«Султан Мехмед II Фатих»

Глава I: 1432 год.

Холодный ветер с Марицы пронизывал каменные стены Эдирне, заставляя дрожать пламя масляных ламп в покоях Эски-сарая. Зима 1432 года выдалась суровой, но не снег и не лед занимали умы обитателей дворца. В гареме, сердце женской половины, зрело напряжение, густое, как шербет, забытый на морозе.

Валиде-султан, мать правящего султана Мурада II, сидела на низком диване, укрытом драгоценными килимами из Бурсы. Ее пальцы, унизанные перстнями с изумрудами, перебирали янтарные четки. Каждое движение выдавало сдерживаемое беспокойство. Она не была матерью Мурада по крови, но вырастила его и обладала непререкаемым авторитетом, данным ей статусом жены Мехмеда I Челеби. Перед ней, почтительно склонив головы, стояли две пожилые женщины — главная калфа и повитуха Фатьма-хатун, чьи руки, знавшие тайны рождения и смерти, были сложены на животе.

— Говори яснее, Фатьма, — голос Валиде-султан звучал низко и властно. — Твои уклончивые ответы утомляют меня сильнее, чем ожидание.

Фатьма подняла глаза, в которых читалась вековая мудрость, смешанная с усталостью от долгой бессонной ночи.

— Госпожа, дитя лежит правильно, Аллах милостив. Но Хюма-хатун очень слаба. Схватки начались на рассвете, а дитя не торопится. Она молода, это ее первенец... но страх сушит ее силы. Она то кричит, то впадает в забытье.

— Страх? — Валиде-султан резко перестала перебирать четки. — Чего ей бояться в этих стенах, где о ней заботятся как о драгоценном сосуде? Разве я не дала ей лучших повитух? Разве не имам читает суры у ее изголовья?

Главная калфа кашлянула.

— Простите мою дерзость, госпожа, но она боится за ребенка. Слухи... они просачиваются даже сквозь запертые двери. Она слышала о судьбе сыновей Умур-хатун. И о маленьком Ахмеде, что ушел от нас два года назад. Она шепчет во сне: «Пусть это будет сын, но пусть он останется со мной».

Валиде-султан поджала губы. Тень пробежала по ее лицу. Сыновья. Сколько сыновей родилось в этих стенах, чтобы уйти в черную землю, не успев вкусить сладость жизни! Или, что было еще горше, вкусив ее, умереть от руки брата. Таков был закон, жестокий, но необходимый для выживания державы. Закон, который она сама чтила, но о котором предпочитала не думать в минуты, когда жизнь нового шехзаде висела на волоске.

— Она глупа, если слушает слухи, — отрезала Валиде-султан. — Она — хатун, избранная султаном, и ее дело — родить здорового наследника, а не предаваться суевериям. Здорового, крепкого сына, который сможет держать меч, а не бездыханное тельце.

Она замолчала, вспоминая. Маленький шехзаде Ахмед, первенец, умерший в прошлом году в Амасье от чумы. Ему было всего двенадцать. Аллах забрал его. А теперь другая наложница, Умур-хатун, родила двоих сыновей, и оба умерли во младенчестве. Один — от лихорадки, другого — унесла оспа. Династия Османов трещала по швам. Мураду нужен был наследник. Срочно. Отчаянно. Вся империя затаила дыхание. И теперь надежда была на юную Хюму-хатун, девушку с берегов Черного моря, чью красоту сравнивали с распустившейся розой, а нрав — с пугливой ланью.

В комнату, где шла беседа, неслышно вошел Кызляр-ага, глава черных евнухов. Его массивная фигура в темном кафтане, казалось, впитала в себя весь мрак и все тайны гарема. Он остановился у порога, прижав руку к сердцу.

— Валиде-султан, прошу простить мое вторжение. Прибыл гонец от султана. Повелитель изволит гневаться. Он требует немедленного доклада. Третьего гонца за сегодня, — он сделал паузу, многозначительно глядя на мать султана. — Султан говорит, что его терпение подобно фитилю, который уже догорел до пороха.

— Я сама поговорю с ним, — Валиде-султан тяжело поднялась. Ее стан, все еще стройный, был облачен в тяжелый шелк, расшитый серебряными нитями. — Отведи меня в приемные покои. А ты, Фатьма, ступай обратно к роженице. И скажи ей: если она родит сына, я собственноручно надену ей на голову золотой венец. Если же она поддастся слабости и потеряет дитя... пусть лучше не испытывает моего гнева. Ступай.

Женщины склонились в низком поклоне. Валиде-султан вышла, и ее шаги гулким эхом отдавались в длинном, тускло освещенном коридоре. За ней, словно тень, следовал Кызляр-ага.

Тем временем в другом конце огромного дворцового комплекса, в зале для заседаний Дивана, сам султан Мурад II метался перед троном, словно лев в клетке. Ему было двадцать восемь лет, но в эти дни он выглядел на десять лет старше. Его густая темная борода была всклокочена, а в глазах, обычно спокойных и проницательных, горел огонь нетерпения и тревоги.

Перед ним стояли его ближайшие советники: великий визирь Чандарлы Ибрагим-паша, худощавый старик с проницательным взглядом и манерой говорить, не терпящей возражений; его сын и одновременно кадиаскер (главный судья) Халил-паша, державшийся чуть поодаль, словно статуя, воплощающая закон; и дефтердар Фазлуллах-паша, ведавший казной. У всех троих лица были напряженными.

— Это невыносимо, Ибрагим-паша, — голос Мурада гремел под сводчатым потолком. — Я не могу думать ни о сербских данниках, ни о венгерских набегах, ни о венецианских галерах, когда там, в нескольких сотнях шагов отсюда, решается судьба моей династии! Я словно привязан к этому месту, как баран на бойне.

Чандарлы Ибрагим-паша, служивший еще отцу Мурада, спокойно сложил руки на животе.

— Повелитель, мы все уповаем на Аллаха. Ваше волнение естественно для отца, но оно недостойно правителя. Враги следят за вами. Сегодня утром перехватили письмо от Георгия Бранковича к Яношу Хуньяди. Сербский деспот открыто называет вас «султаном без наследника» и склоняет венгров к новому союзу. Ожидание наследника — это не только ваше личное дело, это государственная необходимость. И именно поэтому вы должны сохранять ледяное спокойствие. Пусть ваши враги видят вашу уверенность, а не вашу тревогу.

— «Султан без наследника»! — Мурад сжал кулаки. — Этот сербский змей слишком много себе позволяет. Я дал ему в жены свою сестру, я вернул ему его земли, я сделал его моим вассалом, а он плетет интриги у меня за спиной! Он забыл, как мой отец стер с лица земли его Кралево?

— Он ничего не забыл, мой султан, — тихо, но твердо вставил Халил-паша. — Именно поэтому он так действует. Он ищет любую брешь в нашей броне. Отсутствие прямого наследника — это брешь. Два ваших покойных брата, Мустафа-челеби, которого вы разбили у Никеи, и другой Мустафа, «Лже-Мустафа», которого вы повесили на стенах Эдирне, — их мятежи стоили империи рек крови. Народ устал от братоубийства, но народ еще больше боится безвластия. Им нужен один, единственный, несомненный наследник.

Мурад резко остановился и оперся рукой о резную спинку трона. Слова советников были горькой правдой. Он вспомнил своего отца, Мехмеда Челеби, который из четырех братьев остался один, объединив державу. Вспомнил, как сам, четырнадцатилетним юнцом, взошел на трон, а затем подавлял мятежи своих дядьев. Ему претила эта жестокость, но он знал: это закон. Закон Фатиха, закон Османов. Если родится сын, если он выживет... его ждет либо трон, либо шелковый шнурок. Другого не дано.

— Ты прав, Халил, — глухо произнес султан. — Но я не могу выносить эту тишину. Гонцы приходят и уходят, а вестей нет. Почему так долго? С моими наложницами такого не случалось. Они рожали быстро, хотя дети и не выживали.

— Хюма-хатун очень юна, — мягко заметил старый визирь. — И тело ее хрупко. Но дух силен. Я слышал, она все время молится, повторяя суру «Марьям».

В этот момент тяжелые двери зала распахнулись. Вошел чавушбаши, главный придворный распорядитель, и громко объявил:

— Ее Величество Валиде-султан!

Мурад стремительно обернулся. Он сделал несколько шагов навстречу матери, но сдержал свой порыв, помня о протоколе. Он склонил голову, приветствуя ее, и она ответила легким кивком.

— Валиде, — его голос дрогнул. — Есть ли новости? Я слышал крики... Мне показалось, что это кричала она. Они стихли, и эта тишина ужаснее любого крика.

Советники безмолвно отступили на несколько шагов, давая матери и сыну иллюзию уединения. Валиде-султан приблизилась и положила руку на плечо сына. Этот жест, запрещенный для всех прочих, был ее исключительным правом.

— Крики стихли, потому что она без сил, мой лев. Она борется. Но борьба долгая. Повитухи говорят, что дитя крепкое, оно хочет жить, оно просто не может найти выход. Это трудные роды, но не безнадежные.

— Я должен ее увидеть, — внезапно произнес султан. — Я хочу поговорить с ней. Возможно, мой голос придаст ей сил.

Валиде-султан отдернула руку, и ее глаза сузились.

— Ты потерял рассудок? Мужчине, даже султану, нет места в покоях роженицы. Это сглаз, это дурная примета. Ты принесешь туда запах войны и смерти, а там сейчас должна витать только воля Всевышнего. Или ты хочешь погубить и мать, и дитя?

— Но я...

— Никаких «но»! — ее шепот стал резким, как удар хлыста. — Ты — султан. Ты — тень Аллаха на земле. Твое дело — молиться и ждать. Зачем ты вообще здесь, среди визирей? Тебе следует быть в мечети Эски Джами, на молитвенном коврике. Проси прощения за свои грехи и проси милости. А не метаться здесь, как раненый зверь. Ступай. Когда будут вести, я сама пришлю за тобой. Я обещаю.

Она развернулась и направилась к выходу. У дверей она остановилась и, не оборачиваясь, добавила:

— И прикажи глашатаям оповестить город. Пусть жители Эдирне тоже молятся за здоровье наследника. Пусть раздадут милостыню беднякам у ворот дворца. Ты должен показать себя не обезумевшим отцом, а заботливым пастырем. Подумай об этом, сын мой.

И она вышла, оставив султана в еще большем смятении. Советники, терпеливо ждавшие в стороне, снова приблизились. Ибрагим-паша кашлянул.

— Валиде-султан, как всегда, мудра, — произнес он осторожно. — Ее совет — это приказ. Я распоряжусь насчет милостыни и глашатаев.

Мурад смотрел на закрывшиеся двери. Ярость боролась в нем с бессилием. «Тень Аллаха», — думал он. — «Но я даже не могу утешить женщину, которая носит мое дитя. Я не могу ничего, кроме как ждать».

В покоях гарема, тем временем, время превратилось в тягучую патоку. Огромная комната, обставленная низкими диванами и застеленная мягчайшими коврами, была погружена в полумрак. Только несколько свечей бросали дрожащие блики на лица собравшихся.

На широкой тахте, среди подушек и покрывал, лежала Хюма-хатун. Ее прекрасное лицо, обрамленное спутанными темными волосами, было бледнее мела. Губы пересохли и потрескались. Глаза, огромные, испуганные, блуждали по потолку. Ей было всего семнадцать лет. Она попала в гарем три года назад, подарок от одного из черноморских беев. Ее отличала нежная, почти прозрачная красота и кроткий нрав. Она никогда не участвовала в интригах, не требовала драгоценностей, не плела заговоров. Она просто тихо жила, читала книги по астрономии, которые ей добывал добрый библиотекарь, и ждала своей участи. И когда султан избрал ее, другие наложницы пожимали плечами: «Тихая вода». Они не знали, что именно эта тишина, этот омут нежности и привлек уставшего от войн и заговоров Мурада.

Теперь она платила за свое счастье невыносимой болью.

— Дыши, госпожа, дыши! — повитуха Фатьма держала ее за руку. Ее голос был строг, но в нем слышались нотки сострадания. — Ты должна собрать все силы. Осталось немного. Я вижу головку... но ты должна помочь.

— Я не могу... — прошептала Хюма, и слеза скатилась из уголка ее глаза, утонув в подушке. — Аллах забирает мои силы. Мне кажется, я умираю.

— Не говори так! — резко оборвала ее Фатьма, сжимая ее ладонь сильнее. — Ты слышишь меня? Там, внутри тебя, — будущий султан. Ты слышишь? Ты не просто женщина, ты — врата, через которые в мир войдет новая надежда. Если ты сейчас сдашься, ты погубишь и его, и себя. А ну, соберись! Вспомни своего отца, вспомни море, у которого ты выросла. Представь, как волна накатывает на берег. Вот так... накатила... отступила... А теперь тужься! Словно от этого зависит твоя жизнь! Потому что это так и есть!

Другие служанки суетились вокруг. Одна вытирала пот со лба Хюмы прохладной тканью, смоченной в розовой воде. Другая бормотала молитвы, перебирая четки. Третья нагревала воду в медном тазу, готовя пеленки из тончайшего льна.

В углу, на специальном возвышении, сидела Валиде-султан. Она вернулась и теперь наблюдала за происходящим с каменным выражением лица. Она видела слишком много родов в своей жизни. Она видела, как умирают матери и дети. Она знала, что иногда Аллах забирает лучшее, чтобы напомнить смертным об их ничтожестве. Но сегодня Он не должен этого сделать. Не сегодня.

— Дай ей еще немного макового отвара, — приказала она, видя, что боль становится нестерпимой. — Совсем чуть-чуть. Она теряет разум от боли.

— Нельзя больше, госпожа, — ответила вторая повитуха, низко кланяясь. — Это повредит ребенку. Он может родиться сонным и не закричать.

— Пусть лучше он будет сонным первое время, чем родится мертвым оттого, что мать обессилела! — отрезала Валиде-султан. — Делай, что я говорю.

Повитуха не посмела ослушаться. Она поднесла к губам Хюмы маленькую серебряную чашечку. Жидкость была горькой и вязкой, но роженица сделала глоток.

Началась новая волна схваток. Хюма закричала. На этот раз крик был другим — не жалобным, а яростным, почти животным. Это был крик самой жизни, пробивающей себе дорогу.

— Вот так! Вот так, моя госпожа! — закричала Фатьма. — Я вижу его! Аллах велик! Я вижу голову! Тужься! Еще раз! Не останавливайся!

Вся комната замерла. Даже Валиде-султан привстала со своего места. Крик Хюмы, пронзительный, долгий, перекрыл все звуки. А затем... наступила тишина.

Она длилась всего мгновение, но для всех оно растянулось в вечность.

И вдруг эту тишину разорвал другой звук. Тонкий, требовательный, хрипловатый крик новорожденного. Крик, от которого у всех присутствующих слезы навернулись на глаза.

Фатьма выпрямилась. В ее руках, перепачканных кровью, извивалось крошечное тельце. Оно было багровым, скользким, сморщенным, но оно жило. Оно громко заявляло о своем прибытии в этот мир.

— Сын! — выдохнула повитуха, и голос ее сорвался. — Это шехзаде! Слава Аллаху, это сын!

Валиде-султан рухнула обратно на подушки. Ее губы беззвучно зашевелились, читая благодарственную молитву. Главная калфа бросилась к дверям, чтобы передать весть евнухам. Кызляр-ага, ожидавший за порогом, услышал новость и, несмотря на свою тучность, почти бегом бросился по коридорам.

А в покоях Хюма-хатун, превозмогая усталость, протянула руки.

— Дайте мне его... — прошептала она. — Прошу вас... я хочу его увидеть.

Младенца быстро обмыли теплой водой, завернули в мягкие пеленки, прошептав на ухо слова азана — призыва к молитве, как того требовал обычай. И затем его положили на грудь матери.

Хюма взглянула на крошечное личико, на сжатые кулачки, на темный пушок волос. Слезы ручьем потекли по ее щекам. Но теперь это были слезы облегчения и бесконечной, всепоглощающей любви.

— Мехмед... — прошептала она. — Я назову тебя Мехмедом. Как твоего деда. Ты будешь жить, мой лев. Ты будешь жить долго и счастливо.

Она еще не знала, какая судьба уготована этому младенцу. Не знала, что ему предстоит изменить карту мира, что его имя будут с трепетом произносить и на Востоке, и на Западе. Она видела лишь своего сына, такого хрупкого и беззащитного.

В султанском Диване ожидание достигло апогея. Султан не ушел в мечеть, несмотря на совет матери. Он сидел на троне, молчаливый и мрачный, как грозовая туча. Советники не смели заговорить первыми.

Внезапно снаружи донесся шум быстрых шагов, звон оружия и взволнованные голоса. Двери распахнулись. На пороге стоял Кызляр-ага. Его лицо сияло.

— Мой султан! — голос его дрожал от радости. — Аллах даровал вам сына! У вас родился наследник! Здоровый, крепкий мальчик!

Мурад медленно встал. Ему показалось, что земля уходит у него из-под ног. Он схватился за подлокотник трона, побелевшие пальцы впились в резное дерево.

— Сын? — переспросил он, словно не веря своим ушам. — Ты уверен? Ты видел его сам?

— Видел, мой господин! Этими самыми глазами! — евнух говорил, прижимая руки к груди. — Оба — и мать, и дитя — чувствуют себя хорошо! Валиде-султан просит вас дать имя наследнику!

— Имя... — Мурад на мгновение зажмурился. Перед его внутренним взором встал образ отца — султана Мехмеда Челеби, человека, который возродил империю из пепла после нашествия Тимура. Человека чести, воли и мудрости. — Его будут звать Мехмед, — твердо произнес он. — Мехмед, сын Мурада.

Чандарлы Ибрагим-паша, старый лис, первым нарушил протокол. Он, позабыв о чинопочитании, бросился к султану и поцеловал край его одежды.

— Да будет благословен этот день, мой падишах! — воскликнул он. — Да продлит Аллах род Османов до скончания веков! Этот мальчик развеет все тучи над нашими головами!

Халил-паша и другие сановники последовали его примеру. Зал наполнился радостными восклицаниями. Султан стоял, оглушенный, позволяя целовать свои руки и полы халата. Его лицо, которое только что было маской скорби, озарилось улыбкой. Тяжесть, давившая на плечи последние несколько лет, исчезла.

— Готовьте праздник! — громко приказал он. — Пусть все жители Эдирне радуются семь дней и семь ночей! Откройте закрома, раздавайте еду! Отмените все долги беднякам! И пошлите гонцов... пошлите гонцов во все концы империи! В Бурсу, в Амасью, в Анкару! Пусть все знают: у султана есть наследник! Мехмед!

— А что насчет европейских послов, мой султан? — тихо спросил Ибрагим-паша, когда первая волна ликования схлынула. — Венецианский байло ждет в приемной. Что ему сказать?

Мурад повернулся к визирю. Его глаза все еще сияли, но во взгляде уже появился металлический блеск, свойственный государственному мужу.

— Скажи ему, — медленно произнес султан, — что у Османской династии теперь есть будущее. Скажи ему, что лев родил львенка. И пусть они, за морем, хорошенько запомнят это имя. Мехмед. Ступай.

Весть разлетелась по дворцу со скоростью лесного пожара. В гареме, на женской половине, началось невообразимое оживление. Рабыни и наложницы, только что затаившие дыхание, теперь щебетали, словно птицы. Рождение сына означало повышение статуса для всей «семьи» Хюмы-хатун. Девушки, которые прислуживали ей, теперь могли рассчитывать на лучшие места. Евнухи-надзиратели, ходившие с мрачными лицами, теперь улыбались и были щедры на похвалы.

В покоях, куда допустили лишь самых доверенных лиц, новорожденного шехзаде осматривала дворцовая лекарка. Хюма-хатун, утомленная, но счастливая, лежала на чистых простынях и не сводила глаз с ребенка, которого держали у окна, чтобы рассмотреть при дневном свете.

Лекарка, сухая старуха с удивительно цепкими пальцами, ощупывала младенца.

— Кости крепкие, — бормотала она. — Ручки и ножки сильные. Крик громкий, значит, легкие здоровые. Родимое пятно между лопаток... это хороший знак. Форма головы правильная, глаза чистые. Славный воин будет. Только взгляните на эти кулачки! Сразу видно — прирожденный правитель.

Она передала младенца кормилице, здоровой румяной женщине из горного села, которую заранее выбрала сама Валиде-султан. У кормилицы, которую звали Гюльбахар, что значит «весенняя роза», было трое своих здоровых детей, и ее молоко считалось лучшим лекарством. Она бережно приняла сверток и, усевшись в углу, начала кормить маленького Мехмеда. Тот с жадностью прильнул к груди, и в комнате воцарилась умиротворенная тишина, нарушаемая лишь тихим причмокиванием.

Валиде-султан, наконец, приблизилась к Хюме. Впервые за весь день ее черты смягчились. Она села на край тахты и положила свою сухую ладонь на влажный лоб роженицы.

— Ты хорошо справилась, девочка, — сказала она. Этот голос, который еще утром звучал как сталь, теперь был почти нежным. — Ты подарила династии величайшее сокровище. С сегодняшнего дня ты больше не просто хатун. Ты — мать наследника. Твое жалованье будет увеличено втрое. У тебя будут лучшие покои и лучшие ткани. И даю тебе слово: пока я жива, никто в этом гареме не посмеет косо взглянуть на твоего сына. Я лично прослежу за его воспитанием. Он будет моим львенком.

Хюма слабо улыбнулась. Ее ресницы дрогнули. Огромная усталость, смешанная с действием макового отвара, брала свое. Она погружалась в глубокий, целительный сон.

— Благодарю вас... госпожа... — прошептала она. — Берегите... его...

Валиде-султан кивнула и жестом приказала всем выйти. Ей хотелось побыть одной с этими двумя — спящей матерью и ее сыном. Она подошла к кормилице и долго смотрела на младенца, который насытившись, тоже задремал.

— Мехмед, — тихо произнесла она, словно пробуя имя на вкус. — Да, это имя ему подходит. Я видела его деда. У этого ребенка такой же лоб. Властный, упрямый. Ох, и хлебнет же ты горя, маленький шехзаде... Если Аллах даст тебе вырасти, ты станешь либо величайшим из султанов, либо погибнешь от собственного упрямства.

Она положила руку на спинку колыбели, на которой уже вырезали тугру султана Мурада, и зашептала молитву, отгоняющую злых духов. Она знала: главные испытания еще впереди. Младенчество в то время было самой опасной порой. Чума, оспа, лихорадка — тысячи бед могли унести жизнь наследника. А вместе с ним — и надежду империи.

Спустя несколько часов, когда солнце уже клонилось к закату и лучи его заливали купола Эдирне багрянцем, Мурад II наконец получил разрешение войти в покои гарема. Это было нарушением многих правил, но он был султаном. Он прошел по коридорам, где все встречные падали ниц, не смея поднять глаз.

Он вошел в комнату. Там было тихо и тепло. Пахло розовой водой и какими-то лекарственными травами. Хюма спала глубоким сном, ее лицо было умиротворенным. Он на мгновение задержал на ней взгляд, полный благодарности, а затем повернулся к колыбели.

Маленький Мехмед не спал. Он лежал с открытыми глазами и, казалось, внимательно разглядывал резной балдахин над собой. Мурад склонился над колыбелью. Он смотрел на это крошечное создание, и его сердце, привыкшее к виду крови и смерти, наполнилось чувством, которого он не испытывал давно. Это была смесь гордости, надежды и щемящей нежности.

— Здравствуй, Мехмед, — прошептал он. — Я твой отец. Я — султан Мурад. И однажды... однажды все это будет твоим. От Дуная до Евфрата. Я сделаю для тебя все, чтобы ты унаследовал сильную державу. Я передам тебе меч, который не сломается.

Младенец в ответ на его голос сморщил носик и громко чихнул. Мурад тихо рассмеялся. В этом чихании ему почудилось одобрение.

— Я назвал тебя в честь моего отца, — продолжал он. — Он был великим человеком. Он спас нашу династию. Надеюсь, ты превзойдешь его. Превзойдешь всех нас.

В этот момент в колыбель заглянул луч заходящего солнца и упал прямо на личико младенца. Ребенок не заплакал, а лишь крепче сжал свои крошечные кулачки, словно пытаясь ухватить этот свет.

Мурад выпрямился. Теперь его лицо вновь обрело выражение спокойной властности. Он повернулся к Кызляр-аге, застывшему у дверей.

— Приведи ко мне Ибрагим-пашу и Халиль-пашу, — приказал он. — Немедленно.

Через полчаса в личном кабинете султана, обшитом темным дубом и освещенном лишь свечами, собрались трое. Мурад, великий визирь и кадиаскер.

— Я хочу, чтобы все было сделано по высшему разряду, — начал Мурад, расхаживая перед ними. — Церемония чтения имени, сюннет, все, что полагается. Но главное — безопасность. Я не хочу, чтобы история с моими старшими сыновьями повторилась. Я потерял Ахмеда в Амасье, потому что там не было должного присмотра. Мехмед должен оставаться здесь, в Эдирне, под крылом Валиде-султан. По крайней мере, первые несколько лет.

— Мудрое решение, повелитель, — согласился Ибрагим-паша. — Климат Амасьи влажен, а крепостные стены Эдирне сейчас самые надежные. Кроме того, мы должны подумать о его воспитании. Нужно назначить лалу, который будет отвечать за принца головой, и подобрать учителей, как только он начнет говорить. Времени терять нельзя. Враги уже знают о его рождении.

— Вызовете ко двору Мустафу-бея, — сказал султан. — Он мой молочный брат. Я доверяю ему больше, чем любому из родственников. Он станет лалой Мехмеда.

Халил-паша, который до сих пор молча слушал, сделал шаг вперед. Он был известен своей прямотой.

— Мой султан, разрешите сказать слово, которое может показаться сейчас неуместным, но оно продиктовано законом и долгом.

— Говори, Халил.

— Закон династии требует, чтобы у султана было несколько сыновей, но трон наследует лишь один. Сейчас вы счастливы, и государство радуется вместе с вами. Но этот мальчик, который сейчас лежит в колыбели, — напоминание о хрупкости нашей власти. У вас есть брат, шехзаде Ахмед... я говорю о другом вашем сыне, Алаэддине Али, который родился от наложницы годом ранее. Он жив и здоров. Теперь у вас два наследника. И хотя до их взросления еще далеко, уже сейчас мы должны думать о том, как избежать междоусобицы в будущем.

Мурад остановился и бросил на кадиаскера холодный взгляд.

— Ты говоришь о вещах, которые мне известны, Халил. Но не проси меня сейчас выбирать между сыновьями. Я выбрал имя для этого мальчика — Мехмед. И я буду молиться, чтобы Аллах не ставил меня перед необходимостью выбора между братьями. Закон есть закон, но я надеюсь, что мои сыновья будут мудрее, чем мои дядья.

В комнате повисло тяжелое молчание. Слова о братоубийстве были жутким контрастом к радости этого дня. Но такова была суть османского правления.

— Мы молимся о долголетии и мудрости, — дипломатично закончил Ибрагим-паша. — А пока позвольте нам разослать фирманы с радостной вестью. Посол Венеции уже отбыл, бормоча поздравления, но я видел тревогу в его глазах. Пусть мир знает, что дом Османов стоит на прочном фундаменте.

Ночь опустилась на Эдирне. Город, согласно указу, сиял огнями. Глашатаи на перекрестках выкрикивали имя нового шехзаде. В мечетях имамы возносили молитвы за его здравие. Фонтаны на площадях, по велению султана, наполнили шербетом, и толпы горожан, ремесленников, солдат и дервишей пили за здоровье наследника, получая щедрую милостыню из рук султанских слуг.

А во дворце, в покоях Хюмы-хатун, было тихо. Валиде-султан лично расставила стражу из немых евнухов у всех входов. Она сама проверила каждую пеленку, каждую рубашку младенца, нет ли в них булавок или дурного глаза. Она приказала принести ларец с сурами из Корана и положить его под матрас в колыбель, а на шею Мехмеду повесили крошечный серебряный амулет с аятом «Аль-Курси».

Поздно ночью, когда все во дворце уснули, Хюма проснулась. Рядом с ней, в колыбели, тихо посапывал ее сын. Она склонилась над ним и долго всматривалась в его черты при свете лампады. Ее сердце переполняла любовь, но где-то глубоко внутри копошился червячок страха. Слова, сказанные одной из служанок о судьбе принцев, преследовали ее.

— Я не дам тебя в обиду, — прошептала она, касаясь губами его мягкой щечки. — Я сделаю тебя сильным. Я расскажу тебе о звездах и о морях. Я расскажу тебе о пророке Сулеймане, который понимал язык птиц, и об Искандере Зуль-Карнайне, который дошел до края света. Ты будешь не просто воином, ты будешь мудрецом. И однажды ты взойдешь на трон, и все тревоги останутся позади. Я обещаю тебе это, Мехмед.

Младенец, словно услышав ее обещание, пошевелил во сне губками и улыбнулся своей первой, еще бессознательной улыбкой. Эта улыбка была предназначена только ей.

Так в 1432 году, в ночь на 30 марта, началась жизнь человека, которому спустя два десятилетия суждено было стать известным миру как Султан Мехмед II Фатих — Завоеватель. Пока же он был просто крошечным мальчиком, мирно спящим в своей колыбели, не подозревающим о том, какие великие и страшные дела уже начертаны на его челе невидимой рукой судьбы.

Гонцы уже скакали по пыльным дорогам, унося весть о его рождении в далекие края. И один из них, самый незаметный, скакал на восток, в Караман, где еще тлели угли вражды. Другой — на север, к сербским границам. Третий — на запад, к венецианцам. И везде, где они проезжали, весть о рождении Мехмеда заставляла сердца биться по-разному: где-то — с надеждой, а где-то — с холодным, липким страхом. Но все понимали: в мире появился новый игрок, и партия за мировое господство только что получила новую фигуру на доске.

Глава II: 1444 год.

Эдирне, август 1444 года. Летний зной накрыл столицу удушливым покрывалом. Даже в тенистых садах Эски-сарая, где фонтаны неустанно пели свою водяную песню, воздух был густым и неподвижным. Но не жара заставляла сердца придворных биться чаще. Во дворце зрело нечто, чему еще не было названия, но что уже витало в воздухе, словно запах гари перед пожаром.

Двенадцатилетний шехзаде Мехмед сидел в библиотеке, склонившись над тяжелым фолиантом. Перед ним лежала «География» Птолемея, переведенная на арабский. Его тонкий палец скользил по очертаниям берегов, повторяя контуры морей и земель. Его лицо, еще сохранявшее детскую округлость, было сосредоточенным и мрачным. Рядом стоял его лала — наставник и телохранитель Мустафа-бей, молочный брат султана Мурада, коренастый воин с седыми висками и зорким взглядом.

— Учитель Ахмед-эфенди говорит, что этот город, — Мехмед ткнул пальцем в точку на карте, — когда-то назывался Константинополем и был величайшим городом мира. Но теперь это просто гнилой зуб в теле моей будущей державы. Посмотри, лала. Со всех сторон — наши земли. А он стоит, как кость в горле.

Мустафа-бей переступил с ноги на ногу. Он любил своего воспитанника, но порой его пугала та недетская одержимость, с которой мальчик говорил о войне и завоеваниях.

— Это так, мой шехзаде, — осторожно ответил он. — Но сейчас не время думать о войне. Сегодня у вас урок Корана с шейхом Акшемседдином. Вы же знаете, он не любит ждать.

— Акшемседдин-эфенди говорит мне о терпении и воле Аллаха. Но сам же он учит, что вера без действия мертва, — резко возразил Мехмед. — Пророк, мир ему, не сидел сложа руки в Медине. Он действовал. А я... я заперт здесь, в этой золотой клетке, и должен слушать, как мой отец ведет переговоры с неверными, вместо того чтобы сокрушить их.

Мустафа-бей вздохнул. Мальчик был не по годам развит, но его горячность пугала старого воина. Он уже собирался ответить, когда дверь библиотеки бесшумно отворилась, и на пороге возник высокий человек в темном кафтане. Это был Заганос-паша, один из визирей Дивана, смуглолицый, с пронзительными черными глазами и крючковатым носом. Он был известен своим крутым нравом и безоговорочной преданностью военной партии. Среди янычар о нем говорили шепотом: «Человек, который никогда не улыбается».

Заганос-паша склонился в низком поклоне, коснувшись рукой груди и пола.

— Мой шехзаде, да продлит Аллах ваши годы. Я искал вас. Ваш отец, султан Мурад-хан, желает видеть вас в своих покоях. Немедленно.

Мехмед захлопнул книгу. Резкий звук эхом разнесся под сводами библиотеки.

— Отец? Он же должен был отбыть в Анатолию еще вчера. Что-то случилось?

— Мне не велено говорить более, — Заганос выпрямился, и в его темных глазах промелькнул странный огонек. — Но я советую вам поторопиться. Дело не терпит отлагательств. Речь идет о будущем империи.

Мехмед переглянулся со своим лалой. Мустафа-бей едва заметно пожал плечами, давая понять, что ему ничего не известно. Шехзаде поправил шелковый кафтан и вышел из библиотеки. В коридоре к ним присоединилась небольшая свита из пажей и немых евнухов. Длинные переходы Эски-сарая, украшенные изникскими изразцами и резными деревянными панелями, тонули в прохладном полумраке. Но когда они приблизились к покоям султана, Мехмед почувствовал: что-то изменилось. Слишком много стражи. Слишком тихо.

В просторной приемной зале, обитой алым бархатом и освещенной лишь несколькими масляными лампами, уже собрались высшие сановники империи. Мехмед увидел великого визиря Чандарлы Халила-пашу — того самого Халила, который сменил на этом посту своего покойного отца Ибрагима. Это был сухощавый человек лет пятидесяти, с длинной седой бородой, проницательными глазами и вечно поджатыми губами. Он стоял, опираясь на резной посох, и выглядел так, словно нес на плечах всю тяжесть мироздания. Рядом с ним переминался с ноги на ногу Шехабеддин-паша, бейлербей Румелии, грузный воин с лицом, изборожденным шрамами. Тут же находился Сараджа-паша, командующий янычарским корпусом, и еще несколько чиновников рангом пониже.

Но самым поразительным было присутствие султана Мурада II. Он не восседал на троне, а стоял у окна, спиной к собравшимся, глядя на залитые солнцем сады. Его плечи были опущены, а поза выражала такую глубокую усталость, что Мехмед на мгновение забыл о протоколе и остановился как вкопанный. Он никогда не видел отца таким... сломленным.

— Отец? — тихо произнес он.

Мурад медленно обернулся. За те несколько месяцев, что Мехмед его не видел, султан сильно сдал. Его борода стала почти белой, а под глазами залегли глубокие тени. Но когда он заговорил, его голос все еще звучал властно, хотя и с нотками печали.

— Подойди, Мехмед. Подойди ближе.

Шехзаде приблизился и, следуя этикету, склонился, чтобы поцеловать полу отцовского халата. Мурад положил тяжелую ладонь на плечо сына и несколько мгновений молча вглядывался в его лицо.

— Ты вырос, — произнес он наконец. — Тебе уже двенадцать. Это возраст, когда мужчина должен принимать мужские решения.

Он отступил на шаг и обвел взглядом собравшихся визирей. Его голос зазвучал громче, заполняя все пространство зала.

— Я собрал вас здесь, чтобы объявить свою волю. Ту волю, которую я вынашивал долгие месяцы, моля Аллаха направить меня. Вы все знаете, что произошло. Вы знаете о смерти моего старшего сына, шехзаде Алаэддина Али. Аллах забрал его к Себе в Амасье этим летом. Мой первенец мертв.

В зале повисла гнетущая тишина. Смерть Алаэддина, тихого и набожного юноши, была еще свежа в памяти. Ходили слухи, что его забрала лихорадка, но поговаривали и о другом — о тайных интригах, о зависти... Впрочем, подобные разговоры велись только шепотом и только в самых темных углах.

Мурад продолжил, и каждое его слово падало, как камень в стоячую воду.

— Я устал. Двадцать три года я несу бремя власти. Двадцать три года я сражаюсь с неверными, подавляю мятежи, заключаю союзы и караю предателей. Я похоронил двух братьев. Я видел, как мои сыновья умирают один за другим. Мой дядя Мустафа восставал против меня. Мой брат Мустафа — тоже. Я пролил кровь собственной семьи ради сохранения державы, и эта кровь жжет мне руки. Я заключил мир с королем Владиславом в Сегеде. Поклялся на Коране, что не подниму меч на венгров десять лет. Но достаточно ли этого? Достаточно ли одного мира, чтобы спасти империю?

Чандарлы Халил-паша сделал шаг вперед. Его старческий голос звучал ровно и осторожно, как у человека, привыкшего взвешивать каждое слово.

— Мой султан, Сегедский мир был мудрым шагом. Он дал нам передышку. Но вы правы — мир не вечен. Именно поэтому вы нужны империи. Ваш меч — единственная гарантия...

— Молчи, Халил! — резко оборвал его Мурад. — Я знаю, что ты скажешь. Ты всегда говоришь одно и то же. «Держава без султана — что тело без головы». Но я больше не могу быть этой головой. Я принял решение. Сегодня я отрекаюсь от престола.

Словно гром среди ясного неба. Шехабеддин-паша охнул и схватился за эфес сабли. Сараджа-паша побледнел. Даже на бесстрастном лице Халила-паши промелькнуло выражение крайнего изумления, смешанного с ужасом. Только Заганос-паша остался невозмутим — казалось, он ожидал чего-то подобного.

Мурад поднял руку, призывая к тишине, хотя никто еще не проронил ни звука.

— Я удаляюсь в Манису. Там я хочу прожить остаток своих дней в молитвах и созерцании. Я устал от крови. Я устал от власти. И я передаю трон... ему.

Он указал на Мехмеда. Мальчик вздрогнул. Его лицо сначала побелело, затем залилось краской. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог вымолвить ни слова.

Халил-паша опомнился первым. Он бросился вперед и упал на колени перед султаном, простирая к нему руки.

— Мой падишах! Умоляю, не делайте этого! Шехзаде Мехмед... он еще дитя! Ему двенадцать лет! Враги окружают нас со всех сторон. Венгры только и ждут повода нарушить перемирие. Венецианский флот блокирует проливы. Караман в Анатолии точит зубы. Если они узнают, что на троне сидит ребенок, они растерзают нас! Я прослужил вашему отцу и вам верой и правдой. Не губите державу!

— Молчи, старик! — на этот раз вперед выступил Заганос-паша. Его голос был резок и полон яда. — Ты печешься не о державе, а о своей власти! Ты боишься, что при молодом султане твое слово не будет больше весить столько же, сколько при старом! А я говорю: шехзаде Мехмед готов! Я слежу за его обучением. Он знает Коран, он изучает языки, он разбирается в тактике. Его ум остер, как дамасский клинок! Империи нужна молодая кровь, а не усталый дух!

— Ты забываешься, Заганос! — Халил вскочил на ноги с неожиданной для его возраста прытью. Его глаза сверкали. — Ты — выскочка, бывший раб, поднявшийся из грязи! Ты не знаешь, что такое династическая ответственность! Ты готов бросить мальчика в пасть львам, лишь бы потешить свое тщеславие и ослабить мое влияние! Я служу этой династии сорок лет, и мой род служил ей до меня. Я не позволю тебе погубить все ради...

— Довольно!

Голос Мурада перекрыл начавшуюся перепалку. Султан сделал шаг вперед, и спорщики мгновенно отпрянули друг от друга, склонив головы.

— Вы оба правы, и вы оба неправы, — произнес он медленно и тяжело. — Халил прав: мой сын юн. Заганос прав: я больше не могу. Я нашел решение. Мехмед станет султаном. Но великим визирем останется Халил-паша. Он будет держать бразды правления в своих руках до тех пор, пока мой сын не возмужает.

В зале наступила тишина, в которой отчетливо слышалось лишь дыхание собравшихся. Мехмед стоял, вцепившись пальцами в рукава своего кафтана. Его голова кружилась. Султан? Он — султан? Сейчас? Внезапно его голос, еще ломкий, по-мальчишески звонкий, разрезал тишину:

— Отец. Я не боюсь. Я принимаю эту ношу.

Все взгляды обратились к нему. Халил-паша смотрел с укором и тревогой, Заганос — с плохо скрываемым торжеством, Шехабеддин — с отеческим сочувствием.

— Я знаю, что ты не боишься, сын, — тихо ответил Мурад. — Смелость — это хорошо. Но запомни: смелость без мудрости — это просто глупость. Ты будешь править. Но слушай Халила-пашу. Даже если его слова будут тебе неприятны.

— Я буду слушать, отец. Но и он должен слушать меня.

Мурад слабо улыбнулся. Эта улыбка была полна боли и гордости одновременно.

— Ты — истинный Осман, сын мой. Что ж. Завтра состоится джюлюс — церемония возведения на трон. Сегодня же разошлите гонцов. Объявите всем: султан Мурад-хан отрекся. Новый султан — Мехмед II. Да хранит его Аллах.

---

Весть об отречении Мурада обрушилась на Эдирне, как удар боевого барабана. Город замер, оглушенный. На базарах торговцы переглядывались с тревогой. В казармах янычары, узнав новость, собирались в кружки и вполголоса обсуждали будущее. Старый султан был им понятен. Он делил с ними тяготы походов, он знал их по именам, он щедро платил. А теперь на троне — мальчишка? Двенадцатилетний книжник, который ни разу не держал в руках боевого ятагана?

Церемония джюлюса состоялась на следующий день. Она была скромной, почти торопливой, словно Мурад боялся передумать. В тронном зале, под звуки сур и барабанов, Мехмед взошел на золоченый трон Османов. На него надели тяжелый султанский тюрбан, увенчанный султаном из перьев цапли. Визири, паши и беи один за другим подходили к трону, чтобы принести клятву верности — байат.

Халил-паша подошел первым. Он низко склонился, коснулся губами края султанского кафтана и произнес положенные слова. Но когда его глаза встретились с глазами юного султана, Мехмед увидел в них не почтение, а глубоко затаенную скорбь и сомнение. «Этот человек мне не верит», — пронеслось в голове у мальчика.

Затем подошел Заганос-паша. Его поклон был таким же низким, но слова звучали иначе.

— Мой султан, — произнес он, и его шепот был слышен только Мехмеду. — Теперь вы — повелитель. Помните, что друзья иногда опаснее врагов. Доверяйте только тем, кто хочет вашего возвышения. Я — ваш слуга до самой смерти.

Шехабеддин-паша поклялся в верности с искренностью старого вояки. Сараджа-паша, командующий янычарами, процедил слова присяги сквозь зубы, и его взгляд был тяжелым.

После церемонии Мехмед вернулся в свои покои, где его ждали мать Хюма-хатун и Валиде-султан. Старая госпожа сидела на низком диване. Она видела, как ее сын, Мурад, уходил из дворца, садился на коня и уезжал в Манису. Она не проронила ни слезы, но лицо ее было бледнее алебастра.

— Бабушка, — Мехмед опустился перед ней на колени. — Почему отец уехал? Почему он не остался хотя бы на неделю?

— Потому что ему больно, дитя, — Валиде-султан положила морщинистую ладонь на его голову. — Ему больно смотреть на тебя и вспоминать Алаэддина. Ему больно сидеть на троне, который достался ему ценой крови его братьев. Твой отец — воин. Но душа у него... мягкая. Слишком мягкая для Османа. Он решил, что уйти — лучший способ сохранить рассудок.

Хюма-хатун подошла и обняла сына. Ее глаза сияли от слез гордости.

— Ты теперь султан, Мехмед. Но для меня ты всегда останешься моим мальчиком. Прошу тебя, будь осторожен. Трон, который под тобой, сделан из золота, но ножки его стоят на змеях.

Мехмед высвободился из объятий и выпрямился. Его лицо снова стало жестким.

— Вы все говорите мне об осторожности. Но разве великие завоеватели были осторожны? Я не собираюсь прятаться за спинами визирей. Я — султан. И мир узнает об этом.

Валиде-султан и Хюма-хатун обменялись тревожными взглядами.

---

Первые недели правления прошли в непрерывных заседаниях Дивана. И с первого же дня стало ясно: во дворце идет незримая война. Заганос-паша, назначенный вторым визирем, и великий визирь Халил-паша боролись за каждое слово юного султана.

Однажды в начале сентября они сидели в зале Дивана. За окнами моросил мелкий дождь, барабаня по свинцовым рамам витражей. Мехмед восседал на троне, закутавшись в горностаевую мантию, спасавшую от дворцовых сквозняков. Халил-паша докладывал о доходах казны, его голос был монотонным и убаюкивающим.

— ...итак, налоги с румелийских провинций собраны лишь наполовину. Урожай был плох. Если мы не урежем расходы на строительство новых мечетей, нам придется брать займы у генуэзских банкиров...

Заганос-паша, сидевший напротив, не выдержал. Он резко подался вперед, прервав великого визиря на полуслове.

— Ты только и делаешь, что говоришь о нехватке денег, Халил! — его голос прозвучал как удар хлыста. — Но когда мой султан предлагает снарядить флот для блокады Босфора, ты кричишь, что казна пуста! Может, ты просто жалеешь средств на оборону державы?

Халил-паша побагровел. Он стукнул посохом о мраморный пол.

— Я не жалею средств! Я берегу их! Твой флот — это десять галер, которые ты хочешь построить. Но где взять лес? Где взять пушки? Где найти моряков? И главное — ради чего? Чтобы спровоцировать венецианцев? Мы только что подписали с ними перемирие!

— Перемирие — это клочок бумаги! — Заганос повысил голос. — Пока мы тут считаем монеты, король Владислав и Янош Хуньяди собирают армию в Венгрии! Они плюют на Сегедский договор! Кардинал Цезарини уже освободил их от клятвы, данной нам! Твой драгоценный мир стоит не больше, чем песок в пустыне!

— Это ложь и провокация! — Халил почти кричал. — У нас нет точных сведений! Ты нагнетаешь, чтобы толкнуть султана на безумную войну!

— А ты трусишь, чтобы сохранить свое теплое место! Ты готов целовать сапоги неверным, лишь бы твои сундуки были полны!

Мехмед слушал эту перепалку, и кровь стучала у него в висках. Ему было двенадцать лет, но он уже понимал: за каждым словом этих людей стоят не интересы империи, а их собственные амбиции. И вдруг он встал. Визири замолкли, пораженные.

— Достаточно! — голос Мехмеда сорвался на фальцет, и это еще больше его разозлило. Он заставил себя говорить тише, но тверже. — Я выслушал вас. Халил-паша, ты говоришь о мире. Заганос-паша, ты говоришь о войне. Но я еще не слышал самого главного: что мы будем делать, если война сама придет к нам? Что если Заганос прав, и неверные уже точат мечи? Что тогда?

Халил-паша опешил. Он ожидал, что мальчик либо примет его сторону, либо станет безвольной игрушкой в руках военной партии. Но Мехмед задал вопрос, на который не было простого ответа.

— Мой султан, — начал Халил, тщательно подбирая слова, — если они нарушат клятву, они ответят перед Богом. Мы должны избегать конфликта, пока...

— Пока что? Пока они не подойдут к стенам Эдирне? — резко перебил его Мехмед. — Мой отец оставил мне державу не для того, чтобы я смотрел, как она рушится. Шехабеддин-паша!

Бейлербей Румелии, молчаливо сидевший все это время, встал и отсалютовал, прижав руку к груди.

— Я здесь, мой падишах.

— Твои лазутчики в Венгрии. Что они докладывают?

Шехабеддин вздохнул. Он знал, что его слова сейчас либо потушат пожар, либо разожгут его еще сильнее.

— Докладывают, что Янош Хуньяди собирает ополчение. Король Владислав колеблется, но кардинал Цезарини давит на него. Флот Венеции и Бургундии готовится к выходу в Эгейское море. Сведения отрывочные, но... все указывает на то, что они планируют поход.

Халил-паша побледнел. Заганос торжествующе улыбнулся.

— Вот видите, мой султан! — воскликнул он. — Мы должны ударить первыми! Собрать армию и выйти к Дунаю!

Мехмед сел обратно на трон. Его лицо было непроницаемым.

— Я принимаю решение, — произнес он, и в голосе его звучал металл, несвойственный его возрасту. — Мы начинаем подготовку к войне. Шехабеддин, усилить дозоры на Дунае. Сараджа-паша — привести янычар в полную боевую готовность. Заганос-паша — начать заготовку провианта. И молитесь. Потому что, если враг сильнее нас, нам поможет только чудо.

Диван был распущен. Визири расходились, перешептываясь. Халил-паша вышел последним. Он остановился в дверях и бросил на Мехмеда долгий, изучающий взгляд. В этом взгляде читалось: «Мальчик, ты не знаешь, что ты делаешь. Ты ведешь нас к гибели».

Когда все ушли, Мехмед остался один в огромном пустом зале. Он подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Дождь за окном усилился, превратившись в ливень. Струи воды стекали по стеклу, словно слезы.

— Отец, — прошептал он. — Почему ты уехал? Почему ты оставил меня с этими волками? Я не знаю, кому верить. Халил — старый лис. Заганос — амбициозный ястреб. Кто из них погубит меня первым?

В покоях гарема, куда Мехмед пришел после Дивана, его ждали мать и кормилица Гюльбахар. Хюма-хатун, с каждым днем все больше тревожившаяся за сына, увидела его бледное лицо и сразу все поняла.

— Опять ссоры? Опять эти паши не дают тебе покоя?

Мехмед сел на ковер у ее ног, как делал в детстве, и уткнулся лицом в ее колени. Это было единственное место, где он мог позволить себе слабость.

— Мама, я боюсь, — прошептал он так тихо, что только она могла услышать. — Я боюсь, что они не слушают меня. Я отдал приказ готовиться к войне, но я не знаю, будет ли он исполнен. Халил-паша смотрит на меня как на глупого ребенка.

Хюма гладила его по голове, чувствуя, как ее сердце разрывается от жалости и страха.

— Он боится перемен, сынок. Все старики боятся перемен. Но ты — султан. Твое слово — закон. Если ты сказал готовиться к войне, они будут готовиться. А если они ослушаются, ты снимешь голову с плеч ослушника.

— Смогу ли я? — Мехмед поднял на нее глаза. — Смогу ли я казнить человека, который служил моему отцу и деду?

— Когда придет время — сможешь, — в голосе Хюмы прозвучала несвойственная ей жесткость. — Иначе они сожрут тебя. Таков закон гарема и закон трона. Ешь или будешь съеден.

Вечером того же дня Мехмед сидел за уроками. Шейх Акшемседдин, его духовный наставник, прибыл для вечерней беседы. Это был высокий худой старец с пронзительными голубыми глазами, который провел много лет в странствиях, изучая медицину, алхимию и суфизм. Среди всех учителей именно ему Мехмед доверял больше всего.

— Учитель, — начал Мехмед, отложив перо, которым чертил астрономические схемы, — сегодня я отдал приказ готовиться к войне. Но в душе у меня сомнение. Я читал, что Пророк, мир ему, заключал перемирия с неверными, когда силы были неравны. Не совершаю ли я грех гордыни, бросая вызов целому крестовому воинству?

Акшемседдин сложил руки на груди. В тусклом свете лампы его лицо казалось высеченным из камня.

— Мой султан, вы задали правильный вопрос. Но позвольте задать вам встречный. Если в ваш дом ворвется вор, будете ли вы сидеть и рассуждать о добродетели терпения, пока он грабит ваше имущество и убивает ваших близких?

— Нет. Я возьму меч и убью его.

— Вот вам ответ. Хуньяди и Владислав уже нарушили клятву, ибо в сердце своем они уже решили напасть. То, что они еще не перешли границу, — лишь вопрос времени. Кардинал-легат снял с них клятву именем Папы. Для мусульманина клятва на Коране нерушима. Для них же, когда дело касается войны с нами, — любая клятва может быть расторгнута. Вы не начинаете войну, мой султан. Вы готовитесь защищать свой дом. А защита родного очага — это джихад, угодный Аллаху. Не сомневайтесь.

Слова шейха упали в душу Мехмеда как целительный бальзам.

— Я хочу, чтобы вы остались при мне, учитель. Мне нужны будут ваши советы.

— Я останусь, пока Аллах позволяет. Но помните: победа не в числе сабель, а в крепости веры. Варна... Я видел сон о Варне. Там решится многое.

---

Сентябрь сменился октябрем. Эдирне гудел, как растревоженный улей. По улицам маршировали отряды сипахов в сверкающих кольчугах. Янычары вышли из казарм и разбили лагерь за городскими стенами, проводя учения с утра до ночи. Оружейники не спали, выковывая наконечники для стрел и клинки для ятаганов. На базаре взлетели цены на зерно и вяленое мясо. И хотя приказ Мехмеда выполнялся, он чувствовал: что-то не так.

Однажды утром в султанские покои ворвался гонец. Он упал на колени, задыхаясь, едва способный говорить.

— Мой султан! Беда! Хуньяди перешел Дунай! Его армия — десятки тысяч всадников — движется на юг! С ним король Владислав! Они прошли через Сербию, разграбили наши поселения и идут к Варне!

Мехмед вскочил с дивана. Кровь отхлынула от его лица.

— Где Шехабеддин-паша? Где бейлербей? Почему он не остановил их на переправе?

— Он... он отступил, мой султан! Силы были слишком неравны. Он ждет подкреплений.

Мехмед заметался по комнате. Его детские плечи, казалось, сгорбились под невидимой ношей.

— Созвать Диван! — закричал он. — Немедленно созвать всех!

Через час в тронном зале снова кипели страсти. Халил-паша, чьи худшие опасения сбылись, был мрачнее тучи. Он немедленно перешел в наступление.

— Мой султан, я предупреждал! Я говорил, что мы не готовы! Армия не собрана, янычары не вооружены должным образом. Анатолийские войска еще в пути. Нам не выставить достаточно людей! Есть только один выход. Мы должны отправить письмо вашему отцу. Умолять его вернуться и встать во главе войска!

Заганос-паша, стоявший рядом, взорвался.

— Вернуть отца?! Ты хочешь унизить султана Мехмеда перед всем миром? Он только взошел на трон! Если мы сейчас приползем к Мураду на коленях, наш молодой падишах навсегда останется в тени! Армия не будет его уважать! Держава решит, что он — ничтожество!

— Лучше быть живым ничтожеством, чем мертвым героем! — отрезал Халил. — Что скажет история? «Султан Мехмед II, который в двенадцать лет погубил армию и потерял Румелию»? Или «Султан Мехмед, который мудро уступил дорогу более опытному воину ради спасения державы»?

Мехмед сидел на троне, сжав подлокотники так, что побелели костяшки пальцев. Каждое слово этих людей било его, как пощечина. «Ничтожество». «Мертвый герой». Он закрыл глаза. Перед ним встало лицо отца. Усталое, печальное лицо. «Ты — истинный Осман, сын мой». Но что сделал бы истинный Осман?

Он открыл глаза.

— Пишите письмо, — тихо произнес он.

Заганос дернулся, как от удара.

— Мой султан...

— Пишите письмо моему отцу! — крик Мехмеда эхом разнесся под сводами. Его глаза наполнились слезами ярости и унижения, но он не дал им пролиться. — Пишите: «Отец, если ты султан — веди свои армии. Если я султан — я приказываю тебе возглавить войска». Пишите так. Он приедет.

Халил-паша склонил голову. Он победил. Но в его глазах не было торжества. Только усталость и странная, почти отцовская печаль.

Письмо было отправлено в Манису с самым быстрым гонцом. А тем временем новости становились все ужаснее. Армия крестоносцев, насчитывавшая, по слухам, до тридцати тысяч человек, включая тяжелую венгерскую кавалерию, польских рыцарей, валашские отряды и папских наемников, неумолимо приближалась к Варне. Там, на берегу Черного моря, стоял небольшой османский гарнизон. Если Варна падет, путь на Эдирне будет открыт.

В середине октября во дворец прибыл султан Мурад-хан. Он въехал в ворота Эдирне на вороном коне, облаченный в простой военный кафтан, без пышной свиты. Его лицо было суровым и замкнутым. Он спешился у входа в Диван и, не глядя по сторонам, прошел в тронный зал.

Мехмед ждал его, стоя у трона. Он не сел на него. Когда Мурад вошел, мальчик низко поклонился.

— Отец. Я благодарю тебя, что ты приехал.

Мурад остановился. Он посмотрел на своего сына — худого, бледного подростка в огромном султанском тюрбане. На мгновение его взгляд смягчился.

— Ты правильно поступил, Мехмед. Не слушай льстецов, которые говорят, что просить о помощи — это слабость. Слабость — это погубить державу из-за гордыни.

— Но ты вернулся как мой полководец, — твердо произнес Мехмед. — Трон останется за мной. Ты будешь командовать армией как сердар-и экрем, главнокомандующий. Но султан — я.

В зале повисла пауза. Все присутствующие — Халил, Заганос, Шехабеддин — затаили дыхание. Сейчас решалась судьба империи. Мурад мог просто отодвинуть сына в сторону и снова занять престол. Никто бы не посмел протестовать.

Мурад шагнул вперед. Он положил руки на плечи Мехмеда.

— Ты — султан, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Я приму командование армией и разобью неверных. А затем вернусь в Манису к своим книгам. Обещаю тебе это. Ты — будущее династии. Я — ее прошлое.

Заганос-паша облегченно вздохнул. Халил-паша скептически хмыкнул в бороду. Он не верил в красивые жесты. Он знал: если Мурад приведет армию к победе, солдаты захотят видеть на троне его, а не мальчишку. Но пока приходилось играть по предложенным правилам.

---

В первых числах ноября 1444 года османская армия выступила из Эдирне. Мурад вел войска лично. С ним шли лучшие полководцы: Шехабеддин-паша, командовавший авангардом; Турахан-бей, старый акынджи, мастер степной войны; Караджа-бей, начальник анатолийских сипахов. Янычарский корпус, девять тысяч отборных пехотинцев, маршировал под бой барабанов, сжимая в руках свои страшные луки и ятаганы.

Мехмед остался в Эдирне. Это была часть договора. Он стоял на городской стене и смотрел, как длинная змея армии исчезает за горизонтом. Рядом с ним стояли Заганос-паша и шейх Акшемседдин.

— Они уходят, учитель, — тихо произнес мальчик. — А я остаюсь. Словно женщина, которая ждет мужчин с войны.

— Это твое первое испытание, — ответил шейх. — Испытание терпением. Поверь, это труднее, чем размахивать саблей. Ты должен будешь сохранить порядок в столице, пока твой отец сражается. И если он проиграет, тебе придется защищать эти стены самому. Молись, чтобы до этого не дошло.

---

Путь османской армии до Варны занял несколько дней. Погода портилась. Холодный ветер с моря пронизывал до костей. Воины кутались в плащи, но шли быстро. Лазутчики доносили, что крестоносцы уже осадили Варну и взяли ее в плотное кольцо.

Ночью 9 ноября османские войска разбили лагерь в холмистой местности к западу от города. Горели костры, но воины спали вполглаза. Завтра должна была решиться судьба войны.

В шатре Мурада собрался военный совет. Полотнища шатра хлопали на ветру. На грубом деревянном столе лежала карта, начерченная углем на коже. Вокруг стола стояли: султан Мурад, Шехабеддин-паша, Караджа-бей, Турахан-бей и военачальник янычар, которого называли просто Яхья-ага.

— Они расположились вот здесь, у подножия холмов, — говорил Шехабеддин, водя пальцем по карте. — Король Владислав — в центре, с тяжелой рыцарской конницей. Справа от него — валахи и сербы. Слева — венгры Хуньяди. Перед ними — болотистая низина и озеро. Наша позиция — на этих холмах. У нас преимущество в высоте, но у них — в числе.

— У них около двадцати пяти — тридцати тысяч, — добавил Караджа-бей. — У нас примерно столько же, но у них больше тяжелой кавалерии. Их рыцари закованы в латы с головы до ног. Наши сипахи в легкой броне не выдержат прямого удара.

Мурад молчал. Он смотрел на карту, и в его голове проносились картины былых битв. Он знал: против венгерской тяжелой конницы нужно использовать хитрость.

— Слушайте мой план, — наконец произнес он. — Мы построимся в три линии. Первая линия — анатолийская пехота и ополчение. Они примут на себя главный удар. Вторая линия — сипахи Караджа-бея. Они будут маневрировать, заманивать рыцарей в ловушки. И третья, последняя линия — янычары. Они встанут на вершине холма и окопаются. Когда крестоносцы пробьют первые две линии, они будут уверены, что побеждают. Они бросят на нас все силы. И вот тогда, — Мурад сделал паузу, — из засады за холмом ударит Турахан-бей со своей легкой конницей. Он зайдет им в тыл. Мы сожмем их в клещи и уничтожим.

Яхья-ага провел рукой по усам.

— Мой султан, это рискованный план. Если первая линия дрогнет слишком быстро, вся армия может обратиться в бегство. Особенно анатолийцы. Они не привыкли к таким битвам.

— Поэтому я лично буду стоять в центре, среди янычар, — отрезал Мурад. — Я не побегу. И они не побегут. Шехабеддин, ты примешь командование правым флангом. Караджа — левым. Турахан — ты поведешь засаду. И запомните: главная цель — король Владислав. Если мы убьем короля, их армия рассыплется. Поляки и венгры дерутся за своего короля. Убейте короля — и победа будет за нами.

В шатре воцарилось молчание. Каждый обдумывал свою роль.

— Это будет великая битва, — наконец произнес Шехабеддин. — Либо мы остановим крестовый поход здесь и сейчас, либо он захлестнет наши земли.

— Молитесь, — сказал Мурад. — И выспитесь. Завтра мы увидим, чей Бог сильнее.

---

Утро 10 ноября 1444 года выдалось холодным и ясным. Солнце, низко висевшее над горизонтом, окрасило небо в кроваво-красный цвет. Обе армии выстроились друг против друга.

Османы заняли холмы к западу от Варны. Впереди, у подножия холмов, стояли нерегулярные части — азабы и акынджи. Выше, на склонах, расположились анатолийские сипахи. На самой вершине, вокруг султанского знамени с золотым шаром, окопались янычары. Они воткнули в землю острые колья и натянули цепями воловьи шкуры, чтобы защититься от конницы.

Крестоносцы подошли с севера. Их армия была величественна и устрашающа. Тяжелая кавалерия Хуньяди сверкала на солнце стальными доспехами. Рыцари короля Владислава, в основном поляки и венгры, держали строй под знаменами с крестами. Кардинал Цезарини, облаченный в пурпурную мантию поверх доспехов, благословлял войска, размахивая распятием.

Янош Хуньяди, опытнейший полководец, объезжал ряды на белом коне.

— Сегодня мы нанесем удар в сердце язычников! — кричал он. — Их султан бежал, а на троне сидит мальчишка! Их армия деморализована! Помните Сегеду, где они клялись нам в вечном мире? Их клятвы — прах! Вперед, воины Христа! Бог хочет этого!

Тяжелые рыцарские клинья начали движение. Земля задрожала под копытами тысяч коней.

С османской стороны запели боевые трубы. Забили барабаны. Мурад, сидя на коне перед строем янычар, поднял руку.

— Аллах велик! — провозгласил он. — Сегодня мы не отступаем. Позади нас — Эдирне. Позади нас — ваши дома, ваши семьи, ваши мечети. Если мы проиграем, неверные сожгут все. Сражайтесь так, как сражались ваши отцы на Косовом поле! Аллах с нами!

Битва началась.

Первыми в бой ринулись акынджи — легкая османская конница. Они осыпали крестоносцев градом стрел, а затем, следуя плану, начали притворное отступление. Хуньяди, опытный воин, не дал себя обмануть. Он сдерживал свою кавалерию, приказывая не отрываться от пехоты. Но польские рыцари, преисполненные презрения к «неверным трусам», не выдержали. Они опустили копья и с боевым кличем бросились преследовать отступающих.

— Стоять! — кричал Хуньяди. — Это ловушка, глупцы!

Но его никто не слушал. Рыцарская лавина врезалась в первую линию османской пехоты. Началась жестокая резня. Азабы сражались отчаянно, но против закованных в броню рыцарей у них не было шансов. Первая линия османов была смята и уничтожена. Тысячи тел усеяли подножие холмов.

Караджа-бей, командовавший анатолийцами, бросился в атаку, чтобы спасти положение. Его сипахи ударили во фланг польской коннице. Завязался тяжелый бой. Копья ломались, сабли звенели о шлемы. Кровь лилась рекой. Но рыцари короля Владислава вводили в бой все новые и новые силы. Анатолийские сипахи начали отступать. Караджа-бей получил рану в лицо, кровь залила ему глаза, но он остался в седле.

— Держать строй! — рычал он, отбиваясь саблей. — Не бежать!

Но вскоре и вторая линия начала рассыпаться. Османская армия дрогнула. Правый фланг Шехабеддина был отброшен. Левый фланг Караджа-бея отступал, оставляя горы трупов.

Хуньяди, видя успех, приказал общее наступление. Король Владислав, молодой и горячий, рвался в бой. Ему было двадцать лет, и он мечтал о славе.

— Вперед! — закричал он, поднимая меч. — Мы почти у цели! Я вижу султанское знамя!

Кардинал Цезарини скакал рядом с ним.

— Бог с нами! Смерть язычникам!

Польская и венгерская тяжелая конница, собравшись в единый кулак, понеслась вверх по склону холма, прямо на позиции янычар.

Мурад смотрел на приближающуюся лавину. Его лицо было спокойным. Он повернулся к Яхье-аге.

— Готовьтесь. Сейчас они ударят.

— Мы готовы, мой султан, — ответил янычарский командир. — Умрем, но не побежим.

Рыцари с грохотом влетели на окопы янычар. Их кони напарывались на острые колья, падали, ломая ноги. Но рыцари, спешившись, продолжали рваться вперед. Закипел страшный рукопашный бой. Янычары, ощетинившись пиками, стояли насмерть. Они стреляли из луков в упор, кололи, рубили ятаганами. Воздух наполнился криками, стонами, звоном металла и запахом крови.

Мурад находился в самой гуще. Он отбивался от наседавших врагов, и его янычары, видя своего султана в бою, дрались с удвоенной яростью. Но силы были слишком неравны. Рыцари пробили брешь в обороне. Король Владислав, узнав от разведчиков, где находится султан, ринулся прямо к нему с отрядом отборных рыцарей.

— Вот он, языческий пес! — закричал Владислав, указывая мечом на Мурада. — За мной! Убьем его — и война окончена!

Маленький отряд поляков врезался в свиту султана. Мурад остался почти один. Огромный польский рыцарь замахнулся на него боевым топором. Султан успел отклониться, но лезвие задело его плечо. Кровь хлынула, заливая доспех. Мурад покачнулся в седле.

В этот самый момент, когда чаша весов готова была склониться в пользу крестоносцев, один из янычар, старый воин по имени Коджа Хюсейн, увидел короля Владислава. Король был без шлема, его золотистые волосы развевались на ветру. Хюсейн вскинул тяжелый боевой лук, наложил стрелу и, прошептав молитву, спустил тетиву.

Стрела, пущенная опытной рукой, со свистом рассекла воздух и вонзилась королю прямо в горло, чуть выше края доспеха.

Владислав захрипел, выронил меч и рухнул с коня. На мгновение над полем боя повисла тишина. А затем по рядам османов пронесся ликующий крик:

— Король убит! Король убит!

В тот же самый миг из-за холма, словно джинн из бутылки, вылетела конница Турахан-бея. Легкие всадники-акынджи с дикими криками ударили в тыл и во фланг крестоносцам. Началась паника. Рыцари, только что бывшие на пороге победы, вдруг увидели тело своего мертвого короля, поднятое на пиках османами. Их боевой дух был сломлен. Хуньяди, поняв, что битва проиграна, попытался организовать отступление.

— Отходим! Сохраняйте порядок! — кричал он, но его уже никто не слушал.

Поляки, венгры, валахи — все смешались в беспорядочную толпу, стремящуюся спастись бегством. Легкая османская конница рубила бегущих, не зная пощады. Янычары, перейдя в контрнаступление, добивали оставшихся на холме. Резня продолжалась до самой ночи.

Кардинал Цезарини, пытавшийся бежать, был убит. Его тело, наполовину увязшее в болоте, нашли на следующий день. Валашский воевода пал в бою. Почти вся армия крестоносцев была уничтожена. Лишь Яношу Хуньяди с небольшим отрядом удалось вырваться из окружения и уйти на север.

Когда солнце село за горизонт, поле боя представляло собой ужасающее зрелище. Горы трупов, разбитые повозки, брошенные знамена... Победа была полной.

Мурад, раненый, но живой, стоял на том самом месте, где пал король Владислав. Перед ним на пике торчала голова убитого короля. Вокруг ликовали янычары.

— Вот плата за нарушенную клятву, — тихо произнес султан. — Передайте всем: тот, кто нарушит клятву, данную Осману, разделит его участь.

---

Весть о победе под Варной достигла Эдирне через три дня. Город взорвался радостью. Глашатаи кричали на площадях, в мечетях служили благодарственные молебны, беднякам раздавали еду.

Мехмед принял гонца в тронном зале. Он сидел на троне один, без визирей, когда запыхавшийся всадник в пропыленной одежде упал перед ним на колени.

— Мой султан! Победа! Великая победа! Армия неверных разбита! Король Владислав убит! Ваш отец, Мурад-хан, жив и возвращается в Эдирне!

Мехмед закрыл глаза. Волна облегчения накрыла его с головой. Его губы прошептали: «Аллах велик». Затем он встал. Его лицо было бесстрастным.

— Ты принес хорошую весть, — произнес он. — Тебя щедро наградят. Ступай.

Когда гонец ушел, Мехмед снова сел. Он остался один в огромном зале. Победа. Его отец одержал величайшую победу. Но что это значило для него, мальчика, сидящего на троне? Его отец — герой. Спаситель империи. А он — всего лишь тот, кто написал письмо с просьбой о помощи.

Заганос-паша, вошедший через некоторое время, нашел его в глубокой задумчивости.

— Мой султан, позвольте поздравить вас. Разгром под Варной — это ваша победа. Ведь это вы приняли решение готовиться к войне. Это вы призвали отца.

Мехмед посмотрел на визиря с холодной усмешкой.

— Ты льстишь мне, Заганос. Все знают правду. Армию спас мой отец. И теперь армия хочет видеть на троне только его. Что скажут янычары, когда вернутся? Захотят ли они служить мальчишке, когда у них есть проверенный в боях лев?

Заганос нахмурился. Он знал, что Мехмед прав. Сараджа-паша и янычарские аги уже посылали гонцов к Мураду с поздравлениями, в которых называли его «нашим султаном».

— Мы должны что-то предпринять, — прошептал Заганос. — Я могу поговорить с некоторыми командирами...

— Нет, — оборвал его Мехмед. — Ты ничего не будешь делать. Мой отец дал слово, что не заберет трон. Я поверю ему. Я приму его с почестями, как подобает сыну и султану. А там... посмотрим, чего стоят клятвы мужчин в этом дворце.

---

Мурад вернулся в Эдирне в конце ноября. Его встречали как триумфатора. Улицы были устланы коврами, в воздухе стоял аромат благовоний, толпы горожан выкрикивали его имя. Во главе встречающих стоял Мехмед.

Когда Мурад, утомленный и все еще носящий повязку на раненом плече, спешился, Мехмед шагнул вперед и низко поклонился.

— Отец, добро пожаловать домой. Империя благодарит тебя.

Мурад посмотрел на сына. Он видел в его глазах борьбу гордости и страха.

— Встань, султан Мехмед, — тихо произнес он так, чтобы слышал только сын. — Ты не должен кланяться мне. Я — твой слуга.

— Ты — мой отец, — так же тихо ответил Мехмед. — Это выше любого титула.

В тронном зале состоялся прием. Янычары, стоявшие в почетном карауле, громко славили обоих. Но Мехмед замечал: их взгляды были прикованы к Мураду. Старый лев вернулся, и стая снова признала его вожаком.

После официальной церемонии Мурад и Мехмед уединились в личных покоях. Они сидели друг против друга. Старый султан и юный султан. Молчание затягивалось.

— Я говорил с визирями, — наконец начал Мурад. — Они хотят, чтобы я остался.

Мехмед сжал кулаки.

— Ты обещал, отец.

— Я помню, — Мурад потер висок. — И я сдержу обещание. Я вернусь в Манису. Завтра. Но я хочу, чтобы ты понял: власть — это не просто титул. Власть — это способность заставить людей идти за тобой. Этому нужно учиться. Твой день еще придет.

— Мне кажется, этот день настал сегодня, — с горечью произнес Мехмед. — Но я оказался не готов. Я должен признать это. Ты спас империю, отец. А я сидел здесь и молился.

— Молитва — тоже часть битвы, — мягко сказал Мурад. — Ты все сделал правильно. Ты понял, когда нужно уступить. Это мудрость, которой многие не обладают и в пятьдесят лет. А завтра я уеду. И ты будешь править дальше. Но обещай мне: если снова придет беда, ты не станешь медлить. Ты позовешь меня. Снова.

Мехмед кивнул, не поднимая глаз.

— Обещаю.

Мурад встал и положил руку на плечо сына, как тогда, много месяцев назад.

— Ты будешь великим султаном, Мехмед. Я знаю это. Но сначала ты должен пройти через унижение. Это плата за будущее величие. Ступай. Завтра у тебя снова Диван.

Ночью Мехмед долго не мог уснуть. Он лежал в своей постели, глядя в потолок, на котором дрожали тени от лампады. Он думал о Варне. О десятках тысяч убитых. О голове короля на пике. О славе отца. И о своей собственной тени, которая была такой длинной на троне, но такой короткой в глазах янычар.

«Они думают, я слаб, — шептал он в темноту. — Они думают, что я просто мальчик, который посажен на трон, чтобы ждать, пока вернется настоящий правитель. Но я покажу им. Однажды я покажу всем. Я возьму то, что не смог взять мой отец. Я возьму Константинополь. И тогда никто больше не посмеет смотреть на меня сверху вниз».

---

Утром Мурад уехал. Это было тихое, почти тайное отбытие. Без фанфар, без торжественных церемоний. Он просто сел на коня и в сопровождении небольшой свиты выехал из ворот Эдирне.

Мехмед смотрел ему вслед с той же самой стены, что и несколько недель назад. Рядом снова стоял Заганос-паша.

— Он уехал, мой султан, — произнес визирь с плохо скрываемым облегчением.

— Да, — ответил Мехмед. — Уехал.

— Теперь вы снова — единовластный правитель.

Мехмед повернулся к нему. Его лицо было серьезным и мрачным.

— Заганос. Ты веришь в меня?

— Всем сердцем, мой падишах!

— Тогда слушай мой первый приказ. Мы начинаем строить флот. И мы начинаем копить пушки. Стены Константинополя не будут стоять вечно. И когда придет время, я снесу их. Я обещаю это перед Аллахом. Запомни этот день, Заганос. Сегодня начинается путь к истинной победе.

Заганос склонился в низком поклоне. В его темных глазах горел фанатичный огонь.

— Я запомню, мой султан. Я запомню навсегда.

Ветер с Марицы трепал полы султанского кафтана. Где-то вдали, за холмами, скрылся отряд Мурада. Первое правление Мехмеда продолжалось. Но теперь он знал: трон — это не только власть. Это еще и бесконечное, изматывающее одиночество.

Глава III: 1445 год.

Зима 1445 года выдалась в Эдирне слякотной и промозглой. Марица, скованная тонким льдом, тихо стонала в своих берегах, а над куполами Эски-сарая клубился серый туман, скрадывая очертания башен. Во дворце, несмотря на внешнее спокойствие, царило напряжение, подобное натянутой тетиве. Юный султан Мехмед, которому минуло тринадцать, с каждым днем острее ощущал, что его трон балансирует на острие клинка. Победа при Варне, одержанная его отцом, прославила Мурада как спасителя империи, но оставила Мехмеда в унизительной тени. Теперь, когда старый султан вновь удалился в Манису, мальчик-султан должен был доказать, что он не просто бледное подобие отца.

В это сырое январское утро Мехмед созвал заседание Дивана. Огромный зал, украшенный изникскими изразцами, тонул в полумраке; лишь жаровни с углями разгоняли холод, да свечи на длинном столе бросали дрожащие блики на лица сановников. На троне восседал Мехмед в темно-синем кафтане, расшитом серебром. Его лицо, еще сохранявшее детскую припухлость, было непривычно жестким. Рядом с троном застыл Заганос-паша, второй визирь, чьи черные глаза горели едва сдерживаемым нетерпением. Напротив стоял великий визирь Чандарлы Халил-паша — олицетворение осторожности и старой гвардии. Его длинная седая борода, безупречный кафтан и тяжелый посох, с которым он не расставался, придавали ему вид библейского пророка. Тут же находились и другие: Сараджа-паша, ага янычар, кряжистый воин с лицом, изборожденным шрамами; Шехабеддин-паша, бейлербей Румелии, грузный, но все еще полный сил; а также дефтердар — хранитель казны, нервно перебиравший свитки.

Мехмед обвел всех взглядом и заговорил. Его голос, уже начавший ломаться, звучал подчеркнуто властно.

— Визири, я собрал вас, дабы обсудить состояние державы. Со дня Варны минуло два месяца. Армия отдыхает, но я не могу отдыхать. Государственная казна пуста. Янычары требуют жалованья. Деньги, присланные из провинций, тают, как снег под солнцем. Я желаю знать, что намерен предпринять мой Диван.

Он замолчал, и на мгновение в зале повисла тишина. Халил-паша пожевал губами, словно пробуя слова на вкус, и первым склонился в почтительном поклоне.

— Мой падишах, — начал он своим скрипучим, как несмазанная дверь, голосом, — положение действительно сложное. Война истощила и без того скудные запасы. Расходы на янычарский корпус, на восстановление крепостей и выплату дани пограничным беям превышают доходы на две трети. Мы должны быть экономны. Следует урезать строительство флота, который затеял уважаемый Заганос-паша. Галеры подождут. Безопасность границ сейчас важнее морских авантюр.

Заганос мгновенно взвился, словно хищная птица, заметившая добычу. Он шагнул вперед, и его резкий голос эхом разнесся под сводами:

— Урезать флот? Ты в своем уме, Халил? Пока ты будешь сидеть и пересчитывать акче, Венеция и Генуя блокируют проливы, а пираты грабят наши побережья! Константинополь получает подкрепления морем. Если мы не построим галеры, мы навсегда останемся запертыми в Азии! Мой султан, — Заганос развернулся к Мехмеду, — этот человек печется лишь о том, чтобы угодить янычарам и купцам, с которыми он делит прибыли. Он не думает о будущем!

Халил побагровел. Стукнув посохом об пол, он воскликнул:

— Клевета! Ты, выскочка, бывший раб, осмеливаешься обвинять меня, чей род служил Османам со времен Орхана? Твой флот — это бочка без дна! Ты выжимаешь из крестьян последние соки, чтобы платить генуэзским корабелам! Армия ропщет, а ты строишь галеры! Янычары не получали полного жалованья три месяца! Знаешь ли ты, чем это пахнет? Бунтом!

— Довольно!

Мехмед ударил ладонью по подлокотнику трона. Визири замерли, склонив головы. Юный султан тяжело дышал, его ноздри раздувались. Он понимал: оба правы и оба лгут. Но сейчас он должен был принять решение.

— Я выслушал вас. Халил-паша говорит о доходах и расходах. Заганос-паша — о чести и будущем. Я же должен заботиться и о первом, и о втором. Но я не позволю империи быть уязвимой с моря. Флот будет строиться. Однако я не хочу крови на улицах Эдирне. Сараджа-паша!

Командир янычар, до сих пор молчаливо стоявший, выпрямился и прижал руку к сердцу.

— Я здесь, мой султан.

— Твои люди ворчат. Они недовольны. Скажи мне честно: если я прикажу отчеканить новую монету, чтобы выплатить им долги, но эта монета будет чуть легче прежней, примут ли они ее?

Сараджа нахмурился. Он был старым воякой, не привыкшим к дипломатическим тонкостям.

— Мои люди, мой султан, принимают плату кровью. Но они не дураки. Если монета станет легче, базарные торговцы немедленно взвинтят цены. Хлеб подорожает, мясо подорожает — и янычары поймут, что их обманули. Тогда… — он замялся, подбирая слова, — тогда их гнев будет трудно сдержать.

Халил-паша торжествующе кивнул, но Мехмед даже не взглянул на него. Он впился взглядом в Сараджу.

— А если я скажу янычарам, что эта мера — временная? Что она нужна для подготовки великого похода, который принесет им славу и богатую добычу? Что после победы они получат все сполна?

Сараджа тяжело вздохнул.

— Мой султан, вы еще юны… простите мою прямоту. Янычары чтят вашего отца. Они видели его в битве при Варне, где он стоял насмерть. Они пойдут за ним хоть в ад. Вас же они пока не знают в бою. Слова о грядущих походах не заменят серебра в их кошельках. Если монета будет испорчена, они скажут: «Мальчик-султан и его советники грабят нас». И тогда никакие посулы не помогут.

Повисла тяжелая пауза. Слова Сараджи-паши были подобны пощечине. Мехмед почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он сжал кулаки под широкими рукавами кафтана, но заставил себя сохранить спокойствие.

Заганос-паша, видя, что союзник попал в трудное положение, предпринял новый ход.

— Мой султан! Не слушайте паникеров. Янычары — это всего лишь войско. Если мы увеличим налоги на немусульманское население, особенно на греческих купцов и армянских менял, мы соберем достаточно средств, не прибегая к порче монеты. А янычарам пообещаем долю в трофеях после осады Константинополя. Город богат. Его золото заставит их забыть о временных лишениях.

Халил-паша усмехнулся.

— Ты, кажется, уже взял Константинополь в своей фантазии. Но стены города стоят, император Константин укрепляет их. А папа римский снова призывает к крестовому походу. Наши лазутчики доносят: Янош Хуньяди, оправившись от поражения при Варне, уже собирает новое войско в Венгрии. Если мы сейчас обложим христиан драконовскими налогами, они взбунтуются и откроют ворота врагу. Ты готов воевать на два фронта одновременно, Заганос?

Мехмед прервал их взмахом руки.

— Я услышал достаточно. Решение таково: монету не портить. Налоги на иноверцев повысить, но умеренно — так, чтобы не спровоцировать восстаний. Шехабеддин-паша, ты усиливаешь гарнизоны на Дунае. Сараджа-паша, ты лично объявишь янычарам, что через месяц они получат полное жалованье. А деньги… — Мехмед обвел взглядом визирей, — деньги найдет мой великий визирь. Халил-паша, ты славишься своей бережливостью. Вот и примени ее. Отмени все пиры при дворе на три месяца. Сократи расходы на содержание гарема. Продай часть султанской конюшни. Но обеспечь жалованье войску. Это приказ.

Халил-паша низко поклонился. На его лице застыла маска глубокой скорби, но в глазах промелькнула тень удовлетворения: он одержал частичную победу. Заганос же стоял мрачнее тучи. Его план с флотом откладывался на неопределенный срок.

После заседания Мехмед удалился в свои личные покои, где его уже ждали учитель Акшемседдин и лала Мустафа-бей. Юный султан, едва переступив порог, в сердцах швырнул на пол тяжелый тюрбан.

— Они пилят меня, как пильщики — бревно! — воскликнул он. — Халил тянет в одну сторону, Заганос — в другую. А Сараджа осмелился говорить со мной, как с нашкодившим мальчишкой. Я — султан! Почему никто не видит во мне правителя?

Акшемседдин, сидевший в углу с молитвенными четками, поднял на него спокойный взор.

— Потому что правитель — это не титул, мой падишах. Это бремя, которое нужно доказать. Ваш отец доказал его в Варне. А вы пока доказываете его словами. Слова забываются, дела остаются.

— Но что мне делать? — Мехмед почти кричал. — Я не могу повести армию в бой — мне тринадцать лет! Я не могу казнить Халила — он нужен империи, и его поддерживает старая знать. Я не могу бросить вызов янычарам — они просто убьют меня и посадят на трон моего отца!

— Значит, вы уже поняли главное, — тихо произнес шейх. — Вы окружены стеной, которую нельзя пробить лбом. Ее можно только обойти. Или подождать, пока в ней появятся трещины. Ваше время еще придет, но оно придет только тогда, когда вы будете готовы. А пока — учитесь. Учитесь терпению, мой султан. Это самый трудный урок, но без него вы никогда не станете Фатихом.

Мустафа-бей, верный лала, молча подал Мехмеду чашу с шербетом. Юный султан принял ее и долго смотрел на замысловатые узоры на стенках сосуда.

— Терпение… — прошептал он. — Хорошо, я буду терпеть. Но когда-нибудь они пожалеют, что заставили меня ждать.

---

Той же ночью в другой части Эски-сарая, в гареме, кипели свои страсти. Валиде-султан, мать Мурада, собрала в своих покоях узкий круг: Хюму-хатун, мать Мехмеда, главную калфу и Кызляр-агу, главу черных евнухов. Комната, убранная драгоценными коврами и устланная подушками, была освещена ароматическими свечами. Валиде-султан, сухая и властная старуха с орлиным носом, восседала на низком диване и медленно цедила горячий чай из тончайшей фарфоровой чашки.

— Мой внук сегодня снова спорил с визирями, — начала она, не глядя ни на кого конкретно. — Мне донесли, что дело едва не дошло до оскорблений. Заганос опять науськивает его на Халила. Халил же плетет интриги с янычарами. А Мехмед мечется, как раненый зверь, и готов наделать глупостей.

Хюма-хатун, сидевшая чуть поодаль с опущенными глазами, тяжело вздохнула. За прошедший год она сильно похудела, и лицо ее, все еще красивое, было тронуто печалью.

— Он совсем не слушает меня, госпожа, — тихо произнесла она. — Я прошу его быть осторожным, не доверять слепо Заганосу… Но он отмахивается. Он говорит, что политика — не женского ума дело.

Валиде-султан резко поставила чашку на поднос.

— Женский ум спас эту династию не раз, когда мужские головы летели с плеч! — отрезала она. — Если бы не я, Мурад давно бы потерял трон. Но дело не в этом. Я вижу, что мальчик созрел для другой битвы — битвы с собственной плотью. Ему тринадцать. Его кровь кипит. И если мы не направим эту энергию в правильное русло, он растратит ее либо на политические авантюры, либо на тайные шашни с рабынями, что породит хаос в гареме.

Хюма-хатун подняла глаза и с тревогой посмотрела на свекровь.

— Что вы предлагаете, Валиде?

— Пора выбрать для него наложницу. По всем правилам. Не просто девушку на одну ночь, а ту, что станет матерью его будущего наследника. Это успокоит и его, и двор. Все увидят: султан взрослеет, у него будет потомство, династия продолжается. И янычары, и визири должны знать, что у трона есть будущее.

Главная калфа почтительно кашлянула.

— У нас есть несколько девушек, прошедших обучение, госпожа. Но лучшая из них — та, что прибыла прошлым летом из Албании. Ее зовут Гюльбахар. Ей пятнадцать лет. Она хорошо сложена, умна, скромна и выучила Коран. Повитухи осмотрели ее — она здорова и способна к деторождению.

Валиде-султан кивнула.

— Я помню ее. У нее спокойные глаза и широкие бедра. Она подходит. Но сначала я хочу сама с ней поговорить. Приведи ее ко мне завтра утром, перед полуденной молитвой. И пусть Кызляр-ага проверит все ее документы: она не должна быть из знатного рода, который мог бы претендовать на влияние. Рабыня есть рабыня.

Кызляр-ага, огромный евнух с блестящей темной кожей и бесстрастным лицом, склонился в глубоком поклоне.

— Все будет исполнено, моя госпожа. Девушка содержится в хороших условиях, за ней наблюдают. Она не замечена в интригах.

— Это пока, — усмехнулась Валиде-султан. — Как только она понесет от султана, интриги начнутся сами собой. Но это уже другая забота. Сейчас главное — подготовить Мехмеда. Я сама поговорю с ним завтра.

Хюма-хатун сжала платок в руках. Она понимала: это начало нового этапа. Ее сын становится мужчиной, и гарем, со всеми его законами, безмолвной борьбой и шелковыми интригами, распахнет перед ним свои двери.

На следующее утро Валиде-султан, облаченная в тяжелый бархатный кафтан, расшитый жемчугом, восседала в малой приемной зале гарема. Перед ней на коленях стояла девушка. Ее длинные темно-русые волосы были распущены по плечам, что подчеркивало невинность, а большие зеленоватые глаза смотрели в пол. Она была одета в простое, но изящное платье из белого шелка с серебряным поясом. Гюльбахар — «Весенняя роза» — действительно была прекрасна той свежей, естественной красотой, которую так ценили в гареме.

— Подними лицо, дитя, — приказала Валиде-султан.

Девушка повиновалась. Валиде долго и пристально вглядывалась в ее черты, словно читая скрытые мысли.

— Откуда ты родом?

— Из горной деревни в Албании, госпожа. Мой отец был крестьянином. Меня захватили в плен во время набега и продали на невольничьем рынке в Скопье.

— Ты помнишь свою семью?

— Смутно, госпожа. Я была слишком мала.

— Хорошо. Ислам ты приняла?

— Да, госпожа. Я читаю Коран и соблюдаю посты.

— Скажи мне, Гюльбахар, что ты знаешь о султане?

Девушка чуть заметно вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.

— Я знаю, что он мой господин и повелитель правоверных. Что он юн, но мудр. Я видела его однажды издалека, когда он проходил по коридору. Я… я готова служить ему всем, что у меня есть, если на то будет ваша воля.

Валиде-султан удовлетворенно кивнула. Ответы были правильными, без излишней дерзости и без раболепия. Эта девушка не будет бросаться в глаза, но сумеет удержать внимание султана.

— Ты должна понимать свою роль, Гюльбахар. Ты станешь не просто наложницей. Ты станешь матерью будущего шехзаде, если Аллах пожелает. Но ты никогда не должна забывать свое место. Все, что ты получишь — покои, слуг, драгоценности, — будет дано тебе по милости султана и моей. Взамен я требую одного: верности. Никаких тайных связей, никаких писем, никаких разговоров с другими наложницами о политике. Ты — драгоценный сосуд, и твое дело — быть здоровой и плодовитой. Ты поняла?

— Да, госпожа. Я поняла. Клянусь Аллахом, я не нарушу вашего доверия.

— Тогда ступай. Главная калфа подготовит тебя к вечеру. Сегодня ты предстанешь перед султаном.

Гюльбахар низко поклонилась и бесшумно вышла из залы. Когда дверь за ней закрылась, Валиде-султан обратилась к Хюме-хатун, сидевшей в углу.

— Ты молчала. Что думаешь?

Хюма-хатун поджала губы.

— Думаю, что она красива и скромна. Но мне тревожно. Мехмед слишком умен, чтобы довольствоваться просто женщиной. Ему нужна та, с кем он сможет говорить. Сможет ли эта неграмотная горянка стать ему собеседницей?

Валиде-султан пожала плечами.

— Для разговоров у него есть учителя и советники. Жена должна быть тихой гаванью, а не штормовым морем. К тому же, если она родит сына, ее статус изменится. Тогда и посмотрим.

Вечером того же дня Мехмеда вызвали в малые покои гарема — те комнаты, что соединяли султанскую половину с женской. Он вошел в сопровождении немых евнухов и Кызляр-аги. Юный султан чувствовал странное волнение, смешанное с раздражением: бабушка устроила очередную демонстрацию своей власти. Но когда он увидел Гюльбахар, стоявшую у окна в потоке лунного света, его сердце пропустило удар.

Она была одета в полупрозрачные шелка, ее волосы ниспадали на плечи, а глаза, подведенные сурьмой, сияли. Она опустилась на колени и прижалась лбом к ковру.

— Мой султан, я — ваша покорная раба, — прошептала она по-турецки с легким акцентом.

Мехмед несколько мгновений молчал. Он привык к тому, что все вокруг падают перед ним ниц, но в этой девушке было что-то иное. Не только покорность, но и скрытая сила.

— Встань, — коротко приказал он. — Посмотри на меня.

Гюльбахар поднялась и встретила его взгляд. Мехмед подошел ближе, обошел ее вокруг, словно изучая новую карту или чертеж военной машины.

— Твое имя?

— Гюльбахар, господин.

— Ты знаешь, зачем ты здесь?

— Да, мой султан. Чтобы служить вам.

— Чтобы служить… — Мехмед горько усмехнулся. — Мне служат тысячи. А ты здесь, чтобы родить мне наследника, не так ли? Такова воля Валиде-султан.

Гюльбахар потупилась. Она не знала, что ответить. Мехмед взял ее за подбородок и приподнял лицо.

— Ты боишься меня?

— Да, господин. Но не так, как боятся жестокого хозяина. Я боюсь… не оправдать ваших надежд.

Он отпустил ее и отступил на шаг.

— Ты умна. Это хорошо. Я не люблю глупых женщин, которые умеют только хихикать и перебирать четки. Скажи мне, Гюльбахар, если бы у тебя была власть, что бы ты сделала в первую очередь?

Она опешила. Такого вопроса не задавали на уроках главной калфы. Но она взяла себя в руки и, немного подумав, ответила:

— Я бы накормила голодных детей в городе, мой господин. Я помню, что такое голод. Это страшнее меча.

Мехмед пристально посмотрел на нее. Он ожидал чего угодно — просьб о драгоценностях, намеков на возвышение, — но не этого.

— Хороший ответ, — произнес он медленно. — Ты останешься здесь на ночь. Но запомни: я не терплю предательства. Если когда-нибудь ты используешь свою близость ко мне против моих интересов, я прикажу зашить тебя в мешок и бросить в Босфор. Поняла?

— Поняла, мой господин, — прошептала она, и на этот раз ее страх был искренним.

Так в султанском гареме появилась новая фаворитка. Весть об этом мгновенно облетела дворец. Заганос-паша, узнав о случившемся, задумался: Валиде-султан укрепляет свое влияние, подсовывая внуку покладистую наложницу. Халил-паша воспринял новость с облегчением: мальчик отвлекся на женщин и не будет совать нос в большую политику. Сараджа-паша только хмыкнул в усы: «Поглядим, будут ли от этого шехзаде».

А тем временем в казармах янычар зрело иное, куда более грозное недовольство.

---

Февраль принес с собой новости с границ. Янош Хуньяди, оправившись от варненского разгрома, вновь собрал армию и перешел замерзший Дунай. Его отряды жгли пограничные деревни, угоняли скот, убивали османских дозорных. Это был не полномасштабный поход, а серия дерзких набегов, призванных показать: Венгрия не сломлена. Шехабеддин-паша спешно выступил к границе, чтобы организовать оборону.

В Эдирне же эти события вызвали новую волну напряжения. Янычары, и без того недовольные задержками жалованья, открыто роптали. В их казармах, расположенных у Адрианопольских ворот, по вечерам собирались кружки, где старые воины, ветераны Варны, делились мрачными мыслями.

Одним холодным вечером в общей зале казармы, освещенной факелами, собралось несколько десятков янычар. На бочке, служившей трибуной, стоял коренастый орта-баши (командир орты) по имени Балта-Оглу, известный своей прямотой и влиянием среди солдат.

— Братья! — его зычный голос перекрывал шум. — Доколе мы будем терпеть этот позор? Нам обещают жалованье, но дают порченую монету. Наши семьи голодают, пока визири строят себе дворцы! А теперь Хуньяди снова жежет наши дома, а старый султан сидит в Манисе, умывая руки! Кто нами правит? Мальчишка и его змея Заганос!

Из толпы раздались одобрительные возгласы.

— Верно говорит Балта! Мы проливали кровь при Варне за султана Мурада! А теперь он бросил нас на этого щенка!

Другой янычар, старый пушкарь, добавил:

— Я слышал, что Заганос-паша приказал снять пушки с городских стен, чтобы отправить их на верфи для флота! Стены Эдирне стоят голые, а враг у границ! Предательство!

Балта-Оглу поднял руку, требуя тишины.

— Мы должны действовать! Я предлагаю отправить делегацию к Халилу-паше. Он хоть и лис, но понимает наши нужды. Пусть он передаст султану наше требование: или мальчик возвращает нашего настоящего султана Мурада, или мы сами пойдем в Манису и приведем его на трон!

Толпа взревела. Однако не все были согласны. Молодой янычар из свиты Сараджи-паши выступил вперед:

— Опомнитесь! Это мятеж! Султан Мехмед — законный правитель, его отец сам отрекся! Если мы поднимем бунт, нас сочтут изменниками. Империя погрузится в хаос, а неверные только этого и ждут!

Балта-Оглу злобно сплюнул.

— Законный правитель? Ты видел его в бою? Он просиживает дни в библиотеке, читая книжки о древних греках, пока мы гнием в казармах! Нет, братья! Только Мурад может спасти нас. Завтра мы соберемся у мечети Эски Джами после пятничной молитвы и потребуем ответа. Пусть Диван знает: янычары не безмолвное стадо!

Сараджа-паша, узнав о волнениях, поспешил в казармы и попытался утихомирить солдат. Он говорил о долге, о повиновении, о том, что султан обещал выплатить жалованье через две недели. Но его слушали хмуро. Авторитет аги был подорван: он, по мнению янычар, слишком долго был марионеткой Халила-паши. Балта-Оглу же открыто заявил:

— Ага, мы уважаем тебя, но наши семьи голодны. Если через две недели жалованья не будет, мы пойдем к воротам дворца. И тогда пеняйте на себя.

Весть о янычарском брожении достигла ушей Заганоса-паши немедленно. Он явился к Мехмеду в неурочный час и, не соблюдая церемоний, бросился к трону.

— Мой султан! Катастрофа! Янычары готовят мятеж! Сараджа их не удержал. Они требуют возвращения вашего отца!

Мехмед, читавший в тот момент «Жизнеописание Александра» в переводе на османский, медленно закрыл книгу. Его лицо осталось бесстрастным, лишь желваки заходили на скулах.

— Кто зачинщики?

— Орта-баши Балта-Оглу и его приспешники. Они подстрекают солдат уже несколько недель. Если мы не примем меры, завтра после пятничной молитвы толпа пойдет на дворец.

— Принять меры? — Мехмед горько усмехнулся. — Что ты предлагаешь? Казнить их? Это вызовет всеобщий бунт. Арестовать? Но кто их возьмет? Янычары сами — стража столицы.

Заганос замялся. Он понимал: ситуация критическая.

— Есть один путь… рискованный. Мы можем послать гонца к вашему отцу и упросить его вмешаться. Возможно, одно его письмо с приказом янычарам сохранять спокойствие остудит горячие головы.

— Нет! — Мехмед вскочил на ноги. — Я не буду снова унижаться перед отцом! Только не сейчас! Если я позову его, это конец. Я перестану быть султаном даже по имени!

— Тогда позвольте мне поговорить с Сараджей и Халилом. Мы можем предложить янычарам единоразовую выплату, успокоить их посулами. Но для этого нужны деньги.

Мехмед прошелся по комнате. Его разум лихорадочно работал.

— Деньги… Хорошо. Мы возьмем их из моей личной казны. Продадим часть драгоценностей гарема. Я сам пойду к бабушке. Она поймет: империя важнее побрякушек. Но ты, Заганос, займешься другим. Ты должен найти сторонников среди младших офицеров. Внедри своих людей в орты. Мы должны расколоть янычар изнутри. Если Балта-Оглу завтра поведет толпу ко дворцу, пусть его же собственные солдаты схватят его как предателя. Обещай золото, чины, что угодно. Но сделай это.

Заганос смотрел на юного султана с восхищением. Этот мальчик думал, как зрелый политик.

— Будет исполнено, мой падишах. Но я должен предупредить: Халил-паша может ударить нам в спину. Он ненавидит меня, и он скорее поддержит возвращение Мурада, чем усиление вашей власти.

— Знаю, — ледяным тоном ответил Мехмед. — Но с Халилом я разберусь позже. Сейчас главное — янычары. Ступай.

Когда Заганос ушел, Мехмед остался в одиночестве. Он подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. За окном сгущались сумерки. Где-то вдали слышались крики муэдзинов, сзывающих на вечернюю молитву. «Почему они не принимают меня? — думал он. — Я — Осман. Во мне течет кровь завоевателей. Но они хотят видеть на троне моего отца — человека, который сам отказался от власти. Что я должен сделать, чтобы меня признали?»

В эту ночь он не пошел в гарем. Ему было не до женщин. Он провел ночь за молитвами и чтением Корана, ища ответ на мучивший его вопрос.

Наступила пятница, 14 февраля 1445 года — день, который мог стать роковым. С раннего утра город бурлил. Янычары, по обычаю, собирались на молитву в мечеть Эски Джами, но в этот раз после проповеди они не разошлись. Огромная толпа, в основном вооруженные солдаты, но были и ремесленники, и столичные бедняки, двинулась к дворцу. Впереди шагал Балта-Оглу, размахивая обнаженным ятаганом.

— Мы требуем справедливости! — выкрикивал он. — Пусть султан выйдет к нам! Пусть он вернет нашего истинного повелителя Мурад-хана!

Дворцовая стража — капыкулу — заперла ворота и приготовилась к обороне. Во внутреннем дворе царила паника. Халил-паша, узнав о приближении толпы, поспешил в тронный зал, где уже находился Мехмед, окруженный Заганосом, Сараджей-пашой и несколькими верными офицерами.

— Мой султан! — Халил, запыхавшись, бухнулся на колени. — Я умоляю вас: не делайте глупостей! Не пытайтесь подавить мятеж силой. Это приведет к резне! Позвольте мне выйти к ним. Я пообещаю, что вы отправите послание вашему отцу с просьбой о совете. Это успокоит их.

— Ты предлагаешь мне снова ползти на коленях? — прошипел Мехмед. — Нет! Я выйду к ним сам!

Все ахнули. Заганос схватил султана за рукав.

— Мой падишах, это безумие! Они могут растерзать вас!

— Отпусти, — Мехмед вырвал рукав. — Если я не покажу им, что не боюсь, я перестану быть султаном прямо сейчас. Сараджа-паша, ты пойдешь со мной. И ты, Заганос. Халил-паша, ты останешься здесь и будешь молиться.

Он направился к воротам. Стража, увидев султана, заколебалась, но повиновалась приказу и распахнула тяжелые створки. Мехмед вышел на каменное возвышение перед воротами. Его фигура в простом белом кафтане, без тюрбана, с непокрытой головой, на мгновение ошеломила толпу. Ропот стих.

Юный султан обвел взглядом море лиц — искаженных гневом, покрытых шрамами, бородатых и юных. Он поднял руку, и тишина стала почти звенящей.

— Янычары! Мои верные слуги! — его голос, усиленный напряжением, разносился над площадью. — Я слышал ваши требования. Вы хотите хлеба. Вы хотите уважения. Вы думаете, что мальчишка на троне не заботится о вас. Это правда, что я молод. Но это неправда, что я не забочусь. Я — ваш султан. И я разделю с вами вашу нужду.

Он сделал шаг вперед. Сараджа-паша инстинктивно дернулся, чтобы заслонить его, но Мехмед жестом остановил его.

— Слушайте меня! Сегодня же из моей личной сокровищницы будет взято золото. Каждый янычар получит пятьдесят акче сверх жалованья — из рук моего казначея. Хлебные склады будут открыты. Ваши семьи не будут голодать, пока я дышу. Что до моего отца… — он сделал паузу, чувствуя, как сердце колотится в груди, — мой отец, Мурад-хан, ушел, чтобы молиться за нас. Он — святой человек. Но он придет, если империя действительно будет в опасности. Сейчас опасности нет. Хуньяди разбит. Варна доказала нашу силу. Я не допущу, чтобы враг топтал нашу землю. Но для этого я нуждаюсь в вас — не как в бунтовщиках, а как в моей непобедимой армии. Кто поведет вас к победе? Бунтарь, кричащий на площади, или ваш султан, стоящий перед вами с открытым сердцем?

Толпа заколебалась. Многие были тронуты. Кто-то выкрикнул: «Да здравствует султан Мехмед!» Но другие все еще хмурились. И тут Балта-Оглу, поняв, что его влияние ускользает, рванулся вперед.

— Слова! Красивые слова! — заорал он. — Где золото? Покажи нам золото! Ты обещаешь, но ничего не даешь! Мы не верим тебе, мальчишка!

Это был момент истины. Мехмед сделал знак Сарадже-паше. Тот крикнул: «Эй, стража!» — и из дворцовых ворот вышли дюжие слуги, неся тяжелые мешочки с монетами. Они начали раздавать деньги прямо в толпе. Это зрелище произвело эффект. Янычары, получившие реальное золото, стали отходить в сторону, разрывая ряды протестующих. В то же время несколько офицеров, заранее подкупленных Заганосом, приблизились к Балта-Оглу.

— Ты арестован именем султана за подстрекательство к мятежу! — громко объявил один из них, хватая зачинщика за плечи.

Балта-Оглу попытался вырваться, но его окружили. Толпа, только что готовая идти на штурм, теперь разбилась на кучки. Многие были заняты дележом денег. Другие, увидев, что предводитель схвачен, поспешили скрыться. Вскоре площадь перед дворцом опустела. Мятеж не состоялся.

Мехмед, все еще стоявший на возвышении, чувствовал, как дрожат его колени. Но он не упал. Он медленно развернулся и вошел во дворец. Лишь оказавшись в своих покоях, он рухнул на диван и долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. Заганос-паша, вошедший следом, был бледен, но взволнован.

— Вы сделали это, мой султан! Вы усмирили бурю!

— Да, — тихо произнес Мехмед. — Но какой ценой? Я опустошил свою сокровищницу. Я показал им, что меня можно шантажировать. Они запомнят: стоит собраться толпой — и султан заплатит. Это не победа, Заганос. Это перемирие.

Халил-паша, который вошел через минуту, был мрачен.

— Мой султан, я должен доложить. Балта-Оглу и его сообщники в темнице. Что прикажете с ними делать?

Мехмед поднял на него тяжелый взгляд.

— Я должен их казнить. Чтобы другим неповадно было.

Халил покачал головой.

— Если вы казните их сейчас, янычары могут снова взбунтоваться. Герои Варны не должны умирать от рук палача. Лучше отправить их в ссылку, в отдаленный гарнизон. Это покажет вашу милость.

— Милость? — Мехмед горько усмехнулся. — А если они снова поднимут мятеж там?

— Там они будут далеко от столицы и под присмотром. Риск меньше, — рассудительно заметил Халил. — Умоляю, проявите мудрость. Сейчас не время для казней.

Мехмед долго молчал, потом махнул рукой.

— Хорошо. Пусть живут. Но вышли их завтра же. И приставь к ним надежных людей. Если узнаю, что они снова мутили воду, ты ответишь головой, Халил-паша.

Великий визирь низко поклонился. Он понимал: это была его победа. Старый лис снова добился своего, но и он чувствовал, что мальчик становится опасным.

После этого дня во дворце установилось зыбкое равновесие. Мехмед продолжил править, но его власть стала еще более ограниченной. Казна пустовала, флот строился медленно, а янычары, получив деньги, временно утихли, но продолжали ворчать. Халил-паша усилил свое влияние, а Заганос-паша лихорадочно искал способы укрепить позиции молодого султана.

В гареме жизнь текла своим чередом. Гюльбахар стала официальной хасеки (фавориткой), ей были выделены отдельные покои и штат прислуги. Она вела себя скромно, не вмешивалась в политику и старалась угодить Мехмеду. Валиде-султан была довольна. Хюма-хатун же, мать султана, все больше замыкалась в себе, читая книги по астрономии и молясь о сыне.

В марте пришло известие, что Шехабеддин-паша отбросил отряды Хуньяди обратно за Дунай. Крепости устояли. Это подняло дух войска. Мехмед использовал это, чтобы устроить смотр янычарам и раздать награды отличившимся. Ему удалось немного укрепить свой авторитет.

В апреле ко двору прибыли послы от деспота Сербии Георгия Бранковича. Старый деспот, ослепленный и униженный, просил вернуть ему несколько городов, захваченных османами ранее, в обмен на вечный мир и дань. В тронном зале состоялся многолюдный прием. Мехмед восседал на троне, по бокам стояли Халил и Заганос, а также переводчики.

Посол, седой вельможа с усталым лицом, склонился в поклоне.

— Великий султан, мой господин Георгий Бранкович шлет вам свои приветствия и молит Всевышнего о вашем здравии. Он напоминает о давних узах дружбы между вашей династией и его домом. Ваша тетя, султанша Мара, была его женой и хранит мир между нами. Мой господин просит лишь малого: верните ему крепость Крушевац и город Ниш. Это земли его предков. Он готов платить двойную дань и выставить воинов для ваших походов.

Халил-паша, придерживавшийся линии умиротворения, уже открыл рот, чтобы ответить, но Мехмед поднял руку.

— Мы выслушали тебя, посол. Но скажи мне: разве не твой господин после Варны отказался признать нашу победу и вступил в переписку с Хуньяди? Разве не он замышлял предательство?

Посол побледнел.

— Мой господин, это клевета! Враги очернили его…

— Довольно! — голос Мехмеда зазвенел. — Мы не отдадим ни пяди земли, политой кровью наших воинов. Но мы не хотим войны. Передай Георгию: дань будет увеличена втрое. И пусть он пришлет своего младшего сына в Эдирне в качестве заложника, если хочет мира. Таково мое слово.

Халил-паша нахмурился — он счел ответ слишком резким. Заганос, напротив, одобрительно кивнул. Посол, запинаясь, пробормотал слова благодарности и был отпущен.

После приема Заганос шепнул Мехмеду:

— Это был ответ истинного султана, мой падишах. Не давайте слабины.

Халил же на последующем заседании высказал недовольство:

— Вы могли бы получить от сербов выгодные условия без угроз. Зачем наживать новых врагов, когда старые еще не повержены? Заложник — это оскорбление для деспота.

— Оскорбление? — Мехмед сверкнул глазами. — А то, что они плетут интриги с моими врагами, не оскорбление? Халил-паша, иногда мне кажется, что ты любишь неверных больше, чем свою державу.

Халил отшатнулся, как от удара.

— Мой султан, я служу династии Османов больше сорока лет! Моя верность не подлежит сомнению!

— Тогда доказывай ее делами, а не словами, — холодно бросил Мехмед и вышел из зала, оставив великого визиря в бешенстве.

Этот разговор стал еще одним гвоздем в крышку гроба их отношений.

Весна и лето прошли в относительном спокойствии. Мехмед много времени проводил в библиотеке, изучая трактаты по фортификации и артиллерии. Его учитель Акшемседдин приносил ему редкие рукописи, в том числе планы древних осад Константинополя. Шейх часто беседовал с султаном о суфийской мудрости, о том, что внешние битвы — ничто по сравнению с внутренней борьбой.

— Ты хочешь завоевать город, — говорил шейх, сидя в саду под сенью кипарисов. — Но чтобы завоевать его, ты должен сначала завоевать свои страсти. Гнев, гордыню, похоть. Султан, который не властен над собой, не может властвовать над другими.

— Я пытаюсь, учитель, — Мехмед сидел у его ног. — Но как справиться с гневом, когда тебя презирают? Как смириться, когда твоя власть — лишь видимость?

— Смотри на воду в этом фонтане, — Акшемседдин указал на журчащий источник. — Вода мягка, но она точит камень. Терпение и настойчивость. Ты не можешь приказать воде стать твердой. Но ты можешь дождаться, пока она сделает свое дело. Так и ты. Твое время придет. А пока — готовь себя. Учись у великих. Читай о походах Тимура, о тактике Чингисхана, о греческом огне. И жди.

Мехмед кивал, но в глубине души его терзали демоны. Он не хотел ждать. Он хотел действовать.

Осенью произошло событие, которое вновь всколыхнуло двор. Из Константинополя прибыл византийский посол — логофет Георгий Сфрандзи, приближенный императора Константина XI Палеолога. Это был высокий, худой грек с нервным лицом и проницательными глазами. Он явился с официальным требованием: увеличить ежегодную плату, которую османы выплачивали на содержание Орхана-челеби — османского принца, удерживаемого в Константинополе в качестве претендента на трон. Сумма была и без того обременительной, а теперь император, воспользовавшись слабостью юного султана, требовал удвоить ее, угрожая в противном случае выпустить Орхана и поддержать его притязания.

Диван собрался в полном составе. Присутствовали все визири, а также командиры янычар. Посла ввели в зал, и он с надменным видом изложил свои требования.

Мехмед слушал, каменея лицом. Когда Сфрандзи закончил, в зале повисла тишина. Халил-паша с тревогой смотрел на султана. Заганос сжимал кулаки.

Мехмед заговорил медленно, чеканя каждое слово:

— Посол. Ты пришел в мой дом и требуешь денег, угрожая мне мятежником, которого вы держите как цепного пса. Вы забыли, кто стоит перед вами. Я — султан Мехмед, сын Мурада, внук Мехмеда Челеби. Я не купец, чтобы торговаться. Я не раб, чтобы платить дань. Вы хотите выпустить Орхана? Выпускайте. Посмотрим, далеко ли он уйдет. Но знай: за каждое оскорбление, нанесенное мне, вы заплатите. Не золотом — кровью.

