Судный свет

Эпиграф

«Вода – кровь планеты. В её безднах скрывается мощь, способная стереть следы существования, поглотить всё вокруг, а затем заморозить в безмолвной вечности.

В цикле жизни и смерти, вода является душой самой планеты, хранительницей секретов и разрушительницей невежества.»

«Экзегезы водного эха», приписываются Арлю Наурону

Пролог

На дне озера ее плоть сворачивалась, повинуясь жару. Температура выжигала из памяти всё бренное, и в этом необратимом процессе рушилась империя чувств.

То было величайшим святотатством: вверить код памяти воде, не имеющей морали, только циклы наследия. Однако на Содарисе выживает лишь то, что способно сменить форму.

Она открыла глаза-червоточины. Сквозь два прокола накопленный опыт начал перетекать в хаотичное кружево кипящих струй. Синий свет бил из глубины террас. Там кремниевые кристаллы реагировали на её агонию холодным сиянием, превращая воду в жидкий сапфир.

Микрокосм её нервов синхронизировался с зовом звезд. Вены стали руслами великих рек, и она чувствовала, как неуклюже бьется сердце, словно выброшенная на берег рыба. Равия стала точкой, в которой Вселенная пыталась вспомнить саму себя.

Люди называли её Светоносной. Но Равия оставила этот свет во имя знания. Мироздание не прощает крадников тишины, и за это она расплачивалась.

Первая судорога пришла извне. Вода загустела. Равия ощутила это прежде, чем осознала чужое вторжение.

Машинный слух уловил далекий скрежет: стражи пали, а покрывало из золотых цепей с тяжелым плеском рухнуло в озеро.

Главное — не запутаться в золоте.

Глава 1

«Спроси дитя: «Кто дал тебе кровь?» — оно назовет отца. Спроси: «Кто дал тебе имя?» — оно назовет мать. Но спроси его: «Кто дарит тебе жизнь?» — и ребенок укажет на баростат в своем воротнике.

Мы молимся Богу, но платим Мор-Кессету, ибо Бог обещает спасение в вечности, а Мор-Кессет дает право на следующий вдох.»

Мнение рабочих сектора №4, Канду

Согласно расчетным данным, подводный транспорт серии «Цетус» должен был достичь порта Канду через тридцать три часа. Для Дионы это означало наступление самого неприятного опыта в её жизни.

Проблема заключалась не в самом факте путешествия, а в давлении. На глубине двадцати тысяч метров толща океана превращалась в физическую константу, стремящуюся сжать всё полое до состояния космической пыли.

Сам факт того, что она рождена в океане, был для нее иронией: родиться в глубине означало знать её аппетит, но это было доступно чистокровным морнам. В городах-куполах ее защищали огромные, незыблемые машины, а здесь, в этом «железном чудище», мчащемся со скоростью падающей звезды, она не ощущала безопасности.

Диона прижала пальцы к пульсирующей точке на лбу, затем к грудине. Она пыталась поймать ритм транса, однако храмовые ритуалы плохо ложились на вибрацию двигателя. Баростаты в каюте — устройства, призванные поддерживать внутреннее давление — издавали специфический свист.

Если этот звук изменит тональность, ее тело станет частью внешней среды.

— Это всего лишь статистика, — прошептала она слова няни, остановив молитву.

Но ведь няня Зисеида не была инженером или статиком. Она была экспертом по этикету. Откуда ей знать, как баростаты ведут себя на кораблях?

Горечь сосудосужающего лекарства еще жгла глотку. Зисеида приказала спать, но воздух в каюте был слишком густым.

Для Дионы переезд в Канду был переходом из одной социальной системы в другую. В скромном графстве её статус «дочери бастарда» был стабильной, хоть и неприятной величиной. Здесь же, в векторе, направленном к королевскому двору, её ценность как Лингвардена возрастала, в то время как личная безопасность стремилась к нулю. Хоть и почивший король Морвих признал законность её отца, Шаулана, законы на бумаге редко совпадают с законами коллективного сознания.

Размышления прекратились, когда она услышала приближающиеся шаги.

Это была тяжелая, выверенная поступь Зисеиды. Диона инстинктивно выпрямилась, застегивая острый воротник платья. За дверью её ждала проверка на соответствие стандартам столицы: взгляд, осанка, жест. В Канду ошибка в манерах была эквивалентна технической неисправности. К ней же, как к дочери Шаулана Лингвардена, будет направлено особое внимание.

Диона замерла, ожидая, когда сработает магнитный замок двери.

Однако шаги не замедлились. Впервые за всё время плавания Зисеида прошла мимо ее каюты. Звук её шагов удалялся. Очевидно, прошла в связной отсек. Означало ли это угрозу безопасности? В памяти всплыл обрывок доклада, который капитан представлял её матери: они обсуждали активность таласских разведчиков, чьи маневры в этом секторе становились всё более агрессивными. Капитан заверял, что системы мониторинга перепроверены трижды, но то, что няня пренебрегла своей привычкой, не давало Дионе покоя.

Она поднялась с колен, расправив складки прямого белого платья, после чего поправила пепельно-русые пряди, выбившиеся из сложных узлов кос. Девочка коснулась широкого медного ожерелья, в центре которого, словно пойманное в ловушку лесное сияние, мерцал изумруд, в точности повторявший оттенок её глаз.

Она вышла.

Коридор встретил её стерильным холодом и монотонным гулом гидравлики. Здесь пространство было сужено до предела функциональности: тусклые люминесцентные панели на потолке пульсировали с едва заметной частотой, экономя энергию для внешних щитов. Стены, покрытые матовым полимером, едва заметно вибрировали под весом водной толщи, транслируя внутрь корабля чудовищное давление бездны.

