Суицид

Глава 1

СУИЦИД

1

Тени копошились по углам комнаты. Похожие тени – их мрачные сестры – извивались по углам его сознания. Щупальца этих внутренних теней влажно и приторно скользили по миниатюрным пещерам мозга, но прикосновения не были мягкими и плавными. Скорее они напоминали россыпь снующих туда-сюда бритв.

Он сидел, облокотившись на стол. Голова – на ладонях. Тяжелая, распухшая. Громоздким якорем она тянулась ко дну. Казалось, еще немного – и она проломит крышку стола, пол и все остальное, что по глупости окажется под ним. Лишь значительное физическое усилие удерживало ее на весу. Сквозь растопыренные пальцы виднелись глаза, но они были закрыты. Сейчас это являлось своеобразным знаком того, что он больше не в силах смотреть на этот мир.

Физически ему недавно исполнилось семнадцать. На самом же деле – и об этом знал только он один – минула вечность, с тех пор, как ему перевалило за сотню лет. Он устал жить, без какой-либо конкретной, ярко очерченной причины, просто устал, и одно это доказывало, что он уже ветхий и древний, как пыль в заброшенном подземелье. Ему оставалось лишь уйти. Исчезнуть. Покинуть это место, как покидают комнату или дом, чтобы больше не возвращаться. Всего-то ничего.

Но в этом была основная проблема.

Мысли болезненно ощупывали ее, этот ком, вынутый из гнезда диких пчел, но подступиться вплотную было нереально. Эффекта не больше, чем от движения полураздавленной гусеницы. Несмотря на тишину старенького небольшого домика, где еще не так давно жила его бабушка.

Сегодня он снова пришел сюда, который вечер подряд. Почему-то сегодня он не стал зажигать верхний свет, вытащил из кладовки керосиновую лампу, воспользовался ею. Пламя за тусклым, заляпанным какими-то пятнами стеклом оказалось хлипким, неровным. Оно будто нашептывало, что вот-вот ослабнет еще сильнее и умрет. Из-за лампы в комнате и залегли эти шевелящиеся тени. Плотным комком они спрессовались за допотопным комодом, под трельяжем, между шкафом и спинкой низкой односпальной кровати, где и скончалась бабушка. Удлиненным пластом залегли под кроватью, подпирая провисавший матрац. Зыбкой дверью встали на входе в соседнюю комнату. Все это подрагивало в такт колебаниям пламени, неназойливо утверждая, что существует лишь в чьем-то воображении, не больше. И что тени вот-вот сожрут всякую видимость реальных предметов.

Вся мебель, вещи, что оставались в доме, выглядели не более востребованными, чем использованные целлофановые пакеты. Это усугубляло ощущение невыносимой тяжести, некоего окончательного краха, собственного и заодно скорого краха этого мира. Может, поэтому он и шел сюда с тем грузом, что давно иссушил его сердце и мозг?

Дома находились родители, там всюду протянулись сети, не позволявшие и шагу ступить, чтобы это не стало кому-то известно. Здесь же он был, по крайней мере, один. Здесь еще царствовала атмосфера недавней смерти, что было ему на руку. И он приходил сюда, незаметно стянув ключи и возвращая их на прежнее место, когда возвращался домой. Это длилось почти две недели, и неосознанно он догадывался, что выдыхается. Чем дольше он сюда ходит, тем сложнее ему привести в исполнение то, что он давно решил.

Как доказательство, основное, вызывающе жесткое доказательство, в голове плотной, не желавшей рассасываться опухолью зависло то, что случилось с ним вчера вечером. Менее суток назад.

Мужчина по другую сторону забора, стоявший на собственном огороде, размывался мраком позднего февральского вечера. Подросток видел только, что мужчина пожилой, невысокого роста, в фуфайке.

– У вас не будет какой-нибудь веревки? – он говорил глухо, почти сипел, желая только одного: сдержать слезы, не разреветься.

Просьба мужчину озадачила. Заметив подростка за оградой, хозяин приблизился вплотную к отсыревшим доскам, желая понять, что тот делает в такое время в темноте школьного сада, примыкавшего к его территории. Конечно же, он не верил, что кого-то сюда привели благие намерения. Однако снег, по-особому хрустевший после отступившей дневной оттепели, выдал его. Подросток, прервав свои непонятные манипуляции, обратился к нему первым.

– Что? – старик растерялся.

– Извините, какой-нибудь веревки. Если можно.

Он сжимал в руке ремень. Тонкий ремень из кожзаменителя. Ненадежный ремень. Впрочем, выбегая из дома, он не подумал об этом. Он вообще не думал ни о чем. Мысли, словно брошенные в воду камни, поглотила волна неконтролируемого желания. Желания убить себя. Как можно скорее. Немедленно. Бесспорно, в квартире родителей ему это не позволят. Поэтому он и выбежал, даже не оделся нормально. Просто накинул хлипкую куртку, прямо на майку, в которой ходил по комнате. Ни кофты под низ, ни свитера. Он не думал даже, куда бежит. Ноги сами привели его на территорию родной до тошноты школы, где он учился в выпускном классе. Быть может потому, что ближе деревьев за спортплощадкой не было по-настоящему уединенного места. Вокруг дома, где он живет с родителями, сплошные пятиэтажки, нет-нет, да и пройдет кто-то.

Даже тут его кто-то нашел.

Он не растерялся. По-своему он находился в прострации, порожденной сложностью того, что кажется в пылу истерики простым до безобразия.

Человека трудно вырастить, говорила его учительница по истории. Тяжело рожать, тяжело растить, однако легко убить. Смерть вообще быстрая штука, давала она понять, разворачивая перед учениками панораму очередного катаклизма Прошлого, пожиравшего человеческие жизни ненасытным чудовищем. Сейчас, стоя под черной сеткой сырых ветвей и выглядывая ствол подходящей толщины, он готов был возразить этой зрелой женщине. Нет, убить человека сложно.

Еще сложнее убить самого себя.

То ли инстинкт самосохранения сидит в теле металлическим каркасом, не позволяющим раболепно согнуться перед старухой с косой, то ли смерть на самом деле требует такого же расхода энергии, как и возникновение новой жизни. Правда, энергия эта с противоположным знаком и скомпонована так, что обычным человеческим восприятием этого не заметишь. Усечена во времени. Поэтому человеку, игрушке в руках Чего-то, что он называет Время, смерть кажется чем-то, в общем, несложным.

Пока он лично не подойдет к смерти вплотную. Ближе некуда.

Совсем, как он в эти минуты.

Пока он несся навстречу Судьбе, которую жаждал лично для себя, дорога была гладкой и накатанной вплоть до ухода в Великое Ничто. Голова набухла образами родителей, представлявшихся монстрами, сосущими его жизненное пространство. Он бежал, и в спину его толкала мысль, что они все получат то, чего так хотели. Он уйдет и уже больше никогда не станет мешать кому бы то ни было своим присутствием. Заберите оставшуюся после него пустоту и сожрите, если вам от этого станет легче!

Затем на дороге появились ухабы, ямы, они становились глубже, после чего дорога резко оборвалась. И он ткнулся носом в необходимость угомониться и совершить вполне обыденные действия. Найти дерево, взобраться на него, сделать петлю из того жалкого предмета, что находился у него в руках, вдеть в нее голову. И спрыгнуть вниз.

Все это можно сделать, лишь сосредоточившись на действиях. Не суетясь, осознавая любое движение. Не суетясь, готовить собственную смерть.

Истеричный пыл к этому моменту спал. Февральский воздух уже ощупывал его тело, пробираясь острыми пальцами под куртку. Этот стылый холод внезапно выставил желание умереть чуть ли не в смехотворном виде. Хотелось просто согреться, естественное, неумолимое желание, и на этом фоне суицид показался чем-то нелепым. Однако тяжесть внутри, выдуманная или реальная, кто знает, по-прежнему присутствовала во всем своем снобизме, и она толкала его, толкала и толкала навстречу тому, что он сам для себя видел основной целью.

Он выбрал дерево, потоптался, понимая, что взобраться по скользкой, подмерзшей коре будет нелегко, попытался привязать ремень на нижней ветке, стоя на земле. Жалкий ремешок противился превращению в сногсшибательную, роковую петлю. Время шло. Жажда собственной смерти от этого отнюдь не крепла. Она угасала, как угасает кровь заката на небе. Рассвирепев, он всунул голову в то, что получилось, но при первом же усилии петля развязалась.

Тогда он и услышал осторожные, крадущиеся шаги по ту сторону забора. В любом другом случае он вздрогнул бы, растерялся. Однако сейчас, отчаявшись, замерзая, тускнея, как небо умирающего дня, он лишь автоматически попытался хоть что-то из этого взять. В конце концов, старик был ему никто, чтобы волноваться. Убедится, что его хозяйству ничего не грозит, и пойдет по своим делам. Между ними забор. Высокий, выстоянный в промозглой февральской непогоде, с ходу такой не преодолеешь.

По-видимому, старик не понял, что от него хотел странный подросток, и тот повторил:

– Обычной веревки. Если вам… не жалко.

Он замолк, чувствуя, что уже не в силах говорить. Старик неуверенно пробормотал:

– Э…э… Нет, верёвки у меня нет. Я… – он запнулся.

Подросток просипел:

– Извините, пожалуйста, – и тут же развернулся, отойдя к дальним деревьям.

Даже здесь, такой мелочью, никто не мог ему помочь.

Его окликнули.

Он оглянулся на зов. Старик стоял метрах в десяти. Никакого забора между ними не было. Старик возник поблизости, как материализовавшееся привидение.

Чтобы оказаться здесь, не перелезая забор, старику надо было возвратиться к дому, выйти на улицу и обойти свой участок, оказавшись на школьной территории. И по ней пройти еще с сотню метров. Не поленился же.

Подросток не слышал шагов, пока не услышал голос. Он был уверен, что старик ушел, и они уже больше никогда не увидятся в этой реальности. Так или иначе, ему не было дела до этого человека. У него была своя проблема. И ее нужно решать, пока холод не погонит его прочь отсюда, назад к дому, не считаясь с горячими образами в его голове.

Он взобрался на нижнюю ветвь, рискуя соскользнуть. Закрепил ремень, сделал более-менее подходящую петлю. Замер на минуту, глядя вниз и представляя, как будет падать, предварительно всунув голову в петлю. Пальцы онемели от холода. Все сильнее внутри копошилось желание просто пойти спать. Кое-как он осознал, что минуло гораздо больше минуты. Он по-прежнему смотрел вниз, удерживаясь на руках и коленях на замерзшей коре, от холода казавшейся металлической. Нужно решаться. Но для последнего движения вдруг потребовалось титаническое усилие.

В который раз он представил, как все будет выглядеть, когда его не станет. Как будут убиваться и каяться его родители. И все-таки в воображении картина Мира Без Него была нечеткой, расплывчатой. Как он исчезнет, если весь мир останется на прежнем месте?

Обледеневшая кора обжигала пальцы. Казалось, он упирается в толченое стекло. Прыгай же! Но он медлил. Лучше горячая боль в ладонях, нежели прыжок, переходящий в то, после которого уже Ничего Не Будет. Словно неразличимая глазом паутина зависла у него на пути, и полет прервется, еще не начавшись. И она держала его, держала на расстоянии, не прилагая к этому усилий.

Понимая, что это не может продолжаться до бесконечности, и, либо он слезет, либо спрыгнет, одно из двух, он представил смотревших на него одноклассников. Представил неожиданно для самого себя. Они смотрели на него, и он понял, что прыгнет. Не потому, что в нем еще теплилась жажда самоубийства, нет. Ему было стыдно при мысли, что они видят его малодушие. Он вдруг психанул, как час назад, с родителями, всунул голову в петлю и ухнул навстречу белеющему внизу снегу.

Все произошло слишком быстро, он вообще не успел ни о чем подумать. Соскользнув с ветви, он просунул под ремень, стянувший шею, руки. Минуту назад он говорил себе, не делать подобное. Однако в реальности руки действовали, как независимые существа. Плевать они хотели на работу мозга. Они хотели жить, трогать предметы, что-то делать дальше, быть живыми, что бы там не хотел их обладатель. Что бы из этого вышло, он так и не узнал. Ремень оборвался, и подросток услышал хруст, с которым его ступни проломили заледеневшую корку снега. Он снова стоял на земле, на которую уже не рассчитывал ступить. С замерзших ладоней свисали обрывки ремня.

Ему захотелось плакать. Разреветься, дать волю жиже эмоций, что скопилась внутри. И чтобы его кто-то пожалел. Обнял и пожалел. Он был раздавлен, обессилен. Он всего лишь хотел уйти из жизни, умереть. Другим он не делал ничего плохого. Почему же ему не дают сделать это?

Волна слабости прошла также внезапно, как и накатила. Он тупо смотрел на ремень, как на кого-то, предавшего его. Истеричная настырность встрепенулась снова, требуя идти до конца. Он оглянулся, посмотрел на ствол дерева, черной колонной пронзавший пространство, подумал, не разогнаться ли, ударившись в него головой?

Это ничего не даст. В последнее мгновение он сбавит скорость, непроизвольно, как просунул под ремень руки, и лишь травмирует себя, но не убьет.

Выхода не было. Он не хотел жить, но и убить себя, был не в силах.

– Эй! – позвал старик.

И подросток осознал его присутствие, как нечто совершенно реальное.

Он повернулся к мужчине, не очень-то контролируя, что делает, зачем и что ему нужно делать. Просто стоял, безликий, серый набор костей, кожи и волос. Все, что воодушевляло это, куда-то испарилось.

– Ты что же это? – подал голос старик.

Он не приближался, оставаясь на расстоянии, наверное, опасался непредсказуемой реакции. Подросток молчал, не выказывая враждебных намерений, и старик рискнул сделать пару шагов.

– Ты что это надумал, а? – старик поколебался и сказал. – Такой ведь молодой.

Теперь их разделяло всего несколько шагов.

Подросток хотел что-то сказать, но слова не выходили. Он лишь ниже опустил голову, чувствуя, что едва держится на ногах. Он превратился в тесто, и сейчас из него кто угодно мог вылепить что угодно.

Старик подступил почти вплотную. Тьма под деревьями позволяла видеть лишь общую форму. Старик не смог бы рассмотреть выражение лица подростка, даже не опусти тот голову. Казалось, он спал стоя.

– Нельзя же так, – пробормотал старик, поколебался, осторожно коснулся плеча подростка своей ладонью.

– Не хочу жить, – просипел тот.

Чуть слышно. Если бы не стылая тишина, старик не разобрал бы слов. Он пригнулся, пытаясь заглянуть мальчишке в лицо.

– Ты это, слышишь, брось. Слышишь? – он слегка сжал ему плечо, бережно и ласково. – Не выдумывай. Глупость это. Ты только жить начал, а уже вот что надумал. Такой молодой!

Старик приобнял его за спину, медленно отводя от злополучного дерева. Подросток не сопротивлялся, двинувшись послушной сомнамбулой. Старик повел его, бормоча жарко и равномерно, словно молился:

– Такой молодой! Я-то думаю, что это он там делает. Вежливый такой, извините, сказал. Думаю, нет, такой плохого не сделает, слишком хорошо к незнакомым людям обращается. А он, смотрите, себе плохое удумал сделать. Зря ты так. Глупость это. Такой молодой. Такой симпатичный.

Несмотря на туман в голове у парня мелькнула вялая мысль, что старик явно льстит. Симпатичный? В такую-то темень разве можно понять, симпатичен ли человек, находящийся рядом?

– Не делай этого. Нельзя так. Иди лучше к матери, прямо сейчас. Завтра полегчает, и думать про это забудешь.

– Нет, не полегчает – прошептал парень, но так тихо, что старик его не услышал.

– Такой молодой, такой симпатичный. Может, довести тебя к родителям?

Кое-как подросток покачал головой.

– Ну, смотри. Иди сам. Только прямо домой. Обещаешь?

Он вяло кивнул, прежде чем двинуться прочь от деревьев, торчащих из снега будто руки гигантских мертвецов.

– Такой молодой, такой симпатичный, – неслось вслед.

Глава 2

Не полегчало. Как он и говорил старику. Только хуже стало.

Весь день утверждение старика, что он симпатичный, гвоздем проникало в мозг. Будто кто-то невидимый дубасил по шляпке этого гвоздя. Старик не видел его лица, он сказал это ради успокоения, поддержки. Поэтому в его словах присутствовала фальшь. И она ржавчиной разъедала весь эффект. Очень быстро разъедала.

Он открыл глаза, и тусклый свет керосиновой лампы показался солнцем в зените. Подросток зажмурился, отвернулся. Затем встал, подошёл к трельяжу. Посмотрел в зеркало.

На него уставилось его собственное лицо. Во взгляде – жалость, перемешанная с омерзением. Симпатичный? Если бы не более чем подавленное состояние, он бы снисходительно улыбнулся. Какой же он симпатичный? Кроме того, что на него вряд ли когда-нибудь обращала внимание какая-то девушка, он сам прекрасно видел то, что показывало ему зеркало. Неправильной формы лицо, слишком вытянутое. Глаза чуть навыкате. Прыщи, крупные, вопиюще яркие, на лбу и висках. Конечно, года два назад их было значительно больше, но и того, что осталось, вполне достаточно. Про фигуру и говорить нечего. Жалкая макаронина, которая, в придачу, еще и ссутулится. Ничего мужского. Казалось, он рассматривает чужака, видеть которого ему физически непереносимо.

Впрочем, это уже не имело значения. Много столетий назад он решил, что уйдет из жизни. Он думал об этом спокойно и ровно, как думают о том, какая завтра будет погода. Правда, теперь он осознал, насколько тяжело сделать самый последний шаг. Вчерашний эксцесс с родителями, по сути, не представлял из себя нечто из ряда вон. Обычные придирки, несправедливые обвинения, нежелание оставить его в покое хоть ненадолго. Но он вдруг вспыхнул. Взметнулся пламенем, притворившимся было, что оно погасло окончательно. Не было ли тут подсознательного стремления совершить давно задуманное в состоянии аффекта? Избежать, таким образом, плотного, физически ощутимого страха, замешанного на инстинкте самосохранения? И мешающего перешагнуть роковую черту? Он не знал. Но, так или иначе, попытка не удалась, выпихнув его сознание к удручающе мрачной реальности этого мира: в него тяжело входят и также тяжело выходят.

Что с того, что мать, когда он вернулся, обнимала его и смеялась со слезами на глазах? Извинялась, признавалась в любви, каялась, молила больше не делать так, как он сделал? Ощупывала его, будто хотела убедиться, что назад вернулся не фантом? Даже отец, скупой, немногословный тиран, сдерживался, чтобы не разрыдаться. Что с того? Он все равно не хотел жить. Никакая любовь уже не могла выровнять эту наклонную плоскость, по которой он скользил ниже и ниже. И осознание, что добиться задуманного слишком сложно, лишь ухудшало его состояние, наполняло горячим, стыдливым страхом. Перед ним вырос барьер, за которым – бездна. Только перемахни – исчезнешь навсегда. Но барьер возвышался перед ним непреодолимой горой. И превращал его в потерянный, почти высохший листок, оторвавшийся от жизни, но до сих пор не нашедший дорогу к смерти.

С этим нужно было что-то делать. Срочно. Если он не хотел, чтобы его голова просто взорвалась изнутри, но при этом так и не подарила долгожданную смерть.

Он долго вглядывался в собственное отражение, как будто там, в глубине глаз, надеялся найти ответ, но ответа не было. Не было ответа, когда он вернулся домой. Не притронувшись к еде, хотя в желудке подсасывало, даже не почистив зубы, он улегся в кровать. И, лишь засыпая, он непроизвольно увидел ситуацию с иной стороны, в результате чего самоубийство стало вполне достижимым.

Правда, теперь оно становилось не совсем самоубийством, но суть от этого не менялась. Прежде чем тина сна накрыла его с головой, он уже знал, что ему делать завтра.

2

Макс сжимал трубку так, что она скрипела.

– Здравствуйте. Егора можно к телефону?

Вялый женский голос сказал: «сейчас», и секунд на десять возникла тишина.

Сердце колотилось, будто он настраивался полоснуть бритвой по венам. Он едва высидел сегодня в школе, дожидаясь, пока тупой, нудный, как обычно, день перевалит за половину. Он мог не пойти вообще, но решил не привлекать к себе лишнего внимания. В самом деле, не смешно ли, человек, собравшийся покончить с собой, идет на уроки? С другой стороны, он понимал, сейчас он тем более не должен дать кому-либо возможности как-то помешать ему. Звонки классной руководительницы, дополнительная назойливость родителей были бы совсем некстати. До обеда он все равно ничего не сделает. Шатаясь в одиночестве по улицам или сидя дома, он лишь растянет эти жалкие серые часы.

Человек, который ему понадобился, появится дома лишь во второй половине дня. Пожалуй, еще никто не был нужен ему настолько.

С Егором они вместе учились до десятого класса. Затем из четырех классов сделали три, и Егор оказался в параллельном. Правда, там он долго не удержался. Начал прогуливать еще с восьмого и остановиться уже не мог. И способности к учебе у него были довольно низкими. Его попросили «уйти по собственному желанию», лишь так он мог избежать скандала и все равно неминуемого выдворения. У него не осталось выбора, и год оказался потерян. Впрочем, это на нем не отразилось, по крайней мере, внешне. На следующий год он поступил в местное ПТУ. И, как слышал недавно Макс, оттуда ему также угрожало выдворение. Из заведения, где не смогли бы учиться разве что дауны!

Назвать их друзьями было нельзя. В средних классах они изредка проводили время вместе. В то время безликие крылья депрессии еще не накрыли своей тенью сознание Макса. Можно назвать их приятелями. Во всяком случае, Егор всегда относился к нему неплохо, даже, если большинство остальных одноклассников с сухим раздражением игнорировали Макса. Может быть потому, что тот без ограничений давал ему списывать? Пожалуй, что так. Егор всегда был неуловимо практичный. Со всеми – панибратские отношения, заболтает, кого хочешь, вечно довольный, точно кот, прикончивший чужую сметану. Если Егор чуял в человеке выгоду, ссориться с ним, портить отношения он, похоже, не умел.

Макс осознал это по-настоящему лишь, когда они уже не учились вместе. Почему-то это не вызвало запоздалой обиды. Наверное, потому, что друзьями они, конечно, не были. Что и облегчало Максу разговор, который он вел в собственном воображении с того момента, как утром открыл глаза.

– Да?

Судя по голосу, Егор улыбался, но сквозь это просвечивала… настороженность? Возможно. Либо мать сказала, кто звонит, либо он сам что-то почувствовал. Интуиция у него была развита, дай Бог.

– Привет. Это Максим.

– Макс! – он почти заорал в трубку. – Здорово, бродяга! Давненько не виделись.

Его радость казалась искренней. Можно подумать, кто-то из них надолго уезжал, и вот, наконец, вернулся. На самом деле они жили в соседних пятиэтажках и за последние полгода не встречались лишь благодаря случайности.

– Да. С начала осени.

– Ну, как ты? – он продолжал держать марку непринужденного веселья. – Любимая школа еще не осточертела?

– Не знаю… Мне надо с тобой поговорить. Очень важно.

Он с трудом вел разговор и решил, что лучше поскорее перейти к делу. На другом конце провода возникло секундное затишье. Макс не мог видеть приятеля, но почему-то с легкой отчетливостью представил себе, как щеки Егора по-прежнему растягиваются в улыбке, но вот глаза уже не улыбаются. Нет там улыбки, исчезла. Да, эта светловолосая сероглазая бестия что-то унюхала. Так животные чувствуют приближение наводнения или землетрясения.

И все-таки в данном случае Егору вовсе не пришлось демонстрировать чудеса собственной интуиции. Все было достаточно банально.

В конце весны прошлого года Егор, метавшийся в поисках того, кто бы одолжил денег, удачно наткнулся на Макса. У того на тот момент оказалась приличная сумма. Приехал дядька, младший папин брат, человек рассеянный и нежадный, к тому же несемейный, и, заметив хандру своего единственного племянника, не нашел иного способа, как попытаться развеять его денежным подарком. Дядя не без оснований полагал, что подросток оживится, если сможет купить нечто ему необходимое. По себе он помнил, как много хочется в юности, когда сам еще ничегошеньки не зарабатываешь. Дядя приезжал редко, ни разу ко дню рождения Макса или к Новому Году, и по сему сумма оказалась существенной. Пятьсот долларов. Как бы сразу за все предыдущие дни рождения и тому подобное. Для дяди это не было разорением. Будучи нефтяником, он начал когда-то летать в Западную Сибирь, да там и осел.

Для Макса это оказалось настолько нереальным, что он пару недель вообще боялся притрагиваться к подарку и, в конечном итоге, не потратил ни одного доллара. Кроме того, депрессия уже начал свой затяжной штурм, и на этом фоне ни какие материальные блага не могли что-либо изменить. Так уж получилось, что Егор, будто хищник, почуявший кровь, обратился за помощью к Максиму. Тот раньше периодически одалживал ему незначительные суммы. Однако на этот раз Егору понадобились минимум триста долларов. Узнав, что у приятеля аж пятьсот долларов, он впал в эйфорию религиозного фанатика, просящего своего Бога о снисхождении. Он бормотал что-то несуразное, хотя в дальнейшем оказалось, что деньги ему понадобились, чтобы вернуть предыдущий долг. Так или иначе, Максим находился в таком состоянии, что позволил себя с легкостью уговорить. Тем более Егор слезно обещал вернуть деньги в течение месяца. Максимум – через полтора.

Минул месяц. Затем – другой. Минуло лето. Егор деньги не вернул. Несколько раз они сталкивались на улице, и Егор улыбался, отводил взгляд, обещал отдать долг в ближайшее время. Насколько помнил Максим, когда они виделись в последний раз, Егор вообще не заводил речь о деньгах. Просто улыбался, похлопывая Максима по плечу, как самого близкого друга.

Естественно, услышав голос Макса в телефонной трубке спустя столько времени, Егор не мог не вспомнить о том, что их непосредственно связывало.

– Поговорить? – голос звучал вяло, недоверчиво, будто ему предложили экспедицию на Северный полюс, но он тут же заставил себя излучать непринужденность. – Ну, так говори. Я слушаю.

– Не по телефону.

– Да? Я… Может, не сегодня?

– Ты занят?

– Ну… есть малость. Надо кое-что сделать.

Максим вздохнул, но это многолетнее давящее ощущение заставило его настаивать.

– Это очень важно. Надо бы поскорее.

– Ладно, – веселье исчезло из его голоса. – Приходи ко мне.

– Нет, не у тебя. И не у меня. Ты поймешь почему.

Из Егора будто выпустили воздух. Он сдулся, обмяк.

– Хорошо. Где?

Они находились за школьной спортплощадкой, среди деревьев.

– Давай, – Егор поежился. – Выкладывай. Что там у тебя?

Когда-то это были чьи-то частные сады, но школа, разрастаясь, постепенно отобрала территорию, и, если кустарники выкорчевали полностью, например, малину и крыжовник, то плодовые деревья частично уцелели. Поздним летом и осенью здесь можно было неплохо поживиться, что детвора различного возраста и делала. Сейчас, на исходе зимы, деревья были мертвыми, безликими. Их черные скользкие стволы напоминали щупальца рептилий юрского периода, приостановивших собственную жизнь на время холодов.

Именно здесь Максим пытался покончить с собой два дня назад. Всего лишь позавчера. Казалось, минули затяжные недели невыносимой тупой боли внутри, обещавшей исчезнуть, лишь только само тело умрет. Неужели прошло всего два дня? Если так, разве он сможет выдержать еще неделю? Месяц? Полгода?

Договорившись с Егором встретиться в этом месте, Макс пришел сюда первым. Прежде чем появился хмурый приятель, Макс несколько раз бросал взгляд на то дерево, что стало неудавшимся эшафотом.

Любопытно, не появись тот старик, чей двор примыкает к школе, довел бы Макс начатое до конца?

