас голова... Неважно, какую! Можно страшную, можно смешную, можно просто запоминающуюся. Можно с летних, можно с зимних... Короче, то, чего ни у кого не было! Ладно, начинаю я. А то пока вы с "условиями конкурса" определитесь, уже утро настанет. А потом по кругу.

Близнец откашлялся, покосился на коридор, проверяя, не идет ли кто из начальства, и приглушенным голосом начал:

— Короче, мужики! Дело давно было... Жил у нас во дворе пацаненок один, мелкий. И пошел он как-то в поход со старшими, в Подмосковье. Небольшая такая вылазка. На два дня типа. Вот. Ему говорят: "Ставь тут палатку!". А он решил, что самый умный. Разбил там, где захотел.

— И в итоге? — нахмурившись, уточнил Кирилл.

— Лагерь-то он на муравейнике, оказывается, разбил! И в итоге половина муравейника к нему ночью в штаны жить переехала! — заржал Тимур.

Пацаны захихикали. Все, кроме второго близнеца.

— Ничего смешного! — буркнул Тимошка и отвернулся. — Фигня, а не история.

Я заметил, что паренек покраснел. А остальные пацаны посмотрели на Тима и, переглядываясь, заулыбались.

Ясен пень, все сразу поняли, кем был этот горе-турист... Тимур, конечно, хорош... Вот ведь жук! Мог бы и другую историю толкнуть. Или подать ее как-то по-другому. Более завуалированно, что ли, не выдавая брата...

Ну да ладно! Братья сами между собой разберутся.

— А я, кажется, понял... — начал кто-то из пацанов и ехидно посмотрел на близнеца.

Тимкино лицо по цвету уже сравнялось со свеклой.

Но я перебил догадливого суворовца.

— Короче, мужики! Стоп! У меня тоже есть история!

Я не хотел, чтобы над Тимом стали потешаться, поэтому быстренько перевел стрелы на себя.

Однако, как выяснилось, не все были этим довольны.

— Э! — запротестовал Колян Антонов, чья койка была по соседству с койкой Тимура. — Андрюх! Теперь моя очередь! Договаривались же — по кругу!

— Потопчешься, Колян! — коротко осадил я его. — Подождешь! На правах вице-сержанта следующую историю рассказываю я! Не обсуждается.

Пацаны нахмурились, конечно, но согласно кивнули. Что такое субординация, пацаны ко второму курсу уже хорошо запомнили.

— Короче, мужики! — начал я. — У меня соседка по подъезду врачом в местном травмпункте работает. Так вот, у них там что ни Новый Год, то веселье! И, в общем, есть там один мужик, который каждый год приходит.

— И че?

— Топор через плечо! Этому чудику уже лет двадцать, не меньше. А он каждый Новый Год лампочку на спор в рот себе засовывает. А вытащить, само собой, не может. В "Скорую" позвонить, естественно, тоже. Друзья над ним угорают. А он же с лампочкой во рту, ни слова сказать и не может. Вот и прется в "травму". Врачи его там уже в лицо знают. Так этого кадра "Лампочкой" и прозвали. Каждый год спорят, во сколько "Лампочка" припрется с лампочкой во рту. Короче, не праздники, а сплошное представление! Даже в цирк ходить не надо!

История, которую я рассказал парням, была вполне правдивой. Даже выдумывать и приукрашивать ничего не пришлось. В ближайшем к моему дому травмпункте работала бабушкина подруга и по совместительству наша соседка — врач Таисия Макаровна. И каждый год она с коллегами спасала от лампочки неразумного спорщика, который, к слову говоря, жил всего через два дома от нас.

Спорщик этот отличался склонностью к экспериментам еще с детства. Я хорошо помнил его еще по двору. Звали этого парня Ромой, и был он года на три старше меня. И каждый месяц, если не чаще, Рома ходил в гипсе. То правую руку сломает, то левую. То в ноге у него где-то будет трещина... То самодельные крылья себе прилепит и прыгнет с гаража, чтобы "полетать"... То попытается усовершенствовать велосипед, приделав какой-то самопальный "ускоритель" и долбанется, перелетев через руль, то еще что-нибудь... Я, признаться, будучи мелким, даже думал, что для Ромы в "травму" отдельный "КАМАЗ" с гипсом завозят.

Время шло, юный "Кулибин" вырос, уже успел окончить техникум и поступить на работу, но склонность к экспериментам так и не утратил. А посему он все так же был завсегдатаем местного травмпункта. И каждый Новый Год Рома с упорством, достойным лучшего применения, засовывал в рот эту долбаную лампочку и пытался придумать, как же ему ее вытащить без посещения врача. И каждый раз у него это не получалось.

Кличка "Лампочка" благодаря словоохотливой Таисии Макаровне довольно скоро вышла за пределы травмпункта и распространилась по всему двору. Так и ходил дядя Рома "Лампочкой", ровно до тех пор, пока не женился и не переехал к жене и ее родителям на другой конец Москвы.

Вроде бы на этом эпоха экспериментов благополучно закончилась. Бабушка говорила, что семейная жизнь оказала на спорщика положительное влияние, и Рома отучился совать в рот что ни попадя. А еще вроде как "Лампочка" даже выучился на инженера и потом стал работать в каком-то НИИ. Словом, нашел изобретательный парень применение своим талантам.

— Годится! — одобрил Колян, выслушав мою историю, и поднял палец вверх. — Ну, теперь я, согласно очередности.

Остальные пацаны тоже одобрительно кивнули. Им понравился мой рассказ.

— Кстати, мужики! — оживился новоиспеченный рассказчик. — С лампочкой и у меня история была... Классе во втором я тогда учился. Совсем еще мелкий.

Честный Колян не стал ничего придумывать, что эта история якобы случилась с "соседским мальчиком", и прямо сказал:

— Я тогда, пацаны, ветрянку подхватил. Прямо под Новый Год. Гадство, конечно. Все пацаны в хоккей во дворе рубились, снежные крепости строили, а я, как отшельник, дома сидел... Чесаться хотелось знатно. С десяток волдырей я все-таки расковырял. Бабушка с мамой тогда поругались, поругались, да и замотали мне руки и ноги бинтами. Точно мумии! Не чесался, дескать, чтобы... Замотали, да и ушли соседей с Новым Годом поздравлять, на пару часиков. А мне тарелку оливье и мандаринов оставили. И велели сидеть смирно.

— А тебе, Колян, конечно, скучно было... — догадался я.

— А то! — подтвердил Колян. — А че делать-то? Оливье я, само собой, схомячил, мандарины — тоже. Книжки я домашние за время карантина уже все перечитал. Читать больше было неохота. Радио слушать — тоже. Железная дорога сломалась. Решил я телек зазырить. А его надо было как-то настраивать. У нас в семье завсегда так было: один смотрит, а другой антенну держит. Ну, пока мы новый не купили. А настраивать сам я еще не умел... И тут звонок в дверь!

— Ну-ка, ну-ка... — поторопил Коляна Илюха "Бондарь". — Давай дальше!

— Ко мне сосед Лешка забежал, навестить, — продолжал Колян. — Он ветрянкой давно, еще в два года переболел. И его ко мне, разумеется, отпустили. Ну вот, Лешка мне и говорит: "А ты, Колян, знаешь, что если человек лампочку в рот засунет, он уже ее обратно ни за что сам не высунет? Только резать надо! Шрам делать страшный, от уха до уха! Как у дяди Бори с третьего этажа!".

Кирилл Лобанов снисходительно хмыкнул. А Колян тем временем вещал:

— Я, мужики, подумал, подумал и говорю: "Да фигня, Лешка! Что тут сложного? Сунул да высунул. Какие нафиг шрамы?". В общем, взял от скуки стремянку, выкрутил лампочку в коридоре, подождал, пока остынет, ну, и сунул ее в рот.

— Лешке, надеюсь? — уточнил я.

— Да если бы... Себе... Умник, блин!

— А тут мама с бабушкой вернулись? — предположил догадливый Лобанов.

— А то! — снова согласно кивнул рассказчик. — Прикиньте, пацаны! Картина маслом. Темная прихожая, и оттуда в свете окна выплывает мумия с лампочкой во рту... И мычит нечто нечленораздельное. А рядом — Лешка, весь белый от страха. Представлял, наверное, как мне шрам будут делать. Кстати, пацаны! Бабушка меня до сих пор уверяет, что тогда-то она и поседела окончательно. Ну хоть без шрама от уха до уха обошлось, и то хорошо. Отвезли меня в "травму", все сделали...

— А этот... Лешка? — живо спросил Тимошка Белкин. — Что с ним?

— Да все нормуль с ним! Лешку-то потом еще час целый уговаривали из-под кровати вылезти! — хихикнул Колян. — Он в комнату убежал и спрятался. Все боялся, что мои мама с бабушкой его убьют за то, что он меня на эту блуду подбил...

— Хорош! — благодушно кивнул я, насмеявшись вдоволь. — Тоже годится. Твой ход, Колян, засчитан. Дальше кто? Димка?

