Султанша из Шестаковичей

Глава 1. Средиземноморский цветок

Городок Шестаковичи стоял на пологом холме, обдуваемый всеми ветрами сразу, и от этого казался вечно продрогшим — с покосившимися заборами, с грачами на голых тополях, с единственной пятиэтажкой, которую местные гордо называли «высоткой». Здесь Кристина знала каждую трещину в асфальте, каждую соседку, каждую собаку по кличке, и здесь же, среди этой скудной, но упрямой красоты, она выросла — тонкая, темноволосая, с глазами такого глубокого карего цвета, что в них, казалось, можно было утонуть, если засмотреться дольше секунды.

Отца у неё не было — не в том смысле, что он умер, а в том, куда более неудобном смысле, что о нём просто не говорили. Мама, Марта, работала на почте, разнося письма и пенсии старушкам, а по вечерам, когда думала, что дочь уже спит, доставала из шкатулки единственную его фотографию — мужчину с резкими скулами и взглядом исподлобья — и подолгу смотрела на неё, не произнося ни слова. Бабушка, Зинаида Петровна, была немногословнее матери и на все расспросы Кристины отвечала одинаково: «Уехал он далеко, детка. За хлебом для нас поехал, да там и остался». Кристина выросла на этой формуле, как на молитве, и давно перестала спрашивать подробностей — знала только, что отец работал в алмазных шахтах, за тысячи километров от дома, и что когда ей было три года, шахту завалило, и от него не осталось даже тела, которое можно было бы похоронить.

Внешность у неё и правда была не местная — южная, яркая, будто кто-то по ошибке пересадил средиземноморский цветок в белорусский суглинок. Мама на все вопросы соседок отшучивалась: турецкие корни, мол, у прабабки муж был заезжий торговец коврами. Мальчишки в школе замирали, когда она проходила мимо, а девочки шипели ей вслед что-то про «выскочку» и «нацелилась» — хотя цели у Кристины были самые скромные: закончить школу, поступить в колледж, где-нибудь пристроиться, чтобы не быть матери и бабушке обузой.

Жили они бедно — с тем особенным достоинством бедности, когда хлеб режут ровными ломтями, чтобы хватило до получки, а сношенные вещи штопают, а не выбрасывают, — но дружно, и в этом доме, пропахшем сушёной мятой и старыми книгами, Кристина чувствовала себя защищённой, как в скорлупе. В шестнадцать лет она собрала чемодан и уехала в областной центр — поступать в художественный колледж, куда её приняли за один только вступительный рисунок, поразивший приёмную комиссию нездешней смелостью линии. Мама плакала на автовокзале, бабушка сунула ей в сумку банку варенья и иконку, и Кристина уехала — впервые в жизни одна, впервые без опеки, впервые наедине с тем неясным будущим, которое, как ей казалось тогда, целиком принадлежало ей самой.

Она не знала, что будущее это давно уже принадлежало кому-то другому.

Звонок раздался в среду, в самое обычное апрельское утро, когда за окном общежития капало с крыш и голуби дрались за место на карнизе. Кристина как раз собиралась на пары, застёгивала куртку, придерживая телефон плечом.

— Кристиночка, — голос матери дрожал, и по этой дрожи Кристина сразу поняла: случилось что-то серьёзное, — тут… звонили тебе. Точнее мне, тебя искали. Из Турции.

— Мам, какая Турция? Ты о чём?

— Дед твой умер. Отец твоего папы. — Марта произнесла это так, будто сама не верила собственным словам. — И, доченька, они сказали, ты наследница.

Кристина рассмеялась — коротко, нервно, как смеются, когда не знают, как ещё реагировать на явную нелепость. У неё никогда не было деда, у неё вообще не было ничего, связанного с отцовской стороной, — только фотография в шкатулке и туманная легенда про шахту. А тут — Турция, наследство, звонки через полконтинента.

— Мам, это розыгрыш какой-то.

— Не знаю, доченька. Голос был серьёзный, мужской, вежливый очень. Сказал, что скоро с тобой свяжутся.

Она отмахнулась от разговора, как от назойливой мухи, и уже через час забыла о нём, погрузившись в лекцию по композиции. Но мир, который ещё вчера казался ей понятным и обжитым, начал меняться исподволь, по краям, — так меняется погода перед бурей, когда воздух ещё чист, но уже наэлектризован.

Сначала это были просто взгляды. Мужчина у входа в колледж, смуглый, в тёмном пальто не по сезону, — Кристина заметила его вечером, а на следующее утро увидела снова, на том же месте, будто он и не уходил. Потом — машина, чёрная, с тонированными стёклами, что медленно проезжала мимо общежития дважды за один вечер. Потом — ощущение, тревожное и липкое, что за ней наблюдают даже тогда, когда рядом никого нет.

