Суворовец. Том 1

Глава 1

— Разрешите? — громко спросил я, постучав в дверь служебного кабинета.

Уже под вечер меня "на ковер" к начальству дернули. Старенький служебный телефон на моем рабочем столе хрипло затренькал, когда я уже натягивал куртку и хотел "делать ноги" после рабочего дня в любимом УМВД.

Делать нечего — пришлось топать в знакомый до боли кабинет на второй этаж. Субординация-с. Никуда от нее не деться. Ни старому прапору, ни молодому безусому "летехе", ни майору полиции вроде меня.

— Кого еще там нелегкая принесла? — не сказал, а, скорее, пролаял из-за двери хриплый голос. — Не понос, так золотуха!

Да уж. Гостям тут явно не рады. С хлебом-солью точно не встретят. Даже на чай можно не рассчитывать.

Оно и понятно. У нас, в конце концов, тут УМВД, а не детский сад. Никогда не знаешь, как день закончится. То ли дело о найденном "жмуре" будешь до ночи расследовать, то ли в баре с мужиками футбол зырить. Тут уж как карта ляжет. Хочешь — не хочешь, а станешь тут грубоватым и циничным. Издержки профессии, так сказать.

Я приоткрыл скрипучую дверь. Из-за нее виднелся краешек тяжело вздымающегося пуза в форменном кителе. Его обладатель, развалившись на кресле, сидел за столом среди кипы бумаг.

— А, это ты, Рогозин! — вздохнуло пузо, увидев меня в дверном проеме. — Входи, входи... Из Владивостока, что ли, пешком шел? Давно тебя жду.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — привычно гаркнул я, уверенно прошагав в кабинет и не обратив внимания на ворчание начальства.

"Полкан", то есть наш полковник Тополь, будто не расслышал моего приветствия. Покряхтел, поерзал на стуле и оценивающе посмотрел на меня. Я с непроницаемым выражением лица стоял молча, ожидая, что же будет дальше.

Из-за вызова "на ковер" я совершенно не парился. Привык уже, за столько-то лет службы в органах. Всякое повидал. Да и не юнец я безусый давно, чтобы бояться начальственной выволочки. Просто я никогда не любил всю эту официальную мутотень и тягомотину. Поперек горла она мне.

Я пока не знал, зачем меня на ночь глядя к "полкану" дернули. Но надеюсь, надолго этот разбор полетов не затянется. А то намечается у меня сегодня вечерком кое-какая встреча... И совсем даже не деловая... А очень даже личная.

На начальство я не смотрел. Не хотелось. Уставился на настенный календарь 2014 года.

Пухлый приземистый полковник Тополь Макар Михайлович или, как мы с мужиками его сокращенно звали для удобства, "Тополь-2М", оценивающе поглядел на меня поверх очков в роговой оправе. А потом, прищурив и без того крохотные глазки, погладил жирной пятерней свой тройной подбородок. Маслянистые губы "полкана" растянулись в неестественной улыбке.

— Простава с тебя, Рогозин! — неожиданно велело начальство, почесав пухлую ляжку, обтянутую форменными штанами.

Эм-м...

— Что, товарищ полковник?

Я на всякий случай поковырял пальцем в ухе. Может, послышалось?

Да вроде нет. Не послышалось. Уши я регулярно мою. Как говорится, у сотрудников органов должна быть холодная голова, горячее сердце и чистые руки. Вкупе с другими частями тела. Речь там, правда, про чекистов, но не суть.

— Простава с тебя, Рогозин! — повторил полковник, все также улыбаясь.

Мясистое тело Тополя-2М крутанулось на кожаном кресле. Кресло жалобно заскрипело. Пухлые пальцы поддернули брюки, Полковник, закинув ногу на ногу, выжидающе уставился на меня.

Опять он за свое!

Сколько лет с этим Тополем бок о бок работаю! Еще с тех пор, как он только-только майора получил. А знакомы мы с ним вообще тыщу лет. Еще с Суворовского. И каждый день у него эти шуточки!

Ну да меня таким не проймешь.

— Какая простава, товарищ полковник? — спокойно спросил я, равнодушно глядя на "полкана" и не двигаясь с места.

— А такая, Рогозин! — "полкан" откинулся на спинку кресла и продолжил с очень довольным видом: — Жи-ирная простава! Коньячок, балычок, икорка и все дела... Будем звездочки твои обмывать! Подполковником скоро будешь! Я поспособствую!

Ого! Вот это поворот среди чиста поля!

Я буду "подполом"? Надо же! А я, признаться, уже и не ждал...

А все потому, что очень уж я "не лояльный", как любит говаривать наш Тополь-2М. И не "гибкий". Проще говоря, никому не подлизывал. Никого не подсиживал. И шутить над собой не особо-то позволял. Даже начальству. Что ж поделать, другим навыкам в жизни обучен.

Может быть, отчасти из-за этого, а может, из-за чего-то другого мое восхождение по карьерной полицейской лестнице растянулось на долгие годы. Через две ступеньки наверх я не прыгал. Да что уж там таить, и по одной то — еле полз.

Почти все мои однокурсники по институту — давно уже подполковники. А среди однокашников по Суворовскому училищу даже "полканы" имеются.

Я, признаться, уже смирился со своей "нелояльностью" и с тем, что майорские звездочки со мной если не навсегда, то надолго уж точно. Ровно я отнесся и к тому, что приличного жилья мне, кажется, не видать. Был бы "полояльнее" — глядишь, и жилье поприличнее себе сумел бы выбить.

А тут — надо же! Карьера поперла! С чего бы это вдруг?

— Что молчишь, Рогозин? — отвлек меня "полкан" от воспоминаний. — Аль не рад?

— Очень рад, товарищ полковник! — отчеканил я.

Новость и впрямь шикарная!

Но что-то мне подсказывало, но не все тут так просто.

— Погоди-ка, Рогозин! — "полкан" все также барабанил пальцами по столу. Будто хотел сказать мне что-то, что не хотел. —Давай так. Услуга за услугу. Пруткова ты разрабатывал?

Я кивнул.

— Так точно!

История — проще пареной репы. Молоденький парнишка по фамилии Прутков, студент какого-то колледжа, попался на распространении какой-то шмали. И сейчас этот суслик шконку в СИЗО полирует. Сам виноват.

Однако начальство, как выяснилось, считало по-другому.

— Хорошо, что помнишь. Слушай, Рогозин... — Тополь-2М барабанил по полированному столу пальцами, оставляя на нем жирные следы. — Тут дело такое... Парнишка этот... Прутков то бишь... Оказалось, что он родичем каким-то куму моему доводится, полковнику Субареву. Звонил мне Субарев сегодня. Нехорошо вышло. В общем, давай так...

И Тополь-2М предложил мне "махнуться не глядя". Суть "обмена" я сразу понял. Так и знал, что не просто так "полкан" решил "поспособствовать" моему продвижению.

Всех "собак" по недавнему делу со "свертками", которое я вел, предлагалось повесить на кореша Пруткова, бывшего детдомовца Трошина. У Трошина и так биография не ахти — драки, распитие в общественном месте, ну и так, по мелочи. Асоциальный элемент, словом. Самый подходящий вариант, чтобы еще и статейку добавить. Пусть считается, что он и организовал "банду". А "Рафик", то есть Прутков — вообще "неуиноуен". Просто мимо проходил.

Ах вон оно в чем дело! "Баш" на "баш", как говорится... Мы вам звание, а вы нам "кое-что подкорректируйте". Ясно теперь, с чего Тополь-2М вдруг меня "продвинуть" решил. Чтобы кумова родственничка отмазать.

Не выйдет.

Я невозмутимо выслушал "полкана" и сказал:

— Нет, товарищ полковник. Не получится. Прутков — вовсе не белый и пушистый, и Вы не хуже меня это знаете. Он уже половине курса в своей шарашке успел эту гадость "дать попробовать". А троих, которых вместе с ним повязали, и вовсе конкретно подсадил. В том числе — и Трошина. И рулил всем проце...

Тут "полкан неожиданно перебил меня.

— Хорош агитку толкать, Рогозин! — сказал он, злобно сверкая жирными глазками, и вмазал кулаком по столу. — Ты не на собрании! Делай, как приказано! И скоро будешь звезды обмывать!

Я не отреагировал.

— Ты что, Рогозин? — зашипел "полкан" со злостью. Даже с кресла вскочил. — Всю жизнь хочешь в майорах проходить?

"Полкан" подбежал ко мне и злобно уставился. Снизу вверх. Я на голову был выше Тополя.

Я не шелохнулся. Полковничья истерика меня даже забавляла.

Тополь-2М еще несколько секунд глядел на меня, буравя злобными глазками. Потом плюхнулся обратно в кресло, поерзал на кресле объемистым задом и опять забарабанил пальцами по столу.

А потом неожиданно спокойно и даже почти дружелюбно сказал:

— Слушай, Андрюх... Ну чего ты выкобениваешься... Ну мы ж тысячу лет друг друга знаем. Сделаешь, как скажу?

— Никак нет, товарищ полковник! — выпалил я все так же громко.

В доброго полицейского решил поиграть. Угу. Не прокатит.

Тополь-2М натужно крякнул и укоризненно пролаял:

— Так и знал я, Рогозин, что с тобой каши не сваришь! Несговорчивый ты и правильный ты какой-то. Прям до тошноты. Ну тогда отбой. Не скоро тебе еще звездочка на погон прилетит. Я уж постараюсь.

— Разрешите идти, товарищ полковник? — громко отчеканил я, глядя начальству прямо в узенькие глазки. Сверху вниз.

— Свободен! — рявкнул "полкан".

Я повернулся на каблуках и вышел.

***

Расстегнув куртку, я размашисто шагал от управления к станции метро. Несмотря на то, что в Москве 2014 года уже пару недель как наступила осень, было очень тепло.

Жаль, конечно, что с "подполом" не выгорело. Но, как говорится, чего не имел, по тому не горюешь. Подставлять и без того попавшего, как кур в ощип, детдомовца, я не собирался. Он и так на воле не скоро окажется.

Ладно, чего уж там. Похожу еще в майорах. Зато спать спокойно буду.

Время близится к восьми часам вечера. Надо бы шевелить "булками".

Ждет меня у кинотеатра одна хорошенькая сотрудница — Риточка. Пару недель всего у нас работает. Ладненькая, стройная. Будто точеная вся. Аккуратный третий размер под кителем. Лет тридцать пять, не больше. И выглядит - будто фотомодель!

"Хвоста" за ней в виде хахаля вроде не тянется. "Пробил" я уже Риточку по своим каналам. Благо на моей работе это совсем не сложно сделать.

На всех фоточках в соцсетях красотка — или одна, или с подружками. Губы — свои, пухленькие. Еще фору даст "курам гриль" из солярия с дутыми губами. Ни грамма ботокса и прочей современной дури, которую любят себе вкалывать барышни. Да и в других местах вроде "наполнителей" искусственных не имеется. Словом, загляденье! Лакомый кусочек.

Вот и решил я, что не стоит тянуть помидор за пестик, и надо ковать железо, не отходя от кассы. Пока остальные, глядя на новую сотрудницу, слюни пускали и видели ее во влажных фантазиях, я взял да и пригласил даму в кино. На последний ряд.

А что? Под лежачий камень коньяк не течет. Так мой батя любил говаривать.

А на первый взгляд неприступная Риточка вдруг взяла и согласилась! Для приличия, правда, поломалась чуток. Ответила мне на смс только со второго раза. Но ответила же!

И вот сегодня вечером намечается у нас с ней, надеюсь, приятнейшая встреча.

Риточка, как я и предполагал, уже ждала меня у кинотеатра.

Подходя, я с удовольствием окинул ее взглядом. Не девка, а конфетка! Стройная, точеная, в бежевом легком пальто и изящном беретике.

Мы взяли в буфете по стакану жутко калорийной колы и ведрышку попкорна и уютно разместились в зале, на последнем ряду. Я твердо решил сегодня не думать ни об обломавшемся присвоении очередного звания, ни о том, что в моей и без того убитой "хрущобе" недавно рухнул потолок на кухне, ни о других проблемах, которые хочешь — не хочешь, а преследуют почти всякого мужика, справившего сорокет...

Сидя рядышком со своей компаньонкой на сегодняшний (и, надеюсь, не только) вечер, я еще раз как бы невзначай оглядел ее прелестную фигурку. Красотка, да и только!

И со мной!

Неподалеку от нас, тоже на последнем ряду, сидела еще одна парочка: девчушка, на вид — совсем молоденькая, лет двадцати, и мужик — на вид прилично ее старше.

Кавалер был, что называется, будто с обложки журнала: холеный, лощеный, с темной гривой, густо намазанной каким-то гелем, накачанный и смуглый. В самый раз какой-нибудь вонючий парфюм рекламировать.

Девчонка, сидящая рядом с пареньком, была довольно хорошенькой. Не в моем, правда, вкусе, но очень даже ничего. Глазки, губки, шеллачные ноготки длиной сантиметра три, не меньше — вот это все. То, что почему-то считается красивым. Юбочка — по самое "не хочу", накрашена ярко. А еще — колготки в сеточку. Ну будто в начале нулевых на концерт группы "Руки вверх" собралась!

На своего спутника она глядела с плохо скрываемым восхищением.

Я понял: этот качок, хоть и справил тридцатник лет пять назад, пользуется невероятной популярностью у совсем юных дам. Желающих пойти в кино с ним — хоть отбавляй. И юной нимфетке, скорее всего, составило немало трудов его закадрить. Вот она, так сказать, и решила сразу же сразить мачо местного разлива всем и сразу. А зря.

Тут в зале погас свет, и в мои уши сразу же полилась рекламная чушь. Ну а еще через какое-то время, когда уже начался фильм, я решительно обнял и поцеловал свою прекрасную спутницу, уютно устроившись на сиденье, и забыл обо всем на свете.

***

— Ну что, Ритуль? Домой? — спросил я, когда сеанс закончился, и мы с ней, нехотя отлипнув друг от друга, вышли из кинотеатра. — Пойдем провожу!

— Хорошо! Пойдем... Только... — моя спутница вдруг замялась.

— Чего? — подбодрил ее я, снова нежно ее обнимая.

— Тут дело такое... — Рита снова замялась. — Понимаешь, Андрей... Дома бабушка... Не очень она хорошо себя чувствует. Давай, может, просто...

Я снисходительно улыбнулся и опять прижал девушку к себе.

— Ну конечно, Ритуль! Какие проблемы? Пойдем просто провожу!

В том, что у нас с моей спутницей случился, как сейчас принято говорить, "мэтч", я не сомневался. Не зря же мы с ней почти весь фильм целовались. Даже не успели понять, про что кино.

Спешить незачем. Напрашиваться в гости не буду. Я уже не сопливый подросток и понимаю, что быстро только кошки родятся. Москва не сразу строилась. Не последний день, как говорится, живем. Успею я еще зайти на чай к прелестной сотруднице нашего УМВД.

— Пойдем! — я уверенно, но деликатно взял Риту за руку. — Провожу тебя! Нехорошо бабушку волновать!

Моя прелестная спутница жила всего в десяти минутах неспешной ходьбы от кинотеатра. Я, как истинный джентльмен, деликатно проводил даму до двери, поцеловал, пригласил в выходной в ресторанчик и попрощался. Погулял еще с полчасика, с наслаждением вдыхая прохладный осенний воздух. Так приятно прогуляться после целого дня, проведенного в душном кабинете!

А потом, насвистывая, я снова направился к метро — дворами. Так быстрее будет.

Но вдруг...

— Пустите! — надрывно заорал чей-то голос.

— Да чего ты?

— Пустите, говорю!

— Да хорош, дура!

Я замер, напрягся и прислушался, пытаясь понять, откуда доносятся голоса.

Откуда-то раздавалась невнятная возня.

Где-то совсем рядышком. Но я никого не видел.

— Пустите! — снова истошно заверещал девичий голосок.

Другой голос — мужской — грязно выругался.

— Ты, дрянь, что делаешь? Я же тебя...

Сколько же их там?

И тут из подъезда, придерживая порванный в клочья подол юбки, выскочила та самая ярко накрашенная девица, которая сидела в кино чуть поодаль.

Спустя долю секунды появился и ее так называемый "кавалер". Приглаженные гелем волосы мужика сейчас были растрепаны. А на холеной щеке виднелись свежие кровавые полосы.

Мужик был в ярости. Глаза — просто безумные.

— Э! — откуда ни возьмись, появился из подъезда еще один парень, с бутылкой в руках. — Куда эта дура почесала? Убью, гадина!

А вот и третий. Чуть пониже ростом, но крепкий. Без "пузыря", но с кулаками размером с дыню.

— Сюда иди, пигалица! — рявкнул он. И, грязно выругавшись, добавил: — Она точно сейчас в ментовку ду...

И он, увидев меня, вдруг осекся и замер. Остальные тоже встали.

Я нахмурился. Все ясно.

Скорее всего, дело было так...

Опытный ловелас, которого я видел в кино, конечно же, понял, что девка "поплыла". Запала на него, то есть. Встречаться с девицей он явно не собирался. Просто вечерок решил скоротать. И явно не только за просмотром фильма. Рассчитывал на продолжение. Вчерашняя жертва ЕГЭ послушно поперлась к нему "на хату", не понимая, что ее ждет. Не написано же на красивом лице, которое будто сошло с экранов рекламы мужской бритвы, что за падла под ним скрывается.

А по дороге, наверное, им встретилась еще и парочка друзей смазливого мачо. Беспринципные ублюдки, не сговариваясь, решили: а чего время терять? Можно же вместе пойти домой к дружку, напоить даму и, так сказать, познакомиться поближе... Она и от одного-то на своих высоченных "каблах" сбежать не сможет. А уж от троих...

А дальше, скорее всего, дело было так. Девица, поняв по дороге, что запахло жареным, попыталась убежать. Но не тут-то было.

Девчушка отчаянно смотрела на меня, хлопая приклеенными ресницами. Кофта была разорвана практически в лоскуты. Косметика на лице размазалась. Она вздрагивала от рыданий.

Я скинул с себя куртку и протянул бедолаге. Пусть прикроется. Подходить близко не стал — не хотел напугать. Она и так трясется, как осиновый лист. Благо кошелек с ключами и телефоном я всегда ношу в штанах. Даже перекладывать не пришлось. Сэкономил время.

— К метро топай! Быстро! — скомандовал я девчонке. — Я тут разберусь!

Барышня от неожиданности повиновалась. Робко кивнула, дрожа, подошла, мигом накинула на себя мою куртку, которая доходила ей чуть ли не до колен, и, шмыгая носом, припустила к метро. Даром что на высоченных каблуках.

Но это еще не все.

Я повернулся к незадачливому ухажеру с располосованной мордой и его компании.

Один против троих. И оружия табельного с собой нет.

Кажется, вечер перестает быть томным.

И лощеный ублюдок, и его кореша стояли на месте. Кажется, он был у них главным.

А тут я...

— Слышь! — завелся гелевый хахаль, с досадой глядя вслед удаляющейся девушке. Прилизанные волосы его давно растрепались. — Ты кто такой? Чего лезешь?

И он попытался ломануться вслед за улепетывавшей барышней. Понимает, падла, куда она пойдет, и чем это грозит ему и его корешам.

Однако я молча преградил ублюдку путь. Он шагнул влево — и я туда. Вправо — и тут я был начеку. Кореша моего оппонента по-прежнему стояли, нахмурившись — ждали приказа.

— Майор полиции Рогозин! — я сунул мужику под нос удостоверение.

Уродец глянул в "корочки" и ничего не сказал. Только насмешливо хмыкнул и поднял руку, будто приглаживая свои растрепанные волосы. А потом резко сделал выпад вперед.

Не тут-то было. Я хорошо знал этот прием-обманку. Живо перехватил руку ловеласа, заломил за спину и резко, с силой дернул. Гаденыш взвыл. Я сделал подсечку и быстро повалил его на землю, мордой прямо в асфальт.

Пока любитель вечерних сеансов выплевывал зубы, отбеленные в стоматологии, я уже сцепился с его подельником. Пренебрег правилом: "Ниже пояса не бить!". Тут не до сантиментов и не до соблюдения правил. Мы не в спортзале, а на улице. Поэтому второй любитель женского общества через несколько секунд тоже скрючился на асфальте. Пусть отдохнет.

А потом...

А потом я и не заметил, как на меня сзади долбанули чем-то тяжелым. Я и забыл на мгновение, что их было трое. То ли сказалась усталость, то ли годы все-таки взяли свое. Потерял на мгновение бдительность. Получил сзади чем-то по голове. Кажется, той самой бутылкой. Пошатнулся и упал...

Кто-то навалился сверху. И сразу же мою шею пронзила острая, резкая боль.

Я уткнулся лицом в асфальт, почувствовал, как по подбородку течет что-то теплое и горячее и с горечью понял, что тут — без вариантов.