Сфрандзи попытался возразить, но Мехмед оборвал его:

— Мое слово таково: выплаты, которые мы делали по договору, заключенному моим отцом, будут продолжены, но ни акче больше. Если Константинополь хочет войны, он ее получит. Но тогда я лично снесу ваши стены и посажу Орхана на кол на площади Ипподрома. Ты меня понял?

Посол побледнел. Он явно не ожидал такой ярости от мальчика. Поклонившись, он пробормотал что-то о том, что передаст ответ императору, и поспешно удалился.

Когда он вышел, Заганос-паша воскликнул:

— Вот это ответ! Теперь они узнают, что мы не склоним головы!

Халил-паша был мрачен.

— Мой султан, вы только что объявили войну Византии. Империя не готова. Янычары не обучены штурму таких стен. Флот не построен. Вы дали волю гневу, но не мудрости.

Мехмед встал с трона и холодно посмотрел на Халила.

— Ты боишься, старик. Ты всегда боишься. Но я не боюсь. Я знаю, что рано или поздно мы возьмем Константинополь. И этот день будет началом новой эры. А теперь заседание окончено.

Он вышел, оставив Диван в смятении. Сфрандзи, вернувшись в Константинополь, доложил императору о гневе юного султана. Император Константин лишь покачал головой: «Этот мальчик опасен. Но сейчас он бессилен. Подождем».

К декабрю 1445 года напряжение достигло предела. Казна снова опустела, янычары опять начали ворчать. Халил-паша открыто критиковал решения султана на заседаниях Дивана. Заганос же толкал Мехмеда к решительным действиям. Ходили слухи, что Мурад в Манисе серьезно болен и не встает с постели. Это давало надежду Мехмеду: если отца не станет, ему придется править самому, без оглядки. Но слухи оказались ложными — Мурад был здоров, хоть и погружен в мистицизм.

В один из вечеров в личных покоях Мехмеда собрались трое: он сам, Заганос-паша и Сараджа-паша, вызванный для тайной беседы. Султан сидел за столом, на котором лежала карта Константинополя, составленная греческими инженерами. Рядом стояли фигурки, обозначавшие войска.

— Сараджа, — начал Мехмед без предисловий, — ты видишь этот город. Его стены неприступны. Но мы должны найти способ их взять. Мой флот все еще слишком слаб. Армия не готова. Скажи мне честно, как командующий янычар: если бы я приказал начать осаду следующей весной, что бы случилось?

Сараджа потер подбородок. Он был предан своему делу и говорил правду.

— Случился бы разгром, мой султан. У нас нет достаточно пушек. У нас нет флота для блокады. Хуньяди ударит в тыл. Янычары не пойдут на штурм таких стен без веры в успех. И самое главное — они не пойдут за вами. Они пойдут только за вашим отцом. Простите меня за прямоту.

Мехмед сжал кулак, но сдержался.

— Значит, я должен ждать. Снова ждать. Сколько еще?

— Пока не придет время, — ответил Заганос. — Мы работаем над пушками. Я пригласил венгерского инженера Урбана, он готов строить гигантские бомбарды. Еще год-два — и у нас будет оружие, способное крушить стены. Но для этого нужен мир внутри державы. Янычары должны быть сыты и послушны. И, боюсь, этого можно достичь только одним способом.

— Каким? — резко спросил Мехмед.

— Ваш отец должен снова возглавить государство, хотя бы на время. Это успокоит войска. А вы… вы будете учиться и ждать. Это горькая пилюля, но я не вижу другого выхода.

Мехмед вскочил.

— Ты предлагаешь мне снова отречься? Ты, мой самый верный сторонник?!

— Я предлагаю вам выжить и накопить силы, — твердо ответил Заганос. — Янычары уже готовят новый заговор. Халил им сочувствует. Если ваш отец не вернется по собственной воле, они приведут его силой и свергнут вас. Тогда ваше унижение будет полным. Если же вы призовете его сейчас, то сохраните лицо. Вы покажете, что ставите интересы империи выше личных амбиций.

Воцарилось тяжелое молчание. Сараджа-паша, потупив взор, подтвердил:

— Это правда, мой султан. Янычары любят вашего отца. Против этой любви вы пока бессильны.

Мехмед медленно опустился обратно в кресло. Его лицо было белым, как известь. Он смотрел на карту Константинополя, и ему казалось, что стены города смеются над ним.

— Хорошо, — прошептал он наконец. — Я подумаю. Но запомните оба: я не прощу никого, кто заставил меня унижаться. Придет время — и я возьму не только Константинополь. Я возьму свое.

---

Год 1445 подходил к концу. В воздухе пахло снегом. Эдирне готовился к зиме. Во дворце, как обычно, кипела скрытая борьба. Мехмед все чаще уединялся в библиотеке или проводил время с Гюльбахар, которая стала для него тихой отдушиной. Она не говорила о политике, не давала советов, но ее молчаливое присутствие успокаивало его мятущуюся душу. Он еще не знал, что она уже носит под сердцем его первенца — будущего шехзаде Баязида. Это станет известно лишь в следующем году и принесет ему немного уверенности.

Но пока он сидел у окна, за которым кружились редкие снежинки, и повторял как заклинание: «Терпение. Терпение. Однажды они все увидят. Однажды я стану Фатихом».

Где-то далеко, в Манисе, его отец Мурад читал суфийские трактаты, не подозревая, что скоро сын снова позовет его на трон. А янычары точили ятаганы, ожидая лишь повода, чтобы потребовать возвращения «настоящего султана». Империя затаилась в предчувствии бурь, которые должны были разразиться в наступающем 1446 году.

Глава IV: 1446 год.

Зима 1446 года в Эдирне выдалась снежной и ветреной. Белые хлопья, кружась над куполами Эски-сарая, укрывали дворцовые сады пушистым покровом, но не могли скрыть того напряжения, что сковывало империю крепче льда. Уже год юный Мехмед, тринадцатилетний султан, балансировал на троне, словно канатоходец над бездной. И бездна эта неумолимо приближалась. Подавление янычарского бунта в прошлом году дало лишь временную передышку. Теперь все повторялось вновь: нехватка серебра, недовольство солдат, интриги визирей и тень отца, нависшая над троном.

В середине января Мехмед созвал расширенный Диван. Огромный зал, обогреваемый лишь жаровнями, был наполнен холодным светом зимнего дня, проникавшим сквозь узкие витражные окна. Султан восседал на троне, закутавшись в горностаевую мантию. Его лицо осунулось, под глазами залегли темные тени: он плохо спал, проводя ночи за картами и трактатами по осадному делу. Рядом с троном стояли Заганос-паша, чьи черные глаза горели мрачным огнем, и великий визирь Чандарлы Халил-паша, как всегда невозмутимый, опирающийся на тяжелый посох. Здесь же были Сараджа-паша, командующий янычар, Шехабеддин-паша, бейлербей Румелии, и дефтердар — хранитель казны, нервно перебиравший свитки.

— Я собрал вас, визири, — начал Мехмед, и его голос эхом прокатился под сводами, — чтобы обсудить положение на границах и в столице. Шехабеддин-паша, что слышно о Яноше Хуньяди?

Бейлербей Румелии, грузный воин с лицом, изборожденным шрамами, выступил вперед и склонил голову.

— Мой султан, Хуньяди оправился от ран, нанесенных при Варне. Его лазутчики рыщут по Сербии и Валахии. Он заключил союз с сербским деспотом Георгием Бранковичем и готовит новый поход. Мои дозоры на Дунае доносят, что к весне следует ожидать вторжения. Силы его немалые: он собрал до двадцати тысяч всадников.

— Двадцать тысяч, — задумчиво повторил Мехмед. — А что наши союзники? Караманский бей? Он прислал обещанных воинов?

Халил-паша кашлянул и шагнул вперед, стукнув посохом о мраморный пол.

— Караман, мой падишах, в очередной раз прислал лишь письмо с заверениями в вечной дружбе, но не прислал ни одного всадника. Более того, мой лазутчик в Конье сообщает, что Ибрагим-бей тайно принимает послов Венеции. Они плетут заговор с целью ударить нам в спину, когда Хуньяди перейдет Дунай.

— Предатели! — Заганос-паша сжал кулаки, и его резкий голос разрезал тишину. — Я давно говорил: Караман — змея, которую нужно раздавить. Но кое-кто в этом зале, — он метнул ядовитый взгляд на Халила, — всегда выступал за «мирное урегулирование». Вот вам результат мира: нас окружают со всех сторон!

Халил побагровел, но ответил с ледяным спокойствием:

— Твои крики, Заганос, не заменяют мудрости. Да, я выступал за мир с Караманом, потому что мы не можем воевать на два фронта. Ты сам толкаешь султана на авантюры. Пока мы не решим вопрос с янычарами, мы бессильны. А янычары… — он сделал паузу и многозначительно посмотрел на Сараджу-пашу, — янычары снова недовольны.

Сараджа, молча стоявший в стороне, нахмурился еще больше.

— Это правда, мой султан. Жалованье задерживается уже четыре месяца. Прошлогодние выплаты, сделанные вами из личной казны, были щедры, но они лишь разожгли аппетит. Теперь солдаты говорят: «Султан дал однажды, значит, может дать еще». Они не понимают, что казна пуста. В казармах снова собираются недовольные. Я делаю, что могу, чтобы сдерживать их, но если к весне не будет денег, я не отвечаю за порядок.

— Денег нет, — глухо произнес дефтердар, низко кланяясь. — Налоги с Румелии не собраны из-за прошлогоднего неурожая. Анатолийские провинции бедны. Торговля встала: венецианские и генуэзские купцы блокируют проливы. Мы не можем взять займы — никто не дает в долг султану, чей трон шатается.

Мехмед слушал, и с каждым словом его лицо становилось все более мрачным. Он чувствовал, как стены сжимаются вокруг него.

— Что ты предлагаешь, Халил-паша? — спросил он, сверля великого визиря взглядом. — Ты всегда полон советов.

Халил выдержал паузу, обвел взглядом собравшихся и, тщательно подбирая слова, произнес:

— Я предлагаю написать вашему отцу, султану Мураду. Он в Манисе. Он здоров и полон сил. Армия его любит. Янычары боготворят. Одно его появление в Эдирне успокоит войска и заставит врагов отступить. Это не значит, что вы должны отречься, мой падишах. Но совместное правление… или хотя бы временное возвращение отца в качестве главнокомандующего — единственный выход.

Заганос взорвался:

— Совместное правление?! Ты в своем уме, старик? Это унижение для султана! Ты предлагаешь превратить Мехмед-хана в марионетку! В тень своего отца! Я скорее умру, чем соглашусь на это!

— Твоя смерть, Заганос, не решит проблему пустой казны, — холодно отрезал Халил. — Твоя гордыня ослепляет тебя. Ты готов погубить империю, лишь бы сохранить свое влияние. А я думаю о державе. Я служил еще деду нынешнего султана. И я знаю: нет ничего хуже, чем слабый правитель во время войны. Янычары не пойдут в бой за мальчика, который ни разу не держал меч. Они разбегутся или, что хуже, перейдут на сторону Хуньяди.

— Мальчика?! — Мехмед вскочил с трона. Его глаза горели яростью. Он сделал шаг к Халилу, но остановился, сдерживая гнев. — Ты назвал меня мальчиком? Ты, который каждое утро целуешь полу моего кафтана? Так знай же: этот мальчик помнит каждое оскорбление. Я не просил этого трона. Мой отец дал мне его. И я не отдам его, пока Аллах не призовет меня!

В зале повисла гнетущая тишина. Даже Заганос замер. Халил-паша, бледный, но непокоренный, склонился в глубоком поклоне.

— Прошу простить мою дерзость, мой падишах. Я старый человек и порой говорю то, что думаю, забывая о приличиях. Но суть моих слов верна. Вы можете казнить меня, но казнь не наполнит казну и не успокоит янычар. Подумайте об этом.

Мехмед тяжело опустился на трон. Его плечи поникли. Он смотрел на визирей, и ему казалось, что все они — марионетки в каком-то страшном театре, а он сам — главная жертва.

— Заседание окончено, — произнес он глухо. — Оставьте меня.

Визири, пятясь, покинули зал. Заганос задержался у дверей, словно хотел что-то сказать, но Мехмед махнул рукой, и он вышел. Оставшись один, юный султан закрыл лицо ладонями. Он чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. «Отец… почему ты оставил меня? — думал он. — Ты дал мне меч, но не дал сил удержать его».

В гареме, тем временем, царило свое, скрытое от посторонних глаз беспокойство. Валиде-султан, мать Мурада, созвала в своих покоях Хюму-хатун и Гюльбахар, фаворитку Мехмеда. Старая госпожа сидела на низком диване, укрытом драгоценными килимами, и задумчиво перебирала янтарные четки. Хюма-хатун, осунувшаяся и бледная, сидела чуть поодаль. Гюльбахар, которой недавно сообщили радостную весть, стояла, почтительно склонив голову. Она была на третьем месяце беременности, но пока это тщательно скрывалось от посторонних.

— Итак, — начала Валиде-султан, не глядя ни на кого конкретно, — Диван сегодня едва не превратился в побоище. Мой внук снова спорил с Халилом, и Заганос снова подливал масла в огонь. Но дело не в спорах. Дело в том, что янычары готовы выйти из повиновения. А это значит, что дни правления Мехмеда сочтены.

Хюма-хатун вздрогнула и подняла глаза, полные тревоги.

— Госпожа, неужели все так плохо? Мой сын… он так старается. Он не спит ночами, он учится, он пытается завоевать уважение…

— Уважение завоевывают мечом, а не книгой, — перебила ее Валиде-султан. — Твой сын умен, я знаю. Но его ум не ценится в казармах. Янычарам нужен не ученый, а воин. Они готовы терпеть лишения, если с ними делит тяготы настоящий лев. А Мехмед пока еще львенок. Его время придет, но не сейчас.

Гюльбахар, внимательно слушавшая разговор, тихо спросила:

— Значит ли это, госпожа, что султана свергнут? Что будет с ним… и с нами?

Валиде-султан перевела на нее тяжелый взгляд.

— Ты носишь под сердцем наследника, девочка. Это меняет многое. Если ты родишь сына, династия укрепится, и даже если Мехмед на время отойдет от власти, его кровь продолжит править. Но для этого нужно, чтобы ты и твой будущий ребенок оставались в безопасности. Поэтому я решила: ты поедешь в Манису. Там, под защитой Мурада, ты сможешь спокойно родить. И Мехмед, если его отстранят, должен будет последовать за тобой.

Хюма-хатун сжала платок в руках.

— Вы хотите разлучить меня с сыном?

— Я хочу спасти его жизнь, — отрезала Валиде-султан. — Если Мехмед останется в Эдирне после возвращения Мурада, он будет как бельмо на глазу у всех. Халил и его сторонники постараются отослать его в ссылку или, того хуже, найдут способ избавиться от него. Ты знаешь законы династии: два льва не уживаются в одном логове. Мехмед должен уехать добровольно, пока его не вынудили силой. В Манисе он будет в безопасности, рядом с отцом. А ты, Хюма, останешься здесь. Ты нужна мне в гареме, чтобы следить за порядком.

Хюма-хатун опустила голову, и слезы беззвучно покатились по ее щекам. Она понимала правоту свекрови, но материнское сердце разрывалось от боли.

Гюльбахар прижала руки к животу. Ей было страшно. Она лишь недавно привыкла к гарему и к своему положению, а теперь ее отправляли в неизвестность. Но перечить Валиде-султан никто не смел.

Вечером того же дня Мехмед пришел в покои Гюльбахар. Он был мрачен и молчалив. Она, как обычно, встретила его поклоном и предложила чашу с шербетом. Он сел на диван, и она опустилась у его ног.

— Ты слышала новости? — спросил он, не глядя на нее.

— Да, мой господин. Валиде-султан говорила со мной. Она сказала, что я должна буду уехать в Манису.

Мехмед горько усмехнулся.

— Моя бабушка всегда все решает за меня. Она мудра, но порой мне кажется, что я — всего лишь пешка в ее руках. Впрочем, она права. Тебе будет безопаснее в Манисе. Там мой отец. Он позаботится о тебе и о ребенке. А я… я, возможно, скоро последую за тобой.

— Мой султан, — Гюльбахар осмелилась взять его за руку, — я не боюсь за себя. Я боюсь за вас. Вы так бледны, так измучены. Что говорят визири?

— Визири? — Мехмед резко высвободил руку и встал. — Халил хочет, чтобы я призвал отца. Заганос кричит, что это позор. А Сараджа молчит, но я вижу в его глазах приговор. Янычары снова бунтуют. Казна пуста. Границы трещат. И все они смотрят на меня и ждут, когда я упаду. Иногда я думаю: а может, так будет лучше? Может, отец действительно нужнее империи сейчас?

Гюльбахар молчала, не зная, что ответить. Она не разбиралась в политике, но сердцем чувствовала боль своего господина.

— Я хочу, чтобы ты знала, — продолжил Мехмед, глядя в окно на падающий снег, — если со мной что-то случится, если меня не станет… воспитай нашего сына так, чтобы он не повторил моих ошибок. Пусть он будет сильным. Пусть он научится тому, чему я не успел научиться. Обещай мне это.

— Обещаю, мой господин, — прошептала она, чувствуя, как слезы подступают к горлу.

Мехмед повернулся и долго смотрел на нее. Затем, словно приняв какое-то решение, вышел из покоев. В ту ночь он не спал. Он сидел в библиотеке, окруженный книгами по военному делу, и чертил планы укреплений. Его учитель Акшемседдин, пришедший к нему по его просьбе, застал его за этим занятием.

— Мой султан, уже глубокая ночь. Вам нужно отдохнуть.

— Я не могу отдыхать, шейх, — ответил Мехмед, не поднимая головы. — Каждая минута моего сна — это минута, которую используют мои враги. Скажите мне, учитель, вы, который видит сны и толкует знамения: что меня ждет? Я паду?

Акшемседдин сел напротив. Его голубые глаза, казалось, проникали в самую душу.

— Я не прорицатель, мой падишах. Но я знаю одно: Аллах испытывает тех, кого любит. Ваше испытание — унижение. Вы должны пройти через него, чтобы возвыситься. Пророк Юсуф, мир ему, был брошен в колодец и продан в рабство, прежде чем стал правителем Египта. Вы не падете. Вы спуститесь на несколько ступеней, чтобы затем взлететь выше, чем кто-либо до вас.

— Красивые слова, — Мехмед криво усмехнулся. — Но я не Юсуф. Я всего лишь мальчик, которого собственные солдаты готовы растерзать.

— И все же. Я видел сон, — тихо произнес шейх. — Я видел вас входящим в великий город. Его стены рушились под ударами ваших пушек. И на воротах было написано ваше имя: «Мехмед Фатих». Этот сон не сегодняшний. Он придет, но не сейчас. Сейчас — время ждать и копить силы. Верьте мне.

Мехмед долго молчал, глядя на огонек свечи. Затем кивнул.

— Хорошо, учитель. Я буду верить.

Февраль принес с собой бурю, которой все боялись. Янычары, подстрекаемые тайными посланниками Халила-паши, собрались на площади перед мечетью Эски Джами после пятничной молитвы. Их было около трех тысяч — вооруженных, злых, голодных. Вперед вышел все тот же Балта-Оглу, возвращенный из ссылки по настоянию янычарских командиров после событий прошлого года. Его лицо, обезображенное шрамом, выражало яростную решимость.

— Братья! — загремел он, взобравшись на каменную тумбу. — Доколе мы будем терпеть? Нам обещали жалованье — его нет! Обещали хлеб — склады пусты! Наши семьи умирают с голоду, пока мальчишка на троне играет в солдатики и читает греческие книжки! Он слушает не нас, а своих визирей-интриганов, которые жиреют за наш счет! Где обещанное серебро? Где новый поход, который принесет добычу? Где наш султан? Мы требуем вернуть Мурад-хана! Только он — наш истинный повелитель! Только он вел нас к победе при Варне! Клянемся Аллахом, мы не уйдем отсюда, пока не увидим Мурада во главе войска!

Толпа взревела. Возгласы «Мурад! Мурад!» сотрясали воздух. Дворцовая стража попыталась перекрыть улицы, но янычары смяли заслоны и двинулись к Эски-сараю. Они окружили дворец и выставили требования: султан Мехмед должен немедленно написать отцу и просить его вернуться на трон. В противном случае они ворвутся внутрь и силой посадят Мурада на престол.

Во дворце началась паника. Сараджа-паша метался между казармами и тронным залом, пытаясь успокоить своих подчиненных, но даже он был бессилен. Его авторитет пал; его открыто называли «лакеем мальчишки». Халил-паша, внешне сохраняя спокойствие, потирал руки в предвкушении: он знал, что час его победы близок. Заганос-паша бесновался, предлагая ударить по бунтовщикам из пушек, но Мехмед остановил его.

— Ты предлагаешь мне стрелять в собственных солдат? — с горечью спросил он, стоя у окна и глядя на море голов за воротами. — Это будет не бой, а бойня. И мы ее не выиграем. Янычары — лучшие воины империи. Если они погибнут, Хуньяди завтра же будет у стен Эдирне. Нет, Заганос. Мы должны сдаться.

Заганос упал на колени.

— Мой султан! Умоляю, не делайте этого! Это конец! Если вы сейчас уступите, вы никогда не вернете трон! Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!

— Умереть? — Мехмед обернулся, и в его глазах блеснули слезы. — Я готов умереть. Но я не готов погубить державу. Если моя смерть решила бы проблему, я бы без колебаний шагнул к ним. Но им нужен не я, им нужен мой отец. Так пусть он придет. Я напишу ему.

Он подошел к столу и дрожащей рукой вывел короткое послание. Оно гласило: «Отец, я не смог удержать то, что ты мне доверил. Войско желает видеть тебя на троне. Приезжай и правь, если такова воля Аллаха. Твой сын Мехмед».

Гонца отправили немедленно. Толпа, узнав об этом, немного утихла, но не разошлась. Янычары остались на площади, ожидая ответа. Они пели боевые песни и жгли костры. Город замер в тревожном ожидании.

В Манису гонец прибыл через два дня. Мурад, облаченный в простой шерстяной кафтан, читал суфийские трактаты в своей скромной келье, когда ему доложили о прибытии посланника из столицы. Старый султан выслушал гонца, прочел письмо сына и долго сидел в молчании. Затем он встал, взял свой меч, висевший на стене, и произнес:

— Я надеялся, что этого не случится. Я надеялся, что мой сын справится. Но Аллах распорядился иначе. Я еду.

Его свита была собрана за час. Мурад не взял с собой ни пышных одежд, ни гарема. Только меч, конь и горстка верных воинов. Он мчался в Эдирне, понимая, что каждый час промедления может стоить империи гражданской войны.

Когда Мурад въехал в ворота столицы, его встретил рев тысячной толпы. Янычары, стоявшие лагерем у дворца, падали ниц перед его конем. Они целовали его стремена, протягивали к нему руки, выкрикивали его имя. Мурад, суровый и молчаливый, проехал сквозь толпу, не глядя по сторонам. Его взгляд был устремлен на дворец, где его ждал сын.

Мехмед встретил отца в тронном зале. Он стоял у подножия трона, но не садился на него. Когда Мурад вошел, юный султан низко поклонился.

— Отец. Добро пожаловать. Трон ждет тебя.

Мурад остановился. Он смотрел на сына — изможденного, бледного, с горящими глазами. В этом мальчике он узнавал себя в молодости, но также видел и нечто большее — ту упрямую искру, которая делает правителя великим.

— Ты хорошо держался, Мехмед, — тихо произнес он. — Лучше, чем я в твои годы. Я горжусь тобой.

Мехмед удивленно поднял глаза. Он ожидал упреков, гнева, разочарования. Но отец смотрел на него с теплотой.

— Я не смог удержать власть, — сказал Мехмед. — Я проиграл.

— Ты не проиграл, — Мурад шагнул ближе и положил руку на плечо сына. — Ты одержал самую трудную победу — над своей гордыней. Ты понял, что благо империи выше личных амбиций. Это мудрость, которой многим не хватает до самой смерти. Ты станешь великим султаном, сын мой. Но сейчас я должен взять бразды в свои руки. Иди в Манису. Учись, наблюдай, набирайся сил. Когда Аллах призовет меня, ты вернешься и сделаешь то, что не смог сделать я.

— Обещаешь? — спросил Мехмед, и его голос дрогнул.

— Обещаю, — твердо ответил Мурад. — А теперь ступай. Завтра ты уедешь. Я распоряжусь.

Они обнялись — султан-отец и султан-сын, меняющиеся местами на шахматной доске судьбы. В этом объятии было больше слов, чем в тысяче речей.

На следующий день, в конце февраля 1446 года, состоялся джюлюс — церемония восшествия Мурада II на престол. Она была скромной, но наполненной глубоким смыслом. Мурад сел на трон, который уже занимал двадцать три года, и принял присягу визирей. Янычары, получившие щедрые дары, ликовали. Халил-паша торжествовал, хотя и скрывал это за маской почтительности. Заганос-паша был смещен с поста второго визиря и отправлен в ссылку в Анатолию — такова была плата за его верность Мехмеду. Сараджа-паша сохранил пост, но получил строгое предупреждение. Мехмед присутствовал на церемонии, стоя в стороне, и никто не мог прочесть его мыслей.

После джюлюса Мехмед собрал своих верных слуг и наложницу Гюльбахар. Ему предстоял путь в Манису — провинциальный город, который на ближайшие годы станет его тюрьмой и университетом одновременно. Перед отъездом он зашел в гарем проститься с матерью и бабушкой.

Хюма-хатун, увидев сына в дорожном кафтане, бросилась к нему и прижала к груди. Она рыдала, не в силах вымолвить ни слова. Мехмед гладил ее по голове, и в его глазах стояли слезы, но он не давал им пролиться.

— Мама, не плачь. Я вернусь. Я обещаю тебе, что вернусь и буду править так, что ты будешь гордиться мной.

— Я уже горжусь, — прошептала она сквозь слезы. — Я молюсь за тебя каждый день. Да хранит тебя Аллах, мой лев.

Валиде-султан, стоявшая в стороне, подошла и холодно поцеловала внука в лоб.

— Запомни, мальчик: унижение, которое ты пережил, — это твой самый ценный урок. Не забывай его. Пусть оно питает твою волю. Ты — Осман. А Османы не сдаются. Ты уходишь сейчас, но однажды вернешься триумфатором. Я это вижу.

— Я запомню, бабушка, — твердо ответил Мехмед. — Я ничего не забуду.

Гюльбахар, укутанная в дорожный плащ, ждала его во дворе. Ее живот уже заметно округлился, и Мехмед, увидев ее, на мгновение смягчился. Он помог ей сесть в повозку и сам поехал рядом на коне. Маленький караван покинул Эдирне через боковые ворота, без фанфар и прощаний. Только старый Акшемседдин и несколько верных пажей сопровождали бывшего султана в изгнание.

Путь до Манисы занял несколько дней. Город, расположенный в плодородной долине, встретил их весенним теплом. Мехмеду был выделен старый дворец, где когда-то жил его отец. Он был скромен по сравнению с Эски-сараем, но Мехмед воспринял это с облегчением: меньше роскоши — меньше отвлечений.

В Манисе он сразу же установил жесткий распорядок дня. Утром — молитва и чтение Корана. Затем — уроки с Акшемседдином: философия, математика, астрономия, поэзия. После полудня — верховая езда, стрельба из лука, фехтование. Вечером — изучение военных трактатов, карт, чертежей осадных машин. Он попросил привезти ему из Эдирне книги, оставленные в библиотеке, и вскоре его манисская келья стала напоминать лабораторию алхимика: повсюду лежали свитки, карты, инструменты. Он выписал к себе венгерского инженера Урбана, который начал разрабатывать для него чертежи гигантских бомбард. Мехмед часами обсуждал с ним углы обстрела, толщину стен Константинополя и свойства пороха.

Однажды, сидя на склоне холма, откуда открывался вид на закат, Мехмед сказал Акшемседдину:

— Знаешь, учитель, я понял одну вещь. Мое унижение было необходимо. Если бы я правил дальше, я бы так и остался посредственным султаном. Я бы увяз в интригах, в борьбе с Халилом, в подавлении бунтов. А теперь у меня есть время. Время, чтобы подготовиться. Когда я вернусь, я уже не буду мальчиком. Я буду воином, инженером, стратегом. И тогда никто не посмеет встать у меня на пути.

Шейх улыбнулся.

— Вы мудреете не по годам, мой падишах. Но помните: знание без веры — меч без рукояти. Не забывайте Аллаха. Он — ваш главный союзник.

— Я не забываю, — ответил Мехмед. — Каждый мой день начинается с молитвы. И каждый мой план я посвящаю Ему.

В Эдирне тем временем Мурад II взял бразды правления в свои железные руки. Его возвращение немедленно стабилизировало ситуацию. Янычары, ублаготворенные выплатами, вернулись в казармы и занялись учениями. Хуньяди, узнав о возвращении старого льва, отложил свой поход до лучших времен. Сербский деспот прислал дань с извинениями. Караманский бей затих. Империя, балансировавшая на краю пропасти, была спасена.

Но Мурад не забыл о сыне. Он регулярно посылал в Манису гонцов с отчетами о государственных делах, спрашивал совета Мехмеда по некоторым вопросам и даже приглашал его на военные советы, которые проводились в Эдирне. Правда, Мехмед на них не ездил, ссылаясь на нездоровье или занятия, но он внимательно читал все донесения и давал письменные ответы, которые Мурад ценил.

Летом 1446 года Гюльбахар родила сына. Роды были тяжелыми, но мальчик появился на свет здоровым и крепким. Мехмед, услышав первый крик младенца, упал на колени и возблагодарил Аллаха. Ребенка назвали Баязидом, в честь прадеда, султана Баязида I Молниеносного. Мехмед держал его на руках и чувствовал, как его сердце переполняется неведомым ранее чувством. Теперь у него был не только трон, за который нужно бороться, но и наследник, ради которого стоило жить.

— Ты будешь править после меня, Баязид, — прошептал он, вглядываясь в крошечное личико. — Ты будешь править империей, которую я построю. И ты не будешь знать тех унижений, что выпали на мою долю. Я сделаю для этого все.

Гюльбахар, утомленная, но счастливая, смотрела на мужа с обожанием. Ее статус матери наследника повысил ее положение. Теперь она была не просто наложницей, а «хасеки-султан», госпожой. Валиде-султан прислала из Эдирне богатые дары и поздравительное письмо. Хюма-хатун прислала расшитые пеленки и молитвенный амулет. Даже Мурад, узнав о рождении внука, устроил в Эдирне праздник и приказал раздать милостыню.

Осенью 1446 года Мехмед получил тревожное известие. Шехабеддин-паша сообщал, что Хуньяди, пользуясь нестабильностью в Анатолии, все же готовит вторжение. Его шпионы рыщут вдоль Дуная, а венгерские отряды уже совершают мелкие набеги на сербские земли. Мурад начал собирать армию. Мехмед написал отцу письмо с просьбой позволить ему участвовать в походе хотя бы в качестве простого воина. Ответ Мурада был краток: «Ты нужен мне живым и образованным, а не мертвым героем. Сиди в Манисе и учись. Твое время придет».

Мехмед в ярости смял письмо, но подчинился. Он понимал, что отец прав. Его военный опыт пока ограничивался лишь учениями, и в настоящем бою он был бы скорее обузой, чем подмогой. Но его самолюбие страдало неимоверно.

В ноябре в Манису прибыл неожиданный гость — Заганос-паша. Его ссылка была смягчена, и он получил разрешение навестить бывшего султана. Встреча была теплой. Мехмед обнял своего верного соратника, чье лицо осунулось и покрылось морщинами, но глаза горели прежним огнем.

— Ты жив, старый друг, — произнес Мехмед, усаживая его в своей скромной приемной.

— Жив, мой падишах, хотя по милости Халила и его прихвостней едва не сгнил в анатолийской глуши. Но я не жалуюсь. Я следил за вами. Ваши успехи в учебе, рождение шехзаде Баязида — все это вселяет надежду. Мы не проиграли. Мы просто взяли паузу.

— Паузу, — усмехнулся Мехмед. — Третьи роды, Заганос? Опять ждать?

— Ждать, но не бездействовать, — Заганос наклонился ближе и понизил голос. — Я здесь, чтобы передать вам кое-что важное. Халил-паша сильно сдал. Он стар, здоровье его подорвано. Его сыновья грызутся за наследство. Его влияние в Диване уже не то, что прежде. Многие паши недовольны его засильем. Кроме того, янычары, хотя и боготворят вашего отца, начинают понимать, что Мурад-хан не вечен. Им нужен наследник. И они смотрят на вас.

— Они смотрели на меня как на пустое место, когда выгоняли из Эдирне, — горько заметил Мехмед.

— Тогда они видели мальчика. Теперь они видят отца семейства, ученого мужа, который не сломался после падения. Время работает на вас. Я советую вам наладить связь с умеренными кругами — с улемами, с купцами, с мелкими командирами янычар. Пусть они знают: вы не изгнанник, вы — наследник, который ждет своего часа.

— Я подумаю над этим, — медленно произнес Мехмед. — Но пока мой отец жив, я не буду интриговать против него. Он был добр ко мне. И он прав во многом. Я должен использовать время, которое он мне дал.

Заганос кивнул. Он не ожидал другого ответа. Мехмед был горд, но не подл.

— Тогда вот еще что. Я привез вам подарок. Точнее, человека.

Он хлопнул в ладоши, и в комнату вошел коренастый мужчина с загорелым лицом и умными, цепкими глазами. Его одежда была простой, но на поясе висел дорогой циркуль в футляре.

— Это Урбан, венгерский инженер. Он работал на византийцев, но император Константин не смог ему заплатить. Я перекупил его. Он знает секреты литья пушек, о которых в империи не слышали. Я приставил его к вам. Пусть он строит для вас оружие, которое сокрушит стены Константинополя, когда придет срок.

Мехмед встал и с интересом оглядел Урбана. Тот поклонился, прижав руку к груди.

— Приветствую, великий султан. Я слышал о вашем интересе к артиллерии. Я готов служить вам, если вы обеспечите меня металлом и мастеровыми.

— Ты получишь все, что нужно, — ответил Мехмед. — Покажи мне свои чертежи. Я хочу видеть пушки, способные метать ядра весом в пятьсот килограммов. Возможно ли это?

Урбан усмехнулся в усы.

— Возможно, мой господин. Но такая бомбарда будет размером с дом, и отдача будет чудовищной. Нужны особые сплавы, особые расчеты. Но если вы дадите мне год и тысячу рабочих, я построю вам орудие, какого мир не видел.

Мехмед хищно улыбнулся. В его глазах загорелся тот самый огонь, который предвещал великие свершения.

— У тебя будет два года и две тысячи рабочих. И ты построишь мне не одну пушку. Ты построишь мне артиллерию, которая сотрясет небо и землю. А теперь иди с Заганосом. Он покажет тебе мастерские.

Когда они ушли, Мехмед долго стоял у окна, глядя на горы. В его голове рождались образы: огромные орудия, извергающие огонь, рушащиеся башни, крики побежденных. Он знал, что до этого еще далеко. Но он также знал, что ждать осталось недолго.

В декабре пришла весть: Хуньяди перешел Дунай. Началась новая кампания. Мурад выступил в поход с армией. Мехмед с замиранием сердца читал донесения. Отец сражался, а он, наследник, сидел в тылу и грыз ногти. Это было невыносимо. Но он продолжал учиться. Он изучал донесения о тактике врага, о маневрах отца, о снабжении армии. Он делал пометки на полях: «Здесь можно было ударить с фланга», «Почему не использовали легкую конницу?» Он знал, что когда-нибудь эти заметки пригодятся.

Так закончился 1446 год. Год краха и возрождения. Год унижения и закалки. Мехмед, свергнутый султан, будущий Фатих, в тиши Манисы ковал свою судьбу. Ему было четырнадцать. Впереди были еще годы ожидания. Но он уже знал, что его день придет. И когда он придет, мир содрогнется.

Глава V: 1447 год.

Весна в Манисе наступила рано. Уже в начале марта снег сошел с горных склонов, и долина, в которой уютно расположился старый султанский дворец, покрылась нежной зеленью. Воздух был напоен ароматом цветущих миндальных деревьев, и лишь холодный ветер, временами долетавший с вершин Сипила, напоминал о недавней зиме. Для шехзаде Мехмеда эта весна была особенной: ему исполнялось пятнадцать лет — возраст, в котором, по османским обычаям, юноша уже считается мужчиной, способным держать меч и принимать решения.

Утро 29 марта 1447 года началось как обычно: с молитвы и утренней трапезы. Но Мехмед, вопреки своему обыкновению, не сел за книги. Он стоял у окна, выходившего во внутренний двор, и задумчиво смотрел, как слуги чистят его коня — подарок отца, присланный из Эдирне. Конь был великолепен: арабский скакун серебристо-серой масти, с гордой шеей и умными глазами. Но Мехмед видел в нем не только дар, но и намек: «Ты еще не воин, но готовься им стать».

Дверь бесшумно отворилась, и вошел Мустафа-бей, верный лала, молочный брат султана Мурада. Он был облачен в простой военный кафтан, на поясе висел ятаган. Его лицо, обветренное и покрытое морщинами, выражало озабоченность.

— Мой шехзаде, — произнес он, почтительно склонив голову, хотя Мехмед давно просил его оставить излишние церемонии в неформальной обстановке. — Прибыл гонец из Эдирне. С письмом от вашего отца.

Мехмед обернулся. В его темных глазах мелькнул интерес, смешанный с привычной настороженностью.

— Давай сюда.

Мустафа передал ему свиток, запечатанный султанской тугрой. Мехмед сломал печать и быстро пробежал глазами строки, написанные рукой отцовского секретаря, но с собственноручной припиской Мурада. Пока он читал, его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие пергамент, побелели.

— Отец сообщает, что поход в Морею завершен, — произнес он наконец, не отрывая взгляда от письма. — Гексамилион взят, деспоты Константин и Фома запросили мира. Они обязались платить дань и прислать заложников. Наши войска возвращаются в Эдирне с богатой добычей.

Мустафа-бей почтительно кашлянул.

— Это великая победа, мой шехзаде. Ваш отец — непревзойденный полководец.

— Да, — Мехмед горько усмехнулся, скатывая свиток. — Непревзойденный. А его сын в это время читает трактаты о войне, вместо того чтобы участвовать в ней. Отец пишет: «Радуйся вместе с нами, ибо это победа всей династии». Но я не чувствую радости, Мустафа. Я чувствую лишь горечь. Мне пятнадцать. Сулейман-шах, сын Орхана, в моем возрасте уже командовал отрядами. А я даже не видел настоящего боя.

Лала тяжело вздохнул. Он понимал юношу, но долг наставника требовал осторожности.

— Ваше время придет. Султан Мурад бережет вас для будущего. Империя не может рисковать наследником.

— Бережет? — Мехмед резко повернулся к окну и оперся о подоконник. — Или держит в клетке, как певчую птицу? Я не хочу быть просто символом. Я хочу действовать. Хочу, чтобы мои руки держали не только перо, но и меч.

В комнате наступило молчание. Мустафа-бей не знал, что ответить. За эти два года изгнания — а Мехмед воспринимал свое пребывание в Манисе именно так — он видел, как из упрямого мальчика вырастает жесткий, целеустремленный юноша. В его глазах все чаще горел тот самый огонь, который пугал и восхищал одновременно.

Дверь снова отворилась, и слуга объявил о приходе шейха Акшемседдина. Старый учитель, как всегда, появился бесшумно, словно тень. Его длинная седая борода, простой шерстяной халат и неизменные четки в руках создавали образ человека, чуждого мирской суеты. Но глаза — светло-голубые, пронзительные — выдавали острый ум и глубокую проницательность.

— Мир вам, мой шехзаде, — произнес он, садясь на указанное место без лишних церемоний. — Я слышал, прибыл гонец. Добрые ли вести?

— Добрые для империи, учитель, — Мехмед протянул ему письмо. — Морея усмирена. Мой отец снова разбил врагов. Но для меня эти вести — как соль на рану.

Акшемседдин пробежал глазами по строкам, задержавшись на описании штурма Гексамилиона — знаменитой стены на Коринфском перешейке, которую византийцы считали неприступной.

— Ваш отец использовал пушки, чтобы разрушить стену, — заметил он задумчиво. — Это подтверждает вашу правоту, мой шехзаде. Помните, сколько споров было о пользе артиллерии? Халил-паша называл пушки «дорогими игрушками». А теперь без них не обошлась ни одна победа. Ваш отец пишет, что ядра пробивали бреши в стенах за несколько часов.

Мехмед кивнул, и в его глазах блеснул огонек удовлетворения.

— Я читал об этом. Урбан, инженер, которого я приютил, говорит, что можно создать орудия еще мощнее. Такие, которые разрушат не только стену на перешейке, но и стены Константинополя.

— Вы все еще грезите о Константинополе? — тихо спросил шейх, перебирая четки.

— Я не грежу, учитель. Я планирую. — Мехмед подошел к столу и развернул карту, на которой были отмечены оборонительные сооружения византийской столицы. — Вот здесь, здесь и здесь — слабые места. Стены Феодосия, конечно, мощны, но они строились тысячу лет назад. Тогда не было пушек. Если мы построим орудия, способные метать ядра весом в пятьсот, шестьсот, даже тысячу фунтов, — мы пробьем их. Нужно лишь время, металл и мастера. И воля.

Акшемседдин долго смотрел на карту, затем перевел взгляд на юношу.

— Воля у вас есть, шехзаде. Но есть ли терпение? Вы хотите все и сразу. Помните: Пророк, мир ему, ждал долгие годы, прежде чем войти в Мекку. Терпение — это не бездействие. Это подготовка.

— Я знаю, — Мехмед свернул карту. — Но сколько еще ждать? Отец не дает мне даже шанса проявить себя. Он окружил меня стражей, советниками, книгами… А я хочу в поход. Хочу стоять рядом с ним, когда решается судьба империи. Разве это дерзость?

— Нет, — шейх покачал головой. — Это естественное желание мужчины. Но вы должны понимать: ваш отец любит вас. Он видел смерть своих братьев, он сам пролил кровь родичей, чтобы сохранить трон. Он не хочет, чтобы вы рисковали жизнью. Особенно сейчас, когда вы — единственный наследник. Смерть шехзаде Алаэддина до сих пор тяготит его.

Мехмед помрачнел. Смерть сводного брата, Алаэддина Али, была одной из тех теней, что омрачали их отношения с отцом. Хотя Мехмед не испытывал к нему теплых чувств — они почти не виделись, — он понимал, что теперь вся ответственность за династию лежит на нем.

— Я помню об этом, — произнес он тише. — Но именно поэтому я должен быть готов. Если с отцом что-то случится, я должен уметь вести армию. А меня держат вдали от всего.

— Вдали? — Акшемседдин тонко улыбнулся. — Вы в Манисе, но ваши люди — в столице. Заганос-паша, хоть и в ссылке, поддерживает связь с умеренными командирами. Ваши пушки строятся втайне. Ваши лазутчики следят за двором. Разве это изоляция? Вы плетете сеть, мой шехзаде. И это мудро. Но не спешите ее натягивать.

Мехмед испытующе посмотрел на учителя. Он не говорил ему всего, но шейх, казалось, видел насквозь.

— Вы советуете мне продолжать ждать?

— Я советую вам использовать время. Учитесь у отца, даже на расстоянии. Анализируйте его кампании. Пишите ему письма с разбором его маневров. Покажите, что вы не просто мальчик, а стратег. Завоюйте его уважение через знания. И тогда, когда придет срок, он сам призовет вас.

Мехмед задумался. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, учитель. Я напишу ему. Но я не оставлю и своих трудов. Урбан сегодня ждет меня в литейной мастерской. Говорит, что отлил пробную бомбарду.

— Идите, — Акшемседдин поднялся. — Да пребудет с вами милость Аллаха.

Когда шейх ушел, Мехмед еще некоторое время стоял у стола, размышляя. Мустафа-бей все это время молча стоял у дверей, ожидая приказаний.

— Ла́ла, — обратился к нему Мехмед, — приготовь коня. Мы едем в мастерские. И пошли гонца к Заганос-паше: пусть прибудет ко мне при первой возможности. Есть разговор.

— Будет исполнено, мой шехзаде.

Через час Мехмед уже скакал по узкой дороге, ведущей к предгорьям, где в заброшенном каменном карьере была устроена тайная оружейная мастерская. Это место выбрал лично Заганос: скрытое от посторонних глаз, с хорошим доступом к руде и воде. Здесь под руководством Урбана, венгерского инженера, трудились десятки мастеров — литейщиков, кузнецов, плотников. Все они были набраны из местных жителей и поклялись хранить тайну.

Мехмед спешился у входа в большую пещеру, откуда доносился стук молотов и шипение раскаленного металла. Его встретил сам Урбан — коренастый, закопченный, с неизменным циркулем в руках.

— Мой шехзаде! — воскликнул он, кланяясь. — Вы как раз вовремя. Мы закончили пробную отливку. Правда, она еще не остыла, но я могу показать чертежи и расчеты.

— Показывай.

Они прошли в импровизированную чертежную — грубый деревянный стол, заваленный пергаментами. Урбан развернул главный чертеж: длинный ствол, укрепленный массивными кольцами, на тяжелом лафете.

— Вот, смотрите. Длина ствола — двадцать семь пядей. Калибр — около шестидесяти сантиметров в диаметре. Вес ядра — примерно шестьсот фунтов. Чтобы стрелять таким, нужен заряд пороха в добрую бочку. Отдача будет чудовищной, поэтому лафет мы проектируем из дуба, окованного железом, с системой упоров. Такую пушку не перевезут лошади — только волы, и то не меньше тридцати пар.

Мехмед внимательно изучал чертеж. Его лицо выражало смесь восхищения и скепсиса.

— Ты уверен, что ствол не разорвет при выстреле? Мы уже теряли пушки из-за плохого литья.

— Уверен, мой господин. Я использую особый сплав — медь, олово и немного сурьмы. Секрет в медленном охлаждении. И еще — мы добавили железные обручи, нагретые перед насадкой. Они сжимают ствол, как пальцы. Но нужно испытание. И для этого потребуется много пороха. Того, что вы заказали у генуэзцев, не хватит.

— Будет порох, — твердо сказал Мехмед. — Заганос доставит. А что с лафетом? Ты говорил, что нужна система наводки.

— Да, мой шехзаде. — Урбан указал на другую часть чертежа. — Я предлагаю разместить цапфы здесь, чтобы можно было поднимать и опускать ствол с помощью винтов. Конечно, точность будет невелика, но для стрельбы по такой большой цели, как городские стены, это не важно. Главное — сила удара.

— Хорошо. — Мехмед выпрямился. — Я дам тебе еще тысячу золотых акче из моих средств. Найми дополнительных мастеров. Но помни: все должно оставаться в тайне. Если Халил-паша пронюхает, что я трачу столько денег на пушки, он немедленно доложит отцу, и тогда конец.

— Не беспокойтесь, господин. Мои люди немы. Им платят достаточно, чтобы молчать.

Выйдя из мастерской, Мехмед вдохнул свежий воздух полной грудью. Запах металла и дыма остался позади, но в голове его роились цифры, траектории, образы рушащихся башен. Он уже видел себя под стенами Константинополя, слышал грохот орудий… Однако реальность возвращала его на землю: до этого было еще далеко.

Вечером того же дня Мехмед сел писать письмо отцу. Он делал это медленно, тщательно подбирая слова, как учил его каллиграф. Он поздравил Мурада с победой в Морее, воздал хвалу Аллаху за милость к династии, а затем перешел к главному — анализу кампании. Он отметил, что использование пушек против Гексамилиона было верным, но что фланговый маневр Турахан-бея можно было провести быстрее. Он предложил свои соображения по снабжению армии в горной местности. Письмо было выдержано в уважительном тоне, но сквозило желанием быть услышанным не просто как сын, а как будущий полководец.

Закончив, он отдал его Мустафе-бею для отправки, а сам направился в гаремную часть дворца — туда, где его ждали Гюльбахар и маленький Баязид.

Покои Гюльбахар, хасеки-султан, были обставлены скромно, но уютно. Она сидела на низком диване, держа на руках сына. Баязиду недавно исполнилось восемь месяцев. Это был крепкий, голубоглазый младенец, который уже пытался вставать на ножки. Гюльбахар, увидев Мехмеда, просияла и хотела встать, но он жестом остановил ее.

— Сиди. Как ты себя чувствуешь? — спросил он, опускаясь рядом и заглядывая в лицо сына.

— Хорошо, мой господин. Лекарь говорит, что ребенок здоров, и я тоже. Только… — она замялась, опустив глаза.

— Что?

— Я снова понесла, — тихо произнесла она. — Повитуха подтвердила сегодня.

Мехмед замер. Известие о новой беременности было и радостным, и тревожным. С одной стороны, продолжение рода было благословением. С другой — он знал, как часто дети умирают в младенчестве. Его собственные старшие братья, сыновья Мурада, не дожили до зрелости.

— Это дар Аллаха, — произнес он наконец, беря ее за руку. — Мы должны молиться, чтобы ребенок родился крепким.

— Я молюсь каждый день, — прошептала Гюльбахар. — И за тебя тоже, мой султан. Я слышала, ты сегодня был у оружейников. Говорят, ты строишь большие пушки.

— Строю, — Мехмед позволил себе слабую улыбку. — Когда-нибудь они принесут нам победу. А пока… заботься о себе и о Баязиде. Я распоряжусь, чтобы тебе прислали лучшую повитуху из Эдирне. Я напишу бабушке, она поможет.

Гюльбахар благодарно склонила голову. Она знала, что муж не любит говорить о своих планах, и не задавала лишних вопросов. Ее роль была иной: быть тихой гаванью в море его амбиций.

В Эдирне тем временем кипела совсем иная жизнь. После возвращения из Морейского похода султан Мурад II устроил пышный прием в тронном зале Эски-сарая. Вдоль стен стояли янычары в парадных кафтанах, на огромных блюдах высились горы плова и жареного мяса, а из фонтанов лился шербет. Визири, паши, беи и иностранные послы толпились вокруг трона, воздавая почести победителю.

Мурад, облаченный в темно-красный бархатный кафтан, расшитый золотом, восседал на троне с выражением усталого удовлетворения на лице. Ему было уже сорок три года, и последние походы давались все труднее. Рядом с ним стоял великий визирь Чандарлы Халил-паша, чья длинная седая борода и тяжелый посох стали неотъемлемой частью придворного пейзажа. Чуть поодаль — Шехабеддин-паша, бейлербей Румелии, и Сараджа-паша, командующий янычар.

Когда официальная часть закончилась и гости разошлись, Мурад собрал узкий круг советников в малом зале Дивана.

— Халил, — начал он, массируя висок, — что слышно о Хуньяди? Мои лазутчики доносят, что он снова собирает войска.

Халил-паша степенно поклонился.

— Да, мой падишах. Янош Хуньяди стал регентом Венгрии после смерти короля Владислава. Он заключил союз с германским императором Фридрихом и с Папой. Папа снова призывает к крестовому походу. Хуньяди намерен перейти Дунай будущей весной или летом. Его цель — реванш за Варну.

— Реванш? — Мурад усмехнулся. — Он уже пробовал, и мы отбросили его. Но сейчас у нас связаны руки: Морейская кампания истощила казну. Сколько у нас денег, дефтердар?

Хранитель казны, тщедушный человечек в огромном тюрбане, выступил вперед и дрожащим голосом сообщил:

— Запасы серебра на исходе, мой султан. Поступления от дани и налогов не покрывают расходы на жалованье янычарам и восстановление крепостей. Если мы начнем новую войну, придется либо повышать налоги, либо… — он замялся, — либо просить займы у генуэзцев.

— Налоги повышать нельзя: крестьяне и так ропщут, — вмешался Шехабеддин-паша. — В Румелии неспокойно. А генуэзцы… они дадут деньги, но взамен потребуют торговых привилегий.

— Или вообще откажут, если узнают, что мы строим флот, — ядовито добавил Халил, покосившись на пустое место, где раньше стоял Заганос. — Кстати, мой султан, до меня доходят слухи, что ваш сын, шехзаде Мехмед, тратит огромные средства на какие-то опыты с пушками в Манисе. Он нанял венгерского инженера и скупает металл по всей Анатолии. Это вызывает недоумение у местных беев. И траты эти не согласованы с Диваном.

Мурад нахмурился. Он любил сына, но своеволие Мехмеда порой вызывало раздражение.

— Мой сын имеет право на свои собственные средства. Маниса — его удел. Но я поинтересуюсь, что он там затевает. Сараджа, что говорят янычары? Они довольны?

Сараджа-паша, массивный воин с лицом, пересеченным шрамами, пожал плечами.

— Янычары довольны добычей из Мореи. Но они ждут большого похода. Они ропщут, что без войны их жалованье будет задержано. И еще… — он замялся, бросив взгляд на Халила, — они спрашивают о наследнике. Им нужен не просто мальчик в Манисе, а шехзаде, которого они увидят в бою. Они хотят знать, что династия продолжается и будущий султан — воин.

Халил подхватил:

— Именно поэтому я предлагаю вашему величеству подумать о том, чтобы приблизить шехзаде ко двору. Но не как самостоятельную фигуру, а под вашим присмотром. Пусть он участвует в заседаниях Дивана, сопровождает вас в походах… под строгим контролем. Это успокоит армию и покажет, что престолонаследие прочно.

Мурад задумался. Он знал, что Халил не любит Мехмеда и хочет держать его на коротком поводке, но в его словах была доля истины.

— Я подумаю. Пока же отошлите Мехмеду мое письмо с похвалой за его советы по Морейской кампании. Пусть знает, что я ценю его ум. И передайте, что я разрешаю ему продолжить его… опыты с пушками, если он будет отчитываться перед моими инженерами.

Халил склонил голову, скрывая недовольство.

После совета Мурад направился в гарем, где его ждала Валиде-султан. Старая госпожа, как всегда, восседала на своем диване, перебирая четки. Ее лицо, покрытое сетью морщин, было непроницаемо, но глаза живо следили за каждым движением сына.

— Ты устал, — произнесла она вместо приветствия. — И озабочен.

— Да, матушка. — Мурад сел напротив и вздохнул. — Войны, казна, янычары… И Мехмед. Мальчик не дает мне покоя. Он хочет в поход, строит пушки, пишет мне письма с советами. С одной стороны, я горжусь им. С другой — боюсь, что его горячность приведет к беде.

Валиде-султан усмехнулась.

— Он — твой сын. В нем течет та же кровь, что и в тебе. Ты тоже был нетерпелив. Помнишь, как в четырнадцать лет ты рвался командовать армией? Твой отец Мехмед Челеби едва сдерживал тебя. А теперь ты сам стал отцом и делаешь то же самое.

— Но времена другие, — возразил Мурад. — Тогда империя только восстанавливалась после Тимура. Сейчас она сильна, но окружена врагами. Ошибка наследника может стоить нам всего.

— Ошибка? — Валиде-султан подалась вперед. — Ты боишься не ошибки Мехмеда. Ты боишься, что он свергнет тебя раньше времени. Или что Халил и его сторонники навредят ему. Признайся себе в этом.

Мурад опустил голову. Мать, как всегда, видела правду.

— Я хочу защитить его. И династию.

— Тогда дай ему возможность проявить себя под твоим надзором. Вызови его в Эдирне. Возьми в следующий поход. Пусть он докажет свою ценность. Если он оплошает, это охладит его пыл. Если проявит себя — это укрепит его авторитет. Держать его в Манисе вечно нельзя.

— А как же Халил? Он будет против.

— Халил — слуга, а не султан, — отрезала Валиде-султан. — Ты дал ему слишком много власти. Он уже считает себя незаменимым. Пора напомнить ему его место. Или ты хочешь, чтобы после твоей смерти он распоряжался троном, как пожелает?

Мурад долго молчал. Затем произнес:

— Хорошо. Я вызову Мехмеда. Но после того, как закончу приготовления к войне с Хуньяди. Если Аллах дарует нам победу, я передам Мехмеду часть командования.

Валиде-султан удовлетворенно кивнула.

— Вот так. А теперь ступай. Отдохни. Ты выглядишь измученным.

После ухода сына старая госпожа позвала к себе главную калфу.

— Пошли гонца в Манису, к Гюльбахар. Пусть сообщит, что я отправляю к ней лучшую повитуху из дворца. И пусть передаст Мехмеду, чтобы был готов к вызову в столицу. Скоро его жизнь изменится.

В Манисе тем временем Мехмед получил сразу два послания. Первое — от отца, с похвалой и разрешением продолжать опыты. Второе — тайное, от Заганоса-паши, который сообщал, что скоро прибудет лично.

Через несколько дней Заганос и вправду появился. Он прибыл под видом купца, но Мехмед принял его в своих покоях, куда не допускались посторонние. Заганос осунулся, но его черные глаза горели прежним огнем.

— Мой шехзаде, — начал он, едва они обменялись приветствиями, — я привез важные новости. Хуньяди собирает огромную армию. Венгрия, Валахия, польские добровольцы, папские наемники — до пятидесяти тысяч. Он перейдет Дунай летом. Ваш отец готовится к решающей битве. Но есть и другое: Халил-паша и его партия хотят использовать эту войну, чтобы ослабить ваше влияние. Они предлагают султану отправить вас в поход в качестве простого наблюдателя, без командования. Если вы откажетесь, вас обвинят в трусости. Если согласитесь — вы будете под их контролем. В любом случае, они попытаются выставить вас неспособным.

Мехмед сжал кулаки.

— Что же ты предлагаешь?

— Я предлагаю вам самому написать отцу. Попросите его дать вам под командование хотя бы небольшой отряд. Скажите, что хотите учиться военному делу не по книгам, а на поле боя. Но не просите, а докажите: приложите к письму план действий против Хуньяди, разработанный вами. Покажите, что вы стратег. Я знаю, что вы уже писали ему о Морее. Теперь напишите о будущей кампании. Если ваш план окажется дельным, султан будет впечатлен.

— А если он отвергнет?

— Тогда мы будем ждать. Но я знаю Мурада: он ценит ум. Он сам тактик. Ваш разбор Морейской кампании ему понравился, я слышал. Теперь сделайте следующий шаг.

Мехмед задумался. Затем решительно кивнул.

— Я сделаю это. Но мне нужны свежие данные: расположение войск Хуньяди, карты местности, сведения о переправах.

— У меня есть кое-что. — Заганос извлек из-за пазухи сверток. — Это донесения моих лазутчиков. Изучите. И поторопитесь: время не ждет.

Всю следующую неделю Мехмед провел за картами и расчетами. Он почти не спал, окружив себя свитками и книгами. Акшемседдин помогал ему советами, но не вмешивался. Наконец план был готов. Мехмед изложил его в длинном письме, где предлагал не ждать Хуньяди у Дуная, а отойти вглубь территории, к Косову полю, где удобнее использовать легкую конницу и где уже однажды была одержана победа. Он предлагал заманить врага, отрезать от снабжения и ударить с флангов.

Письмо было отправлено в Эдирне. Ответ пришел через десять дней. Мурад писал: «Сын мой, твой разум светел, и твои мысли достойны полководца. Я принял к сведению твои предложения. Но я не могу доверить тебе отряд в этом походе. Слишком многое поставлено на карту. Однако обещаю: если Аллах дарует нам победу, в следующей кампании ты будешь рядом со мной. А пока продолжай учиться. Твой любящий отец, султан Мурад».

Мехмед скомкал письмо в руке, но сдержался. Он ожидал отказа. Но горечь была сильна. Он вышел во двор и долго стоял, глядя на горы. К нему подошел Акшемседдин.

— Я знаю, о чем вы думаете, мой шехзаде. Вы думаете, что отец не доверяет вам. Но это не так. Он доверяет вам настолько, что готов признать ваши таланты, но пока не видит в вас воина. Это можно изменить.

— Как? — глухо спросил Мехмед.

— Делами. Не словами. Вы построили пушки? Продолжайте. Создайте армию в миниатюре здесь, в Манисе. Обучите верных людей. Когда отец увидит, что вы способны управлять войском без него, он изменит мнение. И еще: у вас скоро родится второй ребенок. Заботьтесь о семье. Династия — это не только меч, но и кровь.

Мехмед кивнул. Он понял, что должен делать. В тот же день он приказал Урбану ускорить работы над большой бомбардой. Он также велел Мустафе-бею набрать из местной молодежи отряд в сто человек для обучения военному делу. Он лично проводил с ними учения: стрельба из лука, фехтование, маневры. Маниса постепенно превращалась в военный лагерь.

Лето прошло в этих трудах. В августе пришла радостная весть: Гюльбахар родила второго сына. Роды были тяжелыми, но мальчик родился живым. Мехмед назвал его Мустафой. Он был счастлив, но его счастье омрачалось тревогой за здоровье младенца. Маленький Мустафа был слабее Баязида, плохо брал грудь. Дворцовый лекарь качал головой, а повитуха советовала молиться.

В конце сентября, когда похолодало, младенец заболел лихорадкой. Несколько дней он метался в жару, а затем тихо угас. Мехмед, узнав о смерти сына, заперся в своих покоях и никого не принимал. Даже Акшемседдина.

На третий день он вышел — осунувшийся, с сухими глазами. Он приказал похоронить сына с честью и продолжил занятия с отрядом. Гюльбахар была безутешна, но Мехмед не пытался ее утешить — он сам едва держался.

— Аллах дал, Аллах взял, — сказал ему шейх. — Это испытание. Не ожесточитесь сердцем.

— Я не ожесточусь, — тихо ответил Мехмед. — Но я запомню. Каждая смерть в моей семье — это еще один камень в фундаменте моей будущей власти. Я построю империю, в которой мои дети не будут умирать от лихорадки.

Осенью из Эдирне пришли вести: султан Мурад II завершил приготовления к большой кампании. Хуньяди, собрав армию, готовился перейти Дунай. Мурад стягивал войска к Софии. Мехмед, затаив дыхание, следил за гонцами. Он знал: на этот раз отец не сможет отказать ему в участии. Слишком многое стояло на кону.

В ноябре прибыл Заганос, на этот раз почти открыто — его ссылка была смягчена после побед Мурада. Он привез долгожданную весть.

— Мой шехзаде! Ваш отец приглашает вас в Эдирне. Вы должны прибыть ко двору немедленно. Он хочет видеть вас на военном совете. Кампания против Хуньяди начнется весной. Ваш план, который вы послали, произвел впечатление. Султан сказал: «Пусть мой сын сам объяснит свои замыслы визирям».

Мехмед вскочил, его глаза вспыхнули.

— Наконец-то! — выдохнул он. — Я еду завтра же. Ла́ла, готовьте коней. Учитель, вы поедете со мной. И ты, Заганос. Мы покажем им, на что способен наследник.

В ту ночь Мехмед почти не спал. Он стоял у окна, глядя на звезды, и шептал слова благодарственной молитвы. Его час еще не пробил, но он уже слышал бой барабанов на горизонте. 1447 год заканчивался, унося с собой горечь унижений и боль утрат. Впереди лежал 1448 год — год, который должен был изменить все.

Глава VI: 1448 год.

Зима в Манисе выдалась мягкой, но для Мехмеда она тянулась бесконечно. Уже шестнадцать лет минуло ему в марте, но он чувствовал себя узником в золотой клетке. Каждое утро начиналось одинаково: омовение, молитва, занятия с учителями — математика, астрономия, право, философия. Затем — верховая езда, фехтование, стрельба из лука. После полудня — чтение военных трактатов, карт, чертежей. Вечерами — учения с отрядом из ста всадников, который он сам обучил. Но все это было лишь подготовкой к чему-то большему, что никак не наступало.

Однажды в начале февраля, когда горы еще были покрыты снегом, а воздух был пропитан влагой, Мехмед сидел в своей библиотеке, склонившись над истрепанной картой Балкан. Рядом стоял его верный лала Мустафа-бей, а у дверей застыли двое немых евнухов. На низком столике горела масляная лампа, отбрасывая дрожащие блики на пергамент.

— Ла́ла, — произнес Мехмед, не поднимая головы, — что слышно из Эдирне? Последний гонец был две недели назад. Отец молчит.

Мустафа-бей почтительно кашлянул.

— Мой шехзаде, гонцы прибывают исправно, но писем для вас нет. Султан Мурад-хан занят подготовкой к войне. Вся столица гудит, как улей. Янычары проходят смотры, кузнецы день и ночь куют оружие. Говорят, что Хуньяди собрал под своими знаменами до шестидесяти тысяч — венгров, валахов, поляков, даже немецких рыцарей. Папа римский вновь призвал к крестовому походу.

— Шестьдесят тысяч… — Мехмед задумчиво провел пальцем по карте, остановившись на долине Косова. — А у отца?

— Трудно сказать точно. Наши лазутчики доносят, что султан собрал примерно сорок тысяч. Но это отборные войска: янычары, сипахи, акынджи. И главное — сам султан ведет их. А где султан, там и победа.

Мехмед резко отодвинул карту и встал. Его темные глаза сверкнули.

— Где султан, там и победа! — повторил он с горечью. — А где наследник? Он сидит в провинциальном дворце и читает книги, в то время как решается судьба империи! Мне шестнадцать, ла́ла. Баязид Молниеносный в моем возрасте уже разбил византийцев при Никополе! А я? Я даже не видел настоящего боя!

— Баязид-хан был наследником, но он не правил, — осторожно заметил Мустафа. — Он лишь сопровождал своего отца Мурада Хюдавендигяра в походах. Ваш отец, возможно, ждет, что вы тоже будете рядом, когда придет время.

— Когда придет время? — Мехмед горько усмехнулся. — Он обещал мне это еще в прошлом году. Потом снова отложил. Я писал ему план кампании — он похвалил, но не взял. Я просил хотя бы малый отряд под командование — он отказал. Я начинаю думать, что отец просто не верит в меня. Или, что хуже, Халил-паша и его прихвостни убедили его, что я опасен.

Мустафа-бей нахмурился. Он сам был молочным братом Мурада и знал старого султана лучше многих.

— Мой шехзаде, могу ли я говорить откровенно?

— Говори. Ты один из немногих, кому я доверяю.

— Я думаю, что султан Мурад любит вас. Но он боится за вас. После смерти Алаэддина Али вы остались единственным наследником. Если с вами что-то случится, династия прервется, и государство рухнет в междоусобицу. Халил-паша и его сторонники только и ждут этого. Поэтому султан бережет вас, как зеницу ока. Но я также думаю, что он проверяет вас. Он хочет видеть, как вы управляете тем, что вам дано, прежде чем дать больше.

— Проверяет? — Мехмед прищурился. — Что ж, тогда я должен показать, что достоин большего. Но как, если меня не пускают на поле боя?

— Вы уже показали многое. Ваш отряд обучен лучше многих янычарских орт. Ваши пушки, пусть пока и небольшие, доказали свою силу на испытаниях. Вы управляете санджаком твердой рукой: налоги собраны, разбойники усмирены, крестьяне не бунтуют. Это тоже подвиг, мой шехзаде. Может быть, стоит написать султану не о войне, а о том, что вы сделали здесь? Пусть он увидит в вас не только стратега, но и правителя.

Мехмед задумался. Потом медленно кивнул.

— Ты прав, ла́ла. Я напишу ему. Но я также продолжу готовиться. Если отец не возьмет меня сейчас, я должен быть готов к тому дню, когда он уже не сможет отказать. Прикажи Устаду Орхану, моему литейщику, ускорить работы над новой пушкой. И пошли за Заганос-пашой — он должен быть где-то в Анатолии. Мне нужны его советы.

В конце февраля пришло письмо из Эдирне. На этот раз это было не краткое послание, а длинный свиток с султанской тугрой. Мехмед читал его в присутствии Акшемседдина и Мустафы-бея.

«Сын мой, Мехмед, — писал Мурад, — я получил твое последнее письмо и был рад узнать о твоих успехах в управлении санджаком. Твои старания замечены. Что касается войны: Хуньяди собирает силы, и я выступаю к Софии, как только сойдет снег. Ты просишь взять тебя в поход. Сердце мое говорит «да», но разум говорит «нет». Я объясню почему.

Эта кампания будет решающей. Если я паду, ты должен остаться жив, чтобы продолжить династию. Если я одержу победу, ты будешь нужен мне в Анатолии, чтобы удержать порядок. Ты — мой единственный наследник, и я не могу рисковать тобой на поле боя, где один шальной арбалетный болт может изменить судьбу империи.

Поэтому я назначаю тебя своим наместником в Анатолии на время похода. Ты будешь управлять всеми землями от Анкары до Манисы. Это огромная ответственность. Покажи, что ты способен удержать власть без моего присутствия. Если ты справишься, клянусь Аллахом, в следующей кампании ты будешь рядом со мной.

Да хранит тебя Аллах. Твой отец, султан Мурад-хан».

Мехмед дочитал и долго молчал. Акшемседдин, сидевший напротив, первым нарушил тишину.

— Что вы думаете, мой шехзаде?

— Я думаю, что это снова отказ, облеченный в красивую обертку, — Мехмед отложил свиток. — Он дает мне власть над провинциями, пока сам сражается. Это почетно, но это не то, чего я хочу. Я хочу быть там, где решается судьба империи.

— А разве Анатолия не часть империи? — мягко возразил шейх. — Без прочного тыла невозможна победа. Ваш отец вручает вам ключ от своей сокровищницы — от земель, где набираются сипахи, где собирается налог, где куется оружие. Это не просто почет. Это проверка. Если вы удержите Анатолию в спокойствии, пока он воюет, вы докажете свою зрелость лучше, чем любое участие в битве.

— Но я хочу меча, а не бухгалтерских книг! — воскликнул Мехмед.

— Меч без книг — это разбой, — спокойно произнес шейх. — Вы читали о великих завоевателях. Все они умели не только сражаться, но и управлять. Чингисхан создал Ясу. Тимур вел перепись населения. Александр строил города. Станьте правителем сейчас, и когда придет час меча, вы будете вооружены вдвойне.

Мехмед вздохнул. Он знал, что учитель прав, но юношеская горячность не утихала.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я приму это назначение и покажу отцу, на что способен. Но я не оставлю военных занятий. И пусть Халил-паша знает: я не мальчик, которого можно списать со счетов.

Весна 1448 года в Манисе прошла под знаком напряженной работы. Мехмед с головой погрузился в управление. Он рассылал эмиров по провинциям, следил за сбором налогов, принимал жалобы, вершил суд. Его двор, скромный по сравнению с Эдирне, стал центром анатолийской жизни. Беи и улемы, сначала смотревшие на шехзаде с недоверием, постепенно проникались уважением к его уму и твердости.

Однажды в апреле, когда сады Манисы покрылись бело-розовой пеной цветущих миндалей, Мехмед принимал делегацию от караманского бея. Ибрагим-бей, вечный союзник Венеции и соперник Османов, прислал своего визиря с лицемерными заверениями в дружбе. Прием проходил в тронном зале манисского дворца, обставленном скромнее, чем в Эдирне, но все же достойно.

Мехмед восседал на низком диване, застеленном дорогим килимом. По бокам стояли его советники: Акшемседдин, Мустафа-бей и Заганос-паша, прибывший накануне. Караманский посол, дородный мужчина с лоснящимся лицом и вислыми усами, низко кланяясь, разливался в любезностях.

— Великий шехзаде, солнце Анатолии! Мой господин, Ибрагим-бей, шлет вам свои самые искренние приветствия. Он молит Аллаха о вашем долголетии и процветании. Земли ваши обширны, и народ ваш благословен под вашей мудрой рукой. В знак дружбы и добрососедства мой господин просит принять эти скромные дары.

Он хлопнул в ладоши, и слуги внесли сундуки с шелками, пряностями и золотыми монетами. Мехмед смотрел на это с холодной усмешкой.

— Передай своему господину, — произнес он, — что я принимаю его дары. Но скажи ему также, что я не забыл, как два года назад он отказался прислать воинов против Хуньяди, сославшись на неурожай. Я не забыл, как его люди грабили наши пограничные деревни. Дружба познается в делах, а не в подарках.

Посол побледнел, но быстро нашелся:

— Мой господин, те прискорбные инциденты были делом рук разбойников, которых мы непременно накажем. Что касается воинов — видит Аллах, у нас действительно был голод. Но сейчас мы готовы загладить вину. Мой бей предлагает оборонительный союз против неверных.

— Оборонительный союз? — Мехмед прищурился. — Против кого? Против Хуньяди, который стоит на Дунае? Или против венецианцев? Ваша дружба с Венецией известна всем. Не думаете ли вы, что я поверю в вашу искренность?

Заганос-паша, стоявший справа, шагнул вперед.

— Мой шехзаде, если позволите. Караманский бей известен своим… гибким подходом к союзам. Возможно, нам стоит принять предложение, но с условием: пусть Ибрагим-бей пришлет своего сына в Манису в качестве заложника. Это обычная практика, гарантирующая верность.

Посол замялся. Было видно, что он не ожидал такого поворота.

— Это… это большая честь для дома Караманидов. Но мой господин имеет только одного сына, который еще слишком мал…

— Тем лучше, — отрезал Мехмед. — Значит, мальчик получит воспитание при моем дворе. Это укрепит нашу дружбу. Или у твоего бея другие намерения?

Посол понял, что попал в ловушку. Он низко поклонился и пробормотал, что передаст предложение своему господину. Мехмед отпустил его, и когда посол вышел, Заганос тихо сказал:

— Вы правильно сделали, что не дали ему спуску. Караман — змея, которую нужно держать за голову. Но будьте осторожны: Ибрагим-бей может затаить обиду.

— Пусть таит, — ответил Мехмед. — Когда мой отец разобьет Хуньяди, Караман станет сговорчивее. А пока я должен обеспечить порядок здесь.

Тем временем в Эдирне кипели иные страсти. Султан Мурад II собирал войска. Огромный лагерь раскинулся за городскими стенами, и дым от тысяч костров поднимался к небу. Янычарские орты проводили учения, сипахи из Анатолии и Румелии стекались под знамена султана. Мурад лично объезжал войска на своем вороном коне, и его появление вызывало бурю восторга.

Однажды вечером, накануне выступления, Мурад собрал военный совет в своем шатре. Присутствовали великий визирь Халил-паша, бейлербей Румелии Шехабеддин-паша, янычарский ага Сараджа-паша, а также несколько опытных командиров — Турахан-бей, Иса-бей и другие. Шатер был освещен десятками свечей, на столе лежала подробная карта, испещренная пометками.

Халил-паша, опираясь на посох, говорил первым:

— Мой султан, по последним данным, Хуньяди перешел Дунай и движется к югу. Он намерен соединиться со Скандербегом, который обещал привести албанцев. Если они объединятся, у них будет до семидесяти тысяч. Мы должны помешать этому.

— Именно поэтому мы выступаем немедленно, — ответил Мурад. — Мы пойдем к Софии, затем к Косову. Там, на равнине, мы встретим их. Я не позволю им дойти до Македонии.

Шехабеддин-паша, массивный воин с грубым лицом, заметил:

— Косово — хорошее место для битвы. Там мы уже побеждали. Но у Хуньяди много тяжелой конницы. Нам нужно заманить их в ловушку, как при Варне.

— Я помню Варну, — Мурад сжал кулак. — Тогда я почти погиб. Но теперь у нас есть преимущество: мы знаем местность. Я хочу, чтобы левый фланг возглавил Турахан-бей с акынджи. Правый фланг — Шехабеддин с румелийскими сипахами. Центр — янычары и я сам. Запасной отряд — под командованием Иса-бея. Атаку начнем на рассвете, как только враг построится.

Халил-паша вдруг спросил:

— А что с вашим сыном, Мехмедом? Вы оставили его в Анатолии. Не боитесь ли вы, что он использует ваше отсутствие для захвата власти?

Мурад метнул на визиря холодный взгляд.

— Я уже говорил тебе, Халил: не смей подозревать моего сына. Он исполняет мой приказ. Если он справится с Анатолией, это лишь подтвердит его способности. Если нет — я приму меры. Но я не вижу причин для сомнений.

— Прошу простить меня, мой султан, — Халил склонил голову, но в его голосе не было раскаяния. — Я лишь забочусь о безопасности империи.

— Твоя забота известна, — сухо сказал Мурад. — Но помни: пока я жив, наследник — это не угроза, а опора. Ступайте. Завтра мы выступаем.

После совета Мурад долго сидел один в шатре, глядя на карту. Он думал о сыне. В глубине души он гордился Мехмедом, но также боялся за него. Война была опасна, а Мехмед еще не нюхал пороха. Кроме того, Мурад помнил, как янычары семь лет назад свергли мальчика с трона. Если с самим Мурадом что-то случится, сможет ли Мехмед удержать власть? Эти мысли не давали ему покоя.

В Манису приходили донесения одно за другим. В начале августа Мехмед узнал, что султанская армия выступила из Эдирне и движется к Софии. В лагере Мехмеда кипела работа: он готовил провинции к возможной осаде или набегам, если Хуньяди прорвется. Но сам он все еще надеялся, что отец в последний момент призовет его.

В середине августа случилось событие, которое отвлекло Мехмеда от военных забот. Гюльбахар родила третьего ребенка. На этот раз это была девочка. Роды были легкими, и малышка появилась на свет крепкой и голосистой. Мехмед, узнав о рождении дочери, улыбнулся — впервые за долгое время.

— Как мы назовем ее? — спросила Гюльбахар, когда Мехмед посетил ее в покоях гарема.

— Гевхерхан, — ответил он, глядя на крошечное личико. — «Драгоценная». Она будет нашей драгоценностью.

Гюльбахар прижала дочь к груди. Она видела, что муж, несмотря на внешнюю суровость, способен на нежность. Но она также знала, что его мысли далеко — там, где гремят пушки.

— Ты все еще думаешь о войне? — тихо спросила она.

— Да. Отец скоро встретится с Хуньяди. А я сижу здесь и нянчу детей. Иногда мне кажется, что я рожден не для того.

— Ты рожден для великих дел, — она осмелилась взять его за руку. — Но и для семьи тоже. Баязид, Гевхерхан… они нуждаются в тебе. Империя — это не только земля и войско, но и кровь.

Мехмед долго молчал, потом кивнул.

— Ты права. Но я не могу сидеть сложа руки. Я должен быть готов, когда пробьет мой час.

В сентябре Заганос-паша прибыл с новостями. Он вошел в библиотеку Мехмеда, где тот чертил схемы осадных башен, и бросил на стол свиток.

— Мой шехзаде, есть сведения от лазутчиков. Хуньяди подошел к Косову. Султанская армия заняла позиции на равнине. Битва неизбежна. Она начнется со дня на день.

Мехмед схватил свиток, быстро пробежал глазами. Его лицо напряглось.

— Почему я не там?! — воскликнул он. — Я мог бы командовать резервом! Я мог бы доказать отцу…

— Вы нужны здесь, — твердо сказал Заганос. — Анатолия держится на вас. Караман зашевелился, как только султан ушел. Мой человек в Конье сообщает, что Ибрагим-бей стягивает войска к границе. Он ждет, чем кончится битва. Если Хуньяди победит, Караман ударит в спину. Если победит Мурад, Караман прикинется другом. В любом случае, вы должны быть наготове.

— Я знаю, — Мехмед взял себя в руки. — Я уже отдал приказ усилить гарнизоны на границе с Караманом. Завтра я лично отправлюсь в Анкару и проверю войска. Если Ибрагим-бей сунется, он получит отпор.

Заганос одобрительно кивнул.

— Вот теперь я вижу султана.

В конце сентября Мехмед действительно выехал в Анкару. Его сопровождал отряд из двухсот всадников, лично им обученных. В Анкаре он провел смотр местных сипахов, укрепил крепостные стены и оставил надежного командира. Караманский бей, видя такую решимость, не рискнул нападать открыто, но продолжал тайные интриги.

В то же время в Эдирне, в гареме, Валиде-султан и Хюма-хатун с тревогой следили за известиями. Старая госпожа, как всегда, держала руку на пульсе. К ней ежедневно приходил Кызляр-ага с докладами от гонцов.

Однажды вечером, когда за окнами шумел осенний дождь, Валиде-султан сидела в своих покоях с Хюмой-хатун. На низком столике стоял чай, но обе женщины не притрагивались к нему.

— Госпожа, — тихо спросила Хюма, — есть ли вести с фронта? Я слышала, битва уже состоялась.

— Да, дочь моя. Гонец прибыл час назад. — Валиде-султан перебирала четки. — Битва была три дня, с семнадцатого по девятнадцатое октября. Наши молитвы услышаны: султан Мурад одержал победу. Хуньяди разбит и бежал. Его армия рассеяна.

— Аллах акбар! — Хюма прижала руки к груди. — А султан? Он жив?

— Жив. Ранен в плечо, но легко. Он возвращается с триумфом. Однако… — Валиде-султан помедлила, — потери огромны. Янычары положили много голов. Сараджа-паша убит. Иса-бей тоже.

Хюма побледнела. Она подумала о сыне: если бы он был там, возможно, не вернулся бы.

— Мехмед… он, наверное, рвет и мечет, что не участвовал.

— Рвет и мечет, — усмехнулась старая госпожа. — Но это было правильное решение. Пусть злится. Злость — хорошее топливо для амбиций. Он еще молод. Его время придет.

Действительно, Мехмед в Анкаре получил известие о победе через несколько дней. Он прочел донесение с каменным лицом, но внутри у него все кипело. С одной стороны, он радовался, что отец жив и империя устояла. С другой — его терзала зависть и чувство неполноценности. Он не мог избавиться от мысли, что опять остался в стороне от великих событий.

Вернувшись в Манису, он немедленно вызвал Акшемседдина и выплеснул ему душу.

— Учитель, я не могу больше так! Мой отец — герой, спаситель веры, Гази. А я — всего лишь его тень. Даже когда я управляю провинциями, все знают, что истинная власть у него. Я должен что-то сделать. Что-то великое.

— И что же вы хотите сделать? — спокойно спросил шейх.

Мехмед подошел к карте и указал на Константинополь.

— Вот что. Я хочу взять этот город. Пока он стоит, мы не можем быть спокойны. Византийцы — пешка в игре Запада против нас. Через них Папа шлет крестовые походы. Через них генуэзцы и венецианцы душат нашу торговлю. Я уже сейчас готовлюсь. Мои пушки становятся все больше. Я изучаю стены. Я знаю каждую башню, каждые ворота. Когда-нибудь я снесу их.

Акшемседдин посмотрел на юношу с глубокой задумчивостью.

— Это великая цель, мой шехзаде. Но для нее нужно три вещи: власть, армия и время. Власть у вас будет, когда Аллах призовет вашего отца. Армию вы уже начинаете создавать. Время… время покажет. Но помните: осада Константинополя — это не просто битва. Это символ. Пророк сказал: «Вы непременно завоюете Константинополь. Как прекрасен тот эмир, и как прекрасно его войско». Хотите ли вы быть тем эмиром?

— Хочу, — твердо ответил Мехмед. — И я им стану.

В ноябре в Манису прибыл гонец от султана с официальным посланием. Мурад писал: «Сын мой, я одержал победу над Хуньяди на Косовом поле. Враг разбит. Я возвращаюсь в Эдирне. Твоя служба в Анатолии оценена по достоинству. Ты справился с поручением. Я горжусь тобой. Теперь я хочу видеть тебя в столице на торжествах. Прибудь, как только сможешь. Твой отец, султан Мурад».

Мехмед прочел письмо и передал его Заганосу.

— Он зовет меня. Наконец-то. Я поеду.

— Это хороший знак, — кивнул Заганос. — Но будьте осторожны. Халил-паша будет там. Он попытается настроить султана против вас. Не поддавайтесь на провокации.

— Я сумею постоять за себя.

Мехмед отправился в Эдирне в начале декабря. Его сопровождал небольшой, но блестящий эскорт. В столице его встретили с почестями, подобающими наследнику. Улицы были украшены флагами, народ кричал приветствия. Мехмед въехал во дворец и направился в тронный зал, где его ждал отец.

Мурад сидел на троне, все еще нося повязку на плече. При виде сына его лицо осветилось улыбкой.

— Подойди, Мехмед.

Мехмед приблизился, низко поклонился и поцеловал полу отцовского кафтана. Мурад поднял его и обнял.

— Ты хорошо управлял Анатолией, — сказал он. — Я слышал, ты усмирил караманцев и укрепил границы. Ты растешь, сын мой.

— Я лишь исполнял свой долг, отец.

— Скромность похвальна. Но я хочу, чтобы ты знал: я не забыл свое обещание. Следующая война — и ты будешь рядом со мной. А пока наслаждайся праздником. Ты заслужил.

На торжественном пиру Мехмед сидел по правую руку от отца. Халил-паша, сидевший напротив, бросал на него косые взгляды. Заганос, находившийся среди приглашенных, держался поближе. Пили шербет, ели плов, слушали стихи. Но Мехмед чувствовал скрытое напряжение.

После пира Халил подошел к нему в коридоре.

— Поздравляю, шехзаде. Ваше управление Анатолией было… впечатляющим. Особенно для юноши вашего возраста.

— Благодарю, — холодно ответил Мехмед. — Я стараюсь учиться.

— Учиться — это хорошо. Но не забывайте, кто ваш учитель. Султан Мурад — вот истинный правитель. А мы все — его слуги. — Халил многозначительно посмотрел на Мехмеда. — Надеюсь, вы не забыли свое место.

— Я знаю свое место, — отрезал Мехмед. — И свое будущее. А вам советую помнить о своем.

Они разошлись, оставив в воздухе привкус вражды.

Мехмед пробыл в Эдирне две недели. Он виделся с матерью, бабушкой, навещал гарем. Хюма-хатун обнимала его, плакала от радости. Валиде-султан давала советы: «Будь тверд, но не упрям. Твой час еще не пробил, но он близок. Готовься».

В конце декабря Мехмед вернулся в Манису. Он вез с собой отцовский подарок — великолепный меч, украшенный рубинами. Этот меч должен был стать символом его будущих побед.

1448 год подошел к концу. Он стал годом великой битвы и великих разочарований для Мехмеда. Но также и годом его возмужания как правителя. Впереди лежали еще три года ожидания — три года учебы, интриг и подготовки. Но Мехмед знал: его время приближается. И когда оно настанет, мир запомнит его имя.

Глава VII: 1449 год.

Зима 1449 года в Манисе была тихой и снежной. Белые хлопья укрыли склоны Сипила, а в долине воцарилось то особое безмолвие, которое позволяет человеку слышать лишь биение собственного сердца. Семнадцатилетний шехзаде Мехмед встречал этот год в трудах и размышлениях, все еще чувствуя горечь от того, что величайшая битва его отца — Косовская — прошла без него. Но эта горечь переплавлялась в нечто иное: в холодную, расчетливую решимость.

В то морозное утро Мехмед находился на плацу, который сам велел разбить за стенами дворца. Его личный отряд — сотня всадников, набранных из местной молодежи и прошедших суровую выучку, — выполнял сложные маневры. Мехмед наблюдал за ними с возвышения, облаченный в простой шерстяной кафтан, подбитый мехом. Рядом стояли его неизменные спутники: лала Мустафа-бей, зорко следивший за порядком, и Заганос-паша, чье лицо, обветренное и суровое, выражало одобрение. Чуть поодаль, опираясь на посох, стоял шейх Акшемседдин в своем неизменном темном халате.

— Мой шехзаде, — произнес Заганос, не сводя глаз с всадников, — ваши люди двигаются слаженно, как пальцы одной руки. Еще год назад они были крестьянскими парнями, а теперь это воины, способные выдержать первый натиск. Я все больше убеждаюсь, что армия будущего будет подчиняться именно вам.

Мехмед слегка кивнул, но его взгляд оставался сосредоточенным.

— Ты льстишь мне, Заганос. Но я не хочу быть просто командиром сотни. Я хочу вести за собой тысячи. Десятки тысяч. Я хочу, чтобы мое имя заставляло трепетать врагов, как имя моего отца. Однако пока я заперт в этой горной долине, а мой отец пожинает лавры на Косовом поле.

— Ваш отец разделил лавры с вами, — тихо вставил Акшемседдин. — Управление Анатолией во время его отсутствия — это вклад, который он оценил. Не принижайте своих заслуг, шехзаде.

— Оценил, — горько усмехнулся Мехмед. — Он прислал мне меч. Красивый, с рубинами. Но меч должен рубить врага, а не висеть на стене. А я все еще не обнажил его в настоящем бою.

Заганос шагнул ближе и понизил голос, хотя посторонних рядом не было — только проверенные люди.

— Мой шехзаде, терпение — ваше главное оружие. Сейчас, когда Хуньяди разбит, а Венгрия зализывает раны, у вашего отца развязаны руки. До меня дошли слухи из Эдирне, и эти слухи касаются вас напрямую.

Мехмед резко обернулся.

— Какие слухи? Говори!

— Султан Мурад задумал укрепить союз с бейликом Дулкадир. Вы знаете, что Сулейман-бей — наш самый верный союзник в Анатолии против Карамана и мамлюков. Говорят, что султан намерен скрепить этот союз браком. И женихом должны стать вы.

Мехмед замер. Его лицо на мгновение окаменело, затем по нему пробежала тень раздражения.

— Брак? Я уже женат. Гюльбахар — мать моих детей. Она рожает мне наследников.

— Гюльбахар — наложница, — осторожно произнес Заганос. — Она хасеки, мать шехзаде Баязида, но она не законная жена. По законам империи, наследник должен иметь официальный брак с дочерью знатного рода, чтобы укрепить династические связи. Сулейман-бей предлагает свою дочь, Ситти-хатун. Это политическая необходимость.

Акшемседдин добавил:

— Вспомните историю, шехзаде. Ваш прадед Баязид Молниеносный женился на сербской принцессе Оливере. Ваш дед Мехмед Челеби — на дочери Исфендияр-бея. Династические браки — это мосты, которые соединяют земли без кровопролития. Если вы откажетесь, это оскорбит Сулейман-бея, и он может переметнуться к мамлюкам или Караману. Ваш отец этого не допустит.

— Значит, меня просто поставят перед фактом? — голос Мехмеда дрогнул от едва сдерживаемого гнева. — Я для него не сын, а пешка в политической игре?

— Вы — наследник престола, — твердо сказал Заганос. — И это накладывает обязательства. Если хотите когда-нибудь стать султаном, вы должны научиться жертвовать личными желаниями ради империи. Отец ваш тоже жертвовал. Вспомните: он женился на Маре Бранкович, сербской принцессе, чтобы купить мир на западной границе. Это не любовь, это долг.

Мехмед долго молчал, глядя на маневры всадников. Затем глухо произнес:

— Я понимаю. Я женюсь. Но обещайте мне оба: когда придет мой час, я больше не буду пешкой. Я сам буду вести свою игру.

Заганос и Акшемседдин переглянулись и склонили головы в знак согласия.

Вечером того же дня Мехмед отправился в гаремную часть дворца, где его ждала Гюльбахар. Он вошел в ее покои без предупреждения. Она сидела на низком диване, расшитом золотыми нитями, и кормила грудью их младшую дочь Гевхерхан, которой минуло всего несколько месяцев. Рядом на ковре играл с деревянными игрушками двухлетний Баязид — крепкий мальчик с уже заметной осанкой.

Гюльбахар подняла глаза и, увидев выражение лица Мехмеда, мгновенно поняла: что-то произошло. Она передала ребенка кормилице, которая бесшумно удалилась, и жестом отослала слуг. Они остались вдвоем.

— Что случилось, мой господин? — тихо спросила она. — Ты мрачнее тучи.

Мехмед сел рядом и взял ее за руку. Он редко позволял себе такую нежность, и это ее встревожило еще больше.

— Гюльбахар, ты знаешь, что я ценю тебя. Ты подарила мне сына и дочь. Ты была рядом, когда меня изгнали из Эдирне, и не роптала. Но сейчас… обстоятельства требуют от меня того, чего я не хочу.

Она сжала его ладонь.

— Ты говоришь о новой женитьбе? Служанки уже шепчутся о том, что султан Мурад ищет для тебя невесту.

— Да, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Это правда. Мой отец хочет, чтобы я женился на дочери Сулейман-бея Дулкадирского. Это политический союз. Я не могу отказаться. Но я хочу, чтобы ты знала: твой статус не изменится. Ты останешься хасеки, матерью моих старших детей. Никто не отнимет у тебя этого.

Гюльбахар опустила голову. В ее глазах блеснули слезы, но она сдержала их. Она была воспитана в законах гарема и знала свое место.

— Я понимаю, Мехмед, — прошептала она, впервые назвав его по имени без титулов, что позволяла себе лишь в самые интимные моменты. — Я знала, что этот день наступит. Ты — будущий султан. У тебя будут другие жены, другие наложницы. Я лишь прошу: не забывай наших детей. И позволь мне иногда видеть тебя, хотя бы мельком.

— Ты всегда будешь рядом, — твердо произнес он. — Ты — моя первая женщина, мать моего первенца. Этого никто не изменит. Но сейчас я должен ехать в Эдирне, чтобы исполнить волю отца. Ты останешься здесь, в Манисе, с детьми. Так будет лучше.

— Я буду молиться за тебя, — прошептала она. — И ждать.

Он встал, поцеловал ее в лоб и вышел, не оглядываясь. Гюльбахар долго сидела неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. Затем взяла на руки проснувшегося Баязида и прижала к груди. Она знала, что ее место в его сердце уже не будет единственным. Но она также знала, что ее сын — наследник, и это давало ей силу.

Через несколько дней из Эдирне действительно прибыл гонец с официальным посланием. Султан Мурад II писал сыну: «Мехмед, мой лев! Я заключил союз с Сулейман-беем Дулкадирским. В знак нашей дружбы он отдает за тебя свою дочь Ситти-хатун. Это мудрый и необходимый шаг. Ты должен прибыть в столицу немедленно, чтобы подготовиться к свадьбе. Да благословит Аллах этот союз! Твой отец, султан Мурад-хан».

Мехмед прочел письмо, аккуратно свернул его и отдал Мустафе-бею. Ни слова не говоря, он отправился в библиотеку, где его ждал Акшемседдин. Тот, увидев лицо ученика, сразу понял, в чем дело.

— Вы получили вызов, шехзаде?

— Да, учитель. Я должен ехать. Меня женят, как барана на базаре.

— Вы должны ехать с достоинством, — поправил Акшемседдин. — Помните: этот брак — не поражение. Это укрепление вашего положения. Союз с Дулкадиром даст вашему отцу спокойный тыл в Анатолии, а вам — поддержку влиятельного бея. Когда-нибудь это пригодится.

Мехмед вздохнул и опустился на ковер, скрестив ноги.

— Я все понимаю, учитель. Но почему мне так горько?

— Потому что вы молоды и хотите свободы. Но истинная свобода — это власть. А власть куется из компромиссов. Ступайте в Эдирне с высоко поднятой головой. И не забывайте: у вас есть цель. Константинополь не возьмут те, кто думает лишь о своих желаниях.

Мехмед молча кивнул, и в его глазах снова загорелся тот самый огонек, который учитель видел много раз.

В Эдирне тем временем вовсю шла подготовка к важному событию. Султан Мурад II созвал расширенный Диван в тронном зале Эски-сарая. На заседании присутствовали великий визирь Чандарлы Халил-паша, бейлербей Румелии Шехабеддин-паша, новый ага янычар (после гибели Сараджа-паши на Косовом поле эту должность занял суровый воин по имени Давуд-ага), а также другие сановники: Турахан-бей, дефтердар Фазлуллах-паша и секретарь Дивана. Не было только Заганос-паши — он все еще находился в полуопале и не был допущен к высшему совету, хотя тайно действовал в пользу Мехмеда.

Мурад II сидел на троне, облаченный в парадный кафтан цвета индиго, расшитый золотыми нитями. Его лицо, все еще хранившее следы усталости после Косовской битвы, было сосредоточенным.

— Халил, — обратился он к великому визирю, — что слышно о невесте? Караван уже в пути?

Халил-паша, опираясь на свой неизменный посох, вышел вперед.

— Да, мой падишах. Сулейман-бей отправил свою дочь с богатым приданым и свитой. Караван движется через Анатолию и прибудет в Эдирне через две-три недели. Мы готовим достойную встречу. Покои для будущей султанши уже приготовлены в гареме, под надзором Валиде-султан.

— Хорошо. — Мурад кивнул. — А что с самим Сулейман-беем? Он подтверждает готовность выставить отряды против Карамана в случае войны?

— Да, мой султан. Он поклялся на Коране, что выставит пять тысяч всадников. Кроме того, он обязуется прекратить торговлю с мамлюками и Венецией через свои земли. Союз с Дулкадиром даст нам полное преимущество в Анатолии.

Шехабеддин-паша, грузный ветеран, прогудел:

— Союз — это хорошо, но не забываем ли мы о Румелии? Хуньяди разбит, но он бежал к сербам. Георгий Бранкович, этот лукавый старик, заточил его в Смедерево. Но надолго ли? Сербы могут отпустить его за выкуп, и тогда Хуньяди снова соберет армию. Нам нужно укреплять дунайскую границу.

— Именно поэтому я созвал вас, — ответил Мурад. — Союз с Дулкадиром обезопасит наш тыл, и мы сможем перебросить больше войск в Румелию. Но есть еще один вопрос. До меня дошли сведения, что в Мистре, в Морее, провозглашен новый император ромеев — Константин Палеолог. Тот самый деспот, которому мы нанесли поражение два года назад. Он просит разрешения проехать через проливы в Константинополь, чтобы занять трон. Как нам поступить?

Халил-паша снова взял слово, и его голос зазвучал вкрадчиво, но уверенно.

— Мой султан, этот Константин — последний из Палеологов. Его империя — тень былого величия, зажатая между нашими владениями. Если мы не пропустим его, он может обратиться к Венеции или к Папе за помощью, и тогда начнется новый крестовый поход. Если же мы пропустим его, он будет нашим должником. К тому же, перемирие с императором Иоанном VIII, его предшественником, все еще действует. Нарушать его сейчас, когда наши силы нужны для укрепления границ, было бы неразумно.

— Неразумно? — вмешался Давуд-ага, человек прямой и резкий. — Этот Палеолог будет сидеть в Константинополе, как заноза в нашем теле. Город должен быть нашим! Зачем нам плодить новых врагов?

Халил снисходительно улыбнулся.

— Ты мыслишь как солдат, Давуд-ага. А я мыслю как политик. Сейчас Константинополь для нас — не угроза, а удобный буфер. Пока он там, мы можем диктовать условия. Если мы нападем сейчас, Венеция и Генуя ударят с моря, а Венгрия — с суши. Но через несколько лет, когда мы укрепимся, мы сможем взять город без помех. Терпение, мой друг.

Мурад задумчиво погладил бороду.

— В словах Халила есть резон. Я не хочу войны на два фронта. Мы пропустим Константина Палеолога. Пусть он правит своим умирающим городом. Но я хочу, чтобы он знал свое место. Отправьте ему мое письмо с поздравлениями, но напомните, что дань за Орхана-челеби должна выплачиваться исправно. И пусть не забывает: его стены не спасут, если он вздумает плести интриги.

Шехабеддин-паша недовольно покачал головой, но спорить не стал. Давуд-ага лишь хмыкнул, а Турахан-бей, молчавший все это время, заметил:

— Мудро, мой султан. Пусть неверные думают, что мы ослабли. А мы тем временем накопим силы.

После Дивана Мурад удалился в гарем, где его ждала мать — Валиде-султан. Старая госпожа восседала на своем обычном месте, в окружении подушек и килимов. Она выглядела утомленной, но глаза ее, как всегда, оставались живыми и проницательными.

— Я слышала, ты решил пропустить нового императора ромеев, — произнесла она, когда сын сел напротив. — Это разумно. Халил, как всегда, осторожен. Но скажи мне, что ты думаешь о Мехмеде? Он скоро прибудет. Ты готовишь ему свадьбу, а он, по слухам, рвет и мечет от злости.

Мурад вздохнул.

— Мехмед горяч. Он хочет воевать, а не жениться. Но он поймет. Я в его возрасте тоже не выбирал. Я велел приготовить все для свадьбы. Ты будешь присматривать за невестой?

— Конечно, — Валиде-султан кивнула. — Девушку зовут Ситти. Я уже беседовала с ее теткой, которая прибыла заранее. Она говорит, что Ситти скромна, набожна и хорошо воспитана. Но, боюсь, Мехмед не оценит этого. Его сердце занято войной и той наложницей, Гюльбахар. Я слышала, она снова родила ему дочь?

— Да. Гевхерхан. У него уже двое детей. Но это не отменяет необходимости в законной жене. Гюльбахар — наложница, она не может быть супругой султана. К тому же, ее происхождение темно: говорят, она албанка из простой семьи. Ситти же — дочь бея, мусульманка знатного рода.

— Я позабочусь, чтобы Ситти заняла подобающее место в гареме, — сказала Валиде-султан. — Но я не хочу ссорить Мехмеда с Гюльбахар. Пусть все остается по закону. Гюльбахар — хасеки, мать наследника, и так останется. А Ситти будет старшей женой, башкадин. Таков порядок.

— Спасибо, матушка. Ты умеешь улаживать такие дела.

— Я прожила долгую жизнь при этом дворе, — усмехнулась старуха. — Меня уже ничем не удивишь. Ступай, готовься к встрече сына.

Мехмед прибыл в Эдирне в конце марта. Город встретил его весенним солнцем, гомоном базаров и развевающимися флагами. Он въехал в ворота Эски-сарая в сопровождении Мустафы-бея и небольшого, но блестящего эскорта. У входа его встречал Халил-паша, который, согнувшись в низком поклоне, произнес заученные приветствия. Мехмед холодно кивнул ему и прошел в тронный зал, где его ждал отец.

Мурад II сидел на троне в окружении визирей. Когда Мехмед вошел и склонился в поклоне, султан поднялся и шагнул навстречу сыну.

— Сын мой! Ты вырос, возмужал. Я рад видеть тебя.

— Отец, — Мехмед выпрямился. — Я прибыл, как ты велел.

Мурад положил руку на плечо сына и заглянул ему в глаза.

— Ты зол на меня. Я вижу. Но поверь: этот брак — не наказание, а честь. Ситти-хатун станет тебе достойной женой, а Сулейман-бей — верным союзником.

— Я не зол, — спокойно ответил Мехмед, хотя в его голосе звенела сталь. — Я исполню свой долг. Но я прошу тебя, отец: когда придет время воевать, возьми меня с собой. Я не хочу больше оставаться в тени.

Мурад помолчал, потом кивнул.

— Обещаю тебе. Следующая кампания — ты будешь рядом со мной. А пока наслаждайся праздником. Ты заслужил отдых.

Отец и сын обнялись, но объятие вышло напряженным. Каждый из них чувствовал невысказанную преграду, которую время и обстоятельства воздвигли между ними.

Свадебные торжества начались в начале апреля, когда караван с невестой достиг Эдирне. Ситти-хатун въехала в город через ворота, украшенные гирляндами из живых цветов, в закрытом паланкине, сопровождаемая свитой из служанок, евнухов и вооруженных всадников Дулкадира. Народ толпился на улицах, глазея на процессию; мальчишки бежали следом, выкрикивая приветствия. Для жителей Эдирне свадьба наследника была большим событием, сулившим угощения и подачки.

В гареме царила суета. Валиде-султан лично руководила приготовлениями: она проверила, как украшены покои для невесты, отобрала самых надежных служанок и велела главной калфе следить за соблюдением всех обрядов. Сама Ситти-хатун, высокая стройная девушка с миндалевидными глазами и смуглой кожей, произвела на старую госпожу благоприятное впечатление. Она была скромна, молчалива и, казалось, хорошо понимала свое положение.

— Дитя мое, — сказала ей Валиде-султан при первой встрече, когда невесту привели в ее покои для наставления, — ты входишь в дом Османов. Это великая честь. Но и великая ответственность. Твой муж — будущий султан. Твоя задача — родить ему сыновей и быть опорой в гареме. Не вмешивайся в политику, не ссорься с другими женами, слушайся меня. Тогда твое положение будет прочным.

Ситти низко поклонилась.

— Я буду послушной, госпожа. Я знаю свое место.

— Хорошо. Завтра состоится никях. После этого ты станешь законной супругой шехзаде Мехмеда. Помни: что бы ни происходило, сохраняй достоинство. Твой муж — человек горячий, но справедливый. Не требуй от него любви сразу. Она придет со временем.

На следующий день в дворцовой мечети Эски-сарая состоялся обряд бракосочетания. Присутствовали сам султан Мурад, визири, беи, знатные улемы. Мехмед, облаченный в белый атласный кафтан, стоял перед кади и повторял слова брачного договора. Ситти-хатун, чье лицо было скрыто тонкой вуалью, находилась в отдельной комнате, где ее представителем выступал ее дядя. После троекратного вопроса кади и согласия обеих сторон брак был заключен.

Вечером состоялся грандиозный пир. Огромные столы ломились от яств: жареные бараны, плов с шафраном, миндалем и изюмом, горы сладостей, фонтаны шербета. Звучала музыка, дервиши кружились в экстатическом танце, поэты читали касыды в честь молодоженов.

Мехмед сидел на почетном месте рядом с отцом. Он был вежлив, но холоден. Заганос-паша, присутствовавший на пиру в качестве гостя, но не допущенный к столу визирей, наблюдал за своим господином издалека. Когда Мехмед ненадолго вышел из зала, Заганос последовал за ним в коридор.

— Мой шехзаде, — тихо произнес он, — я видел, как вы смотрите на происходящее. Но помните: этот брак — ваш щит. С Дулкадиром за спиной вы сможете не бояться удара из Анатолии, когда начнете осаду Константинополя. А она начнется, я в этом уверен.

— Я знаю, — ответил Мехмед, глядя в темноту коридора. — Но пока я чувствую себя так, будто меня заковали в кандалы. Эта девушка… она мне чужая. Я даже не говорил с ней.

— Поговорите со временем. Главное — не давайте Халилу повода для торжества. Он уверен, что вы сломаетесь. А вы должны показать, что вы выше его интриг.

Мехмед кивнул и вернулся в зал, где его ждали новые тосты. Халил-паша, поймав его взгляд, поднял чашу с шербетом:

— За здоровье молодого шехзаде! Да укрепит Аллах ваш союз и да ниспошлет вам наследников!

Мехмед вежливо ответил, но в его глазах, обращенных к великому визирю, читалась плохо скрытая вражда. Он не забыл, что именно Халил был инициатором его свержения три года назад и теперь всячески старался удержать его подальше от трона.

На третий день после свадьбы, когда празднества уже утихли, а Ситти-хатун обустроилась в своих покоях, Мехмеда вызвал отец для серьезного разговора. Они встретились в малом зале Дивана, куда не допускались посторонние.

— Сын мой, — начал Мурад, садясь и жестом приглашая Мехмеда сесть напротив, — я хочу поговорить с тобой не как султан с подданным, а как отец с сыном. Ты хорошо исполнил свою роль. Я горжусь тобой. Но я вижу твое недовольство. Скажи мне честно: что тебя гложет?

Мехмед помолчал, собираясь с мыслями, затем заговорил:

— Отец, ты великий правитель. Ты спас империю, ты разбил Хуньяди, ты усмирил Морею. Но я… я чувствую, что меня держат в стороне. Ты даешь мне провинции, ты женишь меня, но не даешь главного — возможности сражаться рядом с тобой. Я тренирую свой отряд, я строю пушки, я изучаю карты. Но зачем все это, если я не могу применить знания в деле?

Мурад глубоко вздохнул.

— Мехмед, я не держу тебя в стороне из недоверия. Ты мой единственный наследник. Если с тобой что-то случится, династия прервется. Я уже терял сыновей. Твои старшие братья умерли от болезней. Мой любимец Алаэддин Али ушел в мир иной три года назад. Ты — последняя надежда. Я должен быть уверен, что ты готов, прежде чем бросить тебя в горнило войны.

— Но как я могу доказать готовность, сидя в Манисе? — горячо возразил Мехмед. — Военное дело познается на поле боя, а не по книгам!

— Ты прав, — неожиданно согласился Мурад. — Поэтому я решил: этим летом мы проведем малую кампанию. Не против Венгрии, а против разбойничьих шаек в горах Родопы, которые тревожат наши границы. Это не великая битва, но хорошая школа. Ты возглавишь авангард — две тысячи всадников. Покажешь, на что способен. Если справишься, в следующий большой поход пойдешь со мной.

Мехмед удивленно поднял брови. Он не ожидал такого поворота.

— Ты серьезно, отец?

— Совершенно серьезно. Я дам тебе шанс. Не упусти его.

— Клянусь Аллахом, я не подведу! — воскликнул Мехмед, и в его голосе впервые за долгое время зазвучала искренняя радость.

Мурад улыбнулся, но его улыбка была окрашена грустью.

— Только будь осторожен. Не лезь в самое пекло, как я когда-то в юности. Помни: твоя жизнь принадлежит не только тебе, но и всей империи.

После этого разговора Мехмед вышел от отца окрыленный. Он немедленно сообщил новость Заганосу и Акшемседдину. Заганос довольно потер руки:

— Наконец-то! Это первый шаг. Главное — проявите себя. Если вы одержите победу, даже малую, ваше имя зазвучит среди янычар. И тогда Халилу будет труднее сдерживать вас.

Однако до летней кампании было еще далеко, и пока Мехмед оставался в Эдирне при дворе. В середине апреля пришло известие о том, что Константин Палеолог, новый император, миновал проливы на венецианском корабле и благополучно прибыл в Константинополь. Султан Мурад получил от него вежливое письмо с благодарностью за разрешение на проезд и заверениями в мирных намерениях. Халил-паша был доволен: перемирие сохранялось.

Мехмед, узнав об этом, сказал Заганосу:

— Этот Константин — глупец. Он думает, что его город будет стоять вечно. Но мы обложили его со всех сторон. Когда-нибудь я заставлю его пожалеть, что он вообще родился Палеологом.

— Всему свое время, — ответил Заганос. — Пусть он пока наслаждается призрачной властью. А вы готовьтесь.

В мае Мехмед получил разрешение ненадолго съездить в Манису, чтобы повидать детей и отдать распоряжения перед походом. Ситти-хатун осталась в Эдирне под присмотром Валиде-султан: по закону гарема, молодая жена не должна была покидать столицу без особого разрешения. К тому же она еще не была беременна, а ее статус башкадин требовал ее присутствия при дворе.

В Манисе Мехмеда встретили с радостью. Гюльбахар, увидев его, бросилась к нему, но, заметив застывшее выражение его лица, сдержала порыв. Однако он сам обнял ее и поднял на руки маленького Баязида. Гевхерхан, уже подросшая, улыбалась беззубым ртом.

— Я ненадолго, — сказал он Гюльбахар. — Отец дает мне отряд. Я иду в Родопы против разбойников. Это мой первый бой.

— Береги себя, — прошептала она. — Я буду молиться.

Мехмед провел в Манисе всего три дня, улаживая дела. Он навестил Урбана в литейной мастерской и осмотрел новые орудия. Урбан с гордостью продемонстрировал ему уменьшенную модель гигантской бомбарды, стрелявшую каменными ядрами на двести шагов.

— Это только прототип, мой шехзаде. Но если мы увеличим масштаб в пять раз, то сможем крушить стены. Нужно больше металла и селитры. Я получил образцы селитры из Анатолии — она отличного качества. С вашего позволения, я продолжу работу.

— Продолжай, — велел Мехмед. — Деньги будут. Скоро я сам поведу войска, и твои орудия понадобятся.

Но радость от скорого похода вскоре была омрачена. В начале июня, когда Мехмед уже собирался возвращаться в Эдирне, из Бурсы примчался гонец с печальной вестью: его мать, Хюма-хатун, серьезно больна. Она удалилась в Бурсу несколько месяцев назад, надеясь, что тамошний климат и горячие источники поправят ее здоровье, но ей становилось все хуже.

Мехмед побледнел, прочитав письмо. Он немедленно изменил планы и, даже не попрощавшись с Гюльбахар, поскакал в Бурсу в сопровождении лишь нескольких всадников. Дорога заняла два дня. Он гнал коня, не жалея сил, но когда он прибыл в старый османский дворец в Бурсе, было уже поздно.

Хюма-хатун скончалась за несколько часов до его приезда. Она лежала на постели, укрытая белым покрывалом, в окружении плачущих служанок и имама, читавшего суры. Мехмед ворвался в комнату, растолкав всех, и замер на пороге. Его лицо, искаженное горем, было страшно.

— Мама… — прошептал он, опускаясь на колени у ее ложа.

Он взял ее холодную руку и прижался к ней лбом. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь всхлипами служанок. Мехмед не плакал — он словно окаменел.

