Сукины дети 3. Круги на воде

Глава 1

Глава 1

На кладбище было тихо. Зыбкий, как призрачный туман рассвет едва окрасил небесную кромку в цвет брюха снулого лосося.

К моим ногам неслышно упал кленовый лист, охристо-желтый из-за первых заморозков. Узорчатый край его неспешно поедал толстый зелёный червяк.

Пахло прелью, осенними сумерками и разрытой могилой.

Положив букетик багровых осенних астр к каменному изголовью, я ещё раз перечёл надпись.

"Стрельников Александр Николаевич. Одна тысяча девятьсот девяносто пятый, Две тысячи..."

И больше ничего. Только пустая, приятная на ощупь шероховатость серого базальта.

Впрочем, если бы меня спросили, какую эпитафию я хотел бы видеть на своём надгробии, я бы затруднился.

Наплюй, - советовал Алекс. - Я вот тоже долго не знал, что бы такого написать на своей могиле. К счастью, обошлось без меня - люди добрые постарались...

Отвернувшись, я неспешно побрёл по узкой тропинке. Шагов слышно не было - их скрадывали опавшие листья.

Хорошо, что Алекс похоронил меня именно здесь, под присмотром у Гиллеля, - думал я. - Можно приходить, издалека любоваться на Мириам... Близко я к своей бывшей девушке не подходил. Боялся.

Успел уклониться только потому, что было необычайно тихо, и любой посторонний шорох в неподвижном воздухе был прекрасно слышен. Даже шелест летящего оружия.

Отступив в сторону, я вынул из воздуха метательный нож. Осмотрел лезвие. Так и есть: смесь чесночной эссенции и нитрата серебра. Если бы на моём месте был банальный упырь, одна эманация этой взрывной смеси свалила бы его в жутких корчах.

Усмехнувшись, я высунул язык и демонстративно слизнул с лезвия пахучую каплю. Язык обожгло - словно я прижался данным органом к раскалённой сковороде. Разумеется, виду я не показал. Был вознагражден едва слышным вздохом разочарования, и быстро удаляющимся топотом.

Очередной соискатель премии "Ван Хельсинг года" посчитал за благо ретироваться, так и не встретившись с потенциальной жертвой лицом к лицу.

Так и подмывало вылезти у соискателя перед носом из свежей могилы, приготовленной заботливым сторожем для нового постояльца, и негромко так, с расстановкой сказать: "Бу"...

Но я выше этого.

А если честно, просто надоело. Как и предрекал Алекс, после Московских событий наше агентство, и меня в частности, просто затопил шквал покушений.

Колдуны, маги, охотники на вампиров и вампиры-косплейщики, с картофельными клыками, с красными линзами в глазах... Все они хотели мою голову в свою коллекцию.

Потому что не верили. Потому что думали: я - такой же, как они недоросль, которому по случаю выпала хорошая реклама. Многие, разочаровавшись при первом же нападении, отходили в сторону. Некоторые пытались еще пару раз - и тоже исчезали.

Но были другие. Те, что с восторгом приняли мою вторую сущность, и теперь хотели - настаивали - чтобы я сделал их такими же.

- Откуда они узнают? - спрашивал я Алекса за утренним кофе. - Мне казалось, наш мирок довольно замкнут и не склонен к разглашению своих тайн...

Алекс только хохотал, ворошил мои белые волосы, будто я пацан, пришедший к папуле за утешением, и шелестел листами газеты.

Вот приду домой, - рассуждал я. - И прямо так с порога и скажу: надоело.

Вопреки ожиданиям, в столовой Алекса не было. Как не было и на кухне, где гремела джезвами хмурая с утра Антигона.

- На заднем дворе поищи, - бросила она через плечо на мой вопрос, где искать шефа. - Он там уток кормит.

Давно положив себе за правило ничему не удивляться, я пошел на задний двор.

Фонтан, розы и стриженые из хвои скульптуры были в саду, с парадного. С другой стороны, там, куда к мусорным бакам вела каменная, скользкая по зиме дорожка, были гараж, чёрный вход в арсенал и пруд.

Точнее, раньше это была выгребная яма, но Алекс счёл, что лицезрение помойки мешает вкушению утренней сигареты, и переделал её в пруд. Золотых карпов там не водилось, зато водились осока, густая, как овсяная каша, ряска и крупные, коричневатые с прозеленью лягухи.

В данный момент со стороны пруда доносились громкий плеск и придушенный голос.

- Пощадите, Алесан Сергеич, не виноватый я, век воли не видать.

Я потихоньку пошел за изгородью из бирючины, чтобы подсмотреть.

В пруду плавал мальчишка. Ну как плавал? Бултыхался на самом глубоком - полтора метра - месте, весь в тине, ряске, с синими губами и с такими же синими, тощими костистыми лапками.

Когда мальчишка пытался приблизиться к берегу, Алекс равнодушно выставлял перед его лицом острие шпаги, вынуждая отступить "на глубину".

Говоря "мальчишка", я немного преувеличиваю. Лет ему было восемнадцать-двадцать, может, больше. Просто из-за облепленной чёрными мокрыми волосами головы, от чего уши казались оттопыренными, а нос заострившимся - он казался моложе.

Плавал гость прямо в одежде, тяжелом твидовом пальто и ботинках. Я видел каблуки, когда он особенно ретиво взбрыкивал ногами. Концы длинного вязаного шарфа элегично плыли по воде.

Гость предпринял отчаянную попытку выбраться - Алекс вновь несильно ткнул его кончиком шпаги. Вода окрасилась бурым.

Парня мне было жалко. Вода по осеннему времени в пруду ледяная, тиной воняет мерзко. К тому же, в иле на дне водятся пиявки... Почуяв вкус крови, они уже мелькали чёрными кожистыми молниями вокруг небольших ранок.

Пиявок Алекс специально привёз из Конго. Были они толстые, зубастые и очень прожорливые.

Протиснувшись сквозь изгородь, я подошел к пруду.

- Доброе утро.

Я поздоровался сразу с обоими, с Алексом и пловцом. Шеф только поднял одну бровь, как бы вопрошая: А доброе ли?..

Парень заискивающе улыбнулся. Я присмотрелся к бледному лицу с синими губами.

- Кажется, мы уже встречались, - сказал я вежливо. - Ллигур, я не ошибся? Ученик чародея Асмодея.

- Точно, - зубы пловца отбивали громкую дробь. - На вечеринке в честь дня рождения Иды Геркулановны!.. Вы были с очень интересной дамой... Мы с вами тогда хорошо поболтали об особенностях охоты на упырей.

- А вот теперь ты решил поохотиться на меня, - я широко улыбнулся.

- Н-ничего личного, - просипел пловец.

- Только бизнес, я прекрасно понимаю. Что ж, - я светски шаркнул ножкой. - Не смею задерживать. Останетесь в живых - пишите в твитер...

Я знал, что Алекс его не убьёт. Погоняет, покормит голодающих по осеннему времени пиявок - и отпустит от греха.

На кухне меня окутали запахи свежесваренного кофе, топлёных сливок и горячих булочек. Прикрыв глаза, я секунду постоял, наслаждаясь этим ощущением. Словно ничего и не было. Словно и нет могилы с моим именем на старом еврейском кладбище...

Антигона читала газету. Сегодня она была в ярком розовом свитерке, бледно-голубых джинсах и с новой причёской: вместо обычной гули на макушке, волосы её были заплетены в множество плотно прижатых к голове косичек. На макушке косички топорщились расплетёнными кончиками, отчего затылок её был похож на ядрёную ярко-рыжую луковицу.

"Ведомости" - прочёл я название, когда шел к своему табурету. Буква "е" была заменена на старинную "ять", а шрифт набран крупно, чёрными буквами по сероватой бумаге.

Устроившись поудобнее, я издал душераздирающий вздох. Антигона, поняв намёк, отложила сухо шелестящие листы, прошла к холодильнику, достала трёхлитровую банку с густой и чёрной, как смола, жижей. Опрокинула край над белой фарфоровой чашкой, и когда та наполнилась, открыла дверцу микроволновки.

- А можно холодной? - спросил я без всякой надежды.

- Отец Прохор велели греть.

Звенькнул сигнал и чашка с тёплой свиной кровью встала передо мной, как свершившийся факт.

Я невольно вдохнул аромат и содрогнулся. Кровь - чёрная, густая, с мелкой пеной пузырьков, одновременно внушала отвращение и трепет удовольствия.

- Давай, - подстегнула Антигона. - Глоточек - за маму, глоточек - за папу, глоточек - за дядю Алекса...

Зажмурившись, затаив дыхание, я выпил её, как лекарство. Привычно подавил рвотный спазм, взял протянутую Антигоной сигарету, закурил...

По жилам расходилось тепло. Где-то внутри, в животе, разжался стальной капкан, выпустив мой желудок на свободу.

Я чувствовал, как на бледную кожу лица возвращаются краски, как в ямке над ключицей вновь начинает биться пульс...

- Ну вот, - Антигона забрала чашку и пошла к раковине сполоснуть. - Хоть на человека стал похож. А то шалается по ночам, как голодный вурдалак. Не зря они на тебя охотятся...

- Зачем они так со мной, а?

Дым сигареты был горьким и вкусным. Единственное оставшееся мне человеческое удовольствие...

- Что я им такого сделал? Ведь мы на одной стороне!..

- А ты их бесишь, - доходчиво пояснила Антигона, вновь берясь за газету.

- Я же не виноват, что стал... Таким.

- Вот именно, - вредная девчонка усиленно делала вид, что читает.

- Не понял.

Вздохнув, она опустила газету.

- Знаешь, что бы они отдали за то, чтобы оказаться на твоём месте?

- В "Петербургских тайнах"? На побегушках у Алекса?..

- Ты знаешь, о чём я, - ресницы у Антигоны сегодня были выкрашены зелёной тушью. Это её ничуть не портило, и даже придавало глазам загадочной глубины. - Любой из них отдал бы всё за то, чтобы получить твою силу. И кстати: это вполне себе возможно, если удасться тебя кокнуть. А ты ещё и кровь пить не хочешь...

- Но я же пью!..

- "Но я же пью..." - кривляясь, передразнила девчонка. - Одну чашку, через два дня на третий. А должен - каждый день, утром и вечером, как часы.

- Часы не пьют кровь, - привычно поддел я. Антигона молча закатила глаза.

Эта пикировка уже вошла в привычку. Для меня она была, как хорошая горчица к бутеру с ветчиной. Ни того, ни другого попробовать я уже не мог, так что яд, изливаемый вредной девчонкой, оставался единственной моей приправой.

- Солнце, солнце, загляни в оконце... - в кухню влетел весёлый, как жаворонок, Алекс. - Если кто не понял, то солнце - это я.

Выхватив у Антигоны газету, шеф упал в кресло.

- Звезда моя, а где кофе? - вопросил он тоном посетителя кафешки, второй час дожидающегося своей очереди.

- Газетку подвиньте, - неласковым тоном посоветовала звезда.

Алекс приподнял газету. На столике рядом с ним исходила сивушным паром полувёдерная кружка - шеф пил только "по-ирландски".

Приподняв бровь в знак благодарности, он углубился в чтение.

- Вот послушайте, - изрёк он через минуту. - В детском лагере отдыха "Свинья копилка" мальчик Петя вывел настоящего василиска.

- Брехня, - фыркнула Антигона. - Я тоже пыталась, в детстве. Только яйца протухли, а мне влетело за порчу продуктов.

По справочнику Геродота, василиск рождается из яйца, высиженного петухом, так что технически Антигона была права. Только Геродот почему-то не уточняет, что яйцо должно быть змеиным, а высиживать его должен петух непременно чёрной масти с красными шпорами...

- Василиск выбрался из клетки и закаменил половину лагеря, - продолжил читать заметку Алекс. - А потом сбёг в лес, и теперь терроризирует близлежащие деревни.

- Местность, поди, выставку народного творчества напоминает, - хихикнула Антигона. - Сплошь статуи в интересных позах.

- Интересно, как объясняют данный феномен официальные власти? - спросил я.

Алекс пробежал несколько строчек.

- Говорят, заморозки в той губернии необычайно крепкие да ранние. Даже туристы стали приезжать: полюбоваться на ледяные скульптуры. Особенной популярностью пользуется композиция "мальчик с писающей собачкой", и монументальный диптих "Тёща, гоняющая зятя коромыслом".

Мы с Антигоной грохнули.

- Шеф, вы не шутите? - спросил я, вытирая слёзы. - Это же театр абсурда какой-то.

- Весь мир - театр, - хладнокровно пожал плечами Алекс и принялся читать дальше. - В Уральской области объявился шатун.

- Это медведь такой? - наивно спросил я.

- Шатун - это маньяк такой, - тихо пояснила Антигона. От веселья в её зелёных глазах не осталось и следа. - Потому что шатается где ни попадя, и мочит всех подряд.

- Шатуна застрелил фермер Селиванов, из своего фамильного дробовика, - читал Алекс. - Маньяк забрался к нему в курятник, погреться. Холодно нынче на Урале, по ночам снежок сыплет. Фермер Селиванов принял маньяка за хорька, который второй год невозбранно душил его лучших несушек. И пристрелил. Испугался, вызвал полицию, которая и опознала в хорьке страшного шатуна, за которым на тот момент числилось семнадцать убийств... Фермеру вручили премию в виде новенького молокодоильного аппарата. Аппарат замечателен тем, что во время дойки играет Штрауса и сам чешет коровам спину, от чего удои необыкновенно растут.

- Об этом тоже в газете написано? - осторожно спросил я.

- А то как же, - кивнул шеф. - Вот, ещё послушайте...

В этот момент раздался звон разбитого стекла и в кухню влетел бумажный пакет. Плюхнувшись на стол, он взорвался, извергая мелкую коричневатую пыльцу.

По привычке затаив дыхание, я схватил Антигону и швырнул её в направлении двери. Сам развернулся к Алексу, готовясь проделать ту же процедуру с шефом.

Я испугался. Вспомнил газовые атаки в Сирии, когда террористы подбрасывали баллоны с зарином... Понятно, что газ в пакете не удержишь, но сработал рефлекс. Это вполне могут быть бациллы сибирской язвы, или ещё какая дрянь.

- Вы успели вдохнуть, шеф? - я всё пытался сковырнуть его из кресла, подхватить на плечо и вытащить из зараженного помещения. - Надо звонить Котову, пусть высылает неотложку.

- Сашхен, это чеснок.

- Тесты сделают быстро. Можно будет задушить симптомы в зародыше... Чего?

- Это чеснок, мон шер. Чувствуешь запах?

Антигона, к счастью, не пострадавшая от моего броска, макнула палец в коричневатую пыльцу и лизнула подушечку.

- Ну да, - подтвердила она. - Сушеный чеснок с солью. Приправа "Вайна", двадцать копеек за пакет. Адиёты, - обругала она незадачливых террористов. - Это ж сколько приправы извели! Пылесось теперь...

Я посмотрел на шефа. Утренний халат его был весь обсыпан пыльцой, так же как и могучая курчавая грудь, и волосы на голове.

- Сколько ещё это будет продолжаться, а?

Нет, я вовсе не против хорошей драки. Не против подлого нападения из-за угла, метания ножей, снайперской стрельбы с ближайшей крыши... Все эти милые приколы заставляют держаться в тонусе.

Но вот такие подлянки терпеть не могу. Сегодня - пакет с сушеным чесноком, вчера - бочка святой воды на голову... Ковёр в прихожей, между прочим, до сих пор не просох!

- Это ещё даже не цветочки, - поднявшись, шеф осторожно отряхивался от чеснока. - Афина! - крикнул он в офис. - Принеси мне другой халат! Пахну, как цыплёнок табака, честное слово...

- Афина с Амальтеей в отпуске, - сообщила Антигона. - Загорают на Кипре.

- Какой отпуск? - шеф грозно свёл брови к переносице. - Кто отпустил?..

Шеф снял халат - под ним обнаружилась белоснежная крахмальная батистовая рубашка - и скомкав его, бросил на пол. Антигона безропотно подобрала ворох шелковой ткани и положила на табурет.

- Вы же и отпустили, помните? Третьего дня. Путёвки на две недели с круизом по Средиземному морю. Амальтея все уши вам прожужжала про этот круиз, вы и оплатили.

Было видно, что шеф всё прекрасно помнит. Разыгрывать из себя тирана и самодура ему просто нравилось.

Антигона зашумела пылесосом и мы с шефом убрались на крыльцо. Закурили.

Взгляд мой невольно блуждал по кустам сирени, по изгороди, искал следы на посыпанных белым песком дорожках...

- Чесночную бомбу наверняка принёс дрон, - уловив мои мысли, изрёк шеф. - Много их нынче развелось, дроновладельцев.

- Да знаю я, - выдохнув дым, я щелчком отправил окурок в урну. - Просто достало всё.

- Так и хочется зарезать кого-нибудь? - посочувствовал шеф.

- А потом цветочков на могилку отнести... - мечтательно добавил я.

- Может, нам тоже в отпуск махнуть?

Я вскинул полные надежды глаза на шефа. Мысль об отпуске показалась мне свежей, как слеза девственницы. Так и чудилось: жаркое южное солнце, плеск волн, горячие, исходящие соком шашлыки, а над ними - горбатые смуглые носы с чёрной щёткой усов. И кепки. Здоровенные, как аэродромы и клетчатые, как шотландский тартан...

В отпуск я ездил только в детстве, с родителями. Смутно припоминался длинный Ялтинский пляж, яркие зонтики продавцов хачапури и мороженого, а в волнах у берега - дохлый дельфин.

- Не знаю, шеф, - я поёжился. - Купаться-то уже холодно...

- А кто говорит про купание? Ты такое слово - рыбалка, знаешь? А сходить по грибы? Сопливенькие крепенькие маслята. И боровички. С маслицем, под водочку... А уха? Тройная, а?

У меня засосало под ложечкой, а перед глазами замаячила очередная чашка тёплой свиной крови.

- Не, шеф, спасибо. Я лучше здесь. Что может быть лучше Питерской осени?

- Да всё, что угодно, - Алекс горячился. - Всё, что угодно может быть лучше затяжной, промозглой, туманной, сырой и дождливой Питерской осени. И ты не забывай, кадет: святая вода, чесночные бомбы - это только затравка. Настоящего пороху ты ещё не нюхал. Пока что колдуны посылают учеников - прощупать плацдарм, очертить, так сказать, границы невозможного. А вот когда в бой пойдут старички... Ты, кстати сказать, тренировался? Боевая магия сама себя не освоит.

Переключение темы с отпуска на учёбу мне не понравилось.

- Да пытался я, шеф. Честно пытался. Не получается. Не поэт я. Талантом не вышел.

- Умом ты не вышел, мон шер, а не талантом, - мягко пожурил шеф. - Видно, когда Господь раздавал мозги, ты стоял в другой очереди.

- Вот только не надо тырить афоризмы у классиков, - запальчиво возразил я.

- А почему нет, если подходит по случаю? Свои-то мне сочинять нельзя...

Я сдулся. Опустился на ступеньку, потёр ладонями щёки... Кожа казалась чужой и холодной.

- Ну не умею я стихи писать, - вышло неуверенно и жалобно, но мне уже было всё равно. - По сравнению с вами - графоманство, помноженное на неграмотность.

- Эк ты хватил, мон шер, - фыркнул Алекс и тоже сел на ступеньку. - Со мной. Сокол кречету не товарищ.

- Не только с вами, шеф. С кем угодно. Лучше я драться буду. Или ещё что...

- Да пойми ты, чудак-человек. Сила у тебя УЖЕ есть. И надо учиться ею владеть. Я знаю только один способ. Хочешь учиться по-другому - значит, нам с тобой не по пути.

Я выпучился на шефа в чрезвычайном удивлении. Мысль о том, что мы можем расстаться, даже не приходила мне в голову.

- Не пучься. Есть, конечно есть и другие способы овладеть силой. Но это - не ко мне, понимаешь? Вот, например, спецбаза под Соловцом. Попросишь майора Котова, он составит протекцию...

- Я буду учиться только у вас.

После небольшой паузы Алекс кивнул.

- Тогда перестань выпендриваться, кадет, и принимайся за учёбу. Количество рано или поздно перейдёт в качество, а пока...

- Молиться, чтобы меня не убили?

- Ехать в отпуск, мон шер, ехать в отпуск. Собирайся. Агентство закрывается за недостатком сотрудников.

- А Антигона?

- Неужели ты бросишь бедную девочку одну, наедине с ордами ошалевших клиентов, жаждущих экскурсий по музеям и ночных прогулок на пароходах?

- Вы правы. Не стоит столь жестоко поступать с наивными туристами. Значит, едем втроём? А куда?..

- Есть пара идей.

И шеф умчался в дом. Видимо, заказывать билеты и выбирать туры. А я остался на крылечке. Смотрел в хмурое питерское небушко и гадал: где бы раздобыть плавки...

Глава 2

Глава 2

...Ладога? - спрашивал я на следующий день, стоя возле гаража. Чувствовал я себя дурак-дураком.

Вчерашний день был потрачен, как мне казалось, с толком: купил через интернет маску с трубкой, хорошие ласты, несколько пар плавок, купальное полотенце, солнечные очки...

А нужно было: спрей от комаров, удочки, брезентовую ветровку и резиновые сапоги. Кстати, хороший вопрос: а что будет, если меня покусают комары?.. Они тоже станут стригоями? Или просто передохнут...

Я только сейчас заметил, что Алекс с Антигоной выглядят как-то не так. Алекс щеголял камуфляжной курткой и охотничьей кепкой, Антигона - громадным, не по росту, рюкзаком на карбоновой раме... На их фоне моя гавайка в яркие маки и шорты смотрелись дико, и я бы даже сказал, неэтично.

- Не ссы, я тебе тоже всё купила, - упихивая в багажник Хама объёмистый рюкзак, утешила Антигона. - Шеф так и сказал, что ты не врубишься.

- Ну прямо родная мамочка, - буркнул я.

- А кому щас легко? - философски вздохнула девчонка и пошла к водительскому месту.

Была она маленькая, мне по грудь, тощая, что твоя жердь, с веснушками, покрывающими всю площадь детского, почти не сформировавшегося тела.

Нет, целиком я его не видел. В смысле - Антигонино тело... Просто все, доступные для обозрения места, были у неё конопатыми.

Её конопушки не были похожи на благородную золотую россыпь, покрывающую молочную кожу Мириам. Антигона была словно обрызгана из краскопульта, щедро, с размахом. Мне очень нравилось.

Алекс устроился сзади, на широком, как диван, сиденье. Подложив под голову свёрнутую ветровку, он прикрыл глаза, и пробормотав: - Разбудите, когда будем на месте... - захрапел.

- Куда едем-то? - спросил я, устраиваясь рядом.

В багажнике Хама я заметил несколько футляров из жесткой кордуры, и теперь гадал, что там: удочки, или ружья.

- На дальний край Ладожского озера, - охотно пояснила Антигона. За рулём Хама она смотрелась почти комично: мелкая козявка на широком сиденье, и чтобы смотреть на дорогу, ей приходилось вытягивать шею. - Там у нас дачка.

- Дачка?

- Имение покойного батюшки Александра Сергеевича. Деревня в полтораста душ и господский терем.

- Так господин Голем ещё и рабовладелец?

- Но-но, - Антигона ловко закурила одной рукой и выпустила дым в окошко. - Крепостное право у нас давно отменили. А люди там живут особенные - те, кому в городах и современных коттеджных посёлках не нравится. Впрочем, сам увидишь.

Вопреки давней моей нелюбви спать в автомобилях, я уснул. Причём так крепко, как давно уже не спал.

Наверное, сказывалось само ощущение дороги, перемены места - в городе я привык, что нападения можно ожидать в любой миг, хоть бы и в собственной постели. Почему-то казалось, что сейчас, в данный момент, никто не знает, где мы.

Чувство было приятным. Почти как в детстве, когда я, играя в "крепость", прятался под столом в гостиной, скрывшись ото всех за широкой бахромой бархатной скатерти...

Проснувшись увидел, что дорога стала совсем узкой, а по краям её, как безмолвные часовые, выстроились синие ели. Свет заходящего солнца мелькал сквозь ветки, расчерчивая серый от старости асфальт на белые и чёрные полосы.

- Не устала? - спросил я Антигону. По пустой дороге девчонка гнала под сто двадцать, на пределе Хамовых мощностей.

- Почти добрались, - откликнулась она. - Не парься, всё путём. Я привыкла.

Опустив стекло, я вдохнул холодного воздуху. В хвойных лесах совершенно особенный воздух. Пахнет он сыростью, но не гнилой, болотной, а свежей, родниковой. Хвоей пахнет, поздней земляникой, коричневыми шляпками боровиков и смородиновым листом.

А ещё волчьей шерстью и мускусом.

Волосы на загривке поднялись дыбом. Слишком хорошо я помнил этот запах, терпкий, агрессивный, по-своему, притягательный.

Мнились в нём быстрые тени с острыми зубами, безумный, до полного изнеможения, бег, и конечно же, кровь - куда ж без неё?

Прикрыв глаза, я представил, как зубы входят в мягкую плоть, как на язык попадают первые тёплые капли...

- Шурка, очнись, Шурка! - я почувствовал, как меня бьют по щеке.

- Ты чего дерёшься?

Антигона сидела вцепившись в рулевое колесо, бледная, даже веснушки пропали. На меня она не смотрела.

- А ты зубом не цыкай, так я и драться не буду, - рявкнула она и крутанула руль, чтобы объехать выбоину.

- Зубом?

Она молча повернула ко мне зеркало заднего вида, и я отшатнулся.

В зеркале был не я. Во всяком случае, существо, которое в нём отражалось, со мной имело сходство лишь отдалённое.

Белые волосы, давно не стриженные, разметались по плечам, обрамляя белый же, туго обтянутый кожей лик. Глаза запали, став двумя тёмными, с рваными краями дырами, губы слились с бледной кожей... Неприятней всего были синие, выступившие по всему лицу, вены. Словно наведённая синей тушью карта рек.