Сломанный нос можно вылечить. Зубы — вставить. Выбитый глаз — тоже не смертельно. Даже дыра в черепе — дело поправимое. Но с такой раной в шее я вытеку весь секунд за тридцать. Даже к бабке не ходи.

"Так и не прилетела звездочка на погон..." — успел подумать я перед тем, как навсегда отключиться.

***

— Рота, подъем! — раздался зычный, резкий окрик.

Я разлепил глаза.

Вместо темного осеннего неба надо мной навис белый потолок.

Значит, все-таки скорая успела?

Кажется, так оно и есть. Я сейчас — в палате реанимации. Видать, медики меня все же каким-то чудом откачали и быстренько прооперировали. А сейчас я ловлю отходняк после наркоза.

— Вставай, вставай, Рогозин! — кто-то резко сдернул с меня колючее одеяло. — Недавно в училище, а уже наряд схлопотать хочешь?

Глава 2

Фото: https://history.ru/read/articles/sovietskii-lad-kadietov-k-73-lietiiu-suvorovskikh-uchilishch

— М-м-м... А? Что? — я открыл глаза и застонал.

А потом осторожно пошевелился. И, как ни странно, у меня это получилось!

Значит, я жив?

Не веря себе, я аккуратно и о-очень медленно повернул шею. Миллиметр за миллиметром. Налево. Потом направо. Потом снова налево. Снова получилось!

Действуя все так же медленно и осторожно, я дотронулся рукой до своей шеи. А именно — до места, куда нежданно-негаданно еще недавно внезапно воткнулся нож. Нож, который оказался в кармане у кореша любителя юных нимфеток, подло напавшего на меня сзади.

Живенько меня подлатали. Молодцы врачи! Всегда знал, что наша медицина — лучшая в мире! Кто же успел так быстро скорую вызвать? Может, Усейн Болт мимо пробегал, вписался за меня и набрал "103" по-бырому?

"Зашибись! И девчонка спаслась, и меня вроде пронесло!" — довольно подумал я, повернув голову набок и деловито ощупывая себя.

Стоп!

Как-то странно это все. Не сходится у меня дебет с кредитом. Трубок никаких во мне нет. И пищащих приборов поблизости — тоже. А я точно в реанимации?

А еще — никаких бинтов. Ни на шее, ни где-то еще. Ничего не заклеено. И почему-то даже не больно вовсе! Будто бы и не было никакой раны! Пальцы нащупали только гладкую кожу, под которой бился пульс.

А мои ли это пальцы?

Я поднял собственную руку и внимательно вгляделся в нее. А потом снова осторожно пошевелил ладонью. Сжал и разжал кулак одной руки. Потом другой. Обе руки послушно сжимались и разжимались. Обе молодых, крепких, хорошо тренированных руки.

И мизинец на правой руке сейчас — прямой и ровный. А я уже привык, что он у меня слегка кривоват. Поломал я его много лет назад в уличной драке. Защищал какую-то дамочку от ханурика, решившего поживиться ее мобилой. Успел. Только зажил перелом плохо. Вот и остался мой палец чуть согнутым.

А такая худая и вместе с тем жилистая рука у меня была только... да, точно! Лет в пятнадцать!

Я тогда, помню, расти начал, с космической скоростью. Плечи стали шире. Голос начал потихоньку ломаться. Пальцы резко удлинились. И размер ноги скакнул — с сорок второго до сорок четвертого. Да и сам я сильно вытянулся. Остался худым, но всего за год вымахал до метра восьмидесяти трех сантиметров. И подбородок начала колоть неровно пробивающаяся щетина.

Пубертат-с. В самом, что называется, расцвете.

Мама тогда только успевала мне одежду доставать... Из того, что было, я вырастал моментально. А новую одежку так просто не купишь. С деньгами у нас туго было. Вот она обрадовалась-то, когда я поступил в Суворовское и перешел на казенный "прикид"!

Потолок, который я увидел, разлепив глаза минуту назад, мне был хорошо знаком. Точно такой же потолок я видел каждое утро на протяжении трех лет, когда просыпался, будучи суворовцем. Почти три десятка лет назад.

Может, я просто сплю? И не было вовсе никакого вызова к полковнику на ковер, похода в кино с прелестной следачкой, страстных поцелуев с ней на последней ряду и разборок с ублюдками у подъезда темным вечером?

Скорее всего, так и есть. Небось опять, как всегда, придя вечером из отдела домой, я засел в сотый раз пересматривать несколько старых серий "Убойной силы". А потом закемарил в итоге прямо перед орущим телевизором.

Поэтому и не болит у меня ничего. Мне просто все привиделось.

Родное Московское Суворовское Училище мне давно не снилось. Разве что в первые годы после выпуска. Когда я уже курсантом стал и поменял одну форму и — соответственно — одну казарму на другую. Бывает, проснешься посередь ночи, кинешь привычный взгляд на соседнюю кровать, а там вместо моих лучших друзей — суворовцев Михи Першина и Илюшки Бондарева — сопят новые приятели — курсанты Смирницкий и Латышев.

Потом все завертелось, закрутилось. Лекции в институте, наряды, экзамены... Позже — выпуск, погоны лейтенанта, служба... Не до ностальгии было. Приучился я спать без снов. И в реальной жизни кошмаров хватало. Поэтому я просто отрубался, едва коснувшись головой подушки. И со старой компанией из училища мы встречались нечасто. Сначала — каждый год, а потом — все реже и реже.

Пару лет назад вот собирались — прямо в училище. Навестили бывших преподавателей. Мало их осталось с тех лет. Померялись погонами, вспомнили давние суворовские будни: давно забытые кликухи, наряды, ссоры из-за девчонок, робкие поцелуи с ними у забора училища...

Хотели разыскать даже свои "наскальные рисунки" на партах, которые оставляли по разным поводам. Да куда там! Всю мебель уже давным-давно поменяли. Старые парты канули в лету. Вместе с нашей суворовской юностью.

А сейчас с какого перепугу мне это все вдруг снова привиделось? Почему я вижу себя пятнадцатилетним?

— Подъем, суворовец! — окрикнули снова.

И кто-то, не церемонясь, сильно пошатал спинку моей кровати. Кровать жалобно заскрипела.

— Подъем! — рявкнул тот же голос.

Нет. Точно ко мне. И не похоже, что это врач.

Я от неожиданности подпрыгнул, резко сел на кровати и огляделся.

Кажется, это вовсе не сон.

Обстановка вокруг меня точно не походила на реанимационную палату. Никаких тебе смирных болящих. Никаких датчиков. Никаких усталых врачей.

Кровати были. Это да. Стояли ровно, будто их выстроили по линеечке. Только вот люди на них отнюдь не лежали себе спокойненько, прикрытые простынкой. И приборчики никакие не пищали. Не было их вовсе. Только кровати да тумбочки с табуретками. Все с инвентарными номерами. И пара картин на стене. Все.

Несколько десятков тощих, лопоухих и заспанных пацанов лет пятнадцати суетливо сновали туда-сюда. Кто-то прыгал на одной ноге, пытаясь попасть в штанину. Кто-то, уже одевшись, пулей куда-то выбегал. А в проходе, тяжело ступая, сноровисто шагал туда-сюда лысоватый мужичок с погонами прапора, время от времени окрикивая зазевавшихся мальчишек.

— "Подъем!" была команда! Подъем! — орал прапор что есть силы, торопя отчаянно зевающих суворовцев. У меня даже ухо почти заложило от его крика. — Кто еще не выспался? Кому восьми часов сна мало? Вы не у бабушки на даче! Детство закончилось!

Суворовцы, боязливо глядя на сурового вояку, безропотно подчинялись. Но одевались пока неловко. Не пришла, видать, еще сноровка одеваться, пока спичка горит.

— Першин! Хорош зевать! — рявкал прапор на невысокого парнишку с короткими рыжими волосами. — Челюсть вывихнете! И комиссуют из училища по здоровью!

— Бондарев! — перекинулся он на другого, повыше, белобрысого. — Живей давай, живей! Бегом на построение!

Неужто она? Казарма? Моя родная казарма?

Она самая. Ошибиться невозможно. А мужичок с проплешиной и луженой глоткой — наш прапор Синичкин. "Синичка", как мы его звали. А эти двое — да, точно! Миха Першин и Илюха Бондарев. Те самые мои лучшие друзья. Закадычные приятели. Не лысые и пополневшие, какими я их видел на встрече выпускников. А совсем еще юные парни.

Давным-давно я, обычный московский школьник Андрей Рогозин, исполнил свою мечту — стал суворовцем. И уже совсем скоро получил свою суворовскую форму у хмурого прапора Синичкина.

Помню, я долго стоял тогда в о очереди за формой с другими растерянными пацанами, все еще не верящими своему счастью. Каждый из нас получал брюки, китель, шинель, шапку и прочее обмундирование. А потом подходил к "Синичке" и долго-долго стоял под его оценивающим взглядом.

Тот, прищурив и без того крохотные глазки, внимательно осматривал каждого желторотика. Точно на личном досмотре. То нагнуться заставит, то присесть, то повернуться. Умора! Я, пока мерял форму, чуть не спарился. Да и другие пацаны тоже. Шутка ли? В плюс двадцать пять в помещении шинель на себя напялить.

— Жмет? — то и дело спрашивал "Синичка" очередного суворовца-первокурсника. — Давит? Не? А ну-ка присядьте еще раз, суворовец!

Суворовцы, удивленные обращением на "Вы", послушно приседали, поднимали руки... Разве что вприсядку не плясали под придирчивым взглядом прапора.

Впрочем, насчет "жмет" или "давит" у "Синички" было свое представление.

— Вы не с мамой в магазине, суворовец! — резко обрубил он Димку Зубова, попытавшегося с ним поспорить. — Здесь я определяю, правильно ли Вам подобрали обмундирование.

Мне повезло почти сразу. Со второго раза форма, пахнущая нафталином, села, как влитая. "Синичка" остался доволен.

А потом... а потом было общее построение. Помню, как сейчас. Начальник училища зачитал приказ о зачислении суворовцев. Рассказал нам, кто командир взвода, кто командир роты, кто вице-сержант. А еще, конечно, поведал о славных традициях Московского Суворовского...

А потом мы строем двинулись по стадиону училища... Старались, тянули носок, держали плечо... Неумело и по-своему трогательно. Серьезные ребята.

Вице-сержантом у нас стал Егор Папин. Мы его сразу "Батей" и прозвали.

А еще через день меня поставили в наряд — дневальным на "тумбочку". Помню, как я гордился, впервые в жизни произнеся сиплым от волнения голосом команду: "Дежурный по роте, на выход!".

Наряд закончился еще одним нарядом — только уже вне очереди. Я просто-напросто задремал, присев на подоконник. Сказались усталость и волнение предыдущих дней.

Кажется, я и теперь могу "подарок схлопотать". Терпение у прапора Синичкина уже на пределе. Морда вся красная от натуги. Да и лысина вспотела.

Оно и понятно — нужны железные нервы, чтобы управляться с целым взводом прыщавых пацанов, которые всего пару дней назад простились с развеселой гражданской жизнью.

Кажись, он уже опять ко мне направляется. Заметил, что я еще не одет.

Я на всякий случай быстро ущипнул себя за запястье. А вдруг сейчас прапор Синичкин расплывется и исчезнет, как и многие юношеские воспоминания? А я снова окажусь в своей убитой "хрущобе" на "Юго-Западной"?

Но Синичкин никуда не делся. Даже воздуха в легкие набрал, чтобы разразиться гневной тирадой в мой адрес.

Значит, все наяву. Это не сон. И не чья-то шутка. И не галлюцинации от большой дозы обезболивающего, которую мне вкололи в больничке. Да и ни в какую больничку я, кажись, и не катался вовсе на "скоряке".

Просто я каким-то образом из вечного майора превратился в юного суворовца. Каким был почти тридцать лет назад.

И мне, кажись, и впрямь грозит наряд. Самый что ни на есть нарядный. То есть натуральный. То ли на кухне заставят тонну картошки чистить, пока кровавые мозоли не натру, то ли "на тумбочку" вне очереди поставят. А может, и "увала" лишат.

"Увалы", мороженое, карусели в парке Горького... Теплая, улыбчивая девчоночка с косичками, с которой я когда-то познакомился в очереди за марками в ларек "Союзпечать"... Как давно все это было!

Но сейчас не время ностальгировать. Потом разберусь, что почем, и сколько вешать в граммах. А пока я решил не испытывать судьбу и просто делать то же, что и остальные.

Рядышком с кроватью на табуретке лежала форма — такая же, как и у остальных. Чуток отдающая нафталином и аккуратно сложенная. Будто всего пара дней, а не тридцать лет прошли с того дня, когда я получил ее у прапора.

Я вскочил и мигом начал одеваться.

И всего через пять минут я вместе с другими ребятами уже бегал в хорошо знакомом дворе, отжимался и делал давно забытые упражнения под зычные команды товарища прапорщика. Даже подтянулся на перекладине раз двенадцать. Слегонца. Будто нехотя.

Ну просто кайф! По-другому не скажешь. Ничего не болит. Поясница не ноет, как обычно она привыкла это делать по утрам. Я, конечно, не был стариком в той, прошлой жизни. Был просто зрелым, довольно спортивным мужиком. Зальчик раза два в неделю, бассейн... Как-никак в органах служу.

Но, как ни крути, годы все же взяли свое. Реальный пробег, что называется, не скрутишь. В нулевых на стометровке я, конечно, уже не выдал бы такой результат, как в восемнадцать. И подтягивался только раз семь.

Но сейчас майор Рогозин, который так и не получил подполковничьи звездочки, остался в 2014 году. А я, суворовец Рогозин, просто наслаждался своей внезапно наступившей второй юностью. Не знаю, кто и зачем поместил меня сюда, в тело лопоухого первокурсника-кадета, но я был от души ему благодарен!

Однако мое замечательное настроение разделяли не все.

— Че ты такой довольный-то, Андрюха? — спросил меня Мишка Першин, стоящий рядом и нехотя выполняющий хриплые басовитые команды "луженой глотки". — Улыбка прямо от уха до уха. Во все тридцать два зуба. Будто тебе увольнительную уже на завтра выдали.

Мишка, в отличие от меня, выглядел понурым. Он уже схлопотал свой наряд — за долгие сборы. Так что с ближайшим "увалом" он точно пролетал. Слишком долго с утреца развязывал шнурки на ботинках. Кто-то, видимо, решил вспомнить старый прикол и пионерского лагеря и связал шнурки крепким морским узлом.

— А че киснуть-то? — искренне удивился я, послушно приседая под громкое: "Раз... два... три..." прапора Синичкина.

Мне это было совершенно не в тягость. Как же круто, когда ты снова молод!

— Как чего? — теперь моему однокашнику Бондареву пришел черед удивляться. — Теперь мы не скоро за забором окажемся... И пирогов маминых не скоро...

Тут он внезапно осекся, кинул на Мишку быстрый взгляд и виновато замолчал.

— Ну? — поторопил я Илюху. — Чего ты там про пироги-то говорил?

Только я упомянул про пироги, как в желудке предательски заурчало. Эх, навернуть бы сейчас чего-нибудь горяченького. Да чайком запить. С тремя большими такими ложками сахара! И бутер с большим таким куском масла и сыром!

Но паренек сделал вид, будто не расслышал.

— Не переживай, Михон! — подбодрил Илюха Мишку. — И по твоей улице проедет БТР с тушенкой!

Тот чуток повеселел и продолжил приседания. А я вспомнил, почему Бондарев так резко замолчал на полуслове, упомянув о маминых пирогах. Не хотел просто Мишку Першина ненароком задеть. Миха к нам в Суворовское из детдома пришел. Не знал он ни мамку, ни папку. И пирогов маминых, соответственно, никогда не трескал. Не свезло пацану.

— Зарядка окончена! Десять минут на то, чтобы привести себя в порядок! — скомандовал охрипшим голосом прапор. — А потом — строиться на завтрак! Живо!

Уже через минуту шумной толпой мы, бодрые и взмыленные суворовцы-первокурсники, ввалились в умывальник и наскоро начали "чистить перышки". Есть хотелось всем, поэтому сейчас, в отличие от раннего утра, никто не мешкал.

— Андрюх, мыло передай! — попросил меня Бондарев, еще не лысый пузатый подполковник, а тоже юный паренек. У него, кажись, даже голос ломаться не начал.

Так не привычно было его видеть таким. Да и других ребят тоже. Будто и не было этих тридцати лет.

— Держи! — протянул я приятелю мыльницу.

— Мерси боку, Андрюх! — продемонстрировал приятель знание французского.

Я улыбнулся, снова словив еще один ностальгический приступ.

Старая привычка постоянно вворачивать иностранные фразочки у Илюхи сохранилась на долгие годы. Даже во время последней встречи выпускников солидный "подпол" Бондарев приветствовал нас фразой: "Са ва, пацаны?". Полысевшие "пацаны" с офицерскими погонами сразу заулыбались. Помнили...

Илюха наскоро почистил перышки, утерся вафельным полотенцем и вернул мне мыльницу. А потом, внимательно поглядев на меня, констатировал:

— Смурной ты сегодня какой-то, Андрюха! Два дня первым после команды "Подъем!" вскакивал, а сегодня, что, подремать решил?

— Да так... с Першина решил пример взять ! — отшутился я и перевел тему: — Пошли на завтрак строиться! А то и впрямь влетит на орехи! И "увал" — как не бывал. На пару с тобой по наряду схлопочем. И будем с Михой в выходной в казарме куковать.

— Потопали! — согласился мой новый знакомый. Он явно не хотел разделить участь Мишки.

И мы, приведя себя в порядок, вместе с другими первокурсниками торопливо двинулись в коридор. Но перед этим я еще раз кинул взгляд в зеркало умывальника, чтобы с радостью увидеть свое давно забытое юное лицо.

Вылитый я. Только тридцать лет назад. Худой, чуть угловатый. Как, впрочем, и почти все, с кем мне придется жить в казарме. Одеты мы одинаково. Острижены — тоже. Пойди отличи, кто есть кто. Все — будто под копирку.

В день, когда я узнал, что зачислен на первый курс, я был абсолютно, просто невероятно счастлив. Орал и скакал до потолка, придя домой, чем, по правде говоря, здорово напугал маму. А потом сделал то, о чем она давно меня просила: взял мелочь в ящике стола, отправился в ближайшую парикмахерскую и состриг наконец "эти ужасные лохмы".

До этого я не стригся целых четыре месяца — очень уж хотел походить на "битлов". Даже стоически переносил придирки школьных учителей и замечания в дневнике.

Но тут уж ничего не попишешь. Назвался груздем — полезай в кузов. "Эти лохмы" мне ловко сбрил суровый дяденька-парикмахер. И тем же вечером, уже вернувшись из парикмахерской, я время от времени бросал взгляд в зеркало, чтобы увидеть свою непривычно "лысую" голову. Точно такую же, как и сейчас.

— К приему пищи приступить! — услышал я в столовой давным-давно забытую команду.

Услышал знакомый столовский запах. Знакомый шум отодвигаемых скамеек. А через минутку уже вовсю наслаждался давно забытым вкусом "той самой" еды.

— Что, малой? Уже оголодать успел? — раздался чей-то насмешливый голос.

Я узнал его.

Глава 3

Ба! Да это же старый знакомый!

Я пригляделся повнимательнее.

Точно он.

Те же крохотные глазки. Правда, пока еще не заплывшие. Та же мерзкая привычка смотреть на всех, кто ниже тебя по статусу, как на пыль и грязь под ногами. Только вместо почти квадратной пухлощекой "будки" — остроносая мальчишечья морда с прыщами на подбородке.

Узкие вздернутые плечи. Совсем не та косая сажень, которую я привык видеть почти каждый день на работе в отделе. И не в офицерских, а в суворовских погонах. Много лет спустя на эти плечи лягут полковничьи звездочки, обмытые в стакане с водкой.

Пришлось мне тогда переться на пьянку по случаю присвоения начальству звания полковника. Без особого, правда, удовольствия. Но делать было нечего. Субординация, ёшкин кот. Никуда не денешься.

— Ну, будем, мужики! — поднял в своем кабинете стакан новоиспеченный и дофига важный по этому поводу полковник Тополь, довольный по самые... ну, в общем, очень довольный.

Мужики из нашего УМВД, включая меня, тоже вежливо подняли стаканы и, натянуто улыбнувшись, чокнулись. Вчерашнего "подпола", а ныне — полковника — недолюбливали почти все. За беспринципность, за мелочность, за презрение к подчиненным... Короче, в разведку с ним пойти желающие вряд ли бы отыскались.

Но это случится еще не скоро. В мире, в котором я очнулся всего около часа назад, после стычки в подворотне, этот остроносый пацан с презрительным взглядом — никакой не "полкан". Не подполковник и не майор. И даже не безусый "летеха".

Он — вообще не офицер. А просто суворовец. Точнее — суворовец второго и последнего курса Макар Тополь. Пока без клички "Тополь-2М".

