Суровый. Ростовский

Глава 1. Здоровье взаймы

«Пока боишься себя — хоть знаешь, кого стеречь.»

Потря Суровый

Первой сдалась Алария, опустив глаза на койку. Локоть мой она держала крепко, но пальцы уже начинали дрожать. Я подался вместе с ней, подводя к краю, и под рёбрами справа немедленно потянуло, жёстко напомнив, чего стоит даже такая невеликая помощь. По старой-доброй шкале получалось что-то около восьми. Для простого стояния на своих двоих — весьма щедро.

Потом княжна свободной рукой нашла подстилку, перенесла на неё часть веса. Мне оставалось лишь дождаться, пока девушка опустится, и не рухнуть сверху. Каким-то чудом, но с этой невероятно сложной задачей я справился. И локоть сумел забрать сам, хотя несколько мгновений пришлось постоять, уставившись в стену и собирая воздух короткими глотками.

— Вы тоже садитесь, — произнесла Алария.

— Уже собираюсь. Просто момент наиболее торжественный выбираю.

В итоге, уселся я безо всякой помпы — момента так и не дождался. Ещё и койка на редкость противно скрипнула, отчего Алария даже вздрогнула. Хотелось спросить, не потянул ли я ей рану. Вместо вопроса первым делом услышал её сердце. Частое. Слабее, чем хотелось бы любому лекарю, и отчётливее, чем полагалось слышать мне, как человеку.

Снаружи загремела посуда.

Я поднял голову.

Передник нёс чашу, прикрытую плоской крышкой. За ним шёл Клыкастый. У самой двери они как всегда поменялись местами: охранник вошёл первым, окинул взглядом наши койки и задержался на моих ногах.

— Опять? — прошептала Алария.

Я не ответил, пытаясь сосчитать общее количество. Если взять с того первого раза, когда мне залили кровь в дороге, то получалось семь. Три отдельные порции, три за один проклятый день и вчерашняя, после центуриона. Сейчас Передник держал восьмую.

***

Первый глоток помнил целиком. Как тёплое попало в рот. Как пришлось выбрать между попыткой выплюнуть и следующим вдохом. Как выбрал глотнуть, заранее ненавидя себя за то, что почти не сопротивлялся.

Потом Переднику пришлось и вовсе останавливать меня.

Чаша отошла, пока я ещё тянулся за ней. Клыкастый держал затылок. Я закашлялся, упёрся пятками и прижал правый бок так сильно, что свёрток смялся между пальцами. Передник дождался тишины в груди и дал допить. Когда он вытер мне подбородок, я следил за мокрой тряпкой. Увидел собственную руку, поднятую вслед. Опустил её на колено. Алария смотрела на меня. Я сумел встретить взгляд и кивнул, хотя кивать там было совершенно нечему.

А под грудиной неумолимо разливалось тепло. Поначалу обычное, уже знакомое. Потом свёрток под ладонью стал мешать. Я немного ослабил нажим и вдохнул. Воздух прошёл глубже. Справа кольнуло, но прежнего скольжения-смещения внутри не случилось. Дальнейший осмотр Передником моей тушки тоже много времени не занял — там и осматривать почти нечего было. Всё это я стерпел, потому что вместе с раздражением пришла чудовищная благодарность к тому, что демоны принесли. Последняя мне не понравилась больше всего.

Когда дверь закрылась, я ещё несколько мгновений смотрел туда, куда унесли чашу.

— Дышать легче, — сказал я наконец, отводя взгляд от двери.

— Вижу. В боку что?

— Болит. Но меньше.

Алария осторожно придвинулась. Я заметил, как с её плеча соскользнула ткань, обнажив край старой повязки. Под ней билось живое. Тёплое, совсем близкое и, должно быть, невероятно вкусное…

— Подождите, — попросил я, сглотнув вязкую слюну.

Слава Пределу, остановилась девушка сразу. А я перевёл взгляд на свою кисть. Пять пальцев лежали на бедре. Большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. Все мои. И все с готовностью собирались послужить тому, что только что неприятно шевельнулось в голове, глядя на княжну.

— Сейчас пройдёт.

Сказал и понял, что понятия не имею, а пройдёт ли…

Во дворе тем временем раздался низкий протяжный рёв. Ему ответили сверху, со стороны арены. За проходом показалось полотнище с зубчатой светлой полосой. Его несли мимо, и я увидел лишь нижнюю часть, тяжёлые ноги сопровождения и край щита, ударившегося о стену. Клыкастый отступил, давая дорогу.