Махнув рукой, я отвернул зеркало от себя и насупился. За окном мелькали всё те же ели.

- О чём ты думал?.. - спросила Антигона.

- О волках, - простодушно ответил я.

- Кровь, дурак! Ты должен был выпить крови перед тем, как ехать!

- Извини, я забыл, - сказал я после паузы.

Я и вправду забыл. Мысль об отпуске, сборы, чемоданное настроение, так меня увлекли, что я и думать забыл об обязательной утренней дозе.

- Жопу свою лучше бы забыл, - буркнула Антигона. Неудобно скорчившись, одной рукой она вела Хам, а другой шарила за своим сиденьем. - На! - наконец выпростав руку, она бросила мне на колени стальной термос.

Накатила волна благодарности. Сам я даже не подумал, что мне придётся чем-то питаться в дороге, да и на месте тоже...

Дома кровь мне поставляли из нескольких фермерских хозяйств - свиную, свежую. Хрюшки не очень переживали, когда у них забирали литр-другой в неделю. К тому же, свиная кровь по составу наиболее близка к человеческой...

Редкая болезнь, - наврал фермерам Алекс. - Гемоглобиновое голодание. Недостаток собственных кровяных телец.

Те вошли в положение - за немаленькую мзду.

- Мне остановиться? - спросила Антигона, когда я принялся отвинчивать крышку термоса.

- Не надо. Я справлюсь.

Марать пластиковую чашку из походного набора я не стал, отхлебнул прямо из горлышка. В нос ударил кислый запах меди, на языке образовалась сладкая горечь.

Чувствуя, как отпускает, я завинтил термос и не глядя сунул его в сетку за спинкой своего кресла.

- Спасибо.

- Думай в следующий раз, - Антигона всё ещё была сердита. - А если на тебя жор нападёт?

- Я никогда не причиню тебе вреда, - тихо сказал я. - Слышишь? Я скорее умру.

- Зарекалась свинья в грязь не лезть.

Она права, - думал я. - Надо уже как-то самому привыкать заботиться.

Разумеется, о человеческой крови не могло быть и речи. По совету Алекса я научился питаться эфирными телами, но ведь рядом со мной постоянно - только близкие люди, а быть паразитом я не желал.

Совет был прав в одном: мы, стригои, причиняем вред одним своим существованием.

Питиё свиной крови я выбрал, как меньшее из зол.

Алекс назвал это вынужденным мазохизмом, и в чём-то он был прав: каждый раз, когда я делал глоток, что-то внутри восставало против. Сознание кричало, что пить кровь животных - мерзко, а главное - унизительно.

Ты - вершина пищевой цепочки - уверяло гнусное подсознание. - Ты - царь среди людей, Владыка. Так почему ты довольствуешься малым?

Видимо, ещё и поэтому я каждый раз оттягивал неприятный момент насыщения как можно дольше.

Но Антигона права. С этим надо кончать. В конце концов, принимать опеку девчонки почти на десять лет моложе себя - тоже унизительно.

Хам свернул с дороги на совершенно неприметный просёлок. Если б я ехал один - ни за что бы не догадался, что за разросшимися кустами шиповника скрывается вполне современный тракт с электрическим освещением и бетонкой.

- Деревня зовётся Ненарадовкой, - Антигона оттаяла и принялась меня просвещать. - Она чуть в стороне от озера, почитай, среди леса. А господский терем - на самом берегу. Шесть спален, гостиная, столовая и кабинет. Я в прошлый приезд просила кухню перестроить - провести электричество, поставить современное оборудование... Но не знаю. По-моему, шефу моя идея не понравилась.

- Почему?

- Он считает, что иногда полезно отвратиться от благ цивилизации, дабы вкусить незамутнённой пасторальной жизни. То есть, обходиться без света, горячей воды и пользоваться нужником во дворе. Так что везу с собой походный кофейный набор, а пропитаться придётся за счёт селян.

- В смысле? - вкус крови на языке вызвал у меня нездоровые ассоциации.

- Кушать, что Бог послал, с деревенскими передал. Шаньги с грибами, сметана с мёдом, копчёный омуль, белужья икра...

- Ну, меня - то ваши мирские дела не касаются, - как мне казалось, незаметно вздохнул я. - Мне бы хлев поближе и свинку почище.

Перед мысленным взором встала, как живая, вислоухая хавронья. Масляный пятачок, крохотные добрые глазки и жесткая щетина на розоватом боку... Замутило.

- Скотоложцем обругают, - пригрозила Антигона.

- Ну, тогда в лес буду ходить, - мне показалось, я это очень хорошо придумал. - Наверняка тут водятся лоси...

- Лесной дяденька скотинку обижать не позволит, - отбрила Антигона. - В болото заведёт, в трясине утопит. И будешь ты утоплик: зелёный, поросший мхом и с перепонками между пальцев.

- Добрая ты.

Внезапно перспектива провести пару недель в глуши показалась не такой уж и привлекательной.

Долгий будет отпуск, на голодном пайке. О-очень долгий.

- А чего? - не унималась вредная девчонка. - Ундинку какую-никакую приманишь, хозяйство заведёте, детишек настрогаете...

По-моему, она перешла некую грань. Но я был Антигоне должен, так что возбухать не стал, а постарался свести подколки в более безопасное русло.

- Ундины - это те же русалки, верно?

- А вот и неверно. Ундины - это девки с хвостом вместо ног. А русалки - обыкновенные утопленницы. Как какую парень бросил накануне свадьбы - та сразу топиться. Из таких русалки и получаются... Не люблю я их. Не уважаю.

- Это ж за какие грехи?

- Вместо того, чтобы топиться, надавали бы изменщикам между рог, и жили бы себе припеваючи. Я вот, например, никогда замуж не выйду.

Я тут же улыбнулся - все девчонки так говорят. А потом испугался: здоровая девчонка. Не красавица, но с интересной придурью. Рано или поздно встретит она парня, и бросит нас, грешных, на произвол судьбы...

А как же мы с Алексом? - мыслишка была подленькая, эгоистичная. Девчонки - Антигона, Афина и Амальтея - вились вокруг нас, как орлицы над драгоценными птенчиками. Пылинки сдували. Еду прямо в клювики запихивали. Я к этому привык, я принимал это, как должное. И даже ни разу не поинтересовался: а чем они живут вне работы?..

Возможно я исходил из того, что у меня самого, кроме "Петербургских Тайн", ничего не было... Особенно с тех пор, как я расстался с Мириам. Но ведь, как я уже упоминал, все три были молодые, здоровые девахи. Им бы по клубам. И кавалеров, как перчатки, менять.

Но развить тему я не успел: мы приехали.

- Шеф! - протянув руку назад, Антигона потормошила разоспавшегося Алекса. - Мы приехали, шеф. Вставайте.

Дорога привела прямо к воротам усадьбы. Они были распахнуты, внутрь вела поросшая бурьяном колея, а невдалеке, за купами берёз, угадывался терем с гнутой под луковку крышей.

Деревня располагалась справа: через обширное вытоптанное поле виднелись крытые шифером и тёсом крыши, торчал колодезный журавль и кричали петухи.

По пустырю носились белоголовые ребятишки: увидев Хам, они оставили игры и сбежались смотреть на приезжих. Один, что был повыше других, опрометью бросился в деревню, победно выкрикивая на бегу: - Барин приехал!.. Барин!..

Антигона заглушила двигатель, и пока Алекс потягивался на заднем сиденьи, я полез наружу.

Здесь было больше лиственных деревьев. Как потомственный городской житель, я различал берёзу, осину, клён, вяз и хвойные вечнозелёные. Остальная флора сливалась в сплошную лесную массу...

Тут и там темнели отдельные ели, а вниз, по пологому берегу, спускались сосны. Солнце припекало нежарко, но вполне ласково, и неожиданно я понял, что мне здесь нравится.

Детишки, выстроившись неровной шеренгой, не спускали с меня пытливых глаз. Одеты они были странно, если не сказать, скудно. Сероватые широкие рубахи, тёмные мешковатые штаны... До меня не сразу дошло, что одежда эта - ручной работы, а не производства однотипных китайских фабрик, на которых выпускают пластиковую мишуру...

- Стригой, - донеслось вдруг откуда-то из-за спины. Голос был придушенный, словно горло говорившего связывала цепь. - Нежить поганая...

Обернувшись, я только и успел, что подставить руки, когда в горло мне прыгнула здоровенная кудлатая псина. Чёрная пасть её была распахнута, в ней, как в замедленной съёмке, я увидел розовый в чёрных пятнах язык, по краям покрытый жёлтым налётом пены.

Псина была тяжелая. Я не удержался на ногах и мы покатились - по отлогому, поросшему травой склону, прямо к озеру.

Отпуск начался на торжественной, праздничной ноте.

Краем глаза я видел, как из машины выскочили Антигона и Алекс, как через пустырь к нам несутся какие-то мужики с вилами...

Вот тебе и "барин приехал" - подумал я, а потом мне стало некогда.

- Ты эта, звиняй, что я тя порвал, - мой новый друг опрокинул мне же на спину лохань кипятку, и стал прохаживаться берёзовым веником. Я чуть не завыл от наслаждения. - Отец Онуфрий вот тоже меня ругает: ты, говорит, Гриня, как красна девица: волос долог, а ум короток. Я, конечно, в обидушки - а чего он меня девкой зовёт?.. Но и сам понимаю: с тобой я перегнул малёха.

- Ничего, - просвистел я сквозь зубы. - Я не в обиде.

Гриня плеснул на каменку, под низкий чёрный потолок взметнулся раскалённый гриб квасного пару. Я опять застонал.

Раны, нанесённые зубами оборотня, заживают не в пример дольше и болезненнее, чем от того же железа. Или даже серебра...

- А я виноват, что от тебя кровухой пахло? Я там неподалёку верши ставил, чуешь? Слышу - Степашка надрывается: барин приехал... А мы вас со вчера ждём. Никифор уже и самовар взгрел, баба Нюра пирогов с вязигой напекла - страсть. Ну там, сало копчёное, сиг да жерех... Терем барский прибирали - чуть не языками вылизывали. Шутка ли! Сам барин Алесан Сергеич из городу пожаловали...

Хороший парень - Гриня. Можно вот так лежать на лавке, дышать квасным и рябиновым паром, а он будет мять тебе бока, плечи, спину, временами поливая кипятком и охаживая веником, и говорить, говорить...

Я чувствовал, как уходит боль из едва подживших ран, как перестают скрипеть суставы, и рассеивается, как смог на свежем ветру, осенний питерский сплин.

- Так вот, слышу это я, как Степашка надрывается, верши побросал и сюда. Встретить - приветить, Анчутку-егозу к сердцу прижать, Алесан Сергеичу, опять же, в ножки поклониться... Подхожу, чую - кровью пахнет. Зырю - стригой. Ну, ретивое и взыграло... Я из портков, как был, перекинулся - и на тебя. А знатно мы пошкомутались, а?..

- Ага...

Как я его не прибил - не понимаю. Наверное, сработал инстинкт: солдат ребёнка не обидит. А Гриня - детина добрых двух метров росту, с фигурой, как у Геракла, работы скульптора Фидия, - и впрямь был ребёнком. Осьмнадцати годков и трёх месяцев - как гордо и трогательно довёл до моего сведения его папаня - деревенский староста Мефодий Кириллович, по-совместительству - лесной оборотень.

Прошу не путать с вервольфами: у них с оборотнями какая-то классовая вражда на почве обоюдной ненависти. Отличие таково: у вервольфов "вторая сущность" одна, волчья. Оборотни же существа творческие. Захотят - лосем перекинутся, а захотят - налимом, царём среди озёрных рыб.

Гриня вот любил псом обращаться. Здоровенным кудлатым волкодавом - святая простота, он усматривал в этой породе особую иронию...

Додумать не получилось.

Распахнув дверку баньки, Гриня сгрёб меня в охапку и швырнул прямо в ледяные воды Ладожского озера.

Банька стояла даже не на берегу, а на просмоленных сваях, прямо в воде. Окружал её широкий причал-веранда, с которого можно было сигать прямо в воду...

...Электричества в деревне не признавали. И хотя в подклети господского терема обнаружился стосильный генератор фирмы "Хонда", шеф предпочёл обретаться при свечах.

Множество их, толстых, как полено, и желтых, как липовая пыльца, восковых, пахнущих мёдом, было расставлено по всей горнице.

Пол, устеленный полосатыми вязанными половиками, вызывал умиление. Коврики на стенах, с лебедями, с лягушками-царевнами, с старинными замками - воспоминания из детства.

Над моей кроватью тоже был коврик с замком. Я-маленький населил его благородными рыцарями, которые каждую ночь, пока я сплю, выходили на бой с чудовищем...

Из баньки мы с Гриней вышли чистые, лёгкие и безгрешные, аки Серафимы. Мой новый друг тут же уселся за хозяйский стол. Шефа он дико уважал и слегка побаивался, Антигону звал Анчуткой, и отношения с ней имел самые дружеские.

Напихав полную пасть, Гриня начал смачно хрустеть квашеной капустой. Тяжело вздохнув, я пристроился с краешку.

Всем разносолам на столе я даже не знал названий. Определил лишь грибы, пироги, опять же, тонко нарезанную, со слезой, копчёную рыбу и мочёные ягоды с капустой. Но были ещё глиняные горшочки - из одного такого Антигона уписывала за обе щёки; закрытые судки, туесочки и блюдечки. В центре возвышался самовар, и староста, надувшись от важности, разливал чаи.

На меня он посмотрел осторожно, искоса, а потом крякнул, и отечески похлопал по плечу... Видимо, о моих реалиях местных уже успели просветить, так что отнеслись ко мне не как к нежити, а скорее, как к больному, страдающему тяжелым неизлечимым недугом.

Мужики понимающе хмыкали и крестились, бабы пускали слезу, утирая уголки глаз кончиками расписных платков.

Но это было завтра.

Сегодня вечером Гриня, набив пасть, пазуху и карманы дарёными пряниками, повёл нас с Антигоной смотреть навок.

Алекс милостиво отпустил: ему со старостой о делах поговорить надобно, а мы мешаем.

Стемнело. Небо было усыпано таким количеством звёзд, какого в городе отродясь не бывало. Вот где я понял, почему - именно Млечный путь...

Пахло скошенной травой, берёзовыми серёжками и дымом - в деревне все топили печи. В лесу, который начинался сразу за пустырём, по левую сторону от деревни, кто-то тоскливо гукал.

- Это что, навки? - спросил я, когда гуканье приблизилось и сделалось до настырного громким.

- Николаич это, - непонятно пояснил Гриша. - Филин он. По ночам не спит, сидит в дупле и размышляет о вечном. Вечное ему не нравится, вот он и выказывает недовольство доступными ему средствами...

- Да ты филосов, Гринёк, - не зло поддела Антигона.

- А то! Инок Софроний, давеча, давал "Анналы" почитать, древнего грека Плиния. Я там много интересного почерпнул.

- Например? - не унималась Антигона.

- Не плюй в колодец, а то в глаз получишь, вот тебе пример, - Гришка допетрил, что Антигона его подкалывает.

Идти по лесу было неудобно. Несмотря на то, что я отлично видел в темноте, под ноги всё время бросались какие-то корни, кочки, ямки и гнилые брёвна. Руки через пять минут были исхлёстаны крапивой. Прямо на щёку мне прыгнул откормленный крестовик, и только после того, как меня выпутали из паутины - хозяина оной сердобольный Гриня сберёг на ствол сосны - я заметил, что и наш проводник и Антигона размеренно машут длинными еловыми ветками там, где собираются идти...

- А теперь тихо, - скомандовал Гриша, когда завёл нас, как мне казалось, в самую беспросветную глушь. - Хоронитесь за вон тем брёвнышком и ждите. А я с той стороны их на вас погоню...

Перед нами махнул яркий лисий хвост, и Гришка исчез в темноте.

- Интересно, а как он в небольших зверей перекидывается? - шепотом спросил я. - Ну, закон сохранения массы никто ведь не отменял... Куда девается остальной Гришка, когда он превращается в тридцатикилограммового лиса?

- Тут чудеса, тут леший бродит, русалка на ветвях сидит... - таким же шепотом ответила Антигона, устраиваясь среди лопухов, за громадной поваленной елью. - Не спрашивай того, что разум постичь не могёт. Во всяком случае, не у меня.

- А у кого?

- Да есть один умник. Всё пытается грань между наукой и магией вычислить. Может, когда и встретитесь. Ну всё, помолчи, - скомандовала девчонка, когда я тоже уселся в траву. Трава была влажная от выпавшей росы, с острым режущим краем. - А то навки не придут.

Ждали мы, наверное, долго. От холода я не страдал, но зато напала дикая сонливость. Глаза натурально слипались, на веки словно уронили по мешку песка. От стараний не заснуть лицо онемело, а тело сделалось тяжелым, как колода.

- Обхитрил нас Гришка, - хотел я сказать Антигоне, когда бороться со сном сделалось совершенной пыткой. - Оставил в лесу, а сам в терем вернулся и пироги жрёт.

Но не успел. Потому что показалось, что я что-то вижу...

Глава 3

Глава 3

На фоне тёмных деревьев полянка казалась светлым серебряным пятаком. В лунном свете поблёскивала мокрая от росы трава, по ней шли волны от едва заметного ветерка.

И вот в этой траве, на фоне тёмной опушки, заколыхалось нечто зыбкое, эфемерное, как туман. Я протёр глаза. Широко известный факт: если долго таращиться в темноту, что угодно может примерещиться.

Но вдруг теней сделалось больше. И не тени это были, а светлые контуры девичьих фигур, будто бы в платочках и сарафанах.

Девки водили хоровод.

И ещё один момент: тишина в лесу была весьма условного качества. Свиристели сверчки. Пели ночные цикады. Где-то гулко гу-гукал филин Николаич.

Глядя на хоровод, я начал понимать, что лесные звуки складываются в тонкую мелодию, под которую и ведётся призрачный танец.

Справа от себя я почувствовал движение, и обернувшись, офигел окончательно: под лопушком, на мягкой хвойной подстилке, сидел целый оркестр: кузнечик с крохотной скрипочкой, две лягухи - раздуваясь, горловые мешки их издавали звуки наподобие барабанного боя, и мужичок-с-ноготок, с дудочкой.

Заметив, что я на них смотрю, мужичок в красной шапке с белыми пятнышками подмигнул, а потом прикрыл глаза и повёл томительно-нежную мелодию, от которой почему-то захотелось плакать.

Девки на поляне становились всё реальнее. Я уже различал цвета сарафанов, вышивку на рукавах белых рубашек, пригожие румяные личики...

Пятки зачесались. Захотелось, отринув мирскую суету, впрыгнуть в их круг, завертеться, закружиться, да и остаться с ними насовсем. Сделаться пустым и лёгким, как пёрышко...

Забыв обо всём, об Антигоне, о наказе Гришки вести себя ниже травы, я встал и шагнул на поляну. Я боялся, что девки окажутся галлюцинацией, сном усталого разума, но нет.

Они тоже меня увидели. Румяно заулыбались, протянули руки, зазывая в хоровод. Одна, чернявая красотка с косой до пяток и огромными, как плошки, глазами, сорвала с головы красную ленту и повязала мне на руку...

- Эй, соня, всю жизнь проспишь.

Я повернулся на другой бок и крепко зажмурился. Пахло проглаженными раскалённым утюгом простынями, свежим сеном и сосновыми досками.

- Шурик, ёрш твою налево, там шеф уже бесится. Задание у него...

- Мы в отпуске, - пробормотал я в подушку.

- Да ему фиолетово, в отпуске или на службе. Вожжа попала, понимаешь?

Я понял, что просыпаться придётся, и открыл глаза. Сладко потянулся - так крепко я не спал, наверное, с той поры, как меня выпустили из гроба.

Точнее, с тех пор, как стал стригоем... Обычный мой сон походил на летаргию, на онемение всех членов, при абсолютно бодрствующем разуме, и давал не отдохновение, а ощущение тяжелого похмелья, сидения на дне бочки, заполненной волглым туманом и протухшей водой.

Сейчас я ощущал себя совершенно отдохнувшим, выспавшимся - совсем, как в детстве, на каникулах, когда каждый новый день сулит свежую радость: знакомство с щенком, новую рогатку...

- И чего ему приспичило с утра пораньше?

Спросил я так, для проформы. Потому что и сам уже хотел вскочить, с разбегу окунуться в синие воды озера, и разрезая плечом ледяную свежесть, плыть, куда глаза глядят...

- Староста вчерась о василиске сказывал, - мне кажется, или в говоре Антигоны прорезались мягкие и напевные, совершенно местные нотки?

- О василиске?..

- Завёлся тут один в окружных лесах, - убедившись, что я проснулся, Антигона подошла к окну, распахнула шторы, открыла узкую балконную дверку, впустив мягкий озёрный бриз и крики чаек. От этих криков ещё больше захотелось окунуться, и я, пользуясь тем, что девчонка стоит спиной, откинул одеяло и принялся искать штаны. - Терроризирует население окрестных деревень, скотину портит...

- Странно, - я никак не мог найти свои джинсы. - Что-то в этом духе мы в газете читали, помнишь?

- Так то байка была, - отмахнулась Антигона. - А здесь - художественная правда.

Перед моими глазами мелькнуло что-то красное. Сфокусировав взгляд, я уставился на шелковую красную ленту, повязанную на моё предплечье, и окаменел. Не хуже той скотины, которую испортил василиск.

Мгновенно вспомнился и поход в лес под присмотром неугомонного Гришки, и танец призрачных девок на поляне...

Антигона отвернулась от окна, и тоже уставилась на ленту. Портки я к этому времени успел натянуть, и то слава Богу.

Я никак не мог угадать: с каким чувством она на меня смотрит. То-ли обидеться хочет, то-ли в морду дать...

- Ходил-таки, - сказала она наконец. - Ну-ну..

- Куда? - ошарашенно спросил я. Я на сто двадцать процентов был уверен, что лес, танцы на поляне и крохотные оркестранты были сном. Порождением моего усталого воображения.

- А в деревню, к девкам, - охотно пояснила Антигона. - Гринёк тебя и так, и сяк вчерась зазывал... Дискотека у них была, в доме культуры.

- Мы вчера в лес ходили, - неуверенно заявил я. - Ты, я и Гришка. Навок смотреть...

- Не знаю никаких навок, - категорически отрезала Антигона. Я только сейчас заметил новую причёску. Вместо афро-косичек - две толстые, как полено, вполне себе русские рыжие косы. - Я после ужина спать пошла. Ты сказал, что тоже, и поднялся сюда, в свою спальню... Шеф со старостой внизу остались, о делах калякать. Гринёк в деревню побёг. Только видать, не в деревню, а под твой балкончик его принесло. А ты по стеночке спустился, и вместе уж на танцы и рванули...

Может, она обижается, что с собой не позвали?.. - подумал я. Но тут же себя одёрнул: застрелите меня, а никаких танцев в доме культуры я не помню. Перед глазами стоит поляна, призрачный хоровод и кузнечик со скрипкой.

- Звезда моя! - могучий рёв с первого этажа прервал раздумья. - Долго мне ещё ждать?..

- Давай, давай, шеф прохлаждаться не любит, - Антигона протянула мне майку с логотипом Металлики, затем - щётку, пригладить вихры, и вытолкала из спальни.

Напоследок она стянула с моего предплечья красную ленту и запихала мне же в задний карман джинсов.

Стоя посреди горницы, Алекс нетерпеливо притопывал ногой и бросал на лестницу гневные взоры.

Шеф был орёл. На плечах - камуфляжная куртка, за плечами - инкрустированных серебром приклад любимой винтовки. Плотные штаны заправлены в высокие сапоги, начищенные так, что в голенища можно смотреть, как в зеркало. Голова повязана пиратского вида красной косынкой, поверх которой надета охотничья кепка.

- Ты что, мон ами, в таком виде на охоту собрался?

Я оглядел себя. Джинсы, майка - вот и вся одёжа. Ноги босы. Вчера я намочил кроссовки, и они ещё не просохли.

- Мы же в отпуске, - неуверенно проблеял я, впрочем прекрасно понимая, что отвертеться не получится.

- Лучший отдых - это смена деятельности, - наставительно изрёк шеф. - Меняем призраков на настоящих чудовищ.

- Значит, про василиска Антигона не сочиняла?

- Василиск или не василиск - ещё предстоит выяснить, - Алекс взял меня за руку, и как маленького, повёл к лавке, на которой лежали выцветший брезентовый пыльник, в народе известный как плащ-палатка, и старый залатанный тельник. Рядом стояли матёрые, видавшие виды кирзовые сапоги. - Одевайтесь, кадет.

- Это чьё?

- Староста одолжил. Не боись, всё ношеное, проверенное. Лес чужих запахов не любит.

- Вы-то в своём, - буркнул я.

- А кто сказал, что я в местном лесу - чужой?

Крыть было нечем.

Опасения, что от одёжы с чужого плеча будет нести мужским резким потом, не оправдались. От тельника пахло сухими травами и немного болотом, а от плащ-палатки - спелыми еловыми шишками. Кирзовые сапоги пришлись впору.

На крыльце - том, что смотрело на лес, парадном, - маялся Гришка. Мне очень хотелось расспросить его насчёт вчерашнего, но при шефе я стеснялся: а ну как на смех подымет?

- Лучший в этих краях следопыт, - отрекомендовал его шеф, будто мы и знакомы не были.

Увидев, что мы собрались, Гришка метнулся за угол дома, оттуда послышался какой-то мокрый, чихающий звук и навстречу выбежал давешний кудлатый пёс чёрно-белой масти, с вислыми ушами и весёлыми карими глазищами.

- А крови я тебе специально не дал, - вдруг, ни с того ни с сего, брякнул Алекс. - Ты мне нонича голодный нужен...

Ну вот, и шеф туда же. Словно эта напевная, но неправильная речь была чем-то заразным.