Сейчас Макар Тополь — один из "старшаков". Так было принято называть в нашем суворовском училище пацанов второго курса. Когда я поступил в Суворовское, программу уже до двух лет сократили. А вот раньше аж семь лет надо было отрубить суворовцу!

"Старшаки", которые, как и мы, набегались на зарядке, работали ложками, вальяжно рассевшись за своими столами. И тоже нет-нет, да и посматривали на нас, на мальчишек, которые всего пару дней назад надели погоны и простились с гражданской жизнью. Смотрели не как Тополь, с презрением. А просто снисходительно. Как на бедовых младших братьев, которых еще учить и учить.

Для них мы, первокурсники, — не кто иные, как желторотые малыши. Хотя и сами они не такие уж они и взрослые. Солидные второкурсники еще несколько месяцев назад ходили под "старшаками". Разница у нас с ними — всего в год. Почти ровесники. Будь мы обычными дворовыми ребятами, могли бы в одной компании в ножички играть и мяч в ворота с "пыра" пробивать.

Но тут не двор. Тут казарма. Почти армия. Со своим уставом и традициями, которые складывались несколько десятилетий. И которые нарушать нельзя. Согласно этим традициям, старшекурсники для нас — почти что преподы. Учителя жизни, так сказать.

Меньше, чем через год эти "учителя" окончат двухгодичное обучение в Суворовском, отметят выпускной и навсегда снимут суворовскую форму. Кто-то, как я когда-то, просто поменяет ее на другую — пойдет служить дальше. Пойдет в армию на "срочку" или поступит в военное училище. А кто-то навсегда простится с казармой, нарядами, подъемами и разговорами после отбоя и начнет обычную, гражданскую жизнь.

Любой суворовец, перейдя на второй курс и став "старшаком", мигом забывал, как сам трясся, будучи абитуриентом, а потом неуклюжим и растерянным "перваком", мечтающем о внеочередных увалах. Забывал он, конечно, и то, как за свои косяки получал "втыки" от "старшаков", и считал себя уже опытным, повидавшим жизнь. "Дембеля" никогда не помнят, как сами "духами" ходили.

Так было и в случае с моим давним оппонентом. Только к "старшаковским" понтам, которые, в общем-то, сами по себе были довольно безобидными, если не заигрываться, у него добавлялся еще и "такой себе" характер.

Если не знать, то в жизни не догадаешься, что этот мальчуган — тот самый ерзающий в протертом кожаном кресле не по размеру его объемистого зада полковник, пойти на сделку с которым ради ускорения получения долгожданного звания я отказался еще совсем недавно.

Только презрительный взгляд — один в один. А больше — никакого сходства. Не разжирел еще Тополь-2М. И не полысел. Такая же стриженная башка, как у всех нас — от "перваков" до "старшаков".

— Чего уставился, малой? — снисходительно повторил Макар Тополь, подмигивая своим товарищам. — На мне узоров нет, и цветы не растут. Аль со слухом проблемы? Как же ты тогда медкомиссию прошел?

"Малой" Миха порозовел и скуксился. Но сказать ничего не посмел.

Я нахмурился.

Рисуется Тополь. Живет по принципу: "Толкни ближнего, плюнь на нижнего". Что в Суворовском, что потом, в отделе. Те же яйца, только в профиль.

Будущий "полкан" был чрезвычайно доволен собой. Будто сейчас уже полковником себя чувствовал. Хотя был всего-навсего шестнадцатилетним суворовцем. На его прыщавой морде будто было написано: "Посмотрите, мужики, на представителя "молодого поколения". Понабрали в этом году. Жрет, как кашалот. Будто с голодного острова!".

— Шею вывихнешь! — продолжал Тополь, раскорячившись за столом, будто у себя в личном кабинете, и буравя глазками Миху. — Что уставился? Я тебе не барышня.

Сидящий рядом с Тополем второкурсник гоготнул и тоже кинул на моего приятеля насмешливый взгляд. Остальные же "старшаки" сделали вид, будто ничего не заметили. Молча смотрели в свои тарелки. Их эта мышиная возня не интересовала.

Я пригляделся и, кажется, даже вспомнил кое-кого из них.

Нормальные пацаны, хоть и "старшаки". Понимают, что весь этот "старшаковский" гонор — больше для порядка. Просто потому, что так издавна пошло. Традиция, так сказать. А не для того, чтобы гнобить молодняк.

Я заметил, что один из "старшаков", рослый и темноволосый, кинул взгляд на мое будущее начальство, потом посмотрел на какого-то своего приятеля и покачал головой. "Вконец, мол, обурел этот Тополь".

Этого рослого старшекурсника, кажется, Саней Кличут. Бугаевым... А нет, Раменским. Да, точно, Раменским. Отличник и вице-сержант, который мечтал служить на флоте. В Нахимовское ему надо было идти. Но Саня малость ошибся с выбором — пошел в Суворовское и только на втором курсе понял, что бредит морем, когда прочитал "Одиссею капитана Блада".

Я уже заранее знал, что его мечта сбудется. Встречал я как-то в Москве, прогуливаясь по Арбату, кавторанга Раменского..

А Бугаев — это Сема, его приятель, который рядышком сидит. Коренастый и плотненький. Этакий богатырь. Первое место в училище занял в соревнованиях по тяжелой атлетике. Гирю тягает не хуже чемпиона СССР. Оправдывает свою фамилию.

Я уж и забыл почти, кто есть кто. Лет-то сколько минуло! Своих-то еле вспомнил. И то пока не всех. Вот Колян Антонов, вот Димка Зубов... А этот, длинный и серьезный, кажись, Егор... Да, точно. Егор со смешной фамилией "Папин". Мы его сразу же "Батей" прозвали. А Димку — "Зубило".

Кажется, даже "старшаки" Тополя не особо жалуют... И поделом. Но вмешиваться, конечно, не станут. "Перваки" сами должны учиться за себя стоять. Иначе какие же из них потом "старшаки"?

Крошечный детдомовец Миха густо покраснел и ничего не ответил на колкость Тополя. Он как раз доедал вторую тарелку каши. Свою порцию ему отдал Илюха Бондарев. Илюха чувствовал, видимо, за собой вину за то, что на зарядке случайно ляпнул невпопад что-то про мамины пироги. Забыл спросонья, что рядом с ним приседает детдомовский сирота, вот и задел ненароком больную тему.

А сейчас, видать, добрый парнишка решил вину загладить. Отдал сироте свою порцию овсянки. А сам довольствовался на завтрак только стаканом чая и бутером с маслом и сыром. Что ж, молодчина. И не жадина. Недаром мы с Бондаревым сразу подружились. Как и с Михой.

Миха же в ответ на наезд Тополя смутился так, что его оттопыренные уши сравнялись по цвету с суворовскими погонами. Он отодвинул вторую порцию каши, которую так и не доел, и взялся за стакан с чаем.

— Правильно, малой! — фальшиво "поддержал" его Тополь, все так же гадливо подмигивая однокашникам. Те, кроме одного, все так же игнорировали его перформанс. — У нас тут много жрать не принято! Ты... это... за фигурой-то следи! А то жирных у нас не любят. Подтянуться на перекладине не сможешь. Пузо перевесит, и мигом вытурят! Вас, мелюзгу, и так в этом году понабрали больше, чем надо.

Его сосед за столом громко заржал. Так громко, что остальные пацаны обернулись. Воспользовался тем, что прапор Синичкин, который еще минуту назад мерял шагами столовую, время от времени гаркая луженой глоткой: "Отставить разговоры!", куда-то испарился.

Тополь, уверенный, что осадить его некому, продолжил стебаться над детдомовским парнишкой. И пофиг, что тот даже не отвечает.

— Скучаешь небось уже по мамке-то, малой? — продолжался спектакль одного актера. — Привыкай. Увалы тут нечасто.

Миха снова ничего не ответил. Уткнулся в свой стакан. По его лицу, которое стало уже свекольного цвета, прямо в чай потекли злые слезы. Будущий "полкан", сам того не понимая, задел больную тему. Пора вмешаться. А то старый знакомый, кажись, совсем обурел.

— Слышь! — громко сказал я, поворачиваясь к зарвавшемуся Тополю. Кое-кто из парней перестал есть и уставился на меня. — Тебе-то что? Своей тарелки мало? Сколько хочет, столько и ест! Или ты голодным останешься?

Нависла звенящая тишина. Взгляды почти всех суворовцев в столовой были прикованы к нашей с Тополем перепалке.

Обуревший "старшак" от неожиданности осекся. А потом, сделав, как ему казалосcь, выразительную паузу, сказал, будто в пустоту, даже к окну столовой нарочито повернулся:

— Не всосал... Это кто там гавкает?

О-пачки! Знакомый приемчик. Узнаю "брата Колю".

Логика манипулятора проста: брякнуть что-то, будто бы не кому-то конкретному, а в пустоту, чтобы, так сказать, унизить оппонента. Тополь-2М этим приемчиком до сих пор активно пользуется. Уже не в Суворовском, а в нашем УМВД. В мире, который пару часов назад навсегда покинул.

Не на того напал.

— Гавкают собаки во дворе! — спокойно сказал я, чуть было по привычке не добавив: "Товарищ полковник". — А я разговариваю. Хорош цеплять!

Саня Раменский удивленно поднял брови и кинул меня взгляд. А потом едва заметно одобрительно кивнул. Молодец, мол, так держать. Кое-кто из второкурсников, глядя на Тополя, хихикнул. Даже "перваки" за соседним столом заулыбались и зашептались между собой.

Тополь порозовел.

— Эй, мелюзга вшивая! — зашипел он, обращаясь ко мне. Его лицо по цвету уже почти сравнялось с Михиным. Не стерпел унижения. Это ж ему только других стебать. можно. — Давно леща не по...

— Да хорош тебе трындеть, Макарон! — вдруг подал голос его визави за столом — Саня Раменский. И, зевнув, он лениво добавил, дернув подбородком в сторону: — Прапор идет. Закрой лучше варежку. Он сегодня что-то не в духе. Шлея под хвост попала.

И почти сразу же из-за моей спины раздался хриплый натужный окрик прапорщика Синичкина, повествующий о том, что прием пищи окончен.

— Повезло тебе, шкет! — злобно прошипел "Макарон", когда мы выходили из столовой. — Наш разговор не окончен!

Я никак не отреагировал. Будь мне по-настоящему пятнадцать, все было-бы по-другому. Взорвался бы, скорее всего, и тоже сказанул что-нибудь этакое. А там — слово за слово — и до стычки рукой подать. Заработал бы себе еще парочку нарядов вне очереди. А то и вовсе форму снял.

Тополь, конечно, бредятину нес за завтраком. Но сказал и кое-что правдивое: к первокурсникам сейчас действительно особое внимание. Шанс вылететь в первый же месяц — очень высок. Лучше судьбу не испытывать.

Но у вечного майора Рогозина пубертат уже давно закончился. Хоть и нахожусь я сейчас в теле себя пятнадцатилетнего. Посему хрена с два у Тополя получится меня вывести на конфликт.

Я сделал вид, что вообще не заметил давнего знакомого, и заговорил с Михой о какой-то ерунде, двигаясь к выходу. Как говорится, не тронь, и вонять не будет.

Будущее начальство оскорбилось отсутствием реакции и вознамерилось толкнуть меня своим узким плечом, но я вовремя увернулся. И Тополь по-дебильному впечатался в косяк двери, чем вызвал усмешку двух близнецов-перваков — Тимохи и Тимура Белкиных. Эти двое были похожи друг на друга еще больше, чем две капли воды.

Севший в лужу Тополь мигом ощерился и, набрав воздуха во впалую грудь, снова хотел было разразиться гневной тирадой. Но другой "старшак" — всегда спокойный и рассудительный Саня Раменский — был начеку.

— Пойдем, Макарон! — сказал он однокашнику, будто невзначай оказавшись рядом. — Слушай, я тебе тут хохму одну рассказать хотел. Короче, химичка наша...

И он увел Тополя вниз по лестнице, мимоходом дружелюбно подмигнув Михе Першину, цвет лица которого только-только начал приходить в норму.

— Пойдем и мы, пацаны! — позвал я приятелей.

Конфликт, разумеется, не исчерпан. Все еще только начинается. Будто я и не выходил из кабинета Тополя! Я и предположить не мог, что, попрощавшись в отделе с "товарищем полковником", я всего через несколько часов снова сойдусь в стычке... только теперь уже с товарищем "старшаом".

— Гайз! — вклинился в разговор местный полиглот — Илюха Бондарев. Решил продемонстрировать нам свое знание английского. — Гайз! А нам куда идти-то? Я посмотрел в расписании: первым уроком русский... Где химия знаю, где физика, знаю... Ты не помнишь? Экскурсию вроде по училищу водили в первый день.

— Не-а, не помню! — сказал я чистейшую правду. — Да зачем тебе русский? Ты вроде и на "инглише" неплохо шпаришь!

Это у тебя, Бондарь, экскурсия по училищу пару дней назад была... А в моем мире, почитай, тридцать годков прошло, как я простился с родными стенами. Да и рокировку кучу раз делали. За столько-то лет. И на месте кабинета русского, кажись, давно уже уже кабинет информатики. С этими вашими "интернетами".

Русский, русский... я напряг память, пытаясь освежить в голове давно забытую "карту" училища.

Долго вспоминать не пришлось.

— В двух соснах потерялись, гаврики? — раздался хриплый окрик прапорщика Синичкина. — На урок строиться!

***

— Интересно, пацаны, кто у нас "русичкой" будет? — громко спросил мой новый однокашник Колян Антонов с третьей парты. Он мастерил самолетик из тетрадного листа.— Что-то мне как-то очково.

Мы уже добрались до места дислокации и сидели в классе в ожидании "училки". Тридцать совершенно одинаковых тощих фигурок в новенькой форме, которую то один, то другой парень то и дело поправлял с непривычки.

— Фиг его знает! — лениво сказал Илюха Бондарев. Он сидел рядом со мной, за второй партой. — А что?

— Небось тетка какая-нибудь жирная, — обеспокоенно сказал Колян. — Будет на нас орать и указкой лупить!

— С чего ты вдруг так решил? — насторожился Илюха. — Почему "тетка" и почему "жирная"?

— Не знаю! — пожал плечами юный авиамоделист.

И философски добавил тоном всезнающего гуру, повидавшего жизнь:

— Училки — они все одинаковые, пацаны! Что в обычной школе, что в Суворовском, что в Нахимовском... Нутром чую, пацаны. Спорим, зайдет сейчас бабец лет пятидесяти? Ростом — как тот второкурсник здоровенный... Раменский, кажется.

— Да ну? — усомнился я. Но раскрывать все карты, разумеется, не стал.

— Вот тебе и "да ну"! — с жаром сказал Колян. Он уже закончил делать самолетик. — В моей школе такая "русичка" была. Прикиньте, пацаны, она один раз даже десятиклассника за шкирку взяла и пинком под зад из класса выперла! Так у нее на уроке потом такая тишина стояла — было слышно, как комар жужжит!

— Да чего ты гонишь, Колян? — упорно не соглашался Илюха. — Ну хочешь поспорим? Нормальная придет!

Я решил не вмешиваться.

— Спорим! — оживилась жертва сурового школьного советского воспитания. — На что?

— Эм-м... На билет в кино? — предложил Илюха. — Лады?

— Не, не пойдет! — отверг пари Колян. — К чему мне сейчас твой билет? Увал фиг его знает когда будет. Давай на буфет! Три коржика и два компота!

— Лады! — оживился второй спорщик и повернулся ко мне: — Разбей, Андрюх!

Я, улыбнувшись, выполнил просьбу. Довольный Колян запустил в воздух свой бумажный самолетик. А всего через пару секунд скрипнула классная дверь.

Воцарилась мертвая тишина. А потом кто-то едва слышно присвистнул.

Глава 4

— Здравствуйте! — прорезал мертвую тишину в классе уверенный, хорошо поставленный голос.

Пацаны-суворовцы переглянулись между собой, а потом, шумно двигая стульями, встали и выстроились у своих парт. Замерли в ожидании.

Вместо "бабца" лет пятидесяти, которого так боялся увидеть травмированный советской системой школьного воспитания мой новый однокашник Колян Антонов, в класс уверенной легкой поступью вошла... нет, не женщина. Девушка...

И даже не девушка. Девушка — это для такой красавицы слишком просто. Какое-то совершенно неземной красоты создание. Барышня. Даже мадемуазель! Или леди... Во, точно! Леди.

Невысокого роста, совсем молоденькая. Вчерашняя выпускница педагогического института. Небось только недавно "Советское" шампанское впервые попробовала — на выпускном, вместе с такими же красотками-подружками. В "педе" всегда девушек больше, чем парней.

Я смотрел на нее, будто на какое-то чудо.

Облако светлых, аккуратно уложенных волос, фарфоровая кожа... Фигурка стройная, точеная. Талия — будто осиная. Сантиметров сорок пять, не больше. Вылитая Леночка из "Карнавальной ночи" в исполнении юной Людмилы Гурченко. И глазки такие же: большие, распахнутые, лисьи. Чуть-чуть с хитрецой.

Для меня, сурового майора полиции, неожиданно попавшего снова в себя пятнадцатилетнего, появление "Гурченко", конечно же, не было сюрпризом. Я, попаданец, который волею судьбы почему-то пошел второй раз в первый класс, то есть на первый курс, конечно же, знал заранее, кто тут есть кто, и сколько вешать в граммах.

Но это сейчас. А тридцать лет назад я, сменивший надоевшую синюю школьную форму на суворовский мундир, в этот самый день тоже стоял, открыв рот от изумления. Как и мои новые однокашники.

Помню, я, пятнадцатилетний подросток, едва-едва начавший бриться, тогда во все глаза глядел на нашу новую "училку" литературы и думал: "Это откуда к нам такую красивую занесло?". Вот уж кого-кого, а такой красоты барышню я никак не ожидал увидеть в Суворовском.

Пацаны, стоя у своих парт, снова переглянулись. А потом расслабились, заулыбались и начали перемигиваться друг с другом. Тоже, видать, впечатлились. Пубертат-с. Что с них взять... Машина юных чувств, от которой в этом возрасте, как правило, много шума и мало проку.

Вот тебе и "бабец" лет пятидесяти!

— Не забудь, Колян! — шепнул Илюха "Бондарь" Коле Антонову и, подмигнув товарищу, выразительно погладил себя по животу. — Три коржика! Три! И компот!

Антонов даже не повернулся. И, кажется, даже не расслышал, что сказал ему Бондарь. Ему, судя по всему, было совершенно плевать, сколько коржиков он проспорил. Хоть три, хоть триста, хоть целый хлебобулочный завод. Не жалко. У юного суворовца-первокурсника сейчас совсем другое было на уме.

Взгляд широко распахнутых глаз Тохи был прикован к вошедшей "мадемуазели". Даже не заметил, как вошедшая, нагнувшись, взяла упавший к ее ногам бумажный самолетик и ловко запустила его обратно — прямо на парту Коляна. Тот схватил со стола свое чудо школьного авиамоделизма, живо засунул в карман новехонькой суворовской формы и густо покраснел.

А я тем временем мысленно усмехнулся.

Тэк-с... Кажись, я знаю, по какому предмету Колян будет "шуршать" пуще всего. И чьи уроки уж точно никогда не прогуляет. Что ж, дело молодое. Во все времена юные сорви-головы влюблялись в хорошеньких учительниц. А старшеклассницы, ясен пень, с ума сходили по симпатичным историкам, физикам и даже, чего греха таить, стройным мускулистым молодым физрукам. И, надо сказать, не зря симпатичному учителю записочки писали. В нашей школе была одна такая. Даже замуж за молодого историка-аспиранта вышла.

Другие суворовцы, кажись, тоже поначалу разделяли беспокойство Антонова. Боялись, что нам, оболтусам желторотым, какую-нибудь строгую даму в преподы подсунут. Или какого-нибудь мужика: высоченного, здоровенного и мосластого. А ну как будет он нас указкой по шеям лупить на незнание суффиксов и прочих премудростей!

Оно и понятно: всех нас, лопоухих и растерянных первогодок, еще не привыкших к погонам на плечах, собрали из разных столичных школ. А тогда было совершенно неважно, в обычной школе ты учился, или в гимназии с углубленным изучением всевозможных углублений.

В те времена с учениками не цацкались. Огрести мог любой, вне зависимости от своих личных данных и статуса учебного заведения. Учись, пионер, привыкай к будущим жизненным трудностям.

Наш трудовик Макар Егорыч, помню, мог запросто запустить в кого-нибудь из пионеров промасленной вонючей тряпкой — да так, что та приземлялась аккурат на чье-нибудь туповатое темечко, упорно не желающее осваивать работу с лобзиком. А "химичка" Вилена Лаврентьевна порой орала на нас, бедовых семиклассников, так, что стекла в кабинете звенели. Я каждый раз гадал: треснут или нет. Вроде не треснули.

И, как ни странно, никто ни на кого не жаловался. И вроде бы даже не обижался.

А тут вишь ты, какое воздушное создание...

