Суворовец. Том 2

Глава 1

Прием-обманка. Вскинуть руку, якобы, что волосы пригладить. А потом садануть по "тыкве" развесившего уши оппонента. Даже так, чтобы сразу в отключку его отправить. И надолго.

Нечего у гопника "приглаживать". Башка у него — лысая. Наголо бритая. Даже фонарь отражается.

Я этот подлый приемчик хорошо знал. Видел его... не так давно. Точно так же, скалясь, поступил один из трех отморозков, с которым я сцепился в одном из московских дворов. В 2014-м. В тот вечер, когда закончилась моя старая жизнь. И началась новая.

Мой приятель "Бондарь", походу, так и не понял, что влип. Не усек мальчишка, что схватка с гопниками — это тебе не морской бой с одноклассником на скучном уроке. И не возня дворовой пацанвы "до первой крови". И даже не стычка "стенка на стенку", когда толпа с одного двора идет "мочить" толпу со двора соседнего.

Было у нас такое, во дворах на "Юго-Западной". И не раз. Так, больше ради забавы. Когда совсем скучно было. Поцапается какой-нибудь Васька с улицы Погодина с Петькой c проспекта Вернадского, расскажет "своим" — и вот уже пацаны, вооружившись дрынами, идут "мочить" соперника и восстанавливать справедливость. Те, в свою очередь, тоже не лыком были шиты и своими дрынами запасались. Ждали нас, как говорится, уже во всеоружии.

Эти бои гладиаторов, как правило, ничем не заканчивались. Разве что разбитыми носами и парой ничего не значащих ссадин. Даже мамам и бабушкам не над чем было поохать. Так, поорали пацаны: "Ты козел!" — "Нет! Ты козел!", поваляли друг друга в траве или снегу, и, выпустив пар, вернулись "на базу" — жарить картофан и сосиски за гаражами. А дрыны — так, для порядка.

Бывало, что сторона соперников и вовсе на стычку не приходила. Тогда мы, победоносно гудя и называя соперников "ссыкунами", просто возвращались домой. Через пару дней, однако, все забывалось, и мы с теми самыми "ссыкунами" запросто ходили вместе в одну школку.

А потом мы взрослели. И драться уже особо-то и не хотелось. Вместе с появлением первой щетины менялись и интересы. Не до драк становилось.

Когда тебе семнадцать, уже не кулаки чесать хочется. А целоваться с Петровой из десятого "Б". Ну или хотя бы на раме своего велика с заклеенной камерой ее прокатить, уткнувшись носом в худенькое плечико и волосы, пахнущие "Яичным" шампунем. Как повезет.

То все игрища. А здесь другое совсем.

От этих упырей можно и "перо" в бок получить — что за здрасте!

Не сдюжит "Бондарь". Молодой еще. Я сразу это понял. Не успеет вовремя среагировать на нападение!

Надо помочь!

Я мигом развернулся.

И вовремя!

Не успел кулак гопника с разбитыми костяшками опуститься на белобрысую голову "Бондаря", как я сильно хлестанул пряжкой своего суворовского ремня. Прямо по костяшкам!

— А-а-а!

Коренастый взвыл и отпрыгнул в сторону, зажав второй рукой израненный кулак и громко матерясь! Таких вывертов я, кажись, даже от матерых авторитетов не слышал!

Ну все! Началось...

— Мочи вояк! — крикнул первый гопник, самый длинный из всех, и прыгнул на Миху.

Но мелкий "Пи-пополам" неожиданно ловко увернулся. Молча, как и я, сдернул с себя ремень и ловко хлестнул по морде третьего гопника. Сильно, жестко, наотмашь. А потом сделал подкат длинному. Да так мастерски, что любой чемпион по борьбе, наверное, позавидовал бы.

Длинный, поскользнувшись на гладкой протоптанной дорожке в своих уродских кедах, сложился пополам, точно книжка, и рухнул наземь. Прямо мордой в скользкий поребрик. Я даже услышал, как что-то приятно хрустнуло.

Во дает "Пи-пополам"! Вот тебе и школота! Правду говорят: не суди по внешности!

Тут и "Бондарь" подтянулся. Тоже живенько ремень сдернул и на руку намотал. Встал сзади меня. Спина к спине.

— Не подходи, падла! — крикнул он срывающимся юношеским голосом, махая ремнем. — Урою!

Гопники, не ожидавшие отпора, малость опешили. Коренастый, злобно зыркая, потирал кулак, на котором уже проступил хороший такой след от пряжки моего ремня. А третий, низкорослый, с несуразно большой и круглой головой, походящей на тыкву, и вовсе растерялся. Только стоял да зюзями хлопал.

Видать, в "духах" у этих двоих ходит. Без "главного" ничего не может сделать.

Кстати, о "главном".

Длинный гопник, который, судя по всему, был у этого сброда "старшим", помотал головой и встал на карачки, выплевывая зубы. Снег окрасился красным. Я с отвращением увидел залитую кровью морду с маленькими, презрительными глазками...

Что-то в них было знакомое...

— Слышь, пацаны! — заговорил кто-то сзади... — Ну хорош, хорош... погорячились...

Я, стоявший спиной к "Бондарю", не видел говорившего. Но по голосу понял, что это — второй, коренастый. Я почувствовал, как Илюха еще крепче прижался ко мне спиной.

Голос приближался. Становился все громче.

Чуйка...

Снова сработала чуйка! Ощущение предстоящей опасности. Что-то сейчас будет!

И только я успел толкнуть "Бондаря" в сторону, как увидел справа от себя взмах руки с ножом.

Так я и думал. Успел коренастый "перо" достать, пока не опытному в настоящих драках Илюхе зубы заговаривал.

Все случилось за пару секунд. Но эти секунды показались мне вечностью. Будто все происходило в какой-то замедленной съемке.

Я крутанул руку гопника, перехватил покрепче, жестко выкрутил за спину и повалил его на землю. А сам насел сверху.

— А-а-а! — заорал поганец. — Больно, падла! Пусти. А-а-а! Пусти, урод!

— Бросай нож, гнида! — рявкнул я. — Бросай, скот!

Я перехватил руку гопника ниже и стиснул мертвой хваткой прямо возле запястья. А коленом уперся ему в поясницу, твердо прижав к земле. Пусть попробует дернуться!

Вереща от боли и суча ногами, утырок выпустил нож. Я мигом схватил его и отбросил как можно дальше. Чтоб с собаками не нашли. И не удержался, конечно, чтобы не ткнуть гопника носом в землю. Так, для порядка.

Внезапно раздался свисток.

— Атас! — раздалось откуда то сбоку. — Мильтоны!

Это подал голос третий, самый низкорослый из всех, с несуразно крупной башкой, похожей на тыкву.

Длинный поднялся наконец, оставив на снегу память о встрече с детдомовцем Михой— кровавое пятно. Едва заметном махнул рукой остальным. И троица в кедах и широченных штанах ломанулась сквозь кусты куда-то во дворы.

Илюха "Бондарь", перед глазами которого после несостоявшегося нападения, кажется, пронеслась вся жизнь, так и стоял, разинув рот. Белый, как снег на тротуаре, на котором так и осталась кровь длинного.

— Бежим! — заорал я. — Пацаны, бегом! "Бондарь", очнись! Двигай булками, если в участок не хочешь! Миха! Живо!

"Бондарь" встрепенулся. Миха тоже. Гурьбой, не останавливаясь, мы понеслись в сторону училища.

***

— Так значит, говорите, вице-сержант Рогозин, на вас напали?

— Так точно, товарищ майор!

Мы с Михой и Илюхой стояли навытяжку в кабинете взводного — майора Курского. Сегодня он был дежурным по училищу.

Выглядел я — так себе. На щеке кровоточила ссадина. Губа была разбита. Саданул мне таки локтем второй руки тот урод коренастый, когда я его наземь повалил. У Илюхи нос распух — споткнулся, пока мы в училище бежали, и носом землю пропахал. У Михи была рассечена бровь.

Фигня. До свадьбы заживет. Синяки да ссадины — дело плевое. До Суворовского и недели не проходило, чтоб я где-нибудь себя не покоцал. Привык уже.

Тут, кажись, назрела проблемка посерьезнее — как объяснить начальству происшедшее. В пылу драки я как-то и забыл совсем, что здесь я — не майор полиции Рогозин. А первокурсник, которому получить наряд вне очереди — как нефиг делать! И хорошо, если только наряд.

Скрыть драку с гопниками от начальства училища нам с приятелями не удалось. Курский, как назло, "пас" возвращающихся из увала суворовцев прямо у КПП — рядом с дежурившим там суворовцем. Следил, чтобы дежурный никому "по дружбе" не помог скрыть опоздание и не поставил "без пяти". А посему кое-кто из суворовцев, привыкших возвращаться из увала в "нуль одну", уже схватил себе залет.

Мы с пацанами, мокрые, взмыленные, все в снегу, нарисовались у КПП на целых пятнадцать минут позже положенного времени. Дежурный — Сеня Королев из четвертого взвода — завидев нас, выпучил глаза, еле заметно развел руками и дернул головой в сторону Курского. Весь его вид говорил: "Ну вы, блин, даете, пацаны... Еще б к ротному в таком виде явились!"

И сейчас мы, само собой, готовились получать на орехи.

Майор Курский пристально смотрел на нас, постукивая карандашом по столу.

— И кто же напал на вас, вице-сержант Рогозин? — спросил он, сканируя взглядом всех поочередно.

— Рогозин тут ни при чем! — не дав мне рот раскрыть, торопливо вмешался маленький, но бесстрашный Миха.

Приятель даже вперед дернулся. Будто загородить меня пытался своей тощей грудью.

— Он...

— Он сам ответит! Вы ему не мамка! Вам слова не давали, суворовец Першин! — перебил его Курский и жестко хлопнул по столу ладонью.

Миха будто вжался в пол.

А Курский строго продолжил:

— А если уж Вы, суворовец Першин, позволили себе выступить без разрешения, то будьте любезны усвоить: вице-сержант всегда "причем"! Он отвечает за порядок во взводе! За любую мелочь, любую провинность спросят, прежде всего, с вице-сержанта.

Во-во! Так оно и есть! Что-что, а это я хорошо понимал. Поэтому и не прыгал особо-то от радости, получив лычки, чем очень удивил своих однокашников-суворовцев. Особенно — Тимоху Белкина.

Ешки-матрешки, а как хорошо начинался увал!

Каких-то триста метров мы с приятелями не дошли до училища.

Миха дернул рассеченной бровью и умолк, понуро уставившись в пол.

Вот ведь каков пацан! Ничего не боится! Этакий рыцарь без страха и упрека!

— Изложите суть происшедшего, вице-сержант Рогозин! — вновь обратился ко мне Курский, нервно стуча карандашом по столу.

— Мы с суворовцами Першиным и Бондаревым возвращались из увольнения, товарищ майор! — коротко отрапортовал я. — К нам прицепились гоп... хулиганы. Пришлось защищаться.

Курский недоверчиво посмотрел на меня.

— Хулиганы? Гопники, то бишь? Что хотели?