Гости. Ещё одни.

К обеду их стало слышно даже сквозь закрытую дверь дальнего прохода. Гремели сосуды, слуги таскали воду. Кто-то волок по камню длинное железо. Потом над двором прокатился такой дружный вопль, что Алария вскинула голову.

На арене начали драться, а за нами никто не пришёл.

Я слушал чужой праздник и пытался радоваться передышке. Для радости ведь всё имелось: меня не тащили на песок, в груди понемногу стихало, правая кисть разгибалась легче и увереннее. Даже Передник, заглянув ещё раз, ограничился лишь ненужным осмотром. Ненужным, потому как заживало тело совсем нечеловеческими темпами.

А ещё при каждом крике с той стороны я ловил себя на том, что отчаянно жду и жажду запаха.

***

Вечером узнал, насколько точно можно ощутить собственную никчёмность.

Передник поставил на подставку вторую за день чашу, и я выдохнул с облегчением. Не успел подавиться этим звуком. Не сумел превратить его в кашель. Алария услышала, Клыкастый тоже. Последний даже ткнул довольно пальцем в мою сторону и что-то сказал местному эскулапу. Передник не ответил. Поправил свёрток у меня под боком и поднёс кровь.

Девятая.

На этот раз я не стал делать вид, будто меня занимает что-то во дворе. Смотрел во все глаза на сосуд. Когда его наклонили, правой ладонью упёрся в подстилку. Хотелось удержать хотя бы руку, чтобы не хватать, не помогать, не показывать этим тварям ещё и собственное усердие-жажду…

После последнего глотка под повязкой на предплечье началось мелкое покалывание. Я повернул руку. Кожа потянулась, прежнего жжения от пореза не возникло. Под рубахой разливалось тепло, хотелось выпрямиться, расправить плечи и вдохнуть так, чтобы услышали во всём дворе. И не сдержался — попробовал. Справа ещё ныло, но воздух прошёл свободно, почти до конца.

Передник ощупал рёбра, довольно хмыкнул и ушёл. Клыкастый постоял у двери, заглядывая в соседнюю клеть, затем двинулся вслед. За проходом начался новый спор. Голоса я различал слишком прекрасно, но слов по-прежнему не понимал. Да и не пытался: Меркурий мне требовался сейчас разве что для того, чтобы как можно убедительнее врать самому себе.

Алария подождала, пока я перестану провожать чашу, после чего произнесла:

— Воду сможете взять?

Кувшин стоял у моей койки. Я кивнул, взял кружку и налил. Поднялся, держась левой рукой за край, и перенёс на её подстилку. Всего-то разогнуть ноги, переставить стопу, наклониться. От такого пустяка под рубахой прежде выступил бы пот и кровь, но не теперь.

Когда Алария потянулась за кружкой, её пальцы задели мои. А я… не отпустил. Всего-то долю секунды. Знал, что она хочет забрать воду. Видел, как ждёт. И продолжал держать, потому что пока держал я, она оставалась рядом, её рука касалась моей, и внутри становилось приятно, спокойно и тепло.

Потом всё пропало — княжна убрала пальцы, сопроводив единственным:

— Поставьте.

Я поставил. Отступил к своей койке, сел. Только правая ладонь запомнила тепло чужой кожи и требовала вернуть. Хотелось не просто слышать, как девушка дышит, и бьётся её сердце. Хотелось прижать её к себе, удержать, получить от неё всё, что вздумается. Мысль пришла легко, будто разрешение мне уже выдали и осталось лишь воспользоваться. Я сжал собственное колено. До боли. Большой палец послушался, остальные пришлось отнимать по одному.

— Вам нужно попроситься в другую клеть.

Алария подняла глаза поверх кружки:

— У кого? Зачем?

— У Передника. У хозяина, если придёт. Покажите, что со мной нельзя оставаться.

— А он поймёт, чего я прошу?

— Не знаю. Надо попробовать.

Она осторожно поставила воду. Рассечённая губа побелела по краю, и я с трудом перевёл взгляд на золотой браслет. Это помогло ровно до тех пор, пока не заметил пульс над ним. Частый и притягательный.

— Мне хуже, — признался я. — Уже не только с кровью. Я ведь сейчас не кружку держал. Вас заставлял ждать.

— Я заметила.

