Судья из Беллоры

День первый

Солнце не успело еще подняться высоко, но воздух уже дрожал от зноя. Ветви деревьев, будто отчеканенные золотом по насыщенной лазури неба, не тревожились ни единым дуновением ветерка. Понтифик Авл Мериций нетерпеливо мерил шагами пространство садика, непрестанно поправляя сползающую с плеча пятнистую звериную шкуру и стараясь не выходить из редкой тени лысоватой оливы, вросшей в стену. Он вздохнул с видимым облегчением, когда в конце длинной анфилады храмовых помещений показалась высокая фигура судьи Лициния. Судья был из тех, кто одним своим видом внушает уважение: очертания сухого тренированного тела выдавали в нем опытного бойца, всегда готового к любым неожиданностям, обветренное, слегка усталое лицо говорило о немалом жизненном опыте, а спокойный, чуть тяжеловатый взгляд давал понять, что он не склонен к шуткам. И только непослушная копна мелких каштановых кудрей придавала ему слишком моложавый и абсолютно несерьезный вид.

—Я получил ваше послание и пришел сразу, как только смог, - заговорил Лициний после того, как они обменялись приветствиями. - Что вас так встревожило, господин Мериций?

—Птицы, Юстиниан, - коротко вздохнул понтифик и, не тратя времени, повел судью в недра храма. - Утром служка открыл святилище, а весь дворик усыпан мертвыми птицами! Я не знаю, что и думать... С одной стороны, у всего есть разумное объяснение, с другой — ничто не охраняется лучше, чем святилище! Разве что какой-то шутник высыпал бы их с крыши, но забраться туда просто так нелегко и стража услышала бы шум. Я хотел, чтобы вы взглянули, - с нажимом, словно извиняясь, добавил он. - Пусть это будет просто прихоть старика, но мне будет спокойнее, если вы найдете какой-то след.

—Я слышал, что сегодня по всему городу находят мертвых птиц, - подтвердил судья. - Склонен думать, что их погубили либо жара, либо вода. Или все сразу, - он поднял голову к раскаленному небу. - Неудивительно - ветра нет несколько недель. В фонтанах вода цветет и тухнет. Все живое ищет тени.

—Хотелось бы мне, чтобы эта причина оказалась правдой, - кивнул понтифик. - И раньше бывали жаркие лета, но я не помню подобного мора. Это настораживает, тем более накануне праздничных дней. Если люди начнут видеть в этом божественные знаки, их сложно будет успокоить.

—Зачем Шани наказывать птиц? - флегматично пожал плечами Лициний. - Она же приглядывает за торговцами.

—Прагматичный как всегда, - улыбнулся понтифик.

Они подошли к святилищу, огороженному высокой стеной. В эти узкие переходы, закрытые поверху цветными ткаными навесами, солнце совсем не попадало, но невыносимый жар ощущался и здесь. Горячий воздух недвижно стоял в каменных коридорах, пахнущих тяжелыми приторно-сладкими маслами.

—Мне ничего не бросилось в глаза, когда мы вошли сюда утром, - сказал Мериций, возясь с замком на высокой резной двери. - Но на всякий случай я велел запереть его, хоть другие священники и требовали убрать птиц и провести утренние обряды как положено. Я подумал, если это чья-то нарочная выходка, Шани будет рада, если мы найдем и накажем святотатца.

Внутри святилище оказалось небольшим двориком, густо засаженным зеленью — жимолость взбиралась по опорам вдоль стены, раскидистая акация давала приятную тень, несколько больших и маленьких лимонных деревьев в кадках стояли вокруг квадратной клумбы с отцветшими пионами. Внутри двора царил приятный полумрак, поскольку окружающие святилище постройки загораживали его от палящего солнца, чьи желтые прямоугольники неумолимо ползли по краю ослепительно-белой стены. Под черепичным навесом напротив входа в сад стояла небольшая каменная эдикула1, богато изукрашенная росписями, раскрашенной лепниной и множеством мелких золоченых деталей. Внутри нее, скрытая глубокой тенью, тускло поблескивала фигурка божества Шани. Выполненная в виде миловидной девушки в нарядной одежде торговцев, она стояла, грациозно изогнувшись, с легкой застенчивой улыбкой на подкрашенных губах. В одной руке Шани держала миниатюрные золотые весы тонкой ювелирной работы, а в другой — пышный букет цветов и колосьев. Перед эдикулой располагался резной мраморный алтарь, где обычно священники оставляли подношения, а чуть в стороне изящный стенной фонтан — тонкая струйка воды лениво бежала из трубы, украшенной лепными цветами. И всюду были погибшие птицы. Серые голуби и коричневые горлицы, невзрачные воробьи и пестрые зяблики, желтые зеленушки и красноголовые щеглы. Они безжизненно лежали на светлом песке, распластавшись и раскинув крылья, яркие перья проглядывали среди травы и листвы. Одинокий чиж покачивался на воде в фонтане. На алтаре лежало сразу несколько птиц, другие, видимо, свалившись наземь в агонии, усыпали землю вокруг него.

—Слухи распространяются быстро, - заметил понтифик, не решаясь пройти внутрь. - Я слышал, люди шепчутся, что это тревожный знак. Может быть, стоило бы сказать им, что птицы слетелись искать у богини защиты?

—Но они погибли, - напомнил Лициний, подходя ближе к алтарю. - Значит, присутствие Шани их не спасло. Если люди сочтут божество бессильным, страх расползется как чума. Когда дело касается непознанного, люди легко впадают в панику, господин Мериций.

Он взял с алтаря одну из горлиц — тушка полностью окоченела, но перья торчали на ней как на шишке. Она умирала мучительно, судя по спазматически выгнутым крыльям и вытянутым лапкам, клюв широко открыт, будто ей не хватало воздуха, а возле ноздрей были заметны розоватые следы крови. Лициний покачал головой и тяжело вздохнул. Маленькая богиня виновато глядела на него из-под ресниц.

—Нет, их не принесли, - ответил судья, оборачиваясь к понтифику и покачивая мертвую птицу в руке. - Если бы даже кто-то выбросил их откуда-то сверху, они бы лежали на навесе и их не было бы на алтаре, который находится под ним, - он указал на алтарь свободной рукой. - Песок и листья у дверей не тронуты, сюда никто не входил. Птицы слетелись сами, - медленно произнес он, обходя алтарь и доставая из фонтана чижа. - Хотя этого затоптали другие, которым тоже хотелось пить, - и он пошевелил носком сандалии взъерошенные тушки, лежавшие внизу друг на друге как на поле битвы. - Они толкались и пили, менялись местами, падали и садились туда, где ближе всего — на алтаре. Так что я не вижу здесь злого умысла. Одно только страдание.

—Значит, они хотели пить, а пригодной воды было мало? Распоряжусь, чтобы почистили бассейны и источники, - вздохнул Мериций. - Что бы ни погубило этих бедняжек, не стоит рисковать в такую жару. Грязная вода может привести к эпидемии.

—А я отнесу этих, - судья снова взмахнул горлицей, - в лечебницу к Лукрецию. Пусть посмотрит. Потому что если они больны, мы рискуем и домашней птицей.

Понтифик вышел в наливавшийся жаром коридор, чтобы отдать указания подошедшим служкам, а судья вернулся к алтарю. Словно извиняясь, торопливо собрал с него мертвых пичуг и посмотрел внутрь эдикулы. Маленькое божество, склонив голову, отвечало ему таким же вопросительным взглядом.

—Сделаю, что смогу. Даю слово, - заверил ее Лициний и в свою очередь покинул святилище.

Южное аквилейское побережье это длинная цепь утесов, нависающих над морем. Единственное место на этом берегу, пригодное для судоходства — круглая лазоревая бухта между двумя живописными скалами. И бухта, и крошечный городишко, ступенями взбирающийся снизу вверх — от небольшого порта к белоснежным виллам и оливковым рощам — за свою красоту носили имя Беллора2. В этот день здесь готовились к ежегодному празднеству, поэтому немногочисленные улицы были нарядно украшены цветами и лентами, все лавки и мастерские закрыты и счастливые горожане коротали время в компании друзей и домочадцев, ожидая начала службы, назначенной на вечер. Обычно подобные ритуальные мероприятия заключались в церемониальных шествиях по главной улице, но узкие улочки Беллоры были разбросаны по террасам и уступам, соединенным между собой бесчисленными лестницами и мало кто в своем уме решился бы на такой подвиг. Поэтому здесь люди собирались в храме, расположенном на вершине одной из двух скал, обнимающих круглый залив словно ласковые руки.

—Юстиниан, ты здесь? А я думал, ты уехал к родителям, - Юний Флорентий, судья по гражданским делам в Беллоре, присоединился к Лицинию по дороге в храм.

—Я был у них недавно, - флегматично отозвался первый судья. - Да и с утра все равно были дела. Приезжие матросы поцапались с местными и устроили мордобой, самых борзых пришлось задержать. Сегодня и так будет своих дебоширов достаточно, лишние беспорядки нам ни к чему.

—Да, я видел стражу на улицах, - кивнул Флорентий. - Сервилий был чертовски недоволен, я слышал его нытье даже в своем кабинете.

—Когда он бывал довольным? - хмыкнул Лициний, дернув уголком рта. - Он сам просился на дежурство, между прочим. Двойная оплата стоит того.

Они поднимались по лестницам, останавливаясь перевести дух и поискать облегчения в тени деревьев и под навесами и крышами галерей. Впрочем, от невыносимой жары ничего не помогало. Солнце немилосердно жгло, воздух был жарким и плотным. Только ласточки с визгом носились где-то в вышине, невидимые снизу.

—Я велел водоносам проливать улицы по ночам, - сказал Флорентий, утомленно обмахиваясь обтрепанным пальмовым листом. - Но как-то не ощущается никакой свежести, да?

—Без этого было бы еще хуже, - возразил Лициний. - На камнях хоть яичницу жарь, а так твои люди хотя бы немного их охлаждают. Ничего, рано или поздно вернется ветер, пройдет дождь и мы все выдохнем спокойно.

—Скорее бы, - вздохнул Флорентий. - Только что-то мне говорит, что если ветер и придет, то не раньше, чем через неделю. Продержаться бы.

—Постараемся. Понтифик обещал, что отправит работников осмотреть и очистить бассейны.

—Сам хотел распорядиться, видел, что вода зеленеет. Слышал, что в Мареции люди от воды животами маются.

—День добрый, Судья!

—И вам добрый, госпожа Августа, - на ходу бросил Лициний. Флорентий легко толкнул его локтем и иронично усмехнулся:

—Вот как так получается, что у нас с тобой одна должность, но они зовут «судьей» только тебя?

—Я был «судьей» еще во время службы эдилом3, - пояснил Лициний. - Кстати, эту кличку мне дал Сервилий, из-за имени, да так и прижилось4. Зато ты у нас «Магистр», так что тебе бы жаловаться?! Здравствуй, Катулл.

—И вам не хворать, - Гай Катулл, помощник Лициния, нагнал их наверху лестницы. - Ну что, я был у Лукреция, он посмотрел голубей, сказал, они здоровые. Похоже, правда умерли от жары и жажды.

—Как я их понимаю! - ахнул Флорентий, с усилием переваливая через последнюю ступеньку на дорогу, ведущую к храму.

На вершине скалы было немногим посвежее. Удушливые городские запахи остались внизу и здесь пахло только прогретой землей, смолянистым запахом шишек и можжевельника. Ближе к храму навязчиво вплетался аромат благовоний.

Храм Шани Аквилейской представлял собой несколько нарядных зданий, рассевшихся на скале на разной высоте, будто стайка белых чаек. Как будто для того, чтобы не свалиться вниз, они переплелись между собой крытыми переходами и зелеными двориками. Со стороны города к храму примыкал вместительный открытый двор, обнесенный стенами из белого камня. Сейчас над ним на высоких шестах неподвижно висели яркие красные, желтые и оранжевые полотнища и всё и все, собравшиеся в храмовом дворе, тоже были раскрашены в эти сочные краски. Люди стояли здесь группками, болтая и обмениваясь новостями. Уставшие рассаживались вокруг прямоугольного бассейна в середине, смачивали платки и наслаждались иллюзорной прохладой. Возле западной стены, в относительной тени, стояли кресла и сидячие носилки с теми, кто не мог добраться до храма самостоятельно. Их носильщики, совершенно изможденные, развалились в углу двора. Дети, которым все нипочем, с криками бегали и играли среди толп.

Приветствуя знакомых, судейские нашли себе место и стали ждать начала. Когда народ перестал прибывать и двор почти заполнился, зазвучала музыка и из высоких изукрашенных дверей храма показалась процессия: сначала шли молодые служки с корзинами, разбрасывавшие душистые лепестки. За ними служители постарше несли знаки и флаги местных городов, где почитали маленькую богиню. После шествовали несколько священников с кадилами, хотя неподвижный воздух уже был полон ароматами из курильниц, подвешенных на шестах над головами собравшейся толпы. В конце двумя шеренгами прошли, разделившись по обе стороны площадки, старшие священники в светлых платьях и желтых накидках и, наконец, к народу вынесли Шани — щедро намасленную благоуханными маслами, заваленную цветами так, что ее изящная фигурка почти терялась среди них. Изображение богини поставили на небольшой постамент и понтифик Мериций прочел перед ней благодарственную молитву. В конце его моления к нему присоединились стоявшие по сторонам священники и нестройный хор людей во дворе.

Наконец произошло то, чего так долго ждали — высокие двери снова открылись, чтобы выпустить аквилейского фрументария5 Третиция, который под восторженное ликование толпы торжественно возложил на весы в руках Шани горсть зерна от нынешнего урожая с одной стороны и горсть цветов с другой стороны. Эта традиция существовала уже очень давно и за добрые четыре десятка лет Лициний не помнил, чтобы в ней что-то хоть на йоту отступило от привычного порядка. Каждый год после сбора урожая из большого храмового комплекса в Аквилее, посвященного маленькой Шани, выезжали несколько обозов священников-фрументариев, которые посещали каждый свой ряд городов и в каждом проводили благодарственную службу, вспоминали историю возникновения этого праздника и раздавали людям специальным образом освященный хлеб.

Вот и сегодня вслед за Третицием из храма последовали несколько служек с корзинами. От головокружительного запаха свежего хлеба перехватывало дыхание и рот наполнялся слюной. Служки спустились к основанию постамента, выставив с одной стороны пустые корзины, а с другой — полные еще теплых хлебов. Толпа людей во дворе начала понемногу двигаться в плавном неспешном танце — вначале к Шани подошли домашние и слуги, пришедшие с теми, кто был в креслах и носилках. Вслед за ними потянулись приплясывающей нетерпеливой и хихикающей очередью дети, за ними — взрослые. Люди несли с собой цветы и складывали их в пустые корзины, а взамен брали из полных хлеб. Тем временем священник напоминал им легенду, временами перемежаемую песнопениями и торжественной музыкой.

Он рассказывал о том, как когда-то давно на аквилейском побережье ранние дожди уничтожили весь неубранный урожай. Собранного хлеба едва хватило, чтобы отдать наместнику положенную долю, и многие города остались почти без запасов. Людям грозил голод. Шани, маленькое божество справедливости, захотела посмотреть, как они поступят в беде. Приняв облик странствующей торговки, она прошлась по рынкам и увидела, что там, где зерна сохранилось больше, люди не прятали его и не задирали на него цену. Они обменивали его на другие товары и помогали соседям, понимая, что несчастье коснулось всех. И сама Шани обменяла несколько амфор душистого цветочного масла на мешок пшеницы. А когда вернулась в свои чертоги, амбары городов сами собой наполнились золотым зерном доверху. Чудесный дар богини помог людям пережить тот тяжёлый год. С тех пор в её храмах приносят спелые колосья и цветочные лепестки — в память о справедливом обмене и милости Шани.

Слушая историю, которую он знал наизусть, Лициний улыбнулся своим мыслям. Ведь это именно Шани когда-то в далеком детстве впечатлила его настолько, что, глядя на ее сверкающие на солнце весы, маленький мальчик дал себе клятву встать среди ее служителей. Вначале он вступил в ряды городской стражи и исправно патрулировал улицы Беллоры и останавливал конфликты на площадях. Затем люди выбрали его эдилом, и сами улицы и порядок на них стали его вторым домом и ответственностью. Пожалуй, не было такой улочки, которую бы Лициний не знал до последнего камня, водостока, который не осматривал самолично, ворот, на починку которых выдавал деньги. Люди знали его и он знал людей. В каждом доме его готовы были принять и он знал жителей всех домов, чем они живут, чего боятся и с кем водят дружбу. И дети, с криками носившиеся по лужам после дождя, отчасти были его детьми. Своей семьи у него не было, но Юстиниан Лициний не считал свою жизнь прожитой зря — ведь у него в руках был город, который он будет поддерживать в порядке, обеспечивать и защищать столько, сколько сможет. Хотя бы до тех пор, пока ему служат колени.

Ему нравились службы в храме. Их знакомые церемонии, слова и мелодичная музыка всегда оставляли ощущение чего-то незыблемого, пронизывающего всю жизнь от рождения до смерти. Мир мог рушиться и разваливаться на куски, но, возможно, до самого конца света священники Шани будут складывать цветы у ног своего маленького божества, сохраняя безукоризненный порядок в каждом жесте. Но сегодня Лициний с трудом мог дождаться окончания службы. Несмотря на то, что в Беллоре был выходной, судья с самого утра уже успел обежать город несколько раз сверху донизу, озадачить половину своих подчиненных, проверить, все ли готово к вечернему караулу, разнять побоище в порту и проверить, все ли надежно в тюрьме. По пути его останавливали с разговорами, пожеланиями, просьбами, напоминаниями. Ноги у него ныли от сотен ступенек, опаленную солнцем кожу жгло и от жара, чада, шума, запахов, голосов голова наливалась противной тягучей болью. Ему до смерти хотелось оказаться на воздухе, но даже когда он, Флорентий и Катулл вышли из храма, свежести не прибавилось. Хоть солнце уже закатилось за скалу и улицы окутали приятные сумерки, было по-прежнему жарко и душно.

На нескольких самых крупных площадях и улицах были накрыты столы, нанятые слуги подвозили бочонки с вином и чистой питьевой водой, дразнящие ароматы хлеба и жареного мяса разливались в воздухе. Сегодняшние гуляния в честь Шани спонсировал Луций Валерий Мильв, самый богатый и влиятельный человек в городе. Он не занимал никаких должностей и постов, но считал себя должным действовать в интересах своего города, оплачивал различные потребности и все, так или иначе управлявшие Беллорой, в том числе и судья Лициний, считались с его мнением и советовались по различным делам. После службы он в окружении толпы отправился на главную площадь, где провозгласил первый тост и веселье началось.

Лициний же и его коллеги отправились на меньшую площадь, что была пониже террасой и поближе к морю. Там бил небольшой фонтан, скудный источник хоть какой-то прохлады. Вино, разбавленное водой, только достали из погреба и оно еще не успело нагреться. Это слегка приободрило судью, который чувствовал себя нервно — он то и дело осматривал улицы, чтобы убедиться, что назначенные им караулы заняли свои посты и вмешаются в случае, если разошедшаяся публика слишком разбушуется. Катулл и Флорентий безудержно хохотали и Лициний не мог сдержать улыбки — эти двое были значительно моложе него и порой судья чувствовал необходимость относиться к ним по-наставнически и даже слегка опекать их.

—Все будет в порядке, - отмахнулся Катулл, заметив сосредоточенный взгляд судьи. - Вино сегодня разбавлено сверх меры...

—И славно, по такой жаре крепкое пить все равно не стоит, - вставил Флорентий, поднося товарищам по куску сочного мяса, насаженного на шпажки.

—Упиться сегодня надо постараться, - повторил свою мысль Катулл. - Да и здесь никого нет в этот раз, кроме местных. Те, которых мы утром приняли, сидят в тюряжке, а которые не сидят, - он вцепился в кусок и продолжил, жадно причмокивая, - еще не один день будут синяки лечить.

Судье очень хотелось поверить им, но какая-то назойливая тревога не отпускала, а Лициний, за свою жизнь научившийся доверять телу, был уверен, что такая настороженность никогда не бывает просто так. Впрочем, ничего не происходило — шум, шедший со всех сторон города, был легким и веселым, слышался смех, песни, тосты и отголоски игравшей где-то музыки.

—Я слишком накручиваю себя, - повторял он себе, потирая ноющие виски. - Просто массовая драка с пострадавшими в позапрошлом году все еще всплывает в памяти. Но я учел все ошибки и больше такого не допущу. А может быть, нужно брать на себя меньше? Но как можно? А Гай и Юний такие счастливые... Хотелось бы мне хоть ненадолго снова стать таким же беззаботным!

В придачу к раскалывающейся голове начала предательски ныть поясница, а после нескольких глотков вина Лициний поймал себя на мысли, что раздражение саднившей от ожогов кожи сменилось ознобом от выступившего противного зябкого пота. Как будто бы даже подташнивало, хотя грешно жаловаться на достойную еду. Кажется, пришло время признать, что ему в самом деле нехорошо.

—Пойду домой! - крикнул он Катуллу и Флорентию, стараясь перекричать музыку. - Голова раскалывается, кажется, я перегрелся сегодня.

—Бывай, - махнул ему Катулл, потому что второй судья, ничего не расслышав, уже умчался с какой-то хохотушкой в стремительном танце. - Скажу утром, чтобы дали тебе отоспаться! Подменю тебя! - громче повторил он, потому что музыкальная процессия двигалась в их сторону и грохот барабанов и цимбал только нарастал.

Лициний помахал ему рукой в ответ и направился в сторону дома. Он уже не знал, чего ему хотелось больше и все вокруг только раздражало своей неопределенностью. С одной стороны, что могло быть лучше, чем спуститься к порту и нырнуть в море? Проплыть, меряя плавными взмахами рук волны и нырнуть в глубину, чтобы они сомкнулись над головой и в ушах загудело и зарокотало. Судья с досадой отогнал эту мысль — ветра нет уже очень давно, море такое же душное и горячее как эти каменные улицы и, выйдя из теплой воды на теплый воздух, он не испытает никакого облегчения. Но никак не удавалось и решить, где ему больше хочется быть — на отдающей дневной жар улице или в комнате, где нет вовсе никакого движения воздуха. Голова уже болела совершенно безбожно и Лициний бросил попытки сосредоточиться на какой-либо мысли. Все начинало плыть перед глазами. Солнечный удар давал о себе знать. Судья поморщился от этой мысли — он знал, что разбитость, ломота во всем теле и мучительная боль, особенно усиливающаяся при наклоне головы, будет преследовать его еще дня два. Как не вовремя! Быть не может, чтобы ночная гулянка, в которой участвует весь город, обошлась без мало-мальских происшествий. А это разговоры, разговоры, имена, лица и ступеньки, кто-то лжет, нужно все осмотреть и снова расспросить. Нет, он любит свою работу, но как же не к месту эта проклятая резь, как будто все внутри головы жидкое и плещется и перекатывается, как мелкие теплые волны на сияющем белом песке!

—Судья Лициний!

Он обернулся на зов, но не увидел никого, кто мог бы его окликнуть. Вереница смеющихся людей выплясывала на площадке за ближайшими деревьями. Свет масляных ламп скользил и переливался сквозь кружево листвы.

—Эй! Сюда!

Он остановился и поглядел по сторонам, но все было слишком текучим и обыденным, чтобы зацепиться взглядом. Судья мотнул головой и потер пылающий лоб. Он устал. К нему сегодня не меньше половины города обращалось. С чего вообще он взял, что это его зовут? Наверняка какая-нибудь девчонка подзывает своего парня, пока соседи заняты пиршеством.

Он шел и шел и казалось, нет конца этим переходам, аркам, лестницам и недвижным темным акациям и лаврам. Их плотная темная листва так резко оттенялась золотыми звездочками лампад и факелов, что у Судьи заболели глаза. Он тер и тер их, но горело все — лоб, щеки, глаза, губы словно сковало коркой. Впереди по улице уже проступали очертания большого здания Базилики, еще каких-то проклятых тридцать шесть ступенек до узкого дома с красным низом и плоскими колоннами возле входа. И лестница к нему на второй этаж. Еще двенадцать. Из смазанной дымки выступали и пропадали люди, они здоровались с ним и что-то говорили, хлопали его по плечам, предлагали что-то выпить и свои угощения, Судья автоматически что-то делал и говорил, смеялся шуткам и считал ступеньки, отделявшие его от заветной комнаты.

Наконец он все же добрался до дома и тишина и покой как будто даже немного привели Лициния в чувство. Он стащил с себя одежду, разбросал ее по полу, добыл из сундука простынь, намочил ее в тазу, где имел привычку умываться и, с наслаждением обмотавшись ею, упал в стоящее перед окном кресло. Показалось, что стало прохладнее, а вместе с тем и вернулась способность мыслить. Судья протянул руку, окунул полотенце, водрузил его на голову и, с содроганием ощущая, как сбегающие капли холодят кожу, с облегчением вздохнул.

За окном весело шумел город. Его Беллора. За вязью листвы сверкали и мигали огоньки, по иссиня-черному небу рассыпались звезды — большие и маленькие, красноватые и белые, те, что переливаются как искорки в бриллиантовом кольце и те, что мигают как чадящие свечи. Судья почувствовал, что начинает проваливаться в сон, но тут на лестнице хлопнула дверь и он немедленно проснулся, пытаясь поймать остатки разбежавшихся мыслей. Встал и, придерживая почти просохшую простынь, выглянул в коридор. Ему показалось было, что какая-то тень, стоявшая неподалеку от соседней двери, быстро метнулась вниз по лестнице, но, тряхнув головой, он понял, что принял за фигуру чуть шевельнувшееся на выбеленной стене пятно от дерева за окном. Судья запер дверь и, улегшись на узкой кровати с соломенным тюфяком как есть в простыне, моментально провалился в сон.

1Эдикула — aedicula (лат.) “маленький дом”. Постройка или алтарь в виде уменьшенного стилизованного храма, дома, беседки, иногда украшенная ниша, куда ставилась скульптура божества, домашние боги и другие значимые предметы.

2Беллора — Bella ora (лат.) «красивый берег»

3Эдилы — государственная выборная должность в др. Риме. Занимались благоустройством города, выполняли полицейские функции.

4Имя судьи имеет те же корни, что justitia - «правосудие»

5Фрументарий — frumentum (лат.) «зерно». Священник, сопровождающий зерно, «зерновоз»

День второй

Из сна его вырвал внезапный грохот и, вскочив на кровати с сильно бьющимся сердцем, Юстиниан Лициний поначалу не мог понять, где он, где его оружие и куда надо бежать. В дверь барабанили так, будто хотели сорвать ее с петель. Глубоко вздохнув и приказав себе успокоиться, судья встал и отпер ее. На пороге стоял взъерошенный задыхающийся Катулл.

—Я знаю, что обещал не беспокоить тебя и дать тебе выспаться, - извиняющимся тоном начал он, разводя руками, - но сейчас мне никак тебя не подменить. У нас труп.

—Всего один? - по тону судьи было сложно понять, разочарован он или, напротив, удовлетворен.

—Ну, - нехотя добавил помощник, - не исключено, что будут еще...

Лициний собрался уже было шагнуть в коридор, как вдруг понял, что до сих пор стоит с обмотанной вокруг бедер простыней и тощий Катулл украдкой с завистливым восхищением поглядывает на его выпуклую грудь. Судья смутился и скрылся в комнате. Ему не нравилось, когда на него смотрели: он всегда был в хорошей форме и все еще продолжал тренировки с палкой, но после сорока немного набрал вес и думал, что эта кажущаяся ему ужасная невыносимая полнота просто-таки бросается в глаза окружающим.

Он наскоро привел себя в порядок, после чего намочил волосы и связал их в пучок на затылке, надеясь, что это хоть ненадолго освежит его. От вчерашнего разбитого состояния к удивлению судьи осталось лишь легкое утомление, похожее на слабое похмелье. Уходя из комнаты, он закрыл наружные ставни и оставил открытыми окна, желая, чтобы за время его отсутствия комната не превратилась в раскаленный ящик.

Когда они вышли на улицу, рассвет только занимался. Безоблачное небо понемногу светлело, на улицах было тихо и безлюдно, только нанятые Флорентием водоносы, поднимавшие лебедками воду из порта, проливали улицы из широких ведер. Катулл протянул Лицинию лепешку, в которую был завернут большой кусок мяса:

—Вот, возьми, жена вчера наготовила. Кто знает, когда потом поедим.

—Так кто умер? - поинтересовался судья, принимая лепешку.

—Марк Версулий, - помощник поморщился как от зубной боли. Судья присвистнул. - Версулиан и Скрибон тоже паршиво выглядят. Я распорядился, чтобы до твоего прихода тело не трогали, потом отошлем его Лукрецию.

—Флорентий уже в курсе? - уточнил Лициний.

—Еще нет, - возразил Катулл. - Но я отправил ему домой записку и на его дверь в Базилике тоже приколол. Ну или Випсаний ему передаст.

—Вот как знал, что без проблем не обойдется, - досадливо цыкнул языком судья и облизал пальцы, расправившись с лепешкой. - Сначала служба, на которой был весь город, потом гулянья — отличное время, чтобы сделать все, что нужно сохранить, в тайне.

—Думаешь, у Версулия есть тайны? - вскинул брови Катулл. - Он же весь на виду!

—У всех есть тайны, - пожал плечами Лициний.

Марк Публий Версулий в представлении не нуждался. Он был одним из известных и уважаемых людей в Беллоре и поддерживал свой авторитет, занимаясь благотворительностью. Еще в молодости он получил тяжелые травмы, из-за которых постепенно терял подвижность, и уже больше десятка лет был прикован к постели, а на людях появлялся исключительно в носилках и переносных креслах. Несмотря на это, он был ясен умом, а его правой рукой был его сын Фидий, представлявший отца на всех встречах. Нельзя было назвать Версулия и затворником. Напротив, его часто выносили в ближайший городской сад, где он любил поболтать с соседями, узнать новости и полюбоваться на играющих детей. Сложно было подумать, что кто-то в городе мог желать ему зла.

Помимо самого хозяина и его сына в большом добротном доме Версулиев жили и другие лица. Одним из них был Флореций Сильвестр, прозванный Скрибоном1, известный в этих краях ученый, философ и писатель. Никто уже и не помнил, каким образом и как давно этот почтенный мужчина оказался в Беллоре. Помнили только, что Скрибон трагически потерял своих близких и остался в преклонном возрасте один и почти без средств к существованию. Версулий же предложил ученому место в своем доме и скромное содержание. В городе к Скрибону относились с неподдельным восхищением, не в последнюю очередь оттого, что все знали, каким несгибаемым, твердым и верным своим убеждениям был этот человек, о его прямых и насмешливых ответах на допросах у нумирийцев2 ходили легенды! А как он презрел опасности переходной эпохи и бесстрашно отстаивал свои взгляды, за которые мог с легкостью быть казнен! За свою долгую и полную событий жизнь он был знаком со многими великими и известными людьми, был богат и беден, окружен друзьями и в плену врагов. Ему было, о чем рассказать, поэтому в доме Версулия часто бывали заезжие гости, искавшие встреч и советов, важные персоны заглядывали, чтобы выразить свое почтение и пожелать долгих лет жизни, да и простые жители Беллоры очень любили Скрибона за открытость и искренность.

Вторым был Северин Версулиан, вольноотпущенник Марка Версулия3. Несмотря на то, что он родился в этом доме рабом, Северин был для Марка одним из самых незаменимых и доверенных людей. Когда Версулий потерял способность ходить, Версулиан носил его на себе и обслуживал как ребенка, вел его переписки и выступал посредником перед торговыми партнерами, пока его не сменил более опытный в делах Фидий. Многое связывало старого раба с этим домом и этой семьей, поэтому, получив свободу, Версулиан предпочел остаться там, где прошла вся его жизнь.

Но самым ярким украшением версулианского дома была юная Октавия. Она была единственной и любимой дочерью Октавиана Вителлия, друга и делового партнера Марка Версулия. К несчастью, Вителлия унесла эпидемия холеры, бушевавшая здесь некоторое время назад. Перед смертью он назначил Версулия опекуном своей дочери и дал ему право временно распоряжаться всем имуществом и деньгами, которые будут принадлежать ей, когда она выйдет замуж. Версулий сдержал слово, данное другу, и растил Октавию в любви и заботе как родную дочь.

Сонный привратник провел Лициния и Катулла мимо ряда запертых торговых лавок, через длинный и узкий внутренний коридор и густо засаженный садик ко входу в дом, где управляющий Версулия, сидя на скамейке, освещаемой фитильком масляной лампадки, выводил письма.

—Господин Версулий-младший сейчас в отъезде, - пояснил он после взаимных приветствий. - Полагаю, ему стоило бы приехать скорее обратно, у вас наверняка могут быть к нему вопросы. Кроме того, нужно известить и других господ, чтобы успели приехать попрощаться.

—И давно он в отъезде, господин Фидий? - уточнил судья, следуя вслед за управляющим в дом.

—Позавчера рано утром уехали, - отозвался тот.

—Прямо накануне праздника? - удивился Лициний. - Мне казалось, я видел его на всех предыдущих службах и думал, что он религиозен.

—Старый господин сказал, младший отправился, - сдержанно ответил управляющий.

В дом они прошли молча и только когда добрались до просторного и хорошо освещенного атриума4, где у окна ловили прохладу двое громил, судья решил нарушить молчание.

—Что же произошло с господином Версулием-старшим? - спросил он, отстегивая от пояса маленькую табулу с тонкими вощеными листочками5. - Расскажите главное и осмотрим тело, - он кивнул Катуллу. - Будет лучше, чтобы его отправили в лечебницу до восхода и как можно скорее начали готовить к погребению.

—Господа посетили службу и вернулись домой, - начал управляющий. - Госпоже Октавии нездоровилось весь день и она сразу отправилась в свои покои и рано легла спать. С ней были ее женщины и провели в ее комнате, как и всегда, всю ночь. Господа Версулий, Сильвестр и Версулиан поднялись на верхнюю террасу и оставались там далеко за полночь. Меня и слуг при них не было, - добавил он и кивнул в сторону громил у окна. - Господа всех отпустили, оставались только Терций и Кварт, они носят...носили, - поправился он, - кресло господина и оказывали ему другую помощь.

Лициний тихонько свистнул и громилы послушно обернулись и подступили к нему как пара больших добродушных псов. При их немыслимых габаритах физиономии у них были простецкие. «Эти врать не будут», - подумал судья и обратился к парням:

—Что делали господа на верхней террасе?

—Господа сидели и разговаривали, - пробасил первый. - Там было чуток попрохладнее, чем в доме.

—О чем?

—Мы не прислушивались, - извиняющимся тоном вставил второй. - Мы только господина носим и перекладываем, когда надо. Так что мы у двери сидели, играли в кости...

—Они часто так собирались втроем, - добавил первый. - Говорили о всяком, смеялись. Господин Сильвестр рассказывал, как сражался с нумирийцами вместе с предыдущим князем... Ну тем, который был до того, который был до этого...

—Значит, обычный вечер и ничего особенного? - уточнил судья. - Никаких ссор, недомолвок, нерешенных вопросов?

—Нет, совсем нет. Все как обычно.

—Господин Сильвестр на жару очень жаловался, - вставил второй. - Пили много, посылали за льдом в погреб.

—Он первым спать пошел, - прогудел первый. - Ученый. Должно быть, жара его доконала вконец. Другие двое еще посидели немного, а когда музыка по улице пошла и стало шумно, господин Версулий попросил, чтобы его отнесли в комнату. Мы принесли, стали его обтирать и он начал жаловаться, что дышать не может.

—И весь был огненный!

—Да, весь покраснел как из печки. Я послал Квинта за слугами, за доктором, а сам его полотенцами обложил, он вертелся, царапал грудь, дышал как загнанная собака! А как доктор прибежал, так почти сразу и все...

—А остальные?

—Они позже на помощь позвали.

—Ведите наверх, - скомандовал судья, после чего снова были ступеньки, хотя Лициний предпочел бы посетить погреб и остаться там на ближайшие дни.

Терраса, о которой шла речь, располагалась на плоской крыше второго этажа. Над ней были натянуты белые полотна с нарядной зеленой бахромой по краю, вдоль парапета стояли растения в кадках. В центре — круглый стол прекрасной работы: на кованых ногах в виде львиных лап, на столешнице выложен замысловатый орнамент из разных пород дерева. Три удобных кресла с мягкими спинками и пышными подушками на сиденьях. На столе остатки ужина — высокий хрустальный кувшин для воды с крышечкой, почти пустой, наполовину пустая бутылка вина без опознавательных знаков, полоски вяленого мяса, сушеные финики, мелкие сладкие лепешки. Головокружительный вид на всю бухту Беллоры, оба мыса, темные пятна подводных камней и растений, перемежающиеся зеленовато-желтыми отмелями, ярусы улиц, белые стены, черепичные крыши и верхушки деревьев. Небо уже посветлело, его безоблачная переливчатая голубизна казалась безжалостной.

—Господа всегда ужинали втроем? - осведомился Лициний, обходя террасу и приглядываясь к мелочам.

—Да, - кивнул управляющий. - Иногда к ним присоединялась госпожа Вителлия, чтобы полюбоваться видом. Господин Сильвестр любит, когда она поет и часто зовет ее побыть с ними.

—А молодой хозяин?

—Господин Фидий очень много работает, - уклончиво ответил управляющий. - Обычно он ужинает внизу, а потом уходит в библиотеку.

—Это звучит так, будто его — не звали, - судья с невинным видом оглядел столик, понюхал кувшин, потом бутылку вина. Управляющий помолчал, вздохнул, не отрывая взгляда от каменных плит террасы.

—Децим, ты же прекрасно понимаешь, что я все равно буду спрашивать про Фидия, - напомнил судья. - Чем больше ты расскажешь, тем меньше я буду копаться в том, что действительно не стоит ворошить.

Управляющий кашлянул и коротко глянул на него исподлобья:

—Я не хочу как-то навредить молодому господину, но и про старого... нехорошо говорить, пока он лежит там.

—Тогда пойдем, покажешь, где тело, а поговорим, когда его вынесут. Я не тороплюсь, - Лициний прислонился бедром к одному из кресел и в упор посмотрел на управляющего. Тот помялся еще немного и с трудом выговорил:

—У старшего хозяина был тяжелый характер. Иногда с ним было очень сложно. И с молодым господином он обращался грубо и бесцеремонно.

—Но чего не стерпишь ради большого наследства, так? - подкинул идею судья, приподняв бровь.

—Не думаю, что господин Фидий ухаживал за отцом только ради наследства, - в голосе управляющего слышалось легкое раздражение оттого, что ему вовсе не хотелось говорить об этом. По счастью две здоровые няньки бубнили о своем на площадке лестницы и не интересовались тем, о чем говорилось наверху. - По крайней мере первые годы. А уж потом, - управляющий упрямо посмотрел в сторону залива. - Он многое сделал, приумножил богатства семьи раза в три, а у самого нет денег купить себе новое платье. Время идет, возможности тают, нужда растет. Образования не кончил, работу оставил, кому он нужен в его возрасте? Разве бросишь все и уйдешь вот так, когда столько вложено?

Няньки на лестнице сдавленно смеялись какой-то шутке, словно в доме ничего не произошло. Осипший петух сообщил, что наступило утро. Розовая дымка поползла по верхним зданиям Беллоры.

—Вот только молодой господин бы старого и пальцем не тронул, - в заключении отрезал управляющий, подняв палец вверх. - Так что даже не думай об этом.

—А я и не думал, - флегматично ответил судья. - Если здесь и произошло убийство, то он здесь ни при чем.

—Так зачем ты меня обо всем этом спрашивал? - изумился управляющий, окончательно сбитый с толку.

—Просто хотел понять, с чем имею дело, - дернул плечом Лициний. - А что они здесь пили? Коня свалить можно.

—Господин Сильвестр в свободное от работы над текстами время занимается... производством вина, - по тону управляющего было понятно, что он не высокого мнения о винодельческих способностях известного ученого, но подвергать уважаемое имя порицанию ему хотелось в разы меньше, чем жаловаться на своего хозяина. - Если охота взглянуть, в его комнате должен быть справочник с рецептами. Пили они втроем довольно часто, искали все новые вкусы или свойства, сложно сказать.