Вряд ли. Несколько минут он боролся с собственным внутренним «я», пытаясь убедить его, что все решила досадная помеха в виде старика, призванного следить за подростками, жаждущими покончить с собой в зимней темноте бывшего фруктового сада. Однако он прекрасно понимал, что обманывает сам себя. Старик вовсе не являлся проблемой, даже вынь он Макса из петли. Рано или поздно он бы ушел домой. Да и мало ли на свете деревьев? Будь он готов к тому, что так хотел, ничто и уж тем более никто не смог бы его остановить. Старик – лишь отговорка для собственной слабости.

Макс прекрасно понимал это. Будь по-другому, он не сидел бы сейчас здесь. И, конечно же, не ждал бы Егора. Обошелся бы без него.

Приятель приветствовал его без особой радости. Он не присел рядом с Максимом на холодную трубу, бывшую тут чем-то вроде скамейки, прошелся из стороны в сторону, засунув руки в карманы джинсов. Он оглядывался по сторонам, как будто ожидал увидеть еще кого-нибудь. Макс без труда «прочел» его состояние.

Направляясь в относительно уединенное место, Егор, как должник, не без оснований опасался, что рядом с Максом окажется еще кто-нибудь. Постарше, покрупнее. Это казалось маловероятным, но, тем не менее, шанс был. Макс относился к тем, кто стесняется напомнить о долге, кругами ходит, прежде чем задать прямой вопрос. Егор рассчитывал, что тягомотина продлится достаточно долго, чтобы в дальнейшем он как-нибудь все-таки вернул деньги. Однако это длилось уже более полугода, а, как известно, даже у терпения терпеливых имеется предел. Еще какие-то недели назад, вспоминая о пятистах долларах, Егор тешил себя мыслью, что Макс просто-напросто «забудет» про долг, каким бы безумным это не казалось. Макс всегда был чуточку ненормальным. Почему бы ни представить себе нечто подобное? Просто будет молчать до бесконечности, надеясь, что Егор сам принесет деньги в один прекрасный солнечный день.

Как оказалось, Егор поспешил с благими фантазиями. Обнаружив Макса в одиночестве, он слегка успокоился. Но лишь чуть-чуть. Отсутствие нежелательных личностей не означало, что их вообще нет на горизонте. Или что Макс не собирается сам обнаружить таковых в скором времени.

– У меня к тебе дело, – прошептал Максим.

– Да, – Егор кивнул, глядя под ноги. – Я понимаю.

Конечно, ему и в голову не приходило, что речь может пойти о чем-то, не имеющем отношения к долгу. Макс молчал, и он поспешил сказать:

– Ты бы подождал. У меня скоро будут деньги. Я отдам. Очень скоро.

Правда заключалась в том, что в ближайшее время он не смог бы отдать долг и значительно меньший. Осознание этого привносило в голос волнение и мешало уверенности. Именно уверенность в себе могла убедить Макса подождать еще.

– Егор.

Сказано это было таким тоном, что приятель остановился и растерянно посмотрел на Макса. Тот, казалось, сжался прежде, чем произнести следующие слова. Егор непроизвольно оглянулся, будто человек в пределах видимости мог заодно их услышать.

Частные дома отделялись высокими заборами, из окон двое подростков были не видны. С одной стороны за домами возвышались пятиэтажки, но расстояние было приличным, чтобы что-то рассмотреть. Единственное место, откуда их могли наблюдать, это окна торца школы. На втором этаже – кабинет химии, столовая. На первом – окна помещения, где проводились «труды», кабинет директора. Однако расстояние более чем в полсотни метров вряд ли позволит рассмотреть черты их лиц. Если же присесть на трубу, повернувшись к школе спиной, они вообще не привлекут внимания.

– Ты хочешь, чтобы твой долг исчез?

Егор тупо посмотрел на приятеля, улыбнулся, глупо и медленно, не зная, убрать улыбку или улыбнуться еще шире. Снова помрачнел. Снова улыбнулся. На этот раз с явной опаской. Он не любил подвохов, но Макс не очень-то напоминал человека с подобным чувством юмора. Особенно сейчас.

– Я… – слова не давались ему. – Что?

Макс сжался еще заметнее.

– Я говорю, что простил бы тебе весь долг. Но для этого ты должен кое-что сделать.

Егор рывком поднялся с трубы, но прохаживаться туда-сюда просто не решился. Казалось, отойди он в сторону, и Макс передумает, возьмет свои слова обратно. Простил бы долг! У Егора вскружилась голова. При этом он не оторвался от земли – все-таки приятель заикнулся о какой-то услуге. За этим скрывалось что-то нехорошее. Словно красивая, приятно пахнущая коробочка, из которой вот-вот выскочит чертик.

Что это за услуга такая, за которую можно простить пятьсот долларов?

Егор не вчера родился и понимал, что все не так просто. Мгновенная радость поблекла, пауза стала пощипывать нервы. Он вопросительно глянул на приятеля, боясь задать вопрос, точно это плохая примета.

Наконец, Макс просипел:

– Я прощаю тебе долг… если ты… сможешь убить меня.

Глава 3

Его лицо будто замерзло, и Егор превратился в восковую фигуру из музея мадам Тюссо. Лишь блеск глаз выдавал прежнее течение жизни.

Он не поверил тому, что услышал. Это напоминало дурную шутку, самую неудачную шутку со времен появления людей на этой земле. Казалось, сейчас Макс рассмеется, подскочит с трубы, похлопает Егора по плечу, попросит извинить его и, не прекращая улыбаться, назовет крайнюю дату, когда он ждет возвращения долга. Возможно, добавит, что у Егора появятся проблемы, если он снова затянет с обещанием. Это выглядело бы куда реальнее, нежели эта скрюченная поза и смысл, что несли в себе эти слова.

Губы Егора растянулись в испуганно-растерянной улыбке.

– Что?

– Если ты пообещаешь убить меня… тебе не надо искать пятьсот долларов.

Пауза. Егор промямлил:

– Убить…тебя?

– Да, – Макс произнес это до ужаса равнодушно.

– Тебя? Э-э… Это такая шутка?

Макс покачал головой.

– Нет, не шутка. Я предлагаю тебе сделку. Тебе негде взять пятьсот долларов? Так? – Макс не знал об этом, не мог быть уверен, он просто хотел, чтобы это оказалось так.

Как под гипнозом Егор покачал головой.

– Вот видишь. Их негде взять. Я прошу то, что будет стоить тебе эту сумму. То, что я прошу, ты вполне можешь сделать, это не деньги найти. Разве нет?

Егор отступил на шаг. Казалось, от приятеля исходил жар костра, и находиться рядом стало невмоготу.

– Ты рехнулся? – он ощупывал фигуру Макса взглядом, как если бы от безумия на теле бывают какие-нибудь следы. – Нет, ты точно рехнулся!

– Тебя это не должно беспокоить. Ты должен думать о своем долге. Поможешь мне, и у тебя исчезнет эта проблема.

– Что ты мелешь? «Поможешь мне!» Бред какой-то! Убить тебя за пятьсот баксов?!

Он кричал, и Макс, вспомнив почему-то про старика, поднялся с трубы и оборвал тираду приятеля.

– Не бред. Я не хочу жить. Не хочу. Я давно решил. Но у меня не получается наложить на себя руки. И я прошу, чтобы ты мне помог. Ты мой должник. Или отдавай деньги прямо сейчас, или сделай так, чтобы меня не стало. Ты сам потом будешь рад: сэкономил такие деньжищи. Всего-то ничего, прикончить меня. Это не убийство, я ведь сам тебя прошу. Только помоги мне, я прошу, прошу, прошу, прошу! Не за просто так. Пятьсот баксов! Пятьсот! Пятьсот! Пятьсот! Пятьсот!

Он словно вбивал гвозди в голову приятеля. Тот отступил на пару шагов, лицо исказились, плечи поникли, руки, разойдясь в стороны, странно зависли, будто хотели сжать виски, но не могли их достать.

– Хватит. Я понял. Хватит.

Макс тяжело дышал, как человек, совершивший рывок метров на сто. Пришлось опуститься на трубу. Он уронил голову, уставившись в грязный снег. Егор недоверчиво смотрел на него, омерзительная дрожь растекалась по рукам и ногам.

Макс выпрямился, в глаза – ярость и мольба.

– Ты согласен?

Егор взял себя в руки, чувствуя, что безумие приятеля несет в себе опасность. Макс готов на все. Даже на то, чтобы в случае отказа пойти к кому-нибудь, кто заставит Егора сделать эти злополучные пятьсот долларов из воздуха. Этого нельзя допустить. Лучше согласиться с ним, выиграть хоть немного времени.

– Как я это сделаю?

Егор надеялся, что у Макса истерика, что это скоро пройдет, и что его удастся отговорить от собственных сумасшедших требований. Каким-то чутьем Егор понимал: совершить убийство, пусть и по просьбе самого человека, также нереально, как и обнаружить пять сотенных долларовых бумажек здесь, в растаявшем снегу. Это было выше его понимания, выше воображения.

И все-таки некая темная сторона его сущности зашевелилась при мысли, что ему не придется искать такую сумму.

Макс смотрел на ступни своих ног, опустив голову.

– Не знаю. Ты сам должен решить. Выбрать что-то. Способов много.

Егор поморщился.

– Ты не подумал, что потом у меня возникнут проблемы, – уцепился он за спасительную мысль. – И мне уже будет до лампочки, должен я кому-то пятьсот монет или нет.

– Какие проблемы? Совесть замучает?

– Меня загребут за убийство! Ты об этом не подумал? Толку, что ты сам меня просил об этом. Даже если расписку напишешь, меня все равно посадят. Даже если напишешь, что шантажировал меня и вынудил сделать это.

Макс глянул на него.

– Это не проблема.

– Это почему?

– Это можно сделать в уединенном месте. В темноте. Без свидетелей тебя не поймают. Знаешь, сколько убийств остаются нераскрытыми? Думаешь, я зря попросил, чтобы ты пришел сюда? Чтобы мы не встречались ни при твоих предках, ни при моих. Никто на тебя не подумает. И сделать так, чтобы никто тебя не видел, тоже можно.

– Ты кому-нибудь говорил, что одолжил мне деньги?

– Нет, никому.

Макс загнал-таки его в тупик. Егор медленно выдохнул, нервными движениями выудил сигарету, закурил.

– Ты согласен? – насел на него Макс.

Егор смотрел на сигарету в дрожащих пальцах.

– Не знаю. Вдруг у меня не получится?

– Ты должен действовать наверняка. Я хочу умереть, а не инвалидом стать.

– Как же сделать, чтобы… наверняка? – Егор совсем потух: безумие приятеля вовсе не желало проходить.

– О, Боже. Море способов. Застрелить, отравить, задушить, ножом порезать…

– Ножом не смогу. Ты что? Рука дрогнет. Я же не профессионал. И душить… – он поморщился, сдерживая проклятия, вспухшие внутри, словно гланды. – Разве что застрелить. Только из чего?

Макс глянул на него.

– Если согласен, можно найти какой-нибудь пистолет. Хотя бы самодельный.

Егор почувствовал тошноту. Они сидят здесь и обсуждают, как один из них убьет другого! Это даже не шизофрения! Какая-то вывернутая наизнанку дурь, что не придет в голову даже в дупель пьяному подонку.

– Макс… Почему я? Я ж тебе… ничего такого не делал. Может, передумаешь? Как твои-то перенесут? Ты о них подумал?

Макс уткнулся взглядом в снег.

– Не твоего ума дело. И я не передумаю. Я только прошу тебя помочь. Если не согласен, верни мне деньги. Я найду какого-нибудь отморозка, заплачу ему. Уверен, тот с радостью согласиться, – он посмотрел на приятеля с непримиримой свирепостью. – Я все равно умру. Почему бы тебе не извлечь из этого своей выгоды?

Егор представил: они идут в темноте какой-нибудь подворотни, он вынимает пистолет, давит на спусковой крючок. И Макс заваливается на подмерзший снег. Картина дрогнула, оплыла, словно в нее плеснули какой-то мутной жидкостью. Воображаемое убийство оставило в душе тошнотворную слизь, как от раздавленного насекомого.

Макс тихо спросил:

– Хочешь, я на колени перед тобой встану?

Егор замотал головой.

– Не надо, не надо…

– Ты поможешь мне? – казалось, Макс вот-вот прыгнет на него и вцепится, чтобы держать, держать до момента собственной смерти.

Егор понял, что ему необходима передышка. На убийство он вряд ли пойдет, но отказываться опасно. И он не мог пообещать приятелю убить его в надежде потянуть время.

– Знаешь, Макс. Я... Мне надо подумать. Давай, ты дашь мне время. Немного. Один день. Завтра я тебе точно скажу. Договорились? Всего один день!

Он почувствовал облегчение, словно речь шла об отсрочке на год. День сейчас и казался ему годом.

– От одного дня ничего не изменится, – сказал Егор.

После продолжительной паузы Макс медленно кивнул.

– Хорошо. Завтра. Позвонишь мне завтра в пять часов.

3

Он выплыл из сна, как выплывают из ледяной воды. Тело промерзло так, что кажется вместо сердца кусок льда. И жизнь теплится вяло, не по-настоящему, готовится впустить мертвенный холод в свое последнее пристанище.

Егор разлепил веки, глянул в окно. Как и в последнее время, день серый, тяжелый, будто камень. Снова слякоть и вязкая каша там, где в гололед на дорогах сыплют соль. Поморщившись, он откинул одеяло. Тело было влажным от холодного пота.

Во сне он бесконечно за кем-то бежал. Он выхватывал странный маленький пистолетик, больше подходивший хрупкой нимфетке, удавку, как заправский сицилиец, но в последний момент тень, которую он преследовал, растворялась в нахлынувшей, как густая краска, тьме. Он оставался ни с чем. И снова бежал, пытаясь успеть к сроку. Ему нужно совершить убийство, иначе нечто подобное грозило ему самому. Он смутно помнил, кого именно должен убить, никак не мог рассмотреть лицо своей будущей жертвы. В конце концов, там же, во сне, он измотался так, что перешел на шаг, с трудом передвигая ноги. Чем медленнее он брел в тщетной, вялой погоне, тем сильнее замерзал. Но ничего не мог с собой поделать.

Избавившись от кошмара, Егор испытал облегчение. По крайней мере, в реальности, откажись он от убийства, самого его не убьют. Кроме того, прежде чем заснуть, он, кажется, нащупал некое решение. Правда, пока у него не было уверенности, что оно станет верным.

Вчера, после разговора с Максом, он сразу пошел домой. Только там он мог рассчитывать, что ему никто не помешает думать, как выпутаться из истории, возникшей благодаря собственной глупости. Шел он не меньше часа. К дому, к которому от школы максимум десять минут ходу. Он так и не смог вспомнить, где пролегала его дорога, почему он возвращался так долго. Кажется, впервые он оказался в тупике. Мертвом тупике. Раньше он всегда видел некий просвет, теперь просвета не было.

Оглушенный свалившимся, он заперся в комнате, уселся в позе лотоса на кровать и просидел минимум три часа, прежде чем что-то забрезжило в голове.

К счастью, родители редко обращали на него внимание, и ему никто не мешал. Когда транс ослаб, Егор стал перебирать варианты спасения. Безликие, тщетные кадры перемежались в сознании с тем, как он стреляет в Макса. Просит повернуться к нему спиной и стреляет. Конечно, глядя ему в глаза, он не сможет нажать на спуск. Не видеть этого не получалось. Избавившись от одной картинки, он тут же получал следующую. Убийство налипало на него, пропитывало, как табачный запах в закупоренном тамбуре электрички. Это могло довести до умопомрачения. Лишь сказав себе, что он не сможет стрелять в человека, Егор избавился от этих видений наяву.

Некое прояснение облегчения не принесло. Он ни в какую не хотел мириться с проблемой долга, но с каждой уходящей минутой он все больше осознавал, что выхода нет.

Когда он смирился с тем, что очень скоро из него будут выбивать долг, мысль испуганным животным, метавшееся в западне, навела его на возможность хотя бы уменьшить размер суммы. Долларов так на триста, например. Если Егор найдет кого-нибудь подходящего, кто решит Максу его проблему, долг автоматически перейдет на этого человека. Только заранее сговориться с Максом о меньшей сумме. Ему-то все равно.

Обдумывая новый вариант, Егор нахмурился: он может оказаться в еще худшей ситуации. Тот, кто пойдет на убийство, пусть даже это особенное убийство, наверняка будет не самым милым и совестливым представителем человечества. Он, возможно, насядет на Егора так, что придумает проценты, и, в конечном итоге, сумма превысит те злополучные пятьсот баксов, от которых тот пытался бежать.

Егор почти отказался от этой идеи, когда память подкинула одного из соседей. Человека со странностями.

Почувствовав дрожь, Егор обратил поток суетливых, горячих мыслей в его сторону.

Он появился в их доме чуть больше года назад. Где-то после Новогодних праздников. Точнее Егор не знал. В один прекрасный день он стал замечать нового жильца. Редко, но каждый такой случай запоминался.

Никто о нем ничего не знал. По-своему уникальный случай. Ни где работает, ничем занимается. Не ясно даже, как его зовут. Даже бабульки у подъезда, кажется, знавшие все про всех, оказались бессильны. И, значит, ничего не знала мать Егора, некий проводник между своим сыном и сплетницами с улицы. Известно только, что жил он один и что никто к нему не приходил. Во всяком случае, таковых никто не видел.

Обычно Егору было плевать, кто где работает, кто не уживается с женой, кто планирует купить машину. Тем более плевать на тысячи более мелких деталей. Но в случае с новым соседом он иногда ловил себя на мысли, что не против услышать про него хоть что-то. Однако странное дело, соседа практически не обсуждали. Возможно, потому, что обсуждать было нечего. Но, как Егор однажды подумал, мужчина будто укрывался аурой неуловимости и незаметности. Несмотря на необычный вид, он мало привлекал к себе внимание на улице.

Он жил на пятом, последнем этаже. На два этажа выше Егора. Прежние жильцы эмигрировали в Израиль, и некоторое время квартира пустовала. Затем в ней поселился жилистый, среднего роста мужчина, с прямыми широкими плечами, с трудно запоминающимся лицом. Постоянно небритый, но в его щетине отсутствовала неаккуратность. Никогда не улыбался, но его лицо нельзя было назвать хмурым, злым или неприветливым. Казалось, он никого не замечал, игнорируя любые правила приличия, но, когда Егор поздоровался с ним, сосед отозвался и в дальнейшем охотно отвечал на приветствие. Та же противоречивость главенствовала в одежде. Круглый год, за исключением сильного мороза или жары, он ходил в одном и том же темном длинном пальто. Пальто было тонкое, но менялись лишь вещи под ним – от толстых свитеров до обычных летних футболок. Оно не выглядело дорогим, элегантным, но в нем тем более не было ничего от замызганного бомжа, имеющего только что-то одно из верхней одежды.

Егора в первую очередь смущала эта неопределенность в одежде. Казалось, ее обладатель противился тому, чтобы посторонние определили его социальный статус. Даже цвет и материал, из которого сшили пальто, выглядели время от времени по-разному. Неуловимость была стопроцентной, сотканная из противоречий, она перетекала из внешности на одежду, оттуда – на поведение, голос, слова и жесты. Довольно долго Егор никак не мог представить лицо соседа, если не видел его. Оно откладывалось в памяти ужасно медленно. Но, даже отложившись, оно норовило отступить в тень, подкинуть вместо себя что-то другое.

Однажды Егор заговорил о новом жильце с матерью, чего прежде никогда не делал. Он не любил готовность матери к обсуждению всего того, что она узнавала от старушек возле дома. Тем удивительнее было то, что мать сразу перевела разговор на другую тему. От этого попахивало чем-то ирреальным.

Несколько раз, еще весной, когда интерес был особенно горячим, Егор заговаривал о странном мужчине с Максом. Тот видел соседа Егора всего один раз и то издали, и это, наверное, являлось причиной, что он почти не поддерживал разговор на эту тему. Единственное, он как-то сказал, с отстраненным видом, что человека легче определить по действиям.

Сейчас, сидя в своей комнате и рассчитывая найти лазейку из западни, в которую его загнали собственная легкомысленность и депрессия Макса, Егор попытался анализировать утверждение приятеля.

Чему он был свидетелем за год с небольшим, который таинственный сосед прожил рядом? Что Егор видел такого, что можно посчитать за действия, характеризующие данного человека? Несколько случаев, к счастью, набралось. Точнее всего два. Но и здесь присутствовало то же противоречие, скользкое, как рыба, жаждущая вырваться в родную стихию. Более того, пока Егор не сосредоточился на этих фактах, они оставались скрыты, как книги, отложенные в дальний шкаф. И в то же время он помнил, каким был эффект после увиденного. И еще продолжительное время после.

Первым случаем была ситуация с ревевшим мальчиком. Вторым – ситуация с покалеченной собакой. Первый случился в начале мая. Второй – в середине лета. Егор сам не понимал, как это увидел именно он, в то время как никого из бабулек поблизости не оказывалось. Так или иначе, он знал об этом не с чьих-то слов.

Детвора, которой нынче почему-то развелось не в пример больше, чем во времена младенчества самого Егора, как обычно, играла перед домом. Возраст – от двух до десяти лет. К моменту, когда все случилось, они в основном разбрелись. Остались только пару самых младших. Казалось, сосед с пятого этажа возникал и действовал лишь в тех случаях, когда количество присутствующих сводилось к минимуму. Когда один из малышей заревел, мужчина двигался вдоль подъездов, направляясь к своему. Двигался, как обычно, ни быстро, ни медленно. Как раз из подъезда вышел Егор. Он не заметил, что там произошло, почему мальчик заплакал, наверное, зацепился за бортик песочницы и ударился. Во всяком случае, это не имело значения, детские вопли всегда остаются воплями.

Сосед Егора поравнялся с детворой в песочнице, остановился. Странно, подумал Егор в последствии, что мужчина вообще заметил такое незначительное действо, как плачущий ребенок. Трое других детей испуганно уставились на странного дядю. Быть может, решили, что взрослый обвинит именно их в этом остром, беспрерывном реве. Они замерли, неподвижные, как тушканчики, выглядывавшие врага в степи.

Мужчина, казалось, убедившись, что смерти и травм нет, пройдет мимо, но неожиданно он шагнул к песочнице. Плачущий ребенок стоял к нему спиной, мужчина обошел его, встав лицом к лицу. Благодаря этому Егор смог рассмотреть выражение лица соседа.

Оно было таким же нейтральным, как всегда. Человек склонил голову, чтобы мальчишка видел его лицо. Несколько долгих секунд взрослый немигающим взглядом изучал ребенка, и даже Егору, не имевшему отношения к происходящему, стало немного не по себе. Ребенок ощутил присутствие постороннего, приподнял голову и, продолжая плакать, посмотрел на дядю. Тот ничего не говорил, не шевелился, просто смотрел без всякого выражения. Определить, что он сейчас сделает, было невозможно. С таким же успехом, как успокоить, потрепать по плечу или улыбнуться, он мог прикрикнуть, даже шлепнуть незадачливого плаксу. Плач мальчика слабел, слабел, пока не иссяк вовсе. Оставалось лишь тонкое хлюпанье, но и оно сходило на нет.

Мужчина заговорил:

– Видишь, можешь не реветь. Если захочешь.

Мальчик вздрогнул, отступил от взрослого на один шажок. Думал ли он, что эти слова – пролог к наказанию? Неизвестно. Он среагировал именно так, и, кто знает, не побежал бы он прочь, если бы не дальнейший поступок мужчины.

Тот незаметным движением извлек из кармана своего пальто… конфету. Судя по цвету этикетки, шоколадную «Маску».

От удивления Егор застыл. Казалось, конфета была готова заранее. И только ждала, чтобы ее достали. В то же время мужчина меньше всего напоминал человека, носившего в карманах конфеты. Меньше всего его пальто выглядело одеждой, где валяется что-то из сладкого.

Мальчик неверяще уставился на предложенное, как будто это был всего лишь фокус. Мужчина сунул ему конфету под нос. Ребенок протянул было руку, отдернул, снова протянул. И снова отдернул. Быть может, вспомнил, что папа и мама запрещали брать конфеты у незнакомых взрослых. Впрочем, ребенок был с этого двора и, значит, должен был знать мужчину.

– Чего ждешь? Бери. Вкусная.

Мальчик осторожно взял конфету, застенчиво изучил ее, снова обратил внимание на мужчину. Тот уже шагал к подъезду. Остальные малыши тоже провожали взглядами странного дядю.

Егор сместился к другому подъезду. Почему-то он не захотел сейчас столкнуться с соседом. Он будто невольно подсмотрел за чем-то и теперь воспротивился тому, чтобы об этом узнали. Его жгла эта противоречивость. С одной стороны – конфета, с другой – отсутствие малейшего намека на улыбку или участие. По крайней мере, внешне.

Как оказалось, первый случай был ничто по сравнению с тем, что он увидел через пару месяцев.

История с собакой покоробила Егора, как плевок в лицо.

Глава 4

Смутно ощущая, как затекла спина, но не меняя позу, Егор по-прежнему барахтался в прошлом. Он вспомнил, что позже та собака даже приснилась ему. В коротком влажном кошмаре. Который оказался быстро забыт.

Напротив их дома находился детский сад. Чуть в стороне, напротив соседнего дома – гаражи. Безликая, мрачная череда гаражей, затесавшихся в жилой квартал из пятиэтажек, как кишечная палочка в чей-то желудок. Между гаражами и детсадом был проход, узкий, две машины не могли разминуться. Иногда, если так было ближе, Егор пользовался этой дорогой. Сосед с пятого этажа, насколько Егор помнил, ходил исключительно по асфальтированной дорожке вдоль домов. В тот день он почему-то оказался там, между гаражей.

Стояла полуденная жара, и, возможно, поэтому людей почти не было. Хотя бы в этом случае отсутствие всегдашних сплетниц выглядело вполне естественным.

Егор направлялся к одному приятелю. Тот жил в доме по другую сторону гаражей, и, конечно же, не было смысла наматывать лишние метры. Как позже проанализировал Егор, он услышал тонкий, пронзительный визг собаки прежде, чем увидел соседа. Звук заглушали гаражи, Егор был погружен в собственные мысли, кроме того, узнал он соседа не сразу из-за редкого случая смены одежды. Традиционного пальто не было. Мужчина был в темно-синих брюках и серой, дымчатой рубашке. И в черных солнцезащитных очках.

Наверное, еще одной причиной, почему Егор не сразу обратил внимание на этот жуткий вой, было его постепенное нарастание. Бедное животное, которому, скорее всего, отдавило задние лапы автомобилем, прибежало, насколько позволяло перемещаться такая чудовищная травма, от дороги. Здесь его судьба и свела с человеком в серой рубахе.

Сначала Егор осознал, что визжит именно собака, затем, что мужчина, идущий навстречу – его сосед. После чего подросток увидел само животное. В проходе между гаражами и территорией детсада находился еще один человек. Мальчик лет семи, сын молодой пары, что жила в соседнем подъезде. Он возник внезапно, как и выскочивший в поле зрения пес. Спрыгнул с одного из гаражей. Наверное, развлекался, бегая по крышам, но, услышав вой, испугался и посчитал за лучшее оказаться на земле. Егор сам так поступал в детстве. Благо, что приходилось бегать по этим же гаражам. Мальчик рванулся в направлении, выбранном без всякой логики. В направлении мужчины, как обычно, заметном не более чем одно из деревьев во дворе. Увидев мужчину, мальчик остановился. То ли испугался его, то ли вой, ставший особенно громким, заставил его ноги ослабнуть.

Собачонка выскочила из глубины гаражей через узенький проход. Зацепила сетчатую ограду территории детсада, завертелась на одном месте в нескольких метрах от мальчика. Жуткое зрелище. Бедная псина скулила, и этому звуку, казалось, не будет конца. Животное, наверное, раненое не смертельно, могло агонизировать не один час. Егор поморщился, но отступить, чтобы не видеть этого, почему-то не смог.