— Ага! — бодро уселся на кровати новый рассказчик — Димка Зубов. — У меня, мужики, тоже новогодняя история. Я тогда тоже, как Колян, мелким был. И как-то на новогодних каникулах одну заразу подцепил. Погулял целый день на улице без шарфа и шапки — и снова здорово! То ли простуда, то ли еще чего... Фиг его знает.

— Просту-у-уда? — разочарованно воскликнул Илюха. — Всего-навсего? Да ну его нафиг! Это неинтересно. Вот если бы аппендицит у тебя хотя бы был! Или перелом какой. Или, на худой конец, вывих! А простуда — фигня! Не знаю, кто как, а я в детстве очень любил ею болеть. Один раз даже полчаса в труселях на балконе стоял, чтобы заболеть. А че? Лежишь себе под одеялом, телек зыришь, молоко с медом пьешь... Никаких тебе контрольных, никаких диктантов... И вставать спозаранку не надо. Помню, я тогда каждый день чуть ли не до двенадцати дрых... Ешь, спишь, телек смотришь...

— Да ты послушай, "Бондарь"! — обиженно перебил его Димка, недовольный тем, что начало его истории не произвело на слушателей должного впечатления. — А потом вякай! "Ешь, спишь, телек смотришь... ". Как бы не так! Ты мою бабушку плохо знаешь!

— Ладно! — признал поражение "Бондарь". — Рассказывай!

— Короче, мы как раз тогда с бабулей на дачу поехали, вдвоем. Домишко у нее на отшибе стоит, в самых дебенях. До Москвы — километров восемьдесят, не меньше. И метель — жуткая. Дальше, чем на пару метров, ничего не видно. А мама в командировке была...

Я, кажется, сообразил в чем дело... Простудившегося пионера начали лечить. И в случае с Димкой Зубовым лечение точно не закончилось бы подогретым молоком с медом и "лежи под одеялом и не вылезай".

Бабушка у него была очень... нет, не так... о-о-очень переживающая!

Хоть и прошел целый год, а я до сих пор помнил, как она штурмовала КПП, требуя у дежурного вызвать разлюбезного внучка Димочку. И неважно, на уроке он, на строевой или вовсе в наряде... А когда внучок приходил, то тревожная бабуля уже издалека начинала кудахтать, как он исхудал. А потом пыталась накормить его домашним супом и пирожками. И все время плакала...

Пришлось мне вмешаться, чтобы прекратить ежедневные свидания, потому что у Димки, возвращающегося с КПП в расположение, всякий раз были глаза на мокром месте. И пацаны уже начинали его дразнить "Нюней".

Кажется, в те новогодние каникулы терпеливому и безотказному Димке пришлось испытать на себе все суровые методы советской домашней медицины... И вместо того, чтобы просто дать несчастному школьнику пару-тройку дней спокойно поваляться под одеялом, регулярно проветривая комнату, бабушка Ольга Афанасьевна пустила в ход весь пыточный, то есть лечебный арсенал. Разумеется, из самых добрых побуждений...

— Луковый сок в нос бабуля тебе капала? — предположил я, уже заранее зная положительный ответ.

— А то! — хмуро подтвердил Димка. — И не только сок. По всем пунктам прошлась. У нее с собой талмуд какой-то был, еще с пятидесятых годов, куда она рецепты выписывала. Сначала луковый сок. Потом синяя лампа. Потом яйцо вареное на нос, в шерстяной носок завернутое. И горчица, само собой, в таз с кипятком. Ноги чтобы парить. Чуть не сварился. Горячо, говорю, бабуль. Добавь холодненькой. А она: "Я такой всю жизнь парю, с войны еще, и ничего! Терпи! Все для здоровья!". Я уж думал было бабушке предложить в таз лаврушки кинуть, да перца горошком... Чтобы, дескать, суп из школьника получился. Но побоялся.

— Стало быть, ты, Димыч, все простудные пытки пережил? — хихикнул Тимур.

— Все! От начала до конца! — хмуро подтвердил Димка. — А потом пошли горчичники на спину. И банки, само собой. И "звездочка". И барсучий жир туда же. После люголя...

— Люголь? — пискнул Тимошка. — Ужас какой! Как вспомню, так вздрогну! Вонючая фигня на спице, которую в горло суют...

— И мед с редькой... — предположил Илюха, вспомнив, видимо, свой печальный опыт. — И молоко с маслом?

— Угу... — снова уныло подтвердил Димка". — Все так, Илюх. Я уж под конец думал, что окочурюсь. Изжога была после масла — будь здоров! Представлял себя партизаном в гестапо, которого фашисты пытают.

— Фига себе... — хмуро заметил Кирилл Лобанов. — Да уж... Моя бабушка только люголем ограничивалась. Гадость, конечно, редкостная, но потерпеть можно.

— Да вы не подумайте, пацаны! — Димка торопливо вступился за родственницу. — Бабушка у меня очень добрая. Просто...

Да все понятно... Я понимающе вздохнул, слушая рассказ приятеля.

Почти все поголовно советские родители, бабушки и дедушки были такими "просто"... У меня, например, бабуля вплоть до самой своей кончины была уверена, что бальзам "звездочка" лечит абсолютно все! А если выскочил ячмень, то надо, само собой, просто плюнуть в глаз... А компрессы из мочи — так и вовсе панацея.

— А чего врача-то тебе не вызвали? — удивился простодушный Миха.

— Какой врач, Мих? — вздохнул Димка. — В деревенской больничке он один всего. Спать домой ушел. И на Новый Год у него и без меня людей полно. Кто по пьяни подерется, кто на зимней рыбалке себе чего-нибудь отморозит...

— А самому сходить?

— Угу... По такой пурге пока дойдешь, замерзнешь, что тот ямщик... Короче! В общем, все бабуля перепробовала из своего пыточного списка, а я как кашлял, так и кашляю. И температура держится.

Ясен пень, температура у Димки держалась. Детский организм так боролся с простудой. И достаточно было просто ему не мешать.

— А у вас че, в детдоме простуду не лечили? — подал голос Леха Пряничников по прозвищу "Пряник".

— Лечили, конечно! — пожал плечами Миха. — Но Димыч, кажется, у нас все комбо собрал из народных средств. Короче, пацаны! Я считаю, что Зубов пока — главный претендент на приз.

— А в итоге я на четвертый день шести утра дождался, оделся тихонько и сбежал! — продолжал Димка, воодушевленный тем, что его рассказ сочли все-таки заслуживающим внимания. — Мне повезло: метель стихла, кое-как до станции добрался. Прыгнул в электричку — и давай зайцем в Москву! Только-только успел до дома добраться, отпер дверь, и прямо в прихожей вырубился... Сознание потерял. Помню только, как мама со сковородкой с кухни в коридор выходит. Только пару часов как из командировки вернулась. А я ей прямо под ноги шмякнулся. В общем, перешла моя простуда в воспаление легких... И провалялся я в кровати еще недели три. Одно радовало — мама бабулю к моему лечению больше не подпускала.

— М-да... дела... — подытожил Леха. — А у меня вот такая история случилась. Правда, летом, на даче... Я там тогда во-от такую рыбину...

Что случилось у "Пряника" на даче, и чем закончилась рыбалка, я так и не успел услышать... Неожиданно для себя отрубился и поплыл в объятия Морфея.

Я был абсолютно счастлив. Я молод, весел и беззаботен. Ну, почти. Если не брать во внимание тяготы жизни в училище, в частности — обязанности вице-сержанта. Живы и мама, и бабушка. И вот уже в ближайшее воскресенье они ждут меня дома, в увольнении. А еще завтра после обеда на КПП ко мне должна прийти моя девушка Настя...

Словом, не жизнь, а сказка! И в гостях у этой сказки я собирался оставаться так долго, как это было возможно!

Глава 3

Настал еще один день моей второй юности.

У Димки Зубова на следующий день было просто прекрасное настроение. Как выяснилось, пока я пребывал в объятиях Морфея, "Зубило" все-таки сорвал главный приз в виде пакета с пряниками за самую впечатляющую историю с каникул.

Пацаны во взводе единодушно прониклись сочувствием к парню, который испытал на себе все советские способы лечения, и сочли, что "Зубило" однозначно заслужил вкусняшку. А посему кулек был торжественно вручен Димке уже под покровом глубокой ночи, когда каждый из суворовцев рассказал свою историю. Впрочем, без порции быстрых углеводов никто не остался. Щедрый паренек, естественно, поделился со всеми участниками конкурса.

Я ничуть не обиделся, что выбор победителя был сделан без меня. В жюри я, признаться, никогда не стремился. Бравировать лычками вице-сержанта тоже не любил без надобности. Да и Димку, признаться, было жалко. Рассказ о том, как его лечили всем, чем можно, и простуда потом перетекла в двустороннее воспаление легких, меня очень даже впечатлил. Дражайшая бабуля моя, Ефросиния Трофимовна, само собой, тоже не брезговала ни люголем, ни прочими "очень действенными" советскими методами по избавлению от хворей.