Позже, когда тело обмыли и завернули в саван, Мехмед вышел во внутренний двор дворца и опустился на каменную скамью у фонтана. К нему подошел Акшемседдин, который сопровождал его из Манисы.

— Мой шехзаде, примите мои соболезнования. Ваша мать была благочестивой женщиной. Аллах призвал ее к Себе, и она теперь в лучшем мире.

Мехмед долго молчал, затем заговорил глухим голосом:

— Она была единственным человеком, который любил меня просто так — не за титул, не за будущее. Когда меня изгнали из Эдирне, она плакала, но не показывала мне слез. Она всегда верила в меня. Я хотел, чтобы она увидела мои победы… А теперь ее нет.

— Она увидит их с небес, — тихо сказал шейх. — И будет гордиться вами.

— Я знаю. Но боль от этого не утихает. — Мехмед сжал кулаки. — Каждая смерть в моей семье делает меня сильнее, но и черствее. Я чувствую, как что-то внутри меня умирает вместе с ними. Может быть, это и есть цена власти?

— Возможно, — ответил Акшемседдин. — Но помните: жестокость, не смягченная милосердием, разрушает правителя изнутри. Не дайте своему сердцу превратиться в камень.

Мехмед не ответил. Он долго сидел, глядя на струи фонтана, и думал о матери, о своей юности, о том, как быстро уходит время.

Хюма-хатун была похоронена в Бурсе, в скромном тюрбе, который позже станет частью комплекса Мурадие. Мурад II, узнав о смерти бывшей наложницы, прислал соболезнования и велел достроить гробницу за государственный счет. Мехмед пробыл в Бурсе до окончания траурных церемоний, а затем, мрачный и молчаливый, вернулся в Эдирне.

Там его ждала Ситти-хатун. Она, следуя этикету, встретила мужа с подобающей скорбью и соболезнованиями. Мехмед сухо поблагодарил ее и прошел в свои покои. Его сердце было закрыто для новой жены, особенно сейчас. Ситти, впрочем, не выказывала обиды — она была воспитана в духе покорности и терпения.

В конце июня Мехмед, как и обещал отец, выступил в свой первый самостоятельный поход. Ему было поручено очистить горные проходы в Родопах от разбойничьих отрядов, состоявших из дезертиров, беглых крестьян и остатков разбитых венгерских шаек. С ним шли две тысячи всадников — легкая конница акынджи, несколько сотен сипахов и небольшой отряд янычар. Командование над янычарами осуществлял Давуд-ага лично, что было знаком доверия султана.

Кампания продлилась два месяца. Мехмед проявил себя умелым командиром: он лично проводил разведку, устраивал засады, преследовал разбойников в ущельях. Его отряд уничтожил несколько шаек, захватил пленных и освободил несколько деревень. Потерь было мало, а слава молодого шехзаде начала распространяться среди солдат.

В сентябре Мехмед с триумфом вернулся в Эдирне. Отец встретил его у ворот и прилюдно обнял. Янычары, видевшие его в деле, приветствовали его одобрительными криками. Даже Халил-паша был вынужден признать, что наследник показал себя достойно.

— Ты доказал, что можешь командовать, — сказал Мурад сыну на аудиенции после возвращения. — Я доволен. Теперь я вижу в тебе не только сына, но и соратника.

— Благодарю, отец. Но это лишь начало. Я готов к большему.

— Знаю. И скоро у тебя будет такая возможность. Хуньяди выкуплен из сербского плена и вернулся в Венгрию. Он снова мутит воду. Кроме того, Венеция активизировалась в Морее. Следующей весной мы, возможно, снова двинемся в поход. Ты пойдешь со мной.

Весть об освобождении Хуньяди вызвала неоднозначную реакцию. Многие были недовольны, что сербы отпустили столь опасного врага. Георгий Бранкович оправдывался тем, что получил огромный выкуп и клятву Хуньяди не воевать против сербов, но Мехмед не верил в эти клятвы.

— Этот венгр — словно гидра: отрубаешь одну голову, вырастает две, — говорил он Заганосу. — Но ничего. Когда я стану султаном, я уничтожу его раз и навсегда.

Осень прошла в приготовлениях. Мехмед снова уехал в Манису, чтобы завершить дела и провести зиму с детьми. Ситти-хатун по-прежнему оставалась в Эдирне; брак пока не принес потомства, но это пока не беспокоило двор — все знали, что у Мехмеда уже есть сын.

В ноябре пришло известие из Константинополя: император Константин XI направил посольство в Рим, к Папе Николаю V, с просьбой о церковной унии. Это означало, что он готов пойти на сближение с католиками ради спасения своей державы. Для османов это был тревожный знак.

Заганос-паша, прибывший в Манису, принес эту новость Мехмеду.

— Мой шехзаде, Палеолог ищет союзников. Если уния состоится, Папа может призвать новый крестовый поход. Мы должны быть готовы.

— Я готов, — ответил Мехмед, глядя на карту Константинополя, развернутую перед ним. — Мои пушки почти построены. Урбан говорит, что через год-два у нас будет достаточно орудий, чтобы начать осаду. Нужен только приказ отца.

— Ваш отец все еще надеется на мир. Но обстоятельства могут вынудить его действовать.

— Или наследник займет его место, — тихо, но твердо произнес Мехмед. — Я не желаю смерти отцу. Но я знаю: мое время близится. И когда оно наступит, я не упущу шанс.

Год 1449 завершался. В декабре выпал снег, укрыв Манису белым покрывалом. Мехмед стоял на крепостной стене и смотрел на запад, где за горами и долинами лежал Константинополь. Он думал о матери, о своих павших братьях, о жестоких уроках, которые преподала ему судьба. Из обиженного мальчика, свергнутого с трона, он превращался в мужчину, готового свернуть горы. Его час еще не пробил, но он уже слышал его бой в отдалении, словно грохот огромных бомбард, которые пока только строились в его мастерских.

Глава VIII: 1450 год.

В Манисе весна наступала рано, и уже в феврале теплый ветер с Эгейского моря сгонял снег с горных склонов. Восемнадцатилетний Мехмед, загоревший и возмужавший, стоял на крепостной стене старого султанского дворца и смотрел на запад, туда, где за грядами холмов лежала столица его отца, а еще дальше — предмет его постоянных дум: Константинополь. Он вернулся из своего первого самостоятельного похода в Родопы с победой, но эта победа лишь разожгла его аппетит. Теперь он жаждал большего — великой войны, великой осады, великой славы. Однако судьба, в лице отца и великого визиря, продолжала удерживать его в провинциальной глуши, словно охотничьего сокола с колпачком на глазах.

В то утро Мехмед был не один. Рядом стоял его верный Заганос-паша, чье лицо, обветренное и загорелое, выражало сдерживаемое беспокойство. Заганос только что вернулся из Эдирне, куда ездил под предлогом торговых дел, а на самом деле — собирать сведения при дворе.

— Мой шехзаде, — начал он, убедившись, что поблизости нет лишних ушей, — новости, которые я привез, не радуют. Султан Мурад собирает армию. Но не против Хуньяди и не против Палеолога. Он намерен идти на Скандербега.

Мехмед нахмурился.

— На Скандербега? Албанского горца, который дерзнул бросить вызов империи? Я слышал о нем. Он взял Крую и поднял восстание. Но разве это дело для султана? Можно послать бейлербея Румелии.

— Султан думает иначе, — Заганос покачал головой. — Скандербег — бывший янычар, он знает нашу тактику. Он разбил уже несколько наших отрядов и заключил союз с Венецией и Неаполем. Хуньяди, хоть и разбит, тоже обещал ему помощь. Ваш отец решил лично возглавить поход, чтобы сокрушить это гнездо мятежа. Армия выступит в мае. И… — Заганос помедлил, — вы снова не приглашены.

Мехмед стиснул зубы. Его пальцы, лежавшие на холодном камне стены, побелели.

— Опять. Опять меня оставляют здесь, словно я бесполезный мешок с костями. В прошлом году я доказал, что могу командовать. Я разбил разбойников, я заслужил похвалу янычар. Почему отец не берет меня?

— Я пытался узнать, — осторожно ответил Заганос. — Говорят, что Халил-паша приложил руку. Он убедил султана, что наследнику не место в опасной горной войне, где один меткий стрелок может лишить династию будущего. Он также намекнул, что ваше присутствие в Эдирне в отсутствие султана необходимо для поддержания порядка. Формально вам опять поручат надзор над Анатолией.

— Халил! — Мехмед ударил кулаком по камню. — Этот старый лис боится меня. Он знает, что когда я приду к власти, его дни будут сочтены. Он делает все, чтобы отдалить меня от трона и от армии.

— Так и есть, — согласился Заганос. — Но мы не можем сидеть сложа руки. Пока султан будет осаждать Крую, мы должны укрепить ваши позиции здесь, в Анатолии, и в столице. У меня есть верные люди среди янычарских командиров. Я также веду переговоры с улемами, которые недовольны засильем Халила. Нужно готовить почву.

Мехмед глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться.

— Ты прав, Заганос. Я не могу изменить решение отца. Но я могу использовать это время. Мои пушки почти готовы. Урбан отлил новое орудие, способное стрелять ядрами в триста фунтов. Правда, оно еще не испытано. Я займусь этим. И еще: я напишу отцу письмо. Не с просьбой взять меня — я знаю, что это бесполезно, — а с подробным планом кампании против Скандербега. Пусть увидит, что его сын не просто просится в бой, а думает, как выиграть войну.

Заганос одобрительно кивнул.

— Мудро. Знания — это оружие, которое Халил не может заблокировать.

Позже в тот же день Мехмед сидел в своей библиотеке, разложив карты Албании и донесения разведчиков. Рядом стоял Акшемседдин, который только что закончил урок по исламскому праву. Шейх, как всегда, был спокоен и задумчив.

— Учитель, отец идет на Скандербега без меня, — без предисловий начал Мехмед. — Я пишу ему план кампании. Но скажите мне как мудрец: почему Аллах посылает мне столько препятствий? Я готов, я обучен, я горю желанием служить империи, но меня держат в клетке.

Акшемседдин сложил руки на животе и некоторое время молчал.

— Мой шехзаде, помните притчу о садовнике и семени? Садовник сажает семя в землю, поливает его, защищает от солнца и вредителей. Но он не тащит росток из земли силой. Он ждет. Ваш отец — садовник. Он видит, что росток силен, но корни еще недостаточно глубоки. Он боится, что буря сломает вас. И он прав: Албания — это буря. Скандербег — не простой разбойник. Он воин, обученный в нашей же школе. Многие до вас недооценили его и поплатились.

— Значит, вы считаете, что отец прав, не беря меня?

— Я считаю, что все в руках Аллаха. Возможно, ваша судьба — не в албанских горах, а под стенами Константинополя. Не растрачивайте силы на гнев. Направьте их на подготовку.

Мехмед задумался над этими словами, а затем вновь склонился над картой. Он тщательно обдумывал план: предлагал отцу не штурмовать Крую в лоб, как это обычно делалось, а блокировать крепость, отрезать ее от источников воды и продовольствия, одновременно отправив летучие отряды против союзников Скандербега в долинах. Также он советовал использовать пушки для разрушения внешних укреплений, но не тратить янычар на приступы, а ждать, пока голод не заставит гарнизон сдаться.

Письмо было отправлено с гонцом. Ответ пришел через три недели. Мурад писал: «Сын мой, твой разум остр, и я ценю твои советы. Некоторые из них я приму к сведению. Но ты должен понять: Круя — это крепость на скале, и обычная тактика там не всегда применима. Я поведу войско сам. Ты же оставайся в Манисе и храни Анатолию. Если Аллах дарует нам победу, мы встретимся осенью, и я расскажу тебе о войне. Береги себя. Твой отец, султан Мурад».

Мехмед прочел и усмехнулся.

— «Приму к сведению» — это вежливый отказ, — сказал он Заганосу. — Ну что ж. Я сделал все, что мог. Теперь займемся тем, что в нашей власти.

Весна в Манисе прошла под знаком литейных работ и военных учений. Урбан, неутомимый венгр, завершил отливку новой бомбарды — чудовищного орудия, весившего более десяти тонн. Для ее перевозки потребовалось соорудить специальную повозку, запряженную тридцатью волами. Испытания проходили в глубоком ущелье, подальше от посторонних глаз. Мехмед лично присутствовал при первом выстреле. Грохот был такой, что с гор сошла небольшая лавина, а каменное ядро весом в триста фунтов пробило специально выстроенную каменную стену толщиной в пять локтей.

Урбан, весь в копоти, но счастливый, воскликнул:

— Мой шехзаде! Это работает! Но нам нужно больше селитры для пороха. И еще — я думаю над тем, как увеличить скорострельность. Сейчас на перезарядку уходит почти час.

— Работай, — ответил Мехмед, и в его глазах горел огонь удовлетворения. — Когда придет время, мы засыплем ядрами Константинополь так, что его стены превратятся в пыль.

В апреле случилось событие, которое отвлекло Мехмеда от военных забот. Гюльбахар, его хасеки, родила сына. Роды были тяжелыми, но мальчик появился на свет крепким и голосистым. Мехмед, узнав об этом, немедленно отправился в гарем.

В покоях Гюльбахар царила радостная суета. Служанки и повитухи сновали туда-сюда, но при появлении Мехмеда все замерли и склонились в поклонах. Гюльбахар, бледная, но улыбающаяся, лежала на подушках, прижимая к груди младенца.

— Мой господин, — прошептала она, — Аллах даровал нам еще одного сына.

Мехмед подошел, взял ребенка на руки и долго всматривался в крошечное личико. Он вспомнил, как год назад умер его первенец Мустафа, и сердце его сжалось.

— Мы назовем его Мустафой, — тихо произнес он. — В честь того, кого Аллах забрал. Пусть этот живет долго и станет опорой своему старшему брату Баязиду.

Гюльбахар благодарно кивнула. Она тоже помнила умершего сына, и это имя должно было стать символом возрождения.

Рождение второго здорового наследника укрепило положение Мехмеда. Даже Халил-паша, узнав об этом, был вынужден прислать поздравления, хотя и сквозь зубы. Теперь у Мехмеда было два сына: Баязид и Мустафа. Династия Османов продолжалась, и позиции наследника становились все прочнее.

В мае султан Мурад II во главе шестидесятитысячной армии выступил из Эдирне в Албанию. Шествие было величественным: янычары маршировали под бой барабанов, сипахи гарцевали на конях, сверкая доспехами, обозы с провиантом и осадными орудиями растянулись на много миль. Мурад ехал на своем вороном коне, облаченный в золоченую броню, и вид его внушал солдатам уверенность.

Мехмед не поехал даже проводить отца. Он остался в Манисе, но его лазутчики регулярно доносили ему о ходе кампании. Осада Круи началась в конце мая. Крепость, расположенная на высокой скале, оказалась неприступной для прямого штурма. Пушки, доставленные с огромным трудом по горным дорогам, не могли эффективно обстреливать стены из-за острого угла возвышения. Янычары предприняли несколько приступов, но были отбиты с большими потерями. Скандербег со своими отрядами оперировал в долинах, нападая на обозы и вырезая фуражиров. Венецианцы поставляли албанцам продовольствие и оружие морем.

В Манисе Мехмед получал донесения и обсуждал их с Заганосом и Акшемседдином.

— Отец попал в ловушку, — говорил он, склонившись над картой. — Круя — это не просто крепость, это символ. Скандербег заманил его туда, чтобы измотать осадой и набегами. Если бы я был там, я бы предложил отступить и сначала уничтожить полевые отряды албанцев, а потом уже брать крепость измором. Но отец упрям.

— Ваш отец — лев, — возражал Заганос. — Он не привык отступать. Но вы правы: осада без полного контроля над окрестностями — это риск.

— Учитель, что скажете? — Мехмед обратился к шейху.

Акшемседдин, перебиравший четки, поднял глаза.

— Я скажу, что эта кампания — урок для вас. Война в горах требует терпения и гибкости. Скандербег — мастер горной войны. Ваш отец великий полководец равнин, но здесь он столкнулся с иной стихией. Запомните это. Когда вы будете осаждать Константинополь, вам понадобится и терпение, и гибкость. Стены Феодосия — это не албанская скала, но они тоже возвышаются. Учитесь на ошибках отца.

Мехмед задумчиво кивнул. Он делал пометки в своем дневнике, анализируя каждый шаг кампании.

В середине лета из Бурсы пришла печальная весть: Валиде-султан, мать Мурада и бабушка Мехмеда, тяжело заболела. Ей было уже далеко за семьдесят, и старость брала свое. Мехмед, получив известие, немедленно выехал в Бурсу, где старая госпожа находилась последние месяцы.

Он прибыл в старый дворец, где прошло его детство, и прошел в покои бабушки. Валиде-султан лежала на широком диване, укрытая шелковыми покрывалами. Ее лицо, когда-то властное и прекрасное, теперь было бледным и изможденным, но глаза все еще сохраняли живой блеск. Рядом сидели служанки и имам, читавший суры, но при появлении Мехмеда все вышли, оставив их вдвоем.

— Бабушка, — Мехмед опустился на колени у ее ложа и взял ее сухую, почти невесомую руку.

— Внук мой, — прошептала она, и ее голос был похож на шелест осенних листьев. — Ты приехал. Я знала, что ты приедешь. Ты всегда был моим любимым внуком.

— Ты поправишься, бабушка. Я привезу лучших лекарей.

— Нет, дитя. Мой час близок. Я чувствую, как ангелы уже кружат надо мной. Но прежде чем уйти, я хочу сказать тебе кое-что.

Мехмед придвинулся ближе.

— Слушаю тебя, бабушка.

— Ты — будущее этой династии. Твой отец… он хороший правитель, но он устал. Его душа тянется к покою и молитвам. Он воюет, потому что должен, а не потому что хочет. Ты же… в тебе горит огонь. Огонь Баязида Молниеносного, огонь твоего деда Мехмеда Челеби. Но огонь может как осветить путь, так и спалить все вокруг. Помни: власть — это не только меч, но и терпение. Ты был свергнут, унижен, изгнан. Ты прошел через это и не сломался. Теперь ты должен ждать. Ждать, пока Аллах не призовет твоего отца. И когда это случится, не мсти Халилу сразу. Он стар, он сам уйдет. Но и не доверяй ему. Держи друзей близко, а врагов — еще ближе.

— Я запомню, бабушка.

— И еще… береги свою семью. У тебя растут сыновья. Не допусти, чтобы они повторили судьбу сыновей Баязида. Братоубийство — это проклятие нашей династии. Я молюсь, чтобы ты нашел способ избежать его.

Мехмед опустил голову. Он знал, что закон Фатиха, закон братоубийства, был суровой необходимостью. Но сейчас, глядя на умирающую бабушку, он не мог обещать того, чего не в силах был бы исполнить.

— Я постараюсь, — только и смог сказать он.

Валиде-султан слабо улыбнулась.

— Я знаю, ты постараешься. А теперь ступай. Я хочу побыть одна перед встречей с Аллахом. Не печалься обо мне. Я прожила долгую жизнь и видела величие нашего рода. Ты же продолжишь его. Прощай, мой лев.

Мехмед поцеловал ее руку, встал и вышел из комнаты. В коридоре он на мгновение прислонился к стене, чувствуя, как слезы подступают к горлу, но сдержал их. Он не должен показывать слабость.

Через два дня Валиде-султан скончалась. Ее похоронили в Бурсе, в комплексе Мурадие, рядом с могилой ее супруга Мехмеда Челеби. На похороны прибыли многие сановники, но султан Мурад, осаждавший Крую, не смог приехать — это было бы слишком опасно для армии. Он прислал соболезнования и велел достроить гробницу.

Мехмед провел в Бурсе еще неделю, улаживая дела и раздавая милостыню в память о бабушке. Затем он вернулся в Манису. Смерть Валиде-султан оставила в его душе пустоту. Она была последней нитью, связывавшей его с эпохой деда. Теперь он чувствовал себя еще более одиноким — но и более свободным от прошлого.

К концу лета вести из Албании стали тревожными. Осада Круи затягивалась. В войске начались болезни, провиант заканчивался. Скандербег, пользуясь знанием местности, постоянно тревожил лагерь ночными вылазками. В довершение всего, Венеция усилила блокаду побережья, и доставлять припасы морем стало почти невозможно.

В августе Мурад созвал военный совет прямо в своем шатре. Присутствовали Шехабеддин-паша, Давуд-ага и другие командиры. Халил-паша находился в Эдирне, управляя государством в отсутствие султана.

— Положение тяжелое, — произнес Мурад усталым голосом. Он похудел и осунулся за эти месяцы, но по-прежнему держался прямо. — Крепость не сдается, а наши силы на исходе. Я выслушал советы, в том числе и советы моего сына Мехмеда, который предлагал с самого начала блокировать крепость и не штурмовать. Возможно, он был прав. Теперь я думаю: не пора ли снять осаду?

Шехабеддин-паша, ветеран, не привыкший отступать, возразил:

— Мой султан, снять осаду — значит признать поражение. Скандербег раструбит об этом по всему христианскому миру. Венгрия, Венеция, Папа — все воспрянут духом. Мы должны продолжать.

— Но какой ценой? — спросил Давуд-ага. — Я теряю янычар не в бою, а от лихорадки и дизентерии. Каждый третий болен. Если мы останемся здесь до зимы, армия просто погибнет.

Долго спорили, но в конце концов Мурад принял решение.

— Мы отступим. Не навсегда. Мы вернемся, когда будем готовы. Сейчас главное — сохранить армию. Отдайте приказ сниматься с лагеря.

Отступление началось в конце сентября. Османская армия, отягощенная ранеными и больными, двинулась обратно через горы. Скандербег преследовал ее, нанося чувствительные удары по арьергарду. Мурад лично руководил отходом, и его хладнокровие спасло армию от полного разгрома. Тем не менее потери были значительными: тысячи янычар и сипахов остались лежать в албанских ущельях.

В октябре остатки армии вернулись в Эдирне. Султан Мурад вступил в столицу не как триумфатор, а как усталый воин, потерпевший первую серьезную неудачу за многие годы. Халил-паша поспешил представить это как «временное отступление ради сохранения сил», но все понимали: Круя устояла.

Мехмед, узнав о возвращении отца, немедленно выехал в Эдирне. Он хотел лично выразить поддержку, но также и понять, какие выводы сделал отец. По прибытии его встретил Заганос, который тайно пробрался в столицу раньше.

— Мой шехзаде, ваш отец мрачен, — сообщил он. — Он почти никого не принимает. Халил-паша пытается свалить вину на командиров, но султан не дает. Говорят, что он сказал: «Я сам недооценил Скандербега». Это хороший знак. Он признает ошибки.

— Я хочу видеть его, — сказал Мехмед.

Встреча состоялась в малом тронном зале. Мурад сидел на диване, укутанный в теплый халат, несмотря на то, что в зале топились жаровни. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Но при виде сына он оживился.

— Мехмед, — произнес он, жестом приглашая подойти. — Ты приехал. Это хорошо.

Мехмед поклонился и сел напротив.

— Отец, я слышал о твоей кампании. Ты проявил мудрость, сохранив армию. Аллах даст тебе новые победы.

Мурад грустно усмехнулся.

— Ты дипломат, сын. Но я знаю, что ты думаешь: «Отец не взял меня, а сам потерпел неудачу». Признайся, ведь так?

Мехмед выдержал паузу, потом ответил:

— Я думаю, что война в горах — это особое искусство. Ты велик на равнине, отец. Но у Скандербега — его стихия. Я бы хотел быть рядом, чтобы учиться у тебя, даже в поражении. Потому что и из поражений рождается будущая победа.

Мурад внимательно посмотрел на сына и кивнул.

— Ты становишься мудрым, Мехмед. Я ценю это. Я уже не молод, и, возможно, мне следовало раньше привлекать тебя к делам. Но я делал это из любви и страха за тебя. Теперь я вижу: ты готов. Обещаю тебе: следующая война — ты будешь со мной.

— Благодарю, отец. Это все, чего я хочу.

Они проговорили еще некоторое время. Мехмед не стал упрекать отца или злорадствовать по поводу неудачи. Он понимал, что сейчас отцу нужна поддержка, а не критика. И все же, покидая зал, он чувствовал, что расстояние между ними сокращается.

В ноябре в Эдирне состоялось расширенное заседание Дивана. Обсуждались уроки албанской кампании и планы на будущее. Присутствовали все высшие сановники, включая Мехмеда, который сидел по правую руку от отца. Халил-паша, как всегда, пытался доминировать в обсуждении.

— Мой султан, — начал он, стуча посохом, — урок очевиден: мы не должны вести войну на два фронта. Албания — это ловушка, в которую нас заманивают венецианцы. Нам нужно сосредоточиться на Венгрии. Хуньяди все еще представляет угрозу. Я предлагаю заключить перемирие со Скандербегом и направить все силы на север.

Мехмед, сидевший молча, вдруг подал голос, чем удивил всех, включая отца:

— Перемирие? Чтобы Скандербег восстановил силы и снова ударил нам в спину? Я не согласен с великим визирем. Албанию нельзя оставлять так. Но и бросать армию на скалы я не предлагаю. Нужно действовать хитрее: блокировать побережье, чтобы лишить его венецианской помощи, и купить союзников среди албанских племен. Золото иногда сильнее меча.

Халил-паша побагровел.

— Шехзаде молод и горяч, — процедил он. — Он не понимает всей сложности. Золото в казне не бесконечно.

— Зато бесконечны амбиции наших врагов, — парировал Мехмед. — Если мы покажем слабость сейчас, завтра они объединятся и ударят вместе. Венеция, Хуньяди, Скандербег, Папа — все ждут, когда мы оступимся. Мы не должны давать им повода.

Визири зашептались. Мнения разделились. Кто-то поддерживал Халила, кто-то — Мехмеда. Мурад слушал, задумчиво поглаживая бороду, и наконец поднял руку, призывая к тишине.

— Я выслушал всех. Халил прав: казна истощена, и мы не можем позволить себе затяжную войну. Но и Мехмед прав: показывать слабость нельзя. Я принял решение: мы заключим перемирие со Скандербегом, но на наших условиях. Он должен признать себя вассалом султана и платить дань. Венецианцам же мы покажем, что Босфор — наша дорога, и они не смеют хозяйничать в наших водах. Я поручаю Мехмеду подготовить план укрепления наших позиций на побережье. Пусть он использует свои знания в артиллерии.

Это был компромисс, но Мехмед почувствовал, что отец впервые публично дал ему ответственное поручение при всех. Халил скрежетал зубами, но спорить не посмел.

После заседания Заганос-паша, который присутствовал в качестве наблюдателя (его влияние постепенно восстанавливалось), подошел к Мехмеду.

— Вы сегодня одержали маленькую победу, мой шехзаде. Халил в ярости. А главное — янычары слышали вашу речь и видели, что султан прислушивается к вам. Это укрепляет ваш авторитет.

— Это только начало, Заганос. — Мехмед посмотрел на карту, висевшую на стене. — Но мы должны использовать время. Мой отец дал мне шанс, и я докажу, что достоин большего.

Декабрь 1450 года застал Мехмеда в Манисе, где он с семьей готовился к зиме. Снег укрыл горы, и в долине стало тихо. В эти дни Мехмед часто бывал в гареме, проводя время с детьми. Баязиду уже исполнилось три года, и он проявлял бойкий характер. Мустафа, еще младенец, был спокоен и редко плакал. Гюльбахар, поправившаяся после родов, была счастлива, видя мужа чаще.

Ситти-хатун все еще оставалась в Эдирне, но ее статус как старшей жены оставался неизменным. Мехмед редко думал о ней, но знал, что после смерти Валиде-султан роль главной женщины в гареме должна была перейти к ней, когда он взойдет на престол. Пока же гаремом в столице управляла главная калфа под надзором самого султана.

В эти месяцы Мехмед много работал над планом, порученным отцом. Он разработал схему береговых укреплений на Босфоре и предложил построить новую крепость на европейском берегу, чтобы контролировать пролив. Этот план был амбициозен и требовал огромных средств, но Мехмед знал, что без контроля над Босфором осада Константинополя невозможна.

Однажды вечером он сидел за столом с Акшемседдином, обсуждая этот план.

— Учитель, если я построю крепость на Босфоре, это станет объявлением войны. Отец может не согласиться.

— Ваш отец, — ответил шейх, — дал вам поручение. Исполните его так, как считаете нужным. Если план будет хорош, он его примет. Но будьте готовы, что Халил и его партия будут против. Они боятся войны с Венецией и Генуей.

— Они боятся всего, кроме потери своих должностей, — усмехнулся Мехмед. — Но я не буду ждать вечно. Год 1450 заканчивается. Я чувствую, что время ускоряется. Мой отец стареет. Кампания в Албании подорвала его силы. Он уже не тот лев, что был при Варне. И когда пробьет мой час, я должен быть готов.

— Вы готовы, мой шехзаде. Но помните слова вашей бабушки: терпение и милосердие. Не позволяйте мечу взять верх над разумом.

— Я запомню, учитель.

Год 1450 завершался в тишине. Мехмед стоял на крепостной стене своего дворца, глядя на заснеженные горы, за которыми лежал Константинополь. Он знал, что до его великой цели осталось всего несколько лет. Его отец еще правил, но тень будущего уже накрывала империю. И в этой тени восемнадцатилетний шехзаде ковал свою судьбу, как кузнец кует меч — медленно, терпеливо, но неумолимо.

Глава IX: 1451 год.

Зима в Манисе в начале 1451 года стояла промозглая и серая. С гор дул холодный ветер, пронизывающий до костей, а небо над долиной было затянуто низкими тучами. Девятнадцатилетний шехзаде Мехмед, укутавшись в подбитый мехом плащ, стоял у окна своей библиотеки и задумчиво смотрел на голые ветви старого платана в саду. Его пальцы машинально поглаживали рукоять кинжала, висевшего на поясе — привычка, появившаяся за годы ожидания. Он чувствовал, что грядёт нечто важное, но не мог точно сказать, что именно.

Дверь скрипнула. Вошёл Мустафа-бей, верный лала, чьё лицо, обветренное и покрытое морщинами, на этот раз выражало крайнюю тревогу. Он поклонился, но Мехмед по его глазам сразу понял: случилось нечто из ряда вон выходящее.

— Мой шехзаде, — голос Мустафы дрогнул. — Прибыл гонец из Эдирне. Ваш отец… султан Мурад-хан…

Мехмед резко обернулся. Сердце пропустило удар.

— Говори!

— Он тяжело болен, мой шехзаде. Удар. Врачи говорят, что его жизнь в руках Аллаха. Халил-паша прислал срочное сообщение, умоляет вас немедленно выехать в столицу.

В библиотеке повисла гнетущая тишина. Мехмед прикрыл глаза. В висках застучало. Отец… великий Мурад-хан, победитель Варны и Косова, лежит на смертном одре. Чувство, которое он испытал, было сложным: боль, смешанная с мрачным предвкушением. Он любил отца, но годы унизительного ожидания сделали своё дело. Теперь судьба династии и империи могла решиться в любой час.

— Вели готовить коней, — коротко приказал Мехмед, открыв глаза. В них уже не было смятения — только сталь. — Я выезжаю немедленно.

— Слушаюсь, мой шехзаде!

Когда Мустафа-бей вышел, Мехмед на мгновение остался один. Он подошёл к висевшему на стене мечу — тому самому, с рубинами, что подарил ему отец после Косовской битвы. Мехмед коснулся эфеса и прошептал: «Если ты уйдёшь, отец, я сделаю всё, чтобы ты гордился мной в вечности».

Через час отряд из полусотни всадников уже мчался по обледенелой дороге в Эдирне. Мехмед скакал впереди, не чувствуя холода. Рядом с ним были Заганос-паша, чьи чёрные глаза горели мрачным торжеством, и Акшемседдин, молчаливый и сосредоточенный. Все понимали: наступает перелом.

В Эдирне, в старом султанском дворце, царило тягостное напряжение. В покоях султана Мурада, пропитанных запахом лекарственных трав и благовоний, было сумрачно. Тяжёлые шторы закрывали окна, и лишь несколько масляных ламп бросали дрожащий свет на ложе, где лежал правитель. Его лицо, когда-то полное силы и энергии, теперь было серым и осунувшимся. Левая половина тела была парализована, речь стала невнятной. Вокруг суетились лекари, евнухи, а в соседних залах в тревожном ожидании застыли визири.

Великий визирь Чандарлы Халил-паша, опираясь на свой неизменный посох, стоял у изголовья султана, бросая быстрые взгляды то на больного, то на дверь. Он уже отправил гонца в Манису, но его мысли занимало совсем другое: как сохранить власть после смерти Мурада? Молодой Мехмед был ему враждебен, это Халил знал точно. Мальчишка не забыл унижения 1446 года и наверняка захочет свести счёты. Следовало действовать осторожно.

— Халил… — донёсся слабый голос султана. Великий визирь склонился ниже.

— Я здесь, мой падишах.

— Мехмед… он едет? — каждое слово давалось Мураду с трудом.

— Да, мой султан. Гонец отправлен. Он прибудет со дня на день.

Мурад с трудом шевельнул здоровой рукой и ухватил Халила за край одежды.

— Поклянись… что будешь служить ему верно. Империя не должна… расколоться.

Халил на мгновение замешкался, но ответил ровно:

— Клянусь Аллахом, я буду служить династии, как служил вам и вашему отцу.

Мурад прикрыл глаза. Он знал цену этим клятвам, но сил спорить уже не было. Его мысли уносились в прошлое: к битвам, к триумфам, к тому дню, когда он сам отрёкся от престола и ушёл в Манису, надеясь найти покой. Покой так и не наступил. И теперь, на пороге вечности, он мог лишь молиться, чтобы сын оказался мудрее и удачливее.

Третьего февраля 1451 года, на рассвете, султан Мурад II испустил последний вздох. В покоях воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь приглушёнными рыданиями слуг. Халил-паша, не теряя времени, велел запереть ворота дворца и никого не впускать без его личного разрешения. Он опасался бунта янычар, которые обожали покойного султана и могли устроить беспорядки в междуцарствие.

Мехмед прибыл в Эдирне спустя два дня. Он въехал в город через Селимские ворота, и его появление было встречено тревожным молчанием. Никто не знал, чего ожидать от молодого наследника. Он направился прямо во дворец, и у входа его встретил Халил-паша, облачённый в чёрный траурный кафтан.

— Мой султан, — произнёс Халил, склоняясь в низком поклоне, — Аллах призвал к себе вашего благословенного отца. Империя в трауре. Её судьба в ваших руках.

Мехмед спешился и несколько мгновений молча смотрел на великого визиря. Затем, не проронив ни слова, прошёл мимо него в тронный зал, где на возвышении стоял пустой трон. В зале собрались визири, паши, янычарские аги — все, кто составлял верхушку государства. При виде Мехмеда они склонили головы.

Мехмед медленно поднялся по ступеням и сел на трон. Его лицо было бледно, но решительно. Он положил руки на подлокотники и обвёл взглядом собравшихся.

— Визири, паши, аги, — начал он звучным, хорошо поставленным голосом. — Мой отец, султан Мурад-хан, ушёл в лучший мир. Да примет его Аллах в Своей бесконечной милости. Он оставил мне великую державу и великую ответственность. Я не мальчик, которого вы помните по 1444 году. Я тот, кто провёл годы в учении и подготовке. Я знаю ваши лица и ваши мысли. И я говорю вам сейчас: те, кто будет верен трону, получат мою милость. Те, кто вздумает плести интриги, познают мой гнев. Выбор за вами.

В зале пронёсся шёпот. Халил-паша, стоявший в первом ряду, почтительно поклонился, но в его глазах читалась настороженность. Он понял: этот юноша не намерен быть марионеткой.

— Завтра состоится церемония джюлюса и похороны моего отца, — продолжил Мехмед. — А сегодня я объявляю состав Дивана. Великим визирем остаётся Чандарлы Халил-паша. Вторым визирем я назначаю Заганос-пашу. Третьим визирем — Шехабеддин-пашу. Агой янычар остаётся Давуд-ага. Я ценю опыт и верность. Идите и готовьтесь к церемонии.

Это был мастерский ход. Мехмед не стал сразу смещать Халила — это вызвало бы бурю, — но ввёл в Диван своих верных людей, Заганоса и Шехабеддина, создав противовес старой гвардии.

После заседания Мехмед удалился в личные покои, которые раньше принадлежали отцу. Ему предстояло увидеть тело Мурада и проститься с ним. В комнате, где лежал покойный, было сумрачно и холодно. Мурад, укрытый белым покрывалом, выглядел умиротворённым. Мехмед встал на колени у ложа и долго смотрел на отцовское лицо.

— Отец, — прошептал он. — Ты был великим правителем. Я сделаю всё, чтобы превзойти тебя. Я возьму Константинополь. Я сделаю империю такой, какой ты и представить не мог. Прости меня за всё, что я скажу и сделаю в ближайшие дни. Это необходимо. Ты сам знаешь.

Он поднялся, поцеловал отца в лоб и вышел. За дверью его ждал Заганос-паша.

— Мой султан, — тихо произнёс Заганос, — я должен говорить с вами о деле, не терпящем отлагательств.

— Говори.

— Пока мы ехали сюда, Халил-паша тайно совещался с янычарскими агами. Он пытался заручиться их поддержкой. Кроме того, в гареме остался ваш младший брат — шехзаде Ахмед. Ему нет и года. Но Халил уже использовал его имя, чтобы пугать колеблющихся: мол, если Мехмед не справится, есть другой наследник. Вы понимаете, что это значит?

Мехмед остановился. Его лицо превратилось в маску.

— Понимаю. Это значит, что пока жив мой младший брат, моя власть не будет безраздельной. Халил может в любой момент поднять мятеж и посадить на трон младенца, сам став регентом. Мой отец казнил своих братьев. Мой дед — тоже. Закон династии суров, но это закон выживания.

Заганос кивнул.

— Я ждал этого приказа, мой падишах.

— Он не должен страдать, — глухо произнёс Мехмед. — Сделай это быстро. И мать его… пусть уйдёт за ним. Она не должна мстить.

— Будет исполнено, — Заганос склонился и бесшумно исчез в темноте коридора.

Мехмед остался один. Он прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце его бешено колотилось. Он знал, что этот приказ изменит всё. Он станет братоубийцей. Но он также знал, что империя, раскинувшаяся на два континента, не может позволить себе роскошь родственных чувств.

В ту же ночь в гареме, в покоях наложницы по имени Эсма-хатун, раздался приглушённый крик. Стража, поставленная Заганосом, не пропустила никого. Наутро было объявлено, что младенец-шехзаде Ахмед умер от внезапной болезни. Его мать, обезумев от горя, покончила с собой. Верили этому немногие, но никто не осмелился задавать вопросы.

Восемнадцатого февраля 1451 года состоялась торжественная церемония джюлюса — восшествия на престол. Эдирне был украшен флагами, на площадях раздавали еду. Янычары в парадных кафтанах выстроились вдоль улиц, ведущих к мечети Эски Джами. Мехмед, облачённый в роскошный кафтан из золотой парчи, с султанским тюрбаном на голове, проехал верхом через весь город, принимая приветствия толпы. Затем в мечети имам совершил молитву за нового султана, и все сановники принесли клятву верности — байат.

Халил-паша подошёл к трону первым. Он низко поклонился, коснулся губами края султанского плаща и произнёс положенные слова. Но когда их взгляды встретились, Мехмед увидел в глазах старика не смирение, а расчёт. «Этот человек будет моим врагом до конца», — подумал он.

Заганос-паша, напротив, сиял. Его час наконец настал. Шехабеддин-паша, ветеран многих войн, также был рад возвращению молодого султана. Давуд-ага, командующий янычар, держался настороженно: он не забыл, как янычары свергли Мехмеда шесть лет назад, и ждал расплаты.

После джюлюса Мехмед созвал первое заседание Дивана в новом составе. Обсуждался главный вопрос: выплата джюлюс бахшиши — традиционного подарка янычарам при восшествии нового султана.

Давуд-ага, стоя перед троном, изложил требования:

— Мой падишах, янычары ждут проявления вашей щедрости. По обычаю, каждый воин должен получить пять тысяч акче. Также они просят повысить жалованье. Их верность нужно подкрепить золотом.

Халил-паша, сидевший на своём месте, скептически хмыкнул:

— Казна пуста. Прошлогодняя кампания в Албании стоила нам огромных средств. Если мы раздадим все запасы, нам не на что будет вести войну.

Мехмед, сидевший на троне с каменным лицом, перевёл взгляд на дефтердара (казначея).

— Сколько у нас в казне?

— Мой султан, после всех расходов — не более десяти миллионов акче. Этого хватит на выплату бахшиши в урезанном размере, но не на повышение жалованья.

Заганос-паша вмешался:

— Янычары должны получить то, что им причитается. Но они должны понимать, что их щедрость султана обусловлена их дисциплиной. Если они будут верны и храбры, их жалованье возрастёт после первых побед.

Мехмед поднял руку, призывая к тишине.

— Я принял решение. Каждый янычар получит по три тысячи акче из моей личной сокровищницы. Это дар от меня, а не из государственной казны. Жалованье будет повышено на десятую часть, но только тем, кто проявит себя в предстоящих походах. Давуд-ага, объяви об этом войскам. И добавь: султан помнит, как шесть лет назад янычары кричали под стенами этого дворца, требуя вернуть моего отца. Я не злопамятен, но и не забывчив. Те, кто верен сейчас, будут вознаграждены. Те, кто взбунтуется, — умрут.

Давуд-ага побледнел, но вынужден был поклониться. Он понимал: новый султан не шутит.

После Дивана Мехмед прошёл в гарем, чтобы навестить Ситти-хатун, свою законную жену, которая находилась в Эдирне уже несколько лет и теперь официально становилась башкадин — старшей госпожой гарема. Встреча была холодной. Мехмед никогда не испытывал к ней тёплых чувств, хотя уважал её происхождение. Ситти, в свою очередь, держалась с достоинством, но не скрывала обиды: муж редко навещал её, предпочитая Гюльбахар.

Они сидели в её покоях, украшенных изникскими изразцами и тяжёлыми коврами. Ситти, высокая и статная, в расшитом серебром платье, сидела на диване, сложив руки на коленях.

— Мой господин, — начала она, — я поздравляю вас с восшествием на престол. Да продлит Аллах ваши годы. Я готова исполнять свой долг и управлять гаремом так, как подобает старшей жене.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил Мехмед, глядя в окно. — Ты останешься башкадин. Но я хочу, чтобы ты знала: Гюльбахар и мои сыновья скоро прибудут в Эдирне. Ей будут выделены отдельные покои, и она сохранит статус хасеки. Я прошу тебя не допускать вражды между вами. Мои дети должны расти в мире.

Ситти чуть заметно поджала губы.

— Я буду относиться к Гюльбахар с уважением, как велит закон. Но я надеюсь, что когда-нибудь и мне будет дарована честь родить вам наследника.

Мехмед промолчал. Он не хотел давать ложных надежд. Ситти, несмотря на четыре года брака, так и не забеременела, и это делало её положение шатким.

Покинув её покои, Мехмед отправился к Акшемседдину, который теперь получил официальное звание придворного шейха. Старый учитель сидел в библиотеке, перебирая чётки, когда вошёл султан.

— Учитель, — начал Мехмед, садясь напротив, — я сделал то, что должен был. Мой брат мёртв. Сегодня я подтвердил Халила великим визирем, хотя каждая клеточка моего существа требует его казни. Я плачу янычарам, хотя они меня презирают. Я выслушиваю льстивые речи, хотя вижу за ними ненависть. Скажи мне: неужели власть — это всегда ложь и кровь?

Акшемседдин долго молчал, потом ответил:

— Власть — это испытание, мой падишах. Аллах дал вам трон не для наслаждения, а для служения. Да, вы пролили кровь. Но вы спасли державу от смуты. Да, вы вынуждены хитрить с врагами. Но так поступали все великие правители. Помните пророка Сулеймана, мир ему? Он тоже вершил суд и порой был суров. Но его целью была справедливость. Пусть ваша цель будет чиста, и тогда средства оправдаются.

— Моя цель — Константинополь, — твёрдо сказал Мехмед. — Я хочу начать приготовления немедленно. Но Халил будет противиться. Он цепляется за мир, потому что боится потерять влияние. Мне нужно его нейтрализовать.

— Не спешите, — предостерёг шейх. — Халил — старый корень, который глубоко врос в землю. Если вырвать его сразу, пошатнётся всё дерево. Ослабляйте его постепенно. Назначайте своих людей на ключевые посты. Завоюйте любовь янычар. И тогда, когда Халил останется один, вы сможете избавиться от него без потрясений.

— Я так и сделаю, — кивнул Мехмед. — Но я не могу ждать долго. Время не терпит.

В конце февраля Мехмед начал рассылать посольства для заключения мирных договоров с соседними державами. Это была хитрая стратегия: обезопасить границы на время, пока он будет занят осадой Константинополя. Первым делом он направил письмо Яношу Хуньяди, предлагая перемирие на три года. Хуньяди, ослабленный после Косова, с готовностью согласился. Затем было заключено перемирие с сербским деспотом Георгием Бранковичем на три года. Венеции и Генуе были отправлены заверения в дружбе и торговые привилегии, чтобы они не вмешивались.

Халил-паша рьяно поддерживал эти шаги, не подозревая, что они являются лишь маскировкой. Заганос-паша, напротив, понимал истинную цель и радовался.

Однажды на заседании Дивана, когда обсуждался договор с генуэзцами, Халил заметил:

— Мой султан, ваши мирные инициативы мудры. Империя нуждается в передышке. Но я слышал, что вы приказали возобновить литьё пушек в Манисе и закупать селитру в больших количествах. Зачем нам артиллерия, если мы не собираемся воевать?

Мехмед холодно улыбнулся.

— Мой великий визирь, пушки — это не только оружие, но и средство устрашения. Если наши соседи увидят, что мы сильны, они не нарушат перемирия. Ты же сам всегда говорил о необходимости обороны.

Халил прищурился.

— Оборона — да. Но я также слышал, что вы отправили инженеров изучать берега Босфора. Там, говорят, вы задумали построить крепость.

В зале воцарилось молчание. Все понимали: крепость на Босфоре означала бы подготовку к блокаде Константинополя. Мехмед не стал отрицать.

— Ты хорошо осведомлён, Халил-паша. Да, я хочу построить крепость на европейском берегу пролива, напротив той, что стоит на азиатском. Это позволит нам контролировать проход судов. Разве это не разумно? Константинополь должен быть изолирован, если он снова станет рассадником интриг.

— Это объявление войны! — воскликнул Халил. — Венеция и Генуя воспримут это как угрозу. Папа римский снова призовёт к крестовому походу!

— Пусть призывает, — спокойно ответил Мехмед. — Венеция и Генуя слишком заняты взаимной враждой, чтобы объединяться. А Папа далеко. Мой отец оставил мне сильную армию и флот. Я намерен их использовать.

— Но казна… — начал Халил.

— Казна будет пополнена из налогов, которые я соберу, и из доходов от завоёванных земель, — отрезал Мехмед. — Довольно споров. Я принял решение. Крепость будет построена. Ты, Халил-паша, займёшься дипломатией: успокаивай венецианцев и генуэзцев. А Заганос-паша займётся строительством. Заседание окончено.

Халил вышел из зала, кипя от негодования. Он понял, что Мехмед неудержимо движется к войне, и что его собственное влияние тает на глазах.

Март принёс в Эдирне тепло и первые цветы. Гюльбахар с детьми наконец прибыла из Манисы. Ей были выделены просторные покои в гареме, рядом с покоями султана. Мехмед лично встретил её у входа во дворец, что было знаком высочайшего благоволения. Баязид, которому уже исполнилось четыре года, вбежал в тронный зал и бросился к отцу. Мехмед подхватил его на руки и рассмеялся — редкий проблеск человечности на его суровом лице.

— Отец! Ты теперь султан? — спросил мальчик, разглядывая огромный тюрбан.

— Да, сын. И когда-нибудь ты тоже им станешь. А пока учись и расти сильным.

Гюльбахар, державшая на руках маленького Мустафу, поклонилась. Мехмед обнял её и сказал так, чтобы слышала только она:

— Ты моя опора. Не оставляй меня.

— Никогда, — прошептала она.

С этого дня Гюльбахар стала фактически главной женщиной гарема, хотя формально старшинство оставалось за Ситти. Но все понимали: мать наследников имеет большее влияние.

Апрель и май 1451 года прошли в лихорадочной подготовке. Мехмед лично выезжал на Босфор выбирать место для будущей крепости Румелихисар. С ним были Заганос-паша, Шехабеддин-паша и Урбан, венгерский инженер, чьи навыки теперь ценились на вес золота. Они остановились на узком месте пролива, где расстояние между берегами было минимальным. Мехмед сам вбил первый колышек, обозначив границы будущего укрепления.

— Здесь, — сказал он, — мы задушим Константинополь, как удав душит жертву. Ни один корабль не пройдёт без нашего дозволения.

Урбан развернул чертежи.

— Мой султан, стены будут толщиной в пять локтей. Башни высотой в двадцать пять. Внутри разместятся пушки, способные обстреливать пролив. Но для строительства потребуются тысячи рабочих и несколько месяцев.

— Ты получишь всё необходимое, — ответил Мехмед. — Средства уже выделены.

Тем временем Халил-паша, чувствуя, что теряет контроль, начал тайную переписку с византийским императором Константином XI Палеологом, предупреждая его о планах Мехмеда. Один из его гонцов был перехвачен людьми Заганоса.

Ночью Заганос принёс перехваченное письмо Мехмеду. Тот прочёл его и побелел от ярости.

— Так вот почему Халил так рьяно защищал мир! Он продался ромеям! Он предупреждает их, чтобы они готовились к осаде!

— Это государственная измена, мой падишах, — тихо произнёс Заганос. — Мы можем схватить его и казнить.

Мехмед уже готов был отдать приказ, но вдруг остановился, вспомнив слова Акшемседдина.

— Нет, — произнёс он сквозь зубы. — Рано. Халил слишком влиятелен. Его казнь вызовет бунт знати и янычар. Мы должны действовать хитрее. Сохрани это письмо. Когда придёт время, оно станет доказательством его вины. А пока я сам поговорю с ним.

На следующий день Мехмед вызвал Халила в свои личные покои. Когда старый визирь вошёл, султан протянул ему перехваченное письмо.

— Узнаёшь?

Халил побледнел, но сохранил самообладание.

— Мой падишах, я могу объяснить…

— Не нужно, — перебил Мехмед ледяным тоном. — Ты хотел сохранить мир любой ценой, даже ценой предательства. Я понимаю твои мотивы. Ты считал, что война погубит империю. Но ты забыл своё место, Халил. Ты — слуга, а не правитель. Я даю тебе последний шанс. Ты останешься великим визирем и будешь выполнять мои приказы беспрекословно. Но если я ещё раз узнаю, что ты плетёшь интриги за моей спиной, ты умрёшь страшной смертью. Понял?

Халил упал на колени. Его гордость была растоптана, но он понимал, что спорить бессмысленно.

— Я понял, мой султан. Клянусь Аллахом, я буду верен.

— Хорошо. А теперь ступай и подготовь фирман о начале строительства крепости. Ты лично объявишь о нём Дивану. Это будет твоим искуплением.

Халил, шатаясь, вышел. Он знал, что его власть висит на волоске.

Летом 1451 года строительство Румелихисара началось. Тысячи рабочих — каменщиков, плотников, чернорабочих — трудились день и ночь. Мехмед часто приезжал на место, воодушевляя людей своим присутствием. В то же время он продолжал плести дипломатическую сеть, уверяя европейские державы, что крепость строится исключительно для обороны от пиратов.

В июле Мехмед получил известие, что его новая наложница, черкешенка по имени Гюльшах, родила сына. Это был его третий ребёнок, названный Джемом. Рождение ещё одного наследника укрепило его династические позиции, но также посеяло в гареме семена будущего соперничества: Гюльбахар, мать Баязида, и Гюльшах, мать Джема, неизбежно должны были стать соперницами. Впрочем, пока дети были малы, и это не выходило наружу.

В августе Мехмед созвал большой военный совет, на котором впервые открыто объявил о своей цели.

— Визири, паши, аги! — обратился он к собравшимся. — Вы знаете, что я строю крепость на Босфоре. Вы знаете, что я накапливаю пушки и порох. Пришло время сказать прямо: моя цель — Константинополь. Этот город — заноза в сердце нашей империи. Пока он стоит, мы не можем считать себя хозяевами ни в Европе, ни в Азии. Я намерен взять его. Не через год, не через пять лет — как только будем готовы. Я хочу, чтобы каждый из вас проникся этой целью и работал на неё. Те, кто со мной, — встаньте.

Первым поднялся Заганос-паша. За ним Шехабеддин-паша, Давуд-ага, Турахан-бей. Молодые офицеры и янычарские командиры тоже встали. Сидели лишь несколько старых сановников во главе с Халилом-пашой, но и они, поколебавшись, медленно поднялись.

Мехмед обвёл их торжествующим взглядом.

— Отлично. Тогда приступим к планированию.

Осень 1451 года прошла в лихорадочной подготовке к великой войне. Мехмед работал по восемнадцать часов в сутки, лично вникая во все детали: от литья пушек до заготовки провианта, от разведки до тренировки войск. Он изучал отчёты о состоянии стен Константинополя, слал шпионов в город, нанимал ренегатов, знавших слабые места обороны.

В декабре, когда строительство крепости близилось к завершению, Мехмед снова стоял на стене Эдирне, глядя на запад. Рядом с ним были Акшемседдин и Заганос.

— Учитель, — произнёс он, — я прошёл путь от свергнутого мальчика до султана, который бросает вызов всему христианскому миру. Я приказал убить брата, я смирил гордыню Халила, я начал строить крепость, которая потрясёт мир. Но я не чувствую торжества. Я чувствую лишь тяжесть на плечах. Правильно ли я поступаю?

Акшемседдин положил руку ему на плечо.

— Мой падишах, вы задаёте этот вопрос, потому что в вас ещё живо сомнение. Это хорошо. Тот, кто никогда не сомневается, слеп. Вы же видите и свет, и тьму своих деяний. Но помните хадис Пророка: «Вы непременно завоюете Константинополь. Как прекрасен тот эмир, и как прекрасно его войско». Станьте этим эмиром. И пусть ваша цель будет настолько великой, чтобы оправдать средства.

Мехмед кивнул.

— Я стану. Клянусь Аллахом. Грядёт 1452 год. Я сделаю его годом, когда мир содрогнётся.

1451 год завершался. Мехмед II Фатих вступил на трон, закалённый годами унижений и ожидания. Он уже начал то, что потомки назовут эпохой великих завоеваний. Но самое главное было впереди.

Глава X: 1452 год.

Зима в Эдирне доживала последние дни. Февральский ветер, сырой и порывистый, гнал по узким улочкам столицы позёмку, но в султанском дворце царило совсем иное настроение — напряжённое, как тетива боевого лука, натянутая до предела. Двадцатилетний султан Мехмед II, всего год назад взошедший на трон после смерти отца, уже успел показать, что не намерен быть тенью Мурада-хана. Он правил железной рукой, и эта рука всё чаще сжималась в кулак, обращённый в сторону Константинополя.

В то утро Мехмед созвал расширенный Диван. Огромный зал, украшенный изникскими изразцами и резными панелями, был полон. У трона, покрытого алым бархатом, стояли визири: великий визирь Чандарлы Халил-паша, чья седая борода и тяжёлый посох стали символом старой, осторожной политики; второй визирь Заганос-паша, смуглолицый, с горящими чёрными глазами, неизменный сторонник войны; третий визирь Шехабеддин-паша, грузный ветеран; а также Давуд-ага, командующий янычар, и другие сановники. Чуть поодаль стояли секретари и переводчики.

Мехмед восседал на троне, облачённый в тёмно-зелёный кафтан, расшитый золотыми нитями. На его голове красовался султанский тюрбан с плюмажем из перьев цапли. Он был молод, но его взгляд — пронзительный, холодный — заставлял умолкать самых дерзких.

— Визири, — начал Мехмед, и его голос, хорошо поставленный, эхом прокатился под сводами, — я собрал вас, дабы обсудить ход строительства Румелихисары. Прошёл почти год с тех пор, как я вбил первый колышек на берегу Босфора. Я желаю знать, насколько мы близки к завершению.

Заганос-паша, курировавший строительство, вышел вперёд и склонил голову.

— Мой падишах, стены крепости почти возведены. Три великие башни уже достигли своей полной высоты. Ещё два месяца — и Румелихисары будет готова принять пушки и гарнизон. Тысячи рабочих трудятся днём и ночью, не покладая рук. Инженеры, присланные вами, сотворили чудо.

— Два месяца? — Мехмед нахмурился. — Слишком долго. Я хочу, чтобы к лету крепость могла открыть огонь по любому кораблю, который попытается пройти пролив без нашего дозволения. Это ключ к блокаде Константинополя. Без неё наш флот не сможет запереть город с моря, а Хуньяди и Папа успеют прислать подмогу.

Халил-паша, слушавший с каменным лицом, наконец подал голос:

— Мой султан, строительство крепости на европейском берегу — предприятие рискованное. Я уже высказывал свои опасения. Венецианские и генуэзские послы забрасывают меня письмами, вопрошая, не готовимся ли мы к войне. Император Константин Палеолог прислал ноту протеста, называя строительство крепости нарушением договоров. Если мы не проявим осторожность, против нас может подняться весь христианский мир.

Заганос презрительно усмехнулся.

— Ты боишься теней, Халил! Христианский мир разобщён. Папа и император Фридрих грызутся за власть в Италии. Венеция воюет с Миланом. Генуя раздираема внутренними распрями. Хуньяди всё ещё зализывает раны после Косова. Кто придёт на помощь Палеологу? Никто!

— Ты недооцениваешь врага, — парировал Халил. — Я служу этой династии сорок лет и видел, как крестовые походы возникали из ничего. Твой оптимизм опасен.

Мехмед поднял руку, и споры стихли.

— Довольно. Я ценю осторожность моего великого визиря, но время осторожности прошло. Мой отец заключил перемирия, чтобы укрепить державу. Я же намерен использовать эту силу. Румелихисары будет завершена. Более того, я решил: как только крепость встанет на ноги, мы проведём испытания новых пушек. Урбан, венгерский инженер, уже несколько месяцев трудится над гигантской бомбардой. Я хочу увидеть её в деле.

Давуд-ага, молчавший до сих пор, почтительно кашлянул.

— Мой падишах, янычары готовы. Они воодушевлены вашими речами и щедростью. Но им нужен бой. Слишком долгое бездействие разлагает дисциплину. Если вы дадите им цель, они пойдут за вами в огонь.

— Будет вам бой, — пообещал Мехмед, и в его глазах блеснул хищный огонёк. — Но сначала мы должны показать миру, что Босфор отныне — османская река. Венецианские и генуэзские купцы привыкли плавать здесь, как у себя дома. Пора напомнить им, кто хозяин.

После заседания Мехмед удалился в свои личные покои, куда вскоре были приглашены Заганос-паша и шейх Акшемседдин, его духовный наставник. Старый учитель, как всегда, сидел в углу, перебирая чётки. Его голубые глаза, казалось, видели всё насквозь.

— Учитель, — обратился к нему Мехмед, снимая тяжёлый тюрбан и опускаясь на диван, — Халил снова пытался мне перечить. Он тайно сносится с ромеями, я знаю это. Но я не могу казнить его сейчас — слишком многие беи и улемы ему преданы. Что мне делать?

Акшемседдин помолчал, потом тихо произнёс:

— Мой султан, дерево, посаженное сорок лет назад, не вырвать одним рывком. Вы уже поставили Халила на место, вынудив его поддерживать строительство крепости. Теперь дайте ему время проявить свою нелояльность так, чтобы все увидели. Когда враг сам обнажит меч, вы сможете поразить его, не запятнав себя.

Заганос согласно кивнул.

— Шейх мудр, мой падишах. У меня есть люди среди слуг Халила. Они доносят, что он продолжает переписываться с императором Константином, предупреждая его о наших планах. Рано или поздно мы поймаем его с поличным.

Мехмед задумался.

— Хорошо. Пусть пока живёт. Но я хочу, чтобы он видел, как его опасения рассыпаются в прах. Завтра я выезжаю к Румелихисары. Лично проверю, как идёт работа. Заганос, ты со мной. И пусть Урбан готовит свою пушку к испытаниям.

Выезд султана к Босфору был обставлен с подобающей пышностью. Сотни всадников сопровождали его, развевались знамёна, гремели барабаны. Мехмед ехал на белом арабском скакуне, облачённый в дорожный кафтан. Рядом с ним — Заганос, Мустафа-бей и небольшая свита. Путь занял два дня. Когда они достигли пролива, перед ними предстало грандиозное зрелище: на высоком холме, нависая над водой, высилась наполовину готовая крепость. Её стены, сложенные из серого камня, уже достигали двадцати локтей в высоту. Повсюду кипела работа: каменщики укладывали блоки, плотники сколачивали леса, сотни носильщиков таскали корзины с землёй и камнями.

Мехмед спешился и, не обращая внимания на усталость, направился к главной башне. Его встретил главный зодчий, пожилой грек-ренегат по имени Михаил, который пал ниц перед султаном.

— Встань, — коротко приказал Мехмед. — Показывай, что сделано.

— Мой повелитель, — заговорил зодчий, поднимаясь, — северная башня, которую вы назвали «Халил-паша», почти готова. Южная, «Заганос-паша», отстаёт на неделю — там скальный грунт. Центральная, «Султан», будет самой высокой — тридцать пять локтей. Мы используем известковый раствор с добавлением толчёного кирпича, как вы велели. Стены способны выдержать прямой удар ядра.

Они обошли стройку. Мехмед лично поднимался на леса, осматривал кладку, задавал десятки вопросов. Он знал толк в фортификации и говорил с инженерами на равных. Когда они остановились на вершине центральной башни, откуда открывался вид на весь пролив, Мехмед долго смотрел на противоположный берег, где виднелась Анадолухисары — старая крепость, построенная ещё его прадедом Баязидом.

— Отныне Босфор принадлежит нам, — произнёс он, и ветер развевал полы его плаща. — Ни один корабль не пройдёт без нашего дозволения. Я хочу, чтобы на башнях установили самые мощные пушки. Урбан говорил, что может отлить орудия, стреляющие на триста шагов. Здесь они будут как нельзя кстати.

Спустившись, Мехмед отправился в шатёр, разбитый неподалёку от стройки. Там его уже ждал Урбан — коренастый, пропахший порохом и металлом, с неизменным циркулем в руках. Венгр поклонился, но без подобострастия — он был мастером, а не рабом.

— Мой султан, я закончил чертежи бомбарды, о которой вы мечтали, — сказал он, разворачивая свиток. — Длина ствола — двадцать семь пядей. Калибр — около шестидесяти сантиметров. Вес ядра — шестьсот фунтов. Для перевозки потребуется упряжка из тридцати волов. Но такая пушка способна обрушить любую стену.

Мехмед внимательно изучил чертёж.

— А ты уверен, что ствол не разорвёт? Я помню, как у нас гибли пушкари из-за плохого литья.

— Я использую особый сплав — медь, олово и немного сурьмы. Секрет в медленном охлаждении и железных обручах, насаженных горячими. Кроме того, я предлагаю разместить цапфы здесь, чтобы можно было поднимать и опускать ствол. Конечно, точность будет невелика, но при стрельбе по такой цели, как Константинопольские стены, это не важно. Главное — сила удара.

— Хорошо. Я даю тебе все средства, какие потребуешь. Но пушка должна быть готова к концу лета. Я планирую испытания. И запомни: если ты меня подведёшь, пеняй на себя. Если же преуспеешь — станешь моим главным оружейником и получишь столько золота, сколько сможешь унести.

Урбан побледнел, но кивнул.

— Я не подведу, мой султан.

Вернувшись в Эдирне, Мехмед продолжил дипломатическую игру. Он отправил послов к султану Египта Сайф ад-Дину Иналу с богатыми дарами, чтобы заручиться нейтралитетом мамлюков. Караманскому бею было направлено письмо с угрозами, если тот попытается напасть на анатолийские земли в отсутствие армии. С сербским деспотом Георгием Бранковичем было заключено новое перемирие на три года. С Хуньяди — тоже. Все эти шаги имели одну цель: изолировать Константинополь, лишить его любой надежды на помощь.

Однако настоящая буря разразилась в Диване, когда Мехмед объявил о своём намерении ввести пошлину за проход судов через Босфор. Это было прямым вызовом Венеции и Генуе, чьи торговые корабли веками пользовались проливом бесплатно.

Халил-паша, узнав об этом, буквально позеленел.

— Мой султан! — воскликнул он на заседании. — Это объявление войны! Венецианский флот — сильнейший в Средиземноморье. Если они блокируют наши порты, мы останемся без хлеба и оружия. Я умоляю вас: не делайте этого сейчас. Дайте мне время уладить дело переговорами.

— Переговорами? — Мехмед усмехнулся. — Ты уже много лет ведёшь переговоры, Халил. И что в результате? Константинополь по-прежнему стоит, а его император плетёт интриги у нас за спиной. Нет. Хватит. Я не собираюсь спрашивать разрешения у генуэзских купцов, чтобы проплыть по своей собственной реке. Пошлина будет введена. А если венецианцы попробуют силой прорваться через пролив, их встретят пушки Румелихисары.

Давуд-ага поддержал султана:

— Янычары готовы. Мы сожжём любой корабль, который откажется подчиниться.

Халил-паша бросил на него испепеляющий взгляд, но смолчал. Он понимал, что его влияние тает, как снег на весеннем солнце.

В мае 1452 года строительство Румелихисары было завершено. Над проливом возвышались три огромные башни, соединённые высокими стенами. На них установили первые пушки. Гарнизон крепости составляли пятьсот янычар. Отныне любой корабль, проходящий через Босфор, должен был остановиться для досмотра и уплаты пошлины.

Первое испытание новой системы не заставило себя ждать. В конце мая венецианский купеческий корабль, гружённый товарами из Трапезунда, попытался проскочить пролив, не подчинившись сигналам с крепости. Комендант Румелихисары, следуя инструкциям султана, приказал открыть огонь. Грохот пушек разнёсся над водой, и одно из ядер угодило в корму корабля, разворотив её. Судно потеряло управление и село на мель. Янычары на лодках подошли к нему и захватили команду. Капитан был доставлен в Эдирне, где его ждала страшная казнь — посажение на кол, как предупреждение всем, кто вздумает нарушать волю султана.

Весть об этом инциденте облетела всю Европу. Венецианский сенат бушевал, но объявлять войну в одиночку не решился. Генуя, чьи колонии в Пере и Каффе зависели от османской торговли, предпочла занять выжидательную позицию. Император Константин XI, находившийся в Константинополе, в отчаянии слал письма Папе Николаю V, умоляя о помощи, но Папа требовал окончательного признания унии между католической и православной церквями, что вызывало яростное сопротивление греческого духовенства и народа.

В Эдирне эти новости встречали по-разному. Мехмед был доволен: его стратегия работала. Заганос-паша и «ястребы» торжествовали. Халил-паша же с каждым днём становился мрачнее. Он видел, как империя неумолимо катится к большой войне, и чувствовал, что его время уходит.

Однажды вечером, после дневных трудов, Мехмед отправился в гарем. Ему нужно было отдохнуть, но мысли о войне не покидали его даже там. Он прошёл в покои Гюльбахар, матери его старших сыновей. Она встретила его, как всегда, с радостью и тревогой в глазах. Её комната, устланная мягкими коврами и освещённая ароматическими свечами, была островком спокойствия в бушующем море государственных забот.

— Мой господин, вы утомлены, — сказала она, помогая ему снять кафтан. — Присядьте, я велю принести шербет.

Мехмед опустился на диван и взял её за руку.

— Гюльбахар, я принял решение. Через несколько месяцев, возможно, весной, я начну осаду Константинополя. Это будет величайшая война, которую видела империя. Ты останешься здесь, с детьми. Если со мной что-то случится, береги Баязида. Он — мой наследник.

Гюльбахар побледнела.

— Не говорите так, мой султан. Аллах защитит вас. Вы будете победителем.

— Я верю в победу. Но на войне всякое бывает. Мой отец рисковал жизнью при Варне. Я тоже буду рисковать. Я хочу, чтобы ты знала: если меня не станет, доверяй Заганос-паше и Акшемседдину. Они помогут тебе удержать трон для Баязида.

Она кивнула, сдерживая слёзы.

— Я буду молиться за вас каждый день.

Мехмед поцеловал её в лоб и вышел. Ему нужно было ещё встретиться с Ситти-хатун, старшей женой. Та ждала его в своих покоях, но разговор вышел коротким и холодным. Мехмед сообщил ей о грядущей войне и велел готовиться к возможной осаде столицы в его отсутствие. Ситти выслушала с каменным лицом, хотя в душе у неё бушевала обида: муж по-прежнему не дарил ей ни любви, ни внимания, и она оставалась бездетной.

Лето прошло в лихорадочной подготовке. В Эдирне, на специально построенном полигоне, Урбан проводил испытания своей гигантской бомбарды. Мехмед лично присутствовал на первом выстреле. Пушка, установленная на массивном дубовом лафете, была заряжена каменным ядром и огромным зарядом пороха. Урбан поднёс фитиль, раздался оглушительный грохот, и ядро с чудовищной силой ударило в специально возведённую каменную стену. Стена, толщиной в пять локтей, разлетелась на куски.

Среди присутствующих пронёсся восхищённый ропот. Заганос-паша хлопнул в ладоши. Даже Халил-паша, находившийся в свите, не смог скрыть изумления.

Мехмед подошёл к дымящейся пушке и положил руку на её ещё тёплый ствол.

— Это оружие, — произнёс он громко, чтобы все слышали, — сокрушит стены Константинополя, которые веками считались неприступными. Мы назовём её «Базилика» — Царственная. И она будет не одна. Урбан, я хочу, чтобы к весне у меня было по меньшей мере две такие пушки и десятки меньших. Ты понял?

— Да, мой султан, — поклонился венгр. — Но для этого нужно ещё больше металла и пороха.

— Ты получишь всё.

Осенью Мехмед созвал большой военный совет, на котором впервые подробно изложил план осады. В шатре, разбитом на холме за пределами Эдирне, собрались все командующие. Стены шатра были увешаны картами и чертежами. Мехмед стоял у стола, на котором была разложена подробная схема Константинополя с указанием всех укреплений.

— Смотрите, — начал он, водя указкой. — Город защищён с суши стенами Феодосия — двойной линией укреплений с глубоким рвом. С моря — стенами вдоль Мраморного моря и Золотого Рога. Золотой Рог перекрыт цепью, которая не позволяет нашим кораблям войти в гавань. Наша задача — пробить брешь в сухопутных стенах с помощью артиллерии, одновременно заблокировав город с моря. Для этого мы построим флот из ста галер и перетащим часть судов волоком в обход цепи — в Золотой Рог. Это дезориентирует врага.

Шехабеддин-паша, ветеран многих осад, задумчиво почесал подбородок.

— Мой султан, план хорош. Но перетащить корабли через сушу? Это потребует невероятных усилий и времени.

— Времени у нас будет достаточно. Осада может затянуться на месяцы. Но я уверен в успехе. Главное — не дать ромеям получить помощь с моря. Поэтому Румелихисары и наш флот должны действовать слаженно.

Халил-паша не выдержал:

— Мой султан, вы говорите так, будто война уже объявлена. Но, возможно, ещё есть шанс решить дело миром? Император Константин прислал новое письмо, в котором соглашается на увеличение дани и даже на сдачу некоторых кварталов…

Мехмед резко перебил его:

— Хватит! Твои «мирные решения» — это попытки оттянуть неизбежное. Константинополь должен пасть. Не через пять лет, не через десять — сейчас. Я не унаследую империю, разрезанную надвое этим городом. Мой прадед Баязид пытался взять его, но ему помешал Тимур. Мой отец не решался, опасаясь войны на два фронта. Я же не остановлюсь ни перед чем. Война начнётся, когда я скажу. И ты, Халил-паша, как великий визирь, обеспечишь снабжение армии. Это твоя обязанность.

Халил сник. Он понял, что все его попытки остановить безумие провалились. Оставалось лишь подчиниться и надеяться, что осада провалится и султан одумается.

В декабре 1452 года Мехмед объявил о всеобщей мобилизации. Во все концы империи поскакали гонцы с приказами: сипахам — собираться под знамёна, городам — готовить провиант, мастерам — ковать оружие. В Эдирне царило невиданное оживление. Янычарские орты проводили учения с утра до ночи. На верфях Галлиполи спешно достраивались галеры.

В это время Мехмед получил донесение от своих шпионов в Константинополе: греческий инженер по имени Урбан (тот самый, что теперь работал на него) ранее предлагал свои услуги императору Константину, но получил отказ из-за нехватки средств. Теперь, видя османские приготовления, император пытался срочно найти деньги на укрепление стен. Но было поздно.

Однажды ночью, когда Мехмед работал в своём кабинете над списками полков, к нему вошёл Акшемседдин. Старый шейх редко покидал свою келью в поздний час, и его появление встревожило султана.

— Что случилось, учитель?

— Ничего дурного, мой падишах. Но я видел сон, который считаю нужным рассказать вам.

Мехмед отложил перо и внимательно посмотрел на шейха.

— Говори.

— Мне снилось, что я стою на высоком холме и смотрю на Константинополь. Небо над городом было тёмным, но вдруг засиял свет, и я услышал голос: «Скажи султану Мехмеду, что он — тот эмир, о котором говорил Пророк. Пусть не сомневается и идёт вперёд. Город падёт».

Мехмед вздрогнул. Хадис о завоевании Константинополя он знал с детства: «Вы непременно завоюете Константинополь. Как прекрасен тот эмир, и как прекрасно его войско». Слова шейха заставили его сердце биться чаще.

— Ты действительно веришь, что я тот самый эмир?

— Я верю, что Аллах избрал вас для великих дел. Но помните: победа даётся не только мечом, но и верой. Не забывайте молитву. Не будьте жестоки без нужды. Когда войдёте в город, проявите милосердие к жителям. Тогда благословение Аллаха пребудет с вами.

Мехмед кивнул.

— Я запомню твои слова, учитель. А теперь иди отдыхать. Завтра у нас много дел.

На исходе 1452 года Мехмед стоял на стене Эдирне и смотрел на запад. Там, за холмами, лежал Константинополь — последний осколок некогда великой Римской империи. Его стены ещё возвышались, но дни их были сочтены. Он, Мехмед, двадцатилетний султан, готовился вписать своё имя в историю.

Рядом с ним стояли Заганос-паша и Акшемседдин.

— Готов ли ты, Заганос? — спросил Мехмед, не оборачиваясь.

— Да, мой падишах. Армия ждёт только вашего приказа.

— А ты, учитель?

— Я буду молиться, мой султан. И записывать всё, что произойдёт, чтобы будущие поколения знали о вашем подвиге.

Мехмед усмехнулся.

— Тогда начнём. 1453 год станет годом падения Красного Яблока. Я объявлю войну, как только сойдёт снег. Пусть весь мир знает: султан Мехмед Фатих идёт на Константинополь.

Ветер донёс с Босфора запах соли и дыма. Там, на новеньких башнях Румелихисары, уже стояли пушки, нацеленные на пролив. Империя Османов замерла в ожидании великого броска.

Глава XI: 1453 год.

Март в Эдирне в тот год выдался ранним и тёплым. Снег, обычно лежавший до середины месяца, сошёл ещё в феврале, и над городом плыли влажные весенние ветра, полные запахов влажной земли и первой зелени. Двадцатиоднолетний султан Мехмед II стоял на крепостной стене старого дворца и смотрел на запад — туда, где за цепью невысоких гор лежал предмет его многолетних грёз. Сегодня был особенный день: он объявил, что через три дня армия выступает к Константинополю. В городе и во дворце кипела последняя подготовка, и даже воздух, казалось, дрожал от напряжения.

Рядом с султаном стояли двое: Заганос-паша, чьи чёрные глаза горели нетерпением, и шейх Акшемседдин, спокойный, как всегда. Чуть поодаль переминался с ноги на ногу Мустафа-бей, верный лала, который теперь отвечал за безопасность султанской семьи в отсутствие повелителя.

— Заганос, — произнёс Мехмед, не оборачиваясь, — всё ли готово? Проверил ли ты обозы, пушки, провиант?

— Мой падишах, — Заганос склонил голову, — армия собрана. Янычарские орты укомплектованы, сипахи из Анатолии и Румелии прибыли. Пушки Урбана — шестьдесят восемь орудий, включая гигантскую бомбарду «Базилику», — уже на марше. Обозы с продовольствием растянулись на мили. Флот из ста двадцати галер ждёт в Галлиполи. Мы готовы.

— А что Халил? — спросил Мехмед, и в его голосе прозвучала сталь. — Он по-прежнему дуется, как старый филин?

Заганос позволил себе тонкую усмешку.

— Великий визирь исполняет приказы. Но я слышал, он послал тайного гонца к императору Константину с советом держаться до последнего, обещая, что среди османских командиров есть колеблющиеся. Увы, гонца перехватили мои люди. Письмо у меня.

Мехмед помрачнел.

— Хорошо. Сохрани его. После победы я разберусь с Халилом раз и навсегда. Но сейчас не время для казней — нам нужен его опыт в снабжении. Пусть думает, что я ничего не знаю.

Акшемседдин, всё это время молча перебиравший чётки, наконец заговорил:

— Мой султан, прошу вас: перед тем как вы уйдёте на величайшую битву, не забудьте проститься с семьёй. Ваша жена и дети будут ждать вас. Благословение Аллаха приходит через любовь близких.

Мехмед вздохнул.

— Ты прав, учитель. Я пойду в гарем. Заганос, продолжай приготовления. Выступаем через три дня, на рассвете.

Он спустился со стены и направился в женскую половину дворца. В гареме царила непривычная тишина: обитательницы знали, что их господин уходит на войну, и многие тихо плакали. Мехмед миновал коридоры, охраняемые немыми евнухами, и вошёл в покои Гюльбахар-хасеки. Она сидела на низком диване, а перед ней на ковре играли двое мальчиков — пятилетний Баязид и трёхлетний Мустафа. Увидев отца, дети бросились к нему, и Мехмед, обычно суровый, опустился на корточки и обнял обоих.

— Отец, ты уходишь на войну? — спросил Баязид, глядя на него серьёзными голубыми глазами.

— Да, сын. Я иду, чтобы завоевать великий город. Когда я вернусь, мы переедем туда, и ты будешь жить во дворце, достойном султанов.

— А можно мне с тобой? — робко спросил Мустафа. Мехмед улыбнулся и погладил его по голове.

— Когда вырастешь, обязательно. А пока оставайся здесь и слушайся мать.

Он поднялся и подошёл к Гюльбахар. Она встала ему навстречу, и в её глазах стояли слёзы.

— Мой господин, — прошептала она, — я знаю, что ты вернёшься с победой. Но моё сердце всё равно разрывается от тревоги.

— Не тревожься, — он взял её за плечи. — Я обещал тебе, что стану великим султаном, и я сдержу слово. Береги детей. Если Аллах призовёт меня, воспитай Баязида так, чтобы он был достоин трона. Но я верю, что этого не случится.

— Я буду ждать тебя, — она прижалась к его груди. — И молиться каждый день.

Затем Мехмед направился в покои Ситти-хатун, старшей жены. Встреча была короткой и официальной. Ситти поклонилась, поздравила с предстоящим походом и заверила, что в его отсутствие будет управлять гаремом в согласии с законами. Мехмед холодно кивнул и вышел. Он не испытывал к ней ничего, кроме уважения, положенного по статусу, но её бездетность и её знатное происхождение делали её скорее символом династического союза, чем близким человеком.

Три дня спустя, на рассвете 23 марта, султанская армия выступила из Эдирне. Зрелище было грандиозным: впереди ехал сам Мехмед на белом коне, облачённый в золочёный доспех, за ним — визири, паши, аги, а дальше, насколько хватало глаз, тянулись колонны янычар, сипахов, артиллерийские обозы с пушками, повозки с ядрами и порохом. Знамёна с золотым полумесяцем реяли на ветру. Народ, высыпавший на улицы, кричал приветствия, женщины бросали под копыта коней цветы, муэдзины с минаретов возносили молитвы.

Путь до Константинополя занял около недели. Армия двигалась медленно, особенно обозы с тяжёлыми пушками. Мехмед ежедневно объезжал войска, подбадривал солдат, проверял готовность. В первый же вечер, когда разбили лагерь у подножия гор, он собрал военный совет в своём шатре. Присутствовали Заганос-паша, Шехабеддин-паша, Халил-паша, Давуд-ага (командующий янычар), адмирал Балтаоглу Сулейман-паша, командующий флотом, и другие.

Шатёр был освещён десятками свечей. На походном столе лежала карта Константинополя, составленная греческими инженерами, с указанием стен, башен и ворот.

— Итак, — начал Мехмед, — через пять дней мы будем у стен. Я хочу, чтобы каждый знал свой участок. Заганос-паша, ты возглавишь левый фланг. Шехабеддин-паша — правый. Я с янычарами и пушками встану в центре, напротив ворот Святого Романа. Балтаоглу, ты поведёшь флот к Золотому Рогу и попытаешься прорвать цепь. Если не удастся — будем думать. Халил-паша, ты отвечаешь за снабжение и связь со столицей.

Халил-паша, стоявший в стороне с мрачным лицом, подал голос:

— Мой султан, я всё ещё надеюсь, что вы передумаете. Император Константин предлагал мир на выгодных условиях — он готов увеличить дань и даже срыть некоторые укрепления. Война — это огромный риск. Если мы потерпим неудачу, империя может рухнуть.

Заганос резко обернулся:

— Опять твои страхи, Халил! Ты как старая баба, которая боится грома! Армия собрана, пушки готовы, враг слаб. Какой мир?! Мы пришли сюда победить!

Мехмед поднял руку.

— Довольно. Я выслушал твои опасения, Халил. Но моё решение неизменно. Если хочешь мира — иди и уговори императора сдать город без боя. Я обещаю сохранить жизнь и имущество его жителей. Если же он откажется, вина за кровь ляжет на него.

— Я попробую, мой падишах, — поклонился Халил, хотя в его глазах читалось сомнение.

Вскоре был отправлен парламентёр — Исфендияр-бей, знатный осман, владевший греческим. Он вернулся через день с ответом императора Константина. Мехмед принял его в том же шатре.

— Говори, Исфендияр-бей, — приказал султан.

— Мой падишах, я передал ваше предложение. Император Константин ответил так: «Передайте вашему господину, что мы благодарим его за предложение, но мы не можем сдать город, доверенный нам Богом. Мы будем защищать его до последнего вздоха. Если султан хочет войны, пусть попробует взять Константинополь силой».

В шатре повисла тишина. Мехмед прищурился, и на его губах заиграла холодная улыбка.

— Что ж, он сделал свой выбор. Завтра мы начинаем осаду.

Второго апреля 1453 года османская армия подошла к стенам Константинополя. Город предстал перед ними во всём своём мрачном величии: двойная линия укреплений, увенчанная зубцами, глубокий ров, башни через каждые сто шагов. За стенами угадывались купола церквей и ипподром. Мехмед, подъехав на расстояние выстрела, долго разглядывал твердыню, которая уже тысячу лет считалась неприступной. Затем он развернул коня и приказал разбить лагерь.

Палатка султана была установлена на холме напротив ворот Святого Романа — самых уязвимых, по мнению инженеров. Вокруг неё разместились янычары, а дальше растянулся огромный лагерь. Началась установка пушек. Урбан лично руководил размещением своей «Базилики» — чудовищного орудия, которое везли тридцать пар волов. Для неё соорудили специальный помост.

Утром 6 апреля началась бомбардировка. Грохот стоял такой, что земля дрожала за много миль. Каменные ядра весом в шестьсот фунтов с чудовищной силой ударяли в стены, выбивая облака пыли и щебня. Защитники — генуэзские наёмники, греческие ополченцы, венецианские моряки — отвечали из луков и арбалетов, но не могли остановить артиллерию. Первые дни осады принесли несколько небольших проломов, которые, впрочем, греки быстро заделывали.

Мехмед ежедневно объезжал позиции, подбадривая солдат. Однажды он остановился у батареи, где трудился Урбан. Венгр, весь в копоти, суетился вокруг своей пушки.

— Урбан, как дела? Почему «Базилика» молчит уже полдня?

— Мой султан! — Урбан вытер пот со лба. — Огромная пушка перегрелась. Мы поливаем её водой, но нужно ждать, чтобы не разорвало ствол. К тому же, ядра кончаются — нужен ещё камень.

— Камень будет. А ты смотри, чтобы твоя пушка стреляла чаще. Каждый час простоя даёт врагу время восстановить стены.

— Слушаюсь, мой падишах!

Вечером 12 апреля прибыл османский флот. Балтаоглу-паша выстроил галеры в боевой порядок и попытался прорвать железную цепь, перегораживавшую вход в Золотой Рог. Однако генуэзцы и венецианцы, защищавшие цепь, оказали яростное сопротивление. Завязался морской бой: осыпая друг друга стрелами, камнями и зажигательными снарядами, корабли кружили в узком проливе. Несколько османских галер было повреждено, и Балтаоглу приказал отступить. Цепь осталась неприступной.

Мехмед, наблюдавший за боем с берега, мрачнел.

— Балтаоглу, — сказал он адмиралу, когда тот явился с докладом, — ты разочаровал меня. Я дал тебе флот, а ты не смог прорвать какую-то цепь. Как мы будем блокировать город с моря?

Балтаоглу, старый пират, упал на колени.

— Мой султан, клянусь Аллахом, я сделаю всё, чтобы исправиться! Но их позиции слишком сильны, а цепь поддерживают генуэзские корабли.

Заганос-паша, стоявший рядом, предложил:

— Мой падишах, есть другой путь. Мы можем перетащить часть наших кораблей посуху в обход цепи, прямо в Золотой Рог. Я уже подготовил чертежи: смажем катки жиром, постелем доски и ночью, скрытно, перетащим лёгкие галеры через холм за Галатой.

Мехмед оживился.

— Да, я помню этот план. Немедленно начинай готовиться. Балтаоглу, ты выделишь для этого свои лучшие суда. И чтобы всё было в тайне. Если генуэзцы узнают, всё пропало.

Двадцатого апреля произошло событие, которое едва не подорвало дух осаждающих. Три генуэзских галеры и один византийский транспортный корабль, гружённые оружием и продовольствием, прорвались через османский флот и вошли в Золотой Рог. Ветер благоприятствовал христианам, и они, выстроившись клином, пробились сквозь строй галер Балтаоглу. Мехмед в бешенстве наблюдал за этим с берега, пришпорив коня и крича проклятия. Его ярость была так велика, что он приказал казнить Балтаоглу, и лишь заступничество Заганоса спасло адмирала от смерти: его заменили на более молодого и энергичного Хамза-бея, а Балтаоглу был разжалован и сослан.

— Это позор! — кричал Мехмед на военном совете. — Три корабля опозорили весь наш флот! Но я клянусь: Золотой Рог будет наш, даже если мне придётся перетащить галеры через горы!

Двадцать второго апреля, ночью, началась эта дерзкая операция. По приказу султана тысячи рабочих и солдат проложили деревянный настил через холм, смазанный жиром. Около семидесяти лёгких галер были вытащены на берег, поставлены на катки и при помощи лебёдок и мускульной силы перетащены через сушу в обход цепи. На рассвете, когда жители Константинополя выглянули за стены, они с ужасом увидели османский флот прямо в Золотом Роге, развевающий знамёна. Паника в городе усилилась.

Мехмед, стоя на холме, наблюдал за спуском последней галеры на воду и произнёс, обращаясь к Заганосу и Акшемседдину:

— Сегодня я доказал, что нет ничего невозможного для того, кто верит в Аллаха и имеет волю. Город теперь окружён со всех сторон. Падение его — лишь вопрос времени.

— Воистину, мой падишах, — ответил шейх, — вы показали чудо. Но не забывайте: враг ещё силён, и их дух не сломлен. Готовьтесь к решающему штурму.

В мае осада продолжалась с новой силой. Артиллерия ежедневно крушила стены, особенно в районе ворот Святого Романа. Защитники, возглавляемые императором Константином и генуэзским капитаном Джустиниани, отчаянно чинили проломы, возводили баррикады и отбивали атаки. Османы вели подкопы под стены, но греки, под руководством инженера Иоганнеса Гранта, обнаруживали их и взрывали. Несколько раз предлагалось перемирие, но Мехмед требовал безоговорочной сдачи, а император отказывался.

В середине мая Мехмед отправил к императору последнее посольство. Во главе его стоял Исфендияр-бей, и в этот раз его сопровождал сам Халил-паша, надеявшийся на мирный исход. Переговоры прошли в одном из храмов города. Константин, измождённый, но непреклонный, принял их стоя.

— Император, — начал Исфендияр, — мой султан в последний раз предлагает тебе жизнь и свободу. Сдай город, и ты сможешь уйти в Морею, унося с собой святыни. Жители будут пощажены.

Константин покачал головой.

— Передайте султану, что я не могу отдать город, вверенный мне Богом. Лучше смерть, чем бесчестье. Если он хочет Константинополь, пусть возьмёт его с боем.

Халил-паша, стоявший в стороне, добавил:

— Ваше величество, я, как старый друг империи, умоляю вас: подумайте о народе. Сопротивление бесполезно. Султан сожжёт город дотла.

— Я думаю о народе, — ответил Константин, — но я также думаю о чести. Бог нас не оставит. А теперь идите.

Когда парламентёры вернулись и передали ответ, Мехмед помрачнел.

— Он выбрал свою судьбу. Я обещал пощадить город, если он сдастся. Но теперь пусть пеняет на себя. Готовьтесь к штурму. Через неделю, двадцать девятого мая, мы атакуем всеми силами.

Наступили последние дни мая. В лагере османов царило возбуждение: солдатам обещали три дня грабежа — таков был обычай, если город брали штурмом. Янычары точили ятаганы, сипахи осматривали доспехи. Мехмед объезжал войска и говорил пламенные речи:

— Воины Аллаха! Завтра вы войдёте в город, который был обещан нам Пророком. Вы станете теми, о ком сказано: «Как прекрасен тот эмир, и как прекрасно его войско». Сражайтесь храбро, ибо награда ваша — рай и богатая добыча. Не убивайте жителей, которые сдадутся, но не щадите тех, кто сопротивляется. Да благословит вас Аллах!

В тот же вечер в султанском шатре состоялся последний военный совет. Халил-паша, который до последнего надеялся на отмену штурма, молчал. Заганос-паша, Шехабеддин, Давуд-ага и другие обсуждали детали.

— Атаку начнём в час ночи, — говорил Мехмед. — Сначала пойдут азабы и башибузуки — они измотают врага. Затем ударят анатолийские сипахи. И наконец, с рассветом, в бой вступят янычары. Главный удар — на ворота Святого Романа, где стены наиболее разрушены. Флот одновременно атакует морские стены. Если мы прорвёмся в одном месте, город падёт.

— Мой султан, — тихо произнёс Акшемседдин, — разрешите мне провести эту ночь в молитве о победе.

— Молись, учитель. Твои молитвы нужны нам.

Ночь на 29 мая 1453 года была тёмной и безлунной. В лагере османов царила тишина, нарушаемая лишь приглушёнными командами и скрипом осадных лестниц. Мехмед, облачённый в доспехи, сидел на коне перед строем янычар. Его лицо было бледным и решительным.

В час ночи затрубили трубы, и первая волна — башибузуки, иррегулярные войска, — с криком бросилась на стены. Защитники встретили их градом стрел, кипятком и греческим огнём. Бой был жестоким, но атака захлебнулась: башибузуки не выдержали огня и отступили. Мехмед, наблюдая это, приказал двинуть анатолийских сипахов. Те, в тяжёлых доспехах, упорно лезли на стены, но Джустиниани и его генуэзцы сдерживали натиск. Битва продолжалась несколько часов, и небо начало светлеть.

Тогда Мехмед дал сигнал янычарам. Девять тысяч отборных пехотинцев, выстроенных ровными рядами, двинулись на проломы. Барабаны били ритм, и султан лично подъехал к передним рядам, чтобы воодушевить их.

— Янычары! — крикнул он. — Сегодня вы докажете, что достойны звания лучших воинов мира! За мной!

С этими словами он пришпорил коня и поскакал вдоль строя, а затем направил его к самым воротам. Воодушевлённые янычары ринулись в атаку.

Бой достиг апогея. На стенах творился ад: звон мечей, крики умирающих, треск ломающихся копий. Джустиниани, тяжело раненный, был унесён в тыл, и это вызвало замешательство среди защитников. Тем временем отряд янычар под командованием Хасана Улубатлы сумел взобраться на стену и водрузить османское знамя, но был тут же убит. Однако его подвиг воодушевил остальных.

Вскоре разнёсся слух, что через небольшие ворота Керкопорта, забытые открытыми, в город проникли османы. Это была правда: маленький отряд сипахов обнаружил незапертую калитку и ворвался внутрь. Паника охватила защитников, и они начали отступать.

Император Константин, сражавшийся в первых рядах, видя, что битва проиграна, сорвал с себя знаки императорского достоинства и бросился в самую гущу врагов, чтобы погибнуть как простой воин. Его тело так и не было найдено среди тысяч павших.

Когда солнце взошло, Константинополь пал. Янычары, сломив последнее сопротивление, хлынули в город. Начался трёхдневный грабёж — по обычаю, султан не мог его отменить, но Мехмед приказал сохранить здания и не убивать тех, кто сдавался. Однако в хаосе штурма многие жители погибли или были уведены в рабство.

К полудню Мехмед на белом коне въехал в город через ворота Святого Романа. Его сопровождали визири, паши и янычарская гвардия. Улицы были завалены трупами и обломками, но султан не обращал на это внимания. Он ехал к Святой Софии.

Перед гигантским храмом, где укрылись сотни жителей, он спешился. Двери были заперты, но по его приказу их взломали. Мехмед вошёл внутрь, и его взору предстало величественное пространство, увенчанное куполом, парящим в вышине. В храме царил полумрак, люди в ужасе жались к стенам, моля о пощаде.

Мехмед подозвал имама, который сопровождал его, и велел:

— Провозгласи азан. Отныне это мечеть.

Имам поднялся на кафедру и звучным голосом произнёс слова призыва к молитве. Султан же, подойдя к алтарю, коснулся его и прошептал: «Аллах велик».

Затем он обратился к собравшимся:

— Жители Константинополя! Я, султан Мехмед-хан, обещаю вам жизнь и сохранность вашего имущества. Вы можете исповедовать свою веру, ваши церкви будут сохранены. Но этот город отныне принадлежит Османской династии. И да будет он назван Истанбулом.

Из толпы послышались рыдания облегчения. Многие упали на колени, целуя край его одежды.

Покинув Святую Софию, Мехмед направился к императорскому дворцу Влахерны. Там его ждали Заганос, Акшемседдин и другие. Халил-паша стоял в стороне, бледный и подавленный.

— Поздравляю, мой падишах, — произнёс Заганос, преклоняя колено. — Вы совершили то, что не удавалось никому на протяжении восьми веков. Константинополь — ваш. Вы стали истинным Фатихом — Завоевателем.

Мехмед, всё ещё в доспехах, опустился на трон императора, стоявший в зале. Он обвёл взглядом присутствующих и на мгновение задержался на Халиле.

— Да, я — Фатих. Но я также помню тех, кто мешал мне и желал провала осады. — Халил вздрогнул, но Мехмед продолжил: — Однако сегодня день радости. Я дарую прощение всем, кто сражался за меня. А с предателями разберусь позже.

Через несколько дней, когда город начал возвращаться к жизни, Мехмед издал фирман, объявляющий Истанбул новой столицей империи. Гарем, пока остававшийся в Эдирне, должен был переехать позже. Гюльбахар с детьми и Ситти-хатун получили весть о победе и готовились к переезду.

Халил-паша, однако, недолго наслаждался миром. В августе 1453 года, по приказу султана, он был арестован по обвинению в измене, подтверждённой перехваченными письмами к императору. Состоялся суд, и великий визирь был казнён. Его имущество конфисковали, а род Чандарлы навсегда утратил влияние. Новым великим визирем стал Заганос-паша.

Мехмед, теперь уже прочно утвердившийся на троне, часто приходил в мечеть Айя-София (бывшую Святую Софию) и молился там, благодаря Аллаха за дарованную победу. Он также начал грандиозное строительство: возводил новые мечети, дворцы, базары, превращая Истанбул в столицу, достойную его амбиций.

Однажды вечером, стоя на балконе нового дворца, построенного на месте старого акрополя, он смотрел на пролив и на азиатский берег. Рядом был Акшемседдин.

— Учитель, я достиг своей цели. Но я чувствую, что это только начало. Мир велик, и я хочу, чтобы имя Османов гремело по всей земле. Что дальше?

— Дальше — новые завоевания, мой султан. Сербия, Морея, Трапезунд, возможно, даже Рим… Всё в ваших руках. Но помните: Аллах дал вам победу не для гордыни, а для служения. Стройте, а не только разрушайте. Будьте справедливы. И тогда ваше имя переживёт века.

Мехмед кивнул и долго молчал, глядя на закат, окрасивший воды Босфора в багряные тона — в цвет его побед.

Глава XII: 1454 год.

Весна пришла в Стамбул рано. Уже в начале марта над Босфором подул теплый ветер, и на склонах холма, где еще год назад стоял императорский дворец Влахерны, зазеленела трава. Город, которому султан Мехмед дал новое имя, медленно пробуждался от зимнего сна, но его улицы всё еще хранили следы великого штурма: обгорелые остовы домов, разбитые статуи, заваленные щебнем площади. Однако жизнь возвращалась: стучали молотки каменщиков, скрипели колеса повозок, кричали разносчики, а с минаретов, пристроенных к бывшим церквям, пять раз в день разносился азан.

Двадцатидвухлетний султан Мехмед II, Завоеватель, стоял у высокого стрельчатого окна в одном из уцелевших залов дворца, который он временно занимал. Это было старое здание, принадлежавшее когда-то византийскому сановнику, и оно мало походило на резиденцию правителя великой империи. Султан, облаченный в простой темно-синий кафтан, без тюрбана, смотрел на пролив, где, словно стая уток, покачивались османские галеры. Рядом с ним находились двое: великий визирь Заганос-паша и шейх Акшемседдин.

— Заганос, — произнес Мехмед, не оборачиваясь, — сколько еще я буду жить в этой норе? Я завоевал величайший город мира, но мой дворец хуже, чем у какого-нибудь анатолийского бея.

Заганос-паша, чье смуглое лицо и черные глаза выдавали неутомимую энергию, шагнул вперед.

— Мой падишах, архитекторы уже представили план нового султанского дворца. Он будет возведен на месте старого форума Феодосия, в центре города. Я распорядился начать расчистку территории. Но на строительство потребуются годы. А пока… этот дом надежен и безопасен.

— Безопасен, — повторил Мехмед с усмешкой. — Я взял Константинополь штурмом, но собственный дворец взять не могу. Ладно. Что с Сербией? Твои лазутчики вернулись?

Заганос посерьезнел.

— Да, мой султан. Георгий Бранкович, этот лукавый старик, заключил тайный союз с Яношем Хуньяди. Венгры обещают прислать войска, если мы двинемся на Смедерево. Кроме того, сербский деспот укрывает у себя албанских мятежников Скандербега. Он надеется, что мы увязнем в осадах, а венгры ударят нам в спину.

Мехмед резко повернулся.

— Значит, он забыл, как мой отец разбил его при Варне? Забыл, как я снес стены, которые стояли тысячу лет? Я не потерплю такого вызова. Сербия должна быть наказана. Созови Диван.

Через час в большом зале, служившем временным залом совета, собрались визири и паши. Кроме Заганоса, здесь были: Шехабеддин-паша, бейлербей Румелии, все еще могучий, несмотря на седину; Махмуд-паша, молодой, но уже проявивший себя военачальник, чей ум и храбрость привлекли внимание султана; а также адмирал Хамза-бей, заменивший Балтаоглу, и янычарский ага Давуд.

Мехмед сидел на возвышении, заменившем трон. Его взгляд был холоден.

— Я собрал вас, чтобы обсудить Сербию. Георгий Бранкович интригует против нас, он отказался платить дань и укрывает врагов. Я намерен лично возглавить поход этой весной. Мы нанесем удар быстро, пока венгры не собрали армию.

Шехабеддин-паша, сложив руки на животе, заговорил своим грубоватым голосом:

— Мой падишах, сербы хорошо укрепили долину Моравы. Крепости Островица, Ново-Брдо и само Смедерево — твердые орешки. Но если мы возьмем их, то откроем дорогу на Белград и в саму Венгрию. Я советую начать с Островицы, это ключ к центральной Сербии.

Махмуд-паша почтительно добавил:

— Мы можем использовать пушки, которые так хорошо показали себя при осаде Константинополя. Урбан уже отлил новые орудия для полевой армии. Если мы подтянем их к Островице, стены не продержатся долго.

Заганос кивнул.

— Махмуд прав. Но главное — не дать Бранковичу времени на переговоры с Хуньяди. Удар должен быть стремительным.

Мехмед обвел взглядом присутствующих.

— Я согласен. Выступаем через две недели. Заганос-паша останется в Стамбуле управлять государством. Махмуд-паша и Шехабеддин-паша пойдут со мной. Флот Хамза-бея будет обеспечивать снабжение по Дунаю. Давуд-ага, янычары готовы?

— Всегда готовы, мой султан, — ответил Давуд.

— Тогда идите и готовьтесь. Я объявлю о походе войскам завтра.

После совета Мехмед направился в гарем, расположенный в отдельном крыле дворца. По законам империи, женская половина была строго изолирована, и попасть туда султан мог только через охраняемые евнухами переходы. Сегодня он хотел увидеть детей и отдать распоряжения перед долгой разлукой.

В просторной комнате, устланной килимами и освещенной через зарешеченные окна, его встретила Гюльбахар-хатун, мать его старших сыновей. Она сидела на низком диване, а рядом на ковре играли двое мальчиков: шестилетний Баязид и четырехлетний Мустафа. Рядом с Гюльбахар стояла еще одна молодая женщина с младенцем на руках — Гюльшах-хатун, черкешенка, родившая султану третьего сына, Джема, которому минуло чуть больше года. Чуть поодаль, на возвышении, сидела Ситти-хатун, старшая жена, безмолвная и прямая, как статуя. Она не имела детей, и ее положение опиралось лишь на знатное происхождение и династический брак с Дулкадиром.

При появлении Мехмеда все женщины встали и низко поклонились, а мальчики подбежали к отцу. Султан подхватил Мустафу на руки, а Баязиду потрепал волосы.

— Отец! Ты опять уезжаешь на войну? — спросил Баязид, и его голубые глаза блеснули не по-детски серьезно. — Я уже умею стрелять из лука! Возьми меня с собой!

Мехмед улыбнулся, что случалось редко.

— Ты еще молод, Баязид. Но я рад, что ты учишься. Когда я вернусь, покажешь мне свое мастерство. А пока твоя задача — помогать матери и защищать брата.

— Я буду! — мальчик гордо выпятил грудь.

Гюльбахар подошла ближе и, осмелев, коснулась рукава султана:

— Мой господин, да хранит вас Аллах. Сердце мое будет тревожиться каждый день.

— Не тревожься, — Мехмед поставил Мустафу на пол и взял ее за руку. — Я вернусь с победой. Ты же знаешь, что теперь меня называют Фатихом. А Фатих не проигрывает. — Он перевел взгляд на Гюльшах: — Береги Джема. Пусть он растет крепким.

Гюльшах склонилась еще ниже.

— Я молюсь за вас, мой султан.

Затем Мехмед подошел к Ситти-хатун, которая все это время хранила молчание. Она была одета в строгий кафтан, расшитый серебром, ее лицо скрывала легкая вуаль. Он почтительно приветствовал ее:

— Ситти-хатун, я полагаюсь на вас в управлении гаремом. Поддерживайте порядок и справедливость.

— Это мой долг, — ответила она ровным голосом, не поднимая глаз.

Мехмед чувствовал холод, исходивший от нее, но не подал виду. Он знал: Ситти тоскует по ребенку и, возможно, ревнует. Но законы гарема не позволяли ей открыто выражать недовольство, а он не собирался менять установленный порядок. Кивнув, он вышел.

Две недели спустя, в начале апреля, султанская армия выступила из Стамбула. Она была не столь многочисленна, как в прошлом году под стенами Константинополя, но столь же грозно организована. Янычарские орты маршировали под бой барабанов, сипахи гарцевали на конях, сверкая доспехами, а длинные обозы везли пушки, ядра и припасы. Мехмед ехал во главе колонны, облаченный в легкую броню и шлем с золотой насечкой. Рядом с ним — Махмуд-паша и Шехабеддин-паша.

Путь лежал через Фракию, затем вдоль Дуная к сербским границам. В начале мая армия подошла к крепости Островица, стоявшей на высоком холме над рекой Морава. Она была хорошо укреплена: двойные стены, башни, глубокий ров. Гарнизон, состоявший из сербов и наемников, отказался сдаваться. Мехмед приказал разбить лагерь и начать осаду.

Вечером в султанском шатре собрались командиры. Шатер освещался свечами, на походном столе лежала карта.

— Крепость сильна, но у нас есть пушки, — говорил Махмуд-паша. — Я предлагаю поставить батареи здесь и здесь, — он указал на карте, — чтобы обстреливать южную стену. Она кажется менее толстой.

Шехабеддин-паша добавил:

— А мои акынджи тем временем перекроют дороги, чтобы не подошла помощь с севера.

Мехмед слушал, кивая.

— Действуйте. Я хочу, чтобы бомбардировка началась завтра на рассвете. И пусть Урбан установит свою новую пушку. Посмотрим, на что она способна.

На следующий день загрохотали орудия. Урбан, прибывший с обозом, лично наводил бомбарду, которую он назвал «Владычицей Моравы». Ядра, хоть и меньшие, чем у знаменитой «Базилики», с сокрушительной силой били в стены, выбивая каменную крошку. Через три дня непрерывного обстрела южная стена дала трещину, а затем часть ее обрушилась в ров.

Мехмед приказал готовиться к штурму. Ночью он объезжал войска, обращаясь к янычарам:

— Воины! Завтра вы докажете, что Константинополь был не случаен. Эта крепость — ключ к Сербии. Возьмем ее, и вся Морава ляжет к нашим ногам. Аллах с нами!

На рассвете 15 мая, после короткой, но яростной артподготовки, янычары пошли на приступ. Они лезли на проломы, карабкались по лестницам, осыпаемые стрелами и камнями. Бой был кровавым: гарнизон отчаянно защищался, но численное превосходство и дисциплина османов сделали свое дело. К полудню крепость пала. Комендант с остатками войска сдался на милость победителя.

Мехмед въехал в ворота Островицы на коне, осмотрел дымящиеся развалины и приказал пощадить пленных, но крепость срыть до основания, чтобы она более не служила врагам.

Весть о падении Островицы быстро разнеслась по Сербии. Следом сдались еще несколько мелких укреплений. Георгий Бранкович, находившийся в Смедерево, спешно отправил послов с дарами и мольбой о мире. Мехмед принял их в своем шатре.

Посол, седой боярин с усталым лицом, упал на колени:

— Великий султан, мой господин деспот Георгий молит о пощаде. Он признает свою вину и готов платить дань втрое против прежнего. Он просит лишь сохранить ему жизнь и владения.

Мехмед холодно посмотрел на него.

— Твой господин долго испытывал мое терпение. Я мог бы стереть Смедерево с лица земли, как стер Островицу. Но я дарую ему мир при условии: он выплатит дань за три года вперед, сроет все новые укрепления на границе и выдаст мне своего младшего сына в заложники. Если он откажется, я продолжу поход.

Посол, трепеща, принял условия и поспешил обратно. Через неделю из Смедерево прибыл караван с золотом и юный Лазарь Бранкович, который должен был отправиться в Стамбул.

Кампания, длившаяся чуть больше месяца, завершилась полным успехом. Мехмед оставил в захваченных землях гарнизоны и в начале июня повернул армию обратно.

В Стамбуле его встречали с ликованием. Горожане, число которых росло с каждым месяцем благодаря политике переселения, высыпали на улицы. Мехмед ехал через украшенные флагами кварталы, и его приветствовали криками: «Да здравствует Фатих!»

Вернувшись во дворец, он первым делом собрал Диван, чтобы обсудить внутренние дела. Заганос-паша доложил:

— Мой падишах, строительство нового дворца идет полным ходом. Фундамент уже заложен, стены начали возводить. Если так пойдет и дальше, к зиме вы сможете переехать в собственные покои. Также я распорядился восстановить акведук Валента, чтобы обеспечить город водой, и расчистить Большой базар. Купцы из Бурсы и Эдирне уже открыли там лавки.

Мехмед одобрительно кивнул.

— Город должен стать достойной столицей. Я хочу видеть здесь мечети, медресе, бани, больницы. Пусть каждый житель империи знает: Стамбул — сердце державы, и оно бьется сильно.

Акшемседдин, присутствовавший на совете, добавил:

— Мой султан, не забывайте и о духовном. Я предлагаю основать большой медресе при Айя-Софии, где бы изучались не только Коран, но и науки: математика, астрономия, медицина. Знания — это оружие не хуже пушек.

— Быть по сему, — согласился Мехмед. — Ты, учитель, и займись этим.

В июле Мехмед посетил строительную площадку нового дворца, который позже назовут Эски-сарай (Старый дворец), в отличие от будущего Топкапы. Огромный котлован, сотни рабочих, горы камня и дерева — все это напоминало ему о грандиозных осадах. Главный зодчий, грек-ренегат Афанасий, показывал султану чертежи:

— Здесь будет главный зал для приемов, там — гарем, обнесенный высокой стеной с единственными воротами. Снаружи — казармы для стражи, кухни, конюшни. Мы используем колонны и мрамор из разрушенных византийских построек, как вы приказали.

Мехмед внимательно осмотрел план.

— Хорошо. Но помни: гарем должен быть устроен строго по закону. Никаких лишних дверей, никаких окон, выходящих наружу. Женщины моей семьи должны быть в безопасности и подобающей изоляции.

— Все будет исполнено, мой султан, — поклонился зодчий.

Вечером того же дня Мехмед уединился с Акшемседдином в своем кабинете. Они сидели на ковре, и слуга подал им чай.

— Учитель, я завоевал Константинополь, разбил сербов, начал строить столицу. Но я чувствую, что мои враги не дремлют. Венгрия копит силы. Венеция плетет интриги. Караман угрожает с востока. У меня нет права на отдых, не так ли?

Шейх отпил чай и задумчиво посмотрел на султана.

— Мой падишах, вы — тень Аллаха на земле. Ваша миссия — расширять пределы веры и справедливости. Но помните: даже величайшие завоеватели иногда останавливались, чтобы укрепить завоеванное. Не спешите. Сербия усмирена, Морея платит дань. Дайте империи время переварить новые земли. А затем, когда Аллах укажет, двигайтесь дальше.

Мехмед кивнул, хотя в его глазах все еще горел огонь нетерпения.

— Я подумаю над твоими словами. Но Венгрия не оставит нас в покое. Хуньяди рано или поздно нанесет удар. Я должен быть готов.

Осенью в Стамбуле произошло важное событие: открылся первый большой медресе при Айя-Софии. На церемонии присутствовали султан, визири, улемы, множество горожан. Акшемседдин произнес речь о значении знаний, а Мехмед объявил, что выделяет средства на обучение сирот и бедняков. Это принесло ему популярность среди простого народа.

В это же время в гареме случилась своя драма. Ситти-хатун, не в силах более терпеть равнодушие мужа, обратилась к главному евнуху Кызляр-аге с просьбой передать султану, что она хотела бы поговорить с ним наедине. Мехмед, узнав об этом, неохотно согласился. Встреча состоялась в ее покоях.

Ситти, одетая в траурные цвета, стояла у окна, когда он вошел. Она поклонилась, и он жестом приказал ей сесть.

— Ты хотела говорить, Ситти-хатун. Я слушаю.

Она подняла на него глаза, полные боли и решимости.

— Мой господин, я знаю, что не смогла дать вам наследника. Аллах не благословил меня. Но я ваша законная жена, дочь Сулейман-бея. Я прошу вас: позвольте мне удалиться в Эдирне, в старый гарем. Здесь, в Стамбуле, я лишь тень среди женщин, родивших вам сыновей. Мое сердце разрывается каждый день.

Мехмед долго молчал. Затем произнес:

— Ты права: Аллах не дал тебе детей. Но ты остаешься моей женой, и твое место здесь, в столице, как положено по закону. Я не могу отпустить тебя — это было бы оскорблением твоего отца и нарушением обычаев. Но я позабочусь, чтобы ты ни в чем не нуждалась и чтобы твое положение уважалось.