— В следующий раз могу не отпустить.

Признался и тут же разозлился на неё за то, что она не стала возражать. Вот же дрянь во мне поселилась! Предупредил человека об опасности и сразу же захотел, чтобы тот утешил.

Алария придвинула стопы под койку и произнесла:

— Я не буду просить.

— Алария…

— Здесь я хотя бы слышу, когда вы говорите. В другой клети буду ждать, когда где-то рядом, за стеной начнёте кричать. Или чего хуже. И ничего не смогу сделать.

— А здесь могу сделать я.

Она посмотрела прямо в лицо. При свете из двора я видел, как дрожат её губы. Кружку Алария взяла снова, но пить не стала, просто держала двумя руками, сжав до белого.

— Знаю.

Я отвёл глаза первым:

— Это очень плохое решение.

— Лучше у меня нет.

Снаружи взревели так, что последнее слово едва расслышал. Вторая за день схватка или пятая, я уже сбился. Оттуда несли раму. Мелькнули босая ступня и повязка, которую слуга прижимал обеими руками. Я проследил взглядом, пока носильщики не скрылись… Алария позвала меня по имени. Несколько раз. На шестой повернулся с досадой. Увидел её лицо — досада прошла. Медленно, через усилие.

— Давайте хоть место освободим, — предложил я.

Койки стояли слишком близко, чтобы всерьёз изображать безопасность. Я перебрался к наружному краю своей, спиной к боковой стене. Сдвинул её, в боку едва заметно заныло, но отныне между нами вмещалась вся ширина моей же койки и ещё немного.

— Ближе не подходите, пока не отвечу, — попросил я. — И предупреждайте, если нужно коснуться.

— А вы отвечайте словами.

Кивнул, но тут же спохватился.

— Да. Словами, — девушка увидела кивок и повторила.

Позже принесли еду. Обычную жидкую похлёбку, от которой прежде хотелось хотя бы тепла в животе, а теперь пришлось есть через силу. Алария тоже ела понемногу. Когда устала держать миску, я едва не потянулся забрать. Остановился.

— Подложить ткань под запястье?

Она подумала и кивнула. Я дождался этого её «да» и только потом двинулся.

Никакой великой победы. Рука получила опору, девушка смогла доесть. Я вернулся к стене и сидел там, пока кровь внутри неистово требовала награды за подобную малость.

***

Ночью меня разбудил голод. За стеной кто-то дышал с присвистом, и я слышал, как в мокром горле перекатывается воздух. До того ясно, будто лежал рядом. Ещё ближе билось сердце Аларии. Я сел, осторожно повернув больной бок, и поймал себя на том, что уже выбираю, куда поставить ногу, чтобы койка не скрипнула.

Да хрена с два! Я так просто не сдамся!..

И взялся перечислять всё, что здесь находилось: койка, решётка, вода, ткань. Алария на соседней подстилке. Имя повторил. Мне всё настойчивее хотелось думать о ней как о чём-то, что находится в пределах руки. Напомнил себе, как она сказала: «Вы обещали остановиться». Следом вспомнил и меч в прахе, который не поддавался, как бы я его не тянул. Сейчас так же отчаянно хотелось одним рывком выдрать из себя чужое. С костями, если понадобится. И хорошо, что прежней силы Воина Предела у меня-Гарда не было, иначе бы глупость эту я точно совершил.

Поднёс правую ладонь к свету из прохода. Она потемнела целиком, с обеих сторон. Дальше к локтю цвет постепенно светлел. Я провёл по коже большим пальцем левой руки, чувствуя тепло, каждую неровность и собственное прикосновение. Всё работало. Ногти тоже оставались почти обычными ногтями, только больше напоминали тёмный рог. Ничего лишнего на руке не выросло. И всё же она становилась чужой на вид, хотя служила мне куда лучше прежней.

Менять такую плоть мне уже удавалось.

Я потянулся к Плутону, стараясь удержать в мыслях один небольшой участок у основания ладони. Знакомый холод пришёл моментом. Прежде до него ещё требовалось добраться сквозь боль и усталость, а теперь связь установилась так легко, что я пропустил первое мгновение. Чёрно-фиолетовое охватило всю кисть. Пришлось придержать поток, не позволяя ему пойти выше, и направить силу в потемневшую плоть. Под кожей ожидаемо заболело, но я продолжал, стараясь ни зубами не скрипеть, ни дышать слишком шумно, пока крохотный участок не побледнел и не стал похожим на человеческий.

