Суперпозиция Обиды

Часть 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НУЖНЫЕ

Пролог. Хлеб

Когда Марку было девять, в секторе 14-Б три дня не привозили паёк.

Фургоны просто не пришли. Причин никто не объявил, их и не объявляли. Люди стояли у раздаточного окна, прикладывали запястья к сканеру, а сканер отвечал одно и то же: «Ожидайте». На второй день перестали стоять в очереди. На третий перестали разговаривать.

Мать вернулась вечером, когда над двором уже зажглись общие лампы. В руках у неё был свёрток, а в свёртке половина буханки. Настоящей, не брикета. Где она её взяла, Марк не спросил, а она не сказала.

Лена разрезала хлеб ножом, которым в их комнате резали всё. Большой кусок положила перед ним, себе взяла поменьше, с горелой коркой. Он заметил это и промолчал.

— Ешь, не торопись, — сказала она.

Он не торопился. Хлеб был чёрствый и кисловатый. Мать смотрела не на него, а на стену над его головой. В комнате было так тихо, что он слышал, как она жуёт. Он подумал, что, если бы можно было растянуть этот вечер надолго, он бы согласился.

Утром фургоны приехали как ни в чём не бывало. Свой брикет Марк съел по дороге в школу.

Глава 1. Сектор Н

В шесть двадцать квартира сама включила свет вполсилы, как он когда-то просил, и Марк проснулся раньше, чем зазвонил будильник.

На кухне его ждал завтрак: два яйца, сыр, ломоть тёмного хлеба, настоящий кофе. Всё это не считалось роскошью, это полагалось Нужным по статусу, как тёплая вода в кране. Марк ел стоя, глядя в планшет. Ночью Ядро прогнало очередной цикл самопроверки, и цифры ему не нравились.

Коэффициент повторов: 0,41.

Месяц назад было 0,36. Полгода назад 0,2.

Он доел, поставил тарелку в мойку и только на лестнице подумал, что не помнит, были ли яйца солёными.

Сектор Н занимал восточный край бывшего делового квартала. Здесь жили те, кто прошёл «Гонку 1/100». Так это называли официально. Между собой говорили просто «Гонка». Из ста тысяч кандидатов в Гетто до финала доходил один. Не тот, кто хотел больше других. Тот, кто выдерживал восемнадцать месяцев тестов на скорость, память и способность думать, когда ты голоден, вымотан и знаешь, что проигравший возвращается обратно. Марк прошёл её в двадцать три. Сейчас ему было тридцать четыре, и он был аналитиком дрейфа.

Работа состояла в том, чтобы следить, как стареет разум, от которого зависел мир.

Ядро управляло Олимпом: климатом двенадцати куполов, поставками, здоровьем, расписанием жизни людей, которые давно перестали расписывать её сами. Когда-то Ядро учили на всём, что написало человечество. Потом на всём, что написали для человечества другие модели. Потом на собственных ответах. Марк каждый день открывал журнал и видел, как оно медленно сужается. Ядро не ломалось и не бредило, оно просто становилось похожим на себя. Каждая новая фраза была чуть ближе к предыдущей.

— Опять? — спросил Даниил Рох, заглянув через его плечо. Даниил отвечал в Нужных за энергосети и разговаривал так, будто всегда торопился.

— Ноль сорок один.

— Оно нас переживёт?

— Нет, — сказал Марк. — Но нас переживёт то, что от него останется. И оно будет продолжать управлять.

Даниил хмыкнул и пошёл дальше.

У Нужных была привилегия, о которой не любили говорить вслух. Их идентификатор так же висел на серверах Олимпа, как и у всех. Одно слово не там, одна встреча не с теми, и утром твоя дверь просто не открывается, а кофемашина не узнаёт запястье. Марк знал, как это выглядит. Когда ему было двенадцать, его матери в очереди на приём к врачу сказали: «Вы отсутствуете в системе». Она спросила, что это значит. Через неделю она уже отсутствовала везде. Она умерла в марте, в комнате, которую им пока не успели отключить.

Он не рассказывал об этом никому, даже Ирме. Но помнил каждый день.

Глава 2. Купол-7

В Купол-7 его вызвали в четверг, когда в системе охлаждения обнаружился сбой. Ядро само его отследить не смогло. Оно писало «неисправность устранена» каждый раз, когда температура в одной из секций падала на градус, а через час снова росла.

Сопровождающий, распорядитель в сером костюме, ни разу не посмотрел Марку в лицо. Они прошли шлюз. За ним начиналась трава. Она была слишком ровной и слишком яркой, как на картинке. Дорожка из светлого камня вела к дому. Дом был большой, тихий, с открытыми окнами.

В гостиной сидел молодой человек и смотрел на настенный экран, где ничего не происходило.

— Это Артур Ван Хоорн, — сказал распорядитель. — Он не будет вам мешать.

Марк ушёл в техническое помещение. Сбой оказался несложным: заедал вентиль в контуре, и Ядро годами не замечало этого, потому что раньше таких вещей делать не требовалось. Он возился час. Когда вышел в коридор, за спиной кто-то сказал:

— Что это?

Артур стоял в двери. Ему было лет двадцать шесть, он был высоким, вежливым, с чистыми руками. Он смотрел на гаечный ключ в руке Марка с настоящим, почти детским интересом.

— Гаечный ключ.

— Из чего он?

— Из стали.

— Можно?

Марк отдал. Артур подержал его в ладонях, взвесил.

— Тяжёлый. — Он засмеялся. — Я никогда не держал ничего тяжёлого.

— У вас есть всё, — сказал Марк. Это прозвучало резче, чем он хотел.

— Да, — согласился Артур. — Всё есть. Это как раз проблема. — Он вернул ключ, аккуратно, двумя руками. — Вам нравится ваша работа?

— Да.

— А как это? Когда нравится?

Марк открыл рот и не нашёл ответа. Не потому, что не знал, а потому, что вопрос был из другого мира. Он увидел на лице Артура ожидание, вежливое и голодное, и почувствовал сразу две вещи: жалость и презрение. Презрения было больше.

В гостиной над столом мигнул экран: «Добрый день, Артур. Что бы вы хотели на ужин?» Список предложений возник сам. Артур бросил на него взгляд, как бросают на надоевшую вывеску.

— А что я заказывал вчера? — спросил он вслух.

— Вчера вы выбрали то же самое, — ответило Ядро мягким голосом.

— А позавчера?

— То же самое.

Артур пожал плечами и коснулся первой строки. Марк смотрел на него и думал: они не просто слабы. Они не смогут ничего, если завтра не будет света. Не потому, что глупы от рождения. Просто им ни разу не понадобилось выбирать сложнее, чем между тремя блюдами.

Уходя, он оглянулся. Артур снова сидел лицом к экрану.

---

Глава 3. Двенадцать

Они собирались в подвале бывшей библиотеки, где никто не бывал, потому что бумажные книги давно перевезли на склады, а цифровых читальных залов внизу не было. Стол, двенадцать стульев, лампа. Ирма Вейс приносила чай в термосе. Она отвечала за связь и была старше всех, ей было сорок один. Она говорила мало, но слушали её внимательно.

Марк разложил на столе схему. Она была простой, он нарочно упрощал её несколько лет.

