Сухое слово

Пролог: Тишина над омутом

Ночь стояла над Мельничным омутом такая тихая, что казалось — сам воздух застыл, боясь пошевелиться.

Луна висела над водой огромным серебряным блином, и в её холодном свете ивы на берегу казались призраками — скрюченные старухи в рваных платьях, тянущие костлявые руки к небу. Где-то далеко, за лесом, ухал филин. И больше ни звука.

Водяной не спал.

Он лежал на дне, в своём гроте, сплетённом из корней старой мельницы, и чувствовал, как что-то не так. Вода, его вода, его плоть и кровь, его душа — она словно... слушалась не его. Будто кто-то другой, чужой, тянул из неё ниточки, заставляя течь не так, дрожать не там.

«Что за напасть?» — подумал водяной, поднимаясь со своего ложа из тины и жемчуга.

Он был стар. Так стар, что уже не помнил, когда родился. Борода его из зелёных водорослей доставала до пояса, кожа напоминала кору старого дуба, а глаза светились в темноте мутным фонарём. За свои века он видел многое: и как люди приходили на реку с топорами, и как уходили с миром; и как русалки плясали на берегу в полнолуние, и как лешие сплавляли по воде венки в память о погибших деревьях.

Но такого он не видел никогда.

Вода дрожала.

Водяной всплыл медленно, стараясь не шуметь. Сначала показалась макушка, поросшая ряской, потом лоб, потом глаза. Он выглянул из омута, как старый сом, и замер.

На берегу стоял человек.

Водяной не сразу понял, что это человек. Слишком уж странно он выглядел — худой, высокий, в чёрном балахоне, который, казалось, впитывал лунный свет вместо того, чтобы отражать. Лица не разглядеть — только тень под капюшоном. Но глаза... глаз не было. Там, где должны быть глаза, чернели две пустые впадины, и в них горел синий огонь.

В руках человек держал посох.

Железный.

На тусклом металле горели знаки — не славянские, не греческие, какие-то чужие, словно их выцарапали когтями. Водяной смотрел на них и чувствовал, как во рту пересыхает, а жабры начинают гореть огнём.

«Железо, — подумал он. — Мёртвый металл. Зачем человеку железо у воды? И почему он... почему он не пахнет жизнью?»

Человек поднял посох.

И запел.

Это нельзя было назвать пением в обычном смысле. Скорее — монотонный гул, вибрация, которая проникала сквозь воду, сквозь тину, сквозь чешую, прямо в самую суть водяного. Гул этот был пустым. В нём не было ни жизни, ни смерти, ни боли, ни радости. В нём было только одно:

Нет.

Водяной хотел нырнуть, спрятаться на дне, зарыться в ил — но не мог. Тело не слушалось. Вода вокруг него начала закипать, превращаться в пар, и вместе с паром из него выходило что-то другое. Что-то, что делало его водяным.

Влага. Жизнь. Память.

— Отец!

Крик донёсся откуда-то издалека, но водяной уже почти не слышал. Он чувствовал, как его кожа трескается, как борода превращается в сухую паклю, как глаза — его мутные, старые, добрые глаза — высыхают и лопаются.

Он хотел крикнуть дочери: «Беги!» — но из горла вырвался только сип.

Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его навсегда — фигура на берегу, опускающая посох, и двое позади неё. Они стояли молча, как статуи. Звериный силуэт, горящие глаза, на шеях — клейма, похожие на те, что ставят скоту.

А потом — ничего.

Старшая русалка вынырнула из омута, когда на берегу уже никого не было.

Она не спала. Она никогда не спала в полнолуние — луна звала её наверх, на берег, водить хороводы с сёстрами. Но в эту ночу что-то удержало её в глубине. Тревога. Сосущая, холодная тревога, от которой мурашки бежали по рыбьему хвосту.

Она подплыла к отцу и застыла.

Он лежал на берегу. Высохший. Сморщенный. Похожий на старую корягу, которую выбросило волной. Только борода из тины ещё напоминала, что когда-то это был он — великий водяной, хозяин омута, её отец.

— Нет... — прошептала русалка. — Нет, нет, нет...

Она попыталась поднять его, утащить в воду — вдруг вода оживит? Но тело было лёгким, как труха, и в руках у неё остались куски сухой кожи.

Русалка закричала.

Крик разнёсся над водой, над лесом, над спящим городом вдалеке. Но никто не откликнулся. Только филин ухнул в ответ, да ивы печально склонились над берегом.

Всю ночь она просидела рядом с телом. Обнимала его, поливала водой, прижимала к груди, надеясь, что ошиблась, что отец просто спит, что утром он откроет глаза и скажет: «Глупая, чего ревёшь?»

Но утро пришло, а отец не открыл глаза.

И тогда русалка поняла: ей нужна помощь. Не у духов — они все здесь, свои, они ничем не помогут. Ей нужен тот, кто умеет находить тех, кто убивает. Тот, кто ходит между мирами. Тот, кто сам не совсем человек.

В городе, в Ямской слободе, в Кривом переулке, была контора. Маленькая, невзрачная, с табличкой «Волков М. Сыскные дела. Конфиденциально».

Говорили, хозяин её берётся за самые странные дела. Говорили, он сам — не совсем человек. Говорили, он может помочь.

Русалка вытерла слёзы, поцеловала отца в сухой, шершавый лоб и скользнула в воду. До города плыть долго, но она доплывёт. Она должна.

За ней, из-за ив, наблюдала старая кикимора.

Она видела всё. И человека с пустыми глазами, и двоих с клеймами, и как умер водяной. Она спряталась в корнях, затаила дыхание, и они её не заметили.

Теперь она смотрела вслед русалке и думала: говорить или нет? Лесной суд соберётся только через три дня. А если рассказать кому-то раньше — те, с клеймами, вернутся. Они ищут свидетелей.

Кикимора вздохнула и уползла глубже в болото. Поживём — увидим.

Глава 1: Запах тины и беды

Максим Волков проснулся от запаха палёной шерсти.

Это был старый, привычный сон — тот самый, что приходил каждое полнолуние. Маньчжурские сопки, багровый закат, японские ёкаи, вылезающие из тумана, и его собственный крик, когда зверь внутри рвётся наружу, а ты уже не понимаешь — ты ещё человек или уже нет.

В этот раз его спасала вода.

Не та, мёртвая, из снов, а живая — та, что плескалась в умывальнике. Максим сел на кровати, запустил пятерню в волосы и перевёл дух. За окном уже светало. Луна, его вечная мучительница, бледнела на западе, теряя власть над миром.

— Опять орал, — раздался ворчливый голос из-за печки. — Людей пугаешь. Я, между прочим, спать пытался.

Максим покосился на печку. Оттуда, свесив лохматые ноги, на него смотрел Степан.

Домовой был в своём обычном виде — маленький, лысоватый, в Максимовой старой рубахе, подпоясанной мочалкой. Лицо сморщенное, как печёное яблоко, глаза хитрые, а в руках — неизменное вязание. Степан вязал носки. Всегда. Уже лет двадцать. Максим ни разу не видел, чтобы он довязал хотя бы один.

— Извини, — хрипло сказал Максим. — Приснилось.

— Приснилось ему, — проворчал Степан, спрыгивая с печки и шлёпая босыми ногами к столу. — Ты каждое полнолуние орёшь. Я уж привык. А вот соседи... вчера дворник спрашивал: "Степан, а чего это ваш хозяин по ночам воет?" Я сказал: собака, говорю, бешеная забегала. Он поверил. Дурак.

Максим усмехнулся и потянулся за папиросами, лежащими на тумбочке. Руки слегка дрожали — всегда после таких снов. Он закурил, глядя в окно на просыпающийся город.

Чернозёмск просыпался нехотя. Где-то уже гремели телеги извозчиков, лаяли собаки, перекликались торговки на Ямском рынке. Пахло сдобой из булочной на углу, дёгтем от колёс и — едва уловимо — болотом. Болотом всегда пахло по утрам, когда ветер дул с востока, от Большого болота и леса Аникея.

— Чай будешь? — спросил Степан, уже возившийся у печки.

— Буду.

— А есть что будешь?

— Не хочу.

— Опять не хочешь. Скоро кожа да кости останутся. Кто тогда дела расследовать будет? Я, что ли?

Максим не ответил. Он смотрел на свои руки — обычные человеческие руки, с обычными пальцами, без когтей. Хорошо. Значит, зверь угомонился до следующего раза.

Степан поставил на стол закопчённый чайник и две кружки. Себе он наливал в блюдце — домовые любили пить с блюдца, дуя на чай и причмокивая.

— Слышь, хозяин, — сказал он, прихлёбывая. — А у нас ночью гость был.

Максим насторожился.

— Какой гость?

— А я почём знаю? Я спал. Но чую — был. Пахло болотом, но не кикимора. Другое. Не людское и не наше. Осмотрелся только, ничего не тронул. Я уж подумал — показалось. Мало ли кто мимо идёт, запах оставляет.

— И давно это?

— Да в ту ночь, когда ты в клетке сидел. Под утро уже.

Максим отставил кружку. В ту ночь было полнолуние. Если кто-то приходил, когда он был заперт в подвале...

— Почему сразу не сказал?

Степан обиженно засопел:

— Так не тронул же! Думал, может, клиент приходил, да не застал. А может, из этих... из инспекции. Они тоже шляются, проверяют.

— Из инспекции стучат, — покачал головой Максим. — И пахнут они по-другому. Лизавета, например... от неё жаром несёт за версту.

— Ну не знаю, — Степан пожал плечами. — Может, и показалось. Старый я стал, чутьё уже не то.

Максим хотел ответить, но не успел.

Дверь конторы распахнулась с таким грохотом, что Степан подпрыгнул и опрокинул блюдце.

На пороге стояла русалка.

Мокрая, бледная, с длинными зелёными волосами, прилипшими к лицу и плечам. Платье на ней было простым, крестьянским, но всё промокло насквозь и облепило тело так, что было ясно: под платьем у неё не ноги, а рыбий хвост, который она сейчас прятала в длинных юбках. Глаза — огромные, тёмные, полные слёз, которые скатывались по щекам и падали на пол жемчужинами.

Она сделала шаг в контору и оставила на полу мокрую лужу.

— Вы... вы господин Волков? — спросила она дрожащим голосом.

Максим медленно поднялся из-за стола.

— Я Волков. А вы...

— Ноги вытри! — заорал Степан, выскакивая из-за печки. — Ты на пол посмотри! Я тут полы мыл, между прочим! Третьего дня! А ну вернись и вытри!

Русалка отшатнулась, испуганно глядя на маленького лохматого старичка, размахивающего вязанием.

— Степан, уймись, — устало сказал Максим. — Видишь, человеку не до твоих полов.

— Какой это человек? — возмутился Степан, но всё же отступил, продолжая бубнить: — Русалка это, хозяин. Русалка, а не человек. И воды от неё на три ведра. А у нас полы деревянные...

Русалка всхлипнула. Жемчужины посыпались чаще.

— Тише, тише, — Максим шагнул к ней, стараясь не делать резких движений — русалки народ пугливый, особенно когда напуганы. — Садись вон на стул. Рассказывай. Степан, дай ей полотенце.

— Где ж я ей полотенце возьму? — проворчал Степан, но полез в чулан и через минуту швырнул русалке большое вафельное полотенце. — На, вытирайся. И сиди смирно, чтоб вода не капала.

Русалка прижала полотенце к груди, но вытираться не стала. Она смотрела на Максима с такой мольбой, что у того внутри всё сжалось.

— Батюшка мой... — выдохнула она. — Убили батюшку.

Максим нахмурился.

— Как убили? Кто?

— Не знаю. Я не видела. Я спала. А когда проснулась... он на берегу лежал. Сухой. Совсем сухой, как коряга. Я думала, может, захворал, может, отпою... Всю ночь сидела с ним, водой поливала, за жабры держала. А он... он не ожил. Он мёртвый, господин Волков. Мёртвый!

Она зарыдала в голос, закрыв лицо руками. Жемчуг сыпался на пол градом, и Степан, забыв о возмущении, принялся собирать его в пригоршню с хозяйственным видом.

— Погоди, — Максим присел на корточки перед русалкой, стараясь заглянуть ей в глаза. — Твой отец... он кто? Водяной?

Она кивнула, всхлипывая.

— Мельничный омут, там наш дом. Он старый был, самый старый на всей реке. Его все уважали. И люди, и наши. А теперь... теперь он сухой.

— Сухой, — медленно повторил Максим. — Водяной — и сухой. Так не бывает.

— Бывает, — вдруг сказал Степан, перестав собирать жемчуг. Он выпрямился и посмотрел на Максима странным взглядом. — Я слышал, хозяин. Давно, правда. Ещё когда при старом барине служил. Болтали, что есть такие люди... чистильщики их звали. Они нечисть не просто убивают, а... сушат. Досуха. Чтоб и памяти не осталось.

Максим перевёл взгляд с домового на русалку и обратно.

— Чистильщики, говоришь?

— Болтали, — повторил Степан и снова принялся собирать жемчуг.

Русалка подняла на Максима заплаканные глаза.

— Вы поможете, господин Волков? Мне сказали... мне сказали, вы по особым делам. Что вы и с нашими, и с людьми. Что вы... сами... не совсем...

Она запнулась, боясь договорить.

— Не совсем человек, — закончил за неё Максим спокойно. — Это правда. И дела я веду всякие. И людские, и ваши.

Он встал, подошёл к окну, помолчал, глядя на улицу. Потом обернулся.

— Как тебя зовут?

— Росава, — тихо сказала русалка.

— А отца?

— Водяной он. У него имени нет, только звание. Мельничный.

Максим кивнул.

— Слушай, Росава. Я возьмусь за это дело. Но сразу скажу: такие, как ты говоришь, «чистильщики» — это не шутка. Если они и правда существуют, если они и правда могут убить водяного... значит, они опасны. И не только для вашего брата.

— Я понимаю, — прошептала русалка.

— И ещё. Когда пойдём на омут — ты покажешь мне всё. Место, где лежал отец, что видели, что слышали. Всё. Даже если кажется, что мелочь.

Русалка закивала.

— А сейчас, — Максим взглянул на Степана, который уже завязал жемчуг в узелок и с довольным видом прятал его за печку, — сейчас я оденусь и пойдём. Степан, ты с нами?

— Куда ж я с вами? — фыркнул домовой. — Я за порог — и рассыплюсь. Сиди, говорю, здесь, жди. А ты... — он ткнул в русалку мочалкой, — ты давай, вытирайся давай, а то накапаешь тут, потом сырость разведётся, плесень пойдёт...

Русалка робко улыбнулась сквозь слёзы.

Максим надел макинтош, проверил револьвер в кобуре (мало ли, хоть против нечисти он и бесполезен, но люди есть люди) и повернулся к двери.

— Веди, Росава.

Они вышли. Степан ещё долго смотрел им вслед из окна, ворчал и качал головой. Потом вздохнул, поправил рубаху и полез за печку пересчитывать жемчуг.

А в конторе ещё долго пахло тиной, сыростью и свежей бедой.

Глава 2: Место преступления

Дорога к Мельничному омуту заняла больше времени, чем рассчитывал Максим.

Росава вела его не по тракту, а лесными тропами — так ближе, объяснила она, и люди не увидят. Русалке не положено показываться при свете дня, особенно в городе. Вчерашний визит был отчаянным шагом, и теперь она торопилась вернуться в воду, пока солнце не поднялось.

Максим шагал за ней, глядя, как она ловко перебирается через корни и валежник, путаясь в длинной мокрой юбке. Со стороны она казалась обычной крестьянской девушкой — если не присматриваться. Но Максим присматривался. Он видел, как бледна её кожа, как странно отливают зеленью волосы, как она то и дело облизывает пересохшие губы — русалкам трудно дышать воздухом, они привыкли к воде.

— Давно ты из омута? — спросил он, когда они остановились перевести дух на полпути.

— Со вчерашнего утра, — тихо ответила Росава. — Как батюшку нашла.

— Долго ты. Без воды русалкам плохо.

— Я знаю. — Она отвернулась. — Но я не могла... не могла его оставить. Всю ночь сидела. Думала, может, очнётся. Глупая.

Максим ничего не сказал. Он понимал это чувство — когда надежда сильнее разума.

— Пойдём, — только и бросил он. — Скоро омут?

— За тем поворотом.

Они вышли к реке неожиданно — лес расступился, и Смородинка открылась перед ними во всей красе. Здесь она была шире, чем в городе, спокойнее, темнее. Вода казалась почти чёрной, и только у берегов, где росли ивы, отливала зеленью.

А впереди, чуть выше по течению, виднелась старая мельница.

Она стояла на самом берегу, полуразрушенная, с проваленной крышей и заколоченными окнами. Колесо давно сгнило и лежало в воде грудой досок, поросших мхом. Над мельницей кружили вороны.

— Там, — Росава указала дрожащей рукой на ивовую рощицу чуть ниже по берегу. — Он там лежал. Я его... я его под иву оттащила, чтоб не на самом виду.

Максим подошёл ближе.

Водяной лежал на спине, раскинув руки, словно пытался обнять небо. Когда-то это был, наверное, внушительный старик — широкоплечий, бородатый, с мощными руками. Теперь же он напоминал корягу, которую море выбросило на берег после долгого шторма.

Кожа — серая, потрескавшаяся, кое-где облезшая, обнажающая что-то похожее на сухое дерево. Борода — из зелёных водорослей — превратилась в бурую паклю, рассыпающуюся от прикосновения ветра. Глаза закрыты, но веки ввалились так, что было ясно: под ними пустота.

— Твою ж... — выдохнул Максим, приседая на корточки.

Он нюхнул. Оборотни чуют то, что не видят люди. Запах смерти он знал хорошо — война научила. Но здесь пахло не смертью. Вернее, не только смертью.

Пахло полынью. И воском. И ещё чем-то... железом? Нет, не просто железом — ржавчиной, старой кровью, чем-то мёртвым внутри живого металла.

— Что это, господин Волков? — прошептала Росава, подходя ближе. — Что с ним сделали?

Максим не ответил. Он внимательно осматривал тело, стараясь не пропустить деталей. Вокруг водяного, на земле, виднелся странный пепел — серый, с синеватым отливом, будто здесь жгли что-то необычное.

Максим осторожно взял щепотку, понюхал, растёр между пальцами.

Полынь. Точно. И воск. Свечной воск. Но откуда свечи у воды? И зачем их жечь рядом с умирающим водяным?

— Росава, — он повернулся к русалке. — Ты говорила, что не видела убийцу. А может, слышала что-то? Перед тем как проснулась?

Она задумалась, наморщив лоб.

— Я... я не знаю. Мне снилось что-то. Будто кто-то поёт. Нехорошо так поёт, тягуче, жутко. Я проснулась — а батюшки уже нет. Я думала, приснилось.

— Пение, — Максим нахмурился. — Что за пение?

— Не знаю. Слов не разобрать. Просто... гул. Как комар над ухом, только низкий, страшный. И от него... сухо во рту становилось.

Максим перевёл взгляд на тело. Пение. Полынь. Воск. Железный запах. Сухой водяной.

Картинка начинала складываться, но пока очень смутно.

Он обошёл тело, внимательно глядя под ноги. И почти сразу наткнулся на след.

Отпечаток когтя на камне.

Максим замер. Он знал этот след. Слишком хорошо знал. Такие следы оставляют оборотни, когда не до конца контролируют звериную форму. И этот след... он был похож на его собственный.

— Чёрт, — выдохнул он.

— Что там? — Росава подошла ближе, но Максим жестом остановил её.

— Не подходи. Затопчешь.

Он присел над следом, изучая его. Коготь крупный, старый, с трещиной на конце. Максим посмотрел на свои руки — обычные, человеческие. Но он знал, что если захочет, выпустит когти. И его когти... они были такими же. Только без трещины.

Значит, не он. Кто-то другой. Кто-то, кто хочет, чтобы следы вели на него.

— Господин Волков? — голос Росавы дрогнул. — Там ещё что-то.

Она указала на мельницу.

Максим поднял глаза и увидел то, чего не заметил сразу. Окно на втором этаже было открыто. Чуть приоткрыто, створка чуть заметно покачивалась от ветра.

— Ты там была? — спросил он.

— Нет, — покачала головой русалка. — Я боялась туда ходить. Там... там раньше мельник жил, колдун, говорят. Он давно умер, но место нехорошее.

Максим хмыкнул. Для русалки говорить о «нехорошем месте» — это надо было очень постараться.

— Жди здесь, — приказал он. — И не прикасайся к телу.

Он двинулся к мельнице, стараясь ступать бесшумно. Тропинка, ведущая к крыльцу, заросла крапивой и полынью — опять полынь, отметил Максим, слишком много полыни для обычного леса.

Крыльцо прогнило, но выдержало. Дверь была приоткрыта, внутри пахло плесенью, мышами и... тем же странным запахом, что и на берегу. Полынь, воск, железо.

Максим шагнул внутрь.

В полумраке мельницы было трудно что-либо разглядеть. Луч света из разбитого окна падал на груду старого зерна, давно превратившегося в труху. На полу — следы. Человеческие. Несколько пар. И среди них — звериные. Те самые, с когтями.

Максим присел, рассматривая их. Двое, судя по размеру. И один из них — тот, что со сломанным когтем. Тот самый, что оставил след на камне.

