Существо без регистрации

Глава 1. Зомбо-квота по старой форме

Обычные клиенты у Ирины Радецкой появлялись утром. Нечисть предпочитала после обеда, когда город уставал притворяться нормальным, а люди начинали объяснять лишнее плохой погодой, низким давлением и ремонтом фасадов. Такое расписание никем не утверждалось, но держалось лучше большинства муниципальных регламентов.

В девять сорок к ней пришла женщина с папкой, полиэтиленовым пакетом и видом человека, который уже трижды плакал в коридоре суда, но теперь решил говорить спокойно. Женщина делила гараж. Гараж был обычный, металлический, серый, без признаков посмертного состояния и без претензий на субъектность. После дома на Крепостной, семнадцать, это казалось почти отдыхом.

- Он говорит, гараж его, - сказала женщина, положив пакет на край стола. - Потому что покупал он.

Ирина открыла папку.

- А оформлен на кого?

- На меня.

- Тогда он говорит не юридически, а эмоционально.

Женщина моргнула. Ей, кажется, стало легче уже от того, что эмоции бывшего мужа наконец получили процессуально скромное место.

В приёмной что-то мокро шлёпнуло. Глашка, которая с утра обещала не протекать до обеда, явно переоценила силу обещаний. За дверью она произнесла старым, слегка хриплым голосом:

- Ирина Сергеевна, сударыня с гаражом чай изволит?

Клиентка встрепенулась.

- У вас уборщица?

- Помощница, - сказала Ирина. - Просто у неё сложные отношения с влажностью.

- У нас на даче тоже так, - сочувственно сказала женщина. - Фундамент тянет.

Ирина не стала уточнять, что Глашку тянуло не из фундамента, а из 1837 года, из озера, из барских обещаний и из плохо оформленной смерти. С обычными клиентами лучше было не торопиться. Они приходили за гаражом, а уходили иногда с ощущением, что им показали город без штукатурки.

Под столом хрустнуло.

Ирина медленно опустила взгляд.

Серёжка сидел там, где ему сидеть не полагалось, и ел металлическую скрепку. Ел сосредоточенно, как человек, который не перекусывает, а укрепляет внутренний порядок. На нём был растянутый серый свитер, который Лёнчик принёс после какого-то ремонта и торжественно назвал «почти новый, если дырку не считать». Дырку Серёжка уже расширил из философских соображений.

- Серёжка, - сказала Ирина тихо.

Он поднял мутноватые глаза.

- Не документ.

- Я пока не спросила.

- Но ты спросишь.

Клиентка с гаражом наклонилась.

- Это ваш сын?

- Нет, - сказала Ирина.

Серёжка подумал и добавил:

- Я спорный.

Женщина кивнула с пониманием человека, пережившего семейное право.

- У меня племянник такой же. Ему семнадцать.

Ирина закрыла глаза на одну секунду. Город очень любил подсовывать правду в смешных ботинках.

- Серёжка, выйди из-под стола и не ешь скрепки при клиентах.

- Они молчат.

- Зато я нет.

Он вылез. Двигался Серёжка уже лучше, чем прошлой осенью, когда у него иногда отставала левая нога и приходилось ждать её у двери. Месячные переливания по зомбо-квоте помогали. Кожа оставалась сероватой, но держалась. Пальцы уже не крошились от сухой бумаги, если Глашка вовремя смазывала их мазью, которую называла «покойницким кремом» и прятала от Лёнчика, потому что тот однажды решил, будто это техническая смазка.

Клиентка с гаражом ушла через сорок минут. Гараж остался юридически её, бывший муж - эмоционально громким, а пакет с яблоками - на столе. Обычные люди часто пытались расплачиваться с Ириной благодарностью в натуральной форме. Нечисть делала то же самое, только вместо яблок приносила сушёных жаб, старые ключи и обещания не портить род до третьего колена. Яблоки были предпочтительнее.

Глашка вошла в кабинет, держа швабру так, будто это был церемониальный жезл. Волосы у неё лежали на плечах тёмными мокрыми прядями, с кончиков капало на линолеум. На лице было выражение девицы, которую при жизни не поняли, а после смерти заставили работать с телефоном.

- Сударыня с гаражом весьма плаксива, - сказала она. - Но сердце имеет крепкое. Я ей сахару положила.

- Сколько?

- Сколь душа велела.

- Глашка.

- Три ложечки.

- У неё диабет мог быть.

- Всякое может быть, Ирина Сергеевна. Однако бывший муж у неё уже точно есть, а это, по моему скромному разумению, вреднее сахару.

Серёжка подошёл к яблокам, понюхал одно и отложил.

- Оно живое.

- Оно растительное, - сказала Ирина.

- Оно хрустит не так.

- Ты вообще не должен судить еду по хрусту.

- А по чему?

Ирина открыла рот и закрыла. Объяснять зомби основы питания было занятием, в котором цивилизация проигрывала на третьей минуте.

В этот момент дверь в контору открылась сама. Не резко, не драматично. Так открываются двери в учреждениях, где сквозняк давно работает вместо младшего специалиста. На пороге лежал конверт. Серый, плотный, с печатью Отдела скрытого учёта и угловатой отметкой Пункта распределения поддерживающей крови.

Глашка перекрестилась по старой памяти, потом смутилась.

- Ах, простите. С посмертия привычка осталась.

Серёжка отступил на шаг. Он плохо понимал печати, но очень хорошо чувствовал бумагу, от которой пахло очередью, холодным железом и чужим решением.

Ирина подняла конверт. На нём было написано: «Радецкой Ирине Сергеевне. По вопросу субъекта поддерживаемого существования Сергей, фамилия не установлена».

- Это я? - спросил Серёжка.

- Пока просто письмо, - сказала Ирина.

- Письма обычно не просто.

В этом он был прав. Письма, которые приходили сами, редко несли скидки, поздравления и хорошую погоду.

Ирина вскрыла конверт ножом для бумаги. Серёжка смотрел так внимательно, будто внутри мог оказаться мозг. Глашка перестала капать. Это у неё получалось только в минуты настоящего страха.

Текст был коротким. Чем короче писал скрытый город, тем больше неприятностей оставлял между строк.

«Уведомляем, что предоставление ежемесячной зомбо-квоты субъекту поддерживаемого существования Сергей, фамилия не установлена, временно приостановлено в связи с отсутствием первичной регистрации формы состояния, подтверждения происхождения и ответственного владельца либо представителя. Для возобновления обеспечения необходимо представить форму 4-З, акт первичного посмертного возникновения, документ о принадлежности к признанной группе существования и сведения о лице, несущем ответственность за сохранность объекта».

Ирина дочитала до слова «объекта» и положила бумагу на стол.

В кабинете стало тихо. Даже принтер, который обычно трещал от скуки, притворился мебелью.

- Объекта? - спросил Серёжка.

Глашка сделала шаг к нему, оставив на полу три аккуратных следа.

- Серженька, не извольте печалиться прежде времени. Бумаги всегда были скверного воспитания.

Серёжка не смотрел на неё. Он смотрел на Ирину.

- Я объект?

Ирина взяла ручку. Обычную, чёрную, с трещиной на корпусе. Ручку она купила в киоске у вокзала, потому что предыдущую утащила горгулья в качестве компенсации за фасадное унижение. Новая писала чуть сухо, зато честно.

- Нет, - сказала Ирина. - Ты Сергей, фамилия пока не установлена. А объект у нас будет тот, кто это написал, если не приложил основания.

Серёжка подумал.

- Объект можно есть?

- Нельзя.

- Даже если плохой?

- Особенно если плохой. Плохих надо читать.

Глашка вздохнула.

- Вот оттого, Ирина Сергеевна, вы и страшнее всякой ведьмы. Ведьма, она что - зашипела, плюнула, траву в котел бросила. А вы читаете.

Ирина уже писала на чистом листе: «Возражение на уведомление о приостановлении предоставления зомбо-квоты». Буквы ложились ровно. Бумага не темнела. Никакой магии пока не требовалось.

Серёжка осторожно потянулся к конверту.

- Не ешь.

- Я только край.

- Серёжка.

- Он меня объектом назвал.

- Тем более. Невежливые письма надо подшивать, а не употреблять.

Из приёмной послышался скрежет. Мышь, бывшая мышь, нынешняя кошка и вечный спорный объект, скребла нижнюю полку шкафа. После истории с домом Ирина уже знала: если Мышь скребёт мебель, за мебелью или внутри неё лежит что-то, что предпочло бы не участвовать в деле.

- Только этого нам не хватало, - сказала Ирина.

Мышь высунула серую морду из-под шкафа и посмотрела на неё мышиными глазами. Вину, как всегда, не признала.

Серёжка тихо спросил:

- А если я без квоты, я быстро стану плохой?

Ирина перестала писать.

Это был именно тот вопрос, ради которого город и любил присылать уведомления утром. Вопрос, который невозможно закрыть формой, если в доме рядом с тобой сидит серый мальчишка, ест скрепки и думает, что человечность можно потерять из-за чужой печати.

- Нет, - сказала она. - Ты не станешь плохой из-за того, что кто-то плохо ведёт учёт.

- А если мозг захочется?

Глашка охнула.

Серёжка поспешно добавил:

- Я не буду. Я только спрашиваю.

Ирина положила ручку поверх уведомления.

- Если захочется, скажешь мне.

- А ты дашь?

- Я дам тебе жалобу.

Серёжка подумал. Потом кивнул, будто жалоба была пищей сомнительной, но возможной.

За окном каркнула чайка. Ирина посмотрела в стекло и увидела на карнизе маленькую горгулью с мокрым клювом. Та держала в лапах бумажку. Судя по виду, жалоба на фасадное достоинство никуда не делась и решила просто подождать, пока в конторе закончится чужая беда.

- По записи, - сказала Ирина в окно.

Горгулья оскорбилась.

- Все по записи, - повторила Ирина.

Потом села, дописала первую строку возражения и поставила дату.

День перестал быть обычным так рано, что это можно было считать нарушением рабочего распорядка.

Глава 2. Булавка на месте

Лёнчик пришёл домой поздно и с выражением человека, который весь день занимался чужими трубами, а под вечер понял, что свои тоже не идеальны. В одной руке он держал пакет с хлебом, в другой - пластиковое ведро. Из ведра пахло рыбой, болотом и оплатой натурой.

- Не спрашивай, - сказал он с порога.

Ирина сидела за кухонным столом, читала уведомление о зомбо-квоте и делала пометки на полях. На плите стояла кастрюля. Суп внутри вел себя осторожно: после прошлого раза, когда он попытался вариться по собственной инициативе и получил от Ирины замечание, кулинарная самостоятельность в доме Радецких пошла на спад.

Глашка маячила у раковины, выжимая тряпку. Её волосы мокро блестели, на полу вокруг швабры стояла лужица. Серёжка сидел на табурете и держал в руках старую гайку. Не ел. Просто держал, как человек, которому дали игрушку, но предупредили о возможной ответственности.

Мышь лежала на подоконнике и делала вид, что ведро её не интересует. Рыба вела себя увереннее.

- Лёнь, - сказала Ирина, не поднимая глаз. - Булавка на месте?

- Та я это, блин, только вошёл.

- Покажи.

- Ира.

- Покажи.

Лёнчик поставил пакет на стол, расстегнул куртку и продемонстрировал булавку на внутренней стороне воротника. Булавка была старая, простая, с тёмной головкой. Если смотреть обычными глазами, ничего особенного. Если смотреть так, как смотрела Ирина, от неё шёл тонкий, упрямый свет, похожий на проволоку в стене: не красивый, зато рабочий.

- На месте, - сказал Лёнчик. - Сосалки сегодня не лезли. Один у рынка в шарфике терся, но местный. Поздоровался.

- Как?

- Нормально. Я ему: «Чё, опять шеи высматриваешь?» Он мне: «Леонид Андреевич, у меня культурная программа». Я ему: «Культурно не кусайся». Разошлись.

Глашка всплеснула руками.

- Ах, Леонид Андреич, не ровен час, доведёте вы себя речами до беды.

- Гладиолус, ёпт, я себя речами на заводе двадцать лет доводил. Сосалкам до нашего мастера участка далеко.

- Не именуйте меня цветочно, - обиженно сказала Глашка.

- Так ты ж мокрая. Гладиолус тоже в воде стоит.

- Гладиолус в вазе стоит, сударь.

- Ну ты у нас тоже не на суше.

Ирина отложила ручку.

- Лёня, не ругай Глашку, пока она держит тряпку.

- А чего она? Я ласково.

- Ваше ласково, Леонид Андреич, подобно ведру без ручки: вроде вещь полезная, а носить больно.

Серёжка тихо засмеялся. Смех у него получался не сразу, как будто тело каждый раз вспоминало, что такая функция вообще предусмотрена. Лёнчик посмотрел на него и нахмурился.

- Чё ты серый такой, проглот?

- Я всегда серый.

- Не, сегодня серее. Ира?

Ирина протянула ему уведомление. Лёнчик умел читать документы плохо, зато сразу видел, где бумага пахнет бедой. С юридическими словами у него были отношения как с новой сантехникой: пока не течёт - не трогай, потекло - зови Ирину.

Он прочитал медленно, шевеля губами на слове «приостановлено», остановился на «объекта» и поднял глаза.

- Это они его объектом?

- Да.

- Серёжка объект? - Лёнчик повернулся к Серёжке. - Ты объект, что ли?

Серёжка пожал плечами.

- Не знаю.

- Ну ёбта, - сказал Лёнчик. - Объекты так гайку не держат.

Серёжка посмотрел на гайку с новым уважением.

- А как держат?

- Никак. Они лежат.

- Я могу лежать.

- Все могут лежать. Это не профессия.

Ирина почти улыбнулась. Почти - потому что вторая бумага из конверта, лежавшая под уведомлением, улыбаться не давала. Она дочитала её три раза, прежде чем Лёнчик вошёл. Дважды - как юрист. Третий - как человек, который пытается решить, сколько правды можно сразу положить на кухонный стол.

- Есть ещё одно, - сказала она.

Глашка застыла у раковины. Серёжка перестал вертеть гайку.

Ирина достала второй лист.

«Предварительное уведомление о проверке статуса субъекта поддерживаемого существования. В случае непредоставления документов первичной регистрации и отсутствия лица, несущего ответственность за сохранность, субъект Сергей, фамилия не установлена, может быть признан бесхозным посмертным объектом с последующим направлением на комиссионное определение формы дальнейшего содержания».

Лёнчик дочитал быстрее, чем первый раз. Видимо, слово «бесхозный» ему было ближе.

- Это типа забрать хотят?

- Пока проверка.

- Ира.

- Да. Хотят.

Серёжка положил гайку на стол. Очень аккуратно. Так аккуратно он обычно клал только вещи, которые боялся испортить.

- Куда?

Ирина посмотрела на него.

- Никуда. Пока я читаю.

- А если прочитаешь плохо?

Лёнчик стукнул ладонью по столу. Не сильно, но ведро с рыбой дрогнуло, и Мышь мгновенно перестала притворяться равнодушной.

- Она плохо не читает, - сказал он.

Глашка кивнула так торжественно, будто присутствовала при принесении присяги.

- Ирина Сергеевна, ежели уж возьмёт бумагу в руки, то бумага потом сама просит прощения.

- Бумага ни о чем не просит, - сказала Ирина. - Поэтому мы просим за неё.

Она встала, поставила чайник. Чайник был обычный, электрический, белый, с трещиной возле крышки. После того как Ирина однажды в раздражении заставила его кипеть без воды, он относился к ней уважительно и включался с первого раза.

Лёнчик снял куртку, повесил на спинку стула и сел рядом с Серёжкой. Запах от него был рабочий: железо, сырость, рыба, чужие подвалы и немного машинного масла.

- Слышь, Сержик, - сказал он. - Если тебя кто бесхозным назовёт, ты мне говори.

- Зачем?

- Я ему кран перекрою.

- У него может не быть крана.

- У всех есть что перекрыть.

Серёжка подумал.

- У меня?

Лёнчик открыл рот, закрыл, посмотрел на Ирину.

- Вот тут уже твоя часть.

Ирина налила чай. Глашке поставила пустую чашку, потому что пить ей было бессмысленно, но сидеть без чашки она считала неприличным. Серёжке положила сухарь. Он его не ел. Смотрел на бумагу.

- Я когда пришёл, у меня были документы? - спросил он.

- Нет.

- А имя?

- Было. Ты сказал, что ты Серёжка.

- Я мог придумать.

- Все имена когда-то кто-то придумал.

- А фамилия?

Ирина молчала дольше, чем хотелось.

- Фамилию будем искать.

- А если нет?

Глашка вдруг подошла к нему, наклонилась и поправила край его свитера. Движение получилось старомодное, почти материнское, хотя Глашка была мертва почти двести лет и при жизни, судя по собственным рассказам, матерью стать не успела.

- Фамилии, Серженька, люди часто носят чужие. А вот имя, коли кто в доме зовёт, уже дело крепкое.

Лёнчик хмыкнул.

- Гладильня дело говорит.

- Не извольте.

- Ладно, карпёнок.

Глашка оскорбилась меньше обычного. Страх делал её мягче, а воду вокруг - холоднее. На стекле кухни выступил туман.

Ирина посмотрела на уведомление снова. «Ответственный владелец либо представитель». Владелец. У скрытого города была дурная привычка называть заботу владением, если так удобнее для архива.

- Завтра идём в Пункт зомбо-квот, - сказала она. - Потом в Комиссию по посмертным состояниям. Будем поднимать дело.

- Моё? - спросил Серёжка.

- Твоё.

- А если там пусто?

- Тогда это тоже доказательство.

Лёнчик взял из ведра рыбу, посмотрел на неё и положил обратно.

- Я завтра после обеда свободен. У болотника только труба. Но он терпит, он в воде живёт.

- Не надо, - сказала Ирина.

- Надо. Я с вами пойду.

- В Пункт зомбо-квот?

- А чё? Я самозанятый. У меня график как у нормального человека, только хуже.

- Там очередь.

- Я на заводе за зарплатой стоял. Меня зомби не испугают.

Серёжка поднял руку.

- Я зомби.

- Ты свой. Своих очередь не портит, своих очередь воспитывает.

Мышь спрыгнула с подоконника, подошла к ведру и вытащила маленькую рыбью голову с такой деловитостью, будто это был судебный трофей. Лёнчик хотел возмутиться, но Ирина посмотрела на него так, что он махнул рукой.

- Ладно. Пусть ест. Всё равно бывшая мышь. Может, у неё компенсация.

Мышь унесла голову под табурет.

- Она вину не признала, - сказал Серёжка.

- Конечно, - ответила Ирина. - У нас тут вообще с признанием вины тяжело.

Она собрала бумаги в папку, подписала сверху: «Сергей. Статус. Срочно». Рука остановилась на пустом месте после имени. Фамилии не было. Отчества тоже. Только Сергей, который ел скрепки, боялся стать плохим без квоты и слушал, как Лёнчик объясняет ему, что объекты не держат гайки.

Ночью Ирина проснулась от тихого скребка.

Сначала решила, что Мышь снова нашла способ сообщить о себе стене. Потом поняла: звук шёл не из-под шкафа, а от стола. Серёжка сидел на кухне в темноте и ногтем скрёб край уведомления.

- Не ешь, - сказала она.

Он вздрогнул.

- Я не ем.

- Тогда что?

- Слушаю.

Ирина включила свет. Серёжка прикрыл глаза. Бумага лежала перед ним, неподвижная и белая.

- И что она говорит?

Он задумался. Долго. Простые слова у него всегда проходили через какую-то внутреннюю сырость, прежде чем выходили наружу.

- Там не я первый.

Ирина села напротив.

- Что значит не ты первый?

Серёжка положил ладонь на уведомление.

- Там много. Без фамилий.

За стеной старый дом Радецких щёлкнул трубой. Не магически. Просто отопление. Но Ирина уже не верила в просто, когда бумага приходила сама, а зомбёнок ночью слушал чужие имена в белом листе.

- Спать, - сказала она мягко.

- А завтра?

- Завтра пойдём искать, сколько вас там.

Серёжка кивнул и встал.

На пороге он обернулся.

- Ирина Сергеевна.

- Что?

- Если я не первый, значит, я не один?

Она не сразу ответила.

- Значит, надо читать дальше.

Серёжка ушёл в коридор. Ирина осталась за столом, где лежало уведомление, пахнущее очередью, кровью и аккуратно оформленной жестокостью.

Утром Лёнчик нашёл её там же.

- Ты спала?

- Нет.

- Плохо.

- Зато прочитала.

- Хорошо?

Ирина подняла глаза.

- Плохо для них.

Глава 3. Пункт выдачи крови

Пункт зомбо-квот находился в здании бывшей детской поликлиники. Обычные люди видели на фасаде вывеску «Центр профилактического учёта населения» и старались не заходить, потому что профилактический учёт в Выгороде звучал как наказание без суда. Видящие знали, что в подвале выдавали поддерживающую кровь, на втором этаже принимали заявления по посмертному содержанию, а на третьем сидел специалист, который умел отказать даже упырю с открытой раной, если тот пришёл не в свой день.

Лёнчик остановился перед дверью, поправил булавку и посмотрел на очередь.

- Та я это, блин... У вас тут как в ЖЭКе, только лица честнее.

Очередь была длинная. В ней стояли зомби разной степени сохранности, два упыря, женщина в вязаной шапке, которую Ирина сначала приняла за обычную пенсионерку, пока та не вынула из сумки банку с собственным сердцем, и подросток с зелёными губами. Подросток держал талон и смотрел на всех с видом человека, который умер недавно и ещё не понял, что очередь после смерти не заканчивается.

Глашка к таким местам относилась настороженно. Посмертные учреждения напоминали ей то, чего она сама избежала по недосмотру. В 1837 году никаких комиссий по посмертным состояниям в Выгороде ещё не было, по крайней мере официально. Мёртвых тогда делили проще: кладбище, вода, слухи, семейный позор. Глашку отнесли к воде, и вода с тех пор считала её своей.

Серёжка стоял рядом с Ириной и не ел. Это было заметно. Когда Серёжка не ел, он выглядел не воспитанным, а настороженным. Тело у него будто прислушивалось к самому себе и каждый раз находило новости.

- Пахнет, - сказал он.

- Кровью? - спросила Ирина.

- Бумагой.

Лёнчик фыркнул.

- Вот это тебя Ира воспитала. Нормальный зомби сказал бы кровь.

- Я не нормальный?

- Ты наш.

Серёжка принял это как ответ, хотя юридически ответ был плохой. Ирина отметила про себя: потом. Всё потом. Сначала окно.

Окна в пункте были старые, с матовым стеклом и круглыми отверстиями для документов. За первым сидела женщина неопределённого возраста с короткой стрижкой и лицом, на котором жизнь давно оставила резолюцию «не согласовано». На табличке значилось: «Специалист приёма форм 3-З, 4-З, 4-З/повторная, 6-ПС. Обед с 13:00 до 14:00. Посмертные претензии без талона не принимаются».

Ирина взяла талон. Номер был сорок семь. На табло горело двенадцать.

Лёнчик сел на подоконник.

- Ну всё. Я домой завтра.

- Ты сам хотел.

- Я сам много чего хочу. Рыбу, например. Но это ж не значит, что мне её дают.

Глашка стояла у стены, поджав руки к груди, и тихо шептала Серёжке:

- Серженька, коли спросят, не извольте говорить, что вы документы ели. Казённые люди сего не понимают.

- А скрепки?

- Скрепки тоже умолчите.

- А мозг?

Глашка побелела до прозрачности.

- Про мозг, голубчик, и думать не извольте вслух.

Очередь двигалась медленно. Упырь у окна спорил, что ему выдали кровь не той группы, потому что он заказывал «с характером». Специалист отвечала, что характер в квоту не входит. Пенсионерка с банкой сердца вязала носок и периодически вздыхала так, что баночка запотевала изнутри.

Обычная женщина с мальчиком вошла в коридор, огляделась и спросила у Ирины:

- Здесь опека?

Ирина посмотрела на неё внимательно. Женщина была живая, усталая, с лицом, на котором бессонные ночи уже перестали считаться событием. Мальчику лет десять. Он держал её за рукав, но не как ребёнок держит мать, а как человек держит единственную верёвку над водой.

- Опека этажом выше, - сказала Ирина. - Но я бы туда сначала не ходила.

Женщина насторожилась.

- Почему?

- Потому что у вас в папке отказ.

- Вы видите?

- Я юрист.

Это объяснение работало и с обычными людьми, и с нечистью. Первые слышали профессию, вторые - предупреждение.

Женщина оказалась Ольгой Синицыной. Она растила племянника четыре года после смерти сестры. Официальный отец исчез, бабушка умерла, ребёнок жил у неё, ходил в школу, болел, ел суп, боялся темноты и называл её тётей Олей. Органы опеки требовали дополнительное подтверждение родства, доходов, условий проживания, согласие отсутствующего отца и ещё что-то, что Ольга уже не могла произнести без слёз.

- Я ему кто? - спросила она тихо. - По документам никто.

Ирина почувствовала, как Серёжка рядом с ней перестал дышать. Он и так дышал редко, больше по привычке, но сейчас даже эта привычка замерла.

- Приходите ко мне завтра, - сказала Ирина. - Адрес дам.

- Вы занимаетесь такими делами?

- Я занимаюсь теми, кого не записали вовремя.

Ольга не поняла полностью. Но услышала достаточно.

Табло щёлкнуло. Сорок семь.

Окно встретило Ирину без интереса.

- Форма?

- Возражение на приостановление зомбо-квоты. Ходатайство о временном обеспечении. Запрос о предоставлении материалов первичной регистрации.

Специалист медленно подняла глаза.

- У вас талон на выдачу.

- У меня субъект без квоты.

- Без формы 4-З выдача невозможна.

- Форма 4-З не может быть представлена, потому что орган, обязанный её вести, сообщает об отсутствии первичной регистрации. Отсутствие записи, возникшее не по вине субъекта, не может быть основанием для прекращения поддерживающего обеспечения.

Специалист посмотрела на Серёжку.

- Он с вами?

- Да.

- Ответственный владелец?

Лёнчик снял кепку. Медленно.

- Слышь, начальница, - сказал он. - Ты щас слово повтори, а я посмотрю, где у вас тут кран главный.

Ирина подняла руку.

- Лёня.

- Чё Лёня? Она его владельцем.

- Я услышала.

- А я тоже.

Булавка на его воротнике чуть нагрелась. В очереди кто-то присвистнул. Упырь, получивший кровь без характера, заинтересованно подался вперёд.

Специалист снова посмотрела на Ирину. На этот раз внимательнее.

- Представитель?

- Да.

- Документ, подтверждающий полномочия?

Ирина положила на стойку копию уведомления, собственное возражение и решение по дому на Крепостной, семнадцать, где её признали представителем по делам субъектов спорного существования.

Специалист прочитала. Медленно. Потом ещё раз.

- Это по дому.

- Дом тоже не сразу признали субъектом.

- Не сравнивайте недвижимость с зомби.

Серёжка поднял руку.

- Я не недвижимость.

Лёнчик хмыкнул.

- Уже плюс.

Глашка шепнула:

- Молчите, Серженька. В учреждениях достоинство лучше подавать письменно.

Ирина достала ручку.

- Составляю заявление о выдаче временной квоты до разрешения вопроса о статусе. Отказ прошу оформить письменно с указанием должности, фамилии, основания и нормы, по которой живое поддерживаемое состояние прекращается из-за отсутствия бумажной формы, которую вы сами не можете найти.

Специалист не любила длинных предложений. Видно было по лицу: у неё начиналась профессиональная аллергия на людей, которые приходят не просить, а фиксировать.

- У нас порядок.

- Я за порядком и пришла.

- Поддерживаемая кровь выдаётся при наличии статуса.

- Поддерживаемая кровь поддерживает состояние до установления статуса. Иначе вы сначала лишаете субъекта возможности дождаться решения, а потом говорите, что он не дождался.

В очереди стало тихо. Даже подросток с зелёными губами перестал жевать рукав.

Специалист нажала кнопку связи. За стеклом что-то зажужжало. Из соседней двери вышел мужчина в сером халате и с папкой. На бейдже было написано: «Фролов А. Д., старший специалист по спорным посмертным формам».