Мальчишка замер, оглушенный, побледневший, вжался в стену гаража, расширенными глазами созерцал метавшееся животное. Лицо исказил такой силы испуг, что он не видел ни мужчины, ни подростка, выглядывавшего из-за дальнего гаража.

Сосед приближался к мальчику и раненому псу так, словно ничего не происходило. Он даже не ускорил шаг. Хотя, быть может, его равнодушие стало следствием солнцезащитных очков, скрывавших выражение лица. Не в силах смотреть на собаку, Егор зажмурился. Когда он открыл глаза, сосед поравнялся с мальчиком. И резко, внезапно прыгнул к животному. Наступил ногой на здоровую лапу, чтобы собака не вырвалась, присел и коротким движением свернул животному шею.

Это произошло ирреально быстро.

Вой оборвался, и наступившая тишина была такой же острой как игла. Быть может, поэтому Егор уловил слова мужчины несмотря на то, что между ними было метров двадцать.

– Он бы все равно умер. Только мучился бы.

Мужчина обращался к ребенку, ставшему свидетелем этой сцены. Тот вряд ли вообще дышал. Только хлопал глазами. Единственное, что он сумел, это кивнуть, когда мужчина глянул на него.

Егор отпрянул, прежде чем сосед заметил его присутствие. Он не стал выяснять, что последует дальше. Оставит ли сосед животное лежащим возле ограды, забросит ли на крышу или решит закопать. Быстро-быстро он пошел вдоль гаражей, чтобы обойти их с другой стороны. Шел, а перед глазами стоял пес, которому свернули шею. И мальчик.

Это всего лишь ребенок. Как ему объяснить, что такой поступок был вынужден? Но Егор не представлял, как вообще в этой ситуации можно поступить иначе. Прогнать сначала мальчика? Схватить пса, унести его в другое место? И можно ли было оставить собаке жизнь?

В тот день Егор так и не дошел до своего приятеля. После увиденного он вряд ли смог бы с кем-то нормально разговаривать.

Чувствуя усталость, он сидел в беседке перед домом, откуда мог видеть свой подъезд. Иногда, чтобы размяться, вставал, прохаживался вдоль домов, по-прежнему не выпуская подъезд из вида.

Соседа не было дома, Егор проверил. Значит, он в любой момент мог возвратиться.

Вчера подросток так разволновался, что ночью почти не спал. Как ни странно, на следующий день он не был сонным, лишь вялость постепенно разливалась по суставам. Вчера, детально разложив воспоминание в уме, препарировав его, как диковинное насекомое, Егор пришел к выводу, что сосед – тот, кто ему нужен. И, значит, Максу. Именно случай с собакой утвердил его в этом мнении.

В действиях соседа с пятого этажа просматривалась некая суровая необходимость. Даже присутствие маленького мальчика не остановило его. Егор снова и снова прокручивал увиденное перед внутренним зрением, и все детали были четкими, реальными, будто это случилось вчера, а не полгода назад.

Вчера он попытался убедиться в правильности своего решения. Заставил себя. Егор вышел из квартиры, поднялся на пятый этаж, замер, прислушиваясь. Из двух соседних квартир доносились звуки: телевизор, редкие смутные реплики хозяев. Из квартиры странного жильца не доносилось ничего. Может, он спит? Все-таки уже не ранний вечер. Если завтра рано вставать, мог и лечь. Поколебавшись, Егор приник ухом к самой двери. Это ничего не изменило – он по-прежнему не слышал ни единого звука.

Егор спустился вниз, вышел из подъезда. Осторожно, будто за ним могли следить из нужной ему квартиры, отошел метров на десять, глянул на окна. Так и есть. Сосед не спит. На кухне слабый, тусклый свет.

Подросток снова поднялся на пятый этаж. На этот раз сердце заколотилось, противясь тому, что могло произойти. Только сейчас Егор осознал: ему по-настоящему страшно. Когда он поднимался в первый раз, по большому счету, он лукавил перед собой. Его рука потянулась к звонку… и опустилась.

Он сглотнул, таращась на дверь. Хорошо хоть глазка нет. Егор набрал воздуха, потянулся рукой к тускло-оранжевой кнопке звонка. И снова рука опустилась сама собой. Не получится. Только не сегодня, по крайней мере.

Сзади возник фантом Макса, и этот фантом, недовольный, сказал, что Егор боится. Егор запротестовал. Дело не в этом. Вдруг, пока он поднимался на пятый этаж, сосед потушил свет и улегся под одеяло? Нехорошо вытягивать человека из постели.

Фантом запустил картинку-ответ. Какая ко всем чертям постель? Твой сосед, скорее, киллер какой-нибудь. Он, наверное, как тот из криминальной драмы «Леон» Люка Бессона, спит, сидя. Просто тушит свет, но в постель не ложится. И не раздевается.

Тем более его лучше не тревожить, подумал Егор. Лучше уж завтра. В дневное время, когда сосед наверняка бодрствует. Завтра времени – завались. Созвониться они с Максом договорились аж в пять вечера. Нечего на ночь глядя людям голову морочить. Особенно, если чего-то важного от них хочешь.

Фантом Макса, похоже, не имея больше чего сказать, исчез.

На завтра Егор не пошел в училище. К черту! Тут дела поважнее. Все равно, чует его задница, его скоро попрут оттуда, из этого дурно пахнущего заведения. Ужасно скоро.

Он не спеша поел, повозился для вида в комнате. Мать спросила, почему он не торопится. Равнодушно спросила. Наверное, не волновалась даже при мысли, что ее сынуля жаждет гульнуть лишний разок. Егор вздохнул, используя то, что оставлял на крайний случай: сказал, что нет первой пары. Приготовился назвать предмет, если последуют дальнейшие расспросы. Их не последовало. Наконец, родители ушли на работу, и он остался один. Понимая, что рано заявляться к соседу тоже некрасиво, рухнул на кровать и провалялся в полудреме еще пару часов.

Заснуть, конечно, не заснул. Все прокручивал в голове, как он звонит в дверь, заговаривает с соседом. Внутренне измотавшись, поднялся, прошел в ванную, пустил холодную воду. Долго ополаскивал лицо, до судороги в руках. Угораздило же его связаться с таким, как Макс. Еще хуже, чем с занудным Михой, который обычно летит требовать долг еще прежде, чем вышел срок. Но кто знал? Что сейчас рассуждать?

Егор оделся, вышел из квартиры. На площадке застыл, прислушиваясь, словно рассчитывал услышать происходящее в квартире на пятом этаже. Осознал, что рискует не позвонить в квартиру соседа и сегодня, несмотря на отсутствие достойной отговорки, если простоит так хотя бы еще с минуту. Вздохнув, как перед прыжком в воду, бегом поднялся на пятый этаж, с ходу вдавил кнопку звонка.

Легкая мелодичная трель. Егор почувствовал, как сердце вознамерилось сломать ему, по меньшей мере, парочку ребер. Дурак, завопил внутренний голос, идиот! Хочешь убить себя? Пусть лучше из тебя выбивают долг! Егор попятился. Мелькнула запоздалая мысль, броситься вниз, прежде чем откроется дверь.

Дверь не открылась.

Облегчение окутало тело невидимым обволакивающим дымом. Несмотря на то, что позже ему все равно придется звонить в эту квартиру, сейчас он обрадовался, что соседа дома не оказалось. Он еще раз коснулся кнопки, теперь даже с непринужденной легкостью. Не выжидая паузы после второго звонка, пошел вниз.

Он рассчитывал, что где-то не позже полудня его взгляд обнаружит неприметного мужчину в темном длинном пальто, шагающего к своему подъезду. Время шло, его все не было. Егор проголодался, но пойти домой, перекусить не решился. После придется убеждаться, что сосед не вернулся за это время. Только ни это. Егор решил остановить его на улице. Стоять на безлюдной площадке и ждать, пока откроется дверь, он не выдержит. Несмотря на голод, Егор продолжал караулить странного соседа. Даже в ближайший магазин отбежать, за шоколадкой или печеньем, он не мог – потеряет из вида подступы к подъезду.

Подавляя мысли, что сосед куда-нибудь уехал на несколько дней, Егор время от времени поглядывал на часы. В один из таких моментов, когда стемнело, он обнаружил, что уже двадцать минут шестого. Проклятье! Егор знал, каким дотошным был Макс в отношении времени. Что если он с дуру поднял панику, решив, что Егор нарочно не позвонил?

Он подскочил со скамейки, хотел побежать домой к Максу, но спохватился. Нельзя, чтобы родители Макса видели Егора! После того, как все кончится, разговора со следователем не избежать.

Едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, Егор поспешил домой.

Мать посмотрела на него.

– Тебе звонили.

– Кто? – Егор поспешил к телефону.

– Он не представился. Уже три раза звонил.

Конечно же, Макс! Больше некому! Какой еще ненормальный позвонит три раза за полчаса?

Набирая номер Макса, Егор проклинал приятеля, моля, чтобы тот не вздумал, идти за помощью к кому-нибудь другому. Господи, почему не подождать полчасика?

Короткие гудки. Несколько раз Егор нервными движениями набирал номер, но было по-прежнему занято. Снова звонит мне?

Егор положил трубку, ожидая звонка. Звонка не было. Он набрал номер. Пошли длинные гудки. Женский голос – мать Макса – сказал «да».

– Макса позовите, пожалуйста, – Егор забыл даже поздороваться.

Пауза.

– Он только что вышел.

– Куда, не скажите?

– Вообще-то не знаю. Извините, кто его спрашивает? Ему что-нибудь передать…

Егор сумбурно извинился, бросил трубку.

И несколько раз пронзил воздух ударом кулака. Перед глазами стоял Макс, но удары почему-то не принесли ему вреда.

– Кретин! – сообщил Егор фантому приятеля.

Он бросился к двери, вернулся. Снова подался к двери, не зная, что делать, ждать ли звонка или самому бежать на поиски болвана, который мог все испортить.

В очередной раз он повернулся к двери, когда в квартиру позвонили. Егор открыл дверь. На пороге стоял Макс. Бледный, осунувшийся. Да, по-видимому, прошедшая ночка и последние часы неплохо его измотали. Они без слов смотрели друг на друга, и тот, и другой в некотором удивлении. И тот, и другой, открывая или звоня в дверь, не ожидали увидеть друг друга.

– Кто там, Егор? – раздался из глубины квартиры голос матери.

– Это ко мне!

Егор ступил за порог, отталкивая приятеля, чтобы закрыть дверь за собой.

– Ты дома? – у Макса дрожали руки.

– Зачем пришел сюда?

– Ты должен был позвонить в пять. Ты не позвонил.

– Я опоздал немного. Какого черта ты пришел? – Егор едва сдерживался. – Сам говорил, нас не должны видеть вместе. Иначе как я… потом выкручусь?

Макс молчал, тяжело дыша, как астматик. Он смутился.

– Я думал…

Егор не дал ему закончить, развернул, подталкивая, заставил спуститься на один этаж.

– Подумаешь, позвонил в пять двадцать, – прошептал Егор. – Я не машина. Я как раз решаю нашу общую проблему, и ты мне только мешаешь.

– Так ты согласен? Мы договорились, что в пять часов ты мне скажешь. Одного дня достаточно!

– Не здесь. Давай ты пойдешь в школу, и я приду следом…

– Нет! Или ты говоришь здесь, или с тобой все ясно.

Наверное, Макс не поверил, что приятель сможет пойти на убийство. Даже ради пятисот долларов. Он придвинулся к Егору.

– Не могу я больше. Не могу ждать.

Егор почувствовал тошноту. Сейчас пройдет кто-нибудь из соседей, запомнит, что они вместе шептались на лестничной площадке. И что прикажете делать? Надеяться, что следователь, которому дадут дело о самоубийстве Макса, не пронюхает о последних случаях общения клиента со своими приятелями?

– Я нашел того, кто поможет нам, – тихо сказал Егор. – Он…

– Так ты сам ничего не сделаешь? – у Макса в глазах появилось что-то, испугавшее Егора.

– Постой, постой, Макс. Я предлагаю тебе надежный вариант. Только давай обсудим это завтра. Завтра все будет готово. Ну… Не завтра, сегодня. Только не здесь.

– Я никуда не уйду. Мне нужен конкретный ответ. Сейчас. Не завтра и не послезавтра. Ты понял?

Егор закрыл глаза, медленно вдохнул, выдохнул. Набрал полные легкие воздуха. Только не закричать на него, тем более не двинуть ему по физиономии, просто толкнуть, чтобы он слетел по ступенькам. Сдержаться. Иначе этот ненормальный обязательно выкинет какой-нибудь фокус, после которого Егор еще долго будет расхлебывать свои старые грехи. Сдержаться! Сейчас важнее не то, чтобы не уронить собственное достоинство в глазах этого истерички, важнее другое.

Егор открыл глаза, постарался говорить медленно, спокойно:

– Выйдем из подъезда. Здесь нас могут подслушать.

Он сделал пару шагов, спустился на пару ступенек. Максу развернулся, направляясь следом.

И остановился, напоровшись на спину приятеля.

Кто-то поднимался по лестнице. Это был сосед с пятого этажа

4

Егор испугался, что закричит. У него возникло такое желание. Мощное и в то же время естественное, как желание отдернуть руку, слишком близко поднесенную к огню.

Мужчина появился внезапно, совершенно беззвучно, словно он являлся котом, не человеком. Егор не слышал, чтобы внизу, всего лишь на два этажа ниже, хлопнула входная дверь подъезда. Как не слышал шагов, что непременно случается в тишине подъезда, если кто-то поднимается по лестнице. Казалось, шаги мужчины материализовались в какие-то звуки лишь, когда Егор заметил знакомое пальто. Прежде их просто не существовало. Или они существовали в иной реальности. Сосед, зловещий, как демон с громадной плетью, что преследует заблудших, потерявшихся на тропе жизни овечек, скользил над ступеньками тенью, безликой и трудно уловимой.

Можно было подумать, он знал, что они оба собрались здесь. Казалось, он специально ждал под подъездом подходящего момента, чтобы войти в него.

Он смотрел себе под ноги. Даже, если он знал о присутствии кого-то выше по лестнице, голову поднять он не спешил. Благодаря этому у Егора оказалось время справиться с собой. Ему не пришлось ничего говорить Максу, тот, похоже, понял, что несколько минут назад речь шла именно об этом человеке. Егор повернулся, будто в намерении исчезнуть из поля зрения соседа, избежать с ним встречи, избежать неизбежного. Однако Макс застыл, преграждая путь, и это все решило. Они остановились, как беглые рабы, смирившиеся с новым поворотом судьбы, фатальным и жестоким. Остановились и ждали собственной участи.

Мужчина достиг лестничной площадки второго этажа. Его голова начала плавный поворот, позволявший увидеть тех, кто находился между вторым и третьим этажами. К счастью, на улице давно воцарился мрак, в самом подъезде были слабые лампочки. Тусклый, жалкий свет не позволял рассмотреть выражение лица на все сто. Это придало Егору сил. Сейчас его лицо вряд ли могло явить постороннему взору его реальное внутреннее состояние.

– Здрасте, – промямлил он, прежде чем мужчина на них посмотрел.

Последовал ровный, негромкий ответ:

– Добрый вечер.

Сосед глянул на Егора, скользнул взглядом по Максу. Снова уставился под ноги. Пока он проходил мимо, они не дышали, будто курившие дети, которых застукали родители. Боясь смотреть ему вслед, они все же смотрели, зная, что не смогут быстро отвести глаза, если мужчина, поднимаясь на третий этаж, снова одарит их своим вниманием. Но он не посмотрел на них.

Когда наверху раздался звук закрывшейся двери, Егор перевел дыхание.

– Черт…

Он вспотел как после пробежки

– Ну? – Макс посмотрел на него.

– Это он, – прошептал Егор.

– И что? Ты уже говорил ему?

Егор поморщился, покачал головой.

– Еще нет. Его дома весь день не было. Я потому и опоздал позвонить, что поджидал его у подъезда.

– Еще не говорил? Ты же сказал, что нашел человека.

– Да, сказал. Это он. Тот, кто нам нужен.

– Вдруг он не согласится? Ты же ничего не говорил ему!

– Согласится, не беспокойся. Я видел, как он свернул шею…

– Иди к нему сейчас. И поговори.

– Вообще-то я хотел остановить его на улице. Неудобно как-то прямо в квартиру. Может, он уже разделся, в ванну полез?

– Иди сейчас, – Макса трясло.

Егор вздохнул. Он чувствовал: приятель не отвяжется, понимал, что нет смысла тянуть, но уж очень не хотелось идти на пятый этаж сегодня, в эти минуты. Ужасно не хотелось. То, как ему не хотелось пару лет назад идти к зубному врачу, когда зуб предательски заныл среди ночи, было ничем в сравнении с теперешней ситуацией.

– Я никуда не уйду, – Макс разглядывал приятеля. – Пока ты… или вы не скажите мне что-то определенное.

Егор позволил себе последнюю попытку:

– Так и будешь здесь стоять? Вдруг разговор затянется?

– Я подожду.

– Хоть из подъезда выйди. Мало ли кто тебя здесь увидит.

Глава 5

Он поднимал и опускал руку раз восемь. Предплечье заныло, как от нового тяжелого упражнения. Указательный палец правой руки, казалось, вот-вот должен был нажать кнопку звонка, но в самый последний момент тускло-оранжевый кругляшек удалялся, игнорируя физические законы.

Если бы ни страх, реальный вязкий страх, заставлявший поры тела обильно исторгать пот, собственные действия могли вызвать смех. Егор увидел себя со стороны, как он стоит и, словно юный «наци», выбрасывает руку перед собой на пустой площадке пятого этажа. Подросток понимал, иного варианта нет. Если только сейчас он не придумает нечто сногсшибательное. Пятьсот долларов взять неоткуда, тот, кому он их должен, стоит внизу, у подъезда, и ждет ответа. Тот, кто может помочь, находится там, за дверью. Если только Егор жестоко не ошибается. Что, конечно же, вполне вероятно.

Молча проклиная всех и вся, он сделал шаг вплотную к двери, протянул руку в очередной раз. Он должен был нажать на кнопку и все-таки не нажал. Дверь открылась. Бесшумно.

На него смотрели глаза соседа из полумрака прихожей. Егор хотел попятиться, однако ноги не подчинились. Он прилип к зашарканному полу, прямой, как оловянный солдатик. Рот полуоткрыт, глаза выпучены.

– Ты что-то хотел? – негромко спросил сосед.

Егор что-то прокряхтел, понял, что некоторое время вряд ли сможет что-то сказать, и просто кивнул. Каким образом мужчина определил, что кто-то стоит под дверью? Глазок отсутствует. Услышать Егора нереально – он подошел так, как раньше не смог бы подкрасться босиком. Он чует по запаху?

– Надо поговорить?

Егор снова кивнул. Вяло, словно засыпал стоя.

Сосед шагнул назад, вглубь прихожей, распахивая дверь шире.

– Заходи.

Безвольно, как по команде, Егор вошел в квартиру. Где не думал побывать вообще. По крайней мере, пока тут живет этот странный тип.

Мужчина повернулся к нему спиной, шагнул в комнату. Это спокойное восприятие его нежданного прихода привело Егора в чувство. Достаточно, чтобы снять грязные ботинки и пройти следом за хозяином.

– Извините, что побеспокоил вас. Что так поздно.

– Еще не поздно, приятель. Чай? Кофе?

– А? – не понял Егор.

– Пить что-нибудь будешь? Может, сок? Томатный.

Егору пришла дурацкая мысль, что сосед подсыплет ему что-нибудь, и, когда он все выложит, распрекрасно вырубится прямо в кресле. Сейчас, в эту минуту, он напоминал подростку наемного убийцу. Который всегда обязательно заметает следы. Он исполнит просьбу Макса, дождется, когда Егор отдаст ему долг уже мертвого приятеля. После чего прикончит самого Егора. Очень даже просто.

Егора передернуло.

– Нет, спасибо. Я… недавно ужинал.

Мужчина пожал плечами – мол, дело твое – и уставился в ковер между босых ступней.

Он не разглядывал своего гостя, и это сыграло решающую роль: Егор, подумавший было, что еще не поздно извинится и слинять, понял, что все-таки расскажет, зачем пожаловал.

Парень осмелел, даже окинул беглым взглядом обстановку квартиры. Ничего примечательного. Обстановка аскета. Она также ускользала от каких бы то ни было определений. Все очень строго, только самое необходимое. Диван-кровать, кресло, узкий шкаф для одежды, торшер, журнальный столик, проигрыватель на нем. Маленький телевизор «Сони». Мебель отнюдь не дешевка или старая развалюха, но дорогой ее не назовешь.

Сосед бросил на гостя короткий взгляд, снова уставился в пол, будто там был некий рисунок, видимый только ему.

– Говори.

Егор осознал, что пауза затянулась.

– Я… Мы это… – бессвязные мысли не спешили превращаться в осмысленные предложения. – Мы подумали…

Растерявшись, он глянул на мужчину. Тот не поторопил подростка.

– Не могли бы вы нам помочь? – вырвалось у Егора.

Мужчина посмотрел на него.

– Помочь? – казалось, он не понимал смысл этого слова. – В чем заключается помощь? И кому «нам»?

Егор с трудом продолжал:

– Нам. Мне и моему приятелю. Мы… Он… не хочет больше жить. Не хочет совсем. Давно решил покончить жизнь самоубийством. Но… боится. Ну, это… сделать последний шаг. И он попросил меня, чтобы я ему помог. Но я… не могу. Но он требует. Я ему денег должен. И он говорит, что простил бы мне долг, если я… помогу ему. Сделаю что-нибудь. Но я… всё равно не могу. Боюсь. Не то, что меня поймают, нет. Просто… как представлю все это… Не могу.

Егор запнулся. Ему показалось, что сосед рассмеется, нехорошо, презрительно рассмеется и скажет гостю, чтобы тот валил куда подальше со своими дурацкими, нервнобольными фантазиями. Валил, если не хочет, чтобы сосед сходил к его родителям и рассказал, чем там занимается их сынок. Или просто не накостылял по шее.

Мужчина не рассмеялся. Более того, он слушал с серьезным видом.

– Поподробнее. Что требуется именно от меня?

Он вышел из квартиры через пятнадцать минут. Из квартиры, чья обстановка была такой же ускользающей от внимательного взгляда, как и ее хозяин. Сосед молча затворил за ним дверь. Егор медленно спустился на площадку между четвертым и пятым этажами. Остановился. Он был слегка оглушен. То ли тем, что все получилось, как нельзя лучше, оглушен неожиданностью. То ли тем, что смысл сказанного доходил до него невероятно медленно, спустя минуты. Он еще переваривал отдельные фразы, как будто по-прежнему находился в этой странной квартире. Он еще помнил вкус той секунды, ее обжигающую сладкую горечь, когда сосед спросил, что должен сделать он. Вкус был терпким, и он на момент лишил Егора дара речи.

Дальше все пошло на автомате. Егор выложил подноготную собственного скользкого положения. Выложил все о состоянии Макса, заверил, что приятель неминуемо сведет счеты с жизнью. Выразил опасение, что у друга остается шанс не убить себя, но покалечить. Очень существенный шанс, если учесть, что от самоубийства его до сих пор удерживал именно страх боли, что сопровождает уход в мир иной. Признался, что они рассчитывают только на хозяина этой квартиры, других вариантов у них попросту нет.

Под конец Егор поразил сам себя, продемонстрировав меткое сравнение с эвтаназией. Если человек неизлечимо болен, и ему помогают уйти из жизни, это не может быть злом. Конечно, Максу далеко до неизлечимо больного, однако, если уж он все-таки сделает подобное, почему бы ему не помочь? Во избежание того, что может оказаться хуже смерти?

Пока он говорил, мужчина по-прежнему смотрел в пол. Это было очень кстати. Прямой взгляд, возможно, не позволил бы Егору говорить на одном дыхании. Казалось, сосед это тонко чувствовал.

Был, правда, один неприятный момент, некое балансирование на краю обрыва. Так показалось Егору. Молчавший сосед воспользовался короткой паузой и неожиданно спросил:

– Я так понимаю, вы что-то предлагаете мне за эту услугу?

Егор боязливо кивнул.

– Его долг переводится на вас. Теперь я буду должен пятьсот долларов вам.

То, что он собирался снизить долг сотни на две минимум, Егор напрочь забыл. Глядя на соседа, он подумал, что хорошо уже просто избавиться от проблемы. Сколько же он там будет должен, дело другое.

– Пятьсот?

Сосед как будто пробовал слово на вкус. В этом сквозило нечто похожее на то, как если бы Егор обещал ему за убийство Макса свой альбом с марками или камни любопытной формы. Что-нибудь с изюминкой, но не представляющее материальной ценности. Не то, что предлагают за дорогостоящую, эксклюзивную работу.

Возникло ощущение, что мужчина презрительно ухмыльнется и, если не пожелает Егору удачи в поисках другого человека, просто укажет свою цену. Например, тысячу или две. И Егор, кроме собственного долга, окажется должен еще энную сумму. И, конечно же, не сможет отказаться. Встать, извиниться и уйти.

Сосед не ухмыльнулся. Не посетовал на несолидность суммы. Вообще не выказал недовольства или скептицизма. Вместо этого он спросил:

– Макс – тот, кто стоял с тобой на лестничной площадке?

– Да.

– Надеюсь, ты понимаешь, я должен увидеть его и поговорить с ним лично?

Егор закивал.

– Я, конечно, верю, что он скажет то же самое, что и ты. Дело в другом. С моей стороны будут свои условия. Если, конечно, вы хотите, чтобы я вам помог.

Егор вздрогнул, но осознание того, что сосед согласен, оказалось сильнее странного холодка, вызванного его последними словами.

– Мне… его позвать? – Егор с трудом произнес слова.

Мужчина немного подумал:

– Не сегодня. Если вас устроит, завтра, в это же время. Придете ко мне вдвоем, – он глянул на крохотный будильник на журнальном столике. – Например, в восемь часов. Только… пусть никто не видит, как вы подойдете к двери моей квартиры.

Егор стоял на площадке, не в силах спуститься вниз, хотя понимал, что Макс наверняка извелся, ожидая его. Был шанс, что приятель не выдержит и совершит какую-нибудь оплошность. Несмотря на это, Егор медлил. В голове вращалась фраза по поводу «своих условий». Как оса, залетевшая в комнату и вынуждавшая напрягаться.

Наконец, Егор вышел к подъезду. Макса не было, и сердце совершило немыслимый кульбит. В следующую секунду Макс возник из темноты, как утопленник всплыл из водной пучины.

– Ну, что?

– Он согласен. Но сначала хочет переговорить с тобой лично. Завтра, в восемь вечера.

Макс кое-как удерживал телефонную трубку. Она норовила выскочить из влажной ладони. Подросток помог себе плечом и подбородком.

Наконец, Егор снял трубку.

– Ну, что? Я выхожу, – прошептал Макс.

– Давай, – голос приятеля дрожал.

– Мы вместе зайдем?

– Я буду ждать тебя у глазка. Как только увижу, выйду. Пойду первым. Ты поднимайся следом, только помедленнее, на расстоянии. На всякий случай.

– Хорошо, – Макс положил трубку.

Он осмотрелся, задерживая взгляд на каждой вещи, хотя понимал, что, скорее всего, вернется назад. Вряд ли сосед Егора исполнит свое обещание уже сегодня. Не все так просто. Не в своей же квартире! Сначала они обговорят детали, лишь тогда Макс узнает точную дату собственной смерти. Долгожданной смерти. Измотавшей его, как бестолковая женщина, в которую он по глупости влюбился.

Да, он измотан. Чертовски измотан. Он не спал нормально уже несколько ночей. Именно в таком состоянии у людей начинаются галлюцинации, реальность и нереальность переплетаются, чтобы окончательно сбить мозги с толку. Впрочем, ему осталось немного. Самую малость потерпеть.