Значит, их было как минимум трое. Один — человек. Двое — оборотни. Или не совсем оборотни, судя по тому, как неуклюже они ступали, как глубоко вдавливали когти в дерево. Потерянные? Подранки? Или те, кого насильно превратили и не научили контролировать?

Максим поднялся на второй этаж по скрипучей лестнице. Там, у открытого окна, он нашёл ещё один след — человеческий, но странный. Словно человек стоял здесь долго, смотрел на омут. А рядом — огарок свечи. Восковой. И горстка пепла — той же серо-синей субстанции, что и на берегу.

Он поднял огарок, понюхал. Тот самый запах.

— Что же ты делал здесь, убивец? — прошептал Максим, глядя в окно на омут, на ивы, на маленькую фигурку Росавы, застывшую у тела.

Ответа не было.

Он спустился вниз и вышел из мельницы. Росава вздрогнула, увидев его.

— Ну что?

— Были здесь, — коротко ответил Максим. — Трое. Двое — звериного роду. Один — человек. Или тот, кто себя человеком считает.

Он вернулся к телу и в последний раз осмотрел его. Под спиной водяного, почти скрытая пеплом, лежала маленькая монетка. Старинная, чешуйка, какие были в ходу при Иване Грозном. Слишком хорошо сохранившаяся для трёхсотлетней давности.

Максим поднял её, повертел в пальцах. На одной стороне — всадник с копьём. На другой — надпись, почти стёртая, но можно разобрать: «КНСЬ ВЕЛИКI ИВАНЪ».

— Откуда это здесь? — пробормотал он.

— Я не знаю, — Росава смотрела на монету расширенными глазами. — У батюшки таких не было. Он старину не жаловал, говорил — новое время, новые порядки.

Максим спрятал монету в карман.

— Слушай, Росава. Ты сказала, у водяного были враги?

— У батюшки? — она удивилась. — Да кто ж на старого водяного пойдёт? Его все уважали. И люди, и наши. Только... — она запнулась.

— Только?

— Только лесной, Аникей, молодой леший. Они с батюшкой из-за границы спорили. Лес хотел к воде подойти, а батюшка не пускал — корни деревьев берег подмывают. Год уже тяжба идёт.

Максим кивнул, запоминая.

— Хорошо. А из людей? Кто мог желать зла?

Росава покачала головой:

— Люди к нам редко ходят. Мельница старая, никто ею не пользуется. Рыбаки заплывают, так батюшка их не трогал, если рыбу не глушили и сети не бросали где не надо. А так... купцы, говорят, на реку зарились, завод строить хотели. Да не вышло что-то.

— Какие купцы?

— Глумов, кажись. Тот самый, что в городе главный богатей. Он к батюшке приходил, торговался. Батюшка не пустил. Глумов ругался, уехал. Это ещё летом было.

Максим почувствовал, как ниточки начинают сплетаться в клубок. Глумов, истребленец, ненавидящий нечисть. Леший Аникей, спорящий за границы. Таинственные убийцы со странным оружием. И монета времён Ивана Грозного, словно намёк на что-то очень старое и очень тёмное.

— Росава, — он повернулся к русалке. — Ты сейчас возвращайся в воду. Сиди тихо и никому не рассказывай, что говорила со мной. Я буду расследовать. Обещаю.

— Спасибо, господин Волков, — она всхлипнула, и ещё несколько жемчужин упало на траву. — Я... я верю вам.

Она сделала шаг к воде, но остановилась.

— Господин Волков... а можно спросить?

— Спрашивай.

— Вы правда... не совсем человек?

Максим усмехнулся уголком губ.

— Правда.

Русалка кивнула, словно получила ответ на какой-то свой, внутренний вопрос, и скользнула в воду. На миг мелькнул в воздухе серебристый хвост, и она исчезла в тёмной глубине.

Максим постоял ещё немного на берегу, глядя на омут, на мельницу, на безжизненное тело старого водяного. Потом развернулся и зашагал обратно в город.

Нужно было поговорить со Степаном. И с Ариной. И, кажется, с одним очень неприятным купцом.

А ещё — с инспекцией. Потому что такие дела не остаются незамеченными, и если Лизавета ещё не в курсе, она узнает очень скоро. И тогда начнётся...

Максим не договорил мысль. Ветер донёс с омута запах — полынь, воск, железо.

Или ему показалось?

Он оглянулся. Над водой поднимался лёгкий туман, ивы печально склонялись к реке, а старая мельница чернела на фоне неба, словно сторожевой пёс, оставшийся без хозяина.

Максим поёжился и прибавил шагу.

Глава 3: Инспекция прибывает

Максим не успел отойти от омута и на полверсты.

Лесная тропа вывела его к развилке, где старая дорога сворачивала к городу, и тут он услышал стук колёс. Пролётка, запряжённая парой лошадей, тряслась по ухабам, поднимая пыль. На козлах сидел возница в форменной тужурке, а в пролётке...

Максим вздохнул. Он узнал эту фигуру даже издалека.

Прямая спина, идеальная осанка, форма тёмно-зелёного сукна с золотыми пуговицами. И шляпка. Маленькая, изящная, с вуалью — чтобы солнце не так жгло. Хотя кому, как не полуднице, бояться солнца?

Пролётка поравнялась с ним и остановилась.

— Господин Волков, — раздался холодный, как родниковая вода, голос. — Какая неожиданная встреча.

Максим приподнял шляпу.

— Госпожа инспектор. Вы гуляете?

— Скорее работаю. — Лизавета ловко спрыгнула с пролётки, даже не коснувшись руки возницы. Юбка её формы была чуть короче обычного — полудницам тесно в одежде, они любят движение. — Мне сообщили о происшествии на Мельничном омуте. Вы что-то знаете об этом?

Максим помолчал секунду, прикидывая, сколько можно сказать, а сколько лучше утаить.

— Знаю, — ответил он наконец. — Только что оттуда.

— Вот как. — Лизавета прищурилась. Её глаза, золотисто-карие, с вертикальными зрачками (у полудниц всегда такие на солнце), смотрели на Максима с подозрением и любопытством одновременно. — И что же вы там делали?

— Работал. Частным образом.

— Частным образом, — повторила она. — На месте преступления. До прибытия Инспекции. Вы знаете, что это называется?

— Энтузиазмом? — предположил Максим.

— Самоуправством, — отрезала Лизавета. — Но поскольку вы ещё не натворили глупостей, я готова выслушать, что вы нашли.

Она сделала знак вознице, и тот остался ждать. Сама же, не оборачиваясь, зашагала по тропе к омуту, явно ожидая, что Максим последует за ней.

— Смелая, — заметил Максим, догоняя. — Одна идёте. А если убийца ещё там?

— Если убийца там, ему же хуже, — пожала плечами Лизавета. — Я при исполнении.

Максим хмыкнул. Полудницы действительно опасны — в солнечный день они могут испепелить взглядом. Но день был пасмурный, небо затянуло облаками, и силы Лизаветы были не на пике. Впрочем, напоминать ей об этом он не стал.

Они вышли к омуту. Лизавета остановилась на берегу, окинула взглядом иву, тело водяного, мельницу на том берегу.

— Красиво здесь, — заметила она неожиданно. — Я люблю воду. Она прохладная.

— Вы же полудница, — удивился Максим. — Разве вы не должны...

— Ненавидеть воду? Бояться её? — Лизавета усмехнулась. — Глупости. Мы не упыри, мы не боимся воды. Просто мы из жара, а вода... она другая. Мы уважаем друг друга. Как стихии.

Она подошла к телу водяного и присела на корточки, разглядывая его с профессиональным интересом. Максим стоял чуть поодаль, наблюдая за ней.

— Давно он здесь? — спросила Лизавета.

— Со вчерашней ночи. Русалка, дочь его, нашла под утро.

— Где она сейчас?

— В воде. Я отправил её домой.

Лизавета бросила на Максима быстрый взгляд.

— Вы допросили свидетеля до прибытия Инспекции?

— Успокоил свидетеля. Она в панике была, всю ночь с телом просидела. Если б я её не отправил, она б тут до вечера прорыдала и сама высохла. Русалкам долго на воздухе нельзя.

— Это верно, — неохотно согласилась Лизавета. — Что ещё?

Максим рассказал. Про пепел, про запах полыни и воска, про следы на мельнице, про монету. Монету он показал отдельно.

Лизавета взяла её в руки, повертела, поднесла к глазам.

— Старинная, — заметила она. — Времён Ивана Грозного. Откуда она здесь?

— Я надеялся, вы мне скажете.

— Я не всезнайка, Волков. — Лизавета вернула монету. — Но запомню. Это может быть важно.

Она обошла тело, внимательно осматривая землю вокруг.

— След когтя, говорите?

— Вон там, на камне.

Лизавета подошла, посмотрела. Потом перевела взгляд на руки Максима.

— Можно?

Он протянул руку. Она взяла её своими тонкими, горячими пальцами (даже в пасмурный день от неё исходило тепло) и внимательно осмотрела пальцы.

— У вас нет трещины на когте, — сказала она, отпуская руку.

— Я знаю.

— Значит, кто-то хочет, чтобы вы стали подозреваемым.

— Я тоже знаю.

— И что вы об этом думаете?

Максим пожал плечами:

— Думаю, что у этого кого-то плохой почерк. Если б хотели подставить, сделали бы качественнее. А тут... след на видном месте, явный, будто специально. Слишком явный.

— Или слишком умный, — заметила Лизавета. — Рассчитывающий, что вы подумаете именно так. И решите, что это не подстава, а случайность.

Максим посмотрел на неё с уважением.

— Вы хорошо думаете, госпожа инспектор.

— Я хорошо делаю свою работу, — поправила она. — В отличие от некоторых частных сыщиков, которые лезут куда не просят.

Она выпрямилась и хлопнула в ладоши. Из-за поворота тропы появились двое сотрудников Инспекции в такой же тёмно-зелёной форме — молодые, серьёзные, с блокнотами и измерительными инструментами.

— Осмотреть всё, — приказала Лизавета. — Тело, берег, мельницу. Каждый сантиметр. Следы когтей — отдельно, сделать слепки. Пепел собрать в пробирки. Особое внимание — полыни и воску. Всё, что найдёте необычного, докладывать немедленно.

Сотрудники козырнули и принялись за работу. Лизавета повернулась к Максиму.

— Вы, господин Волков, можете быть свободны. Инспекция берёт это дело под свой контроль.

— Я думал, мы сотрудничаем, — сказал Максим спокойно.

— Мы? — Лизавета приподняла бровь. — Я не помню, чтобы подписывала с вами договор о сотрудничестве.

— Русалка просила меня помочь. Она не доверяет Инспекции.

— Русалки часто не доверяют Инспекции, — вздохнула Лизавета. — Это не значит, что я должна потакать их капризам.

— А если я найду убийцу быстрее вас?

Лизавета посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Вы самоуверенны, Волков.

— Я опытен.

— Опыт бывает разный. — Она помолчала. — Хорошо. Я не буду вам мешать. Но при одном условии.

— Каком?

— Вы докладываете мне обо всём, что найдёте. Любая улика, любой свидетель, любая зацепка — сразу ко мне. И если я скажу, что дело закрыто, вы отступаете.

— А если дело закроют, а убийца останется на свободе?

— Значит, будут причины.

Максим покачал головой:

— Не пойдёт. Я не могу обещать, что брошу расследование, если буду знать, что правда не найдена.

Лизавета вздохнула:

— С вами трудно, Волков.

— Я знаю. Мне говорили.

Она отвернулась к воде, глядя, как сотрудники осторожно переворачивают тело, фиксируя каждую деталь.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Оставайтесь консультантом. Неофициально. Если найдёте что-то важное — приходите. Если я решу, что вы мешаете расследованию, — отстраню. Идёт?

— Идёт.

Они пожали друг другу руки. Рука Лизаветы была сухой и горячей, даже слишком — Максим на секунду вспомнил, как опасно бывает летом в поле, когда полудница проходит мимо работающих крестьян.

— И ещё, — добавила Лизавета, когда он уже собрался уходить. — Будьте осторожны. Это дело пахнет не просто убийством. Полынь, воск, железо... Я слышала о таких вещах.

— О чём именно?

Она помедлила.

— В старых отчётах Инспекции есть упоминания. Давние, ещё из прошлого века. Говорили о людях, которые умели убивать нечисть особым способом. Не просто изгонять, а... стирать. Досуха. Их называли по-разному. Чистильщики. Сухотники. Мёртвые мастера.

— И что с ними стало?

— Ничего. Они исчезли. Или их уничтожили. Или они ушли в тень. — Лизавета посмотрела на него серьёзно. — Если они вернулись, Волков... это плохо. Очень плохо.

Максим кивнул.

— Я понял. Спасибо за предупреждение.

Он развернулся и зашагал к городу. За спиной слышались голоса сотрудников, плеск воды у берега, и тихий, размеренный голос Лизаветы, отдающей распоряжения.

На душе у Максима было тревожно. Полынь, воск, железо, следы когтей, старинная монета — все это складывалось в какую-то мозаику, которую он пока не мог разгадать.

Но одно он знал точно: это только начало.

Глава 4: Степан и сплетни стен

В контору Максим вернулся уже затемно.

День, начавшийся с визита русалки и осмотра места преступления, растянулся в бесконечную череду хождений, разговоров и бесплодных размышлений. После встречи с Лизаветой он всё же зашёл к паре знакомых в Ямской слободе — проверить, не слышали ли чего про чужаков в городе. Но чужаков либо не было, либо о них молчали, а молчали в Ямской умели крепко.

Над Кривым переулком уже зажглись фонари — редкие, керосиновые, дающие больше копоти, чем света. Максим толкнул калитку, прошёл через маленький палисадник (Степан этим летом посадил там ноготки и полынь — от нечисти, говорил, хотя сам был нечистью, но домашней, ему можно) и вошёл в дом.

Внутри было тепло, пахло щами и сушёными яблоками. Степан сидел за столом и при свете керосиновой лампы сосредоточенно вязал — спицы так и мелькали в его маленьких лохматых руках.

— Явился, — проворчал он, не поднимая головы. — Щи на плите. Ешь давай.

Максим снял макинтош, повесил на крюк у двери, прошёл к печи. Щи были горячие, наваристые, с мясом — Степан, хоть и домовой, готовил отменно. Говорил, что за двести лет научился.

— Ну что там? — спросил Степан, когда Максим уселся за стол с миской. — На омуте этом? Правда убили кого?

— Правда, — Максим отправил в рот ложку щей. — Водяного. Старого Мельничного.

Степан присвистнул, отложил вязание.

— Да ну? Мельничного? Я ж его знал, ещё когда в этом доме барин жил. Солидный был водяной, степенный. Мы с ним через домовых переписывались, бывало. Он про паводки предупреждал, я ему — про то, когда люди на реку собираются. Кто ж его так?

— Если б я знал, — Максим доел щи, отодвинул миску. — Ты вот что, Степан. Ты говорил, ночью гость был. Перед полнолунием.

— Ну был. Я ж сказал.

— Расскажи подробнее. Что почуял, когда, как пахло.

Степан нахмурился, припоминая. Он слез со стула (стул был высокий, специальный, для домовых), подошёл к печке, почесал лохматый затылок.

— Ночью это было. Часа в три, maybe. Я спал, конечно, но чую — кто-то есть. Пахло... болотом. Но не нашим болотом, не Марусиным. Другим. Гнилым таким, старым. И ещё железом. Ржавчиной.

— Железом?

— Ага. И холодом. Будто из погреба потянуло. Я выглянул из-за печки — никого. Только дверь чуть приоткрыта. Я её потом закрыл.

— И ничего не пропало?

— Да вроде нет. Я всё проверил. Деньги твои в сейфе, бумаги на месте, оружие тоже. Только... — Степан замялся.

— Только что?

— Только пахло после него долго. Я полынь жёг, чтоб выветрить. И ещё... — он покосился на Максима. — На столе твоём, в кабинете, я утром листок нашёл. Чистый. Но пахло от него... тобой.

— Мной?

— Ну, оборотнем. Зверем. Будто кто-то твой запах оставил специально.

Максим замер.

— Ты листок выбросил?

— Зачем выбрасывать? — Степан подошёл к этажерке, порылся и извлёк сложенный вчетверо лист бумаги. — На, смотри.

Максим взял лист, понюхал. Действительно, пахло им — его звериной сущностью, тем запахом, который остаётся в подвале после полнолуния. Но сам он здесь не был. И бумаги такой не касался.

— Подстава, — сказал он тихо. — Чистая подстава.

— Чего? — не понял Степан.

— Меня хотят подставить, — Максим поднялся, подошёл к окну, глядя на тёмную улицу. — След когтя на камне, похожий на мой. Бумага с моим запахом в моём же доме. Кто-то хочет, чтобы я стал главным подозреваемым.

— Да кто ж на такое пойдёт? — изумился Степан. — Тут же думать надо! Инспекция не дураки сидят, они ж поймут, что это подстава!

— Если подстава грубая — поймут. А если тонкая? Если они рассчитают, что Лизавета подумает именно так: «Слишком явно, значит, не он»? Тогда я вне подозрений. А настоящий убийца останется в тени.

Степан почесал затылок ещё усерднее.

— Сложно как-то. А проще нельзя? Прийти да убить?

— Видно, нельзя. — Максим вернулся к столу, сел. — Слушай, Степан. Ты говорил, у тебя есть знакомые домовые по всему городу?

— Ну есть. А как же? Мы ж переписываемся. Через углы.

— Через углы?

— Ага. — Степан оживился. — Ты думаешь, стены просто так стоят? Они ж помнят всё. Кто приходил, кто уходил, о чём говорили. Если домовой захочет, он из стены любой разговор вытянет. А если два домовых в разных домах соединят углы... ну, в общем, есть у нас свой телеграф.

Максим улыбнулся. Он уже слышал об этом, но никогда не пользовался — не было нужды. А теперь была.

— Сможешь узнать, не появлялся ли в городе кто-то чужой? В последние дни, может, неделю. Люди, нелюди — всё равно. Особенно если с ними были двое звериного вида, с клеймами на шеях.

— С клеймами? — переспросил Степан. — Как у скотины?

— Как у скотины.

Степан задумался.

— Странно это. Нечисть клеймят, если в рабство берут. Но кто ж нынче на нечисть руку поднимет? Договор же.

— Договор, — согласился Максим. — Но кто-то, видно, решил, что договор не для него.

— Ладно, — Степан решительно подтянул штаны. — Я сейчас схожу, поуглам пошуршу. Тут недалеко, у соседей домовой Тихон живёт, он всё про всех знает. У него окна на улицу выходят, он днями сидит, смотрит. Скучно ему, понимаешь?

— Иди, — кивнул Максим. — А я пока посижу, подумаю.

Степан скользнул к двери, приоткрыл её, прислушался и исчез в темноте с ловкостью, какой от него трудно было ожидать при его комплекции.

Максим остался один.

Он достал из кармана монету, найденную на месте преступления, повертел в пальцах. Всадник с копьём, надпись почти стёрта. Откуда она здесь? Кто мог оставить такую старину?

И главное — зачем?

Он закрыл глаза, прокручивая в голове события дня. Русалка, тело, пепел, следы, мельница, Лизавета... и этот странный гость в конторе, оставивший листок с его запахом. Кто-то очень хотел, чтобы Максим думал, что за ним следят. Или чтобы Инспекция думала, что Максим был на месте преступления раньше, чем сам говорит.

Но зачем?

Он открыл глаза и посмотрел на часы. Степана не было уже полчаса. Для домового, который может путешествовать по стенам со скоростью мысли, это слишком долго.

Максим поднялся, подошёл к двери, приоткрыл. На улице было тихо, только где-то лаяли собаки да скрипел фонарь на ветру.

— Степан? — позвал он негромко.

Тишина.

Максим нахмурился. Он вышел на крыльцо, прислушался. И тут уловил слабый запах — тот самый, о котором говорил Степан. Болото, гниль, ржавчина.

И ещё — страх.

— Степан! — уже громко крикнул он и бросился в сторону соседского дома, откуда тянуло запахом.

Он нашёл домового за углом, в зарослях лопухов. Степан сидел, прижимаясь к забору, и мелко дрожал. Глаза его были расширены от ужаса, вязание валялось рядом в грязи.

— Степан! — Максим присел рядом, взял его за плечи. — Что случилось?

— Т-там, — заикаясь, выдавил домовой. — Там... он... я пошёл к Тихону, а его нет... а в стене... дыра... и оттуда... он смотрел...

— Кто смотрел?

— Чёрный! Весь чёрный, глаза пустые, и от него... сухостью несёт, как от той бумаги... он меня увидел, хозяин! Он меня увидел и... и руку протянул...

Степан задрожал ещё сильнее. Максим обнял его, прижал к себе. Домовой был тёплым, живым, но дрожал так, будто его только что вытащили из проруби.

— Ты сбежал? — спросил Максим.

— Ч-через заборы... через стены... я быстро... он не догнал... но он видел меня, хозяин! Он знает, что я есть!

— Тише, тише. — Максим погладил его по лохматой голове. — Ты дома. Ты в безопасности. Он сюда не придёт.

— Откуда ты знаешь? — Степан поднял на него полные ужаса глаза.

Максим не знал. Но он должен был верить, что дом в безопасности. Иначе что оставалось?

