Судовой лекарь. Том 7. Остров короля

Глава 1

Ответить я не успел. Растерянности я в пассажире не увидел. Он приподнялся на койке, насколько пускала выгородка, взял лист двумя пальцами, торчавшими из бинтов, и с поклоном протянул его капитану, мимо меня.

— Я хотел показать его в Кронштадте, при адмиралтейских, — сказал он. — Но раз уж вы здесь…

Только что он говорил мне про Сандвичевы острова.

Головнин взял лист и поднёс к своей свече. Читал он медленно, строку за строкой, и я видел, как глаза у него идут по кривым строчкам и останавливаются на каждой. Свеча в его руке не дрогнула ни разу.

— До конца извольте, Василий Михайлович, — сказал пассажир мягко. — Там и месяц проставлен.

Капитан не ответил. На последней строке, где стоял один месяц с годом, он задержался дольше всего, и желвак у него на скуле шевельнулся у меня на глазах.

— Рука ваша? — спросил он, не поднимая глаз.

В июне семнадцатого этим телом жил ещё другой человек. Сказать об этом я мог только так, чтобы капитан услышал другое.

— Подпись моя, ваше высокоблагородие. Писал её человек, которого вы в Кронштадте видели пьяным. Денег, кроме ста двадцати, я не видел.

Всю правду, какую можно было сказать вслух, я сказал. Остальная лежала во мне, и капитан её не спрашивал.

Пассажир сидел, подавшись вперёд, и держал бинтованные ладони над ящиком. Лист он отдал легко. Слишком легко, на мой взгляд, для бумаги, ради которой лез в огонь. Порви его капитан или унеси к себе, и в Кронштадте пассажиру было бы что рассказать при адмиралтейских, про улику, которую ночью не стало.

Головнин сложил лист вчетверо, по старым сгибам, разгладил ногтем и протянул его обратно через моё плечо.

— Берегите, господин пассажир. В Кронштадте он понадобится мне больше, чем вам.

Пассажир принял лист кончиками пальцев и замер, приоткрыв рот. Таким растерянным я его не видел даже у губернатора, когда лист горел в очаге.

Капитан повернулся и пошёл к себе, так и не взглянув на меня. Свеча его уплыла в корму, и дверь каюты закрылась за ним тихо.

Я вышел из выгородки и остался в кают-компании, у тёмного стола. Свет шёл только из щелей между досками, полосами, и одна полоса лежала у меня на сапоге. Рубаха на спине так и не просохла. Лист остался у пассажира, и вернул его туда капитан своей рукой, при мне. Чью сторону он взял, я не понимал.

— Покойной ночи, Андрей Ильич, — сказал пассажир сквозь доски.

Потом он засмеялся, тихо, в нос, и тут же оборвал себя коротким стоном. Я услышал, как он втягивает воздух сквозь зубы. Каждый смешок отдавался ему в обожжённых ладонях.

***

Утром, после приборки, вестовой позвал меня к капитану.

Головнин сидел за столом у кормовых окон, в мундире, застёгнутом на все пуговицы, выбритый, и шлафрока нигде не было видно. Сбоку, со шнуровой книгой и чернильницей, сидел Муравьёв. У переборки, на табурете, сидел Новицкий, ещё худой после болезни, и дышал через раз, приоткрыв рот. Его, видно, позвали раньше меня, и, судя по лицу, он не знал, зачем.

— Освидетельствуйте меня, — сказал Головнин. — По всей форме, как в той бумаге и писано. При Матвее Ивановиче и при штаб-лекаре.

Новицкий, я слышал, перестал дышать вовсе. Муравьёв обмакнул перо и стал ждать, не поднимая глаз от книги.

Свидетельствовать в уме собственного командира мне не доводилось и в той жизни. Там начальников смотрели комиссии, при закрытых дверях, и подписи под такими бумагами ставили чужие люди. Я сел против капитана, на стул, который он мне указал, и положил руки на колени, чтобы они не мешали.

— Как Кокорина, ваше высокоблагородие?

— Как Кокорина. И ничего не пропускайте.

— Какой нынче день, ваше высокоблагородие, и где мы находимся?

— Суббота, шестнадцатое ноября, — ответил он ровно. — Широта тридцать пять градусов десять минут северная, долгота от Гринвича сто двадцать три градуса сорок минут западная. Это по счислению. В полдень возьмём точнее.

— Запомните три слова: якорь, Ситха, напёрсток. Через четверть часа я их у вас спрошу.

— Якорь, Ситха, напёрсток.