Слово "люголь" я, как и почти все советские школьники, еще лет в пять выучил. Но таких страданий, как нашему Зубову, мне не доводилось испытывать. Не удивительно, что душа поэта в конце концов не вынесла экспериментов, и пионер с первыми петухами пулей свинтил обратно в Москву из дачного гестапо... И даже высочайшая температура не помешала. Еще бы! Жить захочешь — еще не так раскорячишься!

Да и банки мне, к счастью, никогда не ставили. Я, наверное, был одним из немногих, кому так повезло. А все дело в том, что мама моя хорошо помнила, как в детстве ей этими самыми банками однажды хорошо прожгли спину, да так, что след остался на всю жизнь. Поэтому, когда нас с одноклассниками как-то потащили в бассейн на занятия после сезона простуд в Москве, у меня у одного в классе оказалась спина без характерных кружочков. Пацаны и девчонки очень удивлялись и спрашивали, как так получилось.

А вот подышать над картошкой — это обязательно! Никакие отговорки не принимались. Целебный пар, исходящий от очищенных клубней, согласно легенде, должен был вылечить все: простуду, понос, перелом и даже внематочную беременность. Причем потом картошку, над которой дышал болезный, разумеется, не выкидывали. А очень даже ели. Брезгливость — это вообще не про советских людей.

Впрочем, мне над картошкой дышать даже нравилось. Я, еще совсем мелкий, от кого-то из взрослых тогда услышал, что есть какие-то финны, которые ходят в сауны... И представлял себе всякий раз, сидя над огромной дымящейся кастрюлей под одеялом, что я — тот самый финн, сидящий в своей собственной сауне. Я тогда, естественно, еще не знал, что в сауне воздух — сухой. Просто слово нравилось —"сауна". Интересное и необычное.

— Идет солда-ат по городу, — старательно и чисто выводил Димка, склонившись над умывальником и плеская себе в лицо холодной водой. — По незнакомой улице... И от улыбок девичьих вся улица-а светла-а...

Не то что бы Димка сильно любил пряники. Да и пряник-то ему на самом деле вчера достался всего один после дележки приза на всех. Но сам факт победы над остальными доставлял Зубову большое удовольствие! Просто не так уж и часто нашему скромному поэту удавалось выделиться на фоне остальных, гораздо более бойких пацанов, вроде близнецов Тимура и Тимошки Белкиных.

А посему мой одновзводник был просто счастлив, пребывал в прекрасном настроении и с наслаждением плескался холодной водой.

Именно холодной. Горячей воды у нас в училище в семидесятых не было. Поэтому обходились "так". Но мне, признаться, ни тогда ни сейчас этот факт никаких удобств не доставлял. В баню сходить — не проблема. Да и придя домой в увольнение, можно было в душ залезть. Тогда я был молод и ни над чем не заморачивался. А сейчас.. а сейчас я просто радовался своей второй юности и ничуть не переживал, что живу в казарме, а в отдельной квартире с бойлером и телеком...

К слову, несмотря на факт отсутствия горячей воды, нечистыми трубочистами у нас никто из парней не ходил. Такое просто не прокатило бы. И даже не потому, что нас жестко дрючили офицеры-воспитатели насчет чистоты. Вонючек и сами пацаны не любили. Особо ленивых и "ароматных" товарищей насилу гнали мыться перед отбоем. Все было просто, без всяких там "личных границ" и тревог за психику. Исключений не делалось ни для кого.

Я, помнится, в прошлом году сам несколько раз пинками заталкивал в умывальник Тимошку Белкина. Ничего, приучился пацан за собой следить. Даже в этом году, собираясь в училище, отцовский одеколон из дома захватил.

— Не обижайтесь, девушки, — напевал "Зубило", старательно вытирая чистую шею полотенцем. — Ведь для солдата главное... чтобы его...

— Пойдем на завтрак, солист больших и малых! — хлопнул я приятеля мокрой ладонью по спине. — А то че на голодный желудок-то петь!

Несмотря на напускную строгость (лычки вице-сержанта обязывали), я и сам готов был сегодня если не петь и танцевать, то точно прыгать от счастья до недавно побеленного в казарме потолка...

Впереди еще один замечательный день!

***

К вечеру, однако, мое настроение упало практически до нуля. От утреннего душевного подъема не осталось и следа. Димка Зубов пребывал все в том же прекрасном расположении духа. Примостился в уголочке с блокнотом и смирненько писал очередной сонет своей девушке Саше.

А мне вот радоваться не хотелось совсем. А уж петь — тем более. И причиной моей хандры, как и у многих подростков, была девушка.

Настя сегодня почему-то не пришла ко мне на КПП. Ни в назначенное время, ни спустя полчаса, ни через час... И такое за все время нашего знакомства (а встречались мы уже давно) случилось впервые!

— Точно никого не было? — уже в третий раз спрашивал я Влада из четвертого взвода, который сегодня дежурил на КПП. — Может, проглядел? Ну, отвлекся там? Вспомни, а? Влад! Очень надо!

— Андрюх! — устало сказал мне дежурный. — Что я, Настю твою в лицо не знаю? Зрение у меня отличное! И склероза пока нет! Не приходила твоя ненаглядная! Говорю тебе, сто пудов ее тут не было!

— А может...

— Не может! — рассердился Влад.

А потом уже спокойнее, по-дружески попросил: — Ну хоть ты не выноси мозг, а? Будь человеком! Мне сегодня Ланского за глаза хватило с его придирками. По училищу он сегодня дежурит. Уже все серое вещество мне через темечко выклевал. То этому уроду не так, это не этак...

— Ладно, Влад... Спасибо. М-да... — растерянно вздохнул я, останавливаясь в нерешительности.

Я и не знал, что думать. Уже почти год мы встречались с Настей. Все у нас было сладко да гладко. Мы никогда не ссорились, разве что по мелочам. А потом очень быстро мирились. И уж тем более никогда не расходились. А еще у Насти никогда не было этих дурацких привычек, как у многих девчонок: специально чуток опаздывать, не брать трубку, немного подинамить влюбленного парня, чтобы еще больше, так сказать, "подогреть интерес"...

Это все не про мою девушку. Наши с ней отношения всегда были простыми, прозрачными и понятными. Не было в ней никакого кокетства. За это я отчасти свою Настю и любил. Она была как раз из тех боевых подруг, с которыми не страшно и в огонь, и в воду, и на край света. И если мы договаривались встретиться, она всегда приходила в назначенное время. Даже когда я разок опоздал минут на двадцать (зашивал в бытовке случайно порванную штанину), она смирно ждала меня у КПП.

Что же на сей раз случилось-то? Девушки моей будто и след простыл.

— Поцапались, что ль? — сочувственно спросил Влад, перестав сердиться. — Ну, бывает... Не вешай нос, Андрюх! Держи хвост пистолетом! Мы с моей Иришкой как-то целый месяц не разговаривали. В ссоре были. Потом ничего, помирились! И ты со своей Настей помиришься. Вот увидишь!

— Да не ссорились мы, Влад! — возразил я, поглядывая в окно — не мелькнет ли за ним знакомый стройный силуэт в легком осеннем плащике и шейном платочке. — С чего ты это взял? Все хорошо у нас с ней было. Ни намека на ссору! Просто не пришла, и все. Не знаю, что и думать...

— Может, тогда родители дома твою ненаглядную засадили? — предположил дежурный. — А что? Очень даже может быть! Мою Иришку, прикинь, как-то за четверку по русскому гулять не отпустили! Четве-ерку! Родоки ей всю плешь уже проели. "Нужна золотая медаль, нужна медаль"... Я тогда лично на поклон к Иришкиной маме ходил, ее в парк погулять отпрашивал...

— Да не! — покачал я головой. — Не может такого быть. У моей Насти родоки понимающие...

— Рогозин! — раздался неприятный, резкий голос. Будто кто-то царапнул гвоздем по стеклу. — Почему не на самоподготовке?

Я оглянулся. На КПП, широко шагая, тяжелой поступью двигался майор Ланской — дежурный по училищу.

Влад мигом встал и вытянулся, быстро мигнув мне. Двигай, мол, давай!

— Виноват, товарищ майор! — быстро сказал я и пулей побежал обратно в класс.

Ланского у нас в училище никто не любил. Мелочным он был и очень придирчивым. Очень любил устраивать "разборы" полетов и цепляться ко всякой ерунде. Один раз даже близнецам Белкиным поставил опоздание из увольнения, причем несправедливо и очень по-скотски.

Взмыленные братья, все в снегу, появились на КПП за пять минут до окончания "увала". Решили вдоволь поиграть в снежки перед тем, как снова на неделю засесть в казарме, и не успели почиститься. Ланской, не дав показать увольнительные, все оставшиеся пять минут разносил Тимура с Тимошкой за "неподобающий внешний вид", пока они с тревогой смотрели на большие настенные часы в холле.