Она никому не рассказывала — ни соседке по комнате, ни маме уж тем более, потому что боялась показаться истеричкой, а ещё больше боялась, что если произнесёт это вслух, оно станет настоящим. Но страх уже пророс в ней, тонкими корнями, и с каждым днём разрастался, пока однажды вечером она не увидела в отражении витрины сразу троих мужчин, идущих за ней в отдалении, не спеша, но неотступно, как будто зная, что спешить некуда — что рано или поздно она устанет бежать.

С этого дня Кристина почти не выходила из общежития. Пропускала пары, ссылалась на простуду, сидела у окна, вжавшись в подоконник, и следила за двором — не мелькнёт ли снова тёмное пальто. Она похудела, осунулась, перестала спать без света. И когда однажды вечером дверь её комнаты распахнулась без стука, у неё не было сил даже закричать — только сердце ухнуло куда-то вниз, в холодную темноту.

Глава 2. Дорога в неизвестность

Он вошёл стремительно, как входит человек, привыкший, что двери перед ним не запирают, — высокий, широкоплечий, в чёрной куртке, с лицом, которое даже в панике Кристина успела отметить как невозможно, неприлично красивое. Соседки по комнате не было — та осталась на дополнительных занятиях, — и Кристина, забившись в угол между кроватью и шкафом, только и могла, что смотреть на незнакомца широко раскрытыми глазами.

— Иди со мной, — сказал он по-русски, но с явным акцентом, ломая ударения. — Быстро.

— Кто вы?! Уходите, я закричу!

Он не отступил ни на шаг, но и не приблизился — остался стоять у двери, подняв обе ладони в жесте, каким успокаивают испуганное животное.

— Не бойся. Я на твоей стороне. — Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, и в этой хрипотце было что-то, заставившее Кристину на мгновение прислушаться вместо того, чтобы кричать. — Эти мужчины, которые ходят за тобой уже неделю, — их послал твой сводный брат. Он хочет, чтобы тебя похитили. Чтобы убили, если понадобится. А меня послал мой отец — он был близким другом твоего деда. Деда больше нет, и твой брат хочет забрать всё себе. Но мы тебе поможем. Пойдём, прошу.

Он протянул руку — крупную, с длинными пальцами, на одном из которых блеснуло тяжёлое серебряное кольцо, — и в этом жесте, странным образом, не было угрозы, только настойчивость и что-то похожее на мольбу. Кристина смотрела на эту руку так, как смотрят на край обрыва: понимая, что шаг назад означает падение, а шаг вперёд — неизвестность, которая, быть может, окажется не менее страшной.

Она протянула свою — трясущуюся, холодную, — и он сжал её пальцы бережно, но крепко, будто боялся, что она передумает и отдёрнет руку в последний момент.

Они вышли в коридор. Он тянул её за собой быстрым, почти бегущим шагом, и Кристина, спотыкаясь на каблуках, которые не успела снять, впервые за неделю почувствовала не только страх, но и что-то похожее на облегчение — оттого, что решение наконец было принято не ею, оттого, что кто-то взял ответственность за её жизнь на себя.

Коридор был длинным, с рядами одинаковых дверей и жёлтым, мигающим на выдохе лампами светом. Они почти дошли до лестницы, когда на другом конце коридора показались трое — те самые, в тёмных пальто, — и один из них, увидев Кристину, что-то коротко крикнул по-турецки.

— Стой. Назад! Бежим! — Мансур дёрнул её за руку с такой силой, что она едва не упала, и они бросились обратно, туда, откуда пришли.

В конце коридора, там, где Кристина никогда прежде не бывала, оказалась дверь на пожарный балкон — узкий, ржавый, с лестницей, змеившейся вниз, к асфальту. Мансур не стал спускаться по ступеням — подхватил Кристину одной рукой, будто она весила не больше подушки, и спрыгнул сразу на два пролёта, легко спружинив ногами о бетон. У Кристины перехватило дыхание — не от высоты, а от того, с какой лёгкостью он это сделал, как будто гравитация для него была скорее рекомендацией, чем законом.

Внизу уже ждала машина — чёрная, тонированная, с работающим двигателем, — и водитель, завидев их, распахнул заднюю дверь ещё до того, как они подбежали. Мансур усадил Кристину внутрь, сам сел за руль, и машина сорвалась с места так резко, что её вдавило в сиденье.