— Так... закурить, копейки, семечки... — коротко пояснил я. — Ну, обчистить хотели.

— А вы им что сказали? — допытывался майор.

— Мы сказали, что не курим! — подал вдруг голос Илюха "Бондарь".

Он все еще был белым, как мел — не пришел в себя окончательно после того, как впервые в жизни побывал в настоящей уличной драке.

— Я не Вас спрашиваю, Бондарев! — Курский бросил карандаш и снова хлопнул ладонью по столу, да так, что графин с водой, стоящий на столе, подскочил, а крышка, слетев, покатилась по полу.

— Сказали, что не курим! — повторил я за Илюхой. И на всякий случай пихнул локтями обеих приятелей, которые стояли от меня справа и слева. Нечего лезть поперек батьки в пекло. Сам разберусь.

— А они? — продолжил майор допрос.

— Велели вытрясти карманы и деньги отдать! — придумал я на ходу.

В этот момент у меня в мозгу что-то шевельнулось. Снова сработала та самая чуйка, которая не раз и не два спасала мне жизнь во время службы в органах.

Этим уродам в кедах были от нас нужны вовсе не деньги. Хотя и от денег они, конечно, не отказались бы.

Я это почему-то ощущал очень явно. И зуб даю, они нам встретились не случайно. Точнее, не так... Это Миха с "Бондарем" им случайно попались.

А вот меня они явно поджидали... Я был готов поспорить на три воскресных увала, что это было так. Гопари во главе с длинным, которых часть своих зубишек сегодня оставил на ледяном асфальте, не просто так шастали вдоль дороги к училищу ради "копеек-семечек".

Они ждали меня.

— А вы не вытрясли, стало быть, карманы? — Курский снова взял в руки карандаш и откинулся на стуле.

— Нет, товарищ майор! — рубанул я. И быстро добавил, чтобы ускорить "допрос": — Тогда один из них нож достал... Пришлось отбиваться.

Я заметил, как "Бондарь" при упоминании о ноже побелел еще больше.

Майор нахмурился. Встал из-за стола и подошел к нам вплотную.

— И куда же они делись, гопники эти? — недоверчиво спросил Курский, бросая карандаш на стол. — Матерые хулиганы, вооруженные ножом, стало быть, получили от трех суворовцев-первокурсников по мордам, после чего откланялись и тихо-мирно ушли?

— Никак нет, товарищ майор! — отчеканил я и соврал, решив ничего не говорить про "мильтонов": — Там какие-то парни сильные мимо шли... Тоже в форме. Курсанты, кажется. Эти... как их увидели, сразу и разбежались.

— Першин! Бондарев! — отрывисто произнес Курский. — Все было так? Подтверждаете?

— Так точно! — хором отрапортовали друзья. Миха — твердым, уверенным, звонким голосом. Илюха — хрипло и испуганно.

— Кругом! — скомандовал Курский. — Каждому — по два наряда вне очереди!

Уф-ф! Кажется, пронесло!

— За драку, товарищ майор? — снова открыл рот Миха. Вот ведь неймется мелкому! — Так ведь...

— За неподобающий внешний вид! — отчеканил дежурный по училищу. — И за опоздание из увольнения. Третий — за пререкания со взводным — дать?

— Никак нет! — торопливо ответили мы, все втроем.

***

Аккуратно притворив дверь кабинета взводного, я выдохнул.

Два наряда — это, конечно, не два коржика с компотом от милой буфетчицы Леночки.

Но и не конец света.

Могло быть и хуже.

Помню, в мою бытность в училище, так внезапно вернувшуюся, парочку пацанов на вольные хлеба мигом отправили. Даже не стали разбираться, кто виноват и "первый" начал. А пацаны вовсе даже не с гопниками на улице сцепились. А друг другу носы разбили в расположении — из-за какой-то там девчонки, которая обеим сразу понравилась!

Негромко насвистывая, я двинулся по коридору, махнув приятелям. Миха, у которого, по всей видимости, тоже отлегло от сердца, зашагал следом. К нему вернулось обычное настроение.

— Жрать хочется, парни! Прям живот к спине прилип! — пожаловался он. — Я бы сейчас слона съел!

— Да какого слона! — я шутливо смазал приятеля по макушке. — В тебя разве что канарейка поместится. И та наполовину. Да, "Бондарь"?

Илюха, шедший следом, дернул плечом и промолчал. Вид у него был такой, будто он любимого кота похоронил.

— Ну чего ты, "Бондарь"? — я, успокаивая, тронул его за плечо. — Все ж хорошо кончилось!

— Угу... хорошо.... Я, наверное, сегодня спать не смогу... — прошептал Илюха. — Я как вспомню эти морды...

И приятеля натурально передернуло.

— Слушай, "Бондарь"... — вдруг с интересом спросил его Миха. — Неужто ты и впрямь никогда не дрался?

Илюха молчал. А потом нехотя признался:

— Ну... было дело... классе в шестом. Портфелями...

Ха! Теперь ясно, почему "Бондарь" по цвету лица с нашим свежевыбеленным потолком в казарме сравнялся. Не бывал он никогда в настоящих переделках. Так, мутузили школьнички друг дружку на переменах. Слегонца. И все.

Поэтому он и вступил сегодня в перепалку с гопниками, не понимая, что такое "отвечать за базар". Это детдомовца Миху, прошедшего в свои неполные шестнадцать лет огонь, воду и медные трубы, ничем не испугать. Он, наверное, и при встрече с медведем не растеряется.

— Слушай, Илюх! — сказал я серьезно. — Ты запомни на будущее! Не надо с этими упырями первым "бычку" включать. Ты знаешь, как разговаривать с гопниками?

— Ну? — кисло поинтересовался приятель.

— Баранки гну! Максимально нейтрально. А лучше вообще никак. Все, что ты скажешь, будет использовано против тебя.

— Это как? — возмутился приятель.

— Да так! Спросят: "Сколько времени?" Ты такой: "Не знаю, часов нет!". А тебе: "А че так борзо?". И пошло-поехало! Так что зря ты первым на рожон полез... Ну да ладно, проехали...

— Понял... — буркнул "Бондарь". И как бы невзначай спросил меня: — Слушай... Андрюх... А у нее кто-нибудь есть?

— У кого?

— Ну... — Илюха порозовел и едва слышно шепнул: — У Лили!

Ах вон оно что!

Война войной, как говорится, а любовь — по расписанию!

— Будешь тормозить — точно появится! — засмеялся я.

И поторопил обоих приятелей:

— Пошли, мужики! Скоро на ужин строиться!

Глава 2

— Во даете, пацаны!

— Еще бы!

— А Миха-то вообще красавчик, мужики! Никогда бы не подумал, что он против мазурика выстоит!

— Какой мазурик, Тим? С дуба рухнул, что ли? Эти отморозки — те еще быки! Уж я-то знаю! Поверь мне!

— Чего? Да откуда тебе знать, Тимур? Ты всего на минуту меня старше! Хорош взрослого из себя корчить!

— Оттуда и знаю! Не хочешь — не верь!

Тем вечером в расположении никто из нашего взвода долго не мог уснуть. Каждый из суворовцев хотел узнать, что произошло со мной и моими приятелями сегодня вечером, по пути из увала в училище. Да не просто узнать, а в самых мельчайших подробностях.

Я поначалу вообще не хотел ничего никому рассказывать. Планировал ограничиться той же коротенькой легендой, которую скормил в кабинете взводному — майору Курскому. Подошла шпана — попросила закурить — полезла в драку — пришлось защищаться — ну, а дальше прохожие помогли.

Но против толпы, как говорится, не попрешь. Знает один — знает один. Знают два — знают двадцать два. Так моя бабушка, Ефросиния Трофимовна, любит говаривать. Уселись пацаны на кроватях, ноги скрестили, локаторы настроили... Ждут подробностей!

Пришлось рассказывать. По просьбам трудящихся.

И я, с молчаливого одобрения своих приятелей, участвовавших в драке, выложил все. Рассказал, как Миха, не побоявшись, ловко уложил мордой в асфальт и пересчитал зубы самому главному "мазурику". Как Илюха мигом сдернул и намотал на руку ремень, когда понял, что драки не избежать. Сказал, как мы, не сговариваясь, встали спиной к спине, чтобы отбиваться... В общем, выложил все, как было.

Умолчал только о своей догадке. О том, что я теперь был твердо, железобетонно уверен: гопари меня ждали. И не ради копеек-семечек и "закурить не найдется?". Меня хотели разукрасить. Да не просто разукрасить, а серьезно так насовать... А может, и знатно покалечить...

За этими точно не заржавеет. Ни за длинным, ни за шкафом коренастым, ни даже за тыквоголовым коротышкой... Я, матерый опер, сразу определил: эта троица — не просто малолетки, которые от нефиг делать решили щемить школоту... Им что курицу разделать, что человека покромсать — как два пальца...

Но ради чего? На хрена я сдался этим малолетним уркам?

Я бы еще понял, если бы "предъявы" были к майору Рогозину, засадившему в кутузку не один десяток таких "мазуриков".

А кому мог понадобиться суворовец-первокурсник?

— Всего трое мазуриков? Эх, жаль меня там не было! — Тимошка Белкин, который больше всех активничал в обсуждении повестки дня, выслушав рассказ, важно приосанился и напряг тощий бицепс. — Я бы там их только так раскидал...

— Не мазуриков, а урок. Чего бы ты там раскидал, Тим? — насмешливо сказал я, аккуратно ставя шлепки и забираясь на свою привычную койку, под колючее одеяло. — Не смеши мои подштанники! В штаны бы накидал ты с испуга!

— Ха! Как бы не так, Рогозин! Я бы... — Тимошка сел на кровати и, насупившись для солидности, сделал несколько ударов в воздух по воображаемому противнику. — Хоп! Хоп! Хоп! Так его, отморозка!

— Ага... — хмуро отозвался Миха и оглядел в небольшое карманное зеркальце свою чуть попорченную физиономию. — Держи карман шире, Белкин! "Так его..." Ехал бы ты уже в больничку на скорой... с мигалками. А возможно, и деревянный макинтош мы бы тебе уже заказывали... Под очень грустную музыку.

— Ни фига подобного! С чего бы это вдруг макинтош? — не унимался говорливый и взбалмошный близнец. — Я, между прочим, приемы знаю! У нас во дворе один парень был. Так он каратэ занимался! И в ВДВ служил! Вот! И учил нас кое-каким штукам.

— Да ладно! — насмешливо прокомментировал "спич" приятеля "Бондарь".

Он уже потихоньку начал приходить в себя. Может, сам по себе оклемался, а может, оттого, что на ужине навернул целых две порции плова.

— Прохладно, "Бондарь"! — возмутился Тимошка. — Не хочешь — не верь! Я правду говорю! Он такой пацан мощный! Кирпич о голову разбить запросто может! И деревянную доску ногами разбить! Ровнехонько пополам!

Тут близнец внезапно соскочил с кровати и с очень серьезной мордой начал махать ногами воображаемую доску.

— Так! Так! Так! Ой! Ой-ой! Зараза! Больно-то как!