Она собиралась последовать за Зисеидой, но исходящее справа гудение заставило передумать. Это было бормотание — неровное, лишенное привычной светской аффектации. Голос матери доносился из навигационной камеры, расположенной палубой ниже. В этой интонации была скрыта странная срочность.

Девочка замерла у гермодвери навигационной камеры. Статус принцессы Луона не допускал подслушивания, но статус наследницы дома, находящегося в эпицентре перемен, требовал информации. Сменив тень Эхо-Трона на ослепительный блеск Канду, мать обрела не только власть, но и новые тайны.

Она была убеждена: за дверью Арль Наурон. Морн, которому Ранна тайно послала вызов. Почему именно он сопровождал их в столицу?

Прижавшись ухом к холодному металлу, она уловила обрывок фразы:

— ...в связном отсеке. Я пустила ложный сигнал о кавитации. Зисеида не доверяет автоматике, она пойдет проверять лично.

В конце коридора послышался лязг. Тяжелой поступью приближался младший смотритель, проверяющий герметичность стыков. Дионе не оставалось ничего, кроме как нажать на рычаг. Дверь с шипением ушла в паз.

Ранна стояла в узком перешейке между инженерным отсеком и балластными цистернами. При виде дочери она сплела пальцы у живота и напрягла шею. В прищуре её глаз Диона прочитала мгновенное облегчение, которое тут же сменилось острой досадой.

Она не выгонит меня, — мелькнула мысль. — Не перед Арлем. Она не может позволить ему усомниться в своей способности контролировать собственную дочь.

Арль шагнул из тени труб. В красном свете аварийных ламп его лицо казалось высеченным из гранита. Овал лица давно потерял четкость под глубокими рубцами, которые оставили кислотные ожоги. Его длинные рыжие волосы отливали кровавым. Он поклонился — медленно, с той избыточной галантностью, о которой предупреждала Зисеида. Именно этот контраст между физическим уродством и безупречным манерами заставлял женщин забывать о его уродстве.

— Диона? — голос матери был лишен официальной дистанции.

Девочка сочла это приглашением к более расслабленному тону.

— Я услышала твой голос, — Диона ответила Арлю едва заметным кивком. — Что-то угрожает нашей безопасности?

Логически безупречный предлог. Она осмотрела мать. Ранна была в строгом серебристом платье, официальном и закрытом, но Диона сразу заметила отсутствие ключевой детали — вуали. Белокурые волосы волной рассыпались по плечам, что в присутствии постороннего мужчины считалось недопустимой интимностью.

— Нет, — отрезала Ранна. — У меня возникли вопросы относительно нашего прибытия. Арль Наурон занимал пост Королевского Ока Касия Второго одиннадцать лет. В Луоне нет морна более осведомленного, чем он.

— Ваша преданность короне восхищает, — произнесла Диона, обратившись к Арлю.

Взгляд девочки открыто транслировал презрение к Наурону. Она ранее не видела его лично, но знала достаточно о его происхождении. Для неё он оставался морном, чей взлет по иерархической лестнице был ошибкой, которую следовало исправить.

Ранна начала медленно сокращать дистанцию между ними, её серебристое платье мягко шуршало о выступы панелей.

— Ладно, — начала она, и её голос стал холодным. — Приступим к главному. Я буду говорить прямо, Арль, если вы позволите.

— Как пожелаете, Ваше Величество.

Диона наблюдала, как едва заметный наклон его головы, бархатистый тембр и эта странная полуулыбка, вечно смягчающая его изуродованное лицо, подействовали даже на мать.

— Мы оба понимаем векторы силы в Канду, — продолжала Ранна. — Ваша свобода была даром Касия. Теперь, когда его нет в живых, Совет аннулирует ваш иммунитет. Вас запрут в темнице, как только давление в шлюзах выровняется.

Арль склонил голову, и шрамы на его лице натянулись.

— Я рожден быть узником, — спокойно ответил он. — Я готов принять финал там, где он мне предначертан.

— Ваш собственный Дом отвернулся от вас, когда вы были младенцем, — отрезала Ранна. — Смирение — удобная маска, но разве вы не хотите продлить свою функциональность? Разве не хотите остаться на свободе?

— Что потребуется взамен?

— Все просто. Только преданность мне.

Последнее слово Ранна подчеркнула неестественной для её тембра серьезностью.

— Шаулан отнимет у вас пост Королевского Ока по прибытии, на первом же совещании. Это логично, — продолжала она. — После этого вам прямая дорога в нижние уровни тюрем. Но я настою на том, чтобы вас назначили наставником Дионы.

Диона вскинула взгляд на мать, ощущая, как внутри всё сжимается от внезапного осознания. Ранна одним ударом избавлялась от Зисеиды. Она считала, что няня была фильтром, отравляющим разум дочери, но предложенная замена была вздором. Наставником Лингвардена мог стать только морн, прошедший десятилетия психофизической специальной подготовки.

— Она уже выросла. Ей нужна не няня, а наставник с богатым политическим опытом. Вы обучите её боевым искусствам, лингвистике, культуре народов... Всему, что требуется от того, кто стоит за спиной принцессы.

Диону захлестнула обида, горькая и острая. Зисеида была единственной опорой, которую она знала, единственным существом, чья жесткость была предсказуема и честна.

Но она сохраняла молчание. Зисеида всегда учила её: попав в разговор, где твое присутствие — лишь досадная случайность, стань прозрачной. Сделай всё, чтобы о твоем существовании забыли, и тогда, если повезет, ты услышишь истину, не предназначенную для твоих ушей. Диона оставила протест до момента выравнивания давления.

Арль Наурон долго молчал, словно вычисляя вероятность собственного выживания в предложенном сценарии.

— Не буду скрывать, все складывается в мою пользу, — наконец произнес он. — Но почему вы доверяете именно мне? Во дворце достаточно кандидатов с безупречной репутацией, жаждущих вашей милости. Зачем вам наставник, чье имя само по себе является провокацией?