Погоня началась почти сразу — две машины вывернули из-за угла общежития, взвизгнув шинами, и Кристина, обернувшись, увидела, как быстро сокращается расстояние между ними. Мансур вёл машину с той же лёгкостью, с какой прыгал с балкона, — резко, точно, не глядя на спидометр, будто маршрут был вписан не в навигатор, а в его собственную память задолго до этой ночи. Кристина вцепилась в ручку двери, зажмурилась на поворотах, и только когда визг шин преследователей стих где-то позади, растворившись в шуме города, позволила себе открыть глаза.

— Оторвались, — выдохнул Мансур, и впервые за всё это время в его голосе прозвучало что-то похожее на облегчение, а не только собранность.

Они выехали на трассу, и город остался позади — россыпью огней в зеркале заднего вида. Кристина сидела, обхватив себя руками, всё ещё дрожа, и только сейчас, в относительной безопасности несущейся по трассе машины, начала осознавать весь абсурд происходящего: она сбежала неизвестно куда с незнакомым мужчиной, без вещей, без телефона, потому что он сказал «доверься мне», и она — доверилась.

— Меня, кстати, Мансур зовут, — сказал он, повернувшись к ней вполоборота, и на его губах впервые за вечер появилась улыбка — быстрая, неожиданно мальчишеская для человека, минуту назад прыгавшего с балкона.

— А меня… — робко начала Кристина.

— Да я знаю, — рассмеялся он. — Кристина. Очень приятно.

— И мне, — тихо сказала она, опуская глаза, хотя острее любопытства сейчас в ней было другое чувство, которое она пока не готова была называть.

Она позволила себе, впервые с начала этой безумной ночи, как следует рассмотреть его лицо — резкие, будто вырезанные скулы, тёмные глаза с чуть насмешливым прищуром, шрам над левой бровью, придававший лицу что-то опасное и притягательное одновременно. У Кристины на мгновение перехватило дыхание, и она поспешно отвернулась к окну, злясь на саму себя: не самое подходящее время находить своего похитителя-спасителя красивым.

Машина свернула с трассы в сторону коттеджного посёлка — сюда, судя по всему, редко забредали чужие: за высокими коваными заборами прятались дома, каждый из которых был больше, чем весь квартал Шестаковичей. Они остановились у самого внушительного — белого, с золотыми деталями на фасаде, будто перенесённого сюда прямиком из восточной сказки. Ворота бесшумно разъехались, пропуская машину во двор, и только теперь, глядя на эту роскошь, Кристина в полной мере осознала: она уехала с незнакомцем в неизвестность, без единой вещи, без телефона, без возможности сообщить маме, что жива.

Холодный пот пробежал по спине.

«Что же я делаю», — подумала она, и вопрос этот, простой и страшный, эхом отозвался где-то под рёбрами.

Глава 3. Ночь перед вылетом

Внутри дом оказался ещё внушительнее, чем снаружи: мраморные ступени, широкие, будто рассчитанные на процессии, вели к дверям высотой в два человеческих роста, а за ними разворачивался холл с потолком, терявшимся где-то в позолоченной лепнине. Кристина остановилась на пороге, чувствуя себя до нелепости неуместной — в потёртых джинсах, с растрёпанными от бега волосами, — среди этого чужого, слишком роскошного мира.

— Как ты? — спросил Мансур, будто прочитав в её лице не восхищение, а страх, что было куда ближе к правде.

— Я… мне немного страшно, — призналась она, впервые за вечер не пытаясь скрыть этого за напускной храбростью.

— Не волнуйся. Со мной ты в безопасности, — сказал он, и хотя это была ровно та фраза, которую говорят все злодеи в фильмах перед тем, как захлопнуть ловушку, в его голосе было столько простой, будничной уверенности, что Кристина, к собственному удивлению, ему поверила.

Обед накрыли в комнате с окнами во весь этаж, выходящими в сад, — блюда, названий которых Кристина не знала, специи, запах которых кружил голову, тарелки, расписанные вручную узорами, похожими на кружево. Она ела медленно, стараясь не выдать, что впервые в жизни держит в руках приборы из настоящего серебра, а Мансур, откинувшись на спинку стула, рассказывал.

— Твой дед, Ахмет-паша, — хотя, конечно, никакой он давно не паша, это просто фамильное прозвище, — был главой одного из старейших родов на юге Турции. Не по титулу — формально султанаты отменили сто лет назад, — а по крови, по влиянию, по деньгам, если называть вещи проще. Твой отец был его единственным законным сыном. Когда он исчез — а он именно исчез, детка, не погиб, — дед не смирился. Много лет искал его. А когда понял, что не найдёт, стал искать тебя.