Можно захватить шире.

Мысль пришла внезапно и оказалась до того спокойной, что вместе с ней почти перестало волновать, проснётся ли Алария, если закричу-заскулю в процессе. Главное — добраться до конца…

И тут со стороны койки девушки зашуршало.

Я замер и медленно повернулся: девушка просто заворочалась во сне, но внимание уже ушло вслед за звуком, и связь оборвалась. Чёрно-фиолетовое погасло, а руку всё ещё холодило: через повреждённую кожу выступила кровь. Моя. Пахла скупо, почти ничем. Я прижал к ладони край ткани и только тогда сообразил, насколько охотно собирался полезть глубже в собственную плоть… Но пальцы двигались свободно. И светлое мокрое пятно ничего не доказывало, кроме того, что кожу я себе попортить смог. Повторять-продолжать не стал. Какое-то время ещё сидел, прислушиваясь: проснётся или нет. А в итоге сам не заметил, как снова задремал…

Когда проснулся снова, то Алария спала сидя, с подложенным под поясницу свёртком. Я приподнялся было, чтобы поправить ей ткань на плече, и замер: мы ведь договорились. Так и вернулся на своё место. И дальше лежал, слушая её дыхание, пока снаружи окончательно не посветлело.

***

Десятую порцию принесли утром, а к середине дня через двор прошла ещё одна свита. У этих поверх панцирей висели короткие плащи, а навершия копий были обмотаны светлой тканью. Знамя с тремя косыми полосами задержалось напротив решётки, пока слуга убирал с дороги кувшины. Потом исчезло. Я же запомнил полосы и направление, куда они ушли. Зачем и почему? А потому, что ранее попытался вспомнить лицо хоть одного вчерашнего гостя и обнаружил, что помню лишь запах раненого на раме.

Позже от арены снова покатился рёв. В паузах били по металлу. Один раз за стеной протащили что-то огромное, противно скребущее когтями. Настолько, что Алария прижала ладони к ушам. А я слушал, как оно дышит. Тварь хрипела, захлёбывалась, а над ней переговаривались совершенно спокойные хозяева.

Праздновали с размахом. Что именно — чёрт знает этих демонов.

***

Перед одиннадцатой чашей через двор прошёл Бордовый.

Рядом шагал новый демон с тяжёлой челюстью и коротким обломанным рогом. Они свернули к арене, даже не задержавшись у нашей двери. Передник с прикрытым сосудом прижался к стене, пропуская хозяина, и двинулся дальше к нам.

Очень хотелось узнать, сколько ещё меня собираются кормить и почему не тащат драться. Я прислушался к удаляющимся голосам, потянулся к серебристому. Связь с Меркурием, как и с Плутоном накануне, нашлась почти сразу. Слова ещё оставались чужими, но внимание уже собиралось вокруг них с приятной лёгкостью. Так и тянуло добавить силы, чтобы ухватить сразу весь разговор… Вместо этого я прекратил синхронизацию. Перед глазами стоял сосуд в руках Передника, и я совсем не был уверен, что стану искать в чужой речи правильный ответ. Вдруг услышу, что кормление собираются прекратить? Обрадуюсь? Или начну придумывать, как уговорить этих тварей?

Ещё и десна возле верхнего клыка ныла. Я коснулся его языком, почувствовал острый край и больше трогать не стал. Тем более, что пора была рот открывать и хлебать желанный нектар.

После крови захотелось двигаться.

Отказывать в том себе не стал: встал, прошёл до изножья, вернулся. Снова пошёл. На третьем проходе понял, что останавливаюсь каждый раз всё ближе к Аларии. Она следила за мной, не поворачивая головы. Так следят за поднятым оружием, когда боятся привлечь внимание того, кто его держит.

— Гард. Сядьте у стены.

Я сел.

И почти сразу поднялся снова.

Самого решения встать я не помнил. Просто обнаружил себя на ногах, с раскрытой правой ладонью. Посмотрел вниз, как будто по её положению можно было восстановить всё, прошедшее мимо сознания.

— Гард.

— Слышу.

— Вернитесь.