Однокашники зашлись в хохоте. А Тимошка, который, показывая нам свои навыки владения каратэ, саданул случайно мизинцем о тумбочку, вдруг мигом растерял свой боевой запал и уныло плюхнулся обратно на кровать.

— Что ржете, кони? — проговорил близнец, обиженно надувшись.

— Да мы-то ничего! — за всех ответил я, когда пацаны чуть успокоились. — Тим, ты когда в следующий раз надумаешь каратэ заниматься, ты заранее в медпункт сходи. Предупреди, чтобы тебе КАМАЗ гипса привезли. Так, на всякий случай. И койку заранее забей.

И попытался втолковать безбашенному приятелю то, что еще недавно объяснял в коридоре училища "Бондарю", когда мы возвращались в расположение после получения "пистонов" от майора Курского.

— Да не дуйся ты, а послушай! — втолковывал я Белкину, точно неразумному сыну. — Понимаешь, Тим: уличная драка — это тебе не портфелями на переменке махаться. Ты пока ногами машешь — тебе уже раз десять ножом насуют. Или кастетом башку проломят. Поговорку знаешь? "Ножом не бьют, ножом суют!". За мгновение человека насквозь проткнуть можно. Он и "а" сказать не успеет, как его уже прошили.

— Слушай! — озадаченно вклинился в разговор второй близнец. И, нахмурившись, деловито спросил: — А как же тогда драться-то?

— Никак! — резюмировал я. — Лучше всего — никак! Но если начал — то уже идти до конца.

— А если я, к примеру, с девушкой? — снова включился в беседу Тимошка, скрестив на кровати ноги по-турецки, морщась и потирая ушибленный мизинец. — Что же тогда делать?

— Найди себе сначала девушку! — предложил я Белкину, укладываясь на спину и натягивая одеяло до подбородка. — Знаешь, как у меня бабушка говорит? "Надо решать проблемы по мере их поступления". Будет девушка — тогда и думать будешь. Спи давай, Рэмбо в погонах...

— Кто такой Рэмбо? — живо спросил Тимошка.

— Так.. Никто! Прапорщик в пальто! — пресек я дальнейшие расспросы, сообразив, что до выхода кино про Рэмбо еще несколько лет. Поэтому, ясен пень, близнец и ни сном ни духом про него. — Все, отбой, пацаны!

***

История с недавней дракой по пути в училище, как я ни старался, не осталась достоянием только нашего взвода. То ли Сеня Королев, суворовец из четвертого взвода, который в то злосчастное воскресенье был дежурным на КПП, раззвонил по всем углам... То ли другие ребята, которые видели наше с приятелями эпичное появление в дверях, проболтались... То ли наши пацаны не удержались...

Я так и не понял причину утечки информации. Но слухи о происшедшем моментально разнеслись по всему училищу. Суворовское "радио" сработало быстрее сарафанного. Я даже пожалел, что поддался уговорам и все рассказал. Хоть суворовцы и строили из себя вовсю взрослых мужчин, а языками-то трепали еще похлеще бабушек — завсегдатаев скамеечек у подъездов.

К вечеру следующего дня в училище, кажется, не оставалось ни одного, кто бы не знал о нашей схватке с гопниками.

Мы с Илюхой и Михой на время в глазах других "перваков" даже стали кем-то вроде героев. Да и "старшаки" начали поглядывать с уважением. Даже рослый второкурсник Руслан Бакаев, приятель Сани Раменского, который молодняк и вовсе не замечал, вполне доброжелательно начал со мной здороваться в коридорах.

А спустя неделю история о встрече трех суворовцев-первокурсников с уличной шпаной и вовсе обросла массой подробностей, вплоть до самых сказочных и невероятных.

Я в тот день отрабатывал свой "залет" — снова был в наряде по столовой. Хорошо хоть с товарищами по несчастью мне в этот раз повезло. Вместо ненавистного Тополя поставили Сему Бугаева — вполне себе нормального пацана.

Вынося мусор во двор, я услышал, как один первокурсник из другого взвода, лупоглазый и крошечный, взахлеб говорит приятелю:

— Да ты слушай, говорю! Так было дело: этих гопников было человек семь, не меньше!

— Трындишь, Петька! — не поверил товарищу приятель. — Трындишь, как дышишь!

— Да говорю тебе, Никитос! — вращая глазами и размахивая руками, вещал Петька. — Они со спины подошли... и как-ак накинулись!

— Ага! — скептически возразил Никитос, опершись на лопату для снега. — И эти... Рогозин с Бондаревым... и еще одним мелким их ка-ак раскидали! Прямо как в кино американском... ну, где еще ногами машут...

— Говорю тебе, Никитос! — Петька так увлекся рассказом, что аж лопату бросил наземь. — Этот мелкий, говорят, кандидат в мастера спорта. Михой его зовут. А Рогозин один против троих с ножами выступил!

— Лагутин! Курочкин! — строго одернул их идущий мимо офицер. — Вы снег лопатой убираете? Или языками? Живо за лопаты! И нечего училищным инвентарем разбрасываться!

Суворовцы Лагутин с Курочкиным, со вздохом взяв лопаты, принялись чистить огромный слой снега, выпавшего за ночь. Ну а я, вдоволь поржав над выдумкой "перваков", вытряхнул в мусорку ведро, полное картофельных очисток, и вернулся в училище.

Однако, как только я вошел в расположение, мое настроение всего за минуту упало ниже плинтуса.

— Чего приуныли, пацаны? — спросил я.

Пацаны хмуро повернулись.

— Было отчего... — хмуро сказал непривычно серьезный Тимошка Белкин.

И близнец сообщил то, от чего сразу расхотелось весело насвистывать и травить анекдоты:

— "Красотка" наша в больничке...

— "Красотка"? Ирина Петровна наша то бишь? — переспросил я. Я сначала даже и не понял, что случилось что-то серьезное. — А что с ней? Грипп, что ль, цапанула? Немудрено. Щас какая-то зараза по городу ходит. Стало быть, не будет завтра диктанта? Можно не готовиться?

— Да какой грипп, Андрюх? — подал голос Колян, читавший книжку. — Какой к едрени фени диктант? Напали на нее. Сумку вырвали.

Вот это новость! Хуже не придумаешь!

— Во дела! — воскликнул я. — Кто, где?

— Недалеко тут... во дворах! — Колян громко захлопнул книжку. Он даже не читал ее: просто уставился в титульный лист невидящим взглядом. — Трое подошли...

— Трое? — пересохшим от волнения голосом переспросил я.

— Угу! — Колян был чернее тучи. Того и гляди — из окна выпрыгнет.

О-пачки! Приплыли...

Значит, нашу всеми любимую Ирину Петровну, копию молодой Гурченко, грабанули... И тоже недалеко от училища...

И, похоже, те же самые отморозки в кедах, которые еще совсем недавно прессовали меня с Михой и Илюхой.

— Только грабанули? — деловито переспросил я. — А почему она в больничке-то?

— Она сразу сумку не отдала! — подал голос крошечный Миха.

Он попытался было расставить шахматы для игры с "Бондарем". Но потом махнул рукой и убрал доску. Все равно не до того. Не до игр сейчас никому.

Остальные пацаны тоже притихли. "Красотку" любили все, несмотря на то, что спуску она никому из суворовцев не давала.

— Не отдала?

— Угу! — "Бондарь" встал и, скрестив руки, подошел к подоконнику и уставился в окно, на падающий снег. — Вроде как назад тянуть начала... Вот эти уроды ее и ткнули ножиком.... Дебилы, блин! Чтоб их...!

И всегда сдержанный приятель выразился совсем непечатно.

— Ты откуда знаешь, "Бондарь"? Что ножиком ее ткнули? — мигом включил я "опера".

Так. Теперь коротко и ясно. По фактам. А то может статься и так, что опять кучу всего придумали. Как этот Лагутин со своим приятелем...

— Я мусорку выносил! — пояснил "Бондарь". — У Курского из кабинета. А они там с "Синичкой" про это терли.

— А в какой она больнице лежит сейчас? — уточнил я.

— Вроде в "Склифе"! — пожал плечами Илюха.

— Зуб даю! — подал голос Колян. — Это все те же.

И он, не в силах сдерживать злость, схватил карандаш, который лежал рядом с книжкой, сломал его и, беззвучно выругавшись, запустил обломки в мусорку.

Я сел за стол и обхватил голову руками.

Да уж, дела...

***

Я сразу понял, почему Колян был белее снега, валящего за окном. Все пацаны переживали за учительницу, подвергшуюся нападению, но он — особенно. Неравнодушен он когда-то был к нашей "Красотке". С тех самых пор, как к ногам Ирины Петровны в начале сентября случайно упал сделанный им бумажный самолетик.

Да что там — неравнодушен... Втрескался в юную преподшу наш "Ромео" Антонов по уши. Я даже пару раз видел, как он на клочке бумаги во время "сампо" рисовал ручкой сердце, пронзенное стрелой, а внутри — буквы: "И. К". Только дурак не понял бы, что "И.К." в случае Коляна может означать только одно: "Ирина Красовская".

К юной красотке, только-только окончившей пединститут, неровно дышали почти все суворовцы — и "перваки", и "старшаки". Но не каждый, разумеется, влюблялся по уши.

Шила, как говорится, в мешке не утаишь. Тайное мигом стало явным. Пацаны, как узнали о Колькиной влюбленности, конечно же, подняли однокашника на смех. Ну не хохма разве? Шестнадцатилетний пацан влюбился в... аж двадцати трехлетнюю "старуху"?

Колян даже, помнится, как-то письмо ей написал... С признанием, разумеется.

— Зырь, мужики! — влетел как-то в бытовку Тимур Белкин.

Там были только мы с Михой и Егором. Как раз заканчивали подшиваться и убирали иголки с нитками на место. Оставалось только форму почистить, и можно идти на построение, не боясь огрести замечание за неаккуратный внешний вид.

Близнец кинул на кровать листок, исписанный аккуратным почерком, и победоносно посмотрел на нас.

— Читайте! Вот умора, правда?

Однако бурной реакции, как ни странно, не последовало.

Честный и порядочный Миха, который был рядышком, взял брошенный листок и, глянув мельком, отдал обратно Белкину.

— "Дорогая Ирина! Не сочтите, пожалуйста, мое письмо какой-то неуместной шуткой..." Ну и на фига нам это читать? У нас во взводе Ирин нету... Не нам и не тебе написано. Нехорошо чужие письма читать. Не учили тебя разве, Белкин?

— А я че? — скуксился не ожидавший такой реакции Тимур. — Я ничего... Ну так, для смеха.

Ходить бы Антонову до конца дней в училище любителем "дам постарше". Но ему свезло. Выручил безумного влюбленного наш тогдашний вице-сержант, Егор по прозвищу "Батя". Мудрый и взрослый, не по годам.

"Батя" молча подошел к любопытному Белкину и размеренно сказал:

— Значит, так, любитель чужих писем! Для смеха ты кнопку на стул можешь своему братцу подложить. А эту записочку ты сейчас вернешь на базу — туда, откуда взял. Понял? И ржать нечего. Пусть Колян хоть письма ей пишет, хоть под окнами стоит, хоть предложение делает. Не твои это заботы. Ты и сам по Красовской слюни пускаешь. И не только ты. Так что нечего ржать. Усек?