— Пойдём, — сказал он, поднимая Степана на руки (домовой был лёгким, как мешок с сеном). — Пойдём домой. Чай пить.

— Я не хочу чай, — всхлипнул Степан. — Я хочу, чтоб этого не было.

— Я тоже, — вздохнул Максим. — Я тоже.

Он понёс домового в контору, осторожно ступая по тёмной улице. И всю дорогу ему казалось, что из темноты за ним кто-то следит.

Пустыми, выжженными глазами.

Глава 5: Ведьма Арина

Утро следующего дня встретило Максима серым небом и мелким дождём, который моросил без устали, превращая улицы Чернозёмска в грязное месиво.

Степан после ночного происшествия сидел тихо, забившись в свой угол за печкой, и только изредка всхлипывал. Максим не стал его тревожить — домовые существа впечатлительные, а после встречи с тем, кого Степан называл «чёрным», ему нужно было время, чтобы прийти в себя.

Сам Максим почти не спал. Ворочался, думал, прислушивался к звукам с улицы. Но ночь прошла спокойно — таинственный гость не вернулся. Или вернулся, но не решился войти.

Утром, наскоро позавтракав остывшими щами (Степан даже не предложил согреть), Максим надел макинтош, проверил револьвер и вышел под дождь.

Путь его лежал на Болотную окраину.

Арина жила на отшибе, там, где городские домишки редели, уступая место болотной растительности, кривым берёзкам и запаху тины. Её хаза стояла особняком — круглый дом без единого угла, с покатой крышей, поросшей мхом. Говорили, что ведьмы строят такие, чтобы нечисти негде было спрятаться — углы она любит, а в круглом доме углов нет, и нечисть не задерживается.

Максим подошёл к калитке, обвязанной пучками полыни и зверобоя. За калиткой начинался огород — грядки с травами, многие из которых Максим не узнавал, кусты смородины, несколько яблонь. Всё мокрое, печальное под дождём.

— Заходи, коли пришёл, — раздался из дома женский голос. — Не стой под дождём, простудишься.

Максим толкнул калитку, прошёл по мокрой тропинке к крыльцу, поднялся и постучал.

— Сказала же — заходи! — донеслось изнутри.

Он вошёл.

Внутри было чисто, но странно. Под потолком висели пучки сушёных трав — полынь, зверобой, чабрец, ещё что-то, чему Максим не знал названий. Вдоль стен стояли полки с банками, в которых плавало что-то непонятное — корешки, грибы, даже пара маленьких змеёнышей в формалине. В углу, на печке, сидела икота — маленький лохматый дух, похожий на помесь домового и обезьяны, и гремела крынками, делая вид, что работает.

Сама Арина стояла у печи и помешивала что-то в чугунке.

Максим видел её раньше, мельком, на рынке. Но сейчас, при дневном свете (хоть и пасмурном), мог рассмотреть как следует. Молодая, лет двадцати пяти, с тёмными волосами, убранными под платок, и глазами цвета болотной воды — зелёными, глубокими, чуть грустными. Одета просто — в тёмное платье, поверх которого повязан фартук, перепачканный чем-то бурым.

— Садись, — кивнула она на лавку у стола. — Чай будешь?

— Буду, — сказал Максим, усаживаясь.

Арина разлила по кружкам тёмный, пахучий отвар. Пахло мятой, смородиной и ещё чем-то неуловимым — то ли мёдом, то ли воском.

— С чем дело? — спросила она, садясь напротив. — Ко мне просто так не ходят. Люди боятся.

— А ты ведьма? — спросил Максим прямо.

Она усмехнулась — невесело, одними уголками губ.

— Я травница. Лечу людей и скотину. А ведьма... это другие. Это те, кто с чёрной силой знается.

— А ты не знаешься?

— Я с природой знаюсь. С лесом, с водой, с травами. Это не чёрное и не белое. Это просто... жизнь.

Максим кивнул, отхлебнул чай. Хороший чай, душистый, согревающий.

— Я по делу, — сказал он. — Водяного убили. Мельничного.

Арина замерла. Кружка в её руках дрогнула, но она быстро взяла себя в руки.

— Знаю, — тихо сказала она. — Мне уже сказали.

— Кто?

— Вода сказала. И лес. И ветер. — Она подняла на Максима глаза. — Ты не веришь, конечно. Думаешь, бабка старая, сказки рассказывает. Но это правда. Вода помнит тех, кто в ней живёт. И когда один уходит... она плачет.

Максим помолчал.

— Я не верю в сказки, — сказал он наконец. — Но в то, что нечисть чувствует друг друга, верю. Я сам... чувствую.

Арина посмотрела на него внимательнее.

— Ты не человек, — сказала она утвердительно.

— Оборотень.

— Знаю. — Она отхлебнула чай. — Про тебя говорят. Что ты воевал, что японскую нечисть бил, что вернулся и сыском занялся. Говорят, тебе можно верить.

— Можно, — кивнул Максим. — Если я сказал — значит, сделаю.

— Зачем пришёл?

— Ты знала водяного?

Арина отвела взгляд.

— Знала.

— Хорошо?

— Достаточно. — Она помолчала. — Он мне травы поставлял. Подводные. Одолень-трава, разрыв-трава, ещё кое-что. Я без его помощи не могла бы лечить некоторых больных.

— Когда виделись в последний раз?

— Неделю назад. Он приходил, приносил заказ. Был... напуган.

— Чем?

— Не сказал. Только говорил: «Пахнет железом и смертью. Люди забыли старые договоры, творят новое. Я боюсь за дочь».

— За дочь? — переспросил Максим. — За Росаву?

— За младшую. За Маришу. Она ещё маленькая, совсем дитя. Водяной её берёг, прятал в гроте под омутом. Боялся, что обидят.

Максим запомнил. Мариша. Маленькая русалка, спрятанная где-то под водой. Значит, убийца мог искать и её.

— Ты знаешь, кто мог желать ему зла?

Арина пожала плечами.

— Мало ли. Люди не любят нас. И наших. Глумов, купец, на него зуб точил — завод хотел строить, вода мешала. Леший молодой, Аникей, с ним границы не поделили. Да и мало ли... обиженных.

— А ты? — спросил Максим прямо.

Арина подняла на него глаза.

— Что — я?

— Ты могла желать ему зла?

Она усмехнулась, но в глазах мелькнула боль.

— Он был моим другом. И поставщиком. Зачем мне его убивать?

— Не знаю. Может, из-за трав? Может, он перестал поставлять? Или стал дороже просить?

— Нет. — Арина покачала головой. — Мы были в расчёте. Он меня не обманывал, я его — тоже. Такое в нашем мире редкость. Я бы не стала это рушить.

Максим допил чай и поставил кружку на стол.

— Где ты была в ночь убийства?

Арина замерла. В её глазах мелькнуло что-то — страх? Гнев? Обида?

— Ты меня подозреваешь?

— Я всех подозреваю. Пока не найду того, кто это сделал.

Она помолчала, потом встала, подошла к полке с банками, взяла одну, поставила на стол. В банке плавало что-то похожее на высушенный корень.

— Вот, — сказала она. — Это тебе в подарок. Корень одолень-травы. От сглаза и от порчи. А на твой вопрос... в ту ночь я принимала роды у жены кузнеца. Можешь проверить. Ребёнок родился здоровым, мать тоже. Кузнец тебе подтвердит.

Она говорила ровно, спокойно, но Максим чувствовал — за этим спокойствием что-то скрывается. Он присмотрелся внимательнее. И увидел.

Когда Арина ставила банку на стол, рукав её платья чуть задрался, открывая запястье. На коже, чуть выше кисти, было красное пятно — похожее на ожог. Но не простой ожог. Оно имело форму — круг, перечёркнутый двумя линиями. Руна. Или клеймо.

— Что это у тебя? — спросил Максим, кивая на руку.

Арина резко одёрнула рукав.

— Ничего. Обожглась вчера.

— Чем?

— Кипятком.

— Покажи.

— Не твоё дело.

Максим встал.

— Если ты что-то скрываешь, Арина, это может стоить тебе жизни. Убийца не остановится. Он убил водяного. Он убьёт и тебя, если ты знаешь что-то, что ему нужно.

Арина молчала, глядя в стол. Икота в углу перестала греметь крынками и с любопытством уставилась на них.

— Я ничего не знаю, — сказала она наконец. — Иди.

Максим помедлил. Он мог настаивать, мог потребовать показать руку, мог даже применить силу. Но что-то в глазах Арины — та самая боль, которую он заметил раньше — остановило его.

— Хорошо, — сказал он. — Я пойду. Но если вспомнишь что-то — приходи. Контора моя в Ямской, знаешь.

— Знаю, — тихо ответила Арина.

Максим направился к двери, но на пороге обернулся.

— Арина. Если тебе угрожают — я могу помочь. Даже если ты боишься. Даже если они сказали тебе молчать. Я сильнее, чем кажусь.

Она подняла на него глаза. В них блестели слёзы, но она не позволила им упасть.

— Иди, — повторила она. — Пожалуйста.

Максим вышел.

Дождь всё ещё моросил, но теперь он казался холоднее. Максим зашагал обратно в город, прокручивая в голове разговор.

Арина что-то знала. Или что-то скрывала. Клеймо на руке — не ожог, это точно. Такие знаки ставят, когда хотят пометить человека. Когда хотят, чтобы он принадлежал кому-то.

Кому принадлежала Арина?

И почему она так боялась говорить?

Максим не знал ответов. Но знал одно: эта ниточка ведёт туда же, куда и след когтя, и старинная монета, и запах полыни с воском.

К чистильщикам.

И если они добрались до Арины, значит, скоро доберутся и до него.

Он прибавил шагу. Надо было поговорить со Степаном. И, кажется, навестить одного очень неприятного купца.

Глава 6: Истребленец

Особняк Глумова стоял в самом центре Купеческой слободы, на главной улице, где мостовые были вымощены камнем, а фонари горели даже днём — для важности.

Дом был двухэтажный, каменный, с мезонином и флигелями. Высокий забор с острыми пиками (от нечисти, понял Максим) окружал владение, а на воротах висела икона и пучок полыни — защита двойная, и от Бога, и от старой веры.

Максим постучал кольцом. Через минуту калитка приоткрылась, и в щель выглянул приказчик — молодой парень в длинном сюртуке, с жиденькой бородкой и подозрительным взглядом.

— Кого надо?

— Максим Волков, частный сыщик. К купцу Глумову по делу.

— По какому делу? — не отставал приказчик.

— По важному. Доложи хозяину, он сам решит, принимать или нет.

Парень помялся, но калитку закрыл. Минуты через три открыл снова, шире.

— Проходите. Вас ждут в кабинете.

Максим шагнул во двор. Там было чисто, выметено, у конюшни стоял дорогой экипаж, пахло лошадьми и сеном. Конюх, старик с седой бородой, покосился на Максима, но ничего не сказал.

В доме пахло иначе — дорогим табаком, деревом, чуть-чуть ладаном (Глумов, говорят, в церковь ходил, показно, но исправно). Приказчик провёл Максима по широкой лестнице на второй этаж, открыл дверь в кабинет и жестом пригласил войти.

Кабинет был богатый. Тёмное дерево, кожаные кресла, на стенах — картины с охотничьими сценами и портрет государя в золочёной раме. В углу — ружьё, дорогое, иностранной работы. На столе — массивная чернильница и стопка бумаг.

Сам Глумов сидел в кресле у окна и читал газету. При появлении Максима он отложил её, снял очки и окинул гостя внимательным, цепким взглядом.

Глумову было лет пятьдесят, но выглядел он моложе — подтянутый, гладко выбритый, в дорогом сюртуке. Лицо властное, холёное, глаза маленькие, умные, с хитринкой. Такие глаза бывают у людей, которые привыкли получать то, что хотят.

— Волков? — переспросил он, не вставая. — Сыщик? Садитесь.

Максим сел в кресло напротив. Кресло было мягким, глубоким — специально, чтобы гость чувствовал себя неуютно, проваливаясь. Максим не провалился, сел прямо, глядя Глумову в глаза.

— С чем пожаловали, господин Волков?

— По делу об убийстве.

Глумов поднял бровь.

— Убийстве? Кого убили?

— Водяного. Мельничного омута.

— А, этот... — Глумов усмехнулся. — Водяной. И кто ж его? Рыбаки обидели?

— Его не убили. Его высушили. Досуха.

Усмешка сползла с лица Глумова.

— Высушили? Это как?

— Есть способы. Я как раз пытаюсь выяснить, какие.

— И при чём тут я?

Максим помолчал, глядя на купца.

— Говорят, вы хотели строить завод на той реке. Водяной не пускал. Было такое?

Глумов нахмурился.

— Было. И что? Я с ним договаривался. По-честному. Предлагал отступного, предлагал другое место. Он отказался. Я не стал настаивать — закон есть закон, Договор этот дурацкий никто не отменял.

— Дурацкий?

— А вы считаете, хороший? — Глумов подался вперёд. — Триста лет люди и эта... нелюдь... живут по каким-то правилам. Леса им отдай, реки им отдай, не тронь, уважай. А они кто такие? Не люди. Не христиане. Твари болотные.

Максим слушал молча.

— Я понимаю, — продолжал Глумов, разгорячаясь, — что когда-то, в древности, без них было не обойтись. Лес охранять, воду беречь. Но сейчас? Сейчас у нас паровозы, заводы, телеграф. Мы сами можем за собой присмотреть. А они... они тормозят прогресс. Пока леший дороги путает, мы без ярмарок сидим. Пока водяной завод не пускает, мы без работы стоим.

— И вы хотите, чтобы их не стало?

Глумов посмотрел на Максима долгим взглядом.

— Я хочу, чтобы был порядок. Чтобы люди жили по человеческим законам, а не по этим... древним договорам.

— А если кто-то решит этот порядок навести? Сам, без суда и следствия?

— Вы о чём?

Максим выдержал паузу.

— О чистильщиках.

Глумов замер. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? испуг? — но он быстро взял себя в руки.

— Не знаю таких, — отрезал он.

— А я слышал, что знаете.

— От кого?

— От людей. От духов. От стен.

Глумов усмехнулся.

— От стен? Вы, господин Волков, видно, с нечистью слишком много общаетесь. Сами, говорят, из этих... оборотней?

Максим не ответил.

— Я вам вот что скажу, — Глумов встал, прошёлся по кабинету. — Я купец. У меня заводы, лавки, пароходы. Мне война с нечистью не нужна — она мне убытки приносит. Я хочу работать, торговать, богатеть. А для этого нужен покой. И если кто-то этот покой нарушает... я не имею к этому отношения.

— А если этот кто-то работает на вас?

Глумов резко обернулся.

— Вы мне угрожаете?

— Я задаю вопросы.

— Задавайте их в другом месте. Мне нечего вам сказать.

Он подошёл к столу, нажал кнопку звонка. Тут же вошёл приказчик.

— Проводи господина Волкова. И запомни этого человека — если ещё раз придёт, без меня не пускать.

Максим поднялся.

— Я всё равно узнаю правду, — сказал он спокойно. — И если окажется, что вы заказали водяного...

— Что? — перебил Глумов. — Что вы сделаете? Пойдёте в Инспекцию? К Лизавете этой? Думаете, она вас послушает? Против меня?

Максим посмотрел на него долгим взглядом.

— Узнаете.

И вышел, не дожидаясь провожатого.

На улице он перевёл дух. Разговор был тяжёлый, но полезный. Глумов что-то знал — это было видно по его глазам. Может, сам не убивал, но заказчиком быть мог. Или, по крайней мере, знал тех, кто это сделал.

— Чистильщики, — прошептал Максим, шагая по мокрой мостовой. — Кто же вы такие?

Ответа не было. Только дождь моросил, да вороны кружили над купеческими крышами, и где-то вдали, на Ямской, лаяли собаки.

В кармане у Максима лежала старинная монета, пахнущая полынью и воском.

И это было только начало.

Глава 7: Лесной суд

После разговора с Глумовым Максим вернулся в контору, переоделся в сухое и долго сидел у окна, глядя на дождь. Степан всё ещё прятался за печкой, вылезая только затем, чтобы подбросить дров и буркнуть что-то невнятное.

Настроение было паршивое.

Глумов явно что-то знал, но прижать его к стенке без доказательств было невозможно. Арина что-то скрывала, но молчала из страха. А таинственный гость, напугавший Степана до полусмерти, всё ещё бродил где-то рядом.

Максим уже собрался ложиться, когда в дверь постучали.

Степан вздрогнул и нырнул за печку глубже, чем обычно. Максим подошёл к двери, приоткрыл.

На пороге стоял Аникей.

Максим узнал его сразу — молодой леший, стройный, высокий, с кожей цвета коры и глазами, в которых плясали зелёные искры. Одет в подобие кафтана из мха и листьев, на голове — венок из крапивы. За спиной висел лук — явно не для красоты.

— Господин Волков, — сказал Аникей, чуть поклонившись. — Простите, что поздно. Дело не терпит.

— Проходи, — Максим отступил, пропуская лешего внутрь. — Степан, чай поставь.

— Сам ставь, — донеслось из-за печки. — Я в отпуске.

Аникей удивлённо посмотрел на печку, но ничего не сказал. Прошёл в кабинет, сел на краешек стула, явно чувствуя себя неловко в человеческом жилье.

— Слушаю, — Максим сел напротив.

— Завтра на рассвете — лесной суд, — сказал Аникей без предисловий. — Будут судить меня.

— За что?

— За убийство водяного.

Максим нахмурился.

— Ты его убил?

— Нет! — Аникей даже подскочил на стуле. — Клянусь корнями, нет! Мы спорили, да. Границы не могли поделить. Но убивать? Зачем? Он старый был, мудрый. Я у него учился, хоть и спорил. Если б не он, я б до сих пор не знал, где межа проходит.

— Тогда почему тебя судят?

— Потому что я последний, кто с ним ссорился. И потому что... — Аникей замялся. — Потому что в лесу нашли мой след. У самого омута.

— Ты там был?

— Был. За день до убийства. Ходил границы проверять. Но в ту ночь — нет! Я в своей чаще сидел, даже к реке не выходил.

Максим помолчал, обдумывая.

— Кто будет судить?

— Старейшины. Лешие с верховий, полевики, кикиморы болотные. Даже упыри придут — под честное слово.

— Упыри? — переспросил Максим. — Они же... мертвецы.

— На время суда объявляется перемирие, — объяснил Аникей. — Руны на камне не дадут никому напасть. Даже упыри подчиняются — у них своя честь.

— И зачем ты пришёл ко мне?

Аникей посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты видел место. Ты знаешь, что там произошло. Ты единственный из людей, кто может сказать правду. Если ты придёшь и скажешь, что следы не мои, — мне поверят.

— А если поверят тебе, то кто тогда убийца?

— Это уже не моя забота, — вздохнул Аникей. — Но я знаю одно: если меня осудят, настоящий убийца останется на свободе. И он не остановится.

Максим подумал о чистильщиках, о Глумове, о клейме на руке Арины. Леший был прав.

— Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Я приду.

На рассвете Максим уже стоял на опушке леса Аникея.

Место для суда было выбрано не случайно — большая поляна, окружённая старыми дубами, в центре которой лежал огромный серый камень. На камне тускло светились руны — КРУГ и МИР, сплетённые в сложный узор. От них исходило ощущение древней, неторопливой силы.

Вокруг уже собрались лесные духи.

Максим насчитал с десяток леших — старых, с бородами из лишайника, и молодых, похожих на Аникея. Полевики, маленькие, в белых рубахах, сидели на пнях. Кикиморы, болотные и домашние, жались по краям, косясь на людей (на Максима) с подозрением. И несколько упырей — бледных, молчаливых, с пустыми глазами, — стояли в тени, подальше от света.

При появлении Максина многие обернулись. Кто-то зашептался, кто-то нахмурился. Но никто не окликнул, не остановил.

Аникей уже стоял у камня, опустив голову. Рядом с ним — двое старых леших, судей.

— Люди не ходят на лесной суд, — раздался голос сбоку.

Максим обернулся. Рядом стояла старая кикимора — маленькая, сморщенная, в лохмотьях из тины. Глаза её, болотного цвета, смотрели цепко и недоверчиво.

— Я не просто человек, — ответил Максим.

— Знаю, кто ты, — кивнула кикимора. — Оборотень. Пограничный. Тебе можно. Но всё равно — не принято.

— Меня позвали как свидетеля.

— Аникей позвал? — она покачала головой. — Смелый малый. Или глупый. Если ты скажешь не то, что нужно, ему не жить.

— Я скажу правду.

Кикимора посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула и отошла.

Один из судей поднял руку, и шум на поляне стих.

— Слушается дело об убиении водяного Мельничного омута, — голос старого лешего звучал, как шум ветра в кронах. — Обвиняется леший Аникей, сын Борового, в том, что в ночь полнолуния, нарушив Договор и законы леса, лишил жизни хранителя воды.

Аникей поднял голову.

— Не виновен я! — крикнул он. — Клянусь корнями, не виновен!

— Клятву дашь у камня, — оборвал его второй судья. — А пока — слушай, что скажут свидетели.

Первым вышел полевик, маленький, лысый, с колосьями в волосах.

— Я в ту ночь на меже сидел, — заговорил он тонким голоском. — Слышал, как на реке шум. Нехороший шум. Будто вода кипит. А потом — тишина. А утром — водяной мёртвый.