А потом, растянув губы в омерзительной ухмылке, сказал братьям, что они опоздали.

А посему с этим упырем лучше, конечно, не пререкаться. Не трогай, как говорится, и вонять не будет...

Вечером того дня я от нечего делать сел играть в шахматы в комнате досуга. Партию мне охотно составил наш местный "Каспаров" — Кирюха Лобанов.

— Отлично! — бодро потер руки приятель. — Целых три месяца в шахматы сам с собой играл! А тут хоть с живым человеком...

— У тебя дома, что, живых людей не было все лето? — кисло поинтересовался я.

Настроение у меня было отвратительное.

— Почти! — улыбнулся Лобанов, деловито расставляя фигуры на доске. — Целых две недели один жил, когда мама на дачу уехала, а у бати учения были. А так были, конечно. Но играть не с кем. Батя все время в части пропадает. А мама не умеет. Так, ферзя сюда, ладью... ладью вот сюда. Все, готово. А ты чего такой кислый, Андрюх? Не переживай, я тебе фору дам... Кстати, я тут в журнале одну интересную задачку прочитал... Там, короче, все фигуры жертвуются, а мат...

— Давай играть, Кир! — кисло попросил я его, усаживаясь поудобнее. — Потом расскажешь.

— Лады! — пожал плечами Лобанов. — Хозяин-барин! Играть так играть... Твой ход!

Уже минут через пятнадцать я слил партию противнику. Поддался разок, сделав стратегическую ошибку, и сам дал ленинградцу фору, хотя вполне мог выиграть. Просто играть совершенно не хотелось. Не о том были мысли.

— Отлично! — обрадовался Кирилл, поставив ожидаемый мат. — Стало быть, не растерял я навыки за лето...

— Еще б ты растерял! — вяло улыбнулся я.

Кирилл вдруг оторвался от доски, на которой уже начал было расставлять фигуры для новой партии, и сочувственно поглядел на меня.

— Случилось чего, Андрюх?

— Да не! — кисло улыбнулся я.

Рассказывать по второму кругу о проблемах с девушкой мне совершенно не хотелось. Может, хоть игра в шахматы меня отвлечет от грустных мыслей?

— Ладно! — я начал помогать приятелю расставлять фигуры на доске. — Давай по второму разу! Только на этот раз уже держись! И, кстати, чего там за задачка-то?

— Давай! — благодушно кивнул Кирилл. — Так, вот, насчет задачки...

Может, хоть треп с приятелем и игра в шахматы меня отвлекут от грустных мыслей?! А то ни на КПП моей ненаглядной нет, ни на звонки она не отвечает. Я уже успел набрать ей пару раз, кинув "двушку" в телефонный автомат, висящий в коридоре. Ответа не было. Только длинные гудки.

Однако не успел я дослушать рассказ товарища об очень интересной шахматной задачки, в которой все фигуры жертвуются, а мат ставится одной пешкой, как в комнату досуга пулей влетел Миха Першин.

— Андрюх! — подлетел ко мне бывший "Пи-пополам". — Давай, врубай четвертую и дуй на КПП!

Ого! Неужто все-таки пришла?

Я мигом подлетел, да так сильно, что чуть стол не перевернул. Даже фигуры покатились.

— Во дает! — изумленно воскликнул Кирилл, глядя на меня. — Как мало человеку надо для счастья! Только что сидел, сопли на кулак наматывал, а теперь подорвался!

Миха вопросительно поглядел на меня.

— Я доиграю?

— Давай, давай! — благодушно согласился я и на большой скорости побежал в коридор, к лестнице, ведущей на первый этаж.

Дежурный по КПП сидел на своем месте, но был чернее тучи. Видать, Ланской все-таки выписал ему пистонов. Или за недостаточно хорошо начищенную бляху, или за плохим почерком заполненный журнал, или еще за какую-нибудь ерунду.

— Где она? — спросил я, останавливаясь, приглаживая волосы и переводя дух.

Спешка — спешкой, а появляться в непрезентабельном виде перед девушкой никак нельзя. Тем более — будущему защитнику Родины.

— Кто она?

— Да Настя же!

— Не было тут никакой Насти... — пожал плечами дежурный. — Я же тебе говорил! — И дернул подбородком. — Вон, пришли к тебе!

Не Настя? Так кто же?

Я обернулся.

Ба! Какие люди и без охраны!

С чего бы это обо мне вдруг вспомнили?

— Привет! — бодро поднял ладонь отец. Поднялся, подошел ко мне и протянул руку.

Я посмотрел в хорошо знакомое и когда-то родное мне лицо, не зная, радоваться мне или огорчаться.

Отца я не видел больше полугода. Виделись мы с ним в последний раз, когда я вместе с Илюхой "Бондарем" отбивал его, залившего под Новый Год глаза, от гопников, вознамерившихся обчистить его карманы.

А с тех пор, как отец исчез из нашего дома у метро "Юго-Западная", так и вовсе целый год минул. Случилось все по классике. Справивший несколько лет назад сорокалетие родитель, видимо, решил, что пора тряхнуть стариной, а "взрослая" жена уже не так привлекательна для того самого старины.

Батя побрился, надушился, вытащил из шкафа одежонку поприличнее, которую берег для особого случая, и поскакал клеить девок. Дворовые сплетницы-бабульки, разумеется, мигом прочухали, что "Антон из первого подъезда от Зинки загулял", и только рады были языками почесать.

Особый случай, как ни странно, наступил довольно скоро. И девка неожиданно "поклеилась"! Той зимой, на том же катке, где мы познакомились с Настей, я неожиданно встретил и своего родителя. Да не одного, а в интересной компании. Неверный муж, ничуть не смущаясь, ласково держал под ручку юное создание и учил незнакомую мне девицу кататься. До сих пор помню, как неприятно у меня царапнуло на сердце, когда я увидел, что отец обнимает не маму, а чужую женщину...

Теплой беседы отца с взрослым сыном у нас тогда не вышло. Я, ничуть не смущаясь и забыв напрочь о субординации, высказал бате все, что я думаю о нем и его поступке. И ничуть не испугался отцовского гнева. А что он мне может сделать? Сам же знает, что виноват! А робкие угрозы "выдать ремня по голой заднице" меня, на тот момент уже шестнадцатилетнего лба, просто рассмешили. Какой ремень? Я уже выше него!

Новая возлюбленная отца, наивная Леночка только наивно и боязливо хлопала глазками, наблюдая за нашей перепалкой. Она, как выяснилось позже, даже не знала, что отец женат. А как узнала, сразу дала престарелому Ромео от ворот поворот. Даже не стала слушать отмазки в духе: "Я скоро разведусь!", "Мы уже давно не живем вместе!" и "Отношения только на бумаге".

На вид глупенькая Леночка оказалась не такой уж и глупенькой, а еще с принципами. Она была непреклонна. Штамп о заключении брака есть — значит, женат. И нефиг девушку за нос водить. Леночка молча покидала возлюбленному в сумку носки с трениками и майками и выставила того за дверь.

А теперь оставшийся у разбитого корыта родитель глядел на меня, так и стоя с протянутой дланью.

— Как жизнь молодая? — стараясь говорить бодро, спросил отец. Только глазами вот со мной старался не встречаться.

— Жизнь сама по себе, молодая сама по себе! — хмуро ответил я, сделав вид, что не замечаю поданной для приветствия руки. Сунул руки в карманы и посмотрел на родителя со смесью грусти и неприязни.

Выглядел отец не то что бы очень. Всегда подтянутая фигура бывшего суворовца расплылась. Да и лицо было каким-то помятым, усталым и с мешками под глазами... И, кажется, я учуял запах...

Глава 4

— Чего смурной такой, Андрюха? — по-простецки воскликнул отец, как ни в чем не бывало. — Будто не родной! Тысячу лет же с тобой не виделись! Пошли поговорим!

Говорить он старался бодро и весело. Даже как-то чересчур весело. И выглядело это весьма нелепо. Будто мы с ним виделись не почти год назад, а на прошлой неделе.

Однако глаза никуда не спрячешь. И вот они-то, бегающие из угла в угол, как раз и выдавали отца.

"Да я бы и еще тысячу лет тебя не видел! Не прощу тебе мамки!" — подумал я.

Но вслух решил это не говорить. Все же на КПП мы с отцом не одни были. Хоть Влад, который сегодня дежурил, и свой пацан, и никому ничего не расскажет, но выносить сор из избы негоже.

— О чем говорить? — сухо спросил я. И демонстративно поглядел на часы. — Некогда мне. Ужин скоро! Я пошел!

— Ля какая важная цаца! — снова преувеличенно бодро воскликнул отец.

И укоризненно покачал головой. Будто за "парашу" или замечание в школьном дневнике меня отчитывал. Выглядело это одновременно и комично, и жалко.

— Ужин у него скоро... — батя укоризненно покачал головой и цокнул языком. — Сам суворовцем был, знаю! Полчаса еще целых до ужина! Пойдем, посидим, потолкуем... Аль не рад?