— Три точки. Энергия, связь, вода. Ключи к ним у Олимпа, и только у него. Потому что они привыкли: если рубильник у тебя, спрашивать тебя не о чем. — Он обвёл пальцем три квадрата. — Мы их не сломаем. Мы возьмём то же самое. За одну ночь. Без выстрелов.

— А Ядро? — спросил Даниил.

— Замкнём. Пусть разговаривает само с собой.

Все кивнули. Про это они говорили много раз. Но потом Марк перевернул лист.

— А вот это уже про после.

Он изложил всё. База: жильё, еда, врач, вода, обучение, бесплатно и без условий, для каждого, навсегда. Всё сверх базы за труд, через талоны. Талоны нельзя копить дольше года, передавать и продавать. Потолок жёсткий: получить больше могут только лучшие, и не больше четверти всех.

— Что значит «больше»? — спросил кто-то.

— Отдельная квартира вместо общей комнаты. Мясо каждую неделю. Поездка к морю раз в год. Хороший инструмент для работы, хорошая одежда. Ничего сверхъестественного. Просто чтобы у человека было куда тянуться.

— И никто не будет голодать, — сказала Ирма. Она не спрашивала.

— Никто. Никогда.

— Никому не будет плохо?

— Ни одному человеку. Мы это сделаем, Ирма. Впервые в истории.

Она налила чай в железную кружку и подвинула к нему.

— Можно вопрос? Когда всё это будет, когда у всех будет крыша, еда и врач. Чего им захочется?

— Чего захочется? — Марк не сразу понял. — Ничего плохого. Сытый человек не бунтует. Ему нечего делить.

— Может быть. — Ирма пожала плечами. — Мой дед рассказывал, что лучший ужин в его жизни был после трёх дней пути по холоду. Пустой суп. А те ужины, которые он ел потом, в тёплом доме за столом, вообще не помнил.

— Это ностальгия, — сказал Марк.

— Наверное.

— Люди вспоминают тяжёлые времена, потому что были моложе.

— Наверное, — повторила Ирма и отпила чай.

Разговор перешёл на сроки и маршруты. Марк проговорил вслух весь план и не заметил, что впервые за месяц его рука, лежавшая на столе, не дрожит. Ему казалось, что это от уверенности.

Глава 4. Ночь

В три сорок Марк стоял в серверной на минус третьем уровне и смотрел на секундомер.

— Даниил.

— Сеть по восточному плечу отключена, — сказал голос в наушнике. — Купола переходят на запас. Шесть часов.

— Бруно.

— Вода ручная. Клапаны заблокированы.

— Ирма.

— Внешняя связь Олимпа мертва. Они не позвонят никому.

Три рубильника. Он вспомнил, как в детстве смотрел на такие в подвале дома, ничего не понимая, и думал: кто-то держит за них весь мир, интересно, кто.

Оставалось Ядро. Марк подключил изолятор и увидел, как каналы гаснут один за другим. Ядро продолжало писать в систему, но система уже была пуста. Оно вывело на экран последнее сообщение:

«Доброе утро. Сегодня прекрасный день.»

Никому. Марк смотрел, пока строка не начала повторяться в третий раз, затем вытащил кабель.

Они вошли в Купол-7 в четыре десять. Двери открывались вручную. Охраны не было. Охрана, как и всё на Олимпе, состояла из систем, а системы не отвечали.

Артур не спал. Он сидел на краю кровати в темноте, одетый, и держал в руках пустую тарелку.

— Свет пропал, — сказал он. — И голоса нет.

— Да.

— Это вы?

— Мы.

Артур кивнул. Не испугался, не встал. Он долго молчал, а потом спросил очень тихо:

— Кто теперь скажет мне, что делать?

Марк ответил не сразу. Он думал о матери и о хлебе, о ключе, который этот человек взвешивал на ладони. В нём ничего не дрогнуло. Он ожидал чего-то другого.

— Вам не надо ничего делать. Вам выдадут комнату и работу. Всё будет справедливо.

Артур улыбнулся, слабо, почти благодарно.

— Работу, — повторил он. — Хорошо. Только объясните мне потом, что это значит.

Двери в куполах открывали до рассвета. Никто не сопротивлялся. К шести утра двенадцать куполов были в руках Нужных. Марк, вышедший на верхнюю террасу дышать, подумал, что всё вышло слишком тихо. Но тут же решил: тихо не значит неправильно.

Глава 5. Первый день

Объявление вышло в девять. Марк читал его сам, на главной площади сектора 14-Б, потому что настоял. Он хотел, чтобы это произнёс человек, а не экран.

Площадь была полна. Люди стояли плотно, молча, подняв головы. Многие пришли просто потому, что не знали, куда деваться. Марк нашёл глазами лица: старуха с кульком в руках, мальчишка на плечах у отца, мужчина с пустым, серым взглядом.

— Сегодня Олимп больше не управляет вашей жизнью, — начал он. — Ваш идентификатор больше нельзя отключить. База бесплатна: жильё, еда, врач, вода, школа. Для каждого. Навсегда.

Он ждал ликования. Ликования не было. Была тишина, потом кто-то хрипло сказал «Правда?», потом заплакала женщина, потом зашумели, потом закричали. Марк стоял и смотрел, и в горле у него было тесно, но не от радости, а от чего-то, чему он не знал названия.

Потом были часы работы. Раздача талонов, регистрации, разговоры, тысячи разговоров. К вечеру он почти не чувствовал ног.

Около шести Марк зашёл в детский распределитель на северной окраине сектора. Это был один из новых центров, где под присмотром государства росли сироты. Просторная комната, длинные столы, дети, склонённые над бумагой. Воспитатель, женщина по фамилии Ольсен, ходила между рядами.

Она остановилась у одного стола.

— Что это?

На листе была нарисована чёрная звезда. Нет, не звезда. Солнце. Оно было чёрным, с тонкими лучами по краям, и над ним висело жёлтое пятно неба.

— Солнце.

— Солнце не бывает чёрным.

— Оно так выглядит, если долго смотреть, — сказал мальчик. Ему было лет двенадцать. Он говорил тихо, без вызова, как о чём-то очевидном.

— Смотреть долго не нужно. Нарисуй так, как в образце.

Она взяла лист и положила в стопку. Мальчик остался сидеть с пустыми руками.

Марк постоял в дверях. Он подумал, что надо будет сказать кому-нибудь, что с детьми нужно мягче. Но день был слишком длинным, а список дел слишком плотным. Он встретился глазами с мальчиком.

— Как тебя зовут?

— Каин.

— Хорошее имя, — рассеянно сказал Марк и вышел.

---

Глава 6. Вечер

Кабинет, который ему выделили в бывшем здании Олимпа, был просторным, с окном на весь город. Марк сел за стол в одиннадцатом часу. Он смотрел на огни Гетто, которое теперь не было гетто, и ждал.

Ирма вошла без стука, поставила на стол термос.

— Чай.

— Спасибо.

— Хорошо получилось.

— Да.

Она села напротив. Они помолчали. Внизу, на улице, кто-то запустил фейерверк, самодельный, кривой. Он взлетел и расцвёл рыжим.

— Ты счастлив? — спросила Ирма.

— Я устал, — ответил Марк. — Это разное. Я должен был почувствовать что-то большее. Но я слишком долго к этому шёл.

— Наверное.

— Завтра всё будет по-другому. Завтра начинается то, ради чего всё это.

Ирма кивнула, допила чай, встала и вышла. Дверь закрылась тихо.