Новицкий у переборки заворочался.

— Напёрсток-то лекарю на что? — пробурчал он. — Шил бы уж сам.

— Старое, Антон Григорьевич, человек помнит дольше, — сказал я. — Вчерашнее держится крепче того, что сказано четверть часа назад, и портится свежая память первой. Её мне и надобно проверить. А напёрсток к морскому делу не пристаёт, и угадать его нельзя.

Штаб-лекарь хмыкнул и замолчал.

— Сочтите от ста назад, ваше высокоблагородие. Отнимая по семи.

Головнин начал сразу, тем голосом, каким диктовал Литке поправки к счислению. Я считал про себя вместе с ним и на тридцати семи отстал от него на два числа. На двух он остановился.

— Два, — сказал он, не меняя голоса. — К полудню, ежели ветер постоит, будет тридцать четыре градуса пятьдесят одна минута. Запишите, Матвей Иванович. Сверим.

Муравьёв записал на полях, мелко. Шея у капитана над тугим воротником налилась краской, это я видел ясно, хотя голос не изменился ни на одном числе.

— Нарисуйте что-нибудь, что видели сами. По памяти.

Я подвинул ему чистый лист. Головнин взял перо и, не задумываясь, повёл линию. Вышел залив Монтерея, с мысом и сосняком на мысу, вал Эль-Кастильо с амбразурами, пристань и крестик там, где мы стояли на якоре. Амбразур он нарисовал десять. Вдоль берега мелкими цифрами легли глубины, какие мерил с бота Литке. Последнюю цифру, у мыса, он подправил, поставил пять вместо шести.

— Литке мерил в полную воду, — сказал он, не поднимая головы.

Свечу я поднёс к его лицу и подержал у каждого глаза по очереди.

— Не ослепите, Вершинин, — сказал он, не моргнув. — Мне ещё полдень брать.

Зрачки сжимались ровно, оба разом. Руки он вытянул перед собой по моей просьбе, ладонями вниз, и пальцы не дрожали. Строку под рисунком он написал, какую я сказал, «Шлюп „Камчатка“, в море», и почерк вышел тот же, каким подписаны были все приказы по шлюпу с Кронштадта.

— Как спите, ваше высокоблагородие?

— По вахтам. Сколько дают.

— Аппетит?

— Ем, что подадут.

— Гневаетесь ли без причины?

Головнин поднял на меня глаза.

— С причиной, — сказал он сухо.

Муравьёв записал и это. Перо у него скрипнуло длинно, на всю строку.

О постороннем мы говорили ещё четверть часа. Я спрашивал про пассат, когда его ждать, и капитан отвечал, и Литке, сказал он, ставит пари на двадцать пятый градус. Потом я посмотрел на часы Муравьёва.

— Три слова, ваше высокоблагородие.

— Якорь, Ситха, напёрсток, — сказал Головнин и положил ладонь на стол.

Свидетельство я писал тут же, за капитанским столом, его пером, крупно, чтобы читалось при любой свече.

«Сего 1818 года ноября 16 дня, на шлюпе „Камчатка“, в море, командир шлюпа флота капитан 2-го ранга Василий Михайлов сын Головнин, по собственному его требованию, освидетельствован штаб-лекарем Новицким и подлекарем Вершининым при лейтенанте Муравьёве и по освидетельствовании найден в полном уме и твёрдой памяти, к отправлению должности годным».

Ниже я оставил место для трёх подписей и подвинул лист Новицкому.

— Антон Григорьевич, вы первый.

Новицкий глянул на меня исподлобья и долго не брал пера. По чину первым и стояло его имя, однако думал я в ту минуту о другом. Его подпись ничем не была замарана. Моя с этой ночи стояла под двумя листами разом, и один из них лежал в ящике у пассажира.

Подписывался Новицкий медленно, держа перо в негнущихся пальцах, и в конце вывел росчерк, какого я у него не видел с самого Кронштадта. Под ним подписался я, под нами Муравьёв, и он же потом переписал свидетельство в шнуровую книгу, слово в слово, и под записью мы расписались ещё раз, все трое.

Головнин прочёл лист, сложил его и убрал в ящик стола, туда, где, я знал, лежало свидетельство Кокорина.

— Теперь у пассажира бумага за июнь семнадцатого, — сказал он, — а у меня за ноябрь восемнадцатого.

Муравьёв закрыл книгу и встал. Новицкого он вывел под руку, и в дверях тот оглянулся на меня, пожевал губами и ничего не сказал.