Я вернулся. В боку едва кольнуло, но эта боль помогла гораздо лучше рассуждений. Несколько вдохов сидел, уперев ладони в койку. Потом Алария попросила показать, где тянет. Предупредила, что ей придётся коснуться бока. Я ответил, перебрался к ближнему краю и поднял локоть. Она подвела Землю к правой стороне груди, дожидаясь, пока я по привычке перестану задерживать воздух. После чего бронзовое тепло легло вдоль рёбер. Стало легче, и в голове посвободнело так, что наконец заметил, как побелели её губы.

— Всё, — сказал я.

Она убрала силу. В тот же миг захотелось потребовать обратно.

— Лягте, — выговорил вместо этого. — Пожалуйста. Подальше.

Некоторое время я называл про себя простые вещи: камень под стопами, шершавая стена, чаша ушла, Алария спит.

Только княжна не спала — стоило мне шевельнуться, как она задерживала дыхание.

***

К вечеру заболели зубы.

Я трогал их языком, пока не натёр его сбоку, затем перестал. Десну распирало. При каждом прикосновении языка чувствовал, насколько острее стали верхние клыки. Уже оба. Челюсти смыкались свободно, но проводить языком по зубам приходилось осторожно. Аларии сказал. Она попросила повернуться к свету, посмотрела со своей койки и тихо велела больше не трогать, произнеся единственное:

— Острые.

На том разговор закончился. Попробовать что-нибудь сделать с зубами я поостерёгся. После всего мне ещё хватало ума понимать, чем может кончиться любая работа у собственного горла.

Только вот тишина долго не продержалась — принесли двенадцатую чашу.

Третью за сегодня, пятую с того утра, когда мы помогали друг другу стоять. Держался за этот счёт лишь потому, что числа хотя бы не старались обратиться чем-нибудь паршивым, пока о них думаешь.

Когда всё закончилось, стало легко. Вдох прошёл глубоко, бок вообще ничем не отозвался. Я выпрямился и убрал свёрток, который столько времени придерживал у рёбер. Посидел без него. Потом повернулся за кружкой. В груди ничего не сдвинулось, не кольнуло, не потребовало вернуться обратно. Ещё днём я берёг этот поворот, а теперь сделал его, даже не подумав.

Повязка на шее успела ослабнуть. Я стянул её и провёл пальцами по гладкой коже. На левом предплечье от пореза остался светлый след. На правой ладони ночное повреждение уже закрылось, и тот маленький участок снова потемнел вместе с остальной кожей. Я вытянул прежде переломанную ногу, упёрся пяткой, поднялся. Голень выдержала вес, и бедро молчало. Всё, что ещё вчера приходилось поддерживать, щадить и уговаривать, работало само.

Зажило. Предел подери, зажило!

Подняться без боли оказалось так приятно, что я едва не рассмеялся. Потом увидел Аларию, которая следила за мной с дальней койки, и смех застрял. За эти обновления тела уже заплатили. И я отчётливо помнил, чем, но всё равно хотел радоваться.

Передник убрал сосуд. Клыкастый отступил от плеча, я сел обратно. Мог бы схватить любого. Встать успел бы быстро. Но обруч остановил бы меня раньше, чем я добрался до двери, и потому сидел спокойно.

Это знание меня ещё удерживало.

Демоны вышли, дверь закрыли. Стержень коротко звякнул о пластину, и я посмотрел на кровяной обруч над серым браслетом. Левое предплечье двигалось. До койки, до груди, обратно. Как прежде, когда нам разрешали заниматься лечением.

За проходом кто-то окликнул охранника. Тот ответил, удаляясь. Сверху опять заорали зрители.

Алария сидела у дальней стены, прижимая ткань к губе. Старый разрез, видимо, снова потянуло. Она убрала край, посмотрела на него и опустила руку.

Я встал.

— Останьтесь там, — раздалось от неё.

Слова я услышал. Понял каждое. И всё равно сделал шаг, глядя на красное, оставшееся на губах.

Было очень просто решить, что сейчас мне нужно подойти. Что зря она боится. Что я сам знаю, как следует, и потом и она это поймёт. Прежние решения лежали в памяти целыми, можно было вспомнить любое.

Алария отодвинулась:

— Гард. Не подходите.

Слова не помогли — я схватил её за плечи и притянул к себе. Она упёрлась ладонью мне в грудь, попыталась отвернуть голову. Ничего не помогло — я поцеловал её силой. До края сознания добрался короткий болезненный вскрик. Кажется, мой слишком острый зуб задел чужую губу, и в рот попала кровь.

Кровь, которую я с довольным урчанием проглотил.