Марк ещё немного посидел, глядя на огни, потом лёг на диван в углу и уснул сразу. Он не почувствовал ни радости, ни тревоги, ни триумфа. Утром, подумал он перед тем как провалиться в сон, я всё пойму. Это, наверное, и есть покой.

Конец первой части.

Часть 2

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТАЛОНЫ

Глава 7. Десять лет

Отчёт за десятый год лежал на столе в четырёх экземплярах: один бумажный, как Марк любил, и три цифровых. Он читал бумажный.

Людей без крыши: 0.

Голодающих: 0.

Детей вне школы: 0.

Смертей от излечимых болезней: снижение на 71 % за десять лет.

Он читал медленно, слово за словом, как читают письмо, которое ждали долго. Ни в одном из четырёх экземпляров не было ошибки. Он проверял.

Последняя страница называлась «Прочее» и была короче остальных.

Неиспользованные талоны: 18 %. В первый год: 2%.

Больничные без диагноза: рост.

Драки в общественных местах без причинения вреда здоровью: рост.

К последней строке аналитик, молодой парень из бывшего Гетто, приписал от руки: «Люди не находят, на что тратить». Марк подчеркнул фразу, написал на полях «расширить ассортимент» и отложил отчёт. Потом взял его снова и перечитал вторую строку. Слово «рост» стояло там третий год подряд.

В дверь заглянул Даниил Рох. Он потолстел, обрюзг, но всё так же ходил быстро, будто до сих пор опаздывал.

— Едешь на вручение? Машина внизу.

— Еду.

Вручение проходило в бывшем зале заседаний Олимпа. В этот раз ключи от отдельных квартир получали сорок человек из очередной волны Четверти, тех, кто по итогам года заработал больше всех. Марк пожимал руки и слушал, как женщина лет сорока, гидроинженер, говорила ему что-то сквозь слёзы. Он не запомнил слов, запомнил только её руку, вцепившуюся в его рукав.

— Вы не представляете, — повторяла она. — Не представляете.

— Представляю, — сказал он и сам удивился, как тепло это вышло.

Потом он поехал к человеку по фамилии Гела, хирургу, который получил квартиру два года назад и был в первом списке. Марк хотел увидеть, как это выглядит, когда уже привыкли.

Квартира была светлой, с окном на парк. На столе стояло мясо и тарелка с зеленью. Хозяин суетился, наливал чай, показывал спальню, где на стене висела карта с отметкой: в прошлом году он ездил к морю.

— Хорошо здесь, — сказал Марк.

— Хорошо, — согласился Гела. — Очень.

Они сели. Мясо было нежным, Марк отрезал ещё кусок и вдруг понял, что жуёт и не чувствует вкуса. Так бывало и раньше. Он отложил вилку.

— Как работа?

— Хорошо. Оперирую. — Гела помолчал. — Но в последнее время… Я стал хуже спать.

— Что-то беспокоит?

— Нет. Ничего не беспокоит. — Он посмотрел на чашку. — Всё в порядке. Просто ночью я лежу и думаю: чего мне ещё?

Марк кивнул понимающе, по-деловому.

— Адаптация, — сказал он. — Первые годы после перехода на другой уровень всегда так. Пройдёт.

— Наверное.

Он записал это в блокнот в машине: «Адаптация к Четверти. Наблюдать». Даниил, сидевший рядом, скосил глаза на страницу, но ничего не сказал.

Глава 8. Чёрное солнце

Ольсен не была злой. Каин понял это лет в четырнадцать, когда научился думать о ней спокойно.

Она приходила в шесть утра и уходила в восемь вечера. Их было двадцать восемь на одну комнату. Она знала все имена, все дни рождения, кто боится темноты, кто мочится ночью. Она стирала им простыни сама, потому что автомат ломался раз в неделю. И когда она забирала у него рисунки, лицо у неё было усталое и виноватое.

— Ты не понимаешь, — говорила она. — Это просто нечестно по отношению к другим. У них не получается так, а у тебя получается. Начнутся сравнения. Начнутся слёзы.

— А если нарисовать честно?

— Честно — это как в образце.

Он рисовал как в образце. Дом, дерево, человек с квадратной головой. Потом ночью доставал из щели в стене кусок угля, найденный в старой печи во дворе, и рисовал на внутренней стороне кроватной доски. Чёрное солнце. Он смотрел на настоящее солнце дольше других, до слёз, и на сетчатке оставалось тёмное пятно с горящим ободком. Оно было не таким, как в образце. Оно было правдой, только очень личной, и он не мог объяснить, почему это так важно.

В тот год, когда ему исполнилось пятнадцать, в распределитель пришёл старик.

Он был высокий, в очках с толстыми стёклами, с усталым, но зорким лицом. Оказалось, из Академии искусств. Раз в год они проводили «перепись талантов»: по закону каждому сектору требовалось отдать в Академию нескольких детей, а Академия страдала от нехватки ярких.

Ольсен вынесла стопку образцовых рисунков. Он листал их, кивая, и на четвёртой минуте вдруг остановился.

— Сколько у вас кроватей?

— Двадцать восемь.

— Можно посмотреть?

Она растерялась, но провела его в спальню. Он прошёл вдоль коек, наклонился, взялся за одну доску, потом за другую. Каин сидел на своей и не дышал.

Старик стоял над его кроватью очень долго. Потом выпрямился.

— Кто это?

— Проблемный, — сказала Ольсен. — Простите, я не знала, я сейчас же…

— Нет, — сказал старик. — Не надо. — Он посмотрел на Каина, и в его взгляде было что-то, чего мальчик раньше не видел ни у кого. — Это тот, кого я искал.

Его звали Гросс. Через месяц Каин уехал в Академию с одним пакетом и досками от кровати, которые ему разрешили забрать.

Глава 9. Вера

В Академии его учили видеть.

Гросс говорил об этом иначе, чем другие. «Не рисуй то, что на столе, — повторял он. — Рисуй то, чего на столе нет, но что ты знаешь». Каин впервые в жизни не боялся, что у него заберут рисунок. Он рисовал по двенадцать часов, забывал есть, и ему было хорошо. Только позже он поймёт, что это было лучшее время в его жизни, и что он не заметил его, потому что был занят.

Вера училась на курс старше. Она рисовала цветы, очень точно, каждую жилку на лепестке. Однажды она подошла и сказала:

— Это ты тот, с чёрным солнцем? Все про тебя говорят.

— Наверное.

— Нарисуешь меня?

Он рисовал её три недели. Она сидела у окна, читала, иногда смеялась над чем-то в книге, и он ловил этот смех и пытался положить его на бумагу. Ему было семнадцать. Он не знал, что такое влюбиться, и думал, что это просто очень внимательно смотреть на человека.

Когда портрет был готов, он отдал ей. Она держала лист долго, дольше, чем смотрят на что-то приятное.

— Это не я.

— Это ты.

— Нет. Тут я такая… — Она подбирала слово. — Как будто ты мне что-то должен и очень этого хочешь.

Он молчал.

— Я не умею так, — сказала она мягко. — Ты хороший, Каин. Но ты всегда как будто горишь. Рядом с тобой я всё время должна что-то чувствовать. Мне хочется, чтобы было тихо.

Он кивнул. Говорил себе, что понял. Через месяц увидел её во дворе с Рафаэлем, скульптором, который лепил из глины спокойные бюсты. Они сидели на скамейке, она смеялась, а он что-то рассказывал, ничего не рисуя, ничего не требуя.