Головнин дождался, пока дверь за ними закроется.

— Восемьсот рублей вы мне не должны, Вершинин, — сказал он. — Вы мне должны правду, когда спрошу.

Он отвернулся к кормовому окну, и разговор на этом кончился.

Я поклонился и вышел. На трапе я остановился и постоял, держась за поручень, пока не перестало стучать в висках.

Новицкий ждал меня наверху, у люка, опираясь на Муравьёва. Дышал он после трапа тяжело и, когда я поднялся, отпустил муравьёвский локоть.

— Напёрсток, — сказал он. — Вздор, а придумано ловко. Где вычитали, Андрей Ильич?

— У англичан, Антон Григорьевич. В Портсмуте.

Он пожевал губами, кивнул мне и пошёл к грот-мачте, на свой конец, от мачты до шпиля.

***

Перевязывал я пассажира дважды в день, утром и вечером, у него в углу. Мазь варил сам, из воска с деревянным маслом, и мазал ею ладони, прежде чем класть чистый холст.

Вечером шестнадцатого я размотал бинты и осмотрел его руки при свече. Пузыри опали, и под ними мокло розовое, кое-где уже затянутое тонкой плёнкой. Пальцы он держал полусогнутыми, так ему было легче, и в этом положении рубец и ляжет, если дать ему лечь. В той жизни я видел такие руки через месяц у тех, кто берёг их от боли. Кожа на сгибах садилась, рубцы тянули пальцы к ладони, и разогнуть их потом можно было только ножом.

Дощечку я выстругал днём из крышки от ящика с корпией, в ладонь шириной, выгладил ножом и теперь положил её на откидной стол.

— Ладонь на дощечку, Савва Евграфович. Пальцы разогнуть, сколько пустит, и держать. Считать до двадцати. Утром и вечером, каждый день, через боль.

Пассажир положил было руку и тут же отдёрнул, прижал к груди.

— Вы мне руки отнимете, чтоб я в Кронштадте не подписал.

— Подписывать в Кронштадте вам самому, Савва Евграфович, — сказал я. — Стало быть, пальцы нужны вам.

Он помолчал, глядя на дощечку, и я не торопил его. Свеча трещала, за досками в кают-компании кто-то двигал стул. Потом пассажир медленно положил ладонь на дерево.

Пальцы шли туго. Я придерживал их своими, не нажимая, и чувствовал, как под подушечками моих пальцев дрожит у него каждый сустав. На восьми он закусил губу. К пятнадцати над верхней губой у него выступил мелкий пот, и дальше он считал вслух, сквозь зубы, до самых двадцати.

— Теперь другую.

Ящик с медными углами стоял у него в ногах, крышкой к доскам. Когда я наклонялся к тазу смочить холст, глаза пассажира шли за моей рукой, вниз, к ящику, и возвращались, только когда рука поднималась.

— Беглый-то ваш как, Андрей Ильич? — спросил он, пока я бинтовал. — Жив?

— Жив.

— Вот и славно. Свидетелей беречь надобно.

Утром семнадцатого он положил ладонь на дощечку после первого же моего слова и досчитал до двадцати, закусив губу только раз. Я бинтовал ему вторую руку, когда он заговорил, глядя на свои пальцы.

— А капитана, говорят, смотрели, — сказал он между делом, так же учтиво, как хвалил за столом солонину. — На ум.

Холст у меня в руках остановился на половине витка. В каюте нас было четверо, и вестовой у двери. С утра шестнадцатого прошли одни сутки.

Я довёл виток до конца и затянул узел.

***

Утром восемнадцатого я обошёл лазарет. Рана у Сухова под ключицей затягивалась чисто, края были розовые, и рукой он уже доставал до затылка. Два пальца на ноге у Кокорина почернели совсем и высохли, граница под ними держалась ровная, и мы ждали, пока они отпадут сами. Литке ходил по шлюпу и вахту стоял свою с пятнадцатого, а грудь ему я слушал по вечерам, после вахты, оттого что морской воды он нахлебался вдоволь. Перевязку я делал ему через день. Пока я разматывал ему предплечье, он рассказывал про пассат, которого всё не было. Часовой у двери переступал с ноги на ногу и слушал.

К полудню засвежело, и я выбрался на палубу. Ветер зашёл к северо-востоку и дул ровно, шлюп шёл с креном, и на баке держались за всё, что было под рукой.