— Вернее вас морна мне не отыскать, — произнесла Ранна, и в её голосе прозвучала теплота. — Меня восхищала ваша связь с Касием. К тому же желание продлить свободу как можно дольше лучший фундамент для союза. Что же касается наставничества... я не сомневаюсь, что ваша компетентность превосходит возможности любого из официальных претендентов.

Арль слегка сузил глаза.

— Своим решением вы поставите короля в уязвимую позицию, — сухо заметил он. — Грядущий Совет обещает быть напряженным, а ваше требование сохранить мне свободу лишь увеличит турбулентность. Вы рискуете усугубить и без того шаткое положение Дома.

Ранна улыбнулась. В этом жесте Диона увидела пугающее сходство матери с хищными обитателями придонных зон.

— Я готова к этому риску. — Она бесцеремонно протянула ему руку, нарушая дистанцию, положенную её статусу. — А вы? Быть может, наступит цикл, когда вы снова наденете кольцо Королевского Ока.

— Благодарю, Ваше Величество. — Арль принял её руку. — Вы не пожалеете об этом решении. Клянусь потоками.

Он совершил глубокий поклон. Диона уловила в его голосе искреннее облегчение, словно с его шеи только что сняли удавку. Ранна, еще не надевшая корону, уже добровольно входила в мутные течения, затягивая в эту воронку дочь.

— Теперь ваша свобода производная от моей власти, — Ранна снова соединила руки, нервно массируя пальцы, словно пытаясь согреть их в ледяном воздухе отсека. — Ни король, ни совет не смогут гарантировать вам безопасность так, как я. Но мы все в большой опасности, Арль. И дело не только в сомнительном статусе Шаулана.

Арль внимательно слушал.

— По всему Луону ползут слухи, — голос Ранны упал до шепота. — Говорят, чтоШаулан убил Касия и его наследника.

— Я изучил источник слухов. Это дело рук вдовствующей королевы.

— Уверена, вы единственный, кто носит по королю Касию настоящий траур. Вы знали его лучше, чем кто-либо еще. Когда-то я была обещана ему, но потоки соединили меня с Шауланом.

Ее чувственных побледневших губ коснулась трепетная улыбка. Диона увидела эту грусть в глазах. Неужто то было сожаление об упущенной возможности?

— Что касается этой вдовы. Аргидна…да — Ранна нетерпеливо отмахнулась. — Она лишь первая в списке тех, кто жаждет отмщения. Но я говорю о вещах более материальных. Я не поверю, что вы согласны с версией о том, что храбрый король, почти не знавший опьянения, утонул в пяти метрах стоячей воды.

— Касий никогда не пил без моего присутствия.

— Вот видите. Я знаю источник дыма. Знаю, кто держит этот факел, Арль.

Он выпрямился, сбросив маску галантности.

— О чем вы, Ваше Величество?

— Шаулан переписывается с Фарна Эрхаутом. Мне неизвестно содержимое, но я уверена…

— Почему вы связываете Фарна Эрхаута с убийством Касия? — Арль едва сдерживал напряжение.

Фарн Эрхаут был голосом Мор-Кессета, укоренившимся в малом совете. Мор-Кессет был вездесущ и невидим: корпорация, контролирующая баростаты и распределение давления. Если Луон — это тело, то Мор-Кессет — его легкие.

Ранна подалась вперед, её голос сорвался на агрессивный шепот:

— Потому что Мор-Кессет давно перерос свою роль механиков! Касий был слишком благороден, чтобы позволить им вживлять чипы в тела морнов. А непризнанный бастард, всю жизнь мечтавший о власти… — она сделала паузу, — Шаулан готов заплатить любую цену за трон. Даже если этой ценой станет собственная свобода.

— Мать, — Диона шагнула из тени, и её платье ослепительно вспыхнуло в опасном свете. — Твоя нервная система истощена. Прекрати этот параноидальный бред.

Она видела в словах Ранны чистое предательство. Отец был воплощением прямолинейности, не способным на такие подлые решения.

— Это не бред, Диона! Ты убедишься в этом, когда увидишь на своем отце вживленный баростат, когда он станет марионеткой Мор-Кессета, чтобы удержать трон, который ему не принадлежит!

— Как вы узнали о связи Фарна с Мор-Кессетом и переписке? — перебил Наурон, возвращая разговор в русло фактов. — Перехватить каналы Эрхаута невозможно даже для Ока.

Ранна тяжело задышала.

— Мой слуга нашел в покоях Шаулана акустический слепок. Фарн использует звуковые вибрации, резонирующие только в определенных сплавах металла. Мне удалось подменить одну из пластин в его навигационном кресле. Это стоило мне целого состояния. Но теперь я более чем уверена, Мор-Кессет обещает Шаулану стабильность в обмен на признание их права диктовать законы в Луоне.

Глава 2

«Только то, что наполнено смыслом, может быть раздавлено. Смирись с давлением, и ты станешь частью камня. Сопротивляйся ему — и ты станешь Богом...или его пылью».

Арль Наурон. Из неопубликованных протоколов частных бесед с королем Касием II.

Первые сорок восемь часов в Канду убедили Диону в одном: столица — это замкнутая функциональная система. Дезориентация и тошнота, которые она ошибочно приписывала нервному трепету, имели сугубо физическую природу. Давление в центральных секторах поддерживалось на три процента выше стандарта — ровно столько требовалось, чтобы ускорить синаптические реакции правящей элиты. Канду требовал от своих обитателей безупречной скорости мышления.

Замок по-прежнему вибрировал на частоте покойного короля Касия. Зисеида говорила, что это из-за нависшей тени покойного, но мать объяснила работой акустических резонаторов: они всё еще транслировали низкий, скорбный гул, подстраивая сердцебиение под ритм скорби.