- Что у нас?

- Радецкая, - сказала специалист.

Фролов посмотрел на Ирину так, будто фамилия уже успела испортить ему утро.

- Та самая?

- Смотря кто спрашивает.

- Дом на Крепостной?

- Тоже спрашивал. Теперь живёт.

Лёнчик тихо сказал Серёжке:

- Видал? Мать твоя бумажная уже известная.

Серёжка моргнул.

- Она не мать.

- Ну юридически нет. А практически не спорь, я старше.

Ирина сделала вид, что не слышит. Некоторые вещи лучше не фиксировать до тех пор, пока они не станут необходимыми.

Фролов забрал документы, ушёл и вернулся через пятнадцать минут. За это время Глашка успела намочить пол возле батареи, Лёнчик поругаться с упырём о качестве городских труб, а Серёжка спросить у мальчика Ольги Синицыной, есть ли у того фамилия. Мальчик сказал, что есть. Серёжка ответил: «Хорошо». На этом разговор закончился, но оба почему-то остались довольны.

- Временное обеспечение на семь дней, - сказал Фролов. - Без признания статуса. Кровь получите сегодня. За это время представляете форму 4-З или обращение в Комиссию по посмертным состояниям.

- Обращение подам сегодня.

- Радецкая, вы понимаете, что если первичной регистрации нет, комиссия может признать его бесхозным объектом?

- Комиссия может признать что угодно. Я могу обжаловать.

- Вы всё обжалуете?

Ирина посмотрела на Серёжку. Он держал талон, как билет в дом, куда его могли не пустить.

- Нет, - сказала она. - Только когда формулировка хуже поступка.

Кровь выдали в непрозрачном пакете с маркировкой «ПС. Временное». Серёжка принял его осторожно, обеими руками. Не ел, конечно. Это было не так. Поддерживающую кровь вводили через процедуру, которую Глашка называла «новомодное переливательное безобразие», а Лёнчик - «техобслуживание проглота».

На выходе Ольга Синицына догнала Ирину.

- Вы правда возьмёте наше дело?

- Завтра в десять.

- У меня денег мало.

- Сначала посмотрим документы.

Ольга кивнула. Мальчик рядом смотрел на Серёжку.

- Ты болеешь?

Серёжка подумал.

- Гнию.

Мальчик кивнул так, будто это было не хуже насморка.

- У меня астма.

- Это больно?

- Иногда.

- У меня тоже.

Лёнчик кашлянул.

- Всё, философы, пошли. А то я щас тут сам начну гнить от воздуха.

На улице было сыро, и город пах мокрым камнем. Обычные люди шли мимо поликлиники, не глядя на вывеску. Для них это было просто старое учреждение с очередью и плохим ремонтом. Для Ирины - место, где Серёжку только что почти признали ничьим, потому что в нужном окне не нашлось нужной формы.

Глашка шла рядом, стараясь не наступать в лужи. Это выглядело странно для утопленницы, но она всегда говорила, что вода воде рознь.

- Ирина Сергеевна, - сказала она тихо. - Ежели мальчика нашего станут списывать, вы ведь... не дадите?

- Не дам.

- А коли по закону?

Ирина остановилась.

- Тогда найдём другой закон.

Глашка посмотрела на неё с таким выражением, будто услышала клятву. Вода в её волосах на секунду стала прозрачнее.

Серёжка шёл впереди с пакетом временной крови и талоном. Лёнчик держал его за капюшон, чтобы тот не шагнул под машину. Со стороны это выглядело как обычная семья с трудным ребёнком после врача.

Город умел прятать правду в самых бытовых формах.

У конторы на двери их ждал новый лист.

Не конверт. Не печать. Просто лист, приколотый канцелярской кнопкой.

«Уведомление о назначении проверки. Комиссия по посмертным состояниям сообщает о выездном осмотре субъекта Сергей, фамилия не установлена, по месту фактического пребывания. Осмотр состоится завтра в 12:00. Цель: установление признаков личности либо объекта».

Лёнчик прочитал и почесал затылок.

- Та я это... признаки личности у нас завтра по записи или как?

Серёжка посмотрел на Ирину.

- А какие у меня признаки?

Ирина сняла лист с двери.

- Начнём с того, что ты спрашиваешь.

- Это хороший признак?

- Лучший, чем у комиссии.

Мышь, сидевшая внутри на подоконнике, ударила хвостом по стеклу. В глубине конторы что-то хрустнуло. Судя по звуку, принтер начал печатать без команды.

Ирина открыла дверь.

Из принтера медленно выходил лист. На нём было одно слово, напечатанное крупно и криво:

«НЕУЧТЁННЫЕ».

Глава 4. Осмотр субъекта

Комиссия пришла ровно в двенадцать. Это уже было подозрительно. В Выгороде вовремя приходили только беды, опытные сантехники и те, кто заранее знал, что хозяин не успеет спрятать лишнее.

Ирина успела убрать со стола дело Ольги Синицыной, подшить возражение по зомбо-квоте, отобрать у Серёжки кусок картона, который он называл «невкусным, но перспективным», и трижды напомнить Глашке, что сегодня она секретарь, а не атмосферное явление. Глашка обиделась, но принесла сухую тряпку. Тряпка через минуту стала влажной, однако сам жест был засчитан.

Лёнчик пришёл за полчаса до комиссии, хотя у него был вызов к домовику на перекошенную дверь.

- Домовик подождёт, - сказал он. - Он с дверью живёт семьдесят лет, ещё час не помрёт.

- Ты не обязан быть здесь.

- Ира, я это... блин. Когда к нам домой приходят смотреть, человек Сержик или нет, я как бы рядом постою. На всякий.

- На какой?

- На русский.

Он поставил у стены ящик с инструментами. По опыту Ирина знала: если Лёнчик приносил ящик, он чувствовал угрозу. Просто угрозы он делил на те, которые бьют по голове, и те, у которых надо сначала открутить крышку.

Комиссия состояла из трёх человек.

Первая - сухая женщина в сером костюме, представившаяся **Маргаритой Павловной Щербаковой**, специалистом Комиссии по посмертным состояниям. На вид ей было около пятидесяти, но Ирина не поручилась бы: у людей, долго работавших с мёртвыми формами, возраст часто становился служебной информацией.

Второй - молодой мужчина с планшетом и лицом стажёра, который ещё верит в инструкции. Он всё время оглядывался на Глашку, но делал вид, что видит просто помощницу. Видел он, конечно, больше. Ирина заметила это по тому, как он старался не смотреть на мокрые следы.

Третий был не человек. Вернее, юридически, возможно, человек, но так глубоко доработанный службой, что от личности осталась только привычка носить папку. Высокий, бледный, в чёрном пальто. Представился: **Евгений Ракитин, Северная служба утилизационного сопровождения**.

Лёнчик тихо сказал:

- Утилизационного, ёпт.

Ирина поставила подпись в журнале посещений.

- Господин Ракитин участвует в осмотре на каком основании?

Щербакова ответила раньше, чем он успел улыбнуться.

- Как привлечённый специалист по объектам без установленного статуса.

- То есть вы ещё не установили, что перед вами объект, но уже привлекли специалиста по объектам.

Стажёр поднял глаза от планшета.

Ракитин улыбнулся.

- Мы не предрешаем выводы, Ирина Сергеевна. Мы обеспечиваем готовность процедуры.

- К чему?

- К любому исходу.

- Удобная формулировка для людей, которые пришли с мешком.

Лёнчик посмотрел на Ракитина внимательнее.

- Мешок есть?

Ракитин не ответил. Это был неправильный ответ.

Серёжка сидел на стуле у шкафа. Ирина выбрала место так, чтобы за его спиной была стена, а не дверь. На нём был тот самый серый свитер, свежие бинты на запястьях и выражение человека, которому сказали вести себя естественно, а потом начали записывать, как он моргает.

Мышь лежала на верхней полке шкафа. Бывшая мышь всегда выбирала высоту, когда в помещении появлялись люди со служебными удостоверениями. Видимо, память щелей учила: сверху лучше видно, кто пришёл с ловушкой.

Глашка стояла у чайника, сложив руки. Дореволюционная осанка у неё получалась лучше, чем административная нейтральность.

- Начнём, - сказала Щербакова. - Субъект Сергей, фамилия не установлена, дата возникновения неизвестна, форма состояния не подтверждена. Возраст визуальный?

- Он здесь, - сказала Ирина. - Можно спросить у него.

Щербакова посмотрела на неё поверх очков.

- Визуальный возраст не спрашивают.

- Тогда не спрашивайте при нём.

Стажёр занёс что-то в планшет. Ракитин рассматривал Серёжку без злости. Это было хуже. Злость хотя бы выдавала участие. Ракитин смотрел как на вещь с возможной остаточной стоимостью.

- Сергей, - сказала Щербакова, - вы понимаете обращённую речь?

Серёжка кивнул.

- Голосом, пожалуйста.

- Понимаю.

- Осознаёте своё состояние?

Он подумал.

- Сижу.

Лёнчик кашлянул. Ирина не повернулась, но почувствовала, как он давит смех. Щербакова смеха не заметила или не признала.

- Я имею в виду форму существования.

- Я Серёжка.

- Это имя, не форма.

- А у вас форма?

Стажёр снова поднял глаза. Глашка тихо сказала:

- Батюшки.

Щербакова поджала губы.

- Фиксируем ограниченное понимание терминологии.

Ирина взяла ручку.

- Фиксируем несоразмерность терминологии возрасту и состоянию опрашиваемого.

- Радецкая, не мешайте осмотру.

- Я участвую как представитель.

- Ваш статус в отношении субъекта не подтверждён.

- Ваш статус в отношении его личности тоже.

Ракитин чуть наклонил голову.

- Личности?

- Да, - сказала Ирина. - Мы ведь проверяем признаки личности либо объекта. Начнём с личности. Объекты, как правило, не задают встречных вопросов о форме существования специалиста.

Лёнчик тихо сказал:

- Шах и мат, утилизация.

- Леонид, - сказала Ирина, не оборачиваясь.

- Молчу.

Щербакова продолжила. Она задавала вопросы о памяти, голоде, происхождении, способности различать людей, реакции на кровь, реакции на документы. Серёжка отвечал честно, коротко, иногда неправильно для протокола и очень правильно для себя.

- Что вы едите?

- Всё.

- Уточните.

- Скрепки. Бумагу. Ластик. Сухари. Иногда пуговицы.

- Мозг?

Глашка издала звук, похожий на всплеск.

Серёжка посмотрел на Ирину. Ирина кивнула: правду.

- Хочу иногда.

Ракитин впервые оживился.

- Фиксируем выраженную мозговую тягу.

- Не фиксируем, - сказала Ирина. - Фиксируем наличие навязчивого пищевого интереса, контролируемого субъектом при поддержке семьи.

- Семьи? - Щербакова подняла брови.

Ирина почувствовала, как в комнате что-то сдвинулось. Не магия. Слово. Оно вышло раньше, чем она успела его согласовать с осторожностью.

Лёнчик перестал дышать почти так же, как Серёжка.

- Домашнего круга, - сказала Ирина.

Поздно. Стажёр уже записал.

Серёжка смотрел на неё. Не просил исправить. Не просил оставить. Просто смотрел, как смотрят на дверь, которая вдруг оказалась не нарисованной.

Щербакова заметила взгляд и сделала пометку.

- Эмоциональная привязка к представителю.

- Взаимная, - сказал Лёнчик.

Ирина закрыла глаза на одну секунду.

- Леонид.

- Чё Леонид? Они пишут, пусть пишут нормально.

Ракитин подошёл к Серёжке ближе.

- Сергей, вы знаете, что такое человек?

Серёжка задумался дольше обычного. За окном стукнула по стеклу горгулья, но Ирина не повернулась. Сейчас город мог подождать.

- Человек - это когда тебя зовут, - сказал Серёжка.

В комнате стало очень тихо.

Щербакова подняла ручку, но не сразу написала. Стажёр смотрел на экран и не двигался. Даже Ракитин на мгновение потерял служебное выражение.

Глашка отвернулась к окну. По её волосам текла вода. На полу под ней расплывалась лужица, но Ирина впервые не сказала про швабру.

- Недостаточно, - произнёс Ракитин наконец.

Лёнчик сделал шаг.

- Для тебя, может, и недостаточно.

- Для правового статуса, - уточнил Ракитин.

- А ты сам-то по какому статусу? - Лёнчик прищурился. - Чё от тебя мертвечинкой тянет, хотя ходишь бодро?

Ракитин улыбнулся.

- Я специалист.

- Ага. Я тоже. Только я трубы чиню, а ты людей в мешки складываешь.

- Никто никого не складывает, - сказала Щербакова резко.

- Тогда зачем он пришёл? - спросила Ирина.

Ответа не было. В хорошем протоколе молчание тоже должно иметь место.

Осмотр длился почти два часа. Серёжку просили написать имя. Он написал «Серёжка» через «ё», аккуратно, неровно, с сильным нажимом. Попросили нарисовать дом. Он нарисовал контору: кривую дверь, окно, Глашку у стола, Лёнчика с ящиком и Ирину с ручкой больше всех. Себя нарисовал под столом. Мышь нарисовал на шкафу. Под рисунком подписал: «тут».

Щербакова долго смотрела на лист.

- Почему вы под столом?

- Там удобно.

- Вы прячетесь?

- Иногда.

- От кого?

Серёжка посмотрел на Ракитина.

- От тех, кто смотрит как на стул.

Лёнчик громко выдохнул.

- Я щас, Ира, правда не выдержу.

- Выдержишь.

- Я стараюсь.

Глашка подошла к Серёжке и тихо положила ему на колени сухую салфетку. Это был её способ не расплакаться. Когда утопленница плакала, соседи снизу получали повод вызвать аварийку.

В конце Щербакова собрала документы.

- Предварительное заключение будет направлено в течение трёх рабочих дней. До рассмотрения Комиссией субъект остаётся по месту фактического пребывания. Временная квота сохраняется на срок семь дней.

- А потом? - спросил Серёжка.

Щербакова посмотрела на него. Впервые не как специалист.

- Потом будет решение.

- Решение - это когда кто-то за тебя думает?

Ирина ответила раньше комиссии:

- Нет. Решение - это когда кто-то обязан объяснить, почему он так подумал.

Ракитин направился к двери. У порога он остановился.

- Радецкая, вы понимаете, что эмоциональная привязка не создаёт статуса?

- Понимаю.

- Тогда на что вы рассчитываете?

Ирина взяла со стола рисунок Серёжки и положила его в папку.

- На то, что статус не может отменить факт.

- Факт чего?

Она посмотрела на него спокойно.

- Он уже живёт.

Ракитин ушёл первым. За ним стажёр, который оглянулся на Серёжку и, кажется, хотел что-то сказать, но не решился. Щербакова задержалась на секунду.

- Подайте заявление о временном ответственном представительстве, - сказала она сухо. - До заседания.

- Это рекомендация?

- Это не было сказано.

И вышла.

Лёнчик закрыл дверь, подождал, пока шаги стихнут, и повернулся к Серёжке.

- Ну чё, проглот. Ты у нас теперь рисуешь.

- Плохо?

- Нормально. Меня худым нарисовал. Уважаю.

Серёжка посмотрел на рисунок, который Ирина уже убрала.

- Я там под столом.

- Вижу.

- А хочу на стуле.

Ирина почувствовала, как внутри что-то стянулось в узел. Не больно. Хуже - точно.

- Будешь, - сказала она.

- Когда?

- Когда оформим.

Серёжка кивнул. Для него «оформим» было почти волшебным словом. Он верил, что если Ирина оформит, мир перестанет спорить.

Мышь спрыгнула со шкафа и подошла к двери, где стоял Ракитин. Понюхала пол, фыркнула и заскребла линолеум возле порога.

- Что там? - спросила Ирина.

Мышь скребла упрямо. Лёнчик присел, посветил фонариком из телефона. Между досками застрял маленький чёрный прямоугольник. Не бумага. Не пластик. Метка.

Ирина подняла его пинцетом.

На метке не было букв. Только знак: круг, перечёркнутый короткой линией. Она уже видела похожий в документах по дому, но там он означал удержание. Здесь - что-то другое.

Глашка отступила.

- Нехорошая печатка, - сказала она. - Такими не призывают. Такими считают.

- Кого? - спросил Лёнчик.

Глашка посмотрела на Серёжку.

- Тех, кого сперва не записали.

Принтер в приёмной включился сам. На этот раз никто не вздрогнул. Все уже устали быть удивлёнными.

Из него вышел второй лист.

На нём было не одно слово, а список. Имена без фамилий. Даты без годов. Напротив некоторых - прочерк. Напротив одного, почти в середине страницы, стояло: «Сергей. Форма не завершена».

Ниже было ещё одно имя.

«Глафира. Свидетель водного ряда».

Глашка прочитала, и вода с её волос перестала капать.

На этот раз испуг был сухим.

Глава 5. Метка

Утром список лежал на столе, как вещь, которую никто не хотел признавать своей.

Ирина поставила рядом кружку с чаем, папку первого дела, чистый лист для заявления и тяжёлую синюю ручку. Ручку она любила за честность. Та не обещала вдохновения, не пыталась блестеть, не писала сама по ночам, если её не просили. В отличие от принтера, который после вчерашнего считал себя участником процесса.

Принтер молчал. Молчал так убедительно, что Ирина заранее ему не поверила.

Глашка сидела в приёмной, сложив руки на коленях. Волосы у неё за ночь почти высохли, что выглядело хуже обычной сырости. Утопленницы, по опыту Ирины, подсыхали только от сильного страха или от очень плохих бумаг. Иногда одно переходило в другое без дополнительного уведомления.

Серёжка устроился под столом. Он не ел. Это уже было тревожнее, чем если бы он съел ножку стула. На полу перед ним лежала скрепка. Он трогал её пальцем и не подносил ко рту.

Лёнчик стоял у окна с отверткой в руке. Окно он не чинил. Просто держал отвертку так, как другие люди держат молитву, когда не знают, куда деть руки.

Мышь лежала на списке всем животом. По документу она двигалась медленно, с выражением лица существа, которое не признаёт ни списка, ни гравитации, ни прошлой биографии.

- Убери кошку, - сказал Лёнчик.

- Сам убери.

- Я её боюсь.

Ирина подняла глаза.

- Ты сосалок не боишься.

- Сосалки проще. Они хоть не делают вид, что они мышь.

Мышь прищурилась. В этом доме она давно научилась понимать интонации, особенно те, за которые полагалось сесть на чистую футболку.

Ирина осторожно вытащила список из-под кошачьего бока. Мышь позволила. Снисходительно. Слово «Сергей» осталось на середине листа, чёрное, плотное, будто его не напечатали, а вдавили.

«Форма не завершена».

Ни фамилии, ни даты рождения, ни даты смерти. Даже год отсутствовал. Для обычного человека это было бы неполной анкетой. Для скрытого учёта - почти приговором. То, что не завершено, можно завершить. Обычно не в пользу того, о ком речь.

Ниже стояло: «Глафира. Свидетель водного ряда».

Глашка с ночи ни разу не спросила, что это значит. Не потому, что не хотела знать. Потому что боялась услышать ответ на современном языке. Старые беды, когда их переводят на канцелярский, перестают быть преданием и становятся делом.

- Ирина Сергеевна, - сказала она наконец, не входя в кабинет. - Кабы я вам мешала, так вы скажите. Я могу нынче в ванной посидеть. Там вода привычная.

- Ты мне не мешаешь.

- Сомнительно, сударыня. От меня следы.

- От живых тоже следы. Просто они их называют опытом.

Лёнчик хмыкнул. Серёжка поднял голову.

- Я след оставляю?

- Оставляешь, - сказал Лёнчик. - В основном зубами.

Серёжка подумал. Потом осторожно взял скрепку и положил её Ирине на стол.

- Не буду.

- Почему?

- Она держит.

Ирина не сразу нашла, что ответить. У Серёжки были моменты, когда его простота попадала туда, куда взрослые заходили только после трёх чашек кофе и несостоявшейся истерики.

- Правильно, - сказала она. - Сегодня нам всё, что держит, пригодится.

Она открыла ноутбук и начала составлять заявление о временном ответственном представительстве. Формулировка была уродливая, но рабочая. В скрытой системе красивые слова часто служили для того, чтобы под ними ничего не делать. Уродливые, наоборот, иногда спасали.

«В интересах субъекта поддерживаемого существования, именуемого Сергей, фамилия не установлена, фактически пребывающего по адресу юридической конторы И. Радецкой...»

Ирина остановилась.

Адрес. Фактическое пребывание. Ответственный представитель.

Она посмотрела на Серёжку. Он сидел под столом, коленки к подбородку, и старался не шуршать. Ему сказали не есть, и он не ел. Для зомби это уже было свидетельством разумного волевого поведения, но комиссия предпочла бы справку.

- Серёж, ты помнишь, откуда пришёл?

- С улицы.

- Это я знаю. До улицы.

- Из холода.

Лёнчик отвёл взгляд к окну. За стеклом Выгород был обычным: мокрая утренняя мостовая, фургон с хлебом, женщина в красной шапке, которая ругалась на чайку. На карнизе напротив сидела горгулья и делала вид, что не слушает.

- Холод - это место? - спросила Ирина.

- Нет. Когда внутри нет. А снаружи есть.

Глашка тихо перекрестилась. Не по церковной привычке, а по старой телесной памяти, которая у мёртвых иногда держалась крепче веры.

- Имена помнишь?

Серёжка покачал головой.

- Меня звали, когда надо было. А когда не надо - не звали.

Ирина продолжила писать. В каждой строке хотелось поставить не только юридический смысл, но и что-то человеческое. Проблема была в том, что человеческое в заявлении обычно портили. Его надо было протаскивать через точность.

В дверь постучали.

Обычный стук. Два коротких, один длинный. Так стучали люди, которые считали себя культурными и не замечали, что уже раздражают.

Глашка поднялась.

- По записи? - спросила Ирина.

Глашка выглянула в коридор и вернулась с выражением посмертной служебной скорби.

- Кабы по записи, я бы вам, сударыня, чай предложила. А там господин с портфелем, с лицом и без надежды на воспитание.

- Ракитин?

- Нет. Этот моложе. Но так же сух, будто его в детстве вместо колыбельной клали в папку.

В кабинет вошёл человек лет тридцати пяти, в тёмном пальто, с гладким портфелем и глазами, которые старались не касаться мебели. Такие глаза Ирина видела у юристов, риелторов и людей, пришедших сообщить о повышении тарифов. Все они считали помещение временной помехой между собой и результатом.

- Радецкая Ирина Сергеевна?

- Перед вами.

- Представитель Северной службы утилизационного сопровождения, Доронин Павел Геннадьевич.

Лёнчик приподнял брови.

- Утилизационного чего?

Доронин посмотрел на него так, будто слово «слесарь» уже звучало в его голове, но он был воспитан не произносить диагнозы вслух.

- Сопровождения. Мы действуем на основании поручения Комиссии по посмертным состояниям.

- А, - сказал Лёнчик. - Те, кто за живыми приходит, когда бумажка сказала, что они не очень.

Ирина жестом остановила его. Лёнчик замолчал, но отвертку не убрал.

Доронин достал из портфеля уведомление.

- В связи с выявлением незавершённой формы поддерживаемого существования и отсутствием первичной регистрации субъект Сергей, фамилия не установлена, подлежит предварительному осмотру для оценки возможности приведения формы к реестровому состоянию.

Серёжка медленно вылез из-под стола.

- Это как?

Доронин улыбнулся профессионально.

- Это не больно.

- Неправда, - сказал Серёжка.

В кабинете стало тихо.

Доронин посмотрел на него впервые по-настоящему.

- Почему вы так решили?

- Когда говорят «не больно», потом больно. Когда не больно, так не говорят.

Лёнчик тихо выругался себе в воротник.

Ирина взяла уведомление. Бумага была хорошая, плотная, без лишних украшений. На таких бумагах удобно отнимать существование: они не просвечивают.

- Осмотр не состоится, - сказала она.

- На каком основании?

- На основании подаваемого заявления о временном ответственном представительстве.

- Оно ещё не зарегистрировано.

- Будет зарегистрировано сегодня.

- До регистрации вы не являетесь стороной.

Ирина положила уведомление на стол и поставила сверху ручку.

- Тогда вы сейчас разговариваете с частным лицом в принадлежащем ему помещении и требуете выдать находящегося здесь несовершеннолетнего субъекта без решения комиссии, без акта и без представителя. Продолжайте, Павел Геннадьевич. Я люблю, когда люди сами составляют мне жалобу.

Доронин моргнул. Один раз. Этого хватило.

- Вы эмоциональны.

- Я точна.

- Вы препятствуете процедуре.

- Вы пришли без процедуры.

Глашка стояла у двери, и от её подола уже натекла маленькая лужа. Она смотрела на Доронина так, будто в 1837 году встречала людей с такой же вежливой пустотой. Тогда у них были сюртуки. Теперь портфели. Содержимое почти не изменилось.

Серёжка поднял руку.

- Я могу не идти?

Ирина ответила, не глядя на Доронина:

- Можешь.

- Потому что я субъект?

- Потому что ты здесь не один.

Доронин собрал бумаги обратно в портфель.

- В таком случае ждите уведомления о заседании. И, Радецкая, советую не затягивать с регистрацией. С незавершёнными формами время работает плохо.

Он вышел. Глашка закрыла за ним дверь с такой аккуратностью, с какой люди закрывают крышку над чем-то дурно пахнущим.

Лёнчик подошёл к столу.

- Ира.

- Что?

- Мне его стукнуть можно было?

- Нет.

- А потом?

- Тоже нет.

- А если он ещё придёт?

Ирина дописала заявление и поставила подпись.

- Тогда я его оформлю.

Серёжка посмотрел на дверь.

- Это хуже, чем стукнуть?

Лёнчик вздохнул.

- У твоей Иры, проглот, всё хуже, чем стукнуть.

Принтер в приёмной зажужжал. Все повернулись одновременно.

На листе была строка: «Заявление принято к рассмотрению. Явка в Отдел скрытого учёта - сегодня до шестнадцати ноль-ноль».

Ниже, мелко и почти вежливо:

«Субъекта предоставить лично».

Глава 6. Отдел скрытого учёта

Отдел скрытого учёта располагался в здании бывшего почтамта, которое обычные люди считали закрытым на ремонт уже двенадцатый год. На фасаде висела сетка, за сеткой - объявление о реставрации, за объявлением - два голубя и один фасадный бес, который показывал прохожим язык. Прохожие видели голубей. Беса не видели, что, по мнению Ирины, было несправедливо к голубям.

Внутри ремонт закончился давно и, как часто случалось с государственными учреждениями, никого не улучшил. В коридоре пахло мокрой шерстью, копировальной бумагой, старой краской и чем-то кислым, что могло быть как болотником, так и буфетом.

Лёнчик шёл рядом с Серёжкой и держал его за капюшон. Не грубо. Просто Серёжка дважды пытался свернуть к автомату с бахилами.

- Там еда, - объяснил Серёжка.

- Там бахилы.

- Они синие.

- Цвет не делает еду едой.

- Делает.

- Ира, скажи ему.

Ирина подошла к терминалу электронной очереди. На экране мигали варианты: «Регистрация посмертного состояния», «Продление формы пребывания», «Спорные субъекты», «Обжалование утилизации», «Прочее». Пункт «Прочее» выглядел особенно честно.

Она нажала «Спорные субъекты». Терминал подумал, зажужжал и выдал талон с номером С-13. Серёжка посмотрел на бумажку с интересом.

- Это можно?

- Нет, - сказала Ирина.

- А потом?

- Тоже нет.

Лёнчик наклонился к нему:

- Проглот, если ты съешь очередь, мы тут до ночи сгниём. Ты, может, и привык, а я после шести на рыбалку хотел.

- Рыба пи-пи не делает?

- Рыба молчит. Поэтому я её уважаю.

У окна номер два сидела женщина с лицом, на котором годы работы с населением выжгли всё лишнее, включая удивление. Перед ней стоял упырь в кепке и пытался доказать, что его посмертный статус продлён автоматически, поскольку «в прошлом году же продлевали». Женщина слушала и штамповала что-то с такой силой, что стол должен был признать себя виновным.