Живность, взятая в Монтерее, стояла у грот-мачты, в двух шагах от меня. В дощатой загородке переминались два бычка, рыжий и пегий, рядом жались бараны, а куры сидели в клетках, принайтовленных к фальшборту, и на каждом крене поднимали крик. Мясо по капитанскому приказу с заговенья шло одним больным, и для них кок с Евдокимовым порешили колоть первого бычка, рыжего.

Загородку при мне открыли вдвоём, и рыжий вышел из неё смирно, мотая головой. На палубе он постоял, понюхал мокрые доски, увидел кока с ножом и рванул с места.

Первой он снёс клетку с курами. Клетка покатилась к шпигатам, дверца отскочила, и куры полетели по шкафуту, хлопая крыльями, прямо в лица матросам, и одна шарахнулась мне под ноги. Бычок развернулся на скользкой палубе, присел на задние ноги и выбрал себе Прошку, который стоял ближе всех, с ведром для крови.

Ведро Прошка бросил и побежал. Бычок бежал за ним, и палуба легла от хохота, и я вместе с ней. Два раза они обошли шпиль, Прошка впереди, бычок за ним, с задранным хвостом.

— Вашбродь! — орал Прошка на бегу. — Уберите его! Вашбродь!

— Ноги ему не поломайте! — ревел Евдокимов на весь шлюп. — Сломает бычок ногу, с того взыщу, кто гонял!

Прошка про ногу слушать не стал. Он прыгнул на планширь у меня перед носом, ухватился за ванты и полез вверх, перебирая выбленки, и остановился, только когда бычок внизу упёрся рогами в фальшборт.

Ещё месяц назад за ванты он держался обеими руками и на тихой воде.

— Медяк! — закричал кто-то. — Медяк, где твоя верёвка?

Жуана я увидел уже на шпиле. Аркан, которым на заговенье ловил кнехт, он держал свёрнутым в левой руке, а правой раскручивал над головой петлю так, как раскручивали её вакеро у колодца в Монтерее. Бычок мотнул головой, повернулся к нему, и петля легла ему на рога с первого раза. Жуан спрыгнул со шпиля с криком, что Медяк теперь вакеро, упёрся пятками, и его тут же поволокло по палубе, пока за верёвку не взялись четверо матросов и не подтянули бычка к мачте.

Кок стоял над пустой загородкой с ножом в руке и крестился, а Ермаков, Жуанов ученик, хлопал себя по коленям и кричал, что сам бы накинул не хуже. Прошка слез с вант, когда бычок был уже привязан. Я посмотрел ему руки и колени. Ни царапины на нём не было, только штаны промокли от ведра.

Рыжего закололи у мачты к обеду. Что не пошло в котёл, кок с Евдокимовым в тот же день посолили в бочку, на больных, до островов. Мясо к вечеру понесли с камбуза ко мне в лазарет и пассажиру в его угол. Когда миску проносили мимо бака, оттуда сказали вслед, негромко.

— Больным… А больные у нас нынче, глядишь, все, кого лекарь запишет.

Кто сказал, я не разглядел. Засмеялись на баке коротко, и смех сразу стих.

В сумерках я спускался к себе и у киота в жилой палубе увидел Михеева. Он поправлял лампаду, и пальцы у него прошли мимо фитиля раз и другой, прежде чем нашли его. Я кивнул ему и прошёл мимо.

***

Девятнадцатого со мной перестали здороваться первыми. На баке, когда я проходил, разговор смолкал и начинался снова у меня за спиной. Утром к лазарету не пришёл никто, хотя ночью табачники кашляли по-прежнему, и я слышал их с рундука у трапа.

Двадцатого, после обеда, меня остановил у грот-мачты Евдокимов. Смотрел боцман мимо меня, на фор-марс, и сказал ровно две фразы.

— На баке толкуют, Андрей Ильич, что капитана смотрели на ум. И что вы за это ещё в Кронштадте деньги взяли.

Сказал и пошёл к носу, крича на кого-то у брашпиля, и больше в мою сторону не повернулся. Евдокимов ходил со мной с Кронштадта, и слухов боцман не носил. Раз сказал, значит, на баке говорили уже в голос.

Под ложечкой у меня стало холодно. Про освидетельствование знали те, кто был в каюте, да вестовой. Про деньги знали пассажир, капитан и я. Сошлись эти две вещи в одну фразу где-то по дороге на бак, и вышло из них, что подлекарь за кронштадтские деньги ходил капитану в голову заглядывать.

Вечером я спустился в жилую палубу, как спускался каждый вечер, посмотреть, кто кашляет. Фонарь качался под бимсом, пахло мокрым сукном и табаком. Разговор у коек шёл громкий, и при мне он не стих.