Ночью он несколько раз замирал при мысли, что Егор обманул его, чтобы выиграть время. Или не так понял своего странного соседа. Или мужчина заявит ему, что передумал. Или, того хуже, начнет отговаривать его от самоубийства, приводя кучу бестолковых доводов. Только ни это! К счастью, эти пронзающие мозг мысли, острые и холодные, как иглы, сменялись ощущением смрадного тепла близкого небытия. Оно ослабляло боль и страх, его убаюкивающие прикосновения напоминали руки матери, качающей собственное дитя. У Макса оставалось лишь прежнее болезненное нетерпение.

На этот раз в школу он не пошел. Родителям сказал, что плохо себя чувствует, болит голова. По-видимому, у него был слишком мрачный вид, и ни отец, ни мать не попытались, как обычно, уличить его во лжи. Только предложили вызвать врача или дать таблетки. Макс отказался, сказал, что попробует задремать, и все пройдет само. Они не настаивали на своем и ушли на работу, оставив его одного.

День прошел так, словно Макс брел в полузабытьи сквозь плотный белесый туман. Какие-то смутные образы, оставлявшие блеклые, быстро растворявшиеся следы. Подросток пытался заснуть, ждать до вечера столько времени и думать, думать, думать, превращалось в настоящую пытку. Однако нормальный сон не шел, как и ночью. Вместо этого он проваливался на считанные минуты под влажный горячий пол, что ограничивал реальность, затем снова выкарабкивался на поверхность. Этот дурман не имел времени, и, хотя бы это было плюсом, он закончился, когда родители вернулись домой.

Макс сел на кровати, посмотрел на часы, желая, чтобы часовая стрелка двигалась быстрее. Мать заглянула в его комнату, поинтересовалась самочувствием. Макс пробурчал, что ему уже лучше, но он хочет побыть один. Больше его никто не тревожил. Может, они что-то чувствовали, поэтому впервые за последние месяцы не лезли к нему в душу?

Как и все на этом свете, пытка временем подошла к концу. Макс решил, что пора звонить Егору. Они явятся чуть раньше восьми, но в их случае вряд ли кто-то упрекнет его в непунктуальности.

Он почти бежал до нужного подъезда. Но внутрь зашел так, точно его гулкие шаги могли привести к катастрофе. Поднимался Макс медленно, крадучись. Он опасался, что Егор не услышит его, и придется звонить в дверь. Приятель был начеку. Макс появился на площадке между вторым и третьим этажами, сделал лишь один шаг, и Егор выскользнул из квартиры, беззвучно прикрыл дверь. Их глаза встретились. Егор помрачнел, глянул наверх, тихо двинулся на пятый этаж.

На верхней площадке он заколебался, но так и не решился звонить, пока к нему не присоединился Макс. Когда тихое дыхание приятеля послышалось у лица Егора, он осторожно вдавил кнопку звонка.

Звук показался слишком громким им обоим. Оба сжались, задержали дыхание. Трель звонка оборвалась, будто тишина по ту сторону двери откусила ее своими клешнями. Двое подростков ждали, пауза показалась им слишком длинной для того, чтобы кому-то подойти и открыть двери. Егор решил, что соседа нет дома, испытал облегчение при мысли, что Макс, так настроившийся, после подобного казуса перехочет накладывать на себя руки. И все закончится замечательно.

Дверь отворилась, и сосед молча сделал приглашающий жест.

Он был в темно-синей пижаме. Такая же не поддающаяся оценке расцветка, материя и кройка. Сосед был одет так, как человек, уже не собирающийся выходить на улицу прежде, чем минует ночь. Егор не знал, радоваться этому или нет. Он пропустил вперед Макса, вошел следом.

Мужчина не говорил ни слова. Подождал, пока они снимут обувь, пройдут в комнату. Прежде чем присоединиться к ним, повернул ключ в замке.

Телевизор был включен, шел какой-то российский фильм. Приятели уселись в кресла. Мужчина – на диван. Туда же, где сидел вчера.

– Может, мы помешали? – Егор кивнул на экран.

– Нет. Он включен для фона. К тому же все равно фильм неинтересный.

Он глянул на Макса. Тот сидел, опустив голову. Егор заметил, как подрагивают его плечи.

– Значит, это – ты? – мягко спросил мужчина.

Макс вздрогнул, коротко глянул на хозяина квартиры, кивнул. Егору почему-то показалось, что приятель сейчас разревется. Было такое ощущение. Глаза Макса бегали, он напрягался все сильнее.

Мужчина как будто потерял к подросткам интерес, уставившись на экран. Егор надеялся, что сосед всего лишь размышляет.

– Ты уверен, что действительно хочешь умереть? – внезапно, не поворачивая головы, спросил мужчина. – Я имею в виду, это не каприз? Это обдуманное желание?

Макс вскинул голову, лицо его вспыхнуло.

– Вы хотите отговорить меня?

Егор решил, что Макс сейчас встанет и начнет расхаживать по комнате, борясь с тем, чтобы не закричать.

– Я задал тебе вопрос, – сказал сосед.

Макс обмяк, словно мужчина потребовал его заткнуться. Сосед по-прежнему смотрел на экран, и Егор слегка пихнул приятеля локтем.

– Нет, – прошептал Макс. – Это не каприз. Я все равно это сделаю. Поможет мне кто-то или нет. Все равно.

По голосу было заметно, что подросток едва сдерживает рыдания.

– Хорошо, – в голосе мужчины сквозило удовлетворение. – Я должен был лично услышать от тебя, что ты не передумал, что действительно все решил. И что действительно придешь в то место, куда я тебе скажу. Где я выполню твою просьбу.

Егор почувствовал, что ему не хватает воздуха. Лишь сейчас он по-настоящему осознал, что всё происходящее – реальность. До этого он действовал, как в кино. Реальность присутствовала, но оставалась где-то там, за некоей ширмой. Он же, как усердный актер, выполнял то, что ему скажут. Конечно, этого не могло быть на самом деле. Где-то в подсознании он надеялся, что сосед просто отшлепает Макса. Или же откажется от обещанного под каким-нибудь предлогом. Скажет, что менты все равно докопаются до истины, и он не хочет провести ближайшие годы на нарах.

Но сосед подтвердил свою готовность убить подростка.

Они сидели в квартире убийцы? Или мужчина сделает это в первый раз?

В отличие от приятеля Макс подался вперед. В движениях появилось оживление.

– Правда? – голос хриплый, с надрывом. – Вы… поможете?

Мужчина молчал. Макс ждал ответа на вопрос. Пауза затянулась.

Подросток не выдержал.

– Правда? Вы…

Мужчина, не поворачивая головы, посмотрел на Макса, и тот осекся. Егор, на которого сосед не смотрел, находился в более приемлемом положении. Он мог относительно свободно следить за мужчиной и в то же время за Максом.

Макс отвел взгляд, посмотрел на мужчину, снова отвел глаза. И заставил себя смотреть прямо. Мужчина, не мигая, не отводя взгляда, смотрел на подростка.

– При одном условии.

Егор от неожиданности вздрогнул. Макс шмыгнул носом.

– Я говорил твоему приятелю: просто так ничего не бывает.

Егор зажмурился. Ему хотелось уйти из квартиры еще раньше, но сейчас это желание стало жгучим.

Макс затрясся, пытаясь что-то сказать. Мужчина видел это и спокойно ждал.

– Скажите… какое… условие?

Мужчина продолжал его рассматривать. Так не глядят ни из любопытства, ни из ненависти или презрения. Ни из равнодушия или от нечего делать. Что же было в этом взгляде? Пожалуй, толика задумчивости, не больше.

– Тебе придется кое-что сделать. Для меня. Возможно, это займет несколько дней. Но, если ты действительно хочешь покончить с собой, эти дни для тебя – ничто. Потерпишь.

Макс застыл. Егор боялся снова посмотреть на своего соседа. Какие к черту пятьсот долларов? Этот тип может потребовать нечто, эквивалентное продаже квартиры!

– Вам… не нужны деньги, – Макс говорил невнятно. – Которые Егор должен мне?

– Почему же? Деньги, даже небольшая сумма, никому не помешают, – голос был равнодушный. – Конечно, твой приятель, который занимал у тебя, должен будет отдать эти деньги мне.

Егор закивал, не замечая, что мычит. Он хотел сказать, никаких проблем, но у него не получилось. Его оплел страх, как будто это его должны будут убить.

Снова пауза. Затяжная, давящая. Казалось, мужчина предлагал, чтобы Макс сам задавал наводящие вопросы. Хотя, быть может, причина была совсем иной.

– Что я… должен сделать? – прошептал Макс.

Мужчина медленно поднялся, прошел к журнальному столику, взял лежащую там газету. Вернулся к дивану. Развернул газету. Егор заметил, что это местная районная газета. Четыре листа, так себе, ничего интересного.

– Слушай внимательно, – голос мужчина был вкрадчивым.

Глава 6

Первые минуты это казалось Егору бредом. Он смутно понимал, что именно собирался услышать от соседа. Скорее нечто немыслимое, что моментально поставит Макса в тупик. Только ни это.

Впрочем, очень скоро он уловил некую логику в словах мужчины. Хоть сосед и похож на ненормального, он не попросил с неба звезду. Что касается некоторой странности просьбы, у него могли быть свои причины. Позже Егор почувствовал, что не ошибается.

– Это номер за прошлый месяц, – мужчина слегка потряс газетой. – Как раз все праздники закончились. Тут статистика за неделю. Сколько родилось, сколько умерло, сколько убийств, грабежей и так далее. Все как обычно. Правда, есть еще один пункт. Его раньше не было. То есть он, наверное, иногда бывал, но лишь в виде одной строчки. Как и другие пункты.

Сосед сделал паузу. Быть может, для того, чтобы двое подростков переварили услышанное.

– Какой… пункт? – пробормотал Макс.

– Самоубийства. Количество самоубийств в городе за неделю. Обычно писали только цифру. Теперь внизу, под колонкой статистики, напечатали что-то вроде небольшой статейки. Кратко о тех, кто свел счеты с жизнью за эту неделю. Вот. Шесть случаев за семь дней. Для города с населением шестьдесят пять тысяч – немало. Например, детей родилось всего на одного больше. В графе «убийства» – ноль. Так что, шесть случаев, это… Наверное, потому и напечатали статейку, что давненько такого не случалось. Три висельника, один утопленник. Один случай кровопускания. Одна женщина спрыгнула с крыши.

Макса заколотило.

– Что вы хотите?

Мужчина, чей взгляд скользил от газеты к телевизору, посмотрел на подростка.

– Надеюсь, лично вам я не должен объяснять причину того, почему мне что-то понадобилось? Я просто скажу, что именно мне надо, и этого будет достаточно. Согласны?

Егор быстро закивал. Макс, насупившись, молчал и не двигался.

– Отлично, – произнес мужчина. – Значит, так. На этой неделе погиб человек, о котором мне надо знать, почему, отчего и зачем. Я имею в виду самоубийц. Проблема заключается в том, что я не знаю, кто именно мне нужен. Знаю точно – из этих шести. Как мы договаривались, ничего объяснять я вам не должен. Скажу только, что лично мне никак нельзя вынюхивать это самому. Я, конечно, как-нибудь решил бы эту проблему, но тут ко мне пришел один из вас и поведал о «жажде» другого. И я подумал, что это как нельзя кстати. Мы поможем друг другу. Что-то вроде сделки. Вам не найти подходящего человека, вернее, не очень просто найти. Вы подходите мне.

– И что я должен сделать? – спросил Макс.

– Узнать причину, из-за которой человек покончил с собой. Расспросить родственников, соседей.

– Разве кто-то из родственников захочет мне что-то рассказать? – Макс едва сдерживал слезы.

– Это твоя проблема. Придумай что-нибудь. Соседям скажи, что ты дальний родственник. Родственникам еще что-нибудь. Думай, парень. Мне позарез нужны сведения об одном из них. И ты мне их принесешь. Если хочешь… чтобы я тебе помог. К сожалению, нельзя допустить, чтобы меня увидел кто-нибудь из этих людей, с кем придется говорить. Это важно. Иначе в дальнейшем я кое-что испорчу.

Макс хотел спросить что-то еще, но если бы он произнес хоть слово, наверняка бы разревелся. И он предпочел молчать. Пока не справится с потоком, рвущимся наружу.

Мужчина улыбнулся, правда, одними губами. Глаза остались такими же неопределенными. Егор еще ни разу не видел, как сосед улыбается.

– Ты скис, приятель? – прошептал мужчина, изучая Макса. – Если ты не уверен, что сделаешь это, скажи сразу. Я найду другого.

Макс замотал головой, утверждая, что не отказывается, но продолжал молчать. Говорить он сейчас не мог.

– Это не так сложно, как тебе кажется. Все очень даже просто. Ты даже не знаешь, насколько словоохотливы соседи. Даже родственники, если к ним правильно подойти, расскажут тебе даже больше, чем тебе нужно. Они тоже не прочь выговориться. И ты можешь пойти в реанимацию или морг. Главное – участливое, робкое лицо и причина, которая, якобы заставила тебя ворошить дело месячной давности. Ее не так трудно придумать.

Пауза. Мужчина равнодушно смотрел на подростка. Хоть взгляд и не был направлен на него, Егору стало не по себе. В голове была каша, и, возможно, именно это помогло ему усидеть без движений и восклицаний. Губы Макса дрожали, он был на грани того, чтобы расплакаться. Но мужчина не совершил ни одной попытки его успокоить.

– Не так уж трудно. Ты же умный мальчик. Не так ли?

Пауза.

– Не так ли? Я тебя спрашиваю.

Егор окаменел. Макс хотел подтвердить, но сказать не получилось ни слова. Он захлюпал носом, и за несколько минут до того, как это случилось, Егор понял, приятель не выдержит.

– Умный, – не дождавшись ответа, сказал мужчина. – Конечно, умный, как же иначе. Глупые люди обычно вообще не задумывают подобное. Живут, как трава. Жизнью наслаждаются. И только те, кто о чем-то думают, приходят к такому. Ты – вообще уникальный случай. Быстро смекнул, что покончить с собой не так уж просто. Инстинкт самосохранения, ничего не попишешь.

Егору показалось, что мужчина сейчас рассмеется, громко и цинично. Было в его голосе что-то такое. Сосед не рассмеялся, он продолжал говорить вполне серьезно:

– Знаешь, сколько попыток суицида, я имею в виду, неудачных, происходит в сравнении с тем, когда человеку все же удается наложить на себя руки, так сказать, результативно? Попыток, которые ничем не заканчиваются, гораздо больше, нежели самих самоубийств. И об этом не пишут в газетах. Такую статистику и в уголовном розыске не найдешь. Я говорю про полную статистику, – мужчина прошуршал газетой, свернул ее трубочкой. – Если ты не знал этого, тем более в твоей голове что-то есть. Ты избежал очень неприятных минут, потому что ты не смог бы сразу покончить с собой. Скажи, как ты собирался наложить на себя руки?

Макс захныкал. Рыдания, сначала тихие, сдерживаемые, выплескивались, как вода, нашедшая брешь в дамбе, что так долго ее не пускала.

Мужчина не обратил на это внимание. Несмотря на плач подростка, он повторил вопрос:

– Я спрашиваю, как ты рассчитывал сделать это прежде, чем подумал о помощнике?

Макс завывал. Он силился что-то сказать, но получались какие-то несуразные междометья. Мужчина повысил голос, и в нем послышались жесткие нотки:

– Я задал тебе вопрос. Ты собираешься также хныкать, когда придешь ко мне за тем, что я буду тебе должен?

Это привело Макса в чувство. Вытерев сопли, он пробормотал:

– Думал повеситься.

– Видишь. Повеситься. Да, висельников из самоубийц большинство. Чаще всего это именно висельники. Уж не знаю, в чем здесь причина. По мне так лучше спрыгнуть с многоэтажки. На худой конец отравиться чем-нибудь, что вызовет сначала потерю сознания. Я даже удивился, что из шести самоубийц висельников всего три. Между тем повеситься не так-то просто. Частенько человек повредит шею, однако – живехонек. Тебе бы это тоже светило. Где-то внутри ты знал это. Поэтому и пришел ко мне.

Плач Макса сходил на нет. Бурный поток опустошил его, и подросток затихал.

– И сделал верный ход. Потому, что я помогу тебе, раз уж ты этого так хочешь. Но тебе придется постараться. Это самое главное. Мне нужно знать причину. Истинную причину. Остальное тебя не касается.

– Что это за человек? – прошептал Макс. – Скажите хоть, мужчина или женщина?

– Я же сказал: не знаю. Знал бы я пол, знал бы и что-нибудь другое.

– И с кого мне начать?

Мужчина бросил на колени подростку газету.

– С кого хочешь. Как тебе подсказывает интуиция. Найти нужного человека будет нелегко. Скорее всего, придется выяснить истории каждого, кто покончил жизнь на той неделе. Боюсь, простые факты мне ничего не скажут, понадобится сравнение. Но я знаю точно: человек, который мне нужен, кто-то из этих шести.

Макс мял газету, не решаясь заглянуть в нее.

– Я допускаю, что ты попадешь в цель с первого раза. Это уж как повезет, – он хлопнул по коленям, давая понять, что разговор окончен. – Ну, что ж, если у вас больше нет вопросов…

– Подождите, – Макс привстал. – В газете нет адресов этих людей. Просто общие данные. Как я узнаю адреса? На это уйдет куча времени. И то неизвестно, получится что-то или нет.

Мужчина кивнул на газету в руках Макса.

– Разверни. Там все есть.

Подросток медленно, дрожащими пальцами развернул газету. Оттуда выпал небольшой листок. На нем были напечатаны фамилии и адреса.

– Доволен? Можно считать, я сделал часть твоей работы, – он поднялся с дивана. – И последнее. Ты должен уяснить одну вещь. Официальная версия, родственников или соседей, может не иметь ничего общего с тем, почему это произошло на самом деле. Ты должен побольше узнать от людей, потом сам вникнуть в то, что толкнуло человека на самоубийство. Только так ты найдешь того, кто мне нужен.

– Мне… сразу прийти, как только я узнаю про первого человека?

– Сначала обдумай все хорошенько. Я не хочу пустой болтовни, у меня нет на это ни времени, ни желания. Прежде чем прийти, ты должен четко представлять, что именно мне скажешь.

Мужчина развел руками.

– Вам пора уходить.

5

Спустя сутки он еще лежал на кровати у себя в комнате, не предпринимая никаких шагов. Голова оставалась такой же тяжелой, как и вчера вечером. Казалось, ее набили цементом, влажным, размягченным, он постепенно затвердевал, и голова набухала и набухала. Он даже не заглянул в тот список, что мужчина вложил в газету.

К счастью, наступили выходные, и не пришлось объяснять родителям, почему он снова не идет в школу. Но это был практически единственный плюс. Кроме того, выходные, как и случалось испокон веков, пролетят одной минутой.

Несколько раз у него мелькала мысль, послать все к черту. Это казалось чьей-то жуткой игрой. Если мужчина, преследуя некие цели, просто использует его руки, чтобы вытащить жареные каштаны из огня? Использует его, Макса, затем пожмет плечами и скажет, что желания Макса – его проблемы? Не выполнит свою часть уговора? Запросто. И что прикажете делать? Подать в суд? Человек обещал меня убить, но передумал, обманул меня, дурачка.

Но выбора у него не было. Или этот странный тип, сосед Егора, или никто. Макс, несмотря на туманную тяжесть в голове, снова и снова убеждал себя, что кто-то должен ему помочь, иначе он так и будет барахтаться в этой мрачной глубине, не в силах наложить на себя руки.

Так он лежал, пока отстраненно не услышал телефонный звонок. Его окликнула мать. Макс нехотя поднялся. Размотал провод, занес аппарат в свою комнату.

И услышал голос Егора:

– Привет.

– Чего тебе?

– Ты дома? Что ты делаешь?

Макс поморщился.

– Ничего. А что такое?

– Поговорить хотел. Не по телефону.

– Срочно? – Макс чувствовал: Егор просто хочет поделиться впечатлениями.

– Угу. Выйди к подъезду. Хорошо?

Макс хотел отказаться, но им владела такая апатия, ему было настолько все равно, что он пообещал выйти минут через десять.

Егор ждал его у подъезда.

– Что ты хотел? – голос Макса вяло, как у больного.

– Ты что-нибудь узнал? Про… тех, о ком он просил?

– Я никуда не ходил.

Егор шмыгнул носом, заглянул приятелю в глаза.

– Ты что, вообще никуда не пойдешь?

Макс молчал, не зная, что сказать. Он еще ничего не решил, его состояние абсолютно не способствовало каким-то решениям.

Егор вертел головой по сторонам. Не хотел, чтобы его увидели вместе с Максом, пусть даже он не будет иметь отношения к его смерти.

– Ты бы… это… Поспешил. Кто его знает, вдруг он передумает?

Макс никак не отреагировал на это заявление. Егор продолжал суетливо топтаться на узком пятачке под козырьком подъезда.

– Если что, вряд ли мы найдем кого-нибудь еще. Голову на отсечение даю.

Макс медленно кивнул.

– Наверное.

– Вот видишь. Если ни он, то никто. Я, например, точно… не смогу. Признаюсь, Макс.

Приятель смотрел во тьму, что облепила линию гаражей.

– Вдруг он откажется? – спросил Макс.

– С чего это? Я… Я с самого начала думал, что этот человек может убить. Не удивлюсь, если он все-таки киллер. Наверное, он что-то вынюхивает, готовится к какому-то делу. Знаешь, как делают наемные убийцы. И это дело как-то касается одного из самоубийц. Ему нужно было узнать подробности. Тут мы подвернулись. С помощью тебя он снизит собственный риск, что его могут найти потом. Вот.

Макс попытался оценить гипотезу. И не смог. Это казалось вполне реальным объяснением и одновременно абсурдным.

Егор, не дождавшись реакции, сказал:

– Ему убить лишнего человека – не проблема. Тем более с тобой ему вообще не надо заметать следы. Да еще и пятьсот баксов впридачу. И… – Егор замялся, не зная, как помягче выразиться. – Он… знает, как лучше и быстрее… сделать такое. Понимаешь? Без боли.

Макс глянул на него. В темноте Егор не мог понять значение этого взгляда. Макс хотел сказать, что ни в чем нельзя быть уверенным, но вместо этого попрощался, сославшись на то, что засыпает, и вернулся домой.

Без боли. Раз – и все. Без боли, стучало в висках. Именно страх перед болью заставил его просить Егора предоставить ему мрачную услугу. Но откуда известно, что сосед приятеля, подарив Максу смерть, избавит его от боли? Егор, рассказывая про мужчину, указал на эту деталь, как на основную. Чтобы лишний раз подтолкнуть Макса. Ему-то что, он о своих интересах печется. Он потому и пришел к Максу, что чувствовал: приятель колеблется. Егору не хочется оказаться в ситуации, когда Макс ультиматумом поставит вопрос: пятьсот долларов или помощь самого Егора.

Только тот странный человек не обязательно сделает все быстро. Например, выстрелит Максу в затылок. Что если он воспользуется удавкой? И шуметь не надо, и патроны расходовать. Макс начнет сопротивляться, и смерть будет тяжелее, чем во время повешения. Когда он придет во тьму какого-нибудь пустыря, он окажется во власти своего убийцы и позже не сможет уличить его в неправильном выполнении уговора.

Мысленная картина собственной смерти стала причиной старого рецидива: сможет он сам найти способ, при котором уход из жизни не будет сопровождаться мучениями? Раньше он слышал, что порез практически не чувствуется в теплой воде. Так поступают те, кто режет вены. Не больно. Постепенно человек слабеет и как бы проваливается в сон. Из которого уже никогда не выплывет в реальность.

Нет, не пойдет. Он уже проходил это не раз. Лишь при мысли, что придется полоснуть себя по собственной плоти, острым лезвием, сводило скулы. Если ему станет так больно, что он не выдержит, начнет метаться, кричать, позвонит в «скорую помощь»? Жизнь будет уходить очень медленно. И время, чертово время, зависнет над ним, пропитывая его плоть болью.

Он вспомнил, что один из тех случаев, о которых говорил мужчина, представляет собой именно этот способ.

Кровопускание.

Макс тяжело вздохнул, осознал, что лишь является игрушкой в руках Неизбежного, и потянулся к газете.

Подросток, неполные семнадцать лет. Располосовал вены на запястье. Скончался от потери крови.

Макс поморщился. Почему-то все, что касалось острых предметов, вызывало у него дрожь. Куда менее жуткими выглядели иные способы сведения счетов с самим собой. То же повешение. Или даже прыжок с крыши.

Макс пробежался взглядом по списку. Вот. Мужчина говорил про это. Женщина, тридцать четыре года. Замужем, есть сын, пятнадцати лет. Всего на два года моложе Макса. С высоты своих семнадцати для него эта женщина уже была не первой молодости, но все-таки еще полжизни впереди. В статейке говорилось, на суицид ее толкнули семейные проблемы. Подробностей не было.

Утопленник – мужчина, тридцать восемь лет. Лежал в психиатрической больнице, страдал эпилепсией. Утопился в пруду, что на территории больницы. Пруд не замерзал: близость горячих труб, но вода все равно была жутко холодной. Даже поверхностной причины не упоминалось.

Остальные – висельники. Еще один подросток, одногодка Макса. Молодой мужчина двадцати четырех лет и пожилой. Возраст – пятьдесят восемь.

Макс отложил газету, прикрыл глаза. Помассировал виски. Снова взял газету. Сначала узнать о подростке, перерезавшем вены? Узнает подробности, как там это делается. О подростке узнать легче. Можно представиться другом детства или что-то в этом роде.

Или начать с висельника?

Макс развернул записку мужчины. Повесившийся подросток жил не в городе. Небольшая деревенька в тридцати километрах. Макс непроизвольно глянул в окно, хотя из-за чернильной темноты, залепившей стекло, ничего увидеть нельзя. Сейчас оттепель, днем на улицах – настоящая каша. Несложно представить, что будет в деревне. Макс вздохнул. Кроме того, иди на автовокзал, жди автобус, идущий в нужном направлении.

Тот подросток, что полоснул по венам, жил в соседнем районе, минут десять ходьбы. Учился в соседней школе.

Решено: сначала воспользовавшийся бритвой.

Макс пробежал глазами адреса остальных. Кроме пожилого, все жили в пределах города. Старик тоже из деревни. Правда, направление противоположное. Но деревня ближе – всего пятнадцать километров. Конечно, про утопленника придется выспрашивать в больнице, а это не менее тридцати километров. Опять ехать на автобусе, по-другому никак.

Макс откинулся к стене, закрыл глаза. Ничего не остается. Придется потоптать февральское месиво. Напоследок. После чего он получит долгожданную плату. Осталось потерпеть всего несколько дней. Ладно, если пойдет медленно, неделю. Точно не больше.

Или есть способ ускорить процесс?

Макс глянул в список. Мужчине нужен кто-то один. Один из шести. Кто?

Женщина? Или висельник двадцати четырех лет? Утопленник? Это напоминало гадание. Увидеть искомое прямо в списке было равносильным тому, чтобы отгадать пол, возраст и рост человека, которого Макс увидит первым, когда выйдет на улицу. Нужным человеком мог оказаться кто угодно. Даже один из подростков, хотя на первый взгляд именно их хотелось поставить в конец очереди. Макс понимал, мужчине нужен не сам висельник, кто-то из его окружения. Не обязательно тот, кто явился косвенной причиной самоубийства. Подоплека может оказаться самой разной. Сосед Егора что-то искал, желая при этом остаться в тени.

Может, он – частный детектив? И ведет долгое, сложное дело по заказу какого-нибудь богатого клиента? Сейчас можно встретить кого угодно даже в таком захолустье, как этот город. Впрочем, с предположением частного детектива не связывалось то, что человек обещал помочь Максу с самоубийством. Нет, скорее всего, прав Егор. Его сосед – темная личность.