Алгоритмы безопасности, плотность освещения и даже химический состав воздушной смеси соответствовали предпочтениям покойного короля.

Отца Диона видела лишь на официальном приеме. Брат и вовсе был недосягаем. Слуги пресекли её просьбу об аудиенции одной фразой: «Принц Морвин проходит бароадаптацию».

Морвину изменяли давление. Это значило, что его отправят за пределы купола. Но как скоро? И для чего?

Диона подошла к панорамному окну, ведя за собой полы зеленого халата из мидиевого биссуса.

Канду напоминал перевернутый купол собора. Тысячи фотонных излучателей пульсировали холодным синим спектром. Он должен сохраняться еще пять дней, пока Чистильщики не завершат деструкцию крови Касия. В Луоне смерть была процессом окончательной утилизации: жидкость, составлявшая тело короля, должна была вернуться в Аве — сакральный водопад или, как его называли скептики, центральный резервуар рециркуляции.

«Сону файя ззоль», — всплыло в памяти оларийское изречение на древнеморнийском. Кровь — это материализовавшаяся вода души, ставшая судьбой.

Девочка знала, что бывает, когда вода отказывается принимать форму. Она видела это четырежды. Четверо её братьев и сестер были признаны «порочными» еще в родильной чаше. В Луоне грех определялся физиологически: отсутствием барометрического отклика. Ткани младенцев не сопротивлялись давлению среды, они просто схлопывались внутри. У них не было «соли» — того божественного концентрата, который делает морнов плотными.

Ранна собственноручно закрывала двери жизни для этих пустых сосудов. Четыре раза она возвращала душе ее воду.

Сегодня матери предстояло войти в пещеру Хорах. В политической иерархии Луона инициация королевы была единственным механизмом, который Орден Светоносных Дочерей использовал для верификации власти. Ранна должна была доказать, что она достойна.

За одиннадцать столетий сакральный периметр Ордена не пересекала ни одна мужская тень. Это был закрытый гинекей, функционирующий по законам, которые были чуть ли не старше самой династии. Диона знала об ОСД ровно столько, сколько официальная доктрина позволяла знать. Из всех течений оларийства её привлекал именно путь Равии — соправительницы Пророка Хайиля Олара. Пророк принес слово, а Светоносная превратила его в систему.

Диона знала «Книгу Лучей» почти наизусть. Это был единственный канонический текст, который Орден позволял тиражировать для масс — тщательно отфильтрованная философия, скрывающая социальные алгоритмы.

Она опустила взгляд на свою ладонь. На указательном пальце тускло мерцало тяжелое кольцо — недавний подарок отца на четырнадцатилетие.

Диона коснулась пальцем глубокой гравировки на внутреннем ободке и прочла:

«Файя о Эло. Сону о Рава.» — Вода принадлежит Богу. Кровь принадлежит Матери.

Эта фраза была фундаментом их оккультной социологии. Она постулировала жесткое разделение сфер ответственности: Бог дает безликую субстанцию — воду, но лишь женщина превращает её в кровь, наделяя форму весом. Быть женщиной в Луоне означало быть шлюзом, через который стихия преобразуется в материю.

— Хватит заговаривать воду, девочка!

Диона вздрогнула. Только сейчас она заметила, что в этом дворце звук распространялся иначе. Тяжелая акустика скрадывала шаги.

«Заговаривать воду» — так в Эхо-Троне называли пустые мечтания. Няня часто пользовалась этим выражением, стегая Диону всякий раз, когда та замирала.

Зисеида вплыла в покои в сопровождении двух безмолвных служанок. От старухи за версту несло спиртовыми настойками на иглобрюхах и залежалыми тряпками. Она была высокой и сутулой; её острый горб в полумраке комнаты казался частью резьбы арочной двери. Из-за нелепой высокой шляпы, венчавшей её голову, Зисеида напоминала девочке недочищенного кальмара, вставшего на дыбы в порыве старческого гнева. Эту ассоциацию когда-то подарил ей Морвин. Стоило Дионе представить няню в виде разгневанного бледного головоногого, как напускное величие старухи давало трещину. Иногда это работало.

Сегодня старуха изменила своему вечному белому савану. Она была облачена в охру — цвет ритуальной готовности.

— Твоя мать будет ждать в шлюзе, — проскрипела Зисеида, властным жестом выгоняя Диону в центр комнаты. — Встань прямо.

Служанки, существа чистой морнийской крови, принялись кружить вокруг Дионы. На контрасте с их гибкими телами принцесса чувствовала себя неуклюже.

— На, выбирай, — Зисеида небрежно швырнула на кровать охапку отрезов ткани. Руки её мелко вибрировали, как натянутые тросы.

Это были цельные покровы без единого шва. Орден запрещал иглы и нити; перед светом Равии нужно предстать в том, что не знало насилия металла. Диона потянулась к грубому водорослевому льну, полагая, что скромность уместна, но Зисеида оборвала её движение тяжелым взглядом.

Старуха впихнула в руки Дионы переливчатый гидрошелк.

— Ума не больше, чем у матери! Там будет жарко и влажно. Лен размокнет и повиснет на тебе через пять минут.

Диона сбросила халат. Когда перепончатые и холодные пальцы служанки коснулись её кожи, по телу прошла волна мышечных сокращений. В отражении зеркала девочка видела столкновение двух эволюционных путей. Рядом с ней стоял идеальный биомеханизм океана. Морнийка с аквамариновой кожей, способная поглощать кислород всей поверхностью. В ней была текучесть, истинная принадлежность к Файе.

Сама же Диона выглядела на её фоне человеком. Её кожа лишена здорового морнийского пигмента, и лишь тонкая сетка вен, голубеющая на холоде, напоминала о том, что в её жилах течет вода Луона.