Глашка осталась в конторе. Формально потому, что помещение нельзя было оставлять без присмотра. По правде - потому, что после вчерашнего списка она не смогла войти в учреждение, где мёртвых и недомёртвых раскладывали по графам. Ирина не настаивала. У каждого было право не входить туда, где его уже однажды не заметили.

Их вызвали через сорок минут.

Кабинет «С-13» оказался узким, как совесть мелкого чиновника. За столом сидел мужчина с седыми висками и аккуратной бородой. На табличке значилось: «Ведущий специалист Городецкий А. М.».

- Радецкая? - спросил он, не поднимая глаз.

- Да.

- Субъект?

Серёжка поднял руку.

- Я.

Городецкий всё-таки посмотрел. Взгляд у него был усталый, но не пустой. Ирина отметила это как временное преимущество.

- Возраст?

- Не знаю.

- Дата смерти?

- Не помню.

- Дата рождения?

Серёжка повернулся к Ирине.

- У меня была?

Городецкий сделал пометку.

- Фамилия?

- Сергей.

- Это имя.

- А фамилия как?

Лёнчик тихо сказал:

- Вот так обычно и начинается бюрократия. Человек ещё не понял, что ему надо, а ему уже объяснили, чего у него нет.

Ирина положила заявление на стол.

- Прошу зарегистрировать временное ответственное представительство и приостановить любые действия по изъятию до рассмотрения статуса субъекта.

Городецкий взял заявление, прочитал первую страницу, вторую, третью. Он читал медленно, без злости. Это было хорошо. Быстро читали те, кто заранее знал ответ.

- Вы понимаете, что временное представительство создаёт для вас обязанности?

- Понимаю.

- Квота, надзор, условия хранения, отчётность, запрет на перемещение без уведомления, санитарные требования.

- Он не вещь, чтобы его хранить.

- Я говорю языком формы.

- А я - языком возражения.

Городецкий слегка кивнул, будто оценил, но не хотел показывать.

- Субъект поддерживаемого существования с незавершённой формой не может быть признан несовершеннолетним без первичных данных.

- Он может быть признан спорным.

- Спорность не равна защите.

- Зато равна запрету на упрощённое изъятие.

Лёнчик посмотрел на Серёжку и шёпотом сказал:

- Вот видишь, проглот, пока они словами дерутся, нас никто не ест. Учись.

Серёжка кивнул серьёзно.

- Слова держат.

Городецкий услышал. И почему-то не стал делать вид, что нет.

- Кто сообщил вам о списке?

Ирина не сразу ответила. Список был напечатан принтером без запроса. Для любой комиссии это звучало бы как плохая сказка. В скрытых учреждениях плохие сказки обычно признавали доказательствами только после третьего трупа.

- Документ поступил в моё распоряжение после визита представителей Комиссии.

- У вас есть копия?

- Есть.

Она передала лист. Городецкий прочитал имена. На слове «Глафира» его взгляд задержался на долю секунды. Очень мало. Достаточно.

- Что означает «свидетель водного ряда»? - спросила Ирина.

- Это не предмет сегодняшнего заявления.

- Значит, означает.

- Радецкая, вы пришли за временным представительством.

- Я пришла за живым существом, которое система называет незавершённой формой. По дороге нашла другое слово, которое система тоже предпочитает не произносить.

Городецкий положил список на стол.

- Я могу зарегистрировать заявление. Могу выдать временную отметку до заседания. Не более.

- Этого достаточно на сегодня.

- Нет, - сказал он. - Недостаточно. Но это всё, что можно сделать законно.

Ирина посмотрела на него внимательнее.

- Вы нам помогаете?

- Я принимаю документы.

- Это иногда одно и то же.

- Не пишите так в жалобах. Звучит компрометирующе.

Он поставил штамп. Бумага тихо щёлкнула, будто внутри неё встала маленькая защёлка. Серёжка вздрогнул.

- Больно?

- Нет. Как будто меня прикололи.

Лёнчик нахмурился.

- Куда прикололи?

- К месту.

Городецкий передал Ирине отметку.

- До заседания субъект остаётся по месту фактического пребывания. Квота продлевается на десять дней. Вы обязаны обеспечить явку, санитарное состояние и отсутствие попыток употребления мозгов.

Серёжка поднял руку.

- А если мозг плохой?

Городецкий впервые за всё время моргнул не как чиновник, а как человек.

- Особенно если плохой.

Серёжка вздохнул.

- Все против науки.

- Это не наука, - сказала Ирина.

- Это теория.

- Недоказанная.

- Потому что не дают.

Городецкий сделал вид, что пишет. Лёнчик сделал вид, что не смеётся. Ирина сделала вид, что у неё нормальная жизнь. Всем троим не удалось.

На выходе из кабинета их остановила женщина из соседнего окна. Невысокая, сухая, с волосами, собранными в пучок. Она протянула Ирине маленький стикер без служебных отметок.

- Если вам нужен список незавершённых форм, ищите не здесь.

- А где?

- В старом морге при заводской больнице.

Лёнчик поднял голову.

- При каком заводе?

Женщина посмотрела на него.

- Вы там работали. До того как стали видеть.

Ирина почувствовала, как Лёнчик рядом стал неподвижным.

- Кто вы? - спросила она.

Женщина убрала руку в карман халата.

- Окно номер четыре. С тринадцати до шестнадцати. Остальное в нерабочее время не существует.

И ушла.

Лёнчик долго смотрел ей вслед.

- Ира.

- Что?

- На моём заводе больницы не было.

- А морг?

Он потер лицо.

- Та я это... был подвал. Нам говорили, архив оборудования.

Серёжка прижал к груди отметку о временном представительстве.

- Мы туда пойдём?

Лёнчик посмотрел на него, потом на Ирину.

- Пойдём, - сказал он. - Раз уж я там работал и, как обычно, нихрена не знал.

На улице шёл мелкий выгородский дождь. Возле входа фасадный бес показывал язык очередному прохожему. Прохожий поправил шапку и сказал, что голуби совсем оборзели.

Ирина убрала стикер в папку.

Город снова сделал вид, что всё объяснимо.

Глава 7. Родственница по факту

Обычная клиентка пришла на следующий день с пакетом документов, двумя шоколадками и таким выражением лица, будто заранее просила прощения за своё существование.

Ирина таких женщин узнавала сразу. Они заходили тихо, садились на край стула, держали сумку на коленях и говорили: «Я, может, зря пришла». Обычно не зря. Зря приходили уверенные люди, которые требовали «просто составить бумагу», потому что уже всё решили. Тихие приносили настоящую беду.

- Меня зовут Наталья Борисовна, - сказала женщина. - Я по поводу опеки. То есть не опеки пока. Я хотела бы понять, есть ли смысл.

Глашка поставила перед ней чай и тарелку с печеньем. Печенье было купленное, потому что Ирина запретила Серёжке «проверять свежесть» зубами. Глашка сегодня говорила меньше обычного. После списка она двигалась осторожно, словно внутри неё появилась сухая трещина, а вода не знала, как её обойти.

- Рассказывайте, - сказала Ирина.

Наталья Борисовна открыла папку. Документы были обычные: свидетельство о рождении мальчика, справки из школы, медицинская карта, копии платежей, переписка с сестрой. Сестра ребёнка родила, потом исчезла в новом браке и новом городе. Мальчик семь лет жил у тёти. Тётя водила его к врачам, покупала куртки, сидела с температурой, ходила на собрания, знала, что он ест гречку только с маслом и боится лифта. По документам она была почти никто.

- Мать объявилась, - сказала Наталья Борисовна. - Говорит, заберёт его. Ей материнский капитал нужен. И квартира. Я не знаю, как это правильно... Я не хочу чужого ребёнка отнимать. Но он не чужой.

Ирина смотрела на бумаги. Обычное дело. Абсолютно обычное. Поэтому мерзкое без всяких скидок на нечисть.

За стеной что-то хрустнуло.

- Серёжка, - сказала Ирина, не повышая голоса.

- Я не дело, - ответил он из соседней комнаты.

- Что ты ешь?

Пауза.

- Шоколадку.

Наталья Борисовна встрепенулась.

- Ой, это я принесла.

- Он с бумагой? - спросила Ирина.

- Немного, - честно сказал Серёжка.

Глашка всплеснула руками.

- Серженька, да что же вы, голубчик, всякую обёртку в себя принимаете, как будто она вам родня!

- Она сладкая.

- Родня тоже иной раз сладко говорит. Это не причина её есть.

Наталья Борисовна неожиданно улыбнулась. Первый раз с начала консультации. Ирина позволила улыбке случиться и вернулась к документам.

- Смысл есть, - сказала она. - Но быстро не будет. Нужно фиксировать фактическое воспитание, расходы, участие школы, врачей, соседей. С матерью придётся разговаривать через суд.

- Она скажет, что я никто.

- Скажет.

- А я кто?

Ирина подняла глаза.

На столе лежали справки, чеки, фотографии, записки из школы. В соседней комнате зомби ел чужую шоколадку, потому что не умел отличать подарок от имущества. В её папке лежало временное представительство на существо без фамилии. Мир упорно требовал, чтобы любовь сначала прошла регистрацию, а потом уже смела называться родством.

- Вы та, кто семь лет был рядом, - сказала Ирина. - Суду этого мало. Но нам есть с чем работать.

Наталья Борисовна заплакала. Тихо, некрасиво, без попытки сделать из слёз доказательство. Глашка подала ей салфетку с таким видом, будто это была не бумага, а маленькое право на слабость.

Когда клиентка ушла, Ирина долго сидела над её делом. Параллель была слишком прямой, но жизнь не обязана была заботиться о художественной тонкости.

Серёжка вошёл в кабинет, держа в руках вторую шоколадку.

- Это можно?

- Уже можно. Но без обёртки.

- Обёртка держит.

- Не всё, что держит, надо есть.

Он сел на стул. Не под стол. Ирина это заметила, но не показала. Некоторые победы лучше не пугать взглядом.

- Та женщина плакала, - сказал Серёжка.

- Да.

- Потому что мальчик не записан на неё?

- Потому что она ему своя, а в документах это пока не видно.

Серёжка подумал.

- Я тебе свой?

Ирина закрыла папку Натальи Борисовны.

В такие моменты правильный ответ всегда казался слишком большим для обычного кабинета. Но если его не сказать, кабинет становился ещё меньше.

- Да.

- А в документах?

- Работаем.

Он кивнул. Потом протянул ей половину шоколадки.

- На.

- Спасибо.

- Я без обёртки.

- Вижу.

В дверях появился Лёнчик. Он был в рабочей куртке, с сумкой инструментов и выражением человека, которому уже сообщили плохую новость, но ещё не объяснили, насколько она платная.

- Ира, поехали.

- Куда?

- На завод.

- Сейчас?

- Там мой бывший сменщик позвонил. Говорит, в старом корпусе дверь сама открылась. А за ней холодно, как у Серёжки в башке до обеда.

Серёжка не обиделся. Он вообще редко обижался на Лёнчика. Лёнчик говорил грубо, но не сверху. Это Серёжка чувствовал.

- Я с вами?

- Нет, - сказала Ирина.

- Да, - сказал Лёнчик одновременно.

Ирина посмотрела на мужа.

- Лёня.

- Ира, если там про него, он всё равно почует. Будет потом стены грызть, чтоб узнать. Лучше под присмотром.

Глашка появилась из приёмной.

- Я бы, сударыня, тоже... ежели позволите.

- Тебе там плохо будет.

- Мне, Ирина Сергеевна, давно везде не вполне курорт.

Лёнчик вздохнул.

- Ну всё. Едем цирком. Только Мышь не берём.

Мышь, до этого лежавшая на подоконнике, открыла глаза.

- Не смотри на меня так, - сказал Лёнчик. - Ты кошка. У тебя нет допуска.

Мышь спрыгнула на пол, подошла к сумке инструментов и села рядом.

- Вот, - сказал Лёнчик. - Началось.

Ирина подумала о Наталье Борисовне, о мальчике, который юридически принадлежал не тем, кто его знал, о Серёжке, которому система готовила «приведение формы», о Глашке, числившейся свидетелем в бумаге, которой почти двести лет.

- Берём Мышь, - сказала она.

- Почему?

- Потому что когда кошка с мышиным прошлым просится в старый заводской подвал, юрист с опытом не спорит. Он оформляет выезд.

Лёнчик провёл ладонью по лицу.

- У нас семья или выездная комиссия?

Серёжка поднял руку.

- Я пипитарианец.

- Не к месту, - сказал Лёнчик.

- Зато красиво.

Глашка тихо улыбнулась. Вода на полу у её ног дрогнула и впервые за два дня не пахла страхом.

Сборы заняли десять минут. Ирина взяла папку, ручку, временное представительство, стикер из Отдела скрытого учёта и шоколадку Натальи Борисовны, потому что иногда улики начинались с сахара. Лёнчик взял инструменты, фонарь и булавку. Серёжка взял себя и два ластика, один из которых обещал не есть до крайней необходимости. Глашка взяла сухой платок, хотя платок уже заранее был обречён.

На улице дождь шёл почти горизонтально. Выгород умел встречать выезды так, будто заранее снимал с себя ответственность.

Такси Ирина вызывать не стала. После прошлого раза водитель три квартала видел на заднем сиденье не пассажиров, а «какой-то туман с глазами» и оставил отзыв: «юрист норм, компания странная». Это было справедливо, но неприятно.

Поехали на Лёнчиковом фургоне. На борту было написано: «Ремонт. Сантехника. Замки. Электрика». Ниже кто-то когда-то нацарапал: «После нечисти дороже». Лёнчик не стирал. Говорил, что предупреждение снижает количество споров.

Серёжка сидел между Ириной и Глашкой и держал шоколадку двумя руками.

- Мы найдём, откуда я?

Ирина смотрела на мокрое стекло. За ним город расплывался башнями, трубами, вывесками, чужими окнами. Где-то внутри него был подвал, который Лёнчик много лет принимал за архив оборудования. Где-то в том подвале могли лежать списки тех, кого не записали.

- Начнём искать, - сказала она.

- Это то же самое?

- Нет.

- А лучше?

- Честнее.

Серёжка кивнул. Ему нравились слова, которые не обещали лишнего. Они меньше кусались потом.

Глава 8. Архив оборудования

Завод стоял на окраине Выгорода, где старые склады переходили в пустыри, пустыри - в сырые гаражи, а гаражи - в разговоры о том, как раньше всё было крепче. Лёнчик работал здесь почти пятнадцать лет. Он знал проходную, столовую, курилку за третьим корпусом, мастера Палыча, который умел ругаться так, что станки начинали работать из страха. Он знал, где зимой теплее всего пить чай, где протекала крыша, где прятали нормальные сверла от начальства.

Он не знал, что под старым административным крылом был морг.

Это раздражало его сильнее, чем пугало.

- Вот честно, Ира, - сказал он, останавливая фургон у ржавых ворот. - Я тут полжизни пахал. Если у нас под боком мертвецов фасовали, могли бы хоть табличку повесить.

- «Морг. Посторонним не входить»?

- Ну да. Я бы не входил.

- Ты бы вошёл.

- Вошёл бы, - признал Лёнчик. - Но с пониманием.

На проходной сидел сторож Саныч. Обычные люди видели пожилого мужчину в ватнике. Ирина видела пожилого мужчину в ватнике, к которому сзади была прикреплена небольшая тень с рожками. Тень скучала и ковыряла когтем стол.

- Лёня? - удивился Саныч. - Ты чего?

- По работе.

- Завод стоит.

- У меня теперь другая работа. Где стоит - там я и нужен.

Саныч посмотрел на Ирину, Глашку, Серёжку, Мышь в переноске и сумку инструментов.

- А это кто?

- Юрист, покойница, проглот и кошка.

- Понятно, - сказал Саныч. - Значит, опять не ко мне.

Он открыл ворота. На вопрос, почему так легко, Ирина отвечать не стала. В Выгороде люди делились на тех, кто не видел, и тех, кто делал вид, что не видит. Вторые жили дольше.

Старый корпус встретил их запахом железа, пыли и мокрого бетона. Окна были заколочены, но внутри всё равно гулял свет, серый, плоский, как больничная простыня. Лёнчик шёл первым. За ним Ирина. Потом Серёжка, Глашка и Мышь, которую после первой же минуты выпустили из переноски, потому что она начала скрести дверцу с таким профессиональным упорством, что Лёнчик сказал: «Да пусть идёт, пока мне петли не сожрала».

- Здесь был инструментальный, - сказал он. - Там раздевалка. Там Палыч однажды в бачок самогон спрятал. Все знали, кроме начальника смены. Начальник смены пил из этого бачка чай.

- И не заметил?

- Заметил. Просто не дурак.

Они спустились по лестнице за старым лифтом. Дверь внизу была металлическая, без таблички. На ней остались следы краски: «Архив оборудования». Под буквами, если смотреть не глазами, а вниманием, проступал другой слой. Ирина увидела не надпись, а запрет. Не входить. Не помнить. Не считать.

Серёжка остановился.

- Тут холод.

- Мы в подвале, - сказал Лёнчик.

- Нет. Тут внутри нет. А снаружи есть.

Глашка прижала платок к груди.

- Сие место не для младенцев и не для мёртвых, - сказала она.

- А для кого? - спросил Лёнчик.

- Для тех, кто думает, будто разница имеется.

Ирина достала временное представительство.

- Открывай.

Лёнчик вставил ломик между дверью и косяком. Металл скрипнул, но не поддался. Тогда он достал ключи. У Лёнчика был набор ключей, который по документам считался инструментом, а по сути - аргументом против закрытых дверей. Он перебрал три, четыре, пять. На шестом дверь щёлкнула.

- Откуда ключ? - спросила Ирина.

- Не знаю.

- Лёня.

- Да правда. В наборе был. Я думал, от старого щитка.

Дверь открылась внутрь.

Воздух за ней стоял неподвижно. Не вонял разложением, не пах больницей. Это было хуже. Он пах чистотой, которая слишком долго ждала проверки.

Помещение оказалось не моргом в привычном смысле. Там не было столов с белыми простынями, крюков, страшной кинематографической честности. Были шкафы, металлические ящики, старая плитка, раковина, журнал на подставке и несколько стеллажей с картонными коробами.

На каждом коробе стоял номер.

Не имя.

Номер.

Серёжка подошёл к ближайшему стеллажу. Ирина хотела остановить его, но не успела. Он приложил ладонь к коробу и закрыл глаза.

- Здесь пустые.

- Что пустые?

- Те, кого вынули.

Лёнчик тихо сказал:

- Ёбта.

В глубине помещения что-то щёлкнуло. Мышь выгнула спину и зашипела на стену. На стене висела старая схема вентиляции. Ирина подошла ближе. Линии вентиляции не совпадали с корпусом. Одна уходила за пределы плана, в белое поле.

- Лёнь.

- Вижу.

- Там помещение?

- На плане нет.

- А по факту?

Он постучал по стене костяшками. Звук был пустой.

- По факту опять город решил, что план - для слабых.

Ирина открыла журнал. Первая страница была обычной: «Архив оборудования. Поступления». Дальше шли записи о списанных станках, деталях, кабелях. На двадцать третьей странице почерк менялся. Графы оставались те же, но вместо оборудования в них вписывали «формы».

«Форма 12. Пол не определён. Состояние - незавершённое».

«Форма 18. Имя не закреплено. Материал передан».

«Форма 21. Сергей. Реакция на звук сохранена».

Ирина почувствовала, как рядом замер Серёжка.

- Это я?

Она не ответила сразу. Хороший юрист не врёт клиенту. Даже когда клиент зомби, ест ластики и смотрит на тебя так, будто от твоего ответа зависит, будет ли у него вчера.

- Возможно.

- Реакция на звук - это что?

Лёнчик перелистнул журнал к следующей странице. Там была вложена фотография. Плохая, выцветшая, с пятнами. На ней был коридор. У стены стояли несколько маленьких фигур. Одна смотрела в сторону камеры. Не Серёжка и Серёжка одновременно. Лицо было худее, глаза живее, рот открыт, будто ребёнок услышал что-то и хотел спросить.

На обороте карандашом: «Сергей. Пи-пи реагирует».

Ирина прикрыла глаза.

Вот откуда. Не теория, не смешная домашняя глупость. Его «пипитарианец» вырос из места, где детей считали реакциями. Мышь пищала. Ребёнок поворачивал голову. Кто-то записывал это как параметр.

Серёжка посмотрел на фотографию.

- Я мышей не ем.

- Знаю.

- Они звали.

Глашка тихо охнула.

- Кто, голубчик?

- Маленькие. В стене. Пи-пи. Я думал, они люди.

Лёнчик отвернулся к стеллажу. Руки у него были сжаты так, что побелели костяшки.

- Ира, - сказал он. - Тут стену вскрывать надо.

- Вскрывай.

- Законно?

Ирина посмотрела на журнал, на коробки, на фотографию, на Серёжку.

- Мы проводим осмотр места, связанного с угрозой изъятия представляемого субъекта. Если кто-то хочет возразить, пусть спустится сюда и сделает это лично.

- Красиво сказала.

- Я злая.

- Ещё красивее.

Лёнчик достал инструмент. Стена за схемой поддалась не сразу. Плитка треснула, посыпалась старая штукатурка. За ней оказалась узкая дверь, закрашенная той же краской, что стены. Замка не было. Только металлическая пластина со знаком: круг, перечёркнутый короткой линией.

Такая же метка, как у Ракитина.

Ирина положила рядом временное представительство. Бумага дрогнула, но не потемнела. Хороший знак. Иногда самые важные документы не показывали силу, пока не было нужной фразы.

- Сергей, - сказала она. - Ты не обязан входить.

Он смотрел на дверь.

- А если там я?

- Ты здесь.

- А там до меня.

Глашка прижала мокрые пальцы к губам.

Лёнчик сплюнул в сторону, но не на пол, а в старую банку без этикетки. Даже в страшном месте он оставался человеком, который не гадит где попало.

- Открываем? - спросил он.

Ирина кивнула.

За дверью была маленькая комната. Очень маленькая. Вдоль стен - полки. На полках - коробки меньше прежних. На коробках не номера. Имена.

Не все. Многие были пустыми местами, где имена когда-то отодрали вместе с верхним слоем картона.

Мышь первой вошла внутрь. Понюхала одну коробку, другую, потом села возле нижней полки и ударила хвостом по полу.

Серёжка подошёл к ней и вынул коробку.

На крышке было написано: «Сергей». Без фамилии. Уже лучше, чем список. Уже страшнее, чем ничего.

Внутри лежали три вещи: сломанная деревянная машинка, пуговица, засохший кусочек хлеба и карточка с короткой записью:

«Форма сохранена частично. Привязка к имени не завершена. При недостатке материала использовать пищевую реакцию. Объект проявляет отказ от мышей».

Лёнчик медленно сел на корточки.

- Они тебя, что ли, кормили тем, от чего ты отказывался?

Серёжка покачал головой.

- Нет. Они смотрели, от чего я не ем.

Ирина закрыла коробку. Внутри неё уже не было места для злости. Злость стояла снаружи, спокойно, как представитель с полномочиями.

- Забираем.

- Имеем право? - спросил Лёнчик.

- Теперь это материалы дела.

Из коридора донёсся звук шагов.

Медленный, уверенный, не заводской.

Лёнчик поднялся.

В дверях стоял Доронин. В тёмном пальто, чистых ботинках и с тем же портфелем. За его спиной - двое людей без выражения лица. Может, люди. Может, форма у них была завершена слишком хорошо.

- Радецкая, - сказал он. - Вы находитесь в помещении, доступ к которому ограничен.

Ирина взяла коробку Серёжки под мышку.

- А вы, Павел Геннадьевич, снова пришли без процедуры.

Доронин посмотрел на Серёжку.

- Субъект подлежит сопровождению.

Лёнчик шагнул вперёд.

- Слышь, сопровождающий. Тебе дверь показать или сам найдёшь?

Один из людей за спиной Доронина двинулся. Булавка на Лёнчиковой куртке нагрелась так резко, что он поморщился.

- Оборотень, - сказал он. - И сосалка, кажется. Богато живёте.

Ирина достала ручку.

- Предупреждаю один раз. В помещении находится представитель, представляемый субъект и материалы дела. Любое действие по изъятию будет квалифицировано как препятствование юридической помощи и незаконное воздействие на спорную форму до заседания.

Доронин улыбнулся.

- У вас нет решения.

- У меня есть заявление, отметка Отдела скрытого учёта и коробка с именем. Для начала хватит.

- Вы не понимаете, что нашли.

- Обычно так говорят люди, которые боятся, что я как раз понимаю.

Серёжка стоял за Ириной и держал сломанную машинку. Не ел. Не прятался. Просто держал.

Мышь шипела на оборотня. Глашка смотрела на человека, который мог быть вампиром, и вода под её ногами собиралась в тонкое кольцо.

Доронин сделал шаг.

Ирина подняла ручку.

Не как палочку. Как ручку.

- В протокол, - сказала она.

Свет моргнул. Помещение на секунду стало плоским, как лист. Каждый присутствующий оказался на своём месте: представитель, субъект, третьи лица, материалы, препятствие. Реальность не любила протоколы. Они не позволяли ей потом делать вид, что ничего не было.

Доронин остановился.

- Вы пожалеете.

- Подайте письменное заявление.

Лёнчик фыркнул.

Доронин отступил первым. Его люди - за ним. Когда шаги стихли, Лёнчик выдохнул и потрогал булавку.

- Горячая, зараза.

- Цела?

- Булавка?

- Ты.

Он посмотрел на Ирину и вдруг улыбнулся устало.

- Та я это... пока спорный субъект брака, но держусь.

Глашка тихо сказала:

- Господи милостивый, до чего же у вас, современных, ухаживания странные.

Серёжка поднял машинку.

- Это моё?

Ирина присела перед ним.

- Похоже.

- Можно забрать?

- Уже забрали.

Он прижал машинку к груди.

- Я был.

Ирина закрыла коробку окончательно.

- Был. И есть.

Мышь подошла к пустой полке и снова заскребла дерево.

- Что там ещё? - спросил Лёнчик.

Ирина посветила фонариком.

За задней стенкой полки виднелся ещё один лист. Маленький, сложенный вчетверо. Она достала его пинцетом.

На листе был список имён. Некоторые зачёркнуты. Сергей - обведён. Ниже - ещё одно имя, написанное старым почерком, не канцелярским, почти женским.

«Глафира. Свидетель сохранён до востребования».

Глашка посмотрела на лист и впервые за много лет не сказала ни одного старинного слова.

Просто села на пол.

Вокруг неё быстро расползалась вода.

Глава 9. Список без фамилий

Глашка сидела на полу чужого архива так тихо, что даже вода вокруг неё перестала торопиться. Она обычно текла с достоинством старой беды: по доскам, по линолеуму, по чужим нервам. Сейчас вода лежала плоско, прозрачным кругом, и в ней отражалась лампа под потолком. Лампа мигала, как чиновник, которого попросили принять решение без инструкции.

Ирина держала лист пинцетом. Бумага была тонкая, старая, сложенная вчетверо. На сгибах она потемнела, но имя читалось ясно: «Глафира. Свидетель сохранён до востребования». Ни даты, ни фамилии, ни подписи. Только чужая уверенность в том, что живого человека можно положить в список и оставить там на сто восемьдесят лет.

Лёнчик стоял у двери, держа в одной руке фонарь, в другой разводной ключ. Ключ он взял машинально, потому что с ним в руке мир становился понятнее. Перед ним могли стоять сосалки, оборотни, комиссии и старые списки. Ключ всё равно оставался ключом. Им можно было подкрутить, поддеть, стукнуть, если разговор зайдёт слишком далеко.

- Глаш, - сказал он осторожно. - Ты это... как?

Глашка не ответила.

Серёжка держал коробку со своим именем. Деревянная машинка лежала у него на ладони. Он гладил её большим пальцем, медленно, будто боялся стереть. Обычно он тянул в рот всё, что оказывалось рядом. Сейчас не ел даже пуговицу, найденную в той же коробке. Для Серёжки это было почти официальным заявлением о потрясении.