"Угу..." — подумал я. — "Очень рад! Особенно мамка тебе сейчас рада была бы..."

Я презирал отца еще и потому, что знал, какие последствия были у его измены.

Разводились в СССР не то что бы часто. Но и не то что бы совсем никогда. А вот "сходить замуж" надо было. Чтобы перед людьми "стыдно не было". Женились, как правило, на однокласснице. Или однокурснице. Или девчонке "со двора". В двадцать с небольшим. Или даже раньше. Просто потому, что время пришло. Да и семейному человеку, как ни крути, на работе доверия больше.

Ход жизни советских людей будто бы был заранее расписан постановлением ЦК.

Родился — пошел в ясли — потом в детский сад — потом в школу, где изо всех сил пытался забыть молоко с пенкой и воспитательниц, старательно переучивавших левшей. Потом, как водится, мальчики шли в армию, отдать воинский долг. Ну а после — в институт или техникум. А далее — работа. До седьмого пота. И отдых по профсоюзным путевкам. И свадьба, разумеется. Комнату получил — уже хорошо. Есть "хрущоба" от государства и летний домик с шестью сотками от него же — да ты вообще король!

К атрибутам счастья, разумеется, прилагались жутко несуразный и страшный, как моя жизнь, румынский гарнитур с тарелками в витрине, ковер на стене и чайный гриб в банке. И, разумеется, алоэ на подоконнике. Куда же без него!

Впрочем, нередко женились не потому что так "принято", а просто по любви. Так в далеких пятидесятых сделала и моя мама, которая выходя замуж, не думала ни о румынском гарнитуре, ни о квартире... Встретив однажды на Суворовском балу красавца Антона Рогозина, который пригласил ее на танец, она без раздумий отдала ему свое сердце. Мирилась с тем, что не может встречаться с любимым каждый день. Терпеливо выжидала, когда же юношу наконец отпустят в долгожданный "увал" после всех смотров, парадов, уроков, залетов и нарядов. Носила ему на КПП самолично испеченные пирожки. И напрочь отвергала предложения одноклассников донести портфель до дома.

А потом пришлось ждать еще два года... Всего одно лето после выпуска отец с матерью провели вместе, не разлучаясь ни на день. Обошли пешком всю Москву, держась за руки и болтая о будущем. А осенью отец пошел отдавать свой воинский долг. Сменил ботинки на сапоги. Снова проводила его мама, из одной казармы в другую. И снова покорно стала ждать. В этот раз даже в "увалах" видеться не получалось: отца отправили служить аж на Дальний Восток! Туда из Москвы, даже если очень захочешь, не наездишься...

Так и прошли годы отцовской службы в армии. Без смс-ок, видео-звонков и социальных сетей. Только теплые, бумажные письма, написанные от руки. Мама исправно писала отцу каждую неделю. И он ей. И так все два года. А когда отец вернулся из армии, они сыграли скромную свадьбу. Без тамады с его пошлыми конкурсами, банкетных залов, кредитов, сборов "на мальчика" и "на девочку" и платья "за мильен". Тихо-мирно посидели дома в окружении родственников и самых близких.

А потом было еще одно жизненное испытание: у мамы с отцом долго не получалось стать родителями. О личных границах тогда, разумеется, и не слыхивали. И моим родителям целых десять лет пришлось отбиваться от назойливых вопросов соседей в духе: "Че, когда за первым?" и дебильных напоминаний про тикающие часики и зайку-лужайку. Помогала моя бабушка Ефросиния Трофимовна, которая, не заботясь об интеллигентном поведении, резко отшивала бабок, лезущих во дворе с ненужными вопросами.

— Когда рак на горе свистнет! — резко отшивала она то одну, то другую не в меру любопытную соседку с вопросами, когда же в молодой семье будет пополнение. И всенепременно добавляла что-то колкое, например: — Топай домой, Митрофановна! А то твой Петрович со дня на день из вытрезвителя вернется, а тебя все нет....

Соседки бурчали, но отходили в сторону, поняв, что с острой на язык Ефросинией Трофимовной лучше не связываться. Хуже будет. Так моя бабушка, точно Цербер, и стояла на страже семейного спокойствия. Без выходных и проходных. Целых десять лет.

И только в шестьдесят втором году наконец родился я... Счастью и мамы, и бабушки не было предела. Да и отец, помню, после маминых родов отправился после работы не за пивом, как многие молодые отцы, а домой — "генералить" квартиру, готовить еду и собирать кроватку.

Жили мы, в общем, как и все. Ездили летом на дачу. Сажали картошку. Стояли в очереди за покупкой холодильника.

А потом случилось то, что случилось.

Мама после ухода отца будто потеряла волю к жизни и начала резко "сдавать".

Внешне все было, как обычно. Она исправно ходила на работу. Так же, как и раньше, хлопотала по хозяйству. Дома было чисто и прибрано. Но делала мама все как-то без души. Будто робот на автомате, которому задали одну программу и наказали ежедневно ее выполнять. У нее даже фирменная шарлотка перестала получаться такой же вкусной, как раньше... Будто ее сделала не радушная хозяйка-мама, а незнакомая хмурая тетка в колпаке и фартуке, которая где-нибудь на производстве печет тысячу шарлоток за день. Какая уж тут душа!

А еще мама уже не следила за собой, как раньше. Плюнула на появляющуюся седину, перестала подкрашиваться и дома ходила исключительно в застиранном халате. Ее нарядные платья так и остались пылиться в шкафу.

Мы с бабушкой, как могли пытались развеселить маму. Таскали на прогулки, чуть ли не насильно отправляли в кино, в парк, просто погулять и развеяться. Бабуля, помню, даже как-то запихнула маму на какие-то танцы для тех, кому за... Там унылые мужички и одинокие дамы изо всех сил пытались найти себе партнера по жизни.

— Иди, иди, Зин! — чуть ли не в спину толкала она родительницу. — Не кисни дома! А то совсем с ума сойдешь!

Мама послушались и сходила пару раз, чтобы не обижать бабулю. Видела, как та старается. Пообщалась немного с седовласыми мужичками, которые очень "хотели наследника" в свои шестьдесят, из вежливости с кем-то разок потанцевала и напрочь отмела сальные предложения пойти в холостяцкую берлогу "на чашку кофе". А вернувшись домой, попросила бабулю больше никогда ни с кем ее не сводить.

Делать было нечего. Бабушка моя повздыхала, поохала, да и согласилась, смирившись с маминым выбором. Она, признаться, и сама была однолюбкой. С тех пор, как похоронила моего деда, ни на кого смотреть не могла. Так и жила вдовой.

Ушла мама в мир иной, не дожив двух дней до своего пятидесятилетия. Надолго опередила бабушку. Так, видать, и не смогла смириться с утратой своей первой и единственной любви. А отец даже не пришел, чтобы ее проводить...

***

А сейчас вполне себе не старый родитель, который изо всех сил изображал, что ничего "такого" вовсе даже не случилось, вдруг подошел ко мне вплотную и попытался обнять.

Надо же! С чего это вдруг такое проявление отцовских чувств?

Я отстранился, резко сделал шаг назад и поморщился, учуяв запах перегара.

Отец в нерешительности остановился. Не ожидал, видать, такой реакции... Хотя чего ему было ожидать? На катке я тоже к нему с распростертыми объятиями не кинулся.

А я вдруг вспомнил, что во время нашей прошлой встречи отец тоже был навеселе. И изрядно навеселе. Но тогда понятно — Новый Год, все дела... А сейчас-то какой повод? Вроде даже не пятница. До конца недели еще далеко.

— Присядем, за жизнь потолкуем! — нарочито весело предложил родитель.

— Ну пойдем! — согласился я со вздохом.

Походу, блудный батя от меня просто так не отвяжется. Поболтаю я с ним, пожалуй, пару минут для вида и побегу обратно, трескать на ужине макароны по-флотски. Пусть отец считает, что свой долг "воскресного папы" он выполнил. Не хватало еще, чтобы на КПП снова заявился дежурный офицер Ланской и услышал наши с ним разборки. А заодно и запах спиртного учуял...

Мы с отцом присели в уголке. Повезло, что больше никого не было. Обычно в это время уже вырисовывались и родители, которые жили недалеко и забегали в училище после работы, и девочки, навещающие своих пацанов после всех уроков и кружков.

— Как делишки? — спросил отец, пододвинувшись ближе и чуть толкая меня плечом. — Девчонка, поди, уже есть? Ты у меня парень видный. Вымахал как за лето!

— Есть! — коротко ответил я. — Есть девчонка.

— Так я и думал! Как зовут? А родители кто? Целовались уже? — отец снова пододвинулся и попытался пихнуть меня, но я увернулся. — Давай, рассказывай!

Ясненько. Пытается изображать из себя этакого "своего пацана". Я сразу это прочухал. Все же не один год в органах проработал.

— Неважно! — нейтрально ответил я, отодвигаясь и стараясь не встречаться с отцом взглядом. — Хорошая девушка из хорошей семьи!