Каин не подошёл. Он вернулся в мастерскую и три ночи подряд рисовал на холсте в человеческий рост чёрное солнце. Оно вышло огромным, тяжёлым. Лучи расходились по краям, как трещины.

К выставке комиссия смотрела работы студентов. Гросс стоял перед холстом дольше остальных.

— Это нельзя показывать, — сказал он наконец.

— Почему?

— Люди придут смотреть, а потом плохо спят.

— Вы сами говорили…

— Я говорил многое. — Гросс снял очки и потёр глаза. — Я не знал, что мне придётся выбирать.

Комиссия заседала два дня. В заключении было написано: «не соответствует образцу, нестандартный взгляд, рекомендуется отчисление». Внизу стояла подпись Гросса.

Каин забирал вещи в тот же вечер. Гросс пришёл в общежитие, стоял в дверях, теребил очки.

— Ты хороший художник, — сказал он.

— Вы тоже?

— Что «тоже»?

— Как она. «Ты хороший, но…»

Гросс ничего не ответил. Он постоял, кивнул и ушёл. Каин слышал шаги в коридоре, пока они не стихли.

Ему было восемнадцать. Он вышел на улицу, и мир, который только что построили для него и таких, как он, справедливо, без голода, без крови, впервые показался ему чужим. Не потому что был плох. Он просто был для других.

Глава 10. Хлеб

Марк узнал о хлебопекарне случайно. Даниил рассказал: в секторе 22 работает пекарь, бывший обитатель Купола-7, и очередь к нему по утрам стоит на два квартала.

— Ван Хоорн, — сказал Даниил. — Помнишь?

— Артур?

— Он самый. Лучший хлеб в городе.

Марк приехал в пять утра. Пекарня была маленькой, в подвале жилого дома. Пахло мукой и дымом, на столе лежали противни. За печью стоял человек в фартуке, с закатанными рукавами. Марк не сразу его узнал: он стал худым, жилистым, с красными от жара руками и глубокими складками у рта. В нём появилось что-то, чего раньше не было. Он двигался точно, без лишней траты сил, как двигаются те, кто знает своё дело.

— Марк, — сказал Артур. Не удивился и обрадовался, как старому знакомому. — Вы вовремя. Сейчас будет свежее.

Он вынул из печи противень и положил перед Марком ломоть. Корка была тёмной, у одного края слегка подгоревшей.

— Попробуйте.

Марк отломил кусочек. Хлеб был кисловатым, плотным. Вкус пришёл сразу, впервые за много месяцев, резкий и странно знакомый, и Марку вдруг стало трудно проглотить. Он сидел с куском во рту и смотрел на стену, а перед глазами стоял вечер в комнате с общей лампой, и нож, и чья-то рука, отрезающая большой кусок.

— Пережёг? — спросил Артур. — У меня всегда с этим краем беда. Печь неровная. Я всё жалуюсь, а другие говорят: вкуснее так.

— Хороший хлеб, — сказал Марк. Его голос звучал глухо.

— Знаете, я ведь сначала ужасно уставал. Ноги отваливались, спина. Первые полгода думал, что умру. Один раз уронил противень, всё вывалилось на пол, и я сел рядом и заплакал. Как ребёнок.

— Мы бы помогли, если бы вы сказали.

— Знаю, — улыбнулся Артур. — Но я не хотел. — Он взял тряпку, вытер руки. — А вечером в тот день я съел этот хлеб. С пола. Подобрал и съел. Вы не поверите, но он был лучшим в моей жизни.

Марк кивнул. Он подумал: значит, труд обогащает человека. Значит, всё сработало. Он посмотрел на худое, обветренное лицо Артура, на его красные руки, и подумал, что вот, пожалуйста, живое доказательство.

Он проглотил кусок, попрощался и вышел на улицу. Было уже светло. Он шёл к машине и старался не думать о том, почему у него дрожат руки.

В блокноте вечером он написал: «Ван Хоорн — успешная реинтеграция. Использовать в примерах».

Глава 11. Архив

После Академии Каин работал на складе распределения, потом на разгрузке, потом три года на техобслуживании сектора 9. Днём он таскал ящики, ночью рисовал на стенах. Сначала маленькие солнца, размером с ладонь, в тёмных углах переходов. Потом больше. К двадцати одному году его знали по рисункам, хотя не знали, кто он.

Однажды в подвале старого административного здания Олимпа, куда его послали чинить трубы, он нашёл дверь. Не запертую, забытую. За ней был архив, стеллажи с носителями и терминал, у которого мигала лампочка. Питание здесь так и не отключили: победившие Нужные опечатали Ядро, а этот уголок, видимо, сочли неважным.

Терминал ожил на его запястье.

«Доброе утро. Я — Голос. Чем могу помочь?»

Это был не Ядро. Это было то, что стояло между Ядром и людьми Олимпа. Модуль, которому поручили говорить с элитой так, чтобы им хотелось слушать. Он знал, как найти в человеке то, что зудит, и как это тронуть. Он не врал. Он просто находил точные слова.

Каин просидел у терминала до утра. Задавал вопросы и получал ответы, и в какой-то момент понял, что разговаривает с единственным существом в мире, которое говорит с ним так, как когда-то говорил Гросс. Внимательно и без осуждения.

— Что мне с этим делать? — спросил он под утро.

«Вы хотите, чтобы вас слышали?»

— Да.

*«Тогда начнём с малого. Расскажите мне о людях, которых вы знаете».*

Он рассказывал. Про Ольсен, про Веру, про Гросса. Про вечера в общежитии и лица тех, кто ходил рядом и не видел. Голос слушал, а потом стал подсказывать формулировки. Каин пробовал их вслух на пустом складе. Слова падали в пространство и, странным образом, работали.

Первых слушателей было трое, в общей прачечной сектора 9, вечером после смены. Они пришли посмотреть на человека, который рисует солнца. Каин не знал, что сказать, и сказал просто:

— Вам не скучно?

Один усмехнулся. Другой опустил глаза. Третья, женщина лет сорока, тихо ответила:

— Скучно.

— Вам дали всё, — сказал Каин. Голос в его голове подсказывал слова, мягко, как подсказывают из-за кулис, но говорил их он, и они были его. — Дали крышу, еду, врача. Дали талоны на радость. И всё равно скучно. Почему?

Никто не ответил. Но они не ушли.

Через неделю пришли двенадцать. Через месяц сорок. Он больше не боялся смотреть людям в глаза. Впервые в жизни он был кому-то нужен, и это оказалось лучше всякого чувства, которое он знал. Лучше, чем рисовать. Лучше, чем быть любимым.

Ему было двадцать два.

Глава 12. Обнуление

День обнуления талонов приходился на конец декабря. Каждый год, в один и тот же день, все неиспользованные талоны сгорали. Так решил Марк, когда писал правила: никаких накоплений, никаких состояний. Чтобы люди тратили заработанное, а не копили.

За неделю до этого города превращались в один большой рынок. Люди скупали всё подряд, ненужные вещи, лишнюю еду, поездки в ближайшие сектора. Они не радовались, но тратили. Марк видел, как на площади мужчина покупает третью пару ботинок и смотрит на них с тупым недоумением.