Так или иначе, он ничего не сделает, пока Макс не предоставит ему нужную информацию.

Какое-то время, прежде чем, не раздеваясь, повалиться в постель и тяжело погрузиться в сон, Макс размышлял о подростке, покончившем с собой с помощью бритвы. Макс пытался представить его внешность, но она ускользала от каких бы то ни было определений. Любопытно, он знал его? Хотя бы в лицо?

Об этом он узнает только завтра.

Глава 7

Серая безликая девятиэтажка. Цвет подстать погоде, небу, земле, воздуху. Равнодушной прямоугольной массой дом тянется к небу. И ему это удается. Небо низкое, того гляди, придавит своим брюхом землю. Подобных домов здесь большинство. Любопытно, подумал Макс, эта серость, уничтожающая в душе все живое, была здесь всегда? Неужели он раньше этого не замечал? Или летом дома, если и остаются серыми, цвет уже не такой гнетущий?

Официально этот район назывался «Днепровским». В обиходе же – «Пески». Когда-то, лет двадцать назад, пока даже в центре города не было многоэтажек, и повсюду главенствовал убогий частный сектор, здесь отсутствовали асфальтированные дороги. Повсюду был песок. Единственный плюс – во время весенней распутицы грязи было поменьше, чем в районах, расположенных подальше от реки.

Макс топтался возле подъезда. Начать оказалось не так уж легко. Напала ненужная, непонятная робость. Перед домом никого не было. Зимой, даже если она теплая, подростки не сидят на подъездах или в беседках. К тому же еще слишком рано. Жаль. Макс мог бы начать опрос со своих одногодок.

Он прошелся вдоль дома, убеждая себя, что, вернувшись к подъезду, войдет в него. Так легче. В узкую щель между домами виднелась излучина реки. Несмотря на продолжительную оттепель, там по-прежнему лежал панцирь грязно-белого льда.

Глядя под ноги, Макс прошел к подъезду, торопливо скользнул внутрь. У почтовых ящиков остановился. Вспомнил номер квартиры, не спеша подсчитал. Восьмой этаж. На ум сразу же, против воли, пришла мысль, что подросток мог выпрыгнуть из своей комнаты, а не пускать в ход бритву.

Макса передернуло, и он попытался отогнать этот мысленный мусор. Вызвал лифт. Коробка находилась где-то на верхних этажах. Медленно, будто не довольствуя, она поползла вниз. Двери раскрылись. Макс шагнул внутрь, поднял руку, глядя на кнопку с цифрой «8». Но не коснулся. Просто стоял и смотрел. Двери тем временем закрылись. Повисла тишина. Макс шумно выдохнул, вдавил маленький черный прямоугольник с белой цифрой.

Дребезжа, лифт неумолимо потянул его навстречу судьбе. Макс поймал себя на мысли, что был бы не против, застрянь он в лифте на пару часиков. Не застрял. Двери открылись, и ему ничего не оставалось, как выйти на площадку.

Здесь оказалось темно. Плохо. Конечно, лучше, чтобы в глазок увидели его лицо. Еще не откроют.

Минуту подросток стоял перед дверью, посматривал на квартиру соседей. Не будет ли ошибкой разговаривать с родителями этого парня, пусть даже прошел месяц? Ладно, он всегда успеет позвонить в эту дверь, обитую коричневым кожзаменителем. Макс вдавил кнопку звонка на соседской двери. Тишина. Он не услышал трели. Вдавил еще раз, подержал палец и догадался, что звонок не работает.

Пришлось стучать.

По ту сторону двери кто-то прошаркал в тапочках.

– Кто там? – женский старческий голос.

– Можно с вами поговорить? – Макс произнес это негромко, забеспокоился, что его услышат родители самоубийцы, и это все испортит.

– Кто там? – хозяйка явно его не слышала.

Макс подался к самой двери, повысил голос:

– Я хотел поговорить насчет Саши, вашего соседа.

Пауза. За дверью переваривали услышанное. Послышалось копошение, и дверь отворили. На Макса смотрела сухонькая, еще довольно моложавая старушка. Подозрительно смотрела. Это понятно. Макс почувствовал тихую радость. Точнее удовлетворение. Все-таки, открой ему мужчина средних лет, возможно, он бы не стал даже разговаривать. Бабулька – дело другое.

– Я насчет вашего соседа, Саши.

– Какого Саши?

Макс опешил, решив, что ошибся адресом, но понял, в чем причина.

– Саши. Он жил здесь раньше, – подросток указал на соседнюю дверь.

Женщина ахнула.

– Так он же…

– Знаю, знаю… Понимаете, я с ним когда-то в пионерском лагере был. Потом мы с ним иногда переписывались. Он меня в гости звал. Понимаете, я сам не отсюда.

Лицо хозяйки стало менее подозрительным, появилось некоторое участие.

Макс продолжил свой напор:

– Последний раз письмо получил еще до Нового года. Тут случайно в городе оказался и узнал… про несчастье.

Бабушка участливо закивала.

– Да уж, бедняга…

– Вы мне не расскажете, в чем дело? Может, знаете что-то? У его матери спрашивать как-то… не так. Хотя она меня знает. Если не забыла, конечно.

Женщина покосилась на соседскую дверь, всплеснула руками.

– Ты это… зайди лучше. Мало ли чего…

Макс не заставил себя упрашивать. Раньше бы он, при других обстоятельствах, долго бы отнекивался. Только из-за стеснения. Подросток шагнул через порог. Запахло борщом.

– Ты пройди, сынок.

– Спасибо, я… У меня автобус скоро. Я лучше тут постою, а вы мне расскажите. Он мне как друг был.

Сказал и почувствовал себя так, будто что-то стащил у этой пожилой женщины. Догадался, что даже покраснел. Хозяйка этого не заметила.

– Он, несчастье какое, бритвой вену разрезал, – женщина поморщилась.

– Я знаю, спасибо. Вы мне расскажите, почему он это сделал? Причина какая?

У женщины горели глаза. Похоже, не прочь была побеседовать на тему, что много дней, как угасла. К тому же ее слушали с интересом.

– Ну… он с матерью часто ругался. Отца не было, и Таня не справлялась, – она говорила как-то уверенно.

– Таня – это его мать?

– Да. Тяжело ей приходилось, сын все-таки неспокойным был. То в школу вызовут, то участковый заявится. Он мальчик и неплохой, но трудный был.

– Почему же он… сделал это? В смысле, бритвой…

Женщина растерялась.

– Говорили, с матерью сильно поругался. Ну, и в сердцах… беды натворил.

Макс нахмурился. Несмотря на явную принадлежность к породе всезнаек, что касалось соседей, бабушка не поведала чего-то стоящего. Макс почувствовал, что с первого же раза оказался в тупике. Что ему делать? Идти к матери самоубийцы? Но захочет ли она хоть что-то объяснить? Если да, откроет ли истинную причину, почему ее сын ушел из жизни?

Макс осознал, насколько нелегкая перед ним задача. Не считая того, что выслушивать это просто тяжело морально. Понятным стало и поведение соседа Егора. Выспрашивать столько всего – дать себя запомнить. Разворошить осиное гнездо.

Хозяйка продолжала что-то говорить, ничего существенного, про мать, как ей тяжело, про сына, как ему отца, наверное, не хватало. На худой конец старшего брата, он бы его наверняка немного в руки взял. Максу пришла неплохая идея. Может, не такая неплохая, но уже кое-что. Лучше, чем просто уйти, практически ни с чем.

– Послушайте, – остановил он словесный поток хозяйки. – Вы не знаете кого-нибудь из Сашиных друзей? Где живет какой-нибудь парень? Мне бы с таким человеком поговорить.

Женщина задумалась. Всплеснула руками, довольная своей находчивостью.

– Одного знаю. На первом этаже живет. Дверь, как у меня, с этой стороны. Высокий такой. Худой.

– Зовут его как?

– Э-э… Витя. Да, Витя. Мать у него на Мебельном работает. Отец…

– Спасибо, спасибо, – Макс не хотел, чтобы хозяйка перешла на генеалогическое древо Витиной семьи. – Я к нему зайду. Опаздываю. Боюсь, не успею. Спасибо за все.

Не дожидаясь реакции женщины, Макс открыл дверь. Хозяйка огорчилась, что разговор вышел таким коротким.

Макс не стал вызывать лифт, спускался пешком. На площадке между пятым и шестым он на минуту остановился. Перевел дыхание, вытер вспотевший лоб.

Женщина, открывшая дверь, была в обычном домашнем халате, но по голосу казалось, что она ведет собеседование на приеме в солидный ВУЗ.

– Вам кого?

– Извините, мне Витю.

– Он… вообще-то еще спит. Что вы хотели?

– Извините, его нельзя разбудить? Мне его надо увидеть, я сегодня уезжаю, – Макс делал вид, что они с ее сыном знакомы.

Поколебавшись, женщина сказала:

– Хорошо. Подождите немного.

Зайти она не пригласила, оставив дверь прикрытой. Впрочем, так лучше. Наверняка заметит реакцию сына, когда тот увидит незнакомого парня. Это лишь осложнит разговор.

Макс отошел от двери. Спросил себя, не перегнул ли он палку, попросив вытянуть из постели совершенно незнакомого человека? Вдруг этот Витя относится к тем, кто бесится, если их разбудить и что-то требовать? Ладно, не растает. Время – первый час дня. Сколько можно дрыхнуть?

«Немного» длилось минут пятнадцать, не меньше. Макс весь извелся. Он хотел позвонить в квартиру еще раз, когда дверь приоткрылась. Искомый Витя лениво вышел на площадку, еще не до конца разбуженный, он явно относился к классическим совам. Потертые домашние штаны пузырились на коленях. Увидев незнакомого подростка, Витя застыл, и это окончательно развеяло остатки сна.

– Это ты меня звал? – в голосе кроме удивления послышалась слабенькая, едва уловимая нотка испуга.

Макс кивнул.

– Это насчет Саши, – чтобы развеять последние сомнения, относительно кого идет речь, Макс быстро сказал. – Твоего друга. С восьмого этажа.

Парень вздрогнул, повернулся к двери, будто опасался, что его мать услышит. Подался к Максу, остановился.

– Я сейчас. Куртку накину. Лучше выйти из подъезда.

– Я подожду.

Спустя полминуты они уже выходили на улицу. Там главенствовала та же серая пустота. Кругом – ни души. Казалось, под покровом ночи люди покинули этот район, теперь дома стоят брошенными, остывают, остывают, стремятся стать такими же холодными, как асфальт, укрытый драным одеялом растаявшего снега. Не было даже детей, которым, обычно, все равно, какая погода на дворе.

– Я не то чтобы ему другом был, – Витя будто заранее пытался отмежеваться от бывшего приятеля. – Так, соседи. Иногда общались.

Ловким движением он выудил сигарету, закурил. Глянул на Макса.

– Будешь? – он протянул пачку «Космоса».

Макс покачал головой.

– Не курю.

– Везет, – Витя спрятал пачку во внутренний карман.

Он делал вид, что изучает пустынную сырую улицу, сам же бросал короткие, подозрительные взгляды на незнакомого подростка. Макс это заметил. Он медлил, не зная, как начать разговор.

– А ты кто? – спросил Витя. – В смысле, откуда ты Сашу знаешь? Я тебя ни разу тут не видел. Хотя лицо, кажется, знакомым.

– Я с ним в лагере когда-то был, – Макс решил придерживаться той же версии, что и с соседкой покойного. – Малыми еще совсем были. Потом иногда перезванивались.

Про «переписывались» Макс умолчал. Похоже, они с Витей где-то виделись, город-то небольшой. Сейчас, после тусклого освещения в подъезде, Максу тоже показалось, что лицо у Вити знакомое. Если что, он живет там, где на самом деле живет – через дорогу, в центре, район, который называют «Площадь».

– Так что ты хотел узнать? – Витя делал короткие затяжки, изредка сплевывая.

– Он говорил когда-то про тебя. Что есть парень с его подъезда. Больше я никого из его друзей не знал. Я к тебе и пришел. Матери его я позвонил, но что я у нее спрошу?

Витя кивнул.

– Угу.

– Ты – другое дело. Что с ним случилось? Почему он это сделал?

Макс напрягся. Расскажут ли ему что-нибудь существенное?

Витя помолчал, докурил сигарету, щелчком отбросил окурок. Глянул на Макса, втянул голову в плечи.

– Делать ему не хрен было, – Витя поежился. – Поэтому он такое утворил.

Макс опешил.

– Что?

– Конечно, о покойниках плохо не говорят… Он нормальный пацан был. Только немного с головой не дружил.

– Как это?

– Вот так. Вечно с матерью скандалил, грозился, что с собой покончит. У него все руки были порезаны. Несколько раз кровь пускал. Разрежет – и сразу в «03» звонить. Нам говорил, мать его не любит, вот он и задаст ей жару, чтобы поняла, что он в любой момент может помереть, и она одна останется.

Макс сглотнул.

– Должна же быть какая-то причина? Мать его сильно допекала?

– Да какая причина? У всех предки занудные. Вон у меня… Тоже мозги полощут что ни день. Так из-за этого вены вскрывать? Я как-нибудь потерплю до осени, а там поступлю куда подальше.

Макс проводил взглядом двух женщин, прошедших мимо подъезда.

– Но именно он это сделал. Ни ты, ни еще кто-то.

Витя задержал на нем взгляд, скривился. Чуть наклонился, понизил голос:

– На похоронах людей мало было, но я и еще пару пацанов пришли. Там тетка его что-то обсуждала с какой-то образиной, я ее в первый раз видел. Тоже, наверное, родня какая-то. Так вот один из нас кое-что подслушал. Говорят, Саша, как и в прошлый раз, полоснул по венам и собирался в «скорую» звонить. Но почему-то не получилось. Может, быстро ослаб, сознание помутнело, вот до телефона и не дошел. Потерял сознание и умер от потери крови.

Макс вздрогнул.

– Получается, это не самоубийство?

– А что же это? Чего хотел, то и получил. Только по глупости это.

Макс стоял, и ему казалось, что февральский воздух крохотными насекомыми пробирается ему под штаны, под куртку, рубашку и щиплет, щиплет беззащитную кожу. Он даже не заметил, как Витя попрощался, сославшись, что уже замерз, и оставил его в одиночестве.

Несмотря на появившихся прохожих, Максу казалось, что весь мир оставил его в одиночестве.

Он вернулся домой, пообедал. Хотя в желудке подсасывало, ел он суп без аппетита. Просто для того, чтобы избавиться от этого болезненного ощущения внутри. Ботинки промокли, и нужно было переобуться.

Закончив со всем, Макс присел на кровати, развернул листок с адресами. Смотрел в него минут пять, пока не осознал, что думает о другом, и его мозг не воспринимает то, что видят глаза.

Думал он о шестнадцатилетнем Саше, как оказалось, покончившем с собой по случайности. Впрочем, уверенности в этом, конечно, не было. Это могла быть и не случайность. Так или иначе, про одного из списка он узнал, и этот случай не казался Максу тем, что нужен мужчине. Придется идти дальше. Минуло лишь полдня. Он успеет сходить еще по одному адресу и, быть может, даже кое-что узнать. Уже сегодня.

Выбор небольшой. Тридцатичетырехлетняя женщина или двадцатичетырехлетний мужчина. Остальные живут вне города. Макс не хотел никуда ехать. Можно сходить, узнать насчет утопленника, но, скорее всего, придется тоже ехать – мужчина давно лежал в больнице, и основные причины могут быть там.

Значит, два адреса. Женщина жила в старом районе из частных деревянных домов, его называли «Мебельный». По названию завода, который находился на окраине района. Мужчина – на «Перекрестке». Тоже частный сектор, правда, не такой грязный и заводов нет. Не считая молокозавода, но его копоть не сравнить с мебельным, метизным или гидролизным. Перекресток был большим районом, примыкал к Площади и Пескам. Мужчина жил на улице Урицкого. Минут пятнадцать ходьбы. Женщина жила в два раза дальше, в другом направлении.

Макс некоторое время сравнивал адреса, словно мерил расстояние шагами. Ему казалось, что женщина – именно то, что ищет странный сосед Егора. Но и случай с молодым мужчиной казался подозрительным. Это не подросток, которого допекают родители. И не старик, уставший жить. Кто-то из этих двух. Макс склонялся к женщине, но причина, с которой он пойдет к родственникам или соседям, оставалась в тумане. По поводу мужчины Макс имел кое-какие наметки. Улица Урицкого асфальтирована, на Мебельном же сейчас – сплошная грязь.

Макс продолжал сидеть у себя в комнате. Казалось, понадобится грандиозное усилие, чтобы встать, выйти на улицу и найти нужный дом. Еще большее усилие понадобится, чтобы вести разговор об очередном самоубийце. Может, не сегодня?

Маленькая трещинка первой слабины превратилась в широченную дыру. Макс чувствовал себя мерзко. Из-за того, что ему надо творить нечто абсурдное, чтобы кто-то помог ему быстро и безболезненно уйти из жизни. И выслушивать о самоубийцах оказалось не так-то легко. Тяжелее, чем даже выспрашивать о них. Это высасывало силы. Странно, если учесть, к чему Макс готовился.

Решено: он продолжит завтра. Завтра он пойдет на улицу Урицкого и лишь после этого отправится узнавать про смерть женщины. Макс надеялся, что к этому времени он что-нибудь придумает. Как подойти к ее родственникам.

Как ни странно, он заснул. Ему это удалось. Провалился в нормальный, полноценный сон, хотя и в дневной. Проспал он несколько часов. И почувствовал себя отдохнувшим. Не в пример, как после ночи. Не поспешил ли он с переносом поисков на завтра? И все-таки дело шло к вечеру, стемнело, и хорошо уже, что ему не так мерзко от того, что предстоит. Уже плюс. Воскресный вечер, наверное, не самое лучшее время, чтобы затевать разговор о смерти. Особенно о такой, как самоубийство.

Макс повалялся в комнате еще часок, перекусил гречневой кашей с молоком и подумал, не заглянуть ли к соседу Егора? Смысл, пусть и небольшой, был. Кто знает, может, Макс попал в точку с первого раза, сам того не зная? Маловероятно, но он сэкономит время и собственные силы – в любом случае ему надо рассказать мужчине и про подростка тоже. Рано или поздно. И лучше сегодня, раз его состояние для этого более приемлемое.

Макс оделся, вышел на улицу. Медленно, будто растягивая сомнительное удовольствие, прошел к дому приятеля. Остановился, проверяя, нет ли знакомых у подъезда. Никого не было. Мерзкая, как его недавние мысли, погода всех разогнала по домам. Он медлил, появилось жуткое наваждение, будто толкавшее его в квартиру на пятый этаж. Иди, шептало оно, там тот, кто поможет тебе уйти. Ты должен сблизится с ним: помощь в таком деле требует доверительных отношений. Макс даже не знал, как его зовут, и Егор не сказал. Эта мысль втянула его в подъезд. С опозданием Макс понял, что не посмотрел на окна, прежде чем войти. Неважно. Мужчина дома. Где ему быть в воскресный вечер в такую погоду?

Чем выше Макс поднимался, тем сильнее его одолевали сомнения. Тем медленнее становился шаг. Тем меньше он хотел увидеть мужчину. Возле квартиры Егора он остановился. Захотелось позвонить в дверь, вызвать приятеля и послать его к человеку на пятый этаж. Пусть Егор расскажет о подростке, перерезавшем вены. Макс постоит внизу, подождет.

Он уже видел, как тянется его рука к звонку, как Егор, растерянный, выходит на площадку. В следующую минуту он поднимался на четвертый этаж. Нет, Макс поговорит с мужчиной сам. Только он передаст все подробности. Егор что-нибудь упустит, даже если выслушает Макса внимательно. Только сам.

Вот и квартира, где живет его будущий убийца и спаситель в одном лице. Как в тумане, подросток нажал на тускло-оранжевую кнопку. Легкая трель унеслась вглубь квартиры. Макс ждал, уставившись в цифры.

Тишина. Никто дверь не открыл.

Макс простоял минут пять, хотя было ясно, что мужчины дома нет. На всякий случай еще раз позвонил и только затем ушел.

Что ж, не повезло. Но это не имеет особого значения. Не было сегодня, будет завтра. Все равно шестнадцатилетний Саша с Песков – не то, что странный человек ищет. Макс прошел мимо квартиры Егора, хотя его снова подмывало вызвать приятеля и спросить его мнения по поводу первого самоубийцы из списка. Ему захотелось спать, сильно, хотя вечер был еще непоздним. Это и к лучшему. Домой, спать. Может, хоть эту ночь он нормально поспит. Завтра ему понадобятся силы.

Макс пришел, разделся, нырнул под одеяло, словно там находилось долгожданное преддверие Иного мира. Темное и теплое, как утроба матери. Во сне Макс играл в карты с двадцатичетырехлетним самоубийцей с улицы Урицкого, и тот постоянно бубнил, что ему на самом деле всего шестнадцать.

Глава 8

6

Час пик понедельника. Обычно немноголюдные улицы разительно меняются. Вечерняя темнота увеличивает количество прохожих, машин на центральной улице города. Свет их фар множится, отражаясь от стекла других автомобилей и витрин магазинов, и кажется, что город намного крупнее, нежели на самом деле, и тут проживают, по меньшей мере, полмиллиона.

Правдоподобная иллюзия. Но недолговечная. Через час-полтора поток поредеет, чтобы еще через час-другой сойти на нет. В крупном городе это продолжалось бы минимум до полуночи.

Макс прошел центральную часть города, мимо Дома Культуры, Дома Быта, почты и телеграфа, мимо интерната, чей фасад выходит на основную улицу города, и, наконец, повернул налево. Теперь не надо было уворачиваться от прохожих, идущих навстречу, как стадо коров, сумбурно, беспорядочно, каждый по своей особенной траектории. Ноги, кажется, оставались сухими. Утром кашицу растопленного снега сгребли снегоочистительные машины, и хоть на центральной улице города стало вполне сносно.

На улице Урицкого никакие машины ничего не делали, здесь осталось прежнее месиво. Кроме того, стало темнее. Макс замедлил шаг. Да, он шел по родному городу. Где, стоило уйти в сторону от центра, становилось меньше света и больше грязи. Ничего удивительного. Многие сверстники Макса с презрением называют его городом одной улицы.

По обе стороны улицы Урицкого – старые деревянные дома. Удручающую картину слегка разбавило здание медвытрезвителя на противоположной стороне. Здесь было больше света, и Макс приостановился, чтобы разглядеть номер ближайшего дома. Нет, еще надо пройти. Здесь только начало улицы. Он дошел до ближайшего перекрестка, миновал перпендикулярную улицу Ленина, такую же темную и пустынную. На углу располагалось здание прокуратуры, более изящное, нежели медвытрезвитель. Свет горел только в одном окне.

Макс приблизился к калитке, напряг зрение, разглядывая номер дома на фасаде. Не то, хотя уже близко. Двинулся дальше, минуя все те же жалкие домишки, где хозяева затаились, как в собственных раковинах. В который раз упрекнул себя, что не пришел сюда днем, пока было светло. Хотя бы для того, чтобы запомнить дом и не искать его теперь во тьме. У него были порывы, но Макс так и не вышел из дома. Утром он сделал вид, что идет в школу, пошатался по району, дождался, когда родителей наверняка не будет дома, вернулся. Обувь промокла, возможно, поэтому ему ужасно не хотелось куда-то выходить. Макс рассудил, что утром или даже днем он никого не найдет, кто ему хоть что-то расскажет. Вечером – надежнее. Так и провалялся дома, временами задремывая и вскакивая с влажным от пота лицом.

Мелькнула мысль, что в частном секторе в такой темноте, если ему и откроют, вряд ли поговорят доверительно. Но выбора не было. Не поворачивать же назад.

Слева, в глубине между домов, промелькнула городская типография. Макс оказался у «Стройбанка». Трехэтажное здание выглядело слишком солидным посреди моря старого сырого дерева одноэтажных домишек. Особенно сейчас, в темноте. Свет лился из широких окон, как из крупного супермаркета.

Еще один перекресток. С улицей Калинина. На углу светил фонарь, и Макс рассмотрел номер дома. Осталось всего ничего. Улица Калинина холодно поблескивала широкими лужами. Кое-где они полностью перегораживали дорогу. Макс оставил мрачную улицу позади.

Спустя минуту он стоял у дома, который искал. Ставни были закрыты, сквозь них не пробивалось ни единого признака жизни. Ни света, ни каких-нибудь звуков. Макс насупился. Неужели никого нет дома? Скорее всего, хозяева находятся в одной из дальних комнат, свет из которых выплескивается на задний двор, невидимый с улицы. Наверное, так.

Прежде чем постучать в ставень, Макс задал себе вопрос, который должен был задать еще раньше. С кем жил молодой парень двадцати четырех лет? Если он жил один, сейчас дом мог пустовать, дожидаясь своей будущей судьбы. И что в этом случае Макс найдет? Откуда у него уверенность, что самоубийца в таком возрасте еще жил с родителями?

Подросток ударил кулаком в ставень, и в ту же секунду во дворе раздался тяжелый, бешеный лай. Собака наверняка была крупной. Макс отпрянул, молниеносная слабость разлилась в ногах. Сердце совершило отчаянный кульбит. Спина покрылась гусиной кожей. Спустя две-три долгие-долгие секунды Макс осознал, что пес находится по ту сторону забора и вряд ли достанет его. Если только Макс не войдет во двор. Конечно, он во двор не войдет. Незачем. Такой шум в доме не могут не услышать.

Макс чертыхнулся, проклиная собаку, на всякий случай отошел еще на шаг, стал ждать. Пес разрывался, не зная устали, но никто из хозяев не появлялся. Макс забеспокоился. Лай пса по ту сторону забора, как свалившийся в пропасть булыжник, вызвал целую лавину собачьих воплей. Псины различного калибра разрывались в такт друг другу на разном удалении от места, где находился Макс. Казалось, они, прежде затаившись, только и ждали этого сигнала.

– Заткнулись бы вы… твари.

Никто из собак не прислушался к его пожеланию. Можно было подумать, что в каждом дворе этого района находится по собаке.

Прошло не менее трех минут, из дома никто не вышел. Макс шагнул к окнам, снова постучал в ставень.

Пес, как будто ставший затихать, поднял свои вопли на недосягаемую высоту. Макс не на шутку встревожился: показалось, что собака может перепрыгнуть через забор. Его высота отнюдь не противоречила подобной возможности. К счастью, Макс уловил звяканье цепи. Собака на привязи. Но в ее лае было столько ненависти и животной силы, что Макс предпочел больше не стучать, будто тварь могла разорвать цепь.

Прошло достаточно времени, чтобы хозяева вышли во двор, находись они дома. Никто из соседей не появился. Может, для них это дело привычное. Возникла иллюзия, что этот район населяют одни собаки. Люди давно покинули его, то ли из любви к этим тварям, то ли их попросту прогнали. Пустынная улица, где по-прежнему не было ни души, усиливала наваждение.

В сильнейшем дискомфорте из-за этого шума Макс пошел прочь. Вечер оказался неудачным, безрезультатным. Подростка сопровождала собачья какофония. Даже, когда Макс покинул улицу, ему казалось, что лай по-прежнему преследует его, как назойливый февральский ветер.

Утро выдалось еще более мерзким. Свет, тусклый, пропитанный серостью земли и деревьев, будто обнажил то, что кое-как удавалось скрыть в темноте вечера. Окружающий мир, как никогда ранее, соответствовал его состоянию.

Чертов февраль! Самый гадостный месяц в году. Не будь еще этого низкого неба, этих давящих ощущений.

Макс шел той же дорогой, и в голове маленькими зудящими москитами кружились суицидальные мысли. Попробовать самому? Подросток двигался вперед, понимая, что не решится, только время потеряет. Он вышел из дому, будто бы в школу, и решил идти по вчерашнему адресу прямо сейчас. Кто-нибудь наверняка дома. Возможно, даже еще спит, но это не проблема. Макс его разбудит. Его потребность слишком сильна, чтобы обращать внимание на правила приличия.