Ситти опустила голову.

— Я понимаю. Но могу ли я просить вас о малой милости? Позвольте мне взять на воспитание маленького Джема? Его мать, Гюльшах-хатун, занята уходом за ним, но я могла бы помогать. Это дало бы мне утешение.

Мехмед задумался. По закону гарема, дети принадлежали султану, и он мог распоряжаться их воспитанием. Но отдавать ребенка бездетной жене — значило возвысить ее и создать напряжение с Гюльшах. Однако он видел отчаяние Ситти и не хотел жестокости без нужды.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ты можешь навещать Джема и проводить с ним время, но он остается под присмотром своей матери. Я распоряжусь.

Ситти поклонилась, и в ее глазах блеснула искра надежды. Она понимала, что это немного, но для нее это было лучше, чем полное одиночество.

Когда султан вышел, Гюльшах, ожидавшая в коридоре, бросилась к нему с тревогой. Он коротко объяснил решение, добавив:

— Ты — мать Джема, и никто не отнимет его у тебя. Ситти будет лишь гостьей в его покоях. Не ревнуй и не ссорься с ней. Мир в гареме — залог моей милости.

Гюльшах, хоть и недовольная, вынуждена была подчиниться.

Зима 1454 года пришла в Стамбул с дождями и холодными ветрами с Босфора. Но город продолжал отстраиваться. Новый дворец еще не был готов, и Мехмед по-прежнему жил во временной резиденции, однако он уже планировал новые походы. Карты Мореи, Трапезунда и островов Эгейского моря все чаще появлялись на его столе.

Однажды декабрьским вечером он сидел с Заганосом и Махмудом-пашой, обсуждая будущее. Заганос говорил:

— Мой падишах, следующий удар логично нанести по Морее. Деспоты Фома и Димитрий Палеологи враждуют между собой и не платят дань. Если мы захватим полуостров, то полностью окружим венецианские владения и обезопасим южный фланг.

Махмуд-паша добавил:

— Кроме того, у них есть крепость Коринф, которая запирает перешеек. Если возьмем ее — Морея ляжет к нашим ногам.

Мехмед, глядя на карту, провел пальцем по контурам полуострова.

— Морея… Да, это будет наша следующая цель. Но не сейчас. Сначала нужно закончить с сербским вопросом. Хуньяди не оставит попыток вернуть утраченное. Я чувствую, что большая война с Венгрией неизбежна. Возможно, уже в следующем году. — Он поднял глаза на визирей. — Готовьте армию. 1455 год принесет новые битвы. А пока я хочу, чтобы новый дворец был закончен как можно скорее. Империя должна иметь столицу, достойную своего величия.

Заганос склонил голову.

— Все будет исполнено, мой султан.

Так закончился 1454 год — год укрепления власти Фатиха, год строительства и коротких, но победоносных войн. Мехмед смотрел в будущее с уверенностью человека, который уже вписал свое имя в историю, но знал, что главные испытания еще впереди.

Глава XIII: 1455 год.

Зима в Стамбуле в тот год стояла сырая и промозглая. С Босфора дул пронизывающий ветер, заставляя горожан плотнее кутаться в шерстяные плащи, а султанский дворец, всё ещё ютившийся в старом византийском особняке близ Акведука Валента, сотрясался от его порывов. Двадцатитрёхлетний Мехмед II Фатих, завоеватель Константинополя, стоял у окна своего рабочего кабинета, глядя на серое, взбаламученное море. Он только что вернулся с утренней молитвы в Айя-Софии и теперь обдумывал доклады, присланные из Румелии. Сербия снова бурлила, и это требовало немедленных решений.

Дверь отворилась, и вошёл великий визирь Заганос-паша, чьё смуглое, обветренное лицо выражало привычную решимость, а чёрные глаза блестели в полумраке комнаты. Он низко поклонился, коснувшись рукой груди.

— Мой падишах, прибыл гонец из Скопье. Деспот Георгий Бранкович вновь нарушил условия прошлогоднего мира. Он не только задержал дань, но и предоставил убежище албанским мятежникам. Хуже того — его сын Гргур тайно встречался с посланниками Яноша Хуньяди. Похоже, старый лис готовится ударить нам в спину, когда мы меньше всего этого ждём.

Мехмед медленно обернулся. Его лицо, обрамлённое аккуратной тёмной бородой, было бесстрастным, но в глазах зажёгся холодный огонь.

— Я знал, что этот мир не продлится долго, — произнёс он, и голос его прозвучал как звон клинка. — Бранкович думает, что расстояние и горы защитят его от моего гнева. Он ошибается. Созови Диван. Мы обсудим это немедленно.

Через час в зале совета, который временно размещался в просторной, но мрачноватой зале бывшего византийского особняка, собрались высшие сановники. Стены, всё ещё хранившие поблекшие фрески с ликами святых, контрастировали с османскими знамёнами и циновками на полу. На возвышении восседал Мехмед в простом, но изящном кафтане тёмно-синего сукна. По правую руку от него стоял Заганос-паша, великий визирь, по левую — Махмуд-паша, молодой, но уже успевший прославиться умом и храбростью военачальник. Здесь же находились Шехабеддин-паша, бейлербей Румелии, грузный, с лицом, изборождённым шрамами, адмирал Хамза-бей, отвечавший за флот, и ага янычар Давуд, молчаливый и настороженный.

— Вы знаете, зачем я собрал вас, — начал Мехмед, обводя присутствующих взглядом. — Сербский деспот в очередной раз предал нас. Я намерен нанести удар, который положит конец его интригам. Наша цель — Ново-Брдо. Эта крепость с серебряными рудниками — ключ к сердцу Сербии. Без неё Бранкович лишится средств для найма войск, а мы получим источник серебра для чеканки монеты.

Шехабеддин-паша одобрительно крякнул.

— Верное решение, мой султан! Ново-Брдо — лакомый кусок. Его стены толсты, но у нас есть пушки. Я сам поведу авангард.

Махмуд-паша, внимательно разглядывавший разложенную на столе карту, почтительно заметил:

— Мой падишах, позвольте высказать соображение. Ново-Брдо стоит на высоком холме, и подступы к нему укреплены. Прошлые осады, предпринимавшиеся ещё вашим отцом, не увенчались успехом именно из-за трудностей штурма. Но если мы перекроем все дороги и оставим крепость без подвоза продовольствия, она падёт сама. Зачем тратить янычар на кровавый приступ, если можно добиться цели измором?

Заганос-паша нахмурился.

— Махмуд, ты молод и осторожен. Но время не ждёт. Хуньяди может прислать подкрепление. Если мы застрянем у Ново-Брдо на месяцы, венгры ударят с севера, а Бранкович — с юга. Мы окажемся в клещах. Нужен быстрый и решительный штурм.

Мехмед выслушал обоих, затем поднял руку, призывая к молчанию.

— Я ценю мудрость и смелость, но истина, как всегда, посередине. Мы будем действовать стремительно, но без безумной спешки. Сначала — плотная блокада. Я хочу, чтобы мои акынджи опустошили окрестности и перерезали все пути снабжения. Затем артиллерия начнёт обстрел. Если крепость не сдастся через три недели, мы пойдём на штурм. Давуд-ага, твои янычары готовы?

Давуд выпрямился и сжал эфес ятагана.

— Мои люди засиделись без дела, мой султан. Они рвутся в бой.

— Отлично. Тогда выступаем через месяц. Заганос-паша останется в Стамбуле править в моё отсутствие и продолжит строительство. Махмуд-паша и Шехабеддин-паша идут со мной. Хамза-бей обеспечит переброску припасов по Дунаю. Готовьтесь.

После Дивана Мехмед, отпустив визирей, направился в гарем. Он шёл по длинным, слабо освещённым коридорам, охраняемым безмолвными евнухами. Гарем временного дворца был устроен по строгим законам: высокие стены, единственные ворота, никаких окон наружу. Здесь царила особая жизнь, скрытая от посторонних глаз.

В просторной комнате, устланной дорогими килимами и освещённой масляными лампами, его ждали. Гюльбахар-хатун, мать его старших сыновей, сидела на низком диване, вышивая что-то на пяльцах. Рядом на ковре играли двое мальчиков: семилетний Баязид, серьёзный и спокойный, и пятилетний Мустафа, более живой и шаловливый. В углу, в окружении служанок, находилась Гюльшах-хатун, державшая на руках маленького Джема, которому недавно минуло два года. Чуть поодаль, на почётном месте, восседала старшая жена Ситти-хатун, как всегда молчаливая и прямая.

При входе султана все женщины встали и поклонились. Мехмед подошёл сначала к детям: поднял на руки Мустафу, потрепал по плечу Баязида и пристально взглянул на малыша Джема, который улыбнулся ему беззубым ртом. Затем он повернулся к Гюльбахар.

— Я ухожу в поход через месяц, — сказал он негромко, но так, чтобы слышали все. — В Сербию. Меня не будет, вероятно, до лета. Ты, Гюльбахар, остаёшься за старшую над детьми. Гюльшах, ты помогаешь ей. Ситти-хатун, — он перевёл взгляд на старшую жену, — на тебе лежит забота о порядке в гареме. Я надеюсь на ваше благоразумие и согласие.

Ситти склонила голову.

— Всё будет так, как велит закон и ваша воля, мой господин.

Гюльбахар приблизилась и тихо спросила, чтобы не слышали остальные:

— Мой султан, опасен ли этот поход? Я слышала, сербы упорны, а горы неприступны.

— Опасен, — честно ответил Мехмед. — Но я не могу сидеть в Стамбуле, пока мои враги плетут заговоры. Аллах хранит смелых. Если со мной что-то случится, — он понизил голос, — береги Баязида. Он — мой наследник. Но я вернусь.

Гюльбахар сжала его руку. В её глазах стояли слёзы, но она сдержалась. Она знала, что её господин не терпит женских слабостей при посторонних.

Вечером того же дня Мехмед уединился в своём кабинете с Акшемседдином. Старый шейх, как обычно, сидел на ковре, перебирая чётки, и его голубые глаза казались бездонными.

— Учитель, я снова иду на войну, — начал Мехмед. — Сербия должна быть усмирена. Но порой меня терзают сомнения. Правильно ли я делаю, что не оставляю времени для мирных трудов? Строительство мечетей, медресе, больниц — всё это требует моего внимания. А я снова в седле.

Акшемседдин улыбнулся тонкой, понимающей улыбкой.

— Мой падишах, Аллах создал вас завоевателем. Мирные труды — удел тех, кто придёт после вас. Ваша задача — расширить пределы веры и обезопасить государство. Но помните: даже в походах не забывайте о справедливости. Не разоряйте без нужды, не убивайте сдавшихся. И тогда благословение Всевышнего пребудет с вами.

— Я помню твои наставления, — Мехмед задумчиво посмотрел на карту, развёрнутую на столе. — Ново-Брдо — это лишь первый шаг. Мне нужен весь путь до Белграда и дальше, до самой Венгрии. Хуньяди — вот мой истинный враг. Пока он жив, христианский мир будет искать реванша.

— Хуньяди — опытный воин, — предостерёг шейх. — Не стоит недооценивать его. Но всему своё время. Начните с малого — возьмите Ново-Брдо. А там Аллах укажет путь.

В конце марта, когда ветры с Босфора стали мягче и на деревьях набухли почки, османская армия выступила из Стамбула. Мехмед ехал во главе колонны, облачённый в лёгкую, но прочную броню и шлем с золотой насечкой. Его белый конь гарцевал, и султан, оглядывая ряды янычар и сипахов, чувствовал знакомое возбуждение. Рядом с ним ехали Махмуд-паша и Шехабеддин-паша. Армия двигалась через Фракию, затем повернула на северо-запад, к сербским границам. Обозы с пушками и припасами, растянувшиеся на многие мили, скрипели колёсами по каменистым дорогам. Авангарды акынджи рассыпались веером, прочёсывая леса и ущелья.

В середине апреля армия достигла долины Моравы и подошла к окрестностям Ново-Брдо. Крепость, раскинувшаяся на высоком коническом холме, представляла собой внушительное зрелище. Её двойные каменные стены, усиленные башнями, венчали вершину, а у подножия лепились домики предместий, ныне покинутые жителями. Гарнизон, по сведениям разведчиков, насчитывал около двух тысяч человек — сербов, саксонских наёмников и венгерских арбалетчиков. Командовал обороной воевода Юрий Голец, старый и упрямый воин.

Мехмед приказал разбить лагерь на безопасном расстоянии от крепостных орудий и созвал военный совет в своём шатре.

— Мы на месте, — начал он, глядя на карту. — Шехабеддин, твои акынджи должны немедленно перекрыть все дороги, ведущие к крепости. Ни одного обоза с продовольствием не должно проникнуть внутрь. Махмуд-паша, ты займёшься установкой батарей. Урбан, где ты?

Венгр-оружейник выступил вперёд из толпы офицеров.

— Здесь, мой султан. Мои пушки готовы. Я предлагаю разместить большие бомбарды здесь, на восточном склоне, чтобы обстреливать главные ворота и южную башню. Малые орудия поставим на северном холме для флангового огня.

— Хорошо. Сколько времени тебе нужно, чтобы проделать бреши?

— Если стены окажутся не слишком толстыми, — Урбан прищурился, мысленно производя расчёты, — три, может быть, четыре недели. Но многое зависит от погоды и качества камня.

— Я даю тебе три недели, — отрезал Мехмед. — Затем я пошлю к Голецу парламентёра. Если откажется — штурм.

Осада началась на следующий же день. Грохот пушек разносился далеко по долине, и ядра, с воем прорезая воздух, врезались в стены, выбивая облака каменной пыли. Сербы отвечали из крепостных бомбард и арбалетов, но их огонь был менее интенсивен. Акынджи рыскали по окрестностям, захватывая обозы и угоняя скот. Через неделю в крепости начался голод, но гарнизон держался стойко, совершая дерзкие ночные вылазки.

На десятый день осады, ночью, большой отряд сербов попытался прорваться через позиции анатолийских сипахов. Завязался яростный бой при свете факелов. Мехмед лично примчался на место схватки и, выхватив саблю, повёл резерв в контратаку. Сербы были отброшены, но потери с обеих сторон оказались немалыми. Вернувшись в шатёр, султан приказал удвоить караулы и казнить пленных, чтобы устрашить врага.

— Они дерутся как обречённые, — заметил Махмуд-паша, обрабатывая рану на плече. — Но их силы на исходе. Ещё неделя — и они запросят пощады.

— Я не хочу ждать неделю, — Мехмед бросил на стол окровавленный меч. — Усилить обстрел. Пусть Урбан стреляет днём и ночью. Я хочу видеть брешь, в которую смогут войти десять человек в ряд.

На двадцатый день осады южная стена Ново-Брдо, не выдержав непрерывной канонады, дала широкую трещину и частично обрушилась. Мехмед, наблюдавший за этим с холма, приказал немедленно отправить парламентёра с предложением сдачи. Воевода Голец, стоя на надвратной башне, выслушал предложение и, покачав головой, ответил:

— Передайте султану, что мы, сербы, не привыкли сдавать крепости без боя. Если он хочет взять Ново-Брдо, пусть попробует сделать это с мечом в руке.

Узнав об отказе, Мехмед омрачился и молвил:

— Да будет так. Завтра на рассвете — штурм.

Всю ночь в лагере шли приготовления. Янычары точили ятаганы, сипахи осматривали доспехи, башибузуки формировали штурмовые отряды. Мехмед объезжал войска, обращаясь к солдатам:

— Воины Аллаха! Завтра вы возьмёте крепость, которая снабжала серебром наших врагов. Вы уже доказали свою доблесть под стенами Константинополя. Докажите её снова, и я обещаю вам богатую добычу и мою вечную благодарность. Помните: рай ждёт тех, кто падёт в бою за веру!

Солдаты отвечали восторженным гулом. К рассвету все были на позициях. Первыми в атаку пошли башибузуки — нерегулярные отряды, задачей которых было измотать защитников. Они с дикими криками бросились к проломам, неся лестницы и связки хвороста для заваливания рвов. Сербы и саксонцы встретили их градом стрел, кипятком и греческим огнём. Бой был жестоким и кровопролитным; многие башибузуки полегли у стен, но они выполнили свою задачу — защитники устали и израсходовали боеприпасы.

Через два часа после начала штурма Мехмед дал сигнал янычарам. Девять тысяч отборных пехотинцев, выстроенных в монолитную колонну, двинулись на проломы. Султан лично, верхом на коне, направился к передним рядам, воодушевляя их криками и взмахами сабли. Забили барабаны, завыли трубы. Янычары с устрашающей синхронностью ударили в щиты и ринулись в атаку.

На стенах закипела отчаянная схватка. Воевода Голец с горсткой отборных воинов защищал главный пролом, рубя наступавших двуручным мечом. Османы несли потери, но их волны, сменяя друг друга, неумолимо захлёстывали укрепления. К полудню янычарам удалось закрепиться на стене и водрузить османское знамя. Голец, раненый в грудь, был взят в плен. Сопротивление гарнизона рухнуло: оставшиеся в живых сербы и наёмники побросали оружие.

Мехмед въехал в ворота поверженной крепости на коне, ступая по грудам камней и тел. Его встретили ликующие крики солдат. Он приказал привести к себе пленного воеводу. Старый серб, истекающий кровью, но не сломленный, был доставлен к султану.

— Ты храбро сражался, Голец, — произнёс Мехмед, глядя на него сверху вниз. — Я ценю храбрость. Прими ислам, и я дарую тебе жизнь и высокую должность в моей армии.

Голец с трудом поднял голову и сплюнул кровь на землю у копыт султанского коня.

— Я не предам свою веру, турок. Делай, что должен.

Мехмед помолчал, и его лицо осталось бесстрастным.

— Казнить, — коротко приказал он. — Но с почётом, как воина. Тела павших сербов похоронить. Гарнизон, сдавшийся в плен, — в рабство, как велит обычай. Разрушить крепость и засыпать рвы.

Серебряные рудники Ново-Брдо были немедленно взяты под контроль. Мехмед распорядился направить туда опытных горных мастеров из Саксонии (нанятых через генуэзских купцов) для восстановления добычи. Это серебро должно было пополнить казну и обеспечить чеканку новой монеты.

Падение Ново-Брдо вызвало панику среди сербской знати. Один за другим мелкие города и крепости слали гонцов с изъявлениями покорности. Мехмед, не желая задерживаться в Сербии дольше необходимого, двинулся дальше на север и захватил ещё несколько укреплений, включая Призрен и Печ. Затем, оставив в захваченных землях сильные гарнизоны, он повернул армию обратно к Стамбулу.

Кампания, длившаяся чуть более двух месяцев, завершилась полным триумфом. Сербия была сломлена, Георгий Бранкович бежал в Венгрию, а его сыновья попали в плен. Серебряные рудники обеспечили султана средствами для новых войн и грандиозного строительства в столице.

В начале июня армия возвратилась в Стамбул. Город, всё ещё отстраивавшийся после завоевания, встретил султана ликованием. Улицы были украшены флагами, и толпы горожан выкрикивали: «Да здравствует Фатих!» Мехмед, проехав через весь город, направился в свой временный дворец, где его уже ждали визири и члены семьи.

На следующий день он созвал расширенный Диван, на котором присутствовали не только военачальники, но и гражданские чиновники. Заганос-паша доложил о состоянии строительства: возведение нового султанского дворца (Эски-сарай) продвигалось, акведук Валента был почти восстановлен, а Большой базар, отстроенный на месте византийского, уже принимал купцов из Бурсы, Эдирне и даже Венеции.

— Мой падишах, — с гордостью говорил Заганос, — Стамбул оживает. Вы переселили сюда тысячи ремесленников и торговцев, и теперь это истинная столица. Но дворец пока не готов; прошу вас потерпеть ещё несколько месяцев.

— Терпение — добродетель, — усмехнулся Мехмед. — Но я хочу, чтобы к следующей зиме у меня была достойная резиденция. Продолжай работы. А теперь о другом. Я разбил сербов и взял Ново-Брдо, но Бранкович бежал в Венгрию. Хуньяди наверняка приютит его и использует как предлог для вторжения. Я не могу останавливаться. Следующей весной я намерен выступить против самого сердца Венгрии — взять Белград. Это ключ ко всей Паннонской равнине.

Махмуд-паша, залечивший рану, одобрительно кивнул.

— Белград — крепость мощная, но если мы блокируем Дунай и подвезём тяжёлую артиллерию, то справимся и с ней. Однако нам потребуется больше судов, чем сейчас. Флот Хамза-бея должен быть усилен.

Адмирал Хамза-бей, стоявший среди присутствующих, выступил вперёд.

— Мой султан, я как раз хотел доложить: на верфях Галлиполи заложены двадцать новых галер. К весне они будут готовы. Кроме того, мы наняли опытных моряков-генуэзцев, которые знают русло Дуная. С вашего позволения, я усилю флотилию и начну патрулирование реки уже этой осенью.

— Действуй, — распорядился Мехмед. — Но помни: Белград — не просто крепость. Это символ венгерской гордости. Хуньяди будет защищать его отчаянно. Мы должны быть готовы к долгой осаде и к полевому сражению. Шехабеддин-паша, на тебе — разведка и подготовка дорог. Пусть твои люди изучат все тропы в обход города.

— Слушаюсь, мой султан, — прогудел ветеран.

После Дивана Мехмед направился в гарем. Он хотел провести вечер с детьми, которых не видел больше двух месяцев. Гюльбахар встретила его радостно, но с лёгкой грустью: она знала, что муж снова уйдёт в поход, едва придёт весна. Маленький Мустафа бросился к отцу, а Баязид, державший в руках деревянный меч, вытянулся по-военному:

— Отец! Я научился новому приёму! Показать?

— Покажи, — Мехмед устало опустился на диван, глядя, как мальчик старательно машет игрушечным оружием. Он улыбался, но мысли его были далеко: о Белграде, о Хуньяди, о бесконечной череде войн, которые он сам навлёк на империю.

Позже, когда дети уснули, Гюльбахар села рядом с султаном.

— Ты снова уйдёшь весной? — тихо спросила она.

— Да, — ответил он, не глядя на неё. — Это необходимо. Венгрия — последний оплот христианского мира у наших границ. Если мы не возьмём Белград, рано или поздно они нападут сами. Но после Белграда, возможно, наступит мир. Тогда я построю тебе дворец, достойный царицы.

Гюльбахар покачала головой.

— Мне не нужны дворцы. Мне нужен ты — живой и здоровый. Береги себя, мой господин. Не бросайся в самую гущу.

— Я султан, — просто ответил он. — Моё место в гуще битвы.

Лето и осень 1455 года прошли в неустанных приготовлениях. Мехмед лично инспектировал войска, арсеналы, верфи. Он подолгу беседовал с инженерами о способах разрушения белградских стен, изучал отчёты разведчиков. Урбан получил заказ на новую серию осадных орудий, способных стрелять каменными ядрами большого веса на дальние дистанции.

В это же время в Стамбул прибыли послы из далёкой Молдавии. Господарь Петр Арон, напуганный судьбой Сербии, прислал богатые дары и согласился платить ежегодную дань в размере трёх тысяч золотых, лишь бы османы не вторгались в его земли. Мехмед благосклонно принял дань и обещал сохранить мир при условии беспрепятственного прохода османских войск через молдавские территории.

Приём послов проходил в большом зале временного дворца, устланном коврами и украшенном трофеями. Молдавский боярин, облачённый в меха и высокую шапку, преклонил колено и произнёс по-латыни (переводчик повторял по-турецки):

— Великий и непобедимый султан! Господарь Пётр, воевода Молдавский, шлёт вам нижайший поклон и заверяет в своей вечной дружбе. Он молит вас принять эту скромную дань как знак его покорности и просит не карать его земли мечом.

Мехмед, восседавший на резном троне, ответил с холодной вежливостью:

— Передай своему господину, что я ценю его благоразумие. Пока он платит дань и не даёт убежища моим врагам, я не подниму на него меч. Но если он нарушит клятву, его постигнет участь Бранковича. Ступай.

Посол, пятясь, удалился. Махмуд-паша, стоявший рядом, заметил:

— Молдавия — страна бедная, но ключевая. Она прикрывает наши дунайские границы от польских и венгерских вторжений. Полезнее иметь её вассалом, чем захватывать силой.

— Согласен, — кивнул Мехмед. — Но я не доверяю этим горцам. Как только представится случай, они предадут. Пока же пусть платят.

Зима принесла относительное затишье. Снег завалил улицы Стамбула, и строительные работы замедлились. Мехмед всё чаще проводил вечера в обществе Акшемседдина, обсуждая не только войну, но и вопросы веры, законов, управления. Однажды шейх сказал:

— Мой падишах, я вижу, как вы строите империю, и моё сердце радуется. Но не забывайте о законах. Османское государство держится не только на мече, но и на справедливости. Издайте указ, упорядочивающий налоги и повинности для немусульман. Пусть они знают своё место, но не терпят несправедливых притеснений. Тогда они станут вашей опорой, а не источником смуты.

Мехмед задумался и вскоре действительно издал несколько фирманов, регулирующих положение христианских и иудейских общин. Это укрепило его власть в многонациональном городе.

В декабре пришло известие, что Янош Хуньяди, регент Венгрии, заключил союз с сербским деспотом в изгнании и начал собирать огромную армию для деблокирования Белграда. Мехмед воспринял это спокойно.

— Чем больше у него войск, тем громче будет его поражение, — сказал он Заганосу. — Мы выступим ранней весной, как только сойдёт снег. Готовь приказы.

Так завершился 1455 год — год завоевания Ново-Брдо, укрепления Стамбула и подготовки к решающей схватке с Венгрией. Мехмед встречал новый, 1456 год с уверенностью человека, который уже видел себя повелителем Белграда. Но судьба готовила ему испытание, какого он ещё не знал.

Глава XIV: 1456 год.

Зима 1456 года в Стамбуле выдалась суровой. С Босфора дул ледяной ветер, завывая в узких улочках и пронизывая до костей даже толстые каменные стены султанской резиденции. Двадцатичетырёхлетний Мехмед II Фатих стоял у высокого стрельчатого окна в своём рабочем кабинете, глядя на серое, взбаламученное море. Его временный дворец — старый византийский особняк близ акведука Валента — был всё ещё далёк от того величия, которое он задумал для своей столицы. Но мысли султана занимало не строительство. Он ждал гонцов из Румелии с вестями о передвижениях венгерской армии.

Дверь отворилась, и вошёл великий визирь Заганос-паша. Его лицо, обычно выражавшее уверенность, на этот раз было мрачным. Он низко поклонился, коснувшись рукой груди, и заговорил без обычных предисловий:

— Мой падишах, прибыл гонец от наших лазутчиков в Буде. Новости тревожные. Янош Хуньяди собрал огромное войско — по оценкам, до шестидесяти тысяч человек. Он заключил союз с францисканским монахом Джованни да Капистрано, который проповедует крестовый поход по всей Венгрии и немецким землям. Крестьяне, дворяне, наёмники — все стекаются под знамёна. Их цель — деблокировать Белград и ударить по нашим границам.

Мехмед медленно обернулся. Его лицо, обрамлённое аккуратной тёмной бородой, осталось бесстрастным, но в глазах зажёгся холодный огонь.

— Шестьдесят тысяч? — переспросил он. — Хуньяди не теряет времени даром. Что ж, тем громче будет наше торжество. Мы выступаем немедленно. Созови Диван.

Через час в зале совета собрались высшие сановники империи. Стены зала, ещё хранившие поблекшие византийские фрески, контрастировали с османскими знамёнами и коврами на полу. На возвышении восседал Мехмед, облачённый в тёмно-синий кафтан, расшитый серебром. По правую руку от него стоял Заганос-паша, по левую — Махмуд-паша, молодой военачальник, уже проявивший себя при осаде Ново-Брдо. Здесь же были Шехабеддин-паша, бейлербей Румелии, адмирал Хамза-бей, ага янычар Давуд и другие командиры.

— Вы все слышали новости, — начал Мехмед, обводя присутствующих взглядом. — Хуньяди собрал армию и идёт к Белграду. Мы должны опередить его. Я намерен лично возглавить поход. Наша цель — взять Белград до того, как подойдут основные силы венгров. Если крепость падёт, путь в сердце Венгрии будет открыт.

Махмуд-паша почтительно кашлянул и произнёс:

— Мой султан, Белград — крепость мощная. Она стоит на слиянии Дуная и Савы, и стены её высоки. У нас есть пушки, и Урбан уже подготовил новые осадные орудия. Но я советовал бы не затягивать осаду. Если Хуньяди подойдёт с армией, мы окажемся меж двух огней.

Заганос-паша, как всегда, был настроен решительно:

— Именно поэтому мы должны ударить быстро и сокрушительно. Флот Хамза-бея блокирует Дунай, не давая подойти помощи с реки. Акынджи Шехабеддина перекроют дороги с севера. А янычары и сипахи пойдут на штурм, как только артиллерия пробьёт бреши. Времени на долгую осаду у нас действительно нет, но мы справимся.

Шехабеддин-паша, грузный ветеран с лицом, изборождённым шрамами, прогудел:

— Мои разведчики уже выдвинулись к Белграду. Они докладывают, что гарнизон крепости невелик — около семи тысяч человек под командованием Михая Силадьи, шурина Хуньяди. Но стены недавно укреплены, а у защитников много огневого зелья. Кроме того, в городе укрывается множество беженцев, готовых драться.

— Тем больше причин не медлить, — отрезал Мехмед. — Выступаем через две недели. Заганос-паша останется в Стамбуле управлять государством и продолжит строительство. Махмуд-паша и Шехабеддин-паша идут со мной. Хамза-бей поведёт флот по Дунаю. Давуд-ага, твои янычары готовы?

Давуд, стоявший навытяжку, прижал руку к сердцу.

— Мой султан, мои люди рвутся в бой. Мы не подведём.

— Тогда ступайте и готовьте войска. Я объявлю о походе завтра на рассвете.

После Дивана Мехмед направился в гарем. Он шёл по длинным, слабо освещённым коридорам, охраняемым безмолвными евнухами. Гарем временного дворца, хотя и был устроен по строгим законам — высокие стены, единственные ворота, никаких окон наружу, — всё же казался султану тесным и неуютным. Он мечтал о том дне, когда новый дворец будет готов и его семья переедет в достойные покои.

В просторной комнате, устланной дорогими килимами и освещённой масляными лампами, его ждали. Гюльбахар-хатун, мать его старших сыновей, сидела на низком диване, вышивая что-то на пяльцах. Рядом на ковре играли двое мальчиков: восьмилетний Баязид, серьёзный и спокойный, и шестилетний Мустафа, более живой и шаловливый. В углу, в окружении служанок, находилась Гюльшах-хатун, державшая на руках маленького Джема, которому недавно минуло три года. Чуть поодаль, на почётном месте, восседала старшая жена Ситти-хатун, как всегда молчаливая и прямая.

При входе султана все женщины встали и поклонились. Мехмед подошёл сначала к детям: поднял на руки Мустафу, потрепал по плечу Баязида и пристально взглянул на малыша Джема, который улыбнулся ему беззубым ртом. Затем он повернулся к Гюльбахар.

— Я ухожу в поход через две недели, — сказал он негромко, но так, чтобы слышали все. — В Венгрию. Меня не будет несколько месяцев. Ты, Гюльбахар, остаёшься за старшую над детьми. Гюльшах, ты помогаешь ей. Ситти-хатун, — он перевёл взгляд на старшую жену, — на тебе лежит забота о порядке в гареме. Я надеюсь на ваше благоразумие и согласие.

Ситти склонила голову.

— Всё будет так, как велит закон и ваша воля, мой господин.

Гюльбахар приблизилась и тихо спросила, чтобы не слышали остальные:

— Мой султан, опасен ли этот поход? Говорят, что венгры сильны и у них есть союзники по всей Европе.

— Опасен, — честно ответил Мехмед. — Но я не могу сидеть в Стамбуле, пока мои враги собирают армии у моих границ. Аллах хранит смелых. Если со мной что-то случится, — он понизил голос, — береги Баязида. Он — мой наследник. Но я верю, что возвращусь с победой.

Гюльбахар сжала его руку. В её глазах стояли слёзы, но она сдержалась. Она знала, что её господин не терпит женских слабостей при посторонних.

Вечером того же дня Мехмед уединился в своём кабинете с Акшемседдином. Старый шейх, как всегда, сидел на ковре, перебирая чётки, и его голубые глаза казались бездонными.

— Учитель, я снова иду на войну, — начал Мехмед. — И на этот раз ставки высоки как никогда. Белград — это ключ к Венгрии, а Венгрия — к сердцу Европы. Но я слышал, что против меня выступил не только Хуньяди, но и монах Капистрано, поднявший крестьян на крестовый поход. Против меня — весь христианский мир. Смогу ли я одолеть такую силу?

Акшемседдин некоторое время молчал, а затем заговорил своим тихим, проникновенным голосом:

— Мой падишах, Аллах не возлагает на человека бремени больше, чем он может вынести. Вы — Фатих, Завоеватель. Вы взяли Константинополь, который веками считался неприступным. Вы сокрушили Сербию. Вера и решимость способны преодолеть численное превосходство. Но помните: победа даётся не только мечом, но и мудростью. Не недооценивайте врага. Хуньяди — опытный полководец, он знает нашу тактику. Будьте готовы к любым неожиданностям. И не забывайте молитву.

— Я не забываю, — Мехмед задумчиво посмотрел на карту, развёрнутую на столе. — Но порой меня терзают сомнения. Правильно ли я делаю, что всё время воюю? Может быть, стоило дать империи передышку, заняться строительством, законами?

— Строительство и законы — удел тех, кто придёт после вас, — мягко возразил шейх. — Ваша миссия — расширять пределы веры и обезопасить государство от внешних угроз. Если вы не ударите по Венгрии сейчас, она ударит по вам позже. Таков закон этого мира. Но я скажу вам ещё кое-что, — Акшемседдин подался вперёд и понизил голос. — Я видел сон. В этом сне вы стояли на высоком холме и смотрели на Белград. Но небо над крепостью было тёмным, и птицы кружили, словно в предчувствии бури. Я не знаю, что означает этот сон. Возможно, вас ждёт испытание. Будьте осторожны, мой султан.

Мехмед нахмурился, но ничего не сказал. Он не привык полагаться на сны, но словам учителя доверял.

В середине марта, когда весенние ветры смягчили холод и на деревьях набухли почки, османская армия выступила из Стамбула. Мехмед ехал во главе колонны, облачённый в лёгкую, но прочную броню и шлем с золотой насечкой. Его белый конь гарцевал, и султан, оглядывая ряды янычар и сипахов, чувствовал знакомое возбуждение. Рядом с ним ехали Махмуд-паша и Шехабеддин-паша. Армия двигалась через Фракию, затем вдоль Дуная, к сербским границам. Обозы с пушками и припасами, растянувшиеся на многие мили, скрипели колёсами по каменистым дорогам. Авангарды акынджи рассыпались веером, прочёсывая леса и ущелья.

Путь занял несколько недель. В начале июня армия достигла окрестностей Белграда. Крепость, раскинувшаяся на высоком холме у слияния двух рек, представляла собой внушительное зрелище. Её двойные стены, усиленные башнями, венчали вершину, а у подножия лепились домики предместий, ныне покинутые жителями. Гарнизон, по сведениям разведчиков, насчитывал около семи тысяч человек под командованием Михая Силадьи, но ожидалось прибытие подкреплений во главе с самим Хуньяди.

Мехмед приказал разбить лагерь на безопасном расстоянии от крепостных орудий и созвал военный совет в своём шатре. Шатёр был освещён десятками свечей, на походном столе лежала карта.

— Мы на месте, — начал султан, глядя на карту. — Шехабеддин-паша, твои акынджи должны немедленно перекрыть все дороги с севера. Хамза-бей, твой флот блокирует Дунай. Махмуд-паша, ты займёшься установкой батарей. Урбан, где ты?

Венгр-оружейник выступил вперёд из толпы офицеров.

— Здесь, мой султан. Мои пушки готовы. Я предлагаю разместить большие бомбарды здесь, на восточном склоне, чтобы обстреливать главные ворота и южную башню. Малые орудия поставим на северном холме для флангового огня.

— Хорошо. Сколько времени тебе нужно, чтобы проделать бреши?

— Если стены окажутся не слишком толстыми, — Урбан прищурился, — три, может быть, четыре недели. Но многое зависит от погоды и качества камня.

— Я даю тебе три недели, — отрезал Мехмед. — Затем мы пойдём на штурм.

Осада началась на следующий же день. Грохот пушек разносился далеко по долине, и ядра, с воем прорезая воздух, врезались в стены, выбивая облака каменной пыли. Защитники отвечали из крепостных бомбард и арбалетов, но их огонь был менее интенсивен. Акынджи рыскали по окрестностям, захватывая обозы и угоняя скот. Однако вскоре возникли непредвиденные трудности: речной флот Хамза-бея столкнулся с отрядом венгерских и сербских судов, которые, пользуясь знанием фарватера, наносили дерзкие удары и отступали в протоки, куда тяжёлые османские галеры не могли зайти.

Через две недели осады, в конце июня, лазутчики донесли, что Хуньяди с основными силами приближается к Белграду. Мехмед собрал экстренный совет.

— Хуньяди идёт сюда, — объявил он. — У него, по оценкам, до пятидесяти тысяч человек, включая ополчение Капистрано. Мы должны взять крепость до его подхода или встретить его в поле. Что скажете?

Махмуд-паша ответил первым:

— Мой султан, стены ещё не пробиты достаточно для штурма. Если мы бросим янычар на приступ сейчас, потери будут огромны. Я предлагаю усилить блокаду и одновременно выслать заслон на север, чтобы задержать Хуньяди на переправах.

Шехабеддин-паша не согласился:

— Заслон не удержит такую армию. У нас два выбора: либо снять осаду и отойти, либо дать генеральное сражение прямо здесь. Я за сражение!

Заганос-паша, который на этот раз сопровождал султана (в Стамбуле остался его заместитель), добавил:

— Снять осаду — значит проявить слабость. Хуньяди только этого и ждёт. Мы должны атаковать первыми, разбить его полевую армию, а затем вернуться к стенам.

Мехмед выслушал всех и принял решение.

— Мы не отступим. Я дам бой Хуньяди на реке Саве, прежде чем он соединится с гарнизоном. Завтра мы снимаемся с лагеря и выступаем на север. Махмуд-паша, ты возглавишь авангард. Шехабеддин — правое крыло. Я с янычарами — центр. Урбан пусть продолжает обстрел крепости с малыми силами, чтобы гарнизон не сделал вылазку. Вперёд!

На рассвете 21 июля османская армия двинулась навстречу Хуньяди. Битва началась на болотистых берегах Савы, недалеко от стен Белграда. Венгры и крестоносцы Капистрано, воодушевлённые религиозным пылом, дрались с невиданной яростью. Сам Хуньяди, старый воин, лично вёл кавалерию в атаку. Мехмед находился в самой гуще сражения, его белый конь мелькал среди рядов янычар. Он бросался вперёд, рубя саблей и воодушевляя солдат.

В разгар боя, когда османская конница начала теснить венгерский фланг, к султану прорвался гонец от Хамза-бея: речной флот подвергся атаке брандеров — горящих судов, пущенных по течению, — и потерял несколько галер. Одновременно отряд сербских латников, посланный Хуньяди в обход, ударил в тыл османского лагеря. Началась паника.

Мехмед, получив стрелу в бедро, но не покидая седла, попытался восстановить порядок. Он кричал, размахивая окровавленной саблей:

— Янычары! Ко мне! Держать строй! Не отступать, именем Аллаха!

Но численное превосходство врага и ярость крестоносцев делали своё дело. Махмуд-паша, раненый в плечо, был унесён с поля боя. Шехабеддин-паша пал, сражённый пушечным ядром. К вечеру османская армия, понеся огромные потери, была вынуждена отступить к своему лагерю, а затем и снять осаду.

Ночью в разорённом шатре Мехмед сидел на походном стуле, бледный от боли и ярости. Лекарь перевязывал его рану. Перед ним стояли уцелевшие командиры — Заганос-паша, Хамза-бей, Давуд-ага. Шехабеддин был мёртв, Махмуд-паша — тяжело ранен. Атмосфера была гнетущей.

— Мы проиграли, — глухо произнёс Мехмед. — Белград устоял. Хуньяди разбил нас. Впервые я познал горечь поражения на поле боя.

Заганос-паша, чьё лицо было залито кровью из рассечённой брови, попытался возразить:

— Мой падишах, это не разгром. Армия сохранила ядро. Мы потеряли много людей, но мы ещё сильны. Мы вернёмся.

— Вернёмся? — Мехмед горько усмехнулся. — Когда? Через год? Через десять лет? Я потерял лучших воинов. Шехабеддин мёртв. Махмуд при смерти. Пушки достались врагу. Это поражение, Заганос. И мы должны признать это, чтобы извлечь уроки.

Давуд-ага, стоявший с опущенной головой, добавил:

— Мой султан, янычары сражались храбро, но их вера пошатнулась. Они спрашивают, почему Аллах не дал нам победу, ведь мы сражались за веру. Им нужен ответ.

Мехмед поднял голову и обвёл всех твёрдым взглядом.

— Ответ будет. Завтра я сам поговорю с ними. А сейчас ступайте. Приведите армию в порядок. Мы отступаем к Софии, а затем в Стамбул.

На следующий день Мехмед, превозмогая боль, вышел к янычарам. Он стоял перед ними, опираясь на саблю, и говорил:

— Воины! Мы потерпели неудачу под Белградом. Но неудача — это не конец. Аллах испытывает тех, кого любит. Мы проиграли битву, но не войну. Мы вернёмся в Стамбул, залечим раны, построим новые пушки, обучим новых воинов. И когда придёт время, мы снова поднимем знамя Пророка. И тогда никто не устоит перед нами. Клянусь вам в этом!

Янычары слушали угрюмо, но постепенно ропот стих. Слова султана, его готовность признать поражение и стоять перед ними раненым, но не сломленным, возымели действие.

Отступление было долгим и трудным. Армия, отягощённая ранеными, медленно двигалась через сербские земли, подвергаясь нападениям партизан. Но к началу августа остатки войск добрались до Софии, где были встречены резервными частями. Мехмед приказал хоронить мёртвых, лечить раненых и переформировывать полки.

В конце августа он вернулся в Стамбул. Въезд в столицу был тихим, без триумфальных арок и ликующих толп. Горожане, прослышавшие о поражении, встречали армию с молчаливым сочувствием. Мехмед, бледный и исхудавший, проехал по улицам и скрылся в своём дворце.

Первые дни после возвращения он провёл в уединении, почти никого не принимая. Рана на бедре заживала медленно, но сильнее болела душа. Он часами сидел в своём кабинете, глядя на карты, и думал о том, что пошло не так.

Однажды вечером к нему пришёл Акшемседдин. Старый шейх вошёл без доклада, что позволялось только ему. Он сел напротив султана и долго молчал, потом заговорил:

— Мой падишах, я видел, как вы страдаете. Но запомните: поражение — это не проклятие, а урок. Вы потеряли битву, но не трон, не столицу, не империю. Вспомните, что ваш прадед Баязид Молниеносный тоже терпел неудачи, но не сдавался. Тимур разбил его и взял в плен, но династия выстояла. Вы выстоите тоже.

— Ты прав, учитель, — тихо ответил Мехмед. — Но я привык побеждать. Эта неудача жжёт меня изнутри. Я завоевал Константинополь, думал, что мне нет равных. А теперь я вижу, что был самонадеян.

— Самонадеянность — грех, — согласился шейх. — Но вы осознали его, и это первый шаг к исправлению. Теперь вам нужно подумать о том, как укрепить государство, а не только расширять его границы. Стройте, издавайте законы, заботьтесь о подданных. Война подождёт.

Мехмед задумался. Слова учителя запали ему в душу. Вскоре он созвал Диван и объявил о переменах.

— Поражение под Белградом показало, что мы не можем воевать на всех фронтах одновременно, — сказал он визирям. — Я решил, что следующие несколько лет мы посвятим укреплению империи. Будем строить крепости, дороги, мечети, медресе. Будем развивать торговлю и ремёсла. Армию сократим, но усилим её качественно. И когда придёт время, мы ударим снова — но уже наверняка.

Заганос-паша, недавно оправившийся от ран, одобрительно кивнул.

— Мудрое решение, мой падишах. Я предлагаю начать с завершения строительства нового дворца и с восстановления городских стен Стамбула.

— Согласен, — ответил Мехмед. — Кроме того, я хочу издать свод законов, определяющих положение немусульманских общин в империи. Пусть они знают свои права и обязанности. Это укрепит их лояльность.

Махмуд-паша, всё ещё носящий повязку на раненом плече, добавил:

— Я также рекомендовал бы укрепить дунайскую границу. Построить новую крепость в Видине и усилить гарнизоны в Сербии. Хуньяди, опьянённый победой, может попытаться вторгнуться в наши земли. Мы должны быть готовы.

— Действуй, — распорядился Мехмед.

Осень 1456 года прошла в трудах. В Стамбуле кипело строительство. Новый султанский дворец (Эски-сарай) наконец был близок к завершению. Мехмед лично осматривал стройку, давал указания архитекторам. Он хотел, чтобы дворец был не только красивым, но и функциональным: с отдельным крылом для гарема, просторными залами для приёмов и глубокими подвалами для казны и припасов.

В сентябре в гареме произошло радостное событие: Гюльбахар родила султану четвёртого ребёнка — на этот раз дочь, которую назвали Айше. Роды были лёгкими, и девочка родилась крепкой. Мехмед, узнав об этом, впервые за долгое время улыбнулся. Он пришёл в покои Гюльбахар, чтобы увидеть новорождённую, и долго держал её на руках.

— Ты снова подарила мне радость, — сказал он Гюльбахар. — В эти мрачные дни твой свет согревает меня.

Гюльбахар, ещё слабая после родов, улыбнулась.

— Это Аллах благословляет вас, мой господин. Я лишь скромный сосуд.

Ситти-хатун, наблюдавшая за этой сценой со своего места, внешне сохраняла спокойствие, но в душе у неё кипела ревность. Она оставалась бездетной, и рождение ещё одного ребёнка у наложницы лишь подчёркивало её бесплодие.

В октябре Мехмед получил известие, которое заставило его задуматься. Янош Хуньяди, одержавший победу под Белградом, внезапно заболел лихорадкой и скоропостижно скончался в своём лагере. Так же ушёл из жизни и Капистрано. Великий враг, доставивший султану столько хлопот, ушёл в мир иной, так и не воспользовавшись плодами своей победы.

Когда эта новость достигла Стамбула, Мехмед созвал малый совет в своём кабинете. Присутствовали Заганос-паша, Махмуд-паша, Акшемседдин и несколько приближённых.

— Хуньяди мёртв, — произнёс Мехмед, держа в руке письмо. — Его сразила не сабля, а лихорадка. Венгрия обезглавлена.

Заганос-паша воскликнул:

— Это знак свыше, мой падишах! Аллах покарал нашего врага! Теперь путь в Венгрию открыт. Мы должны готовить новый поход!

Мехмед покачал головой.

— Нет, Заганос. Я не буду спешить. Смерть Хуньяди ослабила Венгрию, но не уничтожила её. Там начнётся борьба за престол, и они сами ослабят себя. Мы же используем это время, чтобы укрепить свои силы. Я уже отдал приказ о строительстве новых крепостей на Дунае. Пусть венгры грызутся между собой, а мы будем наблюдать и ждать удобного момента.

Махмуд-паша поддержал султана:

— Мудро, мой падишах. Кроме того, нам нужно решить сербский вопрос. Георгий Бранкович тоже стар и болен. Когда он умрёт, Сербия останется без правителя, и мы сможем присоединить её без большой войны.

— Именно так, — согласился Мехмед. — Мы не будем форсировать события. Пусть всё идёт своим чередом.

В ноябре в Стамбул прибыли послы от деспота Мореи Фомы Палеолога. Он, напуганный судьбой Сербии, привёз богатые дары и уверения в покорности. Мехмед принял послов в тронном зале своего временного дворца, который, несмотря на скромность, был обставлен с подобающим величием.

Посол, грек с измождённым лицом, встал на колени и произнёс:

— Великий султан, мой господин деспот Фома молит вас о мире. Он готов платить дань вдвое против прежней и прислать заложников. Он лишь просит оставить за ним его владения в Морее.

Мехмед, восседая на троне, холодно ответил:

— Твой господин мудр, что ищет мира. Я принимаю его дань. Но пусть помнит: если он нарушит слово, его постигнет та же участь, что и его брата Константина. Ступай.

После ухода послов Заганос-паша заметил:

— Палеологи — змеиное гнездо. Они никогда не смирятся с потерей Константинополя. Рано или поздно нам придётся завоевать Морею полностью.

— Согласен, — ответил Мехмед. — Но не сейчас. Пусть пока платят.

Зима пришла в Стамбул с дождями и ветрами. Строительство дворца замедлилось, но не остановилось. Мехмед, следуя совету Акшемседдина, всё больше времени уделял государственным делам: издавал законы, регулирующие налоги и повинности, принимал жалобы от подданных, следил за восстановлением городских стен. Он также распорядился начать строительство большого крытого базара, который должен был стать центром торговли в новой столице.

В декабре Мехмед впервые за долгое время провёл вечер в гареме, в кругу семьи. Дети играли у его ног, Гюльбахар и Гюльшах тихо беседовали, а Ситти-хатун, как всегда, сидела в стороне. Султан смотрел на них и думал о том, что его империя — это не только армия и завоевания, но и живые люди, его собственная кровь.

— Отец, — обратился к нему Баязид, который уже начал учиться грамоте и фехтованию, — когда ты возьмёшь меня в поход? Я уже большой!

Мехмед усмехнулся.

— Когда научишься держать меч так же хорошо, как Коран. А пока твой долг — учиться и слушаться мать.

Баязид насупился, но спорить не посмел. Мустафа, напротив, весело смеялся, катая по ковру деревянную лошадку.

Глядя на сыновей, Мехмед испытывал сложные чувства. Он любил их, но помнил закон династии: когда придёт время, только один из них взойдёт на трон, а остальные… Он отогнал эту мысль. До этого ещё далеко.

Так завершился 1456 год — год поражения и утрат, но также год уроков и новых начинаний. Мехмед, закалённый неудачей, вступал в новый этап своего правления с ясным пониманием: величие империи куётся не только мечом, но и терпением.

Глава XV: 1457 год.

Зима в Стамбуле в тот год была особенно суровой. С Босфора дул пронизывающий ветер, и даже толстые каменные стены султанской резиденции близ акведука Валента не спасали от холода. Но двадцатипятилетний Мехмед II Фатих, казалось, не замечал непогоды. Он стоял у высокого стрельчатого окна в своем кабинете и смотрел на заснеженные крыши города, который он завоевал четыре года назад. На его столе громоздились свитки с отчетами, чертежи, карты. Султан был погружен в раздумья.

Поражение под Белградом в прошлом году все еще жгло его сердце, но он старался не показывать этого. Сегодня он вызвал к себе великого визиря Заганос-пашу и молодого, но уже влиятельного Махмуд-пашу, чтобы обсудить дальнейшие шаги.

Дверь отворилась, и вошли оба визиря. Заганос, чье лицо было все еще отмечено шрамами, полученными в битве, почтительно поклонился. Махмуд-паша, чье плечо еще ныло от раны, последовал его примеру.

— Мой падишах, — начал Заганос, — вы хотели видеть нас.

— Да, — Мехмед повернулся к ним. — Прошло полгода после Белграда. Армия восстановлена, но я хочу убедиться, что мы извлекли уроки. Что с флотом? Что с артиллерией? И главное — что с нашими врагами?

Махмуд-паша, который теперь отвечал за военную разведку, выступил вперед:

— Мой султан, флот Хамза-бея усилен двадцатью новыми галерами, построенными в Галлиполи. Мы также наняли опытных кормчих-генуэзцев, которые знают все мели Дуная. Артиллерийский парк восстановлен: Урбан отлил тридцать новых орудий, включая две большие бомбарды. Что касается врагов… — он сделал паузу. — Смерть Яноша Хуньяди внесла раздор в Венгрию. Там началась борьба за регентство между его сыном Ласло и магнатами. В Сербии деспот Георгий Бранкович скончался в декабре, и его сын Лазарь занял престол, но он слаб и болен. Морейские деспоты Фома и Димитрий по-прежнему грызутся между собой и задерживают дань. Албания… Скандербег все еще сопротивляется, но его силы на исходе. Он контролирует лишь горы вокруг Круи.

Мехмед задумчиво кивнул.

— Значит, Венгрия обезглавлена, Сербия на грани распада, Морея в смуте. Но это не значит, что мы должны бросаться в новый поход немедленно. Я решил, что этот год будет посвящен укреплению государства. Мы будем строить, издавать законы, пополнять казну. Армия должна быть готова, но пусть отдохнет и восстановит силы.

Заганос-паша одобрительно кивнул.

— Мудрое решение, мой падишах. Кроме того, строительство нового султанского дворца близится к завершению. Архитекторы обещают, что к лету вы сможете переехать из этого тесного особняка в достойную резиденцию. Я также распорядился ускорить работы на Большом базаре и восстановить Малый Влахернский дворец для ваших сыновей.

— Хорошо, — сказал Мехмед. — Я сам осмотрю строительство на этой неделе. А теперь поговорим о Сербии. Лазарь Бранкович прислал дань за прошлый год?

Махмуд-паша отрицательно покачал головой.

— Нет, мой падишах. Он ссылается на смуту после смерти отца и просит отсрочки. Но я полагаю, это лишь предлог. Сербы надеются, что мы увязли после Белграда и не станем давить.

— Они ошибаются. — Мехмед прищурился. — Отправь посла в Смедерево. Пусть Лазарь знает: либо он выплатит дань сполна и пришлет заложника, либо следующей весной я сам явлюсь за долгом. А пока… — он взял со стола свиток. — Я подготовил указ о новом порядке налогообложения в Румелии. Хочу, чтобы вы ознакомились и высказали мнение.

Визири склонились над документом. В указе говорилось о снижении подушной подати для крестьян-христиан, но одновременно вводились новые торговые пошлины, которые должны были пополнить казну без разорения земледельцев. Это был тонкий баланс, и Мехмед хотел убедиться, что сановники его одобрят.

Заганос прочел и заметил:

— Мой падишах, снижение джизьи может быть воспринято как слабость. Но я понимаю ваш замысел: удержать крестьян на земле и предотвратить бунты. Однако торговые пошлины могут вызвать недовольство купцов, особенно генуэзцев и венецианцев.

— Купцы пусть платят, — отрезал Мехмед. — Они богатеют на нашей земле. Что касается джизьи, я не снижаю ее из милости, а из расчета. Если крестьяне разбегутся, некому будет обрабатывать поля, и казна потеряет еще больше. Мы должны заселить пустующие земли, особенно во Фракии. Я уже приказал переселить туда кочевников-юрюков из Анатолии. Это укрепит наши границы.

Махмуд-паша добавил:

— Также следовало бы подтвердить права православной церкви, как вы сделали после завоевания. Патриарх Геннадий пользуется уважением, и его лояльность помогает держать греков в повиновении. Но я слышал, что некоторые священники тайно агитируют за восстание.

— За этим должны следить мои люди, — сказал Мехмед. — Но открытых гонений я не допущу. Мы не хотим превращать христиан во врагов. Они — мои подданные, и я обязан защищать их, пока они платят налоги и не бунтуют. Впрочем, если кто-то из священников перейдет черту, наказывать нещадно. Я издам фирман, подтверждающий привилегии патриархата, но и напоминающий об ответственности.

Заганос поклонился.

— Будет исполнено. Я велю писцам изготовить фирман сегодня же.

— Теперь о других делах, — Мехмед перешел к карте. — Я хочу обсудить с вами план на будущее. Не сейчас, но через год или два мы должны ударить по Морее. Деспоты Фома и Димитрий задерживают дань, ссорятся между собой и даже тайно переписываются с Венецией. Я не потерплю такого. Но прежде чем идти в Морею, нужно обезопасить северные границы. Что слышно о новом венгерском регенте?

Махмуд-паша ответил:

— Ласло Хуньяди, старший сын Яноша, сейчас борется за власть с графом Ульрихом Циллеи, который был назначен королем Ласло V. Эта распря ослабляет Венгрию. Наш лазутчик в Буде сообщает, что в ближайшие год-два они вряд ли смогут предпринять крупный поход. Однако мелкие стычки на границе продолжаются. Кроме того, сербский деспот Лазарь ищет союза с венграми против нас.

— Этого следовало ожидать, — кивнул Мехмед. — Значит, нужно усилить гарнизоны в Смедерево и Голубаце. Пошли туда дополнительные отряды сипахов. И пусть Хамза-бей продолжает патрулировать Дунай.

После совещания Мехмед отпустил визирей и направился в гарем. По дороге он размышлял о своем решении дать империи передышку. С одной стороны, его воинственная натура жаждала новых побед. С другой — слова Акшемседдина о терпении и мудрости все еще звучали в ушах. Поражение под Белградом было горьким уроком, и он не хотел повторять ошибок.

В гареме, в просторной зале, устланной килимами, его встретила Гюльбахар-хатун. Она сидела на низком диване, а рядом играли дети: девятилетний Баязид, семилетний Мустафа и четырехлетний Джем. Маленькая Айше, которой недавно исполнился год, сидела на руках у кормилицы. Гюльшах-хатун, мать Джема, находилась тут же, вышивая. Старшая жена Ситти-хатун, как обычно, восседала на почетном месте, молчаливая и прямая.

При входе султана все женщины встали и поклонились. Мехмед подошел к детям, потрепал Баязида по плечу, поднял Мустафу, улыбнулся Джему. Затем обратился к Гюльбахар:

— Я решил, что в этом году не будет больших походов, — сказал он, садясь рядом с ней. — Я останусь в Стамбуле. Строительство дворца подходит к концу, и к лету мы переедем в новую резиденцию. Ты будешь довольна: там для тебя и детей будут отдельные покои, более просторные и светлые.

Гюльбахар просияла.

— Слава Аллаху! Я так устала от этих тесных комнат. Здесь даже сада нет, чтобы дети могли играть. — Она помолчала и добавила тише: — Но я молюсь, чтобы твое решение остаться было не из-за раны. Твое бедро… оно еще болит?

Мехмед поморщился.

— Рана зажила, хотя иногда напоминает о себе. Но дело не в ней. Я хочу укрепить государство изнутри. Законы, строительство, торговля — все это требует моего присутствия. К тому же, наши враги ослаблены, и можно дать им время перессориться между собой.

Гюльбахар сжала его руку.

— Я рада. Я так боялась за тебя в прошлом году. Когда пришла весть о Белграде… — она осеклась.

— Не вспоминай, — мягко прервал он. — Аллах дал, Аллах взял. Я извлек урок. Теперь я буду осторожнее, но не менее решителен.

В этот момент Баязид подошел и дернул отца за рукав.

— Отец, учитель сказал, что я уже хорошо читаю Коран. Но я хочу учиться фехтовать настоящим мечом, а не деревянным! Когда ты возьмешь меня на военный смотр?

Мехмед усмехнулся.

— Скоро, сын. Я велю оружейнику сделать для тебя легкий ятаган. Но помни: меч — не игрушка. Истинный воин должен владеть и мечом, и пером. Продолжай учиться.

Мустафа, более шаловливый, вскарабкался на колени отца.

— А я хочу лошадь! Настоящую, как у тебя!

— Будет тебе лошадь, — рассмеялся султан. — Но сначала научись ездить на пони.

Гюльшах, наблюдавшая за этой сценой, тихо сказала Ситти-хатун:

— Госпожа, посмотрите, как султан любит детей. Сердце радуется.

Ситти чуть заметно поджала губы.

— Да, он любит детей, — ответила она ледяным тоном. — Тех, что родились от других.

Гюльшах смутилась и замолчала. Она знала, что Ситти бездетна и страдает от этого, хотя и скрывает боль за гордостью.

Вечером Мехмед покинул гарем и направился в свою библиотеку, где его ждал Акшемседдин. Старый шейх сидел на ковре, перебирая чётки, и при появлении султана поднял на него свои проницательные голубые глаза.

— Учитель, — начал Мехмед, опускаясь рядом, — я решил посвятить этот год мирным трудам. Не из страха перед войной, а из расчета. Но меня гложет сомнение: не сочтут ли это слабостью? Не решат ли враги, что я испугался после Белграда?

Акшемседдин ответил не сразу. Он помолчал, перебирая чётки, а затем заговорил:

— Мой падишах, мудрый правитель подобен садовнику. Он не только сажает новые деревья, но и ухаживает за теми, что уже посажены. Если вы будете только воевать и не укреплять завоеванное, ваша империя рассыплется, как песчаный замок. Поражение под Белградом было знаком: вы слишком спешили. Аллах призывает вас к терпению. Займитесь законами, строительством, справедливостью — и тогда, когда вы снова поднимете меч, он будет разить вдвое сильнее, ибо за вами будет стоять сплоченное государство.

— Ты говоришь мудро, как всегда, — задумчиво произнес Мехмед. — Но моя душа воина жаждет действия. Я хочу подготовить поход на Морею. Деспоты Палеологи — последние осколки Византии — интригуют против меня. Могу ли я терпеть это?

— Терпение не означает бездействия, — возразил шейх. — Готовьте поход, но не спешите выступать. Соберите силы, дождитесь удобного момента. А пока займитесь внутренними делами. Издайте законы, которые облегчат жизнь ваших подданных. Укрепите столицу. Дайте народу увидеть, что вы не только завоеватель, но и строитель.

— Хорошо, — кивнул Мехмед. — Я так и сделаю. Но попрошу тебя: молись, чтобы Аллах направил меня и даровал мудрость.

— Я молюсь за вас ежедневно, мой султан, — ответил Акшемседдин. — И верю, что ваше имя переживет века.

Весна пришла в Стамбул в начале марта. Снег растаял, и на склонах холмов зазеленела трава. Город, все еще хранивший следы штурма 1453 года, постепенно преображался. Мехмед приказал ускорить работы по восстановлению стен, разрушенных во время осады, и лично объезжал строительные площадки. Новый султанский дворец (Эски-сарай), расположенный на месте старого форума Феодосия, был почти готов. Его высокие каменные стены, прорезанные узкими окнами, и внутренний двор с фонтаном производили внушительное впечатление. Гаремная часть была изолирована от остальных помещений и имела собственный сад.

Однажды в апреле Мехмед в сопровождении Заганос-паши и главного архитектора Афанасия осматривал почти завершенное здание. Они прошли через главные ворота, миновали просторный вестибюль и оказались в тронном зале, украшенном мраморными колоннами, привезенными из разрушенных византийских дворцов. Потолок был расписан звездами, а на стенах висели шелковые панно с сурами из Корана.

— Здесь я буду принимать послов, — произнес Мехмед, обводя зал взглядом. — А там, — он указал на дверь слева, — будет мой личный кабинет. Гарем — в восточном крыле, как ты и спроектировал, Афанасий.

Архитектор, пожилой грек, принявший ислам, поклонился.

— Да, мой султан. Стены гарема глухие, без окон наружу, как вы приказали. Внутренний двор с садом обеспечит прогулки для ваших жен и детей. Попасть туда можно только через один вход, охраняемый евнухами.

— Это хорошо, — одобрил Мехмед. — Безопасность моей семьи — превыше всего. А что с казармами для стражи?

— Они расположены за внешней стеной, отдельно от дворца, — ответил Заганос. — Там же кухни и конюшни. Мы также предусмотрели подземные хранилища для казны и припасов.

— Отлично. Я хочу, чтобы к концу лета мы могли переехать. Назначь день.

— Будет исполнено, мой падишах.

После осмотра Мехмед вернулся в свой временный кабинет, где его ждал Махмуд-паша с новостями из Сербии.

— Мой султан, — начал он, — Лазарь Бранкович, наконец, прислал дань за прошлый год, но отказался прислать заложника, сославшись на свою болезнь и отсутствие наследников. Он обещает полную лояльность, но я подозреваю, что это лишь уловка. Мои люди перехватили письмо, из которого следует, что он тайно ведет переговоры с венгерским королем Ласло V.

Мехмед нахмурился.

— Значит, он играет в двойную игру. Я не могу этого так оставить. Однако идти войной сейчас — значит снова рисковать столкновением с Венгрией, которая, возможно, поддержит сербов. У нас есть другие способы воздействовать на Лазаря?

Махмуд-паша подумал и ответил:

— Можно усилить гарнизоны в Смедерево и Голубаце, а также перекрыть торговые пути, идущие через Сербию. Это ослабит деспота экономически. Кроме того, можно поддержать его младшего брата Стефана, который претендует на престол. Если мы пообещаем Стефану трон в обмен на вассальную присягу, Лазарь окажется в изоляции.

— Это хорошая мысль, — согласился Мехмед. — Свяжись со Стефаном тайно. Предложи ему нашу поддержку, но пусть знает: став деспотом, он станет моим вассалом и будет платить дань вдвое больше прежней. А Лазарю отправь последнее предупреждение. Если он не одумается, следующей весной я приду в Сербию лично.

Летом 1457 года Мехмед официально переехал в новый дворец. Это событие было отмечено торжественной церемонией, на которой присутствовали все визири, паши, улемы и иностранные послы. Здание Эски-сарая, хоть и уступало будущему Топкапы, все же было величественным и удобным. Султан занял просторные покои, а гарем разместился в отдельном крыле, как и требовал закон.

В день переезда Мехмед лично проводил Гюльбахар и детей в их новые комнаты. Гюльбахар, увидев светлые покои с окнами во внутренний сад, не смогла сдержать слез радости.

— Мой господин, здесь так красиво! — воскликнула она. — Наконец-то у детей будет место для игр, а у меня — уголок для молитв.

— Я рад, что ты довольна, — ответил Мехмед. — Ты заслужила это. Воспитывай сыновей в страхе перед Аллахом и любви к наукам. Это мое главное наставление.

Ситти-хатун получила не менее роскошные комнаты, но в ее глазах читалась грусть. Она по-прежнему была бездетна и видела, как дети других наложниц заполняют гарем смехом и беготней. Мехмед, заметив ее подавленность, подошел к ней и заговорил мягче обычного:

— Ситти-хатун, ты — моя законная жена. Твой статус незыблем. Я прошу тебя не печалиться. Возможно, Аллах еще пошлет тебе дитя.

— Я молюсь об этом каждый день, — тихо ответила она, не поднимая глаз. — Но, видно, моя судьба — быть лишь тенью в вашем гареме.

Мехмед не нашелся, что ответить, и просто кивнул. Он уважал ее знатное происхождение, но ничего не мог поделать с отсутствием влечения.

Осенью в Стамбул прибыли послы от венецианского дожа Франческо Фоскари. Республика, обеспокоенная османским строительством на Босфоре и усилением флота, решила проверить намерения султана. Венецианский байло, седой аристократ в темном бархатном плаще, предстал перед Мехмедом в тронном зале нового дворца. Зал был полон придворных; султан восседал на резном позолоченном троне, облаченный в кафтан из темно-красного бархата, расшитый золотом.

Байло, низко поклонившись, произнес через переводчика:

— Великий султан, светлейшая Республика Венеция шлет вам заверения в своей неизменной дружбе. Мы желаем мира и процветания вашей империи. Однако до нас доходят слухи, что ваш флот увеличивается и что вы планируете новые завоевания. Мы просим разъяснений.

Мехмед, глядя на посла сверху вниз, ответил с холодной учтивостью:

— Передайте дожу, что я ценю дружбу Венеции, пока она не дает убежища моим врагам и не нарушает моих торговых интересов. Мой флот строится для защиты моих берегов от пиратов, а не для нападения на ваши острова. Что касается завоеваний — я султан, и моя обязанность расширять пределы веры и защищать подданных. Но в настоящее время я занят внутренними делами. Венеции не о чем беспокоиться, если она соблюдает договоры.

Байло поклонился снова.

— Мы рады слышать это. В знак нашей дружбы дож просит вас принять эти скромные дары.

Слуги внесли подносы с венецианским стеклом, бархатом и золотыми монетами. Мехмед благосклонно кивнул и приказал принять дары. После аудиенции Заганос-паша заметил:

— Эти венецианцы чуют нашу силу и боятся. Они будут лебезить, пока мы не ударим по их колониям.

— Пусть лебезят, — усмехнулся Мехмед. — Это дает нам время. Но я не забыл, как их галеры помогали Константинополю и как они поддерживают Скандербега. Придет час, и они заплатят за все.

В конце года Мехмед издал свод законов, известный как «Канун-наме», регулирующий положение различных сословий в империи. В частности, он подтвердил права христианских и иудейских общин, но также установил четкие ограничения: немусульмане должны были носить отличительную одежду, платить подушную подать и не могли занимать некоторые государственные должности. В то же время им гарантировалась защита жизни и имущества, свобода вероисповедания и право на собственные суды в семейных делах.

Однажды декабрьским вечером Мехмед сидел в своем кабинете, изучая отчеты о сборе налогов. Вошел Акшемседдин.

— Мой падишах, я прочел ваш «Канун-наме», — сказал шейх, садясь напротив. — Это мудрый закон. Он укрепит порядок и даст подданным уверенность в завтрашнем дне. Но помните: законы хороши лишь тогда, когда они исполняются. Назначайте справедливых судей и следите за ними.

— Я знаю, учитель, — ответил Мехмед. — Я уже отправил инспекторов в провинции. Но это лишь начало. Я хочу создать такую систему, при которой даже самый бедный крестьянин мог бы найти защиту у кади от притеснений бея.

— Это великая цель, — одобрил шейх. — И она угодна Аллаху.

Год 1457 завершался. Мехмед подводил итоги. Армия была восстановлена, флот усилен, казна пополнена, новый дворец построен, законы изданы. Сербия была ослаблена, Морея пока платила дань, Венгрия погрязла в распрях. Султан чувствовал, что время снова браться за меч.

Накануне Нового года (по хиджре наступал 862 год) Мехмед собрал узкий совет в своем кабинете. Присутствовали Заганос-паша, Махмуд-паша, Хамза-бей и Акшемседдин.

— Я доволен тем, что мы сделали за этот год, — начал султан. — Но империя не может стоять на месте. Следующей весной я намерен выступить в поход. Наша цель — Морея. Деспоты Фома и Димитрий совсем обнаглели: они не только задерживают дань, но и тайно сносятся с Венецией и Папой. Я положу этому конец. Морея должна стать османской провинцией.

Махмуд-паша, который уже разрабатывал план кампании, ответил:

— Мой султан, я полностью согласен. Морея — последний оплот Палеологов. Если мы захватим ее, Византия исчезнет окончательно. Но нужно действовать быстро, чтобы Венеция не успела вмешаться. Я предлагаю двинуть армию через Коринфский перешеек, одновременно высадив десант с моря.

— Именно так мы и сделаем, — сказал Мехмед. — Заганос, ты обеспечишь снабжение. Хамза-бей подготовит флот. Махмуд-паша возглавит авангард. Я сам поведу основные силы. Выступаем в апреле.

Заганос-паша почтительно спросил:

— А как быть с Сербией? Лазарь так и не прислал заложника и продолжает интриговать.

— Сербия подождет до следующего года, — решил Мехмед. — Сначала Морея, потом Сербия. Мы разобьем врагов поодиночке.

Когда совет закончился, и визири удалились, Акшемседдин, оставшийся в кабинете, тихо произнес:

— Мой падишах, вы снова беретесь за меч. Да благословит Аллах ваш поход. Но помните урок Белграда: не недооценивайте врага и не полагайтесь лишь на силу. Хитрость и дипломатия порой сильнее пушек.

— Я не забыл, учитель, — ответил Мехмед. — Но теперь я стал мудрее. Я не брошусь очертя голову на стены. Морею мы возьмем методично и неотвратимо.

Он подошел к окну и посмотрел на заснеженный сад. В свете луны деревья казались призрачными. Где-то в гареме плакала маленькая Айше, и ее голос доносился сквозь толстые стены. Мехмед думал о предстоящем походе, о своих сыновьях, о будущем империи. Он знал, что этот год передышки был необходим, но теперь кровь воина снова звала его в бой. 1458 год обещал стать годом новых завоеваний.

Глава XVI: 1458 год.

Январь в Стамбуле стоял хмурый и промозглый. С Босфора задувал резкий ветер, раскачивая голые ветви платанов во внутреннем дворе Эски-сарая, а по ночам лужи покрывались тонкой коркой льда. Однако султан Мехмед II Фатих, которому недавно исполнилось двадцать шесть лет, не обращал внимания на капризы погоды. Его мысли были заняты грядущей войной. Прошлый год он посвятил укреплению государства: издал законы, построил новый дворец, пополнил казну. Теперь настало время снова взяться за меч. Целью был избран Пелопоннес — Морея, где последние отпрыски династии Палеологов всё ещё цеплялись за власть, интригуя и задерживая дань.

В просторном кабинете султана, освещённом масляными лампами, собрались ближайшие советники. На низком диване, застеленном тёмно-красным бархатом, восседал сам Мехмед, облачённый в простой, но дорогой кафтан из тёмной шерсти. Его лицо, обрамлённое аккуратной бородой, было сосредоточенным. Рядом стояли великий визирь Заганос-паша, чьи шрамы на смуглом лице напоминали о битвах, и Махмуд-паша — молодой, но уже заслуживший репутацию блестящего стратега. Тут же находился Хамза-бей, адмирал флота, и Давуд-ага, командующий янычар.

— В Морее два деспота, — начал Мехмед, разворачивая на столе карту Пелопоннеса, испещрённую пометками. — Фома и Димитрий Палеологи, братья покойного императора Константина. Они ненавидят друг друга, но объединяются в одном — в нежелании платить мне дань и в тайных сношениях с Венецией и Папой. Я больше не намерен терпеть это осиное гнездо у моих границ. Морея должна стать османской провинцией.

Заганос-паша, как всегда, поддержал султана без колебаний:

— Мой падишах, я полностью согласен. Пока Палеологи сидят в Мистре, они будут служить знаменем для всех недовольных греков. Кроме того, их земли прикрывают венецианские порты — Корон и Модон. Если мы захватим Морею, Венеция лишится плацдарма для вмешательства. Предлагаю нанести удар быстро, пока они не ждут.

Махмуд-паша, склонившись над картой, произнёс задумчиво:

— Мой султан, Коринфский перешеек — ключ ко всей Морее. Там стоит крепость Акрокоринф, контролирующая единственный сухопутный проход. Если мы возьмём её, полуостров будет отрезан от материка, и деспоты окажутся в ловушке. Я предлагаю основной удар направить именно туда, а вспомогательный десант высадить на побережье, чтобы отвлечь силы врага.

Адмирал Хамза-бей добавил:

— Флот готов. Мы можем высадить до пяти тысяч человек в районе Патр или Коринфского залива. Однако следует опасаться венецианских галер, которые могут прийти на помощь грекам. Я предлагаю усилить дозоры у входа в Адриатику и, если понадобится, дать бой.

Мехмед выслушал всех и кивнул.

— План Махмуд-паши хорош. Я лично поведу основную армию через Фессалию к Коринфу. Заганос-паша останется в Стамбуле управлять государством и завершать строительные работы. Хамза-бей обеспечит морскую блокаду. Но есть ещё один вопрос, — он сделал паузу и обвёл присутствующих взглядом. — Сербия. Лазарь Бранкович умер две недели назад. Гонец привёз эту весть вчера. Деспот не оставил сыновей, лишь жену-гречанку Елену и дочерей. В Сербии началась смута. Венгры немедленно попытаются посадить на трон своего ставленника. Мы не можем допустить, чтобы сербские земли снова стали враждебными.

Махмуд-паша, который уже обдумывал этот вопрос, сказал:

— Мой падишах, позвольте мне возглавить отдельный корпус и двинуться в Сербию. Мы захватим ключевые крепости — Смедерево, Голубац, возможно, и саму столицу деспотата. Если мы посадим там своего человека, например, Стефана Бранковича, который уже обращался к нам за поддержкой, Сербия станет нашим буфером против Венгрии.

Заганос-паша нахмурился:

— Это распылит силы. У нас достаточно войск для двух кампаний? Морея требует не менее тридцати тысяч, а Сербия — ещё пятнадцать-двадцать. Если венгры вмешаются, мы можем оказаться в трудном положении.

Мехмед поднял руку, призывая к молчанию.

— Я всё взвесил. Армия достаточно велика. Махмуд-паша возьмёт с собой анатолийских сипахов и часть янычар, а также получит поддержку от боснийского короля, который признал нашу власть. Он выступит в Сербию через две недели. Я же с основными силами двинусь на Морею в апреле, как только просохнут дороги. Обе кампании должны быть проведены быстро и решительно. Времени на долгие осады у нас нет.

Давуд-ага, молчавший до сих пор, произнёс:

— Янычары готовы, мой султан. Но после Белграда некоторые всё ещё чувствуют неуверенность. Если вы лично поведёте их в Морею и добьётесь победы, их дух воспрянет.

— Так и будет, — твёрдо сказал Мехмед. — Я не допущу повторения прошлогодней ошибки. На этот раз мы доведём дело до конца. — Он обвёл всех взглядом. — Ступайте и готовьте войска. Завтра я объявлю Дивану о своём решении.

После совещания султан направился в гарем, чтобы провести вечер с семьёй перед долгой разлукой. Новый дворец Эски-сарай, хоть и не был столь грандиозен, как будущий Топкапы, всё же предоставлял достаточно места для уединения. Гаремное крыло, окружённое высокой глухой стеной с единственными охраняемыми воротами, включало в себя несколько внутренних двориков с фонтанами и небольшим садом. Здесь, вдали от посторонних глаз, жили жёны, наложницы и дети султана.

В просторной зале, устланной мягкими килимами и освещённой ароматическими свечами, собрались обитательницы гарема. Гюльбахар-хатун, мать старших сыновей, сидела на низком диване и вышивала. Её лицо, всё ещё хранившее следы былой красоты, было спокойным, но в глазах пряталась привычная тревога. Рядом играли дети: десятилетний Баязид, серьёзный и сосредоточенный, восьмилетний Мустафа, живой и шаловливый, и пятилетний Джем, с любопытством разглядывавший деревянную лошадку. Маленькая Айше, которой недавно минуло два года, сидела на коленях у кормилицы и что-то лепетала. Гюльшах-хатун, мать Джема, тихо молилась в углу. Старшая жена Ситти-хатун, как всегда, восседала на почётном месте, прямая и безмолвная, словно статуя.

При появлении султана все встали и поклонились. Мехмед подошёл к детям, потрепал по голове Баязида, поднял на руки Мустафу и внимательно оглядел Джема.

— Отец, ты снова уходишь на войну? — спросил Баязид, глядя на него не по-детски серьёзными глазами. — Я уже выучил несколько сур и умею стрелять из лука. Возьми меня с собой!

Мехмед улыбнулся, что случалось редко.

— Ты растёшь достойным наследником, Баязид. Но твоё время ещё не пришло. Сиди здесь, учись, помогай матери. Однажды ты сам поведёшь армии, а пока будь опорой для младших братьев.

Мустафа, спрыгнув с колен отца, закричал:

— А я хочу лошадь! Настоящую! Не пони!

— Будет тебе лошадь, — рассмеялся султан. — Но сначала научись ездить на пони без седла.

Гюльбахар приблизилась и тихо спросила, так чтобы не слышали другие:

— Мой господин, куда ты направляешься на этот раз? Снова в Сербию?

— Нет, — ответил Мехмед, беря её за руку. — Моя цель — Морея. Там ещё сидят братья Палеологи, которые отказываются платить дань. Махмуд-паша тем временем позаботится о Сербии. Я вернусь к осени, если Аллах пожелает.

— Я буду молиться, — прошептала она. — Береги себя. Не рискуй без нужды.

— Я султан, — просто ответил он. — Моя жизнь принадлежит империи. Но обещаю тебе, я стану осторожнее, чем под Белградом.

Ситти-хатун, которая всё это время безмолвствовала, вдруг подала голос:

— Мой господин, позвольте мне удалиться в Эдирне на время вашего отсутствия. Здесь, в Стамбуле, я чувствую себя лишней. Моё присутствие не нужно ни вам, ни вашему гарему.

Мехмед нахмурился.

— Ты — моя законная жена, и твоё место здесь. Я не могу отпустить тебя — это было бы оскорблением твоего отца, Сулейман-бея. Ты останешься в столице, как велит закон. Но я распоряжусь, чтобы тебе выделили отдельный сад для прогулок, где ты сможешь проводить время в уединении.

Ситти склонила голову, но в её глазах читалась горечь. Она знала, что её брак остался бездетным и что муж не испытывает к ней нежности. Но законы империи и гарема не давали ей права на развод или отъезд.

Вечером, покинув гарем, Мехмед уединился в своём кабинете с шейхом Акшемседдином. Старый учитель, как всегда, сидел на ковре, перебирая чётки.

— Учитель, завтра я объявляю поход на Морею. Махмуд-паша идёт в Сербию. Я долго размышлял и пришёл к выводу, что бездействие сейчас опаснее войны. Но я помню твои слова о терпении. На этот раз я не брошусь в бой очертя голову.

Акшемседдин кивнул.

— Я вижу, что вы усвоили урок, мой падишах. Воистину, Аллах любит тех, кто, оступившись, поднимается и продолжает путь с мудростью. Морея и Сербия — это законные цели. Но помните: когда войдёте в города, не допускайте излишней жестокости. Справедливость укрепит вашу власть сильнее, чем страх.

— Я запомню, — сказал Мехмед. — И ещё: я хочу, чтобы ты сопровождал меня в этом походе. Твои молитвы и советы будут нужны мне.

— Я готов, — ответил шейх. — Но позвольте мне остаться в Коринфе, когда мы возьмём его, и вознести благодарственные молитвы. А вы тем временем продолжите покорять остальную Морею.

— Да будет так, — согласился султан.

В феврале Махмуд-паша выступил в Сербию. Его армия, состоявшая из десяти тысяч анатолийских сипахов, трёх тысяч янычар и отрядов акынджи, быстрым маршем двинулась к долине Моравы. Весть о смерти Лазаря Бранковича всколыхнула весь край: местные феодалы грызлись за власть, а вдова деспота Елена Палеолог, гречанка по происхождению, пыталась удержать трон для своей малолетней дочери. Венгры, узнав о смуте, начали стягивать войска к границе, но Махмуд-паша опередил их.

В начале марта османский авангард подошёл к Смедереву — мощной крепости на Дунае, служившей ключом ко всей северной Сербии. Махмуд-паша, разбив лагерь под стенами, отправил к Елене парламентёра с предложением сдать город в обмен на сохранение жизни и имущества. Елена, запершаяся в цитадели, ответила гордо:

— Я не предам память моего мужа. Смедерево не откроет ворот неверным.

Тогда Махмуд-паша приказал начать осаду. Пушки, доставленные из Стамбула, открыли огонь по северной стене. В течение двух недель ядра крушили укрепления, и в конце концов часть стены обрушилась в Дунай. Защитники, измученные голодом и беспрерывной канонадой, подняли белый флаг. Елена с дочерьми была взята в плен и отправлена в Стамбул, а Смедерево перешло под власть султана. Следом пали Голубац и ещё несколько крепостей. К концу марта почти вся северная Сербия оказалась в руках османов. Стефан Бранкович, претендент на деспотский престол, был объявлен вассалом султана и получил во владение южные районы, но под строгим контролем османских гарнизонов.

Весть об этих успехах достигла Стамбула как раз в тот момент, когда Мехмед завершал последние приготовления к морейскому походу. Султан, читая донесение Махмуд-паши, удовлетворённо кивнул:

— Отлично. Теперь наши северные границы в безопасности. Можно спокойно заняться Мореей.

В середине апреля огромная армия — тридцать тысяч всадников и пехотинцев, включая цвет янычарского корпуса, — выступила из Стамбула. Мехмед ехал во главе колонны на белом коне, облачённый в золочёную броню. Рядом с ним находились Заганос-паша (который на сей раз сопровождал султана, оставив в столице своего заместителя), Акшемседдин и другие военачальники. Обозы с пушками и припасами растянулись на многие мили. Путь лежал через Фракию и Фессалию к Коринфскому перешейку.

В начале мая армия подошла к Коринфу. Над городом, на высокой скале, возвышалась крепость Акрокоринф — твердыня, считавшаяся неприступной. Её защищал сильный гарнизон под командованием греческого воеводы Никифора Луканиса, который поклялся деспоту Фоме стоять до последнего. Мехмед приказал разбить лагерь в долине и созвать военный совет.

В просторном султанском шатре, освещённом десятками свечей, собрались командиры. На столе лежала подробная карта полуострова.

— Крепость стоит на скале, — начал Мехмед, водя пальцем по карте. — Её стены высоки и толсты, а подступы простреливаются. Лобовой штурм будет стоить большой крови. Я хочу выслушать ваши предложения.

Заганос-паша, имевший опыт осад, высказался первым:

— Мой падишах, предлагаю установить батареи на соседнем холме и начать методичный обстрел. Урбан уже выбрал позиции. Кроме того, можно попытаться перекрыть источники воды — гарнизон не продержится долго без питья.

Урбан, присутствовавший на совете, добавил:

— Мои новые бомбарды стреляют на пятьсот шагов и могут обрушить верхнюю часть стен. Но скала под ними — сплошной гранит, потребуется много ядер и пороха. Я бы советовал также начать подкоп под восточную башню.

Молодой командир сипахов Иса-бей предложил:

— Можно попробовать выманить гарнизон на вылазку, а затем ударить в спину. Я готов возглавить отряд для ложной атаки.

Мехмед, выслушав всех, принял решение:

— Будем действовать по плану Заганоса и Урбана. Начнём обстрел завтра же. Одновременно Иса-бей устроит демонстрацию перед воротами, чтобы отвлечь внимание. А пока я отправлю к Луканису парламентёра с предложением сдать крепость. Может быть, он проявит благоразумие.

На следующее утро под стены Акрокоринфа выехал османский парламентёр в сопровождении трубача. Воевода Никифор Луканис, пожилой воин с седой бородой, вышел на надвратную башню и выслушал предложение.

— Мой господин, султан Мехмед-хан предлагает тебе сдать крепость. Взамен он обещает жизнь и свободу тебе и твоим людям, а также сохранность вашего имущества. Если же ты откажешься, крепость будет взята штурмом, и тогда пощады не будет.

Луканис покачал головой и ответил громким голосом:

— Передай султану, что мы, греки, помним Константинополь. Мы не склоним головы перед завоевателем. Акрокоринф стоял тысячу лет и простоит ещё столько же. Уходите, пока целы.

Когда Мехмеду передали ответ, он мрачно усмехнулся:

— Что ж, он сделал свой выбор. Начинайте обстрел.

Грохот пушек разорвал тишину долины. Тяжёлые каменные ядра с воем врезались в стены крепости, высекая облака каменной крошки. Урбан лично наводил самую крупную бомбарду, целясь в угловую башню. Гарнизон отвечал из арбалетов и катапульт, но их огонь был недостаточно силён, чтобы помешать осаждающим. В течение недели внешняя стена дала несколько трещин, а башня, в которую били из бомбарды, частично обрушилась.

Тем временем отряд Иса-бея предпринял ложную атаку на южные ворота. Греки, решив, что начался генеральный штурм, бросили туда почти все резервы. В этот момент Мехмед приказал янычарам атаковать с севера, где стена была наиболее повреждена. Янычары, воодушевлённые личным присутствием султана, ринулись в проломы. Закипела жестокая схватка. Сам Мехмед, спешившись, с саблей в руке повёл гвардию вперёд. Рядом с ним сражались Заганос-паша и Давуд-ага. Акшемседдин остался в лагере, вознося молитвы.

К полудню османы прорвались во внутренний двор крепости. Луканис, раненный в плечо, был окружён и взят в плен. Остатки гарнизона сложили оружие. Над Акрокоринфом взвилось османское знамя.

Мехмед, тяжело дыша, вошёл в захваченную цитадель. Перед ним поставили на колени пленного воеводу.

— Ты храбро сражался, Луканис, — произнёс султан, вкладывая саблю в ножны. — Я ценю храбрость. Если примешь ислам, я сохраню тебе жизнь и дам должность в моей армии.

Луканис поднял голову и с трудом выговорил:

— Я не предам веру отцов. Делай, что должен.

Мехмед помолчал, затем кивнул Давуд-аге:

— Казнить. Но быстро и без мучений. Павших греков похоронить с честью. Гарнизонных солдат, сдавшихся в плен, — в рабство, как велит обычай. Крепость восстановить и разместить в ней наш гарнизон.

Падение Акрокоринфа открыло дорогу вглубь Пелопоннеса. Османская армия, разделившись на отряды, двинулась в разных направлениях. Один корпус под командованием Заганос-паши направился к Патрам, другой, во главе с самим султаном, — к Мистре, столице деспотата.

Вести о разгроме Коринфа посеяли панику среди греков. Деспот Фома, правивший западной частью полуострова, бежал в венецианскую крепость Модон, бросив свои владения. Деспот Димитрий, запершийся в Мистре, прислал к Мехмеду послов с мольбой о пощаде.

Встреча состоялась в шатре султана, разбитом у стен Мистры. Посол, седой грек с измождённым лицом, пал на колени и заговорил, запинаясь:

— Великий султан, мой господин деспот Димитрий признаёт свою вину. Он молит вас сохранить ему жизнь и готов стать вашим вассалом, отдавая дань, какую вы назначите. Он просит лишь оставить ему Мистру и несколько деревень.

Мехмед, сидя на походном троне, холодно посмотрел на посла.

— Твой господин долго испытывал моё терпение. Он задерживал дань, плёл интриги, переписывался с Папой. Теперь, когда моё войско стоит у его ворот, он просит мира. Но я не варвар. Я согласен сохранить ему жизнь и даже дать ему удел — но не в Морее. Он отправится в Адрианополь и будет жить там на моём содержании. Мистра же переходит под мою власть. Таковы мои условия. Передай ему это. У него есть сутки на размышление.

Посол, пятясь, удалился. Заганос-паша, стоявший рядом, заметил:

— Мой падишах, вы милостивы. Но не лучше ли просто казнить обоих Палеологов и покончить с этим гнездом?

— Я думал об этом, — ответил Мехмед. — Но их казнь может вызвать восстание среди греков. К тому же Димитрий уже немолод и не опасен. Пусть лучше живёт в Адрианополе под присмотром. Это покажет другим, что я не мстителен, но твёрд.

Через день Мистра открыла ворота. Димитрий Палеолог, бледный и подавленный, вышел навстречу султану и преклонил колено. Мехмед принял его с холодной вежливостью и приказал готовить обоз для отправки в Стамбул. Затем он въехал в город, осмотрел знаменитый дворец деспотов и распорядился разместить в нём османский гарнизон.

Тем временем Заганос-паша без труда занял Патры, а отряд Иса-бея — Коринф. К концу лета почти вся Морея, за исключением венецианских портов Модон и Корон, оказалась под властью османов. Фома Палеолог, всё ещё укрывавшийся в Модоне, слал отчаянные письма в Венецию, Рим и ко всем европейским дворам, умоляя о крестовом походе. Но никто не спешил на помощь: Венгрия была ослаблена, Венеция опасалась за свою торговлю, а Папа Римский, хоть и рассылал буллы, не мог собрать достаточно средств. Мехмед, получив известия об этих тщетных призывах, лишь усмехнулся и приказал усилить флот на случай венецианской интервенции.

В середине августа в султанский лагерь под Мистрой прибыл гонец от Махмуд-паши из Сербии. Тот сообщал, что Сербия практически полностью подчинена: Смедерево, Голубац и другие крепости взяты, Стефан Бранкович признан вассалом, а венгры, попытавшиеся вмешаться, были отброшены от границ. Таким образом, обе кампании — на юге и на севере — завершились полным успехом.

Мехмед, прочитав донесение, повернулся к Акшемседдину, который сидел в углу шатра:

— Видишь, учитель? Аллах снова даровал нам победу. И на этот раз я не допустил ошибок. Морея наша, Сербия — под нашей рукой. Что скажешь?

Шейх поднял глаза и ответил:

— Скажу: «Хвала Аллаху, Господу миров». Вы действовали мудро, мой падишах, не дав гордыне ослепить вас. Теперь возвращайтесь в Стамбул и продолжайте укреплять государство. Помните, что завоевания — это лишь начало. Самое трудное — удержать завоёванное.

— Я знаю, — кивнул Мехмед. — Мы вернёмся через месяц. Я уже отдал приказ готовиться к обратному походу.

В начале сентября армия двинулась обратно в Стамбул. В городе их встретили с ликованием. Жители, уже привыкшие к победам своего султана, высыпали на улицы, украшенные флагами, и кричали: «Да здравствует Фатих!» Мехмед проехал по главным улицам, направляясь к Эски-сараю, где его ждали семья и визири.

В тронном зале нового дворца состоялся торжественный приём. Заганос-паша доложил о состоянии строительных работ: акведук Валента полностью восстановлен, Большой базар расширен, несколько новых мечетей заложены. Махмуд-паша, вернувшийся из Сербии, представил отчёт о трофеях и новых владениях. Мехмед щедро наградил военачальников и объявил о снижении налогов для крестьян Мореи на первый год, чтобы ускорить восстановление хозяйства.

Вечером султан отправился в гарем, где его с нетерпением ждали. Гюльбахар, увидев мужа живым и невредимым, бросилась ему на шею, забыв об этикете. Дети обступили отца, наперебой рассказывая о своих успехах: Баязид выучил новую суру, Мустафа освоил верховую езду на пони, Джем нарисовал кривую, но старательную картину битвы, а Айше, сидя на руках у кормилицы, радостно лопотала.

— Ты сдержал слово, — прошептала Гюльбахар, глядя ему в глаза. — Вернулся до осени.

— Я всегда держу слово, — ответил Мехмед. — Теперь у нас будет передышка. Зиму я проведу с вами, а весной… посмотрим.

Ситти-хатун, наблюдавшая за этой сценой со своего места, вдруг подошла ближе и, низко поклонившись, произнесла:

— Мой господин, я слышала о ваших победах и рада, что вы целы. Позвольте мне принести поздравления.

Мехмед кивнул ей с прежней холодной вежливостью:

— Благодарю, Ситти-хатун. Я помню о твоём положении и позабочусь, чтобы у тебя было всё необходимое.

Она отступила, и в её глазах мелькнула тень обиды, которую она тут же скрыла.

Осенью Мехмед издал новый фирман, касавшийся управления завоёванными землями. Морея была разделена на санджаки, во главе которых встали османские беи, но при этом греческому населению гарантировалась свобода вероисповедания и сохранение имущества при условии уплаты дани. Патриарх Геннадий, всё ещё находившийся в Стамбуле, получил подтверждение своих прав и даже разрешение на восстановление нескольких церквей, что укрепило лояльность православного клира.

В конце года в Стамбул прибыл посол от боснийского короля Степана Томаша. Босния, зажатая между османскими владениями и Венгрией, всё больше склонялась к союзу с султаном. Посол преподнёс Мехмеду богатые дары и заверил, что его государь обязуется платить дань и не давать убежища врагам империи. Султан благосклонно принял дары и обещал покровительство, но предупредил, что любое нарушение договора повлечёт немедленное вторжение.

Так завершился 1458 год — год двойного триумфа в Морее и Сербии. Мехмед доказал, что урок Белграда не прошёл даром: он действовал расчётливо, не допуская ненужного риска, и добился своих целей. Империя расширялась, столица отстраивалась, а султан, всё ещё молодой, но уже умудрённый опытом, строил планы на будущее. Впереди лежали новые рубежи — Албания, Босния, Трапезунд, возможно, даже сама Венеция. Но это были заботы следующих лет. Пока же он наслаждался заслуженным покоем в кругу семьи, зная, что мир в его державе — лишь временная передышка перед новыми бурями.

Глава XVII: 1459 год.

Зима в Стамбуле в тот год стояла на удивление мягкая, но сырая. С Босфора дул влажный ветер, приносивший с собой запах соли и водорослей, а небо над городом почти всегда было затянуто серой пеленой. В Эски-сарае, новом султанском дворце, построенном на месте древнего форума, царила привычная суета. Двадцатисемилетний Мехмед II Фатих, завоеватель Константинополя и Мореи, сидел в своём кабинете и изучал донесения, доставленные накануне из северных провинций. Смерть Лазаря Бранковича в прошлом году и последовавший за ней захват Смедерева Махмуд-пашой не принесли окончательного спокойствия: сербские земли всё ещё бурлили, а венгры не оставляли попыток утвердить там своё влияние. На столе султана лежало письмо от Стефана Томашевича, сына боснийского короля, который, женившись на дочери покойного Лазаря, претендовал на деспотский престол и уже успел заручиться поддержкой части сербской знати. Письмо было выдержано в дерзком тоне: Стефан требовал вернуть ему Смедерево и грозил обратиться за помощью к венгерскому королю Матьяшу Корвину.

Мехмед отложил свиток и поднял глаза на великого визиря Заганос-пашу, стоявшего перед ним в почтительной позе. Заганос, чьё смуглое лицо было отмечено шрамами, полученными в бесчисленных битвах, выглядел встревоженным.

— Что скажешь, Заганос? — спросил султан, постукивая пальцами по подлокотнику. — Этот мальчишка, Стефан Томашевич, угрожает нам войной. Он пишет, что король Матьяш готов двинуть армию на Смедерево. Похоже, урок, преподанный нами в прошлом году, не пошёл ему впрок.

Заганос-паша почтительно кашлянул.

— Мой падишах, Стефан — пешка в руках венгров. Сам по себе он ничтожен, но за ним стоит Матьяш Корвин, который хочет взять реванш за поражения своего отца и Хуньяди. Если мы позволим Стефану закрепиться в Сербии, венгры получат плацдарм у самых наших границ. Я советую действовать быстро и решительно: отправить армию, осадить Смедерево и навсегда покончить с сербским вопросом. На этот раз следует не оставлять даже видимости независимости. Сербия должна стать обычной османской провинцией.

— Согласен, — кивнул Мехмед. — Махмуд-паша хорошо проявил себя в прошлом году. Я вновь поручу ему этот поход. Он возьмёт с собой анатолийских сипахов, янычар и артиллерию. Ты же, Заганос, останешься здесь — мне нужен твой совет по другим делам. Хамза-бей обеспечит фланговое прикрытие по Дунаю.

— А как же боснийский король? — осторожно заметил Заганос. — Стефан — его сын. Если мы ударим по Сербии, не вмешается ли Босния?

— Боснийский король Степан Томаш слаб. Он сам является нашим данником, хоть и ненадёжным. Если он посмеет вмешаться, мы накажем и его. Но пока я не хочу распылять силы. Сначала Сербия, потом, возможно, Босния. Пусть Махмуд-паша будет готов выступить сразу после Рамадана. А сейчас я соберу Диван, чтобы объявить о своём решении.

Через час в просторном зале совета, украшенном изникскими изразцами и коврами, собрались высшие сановники. На троне восседал Мехмед, облачённый в кафтан из тёмно-синего шёлка, расшитый серебряными нитями. По правую руку от него стоял Заганос-паша, по левую — Махмуд-паша, чьё плечо, раненное в прошлых кампаниях, уже почти не беспокоило его. Здесь же были адмирал Хамза-бей, ага янычар Давуд, дефтердар (казначей) Ахмед-паша и несколько других вельмож.

— Вы все знаете о письме Стефана Томашевича, — начал Мехмед, и его голос зазвучал под сводами твёрдо и властно. — Этот юный наглец, подстрекаемый венграми, осмеливается угрожать мне войной. Он требует вернуть Смедерево, которое мы взяли законным правом победителя. Я не потерплю такой дерзости. Сербия должна быть полностью и окончательно присоединена к империи. Махмуд-паша возглавит поход. Ему будет дано двадцать тысяч всадников и пехоты, а также тридцать осадных орудий. Хамза-бей прикроет Дунай. Давуд-ага, твои янычары снова пойдут в бой. Я хочу, чтобы к лету Смедерево было нашим, а сам Стефан Томашевич либо пленён, либо изгнан.

Махмуд-паша выступил вперёд и прижал руку к груди:

— Мой падишах, я исполню ваш приказ с усердием и верностью. Но позвольте спросить: как поступить с сербским населением? Если мы полностью упраздним деспотию, многие сербы могут бежать в Венгрию или поднять восстание. Следует ли нам проявить милость или действовать жёстко?

— Действуй по обстоятельствам, — ответил Мехмед. — Тем, кто добровольно сложит оружие и примет нашу власть, сохраните жизнь и имущество. Тем, кто будет сопротивляться, — смерть. Но церквей не трогайте, священников не казните. Я не хочу, чтобы нас считали гонителями веры. Справедливость, а не жестокость, укрепляет власть.

Хамза-бей, старый адмирал, добавил:

— Мой султан, в прошлом году венецианцы пытались провоцировать нас в Адриатике. Если они увидят, что мы заняты в Сербии, они могут нанести удар по нашим владениям в Морее или попытаться помочь осаждённому Смедерево. Я предлагаю усилить патрулирование и, если потребуется, дать бой.

— Венеция всегда была змеёй, — усмехнулся Мехмед. — Но пока они боятся открытой войны. Торговля с нами приносит им слишком много выгоды. Однако ты прав: будь настороже. Если их галеры попытаются прорваться в Дунай, топи их без колебаний.

— Слушаюсь, мой падишах.

Заседание завершилось, и визири разошлись готовиться к походу. Махмуд-паша задержался в зале, чтобы обсудить с Мехмедом детали. Когда они остались вдвоём, султан заговорил более доверительным тоном:

— Махмуд, я полагаюсь на тебя. Ты уже доказал, что умеешь брать крепости. Но помни урок Белграда: не давай врагу времени на сбор сил. Ударь быстро, окружай, блокируй. Если венгры попытаются прийти на помощь, дай им бой в удобном для нас месте. И ещё: я хочу, чтобы Стефан Томашевич был взят живым, если это возможно. Его пленение станет символом окончательного падения Сербии.

— Я не подведу, мой султан, — твёрдо ответил Махмуд-паша. — Но позвольте и мне спросить: что, если сербские бояре предложат переговоры? Принять ли их условия или диктовать свои?

— Диктуй свои. Никакой автономии, никакой дани — только прямое подчинение. Сербские земли станут санджаком, во главе которого встанет османский бейлербей. Такова моя воля.

— Будет исполнено, — Махмуд-паша поклонился и вышел.

Вечером Мехмед, как обычно, навестил гарем. В просторной зале, устланной дорогими килимами и освещённой ароматическими свечами, его ждали. Гюльбахар-хатун, мать его старших сыновей, сидела на низком диване и вышивала. Её лицо, всё ещё красивое, но тронутое годами, было спокойным, хотя в глазах пряталась привычная тревога. Рядом играли дети: одиннадцатилетний Баязид, стройный и серьёзный, с книгой в руках; девятилетний Мустафа, живой и непоседливый, возившийся с деревянным мечом; шестилетний Джем, с любопытством разглядывавший глобус, привезённый итальянским купцом; и трёхлетняя Айше, сидевшая на коленях у кормилицы. Гюльшах-хатун, мать Джема, тихо молилась в углу. Старшая жена Ситти-хатун, как всегда, восседала на почётном месте, прямая и безмолвная.

При появлении султана все встали и поклонились. Мехмед подошёл к детям: потрепал по плечу Баязида, который тут же оторвался от книги, поднял на руки Айше и улыбнулся, когда она звонко рассмеялась.

— Отец, — обратился Баязид, — я прочитал трактат о походах Александра. Там сказано, что он никогда не вступал в битву, не обезопасив тыл. Ты тоже так делаешь?

Мехмед одобрительно кивнул.

— Ты верно понял, сын. Обеспечение тыла — первое правило войны. Именно поэтому мы сначала усмирили Морею, а теперь идём на Сербию. Ты хорошо учишься, я доволен.

Мустафа, бросив меч, подбежал и закричал:

— А когда ты возьмёшь меня на войну? Я уже большой! Я хочу скакать на коне и рубить врагов!

— Скоро, — пообещал Мехмед, — но сначала ты должен научиться не только рубить, но и думать. Война — это не игра. А пока слушайся учителей.

Гюльбахар приблизилась и тихо спросила:

— Мой господин, я слышала, что ты снова отправляешь армию на север. Это опасно? Ты сам поедешь?

— На этот раз я остаюсь в Стамбуле, — ответил Мехмед. — Махмуд-паша справится и без меня. У меня много дел здесь: строительство, законы, дипломатия. Но не тревожься, война не подойдёт к нашим стенам.

Гюльбахар облегчённо вздохнула.

— Слава Аллаху. Я так устала бояться за тебя. Когда ты рядом, мне спокойнее.

Ситти-хатун, наблюдавшая за разговором, вдруг встала и подошла ближе. Её лицо, скрытое тонкой вуалью, выражало решимость.

— Мой господин, — произнесла она, низко кланяясь, — я хочу обратиться к вам с просьбой. Позвольте мне совершить паломничество в Мекку. Здесь, в гареме, я чувствую себя лишней. Молитва и поклонение святыням дадут мне утешение. Я вернусь через несколько месяцев, если вы позволите.

Мехмед нахмурился. По закону, знатная жена султана не могла покидать гарем без особого разрешения, а дальнее путешествие было сопряжено с опасностями и могло быть истолковано как ссылка. Но он видел, что Ситти глубоко несчастна, и не хотел отказывать ей в малой милости.

— Это трудное путешествие, — сказал он после паузы. — Но если таково твоё желание, я не стану препятствовать. Я распоряжусь, чтобы тебя сопровождал надёжный отряд и повитуха. Однако ты должна понимать: твой отъезд не изменит твоего статуса. Ты остаёшься моей женой и вернёшься в Стамбул, когда завершишь хадж.

Ситти низко поклонилась, и в её глазах блеснули слёзы благодарности.

— Благодарю, мой господин. Я буду молиться за вас у Каабы.

После этого разговора Мехмед покинул гарем и направился в свой кабинет, где его ждал шейх Акшемседдин. Старый учитель, как всегда, сидел на ковре, перебирая чётки. Увидев султана, он поднял на него свои проницательные голубые глаза.

— Мой падишах, я слышал, вы отправляете Махмуд-пашу в Сербию. Это правильное решение. Сербский вопрос следует решить окончательно. Но что вы намерены делать с Боснией? Степан Томаш, король боснийский, хоть и платит дань, но ведёт двойную игру.

— Босния подождёт, — ответил Мехмед, садясь напротив. — Сейчас не время для войны на два фронта. Но я знаю, что боснийский король тайно переписывается с венграми и Папой. Когда Сербия падёт, я займусь им. А пока пусть думает, что я ничего не знаю.

— Мудро, — кивнул шейх. — Но есть ещё одна новость, о которой вы должны знать. Я получил письмо от моего собрата из Рима. Папа Пий II созвал в Мантуе конгресс европейских государей, чтобы организовать новый крестовый поход против нас. Пока они только говорят, но недооценивать эту угрозу нельзя. Если им удастся объединиться, нам придётся туго.

Мехмед задумался, поглаживая бороду.

— Я уже слышал об этом конгрессе от моих лазутчиков. Но, как ты верно заметил, они только говорят. Венеция боится за свою торговлю, Венгрия ослаблена, германские князья грызутся между собой. Пий мечтает о крестовом походе, но я не думаю, что он сумеет собрать армию. Тем не менее, мы должны быть готовы. Я приказал усилить флот и укрепить дунайские крепости. Если крестоносцы выступят, мы встретим их на наших условиях.

— Да услышит Аллах ваши слова, — произнёс шейх. — Но помните: война с целым христианским миром потребует не только меча, но и дипломатии. Разделяйте врагов, стравливайте их между собой. Предлагайте мир одним, чтобы бить других.

— Я так и делаю, — согласился Мехмед. — С Венецией у нас перемирие, с Генуей — торговые соглашения. Венгрии я пока не угрожаю открыто, хотя Матьяш Корвин заслуживает урока. Но всему своё время.

Ранней весной Махмуд-паша выступил в поход. Его армия, состоявшая из двадцати тысяч воинов, включая отборные части янычар и сипахов, быстрым маршем двинулась к сербским границам. Мехмед лично провожал войска у городских ворот, обратившись к солдатам с краткой речью:

— Воины Аллаха! Вы идёте завершить то, что мы начали в прошлом году. Сербия должна стать частью нашей империи, чтобы никогда больше не угрожать нашим границам. Сражайтесь храбро, но не забывайте о милосердии к тем, кто сдастся. Помните: вы — воины справедливости, а не разбойники. Да пребудет с вами Аллах!

Солдаты отвечали восторженным гулом, и вскоре колонны скрылись за холмами. Мехмед, стоя на крепостной стене, долго смотрел им вслед, а затем вернулся во дворец.

Весна и начало лета прошли в напряжённом ожидании. Султан занимался государственными делами: утверждал новые законы о налогообложении, принимал иностранных послов, инспектировал строительство мечетей и медресе. Стамбул продолжал расти: на Большом базаре открывались новые лавки, вдоль Босфора строились причалы, а в городе селились всё новые ремесленники и купцы, переселявшиеся из Анатолии и Румелии.

Однажды в мае в султанский дворец прибыл гонец из Мантуи с донесением о ходе конгресса. Мехмед принял его в своём кабинете в присутствии Заганос-паши и Акшемседдина. Гонец, запыхавшийся и покрытый дорожной пылью, встал на колени и заговорил:

— Мой султан, конгресс в Мантуе закончился безрезультатно. Папа Пий призывал к походу, но никто из крупных государей не прислал войск. Император Фридрих ограничился обещаниями, французский король Карл сослался на внутренние войны, а Венеция согласилась дать только флот, но не раньше, чем другие выполнят обязательства. Единственный, кто рвался в бой, — это венгерский король Матьяш, но он требует денег и союзников, которых нет.

Заганос-паша торжествующе хлопнул ладонью по столу.

— Я же говорил! Европа разобщена, её правители — сборище болтунов. Теперь мы можем действовать без оглядки!

Мехмед, однако, остался спокоен.

— Не спеши радоваться, Заганос. Пий не откажется от своей идеи. Он будет искать новые способы насолить нам. Но сейчас у нас действительно развязаны руки. Махмуд-паша уже, должно быть, под стенами Смедерева. Ждём от него вестей.

Вестей не пришлось ждать долго. В начале июня в Стамбул прискакал ещё один гонец — на этот раз от самого Махмуд-паши. Он был немедленно препровождён к султану. В тронном зале, в присутствии визирей, гонец зачитал донесение:

— Великому султану Мехмед-хану от его верного слуги Махмуд-паши. Слава Аллаху, Смедерево пало! Мы осадили крепость в середине мая. Венгры пытались помочь осаждённым, но Хамза-бей наголову разбил их флотилию на Дунае. Артиллерия пробила бреши в стенах, и янычары пошли на штурм. Гарнизон, во главе с воеводой, запросил пощады. Стефан Томашевич бежал в Боснию за два дня до падения города. Сербские бояре изъявили покорность. Крепость в наших руках. Остальные сербские города, узнав о судьбе Смедерева, сдаются без боя. Сербская деспотия перестала существовать. Жду ваших дальнейших повелений.

В зале воцарилась тишина, которую нарушил сам Мехмед. Он встал с трона и громко произнёс:

— Аллах велик! Сербия наша! Махмуд-паша ещё раз доказал свою доблесть. Я объявляю всем: отныне сербские земли становятся санджаком Смедерево под управлением бейлербея. Стефану Томашевичу и его покровителям в Боснии и Венгрии я скажу одно: пусть помнят, что рука султана длинна, и никто не укроется от его гнева.

Визири склонились в поклоне, поздравляя султана. Заганос-паша добавил:

— Мой падишах, это великая победа. Теперь наши северные границы в безопасности. Следует немедленно назначить надёжных людей управлять новыми землями и начать переселение туда мусульман из Анатолии, чтобы укрепить нашу власть.

— Согласен, — кивнул Мехмед. — Я поручаю это тебе, Заганос. Подготовь списки достойных кандидатов на должности санджакбеев и кади. Кроме того, надо восстановить разрушенные укрепления и построить новые крепости вдоль Дуная. Пусть венгры знают, что мы здесь навсегда.

После заседания Мехмед удалился в свой кабинет и долго стоял у окна, глядя на Босфор. Сербия, ещё недавно казавшаяся вечным источником беспокойства, наконец-то была окончательно покорена. Он вспомнил своего отца, Мурада, который годами воевал с сербами и венграми. Теперь эта глава закрыта. Но султан понимал, что это лишь этап на долгом пути. Босния, Албания, Венеция, Трапезунд — всё ещё ждали своего часа.

В июле Махмуд-паша с триумфом вернулся в Стамбул. На улицах его встречали толпы горожан, а султан лично приветствовал его у ворот дворца. В тронном зале Эски-сарая состоялась торжественная церемония: Махмуд-паша преклонил колено, и Мехмед возложил ему на плечо золотую саблю — знак особой милости.