— Где доклад ? — снова разрезал тишину мелодичный голос "Гурченко", прервав мои воспоминания о суровом школьном советском детстве.

Я аж зажмурился от удовольствия, стоя рядом со своей третьей партой. Какой же приятный голосок! Слушал бы его и слушал... И утром, и вечером... И ночью, конечно же...

Колян неуверенно откашлялся. А потом, все так же глядя на вошедшую, запинаясь и заикаясь, пробормотал едва слышно:

— Товарищ преподаватель! Второй взвод к уроку литературы готов. Де.. дежурный... суворовец Антонов.

— Доклад должен звучать уверенно и громко, суворовец Антонов! — все таким же уверенным и звонким голосом пожурила Коляна новая учительница. — Привыкайте вырабатывать командный голос.

А потом копия Гурченко обратилась ко всем нам, уверенно скомандовав:

— Садитесь, второй взвод.

Тридцать коротко стриженных пацанов расселись, стараясь не шуметь и все так же переглядываясь.

— Меня зовут Ирина Петровна! — положив на стол журнал и изящно поправив платьице, сказала учительница. — Фамилия моя Красовская. Я буду вести у вас уроки литературы.

Я с удовольствием еще раз окинул точеную фигурку новой преподавательницы и уже в который раз отметил, что фамилия ей досталась очень удачная. Говорящая то есть. Красовская. Лучше не скажешь.

А Ирина Петровна тем временем кинула взгляд на доску, строго нахмурилась и снова обратилась к Антонову:

— Дежурный!

Колян мигом с готовностью вскочил, едва не перевернув парту.

По классу прокатился дружный хохот. Приятель снова покраснел — так же густо, как давеча детдомовец Миха за завтраком в столовой. Пацаны, кажись, начали уже понимать, что к чему. Эх, достанется потом Коляну...

Однако "Красотка" (так мы ее позже прозвали) одним легким взмахом своей маленькой ручки успокоила тридцать гогочущих рыл. Хохот мигом умолк. Снова воцарилась звенящая тишина — точь-в-точь такая же, как пять минут назад, когда молоденькая "Гурченко" только-только вошла в класс.

Как удавалось выпускнице пединститута, которая ростом едва ли превосходила семиклассницу, справляться с толпой пубертатных юнцов, я до сих пор ума не приложу. Видать, у юной Ирочки был прирожденный талант педагога.

— Почему нет мела, дежурный? — строго нахмурив прелестные бровки, спросила Красовская.

Колян замешкался. Помолчал немножко, а потом, переминаясь с ноги на ногу, посмотрел на преподавательницу, которая была ниже его на целую голову, и робко сказал:

— Я... это... Ирина Петровна... извиняюсь...

И шмыгнул носом. Будто нашкодивший первоклассник, которого застукали за поеданием "запрещенных" конфет.

— Лучше сказать: "Виноват!" — поправила его "Красотка". — Привыкайте говорить, как суворовец. Уверенно и твердо. Будущему офицеру не пристало мямлить, суворовец.

И, сменив гнев на милость, юная учительница попросила, уже более мягким тоном:

— Сходите-ка в учительскую, суворовец Антонов. Принесите мел!

Колян послушно метнулся к классной двери и исчез, аккуратно притворив ее с той стороны. А дальше ринулся исполнять приказ Красовской. Слышно было только, как он понесся дальше по коридору, топоча, как слон.

Остальные суворовцы продолжали улыбаться и едва слышно перешептывались. Все еще были под впечатлением встречи с новой красоткой.

А я, сидя за своей партой, по-взрослому вздохнул.

Зря, конечно, Колян пропеллер у себя в одном месте включил и вспомнил школьные деньки. Ясен пень, что небесной красоты юная училка ему сразу же понравилась, и ради нее он метнулся в учительскую за мелом со скоростью звука.

Только беготня в коридорах училища отнюдь не поощрялась. Здесь даже за такую мелочь можно запросто огрести проблемы на ровном месте. Тут не школа. Детство закончилось. Теперь все по-взрослому. "Тут вам не здесь" — любил повторять житейскую мудрость наш прапор Синичкин.

Я, юный желторотик, эту мудрость, признаться, сначала не понимал. А потом вдруг ка-а-ак понял!

У нас началась новая жизнь. У меня — так и вовсе во второй раз.

Теперь гневным окриком от школьной технички или замечанием от препода не отделаешься. Попадешься на глаза взводному Сергееву или — чего хуже — ротному Усинскому, так запросто загонят нарезать круги по стадиону, "если уж так хочется бегать". Или наряд влепят — как пить дать.

Так, кажись, и вышло. Понурый Колян, который уже успел получить кличку Колян, вернулся обратно уже присмиревшим, положил в ящичек у доски пару кусков мела и, вытянувшись, спросил, без прежнего восхищения и энтузиазма:

— Разрешите сесть?

— Садитесь, суворовец, — милостиво кивнула "Гурченко".

Колян мрачно плюхнулся рядом со мной, вытянул ноги под столом и сердито дернул к себе учебник. Открыл его и начал перелистывать, без особого, впрочем, рвения. Даже кое-какие забавные пометки на полях, сделанные предшествующим поколением бравых суворовцев, его не развеселили.

Я, кажется, догадался, в чем дело.

— Что, Колян? Наряд словил? — шепнул я приятелю, обернувшись.

— Угу! — мрачно ответил он. — "Синичке" прямо в пузо влетел в коридоре.

Расстроенный Колька начал заниматься самобичеванием. Бесполезное, на мой взгляд, занятие.

— И чего я так разогнался, бегун хренов? — корил себя лишенный "увала" суворовец. — Вот и не вписался в поворот.

— Небось на крыльях любви несся? — тихонько поддел его Илюха Бондарев, слышавший наш разговор.

— Да иди ты, Бондарь! — расстроенно отозвался приятель. — Не до этого щас. Я даже морду его пуговицей оцарапал. Блин, — Колян показал свежую царапину на щеке и потер ухо, которое на коротко стриженной голове выглядело еще более оттопыренным. — До сих пор в ушах звенит.

— Не в духе "Синичка" был? — понимающе пискнул со своего места Миха.

И тут же боязливо покосился на Красовскую. А ну как и она будет не в духе?

Но воздушная красотка, не слыша наш треп, уже начала знакомство по списку. Тот, чью фамилию она произносила своим мелодичным голоском, неуклюже вставал, одергивал на себе форму, и снова садился, смешно смущаясь и робея под взором юной красотки-училки.

Очарование молодости...

— Ага! — повернувшись к нему, кивнул Колян. — Так что в воскресенье я с "увалом" пролетаю. В наряде по столовой буду. Картофан, наверное, чистить и поддоны мыть.

— Не переживай! — поспешил утешить приятеля добрый Миха. — Мы в детдоме тоже по кухне дежурили. Ничего такого...

Я с удовольствием, отметил, что он, кажется, уже забыл об утреннем происшествии в столовой. Ну и славно! А с Тополем мы еще разберемся.

— Может, еще полу... — ободряюще начал Миха.

Но тут раздался оклик Ирины Петровны:

— Першин!

Миха с готовностью вскочил, замолчав на полуслове.

А я тем временем дружески подмигнул своему соседа по парте.

— Не гунди, Колян! — ободряюще сказал я. — Не последний увал в жизни. Главное — сейчас отчисление себе по глупости не схлопотать. А это — так, мелочи!

Я это понял. За тридцать-то лет уж точно.

Колян, слушая меня, чуток повеселел.

— Ладно! — шепотом ответил приятель. — Такова наша се ля ви, как говорит Бондарь. Да, Бондарь? И правда, не последний день живем!

И, отодвинув учебник на край стола, Колян снова начал пожирать своим взором аппетитную фигуру молодой училки. С плохо скрываемым восхищением мой однокашник смотрел, как она, подняв прелестную ручку, что-то выводит на доске аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

А следом за Михой пришлось подниматься и мне.

Я уж и забыл, как это было...

— Рогозин, Рогозин... — задумчиво протянула Красовская, вертя в руках карандаш и оглядывая мою юношескую фигуру... Тут ее озарила догадка: — Андрей Рогозин... А Максим Рогозин из позапрошлого выпуска — не Ваш брат, случаем?

— Никак нет! — бодро отрапортовал я. — Однофамилец!

Никогда бы в жизни не подумал, что мне второй раз придется знакомиться с прелестнейшей учительницей литературы.

— А Вы его знаете? — с интересом глядя на меня, спросила Красовская.

— Так точно! — так же бодро отчеканил я.

— Ну-ка, ну-ка... — заинтересовалась юная Ирочка. — А откуда?

— В соседнем дворе живет!

— Ладно... — Красовская поглядела на свою прехорошенькую ручку, на запястье которой виднелись небольшие часики, и похвалила меня: — Молодец, Рогозин! Отвечаете четко и уверенно. Так держать! Пойдем дальше! Розов!

Широкоплечий и коренастый Кирилл Розов неуклюже вскочил со своего места, ненароком толкнув соседа — Витьку Абросимова, который уже успел "отстреляться" первым. А я, сев на место, наморщил лоб, вспоминая события тридцатилетней давности.

Отчасти благодаря своему однофамильцу я и стал носить погоны суворовца.

Макс Рогозин был лет на пять меня старше и жил через дорогу от моего дома. В другом дворе, куда мы, пацаны, иногда бегали через дорогу. В компанию "старшаков", мы, мелюзга, естественно, не совались. Так, бегали попинать мяч, поиграть в хоккей в "коробке, порубиться в "ножички", ну, и, конечно, покурить за гаражами. В своем дворе дымить было крайне опасно. Добрые бабушки-соседки, которые знают всех и вся, мигом донесут предкам, и тогда серьезного разговора с возможными последствиями в виде синяков на одном месте не избежать. А вот в чужом — можно. Если осторожно.

В этом же дворе я однажды ненароком сцепился с кем-то из местных пацанов. С Генкой, кажется. Уж не помню, что мы тогда не поделили: то ли площадку для игры в ножички, то ли поле футбольное. Помню только, что когда мы с Генкой, сцепившись, валяли друг друга в траве, пытаясь накормить песком, надо мной внезапно выросли чьи-то огромные ноги. А подняв голову из зарослей одуванчиков, я увидел и их обладателя.

Высоченный (как мне тогда казалось) парень в о-очень красивой и нарядной суворовской форме мигом растащил нас в стороны, велел отряхнуться и провел воспитательную беседу на тему того, как важно решать любой конфликт словами. А потом выписал нам обоим по легкому подзатыльнику для профилактики и отправился к подъезду, из которого спустя секунды выскочила симпатичная девчушка лет пятнадцати.

Довольный Макс Рогозин взял нарядно одетую девчушку за руку и отправился на свиданку с очень серьезным и важным видом. Ну а я, наскоро помирившись с Генкой, тем вечером твердо решил, что буду поступать в Суворовское...

А сегодня я во что бы то ни стало вознамерился исправить свой давний косяк, чтобы не запороть себе ближайший "увал".

За ужином в столовой я специально бахнул себе чайку покрепче, чтобы меньше зевать. Собрал со дна жижу чернее, чем мои начищенные до блеска черные ботинки, в которых, если приглядеться, отражалась моя еще не побитая жизнью, а очень даже юная морда. И, ничтоже сумняшеся, махнул залпом целых три стакана! Ух меня сейчас взбодрит!

— Чифирнуть решил? — услышал я вдруг.

Глава 5

Я обернулся.

Конечно. Он самый.

Пройдут года, даже десятилетия, и этот юношеский голос окончательно сломается. Станет он, правда, не резким и грубым, как у многих мужиков, которым за сорок, а мягким, вкрадчивым, но оттого — ничуть не менее противным.

— Что, молодой, в первый раз дневальным идешь? — усмехаясь, спросил будущий полковник, а ныне — старшекурсник Макар Тополь.

На меня Тополь глядел, как обычно, свысока. Как и давеча тут же, за завтраком. Как и потом, у себя в кабинете, в отделе.

Я отвернулся. Не стал ничего отвечать.

Врезать бы, конечно, по-хорошему этому щеглу за недавний случай с Михой. Ну на кой хрен этот увалень, корчащий из себя хозяина жизни, заговорил про мамку? Ясен пень, он ничего не знал про историю с детдомом. Но зуб даю, что Тополь, даже если бы знал, не преминул прицепиться к бедняге. С этого станется.

Но драться мне пока нельзя. Даже потолкаться — и то лучше не надо. В худшем случае — вытурят. А в лучшем — живенько увалы прикроют. А мне воскресный увал позарез нужен. Очень хочу увидеть кое-кого. Кого не видел, почитай, целых двадцать лет. Поэтому не с руки мне сейчас цапаться. Ни с Тополем, ни с начальством, ни с кем бы то ни было.

Поэтому нужно быть паинькой. Хочешь увал — изволь жить так, как тут принято.

Сделав вид, что ничего не слышал и даже не заметил Тополя, я направился к выходу вместе с другими пацанами. Шагая, я краем уха вдруг услышал, как близнецы — Тимур и Тимоха Белкины, похожие друг на друга, как две капли воды, о чем-то обеспокоенно переговариваются между собой.

— А не запалят нас с тобой, Тимур? — обеспокоенно спросил первый.

Его от брата отличала только крошечная родинка над левой бровью. Если не приглядываться, то и не заметишь вовсе.

— Не, Тимоха! — бодро ответил второй. — Точняк не запалят!

— А взял где? — насторожился первый близнец.

— Где, где? Места надо знать! У "стариков", конечно! — второй довольно похлопал себя по мундиру. — Есть там один. Дал пачку. Не за так, конечно. Все чики-пуки будет. Никто и не заметит. Прятать получше надо. Вот и все.

— Надо бы завязывать, Тимур! — вздохнул первый. — Вредно все-таки.

— Ой, Тим! — раздраженно перебил брата близнец. — Ты прям как мама.

— Да причем здесь мама? Я сам понимаю, что бросать пора. Я и так на зарядке все время в хвосте плетусь, когда бегаем. Того и гляди, дыхалка сбоить начнет. И запалить все-таки могут. А там и попросят с вещами на выход. "Старики" вон говорили, что нас больше, чем надо набрали. Говорят, в первый месяц дрючить будут по максимуму. Чтобы лишних отсеять.

— Да хорош ворчать уже, Тимох! — перебил его брат.

Он явно был лидером в их компашке двух совершенно одинаковых братьев.

— Будешь мне лекцию про лошадь и каплю никотина читать? И в кого ты такой? Дома ворчишь, в училище ворчишь. Будто дед старый. С умом все надо делать, тогда и не поймают. А ты заранее уже готов в штаны наделать.

Обеспокоенный близнец вздохнул и, видимо, смирился. Не решился перечить брату-лидеру.

Я нахмурился. Интересно, что эти двое из ларца там затеяли? Надеюсь, не спалить училище собираются. А то они на алгебре сегодня уже оба по "лебедю" схлопотали.

— А вдруг... — начал было первый близнец. Тревога, видимо, не давала ему покоя.

Но тут кто-то резко окликнул меня.

— Погоди, парень! С тобой говорю!

Я отвлекся. Близнецы тем временем уже куда-то испарились.

А передо мной стоял не кто иной, как все тот же будущий товарищ полковник. Выглядел он, на удивление, довольно мирно. Совершенно на него не похоже.

Я настороженно воззрился на него.

Интересно девки пляшут. С чего бы вдруг такое добродушие?

— Слышь, парень! — повторил Тополь, опять спокойно и мирно. Даже "лыбу" какую-то попытался натянуть на свое пока еще не жирное хлебало. Вышло, правда, не то что бы очень. Но хотя бы попытался.

— Чего тебе? — настороженно спросил я.

С чего-то баня вдруг упала, и я "парнем" стал? Обычно Тополь "перваков" звал не иначе, как "малой", и то весьма снисходительно и сквозь зубы.

— Тебя звать как, молодой? — снова изобразив некое подобие улыбки и показав неровные зубы, спросил Тополь.

— Андрей! — коротко сказал я. И добавил: — Андрей Рогозин.

— А я Макар, — радушно, будто давний приятель, сказал будущий начальник, протягивая короткопалую руку. — Макар Тополь. — И, видимо, решив сразу взять быка за рога, мой утренний оппонент сказал: — Слушай, молодой! Ты, я вижу, парень не из робких. За завтраком еще понял.

— И? — перебил его я, с неприязнью глядя прямо в глаза. Даже на протянутую руку не посмотрел.

Мне вдруг вспомнился недавний разговор в кабинете управления. Тогда Тополь (только уже полковник) тоже вдруг решил "по-дружески" поболтать. Только таких друзей, как говорится...

Несмотря на то, что Тополь учился уже на последнем курсе, роста мы с ним были примерно одинакового. А лет через пять я и вовсе его перерасту...

— Ты слушай, молодой, что старший говорит! — снова врубил прежний тон Тополь.

Маска лживого добродушия слетела мигом. Недавняя доброжелательность испарилась без следа. Будто и не было ее вовсе. Не зная, куда деть протянутую руку, он глупо попытался пригладить торчащие ежиком волосы и продолжил:

— То, что ты не боишься, молодой — это хорошо. Я бы даже сказал: замечательно. Только запомни, Рогозин: слишком борзых тут не любят. Вот нафига ты за того суслика утром вписался? Он тебе кто? Брат, сват? Ты ж ему не нянька. Пацан должен сам уметь за себя постоять. Ты лучше "стариков" держись. Легче жить будет.

— Этот суслик, как ты говоришь, — снова перебил я Тополя, все так же глядя ему прямо в глаза, — в детском доме с рождения вырос. Это ты нафига на ровном месте к нему цепляться начал? Еще и про мать зачем-то разговор завел.

На лице Тополя не отразилось ни малейшего сожаления. Да, этот перец — из тех, кто никогда не признается, что обделался.

— П-ф-ф... И что? — равнодушно сказал Тополь. Ему, как я и предполагал, это было до лампочки Ильича. — Велика важность — в детском доме. Не он один тут из детдомовских. Это во-первых. А во-вторых...

— А во-вторых, — уже в третий раз перебил я его. — Нечего его цеплять. Язык чешется — в другом месте почеши.

И, развернувшись, я быстро зашагал к выходу — нужно было кровь из носа успеть на построение. Даже не до конца расслышал, что мне там прошипел вслед будущий "полкан". Кажется, что-то про дорожку, на которой мы с ним обязательно встретимся.

Я сразу просек, с чего вдруг Тополь решил подкатить ко мне с "дружеской" беседой. Явно не из лучших побуждений. Это не другой "старик" — Саня Раменский, который к "первакам" относился с искренней братской заботой. Тот и поможет, и поддержит, и прикроет, если надо. А если и приструнит кого из "малых" — то исключительно ради их блага.

А у Тополя дружеской заботой нигде и не пахло. Ему просто "шестерка" нужна. За сигаретами сбегать, ежели в увал не пускают. Или еще для каких "срочных нужд". А заодно — чтобы показать, кто тут "самый важный". Где ж искать адьютанта, как не среди растерянных первогодок, которые пока еще даже не поняли, что они в казарме, а не в гостях? Те, конечно, пороха еще не нюхали. Только и рады будут угодить старшему "товарищу".

Но со мной такой номер не пройдет. Я в адьютанты ни к кому записываться не собирался. И друзей таких мы видали. Через забор кидали.

А сейчас я твердо был намерен исправить один свой давний косяк и во что бы то ни стало попасть в воскресный "увал".

***

— Нас как часто менять будут, Андрюх? — деловито спросил Бондарь, потирая затекшие от долгого стояния ноги. Он, вытянувшись, стоял на "тумбочке" при полном параде.

Сегодня мне повезло — со мной в наряд поставили двоих друзей — Илюху Бондарева по кличке "Бондарь" и Миху Першина.

Правда, пока мы еще были не друзьями, а всего лишь хорошими знакомыми. Учились до Суворовского в разных школах, жили в разных дворах и буквально пару дней назад очутились вместе. Но и то неплохо.

— Как обычно, — пожал я плечами. — Устав надо учить. По заведенному порядку. Один дежурный, три дневальных. Забыл? Спим четыре часа поочередно. Двое спят, двое — бодрствуют. Не боись, Илюх, скоро я заступлю. Отдохнешь чуток.

— Молодца ты, Андрюха! — восхитился Бондарь. — Уже и Устав выучить успел. Будто родился в погонах. И подшился ловко. А я, — он обеспокоенно оглядел себя, — даже подшиться ровно не сумел. Никогда в жизни иголку в руках не держал.

Пришло наконец и мое время дежурить на "тумбочке". Бондарь, взяв ведро со шваброй, отправился драить туалеты и перешивать воротничок в бытовке, "как надо". Ну а я, памятуя о своем давнишнем провале во время первого наряда, встал на тумбочку. Как и тридцать лет назад...

Время тянулось. Медленно. Очень медленно. Будто жвачка "Турбо", о которой тут еще и не слыхивали.