— Но зачем? — Кристина отложила вилку. — Я даже не знала о его существовании.

— Затем, что кровь для таких людей важнее всего остального. Ты — единственная законная наследница. Есть ещё Юсуф, твой сводный брат, сын деда от второй, гражданской жены, — но по всем законам рода, писаным и неписаным, наследство идёт по прямой линии от твоего отца. К тебе.

Кристина слушала, и всё внутри неё сопротивлялось этой информации, как желудок сопротивляется слишком тяжёлой пище. Она, обычная девушка из провинциального городка, где самой большой ценностью считался свежий хлеб по средам, — наследница древнего рода, султанша без султаната, мишень для убийц, посланных родным братом, о существовании которого она узнала час назад.

— Это невозможно, — сказала она наконец. — Я не смогу. Я не знаю, как… как быть султаншей.

— Никто не знает, пока не станет, — просто ответил Мансур, и в этой простоте была своя, неожиданная убедительность. — Но выбора у тебя, если честно, немного. Либо ты едешь со мной в Турцию и отстаиваешь свои права — тогда твоему брату придётся отступить, потому что закон и репутация рода будут на твоей стороне. Либо остаёшься здесь, прячешься, и он рано или поздно до тебя доберётся, потому что живая законная наследница — это то, чего он никогда не потерпит.

Кристина молчала долго, глядя в тарелку, где остывал недоеденный обед.

— Хорошо, — сказала она наконец, тихо, но твёрдо. — Я поеду.

После обеда Мансур проводил её в комнату для гостей — просторную, с кроватью такой мягкой, что Кристина, присев на край, едва не утонула в перине, — и оставил одну, сказав, что ей нужно отдохнуть. Постельное бельё пахло ванилью и сандалом, и этот запах, чужой и убаюкивающий одновременно, странным образом успокоил её больше, чем все заверения Мансура вместе взятые.

Она легла, глядя в высокий лепной потолок, и попыталась разложить по полочкам всё случившееся за последние сутки — но мысли скользили, путались, а усталость, копившаяся неделями бессонных ночей, взяла своё быстрее, чем тревога. Кристина уснула, сама того не заметив, — провалилась в сон без сновидений, глубокий, как колодец.

Разбудил её стук в дверь. Мансур вошёл, уже переодетый в другую одежду, с телефоном в руке.

— Хочешь поговорить с мамой? — спросил он, протягивая трубку.

— Да, конечно! — Кристина рывком села, отбросив остатки сна, и схватила телефон обеими руками, будто он мог исчезнуть.

Мансур вышел, тактично прикрыв за собой дверь, и Кристина, дрожащими пальцами набирая знакомый номер, впервые за вечер почувствовала, как к горлу подступают слёзы.

— Кристиночка?! — голос матери на том конце был полон паники такой густой, что казалось, её можно черпать ложкой. — Доченька, где ты?! Я звонила, звонила — телефон отключён! Я уже в милицию хотела заявлять!

— Мам, прости, прости, пожалуйста, — Кристина говорила быстро, глотая слова. — Со мной всё хорошо, честное слово. Только… мне нужно тебе кое-что рассказать.

Она рассказала — всё, по порядку: про слежку, про мужчин в тёмных пальто, про Мансура, про деда и наследство, про Турцию. Марта слушала, изредка ахая, а когда Кристина закончила, на другом конце повисла долгая, тяжёлая тишина.

— Доченька, это же опасно, — сказала наконец мать, и голос её дрожал уже не от паники, а от с трудом сдерживаемого плача. — Может, не надо? Может, просто спрячемся, переждём?

— Мам, если бы можно было спрятаться — я бы спряталась. Но они не отстанут. Мансур говорит, что единственный способ быть в безопасности — это поехать и заявить свои права открыто. Тогда брату придётся отступить.

— А ты доверяешь этому Мансуру?

Кристина на мгновение задумалась — и с удивлением поняла, что ответ пришёл сам, без колебаний.

— Доверяю, — сказала она тихо. — Не знаю почему, но доверяю.

Они проговорили ещё долго — мать всхлипывала, Кристина успокаивала, обещала звонить каждый день, обещала вернуться. Когда разговор наконец закончился, Кристина ещё долго сидела, прижимая уже отключённый телефон к груди, будто он всё ещё хранил тепло материнского голоса.

Вечером Мансур вернулся с новостями: он съездил в общежитие, забрал её паспорт, часть вещей, объяснил соседке по комнате какую-то легенду о срочном отъезде к родственникам.