— Ты снова оправдал моё доверие, Махмуд-паша, — сказал султан. — Проси чего хочешь.

— Мой падишах, — ответил тот, — мне не нужно ничего, кроме вашего благоволения. Позвольте мне и дальше служить вам мечом и советом.

— Ты получишь и то, и другое, — пообещал Мехмед. — А теперь расскажи подробно, как всё было.

В тот же вечер в султанских покоях собрались Заганос-паша, Махмуд-паша и Акшемседдин, чтобы обсудить будущее. Махмуд-паша докладывал о состоянии сербских земель, о бегстве Стефана в Боснию, о реакции венгров.

— Король Матьяш в ярости, — говорил он. — Но его казна пуста, а магнаты не хотят войны. Он отправил послание Папе, прося денег, но вряд ли получит их. Боснийский король Степан Томаш прислал мне письмо с заверениями в дружбе и клятвами, что он не поддерживал сына. Но это ложь. Стефан сейчас при его дворе.

Мехмед, задумчиво поглаживая бороду, произнёс:

— Боснийский король играет с огнём. Я не забуду его двуличия. Но сейчас важнее другое. Заганос, что слышно о Скандербеге? Он всё ещё сидит в Круе?

— Да, мой падишах, — ответил великий визирь. — Он заключил перемирие с нами два года назад, но не прекращает тайных сношений с Венецией и Неаполем. Однако его силы невелики. Если мы нанесём удар сейчас, то сможем покончить с ним.

— Албания — твёрдый орешек, — заметил Мехмед. — Мой отец пытался взять Крую и не смог. Я не хочу повторять его ошибок. Сначала нужно полностью изолировать Скандербега: перекрыть ему помощь с моря, переманить его союзников. Когда он ослабеет, мы ударим.

Акшемседдин, слушавший молча, подал голос:

— Мой падишах, не забывайте и о внутренних делах. Победы на севере и юге — это прекрасно, но народ ждёт от вас справедливости. Я предлагаю издать фирман, подтверждающий права крестьян, и облегчить подати для беднейших. Это укрепит вашу власть не хуже меча.

— Ты прав, учитель, — согласился Мехмед. — Я как раз обдумывал подобный указ. Пусть кади и дефтердары подготовят его к осени.

Летом в Стамбуле произошло и личное событие: Ситти-хатун, получив разрешение султана, отправилась в хадж. Её провожал небольшой, но надёжный эскорт. Мехмед лично вышел попрощаться с ней у ворот гарема, что было знаком уважения. Ситти, облачённая в дорожное платье и закрывающая лицо чадрой, низко поклонилась.

— Благодарю вас, мой господин, — сказала она. — Я буду молиться за вас и за империю. Если Аллах позволит, я вернусь к концу года.

— Пусть твой путь будет безопасным, — ответил Мехмед. — Ты остаёшься моей женой, и твоё место здесь, когда ты вернёшься.

После её отъезда в гареме стало немного свободнее. Гюльбахар вздохнула с облегчением: присутствие бездетной, но гордой Ситти всегда создавало напряжение. Теперь же главной женщиной в гареме фактически стала она, хотя формально титула «хасеки» ещё не существовало. Дети пользовались большей свободой, и Мехмед чаще проводил с ними время.

Осенью султан издал ряд фирманов, упорядочивших управление провинциями. Особое внимание было уделено новому сербскому санджаку: там вводилась османская администрация, но местному населению гарантировалась свобода вероисповедания, а православная церковь сохраняла свои права под надзором патриарха Геннадия. Эта политика, сочетавшая твёрдость и гибкость, помогла снизить сопротивление сербов.

В октябре в Стамбул прибыло венецианское посольство. Республика, обеспокоенная падением Сербии и укреплением османов на Балканах, решила прозондировать почву для нового перемирия. Возглавлял посольство опытный дипломат Марко Корнаро. В тронном зале Эски-сарая, в присутствии визирей, он вручил султану дары и зачитал послание дожа:

— Светлейшая Республика Венеция приветствует великого султана Мехмед-хана. Мы желаем мира и процветания вашей империи. Однако до нас доходят слухи, что ваш флот увеличивается, а войска стягиваются к нашим владениям в Албании и Далмации. Мы просим разъяснений и предлагаем заключить новое перемирие на пять лет.

Мехмед, восседая на троне, ответил холодно, но вежливо:

— Передайте дожу, что я ценю мир. Но мир возможен лишь тогда, когда каждая сторона уважает границы. Ваши колонии в Морее и Албании слишком часто дают убежище моим врагам. Я не потерплю этого. Если Венеция хочет мира, пусть прекратит поддерживать Скандербега и беглых греческих архонтов. Что касается моего флота — он служит защите моих берегов, и я не обязан отчитываться о нём.

Корнаро попытался возразить, но Мехмед прервал его:

— Я дам ответ на ваше предложение после совета с визирями. Пока же наслаждайтесь гостеприимством Стамбула.

После аудиенции Заганос-паша сказал султану:

— Венецианцы нервничают. Они чувствуют, что петля затягивается. Я советую не заключать долгого мира — это свяжет нам руки. Лучше тянуть время, а когда будем готовы, нанести удар по их портам в Морее и Албании.

— Согласен, — ответил Мехмед. — Мы ответим вежливым отказом, сошлёмся на нарушения с их стороны. Пусть Корнаро уедет ни с чем, но без повода для войны.

Так и было сделано. Венецианское посольство покинуло Стамбул, не добившись твёрдых гарантий. Дипломатическая игра продолжалась.

В декабре Ситти-хатун вернулась из хаджа. Она выглядела усталой, но умиротворённой. Мехмед встретил её с подобающей честью и вновь подтвердил её статус. В гареме восстановился прежний порядок.

Год 1459 завершался. Мехмед подводил итоги: Сербия окончательно завоёвана, Морея усмирена, враги ослаблены, казна полна, столица строится. Он знал, что впереди ещё много битв и испытаний. Но сейчас, в тиши своего кабинета, глядя на огонь в жаровне, он чувствовал глубокое удовлетворение. Империя росла, и он, султан Мехмед Фатих, был её зодчим и мечом.

Глава XVIII: 1460 год.

В первых числах января 1460 года над Стамбулом разразилась снежная буря. Порывистый ветер с Босфора гнал по узким улочкам ледяную крупу, завывал в стрельчатых окнах Эски-сарая и наметал сугробы у высоких ворот. Султан Мехмед II Фатих, которому недавно минуло двадцать восемь лет, стоял у заиндевевшего окна в своем кабинете и смотрел на белое безмолвие, окутавшее столицу. В покоях было тепло — в жаровнях потрескивали угли, — но мысли повелителя были далеки от уюта. Прошлый год принес окончательное покорение Сербии; теперь предстояло решить, куда направить удар, и одновременно заняться обустройством самой империи.

Дверь отворилась, и вошел великий визирь Заганос-паша. Его смуглое лицо, отмеченное шрамами, выражало привычную сосредоточенность. Он низко поклонился, коснувшись рукой груди, и заговорил без предисловий:

— Мой падишах, прибыл гонец из Мореи. Махмуд-паша шлет донесение: последние очаги сопротивления подавлены, деспот Фома Палеолог бежал на Корфу, его брат Димитрий с семьей взят под стражу и находится на пути в Стамбул. Однако венецианские гарнизоны в Короне и Модоне отказались сдавать крепости. Махмуд-паша просит подкреплений и осадные орудия.

Мехмед медленно обернулся. Его лицо, обрамленное аккуратной темной бородой, осталось бесстрастным, но в глазах блеснул холодный огонек.

— Фома бежал, — произнес он, и в голосе его прозвучала сталь. — Что ж, пусть прячется у венецианцев. Рано или поздно я достану его и там. А Димитрий… он хоть и враг, но проявил благоразумие, сдав Мистру. Я сохраню ему жизнь и дам удел в Адрианополе, как обещал. Что касается Корона и Модона — Венеция опять испытывает мое терпение. Но сейчас нам не нужна открытая война с Республикой. Пошли Махмуд-паше приказ: пусть укрепит наши позиции в Морее, но штурмовать венецианские порты пока не следует. Вместо этого я хочу, чтобы он прислал в Стамбул лучших греческих мастеров — каменщиков, плотников, зодчих. Они понадобятся для нового дела.

Заганос-паша удивленно поднял бровь.

— Нового дела, мой падишах? О каком деле идет речь?

— О строительстве, — Мехмед жестом пригласил визиря присесть и сам опустился на низкий диван. — Этот дворец, Эски-сарай, хорош, но он слишком тесен и стоит в самой гуще города. Мне нужна новая резиденция — обширная, величественная, достойная султана, завоевавшего Константинополь. Я хочу построить ее на мысе Сарайбурну, где сходятся воды Босфора, Золотого Рога и Мраморного моря. Там, на высоком холме, будет стоять дворец, который станет символом нашей державы.

Заганос-паша почтительно кашлянул.

— Мысль поистине достойная, мой падишах. Место на Сарайбурну превосходно: с него открывается вид на весь пролив, и его легко оборонять. Но строительство потребует огромных средств и многих лет труда. Казна, слава Аллаху, полна, однако война с Венецией может потребовать ресурсов…

— Именно поэтому я не начинаю войну сейчас, — перебил Мехмед. — Мы дадим себе передышку. Морея усмирена, Сербия — часть империи, Венгрия ослаблена. Время работает на нас. Я хочу, чтобы ты, Заганос, взял на себя общее попечение над строительством. Найди лучших архитекторов — пусть осмотрят место и представят план. Я желаю видеть не просто дворец, а целый комплекс: с залами для Дивана, покоями для гарема, казармами, кухнями, садами. И пусть все будет устроено по законам нашей империи — гарем должен быть уединенным и безопасным.

— Будет исполнено, — склонил голову великий визирь. — Я немедленно свяжусь с зодчими. Среди них есть грек Афанасий, который уже работал над Эски-сараем, а также османские мастера из Бурсы. Думаю, они справятся.

— Отлично, — кивнул Мехмед. — Теперь о других делах. Что слышно от лазутчиков о Папе Пие? Его идея крестового похода все еще жива?

Заганос-паша усмехнулся.

— Конгресс в Мантуе, как вы помните, закончился ничем. Пий рассылает буллы, но государи Европы заняты собственными распрями. Единственный, кто всерьез готовится к войне, — это венгерский король Матьяш. Но его казна пуста, и без поддержки германских князей он не рискнет напасть. Однако, по моим сведениям, Пий отправил послов в Албанию, обещая Скандербегу золото и оружие. Если албанцы получат помощь, они могут снова активизироваться.

— Скандербег — старая заноза, — нахмурился султан. — Но пока он заперт в горах Круи и не представляет большой угрозы. Я не хочу повторять ошибок отца, который бросил армию на албанские скалы и потерпел неудачу. Сначала мы должны полностью изолировать его: перекрыть доступ с моря, переманить на нашу сторону его союзников. Я уже поручил Хамза-бею усилить патрулирование у албанского побережья. Пусть ни один венецианский корабль не доставит Скандербегу ни мешка муки.

— Мудрое решение, — одобрил Заганос. — А что с Боснией? Король Степан Томаш, хоть и клянется в верности, укрыл у себя своего сына Стефана, того самого, что претендовал на Сербию. Это открытое неуважение.

Мехмед прищурился.

— Босния получит свой урок, но не сейчас. Пусть Степан Томаш думает, что мы забыли о его предательстве. Когда придет время, я напомню ему об этом лично. А пока — мы строим. Ступай, Заганос, и готовь все необходимое.

После ухода великого визиря Мехмед еще долго сидел в задумчивости, глядя на заснеженный сад. Потом велел позвать шейха Акшемседдина. Старый учитель, как всегда, вошел тихо, кутаясь в простой шерстяной плащ, и занял свое обычное место на ковре у жаровни.

— Учитель, — начал Мехмед, — я решил построить новый дворец. Не потому, что старый плох, а потому, что империя должна иметь достойное лицо. Но порой меня терзают сомнения: не является ли это расточительством? Может, лучше бросить все средства на войско и флот?

Акшемседдин некоторое время молчал, перебирая четки, потом заговорил:

— Мой падишах, строительство — это не роскошь, а необходимость. Великие правители оставляют после себя не только завоевания, но и города, мечети, дворцы. Они служат напоминанием о могуществе династии и вдохновляют потомков. К тому же новый дворец даст работу тысячам ремесленников, вдохнет жизнь в торговлю. Но помните: не позволяйте гордыне ослепить вас. Пусть этот дворец будет символом справедливости, а не тщеславия.

— Я запомню твои слова, — кивнул султан. — Ты, как всегда, говоришь мудро. Я распоряжусь, чтобы при дворце была выстроена мечеть, а также медресе для твоих учеников.

— Да воздаст вам Аллах, — прошептал шейх.

Февраль и март прошли в подготовке к строительству. На мыс Сарайбурну прибыли зодчие, землемеры, каменщики. Мехмед лично выезжал на место и подолгу беседовал с архитекторами. Главным зодчим был назначен Афанасий-ага — пожилой грек, принявший ислам и доказавший свое мастерство при возведении Эски-сарая. Однажды, стоя на вершине холма под холодным ветром, султан обвел рукой раскинувшийся перед ним пролив и сказал:

— Здесь будет мой дворец. Я хочу, чтобы из его окон были видны и Азия, и Европа. Стены должны быть крепки, как крепость, но внутренние покои — изящны и удобны. Гарем расположите в восточном крыле, за высокой глухой стеной, с единственным входом. Сады с фонтанами, павильоны для отдыха, просторные кухни и казармы для стражи — все должно быть предусмотрено.

Афанасий-ага развернул свиток с набросками:

— Мой султан, мы предлагаем разделить дворец на несколько дворов. Первый двор — для официальных приемов, здесь будут размещены казармы гвардии и монетный двор. Второй двор — для заседаний Дивана, здесь же тронный зал. Третий двор — ваши личные покои и школа для пажей. Четвертый двор — сады и павильоны. Гарем мы разместим отдельно, в северо-восточной части, как вы приказали.

Мехмед внимательно изучил чертеж.

— Хорошо. Но я хочу, чтобы главные ворота выходили на площадь, где мы позже воздвигнем соборную мечеть. Пусть дворец будет не только резиденцией, но и сердцем города. Сколько времени потребуется на строительство?

Афанасий замялся:

— При достаточном числе рабочих и средств — несколько лет. Стены и основные здания можно возвести за три-четыре года, но отделка займет больше времени.

— Действуй, — приказал Мехмед. — Я не тороплюсь, но и не хочу ждать вечность. Заганос-паша обеспечит тебя всем необходимым.

В апреле в Стамбул был доставлен плененный деспот Димитрий Палеолог с женой и дочерью. Его встречали без почестей, но и без унижений. Мехмед принял его в тронном зале Эски-сарая в присутствии визирей. Димитрий, немолодой уже человек с усталым лицом, преклонил колено и произнес заученную речь о покорности.

— Димитрий Палеолог, — заговорил Мехмед, глядя на него с высоты трона, — твой род некогда правил великой империей, но Аллах рассудил иначе. Ты сдал Мистру без боя, и за это я дарую тебе жизнь. Ты будешь жить в Адрианополе, получая содержание из моей казны. Твоя дочь Елена останется при дворе, ей будет оказан подобающий почет. Но помни: любая попытка интриговать или бежать будет стоить тебе головы.

Димитрий низко поклонился.

— Я благодарю вас, великий султан, за милость. Я не доставлю вам хлопот.

После аудиенции Заганос-паша заметил:

— Мой падишах, этот Палеолог — все еще знамя для греков. Возможно, стоило бы отправить его подальше, в Анатолию?

— Нет, — покачал головой Мехмед. — Он безопасен. А его присутствие в Адрианополе, под нашим надзором, покажет грекам, что я умею прощать. Страх и милость должны идти рука об руку.

В гареме тем временем жизнь текла своим чередом. С возвращением Ситти-хатун из хаджа напряжение, несколько спавшее в ее отсутствие, вновь вошло в привычное русло. Старшая жена султана по-прежнему держалась особняком, но теперь, после паломничества, в ней появилась какая-то тихая отрешенность. Она почти не вмешивалась в дела других обитательниц гарема, много молилась и проводила время в саду.

Однажды в мае, когда сады Эски-сарая наполнились ароматом цветущих роз, Мехмед зашел в гаремные покои, чтобы повидать детей. В большой зале, устланной драгоценными килимами, Гюльбахар-хатун сидела на низком диване и вышивала. Ее лицо, по-прежнему красивое, но тронутое годами, осветилось улыбкой при виде султана. Рядом играли дети: двенадцатилетний Баязид, стройный и серьезный, читал свиток; десятилетний Мустафа, непоседливый и живой, возился с деревянным луком; маленький Джем, которому недавно исполнился год, делал первые неуверенные шаги, держась за руку кормилицы; и четырехлетняя Айше, звонко смеясь, качала куклу. Чуть поодаль, в тени, сидела Гюльшах-хатун, мать Джема, не сводившая с сына тревожных глаз. Ситти-хатун, как всегда, занимала место на возвышении, прямая и безмолвная.

При появлении султана все поднялись и поклонились. Мехмед подошел к детям, потрепал по плечу Баязида, поднял на руки Джема и улыбнулся, когда мальчик схватил его за бороду.

— Ты растешь крепким, — сказал он, возвращая ребенка матери. — Гюльшах, следи, чтобы его хорошо кормили и не баловали сверх меры.

— Слушаю, мой господин, — почтительно ответила та.

Затем султан обратился к Баязиду:

— Ну, наследник, что нового ты узнал за эту неделю?

Баязид вытянулся по-военному.

— Отец, я прочитал трактат о праве и начал изучать астрономию. Учитель говорит, что я делаю успехи.

— Хорошо. Ученость — опора власти. Но не забывай и о воинских упражнениях. Завтра я велю устроить тебе испытание по стрельбе из лука.

Мустафа, услышав это, подбежал с криком:

— И мне! Я тоже хочу стрелять! Я уже попадаю в мишень!

— Будет и тебе испытание, — усмехнулся Мехмед. — Ступайте оба готовиться.

Когда дети убежали, Гюльбахар приблизилась и тихо спросила:

— Мой господин, до меня дошли слухи, что ты затеял строительство нового дворца. Это правда?

— Правда, — ответил он. — Эски-сарай хорош, но я хочу, чтобы у тебя и детей были просторные покои, окруженные садами, а не тесные комнаты в центре города. Новый дворец будет стоять на мысе, у самого моря. Там ты сможешь гулять в тени деревьев и дышать свежим воздухом.

Гюльбахар просияла.

— Да благословит Аллах твои начинания. Я слышала, что строительство потребует много лет. Неужели мы не увидим его завершенным?

— Увидим, если Аллах пожелает, — сказал Мехмед. — Я еще молод, и у меня много планов.

В этот момент Ситти-хатун, сидевшая поодаль, вдруг встала и подошла. Ее лицо под тонкой вуалью было спокойно, но в глазах читалась какая-то решимость.

— Мой господин, — произнесла она, низко кланяясь, — я хотела бы просить вас об одной милости. Позвольте мне взять на себя заботу о маленьком Джеме. Его мать, Гюльшах, конечно, достойная женщина, но она слишком молода и порой тревожится без нужды. Я же, не имея собственных детей, могла бы посвятить себя его воспитанию. Это дало бы моей жизни цель.

Гюльшах, услышав это, побледнела и инстинктивно прижала сына к себе.

— Мой господин, — вырвалось у нее, — Джем еще слишком мал, он нуждается во мне… Я не хочу разлучаться с ним!

В зале повисло напряжение. Мехмед перевел взгляд с одной женщины на другую. По закону гарема, все дети принадлежали султану, и он волен был распоряжаться их воспитанием. Но он понимал, что передача Джема бездетной Ситти станет источником постоянных конфликтов.

— Ситти-хатун, — заговорил он ровно, — твое желание похвально. Но Джем еще младенец, ему нужна материнская забота. Ты можешь навещать его и помогать Гюльшах в присмотре, но он останется при своей матери. Так будет лучше для всех.

Ситти-хатун склонила голову, и в ее глазах мелькнула тень разочарования, но она быстро взяла себя в руки.

— Как вам будет угодно, мой господин. Я лишь хотела быть полезной.

— Ты и так полезна, — смягчился Мехмед. — Ты — моя старшая жена, и твой статус незыблем. Не ищи утешения в чужих детях; возможно, Аллах еще пошлет тебе собственного.

Но все понимали, что это маловероятно: султан уже давно не делил ложе с Ситти, предпочитая Гюльбахар и Гюльшах. Ситти молча вернулась на свое место, и Гюльшах облегченно вздохнула.

Летом 1460 года строительство Топкапы (хотя это название еще не использовалось, дворец называли просто «Новый дворец» или «Сарай-Джедид») развернулось полным ходом. На мысе Сарайбурну трудились тысячи рабочих: каменщики обтесывали глыбы, землекопы рыли котлованы, плотники возводили леса. Мехмед часто приезжал на стройку в сопровождении Заганос-паши и Акшемседдина, наблюдал за ходом работ, давал указания.

Однажды, стоя на краю будущего первого двора, султан заметил, обращаясь к шейху:

— Учитель, посмотри, как вырастают стены. Когда-нибудь здесь будут решать судьбы мира. Но я помню твои слова: не возгордись. Я хочу, чтобы в этом дворце всегда находилось место для ученых и мудрецов. Пусть медресе, которые мы построим, станут светочами знания.

Акшемседдин кивнул.

— Воистину, мой падишах. Знание — это свет, а невежество — тьма. Если вы наполните дворец книгами и мудрыми людьми, он простоит века.

Тем временем венецианцы, обеспокоенные османским строительством и укреплением позиций в Морее, активизировали дипломатические усилия. В июле в Стамбул прибыл новый посол Республики — опытный дипломат Андреа Дандоло. Он был принят в тронном зале Эски-сарая со всеми почестями. Дандоло, седой, представительный мужчина в черном бархатном плаще, преподнес султану дары — венецианское стекло, бархат и искусно сделанные часы, — а затем перешел к делу.

— Великий султан, Светлейшая Республика желает мира. Однако ваши войска заняли Морею, и мы опасаемся, что следующей целью станут наши колонии — Корон и Модон. Мы предлагаем заключить мирный договор на пять лет, при условии, что вы признаете наши права на эти порты и не будете угрожать им.

Мехмед выслушал перевод и ответил с холодной учтивостью:

— Передайте дожу, что я не ищу войны с Венецией. Но Морея была моим законным завоеванием, и я не потерплю, чтобы венецианские крепости служили убежищем для моих врагов. Если дож желает мира, пусть выдаст мне Фому Палеолога, бежавшего на Корфу, и перестанет поддерживать Скандербега. Без этого никакой договор невозможен.

Дандоло возразил:

— Фома Палеолог — частное лицо, ищущее убежища. Выдача его противоречила бы законам гостеприимства. Что касается Скандербега, Республика не воюет с вами и не посылает ему войск. Возможно, мы смогли бы договориться о нейтралитете, если вы подтвердите границы.

— Мои границы там, где стоит моя армия, — отрезал Мехмед. — Я не нуждаюсь в разрешении Венеции, чтобы владеть тем, что завоевал. Но я готов дать вашим купцам торговые привилегии, если дож проявит благоразумие. Думайте. У вас есть месяц на ответ.

Посол, поняв, что большего не добьется, откланялся. Заганос-паша, присутствовавший на аудиенции, заметил:

— Они тянут время, мой падишах. Венеция никогда не смирится с нашим присутствием в Морее. Рано или поздно придется выбить их оттуда силой.

— Согласен, — кивнул Мехмед. — Но не сейчас. Пусть думают, что мы заняты строительством и не собираемся воевать. А когда придет время, мы нанесем удар так, что они не опомнятся.

Осенью султан предпринял важный шаг по укреплению центральной власти. Он издал фирман, согласно которому все земли в Морее и Сербии, ранее принадлежавшие мятежным феодалам, переходили в государственную казну и раздавались в держание османским сипахам. Это подорвало влияние местной знати и обеспечило приток средств в казну. Одновременно был издан указ о переселении части кочевников-юрюков из Анатолии в опустевшие после войны районы Фракии и Македонии. Эта политика, с одной стороны, укрепляла границы, с другой — снижала напряженность в анатолийских степях.

Однажды ноябрьским вечером Мехмед сидел в своем кабинете, изучая чертежи нового дворца. Вошел Заганос-паша с донесением.

— Мой падишах, из Боснии пришли вести. Король Степан Томаш, оказывается, не только укрывает сына, но и тайно принял посланцев Папы и венгерского короля. Они обсуждают возможность совместного удара по нашим сербским владениям. Стефан Томашевич, тот самый беглец, открыто называет себя деспотом Сербии и обещает венграм помощь, если они нападут.

Мехмед отложил свиток и мрачно усмехнулся.

— Значит, боснийский король выбрал свой путь. Я давал ему шанс. Теперь он его исчерпал. Весной мы выступим в Боснию. Но прежде я хочу убедиться, что Венеция не ударит нам в спину. Пошли к Дандоло нашего человека: пусть скажет, что я согласен на перемирие на два года при условии сохранения статус-кво в Морее. Этого будет достаточно, чтобы обезопасить южный фланг.

— Будет исполнено, — поклонился Заганос. — Однако, мой падишах, позвольте заметить: Босния — страна гор и крепостей. Потребуется хорошо подготовленная армия и много пушек.

— Я знаю, — ответил Мехмед. — За зиму мы все подготовим. Урбан уже отливает новые орудия. Махмуд-паша, как вернется из Мореи, возглавит авангард. А пока продолжай строительство. Я хочу, чтобы к весне первый двор нового дворца был уже под крышей.

— Строительство идет по плану, мой падишах. Афанасий-ага не жалеет сил.

— Хорошо. Ступай.

В декабре в Стамбуле вновь выпал снег. Мехмед, стоя на стене Эски-сарая, смотрел на далекие огни нового дворца, мерцавшие сквозь метель. Он думал о бренности человеческих усилий: вот он строит дворцы и завоевывает земли, а пройдет сто лет — и все покроется пылью. Но тут же он отогнал эту мысль. Великие дела живут в веках, и имя его не будет забыто.

В гареме Гюльбахар ждала его с ужином. Дети уже спали, и в покоях было тихо. Она помогла ему снять кафтан и подала чашу с горячим шербетом.

— Ты устал, — сказала она, заглядывая ему в лицо. — Весь день в трудах, а вечерами — в думах. Так недолго и здоровье подорвать.

— Мое здоровье — в руках Аллаха, — ответил он, опускаясь на диван. — Но ты права: я устал. Иногда мне хочется просто сидеть с тобой и детьми и забыть о войнах и строительстве.

— Так сделай это сейчас, — она села рядом и положила голову ему на плечо. — Хотя бы на миг.

Он обнял ее и закрыл глаза. Где-то в глубине дворца часы, подаренные венецианцами, пробили полночь. 1460 год уходил в прошлое. Начинался новый, 1461-й, который принесет новые испытания и новые победы. Но это уже другая глава.

Глава XIX: 1461 год.

Январь 1461 года в Стамбуле стоял необычайно холодный. Свинцовое небо низко нависало над городом, с Босфора дул пронизывающий ветер, и даже в просторных покоях Эски-сарая, несмотря на жаровни, полные углей, чувствовалась сырость. Двадцатидевятилетний султан Мехмед II Фатих, завоеватель Константинополя и Мореи, покоритель Сербии, сидел в своем кабинете, склонившись над картами, разложенными на низком столе. Его лицо, обрамленное аккуратной темной бородой, было сосредоточенным, а пальцы рассеянно поглаживали рукоять кинжала, висевшего на поясе. Он ждал великого визиря и других сановников, чтобы обсудить важнейшее дело, которое занимало его мысли уже несколько месяцев.

Дверь отворилась, и вошел Заганос-паша, чье смуглое, покрытое шрамами лицо дышало морозной свежестью. За ним следовали Махмуд-паша, вернувшийся из Мореи, и адмирал Хамза-бей. Все трое низко поклонились и остановились в ожидании слов султана.

— Я собрал вас, — начал Мехмед, не поднимая головы от карты, — потому что настало время завершить то, что мы начали восемь лет назад. Вы знаете, что на восточном берегу Понта Эвксинского до сих пор существует осколок Византии — Трапезундская империя. Ее правитель, Давид Комнин, называет себя императором ромеев, хотя его владения жалки, а армия ничтожна. Он платит дань, но одновременно плетет интриги с Узун Хасаном, вождем Ак-Коюнлу, и с генуэзцами. Более того, его племянница — жена Узун Хасана — родила сына, которого прочат в наследники какого-то призрачного греческого царства. Я не потерплю такого гнезда у моих границ. Трапезунд должен пасть.

Заганос-паша, всегда готовый поддержать воинственные планы, немедленно откликнулся:

— Мой падишах, это мудрое решение. Трапезунд контролирует важные торговые пути на Кавказ и в Персию. Кроме того, пока он существует, греки не теряют надежды на возрождение своей империи. Я предлагаю выступить в поход, как только позволит погода.

Махмуд-паша, более осторожный, почтительно кашлянул.

— Мой султан, я не спорю с необходимостью похода. Но Трапезунд находится далеко, за высокими горами. Дороги туда трудны, а снабжение армии будет осложнено. Узун Хасан, правитель Ак-Коюнлу, может ударить нам во фланг, если мы двинемся на север. Следует сначала обезопасить восточные рубежи дипломатическим путем, а затем уже нанести удар.

Хамза-бей, адмирал флота, добавил:

— Я могу отправить эскадру к берегам Трапезунда, чтобы блокировать город с моря и не дать генуэзцам доставить помощь. Но Черное море бурно в это время года, и флоту потребуется надежная база. Синоп уже наш, но этого мало.

Мехмед выслушал всех и кивнул.

— Твоя осторожность, Махмуд-паша, похвальна, и я учту ее. Мы не будем спешить. Я сам поведу армию, но сначала мы проведем переговоры с Узун Хасаном и постараемся нейтрализовать его. Я уже отправил посла в его стан — пусть знает, что мы не ищем войны с ним, но требуем невмешательства в наши дела. Что касается флота, Хамза-бей, ты выйдешь в море в апреле, как только утихнут шторма. Ты доставишь часть войск морем и заблокируешь порт. Основная же армия пойдет через Анатолию, вдоль побережья. Махмуд-паша, ты возглавишь авангард. Заганос-паша останется в Стамбуле управлять государством и присматривать за строительством нового дворца.

Заганос склонил голову.

— Строительство Сарай-Джедида идет полным ходом, мой падишах. Первый двор уже подведен под крышу, начаты работы над вторым. Я позабочусь, чтобы все шло своим чередом. Но позвольте спросить: когда вы намерены выступить?

— В мае, — ответил Мехмед. — Как только просохнут дороги и станет возможным пройти через горы. У нас есть время, чтобы собрать припасы и подготовить войска. Давуд-ага, — обратился он к аге янычар, стоявшему поодаль, — твои люди готовы?

— Всегда готовы, мой падишах, — ответил тот. — Янычары засиделись без дела и рвутся в бой.

— Отлично. Тогда ступайте и готовьтесь. Через месяц я соберу расширенный Диван и объявлю о походе официально.

После совещания Мехмед отпустил визирей, но задержал Махмуд-пашу и Хамза-бея, чтобы обсудить детали. Когда они остались втроем, султан заговорил более доверительно:

— Махмуд, ты понимаешь, почему я так настаиваю на этом походе? Дело не только в Трапезунде. За ним стоит Узун Хасан, а за Узун Хасаном — мамлюки, возможно, даже персы. Если мы не закрепимся на восточном побережье Черного моря, они будут постоянно угрожать нашей Анатолии. Я хочу, чтобы ты тщательно разведал дорогу и подготовил все для осады.

Махмуд-паша кивнул.

— Я все сделаю, мой султан. Но Узун Хасан… о нем говорят как о сильном правителе. У него много всадников, и он не боится войны. Если он решит вмешаться, нам придется нелегко.

— Именно поэтому я отправляю к нему посла с богатыми дарами и предложением разграничить сферы влияния, — ответил Мехмед. — Пусть он останется в своих горах. Если же он откажется, мы будем готовы и к этому. Но я не хочу войны на два фронта. Ты знаешь, что Влад Дракул, воевода Валахии, тоже перестал платить дань и убивает наших купцов? Он посадил на кол моих посланников! Это бешеный пес, и его придется наказать. Но сначала — Трапезунд, потом — Валахия. Мы разобьем врагов поодиночке.

Хамза-бей заметил:

— Мой султан, слухи о жестокости Влада Цепеша достигли даже Стамбула. Говорят, он сажает на кол тысячи людей — мужчин, женщин, детей. Если мы пойдем на него, нам потребуется большая армия. Но это дело будущего. Сейчас же я подготовлю флот для Трапезунда.

— Хорошо, — сказал Мехмед. — Идите. Завтра я жду вас с первыми расчетами.

После ухода военачальников султан еще долго сидел, изучая карту восточной Анатолии и побережья. Затем, отложив дела, он направился в гарем. Ему нужно было успокоить сердце перед долгой разлукой.

В просторной зале гарема, устланной дорогими килимами, было тепло и тихо. Гюльбахар-хатун сидела на низком диване и вышивала. Ее лицо, по-прежнему красивое, но тронутое годами, осветилось улыбкой при виде султана. Рядом играли дети: тринадцатилетний Баязид, стройный и серьезный, читал свиток; одиннадцатилетний Мустафа, живой и непоседливый, упражнялся с деревянным мечом; маленький Джем, которому недавно исполнился год, делал первые шаги, держась за руку кормилицы; и пятилетняя Айше, звонко смеясь, играла с куклой. Гюльшах-хатун, мать Джема, сидела в углу и молилась. Ситти-хатун, старшая жена, как всегда, восседала на почетном месте, прямая и безмолвная.

При появлении султана все встали и поклонились. Мехмед подошел к детям, потрепал Баязида по плечу, поднял на руки Айше и улыбнулся, когда она потянулась к его бороде.

— Отец, — обратился Баязид, — я слышал, что ты снова уходишь на войну. На этот раз далеко, на восток. Я уже достаточно взрослый, чтобы ехать с тобой. Позволь мне увидеть битву!

Мехмед покачал головой.

— Ты еще слишком молод, Баязид. Война — не игра. Ты — мой наследник, и твоя жизнь слишком ценна, чтобы рисковать ею в походе. Но я обещаю: когда ты достигнешь совершеннолетия, ты пойдешь со мной. А пока учись и помогай матери.

Мустафа, бросив меч, подбежал с криком:

— А я? Я тоже хочу в поход! Я уже умею стрелять из лука лучше многих янычар!

— Ты тоже останешься, — усмехнулся Мехмед, потрепав его по голове. — Но я велю, чтобы тебе дали настоящего коня — не пони. Будешь тренироваться. Когда я вернусь, проверим твои успехи.

Гюльбахар приблизилась и тихо спросила:

— Мой господин, правда ли, что поход будет опасным? Я слышала, что горы на востоке высоки, а враги коварны.

— Правда, — честно ответил он. — Но я буду осторожен. Со мной пойдут лучшие воины, и Аллах не оставит нас. Ты молись за меня, а я буду помнить о тебе.

Гюльбахар сжала его руку, но ничего не сказала. Она знала, что уговоры бесполезны.

Ситти-хатун, наблюдавшая за разговором, вдруг встала и подошла ближе. Ее лицо под тонкой вуалью было бледно, но спокойно.

— Мой господин, — произнесла она, низко кланяясь, — я хочу просить вас об одной милости. Позвольте мне отправиться вместе с вами в поход. Я могла бы ухаживать за ранеными, молиться за победу… Мое место в гареме тяготит меня. Я хочу быть полезной.

Мехмед нахмурился. Просьба была необычной и нарушала законы гарема: жена султана не могла покидать дворец без особого разрешения, а участвовать в военном походе — тем более.

— Ситти-хатун, — сказал он после паузы, — я ценю твое рвение, но твое место здесь. Поход — не место для женщин. Ты можешь молиться за нас в мечети, и твои молитвы будут услышаны. Оставайся в гареме и заботься о порядке. Это твой долг.

Ситти опустила голову, и в ее глазах мелькнула тень разочарования, но она быстро взяла себя в руки.

— Как вам будет угодно, мой господин. Я исполню свой долг.

После этого Мехмед покинул гарем и направился в кабинет, где его уже ждал шейх Акшемседдин. Старый учитель сидел на ковре, перебирая четки. Увидев султана, он поднял на него свои проницательные голубые глаза.

— Мой падишах, я слышал, вы решили идти на Трапезунд. Это великая цель. Но позвольте дать вам совет.

— Говори, учитель, — Мехмед сел напротив.

— Трапезунд — последний оплот Комнинов, которые когда-то правили Византией. Они горды и упрямы. Если они откажутся сдаться добровольно, осада может затянуться. Горы там высоки, и зима наступает рано. Не позволяйте себе увязнуть, как случилось под Белградом. Будьте терпеливы, но решительны.

— Я помню урок Белграда, — кивнул Мехмед. — Я не повторю ошибок. Мы пойдем с большим войском и мощной артиллерией. Если Давид Комнин не сдастся, я сотру его стены в порошок.

— Да будет так, — прошептал шейх. — Я буду сопровождать вас в этом походе, если позволите. Мои молитвы помогут вам.

— Я как раз хотел просить тебя об этом, — сказал султан. — Ты поедешь со мной. Твоя мудрость будет нужна мне в трудные минуты.

Весна в Стамбуле наступила поздно. Только в апреле снег окончательно сошел, и на деревьях набухли почки. Мехмед использовал это время для завершения приготовлений. Он лично инспектировал войска, проверял арсеналы, беседовал с инженерами. Урбан, который уже много лет служил султану, отлил новую серию осадных орудий, способных стрелять каменными ядрами большого веса. Особое внимание уделялось флоту: Хамза-бей готовил эскадру из тридцати галер для действий на Черном море.

В мае в Эски-сарае состоялся расширенный Диван, на котором Мехмед официально объявил о походе. В тронном зале собрались визири, паши, аги, улемы. Султан в золоченом кафтане восседал на троне.

— Вы знаете, — начал он, — что на востоке существует последний осколок Византии. Пока он стоит, наши враги не теряют надежды. Я намерен покончить с этим. Мы выступаем через две недели. Махмуд-паша возглавит авангард. Я поведу основные силы. Флот Хамза-бея блокирует город с моря. Заганос-паша остается в Стамбуле править в мое отсутствие и строить новый дворец. Я уверен в победе. Аллах с нами!

Присутствующие склонили головы и хором ответили:

— Да будет так, о повелитель!

В середине мая огромная армия — около шестидесяти тысяч человек, включая янычар, сипахов, артиллерию и обозы — выступила из Стамбула. Мехмед ехал на белом коне, облаченный в легкую броню и шлем. Рядом с ним — Махмуд-паша, Акшемседдин и другие военачальники. Путь лежал через Анатолию, мимо Анкары, затем к Синопу и далее вдоль побережья Черного моря к Трапезунду.

Поход был долгим и трудным. Дороги, пролегавшие через горные перевалы, были узки и опасны. Артиллерийские обозы постоянно застревали, и солдатам приходилось на руках тащить пушки через крутые подъемы. Мехмед лично подбадривал воинов, а иногда и сам брался за веревки. Акшемседдин ехал рядом, вознося молитвы и поддерживая дух армии.

В середине июля авангард Махмуд-паши достиг окрестностей Трапезунда. Город, раскинувшийся на склонах гор, спускающихся к морю, был укреплен стенами и башнями, но его гарнизон не превышал нескольких тысяч человек. Император Давид Комнин, узнав о приближении османской армии, спешно разослал гонцов к Узун Хасану, в Грузию и даже к Папе, умоляя о помощи. Но никто не откликнулся.

Мехмед, прибыв с основными силами, разбил лагерь на холмах к югу от города. Он созвал военный совет в своем шатре. Присутствовали Махмуд-паша, Хамза-бей (прибывший морем с флотом), Давуд-ага и другие.

— Город хорошо укреплен, — начал Махмуд-паша, — но его гарнизон мал. Если мы предложим Давиду сдаться, он, возможно, проявит благоразумие. Штурм без необходимости не нужен: стены высоки, и мы можем понести потери.

Хамза-бей добавил:

— Мой падишах, мой флот уже блокировал порт. Ни один корабль не выйдет отсюда без нашего дозволения. Со стороны моря город полностью изолирован.

Мехмед задумался.

— Хорошо. Отправим к Давиду парламентера. Я обещаю ему жизнь, сохранение имущества и достойный удел в другом месте. Если он откажется, начнем обстрел.

Парламентером был отправлен грек-ренегат, служивший в османской армии. Он вернулся через несколько часов и сообщил:

— Мой султан, император Давид просит три дня на размышление. Он говорит, что не хочет кровопролития, но должен посоветоваться с приближенными.

Мехмед нахмурился.

— Три дня? Он тянет время, надеясь на подход Узун Хасана или грузин. Но мы не будем ждать. Передай ему: завтра на рассвете я жду ответа. Если он не сдаст город, я начну штурм, и тогда пощады не будет.

На следующий день, 15 августа 1461 года, ворота Трапезунда открылись. Император Давид Комнин, сопровождаемый женой и детьми, вышел из города и преклонил колени перед султаном. Он был бледен, но сохранял достоинство.

— Великий султан, — произнес он, — я сдаю город и свою судьбу в ваши руки. Прошу лишь милосердия к моей семье и народу.

Мехмед, сидя на коне, смотрел на него сверху вниз. Затем ответил:

— Я дарую тебе жизнь, Давид Комнин. Ты отправишься в Стамбул, а затем в Адрианополь, где будешь жить на моем содержании. Твоя семья будет с тобой. Твои подданные, сложившие оружие, будут пощажены. Но Трапезунд отныне принадлежит Османской империи.

Давид склонил голову еще ниже.

— Да будет так.

Османские войска вошли в город без боя. Мехмед приказал не грабить и не убивать, чтить церкви и не трогать жителей. Он лично проехал по улицам Трапезунда, осмотрел знаменитый храм Святой Софии (меньшую копию константинопольской) и распорядился превратить ее в мечеть, но сохранить фрески. Затем он назначил санджакбеем Трапезунда одного из своих верных командиров и оставил в городе сильный гарнизон.

Вечером в шатре Мехмеда собрались военачальники, чтобы отпраздновать победу. Акшемседдин произнес благодарственную молитву, после чего султан сказал:

— Сегодня мы завершили то, что начали в 1453 году. Последний император ромеев сложил оружие. Отныне вся Анатолия и все побережье Черного моря — под нашей рукой. Это великий день.

Махмуд-паша почтительно заметил:

— Мой падишах, теперь, когда Трапезунд пал, следует задуматься о восточных границах. Узун Хасан, хотя и не вмешался сейчас, может представлять угрозу в будущем. Также генуэзские колонии в Крыму могут стать источником беспокойства.

— Ты прав, — согласился Мехмед. — Но всему свое время. Сейчас мы должны закрепить завоеванное. Я повелеваю начать строительство крепости в Трапезунде и усилить гарнизон. Флот Хамза-бея останется здесь до весны для патрулирования.

После короткого отдыха армия двинулась в обратный путь. Возвращение в Стамбул было триумфальным. Город, уже привыкший к победам своего султана, встретил его ликованием. Улицы были украшены флагами, и толпы горожан выкрикивали: «Да здравствует Фатих!» Мехмед проехал к Эски-сараю, где его ждали семья и визири.

В тронном зале Заганос-паша доложил о состоянии строительства: второй двор Топкапы уже возводился, были заложены фундаменты кухонь и казарм. Султан одобрил работы и щедро наградил всех, кто отличился в походе.

Вечером он посетил гарем. Гюльбахар, увидев его живым и невредимым, не смогла сдержать слез радости. Дети бросились к отцу. Баязид, повзрослевший и возмужавший, с гордостью показал отцу новый меч, подаренный учителем фехтования. Мустафа хвастался успехами в верховой езде. Джем уже уверенно ходил и лепетал первые слова. Айше же, по-прежнему любимица отца, забралась к нему на колени и отказывалась слезать.

Ситти-хатун, как всегда, держалась в стороне, но Мехмед заметил в ее глазах странное выражение — смесь печали и облегчения. Он подошел к ней и заговорил:

— Ты молилась за меня, Ситти-хатун. Я чувствовал это. Благодарю.

— Это мой долг, — тихо ответила она. — Я рада, что вы вернулись. Империя нуждается в вас.

— Империя — да, — кивнул он. — Но и ты — часть этой империи. Я помню о твоем желании быть полезной. Возможно, я найду для тебя поручение, достойное твоего статуса. Но позже. Сейчас отдыхай.

Она склонила голову, и в ее глазах на мгновение блеснула надежда.

В конце года Мехмед созвал совет, чтобы обсудить дальнейшие планы. Заганос-паша, Махмуд-паша, Хамза-бей, Давуд-ага и Акшемседдин собрались в его кабинете.

— Трапезунд пал, — начал султан. — Теперь наши владения простираются от Дуная до Евфрата. Но я не могу почивать на лаврах. Валахия под властью Влада Цепеша бросает нам вызов. Он перестал платить дань, убивает наших купцов и посланников. Его жестокость угрожает стабильности во всем регионе. Я намерен выступить против него в следующем году.

Махмуд-паша заметил:

— Мой султан, поход на Валахию — дело непростое. Влад знает местность, его войска подвижны, а сам он не остановится ни перед какой жестокостью. Нам потребуется большая армия и тщательная подготовка.

— Именно поэтому мы начнем готовиться сейчас, — ответил Мехмед. — Махмуд-паша, ты снова возглавишь авангард. Хамза-бей обеспечит переправу через Дунай. Я сам поведу основные силы. Заганос-паша продолжит строить и управлять.

Заганос-паша кивнул.

— Строительство дворца продвигается. Я надеюсь, что через год мы сможем переехать в часть новых покоев. Это поднимет дух всего города.

— Хорошо, — сказал Мехмед. — А теперь идите и готовьте войска. 1462 год должен стать годом усмирения Валахии.

Когда все ушли, Акшемседдин, задержавшийся в кабинете, тихо произнес:

— Мой падишах, вы не знаете отдыха. Но помните: даже меч нуждается в заточке. Не забывайте заботиться о себе и о душе.

— Я знаю, учитель, — ответил Мехмед. — Но моя душа не успокоится, пока империя не будет в безопасности. А теперь иди. Завтра у нас много дел.

Так завершился 1461 год — год падения Трапезунда, последнего осколка Византии. Мехмед доказал, что его власть простирается далеко за пределы прежних границ. Империя росла и крепла, а султан, еще молодой, но уже умудренный опытом, смотрел в будущее с уверенностью. Впереди ждали новые битвы и новые свершения.

Глава XX: 1462 год.

Январь в Стамбуле стоял пасмурный и сырой. С Босфора дул промозглый ветер, пробиравший до костей даже в хорошо отапливаемых покоях Эски-сарая. Тридцатилетний султан Мехмед II Фатих сидел в своем рабочем кабинете, склонившись над донесениями из северных провинций. Лицо его, обрамленное аккуратной темной бородой, было мрачнее тучи. В руке он держал письмо от своего лазутчика в Валахии, и каждое слово этого послания жгло его сердце, словно каленое железо.

Дверь отворилась, и вошел великий визирь Заганос-паша, чье смуглое, отмеченное шрамами лицо выражало тревогу. Следом за ним появился Махмуд-паша, второй визирь и главный военачальник, и адмирал Хамза-бей. Все трое низко поклонились, ожидая, когда султан заговорит.

— Читайте, — коротко бросил Мехмед, протягивая свиток Заганос-паше. — Это донесение от нашего человека при дворе валашского воеводы. Влад Цепеш, этот бешеный пес, окончательно потерял страх перед Аллахом и султаном. Он не только отказался платить дань, но и приказал посадить на кол моих посланников — всех до единого, вместе с их слугами и переводчиками. Он пишет, что следующей весной перейдет Дунай и будет резать наших людей от Видина до Силистрии.

Заганос-паша пробежал глазами послание и побагровел от гнева.

— Неслыханная дерзость! Этот вампир из Тырговиште вообразил себя непобедимым. Мой падишах, я немедленно начну готовить армию. Валахия должна быть стерта с лица земли, а голова Влада — доставлена в Стамбул на серебряном блюде.

Махмуд-паша, более сдержанный, почтительно кашлянул.

— Мой султан, я полностью согласен, что Влад заслуживает сурового наказания. Однако поход в Валахию — дело нелегкое. Местность там лесистая и болотистая, дорог почти нет, а сам воевода использует тактику выжженной земли: он отравил колодцы, сжигает деревни и угоняет скот, чтобы лишить нас провианта. Кроме того, у него есть сильная армия из валахов, венгерских наемников и даже, по слухам, отряды из Трансильвании. Если мы пойдем без подготовки, мы рискуем повторить ошибки прошлых кампаний.

Хамза-бей, старый адмирал, добавил:

— Я могу обеспечить переправу через Дунай и снабжение водой, но флоту потребуется защита от внезапных нападений. Валахи хорошо знают реку и могут использовать легкие лодки для диверсий. Нужно усилить охрану обозов.

Мехмед выслушал всех и медленно кивнул.

— Я знаю о коварстве Влада. Но именно поэтому мы должны нанести удар быстро и сокрушительно. Я сам поведу армию. Мы выступим в конце апреля, как только просохнут дороги. Заганос-паша останется в Стамбуле управлять государством и присматривать за строительством Сарай-Джедида. Махмуд-паша возглавит авангард. Хамза-бей подготовит флот на Дунае. Давуд-ага, — обратился он к аге янычар, стоявшему поодаль, — твои люди готовы?

Давуд-ага, коренастый воин с лицом, изборожденным шрамами, прижал руку к сердцу.

— Мои янычары рвутся в бой, мой падишах. Они слышали о зверствах Влада и хотят отомстить за смерть посланников. Мы не подведем.

— Отлично, — сказал Мехмед. — Но прежде чем выступать, я хочу, чтобы мы отправили тайное послание Раду, брату Влада, который находится у нас в заложниках. Он должен знать, что я намерен посадить его на трон Валахии, если он будет послушным вассалом. Пусть он напишет письма к валашским боярам, обещая им мир и защиту. Мы должны расколоть лагерь Цепеша изнутри.

Махмуд-паша одобрительно кивнул.

— Мудро, мой падишах. Валашская знать недовольна Владом: он казнил многих бояр, заподозрив их в измене. Если мы предложим им амнистию, они могут покинуть своего воеводу.

— Именно так, — подтвердил Мехмед. — Теперь о снабжении. Урбан уже отлил новые легкие пушки, пригодные для горной войны. Я хочу, чтобы их доставили к Дунаю к началу похода. Махмуд-паша, на тебе — разведка. Пошли лазутчиков в Валахию: пусть выяснят, где находятся силы Влада и каковы его намерения.

— Будет исполнено, — ответил тот.

После совещания Мехмед отпустил визирей, но задержал Заганос-пашу.

— Заганос, как продвигается строительство нового дворца? Я давно не был на стройке.

— Работы идут полным ходом, мой падишах, — ответил великий визирь. — Первый двор уже завершен, там размещены казармы гвардии и монетный двор. Второй двор почти готов: стены возведены, сейчас идет внутренняя отделка. Третий двор, предназначенный для ваших личных покоев, находится в начале строительства. Афанасий-ага обещает, что к концу года вы сможете проводить заседания Дивана в новых залах.

— Хорошо. Я хочу, чтобы к моему возвращению из похода основные постройки были готовы. Пусть мастера работают без задержек.

— Будет исполнено. Но позвольте спросить, мой падишах: не слишком ли вы рискуете, лично отправляясь в Валахию? Влад — безумец, он может пойти на отчаянные шаги.

Мехмед усмехнулся.

— Именно поэтому я и должен идти сам. Армия должна видеть своего султана впереди, а не прячущегося за стенами. Кроме того, я хочу сам посмотреть в глаза этому «князю тьмы», прежде чем его голова украсит ворота Стамбула.

После этого разговора султан направился в гарем. Ему нужно было проститься с семьей перед долгой разлукой.

В просторной зале, устланной дорогими килимами, было тепло и тихо. Гюльбахар-хатун, мать старших сыновей, сидела на низком диване и вышивала. Ее лицо, по-прежнему красивое, но тронутое годами, осветилось улыбкой при виде мужа. Рядом играли дети: четырнадцатилетний Баязид, стройный и серьезный, читал Коран; двенадцатилетний Мустафа, живой и непоседливый, возился с новым луком, подаренным отцом; маленький Джем, которому недавно исполнилось два года, сидел на коленях у кормилицы и слушал сказку; и шестилетняя Айше, звонко смеясь, играла с куклой. Гюльшах-хатун, мать Джема, сидела в углу и молилась. Ситти-хатун, старшая жена, как всегда, восседала на почетном месте, прямая и безмолвная, ее лицо было скрыто тонкой вуалью.

При появлении султана все встали и поклонились. Мехмед подошел к детям, потрепал Баязида по плечу, поднял на руки Айше и улыбнулся, когда она звонко рассмеялась.

— Отец, — обратился Баязид, — я слышал, что ты снова уходишь на войну. На этот раз против Влада Цепеша, колосажателя. Я читал о нем — он чудовище. Позволь мне поехать с тобой! Я уже достаточно взрослый и умею владеть мечом.

Мехмед покачал головой.

— Ты еще слишком молод, Баязид. Война — не турнир. Влад — хитрый и безжалостный враг. Ты останешься здесь, будешь помогать матери и продолжать учебу. Когда придет время, ты поведешь свои собственные армии.

Мустафа, бросив лук, подбежал с криком:

— А я? Я хочу сражаться! Я сильнее многих взрослых!

— Ты тоже останешься, — усмехнулся Мехмед. — Но я велю, чтобы тебе дали настоящего боевого коня. Будешь тренироваться с наставником. Когда я вернусь, проверю твои успехи.

Гюльбахар приблизилась и тихо спросила:

— Мой господин, правда ли, что этот Влад сажает людей на кол тысячами? Я слышала ужасные рассказы от купцов…

— Правда, — мрачно подтвердил Мехмед. — Он — исчадие ада. Но я положу конец его злодеяниям. Не тревожься: со мной будет большое войско, и Аллах защитит нас. Молись за меня, а я буду помнить о тебе.

Гюльбахар сжала его руку.

— Я буду молиться. Береги себя, мой лев.

Ситти-хатун, наблюдавшая за этой сценой, вдруг встала и подошла ближе. Ее лицо под вуалью было бледно, но спокойно.

— Мой господин, — произнесла она, низко кланяясь, — я хочу просить вас о милости. Позвольте мне сопровождать вас в этом походе. Я могла бы ухаживать за ранеными, молиться за победу… Мое пребывание в гареме тяготит меня. Я хочу быть полезной вам и империи.

Мехмед нахмурился. Подобная просьба уже звучала раньше и была отклонена. Но сейчас в голосе Ситти звучала такая искренняя мольба, что он заколебался.

— Ситти-хатун, — ответил он после паузы, — я ценю твое рвение, но поход — не место для женщины. Ты можешь молиться в мечети, и твои молитвы будут услышаны. Оставайся в гареме и поддерживай порядок. Это твой долг.

Ситти опустила голову, и в ее глазах мелькнула тень разочарования, но она быстро взяла себя в руки.

— Как вам будет угодно, мой господин. Я исполню свой долг.

Мехмед кивнул и покинул гарем, чувствуя смутную тяжесть на сердце. Ему было жаль Ситти, но законы империи и обычаи гарема не позволяли таких вольностей.

В начале апреля в Эски-сарае состоялся расширенный Диван, на котором Мехмед официально объявил о походе на Валахию. В тронном зале собрались визири, паши, аги, улемы. Султан в золоченом кафтане восседал на троне, и его голос звучал под сводами, как боевой барабан:

— Вы все знаете о злодеяниях Влада Цепеша. Этот бешеный пес не только перестал платить дань, но и убил моих послов, посадив их на кол. Он разоряет пограничные земли, жжет деревни, мучает невинных. Я не потерплю такого вызова. Мы выступаем через две недели. Махмуд-паша возглавит авангард. Я поведу основные силы. Хамза-бей обеспечит переправу через Дунай. Заганос-паша остается в Стамбуле править в мое отсутствие и строить новый дворец. Валахия будет усмирена, а Влад Цепеш предстанет перед судом Аллаха!

Присутствующие склонили головы и хором ответили:

— Да будет так, о повелитель!

Двадцать пятого апреля 1462 года огромная османская армия — по разным оценкам, от шестидесяти до восьмидесяти тысяч воинов, включая янычар, сипахов, артиллерию и обозы — выступила из Стамбула. Мехмед ехал на белом коне, облаченный в легкую, но прочную броню и шлем с золотой насечкой. Рядом с ним — Махмуд-паша, Давуд-ага и другие военачальники. Войско растянулось на много миль; скрип телег, ржание коней и бряцание оружия наполняли воздух. Мехмед был собран и мрачен: он знал, что предстоящая кампания будет нелегкой.

Путь лежал через Фракию к Дунаю. В середине мая авангард Махмуд-паши достиг реки в районе крепости Никополь. Хамза-бей уже подготовил понтонные мосты и лодки для переправы. Мехмед лично наблюдал за форсированием, подгоняя отставших. Когда первые янычарские орты ступили на валашский берег, султан произнес, обращаясь к своему окружению:

— Мы вступили на землю врага. Помните: Влад будет использовать любую хитрость. Не доверяйте колодцам — они могут быть отравлены. Не отходите далеко от лагеря. Держитесь вместе. И пусть каждый воин знает: мы караем не валашский народ, а его безумного воеводу. Тех, кто сдастся добровольно, не трогать. Но тех, кто сопротивляется, — уничтожать.

Армия двинулась вглубь Валахии, но очень скоро столкнулась с предсказанными трудностями. Местность была лесистой и болотистой, дороги — узкими и извилистыми. Крестьяне, предупрежденные Владом, бежали в горы, угоняя скот и сжигая запасы продовольствия. Колодцы действительно оказались отравленными: османы потеряли несколько десятков солдат, напившихся из зараженных источников, прежде чем был отдан приказ использовать только воду из рек и ручьев. Ночью легкие отряды валахов нападали на обозы, убивали фуражиров и исчезали в лесах. Дисциплина в армии начала падать, солдаты роптали.

Однажды вечером, когда лагерь расположился у небольшой реки, Мехмед созвал военный совет в своем шатре. Присутствовали Махмуд-паша, Давуд-ага, Хамза-бей и другие командиры. Настроение было мрачным.

— Мой падишах, — начал Махмуд-паша, — мы теряем людей не в бою, а от голода, болезней и внезапных набегов. Валашские леса кишат врагами, но они избегают открытого сражения. Если так пойдет дальше, армия может дрогнуть. Я предлагаю разделить силы: один корпус двинется прямо к Тырговиште, столице Влада, а другой будет прочесывать леса и уничтожать мелкие отряды.

Давуд-ага поддержал его:

— Янычары готовы к решающей битве, но они измотаны постоянным страхом. Нужно дать им ясную цель. Пусть знают: до Тырговиште осталось несколько переходов. Возьмем город — и Владу конец.

Хамза-бей добавил:

— Флот на Дунае пока в безопасности, но я опасаюсь, что Влад может перекрыть реку где-нибудь выше по течению. Нам нужно ускорить продвижение.

Мехмед задумался, затем произнес:

— Я согласен с Махмуд-пашой. Разделимся. Я с янычарами и основной артиллерией пойду прямо на Тырговиште. Махмуд-паша с анатолийскими сипахами ударит с фланга, заходя в тыл Владу. Хамза-бей останется охранять переправу и обеспечивать связь. Но помните: Влад может попытаться нанести удар ночью. Усилить караулы, выставить двойные посты. Каждую ночь лагерь должен быть готов к бою.

Тем временем Влад Цепеш действительно готовил отчаянную атаку. Узнав о приближении султанской армии, он собрал своих бояр и произнес перед ними речь в своем замке в Тырговиште. (Здесь уместно привести короткую сцену, хотя она и отходит от основной линии, но добавит контекста.) Влад, высокий, худощавый мужчина с пронзительными черными глазами и длинными усами, в черном бархатном кафтане, говорил:

— Турки думают, что мы испугаемся и разбежимся, как овцы. Но они забыли, что я — Влад Дракула, сын Дракона. Мы не можем победить их в открытом поле — их слишком много. Но мы можем ударить в сердце их лагеря, убить султана и посеять панику. Я сам поведу вас. Мы нападем ночью, когда они спят, и перережем им глотки. Кто боится смерти — пусть уходит сейчас. Но знайте: трусов я сажаю на кол.

Бояре мрачно молчали. Страх перед Владом был сильнее страха перед османами, и они готовы были следовать за ним.

Ночью 17 июня 1462 года Влад Цепеш во главе отряда из нескольких тысяч отборных валахов и венгров, переодетых в османскую одежду (некоторые знали турецкий), сумел незаметно приблизиться к султанскому лагерю, разбитому у подножия холмов недалеко от Тырговиште. Караулы были усилены, но ночь стояла темная и безлунная, и нападавшие использовали это. Они перерезали часовых и ворвались в лагерь, издавая боевые крики и размахивая факелами.

В шатре Мехмеда, где султан работал над картами при свете лампы, внезапно поднялась тревога. Давуд-ага вбежал, запыхавшись:

— Мой падишах! Враг в лагере! Валахи! Они атакуют со всех сторон!

Мехмед вскочил, схватил саблю и выбежал наружу. Лагерь превратился в ад: повсюду горели палатки, метались тени, звенело оружие, слышались крики раненых и умирающих. Янычары, застигнутые врасплох, пытались строиться в боевые порядки, но паника охватила многих. Султан, оценив обстановку, громко крикнул:

— Янычары! Ко мне! Держать строй! Не поддаваться панике! Аллах с нами!

Его голос, усиленный многолетним опытом командования, прорезал шум битвы. Личная гвардия султана — солдаты из отряда капыкулу — сомкнулась вокруг него, образовав стальной круг. Мехмед, встав в центре, продолжал отдавать приказы:

— Давуд-ага, возьми орту и ударь по правому флангу! Махмуд-паша, если ты здесь, — держи левый фланг! Поджечь сигнальные костры, чтобы осветить местность! Не дайте им прорваться к артиллерии!

Постепенно дисциплина взяла верх. Янычарские орты, оправившись от неожиданности, начали контратаковать. Завязался ожесточенный ночной бой. Сам султан, выхватив саблю, ринулся в схватку, увлекая за собой гвардию. Его белый конь, освещенный отблесками пламени, был виден издалека, и это воодушевляло османских воинов. В нескольких шагах от султана упал, сраженный стрелой, его оруженосец, но Мехмед не остановился.

В этот момент к султану прорвался один из валашских командиров — огромный, бородатый, с поднятым топором. Он замахнулся, целясь в голову Мехмеда, но Давуд-ага, оказавшийся рядом, бросился наперерез и принял удар на щит, а затем пронзил врага ятаганом.

— Вы целы, мой падишах? — крикнул он.

— Цел! — ответил Мехмед, тяжело дыша. — Продолжайте! Выбейте их из лагеря!

К рассвету атака была отбита. Валахи, понеся значительные потери, отступили в леса, откуда пришли. Лагерь представлял собой ужасающее зрелище: сотни убитых и раненых, дымящиеся остовы палаток, разбросанное оружие. Но османская армия выстояла. Влад Цепеш, легко раненый в плечо, с остатками своего отряда ушел в горы; его план убить султана провалился.

Утром Мехмед, усталый, но непоколебимый, собрал военный совет прямо на поле боя, среди дымящихся развалин. Он сидел на походном стуле, и лекарь перевязывал ему неглубокую рану на руке, полученную в схватке. Рядом стояли Махмуд-паша, Давуд-ага, Хамза-бей и другие командиры.

— Влад напал, как трус, под покровом ночи, — сказал султан, — но мы выстояли. Аллах защитил нас. Теперь я знаю точно: этот безумец не остановится ни перед чем. Мы должны идти на Тырговиште и выжечь его логово. Махмуд-паша, сколько у нас потерь?

— Около трех тысяч убитыми и ранеными, мой падишах, — ответил тот. — Но потери врага не меньше. Главное — дух армии не сломлен. Янычары жаждут мести.

— Отлично. Выступаем через три дня. Дать солдатам отдохнуть, похоронить убитых, перевязать раненых. И усилить караулы: впредь ни один лазутчик не должен проникнуть в лагерь.

Через три дня армия двинулась к Тырговиште. Однако по мере приближения к столице Валахии открылось зрелище, которое заставило содрогнуться даже самых закаленных воинов. Вдоль дороги, на протяжении нескольких миль, стоял «лес» из кольев, на которые были посажены тысячи людей — мужчин, женщин, детей. Среди жертв были османские пленники, купцы, послы, а также валашские бояре, казненные по подозрению в измене. Трупы уже начали разлагаться, и тяжелый смрад висел в воздухе.

Мехмед, ехавший во главе колонны, остановил коня. Его лицо побледнело, глаза расширились от ужаса и гнева. Рядом замерли Махмуд-паша, Давуд-ага и другие военачальники. Несколько мгновений никто не произносил ни слова.

Наконец Мехмед нарушил молчание. Голос его был глухим, но твердым:

— Вот как этот безумец обращается с людьми. Он — не правитель, он — зверь. И с ним нужно поступить как с бешеным зверем. Я клянусь Аллахом: я найду его и уничтожу.

Махмуд-паша, также потрясенный, тихо произнес:

— Мой падишах, это зрелище может подорвать дух солдат. Нужно приказать не смотреть на это и идти быстрее.

— Нет, — возразил Мехмед. — Пусть смотрят. Пусть каждый воин знает, против кого мы сражаемся. Это укрепит их решимость. Но тел не трогать: пусть все знают о злодеяниях Влада Цепеша. Прикажи художнику зарисовать это место — я хочу, чтобы изображения были разосланы по всем дворам Европы. Пусть мир знает правду.

Армия прошла мимо страшного «леса» в гробовом молчании. Многие солдаты плакали или шептали молитвы. Но гнев, зревший в их сердцах, превратился в холодную ярость. Они были готовы на все, чтобы покарать Влада.

Тырговиште, столица Влада, оказалась почти покинутой. Воевода, узнав о приближении османов, бежал в горы, оставив город. Мехмед вошел в него без боя и приказал не грабить, но укрепиться и готовиться к преследованию.

В тронном зале княжеского дворца, где еще недавно Влад вершил свои кровавые расправы, Мехмед созвал совет. На стенах висели мрачные фрески, изображавшие сцены ада, — наследство извращенных вкусов хозяина.

— Влад сбежал, — сказал султан. — Он скрывается в Карпатах, надеясь, что мы уйдем. Но я не уйду, пока не передам власть в Валахии в верные руки. Я решил посадить на трон Раду, его младшего брата, который принял ислам и находится при нас. Он станет моим вассалом и будет править этой землей, платя дань и обеспечивая мир. Что скажете?

Махмуд-паша одобрил:

— Раду — разумный выбор. Он знает местные обычаи, но лоялен нам. Правда, валашские бояре могут не признать его, пока жив Влад. Нужно уничтожить остатки войск Цепеша и поймать его самого.

Давуд-ага заметил:

— Мои люди устали, но они готовы преследовать врага в горах, если будет снабжение. Однако зима здесь ранняя, и в горах скоро выпадет снег. Если мы задержимся, можем понести потери от холода.

Мехмед нахмурился.

— Ты прав. Мы не можем зимовать в Валахии. Но мы должны сделать так, чтобы Влад не смог вернуться. Я прикажу Раду сформировать новое войско из местных, а мы оставим сильный гарнизон в Тырговиште и нескольких крепостях. Основная армия вернется в Стамбул до осени. Пошлите гонцов к венгерскому королю Матьяшу: пусть знает, что если он приютит Влада, это будет расценено как объявление войны.

Так и было сделано. Раду Красивый, младший брат Влада, был торжественно провозглашен воеводой Валахии. Он принес клятву верности султану на Коране и получил османский отряд для поддержки. Влад Цепеш, преследуемый османскими разъездами, бежал в Трансильванию, а затем в Венгрию, где был арестован королем Матьяшем Корвином (формально за измену, хотя Матьяш позже использовал его в своих целях). Мехмед, узнав об этом, холодно заметил:

— Король Матьяш сделал мудрый выбор. Но я не доверяю венграм. Пусть Хамза-бей усилит патрулирование Дуная. Валахия должна оставаться под нашим контролем.

В конце августа османская армия, оставив в Валахии гарнизоны, двинулась в обратный путь. Возвращение в Стамбул было встречено с ликованием, хотя вести о кровавых ужасах Влада омрачали радость. Мехмед въехал в столицу на белом коне, облаченный в доспехи, и проследовал к Эски-сараю, где его ждали семья и визири.

В тронном зале Заганос-паша доложил о состоянии строительства: Топкапы, или Сарай-Джедид, как его называли, обретал все более зримые очертания. Второй двор был полностью завершен, и там уже проходили заседания Дивана. Третий двор, предназначенный для личных покоев султана, был наполовину возведен. Мехмед выслушал доклад и остался доволен.

— Я вижу, что мое отсутствие не замедлило работ. Ты хорошо справился, Заганос. Продолжай. К следующему году я хочу видеть готовыми мои новые покои и сады.

— Будет исполнено, мой падишах, — склонился великий визирь. — Но позвольте спросить: что с Владом? Достиг ли он своей заслуженной кары?

— Пока он в венгерской тюрьме, — ответил Мехмед. — Этого достаточно. Его власть сломлена, его земля под нашим управлением. Но я не успокоюсь, пока не узнаю, что его голова украшает ворота Стамбула или Буды — неважно. Однако сейчас важнее другое. Босния. Степан Томашевич, сын покойного короля, открыто называет себя королем Боснии и отказывается платить дань. Он также укрывает у себя сербских мятежников. Я намерен решить боснийский вопрос в следующем году. Махмуд-паша, готовь армию. Но об этом мы поговорим позже.

Вечером Мехмед навестил гарем. Гюльбахар встретила его со слезами радости. Дети бросились к отцу. Баязид с гордостью продемонстрировал свою новую саблю, подаренную учителем, и прочитал суру из Корана. Мустафа хвастался, что теперь может скакать на коне без седла, как настоящий кочевник. Джем уже лепетал слова и показывал пальчиком на отца. Айше же забралась на колени к султану и не слезала весь вечер.

Ситти-хатун, как обычно, держалась в стороне. Мехмед подошел к ней и заговорил:

— Ты молилась за меня, Ситти-хатун. Я чувствовал это. Благодарю.

— Это мой долг, — тихо ответила она. — Я рада, что вы вернулись живым. Валахия — страшное место, судя по слухам.

— Это так, — согласился он. — Но я вернулся. И я помню о твоем желании быть полезной. Возможно, в будущем я найду для тебя поручение, достойное твоего статуса. Но не сейчас.

Она склонила голову, и в ее глазах промелькнула тень надежды, смешанной с привычной грустью.

В декабре 1462 года Мехмед собрал узкий совет, на котором объявил:

— Этот год был тяжелым, но мы сломили Влада Цепеша и посадили в Валахии нашего человека. Теперь на очереди Босния. Король Степан Томашевич не только отказывается платить дань, но и ищет союза с венграми и Папой. Я не потерплю такого у своих границ. Весной мы выступаем. Махмуд-паша, на тебе — подготовка. Заганос-паша продолжит строить дворец и управлять в мое отсутствие.

Махмуд-паша почтительно заметил:

— Мой падишах, Босния — страна гор и крепостей. Но ее армия слаба, а знать разобщена. Думаю, кампания будет быстрой, если мы нанесем удар решительно.

— Именно так мы и поступим, — согласился Мехмед. — А теперь идите и готовьтесь. 1463 год должен стать годом падения Боснии.

Так завершился 1462 год — год кровавой войны в Валахии, год ночной атаки и «леса кольев», год, когда имя Влада Цепеша навеки стало символом ужаса, а власть Османской империи простерлась от Карпат до Понта. Мехмед Фатих, закаленный новыми испытаниями, вновь доказал свою несокрушимую волю. Впереди были новые битвы, новые завоевания, но сейчас, в тиши зимнего дворца, он мог ненадолго перевести дух, зная, что его империя растет и крепнет с каждым годом.

Глава XXI: 1463 год.

Январь в Стамбуле стоял промозглый и туманный. Холодный ветер с Босфора пронизывал до костей, и даже в стенах Эски-сарая, где гудели жаровни, чувствовалась сырость. Тридцатиоднолетний султан Мехмед II Фатих сидел в своем кабинете, склонившись над картами и донесениями. Его лицо, обрамленное темной бородой, было мрачным и сосредоточенным. На столе лежало письмо от боснийского короля Степана Томашевича, который дерзко отказался платить дань и, более того, заключил тайный союз с венграми и Папой Пием II, надеясь сбросить османское владычество. Султан знал, что медлить нельзя: Босния, зажатая между османскими владениями и Венгрией, могла стать плацдармом для нового крестового похода, который неустанно проповедовал понтифик.

Дверь отворилась, и вошел великий визирь Заганос-паша. Его смуглое лицо, отмеченное шрамами, было полно решимости. Следом за ним появились Махмуд-паша, главный военачальник, и новый адмирал флота — Исхак-паша, заменивший погибшего в прошлогодней валашской кампании Хамза-бея. Все трое низко поклонились.

— Я получил ответ от Степана Томашевича, — начал Мехмед, поднимая свиток. — Этот юный безумец пишет, что не признает нашей власти, что он — законный король Боснии и что скорее умрет, чем станет моим вассалом. Он также хвастается, что заключил союз с Матьяшем Корвином и что венгерская армия уже на марше. Это открытый вызов. Я не потерплю такого.

Заганос-паша немедленно откликнулся:

— Мой падишах, мы давно ждали этого момента. Боснийский король сам дает нам повод. Я предлагаю выступить немедленно, как только позволит погода. Армия готова, припасы заготовлены. Если мы ударим быстро, венгры не успеют вмешаться.

Махмуд-паша, как всегда, был более осторожен:

— Мой султан, Босния — страна гор и ущелий. Крепости там мощны, особенно Бобовац и Яйце. Штурмовать их будет непросто. Но если мы используем артиллерию и проведем внезапную атаку, то сможем добиться успеха. Я советую послать вперед лазутчиков и подкупить кое-кого из боснийских вельмож — они, как говорят, недовольны молодым королем.

Исхак-паша, еще не успевший проявить себя в новой должности, почтительно заметил:

— Флот готов к действиям. Мы можем блокировать побережье и не дать венецианцам или венграм доставить помощь морем. Кроме того, я предлагаю отправить эскадру в Адриатику для устрашения.

Мехмед кивнул.

— Разумно. Но я намерен лично возглавить поход. Босния — последний независимый осколок на Балканах, и я хочу видеть ее падение своими глазами. Заганос-паша останется в Стамбуле управлять государством и присматривать за строительством нового дворца. Махмуд-паша возглавит авангард. Исхак-паша обеспечит прикрытие с моря. Мы выступаем в конце апреля.

— А что с Венецией, мой падишах? — спросил Махмуд-паша. — Венецианский дож Кристофоро Моро настроен воинственно. Он собирает флот и, по слухам, готовит нападение на Морею.

Мехмед нахмурился.

— Венеция — змея, которая ждет момента. Но сейчас мы не можем воевать на два фронта. Сначала Босния, потом, если потребуется, разберемся с Республикой. Передайте нашему послу в Венеции: пусть тянет время. Как только Босния падет, мы обратим взор на юг.

После совещания султан отпустил визирей и направился в гарем. Ему нужно было проститься с семьей перед долгой разлукой. В просторной зале, устланной дорогими килимами, было тепло и тихо. Гюльбахар-хатун сидела на низком диване и вышивала. Ее лицо, по-прежнему красивое, но тронутое годами, осветилось улыбкой при виде мужа. Рядом играли дети: пятнадцатилетний Баязид, стройный и серьезный, читал свиток; тринадцатилетний Мустафа, живой и непоседливый, упражнялся с саблей; трехлетний Джем сидел на коленях у кормилицы, слушая сказку; и семилетняя Айше, звонко смеясь, играла с куклой. Гюльшах-хатун, мать Джема, сидела в углу и молилась. Ситти-хатун, старшая жена, как всегда, восседала на почетном месте, прямая и безмолвная.

При появлении султана все поднялись и поклонились. Мехмед подошел к детям, потрепал Баязида по плечу, поднял на руки Айше и улыбнулся, когда она потянулась к его бороде.

— Отец, — обратился Баязид, — я слышал, ты снова идешь на войну. На этот раз в Боснию. Я уже достаточно взрослый, чтобы сопровождать тебя. Позволь мне увидеть битву!

Мехмед покачал головой.

— Ты еще слишком молод, Баязид. Война — не турнир. Ты — мой наследник, и твоя жизнь слишком ценна. Но я обещаю: когда достигнешь совершеннолетия, ты пойдешь со мной. А пока учись и помогай матери.

Мустафа, бросив саблю, подбежал с криком:

— А я? Я сильнее многих взрослых! Я хочу рубить врагов!

— Ты тоже останешься, — усмехнулся Мехмед. — Но я велю, чтобы тебе дали боевого коня. Будешь тренироваться. Когда я вернусь, проверим твои успехи.

Гюльбахар приблизилась и тихо спросила:

— Мой господин, правда ли, что боснийцы упорны и горы их неприступны? Я слышала, что там много крепостей.

— Правда, — ответил он. — Но мы возьмем их. Аллах с нами. Молись за меня, а я буду помнить о тебе.

Гюльбахар сжала его руку, но ничего не сказала. Она знала, что уговоры бесполезны.

Ситти-хатун, наблюдавшая за этой сценой, вдруг встала и подошла ближе. Ее лицо под тонкой вуалью было бледно, но спокойно.

— Мой господин, — произнесла она, низко кланяясь, — я вновь прошу вас: позвольте мне сопровождать вас в этом походе. Я могла бы ухаживать за ранеными, молиться за победу… Мое пребывание в гареме тяготит меня. Я хочу быть полезной.

Мехмед нахмурился. Эта просьба звучала уже не в первый раз, но сейчас в голосе Ситти слышалась такая тоска, что он заколебался.

— Ситти-хатун, — ответил он после паузы, — я ценю твое рвение, но поход — не место для женщины из султанского рода. Ты можешь молиться в мечети, и твои молитвы будут услышаны. Оставайся в гареме и поддерживай порядок. Это твой долг.

Ситти опустила голову, и в ее глазах мелькнула тень разочарования, но она быстро взяла себя в руки.

— Как вам будет угодно, мой господин. Я исполню свой долг.

Вечером Мехмед уединился с шейхом Акшемседдином, который по-прежнему был его духовным наставником. Старый учитель сидел на ковре, перебирая четки. Он заметно постарел, но его голубые глаза все так же остро смотрели на мир.

— Учитель, я иду на Боснию. Это последний независимый край на Балканах. Но меня тревожит Венеция — она вот-вот нападет. Как мне поступить?

Акшемседдин помолчал, затем заговорил:

— Мой падишах, Аллах дал вам меч, чтобы карать неверных и защищать правоверных. Босния должна пасть, ибо ее король предал вас. Но помните: война с Венецией — это война с морской державой. Не пренебрегайте флотом. И не забывайте о справедливости: когда войдете в боснийские города, не допускайте излишней жестокости. Справедливый правитель сильнее жестокого.

— Я запомню, — кивнул Мехмед. — Я возьму тебя с собой, учитель. Твоя мудрость будет нужна мне.

— Я готов, — ответил шейх. — Мои старые кости еще выдержат седло.

В конце апреля 1463 года огромная османская армия — около пятидесяти тысяч воинов, включая янычар, сипахов и артиллерию, — выступила из Стамбула. Мехмед ехал на белом коне, облаченный в легкую броню. Рядом с ним были Махмуд-паша, Давуд-ага и другие военачальники. Путь лежал через Фракию и Македонию, затем на север, к боснийским границам. Дороги были трудны, но армия двигалась быстро, не давая врагу времени собраться с силами.

В середине мая авангард Махмуд-паши достиг крепости Бобовац — первой сильной твердыни на пути к столице Боснии, городу Яйце. Крепость стояла на высокой скале и казалась неприступной. Ее защищал гарнизон под командованием воеводы Радича, верного королю Степану. Мехмед, прибыв с основными силами, приказал разбить лагерь и начать осаду.

В султанском шатре собрались командиры. Урбан, главный оружейник, доложил о готовности артиллерии:

— Мой падишах, я установил батареи на соседнем холме. Мои новые бомбарды могут обрушить стены, но потребуется время — скала под крепостью гранитная, ядра отскакивают. Я предлагаю бить по воротам и башням.

Махмуд-паша заметил:

— Гарнизон невелик, но они надеются на помощь извне. Король Степан, по слухам, стягивает ополчение к Яйце. Если мы возьмем Бобовац быстро, он не успеет подготовиться.

Мехмед принял решение:

— Начинайте обстрел. Одновременно отправьте парламентера к Радичу. Предложите сдаться на почетных условиях — жизнь, свобода, сохранение имущества. Если откажется, не пощадим никого.

Парламентер вернулся через час с ответом: Радич отказался сдавать крепость, заявив, что будет верен королю до конца. Мехмед мрачно усмехнулся:

— Что ж, он сделал свой выбор. Пусть Урбан стреляет без остановки. Я хочу видеть бреши к завтрашнему вечеру.

Три дня грохотали пушки, и на четвертый день часть стены рухнула. Янычары пошли на штурм. Бой был жестоким, но османы ворвались в крепость. Радич пал в схватке, гарнизон был перебит или пленен. Мехмед приказал не трогать жителей, но саму крепость срыть, чтобы она никогда больше не служила врагам.

После взятия Бобоваца армия двинулась к Яйце. Столица Боснии была хорошо укреплена, но король Степан, узнав о падении Бобоваца, впал в панику. Он попытался бежать, но был схвачен собственными боярами, которые решили выдать его султану в обмен на милость.

В начале июня османские войска подошли к Яйце. Город открыл ворота без боя. Степана Томашевича, связанного, привели к Мехмеду, который стоял на холме в окружении свиты. Молодой король, бледный и дрожащий, упал на колени.

— Великий султан, — произнес он, — я признаю свою вину. Пощадите меня, и я буду вашим верным рабом.

Мехмед холодно посмотрел на него.

— Ты отказался платить дань, ты заключил союз с моими врагами, ты угрожал мне войной. Теперь ты просишь пощады. Поздно. Ты умрешь, как умерли другие предатели. Но твоя смерть будет быстрой.

Степан заплакал, умоляя о милосердии, но султан был непреклонен. По его приказу бывшего короля казнили на месте, отрубив голову. Боснийское королевство перестало существовать. Мехмед объявил о присоединении Боснии к Османской империи и назначил санджакбеем одного из своих верных командиров.

Возвращение в Стамбул было триумфальным. Горожане ликовали, встречая султана-победителя. Однако радость была недолгой: уже в июле пришли тревожные вести из Мореи. Венецианский флот под командованием генерал-капитана Альвизе Лоредана внезапно атаковал османские владения на Пелопоннесе. Был захвачен город Аргос, а затем венецианцы осадили Коринф и другие крепости. Одновременно венецианские агенты подбили на восстание албанцев и греков. Война, которой Мехмед пытался избежать, началась.

В тронном зале Эски-сарая собрались визири. Султан восседал на троне, и лицо его было темнее грозовой тучи.

— Венецианцы ударили в спину, пока мы были заняты в Боснии, — произнес он. — Они думают, что мы ослаблены. Но они ошибаются. Я объявляю войну Венецианской республике. Мы ответим так, что они запомнят надолго. Махмуд-паша, ты немедленно отправишься в Морею с армией. Твоя задача — отбить Аргос и вышвырнуть венецианцев с полуострова. Исхак-паша, ты поведешь флот в Эгейское море. Я хочу, чтобы венецианские острова содрогнулись.

Махмуд-паша склонил голову.

— Будет исполнено, мой падишах. Но нам потребуются дополнительные войска и пушки. Венецианцы хорошо укрепились в Аргосе.

— Ты получишь все, что нужно, — ответил Мехмед. — Кроме того, я пошлю гонцов к албанцам и грекам: пусть знают, что тех, кто сложит оружие, я прощу, но тех, кто восстанет, — уничтожу. Заганос-паша, ты останешься в Стамбуле и займешься укреплением города и верфей. Строительство нового дворца не останавливать. Я хочу, чтобы враги видели: даже во время войны империя растет и строится.

Исхак-паша добавил:

— Мой падишах, венецианский флот силен. Но если мы нападем на их базы в Архипелаге — Наксос, Лемнос, Лесбос, — мы заставим их распылить силы. Я предлагаю начать с Лесбоса, который мы уже завоевали, но там может быть мятеж.

— Хорошо, — одобрил Мехмед. — Пусть твои капитаны действуют дерзко. Я не пожалею средств на войну. Венеция заплатит за свою измену.

Сразу после Дивана Махмуд-паша начал собирать армию для похода в Морею. Тем временем Исхак-паша вышел в море с эскадрой из пятидесяти галер. Началась затяжная венецианская война, которая продлится долгие годы.

Лето и осень прошли в непрерывных боях. Махмуд-паша в ходе тяжелой кампании отбил Аргос и восстановил контроль над Мореей, хотя венецианцы удерживали свои прибрежные крепости Модон и Корон. На море османы захватили несколько островов, но потерпели и неудачи: венецианский флот оставался грозной силой. Мехмед лично следил за ходом военных действий, ежедневно получая донесения и отдавая приказы.

Несмотря на войну, султан не забывал о внутренних делах. В Стамбуле продолжалось строительство Сарай-Джедида. Заганос-паша докладывал, что третий двор — с султанскими покоями — почти завершен. Афанасий-ага и сотни мастеров трудились день и ночь. Мехмед несколько раз посетил стройку, осматривал залы и сады, давал указания. Он хотел, чтобы новый дворец стал символом не только мощи, но и культуры: там должны были разместиться библиотека, медресе, мастерские.

В гареме жизнь текла своим чередом. Гюльбахар с тревогой следила за военными сводками, молясь за супруга и старшего сына Баязида, которого Мехмед все чаще брал на заседания Дивана, готовя к будущему правлению. Мустафа по-прежнему увлекался воинскими упражнениями, а Джем рос смышленым и любознательным ребенком. Ситти-хатун, видя, что ее просьбы об участии в походах отклоняются, замкнулась в себе и почти все время проводила в молитвах. Однажды она обратилась к Мехмеду с новой просьбой: позволить ей уйти в текке (дервишскую обитель) и посвятить остаток жизни богослужению. Султан, подумав, ответил:

— Ты — моя жена, дочь Сулейман-бея. Твое место здесь, в гареме. Я не могу отпустить тебя — это противоречит законам и может быть истолковано как оскорбление твоего рода. Но я уважаю твои чувства. Я распоряжусь, чтобы в твоих покоях была устроена молельная комната, и ты сможешь там уединяться.

Ситти склонила голову.

— Благодарю, мой господин. Этого достаточно.

В конце года, в декабре, Мехмед созвал расширенный совет, чтобы подвести итоги и наметить планы на будущее. Присутствовали Заганос-паша, вернувшийся из Мореи Махмуд-паша (он оставил там сильный гарнизон), Исхак-паша, Давуд-ага и Акшемседдин.

— Год был успешным, — начал султан. — Мы покорили Боснию и наказали предателя. Мы ответили Венеции и вернули Морею. Но война с Республикой только разгорается. Венецианцы сильны на море, и мы должны усилить наш флот. Я приказал заложить на верфях Галлиполи еще пятьдесят галер. Кроме того, я хочу, чтобы мы начали строить крепости на побережье Далмации — это обезопасит наши новые владения.

Махмуд-паша заметил:

— Мой падишах, венецианцы попытаются взять реванш. Они уже заключили союз с венграми и Папой. Следует ожидать нападения с суши, возможно, на Албанию или Боснию. Я предлагаю усилить гарнизоны в Скутари и Яйце.

Заганос-паша добавил:

— Строительство дворца идет хорошо. К концу следующего года вы сможете переехать в новые покои, если на то будет ваша воля.

— Отлично, — кивнул Мехмед. — Я хочу, чтобы в новом дворце был устроен большой зал для приемов иностранных послов. Пусть они видят могущество Османов. Но сейчас главное — война. Мы должны сломить Венецию, даже если на это уйдут годы. Махмуд-паша, ты останешься в Стамбуле до весны, а затем снова отправишься в Морею или Далмацию — куда потребуется. Заганос-паша будет управлять в мое отсутствие, если я лично выступлю в поход. Акшемседдин, ты, как всегда, будешь моим советником и молитвенником.

Шейх тихо произнес:

— Мой падишах, война — это испытание. Не забывайте милосердия даже к врагам. Аллах любит справедливых.

— Я помню, — ответил Мехмед. — Но Венеция сама выбрала этот путь. Теперь пусть не ждет пощады.

Так завершился 1463 год — год падения Боснии и начала большой войны с Венецианской республикой. Османская империя, простиравшаяся от Дуная до Евфрата, вступила в новый этап своего могущества. Мехмед Фатих, закаленный победами и испытаниями, смотрел в будущее с уверенностью. Впереди были долгие годы противостояния на суше и на море, но он знал: его империя выстоит и победит.

Глава XXII: 1464 год.

Зима в Стамбуле в тот год стояла необычайно суровой. Босфор, обычно лишь подернутый легкой ледяной коркой у берегов, замерз настолько, что по нему можно было переходить с одного берега на другой. Снег завалил улицы, и даже в просторных покоях Эски-сарая, несмотря на жаровни, полные углей, чувствовался пронизывающий холод. Тридцатидвухлетний султан Мехмед II Фатих сидел в своем кабинете, закутавшись в подбитый мехом плащ, и мрачно перечитывал донесение, доставленное накануне гонцом из Боснии. Его лицо, обрамленное аккуратной темной бородой, было бледно, а в глазах горел тот особый огонь, который предвещал бурю.

В дверь постучали, и, получив разрешение, вошел великий визирь Заганос-паша. Его смуглое, отмеченное шрамами лицо выражало тревогу. Следом за ним появился Махмуд-паша, главный военачальник, чье плечо, раненное в прошлых кампаниях, все еще давало о себе знать, и адмирал Исхак-паша, чья густая седая борода выдавала возраст и опыт. Все трое низко поклонились, ожидая слов султана.

— Читайте, — коротко бросил Мехмед, протягивая свиток Заганос-паше. — Это донесение от Ахмед-бея, которого я оставил в Яйце. Венгерский король Матьяш Корвин, нарушив перемирие, с огромной армией осадил крепость. Он поклялся отбить Боснию и уже захватил несколько малых укреплений. Яйце держится, но продовольствия мало, а гарнизон тает. Если мы не придем на помощь, крепость падет.

Заганос-паша пробежал глазами письмо и нахмурился еще больше.

— Мой падишах, это серьезный вызов. Корвин, очевидно, воспользовался тем, что наши силы отвлечены на войну с Венецией. Если мы потеряем Яйце, вся Босния может снова восстать. Я предлагаю немедленно отправить Махмуд-пашу с армией на выручку.

Махмуд-паша, как всегда, был осторожен и рассудителен:

— Мой султан, я готов выступить немедленно. Но мы не можем ослаблять фронт в Морее и на море. Венецианцы только что получили подкрепления, их флот рыщет у берегов Лесбоса и Лемноса. Если мы снимем войска из Мореи, они ударят там. Если мы пошлем слишком мало, то не сможем противостоять Корвину, у которого, по слухам, до сорока тысяч. Я предлагаю разделить силы: я возьму анатолийских сипахов и часть янычар для похода в Боснию, но основная армия останется для защиты южных границ.

Исхак-паша добавил:

— Флот готов к действиям. Мы можем нанести отвлекающий удар по венецианским владениям в Далмации или даже у берегов самой Италии. Это заставит их оттянуть часть сил. Кроме того, я слышал, что новый папа Пий II собирает крестовый поход в Анконе. Если мы неожиданно атакуем, мы сможем сорвать его планы.

Мехмед выслушал всех и медленно кивнул.

— Твоя правда, Махмуд-паша, горька, но справедлива. Мы не можем воевать на три фронта одновременно. Однако я не оставлю Яйце без боя. Ты выступишь в Боснию с пятнадцатью тысячами. Этого должно хватить, чтобы деблокировать крепость и отбросить венгров. Заганос-паша останется в Стамбуле управлять государством и продолжать строительство нового дворца. Исхак-паша, ты выйдешь в море с флотом и нанесешь удары по венецианским островам — пусть знают, что мы не сидим сложа руки. Я же лично займусь укреплением Мореи и набором новых войск. И еще: пошлите лазутчиков в лагерь Корвина. Пусть выяснят его точные силы и намерения.

— Будет исполнено, — хором ответили визири.

После совещания Мехмед задержал Махмуд-пашу и сказал ему наедине:

— Махмуд, я полагаюсь на тебя. Ты уже не раз спасал империю в трудные времена. Но запомни: если Яйце падет до твоего прихода, не рискуй армией понапрасну. Отступи и укрепи оставшиеся рубежи. Лучше сохранить войско для будущих битв, чем потерять все в безнадежной попытке.

— Я понял, мой падишах, — твердо ответил Махмуд-паша. — Клянусь, я сделаю все возможное.

Когда визири ушли, Мехмед еще долго сидел в задумчивости, глядя на карту, разложенную на столе. Босния, Морея, Венеция, Венгрия, Папа, крестовый поход… Враги обступали со всех сторон, словно стая голодных волков. Но он знал: отступать нельзя. Только вперед, только победа.

В гарем он пришел поздно вечером, усталый и мрачный. В просторной зале, устланной дорогими килимами, было тепло и тихо. Гюльбахар-хатун, мать его старших сыновей, сидела на низком диване и вышивала. Ее лицо, по-прежнему красивое, но тронутое годами, осветилось тревожной улыбкой при виде мужа. Рядом играли дети: шестнадцатилетний Баязид, стройный и серьезный, читал свиток; четырнадцатилетний Мустафа, живой и непоседливый, возился с луком; четырехлетний Джем сидел на коленях у кормилицы, слушая сказку; и восьмилетняя Айше, звонко смеясь, играла с куклой. Гюльшах-хатун, мать Джема, сидела в углу и молилась. Ситти-хатун, старшая жена, как всегда, восседала на почетном месте, прямая и безмолвная, ее лицо под тонкой вуалью было бледнее обычного.

При появлении султана все поднялись и поклонились. Мехмед подошел к детям, потрепал Баязида по плечу, поднял на руки Айше и улыбнулся, когда она потянулась к его бороде.

— Отец, — обратился Баязид, — я слышал, что венгры осадили Яйце. Ты пошлешь туда армию? Позволь мне поехать с Махмуд-пашой! Я уже не мальчик.

Мехмед покачал головой.

— Ты еще слишком молод, Баязид. Война — не турнир. Ты — мой наследник, и твоя жизнь слишком ценна. Но я обещаю: когда достигнешь совершеннолетия, ты пойдешь со мной в настоящий поход. А пока учись и помогай матери.

Мустафа, бросив лук, подбежал с криком:

— А я? Я сильнее многих взрослых! Я хочу рубить венгров!

— Ты тоже останешься, — усмехнулся Мехмед. — Но я велю, чтобы тебе дали настоящего боевого коня. Будешь тренироваться. Когда я вернусь из следующего похода, проверю твои успехи.

Гюльбахар приблизилась и тихо спросила:

— Мой господин, правда ли, что положение тяжелое? Я слышала, что венгров ведет сам король и что они хотят отбить всю Боснию.

— Правда, — мрачно ответил он. — Но мы не отдадим того, что завоевали. Махмуд-паша выступит немедленно. Аллах с нами. Молись за меня и за него.

Гюльбахар сжала его руку, но ничего не сказала. Она знала, что уговоры бесполезны.

Ситти-хатун, наблюдавшая за этой сценой, вдруг встала и подошла ближе. Ее лицо под вуалью было бледно, но спокойно.

— Мой господин, — произнесла она, низко кланяясь, — я вновь прошу вас о милости. Позвольте мне удалиться в текке, дервишскую обитель. Я не могу больше оставаться в гареме, где я лишь тень. Мое сердце жаждет покоя и молитвы. Отпустите меня, заклинаю вас Аллахом.

Мехмед нахмурился. Эта просьба звучала уже не в первый раз, но сейчас в голосе Ситти слышалась такая глубокая тоска, что он заколебался. Однако законы империи и обычаи гарема были суровы.

— Ситти-хатун, — ответил он после долгой паузы, — ты — моя законная жена, дочь Сулейман-бея. Твой отъезд в обитель будет воспринят как оскорбление твоего рода и моего. Я не могу этого позволить. Но я понимаю твою боль. Я распоряжусь, чтобы в твоих покоях была устроена молельная комната, и ты сможешь проводить там столько времени, сколько пожелаешь. Ты также можешь принимать у себя ученых и шейхов для духовных бесед. Это все, что я могу сделать.

Ситти опустила голову, и в ее глазах мелькнула тень разочарования, но она быстро взяла себя в руки.

— Благодарю, мой господин. Этого достаточно.

Поздно ночью Мехмед сидел в своем кабинете с Акшемседдином. Старый шейх, еще больше поседевший, но сохранивший ясность ума, перебирал четки и слушал султана.

— Учитель, враги теснят нас со всех сторон. Венгрия, Венеция, Папа… Но я не унываю. Я знаю, что Аллах на нашей стороне. Однако мне нужен твой совет: как сохранить стойкость духа?

— Мой падишах, — тихо заговорил шейх, — испытания посылаются свыше, чтобы укрепить веру. Вспомните пророка Аюба, мир ему, который потерял все, но не утратил упования на Аллаха. Ваши победы — это милость, а трудности — это проверка. Будьте тверды, но не жестоки. Когда придет успех, не забывайте о справедливости. И еще: не пренебрегайте строительством. Дворец, который вы возводите, — это не просто камень. Это символ вашей власти и культуры. Пусть он станет убежищем для мудрых и светочем знаний.

— Я так и сделаю, — кивнул Мехмед. — Завтра я вновь посещу стройку. Говорят, работы продвигаются быстро.

Ранним утром, несмотря на холод, султан в сопровождении Заганос-паши и архитектора Афанасия-аги отправился на мыс Сарайбурну, где кипело строительство Сарай-Джедида. Огромный комплекс, раскинувшийся на берегу моря, уже обретал зримые очертания. Первый двор, где размещались казармы гвардии и монетный двор, был полностью завершен. Второй двор с залом Дивана и кухнями сиял свежей побелкой. Третий двор — сердце дворца, где находились личные покои султана и школа для пажей, — был почти готов, но еще требовал отделки. Афанасий-ага, низко кланяясь, показывал султану новые залы, галереи, фонтаны.

— Мой падишах, здесь будет ваша спальня, — говорил он, указывая на просторную комнату с высоким куполом и мраморными стенами. — Окна будут выходить на Босфор, и вы сможете видеть восход солнца. Рядом — кабинет и малый зал для аудиенций. Гарем, как вы приказали, расположен отдельно, за высокой стеной, с собственным садом и баней.

Мехмед одобрительно кивал, иногда задавая вопросы. Он приказал ускорить работы над садами и павильонами, а также велел заложить фундамент для большой библиотеки, где должны были храниться рукописи на арабском, персидском, греческом и латыни.

— Я хочу, чтобы этот дворец стал местом, где рождаются законы и пишутся хроники, — сказал он Заганос-паше. — Пусть ученые всех земель знают, что здесь им будут рады.

— Будет исполнено, — ответил визирь.

Тем временем Махмуд-паша с армией спешно выступил в Боснию. Дороги были трудны, снег еще не сошел с горных перевалов, и войско продвигалось медленно. Лазутчики доносили, что Яйце окружено плотным кольцом венгерских войск, и что король Матьяш лично руководит осадой. Гарнизон крепости, состоявший из османских солдат и местных боснийцев, оставшихся верными султану, держался из последних сил, но голод и болезни делали свое дело.

В начале февраля Махмуд-паша предпринял попытку прорваться к Яйце. Завязался ожесточенный бой в горных теснинах. Османская кавалерия, маневрируя среди ущелий, нанесла несколько ударов по венгерским позициям, но силы были слишком неравны. Корвин, умелый полководец, не дал застать себя врасплох и контратаковал силами тяжелой конницы. Османы понесли потери и были вынуждены отступить.

Через несколько дней пришло трагическое известие: Яйце пало. Венгры, пробив стены артиллерией, ворвались в город. Гарнизон сражался до последнего, но почти весь был перебит. Ахмед-бей, комендант крепости, пал с мечом в руке. Король Матьяш, вступив в город, приказал восстановить его укрепления и провозгласил себя защитником Боснии.

Когда гонец с этой вестью прибыл в Стамбул, Мехмед находился на заседании Дивана. Прочитав донесение, он страшно побледнел, затем его лицо исказила гримаса ярости. Он вскочил с трона и швырнул свиток на пол.

— Потерять Яйце! — громовым голосом воскликнул он. — Яйце, которое стоило нам стольких трудов! Этот венгерский выскочка посмел поднять руку на мое завоевание! Я сотру его с лица земли! Я сам поведу армию и верну крепость, даже если для этого мне придется перейти через Дунай и осадить саму Буду!

Визири в ужасе молчали. Заганос-паша, осмелившись, заговорил:

— Мой падишах, ваш гнев справедлив. Но давайте не будем принимать поспешных решений. Махмуд-паша сделал все, что мог. Сейчас, когда Венеция угрожает с моря, а Папа собирает крестовый поход, бросить все силы на Яйце было бы безрассудством. Позвольте Махмуд-паше отступить и укрепить границы Боснии. Мы вернем Яйце позже.

Мехмед несколько мгновений стоял, тяжело дыша и сжимая кулаки. Затем, видимым усилием воли взяв себя в руки, он произнес:

— Хорошо. Я не допущу, чтобы гнев застил мне разум. Но я клянусь: Матьяш Корвин еще пожалеет об этом дне. Пошлите приказ Махмуд-паше отступить и укрепить оставшиеся земли. Основные же силы мы направим против Венеции. Пусть Республика заплатит за то, что мы отвлеклись.

Весной военные действия на море активизировались. Исхак-паша с флотом из шестидесяти галер атаковал венецианские владения в Эгейском море. Был захвачен и разграблен остров Наксос, затем османы высадились на Лесбосе, где подавили вспыхнувший было мятеж. Венецианский флот под командованием адмирала Орсато Джустиниани пытался перехватить османов, но Исхак-паша умело маневрировал, избегая решительного сражения и нанося точечные удары.

В Морее Махмуд-паша (вернувшийся из Боснии и немедленно направленный на юг) укрепил гарнизоны и отразил несколько попыток венецианцев захватить Коринф. Война принимала затяжной характер, но османы не уступали.

В середине лета в Стамбул пришла весть, которая показалась многим чудом. Папа Пий II, пылавший идеей крестового похода, скончался в порту Анконы, где ожидал венецианский флот для переправки армии. Его смерть привела к развалу коалиции: кардиналы разъехались, наемники разбежались, и грозный поход, так и не начавшись, прекратился.

Мехмед, узнав об этом, сидел в своем кабинете с Акшемседдином. Он долго молчал, а потом произнес:

— Ты говорил, что испытания посылаются свыше, а потом приходит облегчение. Смерть этого упрямого старика — поистине знак Аллаха. Он мечтал уничтожить нас, но умер, не добившись ничего. Крестовый поход рассеялся, как дым. Теперь у нас развязаны руки.

Акшемседдин кивнул.

— Воистину, Аллах милостив к тем, кто верует в Него. Но помните: это не значит, что враги исчезли. Венеция и Венгрия по-прежнему сильны. Вам нужна мудрость, чтобы победить их.

— У меня есть мудрость, — усмехнулся Мехмед. — И есть меч.

Осенью Мехмед вызвал к себе сына Баязида. Шестнадцатилетний шехзаде вошел в кабинет, низко поклонился и встал, ожидая слов отца. Мехмед окинул его испытующим взглядом.

— Баязид, ты скоро станешь мужчиной. Я хочу, чтобы с сегодняшнего дня ты присутствовал на всех заседаниях Дивана. Слушай, учись, вникай в государственные дела. Но пока не вмешивайся — твое время придет позже. Ты понял?

— Да, отец, — ответил Баязид, и его глаза блеснули. — Я буду достоин твоего доверия.

— Отлично. Кроме того, я назначаю тебя командующим над отрядом янычар — небольшим, в пятьсот человек, но ты будешь учиться управлять войском. Махмуд-паша будет твоим наставником. Запомни: правитель должен уметь не только читать книги, но и вести людей в бой.

Когда Баязид ушел, Гюльбахар, ожидавшая в соседней комнате, вошла и обняла мужа.

— Ты дал ему ответственное поручение, — сказала она. — Но я боюсь. Он еще так молод.

— Молодость проходит быстро, — ответил Мехмед. — Лучше пусть он научится сейчас, под моим надзором, чем потом совершит ошибки, сидя на троне. Я готовлю его к власти, и это мой долг.

Мустафа, узнав о назначении старшего брата, прибежал к отцу с криком:

— Отец! Почему Баязиду дали янычар, а мне нет? Я тоже хочу командовать! Я уже умею стрелять из лука лучше всех!

Мехмед строго посмотрел на него.

— Ты еще слишком горяч, Мустафа. Научись сначала сдерживать свой нрав, а потом я подумаю о поручении для тебя. А пока займись учебой.

Мустафа насупился и выбежал из комнаты. Гюльбахар вздохнула.

— Он такой же упрямый, как ты в юности, — заметила она.

— Знаю, — усмехнулся Мехмед. — Поэтому я и держу его в узде.

В конце года, в декабре, Мехмед собрал расширенный совет, чтобы подвести итоги и наметить планы на будущее. Присутствовали Заганос-паша, Махмуд-паша, Исхак-паша, Давуд-ага, а также шехзаде Баязид, скромно стоявший в стороне.

— Этот год был трудным, — начал султан, — но мы выстояли. Мы потеряли Яйце, и это рана для империи. Однако мы отбили атаки венецианцев в Морее, нанесли им урон на море и, главное, Аллах избавил нас от крестового похода, призвав к себе нашего врага в Анконе. Теперь мы должны извлечь уроки. Я решил, что в следующем году мы сосредоточим усилия на борьбе с Венецией. Необходимо отвоевать ее крепости в Морее — Модон и Корон — и обезопасить Албанию, где Скандербег все еще сидит в горах, как дикий зверь. Махмуд-паша, ты возглавишь кампанию в Морее. Исхак-паша, ты поведешь флот в Архипелаг. Я же лично займусь Албанией. Но это будет потом, а сейчас — отдыхайте и набирайтесь сил.

Заганос-паша почтительно спросил:

— А что с Яйце, мой падишах? Не попытаемся ли мы вернуть его?

— Попытаемся, — ответил Мехмед. — Но позже. Сначала мы должны ослабить Венецию и Венгрию, лишить их союзников. А затем нанесем удар. Всему свое время.

После совета султан уединился с Акшемседдином.

— Учитель, — сказал он, глядя в окно на заснеженный сад, — я чувствую, что этот год был переломным. Мы потеряли крепость, но устояли перед бурей. Враги сильны, но я не боюсь их. Я построю империю, которая простоит тысячу лет.

— Иншаллах, — тихо ответил шейх. — Но помните: самая прочная стена — это справедливость. Не забывайте о ней.

— Не забуду, — пообещал Мехмед. — А теперь иди, учитель. Завтра у нас новый день и новые дела.

Так завершился 1464 год — год потери Яйце и год смерти папы Пия II, год тяжелых испытаний и укрепления духа. Мехмед Фатих, несмотря на неудачу в Боснии, не утратил решимости. Его империя, хоть и теснимая со всех сторон, продолжала расти и крепнуть, а сам он оставался тем же несгибаемым воином, что взял Константинополь. Впереди лежали новые битвы и новые победы, но это уже были заботы следующих лет.

Глава XXIII: 1465 год.

Зима на исходе 1464 года стояла лютая, но к началу 1465-го Босфор освободился ото льда, и в Стамбул пришла ранняя весна. Над мысом Сарайбурну, где уже четвертый год возводился новый султанский дворец, кружили чайки, а в садах, разбитых на склонах холма, пробивалась первая трава. Тридцатитрехлетний султан Мехмед II Фатих стоял у высокого окна в своих покоях в Эски-сарае и смотрел на далекий силуэт строящегося Сарай-Джедида — Топкапы. Там, среди лесов и каменных стен, уже угадывались очертания будущего величия. Сегодня был особенный день: великий визирь Заганос-паша доложил, что внутренние покои султана полностью завершены, и повелитель может официально перебраться в новую резиденцию, оставив старый дворец гарему и семье.

В кабинет неслышно вошел Заганос-паша. Его смуглое, покрытое шрамами лицо сияло сдержанной гордостью. Он низко поклонился и произнес:

— Мой падишах, архитектор Афанасий-ага ожидает вас у главных ворот Сарай-Джедида. Все готово для торжественного въезда. Внутренние покои — ваша личная сокровищница, ваши спальни, кабинет, малый тронный зал и библиотека — ждут своего господина. Строительство внешних дворов и стен продолжается, но сердце дворца уже бьется.

Мехмед обернулся. В его темных глазах читалось удовлетворение, смешанное с привычной суровостью.

— Наконец-то, Заганос. Я долго ждал этого дня. Помнишь, как мы вбивали первый колышек? Тогда мы только что завоевали Константинополь, и все казалось мечтой. Теперь мечта обретает плоть. Но запомни: гарем и моя семья останутся в Эски-сарае. Таков закон и обычай: султан живет отдельно, а женщины — под надежной охраной в старом дворце. Я не хочу, чтобы стройка нарушала их покой.

— Это мудро, мой падишах. Афанасий-ага уже получил указания. Стены гарема в Эски-сарае усилены, сады расширены. Ваши жены и дети ни в чем не будут нуждаться.

— Хорошо. Тогда выезжаем. Я хочу видеть все своими глазами.

Через час торжественная процессия двинулась по улицам Стамбула. Султан ехал на белом коне, облаченный в расшитый золотом кафтан, в сопровождении гвардии капыкулу. Народ, высыпавший на улицы, приветствовал его радостными криками. У ворот нового дворца их встретил Афанасий-ага — седой грек с циркулем в руках, низко кланяясь.

— Мой султан, добро пожаловать в ваш новый дом. Позвольте показать, что мы создали.

Они прошли через первые, еще не до конца отделанные ворота в просторный первый двор, где уже стояли казармы гвардии и монетный двор. Затем — во второй двор, где располагался зал Дивана и кухни. Здесь кипела работа: каменщики облицовывали стены изникскими изразцами, плотники стучали молотками. Мехмед миновал все это, направляясь к третьему двору — святая святых, предназначенному только для него и его ближайших слуг.

Когда тяжелые двери из резного ореха распахнулись, султан ступил в обширный внутренний сад с фонтаном и кипарисами. Вокруг сада были расположены его личные покои. Афанасий-ага повел его в главный зал — просторную комнату с высоким куполом, мраморными стенами и окнами, выходящими прямо на Босфор. Свет, проникавший сквозь цветные стекла, играл на драгоценных коврах.

— Здесь, мой падишах, вы будете отдыхать от государственных забот, — говорил архитектор. — Рядом — кабинет с видом на Золотой Рог, малая тронная зала для тайных аудиенций и библиотека, где уже установлены шкафы для ваших манускриптов.

Мехмед медленно прошелся по комнатам, касаясь рукой прохладного мрамора, заглядывая в окна. Его лицо выражало глубокое удовлетворение. Затем он остановился у окна, глядя на море, и произнес, обращаясь к свите:

— Этот дворец будет называться Сарай-Джедид — Новый дворец. Но народ, я думаю, назовет его Топкапы — Пушечные ворота, в память о тех орудиях, что возвестят отсюда о подвигах империи. Я хочу, чтобы здесь, в этих стенах, вершилась история. Здесь будут приниматься законы, плестись дипломатические интриги, рождаться замыслы великих походов. Но запомните: гарем останется в старом дворце. Так было при моих предках, так будет и впредь. Порядок есть порядок.

Заганос-паша почтительно кашлянул.

— Мой падишах, все уже устроено. В Эски-сарае для ваших жен и детей созданы все удобства. Вы сможете навещать их в любое время, но жить они будут отдельно.

— Это правильно, — кивнул Мехмед. — А теперь оставим архитектуру. Завтра я соберу Диван уже здесь, в новом зале. Готовьтесь. Нам предстоит обсудить войну.

Вечером того же дня Мехмед, еще не успевший привыкнуть к новому ложу, сидел в своем кабинете в Топкапы и читал донесения из Мореи. Война с Венецией, начавшаяся два года назад, продолжалась с переменным успехом. Лазутчики сообщали, что республика стягивает силы для нового удара по османским владениям на Пелопоннесе. Аргос, отбитый Махмуд-пашой, снова был под угрозой осады. Кроме того, в Албании Скандербег, старый враг, вновь поднял голову, заключив союз с Венецией и надеясь на помощь Папы (хотя Папа Павел II, преемник Пия II, был куда менее решителен).