Cпать хотелось жутко! Хоть спички в глаза вставляй! Даже несмотря на то, что я — уже не вчерашний лопоухий школьник, который пару дней назад впервые в жизни надел форму с погонами, а взрослый мужик, с опытом службы в органах, для которого все эти недосыпы, ранние подъемы и ночные бдения — дело привычное.

Все бы сейчас отдал, чтобы очутиться на своей койке с колючим одеялом, и дать храпака наряду с другими лопоухими "перваками"...

Глаза прямо слипались, несмотря на выпитый на ночь жутчайшей крепости чай за ужином. И даже не потому, что уже с первого дня нас жестко начали гонять по "физухе". Просто впечатлений было — мама не горюй! Я до сих пор еще до конца не мог поверить, что это все — взаправду.

Учителя... Ирина Петровна Красовская. Не поседевшая полная дама, которую я недавно видел на встрече выпускников в училище, а юная "Красотка" — тоненькая, почти воздушная, но вместе с тем строгая, лихо умеющая управляться с целой оравой мальчишек в жестком пубертате.

Химик Арсений Маркович Сокольский. Еще живой и здоровый. Физик Антон Палыч Рябчиков... Без палочки и темных очков, которыми он прикрывал один ослепший глаз. Географичка Владлена Викторовна. И многие другие. А в буфете — юная Леночка, на которую, кажется, уже с десяток ребят запали. Не поступила девчушка в свой "политех" с первого раза. Вот и устроилась к нам временно буфетчицей.

А еще, конечно, ребята. Молодые ребята, все стройные и подтянутые, без единого намека на пузико, лишний вес и хронические болячки. Без "взрослых" проблем. В мире, где самая большая проблема — это то, что могут из-за "параши" по предмету или залета по дисциплине не пустить в увал...

Попасть в увал мне очень хотелось. А посему я, представив, что в глазах у меня — спички, исправно нес службу. Время от времени разминался, щипал себя... Все, что угодно, лишь бы не уснуть!

И тут...

Стоп!

Я кое-что вспомнил! И тут же тяжелый, липкий, неумолимо наваливающийся сон как рукой сняло!

Пацаны! Близнецы Белкины! Я допер наконец, о чем эти будто сделанные под копирку суслики трещали в столовой.

Перед глазами всплыла картинка тридцатилетней давности. Я, признаться, уж и совсем забыл об этом инциденте.

Две коротко стриженных, одинаковых фигурки — Тимур и Тимоха — понуро плетутся вслед за отцом по двору корпуса, глядя себе под ноги. Каждый держит в руках по сумке. Одеты в обычные штаны и рубашки. На них уже нет формы. И никогда не будет.

Всего за несколько дней нас стало на двух человек меньше. Совсем недолго близнецы Белкины, с шестого класса мечтавшие быть быть суворовцами, успели поносить суворовскую форму. Только что их забрал хмурый усатый батя. Домой. Насовсем. И уже завтра они вновь станут обычными школьниками Белкиными, носящими обычную синюю форму, плюющимися жеваной бумагой через трубочку и пропадающими во дворе после уроков.

Несколько часов назад был подписан приказ об отчислении обоих братьев. Причина была банальной: взводный, внезапно зашедший в сортир, застал там обоих братьев, затягивающихся вонючим "Беломором". А за это вылететь на первом курсе — проще пареной репы.

Мы, оставшиеся суворовцы, сгрудились в казарме, мрачно глядя в чисто вымытые окна на удаляющиеся фигуры братьев Белкиных.

— Капец! — наконец расстроенно выразил общее настроение Колян Антонов и хотел было сплюнуть на пол, но вовремя одумался. Ему же тут еще полы мыть сегодня. — И приспичило же этим сусликам именно в тот момент покурить, когда взводный зашел... Из-за какой-то ерунды...

— Не ерунды, Антонов! — гаркнул прапорщик Синичкин, по своему обыкновению неожиданно врываясь в расположение. — Не ерунды! А дурости! Что, еще кто-нибудь хочет покурить? Во дворах за гаражами не накурились? Пластинка с детством играет в одном месте?

— Товарищ прапорщик! — вдруг неожиданно пискнул Миха. — Разрешите обратиться!

— Чего тебе, Першин? — недовольно повернулся к нему объемистый Синичкин.

Миха боязливо напрягся, покраснел и вдруг, набрав во впалую грудь воздуха, спросил:

— Товарищ прапорщик! Ну они же... ну может быть, можно как-то... того... дать им шанс?

И тут же замолчал, боязливо втянув голову в плечи.

Пацаны удивленно переглянулись. Кто бы мог подумать, что тщедушный и скромный Миха решится возразить начальству? Я невольно восхитился. И откуда у этого детдомовского пацаненка столько смелости?

"Синичка" порозовел. Помолчал минуту, глядя на Миху, который ростом едва ли доходил ему до локтя, а потом открыл рот.

А ну как сейчас заорет!

Но "Синичка" внезапно выдохнул и, махнув рукой, неожиданно сказал вполне нормальным голосом:

— Поздно пить "Боржоми", Першин. Приказ уже подписан. Раньше надо было думать. Шанс им уже был дан — когда они экзамены сдали и поступили. Готовились, бегали, подтягивались, сочинение писали... И для чего? Чтобы три дня форму поносить?

Помолчи, Першин, не трави душу. И так кошки скребут.

— А... — снова начал Миха. Но прапор одним движением руки остановил его. "Все, мол, паровозик уехал".

И, махнув рукой и пробормотав: "Эх, пацаны, пацаны....", тяжело зашагал к выходу. Даже не отругал никого из нас за плохо заправленную постель или недостаточно хорошо начищенные ботинки.

И вот теперь я вспомнил этот случай.

Мне вдруг подумалось: а может быть, крохотный Миха прав? Надо дать пацанам шанс?

И я решился.

Собрал в кулак волю и мужественно достоял свою часть вахты. Зевал, морщился, но достоял. Не дал себе закемарить. А потом, как только меня сменили перед самым подъемом, тут же ринулся к кроватям.

Стараясь никого не разбудить, прошагал мимо кроватей, на которых мирно сопели уставшие за день первокурсники, и остановился у стенки. Там по соседству мирно похрапывали двое из ларца — братья Белкины. Лежали, повернувшись лицом друг к другу. Небось болтали неразлучные попугайчики до тех пор, пока не вырубились.

Рядом, на табуретке, была аккуратно сложена их форма.

Все так же стараясь не шуметь, я тихонько пошарил в карманах.

У Тимура пусто...

Я на всякий случай вытряс и Тимохины карманы. И там ничего.

Я аккуратно сложил форму обратно — точно так же аккуратно. Даже аккуратнее, чем было. А потом присел на свою кровать, нахмурившись и вспоминая то, что было очень и очень давно...

Где же были тогда наши "нычки"?

Вспомнил!

Я метнулся к окну и о-очень медленно, миллиметр за миллиметром, приподнял половицу. Именно там мы, пацаны, прятали "запрещенку". Это была единственная нычка, о которой никто из начальства не знал. Все остальные рано или поздно спалили.

Пусто.

Придется тогда исследовать "опасные" тайники. О них "Синичка" и взводный или уже знают, или вот-вот узнают.

Я пошарил за батареей.

Снова пусто.

Я кинулся к картинам, висящим на стене. На одной был изображен просто портрет известного генералиссимуса, а на другой — его переход через Альпы. Я осторожно отодвинул обе картины и пошарил рукой сзади.

Ничего.

Ну не в тумбочке же эти суслики свои сигареты хранят?

Ни на что особо не надеясь, я открыл тумбочку, стоящую рядом с кроватью близнецов, и бегло ее осмотрел при свете уличного фонаря. Так... Верхняя полка, кажется, Тимохина, нижняя — Тимура.

Ничего. Мыльно-рыльные принадлежности, учебники, новехонькие тетрадки с заповедями пионера на оборотной стороне, ручки, ластики, пенал... И фотография какой-то девчушки лет пятнадцати, аккуратно лежащая поверх учебника по алгебре.

Может, Тимур все же послушал осторожного Тимоху и решил отложить до увала поглощение вещества, убивающего лошадь?

Свежо преданье. Но верится с трудом.

Едва я, особо ни на что не надеясь, открыл пенал, лежащий на полочке у Тимура, и увидел там с десяток аккуратно сложенных папирос, как в коридоре послышались тяжелые шаги. А затем раздался окрик Илюхи, сменившего меня на тумбочке:

— Дежурный по роте, на выход!

Глава 6

И почти сразу же прозвучала другая команда:

— Рота, подъем!

А дальше... А дальше было то, что я, собственно, и ожидал.

— Тумбочки к осмотру! — громогласно скомандовал офицер-воспитатель — майор по фамилии Курский, тяжелой поступью входя в расположение вместе с прапором Синичкой.

Зевающие суворовцы, еще не успевшие продрать толком зенки после просмотра фантастических сновидений о свободном выгуле во дворе и маминых пирожках, выстроились у кровати, открыв дверцы своих тумбочек и стоя навытяжку. Я, разумеется, сделал то же самое. Только дневальный Илюха Бондарев остался на своем посту.

Взводный с Синичкой деловито начали осмотр тумбочек.

Суворовцы обеспокоенно переглядывались, поеживаясь от утреннего холода.

Ясен пень: визиты с утра пораньше ничего хорошего не сулят. Раздачи конфет не ожидается. Офицер с прапором специально наведались аккурат к подъему, чтобы застать нас врасплох и проверить тумбочки на предмет "запрещенки". Очень удобное время. Спросонья никто, конечно, и не вспомнит, что и где прятал. И уж тем более — не успеет перепрятать.

Я огляделся на пацанов, с которыми уже успел подружиться за несколько дней пребывания в училище. Хоть бы не словили себе "залет"! С них, пожалуй, станется. И не потому, что глупые. А потому, что когда тебе пятнадцать, многое по барабану. Будь ты хоть отличником, хоть троечником. Знаю. Сам таким был.

Колян Антонов, в отличие от некоторых, стоял преспокойно. Ну, за этого парня можно не волноваться. Вряд ли у него в тумбочке какая-то "запрещенка" сыщется. Спокойный малец, рассудительный. На рожон не лезет, на неприятности не нарывается. Даже в самоволки, кажись, никогда не бегал. Наверное, оттого, что на год старше всех нас — в школу с восьми лет пошел. А может, просто характер такой.

За все три года, что я провел в Суворовском, у Коляна, кажется, не было ни одного серьезного залета. Даже увалов его почти не лишали. Всего раз или два он в казарме куковать оставался. Разве что самолетик бумажный под ноги Красовской ненароком запустит — только и всего. Ну да разве это залет?

А вот у Димки Зубова, который с Колькой по соседству дрыхнет, кажись, проблемки намечаются. Глаз у меня наметан — за столько-то лет службы в органах! Хоть я нахожусь в теле себя пятнадцатилетнего, а годы службы никуда не делись!

Поэтому я мигом считал — хотя бы по суетливо дергающимся губам и пальцам, которыми Зубов еребил краешки своих труселей, что паренек, кажется, не зря дрожит. О-очень скоро достанется ему на орехи...

— Зубов! — гаркнул взводный.

— Я! — еле слышно ответил Димка по прозвищу "Зубило".

Суворовец дрожал, точно осиновый лист.

— Громче, суворовец! — отчеканил взводный.

— Я! — уже громче отозвался несчастный.

— Что в тумбочке? Показывай!

Димка "Зубило" со вздохом шагнул к своей тумбочке и выгреб содержимое.

— Та-ак... — взводный подцепил кое-что рукой и показал всей казарме.

Раздались нервные смешки.

Взводный покрутил в руках находку и неожиданно спросил:

— Не наедаетесь, суворовец Зубов? В столовой плохо кормят?

Пацаны все так же хихикали. Правда, не все. Братьям Белкиным было не до смеха. Они стояли навытяжку, точно истуканы, и были белее потолка в казарме. Несчастный Тимоха то и дело зыркал на брата, точно говоря ему мысленно: "Ну я же предупреждал тебя!".

— Отставить смех! — рявкнул Синичка.

Суворовцы замолкли. А я еле заметно подмигнул обеим братьям и одними губами прошептал: "Все нормально!".

Тимур, глядя на меня, удивленно вскинул глаза, но ничего не сказал. Только кинул отчаянный взгляд на свой пенал, который виднелся в открытой тумбочке. Я заметил, как руки парня сжались в кулаки.

Вовремя я сигареты успел в окошко выкинуть. Теперь с нашего взвода взятки гладки. Поди теперь докажи, чьи они. Может, вообще у кого-то из офицеров по дороге случайно из кармана выпали.

— Не наедаетесь, Зубов? — повторил вопрос взводный.

— Наедаюсь, товарищ майор! — уже громче отозвался Димка "Зубило", проигнорировав ответ на второй вопрос.

Его худенькое остроносое веснушчатое личико было уже не бледным, а красным, точно пионерский галстук, который юный суворовец Зубов, вступив в комсомол, снял совсем недавно.

Майор снова покрутил в руках то, что нашел в Димкиной тумбочке: добротно сделанную рогатку — хорошо выточенную, гладко отшлифованную, с плотной, хорошо приделанной резинкой. Я, обычный советский мальчишка, чье детство прошло во дворе, мигом понял, что тот, кто делал этот советский "девайс", нехило потрудился.

— А чего же Вы рогатку-то тогда в училище держите, суворовец? Воробьев постреливать да подъедать собрался? — продолжал допрос взводный под уже едва сдерживаемый хохот остальных. — Так в них мяса маловато будет. Вы лучше в лес идите, на куропаток.

Лицо Димки из красного превратилось в багровое. Он опустил голову, пару секунд разглядывал свои пальцы ног, а потом пробормотал:

— Как память, товарищ майор.

И тут я, услышав бесхитростный и честный ответ мальчишки, внезапно словил приступ ностальгии.

Как память...

Есть и у меня такая память... Лежит в коробке дома. Давно лежит. Храню бережно.

Рогатка, сделанная дедом. Калейдоскоп, который мне подарили, когда я пошел в первый класс. Мои вратарские перчатки. Тертые-истертые, но такие любимые. Записка с каракулями, которые я писал в первом классе, старательно высунув язык: "Мама, я зделал все уроки и пашел гулять!". Рисунок: танк с уродливыми гусеницами и подписью: "Папе на 23 февраля!". Другой рисунок — маме на 8 марта. И еще кое-какая мелочь... Оттуда. Из той страны, которой больше нет.

Вроде бы ерундовые вещицы. На барахолке за них и сотенки не дадут. Но рука не поднимется выкинуть. Не в деньгах их ценность.

Просто все это было когда-то со мной. Сначала с мелким пацаненком, потом со школьником, а потом — и с лопоухим суворовцем Рогозиным.

А сейчас по тоненьким матрасом моей панцирной кровати в казарме спрятана моя любимая шайба. Шайба, без которой я не выходил во двор зимой. На ней аккуратным, почти каллиграфическим почерком было написано: "Третьяк". Была она мне так же дорога, как рогатка Димке Зубову.

Эту шайбу мне в начале далеких семидесятых презентовал батя. Я, совсем еще мелкий, тогда валялся дома с простудой и не смог пойти с ним на хоккей. Вот отец и принес мне подарок со стадиона — в утешение, так сказать. Потом, правда, когда я был уже взрослым "летехой" с офицерскими погонами, закончившим институт, мама случайно проговорилась, что шайбу отец сам подписал. Просто чуть изменил почерк, чтобы я не догадался. Написал не своим, размашистым, а мелким, круглым почерком.

А про Третьяка он все выдумал... Хотел подбодрить меня, замотанного в мохеровый шарф и с градусником под мышкой.

Я на отца не обиделся. Он же хотел как лучше. И была мне эта шайба все так же дорога. Даже когда я вырос. А будучи юным пареньком, я и вовсе таскал ее с собой почти везде. Боялся потерять, но упорно таскал. Не знаю, зачем. Просто хотелось. Казалась она мне тогда чем-то невероятно ценным. Еще бы! Сам Третьяк подписал! Пацаны в школе умирали от зависти.

Вот и в училище я с собой эту шайбу прихватил. Как память о внезапно закончившемся детстве. А что? Хоккейная шайба — не сигареты и не рогатка. Но на всякий случай я ее все же спрятал. Правда, не в тумбочку — под матрас.

Поэтому я сразу понял, почему Димка Зубов взял рогатку в училище. Не чтобы пулять из нее камушками и жеваной бумагой. А просто как память. Память о дворовом детстве, которое неожиданно и так быстро закончилось. И для него, и для всех нас, одинаково коротко стриженных пацанов, которые сейчас, поеживаясь, в одних майках и трусах стояли у своих кроватей.

Хочешь, как раньше, вернуться домой из школы в третьем часу дня, зашвырнуть портфель в угол, наскоро навернуть маминого борща, картошечки со сковородки и пулей понестись во двор к пацанам? Не выйдет! Наряды, строевая и, конечно же, самоподготовка. Привыкай, суворовец!

И только какая-безделушка, взятая с "гражданки", напоминает о прежней, вольной, беззаботной жизни.

Но нашему взводному, судя по всему, приступы ностальгии были не знакомы.

— Наряд вне очереди, суворовец Зубов! — скомандовал он.

И, глядя на проштрафившегося парня, добавил еще одну неприятную новость:

— Заступаете в воскресенье дежурным по роте. А игрушку эту я у Вас изымаю. Память вот где должна быть — и он коснулся указательным длинным пальцем Димкиного лба.

Димка вздохнул и обреченно ответил:

— Есть наряд вне очереди!

А взводный с прапором Синичкой тем временем направились к кроватям братьев Белкиных...

***

— Кажись, пронесло! — негромко шепнул Колян. — Уф! Я, хоть и не храню ничего такого, а тоже будто на измене сидел. Страху натерпелся! Боязно было за пацанов! Правду "старики" говорили: нас специально дрючат, чтобы лишних сразу отсеять.

— Угу, — пробормотал я. — Жаль только, "Зубило" с Лапиным в воскресенье в увал не идут. Из нашего взвода уже трое вместе с Першиным в казарме куковать остаются. О! — я с удовольствием облизнулся. — О! Кажись, фрикаделька попалась!

Только что прозвучала команда: "К приему пищи приступить!"

Мы сидели за обедом в столовой и, работая ложками, активно хлебали суп с фрикадельками. Уже успели и на зарядке побегать, и позавтракать, и на несколько уроков сходить.

Утренний шмон благополучно закончился. Домой, на "гражданку", никого не отправили.

Только пара сусликов без "увала" осталась — Димка Зубов да Игорек Лапин. Если Миху не считать, который на третий день пребывания в училище уже лишился увольнения.

Игорек, конечно, учудил — повадился таскать хлеб с маслом и сыром из столовой и в тумбочке на своей полке прятать. Вот и развел у себя в тумбочке филиал столовой, заодно и учебники маслом заляпал.

За это, собственно, он и лишился воскресной прогулки по осенней Москве и встречи с дворовыми друзьями. А заодно Игорек выслушал лекцию прапора Синички о пользе чистоты и о том, что если в казарме появятся тараканы, то вместо ночного сна Лапин их будет ловить собственноручно. И не уснет, пока не поймает всех до единого. Тимур Белкин отделался малой кровью — получил предписание хранить ручки и карандаши в пенале, а не "неизвестно как".

— Да, кстати! — вклинился в разговор худой и длинный Егор Папин по прозвищу "Батя".

Был он таким длинным, что ему даже сшитые на рослого второкурсника суворовские брюки были малы — из-под них выглядывали тощие подростковые щиколотки.

— Андрюх, погоди ты с фрикаделькой! — продолжил Батя. — Я что сказать хотел? А Белкины-то тебе теперь по гроб жизни обязаны! Если бы не ты, шагали бы они уже домой к мамке...

— Ну не по гроб, — деловито сказал я, — это уж ты, Батя, загнул. А пару лишних компотов выпью с удовольствием.

— Угу, — пробормотал Тимур Белкин. — Я уж, признаться, думал, придется вместо завтрака лыжи смазывать.

Снова в мозгу промелькнуло давнее воспоминание: две одинаковых фигурки, согнувшись, шаркают по двору, плетясь вслед за хмурым отцом и держа в руках каждый по сумке с манатками... А мы, пацаны, сгрудившись у окна, смотрим им вслед...

Как хорошо, что этого никогда не будет!

Я ободряюще улыбнулся братьям Белкиным — Тимуру и Тимохе. Они, довольные по уши, тоже улыбнулись мне и продолжили активно хлебать суп. Свои компоты с сухофруктами братья единогласно обещали отдать мне еще перед обедом — в качестве скромной благодарности, после того, как дружно подошли и пожали руки.

— Слушай, Андрюх! — один из близнецов — Тимур Белкин наконец набрался смелости и задал вопрос, который с самого утра его волновал: — Я спросить хотел: ты что, заранее знал, что у нас шмон будет? Как ты вовремя-то успел сига... — тут он осекся и опасливо огляделся на прапора Синичку. А потом, понизив голос до шепота, спросил: — Как ты... эти... успел перепрятать?