Судья нашел среди вещей на столе пробку с цифрами, переписал их в свою табулу, закупорил бутылку и отдал ее Катуллу:

—Отнесешь Лукрецию, пусть глянет на всякий случай. Где бутылки хранятся? - это уже управляющему.

—В его комнате есть ниша, которая запирается дверцами. Где он хранит ключ от нее, я не знаю наверняка, - ответил тот.

—Пожалуй, здесь смотреть нечего, - подытожил Лициний, обводя взглядом террасу. - Пойдем поприветствуем хозяина.

И вот он — Марк Публий Версулий. Еще вчера это был влиятельный и пользующийся уважением человек, сидевший в богато украшенном кресле в окружении домашних, слуг и раболепных просителей. Купцы и владельцы лавок, дородные, в шелках и с дорогими перстнями на пальцах подходили вежливо поприветствовать его, а он милостиво махал им и улыбался, уверенный, что крепко держит жизнь в своих руках. Сейчас - лежит в комнате один, прикрытый сползшим покрывалом, и красное пятно от цветного стеклышка в распахнутом окне чуть покачивается взад-вперед, не зная, то ли задержаться на впалой щеке, то ли убежать на дощатую стену.

Прежде чем войти в хозяйскую спальню, Лициний медленно обвел ее взглядом. Большая и полная света и воздуха, с высокими кессонными потолками, на подновленных фресках не успели выгореть на солнце краски. Старинная дубовая мебель, резная, золоченая, с львиными лапами, тускло блестящая в отраженном свете. Вдоль одной стены до потолка огромный книжный шкаф. Редкие экземпляры книг. Легкий беспорядок оттого, что всполошенные слуги метались туда-сюда, пытаясь облегчить страдания хозяина. Переносное кресло лежит у стены на боку, подушки и валики с кистями разбросаны по полу, упала и укатилась под прикроватный столик круглая медная лампа для благовоний. И при этом все в комнате выглядело так, будто в ней почти не живут: книги в шкафу покрыты пылью, большой рабочий стол пуст и письменный набор задвинут в угол, на полках над столом — одни декоративные мелочи.

Версулия пытались наспех привести в порядок — притянули подбородок шарфом, уложили руки на груди. Но выглядел он все равно плохо: лицо приняло серовато-синий отлив, под запавшими глазами налились темные пятна, на худых щеках расползлись звездочки полопавшихся сосудов. Морщины на лбу и вокруг глаз упорно хранили жалостливое и горестное выражение. Грудь расцарапана, пальцы и запястья судорожно выкручены. Последние минуты его жизни были особенно мучительными. Судья потянул за шарф, буднично заглянул в отвисший рот, не нашел там ничего стоящего внимания. Стянул покрывало и осмотрел шею и плечи покойного, попросил Катулла помочь повернуть тело на бок и изучил затылок и спину, после чего вернул все как было.

—Где лекарь, который был при нем? - обратился к управляющему, понуро стоящему у входа.

—Сейчас с господином Сильвестром, - ответил тот. - Его зовут Клементий, он наблюдал господина Версулия уже много лет, был с ним и вчера. Хотите отправиться к нему?

—Да, идем, - согласился Лициний. - Только расскажи, как обычно проходил день господина Версулия?

Управляющий не нашел в этом вопросе ничего каверзного, но все еще не мог сообразить, куда клонит судья.

—Просыпался он рано и до прихода слуг читал или занимался письмами. Ему все оставляли здесь, - он кивнул на отодвинутый к стене столик, под которым блестела упавшая лампа. - Воду, колокольчик, книги, письма.

—Как же он вел переписку? - засомневался судья. - По нему не скажешь, что он способен с кровати до стола на руках доползти.

Управляющий аж дернулся от грубости такого предположения.

—Нет, конечно, - сдержанно возмутился он. - У него все всегда было под рукой!

И с этими словами он приблизился к кровати и потянул за кисточку, торчавшую из-под матраса. Выехал небольшой плоский ящичек, где был уложен маленький столик-поднос с раскладными ножками, миниатюрная чернильница и ворох чистой бумаги.

—Это объясняет пустой стол, - согласился Лициний, быстро перебрал бумажки и толкнул ящик обратно.

—Приходили слуги, умывали его и одевали, - не дожидаясь очередной порции вопросов от судьи, управляющий подошел к задрапированной панели в углу и отодвинул ее в сторону. Показался проход в светлое помещение. Удивленный Катулл не удержался и заглянул в него. Присвистнул.

—Да, молодой господин распорядился перестроить ту комнату для нужд старого, - неловко сообщил управляющий. - Чтобы было удобно и близко.

Но восторг Катулла был вызван вовсе не удачно замаскированной комнатой, а ее продуманным совершенством — отделанные мраморными плитами стены для прохлады в жаркий день, просторная низкая ванна, в углу — краны, подающие воду прямо в комнату! Большое окно, удобное ложе и полочка с бритвенными принадлежностями.

—Внимательный сын, - хмыкнул Катулл, возвращаясь в спальню. - Такая забота дорого стоит.

—Потом был завтрак в круглой комнате вон там, - продолжал управляющий, показав куда-то в сторону. - Если остальные домашние уже поднимались, то присоединялись к нему. После завтрака — доклады и просители, обычно в саду. Там господин читал и ожидал врача и массажиста, - Катулл и Лициний незаметно переглянулись. - После обеда приходили гости, всегда кто-то был из друзей дома. Иногда хозяин и сам посещал знакомых, но, сами понимаете, это сложности.

—Лестницы, - кивнул Лициний, прислоняясь к шкафу.

—Вечера проводили на террасе втроем. Сон — как придется, по самочувствию и настроению, - докончил управляющий. - Иногда с господином Версулианом могли в кубик играть до утра, а иногда засыпал в кресле за ужином.

—Что ж, больше вопросов нет, - Лициний отклеился от шкафа и вышел в коридор под незаметный облегченный вздох управляющего, но тут же спохватился. - Прежде, чем идти к доктору, не позволишь глянуть на комнату молодого господина?

—Это совсем не по пути, - начал было управляющий, но под взглядом судьи быстро сдался. - В другой части дома, но пойдемте.

Комната Фидия, если ее таковой можно было назвать, была одним из крыльев библиотеки. Хоть и высокая и просторная, она была заставлена шкафами, полками и ларями. Два больших обеденных стола, составленные вместе, были полностью завалены бумагами, папками, свертками, разлинованными и размеченными графиками и таблицами. Весы, счеты и разные канцелярские предметы в избытке разложены посредине между столов. На столике у окна лежали пронумерованными разноцветные образцы тканей и дерева с различными пропитками. Узкая кровать стояла в нише за шкафом, полуприкрытая толстой шторой. Пахло маслами, скипидаром, пряностями, бумажной пылью и чернильными орешками.

—Работает как встает, здесь же ест, потом идет встречаться с партнерами, в порт, иногда в Аквилею, если там товары или встречи. Когда возвращается — тоже работает. Обычно допоздна, - не дожидаясь расспросов, рассказал управляющий. - Обычно мы сверяем документы вместе. Не потому, что он не доверяет никому, а чтобы все дважды проверить. Ну и так быстрее, конечно.

—Возьми на заметку, Гай, - Лициний походя обратился к Катуллу, - как живет человек, который больше всех работает. И никогда так не делай. Для чего такое рвение, - перевел взгляд на управляющего, - если живет хуже раба?

—Вот он приедет завтра к вечеру, у него и спроси, - уклонился управляющий.

—В любом случае спрошу, - подтвердил судья. - А ты разве у него не интересовался? Вы же вместе тут сидите за счетами и отчетами.

Допрос судьи вызывал у управляющего моральные страдания. Он мялся, не зная, какой ответ выбрать и какие слова подобрать, чтобы все вместе не звучало ни недостойным, ни грубым, ни обвиняющим.

—Он любил отца, а отец его — нет, - наконец, выдавил он, словно сам отказывал кому-то во взаимности.

—А вот это уже веский аргумент, - заметил Лициний, но не успел задать новых вопросов, поскольку нараставший где-то в стороне шум резко перерос в истошные безумные крики.

—Скрибон пришел в себя, - с неподдельной жалостью уронил управляющий и все трое перешли на бодрую рысь, пересекая атриумы, сады и коридоры. «Уберите, уберите, пусть он уйдет!» - доносилось словно отовсюду, перемежаемое дикими выкриками. Птицы выпорхнули из кроны платана, полетели вкруг, розовые на фоне лазоревого неба.

—Убирайся, я ничего не скажу тебе, хоть душу мне выгрызи! - тряслись стены.

Судья, сосредоточенный и готовый к любому повороту событий, как и в тот день, что им пришлось оборонять Беллору от пиратов, ворвался в комнату Скрибона и немедленно потерялся от набросившихся на него контрастов. Прежде всего его оглушили усиленные духотой до невозможности нестерпимые запахи пота, рвоты, едких горьких настоек и убийственное сочетание ромашки с календулой. Затем он не сразу сориентировался, где же хозяин, поскольку со всех сторон его окружили полки, подвесы и подставки с цветущими растениями, они заполонили собой все и куда бы ни падал взгляд, всюду он упирался в мелкие красные, оранжевые, розовые и лиловые цветки, похожие на крошечные огоньки. Наконец, отбившись от зеленой армии, Лициний увидел Скрибона — писатель распластался на кровати, надежно привязанный за руки к боковой раме. Старый, седой и высохший донельзя, он с неукротимой силой безуспешно пытался вырваться и под пергаментной кожей натягивались крепкие мышцы, вызывающие уважение даже сейчас. Всюду, где оно не было прикрыто одеждой, его тело покрывали шрамы и рубцы от некогда яростных битв и опасных столкновений. Пораженный и растерянный судья замер на пороге, не смея шагнуть в комнату, где несломленный старик воевал с веревками. Скрибон рычал и ревел как весь легион вместе взятый и раздавленный его криками лекарь испуганно жался у изножья, тонко и неубедительно пытаясь успокоить больного.

—Ты мне за каждого ответишь! - орал на него старик, брыкаясь так, что кровать под ним грозила развалиться. - Убью! За каждого! Ни один не останется не отмщенным, слышишь! На стене развешу как шелудивых псов!!!

Лекарь вынырнул из-за изножья и прижал к голове старика влажную тряпицу.

—Они уже все умерли, умерли, - шептал в растерянности лекарь. - Князь Тиберий велел их всех порвать быками, вы же сами мне рассказывали, господин Флореций. «И сто и пятьдесят военачальников сложили головы в крепости...» Бредит, - констатировал лекарь, приобернувшись к вошедшим.

—Нет же, вон, стоит, - слабо возразил было старик, поддаваясь на мягкое прикосновение рук врача, а затем вынырнул из-под тряпицы и упрямо посмотрел в угол комнаты, где стояло большое дерево в кадушке. - Стоит, урод, смотрит! - голос его все усиливался и наливался тяжело звенящим, как легионерский меч, металлом. - Глядит и ухмыляется!

Побледневший Катулл тревожно посмотрел на дерево, управляющий и вовсе решил, что остаться в коридоре будет безопаснее.

—Ничего не скажу! - взвыл Скрибон, выгнувшись всем телом и лекарь отшатнулся от него, будто связанный седой солдат мог ему навредить. - Ни слова вы от меня не услышите, - он расхохотался истерически, переходя в горестный всхлип. - Ни одна жертва не будет напрасной... ни одна...

На этом силы его оставили и он обмяк, как ветошь, вслед за чем длинные конвульсии сотрясли его, словно что-то рвалось изнутри и пыталось сбросить кожу того, кто звался Скрибоном.

Лициний нашел в себе силы подойти ближе, как и лекарь, снова принявшийся хлопотать над больным. Дождавшись, когда конвульсии утихнут, он торопливо, но аккуратно влил старику в рот полчашки воды и обтер ему лицо. Писатель горел, от него даже на расстоянии парило как от жаровни, пот обильно стекал по лицу, застревал в седых бровях.

—Давали рвотное ночью, - сообщил врач полушепотом, - два раза. Потом золу и укрепляющее питье. Сбиваем лихорадку. Лишь бы не поздно. Версулиана стошнило почти сразу и он держится куда лучше... Зачем только пили в такую погоду? - сетовал он.

Тяжело дыша, старик снова пошевелился и, приоткрыв прозрачные голубые глаза, обвел взглядом комнату. Остановившись на фигуре Лициния, он вдруг оживился и в волнении выкрикнул:

—Ты! Это ведь ты, судья? Это тебе Шани доверила говорить от своего имени? Так скажи мне... А, что толку? - он хрипло рассмеялся тоскливым плачущим смехом. - Я ведь знаю, что виновен и ничто не снимет с меня этот грех...

Лициний мог поклясться, что в эту минуту старик был полностью в своем уме и в его полных отчаяния глазах билась живая, а не пригрезившаяся боль. Он хотел было уточнить, что Скрибон имеет ввиду, но тот мягко откинулся на подушки, насколько позволяли привязанные руки, взгляд его затуманился и он провалился в беспамятство. Лекарь накрыл обессиленного писателя покрывалом и, подхватив судью под локоть, увлек в коридор и тихонько прикрыл за собой дверь.

—Какие у него шансы? -спросил судья, когда дверь за ними закрылась.

—Немного, - покачал головой лекарь. - Скажу прямо — он и без того был достаточно слаб, чтобы покинуть нас в любой момент..

—А по нему не скажешь, - заметил судья. - Дай ему меч, он нас всех здесь уложит и не заметит.

—Ну, господин Флореций человек неординарный, тут не поспоришь, - уважительно подчеркнул лекарь. - Он был славным воином, но это было более полувека назад, а с тех пор последствия полученных в бою травм, пыток, лишений не способствовали крепости его здоровья. Слабое сердце, подагра, болезни желудка, головокружения, слабость, - перечислял лекарь. - На его полках лекарств больше, чем в лечебнице! Но стоит отдать должное — к жизни он относится со стоицизмом, за нее не трясется, но и от ее даров не отказывается.

—И что, по-вашему, привело к этому? - судья кивнул на дверь.

—А вы видели, что они пили? - переспросил врач.

Катулл показал бутылку с террасы, а Лициний указал на управляющего, что стоял поодаль, обхватив себя руками за плечи:

—Децим сказал, что у Скрибона есть заметки о том, что он готовил. Я собирался взглянуть на рецепты.

—Желудочная настойка, - с нажимом произнес лекарь. - Под этим номером желудочная настойка, да и я сам попробовал ее и, как видите, не брежу! Там мед, пряности, коренья, щепотка полыни и мирра! Я проверял состав, хотя аккуратность господина Флореция в дозировках не вызывает никаких сомнений. Бумага с рецептами на столе лежит, я вам ее отдам для верности.

—При всем уважении, - нетерпеливо осадил его Лициний, - от желудочной настойки не умирают за полчаса и не бредят!

—В том-то и дело! - поддакнул лекарь. - Вот только господин Сильвестр сделал свое вино такой крепости, что можно весь трактир споить одной бутылкой. А три, простите, старика выпили полбутылки этого пойла в такую дикую жару да после службы!

—Ну, мы все когда-то экспериментировали с крепким вином, - саркастично вставил Катулл. - Бывало, конечно, худовато, но никто не умер.

—Господин Версулий жаловался на головную боль еще с утра, - начал лекарь, поднимая руки, чтобы его не перебивали. - Господин Сильвестр вовсе не хотел идти на службу, он весь день провел в саду и чувствовал себя нездоровым. Версулиан выглядел лучше всех, хотя и они с госпожой Октавией провели весь день в доме — она читала ему что-то в одном из атриумов. Когда пришли со службы, на самочувствие жаловались все: госпожа Октавия выглядела разбитой и сетовала на головокружение, она сразу же пошла в свои комнаты. Господин Сильвестр как всегда молчал, хотя вид у него был изможденный. Господин Версулий сказал, что у него все плывет перед глазами и подергиваются руки и ноги. Я подумал, что он мог получить солнечный удар во время службы, - судья внимательно посмотрел на врача, - поэтому велел дать ему компрессов изо льда, зажечь что-нибудь успокаивающее, а лучше вообще лечь спать, чтобы как следует отдохнуть. Но он был уже довольно раздраженным за день, поэтому отмахнулся и приказал отнести себя на террасу.

—После чего Скрибон решил угостить их безвредной настойкой, которая должна была их расслабить и успокоить, - продолжил за него Лициний. - И три старика переоценили себя.

—Я склоняюсь к такому варианту, - признался лекарь. - Они и так все были немощные, что тут говорить. Возраст, болезни, эта проклятая жара. Солнечный удар и крепкий алкоголь вполне способны остановить сердце и здоровому мужчине.

—А что третий? - спросил Катулл. - У него те же симптомы?

—Версулиан тоже в лихорадке и бредит, но намного слабее, - сказал лекарь. - Он сказал, что первым предложил господину Версулию ложиться спать, потому что ему неловко было уйти самому, а тошнить начало еще во время ужина. Поэтому его вырвало практически сразу, а потом еще всю ночь полоскало. Но у него есть все шансы выкарабкаться, а вот, - он многозначительно посмотрел на дверь и со вздохом покачал головой.

—И никак нельзя ему помочь? - с сожалением произнес Катулл. - Он ведь еще живой.

—Мы сделали все, что могли, - ответил лекарь. - Теперь все зависит только от него самого. Конечно, я буду рядом и постараюсь... ну хоть что-нибудь, - он махнул рукой.

—В таком случае, Децим, будьте добры, распорядитесь, чтобы тело господина Версулия отвезли в лечебницу к господину Лукрецию, пусть сделает все необходимое, - распорядился Лициний и, кивнув, управляющий с облегчением удалился. Проводив его взглядом, судья добавил, обращаясь к лекарю. - Я должен в любом случае проверить версию с убийством.

—Вы думаете, это могло быть? - встревожился лекарь.

—Господин Версулий богат и известен, а там, где есть деньги, очень часто находятся враги и завистники, - пояснил Лициний. - Поэтому не важно, что я думаю, такой вариант я обязан предположить. Вы говорите, у Скрибона есть лекарства, а Децим сказал, в его комнате хранится все его вино.

—Да, но те лекарства, компоненты и вещества, которые могут быть опасны, хранятся у него там же в нише с бутылками, - сказал лекарь. - Я знаю, потому что как-то спрашивал у него мандрагору и он достал ее для меня оттуда. А где он ключ держит, я не знаю. Не исключено, что в одном из горшков с растениями. Да и, честно говоря, отравить вино очень ненадежный способ убить кого-то конкретного, - кашлянул он.

—Убийца может быть посторонним человеком, - предположил Катулл. - Который не живет в этом доме и ему все равно, сколько человек пострадает.

—Слишком много вещей, которые нужно знать, - возразил лекарь. - Во-первых, что у писателя вообще есть яды. Между нами говоря, на месте вероятного убийцы, узнав, что хозяин спит один, я бы просто влез ночью в спальню. Много ли нужно, чтобы убить калеку?

Лициний молча кивнул, соглашаясь с такими выводами. Лекарь приоткрыл дверь и, убедившись, что Скрибон еще дремлет, прошептал:

—Пока есть немного времени, давайте отведу вас к Версулиану? Если повезет, он с вами поговорит.

Впрочем, одного взгляда на Северина Версулиана было достаточно, чтобы понять, что разговора с ним не состоится. Будучи и без того от природы небольшого и изящного сложения, сейчас, будучи обессиленным и изможденным сверх меры, он казался тенью самого себя, потерянным в слишком большой кровати. И если обычно деликатный и сдержанный Скрибон перед смертью собирался доораться до богов, то незаметный вольноотпущенник как будто бы уже не существовал. Рядом на кровати сидела красивая девушка в простом домашнем платье и задумчиво обтирала лицо бывшего раба. Она была так погружена в свои мысли, что не сразу заметила вошедших.

—Как он, госпожа Октавия? - участливо спросил лекарь, подходя ближе и осматривая больного.

—Все так же, - устало отозвалась девушка, поднимая голову. - Бредит и проваливается в сон. Но он узнал меня, господин Клементий.

—Хороший знак, госпожа, - кивнул лекарь. - Давайте ему больше пить, как только проснется. Людям...из которых много всего выходит, - мягко напомнил он, - нужно восполнять запасы воды.

—Скрибону не становится лучше? - упавшим голосом спросила Октавия, провожая лекаря взглядом. - Он ужасно страдает, я же слышу.

Лекарь виновато покачал головой и торопливо подошел к двери:

—Мне лучше быть с ним, когда он придет в себя. Господин судья желает переговорить с вами.

—Я Октавия, - назвалась она, когда лекарь вышел. - Мой отец был другом господина Версулия. Я его воспитанница.

—Я знаю, - судья постарался приветливо улыбнуться, но ему это мало удавалось даже в более непринужденной обстановке. - Моя работа всех знать в Беллоре.

Октавия не нашлась, что ответить. Бессонная, полная волнений ночь не располагала к обмену любезностями.

—Могу задать вопросы? -переспросил Лициний. - Они могут показаться вам невежливыми, но я не имею цели обидеть вас или кого-то еще. Чем больше я буду знать, тем скорее пойму, что произошло и кто виноват.

—Да мне особенно нечего рассказать, - ответила девушка. - Мы все были на службе, а когда пришли домой, я легла спать. Проснулась оттого, что кричали и бегали. Мне сказали, что господин Версулий мертв, но проститься с ним не дали. Почти сразу же на помощь позвал господин Скрибон, он тогда был еще в сознании, - она запнулась и нос у нее дернулся, - но ему очень быстро становилось хуже. Доктор послал меня на кухню за золой, а когда я поднималась обратно, то наткнулась на господина Северина, - она погладила больного по одеялу. - Его тошнило и я подумала, что и ему не помешает дать питья и золы. Ну, а потом вот так всю ночь, - в подтверждение ее печальному голосу за стенами послышались крики Скрибона, на сей раз бедолага умолял кого-то простить его, и от того, с каким жаром и исступлением возносились эти мольбы, сама Шани почувствовала бы себя жестокой и бесчувственной, если бы не пришла облегчить его душу. Октавия тайком смахнула слезинки и прикусила губу, но кончик носа у нее все равно припухал и краснел.

—А почему доктор послал на кухню вас? - спросил Катулл, прислоняясь к стене.

—Господин Версулий отпустил всю прислугу вечером, - ответила девушка. - В доме никого не было, кроме управляющего и охранников. Две мои служанки живут в моих комнатах, но они так напуганы, что не выходят оттуда. Господин Скрибон страшно бредит! Он то вспоминает ужасы, которые с ним происходили в плену, то будто видит каких-то демонов. Он сказал, - она невольно передернулась, - что у меня по лицу ползают черви!

—Он вряд ли хотел бы вас обидеть, если бы был здоров, - участливо заметил Лициний.

—Конечно нет, - согласилась Октавия. - Я никого не знаю добрее него.

—А что господин Версулий? - поинтересовался судья. - Каков он был? Могли у него быть враги?

—Со мной он хорошо обращался, - задумчиво ответила она. - Мне не на что жаловаться. Враги? - девушка пожала плечами. - У всех людей с деньгами есть какие-то недоброжелатели. Но если у господина Версулия они и были, то это было давно — Фидий занимается его делами уже больше десяти лет. Так что, если кто-то и хотел бы насолить им, то скорее бы обратились против Фидия. Да и потом старый господин имел дела с господином Мильвом, а с таким покровителем вряд ли стоит кого-то бояться.

—Либо наоборот, - уклончиво отметил судья. - Значит, господин Мильв к нему часто захаживал?

—Не часто, - возразила Октавия. - Он ведь очень занятой. Но за последние несколько недель он был здесь в гостях пару раз. Они что-то обсуждали, но расходились очень довольными, так что вряд ли между ними могли быть какие-то недомолвки.

—А что Фидий? - судья пристально посмотрел на девушку. - Не похоже, чтобы его участие здесь особенно ценили.

—У господина Версулия действительно тяжелый характер, - извиняющимся тоном сказала Октавия. - И последние годы он стал еще более ворчливым и капризным. Иногда ему было сложно угодить, но Фидий никогда не жаловался.

—Еще бы, - поддакнул судья. - С таким-то наследством.

—Не надо думать о нем плохо, - несколько обиженно произнесла Октавия. - Он достойный и честный человек и совсем не в его характере ждать, когда блага сами упадут ему в руки. Если бы ему нужны были только деньги, он бы давным-давно заработал их для себя сам!

—Тогда зачем терпеть старика, который не бывает благодарным? - возразил Лициний. - И делать это столько лет, теряя время и возможности?

—Потому что он не из тех, кто способен просто пройти мимо, когда творится несправедливость, - вот теперь Октавия действительно была обижена подозрениями судьи. - Я была еще ребенком, когда господин Версулий потерял возможность ходить, и не так часто еще бывала у них дома, но кое-что из тех времен я помню хорошо. Отец тогда был вынужден взять все совместные дела на себя, я почти не видела его, а он еще выискивал минутку, чтобы проведать господина Версулия и поддержать его. Никто из сыновей не приехал позаботиться об отце даже на первое время, хотя всем, что у них есть, они обязаны только ему, - голос у нее звенел от досады. - Но зато регулярно требовали денег на содержание, которые он им выделял! Фидий учился и работал в Нисе, но приехал сюда и остался. Я не думаю, что ему было легко принять такое решение, но ведь кто-то должен был позаботиться о старом господине, правда?

—Разве это не в состоянии сделать слуги? - спросил судья. - Им ведь платят, чтобы они о нем заботились.

—Что слуги? - грустно ответила Октавия. - Они заботятся только о себе. Разве им есть дело до его удобства или довольства? Им все равно, остался бы он парализованным или смог бы снова стать самостоятельным. Единственный, кто по-настоящему предан ему — Версулиан, но с ним мало считаются. Хоть он теперь и свободный, другие горожане не стесняются прикрикнуть на него, выставить за дверь и пригрозить палками. Сами понимаете, не ему отстаивать интересы своего господина...

—Насколько мне известно, старый Версулий уже давно вполне дееспособен и единственное, в чем ограничен, так это в передвижении, - сказал Лициний. - Но здесь наш город сам по себе беспощаден к людям с больными ногами, - Катулл тихонько хмыкнул за его спиной. - Сегодня я только убедился в том, что он вполне успешно самостоятельно справлялся с тем, что считал для себя важным. У господина Фидия должна быть веская причина продолжать оставаться рядом с ним, - повторил судья.

—Вы знаете эту причину, - все так же досадливо ответила Октавия. - Господин Версулий обещал нас поженить...

—Да, но я слышал об этом еще год или даже два назад, - судья чуть наклонил голову набок. - И каждый раз находилась какая-то причина отложить эту свадьбу.

—Находилась, - со вздохом подтвердила Октавия, хотела что-то добавить, но промолчала и принялась молча макать тряпочку в миске с водой. Ледяные кубики в ней уже давно растаяли.

—Почему не сбежать? - осторожно предположил судья.

—Он мой опекун, - напомнила девушка. - Рано или поздно найдут и вернут ему.

—Уже не вернут, - обронил Катулл.

—Будет другой, - лицо девушки помрачнело. - Я даже не знаю, кто. Лишь бы не Прим, он скорее всучит меня кому-нибудь из своих коллег, чем отдаст Фидию.

—В завещании наверняка должно быть указано имя, - предположил Лициний, оглядываясь на помощника. - Копия не хранится где-то в доме?

—Децим может знать, - Октавия пожала плечами. - Я знаю, что старый господин, бывало, доставал его, когда спорил с младшим, но... Если бы там было сказано, кто будет опекуном, Фидий бы мне сообщил. Да и это не имело значения, - добавила она, помолчав. - У господина Версулия, несмотря на травму, было отличное здоровье, никто бы не подумал, что он может вот так вот, - и она кивнула на Версулиана, который со стоном завозился, сквозь сон слабыми руками отталкивая край одеяла.

Когда Лициний и Катулл уже выходили из комнаты, он вдруг заворочался и захрипел:

—Сними его...

—Что, дядюшка? Тебе все кажется, - Октавия обтерла его влажной тряпочкой, погладила по щеке.

—На груди сидит, душит, - голос у него был шершавый, как у человека, страдающего от жажды и язык слегка заплетался как у пьяного. Октавия промокнула ему тяжело вздымающуюся грудь и снова добавила:

—Тебе показалось, отдыхай. Выпей еще настоя, лекарь принес тебе целый кувшин!

—Говорил же с тобой, куда он делся? - медленно выговаривал старик, пытаясь разлепить глаза, но яркий свет с улицы раздражал их.

—Это был я, - подал голос судья, возвращаясь в комнату. - Судья Лициний, ты меня узнаешь?

—Судья, да, - простонал Версулиан и пошевелился, будто собираясь сесть, но сил у него хватило только голову приподнять. Октавия ловко подхватила его под шею и, пользуясь моментом, напоила из широкой кружки.

—Сказать надо... меня судить, - бормотал старик, снова опускаясь на подушки. - Я их погубил...

—Кого? - Октавия, которая была ближе всех, слегка потрясла его за плечо и Версулиан с усилием открыл глаза. - Кого, дядюшка?

—Девочки... Сильвия, Августа, Мелисса. Я привел, я не хотел, - он заплакал, но невозможно было понять, в сознании он или ему, как и бедняге Скрибону, мерещится что-то по ту сторону сумерек. - Там, в бумагах... Пусть судья придет, - жалобно попросил, сжимая ладонь Октавии костлявой тонкой рукой. - Надо сказать, чтобы...знал.

—Приду позже, - хмуро сообщил Лициний, кусая губу. - Если еще что скажет, постарайтесь запомнить, договорились?

Все еще сонный привратник проводил их к выходу из дома. Снаружи уже было полно зевак, что с испуганным видом прислушивались к отдаленным, но различимым крикам Скрибона. В конце улицы виднелась телега, сопровождаемая слугами из лечебницы, которые должны были забрать тело Версулия. В пыльной дымке плясали лучи солнца и тени перистых пальмовых листьев.

—Что творится-то? Хоронят кого?

—Судья здесь, дайте же дорогу!

—Лициний, Лициний! Квинт мою козу увел и не отдает! Скажи ему!

—Там, на Портовой, к Фабию ночью в дом вломились!

—Юстиниан, здесь недалеко, сходи погляди, никого в доме не было, а погром-то какой!

Люди окружали их со всех сторон, галдя как воробьи. Глаза у всех были испуганные. Лициний обратил внимание, что и уличный гул со всех сторон был приглушенным, тревожным. Его подозрения начинали оправдываться. Что-то в городе произошло помимо смерти старого торговца.

—Подайте жалобу в Базилику! - возопил Катулл, протискиваясь вперед, чтобы дать дорогу судье. - Жалобы рассматриваются в порядке очереди!

—Я сегодня же обойду всех, - громко ответил Лициний, поднимая руку, чтобы привлечь внимание толпы. - Но мне нужен список пострадавших, сообщайте о происшествиях в Базилику!

—Что-то здесь не так, - беспокойно сообщил он Катуллу, когда они быстрым шагом возвращались к зданию суда. - Отправь людей разузнать, что происходит. И надо все проверить, что выяснили у Версулиев. Сдается мне, они сказали не все, что могли бы.

—И кто врет? - незамедлительно полюбопытствовал Катулл.

—Я не сказал «врет», - уточнил Лициний. - Я сказал — недоговаривают. Децим точно старается замять паршивый характер старика, как будто никто в городе не помнит, как он зарядил Фидию пощечину на форуме.

—Нет, ну ты видел комнаты? - перебил его Катулл, всплескивая руками. - Просто по-княжески! Мрамор, каменная ванна, свежий ремонт, благовония, массаж, прогулки, никаких дел! А тот, который для него все это сделал, живет в углу за шкафом! Ха! Конечно, старик откладывал свадьбу — стоило бы им дать клятвы и они бы в тот же день упорхнули из дома! - и парень взмахнул рукой, показывая, как взлетели бы молодые пташки. - И больше некому тащить на себе дела, решать проблемы, слушать менял и вранье матросов... Ты подозреваешь Фидия или веришь врачу?

—Я дождусь результатов вскрытия и содержания завещания, - произнес судья. - Пока что у него больше всего причин желать отцу смерти.

—Но ведь его нет уже несколько дней, - засомневался помощник. - Ты думаешь, что ему помогла Октавия?

—Яд — оружие женщин и евнухов, - напомнил Лициний. - Но Клементий прав, просто подсыпав яд в бутылку, отравить одного человека слишком маловероятно. Нужен кто-то, кто может быть рядом со своей жертвой. Но девушка любит Скрибона и Версулиана, это без сомнений. Вдобавок, они все еще надеются на свадьбу и здесь торопить смерть этого опекуна имеет смысл только если они знают, что следующий пойдет им навстречу. Надо попросить Флорентия, чтобы потребовал завещание Версулия.

Они поднимались по широкой лестнице Базилики, где уже теснились просители. Люди приветствовали судью, окликали, просили поскорее заняться их делами. Лициний снова отметил, что они в массе своей какие-то пришибленные и напуганные. Внутри огромного высокого здания тоже толпились люди, громко обсуждали дела, выдавали и оформляли документы, подавали жалобы и прошения. В самом конце, в полукруглой апсиде разносился слегка осипший голос второго судьи, который тоже приступил к своим обязанностям и сейчас зачитывал что-то, сидя за небольшим столом на возвышении. Вокруг стояли и сидели люди, впереди всех, на свободном пространстве топтались и мялись истец и ответчик.

Судья и его помощник свернули в боковой коридор к небольшой комнате, где работал Лициний.

—Бедняга Скрибон, - вздохнул Катулл, присаживаясь на табуретку. - Такая долгая и славная жизнь и умирает от какой-то настойки? Несправедливо это. Паршивая смерть.

—Любая смерть паршивая, - отозвался судья. - Мы что, когда-то видели другие?

—Он особенный человек, - вздохнул Катулл. - Честный, праведный, лучше многих. Он не заслужил такого конца. Почему богам не дать ему умереть спокойно и мирно в своей кровати?

В комнату заглянул маленький, остроносый, похожий на лису пожилой писарь с кипой бумаг в руках.

—А, уже пришли, - он обвел взглядом обоих мужчин. - Утро не успело начаться, столько просьб! Уж не знаю, как только справитесь. В городе творится сущее безумие, все словно с ума посходили.

—Что слышно, Випсаний? - судья пошире раскрыл узкие окна и подпер клинышками ставни. - После попойки буянят?

—Скорее всего так, - ответил писарь, складывая бумаги на краю судейского стола. - Проклятая жара да вино головы морочат. В порту разнесли лавку ни с того ни с сего, нескольких человек обокрали, многие жалуются, что происходили какие-то непонятные дела, чужие ходили по домам и беспокоили жильцов. Ну, само-собой, кто посильнее упились, видели на улице чертей.

—Слушай, а из-за чего Скрибон попал в плен, не помнишь часом? - как бы между делом спросил Лициний, задумчиво посмотрев на писаря.

—Скрибон-то? - переспросил Випсаний. - Не свезло ему, он со своим отрядом пошел на разведку и напоролся на целый отряд нумирийцев. Говорят, Скрибон не виноват в этом был, никак этого нельзя было предугадать или избежать. Да только он так себе и не простил этого — нумирийцы пытали их, стараясь выведать положение дел. И все его ребята так и погибли, но ничего не сказали. Скрибона бы тоже убили, но им на помощь пришел сын Луция Василевса со своими легионерами... Магистр меня там ждет, - он остановился в дверях, сложив руки за спиной. - Нужно что-нибудь еще на сегодня?

—Спроси у Юния, пусть найдет завещание Марка Версулия, - распорядился Лициний, прикладывая палец к губам. - Я хотел бы с ним его обсудить. Странное это дело. Должен придти отчет от Лукреция и вот еще что... Не помнишь ли ты - лет двадцать назад в доках исчезла дочка портного, Мелисса... как ее? Мать ее приходила тогда каждый день, сидела на ступеньках и ждала новостей, красивая, рыжая женщина.

—Так это еще при старом судье было, - поднял брови писарь. - Ладно, будет время, посмотрю, что там осталось с тех времен.

—Значит, Версулиан не особо-то и бредил? - уточнил Катулл, когда Випсаний вышел в коридор.

—Я подумал, что раз один вспоминает самое болезненное из своего прошлого, - ответил судья, разбирая принесенные писарем жалобы по адресам. - То и второй тоже цепляется за самое горькое. И если он считает, что умрет, то неудивительно, что ему хочется облегчить свою совесть.

—Что же старый раб мог сделать с девочками? - нахмурился Катулл. - И зачем?

—Не он, Гай, - возразил Лициний, ероша свои мелкие непослушные кудри. - Я хорошо его знаю, он скромный и тихий, но в его порядочности сомневаться не приходится. А вот какие тайны покойного хозяина хранит этот старый раб — вот это я бы и сам хотел узнать.

Поднявшись на площадку между лестницами, утомленный судья привалился к нагретой солнцем стене дома и устало окинул взглядом панораму беллорской бухты, лениво сверкающее море и стайку рыбацких лодок, уходящих на вечерний промысел. Слабый теплый ветер пахнул ему в лицо запахом тины, хлеба и сосновых шишек. Судья потер ноющие икры и, прислушиваясь к покалыванию в них, с досадой подумал, что и ему опрометчиво вот так покорять городские лестницы, прыгая через одну ступеньку. Излишняя самоуверенность и привычка полагаться на то, что тело все выдержит, как показал сегодняшний день, не приводит ни к чему хорошему. Лициний подумал, что стоит зайти в лечебницу, раз уж он все равно будет проходить мимо, и спросить насчет вскрытия Версулия.

Но, вот так привалившись к отдающему тепло камню, овеваемый хоть каким-то, да ветерком, он вовсе не хотел сдвигаться с места. Ноги гудели, в голове звенело, глаза устали от мелкой пыли и ослепительной белизны, бьющей за каждым поворотом. День был безумным и бесконечно долгим. Старый писарь был прав — после ночной гулянки все посходили с ума. Люди жаловались ему на то, что в их домах кто-то был, но судья не находил ни взлома, ни пропавших вещей, ни даже следов какого-либо присутствия. Якобы украденные предметы обнаруживались примерно там же, где хозяева их оставляли. Одни соседи сетовали на других, что видели друг друга то голышом на крыше, то бегающими на четвереньках по двору, но показаниях обеих сторон разбивались друг о друга или о свидетельства третьих. И только один дурачок с глупой улыбкой рассказывал, что его всю ночь соблазняла какая-то девица, но к утру она сбежала не представившись, и если бы судья мог опознать загадочную соблазнительницу, то в благодарность ему бы могли подарить жирную белую курицу. Лициний сбился со счета, в скольких домах он уже сегодня был, скольких людей выслушал. И почему-то почти все жалобы в итоге заканчивались каким-то простым и очевидным решением, в котором не было никакого умысла.

У лечебницы собралась толпа притихших, напряженно перешептывающихся друг с другом людей. Судья задержался возле лестницы, прежде чем двинуться дальше. Было легко догадаться, почему они все здесь собрались и чем столь опечалены. Когда Лициний приблизился, от толпы отделилось несколько человек. Дородный мужчина в яркой одежде крикнул кому-то:

—Я не буду ждать, пока он придет за мной! Я иду в храм!

—Чем это тебе поможет? - крикнули ему из толпы. - Боги знают все! Что толку молить о пощаде, когда приговор уже вынесен?

—Это какая-то ошибка, - хныкала немолодая женщина, сидя на ступеньках лестницы. - Не было человека честнее...

Во дворе лечебницы у квадратного бассейна сидел в тени Катулл. Вид у него тоже был опечаленный.

—Скрибон? - только и спросил судья и помощник коротко кивнул. - Давно?

—Пару часов назад, - Катулл потер затекшую шею. - Лукреций сразу все отложил и занялся им. Вот скоро уже должен закончить, я и ждал, чтобы тебе сообщить о результатах. Его Октавия привезла, - зачем-то добавил он, помолчав. - И все эти люди присоединились по дороге.

— Еще бы, он всем здесь был другом, - подтвердил Лициний, присаживаясь на край бассейна. - Его будет недоставать.