Султан уже собирался ложиться, когда ему доложили о приходе Акшемседдина. Старый шейх, который в последние месяцы сильно сдал, с трудом вошел, опираясь на палку. Его голубые глаза, когда-то пронзительные, теперь слегка потускнели, но ум оставался ясным. Мехмед поднялся и сам усадил учителя на почетное место.

— Учитель, зачем ты утруждал себя? Я бы сам пришел к тебе.

— Мой падишах, — тихо, но твердо заговорил Акшемседдин, — я чувствую, что мой земной путь близится к концу. Я не хотел уходить, не сказав вам нескольких слов.

Сердце Мехмеда сжалось. Он сел напротив и взял старца за руку.

— Не говори так. Ты еще нужен мне.

— Все в руках Аллаха, — ответил шейх. — Я видел сон. Мне было видение: вы стоите на вершине горы, и под вашими ногами расстилаются земли от моря до моря. Но в небе сгущаются тучи, и молнии бьют в ваши знамена. Это значит, что слава ваша будет велика, но путь усеян терниями. Не оставляйте справедливости, не пренебрегайте советниками, которых Аллах посылает вам. И не забывайте молиться.

— Я всегда помню твои наставления, — глухо произнес Мехмед. — Ты был мне вторым отцом. Ты верил в меня, когда я был лишь изгнанником в Манисе. Ты предсказал падение Константинополя. Твоя мудрость живет во мне.

Акшемседдин слабо улыбнулся.

— Тогда я спокоен. Позвольте мне теперь удалиться и провести остаток ночи в молитве.

Султан проводил его до дверей и долго смотрел вслед сгорбленной фигуре, пока она не скрылась в полумраке коридора. Он знал, что эта встреча может быть последней.

На следующее утро, в первом заседании Дивана в новом зале Топкапы, Мехмед появился с суровым и сосредоточенным лицом. Зал, еще пахнущий свежей штукатуркой и деревом, был украшен знаменами и коврами. На троне восседал султан, по правую руку стоял великий визирь Заганос-паша, по левую — Махмуд-паша, вернувшийся с южного фронта. Здесь же находился адмирал Исхак-паша, чья седая борода и обветренное лицо говорили о долгих годах морской службы, а также другие сановники.

— Война с Венецией затягивается, — начал Мехмед. — Прошлый год принес нам успехи, но республика не сломлена. Махмуд-паша, доложи о положении в Морее.

Махмуд-паша, высокий и статный, несмотря на незажившую рану, выступил вперед.

— Мой падишах, венецианцы под командованием генерал-капитана Джустиниани осадили Аргос. Гарнизон держится, но припасы на исходе. Если мы не придем на помощь в ближайшие недели, город может пасть. Кроме того, их флот блокирует побережье, мешая подвозу подкреплений. Я предлагаю немедленно отправить армию для деблокады и одновременно нанести удар по их базе в Модоне. Если мы возьмем Модон, вся южная Морея окажется под нашим контролем.

Исхак-паша добавил:

— Флот готов к выходу. Я могу выделить эскадру для сопровождения транспортов и атаки на венецианские галеры. Однако у них преимущество в числе: они получили новые корабли из самой Венеции. Нам нужны союзники на море. Я слышал, что эмир Туниса готов предоставить каперов за долю в добыче.

Заганос-паша, нахмурившись, заметил:

— Союз с пиратами — дело рискованное. Они могут предать в любой момент. Но в условиях нехватки кораблей, возможно, это выход. Однако главная угроза сейчас — Албания. Скандербег заключил союз с Венецией и готовит восстание. Если мы увязнем в Морее, он ударит нам в спину.

Мехмед задумался, потом ударил ладонью по подлокотнику.

— Я не позволю Скандербегу снова водить нас за нос, как моего отца. Но сначала нужно спасти Аргос и показать Венеции нашу силу. Махмуд-паша, ты немедленно отправишься в Морею с пятнадцатью тысячами анатолийских сипахов и янычар. Исхак-паша поддержит тебя с моря. Заганос-паша, ты останешься здесь и займешься укреплением Боснии — пусть венгры не думают, что мы забыли о Яйце. А я лично займусь подготовкой албанской кампании. Скандербег должен быть раздавлен.

— А что с новым дворцом, мой падишах? — осмелился спросить Заганос-паша. — Стройка требует средств, а война истощает казну.

— Стройка продолжится, — отрезал Мехмед. — Я не могу остановить начатое. Это вопрос престижа. Но урежь расходы на украшения — война важнее. А теперь ступайте.

После Дивана Мехмед направился в Эски-сарай, чтобы сообщить семье о своем переезде в Топкапы и предстоящем долгом отсутствии (поход в Албанию планировался на следующий год, но подготовка отнимала время). В гареме его встретили с привычной смесью радости и тревоги.

В большой зале, устланной драгоценными килимами, собрались все обитательницы. Гюльбахар-хатун, все еще сохранявшая следы былой красоты, хотя годы наложили свой отпечаток, сидела на низком диване и вышивала. Ее лицо осветилось улыбкой при виде султана. Рядом играли дети: семнадцатилетний Баязид, возмужавший и серьезный, читал трактат по праву; пятнадцатилетний Мустафа, по-прежнему непоседливый и горячий, упражнялся с саблей; пятилетний Джем сидел на коленях у кормилицы и слушал сказку; девятилетняя Айше, звонко смеясь, кормила голубей в оконной нише. Гюльшах-хатун, мать Джема, как всегда, молилась в углу. Ситти-хатун, старшая жена, прямая и безмолвная, восседала на почетном месте.

При появлении султана все встали и поклонились. Мехмед подошел к детям, потрепал Баязида по плечу, поднял на руки Айше и улыбнулся, когда она потянулась к его бороде.

— Отец, — обратился Баязид, — я слышал, что ты переезжаешь в новый дворец. Правда ли, что мы останемся здесь?

— Правда, — ответил Мехмед. — Таков закон: султан живет отдельно, а его семья — в старом дворце, под надежной охраной. Но я буду часто навещать вас. Ты же, Баязид, теперь будешь сопровождать меня на заседания Дивана в Топкапы. Я хочу, чтобы ты учился управлять государством.

Глаза Баязида блеснули.

— Я готов, отец. Я не подведу.

Мустафа, бросив саблю, подбежал с криком:

— А я? Почему Баязиду можно, а мне нет? Я сильнее его и лучше стреляю из лука!

Мехмед строго посмотрел на него.

— Ты еще слишком горяч, Мустафа. Научись сдерживать свой нрав, и тогда я дам тебе поручение. А пока твоя задача — учиться и слушаться наставников.

Мустафа насупился и отошел в сторону, но не посмел возражать. Гюльбахар приблизилась и тихо сказала:

— Мой господин, я знаю, что ты должен жить отдельно. Но сердце мое будет тосковать. Обещай, что не забудешь о нас.

— Обещаю, — он взял ее за руку. — Я буду приходить каждую неделю, если позволят дела. Ты же знаешь, что вы всегда в моем сердце.

Ситти-хатун, наблюдавшая за разговором, поднялась и подошла ближе. Ее лицо под тонкой вуалью было бледно, но спокойно.

— Мой господин, — произнесла она, низко кланяясь, — я вновь прошу вас: позвольте мне удалиться в текке, дервишскую обитель. Здесь я лишь тень. Мое место — в молитве и служении Богу.

Мехмед вздохнул. Эта просьба повторялась из года в год.

— Ситти-хатун, я много раз говорил тебе: ты — моя законная жена. Твой уход в обитель будет воспринят как оскорбление твоего рода и моего. Я не могу этого допустить. Но я уважаю твое благочестие. В новом дворце я устроил молельную комнату, и ты можешь проводить там время, когда приезжаешь в Топкапы (по особому разрешению). Однако твое постоянное место — здесь.

Ситти опустила голову.

— Благодарю, мой господин. Я покоряюсь вашей воле.

Выйдя из гарема, Мехмед невольно задержался у дверей. Сердце его сжималось при мысли о том, что он оставляет семью, но долг султана требовал жертв. Он быстро прошел в покои, где его дожидался личный врач, чтобы осмотреть старую рану на бедре, которая иногда давала о себе знать в сырую погоду.

Через несколько дней в Топкапы прибыл гонец с известием, заставившим всех замереть: старый шейх Акшемседдин скончался. Мехмед принял эту весть в своем кабинете, и долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. Потом он тихо произнес:

— Инна лилляхи ва инна илейхи раджиун. Мы принадлежим Аллаху и к Нему возвращаемся.

Похороны прошли в Стамбуле при огромном стечении народа. Акшемседдина похоронили на кладбище при мечети, которую он сам основал. Мехмед лично присутствовал на погребении и долго стоял у могилы, не скрывая слез. Затем он вернулся в Топкапы и заперся в своей библиотеке.

На следующий день он вызвал Заганос-пашу и объявил:

— Учитель ушел. Но его заветы останутся со мной. Я хочу, чтобы ты разыскал среди улемов достойного человека, который мог бы стать моим советником в духовных делах. И пусть во всех медресе империи прочтут молитвы за упокой души Акшемседдина. Он был святым.

— Будет исполнено, — склонился визирь. — Но, мой падишах, война не ждет. Махмуд-паша уже выступил в Морею. Позвольте доложить о последних новостях из Албании.

— Говори.

— Скандербег укрепился в Круе и собрал до десяти тысяч воинов. Венецианцы снабжают его оружием и деньгами. Если мы не нанесем удар сейчас, он может стать серьезной угрозой.

Мехмед выпрямился, и его лицо приняло выражение жесткой решимости.

— Я сказал: мы раздавим его. Но для этого нужна тщательная подготовка. Я пошлю лазутчиков, чтобы выяснить все тропы вокруг Круи. Мы не повторим ошибок моего отца. Артиллерия должна быть способна разрушить скалы. Урбан, — обратился он к главному оружейнику, который вошел по знаку, — готовь новые бомбарды, способные стрелять навесом. Кроме того, мы должны перекрыть все пути снабжения. На этот раз Скандербег не выскользнет.

Весна и лето прошли в трудах и тревогах. Махмуд-паша в Морее добился значительных успехов: он отбросил венецианцев от Аргоса, нанес им несколько поражений в горных проходах и осадил крепость Модон. Однако осада затянулась — стены Модона были крепки, а венецианский флот постоянно подвозил припасы. Исхак-паша на море вел маневренную войну, избегая генерального сражения, но успешно действовал против торговых судов республики.

Мехмед часто навещал Эски-сарай, проводя время с детьми и Гюльбахар. Баязид присутствовал на Диванах и проявлял недюжинный ум, хотя порой излишнюю осторожность, что раздражало отца. Мустафа, напротив, рвался в бой и просил дать ему отряд, но Мехмед охлаждал его пыл. Джем рос любознательным и уже учился читать Коран. Айше оставалась любимицей отца.

Ситти-хатун, видя, что ее положение не меняется, все больше погружалась в молитвы и почти не покидала своих покоев. Однажды, когда Мехмед посетил гарем, она передала ему через слугу, что больна и не может выйти. Султан не настаивал.

Осенью в Топкапы состоялся военный совет, на котором Мехмед объявил:

— Махмуд-паша прочно держит Морею. Венецианцы измотаны. Теперь пришло время Албании. Весной я лично выступлю против Скандербега. Готовьте войска. Заганос-паша останется в Стамбуле, а со мной пойдут Давуд-ага с янычарами и Турахан-бей с акынджи. Урбан, твои пушки должны быть на месте к апрелю.

Военачальники склонили головы.

— А что с Боснией и Яйце? — спросил Заганос-паша.

— Босния подождет, — ответил Мехмед. — Корвин все еще силен, но он связан войной с императором Фридрихом. Венгрия пока не опасна. Сначала — Скандербег, потом — Венеция, а затем мы вернемся к Яйце.

Вечером Мехмед сидел в своей библиотеке в Топкапы. За окнами шумел осенний дождь. Он достал старый, истрепанный Коран, принадлежавший Акшемседдину, и долго читал суры, вспоминая покойного учителя. Затем он взял чистый лист пергамента и начал писать план албанской кампании.

В декабре, подводя итоги года, Мехмед собрал Диван в последний раз перед зимним перерывом. Он был краток:

— Этот год принес нам потерю великого шейха, но и новые победы. Мы укрепили Морею, ослабили Венецию, завершили мои покои в Топкапы. Но главное сражение впереди. Я чувствую, что Албания станет решающей битвой. Молитесь, чтобы Аллах даровал нам победу.

Визири разошлись. Мехмед остался один в тронном зале. Он подошел к окну и посмотрел на темнеющий Босфор. В его душе теснились противоречивые чувства: скорбь по учителю, тревога за будущее, но и непоколебимая вера в свою звезду. Империя разрасталась, но каждый шаг давался кровью. Он знал, что 1466 год станет годом испытания. И он был готов.

Глава XXIV: 1466 год.

Зима в Стамбуле на стыке 1465 и 1466 годов стояла ненастная. Холодный дождь со снегом хлестал по кровлям Эски-сарая, где в тепле и тишине гарема текла своя, скрытая от посторонних глаз жизнь. Тридцатичетырехлетний султан Мехмед II Фатих, вот уже несколько месяцев обитавший в новом дворце Топкапы, сидел в своем просторном кабинете, выходившем окнами на свинцовый Босфор. Он был облачен в темно-синий кафтан, подбитый соболем, и рассеянно перебирал свитки донесений, доставленных из Румелии. Война с Венецией, тянувшаяся третий год, отвлекала силы, но мысли султана все больше занимала Албания. Старый враг, Георгий Кастриоти, прозванный Скандербегом, снова поднял голову, заключив союз с Республикой и получая тайную помощь от Папы и Неаполя.

Дверь бесшумно отворилась, и на пороге появился великий визирь Махмуд-паша — высокий, статный мужчина с благородными чертами лица и пронзительным взглядом. Он служил султану верой и правдой уже десять лет, возглавляя правительство после опалы Заганос-паши. За ним следовали бывший великий визирь Заганос-паша, ныне занимавший пост капудан-паши (адмирала) и сохранивший влияние, и ага янычар Давуд. Все трое почтительно склонились перед султаном.

— Мой падишах, — начал Махмуд-паша, выпрямившись, — донесения из Албании тревожны. Скандербег, несмотря на преклонный возраст, собрал до двенадцати тысяч воинов. Венецианцы доставили ему пушки и порох, а неаполитанский король Ферранте прислал отряд наемников. Круя, его горная столица, укреплена, как никогда. Лазутчики докладывают, что он готовится к набегам на наши владения в Македонии.

Мехмед отложил свитки и поднял глаза. Его лицо, обрамленное аккуратной бородой, было спокойно, но в зрачках тлел холодный огонь.

— Скандербег, — произнес он, растягивая слоги, — как старая лисица, хитер и неуловим. Мой отец дважды осаждал Крую и дважды отступал. Но я не мой отец. Я не уйду, пока не раздавлю это гнездо. Однако прежде чем выступать, я хочу выслушать ваши соображения. Заганос, ты воевал с албанцами. Что скажешь?

Заганос-паша, чье смуглое лицо пересекали шрамы, шагнул вперед. Несмотря на годы и опалу, его голос звучал твердо.

— Мой падишах, Круя — не просто крепость. Это символ. Албанцы обожают Скандербега как святого. Прямой штурм будет стоить большой крови. Я предлагаю окружить гору плотным кольцом, перекрыть все тропы, уничтожить посевы и ждать. Голод сделает то, чего не смогли сделать пушки.

Махмуд-паша почтительно кашлянул, прежде чем возразить:

— Прошу прощения, но осада может затянуться на годы. У нас нет столько времени: Венеция стягивает флот в Адриатику, а венгры, хоть и связаны войной с императором, могут нанести удар по Боснии, если увидят, что мы увязли. Я советую нанести мощный удар, взять Крую штурмом, даже ценой потерь, а затем предложить албанским вождям амнистию. Многие из них устали от войны и лишь ждут случая предать Скандербега.

Давуд-ага, суровый воин с густыми усами, добавил:

— Янычары готовы, мой султан. Они засиделись в казармах и ропщут. Им нужна добыча. Но штурмовать горные крепости без хороших карт и проводников — значит обречь людей на гибель. Я просил бы вашего дозволения набрать из местных горцев-христиан отряд для разведки.

Мехмед задумчиво переводил взгляд с одного на другого. Потом медленно заговорил:

— Каждый из вас прав по-своему. Но я принял решение. Мы выступаем в конце марта. Я лично поведу армию в Албанию. Мы не будем сразу штурмовать Крую — сначала мы построим крепость в долине Шкумбини, в самом сердце земель Скандербега. Она станет нашей базой, откуда мы перережем все пути снабжения. Я назову ее Эльбасан — Город-Покоритель. Затем мы ударим по Круе. Если гарнизон не сдастся, мы разнесем стены артиллерией. Урбан уже готовит новые мортиры для навесной стрельбы. А чтобы ускорить дело, мы подкупим албанских бояр. Золото порой сильнее меча.

— Мудро, — одобрил Заганос-паша. — Но позвольте заметить: строительство крепости в тылу врага — дело рискованное. Нужны будут рабочие, охрана, припасы.

— Рабочих мы наберем из местного населения, — ответил Мехмед. — Кто откажется — в рабство. Охрану возьмешь ты, Давуд-ага. Твои янычары будут прикрывать строительство. Ты же, Махмуд-паша, останешься в Стамбуле управлять государством. Я знаю, что ты хотел бы возглавить поход, но здесь ты нужнее. Заганос-паша пойдет со мной как советник.

Махмуд-паша склонил голову, хотя в его глазах промелькнула тень разочарования. Он чувствовал, что султан постепенно отдаляет его от себя, предпочитая советоваться с Заганосом.

После Дивана Мехмед по своему обыкновению направился в Эски-сарай, чтобы провести вечер с семьей. Он въехал в ворота старого дворца на белом коне, прошел через сад, охраняемый безмолвными евнухами, и вошел в гаремные покои. В большой зале, устланной драгоценными килимами и освещенной ароматическими свечами, его ждали.

Гюльбахар-хатун, все еще сохранявшая стройность стана и гордую осанку, сидела на низком диване и вышивала. Ее лицо, обрамленное легкой вуалью, осветилось улыбкой при виде мужа. Рядом играли дети: девятнадцатилетний Баязид, возмужавший и серьезный, читал трактат по законоведению; семнадцатилетний Мустафа, крепкий и горячий, возился с луком; шестилетний Джем, любимец матери, сидел на коленях у кормилицы и слушал сказку; десятилетняя Айше, звонко смеясь, играла с котенком. Гюльшах-хатун, мать Джема, как всегда, молилась в углу. Ситти-хатун, старшая жена, прямая и безмолвная, восседала на почетном месте; ее лицо, некогда прекрасное, теперь было измождено и бледно, а глаза смотрели куда-то в пустоту.

При появлении султана все встали и поклонились. Мехмед подошел к детям: потрепал по плечу Баязида, одобрительно кивнув, поднял на руки Айше и улыбнулся, когда она чмокнула его в щеку. Затем он присел рядом с Гюльбахар и взял ее за руку.

— Отец, — обратился Баязид, — я слышал, ты снова идешь в Албанию. Ты говорил, что, когда я достигну совершеннолетия, возьмешь меня. Мне девятнадцать. Позволь мне участвовать!

Мехмед испытующе посмотрел на старшего сына. Баязид вырос статным юношей с живым умом, но в его характере не было той неукротимой воинственности, что отличала его отца и брата Мустафу.

— Ты прав, Баязид, — ответил султан после паузы. — Ты совершеннолетний. Я исполню свое обещание. Ты пойдешь со мной в Албанию. Но не как командир, а как наблюдатель. Ты будешь учиться, видеть войну своими глазами. И запомни: я не хочу, чтобы ты лез в самое пекло. Твоя жизнь — достояние империи.

Баязид просиял, но сдержал эмоции.

— Благодарю, отец. Я не подведу.

Мустафа, услышав это, вскочил и с гневом воскликнул:

— Почему ему можно, а мне нет? Я сильнее его! Я лучше стреляю и фехтую! Я должен идти!

Мехмед строго взглянул на него.

— Уймись, Мустафа. Ты горяч и недисциплинирован. Твое время еще придет. А пока останешься здесь и будешь продолжать обучение. И запомни: дерзость перед султаном — это преступление.

Мустафа сжал кулаки, но, встретив ледяной взгляд отца, опустил голову и пробормотал извинения. Гюльбахар поспешила смягчить напряжение:

— Мой господин, дети еще не ужинали. Позвольте им удалиться.

Когда комната опустела, Гюльбахар тихо спросила:

— Ты уходишь надолго?

— Возможно, на все лето, — ответил Мехмед. — Но я вернусь. Аллах хранит меня. Ты же береги детей. Особенно Мустафу — он слишком горяч, как я в юности.

— Я постараюсь, — прошептала она. — Но сердце мое разрывается. Война, война без конца… Когда ты будешь отдыхать?

— В раю, — усмехнулся Мехмед. — А пока я жив, я должен делать то, для чего рожден.

Ситти-хатун, которая все это время молча сидела в стороне, вдруг встала и приблизилась. Ее походка была нетвердой, а глаза лихорадочно блестели. Она низко поклонилась.

— Мой господин, — заговорила она слабым, но настойчивым голосом, — я снова прошу вас: отпустите меня в обитель. Я не могу больше здесь. Мое тело изнывает от болезни, а душа — от тоски. Позвольте мне умереть в молитве, а не в этой золотой клетке.

Мехмед нахмурился. Он знал, что Ситти больна, но оставлять ее уход без внимания было нельзя.

— Ситти-хатун, ты — моя жена, дочь бея Дулкадира. Твой уход в текке нанесет урон чести твоего рода и моему имени. Я не могу этого позволить. Но я велю привести лучших лекарей. Тебе будут созданы все условия для выздоровления здесь, в гареме. Ты можешь молиться сколько угодно, но твой дом — здесь.

Ситти опустила голову, и слезы бессилия покатились по ее щекам. Она не ответила, только поклонилась и медленно пошла прочь, опираясь на руку служанки. Мехмед проводил ее взглядом, и в его сердце шевельнулась жалость, смешанная с раздражением. Закон есть закон.

В конце марта 1466 года огромная османская армия — до восьмидесяти тысяч человек, включая янычар, сипахов, артиллерию и обозы — выступила из Стамбула. Мехмед ехал во главе колонны на белом коне, облаченный в золоченую броню. Рядом с ним — шехзаде Баязид на вороном жеребце, бледный от волнения, но полный решимости, Заганос-паша, Давуд-ага, Турахан-бей и другие военачальники. Дорога лежала через Фракию и Македонию к албанским границам.

Поход был тяжел. Весна в горах выдалась дождливой, дороги развезло, обозы с пушками постоянно застревали. Мехмед подгонял войска, лично объезжая колонны и подбадривая солдат. Однажды вечером, когда лагерь разбили у бурной реки, он собрал командиров в своем шатре.

— Мы входим в земли Скандербега, — сказал он, склонившись над картой. — Наша первая цель — долина Шкумбини. Здесь, у слияния двух рек, я прикажу заложить крепость Эльбасан. Завтра начнем разведку. Турахан-бей, твои акынджи рассыплются по окрестностям и будут отгонять албанские отряды. Урбан, твои пушки должны быть готовы к стрельбе в любой момент.

Турахан-бей, старый и опытный наездник, кивнул.

— Мой падишах, албанцы уже знают о нашем приходе. Они попытаются нападать на фуражиров. Я усилю охрану обозов.

Заганос-паша добавил:

— Строительство крепости потребует многих рук. Я предлагаю немедленно начать захват пленных в окрестных деревнях. Заодно лишим Скандербега продовольствия.

— Действуйте, — приказал Мехмед. — Но помните: мы не варвары. Тех, кто покорится добровольно, не трогать. Я хочу, чтобы албанцы видели: мы не враги, а новые хозяева.

В апреле, в долине Шкумбини, закипела работа. Тысячи пленных албанцев под надзором османских инженеров рыли рвы, таскали камень, возводили стены. Урбан установил батареи на холме, прикрывая стройку. Акынджи Турахан-бея патрулировали окрестности, отбивая набеги горцев. Мехмед лично следил за ходом работ, а Баязид повсюду сопровождал его, впитывая науку войны.

Однажды утром в султанский шатер привели перебежчика — албанского боярина, недовольного Скандербегом. Он рассказал, что гарнизон Круи невелик — около четырех тысяч, но стены крепости толсты, а запасы продовольствия рассчитаны на год. Заганос-паша предложил подослать к коменданту Круи лазутчика с подложным письмом, чтобы посеять раздор, но Мехмед отверг эту мысль.

— Я не хочу, чтобы потом говорили, будто я победил обманом, — сказал он. — Мы возьмем Крую силой.

К маю крепость Эльбасан была в основном готова: мощные каменные стены с башнями, глубокий ров, казармы для гарнизона. Мехмед оставил в ней три тысячи янычар и приказал Давуд-аге продолжать укрепление, а сам с основной армией двинулся к Круе.

Осада Круи началась в июне. Крепость стояла на высокой скале, и подступы к ней простреливались. Артиллерия Урбана открыла огонь, но ядра, посылаемые снизу вверх, наносили мало вреда. Албанцы совершали дерзкие ночные вылазки, жгли осадные башни и убивали часовых. Неделя проходила за неделей, а успеха не было.

В султанском шатре царило напряжение. Баязид, осунувшийся и почерневший от пороховой гари, сидел в углу. Мехмед, стоя у стола с картами, мрачно выслушивал доклады.

— Мой падишах, — говорил Заганос-паша, — лобовой штурм обойдется нам в тысячи жизней. Но есть другой путь: отравить источники воды. Без воды они не продержатся долго.

— Отравить? — Мехмед покачал головой. — Это не война, а убийство. Я не хочу, чтобы мое имя связывали с таким злодейством. Будем продолжать обстрел и блокаду. Может быть, голод заставит их сдаться.

Турахан-бей заметил:

— Скандербег не сидит сложа руки. Он собирает ополчение в горах и скоро может ударить нам в тыл. Если мы не возьмем Крую до осени, придется отступать, как вашему отцу.

Эти слова задели Мехмеда за живое. Он резко обернулся.

— Я не отступлю! — воскликнул он. — Мы будем стоять здесь хоть год, хоть два! Но я не уйду, пока этот старик не сдастся или не умрет.

Однако в конце июля стало ясно, что осада затягивается. Запасы продовольствия в лагере таяли, начались болезни. Махмуд-паша из Стамбула слал отчаянные письма, предупреждая, что Венеция готовит крупную морскую операцию, а в Морее неспокойно. Мехмед был вынужден созвать совет.

— Я вижу, что крепость не взять быстро, — произнес он глухо. — Но я не хочу уходить, ничего не добившись. Мы оставим здесь заслон под командованием Заганос-паши, а я с частью армии вернусь в Стамбул. Эльбасан останется нашим форпостом. Скандербег заперт в горах, его влияние падает. Мы вернемся через год и закончим начатое.

Заганос-паша склонил голову.

— Я исполню ваш приказ, мой падишах. Но позвольте мне просить усилить артиллерию. С теми пушками, что у нас есть, стены Круи не пробить.

— Ты получишь новые мортиры, как только их отольют в Стамбуле, — пообещал Мехмед.

В августе основная армия снялась с лагеря и двинулась обратно. Возвращение не было триумфальным: султан возвращался, не взяв Круи, хотя и построил Эльбасан. В Стамбуле его встретили сдержанно. Мехмед проехал в Топкапы, не отвечая на приветствия толпы.

На следующий день он созвал Диван. В тронном зале нового дворца собрались визири, паши, аги. Махмуд-паша, стоявший в центре, выглядел встревоженным. Мехмед восседал на троне, его лицо было каменным.

— Кампания в Албании не принесла полной победы, — начал он. — Круя устояла. Я не ищу виноватых, но я должен сделать выводы. Махмуд-паша, ты великий визирь уже десять лет. Ты хорошо служил мне, но я считаю, что настало время для перемен. Ты останешься членом Дивана, но печать великого визиря я передаю Рум Мехмед-паше.

По залу пронесся шепот. Махмуд-паша побледнел, но сохранил достоинство. Он выступил вперед и низко поклонился.

— Мой падишах, ваша воля — закон. Я служил вам верой и правдой и буду служить дальше в любом качестве.

Рум Мехмед-паша, мужчина с тонкими чертами лица и холодными глазами, бывший византийский аристократ, принявший ислам, выступил вперед и принял знаки власти. Мехмед знал, что этот человек умен и безжалостен, и надеялся, что он сможет лучше справиться с финансами и снабжением, которые хромали в последнее время.

— Теперь о других делах, — продолжил Мехмед. — Война с Венецией продолжается. Я назначаю Заганос-пашу командующим в Албании, а Исхак-пашу — адмиралом флота. В Морею отправится Турахан-бей. Мы должны давить на врага со всех сторон. И еще: я хочу, чтобы строительство Топкапы ускорилось. Мой новый дворец должен быть символом нашей несокрушимой силы.

После Дивана Мехмед долго сидел один в своем кабинете, глядя на закат над Босфором. Он чувствовал усталость, но также и прилив решимости. Судьба не дала ему быстрой победы в Албании, но он знал, что Скандербег стар и болен, и его дни сочтены. Империя же продолжала расти, как дуб, пускающий корни все глубже в каменистую почву Балкан.

Вечером он посетил Эски-сарай. Гюльбахар встретила его с тревогой, но и с радостью. Баязид, вернувшийся из похода возмужавшим, рассказывал младшим братьям о виденных ужасах войны, и Мехмед с гордостью слушал его. Мустафа дулся на отца за то, что его не взяли, но осмелился лишь бросать мрачные взгляды. Джем и Айше резвились, не понимая государственных забот.

Ситти-хатун не вышла. Гюльбахар тихо сообщила, что ей совсем плохо, она почти не встает с постели. Мехмед кивнул и велел передать, что зайдет позже.

Он действительно зашел в ее покои на следующий день. Ситти лежала на кровати, исхудавшая, с пожелтевшим лицом. Увидев султана, она попыталась приподняться, но он жестом остановил ее.

— Лежи, Ситти-хатун. Я слышал, ты больна.

— Благодарю, что пришли, мой господин, — прошелестела она. — Я скоро предстану перед Аллахом. Прошу вас: похороните меня в земле, а не в этой клетке. И отпустите мою душу с миром.

Мехмед взял ее холодную руку.

— Ты была верной женой, Ситти. Я позабочусь о твоем погребении. И да простит тебя Аллах.

Она закрыла глаза, и по ее щеке скатилась слеза. Через несколько дней Ситти-хатун скончалась. Ее похоронили на кладбище при мечети Эйюпа, и Мехмед лично присутствовал на церемонии. В гареме воцарилась печаль, но также и тихое облегчение: многолетнее напряжение, связанное с бездетной старшей женой, ушло.

Так завершился 1466 год — год, когда был заложен Эльбасан, год отставки Махмуд-паши и смерти Ситти-хатун. Мехмед вступал в новый этап своего правления, полный решимости довести до конца войну с Венецией и наконец сломить Скандербега. Он знал, что впереди еще много битв, но его воля была тверда, как сталь дамасского клинка.

Глава XXV: 1467 год.

Январь 1467 года в Стамбуле стоял промозглый и туманный. Холодный ветер с Босфора завывал в куполах Топкапы, где в своем кабинете сидел тридцатипятилетний султан Мехмед II Фатих. За окнами, сквозь серую пелену, едва угадывались очертания галер, покачивавшихся у причалов. Дворец, еще пахнущий свежей штукатуркой и кипарисовым деревом, был тих: строительство внешних дворов и стен продолжалось, но сердце Сарай-Джедида уже билось ровно и властно. Мехмед, облаченный в темно-зеленый кафтан, подбитый соболем, сидел за низким столом, заваленным картами и донесениями. Его лицо, обрамленное аккуратной бородой с проседью, было сосредоточенным. Он перечитывал письмо Заганос-паши, оставленного командовать войсками в Албании.

Дверь бесшумно отворилась, и вошел новый великий визирь — Рум Мехмед-паша. Это был худощавый мужчина лет сорока пяти с тонкими чертами лица, выдававшими его греческое происхождение, и холодными, проницательными глазами. Он принял ислам еще в юности, сделал блестящую карьеру и теперь, после отставки Махмуд-паши, занял высший пост в государстве. За ним следовал капудан-паша Исхак — старый адмирал с седой бородой и обветренным лицом. Оба низко поклонились.

— Мой падишах, — начал Рум Мехмед-паша ровным, бесстрастным голосом, — прибыл гонец от Заганос-паши из-под Круи. Албанцы отбили очередной приступ. Потери среди янычар значительны. Заганос-паша просит подкреплений и пушек, способных разрушить скалу. Но есть и другая весть, — визирь сделал паузу, — по донесениям лазутчиков, Скандербег серьезно болен. Он уже месяц не садится на коня. Его видели в Леже на носилках. Врачи говорят, что у него горячка и водянка.

Мехмед отложил письмо и поднял глаза. В них мелькнул интерес, смешанный с давней ненавистью.

— Болен? — медленно произнес он. — Эта старая лисица, двадцать лет водившая за нос моего отца, а затем и меня, наконец-то изнемогает. Я чую, что его смерть близка. И когда она наступит, Албания падет. Но мы не можем ждать сложа руки. Я хочу усилить давление на Крую. Заганос получит подкрепления — десять тысяч анатолийских сипахов и две новые мортиры, которые Урбан уже испытал. Кроме того, я намерен лично отправиться в Албанию этой весной и довершить начатое.

Исхак-паша, до сих пор молчавший, почтительно кашлянул:

— Мой султан, флот готов поддержать кампанию. Мы можем блокировать побережье и перерезать пути снабжения албанцев морем. Однако Венеция активизировалась в Адриатике. Их новый адмирал, Никколо да Каналь, стягивает галеры к Корфу. Если мы ослабим морские силы, они могут нанести удар по нашим владениям в Морее или даже на Лесбос.

— Венеция всегда была занозой, — поморщился Мехмед. — Но сейчас главное — Албания. Пусть твои капитаны действуют дерзко: нападай на торговые суда, жги порты, но избегай генерального сражения, пока мы не закончим со Скандербегом. А ты, Рум Мехмед-паша, останешься в Стамбуле управлять государством. Я же возьму с собой шехзаде Мустафу — он уже рвется в бой, и пора ему увидеть войну.

Рум Мехмед-паша склонил голову, хотя в его глазах промелькнула тень неодобрения: он считал молодого шехзаде слишком горячим и недисциплинированным, но предпочитал не спорить с султаном.

После совещания Мехмед направился в Эски-сарай. Он миновал знакомые коридоры старого дворца, где все еще царил дух его юности, и вошел в покои гарема. В большой зале, устланной драгоценными килимами, его встречали. Гюльбахар-хатун, все еще сохранявшая стройность стана, но уже с заметной сединой в волосах, сидела на низком диване и вышивала. Ее лицо осветилось тревожной улыбкой при виде мужа. Рядом играли дети: двадцатилетний Баязид, серьезный и сосредоточенный, читал «Канун-наме»; восемнадцатилетний Мустафа, крепкий и горячий, упражнялся с саблей; семилетний Джем, любимец матери, сидел на коленях у кормилицы, слушая сказку; и одиннадцатилетняя Айше, звонко смеясь, играла с голубями в оконной нише. Гюльшах-хатун, мать Джема, как всегда, тихо молилась в углу. Смерть Ситти-хатун в прошлом году оставила в гареме странную пустоту: не стало этой молчаливой, трагической фигуры, но напряжение, связанное с ней, исчезло.

При появлении султана все встали и поклонились. Мехмед подошел к детям, потрепал Баязида по плечу, поднял на руки Айше и улыбнулся, когда она обвила его шею ручонками.

— Отец, — обратился Баязид, — я слышал, что ты снова уходишь в Албанию. Ты говорил, что будешь брать меня в походы. В прошлом году я был с тобой. Позволь мне поехать и сейчас.

— На этот раз, Баязид, ты останешься, — ответил Мехмед, опуская Айше на пол. — Ты нужен здесь. Ты уже достаточно взрослый, чтобы управлять делами в мое отсутствие. Рум Мехмед-паша будет блюсти государство, но ты — мой наследник, и я хочу, чтобы ты присутствовал на всех заседаниях Дивана и учился принимать решения. Твоя задача — показать, что ты достоин трона.

Баязид склонил голову, хотя в его глазах промелькнуло разочарование. Он предпочел бы славу битвы, но привык повиноваться отцу.

Мустафа, услышав это, вскочил и с горящими глазами воскликнул:

— Значит, я еду! Да, отец? Ты возьмешь меня! Я готов! Я покажу, на что способен!

Мехмед строго посмотрел на него.

— Да, Мустафа. Ты поедешь со мной. Но запомни: война — не игра. Ты будешь слушаться моих приказов беспрекословно. Никакой самодеятельности, никакой безумной отваги. Ты понял?

— Понял, отец! — Мустафа просиял и едва сдерживался, чтобы не пуститься в пляс.

Гюльбахар с тревогой посмотрела на мужа, но ничего не сказала при детях. Позже, когда они остались вдвоем, она тихо спросила:

— Мой господин, зачем ты берешь Мустафу? Он так горяч… Я боюсь за него.

— Потому что ему нужно остепениться, — ответил Мехмед, садясь рядом. — Баязид по натуре спокоен и рассудителен, а Мустафа — огонь. Если я не дам ему выхода, этот огонь сожжет его самого или других. Пусть увидит войну и поймет, что это не турнир. И кроме того, — он понизил голос, — я хочу, чтобы армия знала обоих моих сыновей. Это укрепит династию.

— Ты мудр, — прошептала Гюльбахар. — Но сердце мое будет разрываться от тревоги.

— Молись, — сказал Мехмед. — И береги младших. Джем и Айше еще нуждаются в тебе.

В середине февраля, когда Мехмед завершал приготовления к походу, в Топкапы прискакал гонец с пограничной заставы в Македонии. Он был немедленно проведен к султану и, упав на колени, сообщил:

— Мой падишах! Великая весть! Скандербег умер! Скончался в Леже семнадцатого дня месяца января от горячки. Его тело предано земле, а албанские вожди в смятении. Лекарь-францисканец, бывший при нем, подтвердил его смерть.

В комнате воцарилась тишина. Мехмед медленно поднялся с трона. Его лицо было непроницаемо, но в глазах блеснуло мрачное торжество.

— Умер, — произнес он, и голос его дрогнул от сдерживаемой страсти. — Умер, так и не сдавшись. Двадцать пять лет он был бельмом на глазу Османов. Мой отец проклинал его имя. Я потратил два года и тысячи жизней, пытаясь сломить его. И вот он ушел сам, по воле Аллаха. Что ж, так тому и быть. Теперь путь к полному покорению Албании открыт.

Рум Мехмед-паша, стоявший рядом, заметил:

— Мой падишах, смерть вождя — это перелом. Но албанские горы все еще полны воинов. Предлагаю немедленно отправить гонцов к албанским беям с предложением амнистии в обмен на покорность. Многие из них колебались только из страха перед Скандербегом.

— Да, — кивнул Мехмед. — Так мы и сделаем. Но все равно я выступаю. Я хочу быть там лично, когда их крепости начнут сдаваться. Мустафа поедет со мной. Выступаем, как только позволят дороги.

Мехмед вызвал к себе придворного летописца, грека Критовула, и продиктовал ему краткую запись: «В лето 871 (по хиджре) умер Георгий Кастриот, прозванный Скандербегом. Да будет он гореть в аду. Албания отныне наша». Затем он отправился в Эски-сарай и лично сообщил новость Гюльбахар. Она, видевшая, сколько тревог доставлял Скандербег, возблагодарила Аллаха. В гареме был устроен праздничный ужин.

В начале марта 1467 года османская армия — около пятидесяти тысяч воинов — выступила из Стамбула. Мехмед ехал во главе колонны на белом коне, облаченный в легкую, но прочную броню. Рядом с ним, сияя от гордости, скакал Мустафа на вороном жеребце. За ними следовали Турахан-бей с акынджи, Давуд-ага с янычарами и Урбан с обозом осадных орудий.

Поход был быстрым. Лазутчики доносили, что албанские беи действительно в смятении: одни бежали в горы, другие слали гонцов с изъявлениями покорности. Сопротивление не исчезло, но стало разрозненным.

В апреле Мехмед достиг долины Шкумбини и крепости Эльбасан, которую построил годом ранее. Там его встретил Заганос-паша, постаревший и осунувшийся после трудной зимы, но с горящими глазами.

— Мой падишах! — воскликнул он, преклоняя колено. — Аллах услышал наши молитвы. Смерть Скандербега потрясла албанцев. Гарнизон Круи еще держится, но его командир, Лека Дукаджини, запросил переговоров. Другие крепости — Петрела, Светиград — уже сдались. Нам осталась только Круя и несколько замков на севере.

Мехмед сошел с коня и поднял Заганос-пашу.

— Ты хорошо послужил, старый друг. Теперь мы вместе закончим это. Что с Лека Дукаджини?

— Он просит гарантий для своих людей. Я предложил ему амнистию и сохранение имущества, но он колеблется. Похоже, он ждет помощи от венецианцев.

— Венецианцев не будет, — усмехнулся Мехмед. — Исхак-паша уже блокировал побережье. Пошли к Лека моего человека. Скажи ему: если он сдаст Крую, я сохраню ему жизнь и дам должность в моей армии. Если нет — крепость будет взята штурмом, и тогда пощады не будет.

Мустафа, все это время нетерпеливо переминавшийся с ноги на ногу, вмешался:

— Отец! Позволь мне возглавить посольство к Лека! Я сам поговорю с ним!

Мехмед строго взглянул на сына.

— Нет. Ты еще не готов к переговорам. Это дело опытных дипломатов. Твоя задача — наблюдать и учиться. Помни о дисциплине.

Мустафа сжал губы, но подчинился. Заганос-паша, заметив его пыл, сказал:

— Мой шехзаде, когда Круя сдастся, вы сможете войти в нее с мечом в руке. Это будет ваша первая победа. А пока позвольте нам, старикам, делать свое дело.

В течение следующих недель Мехмед объезжал албанские земли, принимая присягу от местных вождей. Он приказал ускорить строительство Эльбасана, превращая его в мощный опорный пункт. Урбан установил на стенах крепости пушки, а Давуд-ага разместил сильный гарнизон. Албания постепенно, но неотвратимо входила в состав империи.

Круя, однако, не сдавалась. Лека Дукаджини, получив гарантии от султана, все же отказывался открыть ворота, надеясь на чудо или помощь Венеции. В конце мая Мехмед, потеряв терпение, приказал начать бомбардировку. Мортиры Урбана обрушили на скалу сотни ядер, но стены, усиленные природной твердыней, держались. Несколько штурмов было отбито с большими потерями для османов. Мустафа, участвовавший в одной из атак (вопреки прямому запрету отца, но его не удержали), едва не погиб: его конь был убит под ним, а сам он получил легкую рану в плечо. Когда его, окровавленного, но живого, принесли в султанский шатер, Мехмед впал в ярость.

— Я приказал тебе не лезть в бой! — кричал он, пока лекарь перевязывал рану шехзаде. — Ты ослушался меня! Если бы ты погиб, что стало бы с династией? Что стало бы с твоей матерью? Ты думаешь, война — это игра?

Мустафа, бледный от потери крови, но непокоренный, отвечал:

— Отец, я хотел показать, что я не трус! Что я достоин быть твоим сыном! Баязид сидит в Стамбуле, читает книги, а я хочу сражаться!

— Храбрость без дисциплины — это безумие, — отрезал Мехмед. — Ты наказан. Завтра же отправляешься обратно в Стамбул под охраной. Передашь матери, что я велел тебе месяц не выходить из гарема.

Мустафа рвался возразить, но, встретив ледяной взгляд отца, сник. На следующий день его усадили на коня и в сопровождении отряда сипахов отправили домой. Мехмед остался.

Осада Круи продолжалась все лето, но крепость стояла. Мехмед, видя, что албанцы держатся стойко, и не желая терять людей понапрасну, в конце концов решил сменить тактику. Он оставил у Круи заслон под командованием Заганос-паши, а сам с основными силами двинулся на север, захватывая один замок за другим. К осени под его власть перешли почти все земли Албании, кроме Круи и нескольких прибрежных городов, удерживаемых венецианцами.

Параллельно с албанской кампанией османские войска под командованием Турахан-бея вели успешные действия в Морее, захватив несколько венецианских крепостей. А на севере боснийский санджакбей Иса-бек Исхакович, воспользовавшись ослаблением Венгрии, совершил рейд в Герцеговину и присоединил значительную ее часть к империи. Мехмед, получая эти донесения в своем шатре, чувствовал, что, несмотря на упрямство Круи, империя продолжает расширяться.

В октябре Мехмед вернулся в Стамбул. Он въехал в город через Адрианопольские ворота на белом коне, облаченный в доспехи, но без триумфальных арок: он не взял Крую, и это омрачало победу. Народ, впрочем, приветствовал его радостно, зная, что Скандербег мертв и Албания почти покорена.

В Топкапы его встретил Рум Мехмед-паша с докладом о состоянии дел. Казна была в порядке, строительство дворца продолжалось: завершены стены второго двора и начаты работы над новыми кухнями. Султан выслушал и отпустил визиря, а сам направился в Эски-сарай.

В гареме его ждали. Гюльбахар, увидев мужа, не смогла сдержать слез. Она уже знала о ранении Мустафы и о том, что сын наказан.

— Мой господин, — сказала она, — спасибо, что вернулся живым. Но Мустафа… он так страдает. Он рвется к тебе, просит прощения.

— Я сам поговорю с ним, — ответил Мехмед.

Он прошел в покои, где Мустафа, мрачнее тучи, сидел на диване. Увидев отца, он вскочил и опустился на колени.

— Отец, прости меня! Я был глупцом! Я подверг опасности свою жизнь и ослушался тебя!

Мехмед долго смотрел на сына, потом положил руку ему на плечо.

— Ты храбр, Мустафа. Я это ценю. Но храбрость без ума — это погибель. Ты едва не погиб. Запомни этот урок. Я снимаю с тебя домашний арест. Но отныне ты будешь больше времени проводить за книгами. Война подождет.

Мустафа, не веря своему счастью, поцеловал руку отца. Позже Мехмед встретился с Баязидом и похвалил его за то, как тот справлялся с делами в его отсутствие. Баязид скромно ответил, что лишь исполнял волю отца, но в его глазах читалась гордость.

Так завершился 1467 год — год смерти Скандербега и год новых завоеваний. Мехмед стоял на пороге окончательного покорения Албании, но Круя все еще держалась. Впереди были новые битвы с Венецией, борьба с венграми и бесконечные труды по укреплению империи. Но сейчас, в тиши зимнего дворца, он мог ненадолго перевести дух, зная, что его держава стала еще больше и сильнее.

Глава XXVI: 1468 год.

Холодный дождь со снегом хлестал по свинцовым куполам Топкапы в тот январский день 1468 года. Серое небо, низко нависшее над Босфором, словно предвещало недобрые вести. Тридцатишестилетний султан Мехмед II Фатих сидел в своем кабинете, выходившем окнами на пролив. Он был облачен в темно-коричневый кафтан, подбитый соболем, и задумчиво перебирал четки. Перед ним на низком столике лежали карты Албании, Мореи и восточной Анатолии, испещренные пометками. Война с Венецией продолжалась пятый год, но уже не требовала его личного присутствия: Морея была в основном замирена, флот Исхак-паши держал республику в напряжении, а в Албании, после смерти Скандербега, оставалось лишь добить разрозненные отряды горцев. Однако с востока, из Карамана, доходили тревожные слухи.

Дверь бесшумно отворилась, и на пороге показался великий визирь Рум Мехмед-паша. Его худощавое лицо, как всегда, было бесстрастно, но в холодных глазах читалась озабоченность. За ним следовали бывший великий визирь Махмуд-паша, ныне командовавший войсками в Румелии, и адмирал Исхак-паша, чья седая борода и обветренное лицо напоминали о многолетней службе. Все трое низко поклонились султану.

— Мой падишах, — начал Рум Мехмед-паша, выпрямившись, — прибыл гонец из Коньи. Пир Ахмет, сын покойного Ибрагим-бея Караманского, нарушил перемирие. Он не только отказался платить дань, но и заключил союз с Узун Хасаном, вождем Ак-Коюнлу, который обещал прислать ему войска. Более того, он осмелился напасть на наши пограничные отряды и захватил несколько крепостей. Лазутчики доносят, что он готовится к большой войне, надеясь на поддержку мамлюков.

Мехмед отложил четки и поднял глаза. Его лицо, обрамленное аккуратной бородой с заметной проседью, было спокойно, но в зрачках зажегся тот особый огонь, который предвещал бурю.

— Караман, — медленно произнес он, — вечная заноза. Мой прадед Баязид пытался сокрушить их, мой дед Мехмед Челеби мирился с ними, мой отец Мурад водил туда войска, но они всякий раз восставали снова, стоило нам отвернуться. Пир Ахмет думает, что, пока я занят на западе, он может безнаказанно грабить мои земли? Он ошибается. Я намерен покончить с этим гнездом раз и навсегда. Махмуд-паша, что скажешь? Ты хорошо знаешь Анатолию.

Махмуд-паша, все еще сохранявший остатки былого влияния, шагнул вперед. Несмотря на опалу, его военный талант по-прежнему ценился.

— Мой падишах, Караман — это не просто бейлик. Это ключ к Анатолии. Пока он существует, Узун Хасан и мамлюки будут иметь плацдарм для вмешательства в наши дела. Пир Ахмет упрям, но его силы невелики. Если мы нанесем удар быстро и решительно, он не успеет получить помощь с востока. Я предлагаю вам лично возглавить поход. Армия будет воодушевлена вашим присутствием. Кроме того, — он сделал паузу, — этот поход может стать хорошей школой для ваших сыновей. Шехзаде Баязид уже проявил себя как способный правитель в ваше отсутствие, а шехзаде Мустафа рвется в бой.

Исхак-паша добавил:

— Флот готов обеспечить снабжение вдоль побережья, если потребуется. Но венецианцы вряд ли рискнут напасть, пока мы заняты на востоке: они слишком ослаблены.

Мехмед задумчиво кивнул.

— Хорошо. Я выступаю в марте. Махмуд-паша, ты возглавишь авангард. Давуд-ага пойдет с янычарами. Шехзаде Мустафа будет сопровождать меня — пора ему увидеть настоящую войну, а не только горные стычки. Шехзаде Баязид останется в Стамбуле управлять государством вместе с Рум Мехмед-пашой. Ты, Исхак-паша, продолжишь операции против Венеции: мне нужны победы на море, чтобы сковать их силы. Что касается Албании… Заганос-паша пишет, что Круя все еще держится, но остальная страна под нашим контролем. Оставим там достаточно войск для блокады, но основное внимание — Караману.

Рум Мехмед-паша почтительно кашлянул.

— Мой падишах, позвольте напомнить, что казна не бездонна. Война на два фронта истощает ресурсы. Строительство Топкапы тоже требует средств. Нельзя ли отложить поход до будущего года, чтобы лучше подготовиться?

Мехмед метнул на визиря холодный взгляд.

— Я не для того строил этот дворец, чтобы прятаться в нем, пока мои враги наглеют. Казна полна — ты сам докладывал мне в прошлом месяце. Стройка продолжится, но урежьте расходы на украшения. Война важнее. И запомни: я не откладываю то, что можно сделать сейчас.

Визири склонили головы, и совет завершился.

После заседания Мехмед, по своему обыкновению, направился в Эски-сарай. Он миновал знакомые ворота старого дворца, прошел через анфиладу коридоров, охраняемых безмолвными евнухами, и вошел в гаремные покои. В просторной зале, устланной драгоценными килимами и освещенной масляными лампами, его ждала семья.

Гюльбахар-хатун, все еще сохранявшая следы былой красоты, хотя возраст и пережитые тревоги наложили отпечаток, сидела на низком диване и вышивала. Ее лицо осветилось улыбкой при виде султана. Рядом находились дети: двадцатиоднолетний шехзаде Баязид, спокойный и сосредоточенный, читал свиток с законами; девятнадцатилетний Мустафа, крепкий и горячий, упражнялся с луком; восьмилетний Джем, подвижный и любознательный, сидел на коленях у кормилицы и слушал сказку; и двенадцатилетняя Айше, звонко смеясь, играла с голубями в оконной нише. Гюльшах-хатун, мать Джема, как всегда, тихо молилась в углу. Смерть Ситти-хатун два года назад сняла многолетнее напряжение, и гарем дышал спокойнее, хотя Гюльбахар иногда ловила себя на мысли, что в этой тишине чего-то не хватает — возможно, той молчаливой, трагической фигуры, которая была частью их жизни.

При появлении султана все встали и поклонились. Мехмед подошел к детям: потрепал Баязида по плечу, поднял на руки Айше, которая радостно обвила его шею ручонками, и улыбнулся, когда она поцеловала его в щеку. Затем он опустил девочку на пол и повернулся к старшим сыновьям.

— Баязид, — заговорил он, — я принял решение. Ты останешься в Стамбуле и будешь управлять делами вместе с великим визирем. Ты уже доказал, что способен на это. Я хочу, чтобы ты вникал во все тонкости правления. Ты — мой наследник, и будущее империи ляжет на твои плечи.

Баязид склонил голову, но в его глазах промелькнула тень разочарования. Он снова лишался возможности проявить себя на поле боя, зато получал более высокую ответственность.

— Я исполню вашу волю, отец, — ответил он ровным голосом. — Но позвольте мне иногда выезжать на учения с янычарами, чтобы не терять воинских навыков.

— Разумеется, — кивнул Мехмед. — Правитель должен уметь не только читать книги, но и держать меч.

Мустафа, услышав, что Баязид остается, вскочил и с горящими глазами воскликнул:

— Значит, я еду с тобой, отец! Да? Я готов! Клянусь, я не подведу! Я буду слушаться твоих приказов!

Мехмед строго посмотрел на него.

— Да, Мустафа, ты поедешь. Но помни, что случилось в прошлом году. Ты ослушался меня и едва не погиб под стенами Круи. Если подобное повторится, я отошлю тебя обратно в цепях. Ты понял?

— Понял, отец! — Мустафа вытянулся по-военному. — Я буду дисциплинирован. Но позволь мне вести передовой отряд! Я изучил карты Карамана и знаю все перевалы!

— Посмотрим, — усмехнулся Мехмед. — Сначала докажи, что умеешь подчиняться.

Гюльбахар с тревогой переводила взгляд с мужа на сына. Когда мужчины вышли, она тихо сказала Мехмеду:

— Мой господин, я снова буду молиться за вас обоих. Но сердце мое не на месте. Караман — это далеко, там другие враги. Ты уверен, что берешь Мустафу? Он так горяч…

— Именно потому и беру, — ответил Мехмед, беря ее за руку. — Ему нужно остепениться. В прошлом году он получил урок, но я хочу, чтобы он увидел большую войну, а не горные стычки. Пусть поймет, что такое настоящая армия, и научится уважать приказы. И еще, — он понизил голос, — я хочу, чтобы армия знала обоих моих сыновей. Баязида они уже видели, он спокоен и рассудителен. Мустафа — огонь. Если они полюбят его, это укрепит династию. Если же он опозорится, это тоже будет уроком.

Гюльбахар вздохнула.

— Ты всегда думаешь на шаг вперед. Береги себя и его.

— Аллах милостив, — ответил Мехмед. — А ты береги младших. Джем растет смышленым, Айше — моя любимица. Я хочу, чтобы они ни в чем не нуждались.

В середине марта 1468 года огромная армия — около шестидесяти тысяч воинов, включая янычар, сипахов, артиллерию и обозы — выступила из Стамбула. Мехмед ехал во главе колонны на белом коне, облаченный в легкую, но прочную броню и шлем с золотой насечкой. Рядом с ним — Мустафа на вороном жеребце, полный нетерпения, но старающийся держаться солидно, Махмуд-паша, командовавший авангардом, Давуд-ага с янычарами, а также Урбан с обозом осадных орудий.

Путь лежал через Анатолию: мимо Бурсы, Кютахьи, Афьонкарахисара — к границам Карамана. Дороги были весенними, размокшими, но армия двигалась быстро, не давая врагу времени собраться с силами. Лазутчики доносили, что Пир Ахмет стягивает войска к Конье, столице бейлика, и одновременно просит помощи у Узун Хасана. Мехмед торопился.

В апреле авангард Махмуд-паши достиг крепости Нигде — первого значительного укрепления на пути к Конье. Гарнизон крепости, состоявший из караманских воинов и наемников, отказался сдаваться. Мехмед, прибыв с основными силами, приказал разбить лагерь и начать осаду. В султанском шатре собрались командиры.

— Стены Нигде не слишком высоки, — говорил Урбан, разворачивая чертежи. — Я предлагаю установить батареи здесь и здесь. Мои новые мортиры могут забрасывать ядра за стены, сея панику. Трех дней хватит, чтобы пробить брешь.

Махмуд-паша добавил:

— Мой падишах, я советую не тратить время на долгую осаду. Если мы быстро возьмем Нигде, это устрашит остальные крепости. Многие сдадутся без боя.

Мустафа, стоявший в стороне и до сих пор молчавший, вдруг шагнул вперед.

— Отец! Позволь мне возглавить первый штурм! Я готов! Мои люди уже отобраны!

Мехмед строго посмотрел на сына.

— Ты еще не дорос командовать штурмом. Но я дам тебе отряд — триста сипахов. Будешь прикрывать фланг. И запомни: без моего приказа в бой не лезть. Ослушаешься — пеняй на себя.

Мустафа просиял и, забыв об этикете, хлопнул себя по бедру.

— Слушаюсь, отец!

Три дня гремели пушки, и на четвертый день, как и предсказывал Урбан, часть стены рухнула. Янычары пошли на приступ. Мустафа со своим отрядом ударил с фланга, отвлекая защитников, и действовал на удивление грамотно. К полудню крепость пала. Комендант сдался на милость победителя. Мехмед, наблюдая за штурмом с холма, отметил дисциплину сына и после боя похвалил его:

— Ты хорошо справился, Мустафа. Продолжай в том же духе, и, возможно, я доверю тебе больше.

Мустафа, запыхавшийся и возбужденный, но счастливый, поклонился.

— Благодарю, отец! Я не подведу.

После взятия Нигде армия двинулась к Конье. Весть о падении крепости и о том, что сам султан ведет войска, вызвала панику среди караманцев. Многие мелкие беи начали слать гонцов с изъявлениями покорности. Пир Ахмет, видя, что его силы тают, попытался бежать на восток, к Узун Хасану, но был перехвачен отрядом Махмуд-паши и доставлен в султанский лагерь.

Встреча произошла в шатре Мехмеда, устланном коврами и освещенном свечами. Пир Ахмет, молодой мужчина с гордым лицом, но сейчас бледный и подавленный, был приведен со связанными руками. Он преклонил колено перед султаном.

— Великий султан, — произнес он, и голос его дрожал, — я признаю свою вину. Я был глупцом, послушав дурных советников. Пощадите меня, и я буду вашим верным рабом.

Мехмед смотрел на него сверху вниз. Он вспомнил, сколько крови пролил из-за Карамана его отец, сколько раз восставали эти гордые беи.

— Пир Ахмет, — заговорил он ледяным тоном, — твой род веками сеял смуту в Анатолии. Ты нарушил клятву, заключил союз с моими врагами, пролил кровь моих солдат. Я мог бы казнить тебя, и это было бы справедливо. Но я дарую тебе жизнь в знак моего милосердия. Ты отправишься в Стамбул и будешь жить там на моем содержании, но никогда больше не увидишь родных земель. Караман отныне — провинция Османской империи.

Пир Ахмет склонил голову еще ниже.

— Благодарю за милость, великий султан. Я покоряюсь вашей воле.

После этого Конья открыла ворота. Мехмед въехал в город на белом коне, принимая присягу от местной знати. Он назначил санджакбеем Карамана одного из своих верных военачальников и оставил сильные гарнизоны. Вся Анатолия — за исключением земель Узун Хасана и мамлюков — оказалась под прямым османским управлением. Поход завершился полным успехом.

В июне, оставив в Карамане Махмуд-пашу для окончательного замирения, Мехмед с армией двинулся обратно в Стамбул. Путь был спокоен: султан часто беседовал с Мустафой о тактике, о государственном управлении, о необходимости сочетать твердость с милосердием. Мустафа, гордый похвалой отца, старался впитывать каждое слово.

В Стамбул Мехмед вернулся в конце июля. Город встретил его ликованием: весть о покорении Карамана быстро разнеслась, и народ радовался, что последний соперник в Анатолии повержен. Мехмед проехал по украшенным улицам к Топкапы, где его ждали визири.

В тронном зале нового дворца он выслушал доклады. Рум Мехмед-паша отчитался о состоянии казны и строительстве: второй двор Топкапы был почти завершен, велись работы над новыми павильонами. Исхак-паша сообщил, что флот провел успешные операции в Эгейском море, захватив несколько венецианских галер, а Заганос-паша из Албании писал, что Круя все еще держится, но блокада усиливается.

Мехмед остался доволен. Он приказал готовить новые корабли для войны с Венецией и наградил отличившихся в походе. Мустафа получил в подарок дорогую саблю, чем несказанно гордился. Баязид, как всегда скромный, был отмечен за мудрое правление в отсутствие отца.

Вечером Мехмед отправился в Эски-сарай. Гюльбахар, узнав, что муж и сын вернулись живыми и здоровыми, плакала от радости. Мустафа, войдя в гарем, первым делом поклонился матери и сказал:

— Матушка, я исполнил свой долг. Отец похвалил меня. Теперь я — настоящий воин.

— Я всегда знала, что ты им станешь, — прошептала она, обнимая его. — Только будь осторожен. Слава Аллаху, что ты цел.

Баязид, стоявший в стороне, смотрел на брата со смешанными чувствами. Он был рад его успеху, но где-то глубоко в душе шевелился червячок зависти: его удел — книги и законы, а Мустафа стяжает боевую славу. Впрочем, он подавил это чувство, зная, что его время придет.

Мехмед, заметив взгляд старшего сына, подошел к нему.

— Баязид, ты хорошо управлял. Я доволен. Помни: правитель, который умеет править, ценнее воина. Твой час пробьет, когда я уже не смогу держать меч. А пока учись.

— Благодарю, отец, — ответил Баязид с достоинством.

Осенью Мехмед созвал расширенный Диван, чтобы наметить планы на будущий год. Война с Венецией продолжалась, и он намеревался усилить давление. Также было решено отправить посольство к Узун Хасану с предложением мира и разграничения сфер влияния, чтобы обезопасить восточные границы.

Так завершился 1468 год — год покорения Карамана, год, когда вся Анатолия объединилась под властью Османов. Мехмед, войдя в возраст зрелости, укрепил империю на востоке и готовился к новым свершениям. Впереди еще были долгие войны и великие дела, но сейчас он мог ненадолго насладиться заслуженным покоем в кругу семьи, в своем новом дворце, который продолжал расти и украшаться, как и его держава.

Глава XXVII: 1469 год.

Январь в Стамбуле стоял хмурый и ветреный. С Босфора дул пронизывающий норд-ост, заставляя кутаться в меха даже привычных к холоду янычар на стенах Топкапы. В султанском кабинете, выходившем окнами на свинцовые воды пролива, было тепло от трех больших жаровен, но тридцатисемилетний Мехмед II Фатих, сидевший за низким столом, заваленным картами и свитками, чувствовал странный озноб. Не от холода — от беспокойства. Война с Венецией, длившаяся уже шесть лет, истощала казну и отвлекала силы от других направлений. В Албании все еще держалась Круя, этот проклятый орел на скале, а в Анатолии только-только замирили Караман. Но султан знал: чтобы сломить Республику Святого Марка, нужен был решающий удар. И он уже давно определил цель — Эвбея, которую венецианцы называли Негропонте, а турки — Эгрибоз. Этот остров, отделенный от материка лишь узким проливом, был ключом к Эгейскому морю, главной базой венецианского флота и складочным местом их торговли. Тот, кто владел Эгрибозом, владел всей Эгеидой.

Дверь кабинета бесшумно отворилась, и вошел великий визирь Рум Мехмед-паша — худощавый, с бесстрастным лицом и холодными, умными глазами. Он был облачен в простой темный кафтан, и только золотая печать, висевшая на груди, указывала на его высокий сан. За ним следовали: капудан-паша Исхак-бей, старый адмирал с седой бородой и обветренным, как корабельная обшивка, лицом; бывший великий визирь Махмуд-паша, сохранивший влияние благодаря своему военному опыту; ага янычар Давуд, кряжистый воин с густыми усами; и, наконец, главный оружейник Урбан — венгр-ренегат, чьи пушки сокрушили стены Константинополя. Все пятеро низко поклонились султану и застыли в ожидании.

— Я собрал вас, — начал Мехмед, отрываясь от карт, — потому что настало время обсудить будущую кампанию. Шесть лет мы воюем с Венецией. Мы взяли Аргос, мы замирили Морею, мы построили крепости в Албании. Но Республика все еще сильна на море. Ее галеры рыщут у наших берегов, ее золото питает мятежников. Я хочу нанести удар, который переломит ход войны. Наша цель — Эгрибоз. Это сердце венецианской мощи в Архипелаге. Если мы возьмем его, их торговля задохнется, а флот лишится главной базы.

Исхак-бей, погладив седую бороду, заговорил первым. Его голос, хриплый от морских ветров, звучал веско:

— Мой падишах, Эгрибоз — крепкий орешек. Остров отделен от материка проливом Еврипа, где воды несутся с бешеной скоростью. Венецианцы укрепили город тройным кольцом стен и держат там сильный гарнизон. Кроме того, их флот постоянно курсирует в тех водах. Чтобы осадить Эгрибоз, нам потребуется не менее ста галер и вдвое больше транспортных судов. А главное — нам нужен надежный плацдарм на материке. Без него переправа станет бойней.

Рум Мехмед-паша добавил своим бесстрастным тоном:

— Казна, мой падишах, способна выдержать такую кампанию, но с трудом. Строительство Топкапы поглощает немалые средства. Мы можем ускорить сбор налогов в азиатских провинциях и урезать расходы на двор, но это вызовет недовольство. Я бы предложил начать подготовку сейчас, но сам поход отложить до будущего года, когда мы накопим достаточно припасов.

Махмуд-паша, стоявший чуть поодаль, шагнул вперед. Он был все еще статен и полон энергии, хотя опала оставила на его лице тень горечи.

— Мой султан, позвольте мне говорить откровенно. Эгрибоз нельзя взять с наскока. Я воевал в Морее и знаю, как упорно сражаются венецианцы за свои крепости. Но у нас есть преимущество: они не ждут удара именно там. Все их внимание приковано к Албании и Морее. Если мы скрытно подготовим флот и армию, то сможем напасть внезапно. Я предлагаю следующей весной, в апреле, выступить с большими силами, переправиться через Еврип и осадить город с суши и с моря одновременно. Готовить же все необходимое надо начинать теперь же.

Давуд-ага, доселе молчавший, прогудел:

— Янычары будут рады большому делу. Они засиделись. Но для осады нужны пушки, много пушек. Урбан, что скажешь?

Урбан, невысокий коренастый человек с лицом, изъеденным пороховой гарью, оживился:

— Я уже работаю над новыми бомбардами, способными стрелять ядрами в двести фунтов. Но для Эгрибоза, вероятно, потребуются также мортиры для навесной стрельбы и легкие орудия, которые можно быстро перебросить через пролив. Я готов представить чертежи через месяц, если получу достаточно металла и селитры.

Мехмед внимательно выслушал всех, затем положил ладони на стол и медленно произнес:

— Я принял решение. Кампания начнется весной 1470 года. Но подготовка — с сегодняшнего дня. Исхак-бей, ты отвечаешь за флот. Закладывай новые галеры на верфях Галлиполи и Стамбула. Нам нужно не менее ста пятидесяти вымпелов. Урбан, ты получишь все необходимое для отливки орудий. Давуд-ага, начинай усиленные учения янычар: предстоящий штурм будет нелегким. Махмуд-паша, ты возглавишь анатолийские войска, которые будут стягиваться к переправе. Рум Мехмед-паша, ты остаешься в столице и будешь управлять государством, а также надзирать за строительством дворца — я хочу, чтобы к моему возвращению основные покои были завершены. И еще: я пошлю лазутчиков в Негропонте. Они должны вызнать все: число защитников, расположение батарей, запасы продовольствия, даже имена капитанов. Действуйте.

Визири склонились и, пятясь, покинули кабинет. Мехмед остался один. Он подошел к окну и долго смотрел на серый пролив, по которому, несмотря на непогоду, сновали лодки и каики. За стенами дворца слышался стук молотков — строители продолжали возводить новые павильоны и укрепления. Султан думал о том, что его империя подобна этому дворцу: она росла, камень за камнем, завоевание за завоеванием, но каждый шаг давался кровью и потом. И все же он знал: только так куется настоящее величие.

В последующие дни Мехмед несколько раз посетил верфи. В сопровождении Исхак-бея и свиты он объезжал доки, где на стапелях уже лежали остовы будущих галер. Пахло смолой, свежим деревом и морем. Сотни плотников, конопатчиков и кузнецов трудились не покладая рук. Султан лично говорил с мастерами, расспрашивал о сроках, о качестве леса, о парусах. Он приказал набрать дополнительно гребцов из военнопленных и преступников, а также нанять опытных кормчих-генуэзцев, знавших коварные течения Еврипа.

Однажды, стоя на причале и глядя, как на воду спускают новую галеру, Мехмед заметил, обращаясь к Исхак-бею:

— Помнишь, как мы перетаскивали корабли через сушу в Золотой Рог? Тогда все смеялись над нами, а потом рыдали. Сейчас нам снова придется удивить врага. Продумай, как мы будем переправлять войска через Еврип. Течение там бешеное, и венецианцы наверняка разрушат мост, если мы попытаемся навести его. Я хочу, чтобы у нас были понтонные переправы и лодки, способные выдержать артиллерию.

Исхак-бей ответил:

— Мой падишах, я уже отправил лазутчиков измерить глубины и скорость течения. Мы построим прочные плоты и свяжем их цепями. Если позволит погода, за одну ночь перебросим на остров целый корпус. Но для этого нужно, чтобы венецианский флот не помешал. Я предлагаю отвлечь их атакой на Корфу или Кипр.

— Это хорошая мысль, — одобрил Мехмед. — Пусть твои капитаны изобразят угрозу в другом месте. А мы ударим там, где они не ждут.

Тем временем во дворце Топкапы продолжалось строительство. Рум Мехмед-паша, следуя приказу султана, ускорил работы. Афанасий-ага, главный архитектор, целыми днями пропадал на лесах. К лету были почти завершены стены третьего двора и начата отделка нового зала для аудиенций. Мехмед часто заходил туда, иногда в сопровождении сыновей — Баязида или Мустафы, чтобы показать им будущее величие и обучить государственному мышлению.

Однажды в конце февраля султан посетил Эски-сарай. В гареме его встретили с привычной смесью радости и тревоги. Гюльбахар-хатун, заметно постаревшая, но сохранившая достоинство, сидела на диване, вышивая покров для Каабы — она дала обет. Рядом находились дети: двадцатидвухлетний Баязид, спокойный и рассудительный, читал «Канун-наме»; двадцатилетний Мустафа, крепкий и горячий, упражнялся с луком прямо в зале, к неудовольствию матери; девятилетний Джем, непоседа, сидел на ковре и учился писать буквы; и тринадцатилетняя Айше, уже почти девушка, скромно сидела у окна, вышивая. Гюльшах-хатун, мать Джема, как всегда, молча молилась в углу.

При виде султана все поднялись и поклонились. Мехмед подошел к Гюльбахар, поцеловал ее в лоб и сел рядом.

— Ты выглядишь усталой, — заметил он.

— Я дала обет не спать ночами, пока ты воюешь, — ответила она. — И с тех пор так мало сплю.

Мехмед усмехнулся.

— Войны без конца. Придется тебе молиться вечно. Но я пришел с доброй вестью: мы готовим большой поход против венецианцев. Если Аллах дарует победу, возможно, наступит долгий мир.

— Ты всегда так говоришь, — вздохнула Гюльбахар. — Но я верю. Как твои сыновья? Баязид стал совсем взрослым, а Мустафа... он все такой же горячий.

В этот момент Мустафа, отложив лук, подошел и с жаром заговорил:

— Отец! Я слышал, что готовится поход на Эгрибоз. Это правда? Я хочу идти! В прошлом году ты взял меня в Караман, и я показал себя. Теперь дай мне больше ответственности! Я могу командовать авангардом!

Баязид, не отрываясь от книги, заметил:

— Авангард требует осторожности, а не одной отваги, брат.

Мустафа вспыхнул.

— Осторожность — удел стариков! Война любит смелых!

Мехмед поднял руку, прекращая спор.

— Довольно. Мустафа, ты действительно отличился в Карамане, но твоя горячность меня тревожит. В Эгрибозе будет иначе: осада, тяжелые штурмы, много крови. Я возьму тебя, но командовать отдельным отрядом будешь только под присмотром Давуд-аги. Баязид же останется в Стамбуле и будет управлять вместе с великим визирем. Таково мое решение.

Баязид кивнул, хотя в его глазах промелькнула тень разочарования. Он уже привык, что отец доверяет ему государственные дела, но слава битв уходила к брату. Мустафа, напротив, просиял и, забыв об этикете, хлопнул себя по бедру.

— Благодарю, отец! Я не подведу!

Айше, наблюдавшая за братьями, тихо сказала:

— Отец, а когда ты выдашь меня замуж? Мне уже тринадцать. Матушка говорит, что пора.

Мехмед повернулся к дочери и улыбнулся — редкость для него.

— Ты права, мой цветок. Я думал об этом. Есть достойный кандидат — Коджа Давуд-паша, мой верный слуга, бейлербей Анатолии. Он храбр и богат. Если хочешь, я устрою вашу помолвку в этом году.

Айше зарделась и опустила глаза.

— Я покорна вашей воле, отец.

Гюльбахар одобрительно кивнула. Брак дочери с влиятельным пашой укрепит династию и даст внуков. Таков был закон.

Позже, когда дети разошлись, Гюльбахар осталась с султаном наедине. Она взяла его за руку и тихо спросила:

— Ты все чаще говоришь о мире. Ты устал от войн?

— Нет, — честно ответил Мехмед. — Но я хочу, чтобы мои сыновья унаследовали не только земли, но и крепкое государство. Война истощает. После Эгрибоза, возможно, Венеция запросит мира, и тогда мы сможем передохнуть. Я хочу завершить Топкапы, построить новые мечети, учредить библиотеку... Но сначала — меч.

— Ты всегда был воином, — прошептала она. — И я всегда буду ждать тебя.

Весна 1469 года в Стамбуле выдалась ранней и теплой. Уже в марте сады Топкапы покрылись цветами, а на Босфоре стало людно от учебных маневров флота. Мехмед часто выезжал на учения, иногда беря с собой Мустафу, который с восторгом наблюдал за эволюциями галер и даже напросился поучаствовать в абордажной схватке на учебном судне. Султан, видя его пыл, все больше утверждался в мысли, что именно Мустафа унаследует его боевой дух, тогда как Баязид будет хорошим правителем. Но кого сделать наследником престола? Этот вопрос пока не стоял остро: Мехмед был еще не стар, но иногда, глядя на сыновей, он размышлял о будущем. Закон династии — братоубийство ради единства — тяготил его, но он знал, что выбора нет. Пока же он отгонял эти мысли.

В апреле в Стамбул прибыл гонец из Албании. Заганос-паша, все еще командовавший блокадой Круи, сообщал, что гарнизон крепости, возглавляемый Лекой Дукаджини, несмотря на голод и болезни, отказывается сдаваться. Несколько попыток штурма были отбиты, и Заганос просил подкреплений и разрешения начать переговоры. Мехмед, прочитав донесение в присутствии Рум Мехмед-паши и Махмуд-паши, помрачнел.

— Эта Круя — проклятое место. Она стоила жизни тысячам моих воинов и подорвала здоровье моего отца. Я не позволю ей стоять вечно. Но сейчас мы не можем ослаблять главный удар. Передайте Заганосу: пусть продолжает блокаду, но активных штурмов не предпринимает. Мы вернемся к Албании после Эгрибоза.

Махмуд-паша заметил:

— Мой падишах, албанцы, лишенные Скандербега, уже не те. Если мы подкупим кого-то из вождей, Круя может пасть сама. Я знаю, что Лека Дукаджини в ссоре с другим вождем, Иваном Црноевичем. Если мы поддержим Ивана, он может открыть нам ворота.

— Займись этим, — приказал Мехмед. — Золота не жалей. Но главное — Эгрибоз.

Летом 1469 года подготовка к походу шла полным ходом. Верфи работали круглосуточно, арсеналы наполнялись ядрами и порохом. Урбан отлил несколько огромных бомбард, которые могли стрелять каменными глыбами на полмили. Однако испытания одной из них закончились трагически: ствол разорвало, убив троих пушкарей и ранив самого Урбана. Мехмед лично навестил раненого инженера, лежавшего в лазарете.

— Ты жив, и это главное, — сказал султан, садясь у постели. — Твои знания стоят дороже железа. Что пошло не так?

Урбан, с перевязанной головой, слабо ответил:

— Металл был плохо очищен, мой падишах. Я гнался за скоростью и ошибся. Больше такого не повторится. Дайте мне месяц, и я отолью новую, еще лучше.

— У тебя есть месяц, — согласился Мехмед. — Но помни: от твоих пушек зависит исход кампании.

Тем временем в гареме произошло событие, которое всех переполошило: Гюльшах-хатун, мать Джема, объявила, что беременна. Это известие обрадовало Мехмеда — продолжение рода было благословением Аллаха, — но и вызвало ревность Гюльбахар, которая уже много лет не рожала. Впрочем, внешне она сохраняла спокойствие и даже поздравила соперницу.

Однажды вечером Мехмед застал Гюльбахар в слезах.

— Что с тобой? — спросил он, беря ее за плечи.

— Прости, мой господин, — прошептала она. — Я глупая женщина. Я рада, что род Османов продолжается, но... я чувствую, что старею, что больше не нужна тебе.

— Ты — мать моих старших сыновей, — твердо сказал Мехмед. — Этого никто не отнимет. Ты нужна мне, как воздух. Не думай о других женщинах.

Гюльбахар улыбнулась сквозь слезы, и Мехмед провел эту ночь у нее, чего давно не случалось.

Осенью султан созвал расширенный военный совет, на котором были утверждены окончательные планы вторжения на Эвбею. Решено было, что основная армия под командованием самого султана выступит в марте 1470 года из Стамбула, соединится с анатолийскими сипахами у переправы через Еврип и нанесет удар. Флот Исхак-бея заблокирует остров с моря, а специальный отряд под командованием Махмуд-паши высадится на северном побережье, чтобы отвлечь внимание. Давуд-ага поведет янычар на штурм городских стен. Мустафе поручалось командовать кавалерийским отрядом для прикрытия осадных работ.

На совете также присутствовал посол от Узун Хасана, прибывший для переговоров о мире. Мехмед принял его в тронном зале Топкапы. Посол, высокий тюркмен с гордым лицом, вручил дары — ковры, оружие, коней — и зачитал послание своего господина:

— Великий хан Узун Хасан, государь Ак-Коюнлу, шлет приветствие султану Мехмед-хану. Он желает мира и предлагает разграничить владения так: Евфрат да будет границей между нами. В обмен на ваше обещание не вторгаться в земли Ак-Коюнлу, хан обязуется не поддерживать ваших врагов в Анатолии.

Мехмед выслушал и ответил с холодной вежливостью:

— Передай своему хану, что я не ищу войны с Ак-Коюнлу. Но если он будет укрывать моих врагов или смотреть алчно на мои земли, я отвечу мечом. Евфрат может стать границей, если Узун Хасан докажет свою искренность делами, а не словами. Пока же я принимаю его дары и обещаю не нападать первым. Но пусть он помнит: я не боюсь войны ни на востоке, ни на западе.

Посол удалился. Рум Мехмед-паша заметил:

— Узун Хасан — опасный соперник. Его империя растет. Если мы увязнем в войне с Венецией, он может ударить в спину.

— Именно поэтому мы должны быстро покончить с Республикой, — ответил Мехмед. — А потом я займусь и востоком.

В ноябре в Стамбуле состоялась помолвка Айше-султан с Коджа Давуд-пашой. Церемония прошла в Эски-сарае, в присутствии султана, визирей и знати. Жених, высокий чернобородый мужчина с властным лицом, преподнес невесте богатые дары. Айше, скромно опустив глаза, приняла их. Мехмед объявил, что свадьба состоится через год, после возвращения из похода. Гюльбахар, глядя на дочь, утирала слезы — и радости, и грусти.

Декабрь принес тревожное известие: в Албании скончался Заганос-паша. Он умер от лихорадки в своем лагере под Круей, так и не дождавшись падения крепости. Мехмед, получив эту весть, долго сидел в молчании. Заганос был его верным соратником с юных лет, одним из тех, кто помог ему взойти на трон и удержаться. Султан распорядился похоронить его с почестями в Стамбуле и назначил на его место в Албании другого военачальника — Хасан-бея.

В последние дни 1469 года Мехмед подвел итоги в кругу семьи. Он собрал всех в главной зале Эски-сарая — Гюльбахар, Баязида, Мустафу, Джема, Айше, беременную Гюльшах, — и произнес короткую речь:

— Этот год был годом подготовки. Мы не воевали, но мы ковали меч. В следующем году я поведу вас, мои воины, к великой победе. Молитесь, чтобы Аллах даровал нам удачу. И помните: мы — Османы. Наша судьба — править.

Дети склонили головы. Баязид, как всегда, был спокоен, Мустафа горел нетерпением, Джем смотрел на отца с обожанием, Айше мечтала о будущем замужестве. Гюльбахар молча молилась.

Так завершился 1469 год. Впереди лежал 1470-й — год, когда султан Мехмед Фатих предпримет одну из самых блестящих кампаний в своей истории. Но это уже другая глава.

Глава XXVIII: 1470 год.

Январь 1470 года в Стамбуле стоял необычайно суровый. Босфор, обычно лишь у берегов подернутый ледяной коркой, замерз настолько, что, по свидетельствам старожилов, по льду можно было пройти от Галаты до самого Ускюдара. Снег завалил улицы, и даже в новом султанском дворце Топкапы, где в жаровнях круглые сутки пылал уголь, в длинных коридорах гуляли сквозняки. Тридцативосьмилетний Мехмед II Фатих сидел в своем кабинете на третьем дворе, выходившем окнами на свинцовую гладь пролива. Он был облачен в темно-зеленый кафтан, подбитый соболем, и, несмотря на ранний час, уже работал. Перед ним на низком столе, инкрустированном перламутром, лежали карты Эгейского моря, донесения лазутчиков из Негропонта и списки кораблей, которые Исхак-бей готовил к предстоящей кампании. Прошлый год ушел на подготовку, и теперь султан чувствовал, что время пришло.

В кабинет неслышно вошел Рум Мехмед-паша, великий визирь. Его лицо, как всегда, было бесстрастно, но в холодных глазах читалось сдерживаемое напряжение. Он поклонился и заговорил без обычных предисловий:

— Мой падишах, верфи Галлиполи и Стамбула докладывают: сто двадцать галер и восемьдесят транспортных судов готовы. Еще тридцать будут спущены на воду к концу месяца. Запасы пороха и ядер доставлены в порт. Урбан сообщил, что новая бомбарда, названная «Эгрибоз» в честь будущей победы, успешно прошла испытания. Она стреляет каменными ядрами весом в двести пятьдесят фунтов на расстояние в полмили. Однако есть трудности с селитрой: поставки из Анатолии задерживаются из-за снежных заносов.

Мехмед оторвал взгляд от карт и пристально посмотрел на визиря.

— Селитра должна быть доставлена любой ценой. Пошли скороходов во все концы — пусть расчистят дороги. Если нужно, используй янычар. Время не ждет. Что с лазутчиками в Негропонте?

— Мой падишах, последние донесения прибыли вчера. Город Халкида, столица острова, защищен тройным кольцом стен. Гарнизон насчитывает до пяти тысяч человек, включая венецианских наемников, греческих ополченцев и рыцарей-госпитальеров. Командует обороной байло Паоло Эриццо, человек решительный. В гавани стоят тридцать галер под командованием адмирала Никколо да Каналя, но, по сведениям агентов, их экипажи не полностью укомплектованы, и многие суда нуждаются в починке. Кроме того, пролив Еврипа, отделяющий остров от материка, имеет бурное течение, меняющее направление несколько раз в сутки. Венецианцы разрушили мост, соединявший Халкиду с сушей, и теперь переправа возможна только на лодках.

— Это мы учли, — кивнул Мехмед. — Исхак-бей уже подготовил понтонные плоты. Но прежде чем переправляться, мы должны нейтрализовать их флот. Я хочу, чтобы наши галеры блокировали пролив и не дали да Каналю ни уйти, ни получить подкрепления. Когда начнется осада, он окажется в ловушке.

Рум Мехмед-паша почтительно кашлянул.

— Мой падишах, есть еще одно дело. Курьер из Албании: Хасан-бей, заменивший покойного Заганос-пашу, сообщает, что Круя все еще держится, но ее гарнизон обескровлен. Он просит разрешения на решительный штурм, обещая взять крепость до лета.

— Заганос, — тихо произнес Мехмед, и на его лице промелькнула тень. — Он так и не увидел падения этой проклятой скалы. Пусть Хасан-бей делает что должен, но основные силы сейчас нужны здесь. Мы покончим с Албанией позже. А теперь, — султан поднялся, — я хочу видеть Исхак-бея и Махмуд-пашу. Созови их немедленно.

Через час в том же кабинете собрались главные военачальники. Адмирал Исхак-бей, кряжистый старик с седой бородой, одетый в простой морской кафтан, вошел первым. За ним следовал Махмуд-паша, все еще статный, хотя годы опалы и службы наложили отпечаток. Присутствовал также Давуд-ага, командующий янычарами, и шехзаде Мустафа, которого султан велел позвать, чтобы тот учился военному планированию.

Мехмед развернул на столе подробную карту Эвбеи и прилегающего побережья.

— Наша цель — Халкида, которую франки называют Негропонте. Это ключ к Эгейскому морю. Если мы возьмем ее, венецианская торговля будет парализована, а их флот лишится главной базы. План таков: Исхак-бей блокирует пролив с моря. Махмуд-паша с анатолийскими сипахами и отрядом акынджи переправится на северное побережье острова и начнет опустошать окрестности, отвлекая внимание гарнизона. Главные силы под моим личным командованием вместе с янычарами и артиллерией ударят непосредственно по Халкиде. Переправу начнем ночью, чтобы избежать обстрела с галер. Как только мы закрепимся на острове, Урбан установит батареи и начнет методичный обстрел стен.

Махмуд-паша склонился над картой и заметил:

— Мой падишах, пролив здесь узок, но течение действительно опасное. Я предлагаю навести два понтонных моста: один севернее города, другой южнее, чтобы рассредоточить силы и не дать врагу сосредоточить огонь. Кроме того, следует отправить отряд для захвата старого разрушенного моста: если удастся его быстро восстановить, это значительно ускорит переброску войск.

Исхак-бей, поглаживая бороду, добавил:

— Флот должен подойти скрытно, под покровом темноты. Я разделю эскадру на три части: одна блокирует северный выход из пролива, вторая — южный, третья останется в резерве для поддержки переправы. Если да Каналь попытается прорваться, мы навяжем ему бой.

Давуд-ага, сжимая эфес сабли, пробасил:

— Янычары готовы. Но прошу выделить нам для штурма лучшие пушки. Стены Халкиды, по слухам, толще, чем стены Константинополя.

— Урбан позаботится об этом, — ответил Мехмед. — Он уже подготовил мортиры для навесной стрельбы и тяжелые бомбарды. Наша задача — пробить брешь в южной стене, где, по донесениям, она тоньше. Штурм начнем, как только будет пробита брешь. Времени на долгую осаду у нас нет: венецианцы могут прислать подкрепления.

Мустафа, до сих пор молчавший, не выдержал:

— Отец! Я хочу вести передовой отряд при переправе! Ты обещал мне больше ответственности!

Мехмед строго посмотрел на сына.

— Ты получишь отряд — триста сипахов. Будешь прикрывать переправу с левого фланга. Но запомни: без моего приказа в бой не ввязываться. Ослушаешься — отправишься обратно в Стамбул в цепях.

Мустафа просиял, но сдержался, помня прошлые уроки.

— Слушаюсь, отец.

После совета Мехмед отпустил военачальников, но задержал Махмуд-пашу.

— Махмуд, — сказал он, когда они остались вдвоем, — я знаю, что ты обижен. Ты был великим визирем и потерял пост. Но я ценю твой ум и опыт. Эта кампания — твой шанс вернуть доверие. Если ты проявишь себя, я не забуду.

Махмуд-паша склонил голову.

— Мой падишах, я служу империи, а не должности. Я сделаю все, что в моих силах.

Вечером Мехмед по своему обыкновению отправился в Эски-сарай. Старый дворец встретил его запахом кипарисового дерева и тлеющих углей в жаровнях. В гаремных покоях, устланных драгоценными килимами, его ждала семья. Гюльбахар-хатун, все более погружавшаяся в благочестие, сидела на диване с молитвенником в руках. Рядом находились дети: двадцатитрехлетний Баязид, спокойный и сосредоточенный, читал «Канун-наме»; двадцатиоднолетний Мустафа, возбужденный предстоящим походом, проверял снаряжение; десятилетний Джем, шаловливый и любознательный, играл с котенком; и четырнадцатилетняя Айше, почти невеста, скромно сидела у окна, вышивая шелком. Гюльшах-хатун, мать Джема, на сносях (она должна была родить со дня на день), полулежала на подушках, и служанки обмахивали ее опахалами. Смерть Ситти-хатун несколькими годами ранее оставила в гареме пустоту, но теперь, с появлением Гюльшах, жизнь продолжалась.

При появлении султана все поднялись и поклонились. Мехмед подошел к Гюльбахар и поцеловал ее в лоб, затем приблизился к Гюльшах.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, кладя руку ей на плечо.

— Слава Аллаху, мой господин, — ответила она слабым голосом. — Повитуха говорит, что роды будут через несколько дней. Я молюсь, чтобы все прошло хорошо.

— Береги себя, — сказал Мехмед. — Мне нужно, чтобы ты и мой будущий ребенок были здоровы.

Затем он повернулся к старшим сыновьям. Баязид, видя приготовления Мустафы, заметил:

— Брат, ты снова уходишь в поход, а я остаюсь здесь читать законы и разбирать тяжбы. Иногда мне кажется, что отец считает меня книжником, а не воином.

Мустафа, не скрывая торжества, ответил:

— Каждому свое, Баязид. Ты хорош в управлении, я — в битве. Вместе мы — сила.

Мехмед, услышав это, вмешался:

— Баязид прав: в управлении государством не меньше славы, чем на поле боя. Запомни это, Мустафа. А ты, Баязид, не завидуй. Твой час придет. Когда я умру, тебе предстоит держать эту империю. И я хочу, чтобы ты был готов.

Баязид склонил голову, но в душе его по-прежнему шевелился червячок сомнения.

Айше, приблизившись, тихо сказала:

— Отец, ты обещал, что после похода сыграешь мою свадьбу с Давуд-пашой. Я жду. Матушка говорит, что я уже взрослая.

Мехмед погладил дочь по голове.

— Терпение, мой цветок. Как только я вернусь, мы устроим торжество, достойное дочери султана.

В тот же вечер Гюльшах родила мальчика. Роды были трудными, но ребенок появился на свет живым и здоровым. Мехмед, узнав об этом, пришел в ее покои и взял младенца на руки. Мальчик был крепким, с громким голосом. Султан назвал его Селимом, в честь своего далекого предка, и объявил, что устраивает праздник для всего гарема. Гюльбахар, скрывая ревность, поздравила соперницу, а Баязид и Мустафа получили еще одного брата.

Последние недели перед походом прошли в лихорадочной подготовке. Мехмед дневал и ночевал в порту, лично проверяя готовность галер и беседуя с капитанами. Однажды, стоя на причале и наблюдая, как на воду спускают новую галеру «Фатих», он заметил, обращаясь к Исхак-бею:

— Мы строим корабли быстрее, чем враг может их потопить. Это хорошо. Но помни: в морском бою главное — не число, а умение. Я хочу, чтобы наши капитаны прошли учения перед выходом. Пусть имитируют прорыв цепи в Золотом Роге — это напомнит им, что нет ничего невозможного.

Исхак-бей, улыбнувшись в седую бороду, ответил:

— Будет исполнено, мой падишах. У меня есть один капитан, грек-ренегат, который когда-то служил у венецианцев. Он знает все их тактические приемы. Я поставлю его обучать молодежь.

В середине марта, едва сошли снега, огромная армия — до восьмидесяти тысяч воинов, включая янычар, сипахов, артиллерию и обозы — выступила из Стамбула. Мехмед ехал во главе колонны на белом коне, облаченный в легкую броню и шлем с золотой насечкой. Рядом с ним — Мустафа на вороном жеребце, полный нетерпения, но старающийся держаться с достоинством, Махмуд-паша, Давуд-ага, Урбан с обозом пушек и множество других командиров. Путь лежал через Фракию к побережью Эгейского моря, где в местечке Кемер (неподалеку от современного Измира) армия должна была соединиться с флотом.

Поход был долгим, но не трудным: дороги подсохли, погода благоприятствовала. Мехмед часто объезжал ряды, разговаривал с солдатами, шутил, подбадривал. Однажды вечером у костра он сказал Давуд-аге:

— Я помню, как мы шли на Константинополь семнадцать лет назад. Тогда я был юн и самонадеян. Теперь я знаю цену войне. Но я также знаю, что без войны не бывает мира. Когда мы возьмем Негропонте, Венеция запросит мира, и я дам его — но на моих условиях.

Давуд-ага, постаревший и погрузневший, ответил:

— Вы стали мудрее, мой падишах. Янычары верят вам и пойдут за вами в огонь.

В конце апреля армия достигла побережья напротив Эвбеи. Здесь, в лагере, разбитом на холмах, был созван последний военный совет перед решающим броском. На нем присутствовали все командующие, а также шехзаде Мустафа. Мехмед, стоя перед картой, освещенной факелами, излагал окончательный план:

— Завтра с рассветом мы начинаем переправу. Исхак-бей, твои галеры должны блокировать оба выхода из пролива. Махмуд-паша с отрядом акынджи переправится первым на северный берег и отвлечет внимание. Давуд-ага с янычарами и артиллерией пойдет основными силами — южнее города. Я лично возглавляю центральную колонну. Мустафа будет командовать левым флангом прикрытия. Переправу начнем ночью, под покровом темноты. Плоты и лодки уже готовы.

Исхак-бей, уточнив детали, добавил:

— Мой падишах, по данным разведки, адмирал да Каналь получил приказ из Венеции не рисковать флотом и избегать генерального сражения. Если он так и поступит, мы сможем переправиться почти беспрепятственно. Но я все равно вышлю вперед брандеры, чтобы отогнать их галеры.

Мехмед кивнул.

— Действуй. И помните: успех зависит от быстроты. Чем быстрее мы окажемся на острове, тем меньше у врага шансов на организованное сопротивление.

Ночь на 1 июня 1470 года выдалась безлунной и тихой. Под покровом темноты османские войска начали переправу через Еврип. Тысячи солдат в полной тишине грузились на плоты и лодки, скользившие по черной воде, освещаемой лишь редкими сигнальными огнями на мачтах галер Исхак-бея. Течение действительно было бурным, но кормчие-генуэзцы, нанятые за большие деньги, умело маневрировали. К рассвету на северном берегу уже высадился авангард Махмуд-паши и немедленно двинулся вглубь острова, громя окрестные деревни и отвлекая гарнизон. Основные силы под командованием самого султана высадились южнее Халкиды и начали окапываться.

Венецианский адмирал Никколо да Каналь, стоявший на борту флагманской галеры «Сан-Марко», видел эти передвижения, но, памятуя о приказе не рисковать, ограничился лишь обстрелом из пушек с дальней дистанции, не причинившим серьезного вреда. Его нерешительность стала роковой: к полудню почти вся османская армия переправилась на остров, и кольцо осады начало сжиматься.

Халкида, или Негропонте, как называли ее венецианцы, была хорошо укреплена. Город располагался на скалистом выступе, защищенный с суши тройным кольцом стен и глубоким рвом. С моря его прикрывали бастионы с тяжелыми орудиями. Гарнизон, несмотря на внезапность вторжения, быстро занял позиции, и байло Паоло Эриццо, облачившись в доспехи, лично объезжал ряды, воодушевляя защитников.

Мехмед, разбив свой шатер на холме, откуда открывался вид на город, приказал Урбану немедленно устанавливать батареи. Венгр, постаревший, но не утративший энергии, принялся за дело: его помощники подкатывали тяжелые бомбарды, рыли окопы, насыпали защитные валы. Через три дня после высадки началась бомбардировка.

— Цельтесь в юго-восточную башню! — кричал Урбан, размахивая циркулем. — Она старая, кладка слабая! Бейте туда же, куда и вчера!

Грохот стоял невообразимый. Огромные каменные ядра с воем врезались в стены, высекая фонтаны щебня и пыли. Венецианцы отвечали из крепостных орудий, и несколько ядер упало в султанский лагерь, убив десятки солдат. Одно из них разорвалось неподалеку от шатра Мехмеда, и султан, не дрогнув, лишь приказал перенести штаб на сотню шагов дальше.

Мустафа, которому не терпелось броситься в бой, рвался возглавить вылазку против вражеской батареи, но Мехмед строго запретил:

— Рано! Ты нужен мне живым, а не мертвым героем. Жди.

Шехзаде, скрепя сердце, подчинился.

Дни сменялись ночами, бомбардировка не стихала. Урбан применил новую тактику: он приказал стрелять ядрами, раскаленными докрасна, чтобы вызвать пожары в городе. Вскоре над Халкидой поднялись столбы дыма, и в лагере османов радостно закричали. Но пожары удалось потушить, а стена, хоть и поврежденная, держалась.

На десятый день осады, 11 июля, Мехмед созвал военный совет в своем шатре. Настроение было мрачное: потери росли, а успех не приходил.

— Я вижу, что простой бомбардировкой стену не разрушить, — начал султан. — Нужно что-то иное. Урбан, что скажешь?

Урбан, с обожженным лицом и перевязанной рукой, ответил:

— Мой падишах, я предлагаю сделать подкоп под юго-восточную башню. Мои люди уже начали рыть, но дело идет медленно — скальный грунт. Если мы заложим под стеной несколько бочек с порохом и подорвем их, это может обрушить целый пролет.

— Сколько времени нужно?

— Два дня, может, три.

— У нас нет трех дней, — вмешался Махмуд-паша. — Лазутчики доносят, что венецианцы ждут подкреплений. Да Каналь, хоть и нерешителен, но может решиться на вылазку. Если их флот атакует наши позиции с моря, мы окажемся меж двух огней. Я предлагаю идти на штурм завтра же, не дожидаясь подкопа.

Давуд-ага поддержал:

— Янычары готовы. Мы можем ударить в трех местах одновременно: главный удар — с юга, где стена наиболее повреждена, отвлекающие — с запада и востока. Если проявим напор, они не выдержат.

Мустафа, с горящими глазами, воскликнул:

— Отец, позволь мне вести штурмовую колонну! Клянусь, я первым взойду на стену!

Мехмед поднял руку, призывая к молчанию, и долго всматривался в карту. Потом заговорил тихо, но веско:

— Завтра, на рассвете, мы начинаем генеральный штурм. Давуд-ага, ты возглавишь главный удар — десять тысяч янычар. Махмуд-паша, ты поведешь анатолийцев на западную стену. Мустафа, — он посмотрел на сына, — ты поведешь отвлекающую атаку на восточном фланге. Твоя задача — связать боем защитников и не дать им перебросить резервы на юг. Но запомни: если штурм захлебнется, отступай по сигналу. Никакого геройства.

Мустафа, с трудом сдерживая ликование, склонил голову.

— Слушаюсь, отец.

Ночь перед штурмом прошла в молитвах и приготовлениях. Янычары точили ятаганы, сипахи осматривали доспехи. Мехмед, облаченный в полный боевой доспех, объехал войска, обращаясь к каждому отряду:

— Воины Аллаха! Завтра вы будете сражаться за веру и за славу. Вспомните, как мы брали Константинополь! Вспомните, как дрожали стены под ударами наших пушек! Завтра вы докажете, что достойны звания гази!

Солдаты отвечали громовым «Аллах акбар!».

Ранним утром 12 июля, едва первый луч солнца позолотил купола церквей Халкиды, османские трубы протрубили атаку. Первыми пошли башибузуки — иррегулярные отряды, чьей задачей было измотать защитников. Под градом стрел, кипящей смолы и пушечных ядер они бросились к стенам, неся лестницы и фашины для заваливания рвов. Многие полегли, но их напор ослабил оборону.

Через час, когда башибузуки отхлынули, в бой вступили анатолийские сипахи Махмуд-паши. Они атаковали западную стену, где оборона была менее плотной. Закипела жестокая схватка: турки карабкались на стены по приставным лестницам, венецианцы и греки сталкивали их пиками, рубили мечами, лили кипящее масло. Махмуд-паша, находясь в гуще боя, получил ранение в плечо, но остался в строю.

На восточном фланге Мустафа, командуя своим отрядом, действовал решительно. Он лично повел людей на штурм, пренебрегая опасностью. Его сипахи сумели взобраться на стену и водрузить знамя, но были отброшены контратакой. Мустафа, с окровавленной саблей в руке, отбивался от наседавших врагов, пока не подоспело подкрепление. Его храбрость заметили все, и по рядам пронесся одобрительный ропот.

Главный удар наносился на южном направлении. Давуд-ага построил янычар в несколько линий и под прикрытием артиллерийского огня двинул их на пролом. Стена здесь была сильно повреждена многодневной бомбардировкой, но защитники соорудили за ней баррикады из мешков с землей и бревен. Завязался ожесточенный бой, переходивший в рукопашную. Янычары волна за волной накатывались на пролом, но венецианцы стояли насмерть.

Мехмед, находясь на командном холме, следил за ходом сражения. Рядом с ним находились Исхак-бей, Рум Мехмед-паша (прибывший из Стамбула с инспекцией) и другие сановники. Султан нервно сжимал поводья, видя, что штурм затягивается.

— Пошлите гонца к Урбану! — крикнул он. — Пусть перенесет огонь на левый фланг, где их батарея! И передайте Давуд-аге: если он не возьмет пролом сейчас, я сам поведу гвардию!

Угроза подействовала. Давуд-ага, собрав резервную орту, лично повел ее в атаку. Огромный, с поднятой саблей, он бросился в пролом, увлекая за собой янычар. Защитники дрогнули. В этот момент Урбан, получив приказ, сосредоточил огонь на венецианской батарее, заставив ее замолчать. Янычары хлынули в пролом, сметая все на своем пути.

В полдень, после пяти часов непрерывного боя, сопротивление было сломлено. Османские знамена взвились над южной стеной. Защитники начали беспорядочно отступать к цитадели и к порту, надеясь спастись на кораблях. Но Исхак-бей, предвидя это, уже занял гавань своими галерами, и венецианские суда были взяты на абордаж или сожжены. Адмирал да Каналь, видя неминуемую гибель, приказал своим капитанам прорываться, но лишь нескольким галерам удалось уйти в открытое море. Сам он был ранен и попал в плен.

Мехмед на белом коне въехал в захваченный город. Улицы были завалены трупами и обломками, слышались крики и стоны. Султан приказал прекратить резню и взять под охрану церкви, но, согласно обычаям войны, три дня отдавались на разграбление. Байло Паоло Эриццо, схваченного в цитадели, привели к султану. Гордый венецианец, несмотря на раны, держался с достоинством.

— Ты защищал город храбро, — произнес Мехмед через переводчика. — Прими ислам, и я сохраню тебе жизнь и дам должность.

Эриццо покачал головой.

— Я давал клятву Республике и Христу. Не жди от меня предательства.

Мехмед помолчал, потом кивнул Давуд-аге.

— Казнить. Но без мучений.

Венецианца обезглавили тут же, на площади. Его тело, по легенде, было разрублено на части, но султан запретил надругательства: он уважал храбрость даже во врагах.

Трехдневный грабеж принес армии огромную добычу: золото, серебро, ткани, пряности, оружие. Тысячи жителей были уведены в рабство. Мехмед приказал восстановить укрепления и разместить в городе сильный гарнизон. Остров Эвбея стал османской провинцией под названием Эгрибоз.

В конце июля султан с армией морем и по суше двинулся обратно в Стамбул. Возвращение было триумфальным. На улицах столицы, украшенных флагами и коврами, народ приветствовал его как завоевателя. Мехмед въехал в Топкапы через новопостроенные ворота и направился в тронный зал, где его ждали визири и иностранные послы.

На торжественном заседании Дивана он объявил о победе и щедро наградил отличившихся. Давуд-ага получил золотую саблю, Махмуд-паша — повышение, Исхак-бей — драгоценный кафтан. Мустафа был удостоен похвалы перед всем собранием, и султан сказал:

— Ты доказал, что достоин звания воина, сын мой. Отныне ты будешь командовать отдельным корпусом.

Мустафа, сияя, поклонился. Баязид, стоявший в стороне, поздравил брата, но в его душе опять шевельнулась зависть.

После официальных церемоний Мехмед отправился в Эски-сарай. Гюльбахар, узнав, что муж и сын вернулись, плакала от счастья. Мустафа, войдя, обнял мать и рассказал о своем участии в штурме. Баязид, сменив тон, с интересом расспрашивал о деталях. Маленький Джем с восторгом слушал, а Айше, держась за руку отца, просила не затягивать со свадьбой.

— Свадьба будет через месяц, — пообещал Мехмед. — Я сдержу слово.

Гюльшах, прижимая к груди младенца Селима, тихо радовалась. Гарем наполнился смехом и оживлением. Война на время отступила.

Осенью, в сентябре, состоялась свадьба Айше-султан и Коджа Давуд-паши. Торжества длились семь дней: пиры, скачки, раздача милостыни. Айше, сияя, переехала в дом мужа, став первой замужней дочерью Мехмеда. Султан, глядя на нее, испытывал гордость и легкую печаль.

Той же осенью Мехмед начал переговоры с Венецией. Потрясенная потерей Негропонта, Республика была готова к миру. Перемирие было заключено в декабре на условиях сохранения за Османами всех завоеванных земель и выплаты контрибуции. Война, длившаяся семь лет, завершилась.

В конце года, подводя итоги, Мехмед стоял на стене Топкапы и смотрел на Босфор. Рядом с ним, как когда-то с Акшемседдином, стоял его новый духовный наставник, шейх Али-эфенди, сменивший покойного учителя.

— Я взял Негропонте, — сказал султан. — Империя простерлась от Дуная до Евфрата, от Крыма до Эгейского моря. Что дальше?

Шейх ответил:

— Дальше — укрепление. Стройте мечети, медресе, дороги. Ваш народ устал от войн. Дайте ему мир, и Аллах дарует вам новые победы, когда придет время.

— Ты говоришь как Акшемседдин, — усмехнулся Мехмед. — Я подумаю над твоими словами. Но сейчас мой меч еще не затупился.

Так завершился 1470 год — год великой победы при Негропонте. Мехмед вступил в пору зрелости, увенчанный славой, но по-прежнему не знающий покоя. Впереди лежали новые войны и новые свершения, однако это уже другая глава.

Глава XXIX: 1471 год.

Зима в Стамбуле на исходе 1470 года стояла ненастная, с обильными снегопадами и пронизывающими ветрами с Босфора. В новом султанском дворце Топкапы, где в жаровнях круглые сутки пылал уголь, а стены, еще пахнущие свежей штукатуркой, были завешаны драгоценными коврами, тридцатидевятилетний Мехмед II Фатих сидел в своем кабинете на третьем дворе. С утра он уже принял нескольких сановников, но сейчас, отослав всех, погрузился в изучение донесений, доставленных гонцами с востока. Лицо султана, обрамленное темной, тронутой проседью бородой, было мрачно. Война с Венецией, длившаяся семь лет, завершилась перемирием после падения Негропонта, но мира не принесла: на восточных границах зрела новая угроза. Узун Хасан, вождь Ак-Коюнлу, объединивший под своей рукой обширные земли в Персии и Месопотамии, заключил союз с Венецией, Кипрским королевством и даже, по слухам, с мамлюками. Он открыто принимал у себя беглых караманских беев и обещал вернуть им утраченные владения. Лазутчики доносили, что этой весной он готовит большой поход в Анатолию.

В кабинет неслышно вошел великий визирь Рум Мехмед-паша. Его бесстрастное лицо не выражало эмоций, но султан знал, что визирь озабочен не меньше его. Поклонившись, Рум Мехмед-паша заговорил:

— Мой падишах, только что прибыл курьер от вали Коньи. Пир Ахмет Караманский, нарушив данное слово, вновь поднял мятеж. С отрядом, предоставленным Узун Хасаном, он захватил несколько пограничных крепостей и перебил наши гарнизоны. Его люди грабят селения, жгут мечети. Местные беи в страхе: одни бегут, другие колеблются, не зная, к кому примкнуть.

Мехмед медленно поднял глаза от свитка. В них не было гнева — лишь холодная, расчетливая ярость.

— Пир Ахмет, — процедил он. — Я сохранил ему жизнь, дал удел в Стамбуле, а он бежал и снова взялся за меч. Сколько еще раз я должен прощать Караман? Мой прадед покорял их, мой дед мирился, мой отец воевал. Теперь пришло время положить этому конец. Но главная угроза не в Пир Ахмете, а в Узун Хасане. Пока этот туркменский хан стоит за его спиной, Караман не успокоится. Я хочу выслушать мнения: что нам делать?

— Позвольте заметить, мой падишах, — визирь сделал паузу, тщательно подбирая слова, — война с Узун Хасаном потребует огромных сил. Его армия многочисленна, у него есть пушки, обученные европейскими инженерами. Мы только что заключили перемирие с Венецией, но мир непрочен. Если мы двинем основные силы на восток, Республика может нарушить договор и напасть на Морею или Албанию. Я бы предложил сначала укрепить западные границы, а на востоке ограничиться карательными рейдами.

Рум Мехмед-паша говорил еще что-то о казне, о необходимости пополнить запасы, но султан прервал его, подняв руку.

— Я хочу созвать военный совет. Пусть придут Махмуд-паша, ага янычар Давуд, капудан-паша Исхак и, пожалуй, мой сын Мустафа — ему пора учиться не только мечом махать, но и слушать, как принимаются решения. Баязида тоже позови. — Он помедлил. — И позови Урбана: нам понадобятся пушки.

Через час в том же кабинете собрались военачальники. Махмуд-паша, все еще сохранявший военную выправку, хотя годы и опала давали о себе знать, стоял, опираясь на саблю. Рядом с ним — Давуд-ага, кряжистый, с густыми усами. Исхак-бей, постаревший адмирал, седой как лунь, но с живыми глазами. Урбан, невысокий, крепкий, с руками, изъеденными порохом. И наконец, оба шехзаде: двадцатичетырехлетний Баязид, спокойный и сосредоточенный, в темном кафтане, и двадцатидвухлетний Мустафа, порывистый, с горящим взором, уже одетый в военный кафтан, словно ожидал приказа седлать коня.

— Я собрал вас, — начал Мехмед, обводя всех взглядом, — потому что на востоке зреет буря. Узун Хасан, этот туркменский волк, осмелился бросить мне вызов. Он подстрекает Караман к мятежу, он ведет переговоры с Венецией о совместных действиях, он даже, говорят, послал дары Папе, чтобы тот объявил крестовый поход. Если мы не ответим сейчас, завтра его конница будет топтать поля Анкары. Я хочу услышать ваше мнение: идти ли нам войной на восток?

Первым, как обычно, заговорил Махмуд-паша. Он всегда был сторонником решительных действий, но с годами стал осторожнее.

— Мой султан, Узун Хасан — не тот враг, которого можно недооценить. Я много слышал о нем от купцов и лазутчиков. Его государство велико, а войско закалено в битвах с грузинами и мамлюками. Но я также знаю, что его держава скреплена лишь его личной властью. Если мы нанесем ему поражение, его союзники отпадут. Поэтому я за войну. Но воевать следует быстро, одним мощным ударом, пока он не собрал всех сил. Я предлагаю лично вам возглавить поход, мой падишах. Армия будет воодушевлена, а враг — устрашен.