— Усек! — пробормотал Тимур. Не осмелился перечить вице-сержанту. Только пробурчал для вида: — Че так резко-то?

— Вот и славно! — довольно сказал Егор и, напевая себе под нос, стал чистить форму.

***

— Слушай, Колян! — отвел я в сторонку приятеля, когда мы всем взводом вышли чистить снег. — А ты откуда знаешь, что это те же самые утырки? Ну, которые нас с Михой и "Бондарем" стопанули?

Снегопад в Москве шел уже несколько дней подряд. За ночь снега навалило знатно. Как говорили синоптики, уже выпала "месячная норма осадков". Разгребать последствия выгнали как раз наш взвод.

Антонов пожевал губами и мрачно отвернулся. А потом сказал, будто нехотя:

— Ну... чувствую я так. Понимаешь, Андрюх? Чувствую, что это те же. Не знаю, как объяснить.

Был бы я на самом деле шестнадцатилетним, наверное, решил бы, что приятель бредит. Или совсем кукухой поехал на почве неразделенной любви. Такое часто в пубертате бывает.

Но я был опером, справившим сорокет. И знал, что в жизни бывает все. И чуйка бывает не только у оперов. К словам безумного влюбленного тоже порой не мешает прислушаться.

— Понимаю, — коротко ответил я. Без всякого стеба. — Ну допустим, что это те же. А ты куда намылился-то, Колян?

Спросил я больше для порядка. На мякине меня не проведешь. Я сразу понял, чего Колян на забор пялится.

— Слушай... — взмолился приятель. — Андрюх! Будь другом! Помоги, а! Ну позарез мне в город надо!

— Куда? — коротко спросил я. — В "Склиф?

Колян потупился.

— Прикроешь?

— Нет! — жестко ответил я. — Не прикрою. Как раз потому, что я тебе друг. И не хочу, чтоб тебя в школу обратно из училища отправили. Ты ей все равно ничем не поможешь. Лучше, как снег закончим грести, зубри деепричастия. И то больше толку будет. Сделаешь приятное своей ненаглядной, когда диктант нормально напишешь.

Колян открыл было рот, чтобы поспорить. Но понял, что ничего не выйдет. Взял покорно лопату и продолжил работу.

А я вдруг кое-что вспомнил!

Глава 3

Шрам.

Шрам на обветренной морде. Красный, рваный, уродливый.

В прошлый раз я его и не заметил как-то. Обратил только на хищные, злые глазенки длинного гопника, который в той компашке шпаны явно считался "основным". А сейчас вспомнил. Этот шрам начинался с середины лба, рассекал бровь и заканчивался у самой губы длинного.

Я вспомнил, кем был этот не по погоде одетый гопник лет восемнадцати. И был уверен, что не ошибся. Еще во время стычки на холодной заснеженной улице по дороге в училище мне эта морда со звериной ухмылкой показалась знакомой. Просто он был моложе... Лет на двадцать. Но все с тем же шрамом, презрительным взглядом и хищным оскалом. Про таких людей (точнее, нелюдей) моя бабуля говорила, что они гнилые от рождения.

"Ризотто".

Один из криминальных авторитетов, известных в лихих девяностых. Главарь местной ОПГ, которая орудовала в Москве. Организованной преступной группировки то бишь. Поначалу даже не ОПГ. Так, ОПГ-шечки. Собирал "Ризотто" таких же отморозков, как сам, и шел на дело.

Вырос "Ризотто" на юге Москвы: то ли на Шипиловской, то ли где-то рядом. Там, кажется, он и начал сколачивать свою банду — из местной гопоты.

Сначала его дворовая ОПГ-шечка совсем мелочевкой занималась. Так, у школьника, которого мама в магазин послала, мелочь отобрать. Да пригрозить, само собой, чтобы дома не смел жаловаться. Подвыпившего работягу, заснувшего на лавке у пивной, обчистить... С мажора какого, идущего домой по пустынной улице, куртку снять...

Дальше — больше. Сфера деятельности расширялась. Таксиста грабануть, избить и оставить на улице, угнав машину. У тетки-бухгалтера сумку с зарплатой, полученной на всю контору, вырвать да по башке дать, чтоб не запомнила. Это все "шипиловские".

Отморозки росли. Росли и их аппетиты. Росла и серьезность совершаемых им преступлений. Они давно уж перестали совершаться только на Шипиловской улице и в ее окрестностях. Вышли далеко за пределы.

А уж потом... А потом, в девяностых, "Ризотто" и вовсе начал работать по-крупному.

Имя этого авторитета я напрочь забыл. Оно и неудивительно: сколько лет минуло с тех пор, как мы его взяли! Фамилию, ясен пень, я тоже не помнил. А вот погоняло, то есть кликуху, не забыл. Оно и неудивительно! Уж больно чудная она была. "Ризотто" — это не какой-нибудь там "Мутный", "Рыжий", "Качок" или "Кулак".

Я даже не знал, что означает это прозвище — "Ризотто". Понял только, что что-то по-итальянски. Ну, Чиполино там, аллегро, фортепиано... И "Ризотто" туда же. Я, капитан милиции, ни разу в жизни не бывавший в Италии, и пиццу-то никогда не пробовал. А уж ризотто — тем более.

Паста — да, в моем меню была ежедневно. И в меню сослуживцев. Макароны то бишь. На растительном масле. Дешево и сердито.

Вот таким я был "итальянцем".

Да, если по честноку, почти все такими были...

Дни летели, время шло... И спустя лет пятнадцать обычные гопники с юга столицы превратились в одну из крупнейших криминальных группировок в Москве. Лучше и не представлять себе, на что теперь был способен "Ризотто". Убивали, грабили... ну и так, в свободное время крышевали наперсточников, тех, которые промышляли у магазинов "Польская мода", "Лейпциг", "Электроника"... В девяностые на игре в наперстках можно было нехило так подняться.

А еще члены из банды "Ризотто" уже на потоке вымогали деньги у водителей, которые "бомбили" у метро "Каширская". Потом, кажись, и заправки под себя подмяли... Почти никто уже и не помнил, откуда взялся "Ризотто", и откуда у него на морде этот шрам. Но знали про него все. Поговаривали,

А взяли мы "Ризотто" случайно — среди вещей арестованного "Фигуриста", то бишь Дени Королькова, была записная книжка с очень нужными нам адресами и телефончиками, в том числе и — мобильными. Нашли при обыске его жилища на Кутузовском.

Вот так вот просто открылся ларчик, который мы не могли открыть несколько лет...

К тому времени в группировке "Ризотто" дела шли уже не очень хорошо. Ее авторитет ослаб. Большая часть лидеров которой пала жертвами внутренних разборок. Да и сам "Ризотто" уже, что называется, сидел на "очке". Боялся подставы от своих же. Из тех, с кем он, будучи еще ПТУ-шником, щемил малолеток и ходил на гоп-стоп, никого уже в живых не осталось.

И "Ризотто" боялся. Боялся не столько тюрьмы, сколько мести других членов группировки. Постоянно переезжал туда-сюда, не жил больше недели в одном месте, имел несколько поддельных паспортов. Вроде бы он даже пытался внешность изменить, нося парики и неуклюже замазывая шрам на лице.

Но, как говорится, сколько веревочке ни виться... Вместе с авторитетом взяли и еще кое-каких оставшихся подельников. Так и закончила свое существование та самая местная ОПГ-шечка с Шипиловской улицы, во главе которой стоял "человек со шрамом".

"Ризотто" получил огромный срок и на свободу вышел, когда уже грянул тот самый финансовый мировой... Я о нем вспомнил, только когда увидел репортаж по телеку.

Что стало с бывшим "братком" из девяностых дальше, не знаю. Одни мужики в отделе поговаривали, что "Ризотто" исполнил давнюю мечту: сразу, как стало можно, рванул на Сицилию и дожил там остаток дней, поедая то самое итальянское блюдо, именем которого он сам когда-то назвался. Другие доказывали, что "Ризотто" и в Италии вернулся к прежнему роду деятельности. Сколотил, мол, и там какую-то мафию.

Я же предполагал, что гопника с Шипиловской, взявшего себе когда-то странную кличку, просто мочканули в Москве по-тихому. Может, "измайловские", может, "солнцевские"... А может, и "медведковские"... Много тогда развелось группировок. И ни до какой Италии "Ризотто" так и не добрался. По мне, так итальянским мафиози авторитет из далекой России нужен был, как козе баян.

Ну да фиг его знает...

Но сейчас никаким "Ризотто" и не пахло. Не пахло даже фетучини. Была компания юных гопников, которая нежданно-негаданно "встретила" нас с Илюхой и Михой по пути из увала.

***

— Ну ты будешь ходить, нет, Андрюх?

Мы с ним играли в шахматы в комнате досуга.

— А? — встрепенулся я. — Чего?

— Твой ход, говорю! — нетерпеливо сказал Миха, указывая глазами на шахматную доску. — Спишь, что ли? Отбой еще не скоро вроде.

— Ну... я тогда так! — я взялся за фигуру и сделал ход.

— Отлично! — обрадовался Миха, так и не догадавшись что я специально даю ему фору, чтобы побыстрее слить игру и вернуться к своим размышлениям. — Спасибо за ферзя, Андрюх!

— Всегда пожалуйста! — вяло ответил я, снова нарочито поддаваясь. — Все для Вас...

Радостный Миха поставил мне мат.

— Ну что, Андрюх? — бодро потер он руки. — Давай, отыгрывайся! А то нечестно получается...

— Не хочу, Мих! — сказал я правду. — Настроения нет. Да я не в обиде. Выиграл и выиграл... Ты здоровски играешь, спору нет.

Приятель нахмурился. Поставил добытого ферзя на место и внимательно посмотрел на меня.

— Ты все о них думаешь? — спросил он без обиняков. — Ну, о тех отморозках?

Я кивнул, понимая, что изворачиваться бессмысленно. Все равно догадается.

Мы с Михой уже научились понимать друг друга с полуслова. С ним всегда было легко, просто и понятно. Не нужно было притворяться. А еще я знал, что справедливому, храброму и честному "Пи-пополам" всегда можно доверять.

— Расскажешь? — предложил друг, расставляя фигуры на шахматной доске.

Я с сомнением посмотрел на него.

Я знал, что приятель меня никогда не подведет. И не выдаст. Только как я ему расскажу обо всем? Детдомовец, смело кинувшийся на гопника в два раза больше себя, и знать не знает, что перед ним — не шестнадцатилетний первокурсник, а майор Рогозин.

Ну и пусть не знает. Скажу, как есть.

— Давай, давай! — поторопил меня Миха и глянул на часы. — Как раз до ужина есть еще маленько времени. Ты ж сам мне как-то говорил: высказанная беда — уже полбеды!

— Было дело! — согласился я. И не удержался, чтобы не поддеть приятеля: — Склероз тебе пока не грозит!