—Может, стоило все же утром зайти к нему напоследок? - с сожалением вздохнул Катулл. - Мы ведь догадывались, что так и произойдет.

—А толку? - шевельнул бровями Лициний. - Ему от наших прощаний ни тепло ни холодно, да и нехорошо это — хоронить живого. Я буду помнить его таким, каким видел впервые в Аквилее на церемонии.

—Какое, должно быть, было зрелище?! - ахнул Катулл, невольно улыбаясь.

—Знамена, кони, сверкающее оружие! - раззадоривал его Лициний. - Ветераны Аквилейского легиона прошли через весь город. Их, конечно, было не так много к тому времени, но они все были еще крепкие мужчины. У Скрибона была роскошная черная лошадь и я потом вырезал себе такую из деревяшки, - негромко рассмеялся он и прикусил губу.

Но хоть в воспоминаниях все казалось живым и близким, печальное ощущение потери не развеивалось. Люди умирают и с ними уходят эпохи, воспоминания блекнут, тают и исчезают, как следы на морском песке.

—О чем говорят эти люди? - кивнул на площадь возле лечебницы судья. - Мне показалось, что они упоминали о Скрибоне.

—Суеверные, - бросил Катулл, пиная носком сандалии камешек. - Говорят о мужике в белом и с длинными волосами, которого якобы видели сегодня ночью на улице. Кто-то брякнул, что это справедливость пришла за теми, кто не отдал ей долги. Тем более, что Скрибон перед смертью сказал, что «каждый знает, что за демоны грызут его по ночам», ну и...

—Лукулл ночью видел, как его соседка показывала ему из окна свои груди и их было шесть, - заговорщицким шепотом сообщил Лициний. - А Крисп видел в своей комнате огненного человечка. Он загнал его в угол и с риском для жизни героически потушил, правда утром оказалось, что он обоссал шкаф и жена заставила его все перестирать.

Катулл сдавленно заржал, стараясь не привлечь внимания и слегка толкнул судью локтем в бок.

В этот момент в широких дверях лечебницы показался низенький крупный мужчина в просторной одежде доктора. В руках он держал несколько небольших вощеных табличек, куда обычно записывались повседневные задачи и заметки. Судья Лициний и Катулл немедленно подошли к нему.

—Пожелал бы доброго денечка, но не для всех он, увы, добрый, - буднично произнес врач, пожимая судейским руки. - Я все посмотрел и проверил, что вы мне прислали, - он заглянул в таблички. - В бутылке действительно желудочная настойка, дозировки в рецепте все верные, ничего такого возможно опасного. Пару рецептиков я даже себе переписал... Словом, к вину претензий нет.

—Тогда что их убило? - судья сложил руки на груди. - И почему они так жестоко мучились?

—Они оба очень старые, Юстиниан, - со вздохом пояснил лекарь. - По большому счету, их могло убить что угодно и в любое время. Это только снаружи они казались крепенькими стариками, а внутри там все уже такое ветхое, усталое, хрупкое... Их действительно убили жара и крепкий алкоголь, все указывает именно на это. Отек мозга, множественные кровоизлияния от перегруженных сосудов, то же самое с сердцем — увеличено, наполнено кровью. Все, что сказали свидетели — совпадает с симптомами людей, умирающих от высоких температур. Периоды бреда это тоже спутник лихорадки. Я знаю твою внимательность и дотошность, Судья, но убийства здесь нет. Даже если оно так ощутимо просится.

Лициний задумчиво кусал губу, размышляя над словами врача.

—Что ж, раз ты так говоришь, я с тобой соглашусь, - кивнул он. - К слову, ночью мне тоже было не по себе, похоже на солнечный удар и голова ноет до сих пор. А я бы не назвал себя слабым. Так что в то, что старому Версулию напекло в голову, пока он добирался до храма, мне вполне верится.

—Ну, там еще и накурено было от души, - добавил Лукреций. - От благовоний тоже голова могла заболеть.

—А еще обращались люди с жаром? - вдруг спросил Лициний.

—В больницу никого не привозили, - ответил врач. - Но наши постоянные пациенты, которые сейчас отлеживаются дома, так же жалуются на ухудшение состояния в жару. Сейчас всем, кто здоровьем послабее или постарше возрастом труднее обычного.

Со стороны входа в лечебницу послышались громкие возгласы, кто-то с кем-то визгливо спорил. Снова отчетливо прозвучало слово «призрак». Катулл почесал щеку:

—Ну, а с этими что делать будем?

—Пусть жрецы призывают их к благоразумию, - отозвался судья. - Идем, нужно обойти еще ремесленный квартал и потом заглянуть к Флорентию, пока он не убежал домой.

—Да не убежит, - флегматично бросил Катулл. - У него сегодня тоже дел по горло.

В ремесленном квартале им пришлось задержаться. Там кто-то разнес одну из лавок, и судье пришлось опросить немало свидетелей и изрядно поломать голову над тем, почему удары топором, оставившие отметины на мебели, были нанесены так хаотично, как будто внутри лавки шла хорошая драка, но ни следов крови, ни отпечатков, ни обрывков одежды не было. Он прочесал дом, лавку и подворье сверху донизу несколько раз и был уже готов признать, что вовсе не понимает, что здесь произошло, когда в последнюю минуту случайно заметил завалившийся за поленницу топор. Лежал он там тоже по-дурацки: будто его кто-то просто положил поверх дров, а затем он упал вниз, когда дебошир резко прислонился или, споткнувшись, ударился о поленницу. Нелепости всему этому добавляло то, что это был приметный топор одного из местных плотников, с затейливо вырезанной рукоятью и его моментально опознали. Хозяин топора нашелся у себя дома, пьяный в стельку, будто всю ночь сопровождал Либера6. Добудиться до него не удалось, поэтому судье пришлось позвать на помощь городскую охрану и те, перевалив пьяного плотника в тележку, укатили его в сторону тюрьмы.

—Допрошу, когда проспится, - устало поморщился Лициний, присаживаясь на скамейку возле дома плотника, чтобы взглянуть на таблички с адресами, где он еще не был. Катулл возник рядом, протянул судье кусок пирога и бутылку домашней настойки:

—Систина передала, бери скорее, пока теплый! Ммм, пироги у нее всегда отменные! - и он с наслаждением впился зубами в пышный румяный кусок. - Кстати, по дороге сюда я встретился с одним нашим «другом», - намекнул он с полным ртом. - Он сказал, что все решено.

—Рад это слышать, -ответил судья. - А то я начал уж было думать, что переоценил его.

—Да перестань, - отмахнулся Катулл. - Ему можно доверять! Я думал, он тебе нравится.

—Нравится, - согласился Лициний. - Он надежный и его желание помогать в таких делах как наши дорого стоит. Но я подумал, что мы слишком подвергаем его риску, надеясь на его талант внедриться куда угодно.

—Пока что все было гладко, - пожал плечами Катулл. - Я не могу сказать, что знаю его слишком хорошо, но, насколько мне известно, он, как все бродяжки, знает множество лазеек и ухищрений, а так же многих, кто связан с теневой жизнью этого города. С ним полезно водить знакомство.

—Но опасно, рискованно, - задумчиво подытожил Лициний, осмотрелся, убедившись, что рядом никого нет и переспросил. - Так и что он сказал?

—Он будет ждать нас всех, - снова выделил слово Катулл, - после первого часа возле «Овечки».

—Хорошее место, - согласился Лициний, поджав губу и кивая головой. - И пристать удобно и неприметно совсем. Надо вернуться в Базилику и назначить людей на это дело. Заодно по дороге заглянем к Систине, хочу поблагодарить за пирог!

Когда они подходили к Базилике, солнце уже скрылось за скалами, улицы погрузились в мягкие голубоватые сумерки и только лазоревое небо с рядами тонких розовых и оранжевых облаков все еще сияло, отдавая угасающий свет. Люди заканчивали свои дела, запирали лавки и расходились по домам группками и по-одиночке, смеясь и переговариваясь. Маленькие огонечки первых фонарей змейками двигались по многочисленным лестницам Беллоры, вспыхивая за колоннадами, изящными портиками и темной неподвижной листвой. С легкой завистью судья Лициний подумал, что ему бы очень хотелось присоединиться к ним, свернуть вглубь темных садов и через сорок восемь ступенек оказаться в темной тихой комнате, окунуть полную пульсирующей боли голову в таз с водой и держать так столько, сколько он сможет, а затем с наслаждением дышать, чувствуя едва заметную вечернюю свежесть. Он тряхнул головой, отгоняя эти мысли. До конца дня дел было еще много и он знал, что все равно не позволит себе отдыха раньше, чем покончит с ними.

Базилика опустела. Писари, оценщики, наемные адвокаты и консультанты всех мастей убрали свои столики из-под ее внушительного портика. Служащие тоже уже ушли и только несколько рабов неспешно приводили в порядок огромное помещение. Разбуженный голубь хлопал крыльями где-то под потолком.

В судейской комнате остался только один Флорентий, разбиравший какие-то бумаги. Вид у него был помятый и усталый, но, завидев Лициния и Катулла, он приветливо улыбнулся.

—Какой-то безумный денек сегодня, - подытожил он, поднимаясь, чтобы пожать руки вошедшим.

—Скрибон умер, - вздохнул Лициний, опускаясь в кресло у окна.

—Слышал, - отозвался второй судья. - Как-то странно думать об этом. Он был таким жизнелюбивым, таким молодым душой, что его сложно было воспринимать стариком... Я бы скорее поверил в то, что он будет жить вечно, чем в то, что его больше нет, - Юний помолчал, откинувшись на спинку стула, провел руками по лицу. - Мильв заходил, сказал, что возьмет на себя все расходы по похоронам. Сегодня кремируют, а чуть позже, когда приедут те, кто желает с ним проститься, проводим нашего деда с должными почестями, - и он невесело усмехнулся в потолок, после чего встряхнулся и, зарываясь в стопку бумаг, продолжил. - Уже поздно, не будем затягивать с делами. Лициний, это тебе, - он протянул ему несколько стареньких выцветших свитков. - Випсаний просил передать.

Лициний принял свитки и бегло пробежал глазами. Пока судья читал, Катулл выскользнул за дверь, услышав в отдалении какого-то из коридоров жалующийся голос Тита Сервилия, начальника городской стражи.

—По нашему с тобой делу не все так просто, - Флорентий подпер голову руками. - Я запросил копию завещания из дома Версулиев. И оно ненастоящее.

—Что значит «ненастоящее»? - уточнил Лициний, откладывая свитки на полку подле себя.

—Это даже не копия, - пояснил второй судья. - Это как... черновик, он составлен по-дилетантски, человеком, который незнаком с канцелярским языком. Кроме того, на нем нет ни печатей табеллиона7, ни подписей свидетелей.

—То есть просто липовая бумажка, которой дразнили собачку, чтобы сидела на поводке тихо, - подытожил Лициний. - Так, а что с настоящим? Кто его составлял? Хрисипп или Терентий?

—Ни тот, ни тот, - дернул бровями Флорентий. - Оно в Аквилее. Я отправил сегодня человека с прошением, но вряд ли его стоит ждать быстро.

—В Аквилее, - медленно повторил Лициний, запрокидывая голову назад и внимательно рассматривая потолок. - Умно. В Беллоре все всех знают, при желании можно было бы выяснить, кто из юристов когда захаживал к старику. С Аквилеей так не провернуть.

—Но зачем такие сложности? - нахмурился Флорентий. - Или от чьего вмешательства хотели оградить завещание?

—Например? - пошевелился Лициний, стараясь дать усталым шее и плечам расслабиться, насколько это было возможно в этом кресле.

—Я бы сказал, что с одной стороны, так удобно держать в неведении сына, - ответил второй судья, показывая раскрытую ладонь. - Он не сможет проверить, не внес ли на самом деле старик правки в свое завещание. Можно трясти фальшивкой сколько угодно. А кроме того, здесь каждая собака хотя бы раз слышала, что Версулий оставляет все свои богатства Фидию, и если вдруг по какой-то причине отец захочет изменить или урезать сыновнюю долю, он не потеряет лицо в глазах людей, для которых всю свою жизнь желал казаться непогрешимым. С другой же, - Флорентий раскрыл сжатый кулак второй руки и посмотрел на него как на листок папируса, - это позволяет обдуманно относиться к своим решениям. Ведь за то, что юрист будет шлепать аж из Аквилеи, вызывающему придется неплохо раскошелиться. Если умный сын прикормил управляющего, который доложит о посещении человека из Аквилеи...

—У них каждый день дома новые люди, - заметил Лициний. - Все хотели увидеть Скрибона.

—Да, я об этом не подумал, - согласился Флорентий.

—Фальшивое завещание объясняет, почему ни Фидий, ни Октавия не знают, кому старик передает опекунство, - вернулся к своим мыслям первый судья. - А это заботит меня сейчас сильнее, чем доля Фидия в наследстве. Коту ясно, что пареньку наконец-то повезло в жизни. Если только он не приложил к этому руку.

—А вот опекунство я не запрашивал, - задумчиво почесал нос Флорентий. - Спрошу завтра у Терентия, мне казалось, что я что-то помню о бумагах, когда умер Вителлий и все это оформляли на Версулия. Они должны быть здесь. Юстиниан, - он повернул голову в сторону Лициния, - ты все думаешь, что его убили? Но ведь лекарь принес отчет и там нет ничего, что говорило бы о возможном присутствии яда или какой-либо другой насильственной смерти. А я Лукрецию верю, он хороший врач и дотошный почти как ты.

—Я не знаю, - отозвался Лициний. - И так, и эдак, в любом случае хочу проверить все, что думаю.

—Он ведь был стар, - заметил Флорентий. - И болен. Он бы рано или поздно умер. Не сегодня, так через полгода. Не от жары, так от сердечного удара. Не от него, так мог простудиться в зимнюю сырость... Ты бы всегда искал в этом чужую руку? Только потому, что он богат? Что нам-то дела до чужих денег? И потом я же вижу, что и ты сочувствуешь Фидию, а не его отцу.

—Это не значит, что я его не арестую, если обнаружу, что он виновен, - отозвался Лициний в потолок, разминая пальцами ноющие позвонки.

—Когда будешь с ним говорить, не дави на него сильно, - попросил Флорентий. - В плане порядочности и честности Фидий всю жизнь тянулся к Скрибону, поэтому он и так будет себя поедом есть за чувство облегчения, которое, несомненно, придет вместе с письмом Випсания. Он наверняка не один раз в мыслях желал старику поскорее отправиться к Плутону8. Можно ли его за это судить?

Вопрос Флорентия остался висеть в воздухе, потому что в дверном проеме возникла та часть огромного Тита Сервилия, которая в нем поместилась. Начальник стражи наклонился, чтобы заглянуть в комнату и присвистнул мощным басом, от которого звякнули стеклышки в оконных рамах:

—Вставай, Судья, время собирать мужиков. Пока то да се, лодка прибудет.

Лициний с протяжным вздохом оторвался от кресла, махнул на прощанье второму судье и вышел вслед за остальными в коридор.

Время было за полночь и город мирно спал. Все звуки в нем затихли и в звенящей тишине был слышен только приглушенный рокот прибоя далеко внизу. Безоблачное небо было черным как смоль и половинка луны на нем ослепительно сияла, заливая мягким голубоватым светом пустые улицы.

Как было условлено, все участвующие в облаве добирались до берега разными путями, разделившись на пары. Лициний и Катулл спускались дворами и узкими второстепенными лесенками, медленно и аккуратно, поскольку света у них с собой не было, да и никому не хотелось выдать себя раньше времени.

—Так что тебе оставил Випсаний? - негромко поинтересовался Катулл, следуя позади судьи.

—Он нашел для меня то дело, которое я просил, - ответил Лициний, высматривая под ногами дорогу, скрытую тенью от чьего-то навеса. - Но я не нашел ничего полезного. Просто сообщение о том, что эта девочка, Мелисса, однажды исчезла в доках. Прежний судья опросил свидетелей и исключил возможность побега, а тела в прибрежной зоне не нашли. Надеюсь, Версулиан к завтрашнему дню достаточно придет в себя, чтобы ответить на мои вопросы.

—Я бы на его месте молился, чтобы не дожить до этого момента, - хмыкнул Катулл.

—Что за намеки? - шутливо возмутился Лициний. - Я что, когда-то был жестким?

—Ты сломал челюсть матросу с «Андроники», - напомнил Катулл, загибая один палец.

—Он сам подставился! - парировал судья. - Я дал ему время увернуться!

—А руку маретийскому торговцу? - Катулл загнул второй палец.

—Он был пьян и угрожал мне ножом, - пояснил Лициний. - Я же дал ему в ухо, но ему было мало и он хотел продолжения...

—Ну, а Септимий с мельницы? Ты отметелил его так, что он не мог неделю встать, и рожа во-о-от такая у него была! Как луна, только лиловая!

—Ну, этот мне никогда не нравился, - согласился Лициний, нащупывая ногой ступеньку.

Они миновали окутанную сумраком лестницу и вышли на открытую и светлую площадку. Море лежало внизу как кольчуга на груди великана — бесконечное, мягко мерцающее, словно дышащее. Вдруг налетел порыв свежего ветра и мужчины замерли на месте, наслаждаясь им.

—Ты говоришь, знал эту Мелиссу? - снова спросил Катулл. - Или что вдруг тебя заинтересовало дело такой давности? Раз это было при предыдущем судье, то, полагаю, «девочке» сейчас могло бы быть...

—Примерно твоего возраста, Гай, - коротко ответил Лициний и, прислонившись к перилам площадки, оплетенным плющом, добавил. - Дело в том, что она была не одна. Семнадцать лет назад здесь исчезло не меньше девяти девушек от пятнадцати до двадцати лет, по всей Аквилее, - он обвел рукой виднеющееся в серебристых штрихах побережье. - Все больше в таких маленьких городах как Беллора, но была девочка и из Нисы. Все как одна скромные домашние девчонки, которые не могли удрать из дома в поисках приключений, не бродили ночами по улицам, не водили дурных знакомств и все в таком духе. И все они были красавицами, - подытожил судья, кивая головой в такт своим мыслям.

—Кто-то украл их, чтобы продать как рабынь? - догадался Катулл. - В лупанарии9? Частным лицам?

—Вот об этом мне Версулиан и расскажет, - ответил Лициний и продолжил спускаться к морю.

Небольшой каменистый пляж лежал чуть в стороне от Беллоры. Он был неудобным для того, чтобы организовать на нем полноценную пристань, поскольку из города на него можно было попасть только через узкую естественную арку. Телеги через нее не проходили, да и во время штормов здесь было небезопасно. Так что днем здесь вились ребятишки, плескались в воде, ставили краболовки, иногда сюда причаливали лодки с кораблей, когда в порту было совсем тесно, а ночью берег занимали рыбацкие лодки и сушащиеся сети. Удобным ориентиром служила «Овечка» - крупный, побелевший сверху камень, который был приметен с моря. Восходящая луна освещала пляж целиком и даже без света отчетливо был виден каждый камушек, сломанная доска и пучок выброшенных на берег водорослей.

Лициний и Катулл ждали остальных, сидя возле «Овечки». Свежесть с моря немного прогнала дрему, но судья чувствовал себя разбитым. Ранний подъем и полный беготни день вымотали его. Катулл вертелся рядом, не выказывая никаких признаков усталости. Как и он сам десять лет назад.

—Ты когда-нибудь думал о том, чтобы сесть на корабль? - мечтательно вздохнул он под боком. - И уплыть далеко-далеко, посмотреть другие города, попробовать новую еду? Посмотреть, как живут, чем еще торгуют? Да и просто — море, простор, свобода!

—Не знаю, - ответил Лициний. - Может быть когда-то. А вообще — у меня была возможность уехать отсюда и начать новую жизнь в новом месте, но...

—Но? - с ироничным любопытством мурлыкнул Катулл из темноты.

—А зачем мне вообще другая жизнь? - просто ответил Лициний. - Она вся здесь, в Беллоре, связана с каждой ее улицей и с каждым человеком, которого я знаю. Допускаю, что город проживет и без меня, когда-нибудь это произойдет. Как со Скрибоном и всеми остальными. Но я — это Беллора. Веришь ли, никуда больше меня и не тянет. Нет, может быть, - он помолчал, вслушиваясь в мерный плеск волн по берегу, - однажды, когда я стану настолько больным и слабым, что не смогу ходить по лестницам, то сяду на какой-нибудь корабль и отправлюсь в путь в один конец. Смотреть другие страны и пробовать другие блюда. Но пока я не могу. Я должен знать, что оставляю ее в надежных руках, кому-то, кто позаботится о ней так же, как я сам.

Послышались шаги и голоса. Из-за каменной арки вышли несколько человек, за ними плелись несколько осликов. Одна из фигур отделилась от других и подошла, приветливо помахивая рукой, к Лицинию и Катуллу.

—Приветствия служителям Шани, - игриво пропела она, театрально кланяясь. - Все по плану?

—По плану, - подал голос Лициний, не спеша подниматься с земли. - Они точно будут?

—Будут, - фигура скинула капюшон и показалась востроносая мальчишечья голова с короткими рыжими кудрями. - Я сказал им, что хозяин купит у них весь товар дороже, чем торгаши из Лерейны, а рисков никаких. Патрулей на море здесь нет, а на суше караваны хозяина никто не посмеет досматривать, - он хихикнул. - Они и повелись.

При кажущейся легкости сказанного Катулл был уверен, что кому-то другому такой номер был бы не по зубам. Но Корнелий Калид по прозвищу Лис был неотразим, чертовски обаятелен и мел языком так, что заслушаешься.

—Кстати, что у вас здесь происходит? - спросил он, плюхаясь рядом с судейскими на камни. - Меня всего два дня не было! О каком призраке все твердят?

—Скрибон умер, - сообщил Катулл. - Умирал гадко, мучился и сильно бредил, в-основном, о плене у нумирийцев и называл их демонами. А после службы была гулянка, пили вино и некоторые так набрались, что им всякое мерещилось. И как Скрибон умер, так оно и сложилось — люди повторяют друг другу, что в Беллору пришел призрак, чтобы покарать всех грешных.

—Паршиво, если так, - серьезно заметил Калид. - Я в Меркате девку соблазнил. Мне штраф заплатить или Шани принести конфет?

—И то и то для верности, - буркнул Лициний и на досадливое нытье Лиса добавил. - Ладно, облава зачтется вместо штрафа!

Стражники, пришедшие вместе с Калидом, привязали осликов на берегу и разбрелись по пляжу, заняв все расщелины и провалы между камнями, где лежали глубокие тени. Калид же, предложив коллегам фляжку неплохого вина, зажег фонарь и подвесил его на высокой палке, воткнутой в берег. Оставалось только ждать.

Плеск весел послышался раньше, чем лодка показалась из-за скал — тонкий черный силуэт на фоне серебряной ряби волн. Калид торопливо подбежал к фонарю и несколько раз прикрыл его рукой, подавая условленный сигнал. Лодка мягко свернула к берегу, а Лициний не смог сдержать улыбки — история с контрабандой, которая не давала ему покоя почти весь последний год, подходила к концу. Вместе с наместниками, судьями и стражниками в других приморских городах он изучал пути поставок, продавцов, перекупщиков, сбытчиков незаконного товара, но все это было словно отрубать гидре головы. Но момент, когда вместо головы чудовище будет ранено в свое ненасытное брюхо, становился все ближе с каждой такой доверчивой лодкой.

Стоило ей ткнуться носом в берег, как вооруженные мечами стражники показались из-за скал. Однако со стороны контрабандистов нашлись те, кто не собирался сдаваться просто так. Один прыгнул с лодки в море и поплыл было прочь, как Катулл закинул длинную рыбацкую сеть, которую присмотрел еще до этого, и торопливо тащил свою добычу на берег, пока она не успела захлебнуться. Другие бросились врассыпную. Рассыпаться по пляжу, выход с которого через единственную арку, было особо некуда, так что в итоге они все оказались возле нее, в темноте, где их поджидали Лициний и Сервилий. Обогнуть великана было проблематично — он достал двоих, третий получил промеж глаз от судьи и распластался по камням, но четвертому удалось сбить Лициния с ног и проскочить мимо. Извернувшись, судья метнул в него плоской галькой и довольно ухмыльнулся, услышав хруст и вскрик боли.

—Нашел, с кем соревноваться! - хмыкнул он, вставая на ноги. - Я был лучшим, кто запускал «блинчики».

Но возбуждение и эйфория быстро уступили усталости и желанию провалиться в сон тут же на пляже. «Я чуть не упустил бандита только потому, что не могу уже сосредоточиться!» - с мучительной досадой думал он, помогая стражникам вязать пленников в цепочку позади ослов, на которые навьючили мешки из лодки. Их содержимое стоило осмотреть и сделать опись. Караван, теперь уже при свете фонарей и факелов, неспешно пополз вверх по пандусам, Лициний, Катулл и Калид замыкали его.

—Должен сказать тебе спасибо, - обратился судья к Лису. - Без твоего участия было бы сложно.

—Да что там, - отмахнулся тот. - Кто-то же должен делать такие вещи, верно? Так почему нет?

—Верно, - согласился Лициний. - Но одной верностью закону сыт не будешь, так что, чтобы достойный гражданин не жаловался, что отчизна к нему неблагодарна, зайди завтра к Випсанию, он выдаст тебе награду. Как и договаривались.

—Будет очень кстати, - оживился Калид. - А то я снова на мели.

—Мильв же тебе хорошо платит, - удивился Катулл. - Ты у него один из лучших бойцов. Куда у тебя только деньги деваются?

—Ну, умение выгодно вкладывать деньги, увы, в список моих способностей не входит, - фыркнул парень. - Куда бы я их ни пристроил, хорошо, если из долгов вывернусь.

—Заведи себе жену, - предложил Катулл. - Женщины хорошо умеют считать деньги. Не заметишь, как из одного сделает десять!

—Ах, вот в чем секрет твоей состоятельности? - беззлобно поддел его Калид со смехом. - Я бы за, но они ведь и с детьми так же делают!

На одном из лестничных пролетов Лициний остановился и устало заметил:

—Домой пойду. Завтра буду допрашивать, уже голова не варит.

—Бывай, Судья! - махнул ему Лис, весело улыбаясь.

—До завтра, - пожал ему руку Катулл. - Надеюсь, это будет менее безумный день. Постарайся выспаться.

В комнате было тихо, свежо и пахло тестом, которое поставила внизу хозяйка. Сквозь узор темной листвы за окном пробивалась тонкая светлая струйка рассвета. Лициний постоял еще немного у окна с мокрым полотенцем на голове, с удовольствием ощущая, как легкое дуновение ветерка из сада холодит его кожу. Прислушивался к далекому собачьему лаю, шуму прибоя, шагам ночной стражи, тихому пересвисту, с которым первые морские птицы летели искать пропитания. Вспомнил места, где ему доводилось бывать — и другие маленькие городки вроде Нисы или Мареции, и центр их региона, богатую и красочную Аквилею, не уступающую красотой и размахом лучшим городам княжества. Где бы он ни был, рано или поздно он начинал скучать по Беллоре, ее улицам и ее жителям так, как в гостях скучают по своему дому, беспокоятся о выросших детях или тревожатся о делах, на время переданных в чужие руки. Лициний улыбнулся уголками губ, возвращаясь мыслями к сегодняшним разговорам с Катуллом. Если бы ему и пришлось отправиться в путь на старости лет, то только с мыслью вернуться — поведать о своих приключениях, поделиться увиденным и закрыть глаза там, где он чувствовал себя по-настоящему дома. Иначе путешествие не имело бы смысла.

1Скрибон — от «scribere» писать, писатель

2Нумирийцы — воинственные соседи, живущие за пустошами на юге.

3Вольноотпущенники получали фамилию, образованную от фамилии своего бывшего хозяина и, хоть и являлись свободными гражданами, продолжали быть тесно связанными с семьей хозяина различными обязанностями.

4Атриум — центральная часть римского дома, выполнявшая функции современной гостиной. Как правило здесь располагались очаг, домашнее святилище, бассейн для сбора дождевой воды, которая проникала через отверстие в крыше, ткацкий станок и символическое семейное ложе.

5Табула — пластинка или дощечка, покрытая воском для записей.

6Либер — бог плодородия и виноградарства, отождествляющийся с Дионисом.

7Табеллион — писец, выполнявший в др. Риме функции нотариуса. Он составлял и заверял документы, вел протоколы, фиксировал сделки и судебные решения.

8Плутон — римский бог подземного царства.

9Лупанарий — римский публичный дом.

День третий

Новый день начался для судьи Лициния с дела контрабандистов, и он почти весь его провел в казармах, допрашивая взятых в плен и составляя отчеты в Аквилею. Несомненно, все добытые сведения будут полезны тем, кто вместе с ним боролся с нелегальной торговлей. Но, с удовлетворением закончив с этим большим всеобщим делом, он вернулся к делам местным и с досадой подумал, что, несмотря на его внимание и усилия, все у него валится из рук.

Едва выйдя из казармы на улицу, он столкнулся с чрезвычайно взволнованным мужчиной, за которым следовали еще несколько встревоженных горожан.

—Судья, послушайте! Понимаю, это звучит странно, но в мою лавку сегодня вошел тот самый человек, - торопливо заговорил он, - в белом хитоне1 до пят и с длинными волосами! Весь белый как утопленник. Он показал пальцем на моего помощника и вышел вон, а тот позеленел весь, его тошнить стало и с тех пор все никак не останавливается!

—Что за человек? - нахмурился Лициний.

—Мы не знаем, но его в Беллоре видели многие, - ответила женщина с курицей в руках. - Он приходит к грешникам и требует покаяний.

—Кто решил, что к грешникам? - голос судьи становился глуше.

—Так ведь... ну, помощник мой, все знают, что он с замужней шашни крутит, - пояснил встревоженный мужчина. - А до этого его видел Фабий с Морской дороги. Болел он, аж дышать порой не мог, и тоже к нему пришел этот человек в белом и за горло его схватил!

—Фабий в храм побежал просить защиты у Шани, - подхватил другой мужчина, в зеленой рубахе. - А тут Скрибон умер, и все слышали, как он раскаивался, что подвел своих солдат, - Лициний поморщился и хмуро посмотрел на толпу. - Фабий припомнил, что утаил часть общих денег, не отдал их коллеге, и вот с тех пор его болезнь и настигла. Он побежал извиняться и деньги вернул. А как его простили, так Фабий и перестал задыхаться!

—Кто еще его видел? - спросил судья.

Люди назвали еще пять-шесть имен.

—И когда это было?

—Вчера и сегодня, - ответила женщина с курицей. - Все говорят, он прошел вечером по городу сразу как Скрибон умер. Стало быть, он за ним и приходил!

—Бедный Скрибон, - захныкала другая, со светлыми волосами. - Честнее и праведнее его никого нет. И даже его боги так жестоко забрали! Что же тогда будет с нами?

—И то верно, - буркнул мужчина в зеленой рубахе. - У каждого найдется свой грех. Так что нам делать, Судья?

—Идите в храм помолитесь, - ответил Лициний. - Попросите у Шани милости для города и покоя Скрибону. Передайте, что скоро мы проводим его достойнейшим образом. А того, кто баламутит улицы, я найду. И он об этом очень пожалеет, - добавил он сквозь зубы, когда горожане, повеселев, оставили его и направились в сторону храма.

Недовольный и бледный Катулл молча смотрел им вслед.

—Что ты думаешь? - судья тряхнул его за плечо, выдергивая из размышлений. - Ты сам в порядке?

—Не знаю, - Катулл отряхнулся, будто это могло помочь разогнать мрачные мысли. - С одной стороны — Фабий всю жизнь задыхается как поволнуется, это не вчера началось и точно сегодня не закончилось. Ну либо он такой жуткий мерзавец, что грешит каждодневно не останавливаясь. Ну а этот второй - мало ли, с чего люди блюют. Поганой воды попил, несвежего поел. Но почему они вдруг все об этом заговорили? Думаешь, какой шутничок нашелся? - и он показательно стукнул кулаком в ладонь, показывая, что ожидает нарушителя спокойствия.

—Не исключаю, - закусил губу Лициний. - Уж за призраками я гоняться не буду, а если у этого есть кости, я их пересчитаю. Но кому и зачем понадобилось бы пугать людей? С какой целью?

—И, если он запросто может попасть в любой дом, это настораживает, - заметил Катулл.

Они возвращались по улочке к Базилике и ослепительное солнце скользило дымными лучами по золотистым стенам домов. На многих деревьях и кустарниках повисли и сморщились листья и только пальмы и рододендроны с их жесткой листвой еще держались. Жар витал в воздухе, обволакивал, давил на плечи.

—У всего есть разумное объяснение, - повторил судья. - Когда я вернулся после службы домой, мне было не по себе, все плыло перед глазами от солнечного удара и еще вина, которое мы с вами пили на площади, - он махнул рукой, будто собирая все эти события в большой комок. - И когда уже засыпал, мне показалось, что кто-то есть на лестнице. Вышел и увидел что-то белое, - Катулл с растущим удивлением слушал его. - Сначала мне померещилось, что человек, но это была только тень от дерева на белой стене, ветви чуть качались за окном.

—Я ничего такого не помню в тот вечер, - ответил Катулл. - Но голова у меня тоже болела и пить хотелось. Может лекарь был прав и мы нанюхались... что они там жгут у себя в храме?

—Благовония всякие, - пожал плечами Лициний. - Думаешь, кто-то мог вкинуть в жаровни какой-то дряни?

—Но тогда бы воняло, - возразил помощник. - Любая трава дымит и воняет. Мы бы точно заметили. Да и там такой большой открытый двор, его не накурить даже в такое безветрие. Эй, Магистр! Куда спешишь?

Им навстречу стремительно шел Флорентий, намотав судейскую тогу2 с бордовой каймой на руку, чтобы не мешалась при ходьбе. Среди клубов пыли и ярких солнечных зайцев он не узнал коллег и едва не пролетел мимо.

—В храм, - ответил второй судья, останавливаясь и переводя дух. - Слышали, что народ говорит о каком-то призраке? Дичь какая-то, но они все так напуганы! Я хочу уговорить фрументариев задержаться здесь на день-другой, чтобы они успокоили людей. Дам им пожертвование храму, пусть проведут еще службу, что скажете? Мы же сможем себе это позволить?

—Думаю, да, - ответил Лициний. - Что за призрак я разберусь, но если в этом все же есть воля Шани, - они с Катуллом беспокойно переглянулись, - стоит хорошенько все обдумать.

—И еще, Лициний! - Флорентий двинулся было дальше и на полном ходу обернулся. - Опекунство! Я отправил запрос, загляни как освободишься! - и он помчался дальше, надеясь застать аквилейских священников еще в храме Шани.

—А вот и знак свыше, - хмыкнул судья и Катулл недоуменно вскинул глаза. Над ними возвышалась высокая беленая стена, поверху заросшая зеленью, а за стеной, над ажурными зонтиками выступающих ветвей, на маленькой терраске, обтянутой зелеными навесами, Октавия поливала из лейки похожие на огонечки цветы покойного Скрибона.

—Зайдем-ка к Версулиану, - кивнул судья и они свернули в узкий проход, ведущий к дому покойного торговца.

—Да, ему уже значительно лучше, - отвечал управляющий, провожая Лициния и Катулла через притихший дом к комнате вольноотпущенника. - Госпожа Вителлия хорошо о нем заботится и он идет на поправку. Он в сознании, но, - он вздохнул, - сильно подавлен из-за смертей господ Версулия и Сильвестра.

—Его можно понять, - произнес Катулл. - Они были так близки столько лет.

—Ну, а Фидий еще не вернулся? - спросил Лициний.

—Задержка вышла. У меня голуби кончились, - извиняющимся тоном ответил управляющий. - Новых только вот на днях должны привезти. Так что пришлось вместо них послать человека в Аквилею. Так что если хозяин и приедет, то не раньше, чем завтра.

—Что слуги говорят? - продолжал судья. - Хотят служить под началом нового господина? Или его недолюбливают?

—Опять вы со своими провокациями, - цыкнул управляющий и сдержанно добавил. - Господин Фидий всем нравится, у него характер спокойный.

В комнате Версулиана было светло и оранжево от заходящего солнца. Мягкое золотое сияние качалось под потолком, отраженное от чего-то блестящего во дворе. На подоконнике открытого окна стоял горшочек со свежими цветами, которые, вероятно, принесла больному Октавия. Здесь было по-прежнему слишком пусто — небольшой сундук, выполнявший роль скамьи, в котором старик держал свою одежду, да несколько грубо сколоченных полок, заставленных вещичками — все это были детские деревянные и глиняные игрушки и поделки из соломы, которые когда-то дарили своему воспитателю дети Версулия. Старик все так же лежал в кровати, казавшейся для него слишком большой, и скорбно смотрел в окно на просвеченную солнцем зелень.

—Здравствуй, Северин, - окликнул его судья, входя внутрь. - Как ты, друг?

Версулиан обернулся и на его изможденном лице показалась слабая улыбка.

—Здравствуй, Юстиниан. Здравствуй, Гай. Я рад вас видеть!

Однако разбитый вид, запавшие, полные слез и горечи глаза и вымученная улыбка не вязались с дружелюбным тоном старого слуги. Лициний присел на краешек его кровати и погладил старика по расцвеченной сосудистыми звездочками щеке:

—И я рад видеть тебя живым. Достаточно с нас потерь. Побереги себя.

—Марк умер? - решился задать вопрос Версулиан. В тоне его голоса смешались рвущееся наружу горе, понимание необратимости произошедшего, то неверие, которое остается в пустоте, где больше нет близкого человека — и хрупкая, едва уловимая надежда. Он ждал одного лишь слова, чтобы принять черту, которая обрывала целую жизнь. Его нужно было произнести.

—Да, он мертв, - подтвердил Лициний, глядя как мучительное отчаяние в глазах старика сменяется на горестное облегчение. Версулиан сдавленно всхлипнул и сдержал рвущийся наружу вздох.

—Ты не представляешь, что это такое, - с усилием выговорил он, смахивая слезы тонкой пятнистой рукой. - Я знал его всю мою жизнь. Мы выросли вместе и стольким связаны, как одно целое, - он снова скривился, стараясь держать лицо, а судья понимающе взял его за руку. - Я растил его детей, считал их своей семьей, их дом был — вся моя жизнь. И теперь его нет? Как в это поверить? - он уронил голову на подушки и вперил взгляд в золотистое окно, мягкое и медовое, равнодушное к чужому горю. - Я знал его так, как никто другой, все его сильные качества, все его лучшие стороны, все самые благие устремления и самые дурные, недостойные и гадкие тоже. Принимал его таким и за все эти десятилетия он стал частью меня. Мне казалось, что я умираю вместе с ним, - он сжал пальцы Лициния и вопросительно посмотрел на него, сдерживая предательски подрагивающую губу. - Боги забрали двух моих друзей, провели меня через сумерки и для чего-то оставили мне жизнь. Для чего, скажи мне, Судья?

—Может, чтобы ты ответил на мои вопросы? - Лициний попытался придать своему вопросу хоть какую-то ироничную веселость, но прозвучало это совсем не так ободряюще и шутливо, как хотелось. - Вчера ты сказал, что хочешь, чтобы я пришел и выслушал тебя. И вот я здесь.

Старик медленно и печально улыбнулся и слегка кивнул:

—Справедливо. Нельзя взять и уйти, не заплатив по счетам.

—Ты говорил о девочках, - мягко напомнил Лициний.

—Мне нечего от тебя скрывать, Юстиниан, - ответил Версулиан. - Более того, я должен был рассказать об этом раньше, но каждый раз все складывалось так, что заговорить означало разрушить все и сделать больно тем, кого я любил. Я не буду оправдываться, я виноват в таких вещах, которые нельзя ни простить, ни искупить.

—Его больше нет с нами, - негромко напомнил Катулл, державшийся возле двери. - И ты можешь говорить свободно.

—Так вот, почти двадцать лет назад мы проводили много времени в Аквилее, - заговорил слуга. - Это было время больших возможностей, договоренностей, встреч и знакомств. Квестором3 Аквилеи тогда был Вермалус Скулла, могущественный человек, - старик сделал жест рукой, словно желая показать, что этот человек был наделен огромной властью. - И конечно же, как и многие другие, Марк хотел получить его расположение и искал способы оказать Скулле услугу. Не буду тянуть, - голос у него все еще был слабый, дыхание сбивалось и говорить было тяжело, - Скулла был ценителем женской красоты, но все больше он любил...