На самой опушке к нам присоединились двое: знакомый уже староста, и ещё один мужик, худой, длинный, как колодезный журавль, и по самые глаза заросший бородой. Был он в таком же как у меня брезентовом плаще и сапогах, а за спиной нёс что-то спутанное, с серебряными гирьками - с удивлением я опознал ловчую сеть...

Мужики скупо поздоровались, длинного никто представлять не стал - вестимо, и так знали, кто есть кто. Гришка резвился вокруг, неуклюже подкидывая пятнистым задом и виляя хвостом, как пропеллером.

Глядя на торжественность, проявленную мужиками, я принялся развлекать себя фантазиями на тему особого посвящения, ритуала, который проводят в полночь, в глухой чащобе, на скрытой от людских глаз поляне с древними каменными идолами... Губы у идолов вымазаны кровью, а вокруг, на столбах, развешены шкурки лесных зверей и клыки опасных хищников.

Одно мешало картинке сложится: в ясном сентябрьском небе сияло тёплое солнышко, вокруг него резвились идиллически-пухлые, похожие на херувимов облака, озеро под этим благолепием искрилось, как вышедшее из глубин чудо-юдо рыба-кит, и плыл в сладком утреннем воздухе малиновый звон далёких колоколов...

Оглянувшись с опушки на терем, в верхнем окне я заметил огненно-рыжий всполох. Антигона, - понял я. Провожает охотников, на удачу.

Шли долго и скучно. Баек никто не травил, не курил и не махал перед лицом ветками - сегодня Гриня-пёс выбирал дорогу в стороне от паучьих ловчих сетей. Хотя братьев-крестоносцев в лесу было немерено - почитай, меж каждым стволом растянута крепкая добротная паутина, в которой трепыхалось немало мелкой мошкары, бабочек и даже одна крупная летучая мышь. Причём, чем дальше в лес, тем толще становились пауки...

Я старался идти в середине процессии: первым бежал Гришка, за ним степенно шагал Мефодий Кириллович, след в след неслышно ступал Алекс, затем я. Замыкал молчун с бородой, которого, как я расслышал, староста называл Векшей.

Устать я не устал. Но от монотонной ходьбы, от бесконечных бочагов с чёрной ключевой водой, мшистых поваленных брёвен и канав, веток, сучьев и вспученных вековых корней, меня опять потянуло в сон.

Я шагал на автомате, стараясь не терять пятнистую спину Алекса, перечёркнутую стройным туловом винтовки, перед глазами мелькали чёрные мушки, и сначала я думал, что это меня мутит от недоедания, а потом понял, что это настоящая мошкара, или гнус - как его зовут в этих краях. Но гнус меня не кусал, не нравился я гнусу, хотя Алекс и староста, шепотом чертыхаясь, то и дело шлёпали себя по шее и по щекам.

Шли мы по ведомой одному только Гришке тропе. Сначала бор был светлым, почти без подлеска, с яркими пятнами костяники и резными кустами шиповника. Но с ходом времени делалось всё темнее, стволы сосен уступили место мрачным раскидистым елям, а те, в свою очередь, чёрным горелым лиственницам с покорёженными стволами.

На некоторых я стал примечать светлые затеси - продольные узкие, но глубокие полоски содранной коры.

- Рысь, что ли? - хотел спросить я у шедшего позади Векши, но оглянувшись, никого не увидел.

Обеспокоившись, я повернулся вперёд, с намерением позвать Алекса, но и его обтянутой камуфляжем спины не было. Как и старосты, и весёлого кудлатого пса Гришки.

- Что за на фиг? - слова упали в мягкую хвою и заглохли - тогда я понял, что говорю вслух...

В голове запрыгали разные идеи, на тему "как я мог потеряться".

Вспомнились, в том числе, и слова Антигоны о лесном дедушке, который легко может заманить в трясину и сделать утопликом.

В свете особенностей моей физиологии перспектива совсем не прельщала.

Неловко топчась на одном месте, я припомнил всё, что знал о тайге. Первое правило: если вы потерялись, оставайтесь там, где есть. Его я нарушил сразу же - находиться в окружении рысьих меток, выше моего роста, совершенно не хотелось.

Но каков Гринёк, собака! Мог ведь отыскать меня по запаху, по следам... Или всё так и задумано? Вспомнилась вскользь оброненная шефом фраза: - нужно, чтобы ты оставался голодным... Это ещё как понимать?

И тут я почувствовал движение. Что-то промелькнуло за спиной, но когда я обернулся - ничего не двигалось. Ни единая травинка, ни единая малая веточка.

Злой, как тысяча аллигаторов, я повернулся и пошел, как мне казалось, к берегу озера.

Ну и ладно, - думал я на ходу. - Надсмеяться захотели - и пусть их. Завели городского недотёпу в глушь, и хихикают, поди... Алекс тоже хорош: хлебом не корми, дай над подчинёнными поизмываться.

Временами мне казалось, что озеро уже близко - вот ещё один взгорок, и впереди откроется чистая белая гладь. Но пригорок сменялся пригорком, распадок - овражком, а озера всё не было. Хотя временами казалось, что ветер доносит насмешливые крики чаек и колокольный звон.

Антигона умрёт со смеху, - подумал я, подвернув ногу и рассадив в очередной раз ладони. В кожу впились чёрные от старости хвойные иголки и налипли мелкие камушки...

Время от времени я видел краем глаза движение - то слева, то справа, и в конце концов решил, что это Гришка-кобель, таким манером развлекается.

За всеми этими самокопаниями я не сразу заметил, что на небе нет солнца. Никаких туч тоже не было, небесный свод покрывала белёсая мгла, глухая, как саван. Верхушки мёртвых деревьев утыкались в этот саван, и казалось, только они и не дают ему кануть на землю.

Поёжившись, я пошел дальше. Мало ли, как часто в здешний краях погода меняется. С утра - вёдро, к обеду - дождь... Мне-то какое дело?

Злость на товарищей одолевала всё сильнее.

С другой стороны, может, они меня ищут? Мечутся меж деревьев, зовут... Алекс себе места от тревоги не находит.

Как всегда в моменты слабости, стало стыдно. Прежде чем обвинять других в бездушии и злом умысле, подумай: что ты сделал не так?..

Додумать я не успел.

С разбегу ткнулся мордой в паутину, бесполезно замахал руками, силясь оттереть с лица липкие и на редкость прочные нити, завертелся вокруг себя, натыкаясь на стволы и мыча сквозь зубы... Наконец, содрав облепленный паутиной плащ, бросил его прямо на тропинку и дальше пошел в одной майке, ёжась от промозглого холода.

Но шел я не долго. Что-то было не так...

Лес был другой. На первый взгляд, всё то же самое: чёрные горелые деревья, свежий злой подлесок... Но дело в том, что эти деревья были ГОРАЗДО старше. Вековая кора отслаивалась и свисала с корявых стволов длинными лохмами. На корнях и нижних ветках вольготно произрастал могучий лохматый мох, в котором, кажется, копошилось что-то мелкое и не слишком дружелюбное.

Там чудеса, там леший бродит... - припомнил я слова Антигоны. Как в воду глядела, чертовка. А вот и следы на неведомых дорожках, - я наткнулся взглядом на здоровенную трёхпалую вмятину в желтой глине тропинки. Сделалось не по себе. Это ж какого размера тварь оставляет такие следы?..

Рёв, раздавшийся у меня над ухом подтвердил, что тварь - немаленькая.

Походил он одновременно на ящерицу и гигантского петуха. Не знаю, как лучше объяснить... Ноги со шпорами, крылья, покрытые жестким, похожим на чешую пером, алый гребень на лысой клювастой головке, торчащей из длинной змеиной шеи...

Распахнув желтый, в трещинах и потёках клюв, тварь вновь заорала и бросилась на меня. И вот тут я наконец понял, что значит быть стригоем.

Василиск был громадным, как жираф. Голова его мотылялась на высоте метров пяти, размах крыльев превышал рост.

Ноги, похожие на страусиные, только покрытые чешуей, оканчивались лапами с жуткими синеватыми когтями - удар такого когтя мог спокойно выпустить кишки лошади. Глаза у него были круглые, птичьи, но по-рептильи равнодушные и холодные.

Может потому, что василиск не слишком часто встречал интеллектуальную добычу и привык давить силой, я ему не уступал. Только один раз он смог оглушить меня ударом тяжеленного крыла, а потом зацепить клювом, сняв огромный шмат кожи со спины...

Но и ему от меня досталось. Удары кулаков били с совсем нечеловечьей силой, и когда мне удалось схватить его за шею и придушить, из горла твари раздался уже не злобный, а панический вопль... И было в этом крике столько тоски, столько отчаяния...

В общем, я его отпустил. Просто разжал руки и скатился с загривка, прямо под острые когти. Спина давно онемела, джинсы сзади промокли от крови. Но мне было всё равно.

Нельзя убивать существо, которое настолько отчаянно хочет жить.

Василиск склонил ко мне клювастую голову. Его глаз, круглый и желтый, был совсем рядом с моим лицом, и не было в нём ни единого проблеска мысли, лишь одна холодная ненависть. Я уставился в этот глаз, оставаясь намеренно неподвижным, только чувствуя, как невольно кривятся в ухмылке разбитые губы...

А потом он ушел. Фыркнул по-лошадиному, обдал меня шквалом сухой хвои из-под лап и исчез за деревьями.

Странно, почему я не окаменел?.. - это была последняя мысль.

- Вставай, соня, весь отпуск проспишь.

Что-то в этом мире остаётся неизменным.

- Шурик, просыпайся, там шеф тебя хочет, аж не может уже.

- Звезда моя! Где обещанный кофе?..

- Слышишь, надрывается? Бедненький, похмелье замучило...

Антигона вскочила с моей кровати, подбежала к окну и немилосердно распахнула шторы. В спальню ворвалось яркое солнце, а вместе с ним - влажный озёрный воздух и крики чаек.

Я рывком сел в постели.

Что за ерунда? Я же был в лесу, заблудился, дрался с василиском... Я внимательно рассмотрел на себе белую майку-алкоголичку, осторожно заглянув под одеяло, узрел полосатые семейные трусы... Интересно, кто меня переодевал? Не дай Бог, Антигона. С другой стороны - ну не шеф, же.

Пошевелив плечами, я почувствовал, что спина саднит - словно кожу стянули крепкими грубыми стежками.

- Когда мы вернулись? - спросил я, с силой проводя ладонями по лицу. Ванной, с горячей водой и другими удобствами в тереме предусмотрено не было, и в перспективе меня ожидал поход в уличный нужник и умывание в ледяном озере.

- Откуль? - Антигона обернулась от окна. Солнечный свет обрисовал её фигурку, одетую в лёгкий хлопковый сарафан.

- Из лесу. Мы же вчера с Алексом на охоту ходили... И Гришка с нами... Я ещё спину себе порвал... - под взглядом девчонки голос мой становился всё тише, всё неувереннее.

- Вчерась вы с Гриньком ходили не на охоту, а на танцы в деревенский дом культуры, - ядовито просветила меня девчонка. - А шеф со старостой бухали почти всю ночь. Сперва "Кремлёвскую" пили, которую мы с собой привезли. Затем местную синюховку...

- Звезда моя!.. - вопль был преисполнен отчаяния и в то же время раздражен.

Я сразу вспомнил василиска.

- Да иду я, иду... - буркнула себе под нос Антигона. - Нет, зря мы девчонок на Кипр отпустили, задумчиво сказала она. - Одной мне с вами, остолопами, не справиться...

- Мы приехали сюда позавчера, - твёрдо сказал я. - Вечером мылись в бане, а затем пошли в лес - Гришка обещал показать навок. Потом, наутро, мы с шефом и старостой ходили на охоту. С нами были Гришка и ещё один мужик, Векша. Длинный такой, бородатый. Я заблукал в лесу...

- В голове ты своей заблукал, - Антигона сочувственно погладила меня по затылку. - И ладно бы, ещё пил. Так ведь тверёзый, как оглобля.

- Гришка где? - я решительно спустил ноги с кровати, потянулся за джинсами. Затем посмотрел на Антигону и смутился. - Может, пойдёшь наконец к шефу, пока он не надорвался?

- Ладно, так уж и быть, оставлю тебя в покое, - смилостивилась рыжая вредина. - Одевайся и спускайся вниз. Шеф сказал, как встанешь - на рыбалку пойдём.

И она вышла, аккуратно притворив за собой тонкую дощатую дверку.

А я, как был в трусах, пошлепал через всю комнату к зеркалу - мутный старинный лик которого я углядел ещё вчера.

Зеркало обитало на дверце монументального шкапа с львиными лапами и резьбой по фасаду. Сначала оно ничего отражать не хотело - солнце било в стекло и пускало озорных зайчиков. Приоткрыв дверцу, я поймал своё заспанное отражение, кое-как собрал волосы в хвост, а затем повернулся спиной. Задрал майку...

Шрам был длинный, через всю спину, от крестца почти до шеи. Полоса шкуры толщиной сантиметра в три была словно вырезана, как ремень, а рана заросла диким мясом, местами словно бы собранным в гармошку.

Опустив майку, я побрёл обратно к кровати, где на табуретке аккуратно лежали свёрнутые джинсы и майка. На полпути остановился: с крючка, прикрученного к двери, свисал плащ-палатка, который я бросил в лесу. Подол его до сих пор был влажен, с налипшими травинками и палочками хвои.

На негнущихся, совершенно деревянных ногах я дошел до табуретки и взял джинсы. Сунул руку в задний карман и вынул мятую, но не потерявшую цвет шелковую алую ленточку.

Глава 4

Глава 4

Алекс был в давешней камуфляжной куртке, кепке поверх красной банданы и сапогах.

Меня охватило мощное дежавю, но тут же отпустило: вместо винтовки шеф держал в одной руке - пучок бамбуковых желтых удочек, а в другой - круглую сетку для рыбы.

- А мне казалось, на рыбалку на рассвете ходят, - глубокомысленно заявил я, спускаясь с лестницы. - Или на закате, на худой конец.

- На закате раков хорошо ловить, - я не заметил, что на лавочке у стены пристроился Гришка. - Им фонариком в норку светишь, дурачки думают, что луна взошла, и вылазят пачками, при лунном свете плясать. Тут ты их хватай, да в мешок суй, чтобы не разбежались. А рыбная ловля у нас круглосуточная. Рыбы в озере - страсть. Так сама на крючок и сигает. Турья-то почти нет, особливо на нашем конце... Идёмте, батюшка Алесан Сергеич, - вскочив, лохматый негодяй угодливо распахнул дверь из горницы в сени. - Я уж и лодочку к самому вашему порогу пригнал, и сиденье жесткое одеяльцем устлал, чтобы вы своё седалище белое не отсидели...

- Хватит заливаться, соловей разбойник, - шеф похлопал бугая по толстому загривку и пошел на улицу.

Я, рассудив, что в лодке мне ни сапоги, ни плащ не понадобятся, поторопился следом.

Был у меня и свой интерес, чтобы свалить по-быстрому: не хотел, чтобы Антигона всучила очередную порцайку крови...

Это было удивительно, но чувствовал я себя довольно сносно. Меня не колбасило и не плющило. Кровавые бесы перед мысленным взором не плясали. Словом, было всё так, будто я сижу на регулярной дозе. А значит, и принимать её не нужно. Верно ведь?..

Причал был деревянный, с резными перильцами, и начинался прямо от крыльца. Широкая лодка неспешно покачивалась на воде, а над бортами возвышались две знакомые уже фигуры: старосты Мефодия и бородатого Векши.

Оба сидели сгорбившись, накрывшись глухими брезентовыми капюшонами - словно бы свет ясного утреннего солнышка доставлял им сильное беспокойство.

Алекс смело шагнул в лодку и выжидательно посмотрел на меня. Гришка крутился здесь же, на мостках, угрожая нечаянно столкнуть нас с шефом в озеро. Как представлю этого увальня в лодочной тесноте...

- Вы езжайте, - словно прочитав мои мысли, напутствовал оборотень. - А я тут Анчутке по хозяйству пособлю. Дров наколоть, да воды в горницу наносить, да печь растопить, квашню, опять же, завести... Где ж девчонке без меня управиться?

- Хорош баловаться, - буркнул Мефодий Кириллович, по-совместительству, родитель этой орясины. - И чтоб смотри у меня.

Староста могучим толчком весла оттолкнул лодку от берега.

Я сидел молча. Понял уже: задавать вопросы, любопытствовать, куда мы едем и что собираемся делать - пустая трата времени. Чему быть - того не миновать. Признаться, мне даже интересно стало: что же приключится на этот раз?..

Плыли вдоль берега. Я не мог оторвать глаз от окружающей действительности: золотые узкие пляжи, пригорки, по которым светлые сосновые боры спускаются к самой воде, синее и глубокое, как море-океан небо, свежий тёплый ветерок - красотища здесь была, ни словами сказать, ни пером описать.

Где-то на горизонте угадывалась тёмная громада острова. С него-то и доносится колокольный звон, - догадался я, прислушавшись.

Звон неспешно плыл по воде, сплетаясь с плеском волн, скрипом уключин, неумолчным жужжанием насекомых, и казалось, является важной частью этого озёрного мира. Я бы сказал, его настоящей сутью, стержнем здешнего бытия.

- Остров Святого Валаама, - кивнул на тёмную лесистую громаду шеф. Говорил он негромко, только для меня.

Я порылся в памяти.

- Там вроде был монастырь?

- Это ещё до войны, - откликнулся староста. Сидел он к нам спиной, мерно, ни на миг не сбиваясь, ворочая вёслами. - Тогда там и монастыри были, и храмы святые. А в войну здесь окружение стояло. Монахи частью вымерли, частью в скит ушли - озеро без пригляду оставлять нельзя... Сейчас, конечно, другое дело. Лет двадцать уж тому. Знамение было: погибший яблоневый сад заплодоносил. Ну, и монахи вернулись, своими руками по брёвнышку храм восстановили...

- А мы туда попадём? - не знаю отчего, но в душе что-то такое зашевелилось. Захотелось вдруг взглянуть на чудотворные яблони, войти под своды храма...

- Как карта ляжет, - скучно буркнул шеф.

А я подумал: не пустят меня в храм. От поступи нежити и святая земля горит.

Стало обидно. Но потом я себя одёрнул: сроду в церковь не ходил, образам не кланялся - сейчас-то чего потянуло?.. Отец коммунистом был, и меня воспитал сообразно. Так что нефиг сопли пускать. Всё путём.

Заплыли мы довольно далеко. Я имею в виду - ни берегов, ни острова уже не видно. Одна серая вода кругом. Тихая, словно её маслом полили. И прозрачная. Перегнувшись, я мог разглядеть длинные плети водорослей, какие-то узкие тени и шустрые стайки серебристых рыбок.

Мужики размотали удочки, насадили наживку, да и забросили лески в воду. Яркие поплавки закачались на воде.

Мне тоже дали длинное, и толстое, почти как моё запястье, удилище. Наживкой служило сырое куриное крылышко - Алекс добыл его из пластикового ведёрка из-под майонеза.

Опять же, никаких вопросов я задавать не стал. Бесполезно.

Обхватил покрепче тяжелое, с резиновыми накладками, основание удочки, упёр локти в колени и уставился на поплавок.

Не покривлю душой, если скажу: да. Я ожидал подвоха. Был уверен, что вся эта рыбалка затеяна неспроста. Возможно, как очередное испытание для меня - любит шеф это дело, чего уж греха таить. Иной раз я себя подопытным кроликом так и чувствую...

Но может, опыты здесь ни при чём, а охотятся они совсем, совсем на другую добычу... А я выступаю в качестве приманки.

Недавно заметил: моя сущность, или сила, притягивает других таких же. Подобное, как говориться, к подобному.

Но сейчас я твёрдо решил дознаться, что происходит. Ясно же, что всяческая мистика начинается с того, что меня неодолимо клонит в сон. И если бы не доказательства - шрам на спине и красная ленточка - я бы и сам себя убедил, что приключения в лесу мне привиделись.

В общем, я твёрдо решил не спать. Если что и случится - пускай. Но я в этот момент хочу находится в здравом уме.

Тишина. На воде покачиваются поплавки. Где-то над головой, так высоко, что его даже не видно, поёт жаворонок. Волна негромко плещет о борт лодки. Едва слышно дышат вокруг меня люди... Алекс посапывает чуть сдавленно, нетерпеливо. Словно ждёт чего-то.

Мефодий Кириллович вдыхает размеренно, степенно, и время от времени перехватывает удилище из одной руки в другую.

Векшу я не слышу. Дыхание его стелется легко, подобно пёрышку летучему, и безмятежно, как сон младенца.

Вопреки уверениям Гришки, клёва нет. Сетка на дне лодки лежит пустая, поплавки на воде почти неподвижны.

А солнце взбирается всё выше. Вот оно упёрлось мне в макушку, я прямо чувствую на затылке горячую сухую ладонь. Жарко - аж жуть. Но я упрямо бдю.

Ясно ведь: неспроста торчим мы посреди озера, в самый полуденный жаркий час, когда даже рыба вся упрелась, и прилегла отдохнуть на мягкое илистое дно, среди прохладных водорослей. Длинные тёмные стебли их медленно колышутся в студёной воде, плывут по течению, светлое дно озёрное меж ними усыпано сундуками с златом-серебром, самоцветами яркими, оружьем булатным, рыцарскими доспехами и сгнившей танковой бронёй...

Обширна и глубока история Ладожского озера, как и воды его. Ходили по ним ладьи купеческие, "из варяг в греки" возившие шелка заморские и другие диковины. Когорты тевтонских рыцарей пытались атаковать по льду неприступную крепость Орешек, струги Стеньки Разина бороздили озёрную гладь, собирая дань с богатых прибрежных городов. Нельзя забывать и про Дорогу Жизни, благодаря которой выстоял блокадный Ленинград...

Чувствуя что начинаю клевать носом, я подтягивал к себе поплавок и проверял наживку. Куриное крылышко на крючке размокло, выцвело и уже ничем не пахло. Поправив, я забрасывал его подальше, не обращая внимания на недовольный ропот Алекса и сопение старосты...

Солнце благополучно миновало зенит и двинулось на покой. Установился тот послеобеденный неподвижный час, когда веки смыкаются сами, и даже мошка кружит над водой сонная и ленивая.

От неподвижности, от усилий сопротивляться сну, в голове у меня установился глухой звон. Опустив руку за борт, я плеснул на лицо водой, вздёрнул удилище в воздух и поймал крючок с наживкой.

- Может, вернёмся? - это были первые слова, произнесённые мною с самого утра. - Ясно же, что ничего не поймаем.

Я посмотрел на Алекса, тот открыл рот, чтобы что-то сказать, и тут я почувствовал сильный удар по затылку.

От неожиданности я не удержал равновесия и кулём повалился за борт.

Не иначе, веслом били, - думал я, погружаясь в прозрачную холодную глубину.

Сидя на солнышке, я изрядно нагрелся, и в первое мгновение показалось, что тело охватил огонь - настолько ледяной была вода. Дыхание перехватило, ноги свело судорогой. Я открыл рот, чтобы вздохнуть, и в лёгкие хлынуло озеро.

Я забился, погружаясь всё глубже: тело и разум боролись, пытаясь доказать друг другу, кто прав. Разум говорил, что я умираю: водой дышать нельзя, и меня вот-вот захлестнёт агония утопленника. Но тело продолжало исправно функционировать, ему не нужно дыхание, чтобы жить.

Сквозь толщу воды я видел светлый кружок солнца, тёмное пятно лодки и три свесившиеся из неё головы...

Странно, но всплыть мне никак не удавалось. Брыкаясь, пытаясь разгребать воду руками, я всё равно неумолимо шел на дно - словно к моим ногам привязали цепь с мельничным жерновом.

Временами казалось, что спины, рук, груди, касаются холодные ладошки, я вздрагивал, оборачивался, но никого не видел.

Так я и опустился на самое дно. Здесь царил серый полумрак, росли толстые, как пеньковые верёвки, водоросли, а вдалеке, не приближаясь, мелькали какие-то крупные тени.

Вновь припомнились байки Антигоны об утопликах.

Я представил, как это: провести на дне целую вечность. Мрак, серость и скука - вот и всё... Мясо понемногу сгниёт и отвалится от костей, и буду я бродить среди замшелых валунов неприкаянным скелетом.

Ну уж нет, - решил я. Утопликом становится что-то не хочется. Может, пойти по дну? Я ещё раз огляделся. Темно. Расстояние до берега - неизвестно. Да и где этот берег?.. Лучше попробовать всплыть... Получилось с четвёртой попытки. Тело моё упорно не желало плавать, но я упорный.

Грести пришлось изо всех сил, и смутный кружок света над головой делался всё ярче.

Плыть было тяжело. Мешала намокшая одежда - джинсы сделались жесткими, словно картонными, майка неприятно облепила тело. Светлое пятно приближалось медленно. Временами казалось, что оно отдаляется, и я вновь опускаюсь на дно... Потом свет ушел, и меня окружили длинные тени. И я уж было решил, что это рыбы - приплыли полакомиться мертвечинкой; но оказалось, что вокруг меня настоящие утоплики.

Синие морды искажены от удушья, из пустых глазниц таращатся черви, рты распялены в немом крике, и в них спокойно вплывают мелкие рыбки... Утопликов было много. Словно я попал в толпу на стадионе - все жмутся друг к другу, не давая протиснуться вперёд, к вожделенной сцене.

Я чувствовал их склизкие холодные прикосновения и дёргался от омерзения, я путался в их ветхой одежде, в плывущих по течению конечностях, чувствовал прикосновения к лицу их мокрых, похожих на паутину волос.

От отчаяния я закричал. В рот хлынула вода, рёбра расступились под давлением и лёгкие наполнились ею, как большие мешки...

- Вставай, засоня.

Услышав голос, я задёргался с утроенной силой, и наконец рванул наверх, к солнцу...

- Шурик, ну сколько можно? Весь отпуск проспишь.

Я вынырнул на поверхность, как тюлень, задыхаясь, хватая воздух руками и выпучив глаза от счастья.