Лингвардены веками инвестировали ресурсы в генетическую мимикрию. Это была долгосрочная стратегия: околочеловеческий облик стал побочным эффектом их стремления к тотальной коммуникации с поверхностью. От человеческой женщины Диону отделяла «правильность» линий: сравнительно текучая пластика, рост, выходящий за пределы человеческой нормы, и яркость глаз, чей пигмент не встречался в земной природе. Смешение крови морнов с людской породило тип внешности, который в легендах сухопутных называли мифическим.

Диона смотрела на свое отражение и чувствовала не положенное ей по иерархии превосходство, а биологическую уязвимость. Она осознавала себя как улучшенный экземпляр, который в естественной среде не просуществовал бы и минуты без искусственной поддержки. Это была неизбежная цена за технологический разрыв с таласхами. Союз с человеческим интеллектом и их методами познания превратил морнов в самую могущественную силу на Содарисе, но он же сделал их заложниками собственных барокамер. Покупка власти над миром ценой утраты первозданной природы.

— Не смотри на неё так, — буркнула няня, затягивая узел шелка на талии девочки так туго, что у той перехватило дыхание.

Зисеида закончила с узлами и принялась за волосы. Под гнётом костяных зубьев рвались ее прямые локоны.

Девочка терпела. Она ненавидела высокие ритуальные косы, стягивающие кожу на висках до пульсирующей боли.

— Сильный характер выращивается в унижении, — проскрипела Зисеида. — Ты должна быть пустотой, чтобы глубина не нашла, за что тебя зацепить.

Диона смотрела в отражении на сухое лицо няни. Ее пронзило предчувствие финала. Возможно, это последние косы, заплетенные ею. Мать, в порыве собственной несостоятельности, нанесла удар по единственной стабильной константе в жизни дочери — заменила Зисеиду на Арля Наурона.

Мысль о Науроне вызвала у Дионы приступ почти физического отвращения. Самовлюбленный дипломат, выскочка, чья истинная природа была скрыта за лоском столичных манер. Чему узник мог научить Лингвардена? Диона признавала его аналитический ум, но за ним она чувствовала нечто чужеродное.

«Возможно ли, что он колдун?» — промелькнуло в ней. «Проверяла ли Инквизиция Касия степень его ментального влияния на короля? Привязанность Касия к этому узнику выглядела как результат тщательного внушения».

Она боролась с искушением выдать Зисеиде планы матери. Слова жгли язык, но Диона подавила этот импульс. Предательство должно быть своевременным. Она знала, что смена наставника на воспитателя с более взрослым фокусом неизбежна.

Диона выслушивала правила поведения в ордене которые она и без няни знала идеально. От нее требовалось только наблюдать за тем, как мать поливают священной водой Равии под молитвенное пение. Зисеиде удалось присутствовать на таком ритуале, когда короновали Аргидну.

— Сиди смирно, маленькая колюшка, — прохрипела няня, дернув финальную прядь. — Если эти ведьмы учуют страх, они обглодают твою мать до костей, а тебя оставят догнивать в приливе.

Она надела на шею Дионы золотое ожерелье, скрывающее постыдное горло. Пережиток эволюции.

Старуха отступила, сплюнув вязкую каплю настоя на иглобрюхах.

В этой ткани цвета донной глины принцесса напоминала отлитый слиток меди.

— Ну, шевелись, — бросила няня, вытирая руки о подол платья. — Твоё отражение не станет краше, сколько в него ни пялься. Орден не будет ждать, пока принцесса соизволит поднять свою костлявую задницу.

Они покинули жилой блок. Коридоры функционировали как акустический вакуум, поглощающий любые звуковые колебания. Диона перемещалась по тоннелю, чувствуя, как гидрошелк реагирует на терморегуляцию её тела. Единственным звуком в этой тишине оставалось сухое клацанье суставов Зисеиды — звук, напоминавший Дионе перебор старых игральных костей в кожаном мешочке.

Вход в транспортный сектор контролировался караулом. Стражи в тяжелых барокостюмах стояли неподвижно. Встроенные системы наведения в этот момент проводили сканирование её биометрики, идентифицируя легитимность её присутствия в зоне высокого давления.

Транспортный шлюз отозвался коротким шипением. Он представлял собой герметичную камеру цилиндрической формы, встроенную в структуру замка. Его назначение было сугубо утилитарным: выравнивание давления между жилыми секторами и внутренним транспортным контуром.

Внешний сегмент шлюза сомкнулся с лязгом, Автоматика инициировала процедуру атмосферного выравнивания.

—Начало фазовой коррекции, — произнес синтетический голос.

Ранна, в пурпурном облачении, стояла в геометрическом центре отсека. Позади неё, в тени панелей, застыли четыре фигуры протокольного эскорта в черных барокостюмах.

Диона сосредоточилась на базовом алгоритме: три коротких вдоха, один ровный выдох. Система нагнетала давление. Звон в ушах перешел в стабильный высокочастотный гул, а в височных долях возникло ощущение сжатия. Это был неизбежный побочный эффект адаптации сосудистой системы.

В изменчивом освещении шлюза лицо матери становилось чужеродным объектом. Оно было покрыто ритуальными светокодами на хавасате — языке светоносных.

Иероглифы представляли собой сложную семиотическую систему. Линии тянулись от лба, исчезая в глубоком вырезе пурпурной ткани у ложбинки груди, а два спиральных знака на щеках завершали лингвистическую молитву. Хавасат был зашифрованным кодом доступа. Окружающие могли воспроизвести форму этих знаков, но расшифровка алгоритмов была доступна только ордену.

Установленное протоколом молчание нарушалось лишь низкочастотными шумами мини-баростатов и постанывающими выдохами Зисеиды.

Старуха переносила декомпрессию с трудом.