—Маленьких девочек, - закончил за него Катулл. Щеки у него покраснели, а желваки на скулах так и ходили. Старик кивнул, прикрыв глаза.

—Сначала была Мелисса, - прошептал Версулиан, делая остановки, чтобы набрать воздуха в грудь. - Самая красивая девочка Беллоры. Он приказал мне украсть ее, - он посмотрел в потолок долгим сосредоточенным взглядом, - Глупо будет сейчас взывать к жалости и говорить о том, что я сожалел или что я ничего не мог изменить. Я прекрасно понимал, насколько все это чудовищно, Юстиниан, но я знал Марка и то, что если ему втемяшилась какая-то идея, он воплотит ее, несмотря ни на что. Я мог утопиться, но он бы послал другого и все равно получил бы девочку. Поэтому я пообещал ей рыжего котенка и увел с пляжа, - закончил он и надолго замолчал.

—Ты был рабом, - напомнил Лициний, поглаживая руку старика. - Ты не смог бы его остановить.

—Я мог бы убить его тогда и ничего бы этого не было, - глухо ответил тот.

—С убийством на совести тяжело жить, - мрачно отозвался Катулл. - Жизнь принадлежит богам и только им решать, когда ее оборвать. У нас нет на это права. Даже если кажется, что правосудие запаздывает, - его последние слова звучали низко и грубо как кошачий рык.

—Сколько их было всего? - спросил Лициний. - Я знаю о девяти пропавших.

—Двенадцать, - ответил Версулиан, переводя взгляд на судью. - По четыре на каждого, чтобы устроить счастливое будущее всем старшим сыновьям. Я не мог обратиться к властям и остановить Марка, но я вел учет всего этого. Надеялся, что когда-нибудь это пригодится. Есть тайник, в нем бумаги. Там все — имена, даты, цены, покупатели. Он не знает, что я все это записывал.

—Но почему ты молчал так долго? - мягко спросил Лициний. - Ты всегда мог обратиться к нам и мы бы сделали так, чтобы он ничего не узнал! Его можно было наказать.

—Потому что я был слепым дураком, - выдохнул Версулиан и его бледное лицо окрасилось слабым яростным румянцем. - Когда Марк оказался прикован к постели, казалось, это сильно изменило его. Он стал другим и эти перемены мне нравились. Приехал Фидий и... Он был ласков с сыном, передал ему дела и все сразу стало меняться! С одной стороны, я поверил, что болезнь изменила Марка, с другой — если бы я обвинил его в торговле людьми, все его состояние было бы конфисковано и это уничтожило бы их репутацию. И если братья хорошо устроены в жизни, то Фидий, - он снова провел пальцами в воздухе. - Он достойнее их всех, вместе взятых, способнее, талантливее, но как же мало ему улыбалась Фортуна4. Разве я мог подставить его под удар и сделать его ответчиком за все, что натворил его отец ради блага его братьев? Мы же оба знаем, что суд обвинит его соучастником, распоряжающимся этими подлыми деньгами...

—Да, это будет сложное дело, - признал Лициний.

—Найди тайник, Юстиниан, - старик стиснул его руку и просительно посмотрел в глаза. - В библиотеке по низу шкафов идут наборные ромбы, шкаф между окнами, седьмой ромб, боковая плашка с сучком, - он упал на подушку совсем обессиленный. Лициний сочувственно погладил его по плечу:

—Тогда отдыхай, старый друг. Я обо всем позабочусь.

Но, когда он уже поднимался, старик вдруг ухватил его за руку:

—Это не все, Судья. Ты должен знать, что есть другой тайник, - Лициний послушно сел обратно и внимательно посмотрел на Версулиана. - Он в кровати Марка, за одной из резных панелей вдоль стены.

—Что там? - настороженно спросил судья.

—Не знаю, - слабо отозвался старик. - Но у меня дурные предчувствия. Он был скрытным. И очень осторожным, - было заметно, что он уже сильно устал и немногие его силы иссякли. - Чтобы все видели только праведника... Последнее время не доверял никому, даже мне. Приходил Мильв и они обсуждали что-то за закрытыми дверями. Нехорошо, Юстиниан. Старшему сыну нужна большая сумма денег. Очень большая.

Пахнуло холодком. Катулл отлепился от стены и внимательно посмотрел на судью. Лициний медленно покивал головой и укрыл старика одеялом.

—Я приду проведать тебя завтра, Северин, - с теплой улыбкой сказал судья. - Поправляйся, а я посмотрю, что можно сделать. Надеюсь, еще не слишком поздно.

Судья велел управляющему позвать Октавию в качестве свидетельницы, а Катулл привел Випсания и случайного мужчину, пойманного у входа в дом. В таком составе они направились в библиотеку.

—Випсаний, будь добр, запиши, что по словам Северина Версулиана мы ищем его тайник, сделанный им во время службы господину Марку Публию Версулию, - привычно надиктовывал судья, подходя к шкафу, зажатому между потемневшими вечерними окнами и склоняясь к красивому орнаменту из разных пород дерева.

Октавия передала Катуллу большую масляную лампу, а слуги, которых позвал управляющий, принялись торопливо зажигать светильники вдоль стен. Стало заметно светлее. Случайный свидетель, не вникая в происходящее, с изумлением рассматривал богатую обстановку. Судья нашел дощечку с сучком, которая после небольших усилий вышла из паза. В темноте показался край полотняного свертка. Лициний вытащил его наружу, комментируя все, что находилось внутри — малюсенькая самодельная записная книжица из дрянного папируса, связка писем общим числом 25, горка мятых истрепанных записок, перевязанная красной веревочкой, 12 купчих с печатями и подписями по всей форме и браслет из цветных ниток, какие плетут друг другу подружки. Когда он выпал из кулька ему на ладонь, судья заметил, как у него задрожали пальцы.

Затем они все той же толпой поместились в хозяйской спальне. Судья отметил, что некоторые слуги отказались входить в нее, чтобы зажечь свет, и управляющий с Октавией зажгли в ней лампы сами. Кровать уже была пуста, с нее сняли все, и только грубый нижний тюфяк на ней казался слишком чужеродным.

—Ты знаешь, где здесь тайник? - спросил управляющего Лициний.

—Только тот, что я вам уже показывал, - развел руками тот и указал на кисточку, выглядывающую из-под тюфяка. - А завещание они хранили в сундучке с замком.

Вздохнув, судья подобрал полы длинного платья и взобрался на кровать, внимательно осмотрел панели, выискивая царапины и потертости, постучал тут и там, и в конце концов обнаружил ту, которая довольно легко снималась. Открылась вместительная ниша, полная всяких бумажек, свитков, черновиков и прочего. Судья выгреб все наружу и принялся считать и группировать это по кучкам, а писарь торопливо записывал за ним. Когда спустя некоторое время они закончили, Випсаний сделал расписку, в которой перечислялось все, что судья забирал с собой в качестве изъятого имущества, а свидетели поставили подписи.

Меж тем на улице уже вовсю стемнело, улицы и площади погрузились во тьму и только перед портиком Базилики алели две большие круглые жаровни. С моря слегка тянуло прохладой и даже ощущалось что-то, отдаленно напоминающее слабый ветер. Флорентий сидел на ступенях Базилики, повернув лицо к морю, словно девушка в ожидании возлюбленного. Заметив коллег, он нехотя поднялся и отряхнул платье.

—Может тут посидим? - предложил он, но, обратив внимание на мрачный вид Лициния и совершенно убийственное выражение на лице Катулла, осторожно замолчал.

—Свет понадобится, - пояснил Випсаний, подбирая второго судью под локоть и заводя в помещение.

—Что случилось? Что вы узнали? - он спешил за Лицинием через огромный, пустой и темный зал Базилики. Несколько светильников ярко горели лишь в боковом коридоре, где находились кабинеты служащих.

—Старый ублюдок крал девочек по всей Аквилее и продавал как шлюх чиновникам, вот что! - не в силах уже контролировать свои чувства, взорвался Катулл. Его взбешенный рев прокатился под сводами судебного дома как гром. Флорентий аж присел от неожиданности и прибавил ходу, чтобы не отставать.

—Я говорил с Версулианом и он рассказал мне об этом, - спокойнее повторил Лициний, оборачиваясь и на ходу делая несколько шагов спиной вперед. Он казался более сдержанным, но и его голос был далек от привычных ровных интонаций. - Двадцать лет назад Версулий продал двенадцать девчонок, чтобы обеспечить своих старших сыновей должностями в Аквилее. Мы вскрыли два тайника, разберемся, что к чему.

—О-хо-хо, а таким приличным казался, - задумчиво протянул Випсаний, ставя свой фонарь на стол судьи и зажигая больше света в комнатке. - И как мы это будем разбирать? В смысле старый торговец умер и с него уже не спросишь. Но, - он обернулся и посмотрел на остальных. - Наследство. Фидий и братья. Да и он столько жертвовал городу, мы построили часть рынка на его деньги... Мы же не будем это сносить? А как принять?

Лициний оперся спиной о стол и тер двумя пальцами переносицу, пытаясь собраться с мыслями. Катулл, едва удерживая рвущееся бешенство, метался по комнате взад-вперед. Флорентий притащил из соседней комнаты еще один стул и сел возле стола.

—Нет, конечно, мы ничего не будем сносить, - ответил он. - Не все его деньги были бесчестными, это раз. Не все его деньги — были его деньгами! Это два. С этим же никто не будет спорить? - он обвел взглядом всех собравшихся, явно говоря о вкладе Фидия в торговое дело. - Кроме того, можно зачесть эти пожертвования как попытки отчасти искупить эти преступления.

—Это он удачно помер, - буркнул себе под нос Катулл, мотая головой на последних словах второго судьи, явно несогласный с тем, что это вообще можно искупить.

—Давайте составим письмо господину Сильвию, профессору, который меня обучал? - предложил Юний, подтягивая к себе сумку с вещами, которую принесли из дома Версулиев. - У него как минимум есть связи, чтобы попытаться выяснить, где сейчас эти девушки. Кроме того, если покупатели люди с деньгами и положением, тут потребуется что-то больше, чем полномочия простого судьи.

Он раскрыл сумку, вынул сверток Версулиана, разложил документы, первым делом пробежался по купчим, присвистнул. Випсаний, сложивший перед собой стопку вощеных табличек для черновиков, вытянул шею, словно спрашивая, что там такого занятного.

—Все составлено так красиво, - удивленным голосом сообщил Флорентий, перебирая бумаги. - По всем правилам заключения сделки, но меня больше поражает наглость этого оформления! Документы о владении, все составлено так удачно, посмотри, - он протянул одну из бумаг Лицинию, который присел на краешек стола и внимательно смотрел ему через плечо. - Здесь описание, происхождение - «куплена у нумирийского купца... Ме...Мель..хе...серина...» Кого?! Ну и имя! Какой дотошный этот старый раб, скажу я тебе, он сохранил здесь просто всё! «Рождена в рабстве у господина Валерия» Это ведь не прикопаешься, никто бы не стал даже проверять, существовал ли когда-то этот Мельхей...срин или была ли такая девушка у этого Валерия.

—То есть он сочинил всем украденным девочкам биографию, которую нельзя проверить, - подытожил Лициний, кусая губу.

—И поддельные документы на себя о владении ими, - добавил Флорентий. - Если найти хотя бы одну, то можно смело завести дело о подделке, работорговле и так далее.

—Значит, все это мы опишем твоему наставнику, чтобы попробовал поискать девушек, - Лициний обошел стол, сел и заглянул в сумку. - Исходя из этих данных, будем решать, как поступить с Версулиями. А пока что завещание...

—Можно заморозить на время расследования, - Флорентий красиво шевельнул пальцами в воздухе, не отрываясь от чтения записок Версулиана. - Так никто из них не сможет что-то продать, передарить или еще как-то усложнить нам работу. Как ни крути, все имущество будет конфисковано в пользу потерпевших. Випсаний, глянь список, может ты фамилии узнаешь? Мне ни одна не знакома.

—Нда, дела бедняги Фидия складываются совсем несладко, - цокнул языком старый писарь, забирая у Магистра заметки. - Столько лет тащил на себе отцовы дела, ни гроша себе не присвоил, а теперь еще и вовсе без всего останется. Такой славный малый и так судьба к нему несправедлива.

Катулл постучал пальцами по столу, проходя мимо Лициния:

—Ну что, теперь ты не будешь подозревать парня и его подружку? В своем уме такую яму себе вырыть это надо постараться.

—Все равно буду, - спокойно ответил Судья, высыпая на стол из сумки содержимое тайника Версулия. - Он явно не знает, как папаша поправил свои дела. Возможно, верит, что папашина смерть сделает его богатым и откроет дорогу к Октавии. Но меня больше интересует другое — какую роль в этом играет Мильв.

Флорентий и Випсаний опустили бумаги и молча посмотрели на него, словно спрашивая, в своем ли он уме, чтобы думать о таком.

—Насколько я понимаю таких людей как Мильв, - аккуратно заметил Катулл, - они всегда играют только для себя. Странно думать, что он может быть в... сговоре? С Фидием? Что он может предложить Мильву?

—Ну, если не думать только о том, что Фидий нищий неудачник без карьеры и образования, - раскладывая перед собой свитки и бумажки, говорил Лициний. - То острый ум, торговую хватку, связи и контакты, от которых Мильв точно не откажется. Никто ведь здесь не думает, что состоянием Версулия, на которое можно купить половину Беллоры, распоряжается недальнозоркий дурачок-терпила? - и он поднял глаза от стола.

—Версулиан упомянул, что Мильв заходил к Версулию, - припомнил Катулл.

—И Октавия говорила то же самое, - подхватил Лициний.

—Но они знакомы, оба богаты и вполне могли обсуждать какие-то выгодные предложения, которые Фидий не может предложить Мильву, - перебирал варианты Катулл, обходя вокруг стола. Судья негромко заметил:

—Но мы уже знаем, что когда Версулию нужно было обеспечить своих сыновей, он продал девушек. Версулиан сказал, что старшему сыну нужна большая сумма денег...

—Что за сумма такая, что у богатого Версулия ее нет? - перебил его Катулл, а Флорентий негромко возразил. - Богат-то богат, но вот сколько у него свободных денег на руках? Может быть, все заложено под стоимость пряностей, которые они ждут.

—А я бы не стал скидывать со счетов то, что было после того, как Мильв разорвал отношения с Флавией, - сказал Лициний, снова углубляясь в бумажки.

Теперь переглянулись Катулл и Флорентий и старый писарь, слегка улыбнувшись под нос, пояснил:

—У господина Мильва в молодости был роман с госпожой Поппеей Флавией. Изумительная красавица, из благородного, но обедневшего рода. Красивая была пара, весь город пересказывал, как они встречались и он за ней ухаживал...

—Гней, не отвлекайтесь, пожалуйста, - усмехнувшись, попросил Лициний.

—Так, а чего не поженились? - заинтересовался Флорентий, подаваясь вперед.

—Ну так... господин Мильв, он ведь в какой-то степени в родстве с домом Эланиев, - продолжал Випсаний. - Говорили, что в очень, - он выделил голосом, - близком родстве... Отсюда и фамилия5. Так что, когда отец поставил его перед перспективой взять в жены дочь проконсула6, он не мог отказаться. С госпожой Поппеей они при этом еще продолжительное время...

—Хватит сплетничать, - остановил их Лициний, постучав ладонью по столу, потому что Флорентий и Катулл слушали Випсания с совершенно детским любопытством. - Я хотел сказать, что после того, как они перестали поддерживать любовные отношения, у Мильва было еще две девушки с похожей судьбой. Он каждую из них выгодно выдал замуж и обеспечил на будущее, как и госпожу Флавию. Но тем не менее, о его аппетитах в отношении женщин тоже ходило немало слухов. А Октавия весьма хороша собой.

—Мильв женат, - отрезал Флорентий. - И оба его сына тоже. Зачем ему Октавия? - высказав эту мысль вслух, он вдруг переменился в лице и, поднявшись, вышел в другую комнату. Лициний же вернулся к бумажкам и лицо его начало снова приобретать мрачное выражение. Магистр вернулся с большим свитком из хорошего пергамента, скрепленным цветными печатями и подписанными лентами. Сломав печати и торопливо развернув свиток, он пробежался по нему глазами.

—По причине преклонного возраста и немощи, - быстро читал он вполголоса, - ...дочерью покойного моего друга Октавиана Вителлия, я, тра-та-та, в хм-ага, передаю опекунство над указанной Октавией тебе...

—Луцию Валерию Мильву, - закончили они с Лицинием хором. Флорентий удивленно глянул на первого судью, а тот помахал в воздухе маленькой скомканной бумажкой. - Набросок письма от Версулия Мильву, - объяснил Лициний. - Он предлагал ему познакомиться с Октавией и нахваливал ее...внешний вид, скажем так.

—Весьма откровенно нахваливал, - хмуро буркнул Катулл, взяв у судьи черновик и осмотрев его.

—Но какая изобретательная сволочь! - изумился Флорентий, не скрывая негодования. - И что мы будем с этим делать? Мы же не можем оспорить это решение. Да и бодаться с Мильвом... это самоубийство.

—Версулиан не просто догадывался, - вздохнул Лициний, закапываясь пальцами в волосы. - Он очень хорошо знал характер своего подлого хозяина. Придется сделать Мильву визит завтра.

—Ты с ума сошел? - воскликнул Флорентий. - Он же тебя в порошок сотрет, если ему покажется, что ты с ним недостаточно почтителен! Что ты ему скажешь?

—Пока точно не знаю, - судья подпер подбородок двумя руками. - У меня будет ночь подумать над формулировками. Но мне и не с такими приходилось разговаривать. А для того, что бы я от него хотел узнать, хамить ему или дразнить его мне необязательно.

1Хитон — нижняя одежда, длинная рубаха без рукавов.

2Тога — покрывало, накидка, которую носили мужчины. Цвет тоги, форма каймы на ней или орнамента отличались у лиц с разным статусом и разными должностями.

3 Квестор “quaestor» — младший магистрат в Древнем Риме, ответственный за финансы, казну, сбор налогов etc.

4Фортуна — римская богиня судьбы.

5Элании — аристократический род, правящий провинцией Аквилеей. Символом рода является дымчатый коршун «elanus», на родство Луция Мильва намекает его родовое имя «milvus», так же коршун.

6Проконсул - бывший консул, назначенный на должность с особым полномочием, обычно наместник провинции.

День четвертый

Перед тем, как идти в Базилику с утра, Лициний заскочил в лавочку на своей улице, где имел обыкновение завтракать в спокойные дни, купил большую пышную булку и чашку крепкого кофе. Прислонившись к узкой стойке вдоль стены, задумчиво разглядывал вид на порт Беллоры — два мыса, полумесяцем обнявшие бухту, сине-зеленая гладь моря, перечеркнутая сверкающей россыпью солнечных бликов на гребнях волн, несколько пузатых торговых судов с косыми парусами, пришвартованные у пирса. У горизонта протянулась неровная полоса кудрявых облаков, суля надежду на долгожданный ветер.

По улице своей стремительной походкой пронесся Катулл, издали выцепил Лициния взглядом и, уворачиваясь от свисающих с верхнего этажа вьющихся растений, скользнул внутрь харчевни. Выглядел он неважно — слишком бледный, взмокший и встревоженный. Он пытался вернуть себе самообладание, но, когда он положил руки на стойку, судья заметил, что пальцы у него мелко дрожат.

—Что стряслось? - он предложил булку коллеге, но тот только мотнул головой.

—Еще одна смерть, - негромко сообщил Катулл, чуть склонив голову в сторону судьи. - Казначей Мильва Децим Петроний. Управляющий нашел его мертвым в собственном доме.

—Так, а что тебя так обеспокоило? Денарий не тот, о ком кто-то будет жалеть.

—В городе говорят, его убил этот призрак, - ответил помощник, нервно дернув щекой. - Дом был заперт изнутри, дверь с трудом открыли.

—Это еще ни о чем не говорит, - отозвался Лициний, неспешно принимаясь за кофе. - Призрак, - хмыкнул он. - Очень хорошо, посмотрим, кто он такой и что нам оставил. Пора найти этого мерзавца и показать, где его место.

—Юстиниан, а ты не допускаешь, что он в самом деле...

—Послушай, Гай, я верю в богов, - пояснил Лициний. - Но разве боги будут попусту тратить время на запугивание жителей какого-то крошечного городка? Бродить по улицам в ночи, ломать мебель в пустой лавке, вызывать рвоту или дурные сны. Это слишком... мелочно! Это как-то недостойно богов, ты так не думаешь? Будь ты всесильным и всевидящим богом, ты бы явился бегать в ночной рубашке по лестницам в Беллоре?

Катулл глубоко вздохнул, пытаясь представить себе эту картину и невольно улыбнулся. Юстиниан ободряюще потрепал его по плечу:

—Сначала я переберу все варианты, что за дрянь пугает моих друзей, - добавил он. - Самая настоящая дрянь из плоти и крови, которая оставляет следы, ест и спит. Но если не найду, - он поднял указательный палец вверх, - то к знакам богов я отнесусь со всей серьезностью. Как ни крути, я клялся Шани защищать Беллору.

Дом казначея находился в самом конце самой верхней улицы, примыкая к красивому имению Мильва, которое занимало весь остаток скалы. Лицинию с Катуллом пришлось преодолеть немало ступенек прежде, чем они взобрались туда, но захватывающий вид того стоил: с высоты море казалось бесконечным, раскрашенным в самые невероятные оттенки синего и бирюзового. На горизонте в голубой дымке виднелись едва обозначенные очертания островов. На юг уходила скалистая полоса берега, скрываясь в золотистом мареве. На севере лоскутным одеялом лежали бархатные прямоугольники бурых убранных полей, чередуясь со светлыми шелковистыми волнами выгоревших пастбищ. К полному пышных белых облаков небу тянулись белые островерхие горы. Налетевший сильный и свежий порыв ветра сполна вознаградил мужчин за изматывающий подъем.

Привратник, находившийся в маленькой сторожке возле ворот имения, пропустил их внутрь, а сам отправился доложить об их появлении управляющему. И хоть пространство скалы, на которой стоял дом Мильва, было небольшим, передний двор казался довольно просторным и умело распланированным — с одной стороны за расписным портиком виднелись хозяйственные постройки, где сновали слуги, с другой — перспектива густо засаженного сада. По периметру двора, давая приятную тень, росли деревья — высокие изящные пинии, густые темно-зеленые лавры. Возле стены разместилось помещение, где жила охрана, подле него, под полотняным навесом, собралась скучающая компания отдыхающих после смены, наблюдавшая за дружеским поединком. Слышались подзуживающие крики, смех, хлопки. Судья примостился у входа так, чтобы и ему тоже было видно, как пара обнаженных по пояс мужчин, загорелых и блестящих от пота, кружит по песку, выбирая момент для стремительного нападения. Один двинулся вперед, намереваясь ударить противника, но тот легко увернулся, пригнувшись. Гладкие мышцы перекатывались под кожей. Судья невольно улыбнулся от удовольствия. Он и сам бы был не против размяться подобным образом, но судейское достоинство обязывало в рабочее время держаться степенно.

—Смотри-ка, - легонько толкнул Лициния Катулл, кивая на примыкающую к воротам стену. - Ограда хозяйского дома это часть стены дома казначея. Спорим, из тех окон открывается неплохой вид на двор?

—Ага, - согласился судья, стараясь пройтись вдоль стены, по возможности не привлекая внимания. - А еще из них можно при желании спуститься вниз. Или даже спрыгнуть. А, двор подметали утром, не разобрать следов...

—Если этот таинственный призрак, конечно, оставляет следы, - напомнил Катулл.

Привратник привел управляющего, задерганного бритоголового мужчину средних лет.

—Здравствуй, Метелл, - поприветствовал его судья. - День сегодня начался не в пример круто?

—Да не говори, Судья, - вздохнул управляющий. - Хозяин ждет важных гостей из Аквилеи, люди все именитые приедут проводить Скрибона. И всё должно держать в первостепенном порядке, а тут такое! Я всегда считал Денария ненадежным, но он даже умереть решил так, чтобы создать проблемы!

—Ненадежный в чем? - спросил Катулл.

—Слишком себе на уме, пожалуй, - пояснил управляющий. - Скрытный и никому прямых ответов никогда не давал, все как рыба виляет. И записи ведет так, что черт ногу сломит, а объясняет все сложно, будто темнит и нарочно запутать хочет. Ну вы же сами его знаете, что я буду рассказывать. Идемте, надо закончить с этим и унести его как-нибудь незаметнее, пока зевак не набежало.

—А хозяин дома? - поинтересовался Лициний, когда они вышли на улицу. - Найдется у него четверть часа со мной переговорить?

—Туллий! - на ходу крикнул управляющий привратнику. - Пошли кого-нибудь спросить, примет хозяин судью? Не могу сказать, - это уже Лицинию. - Он сам чем свет встал и уже весь дом ходуном ходит, что твой улей.

Он отпер дверь дома Петрония и впустил судью и его помощника внутрь. За дверью открывался тесный темный коридор, справа шла на верхний этаж узкая лестница, слева сквозь проем виднелась небольшая уютная комната. Судья задержался в проеме, оглядел ее беглым внимательным взглядом: ничего лишнего, ничего примечательного, простой низкий стол и три клинии1 вокруг него для приема гостей, у расписанных геометрическим орнаментом пустых стен несколько кресел на случай, если посетителей окажется больше. Между двумя окнами, смотрящими на улицу — маленький, нарядно раскрашенный алтарь для ларов2. Под крышей из цветных черепичек стоят темные портреты на досках и грубая фигурка змея Гения. Лампадка на подставке давно потухла.

—Как его нашли? - спросил Лициний, возвращаясь в коридор.

—Хозяин за ним посылали, - ответил управляющий. - Но дверь была заперта не только на ключ, но и на запор изнутри. Туллию пришлось взять лестницу и влезть через окно. Там он Денария и нашел, - он предложил подняться наверх, но судья прежде внимательно осмотрел входную дверь, надежный замок и железный засов. - Снаружи ее никак не открыть, - повторил управляющий.

—А зачем входить через дверь, если открыты окна? - Катулл прислонился плечом к лестнице.

—Так окна выходят только на наш двор и одно на улицу, - ответил управляющий. - Снаружи у ворот ночью дежурит стража, так что они бы точно заметили, если бы кто-то лез с улицы. Ну, а из двора никто чужой бы не смог подняться.

—Или хозяин сам открыл дверь пришедшему, а затем запер ее, чтобы им не помешали, - произнес Лициний, закрывая дверь и направляясь наверх. Катулл достал из сумки стило и вощеную табличку и поднялся за ним следом.

Комната на втором этаже была намного больше нижних помещений, с высоким беленым потолком, отчего казалась бы еще просторнее и светлее, если бы не была полностью заставлена мебелью и вещами. Глухую стену, примыкавшую к соседнему дому, занимали высокие шкафы, заставленные книгами, заваленные папками, свитками и стопками документов. Прямо на полу стояли ящики, в одном из них, открытом, среди соломы лежал изящный хрустальный сервиз, в другом тускло блестели бронзовые чеканные сосуды. В углу комнаты, в нише за пестрой шторкой выглядывал край кровати. По правую руку шли три раскрытых окна, как и предполагал судья, выходившие на хозяйский двор — снизу доносились шум и крики от поединка внизу. Между окнами помещались большущий стол казначея, заваленный в полнейшем беспорядке рабочими предметами и несколько столиков поменьше, заставленные подставками для свитков, небольшими ларцами и коробками. Сам хозяин, виновато свесив голову, сидел в кресле за столом и сквозняк слегка шевелил его редкие седеющие волосы. На коленях у него лежали маленькие ювелирные весы — такой же изящной формы, как у изображения Шани в беллорском храме.

Заметив весы, Катулл невольно поежился и долгим взглядом посмотрел на Лициния. Но тот только неспешно обошел комнату, присматриваясь к мелочам. Выглянул в окно и окинул взглядом залитый солнцем двор, белый навес возле дома охранников и их загорелые спины, видимые с краю. Осмотрел содержимое ларцов на столике и, наконец, надолго задержался у стола Петрония, не прикасаясь ни к чему и что-то взвешивая в уме. Присел перед телом, осмотрел негнущиеся руки, кончики пальцев, приподнял край туники3 и взглянул на бледное бедро с растекающимися понизу сизыми пятнами.

—Так что, Юстиниан, его убил призрак? - нерешительно спросил управляющий, вытирая платком взмокшую лысину.

—С чего все взяли, что это сделал призрак? - отозвался судья, продолжая изучать покойного.

—Весы - знак Шани и справедливости, - показал пальцем управляющий. - Кроме того, парни из охраны говорят, что Денарий иногда дает в долг, но проценты себе берет конские, а условия обговаривает хитро, что сразу и не поймешь. Так что ему точно было, в чем исповедаться перед богиней.

—Нам всем найдется, в чем перед ней исповедаться, - парировал судья. - Безгрешных нет. Я бы в первую очередь предположил, что с ним решил посчитаться кто-то из должников. Но зачем людям, что дорожат своей репутацией и работают на такого серьезного работодателя, как господин Мильв, ввязываться в убийство? Либо, если эти сплетни уже известны всему городу, - он глянул на Катулла, словно возвращая его к предыдущему разговору, - нас могут склонять к такому выводу. Сходи-ка, Гай, еще раз под окна, поищи на земле следы от лестницы.

—А я их должен найти или их там нет? - спросил Катулл, спускаясь по лестнице вниз.

—Хочу убедиться наверняка, - повысил голос судья, поскольку шаги помощника уже глухо звучали у входной двери.

—Со стороны двора тоже сложно попасть в дом незамеченным, - сказал управляющий. - Стена светлая, двор открытый и хорошо просматривается. Лестницу бы увидели. И во дворе никак не может быть чужих. Да и непохоже, чтобы здесь вообще кто-то был, - он кивнул на стол казначея, где россыпью валялись золотые монеты и драгоценные камни. - Этот кто-то точно прихватил бы пару горстей.

—Или он умнее и знает, что я его возьму там, где он захочет это сбыть, - негромко сообщил Лициний.

—Или он приходил не за этим, - Катулл поднялся в комнату и мотнул головой. - Нет там ни под одним окном вмятин от лестницы. Слушай, Метелл, а у Денария была женщина?

—Это была не женщина, - остановил его Лициний, однако, усмехнувшись этой необычной мысли, и на вопросительные взгляды пояснил. - Он никого не ждал и работал, когда к нему пришли. Взвешивал камешки и записывал результаты, - он показал на табулу, где были красивым почерком записаны количество и вес разных камней. Часть их лежала здесь же кучками, часть была раскидана по столу, все зеленые просыпались на пол. Лициний подобрал несколько камешков с пола и быстро глянул в табличку:

—Эти он как раз не успел описать, и, скорее всего, они лежали у него на весах до того, как весы упали. У того, кто пришел, было какое-то дело, иначе бы Денарий не стал тщательно запирать дверь, опасаясь, что им помешают.

—Какое дело может быть посреди ночи? - перебил его Катулл. - Дня не было языками почесать?

—Значит не такое, чтобы встреча днем не показалась подозрительной, - пожал плечами судья. - Тот, кто пришел, не был вором, иначе бы пропали или деньги, или драгоценности. Или что-то, что было важнее этих блестяшек, - задумчиво добавил он. - Драки не было, Денария никто не бил, синяков нет, ногти не обломанные и чистые. Его не зарезали и не задушили, еды здесь нет, значит, и яд отпадает...

—Если драки и ссоры не было, то почему же тот, кто приходил, не вышел обратно через дверь? - вконец запутался Катулл, почесывая лоб. - И куда он делся? В окно? - судья кивнул и, вдруг напрягшись, расправил складки казначеевой туники и извлек оттуда обрывок папируса.

—А вот и то, за чем приходил наш «призрак», - с усмешкой заявил Лициний и протянул Катуллу бумажку.

—«...июня даю ему в долг суммой», - Катулл присвистнул, назвав ее и поднял глаза на коллегу. - А неплохо Денарий получает! Если он еще и обирает тех, кто у него взаймы берет, то быть таким скрягой это надо постараться!

—Июнь длится только первую неделю, - подметил Лициний, облокачиваясь на стол с такой непринужденностью, будто между ними в кресле находился не труп, а корзина с фруктами. - Значит, он давал кому-то деньги только недавно и, вероятно, должник пришел вернуть долг. Это объясняет, почему он пришел поздно ночью, желая остаться не узнанным. Но они не сошлись в каком-то вопросе, - Лициний указал рукой на управляющего, - возможно, как ты сказал, из-за процентов, которые захотел себе жадный казначей. Должник пытался отобрать расписку и ему это отчасти удалось — она разорвана в нескольких местах и часть с именем отсутствует.

—Поэтому он сбежал через окно, полагая, что так будет быстрее, чем возиться со входной дверью, рискуя, что Денарий его нагонит, - предположил Катулл.

—Или ключ не оставался в замке, - дополнил Лициний.

—Если этот должник пришел за распиской и сбежал через окно, - заговорил управляющий. - И не вышел через дверь потому что не хотел, чтобы Петроний его догнал, значит, когда он уходил, казначей был жив? Так что его убило?

Катулл так же вопросительно посмотрел на судью.

—Гай, ты помнишь драку после праздника в позапрошлом году? - напомнил судья, помолчав.

—Долго еще не забуду, - поджал губы Катулл. - Много людей пострадало и были жертвы.

—Да, одним из них был матрос из Нисы, - вспоминал Лициний. - Я запомнил его потому, что расцепил дерущихся, развел их и в этот момент, - он сделал паузу, пытаясь вспомнить в деталях, что произошло, - его вдруг ударили сзади палкой, так что он завалился на меня. Мы упали, я его поднял и, подумав, что он оглушен и сейчас точно свалится в обморок, передал его Сервилию. А когда потом вернулся к ним, матрос был мертв.

Склонившись над телом, он аккуратно отвел пряди волос и внимательно осмотрел шею казначея Петрония. Она была синюшной, деревянной, с выпирающими позвонками, но возле уха и ближе к основанию черепа был явственно заметен сильный отек, слегка подкрашенный лиловыми змейками начинающегося синяка.

—Да, очень похоже, - согласился Катулл. - Надо же, чтобы кого-то убить таким образом, нужно постараться, а тут один неудачный удар...

—Совсем не неудачный, - возразил Лициний, хмурясь. - Напротив, тот, кто его ударил, прекрасно знал, как бить. Удар точный, контролируемый, но... должно быть, - он окинул взглядом стол, свечи на подставке, коснулся пальцем пустой масляной плошки. - Света было мало — Денарий притушил все, кроме этой лампады, чтобы часовые во дворе не разобрали, с кем он встречается. И в полумраке, да если Денарий еще и подставился таким образом, - судья приладил свой кулак к уху Катулла, покрутил головой, прикидывая правильность своей догадки. Катулл отвел голову чуть назад, приобернулся как неуклюжий, непривычный к драке человек, желающий уйти вбок с линии удара и уязвимая область оказалась точно там, куда смотрели костяшки судьи.

—Должно быть, примерно так он и умер, - прикусил губу Лициний, отступая назад и опуская руку. - Он был жив еще какое-то время, шагнул назад, зацепился за кресло, сел сам или завалился в него, - он повторил эти движения, встав между столом и окном, сделав шаг назад и убедился, что кресло казначея было достаточно близко, чтобы об него ткнуться ногой или задеть рукой. - Потом, скорее всего, отключился — и всё. Когда начались судороги, сбил рукой и уронил на себя свои весы.

—Значит тот, кто его убил, наверное даже и не подозревает об этом, - мрачно подытожил Катулл, хмурясь и добавил себе под нос. - Да уж, так даже хуже...

Судья прошелся по комнате, сложив на груди руки и задумчиво покусывая губу. Наконец, приостановившись на полпути, он поднял указательный палец вверх.

—Можно тебя попросить, Гай, сходить в барак, - произнес он, все еще продолжая обдумывать какую-то мысль. - Спроси у начальника стражи расписание, кто дежурил сегодня с вечера и в первой половине ночи, - Катулл послушно вышел, вслед за ним засобирался и управляющий.

—Я схожу распоряжусь, чтобы приготовили носилки и тележку, - глухо ответил он, окинув мертвого казначея тяжелым взглядом. - Нужно увезти его и подготовить к достойному погребению.

Когда он вышел, Лициний торопливо пробежался по ящикам в столе Денария, простучал стенки в поисках фальшивого дна, оглядел все царапины и трещины, пока не нашел скрытый между дощечками паз, где лежала папирусная книжица, прошитая шнурком.

—Что ж, Децим, ты в этом не оригинален, - со вздохом обратился к мертвому, который, разумеется, промолчал в ответ на насмешку.

Когда на лестнице снова послышались шаги Катулла, Лициний изучал найденную книжонку.

—Что удалось узнать? - спросил он помощника.

—Переписал расписание и фамилии, - ответил Катулл. - А у тебя что?

—Заметки Денария, - довольно ответил судья. - Я знал, что у него наверняка должна быть такая книжка, куда он записывал, кто и сколько ему должен. А теперь давай-ка сверим фамилии, пока не пришел Метелл. Мне не очень хочется ему это говорить, но...

—Убийца Петрония из числа людей Мильва, - догадался Катулл. - Он спрыгнул в окно, зная, что даже если его кто-то встретит, его присутствие в имении не покажется странным. Прекрасно знает дом и маршруты часовых.

—И его не было на дежурстве этой ночью, - добавил судья, постукивая пальцем по странице. - Он зашел в дом с улицы. Если бы был на дежурстве, ему пришлось бы пройти мимо часовых на входе и объяснить свое отсутствие.

—Ты посмотри, какие суммы! - ахнул Катулл вполголоса. - Неужели Денарий реально столько зарабатывал? Столько и вот столько, да еще эти деньги... нет, тут уже на неплохой домик набегает.

—На очень хороший домик, - поддакнул судья. - С ремонтом и мебелью. Или даже вилла с виноградником где-нибудь на севере. Вот теперь, кажется, все начинает складываться.

—Ты о чем?

—Почему Денарий так цеплялся за расписку. Ведь имея записи о выданных суммах, он мог пойти к Флорентию и потребовать деньги через него. Или даже обратиться к Мильву, если речь идет о его людях. Взыскать долг не трудно.

—Он брал деньги из сундука хозяина! - сверкнул глазами Катулл и улыбнулся.

—А когда должник сказал, что вместо грабительского процента просто отнесет деньги владельцу, Денарий понял, что расписку ни в коем случае нельзя упустить, - объяснил Лициний, но, опустив глаза в книгу, досадливо добавил. - Вот только как нам найти его? Денарий давал в долг тут почти всем...

—Да, но из этого списка не дежурили шесть человек, - ткнул пальцем Катулл. - Выясним, чем они занимались, это уже не сложно.

—Господа судейские! - послышался внизу голос привратника. - Хозяин говорит, может вас принять, но вот прямо сейчас! Пойдемте, я провожу!

Катулл остался ждать коллегу у входа в кабинет и на встречу с негласным правителем Беллоры судья отправился один.

Луций Валерий Мильв был привлекательным мужчиной немногим старше самого Лициния, из той породы людей, что, не обладая особенной красотой, умеют производить приятное впечатление. Он уже начал седеть и слегка располнел, но седина придавала ему холеный аристократический вид, а полнота добавляла солидности и степенности. Говорили, что лицом он похож на своих высокородных родственников, что правили провинцией, но так как мало кто мог похвастаться, что видел их вблизи, сходство оставалось неподтвержденным слухом.