— Можно выдвигаться, — сказал он. — Самолёт ждёт.

Частный джет на аэродроме поразил Кристину не меньше, чем дом Мансура, — кожаные кресла, приглушённый свет, тишина, в которой слышался только гул двигателей где-то за бортом. Она заняла место у иллюминатора, Мансур сел напротив, и когда самолёт оторвался от земли, а огни родного города остались внизу крошечными, беззащитными точками, Кристина вдруг с пронзительной ясностью поняла: назад дороги нет. Она летит навстречу жизни, о существовании которой ещё вчера даже не подозревала.

Глава 4. Засада

Перелёт был недолгим — Кристина даже не успела толком выспаться, только задремала, привалившись виском к холодному стеклу иллюминатора, — а когда открыла глаза, за бортом уже разворачивался незнакомый, залитый солнцем пейзаж: оранжевые крыши, синева моря на горизонте, горы, подёрнутые дымкой зноя. Турция встретила её жарой, ударившей в лицо сразу, как только откинулся трап, — густой, плотной, пахнущей морем и специями одновременно.

У трапа их ждал автомобиль — не такой демонстративно роскошный, как в Беларуси, но всё равно дорогой, с водителем, который поприветствовал Мансура коротким кивком и не проронил больше ни слова за всю дорогу.

— Едем сразу к нотариусу, — объяснил Мансур, пока машина петляла по узким, вымощенным брусчаткой улочкам старого города. — Чем быстрее оформим твои права официально, тем быстрее твой брат поймёт, что бороться бесполезно.

Кристина кивала, разглядывая проносящиеся за окном виды — минареты, чайные, разложенные прямо на тротуарах ковры, — и пыталась унять сосущее чувство тревоги под ложечкой, которое не отпускало её с самого приземления. Слишком спокойно. Слишком гладко. После всего, через что они прошли в Беларуси, эта тишина казалась подозрительной, как затишье перед грозой.

Контора нотариуса располагалась в старом каменном здании неподалёку от рынка, с узкими окнами и тяжёлой резной дверью. Машина притормозила у обочины, и в тот самый момент, когда Мансур открыл дверцу, чтобы выйти первым, — тревога Кристины материализовалась.

Всё произошло стремительно, смазанно, как кадры, снятые с неправильной скоростью: с обеих сторон улицы одновременно выскочили люди — четверо, шестеро, Кристина не успела сосчитать, — Мансур крикнул что-то по-турецки, рванулся заслонить её собой, и в следующую секунду она увидела вспышку, услышала звук, от которого заложило уши, и Мансур пошатнулся, схватившись за плечо, из-под пальцев тут же потекла тёмная, страшно яркая на белой рубашке кровь.

— Беги! — выкрикнул он, но было поздно — чьи-то руки уже вцепились в неё, зажали рот пахнущей бензином тряпкой, и последнее, что Кристина запомнила перед тем, как мир поплыл и почернел, — искажённое болью и яростью лицо Мансура, который пытался подняться с земли, чтобы дотянуться до неё, и не мог.

Она пришла в себя в темноте, пахнущей сыростью и пылью, — подвал, поняла Кристина, ещё не открыв глаз, по одному только характеру этого запаха, знакомого каждому, кто хоть раз спускался в старый погреб. Руки были стянуты за спиной чем-то жёстким, врезающимся в кожу, во рту стоял химический привкус — след той самой тряпки. Голова гудела, будто внутри черепа кто-то методично бил в барабан.

Когда глаза привыкли к скудному свету, падавшему из-под низкого потолка, Кристина разглядела фигуры вокруг — четверо или пятеро мужчин, вооружённых, молчаливых, — и одну, сидевшую напротив неё на грубом деревянном стуле, закинув ногу на ногу с той расслабленной небрежностью, которая пугает больше открытой угрозы.

Он был похож на неё — этого нельзя было не заметить сразу, даже в полубреду от удара по голове. Те же резкие скулы, тот же разрез глаз, только взгляд — колючий, холодный, лишённый того тепла, что Кристина привыкла видеть в зеркале.

— Значит, вот ты какая, — сказал он по-русски, почти без акцента, разглядывая её с бесцеремонностью коллекционера, оценивающего новый экспонат. — Сестрёнка.

— Юсуф, — прошептала Кристина, узнавая имя из рассказа Мансура прежде, чем он представился сам.

— Умница, тебе уже рассказали обо мне. — Он усмехнулся, но усмешка не тронула глаз. — Тогда, наверное, тебе рассказали и о том, что по закону всё должно достаться тебе. Всё, ради чего наш дед работал полвека. А мне — ничего. Потому что я, видите ли, не той матерью рождён.