Рядом, на постели, сидела Антигона. Я зажмурился: от цветов на её пёстром сарафане, от рыжих кос, нимбом окружавших голову... После мутных и серых озёрных глубин, после вздутых мертвецов с липкими пальцами, живая, тёплая, веснушчатая Антигона представлялась созданием настолько ярким, что заболели глаза.

Я протянул руку и обхватил её тонкое запястье, наслаждаясь его хрупкой твёрдостью, его гладкой бархатистой кожей, биением жилки в ямке у холмика большого пальца...

Повинуясь порыву, я сел и прижал девчонку к груди. Зарылся лицом в её волосы, вдохнул тёплый девичий запах...

- Но-но, - меня так толкнули в грудь, что я повалился обратно на подушку. - Руки-то не распускай.

- Прости, - я вновь сел и поискал глазами джинсы. - Кошмар приснился, вот я и хотел убедиться, что ты - живая.

- Оно и видно, - Антигона окинула меня скептическим взглядом. - Еле добудилась. Ладно, вставай, сокол ясный. Шеф ждёт.

- Опять куда-то пойдём? - вдруг стало уныло и муторно, как в давешнем сне.

- Зачем ходить? Это к нам все придут...

- Кто это - все? - мне представились василиск, призрачные навки и утоплики.

- Увидишь.

Распахнув шторы, она впустила в комнату солнце и направилась к двери.

- Да, тут это... - она поковыряла носком деревянный пол. - Я джинсы твои постирала. Вон, на балкончике висят, не высохли ещё. Так что поройся в шкафу. И найди что-нибудь приличное, ладно?

На перилах балкона действительно висели мои многострадальные джинсы. Были они насквозь мокрыми, с штанин всё ещё капало.

Озеро сквозь ветки сосен сверкало спинками серебристых форелей, но сейчас мне было неприятно на него смотреть.

Морщась от прикосновений к мокрой джинсе, я запустил руку в задний карман. Ленточка была на месте, потемневшая, похожая на заскорузлую тряпочку. Пальцы кольнуло острым, и вытащив руку, я уставился на горсть рыбьей чешуи... Шрам на спине сразу зачесался, и я невольно передёрнул плечами.

Развесив джинсы на перилах, я вернулся в комнату и направился к древнему резному шкапу. Отражение на дверце было таким же недовольным и заспанным, как и я...

Надев рубашку в мелкий голубой горошек, саржевые брюки и сандалии из ремешков, я стал походить на комсомольского вожака начала восьмидесятых. Усмехнулся, запустил в волосы пятерню и наскоро причесался. Когда стягивал хвост, пальцы опять наткнулись на твёрдое, тонкое и острое. Я содрогнулся, сразу представив человеческий ноготь - во сне мертвые утопленники пытались ухватить меня за волосья, не пускали со дна...

Рассмотрев ещё одну рыбью чешуйку, я бездумно уронил её на пол и пошел вниз, имея намерение сейчас же, не отходя от кассы, поговорить обо всех странностях с шефом.

Ни в горнице, ни на кухне никого не оказалось. Было прибрано, пусто и удивительно тихо. Только с улицы доносилось что-то вроде морского прибоя.

Выкатившись на парадное крыльцо, я онемел. Во дворе наблюдалось народное гулянье. Степенно прохаживались мужики в чистых косоворотках и лоснящихся пиджаках, в смазанных салом кирзовых сапогах и блестящих галошах. Стайками кур кучковались бабы в светлых платочках, в ярких суконных кацавейках. Меж ними непослушными рыбками носились дети...

- А вот и барчук пожаловал, - услышал я тихий шепот из толпы.

- Чегой-то он смурной какой-то, - это уже другой голос. - И на барина совсем не похож.

- Жена у Алесан Сергеича была иностранка, - охотно просветил третий голос. - Из сопредельной Финляндии. Так барчук в неё пошел.

На меня бросали сочувственные взгляды.

Странно всё это. На дворе двадцать первый век. Интернет владеет умами прочно и невозбранно, а тут - средневековье какое-то. Впрочем, вон наш Хам стоит под навесом, рядом с громадной копной сена... Ну слава Богу.

То, что селяне представляли меня сыном шефа, почему-то льстило. Как к нежити, ко мне здесь никто не относился, и даже оборотень Гришка после первого инцидента принимал, как родного.

С другой стороны, это и неудивительно... Сосредоточившись, над головами селян я улавливал редкие, но явственные вспышки энергии.

Староста-оборотень с отпрыском - это раз. По праздничному делу Григорий был наряжен не в обычную драную майку с желтым смайликом, а в светлую, застёгнутую на все пуговицы рубашку и шерстяные колючие штаны.

Высоченная девица с чёрными, переплетёнными монистами косами, в открытом сарафане - что позволяло рассмотреть бугрящиеся на предплечьях мускулы - это два. В кого она перекидывалась я так и не понял, но что передо мной оборотень - чуял безошибочно.

Мальчишка с такими же белыми, как у меня волосами, подстриженными в круг, конопатый, как Антигона, в широкой белой рубахе, подпоясанной верёвочкой. Мальчик стоял, держась за руку древнего деда, белобородого, лысого, с коричневым продублённым лицом... Ауры у них были одинаковые, яркие и радужные. Друиды? Или, как на Руси принято говорить, лесовики?..

Ой, необычное имение у Алесан свет Сергеевича, не то слово. Навки, утоплики, русалки на ветвях... Кота говорящего не хватает. Хотя вот пёс - есть.

Среди селян разгуливал Алекс. Он милостиво кивал детишкам, церемонно раскланивался с женщинами, жал руки мужикам - словом, вёл себя, как добрый хозяин, приехавший полюбопытствовать, что в его наследной деревеньке деется...

- А я тебя в сенях жду, - в спину меня толкнула Антигона.

- Зачем?

- Как зачем? А завтрак?

- Дак я же... А, понятно, - я вовремя сообразил, что она хочет влить в меня очередную порцию свиной крови. - Слушай, давай потом, а? Люди всё-таки. Неудобно.

Я и вправду опасался, что кто-нибудь из продвинутых селян Ненарадовки почует кровь и обидится.

Антигона оглядела меня оценивающим взглядом, покачалась с носков на крепкие розовые пятки - девчонка была босая - и наконец кивнула. Толстые косицы смешно дрогнули по обеим сторонам от лица. - Ну как знаешь, - протянула она вслух. - Потом не жалуйся...

Надоели мне местные загадки. Вот выловлю шефа, утащу за овин и хорошенько растрясу на предмет местных тайн.

- Ну так отдай ему корову, а себе телёнка оставь, - долетели слова, сказанные Алексом. Стало интересно. - А поле, что начинается от старой берёзы и до самого лога, издревле принадлежало семейству Бобры. Так что на чужой каравай, как говорится... Затопляемые луга должны отойти к вдове Медведевой, как и было о прошлом годе уговорено. И да, Мефодий, проследи, чтобы ей крышу перекрыли. Шел мимо, смотрю - одни дыры...

- Не извольте беспокоиться, - солидно кивал староста. - И крышу перекроем и стены подновим. Медведь хороший мужик был, жаль, что пропал...

- Ладно, об этом потом поговорим, - оборвал старосту шеф и повернулся с сияющей улыбкой к старой ведьме, что с черепашьей скоростью ковыляла к нему, упираясь в землю крючковатой клюкой.

Нос у ведьмы был кривой и тёмный, как навершье той самой клюки. Лицо изрезано такими глубокими морщинами, что различить его выражения не представлялось возможным. На подбородке сидели целых три бородавки, из каждой торчали жесткие волоски, от чего старуха казалась изрядно бородатой.

- По здорову ли, Маланья свет Карповна!.. - соловьём залился шеф, спеша навстречу старухе. - Как ваша ножка? Помогло ли лекарство, что я из города присылал? А внучка? На бухгалтера учиться? Ну Надюха, ну пострел!

Он знал всех. Мужиков, тёток, детишек. Словно жил здесь постоянно, виделся с ними каждый день, вникал во все проблемы и тонкости непростого сельского бытия...

- Трактор починил, дядь Степан? - говорил он нестарому сивому мужику в картузе с лопнувшим пополам козырьком. - Лучше прежнего бегает? Ну, я ж говорил, всё дело в искре... А как матушка? Не хворает?.. Видит плохо? Так я закажу офтальмолога из города, пущай всем зрение проверит и очки, кому надо, выпишет. Прасковья, как твой младшенький? В школу пошел? В первый класс? Ну, удачи ему в учёбе, как закончит, пусть в Питер едет, меня найдёт... Ну, ты знаешь. Ксюха! Ну ты вся в бабку! Одно лицо... От женихов, поди, отбою нет. Ты погоди, за первого встречного не сигай, аки в прорубь. В медицинский пошла? На медсестру? Хорошее дело, нужное. Одобряю.

Так он ходил ещё минут двадцать. Давал советы, обнимался, жал руки и сочувственно выслушивал горести. Всякий раз обещал помочь.

Что характерно: никто перед Алексом не лебезил, шапку не ломал. Говорили как с вернувшимся из дальних краёв другом, или даже родственником...

Пока народ общался, староста с Гришей потащили из овина деревянные столы. Их ставили перед крыльцом, прямо в траву. Бабы принялись уставлять их разными блюдами, судками и чугунками. Запахло вкусно и соблазнительно.

Я сглотнул и прикрыл глаза.

Представил себе полную тарелку варёной картошечки. Рассыпчатой, политой желтым топлёным маслом...

- Доброго утречка, - ко мне подошел Мефодий Кириллович. В кильватере его тащился бородатый Векша, всё в том же вылинявшем до бела брезентовом плаще.

Я сдержанно кивнул.

А ведь кто-то из них саданул меня веслом по затылку... - невольно я поднял руку и пощупал голову. Нигде, конечно, не болело, но ведь и заживает на мне лучше, чем на собаке...

- Как спалось? - а говорит, гад, так, словно знает, что мне снилось.

- Вашими молитвами.

- Добре, добре... - было видно, что староста хочет что-то сказать, но стесняется.

А я подумал: почему он мне не нравится? Гришка, сынок его - нравится. Даже Векша, угрюмый бородач, от которого я за всё время не услышал ни слова - нравится. А вот староста - нет. То-ли из-за бегающих глаз, то-ли из-за слишком ухоженных для сельского человека рук...

- А не изволите ли откушать, чем бог послал?.. - староста неловко двинул толстым подбородком на столы.

Во мне начал закипать гнев.

- Вы же знаете, что я не ем.

Где-то в груди начал образовываться острый комок. Словно в лёгкие напихали рыболовных крючков... Я уже приготовился этот комок выплюнуть, но тут подошел Алекс.

- Кириллыч, тебя там хозяйка ищет.

Староста поспешно сбежал, Векша увязался за ним. Странный мужик...

Я заметно расслабился. Клубок из крючков рассосался и в груди сделалось тепло.

- Что, царевич, ты не весел?.. - участливо спросил шеф. - Спину саднит? Затылок ломит?

- Откуда вы знаете?

- Так слепой бы не увидел, что с тобой что-то неладное творится.

И тут со стороны деревни донёсся душераздирающий женский вопль.

- УБИЛИ!... УБИЛИ, ИРОДЫ!!!

Мы с шефом переглянулись и рванули наперегонки.

Глава 5

Глава 5

Пока мы бежали, женщина не замолкала ни на секунду - по крику мы и ориентировались. Меж крепких тёсовых заборов, через которые свешивались ветви яблонь и тёмные еловые лапы, по поросшим бурьяном и полынью двухколейным дорожкам, а то и вовсе по узким, в колдобинах и ямах тропкам.

Из дворов, нам вдогонку, нёсся нестройный собачий брёх...

Пару раз мы сворачивали не туда, упираясь в ржавые, выше моего роста, ворота, но в конце концов выбежали на обширный пустырь, закрытый заборами только с одной стороны. С другой он примыкал прямо к лесу, избы все были повёрнуты "спинами" - то есть, глухими стенами без единого окна.

Что характерно: никто из селян на крик за нами не увязался.

Трава вокруг дубовой колоды была сплошь заляпана кровью. Топор валялся рядом. На тёмном окровавленном топорище ярким пятном белел клок волос.

Шрам у меня на спине стянуло, ноздри зачесались от предчувствия несчастья. Осторожно, стараясь не наступать в кровь, я подобрался к самой колоде и внимательно принюхался. Спину отпустило, живот расслабился. И только ноздри продолжали подрагивать, как у голодной собаке при виде миски "Чаппи".

- Шеф, это не человеческая кровь.

Рядом, я мог дотянуться рукой, на коленях стояла женщина. Подол светлого платья в бурых пятнах, растрепавшиеся волосы закрывают опущенное лицо, руки безвольно болтаются вдоль тела. На мои слова она никак не реагировала.

- Баран, или коза - какое-то травоядное, - продолжил я. - На топорище шерсть, а не волосы...

- Федора, ты? - спросил Алекс, уже смело подходя к женщине. Аккуратно подняв на ноги, он заглянул ей в лицо и легонько встряхнул. - Слышь, Федора, ты чего орёшь, как оглашенная?

- Убили, - бледными губами зашептала женщина. Лет ей было около тридцати, молодое и красивое лицо кривила волна ужаса. - Кровиночку, Васеньку ненаглядного... Ы-ы-ы-ы...

- Да не Васькина это кровь! - шеф тряхнул её пожёстче. - Коза это! - и мне, обычным голосом: - Баранов в Ненарадовке испокон веков не водилось. - Окстись, баба. Раньше времени сынка хоронишь.

- Убили... - упрямо, не поднимая головы, шептала тётка. - На моих глазах схватил ирод кровиночку, на колоду белой головушкой прислонил, и топором...

- Шеф, клянусь это не ребёнок, - опустившись на корточки, я макнул палец в самое свежее пятно и облизал.

Продрало меня так, что аж зубы скрипнули. Надо, надо было слушать Антигону! Захотелось припасть к луже, как это делают псы, и лакать, лакать...

Поспешно вскочив на ноги, я отодвинулся от кровавой лужи и посмотрел на Алекса.

- Дух человечий есть, был здесь пацан, - сказал я. - Но живой. Напуганный только. И ещё один запах... - я прикрыл глаза, сосредоточившись на обонянии. Всё, что угодно, только бы не видеть этих луж, не видеть загнанного, пустого женского лица... - Чужой, я бы даже сказал, чужеродный. Не пойму: зверь или человек.

- Но пацан жив? - требовательно уточнил Алекс.

- Когда был здесь - да. Потом - не гарантирую...

- Пацана явно украли, - взяв женщину за локоть, шеф повёл её подальше от колоды, за угол сарая, срубленного из почерневших от времени, неошкуренных брёвен. - Обделали всё так, чтобы люди подумали на смертоубийство. На бабу морок навели...

- Но зачем? - Гришка, да и батя его на раз бы определили, что кровь не принадлежит убиенному младенцу.

- Чтобы запутать. Со следа сбить. Обеспечить себе фору...

- И кто это может быть?

В деревне все всех знают. Подозреваю, и в других деревнях по берегу - то же самое. Люди живут тесной общиной, и если бы кто-то свой покусился на ребёнка - его бы быстро вычислили.

- Запах, говоришь, чужой... - задумчиво повторил Алекс.

- Может, это для меня он чужой, - я пожал плечами, ощущая, как на спине ходит шрам.

Странно: другие повреждения, как кожных покровов, так и внутренних органов, заживали на мне без следа. И только этот шрам, полученный от когтя приснившегося василиска, никак не желал проходить.

- Надо Гришку звать, - решил шеф. - Авось, рассеет мои подозрения...

- У вас есть зацепка?

- Надеюсь, что нет, - помрачнел шеф. - Поверь, лучше пусть это педофил или ещё какой извращенец. Мы его выследим, поймаем и сдадим в полицию. Главное, чтобы он до этих пор не нанёс пацану непоправимую травму... И тогда всё будет хорошо. Извращенца ловить - это ведь милое дело, просто праздник какой-то. Главное, чтобы пацан не слишком испугался...

Шеф нёс околесицу: ну откуда в дикой северной глуши взяться педофилу? В любой деревне его бы вычислили на "раз" и судили по-своему, без всякого вмешательства полиции.

Но я стоял рядом, и с умным видом поддакивал. Потому что вдруг понял: Алекс по-настоящему обеспокоен. И пытается спрятать это своё беспокойство за нагромождением слов, за пустым сотрясением воздуха, потому что о том, о чём он догадывается, даже думать не хочет...

- Кстати, а почему мы здесь одни? - спросил я, прерывая поток сознания шефа. - Почему никто из селян не спешит хотя бы полюбопытствовать, отчего надрывалась воплем их односельчанка?

- Потому что кесарю - кесарево, - отбрил Алекс.

Я понял это так: жители Ненарадовки чётко видят разницу в обязанностях барина и своих собственных. Им, селянам, полагается пасти скот, сеять, обихаживать сады и другие угодья, растить детей и всячески способствовать процветанию деревни. Алексу же, как хозяину, вменяется охранять покой и безопасность вверенного объекта...

Давно замечал: в моменты опасности я начинаю мыслить рубленным военным канцеляритом. Происходит это от годами вдалбливаемой муштры и привычки переходить на краткий слог для сбережения времени.

Прерывая мои мысли, Алекс пронзительно свистнул. Через пару секунд на пустырь ворвался кудлатый пёс в пегих пятнах, и махнув хвостом в знак приветствия, без приказа опустил нос в траву. Вид у пса сделался задумчивый и сосредоточенный. Прикрыв глаза, он хмурил светлые пушистые брови, отчётливо шевелил влажной и чёрной мочкой носа, и что-то негромко как бы бормотал.

Сделав пару кругов, встал на след: сделал охотничью стойку, мордой указывая направление. Но затем вдруг сломался: заскулил, поджал хвост и рванул за угол сарая - туда же, куда Алекс увёл несчастную женщину. Вновь послышался чихающий, и в то же время очень влажный звук, и на пустырь выбежал Гришка, на ходу застёгивая ширинку потрёпанных, старинного покроя военных галифе.

- Не наш это, барин, - начал он сходу. - Хотя и местный.

- Из другой деревни? - быстро спросил шеф. - След взять сможешь?

- Да не, - махнул рукой враз посерьёзневший увалень. - Я на этом берегу всех по запаху знаю. Не из Ладожских он, клык даю. Но всё равно здешний... А след я возьму, не сумлевайтесь. Хотя и страшно.

- Почему страшно? - вкрадчиво спросил шеф.

- Нечистый это, - пояснил Гришка. - Оттого и запах узнать не могу: он словно здесь, и в то же время нет его. Дух в воздухе стоит, а трава не примята. Нечеловечий дух.

- Ладно, я тебя понял, - кивнул шеф и позвал за забор: - Кириллыч, подь сюды.

Когда показались староста с верным Векшей, Алекс начал командовать:

- Собирай людей. Ружья, топоры, косы, штыри, ломы - всё, что найдёте железного - с собой берите. Дробовики хорошо бы рублеными гвоздями зарядить.

- И чё, всех звать? - уточнил деловито староста.

- Чем больше, чем лучше. И не мешкайте. Гришка пусть след ищет, а ты не перекидывайся, народом руководи. Выйдете на лёжку - окружайте и стойте намертво. Втыкайте прямо в землю всё железо, что с собой притащите, как частокол, но внутрь не ходите, только из ружей цельтесь. Если правильно лёжку определите - выдаст он мальчонку, не сможет удержать. Но вы и тогда стойте, пока мы не подойдём...

- А что мы? - вопрос сорвался с языка, прежде чем я успел подумать.

Как по мне, логично было Алексу возглавить охоту, самолично выловить нечистого и обезвредить на радость сельчанам. И почему он этого не делает - хотя видно же, как волнуется! Я не понимал.

- А у нас с тобой другие дела найдутся, - отмахнулся Алекс. - Кириллыч, мой катерок всё ещё на месте?

- А куда ж ему деться? - староста развёл широкими, как лопаты, руками. - Пару раз тока Гринька батюшку с острова привозил: новорожденных окрестить, да старуху Авдотью отпеть... Не извольте беспокоиться, Алесан Сергеич: движок как часы ходит, в бачке топлива под горлышко, да под лавкой запасная канистра схоронена...

Староста тоже нервничал. Не хотелось ему в лес народ вести, ох, не хотелось. Но приказ барина - закон, его он тоже не нарушит. А вот время потянуть, чтобы в себя прийти, с мыслями собраться, это можно.

- И вот что, Кириллыч, - Алекс подошел к старосте вплотную. - Найдёте лёжку, не найдёте - чтобы до темна все в деревню вернулись. Ты меня понял?

- А Васятка?

- Как солнце зайдёт - считайте, умер пацан. Ну да ты и сам знаешь.

- Это то самое, Алесан Сергеич? - почтительным шепотом спросил староста.

- Уверен, - твёрдо ответил шеф. - На семьдесят два процента. Так что, порядок действий тебе знаком: с заходом солнца все по домам, никаких гуляний. Обереги на все окна, двери, печные заслонки и отдушины. В каждую избу по взрослой кошке. А лучше - по две...

Я видел, как у старосты подкосились ноги. Матёрый оборотень, косая сажень в плечах, челюсть наковальней не перешибёшь - боялся.

- Не ссы, - сквозь зубы процедил шеф. - Разберёмся. А инструкции - на всякий случай. Если я вернуться не успею...

- Вы уж постарайтесь, батюшка-заступник...

- Не ной, - шеф страшно завращал глазами. - Бабы смотрят.

Протолкавшись сквозь толпу селян, мы поспешили к своему терему.

Чтобы не плутать среди заборов, Алекс повёл меня вдоль околицы, по хорошо наезженной дороге. Слева темнели крыши, а справа, за берёзовой рощей, поблёскивали светлые воды озера. Солнце подбиралось к зениту, шаря по нагретой земле горячими золотыми пальцами, играя берёзовыми листочками, перебрасывая зайчиков от одного белого, с чёрными отметинами ствола, к другому.

Будто и не было ничего. Ни окровавленного топора на другом краю деревни, ни селян, озабоченно собирающих всякий железный скарб. Я это видел: кто-то тянул из-под стрехи ржавый, видавший виды лом, кто-то прореживал укреплённую железными рифлёными штырями изгородь, где-то в сарае громыхали пересыпаемые гвозди...

Здесь, в роще, была лепота. Дятел добывал из-под коры шустрых жучков, кукушка гадала, сколько нам осталось жить... Судя по неумолчному, бесконечному "ку-ку" - до скончания времён.

А село готовилось к бою. Мелькали обтянутые бурым широкие спины мужиков, светлые платочки баб, белые головёнки ребятишек - всякий был приставлен к делу. Словно раз в год, по расписанию, здесь проходили учения по отражению нечистого.

- Повеселились, ёрш твою на лево, - выругался Алекс, огибая уставленные заветрившейся снедью столы и поднимаясь на крыльцо. - В родном имении отдохнуть не дают... Звезда моя!

Антигона возникла, как по волшебству. На шефа она глядела по-собачьи преданно, хотя умудрилась и мне послать недоумевающий вопросительный взгляд.

- Где саквояж, который я из города привёз? - вопросил он, широкими шагами пересекая горницу.

- Дак... У вас же в спальне. Вы ж его трогать не велели...

- А сейчас велю! Неси на причал. Да найди ключи от лодочного сарая! И почему столы до сих пор накрытые стоят?.. Мухи налетят!

Таким я его ещё никогда не видел. А вот Антигоне, видать, приходилось: обычно скорая на язык и независимая, девчонка металась по терему, как бешеная канарейка, исполняя прихоти шефа на лету, не дожидаясь второго окрика.

В мгновение ока она припёрла к заднему крыльцу здоровенный чёрный саквояж с серебряными застёжками, сдёрнула с гвоздика в сенях связку ключей, и наугад отцепив один, бросила его шефу, метнулась к печке, достала оттуда целый противень пирожков, споро побросала их в корзину, накрыла вышитым петухами полотенцем и отволокла к саквояжу, вместе с литровой бутылью самогона...

Я, решив не мешаться под ногами, направился к лестнице на второй этаж, с мыслью проверить: не высохли ли мои джинсы.

- Кадет! - окрик поймал меня на третьей ступеньке. - Куда намылился?

- Переодеться в удобное и подготовить оружие, - бодро отрапортовал я. Алекс, по-моему, даже немножко разочаровался.

- Одобряю, - кивнул он, но потом всё же добавил: - Через четыре с половиной минуты чтобы был здесь.

- Яволь, мон женераль, - несколько не в тему козырнул я и пулей взлетел наверх.

- Мы плывём на остров Валаам? - спросил я, когда берег окончательно скрылся за горизонтом.

Джинсы с кроссовками просохли, рубаху я надел запасную, клетчатую, поверх неё - жилет с кучей карманов, по которым я распихал всякие нужные вещички.

Шеф на мой вопрос утвердительно дёрнул бровью. Развалившись на сиденье, он небрежно, одной рукой, управлял небольшим катером. Белым, как лебединое крыло, и стремительным, как выстрел из арбалета.

- Не против, если буду говорить я? - мне всё равно надо было побеседовать с шефом, а другого случая могло и не представиться.

Алекс неразборчиво хрюкнул, я решил считать это согласием и начал:

- Из своих приключений, оброненных вами и селянами фраз и общего контекста можно сделать вывод: появилось какое-то зло, которое нам необходимо остановить.

Шеф посмотрел на меня сумрачно, но милостиво кивнул.

Я воодушевился.

- Во-первых: до того, как мы сюда прибыли, в селе уже пропало несколько человек. В их числе - конюх по фамилии Медведь, некая баба Нюра, которая должна была нам готовить, но почему-то не готовит, и сегодняшний пацан Васька.