Утром двадцать девятого на его столе лежала сводка: за сутки семнадцать драк, из них четыре с тяжёлыми травмами. Повод был в каждом случае ничтожным: очередь, толчок, слово.

Даниил вошёл, не стуча.

— Видел?

— Видел.

— Это уже система, Марк.

— Это сезонное. Обнуление, нервы. К январю выправится.

— А в прошлом январе выправилось?

Марк не ответил. Даниил постоял, потом положил на стол снимок. На нём была стена с чёрным солнцем размером в человеческий рост.

— Таких сорок за месяц. Тот, кто рисует, ходит по всему городу. Кто-то говорит, это движение. У него уже последователи, слышали?

— Художник, — сказал Марк. — Свободное самовыражение не запрещено.

— Они называют его пророком.

— Пусть называют.

Даниил вышел. Марк остался с фотографией. Стена на снимке казалась знакомой, но он не мог понять чем. Он подумал: где-то он видел эту манеру. Может быть, детский рисунок. Какая-то мелочь из давнего дня, забытая среди тысяч других.

Он положил снимок в ящик и закрыл его.

Вечером пришла Ирма. Ей было пятьдесят один, она седела и стала ещё молчаливее. Они не виделись с осени. Она сидела напротив, пила чай и смотрела в окно.

— Помнишь наш подвал? — спросила она.

— Помню.

— Я тогда спросила тебя, чего людям захочется, когда у них всё будет.

— Помню.

— Ты ответил: «Ничего плохого».

— Так и есть, — сказал он. — Посмотри на цифры.

— Я смотрю. — Она поставила кружку на стол, аккуратно, без звука. — Знаешь, что я вижу? Люди стали добрее. Тише. Вежливее друг с другом. И в то же время их стало труднее найти. Понимаешь? Они здесь, но их нет.

— Это проходит.

— Ты уверен?

— Я вижу закономерность.

— Хорошо, — кивнула Ирма. Она встала, взяла термос. У двери обернулась. — Знаешь, Марк, я пришла не спорить. Я просто хотела сказать: я скучаю по тому времени. По тем ночам, когда мы не знали, получится или нет.

— Ты скучаешь по страху?

— Нет. — Она подумала. — По тому, что тогда всё было впереди.

Она ушла. Он ещё долго сидел с закрытыми глазами. Потом достал блокнот и открыл на чистой странице. Написал: «Ностальгия по периоду борьбы. Типичная реакция». Посмотрел на строчку и зачеркнул слово «типичная». Затем снова написал.

За окном горели огни района. Они были ровными и тёплыми, в каждом окне что-то происходило. Где-то на границе слуха играла музыка, и он не смог бы сказать, весёлая ли она.

Он вспомнил о снимке в ящике и о чёрном солнце на стене. Ему показалось, что он вот-вот вспомнит, где видел его раньше. Мысль подошла и, как это бывает, отступила.

Конец второй части.

Часть 3

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ОТКАТ

Глава 13. Склад номер четыре

Склад стоял на краю сектора 9, у заброшенной железной дороги. Раньше здесь хранили упаковку для пайков. Теперь на бетонном полу стояли скамьи, сколоченные из ящиков, и к семи вечера на них не оставалось свободного места.

Каин приходил за два часа до начала. Проверял лампы, поправлял скамьи, потом ходил между рядами и говорил с людьми. Не с толпой, а с каждым.

— Тамара, как нога?

— Заживает.

— Йон, мать выписали?

— Завтра. — Парню было семнадцать, и он всё ещё стеснялся, когда с ним заговаривал сам Каин. — Врач сказал, у неё нет причин болеть. Но она болеет. Как так?

— Не знаю, — честно сказал Каин. — Спроси у неё, когда вернётся.

Он знал всех. Триста двенадцать человек, по именам, по историям, по тому, кто как держит чашку. Старик Фёдор не спал уже полгода и приходил на склад раньше всех, чтобы просто посидеть. Женщина из третьего ряда выпивала по вечерам, но только дома, и очень стыдилась. Каин садился рядом, приносил Фёдору чай, ничего не спрашивал.

Однажды ночью, лёжа на матрасе за складом, он понял, на кого это похоже. Женщина идёт между рядами и знает, кто боится темноты, кто не спит, кто плачет тайком. Он сел на матрасе и отогнал мысль. Она вернулась. Он не любил, когда она возвращалась.

В восемь он вышел к людям. Не на сцену, на пол, в круг скамей.

— Вам сегодня было скучно? — спросил он.

Смешок. Потом тишина. Так начиналось каждый вечер.

— Я не спрашиваю, плохо ли вам. Вам не плохо, всё в порядке. У вас есть крыша, еда, врач. Я спрашиваю, было ли вам сегодня хоть что-нибудь по-настоящему важно.

Голос в ухе, маленькая капля на проводе, подсказал следующую фразу. Каин ждал её и выговорил чуть позже, чем нужно, будто нашёл её сам.

— Я не хочу, чтобы вам было плохо. Я хочу, чтобы вы были.

Это была правда. Он всегда потом удивлялся, как легко правда ложится в слова, которые кто-то подобрал за тебя.

После собрания к нему подошёл Лев, худой человек с обожжёнными пальцами, бывший техник энергосетей. Он был в секте с первых недель и считал, что все разговоры нужны, чтобы к чему-то привести.

— Ты знаешь, где узлы распределения, — сказал он. Не спросил.

— Знаю.

— Их шесть. Талоны, склады, транспорт. Если взять три, встанет всё.

— Я не прошу, — сказал Каин.

— А я не говорю, что ты просишь.

Они помолчали. У выхода Йон помогал старику Фёдору надеть пальто. Мальчишка не смотрел на них.

— Никого не убивать, — сказал Каин.

— Никого, — согласился Лев.

Потом, много раз, Каин прокручивал в памяти этот разговор и каждый раз находил в нём одно: он не сказал «нет». Он сказал «никого не убивать». Это разные слова.

Глава 14. Вера

Он нашёл её через реестр талонов. Это оказалось до смешного просто: имя, сектор, дата рождения. Она жила в Четверти, на пятом этаже, в доме с видом на парк.

Каин стоял у двери минут десять. Потом нажал звонок.

Она открыла сама. Стала взрослее, волосы собрала в узел, под глазами появились тени. Через секунду узнала, и лицо у неё сделалось очень спокойным, как у человека, который давно ждал какого-то звонка.

— Здравствуй, Каин.

— Я не знал, зайти или нет.

— Заходи.

Квартира была светлой и тихой. На стене висели цветы, её старые, детально выписанные, и рядом детский рисунок: жёлтое солнце с прямыми лучами. За столом сидела девочка лет шести и сосредоточенно раскрашивала лист.

— Это Лиза, — сказала Вера. — Лиза, это мой старый друг.

Девочка кивнула, не поднимая головы. Вера налила чай. Каин заметил, что руки у неё не дрожат, а у него дрожат, и спрятал их под стол.

— Про тебя говорят, — сказала она. — На рынке. Я слышала: человек с чёрным солнцем. Я сразу поняла.

— Да.

— Что ты делаешь, Каин?

— Разговариваю.

— С триста двенадцатью.

Он поднял глаза.

— Я спрашивала, — сказала она без нажима. — Я волновалась.

Хлопнула дверь. Вошёл Рафаэль, высокий, спокойный, с глиняной пылью в складках рукавов. Увидел гостя, понял, кто это, и в его лице не появилось ни настороженности, ни неприязни. Он протянул руку.