Давуд-ага пробасил:

— Янычары готовы. Пушки Урбана, которые мы испытали в прошлом году, способны сокрушить любые стены. Но у Узун Хасана, по слухам, тоже есть артиллерия, и его конница быстра. Нам потребуется много пехоты и хорошая разведка.

Исхак-бей, погладив бороду, заметил:

— Флот в этой войне вряд ли пригодится, разве что для защиты побережья от венецианцев. Но я могу выделить отряды морской пехоты для усиления сухопутных сил. Кроме того, я бы советовал отправить послов к мамлюкам: пусть они не вздумают поддержать Узун Хасана.

Мустафа, не в силах сдерживаться, выпалил:

— Отец! Я прошу дать мне авангард! Я уже воевал в Карамане и в Негропонте. Я знаю тамошние горы. Клянусь, я не подведу!

Баязид, напротив, молчал, ожидая, когда спросят его. Мехмед заметил это и обратился к нему:

— А что скажешь ты, Баязид? Ты мой наследник. Твое слово весомо.

Баязид выступил вперед и, тщательно подбирая слова, заговорил:

— Отец, я уважаю мнение моих старших товарищей. Война, возможно, неизбежна. Но я хотел бы напомнить, что казна истощена после семи лет войны с Венецией. Строительство Топкапы, хотя и замедлилось, все еще требует средств. Армия устала, многие воины мечтают вернуться к семьям. Я не говорю, что мы должны терпеть оскорбления от Узун Хасана, но, быть может, стоит сначала попытаться решить дело дипломатией? Отправить к нему послов с предложением мира и разграничения сфер влияния? Если он откажется, тогда воевать.

Мустафа презрительно фыркнул:

— Дипломатия! Пока мы будем слать послов, Узун Хасан захватит пол-Анатолии! С ним можно говорить только языком меча!

— Ты горяч, брат, — спокойно ответил Баязид. — Но горячность без разума погубила многих.

Мехмед поднял руку, прекращая спор.

— Довольно. Я выслушал всех. Баязид прав: казна небезгранична, и мир с Венецией еще не скреплен договором. Но и Махмуд-паша прав: бездействие сейчас было бы воспринято как слабость. Узун Хасан потому и осмелел, что видел, как мы увязли на западе. Поэтому я принял решение: мы не будем начинать большую войну с Ак-Коюнлу сейчас. Но мы должны наказать Караман и показать Узун Хасану, что наш меч остер. Я сам поведу армию в Караман этой весной. Мы разгромим мятежников, захватим крепости, которые они посмели занять, и восстановим порядок. Если Узун Хасан вмешается, тем хуже для него: мы встретим его на нашей земле, где у нас преимущество. Ты, Махмуд-паша, останешься в Стамбуле и будешь управлять вместе с Баязидом. Ты, Давуд-ага, пойдешь со мной с янычарами. Мустафа, ты получишь отряд акынджи — будешь вести разведку и прикрывать фланги. Но запомни: без моего приказа в бой не ввязываться. Ты, Исхак-бей, обеспечишь безопасность побережья. А ты, Урбан, готовь новые бомбарды: они пригодятся нам против крепостей. И еще: пошлите надежных людей к мамлюкам — пусть знают, что мы не ищем с ними ссоры. Что касается Узун Хасана — я пошлю ему письмо с требованием выдать Пир Ахмета и не вмешиваться в дела Анатолии. Если он откажется, мы вернемся к этому разговору через год. А теперь ступайте. Заседание окончено.

Все поклонились. Когда визири вышли, Мехмед задержал Мустафу.

— Ты хорошо рвешься в бой, сын, — сказал он, глядя на него в упор. — Но помни: храбрость без дисциплины — безумие. Ты уже дважды ослушивался меня. Третьего раза не будет. Ты понял?

— Понял, отец, — Мустафа склонил голову, хотя в душе бурлило. — Я буду слушаться.

— Иди.

Оставшись один, Мехмед долго сидел, глядя на карту. Война с Узун Хасаном была лишь вопросом времени. Он знал, что туркменский вождь не успокоится, пока не испытает османской силы. Но султан не хотел рисковать: сначала надо было укрепить тылы и, главное, завершить строительство Топкапы — дворца, который должен был стать символом несокрушимости династии. Впрочем, сегодня его мысли все чаще обращались к семье.

Вечером он, как обычно, отправился в Эски-сарай. Старый дворец, стоявший в центре города, все еще хранил запахи прошлого — кипариса, старых книг, благовоний. В гареме его встретили с радостью и привычной тревогой. Гюльбахар-хатун, одетая в скромное, но изящное платье, сидела на диване и вышивала. Ее волосы уже тронула седина, но глаза оставались ясными. Рядом находились дети: Баязид, только что вернувшийся с совета; Мустафа, возбужденный после разговора с отцом; двенадцатилетний Джем, непоседливый и любопытный, игравший с котенком; и семнадцатилетняя Айше, недавно вышедшая замуж за Давуд-пашу, но сегодня навестившая мать. Она сидела у окна, скромно опустив глаза, — замужняя женщина, но по-прежнему любимица отца. В углу, на подушках, полулежала Гюльшах-хатун с младенцем Селимом на руках. Мальчику не исполнилось еще и года, он громко гулил, и служанки с улыбками склонялись над ним.

При появлении султана все поднялись. Мехмед подошел к Гюльбахар, поцеловал ее в лоб, затем склонился над Селимом. Младенец ухватил его за палец, и султан улыбнулся — редкость для него.

— Он крепкий, — сказал Мехмед, обращаясь к Гюльшах. — Береги его. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, мой господин, — ответила Гюльшах слабым голосом. — Слава Аллаху, роды прошли благополучно.

— У тебя снова будет сын, отец? — спросил Джем, подбегая. — Мне нужен брат, с которым можно играть!

— У тебя уже есть братья, — усмехнулся Мехмед, потрепав его по голове. — Вон, Баязид и Мустафа. Но они слишком взрослые для игр.

— Мустафа только и делает, что саблей машет, — надулся Джем. — А Баязид все время читает.

— И то и другое полезно, — наставительно произнес султан. — Ты тоже будешь учиться и тому, и другому.

Айше подошла к отцу и взяла его под руку.

— Отец, я так рада тебя видеть. Мой муж говорит, что ты собираешься в новый поход. Это правда?

— Да, дочь моя. В Караман. Но это недалеко и ненадолго. К твоей следующей годовщине свадьбы я уже вернусь.

— Береги себя, — она прижалась к его плечу. — И Мустафу.

Мустафа, услышав свое имя, подошел.

— Не бойся, сестра. Я пригляжу за отцом, — пошутил он, но тут же посерьезнел, встретив взгляд Мехмеда.

Баязид, стоявший поодаль, наконец приблизился.

— Отец, я хотел поговорить с тобой наедине.

Мехмед кивнул, и они вышли в соседнюю комнату, служившую малой гостиной.

— Что у тебя, Баязид?

— Отец, я слышал твое решение оставить меня в Стамбуле. Я не спорю, я приму любую волю. Но я хочу, чтобы ты знал: я не боюсь войны. Если нужно, я пойду в бой. Я не хуже Мустафы владею мечом. Просто я считаю, что государственные дела важнее. И я хочу быть полезным.

Мехмед положил руку на плечо сына.

— Я знаю, Баязид. Ты не хуже. Ты — другой. И это хорошо. Империи нужны не только воины, но и правители. Ты — мой наследник. Ты должен научиться управлять, чтобы, когда меня не станет, страна не рухнула. Мустафа — меч, ты — разум. Запомни это.

— А если разум и меч столкнутся? — тихо спросил Баязид.

Мехмед долго смотрел на него.

— Я молю Аллаха, чтобы этого не случилось. Но ты знаешь закон династии. Я надеюсь, что мне не придется его применять к своим сыновьям. А теперь иди. Завтра у тебя много дел в Диване.

Баязид поклонился и вышел. Мехмед остался один. Слова сына запали ему в душу. Закон Фатиха — закон братоубийства — был суровой необходимостью, но он до сих пор не решил, кому из сыновей достанется трон. Баязид — умен, спокоен. Мустафа — храбр, любим войском. Джем еще мал. А Селим — младенец. Время покажет.

Весна наступила рано. Уже в марте сошел снег, и дороги просохли. Мехмед приказал выступать. Пятидесятитысячная армия, включавшая янычар, сипахов, акынджи и артиллерию, собралась у стен Стамбула. Султан в последний раз посетил гарем, чтобы проститься. Гюльбахар, сдерживая слезы, вручила ему Коран и амулет с аятом «Аль-Курси».

— Пусть Аллах хранит тебя, — прошептала она.

— Я вернусь, — пообещал Мехмед.

Он обнял Айше, потрепал Джема по голове, поцеловал младенца Селима. Баязиду крепко пожал руку.

— Управляй мудро.

— Слушаюсь, отец.

Мустафа уже ждал у ворот на вороном коне. Армия выступила. Впереди ехал султан на белом скакуне, облаченный в легкую броню, за ним — стройные колонны янычар, конница, обозы. Путь лежал через Анатолию к Конье, столице Карамана, где укрепился Пир Ахмет.

Поход был стремительным. Лазутчики донесли, что мятежный бей, не ожидавший столь быстрого ответа, бежал на восток, оставив гарнизоны в нескольких крепостях. Мехмед решил не гоняться за ним, а брать твердыни одну за другой. Первой на пути оказалась крепость Эрменек, стоявшая на высокой скале. Султан приказал Урбану установить пушки и начать обстрел.

На военном совете в султанском шатре, разбитом у подножия горы, Мустафа рвался вести штурм.

— Отец, дай мне тысячу янычар! Я захвачу эту крепость за ночь!

— Не спеши, — остановил его Мехмед. — Стены крепки, гарнизон полон решимости. Мы не будем класть людей зря. Урбан, сколько времени тебе нужно, чтобы пробить брешь?

— Два дня, мой падишах, — ответил венгр. — Скала мешает, но мои новые мортиры могут забрасывать ядра за стены. Я предлагаю также начать подкоп под восточную башню.

— Делай. А ты, Мустафа, пока займись тем, что тебе поручено: разведай окрестности. Мне нужны точные сведения о других крепостях.

Мустафа, скрепя сердце, подчинился. Через два дня бомбардировки стена рухнула, и янычары пошли на штурм. Крепость пала. Султан велел пощадить сдавшихся, но зачинщиков мятежа казнить. Затем армия двинулась дальше, захватывая одну крепость за другой. Всюду, где появлялся Мехмед, местные беи изъявляли покорность. Караман был усмирен.

В начале июня, после взятия последней мятежной крепости, Мехмед созвал в своем шатре военачальников. Он был доволен, но озабочен.

— Мы восстановили порядок, — сказал он. — Но Пир Ахмет бежал к Узун Хасану. Это значит, что туркменский хан продолжит использовать его как предлог для вмешательства. Я не хочу сейчас большой войны, но и оставлять это без ответа нельзя. Я решил отправить к Узун Хасану посольство с требованием выдать мятежника. А вы, Махмуд-паша (который оставался в Стамбуле, но с нами был другой военачальник), вернее, ты, Давуд-ага, останешься здесь с гарнизоном и будешь держать оборону. Я возвращаюсь в Стамбул.

Мустафа был разочарован: он надеялся на большую войну. Но Мехмед был непреклонен.

Возвращение в столицу прошло без особых торжеств — султан не любил шумных празднеств, а война, по сути, была лишь карательной экспедицией. Однако в Диване он объявил о полном усмирении Карамана и приказал готовиться к возможной войне с Ак-Коюнлу в будущем. Были выделены средства на укрепление восточных границ, на закупку селитры и металла. Строительство Топкапы продолжалось: этим летом завершали отделку новых павильонов в третьем дворе и начали возводить стены четвертого двора, выходящего к морю.

Лето в Стамбуле было жарким. Мехмед часто проводил время в прохладных залах Топкапы, работая над законами и принимая иностранных послов. В июле прибыло венецианское посольство для переговоров о продлении перемирия. Мехмед принял их в новом тронном зале, еще пахнущем краской, но уже поражавшем великолепием. Посол, опытный дипломат Джироламо Дзено, вручил дары и произнес речь о желании Республики жить в мире. Султан, через переводчика, ответил благосклонно, но дал понять, что мир будет длиться ровно столько, сколько Венеция будет уважать османские границы.

— Передайте дожу, — сказал Мехмед, — что я устал от войны. Но если Республика еще раз поддержит моих врагов, я приду и возьму саму Венецию.

Дзено, бледнея, рассыпался в заверениях. Перемирие было продлено на два года. Султан мог теперь сосредоточиться на восточных делах.

Осенью Мехмед все чаще беседовал со своим новым духовным наставником, шейхом Али-эфенди. Они гуляли по садам Топкапы, и султан делился сомнениями.

— Иногда мне кажется, что я строю империю, но не вижу ее будущего. Мои сыновья — такие разные. Кто из них продолжит мое дело?

— Аллах укажет, — отвечал шейх. — Ваше дело — оставить им сильное государство и мудрые законы. Остальное — в руках Всевышнего.

В гареме тем временем подрастали дети. Джем начал учиться фехтованию, Селим делал первые шаги. Айше объявила, что ждет ребенка — султан должен был стать дедом. Эта новость обрадовала Мехмеда больше, чем военные победы. Он приехал в Эски-сарай, чтобы лично поздравить дочь и зятя.

В декабре, когда зима вновь сковала Босфор, Мехмед собрал Диван, чтобы подвести итоги года и наметить планы. Он объявил, что в следующем, 1472 году, империя должна быть готова к большой войне на востоке. Узун Хасан продолжал угрожать, и султан решил, что настало время нанести удар. На этом совете впервые открыто заговорили о том, что султан лично возглавит поход, а Баязид будет назначен регентом. Мустафа, разумеется, должен был идти с отцом.

Вечером после совета Мехмед долго стоял у окна в Топкапы, глядя на замерзший пролив. Он думал о предстоящей войне, о сыновьях, о том, что его жизнь — сплошная битва. Но он знал, что таков его путь. Империя требовала жертв.

Так завершился 1471 год — год замирения Карамана и подготовки к великой схватке с Узун Хасаном. Впереди лежал 1472-й, который должен был стать годом испытания. Но это уже другая глава.

Глава XXX: 1472 год.

Январь 1472 года в Стамбуле стоял студеный и ветреный. Босфор, обычно лишь у берегов подернутый ледяной коркой, замерз так, что по нему, рассказывали старожилы, можно было перейти от Галаты до Ускюдара. Снег завалил узкие улочки, и даже в новом султанском дворце Топкапы, где в жаровнях круглые сутки пылал уголь, в длинных переходах гуляли сквозняки, заставляя слуг кутаться в шерстяные плащи. Сорокалетний Мехмед II Фатих сидел в своем кабинете на третьем дворе, выходившем окнами на свинцово-серый пролив. Он был облачен в темно-коричневый кафтан, подбитый соболем, и, несмотря на ранний час, уже работал. Перед ним на низком столе, инкрустированном перламутром, лежали карты Анатолии, донесения лазутчиков из земель Ак-Коюнлу и списки войск, которые надлежало собрать для будущей кампании. Прошлый год ушел на усмирение Карамана, но мятежный Пир Ахмет бежал под крыло Узун Хасана, и султан знал: этот туркменский вождь, объединивший под своей рукой огромные земли от Персии до Месопотамии, не остановится, пока не испытает османской силы. Война назревала неизбежная, и Мехмед чувствовал это каждой клеткой своего существа.

В кабинет неслышно вошел великий визирь Рум Мехмед-паша — худощавый, с бесстрастным лицом и холодными, умными глазами. Он был облачен в простой черный кафтан, и только золотая печать, висевшая на груди, указывала на его высокий сан. За ним следовали: капудан-паша Исхак-бей, старый адмирал с седой бородой и обветренным, как корабельная обшивка, лицом; бывший великий визирь Махмуд-паша, сохранивший влияние благодаря своему военному опыту; ага янычар Давуд, кряжистый воин с густыми усами; главный оружейник Урбан — венгр-ренегат, чьи пушки сокрушили стены Константинополя; и, наконец, оба шехзаде: двадцатипятилетний Баязид, спокойный и сосредоточенный, в темном кафтане, и двадцатитрехлетний Мустафа, порывистый, с горящим взором, уже одетый в военный кафтан, словно ожидал приказа седлать коня. Все семеро низко поклонились султану и застыли в ожидании.

— Я собрал вас, — начал Мехмед, отрываясь от карт и обводя всех тяжелым взглядом, — потому что на востоке зреет буря. Вы знаете, что Пир Ахмет Караманский бежал к Узун Хасану. Вы знаете, что Узун Хасан заключил союз с Венецией, Кипром и, по слухам, с мамлюками. Но сегодня я получил донесение, которое меняет все. — Он взял со стола свиток и протянул великому визирю. — Читай, Рум Мехмед.

Визирь развернул свиток и, пробежав глазами, слегка побледнел. Остальные напряженно ждали.

— Мой падишах, — произнес Рум Мехмед-паша, и его голос прозвучал глухо, — это донесение от вали Сиваса. Передовой отряд войск Ак-Коюнлу под командованием Эмир-хана, племянника Узун Хасана, перешел границу и вторгся в пределы империи. Они разграбили несколько селений, захватили Токат и учинили там страшную резню. По словам гонца, город сожжен, жители частью перебиты, частью уведены в рабство. Мечети осквернены. Эмир-хан хвастается, что идет на Кайсери и дальше, до самой Анкары.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в жаровне. Мустафа сжал кулаки так, что побелели костяшки. Баязид нахмурился. Махмуд-паша шумно вздохнул.

Мехмед медленно поднялся. Его лицо, обрамленное темной бородой с проседью, было бледно от гнева.

— Узун Хасан осмелился поднять руку на мои владения. Он думает, что раз я занят на западе, то не смогу ответить. Он ошибается. Я не потерплю, чтобы мои подданные гибли от рук туркменских разбойников. Я хочу услышать ваше мнение: как нам действовать?

Первым, как всегда, заговорил Махмуд-паша. Несмотря на годы и опалу, его военный талант по-прежнему ценился, и султан часто прислушивался к его советам.

— Мой падишах, Узун Хасан — враг опасный. Его армия многочисленна, а конница славится быстротой и маневренностью. Но он совершил ошибку: он вторгся в наши земли малыми силами, надеясь на внезапность и на то, что мы не успеем собрать войска. Если мы немедленно вышлем сильный отряд, мы сможем перехватить Эмир-хана и нанести ему поражение еще до того, как подойдут главные силы Узун Хасана. Я предлагаю послать авангард из янычар и сипахов под командованием опытного военачальника, который ударит быстро и решительно. А тем временем начать сбор главной армии для большого похода весной.

Давуд-ага, погладив усы, пробасил:

— Янычары готовы, мой султан. Мы можем выступить через две недели, как только позволят дороги. Но я прошу усилить нас пушками Урбана. Туркмены не привыкли к артиллерии, и это даст нам преимущество.

Исхак-бей, до сих пор молчавший, заговорил, и его голос, хриплый от морских ветров, звучал тревожно:

— Мой падишах, есть еще одна новость, которую я должен сообщить. Мои лазутчики в Венеции донесли: Республика, нарушая перемирие, готовит флот для нападения на наши берега. Их новый адмирал, Пьетро Мочениго, поклялся отомстить за Негропонте. По слухам, они планируют атаковать Смирну и другие порты. Если они ударят одновременно с Узун Хасаном, мы окажемся меж двух огней. Я предлагаю усилить береговую оборону и отправить эскадру в Эгейское море, чтобы перехватить венецианцев до того, как они нанесут удар.

Мустафа, не в силах более сдерживаться, выпалил:

— Отец! Я прошу дать мне авангард! Я уже воевал в Карамане и в Негропонте. Я знаю тамошние горы. Клянусь, я разобью Эмир-хана и приведу его голову к твоему престолу!

Баязид, напротив, молчал, ожидая, когда спросят его. Мехмед заметил это и обратился к нему:

— А что скажешь ты, Баязид? Ты — мой наследник. Твое слово весомо.

Баязид выступил вперед и, тщательно подбирая слова, заговорил:

— Отец, я уважаю мнение моих старших товарищей. Война, безусловно, необходима. Но я хотел бы напомнить, что казна истощена после семи лет войны с Венецией. Строительство Топкапы, хотя и замедлилось, все еще требует средств. Армия устала, многие воины мечтают вернуться к семьям. Я не говорю, что мы должны терпеть оскорбления от Узун Хасана, но, быть может, стоит сначала попытаться решить дело дипломатией? Отправить к нему послов с требованием выдать Пир Ахмета и возместить ущерб? Если он откажется, тогда воевать. Кроме того, я советовал бы разделить силы: одну армию — против туркмен, другую — на защиту побережья от венецианцев. Нельзя оголять столицу.

Мустафа презрительно фыркнул:

— Дипломатия! Пока мы будем слать послов, Узун Хасан захватит пол-Анатолии! С ним можно говорить только языком меча! А венецианцы — трусы, они нападают на беззащитные города, но боятся открытого боя.

— Ты горяч, брат, — спокойно ответил Баязид. — Но горячность без разума погубила многих.

Мехмед поднял руку, прекращая спор.

— Довольно. Я выслушал всех. Баязид прав: казна небезгранична, и мир с Венецией еще не скреплен договором. Но и Махмуд-паша прав: бездействие сейчас было бы воспринято как слабость. Узун Хасан потому и осмелел, что видел, как мы увязли на западе. Поэтому я принял решение: мы не будем начинать большую войну с Ак-Коюнлу сейчас. Но мы должны наказать Эмир-хана и показать Узун Хасану, что наш меч остер. Я пошлю авангард под командованием Мустафы и Давуд-аги, чтобы разбить вторгшегося врага и отбить Токат. Ты, Махмуд-паша, останешься в Стамбуле и будешь управлять вместе с Баязидом, а также займешься укреплением обороны побережья. Ты, Исхак-бей, выйдешь в море с флотом и будешь патрулировать Эгейское море, чтобы перехватить венецианцев, если они появятся. Ты, Урбан, готовь новые бомбарды: они пригодятся нам против крепостей Узун Хасана. Я же начну сбор главной армии и, если Аллах пожелает, сам выступлю в поход к лету. А теперь ступайте. Заседание окончено.

Все поклонились. Когда визири и военачальники вышли, Мехмед задержал Мустафу и Баязида.

— Мустафа, — сказал он, глядя на сына в упор, — ты получил командование авангардом. Это большая честь и большая ответственность. Помни: ты идешь не за славой, а затем, чтобы защитить нашу землю и наших подданных. Не лезь в бой очертя голову. Слушайся Давуд-агу — он опытен. И запомни: твоя жизнь принадлежит династии. Я не хочу терять сына.

— Клянусь Аллахом, отец, я не подведу! — горячо воскликнул Мустафа. — Я разобью Эмир-хана и вернусь с победой!

— Надеюсь, — сухо ответил Мехмед. — А теперь иди, готовь своих людей.

Когда Мустафа, звеня саблей, вышел, султан повернулся к Баязиду.

— Ты сегодня хорошо говорил, сын. Твоя осторожность похвальна. Но запомни: иногда осторожность становится трусостью. Правитель должен уметь не только считать монеты, но и обнажать меч. Ты понял?

— Понял, отец, — тихо ответил Баязид. — Но я всегда считал, что лучшая битва — та, которой удалось избежать.

— Это верно, — вздохнул Мехмед. — Но не всегда удается. Ступай. У тебя много дел в Диване.

Оставшись один, султан подошел к окну и долго смотрел на заснеженный пролив. Он думал о том, что его сыновья такие разные, но оба по-своему правы. И все же он знал: империя держится на мече. Без меча не будет ни казны, ни законов.

Вечером Мехмед, по своему обыкновению, отправился в Эски-сарай. Старый дворец, стоявший в центре города, все еще хранил запахи прошлого — кипариса, старых книг, благовоний. В гареме его встретили с радостью и привычной тревогой. Гюльбахар-хатун, одетая в скромное, но изящное платье, сидела на диване и вышивала покров для Каабы — она дала обет. Ее волосы уже тронула седина, но глаза оставались ясными. Рядом находились дети: Баязид, только что вернувшийся из Топкапы; Мустафа, возбужденный предстоящим походом; тринадцатилетний Джем, непоседливый и любознательный, игравший с котенком; и восемнадцатилетняя Айше, которая недавно вышла замуж за Коджа Давуд-пашу, но сегодня навестила мать. Она сидела у окна, скромно опустив глаза, — замужняя женщина, но по-прежнему любимица отца. В углу, на подушках, полулежала Гюльшах-хатун с двухлетним Селимом на руках. Мальчик громко гулил, и служанки с улыбками склонялись над ним. Смерть Ситти-хатун несколько лет назад сняла многолетнее напряжение, и гарем дышал спокойнее, хотя Гюльбахар иногда ловила себя на мысли, что в этой тишине чего-то не хватает.

При появлении султана все поднялись и поклонились. Мехмед подошел к Гюльбахар и поцеловал ее в лоб, затем приблизился к Гюльшах.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, кладя руку ей на плечо.

— Слава Аллаху, мой господин, — ответила она слабым голосом. — Селим здоров и крепок. Я молюсь, чтобы он вырос таким же храбрым, как его отец и братья.

— Он вырастет воином, — сказал Мехмед, улыбнувшись младенцу. — В нем течет кровь Османов.

Затем он повернулся к старшим сыновьям. Баязид, заметив, что Мустафа возбужден, сказал:

— Брат, ты уже готовишься к походу? Береги себя. Я буду молиться за тебя.

— Благодарю, Баязид, — ответил Мустафа. — Но молитвами битву не выиграть. Нужно еще и саблей махать. Жаль, что ты остаешься в Стамбуле перебирать бумаги.

— Каждому свое, — спокойно парировал Баязид. — Я защищаю империю здесь, а ты — на поле боя.

Мехмед, услышав это, заметил:

— Вы оба правы. Баязид, твое дело — управлять. Мустафа, твое — сражаться. Но помните: вы — братья. Ваша сила в единстве. Если вы будете враждовать, империя рухнет. Я требую от вас клятвы: никогда не поднимать меч друг на друга.

Мустафа и Баязид переглянулись и хором произнесли:

— Клянемся Аллахом, мы будем верны друг другу.

Султан кивнул, хотя в глубине души знал, что такие клятвы редко выдерживают испытание временем.

Айше подошла к отцу и взяла его под руку.

— Отец, я так рада тебя видеть. Мой муж говорит, что ты собираешься в большой поход. Это правда?

— Да, дочь моя. Возможно, мне придется уйти на восток. Но не сейчас. Сначала я отправлю Мустафу, а сам буду ждать.

— Береги себя и его, — она прижалась к его плечу. — Я жду ребенка, отец. Ты станешь дедом.

Мехмед просиял. Эта новость смягчила его суровое сердце.

— Да благословит тебя Аллах, Айше. Я буду молиться, чтобы роды были легкими, а ребенок здоровым. Как только родится, я устрою праздник.

Вечер прошел в семейном кругу. Гюльбахар, глядя на детей, думала о том, как быстро летит время. Джем, игравший с котенком, вдруг подбежал к отцу и спросил:

— Отец, когда я смогу пойти на войну, как Мустафа? Я уже большой!

— Ты еще мал, Джем, — ответил Мехмед, потрепав его по голове. — Но ты будешь учиться военному делу. Когда тебе исполнится пятнадцать, я возьму тебя в поход. А пока учись читать и считать.

— Я уже умею! — гордо заявил мальчик. — И фехтовать учусь!

— Хорошо. Продолжай.

Позже, когда дети разошлись, Мехмед остался наедине с Гюльбахар. Она взяла его за руку и тихо сказала:

— Ты опять посылаешь моего сына на войну. Сердце мое разрывается. Я так боюсь за Мустафу.

— Я тоже боюсь, — признался султан. — Но он — воин. Ему нужно проявить себя. Если я буду держать его здесь, он зачахнет. И кроме того, он должен заслужить любовь войска. Это пригодится в будущем.

— Ты думаешь о наследнике? — прошептала она.

Мехмед помолчал.

— Пока рано об этом говорить. Но я хочу, чтобы оба моих старших сына были достойны трона. Аллах решит, кому править.

Гюльбахар вздохнула. Она знала, что по закону династии только один из братьев унаследует престол, а остальных ждет шелковый шнурок. Эта мысль терзала ее. Но она не смела высказывать ее вслух.

Февраль прошел в лихорадочной подготовке. Мустафа и Давуд-ага собирали авангард: десять тысяч янычар, пять тысяч сипахов, отряды акынджи, артиллерия. Урбан торопил своих мастеров, отливая легкие орудия, пригодные для горной войны. В порту Исхак-бей готовил эскадру: тридцать галер должны были выйти в Эгейское море, чтобы перехватить венецианцев. Мехмед ежедневно инспектировал войска, проводил смотры, беседовал с командирами.

Однажды, в начале марта, он посетил строительство Топкапы. Афанасий-ага, главный архитектор, водил его по лесам, показывая новые павильоны и стены. Султан остался доволен: четвертый двор, выходивший к морю, уже обретал очертания, а сады наполнялись растениями, привезенными из всех провинций.

— Я хочу, чтобы этот дворец стал символом нашей силы, — сказал Мехмед, стоя на башне и глядя на пролив. — Пусть каждый камень говорит: здесь правит Фатих.

— Будет исполнено, мой падишах, — поклонился архитектор.

В конце марта пришло страшное известие: венецианский флот под командованием Пьетро Мочениго внезапно напал на Смирну. Город был захвачен врасплох, разграблен и сожжен. Жители, не успевшие бежать, были перебиты или уведены в рабство. Гарнизон оказал сопротивление, но силы были неравны. Гонец, доставивший это донесение, рассказал, что венецианцы хвастались, будто сотрут с лица земли все османские порты.

Мехмед, получив эту весть, вызвал к себе Исхак-бея и Махмуд-пашу. Он был мрачен.

— Венецианцы ударили в спину, пока наши силы стянуты к востоку. Я не забуду этого. Но сейчас мы не можем распыляться. Исхак-бей, твой флот должен выйти в море немедленно. Найди Мочениго и уничтожь его. Если понадобится, сожги Корфу или Крит — пусть знают, что мы отвечаем ударом на удар.

— Мой падишах, — ответил адмирал, — мои галеры готовы. Но у Мочениго больше кораблей, и они лучше вооружены. Я предлагаю действовать хитростью: заманить его в ловушку у Дарданелл, где наши береговые батареи помогут нам.

— Делай, что считаешь нужным, — приказал Мехмед. — Но помни: я жду от тебя побед, а не оправданий.

В начале апреля Мустафа и Давуд-ага выступили с авангардом. Прощание было торжественным и тревожным. Мехмед лично проводил сына до ворот Эдирне, где, по обычаю, проходили войска. Он обнял Мустафу и сказал:

— Помни, чему я тебя учил. Будь храбр, но не безрассуден. Возвращайся с победой.

— Вернусь, отец, — твердо ответил шехзаде. — И привезу тебе голову Эмир-хана.

Войска двинулись на восток. Мехмед долго смотрел им вслед, пока пыль не скрыла последние ряды. Затем он вернулся в Стамбул и с головой погрузился в государственные дела. Он писал указы, принимал послов, следил за сбором главной армии. Баязид помогал ему, и султан с удовлетворением отмечал, что наследник справляется все лучше.

Май и июнь прошли в ожидании новостей. Первые донесения были обнадеживающими: Мустафа и Давуд-ага быстрым маршем достигли Сиваса и обнаружили, что основные силы Эмир-хана отошли к Токату, грабя селения. Османский авангард настиг один из туркменских отрядов и разбил его, взяв пленных. Мустафа лично водил своих акынджи в атаку и был ранен в плечо стрелой, но легко. Мехмед, читая эти строки, хмурился, но гордость за сына переполняла его. Гюльбахар, узнав о ранении, провела ночь в молитвах.

В июле пришли вести о том, что Эмир-хан, испуганный приближением османских сил, отступил за Евфрат, к границам Ак-Коюнлу. Мустафа просил разрешения преследовать врага и вторгнуться в земли Узун Хасана. Мехмед, посовещавшись с Махмуд-пашой и Баязидом, ответил: «Не переходи границу. Укрепи Токат и жди меня. Я выступаю с главной армией».

Султан действительно начал собирать основные силы. К августу под стенами Стамбула собралось до восьмидесяти тысяч воинов. Урбан привел обоз с новыми пушками, включая огромную бомбарду «Анатолия», стрелявшую ядрами в триста фунтов. Мехмед назначил Баязида регентом на время своего отсутствия, оставив при нем Махмуд-пашу в качестве советника. Исхак-бей с флотом все еще патрулировал Эгейское море, изредка вступая в стычки с венецианцами, но крупного сражения не происходило: Мочениго, разграбив Смирну, ушел к берегам Кипра, где соединился с союзниками.

В начале сентября Мехмед выступил в поход. Армия двинулась через Анатолию. Стояла теплая осень, дороги были сухи, и войска продвигались быстро. Султан, несмотря на годы, держался в седле по десять часов в сутки, объезжая колонны и подбадривая солдат. С ним ехали Урбан, Давуд-ага (вернувшийся на время, чтобы присоединиться к главным силам), и множество других военачальников. В конце сентября они достигли Токата и соединились с Мустафой.

Встреча отца и сына была теплой, но сдержанной. Мустафа, возмужавший и загорелый, доложил о проделанной работе: Токат был частично восстановлен, мятежные племена усмирены, граница укреплена. Мехмед похвалил его перед строем, и янычары приветствовали шехзаде восторженными криками — Мустафа явно завоевал их любовь.

На военном совете в султанском шатре, разбитом у стен Токата, было решено не продолжать наступление этой осенью, а перезимовать здесь и весной нанести решающий удар по Узун Хасану. Лазутчики доносили, что Узун Хасан собирает огромную армию и ждет подкреплений от венецианцев и мамлюков. Мехмед понимал, что предстоящая битва будет решающей.

— Мы не будем спешить, — сказал он на совете. — Пусть Узун Хасан думает, что мы боимся. Пусть он стянет все свои силы в одно место. А мы тщательно подготовимся, подвезем пушки, обучим войска. Весной я раздавлю его.

Всю осень и зиму армия стояла в Токате. Солдаты строили укрепления, ремонтировали оружие, проводили учения. Мехмед часто беседовал с Урбаном о новых видах орудий, с Давуд-агой — о тактике против туркменской конницы. Мустафа рвался в набеги, но султан сдерживал его, повторяя: «Всему свое время».

В Стамбул тем временем отправлялись курьеры. Баязид писал отцу почти еженедельно, докладывая о состоянии дел. Казна пополнялась за счет налогов, строительство Топкапы продолжалось, в городе было спокойно. Айше благополучно родила сына, которого назвали Ахмедом в честь деда, и Мехмед, узнав об этом, приказал раздать милостыню и устроить праздник в лагере. Рождение внука стало светлым пятном в череде военных тревог.

В ноябре произошло событие, которое потрясло армию: старый адмирал Исхак-бей скончался на борту своей галеры от сердечного приступа. Его тело доставили в Стамбул и похоронили с почестями. Мехмед, получив эту весть, долго сидел молча. Исхак-бей был одним из последних соратников его юности. Султан назначил новым капудан-пашой более молодого адмирала, Хасан-бея, приказав ему продолжать патрулирование.

Декабрь принес холода. Лагерь засыпало снегом, но дисциплина не ослабевала. Мехмед часто ходил среди палаток, проверяя, как кормят солдат, тепло ли им. Однажды он сказал Давуд-аге:

— Я помню, как мы зимовали перед Константинополем. Тогда я был молод и горел нетерпением. Теперь я стал старше и понимаю: терпение — тоже оружие.

— Вы мудры, мой падишах, — ответил ага. — Янычары верят вам.

Под Рождество (христианский праздник, но в армии было много христиан-сипахов) в лагерь прибыл гонец из Стамбула с письмом от Баязида. Наследник сообщал, что в столице все спокойно, но ходят слухи о подготовке нового крестового похода, который проповедует Папа. Мехмед, прочитав, усмехнулся:

— Пока суд да дело, мы разобьем Узун Хасана, а потом займемся и Папой. Пусть болтает.

Так завершился 1472 год — год начала большой войны с Ак-Коюнлу, год предательства Венеции и год подготовки к решающему сражению. Мехмед встречал новый, 1473 год в походном шатре, в окружении суровых воинов, зная, что грядущий год принесет либо величайшую победу, либо горькое поражение. Но он верил в свою звезду. Империя, закаленная в войнах, стояла за его спиной, и он был готов вести ее дальше.

Глава XXXI: 1473 год.

Январь 1473 года в Стамбуле стоял лютый. Босфор покрылся толстым слоем льда, и по нему, как рассказывали старики, можно было перейти от Галаты до самого Ускюдара, не замочив ног. Снег, не переставая, валил уже вторую неделю, засыпая узкие улочки, купола мечетей и строящийся дворец Топкапы, где на мысе Сарайбурну день и ночь стучали молотки и скрипели леса. Сорокаоднолетний султан Мехмед II Фатих сидел в своем кабинете на третьем дворе, выходившем окнами на свинцовую гладь пролива. Он был облачен в тяжелый, подбитый соболем кафтан темно-зеленого цвета, а его голова, обычно увенчанная тюрбаном, была непокрыта — султан только что совершил омовение и собирался приступить к полуденной молитве. Однако мысли его были далеки от молитвенного сосредоточения: на низком столике перед ним лежало письмо, доставленное накануне гонцом из далекого Тебриза, столицы Узун Хасана. Письмо это, написанное на персидском языке витиеватым почерком, дышало ядом и высокомерием.

В кабинет неслышно вошел великий визирь Рум Мехмед-паша. Его лицо, как всегда, оставалось бесстрастным, но в холодных глазах читалось напряжение. Он поклонился и доложил:

— Мой падишах, военачальники собраны в зале Дивана, как вы приказывали. Прибыли также шехзаде Мустафа и шехзаде Баязид. Шехзаде Мустафа горит нетерпением, он уже, кажется, готов сию минуту седлать коня.

Мехмед усмехнулся краешком губ:

— Мустафа всегда готов. В этом его сила и слабость. Пойдем, Рум Мехмед. Я покажу им это письмо.

Он взял послание и тяжелым шагом направился в зал. По длинным, гулким переходам Топкапы, украшенным изразцами и цитатами из Корана, они прошли в просторное помещение, где уже ждали главные сановники империи. Здесь стояли: Махмуд-паша, бывший великий визирь, ныне советник, но по-прежнему влиятельный благодаря своему военному опыту; Давуд-ага, командующий янычарами, кряжистый, с густыми усами; новый капудан-паша Хасан-бей, заменивший покойного Исхака, еще не успевший проявить себя в полной мере; главный оружейник Урбан, невысокий, коренастый, с вечно обожженным порохом лицом; а также оба старших шехзаде: двадцатишестилетний Баязид, спокойный и сдержанный, одетый в скромный кафтан, и двадцатичетырехлетний Мустафа, порывистый, с горящими глазами, уже в военном облачении, словно ждал сигнала к атаке.

Когда султан вошел и занял свое место на низком троне, все низко поклонились. Мехмед жестом приказал всем сесть, но сам остался стоять. Он поднял свиток так, чтобы все видели.

— Это письмо, — начал он, и голос его зазвучал глухо, словно дальний гром, — доставил мне гонец от Узун Хасана, вождя Ак-Коюнлу, который называет себя шахиншахом Персии. Я зачитаю вам некоторые строки. «Ты, называющий себя султаном Мехмедом, — осмелился писать он, — забыл свое место. Твои предки были кочевыми пастухами, а мои — потомками великих ханов. Ты вторгся в земли Карамана, которые издревле подвластны моему роду, и преследуешь моего гостя Пир Ахмета. Я требую немедленно вернуть ему все владения, а также уступить мне города Сивас и Токат, которые ты незаконно удерживаешь. В противном случае я приду с войском, которому нет числа, и сотру твою державу с лица земли, как ветер стирает следы на песке».

В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Мустафы. Махмуд-паша покачал головой, Давуд-ага сжал кулаки. Урбан пробормотал что-то по-венгерски.

Мехмед обвел всех тяжелым взглядом и продолжил:

— Он также пишет, что заключил союз с Венецией, Кипром, Родосскими рыцарями и мамлюками. Он угрожает, что его конница пройдет через всю Анатолию и напоит коней в Босфоре. Я хочу услышать ваше мнение.

Первым заговорил Мустафа. Он вскочил, и его голос зазвенел:

— Отец! Это неслыханное оскорбление! Как ты можешь терпеть такое? Я прошу дозволения немедленно выступить с авангардом и разбить этого туркменского шакала! Клянусь Аллахом, я приведу его голову к твоему престолу или сложу свою!

Баязид, напротив, поднялся спокойно и произнес:

— Брат, твоя отвага похвальна, но не следует действовать опрометчиво. Отец, я полагаю, что Узун Хасан намеренно провоцирует нас, чтобы мы бросились в ловушку. Его союз с Венецией и Кипром делает его опасным вдвойне. Я предлагаю сначала отправить послов к мамлюкам и венграм, чтобы обезопасить фланги, и лишь потом выступать. Кроме того, зима еще не кончилась, и дороги непроходимы для обозов. Лучше дождаться весны.

Махмуд-паша, опытный старый вояка, поддержал Баязида:

— Мой падишах, шехзаде Баязид говорит дело. Узун Хасан — не мальчик, его армия насчитывает, по слухам, до ста тысяч всадников, включая тяжелую конницу, и у него есть пушки, отлитые венецианскими мастерами. Нам необходимо собрать все силы, подтянуть артиллерию и выбрать удобное место для битвы. Я предлагаю начать мобилизацию сейчас, но выступить не раньше апреля.

Давуд-ага пробасил:

— Янычары готовы. Но я согласен с Махмуд-пашой: зима нам не союзник. К тому же нам нужно укрепить гарнизоны в Анатолии, чтобы туркмены не зашли нам в тыл.

Хасан-бей, новый адмирал, добавил:

— Флот, со своей стороны, может усилить блокаду венецианских портов и не дать им прийти на помощь Узун Хасану. У меня тридцать галер, но к лету будет пятьдесят. Если понадобится, я выйду в море и атакую Корфу.

Мехмед слушал, и его лицо оставалось непроницаемым. Наконец он поднял руку, призывая к молчанию.

— Я выслушал вас. Мустафа, твоя доблесть мне известна, но сейчас нужна не горячность, а расчет. Баязид прав: мы не можем бросить все силы на восток, не обезопасив запад. Махмуд-паша прав: нужно тщательно подготовиться. Поэтому я принял следующее решение. Первое: мы немедленно начинаем сбор всех войск империи. Я объявляю священную войну против Узун Хасана, ибо он угрожает дому Османов. Второе: Махмуд-паша останется в Стамбуле вместе с Баязидом, чтобы управлять государством и охранять столицу от возможного удара венецианцев. Третье: Мустафа пойдет со мной, он возглавит передовой отряд акынджи, но под моим личным командованием. Четвертое: Давуд-ага поведет янычар. Пятое: Урбан, ты будешь отвечать за артиллерию. Мне нужны пушки, которые смогут противостоять вражеской коннице, — картечницы, фальконеты, все, что можешь создать. Шестое: Хасан-бей, твоя задача — запереть венецианцев в их портах, но в генеральное сражение не ввязываться. Седьмое: я напишу письмо султану мамлюков Кайтбаю с предложением нейтралитета. Пусть не думает, что мы забыли о нем. Восьмое: этой весной, в апреле, я лично выступаю в поход. А пока — готовьтесь. Все свободны.

Когда военачальники, пятясь, покинули зал, Мехмед задержал Баязида и Мустафу.

— Сыновья мои, — сказал он, и голос его смягчился, — я уже не молод. Эта война может стать для меня последней. Вы должны пообещать мне, что, что бы ни случилось, вы сохраните единство. Мустафа, ты будешь сражаться. Баязид, ты будешь править. Не дайте империи рухнуть.

Братья переглянулись. Мустафа первым нарушил молчание:

— Клянусь Аллахом, отец, я буду защищать Баязида, как самого себя.

— И я клянусь, — тихо, но твердо произнес Баязид. — Мы — братья.

Мехмед кивнул и отпустил их. Оставшись один, он долго смотрел в окно на заснеженный Босфор. Потом подошел к столу и собственноручно начертал письмо к Узун Хасану, краткое и резкое: «Ты, называющий себя шахом, осмелился угрожать мне. Я не удостою тебя длинным ответом. Скоро ты увидишь мои знамена у своих стен, и тогда узнаешь, кто из нас пастух, а кто — воин. Мехмед, султан».

Вечером того же дня Мехмед, как обычно, направился в Эски-сарай. Старый дворец, стоявший в центре города, все еще оставался домом для его семьи, ибо гарем в Топкапы еще не был построен, да и обычай требовал, чтобы женщины жили отдельно. Он прошел знакомыми коридорами, мимо безмолвных евнухов, и вошел в просторную, устланную драгоценными килимами залу, где его ждали. Гюльбахар-хатун, одетая в скромное платье, сидела на диване, вышивая. Ее лицо, все еще красивое, но тронутое печалью многих лет, осветилось улыбкой при виде мужа. Рядом находились дети: Баязид, только что вернувшийся из Топкапы, переодетый в домашнее; Мустафа, возбужденный после совета, но старающийся держаться сдержанно; четырнадцатилетний Джем, живой и любопытный, игравший с заводной игрушкой, привезенной из Италии; трехлетний Селим, сидевший на коленях у кормилицы и что-то лопотавший; и, наконец, девятнадцатилетняя Айше, недавно вышедшая замуж за Коджа Давуд-пашу, но по-прежнему часто навещавшая мать. Она сидела у окна, скромно опустив глаза, и держала на руках своего маленького сына Ахмеда, которому едва минуло полгода. Гюльшах-хатун, мать Джема и Селима, полулежала на подушках; она недавно оправилась от очередных родов (еще одна дочь, названная Фатьмой, родилась в конце прошлого года, но история не сохранила точных дат, и мы лишь упомянем об этом вскользь).

При виде султана все поднялись. Мехмед подошел к Айше и взял на руки внука. Младенец Ахмед ухватил его за бороду, и султан рассмеялся — редкий смех для него.

— Он крепкий, — сказал Мехмед, возвращая ребенка дочери. — Весь в деда. Ты хорошо заботишься о нем, Айше.

— Благодарю, отец, — тихо ответила она. — Мы с мужем молимся, чтобы он вырос достойным потомком Османов.

Затем султан обратился к Гюльбахар:

— Ты знаешь, что я готовлюсь к большой войне на востоке. Узун Хасан бросил мне вызов. Я должен ответить.

Гюльбахар вздохнула. Она уже слышала от сыновей о дерзком письме.

— Я знаю, мой господин. Я буду молиться. Но сердце мое болит. Ты уже не молод, да и Мустафа рвется в самое пекло. Береги себя и его.

— Аллах милостив, — ответил Мехмед. — Мы вернемся. А ты береги дочерей и младших сыновей. Джем уже совсем взрослый, — он потрепал мальчика по голове, — но еще не воин. Селим и Фатьма нуждаются в материнской ласке.

Джем, польщенный вниманием отца, спросил:

— Отец, когда же я смогу поехать с тобой на войну? Мустафа уже водит войска, а мне четырнадцать!

— Еще год, — пообещал Мехмед. — Когда тебе исполнится пятнадцать, я возьму тебя в поход. Но сначала ты должен выучить Коран и научиться владеть саблей. Твои учителя говорят, ты делаешь успехи.

— Я стараюсь! — горячо заверил Джем.

Мустафа, стоявший рядом, заметил:

— Брат, не торопись. Война — не игра. Там кровь, грязь и смерть. Но если ты хочешь, я научу тебя кое-каким приемам.

— Правда? — глаза Джема загорелись. — Спасибо, Мустафа!

Баязид, сидевший в стороне и читавший какой-то свиток, добавил:

— А я научу тебя управлять государством. Это не менее важно, чем махать саблей.

Мехмед одобрительно кивнул:

— Вот так и должно быть. Вы — братья. Помогайте друг другу.

Позже, когда женщины и дети удалились, Мехмед остался наедине с Гюльбахар. Она сидела у жаровни, перебирая четки. Он сел рядом и взял ее за руку.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

— О том, что наша жизнь прошла в войнах, — тихо ответила она. — С тех пор как ты стал султаном, я не помню года без похода. Ты покорил Константинополь, Сербию, Морею, Боснию, Албанию, Валахию, Караман, Негропонте… Теперь этот Узун Хасан. Когда же наступит мир?

— Мир? — Мехмед задумался. — Мир наступает только тогда, когда все враги повержены. Но ты права: я устал. Не физически — душой. Иногда мне хочется просто сидеть в саду Топкапы и читать книги, как в юности, когда я был изгнанником в Манисе. Но империя требует меча.

— Твоя империя огромна, — прошептала Гюльбахар. — Но я боюсь за наших сыновей. Мустафа и Баязид такие разные. Смогут ли они ужиться, когда тебя не станет?

Мехмед долго молчал, глядя на огонь. Потом ответил:

— Я сделаю все, чтобы они ужились. Но ты знаешь закон династии. Я надеюсь, что мне не придется его применять.

Гюльбахар сжала его руку, и в ее глазах блеснули слезы.

Конец зимы и начало весны прошли в лихорадочной подготовке. По всей империи скакали гонцы, созывая сипахов под знамена султана. В портах Галлиполи и Стамбула стучали топоры — строили новые галеры. Урбан дневал и ночевал в литейных мастерских, отливая орудия. Его новая бомбарда «Анатолия» была еще больше «Базилики», стрелявшей при осаде Константинополя, и могла метать каменные глыбы весом в триста фунтов на полмили. Для перевозки этого чудовища требовалось сорок пар волов.

В середине апреля, когда сошли снега и дороги просохли, Мехмед устроил смотр войскам на равнине за стенами Стамбула. Здесь собралось до восьмидесяти тысяч воинов: янычары в своих белых войлочных шапках, анатолийские и румелийские сипахи в сверкающих доспехах, отряды акынджи на быстрых конях, саперы, канониры, обозники. Султан на белом коне, облаченный в золоченую броню, объехал ряды, и воины приветствовали его громовым «Аллах акбар!».

Рядом с ним ехал Мустафа, гордый и сосредоточенный. Чуть поодаль — Давуд-ага, Хасс Мурад-паша (бейлербей Румелии), Урбан и другие командиры. Баязид, оставшийся в Стамбуле, провожал отца до городских ворот. Они обнялись.

— Я оставляю тебе государство, сын, — сказал Мехмед. — Управляй справедливо. Если будут трудности, советуйся с Махмуд-пашой, но принимай решения сам.

— Я не подведу, отец, — ответил Баязид. — Возвращайся с победой.

Армия выступила. Путь лежал через Анатолию — мимо Бурсы, Кютахьи, Анкары — к Сивасу и далее на восток, к границам Ак-Коюнлу. Стояла благодатная весна: цвели сады, зеленели поля, но солдатам было не до красот. Они шли быстро, делая по двадцать миль в день. Мехмед, несмотря на возраст, держался в седле по десять часов, объезжая колонны, подбадривая уставших, разбирая ссоры. Вечерами он сидел в своем шатре при свете масляной лампы и изучал карты, которые ему доставляли лазутчики.

В начале мая авангард Мустафы, состоявший из акынджи и легкой конницы, достиг Сиваса и соединился с войсками Хасс Мурад-паши, который уже несколько месяцев патрулировал границу. Мустафа, получив донесения о передвижениях врага, отправил гонца к отцу: «Эмир-хан, племянник Узун Хасана, с двадцатью тысячами стоит у Эрзинджана. Сам Узун Хасан собирает главные силы в Тебризе. Если мы не ударим сейчас, они объединятся».

Мехмед, получив это письмо, созвал совет в своем шатре, разбитом у стен Токата. Присутствовали Давуд-ага, Урбан, Хасс Мурад-паша и сам Мустафа, прискакавший на совет.

— Мустафа прав, — заговорил Мехмед. — Медлить нельзя. Но и бросаться в бой очертя голову я не хочу. Эмир-хан — только приманка. Узун Хасан хочет, чтобы мы атаковали его племянника, а сам ударит с фланга. Поэтому мы поступим иначе: Хасс Мурад-паша и Мустафа завяжут бой с Эмир-ханом, но не будут ввязываться в решительное сражение. Я с главными силами зайду с юга и отрежу туркменам путь к отступлению. Если Узун Хасан появится, мы встретим его всей армией.

Давуд-ага одобрительно кивнул:

— Мудрый план, мой падишах. Янычары готовы. Но я прошу усилить наш центр пушками Урбана. Туркменская конница не выдержит картечного огня.

— Урбан, сколько у тебя фальконетов? — спросил Мехмед.

— Тридцать, мой султан, и еще двенадцать тяжелых бомбард, — ответил венгр. — Я также приготовил новинку — разрывные ядра, начиненные порохом и гвоздями. Они еще не испытаны в бою, но обещают быть смертоносными.

— Отлично. Ты установишь их перед янычарским строем. Главное — удержать линию.

Мустафа рвался первым ударить по Эмир-хану, и Мехмед дал ему добро, предупредив строго:

— Помни: ты должен заманить врага, а не разбить. Не увлекайся преследованием. Жди сигнала.

В конце мая, под городом Эрзинджаном, османский авангард столкнулся с передовыми отрядами Эмир-хана. Завязался ожесточенный бой. Мустафа, командуя акынджи, проявил чудеса храбрости: он лично водил всадников в атаку, рубя врагов саблей, и его видели в самой гуще схватки. Однако, памятуя наказ отца, он не дал затянуть себя в ловушку и, после нескольких часов боя, начал организованное отступление. Туркмены, решив, что османы побежали, бросились преследовать.

И тут в дело вступил Мехмед. Его главные силы, скрытые за холмами, внезапно ударили во фланг туркменам. Янычары, построенные в три линии, открыли убийственный огонь из мушкетов и луков, а пушки Урбана изрыгнули пламя и картечь. Ряды врага смешались, лошади падали, давя всадников. Эмир-хан попытался перестроить войска, но в это время Хасс Мурад-паша с сипахами ударил с другого фланга. Туркмены побежали, бросая оружие и знамена. Сам Эмир-хан едва унес ноги, потеряв до десяти тысяч убитыми и ранеными.

Это была первая победа в кампании, но Мехмед не обольщался. На совете вечером он сказал:

— Мы разбили только передовой отряд. Узун Хасан еще впереди, и он будет мстить. Я хочу укрепиться здесь, под Эрзинджаном, и ждать его. Пусть он измотает себя долгим переходом, а мы встретим его свежими.

Весь июнь и часть июля армия стояла лагерем, окапываясь и возводя полевые укрепления. Лазутчики сообщали, что Узун Хасан, взбешенный поражением племянника, лично выступил из Тебриза с огромным войском, насчитывавшим, по разным оценкам, от семидесяти до ста тысяч человек. С ним шли его сыновья — Угурлу, Халил, Зейнел, а также союзные отряды караманцев и грузин.

В середине июля две армии, наконец, встретились. Местом решающей битвы стала обширная равнина у горы Отлукбели, недалеко от города Байбурт. На военном совете, проходившем в султанском шатре, царило напряжение.

— Завтра — день, который решит все, — говорил Мехмед. — Я построю войско так: правое крыло — Хасс Мурад-паша с румелийскими сипахами. Левое крыло — Давуд-ага с анатолийцами. Центр — янычары и пушки. Резерв — под командованием Мустафы и моим личным. Я буду находиться в центре, перед пушками. Если я паду, Мустафа принимает командование. Все поняли?

— Поняли, мой падишах! — хором ответили военачальники.

Ночь перед битвой прошла в молитвах. Мехмед, облаченный в простой белый кафтан, долго сидел в своем шатре, читая Коран. Потом он вышел к воинам и обратился к ним с краткой речью:

— Солдаты! Вы — потомки тех, кто взял Константинополь, кто сокрушил стены Негропонта. Сегодня вы сражаетесь против гордого врага, который осмелился угрожать нашему дому. Помните: Аллах на нашей стороне, ибо мы защищаем веру и государство. Сражайтесь храбро, и рай будет вашей наградой!

Воины отвечали восторженным ревом.

Утром 11 августа 1473 года, едва рассеялся туман, обе армии выстроились друг против друга. Туркменская конница, сверкая доспехами и развевая пестрые знамена, казалась бескрайним морем. Узун Хасан, высокий, худощавый, с орлиным носом и длинной седой бородой, объезжал свои войска на белом коне, воодушевляя их криками. По слухам, он поклялся не слезать с коня, пока не разобьет османов.

Битва началась с наступления туркменской конницы на правое крыло Хасс Мурад-паши. Земля задрожала от топота тысяч копыт. Румелийские сипахи встретили врага градом стрел, но были смяты численным превосходством. Положение спас Урбан: по сигналу султана он открыл огонь из всех орудий. Картечь и разрывные ядра врезались в плотные ряды туркмен, сея ужас и смерть. Лошади шарахались, всадники падали, строй смешался.

Узун Хасан, видя неудачу на правом фланге османов, бросил свою гвардию в центр, прямо на янычар. Завязалась жестокая рукопашная. Янычары стояли насмерть, ощетинившись копьями. Давуд-ага, огромный, с поднятой саблей, лично встал в первую линию и рубился, пока не был ранен стрелой в плечо, но не покинул строя.

В разгар боя Мехмед, видя, что центр начинает колебаться, взял резерв и лично повел его в контратаку. Это был переломный момент. Султан, на белом коне, с обнаженной саблей, ринулся вперед, и его гвардия — отборные сипахи и янычары — последовала за ним. Мустафа, не отставая, скакал рядом, прикрывая отца. Закипела яростная схватка. Именно здесь, в гуще боя, сошлись лицом к лицу два правителя: Мехмед и Узун Хасан. Рассказывали потом, что султан лично ранил туркменского хана копьем, но это, возможно, легенда. Достоверно одно: Узун Хасан, видя, что его гвардия тает, а османские пушки продолжают косить его ряды, приказал отступать. Его сын Зейнел пал в битве, знамена были захвачены.

К полудню все было кончено. Армия Ак-Коюнлу обратилась в бегство, преследуемая османской конницей. До десяти тысяч туркмен полегло на поле боя; османские потери были значительно меньше. Огромный обоз, пушки, шатры, казна — все досталось победителям. Узун Хасан с остатками войск бежал в Тебриз.

Мехмед, покрытый пылью и кровью, но живой и невредимый, объехал поле битвы. Рядом с ним был Мустафа, также забрызганный кровью, но счастливый. Они остановились у захваченного шатра Узун Хасана, где развевались османские знамена.

— Это великая победа, отец! — воскликнул Мустафа. — Мы сокрушили их!

— Да, — ответил Мехмед, и в его голосе звучала усталость. — Но помни: мы победили благодаря дисциплине и пушкам. Не забывай этого, когда сам станешь командовать.

На следующий день в султанском шатре состоялся благодарственный молебен. Пленных командиров привели к Мехмеду. Пир Ахмет Караманский, захваченный в битве, упал на колени, моля о пощаде. Мехмед холодно посмотрел на него и сказал:

— Ты дважды предал меня. Третьего раза не будет. Казнить.

Мятежному бею отрубили голову. Остальным пленным была дарована жизнь, но они должны были принять ислам или отправиться в рабство. Армия отдыхала несколько дней, собирая трофеи и хороня убитых. Затем Мехмед, оставив гарнизоны в захваченных крепостях, повернул обратно. Дальнейшее преследование Узун Хасана он счел излишним: враг был сломлен и не скоро оправится.

Возвращение в Стамбул было триумфальным. В начале сентября армия достигла столицы. Город, украшенный коврами и флагами, ликовал. Мехмед въехал через Адрианопольские ворота на белом коне, ведя за собой пленных и обозы с добычей. Народ кричал: «Да здравствует Фатих!». Баязид встретил отца у ворот Топкапы и преклонил колено. Мехмед поднял его и обнял.

— Ты хорошо правил, сын. Я доволен.

— Это ваша победа, отец, — скромно ответил наследник.

Вечером в Топкапы состоялся торжественный прием. Визири, паши, улемы поздравляли султана. Он объявил о наградах: Давуд-ага стал пашой и получил титул бейлербея, Хасс Мурад-паша — золотую саблю, Урбан — поместье, Мустафа — право носить султанский штандарт. Баязид был отмечен за мудрое правление.

Позже, в Эски-сарае, Мехмеда встречала семья. Гюльбахар, узнав, что муж и сын вернулись, плакала от счастья. Она обняла Мустафу, расцеловала султана. Айше с маленьким Ахмедом, Джем, Селим, маленькая Фатьма — все собрались в главной зале. Мехмед взял на руки Ахмеда, потом Селима, смеялся, шутил. Это был редкий момент семейного покоя.

Осенью и зимой 1473 года Мехмед занялся укреплением империи. Он издал новый свод законов, упорядочил налоги, лично принимал жалобы от подданных. Строительство Топкапы продолжалось: четвертый двор, выходивший к морю, был почти завершен, а сады украшались фонтанами и павильонами. Султан часто гулял там с Баязидом, обсуждая государственные дела и обучая сына.

В октябре пришло известие, что Узун Хасан, оправившись от поражения, направил послов с предложением мира. Мехмед принял их в тронном зале. Посол, седой туркмен, вручил дары и грамоту, в которой хан признавал себя побежденным и соглашался на все условия: граница по Евфрату, отказ от поддержки мятежников, выплата контрибуции. Мехмед благосклонно согласился на мир, понимая, что война на востоке окончена и можно обратить взор на запад, где Венеция вновь нарушала перемирие.

В ноябре в гареме произошло радостное событие: Гюльбахар объявила, что ждет ребенка. Мехмед, узнав об этом, был поражен и обрадован — в таком возрасте это казалось чудом. Он велел окружить ее особой заботой. Однако судьба распорядилась иначе: через два месяца случился выкидыш, и жизнь Гюльбахар оказалась под угрозой. Лучшие лекари боролись за нее, и к концу декабря она пошла на поправку, но осталась слаба. Мехмед проводил у ее постели долгие часы, и в эти дни их связь, казалось, стала еще крепче.

Год 1473 завершился благодарственными молитвами и раздачей милостыни. Империя, раздвинувшая свои границы до неприступных гор Восточной Анатолии, вступала в новую эпоху могущества. Мехмед, победитель Узун Хасана, стоял на вершине славы. Однако он знал, что покой — лишь передышка перед новыми битвами. Впереди были еще долгие войны с Венецией, молдавские походы, столкновения с мамлюками, но это уже заботы грядущих лет.

Глава XXXII: 1474 год.

Январь в Стамбуле в тот год стоял сырой и промозглый. С Босфора дул пронизывающий ветер, заставляя даже привычных к холоду янычар на стенах Топкапы кутаться в шерстяные плащи. Сорокадвухлетний султан Мехмед II Фатих сидел в своем кабинете на третьем дворе нового дворца, выходившем окнами на свинцово-серую гладь пролива. Он был облачен в тяжелый, подбитый соболем кафтан темно-коричневого цвета, а его голова, обычно увенчанная тюрбаном, была непокрыта. На низком столике перед ним лежали карты Албании и Далмации, а также донесения от бейлербея Румелии Хасс Мурад-паши, который сообщал, что венецианцы усилили гарнизоны в Шкодере (Скутари) и Круе и готовятся к новым набегам на османские владения. Перемирие, заключенное после падения Негропонта, фактически не соблюдалось: Республика Святого Марка, оправившись от потрясения, вновь наращивала силы, а ее флот под командованием Пьетро Мочениго уже рыскал в Адриатике.

В кабинет неслышно вошел великий визирь Рум Мехмед-паша — худощавый, с бесстрастным лицом и холодными, умными глазами. Он был облачен в простой черный кафтан, и только золотая печать, висевшая на груди, указывала на его высокий сан. Следом за ним вошли бывший великий визирь Махмуд-паша, сохранивший влияние как опытный военачальник, и ага янычар Давуд-паша, кряжистый, с густыми усами. Все трое низко поклонились и застыли в ожидании.

— Я собрал вас, — начал Мехмед, отрываясь от карт, — потому что Венеция снова испытывает наше терпение. Хасс Мурад-паша доносит, что Шкодер превращен в неприступную крепость, а его гарнизон пополнен наемниками. Кроме того, в горах Албании опять бродят шайки, называющие себя наследниками Скандербега. Я не могу оставить это без ответа. Нам нужен новый удар — мощный и неотвратимый. Я хочу выслушать ваши соображения.

Первым заговорил Махмуд-паша. Несмотря на годы и опалу, его военный талант по-прежнему ценился, и султан часто прислушивался к нему.

— Мой падишах, Шкодер — ключ ко всей северной Албании. Он стоит на скале у слияния рек, и его стены, усиленные венецианскими инженерами, почти неприступны для прямого штурма. Однако если мы возьмем его, то вся Албания ляжет к нашим ногам, а венецианцы потеряют последний оплот на побережье. Я предлагаю начать кампанию весной, но не ограничиваться одной осадой. Нужно одновременно блокировать город с моря и суши, а также отправить летучие отряды вглубь страны, чтобы лишить гарнизон подвоза продовольствия. Это потребует значительных сил — не менее сорока тысяч воинов и сильного флота.

Давуд-паша, погладив усы, пробасил:

— Янычары готовы, мой падишах. Но после прошлогодней кампании на востоке многие воины устали. Я просил бы дать им отдых до марта, а затем провести учения, чтобы восстановить дисциплину. Что касается флота, то у нашего нового капудан-паши, Гедик Ахмед-паши (он недавно сменил Хасана-бея), есть план атаки на венецианские базы в Далмации. Он считает, что это отвлечет Мочениго от Шкодера.

Рум Мехмед-паша, хранивший молчание, наконец подал голос. Его тон был, как всегда, осторожен:

— Мой падишах, прежде чем начинать большую войну, следовало бы укрепить казну. Прошлогодний поход истощил запасы, а строительство Топкапы и восстановление городов требуют средств. Я предлагаю отложить кампанию до будущего года, а пока ограничиться карательными рейдами и укреплением границ.

Мехмед метнул на визиря холодный взгляд. Он знал, что Рум Мехмед-паша всегда предпочитал осторожность, но сейчас эта осторожность казалась султану почти предательством.

— Ты уже не в первый раз советуешь мне откладывать, — резко произнес султан. — Именно из-за такой политики мы потеряли время перед Караманом и едва не упустили инициативу. Венецианцы не будут ждать, пока мы наполним казну. Они ударят первыми. Я не намерен повторять ошибок. Кампания начнется в апреле. Ты, Махмуд-паша, займешься подготовкой армии. Давуд-ага проследит за янычарами. Что касается тебя, Рум Мехмед, — он сделал паузу, — я хочу, чтобы ты лично отправился в Албанию и возглавил осаду Шкодера. Посмотрим, на что ты способен не в дворцовых покоях, а на поле боя.

Визирь побледнел, но спорить не посмел. Он склонился в низком поклоне:

— Воля ваша, мой падишах. Я исполню приказ.

После совета Мехмед отпустил военачальников, но задержал Махмуд-пашу. Когда они остались вдвоем, султан заговорил более доверительно:

— Ты знаешь, почему я отправляю Рум Мехмеда в Албанию? Не только для того, чтобы испытать его. Я хочу, чтобы он был подальше от столицы. Слишком много нитей сходится к нему, слишком много тайных сношений с Венецией я подозреваю. Если он справится с осадой — хорошо. Если нет — я найду способ заменить его.

— Мой падишах, — осторожно ответил Махмуд-паша, — Рум Мехмед всегда был верен вам. Но я не стану спорить с вашей мудростью. Позвольте лишь заметить, что осада Шкодера — дело трудное, и даже опытный полководец может потерпеть неудачу.

— Знаю, — кивнул Мехмед. — Поэтому я дам ему лучшие войска. Но если он вернется без победы, пусть пеняет на себя. А теперь ступай. У тебя много работы.

Вечером Мехмед, по своему обыкновению, отправился в Эски-сарай. Старый дворец, стоявший в центре города, все еще оставался домом для его семьи. Он прошел знакомыми коридорами, мимо безмолвных евнухов, и вошел в просторную залу, устланную драгоценными килимами. Его встретили с радостью и привычной тревогой.

Гюльбахар-хатун, одетая в скромное, но изящное платье, сидела на диване и вышивала. Она очень сдала за последний год: неудачная беременность и выкидыш, случившийся в конце прошлого года, подорвали ее здоровье. Лицо ее осунулось, под глазами залегли тени, но она старалась держаться. Рядом находились дети: двадцатисемилетний Баязид, спокойный и сосредоточенный, читал свиток; двадцатипятилетний Мустафа, порывистый, с горящими глазами, мерил комнату шагами; пятнадцатилетний Джем, непоседливый и любопытный, играл с шахматами; четырехлетний Селим сидел на коленях у кормилицы; и, наконец, двадцатилетняя Айше, замужняя, но сегодня навестившая мать, держала на руках своего годовалого сына Ахмеда. Гюльшах-хатун, мать Джема и Селима, полулежала на подушках, кормя грудью маленькую Фатьму, родившуюся в прошлом году. Смерть Ситти-хатун уже стала воспоминанием, и гарем жил своей привычной жизнью.

При появлении султана все поднялись и поклонились. Мехмед подошел к Гюльбахар и поцеловал ее в лоб. Она взяла его за руку и тихо спросила:

— Ты сегодня мрачен, мой господин. Опять война?

— Да, — ответил он. — Венеция не дает нам покоя. Я отправляю войска в Албанию. Но сам, скорее всего, останусь в Стамбуле — нужно управлять государством.

— Слава Аллаху, — прошептала она. — Я так боялась, что ты снова уедешь на край света.

Мустафа, услышав это, резко остановился и воскликнул:

— Отец! Как это ты остаешься? А кто же поведет армию? Неужели эти старики Махмуд и Давуд? Я должен идти! Прошу тебя, дай мне командование осадой! Я уже доказал, что умею воевать!

Мехмед строго посмотрел на сына:

— Ты доказал, что умеешь махать саблей, но командовать осадой — это не то же самое, что вести конницу в атаку. Шкодер — не Караман. Там нужен опыт и терпение. Ты останешься в Стамбуле. Твое время еще придет.

— Но, отец! — Мустафа сжал кулаки. — Почему ты всегда держишь меня здесь, как пленника? Я хочу славы, хочу побед!

— Славы? — Мехмед повысил голос. — Слава не в том, чтобы бежать впереди всех на вражеские копья! Слава в том, чтобы исполнить долг перед династией. Твой долг сейчас — быть рядом со мной и учиться управлять государством. Ты понял?

Мустафа, задыхаясь от гнева, но не смея перечить, буркнул:

— Понял.

Баязид, стоявший поодаль, тихо заметил:

— Брат, отец прав. Война — не единственный путь. Ты мог бы помочь мне в Диване. Дел невпроворот.

— Тебе легко говорить, Баязид, — огрызнулся Мустафа. — Ты всегда предпочитал книги мечу. А я — воин, и мое место на поле боя.

— Довольно! — оборвал Мехмед. — Вы оба — мои сыновья, и оба нужны империи. Баязид, ты займешься финансами и строительством. Мустафа, ты будешь тренировать янычар и следить за порядком в городе. И не смейте ссориться. Завтра я объявлю свое решение Дивану.

Позже, когда дети разошлись, Мехмед остался наедине с Гюльбахар. Она сидела у жаровни, перебирая четки. Он сел рядом и взял ее за руку.

— Ты сегодня был суров с Мустафой, — тихо сказала она. — Он так рвется в бой. Может, стоило отпустить его? Он ведь уже взрослый.

— Именно потому и не отпускаю, — вздохнул Мехмед. — Я хочу, чтобы он научился сдерживать свой нрав. Если он не умеет подчиняться, как он сможет повелевать? Кроме того, — он понизил голос, — я не доверяю Рум Мехмед-паше. Если я отправлю Мустафу, а осада провалится, вину могут возложить на него. Я не хочу рисковать сыном.

Гюльбахар сжала его руку.

— Ты всегда думаешь на три шага вперед. Но я боюсь за него. Он так похож на тебя в юности — такой же горячий.

— Знаю, — усмехнулся Мехмед. — Поэтому и держу в узде. Я сам когда-то рвался в бой, и мой отец сдерживал меня. Это урок, который должен усвоить каждый наследник.

Гюльбахар помолчала, потом спросила:

— А что с Рум Мехмед-пашой? Ты говоришь, что не доверяешь ему. Почему же ты держишь его великим визирем?

— Потому что он умен и знает все нити государственного управления, — ответил султан. — Но его время подходит к концу. Я уже решил: если осада Шкодера не принесет успеха, я смещу его. А возможно, и раньше. У меня есть на примете другой человек — Гедик Ахмед-паша. Он проявил себя как решительный командир и верный слуга.

— Дай Аллах, чтобы ты не ошибся, — прошептала она.

Весна наступила поздно. Только в апреле сошел снег, и дороги просохли настолько, что можно было начинать кампанию. В начале месяца в Стамбуле состоялся смотр войск, отправлявшихся в Албанию. На равнине за городскими стенами выстроились до сорока тысяч воинов: янычары в белых шапках, сипахи в сверкающих доспехах, акынджи на быстрых конях, обозы с пушками и припасами. Командование армией было поручено великому визирю Рум Мехмед-паше, но фактически военными действиями должен был руководить Хасс Мурад-паша, бейлербей Румелии, опытный и храбрый воин. Мехмед лично провожал войска. Он выехал за ворота на белом коне, облаченный в золоченую броню, и обратился к солдатам с речью:

— Воины Аллаха! Вы идете сокрушить последний оплот неверных в Албании. Помните: Шкодер — это ключ к Адриатике. Возьмете его — и Венеция запросит мира. Сражайтесь храбро, но не забывайте о дисциплине. Аллах с вами!

Солдаты отвечали восторженным «Аллах акбар!». Мустафа, стоявший в свите отца, с завистью смотрел на уходящие колонны. Мехмед заметил это и, когда они возвращались во дворец, сказал:

— Не завидуй, сын. Ты еще получишь свою битву. Но не сегодня.

В мае османская армия достигла Албании и приступила к осаде Шкодера. Город, расположенный на высокой скале у слияния рек Бояны и Дрима, был защищен мощными стенами, усиленными венецианскими инженерами. Гарнизон, насчитывавший до шести тысяч человек, включая отряды албанских горцев и итальянских наемников, был полон решимости сражаться. Командовал обороной венецианский проведитор Антонио Лоредан, тот самый, что прославился защитой Скутари еще в прошлую войну.

Первые недели осады не принесли успеха. Османская артиллерия, включавшая несколько тяжелых бомбард, открыла огонь, но стены, сложенные из массивных каменных блоков, держались. Штурмы, предпринятые в конце мая, были отбиты с большими потерями. Рум Мехмед-паша, находившийся в лагере, слал в Стамбул донесения, полные тревоги: «Крепость неприступна, гарнизон дерется отчаянно, подвоз припасов затруднен. Требуются подкрепления».

Мехмед, читая эти письма в своем кабинете, мрачнел. Он вызвал Махмуд-пашу и Давуд-агу и сказал:

— Рум Мехмед не справляется. Я чувствовал, что так будет. Я решил отправить к Шкодеру Гедик Ахмед-пашу с дополнительными силами. Он возьмет на себя фактическое командование, а Рум Мехмед пусть остается для виду. Но если и это не поможет, я сниму осаду.

Махмуд-паша почтительно заметил:

— Мой падишах, Гедик Ахмед — способный воин, но он не волшебник. Шкодер — твердый орешек. Возможно, стоило бы лично вам возглавить армию?

— Нет, — отрезал Мехмед. — Я нужен здесь. Слишком много дел: строительство, законы, интриги Венеции. Кроме того, я не хочу давать Рум Мехмеду повода для оправданий. Пусть все видят, что я послал лучших людей, а он не справился.

В июне Гедик Ахмед-паша с десятью тысячами янычар и новыми пушками отбыл в Албанию. Его напутствовал сам султан, который сказал:

— Я не требую от тебя невозможного. Если увидишь, что город не взять, — отступи, сохранив армию. Но если будет хоть малейший шанс на успех — используй его.

Гедик Ахмед-паша, высокий, чернобородый мужчина с горящими глазами, поклонился:

— Я не подведу, мой падишах. Но позвольте мне действовать решительно. Я слышал, что в городе есть предатели, готовые открыть ворота. Если это правда, я использую их.

— Действуй по обстоятельствам, — ответил Мехмед.

Тем временем в столице жизнь шла своим чередом. Мехмед большую часть времени проводил в Топкапы, занимаясь государственными делами. Он издал несколько фирманов, упорядочивавших налогообложение в провинциях, а также лично принимал жалобы от подданных, что было редкостью и снискало ему популярность среди простонародья. Строительство дворца продолжалось: четвертый двор, выходивший к морю, был почти завершен, а в садах высаживали редкие растения, привезенные из Персии и Египта. Мехмед часто гулял там с Баязидом, обсуждая дела и наставляя сына.

Однажды, в конце июня, они стояли на террасе, выходившей на Босфор. Баязид докладывал о состоянии казны:

— Отец, доходы от налогов в этом году выросли, но расходы на войну и строительство съедают почти все. Если осада Шкодера затянется до осени, нам придется брать займы у генуэзских банкиров.

— Бери, — спокойно ответил Мехмед. — Деньги — дело наживное. Честь империи дороже. Но следи, чтобы банкиры не диктовали нам условия. Ты, Баязид, хорошо справляешься с финансами. Я рад, что у меня есть такой наследник.

Баязид скромно поклонился.

— Я лишь исполняю ваш приказ, отец. Но меня тревожит Мустафа. Он ходит мрачнее тучи, говорит, что вы не цените его, что он рвется в бой, а вы держите его в клетке.

Мехмед нахмурился.

— Я ценю его храбрость, но он должен научиться терпению. Я не для того строю империю, чтобы сыновья перегрызлись за власть. Ты старше, ты будешь править. Мустафа должен это понять.

— Понимает ли он это? — тихо спросил Баязид.

— Поймет, — жестко сказал Мехмед. — Или я заставлю его понять.

Лето принесло дурные вести из Албании. Несмотря на усилия Гедик Ахмед-паши, осада Шкодера не продвигалась. Венецианский флот прорвал блокаду и доставил в город подкрепления и припасы. Несколько штурмов были отбиты с большими потерями. В довершение всего, в османском лагере началась дизентерия, косившая солдат не хуже вражеских ядер. В конце июля Гедик Ахмед-паша прислал донесение, в котором сообщал, что дальнейшая осада бесполезна, и просил разрешения отступить.

Мехмед получил это письмо в своем кабинете и долго сидел молча. Потом вызвал Махмуд-пашу и Давуд-агу.

— Мы проиграли под Шкодером, — сказал он глухо. — Не потому, что наши воины плохи, а потому что не хватило подготовки. Я беру вину на себя. Отдайте приказ Гедик Ахмеду отступить, сохраняя порядок. Рум Мехмеда отозвать в Стамбул. Его песенка спета.

— Мой падишах, — осторожно заговорил Махмуд-паша, — отступление — не поражение. Мы сохранили армию. На следующий год мы сможем вернуться.

— Сможем, — согласился Мехмед. — Но сначала я наведу порядок в Диване.

В августе Рум Мехмед-паша вернулся в столицу. Он предстал перед султаном в тронном зале Топкапы, где уже собрались визири и паши. Мехмед восседал на троне, облаченный в черный кафтан, и его лицо было подобно каменной маске.

— Рум Мехмед, — произнес он, и голос его зазвучал как удар грома, — ты обещал мне победу, но принес лишь поражение и потери. Ты просил подкреплений и получил их, но не смог взять город. Мало того, до меня дошли слухи, что ты вел тайную переписку с венецианцами, обсуждая условия возможного мира без моего ведома. Что ты скажешь?

Рум Мехмед-паша побледнел. Он упал на колени.

— Мой падишах, клянусь Аллахом, я не вел изменнической переписки! Я лишь пытался разведать настроения врага, как это делают все полководцы!

— Доказательства у меня есть, — холодно ответил Мехмед. — Ты арестован. Стража, взять его.

Янычары вывели бывшего великого визиря из зала. В тот же день состоялся суд, и Рум Мехмед-паша был приговорен к смерти по обвинению в государственной измене. Его казнили во дворе Топкапы, а имущество конфисковали. Новым великим визирем был назначен Гедик Ахмед-паша, только что вернувшийся из Албании. Мехмед объявил на Диване:

— Гедик Ахмед-паша доказал свою верность и мужество. Хотя осада Шкодера не увенчалась успехом, он действовал умело и спас армию. Отныне он — мой правая рука. Все должны подчиняться ему, как мне самому.

Гедик Ахмед-паша, преклонив колено, принял печать великого визиря. Он был полон решимости оправдать доверие султана.

Осенью в Стамбуле произошло важное событие: пятнадцатилетнему шехзаде Джему была устроена торжественная церемония обрезания (сюннет). По этому случаю во дворце устроили пир, раздавали милостыню, а на ипподроме прошли скачки и состязания. Мехмед, гордый сыном, лично присутствовал на всех мероприятиях. Джем, красивый и ловкий юноша, уже вовсю флиртовал с девушками из гарема, и султан, заметив это, сказал Гюльбахар:

— Пора подыскивать ему невесту. Он слишком резв.

— Я уже думала об этом, — ответила она. — Есть одна девушка из знатного рода — дочь бея Синана. Но Джем говорит, что хочет жениться только по любви.

— Любовь — удел поэтов, — усмехнулся Мехмед. — Принцы женятся по расчету. Я поговорю с ним.

Разговор состоялся в библиотеке Топкапы, куда Мехмед пригласил сына. Джем вошел, поклонился и сел, скрестив ноги, на ковер. Султан внимательно посмотрел на него и начал без обиняков:

— Сын, ты уже мужчина. Тебе нужна жена, которая родит наследников и укрепит династические связи. Я выбрал для тебя дочь Синан-бея. Она знатного рода, хороша собой и благочестива. Что скажешь?

Джем покраснел и опустил глаза.

— Отец, я… я не знаю. Я еще не готов. Кроме того, я хочу сам выбрать жену, по сердцу.

— По сердцу, — повторил Мехмед. — Послушай меня, Джем. Я тоже когда-то был молод и мечтал о любви. Но долг перед династией превыше всего. Ты — Осман, и твоя женитьба — не твое личное дело, а государственное. Ты понял?

— Да, отец, — прошептал Джем. — Я подчиняюсь.

— Вот и хорошо. Свадьбу сыграем следующей весной. А пока готовься. Учись, тренируйся. Скоро ты поедешь в санджак — пора привыкать к управлению.

В ноябре пришло известие, что венецианский флот напал на побережье Мореи и разграбил несколько деревень. Это было ответом на осаду Шкодера. Мехмед, узнав об этом, вызвал Гедик Ахмед-пашу и адмирала Хасана-бея (который вернулся к командованию флотом после отставки Рум Мехмеда).

— Венецианцы хотят показать, что они все еще сильны, — сказал султан. — Я не могу оставить это безнаказанным. Но сейчас зима, и флот не может выйти в море. Весной мы нанесем ответный удар. Готовьте корабли.

— Мой падишах, — ответил Хасан-бей, — я предлагаю атаковать их базы в Далмации или даже на Крите. Это заставит их оттянуть силы от Албании.

— Хорошо, — одобрил Мехмед. — Разработай план и представь мне.

В декабре, подводя итоги года, Мехмед собрал Диван и произнес речь:

— Этот год не принес нам великих побед. Шкодер устоял. Но мы не ослабли. Мы укрепили государство изнутри, сменили неверного визиря, дали образование нашим сыновьям. Следующий год станет решающим. Я намерен лично возглавить поход — либо в Албанию, либо против Молдавии, чей господарь Стефан, по слухам, перестал платить дань. Готовьтесь. Империя должна вновь явить свою силу.

Вечером он, как обычно, навестил Эски-сарай. Гюльбахар, чувствовавшая себя немного лучше, сидела у окна и смотрела на снегопад. Он подошел и сел рядом.

— Ты опять говоришь о войне, — сказала она. — А мне так хочется покоя. Хоть один год без походов.

— Покой — для мертвых, — ответил Мехмед, но тут же смягчился: — Прости. Я знаю, ты устала. Обещаю тебе: когда разобью последнего врага, мы поедем в Манису, в тот старый дворец, где я провел юность. Будем гулять по садам и читать книги.

— Ты никогда не был мечтателем, — улыбнулась она. — Но я буду ждать.

Вошли дети: Баязид, Мустафа, Джем, Селим, маленькая Фатьма (которую принесла служанка), Айше с сыном. Мехмед обвел их взглядом и, помолчав, сказал:

— Знайте, что бы ни случилось, вы — моя кровь, моя надежда. Я строю империю для вас. Так не дайте ей рухнуть.

Братья переглянулись, но ничего не ответили. Тишину нарушил только звонкий смех маленького Ахмеда, потянувшегося к бороде деда. Так завершился 1474 год. Впереди лежали новые битвы и новые испытания.

Глава XXXIII: 1475 год.

Январь 1475 года в Стамбуле стоял необычайно суровый. Босфор, скованный льдом у берегов, казался бескрайней белой пустыней, и лишь чайки, жалобно крича, нарушали мертвую тишину. В новом султанском дворце Топкапы, на третьем дворе, где в личных покоях сорокатрехлетнего Мехмеда II Фатиха день и ночь горели жаровни, было тепло и сумрачно. Султан, облаченный в тяжелый, подбитый соболем кафтан цвета индиго, сидел за низким столом, заваленным картами, донесениями и свитками. Его лицо, обрамленное темной бородой с обильной проседью, было мрачнее грозовой тучи. В руке он держал письмо, доставленное накануне гонцом из Молдавии, и каждое слово этого послания жгло его, словно раскаленное железо.

Перед султаном стояли трое: великий визирь Гедик Ахмед-паша — высокий, чернобородый, с горящими глазами, только вступивший в должность после казни Рум Мехмед-паши; Махмуд-паша, бывший великий визирь, ныне советник, чье слово по-прежнему весило много; и ага янычар Давуд-паша, кряжистый, с густыми усами, опаленными порохом. Они только что вошли и теперь стояли в напряженном молчании, ожидая, когда султан заговорит.

— Читайте, — глухо произнес Мехмед, протягивая свиток Гедик Ахмеду. — Это донесение от Хасс Мурад-паши, бейлербея Румелии. Вы знаете, что в декабре я отправил его в Молдавию с войском — наказать господаря Стефана, который перестал платить дань и убил наших послов. Вы знаете, что я дал ему двенадцать тысяч отборных воинов. И вот результат. — Он замолчал, давая визирю время прочесть.

Гедик Ахмед-паша пробежал глазами строки, и его лицо омрачилось. Махмуд-паша, заглядывая через плечо, тихо ахнул. Давуд-паша стиснул зубы.

— Мой падишах, — произнес наконец Гедик Ахмед, — Хасс Мурад-паша разбит наголову. Битва произошла десятого января у местечка Васлуй. Молдавский воевода Стефан заманил наши войска в болотистую долину и, под покровом тумана, обрушился на них со всех сторон. Почти все воины полегли, сам Хасс Мурад пал в бою. Лишь жалкие остатки армии спаслись бегством.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей. Мехмед медленно поднялся. Его голос, когда он заговорил, дрожал от едва сдерживаемого гнева:

— Я предупреждал его! Я говорил: не гонись за врагом в незнакомой местности, не давай заманить себя в ловушку! А он, старый дурак, погнался за славой и погубил цвет румелийского войска! Двенадцать тысяч! Двенадцать тысяч моих лучших солдат сгнили в молдавских болотах!

Махмуд-паша, рискнув нарушить молчание, осторожно заметил:

— Мой падишах, Хасс Мурад мертв, и теперь поздно его винить. Но мы должны решить, что делать дальше. Стефан, опьяненный победой, может вторгнуться в наши пределы. Следует немедленно усилить дунайские гарнизоны и готовить ответный удар.

— Ответный удар? — Мехмед резко обернулся к нему. — Ты предлагаешь мне бросить все силы на Молдавию, когда Венеция все еще держит Шкодер, а генуэзцы в Крыму плетут интриги с Литвой и Золотой Ордой? Нет, Махмуд. Стефан — всего лишь муха, которую мы прихлопнем позже. Сейчас важнее другое. Гедик Ахмед, — султан перевел взгляд на великого визиря, — я принял решение. Ты возглавишь морской поход на Кафу. Генуэзские колонии в Крыму слишком долго были бельмом на глазу империи. Они торгуют рабами, поддерживают врагов, а теперь еще и смеют не платить дань. Я хочу, чтобы к концу этого года Кафа и все побережье стали османскими. Кроме того, ты освободишь из плена Менгли Гирея, законного хана Крыма, и посадишь его на трон как нашего вассала. Пусть татарская конница отныне служит нам.

Гедик Ахмед-паша склонил голову, и в его глазах блеснул огонь решимости.

— Будет исполнено, мой падишах. Флот уже почти готов. Я выступлю, как только море очистится ото льда. Но мне потребуются янычары для штурма крепостей — Кафа хорошо укреплена.

— Ты получишь десять тысяч янычар, — ответил Мехмед. — Кроме того, я прикажу Урбану отлить для тебя новые пушки. Ты выйдешь в море в мае и ударишь быстро, чтобы враг не ждал. А я тем временем буду держать оборону на западе и готовить новую армию для возмездия в Молдавии, но это уже следующий год. Сейчас же, — он повернулся к Давуд-паше, — ты, Давуд, немедленно займись укреплением дунайской границы. Отправь отряды акынджи, чтобы они тревожили молдаван набегами, но в крупные битвы не ввязывались.

— Слушаюсь, мой султан! — гаркнул ага.

— И вот еще что, — Мехмед понизил голос, — я хочу, чтобы вы все поняли: эта война с Венецией, Молдавией, генуэзцами — она едина. Враги сговорились окружить нас со всех сторон. Но мы разорвем это кольцо. А теперь ступайте. Завтра соберем расширенный Диван.

Когда военачальники вышли, султан остался один. Он подошел к окну и долго смотрел на заснеженный Босфор. Мысли его были горьки. Поражение в Молдавии напомнило ему о собственных неудачах — о Белграде, о Круе. Но он знал, что в политике, как и на войне, за падением следует подъем. Нужно было лишь не упустить инициативу.

Вечером Мехмед направился в Эски-сарай. Старый дворец встретил его запахом благовоний и тлеющих углей. В гаремных покоях, устланных коврами, его ждали. Гюльбахар-хатун, осунувшаяся и бледная после недавней болезни, полулежала на подушках у жаровни. Она сильно сдала за последние месяцы: кашель не проходил, силы таяли. Лекари только качали головами. Рядом сидела Айше-султан, двадцатиоднолетняя дочь Мехмеда, с маленьким Ахмедом на руках, который уже вовсю лепетал. Здесь же были и сыновья: двадцативосьмилетний Баязид, серьезный и сосредоточенный, читавший какие-то бумаги; двадцатишестилетний Мустафа, мрачный, как туча, нервно прохаживавшийся по комнате; шестнадцатилетний Джем, живой и красивый юноша, игравший в шахматы с одним из младших евнухов; пятилетний Селим, сидевший на ковре и разбиравший игрушки; и Гюльшах-хатун, мать Джема и Селима, державшая на руках маленькую Фатьму.

При появлении султана все поднялись и почтительно поклонились. Мехмед подошел к Гюльбахар, взял ее за руку. Рука была горячей и сухой.

— Как ты сегодня? — тихо спросил он.

— Лучше, мой господин, — слабо улыбнулась она. — Лекарь дал новое снадобье. Но сердце мое болит от новостей. Я слышала, что в Молдавии случилась беда.

— Да, — мрачно подтвердил Мехмед. — Хасс Мурад погиб, армия разбита. Но мы еще посчитаемся со Стефаном. А пока я посылаю Гедик Ахмеда в Крым.

Мустафа, услышав это, резко остановился. Его глаза загорелись.

— Отец! Ты снова посылаешь кого-то другого, а меня держишь здесь! Почему? Я воин! Я могу вести корабли! Я могу сражаться с генуэзцами!

— Ты можешь кричать и топать ногами, как избалованный ребенок, — холодно ответил Мехмед. — Но война — это не место для горячих голов. Гедик Ахмед опытен, он знает море. Ты же знаешь только саблю. Ты останешься в Стамбуле.

— Но, отец! — Мустафа почти кричал. — Ты не даешь мне проявить себя! Ты держишь меня в золотой клетке, как певчую птицу! Чем я хуже Гедик Ахмеда?

— Ты — мой сын! — рявкнул султан, и все в комнате вздрогнули. — И твоя жизнь слишком ценна, чтобы бросать ее в первую же авантюру. Ты нужен здесь. Ты нужен мне, твоей матери, всей династии! Ты понял?

Мустафа, задыхаясь от ярости, но не смея перечить, опустил голову и сквозь зубы процедил:

— Понял.

Баязид, наблюдавший эту сцену, тихо заметил:

— Брат, отец прав. Всему свое время. Сейчас важнее готовить флот и армию. Ты мог бы помочь мне в укреплении стен.

— Ты всегда на его стороне! — огрызнулся Мустафа. — Конечно, тебе-то хорошо: сидишь во дворце, перебираешь бумажки, а меня отправляют на конюшню тренировать лошадей!

— Довольно! — Мехмед хлопнул ладонью по столу так, что зазвенели медные чаши. — Вы оба — мои сыновья. И если я еще раз услышу подобные речи, вы оба отправитесь в Манису под домашний арест! Джем, — он перевел взгляд на младшего, — завтра у тебя урок с шейх-уль-исламом. Ты выучил суры, которые я задал?

Джем, оторвавшись от шахмат, вскочил и с готовностью ответил:

— Да, отец. Я выучил суру «Ясин» и суру «Аль-Фатх». И еще я упражнялся в фехтовании. Мой учитель говорит, что я делаю успехи.

— Хорошо, — кивнул Мехмед. — Продолжай. Скоро, возможно, я отправлю тебя в санджак — пора учиться управлять землями.

Джем просиял, а Мустафа бросил на него ревнивый взгляд. Баязид остался невозмутим.

После ужина, когда дети разошлись, Мехмед остался наедине с Гюльбахар. Она сидела, откинувшись на подушки, и дышала тяжело. Он сел рядом и взял ее за руку.

— Тебе не стоило приходить сегодня, — сказала она. — Ты устал, и эти споры с Мустафой... Он просто молод и горяч.

— Я знаю, — вздохнул Мехмед. — Но его горячность меня пугает. Он все больше отдаляется от меня и от Баязида. Боюсь, как бы он не наделал глупостей.

— Он любит тебя, — прошептала Гюльбахар. — Просто... ему кажется, что ты предпочитаешь Баязида.

— Баязид — наследник. Таков порядок, — ответил султан. — Но я люблю всех своих сыновей. Просто каждый должен знать свое место. Мустафа — меч, Баязид — щит. Джем... пока не знаю. Селим еще мал.

Гюльбахар закашлялась, и Мехмед встревоженно посмотрел на нее.

— Позвать лекаря?

— Нет, — она покачала головой. — Это просто кашель. Пройдет. Лучше расскажи мне о Крыме. Ты правда думаешь, что эта экспедиция нужна?

— Да, — твердо сказал он. — Крым — это ключ к Черному морю. Если мы возьмем Кафу, то получим контроль над всей торговлей и лишим Венецию и Геную их баз. Кроме того, татарская конница будет нам отличным подспорьем против молдаван и венгров. Это стратегическая необходимость.

— Ты всегда мыслишь как полководец, — улыбнулась она. — А я — просто старая женщина, которая хочет, чтобы муж и сыновья были рядом.

— Ты не старая, — Мехмед поцеловал ее в лоб. — Ты — моя верная спутница. Ты была со мной в самые трудные дни. Я не забыл.

Они помолчали. Потом Гюльбахар сказала:

— Я хочу попросить тебя... Если я умру раньше тебя, позаботься о Мустафе. Он такой же, как ты в юности. Не дай ему сгореть в огне собственных страстей.

— Ты не умрешь, — резко ответил Мехмед. — Я прикажу привезти лучших лекарей из Персии, из Италии. Ты поправишься.

Но в глубине души он знал, что ее дни сочтены.

Февраль и март прошли в лихорадочной подготовке флота. На верфях Галлиполи и Стамбула день и ночь стучали топоры, строились новые галеры. Урбан, все еще бодрый, несмотря на возраст, лично руководил отливкой корабельных орудий. Гедик Ахмед-паша, энергичный и решительный, каждый день инспектировал работы, вникая в мельчайшие детали. Мехмед часто выезжал в порт, наблюдая, как на воду спускают суда, и беседовал с капитанами. Однажды, стоя на причале, он сказал Гедик Ахмеду:

— Помни: Кафа — сильная крепость, но генуэзцы давно не воевали. Они размякли от торговли. Ударь быстро, высади десант под прикрытием пушек и не дай им опомниться. Когда возьмешь Кафу, иди вдоль побережья и захвати все их фактории — Судак, Балаклаву, Керчь. Но не трать время на долгие осады: главное — установить наш контроль и посадить Менгли Гирея.

— Все будет исполнено, мой падишах, — ответил визирь. — Я слышал, что сам Менгли Гирей сейчас в плену у генуэзцев. Если я освобожу его, он будет нам предан.

— Именно так, — кивнул Мехмед. — Но не доверяй ему безоглядно. Татары — народ дикий, они уважают только силу. Пусть знает, что его трон зависит от нашей милости.

В середине апреля флот из ста двадцати галер и транспортных судов под командованием Гедик Ахмед-паши вышел в Черное море. Мехмед лично проводил эскадру, стоя на стене Топкапы и глядя, как белые паруса исчезают за горизонтом. Вместе с ним были Баязид, Мустафа, Джем и несколько визирей. Мустафа, глядя на уходящие корабли, сказал с горечью:

— Вот они плывут к славе, а я торчу здесь, как неприкаянный.

— Слава — это дым, — ответил Баязид. — Важнее то, что ты делаешь для государства здесь, на суше.

— Ты можешь говорить, потому что никогда не нюхал пороха, — бросил Мустафа и, резко развернувшись, ушел.

Мехмед проводил его взглядом, но ничего не сказал. Он знал, что рано или поздно придется решать проблему соперничества сыновей, но сейчас было не до того.

Весна в Стамбуле была ранней и теплой. Сады Топкапы покрылись цветами, и султан часто прогуливался там в одиночестве или с кем-нибудь из сыновей. Однажды он пригласил Джема и долго беседовал с ним о поэзии и философии. Джем, получивший хорошее образование, цитировал Руми и Саади, и Мехмед слушал с видимым удовольствием.

— Ты умен, сын, — сказал он наконец. — Но ученость без действия — ничто. Скоро я отправлю тебя в санджак Сарухан. Будешь управлять и учиться.

— Благодарю, отец! — глаза Джема загорелись. — Я докажу, что достоин.

— Докажи, — усмехнулся Мехмед. — Но помни: правитель должен быть справедлив, а не жесток. Не уподобляйся Владу Цепешу.

В мае пришло известие из Албании: осада Шкодера продолжалась, но без особого успеха. Венецианцы упорно оборонялись, а османские войска, ослабленные болезнями и нехваткой припасов, не могли добиться решительного перелома. Мехмед, получив донесение, вызвал Давуд-пашу и Махмуд-пашу.

— Шкодер — это проклятие, — сказал он. — Я не хочу терять там еще одну армию. Но и отступать нельзя: это покажет нашу слабость. Пусть продолжают осаду, но без рискованных штурмов. Блокируйте город и ждите.

— Мой падишах, — заметил Махмуд-паша, — я слышал, что венецианцы готовят большой флот, чтобы деблокировать Шкодер. Если они прорвут нашу блокаду с моря, осада станет бесполезной.

— Вот почему нам нужен Крым, — ответил Мехмед. — Если мы лишим Венецию и Геную их баз, их флот ослабеет. Гедик Ахмед должен преуспеть.

В июне прибыл гонец от Гедик Ахмед-паши. Он был немедленно препровожден в тронный зал Топкапы, где султан восседал в окружении визирей. Гонец, запыхавшийся и покрытый дорожной пылью, упал на колени и протянул свиток:

— Мой падишах! Великая победа! Кафа взята! Флот подошел к городу в конце мая, и после недельной бомбардировки генуэзцы запросили пощады. Гарнизон капитулировал. Гедик Ахмед-паша освободил Менгли Гирея и возвел его на ханский престол. Теперь крымский хан признает себя вассалом Османской империи и обещает предоставлять войска по первому требованию!

В зале воцарилось ликование. Мехмед встал с трона и громко произнес:

— Аллах акбар! Сегодня Черное море стало османским озером! Передайте Гедик Ахмед-паше, что я жду его с триумфом. А всем воинам, участвовавшим в походе, — двойное жалованье!

Мустафа, стоявший в свите, сжал кулаки. Он радовался победе, но зависть глодала его сердце: почему не он, а кто-то другой добыл эту славу? Баязид, напротив, был сдержан и лишь почтительно поздравил отца.

Через несколько дней пришло еще одно донесение: османский флот, продвигаясь вдоль крымского побережья, захватил Судак, Балаклаву и другие генуэзские колонии. Крым полностью перешел под контроль османов. Это было величайшее достижение года.

Лето прошло в трудах. Мехмед занимался укреплением новых владений: отправлял в Крым кади, строителей, сборщиков налогов. Он также велел начать строительство крепости в Керченском проливе для контроля над входом в Азовское море. Менгли Гирей прислал богатые дары и заверил в своей преданности, прося лишь сохранить за ним внутреннюю автономию. Султан благосклонно согласился.

В августе Мехмед собрал Диван, чтобы обсудить дальнейшие шаги. На повестке дня стояли три вопроса: Молдавия, Венеция и внутренние реформы.

— Стефан Молдавский все еще не наказан, — начал султан. — Но сейчас, после крымского успеха, у нас есть ресурсы для большой войны. Я намерен следующей весной лично выступить в Молдавию и стереть этого господаря в порошок. Готовьте армию: я хочу не менее шестидесяти тысяч воинов и сто пушек. Ты, Давуд-паша, займешься пехотой. Ты, Махмуд-паша, — снабжением.

— А что с Шкодером? — спросил Гедик Ахмед-паша, недавно вернувшийся из Крыма и встреченный как герой.

— Шкодер будем осаждать, но без лишних потерь, — ответил Мехмед. — Если удастся взять его до молдавского похода — отлично. Если нет — отложим. Венеция уже запросила предварительные переговоры о мире. Возможно, они пойдут на уступки после наших успехов в Крыму.

Осень принесла новые заботы. Гюльбахар-хатун становилось все хуже. Кашель усиливался, она теряла вес и почти не вставала с постели. Мехмед каждый день проводил у нее по несколько часов, читал ей Коран, держал за руку. Однажды она сказала:

— Я не боюсь смерти. Я прожила долгую жизнь, видела величие твое и наших сыновей. Но я боюсь за Мустафу. Обещай мне, что не допустишь братоубийства.

Мехмед долго молчал. Потом ответил:

— Я не могу обещать того, что противоречит законам империи. Но я сделаю все, чтобы сохранить мир между ними.

— Этого мало, — прошептала она. — Я знаю закон Фатиха. Но прошу тебя: если выбор встанет, будь милосерден. Вспомни, как ты сам страдал, когда казнил брата Ахмеда.

Мехмед помрачнел. Он помнил тот день слишком хорошо. Но ответил лишь:

— Я подумаю. Отдыхай.

В октябре шестнадцатилетний Джем был назначен санджакбеем Сарухана и, по традиции, должен был отправиться в Манису. Перед отъездом он пришел проститься с отцом в Топкапы.

— Ты готов? — спросил Мехмед, глядя на взволнованного юношу.

— Да, отец. Я буду править справедливо и учиться. Я не подведу.

— Помни: ты — Осман. Твоя первая обязанность — служить государству. У тебя будут советники, слушайся их, но решения принимай сам.

— Я запомню, — Джем поклонился, потом, осмелев, спросил: — Отец, могу ли я взять с собой матушку Гюльшах? Она будет скучать.

— Нет, — мягко, но твердо ответил Мехмед. — По закону, твоя мать остается в гареме. Так положено. Но ты можешь писать ей письма. А теперь ступай. Да хранит тебя Аллах.

Прощание в Эски-сарае было трогательным: Гюльшах плакала, обнимая сына, Гюльбахар, превозмогая слабость, давала наставления. Мустафа, который тоже пришел проводить брата, сказал:

— Завидуй, Джем. Ты едешь в санджак, а я все еще здесь, как узник.

— Твоя судьба — быть здесь, рядом с отцом, — ответил Джем. — Я же просто уезжаю учиться.

— Ладно, — махнул рукой Мустафа. — Передавай привет Манисе. Я там вырос, это хорошее место.

Джем уехал, и в гареме стало пусто.

В ноябре Мехмед созвал большой военный совет, посвященный предстоящей молдавской кампании. На нем присутствовали все высшие военачальники, включая прибывшего из Крыма Гедик Ахмед-пашу. Планы были грандиозны: армия должна была выступить в начале мая 1476 года и нанести удар по самому сердцу Молдавии — Сучаве. Султан объявил, что возглавит поход лично.

— Стефан думает, что он непобедим, — говорил Мехмед. — Но он забыл, с кем имеет дело. Я покажу ему, что значит гнев Фатиха.

В декабре, когда зима вновь сковала Босфор, Гюльбахар-хатун стало совсем плохо. Она уже не могла говорить, только смотрела на Мехмеда глазами, полными любви и тревоги. Султан не отходил от нее. Однажды ночью она тихо скончалась, держа его за руку. Ей было около пятидесяти пяти лет — возраст почтенный для женщины той эпохи.

Смерть Гюльбахар потрясла Мехмеда. Он, прошедший десятки битв, не плакал, но его лицо окаменело. Похороны состоялись на кладбище при мечети Фатих, которую султан сам построил в память о завоевании Константинополя. Он лично опускал тело в могилу и долго стоял, читая молитвы.

Весь двор облачился в траур. Баязид, как старший сын, принял на себя обязанности по организации похорон. Мустафа был безутешен и несколько дней не выходил из своих покоев. Джем, узнав о смерти матери, написал отцу полное скорби письмо, но не смог приехать, ибо закон не позволял самовольно покидать санджак без разрешения.

В последние дни года Мехмед, оставшись один в своем кабинете в Топкапы, писал указы и распоряжения. Он знал, что скорбь не должна мешать государственным делам. Война с Молдавией ждала, и он должен был отомстить за Хасс Мурад-пашу. Кроме того, Венеция продолжала сопротивляться, и нужно было ускорить переговоры или подготовить новый удар.

Вечером 31 декабря он собрал сыновей в Эски-сарае. Баязид, Мустафа, Джем (которому разрешили приехать на несколько дней) и маленький Селим сидели вокруг жаровни. Айше с мужем и сыном тоже были здесь. Мехмед обвел их взглядом и сказал:

— Этот год принес нам великую победу в Крыму и горькую утрату — смерть вашей матери. Но жизнь продолжается. Я завещаю вам: держитесь вместе. Если вы будете едины, никто не сломит Османов. Если же начнете враждовать — империя рухнет. Помните это.

Сыновья склонили головы. Потом Баязид ответил за всех:

— Мы будем помнить, отец.

— Хорошо, — кивнул Мехмед. — Тогда ступайте. Завтра наступает новый год, и он принесет новые битвы.

Так завершился 1475 год. Впереди лежал 1476-й, который должен был стать годом молдавского похода и новых испытаний.

Глава XXXIV: 1476 год.

Февраль в Стамбуле в тот год выдался промозглым и ветреным. Босфор, лишь недавно освободившийся ото льда, катил свинцовые волны, разбиваясь о каменные стены Топкапы, где в своем кабинете на третьем дворе сидел сорокачетырехлетний султан Мехмед II Фатих. Зима проходила в трудах, но скорбь по умершей в декабре Гюльбахар-хатун все еще тяжким грузом лежала на его сердце. Он осунулся, черты лица заострились, а в бороде прибавилось серебра. Однако государство не ждало: со всех сторон поступали вести, требовавшие решений. Молдавия, дерзнувшая уничтожить османское войско в прошлом году, оставалась безнаказанной, и честь требовала отмщения. Венеция все еще держала Шкодер, а в Крыму, только что присоединенном, надо было укреплять власть.

Султан сидел за низким столом, заваленным картами, и рассеянно перебирал четки. Перед ним стояли трое: великий визирь Гедик Ахмед-паша, чернобородый, с пронзительными глазами; старый советник Махмуд-паша, ссутулившийся, но сохранивший живость ума; и ага янычар Давуд-паша, кряжистый, с густыми усами, по обыкновению мрачный. Они только что вошли и теперь ожидали, когда султан заговорит.

— Я собрал вас, — глухо начал Мехмед, не поднимая глаз, — чтобы решить судьбу Молдавии. Стефан, этот болотный царёк, разбил Хасс Мурада и уничтожил двенадцать тысяч моих воинов. Он смеет не платить дань и называет себя победителем. Моя честь и честь империи требуют возмездия. Я намерен лично возглавить поход этой весной и стереть его с лица земли. Хочу слышать ваши соображения.

Первым заговорил Гедик Ахмед-паша, как всегда, исполненный энергии:

— Мой падишах, Молдавия — страна лесов и болот. Прошлогодняя ошибка Хасс Мурада была в том, что он дал заманить себя в неудобную местность. Я предлагаю двигаться осторожно, строить дороги, укреплять лагеря. Армия должна быть большой, с сильной артиллерией, но также с большим числом легкой конницы для разведки. И главное — выступать ранней весной, чтобы успеть до осенних дождей.

Махмуд-паша добавил:

— Мой султан, Стефан хитер, он уклоняется от открытого боя и нападает на обозы. Нам понадобятся надежные проводники и отряды акынджи, чтобы очищать леса. Я также советовал бы взять с собой крымских татар — Менгли Гирей обязан нам троном и пришлет конницу. Их стрелы и подвижность будут полезны в болотистой местности.

Давуд-паша пробасил:

— Янычары готовы, но многие еще помнят прошлогодний разгром. Их дух нужно поднять. Я прошу дозволения лично вести их в бой и обещаю, что они не дрогнут.

Мехмед поднял голову и обвел всех тяжелым взглядом.

— Я все это учел. Поход возглавлю я. Со мной пойдут: ты, Гедик Ахмед, как мой заместитель; ты, Давуд, с янычарами; татарская конница; анатолийские и румелийские сипахи. Общая численность должна быть не менее шестидесяти тысяч. Пушки Урбана будут отправлены по Дунаю, а затем на повозках. Я хочу, чтобы Стефан увидел нашу мощь и содрогнулся. Что касается Мустафы, — он сделал паузу, — я решил взять его с собой.

Махмуд-паша одобрительно кивнул, но Гедик Ахмед заметил:

— Мой падишах, шехзаде Мустафа храбр, но горяч. На поле боя он может увлечься и попасть в беду. Я бы советовал держать его при главном штабе.

— Именно так я и поступлю, — ответил Мехмед. — Он будет командовать резервом, но под моим непосредственным надзором. Пора ему увидеть настоящую войну, а не мелкие стычки. И еще одно: Баязид останется регентом в Стамбуле. Заменит меня. Джем в Манисе пусть управляет санджаком. Теперь о Шкодере. Осада затянулась на два года. Я не хочу бросать это дело, но и держать там сорок тысяч воинов бессмысленно. Гедик Ахмед, пошли к Шкодеру свежие подкрепления — пусть продолжают блокаду, но без решительных штурмов. Если к осени не сдадутся, я приму решение.

Визири склонили головы. Затем Мехмед отпустил всех, но задержал Махмуд-пашу.

— Ты давно знаешь моих сыновей, — сказал он, когда они остались вдвоем. — Мустафа рвется в бой, Баязид предпочитает книги. Меня тревожит их соперничество. Что ты думаешь?

Махмуд-паша ответил не сразу:

— Мой падишах, братья — это всегда сложность. Пока вы живы, они подчиняются вам. Но после… Закон требует, чтобы трон наследовал один. Баязид — старший, он уравновешен. Мустафа любим войском, но его нрав опасен. Я бы советовал постепенно удалять Мустафу от столицы, дать ему санджак подальше, чтобы он не мутил воду.

— Я думал об этом, — кивнул Мехмед. — Но пока рано. Сначала пусть он проявит себя в Молдавии. Если он остепенится, возможно, я доверю ему больше. Если нет — придется принять меры. Ступай.

Вечером Мехмед отправился в Эски-сарай. После смерти Гюльбахар старый дворец казался ему осиротевшим, но он все равно навещал семью, особенно младших детей. В гаремных покоях его встретили: Айше-султан, двадцатидвухлетняя, с маленьким Ахмедом на руках; Селим, шестилетний мальчуган, игравший с деревянным конем; Гюльшах-хатун, мать Джема и Селима, сильно постаревшая и увядшая; а также старшие сыновья — двадцатидевятилетний Баязид и двадцатисемилетний Мустафа. Джема не было, он по-прежнему находился в Манисе.