Я остановился, ожидая реакции Алекса. Но тот продолжал молчать, и я продолжил:

- Во-вторых: со мной сразу по приезде начала твориться всяческая чертовщина. Вы о ней прекрасно знаете, но почему-то ничего не захотели объяснить. Исходя из сегодняшний событий, могу сделать вывод: то, что со мной происходит, для вас послужило подтверждением собственных догадок. Что-то в селе идёт не так. Дальше: староста обронил, что на Валааме стоит древний скит, монахи стерегут Ладожское озеро, которое ни в коем случае без присмотра оставлять нельзя. Это подтверждает мою гипотезу о нехороших делах в Ненарадовке. Как и слова Гришки о каком-то нечистом. Вывод: не нравится мне этот отпуск.

Алекс некоторое время молчал, как бы обдумывая мои слова, затем достал из внутреннего кармана куртки мятую пачку "Медного всадника" и закурил.

- Баба Нюра никуда не пропадала, - наконец сказал он. - Запила старушка. Тридцать лет в завязке, а вот поди ж ты - сорвалась. Монахи действительно стерегут Ладожское озеро, да видать, не уберегли - раз мы к ним на разборки едем. А ты, кадет, попал во временную петлю. Или, как здесь принято говорить, к Лиху Одноглазому на погост.

Я хлопал глазами, ничего не понимая.

- Как по твоему, сколько дней мы уже в Ненарадовке? - спросил шеф.

Я подсчитал.

- Сегодня третий. Нет, четвёртый. Нет, всё-таки третий...

- Мы приехали вчера, - веско бросил Алекс. - Сегодня утром сельчане организовали народные гулянья в честь нашего приезда, ну а дальше... Дальше ты в курсе.

- Но у меня есть доказательства, - я полез в задний карман и вытянул заскорузлую красную ленточку, обсыпанную сухой, как луковая шелуха, рыбьей чешуёй. - Вот! - сунув своё добро под нос шефу, я повернулся спиной и заголил шрам. - А это что? Гришка тяпнул?

- Я же не говорю, что ничего этого не было, - примирительно буркнул Алекс. - Просто было оно только для тебя...

- Я с василиском дрался, - я уставился на светлую и упругую кильватерную струю.

- Убил? - светски полюбопытствовал шеф.

- Нет.

- Хорошо. Тогда у нас есть шанс...

- На что?

Но Алекс не ответил: из воды выросла тёмная лесистая громада Валаамова острова. Он был довольно большим, холмистым и походил на лохматую меховую шапку. Из куп деревьев тут и там поднимались золотые маковки храмов.

- Скит отсюда не видно, - пояснил шеф, направляя катер вдоль береговой линии.

Я стал разглядывать проплывающие мимо места. Высокие обрывы, с взбегающими на крутояр тропинками, или даже серыми от времени, деревянными лестничками.

Алекс вёл катер на малых оборотах, двигатель урчал почти не слышно.

- Вы сказали, у нас есть шанс, - спросил я шепотом. Громко говорить не хотелось. Казалось, на острове прекрасно слышен любой звук. - Шанс на что?

- Остаться в живых.

Я опешил. Затем неуверенно улыбнулся.

- И это говорите вы?.. Неустрашимый и неубиваемый Александр Сергеевич...

- Тихо, - оборвал шеф. - Не каркай почём зря.

Я обиделся. Нет, правда?.. Почему я всё время выступаю в амплуа эдакого мальчика для битья? Конечно, по сравнению с опытом шефа я - птенец безрогий, но всё ж живой человек. Хотя нет. И здесь промашечка. Но тем не менее...

Наконец шеф завёл катер в небольшую бухту и причалил. Мостки были коротюсенькие, в три доски, но вода под ними была чёрная, непроглядная - значит, глубина здесь порядочная.

К самым мосткам клонился громадный белёсый камень. Он словно часовой защищал подступы к острову от любопытных взоров. За камнем стеной стоял лес.

Вообще-то логично, - подумал я. Это храмы строят на пригорках и всхолмьях, поближе к Богу и на виду у честного люда. А скит - сооружение тайное, секретное. Ему на виду быть не надо...

Как только нос катера ткнулся в чёрную и скользкую от воды доску, от леса отделилась чёрная фигура и приблизилась к нам.

Молодой парень в чёрной, до пят, рясе, в глухой скуфейке на длинных, затянутых сзади в косицу волосах. Без бороды. Гладкий подбородок похоже, ещё не знал бритвы.

Да он подросток, - подумал я, глядя в светлые и спокойные глаза чернеца. Но не купился. Памятуя отца Прохора, с его кенгурушкой и хаером, от этих монахов всего можно ожидать.

- По здорову ли, гости дорогие? - неожиданно густым голосом вопросил чернец.

- По здорову, да не по добру, - откликнулся шеф. - К батюшке мы, по срочному делу.

- Вы идите, - разрешил чернец. - Стригой пускай здесь ждёт.

- Отож... - я прямо таки чувствовал, как трудно шефу сдержать брань по матушке.

- Поймите, не злого умысла ради запрет наложен, - чернец взялся белыми перстами за крест и подёргал верёвочку на шее. - А токмо здравого смысла для: не след вашему товарищу ноги о святую землю жечь.

- А вы, значит, заранее уверены, что он непременно обожжется?

- Нежить - не есть жизнь, - равнодушно пожал плечами чернец. - В святой земле ей плохо делается.

- А давай проверим, - было видно: Алекс зарубился. Иногда мне кажется, что статус нежити моего шефа колышет больше, чем меня самого. - Мон шер, не сочтите за труд, примите конец.

И он кинул мне конец верёвки.

Не изменившись в лице, я выскочил на доски причала. Ничего. Подошвы кроссовок вроде не дымятся. Натянул верёвку, соорудил мёртвую петлю, накинул на торчащий у берега чурбачок... Посмотрел на подростка и самым вежливым тоном осведомился:

- Разрешите пройти?

Я думал, он не пропустит. Но нет: чернец сделал шаг в сторону, и даже приглашающе махнул широким рукавом рясы.

Вы когда-нибудь ходили по раскалённым углям? Вот и я не ходил. Но ощущение, когда я ступил на желтый песок тропинки, было именно такое. Лишь усилием воли я не взвился над землёй и не сиганул обратно в лодку. Знал: если я так поступлю, выпроводят нас из скита не солоно хлебавши... Да и шефа разочаровать не хотелось.

Опустив глаза, я с облегчением отметил, что кроссовки не дымятся и подошвы не плавятся. А значит, жар, который я чувствую - всего лишь соматическая реакция, и не более того.

И хотя казалось, что на ступнях с каждым шагом вспухают и лопаются волдыри, я легко взбежал на пригорок и оттуда перепрыгнул на белый валун. Посмотрел сверху на чернеца и улыбнулся.

- Вот видите, отче, - Алекс тоже выпрыгнул из катера на мостки. - Всё в порядке.

- Но... Как такое... - инок утратил весь свой апломб.

- Не спрашивайте, отче, сам в большом удивлении. Но знаю одно: мон шер Сашхен таит в себе немало сюрпризов...

На курсе психологической подготовки нас учили отключать боль. Блокировать сигналы, поступающие от страдающих нервных окончаний, воспарять разумом над бренной оболочкой и притворяться бестелесным облачком.

Так вот: сейчас это не помогало. По мере продвижения вглубь острова, огонь поднимался от ступней к коленям, потом выше, выше... Нет, одежда на мне по-прежнему не дымилась, искры из глаз не сыпались и пар из ушей не валил. Но чувствовал я себя, как козлёнок, которого заживо поджаривают на вертеле.

Ещё немного, - признался я себе. - И я не выдержу... Завою, и дам дёру в лодку, как ошпаренный бес.

Чем-то это напоминало жжение серебряных цепей, или же оковы Справедливости, что не так давно я испытал на суде. Магия! - мысль вспыхнула в мозгу, как сверхновая.

Ни о какой святости речи не идёт, вся земля здесь опутана охранными заклятиями против нечисти!

Закрыв глаза, я увидел огненные тенета, похожие на раскалённую колючую проволоку. Они тянулись по земле, взбирались на стволы елей, кружили вокруг камней, и самое главное - не прерываясь ни на сантиметр, окружали всё побережье.

Мысленным взором охватил я весь остров Валаам, - колючая проволока окружала его в несколько рядов...

Впрочем, насчёт святости я ошибся: охранные заклятья питались верой монахов. Плетения, клубки, цепочки силы предстали передо мной, словно наяву. И ещё: вглубь озера, от подошвы острова, шел главный корень - самый яркий, самый толстый, похожий на сплетение корабельных канатов. И где-то в глубине, у самого дна, корень этот терялся.

Шеф! - хотел закричать я. - Что-то здесь не так!..

Но открыв глаза, проглотил всё, вплоть до языка.

Совсем рядом, в каких-то нескольких сантиметрах от себя, я увидел серые, с зелёными крапинками глаза. Такие знакомые, что у меня поджались яички.

Глаза моего сержанта из учебки...

Глава 6

Глава 6

- Здравия желаю товарищ сержант! - слова вырвались из меня как бы против воли, рука заученно вознеслась ко лбу.

- К пустой голове руки не прикладывают, - его глаза, злые, бешеные и в то же время удивительно спокойные, отдалились на безопасное расстояние. - Ну вот и свиделись, рядовой Стрельников. А значит сие - воля Божья. Отец Онуфрий, - сержант протянул широкую руку подошедшему Алексу. Протянул, как в миру, чтобы поздороваться, а не для целования... Да и не стал бы, честно говоря, Алекс чьих-то рук целовать. - Назначен настоятелем в сей приход около года назад, после того, как прежний настоятель, отец Кондрат, отошел в мир Иной. Это, - он кивнул на чернеца. - Инок Софроний. Помощник мой.

- Вы обо мне наслышаны, - не спрашивая, утвердил Алекс. Руку он принял, крепко пожал, да и задержал на пару лишних секунд - словно пульс решил посчитать.

- Слухами земля полнится, - буднично пожал плечами сержант Щербак, посторонился, пропуская Алекса на тропинку, и кивнув мне, начал подниматься за ним следом.

Я не мог двинуться с места. Забыв про цель нашего прибытия на остров, про огонь, который жег меня изнутри и снаружи, я вдруг заново почувствовал себя зелёным новобранцем, бросившим престижный универ ради желания испытать характер.

Если бы меня спросили, какое самое яркое переживание у меня было за всё время военной карьеры, я бы с дрожью в голосе, но совершенно не задумываясь, ответил: сержант Щербак. Это он встречал новобранцев в учебке. Это его простое дружелюбное лицо видели мы каждое утро во время побудки. Это его твёрдый берц сорок пятого размера придавал ускорение нашим задницам на полосе препятствий, и это его добродушный голос, сообщающий, что "чем глубже мы закопаемся, тем меньше нас убьют" - слышался мне в кошмарах каждую ночь...

Выйдя из учебки и получив назначение в Сирию, я почувствовал себя совершенно счастливым. Потому что знал, что никогда, ни при каких обстоятельствах больше не увижусь с сержантом Агафоном Тодосовичем Щербаком.

- Вы передумали? - голос инока Софрония вывел меня из ступора.

- Что?..

- Вы передумали подниматься на остров?

- А... нет, нет. Ни в коем случае. Идите вперёд, господин Софроний. Я за вами.

- К инокам обращаются на "ты", - сообщил безбородый чернец. - Без "господина", - и просочился мимо, стараясь не коснуться меня или моей одежды.

Тропинка вилась меж светлых, с розоватой корой, сосен, в ветвях которых деловито цокали белки и постукивали невидимые с земли дятлы. Тут и там возвышались круглые валуны. Самый маленький из них был почти с меня ростом...

Алекс с отцом Онуфрием - для собственного спокойствия я решил обращаться к нему по сану - удалились на достаточное расстояние, и я осмелился завести светскую беседу с иноком.

- Как тебе новый батюшка? - чернец бросил непонимающий взгляд из-за плеча. - Ну, он же сказал, что принял пост всего год назад. А до этого здесь был... отец Кондрат, кажется?

- Отец Кондратий был святой человек, - обиженно буркнул инок. Но развивать тему не стал.

- Ясно - понятно, - я криво усмехнулся. - Значит, отец Онуфрий и здесь свой знаменитый норов показывает.

- Скиту нужен сильный наставник, - инок обернулся ещё раз. Казалось, он пытается оправдать нового батюшку, но... Но. - А вы давно с ним знакомы?

- Было дело, - наш разговор с Шербаком слышали все, и скрывать не было смысла. - В миру он сержантом был.

- Да он и сейчас - больше сержант, чем батюшка... - наконец-то в чернеце прорезалось что-то живое, человеческое. Видать, наболело.

- Понимаю и сочувствую, - кивнул я.

Впереди показались высокие белые стены, украшенные по краю зубцами и бойницами.

- Скит во время войны со шведами строили, - пояснил Софроний.

Со словом "скит" у меня ассоциировалось: глухая чащоба, крохотные землянки или пещеры, спаньё на куче прошлогодних листьев и рубище из мешковины.

Но здесь был обычный - в моём понимании - монастырь. Больше, правда, похожий на средневековый замок, чем на обитель скромных служителей Господа.

Окруженный глубоким рвом, с толстыми воротами, сработанными из цельных дубовых брёвен, скреплённых коваными железными наличниками.

Сейчас ворота были открыты, внутри виднелись белые строения, сараи, навесы, вдалеке угадывался огород или выпас. Мычали коровы, кричал петух, слышалось дружное жужжание пчёл, и сбоку от ворот, под стеной, я заметил несколько ульев.

По двору шастали занятые делами монахи. Все - в чёрных рясах, в остроконечных скуфейках и добротных сапогах на толстой подошве.

- Зайдёшь? - неуверенно спросил инок.

- А у меня есть выбор?

- Тебе же больно, - сказал он, понизив голос почти до шепота, хотя рядом никого не было. - Словно тебя обмакнули в кипящее масло... Кости от жара трещат, как сухие сучья в костре... Внутри освященных стен будет стократ хуже. Ты можешь просто сгореть, истаять, как свечка.

- Откуда тебе знать, что я чувствую? - меня взяло зло на этого монашека. Всегда раздражало, когда люди младше меня ведут себя покровительственно. В жизни мне хватало одной Антигоны, так что терпеть снисходительный тон какого-то чернеца не было никакого желания. - Ты даже не представляешь, как это: быть не-мёртвым. Ходить, разговаривать, чувствовать боль, но при этом не есть, не пить - просто не иметь возможности испытывать эти простые радости, которые делают жизнь людей более-менее сносной.

- Ну ты прям мою жизнь описал, - усмехнулся чернец. - Точь-в-точь, словно с языка снял.

- Но ты же - человек. Живой, с горячей кровью...

- А в скиту - всё равно, что мёртвый. Полная отдача служению - это отказ от всего человеческого. Спи на камне, ешь запаренную пшёнку - не варёную, заметь, просто залитую кипятком... И без соли. Молись днём и ночью, работай, как вол.

- Но... Ты ведь об этом знал, когда сюда пришел? Я так понимаю, монахами силком не становятся.

- Ты стригоем по своей воле стал?

- Да нет. Просто так получилось.

- Вот и у меня. Жил себе в Воронеже, учился на педагогическом. Родители, девушка. А потом раз - и сюда.

- Но... Почему?.. Вряд ли ты столько успел нагрешить, что только в монастыре отмолить можно? Или... Успел?

- Ты заходить будешь? - угрюмо повторил вопрос инок.

- А куда я денусь?

По-моему, пока мы стояли у ворот, я немного привык. Всё ещё было больно, но я понял, что войдя в скит, не расплавлюсь и не загорюсь. А потерпеть всегда можно.

- Тогда идём. Сам всё увидишь.

Инок пошел в ворота первым.

Ни Алекса, ни отца Онуфрия я во дворе не увидел - не дожидаясь меня, они скрылись где-то внутри. Ну и ладно. Значит, шефу я пока не нужен.

Инок Софроний шел, ни на кого не глядя, заложив руки в рукава широкой рясы. Монахи перед ним расступались. Удивили угрюмые взгляды, которые бросали на паренька пожилые бородатые дядьки. При виде меня многие крестились.

В спину долетал лёгкий, как пёрышко, шепот: "спаси и сохрани"... Уж не знаю, за себя монахи просили, или за мою грешную душу, а только мне стало легче. По крайней мере, "стригоем поганым" не ругались - и на том спасибо.

Обойдя здание монастыря кругом - выстроено оно было, как и многие церковные постройки, в форме креста - инок подвёл меня к подножию колокольни, одинокий шпиль которой соперничал с острыми верхушками елей.

Когда обходили здание, взгляд зацепился за высокую чёрную фигуру. Она стояла на фоне белого камня в рост человека, рядом с одинокой сосной. В первый миг я принял фигуру за морок, или призрака. Но когда подошли ближе, оказалось, что это человек. Глубокий старик. Длинные седые волосы смешиваются с такой же бородой, руки спрятаны в рукава рясы. Глаза у старика были совершенно белыми, без всяких признаков радужки. И всё равно казалось, что он меня видит...

- Это старец Нестор, - словно бы смутившись, быстро проговорил инок и потащил меня дальше.

Что характерно: пока не завернули за угол, я чувствовал спиной недобрый тяжелый взгляд...

Колокольня была каменная, и только на самом её верху размещалась деревянная, открытая всем ветрам надстройка.

Чувствовал я себя уже совсем хреново. Казалось, что сами кости напоены жаром, и вот-вот начнут потрескивать и пускать искры.

- Закрой глаза, - приказал инок.

Не думая, я подчинился, и невольно ахнул. Плетения заклинаний здесь были особенно густыми, мы буквально купались в них по самую шею. Виделись они всё так же: раскалённой колючей проволокой, исходящей из колокольни в разные стороны.

- Поднимемся, - предложил Софроний, я не стал сопротивляться. Хуже, чем сейчас, быть уже не могло - во всяком случае, я искренне на это надеялся.

Внутри белых стен было тихо, сумрачно и немного пыльно. Вверх уходила винтовая лестница, установленная вокруг центрального столба. На самом деле, сооружение было довольно просторным: центральный столб состоял из поставленных одна на другую комнатушек, или келий - в них виднелись каменные топчаны, тусклые образа на стенах и узенькие окошки, которые смотрели не на улицу, а внутрь башни. Бойницы, - понял я. - Если на лестницу ступит враг, те кто забаррикадируются в кельях, смогут отстреливаться сквозь бойницы...

- Вот здесь я и живу, - махнул рукой на одну из келий Софроний. Кроме каменного ложа, в комнатке стоял массивный табурет, на котором стопкой лежало несколько книг. Ещё с десяток ютились на узкой полочке, приколоченной к стене. - Отец Кондратий, памятуя о моём пристрастии к учёбе, разрешил держать библиотеку и учить деревенских ребятишек - тех, кто сами изъявят желание...

Я вспомнил деревенского оборотня.

- Так это ты Гришке Плиния подсунул?

- У него аналитический склад ума. Его развивать надо, а вместо этого... - парень дёрнул острым носом и отвернулся.

Мы вновь начали подниматься. Ступени были основательные, широкие, хотя идти приходилось гуськом: места между стеной колокольни и внутренней башней было довольно мало - на одного человека.

С каждой ступенькой мне становилось легче дышать. Боль уходила, утихала, словно угли залили прохладной водой. Время от времени я закрывал глаза, чтобы увидеть плетения силы, и с удивлением понимал, что башня словно купается в этой энергии, сами стены пропитаны ею. Вера монахов истекала из каждой каменной поры, из всех щелей, струилась вниз по ступеням, как ручей - и она больше не жалила.

- Что случилось? - спросил я, когда мы с иноком остановились перед выходом на деревянную площадку. Я уже слышал пение ветра, и негромкое поскрипывание деревянных досок под его напором.

- Тебе приходилось обжечь палец, и сунув ожог под горячую воду, пережить взрыв дичайшей боли, а затем - полное онемение?

- Думаешь, у меня произошла адаптация?

- Что-то вроде того. Подойдя к центру силы, ты должен был или сломаться, сгореть, или привыкнуть.

- Это ты сам придумал? - вдруг меня снова охватило раздражение. Как он смел решать, жить мне или умереть?

- Я был уверен, что ты справишься.

Казалось, сейчас Софроний протянет руку и покровительственно похлопает меня по плечу. Но он всего лишь распахнул дверь на открытую площадку.

Сначала я обомлел от ветра и простора. Остров был, как на ладони - пушистая меховая шапка посреди гладкой водной глади. Мне представился стеклянный голубой шар, где сверху - небо, а снизу - вода, а в центре, на крошечном пятачке - мы с Софронием...

Я не сразу понял, что мы не одни.

Площадка на вершине колокольни имела восьмиугольную форму. Никаких колоколов здесь, правда, не было, зато в каждом из восьми углов, на низком стульчике, сидели монахи.

Совсем, как в Клетке... - пронеслось в голове.

На коленях у монахов лежали толстые талмуды, исписанные, по-моему, церковнославянской вязью. Губы шевелились, глаза не отрываясь бегали по буквицам, а пальцы жили своей собственной, отдельной жизнью.

Здесь мне даже глаз прикрывать не потребовалось, чтобы увидеть, как та самая огненная колючая проволока выходит из-под пальцев читающих...

- Что это? - спросил я шепотом у инока.

- Можешь говорить нормально. Они всё равно ничего не слышат, - инок прошел меж двух монахов и выглянул наружу, перегнувшись через резные перильца.

И правда: монахи - старый и седой, как дед Мороз, а другой совсем пацан, такой же, как Софроний - даже не пошевелились.

- Это транс, - сказал инок, глядя вдаль, на что-то, видимое ему одному. - Они читают Псалтирь.

Каждый экземпляр - раритет, написанный от руки, - определил я. - На вид - очень древние.

- Они хранят остров от древнего зла, - теперь догадка казалась очевидной. - Их плетения... Они не дают злу вырваться на волю.

- Моя смена начнётся с заходом солнца, - кивнул Софроний. - Длится она двенадцать часов, без перерывов на обед, чай и туалет. Это похоже на сон, в котором ты всё равно устаёшь, словно и не спишь вовсе. И всё, что там, во сне, происходит - случается и наяву, но только с тобой одним.

Сразу вспомнились навки, бой с василиском и утопленники.

- Я знаю, о чём ты говоришь.

- Я знаю, что ты знаешь, - криво улыбнулся инок. - Иначе я бы тебя сюда не привёл, - отвернувшись к горизонту, он продолжил: - Мне кажется, я здесь уже десять лет. Жизнь - не жизнь, а одно лишь служение.

- Кажется? - переспросил я.

- На самом деле - два года, - инок смотрел на озеро так, словно испытывал отвращение.

- И у меня тоже самое, - я подошел к самым перилам. От высоты и простора невольно закружилась голова. - Шеф говорит, что мы прибыли вчера, а по моим ощущениям прошло дня три, или четыре...

- Просто для нас время течёт по-другому. Всё дело в ключевых точках. Для меня это - келья. Просыпаюсь к заутрене, вечером - смена. И так - каждый день. А как у тебя?

- Спальня в тереме. Каждый раз меня будит семнадцатилетняя девчонка.

- Хорошенькая?

- Не без того.

- Значит, тебе повезло больше, чем мне.

Инок отлепился от перил и пошел к двери на лестницу. Взглядом позвал меня...

- А ты тоже сражаешься с чудовищами? - спросил я, спускаясь за ним.

- В-основном, с бумажными, - чернец передёрнул плечами.

- Это что? Ловушка? Подстава такая? Ловят людей и заставляют крутиться в этой временной петле?

- Это дар, - отрезал инок. - Ему нельзя сопротивляться.

- Но ты можешь уйти, - сказал я в спину Софронию. - Сесть на пароход и вырваться из этой петли...

- Наверное, - чернец пожал тощими плечиками. - Только какой смысл?

- Вот ты где! - как только мы с иноком вышли из колокольни, на меня, как коршун, налетел Алекс. - Ищу тебя, ищу. Думал уже пепел веничком собирать...

- Всё в порядке, - сдержанно ответил я.

Значит, шеф обо мне беспокоился, - мысль была не лишена приятности. - Но всё равно без малейшего сомнения привёз сюда, на святую землю...

- Интересный ты человек, рядовой Стрельников, - из-за угла широкими шагами вышел отец Онуфрий. - Мне ещё в учебке так показалось: на вид - полный ботан. Но стержень имеется.

- Я уже не человек, - почему я его до сих пор боюсь? - И не рядовой.

- Это Господь рассудит, во время Страшного суда, - добродушно улыбнулся сержант Щербак. - А пока что, перед Богом, мы все рядовые.

Странно, но инок Софроний был прав: побывав в эпицентре силы, месте её средоточия и исхода, я совершенно адаптировался. Теперь плетения ощущались, как лёгкая щекотка, да и подошвы не грозили более воспламениться.

- Вы обещали показать, э... место самой катастрофы, - напомнил Алекс.

Батюшка сержант кивнул.

- Обещал - покажу. Идёмте, - он оборотил грозный взор на инока. - Софроний, евангелие тебе в руки. Опять отлыниваешь?

- Вы же сами велели отроку колокольню показать...

- Показал? Молодец. А теперь геть отседова.

Чернец совершенно неподобающе подпрыгнул, и подобрав полы рясы, резво рванул куда-то за угол монастырского здания. Вполне возможно что там, поправив одежду и вновь приняв степенный вид, он пошел уже не торопясь...

Вопреки ожиданиям, мы не вернулись к воротам. Батюшка-сержант повёл нас сквозь весь монастырский двор к противоположной стене, где была небольшая калиточка. Незапертая.

За ней сразу начинался лес. Густой, тёмный еловый бор.

Шли недолго. Батюшка-сержант впереди, мы с Алексом следом. Перед самым выходом к отцу Онуфрию подкатился какой-то сивобородый монашек и принялся бормотать, что не след настоятелю свои ноженьки белые по камням ломать... Сержант на него так глянул, что старика ветром сдуло.

- Дисциплинка у них тут аховая, - делился впечатлениями настоятель. - Отец Кондрат, царствие ему Небесное, добрейшей души человек был. Слишком мягок для такой должности.

- Однако исправно руководил скитом... сколько же? - на ходу ответил Алекс. - Лет сто пятьдесят? Или сто восемьдесят?..