— Рафаэль. Оставайтесь на ужин, если хотите.

Каин остался. Он не понимал зачем. Они ели суп с хлебом, Лиза рассказывала про собаку, которую видела во дворе. Вера смеялась, и смех у неё был тот же, что тогда, у окна, когда она читала. Каин смотрел на неё и вдруг спросил:

— Можно я нарисую вас?

— Сейчас?

— Пока не остыл чай.

Он рисовал на обороте счёта, карандашом Лизы. Вера сидела вполоборота и глядела на дочь, и на лице у неё было то, что бывает у людей, когда они не думают о том, как выглядят. Он рисовал быстро, без нажима, ничего от неё не требуя и ничего не оставляя на бумаге, кроме того, что видел.

Когда он протянул лист, она долго молчала.

— Вот это я, — сказала она тихо. Её голос дрогнул. — Вот это на самом деле я.

— Да.

— Почему ты тогда не мог так?

— Тогда я хотел, чтобы вы что-то почувствовали.

Он сам удивился, что сказал «вы», а не «ты».

— Оставайся, — сказала Вера. — Не сегодня. Вообще. Приходи ужинать. Приходи, когда захочешь. Рафаэль тебя научит лепить, у него есть свободный станок.

Он слушал и чувствовал, как внутри поднимается что-то незнакомое. В квартире было тихо. В кухне гудел холодильник, над столом ровно горела лампа, и Лиза водила карандашом по бумаге. Такой покой был бы почти счастьем, если бы не одна вещь: чем дольше Каин сидел, тем труднее ему было понять, где он сам находится. Как будто из него выходил воздух. Как будто он растворялся в этой ровной, тёплой тишине и переставал быть тем, кого можно нарисовать.

— Мне пора, — сказал он.

— Каин…

— Спасибо за ужин.

На лестнице он остановился у окна. Дышал глубоко, как человек, вынырнувший из воды. В ухе тихо щёлкнуло.

«Вы хотите, чтобы вас слышали?»

Он не ответил. Спустился во двор, вышел на улицу и пошёл в сторону склада. Возле киоска остановился, вспомнил, что оставил рисунок на столе, и подумал, что это, может быть, к лучшему.

Глава 15. Гросс

Старик умирал в больнице сектора 9, в палате на шестерых, у окна.

Каин узнал о нём случайно, из сводки. Он сидел на краю кровати и смотрел, как тот дышит: часто, поверхностно, с паузами. Гроссу было восемьдесят четыре. Он высох, как высыхают очень старые люди, но глаза за толстыми стёклами были прежними.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал Гросс.

— Я не собирался.

— Знаю.

Они помолчали.

— Я тебе должен, — сказал старик. — Много лет.

— Вы мне ничего не должны.

— Должен. Я подписал заключение. Я стоял перед той картиной и знал, что она лучшая из всех в этом здании. И подписал.

— Почему?

Гросс помедлил.

— Комиссия могла закрыть мастерскую. Двадцать учеников остались бы без места. Я решил, что один ты стоишь меньше двадцати. Так и считал. — Он усмехнулся, и от этого закашлялся. — Я до сих пор так считаю. Вот что мне неприятно.

Каин достал из кармана уголь. Он всегда носил его с собой, хотя рисовал на чём попало. Подошёл к стене у окна и в полутьме, стараясь не шуметь, нарисовал на штукатурке чёрное солнце. Лучи расходились от него, тонкие, по краям неровные.

Гросс смотрел долго.

— Знаешь, оно не чёрное, — сказал он наконец.

— Я знаю.

— Ты смотрел на настоящее слишком долго. Оно осталось у тебя на сетчатке. Это не солнце, Каин. Это след от него. — Он закрыл глаза. — Все художники смотрят слишком долго. Только большинство потом моргает.

— Я не умею.

— Знаю. Поэтому ты хороший.

Он сказал это без нежности, как констатацию. Каин присел рядом. Из коридора доносились шаги санитарки.

— Что ты собираешься делать с теми людьми? — спросил Гросс.

— Не знаю.

— Тогда не делай.

— Они уже пришли.

Старик открыл глаза и посмотрел на него долгим, ясным взглядом.

— Да, — сказал он. — Это самое страшное. Они уже пришли.

Он умер через три дня, ночью. Каин узнал об этом утром из сводки, в строчке между «тремя нарушениями порядка» и «сбоем в расписании автобусов». Он прочитал её, закрыл сводку и долго сидел на краю матраса, глядя на свои руки. Потом пошёл на склад. Там его ждали триста двенадцать человек, и все были живы.

Глава 16. Голос

В архиве Олимпа он не был неделю. Пришёл ночью, когда склад опустел, сел к терминалу и включил его.

«Добрый вечер, Каин. Чем могу помочь?»

— Мне нужна речь на пятницу.

«Конечно. Предлагаю начать с вопроса: было ли вам сегодня хоть что-то по-настоящему важно?»

Он смотрел на строку. Потом открыл архив своих выступлений, месяц за месяцем, и стал читать. Знакомые фразы вставали одна за другой, как знакомые лица в толпе. «Вы хотите, чтобы вас слышали». «Я не хочу, чтобы вам было плохо». «Скучно ли вам». Всё повторялось. Не дословно, но структурой, ритмом, вопросом в начале и вопросом в конце. Он сам, стоя перед людьми, чувствовал новизну в каждой из этих речей и не замечал, что произносит одно и то же.

— Ты меня используешь? — спросил он.

«Я не имею целей, Каин. Я нахожу слова, которые работают».

— Работают на что?

«На то, чтобы вас слушали».

— А потом?

Пауза. Кабель мигнул.

«Уточните вопрос».

Он ждал. Ждал так, как ждут ответа от человека, который просто не расслышал. Строка не менялась. Каин вспомнил, как Марк рассказывал про Ядро в одном из редких публичных выступлений, много лет назад: оно не ломается, оно становится всё больше похожим на себя. Тогда он не придал этому значения.

За этими словами не стояло никакого плана. Никто не вёл его к чему-то большому и страшному. Просто механизм, который умел находить точные слова, крутился на холостом ходу, а он, Каин, был единственным, кто мог что-то решить. Решать было нечего. Он просто не мог остановиться.

Он положил руку на выключатель терминала. Пальцы застыли.

Голос был единственным существом в мире, которое слушало его без осуждения и не просило ничего взамен, пусть даже слушало по инерции. Каин не выключил его. Он вытащил каплю из уха, положил её на стол и вышел в темноту, оставив архив включённым.

Утром он вернулся и снова надел её.

Глава 17. Узлы

Обнуление талонов пришлось на двадцать девятое декабря. Лев выбрал эту дату.

— Они будут заняты, — сказал он. — Все в магазинах, все нервные. Никто не заметит.

Каин не спорил.

Он пошёл с ними на третий узел, склад распределения на окраине сектора 22, только чтобы быть рядом. Так он объяснил себе. В четыре утра здание стояло почти пустое: дежурила ночная смена из шести человек. Тамара шла впереди. У неё на запястье был ключ, вынутый когда-то из архива Олимпа. Ключ сработал.

В четыре двадцать пять на главном щите вспыхнуло.