Мышь сидела на нижней полке и смотрела на людей взглядом бывшей мыши, которую однажды превратили в кошку за порчу документов. В её взгляде не было сочувствия. Было знание щелей. Всё, что люди прятали в стенах, в конце концов начинало пахнуть.

- Ирина Сергеевна, - сказала Глашка наконец. Голос у неё был не хриплый, а пустой. Вода в нём ушла глубже. - Это, стало быть, я.

- Похоже, - сказала Ирина.

- Я ведь помню, что камень был.

- Камень мог быть.

- И озеро помню.

- Озеро тоже могло быть.

- А список?

Ирина аккуратно опустила лист в прозрачный файл. Пальцы у неё были спокойные. В таких местах руки юриста не имели права дрожать. Если руки дрожат, бумага начинает думать, что она главная.

- Список тоже был, - сказала она. - Просто он не отменяет озеро.

Глашка посмотрела на неё. В прежние дни она обязательно сказала бы что-нибудь старинное, колкое, с «сударыней» и «извольте». Сейчас в ней не хватало даже прошлого века.

- А что он значит?

- Пока не знаю.

- Вы ж всегда знаете.

- Нет. Я всегда читаю.

Лёнчик хмыкнул. В другое время он бы сказал, что читать Ирина умеет так, что у людей потом прописка портится. Сейчас промолчал. Глашка сидела в воде, Серёжка держал машинку, а из коридора всё ещё тянуло шагами Доронина, хотя сам Доронин ушёл. Бывают люди, после которых воздух надо проветривать отдельно.

Ирина закрыла коробку Серёжки, положила сверху файл со списком и обернула всё старой ведомостью. Ведомость была пустая, без печати, но бумага плотная. На таких хорошо выносили чужие секреты.

- Забираем всё, - сказала она.

- Это ж доказательства, - сказал Лёнчик.

- Именно.

- А если они скажут, что мы украли?

- Пусть сначала объяснят, почему доказательства лежали в помещении, которого нет на плане.

- Красиво.

- Я злая, Лёня.

- Ты когда злая, у тебя красиво часто получается.

Глашка поднялась не сразу. Вода потянулась за ней, как платье, которое забыли пришить к телу. Она попыталась сделать шаг и остановилась.

- Не могу, - сказала она тихо.

Ирина подошла к ней.

- Что именно?

- Отсюда уйти. Ноги будто... будто опять камень.

Серёжка посмотрел на её мокрые ступни.

- Тебя держит?

Глашка вздрогнула от его простоты. Иногда Серёжка говорил так, будто снимал кожу с фразы и показывал мясо.

- Может, и держит, голубчик.

Лёнчик поставил фонарь на стеллаж.

- Так. Карпёнок, не дурим. Ты у нас в квартире пол заливаешь, в конторе бумаги мочишь, меня на рыбалке позоришь. Тут тебе оставаться не положено.

- Леонид Андреич, - сказала Глашка с внезапной обидой, - я, может, впервые за сто восемьдесят лет нашла место, где обо мне написано.

- Написано хреново.

Она подняла на него глаза.

Лёнчик почесал затылок.

- Ну а чё? «Свидетель до востребования». Это не имя. Это как деталь на складе. Я на заводе такое видел. Болт М8, хранить до сборки. Ты не болт, Гладиолус.

Глашка моргнула. Вода вокруг её ступней дрогнула, но уже не держала.

- Не болт, - повторил Серёжка.

- Вот, - сказал Лёнчик. - Даже проглот понял.

Ирина не улыбнулась, но внутри что-то чуть отпустило. Иногда Лёнчик говорил грубо, плохо, почти криво, но попадал туда, где тонкая речь только царапала поверхность.

Они вышли из тайной комнаты медленно. Лёнчик шёл первым, потом Ирина с коробкой, за ней Серёжка и Глашка. Мышь замыкала шествие, как собственник, который ещё не решил, признавать ли эвакуацию законной.

В коридоре бывшего цеха стало холоднее. Из выбитой плитки пахло старым клеем и металлической пылью. Где-то наверху хлопнула дверь. Может, ветер. Может, кто-то всё же вернулся посмотреть, что Радецкая унесла.

Лёнчик прислушался.

- Быстро выходим.

- Ты сказал быстро? - спросила Ирина.

- Я сказал быстро, но без твоего «я сейчас им объясню». Объяснять будем потом. Письменно. С приложениями.

Ирина хотела возразить, но за стеной раздался тонкий звук. Не шаги, не скрип, не голос. Пи-пи.

Серёжка остановился.

- Они зовут.

- Кто? - спросила Глашка.

Он повернул голову к стене.

- Маленькие.

Ирина крепче прижала коробку. В таких местах нельзя было идти на каждый звук. Звук мог быть ловушкой, старой памятью, дырой в чужой боли. Но Серёжка смотрел туда так, будто его позвали по имени, которого у него ещё не было.

- Серенький, - сказала она. - Не сейчас.

- Они пи-пи.

- Я слышу.

- Я таких не ем.

- Знаю.

- А если они голодные?

Лёнчик выругался очень тихо. Не на Серёжку. На тех, кто однажды построил место, где ребёнок мог спутать мышиный писк с человеческим зовом.

Ирина положила руку Серёжке на плечо.

- Если они есть, мы вернёмся с бумагами.

- Бумаги кормят?

- Иногда спасают лучше.

Он подумал. Для Серёжки это было тяжёлое утверждение. Бумага обычно шуршала, пахла и иногда хрустела. Спасала она редко, по крайней мере на вкус.

- Тогда возьмём толстые, - сказал он.

- Возьмём.

Они вышли через старую дверь в цех. Снаружи уже темнело. Выгород за окнами был синий, мокрый, привычный. Люди возвращались домой, покупали хлеб, ругались по телефону, обходили лужи. Никто не видел, как из бывшего завода вышли юрист, слесарь, утопленница, зомби и кошка, которая когда-то была мышью. Обычный город хорошо умел не видеть то, что потом приходилось оформлять.

У машины Лёнчик поставил ящик с доказательствами на заднее сиденье и пристегнул ремнём.

- Это зачем? - спросила Ирина.

- Чтоб не болталось.

- Это коробка.

- Коробка с Серёжкой. В смысле, про Серёжку. Не цепляйся, юрист.

Серёжка сел рядом с коробкой и положил ладонь на крышку. Мышь запрыгнула ему на колени. Он осторожно погладил её одним пальцем.

- Ты пи-пи была?

Мышь прищурилась.

- Она теперь не признаёт, - сказала Ирина.

- Я тоже могу не признавать?

- Что?

- Что я объект.

Ирина закрыла дверь машины.

- Можешь. Но лучше мы это напишем.

Глашка стояла у обочины и смотрела на бывший завод. Ветер шевелил её мокрые волосы. В свете фонаря она выглядела почти живой, если не смотреть на воду у ног.

- Ирина Сергеевна, - сказала она. - А ежели меня тоже... не похоронили, а сохранили?

Ирина не стала утешать её. Утешения в таких делах часто пахли дешёвой бумагой.

- Тогда найдём, кто подписал.

- И что?

- Прочитаем.

Глашка вдруг выпрямилась. В старом движении появилась прежняя гордость, водяная, смешная, упрямая.

- Вот уж прочтём, сударыня. Коли я с 1837 года числюсь до востребования, пусть теперь изволят востребовать прилично.

Лёнчик сел за руль.

- Гладиолус ожил, - сказал он. - Поехали, пока она нам архив обратно не затопила.

Глашка обиделась ровно настолько, чтобы оставить на коврике машины лужу.

- Леонид Андреич, ваши шутки суть варварство.

- Зато коврик резиновый.

Ирина села рядом с Лёнчиком и открыла телефон. На экране уже было новое уведомление. Отдел скрытого учёта сообщал, что по субъекту «Сергей, фамилия не установлена» назначена предварительная оценка формы. Явка обязательна. При неявке - принудительное сопровождение.

Под уведомлением стояла дата. Завтра. Девять тридцать.

Лёнчик посмотрел на неё боком.

- Чё там?

- Завтра будут оценивать Серёжку.

- Как?

Ирина убрала телефон.

- Как вещь, которую хотят назвать правильно только перед тем, как списать.

Лёнчик завёл машину.

- Тогда завтра с утра я злой.

- Ты и так злой.

- Нет. Это я бытовой. Завтра буду официальный.

Серёжка с заднего сиденья спросил:

- Официальный - это страшный?

Лёнчик подумал.

- Это когда я в чистой футболке.

Мышь фыркнула. Или чихнула. С её происхождением разница была не доказана.

Ирина посмотрела в окно. Выгород плыл мимо мокрыми фасадами. На крыше старой прачечной сидела чайка. Ирина знала, что это не чайка, но сейчас у неё не было сил спорить даже с реальностью.

Завтра ей предстояло доказать, что Серёжка не вещь.

Для начала этого было достаточно.

Глава 10. Предварительная оценка формы

Утром Лёнчик действительно надел чистую футболку. Это выглядело почти торжественно. Футболка была тёмно-синяя, без пятен краски, без следов силикона и без маленькой дырки на боку, которую он называл вентиляцией. Ирина посмотрела на него поверх чашки кофе и поняла: человек готов к государственному конфликту.

- Булавка? - спросила она.

- На месте.

- Документы?

- У тебя.

- Инструмент?

- В машине.

- Зачем инструмент на оценку формы?

Лёнчик пожал плечами.

- Та я это... вдруг у них там форма плохо прикручена.

Глашка в приёмной квартиры сушила край своей юбки над батареей. Батарея шипела, но терпела. За ночь Глашка почти вернулась к себе: хриплый голос, мокрые волосы, обида на Лёнчика и старомодное достоинство женщины, которую двести лет назад плохо оформили.

- Ирина Сергеевна, сударыня, - сказала она, - может, мне с вами изволить?

- Ты после вчерашнего еле стоишь.

- Я, между прочим, мёртвая. Нам стояние необязательно.

- Тем более останешься.

- А ежели они Серёженьку станут обижать?

Серёжка сидел на табурете и пытался не есть край стола. Он держался хорошо: только поглядывал на дерево, как человек, которому предложили вести себя прилично в кондитерской.

- Я не буду обижаться, - сказал он.

Ирина застегнула папку.

- Будешь. Это нормальная реакция.

- А если я не человек?

Лёнчик повернулся от холодильника. В руках у него был кусок сыра, который он отобрал у Серёжки до того, как тот успел решить, съедобна ли упаковка.

- Сержик, ну ёбта. Обижаться можно всем. Даже мне, когда Гладиолус футболку собой постирала.

- Леонид Андреич! - возмутилась Глашка.

- Я ж по делу.

Мышь прошла по столу между чашками и села на папку Серёжки. Ирина сняла её двумя руками и поставила на пол.

- Нет.

Мышь вернулась.

- Нет, - повторила Ирина.

Мышь посмотрела так, будто отрицание без письменной формы юридической силы не имеет.

В девять двадцать они были у здания Комиссии по посмертным состояниям. Оно находилось в бывшем доме купеческого собрания, который обычные люди знали как отделение пенсионного фонда, потом как музей городского быта, потом как «там, кажется, ремонт». Выгород любил учреждения с прошлым. В них легче было прятать настоящее.

На входе стояла рамка. Обычные посетители проходили через неё с сумками, документами и лицами людей, ожидающих отказ. Для видящих рамка выглядела как высокая скоба из потускневшей меди. На ней мелкими буквами было выгравировано: «Формы без статуса проходят отдельно».

Серёжка остановился.

- Я отдельно?

- Нет, - сказала Ирина.

- Там написано.

- Там много что написано.

Лёнчик наклонился к рамке.

- Слышь, железка, он с нами.

Рамка молчала. Железо вообще редко вступало в дискуссию с Лёнчиком. У него был тон человека, который может снять тебя со стены и сдать в металлолом без мистического уважения.

Внутри пахло мокрыми куртками, старой краской и чем-то лекарственным. По коридору шли люди и не люди. Обычная женщина в сиреневой шапке держала за руку мужа-призрака: для простых глаз, вероятно, просто усталого мужчину. В углу сидел упырь с талончиком и пил томатный сок из бутылки, делая вид, что всем так удобнее. У окна стояла девушка без тени и ругалась по телефону с банком.

Ирина взяла талон.

На экране высветилось: «Субъект спорной формы. Кабинет 4».

Лёнчик посмотрел на табло.

- Даже табло хамит.

- Табло не хамит. Табло классифицирует.

- Один хрен.

В кабинете 4 сидели трое. Женщина лет пятидесяти с гладким лицом и сухими губами. Мужчина в сером костюме, который слишком ровно держал спину. И ещё один, почти молодой, с планшетом. На табличке стояло: «Предварительная оценка формы. Комиссия 2-Б».

- Радецкая Ирина Сергеевна? - спросила женщина.

- Да.

- Представляемый субъект?

- Сергей.

- Фамилия?

- Устанавливается.

Мужчина в сером костюме поднял глаза.

- То есть отсутствует.

- То есть устанавливается, - сказала Ирина.

Серёжка сел на стул. Стул скрипнул, но выдержал. Это было больше, чем можно было сказать о некоторых системах.

Женщина открыла дело на экране.

- По имеющимся сведениям, форма поддерживаемого существования не имеет первичной регистрации, сведений о рождении, сведений о смерти, сведений о законном представителе до текущего обращения. Обнаружение произведено вне процедуры. Нахождение при гражданке Радецкой не подтверждает статуса.

- Нахождение при гражданке Радецкой, - сказала Ирина, - подтверждает фактическое устойчивое существование субъекта в социальной среде.

Молодой с планшетом начал что-то печатать.

- Он ест несъедобные предметы, - сказал мужчина в костюме.

- Многие граждане делают кредиты под двадцать восемь процентов. Это не лишает их субъектности.

Лёнчик кашлянул. Женщина комиссии посмотрела на него.

- Вы кто?

- Муж.

- Чей?

- Её.

- К делу отношение имеете?

- Серёжке полку прикручивал.

Молодой с планшетом замер. Похоже, в форме не было графы «прикручивал полку».

- Поясните, - сказала женщина.

Лёнчик пожал плечами.

- Ну он жил без полки. Теперь с полкой. Вещи складывает. Иногда ест, но складывает. Значит, место у него есть.

Мужчина в костюме устало произнёс:

- Наличие полки не является основанием для признания личности.

- Зато отсутствие полки почему-то всех устраивало, - сказала Ирина.

Серёжка поднял руку.

Все посмотрели на него.

- Можно?

Женщина комиссии чуть смягчилась, но только лицом. В документах она оставалась прежней.

- Говорите.

- У меня машинка есть.

- Это к вопросу не относится.

- Относится, - сказала Ирина.

- Каким образом?

- Вещь из коробки с его именем. Найдена в помещении, связанном с незаконным хранением форм. Подтверждает индивидуальную привязку.

- Деревянная машинка подтверждает личность? - спросил мужчина.

- Нет. Она подтверждает, что кто-то считал нужным сохранить именно его вещь, рядом с его именем. А это уже не обезличенный остаток.

Мужчина в костюме поджал губы. Ему не нравилось, когда предметы начинали работать против классификации. Респектабельные люди обычно любили предметы до тех пор, пока те молчали.

Женщина комиссии нажала кнопку.

- Субъект Сергей, фамилия не установлена, вы понимаете, где находитесь?

Серёжка подумал.

- В кабинете.

- Шире.

- В плохом кабинете.

Лёнчик опустил глаза. Ирина посмотрела на стол. Мыши здесь не было, но её дух явно одобрил бы формулировку.

Женщина сделала вид, что не услышала.

- Вы понимаете, что являетесь формой поддерживаемого существования?

- Я Серёжка.

- Это имя.

- Да.

- Фамилии нет.

- Пока.

Ирина повернула голову. Он сказал это её словом. «Пока». Не «нет». Не «не положено». Пока.

Молодой с планшетом перестал печатать.

Мужчина в сером костюме наклонился вперёд.

- Субъект, вы испытываете тягу к мозговой ткани?

Лёнчик выдохнул сквозь зубы.

- Аккуратнее, - сказала Ирина.

- Вопрос стандартный.

- Стандартный не значит не унизительный.

Серёжка смотрел на мужчину.

- Думаю иногда.

Женщина комиссии быстро записала.

- Мысли о потреблении мозга присутствуют.

- А вы о чём думаете иногда? - спросил Серёжка.

Мужчина моргнул.

- Вопросы задаём мы.

- Я не ем. Я думаю.

Ирина положила ладонь на папку. Ей хотелось сказать слишком много. Хороший юрист не должен говорить слишком много на предварительной оценке. Там каждое слово любили превращать в основание.

- Серёжка, - сказала она мягко. - Объясни, почему не ешь.

- Потому что нельзя.

- Только поэтому?

Он пожал плечами.

- Ещё если съесть, человек не станет. Наверное.

- Почему?

- Человек не в голове. В голове мокро.

Лёнчик посмотрел в сторону окна. На его лице было выражение человека, которому попали гаечным ключом прямо в сердце, но он не хочет подавать виду.

Женщина комиссии медленно закрыла файл на экране.

- Требуется дополнительная проверка происхождения.

- Срок? - спросила Ирина.

- Три дня.

- На этот период требую сохранить зомбо-квоту, запретить изъятие и признать моё временное представительство.

- Это преждевременно.

- Это обеспечительная мера.

Мужчина в сером костюме снова ожил.

- Гражданка Радецкая, вы злоупотребляете процессуальной активностью.

- Нет. Я компенсирую чужую процессуальную пассивность за последние, судя по документам, несколько десятилетий.

Молодой с планшетом тихо кашлянул. Не смехом. Возможно, уважением. Такие вещи комиссии не приветствовали.

Женщина поставила отметку.

- Временное представительство сохраняется до заседания. Квота - в минимальном объёме. Изъятие - приостановить. Дополнительные материалы представить в течение трёх дней.

- Копию решения, - сказала Ирина.

- Вам направят.

- Сейчас.

Женщина посмотрела на неё.

Ирина смотрела спокойно. В коридоре кто-то кричал про незаконное признание привидением. Табло пищало. Упырь у окна допивал томатный сок. Город жил, потому что люди в кабинетах слишком часто надеялись, что устные обещания переживут бумагу.

Женщина распечатала решение.

Принтер в углу кашлянул и выдал лист. Ирина взяла его сразу. Бумага была тёплая. Не от магии. От принтера. Иногда это было даже приятнее.

В коридоре Серёжка спросил:

- Я хорошо был?

Лёнчик положил ему руку на плечо.

- Ты был как человек в плохом кабинете.

- Это хорошо?

- Это, Сержик, лучше многих.

Ирина убрала решение в папку.

- У нас три дня.

- До чего? - спросил Лёнчик.

- До того, как они решат, можно ли тебя официально оставить не вещью.

Серёжка кивнул. Потом посмотрел на автомат с шоколадками.

- Можно мне гайку?

- Почему гайку?

- Шоколад нельзя. Он потом липкий. Гайка честнее.

Лёнчик достал из кармана маленькую гайку и протянул ему.

- На. Только не глотай целиком.

- А как?

- С уважением.

Серёжка взял гайку двумя пальцами.

Глашки с ними не было, но Ирина почти слышала её голос: «Батюшки, дитя гнилое, а манеры заводские».

На выходе из здания их ждал Доронин.

Он стоял у колонны с портфелем, будто его здесь забыли вместе с архитектурой. На лице у него было то же спокойствие человека, который заранее знает, где в чужом документе слабое место.

- Три дня, - сказал он.

- Вы хорошо информированы, - ответила Ирина.

- Я хорошо оформлен.

Лёнчик шагнул ближе.

- Ты вчера уже оформлялся. Еле ушёл.

Доронин посмотрел на него без интереса.

- Леонид Радецкий. Видящий без допуска. Самозанятый мастер. Заговорённая булавка, бытовой уровень защиты. Любопытно, что Палата до сих пор не проверила основание передачи зрения.

Лёнчик медленно улыбнулся.

- Проверяй. Только к Ире с этим не лезь. Она тебе вместо допуска жопу пришьёт.

- Лёня, - сказала Ирина.

- Чё? Я культурно. Почти.

Доронин перевёл взгляд на Серёжку.

- Сергей. Если вы пойдёте добровольно, процедура будет мягче.

Серёжка спрятал машинку в карман. Не себя. Машинку.

- Я уже иду.

- Куда?

- Домой.

Ирина не сказала ничего. Иногда клиент сам давал лучшую позицию.

Доронин отошёл.

- Три дня, Радецкая.

- Я умею считать.

- Счёт не всегда помогает.

- Помогает, если считать тех, кого вы привыкли списывать.

На этот раз Доронин не улыбнулся.

Они вышли на улицу. Выгород был серый, мокрый, послеутренний. На карнизе здания комиссии сидели две горгульи. Обычные прохожие не обращали внимания. Ирина тоже не стала. У неё было три дня, коробка с именем, список с Глашкой и клиент, который спросил у комиссии, что у неё в голове.

День обещал быть рабочим.

Глава 11. Родство без графы

Обычная клиентка пришла в контору после обеда. Ирина узнала её не сразу. Вера Самойлова за неделю постарела так, как стареют люди, которым объяснили, что их любовь не помещается в бланк. Лицо осталось тем же, только вокруг рта появилась осторожность. В руках она держала папку с документами, пакет с яблоками и детскую шапку. Шапка была маленькая, с машинками. Такие вещи взрослые люди не носят с собой случайно.

Глашка встретила её в приёмной с видом светской дамы, которую обстоятельства временно принудили работать с очередью.

- Сударыня, изволите присесть. Ирина Сергеевна нынче с утра людей из мёртвых списков вытаскивают, так что живые вопросы принимаются с особенным вниманием.

Вера не услышала главного. Обычные люди умели пропускать лишнее, как дурную рекламу.

- Спасибо, - сказала она. - У вас опять пол мокрый.

- Ах, сырость, голубушка. В здешнем городе она имеет характер.

Ирина вышла из кабинета.

- Вера?

Женщина поднялась.

- Мне отказали.

- Письменно?

Вера кивнула и протянула лист. Отказ был обычный. До обидного обычный. Орган опеки не усматривал оснований для оформления опеки над несовершеннолетним племянником в связи с отсутствием установленного факта невозможности исполнения обязанностей родителями. Мать ребёнка исчезла год назад, отец числился где-то на севере, ребёнок жил у Веры с трёх лет, но в графах это выглядело как временное нахождение у родственницы.

Ирина прочитала отказ дважды. В таких бумагах зло редко пряталось. Оно ходило по строкам в чистой обуви.

- Они пишут, что я ему никто, - сказала Вера.

- Они пишут, что юридически вы не подтвердили устойчивую семейную связь.

- Это то же самое?

- Почти. Только длиннее и трусливее.

За дверью что-то хрустнуло.

- Серёжка, - сказала Ирина, не повышая голоса.

- Я не дело, - ответил он.

- Что ты ешь?

- Яблоко.

Вера обернулась.

- Я принесла.

- Он мог съесть пакет, - сказала Ирина. - Так что это прогресс.

Серёжка вошёл в кабинет с яблоком в руке. На щеке у него была тёмная полоска, кожа возле уха чуть подсохла. Квота в минимальном объёме держала форму, но не возвращала силы. Он посмотрел на Веру, потом на детскую шапку.

- Это чья?

- Племянника, - сказала Вера. - Мити.

- Он маленький?

- Семь.

- Он ест яблоки?

- Ест.

Серёжка подумал и протянул ей своё яблоко обратно.

- Тогда ему.

Вера вдруг закрыла лицо рукой. Не заплакала шумно. Просто закрыла лицо так, будто ей надо было на секунду спрятаться от доброты, которая пришла не оттуда.

Ирина жестом отправила Серёжку обратно. Он ушёл, но яблоко оставил на столе. Мышь тут же появилась из-под шкафа, понюхала его и села рядом. Вину за интерес к яблоку она заранее не признала.

- Рассказывайте всё по порядку, - сказала Ирина.

История Веры оказалась простой. Сестра привела Митю «на пару дней», потом исчезла. Сначала звонила, потом перестала. Отец ребёнка был записан, но участия не принимал. Детский сад, потом школа, врачи, кружки, простуды, день рождения, страхи, новая кровать, первая пятёрка - всё было на Вере. Но в документах она оставалась тётей, временно осуществляющей уход без оформленных полномочий.

- Я думала, это просто, - сказала Вера. - Он живёт со мной. Учительница меня знает. В поликлинике меня знают. Соседи знают.

- Система не соседи.

- А что ей надо?

Ирина посмотрела на отказ.

- Чтобы связь стала видимой.

Серёжка за дверью тихо спросил:

- Это как у меня?

Ирина закрыла глаза на долю секунды. Дверь была приоткрыта. Конечно, он слушал. Дети, зомби и клиенты перед заседанием всегда слушали то, что им не говорили.

- Похоже, - ответила она.

Вера испуганно посмотрела на дверь.

- У вас там ребёнок?

- Сложный субъект.

- Извините.

- Ничего. У нас все сложные.

Глашка внесла чай. Чашки на подносе дрожали, но не от рук. Глашка нервничала после вчерашнего списка. Вода у её ног собиралась тонкими дорожками.

- Сударыня с яблоками, - сказала она Вере, - ежели дитя к вам ночью бежит, когда страшно, то вы ему не никто. Бумага порой слепа, однако ж бумагу для того и берут в руки, чтобы глаза ей нарисовать.

Вера посмотрела на неё с недоумением.

- Как вы красиво говорите.

Лёнчик, который заглянул в дверь с коробкой инструментов, фыркнул.

- Это она пока красиво. Под вечер начнёт как мокрый справочник.

- Леонид Андреич, - холодно сказала Глашка, - вы человек грубого сложения.

- Зато сухого.

- Недолго, - пообещала Глашка.

Ирина взяла чистый лист.

- Вера, будем подавать заявление об установлении факта фактического воспитания и требовать временные полномочия до рассмотрения. Параллельно - запросы в школу, поликлинику, соседям, управляющей компании. Всё, что показывает: ребёнок живёт с вами, вы несёте ответственность, связь устойчивая.

- Это поможет?

- Должно.

- А если нет?

Ирина хотела сказать обычное: будем обжаловать. Но за дверью стоял Серёжка, в папке лежала коробка с именем, а в телефоне тикали три дня до заседания. Иногда обычное дело переставало быть обычным не потому, что в нём появлялась магия. Просто тема попадала в больное место.

- Тогда будем писать так, чтобы им стало неудобно не видеть, - сказала она.

Вера ушла через час. Список запросов у неё был длинный, лицо чуть живее, яблоко для Мити в пакете. Серёжка проводил её до двери. Потом вернулся и сел на пол у шкафа.

- Она ему кто?

- Тётя.

- А по делу?

- Пока почти никто.

- А если она кормит?

- Этого мало.

- А если он к ней домой идёт?

- Тоже мало.

- А если она его любит?

Ирина села напротив него на корточки. Серёжка смотрел прямо. В его лице сейчас было меньше зомби и больше ребёнка, которого однажды не записали вовремя.

- Для жизни - много, - сказала она. - Для системы - надо доказать.

- А как любовь доказывают?

Лёнчик из коридора сказал:

- Никак. Кто просит доказать, тому обычно хрен докажешь.

Ирина повернулась к нему.

- Ты помогаешь?

- Я философствую. На НПД это не облагается.

Глашка вздохнула.

- Ах, любовь, голубчики. В моё время её доказывали письмами, дуэлями и дуростью.

- Камнями тоже, - сказал Лёнчик и сразу понял, что сказал лишнее.

В комнате стало тихо.

Глашка опустила глаза. Вода у её ног потемнела.

- Камнями, - сказала она. - Тоже.

Лёнчик почесал затылок.

- Глаш, я это... брякнул.

- Извольте не рассыпаться в сожалениях, Леонид Андреич. Я нынче не такая хрупкая, как выгляжу.

- Ты выглядишь мокрой.

- А вы выглядите женатым на ведьме, однако ж я молчу.

Ирина поднялась.

- Никто сегодня не обсуждает мою семейную форму.

- Она устойчивая? - спросил Серёжка.