— А то! — бодро продолжал Миха, ничуть не обидевшись на шутку. — А от себя добавлю: одна голова хорошо, а две...

— А в две больше плова поместится! — вздохнул я. — Ладно, Мих, слушай! Все равно не отвяжешься... Пойдем выйдем!

И рассказал приятелю, что знаю. Не все, конечно. Ограничился лишь тем, что я якобы где-то видел в городе, как "Ризотто" щемил кого-то из школоты, а теперь вспомнил его.

— Вот я и думаю! — высказал я свое предположение. — Если эта шайка ошивается в основном где-то на юге города, как их занесло на "Бабушкинскую"? Да еще аккурат в то время, когда мы из увала возвращались?

— Хм! — Миха взволнованно встал и заходил туда-сюда по коридору. — А ведь и правда! Ехать через весь город, чтобы мелочь у суворовцев пострелять! Странно это как-то...

— И заметь! — с жаром воскликнул я. — Мы не единственные, кто из увала возвращались. Одни из последних, но не единственные. Впереди нас куча народу в шинелях прошла! А тормознули они именно нас.

— Тогда, получается, они нас не обчистить хотели вовсе? — нахмурился детдомовец.

— В точку! — хлопнул я по подоконнику, возле которого мы с приятелем притулились, чтобы поговорить.

— А на фига мы им сдались? — удивился Миха. — Терок ни у кого из нас вроде с ними не было. Да я и вообще в этом районе до поступления в Суворовское ни разу не бывал. Детдом, где я вырос, вообще в Марьино находится. Илюха и подавно с гопотой дела никогда не имел. Он, походу, вообще никогда не дрался...

— В том-то и дело! — я решил раскрыть наконец карты. — Что, кажись, не "мы" им сдались. А я...

Миха удивленно поднял брови.

— Ты? А тебя-то что с этими утырками связывает? — удивление друга с каждой минутой росло все больше. — А ну колись! Рассказывай все!

— Слушай! — ловко съехал я с темы. — Вот как раз чтобы рассказать "все", мне кое-что надо выяснить. Ты часом за Тополем в последнее время ничего не замечал?

Михины брови еще больше поползли вверх — прямо к рыжей шевелюре.

— Тополь... Тополь, Тополь... А, погоди! Это чудак такой? На букву "м"? Ну, с которым ты в сентябре как-то поцапался, да в столовой? Ну, когда он еще ко мне, — тут лицо приятеля от смущения стало пунцовым, — прицепился? По мне, так он крайне неприятный тип. Такие, как у нас в детдоме говорили, не тонут.

— Да, да, — торопливо кивнул я. — Он самый. Макар Тополь.

И, видя, что приятелю неловко, быстро спросил:

— Ты за ним ничего в последнее время не замечал?

— Тополь, Тополь... — Миха наморщил нос... — А чего там замечать? Он же не барышня, чтобы я им интересовался! Ну, в наряды ходит, на уроки там... Вот и все. Знаю только, что свои его не особо жалуют. Не любят у нас, когда молодняк обижают. Но и в обиду не дают.

— Я не об этом! — перебил я приятеля. — Это я и сам знаю. Ты же полы у КПП мыл в ту субботу? В наряде?

— Ага! — подтвердил Миха. — Было дело! Раз десять мыл, если не больше! Заколебался уже с ведром туда-сюда бегать! Столько грязи наносили своими "сорок пятыми"... А на первом этаже еще сортир не работал. Так я с этим ведром по лестнице...

— Да погоди ты! — перебил я приятеля. — Ничего такого особенного не замечал? Ну, может базарил Тополь с кем о чем-то странном?

Миха задумался, барабаня по подоконнику тонкими пальцами.

— Базарил... Да не, не припомню... С Бугаевым о чем-то тер. Потом девчонке какой-то глазки строил... А, Люде! Да, точно, Люде! Она к Сене Королеву приходила. Только, как ты понимаешь, Люде этот Тополь на фиг не сдался... Они с Сеней еще со школы встречаются.

— Значит, ничего? — переспросил я.

Если приятель увлекся рассказом о чужих школьных любовях, значит, и впрямь ничего интересного на КПП не произошло.

А посему моя догадка оставалась только догадкой. И не более. А догадку, как известно, к делу не пришьешь.

Миха сделал еще несколько тщетных усилий что-либо вспомнить. Но потом был вынужден признать поражение.

— Вроде нет... — сдался он. И виновато посмотрел на меня. — Андрюх, ну я честно... Если бы я помнил, я бы обязательно сказал!

— Ладно! — я ободряюще хлопнул приятеля по плечу. — Нет так нет. На нет и суда нет. Пошли!

***

Спал я в ту ночь снова беспокойно.

Сначала мне снился "Ризотто". Только не тот гопник, которого мы с приятелями встретили в то злополучное воскресенье. А уже совсем взрослый "Ризотто". Криминальный авторитет. С перстнями на заскорузлых татуированных пальцах и с мобилой в руках, размером с кирпич.

— Училка-то пустая была... — зло сказал "Ризотто" и недобро ухмыльнулся, отчего его физиономия, обезображенная шрамом, стала еще более отвратительной.

А потом добавил:

— Зря только засветились... шороху навели.

И что было силы швырнул в меня мобилу.

Я автоматом увернулся и крикнул:

— Совсем сдурел, что ль?

А ну как сейчас с ножом кинется!

— Андрюх! — прошептал вдруг "Ризотто" уже совсем по-другому. — Андрюх, очнись!

Я разлепил мутные ото сна глаза. Надо мной нависла обеспокоенная физиономия Михи.

— Ты чего? — встревоженно спросил он. — По подушке мечешься, кричишь! Чуть всех не перебудил!

Я потряс головой, прогоняя остатки видения из лихих девяностых.

— Так, ничего. Кошмар приснился. А ты чего? Чего не спишь? Я тебя, что ль, разбудил?

Миха аккуратно присел рядом, на краешек моей кровати. Оглянулся, не слушает ли кто из пацанов, и тихонько шепнул.

— Андрюх! Я вспомнил!

— Чего ты вспомнил? — зевнув, спросил я. — Вспомнил, который сейчас час и что спать пора?

— Да не! — нетерпеливо перебил меня приятель. — Я вспомнил, что в субботу на КПП было! Ну, когда я полы мыл!

Вот это новость посередь ночи!

— Да ну! — я еще раз широко зевнул и, опершись на локоть на подушке, уставился на приятеля. — Валяй, жги! Только шепотом! Всем вокруг знать про это необязательно!

Миха наклонился и прошептал:

— К нему этот приходил... ну, третий...

— Какой третий? — не понял я спросонья. — Чтобы выпить? Мих, может, это ты бредишь, а не я?

— Да третий, который был с ними! — взволнованно шептал приятель. — Ну, мелкий такой... Чуть повыше меня. На тыкву похож! Да очнись ты! Я правду говорю, что он это...

Вот это новость!

А пазл-то, кажется, начал собираться!

Тимоха Белкин, зевнув, перевернулся и открыл глаза.

— Пацаны! — удивленно сказал он, зевая еще шире и уставившись на нас. — А вы о чем трете-то?

Я решительно встал и надел холодные шлепки.

— Ничего! Физику повторяем. "Тело, впернутое в воду"... Спи, короче.

И обратился к Михе:

— Пойдем в умывальник!

***

— Так! — нахмурился я. — Давай по порядку! Значит, "Тыква" на КПП к Тополю приходил? И они знакомы?

— Ага! — с готовностью подтвердил Миха. — Только я его не видел.

— Это как это? Приходил, но ты не видел?

— Я голос слышал только! — пояснил приятель, обхватив руками свою тощую грудь в майке. В умывальнике было зверски холодно. — Полы рядом тер, за стенкой. А они у КПП трепались.

— Так, так! — я напрягся, будто ищейка, почуявшая след. — И о чем же?

— Какие-то предъявы ему кидали! — наморщив лоб, вспоминал Миха. — Вроде как за ним должок имеется... И если не отдаст, то ему не поздоровится... А еще — что "мильтоны" невовремя нарисовались! Представляешь, Андрюх! До меня только сейчас дошло, чей это голос был! Вот же гнида этот Тополь!

О-пачки! Так вот, оказывается, почему гопники с юга Москвы внезапно нарисовались аж на "Бабушкинской"! И вот почему они, постукивая кедами и терпеливо морозя себе выступающие части тела, ждали именно нас...

Точнее, меня!

А у нас тут самая что ни на есть "заказуха"!

— Стало быть, история только начинается... — протянул я. — И Тополь тут, оказывается, при делах!

— Вот гнида! — зло вставил Миха.

— А я так и думал! — хлопнул я ладонью по холодному подоконнику. — Уж больно рожа у Тополя была довольная, когда мы в училище разукрашенными пришли. Помнишь? На ужине так лыбился, как будто ему внеочередной увал выписали. А я-то думал, что он просто рад, что мы "пистоны" за опоздание из увала получили...

— У нас бы за такое в детдоме мигом "темную" сделали! — категорически заявил Миха и снова зябко поежился.

— Ладно! — решил я. Мне тоже уже было отнюдь не жарко. — Пойдем подушку мять. А то околеем тут!

— Погоди, Андрюх! — попросил приятель, когда я уже был у выхода. — Я вспомнил! "Тыква" еще кое-что говорил...

Глава 4

Я замер. А потом развернулся.

— Чего? — почти крикнул я от нетерпения. — А ну давай вываливай!

Может, сейчас будет еще зацепочка? И я сумею наконец распутать этот злосчастный клубок догадок и противоречий?

— Ну... как бы... — Миха замялся. — Вроде как этот "Тыква" сказал Тополю, что училка "пустая" была. Ничего в карманах у неё не было. С наездом так говорил...

— И все? — живо спросил я.

Сердце сумасшедше заколотилось. Чуйка подсказывала — я на верном пути! Еще чуть-чуть...

Я взволнованно заходил по умывальнику. Несмотря на то, что там был дубак, внутри у меня все похолодело.

— Не... — Миха нахмурился, вспоминая. — А! Точняк, Андрюха! Еще "Тыква" сказал, что зря засветились...

— Засветились? — переспросил я пересохшим от волнения голосом. — А ты ничего не путаешь, Мих?

В голове всплыл недавний сон, который был так бесцеремонно прерван приятелем.

— Зря только засветились... — сверкая золотыми зубами, сказал мне в этом сне криминальный авторитет по кличке "Ризотто".

А потом противно ухмыльнулся, от чего его обезображенная шрамом морда стала еще поганее. И зло сплюнул прямо на потертый дощатый пол какой-то прокуренной насквозь комнаты, в которой мы сидели. — Училка-то "пустая" была!

Училка... "пустая"...

Училка... Не Ирина ли наша Петровна?

Точно она!

И напали на нее не случайно! А по наводке!

Я вспомнил! В тот день зарплату выдавали в училище!

Я же сам слышал, как "Красотка" со своей подружкой, другой учительницей, обсуждали, что в каком-то там магазине "выбросили" дефицит — хорошие теплые колготки. Которые нигде не жмут и почти не протираются. И надо вот прямо сейчас пойти и купить эти нужные колготки. А то, как всегда, очередь подойдет, когда товар уже закончится.