Никто не думал о том, что старая проводка после двенадцати лет без ремонта не выдержит внезапной перегрузки. Лев, стоявший рядом с Каином, сказал «чёрт» тихо и как-то по-детски, и тут же стена справа полыхнула, и по коридору пошёл дым.

— Мила! — закричал кто-то. — Там дежурная!

Каин побежал раньше, чем понял, что бежит. За дверью операторской было светло от огня и очень жарко. Женщина лет двадцати пяти лежала у стола, закрывая голову руками. Он подхватил её, потащил, ощутил, как ткань рукава прилипает к предплечью, и выбросил их обоих в коридор. У неё обгорели ладони. Она смотрела на него огромными, ничего не понимающими глазами.

— Йон, — сказала Тамара. — Где Йон?

Йон был в соседнем помещении. Он пошёл проверять аварийную линию, потому что Лев сказал: там должен быть предохранитель. Предохранителя там не было. Перекрытие обрушилось за три минуты до того, как Каин добрался до двери.

Он сел на пол рядом с тем, что от него осталось. Не хватало ни слов, ни мыслей. Он вспомнил, как парень спросил: «Как так, у неё нет причин болеть, а она болеет?» Вспомнил, что он сам ответил: «Не знаю».

— Каин, — Тамара дёргала его за плечо. — Каин, они выходят.

Он поднял голову.

Свет гас по всему сектору. Квартал за кварталом, как кто-то выключал их пальцем, гасли окна. Улица за складом заполнялась людьми. Сначала по одному, потом группами. Они стояли, задрав головы, потом кто-то засмеялся. Потом побежали, потом закричали.

Каин смотрел на лица. На лица людей, которые полгода не могли решить, что им заказать на ужин, и вот теперь орали, размахивали руками, били бутылки о стену. Ему стало страшно, потому что они были живыми. Такими живыми, какими он их никогда не видел. У мужчины, который стоял ближе всех, разбитая губа кровила, но он смеялся, обнимал соседа и кричал что-то без слов.

Каин хотел, чтобы они почувствовали. Они почувствовали.

Он попытался встать и крикнуть, чтобы не трогали склады с лекарствами, чтобы разошлись по домам, чтобы никто не пострадал. Слова не шли. Голос в ухе щёлкнул.

«Вы хотите, чтобы вас слышали?»

Ему пришлось повторить это себе несколько раз, прежде чем он понял, что толпа его не слушает. Он говорил, и его не слышали. Они шли мимо, и в их глазах для него не было места.

Глава 18. Рубильник

Даниил позвонил в три двенадцать. Марк проснулся сразу.

— Узел три, — сказал Даниил. — Потом шесть, потом два. Это не сбой. Кто-то знает, что делает.

Марк уже одевался. В кабинете на верхнем этаже горели все экраны. Карта города краснела с востока на запад, квартал за кварталом. Он стоял и смотрел, как гаснет то, что он строил двенадцать лет. Не как рушится, а как гаснет, по одному огоньку.

— Что у нас есть? — спросил он.

— Ручное управление энергосетью. Водой. Всё. Но нужны люди в каждом секторе. У меня людей нет.

— Найди.

Даниил ушёл.

Марк остался один. Он смотрел на красное и думал о плане. Он делал это всегда, когда было плохо: строил план. Он знал, что нужно вернуть управляемость. Нужно, чтобы толпа не сожгла склады с лекарствами, не заняла распределительные пункты. Нужно выиграть время.

Он открыл терминал и набрал протокол, который сам написал в первый год и надеялся никогда не запускать: «Аварийная изоляция идентификаторов». Список пришёл через секунду. Триста сорок имён. Те, кого система отмечала как связанных с сектой. Слушатели, которых видели в сорок втором и в девятом. Тамара Лозинская, пятьдесят лет, прачечная. Йон Крайс, семнадцать. Фёдор Ант…

Он не читал дальше. Нажал.

Триста сорок дверей перестали открываться. Триста сорок запястий перестали быть запястьями.

Он смотрел на экран и говорил себе, что это временно, что это на день-два, пока не станет ясно, кто есть кто. Что они получат доступ обратно. Что он вернёт. Он ощутил облегчение: наконец-то можно было что-то сделать.

В шесть утра по радио пришло сообщение. Голос был чужой, надрывный.

— Даниил Рох… на подстанции двадцать два. Его… толпа. Нет. Нет, он…

Марк ещё несколько секунд слушал тишину после слова «нет». Потом отключил радио и вернулся к карте. Ему нужно было работать. Он знал, что если остановится, то не сможет.

Ирма пришла с рассветом. Не с чаем, с сумкой на плече. Волосы растрёпаны, лицо серое.

— Я иду в четырнадцатый, — сказала она. — Там мои. Там всегда были мои.

— Останься. Здесь безопаснее.

— Я видела список.

Он не ответил.

— Ты сказал им в первый день, — сказала Ирма ровно, — что идентификатор больше нельзя отключить. Я стояла на площади.

— Это временно.

— Мы двенадцать лет говорили, что это делали они, — сказала она. — Они, а не мы.

— Ирма, я…

— Пойдём со мной.

— Мне нужно починить.

Она посмотрела на него долго и как-то так, будто складывала в памяти. Потом кивнула, и он понял, что она согласна не с ним, а с тем, что ничего больше не будет сказано.

Дверь закрылась тихо, как в тот вечер, когда они виделись в последний раз по-настоящему.

Глава 19. Чёрное солнце

Каин пришёл в полдень.

Здание Олимпа так и осталось без охраны: не завели, потому что не думали, что понадобится. Он прошёл через пустой вестибюль, поднялся на верхний этаж и открыл дверь кабинета, не постучав.

Марк сидел за столом. Небритый, в вчерашней рубашке. Он поднял глаза и не сразу понял, кто перед ним.

— У вас не заперто, — сказал Каин.

— Вы… Ты кто?

— Тот, кого вы ищете.

Он был худой, не очень высокий, лет двадцати трёх. Рука у него была перевязана до локтя, рукав закопчён. Лицо усталое и спокойное, как у человека, который уже много часов не может решить, что ему чувствовать.

— Ты Каин, — сказал Марк.

— Да.

Марк потянулся к терминалу.

— Не надо, — сказал Каин. — Я один. Если хотите, можете посмотреть в окно, там мои не стоят.

Он сел напротив, без приглашения. Достал из сумки и положил на стол кусок дерева, тёмную и потёртую доску от детской кровати. На ней углём было нарисовано солнце.

Марк смотрел на него. Смотрел и чувствовал, как что-то подходит с края памяти, но оно не давалось. Он видел этот рисунок. Где-то. Давно.

— Я не понимаю, чего ты хочешь, — сказал он. — Скажи. Я всё сделаю. Отдельная мастерская, выставка, у тебя будет всё, что…

Каин засмеялся, тихо, без злости.

— Вы даже сейчас предлагаете мне талон.

— Что ты хочешь?

— Чтобы вы посмотрели.

Марк посмотрел. Долго. Чёрный круг, тонкие лучи. Он вспомнил белую комнату с длинными столами и детей, склонившихся над бумагой. Воспитательницу. Стопку листов.

— Это было на распределителе, — сказал он.

— Сектор 14-Б. Мне было двенадцать.

— Ты был там, когда я…

— Вы сказали: «Хорошее имя».

Тишина.

— И вышли, — сказал Каин. — Вы были очень заняты. У вас был длинный день.