— Тоже мне задачка со звездочкой! — пожал я плечами в погонах и одним залпом выдул стакан компота с сухофруктами. А потом продолжил: — Думаешь, ты один такой смекалистый? Решил спрятать на виду, вроде как искать никто не будет? Думал, Синичка со взводным в пенал заглянуть не догадаются? Они в училище, почитай, уже лет пятнадцать служат... И таких, как мы, повидали вагон и маленькую тележку...

— Угу... — виновато скуксился лидер-близнец. — Думал, тумбочки по верхам посмотрят, а потом "нычки" шерстить начнут. А оно видишь как обернулось... Спасибо тебе, Андрюх!

— Забей, — сказал я и выдул еще один бонусный стакан, доставшийся мне в качестве награды за избавление от отчисления.

— А ты откуда знаешь, сколько прапор с Курским в училище? — вклинился Колян.

— У "старшаков" спросил, — отбрехался я уже привычной и гарантированно безопасной фразой.

— Кстати, Андрей! — вдруг оживился Тимур. — А где ты ... эти спрятал?

Елы-палы. Пацан, кажись, не понимает, что по лезвию ходит.

— Нигде не спрятал. В окошко выкинул! — сказал я чистую правду. — И лучше судьбу не испытывай. А то и себя, и брата подставишь... Мой тебе совет: отвыкай смолить! Успеешь еще накуриться!

Я и впрямь еле-еле успел избавиться от "запрещенки": выкинуть папиросы в окно и захлопнуть раму до визита офицера-воспитателя с "Синичкой".

Теперь ничего не докажешь. Мало ли кто бросил. Отпечатки-то снимать не будут.

Тимур недовольно скривился, но потом, видимо, рассудил, что я прав, послушно кивнул и снова уткнулся в свою тарелку.

— Ладно! — пробормотал он. — Пусть "старшаки" покурят за наше здоровье.

***

— Что, пацаны? Свобода? — я, стоя на крыльце Суворовского училища в компании своих новых друзей, с удовольствием вдохнул осенний воздух.

Только что я позавтракал, начистил форму и ботинки, подшил свежий воротничок (пальцы, оказывается, хорошо помнили старые навыки), получил у взводного увольнительную вместе с другими ребятами и вышел на улицу через КПП — твердым шагом, никого не боясь.

Впереди — целый заслуженный "увал". Первый в моей новой жизни. Тот, который в прошлой жизни я пропустил, потому что тогдашний непутевый первокурсник Рогозин задремал в наряде, стоя на "тумбочке". Ну а сегодняшний первокурсник Рогозин выстоял свой наряд с честью и достоинством. А посему имеет право на отдых.

"У солдата выходной, пуговицы в ряд..."

И сегодня я до самого отбоя спать не намерен. "Выпью" весь сентябрьский "увал" до капельки"!

А погода какая — красота! Деревья еще не тронуло желтизной. Нет уже летней жары, но по-прежнему тепло. И одет я по погоде. В мундире и не холодно, и не жарко. Самое то!

— Что, пацаны, кто куда? — деловито спросил Колян Антонов, щурясь от осеннего солнышка. — Я — в Беляево, к мамке. Ух и соскучился я по ее пирогам!

— А мне — в Черемушки, тоже на юг, на оранжевую ветку! — обрадованно воскликнул Илюха Бондарев. — А тебе куда, Андрюх? — повернулся он ко мне.

"Куда, куда?" — чуть было не сорвалось у меня с языка. — "На Юго-Западную! Будто не знаешь!".

Конечно, взрослый, жилистый, полысевший и полноватый офицер Бондарев прекрасно знал, где я живу. Не один вечерок мы провели с ним в моей холостяцкой хате за обычными мужскими разговорами: про рыбалку, машины и, конечно, прекрасный пол. Помнится, после громкого и скандального развода со своей благоверной, который случился лет этак ...дцать назад, Илюха даже кантовался у меня несколько месяцев — пока искал себе съемное жилище.

Но теперешний беззаботный пятнадцатилетний суворовец Бондарев по кличке "Бондарь", конечно, ничего об этом не знает. Мы с ним только на вступительных познакомились. Он не то что жениться и развестись — еще даже поцеловаться с девчонкой, наверное, не успел.

— На "Юго-Западную", Бондарь! — деловито сказал я. — Мне на другую ветку. Кстати, пацаны, скоро "Бабушкинскую" открыть должны. Тут, поблизости... Говорят, вот-вот... А пока айда на остановку! Потом в метро пересядем!

Дружной гурьбой, затерявшись в толпе других довольных суворовцев, радующихся долгожданному "увалу", мы двинулись к автобусной остановке. Указ прапора Синички — ни за что не садиться в общественном транспорте — помнили все!

— Если какой-нибудь шкет гражданский место бабушке случайно не уступит — никто и не заметит! — втолковывал он нам, нетерпеливо поглядывавшим на часы в ожидании увольнения. — А если суворовец — пятно на все училище! Так что ни-ни!

Садиться и так не хотелось. Я, встав у заднего окна лупоглазого "ЛиАза", снял фуражку, прилип лбом к стеклу, ловил на себе заинтересованные взгляды девочек и глазел, глазел на ту самую Москву семидесятых. Какая же она все-таки красивая! И Собянина не надо, чтобы хорошеть!

На пересадочной станции мы с моими новыми друзьями разделились. Илюха Бондарев поехал к себе, в Новые Черемушки. В родительскую квартиру, откуда его пока еще не выгнала супруга. Некому пока выгонять. Илюхина жена сейчас в школу ходит, кудри на бумажные бигуди крутит и песенки Софии Ротару слушает. А еще не целованный Илюха живет в Черемушках с мамкой. Точнее, жил. Теперь его дом, как и мой - казарма.

Колян тоже двинул на оранжевую ветку. Ему надо было ехать аж до самой конечной — станции "Беляево". Ну а другие мои приятели — Димка "Зубило" вместе с детдомовцем Михой Першиным и Игорьком Лапиным — остались в казарме, отрабатывать свои "залеты".

Я неспешно поехал к себе домой — на "Юго-Западную".

Увал суворовца, конечно, не резиновый. Но торопиться не хотелось вовсе.

Я даже пропустил несколько поездов в метро. Просто стоял на платформе и смотрел, смотрел на проезжающие поезда и старое табло, на людей с книгами и журналами вместо в руках... Вот какой-то паренек в синей школьной форме увлеченно читает журнал "Юный техник"... Симпатичная старшеклассница залипла в книгу "Четвертая высота"... Про Гулю Королеву. Знаю-знаю, читал... А вот бабуля какая-то шарфик вяжет, едва заметно одними губами считая петли.

Фото: https://moscowchronology.ru/metro_70s.html

А доехав до станции метро "Юго-Западная", я не спеша поднялся вверх по эскалатору и "вынырнул" на знакомую и в то же время совершенно другую улицу.

Временами мне даже хотелось ущипнуть себя за худое запястье, высовывающееся из-под новехонькой суворовской формы. Иногда мне все еще казалось, что я сплю.

Добравшись до места дислокации, я поднялся на третий этаж своего дома, сунул руку в карман, нашел свои ключи и, все еще немного удивляясь происходящему, повернул их в замочной скважине.

Дверь, обитая кожей "молодого дерматина", со скрипом распахнулась.

— Андрюшенька! — раздался знакомый до боли голос.

Голос, который я не слышал уже больше десяти лет.

Глава 7

— Привет, ба!

Я расплылся в улыбке. Давно, признаться, я так уже не млел.

В прихожую выплыла она. Моя любимая бабушка Фрося. Ефросиния Трофимовна. Не сгорбленная старушка, передвигающаяся на костылях, какой я ее помнил в последние годы жизни. А бодрая, веселая... нет, не бабушка... дама, в цветастом халате и с копной густых волос на голове, повязанных платочком. Ее полное лицо еще не стало сморщенным, будто печеное яблоко. Бабушка Фрося, кажется, еще даже шестидесятилетие не отпраздновала.

Сейчас бабуля была полна сил. Даже еще работала, хотя могла бы уже выйти на пенсию. Но не хотела. Бабушка, едва зашел дома об этом разговор, тут же хлопнула полной дланью по столу и сказала родителям:

— Значится, так, Зина и ты, Антон! Чтобы я разговоров больше об этом слышала! Усекли? Я вам еще не старая развалина, чтоб на лавке сидеть целыми дням, задницу отращивать, молодежь чихвостить, да соседям кости перемывать! Не дождетесь! Могу работать — значит, работаю! И нечего тарахтеть!

"Тарахтеть" больше никто не осмелился. Ни дома, ни на заводе. Каждый "усек", что на эту тему открывать "хлебальник" не стоит. А посему бабушка ушла на пенсию, только разменяв восьмой десяток и пережив несколько смен начальства на любимом заводе "ЗИЛ". Даже после увольнения ее фотография еще долго висела на доске почета. И, кажись, не было ни одного заводчанина, кто бы не помнил "Трофимовну".

Вот и сейчас бабуля, отпахав целую неделю в отделе кадров на своем заводе, уже смоталась в субботу на дачу — дом в порядок привести на зиму, да с дачными соседками до майских праздников попрощаться. А сегодня, в воскресенье, уже встала "с ранья", тесто замесила, да пирог уже поставила в духовку — чтобы как раз к приходу любимого внука в первое увольнение поспел.

И выглядит бабуля — любо-дорого посмотреть! Вместо заштопанного старого халата — симпатичное домашнее платьице и аккуратный отглаженный фартучек. На ногах — пушистые тапочки. А волосы аккуратно уложены и спрятаны под платочек. Бабушка всегда повязывала платочек на голову, когда готовила.

— Явился не запылился! — бодро приветствовала она меня. — Целую неделю тебя не видела, Андрюшка! А ты, кажись, еще больше вытянулся! Растешь, как на дрожжах!

Я разомлел еще больше. Как давно не слышал я этого милого голоса! Столько лет минуло, а я помню. И всегда буду помнить.

А бабушка, не ведая, что перед ней не пятнадцатилетний подросток, а внучок, справивший сороковник, обдала запахом домашнего уюта, обняла и, привстав на цыпочки, поцеловала. Ну а я, естественно, не стал возражать. Наклонился и сгреб бабушку в охапку. Как когда-то давно. Очень давно.

— Соскучился, что ль, Андрюшка-кукушка? — весело сказала бабушка. — Неделю ж только не виделись!

— Угу! — пробормотал я, вдыхая запах домашнего тепла.

Век бы так стоял и не разгибался.

— Соскучился!

"Андрюшка-кукушка"... Как давно я не слышал этого прозвища!

Так меня бабуля прозвала, еще когда я в школу не ходил. Я тогда гостил у нее на даче и от нечего делать увязался со старшими ребятами гулять в ближайший лесочек.

В лесочке, как водится, куковала кукушка.

— А хочешь знать, сколько тебе жить осталось? — внезапно спросил меня мой дачный приятель, Гришка Якушев.

Гришка был старше меня — у него уже выпали целых три зуба, родители ему купили ранец и форму, и он собрался идти в первый класс, а посему мог считаться в нашей компании молокососов вполне авторитетным человеком.

— Хочу! — охотно отозвался я и дрожащим голоском спросил у птички: — Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?

Внезапно воцарилась тишина. А потом... А потом кукушка прокуковала только один раз. И умолкла. Как я ни просил ее дать мне пожить еще хотя бы немного, она — ни в какую.

Пацаны, кто постарше, держались за животы от смеха. А мои ровесники обеспокоенно переглядывались.

— Все! — замогильным голосом констатировал Гришка и, рисуясь, сплюнул через дырку от передних зубов. — Жить тебе осталось, Андрюха, один день. Жаль.

Безоговорочно поверив дворовому авторитету, я ринулся в слезах домой и кинулся к бабушке.

Тем же вечером во дворе можно было наблюдать интересную картину: моя бабуля, вооружившись крапивой, изо всех сил гналась за улепетывающим от нее Якушевым, вереща на ходу:

— Я тебе скажу щас, сколько тебе жить осталась, дрянь ты этакая! Не смей внука пугать!

***

Целая минута, наверное, прошла, прежде чем я наконец смог справиться с приступом ностальгии и разжал объятия.

— Ух какой! — констатировала бабуля, отходя на шаг и с гордостью глядя на внука. А потом, нахмурив брови, шутливо скомандовала мне: — Кру-у-гом! Кру-у-гом!

Я послушно обернулся два раза вокруг своей оси и для пущей солидности даже браво щелкнул каблуками. Не зря тренировался!

— Красавец! — сказала бабушка, довольная моей выправкой. — Ну красавец!

Поправила мне ремень. Проверила, хорошо ли начищена бляха. Еще бы! Конечно, хорошо! Блестит не хуже лысины нашего прапора Синички. Почитай, целый кусок пасты "ГОИ" извел.

— Любо-дорого посмотреть!

Бабуля одернула на мне идеально отглаженную форму, которую я, почитай, больше часа приводил в бытовке в порядок. Отойдя на шаг, еще раз оглядела меня. А потом, нахмурившись, вдруг смахнула слезинку.

— Чего ты, ба? — встревоженно нахмурился я. — Все ж хорошо! В увал меня отпустили!

— Да ничего! — бабуля, отвернувшись, махнула рукой. — Руки мой и есть иди! Только, знаешь что, Андрюшенька? Ты чуток посиди в комнатке, ладно?

Я непонимающе уставился на нее. А потом — на закрытую дверь кухни. На вешалку в прихожей, на которой не было отцовского плаща. На полупустую обувную полочку, откуда исчезли и его ботинки, и кеды, и даже тапочки.

И все вспомнил.

***

Тем летом наша еще совсем недавно крепкая семья уменьшилась на одного человека.

Нет, родители не скандалили, не били посуду, не орали друг на друга матом и не ставили синяки. Не было ничего такого, после чего доблестные советские соседи по дому обычно вызывали не менее доблестную и не менее советскую милицию. А потом на службу сообщалось о недостойном поведении гражданки N, которая, будучи в состоянии аффекта, нанесла своему супругу, гражданину N, пять острых ранений тупым предметом. Проштрафившихся журили и даже, поговаривают, чего-то там лишали.

Но у нас такого не было. И дворовым сплетницам, которых так недолюбливала моя бабушка Ефросиния Трофимовна, попросту нечем было "поживиться". Не было достойного инфоповода.

Просто в один день из нашей квартиры на "Юго-Западной" будто исчезли все напоминания об отце. И сразу стало непривычно тихо. Не слышалось то там, то сям отцовское напевание: "Звездочка моя ясная...". Мама потом до самой своей кончины выключала радио, как только слышала эту песню.

Даже кот, которого отец почему-то назвал собачьим именем "Мухтар", перестал шкодить — не драл диван, не сбрасывал цветочные горшки с подоконника и даже не прыгал на маму со шкафа, как раньше делал постоянно. Понимал, видимо, что ей не до того. Просто дожидался, когда мама ляжет в кровать, забирался к ней и смирно лежал, обнимая лапой.

И от этого звенящего спокойствия, которое воцарилось в нашей еще совсем недавно шумной и веселой квартире, мне было не по себе.

Меня взрослые в подробности не посвящали. Тревожились, видимо, за детскую психику. Я тогда как раз готовился к экзаменам в Суворовское. Целыми днями зубрил причастия, деепричастия и прочие премудрости русского языка, пытался понять, где ставить одну "н", а где — две". Вечно у меня были проблемы с этим.

А еще, точно долбанутый культурист, я отжимался до одури в своей комнате, поднимал гантели, а потом бежал во двор — на турник. "Старшаки", которым стукнуло уже семнадцать, понимающе хлопали меня по плечу и уступали. Занимайся, мол, будущий вояка.

Вот и сейчас мама, кажется, решила посидеть одна на кухне... Прийти в себя, так сказать. Не хочет, чтобы я ее грустной видел.

Ладно. Не буду мешать.

Я понимающе улыбнулся бабушке и, отворив скрипучую дверь, будто снова нырнул в школьную пору. В эпоху, которая закончилась жарким августовским днем. Когда на объявлении результатов экзаменов я услышал, как суровый и усатый начальник учебной части - полковник Касаткин по прозвищу "Буденный" - выкрикнул мои имя и фамилию.

***

Моя старенькая комнатка. Квадратов десять, не больше. А то и все восемь. Ну мне больше и не надо было. Много ли пацану, родившемуся в шестидесятых, надо для счастья?

Ковер на стене, узоры которого я считал, отчаянно пытаясь уснуть, когда меня, мелкого, заставляли спать днем. Так, кажется, ни разу и не уснул.

Мой старый портфель, который я традиционно забрасывал на шкаф до сентября, возвращаясь с уроков в последний день каждого учебного года. Вот и сейчас с верхотуры торчит его потрепанный и облезлый краешек. В Суворовское я его с собой брать, разумеется, не стал.

Полка с книгами. Кажется, еще влажная. Небось бабуля за пять минут до моего прихода еще тут протирала пыль. Да уж. Даже не верится, что еще совсем недавно я и знать не знал, что такое протирка пыли, и был обычным советским школьником Андрюхой Рогозиным, который, придя домой со школы в три часа дня, наскоро запихивает в себя суп с клецками, макароны с пюре и бежит во двор - пластаться с пацанами в хоккей или футбол до беспамятства.

А сейчас для меня прогулки в город - это привилегия. Привыкай, суворовец!

Я пробежался глазами по корешкам книг.

Все мои, родные, зачитанные до дыр. Томик Конан Дойля о приключениях знаменитого сыщика, любящего использовать в расследовании преступлений метод дедукции. "Таинственный остров" Жюля Верна. Не одну ночь я провел под одеялом с фонариком, взахлеб читая о приключениях путешественников на воздушном шаре... "Голова профессора Доуэля"... И, конечно, бессмертные книги Владислава Крапивина. "Журавленок и молния", "Оруженосец Кашка"... Как давно это было!

А вот и рогатка - почти такая же, какую изъяли сегодня утром на проверке у моего однокашника Димки Зубова. Только еще круче! Стрелял я из нее мастерски. Воробьев и прочую живность категорически не трогал. А вот в неживые цели пулял охотно. Даже парочку соседских стекол ненароком разбил.

Подшивка журналов "Юный техник"... Вот и свежий выпуск лежит. Прямо поверх стопки других подшитых журналов. Бабуля, наверное, купила в "Союзпечати" и заботливо положила. Чтобы было что внучку полистать в увале.

А вот и фотоальбомы. Это мой. А это отцовский. Откуда он тут? А... понятно. Видимо, мама вынесла его из их с отцом бывшей комнаты...

Посмотрю-полистаю...

Сняв тапки, я плюхнулся на тахту и, поуютнее устроившись на подушке, снова нырнул куда-то далеко... Далеко назад.

С первой, чуть пожелтевшей фотографии на меня глянул коротко остриженный лупоглазый пацаненок со слегка испуганным взглядом. В суворовской форме. Не совсем, правда, такой, правда, как у меня.

Мой отец. Тоже Рогозин. Суворовец Антон Рогозин. Один из первых суворовцев в СССР.

Я снова будто услышал тот самый, надтреснутый, голос. И я снова почувствовал себя пятилетним, сидящим рядом с отцом на кухне и вместе с ним жадно слушающим рассказы о военных и послевоенных годах.

— Война тогда шла, Андрюха, — рассказывал отец, слюнявя палец и листая альбом. — Сорок третий год был. Батя мой, твой дед Павел, под Орлом погиб. Мы с мамой в Горьком жили...

— А почему ты в Суворовское решил поступать, па? — полюбопытствовал я, осторожно трогая пышные отцовские усы. Носил отец усы не для солидности — прикрывал шрам, полученный когда-то в молодости во время работы на заводе.

— Сосед на зимние каникулы в Горький приехал, Лешка Сальников, — пояснил батя, откашлявшись. — На побывку. Балда балдой был, сорванец этакий... Все стекла во дворе перебил из рогатки. А тут - поди ж ты! Ладный, серьезный, в суворовской форме... Глянул я на него — и меня будто торкнуло: хочу в Суворовское. Помню, как сейчас: вцепился в него, будто клещ. Расскажи, говорю, Лешка, что да как...

— А потом? — жадно расспрашивал я отца.

— А потом в Горьком Суворовское училище открыли, — пояснил он, снова перелистывая альбом и с гордостью глядя на себя в военной форме. — И я поступил!

— Тоже приехал потом гордый на побырку... на по-быв-ку? — старательно и почтительно переспросил я, глядя на деда снизу вверх.

— А вот фигушки! — лукаво усмехнулся папа. — В первой четверти я "лебедя" по русскому схлопотал. Без зимних каникул оставили. Расстроился я жутко! И тогда твердо решил: выйду в отличники. А в сорок пятом я аж на парад Победы съездил! Вот!

— На пара-ад? — изумился я. И старательно выговорил: — Это, папа, прямо где... где солдаты мар-ши-ро-ва-ли?

— А то? — приосанившись, будто он снова был юным суворовцем, сказал отец. — Целых двести десять горьковских суворовцев в параде участие приняли. Шутка ли? В один строй нас с победителями поставили!