Любопытно, когда кто-нибудь из учителей заинтересуется его отсутствием и позвонит родителям? Опередит ли их Макс?

Подросток будто плыл сквозь повальную серость, только что не разгребал ее руками. По обе стороны возникали дома, как брошенные погибшие корабли. Встречались редкие прохожие, и впервые Макс был доволен, что мимо проходят люди, предварительно окинув его взглядом, как принято в маленьких городках.

Вот и нужный дом. При свете утра он выглядел жалким. Шиферная крыша, два низких окна, едва не касающихся ставнями земли, вылинявший, непонятного цвета фасад. Тьма скрадывает недостатки внешнего вида и у людей, и у строений. Некоторое время Макс следил за домом, рассчитывая, что кто-нибудь выйдет, спеша на работу. Как и вчера, ставни закрыты. Возникло ощущение, что с прошедшего вечера ничего не изменилось, и во время его отсутствия никто сюда не приходил.

Улица была пустынной. Вдалеке, на центральной улице, беззвучно скользили пятнышки проносившихся мимо перекрестка машин. Дом источал тишину склепа.

Макс перешел улицу, приблизился к окну, негромко постучал.

Пес залаял, но с опозданием, как будто проспал или же колебался, стоит ли поднимать шум в такое ненастное утро. Лай его был не таким свирепым, как вчера. Можно подумать, животное считало, что утром злые люди вряд ли полезут в дом, это свойственно вечеру или ночи. Казалось, собака просто отрабатывает то, за что ее кормят.

Сквозь щель в заборе Макс рассмотрел пса. Да, лай животного не ввел парня в заблуждение. Во дворе находилась здоровенная кавказская овчарка. Макс постучал снова.

Никого. Дом наверняка пуст.

Подавленный, он рассматривал сквозь щель подрагивающую длинную шерсть животного.

– Хватит беситься! – крикнул Макс.

Овчарка на секунду умолкла. И залаяла громче.

Он собирался уходить, когда из калитки соседей кто-то выглянул. Женщина. Пожилая. Макс видел только голову, повязанную толстым темно-зеленым платком. Он двинулся к соседнему дому. Возможно, поговорить с соседями, более удачный вариант.

Женщина смотрела на него без малейшей симпатии. Быть может, она хотела выйти еще вчера, но ее не пустила темнота пустынной улицы. Сейчас же светло, и женщина не боялась.

Макс остановился напротив калитки.

– Здравствуйте, – он заставил говорить себя бодро, хотя вряд ли у него это получилось.

Перед ним была невысокая полная женщина, одетая, как и большинство пожилых людей в частном секторе этого города, в какой-то ужасный сплав длинной старомодной юбки и не менее старомодной обтягивающей кофты с теплой безрукавкой поверх нее. Кофта была ядовито-зеленого цвета, и, казалось, одна одежда источала достаточно недовольства, чтобы понять: разговор с этим человеком минимум испортит вам настроение.

Женщина ответила на приветствие. Лицо источало недоверие.

– Вы не знаете, где ваши соседи?

– Нету их, – у нее был нервный, быстрый голос. – Не живут они тут. А что ты хотел?

Макс опешил от известия, что нужные ему люди съехали, и полностью игнорировал вопрос женщины.

– Как не живут?

Подозрительность женщины взлетела на новую недосягаемую высоту.

– Вот так, не живут. Переехали отсюда.

– Куда переехали?

Она помедлила, сомневаясь, говорить ли вообще что-то.

– На Ритм.

Ритм – новый район в северо-западной части города, самый новый и обещающий стать самым крупным. Первые дома в девять этажей начали появляться с середины восьмидесятых, теперь район бурно строился. Его отделяло от центра бесконечное море частного сектора. Далековато, подумал Макс.

– Куда именно на Ритм? Вы адрес знаете?

– Нет, – не раздумывая, ответила она, – Знаю только, что на Ритме.

Действительно женщина не знает точного адреса или задумала ответ заранее? Это тупик.

– Так что же мне делать? Мне надо было с ними поговорить.

Женщина смотрела на него без малейшего намека на участие. Она ждала, не покидая полностью двор, но и не уходя.

– Извините, если задерживаю вас, вы не могли бы рассказать мне про их сына? Почему он… – Макс запнулся, не решаясь сказать, покончил с собой, даже использовать слово «самоубийство». – … Ушел из жизни?

Лицо женщины изменилось, но опять стало таким же отчужденным, подозрительным. Она медлила с ответом, и Макс нервно сказал:

– Мой старший брат с ним дружил. Они поссорились и давно уже не общались. И тут он узнал про несчастье. Попросил меня сходить и разузнать, что по чем. Самому-то… неловко.

К несчастью, Макс не запомнил имя самоубийцы с улицы Урицкого. Если старушенция поинтересуется именем, Макс попадет в скользкое положение. Не знать имя друга своего брата, не знать и пойти расспрашивать о нем. Но женщину этот факт интересовал меньше всего.

– Не знаю, что у них там, – пробормотала она. – Это их дело. Наложил на себя руки, и все. Я в их дела не лезу.

Максу захотелось сказать что-нибудь обидное. Как же не лезешь, небось, вынюхивала все, что можно, когда гроб с телом выносили, в первых рядах была со своими соболезнованиями. Подросток быстро остыл. Он понимал, что женщина, если и расскажет что-нибудь, этого будет недостаточно. Нужны иные пути.

Он смотрел на женщину, но не видел ее. Ситуация сложилась безвыходная. По этому адресу он опоздал, другого не знал. Вряд ли он узнает его, даже расспросив других соседей. Наверное, после самоубийства сына родители сделали все возможное, чтобы покинуть этот район. И не оставили новый адрес. Они для Макса потеряны, и вряд ли соседи знают, как найти тех, с кем самоубийца общался. Как часто бывает, соседи видят, кто к тебе приходит, но им неведомо, где человек живет и чем дышит.

Что если это тот случай, который нужен мужчине с пятого этажа? Если Макс узнает все об остальных самоубийцах, но двадцатичетырехлетний парень с Урицкого останется пробелом, какой в этом будет смысл?

Захотелось плакать. Как глупо! Хоть ты иди в милицейский участок и требуй подробную информацию! Но и там могут не знать истинной причины.

Женщина по-прежнему не уходила. То ли ей действительно некуда спешить, то ли наслаждалась его подавленным видом.

После минутного затишья подал голос кавказец. Макс встрепенулся.

– А собака? Кто ее кормит?

Он приготовился услышать, что собака принадлежит тем, кто дом купил и собирается в ближайшее время в него вселиться, но ответ все изменил:

– Они же и кормят. Иногда приходят. Заодно дом посмотреть, – на последней фразе она поставила ударение.

Вот карга! Почему не сказала об этом с самого начала? Издевалась?

Несмотря на желание сказать ей все, что он о ней думает, Макс улыбнулся женщине и сказал «спасибо».

Днем он позволил себе отдохнуть, справедливо полагая, что бывшие хозяева вряд ли придут проведать дом утром. К вечеру вышел, двинул на Урицкого. Они могут и не появиться сегодня, но почему-то хотелось сначала разобраться с этим случаем и уже потом идти к родственникам женщины-самоубийцы. Если не сегодня, завтра придут обязательно. Шутка ли, кавказская овчарка должна быть накормлена.

Чтобы не примелькаться, Макс ходил по улице туда-обратно. Ноги быстро промокли, но ему было все равно. Он хотел дождаться тех, кто мог ему рассказать про Олега с Урицкого.

Изредка встречались прохожие. Спустя час монотонного хождения они исчезли. Макс все месил снег, упрямо не дававшийся оттепели. Проходя мимо нужного дома, приостанавливался, убеждался, что там по-прежнему нет света, шел дальше. Время от времени во дворе негромко рычал кавказец, но бешеного лая, как вчера, не поднимал. Глядишь, через пару дней псина вообще перестала бы обращать на Макса внимание.

Время тянулось медленно. Макс устал. Кроме физического напряжения он устал морально. Он не любил ждать сам по себе, не имело значения, человека или некое событие. Это всегда его выматывало. Что угодно, только не ожидание. Занять себя можно было разве что какими-нибудь мыслями. Думалось тоже тяжело, он как будто хватал громоздкие предметы, поднимал их, перекладывал на другое место, снова нагибался. И так без конца.

Все-таки ему удалось сосредоточиться на женщине. Ее звали Надежда. Она все больше казалась ему молодой. Чуть ли не девушкой-подростком. Возраст в тридцать четыре года стал чем-то эфемерным. Разница в целую жизнь Макса стиралась. Но он смутно представлял, как подойдет к ее родственникам. То, что лучше идти сначала к родственникам, он не мог объяснить логично. В противоположность случаю с подростком, перерезавшим вены, ее соседи выглядели, как дополнение. Может, он надеялся, что мужчины погибшей окажутся более склонны раскрыть перед незнакомцем душу?

Меряя шагами улицу раз в сотый, Макс подумал, что завтра, если сегодня вечер так и закончится ничем, он не сможет ходить мимо этого дома весь день. Кто-нибудь из бывших хозяев может заскочить сюда днем на считанные минуты, дать овчарке еды и уйти. Чтобы появиться через пару дней. Макс поступит неразумно, если и завтра не попробует других вариантов.

Он не знал, к кому обратиться в первую очередь, к сыну или мужу? Никак не мог решить, что разумнее. Он представится сыном женщины, с которой в юности дружила Надежда. При любых вопросах, касающихся того времени, можно сослаться на неведение. Сказать, что очень просила мать, и ради матери он пошел на такое кощунство, как выспрашивать у мужа, почему его жена наложила на себя руки. Подробностей их бывшей дружбы он, конечно, не знает.

Вариант казался неплохим, правдоподобным. На душе стало немножко легче. Есть, с чем идти дальше. Но Макс по-прежнему рассчитывал сначала узнать про парня двадцати четырех лет. И продолжал ходить, пока в большей части домов не погасили свет.

Поздно. Вряд ли кто-то придет сюда так поздно. Макс тяжело вздохнул, поплелся домой. Овчарка попрощалась с ним беззлобным рычанием. Решено: завтра, ранним вечером, он снова заглянет сюда. И сразу же отправится на Мебельный.

Жутко уставший, но, странное дело, не такой подавленный, как в предыдущие вечера, он улегся в кровать. И провалился в сон.

Глава 9

У молодого мужчины были длинные неопрятные волосы и вытянутое самоуглубленное лицо. Чем-то он напоминал рок-звезду в момент своего творчества, когда слава ему начинает поднадоедать. Или же он понимает, что все это самая обыкновенная лажа, завернутая в блестящую разноцветную обертку. Или его действия не более осмысленны, нежели самая паршивая, никчемная работенка.

Он подолгу изучал карты, прежде чем сделать ход, и у Макса было достаточно времени, чтобы разглядеть его лицо. Он что-то замышлял, и это не имело отношения к картам.

Они сидели в каком-то сарайчике, пыльном, полутемном, и света хватало лишь, чтобы различить масть карт. Единственное, было тепло. Да, странное дело, но в этом сарае было тепло, хотя от внешнего мира их отделяли обычные деревянные, ничем не утепленные стены. И в стенах присутствовали приличные щели. Приникни глазом – рассмотришь часть двора. Впрочем, Макс не думал об этом. Думать было о чем, кроме, почему в таком хлипком сарайчике так тепло.

Макс даже не пытался вспомнить, зачем он здесь и когда пришел. Он смотрел на парня, и с каждой минутой у него крепло ощущение, что это и есть тот самый самоубийца с Урицкого. Доказательств по-прежнему не было, Макс просто чувствовал. Еще он чувствовал, что в этом есть некое противоречие. Он не мог вот так сидеть рядом с тем, кто месяца полтора назад покончил жизнь самоубийством. Не мог. Разве что во сне. Но это не было сном. Вокруг была реальность, куда уж реальнее. Он слышал пыльный запах, царствовавший внутри сарая, сухой аромат досок, из которых состояли стены. Даже пивной дух, когда парень что-нибудь говорил. Именно запах пива перечеркивал все сомнения относительно реальности. Слишком отчетливый. Словом, когда находишься в бодрствующем состоянии, его нельзя спутать с тем, что называется сновидением.

И все-таки Макс сомневался.

В процессе игры, незаметно для длинноволосого, он ущипнул себя за живот. И ощутил вполне реальную боль. Да, все происходило наяву.

Время шло, длинноволосый по-прежнему не спешил с очередным ходом, и в какой-то момент Макс вспомнил, что прежде не знал, как играют в покер. Но они играли именно в покер. И, судя по всему, у Макса неплохо получалось. Его это заинтриговало и напугало одновременно. Прежде Макс не был силен в картах и желания к ним особенно не испытывал. Впрочем, на самих картах не было написано, как называется игра, и на всякий случай Макс между прочим спросил:

– Неужели это в самом деле покер? – он старался говорить, как можно более равнодушно.

Звук собственного голоса напугал его. Словно и не он говорил. Макс хотел сказать еще что-нибудь, убедиться, что ошибся, но не решился.

Длинноволосый коротко глянул на него, уставился в карты. Казалось, он проигнорировал вопрос и продолжит молчание. Но внезапно он заявил:

– Надеюсь, ты помнишь, на что мы играем.

Это был не вопрос, а утверждение, на которое вовсе не ждут каких-то комментариев. Макс почувствовал, как спину затягивает гусиная кожа. Стало трудно дышать.

Между тем Длинноволосый почувствовал себя уверенней. Паузы между его ходами укорачивались, лицо принимало более оживленное выражение. Максу стало не по себе.

Выбрав момент, он усмехнулся, давая понять, что говорит в шутку:

– И что же ты такое получишь, если выиграешь?

К его удивлению Длинноволосый не поддержал шутливого тона. Более того, эта пародия на обленившегося рок-музыканта отложил карты и, глядя в упор, не моргая, произнес:

– Хорошо, напомню. Если я выиграю, я помогу тебе умереть, – и снова уткнулся в карты.

Это помогло Максу кое-как совладать с собой. Он заметил, как подрагивают руки. Он попытался улыбнуться, успокоить себя, но ему это не удалось. Дрожь усиливалась. Будто гонимая потоком крови, она перекидывалась на остальные части тела.

Тем временем ситуация на полене, заменявшем игральный стол, продолжала ухудшаться. Макс осознал, что дальше так не может. Он снова выдавил жалкую усмешку, изо всех сил пытаясь сохранить шутливый тон:

– Ладно, уболтал. Скажи, что делать мне, если ты все-таки проиграешь? – Макс скабрезно, вполне правдоподобно хихикнул. – Я же не хочу тебя убивать, ты – славный малый.

Длинноволосый уставился на него поверх карт. Казалось, он скажет, что, мол, ни за что не проиграет, ситуация в игре убеждала в этом лучше любых слов, но соперник заявил нечто совсем иное, от чего у подростка поплыло перед глазами:

– Если проиграю, тебе придется повеситься самому.

Макс не мог сделать вдох. Это надо было сделать поскорее, настоящая физическая потребность, но ничего не получалось. Ком в горле рос, угрожая задушить. Он так и сидел, пока Длинноволосый, сделав ход и устав ждать ответа, вопросительно посмотрел на него.

– Что? – спросил этот демонический партнер по игре в покер.

Макс отложил карты, игнорируя, что открывает их. Вроде бы он дышал.

– Я устал. И здесь очень пыльно. Давай доиграем в другой раз.

Длинноволосый медленно качнул головой. Солнечный луч, проникнув в сарай сквозь щель, скользнул по его макушке, от чего вокруг головы возник нимб, как у святого.

– Нет. Надо доиграть сейчас. Твой ход.

Какое-то время Макс кое-как создавал видимость того, что думает над ходом, затем пустился на очередную хитрость:

– Хорошо, доиграем сегодня, но сначала мне надо отлить.

Длинноволосый промолчал, слегка кивнул головой, вокруг которой опять возник нимб святого. Макс боязливо смотрел на него, не веря, что так легко получил свободу.

– Ну… я пошел? – Макс встал, сделал шаг к двери.

Длинноволосый странно посмотрел на него, и Макс замер. Точь-в-точь кролик, загипнотизированный удавом.

– Ты куда? – вяло спросил Длинноволосый.

– Отлить.

– Зачем выходить? Отлей там, – он кивнул в дальний угол сарая.

Дверь находилась в противоположной стороне. Макс оглянулся назад, оценив предлагаемое отхожее место, тупо уставился на Длинноволосого. Тот спросил:

– Чего ждешь?

– Хочу выйти во двор.

Подросток сделал еще один шаг по направлению к двери, но Длинноволосый схватил его за кисть руки. Крепко схватил. Макс никогда бы не подумал, что в таком худосочном теле может быть этакая силища.

– Я же сказал, можешь отлить здесь.

Макс попытался вырвать руку, но тщетно. Казалось, Длинноволосый и усилий-то особых не прилагал.

– Лучше мне выйти. Здесь будет вонять.

– Ничего, – его карточный противник в образе рок-исполнителя пожал плечами.

– Я здесь стесняюсь.

– Я не буду смотреть, – Длинноволосый отпустил его руку.

Макс опешил. Его лишили всех козырей. При этом весь чудовищный смысл их игры все плотнее обволакивал его сознание, доходил до самых его глубин.

Признаться, мочевой у него действительно был переполнен, но серьезной потребности не было. Если даже он отойдет в угол и сделает то, о чем просил, игра продолжится. После чего он встанет перед выбором: наложить на себя руки или быть убитым. Ему вдруг захотелось оказаться дома, в школе или у кого-нибудь из приятелей, где угодно, лишь бы подальше от этого мрачного сарая, подальше от этого рок-кумира с головой великомученика, убивавшего время игрой в покер с несовершеннолетними. Все, что угодно, только ни это.

Макс бросился к двери. Неожиданно даже для самого себя. Длинноволосый тоже не ожидал этого, но реакция у него оказалась отменная. Он вскочил, бросился следом. Макс выскочил во двор. Вокруг сарая рос высокий кустарник. Малина, крыжовник, смородина, черноплодная рябина. Виднелась лишь крыша дома. Подросток побежал по направлению к ней, не особенно церемонясь с кустарником.

Спустя несколько минут дом и вместе с ним спасительная улица находились на прежнем расстоянии. Макс бежал, физически ощущая, как ошалевшее сердце бухает о ребра. Сзади слышалось тяжелое, горячее, как у собаки, дыхание. Конечно же, рок-звёзды безбожно пьют, принимают наркотики, и бегуны из них никудышные. И все-таки Длинноволосый догонял Макса. Треск ломавшихся ветвей становился все ближе и ближе. Надо было что-то делать. Макс оглянулся, пытаясь оценить расстояние, и едва не упал.

В руках Длинноволосый держал нож. Здоровенный разделочный тесак.

Кое-как удержав равновесие, вместе с этим и жуткий крик, готовый, спекшийся внутри, как блин, Макс осознал, что уже не видит дома. Вместо него впереди снова был тот самый злополучный сарай. Макс несся прямо на него. Едва не впечатавшись в стену, Макс кое-как повернул вправо. И вовремя. Сзади послышался тупой удар – Длинноволосый всадил нож в дерево сарая. Еще секунда – и вместо доски нож вонзился бы в спину подростка.

Макс не выдержал, закричал. Это лишь разозлило Длинноволосого. Не снижая скорости, он зашипел:

– Стой! Ты проиграл! Я должен тебя убить.

Макс бежал вокруг сарая, пытаясь снова увидеть дом, но вокруг по-прежнему находилось море кустарника, плотное, грозящее засосать в себя, как никчемную букашку. Длинноволосый снова нагонял. Несколько раз он вонзал нож в стену, каким-то чудом не задевая Макса. Подросток, задыхаясь, выкрикнул:

– Убери…нож! Убери!

Он чувствовал, что уже не может. Еще чуть-чуть, и он снопом повалится на землю.

Длинноволосый мерзко заржал.

– Хорошо, ножом не буду. Вот.

Послышался шелест листвы – Длинноволосый выбросил нож. Но он по-прежнему догонял Макса.

Подросток не смотрел по сторонам, не искал спасительное направление. Сил едва хватало, чтобы переставлять ноги и держаться за стену сарая. С опозданием он понял, что не слышит за спиной прежнее животное дыхание. Длинноволосый оказался впереди. Макс завизжал, неловко притормаживая, понял, что не успеет развернуться, интуитивно схватился за ручку двери, напротив которой оказался, распахнул ее, надеясь ударить Длинноволосого, нырнул в сарай.

И осознал, что сам себя загнал в ловушку.

Длинноволосый, не пострадавший от удара дверью, медленно загородил выход. Он улыбался. Он не запыхался от остервенелого длительного бега. Даже не вспотел. Макс отступил вглубь сарая. Он хрипел, так ему не хватало дыхания.

Длинноволосый ступил в сарай. Улыбка стала ободряющей.

– Успокойся, я выбросил нож. Я помню, ты говорил, что не любишь ножи. Хорошо, я воспользуюсь веревкой, как ты хотел.

В руках у него из ниоткуда возникла веревка. Настоящая крепкая веревка с готовой петлей. Только что он стоял с пустыми руками и спрятать под одеждой не мог и более мелких вещей – обтянутые линялые джинсы, такая же тесная майка. Действо достойное Гарри Гудини.

Макс вздрогнул. Бывший партнер по покеру заметил это, улыбнулся еще шире. И сделал новый шаг.

Подросток шарахнулся, но уперся в стену.

Длинноволосый тихо заговорил:

– Не бойся. Все будет хорошо, поверь мне. Тебе даже понравится. Я это уже проходил. Я тоже повесился. Да ты знаешь. Ты же приходил ко мне на Урицкого. Я уже как месяц повесился.

Макс почувствовал жжение где-то в голове. Какого же черта ты до сих пор играешь в покер, если ты давно труп? Спросить себя, сниться это ему или нет, он не посмел. То, что происходило, достаточно реально отвечало на тысячу таких вопросов.

– Это самая кайфовая смерть, поверь, – Длинноволосый был серьезен. – Не больно совсем. Да еще и кончить можешь. Ты когда-нибудь кончал, а, малец?

Длинноволосый заржал, гадливо улыбаясь. Не получив ответа, сказал:

– Теперь кончишь. Кончишь – и умрешь. Классная смерть. Иди ко мне.

Макс неистово заорал. Он повернулся, совершенно обезумев, рассчитывая проломить хлипкую стенку сарая. Бросился на нее, но его отпружинило, как от резины. За спиной послышался свист рассекаемого воздуха, и Макс почувствовал на шее веревку. Ее шершавая поверхность оказалась более чем реальной. Ухо ощутило горячее пивное дыхание, и Макс услышал сладострастный шепот:

– Сейчас. Сейчас ты кончишь. Только не дергайся, дурень.

Горло сдавило, доступ воздуха прервался. Макс захрипел, сквозь туман чувствуя, как смеется и напрягается Длинноволосый. Пивной дух, плотный, как вода, обволакивал его.

Когда Макс уже не мог дышать, он проснулся, подвывая так, что в комнату к нему вбежали родители. Было всего четыре часа утра.

7

Он нашел дом только благодаря тому, что приходил сюда днем. Сейчас, в полумраке, растекшемся меж двух фонарных столбов, ему оставалось бы только стучаться в какой-нибудь дом наугад. Даже сейчас ему пришлось потрудиться, прежде чем он остановился в нужном месте.

Днем он ничего не предпринял, просто отыскал адрес. Скорее это стало следствием борьбы с дневным сном. Макс не хотел случайно задремать, находясь после обеда в своей комнате. Он все еще оставался под впечатлением ночного кошмара. Увиденное ночью было таким реальным, что, даже проснувшись, он несколько секунд искал глазами длинноволосого самоубийцу, похожего на рок-звезду.

Он так и не заснул больше. Родители успокоились, убедившись, что сыну всего лишь приснился кошмар, ушли. Макс по-прежнему чувствовал пивной запах, исходящий от Длинноволосого, чувствовал силу его хлестких рук и ту сонную атмосферу пыльного сарая, где его душили во сне. Странное дело, кошмар оставался таким же отчетливым и при свете дня, хотя, как подсказывал подростку опыт, любые реальные сновидения после ночи притуплялись, чаще вообще стирались из памяти. Начисто. Так, что забываешь об их коротком существовании. Прошедшая ночь оставила после себя целую россыпь ярких, трудно забываемых деталей.

Макс помнил название улицы, где находился сарай, хотя ни в разговоре это не упоминалось, ни таблички на доме подросток не видел. Он просто знал. Улица Гастелло. Это было на значительном расстоянии от дома по Урицкого, хотя эти две улицы все-таки пересекались. Некоторое время Макс пытался найти этому объяснение. Замучавшись тщетными попытками рассмотреть нечто в серой мгле, он напомнил себе, что это лишь сон – во сне может быть что угодно.

Макс помнил расположение всех крупных щелей в стенах сарая. Кустарник, окружавший это жутковатое строение. Казалось, он мог пойти на ту улицу и отыскать дом. Отыскать без проблем, благодаря лишь приметам из сна. Конечно, он не собирался этого делать, несмотря на щекочущее любопытство где-то глубоко внутри.

Хуже всего то, что неприятное сновидение преследовало его, оно налипало специфическим запахом, пропитывая одежду и кожу. Даже направляясь с конкретной целью, Макс не мог отогнать мелькавшие перед глазами картинки. Когда он нашел нужный дом и, решив вернуться вечером, отправился назад, у него возникла глупая мысль, странно потешившая его самолюбие.

Может, Нечто, послав ему подобный кошмар, таким образом пытается отбить у него желание покончить с собой? Иначе откуда эта отчетливость? Это вызвало отторжение, будто кто-то вмешался во что-то очень личное. Не поможет, не надейтесь даже. Все равно он покончит с этой грязью, которая называется жизнь. Покончит, несмотря на чьи-то старания.

Анализируя идею, Макс признал: если Кому-то под силу дать ему отчетливый, реальный сон, не проще ли было утолить жажду самоубийства как-то иначе? Просто стереть в его душе желание суицида, как стирают влажной тряпкой грязное пятно? Это выглядело вполне логичным. Нечто здесь абсолютно ни при чем! Никто и Ничто вовсе не собирается покуситься на его волю, в противном случае вмешательство не вызывало бы сомнений. Кошмар – всего лишь порождение его уставшего, измученного мозга, продолжавшего работу на минимальных оборотах и во время сна. Отчетливость деталей – он слишком внезапно проснулся, после чего не заснул. Вот и причина.

И все-таки физиономия Длинноволосого не оставляла его надолго, кружила, кружила перед глазами, взмахивая петлей, как ковбой лассо. Это продолжалось, когда Макс подошел к дому на Урицкого, убедился, что никого из хозяев по-прежнему нет, послушал с минуту злобный лай кавказской овчарки, пошел прочь. Продолжалось, пока Макс шел к Мебельному. Он задумался, не проехать ли на автобусе, но отказался от этой идеи. Сейчас ему невыносимо присутствие людей в непосредственной близости. Тем более, когда массы народа возвращаются домой. Он представил давку в автобусе, хмурые, окаменевшие лица, запах перегара, чьи-то локти, мнущие его спину, и подростка передернуло. Лучше он пройдет пешком.

Лишь когда он вышел на нужную улицу, Длинноволосый, убедившись, что все его потуги остались тщетными, отодвинулся в дальний угол сознания, скукожился, как для длительного хранения, и затих.

Макс стоял, и ему казалось, что он опустился на дно реки. Небо отражало свет города и от этого казалось более светлым, нежели земля. Ставни были закрыты. Макс заколебался. Днем он не думал, что здесь будет так темно. Добьется ли он нужного эффекта, затеяв разговор в таких условиях? Тьма никогда не сопутствовала искренности, раскованности в общении с совершенно незнакомым человеком, пусть даже подросток для взрослого мужчины вовсе не ровня. Не перенести ли разговор назавтра?