— Я не просила ничего из этого, — тихо сказала Кристина, чувствуя, как страх сменяется странным, отчаянным спокойствием — тем, что приходит к человеку, когда бежать уже некуда. — Забирай. Мне не нужно.

— Было бы всё так просто. — Юсуф встал, подошёл ближе, и в его руке — Кристина только сейчас заметила — блеснуло лезвие большого, охотничьего вида ножа, которым он лениво поигрывал, будто взвешивая на ладони. — Но закон есть закон, сестрёнка. Пока ты жива — права мои ничтожны. А значит, придётся тебя убить. Здесь. Прямо сейчас.

Кристина зажмурилась, и в эту секунду перед глазами пронеслось всё сразу — мамино лицо на автовокзале, бабушкина шкатулка с иконкой, запах сушёной мяты в их маленьком доме в Шестаковичах, — и она мысленно попрощалась со всем этим, готовясь к тому, что казалось теперь неизбежным.

Но вместо удара сверху донёсся грохот — сначала один, потом целая какофония: крики, выстрелы, топот десятков ног по деревянному полу над головой. Юсуф выругался, попятился, его люди бросились врассыпную, и в следующее мгновение дверь подвала слетела с петель под напором ворвавшихся внутрь вооружённых людей.

Кристину повалили на пол — чей-то сапог оказался в паре сантиметров от её лица, — а затем чьи-то руки подняли её, разрезали путы, и она, оглушённая, ничего не понимающая, ощутила, что кто-то держит её за плечи с той бережностью, с которой держат самое хрупкое на свете.

Её лицо было в пыли и в чужой крови. Она подняла взгляд — не сразу смогла рассмотреть черты, — а когда рассмотрела, весь мир вокруг остановился.

Это было лицо с той единственной фотографии, что мама годами прятала в шкатулке. Постаревшее, с новыми морщинами и сединой на висках, но безошибочно, до боли узнаваемое.

— Папа? — прошептала она одними губами, не веря собственному голосу.

Глава 5. Наследство

Он не ответил сразу — только крепче сжал её плечи, будто боялся, что если разожмёт руки, она снова исчезнет, растворится, как исчезала все эти годы в его памяти, — и Кристина почувствовала, как по его лицу, изборождённому морщинами, которых не было на той фотографии из маминой шкатулки, прокатилась дрожь, слишком сильная для человека, привыкшего скрывать эмоции.

— Кристина, — сказал он наконец, и голос его сорвался на середине имени, будто он не выговаривал его вслух много лет. — Доченька.

Их вывели из подвала — мимо связанных людей Юсуфа, лежавших ничком на полу под дулами автоматов, мимо самого Юсуфа, которого двое мужчин уже поднимали под руки, — на улицу, где утро только начинало заниматься над крышами старого города, окрашивая небо в те же оранжевые тона, что и черепицу. Кристину усадили в машину, укутали в чью-то куртку — её колотило крупной дрожью, не столько от холода, сколько от пережитого, — и только когда автомобиль тронулся, оставляя позади место её несостоявшейся казни, Артур заговорил снова.

— Я должен был появиться раньше, — сказал он, глядя прямо перед собой, будто не решаясь встретиться с ней взглядом. — Но я не мог рисковать — ни тобой, ни твоей матерью. Пока Юсуф и его люди думали, что я мёртв, вы обе были в безопасности. Как только я показался бы — вы обе стали бы мишенями.

— Ты не погиб в шахте, — сказала Кристина — не вопрос, утверждение, которое она уже успела принять как факт где-то между подвалом и этой машиной.

— Не погиб. — Он на мгновение прикрыл глаза. — Но кое-что там нашёл — то, что изменило всё. Огромный алмаз, каких находят раз в поколение. Я хотел продать его честно, разделить с другими шахтёрами, которые работали рядом со мной, — начать другую жизнь, вытащить вас с матерью из нищеты. Но люди, которым я попытался его предложить, решили, что проще меня убить и забрать камень бесплатно.

Он приподнял рукав рубашки, и Кристина увидела старый, побелевший от времени шрам, тянувшийся от локтя почти до плеча.

— Меня спасли те же шахтёры, с которыми я работал. Мы объединились — сначала просто чтобы выжить, защититься, — а потом это переросло в нечто большее. Мы продали алмаз, но уже на своих условиях, через посредников, которых сами контролировали. Обогатились. И продолжили — сначала легальный бизнес, потом... не только легальный. Так появился клан.

— Значит, ты не просто шахтёр, — тихо сказала Кристина. — Ты глава мафии.