Фото: https://kadet.ru/lichno/Tolok/Suv_nah/Gorky/Gorky.htm

После той зимы шестьдесят восьмого, когда я сидя рядом с отцом, рассматривал его суворовские фотографии, прошло целых десять лет. Я и думать забыл об этих рассказах. Проказничал в меру, учился, пинал мячик и гонял шайбу. О поступлении в Суворовское я и не думал. Казалось мне это чем-то далеким и недосягаемым.

И этот разговор я вспомнил только через долгие годы, когда нежданно-негаданно встретил во дворе своего однофамильца Макса Рогозина в суворовской форме.

В тот вечер я был впечатлен, наверное, так же, как некогда юный Антон Рогозин, нежданно-негаданно встретивший зимой сорок четвертого своего друга детства — Лешку Сальникова в суворовской форме. Достал дедовский альбом и так же, как сейчас, листал его до поздней ночи. А потом твердо решил подтянуться по "физухе" и закрыть все "хвосты" в учебе, чтобы хорошо сдать вступительные экзамены...

Жаль только, отец так и не узнал о моем поступлении...

Тут скрипнула дверь в комнату. Я нехотя оторвался от пожелтевшего альбома, на страницах которого была запечатлена жизнь одного из первых суворовцев в СССР.

— Андрюша! — прошелестел тихий голос.

Я обернулся и встал, чтобы поприветствовать маму.

***

— Ну что, Андрюшка-кукушка? — деловито расспрашивала бабушка, щедро накладывая и мне, и маме на тарелки по огромному куску пирога с вареньем. — Как жизнь молодая?

И бабушка едва заметно подмигнула мне, указав взглядом на маму. "Помоги, мол, развеселить".

Мама, грустная и понурая, безучастно ковыряла пирог.

Оно и понятно. Не до веселья ей сейчас. Уж не знаю, что у них там с отцом приключилось. Но надо возвращать родительницу к жизни.

— Отлично! — бодро сказал я. — Ух и неделька у меня выдалась...

И я, наверное, целый час рассказывал маме и бабушке о своих новых буднях.

О том, какой вкусными теперь в столовой кажутся каша и суп. Раньше, помнится, я тарелку доесть не мог дома. А теперь, набегавшийся и голодный, сметал все до единой крошки за милую душу!

О том, какими легкими теперь кажутся некогда трудные школьные нормативы по бегу. О том, какой ерундой мы иногда занимаемся на трехчасовой самоподготовке. О новых преподах, нарядах и разговорах после отбоя...

Как ни странно, все трудности и горести мигом перестали казаться такими страшными. Даже то, как братьев Белкиных чуть не застукали с сигаретами, уже казалось просто смешным. Я был рад, что сумел помочь друзьям.

— Зин, а Зин! — окликнула маму бабушка. — А наш-то суворовец как повзрослел! Скажи?

И она с тревогой посмотрела на родительницу. Будто проверяла, слушает нас мама или нет.

— Да, да! — согласилась мама. — Очень повзрослел.

Она, слушая меня, даже как-то повеселела. На щеках вновь появился румянец. Да и глаза заблестели.

— То-то и оно! — с удовольствием констатировала бабушка и плюхнула маме на тарелку еще один большущий кусок пирога. — Ешь давай! А то одна кожа и кости остались!

Мама послушно взяла предложенный кусок и вдруг нерешительно спросила, глядя на меня:

— Сынок... А ты ведь сейчас во двор пойдешь? К друзьям?

Я посмотрел на нее и задумался.

О встрече с дворовыми друзьями я, признаться, мечтал с той самой поры, как нежданно-негаданно вернулся почти на тридцать лет назад. Увидеть бы сейчас Саньку Левого, с которым мы еще куличи в песочнице лепили. "Левый" - это не фамилия, а погоняло. Санька был единственным во дворе левшой.

Да и Пашку Корева — своего второго близкого приятеля, по прозвищу "Корень" лицезреть охота. Сколько чердаков и строек мы вместе излазали, сколько партий в "ножички" сыграли — и вспомнить страшно! Ну а еще, само собой, шалаши строили, гудрон жевали. Ну и так, по мелочи...

В том, новом мире, я не увижу больше никогда Пашку. Жизнь его оборвалась по-дурацки и очень внезапно.

А тут... А тут он есть. Живой и здоровый пятнадцатилетний Пашка "Корень", который сто пудов еще вчера вечером забегал к нам домой и спрашивал бабушку или маму: "А Дрон... то есть Андрей... придет завтра домой?".

— Ма, ба! А знаете что? — сказал вдруг я. Снял с колен уютно устроившегося там кота Мухтара и хлопнул ладонью по столу. — Есть у меня одна идея!

Глава 8

— А пойдемте-ка гулять! — предложил я.

И вопросительно посмотрел на маму с бабушкой.

— Гулять? — переспросила мама, будто не поверив своим ушам, и с удивлением посмотрела на меня. — Сынок... А как же ребята твои? Вон и Паша уже с утра тебя проведать забегал... Даже Лилечка, соседка, Форносовых дочка, все про тебя спрашивала.

— Да-да, гулять! Все вместе. Я, ты и бабушка! Ребята подождут! — бодро сказал я, выходя из-за стола и вытирая рот салфеткой. — Не обсуждается! Ма, ба! Сегодня ж мой первый увал! Так? Вот я и решил: а давайте всей семьей погуляем! Мороженого поедим в парке Горького. В кино сходим. По Москве прошвырнемся! Не, правда, чего дома-то сидеть? На улице — теплынь! А кто его знает, когда меня в следующий раз в город отпустят?

Я очень хотел увидеть своих дворовых друзей - тех, которые стали мне настоящими назваными братьями. А кем еще можно назвать тех, с кем и в песочнице возился, и рыбу в луже "удил" с серьезным видом, и фигню какую-то на стройке жег, и с той же стройки от злого сторожа под его отборный мат улепетывал?

А еще я со своими дворовыми приятелями протер не одну пару синих школьных штанов, сидя за партой. Все мы, как и было заведено тогда, ходили в один садик, где давились жутко противной манкой, и где Саньке "Левому" строгие воспитательницы даже привязывали левую руку к столу, пытаясь переучить. А потом все жертвы советского детсадовского воспитания вместе пошли в школу — тоже ближайшую, во дворе. И вот пришла пора расстаться...

Да и на Лилечку Форносову я бы с удовольствием посмотрел... Соседка наша. На одной площадке жили. Смутно ее помню. Была она, кажется, года на два... Нет, всего на год младше меня. Этакое чудное создание... Помню ее еще с садика. Коляска, в которой меня когда-то катали, ей потом перешла. И кроватка тоже.

А сейчас Лилька, судя по всему, уже в невесту вымахала.

Но я уже твердо решил, что сегодня проведу день со своими родными. А остальное успеется. Девушки потом. Чай, не последний увал.

Прогулка — это то, что сейчас моей маме нужно больше всего. А то сидит дома сиднем после ухода отца, да в дурных мыслях варится... Муж ушел, сын в казарму переехал... С работы — домой. Из дома — на работу. Гулять не ходит. Общается только с товарками на работе да с бабушкой. Так и кукухой двинуться можно.

Да и по Москве семидесятых я, по правде говоря, жуть как соскучился! Так хочется прогуляться! Не из окна автобуса на нее посмотреть, пока еду домой в увал, и не из-за забора суворовской казармы. А пройтись не спеша по тем самым улочкам, жадно ловя флешбэк за флешбэком... Выпить газировки из автомата, из одного стакана на всех...

Я сразу же понял, что все сделал правильно. Мама внезапно будто расцвела. Даже заметная складка между бровей разгладилась. Она залегла на мамином лице с тех пор, как отец, собрав вещи, навсегда покинул нашу московскую квартиру на улице Погодина.

— И правда! — вторя мне, засуетилась бабушка. Мигом развязала фартук и сняла платочек. — А ну-ка, давай, поднимайся, рабочий народ! Нечего сиднем сидеть, задницы отсиживать! Погода-то какая чудная!

И она покрутила ручку радиоприемника, висящего на стене.

И тут же, как по заказу, тетенька-диктор произнесла идеально поставленным голосом:

— В Москве шестнадцать градусов тепла. Ветер — северо-восточный, шесть метров в секунду. Атмосферное давление...

— И правда! — мама, чрезвычайно довольная тем, что сынок в кои-то-веки не свинтил во двор на все воскресенье, решительно пошла в комнату, наводить марафет. — Айда на улицу!

— Молодчик! — довольно хлопнула меня по плечу бабушка, когда мама скрылась в комнате. — Ну молодчик же! Настоящий мужик у нас вырос! Пойду и я носик попудрю!

Я довольно налил себе в граненый стакан желтоватой бурды от чайного гриба и пошел в прихожую. Придирчиво, не хуже прапора Синички, оглядел себя в большое зеркало с отколотым краешком, одернул форму и решил еще разок почистить ботинки перед выходом. Как говорится, в человеке все должно быть прекрасно.

А в суворовце — тем более!

***

Фото: https://disgustingmen.com/history/moscow-1970s/

— Ты, Андрюшка, будто тысячу лет мороженое не ел! — с удивлением заметила бабушка, глядя, как я, гуляя вместе с ней и мамой по старой советской Москве, уминаю огромными кусками купленную у лотка "Лакомку". — Смотри, не заболей!

И она хотела было по привычке вытереть мне рот носовым платком, но я увернулся.

— Ба! Ну хорош! Не маленький уже!

— Ладно, ладно! — поспешно согласилась бабушка. — Помню-помню, ты уже взрослый! Усы растут.

А бабушка-то была права. Хоть я и увернулся, когда она попыталась вытереть мне подбородок своим носовым платком.

Я, дядька, который уже справил сорокалетие, и впрямь давным-давно не ел мороженого. Того самого, настоящего мороженого своего детства и отрочества. Без всяких этих усилителей вкуса, наполнителей и прочей чуши якобы на "натуральных сливках девственной коровы с не менее девственных альпийских лугов". С дурацкими наполнителями и ароматизаторами.

А нормального, от которого за уши не оттащишь!

Фото: https://kulturologia.ru/blogs/220123/55302/

А сейчас, что называется, я отрывался от души. Умял, ничтоже сумняшеся и ничуть не боясь за суворовское горло, сразу две "тех самых" "Лакомки" по двадцать восемь копеек. Выпил залпом два стакана газировки — и с сиропом, и без, совершенно не заботясь о каких-то там калориях. А нафига? Я теперь такой поджарый, что можно не волноваться насчет того, что поправлюсь! С юношеским-то метаболизмом! Гулять так гулять!

Проспект Маркса. Фото: https://moscowchronology.ru/photo_70s.html

Я с удовольствием поглазел на мелюзгу лет восьми, метающую камни "блинчиком" в Москва-реку. Радуется жизни пацанва! И я таким был когда-то. Гуляют уже без родителей. Беззаботное советское детство!

Погулял по парку Горького, щурясь от яркого осеннего солнышка. Погода, видать, решила порадовать москвичей перед наступлением холодов.

С наслаждением постоял вместе с мамой и бабушкой в очереди у ларька с надписью "Союзпечать". Купил там сразу три журнала — "Юный техник", "Ровесник" и "Огонек". С наслаждением отсчитал те самые старые денежки - образца 1961 года, которые давным-давно привык видеть только на каких-то старых фотках в Интернете.

И снова испытал приступ ностальгии, увидев, как народ бросает пятачки, проходя в метро через турникеты.

Выглядел я со стороны, наверное, немного странновато. Глазел, раскрыв рот, на абсолютно привычные для москвичей семидесятых вещи. Точно африканский чернокожий студент, впервые в жизни приехавший в столицу — продираться сквозь дебри невероятно сложного русского языка и поступать в Университет дружбы народов. Или будто турист, никогда доселе не видавший Москву.

Точно, турист. А я ведь, собственно, и был туристом. Туристом, так неожиданно вернувшимся в Москву своей юности.

Родичей, как ни странно, мое поведение ничуть не удивляло. И мама, и бабушка, видать, решили, что я за целую неделю в казарме просто соскучился по свободе.

— Хорошо хоть там кормят-то, сынок? — спросила мама, ласково поправляя на мне фуражку. — Небось одна перловка да картошка?

— Не! — бодро ответил я, набив свое пузо до отвала "тем самым" мороженым. — Ты чего, мамуль? Не беспокойся! В училище очень хорошо кормят! Дают все, что нужно суворовцу!

Очень по мне мама соскучилась. Всю дорогу нежно держала меня под руку. Да и бабушка тоже. А я, довольный, как слон, гордо вышагивал между ними, держа обеих своих любимых женщин под руки. Рядом со своими живыми и такими теплыми родными людьми. И ничуть не жалел, что не свинтил во двор к приятелям. Еще успеется!

Едва выйдя сегодня утром на крыльцо училища, я пообещал себе, что выпью весь увал до капельки. И я пил, пил его, не только уминая уже третью по счету порцию мороженого, но и глазея на Москву своей юности, которая вовсю готовилась к Олимпиаде-80.

Фото: https://disgustingmen.com/history/moscow-1970s/

Я замечал, что то один, то другой прохожий смотрит на меня.

Какой-то пацаненок, идущий в курточке-матроске и брючках за ручку с бабушкой, увидев меня, заулыбался и приложил руку к почти налысо стриженной головенке. Две девчонки-школьницы, на вид — ровесницы, тоже заулыбались и о чем-то зашептались друг с дружкой.

— Смотри, Андрюшка! — пихнула меня в бок бабушка и заговорщически шепнула. — Девки-то как на тебя зыркают! Скоро в штабеля будут складываться... Какой ты у нас красавец вымахал!

— Мама! — укоризненно сказала мама.

— А я чего, Зин? — ничуть не смутилась прямолинейная бабушка. — Я ничего! Я, может быть, правнука хочу! Или правнучку! Хочу еще успеть понянчить! Да и ты, Зин, небось о внуках мечтаешь! Ну мечтаешь же, признайся! Так что давай, Андрюшка! Не тормози! А то состаришься нецелованным! И будут твои губы, как сухари!

Мама заулыбалась.

— Успеется! — весело сказал я, довольный тем, что у нас с бабушкой получилось ее развеселить, и предложил: — Ма, ба! А пойдемте в кино!

И, ничтоже сумняшеся, я потащил родню посмотреть "Мимино". И даже не за сюжетом. Его я помнил наизусть, вместе с крылатыми цитатами. Просто хотелось снова ощутить себя в том самом месте, куда люди ходят смотреть фильмы, а не лопать попкорн ведрами.

Я, довольный, сытый и разомлевший, снова сидел в кинотеатре. Только уже не с симпатичной следачкой Риточкой. А с теми, кого я, признаться, уже и не мечтал когда-либо увидеть. И смотрел не "Интерстеллар", на который я позвал Риту в далеком 2014-м, а старое доброе советское кино...

Чудеса да и только! Справа от меня сидит совсем еще не старая бабушка. А слева мама — молодая и красивая. В плаще, аккуратненьких сапожках. Их, как тогда водилось, "выкинули" в каком-то магазине, и за ними она отстояла многочасовую очередь. И с короной аккуратно уложенных волос на голове. И повеселевшая.

Не знаю, что у них там с папой. Но уверен, что смогу (или хотя бы попытаюсь) помочь не развалиться окончательно советской ячейке общества. Не зря же папа когда-то оборвал все цветы у памятника Ленину и выложил ими под окнами юной Зиночки заветную фразу: "Выходи за меня!".

Я наслаждался фильмом, который начался сразу, как погас свет. Без всякой дурацкой рекламы на полчаса. И уже в который раз слышал знаменитое: "Ларису Ивановну хочу"...

***

— Ого! Спасибо, Андрюх!

— Да на здоровье! А то совсем носы повесили...

Я решил порадовать друзей, которые лишились увольнения, и отдал им журналы, купленные в ларьке "Союзпечать".

— Я "Юный техник" возьму! — сказал довольный Игорек Лапин и встревоженно поглядел на часы. — Все, пацаны, я побег! В наряде все-таки. А когда тебе журналы вернуть?

— Когда захочешь, — радушно махнул я рукой.

Игорек благодарно кивнул и был таков.

— Как наряд? — спросил я у Першина.

— Нарядный... можем дать померять! — отшутился Миха. — И мне, пожалуй, пора булками шевелить. "Огонек" себе возьму, а "Ровесник" пусть Димка "Зубило" читает. Я ему передам. Потом поменяемся.

И, прихватив свежие выпуски, он двинул по коридору. Я заметил, что второкурсник Тополь, идущий ему навстречу, смерил детдомовца презрительным взглядом. А меня он и вовсе будто не заметил.

— Рогозин! Эй, Рогозин! — вдруг окликнули меня.

Я обернулся.

Ко мне быстро шагал второкурсник Саня Раменский. Лицо его было озадаченным.

— Здорово, Рогозин! — доброжелательно сказал "старшак". Но выглядел он все так же хмуро. — Слушай... Тут к кому-то из ваших пришли. К этому... как его... Зубкову, кажется.

— Зубову! — машинально поправил я Саню. И счел нужным добавить: — Мы его "Зубило" зовем.

Однако Раменский не улыбнулся. Взял меня за плечо и аккуратно отвел в сторонку, к подоконнику, на котором я когда-то очень любил посидеть...

— Слушай, Рогозин! — деловито глядя на меня сверху вниз, сказал он. — К Зубову вашему там какая-то женщина пришла. То ли бабушка, то ли тетка... Не знаю, короче. Требует на КПП. Прямо сейчас.

— На КПП? — удивился я. — Так он в наряде. Не отпустят. Синичка тут ходит. Да и офицер-воспитатель на месте, кажется.

— Сам знаю...— на лице старшекурсника залегла задумчивая складка. — Ты знаешь что? Ты вроде парень толковый. Сам к ней сходи, а? Успокой бабулю. Она там уж рыдать начала. Того и гляди — дежурного с ведром придется звать! Все слезами зальет!

— Ладно! — пробурчал я.

— Молоток! — довольно кивнул второкурсник. — Ты парень толковый, она тебя послушает.

И Саня, насвистывая, двинулся дальше по коридору училища мимо портрета генералиссимуса, насвистывая.

— Макарон! — окликнул он Тополя. — Эй, Макарон! Погодь, куда почесал? Стоп машина!

Тополь нехотя остановился и подождал однокашника.

А я двинулся на КПП.

Рановато что-то в этом году начались слезы.

Каждый учебный год в училище повторялась одна и та же ситуация. Бабушки (они были особо сентиментальными) где-то к октябрю понимали, как им плохо без любимых внучков. Некому теперь форму гладить... Не за кем носки стирать. Некому котлеты жарить. Некого ругать за "параши" и замечания в школьном дневнике вроде: "Подложил кнопки на стул учителю", "Пел на уроке физики" или "Плевался жеваной бумагой".

Вот и начинали обеспокоенные бабушки осаждать КПП. То одна, то другая приходила и, завывая, рассказывала внучку, как он исхудал, и как жалко его, бедолагу. Даже если под исхудавшим "бедолагой" прогибалась перекладина на турнике.

Случилась такая катавасия и с Димкой Зубовым.

Зубов вообще у нас был довольно сентиментальным суворовцем. Этаким меланхоликом. Ни с кем не ругался, не спорил. Стихи, песни писал, стенгазету делал. Даже в литературном конкурсе победил, с рассказом про своего деда — героя Великой Отечественной и выпускника Московского СВУ.

О визитах Димкиной бабушки в училище довольно скоро начали ходить легенды. Лишенная возможности ежедневно видеть внука, она там просто прописалась. То Димку у забора с кастрюлей супа поджидала, то на КПП высиживала часами... А один раз даже к офицеру-воспитателю заявилась. С просьбой "отпустить Диму домой прям сегодня". Потому что к ней, видите ли, из Саранска какая-то троюродная сестра четвероюродного деда приехала. И о-очень хочет поглазеть на Диму в форме.

Вежливый и безропотный Димка поначалу терпел. Покорно ходил на КПП и выслушивал этот плач Ярославны. А потом и сам начал порой пускать слезу, возвращаясь в расположение после сопливых разговоров. В нашем суровом ребячьем коллективе такое, разумеется, мигом вскрылось, и ребята до самого выпуска не упускали возможности подколоть чрезмерно чувствительного приятеля.

— Слышь, Зубов! — частенько окликал его кто-то из парней. — Я тут подумал... А хорошо, что ты далеко от меня спишь!

— Почему? — вопрошал ничего не понимающий и простодушный суворовец.

— А вдруг к тебе бабушка придет, и ты потом опять заплачешь! — восклицал приятель под хохот товарищей. — И моя кровать в коридор с твоей уплывет...

— Придурок! — отвечал расстроенный Димка и отворачивался.

И все в таком духе.

Надо выручать приятеля. Лучше решить проблему сразу. А то пацан до самого выпуска нюней слыть будет.

Я поглядел на часы. Скоро ужин. Надо бы шевелить батонами. А то есть все шансы опоздать.