Он покачал головой. Завтра будет та же тьма, днем может никого не быть. Если бы завтра был выходной, тогда, возможно. Но Макс не только не мог ждать до выходных, он вряд ли бы вытерпел до завтра.

Подросток приблизился к калитке вплотную, вспомнил, что днем не заметил, есть ли на ней звонок. Пришлось шарить в темноте. Он ничего не нашел, чертыхнулся, прислушался к тому, что происходит в доме. Было по-прежнему тихо. Макс положил ладонь на ручку калитки. Иного выхода не было.

К счастью, калитка не была заперта изнутри. Уже плюс. Макс не спешил. У него уже был опыт насчет собак в частных домах, и было бы глупее глупого сразу войти во двор. Он приоткрыл калитку, оставив за собой возможность при первых признаках опасности ее захлопнуть. Даже голову не просунул.

Ничего не произошло.

Будь во дворе собака, она бы учуяла чужое вторжение, но Макс хотел перестраховаться. Мало ли какая мохнатая громадина проспит из-за лени или старческой глухоты, чтобы затем, когда для Макса станет поздно, выскочить из невидимой сейчас будки. Он слышал о собаках, что прежде нападают, а не подымают шум. Он просунул в щель голову.

В одном из двух окон, выходивших во двор и не видимых из-за забора, горел тусклый свет. Он был приглушен полузакрытой шторой. В доме кто-то был. Макс сосредоточил внимание на тьме дальней части двора. Вроде бы пусто, но уверенности в этом не было.

– Эй! Хозяева! Есть кто-нибудь?

Макс почувствовал себя глупо. Кричать в полную силу он почему-то не решался, его же пародию на крик вряд ли услышат в доме. Рушить эту кладбищенскую тишь неприглядного частного сектора показалось едва ли не кощунственным. Единственное – по-прежнему никаких признаков присутствия во дворе собаки. Через несколько домов тявкнула, судя по голосу, худосочная псина. Скорее всего, этот лай не имел отношения к появлению Макса.

Не подойти ли к ближайшему окну, чтобы постучать?

Максу этого не хотелось, но иначе, похоже, никак. Макс медленно приоткрыл дверь шире, нырнул во двор.

Глава 10

Он постучал и тут же отпрянул назад, к калитке. Померещилось движение в глубине двора. Скорее всего, то была шутка воображения, но стоять во дворе было выше его сил. Он войдет во двор, когда кто-нибудь из хозяев выйдет из дома.

Ничего не изменилось. Дверь никто не открыл. Конечно, его не услышали.

Макс помедлил, глубоко вдохнул, снова подошел к окну. На этот раз он стучал сильно, даже стекло завибрировало. Его не могли не услышать. Он снова подался назад, к спасительной калитке.

С полминуты стояла прежняя тишина, затем послышался шорох в доме. Кто-то вышел на веранду. Пауза. Секунда – и двор залил довольно яркий свет, Макс даже зажмурился, словно его осветили прожектором. Изнутри включили фонарь, висевший под козырьком веранды. Бесспорно, в этом районе, таком бедном на уличное освещение, без подобных приспособлений было бы туговато самим хозяевам.

Это оказалось на руку Максу.

Кто-то долго возился с замком, бренчал ключами. Макс подумал, что по ту сторону двери, наверное, старик, в солидных годах. Воображение нарисовало седые волосы.

Хозяин открыл дверь, и та медленно, с чуть уловимым скрипом, распахнулась.

– Кто?

В голосе было что-то странное, и Макс не сразу понял причину. Человека он не различал – глаза слепил свет. Подросток шагнул во двор, показываясь хозяину.

– Здравствуйте! – он заговорил как можно увереннее.

– Ты кто? – мужчина удивился.

Снова в голосе была та неуловимая неловкость, и Макс осознал, что человек попросту пьян. Доза опьянения была приличной. Вот почему он так долго возился с замком. Поэтому и крики не слышал. Может, он даже дремал перед телевизором, как это нередко делал отец самого Макса, когда «набирался», и нежданный визитер разбудил его.

Макс растерялся. Этого он не ожидал. Как прикажете вести беседу? И есть ли в доме еще кто-нибудь?

– Ты к… кому? – пробормотал мужчина. – Сергея… нету.

Макс сократил расстояние. Негоже вести разговор через весь двор. Ноздрей его коснулось что-то кислое, шедшее изнутри дома. Мужчина был в грязно-белой майке с какими-то пятнами и в трико, которое вызывало лишь смех. Похоже, несмотря на одежду, его не особо волновал холод. Он был пьян и не чувствовал его.

– Я не к… Сергею. Мне к вам.

– Что? – мужчина пошатнулся, ему пришлось ухватиться за дверной косяк.

Его лицо выглядело помятым, будто по нему топтались стопами ног. Щетина, по меньшей мере, недельная, рождала ощущение стопроцентной неопрятности и грязи.

– Меня мать послала, – быстро сказал подросток. – Очень просила кое-что узнать. Сама она, знаете ли, стесняется.

– Что?

– Она была подругой Надежды Владимировны. Они раньше дружили. Потом перестали общаться. И тут… мама узнала… о несчастье. Ей очень неловко самой приходить и спрашивать у вас, что да как. Она меня попросила. Говорит, сходи и узнай, почему это несчастье произошло. Попросила, чтобы я обязательно…

Макс запнулся. Мужчина, несмотря на удачное расположение косяка, все равно шатался, грозя вывалиться из веранды. Похоже, он вряд ли понимал, о чем речь. Макс старался вхолостую.

Подростку быстро довелось убедиться в этом.

Мужчина, кое-как восстановив недолгое равновесие, пробормотал:

– Нади нету. Она… это… умерла.

Спину Макса покрыл озноб. Он догадался, что разговаривает с мужем женщины-самоубийцы. Понятное дело, мужчина был пьян, но даже это состояние не оправдывало его в глазах Макса. Даже мысль, что мужчина запил сразу после смерти, и, значит, запой продолжается больше месяца, ничего не изменила.

– Я знаю, – прошептал Макс. – Знаю. И мать моя знает. Вот она и хотела узнать, почему…

– Ну… – мужчина тщетно пытался сказать хоть что-то.

Он стал медленно, опасно для собственного тела разворачиваться. Он ни черта не понимал, что ему говорят. В его мире, рожденном определенными напитками, он уже закончил разговор и пытался уйти, естественно, закрыв за собой дверь. Его попытки были такими жалкими, что Макс непроизвольно помог ему ухватиться за внутреннюю дверную ручку.

– Извините, – пробормотал он.

И остался стоять, пока хозяин кое-как не закрыл дверь.

После этого подросток очнулся, понимая, что вот-вот окажется во тьме, еще более кромешной после яркого света, когда мужчина выключит фонарь, освещавший двор. Он выскочил на улицу и, немного оглушенный, поплелся прочь.

Свет во дворе так и не погас.

Четверг.

Та же серость. И слякоть. Хорошо хоть ночью подморозило. Вязкой каши, что раньше была снегом, сегодня меньше. Чрево февраля. Прошло две трети месяца, впереди еще дней десять, но эти дни давно уже застолбили себе протяженность столетий, нравится это кому-нибудь или нет. Хотите – возмущайтесь. Но запомните – ничего не изменится!

Настроение премерзкое. Упадочное настолько, что он даже не вполне уверен, что хочет умереть. Нет, смерть это что-то определенное. Скорее ему хочется растаять. Исчезнуть, просто исчезнуть. Не быть с самого начала!

Макс медленно двигался через парк. Парк Победы. Здесь находилась летняя танцплощадка, окруженная специальным сеточным ограждением, и в молодежной среде она давно носила название «Клетка». Говорили, «пойду на Клетку». Или, если не собирались заходить на дискотеку, «пойду под Клетку. Под дискотекой тусовки были не меньше, чем на самой дискотеке. Наверное, даже больше. С первого мая закрывались все дискотеки в общественных зданиях, в том же Доме Техники, пожалуй, самом солидном здании города, и оставалась одна на весь город – Клетка. Оставалась вплоть до первого сентября. Когда ее эстафету снова принимали ДТ – Дом Техники – и другие.

В клетке постоянно дрались район на район. Основные противники: Пески и Микрорайон. Или Микрага. На стороне Песков всегда были Перекресток и Площадь, где жил Макс. На стороне Микраги – Болото и Дубитель. Правда, старшие говорили, в последнее время драки уже не те. То ли дело было раньше, хотя бы в середине восьмидесятых. С конца же десятилетия перемены, всколыхнувшие страну, стали отражаться и на подростках. Все меньше и меньше находилось тех, кто готов был молотить друг друга за просто так. Боевой пыл постепенно иссякал. Однако драки по-прежнему имели место.

Макс еще ни разу не ходил внутрь Клетки. Робел. Слишком много там парней старше его. Было несколько одноклассников, кто уже побывал внутри. С ними Макс прошлым летом и ошивался под Клеткой. Под Клеткой – это пожалуйста. Драки вне дискотеки вообще редки.

Макс всегда смутно представлял, как он станет драться. С незнакомыми людьми, ничего тебе определенно плохого не сделавшими, вся вина которых в том, что они живут на враждебном районе. Это казалось подростку абсурдным, хотя поколения и поколения таких же, как он, подростков поступали именно таким образом. Пикантность ситуации заключалась в том, что в таком небольшом городе всегда можно было встретить во враждебном лагере каких-нибудь знакомых. С которыми ты здоровался и улыбался в иные моменты твоей бестолковой жизни. Макс раз в неделю посещал учебно-производственный комбинат, обычное дело для старшеклассников, осваивавших какие-нибудь профессии, встречался там с одногодками из школы № 6, расположенной на Болоте, враждебном районе. Со многими из них он неплохо общался, и некоторые из их числа похаживали в Клетку. Что ему делать, если кто-то из этих знакомых в один прекрасный день окажется напротив него с поднятыми кулаками?

Несколько лет назад к сеточным секциям прикрутили деревянные щиты. Как считалось, сделали это для того, чтобы уменьшить количество глазеющих на дискотеку со стороны. Получалось, и музыку слушаешь, и танцующих видишь. Только что присесть нельзя. Вот городские власти и решили таким образом увеличить доходы. Клетка перестала быть клеткой, но название осталось. Теперь, не заходя внутрь, можно было наблюдать чрево дискотеки лишь у входа. Там были ворота из прутьев. Ширина – метров семь. Тоже видно, но лишь тем, кто пришел раньше других. Перед воротами так и осталась толпа, но уже явно не та, что раньше.

Сейчас в Клетке было пусто, сыро и убого. Трудно было представить, что в иные дни здесь собирается несколько сотен парней и девушек. Проходя мимо, Макс окинул танцплощадку долгим взглядом. Она напоминала заброшенный амфитеатр. Замок на закрытых воротах выглядел абсурдно. Казалось, внутри заперли обездушенную покинутость, и она растекалась, растекалась, переполняя чашу клетки.

Подросток отвернулся, двинулся дальше, тут же забыл про лето, танцы, драки и одноклассников. Клетка осталась позади, как затонувший корабль, который уже никак не восстановишь. Вскоре он ступил в частный сектор. Минут десять такой ходьбы – и он у цели.

Сейчас поведение вчерашнего мужчины не вызывало у Макса такой острой реакции. Даже при крепнувшей мысли, что муж погибшей женщины сильно пил еще до ее смерти. Вчера Макс оказался под таким впечатлением, что лишь перед сном подумал о своих дальнейших действиях. Тут все было ясно. Поговорить с сыном мужчины. Если не получится, рискнуть зайти к кому-нибудь из соседей. И лучше идти днем. Когда пятнадцатилетний подросток придет из школы.

Время приближалось к полудню, но Макс прибыл на место. Он понимал, парень вернется домой позже, но идти все равно некуда. Дома осталась мать, и Макс не хотел никаких вопросов. Для нее он сейчас находился в школе. Если он не застанет сына женщины, прогуляется к стадиону и спустя час-полтора снова заглянет. Подростка обязательно надо увидеть.

Калитка оказалась не заперта. Макс осторожно вошел во двор. При свете дня сразу было видно, что двор не таит никаких опасностей. Он пуст и открыт постороннему взгляду. Никаких признаков того, что тут собака.

Макс постучал. Не особо на что-то надеясь, выждал для верности минуту. Хотел уходить, повернулся к калитке, когда в доме послышался какой-то звук. Макс вздрогнул, остановился. Наверное, хозяин дома. Еще бы, вчера он был настолько пьян, что удивляться нечему – за ночь он мог и не очухаться, не пойти на работу и дрыхнуть до обеда.

Дверь открылась не в пример быстрее вчерашнего.

На пороге стоял подросток. Тот, кого Макс искал. Парень выглядел на свои пятнадцать. Тонкий, вытянутый, с бледным лицом. Чем-то похож на самого Макса. Он был в синих джинсах и помятой кофте комбинированного черно-коричневого цвета. Безликий ширпотреб, что везли из Польши мелкие торговцы. Волосы всклокочены, в глазах – краснота. Макс понял, что подросток спал. Судя по всему, он спал не с ночи, скорее всего, прогуливая школу, вернулся домой, воспользовавшись тем, что родитель отсутствует. Впрочем, будь отец дома, он вряд ли бы осознал, прогуливает его сын или нет.

Подросток смотрел на незнакомого визитера скорее равнодушно, нежели удивленно. Не до конца проснулся? Он ничего не спрашивал, хотя пауза затягивалась, и первым заговорил Макс:

– Привет. Извини, что разбудил.

Подросток никак не отреагировал. Просто смотрел, немного щурясь.

– Мне надо с тобой поговорить. О твоей матери, – не дожидаясь реакции, Макс быстро сказал. – Моя мама раньше дружила с твоей, понимаешь? Она узнала про несчастье и отправила меня к вам. Чтобы я расспросил, что у вас такое случилось. Я говорил вчера с твоим отцом, но он… был немного выпившим. И я решил поговорить с тобой.

– А что я? – он хлюпнул носом, и непонятно было, то ли это от простуды, то ли это первые признаки будущих слез.

– Расскажи мне, почему… твоя мама… сделала это?

Максу стало не по себе. Ощущения гораздо неприятнее первого случая, когда он выспрашивал о подростке, вскрывшим себе вены.

Парень вяло пожал плечами.

– Не знаю, – голос глухой, безжизненный.

– Это же твоя мама, вы жили вместе. Подумай хорошенько. Что ее на это толкнуло? Может… из-за твоего отца? Он что-то сделал не так?

Макс пытался разговорить его, но чувствовал, как неуклюже это делает. На душу словно легла гниль.

Подросток, поникший, придавленный, всплеснул руками, глаза блеснули сумасшедшинкой.

– Я тут при чем? Спрашивайте кого хотите. Не знаю я! Лучше не трогайте меня!

Сгусток эмоций, грозивший превратиться в настоящую бурю, неожиданно иссяк. Плечи у подростка поникли, и он тяжко вздохнул. Выдохнул.

Макс услышал винный запах. Сын женщины-самоубийцы незадолго до полудня был выпившим! Макс замер, как если бы одно его движение могло вызвать непредсказуемую и опасную реакцию со стороны подростка. Было ли это единичной случайностью или нет, Макса это поразило. Ладно, мужчина лет сорока-пятидесяти, но в пятнадцать! Хотя парень не выглядел пьяным и все понимал, не в пример своему папашке, дальнейший разговор не имел смысла.

– Извини меня, – прошептал Макс. – Я пойду. Извини, что разбудил.

Короткими шажками, в пол оборота, Макс покинул двор. Оказавшись по ту сторону забора, он заметил, что подросток опустился на корточки в дверном проеме веранды и захныкал, уткнувшись в локти, положенные друг на друга.

Минуту Макс смотрел по сторонам, обескураженный, подавленный, вялый, как человек, которому не давали спать несколько ночей подряд. Он отпрянул от калитки, чтобы подросток не видел его, и на это будто ушли последние остатки энергии.

Не менее четверти часа он не мог ни о чем думать. В голове медленно вращались обломки каких-то мыслей, покалывающих, как крохотные иголки.

Наконец, нечто вроде восстановительного периода закончилось. Макс отер ладонью лицо, как стирал пот в жаркие дни, остановил взгляд на соседнем доме. Ничего не оставалось, как поговорить с соседями. Только с какими? Парень перевел взгляд на другой дом, тот ему тоже не понравился. Слишком убогий. Максу сейчас казалось, что весь Мебельный – сплошные пропойцы. Независимо от пола, возраста и общественного положения. И вряд ли кто-нибудь из них сообщит ему что-либо путное.

Его взгляд остановился на доме с противоположной стороны улицы. Бедный, как и остальные, но очень опрятный. Понимая, что это ни о чем не говорит, Макс неуверенно двинулся туда. Шел и думал, как бы он себя чувствовал, если бы жил не в квартире, пусть стандартной, а в таком домишке? Ответа не было.

На калитке этого дома имелся звонок, что избавило Макса от опасного внедрения в чужой, незнакомый двор. Спустя считанные секунды появилась женщина лет пятидесяти с небольшим, в скромной, но чистой одежде. Лицо – миловидное, располагающее.

Макс вежливо поздоровался, прогнав из голоса тягучую, как расплавленная смола, подавленность. Хозяйка застенчиво улыбнулась. Макс извинился за беспокойство и быстро, глотая окончания слов, повторил то, что уже говорил мужчине и его сыну.

– Мама себе места не находит. Хочет знать, как такое могло случиться. Боится, что в этом и ее вина есть. Говорит, если б они с ней продолжали общаться, этого, может, не случилось бы. Для спокойствия ей и надо узнать все, как было.

Женщина участливо кивала головой, и Макс понял, здесь ему хоть что-то посоветуют, как подобраться к истине. Как только в его монологе возникла пауза, женщина заговорила:

– Ой, внучек, не знаю, что сказать, – у нее был мягкий, не сочетавшийся с возрастом голос. – Я с ними не очень-то общалась. Да, соседи и соседи, но я к ним со своим любопытством не лезла.

Она пригнулась, хотя и без того сильно сутулилась, понизила голос:

– Ее муж пил сильно. Один раз дом чуть не сжег, не соображал ничего. Говорят, и сын ее часто с компанией нехорошей этим делом баловался. Ну, она извелась. Мрачная ходила, расстроенная.

– Но Надежда Владимировна почему-то на это решилась, не раньше и не позже. Не просто же так? Из-за чего?

Женщина перебирала пуговички на своей вязаной кофте. Она выглядела смущенной, будто это была ее обязанность, знать про соседей-самоубийц во всех подробностях.

– Вот что, сынок, – она приблизилась к Максу вплотную, и ему показалось, что женщина сейчас приобнимет его за плечи. – Сходил бы ты к нашему участковому.

Макс отступил на шаг.

– Зачем?

– Он про них все знает. Он ее мужа допрашивал, когда это случилось. И сына.

– Простите… Неужели он станет со мной говорить?

Женщина взмахнула руками.

– Он хороший мужчина. Сам такой видный. И честный. Он сам переживал, что с ними случилось.

– И что я ему скажу?

– Ты вот про мать ему расскажи, как и мне. Скажи, что Надежда – ее близкая подруга. Он и расскажет. Он же расследование вел. Очень умный мужчина. И сердце у него доброе. Сходи к нему, не бойся.

Макс хотел возразить, что участковый потребует, чтобы мать сама пришла, но не стал, только спросил, где найти участкового. Она назвала адрес.

– Счастливо тебе, сынок.

Опомнившись, Макс оглянулся у калитки.

– И вам счастливо.

Глава 11

Макс подошел к пятиэтажному дому из бежевого кирпича, потоптался, прогоняя сомнения, оглянулся по сторонам. Он понимал: отступать некуда. Он уже приходил сюда вчера. Сразу после разговора с женщиной, посоветовавшей ему обратиться к участковому. Не зная, правильно ли он поступает, не закончится ли эта попытка прямо противоположным, плачевным результатом, он нашел нужный адрес.

Участкового на месте не оказалось. Какая-то дама из соседнего кабинета сказала, что он будет только завтра.

Завтра так завтра. Вечером Макс прошелся на Урицкого, так, на всякий случай, ни на что не рассчитывая. Как и прежде, дом, где раньше проживал самоубийца двадцати четырех лет, был погружен в темноту и беззвучие. Словно, покончив с собой, молодой мужчина покончил с жизнью самого дома. Опять мрачной стеной встал вопрос, что ему делать, если так и дальше будет продолжаться? И он не увидит родителей несчастного?

К участковому он направился ранним утром. Решил ждать, если того еще не будет. Время от времени кружилась вялая мысль, проехать в одну из деревень уже сегодня. Если, конечно, по поводу женщины он не узнает ничего нового. Не болтаться же по Урицкого в слепой надежде до конца зимы?

Дрожали руки. И от холода, сырости, и от предстоящего визита в неизвестность. Участковый представлялся упитанным демоном с громадными, навыкате глазами. Которыми он вопьется в тебя, как клещами, и будет смотреть, смотреть, выпытывая, какого черта подобных юнцов интересуют случаи суицида. Устав от этого, Макс прошел в подъезд, где располагалось логово нужного ему человека-монстра, просто так, чтобы что-то сделать, отвлечься, и удивился, когда дверь поддалась под его рукой. Участковый уже был на месте.

Макс несмело заглянул внутрь, просунул голову.

– Заходите, – моложавый, бодрый голос.

Макс вошел. В нескольких метрах за столом, заваленном бумагами, сидел мужчина не старше тридцати пяти. Он что-то писал.

Он не был похож на участкового. Хлесткий, поджарый, хорошего роста и сложения. Скорее он напоминал крутого следователя. Макс понимал: это все догмы, и участковые, как и парни из отдела убийств, могут выглядеть, как угодно, но стереотип, живучий, как крыса, заставил его удивиться.

Не поднимая головы, не прекращая движения шариковой ручкой, мужчина коротко глянул на робкого посетителя, снова уткнулся в бумаги. Макс окончательно испугался. Странно для человека, жаждущего покончить с жизнью. Пауза затягивалась, и Макс рискнул кашлянуть.

Шариковая ручка на секунду замерла, мужчина приподнял голову, негромко спросил:

– Что вы хотели?

Максу послышалось в этом голосе равнодушное снисхождение. Он снова кашлянул.

– Я… хотел у вас спросить… кое-что, – и быстро, уже не запинаясь, сказал. – Меня мать просила.

Мужчина выпрямился, отложил ручку. В глазах появился вопрос. И прежнее снисхождение. Он молча ждал продолжения. Визитер оробело молчал, и участковый подал голос:

– Ну? Я слушаю тебя.

Переход с «вы» на «ты» получился внезапным, но это наоборот успокоило Макса.

– У моей мамы была подруга. Они с ней некоторое время не общались. И тут она узнала, что случилось несчастье.

Он говорил все спокойнее. Уверенности придало и то, что участковый куда-то запрятал свое снисхождение, и у него появился интерес. Он вовсе не напоминал тех самоуверенных подозрительных типов, что непременно требуют, чтобы подросток, как придаток, а не полноценная личность, взаимодействовал исключительно с родителями. Он готов общаться с парнем семнадцати лет на равных.

Когда Макс закончил, участковый взял ручку, повертел между пальцев, внимательно разглядывая ее. Отложил.

– Значит, она хочет знать подробности?

Сердце Макса ускорило ход. Сейчас участковый скажет, чтобы мать пришла сама. Например, завтра.

– Да. Только так она успокоится, – Макс помедлил и сказал. – Сама она стесняется выспрашивать и, наверное, никуда не пойдет.

– Подробности… Ей от этих подробностей случайно не станет не по себе?

Макс делал короткие, робкие вздохи, глядя на участкового, будто опасался, что любое мало-мальски заметное движение выдаст его истинный интерес.

– Хорошо, сам решишь, что ей сказать, – мужчина невесело усмехнулся. – Ты уже знаешь, что подруга твоей матери спрыгнула с высокой крыши? Она спрыгнула с крыши элеватора на хлебозаводе. Может, ее смерть и была быстрой, но все равно ужасной. Особенно для тех, кто потом… «устранял» последствия.

Он потер подбородок большим и указательным пальцами правой руки. Макс чувствовал недостаток воздуха и позволил себе вздохнуть поглубже.

– Там стена идет уступами. Объяснять долго не буду, скажу, что женщина, спрыгнула вниз и в падении ударилась о выступающий уровнем ниже козырек. Ей оторвало ногу. Я сам лично клал ногу рядом с телом в мешок, – он жестко посмотрел на подростка, словно одним взглядом убеждал больше не доставать его подобными визитами. – Она разбила о козырек голову и упала на землю уже мертвой. Да, она выбрала себе жуткую смерть. Единственный плюс, что спрыгнуть с такой высоты, это уже действовать наверняка. Это не повешение на дверной ручке, когда в самый последний момент инстинкт жизни берет свое, и человек помогает себе ногами.

Он сделал паузу, по-прежнему разглядывая подростка из щелей сузившихся глаз. Макс почувствовал себя неуютно, но прошептал:

– Зачем же она… это сделала?

Участковый подхватил ручку, начал ее вращать.

– Устала. От своего семейства. Муж – пропащий алкоголик. Когда его привезли на место происшествия, и я попытался допросить, он уже лыка не вязал. Он вообще, кажется, не понимал, что произошло. Что-то бубнил, дыша перегаром «плодово-ягодного». Может, потом и почувствовал горе, не знаю. Сын у нее тоже выпивал. Пацану лет всего ничего, а уже все симптомы алкоголизма, – участковый развел руками. – Вот она и решилась.

– Может, ее муж… бил? Из-за этого?

– Не сказал бы. Он больше на тряпку похож, чем на того, кто ударить может. Нет. А женщина молодая, интересная. Даже не верилось, что семейка у нее такая… опустившаяся. Могла обойтись без того, что сделала. Надо было только резко изменить свою жизнь. Вот на это у нее духу не хватило.

Участковый положил обе ладони на край стола.

– Я удовлетворил любопытство вашей матери, молодой человек?

Разговор был закончен.

8

Когда он увидел свет в окне, случайно увидел, как видишь луну в разрыве плотных ночных туч, он поразился. Он почти забыл о человеке, из-за которого у него происходили все эти странствия по городу в последние дни. Забыл о том, что еще в прошлое воскресение пытался увидеться с ним.

Между тем был вечер пятницы. Пятницы! Он узнал лишь про двоих из шести. При этом еще одна жертва суицида, похоже, прочно замела за собой следы.

Макс медленно прохаживался по своему району, пользуясь темнотой, не позволявшей прохожим рассмотреть его лицо. Он не думал о соседе Егора, он вообще с трудом бы смог описать собственное состояние, спроси его кто-нибудь об этом. Он просто перемещался, как бродяга, равнодушный к тому, найдет ли он на сегодня пристойный ночлег или нет. Разговор с участковым давно переварен, проанализирован, скальпирован под разными углами. Лицо этого мужчины, волевое, решительное, тает, стирается, уходит из зрительной памяти. Не оставляя ничего взамен.

Да, кажется, Макс пока оставался ни с чем.

Он не осознавал, что прошел мимо своего дома, подошел к дому Егора, пока случайно не поднял голову. Тогда и увидел, что странный сосед Егора находится дома. Если только, уходя из квартиры, он не забыл выключить свет.

Макс не колебался. Убедившись, что никто его не видит, он вошел в подъезд, быстро поднялся на пятый этаж. Мужчина оказался дома. Открыв дверь, он долгую-долгую секунду разглядывал Макса, и у того возникло ощущение, что мужчина его не сразу вспомнил. Конечно, это было всего лишь ощущение. Макс ни за что бы не поверил, что этот человек может забыть какую-то мелочь даже из собственного детства. Если оно у него было.

Как и в прошлый раз, мужчина пригласил его без слов. Без слов прошел в комнату, сел на прежнее место. Макс устроился в том же кресле. Возникло ощущение, что он и не уходил с прошлой пятницы. Так и просидел здесь всю неделю. Ощущение, что не было улицы Урицкого, грязного, убого Мебельного, серой, безликой девятиэтажки, хранившей секреты подростков, разрезающих собственные вены. Не было участкового, которому в пору сниматься в Голливудских полицейских боевиках. Ничего этого не было, Макс видел это в собственном воображении.