— Писаря-то опием из лекарского ящика поили, — сказал Голубев на весь кубрик.

Голубев был марсовый, сухой и жилистый, и кашлял по ночам табачным кашлем, это я знал давно. На Кадьяке я брал с пузыря у него на плече оспу для креольских ребятишек, и он сидел тогда в амбаре на лавке, красный до ушей, и спрашивал, чего ему теперь будет. Теперь он сидел на рундуке, с кружкой, и глядел на меня в упор.

Никто ему не ответил. На меня смотрели с коек, молча, и я узнал этот взгляд. Так на меня смотрели в Кронштадте, в первые дни, когда я был для них подлекарем с разбитым затылком, мебелью при лазарете. Последний раз так на меня глядели летом, когда бак толковал, что Пестова травили из моего ящика. Рыжий баковый, тот, что всю ночь качал мехи над Жуаном, отвернулся к борту, когда я проходил мимо.

Я дошёл до конца палубы, послушал двоих табачников, как слушал их каждый вечер, и только тогда повернул назад. Доказать, что слух пошёл из угла в кают-компании, я не мог. Пассажир на бак не ходил и с матросами не говорил. За него говорили другие, и кто именно, я не знал.

В проходе между койками показался Наумшин, с бака, в мокрой куртке. Весь день он скоблил там палубу, а над ним по реям ходили марсовые. На шее у него на шнурке висела грифельная дощечка, вахтенная, которую ему отдал Литке, когда я выписал его из лазарета. В трубке у него тонко посвистывало на каждом вдохе. Он шёл к своей койке мимо рундука, где сидел Голубев, и, поравнявшись, задел его плечом.

Кружка вылетела у Голубева из руки и покатилась по палубе, расплёскивая воду, к самым моим сапогам. Наумшин даже не обернулся. Он дошёл до своей койки, сел и стал стаскивать сапоги.

Голубев открыл было рот, посмотрел ему в спину и закрыл. Кружку он поднял сам. До самого отбоя я его больше не слышал.

***

В ночь на двадцать первое меня подняла с койки боцманская дудка. Над головой затопали, шлюп повалило на борт так, что со стола у меня съехала чернильница, и в люк крикнули сорванным голосом:

— Все наверх! Фок на гитовы, рифы брать!

Наверх я выбрался вместе с последними, с сумкой через плечо. Шквал налетел с дождём, и дождь шёл почти вдоль палубы, сёк лицо, как дробью. Темень стояла такая, что фок-мачту я угадывал только по фонарю на марсе, который мотался в вышине жёлтым пятном. На шканцах в рупор кричал Литке, и ветер рвал его слова на куски.

Я встал у грот-мачты, где никому не мешал, и держался за кофель-нагель. Мимо меня бегом проносили концы, в темноте ругались, и Евдокимов ревел у фок-вант, чтобы марсовые шли на рей. Марсовых на фоке недоставало. Пантелееву и после Монтерея я не давал ходить по реям, плечо у него ещё не держало. Фёдорова, оставшегося на одной ноге, сдали на берег ещё в Петропавловске. Фок над нами бился и гремел, хлопал так, что отдавалось в палубе, и шлюп каждый раз вздрагивал всем корпусом. Против фонаря на марсе мелькали тени, одна за другой, и уходили вбок, на рей, и там, в темноте, их уже не было видно.

Сквозь ветер я услышал удар у фальшборта под фок-вантами, тупой и тяжёлый, с каким падает с талей мешок сухарей. Его услышали все, а крика не услышал никто.

Я побежал на бак, скользя по мокрой палубе, и кто-то сунул мне в руку фонарь. У фальшборта уже стояли кругом, и меня пропустили.

— Наумшин, Андрей Ильич! — крикнул мне в ухо Евдокимов. — С фока-рея! Сам полез, никому не сказавшись!

Запрет я дал ему ещё на Ситхе. Брызги на рее летели бы прямо в трубку, мокрота от холодного ветра густела, и прочистить её там, на высоте, было бы некому. Марсовым он ходил двенадцать лет, и с метлой на палубе ему было тесно, я знал это давно. Что он полез на рей, я узнал в ту же минуту, когда он упал.

Наумшин лежал у фальшборта и смотрел на меня. Правая нога у него была повёрнута носком внутрь и короче левой на вершок. Я наклонился к нему с фонарём.

— Дышишь?

Он ударил ладонью по мокрой палубе два раза.

Нет. Дышать ему было нечем.