На КПП, как я и ожидал, сидела Димкина бабушка. Почти один в один как моя "Трофимовна". Только возрастом, кажись, чуток постарше. Все бабушки, по-моему, одинаковы: теплые, уютные, пахнущие пирогами и домашним теплом. Сидит, слезы утирает.

— Здравствуйте! — поздоровался я. — Это Вы Диму ждете?

— А? — старушка встрепенулась и нетерпеливо заерзала. — Да, да! Позови, голубчик! А то полчаса уже тут сижу!

Я аккуратно присел рядом и начал непростой разговор с представительницей старшего поколения.

— Видите, ли... Позвать не получится. Вас как зовут?

— Ольга Афанасьевна я! — шумно высморкавшись в платочек, представилась Димкина бабуля. — А чего не получится-то? Я ж тут шкета одного послала уже!

— Ольга Афанасьевна! — вежливо, но твердо сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно. — Суворовец Зубов сейчас в наряде.

— Так я ж его отпросила! — наивно хлопая глазками, сказала бабушка. — Его в увольнение не пускают!

Правду говорят: простота хуже воровства!

Тут во мне проснулся уже не суворовец-первокурсник, а взрослый дядька.

— Не заслужил, вот и не пускают, — рубанул я.

Привык за годы службы в органах выражаться коротко и ясно.

— Ишь какой шкет выискался! Вздумал мне тут мораль читать! Ты кто такой?— вдруг взвинтилась бабуля.

— Не шкет, а суворовец Рогозин! — спокойно ответил я, не реагируя на истерику.

Дама, получив твердый отпор, молчала.

А я, подождав секунду, твердо продолжил:

— Ольга Афанасьевна! Суворовец Зубов пойдет в увольнение тогда, когда заслужит. И я. И другие тоже. Мы все тут в одинаковых условиях. Вы хотите внуку жизнь в училище испортить?

Бабуля от неожиданности замолчала. А потом — уже гораздо более спокойно и даже робко — сказала:

— Я... я? Хочу Диме жизнь испортить? Своей кровиночке? Это как это?

— Так! — веско сказал я. — Вы пришли, поплакали и ушли. А ему тут учиться. В мужском коллективе. Где за слезы по голове не гладят.

Димкина бабушка растерянно молчала, глядя на меня выцветшими глазами поверх очков в толстой оправе. А потом, кряхтя, поднялась и покорно сказала:

— Ладно! Пойду я...

Я поднялся вслед за ней и ободряюще сказал:

— Ольга Афанасьевна! Не переживайте Вы так! Когда Дима пойдет в увал... увольнение, он обязательно Вас навестит!

Старушка неожиданно тепло и по-домашнему улыбнулась (точь-в-точь как моя бабушка), кивнула мне и засеменила к выходу.

Глава 9

Фото: https://dzen.ru/a/YJLXKn_8ui2e1rM5

Подходила к концу вторая неделя моего пребывания в Московском Суворовском Училище семидесятых. Вместе с другими ребятами-суворовцами я сидел в классе на самоподготовке и нетерпеливо считал время до ужина.

Еще два часа... Еще час... Еще немного. Совсем чуть-чуть.

Из столовой на первом этаже через открытую форточку уже начало тянуть чем-то вкусненьким. Кажется, котлетами. Эх, навернуть бы сейчас как следует котлетосов! Да с картошечкой, жаренной с лучком! И запить все это дело двумя стаканами чая с сахаром! Заесть бутером с маслом и сыром!

А бабушка в воскресенье, кажется, шарлотку сделать обещала... Да и мама обещала борщ свой фирменный сварить! С зеленым лучком, со сметанкой. И обязательно ломтики сала рядышком, на тарелке...

В желудке предательски заурчало. Не только, кстати, у меня. Остальные, готов поспорить, тоже мечтали поскорее набить пузо.

Время самоподготовки тянулось невыносимо медленно. Но деваться некуда. Назвался суворовцем — сиди, полируй стул и не булькай, товарищ. Здесь тебе не школа.

Всю "домашку" на завтра я уже сделал. Надо бы еще к следующей неделе сочинение написать. Но это успеется.

Вспоминать школьные традиции, то есть плеваться жеваной бумагой и кидаться ручками в приятелей мне не хотелось. Взрослый дядька я уже. Пусть и нежданно-негаданно вновь попавший в тело себя пятнадцатилетнего. Сорокет уже справил. Оставлю детские забавы братьям-близнецам Белкиным.

Вон Тимошка с Тимуром ("ТТ-шки", как мы их прозвали для краткости) уже вовсю деловито рвут тетрадный листок на кусочки и работают челюстями, готовя "пульки". Эти двое из ларца, кажись, все еще рады по уши, что не попались дежурному по училищу со своим "Беломором" и не вылетели почем зря. Веселятся вовсю.

Пусть. Лишь бы наряд не схлопотали.

А я решил просто втихаря прикорнуть чуток до ужина. Как и некоторые другие ребята, наскоро отстрелявшиеся с домашкой. Устроился поудобнее за "той самой" советской партой с наклоном, которая ни за что не испортит осанку растущего молодого организма. Положил свою коротко стриженную голову на руку и уже приготовился негромко всхрапнуть.

Архимед там что-то говорил про сон после сытного обеда. Ну а я — человек простой. Могу и перед ужином покемарить. И подушки не надо. Лучшая подушка — собственная рука.

Но не тут-то было!

— Андрюх! — окликнули меня. — Андрюх! Эй, Рогозин! Спишь, что ли?

Я обернулся.

На меня вопросительно смотрел наш вице-сержант Егор Папин по прозвищу "Батя".

— А чего "Зубило" на тебя так зыркает, а, Рогозин? — прицепился ко мне вице-сержант. — Того и гляди — дыру протрет. Надулся, точно мышь на крупу.

Егор вытянул под столом длинные ноги и нахмурился.

— Колись, Рогозин! — озабоченно продолжил вице-сержант, встревоженно кинув взгляд на нахохлившегося Димку. — Что у вас стряслось? Чего Зубов так на тебя позавчера в расположении накинулся? Думал, погоны тебе с мясом вырвет! И форму на ниточки распустит. Вы ж нормально вроде общались. За жизнь терли, я же видел. После отбоя трепались.

— Ну трепались, и что?

— Какая кошка между вами пробежала? — точно следователь из нашего управления, допытывался Егор. — Из-за девчонки, что ли, поцапались? Я думал, пройдет пара дней, и все забудется. А он, кажись, на тебя зуб точит... Зубов точит зуб...

— "Батя"... — недовольно протянул я, отлипая щекой от рукава формы и недовольно потирая зенки. — Ну какие девчонки, какие зубы? Твою дивизию... Только прикорнул.

Я даже не сразу понял, о чем речь.

С Димкой "Зубило" у нас и впрямь вышла небольшая стычка несколько дней назад, после которой он стал меня считать своим заклятым врагом и причиной всех несчастий. То и дело злобно зыркал. Даже в столовой попытался пересесть за другой стол. Но не тут-то было. С нашим прапором "Синичкой" не забалуешь.

— Прекратите свои рокировки, суворовец Зубов! — рявкнул "Синичка" на Димку, когда тот, демонстративно взяв тарелку, встал из-за стол. — Сядьте обратно на свое место!

Димка, насупившись, сел обратно, обдав меня испепеляющим взглядом. Я не отреагировал. И даже не думал об этом. Хочет дуться, как девочка-обиженка — пусть дуется. Я все сделал правильно.

Все случилось из-за Димкиной бабушки — дражайшей Ольги Афанасьевны. Та, видать, решила не внимать совету какого-то там "шкета" и, когда Димка, отстояв на неделе очередь к общему телефону, позвонил вечерком домой, плача и рыдая, поведала о своем неудавшемся визите на КПП.

Влетев после телефонного разговора в расположение, точно метеор на скорости, всегда тихий Димка, на голову ниже меня и внешне очень смахивающий на юного Есенина, прыгнул на меня, повис у меня на плечах и вцепился в погоны. Будто вырвать их хотел.

— Ты... ты... — верещал "Зубило" звонким юношеским голосом, не в силах закончить фразу. — Ты куда лезешь? Ты кто вообще такой? Думаешь, самый умный, да? Да я... да я...

Я заметил, что нижняя губа у Димки задрожала. На глаза навернулись злые слезы. А потом... а потом он неожиданно прыгнул на меня. Точно кот, у которого внезапно чердак покосился.

Я увернулся, схватил пацаненка за руку и легонько кинул на кровать. Димка был легкий, точно пушинка.

— Эй, эй, пацаны! Хорош! Хорош! А ну разошлись! — подорвался бдительный "Батя". Спрыгнул с тумбочки и живо подскочил к нам с оппонентом.

Но вмешательство начальства не потребовалось. Я сам разобрался.

— Охолонись! — спокойно посоветовал я валяющемуся на кровати однокашнику, одергивая на себе форму. Драться с ним я не собирался. — Все я правильно сделал, Димон. Нечего тебе на КПП ошиваться. И уже тише, чтобы никто не слышал, добавил: — Если, конечно, не хочешь, чтобы до самого выпуска из училища у тебя второе погоняло было "Нюня".

Димка зло поглядел на меня исподлобья. Видимо, думал, стоит ли снова на меня кидаться. Разумно решил, что не стоит. А потом, прикрывая дрожащую нижнюю губу, вылетел пулей из расположения — так же быстро, как и ввалился. Вернулся он только через полчаса, тихий и понурый. Молча шмыгнул носом, взял из тумбочки учебники, тетради и пошел на самоподготовку первым.

***

А сегодня Егор "Батя" вспомнил об этом случае. И сейчас выжидающе смотрел на меня.

Придется "колоться". А то вице-сержант Папин не отвяжется. Ответственный и серьезный. Не зря его вице-сержантом сразу поставили.

Сказать бы этому длинному: "Не твое дело!". Да не выйдет. Как сказал бы Иван Васильевич Бунша в известном фильме: "Ошибаетесь, уважаемый, это дело общественное".

Дело и впрямь общественное. И Егора — тоже. Он как никак — вице-сержант. А субординация в военном училище — жесткая. Случись какая размолвка или драка во взводе — первым делом спросят с вице-сержанта. Виноват, не уследил.

Поэтому опасения "Бати" понятны. Наверняка Егору взводный уже втер про важность сплоченного коллектива, суворовскую дружбу и все такое. Только мы в училище — без году неделя. Какой из нас "сплоченный коллектив"? Хоть и все как один — советские мальчишки, а все ж разные.

Взять хотя бы самого Егора. Из потомственной семьи военных парень. Дед его до Берлина дошел. Много наград имеет. Батя — подполковник, в части служит. Тоже в Московском СВУ учился. Да и сам Егор карьерой военного грезит. Еще школьником решил, что продолжит семейную традицию. Генералом хочет стать. Поэтому и "шуршит" по учебе вовсю. И залетов никаких себе не позволяет.

А вот братья Белкины — они же "ТТ-шки" — те другие. Полная противоположность нашему вице-сержанту. Обычные шкодливые сорванцы с шилом в заднице, из многодетной семьи. Сами пока не поняли, куда попали. Все еще не дошло до "одинаковых", что детство осталось там, за забором. Где-то далеко. В той, прошлой, беззаботной школьной жизни.

Ничего. Еще поймут.

Колян Антонов у нас - вообще из рабочей семьи. И мать, и отец, и оба деда с бабушками всю жизнь на заводе пахали. А парень влился в суворовскую братию, как родной. Будто всю жизнь тут был.

Прорвемся!

— Да не наводи ты панику, "Батя", — спокойно и миролюбиво сказал я. — Просто потрещал кое-с-кем из Зубовых родичей. Чтобы слезу не давили и служить парню не мешали. Ничего. Подуется еще немного, потом спасибо скажет.

В подробности я вдаваться не стал. Общей информации вполне достаточно.

— М-да уж... — протянул вице-сержант... — Ну ладно.

И опасливо покосился на Димку Зубова.

Парень вдруг отодвинул в сторону учебник и вырвал листок из обычной зеленой ученической тетради с заповедями пионера на обложке. А потом начал на нем что-то сосредоточенно писать. Даже язык чуть высунул от старания. Происходящее вокруг Зубова, кажется, внезапно перестало волновать.

Про сочинение, наверное, неожиданно вспомнил. Что ж, дело хорошее. А я еще успею.

Я, зевнув, снова уронил голову на вытянутую руку. Но подремать мне опять не дали. Егор будто прочел мои мысли.

— Парни! — обратился он к остальным неугомонный вице-сержант. — Все помнят, что скоро мы "Красотке" нашей скоро сдаем сочинение по литературе? Кто про кого пишет? Я — про деда. Он до Берлина дошел...

— И я про деда! — оживился Леха Пряничников.

— Я про батю! — с гордостью сказал Колян Антонов. — Там есть что рассказать. Он у меня передовик производства. На "ЗИЛе" работает. Его фотография на доске почета висит!

— Кстати, пацаны! — оживился Илюха "Бондарь". — И мне есть что рассказать. Не для сочинения, конечно. Но история та еще. Че, потравить?

— Давай, "Бондарь"! Трави! — милостиво разрешил Егор и устроился за партой поудобнее. С его огромным ростом это было сделать не то чтобы легко. — Слушаем тебя!

— Трави, "Бондарь"! — поддержали его другие ребята.

— Давай! Давай! — поторопил приятеля Миха Першин. И затянул потуже пояс. — Как раз до ужина время быстрее пойдет! Не знаю, как вы, пацаны, а я жрать хочу — не могу!

— В общем, — деловито начал Илюха, — дело было так. Батя у меня в тоже в Суворовском учился. Только в другом. Короче, был там у них один парень-суворовец. Отличник, активист комсомольский и все такое. На медаль шел. Гришкой звали. Гришка этот завсегда был в училище на хорошем счету. А еще танцевал классно — на балах все девчонки на него во-от такими глазами смотрели. А однажды даже подрались между собой — спорили, кто с Гришкой танцевать будет! Чуть глаза друг дружке не выцарапали. Их потом офицеры, говорят, еле растащили!

— Короче, пай-мальчик этот Гришка, — нетерпеливо перебили его. — И чего?

— И того! Вдруг — бац! Упал ударник мигом ниже плинтуса. Пропесочили Гришку в ротной стенгазете. Причем хорошо так пропесочили!

— А за что пропесочили-то?

— Так вы слушайте, пацаны, не перебивайте! — рисуясь, авторитетно вещал "Бондарь". — Батя говорил, что шли они как-то с ребятами в столовую. А путь как раз мимо казармы Гришкиной роты лежал. И вдруг видят: висит в коридоре ротная стенгазета. А там — знакомая морда, которую раньше всем в пример ставили. И гневный текст, хорошо так намалеванный, чтобы всяк издалека мог видеть: "Позор нарушителю дисциплины, заснувшему в наряде по роте!". И все в таком духе! Спустили мигом пацана с небес на землю!

— Ничего себе! Б-р-р-р! — поежился Миха. Даже скукожился весь, будто от страха. — Не хотел бы, чтобы меня вот так... на всеобщее порицание...

— Позор на все училище за то, что в наряде по роте заснул? — недоверчиво переспросил "Бондаря" проницательный "Батя". — Так? Что-то не верится! Спать в наряде — дело поганое, конечно, но чтобы так позорить...

Мне на ум сразу пришла сцена из культового фильма. Та, где бойкая и не в меру усердная управдом в исполнении шикарной Нонны Мордюковой вешает объявление: "Позор пьянице и дебоширу Горбункову С.С.".

Да уж, досталось на орехи незнакомому мне Гришке. Не позавидуешь.

— Так, да не совсем так! — подмигнул мой приятель. — Там собака чуть глубже зарыта. В общем, командиром роты был у них там какой-то подполковник. Малоприятный тип. Хитрый, недалекий... "Задницей" его пацаны прозвали. Он, короче, и был задницей. Даже внешне на задницу подходил. Лысый, пухлощекий, круглолицый... И человек гнилой сам по себе. Постоянно по мелочам придирался. И к суворовцам, и к офицерам, кто званием ниже, и к прапорам. Один раз даже кого-то из суворовцев заставил фотографию девушки порвать, которую тот на дверцу тумбочки изнутри приклеил.

— Ничего себе! — пискнул детдомовец Миха.

Я краем глаза заметил, что Димка "Зубило", в отличие от других, не принимал участие в беседе. Даже, казалось, не слушал "Бондаря". Сложил листок с каким-то написанным на нем текстом в свою тетрадку и, вертя в руках ручку, лениво уставился на фланирующую под потолком класса муху ничего не выражающим взглядом... Точно ему все было по барабану. Даже на меня, кажись, недобрым взглядом зыркать перестал...

— Короче, заступил в наряд пай-мальчик Гришка, — продолжал "Бондарь". — А этот подполковник — дежурным по училищу, в этот же день. Настал Гришкин черед нести ночную вахту на "тумбочке". И пришла им со вторым дневальным в голову одна идейка шаловливая. Нашли, в общем, мазу покемарить. Решили так: один втихаря харю плющит, а на ногу у него леска намотана. Ну, та, по которой мы кровати и тумбочки равняем. Ложится, короче, на ближайшую к коридору свободную койку. А леска тянется через весь коридор до "тумбочки".

— Хитро...

— Угу. Как только шаги проверяющего слышатся, тот, кто на "тумбочке" стоит, за леску дергает, и второй просыпается.

— И спалились?

— Еще как... Дневальный на "тумбочке" под утром сам храпака дал. Сморило его. Закемарил, не сходя с поста. Подполковник в расположение заходит и видит: дневальный спит, а на полу леска валяется. Тот, недолго думая, возьми да и дерни за конец. И тут Гришка в коридор со всех ног выбегает и орет: "Что, задница приперлась?"

— Я так понимаю, Гришка еще долго сам был в этом самом месте? — развеселился вице-сержант.

— Угу, — пожал плечами "Бондарь". — Оба спалились. А влетело на орехи Гришке. Не простил ему "Задница" обзывалки. А потом он замом начальника училища стал, и Гришке совсем плохо стало. Даже медаль к выпуску срезать хотели... Но, кажется, потом все-таки дали.

— Слушайте, пацаны! — оживился Тимур Белкин. Даже перестал бумажными пульками в брата плеваться. — А ведь леска — это реальная маза в наряде нам кемарить! Ну хитро же? Один леску держит, другой спит! Может, возьмем на вооружение?

— Не советую, Белкин! — осадил его всеведущий "Батя". — Способ старый. Им не то что наши отцы — деды пользовались в первых суворовских. И офицеры его давно просекли. Они сами через одного — бывшие суворовцы. Может, прокатит, а может, и нет. В четвертом взводе двоих таких изобретателей уже отчислили. Дважды попались за храпаком в наряде. А вы, "ТТ-шки", сами по краю ходите. Ладно... пора на ужин!

***

В тот вечер болтать после отбоя особо желания ни у кого не было. Мы так набегались днем на физподготовке, что почти все мигом вырубились.

Все... да не все.

— Миха! Миха! — окликнул я приятеля.

Вернувшись из умывальника, я заметил, что приятель Миха Першин не спит. Сидит, сгорбившись, на своей кровати. Подложил под спину тоненькую подушку и смотрит в окно — на полную луну. Разве что волком не воет.

С чего бы это? Вроде двоек пока не нахватал. Да и залетов не имеется больше.

— Случилось чего? — деликатно спросил я детдомовца.

Видать, и впрямь что-то случилось. Миха — не нежненький Димка Зубов. Ему в казарме жить не привыкать. Жизнь в детдоме его давно закалила. Тот еще оловянный солдатик. Если загасился, значит, есть из-за чего. Миха из-за какой-то там ерунды страдать не будет.

Я протопал к Михиной кровати и сел рядышком.

— Слушай... — негромко начал Миха. Оглянулся, проверяя, не разбудил ли других пацанов, и продолжил: — Тут скоро сочинение...

— Ешки-матрешки... — удивился я. — Ты посередь ночи из-за какого-то сочинения паришься, Миха? Которое даже не завтра сдавать?

— О ком я писать-то буду? — задал мне встречный вопрос Миха. Спросил просто и прямо, честно глядя мне в глаза.

И от его простоты и честности мне стало не по себе.

И впрямь: о ком из родственников будет писать Миха? Он же в детдоме вырос. Нет у него никакого отца-героя. Нет и деда, погибшего или раненного в Великую Отечественную, как у многих из нас. И передовиков производства в анамнезе не имеется. Может, правда, и есть таковые. Но откуда Михе про них знать? Мама просто отказалась от Михи в роддоме. Вот, собственно, и все, что он знает о ней. А про отца так и вовсе ничего не слыхивал.

Я задумался.

— Слушай, Миха... — спросил я, помолчав немного. — А с чего ты вдруг в Суворовское решил поступать?

Миха наморщил лоб.

— Ну... даже не знаю, как сказать.

— Скажи, как есть, — подбодрил я его. И для пущей убедительности добавил: — Я пойму!

Миха еще чуток помялся, а потом надел шлепанцы, открыл дверцу на тумбочке и взял с полки потрепанный томик...

— Вот...