Лёнчик засмеялся первым. Грубо, коротко, с облегчением.

- Устойчивая, проглот. Я уже проверял. Проснулся с хвостом - не ушёл.

Серёжка подумал.

- Значит, семья - когда с хвостом не уходят?

- Иногда да, - сказала Ирина.

После ухода Веры она вернулась к делу Серёжки. На столе лежали три линии: коробка с именем, решение комиссии и лист со списком, где рядом с Сергеем стояла Глафира. Все три были из разных историй, но бумага чувствовала их как одно дело. Это было неприятно. Дела любили разрастаться, когда за ними стояла старая система.

Ирина открыла ноутбук и начала составлять запросы: в Комиссию по посмертным состояниям, в Отдел скрытого учёта, в архив бывшего завода, в пункт зомбо-квот, в муниципальный архив. Каждый запрос был короткий, сухой и неприятный.

«Прошу предоставить сведения об основаниях хранения форм без закреплённого статуса».

«Прошу сообщить правопреемника организации, осуществлявшей учёт форм 12, 18, 21».

«Прошу предоставить данные о лице, обозначенном в списке как Глафира, свидетель сохранён до востребования».

На третьем запросе Глашка в приёмной тихо зашуршала юбкой.

- Ирина Сергеевна.

- Да?

- Ежели ответа не дадут?

- Дадут.

- Отчего вы так уверены?

Ирина поставила точку.

- Потому что я спрошу так, что молчание станет ответом.

Лёнчик заглянул в кабинет.

- Ира.

- Что?

- У нас под раковиной шевелится.

- Сильно?

- Как юрист в отпуске.

- То есть тревожно, но без результата?

- Во.

Ирина закрыла ноутбук.

Рабочий день, как обычно, не собирался заканчиваться из уважения к обстоятельствам. Внизу кто-то позвонил в дверь. Глашка пошла открывать, оставляя на полу дорожку. Серёжка сел рядом с коробкой и машинкой. Мышь устроилась на решении комиссии.

Через минуту Глашка вернулась с конвертом. На конверте не было адреса, только имя: «Радецкой. По субъекту Сергей».

- Кто принёс? - спросила Ирина.

- Никого не изволило быть. Конверт сам лежал. Воспитанность нулевая.

Ирина вскрыла его ножом для бумаг. Внутри была копия старой фотографии. Та же комната, те же дети у стены. Но на этой фотографии за их спинами стояла женщина в тёмном платье, с мокрыми волосами, собранными в косу.

Не Глашка. И всё же Глашка.

На обороте было написано: «Свидетель присутствовал. Сохранение подтверждено».

Глашка взяла фотографию мокрыми пальцами. Бумага не размокла. Значит, боялась.

- Я там не была, - сказала она.

Ирина посмотрела на неё.

- Ты помнишь?

- Я не помню, значит, не была.

Серёжка тихо сказал:

- Я тоже не помнил.

Глашка закрыла рот ладонью.

Лёнчик стоял в дверях с разводным ключом и смотрел на фотографию.

- Ира, - сказал он. - По-моему, тут у нас не только Серёжку списывали.

Ирина убрала фотографию в файл.

- Да.

- И что теперь?

Она взяла ручку.

- Теперь они получат ещё один запрос.

- Сильно злой?

- Нет. Точный.

Лёнчик кивнул.

- Самые вредные.

За окном Выгород темнел. На карнизе напротив сидела чайка, слишком неподвижная для чайки. Ирина не стала смотреть второй раз. У неё хватало тех, кто делал вид, что просто сидит.

Она написала заголовок нового запроса:

«О предоставлении сведений о свидетелях, сохранённых до востребования».

Глашка за её спиной тихо сказала:

- До востребования, сударыня, это ведь когда кто-то должен прийти?

- Да.

- А ежели никто не приходит?

Ирина не обернулась.

- Тогда приходит юрист.

Глава 12. Северное сопровождение

Ответы на запросы начали приходить на следующий день. Не все. В этом было бы слишком много уважения к закону. Первым пришёл Отдел скрытого учёта: сведений о формах 12, 18, 21 не имеет, полномочия по архиву не осуществляет, ответственность не несёт, желает хорошего дня. Последнее было особенно наглым.

Вторым ответила Комиссия по посмертным состояниям: сведения ограниченного доступа, предоставление возможно по мотивированному запросу при наличии основания. Ирина посмотрела на свой запрос, где основание занимало полторы страницы, и поняла, что Комиссия читает документы так же, как некоторые люди читают инструкцию к лекарствам: до неприятного места.

Третьим пришёл ответ из пункта зомбо-квот. Там сообщили, что минимальный объём поддержки Сергею, фамилия не установлена, предоставлен временно, дальнейшее обеспечение зависит от решения комиссии. Внизу кто-то от руки приписал: «Радецкая, не шумите. У нас лимиты». Подписи не было.

Ирина положила лист на стол.

- Глашка.

- Изволите?

- Кто в пункте пишет от руки без подписи?

Глашка выглянула из приёмной. Сегодня она была в серой кофте, которую Лёнчик называл «тряпка после потопа», и с выражением человека, готового страдать по расписанию.

- Там Прасковья Матвеевна. Упырка нервная, но душою не окончательно испорченная.

- Почему она пишет про лимиты?

- Потому что лимиты есть, а смелости нет.

- Значит, поеду к ней.

- Сама?

- С Лёнчиком.

Из коридора донёсся голос Лёнчика:

- Я вообще-то на объекте.

- Уже нет.

- Ира, у меня там русалка насос убила.

- Насос подождёт.

- Она нет.

- Тогда пусть подаст заявление.

Лёнчик появился в дверях, вытирая руки старой тряпкой.

- Та она водой плюётся, какое заявление?

- Устное обращение в присутствии мастера.

- Ты сейчас серьёзно?

- Нет. Но красиво.

Серёжка сидел под окном и ел картонную втулку от бумажных полотенец. Ел медленно, без прежнего интереса. После комиссии он стал тише. Машинку носил в кармане, иногда доставал, смотрел и убирал обратно. Не играл. Играть с вещью из прошлого, которого ты не помнишь, сложно. Она больше свидетель, чем игрушка.

- Я с вами? - спросил он.

- Нет, - сказала Ирина.

- Меня будут обсуждать.

- Поэтому нет.

- Я же я.

Ирина замолчала. В этом была неприятная точность. Все бумаги о Серёжке писали без него. Даже когда он сидел рядом, его называли формой. Представляемым субъектом. Материалом. Поддерживаемым состоянием. Ирина ненавидела эти слова, но иногда пользовалась ими, потому что дверь открывалась только на знакомый язык.

- Хорошо, - сказала она. - Поедешь. Но ничего не ешь.

- Если только маленькое?

- Ничего.

- А если оно само?

Лёнчик кивнул на него.

- Сержик, если оно само - сначала покажи мне. Я скажу, можно ли это жрать или надо чинить.

Пункт зомбо-квот находился в пристройке к старой поликлинике. Обычные люди считали, что там архив флюорографии. Видящие знали, что в городе есть места, где флюорография была бы приятнее.

У входа стояла очередь. Зомби, поддерживаемые, неопределённые, один гражданин с подозрением на посмертный статус, две старухи-упырки и мужчина, который уверял всех, что он просто плохо выглядит после ночной смены. В углу висело объявление: «Кровь по квотам выдаётся строго при наличии формы 4-З и направления. Самовольное кровопользование преследуется».

Лёнчик прочитал и покачал головой.

- Кровопользование. Слово какое. Будто кран открыл.

- Для некоторых так и есть, - сказала Ирина.

Прасковья Матвеевна сидела за окном номер два. У неё были маленькие острые глаза, серый пучок волос и губы человека, который давно не верил ни живым, ни мёртвым. На столе стояла кружка с надписью «Не бесить». Надпись выглядела нормативным актом.

- Радецкая, - сказала она, не поднимая головы. - Я знала, что вы придёте.

- Тогда подготовили документы?

- Я не настолько оптимист.

Ирина положила на стол ответ с припиской.

- Лимиты кто режет?

Прасковья Матвеевна посмотрела на Серёжку. Тот стоял рядом с Лёнчиком и честно не ел стойку.

- Вы же понимаете, что мне нельзя.

- Я понимаю, что вы написали без подписи. Значит, хотели, чтобы я спросила лично.

Упырка вздохнула. Вздох у неё был сухой, как старый бинт.

- После дела на Крепостной началась проверка старых поддерживаемых. Всех без первичной регистрации выводят из квот. Формально - до уточнения.

- Неформально?

- Неформально их потом забирает сопровождение.

- Какое?

Прасковья Матвеевна пододвинула к Ирине чистый бланк. На обороте, очень мелко, было написано: «Северное сопровождение».

Ирина прочитала.

- Частная структура?

- Подрядчик.

- При ком?

- При тех, кто никогда ни при чём.

Лёнчик наклонился к окну.

- Это которые утилизируют?

Прасковья Матвеевна посмотрела на него впервые.

- Радецкий, не орите. Здесь стены тонкие.

- Я не ору.

- Вы заводской. У вас шёпот как аварийная сирена.

Серёжка поднял руку.

- Меня тоже сопровождать будут?

Прасковья Матвеевна отвела глаза.

Вот это и было ответом.

Ирина убрала бланк в папку.

- Кто подписал передачу по Сергею?

- Пока никто.

- Кто готовит?

- Доронин.

- Он не комиссия.

- Он сопровождение.

Лёнчик тихо сказал:

- Чистенький такой для сопровождающего.

- Они все чистенькие, - сказала Прасковья Матвеевна. - Грязь потом остаётся у нас.

Она открыла нижний ящик и достала маленький пакет. Внутри была ампула с тёмной кровью и бумажка.

- Это сверх лимита. Официально я вам её не давала.

- Прасковья Матвеевна, - сказала Ирина.

- Не благодарите. Я не добрая. Мне просто надоело списывать тех, кто ещё отвечает на имя.

Серёжка взял пакет двумя руками.

- Спасибо.

Упырка нахмурилась.

- Не ешь пакет.

- Не буду.

- И ампулу не ешь.

- А кровь?

- Кровь можно. Для этого она и выдана, горе ты учётное.

Лёнчик усмехнулся.

- Нормальная тётка.

- Я вас слышу, - сказала Прасковья Матвеевна.

- Так я ж хвалю.

- У вас это плохо оформлено.

Из пункта они вышли с бланком, ампулой и первым настоящим названием противника. «Северное сопровождение» звучало аккуратно. Словно речь шла о туристическом маршруте, помощи пожилым или доставке до вокзала. В Выгороде самые неприятные вещи часто назывались так, будто заботились о человеке.

Ирина позвонила Глашке.

- Запиши: Северное сопровождение. Проверить регистрацию, учредителей, договоры с Комиссией, связь с Линдом.

- Изволите. А что это такое?

- Те, кто забирает поддерживаемых без статуса.

На другом конце стало тихо.

- Как барский кучер, - сказала Глашка.

- Что?

- Простите. Само вымолвилось.

- Запомни эту фразу.

- Я нынче, сударыня, всего боюсь запоминать.

- Запомни всё равно.

Днём Ирина получила ещё один ответ. Не на запрос. Курьер принёс конверт от «Линд, Ветров и партнёры». Внутри было письмо на дорогой бумаге, с ровными полями, вежливым тоном и неприятным смыслом.

Фирма уведомляла Ирину Радецкую, что дальнейшее распространение сведений о несуществующих помещениях бывшего завода, сохранённых формах и третьих лицах может нарушать режим охраняемой тайны, а также права подрядных организаций, действующих в рамках законных соглашений.

В конце стояла подпись Савелия Линда.

Лёнчик прочитал через плечо.

- Это они тебя пугают?

- Нет.

- А что?

- Подтверждают, что мы попали куда надо.

- Странные у тебя способы радоваться.

Серёжка сидел на диване в конторе. Глашка дала ему старое полотенце и велела держать ампулу ровно. Он смотрел на пакет с кровью так серьёзно, будто это был не медицинский минимум, а доказательство, что кто-то решил продлить его на один день.

- Ирина Сергеевна, - сказал он. - Если они меня заберут, коробку можно оставить?

В комнате стало тихо.

Лёнчик резко повернулся.

- Кто тебя заберёт?

- Сопровождение.

- Та я их сопровожу. До травмпункта.

- Лёня, - сказала Ирина.

- Чё Лёня? Он уже вещи распределяет.

Глашка прижала ладонь к груди.

- Серёженька, голубчик, не извольте так говорить.

Серёжка пожал плечами.

- Просто если я объект, коробка тоже объект. Вместе нельзя?

Ирина подошла к нему и села рядом.

- Ты не объект.

- Пока не доказано.

Это было её слово. Её проклятие. Юристы слишком часто учили людей говорить осторожно.

- Тогда докажем, - сказала она.

- А если нет?

Ирина посмотрела на него. На серую кожу, на сухие губы, на машинку в кармане, на глаза, в которых не было положенного мёртвым пустого места.

- Тогда будем обжаловать до тех пор, пока у системы не сгниёт терпение.

- Оно гниёт?

Лёнчик фыркнул.

- У нас в городе всё гниёт, Сержик. Вопрос, кто ухаживает.

Ирина развернула письмо Линда и начала писать ответ. Сначала сухой. Потом ещё суше. Она не угрожала, не спорила, не доказывала нравственную правоту. Она просила предоставить копии законных соглашений, на которые ссылается фирма, сведения о подрядных организациях и основания режима тайны в отношении лиц, чья субъектность является предметом текущего рассмотрения.

На последней строке она остановилась.

«В противном случае оставляю за собой право рассматривать ваше письмо как подтверждение заинтересованности в сокрытии сведений о происхождении представляемого субъекта».

Лёнчик прочитал и довольно кивнул.

- Вот это ты им хвост прищемила.

- У них нет хвоста.

- Будет.

Глашка из приёмной сказала:

- Не желайте людям хвостов, Леонид Андреич. У вас самого опыт прискорбный.

- Гладиолус, я тогда спал. Это не считается.

- Брак с Ириной Сергеевной, голубчик, вообще многое делает считающимся.

Ирина отправила письмо.

Через три минуты пришёл автоматический ответ: «Ваше обращение принято. Срок рассмотрения - тридцать дней».

Ирина улыбнулась.

- Они думают, у нас есть тридцать дней.

- А у нас? - спросил Серёжка.

- У нас есть два.

- Это меньше?

- Существенно.

- Тогда надо толстые бумаги.

- Да.

Вечером Лёнчик поехал на объект к русалке и вернулся с мокрым рукавом, ведром рыбы и новостью.

- Северное это ваше я видел.

Ирина подняла голову от ноутбука.

- Где?

- У старого морга возле больницы. Машина стояла. Белая. На борту написано «Северное сопровождение». А ниже мелко: «бережное решение сложных форм».

Глашка перекрестилась по старой памяти. Потом смутилась, потому что давно не была уверена, имеет ли на это право.

- Что грузили? - спросила Ирина.

Лёнчик поставил ведро в раковину.

- Контейнеры. Небольшие. Один дёргался.

Серёжка перестал жевать полотенце.

- Кто там?

- Не знаю, малой.

Ирина закрыла ноутбук.

- Завтра едем.

- Законно? - спросил Лёнчик.

- Пока нет.

Он посмотрел на неё с уважением.

- Ого.

- Завтра будет.

- А если не будет?

Ирина взяла чистый лист.

- Значит, напишем так, чтобы было.

Мышь запрыгнула на стол и села на письмо Линда. В этот раз Ирина не стала её снимать. Кошка смотрела на бумагу, как на мышиную нору.

- Чувствуешь? - спросила Ирина.

Мышь ударила хвостом один раз.

Глашка тихо сказала:

- Сударыня, а ежели в тех контейнерах такие же, как Серёженька?

Ирина не ответила сразу. За окном темнел Выгород. Люди видели фонари, мокрые крыши, чаек, старые стены. Где-то по улице ехала белая машина с аккуратной надписью. Обычный город любил чистые борта. На них грязь становилась виднее только тем, кто умел читать.

- Тогда, - сказала Ирина, - у нас будет не одно дело.

Серёжка спросил:

- Много?

- Да.

Он подумал и протянул ей втулку от полотенца.

- Бумага нужна?

Ирина взяла втулку.

- Для этого - нет.

- А для другого?

- Для другого пригодится.

Серёжка чуть успокоился. Ему нравилось, когда то, что он не доел, кому-то было нужно.

Поздно вечером, когда Глашка ушла в ванную переживать старую фотографию, Лёнчик чистил рыбу на кухне, а Мышь следила, чтобы ни один карась не избежал правосудия, Ирина распечатала сведения о «Северном сопровождении». Учредители были закрыты. Адрес - массовый. Директор - человек, который умер пять лет назад и, по данным обычного реестра, не мог подписывать документы. По скрытому реестру он значился «временно исполняющим волю».

Ирина выписала фамилию.

**Ракитин.**

Та же фамилия стояла на старой пластине из помещения без плана.

Она посмотрела на Лёнчика.

- Нашли нитку.

- Дёргать будем?

- Уже дёрнули.

В этот момент телефон завибрировал.

Сообщение было без номера.

«Не трогайте сопровождение. Мальчик не выдержит правды».

Лёнчик прочитал и сказал:

- Ну всё. Теперь точно трогаем.

Ирина взяла ручку.

Снаружи, за окном, кто-то тихо пискнул. Пи-пи. Мышь подняла голову, но не испугалась. Серёжка тоже услышал. Он подошёл к окну и долго смотрел в тёмный двор.

- Они опять зовут, - сказал он.

- Кто?

- Те, кто не выдержали.

Ирина медленно закрыла крышку ноутбука.

Завтра им предстояло ехать к старому моргу.

Два дня до заседания казались теперь роскошью, которую никто не собирался им оставлять.

Глава 13. Морг без вывески

Старый морг стоял за бывшей городской больницей, в таком месте, куда даже навигатор вёл с выражением человека, вынужденного участвовать в семейном скандале.

Обычные люди знали этот двор как хозяйственную зону. Там хранили старые койки, списанные тумбочки, ржавые каталками, мешки с солью и снегоуборочную технику, которая работала только тогда, когда в городе не было снега. Зимой сюда подвозили реагенты, летом складывали доски, осенью двор пах мокрой листвой, старой хлоркой и тем видом тишины, который появляется там, где слишком долго старались ничего не помнить.

Ирина видела другое. За хозяйственными сараями держался тонкий, мутный холод. Он не шёл из земли и не тянулся от воды. Он висел на стенах, будто их много лет мыли не тряпками, а чужими объяснениями.

Лёнчик остановил машину у серого кирпичного корпуса и выключил двигатель.

- Та я это, Ира, - сказал он, не сразу отпуская руль. - Морг как морг. Только херово дышит.

- Морги редко хорошо дышат.

- Этот вообще как будто вдохнул и передумал.

Глашка сидела на заднем сиденье, плотнее запахнув старый платок. В машине от неё стало влажно, и Лёнчик уже два раза поглядывал на коврики, но молчал. Иногда человек взрослеет. Иногда он просто женат на Ирине Радецкой.

Серёжка тоже был с ними. Ирина долго думала, брать ли его. Потом посмотрела, как он стоит у двери конторы, держит в руке втулку от бумажного полотенца и делает вид, что ему всё равно, куда поедут взрослые, если его оставят дома. У Серёжки это выходило плохо. У зомби вообще трудно с равнодушием. Тело могло не торопиться, но глаза не умели.

Мышь забралась в переноску сама. Это насторожило Ирину больше, чем сообщение без номера. Мышь добровольно входила только туда, где собиралась потом выйти с моральным преимуществом.

- Серенький, - сказала Ирина, прежде чем открыть дверь машины, - ничего не ешь.

- Совсем?

- Совсем.

Он подумал.

- Если само в рот упадёт?

- Выплюнешь.

Лёнчик хмыкнул.

- У нас, Ира, требования к ребёнку строже, чем к некоторым депутатам.

- Депутаты не состоят на зомбо-квоте.

- Да ты не проверяла.

Глашка перекрестилась старым, почти забытым движением. У неё это получалось не религиозно, а привычно, как у людей, которые когда-то боялись не Бога, а того, что другие люди скажут после смерти.

- Не извольте шутить у места покойницкого, Леонид Андреич.

- Гладиолус, ёпт, я у себя на заводе видел такие смены, что морг отдыхал.

- Завод ваш, сударь, при всём уважении, не отпевали.

- Его бы сначала заплатить заставить, а потом отпевать.

Ирина вышла из машины. Двор был пустой, но не безлюдный. Пустота здесь имела привычку смотреть из окон.

Корпус старого морга давно не числился моргом. По документам он проходил как склад вспомогательных материалов, потом как архив хозяйственного имущества, потом как помещение, временно не используемое ввиду отсутствия финансирования. В обычном городе такие помещения жили долго и спокойно. Их никто не любил, но все знали, что когда-нибудь они понадобятся для очередного отчёта.

На двери висела новая цепь.

Лёнчик посмотрел на неё с уважением человека, который ценит хорошую грубость.

- Это кто так закрыл?

- Северное сопровождение, - сказала Ирина.

- А ключ?

- Нет.

- Значит, осмотр с препятствием.

- Значит, осмотр с фиксацией препятствия.

- Та я понял. Сначала бумажка, потом болгарка.

- Без болгарки.

Лёнчик вздохнул, достал из сумки инструменты и посмотрел на Ирину с мягким упрёком.

- Ты иногда сильно мешаешь ремеслу.

- Я его легализую.

Цепь открылась после третьего поворота старого ключа, который Лёнчик называл «культурным ломиком». Замок не хотел поддаваться, но Лёнчик умел разговаривать с железом так, как Ирина разговаривала с чиновниками: спокойно, с пониманием, что перед тобой не личность, а функция, которой дали слишком много власти.

Внутри пахло холодом, мокрым кирпичом и старым металлом. Глашка остановилась на пороге.

- Тут не морг, - сказала она.

- По документам склад, - ответила Ирина.

- Нет. И склад не склад. Тут вещи лежали, которые вещами быть не желали.

Серёжка тихо втянул воздух. У него это выходило странно: зомби не дышал как живой, но иногда тело вспоминало, что раньше воздух был нужен.

- Тут много нас.

Ирина повернулась к нему.

- Кого нас?

- Не знаю. Которых положили. Потом забыли взять.

Лёнчик перестал возиться с фонарём.

- Серый, ты, главное, не философствуй в темноте. Я от этого нервный становлюсь.

- Я не философствую. Я говорю.

- Вот именно.

Первый коридор был узкий. Плитка на стенах местами отвалилась, обнажив кирпич. На полу лежала пыль, но в центре тянулась свежая полоса, будто недавно возили что-то тяжёлое. Ирина опустилась на корточки, провела пальцем по краю следа и почувствовала не грязь - формулировку.

Здесь что-то выносили по акту.

Не по просьбе. Не по памяти. По акту.

- Лёнь, свет сюда.

Он посветил.

На полу возле стены валялась маленькая пластиковая бирка. Белая, с дыркой для шнура. Номер почти стёрся, но не до конца.

ПС-17.

Глашка шепнула:

- Посмертное состояние.

- Или поддерживаемое существование, - сказала Ирина.

Серёжка смотрел на бирку так, будто та смотрела обратно.

- Это не моя.

- Уверен?

- Моя другая была.

Тишина стала плотнее. Иногда в деле главное не то, что найдено. Главное - что человек сказал «моя» там, где, по документам, у него ничего не было.

Ирина не стала задавать следующий вопрос сразу. Хороший юрист знает: если клиент вспомнил сам, не надо наступать на память сапогом.

Мышь в переноске вдруг ударила лапой в дверцу.

- Выпускать? - спросил Лёнчик.

- Она сама решит.

Мышь решила немедленно. Дверца была закрыта, но кошка, когда-то бывшая мышью, не считала замки серьёзным аргументом. Через секунду она уже стояла на полу, серая, низкая, напряжённая, и нюхала щель под дверью в конце коридора.

- Мышь, - сказала Ирина. - Если это снова будет история с погрызенными материалами дела, я превращу тебя в что-нибудь бухгалтерское.

Мышь не обернулась. Вину она не признавала даже профилактически.

За дверью оказалась холодная комната. Когда-то там стояли столы. Теперь стояли только следы от ножек и два старых шкафа. Один был пустой. Второй оказался заперт.

Лёнчик присел перед замком.

- Этот уже интереснее. Тут не заводская железяка. Тут кто-то умный делал, но руками через жопу.

- Леонид Андреич, - сказала Глашка устало, - при мёртвых выражайтесь благопристойно.

- Тут не мёртвые. Тут шкаф.

- Шкафы тоже слушают.

- Пусть учатся.

Шкаф открылся с сухим щелчком. Внутри лежали старые папки. Не много. Слишком мало для архива и слишком аккуратно для заброшенного склада. На обложках были номера, даты, короткие пометки.

ПС-12. Временное поддержание.

ПС-15. Неполное восстановление.

ПС-17. Объект малолетний.

Ирина взяла последнюю папку, и бумага под пальцами стала холодной.

Серёжка отступил на шаг.

- Не надо.

- Серёжка.

- Я не хочу.

Он сказал это очень тихо. Просто. Без каприза, без истерики. Так говорят люди, которые уже однажды не хотели, но их не спросили.

Ирина закрыла папку ладонью.

- Мы не будем читать здесь.

- Будете.

- Нет. Заберём как доказательство. Прочтём там, где ты сможешь уйти в другую комнату.

Серёжка посмотрел на неё. В его взгляде не было благодарности. Благодарность - сложное чувство, для него пока слишком живое. Там было облегчение, которому ещё не дали слова.

Глашка стояла возле двери и держала платок у груди.

- Сударыня, тут вода не вода.

- Что это?

- Не знаю. Но она знает имена.

В этот момент из дальнего коридора донёсся звук. Не шаг. Скорее движение колёсика по плитке. Кто-то вёз каталку.

Лёнчик поднял фонарь.

- Ира.

- Слышу.

Серёжка вдруг шепнул:

- Они не любят свет.

- Кто?

- Те, кто вывозят.

Фонарь моргнул. Один раз. Второй.

Ирина достала ручку. В старом морге это выглядело смешно. Женщина с ручкой против коридора, где кто-то катил невидимую тележку. Только коридор почему-то замедлился.

- Осмотр проводится представителем субъекта спорного существования, - сказала Ирина. - Все препятствия будут внесены в протокол.

Колёсико остановилось.

Лёнчик тихо сказал:

- Вот за это я тебя люблю.

- За протокол?

- За то, что даже херня в темноте у тебя сначала получает предупреждение.

Из темноты пришёл запах формалина и сырой бумаги.

Потом голос. Мужской, ровный, очень усталый.

- Вы не должны были приводить мальчика.

Ирина не шагнула назад.

- Тогда не надо было пытаться забрать его без суда.

Голос не ответил. В темноте что-то слегка заскрипело и отъехало дальше, за угол. Когда Лёнчик посветил туда, коридор был пуст.

На полу осталась ещё одна бирка.

ПС-17. Возврат невозможен.

Серёжка смотрел на неё долго. Потом сказал:

- Неправда.

Ирина подняла бирку салфеткой и положила в пакет.

- Вот это мы и докажем.

Мышь села на пороге холодной комнаты и коротко пискнула. Не мяукнула. Именно пискнула.

Серёжка повернулся к ней.

- Не надо так.

- Что? - спросил Лёнчик.

- Пи-пи.

- Она кошка.

- Была мышь. Я таких не ем.

Лёнчик посмотрел на Ирину.

- Ну слава богу, хоть у кого-то в семье есть принципы питания.

Ирина закрыла папку ПС-17 и впервые за день почувствовала, что ей холодно не от морга.

На обложке, под номером, проступила фамилия.

Ракитин.

А ниже - тонкой, почти детской рукой:

Сергей. Статус до процедуры не установлен.

Глава 14. Опека над тем, кого нет

Выгород просыпался мокро. В этом городе даже утро не вставало, а отжималось от ночи, оставляя на подоконниках серые полосы воды и чайкины следы. Обычные люди смотрели в окна и думали о погоде. Ирина Радецкая смотрела в те же окна и видела на карнизе районной администрации горгулью, которая чесала каменное крыло о водосток и делала вид, что это не она вчера подала жалобу на фасадное неуважение.