Диону начало окутывать волнение. Сегодняшний день закрывал одну главу её существования и открывал другую, параметры которой были ей неизвестны. Мать вступала в права королевы, превращая Диону в официальный элемент престолонаследия.

Если мать так легко пересмотрела образовательный контракт дочери, то какова вероятность того, что её будущее замужество не станет очередной игрой Ранны? Ей необходимо разработать собственную контрстратегию. Иначе она так же случайно узнает о зараннее спроектированном матерью будущем.

Капсула вздрогнула. Внешние сенсоры зафиксировали достижение критической отметки.

— Давление стабилизировано, — сообщил голос.

Внутренний сегмент шлюза разошёлся, открывая проход в следующий сектор. Диона отметила, что звон в ушах исчез, но в теле осталась остаточная тяжесть, что было вполне ожидаемо. Дальнейшие помещения будут функционировать в ином режиме. Значит, и требования к телу, и к поведению будут другими.

Ранна первой шагнула вперёд, после двух представителей эскорта.

Диона последовала за ней.

Они оказались в транзитной галерее, перекрытой в целях безопасности. Освещение подавалось через матовые потолочные панели, создавая ровный, бестеневой фон, характерный для храмов.

У причальной консоли их ожидал Гиеди Секунда — королевский транзитный модуль.

Его титановый корпус, окаймленный опалесцирующей керамикой, имел форму обточенного приливами камня.

За силикатным стеклом галереи в черной воде рывками двигались иглы — узкие дроны-перехватчики. Они шли на кавитационных скоростях, с точностью охраняя вектор движения Гиеди Секунды.

Внутри модуль был выстлан нью-гелем, обтянутым биссусом. Зисеида с кряхтением рухнула на ложе, и её охряные одежды мгновенно утонули в податливой массе.

— Милосердные духи, до чего мы докатились, — прохрипела старуха, вонзая костлявые пальцы в мягкое сиденье. — Место для шлюх и калек. В моё время ездили в Хорах на жестких скамьях. Кости ныли, зато задница помнила, что она принадлежит слуге короны.

Диона села напротив, рядом с матерью, наблюдая за тем, как она опускается, устало вздыхая. Этот вздох означал лишь то, что теперь Ранне придется терпеть надоедливое присутствие ворчливой женщины как минимум пару часов.

— Мир меняется, старая ты карга, — холодно отрезала Ранна, специально подобрав выражение людей. Это злило женщину.

Зисеида достала из складок одежды костяную зубочистку.

— Смотри, девочка, — обратилась она к Дионе, — мать обычно служит ребенку примером для подражания, но не всем везет с матерями.

Ранна вскинула подбородок, и на её истончившейся шее натянулись жилы.

— В таком случае, — продолжала няня, — выход для разумной дочери остается один — использовать мать в качестве антипримера. Делать нужно все в точности наоборот, когда мать глупая сучка.

— Придержи свой гнилой язык, Зисеида! Шаулан дал тебе слишком много свободы. — Она поправила пряди волнистых волос, которые пали на лоб, — ты здесь только по старой памяти, а не потому, что твоё мнение чего-то стоит.

— Посмотри на неё, Диона! Аргидна перед Инициацией плюнула в лицо океану. А эта боится размазать свои перламутровые тени.

Девочка пропустила все мимо ушей. Она следила за вибрацией игл. Следы дронов за стеклом казались разрезами на черной плоти океана. Она перевела взгляд на мать. Ранна так и не поняла главного: Зисеиду нельзя было «укротить» или «приручить». За десятилетия фальшивого величия мать не научилась дисциплине ожидания. «Ей действительно не хватает ума...», — обратилась она мысленно.

Когда модуль вошел в массив Хораха, механический голос системы замолк. Началась литосферная адаптация.

Титанические баростаты, удерживающие своды, представляли собой кремниевые мембраны. Они поглощали вес океана, преобразуя давление в тепло, и этот процесс наполнял пространство тяжелым, инфразвуковым гулом.

Люк отполз, и на них обрушился жар. Это был зной недр, пропитанный запахом древней соли.

Диона замерла перед барельефом Равии, высеченным в каменных вратах. В одной руке — щит, закрывающий небеса, в другой — клинок шахок-кроми, чье острие уходило в породу, замыкая планетарный контур заземления. Глаза изваяния горели золотом: активные светокоды в них подпитывались от ярости ядра, сканируя входящих.

На широкой платформе не было никого. Ни эскорта, ни почетного караула. Лишь бесконечная, вибрирующая пустота.

— Почему нет стражи? — прошептала Диона.

— Зачем акуле стража у входа в собственное логово? — Зисеида сплюнула, и капля мгновенно испарилась на раскаленной плите. — Безопасность в твоих венах, колюшка.

Они вошли в длинный извилистый коридор и остановились у порога. Светоносные Дочери возникали из пара, как видения. Существа с телами, адаптированными к предельному давлению, чья кожа имела оттенки от глубокого кобальта до прозрачной лазури. Были и «очеловеченные» — наследницы великих домов, которые добровольно отказались от имени ради службы.

На груди каждой мерцал медный или золотой нагрудник, а в животы были украшены сапфирами и рубинами.

— Они не замечают на нас, — Диона прижалась к плечу Зисеиды.

Ранна тяжело сглотнула и, не глядя на спутниц, двинулась.

— Иди молча. — Ответила старуха.

Диона двигалась вслепую. Слышно было только прерывистое, влажное дыхание матери где-то впереди. Иногда пар расступался на долю секунды, обнажая синий локоть или мерцающий сапфир в чьем-то животе.

Из-за плотности взвеси она не видела своих ног, и проприоцепция начала давать сбои. Ей казалось, что они идут по центру широкого прохода. Она слышала эхо собственных шагов и интерпретировала его как признак безопасного удаления от стен.