— Я тот, кем меня сделали обстоятельства, — ответил он, и в этих словах не было ни оправдания, ни гордости — только усталая констатация факта человека, прожившего жизнь, о которой не мечтал в юности. — И я знал: если Ахмет-паша узнает, что его сын жив и связан с миром, в котором честь и закон — вещи гибкие, — начнётся война между нашими людьми и родом. Поэтому я исчез. Для всех, включая тебя и мать. Взял другое имя. Пусть думают, что погиб.

— Но ты следил за нами, — сказала Кристина, вспоминая слова Мансура — про людей, которые «встречались ей по жизни».

— Каждый день, — подтвердил Артур, и впервые за весь разговор в его голосе прорвалась настоящая теплота. — Учительница рисования в твоей школе, помнишь? Та, что настояла, чтобы ты подала документы в художественный колледж? Моя знакомая. Владелец общежития, который всегда находил тебе место, даже когда мест не было? Тоже. Я не мог быть рядом сам, Кристина, но я никогда не оставлял тебя одну по-настоящему.

Кристина слушала, и в груди у неё разворачивалось что-то сложное, переплетённое из благодарности, обиды и облегчения одновременно, — чувство, для которого, кажется, ещё не придумали короткого слова.

Артур привёз её в дом — не такой демонстративный, как особняк Мансура, скорее скромный снаружи, но, как выяснилось, укреплённый и охраняемый лучше любой крепости, — где Кристина наконец смогла помыться, переодеться и хоть немного прийти в себя. Отец нанял ей охрану — двух молчаливых, но внимательных мужчин, которые с этого дня следовали за ней тенью, — и юриста, невысокую энергичную женщину по имени Севда, которая с первой же встречи взялась объяснять Кристине основы турецкого наследственного права с той скоростью, что голова шла кругом.

Юсуфа тоже забрали — раненого, но живого — и, как узнала позже Кристина, поместили под домашний арест в одном из владений семьи, ожидая решения совета старейшин рода, что делать с ним дальше.

Визит к нотариусу — теперь уже под настоящей охраной, а не под угрозой похищения, — прошёл гладко. Пожилой мужчина в очках, восседавший за столом, заваленным документами, долго сверял её паспортные данные, задавал вопросы о матери, о деде, которого Кристина никогда не видела, — а затем, удовлетворённый, кивнул и объявил её официальной наследницей.

Список того, что теперь принадлежало Кристине, оказался настолько длинным, что Севда зачитывала его добрых двадцать минут: земли на побережье, доли в строительных компаниях, десятки объектов недвижимости от Стамбула до Антальи, автопарк, о котором Кристина и не помышляла, счета в банках нескольких стран, и — что удивило её больше всего — почётный, хотя и неофициальный титул, передававшийся в роду уже семь поколений.

— Я не знаю, как этим управлять, — призналась Кристина Севде, когда та наконец закончила перечисление, и в голосе её слышалась не гордость, а самая настоящая паника.

— Никто из наследников не знает поначалу, — спокойно ответила юристка. — Для этого есть управляющие, есть я, есть команда, которая работала на вашего деда десятилетиями. Ваша задача — учиться, а не делать всё самостоятельно с первого дня.

Кристина кивнула, чувствуя, как груз на плечах становится хоть немного, но легче. Она позвонила маме в тот же вечер — рассказала обо всём, о наследстве, о нотариусе, об отце, — и на другом конце линии Марта плакала уже не от страха, а от того сложного, невозможного облегчения, какое испытывает мать, годами хранившая тайну, которую наконец не нужно больше хранить.

Глава 6. Мансур

Мансура нашли в той же больнице, куда его доставили с места нападения, — пуля прошла через мягкие ткани плеча, не задев кость, но крови он потерял много, и врачи настаивали на неделе покоя. Кристина приехала к нему на следующий же день, как только Севда с охраной сочли это безопасным, — и застала его сидящим в постели, бледного, с рукой на перевязи, но с той же насмешливой искоркой в глазах, что и в машине по дороге из общежития.

— Султанша, — произнёс он вместо приветствия, и хотя слово прозвучало с обычной для него лёгкой иронией, в интонации была и настоящая нежность, которую он, кажется, уже не пытался скрывать.

— Ты меня спас, — сказала она, присаживаясь на край кровати. — Дважды. Сначала от Юсуфа, потом снова — там, у нотариуса, ты закрыл меня собой.

— Работа такая, — пожал он здоровым плечом, но тут же поморщился от боли и добавил уже серьёзнее: — Нет. Не работа. Я бы сделал это в любом случае.