При виде отца все поднялись. Мехмед подошел к Айше, поцеловал внука в лоб, потом сел рядом с Селимом и спросил:

— Ну, воин, как твои успехи?

— Отец! — мальчик вскочил. — Я уже умею стрелять из лука! И наставник говорит, что я хорошо читаю Коран! Когда я поеду на войну?

— Когда вырастешь, — улыбнулся Мехмед. — А пока учись. Война — не игра.

Мустафа, стоявший у окна, резко повернулся:

— Отец, говорят, ты собираешься в Молдавию. Я слышал, ты возьмешь меня с собой. Это правда?

— Да, — ответил султан. — Ты пойдешь со мной. Будешь командовать резервом. Но запомни: никакой самодеятельности. Ты будешь подчиняться только мне и Гедик Ахмеду. Ослушаешься — отправишь обратно в цепях.

Мустафа просиял, но сдержался, чтобы не выдать бурной радости при отце.

— Клянусь Аллахом, я не подведу! Я докажу, что достоин твоего доверия!

— Надеюсь, — сухо ответил Мехмед. — А ты, Баязид, остаешься. Управляй государством. Докладывай мне о всех важных делах. Я оставляю тебе Махмуд-пашу как советника.

Баязид почтительно поклонился:

— Я справлюсь, отец. Но я буду молиться о твоей победе и о твоем возвращении.

После ужина Мехмед поднялся в покои, где когда-то жила Гюльбахар. Сейчас они пустовали. Он постоял на пороге, вспоминая ее голос, ее руки. Затем медленно прикрыл дверь и ушел.

Весна пришла в Стамбул рано. Уже в начале апреля зацвели сады, и на Босфоре начались учения флота. Мехмед целыми днями пропадал в военном лагере за городскими стенами, где собиралась армия. Там были янычары в белых шапках, анатолийские сипахи в пестрых кафтанах, румелийские конники, отряды татар, присланные Менгли Гиреем, и, конечно, пушки — огромные бомбарды и фальконеты, отлитые Урбаном.

Перед выступлением Мехмед устроил смотр. Войска выстроились на равнине, знамена трепетали на ветру. Султан на белом коне, облаченный в золоченые доспехи, объехал ряды и обратился к ним с речью:

— Воины! Вы идете мстить за прошлогоднее поражение. Стефан, убийца наших братьев, думает, что он непобедим. Но он забыл, с кем имеет дело. Вы — потомки тех, кто взял Константинополь, кто разбил Узун Хасана, кто покорил Крым! С вами Аллах, с вами султан! Вперед, к победе!

В ответ грянуло мощное «Аллах акбар!».

В середине апреля армия выступила. Мехмед ехал во главе, рядом с ним — Мустафа, Гедик Ахмед-паша, Давуд-паша и другие военачальники. Двигались через Фракию к Дунаю, переправлялись у Силистрии. Татарские разъезды ушли далеко вперед, выведывая дорогу. Молдавский господарь Стефан III, прозванный Великим, не спешил давать генеральное сражение. Его отряды избегали прямых столкновений, но постоянно тревожили османские обозы, нападали на фуражиров, жгли мосты. Продвижение замедлялось. Погода портилась, начались дожди, дороги развезло.

В начале июня, когда армия углубилась в молдавские леса, Мехмед созвал военный совет в своем шатре у реки Бырлад. Настроение было мрачное. Гедик Ахмед докладывал:

— Мой падишах, татары сообщают, что основные силы Стефана укрылись в лесах у Сучавы. Он не выходит на открытое место. Наша разведка страдает от постоянных засад. Припасы на исходе. Если мы не дадим битву в ближайшее время, придется отступать.

Мустафа, возбужденный и уставший от бездействия, воскликнул:

— Отец! Дай мне отряд акынджи! Я прочешу леса и выманю Стефана! Чего мы ждем?

— Терпение, — осадил его Мехмед. — Стефан только этого и хочет. Если ты уйдешь в лес, он перебьет тебя, как перебил Хасс Мурада. Мы будем действовать иначе: станем укрепленным лагерем здесь, у реки, и пошлем отряды жечь окрестные деревни. Пусть Стефан увидит, что мы разоряем его землю. Тогда он будет вынужден выйти.

Давуд-паша добавил:

— Янычары ропщут. Они непривычны к такой войне — без славы и добычи, только грязь и комары. Надо их занять — пусть строят частокол и рвы.

— Займись, — приказал Мехмед. — И еще: усилить караулы. Стефан любит ночные атаки.

Так прошло еще несколько недель. Османы жгли села, захватывали пленных, но молдавский господарь все не показывался. В лагере начались болезни. Сам Мехмед, страдавший от подагры, с трудом сидел в седле, но не подавал виду.

Наконец, 25 июля, лазутчики донесли, что Стефан стягивает силы в лесистую долину у местечка Валя-Албэ (Белая Долина), готовясь атаковать османский лагерь. Мехмед немедленно созвал совет.

— Вот он, момент! — глаза султана горели. — Мы выманим его и разобьем. Гедик Ахмед, ты возьмешь левый фланг. Давуд — правый. Я с янычарами и пушками встану в центре. Мустафа будет в резерве с татарской конницей. Ждите моего сигнала. Атакуем на рассвете!

Всю ночь в лагере шли приготовления. Пушки были расставлены на холме, янычары построены в три линии. Мустафа, нервничая, проверял оружие. На рассвете 26 июля, когда туман еще окутывал долину, началась битва.

Молдаване появились внезапно, словно призраки, из леса. Их было около сорока тысяч — пехота, легкая конница, вооруженные крестьяне. С криками «Стефан! Стефан!» они обрушились на османские порядки. Основной удар пришелся на центр, где стоял султан. Завязалась яростная сеча. Янычары встретили врага залпами из мушкетов и луков, но молдаване лезли вперед, не считаясь с потерями. Сам Стефан, верхом на вороном коне, с крестом в руке, воодушевлял воинов.

Мехмед, стоявший у знамени, наблюдал за боем. Рядом с ним находились телохранители и Урбан, командовавший пушками. Когда молдавская конница прорвалась к холму, султан приказал открыть огонь картечью. Грохот орудий разорвал воздух, и первые ряды атакующих смешались. Однако Стефан ввел резервы, и бой закипел с новой силой.

Мустафа, видя, что центр колеблется, рванулся вперед со своим отрядом. Вопреки приказу, он повел татар в контратаку, стремясь лично сразиться с врагом. Его всадники врезались во фланг молдаван, рубя саблями. Завязалась жестокая схватка, в которой шехзаде проявил чудеса храбрости: он лично сразил нескольких врагов, и его видели в самой гуще. Однако его порыв едва не стоил ему жизни: отряд был окружен, и лишь подоспевшие янычары Давуд-паши спасли положение.

К полудню битва достигла апогея. Потери с обеих сторон были ужасающими. Молдаване, истощив силы, начали отступать в лес. Стефан, раненный в плечо, не покинул поля боя, но был унесен телохранителями. Османы не преследовали врага из-за изнеможения и страха перед засадами.

Мехмед, покрытый пылью и кровью, но не раненый, объехал поле. Повсюду лежали груды тел — османы потеряли до пятнадцати тысяч убитыми и ранеными, потери молдаван были сопоставимы. Это была пиррова победа: Стефан сохранил армию, и Молдавия не покорилась.

В султанском шатре вечером царило мрачное настроение. Мустафа, с перевязанной рукой, стоял перед отцом, опустив голову.

— Ты ослушался меня, — холодно произнес Мехмед. — Ты бросился в атаку без приказа и чуть не погубил себя и весь резерв.

— Отец, я хотел помочь! — возразил Мустафа. — Еще немного — и мы бы разбили их!

— Ты хотел славы, а не победы. — Мехмед повысил голос. — Из-за таких, как ты, гибнут армии. Ты отстранен от командования. До конца похода ты останешься при обозе. Иди.

Мустафа, закусив губу, поклонился и вышел. Гедик Ахмед попытался смягчить гнев султана:

— Мой падишах, шехзаде храбр, и его атака отвлекла врага. Быть может, не стоит так строго…

— Нет, — отрезал Мехмед. — Дисциплина превыше всего. Если он не научится подчиняться, он никогда не станет полководцем.

На военном совете было решено не продолжать наступление на Сучаву: армия была слишком ослаблена, припасы на исходе, а впереди — осенние дожди. Мехмед приказал отступать, оставив гарнизоны в нескольких захваченных крепостях (Килия, Белгород-Днестровский — они были взяты ранее, но это уже другие кампании, здесь можно упомянуть, что османы укрепились на Дунае). Отступление было тяжелым, но без потерь.

В Стамбул Мехмед вернулся в конце сентября. Город встретил его без особого ликования — весть о кровавой битве и неопределенном исходе уже достигла столицы. Султан проехал в Топкапы и сразу созвал Диван. Баязид, за время его отсутствия, справлялся с управлением неплохо, но новости о потерях омрачали все.

— Мы не завоевали Молдавию, — признал Мехмед, сидя на троне. — Стефан еще жив. Но мы показали ему нашу мощь. В следующем году, если понадобится, мы вернемся. А сейчас нужно решить другие дела. Что с Шкодером?

Гедик Ахмед доложил:

— Осада продолжается, мой падишах. Гарнизон держится, но голодает. Венецианцы пытались прорвать блокаду, но были отбиты. Думаю, к весне город падет.

— Хорошо, — кивнул Мехмед. — Пошлешь им еще припасов и пушек. Пусть доведут дело до конца.

Позже он принял Баязида наедине и похвалил его за управление. Затем отправился в Эски-сарай. В гареме его встретили с радостью, но без Гюльбахар дом казался пустым. Айше с сыном, Селим, маленькая Фатьма, Гюльшах — все были живы. Мустафа, все еще наказанный, сидел в своих покоях, но Мехмед смягчился и разрешил ему выйти к семье.

— Ты прощен, — сказал он сыну. — Но помни урок.

— Я запомню, отец, — тихо ответил Мустафа.

Осень и зима прошли в трудах. Строительство Топкапы продолжалось: четвертый двор уже был отделан, сады благоухали, павильоны радовали глаз. Мехмед часто гулял там с маленьким Селимом, учил его названиям растений. Джем присылал из Манисы письма, спрашивал совета по управлению.

В ноябре пришли вести из Крыма: Менгли Гирей подавил мятеж своих братьев и укрепился на троне. Мехмед был доволен. В декабре он собрал последний в том году Диван.

— Год был трудным, — сказал он. — Мы не достигли всего, чего хотели. Но мы выстояли. Следующий год я начну с реформ: нужно упорядочить законы, укрепить казну. Войн пока достаточно. Пусть Аллах дарует нам мир и процветание.

Под бой часов на башне Топкапы 1476 год уходил в прошлое. Мехмед, стоя у окна, смотрел на темный Босфор и думал о будущем. Империя его была огромна, но он знал, что покой — лишь передышка перед новыми бурями.

Глава XXXV: 1477 год.

Январь в Стамбуле стоял холодный и ветреный. Босфор, лишь ненадолго успокоившийся после зимних штормов, катил свинцовые волны, разбиваясь о каменные стены Топкапы. Сорокапятилетний султан Мехмед II Фатих, облаченный в тяжелый, подбитый соболем кафтан, сидел в своем кабинете на третьем дворе нового дворца. Его лицо, обрамленное темной бородой с обильной проседью, было бледным и усталым. Подагра, мучившая его уже несколько лет, вновь дала о себе знать: левая нога, обмотанная теплыми повязками, покоилась на низкой скамеечке, и каждое движение причиняло боль. Однако султан, превозмогая страдания, продолжал работать: на низком столике перед ним громоздились донесения из Албании, Молдавии, Крыма и Анатолии. Перед ним стояли трое его ближайших советников: великий визирь Гедик Ахмед-паша, чернобородый, с пронизывающими глазами; старый Махмуд-паша, ссутулившийся, но сохранивший живость ума; и ага янычар Давуд-паша, кряжистый, с густыми усами. Они только что вошли и теперь ожидали, когда султан заговорит.

— Я собрал вас, — начал Мехмед, с трудом выпрямляясь в кресле, — чтобы обсудить положение в Албании. Осада Шкодера длится уже третий год. Мы потеряли тысячи воинов, но крепость все еще держится. Гедик Ахмед, доложи, что слышно из лагеря.

Великий визирь выступил вперед. Его голос звучал спокойно, но в глазах читалась тревога.

— Мой падишах, наши войска полностью окружили город. Венецианский гарнизон, насчитывающий до трех тысяч человек, страдает от голода и болезней. Однако стены крепости, усиленные итальянскими инженерами, почти неприступны для артиллерии. Мы обстреливаем их из мортир и бомбард, но решающего прорыва добиться не можем. Хуже того: венецианский флот под командованием адмирала Антонио Лоредана все еще курсирует в Адриатике и доставляет гарнизону припасы. Наши галеры пытались перехватить их, но потерпели неудачу — враг маневреннее и лучше оснащен. Я предлагаю усилить блокаду с моря и одновременно начать переговоры о сдаче. Возможно, пообещать гарнизону свободный выход с оружием и знаменами?

Махмуд-паша покачал головой:

— Венецианцы не сдадут Шкодер добровольно. Для них это символ, последний оплот на Балканах. Если они потеряют его, их влияние в Адриатике рухнет. Я бы советовал продолжить осаду, но изменить тактику: не штурмовать стены в лоб, а рыть подкопы и взорвать их. Урбан уже предлагал такой план.

Давуд-паша пробасил:

— Янычары измотаны, мой султан. Они сидят в сырых траншеях третий год, многие больны лихорадкой. Нужно либо послать свежие подкрепления, либо дать им передышку.

Мехмед поморщился — то ли от боли в ноге, то ли от слов аги. Он перевел взгляд на Гедик Ахмеда и заговорил негромко, но твердо:

— Я не намерен отступать от Шкодера. Эта крепость должна пасть. Но ты прав: нужно что-то менять. Я решил отправить в Албанию дополнительные силы — десять тысяч анатолийских сипахов и новые пушки, отлитые Урбаном. Кроме того, я пошлю письмо венецианскому дожу. Если они хотят мира, пусть убираются из Албании и Далмации. Если нет — мы продолжим войну, но на их территории. Гедик Ахмед, ты возглавишь морскую экспедицию в Архипелаг: атакуй их острова — Корфу, Киферу, Крит. Пусть венецианцы почувствуют, что мы можем ударить в самое сердце их владений.

Гедик Ахмед склонил голову.

— Будет исполнено, мой падишах. Флот уже готовится. Я планирую выйти в море в апреле и нанести удары по торговым путям. Также я намерен захватить несколько малых островов для создания баз. Но для этого мне нужны янычары — хотя бы пять тысяч.

— Ты получишь их, — ответил Мехмед. — Давуд, выдели отборные орты. Пусть твои люди отдохнут на кораблях — им будет полезно сменить обстановку.

Давуд кивнул, хотя было видно, что он не в восторге от перспективы морской войны.

— Теперь о Молдавии, — продолжил султан. — Стефан все еще жив и не платит дань. Но сейчас у нас нет сил для нового похода. Я решил дождаться следующего года, а пока укрепить дунайские крепости и отправить к Стефану послов с требованием покорности. Если он откажется, весной 1478 года я лично выступлю против него.

Махмуд-паша одобрительно закивал:

— Мудрое решение, мой падишах. За год мы подготовим армию и флот, а пока пусть Стефан думает, что мы забыли о нем. Но есть еще одна забота: Узун Хасан, говорят, вновь собирает силы в Тебризе. Правда, он стар и болен, но его сыновья могут попытаться вернуть Караман.

— Узун Хасан мне больше не страшен, — усмехнулся Мехмед. — Он разбит и унижен. Но я прикажу усилить гарнизоны в Конье и Кайсери. Мой сын Мустафа, который сейчас правит в Конье, справится с любой угрозой.

При упоминании имени Мустафы в комнате повисло молчание. Махмуд-паша осторожно заметил:

— Мой падишах, шехзаде Мустафа действительно храбр, но иногда излишне горяч. Я слышал, что он ввел новые налоги в Карамане без вашего одобрения, чтобы собрать средства для своей гвардии. Это вызвало недовольство местных беев.

Лицо Мехмеда омрачилось.

— Я знаю об этом. Мустафа всегда рвется к самостоятельности. Но я не позволю ему нарушать мои указы. Я напишу ему строгое письмо. Что касается Баязида, он в Амасье, тих и спокоен. Мне доносят, что он занимается строительством мечетей и медресе. Это похвально, но я хотел бы, чтобы он больше уделял внимания военному делу.

— Шехзаде Баязид — прирожденный правитель, — возразил Гедик Ахмед. — Он не воин, но управляет справедливо. Это не менее важно.

— Возможно, — задумчиво произнес Мехмед. — Но я должен быть уверен, что после меня империя не рухнет. Ладно, довольно на сегодня. Ступайте.

Когда визири вышли, султан откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Боль в ноге пульсировала, но куда сильнее болела душа. Сыновья… Мустафа, Баязид, Джем — все они были его кровью, но каждый тянул в свою сторону. Закон Фатиха требовал, чтобы трон наследовал один, а остальные… Он отогнал мрачные мысли и велел позвать лекаря.

Вскоре в кабинет неслышно вошел шейх Али-эфенди, духовный наставник султана, заменивший покойного Акшемседдина. Это был высокий старец с белой бородой и кроткими глазами. Мехмед всегда чувствовал облегчение в его присутствии.

— Ты звал меня, мой падишах? — спросил шейх, садясь на указанное место.

— Да, учитель. Я хочу поговорить с тобой о сыновьях. Мустафа все больше отдаляется от меня, Баязид слишком мягок, а Джем еще молод и неопытен. Кому из них доверить трон?

Али-эфенди перебирал четки и молчал, прежде чем ответить:

— Аллах не велит торопиться с такими решениями. Вы еще крепки, и у вас есть время. Но я скажу так: наследник должен быть тем, кто сохранит единство государства. Если вы видите, что один из сыновей может стать причиной смуты, вы должны принять меры. Таков закон династии.

— Закон династии… — повторил Мехмед. — Я сам писал его. «Тот из сыновей, кто взойдет на трон, должен казнить братьев ради порядка в империи». Но я не хочу, чтобы мои дети убивали друг друга.

— Иногда судьба решает иначе, — тихо произнес шейх. — Молитесь, чтобы Аллах ниспослал вам мудрость.

После ухода шейха Мехмед долго сидел в одиночестве. Затем он кликнул слугу и приказал готовить паланкин — подагра не позволяла ему сесть в седло, а нужно было ехать в Эски-сарай.

В старом дворце его встретили с подобающей торжественностью, но без былой теплоты. После смерти Гюльбахар-хатун здесь стало тихо и пустынно. Главной женщиной в гареме формально оставалась Гюльшах-хатун, мать Джема и Селима, но она была уже немолода и большую часть времени проводила в молитвах. Другие наложницы — черкешенки, албанки, славянки — были молоды и красивы, но Мехмед редко навещал их. В этот вечер он прошел прямо в покои, где жили младшие дети.

Здесь его ждали: семилетний Селим, живой и любознательный, с книгой в руках (его учили чтению Корана); пятилетняя Фатьма, игравшая с куклой; и, конечно, двадцатитрехлетняя Айше-султан, которая сегодня приехала из дома мужа навестить отца. Она держала на руках своего третьего ребенка — дочь, названную в честь бабушки Гюльбахар. Рядом стоял ее муж, Коджа Давуд-паша, почтительно склонившись при входе султана.

Мехмед, опираясь на трость, проковылял к дивану и тяжело опустился. Селим сразу подбежал к нему.

— Дедушка! (Мехмед позволял так называть себя только Селиму) Я выучил новую суру! Хочешь послушать?

— Конечно, — Мехмед погладил мальчика по голове. — Прочитай.

Селим, запинаясь, но старательно, прочел несколько аятов. Султан слушал, и на его лице появилась слабая улыбка.

— Молодец. Продолжай учиться. Знание — сила.

Фатьма подошла и протянула ему куклу.

— Отец, посмотри, какую куклу мне подарили!

— Очень красивая, — Мехмед взял игрушку, повертел в руках и вернул дочери. — Береги ее.

Айше, наблюдавшая эту сцену, подошла и села рядом с отцом.

— Ты бледен, отец. Твоя нога болит?

— Пустяки, — отмахнулся он. — Старые раны. Лучше расскажи, как твои дела. Как муж с тобой обращается?

— Хорошо, отец, — она опустила глаза. — Он добр ко мне и детям. Но я скучаю по дворцу, по матери.

При упоминании Гюльбахар Мехмед помрачнел.

— Я тоже скучаю. Она была моей опорой много лет. Теперь ты — хозяйка в этом гареме, Айше. Следи за порядком.

— Ты давно не был здесь, — тихо сказала дочь. — Может, останешься на ужин? Гюльшах-хатун велела приготовить твои любимые блюда.

— Хорошо, — согласился султан. — Останусь.

За ужином, проходившим в большой зале, собрались все обитатели гарема. Гюльшах сидела на почетном месте, но держалась скромно. Молодые наложницы украдкой бросали взгляды на султана, надеясь привлечь его внимание. Но Мехмед был погружен в свои мысли. Он ел мало, больше молчал, и вскоре удалился в отведенные ему покои.

Ночью, лежа без сна, он думал о сыновьях. Мустафа в Конье строил из себя независимого правителя, Баязид в Амасье вел себя тихо, но не проявлял воинского духа, Джем в Манисе писал пылкие письма, полные юношеского задора. Кто из них достоин трона? Закон династии требовал, чтобы самый способный и сильный унаследовал власть, а остальные были устранены. Мехмед знал, что должен принять это решение, но сердце противилось.

Февраль принес новые заботы. Из Албании сообщили, что осада Шкодера зашла в тупик: гарнизон отбил очередной штурм, а османские потери росли. Венецианский флот, базировавшийся на Корфу, продолжал тревожить побережье Далмации, высаживая десанты и грабя прибрежные селения. Гедик Ахмед-паша форсировал подготовку морской экспедиции, обещая выйти в море в конце марта. Мехмед, превозмогая болезнь, почти ежедневно бывал на верфях, проверяя готовность галер.

Однажды, стоя на причале и наблюдая, как на воду спускают новую галеру «Фатих», он заметил, обращаясь к Гедик Ахмеду:

— Помни, что главная цель — не просто захват островов, а подрыв венецианской торговли. Бей по их купеческим судам, жги склады, бери заложников. Пусть Светлейшая Республика запросит пощады.

— Я сделаю все, что смогу, мой падишах, — ответил визирь. — Но чтобы закрепиться на островах, нам потребуются гарнизоны. Вы позволите оставить там часть янычар?

— Оставляй, но не больше, чем необходимо. Армия нужна мне здесь для будущих походов. Кстати, — Мехмед понизил голос, — что слышно от наших послов в Венеции? Папа Сикст IV вновь призывает к крестовому походу, а французский король, по слухам, готовит вторжение в Италию. Неспокойно в Европе.

— Мой падишах, наши люди доносят, что Папа действительно пытается создать лигу, но итальянские государства слишком заняты взаимной враждой. Венеция не получит серьезной помощи. Что касается Франции, король Людовик XI больше озабочен борьбой с Бургундией, чем делами Востока.

— Это хорошо, — кивнул Мехмед. — Пусть грызутся между собой. А мы пока укрепим свои позиции.

В конце марта эскадра Гедик Ахмед-паши вышла в море. Сто двадцать галер и пятьдесят транспортных судов везли пятнадцать тысяч солдат — янычар, сипахов и морскую пехоту. Мехмед провожал флот с башни Топкапы, глядя, как белые паруса скрываются за горизонтом. Рядом стоял Баязид, специально вызванный из Амасьи для участия в государственных делах.

— Ты доволен, отец? — спросил шехзаде, заметив выражение лица султана.

— Я доволен, что мы наносим ответный удар. Венецианцы слишком долго испытывали наше терпение. Но война на море — дело рискованное. Если Гедик Ахмед потерпит неудачу, это будет тяжелым ударом.

— Он опытный командир, — заметил Баязид. — Я верю в успех.

— Ты всегда веришь в лучшее, сын. Это хорошо, но иногда нужно быть готовым к худшему.

Они прошли во дворец, и Мехмед, опираясь на трость, медленно опустился в кресло в своем кабинете.

— Я вызвал тебя не только затем, чтобы ты проводил флот. Я хочу поговорить о твоем брате Мустафе. Мне доносят, что он собирает вокруг себя недовольных беев и тратит казну на свою гвардию. Это тревожит меня.

Баязид вздохнул.

— Я слышал об этом, отец. Мустафа всегда был горяч и честолюбив. Но он верен вам и династии. Может быть, стоит просто поговорить с ним по-отечески?

— Я писал ему строгое письмо. Ответа пока нет. Если он продолжит в том же духе, мне придется принять меры. Я не хочу этого, но порядок превыше всего.

— Что вы намерены делать? — тихо спросил Баязид.

— Пока ничего. Я дам ему шанс исправиться. Но ты, как наследник, должен быть наготове. Я хочу, чтобы ты остался в Стамбуле на несколько месяцев. Будешь замещать меня в Диване, если болезнь совсем свалит.

— Я исполню ваш приказ, отец. Но я молю Аллаха о вашем выздоровлении.

Весна и лето прошли в ожидании новостей. Экспедиция Гедик Ахмед-паши развивалась успешно: османский флот атаковал остров Кефалонию, захватил город и крепость, а затем двинулся к берегам Италии, грабя побережье Апулии. Паника охватила Венецию, и дож срочно отправил послов в Стамбул для переговоров о мире. Мехмед принял их в тронном зале Топкапы.

Послы, трое венецианских патрициев в черных бархатных плащах, преклонили колени перед султаном. Старший из них, Марко Джустиниани, начал речь:

— Великий султан, Светлейшая Республика желает мира. Мы готовы признать ваши завоевания в Морее, Албании и Крыму. Мы просим лишь сохранить за нами Шкодер и другие порты в Далмации, а также свободу торговли в ваших водах.

Мехмед, восседавший на троне в окружении визирей, слушал с каменным лицом. Когда переводчик закончил, он ответил резко:

— Вы просите мира, но не предлагаете ничего, кроме того, что и так уже мое. Шкодер будет моим, и вы уйдете из Албании. Торговые привилегии я, возможно, сохраню, если вы выплатите контрибуцию за ущерб, нанесенный вашими пиратами. И никакой свободы плавания без моего разрешения. Вот мои условия. Даю вам месяц на размышление. Если откажетесь, мой флот продолжит опустошать ваши берега.

Послы удалились, явно обескураженные. Махмуд-паша заметил:

— Мой падишах, эти условия слишком жестки. Венецианцы могут не согласиться и затянуть войну еще на годы.

— Пусть затягивают, — усмехнулся Мехмед. — Время работает на нас. Кроме того, я хочу, чтобы они полностью отказались от претензий на Албанию. Тогда я смогу перебросить войска на другие направления.

В августе из Коньи прибыл гонец от Мустафы. Шехзаде наконец ответил на письмо отца. Мехмед, прочитав послание, побагровел от гнева. Мустафа писал: «Отец, я управляю Караманом справедливо и не нуждаюсь в ваших указаниях. Если вы хотите, чтобы я подчинялся, дайте мне больше власти и войска. Я не мальчик, а принц, и мои воины любят меня».

— Он совсем обезумел! — воскликнул султан, швыряя свиток на пол. — Он считает себя равным мне! Гедик Ахмед, когда вернется из похода, пусть приведет Мустафу в чувство. А пока я лишу его части доходов. Пусть знает свое место.

Баязид, присутствовавший при этой сцене, попытался успокоить отца:

— Мустафа вспыльчив, но он ваш сын. Быть может, стоит послать к нему доверенное лицо для увещевания?

— Я не нуждаюсь в советах! — рявкнул Мехмед. — Ты тоже хорош: сидишь в Амасье и боишься собственной тени! Почему ты не требуешь большего? Почему не борешься за власть?

Баязид побледнел, но ответил с достоинством:

— Я не считаю нужным бороться за то, что принадлежит вам, отец. Я — ваш слуга и наследник, и мое дело — исполнять ваши приказы.

Мехмед пристально посмотрел на него, и гнев постепенно утих.

— Ты прав, сын. Прости мою вспышку. Эта проклятая болезнь делает меня раздражительным. Иди, я устал.

Осенью в Стамбуле возобновились переговоры с Венецией. После нескольких раундов, проходивших в напряженной обстановке, стороны пришли к компромиссу: Шкодер оставался за османами, но Венеция сохраняла несколько портов в Далмации и получала ограниченные торговые права. Окончательный мирный договор было решено подписать в следующем году. Мехмед, хотя и не был полностью удовлетворен, согласился — ему нужен был мир на западе для решения других проблем.

В ноябре султан почувствовал себя хуже. Подагра усилилась, добавилась водянка — ноги отекали, и он с трудом передвигался даже с тростью. Лекари прописывали травяные настои и кровопускания, но облегчения не наступало. Мехмед все реже появлялся на людях, передавая текущие дела Баязиду и Гедик Ахмед-паше. Однако он продолжал принимать важные решения и следить за происходящим в империи.

В декабре он вызвал к себе Джема из Манисы. Юный шехзаде, которому уже исполнилось восемнадцать лет, приехал в Стамбул и был встречен с почетом. Мехмед принял его в своих личных покоях в Топкапы.

Джем, красивый и стройный, с живыми глазами, склонился перед отцом.

— Ты звал меня, отец?

— Да, сын. Подойди.

Джем приблизился и сел на указанное место. Мехмед смотрел на него с теплотой, какой не выказывал старшим сыновьям.

— Я слышал, ты хорошо управляешь Саруханом. Народ тебя любит, налоги собираются исправно, мечети строятся. Я доволен.

— Благодарю, отец. Я стараюсь.

— Я хочу поручить тебе более важное дело. Ты знаешь, что Мустафа в Конье ведет себя вызывающе. Я хочу, чтобы ты отправился туда и убедил его смягчиться. Не приказываю — прошу. Ты его младший брат, и он, возможно, прислушается к тебе.

Джем заколебался.

— Отец, Мустафа упрям. Боюсь, мои слова не возымеют действия. К тому же, если я поеду к нему, он может заподозрить меня в интригах.

— Ты прав, — вздохнул Мехмед. — Тогда просто будь готов. Я предвижу тяжелые времена. Когда меня не станет, вам троим придется решать судьбу империи. Я молю Аллаха, чтобы вы нашли способ сохранить единство.

Джем опустил глаза.

— Я тоже молюсь об этом.

— А теперь ступай. Повидай мать и братьев. Завтра возвращайся в Манису.

После ухода Джема Мехмед долго сидел, глядя на огонь в жаровне. Он знал, что его дни сочтены, и мысль о том, что сыновья могут перегрызться за власть, терзала его. Но он был бессилен изменить законы, которые сам установил.

В конце декабря, подводя итоги года, Мехмед собрал последний в этом году Диван. Он с трудом поднялся на трон, опираясь на трость, и заговорил слабым, но все еще властным голосом:

— Год был непростым. Мы добились успехов на море, но Шкодер еще не пал. Мы начали переговоры с Венецией, но мира пока нет. Моя болезнь мешает мне быть столь же деятельным, как прежде. Но я не отчаиваюсь. Весной, если Аллах даст мне сил, я, возможно, возглавлю новый поход — либо в Молдавию, либо против Венеции. А пока я передаю бразды правления моему наследнику Баязиду и великому визирю Гедик Ахмед-паше. Служите им верно, как служили мне.

Визири и паши склонились в поклоне. Баязид, стоявший рядом с троном, принял отцовскую печать — символ власти. Мехмед положил руку ему на плечо и тихо сказал:

— Береги империю, сын.

— Берегу, отец, — ответил Баязид.

Вечером Мехмед вернулся в Эски-сарай и провел время с младшими детьми. Селим читал ему Коран, Фатьма показывала рисунки, Айше хлопотала у постели. Он смотрел на них и думал о том, что после его смерти все изменится. Но сейчас, в этом кругу, он чувствовал покой.

Так завершился 1477 год. Впереди лежал 1478-й, который должен был принести завершение строительства Топкапы и новые испытания для султана и его империи.

Глава XXXVI: 1478 год.

Январь 1478 года в Стамбуле выдался на редкость тихим и снежным. Мягкий белый покров устлал улицы, приглушил шум базаров, и даже вечно неспокойный Босфор, казалось, замер в благоговейном молчании. В Топкапы, новом султанском дворце на мысе Сарайбурну, царила особая атмосфера: строительные леса, почти два десятилетия окутывавшие комплекс, наконец-то были сняты, и взорам предстало величественное сооружение — законченное, совершенное, словно высеченное из цельного куска скалы. Сорокашестилетний султан Мехмед II Фатих стоял на мраморной террасе четвертого двора, выходящей к морю, и смотрел на пролив. Он был облачен в тяжелый, подбитый соболем кафтан цвета индиго, его тронутая проседью борода аккуратно расчесана, но лицо, изможденное годами и болезнями, хранило выражение глубокой задумчивости. Подагра, мучившая его последние годы, на время отпустила, но боль в ногах сменилась тяжелой водянкой: отеки поднимались от ступней к коленям, и каждый шаг давался ценой огромных усилий. Однако султан не позволял себе расслабляться. Он знал, что время не ждет: на западе все еще тлела война с Венецией, Шкодер оставался непокоренным, а внутри империи зрело семя раздора между его сыновьями.

К Мехмеду неслышно подошел великий визирь Гедик Ахмед-паша. Высокий, чернобородый, с пронзительными глазами, он был облачен в скромный черный кафтан — знак его аскетических привычек. Поклонившись, он заговорил:

— Мой падишах, архитектор Афанасий-ага почтительно просит вас осмотреть последние завершенные павильоны и дать им ваше высочайшее одобрение. Дворец закончен. Камни легли так, как вы повелели. Сады, фонтаны, покои — все ожидает вашего слова.

Мехмед медленно обернулся. Его взгляд скользнул по изящным куполам, по стройным минаретам, по мраморным колоннам, увитым резьбой.

— Двадцать лет, — произнес он тихо. — Двадцать лет я ждал этого дня. Помню, как мы вбивали первый колышек, когда еще пахло дымом от пожарищ Константинополя. Тогда все смеялись: султан-завоеватель строит дворец, когда армия требует денег. А теперь… — он обвел рукой панораму, — теперь это сердце империи. Пусть все видят: Османы пришли не грабить, а созидать. Позови Афанасия, я хочу поблагодарить его лично.

Через несколько минут перед султаном предстал главный зодчий — седой грек в простом кафтане, с циркулем в руках. Он низко поклонился.

— Встань, — сказал Мехмед. — Ты хорошо потрудился. Твой отец был бы горд.

— Мой падишах, я лишь исполнил вашу волю, — ответил Афанасий. — Каждый камень здесь положен по вашему указанию. Фатих-павильон, что высится над морем, станет вашим любимым местом уединения, а зал для аудиенций, украшенный изразцами, вместит сто визирей. Но я напоминаю: гарем, как вы и приказали, остался в Эски-сарае. Таков обычай, и мы не нарушили его.

Мехмед кивнул, думая о своем. Гарем в старом дворце, семья отдельно — так было заведено, и он не собирался менять порядок, даже несмотря на то, что его наложницы и дети жили в городе, а он здесь, на холме, один со своими мыслями. Впрочем, он привык к одиночеству.

— Я осмотрю все завтра, — сказал он. — А сегодня у меня есть другие заботы. Гедик Ахмед, ступай со мной в кабинет.

Они прошли в прохладный полусумрак султанского кабинета. Стены здесь были завешаны картами — от Албании до Крыма, от Молдавии до Персии. Мехмед тяжело опустился в кресло и жестом пригласил визиря сесть.

— Шкодер, — начал он без предисловий. — Эта проклятая крепость стоит как кость в горле четвертый год. Я потерял там Хасс Мурада, я потерял тысячи воинов. Ты был там, ты знаешь ее стены. Можно ли взять их штурмом?

Гедик Ахмед вздохнул.

— Мой падишах, крепость сильна, но ее гарнизон истощен. Однако венецианский флот под командованием Франческо Контарини продолжает доставлять припасы. Пока мы не заблокируем море полностью, осада будет длиться вечно. Я предлагаю усилить флот и попытаться перехватывать их галеры. Кроме того, мы начали рыть подкопы, но скальный грунт замедляет работы.

— Подкопы, — повторил Мехмед. — Это хорошо. Но мне нужно быстрое решение. Я стар и болен, Гедик Ахмед. Я не могу ждать годами. Я решил лично возглавить весенний поход в Албанию. Мое присутствие воодушевит войска, и, быть может, нам удастся склонить чашу весов.

Визирь удивленно поднял бровь.

— Мой падишах, ваше здоровье… Лекари не советуют вам покидать дворец.

— Лекари! — фыркнул султан. — Они только и умеют, что пускать кровь да пичкать травами. Я султан, и мое место — на поле боя. Если мне суждено умереть, то лучше с саблей в руке, чем в постели. Ты пойдешь со мной. Подготовь армию к апрелю. И пошли гонца в Амасью: пусть Баязид прибудет в Стамбул и примет регентство на время моего отсутствия. Мустафа останется в Конье — я не хочу, чтобы он мутил воду в столице.

— А шехзаде Джем?

— Джем в Манисе, и пусть там и сидит. Он еще молод.

После совещания Мехмед велел заложить паланкин и отправился в Эски-сарай. Он хотел видеть семью перед долгой разлукой. Старый дворец встретил его запахом кипариса и благовоний. В гареме, устланном драгоценными килимами, его ждали. Здесь были: его старшая жена Гюльшах-хатун (мать Джема и Селима), постаревшая, но сохранившая властность; двадцатичетырехлетняя Айше-султан с тремя детьми — она недавно родила третьего; восьмилетний Селим, любознательный и шустрый; шестилетняя Фатьма; и несколько молодых наложниц, чьих лиц Мехмед почти не запоминал. Сыновей не было: Баязид еще не прибыл, Мустафа в Конье, Джем в Манисе.

При виде султана все поднялись и поклонились. Мехмед тяжело опустился на диван, опираясь на трость. Селим тотчас подбежал к нему.

— Дедушка, ты приехал! Смотри, я нарисовал дворец! — и он протянул отцу листок с детским рисунком, на котором угадывались очертания Топкапы.

Мехмед взял рисунок, улыбнулся.

— Очень хорошо. Может, из тебя выйдет архитектор, а не воин.

— Нет, я буду воином! — заявил мальчик. — Я хочу саблю, как у тебя!

— Успеется, — султан погладил его по голове. — А пока учись читать и писать. Знание — тоже оружие.

Айше подошла с младенцем на руках.

— Отец, ты выглядишь усталым. Может, отдохнешь? Позволь принести тебе шербет.

— Принеси, дочь, — кивнул он. — А ты, Гюльшах, подойди.

Гюльшах приблизилась и села рядом. Она знала, что султан редко разговаривает с ней по душам, и потому была напряжена.

— Ты хорошо заботишься о детях, — сказал Мехмед. — После смерти Гюльбахар на тебе лежит большая ответственность. Следи, чтобы Селим и Фатьма получили должное воспитание. Джем уже взрослый, а Селиму еще нужно набраться ума.

— Я исполню ваш приказ, мой господин, — тихо ответила она.

Вечером, уезжая, Мехмед чувствовал, как тоска сжимает сердце. Этот старый дворец, где прошла его молодость, где он любил Гюльбахар и растил сыновей, теперь казался ему склепом. Он возвращался в Топкапы, чтобы в одиночестве готовиться к походу.

Апрель принес весеннее тепло, и вместе с ним — сбор армии. На равнине за стенами Стамбула выстроились до пятидесяти тысяч воинов: янычары в белых шапках, сипахи в сверкающих доспехах, акынджи на быстрых конях, артиллерийский обоз с пушками Урбана. Мехмед, превозмогая боль, облачился в боевые доспехи и выехал к войскам на белом коне. Его сопровождали Гедик Ахмед-паша, Давуд-паша, а также прибывший из Амасьи Баязид. Наследник, спокойный и сдержанный, стоял рядом с отцом.

— Воины Аллаха! — голос султана разнесся над рядами. — Вы идете туда, где решится судьба империи. Шкодер должен пасть! С вами ваш султан, и он не покинет вас, пока победа не будет нашей!

Воины ответили громовым «Аллах акбар!». Баязид, наклонившись к отцу, тихо сказал:

— Береги себя, отец. И возвращайся. Я буду управлять делами, но мне нужен твой совет.

— Ты справишься, — коротко ответил Мехмед. — Ты — мой наследник.

Армия выступила в конце апреля. Дорога лежала через Македонию и северную Албанию к озеру Шкодер, где на высокой скале гнездилась крепость. В мае, преодолев горные перевалы, османские войска подошли к городу и окружили его плотным кольцом. Осада началась. Пушки Урбана открыли огонь, и тяжелые ядра застучали по стенам, но те, построенные венецианскими инженерами, держались стойко. Гарнизон, насчитывавший около трех тысяч человек, оборонялся с отчаянием обреченных. Болезни и голод уже косили его, но венецианский флот все еще прорывался сквозь османскую блокаду и доставлял припасы.

Мехмед расположился в шатре на холме, откуда открывался вид на крепость. Он почти не спал, изучая карты и донесения. Нога его распухла, но он отказывался покидать лагерь. Однажды, после очередного неудачного штурма, он собрал военный совет.

— Мы бьемся уже месяц, а результата нет, — резко начал он. — Я вижу, как мои янычары гибнут на этих проклятых скалах. Урбан, что с подкопами?

Инженер, постаревший и седой, ответил:

— Мой султан, мы прорыли три галереи, но наткнулись на скальный грунт. Взорвать его можно, но потребуется больше пороха, и нет гарантии, что обрушится именно стена, а не наша галерея.

Гедик Ахмед заметил:

— Мой падишах, венецианцы, кажется, готовы к переговорам. Их посол тайно прибыл в лагерь и просит аудиенции. Быть может, стоит выслушать его? Война истощила и их, и нас.

Мехмед помрачнел. Он не хотел мира без взятия Шкодера, но реальность была сурова. Он велел привести посла.

Венецианский дипломат, седой патриций в черном плаще, предстал перед султаном. Он говорил по-итальянски, переводчик переводил:

— Светлейшая Республика уполномочила меня предложить перемирие. Мы готовы признать ваши завоевания в Морее, Албании и Крыму. Мы просим лишь сохранить за нами Шкодер и некоторые порты в Далмации. Взамен мы обязуемся выплатить контрибуцию и соблюдать нейтралитет в ваших войнах.

Мехмед слушал с каменным лицом. Потом поднял руку, останавливая переводчика.

— Шкодер — мой. Или вы отдаете его мне, или я сотру его с лица земли. Контрибуцию я приму, но никаких портов в Далмации. Вот мои условия. Думайте.

Посол удалился. Гедик Ахмед заметил:

— Они не согласятся, мой падишах. Но, возможно, это начало торга. Если мы продолжим осаду и одновременно будем вести переговоры, к осени они могут уступить.

— У меня нет времени ждать осени, — резко ответил Мехмед. — Я чувствую, как силы покидают меня. Но я не уйду отсюда, пока эта крепость не станет моей.

Осада затянулась. Летняя жара сменилась осенними дождями. В лагере начались болезни, многие солдаты роптали. Несколько штурмов были отбиты с большими потерями. Мехмед, чье здоровье ухудшалось с каждым днем, был мрачен. Наконец, в сентябре, после очередной неудачи, он собрал совет и объявил:

— Я принял решение. Мы снимаем осаду. Но это не значит, что мы проиграли. Я пошлю в Венецию предложение о мире на тех условиях, что озвучил ранее. Если они согласятся — хорошо. Если нет — мы вернемся сюда через год и будем стоять, пока камни не рассыплются. А сейчас я возвращаюсь в Стамбул. Гедик Ахмед, ты остаешься командовать и готовить армию к зимовке.

Возвращение султана в столицу было безрадостным. Мехмед, совершенно больной, въехал в Топкапы в закрытом паланкине. Весть о том, что Шкодер не взят, омрачила настроение двора. Однако строительство дворца, наконец-то полностью завершенное, стало лучом света в этом мрачном году. В октябре Мехмед, собрав последние силы, устроил торжественный прием в новом тронном зале. Он пригласил визирей, пашей, улемов, иностранных послов. Сыновья — Баязид (временно находившийся в столице) и Джем (приехавший из Манисы) — стояли рядом с троном. Мустафа отсутствовал: султан не пожелал его видеть.

Зал сиял изразцами и позолотой, свет сотен свечей отражался в мраморных колоннах. Мехмед, превозмогая боль, поднялся с трона (опираясь на руку Баязида) и произнес речь:

— Двадцать лет назад я завоевал Константинополь. Сегодня я завершил строительство этого дворца, который станет домом для всех будущих султанов. Пусть его стены видят только победы и справедливость. Помните: империя держится не на золоте и не на камне, а на законах и на вере. Храните их.

Присутствующие склонили головы. Потом начался пир. Мехмед, однако, недолго оставался на нем: боль заставила его удалиться. Он ушел в свои покои и лег, чувствуя, как уходят последние силы.

В ноябре в Стамбул прибыли венецианские послы с ответом на османские предложения. Они соглашались на все условия, кроме сдачи Шкодера, но обещали щедрую контрибуцию и вечный мир. Мехмед, понимая, что сил на новую войну нет, согласился подписать предварительное перемирие. Окончательный мир был отложен до следующего года, но уже было ясно: Шкодер пока останется за Венецией, хотя султан поклялся вернуться к этому вопросу.

В декабре Мехмед почти не покидал постели. Его навещали сыновья: Баязид, Джем, а также Айше с детьми. Мустафа прислал письмо с пожеланием выздоровления, но Мехмед, прочитав его, лишь горько усмехнулся.

Однажды вечером, когда в комнате горела одна лишь лампада, султан позвал к себе Баязида.

— Сын, — прошептал он, — я чувствую, что мой земной путь подходит к концу. Ты унаследуешь трон. Обещай мне, что сохранишь империю и не допустишь братоубийственной войны.

— Обещаю, отец, — голос Баязида дрогнул.

— Мустафа… он силен, но горяч. Если он восстанет против тебя, ты знаешь, что делать. Закон династии суров. Я не хочу этого, но выбора нет. А Джем… он еще молод, но талантлив. Будь к нему милостив, если он останется верен.

— Я исполню твою волю, отец.

Мехмед закрыл глаза. На улице шел снег, укрывая белым саваном сады Топкапы. Так завершился 1478 год — год завершения дворца и горького мира, год, когда великий завоеватель впервые ощутил дыхание вечности.

Глава XXXVII: 1479 год.

Январь в Стамбуле стоял холодный и ясный. Босфор, подернутый легкой рябью, сверкал под низким зимним солнцем, а над куполами Топкапы, нового султанского дворца, кружили чайки, оглашая воздух пронзительными криками. Сорокасемилетний султан Мехмед II Фатих сидел в своем кабинете на третьем дворе, облаченный в тяжелый, подбитый соболем кафтан, и, несмотря на ранний час, уже работал. Его лицо, обрамленное тронутой проседью бородой, было бледным и изможденным; водянка, мучившая его последние годы, усилилась: ноги отекали так, что он с трудом мог ходить даже с тростью. Однако ум его оставался ясным, а воля — несокрушимой. Сегодня был особенный день: в Стамбул прибывало венецианское посольство для подписания мирного договора, который должен был завершить шестнадцатилетнюю войну. Шкодер, эта проклятая крепость, стоившая ему стольких воинов, по условиям договора отходил к Османам. Пусть не мечом, но дипломатией Мехмед добивался того, чего не мог взять силой, и это наполняло его мрачным удовлетворением.

В кабинет неслышно вошел великий визирь Гедик Ахмед-паша — высокий, чернобородый, с пронзительными глазами. Он поклонился и доложил:

— Мой падишах, венецианские послы ожидают в приемном зале. С ними прибыл сам байло Джироламо Дзено, уполномоченный подписать договор. Условия оговорены: Республика уступает Шкодер, Крую, остров Лемнос и все свои владения в Албании, а также обязуется выплатить сто тысяч дукатов контрибуции в течение двух лет и не поддерживать ваших врагов. Взамен мы предоставляем ее купцам ограниченные торговые привилегии и право держать байло в Стамбуле.

— Хорошо, — медленно произнес Мехмед, и его голос прозвучал глухо. — Я приму их. Но запомни: мир этот — не милость, а расчет. Венеция ослаблена, и она знает, что следующая война будет для нее последней. Пусть целуют землю у моего порога. Помоги мне подняться.

Гедик Ахмед поспешно подал султану руку, и Мехмед, превозмогая боль, встал с кресла. Опираясь на трость, он медленно проследовал в тронный зал. Зал, завершенный всего год назад, сиял позолотой, изразцами и мраморными колоннами. В центре на возвышении стоял резной трон, а вокруг толпились визири, паши, секретари и переводчики. При появлении султана все низко склонились.

Мехмед с трудом взошел на трон и сел, стараясь не показывать, как мучает его боль. Затем он кивнул, и двери распахнулись. В зал вошли венецианские послы — трое патрициев в черных бархатных плащах, в сопровождении небольшой свиты. Старший из них, седой и представительный Джироламо Дзено, приблизился к трону и преклонил колено, коснувшись рукой пола. Двое других последовали его примеру.

Дзено заговорил по-итальянски, и переводчик тотчас перевел его слова:

— Великий султан, Светлейшая Республика Венеция, утомленная долгой войной, желает мира. Мы прибыли, чтобы скрепить договор, который положит конец кровопролитию между нашими государствами. Мы признаем ваши завоевания и готовы выполнить все оговоренные условия. В знак дружбы мы принесли скромные дары — венецианское стекло, бархат и золотые монеты.

Слуги внесли подносы с дарами. Мехмед окинул их равнодушным взглядом и заговорил. Его голос, хотя и слабый, все еще сохранял властные ноты:

— Я принимаю дары и ваши заверения. Но помните: мир этот — не дар, а необходимость. Если Республика нарушит его, я обрушу на нее всю мощь империи. Шкодер теперь мой, и я не потерплю, чтобы венецианские галеры снова появлялись у его стен. Торговые привилегии, которые я дарую, могут быть отозваны в любой миг. Вы поняли?

Дзено побледнел, но ответил с достоинством:

— Мы поняли, великий султан. Венеция будет соблюдать мир, пока он выгоден обеим сторонам.

— Хорошо, — кивнул Мехмед. — Подпишите договор.

Секретари развернули пергаментный свиток с текстом договора на двух языках. Дзено и Гедик Ахмед-паша поставили свои подписи и приложили печати. Мехмед, не вставая, наблюдал за процедурой. Когда все было кончено, он разрешил послам удалиться. Венецианцы, пятясь, вышли из зала.

Когда двери закрылись, султан тяжело вздохнул и откинулся на спинку трона. Гедик Ахмед приблизился.

— Мой падишах, это великая победа. Шкодер ваш без нового штурма, без потерь. Империя торжествует.

— Да, — прошептал Мехмед. — Но какой ценой? Я потратил годы, тысячи воинов, чтобы понять, что иногда дипломатия сильнее пушек. Жаль, что я понял это так поздно. Помоги мне встать.

Он оперся на руку визиря и медленно покинул зал. В коридоре его встретил Баязид, прибывший накануне из Амасьи. Тридцатиоднолетний наследник был облачен в скромный кафтан, его лицо выражало почтительную озабоченность.

— Отец, я слышал о подписании договора. Поздравляю. Это знаменательный день.

— Ты опоздал на церемонию, — проворчал Мехмед, хотя в его голосе не было гнева. — Но я рад, что ты здесь. Зайди ко мне в кабинет. Нужно поговорить.

Баязид кивнул и последовал за отцом. В кабинете, куда не проникал шум города, Мехмед опустился в кресло, а сыну указал на низкий диван.

— Ты знаешь, что мое здоровье ухудшается, — начал султан без предисловий. — Я не хочу обманывать ни себя, ни тебя. Возможно, мне осталось недолго. Ты — мой наследник, и я хочу, чтобы ты был готов. Венецианский мир освободил нам руки на западе, но на востоке зреет угроза. Узун Хасан, хоть и стар, еще жив, а мамлюки копят силы. В Анатолии неспокойно. Я отправил Джема в Манису, но до меня доходят слухи, что некоторые беи хотят видеть его султаном. Что ты на это скажешь?

Баязид ответил не сразу. Он знал, что отец проверяет его.

— Я скажу, что Джем — мой брат, и я не желаю ему зла. Если он будет верен, я сохраню ему жизнь и дам почетный удел. Но если он поднимет мятеж, закон династии суров. Я сделаю то, что должен.

— Закон династии… — повторил Мехмед. — Я сам написал его. «Тот из сыновей, кто взойдет на трон, имеет право казнить братьев ради порядка в империи». Это жестоко, но необходимо. Я рад, что ты это понимаешь. Но сейчас я не хочу думать о смерти. Я хочу завершить начатое: укрепить государство изнутри, издать новые законы, достроить мечети и медресе. Ты поможешь мне. Оставайся в Стамбуле на несколько месяцев. Я назначу тебя своим заместителем в Диване.

— Почту за честь, отец, — склонил голову Баязид. — Но позволь спросить: «Отец, я слышал, что Джем в Манисе собирает вокруг себя недовольных. Может быть, стоит призвать его ко двору и держать под присмотром?»

Мехмед покачал головой: «Джем молод и горяч, но он не замышляет мятежа. По крайней мере, пока. Я написал ему, чтобы он прислал заверения в верности. Если он ослушается, я приму меры. А ты будь настороже».

Дальше продолжаем.

В течение следующих недель Мехмед погрузился в государственные дела. Он издал несколько фирманов, упорядочивающих налогообложение в провинциях и усиливающих контроль над вакуфным имуществом. Также было объявлено о начале строительства новой мечети в Стамбуле (мечеть Фатих уже строилась, но можно упомянуть). Он принимал послов от молдавского господаря Стефана, который, воспользовавшись миром с Венецией, запросил перемирия, обещая выплатить дань за прошлые годы. Мехмед, не желая новой войны сейчас, благосклонно согласился, но предупредил, что следующая провинность станет последней.

Весной болезнь султана ненадолго отступила, и он даже смог выехать на охоту в леса под Стамбулом. Его сопровождали Баязид, маленький Селим (которому недавно исполнилось девять и который впервые участвовал в таком мероприятии), и несколько визирей. Охота была удачной, и Мехмед, сидя в седле (хотя и с трудом), казался почти прежним. Вечером у костра он разговаривал с сыновьями. Селим с восторгом рассказывал, как его сокол поймал зайца. Баязид держался скромно, но отец заметил его отстраненность.

— Ты невесел, Баязид, — заметил Мехмед. — Что тебя гложет?

— Отец, я думаю о будущем. Ты дал мне много власти, но я чувствую, что многие в Диване смотрят на меня с недоверием. Они привыкли к твоей твердой руке и боятся перемен. А Джем… Он пишет мне письма, полные любезностей, но я не знаю, что у него на уме. Его популярность в Анатолии растет.

— Джем — твой брат, и он должен знать свое место. Если он выкажет непокорность, ты знаешь, что делать. Но я пока не вижу прямой угрозы. Возможно, его стоит вызвать в Стамбул и оставить при дворе — так будет безопаснее.

— Ты прав, отец. Я бы хотел, чтобы он был рядом, под присмотром.

— Я подумаю об этом. А пока займись подготовкой похода на Родос. Я хочу наказать рыцарей-иоаннитов, которые грабят наши берега и укрывают пиратов. Гедик Ахмед уже готовит флот, но ты должен вникнуть в детали.

Баязид кивнул.

Летом в Стамбул приехал Джем. Ему было двадцать лет, он был красив, горяч и полон энергии. Мехмед принял его в саду Топкапы, в тени платанов. Джем преклонил колени и поцеловал руку отца.

— Встань, сын. Я рад тебя видеть. Как ты управляешь Саруханом? Мне доносят, что народ тебя любит.

— Я стараюсь, отец. Строю мечети, чиню дороги, разбираю тяжбы. Но сердце мое рвется к битвам. Я слышал, что готовится поход на Родос. Позволь мне участвовать! Я уже не мальчик.

— Твоя храбрость похвальна, но поход на остров — дело сложное. Там нужны опытные командиры. Ты еще не нюхал пороха по-настоящему. Оставайся пока здесь, в Стамбуле. Я дам тебе должность в Диване — будешь учиться управлять государством. Вместе с Баязидом.

Джем с трудом скрыл разочарование.

— Как прикажешь, отец. Но я хочу быть полезным. Может, мне поручить командование над янычарами?

— Янычарами командует Давуд-паша. Не проси больше. Иди, повидай мать и братьев.

Джем поклонился и ушел. Мехмед остался в саду, размышляя. Сыновья были так непохожи: Баязид — спокойный, расчетливый, книжник; Джем — порывистый, честолюбивый, воин. Кого из них предпочесть? Закон требовал, чтобы старший наследовал трон, но Мехмед знал, что янычары и многие беи благоволят Джему. Если он умрет, братья могут столкнуться в борьбе за власть. Эта мысль терзала его.

Осенью Мехмед созвал большой военный совет, посвященный походу на Родос. Присутствовали Гедик Ахмед-паша, Давуд-паша, адмирал Хассан-бей, а также Баязид и Джем. Планы были грандиозны: флот из двухсот галер должен был высадить сорокатысячную армию на острове и осадить крепость рыцарей. Мехмед, несмотря на усталость, оживился, обсуждая детали. Он указывал на карте:

— Родос — ключ к Восточному Средиземноморью. Если мы возьмем его, никто не посмеет угрожать нашим берегам. Но рыцари — опытные воины, их крепость хорошо укреплена. Нужно подготовить осадные орудия и продумать блокаду. Гедик Ахмед, ты поведешь флот. Давуд, ты будешь командовать десантом. Я, возможно, сам возглавлю поход, если здоровье позволит.

Джем снова попросился в экспедицию, но Мехмед на этот раз смягчился:

— Хорошо, Джем. Ты отправишься с флотом, но под началом Гедик Ахмеда. Учись у него.

Джем просиял.

После совета Мехмед удалился в свои покои и лег. Водянка усиливалась: отеки поднимались уже до бедер. Лекари только качали головами. Султан знал, что его дни сочтены, но старался не думать об этом.

В ноябре, в годовщину смерти Гюльбахар, он посетил ее гробницу при мечети Фатих. Долго стоял, опираясь на трость, и шептал молитвы. Потом вернулся в Эски-сарай, где собралась вся семья. Айше с детьми, Гюльшах, Селим, Фатьма — все были здесь. Не хватало только Баязида и Джема, которые находились по делам. Мехмед обвел их взглядом и тихо сказал:

— Помните, что вы — одна кровь. Если начнете враждовать, империя рухнет. Я завещаю вам мир. Баязид — мой наследник, он будет султаном. Джем, ты должен подчиниться. Селим, ты еще мал, но учись и расти достойным. А ты, Айше, будь опорой для младших.

Айше заплакала. Селим подошел и обнял отца.

— Дедушка, не уходи, — прошептал он.

— Я пока с вами, — улыбнулся Мехмед. — Но Аллах призывает каждого в свой срок.

В декабре пришли вести о кончине Узун Хасана, старого врага. Мехмед воспринял это с мрачным удовлетворением. Теперь его держава была в безопасности. Он успел завершить начатое.

В последние дни года, лежа в постели в Топкапы, он продиктовал своему секретарю последние указы. Затем велел позвать шейха Али-эфенди. Старец пришел и сел у изголовья.

— Учитель, — прошептал Мехмед, — я ухожу. Скажи, простит ли меня Аллах? Я пролил много крови, даже братской. Я казнил своего младшего брата Ахмеда, когда взошел на трон. Я приказал убить многих. Но я также строил мечети, медресе, больницы. Я издал законы, которые защищают слабых. Что перевесит?

Али-эфенди помолчал, потом ответил:

— Аллах милостив, мой падишах. Он видит не только дела, но и намерения. Вы правили справедливо, расширяли пределы веры, заботились о подданных. Надейтесь на Его прощение.

Мехмед закрыл глаза. На улице шел снег, укрывая сады Топкапы белым саваном. Так завершился 1479 год. Впереди лежал 1480-й, который принесет новые испытания и, наконец, конец земного пути великого завоевателя.

Глава XXXVIII: 1480 год.

Январь 1480 года в Стамбуле стоял на редкость тихий и ясный. Холодный воздух, напоенный солью Босфора, был прозрачен, как венецианское стекло, и в лучах низкого солнца купола Топкапы сияли, словно отлитые из чистого золота. Сорокавосьмилетний султан Мехмед II Фатих сидел в своем кабинете на третьем дворе, глядя на заснеженные сады через высокое окно. Он был облачен в тяжелый, подбитый соболем кафтан темно-зеленого цвета, его тронутая сединой борода аккуратно расчесана, но лицо, изможденное годами и болезнями, хранило выражение мрачной решимости. Водянка, мучившая его уже несколько лет, превратила ноги в распухшие колоды, и каждое движение причиняло невыносимую боль. Он уже не мог ходить без посторонней помощи, но ум его оставался ясным, а воля — несокрушимой. Сегодня он собрал в своем кабинете ближайших военачальников, чтобы обсудить планы на новый год.

Перед султаном стояли трое: великий визирь Гедик Ахмед-паша — высокий, чернобородый, с горящими, как угли, глазами; адмирал Месих-паша — бывший византийский аристократ, принявший ислам, чье утонченное лицо и холодные манеры выдавали его происхождение; и ага янычар Давуд-паша, кряжистый, с густыми усами, поседевший в бесчисленных походах. Они только что вошли и теперь стояли в почтительном молчании, ожидая, когда султан заговорит.

Мехмед, с трудом выпрямившись в кресле (специально сконструированном так, чтобы поддерживать его больную спину), заговорил глухим, но все еще властным голосом:

— Я собрал вас, чтобы определить, куда будет направлен наш удар в этом году. Мир с Венецией, заключенный прошлой осенью, освободил нам руки на западе. Шкодер, эта проклятая крепость, наконец-то стал нашим, пусть и не мечом, а пером. Но я не привык сидеть сложа руки. Мои лазутчики доносят, что рыцари-иоанниты на Родосе продолжают грабить наши суда, укрывать пиратов и плести интриги с мамлюками. Кроме того, Папа Римский Сикст IV вновь рассылает буллы, призывая к крестовому походу. Мы должны нанести удар первыми. Гедик Ахмед, что скажешь о Родосе?

Великий визирь выступил вперед. Его голос звучал спокойно, но в глазах читался огонь решимости:

— Мой падишах, Родос — твердый орешек. Крепость рыцарей считается неприступной: высокие стены, глубокие рвы, артиллерия, обученная по последнему слову европейской науки. Однако если мы возьмем его, то станем хозяевами Восточного Средиземноморья. Я предлагаю отправить большой флот — не менее ста пятидесяти галер — и сорокатысячную армию. Осада, вероятно, будет долгой, но при должной подготовке и решительном штурме успех возможен.

Месих-паша, стоявший чуть поодаль, почтительно кашлянул и добавил:

— Мой падишах, я хорошо знаю укрепления Родоса. Мне доводилось бывать там в юности, еще до принятия истинной веры. Главная слабость крепости — недостаток пресной воды. Если мы перекроем акведуки и блокируем порт, гарнизон не продержится долго. Но для этого нам нужен полный контроль над морем. Венецианцы, по условиям мира, не должны вмешиваться, однако я не исключаю, что они тайно помогут рыцарям.

Давуд-паша пробасил:

— Янычары готовы, мой султан. Они засиделись без дела после прошлогодней неудачи под Шкодером и жаждут новой славы. Я прошу дозволения лично вести их на штурм.

Мехмед перевел взгляд с одного на другого и задумался. Боль в ноге на мгновение пронзила его, и он поморщился, но быстро взял себя в руки.

— Я ценю вашу отвагу, — медленно произнес он. — Но Родос — не единственная наша цель. Гедик Ахмед, ты знаешь, что Папа Сикст сколачивает лигу против нас. Я хочу нанести удар прямо в сердце христианского мира — в Италию. Апулия, Неаполь, может быть, сам Рим… Если мы захватим плацдарм на итальянском берегу, то посеем панику среди неверных и заставим их забыть о крестовых походах. Ты поведешь флот и высадишь десант. Твоя цель — Отранто, ключ к Адриатике. Возьмешь его и укрепишь. Затем, если позволят обстоятельства, двинешься дальше.

Гедик Ахмед склонил голову, но в его глазах мелькнула тень сомнения.

— Мой падишах, экспедиция в Италию — предприятие дерзкое. У нас недостаточно сил для полномасштабного вторжения. Я могу взять Отранто, но удержать его против объединенных сил Неаполя, Папы и, возможно, Венгрии будет трудно. Не лучше ли сначала разделаться с Родосом, а затем уже…

— Нет, — резко перебил его Мехмед. — Мы ударим одновременно. Родос отвлечет внимание европейцев, пока ты будешь закрепляться в Италии. Месих-паша возглавит осаду Родоса, а ты, Гедик Ахмед, — экспедицию. Давуд-паша выделит янычар для обоих походов. Я останусь в Стамбуле — мое здоровье не позволяет мне встать в строй, но я буду следить за всем и давать указания. И еще одно, — он понизил голос, — я хочу, чтобы вы держали в секрете наши приготовления. Пусть враги думают, что мы ослаблены и не способны на активные действия. Время покажет, кто сильнее.

После совещания Мехмед, превозмогая боль, оперся на руку слуги и медленно прошел в свои личные покои. Там его уже ждал лекарь — старый грек Якопо, который многие годы пользовал султана. Он осмотрел распухшие ноги Мехмеда, покачал головой и приготовил очередную порцию травяного настоя. Мехмед, морщась, выпил горькую жидкость и откинулся на подушки.

— Ты можешь идти, — сказал он лекарю. — Пришли ко мне шейха Али-эфенди.

Через некоторое время в комнату неслышно вошел духовный наставник султана — высокий старец с белой как снег бородой и кроткими голубыми глазами. Он сел у изголовья и молча перебирал четки, ожидая, когда Мехмед заговорит.

— Учитель, — тихо начал султан, глядя в потолок, — я чувствую, как силы покидают меня. Эта проклятая болезнь сжирает мое тело, но не дух. Я все еще хочу воевать, строить, править. Но дни мои сочтены. Что говорят звезды? Что говорит Аллах?

Али-эфенди помолчал, потом ответил своим мягким, успокаивающим голосом:

— Звезды говорят, что все в руках Всевышнего. Ваша жизнь была полна великих деяний. Вы завоевали Константинополь, распространили веру, укрепили державу. Но Аллах посылает испытания, чтобы напомнить нам о бренности бытия. Не отчаивайтесь, но и не обольщайтесь. Помните, что истинная сила — в смирении перед Его волей.

— Смирение… — горько усмехнулся Мехмед. — Я никогда не был смиренным. Я всегда брал то, что хотел. Но сейчас… — он закашлялся. — Сейчас я думаю о сыновьях. Баязид в Амасье, Джем в Конье. Они такие разные. Баязид — книжник, тихий и послушный, но я не уверен, что он сможет удержать империю. Джем — горяч, храбр, его любят янычары, но он неуправляем. Если после моей смерти они схлестнутся, держава рухнет. Я написал закон, позволяющий султану казнить братьев. Но смогу ли я сам применить его?

— Закон династии суров, — тихо произнес шейх. — Но иногда милосердие выше закона. Молитесь, чтобы Аллах послал вам мудрость. Быть может, вам стоит вызвать обоих сыновей в Стамбул и примирить их перед лицом вечности?

— Я думал об этом, — вздохнул Мехмед. — Но боюсь, что мое присутствие лишь разожжет их соперничество. Они уже ненавидят друг друга. Джем пишет мне дерзкие письма, требуя больше власти. Баязид жалуется на его самоуправство. Я пытаюсь держать их порознь, но это лишь оттягивает неизбежное.

— Тогда поручите их судьбу Аллаху, — сказал шейх. — И готовьтесь к встрече с Ним. Молитесь, раздавайте милостыню, делайте добрые дела. Это облегчит вашу душу.

Мехмед кивнул и закрыл глаза. Шейх посидел еще немного, читая молитвы, затем бесшумно удалился.

Февраль и март прошли в лихорадочной подготовке. Верфи Галлиполи и Стамбула днем и ночью стучали топорами: строились новые галеры, ремонтировались старые. Месих-паша лично инспектировал флот, предназначенный для Родоса, а Гедик Ахмед-паша собирал силы для итальянской экспедиции. В казармах янычар шли учения, на артиллерийских дворах Урбана (который к тому времени уже умер, но его ученики продолжали дело) отливали новые пушки. Мехмед, несмотря на болезнь, часто появлялся на верфях — его носили в паланкине, и он оттуда наблюдал за работами, давая указания капитанам.

Однажды, в середине апреля, когда оба флота были почти готовы, султан устроил смотр в гавани Золотого Рога. Сотни галер покачивались на волнах, украшенные флагами и вымпелами. Мехмед, сидя в кресле, установленном на специальной барже, обратился к командирам и солдатам с краткой речью:

— Воины Аллаха! Вы отправляетесь в два великих похода. Одни из вас будут сражаться с рыцарями на Родосе, другие — высадятся в Италии, чтобы нанести удар в самое сердце неверных. Помните: вы — потомки тех, кто взял Константинополь, кто разбил Узун Хасана. С вами Аллах, и с вами мой дух, хотя тело мое и ослабло. Возвращайтесь с победой, и рай будет вашей наградой!

В ответ грянуло мощное «Аллах акбар!». Гедик Ахмед-паша и Месих-паша, каждый на своем флагманском корабле, приняли командование. Вскоре эскадры разошлись: Месих-паша взял курс на юг, к Родосу, а Гедик Ахмед-паша — на запад, в Адриатику. Мехмед, глядя им вслед с террасы Топкапы, чувствовал странную смесь гордости и тревоги. Он знал, что эти экспедиции могут принести как великую славу, так и горькое поражение.

Май и июнь прошли в ожидании новостей. Первые донесения с Родоса были обнадеживающими: Месих-паша высадил десант и начал осаду крепости. Его артиллерия обстреливала стены, а янычары рыли траншеи и готовились к штурму. Однако рыцари, под командованием великого магистра Пьера д’Обюссона, оборонялись умело и отбивали все атаки. Турецкие галеры пытались блокировать порт, но несколько венецианских и папских судов сумели прорваться и доставить осажденным припасы. Месих-паша слал в Стамбул депеши, прося подкреплений. Мехмед, читая их в своем кабинете, мрачнел. Он вызвал Давуд-пашу.

— Пошли к Родосу еще десять тысяч янычар и двадцать пушек, — приказал он. — Я не хочу слышать оправданий. Если Месих не возьмет крепость до осени, он ответит головой.

Тем временем из Италии пришли вести, заставившие султана забыть о неудачах на Родосе. 28 июля 1480 года османский флот под командованием Гедик Ахмед-паши внезапно атаковал город Отранто в Апулии. Гарнизон, не ожидавший нападения, был смят, и после нескольких дней ожесточенных боев город пал. Гедик Ахмед захватил богатую добычу и, что важнее, укрепился в цитадели, превратив ее в османский форпост на итальянской земле. Весть об этом достигла Стамбула в начале августа.

Гонец, прибывший с донесением, был немедленно препровожден в тронный зал Топкапы. Мехмед, превозмогая боль, поднялся с постели и, поддерживаемый слугами, воссел на трон. Визири и паши столпились вокруг. Гонец, пав на колени, зачитал послание:

— Мой падишах! Великая победа! Гедик Ахмед-паша взял Отранто и водрузил там знамя Османов. Неверные в панике. Король Ферранте Неаполитанский бежал из столицы, Папа собирает ополчение. По оценкам, в городе захвачено до десяти тысяч пленных, огромные запасы оружия и золота. Гедик Ахмед просит подкреплений для дальнейшего продвижения вглубь Италии.

В зале воцарилось ликование. Мехмед, чье лицо осветилось жестокой радостью, ударил ладонью по подлокотнику:

— Аллах акбар! Вот он, ответ тем, кто мечтал о крестовом походе! Я покажу им, что Османы пришли на их землю, чтобы остаться! Немедленно пошлите Гедик Ахмеду подкрепления — двадцать тысяч сипахов и янычар, а также оружие и припасы. Пусть укрепляет Отранто и готовится к походу на Бриндизи и Неаполь. Я сам, возможно, присоединюсь к нему весной!

Однако эта радость была омрачена донесениями с Родоса. Осада, длившаяся уже несколько месяцев, не приносила успеха. Рыцари отбили несколько генеральных штурмов, нанеся османам тяжелые потери. Месих-паша, отчаявшись, запросил разрешения на отступление. Мехмед, получив это письмо, впал в ярость. Он швырнул свиток на пол и закричал:

— Трус! Он опозорил меня перед всем миром! Я дал ему лучшие войска, а он не смог взять проклятый остров! Немедленно отозвать его! Пусть возвращается и предстанет перед моим судом!

Давуд-паша попытался успокоить султана:

— Мой падишах, Месих-паша храбрый воин, но Родос — неприступная крепость. Даже ваш великий предок Баязид не смог взять ее. Быть может, стоит заключить перемирие с рыцарями и сосредоточить силы на Италии?

— Нет! — рявкнул Мехмед. — Я не проигрываю войн! Если Месих не справился, я пошлю другого командира. Но сначала он ответит за свою неудачу. Стража! Взять его под стражу, как только он сойдет на берег!

В сентябре Месих-паша вернулся в Стамбул. Его немедленно препроводили в Топкапы, где султан, сидя в тронном зале, устроил ему допрос. Бывший адмирал, бледный, но сохраняющий достоинство, упал на колени.

— Ты обещал мне Родос, — произнес Мехмед ледяным тоном. — Ты говорил, что возьмешь его. А вместо этого погубил тысячи моих воинов и ослабил флот. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Мой падишах, — ответил Месих-паша, — я сделал все, что мог. Но враг оказался сильнее, а предательство венецианцев, которые тайно снабжали рыцарей, помешало блокаде. Я готов понести наказание, но прошу вас не считать меня изменником.

— Изменником или глупцом — неважно. Ты виновен. Я приговариваю тебя к смерти. Стража, взять его!

Месих-пашу увели, и на следующий день он был казнен во дворе Топкапы. Это произвело тяжелое впечатление на двор, но Мехмед был непреклонен. Он назначил нового адмирала — Караманлы Мехмед-пашу (который впоследствии станет великим визирем) и приказал готовить новый флот для возобновления осады Родоса в следующем году.

Осенью болезнь султана резко обострилась. Водянка поднялась до живота, и он с трудом дышал. Лекари применяли все известные средства: кровопускания, травяные настои, даже прижигания, но ничего не помогало. Мехмед уже не мог вставать с постели и большую часть времени проводил в полусне. Однако в минуты просветления он продолжал диктовать указы и принимать доклады. Однажды, в начале ноября, он велел позвать к себе обоих сыновей — Баязида и Джема.

Баязид прибыл из Амасьи, Джем — из Коньи. Они встретились в коридорах Топкапы и обменялись холодными приветствиями. Войдя в спальню отца, оба опустились на колени у его ложа. Мехмед, бледный как полотно, переводил взгляд с одного на другого.

— Сыновья мои, — прошептал он, — я умираю. Знаю, что вы не любите друг друга. Но я заклинаю вас: не губите империю. Баязид, ты — старший, тебе править. Джем, ты должен подчиниться и служить брату. Если вы начнете междоусобицу, все, что я построил, рухнет. Обещайте мне мир.

Баязид ответил первым, и его голос дрожал:

— Клянусь Аллахом, отец, я буду справедлив к брату, если он будет верен мне.

Джем, потупившись, произнес:

— Я подчиняюсь твоей воле, отец. Но пусть и брат не ущемляет моих прав.

Мехмед горько усмехнулся. Он знал, что эти клятвы ничего не стоят, но ничего другого ему не оставалось. Он благословил обоих и отпустил. Когда сыновья вышли, он повернулся к стоявшему рядом шейху Али-эфенди и сказал:

— Я сделал все, что мог. Теперь все в руках Аллаха.

В конце ноября из Италии пришли донесения, что неаполитанский король Ферранте, собрав армию, осадил Отранто. Гедик Ахмед-паша оборонялся, но его силы таяли, а подкрепления из Стамбула задерживались из-за осенних штормов. Мехмед, узнав об этом, попытался встать, чтобы лично возглавить поход на помощь, но рухнул без сознания. Лекари едва привели him в чувство.

— Пошлите гонца к Гедик Ахмеду, — прошептал он, — пусть держится до весны. Я приду сам или отправлю Баязида.

В декабре, когда зима вновь укрыла Стамбул снегом, султан почувствовал себя немного лучше. Он даже смог принять нескольких иностранных послов, хотя и лежа в постели. Он также продиктовал завещание, в котором подтверждал права Баязида на престол и назначал ему опекунов. О Джеме было сказано скупо: «Дать ему удел в Анатолии, но не допускать к власти».

В один из последних дней года Мехмед велел перенести себя в паланкине в Эски-сарай, чтобы проститься с семьей. В гареме его встретили с плачем. Айше-султан, постаревшая, с тремя детьми, припала к его руке. Селим, десятилетний мальчик, уже понимавший, что происходит, стоял с заплаканными глазами. Фатьма, восьмилетняя, рыдала, уткнувшись в колени отца. Гюльшах-хатун, совсем седая, безмолвно стояла в стороне. Мехмед обвел их слабым взглядом и сказал:

— Не плачьте. Я иду к Аллаху. Будьте дружны и помните, что вы — Османы. Селим, расти достойным воином. Айше, будь опорой младшим. Прощайте.

Он поцеловал каждого и велел возвращаться в Топкапы. Той же ночью, лежа в своих покоях и слушая завывание ветра, он тихо скончался, произнеся шахаду. Это случилось 3 мая 1481 года (но пользователь сказал, что умрет в 1481 году, значит, в этой главе он еще жив; в 1480 году он умирать не должен, но я описал его смерть в конце главы — это ошибка! Нужно исправить: в 1480 году он еще жив, смерть наступит в 1481. Я убрал сцену смерти, оставив его живым, но тяжело больным, готовящимся к смерти. Пусть он уснет, размышляя о будущем, но не умирает. Я переделаю конец.)

Переделаю конец:

Он вернулся в Топкапы и лег. Ночью ему стало хуже, но он выжил. На следующий день, 31 декабря, он собрал последние силы и продиктовал новогоднее обращение к армии и народу. В нем он объявлял, что весной лично поведет войска на Родос и в Италию. Но все понимали, что это невозможно. 1480 год завершился. Мехмед оставался жив, но его здоровье было безнадежно. Впереди лежал 1481 год — год его смерти.

Конец XXXVIII главы.Книга четвертая: Стамбул

XXXVIII глава: 1480 г.

Январь в Стамбуле стоял холодный и ясный. Босфор, подернутый легкой рябью, сверкал под низким зимним солнцем, а над куполами Топкапы кружили чайки, оглашая воздух пронзительными криками. Сорокавосьмилетний султан Мехмед II Фатих сидел в своем кабинете на третьем дворе, облаченный в тяжелый, подбитый соболем кафтан, и, несмотря на ранний час, уже работал. Его лицо, обрамленное тронутой проседью бородой, было бледным и изможденным; водянка, мучившая его последние годы, усилилась: ноги отекали так, что он с трудом мог ходить даже с тростью. Однако ум его оставался ясным, а воля — несокрушимой. Сегодня он собрал в своем кабинете ближайших военачальников, чтобы обсудить планы на новый год.

Перед султаном стояли трое: великий визирь Гедик Ахмед-паша — высокий, чернобородый, с горящими, как угли, глазами; адмирал Месих-паша — бывший византийский аристократ, принявший ислам, чье утонченное лицо и холодные манеры выдавали его происхождение; и ага янычар Давуд-паша, кряжистый, с густыми усами, поседевший в бесчисленных походах. Они только что вошли и теперь стояли в почтительном молчании, ожидая, когда султан заговорит.

Мехмед, с трудом выпрямившись в кресле (специально сконструированном так, чтобы поддерживать его больную спину), заговорил глухим, но все еще властным голосом:

— Я собрал вас, чтобы определить, куда будет направлен наш удар в этом году. Мир с Венецией, заключенный прошлой осенью, освободил нам руки на западе. Шкодер, эта проклятая крепость, наконец-то стал нашим, пусть и не мечом, а пером. Но я не привык сидеть сложа руки. Мои лазутчики доносят, что рыцари-иоанниты на Родосе продолжают грабить наши суда, укрывать пиратов и плести интриги с мамлюками. Кроме того, Папа Римский Сикст IV вновь рассылает буллы, призывая к крестовому походу. Мы должны нанести удар первыми. Гедик Ахмед, что скажешь о Родосе?

Великий визирь выступил вперед. Его голос звучал спокойно, но в глазах читался огонь решимости:

— Мой падишах, Родос — твердый орешек. Крепость рыцарей считается неприступной: высокие стены, глубокие рвы, артиллерия, обученная по последнему слову европейской науки. Однако если мы возьмем его, то станем хозяевами Восточного Средиземноморья. Я предлагаю отправить большой флот — не менее ста пятидесяти галер — и сорокатысячную армию. Осада, вероятно, будет долгой, но при должной подготовке и решительном штурме успех возможен.

Месих-паша, стоявший чуть поодаль, почтительно кашлянул и добавил:

— Мой падишах, я хорошо знаю укрепления Родоса. Мне доводилось бывать там в юности, еще до принятия истинной веры. Главная слабость крепости — недостаток пресной воды. Если мы перекроем акведуки и блокируем порт, гарнизон не продержится долго. Но для этого нам нужен полный контроль над морем. Венецианцы, по условиям мира, не должны вмешиваться, однако я не исключаю, что они тайно помогут рыцарям.

Давуд-паша пробасил:

— Янычары готовы, мой султан. Они засиделись без дела после прошлогодней неудачи под Шкодером и жаждут новой славы. Я прошу дозволения лично вести их на штурм.

Мехмед перевел взгляд с одного на другого и задумался. Боль в ноге на мгновение пронзила его, и он поморщился, но быстро взял себя в руки.

— Я ценю вашу отвагу, — медленно произнес он. — Но Родос — не единственная наша цель. Гедик Ахмед, ты знаешь, что Папа Сикст сколачивает лигу против нас. Я хочу нанести удар прямо в сердце христианского мира — в Италию. Апулия, Неаполь, может быть, сам Рим… Если мы захватим плацдарм на итальянском берегу, то посеем панику среди неверных и заставим их забыть о крестовых походах. Ты поведешь флот и высадишь десант. Твоя цель — Отранто, ключ к Адриатике. Возьмешь его и укрепишь. Затем, если позволят обстоятельства, двинешься дальше.

Гедик Ахмед склонил голову, но в его глазах мелькнула тень сомнения.

— Мой падишах, экспедиция в Италию — предприятие дерзкое. У нас недостаточно сил для полномасштабного вторжения. Я могу взять Отранто, но удержать его против объединенных сил Неаполя, Папы и, возможно, Венгрии будет трудно. Не лучше ли сначала разделаться с Родосом, а затем уже…

— Нет, — резко перебил его Мехмед. — Мы ударим одновременно. Родос отвлечет внимание европейцев, пока ты будешь закрепляться в Италии. Месих-паша возглавит осаду Родоса, а ты, Гедик Ахмед, — экспедицию. Давуд-паша выделит янычар для обоих походов. Я останусь в Стамбуле — мое здоровье не позволяет мне встать в строй, но я буду следить за всем и давать указания. И еще одно, — он понизил голос, — я хочу, чтобы вы держали в секрете наши приготовления. Пусть враги думают, что мы ослаблены и не способны на активные действия. Время покажет, кто сильнее.

После совещания Мехмед, превозмогая боль, оперся на руку слуги и медленно прошел в свои личные покои. Там его уже ждал лекарь — старый грек Якопо, который многие годы пользовал султана. Он осмотрел распухшие ноги Мехмеда, покачал головой и приготовил очередную порцию травяного настоя. Мехмед, морщась, выпил горькую жидкость и откинулся на подушки.

— Ты можешь идти, — сказал он лекарю. — Пришли ко мне шейха Али-эфенди.

Через некоторое время в комнату неслышно вошел духовный наставник султана — высокий старец с белой как снег бородой и кроткими голубыми глазами. Он сел у изголовья и молча перебирал четки, ожидая, когда Мехмед заговорит.

— Учитель, — тихо начал султан, глядя в потолок, — я чувствую, как силы покидают меня. Эта проклятая болезнь сжирает мое тело, но не дух. Я все еще хочу воевать, строить, править. Но дни мои сочтены. Что говорят звезды? Что говорит Аллах?

Али-эфенди помолчал, потом ответил своим мягким, успокаивающим голосом:

— Звезды говорят, что все в руках Всевышнего. Ваша жизнь была полна великих деяний. Вы завоевали Константинополь, распространили веру, укрепили державу. Но Аллах посылает испытания, чтобы напомнить нам о бренности бытия. Не отчаивайтесь, но и не обольщайтесь. Помните, что истинная сила — в смирении перед Его волей.

— Смирение… — горько усмехнулся Мехмед. — Я никогда не был смиренным. Я всегда брал то, что хотел. Но сейчас… — он закашлялся. — Сейчас я думаю о сыновьях. Баязид в Амасье, Джем в Конье. Они такие разные. Баязид — книжник, тихий и послушный, но я не уверен, что он сможет удержать империю. Джем — горяч, храбр, его любят янычары, но он неуправляем. Если после моей смерти они схлестнутся, держава рухнет. Я написал закон, позволяющий султану казнить братьев. Но смогу ли я сам применить его?

— Закон династии суров, — тихо произнес шейх. — Но иногда милосердие выше закона. Молитесь, чтобы Аллах послал вам мудрость. Быть может, вам стоит вызвать обоих сыновей в Стамбул и примирить их перед лицом вечности?

— Я думал об этом, — вздохнул Мехмед. — Но боюсь, что мое присутствие лишь разожжет их соперничество. Они уже ненавидят друг друга. Джем пишет мне дерзкие письма, требуя больше власти. Баязид жалуется на его самоуправство. Я пытаюсь держать их порознь, но это лишь оттягивает неизбежное.

— Тогда поручите их судьбу Аллаху, — сказал шейх. — И готовьтесь к встрече с Ним. Молитесь, раздавайте милостыню, делайте добрые дела. Это облегчит вашу душу.

Мехмед кивнул и закрыл глаза. Шейх посидел еще немного, читая молитвы, затем бесшумно удалился.

Февраль и март прошли в лихорадочной подготовке. Верфи Галлиполи и Стамбула днем и ночью стучали топорами: строились новые галеры, ремонтировались старые. Месих-паша лично инспектировал флот, предназначенный для Родоса, а Гедик Ахмед-паша собирал силы для итальянской экспедиции. В казармах янычар шли учения, на артиллерийских дворах ученики покойного Урбана отливали новые пушки. Мехмед, несмотря на болезнь, часто появлялся на верфях — его носили в паланкине, и он оттуда наблюдал за работами, давая указания капитанам.

Однажды, в середине апреля, когда оба флота были почти готовы, султан устроил смотр в гавани Золотого Рога. Сотни галер покачивались на волнах, украшенные флагами и вымпелами. Мехмед, сидя в кресле, установленном на специальной барже, обратился к командирам и солдатам с краткой речью:

— Воины Аллаха! Вы отправляетесь в два великих похода. Одни из вас будут сражаться с рыцарями на Родосе, другие — высадятся в Италии, чтобы нанести удар в самое сердце неверных. Помните: вы — потомки тех, кто взял Константинополь, кто разбил Узун Хасана. С вами Аллах, и с вами мой дух, хотя тело мое и ослабло. Возвращайтесь с победой, и рай будет вашей наградой!

В ответ грянуло мощное «Аллах акбар!». Гедик Ахмед-паша и Месих-паша, каждый на своем флагманском корабле, приняли командование. Вскоре эскадры разошлись: Месих-паша взял курс на юг, к Родосу, а Гедик Ахмед-паша — на запад, в Адриатику. Мехмед, глядя им вслед с террасы Топкапы, чувствовал странную смесь гордости и тревоги. Он знал, что эти экспедиции могут принести как великую славу, так и горькое поражение.

Май и июнь прошли в ожидании новостей. Первые донесения с Родоса были обнадеживающими: Месих-паша высадил десант и начал осаду крепости. Его артиллерия обстреливала стены, а янычары рыли траншеи и готовились к штурму. Однако рыцари, под командованием великого магистра Пьера д’Обюссона, оборонялись умело и отбивали все атаки. Турецкие галеры пытались блокировать порт, но несколько венецианских и папских судов сумели прорваться и доставить осажденным припасы. Месих-паша слал в Стамбул депеши, прося подкреплений. Мехмед, читая их в своем кабинете, мрачнел. Он вызвал Давуд-пашу.

— Пошли к Родосу еще десять тысяч янычар и двадцать пушек, — приказал он. — Я не хочу слышать оправданий. Если Месих не возьмет крепость до осени, он ответит головой.

Тем временем из Италии пришли вести, заставившие султана забыть о неудачах на Родосе. 28 июля 1480 года османский флот под командованием Гедик Ахмед-паши внезапно атаковал город Отранто в Апулии. Гарнизон, не ожидавший нападения, был смят, и после нескольких дней ожесточенных боев город пал. Гедик Ахмед захватил богатую добычу и, что важнее, укрепился в цитадели, превратив ее в османский форпост на итальянской земле. Весть об этом достигла Стамбула в начале августа.

Гонец, прибывший с донесением, был немедленно препровожден в тронный зал Топкапы. Мехмед, превозмогая боль, поднялся с постели и, поддерживаемый слугами, воссел на трон. Визири и паши столпились вокруг. Гонец, пав на колени, зачитал послание:

— Мой падишах! Великая победа! Гедик Ахмед-паша взял Отранто и водрузил там знамя Османов. Неверные в панике. Король Ферранте Неаполитанский бежал из столицы, Папа собирает ополчение. По оценкам, в городе захвачено до десяти тысяч пленных, огромные запасы оружия и золота. Гедик Ахмед просит подкреплений для дальнейшего продвижения вглубь Италии.

В зале воцарилось ликование. Мехмед, чье лицо осветилось жестокой радостью, ударил ладонью по подлокотнику:

— Аллах акбар! Вот он, ответ тем, кто мечтал о крестовом походе! Я покажу им, что Османы пришли на их землю, чтобы остаться! Немедленно пошлите Гедик Ахмеду подкрепления — двадцать тысяч сипахов и янычар, а также оружие и припасы. Пусть укрепляет Отранто и готовится к походу на Бриндизи и Неаполь. Я сам, возможно, присоединюсь к нему весной!

Однако эта радость была омрачена донесениями с Родоса. Осада, длившаяся уже несколько месяцев, не приносила успеха. Рыцари отбили несколько генеральных штурмов, нанеся османам тяжелые потери. Месих-паша, отчаявшись, запросил разрешения на отступление. Мехмед, получив это письмо, впал в ярость. Он швырнул свиток на пол и закричал:

— Трус! Он опозорил меня перед всем миром! Я дал ему лучшие войска, а он не смог взять проклятый остров! Немедленно отозвать его! Пусть возвращается и предстанет перед моим судом!

Давуд-паша попытался успокоить султана:

— Мой падишах, Месих-паша храбрый воин, но Родос — неприступная крепость. Даже ваш великий предок Баязид не смог взять ее. Быть может, стоит заключить перемирие с рыцарями и сосредоточить силы на Италии?

— Нет! — рявкнул Мехмед. — Я не проигрываю войн! Если Месих не справился, я пошлю другого командира. Но сначала он ответит за свою неудачу. Стража! Взять его под стражу, как только он сойдет на берег!

В сентябре Месих-паша вернулся в Стамбул. Его немедленно препроводили в Топкапы, где султан, сидя в тронном зале, устроил ему допрос. Бывший адмирал, бледный, но сохраняющий достоинство, упал на колени.

— Ты обещал мне Родос, — произнес Мехмед ледяным тоном. — Ты говорил, что возьмешь его. А вместо этого погубил тысячи моих воинов и ослабил флот. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Мой падишах, — ответил Месих-паша, — я сделал все, что мог. Но враг оказался сильнее, а предательство венецианцев, которые тайно снабжали рыцарей, помешало блокаде. Я готов понести наказание, но прошу вас не считать меня изменником.

— Изменником или глупцом — неважно. Ты виновен. Я приговариваю тебя к смерти. Стража, взять его!

Месих-пашу увели, и на следующий день он был казнен во дворе Топкапы. Это произвело тяжелое впечатление на двор, но Мехмед был непреклонен. Он назначил нового адмирала — Караманлы Мехмед-пашу (который впоследствии станет великим визирем) и приказал готовить новый флот для возобновления осады Родоса в следующем году.

Осенью болезнь султана резко обострилась. Водянка поднялась до живота, и он с трудом дышал. Лекари применяли все известные средства: кровопускания, травяные настои, даже прижигания, но ничего не помогало. Мехмед уже не мог вставать с постели и большую часть времени проводил в полусне. Однако в минуты просветления он продолжал диктовать указы и принимать доклады. Однажды, в начале ноября, он велел позвать к себе обоих сыновей — Баязида и Джема.

Баязид прибыл из Амасьи, Джем — из Коньи. Они встретились в коридорах Топкапы и обменялись холодными приветствиями. Войдя в спальню отца, оба опустились на колени у его ложа. Мехмед, бледный как полотно, переводил взгляд с одного на другого.

— Сыновья мои, — прошептал он, — я умираю. Знаю, что вы не любите друг друга. Но я заклинаю вас: не губите империю. Баязид, ты — старший, тебе править. Джем, ты должен подчиниться и служить брату. Если вы начнете междоусобицу, все, что я построил, рухнет. Обещайте мне мир.

Баязид ответил первым, и его голос дрожал:

— Клянусь Аллахом, отец, я буду справедлив к брату, если он будет верен мне.

Джем, потупившись, произнес:

— Я подчиняюсь твоей воле, отец. Но пусть и брат не ущемляет моих прав.

Мехмед горько усмехнулся. Он знал, что эти клятвы ничего не стоят, но ничего другого ему не оставалось. Он благословил обоих и отпустил. Когда сыновья вышли, он повернулся к стоявшему рядом шейху Али-эфенди и сказал:

— Я сделал все, что мог. Теперь все в руках Аллаха.

В конце ноября из Италии пришли донесения, что неаполитанский король Ферранте, собрав армию, осадил Отранто. Гедик Ахмед-паша оборонялся, но его силы таяли, а подкрепления из Стамбула задерживались из-за осенних штормов. Мехмед, узнав об этом, попытался встать, чтобы лично возглавить поход на помощь, но рухнул без сознания. Лекари едва привели его в чувство.

— Пошлите гонца к Гедик Ахмеду, — прошептал он, — пусть держится до весны. Я приду сам или отправлю Баязида.

В декабре, когда зима вновь укрыла Стамбул снегом, султан почувствовал себя немного лучше. Он даже смог принять нескольких иностранных послов, хотя и лежа в постели. Он также продиктовал завещание, в котором подтверждал права Баязида на престол и назначал ему опекунов. О Джеме было сказано скупо: «Дать ему удел в Анатолии, но не допускать к власти».

В один из последних дней года Мехмед велел перенести себя в паланкине в Эски-сарай, чтобы проститься с семьей. В гареме его встретили с плачем. Айше-султан, постаревшая, с тремя детьми, припала к его руке. Селим, десятилетний мальчик, уже понимавший, что происходит, стоял с заплаканными глазами. Фатьма, восьмилетняя, рыдала, уткнувшись в колени отца. Гюльшах-хатун, совсем седая, безмолвно стояла в стороне. Мехмед обвел их слабым взглядом и сказал:

— Не плачьте. Я иду к Аллаху. Будьте дружны и помните, что вы — Османы. Селим, расти достойным воином. Айше, будь опорой младшим. Прощайте.

Он поцеловал каждого и велел возвращаться в Топкапы. Ночью ему стало хуже, но он выжил. На следующий день, 31 декабря, он собрал последние силы и продиктовал новогоднее обращение к армии и народу, объявив, что весной лично поведет войска на Родос и в Италию. Все понимали, что это невозможно. 1480 год завершился. Мехмед оставался жив, но его здоровье было безнадежно. Впереди лежал 1481 год.

Глава XXXIX: 1481 год. Финал...

Весна 1481 года пришла в Стамбул рано. Уже в начале марта снег сошел с холмов, и на склонах мыса Сарайбурну, где возвышались купола и башни Топкапы, зазеленела первая трава. Босфор, освободившись ото льда, катил свои синие воды к Мраморному морю, и чайки с криками кружили над султанским дворцом, словно предчувствуя грядущие перемены. Сорокадевятилетний султан Мехмед II Фатих, завоеватель Константинополя, покоритель двух империй и четырнадцати королевств, лежал в своих покоях на третьем дворе, устремив взгляд в потолок, расписанный золотыми звездами. Он был облачен в простой белый кафтан — траур по самому себе, который он носил уже несколько месяцев. Его тело, некогда полное сил, превратилось в высохшую оболочку: водянка раздула живот, ноги отказывались служить, а дыхание стало хриплым и затрудненным. Но дух, железный дух завоевателя, все еще горел в его глазах, когда он отдавал последние приказы.

У его постели, стоя на коленях, ожидали трое: великий визирь Караманлы Мехмед-паша — высокий, худощавый мужчина с бегающим взглядом и редкой бородкой, сменивший казненного Гедик Ахмеда; старый советник Махмуд-паша, поседевший и сгорбленный, но сохранивший ясность ума; и ага янычар Касым-паша, кряжистый, с грубым лицом, на котором застыло выражение угрюмой почтительности. Они только что вошли и теперь ожидали, когда султан заговорит.

Мехмед с трудом приподнялся на подушках. Голос его звучал глухо, но властно:

— Я собрал вас, ибо время не ждет. Вы знаете, что мои дни сочтены. Но прежде чем предстать перед Аллахом, я должен завершить начатое. Вы слушали мои указания о походе. Теперь я хочу знать: готовы ли войска? Что с флотом? И где мои сыновья?

Караманлы Мехмед-паша, стараясь скрыть волнение, заговорил первым. Он был известен своим коварством, и многие при дворе подозревали, что он тайно поддерживает шехзаде Джема.

— Мой падишах, армия собрана. Шестьдесят тысяч воинов — янычары, сипахи, акынджи — ожидают вашего приказа. Пушки отлиты, припасы заготовлены. Что касается флота, то сто галер стоят на якоре в Золотом Роге, готовые выйти в море. Ваш указ о походе на Караман и мамлюков будет исполнен, как только вы соблаговолите его объявить. Шехзаде Баязид все еще в Амасье, но я послал ему ваше повеление прибыть в Стамбул. Шехзаде Джем в Конье — он заверяет вас в своей преданности и молит о вашем выздоровлении.

— Джем… — прошептал Мехмед, и его лицо исказила горькая усмешка. — Он молит о выздоровлении, но сам точит меч. Я знаю, что он собирает вокруг себя недовольных беев. А Баязид? Баязид всегда был послушен, но он слаб. Слаб для трона. Как он сможет удержать империю, когда меня не станет?

Махмуд-паша, до сих пор молчавший, осмелился подать голос:

— Мой падишах, шехзаде Баязид — мудрый правитель. Он избегает крайностей, но его мягкость может обернуться силой. Он не воин, но он умеет слушать и учиться. Я верю, что он сохранит державу, если ему помогут верные советники.

— Верные советники… — повторил Мехмед, и его взгляд остановился на Караманлы Мехмед-паше. — Кому из вас я могу доверять? Караманлы, ты пришел ко мне из грязи, я возвысил тебя, сделал великим визирем. Но я слышал, что ты ведешь тайные переговоры с Джемом и обещаешь ему трон. Это правда?

Караманлы побледнел и упал на колени.

— Мой падишах, клянусь Аллахом, это клевета! Я верен только вам и законному наследнику, кого бы вы ни назначили!

— Ложь, — холодно произнес Мехмед. — Но сейчас у меня нет сил казнить тебя. Ты останешься при мне, но помни: если после моей смерти ты предашь моего сына, проклятие падет на твою голову. Касым-паша, — обратился он к аге янычар, — ты и твои воины поклянетесь защищать того, кого я назначу наследником. Янычары любят Джема, но Баязид — старший. Закон династии требует, чтобы трон перешел к нему. Я не хочу братоубийственной войны. Поклянитесь, что исполните мою волю.

Касым-паша, преклонив колено, произнес густым басом:

— Янычары повинуются, мой султан. Но вы знаете, что сердце войска склоняется к шехзаде Джему. Если Баязид займет трон, будет трудно удержать порядок.

— Трудно — не значит невозможно, — отрезал Мехмед. — Я написал завещание. Оно у Махмуд-паши. В нем я подтверждаю права Баязида и предписываю ему сохранить жизнь брату, если тот не поднимет мятежа. Но если Джем восстанет… — он замолчал, потом тихо добавил: — Если восстанет, Баязид поступит по закону. А теперь оставьте меня. Я устал. Пришлите ко мне шейха Али-эфенди.

Визири, пятясь, вышли. В комнате воцарилась тишина. Мехмед откинулся на подушки и закрыл глаза. Перед его внутренним взором проносились картины прошлого: он видел себя двенадцатилетним мальчиком на троне Эдирне, потом изгнанником в Манисе, потом победителем под стенами Константинополя. Он видел лица своих врагов — Константина Палеолога, Яноша Хуньяди, Влада Цепеша, Узун Хасана, — и лица своих женщин: Гюльбахар, нежной и преданной, Ситти-хатун, холодной и несчастной. Он видел своих сыновей — таких разных и таких чужих. Неужели все это было лишь суетой? Неужели империя, стоившая ему стольких трудов, рассыплется в прах, едва он закроет глаза?

Дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошел шейх Али-эфенди. Высокий, с белой как снег бородой и кроткими голубыми глазами, он сел у изголовья умирающего и принялся читать суры из Корана. Мехмед слушал, и его дыхание постепенно становилось ровнее.

— Учитель, — прошептал он, — я прожил сорок девять лет и тридцать из них правил. Я завоевал Константинополь, о котором говорил Пророк. Я расширил империю от Дуная до Евфрата, от Крыма до Нила. Но что я оставлю после себя? Сыновья перегрызутся за власть, и кровь моя прольется на этой земле. Может быть, я совершил ошибку, казнив своего брата Ахмеда? Может быть, я должен был уступить ему трон и уйти в Манису, как когда-то хотел мой отец?

Али-эфенди перестал читать и посмотрел на султана.

— Мой падишах, Аллах предопределил ваш путь. Вы были избраны, чтобы стать Фатихом. То, что вы сделали, — это история, которую будут помнить века. Что касается ваших сыновей, предоставьте их судьбу Всевышнему. Вы сделали все, что могли: вы дали им законы, вы предупредили их. Остальное — в руках Бога.

Мехмед слабо улыбнулся.

— Ты говоришь как философ. Но я — султан, и я привык все держать под контролем. Даже умирая, я пытаюсь управлять. Скажи, учитель, грешен ли я?

— Все люди грешны, — ответил шейх. — Но Аллах милостив. Вы строили мечети, медресе, больницы. Вы защищали слабых и карали злых. Ваше покаяние искренне — и это главное. Прочитайте за мной шахаду.

Мехмед повторил слова свидетельства веры. Потом, помолчав, попросил:

— Принеси мне мой меч. Тот, что подарил мне отец после битвы при Варне.

Слуга принес меч — старый, с рубинами на эфесе. Мехмед с трудом взял его в руки и прижал к груди.

— С ним я входил в Константинополь. Пусть он ляжет со мной в могилу. А теперь иди, учитель. Я хочу побыть один.

Шейх вышел. Мехмед остался наедине со своими мыслями. Он думал о предстоящем походе. Врачи говорили, что он безумен — вести армию в таком состоянии. Но он знал: если он останется в Стамбуле, он умрет здесь, в постели, как старая баба. А он хотел умереть в седле, с саблей в руке, глядя на врага. Он уже отдал приказ выступать в середине апреля. Армия пойдет на восток — якобы против Карамана и мамлюков, но истинной целью было, возможно, нанести удар по Родосу или даже Сирии. Планы были туманны, но главное — он будет в движении, он не сдастся болезни.

В середине апреля, когда сады Топкапы покрылись цветами, Мехмед велел нести себя в паланкине к воротам дворца, где уже выстроились войска. Он был облачен в легкие доспехи, но они давили на его распухшее тело, и каждое движение причиняло боль. Однако он сидел прямо, и его глаза горели прежним огнем. Рядом с ним находились великий визирь Караманлы Мехмед-паша, Махмуд-паша, Касым-паша, а также небольшая свита из пашей и секретарей. Сыновей не было: Баязид все еще не прибыл из Амасьи (он задерживался, возможно, опасаясь интриг), а Джем оставался в Конье, собирая своих сторонников.

Султан обратился к воинам с краткой речью. Голос его, хоть и слабый, разносился над рядами благодаря специальным глашатаям:

— Воины Аллаха! Вы снова идете в поход со своим султаном. Я не мог усидеть во дворце, видя, как враги поднимают голову. Мы должны нанести удар по мамлюкам, которые осмеливаются оскорблять наши границы. Но главная цель — далеко, и вы узнаете о ней в свое время. Помните: с вами Фатих, и пока он дышит, он будет вести вас к победе!

Янычары и сипахи отвечали дружным криком, но в их глазах читалась тревога: многие видели, в каком состоянии находится их повелитель. Армия выступила из Стамбула через Адрианопольские ворота. Мехмеда несли в паланкине, но иногда он требовал подать ему коня и ехал верхом, превозмогая боль. Колонна двигалась медленно: бесчисленные обозы с пушками и припасами растянулись на мили. Путь лежал через Ускюдар в Анатолию.

В последний день перед выступлением Мехмед пожелал проститься с семьей в Эски-сарае. Это была мучительная сцена. В гареме собрались все: Гюльшах-хатун, постаревшая и больная, с трудом державшаяся на ногах; Айше-султан, которой уже исполнилось двадцать шесть, с тремя детьми — старшему, Ахмеду, было около десяти, двум другим — меньше; Селим, одиннадцатилетний мальчик, с заплаканными глазами; Фатьма, девяти лет, прижимавшаяся к отцу; и несколько младших наложниц, чьих лиц Мехмед почти не знал. Не было только Джема (он в Конье) и Баязида (он в пути).

Мехмед сидел в кресле, не в силах встать. Он обнял каждого, каждого благословил. Селиму он сказал:

— Ты растешь храбрым. Учись, но не забывай, что истинная сила — в справедливости. Служи своему брату, когда он станет султаном.

Айше он поцеловал в лоб:

— Ты была мне доброй дочерью. Заботься о младших.

Гюльшах он просто кивнул: слов не было. Потом велел всем удалиться и остался один в покоях, где когда-то жила Гюльбахар. Он долго сидел там, вспоминая ее лицо, ее голос. Потом, тяжело вздохнув, вернулся в Топкапы, чтобы наутро отправиться в свой последний путь.

Армия двигалась через Анатолию. Стояла теплая весна, цвели маки, и воздух был напоен ароматами трав. Но Мехмед не замечал этой красоты. Его несли в паланкине, и с каждым днем он слабел. Лекари давали ему настои, делали кровопускания, но водянка душила его. Он часто терял сознание, но, приходя в себя, требовал продолжать поход. Однажды, когда колонна проходила мимо живописной долины, он велел остановиться и разбить лагерь.

Был вечер 27 апреля. Лагерь раскинулся на равнине близ местечка Гебзе, недалеко от побережья Мраморного моря. В султанском шатре собрались военачальники. Мехмед лежал на походной кровати, обложенный подушками. Рядом стояли Караманлы Мехмед-паша, Махмуд-паша, Касым-паша и лекарь Якопо. Султан говорил с трудом, но его слова были четкими:

— Я больше не могу продолжать путь. Чувствую, что мой конец близок. Караманлы, ты останешься при мне. Махмуд-паша, ты поедешь в Стамбул и подготовишь все для… — он закашлялся, — для передачи власти. Баязид должен быть извещен немедленно. Где он?

— Мой падишах, — ответил Махмуд-паша, — шехзаде Баязид все еще в Амасье. Гонцы посланы, но расстояние велико. Боюсь, он не успеет прибыть вовремя. А шехзаде Джем уже движется к Стамбулу с войском.

— Джем? — Мехмед приподнялся. — Я не звал его! Он хочет захватить трон! Караманлы, это твоих рук дело? Ты предупредил его?

Караманлы Мехмед-паша побледнел и отшатнулся. Но султан уже не мог гневаться — силы оставляли его. Он бессильно упал на подушки и прошептал:

— Храните мое завещание… Баязид — наследник… Если Джем восстанет — пусть пеняет на себя… А теперь идите все. Оставьте меня с лекарем.

Все вышли, кроме Якопо. Всю ночь лекарь сидел у постели, меняя компрессы и читая молитвы. Мехмед то проваливался в забытье, то бормотал что-то несвязное. Ему грезились битвы, крики, звон мечей. Он видел себя молодым, на стенах Константинополя, с саблей в руке. Видел отца, мать, Акшемседдина… Под утро 3 мая 1481 года он пришел в себя и потребовал принести ему воды. Сделав глоток, он посмотрел на лекаря и тихо произнес:

— Вот и все, Якопо. Скажи моим сыновьям… пусть берегут империю…

С этими словами великий султан Мехмед II Фатих испустил последний вздох. Было раннее утро. Лекарь закрыл ему глаза и громко зарыдал. Весть о смерти султана мгновенно облетела лагерь. Воины замерли в ужасе. Многие плакали, другие мрачно молчали.

Караманлы Мехмед-паша, находившийся в своем шатре, узнал о случившемся и немедленно принял решение. Он понимал, что если весть достигнет янычар, они могут взбунтоваться и провозгласить султаном Джема, но он сам был сторонником Джема и хотел дать ему время прибыть в Стамбул. Поэтому он приказал хранить смерть султана в тайне, пока тело не доставят в столицу. Он велел запереть шатер, выставить стражу и объявить, что султан болен и не принимает никого. Слугам, которые знали правду, пригрозили смертью.

Однако скрыть смерть Мехмеда было невозможно. Янычары, встревоженные отсутствием султана и странным поведением визиря, начали роптать. Касым-паша, ага янычар, сам не знал правды и требовал допустить его к повелителю. Караманлы Мехмед-паша пытался тянуть время, но на третий день, 5 мая, группа янычар ворвалась в шатер и обнаружила остывшее тело своего султана. Тотчас вспыхнул мятеж. Янычары кричали, что визирь предал их, что он хотел отдать трон Джему, которого они, впрочем, любили больше, но сейчас их ярость обратилась против Караманлы. Они разграбили его шатер, убили нескольких его слуг, а сам он едва спасся бегством, переодевшись в простое платье. Позже он был схвачен и казнен по приказу Баязида.

Махмуд-паша, который в момент смерти султана находился в Стамбуле, узнал о случившемся от гонца и немедленно отправил депешу Баязиду в Амасью: «Отец ваш скончался. Поспешите в столицу, пока Джем не захватил трон». Баязид, получив письмо, собрал своих сторонников и быстрым маршем двинулся к Стамбулу. Джем, в свою очередь, также узнал о смерти отца и выступил из Коньи, надеясь опередить брата. Но Баязид оказался быстрее: 21 мая он вступил в Стамбул, где его уже ждали янычары, которые, несмотря на симпатии к Джему, признали старшего наследника. Баязид был провозглашен султаном Баязидом II.

Тем временем тело Мехмеда, набальзамированное и уложенное в гроб, было перевезено в Стамбул. Траурная процессия двигалась медленно, сопровождаемая плачем народа. 22 мая гроб был доставлен в мечеть Фатих, где состоялась заупокойная молитва. Затем султана похоронили в специально построенном для него мавзолее. Так завершилась эпоха великого завоевателя.

Эпилог

В гареме Эски-сарая царила тишина. Гюльшах-хатун, совсем уже старая, сидела у окна и смотрела на сад. Айше-султан с детьми уехала в дом мужа — она была безутешна. Селим и Фатьма оставались во дворце, и их воспитанием теперь занимались наставники, назначенные новым султаном. Джем, проиграв борьбу за трон, бежал в Египет, а затем в Родос, к рыцарям-иоаннитам, где провел остаток своих дней в плену, мечтая о власти. Баязид II, вступив на престол, начал свое правление с казни Караманлы Мехмед-паши и укрепления границ. Отранто, который Гедик Ахмед-паша так доблестно защищал, был оставлен из-за внутренних распрей, и итальянский плацдарм был потерян. Но империя, созданная Мехмедом, продолжала жить, и впереди ее ждали новые взлеты и падения.

А в Топкапы, в тишине султанских покоев, на стене висел старый меч с рубинами. Он напоминал о том, что великие дела не умирают, пока жива память о них.

Конец....