Спустя пятьдесят метров пути в неведении, Ранна впереди резко остановилась. Реакция Дионы была замедленной на долю секунды. Она почти натолкнулась на ее спину. В этот момент гул баростатических насосов изменил тональность.

Вентиляционные шахты всосали взвесь.

Диона посмотрела вниз и ужаснулась. Последние двадцать метров они шли не по коридору, а по узкому силовому ребру, шириной едва ли в сорок сантиметров, которое пересекало шахту.

Её левая нога наполовину свисала над пустотой.

Как только пар стал прозрачнее, Диона увидела, что они не одни на этом узком ребре. Впереди, там, где ребро расширялось в монолитную платформу, Дочери стояли плотной фалангой.

Диона уставилась на няню, и та, обычно непоколебимая, как базальтовая скала, отвела взгляд — это разожгло панику.

Непредугаданное событие... Орден не признает Шаулана королем. Выберемся ли мы отсюда живыми?

Она видела лишь спину матери. В этой напряженной осанке сквозил страх, который Диона узнавала инстинктивно, как волну, накатывающую перед бурей. Клинки Дочерей дрожали еле заметно, их лезвия ловили отблески света, создавая паутину.

Ранна помедлила, собираясь с духом, и шагнула вперед. Как только она миновала первую пару, Дочери скрестили клинки за ее спиной, отрезая путь Дионе и Зисеиде. Облегчение смешалось с новой тревогой — их провели наверх, на базальтовую террасу.

Диона прижалась грудью к базальтовому парапету. Внизу, в окутанном туманом колодце зала, её мать выглядела крошечной — одинокое пятно пурпурного шелка среди шеренги серой стали.

Она видела, как мать пытается выстроить внутренний щит, но её движениям не хватало точности. Ранна боролась с собственной вегетативной системой.

— Смотри внимательно, — проскрежетала Зисеида над её ухом. — Смотри, как умирает гордость.

Мать пыталась держать спину, но плечи её мелко подрагивали. К тому времени, как она прошла половину пути, её парадное платье превратилось в грязное тряпье. Тончайшие вибрации мечей полосовали ткань и кожу; багровая влага пропитывала ткань, и Диона видела, как капли крови срываются с подола, оставляя дорожку на черном камне.

— Хвала Течениям, — выдохнула няня, когда Ранна миновала последнюю пару. — Если бы она споткнулась, нас бы выпотрошили здесь же, прежде чем ты успела бы моргнуть.

— Зачем они это делают? — Диона обернулась, её глаза жгли слезы. — Она же их королева! Светоматрия должна...

— Светоматрия тебе ничего не должна, девочка! — Зисеида резко, без предупреждения, ткнула концом посоха Диону в бедро. Боль вспыхнула острой иглой, и Диона охнула, едва не повалившись на пол. — Прикуси язык, пока его не вырвали щипцами. Твой отец сел на трон, переступив через тело её любимого брата.

Боль была острой, как удар мизерикордии. В голове вскипела черная, клокочущая ненависть. Она представила — так ясно, что задрожали кончики пальцев, — как вырывает этот проклятый посох из рук старухи. В её воображении посох с хрустом опускался на висок Зисеиды. Снова и снова. Диона видела, как седой череп лопается, как серая каша мозга и осколки желтой кости разлетаются по базальту, смешиваясь с водой. Она хотела растоптать это морщинистое лицо, превратить его в кровавое месиво, чтобы навсегда заткнуть этот вечно ворчащий, пахнущий гнилью рот.

Затем пришел холод.

Пелена спала, оставив после себя вину. О Бог, милосердный Бог... Каждое слово молитвы, вбитое в неё годами послушания, быстро прокручивалось. Мысль — тоже поступок. В глазах Вечного её душа сейчас выглядела такой же искалеченной, как тело её матери внизу.

«Прости меня, — взмолилась она, зажмурившись так сильно, что под веками поплыли искры. — Прости мою черную кровь. Смой этот грех, не дай мне превратиться в чудовище».

Она открыла глаза, дрожа всем телом. Зисеида стояла рядом, не подозревая, что секунду назад была мертва в мыслях своей воспитанницы.

Переступив через тело? Диона вспомнила обрывки разговора матери с Арлем о короне, запятнанной кровью брата. Неужели правда? Она не спросила, слова застряли, а внизу вода сочилась из стен, стекая к ногам Ранны, которая стояла неподвижно, не чувствуя жара.

— Я не слышала, чтобы они вели себя так раньше, — голос няни стал тише, в нем прорезались нотки истинного беспокойства.

— Что теперь? — выдавила Диона, голос дрожал. — Где Светоматрия?

«Страх — это смещение фокуса», — вспомнила она наставление из Книги Лучей. Беспокойство не ушло, но появилось немного смирения.

— Не знаю, — отрезала Зисеида, но в ее тоне сквозила неуверенность.

— Они желали ее смерти, — пробормотала Зисеида, — они хотели ее смерти, но просто убить было ниже их достоинства.

Сердце Дионы онемело, слезы жгли глаза;

— Что они с ней сделают? — прошептала она, губы дрожали.

— Смотри, — няня махнула головой, — Дочери не опустили клинки в ножны. Нам остается только ждать.

Время растянулось, пар в зале сгустился, скрывая тени, и воздух стал тяжелым. Страх перед няней и память о «молитвенных костях» — тех самых зазубренных шипах, на которых её заставляли стоять и молиться, — удерживали её от позорного плача.

Из нижних ярусов, поднялась фигура: Орданна подступила из густого пара. Алая ткань ее юбки в этом мареве казалась расплавленным металлом. Высокая, с телом воина и косами цвета соли, она несла породу Лингварденов.