Она навещала его каждый день — сначала под предлогом благодарности, потом, спустя неделю, уже не притворяясь, что предлог вообще нужен. Они разговаривали часами — о его детстве, проведённом между Стамбулом и Лондоном, о её Шестаковичах, о матери, что растила её одна, о странном, извилистом пути, которым судьба свела их в тот вечер в общежитии. Он рассказывал о своём отце, покойном друге Ахмета-паши, о том, как с детства его готовили к роли доверенного лица семьи, — и в этих рассказах Кристина узнавала человека куда более сложного и ранимого, чем тот стремительный, уверенный незнакомец, что ворвался в её комнату месяц назад.

Когда Мансур наконец вышел из больницы, они вместе — теперь уже не как похититель и жертва, не как охранник и подопечная, а как двое, между которыми выросло нечто более глубокое, — стали объезжать владения, доставшиеся Кристине по наследству: виноградники на побережье, старые фамильные дома, строительные объекты, требовавшие решений, которые она пока не умела принимать без чужой подсказки. Мансур, к её удивлению, оказался не просто телохранителем — он годами вёл дела семьи по поручению покойного деда, знал каждого управляющего, каждый контракт, и рядом с ним Кристина чувствовала себя не потерянной наследницей, а человеком, которого медленно, терпеливо учат летать.

— Знаешь, — сказала она однажды вечером, когда они сидели на террасе одного из её же домов, глядя на закат над морем, — если бы месяц назад мне сказали, что моя жизнь будет выглядеть так, я бы решила, что человек сошёл с ума.

— А как бы ты хотела, чтобы она выглядела? — спросил Мансур, поворачиваясь к ней.

Кристина посмотрела на него — на резкие скулы, на шрам над бровью, на глаза, в которых давно уже не было ни насмешки, ни расчёта, только что-то тёплое и настоящее, — и поняла, что ответ у неё есть, и он не имеет ничего общего с виллами, титулами или счетами в банках.

— Примерно так, — тихо сказала она. — Только с тобой рядом. Всегда.

Спустя несколько лет — за которые Кристина успела выучить турецкий, освоить дела семьи настолько, что управляющие уже не переглядывались за её спиной, а слушали внимательно, — Мансур сделал ей предложение на той же террасе, где они однажды встречали закат, с тем же морем внизу и тем же ощущением, что жизнь, какой бы невозможной она ни казалась поначалу, в конце концов нашла верное русло.

Свадьбу сыграли по всем правилам — с многодневными торжествами, с сотнями гостей, с музыкой, что не смолкала до рассвета, — а среди гостей, к удивлению самой Кристины, был и Артур, приехавший инкогнито, под чужим именем, как он делал уже много лет, чтобы благословить дочь, не подвергая её новой опасности. Он познакомился с Мартой — впервые за без малого двадцать лет, — и хотя прежние чувства между ними давно остыли, растворившись во времени и разлуке, оба они, глядя на счастливую дочь в свадебном платье, испытывали одну и ту же тихую, ничем не омрачённую гордость.

Марту и бабушку Кристина перевезла в Турцию вскоре после свадьбы — купила им дом неподалёку от своего, с садом, где Зинаида Петровна, к собственному удивлению, быстро освоила разведение роз, а Марта наконец оставила почтовую сумку и научилась просто наслаждаться жизнью, о которой прежде не смела и мечтать. Кристина завела собаку — большую, лохматую, совершенно не подходящую по масштабу к элегантным интерьерам её нового дома, — и это маленькое, простое счастье почему-то трогало её сильнее, чем любые виллы и счета.

Юсуф, узнав вскоре после свадьбы, что за Кристиной теперь стоит не только древний род с его репутацией и связями, но и мафиозный клан её отца, готовый защищать её любой ценой, окончательно осознал бесперспективность борьбы. Он покинул страну, переехал куда-то в Южную Америку, где, по слухам, вложился в законный бизнес, — и больше никогда не пытался приблизиться к сестре, которую когда-то собирался убить в сыром подвале.

У Мансура и Кристины родилось трое детей — двое мальчиков и девочка, — и каждого из них, как и мать когда-то, готовили с колыбели к тому, чтобы однажды принять на свои плечи наследие рода, простиравшегося от скромного белорусского городка до старинных турецких земель. Иногда по вечерам, укладывая младшего сына спать, Кристина рассказывала ему на ночь не сказки о принцах и драконах, а свою собственную историю — про девочку из Шестаковичей, которая однажды узнала, что она султанша, и однажды поверила, что достойна этого титула не по крови, а по тому, как прожила выпавшую ей странную, невозможную жизнь.