- От того и пострадал, - заявил отец Онуфрий. - В благодати долго жить нельзя. Душа от этого становится слишком лёгкая, прозрачная да возвышенная. А для борьбы со злом твёрдо на ногах стоять надобно. Отец Кондрат, - сержант привычно перекрестился. - Слишком уж на святость свою полагался. Особливо в конце...

- Хотите сказать, это он виноват в том, что зло пробудилось? - шеф говорил всё более запальчиво. Я его понимал: сержант Щербак на всех так действует.

- То мне не ведомо, - даже рясу он носил, как военный мундир: ни единой складочки, ни единого пятнышка, крест кипарисовый располагается ровно по центру грудной клетки - всё чётко, всё по уставу... - Одно знаю: не удержал его отец Кондрат. В ту ночь, когда зло на землю-матушку выбралось, вся смена полегла.

Я вспомнил монахов, читающих Псалтирь на открытой всем ветрам колокольне.

- Отец Кондрат спас монастырь, да и весь остров, - тихо сказал Алекс. - Об этом никто не говорит, но я уверен, что лишь благодаря ему вы всё ещё живёте на чистом живом озере, а не посреди нового мёртвого моря.

- Заслуг покойного настоятеля я не умаляю, - так же тихо, остановившись с шефом грудь в грудь на узкой тропинке, ответил отец Онуфрий. - Но и вы меня поймите: зло с каждым днём набирает силу. Всё труднее его удержать, братие с ног валятся, пришлось смены сократить.

- Я могу помочь, - с нажимом продолжил шеф. - Вы же в курсе, что я обладаю нужной квалификацией.

Похоже, спор начался задолго до того, как мы с Софронием спустились с колокольни...

- Верю, - кивнул отец Онуфрий. - Но согласия дать не могу.

- И всё только лишь потому, что я - не монах?

- Кесарю - кесарево, - с нажимом сказал сержант.

- У меня люди гибнут, - сквозь зубы процедил Алекс. - Только сегодня мальчонку не уберегли...

- А вы следите лучше. За своими людьми, - невозмутимо посоветовал отец Кондрат. - Пускай дома сидят, по лесам не скачут.

- Да я!..

- Да у меня!..

Они сошлись грудь в грудь, как два бойцовых петуха. При иных обстоятельствах это немало бы развлекло - затруднюсь сказать, на кого бы я поставил... Но сейчас их конфронтация выглядела глупо и попросту неуместно.

- О каком зле конкретно идёт речь? - громко спросил я, подходя на расстояние удара кулака. Рискованно. Но ничего другого я придумать не смог.

Лезть с призывами успокоиться - только кипятку подливать. А что тут случилось, мне и впрямь было интересно.

Удивительно, но мой вопрос произвёл именно то впечатление, на которое я рассчитывал. Петухи разошлись в стороны.

Отец Онуфрий поправлял рясу по одну сторону высокого белого камня, выпирающего прямо на тропинку, Алекс нервно закуривал по другую... Сама тропинка вилась по самому краю обрыва, лететь с него было метров пятнадцать, а внизу - отнюдь не пляж с белым песочком, а усыпанный острыми осколками обрыв, оставшийся после оползня.

- Вот вы говорите: "Лихо одноглазое", - повторил я, сделав кавычки в воздухе. - А что это такое? Какова его сущность? Можете объяснить?

Алекс фыркнул, как дракон, выпуская клуб сизого сигаретного дыма, и отвернулся.

Думал, сержант меня тоже проигнорирует, но тот лишь терпеливо вздохнул и молвил:

- Сие науке неизвестно.

Я немного помолчал.

- Но что-то же там есть, - в глубине души я восхищался собственной смелостью: возражать сержанту Щербаку! Да ребята мне памятник поставят, при жизни... - Монахи плетут заклятья, на острове плюнуть нельзя, чтобы в силовой барьер не попасть.

- Давно это было, - внезапно сказал отец Онуфрий. - Никто и не помнит уже, как на Валаам эти мощи попали. В Предании говорится, что был это сильномогучий колдун, сиречь - некромант. Похоронили в дальней пещере, вокруг заслон поставили. Подробности есть в тексте, что хранится в библиотеке, да мне он без надобности.

- То есть, никто даже не пытался разобраться в его природе, - уточнил я.

- А им не надо, - откликнулся Алекс. - Чтение святой книги помогает - и хорошо. А в божий промысел людям вмешиваться не след...

- В божий промысел никому вмешиваться не след, - запальчиво подхватил отец Онуфрий. - А то ходют тут всякие, потом вещи пропадают.

Понеслась... Я страдальчески отвернулся и устремил взыскующий взор в небеса. Всё напрасно. Их перепалка будет длится вечно, до конца времён...

- Шеф! - заорал я в следующий миг, дёргая Алекса за рукав одной рукой и указывая другой за горизонт. - Вы это видите?

- Дым, твою налево, - коротко ругнулся шеф.

- Лес горит, - подтвердил отец Онуфрий. А потом гневно зыркнул на нас. - Ненарадовка ваша в той стороне?

- В той, - упавшим голосом подтвердил Алекс.

- Думаете, это сельчане лес подожгли? - спросил я.

- Как бы не их самих кто-то поджег, - буркнул шеф, и внезапно приняв решение, развернулся на тропинке. - Нам пора, кадет.

Я был согласен. Всё существо стремилось на тот берег, где остались Антигона, Гришка, неведомая алкоголичка баба Нюра и другие сельчане, так верившие во всесильного барина...

- А с вами, милейший, мы ещё не закончили, - высокомерно бросил Алекс отцу Онуфрию через плечо. А потом легко побежал по тропинке обратно, к стенам монастыря.

И только вылетев через большие ворота на тропинку, которая вела к причалу и нашему катеру, я сообразил, что батюшка-сержант грузно топает следом.

Громыхнув досками мостков, отец Онуфрий ловко запрыгнул в катер и уселся в кресло рядом с штурвалом.

- А как же кесарю-кесарево? - ядовито осведомился Алекс.

- Это мой приход, - буркнул с независимым видом батюшка-сержант. - Я там каждую душу знаю.

- Ну, раз душу... - и шеф нажал на стартер.

Глава 7

Глава 7

Лес горел. Полыхали верхушки лиственниц, тлели стволы берёз, сосны пока сопротивлялись: толстый слой коры и редкий подлесок не способствовали распространению пламени.

Ненарадовка была в дыму. Он стелился по главной улице, как серый тяжелый туман, втекал во дворы, бился в окна и двери. На коньках крыш, над печными трубами, плясали огненные искры.

- Да что ж такое?.. - Алекс встал в полный рост. - Где староста? - взревел он. - Почему не тушат?

Катер ткнулся в причал, я выскочил, принял конец, брошенный отцом Онуфрием, накинул на колышек... Эти простые действия помогли сосредоточится.

Что-то здесь было не так. Отправляясь на остров, мы оставляли нормальную деревню с вполне вменяемыми жителями. Но сейчас, кроме дыма и в чём-то приятного запаха горящего дерева, я ощущал какой-то неясный, но тошнотворный душок.

Шеф, не глядя на нас, унёсся к границе огня - в промежутках между дальними домами уже мелькали красные жадные языки.

За околицей полыхала копна сена - от неё-то и было больше всего дыму.

Сама деревня словно вымерла. Поспешая вслед за шефом, я не заметил ни одной живой души. Точнее, ни одного человека. Во дворах надрывались цепные псы, в загонах тревожно мычали коровы, громадный чёрный козёл со страху взгромоздился на крышу избы, его рогатый силуэт эффектно выделялся на фоне языков пламени.

Обогнув крайний дом, я встал, как вкопанный. Здесь уже чувствовался жар: ещё терпимый, но обещающий в скором времени превратиться в обжигающий вихрь. За спиной одышливо пыхтел батюшка...

- Грехи мои тяжкие, - пробормотал он себе под нос, оглядывая толпу.

Люди стояли ровно, как на параде. Руки, отягощенные топорами, баграми и граблями - приспособлениями для тушения пожаров - были безвольно опущены. Лица обращены к огню, в пустых глазах отражалось ревущее пламя.

Впереди всех стоял староста. От густых кудрявых волос его и бороды уже шел дым. Прямо за ним, как болванчик, застыл Гришка, рядом - полная женщина в цветастом чёрно-красном платке. Глаза у всех одинаковые, по кукольному пустые.

Перед старостой возник Алекс. Попытался схватить здоровенного дядьку, оттащить от огня, но тот не глядя отмахнулся - да так, что шеф полетел кувырком.

Я тоже попытался схватить ближайшего мужика. Тело его напоминало колоду, твёрдую и неподъёмную. И такую же тяжеленную - даже я не смог сдвинуть его с места.

Огонь подступал всё ближе.

Алекс подбежал к нам. Лицо его было в саже, рукава и полы куртки успели обгореть.

- Одержимы! - крикнул он, перекрывая рёв пламени, и плюнул себе под ноги. - Все, как один. Словно бесы вселились...

- Бесы?.. - вскричал батюшка-сержант.

И ломанулся к старосте, на ходу снимая с шеи пудовый крест. Бежать пришлось в обход толпы. Протиснуться между тесно стоящими людьми было невозможно...

- Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится!

Пророкотав молитву, батюшка огрел старосту крестом. Плашмя, наотмашь, словно хотел пришибить муху, сидевшую у Кирилла Мефодиевича на лбу. Староста вздрогнул, дёрнулся и повалился на колени.

Мы с Алексом бросились к нему.

А батюшка-сержант продолжал размахивать крестом, как кадилом, колотя по чему попадётся всех вокруг.

- Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тьме преходящия, от сряща, и беса полуденнаго...

От прикосновений креста люди вздрагивали, в их глазах вспыхивал разум. Те, кто стояли ближе к горящему лесу, начинали кашлять, падали на колени, утыкаясь лбом в землю, или валились кулем без сознания. Другие, очнувшись и сообразив, что происходит, помогали нам с Алексом оттаскивать пострадавших от огня.

- На руках возьму тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою, на аспида и василиска наступивши, и попереши льва и змия...

Когда я добрался до Гришки, тот уже очнулся, и сидя на земле, бессмысленно хлопал желтыми глазищами. Уши его были явственно острее, чем должны быть у человека, с рук не сошла пегая короткая шерсть...

- С ним есть в скорби, изму его, и прославлю его, долготою дней восполню его, и явлю ему спасение Моё!

С последним словом молитвы отец Онуфрий встал на пути пламени, раскинув руки, словно собирался остановить пожар своей несгибаемой волей.

К счастью, очнувшиеся сельчане уже катили громадную бочку, установленную на телегу. Катили вручную, взявшись за оглобли по двое.

От бочки протянули брезентовый шланг, заработала ручная помпа...

- Спасибо, отче, - Алекс от души протянул руку батюшке. - Без вас нам пришлось бы трудно.

Отец Онуфрий сдержанно кивнул, руку принял и крепко пожал. В лице его что-то расслабилось, глаза перестали метать молнии.

- Без меня вы бы как есть погорели, - мягко улыбнулся он. - Изгонять бесов тоже уметь надо.

- Вы в курсе, что гордыня - это тоже грех? - невинно спросил шеф, незаметно разминая ладонь.

- Гордыня и гордость - понятия разные. Господь вот за хорошо сделанную работу тоже гордился.

- Эм... А почему пожар начался? - я решил растащить их в разные стороны до того, как богословский диспут перерастёт в банальные разборки. - Вы же велели всем в лес идти, Васятку искать.

- Староста клянётся, что они нашли лёжку Лиха, - охотно переключился Алекс. - Нашли легко: по плачу ребёнка. Нашли, и начали устанавливать, как я велел, железный частокол...

- Но что-то пошло не так, - несколько ядовито вставил отец Онуфрий. - Потому как вместо того, чтобы посылать людей на поиски незнамо чего, вы должны были послать за мной.

- Но ведь кесарю - кесарево, разве нет? - ласково спросил шеф. - Разве мы с вами не должны каждый заниматься своим делом? Вы - спасать души, а я - тела...

- Кстати о телах, - вклинился я. Нет, ну сколько можно разнимать этих бойцовых петухов?.. Даже мой инстинктивный страх перед сержантом несколько поутих, по сравнению с раздражением, которое причиняли их ссоры. - Мальчишку нашли, или нет?

Алекс помрачнел.

- Не нашли. Ни живого, ни мёртвого... Вроде бы услыхали плач, ломанулись всем селом, прибежали - а там пустое место, болотина, только грязь пузырится. А плач уже в другом месте... Потом - в третьем. Измотались, упарились. Кто-то высказал здравую мысль, что это их леший кругами водит.

- Отродясь лесной дедушка детишек не крал, - категорично высказался отец Онуфрий.

А меня всё подмывало спросить: как так получилось, что старый служака, военная косточка, насквозь пропитанная диалектическим материализмом, вдруг уверовал в Господа, постригся в монахи, а теперь вот ещё и в сказки верит... Но я пока не сумасшедший. Нежить я или нет, а приставать к сержанту Шербаку с праздными личными вопросами - дураков нет. Он может и мертвецу такую весёлую жизнь устроить, что гроб с серебряными цепями уютным гнёздышком покажется.

К тому же доказательства крепкой, как стальная подкова, веры отца Онуфрия были на лицо: неверующему изгнать бесов никакая молитва не поможет.

- Дак ведь и я о том же, - горячился Алекс. - Лесной дедушка - озорник, конечно... Девок закружить, что по малину пошли, или охотника заморочить, чтоб живность лесную не истреблял, браконьеров в болото загнать... Но чтобы ребёнка? Да он скорее его к деревне выведет, и мамке прямо в руки и сунет.

- И кому-то пришла гениальная идея пугнуть лешего огнём, - задумчиво сказал батюшка-сержант.

Они с Алексом переглянулись, прекрасно понимая друг друга.

- Это не леший, - догадался я. - Это Лихо. Это оно заморочило людей, надоумило пустить пал, а потом зачаровало. Надо его...

- Молчать! - рявкнул сержант Щербак.

- И правда, заткнись, кадет, - стараясь смягчить грубость батюшки, добавил Алекс.

- Но...

- Зло нельзя персонифицировать, - пояснил шеф, чуть повысив голос. - Нельзя называть, нельзя даже позволять себе ДУМАТЬ о нём, как о чём-то живом, вещественном.

- Ну-да, ну да... - понятливо покивал я. - Чёрный неназываемый пластилин...

- Зло переиначивает всё, чего ни коснётся, - тихо добавил отец Онуфрий. Попытался оттереть рукавом рясы закопчённый крест, но плюнул, и повесил на грудь, как есть. - Был лесной дедушка - стал леший...

- Были леснянки-дриады, стали навки, - подхватил Алекс.

Я вспомнил чёрные глаза в пушистых ресницах... Моргнул, потряс головой.

- Был безобидный геккон - стал василиск?

- Очень может быть, - согласился Алекс. - К тому же, у страха глаза велики...

Шрам от когтя василиска начинался под волосами и заканчивался где-то возле крестца. Не думаю, что его можно объяснить только страхом.

Стояли мы возле нашего терема. Пожар давно потушили, люди разбежались по домам - проверить, не тлеет ли где крыша или сено в овине. Только мать Васятки всё ещё бродила по пепелищу - ветер доносил её причитания.

Алекс пригласил батюшку к нам, восстановить силы после импровизированного ритуала экзорцизма, а заодно и благословить господский дом - давно собирался, да всё руки не доходили.

Сейчас это имело особую актуальность: в свете разбушевавшегося лиха охранительная молитва - это всё равно, что высокий железный забор.

А слово отца Онуфрия, как мы сами только что убедились, было покрепче иного забора...

- Звезда моя! - привычно заорал Алекс в горницу. - Спускайся, гости у нас.

А в ответ - тишина. И нехорошее предчувствие.

- Антигона?.. - я взбежал на второй этаж, заглянул в свою спальню, в девичью светёлку - пусто. Выйдя на балкончик, оглядел озеро - словно надеялся увидеть невысокую крепенькую фигурку, идущую по воде, аки посуху...

Впрочем на пристани кто-то сидел. Да вот же она! Сидит, свесив босые ноги к самой воде, удерживая высоко над головой бамбуковую удочку и преспокойно наблюдая за поплавком. На голове Антигоны была огромная соломенная шляпа. Ну конечно, у неё же кожа белая, как молоко... Обгореть - раз плюнуть.

Бормоча на ходу: - нашла время рыбку ловить, когда все на ушах стоят... - я через три ступеньки рванул вниз, перемахнул порог, и пока Алекс меня не заметил, устремился к мосткам.

- Вот ты где! - сдёрнув с головы девчонки шляпу, я онемел.

Это была не Антигона.

Собственно, это вообще была не девчонка, а белобрысый пацан лет десяти. С коричневой от загара кожей, облупленным носом и смеющимися, синими, как вода в озере, глазами.

- Чего-то ищете, дяденька стригой? - немного насмешливо спросил мальчишка.

- Э... Девчонку ищу. Которая с нами приехала. Ты её не видал?

- Рыжую такую? Конопушки по всей коже... В зелёном платье и сандалетах на босу ногу?

Я кивнул. А сам так и чувствовал, что он сейчас скажет: - Нет, не видал я вашей девчонки...

- Она в лес пошла, Васятку искать.

Мне пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем слова пацана дошли до мозга.

Но как только дошли, я как укушенный кинулся в терем, вопя во все лёгкие:

- Алекс! Шеф!..

Споткнулся о порог, с грохотом растянулся, чувствуя кровь во рту - это я прикусил язык - вскочил и вылетел на парадное крыльцо.

- Антигона, - выдохнул я в лицо Алексу, который, заслышав мои вопли, устремился в горницу... - В лес пошла, пропавшего пацана искать.

Ни когда отец Онуфрий "благословлял" крестом одержимых сельчан, ни когда мы тушили пожар, никто и словом не обмолвился о девчонке.

Слава Богу, Алекс быстро сообразил, что к чему. Бегом устремился он к опушке леса, туда, где ещё дымились отдельные стволы, где всё было черно от пепла и удушливо пахло гарью.

- Откуда ты узнал, что она в лес пошла? - спросил на бегу батюшка-сержант.

- Да пацан на сходнях, рыбу ловил...

Я махнул в направлении причала, но там уже никого не было.

В лесу было темно, душно и жарко. Пепел взметался лёгкими облачками при каждом шаге. Алекс и батюшка обернули лица чистыми платками, я же подумал, что нежити это ни к чему. Через десять минут пожалел. Пепел забивался в нос, чесался в горле, оседал жирной плёнкой на языке... Платка у меня не было. Пришлось снять рубашку и обмотать лицо ею, оставив только глаза.

- Сколько деревьев погибло, - пробормотал я, пробираясь меж чёрных стволов.

- Лес восстановится, - отец Онуфрий колупнул ногтем чёрную чешуйку коры - под ней обнаружилась живая белёсая древесина. - Лиственница - это такой зверь! В любом пожаре устоит. Только иголки сбрасывает, так они по новой отрастают... На будущий год и следа от гари не останется.

- Ты что-нибудь чувствуешь, кадет? - спросил Алекс.

Он нарезал круги, как бешеный спаниэль, и уже задыхался. Повязка перед ртом была чёрной.

- Только гарь, - я потянул носом и чихнул. - Надо было Гришку брать.

- Собачий нос нам тут не помощник, - отмахнулся шеф. - Ты другим свои чутьём прислушайся. Поищи: есть тут кто живой?

- Тогда я подальше отойду, - подумав, предупредил я. - А вы на месте стойте, не двигайтесь.

И я пошел. Не выбирая направления, бездумно ставя ноги туда, где видел ровное место. Когда биение сердец Алекса и отца Онуфрия стало походить на далёкое тиканье часов, остановился и прислушался.

Закрыл глаза, распахнул руки, поднял лицо к далёкому небу и принялся поворачиваться на месте, изображая стрелку компаса.

Постепенно я отключил все чувства: перестал ощущать запах гари, мягкое тепло солнечных лучей на коже, хруст горелых шишек под подошвами ног... Хорошо бы, я был один. Я до сих пор слышал дыхание шефа, сердитое и настороженное дыхание батюшки-сержанта, сдвоенное биение их сердец...

Но вот к этим сдвоенным ударам примешался третий. Он стучал ровно, гулко, но слишком тихо. Видать, далеко... Не открывая глаз, я пошел на звук.

В голове билась мысль: это не она. Это кто-то другой. Медведь, лось, может быть, рысь... Но в глубине души я понимал, что всё зверьё давно разбежалось, и никого живого здесь вообще не может быть.

Под ногами хрустело всё сильнее, сквозь подошвы кроссовок я ощущал жар едва затихшего пламени. Стволы деревьев вокруг едва слышно потрескивали, отдавая тепло. В овражках, занесённых хвоей и прошлогодними листьями, можно было спокойно печь картошку.

Батюшка с Алексом давно остались где-то позади: я шагал по самому эпицентру пожара, в самой его сердцевине. Там, где живому человеку попросту не выжить...

Я чувствовал, как от горячего воздуха съёживаются лёгкие - и просто перестал дышать. Приходилось часто моргать, чтобы не ослепнуть, волосы на голове сделались сухими и ломкими, как паутина.

По плечам, по штанинам пробегали горячие искры.

Но я чувствовал биение сердца. И самое загадочное: рядом, впритирку, прорезалось ещё одно: слабое и тихое, как пульс ребёнка.

Мальчишка! - догадка сверкнула, как молния. - Антигона нашла Васька и они сумели схорониться от пожара...

Она же умная, наша девочка. Поэтому и не пошла искать пацана вместе со всей кодлой... Она его отыскала, а когда начался пожар, придумала, как от него укрыться.

После этой догадки я принялся заглядывать во все щели: переворачивал громадные валуны, ворошил под корнями, осторожно тыкал палкой в наполненные пеплом ямы...

Этого не может быть, - твердил мой разум. - Здесь было так жарко, что спеклась даже земля. Ничто живое не могло выжить... Но в то же время, глаз выхватывал яркое зелёное пятно: незнамо как уцелевший куст костяники с кроваво-красными ягодами. А там, подальше - дорожка свежего мха, и папоротник на взгорке...

И вдруг я подскочил. Глазам не верю! Укутавшись в свою плащ-палатку так, что только борода торчит, в брезентовых рукавицах, в кирзовых растоптанных сапожищах, серых от пепла, меж двух распадков стоял Векша. И указывал на склон...

Глаза мазнули по сколоченным вместе тонким брёвнышкам, устремились дальше, вернулись...

Если бы не Векша, я бы прошел мимо. Брёвнышки были словно прислонены к невысокому пригорку, и только вглядевшись как следует, я сообразил, что это - дверца в землянку. Охотничий схрон, какие оставляют деревенские жители, чтобы не таскать по лесу кучу барахла...

Ниточка сердцебиения шла именно оттуда.

Моё собственное сердце уже колотилось где-то в горле. Не чувствуя жара, не позволяя себе ни на миг задуматься, я принялся откапывать дверку от пепла и скрытых под ним горячих угольев. Пальцы покрылись волдырями, ногти облезли. Ругая себя за глупость, я подобрал палку и начал расковыривать проход ею. Векша всё время был рядом. Оттаскивал выломанные брёвнышки, расчищал проход, хватая уголья рукавицами и отбрасывая их в сторону...

Наверное, он облился водой, - думал я. - Так делают пожарники: обливаются водой с ног до головы, а потом идут в пекло... Ведь его тоже не было возле деревни, среди замороченных селян!

Мысли скакали, как блохи на сковородке.

Довершили дело, пинками расшвыряв остатки брёвен, и ворвались в избушку.

Глаза не сразу привыкли к полумраку, нос всё время чесался от запаха гари...

Только бы не угорели, - пробормотал я, лихорадочно оглядываясь. - Только бы не угорели.

- Антигона! - крик мой был отчаянным, свирепым.

- Здесь...

Голоса доносились будто из-за стены. Приглядевшись, я различил ещё одну дверцу - в подпол или погреб, она была устроена в земляном полу и прикрыта старым половиком.

Рванув ручку, я вырвал дверцу из петель и спрыгнул внутрь. Здесь было не так дымно и почти прохладно...

У дальней стены, подогнув ноги, сидела Антигона. На её руках мирно спал мальчишка лет четырёх.

Слава Богу, - подумал я. - Святый Боже, Святый милосердный, спасибо тебе за то, что спас её. Спасибо, спасибо, спасибо...

Слова шли откуда-то изнутри, я даже особо не задумывался над тем, что сейчас слетает с моего языка. Главное - она была жива. Где-то на краю сознания я понимал, что должен радоваться и найденному мальчишке, но мысли об Антигоне, облегчение от того, что я её вижу, было сильнее.

Прислонившись к стене, я сполз на землю и вытянул ноги. Нужно отдышаться. Перетерпеть, пока пальцы на руках не покроются новой кожей, пока из лёгких, превратившихся в заскорузлые тряпочки, не выйдет весь пепел, а потом уже укутывать Антигону с пацаном в куртку и тащить сквозь лес к дому...

- Вставай, соня!

Вздрогнув, я открыл глаза. Рывком сел, ухватил Антигону в охапку и прижал к себе. От её волос пахло хвойным мылом и озером, а кожа была тёплой, и под ключицей билась горячая жилка...

- Э... И я тоже рада тебя видеть, - замешательство в голосе девчонки мешалось с недоумением. - Там шеф лютует. Хочет куда-то плыть прямо щас, а ты тут дрыхнешь.

Почувствовав ломотьё в клыках, горячую жилку под тонкой белой кожей, я оттолкнул девчонку от себя и потянулся.

- Ты ступай, - в горле так пересохло, что язык казался высохшей губкой. - А я оденусь и спущусь.

- Ну дак ты поторопись, - Антигона вскочила, раздёрнула шторы, впуская яркий и весёлый утренний луч. Распахнула дверь на балкончик, обернулась - солнце окружило её голову светящимся нимбом. И улыбнулась. - Знаешь, а я рада, что мы вместе отдыхать приехали, - сказала она. И послав мне воздушный поцелуй, ускакала.