Иногда Ирине казалось, что город слишком хорошо понял её профессию. Теперь он приносил жалобы без записи.

На кухне Лёнчик жарил рыбу и ругался с вытяжкой. Вытяжка после последнего ремонта у русалки иногда тянула не воздух, а воспоминания о речной тине. Лёнчик считал это браком работы и грозился вернуть производителю, если найдёт производителя.

- Ира, - сказал он, не оборачиваясь. - У нас дома опять пахнет, как будто карп умер не зря.

- Это Глашка сушит платок.

- Она его сушит или размножает?

Из ванной донёсся хрипловатый голос:

- Леонид Андреич, не извольте порочить скромную женскую вещь.

- Гладиолус, у тебя скромная женская вещь заняла весь полотенцесушитель и капает на счётчик.

- То посмертная влага.

- Вот пусть по посмертному тарифу и платит.

Серёжка сидел за столом и смотрел на папку ПС-17. Ирина положила её на верхнюю полку, но это помогало только от людей. Зомби тянуло к ней, как голодного к горячей булке. Серёжка не лез. Он просто сидел и смотрел. Иногда это было хуже.

- Серёж, - сказал Лёнчик, ставя перед ним тарелку с гречкой. - Ешь нормальное.

- Нормальное не держит.

- Гречка всех держит. Полстраны на ней стоит.

Серёжка взял ложку. Подумал.

- А если я бумагу хочу?

Ирина подняла глаза от ноутбука.

- Бумагу сегодня нельзя.

- Почему?

- Потому что бумага сегодня тебя касается.

Он принял это как юридический факт, хотя, вероятно, понял иначе.

После морга Ирина почти не спала. Папки лежали в конторском сейфе, Мышь лежала на сейфе, Глашка всю ночь сидела в коридоре и прислушивалась к трубам. Лёнчик два раза вставал проверить булавку, хотя сосалки к делу отношения не имели. Он вообще проверял булавку, когда нервничал. У одних людей были молитвы, у других - заколка против вампиров и оборотней.

В девять утра пришла обычная клиентка.

Обычные клиенты в конторе Ирины появлялись так, будто ошиблись дверью, но уже было неудобно выйти. Женщина лет пятидесяти стояла в приёмной, держала пакет с документами и смотрела на Глашку с тем видом, с каким люди смотрят на помощников в маленьких фирмах: вроде бы человек, но почему мокрая.

- Я по опеке, - сказала она. - Мне рекомендовали.

Глашка торжественно поднялась.

- Извольте присесть, сударыня. Ирина Сергеевна нынче принимает с некоторым беспокойством, но это ей не впервой.

Женщина села осторожно, потому что диван в приёмной вздохнул. Обычные люди такие вещи обычно списывали на пружины. Диван был благодарен за эту веру.

Клиентку звали Алла Николаевна Рябова. Она десять лет растила племянника. Сестра умерла, отец ребёнка исчез, бабушка не справлялась, а Алла Николаевна просто взяла мальчика к себе. Возила в школу, лечила, покупала зимние ботинки, ругалась из-за оценок, учила жарить яичницу и не бояться стоматолога. Теперь мальчику исполнилось четырнадцать, понадобились документы, и выяснилось, что по бумагам она ему никто.

- В опеке сказали, поздно, - сказала Алла Николаевна. - Надо было раньше. Я говорю - раньше он маленький был. Мне отвечают - тем более надо было раньше. У них всё так. Чем хуже человеку, тем раньше он должен был догадаться.

Ирина слушала, делала пометки и чувствовала, как дело Серёжки тихо встаёт рядом. Обычные дела часто приходили не для заработка, а для того, чтобы книга мира открылась на нужной странице.

- Мальчик с вами живёт постоянно?

- С десяти лет.

- Регистрация?

- У бабушки. Но бабушка лежачая. Он у меня. Все знают.

- Все - это не документ.

Алла Николаевна устало усмехнулась.

- Я уже поняла.

Из-под стола раздалось тихое:

- Если все знают, почему не документ?

Алла Николаевна вздрогнула. Серёжка сидел в углу с ложкой и смотрел на неё внимательно.

- Это... ваш сын?

- Нет, - сказала Ирина.

Серёжка спросил:

- А кто я?

В комнате стало слишком тихо для обычного утра.

Ирина положила ручку на стол.

- Ты Серёжка.

- Это имя.

- Пока достаточно.

- Для супа достаточно. Для документов нет.

Алла Николаевна смотрела на него уже не как на странного ребёнка. Она увидела не кожу с сероватым оттенком и не слишком неподвижные руки. Она увидела мальчишку, которого можно потерять из-за графы.

- У моего Витьки тоже всё было «пока достаточно», - сказала она. - Пока в школу справку не попросили.

Ирина почувствовала, как обычное дело окончательно перестало быть побочным.

- Алла Николаевна, мы подадим заявление о фактическом воспитании и установлении обстоятельств проживания. Параллельно - жалобу на отказ органа опеки. Но предупреждаю сразу: будет неприятно.

- Мне уже неприятно.

- Нет. Сейчас обидно. Неприятно будет, когда они начнут спрашивать, почему вы десять лет любили ребёнка без правильной формы.

Алла Николаевна кивнула. Некоторые люди кивали так, будто соглашались не с юристом, а с погодой. Погода всё равно случится.

После её ухода Ирина долго сидела над двумя делами. Обычная опека и Серёжкино спорное существование лежали на столе рядом. У обоих не хватало не любви, не жизни, не факта. Не хватало признания.

Глашка вошла с чашкой чая, оставляя за собой аккуратную мокрую дорожку. Сегодня она старательно шла по коврику. Ирина это заметила и не сказала вслух. Иногда благодарность лучше не портить словами.

- Сударыня, - сказала Глашка, - я вот думаю. Ежели дитя кормят, одевают, бранят за дурость и радуются, когда оно с улицы вернулось, то уж не всё ли равно, что в бумаге?

- В бумаге всё равно до тех пор, пока за ребёнком не пришли люди с полномочиями.

Глашка поставила чашку.

- В таком случае бумага - страшная вещь.

- Да.

- А вы её любите.

- Я её использую.

- То, сударыня, почти супружество.

Ирина хотела ответить, но телефон зазвонил. Номер был городской, с тем холодным официальным ритмом, который слышится ещё до первого слова.

- Ирина Сергеевна Радецкая? - спросил женский голос.

- Да.

- Комиссия по посмертным состояниям уведомляет вас о необходимости явки с субъектом Сергей, фамилия не установлена, для проведения идентификационного осмотра.

- На каком основании?

- В связи с обнаружением материалов ПС-17 и признаками несанкционированного удержания объекта.

Ирина медленно выпрямилась.

- Повторите последний термин.

Голос повторил без колебания:

- Объекта.

Серёжка сидел у окна и ел гречку. Ложка остановилась в воздухе.

- Срок явки? - спросила Ирина.

- Завтра, десять тридцать. При неявке будет составлен акт препятствования.

- Передайте комиссии, что субъект находится под моим временным представительством.

- Это не подтверждено реестром.

- Завтра подтвердим.

- Не рекомендуем затягивать.

- И я вам не рекомендую.

Пауза на линии стала почти человеческой.

- Что именно?

- Называть моего клиента объектом до заседания.

Ирина отключила телефон.

Лёнчик, стоявший в дверях кухни с полотенцем через плечо, сказал:

- Ир, а если они его завтра забрать попробуют?

- Попробуют.

- Ну и?

Ирина посмотрела на папку ПС-17.

- Значит, сегодня мы должны сделать так, чтобы завтра им пришлось делать это письменно.

Серёжка тихо спросил:

- А письменно больнее?

Лёнчик ответил за неё:

- Для таких - да.

Глашка взяла швабру и молча вытерла следы у двери. Потом, будто вспомнив, что она всё-таки умерла от любви и потому имеет право на драму, сказала:

- Батюшки мои, до чего люди дошли. Прежде дитя могли в приют отдать, нынче в объект записывают.

Ирина открыла чистый документ.

- Прогресс, Глашка. У него всегда хороший шрифт.

За окном горгулья на администрации перестала чесаться и уставилась в сторону старого морга.

Мышь, сидевшая на сейфе, вдруг пискнула.

Пи-пи.

Серёжка не повернулся. Но ложку больше не поднял.

Глава 15. Комиссия по посмертным состояниям

Комиссия по посмертным состояниям занимала второй этаж здания, где раньше находилось управление по благоустройству. Вывеску не меняли. Обычные люди приходили туда жаловаться на ямы, сухие деревья и сломанные лавочки. Нечисть приходила доказывать, что она ещё не окончательно закончилась.

Ирина считала такое соседство честным. В городе всё равно рано или поздно сводилось к благоустройству. Даже смерть.

В коридоре пахло краской, мокрыми куртками и кипятильником. На стене висел плакат: «Переход в иную форму существования не освобождает от обязанности уведомления». Кто-то карандашом дописал снизу: «А обязанность уведомления не освобождает от перехода». Почерк был мёртвый, но грамотный.

Серёжка сидел рядом с Ириной на скамейке. На нём была новая куртка, которую Лёнчик купил на рынке и называл «нормальная, не позорная». Куртка пахла складом, синтетикой и слабой надеждой. Серёжка держался прямо. Иногда он так старался выглядеть живым, что становился похож на плохо обученный манекен.

- Дыши, - тихо сказала Ирина.

Он вдохнул.

- Не так. Спокойнее.

- Я не знаю, как спокойно.

- Никто не знает. Все делают вид.

Лёнчик сидел с другой стороны и смотрел на дверь кабинета. Булавка была приколота к воротнику куртки. Ирина видела, как он каждые пять минут трогает её пальцем.

- Лёнь, она на месте.

- Я не из-за сосалок.

- А из-за чего?

- Тут вообще атмосфера такая, что хочется чем-нибудь уколоться для уверенности.

Глашка стояла у окна. Её, строго говоря, не вызывали, но она заявила, что «мальчика одного в казённой нужде не оставит». Комиссия видела её как посетительницу посмертного статуса, что было удобно. Иногда смерть открывала двери лучше, чем доверенность.

Мышь осталась дома. Она хотела пойти, но Ирина отказала. Кошка с неизвестным прежним видом могла плохо сказаться на общей процессуальной картине. Мышь вину не признала, но легла на заявление об отводе комиссии. Ирина расценила это как благословение.

Дверь открылась.

- Радецкая. Сергей. Без фамилии.

Серёжка вздрогнул. Не от слова «Сергей». От того, что после него поставили пустоту.

Кабинет был большой, светлый и неприятный. За длинным столом сидели трое: женщина с короткой стрижкой и лицом человека, который давно не ошибался вслух; мужчина с папкой; третий - бледный, гладкий, в тёмном костюме. Ирина узнала его сразу, хотя раньше не видела.

Он не был из комиссии. Он был из тех, кто стоит рядом с комиссией и делает вид, что случайно.

- Роман Ракитин, - представился он. - Консультант по сопровождению спорных посмертных форм.

Лёнчик тихо сказал:

- Сопровождал бы ты себя в коридор.

Ирина не повернулась.

- Леонид.

- Молчу.

Женщина с короткой стрижкой подняла глаза.

- Посторонние лица должны ожидать за дверью.

- Леонид Радецкий является сопровождающим представителя и лицом, фактически обеспечивающим безопасность субъекта, - сказала Ирина.

- На каком основании?

- На основании того, что у вас в коридоре два оборотня без бейджей и один упырь в должности охраны.

Мужчина с папкой моргнул.

- Упырь оформлен по трудовому договору.

- Тем более.

Ракитин улыбнулся. Улыбка была маленькая, не злая. Служебная.

- Ирина Сергеевна, мы здесь не против вас.

- Уже плохо начали.

- Мы пытаемся установить статус.

- Статус устанавливают, когда хотят признать. Когда хотят забрать, устанавливают категорию.

Женщина постучала ручкой по столу.

- Приступим. Субъект Сергей, фамилия не установлена, дата рождения неизвестна, дата смерти неизвестна, основание поддерживаемого существования неизвестно. На момент проверки числится как посмертная форма без первичной регистрации. По предварительному заключению может быть отнесён к бесхозным остаточным объектам.

Серёжка смотрел на стол.

Ирина открыла папку.

- Возражаю против термина «остаточный объект» до проведения экспертизы личности.

- Экспертиза личности невозможна без личности, - сказал Ракитин мягко.

- Прекрасно. Тогда начнём с экспертизы вашей логики.

Лёнчик кашлянул в кулак. Глашка у окна произнесла еле слышно:

- Господи помилуй, сударыня ножом без ножа режет.

Комиссия сделала вид, что не услышала. Хорошие учреждения умели не слышать того, что может попасть в протокол.

- Субъект, - продолжила Ирина, - отвечает на имя Сергей, вступает в коммуникацию, различает собственные предпочтения, страхи, запреты и формы привязанности. Он имеет устойчивое место пребывания, получает зомбо-квоту, выполняет бытовые действия, проявляет волю.

- Проявление простейшей воли не является достаточным основанием для признания субъектности, - сказал мужчина с папкой.

- Тогда половина очереди в вашем коридоре рискует не пройти.

- Ирина Сергеевна, - сказала женщина, - держите себя в рамках.

- Я в них работаю.

Ракитин перелистнул документ.

- Вы ссылаетесь на материалы ПС-17, обнаруженные вами незаконно в помещении бывшего морга.

- Осмотр был проведён в рамках защиты интересов субъекта.

- Помещение находилось под сопровождением.

- Оно находилось под замком. Сопровождение предполагает движение, а не захоронение.

На этот раз улыбка Ракитина стала чуть холоднее.

- Вы любите формулировки.

- Я ими работаю.

- Иногда формулировки вредят тем, кого вы пытаетесь защитить.

Серёжка поднял голову.

- Я не вред.

Все замолчали.

Он сказал это не громко. Просто. С таким трудом, будто каждое слово приходилось вытаскивать из тела, которое больше привыкло глотать, чем говорить.

- Я не вред, - повторил он. - Я Серёжка.

Женщина с короткой стрижкой впервые посмотрела на него не как на строку.

Ракитин закрыл папку.

- Это хорошо заучено.

Лёнчик встал.

- Слышь.

- Лёнчик, - сказала Ирина.

- Не, Ира, я спокойно. Слышь, сопровождающий. Он у нас скрепки ест, а не реплики учит.

- Леонид Радецкий, - сказала женщина, - покиньте кабинет.

- На хрена?

- За нарушение порядка.

- Порядок у вас тут уже нарушен. Вы ребёнка объектом назвали.

- Он не ребёнок.

Глашка повернулась от окна. Вода проступила на раме, тонкой полосой сбежала вниз.

- А ежели дитя умерло, сударыня, оно оттого дитём быть перестаёт? - спросила она старым, тихим голосом.

Комиссия снова сделала вид, что не услышала. На этот раз вышло хуже.

Ирина положила на стол копию бирки ПС-17 и фотографию папки.

- У вас есть материалы первичной процедуры. Они были скрыты. Я требую приобщить их и назначить независимое исследование происхождения Сергея. До окончания исследования прошу признать его субъектом спорного живого состояния под временным представительством.

Мужчина с папкой взял документы.

Ракитин посмотрел на копию бирки. Его лицо почти не изменилось, но Ирина увидела, как на секунду напряглась кожа возле глаза. Такие мелочи редко попадают в протокол. Зато помогают выиграть дело.

- Материалы ПС-17 неполные, - сказал он.

- Почему?

- Основная часть уничтожена.

- Кем?

- По акту.

- Кем подписан акт?

Ракитин молчал слишком долго.

Ирина взяла ручку.

- Прошу внести в протокол: консультант Ракитин уклоняется от ответа на вопрос о лице, подписавшем акт уничтожения материалов ПС-17.

Женщина с короткой стрижкой поджала губы.

- Не надо диктовать протокол.

- Тогда ведите его точнее.

Серёжка вдруг дотронулся до Ирининого рукава.

- Там был голос.

- Где?

- В морге. Он говорил, что я не выдержу правды.

Ракитин медленно повернулся к нему.

- Иногда правда действительно вредна.

- А ложь полезная? - спросил Серёжка.

Вопрос был простой. Настолько простой, что взрослым стало неудобно.

Комиссия ушла на совещание в соседнюю комнату. Это заняло двадцать минут. В коридоре за это время Лёнчик успел поругаться с кулером, потому что тот лил воду «как после болотника», Глашка успела шепнуть Серёжке, чтобы он не извольте робеть перед казёнными лицами, а Серёжка успел съесть угол брошюры о порядке посмертной регистрации.

- Серёжка, ну ёбта, - сказал Лёнчик. - Там же полезная информация.

- Теперь внутри.

- Не всё полезное надо внутрь.

- А куда?

Лёнчик посмотрел на него и вдруг растерялся.

- Ну... в голову, наверное.

- У меня там мало места.

Глашка отвернулась к окну. Ирина сделала вид, что читает бумаги.

Решение комиссии было промежуточным и оттого особенно противным.

Серёжку не изымали немедленно. Его признавали условно удерживаемой посмертной формой с признаками субъектности. До основного заседания он оставался при Ирине, но обязан был пройти дополнительный осмотр. Материалы ПС-17 приобщались частично. Вопрос о статусе откладывался.

Ирина слушала и понимала: они выиграли сутки. Может быть, двое.

Ракитин поднялся последним.

- Вы очень стараетесь, Ирина Сергеевна.

- Это моя профессия.

- Нет. Это уже ваша слабость.

- У людей часто путают слабость с местом, куда нельзя бить.

Он посмотрел на Серёжку.

- Мальчик действительно не выдержит всего.

Серёжка не опустил глаза.

- Я выдержу немного.

Ракитин ничего не ответил. Он вышел, оставив после себя лёгкий запах дорогого одеколона и старого формалина.

Лёнчик проводил его взглядом.

- Ира, я этого сопровождающего сопровождал бы ключом по затылку.

- Нельзя.

- Я не говорю, что сильно.

- Нельзя юридически.

- А технически?

- Технически потом будешь объяснять, почему у консультанта в голове след от разводного.

Лёнчик вздохнул.

- Вот всегда ты хорошее дело бумажкой портишь.

На выходе из здания Серёжка остановился у плаката про переход в иную форму существования.

- Ирина Сергеевна.

- Да?

- Если я условно удерживаемый, меня можно отпустить?

Она ответила не сразу. На улице шёл мелкий дождь, и город пах мокрым камнем. Обычные люди проходили мимо, не глядя на них. Для них это была женщина, мужчина, странный мальчик и бледная помощница с мокрыми волосами. Почти семья. Если смотреть невнимательно, многое в жизни казалось почти.

- Можно, - сказала Ирина. - Но не им.

Серёжка кивнул.

- А вам?

Ирина посмотрела на его сероватые руки, на новую куртку, на съеденный угол брошюры в кармане.

- Если захочешь уйти сам.

- Я не хочу.

- Тогда пойдём домой.

Он подумал.

- Это тоже статус?

Лёнчик открыл машину.

- Это лучше, проглот. Это место.

Глашка села рядом с Серёжкой и, не спрашивая, поправила ему воротник.

- Домой, Серёженька, надобно ехать с воротником приличным.

- Почему?

- Потому что всякая казённая мерзость должна видеть: у человека есть кому воротник поправить.

Ирина села впереди, закрыла дверь и достала телефон. На экране уже было новое сообщение без номера.

«Материалы ПС-17 открывать нельзя. Последний, кто читал, перестал быть собой».

Ирина показала сообщение Лёнчику.

Он завёл машину.

- Ну, - сказал он, - значит, читать будешь ты.

- Почему я?

- Потому что ты у нас и так местами невыносима. Разницы никто не заметит.

Ирина впервые за день улыбнулась.

Серёжка сзади спросил:

- Это смешно?

Глашка ответила:

- В браке, милый, многое смешно уже после того, как поздно разводиться.

Лёнчик фыркнул.

- Гладиолус, не умничай. Ты в браке не была.

- Я, сударь, в любви была. Это хуже, ибо без имущества.

Ирина посмотрела в окно. Выгород плыл мимо, мокрый, старый, видящий слишком многое и записывающий слишком мало.

Сутки они выиграли.

Теперь нужно было понять, что именно им дали время потерять.

Глава 16. ПС-17

Папку ПС-17 Ирина открыла ночью.

Днём это было бы неправильно. Днём у документов есть власть казаться обычными. Ночью они теряют воспитание и начинают говорить тем, чем пахнут. Эта папка пахла старой марлей, формалином, мокрым железом и детским страхом, который за долгие годы не исчез, а только стал тише.

Лёнчик сидел на кухне и чистил инструмент. На столе перед ним лежали ключи, отвёртки, маленький фонарь, булавка от сосалок и оборотней, моток изоленты и недоеденная Серёжкой картонная втулка. Лёнчик чистил инструмент всегда, когда нервничал. Другие люди молились, курили или начинали новую жизнь с понедельника. Лёнчик протирал разводной ключ.

Глашка стояла у раковины и мыла чашки. Вода из-под её рук стекала слишком тихо. После комиссии она почти не говорила. Старые покойницы иногда умели шуметь лучше живых, но молчали страшнее.

Серёжка спал в комнате. Вернее, лежал с закрытыми глазами. Ирина уже знала: зомби спят не совсем. Они выключаются частями. Иногда рука помнит голод, когда голова пытается отдыхать.

Мышь лежала на подоконнике. Хвост у неё дёргался. Она делала вид, что ей всё равно, но бывшие мыши плохо скрывали тревогу. В них слишком много поколений слышало шаги.

Ирина положила папку на стол. На обложке было написано:

ПС-17. Малолетний объект. Временное поддержание. Ответственный куратор: Ракитин С. А.

Сергей. Статус до процедуры не установлен.

Ни фамилии. Ни даты рождения. Ни даты смерти. У некоторых людей жизнь помещалась в пустоты между графами.

- Ира, - сказал Лёнчик. - Может, завтра?

- Завтра они придут раньше нас.

- Я не про это.

Она посмотрела на него.

- Я знаю.

Он провёл тряпкой по ключу и сказал тише:

- Если там такое, от чего он развалится...

- Он не развалится.

- Ты это как юрист говоришь или как человек?

- Как тот, кто не имеет права думать иначе.

Лёнчик кивнул. Это был не ответ, но с Ириной он давно научился принимать некоторые формулировки как временные подпорки. На заводе тоже бывало: деталь держится, пока не найдёшь нормальную. Главное - не трогать лишний раз.

Ирина открыла папку.

Первый лист был актом. Сухим, выровненным, с ровными полями. Документ выглядел так прилично, что Ирине захотелось вымыть руки.

Акт первичного обнаружения посмертной формы без подтверждённой смерти.

Дата: двадцать восемь лет назад.

Место: подвальное помещение бывшего корпуса санитарной обработки.

Возраст объекта: ориентировочно от восьми до двенадцати лет.

Состояние: признаки прекращения жизненных функций отсутствуют в полном объёме; признаки нормальной жизнедеятельности отсутствуют частично; реакция на имя отсутствует; реакция на пищу выражена.

Ирина остановилась. Реакция на имя отсутствует. Значит, имени тогда ещё не было. Или было, но его не произнесли правильно.

Дальше шли медицинские пометки. Не кровавые. Не натуралистичные. От этого хуже. Там всё было аккуратно: температура, сохранность тканей, скорость распада, «поведенческие проявления». Люди умели превращать чужой ужас в таблицу. Это была одна из самых старых магий.

Глашка подошла ближе.

- Сударыня...

- Не читай.

- Я уж читала хуже.

- Не надо.

Глашка послушалась. Это было редкостью. Значит, тоже боялась.

На третьем листе начались протоколы наблюдений.

День 1. Объект принимает воду. Пищу животного происхождения отвергает. Бумагу тянет в рот. При попытке изъятия бумаги проявляет защитную реакцию.

День 3. Объект реагирует на звук мышиного писка. Не преследует. Сохраняет неподвижность. Повторяет звук.

Ирина подняла глаза.

Мышь на подоконнике перестала дёргать хвостом.

День 5. Объект произносит «пи-пи». При предъявлении мелкого грызуна признаков пищевой агрессии не проявляет. Отмечена неясная избирательность питания.

Лёнчик тихо сказал:

- Пипитарианец, значит, давно.

Ирина продолжила читать.

День 9. Объект удерживает бумажный фрагмент с изображением дома. При изъятии плачет без слёз.

День 12. Объект получил условное имя Сергей для целей наблюдения. Реакция слабая, но повторяемая.

Сергей для целей наблюдения.

Ирина положила ладонь на лист и несколько секунд смотрела в стол. В конторе она часто видела, как людям дают формулировки вместо жизни. Но имя вместо инвентарного номера обычно считалось минимальной милостью. Здесь даже милость была служебной.

- Это они его назвали? - спросил Лёнчик.

- Да.

- А раньше?

- Не указано.

- Как это, блин, не указано? Он же был кто-то.

Глашка медленно сказала:

- Не всякому кто-то полагается в бумагах, Леонид Андреич.

Лёнчик сжал ключ так, что побелели пальцы.

Следующий лист был хуже.

Заключение о целесообразности поддержания.

Объект ПС-17 демонстрирует устойчивость к распаду, минимальную агрессию, способность к элементарному обучению, привязанность к бумажным носителям. Рекомендовано сохранить форму для дальнейшего наблюдения. Вопрос о субъектности не ставить ввиду отсутствия исходных данных.

Подпись: Ракитин С. А.

Ниже - другая подпись. Старая, размашистая, почти неразборчивая. Ирина сначала решила, что это врач. Потом увидела рядом пометку: согласовано со службой сопровождения.

- Ракитиных два, - сказала она.

- Тот в комиссии чей? - спросил Лёнчик.

- Возможно, родственник. Возможно, наследник должности.

- Должности бывают по наследству?

- У нас в стране? Лёнь.

- Понял.

В папке были фотографии. Чёрно-белые, потом цветные. Ирина не стала смотреть все. Взяла только те, где не было тела на столе. На одной маленький Серёжка сидел на полу в углу комнаты. Худой, серый, с большими глазами и куском бумаги в руке. Вторая фотография была позже: он стоял возле металлической двери, держал в руках игрушечный автобус без колёс. Кто-то написал на обороте: «реагирует на предметы с полостью».

Лёнчик выругался тихо. Без привычной комедии. Просто воздухом.

Глашка села на табурет. Под ней сразу потемнел коврик.

- Дитя было, - сказала она. - Как ни верти, дитя было.

- Было и есть, - сказала Ирина.

- А бумага?

- Бумага отстала.

Дальше шёл список. Не один Серёжка.

ПС-12. ПС-13. ПС-15. ПС-17. ПС-18.

У некоторых были пометки: утилизирован, утрачен, переведён, возврат невозможен. У ПС-17 стояла отметка: передан на внешнее бытовое наблюдение. Дата - девять лет назад.

Ирина перечитала.

- Бытовое наблюдение?

Лёнчик поднял голову.

- Это что?

- Не знаю.

На следующем листе лежал маленький акт передачи. Там не было адреса Ирины. Не было имени получателя. Только формулировка: «выпущен в городскую среду для оценки адаптации».

Серёжка не прибился к конторе случайно.

Его выпустили.

Ирина почувствовала, как внутри поднимается спокойная ярость. Такая ярость не бьёт посуду. Она ищет пункт закона.

- Значит, они его отпустили как эксперимент, - сказал Лёнчик.

- Да.

- А теперь хотят забрать как бесхозный объект?

- Да.

- Ира.

- Что?

- Я Ракитина всё-таки когда-нибудь сопровожу ключом.

- Встанешь в очередь.

В комнате было тихо. Потом из спальни донёсся голос Серёжки:

- Я не сплю.

Ирина закрыла глаза. Секунду она надеялась, что он не услышал. Надежда часто появляется уже после того, как срок на её подачу истёк.

Серёжка вошёл на кухню босиком. Новая куртка висела на стуле. В старой футболке он казался меньше.

- Я был эксперимент?

Лёнчик резко встал.

- Серый...

- Был?

Ирина не стала лгать. Ложь иногда защищает кожу, но оставляет гнить кость.

- Они так оформили.