О своей личной жизни мне ни перед кем совершенно не хотелось отчитываться.

Я даже близким друзьям — Михе и Илюхе "Бондарю" — не рассказывал о том, что мы там с Настей делаем наедине. И вообще у нас, пацанов, это было не принято. Просто все знали, кто с кем встречается, и всё. И уж тем более я не собирался рассказывать о своих поцелуях с девушкой бате, которого с прошлого января не видел.

— Ну ладно! — отец сделал вид, что ничего не заметил. — Неважно, так неважно! А учеба как?

Ясно. "Своего пацана" у горе-родителя, не появлявшегося в поле зрения больше полугода, изобразить не получилось. Теперь решил примерить другой образ — строгого бати.

— Нормально! — так же коротко ответил я.

— Да ладно? — отец все так же продолжал строить из себя заботливого родителя. — Нормально и все? Второй курс уже! Скоро выпуск! Давай, рассказывай! С чем затык?

— Не скоро, а почти через год! — поправил я отца. — Еще много времени.

— Неважно! — батя, изображая строгость, стукнул себя по коленке. — Сейчас много времени, а потом окажется, что его вовсе нет! А ну тащи сюда дневник! Посмотрю!

Во цирк начался! Умора!

— Какой дневник? — спросил я, вставая во весь рост и расправляя плечи. — Ты случаем ничего не попутал? Я через год уже совершеннолетним стану.

Я даже избегал обращения "папа" в разговоре. Общался нейтрально. Как с чужим мужиком, с которым случайно разговорились на остановке или в очереди.

— И что? — гнул свою линию батя. — Я до сих пор твой отец!

Е-мое! У меня, оказывается, отец есть! А я-то думал, что капитан дальнего плавания! Или космонавт... Или что там обычно детям, оставшимся без отца, рассказывают?

— Тю! — воскликнул я.

Меня эти разговоры уже даже начали забавлять.

— "Отец".... — хмыкнул я. — Ты случайно не припомнишь, отец, когда мы с тобой последний раз виделись? А? Дневник он у меня спрашивает! Ты еще штаны у меня проверь на предмет сухости!

Батя после моего прямого вопроса мигом стушевался.

— Дык это... — начал он, мигом поменявшись со мной ролями.

— Дык это на Новый Год мы с тобой виделись! — перебил его я.

Теперь все выглядело так, будто я был в нашей беседе взрослым.

— Тогда... ну, когда я заходил... — мямлил батя.

— Не заходил! — жестко сказал я, не испытывая к провинившемуся родителю ни малейшего сочувствия. — Не заходил. Мы с моим другом тебя занесли. К Форносовым. Помнишь Форносовых? После того, как вдвоем отбили тебя, поддатого, от гопников, которые хотели тебя сначала до дома "проводить", потом за углом бутылке по голове тебе дать, а потом — карманы вытрясти. Скажешь, не так?

— Ладно, ладно... Все так... — торопливо перебил меня батя. И покосился на КПП — не слышит ли дежурный. — Я... это... вот что хотел сказать, Андрюх: ты учись хорошо! Если училище без троек закончишь — мопед купим! Будешь ездить!

— Какой еще мопед? — оторопел я.

Ни фига себе подгончик! Даже, пожалуй, получше воскресного мороженого, петушка на палочке и катания на каруселях!

— Как какой? — батя снова приосанился.

Ясно. Решил задобрить. Примерить, так сказать, на себя еще одну роль — "отца-праздника", который, в отличие от вечно хмурой и задерганной на работе мамы, всегда приходит с мороженым и конфетками.

— "Верховину-6", например! — воскликнул отец. — У меня ж однокашник в Коврове работает, на мотозаводе. Ты ж помнишь дядю Гришу?

Я хмуро кивнул. Дядя Гриша был давним другом нашей семьи. Точнее, другом отца. Однокашником по Суворовскому. Тоже из самого первого выпуска. Дядя Гриша заезжал к нам в гости пару раз, когда был в отпуске. Но я давно уже его не видел. С уходом бати мама напрочь отказалась общаться со всеми его знакомыми. Просто вычеркнула из жизни любое напоминание о бывшем муже.

— Ну вот! — тараторил отец.

Будто задобрить меня пытался. И очень боялся, что я снова его перебью.

— Гришка говорит, у них еще в позапрошлом году новая модель появилась. "Верховина-6". Крылья улучшили, седло хорошее сделали, накладки на бак. А еще хромированные модели есть.

— Ух ты! Роскошь-то какая! Хромированные модели! Рублей за двести пятьдесят, небось, да? — насмешливо переспросил я.

Как он не поймет, что ни мопедом, ни мотоциклом, ни даже распоследним "Феррари" меня задобрить не получится!

— Ну... — стушевался отец... — Где-то так... Примерно. Я пока не спрашивал. Так что смотри! — погрозил он мне узловатым пальцем. Учись хорошо! А то никакого мопеда!

Как же я без мопеда жить-то буду? Ума не приложу!

Я помолчал и спокойно, но твердо сказал:

— Нет, спасибо. Мопед мне не нужен!

Отец поморгал несколько секунд, помолчал, а потом сделал еще одну отчаянную попытку:

— Это как это "не нужен"? Мальчишки все ездят! Вон, Пашка твой...

— Пашка пусть ездит! А я не буду! — отрезал я. — Здесь он мне точно не нужен. А после выпуска мне и подавно будет не до мопеда. Готовиться к поступлению надо будет. А если очень сильно захочу прокатиться — у Пашки попрошу на пару часиков! Он другу не откажет.

— Да зачем у Пашки-то просить? — батя все еще цеплялся за последний аргумент, как утопающий за соломинку. — Поступишь — поездишь... Купим!

Ясно. "Люблю-куплю-поедем".

Уже и условие "закончить училище без троек" куда-то делось! Только вот не купишь сыновнюю любовь за мопед.

— Я пошел! — перебил я родителя и поднялся.

Мне было противно. Будто гадости какой попробовал.

— Погоди! — попросил меня отец. И совсем по-другому, без напускной бравады, спросил: — Андрей... А мама как?

— Сходи да спроси! — не оборачиваясь, бросил я и зашагал в расположение. — Если, конечно, она еще не забыла, как ты выглядишь.

***

— Саша! Сашенька! Але! Это я!

— Але, Леночка! Лена! Как у тебя дела? Я в воскресенье, скорее всего, иду в увал! Слышишь? Иду в увал, говорю! Давай тогда в двенадцать на КПП! Да? Отлично! Целую!

— Марин! Мариночка! Але! Да ек-макарек, что за связь? Трещит что-то! Да я не на тебя ругаюсь, Мариночка! Не на тебя, говорю!

Вечером после ужина парни собрались у телефона, висящего в коридоре. Всего за "двушку" можно было оттуда позвонить. И парни, разумеется, в первую очередь звонили своим девчонкам.

Димка Зубов, конечно же, наяривал своей девушке Саше. Кирилл — Маринке, нашей бывшей попутчице из поезда, к которой он когда-то изо всех сил меня ревновал. А Игорек Лапин обеспокоенно пытался дозвониться до Леночки — нашей бывшей буфетчицы, которая, не поступив в прошлом году в политехнический, целый год проработала у нас буфетчицей.

В буфете училища, собственно, и поразила стрела амура сердце суворовца Лапина. И вот уже почти год Игорек и Леночка, как сказали бы сейчас, были "в отношениях". Мы, пацаны, тогда отчаянно Игорьку завидовали, потому что он мог видеть свою девушку, не выходя на улицу, каждый день, то есть гораздо чаще, чем мы своих пассий.

А вот теперь у Игорька не было никаких преференций. Леночка благополучно поступила в свой "политех", уволилась из училища и вместо того, чтобы кормить голодных суворовцев коржиками, грызла гранит науки. Поэтому Лапин снова был наравне со всеми.

Я терпеливо ждал, пока пацаны наговорятся со своими девушками. Наконец настал и мой черед связываться с внешним миром.

— Але! — выдохнул я наконец, услышав в трубке родной и знакомый голос.

Глава 5

— Привет...

Я напрягся.

Что-то тут было не так. Куда делись ласковые щебечущие нотки в голосе моей красавицы? Раньше всякий раз, когда я ей звонил из училища, она приветствовала меня ласковым: "О! Привет, Андрюш! Как дела?". И я будто через трубку чувствовал ее хорошее настроение и нежный цветочный аромат духов. А тут — будто замогильный голос откуда-то вещает...

— Что-то случилось, Настюша? — приложив руку к уху, встревоженно спросил я и обернулся.

Почти никого. Повезло!

Кирилл Лобанов уже наболтался со своей Маринкой, Игорек Лапин тоже забил "свиданку" с Леночкой в ближайшем увале, да и Димка Зубов вдоволь нашептал нежностей своей Саше и, довольный, побежал в комнату досуга...