А уж как я рад, - найдя джинсы рядом на стуле, я потрогал непривычно жесткие, стоящие колом штанины, поискал глазами майку...

Когда-то белая майка с логотипом Нирваны больше походила на мелкоячеистую сетку. Вся в прожженных искрами дырках, серая от копоти. От куртки так несло гарью, что меня чуть не вывернуло.

Отыскав в рюкзаке, оставленном Антигоной, рубашку-хаки и такие же штаны, я наскоро причесался пальцами - от волос, кстати, тоже несло гарью - и пошел вниз, в горницу.

Там уже раздавались молодецкие крики:

- Звезда моя! Куда ты девала удочки?..

- Несу барин, не извольте беспокоиться!

- Я тебе дам, барин! Никакой субординации...

- Так мы ж в отпуске.

- И то верно. Извини. Ладно, отдыхай, удочки я сам найду...

- Да я их уже в катер снесла, вместе с наживкой. Червяки здесь родятся - ух и толстые. Прямо как змеи с глазками!

- Змеи? А ты часом не ошиблась?

- Да что я, батюшка Алесан Сергеич, червяка от змеи не отличу?..

Их добродушная перепалка меня успокоила. Раз есть время на такие глупости, раз шеф собирается всего лишь на рыбалку, значит, всё не так плохо.

- А, проснулся! - походя, Алекс похлопал меня по плечу и лучезарно улыбнулся. - Собирайся. На рыбалку пойдём. Кириллыч в лодке уже храпака даёт. Быстренько сплаваем, наловим окуньков на уху, а потом - праздник.

- К-какой праздник? - не глядя, я шагнул на ступеньку. Пятка соскользнула, и цепляясь за перила, я сверзился с последнего пролёта. Потёр шишку на затылке...

- А в честь нашего приезда. Для деревенских это - событие. Кто я такой, чтобы запрещать людям веселиться...

- А когда мы приехали?

- Окстись, кадет! Вроде не пьющий... Вчера мы приехали, вчера! Ты ещё с Гришкой сцепился, ну а потом в баньке вместе парились. Давай, не заставляй себя упрашивать, мон шер. Здесь такая рыбалка!.. Не пойдёшь - сам сто раз пожалеешь.

Разобравшись в руках и ногах, я сбегал на кухню и напился воды прямо из чайника. Полегчало. Плеснул горстью в лицо, растёр грудь, не обращая внимания на то, что рубаха спереди стала влажной.

Твёрдыми шагами вернулся в горницу, поймал шефа за шиворот и развернул к себе.

- Ты чего, кадет, совсем нюх потерял? - ласково спросил Алекс. - Отпуск - отпуском, но понятие-то надо иметь.

- Поговорить надо, - сказал я и увлёк сопротивляющегося шефа к кухонному столу. - Рыбалка подождёт.

Глава 8

Глава 8

- Ну, мон шер ами, если ты такие байки навострился травить, то и до стихов скоро дойдёшь.

- Вы же знаете: я ничего не выдумываю.

Я угрюмо смотрел на шефа поверх пустого стола. Антигона порывалась устроить чаепитие, но я, не спрашивая разрешения Алекса, услал её в деревню: молочка парного прикупить, яичек, картошечки... Девочка посмотрела на меня, как на психа - мне-то нафига парное молочко? Но вслух комментировать не стала. Сообразила, что нам с шефом наедине остаться нужно.

Всё-таки молодец она. Был бы я живой - непременно женился бы...

- Тогда выходит, не один ты в петле сидишь, - достав сигареты, шеф распахнул окно и привалившись к подоконнику, закурил.

- Это как?

- Ну вот смотри: тебе кажется, что время идёт нормально. Каждый день у тебя разнообразные приключения, что-то всё время происходит...

- Да уж, - я почесал шрам на спине, нашарил ленточку в заднем кармане, укололся о чешую...

- Но для меня - это всё то же самое утро. Мы только что приехали, и собираемся на рыбалку. Из того, что ты рассказал - я ничего не помню. Так что ещё вопрос: для кого эта временная петля предназначена?

- Тогда уж не петля, а "лента Мёбиуса", - неловко пошутил я. - Мы находимся в ней оба, только на разных полюсах. Интересно, а Антигона - тоже?.. И сельские жители...

- Скорее всего, мы это не узнаем, пока не вырвемся.

- Инок Софроний говорил, пока отсюда не уедешь - петля не выпустит.

- Это он так считает. К тому же, мы всё-таки не на острове. А значит, это "зло" - шеф сделал кавычки в воздухе - на нас влияет гораздо меньше. Проточная вода, и всё такое.

- У меня большие сомнения насчёт того, что "зло" находится на Валааме, - я задумчиво колупал щепочку, отставшую от стола. Просто хотелось занять руки, чтобы не тянулись всё время чесать шрам... - Мне кажется, что оно где-то в лесу. Навки, василиск, пожар этот... Страшно подумать: а если бы я не нашел Антигону с мальчишкой? А если бы там не оказалось этого мужика, Векши, и я просто бы сгорел, блуждая по пепелищу?

- Что бы было, если бы Антигона погибла в "твоей" петле - признаться, и я не могу сказать, - задумчиво произнёс Алекс, затушил сигарету в черепаховой пепельнице и вернулся за стол. А потом поднял на меня недоумённый взгляд. - Векша? Какой ещё Векша?

- Да мужик этот, за старостой всё время таскается... - я встал и налил из чайника полный стакан воды. Стакан был старинный: гранёный, мутного зеленоватого стекла. - Плащ-палатка, кирзачи растоптанные, борода лопатой... Да вы должны его помнить: он и в вечер нашего приезда здесь крутился. Со старостой. Разве что имя я не так расслышал...

- Мон шер, в Ненарадовке нет никакого Векши, - проникновенно прижав руки к груди, сказал Алекс.

- Ну вы же давно здесь не были, может, появился...

- Не может.

- Уверены?

- Убеждён.

Я пожал плечами. Интересное кино: мне ещё и призраки мерещатся. Может, я просто сошел с ума? Глюканул на почве кровяной диеты?

- Ты пойми, Сашхен: Ненарадовка - место особое, потаённое. Сюда не всякий прохожий забредёт. И если б кто лишний заявился - мне бы доложили. Без вариантов.

- Ладно, проехали, - выпив третий стакан воды, я подошел к окну и уставился на кромку леса. Была она не так уж и далеко, через пустырь. От опушки тянулась наезженная грунтовка - мы по ней в село приехали. Что характерно: по дороге кто-то шел. Походка, прикид, общее ощущение выдавали в нём чужого.

- А вот и прохожий, - я кивнул на незнакомца. - Вестимо, к нам намылился...

Алекс мгновенно оказался рядом со мной, у окна. Долгих две минуты разглядывал пришельца - тот успел подойти почти к самому крыльцу - а потом посмотрел на меня:

- О наших приключениях - ни слова. Петлю мы разорвём, даже не сомневайся. Сегодня же в лес пойдём. А пока...

- Бог в помощь, - раздалось от парадной двери.

- Морду кирпичом сделай, - раздался шепот Алекса, а в следующий миг он умчался встречать.

- Ба! Какие люди, и без охраны... Чем обязан?

Подходить к незнакомцу шеф не спешил. Я вообще стоял в дверях кухни и разглядывал гостя издалека.

Парень лет двадцати. Но лысый. Чёрные футболка и джинсы, эффектный кожаный плащ до пяток, как у Нео. На шее - серебряный ошейник с шипами наружу, на майке - намалёванная серебряной краской перевёрнутая пентаграмма.

Морда у парня была неуловимо азиатская: раскосые глаза, смуглая кожа, подбородок в редкой неопрятной щетине... Кстати о коже: всё, что было видно из-под одежды - лицо, шея, руки - покрыто татуировками. Кинжалы, розы, красотки... Меж картинок, органично в них вплетаясь, вились тонкие письмена.

Пахло от чужака матёрой ганжей. Словно он дунул только что, прямо за порогом, и даже выдохнуть не успел.

- Входите, милостивый государь. Гостем будете.

Гостеприимство Алекса было напускным. Он даже не пытался этого скрывать: руки не подал, и вопреки приглашению, парня в терем пропускать не собирался.

- Не гостить приехал, - надменно отозвался парень. - С инспекцией. От Совета.

Не разуваясь, он обошел Алекса, и нагло протопал в горницу, грохоча подкованными сапожками.

- М-да, обстановочка тут у вас... Прошлый век-с.

На меня он кинул всего один взгляд. И как-то сразу стало ясно: друзьями нам не быть...

Алекс мгновенно оказался рядом с парнем, вытянулся во весь рост и глядя в глаза, отчеканил:

- Ты мне баки-то не забивай, вьюнош. У нас своя юрисдикция, Совету не подвластная. На то и грамота имеется, за подписью и печатью Светлейшего князя. Так что не обессудь, - он ловко ухватил парня за руку, закрутил за спину и стал подталкивать к выходу.

- Ну ладно, ладно, - парень как-то сразу сдулся, помолодел. - Извините. Ошибочка вышла, больше не буду...

- А чего припёрся?

Когда нужно, мой шеф становится очень неприветливым.

- Помочь хочу.

- Так... - Алекс выпустил руку задержанного и развернул его к себе лицом. - А вот с этого места поподробнее. Откуда узнал, где мы? Как смог Ненарадовку отыскать? Зачем в помощники набиваешься?

- Чумарь! - вскричал я. Парень вздрогнул.

Всё время, пока они препирались с шефом, я пытался вспомнить, где я его мог видеть. И как только гость перестал изображать из себя важную птицу - я его узнал.

- Чумарём я был год назад, пока не помер, - улыбнувшись, ответил он. - А сейчас я Аника.

В улыбке не хватало переднего верхнего резца.

- Я тебя в ютубе видел, - пояснил я свою догадливость. - А потом в клубе у Владимира... Как его там? "Вяленый баклажан". Рэп-баттлы.

- Молодой непризнанный гений, - ядовито прокомментировал Алекс. Оказалось, нового знакомого он прекрасно знает. - Стихи строчит - как из пулемёта. Качество оставляет желать лучшего.

- А вы завидуйте молча, - осклабился дерзкий рэпер. - Я, между прочим, самый молодой из принятых в Совет Бессмертных.

Я вспомнил паренька из питерского поезда. Тому лет двенадцать было...

- Ну, насколько ты бессмертен - только время покажет, - философски пожал плечами Алекс. - Так что говори: зачем на самом деле пожаловал?

- Я и правда от Совета, - парень поёжился, поплотнее запахивая полы плаща. - Просили узнать: не нужна ли помощь?

- И какого рода, по их мнению, помощь нам требуется? - шеф внимательно следил за лицом парня.

Я, стоя сзади, принюхивался: ложь - она тоже свой запах имеет...

- С этим вот помочь, - гость мотнул подбородком в мою сторону. - Владимир сказал, убить его хотят. Вот Совет меня и послал.

- Совет, или всё-таки Светлейший князь? - проницательно спросил шеф. Я понял это так: именем князя голословно прикрываться - себе дороже. Так что здесь он врать не станет.

- Ну, не послали, - парень покаянно повесил голову. - Я сам вызвался. А чего? Мне практика нужна! В Москве не много навоюешь... Скучно же.

- И с кем вы, милостивый государь, собрались воевать? - поднял бровь Алекс. - Здесь глушь. Деревня. А у нас - законный отпуск. Рыбку вот ловим, - он указал на удочки. - По грибы ходим. Так что, воевать - разве что, с комарами.

Шеф хотел его слить, по-тихому. Но по лицу парня было видно: уезжать он не собирается.

- Да ладно вам, - усмехнулся гость. - Вы в Москве такого шороху навели - долго вспоминать будут. Думаю, здесь вы тоже не пятки чешете. Возьмите в команду - не пожалеете.

- Место в моей команде ещё надо заслужить, - высокомерно отрезал шеф.

- Стало быть, мертвяк вонючий, стригой поганый - важнее человека?

Алекс держался на честном поросячьем слове. Ещё одна выходка этого недоумка - и самообладание шефа сдует, как белых яблонь дым.

- Ты вот серьёзно сейчас, да? Наездами на моего напарника решил себе место обеспечить? - невинным тоном уточнил он.

- Уж простите, коли обидел, - гость деланно поклонился. - Да только кесарю - кесарево.

Это он хотел сказать, что живые, мол, должны с живыми тусоваться, а нежить - с нежитью...

Алекс лишь фыркнул, как он это умеет - одним этим звуком выражая несогласие, презрение и готовность оспорить любые аргументы.

- Как ты нас нашел? - спросил я, чем заработал острый неприязненный взгляд.

Он специально Алекса злит, - понял я. - Хочет от скользкой темы увести...

- Присоединяюсь к вопросу, - процедил шеф.

Гостя мы зажали плотно: я стоял в дверях кухни, Алекс занял оборону возле лестницы на второй этаж. Деваться парню, кроме как на улицу, было некуда.

- Ой, да следил я за вами, понятно? Следил! Неделю уже в засаде... На вашего ручного стригоя многие зарубились...

Я не выдержал. Ускорившись на пол секунды, метнулся к парню и возник у него за плечом. Придавил шею специальным захватом - наследие уроков сержанта Щербака, кстати.

- Никто не имеет права называть меня ручным стригоем...

Я с трудом удержался, чтобы не порвать ему вену. Она была рядом, такая близкая, такая доступная...

К моему удивлению, он не испугался. Легко вышел из захвата, двигаясь почти так же быстро, как и я, повернулся, выбросил руку в сторону моего носа - я с трудом избежал удара.

Присел, собираясь бросить его на пол ударом снизу, но парень легко уклонился и пошел в атаку. Наглая улыбка не сходила с его губ. В глазах плескалось превосходство, движения были выверенными и умелыми.

Разнесём к чёртовой бабушке весь терем, - подумал я, вставая в стойку, и тут дверь с улицы отворилась и на пороге возникла Антигона.

- А чё это вы тут делаете, а? - громко спросила девчонка. Мы замерли в причудливых позах.

На ней были спортивная маечка в обтяжку, короткие шортики и белые носочки с кроссовками. Волосы свободно рассыпаны по плечам и только надо лбом удерживаются белым ободком.

- Кто-нибудь у меня сумки заберёт?

Я прекрасно знал, что две корзины с продуктами для нашей девочки - не тяжесть. Просто она таким образом решила разрядить обстановку. Даже не знаю, рад я этому, или нет... Всё-таки хотелось этого татуированного в бараний рог скрутить. Чтобы знал своё место.

Так получилось, что мы оба бросились к Антигоне. Я схватил одну корзину, непрошеный гость - другую.

- Простите, милая мадемуазель за то, что вам пришлось стать свидетельницей столь нелицеприятной картины, - разлился соловьём Чумарь. - Разрешите представиться: Аника - маг.

- Имя-то почему бабское? - спросила Антигона, разглядывая пришельца. К моей радости - без особого удовольствия.

- Производное от Николая, - осклабился парень. - Просто Коля - это так банально... А вас как по батюшке?

- Батюшка у нас на всех один, Алесан Сергеич. А звать меня - Антигона.

- Бог мой! Бессмертный Софокл! "Сестра моя любимая, Исмена! Не знаешь разве, Зевс до смерти нас обрёк терпеть Эдиповы страданья?"

- Образованный, значить? - фыркнула девчонка. - Ну-ну...

Алекс тронул меня за плечо и молча кивнул на дверь чёрного хода.

Вышли, но шеф не остановился, пока мы не добрались до самого края причала - дальше были только холодные воды озера.

- Что будем делать? - я говорил, а сам всё оглядывался на дверь в терем. Антигона там одна, с этим...

- Придётся оставить, - Алекс говорил так, словно речь шла о бездомной собаке.

- Но он же явно засланный казачок!

- Держи друзей близко, а врагов - ещё ближе, - знакомая поговорка? Да что ты всё оглядываесся?..

- За Антигону боюсь. Как бы он её не обидел...

- Это его проблемы, - отмахнулся шеф. - Ты лучше сюда слушай: казачка прислали по твою душу.

- Согласно христианского канона, у меня больше нет души, - мрачно отрезал я. Кулаки чесались.

Размахнувшись, Алекс отвесил мне подзатыльник. Всё-таки рука у шефа тяжелая: искры из глаз так и посыпались. Вместе с искрами ушла и злость.

- Лучше? - спросил шеф.

- Да, спасибо.

- Это он тебя специально провоцировал.

- А я не знаю?.. Только от этого не легче. Шеф, а нам правда нужно его оставлять?

- Сам не уйдёт. А если выгоним - схорониться где-нибудь неподалёку, и будет строить каверзы.

- Ладно, я понял. В лес-то когда пойдём?

- Вот прямо сейчас и пойдём. Гостя дорогого Антигона приголубит.

- Вы серьёзно? Оставлять её наедине с этим отморозком?

- Повторяю: это его личные половые трудности. Расслабься.

- Легко сказать...

- Да можешь сам убедиться, - усмехнулся шеф. - Иди, иди. Тока трубу оставь, мне позвонить нужно.

Отдав Алексу телефон, я со всей возможной поспешностью направился в терем. Шрам нестерпимо чесался, чешуя в кармане колола кожу прямо через штаны...

Войдя, застыл, как вкопанный.

Гость наш незваный намывал посуду в тазике. Увидев меня, подмигнул, улыбнулся щербатым ртом и вернулся к своему занятию.

Антигона невозмутимо чистила картошку.

Рассудив, что здесь мне больше делать нечего, я поднялся к себе, переоделся, рассовал по карманам необходимые вещички, и вышел на улицу - теперь с парадного. В кухню даже заглядывать не стал: оттуда слышались мирные голоса и стук чайных чашек.

- Ну что, убедился? - Алекс уже ждал, в той же камуфляжной куртке и охотничьей шапке.

- Круто. Я даже завидую.

- Не зря её Горгонидой кличут...

- Я думал, это вы прозвище придумали. Ну типа: Горгона...

- Она тебе никогда не рассказывала, как мы встретились?

- Упоминала только.

- Ну, может, и расскажет ещё.

В лес вошли молча. Понимали оба: строить какие-то планы, договариваться о чём-то - не имеет смысла. Тут всё зависит от удачи...

- Вот здесь горельник начинался, - показал я. - Дальше - хуже.

Сейчас здесь был обычный смешанный лес: берёзы, лиственницы, осины... Подлесок очень густой: шиповник пополам с малиной создавал непролазные заросли, все открытые участки поросли костяникой и папоротником. На солнечных местах у самой земли стелились резные листики земляники.

- Где навок встретил, показать можешь? - спросил Алекс.

Я огляделся. Может, на той поляне? Или на этой?..

- Темно было, - сказал я. - К тому же, нас к навкам Гришка вывел. Я тогда за дорогой и не смотрел. Помню только, что недалеко. И коряга такая, гнутая...

- Ладно, - Алекс почесал чуб, поправил шапку. - Значит, будем ждать.

- Чего?

- Чего-нибудь. Ночи, василиска, чуда лесного... Главное - не разлучаться. Иначе опять утром в собственной кровати проснёшься, а я ничего помнить не буду.

- Может, оно и к лучшему, - буркнул я.

- Чего это?

- Хмырь этот московский не появится.

Алекс остановился. Достал ножик, надрезал кору на лиственнице, оставляя незаметный значок.

- Ты пойми, кадет: всё, что приключилось - и утопленники в озере, и пожар - это было. Просто для тебя одного. Люди, с которыми ты контактируешь - реальны.

- Если мы разорвём петлю, куда вернёмся? В первый день, или же в последний? К пожару?

- Кто бы знал, кадет. Кто бы знал...

Зашли мы уже довольно далеко. Лес стоял тихий, глухой, нехоженый. Берёзовые светлые рощи давно остались позади, здесь было царство вековых синих елей.

Говорить было не о чем, да и боязно: всё время казалось, что кто-то идёт рядом и слушает. Не хотелось думать, что это наш незваный гость, но всякое в жизни бывает.

Стало темнеть, солнце, проглядывая сквозь колючие ветки, казалось багровым воздушным шаром. От земли шел сырой запах прелых листьев, слежавшейся хвои и еловой смолы.

Лица моего коснулась тонкая нить паутины...

Я остановился и поймал шефа за рукав.

- Ты чего?

- Кажись, начинается.

Оглядевшись, я заметил серебристые сети, протянутые меж стволов. Там, там и ещё тут... В каждой сидело по откормленному владельцу.

Что характерно: гнус, облаком роящийся возле лица, в паучьи сети не попадал...

- Что начинается? - спросил Алекс.

- Изменённая реальность, - я не смог подобрать другого термина. - Пауки, сумерки и гнус. Слышите, как пищит?

- Нет здесь никакого гнуса, - удивился шеф. - Да и солнце ещё высоко...

- Значит, я прав.

Я упорно цеплялся за рукав Алексовой куртки. Казалось: стоит разжать пальцы, и я снова окажусь один, лицом к лицу с какой-нибудь тварью...

- Давай сделаем так, - мягко сказал шеф. Подошел ко мне вплотную, снял куртку и вывернув её наизнанку, надел один рукав. - Второй надевай ты, - предложил он.

Затем вытянул ремень из штанов и связал наши ноги - мою правую и свою левую.

- Идти неудобно будет, - сказал я. Но в целом, я его идею уловил.

- В этой жизни много чего неудобно, - кивнул шеф. - Но мы ж не жалуемся.

И мы поковыляли дальше, как импровизированные сиамские близнецы. Идти и правда было тяжело: я чуток повыше, чем шеф, да и в плечах пошире. Куртка жалобно потрескивала, натягиваясь в швах, но держалась.

Идея была вот какая: в русских, да и не только сказках, на "тот" свет могут попасть только люди, у которых одна нога и одна рука. То есть, половинка человека. Считается, что вторая и находится "по ту сторону", в другом измерении... А навыворот одежду носят всякие волшебные существа: лешие, полевики, кикиморы...

Вот мы и шагали по лесу, как трёхногое и двухголовое чудовище - чем не сказочный персонаж?

Идти в ногу приноровились быстро, хотя и чувствовал я себя довольно глупо.

- Ну, как дела, кадет? - голос у шефа был чуть запыханный, с присвистом. - Солнце не село? Пауки не мерещатся?

- Да вроде нет...

И правда. От наших странных эволюций я проснулся, взбодрился и ничего подозрительного вокруг не видел.

Векша шел немного впереди. Старая берданка на его плече размеренно поднималась и опускалась.

Вздрогнув, я пригляделся получше: нет, он мне не мерещится. Более того, мужик уже какое-то время топает перед нами, как бы показывая дорогу. Я принял его появление как должное, даже не почесался...

- Шеф, - негромко позвал я. - Вы его видите?

Некоторое время Алекс молчал. Он словно принюхивался, трогал свободной рукой воздух впереди и шевелил пальцами, как слепой.

- Так вот ты о чём, - сказал он наконец с каким-то облегчением. - Это тень. Призрак. Он бесплотный...

- Бесплотный? - я чётко видел берданку, выцветший брезентовый капюшон, накинутый на голову... Даже походку его я уже мог узнать из сотни! - Он же мне брёвна помогал растаскивать. Пожар тушил. Без него я бы Антигону не нашел.

- Брёвна раскидал ты сам, - упрямо гнул своё шеф. - Антигону нашел по сердцебиению - ты мне рассказывал, помнишь? А Векша? Наверное, это твой личный призрак. Из прошлого. Подумай: он никого тебе не напоминает?

- Нет, - решительно сказал я.

И разозлился: почему шеф мне не верит?..

- Ладно, не кипятись, - Алекс угадал моё состояние. - Призрак и призрак. Главное, что он безопасен.

- Почему вы так уверены? А вдруг он - посланец этого... ну, которого называть нельзя?

- Лиха, что ли? Вряд ли. Он бы нас в чащобу завёл, в болоте утопил.

- Так он и завёл, - сказал я, останавливаясь на краю поляны. - Понять бы ещё, куда.

Призрак прошел сквозь высокий забор, словно его и не было.

Вышли мы на обширную поляну, расчищенную от кустов малины и другого подлеска. Посреди поляны стоял большой терем - крыша его, украшенная резным петушком, возвышалась на уровне третьего этажа. Забор был подстать: из вкопанных в землю цельных брёвен, остро заточенные навершья которых были обожжены. Сами брёвна скреплены железными скобами.

Ворота были перед нами: двустворчатые, прикрытые узкой двускатной крышей - от снега, наверное. Дерево было серым от старости, но на вид очень крепким.

- Постучать? - спросил я, протянув руку к большому кованому кольцу.

- Погодь, - Алекс выпутался из куртки и наклонился, чтобы расстегнуть ремень, сковавший наши ноги.

Как только он освободился и отошел от меня на пару шагов, заправляя рубашку, всё изменилось.

Стемнело. Над головой, в чёрном небе, засияли звёзды. Были они так близко, что казалось: можно протянуть руку и окунуть в Млечный путь. Воздух сделался холодным, сырым, напоенным запахами смолистой хвои и... дымом из очага. Где-то совсем рядом готовили грибной гуляш с чесноком и зелёным луком. Рот мой наполнился слюной, я сглотнул.

- Надо бы постучать, шеф... - почти сорвалось у меня с языка. Но увидев, во что превратились обычные ворота, я онемел.

Вместо дерева забор был построен из гигантских берцовых костей. Формой они походили на человечьи, но принадлежали явно великанам. Большому количеству великанов...

Сами ворота были выложены зубами - тоже человеческими, но размером с слоновий бивень. А ещё в этих воротах были глаза. Громадные, круглые и злые. Засовом являлся язык... Ну вы поняли. Тоже человечий. Громадный, сине-фиолетовый и удивительно живой.

Он пошевелился, когда я случайно задел его рукой - думал ведь, что трогаю кольцо!

Язык дёрнулся, зубы клацнули, глаза злобно зыркнули и завращались в глазницах. Честное пионерское: если бы я мог, я бы сбежал. Повернулся бы к этой страсти спиной, да и припустил, куда глаза глядят, не разбирая дороги.