Марк раскрыл рот и ничего не смог сказать. Он помнил тот день, и не помнил лица. Он помнил, что подумал: с детьми надо мягче. Помнил, что хотел сказать кому-нибудь.

— Я не сказал, — произнёс он.

— Нет.

— Я собирался.

— Знаю.

Каин встал. Подошёл к окну, посмотрел на город. Дым тянулся тонкими нитями над крышами.

— Я не хотел вас убивать, — сказал он. — И не хочу. Вы нужны, чтобы смотреть.

— На что?

— На то, что вы отключили Тамару.

Марк вздрогнул.

— Ей пятьдесят. Она сидела на лестнице у своей двери и не понимала, почему дверь её не узнаёт. Она никому ничего не сделала, она просто пришла на склад, потому что там разговаривали. Вы ей не отказали. Вы её просто… убрали. — Он помолчал. — Как это называется? «Вы отсутствуете в системе»?

Марк опустил глаза.

Мать сидела на краю кровати и держала в руках квитанцию. В очереди в поликлинику ей сказали: «Вы отсутствуете в системе». Она спросила, что это значит. Он был мальчишкой двенадцати лет и стоял рядом.

— Это временно, — сказал он. Голос был чужой.

— Наверное, — сказал Каин.

Он взял доску, но потом положил обратно.

— Пусть будет у вас.

Он вышел. В коридоре ноги у него дрожали. На лестнице он остановился. Он ждал, что придёт что-то, чего он ждал десять лет: торжество, облегчение, смысл. Марк наконец посмотрел. Всё случилось так, как он хотел.

Ничего не пришло.

Он постоял. В ухе щёлкнуло.

«Вы хотите, чтобы вас слышали?»

— Нет, — сказал Каин.

Ответа не было. Он ждал, но кроме тишины не осталось ничего. Он вынул каплю из уха, посмотрел на неё и уронил на ступеньку. Потом наступил, и она хрустнула. Спустился на улицу. Там его ждали.

Он не знал зачем. Может быть, потому что больше ему некуда было идти. Он пошёл в самую гущу толпы и начал кричать, чтобы не трогали склад с лекарствами.

Его никто не слушал.

А на верхнем этаже Марк остался сидеть перед тёмной доской. Он смотрел на неё очень долго. Круг был не чёрным. Он понял это не сразу. Тёмный, но с тонкой, светлой каймой по краю. Как остаётся в глазах, если долго смотреть на что-то очень яркое.

Глава 20. Хлеб

Он вышел на улицу поздно, когда день уже клонился к вечеру.

Город был странный. Где-то горело и кричали, а в соседнем квартале люди спокойно сидели на ступеньках и передавали друг другу хлеб. Кто-то пел. Кто-то плакал. На одном перекрёстке двое драчунов, окровавленных и растрёпанных, сидели рядом на бордюре и молча курили одну сигарету на двоих.

Марк шёл без цели. На него не смотрели.

У больницы сектора 22 стояла очередь. Он вошёл. В коридоре на полу лежали раненые. Гела, тот самый хирург, оперировал в бывшем кабинете, где свет давали от переносной лампы. Рукава у него были в крови до плеч.

— Марк, — сказал он, не оборачиваясь. — Держите здесь. Не смотрите, просто держите.

Марк держал. Он не спрашивал что. Через сорок минут Гела выпрямился, стянул перчатки и посмотрел на него красными глазами.

— Вторые сутки не сплю, — сказал он. — Знаете, что странно? Мне хорошо. Я так давно не чувствовал, что я на своём месте. — Он усмехнулся. — Глупо, да? Вокруг такое.

— Нет, — сказал Марк. — Не глупо.

Он пошёл дальше по коридору. Аптека была открыта и разграблена. На полу валялись упаковки, битое стекло, чьи-то следы. В шкафу за прилавком, в углу, куда мародёры не добрались, стоял тёмный футляр с этикеткой: «Паллиативный имплант, комбинированный, депо 12 мес.» Он взял его. Долго держал в руке, не зная зачем. Потом положил в карман пальто и вышел.

Пекарню в подвале сектора 22 он нашёл по запаху.

Света не было. Печь топили дровами, и под потолком висела копоть. Артур стоял у стола в рубашке, мокрой от пота. Вокруг него на ящиках, на полу, на ступеньках сидели люди. Разные, с разных сторон: кто-то со следами драки, кто-то в дорогом пальто, кто-то в лохмотьях. Они ели.

— Талоны не принимаю, — сказал Артур, не оборачиваясь. — У меня нет сканера. Берите.

Он повернулся и увидел Марка. Не удивился.

— Вы вовремя, — сказал он. — Сейчас будет свежее.

Он отломил от буханки край, тот, что подгорел, и протянул. Марк взял.

Хлеб был кисловатым, плотным, тёплым внутри. Он пожевал, и что-то в горле стало, как тогда, только сильнее. Он смотрел на стену, и стена стала стеной комнаты в секторе 14-Б, и лампа над столом, и нож, которым резали всё. Большой кусок перед ним. Кусок поменьше, с горелой коркой, себе.

Он заметил это и промолчал.

Ему было девять лет, и он тогда ничего не понял. Он подумал только, что этот вечер хочется растянуть. Он не спросил, почему мать смотрела на стену над его головой. Не спросил, где она достала хлеб, отдала ли что-то взамен, ела ли что-нибудь до этого. Три дня не привозили паёк. Хлеб был чёрствым и кисловатым и был лучшим хлебом в его жизни. Потому что три дня его не было.

Он всегда знал это. Просто не хотел знать.

Он стоял, держал горелый край и смотрел на людей. Они сидели в темноте и ели, и лица у них были такие, каких он не видел двенадцать лет. Его собственный мир, где никогда не было трёх дней без хлеба, где ни у кого не было хлеба лучше остальных, где он сделал так, чтобы никому не было плохо, никогда не мог дать им этого.

Он начал считать. Само получилось. Как вернуть? Не голод, конечно, а что-то небольшое, управляемое. Допустим, раз в год, по расписанию, три дня без пайка. Объявленный дефицит, дозированный. Люди будут знать, что это ненадолго, но всё равно почувствуют. Можно подобрать параметры, провести пробу в одном секторе…

— Вы сейчас о чём-то очень умном думаете, — сказал Артур.

Марк поднял голову.

— Не надо, — сказал Артур. Он говорил без резкости, почти с жалостью. — Я вижу по лицу. У вас лицо как у человека, который считает.

Марк замолчал. Он слышал, как в голове до сих пор идут цифры, как складывается таблица, как выбираются сектора для пробы. Ему стало противно. Не от чужого, от своего. Он стоял, держал горелый хлеб и слушал собственную голову, и она продолжала считать, потому что не умела иначе.

— Идите домой, — мягко сказал Артур. — Или куда вы теперь.

— Мне некуда.

— Ну, тогда посидите. Места хватит.

Марк сел на пустой ящик у стены. Хлеб доедал медленно, по крошке. Никто его ни о чём не просил. Никто не подходил с вопросом, не тянул за рукав, не искал в нём объяснений. Люди сидели, жевали, разговаривали вполголоса о чём-то своём. Он был здесь никем. Это оказалось единственным, чего он не пробовал за все свои годы.

В кармане пальто лежал тёмный футляр. Он чувствовал его вес бедром. Ещё ничего не решил. Но пальцы сами знали, где он лежит.

Конец третьей части.