Кабинет его был ему под стать — на первый взгляд он казался очень простым, но затем взгляд цеплялся за множество изысканных деталей: дорогую мебель, фрески, выполненные рукой мастера, запахи воска и благовоний. Впрочем, самым главным украшением этой комнаты было окно или, скорее, забранная деревянным переплетом остекленная стена с изумительным видом на город. С одной стороны открывался вид на одно лишь море и зеленые мысы, с другой - вся Беллора была как на ладони — вот выступает широкая крыша рынка, сквозь переплетение ветвей виднеется городская площадь и массивное здание Базилики с ее пологим куполом из позеленелой бронзы. Лициний нашел и свой дом с выцветшим красным фасадом и с удовлетворением дернул бровью. Да, он как никто другой мог понять любовь к Беллоре и ее живописным окрестностям.

—Прекрасный вид, прекрасный день, - поймал его мысли хозяин. - И совершенно не прекрасное начало дня, вы не находите? Вы успели осмотреть Денария? - не тратя времени на вступление, он жестом предложил судье сесть в плетеное кресло и сам разместился напротив.

—Да, пожалуй, успел, - ответил Лициний, погружаясь в кресло и, окруженный множеством подушек и валиков, как отец толпой соскучившихся детей, подумал, что понадобится нечеловеческая сила, чтобы вытащить его из этих уютных объятий. - Мне удалось узнать, что Денарий давал деньги в долг и у него в должниках немалая часть города. Вчера вечером к нему пришел один из них, но казначей затребовал такую сумму процентов, какую, вероятно, должник не мог или не хотел отдавать. Вспыхнула ссора, должник на провокации казначея не велся и уклонялся от драки, но, пытаясь его оттолкнуть, неудачно ударил в шею, от чего Денарий и скончался некоторое время спустя.

—Но зачем ему понадобилось вступать с должником в драку? - спросил Мильв, подпирая холеной рукой подбородок. - Денария мог бы побить и ребенок! Я не одобрял его поведения и неоднократно требовал перестать заниматься ростовщичеством, но, - он сделал неопределенный жест рукой, словно говоря это слишком длинная история, на которую нет времени. - Разве не в его интересах было бы выждать большей просрочки и потребовать проценты в суде?

—В том-то и дело, что нет, - возразил Лициний, доставая из сумки книжицу, позаимствованную у казначея. - Денарий давал взаймы, воруя деньги из ваших сундуков, - Мильв внимательно прищурился. У судьи не было сомнений, что он был осведомлен о любых делах казначея, а вот зажегшийся в его глазах интерес выдал то, о чем вельможа не слышал. - Если просмотреть последние выданные суммы, то они значительно больше любой, какой Денарий мог бы владеть, - Лициний передал Мильву книжечку и тот ознакомился с ней, в немом изумлении вскидывая брови. - Ну а кроме того, я склонен думать, что невольный убийца Денария служит вам, потому что, когда он выбрался из окна на двор, часовые не обратили на него внимания. У меня есть список подозреваемых и, думаю, к концу дня я предоставлю вам этого человека.

Мильв отложил книжечку на маленький столик, инкрустированный перламутром, и побарабанил по столешнице пальцами.

—Не утруждайте себя лишней беготней, Лициний, - сказал он. - Я знаю имя этого человека. Он пришел ко мне сегодня рано утром, чтобы отдать деньги, взятые у казначея. Сказал, что решил поступить так, поскольку Денарий угрожал ему выставить его передо мной вором. Но, когда я послал за казначеем, - он двинул головой, словно ссылаясь на все произошедшие вслед за тем события. - Поскольку этот человек прекрасный боец, я не поверил, что он не хотел убивать Денария и выгораживает себя, зная, что другая сторона уже не ответит. Но вы в точности повторили все то, что он сказал мне, так что теперь я понимаю, что он говорил правду.

Судья подумал, что осведомленность Мильва не удивительна — он первым успевал узнать буквально обо всем, что только происходило в Беллоре. При том, что он не вмешивался в дела города, не убеждал городского главу принимать нужные для него решения и никогда не кичился своим богатством, положением или связями, Мильв всегда всё знал ничуть не меньше, чем сам Лициний. И его участие всегда было ненавязчиво и своевременно — давал ли он деньги на ремонт и содержание, если казна Беллоры пустела, находил ли оружие и людей для ее обороны еще до того, как опасность со стороны пиратов становилась явной. Возможно, он знал и о делах Версулиев куда больше, чем судья, но Лициний понимал, что требовать такого ответа от вельможи он не вправе. Но мысль была заманчивой.

Вслед за тем он отметил и ту паузу, что взял хозяин. Было заметно, что он сегодня очень загружен заботами и делами и лишнего времени у него нет. Возможно, в других обстоятельствах Мильв не удостоил бы Лициния беседой, но сейчас ему необходимо было решить, как поступить со своим человеком. Должно быть, было в нем что-то, из-за чего хозяин просто не отправил его под конвоем в городскую тюрьму.

—Я могу передать его вам прямо сейчас, - произнес Мильв, не сводя глаз с судьи. Оба они внимательно наблюдали друг за другом, как осторожные хищники, и сложно было сказать, кто из них имел больше опыта в этих играх. - Но сначала я хотел бы спросить, какое наказание его ждет?

—Я не принимаю таких решений в-одиночку, - предупредил его Лициний. - Его дело будет решать суд, но, несмотря на не предумышленность, убийство - тяжелое преступление и с учетом всего, что я сегодня видел, скорее всего это будет конфискация имущества и бессрочное изгнание из Беллоры. Либо рабство или общественные работы опять же, в другом городе. В любом случае, он будет лишен гражданских прав.

Мильв взвешивал его слова, задумчиво крутя перстень на пальце.

—Вы бы хотели предложить какое-то иное наказание? - аккуратно предположил Лициний.

—Возможно, - не торопясь ответил вельможа. - Вы тоже хорошо знаете этого человека и, думаю, согласитесь, что его исключительные способности и таланты могут послужить нашему городу на пользу, - судья улыбнулся уголками губ, уже догадываясь, кого имеет ввиду хозяин. - Разумеется, я ни в коей мере не снимаю с него вину и, само-собой, он должен предстать перед судом. И город должен узнать об этом как можно скорее, чтобы, - он неприязненно поморщился и помахал перед лицом рукой, будто прогоняя дурной воздух, - все эти слухи и домыслы насчет призраков и прочей чертовщины испарились! Они накручивают сами себя и боятся собственной тени! Такое ощущение, что мы снова в осаде — все, кто не попрятались по домам, те бьют поклоны в храме. О былых грехах поздно молиться, - рассеянно бросил он, переводя взгляд на красочный пейзаж за окном. - Их или можно искупить или нет.

Лициний молчал, давая хозяину право вынести наказание своему человеку. Наконец, обдумав свои мысли, Мильв вернулся к беседе.

—Что ж, - подытожил он. - Я считаю, что верный телохранитель дороже вороватого казначея. Возможно ли с учетом всех смягчающих обстоятельств оставить этого человека в Беллоре? Чтобы его покаяние шло ей на пользу, особенно в том, что он лучше всего умеет делать. Ведь с вашим помощником, если я не ошибаюсь, поступили именно так?

—Да, - спокойно ответил судья. - Он убил человека при задержании, но суд его оправдал. Были причины.

—Я помню эту историю, - кивнул Мильв. - Жестоко рушить судьбу человеку, который оступился однажды. А хорошим людям стоит протянуть руку помощи, особенно когда мир к ним несправедлив.

—Буду ли я прав, если предположу, что сейчас вы имеете ввиду молодого Версулия? - подушки располагали к тому, чтобы утонуть в них и забыть все беспокойства, но Лициний, почувствовав азарт, сидел как на иголках. Мильв так же сдержанно улыбнулся его догадке.

—Ну, раз мы упомянули его, то да, он точно входит в число тех, кто нуждается в помощи, - согласился он. - Я считаю его исключительно способным в торговых делах и, согласитесь, крайне несправедливо, что такой талант влачит жизнь раба. Надеюсь, теперь он сможет сполна насладиться плодами своих трудов. Это, знаете ли, весьма вдохновляющее ощущение. Думаю, вам оно тоже знакомо, когда вы смотрите на город, которому отдали свою жизнь, - судья не мог не кивнуть в знак согласия, а хозяин продолжал. - Фидий — человек слова, долга и чести - а я высоко ценю таких людей! Его терпение и стойкость заслуживают всяческих похвал, но даже самые стойкие люди, не получая заслуженного, сгорают как солома. На мой взгляд, разбрасываться такими талантами тоже, по своему, грех. Я бы хотел в будущем иметь с ним дела, поэтому подумал, что стоило бы поощрить его и дать, наконец то, чего он так долго ждет.

—Поэтому Версулий передал опекунство над своей воспитанницей вам? У вас благородные мотивы, - поощрил Лициний. - Но как вам удалось убедить этого упрямого старика?

Он со вчерашнего вечера думал, как бы задать этот вопрос, чтобы не оскорбить Мильва своими предположениями. Грязные черновики Версулия и факт передачи опекунства над Октавией беспокоили Лициния и он все гнал и гнал от себя мысли, для чего же этому немолодому, женатому, влиятельному и дорожащему своей репутацией человеку вдруг понадобилась молодая девушка. Что ж, если Мильв решил использовать ее как наживку, чтобы гарантированно заполучить Фидия в торговые партнеры — умный ход, но что-то все равно неясно тревожило Лициния изнутри. К его удивлению, хозяин непринужденно улыбнулся и раскрыл карты.

—Я не буду ходить вокруг да около, Лициний, - заговорил он. - Вы умный человек, и я хочу быть честным с вами. Некоторое время назад мы с Версулием приятно проводили время на его террасе и я ненароком вспомнил одну историю из тех времен, когда еще имел связи с госпожой Поппеей. Знаете, стариковское бухтение о том, какими мы были много лет назад, когда все было иначе и свежее. Версулий сделал из этого вывод, что мне нужна подруга помоложе и с тех пор недвусмысленно предлагал мне юную Октавию, а взамен просил ходатайство для своего старшего сына. Что-то там с продвижением по карьерной лестнице, - он отмахнулся рукой, отбрасывая несущественные детали. - Разумеется, владеть девушкой вполовину моложе себя очень лестно и повышает самооценку, но... Я никогда не умел смотреть на людей как на вещи, — выразительно говорил Мильв. — Как на союзников, партнеров, помощников… людей, чьи способности могут быть полезны — да. Но девушка, - он ненадолго замолчал, задумчиво глядя в окно. - Я в самом деле посетил их дом, чтобы взглянуть на нее и, слушая Версулия, вдруг понял, что он все равно ее обменяет на что-то нужное его любимым сыновьям. Если откажусь я, он найдет другого и каким тогда будет будущее этой прелестной девушки, остается только гадать. Вдобавок, глядя, с какой любовью она относится к Фидию, я подумал, что.., - он тихо рассмеялся и мелкие морщинки у глаз разбежались гусиными лапками. - Ну, нужно иногда делать что-то хорошее просто так, правда же? Старик два года морочил им головы, чтобы не отпускать ни одного, ни другую, использовал ее наследство в своих целях и все в том же духе. Жадный и бесчестный, - Мильв махнул рукой и с досадой добавил. - Как мой казначей.

—А как же договоренность с Версулием о ходатайстве? - спросил Лициний.

—Она была на словах, - пожал плечами Мильв. - Так что его сыновья ничего мне не смогут предъявить. Я сделал это ради девушки, а не ради них, о них папаша позаботился на сто лет вперед. Мне больше нравится идея привлечь к себе Фидия. Посмотрим, что из этого выйдет, - и он чуть по-птичьи повернул голову набок, словно убегая мыслями в будущее. На губах у него задержалась рассеянная, но довольная улыбка.

—Ну, в таком случае я больше не буду отнимать ваше время, господин Мильв, - засобирался судья, нехотя выбираясь из притягательного мягкого кресла. - Отчеты по Денарию и документы для суда сами себя не подготовят.

—Конечно, - Мильв так же поднялся и протянул ему руку. - Метелл приведет к вам задержанного, не уходите сразу. И, Лициний, - он чуть придержал его за руку прежде, чем отпустить ее. - Заглядывайте ко мне иногда, с вами очень приятно общаться. Вы умеете вести беседы.

—Ну, и что он сказал? - полюбопытствовал Катулл, когда управляющий оставил их в небольшом садике, выходящем на главный двор. Здесь было прохладно и тихо, поскольку разминавшиеся во дворе охранники уже разошлись. Ветер стих окончательно и большие белые облака, обещавшие так много ранним утром, бесследно растворились. В пышущем зноем небе, так высоко, что не слышно было криков, сновали черные силуэты ласточек.

—Немного дополнил картину преступления тем, что парень пришел к нему утром сам, чтобы отдать взятые в долг деньги, - рассказал Лициний. - Мильв ему не поверил, поэтому посадил под замок и ждал нас, чтобы мы подтвердили или опровергли его подозрения. Сейчас Метелл нам его приведет, переведем его в нашу камеру и надо созвать малый совет на суд. Незачем тянуть, дальше время найти будет еще сложнее. И потом нужно придушить слухи о призраке. Справишься?

—Я пока тебя ждал, ко мне служанки подходили, - сказал Катулл, прислоняясь к перилам ограды. - Расспрашивали о призраке. Некоторые жаловались, что им придется уволиться, если это правда. Не хотят ходить там, где он мог быть.

—Похоже, это будет труднее, чем я думал, - сквозь зубы заметил Лициний, качая головой.

Они постояли немного молча, каждый погруженный в свои раздумья. Все вокруг — прелестный вид внизу, тенистый сад, умиротворяющая тишина имения, пыль на площадке, где некоторое время назад боролись мужчины, белая стена и немой дом Денария с бесполезно открытыми окнами — создавало ощущение неизменной, обыденной, повторяющейся изо дня в день повседневной рутины. Она банальна и незатейлива: так же как и вчера, сегодня по дому снуют слуги, кормят птицу и взбивают подушки; охранники перекидываются шутками у ворот, ожидая смены, и гадают, что сегодня будет на обед; на кухонном дворе разгружают телегу и снуют среди запахов горячего хлеба, пролитого пива, свежего запаха овощей; день за днем солнце привычным образом обходит один за другим эти балконы, террасы и сады, задерживается на одних и тех же деревьях. В этой банальности есть своя мимолетная жестокость — она одинаково равнодушна ко всему, что выбивается за ее привычные рамки. Для слуг, дома, сада и солнца отсутствие в сегодняшнем дне Денария — незначительное, несущественное событие. Как и разрушенная жизнь человека, который совершил чудовищную ошибку, того не желая и не зная об этом до сегодняшнего утра. И в этом таится оборотная сторона этой банальности — для того, кто навсегда ее утратил и, возможно, больше никогда не войдет в этот двор, этот сад, не перекинется словами с этими людьми, именно эта однообразность, застылость и привычность сложившегося жизненного уклада будет вспоминаться как нечто невероятно притягательное, желанное и дорогое.

—Так кто это был? - прервал молчание Катулл, водя пальцами по гладкому мрамору.

—Калид, кто еще, - отозвался Лициний, созерцая море. - Только он умудряется влезть в неприятности по самые уши, не прилагая усилий.

—Так и знал, что нужно взять его под крыло, - с досадой цокнул Катулл. - Как ни крути, но людям нужны друзья и компания, которые помогут, поддержат и выручат. Глядишь, и не было бы такой беды.

—Твои б слова да богу в уши, - вздохнул судья и взъерошил свои мелкие кудри. - От одиночества и отчаяния люди творят то, что кажется им правильным, а вместо этого только глубже зарываются в грязь.

На этот раз управляющий к ним не вернулся, убежав по своим делам, и Калида во двор привели двое крупных охранников. Они были с ним знакомы и сочувственно переговаривались, но отсутствие недоброжелательности ничуть не выручало Лиса — вид у него был измученный и разбитый, а грязные дорожки на щеках свидетельствовали, что он плакал.

—Привет, мужики, - он попытался улыбнуться и принять веселый вид, но сегодня его обаятельная магия отказывалась работать. - Слышали уже, чего случилось? Паршивенько как-то получилось, да? - под конец голос его совсем упал. Катулл только покачал головой, глядя на него с неподдельной жалостью.

—Рассказывай, что произошло? - потребовал Лициний, когда конвоиры удалились и оставили их втроем. - Ты же лучший боец, как тебя угораздило его так ударить?!

—В том-то и дело, что я так много раз делал, - виновато сообщил Калид, разводя руками. - Обычно дашь плюху в репу и у тебя есть время, пока он в себя не пришел. Я не хотел с ним драться, он же куда слабее! Я только отмахивался от него, хотел в окно вылезти, а он цепляться начал как репей, толкался, а там позади меня еще эта лестница...

—Почему ты его не скрутил в бараний рог? - изумился Катулл. - Бросил бы там куда — вот тебе и время.

—Так там столько барахла везде валялось, - Калид утер нос тыльной стороной ладони. - Я побоялся, что или руку ему сломаю или он упадет куда-нибудь и поломается уже весь.

—Ай, сломанная рука была бы точно лучше всего этого, - с негодованием вздохнул Лициний и, потянувшись к сумке, достал оттуда кусок веревки. - Ладно, давай руки. Так надо.

Парень потерял остатки своего напускного спокойствия, предательски дрогнул кадыком, но протянул судье руки, после чего они направились к воротам. Катулл, напоследок сделав глубокий вдох, будто желая прихватить с собой кусочек блаженной прохлады, замкнул эту процессию.

—И что теперь будет? - тише и слабее спросил Лис, шлепая за Лицинием по раскаленной улице.

—Суд будет, - коротко ответил тот и добавил дружелюбнее. - Это не страшно. Неприятно, стыдно, унизительно...

—Позорно, - включился Катулл и в его голосе слышалась добродушная ирония.

—Само собой, - подтвердил Лициний, ухмыляясь уголком рта. - За убийство нельзя не наказать, как бы оно ни было совершено. Но если бы мы всегда прямо и жестко пользовались буквой закона как карающим мечом, жить было бы так же невыносимо, как и при полном отсутствии оного. Так что ничего ужасного с тобой не сделают.

—Кроме вопросов Випсания, - снова послышался Катулл. - Он такой дотошный, когда отчеты пишет. Ничего, друг, - его голос резко изменил свою наигранно-веселую окраску. - Это все тоже нужно, чтобы не есть себя поедом, прокручивая все в голове снова и снова изо дня в день, пытаясь заменить эти картинки той, в которой всего этого не было.

—Но если я должен чувствовать себя виноватым, то я не чувствую, - разочарованно ответил Калид, хотя после заверения судьи ему значительно полегчало. - Я пришел вернуть долг, а он начал говорить, что выставит меня вором перед Мильвом. И что хозяин мне не поверит. Я не хотел ему ничего плохого. Я даже подумал, что не задел его, так, пальцы скользнули по уху, но он ойкнул и наконец отвалился от меня! А когда пришел, узнал, что... Я понимаю, что если бы меня там не было, то он бы не умер, но его смерть это ошибка! Впрочем, как и все в моей жизни, - и он обиженно замолчал.

—Фортуне наплевать на ошибки, мотивы и ожидания, - ответил Лициний. - Она неразборчива и несправедлива. Люди ждут, что их добрые намерения, принципиальность или благородные взгляды кем-то будут вознаграждены, а жертвы окупятся. Но это не так. Одни люди проживают в тепле долгую и счастливую жизнь, несмотря на список дурных дел, который тянется за ними как бинты покойника. А другие расплачиваются за чужие ошибки, хотя заслуживают счастья. А самое несправедливое в этом то, что иногда итоговая награда — это всего лишь возможность избежать еще большей беды.

—Я был на твоем месте, Корнелий, - попытался поддержать его Катулл. - Это не конец жизни. Просто другая ее сторона.

—Ты? - Калид приобернулся к нему на ходу. - В жизни бы не поверил. Ты же правильный, как жрецы Шани!

—Они, кстати, траву курят, - упомянул Лициний равнодушно.

—Ну, раз даже они не безгрешные, то у меня еще есть шансы, - Калид пытался шутить, хотя голос у него все еще был сиплый и немного нервный от волнения, - что этот «призрак Беллоры» придет сегодня не за мной!

—О, мы тебя в камере закроем, - невозмутимо ответил Лициний. - Там таких согрешивших хватает, «призрак» устанет карать.

Катулл засмеялся было, но как-то неуверенно и улыбка у него на губах быстро погасла.

Обычно суд в Беллоре был событием редким и потому почти торжественным. Его сверяли с религиозным календарем, выбирая благоприятные дни, и назначали заранее, подстраиваясь под занятость всех, кто должен был присутствовать. Помимо судей Лициния и Флорентия и писаря Випсания, требовалось собрать коллегию присяжных — десяток граждан, прошедших возрастной и имущественный цензы и имевших вес в городских делах. Большинство этих ответственных персон чаще было занято собственными рабочими делами, торговцы порой вообще отсутствовали. В этом году в их число был выбран Скрибон, что создавало сейчас некоторые дополнительные сложности. Поэтому чаще Лициний обходился тем, что решал все мелкие споры самостоятельно или же привлекал в качестве помощника Флорентия. Впрочем, случай Калида выбивался из этого ряда — убийство никак нельзя было судить в-одиночку.

У судьи уже было предложение Луция Мильва и не согласиться с ним можно было бы в том случае, если бы кто-то из коллег имел возражения или другой вариант наказания, который бы можно было рассматривать. Поэтому он велел собрать малый совет, включавший помимо второго судьи и начальника стражи городского голову и понтифика. Заседание было открытым, чтобы все горожане могли убедиться, что казначея Денария убил вовсе не таинственный призрак. Они, конечно же, слушали, кивали и передавали новости соседям, но даже судебный процесс не развеял мистических убеждений. Расходясь, люди говорили, что призрак все же навещал Денария с предупреждением бросить свое грабительское занятие, а вот Калид уже стал непосредственно тем, кто исполнил это пророчество. Заверения самого Калида в том, что у него не было никакого умысла убивать казначея, а, напротив, желание не навредить ему, воспринимались именно как решение призрака, выбравшего исполнителя. Это его невидимая рука подставила хлипкую шею Денария под кулак бойца. Так что когда речь зашла о выборе меры наказания, горожане просили наказать его мягко, ведь в их представлении Калид был виновен только косвенно. Так что в итоге все согласились с предложением Мильва и Калид был осужден на общественные работы в Беллоре сроком на год, а так же обязан выплатить компенсацию родственникам казначея — если таковые найдутся, в чем Лициний, впрочем, сомневался.

Несмотря на минимальную торжественность и то, что не было ни споров, ни разбирательств и заседание прошло гладко и довольно быстро, все равно закончили они поздно. Город за дверями Базилики погрузился в темноту и мягкое оранжевое мерцание факелов и фонарей. Духота усилилась к вечеру, раскаленные камни и белые стены источали жар в сухой, будто напрочь лишенный кислорода воздух. Вдобавок растительность, лишенная влаги, начала издавать резкие и сильные запахи, концентрировавшиеся до предела. Лавры начали смердеть котами, а пожухлая трава пахла пылью и несвежим сеном, особенно чувствовались нотки горькой полыни и ромашки. С моря несло тухлыми водорослями и моллюсками и чтобы перебить это месиво разнообразной вони, горожане добавляли в нее смолянистый аромат зажженной в курильницах мирры, смешанной с изысканным, но тяжелым запахом цветущих в садах тубероз.

Но даже эта удушливая атмосфера была приятнее выжженного воздуха в Базилике, перемешанного с запахами еды, пота и ладана, принесенными толпой людей. У Лициния, составлявшего отчет после заседания, болела голова, ей в унисон ныла поясница, не любившая жесткого судейского кресла. Задержавшись под портиком, он переводил дух, прислушиваясь к затихающим звукам, ворчанию собак, болтовне засыпающих гусей и кур. Думал о том, насколько вероятно, что эта усилившаяся духота и штиль — желанные предвестники дождя и ветра. Его внимание привлекла одинокая фигура, сидевшая на лестнице. Это оказался Катулл, рассеянно глядевший на черное, еще безлунное небо, усыпанное звездами и темную полосу моря.

—Почему ты не пошел домой? - спросил его Лициний, усаживаясь на ступеньку рядом с ним. - Жена будет беспокоиться.

—Я послал сказать ей, чтобы не волновалась, - отозвался Катулл. - Я сегодня не вернусь.

—Не знаю, что ты задумал, - с участием произнес судья, - но что бы то ни было, звучит нехорошо.

—Я не хочу подвергать их опасности, - выговорил помощник, опуская голову и разглядывая пальцы. - А ты знаешь, что такая причина есть. Я не понимаю, что происходит, не уверен, настоящий этот проклятый призрак или нет, но если есть вероятность, что он существует, он придет за мной.

—Тебя оправдали, - напомнил Лициний. - Это было очень давно и с тех пор у нас было много всего хорошего и значимого, что мы сделали для Беллоры.

—Да, но это было неправильно, - не согласился Катулл с раздражением. - Я не должен был этого делать! Не имел права.

—Его бы все равно казнили, - упорствовал Лициний. - Он сделал такое, за что нет и не может быть прощения. А ты просто ускорил это, подарил ему быструю смерть.

—Жизнь принадлежит богам, - упрямо повторил Катулл, хмурясь как от боли. - Его нужно было предать суду, вынести приговор и отдать в руки палача. Я должен был остановиться, я мог остановиться! Это Корнелий мог не знать, чем кончится его потасовка с Денарием, шансы убить этого мошенника были маленькими, просто Калид вытащил не ту соломинку. Но я - знал, что убью, я хотел, чтобы он страдал! Я жалел, что он сдох так быстро! - Лициний погладил его по плечу, но Катулла было уже не остановить. - Я знаю, что не должен был убивать его, не имел права! Но даже сейчас, каждый раз, когда возвращаюсь мыслями к его гнусной роже, вижу разорванное платье и босые ножки девчонки, которую он... Такие же как у моей Катулины! И хочу бить, бить, бить его снова! - он схватился за голову со сдавленным рычанием и потянул себя за волосы, надеясь, что боль приведет его в чувство.

—Тебе пора себя простить, - Лициний продолжил поглаживать его с отеческой теплотой. - Единственный демон, который существует, сидит в тебе все эти годы и разъедает твою душу виной. А ты продолжаешь себя наказывать тяжелее, чем все плети, галеры и рудники, вместе взятые. И если Скрибон прав и Шани дала мне право говорить от ее имени, я бы воспользовался им разочек, чтобы сказать тебе - ты уже давно прощен и искупил любую вину, Гай! А теперь иди домой, обними свою жену, поцелуй дочку и хорошенько выспись. У нас завтра снова долгий день, а мы нужны Шани, чтобы делать свою работу.

—Пусть Сервилий работает, - буркнул, хлюпая носом, Катулл. - Он ныл, что хочет остаться в городе, а не идти по жаре к некрополю.

—Нам же лучше, - с улыбкой пожал плечами Лициний. - Юний накинул жалованье тем, кто пойдет сопровождать Скрибона. Я возьму зонтик от солнца.

—Придется и мне пойти, - спокойная речь судьи отрезвила Катулла и он невольно начал кривиться в непрошеной улыбке. - Уж очень я хочу посмотреть на тебя с зонтиком!

1Клинии -низкие кровати, ложа для почетных гостей, которые принимали пищу, полулежа вокруг стола.

2Лары — домашние боги-покровители. Так же в ларарии могли находиться портреты или фигурки, изображающие предков и покойных членов семьи. Змей Гений — хранитель дома.

3Туника — повседневная одежда, рубаха не выше колена, с рукавами или без, так же носилась с поясом или без него. Как и тога, туника имела свои цвета и знаки отличия для лиц разного пола, статуса и должностей.

День пятый

Тканый зонтик из некрашеного льна был таким большим, что Лициний и Катулл поместились под ним вдвоем. И, несмотря на то, что в руках двух этих с виду мрачных мужчин он казался несуразным и нелепым, пришелся весьма кстати: новый день был еще жарче предыдущего, солнце так и жгло, и кроны акаций и лавров вдоль дороги не спасали от его палящих лучей.

Граждане Беллоры провожали в последний путь Скрибона и Версулия. Из-за невыносимого даже ранним утром зноя немногие решились отправиться вместе с процессией в некрополь. Большинство жителей, собравшись на площадях, размахивали веточками кипариса и яркими цветами красного мака, пели гимны или передавали нехитрые дары, призванные задобрить духов сумеречного мира, чтобы они не сбивали с пути душу покойного. Другие подходили, чтобы положить в тележки, везущие урны, садовые розы и дикий шиповник.

Замыкая шествие, Лициний размышлял, как же так своеобразно слились эти двойные похороны и что смерть только острее подчеркнула то, что при жизни затиралось и казалось несущественным. Флореций Скрибон был беден. Он оказался в Беллоре с котомкой личных вещей и горшком, в котором сидел цветок-огонек. Охотно верилось, что он был так равнодушен к смерти и судьбе своего тела, что не был бы против, чтобы его просто закопали в саване или сожгли с кем-то за компанию. Маловероятно, что у него были деньги на более пристойные похороны, но в Беллоре каждый счел за честь поучаствовать в их организации. Тележку для урны позаимствовали в администрации города, но пришедшие еще с рассвета люди украсили ее всевозможными цветами, лентами, детскими игрушками и рисунками. Мула обрядили в упряжь с бубенчиками, чтобы отпугнуть злых духов, а урну обложили венками из роз, чтобы их запах привлек добрых. Мильв, занимавшийся похоронами, оплатил работу художника, который сделал прекрасный посмертный портрет, так похожий на настоящего Скрибона, что казалось, он слегка улыбается и светлые голубые глаза смотрят с теплом и пониманием. Так же он нанял музыкантов, но помимо горестных плачей велел играть мелодии, которые Скрибон любил и которые напоминали ему о молодости. Родственников у Скрибона не было, но тем не менее, проститься с ним приехали люди, знавшие его прежде — ученые, писатели и философы, с которыми он вел переписку, молодой парень, внук однополчанина, привез прощальный дар от отца. Выразили соболезнования даже представители семьи наместника, прислав легата с подарком. Единственное, что вызывало некоторое смущение, это то, что в некрополе Меркаты, торгового города возле портовой Беллоры, не было никаких свободных гробниц и изготовить и установить что-то достойное Скрибона не хватало времени. Поэтому Мильв распорядился временно выкупить хорошее место в колумбарии, откуда прах Скрибона перенесут, когда будет готова его персональная эдикула или стела.

В противовес Скрибону Марк Версулий был богат, и все в его траурной процессии кричало об этом. О роскошной тележке, на которой в праздничные дни возили Шани, он договаривался со жрецами еще много лет назад. Сама мысль о том, что его останки повезут так же, как возят маленькую богиню, была настолько навязчивой, что он задаривал храм подаяниями до тех пор, пока понтифик не согласился. Ее украсили изумительными огромными розами, привезенными из Меркаты, но из-за жары уже к утру почти все они поникли и потеряли свой прекрасный вид. Толпа нанятых плакальщиц, шедшая за тележкой, громко и неискренне рыдала, но уже к середине пути они выдохлись и временами начинали подвывать в такт гимнам, но чаще отдыхали на обочине, обмениваясь фляжками с водой и перешучивались о своем. Когда процессия останавливалась у придорожных часовень, чтобы вознести молитвы о благополучной доставке души в загробный мир, оратор зачитывал речь, написанную самим Версулием. Превозносил его праведность, щедрость и великодушие, напоминал о подношениях городу и возведенных на его деньги рынке и других постройках.

Подле тележки, держась за ее край бледной рукой, шел Версулиан, губы его беззвучно шевелились, будто он хотел напоследок переговорить со своим бывшим хозяином. С другой стороны вышагивал Фидий — внешне похожий на отца, только выше и худее. Заметно было, что он сильно устал и нуждается в отдыхе, но в остальном вид у него был непроницаемый и отрешенный. Рядом с Фидием шла Октавия в длинных траурных одеждах, но с веселым ярким зонтиком, который казался насмешливо неуместным. Лициний с улыбкой подумал, что у нее наверняка есть и другие зонтики, попроще и поскромнее, но она нарочно выбрала этот, чтобы подчеркнуть свою обиду и несогласие с волей бывшего опекуна. От нее, как-то по-детски державшей Фидия за руку, судья переводил взгляд на Луция Мильва, но тот чаще придерживался тележки Скрибона и вовсе не обращал на девушку внимания. Впрочем, последние дни он был настолько занят, что вряд ли ему есть дело до игр в переглядывания и все в этом духе.

Несмотря на то, что Версулий так хотел казаться для всех образцом семейной добродетели, не меньшим праведником, чем Скрибон и не меньшим благодетелем, чем Мильв, Лициний продолжал думать, что желание обеспечивать Скрибона было вызвано совсем не великодушием Марка. Ему не были нужны ни истории ученого о прошлом, ни его россказни о княжеских пирах и изречениях великих мудрецов. Известность Скрибона, его имя и слава — вот что привлекало старого торговца. Вот тот редкий товар, который был столь желанным для него, он менялся на почет к имени Версулиев, на разговоры о Марке и его щедрости и милости. На благосклонные взгляды, направленные на живущих в Аквилее сыновей, подытожил судья. И даже сейчас мертвый Версулий старается прицепиться к мертвому Скрибону, переманить часть его блеска и уважения.

Особенно заметным это стало тогда, когда похоронная процессия достигла некрополя и там разделилась надвое — одна, значительно большая колонна двинулась к колумбарию, другая — к гробнице Версулиев. Лициний отдал Катуллу свой зонтик и велел ему присоединиться к Скрибону, а сам последовал за Версулиями.

Некрополь представлял собой небольшой город, только вместо лавок, трактиров и жилых домов вдоль его улиц, перемежаемые пиниями и кипарисами, стояли, примыкая друг к другу, гробницы. Они напоминали то небольшие дома с глухими фасадами, украшенные росписями или лепниной. То алтари, большие и маленькие эдикулы со статуями или изображениями своих хозяев. То небольшие памятники, стоящие на постаментах и занимающие совсем немного места. На каждом из них обязательно были таблички с именами и прощальными словами к покойному, иногда символы, связанные с профессией и занятием, маленькие статуи богов-покровителей. Почитание мертвых занимало одно из важнейших мест в культуре, поэтому некрополи были ухоженными и украшенными не меньше других городов. К своим похоронам готовились заранее, ведь никогда нельзя знать, в какой день закроешь глаза навечно. И, поскольку хранить мертвое тело проблематично, место последнего упокоения должно быть готовым. Чаще всего, как это было с Версулием и Скрибоном, тела сжигали, если у них были деньги на дрова и вазу, а затем родственники распоряжались ими по своему усмотрению. Одинокие же, бедные и неопознанные заканчивали свой путь в безымянной могиле где-нибудь на отшибе некрополя.

Гробница, которую Марк построил для своей семьи и где лежал прах его родителей и жены, находилась в живописном месте, окруженная платанами и розовыми кустами. Здесь развернулся последний акт лицемерия. Плакальщицы собрались с силами для последнего рыдания, музыканты нудели что-то крайне горестное, факельщики обливались потом, стоя со своими огнями на солнце, а оратор выразительно зачитывал благодарственные слова от мира, Беллоры и семьи, обращаясь к вазе в тележке, позаимствованной у маленькой богини. Небольшая кучка беллорцев, всё клиенты1 и знакомые Версулия, стояли в сторонке, стараясь делать скорбные лица, но все чаще шепотом переговаривались о том, чем будут сегодня угощать на поминках. Помимо Фидия и Октавии присутствовал Терций, третий сын Версулия, круглолицый и курносый, сильно похожий на мать. Он держался неподалеку от Фидия, но они за все время обменялись разве что парой слов. Было заметно, что ему скучно, а долгие театральные речи и надрывные песнопения его утомляют. Двое старших приехать не соизволили. Версулиан, еще не совсем окрепший после отравления, сидел на краю дороги и задумчиво смотрел на все происходящее. Судья незаметно подошел к нему.

—Здравствуй, Северин, - окликнул он его, присаживаясь рядом. - Рад видеть тебя в здравии.

—И ты здравствуй, Юстиниан, - устало отозвался Версулиан и со вздохом добавил. - Сложно было сюда добраться. Но не идти было нельзя. Я должен похоронить его, убедиться, что его больше не существует, что он больше не имеет над нами власти и никому не причинит зла. Вы узнали что-нибудь о девочках?

—Пока что только то, что Скулла мертв, - ответил судья. - Кому-то перешел дорогу, судя по всему. Умер чудовищно, даже не буду пересказывать. Если ты не будешь настаивать.

—Не буду, - спокойно ответил Версулиан. - Я старый человек, месть не горячит мне кровь.

—Юний приложил копии твоих записей к письму своему аквилейскому учителю, - добавил Лициний. - Возможно, ему удастся что-то узнать о том, что с ними стало и где они могут быть сейчас. Но это непросто и займет много времени. Имущество Марка будет заморожено на время следствия и, почти наверняка, конфисковано. Но, что касается самого Фидия, то мы с Юнием пришли к тому, что доказать его непричастность и неосведомленность о преступлениях Версулия возможно. Его скромный образ жизни только ему на руку, так что мы сделаем все возможное, чтобы ему не пришлось отвечать еще и за подлые поступки своего отца.

Старик со вздохом устремил взгляд на роскошную мраморную гробницу, где, стоя у входа, наемный слуга распинался о душевных качествах покойного.

—Знаешь, Судья, как хочется встать и сказать, что он был гнусной сволочью, - с горьким смешком произнес он. - Опровергать всю ту благолепную ложь, которую они говорят. Но он так долго выстраивал внешнюю стену из красоты и добрых поступков, что даже если в красках изложить все мерзости, которые он творил, прикрывая их благородными мотивами, то никто и не поверит, что этот достойный гражданин, почтенный муж семейства и так далее был чудовищем.

—Я поверю, - негромко ответил Лициний, срывая травинку. - Я нашел документы в его тайнике, в том числе о передаче опекунства над Октавией. И черновики, исходя из которых, он ее попросту продал ради блага старшего сына.

Старик немедленно обернулся к нему, лицо у него побелело еще сильнее, так что лиловые пятна в глазницах и на щеках проступили как румянец покойника. Во взгляде читался неподдельный ужас.

—Юстиниан, скажи, что это неправда! - торопливо прошептал он посиневшими губами и вцепился узловатой рукой в руку судьи. - Скажи, что он не успел! Прошу тебя! - но поскольку растерявшийся Лициний ничего не возразил, последняя надежда в его глазах сменилась одним невыносимым страданием. Старик заплакал, вцепившись руками в волосы. Самая обычная картина на кладбище, так что его внезапный плач никого не смутил.

—Он очень торопился, поэтому провернул все быстро, - пояснил судья, пытаясь утешить старика бережно поглаживая его по костлявой спине. - Но, по счастью, Мильв раскусил его, поняв, что Версулий продаст девушку если не ему, то кому-то другому. Он согласился на сделку, чтобы обезопасить саму Октавию.

Версулиан безвольно завалился судье на плечо, продолжая плакать, но теперь его жалобные всхлипы звучали не так душераздирающе.

—Правосудие часто запаздывает, - повторил он слова Катулла. - Но правосудие и справедливость не одно и то же. Иногда они вообще не пересекаются. Мне приходилось выносить много приговоров, где не было справедливости. И видеть много дел, где несправедливость осталась безнаказанной. Как судья, я не могу поощрять то, что кто-то берет справедливость в свои руки. Но как человек, - он криво улыбнулся, - я понимаю, почему это происходит.

—Мильв влиятельный человек и хороший делец, - произнес Версулиан, стараясь успокоиться и взять себя в руки. - А Октавия богатая женщина. Разве он согласится выдать ее замуж за Фидия, когда станет понятно, что он останется без наследства?

—Мильв человек, который прекрасно распознает выгоду и умеет находить подход к людям, - подчеркнул судья. - Не имеет значения, чем будет владеть Фидий. Мильв видит в нем хорошего торгового партнера и постарается привлечь его на свою сторону браком с Октавией. Он сам мне об этом сказал, - и, сделав паузу, Лициний мягче добавил. - И потом, мне кажется, помимо торговой жилки, в Фидие он увидел человека, который вынужден подчиняться чужим желаниям и жить не своей жизнью. Как и он сам когда-то, когда отец заставил его выбрать в жены дочь проконсула вместо Поппеи.

Наконец, с церемониями и обрядами было покончено, урну поместили в гробнице и люди заговорили о живом, повседневном и насущном. После короткого разговора братья разошлись — Терций вместе с гостями и беллорцами направился к выходу, а Фидий и Октавия подошли к сидящим на дороге Лицинию и Версулиану. Увидев старика таким измученным и заплаканным, девушка с чувством обняла его.