Да и химик с физиком, кажись, на авторынок собирались...

Я похолодел еще больше.

— Угу... "засветились". Точняк. Так и сказал! — Миха кивнул в попытках согреться потер себя по тощим веснушчатым рукам. — И вроде все. А, не, стоп, Андрюх! И еще сказал Тополю, чтобы поторапливался... А не то вроде как будет худо...

Вот и сложились разрозненные детальки! Правда, пока еще не все...

— Догадки какие есть? — живо спросил меня Миха.

Этот все подмечает!

— Может, и есть! — ответил я обтекаемо. — И хорошо, если про нашу честь. Ладно, Мих, и впрямь пойдём по койкам, пока совсем не околели.

***

Утром на завтраке в столовой, уминая кашу, я будто невзначай краем глаза наблюдал за своим давним знакомым — будущим полковником, а ныне — старшекурсником — Тополем.

Обычно хамоватый, развязный и насмешливый, сегодня юный "полковник" был сам на себя не похож. Осунулся, бледный, как поганка. И круги под глазами. Будто неделю не спал. И аппетита у Тополя, в отличие от меня, нет никакого не было. Ни бутеры не взял, ни к каше не притронулся.

Я смотрел на Тополя и не понимал, откуда в нем, пока еще семнадцатилетнем, столько мерзости и подлости?

И на кой я ему сдался?

Я сунул руку в карман, чтобы достать носовой платок. И случайно нащупал что-то еще.

Фотографию. Настина фотография. Я всюду таскал ее с собой, под мундиром. А на ночь клал под подушку. Хранил бережно. Но, как ни старался, а уголок чуток все же помял.

Доставать снимок при пацанах я, конечно, не стал. Так, украдкой погладил.

Прекрасное фото. Милое, нежное. Стоит моя девушка на своем любимом катке, все в том-же красно-белом свитере. Правда, на черно-белом фото этого не видно. Но я-то знаю. Держит в руках какую-то медальку и улыбается... А ямочки на щеках так и просятся: "Ну поцелуй нас!".

А ведь точно! Как это я сразу не догадался! Вот и причина, почему меня "заказали"!

Подтянулась последняя деталька! Хорошенькая такая, милая, фигуристая... в красном-белом свитере и беретике с помпоном... Та, от которой я потерял голову сразу же, как только увидел, как она лихо крутится на льду в парке Горького...

Теперь я понял все. И готов был поспорить, что дело обстояло так.

Тополю очень понравилась моя ненаглядная. Нет, не то что бы он влюбился. Такие, как Тополь, не способны ни дружить, ни любить. Гнилой он был. С ранних лет. Таких людей бабушка моя звала гнилыми от рождения. А дедушка, как я помню — так и вовсе непечатно.

Тополь не был влюблен в Настю. Он просто хотел обладать ей. Как красивой вещью. Как новенькими заграничными шмотками. Как крутым японским "мафоном". Чтобы хвастаться перед товарищами. Не более. Да и товарищей у Тополя, по большому счету, не было. Даже весьма миролюбивые однокашники-"старшаки" — Саня Раменский и Сема Бугаев — и те его недолюбливали. Даже табло грозились поправить за чересчур активное прессование молодняка.

Будущий полковник, недолго думая, решил подкатить к Насте. В прямом смысле, на катке. Только вот нужен был Насте "Макарон", как собаке пятая... Он ей сразу не понравился. С первого взгляда. Не обломилось ему ничего. Да и я опередил его, первым предложив девчонке знакомство.

Однако Тополь не оставил своих намерений захомутать красавицу из парка Горького. Даже когда на Суворовском балу увидел нас вместе и понял, что у нас все на мази и, как говорится, дама занята.

Но хрен бы он подошел к ней даже на сто метров, пока я рядом! Он это хорошо понимал. Вот и слил меня будущий начальник без всякого зазрения совести гопникам во главе с "Ризотто". Да и совести у него отродясь не было.

Скорее всего, за мзду какую-то. Бесплатно эти упыри работать не станут.

Однако все пошло не по плану. Стрясти "копейки-семечки" у "Ризотто" и его подельников не вышло. Да и отпор они получили от нас нехилый. Сам "Ризотто" благодаря Михе "Пи-пополам" даже лишился пары-тройки зубов, на что явно не рассчитывал. Особенно если учитывать габариты моего приятеля. Сидит сейчас дома, наверное, дырки залечивает, да думает, где протезы доставать.

Убивать меня упыри с Шипиловской, конечно, не стали бы. Так, морду бы только разукрасили. Как, собственно, и случилось. Но даже пары синяков и разбитой губы достаточно суворовцу, чтоб лишиться увала. А то и двух... А там, глядишь, и обычная очередь подойдет заступать... То, се, вот и пройдут недельки две. А то и все три.

Вот и фора Тополю — чтобы к моей ненаглядной снова подкатить. Пока я тут, за забором, у него руки развязаны. Я не сомневался, что он разузнал уже, где она живет, и собрался караулить. За ним станется.

Но все обломалось. И остался незадачливый киллер должным. А быть должным уркам, пусть и малолетним — это очень опасно.

Крошечные мозги Тополя, которого активно прессовали гопники, активно заработали. Да не в ту сторону. И он вспомнил про "училку".

Вариант в его глазах был просто беспроигрышным! Железобетонным!

Это ж одним махом можно с гопотой рассчитаться! И даже делать ничего не придется.

Ирина Петровна, то бишь "Красотка" — маленькая и хилая с виду. Ростом — не больше семиклассницы. Килограмм сорок пять, не больше. Соплей перешибешь.

— Уроки у нее во столько-то заканчиваются! — скорее всего, так сказал наводчик гопоте. — А потом она к метро "Бабушкинская" пойдет. Там и встретите!

И "Ризотто" со своими шестерками "встретил" Ирину Петровну, которая торопилась скорее в магазин — занять очередь за дефицитом. А потом, как водится, решил не медлить и попросту дернул у нее из рук дамскую сумочку.

Но и тут все пошло не по плану. Исполнение плана было таким же дебильным, как и его замысел. "Красотка" наша оказалась не робкого десятка.

Не дала сумку. Как бы не так! Еще и крик подняла. И тогда упыри, не ожидавшие шума, недолго думая, решили ее "утихомирить". И сейчас наша любимая "училка" лежала в больничке. А ее несостоявшийся ухажер, то бишь наш Колян, сходил с ума от горя.

Боюсь даже представить, что сделал бы с ним безумный влюбленный, если бы узнал имя виновного.

Наломал Тополь дров. И все из-за своей упертости.

И сейчас, судя по его вытянувшейся унылой харе, он очень хорошо это понимал.

Часть плана Тополя сработала. Я осел за забором без увалов.

А вот все остальное пошло по известному месту. Он все так же "торчал" гопникам. И "Тыква", пришедший на КПП, прозрачно намекнул "заказчику", чтоб он поторапливался с оплатой за услуги наемников.

Кошелек, который был в сумке у Ирины Петровны, по какой-то причине оказался пустым. И Тополь не смог рассчитаться за "услугу". А еще стал соучастником преступления. И сам "Ризотто", и его шестерки прекрасно знали, где Тополь учится, и где его найти.

В общем, влип будущий товарищ полковник по самые помидоры.

Рано или поздно я отсюда выйду. За КПП. И пойду к своей девчонке — обниматься, целоваться, кататься на коньках, пить горячий чай из того самого, красно-черного, советского термоса и просто балдеть, наслаждаясь близостью любимой.

Но рано или поздно отсюда придется выйти и Тополю. И даже если он добровольно решит "отдохнуть" за забором до самого выпуска (хотя вряд ли это поймут остальные), рано или поздно он окончит училище, и надо будет собирать манатки и валить на гражданку.

И за КПП Тополя будет ждать не симпатичное создание в пальтишке и сапожках, кокетливо накручивающее локоны на пальчик с маникюром. А недовольная рожа со шрамом.

И лучше бы эту рожу не злить...

— Слышь, Макарон! — обратился вдруг к белому, как мел, Тополю Сема Бугаев.

Этот "качок" всегда готов был навернуть лишнюю порцайку. Заботится пацан о наращивании мышечной массы.

— Каша сегодня — бомба! — с аппетитом глядя на нетронутую тарелку, продолжал Сема. — Пшенка моя любимая, да с маслицем! Ты, я смотрю, за похудание взялся? Отдашь тогда свою?

Тополь, как ни странно, ничего не ответил. Просто равнодушно двинул свою тарелку к Семе и уставился в столешницу.

— Мерси вам наше боку! — Сема, довольно потирая широченные ладони, взялся за добавку. — А ты чего так загрузился-то, Макарон? Смотрю, даже бутеры не хаваешь! Ты же обычно в три горла точишь! Заболел, что ль?

— Или втрескался! — насмешливо поддел Тополя Семин приятель — Саня Раменский. — Любовь — она такая... Вот я, помню, когда влюбился, вообще есть не хотел...

— Это когда такое было? — удивился Сема.

— В садике! — притворно вздохнул Саня и взял стакан чая. — Эх, помню, хорошее было время... Ни нарядов тебе, ни строевых...

— Слушай, Макарон! — подал вдруг голос другой второкурсник — тот, который обычно ходил с надменным видом, а потом вдруг смилостивился, узнав о нашем с приятелями приключении в воскресном увале. — Может, ты и впрямь втрескался? Я только сейчас заметил, что ты сам не свой. Будто пыльным мешком двинутый... Ну давай, рассказывай! Кто она? Ну все равно ж узнаем!

— Прием пищи окончен! — раздался резкий окрик.

— Да пошли вы! — "Макарон" встал первым из-за стола и двинулся к выходу. Даже ни одной "ответочки" не придумал в ответ на подколы однокашников.

— И Вам того же, по тому же месту! — весело ответил ему вслед Сема Бугаев. И воскликнул: — О, бутеры еще остались! Пам-пам! Прихвачу парочку! Пожую в наряде!

***

— Мне пора!

— Еще нет...

— Андрей! Я сейчас на тренировку опоздаю!

— Тогда погоди...

Я улыбнулся, крепче сжал маленькие ручки в белых пушистых варежках и потянулся губами к милому лицу. И зажмурился, чтобы сладость этих мгновений была еще больше...

— До завтра! — прошептала моя красавица, когда долгий-долгий поцелуй наконец закончился. И, отойдя от забора, послала мне еще один поцелуй — только на этот раз воздушный.

Я постоял еще с минутку, пока милая подтянутая фигурка в коротенькой шубке не скрылась из вида.

Уже не в первый и даже не во второй раз мы с Настей устаивали такие экспресс-свидания. Виделись почти каждый день. Правда, по чуть-чуть. Но и то хорошо — я же все еще был без увалов. Я в назначенное время подбегал к забору. А там уже меня ждала моя ненаглядная, которая делала небольшой крюк по дороге на тренировки, чтобы повидаться.