— Видел ли ты кого?

— Не видел. Темно было. Но слышал, как кто-то по лесу шёл. Тяжело так, ветки ломал. В сторону Аникеевой чащи.

По толпе пробежал шёпот. Аникей побледнел (насколько может побледнеть леший).

Вторым вышла кикимора. Та самая, старая, что говорила с Максимом.

— Я видела, — сказала она просто.

Все замерли.

— Кого ты видела? — спросил судья.

— Человека с посохом, — кикимора говорила медленно, будто вспоминая. — И двоих с ним. Звериных, но не зверей. На шеях у них — клейма, как у скотины. Они у омута стояли, пока человек пел. А потом ушли. В сторону леса. Не к чаще, заметьте, а к болоту.

— К болоту? — переспросил судья.

— К болоту. Где старый монастырь на острове.

Толпа зашумела. Кто-то выкрикнул: «Там же место гиблое!» Другой: «Там давно никто не живёт!»

— Тихо! — рявкнул судья. — Кикимора, ты уверена?

— Я глазам своим верю, — обиделась та. — Я старая, но не слепая. И не глупая. Знаю, что видела.

Судья переглянулся со вторым.

— Есть ещё свидетели?

Максим шагнул вперёд.

— Я.

Все обернулись. Тишина стала абсолютной.

— Ты кто? — спросил судья.

— Максим Волков, сыщик из города. Я осматривал место преступления.

— И что ты скажешь?

— Следы, что нашли у омута, не принадлежат Аникею. Я видел их. Они звериные, да. Но не лешего. Леший ходит мягко, даже когда сердит. А эти следы — тяжёлые, неуклюжие. Такие оставляют те, кто не умеет быть зверем. Кого насильно сделали.

— Откуда знаешь? — прищурился судья.

Максим помолчал секунду.

— Я сам зверь. Я знаю, как мы ходим.

В толпе снова зашептались. Судья поднял руку, призывая к тишине.

— Ты говоришь, что Аникей невиновен?

— Я говорю, что следы не его. А кто убил — надо искать там, где указала кикимора. На болоте, у старого монастыря.

Судья долго смотрел на Максима. Потом перевёл взгляд на Аникея.

— Есть ли у тебя что добавить?

— Только одно, — Аникей поднял голову. — Если меня оправдают, я пойду с этим человеком. Помогу найти убийцу. Это мой долг перед водяным и перед лесом.

Судья кивнул и отошёл к камню, где уже совещались старейшины. Шёпот, неразборчивый, тянулся долго. Наконец они вернулись.

— Лесной суд постановил, — голос судьи звучал торжественно, — что Аникей, сын Борового, не виновен в убийстве водяного. Улики против него ложны, свидетели указывают на иных. Аникей свободен.

Аникей выдохнул — так, что листья на ближайших деревьях зашелестели.

— Но! — продолжил судья. — С сего дня на тебе, Аникей, долг. Ты пойдёшь с этим человеком и найдёшь убийцу. И когда найдёшь — принесёшь весть лесу. Мы должны знать имя того, кто нарушил покой.

Аникей поклонился.

— Будет сделано.

Судья повернулся к Максиму.

— А ты, человек-зверь. Лес запомнит твою помощь. Если понадобится тропа, если понадобится защита — зови. Лесные услышат.

Максим кивнул.

Толпа начала расходиться. К Аникею подходили, хлопали по плечу, что-то говорили. Кикимора, проходя мимо Максима, задержалась.

— Ты правду сказал, — буркнула она. — За это тебе спасибо. А то чуть не сгубили парня ни за что.

— Ты видела тех, с клеймами, — сказал Максим. — Что ещё можешь рассказать?

Кикимора задумалась.

— Они пахли... железом. И смертью. Не как упыри, нет. Упыри пахнут могилой, это другое. Это... будто что-то живое засушили, а потом оживили. Страшные они. И глаза у них пустые.

— Куда они пошли?

— К болоту. Там, где старый монастырь. Место гиблое, мы туда не ходим. А они пошли.

Максим запомнил.

— Спасибо.

Кикимора махнула рукой и растворилась в лесу.

Аникей подошёл к Максиму, уже без венка, но с луком за спиной.

— Я готов, — сказал он. — Пойдём искать тварей, что убили водяного.

Максим посмотрел на него.

— Сначала в город. Надо кое-что проверить. И кое с кем поговорить.

— С кем?

— С одной ведьмой. И с одним домовым, который сейчас в истерике сидит за печкой.

Аникей улыбнулся — первый раз за всё время.

— Веди, человек-зверь.

И они зашагали к городу, оставляя за спиной поляну, старый камень и лес, который теперь знал Максима в лицо.

Глава 8: След когтя

Максим и Аникей вошли в Кривой переулок, когда уже начало смеркаться.

Дождь наконец прекратился, но с крыш ещё капало, и лужи на немощёной дороге отражали закатное небо, окрашенное в багровые тона. Где-то лаяли собаки, пахло мокрой землёй и близкой ночью.

— У вас в городе душно, — заметил Аникей, морща нос. — Людьми пахнет. И железом. И ещё... чем-то мёртвым.

— Привыкнешь, — буркнул Максим, сворачивая к калитке.

Он толкнул калитку — и замер.

Калитка была не заперта.

Максим всегда запирал калитку. Это было правилом — слишком много у него было недоброжелателей, чтобы оставлять вход открытым. А Степан, хоть и был в истерике последние дни, калитку запереть мог — он через неё не ходил, но щеколду двигать умел.

— Что-то не так? — спросил Аникей, видя, как напрягся Максим.

— Подожди здесь, — тихо сказал Максим, вынимая револьвер. — И слушай.

Он бесшумно поднялся на крыльцо. Дверь в контору была приоткрыта — ровно настолько, чтобы можно было проскользнуть внутрь. Изнутри не доносилось ни звука.

Максим толкнул дверь и шагнул внутрь.

То, что он увидел, заставило его стиснуть зубы.

Контора была разгромлена.

Стол перевёрнут, бумаги разбросаны по полу, стул валяется в углу со сломанной ножкой. Сейф, который стоял за картиной, был открыт — не взломан, а именно открыт, будто ключом. Внутри пусто.

— Степан! — крикнул Максим, бросаясь к печке.

Степан был там.

Он сидел, забившись в самый угол, и мелко дрожал. Вязание валялось рядом, спицы торчали в разные стороны. Глаза домового были расширены от ужаса, но, увидев Максима, он часто заморгал и попытался что-то сказать.

— Т-там... х-хозяин... они... они пришли...

— Кто? — Максим присел рядом, взял его за плечи. — Степан, кто пришёл?

— Т-те... с клеймами... и ещё один... чёрный... он... он меня искал... я спрятался... я думал, не найдут... а они... они всё перерыли... и бумаги твои... и сейф...

— Ты цел? — Максим осмотрел домового. Тот был бледен, дрожал, но видимых ран не было. — Тебя не тронули?

— Н-не тронули... они меня не видели... я за печку... а они... они всё...

Степан всхлипнул и уткнулся Максиму в плечо. Максим обнял его, прижал к себе.

— Тише, тише. Я здесь. Я никуда не уйду. Ты в безопасности.

— Хозяин... — прошептал Степан. — Я боюсь... я никогда так не боялся... они страшные... от них пахнет... смертью...

— Знаю, — Максим погладил его по лохматой голове. — Знаю. Но теперь я здесь. И больше они не придут.

Он подождал, пока домовой немного успокоится, потом осторожно поднялся и оглядел разгром.

Аникей стоял на пороге, не решаясь войти.

— Человечье жильё, — сказал он тихо. — Я не могу... без приглашения.

— Заходи, — бросил Максим. — Приглашаю.

Аникей переступил порог, оглядываясь с любопытством и опаской.

— Кто это сделал?

— Те, кого мы ищем, — Максим подошёл к столу, который чудом устоял на трёх ножках, и начал перебирать бумаги. — Или их помощники.

Он искал что-то важное — то, что могло заинтересовать чистильщиков. Записи? Деньги? Улики?

— Деньги взяли? — спросил Аникей, кивая на пустой сейф.

— Похоже на то. Но не только. Если б им нужны были только деньги, они б не громили всё подряд. Они что-то искали.

— Что?

— Не знаю. Может, записи о других делах. Может, что-то, что я мог найти на омуте. Может...

Он замолчал, заметив на полу, среди бумаг, что-то тёмное.

Он нагнулся и поднял.

Коготь.

Волчий коготь, крупный, старый, с трещиной на конце. Такой же, как тот, что он нашёл на месте преступления.

— Опять, — выдохнул Максим.

— Что? — не понял Аникей.

— Смотри. — Максим показал ему коготь. — Такой же след был на камне у омута. И вот этот — здесь. Кто-то хочет, чтобы я думал, что это мои следы.

— А это не твои?

— Мои были бы без трещины. Этот — чужой. И он здесь не просто так. Его оставили нарочно, чтобы я нашёл.

Аникей взял коготь, повертел в руках.

— Пахнет... зверем. И чем-то ещё. Болотом? Нет, не болотом. Чем-то гнилым.

— Тем же, чем пах тот, кто напугал Степана, — кивнул Максим. — Значит, они были здесь. И один из них — тот, кто оставляет такие следы.

Он обыскал комнату тщательнее. Под перевёрнутым стулом нашёл ещё один коготь — поменьше, со сломанным кончиком. И, что самое интересное, листок бумаги с аккуратно выведенными рунами. Не живыми — мёртвыми. Сухими.

— Это что? — спросил Аникей, заглядывая через плечо.

— Не знаю. Но узнаю. — Максим спрятал листок в карман. — Есть у меня одна знакомая, которая в таких вещах разбирается.

— Ведьма?

— Она самая.

Он подошёл к печке, где Степан уже немного пришёл в себя и теперь сидел, обхватив колени руками.

— Степан, — мягко сказал Максим. — Ты видел, кто это сделал?

Степан поднял на него глаза.

— Видел... двоих... они... они как люди, но не люди... и когти у них... как у тебя, когда ты звереешь... и глаза пустые... и на шеях... клейма...

— Те, с клеймами, — кивнул Максим. — Я знаю таких. А третий?

— Третий... — Степан снова задрожал. — Третий не заходил. Он стоял на улице, под окном. Я его не видел, но чуял... он пах... смертью... и полынью... и воском... и от него было холодно... так холодно, будто зима...

— Леонтий, — прошептал Максим.

— Кто? — переспросил Аникей.

— Тот, кто убил водяного. Тот, кто поёт сухое слово. Он был здесь.

Максим подошёл к окну, осторожно выглянул на улицу. Там было пусто, только фонарь мигал на ветру. Но ему показалось — или мелькнула тень за углом?

Он постоял минуту, всматриваясь в темноту. Ничего.

— Надо уходить, — сказал он, оборачиваясь. — Здесь оставаться нельзя. Они знают, где я живу. Они вернутся.

— Куда? — спросил Аникей.

— К Арине. У неё дом защищён. И она кое-что знает. Пора с ней поговорить серьёзно.

Он подошёл к Степану, протянул руку.

— Идём, старый. Я тебя не оставлю.

Степан взял его за руку своей маленькой, дрожащей ладошкой.

— Хозяин... а они нас найдут?

Максим посмотрел на коготь, зажатый в кулаке.

— Найдут, — сказал он тихо. — Но мы встретим их как надо.

Они вышли в ночь, оставив разгромленную контору за спиной. Аникей шёл первым, прокладывая дорогу среди луж и теней. Максим нёс Степана на руках, стараясь не трясти. А позади, в темноте, снова мелькнула тень — и исчезла.

Им предстояла долгая ночь.

Глава 9: Полнолуние

Они добрались до хазы Арины за полночь.

Луна уже поднялась над болотом — огромная, белая, равнодушная. Максим чувствовал её кожей, каждой клеткой своего тела. Зверь внутри просыпался, скрёбся, требовал выхода.

— Держись, — шепнул он сам себе, переступая порог круглого дома.

Арина ждала. Увидев компанию — Максима, бледного до зелени, сжимающего зубы, Аникея с луком наготове и дрожащего Степана на руках, — она ничему не удивилась. Только кивнула на лавку у стены.

— Клади домового туда. И сам садись. На тебя смотреть страшно.

Максим осторожно опустил Степана на лавку. Тот сразу свернулся калачиком, прикрывшись старым платком, который Арина ему протянула.

— Чай? — спросила Арина у Максима.

— Не надо. — Он сел к столу, сжал кулаки. — Сегодня полнолуние.

— Знаю. — Она села напротив, вглядываясь в его лицо. — Я чувствую. Ты еле держишься.

— Ещё пару часов продержусь. — Максим закрыл глаза, пытаясь успокоить дыхание. — Потом надо будет... уйти.

— Куда?

— В лес. Подальше от людей. Я не хочу... не хочу, чтобы вы видели.

Аникей, стоявший у двери, шагнул вперёд.

— В моём лесу есть место. Глухое, далеко от троп. Там никто не ходит.

Максим посмотрел на него благодарно.

— Спасибо.

— А пока, — Арина встала, подошла к полке с травами, — выпей вот это.

Она поставила перед ним кружку с тёмным, горько пахнущим отваром.

— Что это?

— Сон-трава, валериана, ещё кое-что. Притупит чувства. Зверь будет тише.

Максим взял кружку, понюхал. Пахло странно — травами, землёй и чем-то ещё, неуловимым.

— Не бойся, — усмехнулась Арина. — Не отравлю.

Он выпил залпом. Горечь обожгла горло, но почти сразу по телу разлилось тепло, и дрожь немного утихла.

— Легче? — спросила Арина.

— Легче, — признал Максим. — Спасибо.

Она кивнула и села обратно.

— Рассказывай, что случилось. И зачем ты привёл сюда лесного и домового, который сейчас в обмороке.

Максим рассказал. Коротко, без лишних подробностей, но обо всём — об убийстве водяного, о следах, о Глумове, о лесном суде, о погроме в конторе. И о том, что чистильщики теперь знают, где он живёт.

Арина слушала молча, не перебивая. Только когда он закончил, подняла на него глаза.

— Ты знаешь, кто они?

— Знаю. Тот, кто убил водяного — Леонтий. Чернокнижник с выжженными глазами. У него есть помощники — потерянные оборотни с клеймами. Они были у меня.

— Клейма, — тихо повторила Арина. — Как у меня.

Максим посмотрел на неё.

— Ты готова рассказать?

Она долго молчала. Икота в углу перестала греметь крынками и уставилась на них с любопытством. Аникей замер у двери. Даже Степан приподнял голову, вслушиваясь.

— Месяц назад, — начала Арина тихо, — ко мне пришли. Ночью. Трое. Один — человек, в чёрном, с пустыми глазами. И двое — таких, как ты говоришь, потерянных. Они сказали, что забрали мою сестру.

— Сестру? — переспросил Максим.

— Дарью. Она младше меня, живёт в деревне у тётки. Они её похитили. Сказали: если я не буду помогать, они её убьют. Медленно.

— Что они хотели?

— Травы. Некоторые травы растут только у меня. И ещё... — она замялась. — Они хотели, чтобы я научила их, как лечить людей. И как... делать обратное.

— Обратное?

— Как делать так, чтобы люди болели. Чтобы духи слабели. Чтобы вода сохла.

Арина закрыла лицо руками.

— Я не хотела! Я отказывалась! Но они... они показали мне палец Дарьи. Отрезанный палец. И сказали, что следующий будет...

Она не договорила. Максим молча ждал.

— Я научила, — прошептала она. — Немногому, но научила. Они поставили мне это... — она задрала рукав, показывая клеймо. — Чтобы я не могла рассказать. Чтобы если попытаюсь — они узнают.

— И давно?

— Три недели. С тех пор я делаю, что они говорят. Отдаю травы, готовлю отвары. Водяного... я не убивала. Клянусь! Я не знала, что они задумали. Но когда он умер... я поняла, что это они.

— Почему не рассказала мне сразу?

— Боялась. — Арина подняла на него глаза, полные слёз. — Они сказали: если кому-то скажешь — Дарья умрёт. Я не могла рисковать.

Максим протянул руку и накрыл её ладонь своей.

— Теперь можешь. Мы вместе. И мы найдём твою сестру.

— Ты не понимаешь, — покачала головой Арина. — Они сильны. У них магия, какой я не знаю. И у них есть... оружие. Железное, с рунами. Я видела его у того, чёрного. От него пахнет смертью.

— Сухое слово, — кивнул Максим. — Я знаю.

— Знаешь? — удивилась Арина.

— Видел, что оно делает с водяным. И почти испытал на себе.

Она посмотрела на него с новым выражением — не то уважение, не то страх.

— И ты всё равно идёшь против них?

— У меня нет выбора. — Максим встал, подошёл к окну. Луна стояла высоко, заливая болото мертвенным светом. — Они убили невинного. Они запугали тебя. Они вломились в мой дом. Если я отступлю сейчас — они пойдут дальше. Убьют ещё. И твою сестру тоже.

Аникей шагнул вперёд.

— Я с тобой. Лес обещал помочь.

— И я, — вдруг раздался тонкий голос.

Все обернулись. Степан сидел на лавке, всё ещё бледный, но уже не дрожащий.

— Я, конечно, трус и домовик слабосильный, — сказал он, — но это мой дом разнесли. Мои вещи поломали. Я им это так не оставлю.

Максим улыбнулся — впервые за долгое время.

— Спасибо, старый.

Арина встала, подошла к полке, сняла с неё небольшую шкатулку. Открыла, достала несколько пучков трав и маленький мешочек.

— Вот. Это защита. Полынь, зверобой, чертополох. Развесите по углам, когда вернётесь. А это... — она протянула мешочек Максиму. — Это корень одолень-травы. От сглаза и от порчи. Может, и от сухого слова поможет. Не знаю.

Максим взял, спрятал во внутренний карман.

— Спасибо.

— Не за что. — Она посмотрела на него серьёзно. — Только вернись. И Дарью найди.

— Найду. Обещаю.

В окно ударил лунный свет, и Максим вздрогнул. Зверь внутри заворочался, напоминая о себе.

— Мне пора, — сказал он. — Аникей, веди.

Они вышли в ночь. Арина смотрела им вслед с крыльца, прижимая к себе платок. Степан остался в доме, свернувшись на лавке.

Лес встретил их тишиной и тенями. Аникей шёл быстро, уверенно, ведя Максима глухими тропами, где даже луна с трудом пробивалась сквозь кроны.

— Далеко ещё? — спросил Максим, чувствуя, как руки начинают дрожать, а когти сами собой выходят наружу.

— Близко. Терпи.

Они вышли на поляну — маленькую, круглую, окружённую старыми елями. В центре лежал огромный валун, поросший мхом. Ни одной тропы вокруг.

— Здесь, — сказал Аникей. — Никто не придёт. Даже звери обходят это место. Ты будешь в безопасности.

Максим кивнул, сбрасывая макинтош. Руки уже полностью изменились — вместо пальцев когтистые лапы. Кожа зудела, кости ломило.

— Уходи, — прохрипел он голосом, в котором уже звучал рык. — Я не знаю, что буду делать, когда обращусь. Не хочу навредить.

— Я буду на краю поляны, — сказал Аникей. — Если что — позови.

Он исчез в тенях, и Максим остался один.

Луна смотрела на него с равнодушной высоты. Зверь рвался наружу, ломая человеческую оболочку. Максим упал на колени, вцепился когтями в землю, пытаясь удержать последние искры сознания.

В голове проносились обрывки воспоминаний — Маньчжурия, сопки, японские ёкаи в тумане, крики товарищей, и он сам, огромный волк, рвущий врагов, потерявший человеческий облик, потерявший себя...

— Нет, — прошептал он, борясь с болью. — Я не потеряюсь. Я вернусь.

Мир взорвался болью и тьмой.

Аникей сидел на краю поляны, прислушиваясь к звукам ночи. Оттуда, где остался Максим, доносился глухой рык, треск сучьев, тяжёлое дыхание. Потом всё стихло.

Луна поднялась ещё выше. В её свете на поляне лежал огромный волк и спал тяжёлым, измученным сном.

Аникей кивнул сам себе и остался ждать рассвета.

Глава 10: Банные разговоры

После ночи, проведённой в лесу, Максим чувствовал себя выжатым как лимон.

Обращение всегда забирало много сил, а сегодняшнее было особенно тяжёлым — слишком много всего навалилось за последние дни. Он сидел на поляне, прислонившись спиной к валуну, и смотрел, как Аникей разводит костёр.

— Есть хочешь? — спросил леший.

— Не помешало бы.

Аникей исчез в лесу и через минуту вернулся с двумя зайцами — ловко освежевал их, насадил на прутья и принялся жарить над огнём. Максим смотрел на это с лёгкой завистью — лесные духи умели добывать еду быстро и без лишних хлопот.

— Ты как? — спросил Аникей, переворачивая зайцев.

— Жить буду, — буркнул Максим. — Надо в город возвращаться. С Кузьмой поговорить.

— С банником?

— Ага. Он много чего знает. И пар в бане — лучшее место для разговоров. Стены там не подслушивают.

Аникей кивнул и протянул Максиму зажаренную зайчатину.

— Ешь. И пойдём.

Баня Кузьмы стояла на отшибе, там, где Ямская слобода уже почти переходила в пустыри. Место было выбрано с умом — рядом ни одного жилого дома, только чахлые кусты да старая дорога, по которой редко кто ездил.