- А я как?

- Ты - Серёжка.

Он подошёл к столу и посмотрел на фотографию.

- Это я?

- Да.

- Я бумагу держу.

- Да.

- Она была моя?

- Не знаю.

Он взял фотографию осторожно, двумя пальцами, будто она могла укусить. Потом сказал:

- Я помню автобус.

- Что помнишь?

- У него колёс не было. Я его ел, но не съел.

Лёнчик отвернулся к окну.

Глашка приложила платок к губам.

Серёжка долго смотрел на снимок. Потом спросил:

- А где я был до них?

Ирина молчала. В папке ответа не было.

- Не знаю, - сказала она.

- Найдёте?

- Да.

- Если там плохо?

- Всё равно.

Он кивнул. Ирина уже знала этот кивок: он принимал информацию внутрь, как несъедобную вещь, которую надо пока удержать.

- Я не хочу к ним.

- Ты не пойдёшь.

- Они по акту.

- А я по суду.

Лёнчик повернулся.

- А я по морде, если что.

- Лёнь.

- Та понял я, понял. Сначала ты по суду.

Серёжка сел на пол рядом с Мышью. Кошка спрыгнула с подоконника, подошла и ткнулась ему в плечо. Это было почти нежно. Для бывшей мыши - подвиг.

- Ты пи-пи, - сказал Серёжка.

Мышь моргнула.

- Я тебя не ем.

Глашка вдруг заплакала. Без звука. Просто по её лицу пошла вода, и пол под стулом стал темнее. Она плакала так, будто вспомнила не себя, а всех, кого когда-то назвали неправильно.

Ирина снова открыла папку. В самом конце был лист, приклеенный к обложке с внутренней стороны. Мышь заметила его первой: подошла, поскребла край и посмотрела на Ирину с выражением специалиста по тайникам.

Лист был тонкий, почти прозрачный. Не акт. Не протокол. Копия старого письма.

С. А. Ракитину.

Текст начинался с фразы, от которой у Ирины похолодели пальцы:

«Оставшихся детей нельзя возвращать в город до завершения опыта. Особенно семнадцатого. Он запоминает не словами, а вещами».

Подпись была смазана. Но ниже, на полях, стояла пометка другим почерком:

«Связать с делом Крепостной, 17. Хранитель знает».

Лёнчик прочитал через плечо.

- Дом?

- Дом.

- Первый наш?

- Да.

Серёжка поднял голову.

- Он знает, где я был?

Ирина медленно закрыла папку.

Первая книга, казалось, закончилась. Дом получил голос, город сделал вид, что подчинился решению, Ирина получила новую практику. Теперь выяснялось: живой дом не просто удерживал нижнее право. Он мог помнить место, откуда выпустили Серёжку.

Город не любил закрытые дела. Он складывал их в стены.

Телефон Ирины завибрировал.

Сообщение было от неизвестного номера.

«Если вы приведёте мальчика к дому, он вспомнит имя. После этого мы не сможем оставить его вам».

Серёжка смотрел на Ирину.

- Имя лучше, чем Серёжка?

Она не сразу нашла ответ.

Лёнчик сказал:

- Серёжка нормальное.

- А если у меня было другое?

Глашка вытерла лицо платком и вдруг заговорила очень старым голосом:

- Имя, милый, не лучше и не хуже. Оно своё либо чужое.

Серёжка подумал.

- Я хочу своё.

Ирина взяла ручку. На чистом листе она написала:

Ходатайство о приостановлении изъятия и обеспечении права на установление имени.

Лёнчик посмотрел на строку.

- Так можно?

- Нет.

- Тогда зачем пишешь?

- Чтобы стало можно.

За окном пискнула мышь. Настоящая или нет - никто не проверил.

Серёжка не шевельнулся.

- Я пипитарианец, - сказал он тихо.

Ирина подняла глаза.

Он пояснил, глядя в тёмное окно:

- Кто пи-пи делает, того не едят.

Лёнчик провёл ладонью по лицу.

- Ну вот. Уже лучше многих людей.

Ирина продолжила писать.

До основного заседания оставалось меньше суток.

Теперь им нужно было вернуться на Крепостную, 17. К дому, который уже один раз помог Ирине выиграть дело.

И, возможно, всё это время держал не только чужую воду.

Глава 17. Представитель по факту

Ирина проснулась раньше будильника, потому что на кухне кто-то разговаривал с чайником.

Голос был Лёнчиков. Чайник отвечал негромко, но с обидой. В доме Радецких бытовая техника давно перестала быть немой. Ирина считала это побочным эффектом юридической практики: если целыми днями объяснять сущностям, что у них есть права, даже утюг рано или поздно начинал требовать уважения.

- Та я не к тебе, - говорил Лёнчик. - Я воды хочу. Воды. Нормальной. Без вот этого твоего характера.

Чайник щёлкнул крышкой.

- Лёнь, - сказала Ирина из комнаты, - не спорь с посудой до восьми утра.

- Я не спорю. Я договариваюсь.

- С чайником?

- С ним проще, чем с некоторыми заказчиками. Он хотя бы кипит по делу.

Ирина села на кровати и несколько секунд смотрела на серый прямоугольник окна. В Выгороде рассветы редко выглядели как обещание. Обычно это была влажная уступка: ночь отодвигалась, но город оставался мокрым, тяжёлым, с крышами цвета старой бумаги. За стеклом шевельнулась тень на карнизе. Обычный человек увидел бы птицу. Ирина уже не тратила силы на внутренний перевод.

Горгулья сидела нахохлившись и смотрела на двор с таким видом, будто готовила коллективную жалобу на погоду.

На тумбочке лежала папка Серёжкиного дела. Не настоящего дела - потому что настоящего дела, как выяснялось, у него никогда не было. Было отсутствие записи, отсутствие фамилии, отсутствие даты рождения, отсутствие даты смерти, отсутствие ответственного учреждения и отсутствие основания считать его человеком. Зато сам Серёжка присутствовал в квартире полноценно: ночью он съел половину коробки из-под печенья и два раза спросил, можно ли ему спать в коридоре, потому что там, как он выразился, «тише гниётся».

Ирина открыла папку. На верхнем листе лежало уведомление Комиссии по посмертным состояниям. Бумага была гладкая, респектабельная, с водяным знаком в виде закрытого глаза. Такие бумаги любили сообщать мерзости культурным языком.

«Субъект поддерживаемого существования Сергей, фамилия не установлена, подлежит рассмотрению в части определения формы существования и правового статуса. При отсутствии подтверждённого происхождения возможно применение процедуры изъятия как бесхозного посмертного объекта».

Ирина прочитала эту фразу в четвёртый раз. На пятом ей захотелось не спорить, а ударить кого-нибудь словарём административных терминов. Желание было понятное, но бесперспективное. Словарь в суде не являлся допустимым средством самозащиты, если только противник сам не полез внутрь.

Она встала, накинула халат и пошла на кухню.

Лёнчик стоял у плиты в майке, серых тренировочных штанах и с выражением человека, который уже видел утро и не одобрил. На левой щеке у него белела полоска муки. Откуда в их доме утром взялась мука, Ирина не знала. У Лёнчика бытовые процессы часто начинались с ремонта, а заканчивались пищевыми следами.

На стуле сидел Серёжка. Перед ним лежала тарелка с гречкой. Гречку он не ел, а изучал. Рядом лежала металлическая шайба. Шайбу он уже надкусил.

- Серёжка, - сказала Ирина. - Это не завтрак.

- Она круглая.

- И что?

- Держит.

- Тебя держать должна кровь по квоте, а не шайба из Лёнькиного ящика.

Лёнчик обернулся.

- Проглот, ну ёбта. Это не из ящика. Это с газовой колонки.

Серёжка положил шайбу обратно на стол и прикрыл ладонью, будто от этого предмет становился менее съеденным.

- Она уже не вся.

- Я вижу, что не вся, - сказал Лёнчик. - Я теперь вообще много чего вижу. Спасибо жене.

Ирина налила себе чай. Чайник подал воду почти без сопротивления. Значит, с Лёнчиком он всё-таки договорился.

Глашка появилась в дверях кухни бесшумно, если не считать влажного следа, который сразу потянулся по линолеуму. Она была в старом светлом платье, которое не сохло по определению, и с волосами, лежавшими на плечах тёмными мокрыми лентами. В руках она держала маленькое полотенце, похожее на флаг капитуляции.

- Ирина Сергеевна, - сказала она, - извольте взглянуть. Серженька нынче ночью у шкафа бумаги нюхал. Я его отогнала, однако он просил передать, что бумага дурная.

- Какая именно?

Глашка положила на стол лист из пакета, который Линдова фирма передала накануне. Лист был приложением к пояснительной записке. Сверху стояло: «О порядке обращения с объектами неустановленного посмертного происхождения». Ниже - таблица. В третьей графе повторялось слово «утилизация».

Серёжка посмотрел на лист и тихо сказал:

- Не надо.

Глашка подняла голову.

Её дореволюционная осанка на секунду исчезла. Осталась женщина с мокрыми волосами, которая умерла давно и хорошо знала, как звучат бумаги, после которых человека уже не спрашивают.

- Никто тебя не отдаст, - сказала Ирина.

Серёжка кивнул. Просто. Без доверия и без недоверия. Как кивают дети, когда взрослые говорят хорошее, а мир потом делает по-своему.

Лёнчик поставил чашку на стол слишком резко.

- Та пусть придут. Я им... это самое.

- Что?

- Ничего. Я ж понимаю, что ты юрист. Сначала ты им бумажкой. Потом я ключом.

- Сначала я им бумагой, - поправила Ирина. - Ключом ты будешь чинить дверь после того, как они попытаются уйти через неё задом.

Серёжка потрогал край уведомления пальцем.

- Я вещь?

На кухне стало тихо. Даже Мышь, до того разминавшая когти на коврике, перестала делать вид, что не участвует.

Ирина села напротив Серёжки. Он пах холодной тканью, железом, больничным коридором и чем-то бумажным. Не мертвечиной. Её она научилась различать давно. От Серёжки пахло не смертью, а чужой недоделанной работой.

- Нет, - сказала она.

- А в бумаге?

- В бумаге написали неправильно.

- Бумага сильная?

- Сильная.

- А ты?

Ирина взяла ручку из кармана халата. Обычную. Чёрную. С чуть покусанным колпачком, потому что Серёжка один раз проверял, не спрятана ли внутри «мысль».

- Я тоже.

Лёнчик фыркнул.

- Она сильнее. Особенно если не завтракала.

Глашка перекрестилась по старой привычке, хотя уже давно путала, что именно этим доказывает.

- Серженька, голубчик, вы покамест кушайте гречу. В суде надо иметь вид приличный. Коли уж вас будут признавать не вещью, начните с того, что не ешьте шайбы.

Серёжка послушно взял ложку.

- Гречка не держит.

- Зато создаёт впечатление, - сказала Ирина. - Иногда этого хватает до перерыва.

Она открыла чистый лист. Заголовок лёг сразу, будто ждал:

«Возражения на уведомление Комиссии по посмертным состояниям».

Ручка пошла по бумаге мягко. В соседней комнате что-то щёлкнуло. Видимо, дом решил, что рабочий день начался, и снял с себя ночной режим. В квартире Радецких даже стены уже понимали: когда Ирина пишет, лучше не шуршать без оснований.

К десяти утра контора была открыта. Глашка сидела в приёмной с мокрой тряпкой у ног и старым журналом записи клиентов. Журнал был обычный, бумажный. Электронную запись она не признавала, потому что, по её словам, «всякая цифирь бесовским образом исчезает, а чернила, сударыня, хоть и лгут, но пятно оставляют».

На первой строке сегодняшнего дня стояло: «Комиссия. По Сергею. Не пускать без Ирины Сергеевны».

На второй Глашка аккуратно вывела: «женщина с мальчиком. Опека. Обычные, но бедовые».

Ирина посмотрела на запись и вздохнула. Обычные дела в последние недели попадались ей редко, но если попадались, то с такой человеческой плотностью, что после них хотелось благодарить домовых за честность.

Женщина пришла ровно в десять. Маленькая, сухая, лет сорока пяти, с руками, привыкшими держать сумки, кастрюли, чужие проблемы и себя саму. Мальчик стоял рядом, высокий для своих лет, молчаливый, в куртке с рукавами чуть короткими. Обычные. Совсем обычные. До боли.

- Мне сказали, вы берёте трудные дела, - сказала женщина.

- Кто сказал?

- Соседка. Ей вы с квартирой помогли.

Ирина не стала уточнять, с какой именно. В Выгороде квартиры иногда были сложнее людей.

- Садитесь.

Женщина села на край стула. Мальчик остался стоять.

- Его зовут Денис, - сказала она. - Я его тётка. Сестра умерла три года назад. Отец в документах есть, в жизни нет. Я его растила. Теперь органы говорят, что я ему никто.

Ирина посмотрела на мальчика. Он не отвёл глаз. Такие дети рано учились стоять тихо, чтобы взрослым было удобнее решать, куда их поставить.

- Документы принесли?

Женщина выложила папку. Тонкую. Слишком тонкую для трёх лет жизни.

Ирина открыла её и сразу увидела знакомую пустоту. Не магическую - человеческую. Там, где должна была быть связь, лежали справки. Справки умели подтверждать отсутствие так же убедительно, как наличие.

- Вы фактически осуществляли уход? - спросила Ирина.

- Да.

- Школа, поликлиника, расходы?

- Всё я. Только они говорят: нет решения, нет статуса.

Глашка в приёмной тихо шуршала журналом. Серёжка сидел под её столом и, по обещанию, не ел ничего юридически значимого. Пока.

Ирина кивнула.

- Будем добиваться временной опеки и признания фактического воспитания.

Женщина сжала пальцы.

- Это долго?

Ирина посмотрела на тонкую папку, потом на мальчика, который всё ещё держал плечи слишком высоко.

- Дольше, чем должно быть. И сложнее, чем вам скажут в красивой конторе. Но шансы есть. Если бы их не было, я бы сказала. У меня маленькая контора, мне незачем изображать респектабельность.

- Если бы шансов не было, я бы сказала. У меня маленькая контора, мне незачем изображать респектабельность.

Женщина впервые чуть улыбнулась. Мальчик не улыбнулся, но перестал держать плечи так высоко.

Когда они ушли, Ирина долго смотрела на закрытую дверь. Потом взяла Серёжкино уведомление и положила рядом с папкой Дениса. Два дела лежали рядом и не были похожи внешне: в одном обычный мальчик, которого растили без бумаги; в другом Серёжка, которого бумага вообще не хотела видеть.

Смысл у них был один.

Глашка вошла в кабинет и встала у порога.

- Ирина Сергеевна, к вам из Комиссии человек. При галстуке, с папкой и без лица.

- Без лица буквально?

- Нет, сударыня. Что хуже.

В кабинет вошёл мужчина лет пятидесяти. Серый костюм, серый взгляд, тонкие губы. Такие люди редко повышали голос. Им не требовалось. За них повышалась печать.

- Радецкая Ирина Сергеевна?

- Допустим.

- Специалист Комиссии по посмертным состояниям Павел Евгеньевич Шестаков. Вам вручено уведомление. Мы рассчитываем на добровольное содействие процедуре.

- Какой именно?

- Определения формы существования Сергея, фамилия не установлена.

- Вы имеете в виду моего доверителя?

Он чуть заметно поднял бровь.

- У него нет статуса доверителя.

Ирина взяла ручку.

- Теперь есть спор о статусе. Этого достаточно, чтобы вы не называли его объектом в моём кабинете.

Шестаков посмотрел на неё так, будто она только что поставила мокрое ведро на полированную кафедру.

- Ирина Сергеевна, вы понимаете, что эмоциональная привязанность к поддерживаемой форме не создаёт правовых последствий?

Из-под стола донёсся простой голос Серёжки:

- Я тут.

Шестаков не вздрогнул. Это было хуже, чем если бы вздрогнул.

- Я вижу.

- А говорите, форма.

Глашка тихо ахнула. Лёнчик, если бы присутствовал, сказал бы что-нибудь короткое и ёмкое. Ирина позволила себе только посмотреть на Шестакова поверх очков.

Мужчина выдержал паузу.

- Заседание комиссии назначено на завтра. До этого времени субъект не должен покидать место фактического нахождения.

- Он не под арестом.

- Он под наблюдением.

- Наблюдайте с улицы. У нас полы после вас мыть некому, Глашка и так занята собственной гидрологией.

Глашка за дверью оскорблённо втянула воздух. Где-то в коридоре капнуло.

Шестаков положил на стол повестку.

- В случае отказа от явки Комиссия примет решение по имеющимся материалам.

- По отсутствующим материалам, - сказала Ирина. - Иначе вы бы знали его фамилию.

Впервые за всё время Шестаков моргнул не по графику.

- До завтра.

Когда он ушёл, Серёжка выбрался из-под стола. В руке у него была скрепка. Он держал её, но не ел.

- Я хорошо сказал?

Ирина посмотрела на него.

- Очень.

- Я не форма.

- Нет.

- Я тут.

- Вот с этого и начнём.

На улице горгулья на карнизе расправила крылья и уронила на подоконник маленький камешек. Ирина подняла его. На камне была царапина, похожая на букву «С».

Серёжка посмотрел на неё и тихо сказал:

- Это не моя.

- Что не твоё?

- Буква. У меня другая была.

Ирина сжала камень в ладони.

Утро всё-таки началось.

Глава 18. Комиссия по тому, что осталось

Комиссия по посмертным состояниям занимала второй этаж здания бывшей водолечебницы. Обычные люди проходили мимо и видели на фасаде облупленную табличку «Муниципальный центр профилактики». Иногда туда действительно заходили за справками, прививками и талонами к врачам. Выгород умел совмещать несовместимое с такой будничной наглостью, что никто не удивлялся.

Ирина видела другое.

Над входом висел знак: круглая печать с закрытым глазом и тонкой трещиной вместо зрачка. На ступенях сидел старик, которого обычные посетители обходили как бездомного. Ирина знала его как сторожа очередей. Он следил, чтобы умершие не проходили без талона, а живые - без причины.

- Радецкая, - сказал он, не открывая глаз. - Опять вы.

- Вы меня уже так встречаете, будто я задолжала вам вечность.

- У вас пока рассрочка.

Лёнчик, шедший рядом с Ириной, остановился.

- Ира, это он шутит или счёт выставляет?

- В Выгороде это часто одно и то же.

Серёжка стоял между ними. На нём была чистая куртка, которую Лёнчик вчера вечером принёс «из нормальных». Куртка оказалась чуть велика, но Серёжка держался в ней серьёзно, как человек в первом костюме. На груди у него висела бирка, которую Глашка настояла прикрепить: «Сергей. Не объект». Ирина сначала отказалась от этой самодеятельности. Потом посмотрела на Серёжку и оставила. Иногда самодеятельность была точнее протокола.

Глашка тоже пришла. Ирина велела ей остаться в конторе, но утопленница выпрямилась так, что с потолка в приёмной посыпалась старая штукатурка, и сказала:

- Коли дитя будут считать, сударыня, я при счёте постою.

Спорить с женщиной, которая почти двести лет была результатом чужого счёта, Ирина не стала.

Внутри здания пахло хлоркой, мокрыми пальто и несвежей печатью. На стене висело расписание приёма:

«Окно 1 - подтверждение смерти.Окно 2 - частичная смерть.Окно 3 - спорные формы.Окно 4 - квоты.Обед с 13:00 до 14:00. Посмертные претензии в обед не принимаются».

Лёнчик прочитал и покачал головой.

- Ну, порядок есть порядок.

- Тебя это не смущает?

- Ира, я на заводе работал. Там тоже некоторые после обеда не принимались.

У окна 3 сидела женщина с лицом, которое давно привыкло к просьбам и поэтому перестало их слышать. Перед ней стояла очередь: прозрачный мужчина с папкой, бабушка в платке, похожая на обычную, если не смотреть на отсутствие тени, подросток с зелёной кожей и двое людей, у которых документы явно были лучше души.

Серёжка смотрел на очередь внимательно.

- Они тоже не знают, кто они?

- Некоторые знают, - сказала Ирина. - Но им не верят.

- А если верят?

- Тогда просят справку.

Он кивнул. Простая логика ему нравилась, если не касалась его самого.

Шестаков появился ровно в назначенное время. Всё тот же серый - от галстука цвета мокрого бетона до взгляда, которым удобно было заверять отказы. Рядом с ним шла женщина в тёмно-синем платье, с гладко убранными волосами и папкой из той дорогой кожи, которая обычно покупалась не для удобства, а для доказательства должности.

- Ирина Сергеевна, - сказал Шестаков. - Комиссия готова.

- Замечательно. Мы тоже.

Женщина посмотрела на Серёжку.

- Объект сопровождается избыточным числом лиц.

Лёнчик шагнул вперёд.

- Ты это кого объектом назвала, начальница?

Ирина положила ладонь ему на рукав.

- Лёнь.

- Я молчу. Просто уточнил. По форме.

Женщина перевела взгляд на Ирину.

- Варвара Игоревна Кулешова. Северная служба утилизационного сопровождения.

Глашка едва заметно отступила. Вода на полу у её ног потемнела.

- Утилизационного, - повторила Ирина.

- Термин утверждён, - сказала Кулешова.

- Не сомневаюсь. Некоторые мерзости вообще живут дольше благодаря утверждению терминов.

Шестаков сделал вид, что не услышал. Комиссионные люди часто считали слух факультативным органом.

Зал заседаний оказался бывшим процедурным кабинетом. Белые стены, старые окна, длинный стол, за которым сидели трое членов комиссии. В углу стоял шкаф с табличкой «Архив текущих состояний». Табличка была новая. Шкаф старый. Такие шкафы в Выгороде обычно знали больше, чем показывали.

Серёжку посадили на стул у стены. Ирина сразу переставила его ближе к себе.

- Он сторона спора.

- Его статус не установлен, - сказал председатель.

- Именно поэтому он здесь. Был бы установлен - мы бы все занимались чем-нибудь полезным.

Лёнчик тихо хмыкнул. Глашка сложила руки на коленях и смотрела на комиссию с тем старинным выражением, с каким в 1837 году, вероятно, смотрели на людей, умевших читать чужую судьбу по бумаге и не краснеть.

Председатель представился Борисом Наумовичем Гранским. У него были мягкие руки и сухой голос. Он говорил так, будто каждое слово предварительно прошло санобработку.

- Рассматривается вопрос о форме существования субъекта, именующего себя Сергеем.

- Его зовут Серёжка, - сказал Лёнчик.

- Леонид, - тихо сказала Ирина.

- Что? Серёжка его зовут. Сергей - это когда он скрепки жрёт и ты злишься.

Гранский сделал пометку.

- Самоназвание: Серёжка.

Серёжка посмотрел на Лёнчика. Тот сделал вид, что изучает потолок. У него это получалось плохо: потолок был обычный, а Лёнчик не любил притворяться.

Шестаков зачитал материалы. Получалось, что Серёжка появился неизвестно откуда, в реестрах не числится, происхождения не имеет, медицинской формы не подтверждает, квоты получает временно, благодаря ходатайствам Радецкой, а значит, может рассматриваться как посмертный остаток без ответственного владельца.

- Представителя, - поправила Ирина.

- Что?

- Не владельца. Ответственного представителя.

- На данный момент такого статуса не установлено.

- Установите.

Кулешова улыбнулась. Улыбка у неё была аккуратная, как хирургический шов.

- Ирина Сергеевна, Комиссия не занимается усыновлением посмертных объектов.

Серёжка наклонил голову.

- Я усыновление не ел.

Глашка прикрыла рот ладонью. Лёнчик закашлялся в кулак. Ирина не улыбнулась, хотя хотелось.

- Он имеет в виду, - сказала она, - что вы используете термин, который к спору не относится.

- Он не понимает терминов, - сказала Кулешова.

Серёжка посмотрел на неё спокойно.

- Я понимаю «забрать».

В комнате стало тише. Даже Гранский перестал листать бумаги.

Ирина открыла свою папку.

- Сторона защиты заявляет возражение против рассмотрения Сергея как бесхозного посмертного объекта. Требую признать наличие спорного состояния, временно приостановить любые действия по изъятию, обеспечить квоту и назначить проверку происхождения.

- На каком основании? - спросил Шестаков.

- На основании фактического наличия поведения, памяти, индивидуальных предпочтений, способности к различению лиц, бытовой привязанности, речевых ответов и устойчивого самоназвания.

Кулешова мягко вздохнула.

- Это эмоциональные признаки.

- Это признаки субъектности, если уметь читать больше одной инструкции.

Гранский поднял руку.

- Ирина Сергеевна, Комиссия не отрицает, что поддерживаемые формы могут демонстрировать остаточное поведение.

- Остаточное от чего?

- От прежней личности.

- Тогда прежняя личность была.

Он замолчал.

Ирина позволила паузе лечь на стол. В юридической работе пауза иногда действовала лучше крика. Крик показывал, что человек хочет победить. Пауза показывала, что он уже увидел, куда противник наступил.

- Если поведение остаточное, - сказала она, - вы признаёте наличие прежней личности. Если личности не было, вам нечего называть остаточным. Выберите формулировку.

Лёнчик посмотрел на неё с уважением и чуть страхом. Он видел, как Ирина чинит мир словами, но каждый раз удивлялся, что слова не искрят.

Кулешова вмешалась:

- Даже при наличии прежней личности объект может утратить правоспособность.

- Может, - согласилась Ирина. - Если установлены смерть, происхождение и основание прекращения. У вас нет ни одного.

Шестаков постучал пальцем по папке.

- Именно отсутствие происхождения требует процедуры изъятия.

- Нет. Отсутствие происхождения требует поиска происхождения.

Серёжка слушал, не двигаясь. На бирке «Сергей. Не объект» буквы чуть съехали, потому что Глашка писала их чернилами, а чернила боялись влажности. Он придерживал бирку пальцами, как будто она могла убежать.

Гранский объявил перерыв на десять минут.

В коридоре Лёнчик сразу выдохнул.

- Ира, я их не понял. Они реально хотят его списать?

- Да.

- Просто потому что не знают, откуда он?

- Потому что так проще.

Лёнчик посмотрел на Серёжку. Тот стоял у стены и рассматривал старую плитку. На одной плитке была трещина, похожая на рот.

- Сержик.

- Что?

- Ты это... держись там.

- За что?

Лёнчик растерялся. Для него поддержка была действием: принести, починить, прикрутить. Сказать «держись» оказалось недостаточно, и Серёжка, как всегда, заметил буквально.

Лёнчик снял с ключей маленькое металлическое кольцо, старое, потёртое, с заводского шкафчика.

- Вот. За это.

Серёжка взял кольцо. Понюхал.

- Железо.

- Не жри.

- Держаться.

- Вот именно.

Глашка отвернулась к окну. Ирина увидела, что по стеклу, где она стояла, потекла тонкая дорожка воды.

- Глаш.

- Не извольте тревожиться, сударыня. Это я от возмущения. В прежние времена, бывало, барин скажет: «девка неизвестного происхождения», и всё. Хоть ты дыши, хоть воду носи, хоть плачь в подол. Не написали - стало быть, нет тебя.

- А ты была.

Глашка повернулась. Мокрые волосы прилипли к щеке.

- Была. Да кто ж меня спрашивал.

Перерыв закончился. В зал вошли уже иначе. Не увереннее. Тяжелее.

Гранский объявил промежуточное решение. Комиссия не признаёт Серёжку субъектом в полном объёме, но соглашается на временное приостановление изъятия до проверки происхождения. Квоту продлить на семь дней. Ирина назначается временным ответственным представителем для целей сбора доказательств.

- Семь дней? - спросила она.

- Этого достаточно для представления первичных материалов.

- Для установления происхождения существа без регистрации?

- Вы заявляли, что оно есть.

Ирина закрыла папку.

- Оно не оно.

Гранский посмотрел на неё.

- Это пока не установлено.

Лёнчик тихо сказал:

- Та установим.

На выходе из здания Серёжка остановился у ступеней.

- Я теперь кто?

Ирина посмотрела на бумагу.

- Временно спорный субъект поддерживаемого существования.

Серёжка подумал.