Зима в тот год в Москве выдалась зверская. На зарядке поутру можно было дуба дать. Шинель с зимней шапкой мне для свиданий тоже, ясен пень, никто не выдал бы. Поэтому выбегал на встречу в чем был и несся к своей девушке в условленное место на крыльях любви. Замерзшие уши и щеки потом огнем горели. Ну да, как пелось в известной песне, "за долгий взгляд короткой встречи, ах это, право, не цена!".

Нацеловавшись вдоволь, я уже собрался было идти назад в корпус, как вдруг...

—Эй! Суворовец! — окликнул меня кто-то несмело. — Товарищ суворовец!

Я тормознул.

— Товарищ суворовец! — робко забормотала какая-то девчонка в пальтишке и беретике.

Лицо ее показалось мне знакомым. Где-то я ее видел... И, кажись, не то что бы давно.

— Привет! — поздоровался я. — Чего тебе? Позвать кого?

Ух, холодно-то как! Если я тут еще минут десять простою, то Настя, кажется, потеряет своего парня...

— Суворовца Антонова... — смущенно сказала девушка и тут же густо покраснела.

А чего стесняться-то? Нормально все. Не одни мы с Настей свиданки через забор устраиваем. Можно, конечно, и на КПП, но там нет-нет, да и нарисуется офицер-воспитатель. А посему пришлось бы пожертвовать некоторыми приятными моментами, без которых свидание — не свидание, а так, дружеская встреча двух комсомольцев...

— Антонова? — с готовностью откликнулся я. — Ладно, сей минут, красавица! Жди тут! Далеко не уходи!

Я вспомнил это милое и постоянно смущающееся создание. С Коляном, кажется, у них какой-то амур намечался. Правда, вместе я их всего пару раз видел.

Колян Антонов нашелся в комнате досуга. Уныло сам с собой играл в шахматы.

— Как успехи, гроссмейстер? — полюбопытствовал я, вваливаясь в комнату.

Ух как хорошо-то в тепло вернуться с мороза! Тем более, когда ты хорошенько нацеловался! Да и увал долгожданный, кажется, уже скоро будет... Если я, конечно, до выходных себе еще один залет не нарисую! Когда мы у забора миловались, Настя мне, загадочно улыбаясь, шепнула, что дома, кажется, никого не будет... А посему мне этот увал позарез был нужен!

Колян не ответил. Сидел, опершись подбородком на локоть, и задумчиво вертел в руках ладью. А потом поставил ее куда-то наобум.

— Ого! — удивился я. — А с каких это пор у нас ладья буквой "Г" ходит? Ты, брат, играть разучился?

— А? — нехотя откликнулся приятель.

Ясно. Опять загрузился. Все о Красовской думает. Размышляет, как бы ему в "Склиф" к больной наведаться. Я и так его вчера едва не за шкирку поймал, когда он снова в самоволку намылился.

А теперь, кажись, опять...

И чего он так залип на нашу "Красотку"? Вроде как у него и девчонка теперь имеется...

— Слушай, Колян! — подсел я к товарищу. — Знаешь, нехорошо так делать...

— Чего нехорошо? — уныло отозвался приятель.

— Нехорошо девушку заставлять ждать! — попенял я, решительно выдергивая у него из рук ладью и ставя на место. — Барышня у забора сейчас дуба от мороза даст. Ждет тебя, мерзнет, каблучками стучит от нетерпения, а ты тут думы свои думаешь...

Сейчас грусть Коляна как рукой снимет!

Но реакция приятеля меня удивила.

Обычно, когда кому-то из суворовцев сообщали, что к нему на КПП пришла девушка, то этот "кто-то" моментально подрывался и, врубив четвертую передачу, летел пулей к объекту воздыхания, не обращая внимания на подколки однокашников.

Но Колян, как ни странно, отнюдь не обрадовался.

— Я не пойду! — сказал он хмуро и отвернулся.

— Чего-о? — удивился я.

Вот так пенки на ночь глядя! Я за два года в Суворовском такого еще не видывал!

— Это как так не пойду? Ты, приятель, не оглох случайно? — втолковывал я суворовцу. — Говорю же, Колян: тебя девушка ждет! У забора! Мерзнет, дурень! Там дубак — будь здоров! Градусов двадцать пять, не меньше! Так что давай, ноги в руки, и лети!

— Не пойду! — упрямо повторил Колян. Отодвинул шахматную доску и встал. Взял с полки свежий выпуск журнала "Юный техник" и, раскрыв его на первой попавшейся странице, уткнулся туда невидящим взглядом.

Ясно-понятно.

Кажется, тут не все так просто. Придется вмешаться.

— Хорош, Колян! — я решительно выудил из рук приятеля ненужный ему журнал и сказал: — Давай, быстро колись, в чем тут дело!

Глава 5

— Не хочу я к ней идти! — помявшись, признался Колян.

И приятель понуро опустил голову. Будто в подлости какой-то признавался. Замер у окна, будто памятник. Стоял, не поворачиваясь ко мне, уткнув голову в холодное стекло.

— А чего так? — полюбопытствовал я. — Чего тормозишь-то? Девчонка вроде ничего... Милая такая... Звать-то ее как?

— Кира... — все так же нехотя ответил товарищ. — Неподалеку тут живет.

— Отличное имя! Редкое такое... — продолжал я. — Так в чем проблема-то? Ты этой Кире точняк нравишься! Иначе б не поперлась она к тебе в такой мороз, когда хороший хозяин собаку не выгонит! Это ж та самая брюнеточка, с которой ты на балу отплясывал?

Колян хмуро кивнул и, скрестив руки, отошел к окну. Хмуро уставился на снег, падающий за окном. Совсем как тогда, когда мы, собравшись в комнате досуга, обсуждали недавнее происшествие с нападением на учительницу...

— Так.. потанцевали и разошлись, — пробормотал Колян, не оборачиваясь.

— А потом? — расспрашивал я приятеля.

Бедная Кира! Небось совсем уже там околела у забора! А этот все булки мнет!

— А потом... Она третий раз уже ко мне приходит... — Колян схватился за голову руками. — Один раз на КПП меня подкараулила, прямо в воскресенье. Когда я в увал собирался... Пойдемте, говорит, Николай, в кино... Там "Уроки французского" показывают. Записку с номером телефона всучила. Теперь вот за забором меня ждет.

— Ну и что? — изумился я. — Плохо разве, когда рыбка сама в сети плывет? Тебе и напрягаться не надо! Сходил бы! "Уроки французского", кстати, отличный, фильм...

— Ты откуда знаешь? — изумился приятель. Ты ж не ходил еще...

— Саня Раменский рассказывал! — нашелся я.

Не признаваться же Коляну, что я "Уроки французского" уже раз двадцать видел! И книжку Распутина читал, и фильм в кино в свое время посмотрел. В кинотеатре, которого к 2014-му уже и не стало... Снесли его и построили на его месте какой-то уродский торговый центр.

А потом, в нулевых, я и кассету с фильмом "Уроки французского" на "Горбушке" купил. Чтобы в который раз пересмотреть, как главный герой с учительницей в "чику" рубился... А потом уж и на DVD купил. Валяется у меня где-то дома этот диск. В той жизни, которая осталась за бортом...

Колян, ясень пень, ничего про это не знает. Советский суворовец семидесятых и VHS-кассеты-то ни разу не видел.

— Я и сходил с ней в кино... — выдавил Колян. — Разок всего... Ну... из вежливости. Не отказывать же... Она так надеялась! А потом она снова на КПП ко мне пришла. Я Димку тогда сказать попросил, что в наряде...

Ну что ж... Картина ясна. Как бы сказала Лариса Гузеева в этом случае: "У нас нет пары!". Не случилось любви с первого взгляда у Коляна с Кирой. И с десятого, кажись, не случится. Уж я-то знал, кто сейчас у приятеля был на самом деле в сердце. И, кажется, это была совсем не подростковая блажь...

— Не нравится она тебе, брат? — прямо спросил я приятеля.

Колян, не оборачиваясь, помотал головой и процедил сквозь зубы:

— Не мое... Чувствую, что не мое. А как сказать: "Нет", не знаю... Обидеть боюсь.

Ну что ж, тут, как говорится, ничего не попишешь. Насильно мил не будешь. Сколько б ни выстаивала милая брюнеточка Кира за забором, морозя свои хорошенькие ножки, все без толку... Не приглянулась она нашему Коляну.

Как и мне когда-то соседка по площадке — улыбчивая и веселая Лиля Форносова.

Лилька — девка красивая. И характер отличный. Легкая, веселая, неунывающая.

Мама с бабушкой были бы по уши рады, если бы две соседские семьи, чьи дети с рождения друг дружку знают, объединились. Такое не раз бывало в советское время.

Но это был не наш с Лилей случай. Она для меня так и осталась девчонкой со двора.

А вот Илюха "Бондарь", напротив, по уши был рад, что я их познакомил. И теперь ежедневно названивал Лилечке домой с автомата, висящего на первом этаже. Уже и на свиданку с ней забился. Слышал я краем уха, когда за ним в очереди терся, чтобы Насте своей набрать. Планов у новоиспеченного влюбленного было громадье! Уже пообещал сводить Лилечку в кино на "Обыкновенное чудо", как только майор Курский смилостивится и выдаст увольнительную.

Я в свое время, несмотря на давление родственников, решил не тянуть помидоры за пестик и сразу дал им понять: "Не стерпится и не слюбится!". Водить за нос девушку, кормить пустыми обещаниями — не мое. Терпеть никогда не мог кривить душой. Оно в итоге и к лучшему оказалось.

Вот и Колян, кажется был таких же "старомодных" взглядов.

Да каких старомодных? Правильных.

Честный пацан. Правильный. Только если решил, то надо до конца идти. А не по углам от девчонки щемиться.

— Понимаешь, Андрюх! — Колян развернулся и, держа руки скрещенными на груди, растерянно посмотрел на меня. — Ну не могу я девчонку обманывать! Она же обидится. А может, и плакать будет... Что делать-то? Как быть?

— А чего тогда ты сам к ней первый подкатил? — я укоризненно покачал головой. — Если она тебе и не нравится вовсе. Эх, Антонов...

— Решил отвлечься просто... — признался Колян. — Понимаешь, Андрюх! Ну мне же ничего ну... с той... не светит.

Я не стал спрашивать, с кем именно ему ничего не светит. И так было понятно. Все вокруг в училище знали, кто эта симпатичная "та".

Маленькая, худенькая, юная, но способная одним взмахом тонкой руки утихомирить целый взвод разбушевавшихся парней в жестком пубертате.

Ирина Петровна Красовская. Двадцати трех лет от роду.

Я вдруг подумал: а может, зря Колян бежит впереди паровоза? И шанс у него все-таки есть? Просто надо чуток подождать.

Сейчас-то ему с Красовской, ясен пень, ничего не светит... Нафига сдался училке суворовец? Но, как говорится, юность — это недостаток, который очень быстро проходит. Шестнадцать и двадцать три — это, конечно, огромная разница. Но годков через пять приятель вполне может подкатить к своей ненаглядной Ирине Петровне. Разница в семь лет — это ни о чем. Тем более что к тому времени он уже будет далеко не суворовцем...