Сама баня выглядела как обычный деревянный сруб, но Максим знал, что внутри всё устроено иначе. Кузьма был банником старым, опытным, и свою баню он держал в образцовом порядке.

Они подошли к крыльцу, когда уже начало смеркаться. Из трубы валил густой пар, пахло берёзой, мятой и чем-то ещё — тем особенным банным духом, который ни с чем не перепутаешь.

— Кузьма! — крикнул Максим, постучав в дверь. — Свои!

Дверь приоткрылась, и наружу вырвалось облако горячего пара. В этом облаке, как в тумане, проступило красное, лоснящееся лицо Кузьмы.

— А, Волков! — обрадовался банник. — Заходи, заходи! Давно не был! А это кто с тобой?

— Лесной, — коротко сказал Максим. — Аникей. Свой.

— Лесной так лесной, — махнул рукой Кузьма. — Пусть заходит. Лесные тоже люди, ну, не люди, но пар уважают. Заходите!

Они вошли в предбанник. Здесь было жарко, но терпимо. На лавках лежали свежие простыни, в углу стояла кадушка с квасом, на полках — веники: берёзовые, дубовые, даже один липовый, для особых случаев.

— Раздевайтесь и в парную, — скомандовал Кузьма. — Я сейчас поддам.

— Я не... — начал Аникей.

— Давай-давай, — перебил Максим, стягивая рубаху. — Лесным тоже полезно. Кости прогреешь, хвою выгонишь.

Аникей поколебался, но снял свой плащ из мха и осторожно, словно боясь обжечься, шагнул в парную.

Внутри было жарко — градусов под сто. Каменка пылала, пар валил так, что ничего не видно. На верхнем полке сидел Кузьма, красный, потный, с веником наперевес.

— Лезьте сюда! — крикнул он. — Наверх! Там самое оно!

Максим забрался на полок, лёг на живот. Аникей устроился пониже, на средней полке, и явно чувствовал себя не в своей тарелке — лесные духи не любят такой сильный жар.

— Ну, рассказывай, — Кузьма хлестнул Максима веником по спине. — С чем пришёл? Просто попариться или по делу?

— По делу, — признался Максим. — Про чистильщиков слышал?

Веник замер на полпути.

— Слышал, — голос Кузьмы стал серьёзнее. — А что?

— Водяного убили. Мельничного. Сухим словом.

Кузьма свистнул.

— Да ну! Мельничного? Я ж его знал. Он с моими русалками дружил, они к нему в гости плавали. Кто ж такое сделал?

— Люди. Или не совсем люди. Есть у них чернокнижник, Леонтием зовут. С выжженными глазами. И с ним двое потерянных оборотней с клеймами.

Кузьма задумался, продолжая нахлёстывать веником.

— Слышал я про таких. Недавно. Купеческие приказчики в бане болтали. У меня ж, знаешь, все слои бывают — и купцы, и мастеровые, и чиновники. Сидят, парятся, языки распускают. А я слушаю.

— Что говорили?

— Говорили, что есть такие люди, которые нечисть выводят. Новыми способами. Не осиной и не серебром, а чем-то другим. И что нанимают их богатые люди, которым старый народ мешает.

— Глумов?

— Может, и Глумов. А может, и кто повыше. — Кузьма понизил голос. — Ты знаешь, Волков, я в политику не лезу, но слухи ходят. Будто в столице есть люди, которые хотят Договор пересмотреть. Или вообще отменить. И эти чистильщики — их инструмент.

Максим перевернулся на спину, глядя в потолок, где клубился пар.

— А ещё что?

— А ещё, — Кузьма заговорщицки наклонился, — был у меня гость неделю назад. Странный такой. Худой, бледный, глаза... выжженные, как ты говоришь. Он в баню пришёл, но париться не стал. Сидел в предбаннике, смотрел на огонь в каменке.

— Леонтий, — выдохнул Максим.

— Похоже. Я к нему подошёл, спросил, чего надо. Он говорит: «Я ищу того, кто может рассказать о старых силах». Я говорю: «Это не ко мне, я банник простой, старых сил не знаю». Он посмотрел на меня... так посмотрел, что у меня внутри всё похолодело. И ушёл.

— А двое с ним были?

— Были. Двое молчаливых, злых. На шеях у них... клейма, как у скотины. Я таких видел, знаешь? В старое время, когда ещё барин в усадьбе жил, он своих холопов клеймил, чтоб не бегали. Так же вот, железом.

Аникей, сидевший на нижней полке, подал голос:

— Они пахнут... не так, как люди. И не так, как звери. Они пахнут смертью.

— Точно, — кивнул Кузьма. — Смертью и железом. Я когда их увидел, сразу понял — нелюди это. Не наши, не ваши. Другие.

Максим сел на полке, вытирая пот с лица.

— Куда они пошли?

— К болоту. Я в окошко видел — они через пустырь пошли, в сторону Большого болота. Там, где старый монастырь на острове.

— Место гиблое, — заметил Аникей. — Лес туда не ходит, и нам лешим не велено.

— Вот-вот, — подхватил Кузьма. — Гиблое. А они туда пошли. Значит, там у них логово.

Максим слез с полка и сел на нижнюю лавку, рядом с Аникеем.

— Спасибо, Кузьма. Это важно.

— Да не за что, — отмахнулся банник. — Ты лучше скажи: что делать собираешься?

— Идти туда.

— Один?

— Не один. — Максим кивнул на Аникея. — С ним. И ещё кое-кто поможет.

Кузьма задумчиво почесал мокрую бороду.

— Ты это... осторожней там. Чистильщики эти... они не шутят. Если они водяного убили, и тебя убьют. А ты мне нравишься, Волков. Ты правильный. И моего кваса много пьёшь, платишь исправно.

— Постараюсь выжить, — усмехнулся Максим.

— Ты давай постарайся. — Кузьма хлестнул его веником напоследок. — А теперь — в предбанник, квасу пить. А то упаришься тут с разговорами.

Они вышли в предбанник, где было прохладнее, и Кузьма налил всем по большой кружке кваса — холодного, ядрёного, с запахом ржаного хлеба и мяты.

— Хороший квас, — похвалил Аникей, отпивая.

— Сам делаю, — довольно ответил Кузьма. — Рецепт старый, от деда достался.

Максим пил квас и думал. Монастырь на болоте. Леонтий. Потерянные оборотни. И где-то там же, возможно, сестра Арины.

Картина начинала складываться.

— Ещё вот что, — сказал Кузьма, понижая голос. — Ты будь осторожен с Глумовым. Он не просто купец, у него связи в столице. И люди говорят, что он недавно продал свой завод. Быстро так, дёшево. Кому-то очень влиятельному.

— Кому?

— Не знаю. Но пахнет это нехорошо. Будто он заметает следы.

Максим кивнул.

— Спасибо, Кузьма. Ты мне очень помог.

— Ладно, иди уже. — Банник махнул рукой. — И заходи, когда всё кончится. Попаримся по-настоящему, без этих разговоров.

Они оделись и вышли в ночь. За спиной осталась баня, из трубы которой всё ещё валил пар, а в окошке маячила красная физиономия Кузьмы, провожающего их взглядом.

— Что думаешь? — спросил Аникей, когда они отошли подальше.

— Думаю, что надо идти к Арине, — ответил Максим. — У неё сестра в плену. И она знает больше, чем рассказала. Пора с ней поговорить начистоту.

— А если не захочет?

— Захочет. Теперь захочет.

Они зашагали к Болотной окраине, оставляя за спиной огни Ямской слободы. Впереди их ждал разговор, который мог изменить всё.

Глава 11: Погоня в лесу

Ночь опустилась на Чернозёмск внезапно, как всегда бывает осенью — только что было серо, и вот уже тьма, хоть глаз выколи.

Максим и Аникей шли от бани Кузьмы к Болотной окраине кратчайшим путём — через пустыри и лесопосадки, где даже фонарей не было. Аникей ориентировался в темноте легко, как рыба в воде, но Максиму приходилось напрягать зрение, переключаясь на звериное видение.

— Далеко ещё? — спросил Аникей, когда они вошли в полосу молодого сосняка, отделявшего город от болот.

— С полверсты, — ответил Максим. — За лесом сразу её хаза.

— Лес нехороший, — заметил Аникей, принюхиваясь. — Чужой. Не мой. Здесь кто-то был недавно.

— Кто?

— Не знаю. Но пахнет... железом. И страхом.

Максим остановился, прислушиваясь. Ночной лес жил своей жизнью — где-то ухал филин, шуршали мыши в подлеске, ветер шелестел в кронах. Но был ещё один звук — едва уловимый, ритмичный. Дыхание. И не одно.

— Нас ждут, — тихо сказал он.

— Вижу, — Аникей уже снял с плеча лук и наложил стрелу. — Трое. Слева, справа и прямо за теми кустами.

— Потерянные?

— Похоже. Пахнут так же, как те, у монастыря.

Максим выругался сквозь зубы. Трое против двоих — шансы были, но потерянные оборотни опасны непредсказуемостью. Они не знали страха, не чувствовали боли, не останавливались перед смертью. Их можно было убить, только уничтожив полностью.

— Ты лучник, — сказал Максим. — Бей тех, что слева и справа. А центральный — мой.

— Договорились.

Аникей бесшумно скользнул в тень, и Максим остался один на узкой тропе.

Он ждал.

Тишина давила на уши. Даже лес замер, словно понимая — сейчас что-то произойдёт.

Первый оборотень выскочил из кустов слева — огромный, лохматый, с горящими жёлтыми глазами и оскаленной пастью. Стрела Аникея вонзилась ему в горло раньше, чем он успел сделать прыжок. Зверь захрипел, завалился набок, дёргая лапами.

Второй появился справа — быстрее, умнее. Он увернулся от стрелы, взвизгнул и бросился на Максима.

Максим встретил его ударом когтей — зверь внутри уже рвался наружу, и он не стал его сдерживать. Ладони превратились в волчьи лапы, глаза загорелись жёлтым огнём.

Они схлестнулись в клубке рычащих тел, ломая кусты, взрывая землю когтями. Потерянный был силён, но Максим был опытнее. Он ушёл от укуса, перехватил горло противника и рванул, не глядя.

Кровь брызнула горячим фонтаном. Оборотень захрипел, обмяк.

Максим вскочил, оглядываясь. Третий, центральный, не выходил.

— Аникей! — крикнул он.

— Здесь! — донеслось из темноты. — Третий ушёл! В сторону города!

— Догоним?

— Не успеем. Он быстрее.

Максим вытер кровь с лица, тяжело дыша. Зверь внутри успокаивался, возвращая контроль человеку.

— Чёрт, — выдохнул он. — Упустили.

Они подошли к телам. Два потерянных оборотня лежали на земле — один с пробитой стрелой глоткой, другой с разорванным горлом. На шеях у обоих — клейма, такие же, как у Арины.

— Те же знаки, — кивнул Аникей, рассматривая. — Что они значат?

— Не знаю, — Максим присел над телом, рассматривая клеймо внимательнее. — Но узнаю. Надо показать Арине.

Он обыскал тела. У одного в складках одежды (потерянные носили обрывки человеческой одежды) нашёлся небольшой кожаный мешочек. Внутри — несколько монет, старых, как та, что была на месте преступления. И маленький железный предмет — похожий на наконечник стрелы, но с выгравированными рунами.

— Это то же самое? — спросил Аникей, заглядывая через плечо.

— Похоже. — Максим спрятал находку в карман. — Надо идти. Арина ждёт.

Они зашагали дальше, оставляя за спиной два мёртвых тела. Лес молчал, но теперь в его молчании чувствовалось что-то новое — напряжение, ожидание.

Третий ушёл. Он вернётся. И приведёт других.

Арина встретила их на пороге, с ружьём в руках.

— Я слышала шум, — сказала она, опуская оружие. — Что там?

— Потерянные, — коротко ответил Максим, проходя в дом. — Трое. Двоих убили, один ушёл.

Арина побледнела.

— Они знают, что я здесь?

— Не знаю. Но скоро узнают.

Он сел за стол, выложил перед ней находки — мешочек с монетами, железный наконечник с рунами.

— Смотри. Это было у них.

Арина взяла наконечник, поднесла к свету. Руки её дрожали.

— Это... это их знак, — прошептала она. — Я видела такой у Леонтия. Он носил его на шее.

— Что он значит?

— Не знаю точно. Но когда он его трогал, руны загорались синим. И от него пахло... смертью.

Максим взял наконечник, повертел. Обычное железо, грубой работы, но руны... он узнавал их. Те же, что были на листке, найденном в конторе.

— Мне нужно знать, что это, — сказал он. — Ты можешь узнать?

Арина помолчала, потом кивнула.

— Есть у меня одна знакомая. Старая ведьма, живёт в лесу, у Лысой горы. Она знает древние знаки. Но к ней идти три дня.

— Нет времени.

— Значит, будем думать сами.

Она села напротив, положила руки на стол.

— Рассказывай всё. С самого начала. И не пропускай деталей.

Максим рассказал. Об убийстве водяного, о следах, о Глумове, о лесном суде, о погроме в конторе, о бане Кузьмы, о сегодняшней погоне. Арина слушала молча, только иногда кивала.

Когда он закончил, она долго сидела неподвижно, глядя в одну точку.

— Они ищут что-то, — сказала она наконец. — Что-то важное. У водяного? У тебя? Не знаю. Но они не остановятся, пока не найдут.

— Что у них может быть?

— Не знаю. Но думаю, это связано с тем, что водяной был стар. Очень стар. Он помнил времена, когда Договор только заключали. Он мог знать что-то, чего не знают другие.

— Например?

— Например, где спрятаны старые артефакты. Или имена древних богов. Или... — она замялась. — Или то, как уничтожить чистильщиков.

Максим посмотрел на неё внимательно.

— Ты знаешь, как их уничтожить?

— Нет. Но знаю, где искать.

Арина встала, подошла к полке, достала старую, потрёпанную книгу.

— Это дневник моей бабки. Она была ведьмой, сильной. Здесь есть записи о старых войнах, о Договоре, о том, как люди и нечисть учились жить вместе. И есть одна страница... про сухое слово.

— Покажи.

Арина открыла книгу на закладке. Максим увидел старинный рисунок — человек с посохом, от которого тянулись лучи к водяному, высыхающему на берегу. Внизу — несколько строк, написанных выцветшими чернилами.

«Сухое слово пришло к нам из степей, где травы не растут, а вода не течёт. Его принесли люди, что забыли страх. Оно убивает не тело, а душу. Против него нет защиты, кроме живой воды из истока. Но где исток, никто не знает».

— Живая вода, — прошептал Максим. — Что это?

— Вода из самого сердца мира, — ответила Арина. — Из-под корней Мирового древа, говорят. Но это сказки.

— Сказки иногда становятся былью.

Арина посмотрела на него серьёзно.

— Ты хочешь найти её?

— Я хочу остановить их. Если живая вода поможет — найду.

— Тогда тебе нужен проводник. Кто-то, кто знает дорогу к истоку.

— Есть такой?

Арина помолчала.

— Есть. Но он не человек. И не дух. Он... другое. Старый, очень старый. Он живёт в лесу, у Лысой горы. Его зовут Велес.

Максим замер.

— Бог?

— Не бог. Осколок бога. Их много было, когда-то. После Крещения они ушли, растворились в лесах, в водах. Но некоторые остались. Спят. Ждут. Велес — один из них.

— И он поможет?

— Если захочет. — Арина вздохнула. — Это долгий путь, Волков. И опасный. Лес там чужой, звери не те, тропы путаются. И чистильщики, если узнают, что ты идёшь к нему, сделают всё, чтобы тебя остановить.

Максим посмотрел в окно. Там, за стеклом, чернела ночь, и в этой ночи прятались враги.

— У меня нет выбора, — сказал он. — Если не остановить их сейчас, они убьют ещё. Арину, Степана, Маришу, тебя. Всех.

— Я знаю. — Арина подошла к нему, положила руку на плечо. — Поэтому я пойду с тобой.

— Ты?

— Я знаю травы. Я знаю дорогу. И я хочу найти сестру.

Максим посмотрел на неё долгим взглядом.

— Это опасно.

— Я знаю.

— Ты можешь не вернуться.

— Я знаю. — Она улыбнулась грустно. — Но если я останусь здесь, они всё равно придут. Лучше умереть в дороге, чем ждать смерти в собственном доме.

Аникей, молчавший всё это время, шагнул вперёд.

— Я тоже пойду. Лес обещал помочь.

Максим обвёл взглядом своих союзников — ведьму, лешего, и за печкой, где прятался Степан, который, наверное, тоже не остался бы в стороне, если б мог.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра на рассвете выступаем. А сейчас — спать. Нам понадобятся силы.

Он лёг на лавку, прикрыл глаза, но сон не шёл. В голове крутились обрывки мыслей — чистильщики, Леонтий, потерянные оборотни, живая вода, Велес.

И где-то там, в темноте, таился третий, убежавший сегодня. Он вернётся.

Вопрос только — когда.

Глава 12: Арина под подозрением

Максим проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Вставай, — шептал Аникей. — Рассвет скоро. Арина ушла.

Максим сел мгновенно, отбросив остатки сна. В хате было тихо, только икота возилась в углу да Степан посапывал на лавке. Арины не было.

— Куда?

— Не знаю. Я проснулся — её уже нет. Дверь приоткрыта.

Максим выскочил на крыльцо. Рассвет только начинался — небо на востоке серело, звёзды гасли одна за другой. Вокруг ни души, только туман стелился над болотом.

— Арина! — крикнул он.

Тишина.

— Следы есть? — спросил он у Аникея.

— Есть. К болоту ведут.

— За мной.

Они побежали по мокрой траве, ориентируясь на примятую осоку. Аникей нёсся легко, почти не касаясь земли, Максим — тяжело, звериным галопом.

Он нашёл её на краю болота.

Арина стояла по колено в воде, глядя на восток, где разгоралась заря. В руках она держала тот самый наконечник с рунами, найденный у потерянного оборотня.

— Арина! — окликнул Максим, останавливаясь в нескольких шагах.

Она обернулась медленно, словно нехотя. Глаза её были красными — она плакала.

— Я хотела уйти, — сказала она тихо. — Думала, так будет лучше. Для всех.

— Для кого лучше?

— Для вас. Если я уйду, они перестанут искать. Они найдут меня, и всё кончится.

— Ты о чём? — Максим шагнул ближе. — Какие они?

— Чистильщики. Леонтий. — Она сжала наконечник так, что побелели костяшки. — Я не всё тебе рассказала, Волков. Я... я была с ними не только потому, что они забрали сестру.

Максим замер.

— Что значит — не только?

Арина опустила голову. Вода плескалась вокруг её ног, болотная тина облепила подол платья.

— Я помогала им. Добровольно. Сначала.

— Зачем?

— Потому что я думала... я думала, они правы.

Ветер донёс с болота запах гнилой травы. Где-то крикнула птица.

— Помнишь, я говорила тебе про истребленцев? — продолжала Арина, не поднимая глаз. — Про тех, кто хочет, чтобы нечисти не стало? Я думала, они просто злые люди. А потом... потом я увидела, что они делают. Как они говорят. Они говорили, что мы, люди, слабы. Что мы отдали половину мира этим тварям. Что пора вернуть своё.

— И ты поверила?

— Я была глупая, — голос её дрогнул. — Мне было двадцать, я только начала понимать, кто я. А они пришли и сказали: ты особенная. Ты можешь быть с нами. Ты можешь помочь очистить мир.

Максим молчал, давая ей выговориться.

— Я ходила к ним. Несколько раз. Училась их травам, их знакам. Думала, что делаю доброе дело. А потом... потом они показали мне, что делают с теми, кто не хочет уходить по-хорошему.

Она подняла на него глаза, полные слёз.

— Я видела, как они убили первого. Лешего. Старого, мудрого, который никому не мешал. Они просто... спели своё слово, и он высох на глазах. И я поняла, что это не очищение. Это убийство.

— И ты ушла?

— Я попыталась. Но они сказали: ты с нами навсегда. И поставили это. — она показала клеймо на руке. — Чтобы я не могла рассказать. Чтобы если попытаюсь — они узнают.

Максим шагнул в воду, подошёл к ней вплотную.

— Они узнают, если ты расскажешь?

— Да. Клеймо связано с ними. Если я скажу слишком много, оно... загорится. Они придут.

— И ты решила уйти, чтобы они пришли за тобой, а не за нами?

Арина кивнула, не поднимая глаз.

— Глупая, — тихо сказал Максим. — Если ты уйдёшь, они всё равно придут за нами. Ты для них — только инструмент. А мы — свидетели. Они нас не оставят.

— Я знаю. — Она всхлипнула. — Но я не знала, что делать.

Максим взял её за руку — ту самую, с клеймом.

— Теперь знаешь. Мы идём к ним вместе. И мы их остановим.

— Как? — она подняла на него заплаканные глаза. — У них сухое слово. У них потерянные. У них Леонтий.

— А у нас — ты. И твои травы. И Аникей с его лесом. И я со своим зверем. И Степан, который, может, и трус, но за своё стоит горой.

Арина слабо улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты правда думаешь, что мы сможем?

— Правда. — Максим улыбнулся в ответ. — А теперь пошли в дом. Надо собираться. И рассказывай всё, что знаешь о них. Каждую мелочь.