Только Миха Першин одиноко скучал в ожидании своей очереди. Он стоял сразу за мной. Каждый вечер приятель всенепременно звонил домой красавице Вере, с которой познакомился тут же, в училище, на занятиях бальными танцами. И с тех пор они были неразлучны.

— Мих! — прошептал я. — Будь другом! Погуляй чуток, а?

Сообразительный и отзывчивый Миха понимающе кивнул и отбежал подальше. Только напоследок рукой помахал. Побыстрее, мол, мне тоже надо, не один ты тут!

Я снова прислонил к уху еще теплую после чужих суворовских ушей трубку.

— Я... это... тут... вот... а... там... — в трубке раздавались всхлипывания.

А потом нечленораздельная речь девушки, прерываемая плачем, и вовсе превратилась в бесконечный поток рыданий. Было ощущение, что вот-вот — и на меня прямо из динамика старенького дискового телефона, висящего на стене в нашем коридоре, хлынет целый водопад!

Я молчал, спокойно выжидая момент, когда можно будет поговорить. Пускай чуток успокоится!

Видать, снова не подвела меня чуйка, которая выработалась за много-много лет службы в органах! У меня прямо в мозгу просто засело: что-то случилось! Что-то произошло! Причем из ряда вон выходящее.

Будь там какая-нибудь бытовая мелочь: опаздывала девочка, каблук сломался, в школе задержали, к репетитору понадобилось — Настя всенепременно нашла бы возможность меня предупредить. За столько времени отношений мы уже научились чувствовать друг друга. И из-за мелочи вроде сломанного каблука Настя точно рыдать не стала бы. Она у меня — девушка крепкая!

Даже когда Настя жестко вывихнула плечо на тренировке той весной (строгий тренер раз двести, наверное, заставлял мою девушку повторять какой-то суперсложный прыжок), она ни слезинки не проронила.

— Я... это... сумку у меня вырвали... — Настя наконец нашла в себе силы выдавить хоть что-то понятное и удобоваримое. — И коньки...

Ну ек-макарек! Я же говорил, что все не просто так! Точно какое-то ЧП! Чуйка моя просто так не сработала бы!

— Сумку? — я мигом собрался, точно пружинка. И пошел по давно знакомому скрипту, который у меня уже от зубов отскакивал: — Настюш, давай так! Выдохни, расслабься... И по делу! Что, где, когда и как? Где вырвали? В подъезде?

Абстрагируемся от эмоций. Только факты. Только сухие факты. Лирика — потом.

— Не... — всхлипывала девушка. — Не в подъезде...

— А где тогда, если не в подъезде? — терпеливо опрашивал я потерпевшую. — В подворотне где-нибудь? Во сколько?

— У спортшколы... во дворах... — глухим голосом человека, готового проститься с жизнью, сказала Настя. — Решила путь от метро срезать. Я и охнуть не успела, как... Андрей! Это так было страшно! Они...

И она снова зашлась в рыданиях.

Я снова замолчал. Это лучше всего. Пусть человек выплачется. А потом сам все расскажет. А Миха все поймет. Подождет, сколько нужно.

Наконец всхлипывания закончились.

— Продолжай! — попросил я девушку.

— Сегодня... Около двух, — послушно начала говорить Настя. Временами она умолкала. Видимо, чтобы сдержать рыдания. — Я на тренировку хотела пойти, сразу после школы... Потом — сразу к тебе. А после — к репетитору...

Я молча слушал и не перебивал, фиксируя в голове сведения, которые прерывающимся после недавнего плача голосом выкладывала девушка.

— Сзади подошли, во дворе... — безучастно рассказывала Настя.

Снова появившийся на горизонте Миха посмотрел на меня и выразительно постучал пальцем по наручным часам. Закругляйся, мол, Андрюх... Я, конечно, тебе друг, но знай меру...

Я указал приятелю на телефон и поднял руку. Дай, мол, договорить! Дело важное и не терпящее отлагательств!

— Напали сегодня. Около двух. Во дворах, по дороге в твою спортшколу. Так? — деловито переспросил я.

На работе я обычно сразу все фиксировал в блокнот. Даже когда у нас появились компьютеры. Так привычнее. То, что я записывал на бумаге, я никогда не забывал.

— Так! — обреченно вздохнула Настя. — Все верно?

— Говоришь "напалИ"? — живо подметил я. — Значит, этот урод был не один?

— Да, не один... Двое их было, кажется... — Настя уже чуточку успокоилась и старалась говорить спокойно.

— А ты совсем их не видела? — на всякий случай уточнил я. — Ну, может, лицо, хотя бы мельком... Или фигуру, пусть сбоку, со спины... Высокие они, низкие, худые, коренастые? Ну хоть что-то?

Я дотошно и скрупулезно пытался найти хоть какую-то зацепку.

Сколько раз я уже убеждался за время работы в органах, что жертвы нападений, как правило, хоть что-то, да помнят! И это "что-то" очень даже можно использовать как зацепку!

Приходит, к примеру, потерпевший с выпученными глазами. Орет, слюнями брызжет, руками машет: "Все пропало, гипс снимают, клиент уезжает, три магнитофона импортных, куртка замшевая...".

Начинаешь его опрашивать. А он в ответ: "Ничего не помню, ничего не знаю, никого не видел... Ограбили, квартиру вынесли...". А потом — раз! И какая-нибудь зацепка. А за ней другая. И еще одна... И еще... Оказывается, видел. Оказывается, помнит.

А еще, конечно же, бесценна помощь свидетелей. Ее совершенно зря недооценивают. Что-то соседка, к примеру, заметит. Что-то — дворник. Что-то — мальчишки, которые во дворе мяч пинали. И вот через пару часов уже понятно: убийца — дворецкий.

Но тут, кажись, сработали без свидетелей...

— Не видела, — сокрушалась девушка в трубку. — Помню только, как кто-то выкрикнул: "Давай!". И все, темнота... Очнулась уже позже, на том же месте. Замерзла вся. Думала, пальцы на руках отморозила.. Только-только начала ими что-то чувствовать.

Значит, снова гоп-стоп семидесятых? И не просто сумку вырвали, а еще по голове дали!

Года не прошло, как я вмешался в ход истории и не дал как следует развернуться будущему криминальному авторитету девяностых со странной заморской кличкой "Ризотто". Теперь гопник со шрамом вряд ли уже подомнет под себя какой-нибудь район Москвы или Подмосковья... Ничего не узнают о "Ризотто" ни "ореховские", ни "солнцевские"... Не наворотит он еще больше поганых дел, нацепив свой дурацкий малиновый пиджак. И в истории "Ризотто" так и останется просто гопником-малолеткой, который пырнул ножом учительницу у метро "Бабушкинская"...

А теперь снова!

Во мне закипела ярость. Я еще не забыл ту историю с нападением на нашу Ирину Петровну Красовскую. Но пока я не давал волю эмоциям.

— Настюш! В травме-то была? — все так же деловито и коротко спрашивал я.

— Угу! — тоже коротко ответила Настя. — Была... Прохожие довели. Под ручки так, аккуратно. Папе оттуда позвонила, он потом за мной приехал. Сотрясение...

Да ёшкин кот! Сотрясение... Одна новость хуже другой.

Да уж... Теперь ясно, почему ни с того ни с сего Настя так и не объявилась на КПП! Тут уж точно не до свиданок!

— Заявление написала? — уточнил я.

— Написала! — отозвалась девушка. — С папой вдвоем съездили в участок. А потом совсем по-взрослому вздохнула: — А толку-то? Никто ничего не видел. Никто ничего не знает...

— В сумке что было? — осторожно выспрашивал я.

Все по выработанному годами скрипту.

— В сумке-то? Ну, паспорт, блокнот, учебники, тетради... — начала перечислять Настя. — Мелочевка всякая: зеркальце, помада... Ключи, само собой. И деньги на репетитора. За восемь занятий сразу. Мама мне утром выдала, чтобы за месяц вперед сразу заплатить.

— Да... дела... — нахмурился я.

— Паспорт-то я восстановлю, — продолжала сетовать девушка. — Учебники мне в школе новые дадут. Деньги жаль, конечно... Но папа сказал: "Не волнуйся. Главное, что ты жива!" А вот коньки жаль больше всего! Папа их за границей-то с трудом нашел. А уж у нас их и подавно днем с огнем не сыщешь. Даже за тысячу!

— Да уж... — вздохнул я. — Нехилый подгон местной гопоте. А самочувствие-то как твое, Настюш?

— Паршиво! — прямо без обиняков ответила моя бесхитростная девушка. — Дома засадили. Гулять не пускают. Лежат велят и не двигаться. Участковый час назад зачем-то приходил. По десятому кругу расспрашивал, что случилось. Как будто это как-то поможет!

— Голова болит?

— Да не... — кашлянула девушка. — Не болит. Кружится только иногда. А вот за кордон теперь Иванченко поедет... Тренер уже сообщил. Быстренько там решение приняли. Ехать-то уже через десять дней... А какая из меня теперь фигуристка? Постельный режим еще несколько недель...