Ощущение неправдоподобно сильное.

Макс молчал. Мужчина молчал. Макс ждал, что хозяин квартиры скажет ему что-нибудь, какое-то слово, сигнал к началу разговора, но тот ничего не говорил. Он предоставил гостю полную свободу. Казалось, попрощайся Макс и уйди, не сказав ни слова, мужчина примет это как должное и не задаст ни единого вопроса.

Макс заговорил:

– Я уже кое-куда сходил.

Мужчина кивнул.

– И что ты узнал?

Макс колебался. Ему хотелось пустить в дело убедительный тон, заявить, что он нашел то, что требовалось. Парень не решался. Те случаи, о которых он мог сообщить что-то определенное, вовсе не казались чем-то интересными, содержащими в себе некую таинственную подоплеку. Откровенно говоря, эти случаи были явно не теми, которые искал мужчина.

– Говори, не тяни. Сколько адресов ты прошел?

– По двум. То есть, по трем, но там люди… переехали, а нового адреса соседи не знают. И спросить не у кого.

Мужчина никак это не прокомментировал, просто ждал подробностей.

– Я узнал про женщину, спрыгнувшую с крыши. И про подростка, который вскрыл вены.

Не зная, что именно говорить, Макс подробно пересказал то, что услышал от соседей и участкового. Мужчина внимательно слушал его, изредка кивая головой. Когда Макс замолчал, мужчина спросил:

– Где переехали люди? Чьи родственники?

– Двадцатичетырехлетнего парня с Урицкого.

– Висельник.

– Да.

Мужчина задумался.

Минуту Макс ничего не говорил, но не выдержал:

– Ну, что? Есть что-нибудь, что вам надо?

Мужчина глянул на него, Макс не понял значение этого взгляда. И быстро сказал:

– Мне кажется, тот парень с Урицкого – то, что вы ищете. Но я не знаю, как найти его родителей или друзей.

– Я уже говорил тебе, скорее всего, придется сравнивать все шесть случаев суицида. Пока мне не за что зацепиться. Из того, что ты мне рассказал.

Макс тяжело вздохнул. Мужчина сказал:

– По поводу висельника, чьи родители переехали… Есть много способов узнать, что тебе надо. Думай. Что я тебе еще могу сказать? – мужчина пожал плечами. – Конечно, ни история с дамой, ни с подростком не выглядит чем-то любопытным. Слишком пресные обстоятельства, тебе не кажется?

Макс нехотя кивнул.

– Да.

– Что ж… Если не знаешь, как обнаружить новый адрес, сходи по тому, который знаешь. Пока ты не выходил за пределы города. Но вне города жили трое из списка, который я тебе дал. Не так ли?

Автобус вздрагивал на ухабах. По большей части дорога была ровной, но, когда появлялись ямы, начиналась неприятная какофония дребезжащего стекла и железа. Никто из пассажиров не проявлял открытого недовольства. Привыкли, наверное. Плюс ехать недолго.

Макс осмотрел людей. Большинство – жители деревень. Ездили за покупками в город или еще по каким-то делам. У многих туго набитые сумки. Наверное, он один ехал по этому маршруту в первый раз.

Временами в окно по правую руку виднелась река – автобус ехал вдоль нее на север. Покажется и тут же скрывается за хмурыми голыми деревьями. Тот же панцирь из грязно-белого льда, та же пустынная безжизненность, заставляющая отнестись с недоверием к воспоминаниям летнего сезона. Казалось, лес и река умерли окончательно, не на время.

К счастью, сегодня – суббота. Макс рассчитывал найти всех, кто ему мог понадобиться. Он не рискнул ехать на утреннем автобусе, мало ли куда отправятся люди в первой половине дня. Решил отправиться на два часа пополудни. Никуда перед этим не ходил. Зато вылежался на кровати. Он чувствовал себя измотанным, сонным, и при мысли о том, не сходить ли еще разок на Урицкого, ему стало дурно. В другой раз, не сегодня. Сегодня лучше использовать выходной, проехать в деревню. Вчера сосед Егора прозрачно намекнул ему именно на это. Вопрос был один – в какую деревню отправиться?

Макс долго рассматривал название деревень, словно это могло ему что-то подсказать заранее. Разница в расстоянии была незначительной, и это не играло какой-то роли. Значительной разница была лишь в возрасте самоубийц. Одному – пятьдесят восемь. Другому – всего семнадцать. Оба повесились. В газете писали, что подросток повесился в сарае, пожилой мужчина – в своей комнате.

Подросток, как и сам Макс, ходил в выпускной класс местной школы. Как и Максу, ему оставалось до окончания школы менее полугода. В сарае, думал Макс, лежа на кровати в спальне. В сарае. Вот где закончился недолгий жизненный путь его сверстника, которого он никогда не видел и о чьем существовании даже не подозревал. Как не подозревает о существовании миллионов иных людей. В каком-нибудь пыльном, готовом вот-вот развалиться сарае. Господи, ох и любят же некоторые эти сараи!

Макс убрал газету, спрятал подальше, как если бы она грозила развернуться и снова притянуть к себе его взгляд. Некоторое время он старался ни о чем не думать. В голове, как на заказ, царила холодная пустота.

Макс решил для начала поехать в деревню, где жил пожилой висельник. Одногодка почему-то вызывал более сильные эмоции. Казалось, кто-то невидимый специально тыкал Максу в глаза этим случаем. Тыкал и чего-то хотел. Чего-то ждал. Некой реакции? Пожилой самоубийца казался нейтральным случаем. Макс плохо представлял, о чем можно думать в таком возрасте, чем жить, какими интересами. Скорее всего, ему придется ехать за сведениями о подростке уже завтра, используя последний выходной. Если, конечно, он не узнает чего-то существенного в случае со стариком.

Заранее – еще не было и часа дня – он двинулся на автовокзал, хотя идти туда было минут двадцать. Купил билет, присел в дальнем углу небольшого зала ожидания. Сквозь широкие, сотню лет немытые окна разглядывал низкое небо, касавшееся верхушек одиноких деревьев, что росли перед зданием автовокзала. Помещение быстро заполнялось людьми и шумным гомоном, тянувшимся за ними, как озвученный запах. Время ползло крохотной, вечно застревающей улиткой, и все-таки два часа наступили.

Сама поездка наоборот закончилась быстро, вызвав глухое противление где-то внутри: столько ждать, чтобы затем мигом очутиться на месте.

Место было унылым, безликим, как и все в пасмурном феврале. Здесь снег более уверенно сражался с затяжной оттепелью. Слякоти было меньше. Крыши домов были в белых пятнах, словно деревня укрылась рваным одеялом. Там, где ходили люди, виднелись узкие серые тропки. Деревня была небольшой и казалась покинутой. Те несколько человек, что сошли вместе с подростком, быстро растворились кто где. Макс остался стоять один, как бедный родственник, которого никто не пожелал встретить лично.

Он помнил номер дома, и, хотя в деревне, казалось, была всего одна улица, он совершенно не представлял куда идти. Он созерцал сонные домишки минут десять и решил зайти в первый попавшийся дом. Все жители наверняка знали друг друга. Быть может, он даже с первой попытки обнаружит соседей пожилого самоубийцы.

Он миновал домов пять, интуитивно выбрал понравившийся дом, постучался в окно. За стеклом дернулась штора – его заметили. Макс отступил от калитки. Вышла женщина лет сорока пяти, на ходу кутаясь в толстый шерстяной платок. От нее исходил запах теплого молока.

Макс поздоровался.

– Вы не подскажите, в каком доме жил Степан Васильевич?

Лицо женщины, расплывшееся было в слабой любопытствующей улыбке, нахмурилось.

– Ой, батюшки… Степан Васильевич… Он же…

– Я знаю. Он… С ним несчастье случилось. Я просто хотел узнать про него. Мой дедушка хотел узнать про него. Они раньше с ним… дружили.

Женщина переминалась с ноги на ногу, перебирала пальцами концы платка. Макс сказал:

– Мой дедушка плохо себя чувствует, старый он. Сам он не мог приехать и узнать в чем дело. Меня попросил.

Женщина вышла на улицу, Максу пришлось посторониться.

– Смотри, – она вытянула руку. – Видишь по этой стороне дерево?

– Да.

– Сразу за ним дом. Зеленого цвета. И ставни голубые. Они сейчас все время закрыты. Вот там он жил.

Закрытые ставни смутили Макса.

– А с кем он жил?

– Один.

– Э…э… Как же мне быть? У кого я узнаю, почему он… это сделал?

– Зайди к соседям. Следующий дом. Они его навещали. Всегда продуктов из города привозили, если он просил.

– Спасибо.

Макс медленно двинулся вглубь деревни.

Глава 12

Дерево выглядело одиноким и будто символизировало, что рядом жил одинокий человек. Клен с раскидистой кроной, наверное, неплохо смотрелся летом или осенью. Сейчас он казался уродливым, как инородная форма жизни. Деревьев было достаточно, но лишь за домами. Вдалеке, за деревней, где начинался лес. Перед фасадами рос один этот клен, если не считать нескольких кустарников.

Макс остановился напротив дома с закрытыми ставнями. Дом не выглядел убогим. Наоборот. Насколько Макс успел заметить, это строение внешне было одним из лучших. Впечатление портили закрытые ставни – в этом было что-то угрюмое. Дом будто закупорился, не желая впускать ничьи взгляды, сострадательные или просто любопытствующие.

Подросток огляделся. Ему стало неуютно. Возникло ощущение, что за ним наблюдают десятки глаз, которых он не видит. Все, кто жил в близлежащих домах, из окон которых виден дом с закрытыми ставнями.

Макс глянул на часы. У него осталось не так уж много времени: скоро рейсовый автобус будет возвращаться назад. Конечно, в крайнем случае он доедет на попутках, но Максу не хотелось доводить до этого.

Он постучался к соседям, что жили рядом с самоубийцей. Вышел мужчина лет тридцати пяти. Макс поздоровался, сбивчиво рассказал, что ему надо.

– Мне женщина одна, в начале деревни живет, сказала к вам зайти. Сказала, вы с ним чаще других общались.

Мужчина в накинутой поверх домашней одежды фуфайке задумчиво осмотрел Макса с ног до головы, поскреб щетину на подбородке. Несмотря на относительно молодой возраст, у него был громадный, выпирающий живот. Ему было зябко, он явно не хотел долго стоять на улице, но и приглашать в дом незнакомого визитера тоже не собирался.

– Ну, общались… Жена присматривала. Там интересовалась, как здоровье.

– Можно с вашей женой поговорить? – Макс понял, что из этого увальня он ничего не вытянет.

– Нету ее. В город уехала.

– Так вы не знаете, почему Степан Васильевич… повесился? Вы же с ним общались.

– Что с того? Мы ему так, по хозяйству помогали. А что у него там в голове было... – он пожал плечами. – Кто ж его знает.

Разговор зашел в тупик, и все-таки Макс надеялся разговорить человека:

– Может, он пил?

Мужчина невесело хмыкнул.

– Ну, и что? Кто сейчас не пьет? – он снова поскреб подбородок, тщательно, будто что-то искал там. – Сейчас все пьют. И Васильевич тоже пил.

Опять тупик.

– Вы не подскажете, может еще кто-то с ним часто общался? Присматривал, как и вы?

Мужчина пожал плечами.

– Не знаю. У него тут племянница живет. Может, она чего знает.

– Где? Подскажите дом, пожалуйста.

Мужчина указал рукой на другую сторону.

– Вон, с белыми ставнями, – и быстро юркнул во двор.

Макс перешел дорогу. Ему не нравилось, как продвигалось дело. Он думал, в деревне все как на ладони, каждый про каждого знает, но выходило совсем не так. И весть о родственниках самоубийцы его тоже не особо обрадовала. Кто знает, почему старик решился влезть в петлю? Вдруг именно племянница и поспособствовала этому? По своим корыстным соображениям.

У дома с белыми ставнями парень остановился. Если племянница не общалась со своим дядей, значит, она ничего ему не расскажет. Тем более, если сама является косвенной виновницей его смерти.

Макс тяжело вздохнул, потоптался с минуту и почувствовал, что его уже заметили. И верно – из окна выглядывала женщина. Вроде молодая. Племянница?

Когда женщина вышла из дома, Макс понял, что ошибся. Не очень-то и молодая. Лет под сорок, не меньше. Издали казалась значительно моложе.

– Вы к кому? – спросила она, прежде чем Макс успел заговорить.

Макс объяснил. На этот раз не спеша, внятно, даже уверенно, будто в самом деле послан своим дедом, ветераном войны. Возможно, уверенности придала сама женщина, которая, по крайней мере, внешне отнюдь не выглядела неблагодарной родственницей, сосущей кровь из тех, кто это позволял. Миловидная, и в ней чувствовалась доброта.

Когда Макс закончил, она посторонилась, освобождая проем калитки.

– Да вы пройдите в дом. Чего на улице-то стоять?

Макс смутился. Женщина взмахом руки пригласила войти во двор, и в первую секунду Макс почти согласился. Но не сделал шаг.

– Спасибо, не надо. Мне неудобно. К тому же мой автобус скоро. Если к вам зайду, могу опоздать.

– Ну, как знаете, как знаете…

Максу было неловко еще и потому, что его называли на «вы». Он не был уверен, что не покраснел, и быстро спросил:

– Так вы знаете… почему он так сделал?

– Одинокий он был. Вечно жаловался, что никому не нужен. Лет пять уже, как жена его умерла.

– Из-за этого?

– Наверное. Не голодал же, дом хороший. Я изредка ему помогала. Соседи тоже. Правда, он выпившим как-то нагрубил моему мужу, и тот меня не пускал к нему. Говорил, еще старый дурень натворит чего спьяну. Ну, он это так, не со зла. Просто волновался за меня. Но я иногда заходила к Степану Васильевичу. А он все жаловался, что никому он не нужен, хоть в дом к себе забирай, как малое дитя. Я ему говорила, займитесь чем, а он и слушать не хотел, все жаловался.

Макс кашлянул, засопел.

– И что? Взял и повесился? У себя в доме?

Женщина, печальная, кивнула.

– Соседи его нашли. Стучали пару раз, а его все нет. Соседка и догадалась. Попросила своего дверь взломать. Тот сначала отнекивался, потом все-таки сделал, как жена просила. Говорят, жутко на него было смотреть. На шее – багровая вмятина от веревки. На похоронах он уже другим был, да и воротник рубашки все закрывал.

Макс неожиданно заметил, что женщина и не обулась толком, в домашних тапочках вышла. Ему стало ужасно не по себе, но отпускать ее он не хотел. Она хоть что-то говорила, он же ощущал сильнейшее неудовлетворение. Опять что-то не то. Какая-то пресная ситуация, хотя старика, конечно, жалко. Но этот случай, похоже, ничего не даст человеку с пятого этажа. Или Макс ошибается?

– Значит, из-за одиночества? То есть из-за смерти жены?

Женщина неуверенно кивнула.

– Выходит, так.

Дорога назад показалась слишком длинной. То ли от нетерпения поскорее оказаться дома. То ли потому, что подкрались ранние сумерки, усиленные низким небом, и к городу водитель ехал гораздо медленнее.

Автобус был полупустой. Макс невидящим взором смотрел в окно. Ему казалось, он спал наяву, и этот сон исчезал лишь, когда подростка встряхивало, если автобус попадал колесом в яму. Сон наяву исчезал, но ненадолго, он тут же спешил назад, как только дорога выравнивалась, даря пассажирам монотонное покачивание.

Как он устал! И завтра снова трястись в чем-то подобном, только в другом направлении. Или отложить поездку на другой день? Макс поморщился. Будний день таил в себе опасность. Ночью таскаться по глухой деревне не очень приятное занятие, днем он просто никого не застанет дома.

До следующих выходных – тысячелетие.

Конечно, не в тряске дело. Не в том, что нужно куда-то ехать, вместо того, чтобы пройти на соседний район. Это – мелочи. Если б дело было только в тряске в допотопных автобусах, Макс стал бы счастливейшим из смертных. Он устал расспрашивать разных людей о том, что ему, по большому счету, не нужно. Устал притворяться не тем, кто он есть. Устал что-то выдумывать, примерять на себя чьи-то образы, как чужую испачканную болезненным телом одежду. Он устал. Устал слушать эту вереницу историй, кого-то искать, идти по следу, как оголодавший пес. И ради чего? Чтобы кто-то позволил ему спокойно умереть? Неужели нельзя было предложить ему более приемлемое условие?

Макс смотрел в окно и ничего там не видел. Не потому, что сумерки расплавили очертания предметов. Его тело стало измочаленным, глаза болели, будто он смотрел прямо на солнце, мозг не хотел подчиняться. Перед внутренним взором всплыло лицо мужчины с пятого этажа. Он равнодушно смотрел на Макса, и глаза его, казалось, говорили: иного варианта у тебя нет, у тебя нет, нет. Узнай то, что мне надо, мне надо, надо. И я помогу тебе, помогу тебе, тебе. И ты уйдешь в сладкое небытие, уйдешь в сладкое небытие, в сладкое небытие, небытие.

Эхо, которое слышал лишь он один, уже свербело в мозгу. Макс сжал голову руками. Казалось, кто-то атакует его, что-то из него вытягивает, некое признание.

– Я все равно это сделаю! – прохрипел он и, растерявшись, осознал, что говорит вслух.

Несколько человек обернулись к нему и тут же потеряли интерес. Словно это было вполне естественным в пригородном автобусе, пассажиры, произносившие вслух непонятные фразы. Макс пришел в себя, из головы исчезло назойливое эхо. Растаяло, отошло в тень лицо мужчины с пятого этажа. За окном вовсю хозяйничала тьма.

Вот и автовокзал.

Макс первым оказался у открывающейся двери.

Когда он поел и улегся на кровать у себя в спальне, безысходность снова опутала его своими сетями.

Он думал о завтрашней поездке, и мысли, можно ли ее избежать, сперва робкие и неуверенные, крепли, становились настырными. Он ворочался, словно это был способ их отогнать, и, конечно, ничего не получалось.

Избежать поездки можно было лишь одним способом – отказаться от услуг соседа своего приятеля. И самому сделать то, что тот ему обещал.

Макс сел на кровати. Казалось, кто-то нашептал ему откровение. Либо – ты, либо кто-то за тебя. Вариантов нет. Их попросту нет.

В который раз он представил себе человека с пятого этажа. Его лицо, где отсутствовали какие бы то ни было эмоции. Рациональные, беззвучные движения, ровная, обоснованная речь. Макс вспомнил его взгляд, устремленный в пол, будто он не хотел лишний раз мараться, глядя на подростков, предлагающих ему безумную сделку.

Да, этот человек устранит его проблемы, можно не сомневаться.

Но для этого Максу придется пройти, по крайней мере, еще столько же, сколько он уже прошел. Если не больше. Этого Макс уже боялся. От этого веяло какой-то тяжестью, непомерной, с неприятным, омерзительным запахом. Может, он и поднимет этот груз, но наверняка надорвется. Ему не хотелось подобной платы. Может, поначалу он и не думал, что она высока, но теперь мнение изменилось. Резко изменилось. Слишком много движений. Он суетится так, будто ему наоборот надо сохранить жизнь, которую у него грозят отнять. От этого попахивало абсурдом.

Абсурда он мог избежать лишь с помощью собственных усилий.

Макс поднялся. Внутри как будто что-то горело. Вялость, преследовавшая его последние месяцы, куда-то исчезла. Только что она, как обычно, переполняла его, но уже испарилась. Энергия, забурлившая по венам, испугала Макса. Это была темная энергия. Подобная энергия заставляет решиться на какой-нибудь серьезный поступок, нехороший в глазах основной массы людей. Она заставляет человека пойти до конца.

Использовать это состояние, пока оно не иссякло?

Макс чувствовал, этот огонь внутри скоро погаснет. Такое просто не может длиться долго. Скоро он опять станет тем же вялым увальнем, которого заставляют что-то делать только суицидальные мысли.

Подросток прильнул к окну. Фонарь на углу дома лишь немного разгонял тьму. Не будь еще небо таким низким. Он стоял и смотрел в месиво темноты, сожалея, что нельзя просто нырнуть в эту жижу и, ничего не почувствовав, исчезнуть.

Делай же что-нибудь! Не стой!

Ужасно не хотелось выходить из дому, погружаться в слякотную тьму. Это нежелание было сейчас таким же сильным, как желание умереть. И какой смысл? Он снова поколдует с петлей, порвет очередной ремень и поплетется назад домой. Разве нет? Это пустая трата времени и сил. Ничего у него не выйдет из бегства из дому. Висельник из него никудышный. Похоже, ему суждено умереть каким-то иным способом.

Каким же?

Макс отстранился от окна, прислушался к звукам, доносившимся из соседней комнаты. Родители смотрели телевизор. Он посмотрел в потолок. Повешение в своей комнате исключено. Если он начнет хрипеть, его услышат. Можно ли сделать так, чтобы он уходил из жизни бесшумно? Разве что какие-нибудь таблетки, наглотаться, потерять сознание. Сначала отключиться, потом умереть.

У него не было таблеток. Никаких. Если только где-то достать, купить, например. Но это завтра. Сейчас ни одна аптека не работает. На сегодня он может попрощаться с идеей отравиться. Что же ему остается?

Перерезать вены!

Макс поморщился. Это не показалось ему таким уж нереальным. Он был полон решимости не только умереть, но избавить себя от унизительных поисков причин нескольких суицидов. Он вспомнил одну деталь. Когда-то он слышал, что вскрывать вены нужно в теплой воде. Тогда почти не чувствуешь боли. Главное – решиться и полоснуть себя по запястью. Остальное уже не проблема. Кровь медленно сочится из вены, человек слабеет, теряет сознание постепенно, как бы засыпает. Практически умиротворенная смерть.

Макс приоткрыл дверь спальни. Просунул голову. Шел какой-то фильм. Макс видел ноги отца в соседней комнате. Отец сидел на диване. Конечно, родители не смогут ему помешать. Фильм, похоже, недавно начался.

Макс прошел в ванную, включил свет, осмотрелся, желая убедиться, что все на месте, и то, что он обдумывал в воображении, вполне сочетается с реальностью. Он прошел на кухню, взял нож. Застыл, как будто услышал шаги матери и, парализованный, ждет разоблачения, поборол оцепенение, вернулся в ванную.

Закрылся. Пустил горячую воду. Шум льющейся воды не успокоил, наоборот.

Макс помедлил. Раздеться полностью и лечь в ванну или же обойтись умывальником, куда он наберет воду и погрузит только запястье? Решил, что лежать в ванне надежнее.

Парень разделся. Его трясло, хотя поднимающийся пар повысил температуру и в без того теплом помещении. Нож в руке казался совершенно чуждым, инородным предметом. Сразу видно, его место не здесь. Почему-то серой волной захлестнула тоска. Он подумал о родителях. Не пойти ли, проститься с ними? Взглянуть в последний раз? Чтобы они ничего не заподозрили. Нет, тогда у него точно иссякнет решимость. Она и без того ослабевает.

К черту сантименты! Родители истрепали ему нервы больше, чем кто-либо другой. Он не обязан с ними прощаться.

Макс шагнул в ванну, осторожно погрузился в воду.

Ванна наполнялась водой. Он смотрел на тонкую быструю струю, и ему казалось, что перед ним поставили песочные часы, отсчитывающие последние минуты его жизни. Не выдержав, он переключил воду с крана на «дождик». Все-таки подспудно он пытался продлить себе эти последние минуты.

Все! Вода наполнила ванну до краев. Нужно выключать.

Он лежал еще минуту, пока вода не стала переливаться, и лишь тогда медленно потянулся к барашкам, закрутил их. Растянулся на дне ванны. Над водой оставалась только голова. Все, время вышло. Пора. Иначе закончится фильм, кому-то из родителей понадобиться в ванную, его окликнут, спрашивая, сколько он еще здесь будет валяться. Не дождавшись ответа, окликнут еще раз. И еще раз. Не получив ответа, они взломают дверь. Можно не сомневаться. Крючок выдирается легко. И вставить на место его тоже легко. Когда это случится, Макс еще будет жив, его еще можно будет спасти.

Он не должен медлить. Жизнь его продолжалась, пока ванна наполнялась водой. Теперь она завершилась.

Медленно, нехотя он потянулся к ножу. Обхватил его влажной горячей рукой. Коснулся лезвия подушечкой большого пальца правой руки. Острое. Такой педант, как его отец, всегда держит в доме ножи остро наточенными.

Прошла минута. Он все лежал, без движения, глядя на лезвие, отражающие электрический свет. Равнодушно отражающее, холодно, без эмоций, как и положено неодушевленному предмету. Ему все равно что резать, кусок хлеба, ткани или живую человеческую плоть.

Еще две минуты.

Действуй же! Действуй же, черт тебя раздери! Только не лежи, тупо уставившись на этот кусок железа!

Макс приподнялся. Вытащил руку из воды. Осмотрел запястье, изучая раскрасневшуюся от горячей воды кожу. Самого его бил озноб. Казалось, он набрал в ванну ледяной воды.

Он заставил себя приложить к запястью лезвие. Пока только приложить. Когда он с этим свыкнется, можно совершить последнее, основное и роковое движение. От одного лишь прикосновения он, казалось, испытал боль. Макс на секунду снова отвел нож и все-таки заставил себя опять почувствовать его прикосновение. Дыхание участилось. Расширенными глазами подросток смотрел на лезвие, как будто кто-то другой приложил нож помимо его воли. По лицу катились крупные капли пота, но ему по-прежнему было холодно.

Так прошло несколько минут. Он что-то говорил себе, но плохо сознавал услышанное. Правая ладонь застыла на одном месте, будто сговорившись с левой. Дрожали губы. Он убрал руку, как бы признав, что первая попытка не удалась, и лучше начать все заново. Он прикрыл глаза, открыл их, снова посмотрел на лезвие, попытался уговорить себя, но не высмеиванием в трусости, медлительности. Он подталкивал себя мягко и незаметно. Пытался говорить с помощью обычной логики и фактов.

Это не больно. В горячей воде почти не чувствуется. Одно движение, лишь одно движение – и можешь отложить уже не нужный нож, откинуть голову, закрыть глаза. И уснуть. О лучшей смерти и мечтать не надо. И как он только воспринял этот метод безумным, когда думал о семнадцатилетнем самоубийце с улицы Набережной?

Одно движение! И все?

Макс сел, расплескав воду. С глухим всплеском она шлепалась о кафель ванной. Он разрежет запястье, но дальше что? Откуда уверенность, что его не накроет серой волной обычный, естественный испуг, и он не позовет на помощь родителей? Откуда уверенность, что он сможет растянуться в ванной и ждать своей участи без каких-либо попыток что-то изменить? Все, чего он так жаждал, произойдет не сразу! Не сразу! Пройдут минуты, долгие минуты, прежде чем он ослабеет настолько, что уже не сможет что-то изменить. И все это время он будет лежать и размышлять. Знать, что жизнь из него вытекает, и не двигаться.

У него получится?

Почему он уверен, что из ванны его не выгонит физическая боль? Не враки ли это, что человеку даже не нужно ее терпеть?

Макс отложил нож. Нехотя, как и брал его. Казалось, вместе с потенциальными неприятностями у него забирают последнюю надежду. В некотором смысле так и было. Он проиграл самому себе, и это поражение было тяжким. Очередная попытка свести с собой счеты закончилась ничем.

Как и час назад, последним пристанищем в бушующем море ненавистной жизни оставался мужчина с пятого этажа.

Завтрашней поездки не избежать. Если он еще чего-то хочет.

Макс бросил на злополучный нож еще один взгляд и, уткнувшись в ладони, тихо, так, чтобы не услышали родители, зарыдал.