Но я словно бы врос в землю. Я даже посмотрел вниз, чтобы убедиться: остались ли у меня ноги? В районе коленей их обвивала толстая змея. Она закусила свой хвост наподобие велосипедного замка, и двинуться я не мог.

- Шеф! - закричал я, не помня себя. - Шеф, вы меня слышите? Вы видите всю эту погань?

А в ответ - тишина.

И вдруг за воротами зажегся свет. Скрипнула невидимая дверь, раздались лёгкие шаги...

Ворота пришли в движение.

Зубы распахнулись, словно в голодном рту. Язык сморщился и убрался, освобождая петли. Одна створка приоткрылась.

- И кто тут шумит, на ночь глядя?

Нет, это была не Баба Яга. Дама лет пятидесяти, причёсанная, накрашенная. В ушах - капельки золотых серёжек, на стройной шее - цепочка с крестиком. Одета в вязаную блузку с широким вырезом, не скрывающим для воображения почти ничего... Узкие джинсы со стразами дополняли ансамбль.

- Здрасте, - вякнул я. - Извините за беспокойство. Мы с другом заблудились.

- С другом? - женщина выглянула из калитки, посмотрела по сторонам, заглянула мне за спину. Странно было видеть вполне современную городскую дамочку в обрамлении забора из костей и ворот из зубов... - Никого кроме вас, юноша, здесь нет.

Я завертел головой. И верно. Алекс куда-то запропастился, хотя буквально минуту назад был рядом... Я ведь держу в руках его куртку!

- Извините ещё раз, мы наверное разминулись, - я чувствовал себя последним дураком. - А от вас можно позвонить?

Мысль возникла внезапно. Я вспомнил, что Алекс так и не отдал мне телефон, и если он не оставил его дома, а взял с собой...

- Отчего ж нельзя? - женщина улыбнулась и распахнула створку пошире. - Входи, добрый молодец. Коли не боишься.

Глава 9

Глава 9

Отступив от калитки, женщина повела рукой внутрь двора и улыбнулась. А я всё никак не мог оторвать ног от земли.

Ворота представлялись реальной великаньей пастью, и казалось, сделай я шаг - рот захлопнется и проглотит.

Это очередное испытание, - подбодрил я себя. - Ты же стригой, умертвие. Самое страшное с тобой уже случилось, так чего париться-то?

Помогало слабо.

- Сейчас... - я вытер пот со лба, зачем-то проверил пуговицы на рубашке, вытер ладони о джинсы. - Сейчас...

И тут меня крепко ухватили за локоть. Я подскочил. И по-моему, даже взвизгнул.

- Ты чего, кадет? Заставлять даму ждать некрасиво.

Я моргнул. Потёр кулаками глаза и уставился на шефа.

- Вы где были?..

- Здесь стоял. Рядом с тобой.

- Но я же...

- Вы заходите, или нет? - женщина нетерпеливо передёрнула плечами. - Зябко на улице.

Когда я вновь посмотрел на ворота, это вновь были обыкновенные доски, скреплённые коваными скобами. От сердца отлегло.

- Давай, давай, мон шер. Шевели копытами.

Проходя сквозь узкую калитку, я чувствовал невольный трепет. Шрам на спине стянуло почти нестерпимо, но чесаться перед дамой я не стал. Что я, пёс какой?

Кутаясь в кружевную шаль, женщина провела нас к высокому крыльцу, пропустила в терем и закрыла дверь на засов. Мне это не понравилось, но шеф был спокоен, как удав, и я промолчал.

Как-то не верилось, что эта моложавая привлекательная тётенька живёт одна, в лесной глуши - словно Баба Яга. Однако приходилось верить глазам. Хотя... Ладно. По ходу разберусь.

Кухня в тереме была современная, со встроенными шкафами, мраморной мойкой и горячей водой - в этом я убедился, когда мыл руки.

Нас усадили за круглый, покрытый вязаной скатертью стол, женщина включила электрический чайник, расставила перед нами чашки...

- Мне не нужно, спасибо, - я отодвинул красивую, тонкого фарфора чашечку подальше.

- Что так? - хозяйка иронично улыбнулась, и поставила передо мной тарелку с пирожками.

Запах от них шел - умереть можно. Горячая сдоба всегда пахнет очень уютно, но здесь было что-то необыкновенное. Корица, ваниль, малина, запах тёплой хлебной корочки... Я сглотнул слюну.

- Да вот, - я смущенно опустил глаза. Всё лучше, чем пялиться на её грудь.

- Позвольте представиться, - светским тоном начал беседу Алекс. Как истинный джентльмен, он не садился, пока стояла дама.

- А не надо, - улыбнулась хозяйка. Прищурилась, окидывая шефа так, словно снимала мерку для костюма, и начала: - Александр Сергеевич Голем. Родился... Умер... Ладно, это мы пропустим. В настоящее время являетесь руководителем агентства "Петербургские тайны", а также штатным дознавателем класса "архангел" при Совете... Имеете трёх приёмных дочерей и одного воспитанника. Мне продолжать?

- Получается, вы, уважаемая, знаете о нас гораздо больше, чем мы о вас, - Алекс прищурился. В лице его проявилась привычная настороженность.

- Ой ли? - хозяйка призывно повела плечиком, подмигнула, и запрокинув голову, рассмеялась серебряным дробным смехом. - Посмотрите внимательно, Сашенька. Ну же.

Повисла пауза, во время которой шеф несколько невежливо изучал нашу хозяйку.

- На... Настасья Прокофьевна? - Алекс был искренне удивлён и обескуражен. - Душа моя! Вы ли это?.. Но... Как можно?

- А как все, - женщина вдруг стала серьёзной, подсела к столу, взяла тонкими пальцами чайную чашку, покрутила, словно бы любуясь узором... Затем вскинула глаза на шефа. - У каждого своя путь-дороженька, согласны? Кому-то Словом открывается, а кому-то... иным Искусством.

- Так значит, тогда, в сочельник, вы не просто баловались? С картами?

- А вы не забыли? - женщина томно опустила веки. - Столько лет прошло...

- Вы мне смерть от дуэли нагадали. Разве такое забудешь?

- И ведь сбылось, не правда ли?

Честное слово, я почувствовал себя лишним. Они ворковали, как встретившиеся после долгой разлуки влюблённые. Улыбались, обменивались многозначительными взглядами... Настасья Прокофьевна сверкала белыми зубками, поводила плечиками, играла тонкими пальцами и встряхивала длинными серёжками. Алекс изо всех сил соответствовал.

Я отвернулся. Ладно: встретились старые знакомые. Надо вспомнить молодость, прийти в себя... Дела немножко подождут.

Мысли вернулись к Антигоне и московскому хмырю. И хотя я понимал, что ничего он ей не сделает, на душе было муторно. И ещё: интересно, кому звонил Алекс, пока я ходил одеваться?..

- Да ты кушай, дружок, кушай, - хозяйка вдруг вспомнила обо мне, я вздрогнул. - А то вон, бледный какой...

- Вы, я так понимаю, в курсе, что я стригой? - как я не старался, тон был несколько раздраженным.

- Ну и что? - хозяйка вновь подвинула мне пирожки и чашку, до краёв полную крепкого чаю с молоком. - Тебе ведь хочется, правда?

Я посмотрел на Алекса. Она издевается? Как мне себя вести?..

- Дело в том, Настенька, что Сашхен - новообращенный стригой, - Алекс деликатно кашлянул и улыбнулся. - И мне кажется, не слишком гуманно соблазнять его тем, что ему физически недоступно.

Она звонко рассмеялась.

- Вы думаете, что я вас за нос вожу? - спросила хозяйка. - Да больно надо! - схватив верхний пирожок, она сунула его мне под нос и совсем другим, жестким и сухим голосом приказала: - Ешь.

Наверное, все женщины владеют этой нехитрой бытовой магией: заставлять мужчин делать то, что им надо...

Я невольно открыл рот и откусил. Ожидая, что сейчас меня скрутит волна тошноты, зажмурился, затаил дыхание и сжал кулаки - не срамиться же прямо здесь, за столом, - и начал жевать.

Господи! Как это было приятно. Несколько месяцев мои зубы не имели иного занятия, кроме как скрежетать в бессильной ярости. Язык не чувствовал ничего, кроме терпкого, кисло-пряного вкуса крови.

Мягкое и упругое печево, с сладкой начинкой из малины, просто таяло во рту. Не в силах остановиться, я дожевал первый пирожок, тут же схватил ещё один, откусил...

- Не увлекайся, кадет, - предупредил Алекс. - Всё равно боком выйдет.

- Не выйдет, - уверила Настасья Прокофьевна. - Вот увидишь.

- Отчего ты так уверена, душа моя?

- От того, что дурачки вы оба, - усмехнулась хозяйка. - Уверили себя, что раз стригой - то и жизнь ему больше не мила. А парень-то ведь молодой! Ему за девушками ухаживать, да на балах плясать, - она посмотрела на меня сочувственно. - Тебе ведь Пресветлый князь подарок сделал, верно? - я кивнул. Рот был набит едой. - Ну и где он?..

Расстегнув верхнюю пуговицу на рубашке, я показал ей чётки. Носить их на руке, как это было принято, я не привык - неудобно. Поэтому приделал застёжку и нацепил подарок князя на шею. Почему-то казалось: так будет правильно.

- Сними, - так же требовательно приказала хозяйка.

Я посмотрел на Алекса. Тот кивнул.

Настасья Прокофьевна взяла чётки, перебрала чёрные гранёные бусины, и сунула руку с чётками мне под нос.

- Чуешь?

- Что?

Хозяйка закатила прекрасные глаза.

- Душа моя, - несколько утомлённо попросил Алекс. - Может, перестанешь загадки загадывать? Время дорого.

- Ой, ну и пожалуйста, - надула губки Настасья Прокофьевна. - Скучно тут, одиноко. А вы всё о делах... Ладно, слушайте. Вот это, - она покачала чётки в воздухе - драконий жемчуг.

Алекс присвистнул.

- Не шутишь? - она покачала головой. - Признаться, я думал, всё это байки досужие. Однако ж...

Я порылся в памяти. То ли у Геродота, то ли у Петрония, я об этом читал.

- Если это настоящий драконий жемчуг, - сказал я. - То он стоит целое состояние.

- А вы, милостивые государи, что думали: Светлейший князь вам безделушку из китайского пластика подсунул?

Алекс почесал в затылке. Мы с ним переглянулись.

- Знаешь, душа моя: я как-то вообще об этом не думал. Ну, одарил князь от широты души. Отметил, так сказать, своё расположение... Дареному коню-то в зубы не заглядывают.

- Вечно вы, мужики, невнимательностью страдаете. Всегда вас носом ткнуть надо, чтобы дошло...

Поясню. По Геродоту драконья жемчужина - это артефакт, исполняющий желания. Не любые, насколько я помню. И далеко не все... А только потаённые, самые глубокие, такие, о которых человек и сам не всегда догадывается.

Добывали их в Мёртвом море, по паре десятков в столетие. Редкость усугублялась тем, что исполнив желание, жемчужина рассыпалась в пыль.

В старые времена их преподносили государям, в знак величайшего доверия. Так что можно сказать, Светлейший князь Скопин-Шуйский сделал мне воистину царский подарок.

Пока Алекс и наша прекрасная хозяйка пикировались по поводу мужских и женских талантов, я пересчитал жемчужины. Двадцать одна. Ещё утром их было двадцать две...

- Хотите сказать, я так сильно хотел есть, что жемчужина выполнила моё желание? - спросил я у ведьмы.

- Может, и выполнила, - лукаво улыбнулась Настасья Прокофьевна. - А может, просто карты легли так, что ты смог сделать это сам.

- Что сделать?

- Изменить свой метаболизм. Сделать так, чтобы организм твой не отторгал людскую пищу.

- Значит, я могу теперь нормально есть? И больше не пить кровь?

- К сожалению, человеком ты не стал, - теперь она улыбалась ласково, и немного сочувственно. - Так что кровь, энергия - по расписанию. А пирожки - так. Приятный бонус.

- Но ведь я могу... попробовать?

Алекс и ведьма Настасья одновременно кивнули.

- Загадай желание, кадет, - тихо сказал Алекс.

Я прикрыл глаза, и закричал что есть сил. Но только мысленно:

Хочу стать человеком! Хочу стать живым!..

Открыв глаза, я заметался на стуле. Как проверить? Как... испытать, получилось ли? Сердце бухало в горле, глаза внезапно залил пот. Схватив ножик, я со всей дури вогнал его себе в ладонь. Брызнула кровь, заляпав белую скатерть и край фарфоровой чашки.

Алекс с хозяйкой не отрываясь смотрели на меня.

Рана от ножа затягивалась на глазах, боль уходила, словно её вытягивало шприцем.

Я судорожно вздохнул, и понял, что испытываю громадное облегчение. Тут же испугался: я радуюсь, что остался нежитью?.. А потом столкнулся взглядом с Настасьей Прокофьевной.

- Дурачок. Мог бы просто жемчужины пересчитать.

Хозяйка смотрела ласково, снисходительно. И с жалостью. Этого я уже стерпеть не мог. Пробормотав извинения, вскочил, опрокинув стул, и опрометью бросился во двор.

Точнее, я хотел выскочить на улицу. Глотнуть бодрящего лесного воздуху, остудить голову... Я совершенно забыл про засов. Сколько я ни пытался сдвинуть его с места, тот не поддавался.

За спиной раздался серебристый смех.

- Ты что же думаешь, одного подспудного желания хватит, чтобы превратиться в человека? - ласково спросила хозяйка. Её тёплые мягкие руки обхватили мои плечи, развернули и прижали к себе. Я невольно склонил голову и почувствовал такое облегчение, какого не испытывал с самого детства. С тех пор, как умерла мама...

- Кесарю-кесарево, - мягко похлопывая меня по спине, проговорила Настасья Прокофьевна. Хорошо, что входная дверь находилась в предбаннике, и Алекс моей слабости не видел. Я надеюсь, что не видел. - Чтобы стать живым, этого нужно не просто захотеть. Это надо выстрадать, вымучить, почувствовать, что или так - или в омут головой... Просто не пришло ещё твоё время, мальчик, - отстранив меня от себя, она вытерла мутно-розовые дорожки на моих щеках, и улыбнулась. - Хочешь быть человеком - будь им. Не обязательно при этом быть живым...

Улыбнувшись, она развернулась и пошла назад в кухню.

- Спасибо, - прошептал я ей вслед.

- Обращайся, - ответила не оборачиваясь ведьма.

- Итак, что мы имеем, - как хозяйка, Настасья Прокофьевна заняла председательствующее место. - Я сижу здесь уже два месяца, кое-что разведала, но так как на Валаам мне хода нет, сведения мои обрывочны и доказательств никаких. Единственное, что могу - не пускать скверну дальше побережья озера. Так что на вас вся надежда.

- Я видел на острове женщин, - вставил я. - Они там яблоки в саду собирали...

На меня посмотрели так, что я сразу понял: сморозил глупость.

- Настасье, мон шер, на святой остров ходу нет не потому, что она - женщина. А потому, что она - ведьма.

- Бог шельму метит, - усмехнулась хозяйка. - Для меня на святой земле день за год идёт. А я пока стареть не собираюсь.

- Извините.

- Проехали, дружок. Итак... С проклятьем вашим я помогу. Вот обереги, - она бросила нам с Алексом по полотняному мешочку, наполненному чем-то хрустящим. - Третий - для дивчины вашей. А за Ненарадовку не бойтесь: у местных к этой заразе иммунитет.

- Ты знала, что мы придём, и заранее приготовилась, - мягко пожурил ведьму Алекс. - Прислала призрака...

- Векша! - догадался я. - И мальчишка... Мальчишка на сходнях! Который сказал, где Антигону искать!

- То друзья мои, - кивнула ведьма Настасья. - Подчиняться - не подчиняются, но просьбы исполняют. Местным Лихо тоже не по нутру. Портит оно всё. Оскверняет.

- Но ты думаешь, что корень всех зол - на острове, - уточнил Алекс.

- Однозначно. За последний год у них погибло четверо монахов. Думаешь, просто так?

- Это кроме отца Кондрата? - женщина кивнула. - Почему новый батюшка об этом не упомянул?

- Сам знаешь: никто не любит сор из избы выносить.

- Ясно, - кивнул шеф. - Разберёмся.

- Нужно не просто разобраться, - сказала ведьма. - Нужно Лихо с острова убрать.

- Это надо обсудить с епископом, - покачал головой Алекс. - Он может быть против.

- Ну так объясни ему... - и они углубились в спор.

А я вертел в руках мешочек и думал: вот и всё? Так просто?.. Никакой больше временной петли, завтра будет абсолютно новый день, который я смогу пережить точно так же, как и другие... А потом я вспомнил!

- Нужен ещё один оберег.

Алекс вопросительно вскинул бровь.

- Инок Софроний.

- Это который на колокольню ходит, бесов гонять? - вздохнула ведьма. Я кивнул. - Боюсь, ему уже не помочь, - она встала, включила чайник, загремела чашками в мойке.

- Почему? - спросил я в спину.

- Слишком долго он в петле. Она, почитай, его уже выпила, - Настасья Прокофьевна вернулась к столу, поставила на край серебряный подносик, с него на стол - чистые чашки с свежим чаем... - Петли Лихо накидывает - питается оно так. С каждым днём душа, попавшая в силки, тускнеет, бледнеет, пока не истлеет навсегда, - она посмотрела на меня и улыбнулась. - Тебе повезло, дружок, что попал ты в петлю стригоем. Да и наставник твой и доченька его - люди очень непростые...

- Но вы всё-таки дайте оберег, - я упрямо наклонил голову. - Парень здесь уже два года. И всё ещё жив...

- Значит, тоже не простой человечек, - кивнула ведьма и пошарив в обширном декольте, вынула ещё один мешочек.

Я взял его очень аккуратно: оберег был тёплым, пропах женским телом и какими-то тонкими духами.

- С этим чудом московским держите ухо востро, - напутствовала Настасья-ведьма, когда мы прощались.

- Да уж будем, - успокоил её шеф, лобызая троекратно в румяные щёчки...

Чтобы побыстрее выбраться из леса, ведьма дала нам обыкновенный клубок. Я глазам не поверил! Суровая небелёная нитка не рвалась, клубок подскакивал на ухабах, как щенок, и через каких-то полчаса вывел нас к берегу озера.

- Почему она упорно называла девчонок вашими дочками? - спросил я, когда Алекс, поймав клубок, остановился отдохнуть.

Спустился вечер. В траве пронзительно свиристели цикады, ветер дул тёплый, пах водорослями и мокрым песком. Невдалеке от берега громко плескала рыба.

- Потому что так и есть, - Алекс закурил, протянул мне пачку - сигареты в ней никогда не кончались, - и встав лицом к ветру, устремил взгляд на озеро. Как по команде, над водой поплыл глубокий колокольный звон.

- Не понял...

- А что тут непонятного? Я ж живой человек.

Я вспомнил о любвеобильности шефа и невесело усмехнулся: удивительно, что у него - всего три дочки...

- Извините, - что-то я сегодня много извиняюсь. - Я просто думал, они ваши сотрудницы. Ну, наёмные работницы.

Хотя, если разобраться, было в них - Антигоне, Афине и Амальтее - что-то общее.

- Сиротки они, - пыхнул сигаретой шеф. - В смысле, матери их умерли. Не мог же я...

- Да, - я тоже закурил, выпустил дым и вдохнул пахнущий озёрной водой воздух. - Я понимаю.

У меня никогда не будет детей, - подумалось вдруг. Алекс сказал: - "я живой человек"... Он не имел намерения меня обидеть. Но обидно было.

- Это изменит твоё отношение?

- Наверное, - я поискал, куда бросить окурок, и в конце концов, затушив, запихал его в карман куртки. Осквернять чистоту озёрного берега не хотелось. - За то время, что я у вас, девчонки стали мне родными - надеюсь, вы понимаете, о чём я... Отдам ли я за них жизнь - да, не задумываясь. Но всё равно относиться буду по-другому.

Что характерно: я мыслил категориями живого. "Отдать жизнь", "Потерять душу" - ни того, ни другого у меня не было. Но ведьма сказала: хочешь быть человеком - будь им. Может, надо последовать её совету и не париться?

- Я не мог их оставить там, где они были, - словно оправдываясь, сказал Алекс. - У девчонок способности, в обычном мире им было трудно.

- Я понимаю, - наклонившись, я подобрал плоский голыш и пустил блинчик. Один, два, три, четыре, пять, шесть... - А они знают?

- Нет, - он отвернулся и стал смотреть вдоль берега. Туда, где светлая песчаная коса плавно уходила в воду. - И надеюсь, ты...

- Конечно. Буду нем, как рыба.

В тереме нас ждал сюрприз. Нет, Чумарь таковым не считался. Он, скорее, был наказанием Божиим. А сюрприз оказался вполне приятным - в лице нашего старого друга майора Котова.

Так вот кому Алекс звонил утром.

Я был полностью "за": загадки громоздились уже почти до Эвереста, и разгребать их кому-то надо... А если мы с шефом будем заниматься Лихом, Антигона - отвлекать рэпера, то кто будет расследовать смерти монахов? То, что они связаны с Лихом - ещё доказать надо. Мало ли, какие несчастные случаи на глухом далёком острове случаются...

Майор был везде, как дома. Когда мы вошли, он сидел за столом, вольно раскинув руки по спинке дивана, в одной руке - стакан с водкой, в другой - могучий солёный груздь на вилке.

Антигона сидела сбоку, подперев кулачком крепкую щечку и блаженно улыбаясь. Напротив восседал Гришка - в старом тельнике с дыркой на пузе, в растянутых трениках, и счастливый, как Тузик. Оборотень, насколько я заметил, благоразумно пил чай...

Московский гость угрюмо поглядывал из угла. Видать, недоволен был нарушением своего тет-а-тет с нашей девочкой... Ну и поделом. Обойдётся.

Майор, по обыкновению, травил анекдоты. Обстановка в тереме была самая тёплая, и я как-то неожиданно расслабился.

Увидев Котова, я вдруг понял, как мне его не хватало. Нет, с Алексом всегда было весело и очень познавательно, но я что хочу сказать?.. Майор был очень приземлённый. Ему до фени бессмертие Алекса и мои заморочки с магией. Он мягко, но ненавязчиво уклонялся от религиозного влияния отца Прохора и мистицизма Гиллеля. Котов видел всё таким, как оно есть. Это очень успокаивало.

- А где грибы? - спросил он, как только мы вошли. Улыбаясь поднялся, полез здороваться... Облапил Алекса, затем меня, похлопал по спине. Хлопки его больше напоминали процедуру выбивания правды из подозреваемого, но что поделать?.. Тяжела рука у российских спецслужб.

- Какие грибы? - вырвалось у Алекса.

- Ну, вы ж по грибы ходили, нет? - заглянув шефу в глаза, майор быстренько сориентировался. - Понятненько, - кивнул он. - Значит, по дороге съели.

- Ага, по дороге, - кивнул шеф, сбрасывая куртку. Было видно, что майору он тоже рад, хотя и старается этого не показать.

Московский гость переводил взгляд с одного на другого, ничего не понимая.

- Кушать будете? - спросила буднично Антигона. Встала из-за стола и принялась греметь чугунками на печке. - У нас тут кура печёная, грузди мочёные, капустка квашенная, картошечка...

Я сглотнул слюну. Несмотря на то, что в гостях у ведьмы Настасьи я налопался до самого горла, сейчас в животе было пусто, как в весеннем погребе.

Пройдя к умывальнику за шторкой, я наскоро смыл пыль и набросился на угощение. Вы не представляете себе, какое это удовольствие: вонзить клыки в ногу жареной курицы! Я жевал, глотал, запивал земляничным квасом, снова жевал...

Антигона, Котов и Чумарь смотрели на меня во все глаза.

Один Гришка ничему не удивлялся. С тревогой поглядывая на исчезающую провизию, он торопливо нагрёб себе полную тарелку еды и отодвинул подальше от меня.

- И куда же вы шлялись, добры-молодцы? - скептически спросила Антигона. Она тоже прекрасно знала, что может случиться со стригоем, на которого напал жор... - До Бабы-Яги, что ль? Она напоила Сашку мёртвой и живой водой и он теперь настоящий мальчик?

- Почти, - улыбнулся Алекс. Ясен перец, при рэпере о ведьме Настасье он трепаться не станет. - Ты же помнишь, звезда моя, что наш Сашхен - не последний маг.

- Ага. Сила есть, только ума ещё не нажил, - Антигона решила и дальше придерживаться линии здорового скептицизма.

- Ну, немножко мозгов у него всё-таки скопилось, - шеф подошел, заглянул мне в тарелку и отечески погладил по голове. - Вот, открыл в себе талант преобразовывать пищу земную в энергию некротическую, которая для существования нежити надобна.

- Чо, правда, чо ль?

С каждым днём в Антигоне было всё больше исконного, деревенского. Сейчас, например, она красовалась в русском сарафане цвета морской волны и милом платочке в мелкие незабудки.

- Правда, правда, - шеф поцеловал девчонку в макушку и с размаху плюхнулся на диван. - Друзья мои! - вскричал он весёлым возбуждённым голосом. - А не выпить ли нам по этому поводу водочки?..

И тут в дверь постучали.

Стук исходил от задней, кухонной двери, за которой были только мостки да озёрная гладь.

Котов, мгновенно оценив обстановку, выхватил любимый "ТТ" и занял позицию у стены. Гришка втянул носом воздух и расслабился.

- Открывайте, - важно кивнул он Алексу. - Свои это.

"Своим" оказался сержант Щербак. Глаза у него были безумные, лицо между бородой и скуфейкой бледное, и покрытое каплями пота. Ряса тоже была мокрая, и я понял, что это не пот. Батюшка-сержант был весь забрызган озёрной водой. За его спиной угадывались тёмные очертания лодки - он грёб от самого Валаама, как сумасшедший. Не обращая внимания на брызги холодной воды...

- Убийство у нас, - с порога выдохнул батюшка.