Час от часу не легче!

Значит, помимо паспорта, денег, учебников и ключей, моя девушка лишилась еще и редкой возможности поехать на заграничные соревнования...

А я-то собирался в ближайшее воскресенье уже проститься со своей любимой на целых две недели! Хорошо, конечно, что Настя останется в Москве. А с другой стороны - ну такой себе повод для радости.

С Олесей Иванченко я был шапочно знаком. Они с моей Настей занимались в одной спортивной секции. Обе были очень талантливыми девчонками, которым прочили большое будущее в одиночном фигурном катании. А еще Олеся, как выяснилось позже, училась в одном классе с моей соседкой Лилькой.

Отношения Насти и Олеси всегда были очень забавными. Если Лилька с Олесей прочно приятельствовали еще с первого класса, то тут было "все сложно". То моя девушка с Олесей, точно Шерочка с Машерочкой, вместе ходили в кино под ручку и шушукались во время кратких перерывов, то цапались промеж собой и вообще переставали разговаривать...

Словом, вечная борьба двух конкуренток, идущих к победе ноздря в ноздрю. Я особо не вникал в девичью "дружбу-вражду". Просто мне Олеся казалась хорошей, веселой и забавной девчонкой.

— Дуешься на нее? — понимающе спросил я.

— Да не... — кисло отозвалась Настя в трубку. — А чего дуться-то, Андрюш? Она ж ни в чем не виновата. Прикинь, звонила мне сегодня... Говорит: "Откажусь, Настя, не поеду никуда! Неудобно! Ты дома валяешься с сотрясением, а я там...".

— А ты что? — с интересом спросил я.

— А я ей говорю: "Иванченко, ты чего, белены объелась? Такой шанс выпадает!". В общем, еле уговорила... Даже тренеру позвонила и попросила, чтоб он на ее финты внимания не обращал.

Настя уже, кажется, совсем успокоилась. Понемногу начала возвращаться к прежней шутливой манере разговора. Даже несмотря на случившееся.

Я улыбнулся. А хорошая все-таки у меня девчонка! Как мне с ней повезло! Другая бы сказала: "Правильно, не надо ехать! А то ишь чего захотела! Пусть будет ни мне, ни тебе!". А она...

Снова нарисовавшийся на горизонте Миха умоляюще сложил руки в просьбе.

— Ладно! — торопливо сказал я. — Все понял! Буду действовать! Настюш! Ты не унывай! Держи хвост пистолетом! В увале я к тебе обязательно забегу!

— Андрей... — грустно рассмеялась девушка. — А как ты будешь действовать? Ты же не сыщик! Меня дома заперли в четырех стенах, а ты в своем Суворовском круглосуточно! Ну что ты можешь сделать?

— Что могу, то сделаю! — пообещал я, не раскрывая, разумеется, все карты.

О том, что я — на самом деле уже не суворовец, а бывалый опер в теле подростка, в этом мире должен знать только один человек. И это — я.

— Все, Настюш! М-м-м! — я телеграфировал своей девушке воздушный поцелуй. — А! Вот еще что! Вы замки-то поменяйте! Пока!

Пора закругляться. А то Миха, жаждущий разговора с Верой, сейчас инфаркт миокарда словит от сердечных мук.

***

Засыпая тем вечером на своей скрипучей койке под колючим одеялом, я все думал...

В байки, что в СССР якобы все было "хорошо, спокойно, безопасно", я и до того, как поступить на работу в органы, не особо верил. И ключики-то под ковриком без опасений оставляли... И до утра можно было гулять, не боясь, что тебя грабанут в подворотне... Угу.

Совет поменять замки я вспомнил не просто так. Сколько случаев было с этим связано — и не перечесть! Еще в восьмидесятых, когда я только-только начинал работать в органах, я с этим столкнулся. Заявлений таких к нам поступала тьма тьмущая!

Вариант — беспроигрышный. Даже для начинающих домушников. Дергаешь где-нибудь на рынке или в метро сумочку у зазевавшейся дамы. Хочешь — у студентки, хочешь — у дамы постарше. Предпочитали, как правило, дам постарше. Студентка-то может с родителями жить, а может и в общаге.

Первый - хороший вариант, а второй - фуфло полное. В общагу, во-первых, фиг проберешься, во-вторых, там народу дофига, а в-третьих, брать там нечего. Разве что плакат с Сиси Кейч на стене, кипятильник в тумбочке, да сковородку со слипшимися макаронами... Да и вахтерша на входе бережет покой обитателей пуще Цербера! Всех в лицо помнит!

А вот у людей постарше какое-никакое, а обжитое жилье имеется. И может, вовсе даже не общага и не комната в коммуналке, а вполне себе отдельная квартирка, пусть и на окраине. Поживиться дубленочкой и магнитофоном можно было и в таком жилье.

Предприимчивые домушники тягали у кого-нибудь сумочку, в которой вместе с ключами, хранился, разумеется, и паспорт. Бывало, эти сумочки им приносили "щипачи" - те асоциальные элементы, деятельность которых дальше воровства сумок не распространялась. Паспорт и ключи им были не нужны. Только наличка.

А дальше — дело техники.

Жили в СССР чаще всего по прописке. Снять жилье было проблематично. Хоть и можно. В "хрущобах" никаких консьержей, само собой, не было. Да и в других домах их — по пальцам пересчитать. Наловчившиеся домушники по-быстрому, пока замки еще не поменяны, заявлялись домой — чаще всего днем, и выносили, что придется.

Совету "хранить деньги в сберегательной кассе", который давал герой всем известного культового фильма, следовали не все. Кое-кто просто боялся класть деньги "на книжку". В постельном белье-то оно всяко надежнее будет! Или в книгах, например. Или за репродукцией Шишкина "Утро в сосновом лесу", висящей на стене. Можно еще под матрасом.

Другие же граждане, боясь обесценивания денег, предпочитали их и вовсе не копить, а вкладывать в дорогие вещи: драгоценности, магнитофоны, телевизоры... И, конечно же, все это добро тоже было желанной целью домушников!

Ключ под ковриком — везение! А паспорт и ключи в ворованной сумочке — это же прямо джекпот! Еще получше кошелька, набитого червонцами! Сразу видишь адрес "клиента". И под ковриками рыскать не надо, рискуя попасться на глаза бдительным соседкам. Едешь, смотришь, трешься у дома, будто невзначай, и выясняешь, когда никого нет.

Посему я сам давно уяснил и всем всегда говорил: "Не носите паспорт вместе с ключами! А если что — моментально меняйте замки!".

Понимали это не все. Даже в отделе многие мужики надо мной угорали. Угорать перестали только тогда, когда домушники обчистили хату нашего лейтенанта Дорохина. Тогда уж додумались хотя бы одно класть в сумку, а другое — в карман.

Мама Дорохина в тот злополучный день решила съездить на рынок - закупиться провизией. И пока она, болтая то с одной, то с другой продавщицей, неспешно двигалась между рядами, у нее один из "щипачей" мигом увел сумочку. С паспортом, ключами и, разумеется, деньгами...

Жила Глафира Павловна вдвоем с сыном. Мужа у нее не было. А сам Дорохин в те дни был в отпуске и грел телеса в Сочи со своей девушкой. Вот и пришлось Глафире Павловне топать домой пешком, подниматься к соседу-слесарю и в счет будущих "два пол-литра и два сырка" просить вскрыть дверь. А еще через пару недель, когда женщина, плюнувшая на замену ключей, уже и думать забыла о происшедшем, к Дорохиным наведались...

Случалось подобное, разумеется, не только в Москве. И не только в семидесятых-восьмидесятых.

Помню, еще в самом начале пятидесятых мама моя, окончившая техникум и ждущая папу из армии, получила распределение в Щербаков (ныне — Рыбинск), на завод дорожных машин Министерства строительного и дорожного машиностроения.

И в первый же вечер, когда мама с соседками — такими же, как и она, молоденькими выпускницами, пошла прогуляться по центру города, она сразу заметила что-то не то. Прохожие — и стар, и млад — единодушно старались идти всенепременно поближе к проезжей части. А вот кустов и деревьев отчаянно сторонились.

— Что такое? — удивленно спросила мама у своей соседки, бойкой Людочки. — Люд, что происходит?

Ерунда какая-то.

— Не знаешь, что ль? — тут же отозвалась Люда и, обернувшись, опасливо подтянула сумочку к себе поближе. — В кусты тянут. И грабят. Пацаны у нас с кастетами и финками ходят. А девчонки — просто сторонятся. И ты лучше давай, сюда поближе, Зин, к нам с Милкой. Целее будешь.

Но то Рыбинск... То есть Щербаков...

А тут Москва... Тут размах может быть еще больше...

Я долго ворочался в ту ночь. Морфей никак не хотел брать меня в свои объятия. Остальные пацаны уже наболтались и уснули перед завтрашней строевой. А я не мог...

И что-то мне подсказывало, что сегодняшнее нападение на мою девушку - не просто какой-то единичный случай...