—Мы хотим попрощаться со Скрибоном, - сообщил Фидий. - Вы пойдете с нами?

—Отчего нет, - согласился судья. - Он был нашим другом.

—Вы выглядите усталым, - заметил он позже, когда они уже шли вглубь некрополя. - Было много хлопот с похоронами?

—Ничего, я привык к делам, которые накладываются друг на друга, - слабо улыбнулся Фидий. - Главное, пережить этот день и раздать все долги. Полагаю, у вас ко мне есть вопросы?

—Многое о вашей семье мне уже рассказали другие люди, - уклончиво ответил Лициний. - Я бы хотел поговорить с вами о вашем отце, но, боюсь, сейчас это крайне неуместно.

—Почему же? - пожал плечами Фидий. - Вряд ли смерть стирает все дурные черты покойного и обязывает говорить одну лишь сладкую лесть? Впрочем, оратор сегодня налил ее столько, что хватит утонуть. Вряд ли в глазах других людей я стану менее почтительным сыном, чем обо мне думают. Спрашивайте, Судья.

—Люди часто предвзяты и видят неполный образ, - несколько смутился от такой прямолинейности Лициний. - Я же не полагаюсь на слухи, сверяюсь с фактами и всегда опираюсь только на свое мнение. Как так получилось, что ваши братья, в чьей судьбе отец принимал большее участие, не взяли на себя обязательства о его содержании после травмы? Насколько я знаю, они постарше вас и были уже хорошо устроены в жизни, у них были возможности забрать отца к себе. И я не вижу их здесь, так что у меня закрадываются сомнения, кто тут неблагодарный сын.

—Ну, у всего есть причины, - с мягкой сдержанностью ответил Фидий. - Все их объяснять долго. Вкратце — у отца была своеобразная манера любить. Его любовь была, - он задумался, подбирая слова, - похожей на рабство. Он требовал безоговорочного подчинения, беспрекословного исполнения и просто-таки собачьей преданности. Сколько себя помню, он всегда твердил, что мы ему всем обязаны и должны быть благодарны ему за то и за это... Любимым его занятием было перечисление того, в чем он якобы себе отказывал, чтобы сделать нашу семью известнее, богаче, перспективнее. Но правда в том, что он никогда ничего не делал для других, а только для себя. И милостями он разбрасывался лишь потому, что требовал за них целовать ему ноги и на меньшее был не согласен. Братья поняли это намного раньше меня.

—Очень похоже на то, как он взял на содержание Скрибона, - заметил Лициний.

—Да, - согласился Фидий. - Только со Скрибоном все же по-другому. Во-первых, господин Флореций был гордым и при малейшем давлении бы попросту ушел в тот же день. А отцу было необходимо держать его при себе, пользоваться славой благодетеля и принимать людей, которые приезжали пообщаться со Скрибоном. Ну, а во-вторых, отец испытывал свою любовь только к тем, кто был к нему равнодушен или даже отталкивал, и презирал тех, кто его любил. Я помню, как он относился к матери — она его искренне боготворила, но он вытирал об нее ноги, постоянно напоминал, что она его недостойна и он облагодетельствовал ее, взяв в жены. Меня он, полагаю, недолюбливал по этой же причине — будучи ребенком, я отчаянно хотел получить его одобрение, но чем больше старался, тем меньше симпатии получал.

—И тем не менее повторили то же самое второй раз? - вскинул бровь судья.

—Знаю, выглядит глупо с любой стороны, - негромко рассмеялся Фидий. - Это объяснить еще сложнее, но я попробую. Вы ведь любите Беллору, Судья? Представьте, что вам предложили более перспективное место, но вместо вас судьей здесь останется ленивый и несправедливый человек. И он развалит все, что вы успели здесь сделать. Вы позволите этому произойти?

—Почему-то все думают, что я хочу уехать из Беллоры, - усмехнулся Лициний, - но я совершенно не тщеславен. Но аналогию я уловил.

—Нет, я не думал, что он вдруг станет мне благодарен или полюбит меня, - пояснил Фидий. - Просто отвернуться от него как все остальные, несмотря ни на что, было бы неправильным. И с тех пор, как я познакомился со Скрибоном, я только убеждаюсь в этом. Он был для меня образцом того, к чему должен стремиться человек. Когда у меня возникали трудности, я всегда задавался вопросом — а что бы сделал на моем месте Скрибон? Хотя я всегда понимал, что порядочность чаще приводит людей к беде. Вот я и ошибся. Я видел, что без моей руки различные дела начнут рушиться и все, созданное многолетним трудом, погибнет. Моей ответственности бросался вызов и я хватался за одно, другое, третье, так и не заметил, как отец медленно, но верно сажает меня на крючок обязательств. Я понимал, что есть только один шанс покончить со всем этим — уйти, исчезнуть и смириться с тем, что все пойдет прахом. В какой-то момент я был готов к этому, - спокойно заметил он, - но появилась Октавия. И мои путы стали крепче прежнего... Единственное, что меня сейчас волнует, так это то, кому он передал опеку над ней, и будет ли этот человек так добросердечен, чтобы дать нам согласие на брак. Мы уже обсуждали это с ней, что готовы заплатить за это любую сумму, пусть даже большую, чем стоимость ее имущества.

—Полагаю, скоро мы это узнаем, - ответил судья. - Я слышал, что адвокат из Аквилеи уже прибыл с завещанием. Он и второй судья подойдут к концу поминального пира. Так что не волнуйтесь — без нас не начнут.

Хоть колумбарий — несколько богато изукрашенных тонкой лепниной и фресками стен с нишами для погребальных ваз, небольших статуй, бюстов или портретов усопших — был довольно велик, сейчас он казался тесным, так был забит людьми. Они переговаривались, шутили, рассказывали друг другу истории, когда-то услышанные от самого Скрибона, делились случаями из жизни с его участием. Словом, казалось, что всеми любимый Флореций Сильвестр, более известный в Беллоре как Скрибон, всего лишь уехал ненадолго, отправившись в новые приключения, так свойственные его легендарной фигуре. Возможно, именно так и уходят герои?

Октавия и Фидий постояли немного перед нишей, где стояла красивая черно-красная ваза с атрибутами легиона, где служил Скрибон и мраморная табличка с именем и прощальными словами. Потянувшись, девушка поставила в нишу небольшую доску с изображением ярко-красного цветка-огонька. Версулиан, у которого не было сил пробираться через толпу, оперся на руку судьи.

—Это цикламены, - вдруг сказал старик. - Его дочь любила их. А этот красный он назвал ее именем.

Они помолчали немного, думая каждый о своем. Почему-то от слов Версулиана Лицинию стало тоскливее, чем от всей процессии и вида скрибоновой вазы. Старик шевельнулся и добавил тише.

—Юстиниан, пообещай мне, что когда умру я, где бы ни была моя могила, ты поставишь там маленькую Шани? У меня в комнате есть одна, которую подарил мне Фидий, возьми ее. Боюсь, за остаток моей жизни всех моих грехов мне не искупить. Буду просить ее и из сумерек.

—Брось, Северин, - обнадежил его Лициний. - Рано ты себя хоронить собрался. Да и Фидий наверняка устроит тебе хорошие похороны, - встретив просительный взгляд Версулиана, вздохнул. - Ну ладно, я принесу тебе Шани.

—Когда Фидий узнает обо всем, что я сделал, он прогонит меня с собаками, - устало сказал старик. - Есть вещи, которые нельзя простить. То, что идет вразрез со всем священным, что есть на земле. Как думаешь, боги принимают в расчет наши мотивы?

—Сложный вопрос, Северин, - задумчиво ответил судья, кусая губу. - Наверное, только боги знают об этом наверняка. Мы убивали нумирийцев, пришедших к нам с войной, чтобы защитить свои дома и свои семьи. Но и они шли сюда от отчаянья, поскольку в их землях не осталось ничего, что можно съесть. Чью сторону примут боги?

—Нумирийцы могли купить еду, - возразил Версулиан. - Или даже попросить. Вряд ли князь отказал бы им. Но когда они пришли сюда, то сожгли все поспевшие поля.

—Тогда не знаю, - отмахнулся Лициний с наигранным раздражением. - Я не умею красиво говорить. Чаще достаю трупы из канавы.

Версулиан тихонько рассмеялся слабым кашляющим смехом и погладил судью по плечу.

Подошли Фидий, Октавия и Катулл. Помощник сегодня был в отличном расположении духа и улыбка не сходила с его лица.

—Жаль, что вы подошли так поздно, - посетовал он. - Легат привез с собой полковое знамя легиона, где служил Скрибон! И вазу поставили в нишу под военный марш! Аж до сих пор мурашки по коже!

—Ему бы это понравилось, - мягко улыбнулся Фидий и его лицо чуть порозовело. - Ты ведь помнишь, как, - и он принялся рассказывать одну из бесчисленных историй Скрибона. Октавия, Катулл и даже Версулиан смеялись.

Они не заговаривали об этом всю долгую дорогу от Беллоры до некрополя, но Лициний знал, факт того, что Катулл проснулся утром у себя дома вполне живой и здоровый, значительно подтолкнул последнего к мысли, что «призрак» не нашел повода придти к нему за своей данью. Судье очень хотелось верить, что это первый шаг Катулла к тому, чтобы перестать терзать себя за содеянное в прошлом. Но если с Катуллом ему все было ясно уже давно и оправданная многими, в том числе самим судьей, вина была несоразмерна преступлению, то, переводя взгляд на Версулиана, Лициний с досадой думал, что, как ни жалко было старого раба, все же и в самом деле далеко не все можно искупить и простить самому себе. Ему не хотелось признаваться себе в сомнениях, что же он за судья такой, если между законом и чувствами людей все больше склоняется к чувствам? Что за малодушная предвзятость? Но ведь, давая клятву Шани, он обещал оберегать людей и служить им. И так же, как он цинично и въедливо искал возможную вину Фидия в убийстве его отца, с той же жадной дотошностью он выискивал невиновность Фидия в этом мерзком деле. Понимал, что придется лишить его наследства — бесчестных денег торговли людьми и в то же время законных плодов тринадцатилетнего служения. И перебирал способы, за что можно ухватиться, чтобы вслед за бессовестным отцом не стать карающим мечом сыну. Сожалел о трагической ошибке Калида, которого был обязан наказать гораздо строже и которому с удовольствием смягчил приговор, учитывая мнения совета и людей. Он говорил себе, что выбирает решения, что должны принести больше пользы Беллоре и ее жителям, пусть они не полностью соответствуют букве закона. И упрекал себя в мягкосердечии по отношению к тем, кого знал и любил. Глядя на Катулла и Версулиана, Лициний со странным чувством думал - что бы он там ни решил под сводами Базилики, ничто не сравнится с тем, как себя наказывают честные и искренние люди.

Судья перевел взгляд на нишу с черно-красной вазой и задумчиво спросил себе под нос:

—А что бы сказал ты, мой старый друг?

—Похоже на затишье перед бурей, - вздохнул Випсаний, занавешивая узкие окна в кабинете влажными полотнами. - И нога болит, а это верный знак.

—Скорее бы, - потер ноющие виски Флорентий. - Нет никаких сил все это терпеть. Так дышать нечем, да еще лампы и благовония все выжигают, а как без них работать?

—Не работать, - предложил Лициний, складывая в стопку пергаменты в дорогих папках. - Закончим с Версулиями и пойдем купаться. У нас ведь на завтра нет ничего важного?

—Ну, аквилейский адвокат обратно поедет, - Юний повозил пальцем по столешнице. - Может, оправить с ним контрабандистов? Нам их здесь негде держать. А, и фрументарии поедут дальше. Службу они провели, как я просил. Правда, не особенно это людей успокоило.

—Пойду к Сервилию, распоряжусь, - Лициний дернул шеей, отметил, как она приятно хрустнула и вышел из Базилики на площадь.

Солнце садилось, прочертив длинные оранжевые тени поверх зеленого моря. При полном безветрии даже оно, всегда пребывающее в движении, было гладким и плоским, как поверхность пруда. Иссушенная листва безжизненно висела на ветвях, молчали птицы. Запах пыли и затхлости становился все сильнее. Судья надеялся, что нога Випсания не ошибется насчет перемены погоды.

Тит Сервилий разъяснял что-то своим людям, собрав их в кучку возле лестницы. Мяукающие недовольные интонации никак не вязались с обликом этого великана. Судья подошел к нему, чтобы отдать приказ о завтрашнем переводе контрабандистов. Когда начальник стражи повернулся, чтобы уйти, Лициний вдруг неожиданно для себя окликнул его.

—Тит, ты думаешь, правильно было так мягко наказать Калида? - спросил он, задумчиво хмурясь.

—С каких пор ты сомневаешься? - с нескрываемым удивлением переспросил Сервилий, останавливаясь. - Конечно, нужно было дать ему шанс! Да, он бедовый, но как иначе — у парня никого нет, вырос на улице с попрошайками. Все пытается начать жить как все, а выходит наоборот... Ну вроде Гай собрался о нем позаботиться. Может, не даст парню совсем пропасть.

—Убийство, Тит, - напомнил Лициний. - Меня не оставляет ощущение, что я оправдал его только потому, что он мне нравится.

Великан хмыкнул и его лицо расплылось в кривой улыбке. Она была искренней, но на Сервилие смотрелась жутковато.

—Слушай, если человек нес вазу, споткнулся, упал и разбил ее, кто виноват? - он развел огромными руками. - Камень, что подвернулся под ногу? Ваза, что загораживала вид? Нога, что оказалась нетвердой? М? - поскольку судья промолчал, он поднял толстый палец и потыкал им в горячий воздух. - Я тебя знаю с тех пор, как ты в рост под лошадью пробегал. И я всегда знал, что ты умеешь разбираться в людях. И лучше всех знаешь, кто будет больше всех горевать над своей разбитой вазой, а кого это не тронет. Так что, - он шевельнул косматыми бровями и снова ухмыльнулся зубастой улыбкой, - не думай!

С этими словами Тит Сервилий оставил судью размышлять в одиночестве, пока из дверей Базилики не вышли заморенные жарой Флорентий, писарь и адвокат, приехавший из Аквилеи с завещанием.

—У вас красивый город, - говорил адвокат, вдыхая пахнущий тиной воздух.

—Лестниц многовато, - недовольно сообщил Випсаний, шедший позади них.

—Зато лошади с телегами не шастают, - возразил адвокат. - Видели бы вы, сколько у нас там навоза на улицах. А у вас еще и моют! - он с удовольствием присмотрелся к водоносам, которые продолжали с наступлением сумерек проливать раскаленные мостовые водой из порта.

Возле дома Версулия откуда-то из подворотни вынырнул и Катулл, по шедшему от него запаху еды успевший заскочить домой к семье. Сонный привратник впустил их в знакомый маленький сад, за которым следовал тот самый просторный атриум, сейчас полный света и людей. Здесь был аквилейский торговый партнер Версулия, много лет работавший с Фидием. Несколько клиентов и друзей дома, пришедшие почтить покойного. Терций, который, похоже, перегрелся во время шествия в некрополь и теперь полулежал на клинии с влажной тряпицей на лбу. Отрешенный и несколько подавленный Фидий, пожиравший каждым брошенным взглядом Октавию. Несмотря на то, что судейские явились при полном параде и с самым официальным видом, их совершенно по-дружески потащили к низкому столику, заставленному закусками и предложили вина. Заговорили о делах, знакомствах и новостях как в любой самый обычный вечер.

Лициний, немного пригубив вина, вышел в сад, надеясь уловить там хоть немного прохлады. Сад уже окутали сумерки, кусты, клумбы и дорожки стали одинаково серо-голубыми и только небо еще сияло яркой лазурью над красными черепичными крышами. Маленькая ласка проскакала своей волнистой походкой с одной стороны дорожки на другую. Вдруг ему померещилось какое-то движение в боковом узком коридоре. Присмотревшись, судья увидел Версулиана, который сидел на ступеньке лестницы и печально глядел внутрь ярко освещенного атриума на Фидия и Октавию. Судья подошел и сел подле него.

—Фидий уже знает о деле против отца и наследстве? - спросил он старого слугу.

—Я не смог ему об этом сказать, - отозвался Версулиан. По его лицу было видно, что последние события совершенно измучили его, не оставив ему сил держаться. - Я во всем виноват. Во всем, что бы я ни сделал, - устало повторил он. - И я знаю, что ему будет очень больно обо всем узнать, но... лучше сейчас, чем через пять или десять лет.

—Версулий должен был думать о последствиях, - заметил Лициний. - Не ты. Мне жаль Фидия и его пропавший зазря труд, но это всё, что мы можем для него сделать! Лучше потерять деньги, чем свободу или жизнь. Кроме того, Мильв его поддержит и он получит Октавию. Это хорошее начало, - заверил он, - для новой, своей собственной жизни.

—Он справится, - горько улыбнулся Версулиан и в глазах у него блеснули невольные слезы. - Он стойкий мальчик, он уже выдержал так много несправедливости и обид от Марка, но ведь всему есть предел и еще одна соломинка может сломать спину и верблюду, - он торопливо вытер нос тыльной стороной ладони и тяжело вздохнув, добавил. - Дело же ведь не только в деньгах. Фидий знает, что отец ничего ему не оставил.

—Знает? - только и смог вымолвить Лициний, чувствуя, как опустошающее ошеломление в груди сменяется горячей трепещущей злостью. - Откуда? - только и сумел пробормотать он.

—Это я ему сказал, - просто ответил Версулиан, стараясь держать себя в руках, но сердитый румянец все равно расцветил его бледные щеки. - Я уже говорил тебе, что в первые годы Марк одурачил нас всех, и я сам прежде всего поверил в то, что он изменился. Он заговаривал о наследстве и почему-то мы все были убеждены, что он в самом деле изменил завещание в пользу Фидия. Наверное, мы просто хотели верить, что в нем есть хоть капля благодарности, что поступить вот так, - он протянул костлявую руку к свету в атриуме, - слишком низко даже для него. Но два года назад мы с ним сидели на террасе и он вдруг сказал это так просто — «представь, какая у него будет рожа, когда он узнает, что в завещании его нет»! - ноздри его гневно шевельнулись. - Его это забавляло, Юстиниан! Его стоило бросить гнить в его собственной постели одного в тот же день! Но именно тогда появилась Октавия и... ты понимаешь. Фидий продолжил тащить это ярмо, надеясь на брак, а я — продолжал молчать, опасаясь сделать все только хуже...

—Но почему? - с нажимом спросил Лициний. - Что могло стать хуже? Ты уже был свободен, а он — старик, прикованный к постели! Что он мог сделать? Искать исполнителей, которые подделают ему документы и фальшивых свидетелей из собственной спальни? Сандалией в тебя кинуть? - с презрением добавил он.

—Но больше всех пострадали бы только Фидий и Октавия, - возразил с той же горячностью старый слуга. - Они оба в его руках были игрушки, вещи. Такие же бесправные рабы как и я, - горько произнес он. - Если бы ты знал, сколько раз я разговаривал с Марком после этого. Пытался взывать к его совести. Просил. Умолял. Он смеялся, - голос его сорвался от досады. - Я надеялся, что хотя бы жадность перевесит и он выдаст Октавию за Фидия, чтобы законно прибавить ее наследство к своим богатствам. Но он был не таков, - старик опустил голову и его голос звучал все глуше и глуше. - Он никогда не был счастлив сам. Нет, он мог позволить себе все, что угодно и мало в чем себе по-настоящему отказывал. Прекрасная еда, поездки на лечебные воды, роскошь, пиршества — все, что только мог пожелать. Но он не умел быть счастливым, напротив, ему было необходимо отравить себе момент любого удовольствия, найти тот камешек в ботинке, который обязательно все подпортит. А потом бороться с надуманными и преувеличенными бедами, устроенными самому себе, и жаловаться, как тяжело ему приходится. Так что он никогда бы по своей воле не женил их, чтобы не дать им насладиться этой жизнью, - подытожил Версулиан.

—Откуда такая ненависть к Фидию? - спросил Лициний. - Зачем держать его при себе, принимать его заботу?

Вопросы роились в голове, но судья с бессильной яростью понимал, что человек, согласный продать наложницей вверенную ему воспитанницу как и двенадцать ни в чем не повинных девчонок, вполне способен на любую самую изощренную издевку.

—Презирал, - отстраненным голосом пояснил старик, хотя брови его хмуро поползли вниз. - Именно за эту доброту и презирал. Знал бы ты, Юстиниан, сколько раз он там, на террасе, насмехался над ним. Называл неудачником, недоучкой, лизоблюдом, хотя сам же первый лишил парня возможности хотя бы доучиться. И чем больше Фидий делал для него, тем он больше его ненавидел, ведь только Марк мог быть единственным человеком, который заслуживает благодарности, единственным благодетелем, единственным великодушным дарителем. И он каждый день сталкивался с заботой Фидия, которой не заслуживал! Каждый день видел, что сын превосходит его во всем, что, прежде всего, он — искренний! Не притворяется, чтобы о нем говорили люди, а сам такой и есть. Это нельзя простить, когда у тебя черная душа, - тихо закончил он.

Какое-то время они сидели в полумраке молча, размышляя каждый о своем. Наконец, Флорентий, выглянув в сад, помахал рукой Лицинию и первый судья со вздохом поднялся со ступенек.

—Пойдем, друг, - устало позвал он, поправляя судейскую тогу. - Нужно все закончить. Я должен засвидетельствовать, что печати на завещании не сломаны перед тем, как адвокат его зачтет.

Выполнив свои обязанности и подтвердив подлинность завещания, как того требовал обычай, Лициний, стоя подле второго судьи и адвоката, внимательно оглядел всех собравшихся в атриуме. Изматывающая жара не способствовала созданию торжественной обстановки. Выдохшиеся за день люди, проделавшие долгий путь до некрополя и обратно, вынесшие все поминальные обряды и раздачу символических подарков клиентам, не скрывая усталости, расположились в креслах и клиниях и мучительно ожидали последнего акта, который бы наконец позволил им разбежаться по домам и там избавиться от парадной одежды, застежек и шпилек в волосах.

Аквилейский адвокат начал читать вслух завещание, но его текст, начинавшийся в том числе со слов «принадлежащее мне требую разделить между тремя моими сыновьями», вызвал удивленные вздохи и шепотки. Все улыбки на лицах разом погасли и атмосфера в комнате стала неуютной и напряженной. Флорентий, вовсе не ожидавший подобного, с изумлением посмотрел на адвоката, который тревожно огляделся и неуверенно продолжил перечисление упомянутого в списке. Только Фидий, на которого присутствующие кидали беспокойные и жалостливые взгляды, сидел совершенно спокойным, с отрешенной улыбкой на губах и крепко держал Октавию за руку. Версулиан, державшийся поодаль ото всех, у самого выхода в сад, стоял неподвижно, сложив руки за спиной и не сводил с них глаз.

—Он знал, что так и будет, - подумалось Лицинию. - Но так даже лучше. Все, что будет у Фидия после сегодняшнего вечера, не будет связанным с проклятыми отцовскими деньгами. А у него все получится, в этом никто не сомневается, - после чего он хмыкнул про себя. - Жаль, нельзя увидеть рожу самого Версулия, когда б он узнал, что все это не достанется никому!

А адвокат все читал и, казалось, свитку нет конца. Собравшиеся в атриуме сидели уже совершенно мрачные. Терций с сожалением смотрел на брата и в его взгляде читался стыд за недостойное завещание отца. Не дожидаясь, пока адвокат закончит, он подсел к Фидию и в чем-то горячо уверял его вполголоса. Наконец, перечень богатств, над которыми Фидий трудился целых тринадцать лет, был окончен. Лицо адвоката было пунцовым и он, похоже, чувствовал себя очень неловко. Флорентий пришел ему на помощь, потребовав внимания, после чего в старательно составленных витиеватых выражениях объяснил о начале дела против Марка Версулия, обвиняемого в работорговле и похищении детей. Заговорившие было возмущенные люди разом замолчали, напуганные серьезностью обвинения, поскольку продажа граждан приравнивалась к государственной измене. Но едва второй судья, используя официальную формулировку, сообщил, что «сопричастность господина Фидия Версулия к деяниям его отца будет установлена в судебном порядке», они снова шумно взбунтовались.

—Как можно обвинять господина Фидия? - сетовал аквилейский торговец, подходя к креслу молодого Версулия и немного прикрывая его собой, будто это могло защитить Фидия от Флорентия с его свитком. - За столько лет честного труда подлец не оставил ему ни жалкого гроша, и вы можете говорить о том, чтобы заставить его отвечать за чужие грехи? В чем же здесь справедливость?

Остальные горячо поддерживали его. Октавия опустила голову и губы у нее предательски дрожали.

—Никто не утверждает, что господин Фидий виновен, - возразил Флорентий, успокаивая людей. - Нужно соблюсти формальности и все сделать как того требует закон. А безупречная служба и честность господина Фидия несомненно заслуживают того, чтобы о них было сказано перед судом и народом, - и он поднял руку, требуя выслушать решение об опекунстве. Фидий, которому все это время, несмотря на все напряжение и всеобщую тревогу, удавалось держать себя в руках, оживился и голодным внимательным взглядом вперился в фигуру второго судьи. Ответ Флорентия ввел его в замешательство. Октавия беззвучно заплакала и Фидий мягко обнял ее, утешая.

—Вы не обязаны расставаться немедленно, - неловко прибавил второй судья, бросая свой свиток на стол, где уже лежало завещание и распоряжение о возбуждении дела — куча красивой и дорогой бумаги, где не сообщалось ничего хорошего. - Но будет правильным сделать визит господину Мильву в ближайшие дни, чтобы обговорить детали.

—Незачем тянуть, - произнес Фидий и слегка улыбнулся. - Лучше закончить все поскорее. Мы пойдем к господину Мильву сейчас, - сообщил он гостям. - И я буду просить руки госпожи Октавии.

Сама Октавия, бледная и напуганная, с беспокойством подняла на него заплаканные глаза, но послушно пошла вслед за ним к выходу из атриума. Гости, немного повеселев и начиная выискивать в случившемся что-то хорошее, чтобы ободрить себя и других, проводили их до дверей. Прощаясь, Фидий протянул руку и Лицинию и, все же с трудом сдерживая нарастающее волнение, вопросительно поглядел на судью:

—Как думаете, в присутствии гостей он же мне не откажет?

—Не рассчитывай на их поддержку, - посоветовал Лициний. - Он все равно уведет тебя в свой кабинет с красивым видом, - и добавил, помолчав. - Он любит прямоту и честность. Но этого тебе не занимать, ведь так?

И хотя купание в море не очень его освежило, сидя на берегу и прислушиваясь к шелесту мелкой гальки, которую катало туда-сюда прибоем, Лициний чувствовал какое-то странное облегчение. Он подозревал, что за вылизанным фасадом дома Версулиев все было далеко не так гладко, как желал чтобы казалось старый хозяин. Но глубина и тяжесть неприкрытой правды поразили судью. Такая смесь лицемерия, несправедливости и наглой безнаказанности была непривычна для порой грубых, неприглядных, жестоких, но в целом простых и бесхитростных дел, которые случались в Беллоре. Конечно, впереди было еще много дел для Флорентия и Випсания — опись имущества Версулиев, передача бумаг и расчеты с прислугой, поиски девушек для Лициния — а это дело обещалось быть нелегким и не быстрым. И все же долгая и мучительная для многих история наконец-то окончилась сегодня.

Лициний поднял голову, посмотрел наверх, где очень высоко над ними на выступающей скале мигали яркие огоньки имения Луция Мильва. Интересно, разошлись ли уже гости? И о чем договорились хозяин и молодой торговец? Спит ли Октавия со счастливой улыбкой на губах? Он сам улыбнулся этим мыслям. Беллора — это ее жители. Все эти люди, которых он знает, все их истории и голоса, надежды и устремления.

—Все, пойду домой! - Катулл выбрался на берег. - Обещал жене, что приду пораньше. Зови Юстиниана, он тебя обгонит, глазом моргнуть не успеешь, - и он усмехнулся Флорентию, который вытряхивал воду из уха, стоя по пояс в море.

Лициний хотел было что-то им сказать, но тут темный горизонт над морем вдруг прорезали длинные розовые всполохи отдаленной грозы. Несколько белых змеистых молний, блеснув, воткнулись в воду. Чуть в стороне заметались, заиграли лиловатые огни, будто кто-то с фонарем в руке резвился среди сизых облаков. Гроза шла так далеко, что не было слышно грома, только в тишине шуршала галька, перекатываемая прибоем.

—Кажется, пророческая нога не обманула Випсания, - широко улыбнулся Катулл, восхищенно оглядывая сверкающий горизонт.

1Клиенты — свободные граждане, связанные с покровителем-патроном взаимными обязательствами, пользуются его влиянием, финансовой и юридической защитой, взамен оказывая поддержку, услуги и тд.

День шестой

Во сне Лициний был уверен, что заполнивший все вокруг грохот вызван неистовством долгожданной грозы, поэтому, когда он нехотя открыл глаза и увидел на потолке яркое золотистое сияние, сильно удивился и не сразу понял, что это опять барабанят в дверь. Он снова открыл ее обмотанным простыней, привычно ожидая увидеть Катулла, но обманулся и в этом — в коридоре стоял перепуганный паренек.

—Гай Катулл велели послать, - выдохнул он, переводя дух. - Люди осадили дом госпожи Флавии! Бьют окна и хотят сломать ей дверь. Господин Катулл взяли нескольких стражников из сторожки, но они могут и не сдержать толпу!

—Что случилось? Чем Поппея им не угодила? - судья уже скрылся в комнате, шурша одеждой. - Продавала «призраку» белила?

—Нет, господин Вер скончался, - шмыгнул носом парнишка. - Люди говорят, что она его отравила.

На ходу сунув мальчику монету, судья понесся вниз, как закусивший удила конь.

Никакой грозы не предвиделось и в помине — вымощенные белым камнем улицы невыносимо слепили и даже в голубых от теней подворотнях чувствовался нарастающий зной. Площади были пусты, лавки еще закрыты с ночи, лазоревое море сверкало в просветах между деревьями. Подхватив полы длинной судейской одежды, Лициний стремительно несся по переулкам, временами переходя на рысистый бег. Немногие случайные прохожие, завидев его, прижимались к обочине, чтобы уступить дорогу. Оказавшись на площадке над лестницей, ведущей в порт, свесился через перила, приглядываясь к тому, что происходило внизу. Между кронами двух платанов ему удалось разглядеть нижнюю улицу и на повороте — дом аптекарки Флавии. Перед ним собралась небольшая, но весьма агрессивная толпа. Люди кричали, бросали камни в сторону дома, кто-то размахивал деревянной лестницей, предлагая приставить ее к каменной стене над воротами, где можно было попасть во внутренний двор. Катулл и трое стражников с ним отчаянно толкались и орали, не подпуская людей к воротам. «Если сейчас кто-нибудь кого-нибудь ударит и начнется драка, - недовольно подумал судья, - их просто сметут и ворвутся во двор. Толпа разорвет Поппею».

Медлить было некогда. Не долго думая, Лициний подоткнул тунику за пояс, перемахнул через ограду и в три прыжка очутился на большом валуне внизу, а оттуда осторожно сполз на крышу чьего-то дровяного сарая. Отряхнул руки и одернул платье, довольный собой — когда-то давно ему было не занимать ловкости и бесстрашия, чтобы скакать по отвесным скалам Беллоры как козел, но с тех пор прошло много времени и судейское достоинство, опять же...

—Все назад! Дорогу! - рыкнул он басом и толпа невольно подалась в сторону. - Что происходит? Ты! - и он ткнул пальцем в ближайшего мужчину, который выглядел более взъерошенным и возбужденным, чем остальные. Названный растерялся от неожиданности и начал было блеять, но тут вперед выскочила взведенная женщина и, истерично взвизгивая, принялась причитать.

—Она убила Клементия Вера! - кричала она. - Как и Флавия! Отравила! Ей не сойдет это с рук!

—Поппея, выходи! Пора за все ответить! - послышались выкрики из толпы, но, тем не менее, никто не двинулся вперед. Катулл, предельно собранный и готовый пустить в ход дубинку, замер в проеме перед воротами, с боков его прикрывали стражники.

—Кто сказал? - снова повысил голос судья, перетягивая внимание на себя.

—Она отравительница! - заголосила та же женщина. - Она убила и Вера, и Флавия!

—Молчать! - рявкнул на нее Лициний и она ошалело заморгала, попятившись. Судья сделал пару шагов вперед. - Я здесь судья! Дайте дорогу и отойдите от дома. Если она виновна, я арестую ее.

—Ты это и в прошлый раз говорил! - не сдавалась заводила. - Она убила своего мужа, а ты оправдал ее!

—А кто-то хочет оспорить решение суда? - голос судьи был полон такой неприкрытой угрозы, что несколько остудил пыл горожан. - Разойдитесь и не мешайте работать.

Некоторые группки людей и в самом деле начали расползаться по сторонам. Кто-то сел неподалеку под деревом, другие отошли в сторонку и принялись сплетничать, женщины, как воробьи, облепили лавочку возле колодца. Лициний подошел к воротам и принялся стучать, надеясь, что ему не придется перелезать еще и через них. На его счастье, после продолжительной возни с засовом, замком и барахлом, которым подперли ворота изнутри, ему открыли. Бледные и перепуганные слуги пропустили его внутрь и пожилая женщина повела его в дом, но у порога Лициний остановил ее и, кивнув на дверь, участливо спросил.

—Как она? Как это случилось?

—Хозяин был очень плох, - ответила служанка негромко. - Хозяйка делала все, что могла, несколько раз приходили из лечебницы и господин Лукреций в том числе. Но не находили ничего сверх имеющегося. Перед рассветом хозяин скончался. Кричал так сильно, что вот они все, - она мотнула головой в сторону толпы за воротами, - и сбежались спрашивать, в чем дело. Послали за врачом, они и унесли хозяина. А хозяйка с тех пор так и сидит молча.

—Будет она со мной говорить? - засомневался судья.

—Уж лучше бы ей поговорить, - вздохнула женщина. - Иначе они нас всех попросту разорвут.

В доме было темно — слуги наспех заколотили ставни и завалили проходы на улицу тяжелой мебелью. Единственным светом был тот, что лился сверху, из открытого комплювия1. Этот столб дымных лучей, пересыпанных кружащимися пылинками, спускался к воде и высвечивал фигуру стоящей на коленях у домашнего алтаря женщины. Подняв в молитвенном жесте руки, она молча смотрела в синий квадрат неба над собой, будто его чистое сияние могло связать ее с тем, кого здесь уже не было.

—Поппея, - негромко позвал Лициний, входя в атриум. - Мне нужно поговорить с тобой.

—Проходи, судья, - отозвалась она, поднимаясь на ноги и исчезая из солнечного света. - Может будет лучше, если ты заберешь меня? Мои слуги ни в чем не виноваты, чтобы погибать со мной.

—Я заставил людей уйти, - ответил судья. - Но если они опять станут угрожать, я отведу тебя в безопасное место. Как ты? - спросил он с сочувствием.

—Жизнь продолжается, - с грустной насмешкой произнесла женщина, предлагая судье сесть на единственной клинии, которую не тронули с места. - Это несправедливо для тех, кто остался. Может быть, было бы правильнее уйти вместе с ним, но я должна прежде позаботиться о других.

—Мы все там будем, - произнес судья. - Незачем туда торопиться.

—И то верно, - голос у нее был глубокий и бархатистый и звучал из темноты с особенной грустной выразительностью. - Но на этот раз я действительно не вижу никакого смысла продолжать жить. Все в моей жизни шло наперекосяк с самого начала — отец так надеялся поправить свое положение, выдав меня за Мильва, что закрывал глаза на все. Я его любила, - буднично и устало заметила Поппея. - Я была доступной и наивной. И люди не простили мне этого. Когда Луций оставил меня, они набросились как свора псов — каждый хотел укусить побольнее. И за что? Только за то, что он богат, а я — нет? Но ведь прекрасное будущее мне не досталось, разве этого мало?

—Полагаю, просто каждый хотел бы оказаться на твоем месте, - как можно вежливее попытался ответить судья. - Любая женщина и...любой мужчина, - Поппея хмыкнула и, как показалось судье, слегка улыбнулась.

—Было бы, чему завидовать, - возразила она. - Я теряла всех, кого любила, стоило мне только поверить, что вот теперь-то все беды позади. Веришь ли, я была уверена, что Клементий стал поправляться. Шишки у него на ногах почти ушли, он начал спокойно спать и даже повеселел. И вот... так, - она шевельнула руками и тонкие браслеты на запястьях мелодично звякнули.

—Его уже забрали в лечебницу? - уточнил Лициний.

—Да, врач осмотрел его и велел увезти до жары, - устало ответила она. - Родители хотели проститься с ним, а ко мне они не хотели заходить. Они считали меня падшей. Так что, если ты захочешь осмотреть его сам — он в лечебнице.

—Врач сообщает мне, когда не уверен, что смерть произошла по естественным причинам, - сообщил Лициний. - Клементий был болен. У меня нет причин подозревать тебя.

—Так найди их, - упрямо и жестко ответила Поппея, всплеснув руками. - У меня полная лавка лекарств, настоек, притирок. Есть аконит, красавка, дурман и болиголов! Придумай что-нибудь, ведь они мне не простят этого снова.

—Суд установил, что Флавий умер от опухоли в горле, - напомнил судья. - Это подтвердили все врачи.

—Но люди уверены, - с нажимом повторила Поппея, - что это я убила своего мужа. И что Мильв дал тебе взятку, чтобы ты меня оправдал. В любом случае, родители Клементия придут к тебе обвинять меня в новом убийстве.

—Я пошлю их к черту, - спокойно ответил Лициний. - Пусть им будет стыдно, что они обвиняют ту, кто любила их сына.

—Ты звучишь не как судья, - покачала головой Поппея. - Закону нет дела до чувств, убеждений или принципов. Или мало было дел, когда убивали те, на кого и не подумаешь?

Лициний откинулся на спинку клинии, внимательно и долго глядел на женщину. В полумраке ее обведенные синими кругами глаза на бледном лице казались густо подведенными краской. Даже сейчас, убитая горем, припухшая от слез она была очень красива. Люди говорили, в ее красоте есть что-то колдовское. Неудивительно, что ее и любили, и ненавидели.

—А ты говоришь так, будто хочешь от меня чего-то, - медленно проговорил Лициний. - У тебя есть какие-то подозрения?

Поппея звякнула браслетами, убирая рассыпавшуюся прядь с лица.

—Возможно, - после паузы ответила она. - Я хочу понять, почему он умер. Я никого не подозреваю, но, - она глубоко вздохнула и провела руками по волосам, будто это могло помочь ей собраться с мыслями. - Я все думаю и думаю, вспоминаю каждый день, каждый час. Все, что я давала ему, все, чем я лечила его. Я проверила каждую банку, каждую настойку и я не понимаю... Он должен был поправиться, я видела, что ему становится лучше.

—Я не врач, Поппея, - напомнил Лициний. - Чем я могу тебе помочь? Я видел, как люди умирают вовсе без причины.

—Причина есть всегда, - упрямо повторила она, вставая и начиная ходить взад-вперед перед бассейном имплювия2. - Даже если мы ее не увидели или не подозревали.

—У него могли отказать почки, - предположил судья. - Сейчас слишком жарко, эта жара убила уже двоих.

—С жарой можно справиться, - возразила Поппея. - Версулий мог наплевательски относиться к своему здоровью, Скрибон был стар и болен, но Клементий был моложе и ответственнее. Ему многое не разрешалось есть и он терпел ограничения. У него комната окнами на тенистую часть улицы, там прохладно даже сейчас и питье он принимал в меру. Я знаю, что это выглядит как домыслы, я сама хожу по кругу и все мои мысли упираются в то, что все было правильно, закономерно, невозможно для вмешательства, но...

—Ну хорошо, - сдался Лициний, прикасаясь пальцами ко лбу. - Ты говоришь, он поправлялся...