А приятель тем временем продолжал делиться своими пубертатными бедами:

— Понимаешь, Андрюх... Я подумал: чего время терять? Если все равно ничего не выгорит с Ири... ну, с ней! Посмотрел вокруг: а все приятели уже с подружками! Ты с Настей, Димка "Зубило" — с Сашей... Миха вон вообще себе первую красавицу отхватил. Игорек в буфете почти "прописался"... Не отлипает от своей Леночки.

Я усмехнулся. Что поделать? Возраст такой. Против природы не попрешь.

— Даже в увале теперь с пацанами в кино не сходить, как раньше! — продолжал бурные жалобы приятель. — Каждый сам по себе. Вышли на КПП — и каждый к своей почесал. "Я к Насте", "Я к Саше", "Я к Вере"... А я, как дурак, один шатаюсь. Вот и решил тоже не отставать! И дров наломал... И теперь не знаю, куда деваться...

— Ясно! — подытожил я. — Решил от Киры сказками про наряды отделаться. Ждешь, пока проблема сама собой рассосется. Не стыдно?

— А что мне делать? — растерянно поглядел на меня товарищ. — Я, наверное, никогда в жизни не смогу девчонке прямо в лицо сказать: "Прости, ты мне не нравишься..."

— Знаешь, друг, — доверительно сказал я. — Любовь — это дело такое. Тут хорошим для всех не будешь. Иногда приходится выбор делать.

— Выбор делать?

Колян выглядел растерянно и даже жалко. Не привык, видать, он делать жизненный выбор. Да и в делах амурных у него опыта — с гулькин нос. Как, впрочем, и у всех моих однокашников.

— Угу! — подтвердил я. — Серьезный такой выбор, Колян. И слова говорить иногда приходится дамам, не самые приятные. Зато правдивые слова. И уходить. И, знаешь, лучше ты сейчас эти слова Кире скажешь, чем когда она уже по уши в тебя влюбится.

— Слушай, Колян... — приятель с надеждой вдруг глянул на меня. — А может быть, ты к ней сходишь сейчас? Вместо меня? Ну... и скажешь все? А я... ну....

Ага, как бы не так. Тоже мне, нашел переговорщика. На чужом горбу решил из любовного треугольника выехать.

— Нет! — жестко сказал я. — Я не буду врать ни про какие наряды. Ты сейчас пойдешь к Кире сам. И все ей скажешь. Сам девчонку окрутил, сам и расхлебывай. И давай быстрее, пока девчонка там в снежную статую не превратилась. Хорош булки мять! Не пойдешь по-хорошему — я сам тебя во двор выпихну.

— Андрюх! — начал было Колян. — Ну, может... ты все-таки...

Но я, не слушая никакие просьбы товарища, почти силой выволок его, упирающегося, в коридор.

— Вперед, суворовец Антонов!

Колян напоследок жалобно глянул на меня и, обреченно вздохнув, зашагал к выходу.

***

Наконец настало долгожданное воскресенье. День, на который я возлагал большие надежды.

Настроение у меня было отличное! А все потому, что я таки выбил себе увал. Учился старательно всю неделю. Даже несколько пятерок честно заработал. Зазубрил все стишки-запоминалки по химии и физике, которые мне когда-то рассказал "старшак" Саня Раменский. И, наконец, разобрался в темах, которые раньше отчаянно не понимал.

— Молодец, суворовец Рогозин! — похвалил меня наш химик — Арсений Маркович. — Молодец! Если так и дальше дело пойдет, в конце третьей четверти можете рассчитывать на "пять"!

Илюха "Бондарь" тоже сиял не хуже начищенной бляхи на ремне. Он тоже даром времени не терял. Закрыл все хвосты и вообще был паинькой. А посему и его ожидало сегодня долгожданное увольнение.

Не свезло только Михе. Почти перед самым увалом он завалил "контрошу" по алгебре. Поэтому сегодня его ожидало увлекательное путешествие в мир решения рациональных неравенств методом интервалов. Надо было готовиться исправлять полученный на контрольной "банан".

Миха расстроился, конечно. Да и как тут не расстроиться? Но свиданки с возлюбленной он все-таки не лишился. Его ненаглядная Вера уже прогуливалась за забором, чтобы чуток помиловаться. Хотя бы через забор. А посему приятель тоже пребывал в прекрасном расположении духа.

— Слышь, Андрюх! — пихнул меня в бок Миха за завтраком. — Хочешь поржать?

— Конечно! — с готовностью отозвался я, отвлекаясь от своих фантазий, в которых я уже уединился вместе с Настей в ее квартире на Кутузовском проспекте. — А чего бы не поржать? Поржать — это ж не поработать! Поржать и пожрать — наше все!

— Тополь-то наш от увала, говорят, сам отказался! — хохотнул "Пи-пополам", беря к чаю бутерброд с сыром и маслом. И дернул подбородком в сторону старого знакомого.

Я поглядел на "старшака", который сидел за столом вместе с Саней и Семой. Тополь, казалось, совсем усох. Белый, как мел. Не ест ничего. Снова сидит, уткнувшись в пустой стол. А Сема Бугаев и рад. Уже уминает халявную порцию каши, от которой Тополь снова отказался.

— Са-а-м? — переспросил я.

Вот это пенки!

Слыханное ли дело, чтобы суворовец по своей воле отказался пойти в увольнение?

Да ребята наши только об увалах и мечтают! Там же свобода! Родители, старые друзья, одноклассники... И, конечно же, симпатичные девочки...

Сеню Королева из другого взвода так и вовсе "Увальнем" прозвали. Потому что все об увалах треплется. Оно и понятно! Всю неделю торчишь в замкнутом пространстве. А тут выдается возможность, пусть и короткая, вкусить хоть несколько часов прежней свободной жизни! Где нет ни нарядов, ни строевой...

А тут — взял суворовец и сам отказался!

Был бы на месте Тополя какой-то другой парень — я бы решил, что он кукухой двинулся.

Но сейчас я сразу понял, чего "старшак" решил добровольно уйти в заточение.

Наворотил будущий товарищ полковник "делов". А отвечать за них хотел. Гопники — это не мама. Они "косяк" не простят. Всю душу из должника вытрясут. Вот и решил Тополь отсидеться за стенами училища.

— Слушай, Андрюх... — Миха снова подал голос. — Мне тут Игорек наш кое-чего рассказал.

— И что же?

— Он тут вчера в буфет в сто первый раз поперся — Леночку свою навестить. И говорит, что слышал, как Курский с Синичкой снова про Красовскую терли.

Я мигом навострил уши.

— Выкладывай! — деловито шепнул я. И быстро зыркнул в сторону других: — Только тихо!

— Короче! — зашептал мне почти на ухо Миха. — Ирина Петровна, оказывается, так куда-то торопилась, что кошельки перепутала. Кинула в сумочку тот, в котором мелочь носит. А зарплату впопыхах в ящик стола кинула — там и оставила. Потому и не досталось ничего гопоте. Так, на пирожки-тошнотики да на ситро в автомате...

Что ж, здорово! А я все голову ломал: как это так? Вроде Красовская в магаз за дефицитом собиралась. А в магазин без денег не хотят. Видать, это как раз тот случай, когда несобранность сыграла даме на руку...

Красовская была всеобщей любимицей, несмотря на то, что по строгости она давно обскакала даже более маститых преподавателей. И поэтому ее жалели все. Однако нам, ребятне, начальство строго-настрого отказывалось что-либо рассказывать о пострадавшей.

— Ступайте-ка к доске, суворовец! — жестко осадила Коляна Антонова, попытавшегося выцарапать хоть какую-то информацию о своей ненаглядной, старенькая и сухонькая Гликерия Петровна. Она у нас временно замещала Ирину Петровну. — И напишите вот такое предложение...

Я краем глаза посмотрел на Коляна. Тот, как и Миха, выглядел повеселевшим. Уже не сидел букой, как тогда, в комнате досуга. Напротив, уминал вовсю бутеры с сыром и поглядывал на часы.

— Что, Колян? — спросил я его, когда мы, позавтракав, уже собирались в увал. — Легче стало? После разговора-то?

— Угу! — смущенно пробурчал товарищ, застегивая мундир и придирчиво оглядывая себя в зеркало. — Только, конечно, дело это непростое... с девчонками разговаривать! Ух как тяжко было, Андрюх! Я так не уставал, даже когда на даче с отцом баню строил! Семь потов с меня сошло, пока с Кирой говорил. Хоть и дубак на улице.

— Не плакала хоть? — спросил я, тоже одеваясь.

— Да вроде не... — помедлив, ответил Колян. — Но, если по честноку, повторного такого разговора, я кажется, не вынесу...

— Слушай, Колян! — оживился вдруг Тимошка. — А если тебе эта Кира совсем не нравится, может, тогда...

— Что тогда? — сердито обернулся приятель.

Он явно не хотел, чтобы нас кто-то услышал. Ну да разве от этого шебутного куда скроешься? Всюду свои локаторы просунет.

— Если она тебе не нравится, — продолжал Тимошка, — может, тогда ты мне ее телефончик отдашь?

— С чего это баня вдруг упала? — хмуро сказал Колян, надевая шинель. — Зачем тебе ее номер?

— Ну... — Тимошка взмахами рук в воздухе обрисовал женскую фигуру. — Девчонка-то симпатичная. Я все думаю. Подкатить или не подкатить?

— Слышь ты, подкатывальщик! — обрубил я Тимошку. — Знаешь, что сделали с любопытной Варварой?

— Ла-а-дно! Уж и спросить нельзя.

Тимошка вздохнул притворно и жалобно протянул:

— Эх, где же она ходит? Моя ненаглядная... Закончилась почти моя суворовская юность, скоротечная и беззаботная. А я все еще одинок...

Пацаны загоготали.

— Не грусти, Тим! — вдоволь насмеявшись, "подбодрил" Тимошку брат — Тимур. И на полном серьезе предложил брату: — Слушай, а пойдем сегодня к Ларисе в гости!

— К какой Ларисе? — купился простодушный брат.

— Ну, соседке... тете Ларисе, которая тебе уши надрала во втором классе за то, что ты мячом ей окно выбил... — заржал Тимур. — Помнишь? А что? Не зря же говорят: бьет, значит, любит! Может, она с тех пор по тебе и сохнет!

— Сдурел, что ль, Тимур? — обиделся Тимошка. — Ей лет шестьдесят! Ты совсем с дуба рухнул!

— А тебе-то сколько, Белкин? — подал голос Димка. Он уже навел марафет и готов был лететь к своей возлюбленной — Саше. — Если кряхтишь, да охаешь, стало быть, ты и есть самый настоящий дед! Да ты не стесняйся! Шестьдесят — это самый сок!

Близнец еще больше насупился.

— Ладно, мужики! — вмешался я. — Хорош лясы точить!

И подтолкнул в спину стареющего шестнадцатилетнего суворовца.

— Пошли давай, дед! Физическая активность продлевает долголетие. Так что пока не пройдешь сегодня десять тысяч шагов, на глаза мне не показывайся!

А проходя через КПП, я увидел впереди знакомую узкоплечую фигуру...

Стало быть, Тополь все-таки намылился в увал?