Они вернулись в хазу, где их уже ждали встревоженные Аникей и проснувшийся Степан.

— Жива? — спросил домовой, выглядывая из-за печки.

— Жива, — ответил Максим, усаживая Арину за стол. — И сейчас расскажет нам всё, что знает.

Арина глубоко вздохнула и начала.

— Леонтий — не просто чернокнижник. Он бывший монах. Был в монастыре на Севере, потом его изгнали за ересь. Он нашёл старые книги, дохристианские, и научился по ним... делать то, что делает.

— Где он живёт?

— В старом монастыре на острове, посреди Большого болота. Там у них лаборатория. Книги, чертежи, клетки с пойманными духами.

— Клетки?

— Они ловят мелкую нечисть — кикимор, полевиков, домовых. Ставят на них опыты. Пытаются усилить сухое слово, сделать его ещё страшнее.

Степан за печкой тихо охнул.

— Сестра моя там, — продолжала Арина. — Я видела её в клетке, когда меня водили на "обучение". Она жива, но слаба. Леонтий держит её как заложницу, чтобы я не сбежала.

— Сколько у них людей?

— Не людей. Потерянных оборотней. Штук десять, может, больше. Леонтий их контролирует через клейма. Они не думают, не чувствуют, только выполняют приказы.

— А сам Леонтий?

— Он... страшный. Глаза выжжены, но он видит. Не глазами — чем-то другим. И у него есть посох. Железный, с рунами. Когда он поёт, руны загораются синим. И всё, на что он смотрит, начинает сохнуть.

Максим вспомнил тело водяного.

— Как его остановить?

— Не знаю. — Арина покачала головой. — Я думала об этом много раз. Обычное оружие его не берёт. Сухое слово убивает всё живое. Но... есть одна вещь.

— Какая?

— Вода. Живая вода. Та, что течёт из-под корней Мирового древа. Если её коснуться посоха, руны гаснут. Я читала об этом в бабкиной книге.

— Где искать эту воду?

— Там же, где и Велеса. У Лысой горы, в лесу. Говорят, там есть источник. Но никто не знает точно.

Максим посмотрел на Аникея.

— Твой лес?

— Не совсем, — ответил леший. — Лысая гора — место чужое. Там старые силы живут, которые никому не подчиняются. Лесные туда не ходят.

— А мы пойдём.

Арина поднялась.

— Я с вами. Я знаю дорогу. И если там есть вода, я её найду.

— И я, — кивнул Аникей.

— А я... — начал Степан из-за печки.

— А ты остаёшься здесь, — перебил Максим. — Присмотришь за домом. И за Маришей, когда её сюда привезут.

— Кого? — не понял Степан.

— Русалочку. Дочь водяного. Её надо спрятать. Чистильщики её ищут.

Степан побледнел (насколько может побледнеть домовой).

— Ты хочешь, чтоб я... с русалкой... в одном доме?

— Хочу. Справишься?

Степан подумал, почесал лохматый затылок, вздохнул.

— Справлюсь. Только пусть она воду не разливает. И не капает на пол. И чтоб без фокусов этих, русалочьих.

Максим улыбнулся.

— Договорились.

Он встал, подошёл к окну. Там уже совсем рассвело, и болото курилось лёгким туманом.

— Сегодня отдыхаем. Собираем вещи. Завтра на рассвете выступаем.

— Куда? — спросил Аникей.

— Сначала к омуту. За Маришей. Потом к Лысой горе. И если повезёт — к монастырю.

Он обернулся к своим союзникам.

— Это опасно. Кто не готов — может остаться. Я не обижусь.

Арина и Аникей переглянулись.

— Я готова, — сказала Арина.

— Я тоже, — кивнул леший.

— Ну и ладно, — буркнул Степан из-за печки. — Идите. А я тут... постерегу.

Максим кивнул.

— Тогда — по рукам.

Они протянули руки друг другу — человек-зверь, ведьма и леший. Разные, чужие друг другу ещё неделю назад. А теперь — союзники.

В окно ударил первый луч солнца, разгоняя туман над болотом.

Впереди был долгий путь.

Глава 13: Под водой

Утро встретило их холодным туманом, стелющимся над Мельничным омутом.

Максим стоял на берегу, глядя на тёмную воду, и чувствовал, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Омут изменился с той ночи, когда убили водяного. Вода стала мутной, рыба всплыла брюхом, ивы поникли, словно траурные плакальщицы.

— Здесь, — тихо сказала Арина, стоявшая рядом. — Я чувствую. Вода плачет.

— Русалки? — спросил Аникей, оглядывая берег.

— Нет. Они боятся. Прячутся.

Максим шагнул к воде, присел на корточки, опустил руку в омут. Холод пронзил до костей, но он не отдёрнул руку. Он чувствовал то же, что и Арина — пустоту. Омут потерял хозяина, и теперь умирал.

— Как я её найду? — спросил он, оборачиваясь.

— Она сама придёт, — ответила Арина. — Если захочет.

Они ждали. Минута, другая, третья. Туман сгущался, закрывая противоположный берег. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.

А потом вода дрогнула.

Максим увидел, как в нескольких шагах от берега пошли круги, и из глубины начала подниматься тень. Сначала он разглядел только силуэт — маленький, хрупкий, с длинными волосами, струящимися в воде. Потом показалось лицо.

Мариша была совсем ребёнком. Лет десяти по человеческим меркам, с огромными зелёными глазами, бледной кожей и волосами цвета болотной тины. Она смотрела на них с берега с таким страхом, что у Максима защемило сердце.

— Не бойся, — сказал он как можно мягче. — Мы друзья. Твой отец... я хочу найти того, кто его убил.

Мариша молчала, только смотрела своими огромными глазами.

— Я знала твоего отца, — тихо сказала Арина, делая шаг вперёд. — Он приходил ко мне за травами. Он был добрый. Мы хотим помочь.

— Вы люди, — раздался тихий, похожий на журчание ручья голос. — Люди убили папу.

— Не все люди, — ответил Максим. — Я сам не совсем человек. Я оборотень.

Мариша перевела взгляд на него. В её глазах мелькнуло что-то — удивление? интерес?

— Правда?

— Правда. Я могу показать, но не здесь, на берегу. Мне трудно контролировать зверя.

Мариша подплыла ближе, почти к самой кромке воды.

— Зачем вы пришли?

— Спрятать тебя. Те, кто убил твоего отца, ищут тебя. Они хотят убить и тебя.

— Я знаю, — прошептала русалочка. — Они уже приходили. Вчера. Плавали вокруг омута, искали вход в грот. Я пряталась.

— Кто приходил?

— Русалка. Старшая сестра. И с ней двое страшных. С клеймами.

Арина побледнела.

— Старшая русалка? Предала?

— Она боится, — Мариша опустила глаза. — Они ей сказали: если не поможешь, убьют всех. Она не хотела, но они... они страшные.

Максим переглянулся с Ариной.

— Где сейчас твой грот?

— Там, под водой, у старой мельницы. Я покажу.

Она нырнула, и через секунду показалась снова, держа в руках что-то блестящее.

— Вот. Это жабра водяного. Папа давал таким людям, которые тонули, чтобы они могли дышать под водой. Один час работает. Потом надо менять.

Она бросила амулет на берег. Маленькая чешуйка, переливающаяся всеми цветами радуги, на тонкой кожаной нити.

— Надень и иди за мной. Но быстро. Час — не много.

Максим поднял амулет, надел на шею. Чешуйка приятно холодила кожу.

— Арина, Аникей, ждите здесь. Если через час не вернусь...

— Вернёшься, — твёрдо сказала Арина. — Иначе я сама за тобой нырну.

Максим улыбнулся, шагнул в воду и поплыл за Маришей.

Под водой было темно и страшно.

Максим погружался всё глубже, чувствуя, как холод сжимает тело, но амулет работал — жабры за ушами открылись, и он вдруг понял, что может дышать водой. Странное чувство — лёгкие наполнялись не воздухом, а чем-то другим, но дышать можно было.

Мариша плыла впереди, показывая дорогу. Вокруг проплывали стаи рыб, тени больших сомов, обрывки сетей, утопленные вёдра. Где-то в глубине светились огоньки — светящиеся рыбы? Или что-то другое?

Грот открылся перед ним неожиданно — просто расступились камни, и за ними оказалась пещера, заполненная воздухом. Максим вынырнул в пузыре, жадно глотая настоящий воздух, и огляделся.

Это было удивительное место. Стены светились мягким голубоватым светом — светящийся мох покрывал их сплошным ковром. На дне, под тонким слоем воды, лежали груды жемчуга, старинные монеты, утопленные сокровища. В углу стояла лавка, вырезанная из коралла, и лежало одеяло из водорослей.

— Здесь я живу, — сказала Мариша, вылезая на сушу. Её рыбий хвост на мгновение блеснул в свете мха, и она ловко устроилась на лавке.

— Красиво, — честно сказал Максим.

— Папа сделал. Он говорил, это для моей защиты. Чтобы никто не нашёл.

— А старшая сестра знала?

Мариша отвела глаза.

— Знала. Она помогала его строить. Поэтому она смогла привести их.

Максим сел напротив неё на камень.

— Расскажи мне, что ты видела в ту ночь. Когда убили отца.

Мариша сжалась, но заговорила:

— Я не спала. Слышала, как вода шумит не так. Выглянула из грота — а там, наверху, свет. Синий. И пение. Страшное, тягучее. Я хотела выплыть, но папа велел сидеть тихо. Он всегда говорил: если что — прячься.

— И ты видела того, кто пел?

— Видела. Человек. В чёрном. Глаза у него... пустые. И горели синим. У него был посох, железный. На нём знаки горели — такие же, как у тех, страшных, на шеях.

— Руны, — кивнул Максим. — А ещё кто был?

— Двое. С клеймами. Они стояли на берегу, не двигались. Как статуи. А когда пение кончилось, они ушли все. А папа... папа остался на берегу.

Она всхлипнула, и несколько жемчужин упали на пол.

— Он был уже сухой. Я видела, когда потом выплыла. Я хотела к нему, но Росава меня не пустила. Сказала: сиди, не высовывайся.

— Росава — это твоя старшая сестра?

— Да. Она теперь главная. Но она... она странная стала после того, как они приходили. Боится. И когда они вчера приплыли, она им показала, где грот.

— Значит, они вернутся.

Мариша кивнула, вытирая слёзы.

— Скоро. Они искали что-то. Говорили про "наследие отца". Что-то, что он спрятал.

Максим насторожился.

— Наследие? Что это?

— Не знаю. Папа ничего не говорил. Но у него был тайник. Под камнем, в самой глубине омута. Я туда не плавала — глубоко и темно.

— Покажешь?

Мариша заколебалась.

— Страшно. Там... там темно. И рыбы большие.

— Я с тобой. Ничего не бойся.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула.

— Пошли. Только быстро. Час скоро кончится.

Они снова нырнули в воду. Мариша поплыла вниз, в самую глубину омута, где даже светящийся мох не рос, и тьма была абсолютной. Максим плыл за ней, полагаясь только на звериное чутьё.

На дне, среди камней и ила, Мариша остановилась и указала на огромный валун.

— Здесь.

Максим подплыл, напрягся, попытался сдвинуть камень. Тот не поддавался. Тогда Максим выпустил когти, вцепился в камень и рванул со всей звериной силой.

Камень поддался.

Под ним оказалась небольшая ниша, а в ней — деревянная шкатулка, обитая почерневшим серебром. Максим схватил её, сунул за пазуху и кивнул Марише — всплываем.

Они вынырнули в гроте за несколько минут до того, как амулет перестал работать. Максим жадно глотал воздух, вытаскивая шкатулку.

— Что там? — спросила Мариша, с любопытством глядя на находку.

Максим открыл крышку.

Внутри лежали старые, пожелтевшие бумаги, несколько монет — таких же, как та, что он нашёл на берегу — и маленький, искусно вырезанный деревянный амулет в виде волка.

— Что это? — спросил он вслух.

— Папины тайны, — тихо сказала Мариша. — Он говорил, что если с ним что-то случится, это надо отдать тому, кто придёт за правдой.

Максим посмотрел на неё.

— Ты отдаёшь это мне?

— Ты пришёл за правдой, — кивнула русалочка. — Значит, тебе.

Максим спрятал шкатулку.

— Спасибо, Мариша. А теперь слушай. Мы забираем тебя отсюда. Здесь оставаться нельзя — они вернутся.

— Куда?

— К ведьме. Арине. У неё дом защищён. И там уже есть один домовой, который будет ворчать, но присмотрит за тобой.

Мариша улыбнулась — первый раз за всё время.

— Домовой? Я их люблю. Они смешные.

— Этот смешной, но ворчливый, — усмехнулся Максим. — Пошли.

Они выплыли из грота и поднялись к поверхности. На берегу их ждали Арина и Аникей.

— Живой! — выдохнула Арина, помогая Максиму выбраться. — А это...

— Мариша, — представил Максим русалочку. — Дочь водяного. Теперь под твоей защитой.

Арина присела на корточки, глядя на маленькую русалку.

— Здравствуй, Мариша. Я Арина. Пойдём, я согрею тебя и накормлю.

— Я воду люблю, — робко сказала Мариша.

— Вода у меня есть. Лохань большую поставлю. Идём.

Они зашагали к городу, оставляя за спиной мёртвый омут. Максим нёс за пазухой шкатулку с тайнами старого водяного и чувствовал, что в его руках — ключ к разгадке.

Осталось только понять, какой именно.

Глава 14: Предательство

Они не успели отойти от омута и на полсотни шагов.

Арина вела Маришу за руку, Максим нёс шкатулку за пазухой, Аникей прикрывал тыл. Туман над болотом сгущался, хотя солнце уже поднялось выше — странное, нехорошее время.

— Стойте, — вдруг сказал Аникей, замирая. — Сзади кто-то есть.

Максим обернулся. Из тумана, со стороны омута, доносился плеск воды. Не тихий, естественный, а ритмичный, словно кто-то плыл, не скрываясь.

— В укрытие! — скомандовал Максим, увлекая всех в прибрежные кусты.

Они затаились, глядя сквозь ветки на воду. Плеск приближался.

Их берега достигла русалка.

Она вышла из воды медленно, грациозно, даже не пытаясь скрываться. Это была взрослая женщина, красивая той холодной, нечеловеческой красотой, которая пугает сильнее, чем привлекает. Длинные зелёные волосы облепили плечи, глаза горели изумрудным огнём, в руках она сжимала острый камень.

— Росава, — выдохнула Мариша, узнавая сестру.

— Тихо, — шепнул Максим, прижимая её к земле.

Росава стояла на берегу и смотрела прямо на кусты, где они прятались. Глаза её были пустыми — не та пустота, что у Леонтия, а другая, полная отчаяния и страха.

— Я знаю, что вы здесь, — сказала она громко. — Выходите. Не заставляйте меня искать.

Максим жестом приказал всем оставаться на месте и вышел сам.

— Здравствуй, Росава.

— Волков. — Она криво усмехнулась. — Я знала, что ты придёшь. Ты не умеешь не лезть не в свои дела.

— Твой отец — моё дело. И твоя сестра — тоже.

Росава вздрогнула при упоминании Мариши, но быстро взяла себя в руки.

— Сестра в безопасности. Со мной.

— С тобой? — Максим шагнул ближе. — С тобой, которая привела убийц к её гроту?

Росава побледнела.

— Откуда ты...

— Мариша всё рассказала.

Русалка закрыла глаза на мгновение. Когда открыла их, в них стояли слёзы.

— У меня не было выбора, — прошептала она. — Они пришли ко мне после смерти отца. Сказали: ты теперь главная. Будешь слушаться — останешься в омуте. Не будешь — убьём и тебя, и сестру.

— И ты поверила?

— А ты бы не поверил? — в её голосе зазвучала горечь. — Ты видел, что они сделали с отцом. Они могут убить одним словом. Что я могла сделать?

— Позвать на помощь.

— Кого? — Росава развела руками. — Леших? Они в лесу сидят, до воды им дела нет. Водяных? Других? Они боятся, прячутся. Инспекцию? Эта полудница придёт, бумажки попишет, а они тем временем всех нас перебьют.

— А меня?

— Ты — один. Против них. — Она покачала головой. — Ты не справишься, Волков. Они сильнее.

— Сильнее, но не непобедимые.

Росава посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты правда думаешь, что сможешь?

— Правда. Если ты поможешь.

— Я?

— Ты знаешь, где они. Ты знаешь их тропы, их привычки. Ты можешь провести нас.

Росава заколебалась. В её глазах боролись страх и надежда.

— Если они узнают...

— Не узнают. Мы будем осторожны.

Из кустов вышла Арина, ведя за руку Маришу.

— Росава, — тихо сказала маленькая русалочка. — Не надо их бояться. Мы вместе.

Росава взглянула на сестру, и что-то в её лице дрогнуло.

— Мариша... прости меня. Я не хотела...

— Я знаю. — Мариша подошла к ней, обняла за хвост. — Ты боялась. Я тоже боюсь. Но Волков говорит, что мы можем победить.

Росава подняла глаза на Максима.

— Ты действительно веришь в это?

— Верю.

Она помолчала, потом кивнула.

— Хорошо. Я помогу. Но если мы проиграем...

— Если проиграем, нам уже будет всё равно.

Росава усмехнулась — невесело, но искренне.

— Ладно. Что ты хочешь знать?

— Где их логово?

— На острове, посреди Большого болота. Там старый монастырь. Они устроили там лабораторию.

— Сколько их?

— Леонтий и около десятка потерянных. Ещё человек пять — помощники, люди. Но они не бойцы, просто прислуга.

— А пленники?

— Есть. Несколько духов в клетках. И одна женщина — ведьма, кажется.

Арина вздрогнула.

— Дарья, — выдохнула она. — Моя сестра.

Росава кивнула.

— Она жива. Слаба, но жива. Леонтий держит её как заложницу.

— Как туда попасть?

— Только по воде. Болото кругом, трясина. Если не знать троп, утонешь. Леший, наверное, проведёт? — она взглянула на Аникея.

— Проведу, — кивнул тот. — Я знаю тропы.

— Тогда идти надо ночью. Днём их дозорные видят далеко.

Максим обвёл взглядом свою разношёрстную команду: ведьма с клеймом на руке, леший с луком, две русалки — одна предательница, другая ребёнок, и он сам, оборотень с грузом прошлого.

Странная компания. Но другого у него не было.

— Значит, ночью, — сказал он. — А сейчас — в укрытие. Росава, ты с нами?

Она помедлила.

— Если они узнают, что я с вами, они убьют меня.

— Если мы победим, не убьют.

Росава посмотрела на сестру, на Максима, на остальных. Потом кивнула.

— Я с вами.

Она шагнула в воду, чтобы плыть, но вдруг замерла и обернулась.

— Волков... там есть ещё кое-что.

— Что?

— У Леонтия есть книга. Старая, в кожаном переплёте. Он её никому не показывает, читает только сам. Я думаю, там записано всё — как делать сухое слово, как управлять потерянными, как...

— Где он её держит?

— При себе. Всегда. Даже спит с ней.

Максим кивнул.

— Значит, если мы его возьмём, возьмём и книгу.

— Если возьмёте, — поправила Росава.

— Когда, — твёрдо сказал Максим. — Когда возьмём.

Она улыбнулась — в первый раз по-настоящему.

— Идёмте. Я покажу дорогу.

Они шли болотом до самого вечера. Аникей вёл, уверенно находя тропы там, где, казалось, ничего нет. Росава плыла рядом, иногда подсказывая, где глубже, где мельче. Арина несла Маришу на руках — русалочка устала после долгого дня и заснула, прижимаясь к ведьме.

Максим замыкал шествие, неся шкатулку водяного и думал о том, что ждёт их впереди.

На закате они вышли к старой лесной сторожке на краю леса Аникея. Место было глухое, забытое — ни троп, ни людей.

— Здесь переночуем, — сказал Аникей. — А завтра ночью выйдем к монастырю.

Они развели небольшой костёр (Аникей умел делать так, чтобы дыма почти не было), согрели чай. Арина накормила Маришу сушёными травами и ягодами. Росава сидела в стороне, глядя на огонь.

Максим подошёл к ней.

— Не спится?

— Не могу, — призналась она. — Всё думаю о том, что завтра.

— Страшно?

— Очень.

— Это нормально. Я тоже боюсь.

Она посмотрела на него удивлённо.

— Ты? Боишься? Ты же... ты же воин. Оборотень.

— Воины тоже боятся, — усмехнулся Максим. — Просто делают своё дело, несмотря на страх.

Росава помолчала.

— А если мы проиграем?

— Не проиграем.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что у нас есть за что бороться. У Арины — сестра. У Мариши — память об отце. У тебя — будущее. У меня... — он замялся. — У меня есть долг.

— Перед кем?

— Перед теми, кто не может защитить себя сам.

Росава долго смотрела на него, потом кивнула.

— Я поняла.

Она встала, подошла к воде (рядом было небольшое озерцо) и скользнула в него, оставив на берегу только тихий всплеск.

Максим вернулся к костру, где Арина уже уложила Маришу спать.

— Она справится? — спросила ведьма, кивая на озеро.

— Должна, — ответил Максим. — У неё теперь есть ради чего жить.

Арина вздохнула.

— У всех нас есть.

Она помолчала, потом достала из кармана маленький мешочек.