—Да, и это наблюдение не одного дня, - уточнила Поппея. - Самое усиление его приступов было две недели назад, но за предыдущую неделю ему стало существенно лучше и к концу этой он должен был полностью поправиться. Так было всегда.

—А когда стало хуже?

—Дня три назад, к вечеру, - вспоминала женщина. - Утром мы с ним завтракали на террасе, он выглядел очень хорошо, шутил и ел с аппетитом. А к вечеру уже лежал вялый и апатичный, потом начал жаловаться, что ноги дергаются. Казалось, его знобит — горячие щеки, холодные руки и ноги... Ночью тошнило. Поначалу было похоже на отравление чем-то из еды.

—А что ели? - задал вопрос судья.

—Одно и то же, - развела руками Поппея. - Нам готовят в одной посуде. Если бы что-то было несвежим или кто-то хотел отравить нас, мы бы почувствовали это вместе.

—Три дня назад, - задумчиво произнес Лициний. - Если это было простое отравление, утром ему должно было стать лучше.

—Но ему не стало, - произнесла Поппея, кусая палец от беспокойства. - Напротив, к жару добавились бред и судороги! Вчера он не узнавал меня, путал меня со своей женой и ругался. Это было уже совсем не похоже на отравление и я велела послать за врачом.

—И чем он объяснил это?

—Он был обеспокоен, - сообщила Поппея. - Ведь накануне умерли Скрибон и Версулий. Он подозревал отравление чем-то, что могло быть усилено жарой — и таким оно и казалось. Посоветовал прекратить давать настойки на спирту и сильные травы, следить за водой и лучше принимать прохладные ванны, если будет совсем тяжело. После я дала ему еще золы и стало как будто лучше. Ненадолго.

—А не говорил ли и он о каком-то призраке? - спросил Лициний.

—Я слышала об этом, - ответила женщина, присаживаясь на край бассейна. - Но я не верю, что он настоящий.

—Тогда почему столько народу его видело? - сомневался судья. - Они все...

—Говорят то, что слышали друг от друга, - перебила его Поппея. - Это как зевота, Юстиниан — один на другого зевнул и вот уже зевает весь город. Я уверена, что ты тщательно осмотрел все места, где он мог быть. Нашел что-то от живого человека?

—Нет, - с неудовольствием ответил судья. - Денария убил Калид. Случайно.

—Клементий не говорил о призраке, - сказала Поппея. - Но он бредил, связно, правдоподобно. Он мог продолжить фразу, если я говорила с ним. Но это был именно бред, а я видела много бредящих людей.

—Но если Клементию вдруг стало плохо и это не связано с его болезнью, то его мог убить только живой человек. А не призрак, - хмурился судья. - Поппея, покажи мне комнату и террасу, где вы ели.

Комната Клементия Вера, с которым Поппея Флавия жила последние несколько лет, была светлой, просторной и очень уютной. Каждая мелочь в ней выдавала характер хозяев и тщательную заботу друг о друге. Множество памятных мелочей на полках, еще не успевшие увянуть со вчерашнего дня цветы в вазе, керамическая жаровня для благовоний в виде забавной зверушки, несколько браслетов — мужских и женских — нанизанных на столбик у кровати. Здесь не было ничего от работы, только то, чем они наслаждались, проводя время вдвоем — стопки книг, забытая вышивка в корзине, задвинутый в угол пустой сервиз из дорогого цветастого стекла. Небольшой коридор вел к двери на террасу с великолепным видом на море. Судья оглядел ее из окна — там под полотняным навесом стояли стол и клинии, но сейчас на них ничего не было, и дверь была заперта изнутри на засов.

—Туда легко подняться снизу, - заметил судья, отходя от окна. - Оставался ли кто на террасе, когда приносили еду?

—Да, ее принесли уже после того, как мы сели за стол, - ответила Поппея.

Судья прошелся и по обоим большим окнам, но если три дня назад кто-то и мог пробраться снаружи в комнату, все следы уже давно потеряны. С другой стороны, улица, на которой стоит дом Поппеи, оживленная и лезущий в окно человек был бы заметен отовсюду — и с площадки, откуда судья сегодня так резво прыгал, и с лестницы, спускающейся с крутого склона, и с обоих концов улицы. Ему хотелось помочь бедной женщине, но он не видел никакого подтверждения ее подозрениям. С другой стороны, он всегда выискивал первопричины и факт того, что относительно здоровый человек к вечеру вдруг стал тяжело больным, теперь не давал и ему покоя.

Большая кровать с расшитым пологом стояла пустой. На ней остался только голый тюфяк. Напротив у стены стояла раскладная походная кровать, заваленная мелкими вышитыми подушками, где, вероятно, спала Поппея в периоды, когда Клементий мучился от боли в ногах. Она села с краю и долгим печальным взглядом смотрела на пустое ложе, где еще недавно была так счастлива. Судье стало неловко. Он редко терялся в подобных случаях и различные семейные и романтические детали не смущали его. Но сейчас видеть эту немолодую женщину, которая снова осталась совершенно одна на пепелище, было больно. И в этом взгляде, устремленном на кровать, где больше никого не было, скрывалось столько неприкрытого личного горя, что Лициний почувствовал себя здесь лишним.

—Три дня, - повторил он задумчиво, чтобы обосновать свое нахождение в комнате. - После смерти Скрибона, люди как раз только начали толковать об этом призраке...

—Ты думаешь, он хотел наказать меня? - глухо спросила Поппея, сжимая в руках кончик черной траурной паллы3. Только сейчас судья заметил, что ее роскошные каштановые кудри были обкромсаны так коротко, как она смогла их обрезать4. - Все знают, что я падшая. У меня было много мужчин и я любила их, а они — меня. Если это был призрак, он отобрал у меня самое дорогое, - губы у нее дрогнули и глаза заблестели, но она не заплакала.

—Призрак, который строит свое возмездие на слухах, которые несет толпа, имеет больше от живого человека, чем от всеведущего духа, - хмурясь, заметил он. - Тот, кто знал бы тебя хоть немного, не осмелился бы назвать тебя падшей.

Она слабо улыбнулась какой-то мучительно-изломанной улыбкой.

—Я знаю много ядов, Юстиниан, - прошептала сдавленным сухим голосом. - Эмилий показывал мне их действие на животных, когда учил меня готовить лекарства. Все они убивают быстро. И не так, - она слегка шевельнула рукой в сторону пустой кровати. - Но и то, что с ним могло бы быть из-за его болезни — тоже не дало бы такую смерть. Лукреций говорил мне обращать внимание на запахи, - говорила она, ища какой-то соломинки. - Но он хорошо пах. Как всегда.

—Когда умерли Скрибон и Версулий, Лукреций говорил мне, что их обоих убило не что-то конкретное, - сказал Лициний, присаживаясь на край кровати и отодвигая ворох пестрых подушек рукой. - А все вместе — и жара, и крепкое вино, и возрастная слабость. Клементий тоже был не полностью здоров...

—Я проверяла каждую настойку, которую давала ему, - с нажимом произнесла женщина, кусая губу. - Я знаю, что вместе относительно безобидные травы могут дать дурной эффект, особенно на слабый организм. Но я следила, чтобы такого не было. Поэтому слуги в готовке использовали только самые простые коренья. Храмовый хлеб я убрала и обычный покупали у пекаря без трав и зерен, хоть Клементий очень любил такой.

—Храмовый хлеб? - дернул бровью Лициний.

—Была еще маленькая служба для тех, кто давно и тяжело болен, - пояснила Поппея. - Вы все ушли раньше, а мы с Клементием остались. Версулий тоже был с нами. После службы фрументарии раздавали больным оставшийся хлеб и благословение. Клементий тоже взял его и ел как лекарство поначалу, надеясь, что Шани поможет ему скорее поправиться. Но мне этот хлеб не понравился — он горчил, как будто в него добавили прогорклое масло. А тебе так не показалось? - она с сомнением посмотрела на судью.

—Я не заметил, - честно признался Лициний.

—Я знаю, что фрументарии внимательно следят за своим зерном и вряд ли кто-то нарочно мог добавить в хлеб что-то лишнее, - добавила женщина. - Но в нем был некоторый привкус, и я подумала, что в молотилку могла попасть полынь или рута. И не стоит рисковать даже таким малым количеством, когда принимаешь другие травы, - они настороженно переглянулись и она договорила. - Но никакая трава не могла вызвать такой резкий слом и такой яркий бред!

—А что могло? - немедленно уточнил Лициний. - Если не трава?

—Есть разные грибы, - задумалась Поппея. - Но если их сушили и измельчали, чтобы смешать с мукой, а потом пекли хлеб, то все их свойства потеряются. Есть еще спорынья, она поражает сами зерна, но ведь это зерно из храма в Аквилее...

—Они принимают только лучшее зерно из свежего урожая и следят за качеством, - кивнул судья. - Даже если бы каким-то образом откуда-то попало несколько мешков плохого, они бы потерялись в общем количестве. Ведь они готовят его перед поездкой, проводят обряды и развозят по городам побережья уже не один десяток лет. Что еще делает эта спорынья? - уточнил он. - Может она убить человека?

—В небольшом количестве — обычно нет, - покачала головой Поппея. - Она вызовет неприятные симптомы вроде тошноты или головной боли, но чтобы убить кого-то, нужно принимать ее как лекарственные яды — или много сразу, или в течении времени небольшими дозами.

—Мы все ели этот хлеб во время службы, - Лициний потер лоб, собираясь с мыслями. - И я помню, что чувствовал себя после неважно, но подумал, что это солнечный удар, ведь я был на улице весь день... Катулл и Флорентий были здоровы, а врач Версулиев сказал, что они все — Марк, Скрибон, Северин и Октавия — испытывали головную боль и недомогание. Только если яд был в хлебе — только это объяснило бы, почему многие в городе той ночью и утром видели, слышали или делали что-то странное. А так же ужасный бред и смерть Скрибона.

—Но даже если предположить, что зерно из храма было больным, - ужаснулась Поппея, - сколько должно было быть зараженного зерна в одной только нашей телеге? Даже если священники каким-то безумным образом пропустили, недоглядели — на мельнице не могли не увидеть черные рожки среди зерна!

Лициний молчал, перебирая в уме варианты. Брови его сдвигались все сильнее. Подозревать зерно, которое собирали как дар божеству и в качестве благословения отдавали людям — было настолько святотатственно, что судья отчаянно сопротивлялся одной только мысли об этом. Наконец, решившись, он мрачно подытожил:

—Есть только один способ узнать наверняка. Ты сказала, что у тебя остался этот кусок?

Поппея поднялась и вышла из комнаты. Внизу послышался шум и Лициний поспешил спуститься вслед за ней. В атриуме хозяйка торопливо проверяла полки и ящички шкафа в углу, на кухне гремели мебелью слуги. Поппея с тревогой обернулась к судье.

—Он пропал! - воскликнула она с дрожью в голосе. - Этот хлеб. Я положила его на алтарь к Шани, - она указала на большую изукрашенную эдикулу в глубине атриума, где горела тусклая лампадка перед статуэткой Шани со снопами в руке.

С нехорошим предчувствием Лициний спешно поднялся наверх, Поппея легко взбежала за ним и, чуть помедлив, прошлась по ящикам и коробочкам на столе, заглянула на полки за книги.

—Неужели он его забрал? - шептала Поппея, побелев еще сильнее. - Глупый, глупый, глупый, что же ты наделал?!

Судья умел не терять голову в сложных ситуациях. Поэтому, оглядевшись вокруг в поисках места, где страдающий от болей в ногах человек мог припрятать кусок хлеба, и не найдя ничего подходящего, приподнял край тюфяка. Он лежал там — белый кусок сухаря на голых досках.

—Их было больше, - промолвила Поппея, медленно подходя к судье и с ужасом глядя на этот невинный треугольник в его руках. - Священник дал нам два целых круга, говорил сразу нарезать на ломти, чтобы было легче размочить, когда подсохнут. И есть по одному в день.

Она замолчала и только опустилась на кровать, прижав руку к губам, напрасно пытаясь удержать рвущиеся слезы. Осознание чудовищной ошибки накатывало неумолимо, как прибой. От двух кругов остался один ломоть — значит, отчаянно желающий исцелиться человек тайком ел хлеб в тщетном ожидании чуда. И чем хуже ему становилось, тем больше ел, веря, что освященный предмет, представший перед ликом божества никак не может причинить вред. Качнувшись всем телом, женщина упала на пол перед пустой кроватью и зарыдала в голос со всем безудержным отчаянием. Смешавшийся от растерянности судья попытался поднять ее, но она обмякла как мешок и только, впиваясь ногтями в ладони, повторяла: «Он должен был поправиться! Должен был! Все было правильно! Если бы не этот хлеб...» На ее крики прибежала прислуга.

—Я должен все проверить, Поппея, я должен знать наверняка! - заверил ее Лициний, передавая женщину пожилой служанке на руки. - Побудьте с ней, - приказал он слугам и выбежал вон.

Во дворе его встретили Катулл и Калид, которые услышали плач Поппеи снаружи и решили, что не помешает их помощь. На не заданный вопрос судьи, откуда он тут взялся, Лис пояснил:

—Хозяин послал меня сюда как только узнал о беспорядке. Со мной еще люди, на всякий случай.

—Я должен все выяснить, - прошептал Лициний, не слушая его и в волнении шагая по двору из стороны в сторону, дергая себя за прядь волос. Затем взгляд его упал на курятник за небольшой загородкой и он решительно вломился туда, не обращая внимания на всполошное возмущение кур и беспокойство петуха, забившего крыльями. Выбрав самого мелкого и облезлого куренка, судья вытащил его за хвост из курятника, отобрал у собаки жестяную миску и, бросив в нее сухарь, растоптал его сандалией. Затем ткнул в миску цыпленка и внимательно смотрел за тем, как он жадно клюет крошки. Катулл и Калид с недоумением смотрели на это действо.

Накормив цыпленка, судья выпустил его во двор и сел на ступеньку перед входом в дом.

—Нужно что-то сделать? - предложил Катулл. Судья поднял ладонь, призывая подождать.

В глубине дома безудержно рыдала Поппея и Лициний не знал, чего бы ему больше хотелось — чтобы его сомнения подтвердились или же нет. В любом случае, был ли Клементий отравлен ядом, который медленно убивал его, несмотря на всю любовь и заботу Поппеи, либо же его убили жара и больные почки — ничего нельзя было повернуть вспять.

Минуты тянулись как масло в забитой песком клепсидре5. Цыпленок бродил вокруг загородки, присматриваясь к другим курам, копал песок и косил оранжевым глазом на людей, которые неподвижно замерли вокруг. Рыдания выбившейся из сил женщины стали тише, несколько слуг прошмыгнули в кухню за водой и успокоительными каплями, тихо переговаривались о повседневных делах. Судья пристально наблюдал за каждым движением тщедушного куренка, будто в нем одном были спрятаны вопросы невероятной важности. Вот цыпленок беспокойно заметался вдоль загородки, призывая подружек жалобным кудахтаньем. Испуганно присел, повернув голову в небо и, не увидев ничего опасного, вновь вернулся к копанию песка. Прошло еще немало бесконечного, медленного ожидания, когда пробежки куренка стали заметно нервными и хаотичными, он забегал в тревоге, отыскал лужу от чего-то, выплеснутого из кухни на двор, жадно пил, прикрыв глаза. Снова бегал, испуганно приседая, все более быстро и непредсказуемо. И, наконец, с жалобным писком упал на бок и затрепетал крыльями, беспомощно засучил когтистыми лапами, взбивая пыль. Катулл вопросительно посмотрел на судью, который неотрывно следил за метаниями бедного цыпленка. Тот сделал попытку подняться, качаясь, сделал несколько шагов и снова забился, вытянувшись на земле. Крики его становились все более отчаянными, он задыхался и из раскрытого клюва пошла окрашенная кровью пена. Наконец, он вздрогнул в последний раз, выгнулся, дрожа, и так и замер, понемногу опадая, как вынутое из печи тесто. Устремленный в синее небо оранжевый глаз помутнел. Судья встал со ступенек и повернулся к мужчинам у ворот.

—Гай, отправь стражников, чтобы собрали всех на площади возле Базилики, - распорядился он сухо и уверенно. - Немедленно и без промедления, пусть придут все горожане, кто сможет. Корнелий, возьми коня и догони фрументариев. Не дай им передать зерно на мельницу! Любой ценой!

—Объясни же, что происходит? - Катулл едва поспевал за судьей, который шагал так быстро, как только мог.

—Отравленное зерно, вот что их всех убило, - сквозь зубы, стараясь держать дыхание, пояснил Лициний на ходу. - Птицы наелись его в вечер, когда фрументарии отправили зерно на нашу мельницу, затем, испытывая жажду, собрались у фонтанов и колодцев, а так же в храме, где их всегда подкармливали. На мельнице как-то проглядели рожки спорыньи и передали муку в храм, а там напекли хлеба и выдали всем на службе. Версулия и Скрибона убили не алкоголь и солнце, а освященный хлеб. Как и Клементия Вера, который принимал хлеб как лекарство, не подозревая о его свойствах.

—Мне задержать мельника? - предположил Катулл.

—Обязательно, - подтвердил Лициний. - Я все же не верю, что зараженное зерно могли привезти прямиком из храма. Поэтому пошли верхового в Меркату, пусть расспросит, что там творится. Были ли подобные случаи у них в городе. Это даст нам понять, привезли ли священники больное зерно с собой или же его подменили где-то здесь.

—Надо обладать потрясающей наглостью, чтобы украсть зерно у священников! - в негодовании воскликнул Катулл, без прощаний с коллегой сворачивая в переулок, что позволял срезать дорогу к выходу из города.

—Пожалуй, даже больше меня интересует — каким образом кому-то удалось это провернуть, - ответствовал сам себе Лициний, почти бегом взбираясь по лестнице.

Оказавшись в лечебнице, судья так же первым делом потребовал позвать к себе всех врачей и объяснил им то, что узнал об отравленном зерне.

—Разошлите служек по домам, где находятся хронические больные, - настаивал он. - Поскольку дополнительный хлеб получали многие, такие как Клементий и Версулий, сейчас его продолжают принимать набожные больные и это убивает их! Мы с вами серьезно ошиблись, - обратился он к подошедшему с операции Лукрецию. - Неужели не было признаков, по которым можно было наверняка установить присутствие спорыньи?

—Увы, Юстиниан, - покачал головой лекарь. - Ее споры не оставляют явных следов и реакции, которые вызывает ее яд, слишком похожи на тяжелое отравление алкоголем, например. Моя вина, Лициний, - вздохнул он. - Я сталкивался с ней только однажды, очень давно, еще когда обучался врачеванию сам. Больные, которых нам показывали, выглядели совсем по-другому. Они были покрыты гангренозными язвами и страдали от жестокой лихорадки и обезвоживания. Нам объяснили, что причина в дождливой и влажной осени и неправильном хранении, что позволило грибку-паразиту вырасти в большом количестве и после этого распространиться и осесть и на здоровых колосьях. Это была настоящая эпидемия, у многих людей проявлялись одинаковые симптомы, - развел руками он. - Но тогда выжили почти все, кроме нескольких крайне тяжелых больных. А эта весна была солнечной и сухой, и предыдущая осень в наших краях была теплой. Признаюсь, я не подумал на спорынью. Более вероятными казались другие причины, - судья согласно кивнул, принимая его точку зрения.

—Но почему врач, который приходил к Клементию, не обратил внимания на его бред и жар? - упрямо спросил он. - Понимаю, мы все проглядели зараженный хлеб, но все же... его же можно было спасти!

—Нет, судья, - он снова покачал головой, сожалея. - Так бывает, что спасенный из огня умирает через некоторое время, хотя ему больше ничто не угрожает. Я склонен думать, что врач принял симптомы Клементия за отравление, вызванное его больными почками. В любом случае, его нельзя было спасти — давать ему меньше пить, значит, убить его от обезвоживания, давать ему больше пить — нагрузить почки работой, пока они не откажут, - он помолчал немного, виновато глядя на кусающего губу Лициния. - Это было попыткой отвлечь Поппею, не дать ей начать убиваться раньше времени. Сам посуди — разве она могла бы смотреть на него еще целые сутки и осознавать, что он обречен? Так же как и Скрибон тогда. Я скажу тебе вещь, которая тебе как судье не понравится, но которую хорошо знают все врачи. Иногда кто-то один должен умереть, чтобы своим примером спасти многих.

—А вот это по-настоящему несправедливо! - цыкнул судья, упрямо мотая головой в знак несогласия.

Выйдя из лечебницы, Лициний на мгновенье задержался наверху лестницы и, собираясь с мыслями, окинул взглядом окрестности. Всюду, где было видно сквозь ветви деревьев, двигались потоком люди — поднимались по лестницам, шли по улицам, кучковались на маленьких площадях внизу. Обсуждали, зачем понадобилось так спешно собирать их. «Не сделать хуже», - повторял себе Лициний, массируя звенящие от боли виски. Все могло выйти из-под контроля в любой момент. Люди могли отправиться искать виновных, не дожидаясь расследования Лициния, как это было с Поппеей Флавией. Но и медлить он не мог позволить — если где-то еще прячется несчастный хлеб, его необходимо найти и уничтожить как можно скорее.

—Судья, что случилось? - кто-то из горожан заметил его и сразу собралась кучка встревоженных людей.

—Все объясню у Базилики, - пояснил Лициний. - Не нужно беспокоиться, просто надо решить один важный вопрос.

—Вы нашли призрака? - крикнул кто-то еще.

—Что происходит, господин судья?

—Лициний, вот ты где! - Тит Сервилий прорезал толпу, возвышаясь над ней, как военный корабль, сгреб судью за плечо и настойчиво повел на главную площадь. - Все мои люди готовы, - сообщил он на ходу. - Расставил их повсюду, чтобы следили за порядком.

—Ты понадобишься мне позже на допросе, - предупредил Лициний, протискиваясь через толпу. - Нужно выяснить все как можно скорее. Что-то подсказывает мне, что мы и так потеряли слишком много времени.

—Дорогу судье! - взревел Сервилий вместо ответа и толпа послушно расступилась, открыв Лицинию путь прямо к ступеням Базилики.

—Незаменимый как всегда, - улыбнулся начальнику стражи Лициний и, подняв руки, обратился к горожанам с речью, останавливаясь и делая паузы, чтобы те, кто стояли в середине, могли передать его слова тем, кто стоял в конце площади. Объяснил мистические видения, о которых говорят в городе, галлюцинациями, вызванными зараженным зерном, хоть и не был уверен, что горожане согласятся с этим. Призвал к порядку и потребовал донести до каждого, что, если у кого-то остался со службы освященный хлеб, то его нужно сжечь и ни в коем случае не есть. Он повторил это несколько раз и, хотя на многие вопросы, которые ему задавали стоящие в первых рядах, у него еще не было ответов, он обещал разобраться как можно скорее.

Покончив с объявлением и несколько облегчив этим подгоняющую совесть, Лициний нырнул в недра Базилики. От душного и спертого воздуха спина немедленно покрылась липким потом. Раздражал навязчивый запах благовоний, которыми Флорентий безнадежно пытался перебить нарастающий запах гнили из порта, тухнущей воды в дождевых бочках и не проходящий запах пота десятков посетителей.

Мельника и его подмастерьев привели сюда, в несколько пустующих сейчас комнат и разделили, чтобы допросить по-отдельности. Випсаний, разложив свои письменные принадлежности, пользуясь свободной минуткой, натягивал на окно влажную ткань, надеясь немного избавиться от зноя.

—Что нога? - коротко вопросил Лициний, проходя мимо.

—Жди грозы, Судья, - со вздохом ответил старик. - И нога, и голова... Ух, знатная будет буря! Успеть бы только окна везде позакрывать.

—На ваши мельницы фрументарии привезли зерно шесть дней назад? - спросил судья, подходя к мельнику, который послушно сидел у стены, свесив книзу огромные ручищи.

—На наши, - ответил тот. - Одну телегу, как всегда, привезли рано утром и мы начали молоть, чтобы уложиться вовремя. Не быстрое занятие, господин судья, тем более, что ветра почти и не было.

—Вы осматривали зерно прежде, чем отправить под жернова?

—Не могу сказать, что наверняка, - замялся мельник. - Его же вон сколько! Конечно, когда загружали, смотрели, чтобы не попадались листья или какой мусор, но камешки, например, никто не выбирает, они потом сами в сите остаются.

—Я выяснил, что хлеб из храмовой муки был заражен спорыньей, - пояснил Лициний, усаживаясь на тканый стул. - Вы сталкивались с ней раньше?

—Лет шесть назад, - навскидку ответил мельник, несколько волнуясь. - Тогда был очень сухой год и зерно в Аквилее не уродилось. Его привезли морем из другой области и оно все было больным. Это черные корки, похожие на засохшие очистки от бобов, - пояснил он. - Иногда они большие, заметные и их много, как в тот раз. Иногда они совсем мелкие и их можно не заметить, особенно если зерна много, их мало, а время торопит. Обычно мы закупаем зерно у одних и тех же поставщиков и нет оснований им не доверять. А что касается храмового зерна, оно всегда приходит превосходного качества.

—Значит, в спешке к нему могли и не присматриваться, - заключил судья. - Мне сказали, в малых дозах она не смертельна, тем более хлеб пекли на весь город, а сами хлебцы небольшие. Но трое жителей города погибли от нее. Значит, ее концентрация в привезенном зерне была довольно высокой. Можно ли не увидеть такое количество рожков?

—Можно, - немного подумав, сообщил мельник. - Если это старое, лежалое зерно, которое таскали с места на место, грузили, бросали много раз и высохшие рожки внутри мешков рассыпались в пыль. В таком случае она только немного окрасит зерно, но не выдаст себя.

Катулл, весь мокрый как после дождя, как всегда стремительно промчался по коридорам Базилики до небольшого внутреннего двора, где приходил в себя после очередного допроса судья. Голова у него раскалывалась, а воспаленные от пыли, сухости и ослепительного солнца глаза чесались. Он упорно пытался привести себя в чувство, но даже сок кислых гранатов, смешанный с медом, не спасал его. Увидев помощника, Лициний налил из стеклянного кувшина во вторую чашу и подал Катуллу.

—Что удалось узнать? - спросил он.

—В Меркате все в порядке, - ответил, высосав сок залпом и слегка скривившись от кислоты, Катулл. - Никаких происшествий. И праздник прошел у них спокойно, и мертвых птиц не было. В любом случае, я предупредил их совет об опасности с зерном. Ну, а у тебя?

—Калид привел обратно фрументариев, - ответил судья, отставляя свою чашу на стол. - Успел нагнать их на полпути. Мы опросили их и охрану, и я склонен верить, что никто из них не приторговывает зерном на стороне. С их слов выходит, что они, как и всегда, отправили часть зерна на мельницы, остальное стояло на продовольственном складе у городской стены.

—Как-то несерьезно, - Катулл прислонился бедром к краю стола и скрестил руки на груди. - Я знаю, что там есть охрана, но почему не на территории храма, например?

—Из-за удобства? - предположил судья. - Храм в центре города, да и двора такого большого, как у нас, у них нет. А склад прямо возле городских ворот. Взяли телеги и двинулись дальше, - и он сделал жест рукой, показывая, как телеги покидают город. - Ну и по всему выходит, что мешки им подменили как раз во время этой ночной стоянки.

—Мне поехать допросить тех, кто дежурил в ту ночь? - спросил Катулл. Судья покачал головой.

—Я уже отправил людей, - сказал он. - Мильв прислал мне десяток своих охранников, многие из них родом из Меркаты и хорошо знают местных. Я думаю, они достанут сведения, кто же так дерзко ограбил священников.

Катулл довольно улыбнулся:

—Он себе на уме, господин Мильв, но верно знает, когда в самом деле нужно вмешаться.

—Да, его помощь точно не будет лишней, - согласился судья, задумчиво барабаня пальцами по крышке стола. - Лишь бы не слишком поздно. Я уверен, что зерно, которое приехало к нам — далеко не всё. Где-то есть источник заразы и хорошо, если оно все еще лежит на каком-нибудь из складов на побережье, а не едет на чью-то мельницу.

—Но мы можем попробовать предупредить мельников в округе, что возможно появление заразного зерна, - неуверенно произнес Катулл.

—Я отправил людей сделать так. Но не уверен, что это даст результат. У меня был разговор с нашим, - досадливо ответил ему Лициний. - Я тоже думал, что эти штуки можно отыскать, если внимательно следить за зерном при загрузке. Но мельник сказал мне, что старые рожки могут распасться в труху и тогда присутствие этой дряни вовсе не определить!

—И что нам делать? - опасливо спросил Катулл.

—Пока что ждать, - судья допил остатки нагревшегося сока и устало поднялся со своего места. - Пойдем на ступеньки, там как будто попрохладнее.

На востоке небо наливалось тяжелыми свинцовыми тучами, их клубящиеся пышные верхушки переливались на солнце серебристыми и голубыми красками, понизу безмятежно сверкало волнами море и только у самого горизонта узкая полоска яркой лазури неба сливалась со своим отражением в воде.

—Как думаешь, опять мимо пройдет? - спросил Катулл. Они с судьей сидели в тени под портиком Базилики, наблюдая привычную суету на площади. Несмотря на утреннее заявление судьи, которое несколько напугало горожан, сейчас они вернули себе обычную деловитую веселость. Некоторые, наблюдая медленно ползущую тучу, улыбались, показывали руками и строили догадки.

—Вот сейчас я б хотел, чтобы так и было, - с досадой отозвался Лициний. - Гроза нам сейчас не на руку. Как только узнаем имена, нужно будет действовать быстро. Не могу я сидеть и ждать, хоть скачи прямиком в Меркату сам.

—Чего тут «скачи»? - шутливо фыркнул Катулл. - Дольше лошадь запрягать.

На площади показался раскрасневшийся Калид. Постоял наверху лестницы, приложив ладонь ко лбу и глядя на темнеющий горизонт. Переводя дух, неспешно подошел к Базилике.

—Из лечебницы послали сказать, что они обошли всех своих домашних больных и предупредили насчет хлеба, - сообщил он. - У кого был хлеб, те его сожгли, как вы и сказали. Говорят, есть несколько человек, которым стало хуже за эту неделю. Такой же бред и жар, как у Скрибона. Теперь они пойдут на поправку?

—Не сразу, но должны, - устало согласился судья. Хотел было что-то добавить, но промолчал. Слова лекаря насчет того, что смерть Клементия Вера была полезной для других людей, не выходили у него из головы. Это было цинично, грубо и глубоко несправедливо. Но, хоть это было горько признавать — было правдой.

—А вот и новости приехали, - проговорил Катулл, поднимаясь со ступенек. Через площадь к ним шел запыханный и покрытый пылью посланник Мильва.

—Мы разыскали всех, кто дежурил в ночь кражи, - сообщил он, подходя к судье. - Один из сторожей признался, что ему дали взятку за то, что он пустит на склад посторонних. Он сказал, их было трое, но они не знакомы и их имен он не знает.

Судья раздосадованно провел рукой по хрустнувшей шее, запрокинул голову к небу и глубоко вздохнул.

—Паршиво, - сквозь зубы проговорил он. - На побережье много складов, мы просто потеряем время, если будем осматривать их один за другим. Если есть и другие мешки с отравленным зерном, они успеют разойтись. Иди отдохни пока, - отпустил он посланника. - Я пока придумаю, что делать, - и он прошелся взад-вперед между колоннами, потирая пальцами нахмуренный лоб.

С моря налетел гулкий и сильный порыв ветра, поднял с площади облако мелкой секущей пыли, зашуршал пожухлыми листьями. Туча уже выглядывала из-за крон деревьев, начиная заполнять собой небо над Беллорой. Красные и лиловые всполохи беззвучно прокатились внутри нее, розоватое сияние медленно разгорелось и погасло с одной стороны, затем метнулось на другую сторону и подсветило мягким оранжевым светом мягкую облачную перину.

—Калид, - позвал Катулл. - Кого ты знаешь в Меркате, кто мог бы помочь? Кто-то, вероятно, распродает по дешевке старое лежалое зерно, чтобы забить склад новым урожаем. Наверняка те, кто подменили зерно у священников, были не единственными покупателями! Не найдем их — будут новые жертвы.

Парень провел рукой по волосам, посмотрел себе под ноги, оглянулся на наползающую тучу. Новый порыв ветра прокатился по площади, качнув кроны деревьев. Где-то сильно хлопнуло окно.

—Это тоже был я, - сдавленно сглотнул он, нервно сжимая кулаки.

—Да есть здесь хоть что-нибудь, к чему ты не приложил руку?! - Лициний стремительно кинулся к нему и пару раз встряхнул за одежду. - Что за чуйка влезать в самое дрянное дело? Говори немедленно, кто вам продал яд?!

—Склад находится на холме возле Меркаты, - выпалил, побледнев, Калид. - В сторону маяка, там еще пасека того мутного типа, Кассия. Хозяин сам из Нисы, зерно продает его управляющий Фефелий Фальк, у него дом в городе, у Розового рынка. Он продал часть зерна нам, а остальное — людям, которых попросил нас найти. Я всех не помню. У него есть список тех, кому он продавал.

—Гай, собери людей, - приказал судья. - Выезжаем немедленно. Идешь со мной! - обернулся он к Калиду.

—Как же тебя угораздило? - не переставал сердиться он, когда они быстрым шагом пересекали площадь по направлению к казарме. - Почему, когда ты остаешься предоставлен сам себе, ты обязательно влезаешь в неприятности?

—Да почем я знаю, - шмыгнул носом парень. - Это дело казалось таким простым, только нужно было все сделать быстро. Аттий из Меркаты сказал, что этот Фальк продаст нам зерно, а Юлий с Морской улицы нашел торговцев из Нисы, которые готовы были купить много и по хорошей цене! У меня не хватало денег, поэтому я занял у Денария.

—Ты у Меркурия6 мог занять с тем же успехом! - ворчал Лициний.

—Мы купили зерно, - продолжал Калид, стараясь не отставать от судьи. - Но когда привезли его торговцам, они отказались его брать. Они не сказали, что именно им не понравилось, но, наверное, они думали, что оно будет посвежее, не знаю... Оно не было какое-то с запахом или с плесенью, зерно как зерно.

—Хоть бы другие покупатели были такие же разборчивые, - понадеялся Лициний. - Тогда есть надежда, что его еще не использовали.

—И что нам оставалось делать? - рассказывал дальше Калид. - Те, кто хотел его у нас купить в городе, предлагали цену еще вполовину ниже, чем мы заплатили! Мы вернулись к Фальку и потребовали деньги обратно, но он рассмеялся и прогнал нас.

Небо над ними озарилось длинной белой вспышкой. Свет плавно мигнул в полнейшей тишине и только теперь стало понятно, что туча наползла уже на город и на улицах стало значительно темнее. Где-то недалеко в беспокойстве загоготали гуси. С шумом пронесся ветер, бросил в лицо поток горячего сухого воздуха, запах пыли и нагретой извести. Стоя в небольшой ротонде, прилепившейся к обрыву, группка молодых людей с восторгом и смехом любовалась мрачной панорамой надвигающейся грозы, насыщенными красками моря и мерцающими то тут, то там змеистыми молниями.

—Ну и как пришла в голову гениальная идея обокрасть священников? - Лицинию пришлось повысить голос, потому что ветер с шумом гнал по улице сухую листву и сосновые шишки. - Почему не в суд? Почему не ко мне, в конце-концов?

—Да некогда было, - жалобно отозвался Калид. - Если б даже пару дней подождать, я б потом с Денарием не рассчитался. Аттий предложил проучить Фалька. Он узнал, что свежее зерно тот уже закупил и привез на склад в городе и только ждал, когда такие дураки как мы освободят ему склад за пасекой. Мы хотели положить ему обратно это плохое зерно, а хорошее забрать и отбить убытки. Мы ведь заплатили за него! Мы его не украли!

Лициний резко подался в сторону, потому что черная ласточка со свистом пролетела мимо него, едва не задев узкими крыльями. Он бросил взгляд в сторону моря и увидел, что эти маленькие птицы летают уже очень низко, скользя вдоль отвесных скал и террас Беллоры. Пользуясь передышкой, Калид нагнал судью и виновато заглянул ему в лицо.

—Я тебе клянусь, я не знал, что все так выйдет, - обожженное солнцем веснушчатое лицо его было более бледным, чем обычно. - Мы в темноте перепутали эти проклятые телеги! Они стояли рядом друг с другом.

—И что мне с этим делать? - с раздражением ответил Лициний, всплеснув руками. - Погибли люди! Хорошие люди!

—Я знаю, - жалобно простонал Калид, хватая себя за волосы. - Но я представить не мог, что все так произойдет?! Если бы были хоть признаки того, что с ним что-то не так, я бы утопил его на причале! Но, может быть, так должно было произойти? И Шани нужен был такой, как я, - судорожно всхлипывал он. - Я сделал то, что нельзя простить и я отвечу за все в полной мере, но... - слезы бежали у него по щекам. - Теперь ты все знаешь и, может быть, еще не поздно найти это зерно? И никто больше не умрет, - он уже плакал, не сдерживаясь, и судье, хоть он и бессильно злился в глубине души, стало его жаль. Здесь стало слишком много горя и страдающих людей, которые винили себя в том, о чем не могли знать. Он вспомнил черно-красную вазу, в которой упокоился Скрибон и, глубоко вздохнув, подавил гнев и досаду. Шагнув к рыдающему юноше, он неловко обнял его и примирительно похлопал по плечу.

—Я не знаю, что мне с тобой делать, - с отеческой досадой в голосе ответил тише. - Но в этом ты прав — эта история чертовски дрянная, но у нас есть шанс перехватить зерно раньше, чем оно натворит новых дел.

—Ну, если вы закончили, не пора ли ехать? - сверху, с лестницы над ними послышался глумливый бас и в просвете между ветвями блеснула кривая зубастая улыбка Тита Сервилия. Лициний неловко отстранился, досадуя на свою излишнюю сентиментальность, а Лис торопливо растер щеки.

—И то верно, гроза нас ждать не будет, - прибавился к нему голос Катулла.

Путь до Меркаты был недолгим, но, понукая коня, судья молился, чтобы надвигающаяся гроза не спутала ему все планы. Блуждающее в темных недрах туч сияние молний было уже непрерывным и низкий гулкий гром раздавался все чаще. Усиливающийся ветер волнами гнал полевые травы, перекатывал их мягкие пепельные гривы, нес с собой яркий аромат сухого сена, полыни и сладкого клевера. На юго-западе солнце еще сопротивлялось, разгоняя собирающиеся тучи лучами, сеяло их, словно золотые копья, сквозь слоистые гряды облаков вниз, разливало медовое марево поверх жемчужно-серого горизонта. Но на севере низкая плотная дымка загородила горы, протянулась синей, стальной пеленой сильного ливня.

Они влетели в Меркату и сами подобно вихрю, не сбавляя хода, двинулись к рынку, прокладывая дорогу в толпе. В этом городе тоже с тихо сдерживаемой радостью ждали долгожданного дождя. Люди выглядывали из окон, подставляя лицо ветру, торопливо снимали с веревок белье, волокли в дома сушащиеся фрукты, загоняли птицу. К дому Фефелия Фалька судья и его стража подошли одновременно вместе с Катуллом, который ехал другой дорогой и заскочил к казарме, прихватив там за неимением старших чинов помощника начальника стражи, чтобы заручиться поддержкой местных властей. По счастью, управляющий был у себя дома, хоть и крайне недовольный тем, что к нему бесцеремонно вломились.

—Мне необходимы списки тех, кому вы продавали зерно со склада за пасекой, - потребовал Лициний, стараясь выровнять сбившееся дыхание. - Оно заражено спорыньей, смертельным ядом, который убил уже троих жителей в Беллоре.

—Я не продавал никому зерно в Беллору, - отпирался Фальк. - У меня нет больного зерна!

—Мне некогда с тобой спорить, - начал злиться судья и втащил в комнату взмыленного Калида, которого с полпути послали проведать тот самый склад. - Этот человек утверждает, что ты продал ему дрянное зерно. Его необходимо изъять как можно скорее! Могут быть еще жертвы!