- Это лучше, чем вещь?

Ирина сложила бумагу так, чтобы не помять печать.

- Лучше.

- А хуже, чем человек?

Ирина не стала врать.

- Пока да.

Он кивнул и сжал Лёнчиково кольцо.

- Тогда пойдём.

- Куда? - спросил Лёнчик.

- Искать, кто я.

Горгулья на крыше бывшей водолечебницы проводила их взглядом и уронила вниз окурок. Лёнчик поднял голову.

- Эй, морда фасадная, ты чего мусоришь?

Горгулья застыла. Местные знали Лёнчика. Ссориться с Ириной Радецкой через мужа было невыгодно даже камню.

Глава 19. ПС-17

Старый морг стоял за бывшим заводским корпусом, в той части Выгорода, где город переставал притворяться туристическим. Здесь не было башен, кренделей и уютных мокрых улиц. Здесь были кирпичные стены, ржавые ворота, заросший двор, выбитые стёкла и такая тишина, которую оставляют не после смерти, а после списания.

Лёнчик нашёл это место через мужиков.

Не через архив, не через Комиссию, не через скрытый реестр, где на каждый вопрос сначала требовали форму, а потом теряли окно. Через мужиков, которые когда-то работали с его старшим сменным, пили чай в жестяных кружках, меняли прокладки без заявки и знали, где в городе спрятаны помещения, о которых в документах написано «демонтировано».

- Я тебе говорю, Ир, - сказал Лёнчик, открывая ржавый замок разводным ключом и каким-то личным презрением к металлу. - Этот корпус по бумагам снесли лет десять назад. А ворота вот. Не в курсе.

- Ворота редко читают постановления.

- И правильно делают. Целее будут.

Ирина стояла рядом с папкой под мышкой. Серёжку они взяли с собой, хотя решение далось тяжело. Оставить его дома после Комиссии было бы безопаснее. Но искать его происхождение без него казалось ещё одной формой решения за него. Глашка тоже пришла. На этот раз молча. Даже дореволюционные слова у неё с утра были мокрые и тяжёлые.

Мышь сидела в переноске, оскорблённая до позвоночника. Переноску тащил Лёнчик, потому что Ирина не желала вести переговоры с кошкой, бывшей мышью, бывшим вещественным доказательством и нынешним специалистом по щелям одновременно.

- Она на меня смотрит, - сказал Лёнчик.

- Мышь всегда на кого-то смотрит.

- Как налоговая.

- Не обижай кошку. У налоговой меньше личной истории.

Замок щёлкнул. Ворота открылись со звуком, будто кто-то внутри давно хотел вздохнуть, но не имел процессуального основания.

Во дворе пахло мокрым кирпичом, машинным маслом и старой больницей. Серёжка остановился сразу за воротами.

- Тут было холодно.

- Сейчас? - спросила Ирина.

- Тогда.

Он сказал это так просто, что Лёнчик выругался вполголоса и крепче взялся за переноску.

Здание морга оказалось ниже, чем Ирина ожидала. Одноэтажное, вытянутое, с пристройкой и полуподвальными окнами. На двери висела табличка, перевёрнутая лицом к стене. Лёнчик снял её, протёр рукавом и прочитал:

«ПС-17. Пункт сопровождения».

- Сопровождения чего? - спросил он.

Глашка, стоявшая у Ирины за плечом, тихо сказала:

- Тех, кого не провожали.

Ирина посмотрела на неё.

- Ты знаешь это место?

- Нет, сударыня. Но вода знает похожие.

Они вошли внутрь.

Морг не был заброшен полностью. Заброшенные места стареют честно: пыль, плесень, разбитое стекло, следы подростков и птиц. Здесь пыль лежала, но углы были слишком чистыми. Как в помещении, которое посещают редко, но регулярно. На стене висел старый журнал пожарной проверки. Последняя запись была сделана месяц назад.

- Та ну на хрен, - сказал Лёнчик. - Тут кто-то ходит.

- Хорошо, - сказала Ирина. - Значит, есть кого спросить.

- У тебя оптимизм как у следователя с планом.

- У меня семь дней.

Мышь в переноске внезапно заскребла. Не истерично, как в квартире перед собственным превращением, а деловито, с прежней мышиной уверенностью: стена есть, за стеной ход, вопрос только в том, кто достаточно глуп, чтобы не полезть.

Ирина открыла переноску. Мышь вышла, встряхнула лапы, посмотрела на всех с презрением и пошла вдоль коридора.

- Она точно не фамильяр? - спросил Лёнчик.

- Она наказание.

- Чьё?

- Моё. За несдержанность.

Мышь остановилась у узкой двери без ручки. Серёжка подошёл ближе и вдруг прижал ладонь к груди, будто там что-то стало шуметь.

- Там бумаги.

- Ты чувствуешь бумагу?

- Если она про меня.

Лёнчик достал отвёртку.

- Ну, бумага про тебя сейчас получит доступ свежего воздуха.

Дверь поддалась не сразу. За ней оказалась маленькая комната, больше похожая на кладовую. Стеллажи, коробки, старый металлический шкаф. На полу - следы недавней обуви.

Ирина надела перчатки. Не потому, что боялась грязи. Юрист, который не уважает вещдоки, рано или поздно начинает уважать поражение.

В шкафу лежали папки. Не много. Каждая с коротким кодом: ПС-3, ПС-11, ПС-17. Внутри - карточки без фотографий. Номера. Возраст. Состояние. Способ поддержки. Ответственный. В графе «имя» часто стоял прочерк.

Серёжка стоял у двери и не входил.

- Серенький, - сказала Ирина мягко. - Можно я посмотрю?

Он кивнул.

Карточка Серёжки нашлась не сразу. Не под «Сергей». Под кодом.

ПС-17-04.

Возраст на момент поступления: предположительно 8-10. Пол: мужской. Состояние: прекращённое, поддерживаемое. Речевая реакция: фрагментарная. Пищевой рефлекс: выраженный. Память: неполная. Рекомендация: наблюдение, возможная утилизация при отсутствии восстановления.

Имя: отсутствует.

Ирина прочитала это и почувствовала, как внутри стало холодно. Не магически. По-человечески. Так бывает, когда видишь, что зло не кричало, не пряталось в подвале, не пахло серой. Оно просто заполнило карточку и оставило графу пустой.

Лёнчик смотрел через её плечо.

- Они его что, без имени держали?

- Да.

- Специально?

Ирина не ответила.

Серёжка вдруг сказал:

- Я был четвёртый.

Глашка закрыла рот ладонью.

- Что ты вспомнил? - спросила Ирина.

- Четвёртый. Там ещё были. Первый кашлял. Вторая пела. Третий всё время просил окно.

Он говорил ровно. Не потому, что не чувствовал. Потому что не знал, как чувствовать прошлое, которое ему не дали собрать.

Ирина быстро перелистала папки. ПС-17-01. ПС-17-02. ПС-17-03. ПС-17-04.

Пятый файл отсутствовал, но в списке он был.

ПС-17-05 - передан.

Куда - графа зачернена. Не зачёркнута ручкой. Закрыта плотной чёрной полосой особого скрытого поля.

- Ира, - сказал Лёнчик, - это плохое?

- Это незаконное.

- Я спросил простым языком.

- Да. Плохое.

Мышь прыгнула на нижнюю полку и ударила лапой по коробке. Из коробки выпал маленький свёрток. Ткань, завязанная узлом. Внутри - деревянная пуговица, кусочек карандаша и бумажная полоска с детским почерком.

«Серёжа».

Ирина не сразу поняла, что перестала дышать.

Серёжка смотрел на полоску. Потом шагнул вперёд и взял её двумя пальцами, осторожно, как берут живое.

- Это я?

Лёнчик отвернулся к стене. У него задёргалась челюсть.

Глашка вдруг сказала старым, сухим голосом:

- Имя, коли найдено, уже не отнимешь без суда.

Ирина посмотрела на неё.

- Повтори.

- Что, сударыня?

- Именно так. Медленно.

Глашка моргнула.

- Имя, коли найдено, уже не отнимешь без суда.

Фраза была не её. Не совсем. Старое правило, которое она не помнила, но носила в себе, как вода носит утопленную вещь.

Ирина достала телефон и сфотографировала всё: карточки, списки, свёрток, полоску, следы свежей обуви. Потом взяла найденную бумажную полоску в отдельный файл.

- Серёжка, ты можешь держать её?

Он кивнул.

- Не съешь?

- Нет.

- Даже если будет страшно?

Он посмотрел на бумажку.

- Она пи-пи не делает.

Лёнчик тихо фыркнул сквозь злость.

- Пипитарианец ты наш.

Серёжка положил полоску во внутренний карман новой куртки. Движение было осторожное, почти взрослое.

В этот момент в коридоре хлопнула дверь.

Лёнчик поднял ключ. Ирина закрыла папку. Глашка сделала шаг назад, и вода у её ног собралась в тёмную лужицу. Мышь исчезла под стеллажом так быстро, что стало ясно: бывшей мышью она была не зря.

В коридоре послышались голоса.

- Проверить кладовую. Шестаков сказал, она могла выйти на архив.

Ирина узнала второй голос. Кулешова. Северная служба утилизационного сопровождения.

Лёнчик наклонился к Ирине.

- Ира, у нас есть план?

- Есть.

- Хороший?

- Законный.

- Ясно. Значит, бежать будем красиво.

Ирина открыла дверь сама.

Кулешова остановилась на пороге. За её спиной стояли двое мужчин в серых куртках без знаков. Слишком прямые, слишком спокойные. Не охрана. Исполнители.

- Ирина Сергеевна, - сказала Кулешова. - Вы находитесь в помещении с ограниченным доступом.

- А вы храните здесь материалы по моему доверителю.

- У вас нет санкции на изъятие.

- Я ничего не изъяла.

Серёжка стоял за её спиной, держа руку на кармане с именем.

Кулешова посмотрела на него.

- Верните архивный предмет.

Ирина улыбнулась. Без тепла.

- Имя не архивный предмет.

- Это будет решать Комиссия.

- Уже не только Комиссия.

Она подняла телефон.

- Материалы зафиксированы. Следы свежего доступа зафиксированы. Наличие ранее не представленных документов по спорному субъекту зафиксировано. Попытка скрыть происхождение - тоже.

Кулешова сделала шаг вперёд.

Лёнчик вышел из-за Ирины. Не героически. Просто занял дверной проём. Слесарь, бывший заводской, самозанятый, с булавкой от сосалок и разводным ключом в руке. Магии в нём не было. Зато был человек, которому уже надоело.

- Девушка, - сказал он, - там пол гнилой. Вы каблучком сейчас влетите по колено. Потом акт составляй.

Кулешова невольно посмотрела вниз.

Этого хватило.

Мышь вылетела из-под стеллажа, ударила по старой коробке, коробка полетела вниз, папки рассыпались, Глашка вскрикнула и плеснула водой так, что коридор мгновенно стал похож на берег после паводка.

Исполнители поскользнулись. Лёнчик схватил Серёжку за капюшон.

- Пошёл, проглот.

- Я держу имя.

- Вот и держи быстрее.

Они вышли через боковую дверь, которую Мышь нашла раньше всех. За дверью оказался узкий ход между стенами. Лёнчик матерился шёпотом, Глашка шуршала мокрым подолом, Серёжка дышал часто, хотя Ирина не была уверена, что ему это физиологически нужно.

На улицу они выбрались через окно бывшей бельевой.

Лёнчик вылез последним и сразу сел на мокрый кирпич.

- Ира, - сказал он. - Я с тобой, конечно, живу давно. Но чтоб юрист из морга через прачечную... это у нас впервые.

Ирина проверила телефон. Фотографии сохранились. Папка ПС-17-04 была у неё. Бумажная полоска с именем - у Серёжки.

Глашка стояла рядом и смотрела на здание.

- Они знали, - сказала она.

- Кто?

- Все эти господа. Когда нет имени, удобнее носить. Когда нет записи, удобнее топить. Когда нет родни, удобнее продавать.

Ирина не спросила, о ком она говорит. О Серёжке. О себе. О многих.

Серёжка достал полоску и посмотрел снова.

- Серёжа, - прочитал он медленно.

- Да, - сказала Ирина.

- Это лучше, чем ПС?

Лёнчик поднялся и отряхнул штаны.

- Сержик, даже проглот лучше, чем ПС.

Серёжка подумал.

- Проглот домашнее.

- Вот именно.

В водосточной трубе старого морга зашевелилась вода. Обычный человек решил бы, что начинается дождь.

Ирина открыла папку и достала чистый лист.

- Что пишешь? - спросил Лёнчик.

- Ходатайство о приобщении новых доказательств.

- Прямо здесь?

- Пока они не придумали, что доказательств не было.

Лёнчик посмотрел на мокрый кирпич, на бывший морг, на утопленницу, на зомбёнка с найденным именем, на кошку, которая уже делала вид, что вся операция была её личной разработкой.

- У нас все не те, кем выглядят, - сказал он.

- Это ты уже говорил.

- Хорошая мысль. Чего ей пропадать.

Ирина начала писать.

Глава 20. Не вещь

Второе заседание назначили на следующий день. Быстро. Слишком быстро. Комиссия хотела закрыть вопрос до того, как найденные материалы успеют стать больше, чем неприятностью. Первым пунктом Ирина записала возражение по сроку: вчера ей дали семь дней, сегодня попытались сжать их до одного. Потом зачеркнула слово «возражение» и написала короче: «ловушка». Если они торопятся, значит, боятся сроков больше, чем она.

Ирина не спала почти всю ночь. Не потому, что не могла. Она хорошо умела спать перед судом, проверкой, осмотром и семейными катастрофами. Сон был профессиональной необходимостью. Но в эту ночь папки лежали на столе так, будто каждая держала чьё-то горло.

ПС-17-01. ПС-17-02. ПС-17-03. ПС-17-04. ПС-17-05.

Серёжа.

Не Сергей без фамилии. Не субъект поддерживаемого существования. Не объект. Имя было маленькое, детское, написанное неровно, но оно делало то, чего не смогли сделать печати: привязывало его к себе самому.

Лёнчик уснул на диване в кухне, потому что «если сосалки или эти серые припрутся, я ближе к двери». Булавка была приколота к майке. Разводной ключ лежал под рукой. Мышь спала на папке ПС-17-05, и Ирина уже не пыталась её согнать. Если Мышь ложилась на документ, документ обычно был неприятен.

Глашка сидела у окна. Не вязала, не читала, не шуршала журналом. Просто сидела. По стеклу медленно ползла вода.

- Ты помнишь своё имя? - спросила Ирина.

Глашка повернулась.

- Глафира Степановна, сударыня.

- Полностью?

- А прочего мне и не надобно.

- Правда?

Глашка долго молчала.

- Прежде, может, было. Отчество, фамилия... До барина. До озера. До камня. Девица ведь не из воды рождается, хотя потом и выходит, что будто из неё.

Ирина отложила ручку.

- Я найду.

- Не извольте обещать.

- Это не обещание. Это рабочее направление.

Глашка улыбнулась. Старомодно, грустно.

- Вы, Ирина Сергеевна, всякую нежность оформляете как поручение.

- Так надёжнее.

- Оттого вас и любит Леонид Андреич. Он человек простой. Ему поручение понятнее, чем нежность.

С дивана донеслось:

- Я не сплю.

- Конечно, голубчик, - сказала Глашка. - Вы просто лежите без движения, храпите и охраняете государство.

- Не государство, а дверь.

- Тем паче почётно.

Серёжка вышел из коридора ближе к утру. В новой куртке. С бумажкой в кармане. Он не спал. Зомби спят не так, как люди; скорее уходят внутрь себя и ждут, пока тело вспомнит, что ещё держится. В эту ночь он, кажется, боялся уходить даже туда.

- Ирина Сергеевна.

- Что?

- Если я Серёжа, я могу быть Серёжкой?

Ирина посмотрела на него.

- Можешь.

- А Сергеем?

- Тоже.

- А проглотом?

Лёнчик приоткрыл один глаз.

- Это только для своих.

Серёжка кивнул с серьёзностью человека, которому дали не прозвище, а гражданство.

- Тогда я возьму все.

- Жадный, - сказал Лёнчик.

- Я зомби.

- Аргумент.

В Комиссию они пришли вчетвером. Мышь Ирина оставила дома, но кошка всё равно оказалась у входа, сидела на ступеньке и делала вид, что просто проходила мимо. Спорить с ней никто не стал. У Ирины не было времени на очередное дело о самовольном следовании преобразованного животного.

На этот раз зал был полон. Гранский, Шестаков, Кулешова, ещё двое членов Комиссии, представитель Отдела скрытого учёта и человек из «Линд, Ветров и партнёры». Не сам Линд, но его младший партнёр - холёный, гладкий, с лицом человека, которому ещё не объяснили, что дорогой костюм не защищает от точной формулировки.

- Интересно, - тихо сказала Ирина.

- Что? - спросил Лёнчик.

- Когда на заседании появляется респектабельная фирма, значит, кто-то боится бесплатной правды.

Серёжка сел рядом. На стол перед ним Ирина положила чистый лист с его именем: «Серёжа. ПС-17-04. Спорный субъект поддерживаемого существования». Она долго думала, ставить ли код. Поставила. Не для Комиссии. Для того, чтобы видно было: код теперь не вместо имени, а после него.

Гранский открыл заседание.

Кулешова сразу заявила ходатайство о недопустимости материалов, полученных в помещении с ограниченным доступом. Говорила красиво, спокойно. Незаконное проникновение. Нарушение режима хранения. Возможная подмена. Отсутствие санкции. Риск эмоционального давления на Комиссию.

Младший партнёр «Линд, Ветров и партнёры» поднялся следом. Его звали Марк Борисович Нейман; имя он произнёс так, будто оно уже было зарегистрировано как преимущество. Он поддержал ходатайство и добавил, что материалы ПС-17 получены из помещения с неопределённым режимом доступа, а значит, не могут служить основанием для расширения статуса поддерживаемой формы. Если говорить проще, Серёжку снова пытались оставить без прошлого, потому что прошлое лежало не в том шкафу.

Ирина слушала и делала пометки. Иногда лучший способ пережить чужую наглость - записать её по пунктам.

Когда Кулешова закончила, Ирина поднялась.

- Возражаю.

Гранский кивнул.

- Обоснуйте.

- Прежде всего - о сроке. Вчера Комиссия дала семь дней на сбор первичных материалов. Сегодня назначила заседание на второй день. Я не возражаю против ускорения, если протокол отразит, что Комиссия признаёт найденные материалы достаточными для рассмотрения. Если материалы недостаточны, заседание преждевременно. Выберите удобную вам неприятность.

- Материалы находились в помещении, фактически используемом Северной службой утилизационного сопровождения. Служба является заинтересованной стороной, поскольку именно она претендует на исполнение процедуры изъятия. Сокрытие материалов происхождения спорного субъекта не может создавать преимущество стороне, которая эти материалы скрыла.

- Помещение с ограниченным доступом, - напомнил Шестаков.

- Ограниченный доступ не равен праву на исчезновение доказательств.

Младший партнёр респектабельной фирмы чуть улыбнулся.

- Коллега, вы подменяете процедуру эмоциональной необходимостью.

Ирина посмотрела на него.

- А вы подменяете отсутствие статуса отсутствием лица. Это дороже, но не умнее.

Лёнчик под столом тихо кашлянул. Глашка сидела прямо, как на допросе у Бога, если бы Бог вёл протоколы с ошибками.

Ирина предъявила фотографии. Метаданные. Время. Следы доступа. Карточку ПС-17-04. Список. Свёрток. Бумажную полоску с именем. Она говорила спокойно. Без давления на жалость. Жалость в таких залах быстро объявляли неподходящим доказательством. Зато дата, место, код и противоречие в документах держались крепче.

- Комиссия утверждала, что происхождение субъекта неизвестно, - сказала Ирина. - Теперь мы видим: происхождение было скрыто. Комиссия утверждала, что имя отсутствует. Теперь мы видим: имя было изъято из обращения. Комиссия утверждала, что речь идёт об объекте. Теперь мы видим: объекту присваивали порядковый номер именно для того, чтобы не работать с именем.

Кулешова поднялась.

- Найденная бумажная полоска не является официальным документом.

- Конечно. Официальные документы здесь как раз и стали проблемой.

Гранский постучал пальцами по столу.

- Ирина Сергеевна, прошу удерживаться в рамках.

- Я в рамках. Просто они тесные.

Серёжка поднял руку.

Все посмотрели на него.

Ирина не остановила. Он имел право. Даже если право ещё не успели оформить.

- Можно?

Гранский помедлил.

- Говорите.

Серёжка встал. Новая куртка висела на нём чуть неловко. Бирки сегодня не было. Ирина утром спросила, нужна ли она. Он сказал: «Я сам скажу».

- Я помню не всё, - сказал Серёжка. - Я помню холодно. Помню, первый кашлял. Вторая пела. Третий просил окно. Я был четвёртый. Потом я был нигде. Потом я был у Ирины Сергеевны. Там можно есть не всё.

Лёнчик закрыл глаза.

Серёжка продолжал:

- Я хочу быть Серёжкой. Можно Серёжей. Сергей - когда ругают. Проглот - когда дома.

В зале никто не улыбнулся. И правильно. Это не была шутка. Это была классификация мира, которую мёртвый ребёнок собрал из того, что ему оставили живые.

- Я не вещь, - сказал Серёжка. - Вещи не хотят домой.

Глашка тихо всхлипнула. Вода у её ног выступила тонким кругом. Лёнчик положил ладонь на стол и сжал пальцы так, что костяшки побелели.

Кулешова выглядела раздражённой. Не растроганной. Раздражённой. Такие люди терпели эмоции, пока они не становились доказательством.

- Субъективное высказывание поддерживаемой формы не подтверждает правоспособность, - сказала она.

Ирина подняла голову.

- Прошу внести в протокол, - сказала она, - что представитель заинтересованной службы признаёт наличие субъективного высказывания.

Кулешова замерла.

Гранский посмотрел на неё, потом на Ирину.

Ирина продолжила:

- Субъективное высказывание возможно только при наличии субъекта высказывания. Если сторона называет речь Серёжи субъективной, она признаёт минимум спорной субъектности. Если она считает его объектом, речь не может быть субъективной. Выберите формулировку.

В зале стало так тихо, что за окном было слышно, как Мышь скребёт входную дверь. Видимо, кошка всё-таки решила участвовать.

Шестаков открыл рот. Закрыл. Младший партнёр опустил взгляд в бумаги. Кулешова впервые за два заседания потеряла аккуратность лица.

Лёнчик шёпотом сказал:

- Добила.

- Тихо, - сказала Ирина, не глядя.

Гранский долго листал материалы. Потом снял очки.

- Комиссия удаляется.

Они ждали в коридоре сорок минут. Лёнчик ходил туда-сюда и ругался вполголоса на плитку, Комиссию, сосалок вообще и бюрократию в частности. Глашка сидела рядом с Серёжкой и держала его за рукав. Серёжка не возражал. Иногда смотрел на дверь. Иногда трогал карман, где лежала полоска с именем.

Ирина стояла у окна. За стеклом Выгород был мокрым, серым, живым и, как всегда, делал вид, что всё происходящее к нему не относится. На крыше соседнего здания сидели две горгульи. Одна зевнула. Другая показала первой что-то неприличное крылом.

- Ира, - сказал Лёнчик.

- Что?

- Если они его не признают...

- Признают.

- Ты уверена?

- Нет.

- Тогда почему говоришь?

Ирина посмотрела на него.

- Потому что он слышит.

Лёнчик замолчал.

Дверь открылась.

Гранский зачитал решение стоя. Голос у него был прежний, сухой, но в сухости появилась осторожность. Комиссия признаёт невозможным применение процедуры изъятия до полного установления происхождения. Присваивает Серёже временный статус спорного субъекта поддерживаемого существования с личным именем «Серёжа» и кодом ПС-17-04 как архивным идентификатором. Назначает Ирину Радецкую ответственным представителем. Обязывает Пункт зомбо-квот обеспечить месячную поддержку без перерыва. Передаёт материалы ПС-17 в проверку Архива спорных состояний.

- Срок временного статуса - шесть месяцев, - закончил Гранский. - С правом продления.

- Статус - на шесть месяцев, квота - ежемесячно, - уточнила Ирина. - И с запретом утилизации. Чтобы потом никто не сделал вид, что одно закончилось вместе с другим.

Гранский посмотрел на неё.

- Да. С запретом утилизации.

Серёжка повернулся к Ирине.

- Я теперь человек?

Она присела перед ним. Не в зале, не красиво, не для драматического эффекта. Просто так было удобнее смотреть ему в глаза.

- Ты теперь не вещь.

- Это близко?

- Ближе, чем было.

Он подумал.

- Я могу домой?

Лёнчик сзади сказал:

- Та куда ж ты денешься, проглот.

Глашка заплакала беззвучно. Это было неудобно для пола, но никто не стал делать замечание.

На выходе из здания Мышь встретила их у ступеней. В зубах у неё была бумажка. Ирина сначала решила, что это очередная украденная мелочь. Потом развернула.

Это был клочок из списка ПС-17. Не тот, что она фотографировала. Другой. Пятый.

ПС-17-05.

Имя было почти стёрто. Осталась первая буква и фамилия в старой форме, плохо читаемая, но достаточная, чтобы Глашка вдруг побелела так, будто смерть вспомнила о ней повторно.

- Что? - спросила Ирина.

Глашка смотрела на бумагу.

- Сударыня...

- Ты знаешь эту фамилию?

Глашка медленно кивнула.

- Это барский род.

Лёнчик выругался тихо.

Серёжка держал решение Комиссии обеими руками. Впервые за весь день он не смотрел на бумагу с голодом. Он держал её как вещь, которую нельзя есть, потому что она делает тебя видимым.

Ирина убрала клочок в папку.

- Значит, третья книга сама пришла, - сказал Лёнчик.

- Нет, - ответила Ирина. - Это ещё вторая не закончилась.

- А что осталось?

Она посмотрела на Серёжку, на Глашку, на мокрый город, на Мышь, которая уже отвернулась от всех с видом непризнанного автора событий.

- Забрать копию решения. Поставить Серёжку на квоту. Подать запрос по ПС-17-05. И купить гречку.

Лёнчик кивнул.

- Жизнь, блин, наладилась.

Вечером дома Серёжка сидел за кухонным столом и смотрел на бумагу с решением. Перед ним стояла тарелка гречки, рядом лежало Лёнчиково заводское кольцо и полоска с именем. Глашка вытирала пол после самой себя. Лёнчик чинил табуретку, которую никто не ломал, просто ему нужно было что-то чинить. Мышь лежала на подоконнике и делала вид, что не охраняет дверь.

Ирина поставила чай.

- Серёжка, есть будешь?

Он поднял глаза.

- Потом.

- Почему?

- Я читаю.

- Ты не умеешь.

- Учусь.

Лёнчик хмыкнул.

- Смотри, Ира. Скоро он договоры жрать перестанет, начнёт понимать. Вот тогда реально страшно будет.

Глашка всплеснула руками.

- Батюшки, да избави нас всякая сила от юриста-зомби.

Серёжка серьёзно сказал:

- Я могу.

Ирина посмотрела на него, на решение, на найденное имя, на мокрый след Глашки, на Лёнчика с отвёрткой и булавкой на майке.

- Можешь, - сказала она.

За окном на карнизе что-то скребнуло. Горгулья, чайка, плохая погода - обычный город снова выбирал, кем притвориться.

Ирина взяла ручку и открыла новый лист.

Вверху написала:

«Запрос в Архив спорных состояний. ПС-17-05».

Серёжка посмотрел на неё.

- Это про другого?

Ирина провела пальцем по коду ПС-17-05.

- Про того, кто шёл после тебя.

- Его тоже найдём?

Ирина не любила обещать. Обещания, сказанные на кухне, в Выгороде иногда становились договорами.

- Начнём искать.

Серёжка кивнул и снова посмотрел на своё решение.

- Я теперь не вещь.

- Нет.

- А Мышь?

Мышь открыла один глаз.

Ирина вздохнула.

- Мышь - отдельное дело.

Кошка закрыла глаз. Вину она, как всегда, не признала.