— Вот. Это защита. Наговоренная. Раздай всем перед боем.

— Что там?

— Полынь, зверобой, чертополох. И немножко моей крови. Должно помочь против сухого слова. Ненадолго, но хоть что-то.

Максим взял мешочек.

— Спасибо, Арина.

— Не за что. — Она посмотрела на него серьёзно. — Только вернись, Волков. Ты мне нужен.

— Зачем?

— Затем, — она отвернулась, скрывая смущение. — Затем, что без тебя мы пропадём.

Максим улыбнулся, глядя на огонь.

— Не пропадёте. Я вернусь.

Где-то в лесу ухнула сова. Ночь вступила в свои права.

Завтра будет бой.

Глава 15: Сухой огонь

Ночь над Большим болотом стояла чёрная — ни звёзд, ни луны, только тяжёлые тучи, закрывшие небо.

Максим и его отряд подошли к острову за полночь. Аникей вёл их тропами, которые знал только он — узкими полосками твёрдой земли среди трясины, где один неверный шаг означал верную гибель. Росава плыла рядом, иногда подавая знак, где глубже.

Остров возник из темноты неожиданно — чёрная громада старого монастыря, застывшего среди болота, как огромный зверь. В нескольких окнах горел тусклый свет, из трубы тянулся дым.

— Они там, — шепнула Росава. — Я чувствую их запах. Железо и смерть.

— Сколько? — спросил Максим.

— Не знаю. Но Леонтий точно там.

Максим обернулся к своим. Арина, бледная, но решительная, сжимала в руках мешочек с защитными травами. Аникей наложил стрелу на лук. Росава держалась в воде, готовая в любой момент нырнуть.

— За мной, — тихо сказал Максим. — И тихо. Если повезёт, застанем их врасплох.

Они двинулись к монастырю.

Внутри было темно и сыро.

Максим пробирался по коридорам, ориентируясь на звериное чутьё. Где-то в глубине здания слышались голоса, лязг металла, глухие удары. Пахло полынью, воском и ещё чем-то — тем самым запахом смерти, который он уже чуял на месте убийства водяного.

— Сюда, — шепнул Аникей, указывая на лестницу в подвал.

Они спустились.

То, что открылось их глазам, заставило Максима стиснуть зубы.

Подвал монастыря был превращён в лабораторию. Вдоль стен стояли столы с колбами, ретортами, странными механизмами. На полках громоздились книги — старые, в кожаных переплётах, с выцветшими страницами. В углу, в большой железной клетке, сидели несколько духов — кикимора, полевик, маленький домовой. Они жались друг к другу, глядя пустыми глазами.

А в центре зала, за огромным столом, заваленным бумагами, сидел Леонтий.

Максим узнал его сразу — худой, бледный, с выжженными глазницами, в которых горел синий огонь. Перед ним лежала раскрытая книга — та самая, старая, в кожаном переплёте. Рядом стоял посох. Железный, с пятью рунами, которые слабо светились в темноте.

Вокруг, как статуи, замерли потерянные оборотни. Семеро. Они стояли неподвижно, глядя перед собой пустыми глазами, и только их грудь мерно вздымалась, выдавая дыхание.

— Я ждал тебя, Волков, — раздался голос Леонтия — скрипучий, сухой, как шорох осенних листьев. — Ждал с той самой ночи, когда ты пришёл на омут.

Максим шагнул вперёд, выходя из тени.

— Если ждал, значит, знал, что я приду.

— Знал. — Леонтий поднялся, опираясь на посох. — Ты пахнешь войной и болью. Хорошая основа для моего нового слова.

— Твоё слово убивает не только духов, но и людей. Ты сам сохнешь.

— Это цена. — Леонтий усмехнулся — страшной, пустой усмешкой. — Я готов заплатить её, чтобы очистить мир от этой нечисти. Ты посмотри вокруг, Волков. Лешие, водяные, русалки... они занимают наши земли, наши реки, наши леса. А мы, люди, должны просить у них разрешения, чтобы жить на своей собственной земле!

— Они здесь были раньше нас.

— И что? — Леонтий шагнул ближе. — Динозавры тоже были раньше. Но они вымерли. Всё вымирает. Пришло время вымереть и им.

— А люди? Люди не вымрут?

— Люди будут править. — Голос Леонтия зазвенел. — Один вид, один закон, одна вера. Никаких договоров, никаких компромиссов. Чистый мир.

Максим покачал головой.

— Ты безумен.

— Я пророк. — Леонтий поднял посох. — И ты, Волков, станешь первой жертвой моего нового слова. Ты не человек и не зверь — ты ошибка природы. Я исправлю эту ошибку.

Он запел.

Гул разнёсся по подвалу, заполняя всё пространство. Максим почувствовал, как воздух вокруг становится сухим, как кожа начинает трескаться, как зверь внутри мечется в клетке из плоти.

— Арина! — крикнул он. — Защиту!

Арина бросила ему мешочек с травами. Максим поймал, разорвал зубами, высыпал содержимое на голову. Полынь, зверобой, чертополох — и её кровь. На секунду стало легче. Сухость отступила.

Но Леонтий пел дальше. Руны на посохе горели всё ярче.

— Аникей! — крикнул Максим. — Бей!

Стрела вонзилась в грудь Леонтия, но тот даже не покачнулся. Он продолжал петь, глядя пустыми глазами прямо на Максима.

— Он не чувствует боли! — крикнул Аникей.

— Потерянные! — закричала Росава. — Они оживают!

Семеро оборотней пришли в движение. Их пустые глаза загорелись жёлтым, они повернулись к непрошеным гостям.

— Держите их! — Максим рванул вперёд, прямо на Леонтия.

Он врезался в чернокнижника, сбивая его с ног. Пение прервалось на мгновение, но Леонтий тут же зашёлся снова, уже лёжа на полу. Посох был рядом.

Максим рванул к нему, но потерянные оборотни уже окружили его. Аникей бил из лука, снимая одного за другим, но их было слишком много. Росава дралась в воде (в подвале было сыро, вода просачивалась сквозь стены), увлекая двоих в глубину.

Арина бросилась к клеткам, пытаясь открыть их, освободить пленников.

— Волков! — закричала она. — Книга! Возьми книгу!

Максим рванул к столу, схватил тяжёлый том. Леонтий закричал — впервые по-настоящему, не ритуально, а от боли.

— Не тронь! Это моё! Моё!

— Твоё было, — выдохнул Максим, замахиваясь, чтобы швырнуть книгу в воду.

Но не успел.

Один из потерянных схватил его сзади, рванул на себя. Книга выпала из рук, упала на пол. Леонтий, превозмогая боль, пополз к ней.

— Арина! — закричал Максим, борясь с оборотнем. — Книга!

Арина метнулась, но было поздно — Леонтий уже схватил том, прижал к груди.

— Глупцы, — прошептал он. — Вы думали, я отдам это так просто?

Он поднял посох, и руны загорелись ярче прежнего. Сухость стала невыносимой — Максим чувствовал, как трескается кожа, как пересыхает во рту, как зверь внутри затихает, умирая.

А потом произошло то, чего никто не ждал.

Из стены, там, где просачивалась вода, вырвалась струя — тонкая, но сильная. Она ударила прямо в посох. Руны зашипели, задымились, синий огонь побагровел, потом пожелтел.

Леонтий закричал — страшно, по-звериному. Посох в его руках раскалился добела, потом пошёл трещинами.

— Нет! — заорал он. — Нет! Моё слово! Моё!

Посох взорвался.

Ослепительная вспышка, ударная волна, и тьма.

Максим очнулся на полу, засыпанный обломками.

Рядом лежал Леонтий — без сознания, с обожжёнными руками, но живой. Посох рассыпался в прах, от рун остались только чёрные пятна на камнях.

Потерянные оборотни, лишившись контроля, замерли, потом начали падать один за другим — мёртвые, наконец освобождённые.

Арина сидела у клеток, обнимая исхудавшую, бледную женщину — свою сестру Дарью. Та была жива.

Аникей, весь в крови, но целый, помогал Росаве выбраться из воды.

— Живы? — хрипло спросил Максим.

— Живы, — ответила Арина сквозь слёзы. — Все живы.

Максим посмотрел на Леонтия, потом на то, что осталось от посоха, потом на своих союзников.

— Мы сделали это, — сказал он. — Мы победили.

За стенами монастыря начинался рассвет.

Глава 16: Пепел и свет

Рассвет вползал в разбитые окна монастыря медленно, нехотя, словно боясь того, что увидит.

Максим сидел на груде обломков, глядя на то, что осталось от лаборатории Леонтия. Разбитые колбы, обгоревшие книги, рассыпавшиеся руны на полу. В углу, прикованный цепью к стене, сидел сам чернокнижник — без сознания, с обожжёнными руками, страшный в своей беспомощности.

Арина возилась с сестрой. Дарья была слаба, почти не говорила, только сжимала руку сестры и смотрела на неё с такой благодарностью, что у Максима щемило сердце.

— Она поправится? — спросил он, подходя.

— Должна, — Арина вытерла слёзы. — Ей нужно тепло, еда и покой. Месяц-другой — и будет как новенькая.

— Хорошо.

Аникей вошёл в подвал, таща на плече мёртвого потерянного оборотня.

— Куда их? — спросил он.

— Сложи вон там, у стены, — показал Максим. — Потом решим, что с ними делать.

— Похоронить бы по-человечески, — вздохнул леший. — Они ведь не виноваты, что стали такими.

— Не виноваты, — согласился Максим. — Но хоронить их здесь нельзя. Место гиблое, ещё навьи придут. Вывезем на большую землю, предадим огню.

Аникей кивнул и пошёл за следующим телом.

Росава вынырнула из воды — в подвале было сыро, и она чувствовала себя здесь почти как дома.

— Там, в глубине, ещё двое, — сказала она. — Утопленники. Потерянные, которых я утянула. Их тоже доставать?

— Не надо. Пусть останутся. Вода их примет.

Она кивнула и подплыла ближе.

— Волков... я хочу сказать спасибо.

— За что?

— За то, что дал мне шанс. Я думала, ты убьёшь меня, когда узнал про предательство.

Максим покачал головой.

— Ты сделала то, что должна была, чтобы защитить сестру. Я понимаю.

— Всё равно... — она опустила глаза. — Я перед тобой в долгу.

— Не надо долгов. Просто живи. И береги Маришу.

Росава улыбнулась и скользнула обратно в воду.

Максим подошёл к клеткам. Пленники — кикимора, полевик, домовой — сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на него с ужасом.

— Выходите, — сказал Максим, открывая дверцу. — Вы свободны.

Они не двигались.

— Выходите, — повторил он мягче. — Леонтий больше не страшен. Мы убили его слово. Идите домой.

Кикимора первой шагнула вперёд, на дрожащих ногах. За ней — полевик, потом домовой. Они вышли на свет, щурясь, оглядываясь, не веря своему счастью.

— Спасибо, — прошептала кикимора. — Век не забудем.

— Идите, — махнул рукой Максим. — И передайте другим: чистильщики больше не придут. Не сюда.

Они исчезли в темноте коридора, и через минуту Максим услышал всплеск — они добрались до воды и ушли.

Арина подошла к нему, ведя за руку Дарью.

— Надо уходить, — сказала она. — Место плохое. Духи мёртвых здесь не упокоены.

— Знаю. — Максим оглядел подвал в последний раз. — Забирайте всё, что может пригодиться. Книги, бумаги, артефакты. А это... — он кивнул на Леонтия. — Это возьмём с собой.

— Он выживет?

— Не знаю. И знать не хочу. Пусть Инспекция с ним разбирается.

Они собрали всё ценное — несколько уцелевших книг (самую важную, старую, Максим спрятал за пазуху), свитки, непонятные приборы. Аникей связал Леонтия покрепче и взвалил на плечо — чернокнижник был лёгким, как сухая ветка.

— Пошли, — сказал Максим.

Они вышли из монастыря на рассвете.

Солнце поднималось над болотом, разгоняя туман. Птицы запели, где-то закрякала утка. Мир возвращался к жизни, словно ничего не случилось.

— Смотрите, — вдруг сказала Дарья, показывая на восток.

Там, над горизонтом, вставало солнце — огромное, красное, красивое. И в его лучах болото казалось не гиблым местом, а просто частью мира — трудной, опасной, но живой.

— Хороший знак, — тихо сказала Арина.

— Какой?

— Новый день. Новая жизнь.

Максим кивнул.

— Пойдёмте. Дорога долгая.

Они зашагали по тропе, оставляя за спиной монастырь — чёрный, страшный, но уже не опасный. Впереди был лес, город, люди.

Впереди была жизнь.

К вечеру они добрались до хазы Арины.

Степан встретил их на пороге, с ножом в руке (маленьким, кухонным, но он держал его грозно, как заправский воин).

— Стоять! — крикнул он. — Кто идёт?

— Свои, — устало сказал Максим. — Опусти нож.

Степан всмотрелся, узнал и бросился к ним.

— Хозяин! Живой! А я тут... я тут чуть с ума не сошёл! Мало того что с русалкой этой в одном доме, так ещё и вы не идёте! Я уже думал, всё, пропали!

— Не пропали, — Максим потрепал его по лохматой голове. — Видишь, все целы.

Степан оглядел компанию — Арину, Дарью, Аникея, Росаву, Маришу, и остановился на Леонтии, которого Аникей держал на плече.

— Это кто?

— Леонтий. Чернокнижник. Тот самый, который...

— Который меня напугал? — Степан побледнел, но не отступил. — А зачем вы его сюда притащили?

— Сдать Инспекции. Пусть с ним разбираются.

— А... ну ладно. — Степан опасливо покосился на пленника. — Только чтоб он тут не колдовал. Я этого не потерплю.

— Не будет, — заверил Максим. — Он без посоха беспомощен.

Они вошли в дом. Арина сразу принялась хлопотать — греть воду, готовить еду, укладывать сестру. Аникей пристроил Леонтия в углу, приковав цепью к печной трубе. Степан вертелся под ногами, пытаясь помочь и только мешая.

Максим сел у окна, достал старую книгу Леонтия, раскрыл на первой странице.

Там было написано старинным, выцветшим почерком:

«Я, Леонтий, бывший инок монастыря Святого Нила, отрёкшийся от веры и от рода человеческого, записываю здесь слово, которое открылось мне в ночных видениях. Слово сухое, слово мёртвое, слово, которое убьёт всех, кто мешает человеку владеть миром. Да будет так».

Дальше шли страницы, исписанные рунами и комментариями к ним. Максим пролистал несколько — там были рецепты, чертежи, заклинания.

— Опасная вещь, — сказал он вслух.

— Сожги её, — предложил Аникей.

— Нельзя. Здесь могут быть ответы. Как лечить тех, кого уже тронуло сухое слово. Как защищаться. Как не допустить такого снова.

— И что ты с ней сделаешь?

— Спрячу. У себя в конторе. В надёжном месте.

Аникей с сомнением покачал головой, но спорить не стал.

Арина подошла с кружкой горячего отвара.

— Выпей. Ты заслужил.

Максим взял, отхлебнул. Пахло мятой, медом и чем-то ещё — тем, чем всегда пахло в доме Арины.

— Спасибо.

— Не за что. — Она села рядом. — Что теперь?

— Теперь — отдых. А завтра — в город. Сдать Леонтия Лизавете. И похоронить водяного.

— Похоронить?

— По-нашему. По-водяному. Русалки должны проводить отца.

Арина кивнула.

— Я приду. И Дарью возьму, если сможет.

— Хорошо.

Они сидели молча, глядя на огонь в печи. За окном темнело, в доме было тепло и спокойно.

В углу заворочался Леонтий, что-то простонал во сне.

Степан вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

— Ничего, — сказал он. — Поспишь тут. А завтра — в тюрьму. Поделом.

Максим улыбнулся.

— Ты молодец, Степан.

— Знаю, — буркнул домовой, но было видно — доволен.

Ночь опустилась на хазу Арины, укрывая её тёплым одеялом темноты. Впервые за долгое время Максим чувствовал, что может спать спокойно.

Хотя бы эту ночь.

Глава 17: Вода помнит

Похороны водяного назначили на закат.

Так было заведено у речного народа — провожать ушедших в тот час, когда солнце касается воды, когда день встречается с ночью, когда границы между мирами становятся тоньше.

Максим стоял на берегу Мельничного омута и смотрел, как русалки готовят тело к последнему пути.

Водяного больше не было. Там, на специальном плоту, сплетённом из ивовых ветвей, лежало нечто, лишь отдалённо напоминающее того старого духа, который веками правил этими водами. Высохшая мумия, похожая на корягу, с остатками бороды из тины и пустыми глазницами.

Русалки украсили плот водорослями и кувшинками. Мариша, маленькая, бледная, положила отцу на грудь жемчужину — свою самую первую, выловленную в день, когда она научилась нырять.

— Она вырастет, — тихо сказала Арина, стоявшая рядом с Максимом. — И станет сильной. Такие потери либо ломают, либо делают непобедимыми.

— Станет, — кивнул Максим.

Аникей пришёл с лесом — несколько старых леших стояли на опушке, молчаливо глядя на воду. Они не любили воду, но уважали тех, кто в ней живёт. Смерть водяного была потерей для всех.

Даже Глумов прислал человека — какого-то мелкого приказчика, который топтался на берегу с постным лицом и делал вид, что ему очень жаль. Максим едва сдержался, чтобы не спустить его с берега.

— Зачем он здесь? — спросила Арина, кивая на приказчика.

— Совесть мучает, — усмехнулся Максим. — Или боится, что его причастность всплывёт.

— А она всплывёт?

— Обязательно. Но не сегодня.

Лизавета прибыла последней — на пролётке, в сопровождении двух сотрудников Инспекции. Она была в парадной форме, с траурной повязкой на рукаве.

— Я пришла отдать долг, — сказала она Максиму, подходя. — Он был под защитой Договора. Инспекция не смогла его уберечь. Это наша вина.

— Не ваша, — покачал головой Максим. — Это вина тех, кто решил, что Договор им не указ.

— Их накажут.

— Леонтия — да. А тех, кто за ним стоял?

Лизавета отвела глаза.

— Это будет сложнее. Но мы работаем.

Максим ничего не ответил. Он смотрел на воду, где Росава уже зажигала огни на плоту.

Солнце коснулось горизонта.

Русалки запели.

Это нельзя было назвать песней в человеческом понимании — скорее, протяжный, щемящий сердце звук, похожий на шум прибоя, на шелест волн, на плач дождя. Он разносился над водой, над лесом, над всем миром, напоминая: кто-то ушёл. Кто-то важный. Кто-то, кого больше не будет.

Плот отвязали от берега, и он медленно поплыл по течению. Огни на нём горели ярко, отражаясь в тёмной воде, создавая иллюзию, что плывут две звезды — одна в небе, другая в реке.

Мариша заплакала. Жемчуг посыпался в воду, исчезая в глубине.

Росава обняла сестру, прижала к себе. Она больше не плакала — выплакала всё раньше, за эти дни, полные страха и предательства.

— Прощай, отец, — прошептала она. — Вода будет помнить тебя.

Плот скрылся за поворотом реки. Огни ещё долго мерцали среди ив, а потом погасли — то ли вода залила, то ли время пришло.

Русалки замолчали. Тишина повисла над омутом — тяжёлая, скорбная.

Первым ушёл Аникей. Лесные бесшумно растворились в чаще, унося с собой память о том, что видели. За ними потянулись остальные — люди Инспекции, приказчик Глумова, случайные зеваки, которых привлекло необычное зрелище.

На берегу остались только Максим, Арина и русалки.

— Пойдём, — тихо сказала Арина, касаясь его руки. — Им нужно побыть одним.

Максим кивнул, но не двинулся с места.

— Я подойду позже, — сказал он. — Иди, я догоню.

Арина понимающе кивнула и зашагала к городу.

Максим подошёл к воде, где сидели Росава и Мариша.

— Можно?

Росава кивнула.

Он сел рядом на мокрый песок, глядя на тёмную воду.

— Тяжело, — сказал он. — Я знаю.

— Откуда тебе знать? — тихо спросила Росава. — Ты человек. Ты не терял отца так.

— Терял. — Максим помолчал. — Не отца — мать. Когда я был маленький. Её убили.

Росава посмотрела на него.

— Кто?

— Люди. Боялись оборотней. Она не успела убежать.

— И ты... ты не мстил?

— Мстил. Потом. Когда вырос. — Он вздохнул. — Это не помогло. Пустота осталась.

Росава молчала, глядя на воду.

— Что помогает? — спросила она наконец.

— Время. И те, кто рядом. — Максим кивнул на Маришу. — У тебя есть она. Береги.

Росава прижала сестру крепче.

— Буду.

Мариша подняла на Максима заплаканные глаза.

— Дядя Волков, а вы придёте ещё?

Максим улыбнулся.

— Приду. Когда смогу. А вы... вы теперь здесь хозяйки. Омут ваш. Берегите его.

— Будем, — серьёзно кивнула Мариша.

Максим поднялся, отряхнул песок с брюк.

— Прощайте, русалки. Если что — зовите. Я всегда найдусь.

— Прощай, Волков, — тихо сказала Росава. — Спасибо тебе.

Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. За спиной плескалась вода, и в этом плеске ему чудились голоса — старые, мудрые, прощающие.

Водяной ушёл.

Но вода помнила.