—Ах, этот! - взъярился управляющий, краснея лицом и пропуская мимо ушей слова судьи. - Этот первостатейный вор купил у меня зерно, сменял его на гнилую дрянь и требовал деньги обратно! А когда по его не вышло, влез на мой склад, дрянь свою оставил и забрал взамен хорошее!

—А, так не мы одни такие умные что ли? - от удивления открыл было рот Калид, но выступивший вперед Сервилий оттер его назад своей огромной спиной. Великан одной рукой сгреб Фалька за грудки и слегка приоторвал от пола, а другую сложил в здоровенный кулак и показал его управляющему.

—Судья из Беллоры требует списки покупателей, - медленно повторил он. - Тебе что-то непонятно? Свои претензии, домыслы и обвинения можешь изложить в письменной форме и отправить в суд.

Управляющий, казалось, понял, что ему лучше выполнить требования, но все равно делал все нарочито медленно и бухтел себе под нос о ворах и мошенниках.

—Сдается мне, все он знал, - шепнул Катулл, ужом проскользнувший за спину Лицинию. - И валить будет на то, что у него все было хорошим, а дрянное ему подкинули. И денег попросит, гад.

—Я разберусь, - сквозь зубы прошипел Лициний, сжимая и разжимая кулак от волнения. Промедление нервировало его. Вдобавок снаружи резко, пронзительно и сильно ударил, будто разорвали большую простынь, гром и прокатился над крышами домов, затихая. Наконец, управляющий передал нужные бумаги и толпа взволнованных людей обступила стол, заглядывая в свитки. Здесь были имена заезжих торговцев из других городов и судья отправил нескольких человек по адресу, подсказанному помощником местной городской стражи. Несколько частных лиц, купивших зерно, вероятно, на корм скоту. Эти уже покинули город и по их следу тоже отправили погоню.

—Андроник из Мареции! - судья с тревогой ткнул пальцем в имя и Катулл глянул ему через плечо.

—А, знаю его, - заметил он с нервным смешком. - Это его матросу ты челюсть сломал.

—Его корабль стоит в нашем порту, - продолжал Лициний. - Когда мы выезжали из Беллоры, они готовились к отплытию!

—Эолово дерьмо7! - ошарашенно вскинул глаза Катулл. - Точно захочет уйти до прихода бури, а там мы его не нагоним.

—Даже если отправим за ними другое судно, они прибудут раньше и успеют выгрузить зерно в Мареции, - Лициний шарахнулся на улицу. - Гай, остаешься за главного!

—Корнелий, иди с ним! - крикнул Катулл Калиду, который был за дверью еще до того, как помощник судьи назвал его по имени.

Лициний хорошо знал город, где уже несколько лет жили его родители, уставшие от крутых лестниц портовой Беллоры. Но Калид, который вырос на его улицах, знал каждую подворотню как свои пять пальцев. Срезая то тут, то там, дворами и проулками, они быстро оказались у городских ворот, где оставили лошадей и покинули Меркату под ворчливое рокотание грома.

Скачка была такой неистовой, что казалось — лошади летят над землей как птицы, не касаясь земли копытами. Ветер гнал впереди них листву, кружил и бросал как надоевшие игрушки пылевые вихри на дороге, подхватывал за одежду и толкал в спины. Крупные капли дождя то нагоняли всадников, то, устав от стремительной гонки, оставались позади. Уже на подходе к Беллоре судья обернулся назад и увидел, что плавный полукруг обсаженной деревьями дороги на Меркату постепенно скрывается за вуалью дождя.

Судья подогнал лошадь к обрывистому краю верхней улицы и, приподнявшись над ее спиной, глянул вниз, в сторону порта. Небо уже полностью заволокло, потемнело и море, но волны усилились и некоторые суда поспешили отойти от берега. Пузатая онерария8 «Андроника», выкрашенная в бледно-голубой цвет, собиралась отчаливать — управляясь парой больших весел, матросы отводили ее от пристани. Ударив лошадь пятками в бока, судья пустил ее по торговой улице вниз, надеясь, что она не споткнется на поперечных бревнах, которые лежали на ведущих в порт пандусах как ступеньки и стопоры для груженых телег и мулов. Улица была пустой, но, тем не менее, ехать вниз по ней быстро было рискованным. Лошадь капризничала, упрямилась на поворотах, фыркала и перебирала ногами. А высокая корма «Андроники», мелькая сквозь ветви деревьев и за постройками, закрывающими порт, двигалась все быстрее и быстрее. Вот развернулся парус на передней, наклоненной вперед мачте, ловя налетающие порывы ветра. Капли дождя забарабанили по доскам, все крупнее и чаще, прибивая пыль, отскакивая от карнизов и крыш как крупные серебряные монеты.

На последнем повороте к порту Лициний увидел, что онерария выходит из порта. На мачте появился бежевый прямоугольник паруса и между круглым задом и пристанью отчетливо виднелась полоска темной воды. Судья припустил лошадь по весь опор на берег, спрыгнул, не дожидаясь, пока она, останавливаясь, нагарцуется, и нацелился на рыбацкую лодку, вытащенную на берег. Калид, поскальзываясь на мокрых камнях, спешил за ним следом. Вдвоем они загнали лодку в воду. Стащив через голову судейскую тогу с бордовой каймой, Лициний сунул ее Калиду, а сам взялся за весла.

Волны усиливались и ветер опасно кренил лодку набок, теплые капли неприятно зашлепали по плечам, нарастающий шелест пришедшего дождя скрадывал звуки и заглушал свист и крики Калида, который изо всех сил махал тогой. Сидящему на веслах судье не было видно уходящую онерарию, но зато вся Беллора была как на ладони - ее крутые отвесные стены, укрытые дождем улицы, поникшие деревья, тускло блестящий купол Базилики и изящная колоннада главного рынка. Беллора — это ее люди, укрывшиеся в своих домах от непогоды, радующиеся долгожданному разгулу стихии и торжественным раскатам грома, оплакивающие перед алтарями любимых, занятые повседневными делами. Те, кого он обещал защищать и оберегать. Руки ныли от непривычной нагрузки, ветер упрямо разворачивал лодку на сторону, но вот Калид ликующе рассмеялся, взмахнул судейской тогой и, пригнувшись, крикнул судье сквозь шум дождя: «Они останавливаются! Они нас увидели!»

—Что за дурачье? Жить надоело? Куда прете в шторм? Сказал же, отчаливаем, чтобы все были на месте! - хозяин судна, прикрывая голову насквозь уже промокшей накидкой, недовольно шел по палубе. - Из-за вас, полудурков, мы застрянем здесь... Ах, судья Лициний, не признал! - разом сменил тон, разглядев мокрых пассажиров, устало прислонившихся к борту. - Чем вдруг обязан? Документы все у меня в порядке!

—Придется задержаться, Андроник, - не в силах сдержать вздох облегчения и измученную улыбку, ответил судья. - Извини. Тебе продали отравленное зерно. Его нужно изъять и уничтожить.

—Зерно??? - взревел хозяин так, что заглушил собой дождь. - Вот нет с ним никакого покоя! Какой-то говнюк из Меркаты продал мне его задешево. А я-то думал, как удачно прикупился напоследок! Из-за этого зерна мы здесь и без того на сутки застряли, чуть не утопили всю партию, пока грузились, а ты говоришь, изъять? Уничтожить! Морские боги, что за прихоти? - причитал Андроник, шлепая пухлыми руками по ляжкам.

Судья с усилием повернул голову к Калиду и вопросительно поглядел на него. Все тело ныло, будто вся усталость, какая только есть, догнала его за эту неделю и придавила к мокрому, пахнущему деревом борту торгового судна.

—Не, - выдохнул Калид, откидывая мокрые волосы с лица. - Вот это точно был не я.

1Комплювий - отверстие в крыше атриума для сбора дождевой воды и выхода дыма от очага.

2Имплювий — небольшой бассейн, куда стекала вода с крыши. Имел не только практическое, но и ритуальное значение.

3Палла — деталь женской верхней одежды, накидка или покрывало, которую обматывали вокруг тела.

4Поппея обрезала волосы в знак траура.

5Клепсидра — водяные часы.

6Меркурий — бог торговли.

7Эол — бог ветра.

8Онерария — небольшое торговое судно.

День седьмой

Гроза бушевала всю ночь, утихнув только под утро и Беллора встретила рассвет умытой и посвежевшей. Сильный ветер прогнал с улиц жар и застоявшуюся вонь, а дождь унес с собой пыль и наполнил бочки, канавы, бассейны и цистерны свежей, пахнущей небом водой. И, хотя ливень изрядно вдохнул в город новые силы, ему еще требовалось время, чтобы полностью придти в себя — деревья еще не успели напиться и расправить листья, а среди выгоревшей сухой травы еще не виднелось молодой поросли. Только птицы весело и неумолчно щебетали, сполна насладившись хрупкой чистотой воздуха и долгожданной прохладой.

То же самое было и с людьми. Бодрящая гроза придала всем новых сил и в Базилике царило жизнерадостное оживление. Хотя всем было очевидно, что впереди еще очень много дел, которые требуют решения и внимания.

—Так, а что там с этим торговцем из Нисы? - спросил Катулл, выкладывая на стол перед судьей объемную кучу исчерканных свитков.

—Я так понял, он получил этот склад в уплату какого-то долга, - ответил Лициний, пробегая глазами донесения. - Он написал Фальку, чтобы тот вызвал оценщика и далее по обстоятельствам, - он пролистал бумаги, лежавшие сбоку от него, не нашел нужной и махнул рукой. - Фальк позвал оценщика, но тот сказал, что зерно полная дрянь, большая часть его сгнила и заплесневела и пригодное еще надо тщательно отобрать. Словом, проще было уничтожить зерно целиком и сразу, что оценщик в своем отчете и написал. Ну, а Фальк решил, что зерно он продаст, деньги себе, а хозяину отчитается, что склад опустошил и зерно уничтожил.

—И поэтому он не продавал зерно напрямую, а через посредников типа Калида? - предположил Катулл, почесывая подбородок.

—Да, - кивнул судья. - За вознаграждение ему нашли покупателей и все провернули тихо и незаметно, чтобы не привлечь внимания, если хозяин решит навести справки.

—Не вскройся эта история, ему бы это сошло с рук, - ухмыльнулся Катулл. - Так-то не подкопаешься.

—Да нет, только так кажется, - спокойно возразил Лициний, откладывая бумаги и с хрустом разминая пальцы. - Всегда есть, за что ухватиться. Вот смотри — если бы Калид не был должен Денарию и не торопился, то он бы пошел в суд с иском, что ему продали негодное зерно.

—Ну и что бы ему там сказали? - отмахнулся Катулл, прислоняясь к стене. - Сам виноват, нужно было смотреть, что покупаешь.

—Это само-собой, - согласился Лициний. - Но повод бы уже был, - судья поднял палец. - И даже если бы Калид не выиграл дело, то в отношении Фалька появились бы вопросы — а почему он продает дрянное зерно, когда есть четкое указание избавиться от него? И вот уже появляется и список людей, которых подставили на деньги. Клубочек разматывается, понимаешь? - и он слегка улыбнулся.

—Понимаю, что мне до тебя никогда не дорасти, - в свою очередь улыбнулся Катулл. - Сколько времени нужно, чтобы всему этому научиться? В книжках об этом не пишут.

—Опыт приходит со временем. Научишься, - без сомнений ответил судья. - Я должен быть уверен, что когда Беллора уничтожит мои колени, я оставлю ее надежному человеку, - Катулл негромко фыркнул, давая понять, что вряд ли этот день так близок. - К слову о надежных людях — что там Калид? Ты взял его на поруки?

—Можно и так сказать, - качнул головой Катулл. - С одной стороны, он незаменим там, где нужно обмануть, втереться в доверие, заболтать. Он в этом лучший и мы всегда этим пользовались, когда нужно было закинуть крючок в шайку — что с теми пиратами, что с контрабандистами, - он сделал жест рукой, обозначая, что нет смысла перечислять все те дела, что они сделали вместе. - С другой, меня очень привлекает его честность и порядочность. И то, что он пришел к Мильву, а затем рассказал все о зерне нам, не таясь, не выгораживая себя — это мне кажется очень ценным. Но парень бедовый, - покачал он головой. - Слишком много риска и неопределенности. Рано или поздно это может кончиться намного, намного хуже и я думаю, стоило бы поднатаскать его, подучить.

—Хорошее дело, - согласился Лициний. - Шустрым рукам нужна разумная голова.

—Так что с ним будет... потом? - помедлив, спросил помощник. - Ну, когда все это дело с зерном закончится. Между нами, заметно, что ему очень не по себе. Не оттого, что с ним могут сделать, а что люди погибли и он имеет к этому отношение. Я был на его месте и могу его понять — это тяжелый груз.

—А что с ним может быть? - так же флегматично пожал плечами судья, пододвигая новую гору свитков. - Я могу вменить ему только кражу, отчасти взятку. В том, что люди погибли от зерна, его вины нет, - он потер переносицу и добавил задумчиво. - Все здесь невольно немного виноваты, Гай. Священники, что не ставили отдельной охраны на свои телеги — будь какой другой «калид» понаглее, мог бы увести телеги, да продать втридорога. Но таких случаев не было, вот они и не думали, что их могут ограбить. Мельник с помощниками доверяли этому зерну. Он сказал, что разломанные рожки заметить сложно и я ему верю...

—Ну да, кто в своем уме будет всматриваться в такое количество зерна, - хмыкнул Катулл, скрещивая руки на груди. - И я бы не стал. Это проверенное зерно, не какое-то со стороны, чтобы уделять ему внимание.

—Да, все так, - признал судья. - Их прямой вины нет. Согласен, что и реальной возможности предотвратить это тоже не было. Но тем не менее, смерть прошла через их руки. Пекарь, священники - все держали этот хлеб, сами дали его людям, полагали, что делают благо!

—Оно бы так и было, будь хлеб чистым, - с досадой заметил Катулл.

—У меня все не выходят из головы слова Лукреция, - признался судья, окончательно оставив попытку поработать. - Он сказал, что смерть Клементия оказала услугу всем выжившим, позволив определить причину и принять меры. Я... не могу с этим согласиться, но это так. И то, что сказал Корнелий, тоже правда — только из-за того, что отравленное зерно попало в телеги священников, мы узнали о нем намного раньше. Даже если бы Фалька вызвали в суд по мошенничеству, это было бы время, время и время. Правосудие — телега тяжелая. И зерно успело бы уехать в Нису, Марецию, на фермы и мельницы! Была бы эпидемия. И новые жертвы.

Катулл молча кивнул, признавая, что в этом есть своя правда. Судья встал из-за стола, прошелся по комнате, остановился у открытого окна, взъерошил волосы.

—Я все думал, - наконец ответил он. - Этот праздник, история, которую мы знаем. Что, если Шани хотела уберечь нас, предупредить о возможной опасности, как сделала это в легенде? Но как бы она могла это сделать? Что бы сделал я, будь я ею? Я все думал, представлял, как бы все могло быть как-то... по-другому. Иначе, чтобы совсем никто не пострадал. Снова и снова и много раз, - он прикрыл глаза и покрутил рукой в воздухе, пытаясь найти верный ответ. - И я не находил другого пути, Гай. Если допустить, что это был тот самый божественный знак, - он помолчал, задумчиво покусывая губу, - предупредить нас всех можно было только так. Пусть и ценой чьей-то жизни.

—Ну, так не может быть, что в таком деле задействовано столько людей, - в замешательстве произнес Катулл. - Священники, мельники, перекупщики — все немножечко подержались за саван, но в смертях никто не виноват?

—Ну почему же? - судья отошел от окна и сел за стол. - Все они делали свою работу и не знали о яде. И даже если бы не было спорыньи, это зерно могло вызвать другие отравления и болезни. Единственный, кто знал о рисках, был Фальк. Ему прямо сказали зерно уничтожить и что к продаже оно непригодно. Но жадность перевесила и он сознательно пошел на это.

—Суд в Меркате может заставить его ответить за все эти смерти? - с сомнением переспросил Катулл.

—Если оставить в стороне факт того, что языкастый адвокат может наболтать на смягчение вины, а языкастый обвинитель — выставить его безнравственным чудовищем, - чуть улыбнулся судья. - То по бумагам выходит, что... а давай-ка ты сам посмотришь и скажешь, что здесь видишь. Тебе нужна практика.

Катулл смущенно отступил назад, давя улыбку, и чуть не наступил на Флорентия, который торопливо вошел в комнату, обнимая корзину со свитками.

—Этот Андроник такой назойливый тип, - возмутился он, пристраивая корзину на табурет. - Мы можем отправить его в Марецию, чтобы он перестал меня донимать? Я уже принял у него жалобу и не одну! Но я не могу родить ему денег прямо сейчас, - он всплеснул руками и уточнил у Лициния. - Скажи, ты уже был у Версулия?

—Нет еще, - ответил первый судья. - Только собирался. Фидий уезжает в Аквилею на пару дней, чтобы получить там все документы по наследству Октавии. Хочу передать с ним извещение о деле против Версулия для его старших братьев. Потом он еще вернется, чтобы выступить в суде, - Лициний потер переносицу. - Скорее бы со всем этим закончить. Мне теперь важнее понять, что можно сделать с поисками девушек...

—А, должен тебе сказать, что господин Сильвий, учитель, написал, что сам сюда приедет потолковать, - сообщил Флорентий. - Тогда и решим, что мы можем. Ну, а раз ты пойдешь к Версулиям, захвати тут пару бумажек, пусть Фидий подпишет, - он закопался в свою корзину, быстро просматривая надписи на ленточках свитков. - Претензия о компенсации за смерть его старика. И вечером тогда отправим все разом в Меркату.

Выйдя из Базилики на площадь, Лициний с удовольствием вздохнул прохладный влажный воздух, подставил лицо ветру, окинул взглядом ярко-синее море с блестящей россыпью на гребнях волн, ясную лазурь неба, полную белых и голубых облаков, похожих на расправленные паруса. С отеческой улыбкой оглядел площадь, где сновали люди, узнавали новости, обменивались слухами, спорили о делах. Его внимание привлекла изящная фигура в темном, окруженная небольшой толпой. Это была Поппея, бледная и изнуренная, с взъерошенной, неровно обкромсанной шевелюрой, будто вчера это ее саму неистовый ливень проволок по всем канавам Беллоры. И при этом, Лициний не мог не признать, еще более притягательная, чем обычно. Ведьминская красота, пришло ему на ум общепринятое мнение насчет Поппеи. Испытывая то ли беспокойство, то ли невольную потребность подойти ближе, он спустился по ступеням и пересек площадь.

—Как ты, дорогая? - участливо спрашивала пожилая женщина. - Это ужасно, что тебе пришлось пережить такое!

—Надеюсь, тебе не причинили вреда эти люди? - говорила другая.

—Если ты позволишь, я пришлю к тебе своих слуг, - предлагал мужчина в синей тунике. - У меня есть отличные плотники и стекольщик.

Лициний дождался, когда толпа немного поредеет и поздоровался с женщиной. Поппея улыбнулась.

—Рада тебя видеть, Юстиниан, - сказала она и без переходов прибавила. - Я хотела проститься. Вы все были очень добры и внимательны ко мне и было бы некрасиво уйти, не поблагодарив за это.

—Мне жаль это слышать, - глухо ответил судья, чувствуя тревогу, вызванную ее недавним пожеланием в атриуме. - Я могу сделать что-то, чтобы ты передумала?

—Уже сделал, - кротко произнесла Поппея, улыбаясь кончиками губ и глядя в сторону сверкающей беллорской бухты. - Я решила уехать в Аквилею. Мне сказали, что там есть подходящее место в лечебнице. Возможно, так я смогу помочь кому-то, и моя жизнь перестанет быть напрасной.

—Она и не была напрасной, - заверил ее Лициний, испытывая облегчение от ее слов. - Тем, кто любил тебя, ты подарила счастье, которое дано испытать немногим. Это дорогого стоит.

Поппея хотела что-то сказать, но осеклась, глубоко вздохнула, чтобы подавить невольное желание заплакать, и перевела взгляд на море. Ласточки с визгом пролетели мимо, шурша узкими крыльями. Лициний тоже помолчал, хотя множество вопросов крутились на языке. Наконец, совладав с собой, Поппея добавила:

—Одна просьба у меня все-таки есть, - судья внимательно посмотрел на нее. - Говорят, ты будешь искать девочек, проданных в рабство. Я желаю тебе, чтобы боги позволили тебе докопаться до истины, Лициний. Чтобы хоть кто-нибудь из них смог вернуться домой. Это страшная доля и я никому ее не пожелаю.

—Я сделаю, что смогу, - заверил ее судья и, помолчав, спросил. - Северин рассказал тебе?

—Да, я навещала его на днях, - кивнула женщина. - Он был здесь одним из немногих, по ком я буду скучать. Хороший, верный друг, - губы у нее снова предательски дрогнули и она замолчала.

—Аквилея большой город, - сообщил он, - но, я думаю, всегда можно найти минутку увидеться? Если я не ошибаюсь, дом, который принадлежит госпоже Версулии, находится там. Вряд ли она оставит своего старого слугу одного.

—А, так ты тоже слышал? - она скосила глаза на судью, словно спрашивая, с каких пор он прислушивается к слухам.

—Не слышал, - признался Лициний, переставая принимать серьезный вид и негромко рассмеялся. - Октавия прибежала сегодня чем свет прямо в Базилику, обнимала Випсания, тормошила Юния, словом, вела себя ужасно по-детски. Мильв сдержал слово.

—Он всегда его держит, - уверенно сказала Поппея, загадочно улыбаясь. - Он человек долга и чести. Ему доводилось делать выбор между тем, что он желал и тем, что было необходимым. Далеко не все ошибки можно исправить, но, может быть, исполнив мечту этих двоих детей, он стал тем, кого не было в его жизни.

За ее словами Лицинию показался целый мир, будто полыхнувший яркими красками за едва приоткрытой дверью, которая снова захлопнулась, едва он успел жадно заглянуть в нее. Он деликатно промолчал, даже немного прикусив язык для верности. Поппея шевельнулась и запах ее дурманящих духов стал сильнее.

—Иди по делам, судья. Возможно, мы еще увидимся в Аквилее. Пусть Шани бережет тебя, - мягко добавила, проходя мимо.

Шуршание ее одежд смешалось с другими звуками и Лициний глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, будто выныривая из-под воды на воздух. Когда он обернулся, чтобы спросить что-то важное, что вдруг пришло ему на ум, Поппеи Флавии на площади уже не было.

Сонного привратника сменила пара скучающих охранников. Имение Версулиев казалось пустым и безжизненным. В атриуме некоторая мебель была сдвинута в кучу, стояли большие заколоченные ящики. Разоренное запустение прослеживалось и в других комнатах, где уже поработали оценщики, подсчитывавшие стоимость имущества. Малый совет сошелся во мнении, что, если сыновья Версулия пожелают, они смогут выкупить имение и то, что в нем представляет ценность для них. Остальное же будет конфисковано и пойдет на расходы, связанные с поисками и освобождением проданных девушек, и компенсации их семьям. Но пока что сыновья хранили молчание и было неясно, собирается ли кто-то из них вообще посетить Беллору или они вычеркнули отца и все, что с ним связано, из своей жизни.

—Вот и вы, судья, - управляющий приветливо помахал рукой, встретив Лициния в одном из внутренних дворов. - Проводить вас к господину Фидию?

—Веди, Децим, - согласился судья. - Фидий забирает вас с собой в Аквилею или вы остаетесь ждать старших братьев?

—О, тут кто как, - от прежней напускной сдержанности управляющего не осталось и следа и непосредственная улыбка то и дело всплывала у него на лице. - Господин Фидий предложили нам перейти работать на него, кто-то поедет с ним в Аквилею. А кто-то останется здесь. В будущем господин Фидий планируют покупать дом в Беллоре, чтобы иметь возможность принимать и отправлять товар, когда будут приходить суда. Ему понадобится небольшое количество прислуги. Я уже дал ему свое согласие. Все же я столько лет его знаю и мы столько работали вместе. У меня семья в Беллоре, я уехать не могу.

На хозяйственном дворе было шумно и оживленно. Толпа слуг, Фидий и Октавия суетились вокруг нескольких навьюченных мулов, что-то обсуждали и сверяли. В глаза бросалась крытая тканым навесом тележка, плотно забитая цветочными горшками и торчащими отовсюду листьями — это Октавия решила забрать на память растения покойного Скрибона, за которыми некому стало ухаживать. Все здесь казались какими-то обновленными. Октавия сияла, Фидий улыбался и провожал ее с жадным восторгом в глазах. Даже издали ощущалось, что они оба испытывают невероятное облегчение и еще не испробованную свободу, словно птицы, только выбравшиеся из клетки на жердочку перед ней. Будто огромная, давящая и гнетущая тень наконец-то оставила их, и вот еще мгновение, небрежный перебор перышек, вздох — и они взмоют и исчезнут в сияющей небесной выси.

—Добрый день, господин Фидий, - приветствовал его Лициний, приближаясь. - Я слышал, господин Мильв поступил так, как вы ожидали?

—Не то слово! - с восторгом выпалил Фидий, широко улыбаясь. - С ним оказалось очень приятно общаться. И вести дела, - подчеркнул он. - Он предложил мне хорошую сумму, чтобы начать дело заново. Ну, а прежние партнеры известили меня, что, если я продолжу торговать как и прежде, они хотят заключить новые договоры уже со мной. Так что, похоже, я ничего не потерял, а даже напротив.

—Вам нужно будет многое наверстать, - согласился Лициний, отвечая невольной улыбкой на искренний восторг Фидия. - И содержать уже теперь свою семью. Но не забывайте об отдыхе — иначе супруга будет недовольна!

—О, - смутился мужчина. - Вот к этому будет сложно привыкнуть, но, согласен, придется научиться.

— Я должен передать вам бумаги на подпись, - судья заглянул в свою сумку. - Здесь заключение о смерти вашего отца и заявление о требовании компенсации. Ее будет выплачивать человек, из-за которого пострадали наши горожане.

— Компенсация, - задумчиво повторил Фидий. - Жаль, что отец не увидит, как все, что он так самодовольно копил, отправится к тем, у кого он отнял дочерей, - потеряв улыбку, серьезно заметил он и обернулся, оглядев двор. - Глупый Северин. Ему стоило рассказать все намного раньше, а не ждать, пока отец ляжет в гробницу с почестями, которых не заслужил.

— Он опасался, что преступление, к которому вы не имеете отношения, ляжет на ваши плечи, - возразил Лициний. - Кстати, где он? Разве он не отправляется с вами в Аквилею?

— Я сказал ему, что буду рад, если он присоединится к нам, - ответил Фидий. - И Октавия настаивала, чтобы он поехал. Но он сказал, что у вас с ним есть еще неоконченные дела и он останется. Это из-за девушек, верно?

— Да, - может быть несколько поспешно ответил судья. - Есть еще кое-что, что требует его присутствия, но я не буду задерживать его надолго. Не грустно уезжать отсюда? - он сменил тему, поскольку Октавия выбежала из дверей дома, таща под локоть улыбающегося Версулиана.

— Все самое ценное я увожу с собой, - Фидий с любовью посмотрел на жену. - Ну а деньги... Я даже рад, что все так вышло. Меня бы заела совесть, если бы я взял что-то из денег, полученных за чьи-то слезы.

Прощание было коротким и теплым. Заверяя, что они вскоре увидятся снова, Фидий и Октавия обнимали старика, целовали и гладили его морщинистые щеки. Отдавали последние распоряжения слугам, которые собирались присоединиться к ним или обещались ждать их в Беллоре в будущем. Наконец, Фидий подсадил Октавию в маленькие крытые носилки на спине одного из мулов и караван, позвякивая бубенцами и упряжью, неспешно выполз за ворота. Слуги вышли на улицу и махали хозяевам, провожая их взглядом. Вот мулы свернули за угол, стихло и бренчанье колокольчиков, и слуги стали возвращаться к привычным делам, готовя опустевший дом к долгому забвению.

Версулиан подошел к судье. Он успел немного окрепнуть и вернуть себе силы за эти несколько дней и уже не выглядел таким жалким и разбитым.

— Что ж, старый друг, - вздохнул судья, понимающе улыбнувшись. - Пройдемся напоследок?

Они свернули в сторону от хозяйственного двора, в тишину и запустение оставленного сада. Посаженные во множестве кусты шиповника роняли алые лепестки на посыпанные камушками дорожки. На траве кое-где еще лежали капли дождя и в тени прохлада приятно холодила кожу.

— И что теперь будет дальше? - нарушил молчание старик. В его голосе не было ни беспокойства, ни страха, скорее любопытство и даже немного иронии.

— Мы дождемся профессора Сильвия из Аквилеи и решим, что можем сделать, чтобы найти девушек, - ответил Лициний, присаживаясь на скамейку под оплетенной розами декоративной аркой. Версулиан улыбнулся краешками губ и сел рядом.

— И это все? - со спокойным удивлением спросил он. - Ты не арестуешь меня?

— Для чего? - судья посмотрел на него тем своим внимательным оценивающим взглядом, от которого люди начинали теряться.

— Ведь я убил человека! - развел руками старик, в свою очередь не сводя глаз с судьи. На лице его появилось слегка обиженное выражение.

— Я знаю, - кивнул тот.

— И когда же ты догадался? - Версулиан восхищенно улыбнулся и чуть качнул головой, словно подтверждая, что судью Лициния не стоит недооценивать. Пробиваясь через перистую листву больших пальм, солнце бросало на его лицо желтые пятна света, вынуждая близоруко щуриться.

— Я подумал о тебе еще тогда, когда слуги сказали, что перед смертью Марка вы оставались на террасе вдвоем, - ответил Лициний. - Но я знал тебя и то, что много лет вы были многим связаны друг с другом, и потому гнал от себя эту мысль. У других же было куда больше причин желать ему смерти. Но чем больше узнавал о том, что происходило в этом доме, тем яснее понимал, что причины были и у тебя. И даже более весомые, чем у остальных. Да ты ведь и не скрывался, - он улыбнулся уголками губ. - Ты ведь хотел признаться, когда мы с Катуллом пришли к тебе в первый раз?

— Да, - он опустил голову, пригладил носком сандалии песок и снова посмотрел вверх, к прямоугольнику синего неба. - Я думал, что умираю, и боялся, что не успею сказать главного. Теперь-то стало ясно, что мы все отравились тем хлебом, что выдали в храме, а тогда я не мог понять, отчего так происходит со мной. Ведь яд я налил одному Марку, - он помолчал немного, но судья не торопил его. - Я думал тогда, что боги заставили меня разделить эту смерть с ним. А может быть потому, что невозможно разом вырвать из себя того, с кем ты столько лет был единым целым? Ведь раб и хозяин близки так, как не близки никакие друзья или даже любовники. Там, где есть неограниченная власть над другим, пропадает стыд и необходимость держать себя в руках. Тогда спадают все маски до единой и ты видишь человека таким, каким его не видел никто. Это странная, страшная связь, - он задумчиво посмотрел в сад и вернулся к своим мыслям. - Тебя я знаю с детства, Юстиниан, знаю, что ты хороший человек и хороший судья. И, когда я увидел, как у тебя загорелись глаза, когда ты услышал о девочках, то понял — ты во всем разберешься. И мне захотелось побыть среди вас еще немного, убедиться, что с Фидием и Октавией все будет хорошо.

— Но почему ты не пришел ко мне? - спросил судья. - Ты, я, Гай, Юний — мы бы нашли другое решение!

— А нашли бы? - помедлив, задался вопросом Версулиан. - Из сегодняшнего дня видится, что все можно было сделать иначе. Если бы я знал, что Мильв поступит так благородно и в итоге все сложится с выгодой для всех... Но в тот момент, Лициний, я не видел другого выхода! - с нажимом проговорил он. - Он не посвящал меня в свои планы. Он мог продать Октавию кому-то хуже Мильва. Мильв мог оказаться подонком. И чем я мог помочь ей? Пойти в суд и потребовать, чтобы вы принудили Марка поступить так, как хотела бы она сама? Он бы посмеялся и выкрутился, как делал это всегда. Закон часто защищает мерзавцев и ничем не может помочь тем, кто в нем по-настоящему нуждается.

— Все так, - вздохнул судья, ероша свои мелкие кудри. - Между тем, что мы считаем правым, и тем, что таковым является по закону, иногда лежит целая пропасть. Я тоже хорошо тебя знаю, ты мой друг, в чьей честности и порядочности я уверен. Я понимаю, почему ты так поступил, твою любовь к Фидию и беспокойство за Октавию! Но если я могу отчасти оправдать действия Калида, то тебя я не могу считать правым!

— И не нужно, - мягко заметил старик. - Для меня важнее знать, что я успокоил свою совесть. Я убил человека, который крал жизни других людей и упивался их слезами и горестями. Он больше никому не причинит зла.

Лициний поднялся со скамейки и прошелся по дорожке взад-вперед, по привычке растирая переносицу двумя пальцами. Песок шуршал у него под ногами.

— Закон работает с фактами. Поступками, - произнес он жестко и требовательно. - Он не учитывает намерения, мораль и принципы. Поэтому перед законом одинаково равны убийца благородного Скрибона, которого любили все, и убийца подлого Версулия, по которому никто не заплачет. Я должен поступать по закону, но не делает ли это меня самого соучастником зла и несправедливости? - он с досадой всплеснул руками, - Что проку от того, что распнут старого раба, убившего своего хозяина? И даже если бы это могло вернуть Версулия к жизни — стоило бы мне на это пойти?

Его вопрос повис в хрустальной тишине сада. Возмущенно чирикая, птички стайкой сорвались с куста и рассыпались по дорожке. Версулиан продолжал глядеть на него с отеческой теплотой. По нему было видно, что факт того, что своим поступком он поставил судью перед сложным выбором, заставлял его переживать.

— Но к этому я готов, Юстиниан, - подтвердил он еще раз. - Это было только мое решение и я все продумал и взвесил. Не надо думать, что я не понимал, что меня ждет. Волновало меня только то, чтобы никто больше не пострадал и не оказался втянут в эту историю. Я выждал, что Фидий уедет в Аквилею, чтобы на него не пало подозрение. Ведь он первый, кому смерть Марка была бы на руку. Правда, я не подумал, что Марк будет так торопиться с продажей Октавии и надеялся, что ты найдешь в его тайнике только черновики его писем и договоров.

— Ну, он думал, что поступил хитрее, - вставил Лициний, продолжая ходить по дорожке. - Его договор с Мильвом был только на словах. А поскольку никто, кроме них двоих, об этом не знал, Мильв не собирается держать слово и благодетельствовать сыновей Версулия.

— Не могу его за это осуждать, - признался Версулиан. - Раньше я относился к нему хуже, не мог простить ему то, как он обошелся с Поппеей. Считал его просто богатым ублюдком, который делает то, что ему хочется. Но последние годы мое мнение менялось, и вот теперь я готов признать, что он по-своему справедлив и умеет облекать свои желания в законную форму. Возможно, таким и должен быть правитель.

— А Поппея? - спросил судья, останавливаясь и задумчиво глядя на старика. - Она знала о девочках?

— Нет, - покачал головой Версулиан. - Она была моим другом и я дорожил этой дружбой. Если бы она узнала, она бы прокляла меня, возненавидела, - с горечью произнес старик. - Видишь ли, после того, как Мильв женился, родители Поппеи сочли ее опозоренной и отвернулись от нее. И хотя они все еще живут в Беллоре, ни разу не заговаривали с ней и делают вид, что ее никогда и не было. Она знала о тайнике, Лициний, - признал он. - На случай, если бы я умер, не успев никому рассказать.

— Вот как, - негромко отозвался судья, переставая мерить шагами дорожку. - Знала все на своем опыте. Когда ты сказал ей об Октавии - это она дала тебе яд?

— Я бы не посмел впутывать ее в это, - мягко возразил Версулиан. - Надеюсь, она не будет на меня в обиде. Я заходил к ней накануне праздника поговорить, а когда она отлучилась к Клементию на какое-то время, подменил один из ее пузырьков с красавкой. Остальное было делом времени. Мы часто сидели на террасе одни, вот и в тот раз я дождался, когда Скрибон уйдет к себе и останемся только я — и он, - он прямо посмотрел в глаза судье. - Юстиниан, я жалею только об одном — что не решился на это много лет назад, прежде, чем он искалечил жизни двенадцати девочек! И единственный, кто должен ответить за свои поступки и за свою трусость — это я! За молчание и убийство — я требую справедливого приговора.

Лициний усмехнулся и покачал головой.

— Я уже давно понял, что сильнее всего себя наказывают сами люди, - со вздохом ответил он. - Ничто не будет сильнее терзать тебя ночами, чем твоя вина и твое сожаление, Северин. Упущенные возможности и несказанные слова. Тебе с этим жить. Так что я не уверен, какой приговор был бы для тебя менее жестоким.

Старик понимающе покивал головой.

— Ты прав. Жить с этим будет нелегко. Но никто и не говорил, что возвращать долги и искупать свои ошибки просто. Я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе найти тех девочек. Я должен посмотреть им в глаза и просить прощения. Пусть даже я его недостоин. А уж потом...

Судья взмахнул рукой в предостерегающем жесте, призывая Версулиана замолчать, резко развернулся и направился к выходу из сада. Прежде, чем скрыться за пышной листвой рододендронов, он вскинул руку к небу и воскликнул:

— Спорынья, вот мое последнее слово!

Послесловие

Для меня было важным дать своим героям «говорящие» имена или фамилии, но, чтобы не раскрывать карты, я не писала их значения в сносках по ходу текста.

Имя главного героя — Юстиниан, имеет те же корни, что и «justitia»,т. е. «правосудие».

Его помощник Гай Катулл. Его фамилия «сatilus, catulus»— «котенок, щенок» в значении молодой, неопытный друг, помощник или компаньон.

Имена священников имеют связь с зерном. Так, фрументарии это буквально «зерновозы», старший среди заезжих священников Милий Третиций - «milium»пшено, «triticum» пшеница. Фамилия понтифика, Мериций, «meritum» значит «достойный, заслуженный».

Марк Публий Версулий по сюжету мерзавец, которому все сошло с рук. Поэтому его фамилия образована от «versutia» - изворотливость.

И, хотя его сыну приходится носить ту же фамилию, его имя Фидий означает «fidus»- добросовестный.

Братья Фидия в истории присутствуют номинально, поэтому и имена у них Прим, Секунд и Терций, т. е. первый, второй и третий.

Октавия носит имя и фамилию своего отца, как и Поппея - имя от своего отца и фамилию от первого мужа Эмилия Флавия. Как правило, римские девочки назывались в честь отца. Если дочерей было больше одной, их могли называть по старшинству, либо по второму имени. Но, поскольку личных имен у римлян вообще было не много, чаще и мужчины и женщины имели более распространенные прозвища по роду занятий («Судья»), личным приметам («Рыжий», «Ворчун»), месту жительства («из Мареции») или домашнее прозвище («Пчелка», «Золотце»).

Северин Версулиан как вольноотпущенник носит фамилию бывшего хозяина + «ан»

Флореций Сильвестр по прозвищу Скрибон сочетает в себе черты ботаника «flora»растения +«crescere»растить, т. е. «тот, кто выращивает цветы» , а так же он «scribere»,пишущий, писатель.

Клементий Вер с одной стороны подчеркивает, то, что их отношения с Поппеей были взаимным счастьем, заслуженной наградой - «clemens»великодушие, милосердие. А с другой, фамилия «verus»- истинный, показывает его роль в сюжете, поскольку только его смерть раскрывает истинную причину происходящего в Беллоре.

Фамилия Луция Мильва «milvus»- род коршунов, так же как фамилия наместника провинции Эланий «elanus»это тоже род коршунов и их родовой символ. Через фамилию Мильв заявляет о своем родстве.

Кличка казначея «Денарий» это серебряная монетка в десять ассов, что перекликается с его именем Децим - «десяток».

Фамилия Корнелия Калида «callidus»,означает «хитрый»

Фефелий Фальк пытается обмануть всех — и своего хозяина, и тех, кому продал дрянное зерно, и судью в том числе. Его имя«fefelli»означает «вводить в заблуждение», а так же «обманываться самому», ведь в итоге продажа зерна ему вышла боком.