Максим догнал Арину уже на полпути к городу.

Она шла медленно, задумавшись, и не сразу заметила его.

— Проводил? — спросила она, когда он поравнялся.

— Проводил.

— Тяжело им будет. Особенно младшей.

— Справятся. Росава сильная.

Арина кивнула.

— Знаешь, я всё думаю... — начала она и замолчала.

— Что?

— О том, что мы сделали. О том, сколько ещё таких Леонтиев по свету ходит. Мы одного убрали, а другие есть.

— Есть, — согласился Максим. — Но теперь мы знаем, как с ними бороться.

— Знаем?

— У нас есть книга. У нас есть опыт. И у нас есть союзники. — Он обвёл рукой горизонт. — Лес, вода, люди, которые не боятся. Это немало.

Арина улыбнулась.

— Ты всегда так оптимистичен?

— Я реалист. — Максим усмехнулся. — Просто предпочитаю видеть не только проблемы, но и возможности.

Они шли молча, слушая, как постепенно затихает лес, как зажигаются первые звёзды, как где-то вдали лают собаки в городе.

— Волков, — вдруг сказала Арина.

— М?

— Спасибо. За всё. За сестру. За то, что поверил мне. За то, что не бросил.

— Не за что, — ответил Максим. — Ты своя. Своих не бросают.

Она остановилась, посмотрела на него долгим взглядом.

— Я это запомню.

И пошла дальше, оставив Максима стоять на тропе с улыбкой, которую он не мог сдержать.

В конторе их ждал сюрприз.

Степан, оставленный за старшего, не просто присматривал за домом — он привёл его в идеальный порядок. Полы вымыты, бумаги разобраны по стопкам, сломанный стул починен, а на столе стоял горячий самовар и целая гора пирожков.

— Это что? — изумился Максим.

— Пирожки, — гордо сказал Степан. — Я испёк. С капустой, с картошкой, с мясом. Вы там, поди, голодные с дороги?

— Голодные, — признался Максим.

— Тогда садитесь и ешьте. И рассказывайте. Всё-всё-всё.

Они сели за стол — Максим, Арина, Аникей (леший остался, заинтересованный пирожками), Дарья (уже немного окрепшая) и даже Мариша, которую Росава отпустила с ними, чтобы девочка отвлеклась от горя.

Степан суетился вокруг, разливал чай, подкладывал пирожки и слушал, раскрыв рот, историю их приключений.

— Ничего себе, — выдохнул он, когда Максим закончил. — А я тут сидел, пирожки пёк, за русалкой присматривал... Скучно, короче.

— Скучно — это хорошо, — сказал Максим. — Скучно — значит, спокойно.

Степан подумал, потом кивнул.

— Ну да. Наверное.

Они пили чай, ели пирожки, смеялись и молчали. За окном темнело, но в доме было тепло и уютно.

Впервые за долгое время Максим чувствовал себя дома.

Глава 18: Правосудие

Утро следующего дня встретило Максима серым небом и мелким дождём.

Он стоял на крыльце конторы, пил чай и смотрел, как Аникей увязывает Леонтия покрепче. Чернокнижник пришёл в себя ещё ночью, но был тих, как мышь — то ли сломлен, то ли замышлял что-то. Глаза его, пустые впадины, смотрели в никуда, но Максим чувствовал — он слушает, запоминает, ждёт.

— Довезём? — спросил Аникей, затягивая последний узел.

— Должны. — Максим допил чай. — Лизавета обещала прислать пролётку. Не тащить же его через весь город пешком.

Словно в ответ на его слова, со стороны Ямской послышался стук колёс. Из-за угла вывернула знакомая пролётка Инспекции, запряжённая парой гнедых. На козлах сидел возница в форме, а внутри — Лизавета.

Она выпрыгнула, даже не дожидаясь, пока лошади остановятся, и быстрым шагом направилась к крыльцу.

— Волков. Где он?

— Вон, — Максим кивнул на Аникея и его пленника. — Цел, невредим и готов к транспортировке.

Лизавета подошла к Леонтию, заглянула в его пустые глаза. Тот не шелохнулся.

— Это он?

— Он. Леонтий, бывший монах, чернокнижник, убийца водяного и ещё неизвестно скольких.

— Глаза... — Лизавета поморщилась. — Сам выжег?

— Говорят, да. Чтобы лучше видеть суть вещей.

— Суть вещей, — повторила она с отвращением. — Ладно. Забираем.

Она махнула рукой, и из пролётки выскочили двое сотрудников — молодые, серьёзные, с казёнными лицами. Они ловко перехватили Леонтия, усадили в пролётку, пристегнули цепями к специальным кольцам.

— Он опасен, — предупредил Максим. — Даже без посоха.

— Знаю. — Лизавета достала из кармана маленький предмет — деревянную пластинку с вырезанной руной КРУГ. — Наденьте ему на шею. Это блокирует любую магию.

Сотрудник выполнил приказ. Леонтий дёрнулся, когда пластинка коснулась его груди, но потом замер, обмяк.

— Работает, — довольно сказала Лизавета. — Инспекция не дремлет.

Максим усмехнулся.

— А могла бы и раньше пригодиться.

— Могла бы, — согласилась она без тени обиды. — Но теперь мы умнее. Ты, кстати, тоже.

Она протянула ему руку.

— Спасибо, Волков. Без тебя бы не справились.

Максим пожал её — горячую, сухую, как всегда.

— Не за что. Мы в расчёте.

— В расчёте? — Лизавета приподняла бровь. — Ты спас мне жизнь в том подвале. Я теперь твоя должница.

— Забудь. Ты бы сделала то же самое.

Она помолчала, потом кивнула.

— Сделала бы. Но ты первый успел.

Они стояли под дождём, глядя друг на друга. Аникей деликатно отошёл в сторону. Степан выглядывал из окна, прикрываясь занавеской.

— Что с ним будет? — спросил Максим, кивая на пролётку.

— Суд. Справедливый, по законам Договора. С участием и людей, и духов.

— И какое наказание?

— Смерть. — Лизавета сказала это спокойно, буднично. — Таких, как он, нельзя оставлять в живых. Он слишком много знает. И слишком опасен.

— А те, кто за ним стояли? Глумов? Столичные?

Лизавета отвела глаза.

— Глумов исчез. Уехал из города сразу после того, как продал завод. Мы объявили розыск, но боюсь, он уже далеко.

— А столичные?

— Волков, — она понизила голос. — Не лезь туда. Это выше тебя. Выше меня. Выше Инспекции. Там такие люди... с ними шутки плохи.

— Я не шучу. Я хочу знать, кто заказал водяного.

— И что ты сделаешь? Поедешь в столицу? Убьёшь всех? — Лизавета покачала головой. — Это не твоя война.

— Моя. — Максим посмотрел ей прямо в глаза. — Они вломились в мой дом. Они напугали моего домового. Они убили человека, который обратился ко мне за помощью. Это моя война.

Лизавета долго молчала. Потом вздохнула.

— Хорошо. Я дам тебе знать, если появятся новости. Но обещать ничего не могу.

— Договорились.

Она кивнула, развернулась и пошла к пролётке. На полпути остановилась, обернулась.

— Волков. Береги себя. Такие, как ты, редко встречаются.

— Постараюсь, — усмехнулся он.

Пролётка тронулась, увозя Леонтия навстречу правосудию. Максим смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

— Уехали, — сказал Аникей, подходя. — И хорошо.

— Хорошо, — согласился Максим. — Теперь можно выдохнуть.

— Ты думаешь, это конец?

— Нет. — Максим покачал головой. — Это только начало. Но сейчас — можно выдохнуть.

Они вернулись в контору, где Степан уже накрывал на стол.

— Чай? — спросил он деловито.

— Чай, — кивнул Максим. — И побольше пирожков.

— А пленника больше нет, — заметил Степан с довольным видом. — И хорошо. Не люблю я этих... чернокнижников. От них пахнет плохо.

— От тебя тоже пахнет не фиалками, — усмехнулся Максим.

— Зато я свой. И пирожки пеку. А он что? Ничего.

Они сели пить чай, и на душе у Максима было удивительно спокойно. Впервые за долгое время.

Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке сознания, шевелилась тревога.

Лизавета права. Это не конец.

Это только начало.

Глава 19: Последний закат

Три дня прошли как один.

Максим почти не выходил из конторы — разбирал бумаги, приводил в порядок мысли, пытался осмыслить всё, что случилось. Арина приходила каждый день — то с травяным отваром, то с пирожками (Степан был в восторге от конкурента), то просто посидеть молча.

Дарья поправлялась. Девушка оказалась младше Арины, лет девятнадцати, с такими же зелёными глазами и тихим, застенчивым характером. Она почти не говорила о том, что пережила в плену у чистильщиков, но иногда вздрагивала по ночам, и Арина сидела с ней до рассвета.

Маришу забрала Росава — омут постепенно оживал, вода светлела, рыба возвращалась. Маленькая русалка каждый день приплывала к берегу и махала рукой в сторону города — то ли Максиму, то ли просто так.

Аникей ушёл в свой лес на четвёртый день. Простился по-лесному — молча, кивнув, и исчез среди деревьев, словно его и не было. Но Максим знал: если понадобится, леший придёт. Теперь они были связаны.

Лизавета прислала весточку: Леонтия этапируют в столицу под усиленной охраной. Суд будет через месяц. Максима могут вызвать свидетелем.

— Поедешь? — спросила Арина, когда он прочитал бумагу.

— Если позовут — поеду. — Он сложил листок. — Хочу посмотреть ему в глаза. Хоть они и пустые.

— Мстишь?

— Нет. Правды хочу.

Арина кивнула, ничего не сказав.

А на пятый день она пришла с новостью.

— Мы уезжаем.

Максим замер с кружкой в руке.

— Куда?

— В деревню. К тётке. Там тихо, там чистильщики не достанут. Дарье нужно прийти в себя, а в городе... — она обвела взглядом контору. — В городе слишком много всего.

— Надолго?

— Не знаю. Может, на месяц. Может, на год. Пока не успокоится всё.

Максим молчал, глядя в кружку.

— Ты вернёшься? — спросил он наконец.

Арина улыбнулась — грустно, нежно.

— Если позовёшь — вернусь.

— Позову.

— Тогда вернусь.

Они сидели молча, слушая, как Степан возится за печкой и делает вид, что не подслушивает.

— Когда едете? — спросил Максим.

— Завтра на рассвете. Подвода уже договорена.

— Я провожу.

— Не надо. — Арина покачала головой. — Не люблю прощаний на вокзалах. Давай здесь.

Она встала, подошла к нему, протянула небольшой свёрток.

— Вот. Книга по травам. Та самая, бабкина. Там и про руны есть, и про защиту. Пригодится.

Максим взял, развернул. Старый, потрёпанный том с выцветшими страницами.

— Спасибо. Я сохраню.

— Знаю. — Она помолчала. — Волков... я тебе вот что хочу сказать.

— Слушаю.

— Ты... ты хороший человек. Несмотря на то, что зверь внутри. Может, даже благодаря ему. Не теряй это.

Максим усмехнулся.

— Постараюсь.

— И береги себя. Эти... — она кивнула в сторону, где недавно уехал Леонтий, — они не простят. У них длинные руки.

— Я знаю.

— Знаешь, но всё равно лезешь. — Она покачала головой. — Ладно. Мне пора.

Она направилась к двери, но на пороге обернулась.

— Волков?

— М?

— Если что... ты знаешь, где меня искать.

Максим кивнул.

— Знаю.

Дверь закрылась. Шаги затихли.

— Уехала, — сказал Степан, вылезая из-за печки. — Хорошая баба. Жалко.

— Вернётся, — ответил Максим, глядя в окно, где по улице удалялась знакомая фигура.

— Вернётся, — согласился Степан. — Такие возвращаются. А теперь давай чай пить. А то засиделись.

Максим улыбнулся и сел за стол.

Чай был горячий, пирожки — свежие, а на душе — тихо и грустно.

Но где-то там, за горизонтом, уже брезжил рассвет нового дня.

Глава 20: Новая контора

Неделя прошла с тех пор, как уехала Арина.

Максим сидел в конторе, пил чай и смотрел в окно на моросящий дождь. Степан возился за печкой, что-то напевая себе под нос. Мариша плескалась в большой лохани, которую специально для неё поставили в углу — русалочка гостила у Максима, пока Росава наводила порядок в омуте.

— Дядя Волков, — позвала Мариша. — А когда сестра придёт?

— Сегодня обещала, — ответил Максим. — К вечеру.

— Хорошо. А то я соскучилась.

— Потерпишь.

Степан высунулся из-за печки.

— Хозяин, а ты бумаги разобрал? А то вон лежат, пылятся. Непорядок.

— Разберу, — лениво ответил Максим. — Успею.

— Вечно ты успеешь, — проворчал домовой. — А потом ищешь что-нибудь — а найти не можешь. Я ж знаю.

Максим усмехнулся и отхлебнул чай. В конторе было тепло, уютно и спокойно. Впервые за долгое время не надо было никуда бежать, никого спасать, ничего расследовать.

Можно было просто сидеть и пить чай.

Дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял запыхавшийся мужчина — толстый, краснощёкий, в дорогом, но перепачканном сажей сюртуке. Он тяжело дышал, вытирал пот со лба и озирался по сторонам так, будто за ним гнались.

— Где? — выдохнул он. — Где он?

— Кто? — спокойно спросил Максим, не вставая.

— Волков! Сыщик Волков! Мне сказали, он здесь!

— Я Волков.

Мужчина уставился на него, потом перевёл взгляд на лохань с плещущейся русалкой, на Степана, который уже вылез из-за печки и с любопытством разглядывал гостя.

— Это... это правда? — пробормотал он. — Про вас говорят... что вы по особым делам... что вы и с теми, и с этими... что вы...

— По разным, — перебил Максим. — Какое у вас дело?

Мужчина перевёл дух, вытер лицо платком и шагнул в комнату. Осторожно, словно боясь, что пол провалится.

— У меня завод, — начал он. — Чугунолитейный. На Заречной. Я купил его у Глумова, когда тот уезжал. Дёшево купил, думал — повезло. А теперь...

Он замолчал, сглотнул.

— А теперь там такое творится! — выпалил он. — Ночами машины сами включаются! Ходят, грохочут, а людей нет! А по цехам тени ходят! Тени, понимаете?! Я уж и священника звал — святой водой кропил, и знахаря — травы жёг. Бесполезно! А вчера... вчера мой мастеровой в цех зашёл, а оттуда — как закричит! Выбежал белый, говорит: там в станке лицо! Человеческое лицо! И смотрит на меня!

Максим переглянулся со Степаном.

— Духи машин, — тихо сказал домовой. — Я слышал про таких. Новые, из пара и железа. Ещё малоизученные.

— Духи? — переспросил купец. — Какие духи? Это же машины! Железо!

— Железо тоже жить может, — пожал плечами Максим. — Если в него верят.

Купец побледнел ещё больше.

— И что мне делать? Закрывать завод? Я ж разорюсь!

Максим поднялся, подошёл к окну, глядя на дождь.

— Не закрывайте. Я посмотрю, что можно сделать.

— Вы? — Купец просиял. — Вы возьмётесь?

— Возьмусь. Но предупреждаю сразу: это может быть опасно. И дорого.

— Деньги не проблема! — замахал руками купец. — Сколько скажете!

Максим назвал сумму. Купец даже не поморщился — сразу кивнул, полез в карман за бумажником.

— Задаток, — сказал он, выкладывая на стол пачку ассигнаций. — Остальное — когда всё уладится.

Максим взял деньги, сунул в ящик стола.

— Завтра приду на завод. К вечеру, когда стемнеет. Духи ночью активнее.

— Хорошо, хорошо! — Купец закивал. — Я скажу сторожу, чтобы пропустил. А вы... вы точно справитесь?

— Точно.

Купец ещё раз оглядел странную компанию — сыщика, домового и русалку в лохани, — покачал головой, но спорить не стал. Поклонился и вышел.

Дверь закрылась.

— Новое дело, — сказал Степан. — Опять.

— Опять, — согласился Максим.

— А ты отдохнуть? Отдохнуть?

— Успею.

Мариша высунулась из лохани.

— Дядя Волков, а можно я с вами?

— Нельзя. Сиди в воде.

— Скучно...

— Потерпишь.

Он вернулся к столу, налил себе ещё чаю.

— Ну что, Степан, — сказал он. — Похоже, ночь будет долгая.

— Когда она у тебя короткая была? — вздохнул домовой и полез за печку.

Максим улыбнулся и посмотрел в окно. Там, за мокрыми крышами, за дымом заводских труб, за лесами и болотами, лежал огромный мир, полный тайн, опасностей и приключений.

И этот мир только начинал открываться ему.

— Завтра, — сказал он тихо. — Завтра начнём.

За окном стемнело. В конторе зажгли лампу. Степан возился с ужином. Мариша плескалась и напевала русалочью песенку.

Максим сидел за столом, пил чай и думал о том, что жизнь, в общем-то, налаживается.

А завтра будет новое дело.

Эпилог: Тень в столице

Петербург. Особняк на Английской набережной.

Ночь.

За высокими окнами, выходящими на Неву, горел свет — ровный, спокойный, не привлекающий внимания. Снаружи особняк выглядел как десятки других — богатых, но не вызывающих. Внутри же...

Внутри было тихо.

Человек в дорогом костюме сидел в глубоком кресле у камина и читал донесение. Ему было лет пятьдесят, может, чуть больше. Военная выправка, седина на висках, холодные серые глаза. В молодости он служил — это чувствовалось в каждом движении, даже сейчас, когда он просто перелистывал страницы.

Напротив него, на стене, висела огромная карта России. Вся, от западных границ до Тихого океана. На карте были нанесены десятки точек — красных, синих, зелёных. Многие из них были обведены кружками, некоторые перечёркнуты.

— Леонтий провалился, — раздался голос из темноты.

Человек у камина даже не обернулся.

— Знаю.

— Его взяли. Посох уничтожен. Лаборатория разгромлена.

— Знаю.

— Вы читаете его донесение?

— Его последнее донесение. — Человек поднял листок. — Отправлено за день до провала. Здесь он пишет, что нашёл интересный экземпляр. Оборотень, воевавший в Маньчжурии. Сильный, опытный. Имеет связи среди местных духов.

— Волков?

— Да. Максим Волков.

В темноте зашевелились, и через мгновение в круг света шагнул второй человек. Молодой, гладко выбритый, в форме гвардейского офицера. На погонах — капитанские звёзды.

— Я могу съездить, — предложил он. — Разобраться.

— Не надо. — Человек у камина отложил бумаги. — Волков пока не опасен. Он думает, что победил. Пусть думает.

— А если он начнёт копать дальше? Вышел на нас?

— Не выйдет. Глумов уехал, следы заметены. Леонтий молчит — блокирующий амулет Инспекции не даст ему даже думать о нас. А Волков... — он усмехнулся. — Волков будет разбираться с местными проблемами. Духи машин, недовольные крестьяне, мелкие преступления. Этого ему хватит надолго.

Капитан помолчал.

— А дальше?

— А дальше мы будем готовиться. Леонтий был первым, но не последним. У нас есть другие. И каждый следующий будет умнее, осторожнее, сильнее.

Человек встал, подошёл к карте. Провёл пальцем по точкам — от Петербурга до Чернозёмска, от Чернозёмска до Сибири, от Сибири до Кавказа.

— Смотри. Здесь, здесь и здесь у нас уже есть люди. Ещё год-два — и мы сможем начать большую чистку.

— А Договор?

— Договор доживает последние годы. — Человек обернулся. — Новый век требует новых правил. Люди должны править миром. А эти... — он кивнул на карту, — эти твари должны уйти. Добровольно или принудительно.

Капитан кивнул.

— Что прикажете делать с Волковым?

— Наблюдать. Пока просто наблюдать. Если он сунет нос куда не надо — уберём. Но не раньше. Он может пригодиться.

— Чем?

— Он знает тех, кого мы хотим уничтожить. Он может привести нас к ним. — Человек усмехнулся. — Пусть живёт. Пока.

Он подошёл к небольшому столику в углу, на котором стояла клетка. Маленькая, железная, с толстыми прутьями. Внутри, на соломенной подстилке, лежала русалка.

Старшая русалка. Росава.

Она подняла голову, когда свет упал на клетку. Глаза её были пустыми, безжизненными. Кожа потрескалась от сухости, волосы потускнели.

— Ты мне ещё пригодишься, рыбка, — тихо сказал человек. — Расскажешь всё про своего спасителя. Когда придёт время.

Русалка отвернулась к стене.

Человек усмехнулся и вернулся к креслу.

— Завтра отправляйся в Чернозёмск, — сказал он капитану. — Посмотри на этого Волкова своими глазами. И доложи.

— Слушаюсь.

Капитан козырнул и исчез в темноте.

Человек остался один. Он взял со стола небольшую фотографию — старую, пожелтевшую. На ней были двое молодых офицеров. Один — он сам, лет тридцать назад. Второй — Глумов.

— Мы ещё повоюем, старина, — сказал он фотографии. — Мы ещё повоюем.

Он бросил снимок в камин и смотрел, как огонь пожирает бумагу.

За окном плескалась Нева.

Где-то далеко, в Чернозёмске, Максим Волков пил чай и думал, что всё кончилось.

Но ничего не кончилось.

Только начиналось.