Диона вгляделась в её лицо и узнала родные черты. У Орданны был отцовский нос — хищный, загнутый книзу, и те же тонкие, прагматичные губы. Золотой нагрудник жрицы, испещренный рунами побед, тускло отражал искры от скрежещущей по базальту стали меча.

Зисеида поволокла ее вниз. Они остановились сзади Ранны.

— Ранна из дома Сильванн, — голос Светоматрии был сухим, как треск ломающихся костей. Она остановилась, глядя на окровавленную женщину перед собой.

— Ты выбрала странный способ выразить почтение королеве, — голос ее был на грани срыва.

— Ты не королева, и тем более не женщина.

Орданна чего-то ждала.

Зисеида, стоявшая за спиной Ранны, резко выбросила вперед свой тяжелый посох, ударив Ранну точно в подколенную ямку.

Колени подогнулись. Она рухнула на камни с тяжелым вздохом, и брызги грязной воды полетели на её лицо.

— Так-то лучше, — Светоматрия ухмыльнулась. — Королева должна уметь склонять колено, а женщина — знать, когда это нужно сделать.

Она подняла меч и коснулась острием подбородка Ранны, заставляя ту задрать голову.

— Спесь, — выплюнула Орданна. — В тебе её столько, что не смоет ни одно течение. Помнится мне, как ты хотела войти в наши воды, но озеро не приняло твою мелкую душонку. Я дам тебе шанс, девочка. Ты никогда не станешь Женщиной, но королевой я тебя сделаю.

Ни для кого не осталось в тайне, что Орданна требует от Ранны полного подчинения.

Глава 3

«Не скорби о вине, что сковала твой дух, как кольцо,

Это весла Творца, что во тьме направляют гребца.

Твоя кровь – лишь чернила, чтоб вечность вписала в лицо

Тайный знак откровения – путь от начала к концу.

Не страшись, если рухнет плотина смиренной души, -

Это море внутри стало глубже земных берегов.

В этой сладкой погибели сердце свое сокруши,

Чтобы стать океаном, не знающим больше оков.»

Из путевых заметок Киллиана Лирия по водам Луона

На исходе третьей минуты клапан мини баростата на металлическом воротнике наконец отозвался щелчком. Желтая тревога индикатора сменилась мягким изумрудным свечением; оно потекло по артериям микропроводов, вшитых в жемчужный шелк, заставляя розовую ткань болезненно-красиво отливать зеленью.

Венец был тяжелым. Он нависал над головой, удерживая водопад вуали, окутывавший её до самых пят. Зисеида была непреклонна: в Канду траур по Касию еще не остыл. Но Диона понимала, что дело не только в этикете. Венец стабилизировал давление, оберегая при переходах между крыльями дворца.

В релаксарии царил покой, пахнущий выдержанными настойками. Под ногами, в кольцевом канале, опоясывающем утопленный в пол диван, бесшумно скользили люминесцентные рыбы. Их фосфорический блеск дрожал на базальтовых стенах, оживляя яркие росписи.

Диона замерла у воды, не смея подойти ближе. Там, в синеве дивана, расшитого золотой канителью, сидел отец. Его горло сковывал металлический короб, ловящий ритмы излучения мелона, вычерчивая на бародиске пульсирующую барограмму. Слова могли сбить настройку.

Она теребила край вуали. Память о Хорахе все еще жила в ней. Мать после того визита превратилась в тень. Закрытую и одержимую поисками утешения у сына.

Я должна сказать отцу, — подумала Диона, глядя на мерцающий короб на шее Шаулана. — Прямо сейчас.

Но в ушах все еще звенел голос Зисеиды, приказавшей молчать.

Зисеида, которая всегда первой приносила ему вести, медлила.

Гул баростата ввинчивался в виски, смешиваясь с однообразным журчанием воды в канале. Диона зажмурилась. Под веками разливалось знакомое тепло — густое, соленое, предвещающее беду. Только не сейчас. Зисеида ясно дала понять: её «плач» знак слабости или, хуже того, порчи. Никто во дворце Канду не должен видеть, как кровь омывает ее зрачки.

Если я скажу ему… поймет ли он? Или его ответный шаг станет тем камнем, что обрушит лавину? — мысль о связи отца с Мор-Кессетом отозвалась в животе судорогой.

Она начала шептать молитву, рефрен из святопения:

Я не вижу бури – я ею поглощена.

Я не вижу страха – я в нем растворена.

Смой черты лица моего.

Даруй отречение.

Течение.

На шестом повторе мир перестал качаться. Диона открыла глаза. Зрение еще подергивала розовая дымка, но разум обрел прозрачность.

«Я не скажу. Но я стану его щитом. От Ордена, от матери…».

Она смотрела на его худую спину. Прядки смоляных волос, упавшие на лицо, были пересыпаны пеплом седины. Диона никогда не замечала её раньше. Казалось, вместе с пигментом из него по капле вытекала прежняя жизнь, оставляя лишь оболочку того морна, которого она знала и любила.

— Так-так… ну же, — голос Шаулана, сиплый и непривычно мягкий, заставил её вздрогнуть. Он возился с застежками. — Центр скользит. Ничего… к коронации выровняем.

Диона спустилась в нишу, её шаги по ступеням были бесшумны. Она протянула руки, помогая отцу высвободить горло.

— Сними это, — бросил он, кивнув на её венец.

— Зисеида настояла, — ответила она, снимая его. Тяжесть ушла, обнажив тугие спирали кос на висках. — Сказала, мы здесь всё еще чужаки. И нужно блюсти скромность. До коронации.

— Завтра, — Шаулан на мгновение прижал ладонь к её лопаткам, — мы станем частью этого течения.

Он развернул к ней бародиск. Тонкий палец прочертил путь по выгравированным кривым.

— Видишь? Линии задраны — я на взводе. А здесь, — он указал на рваный ритм слева, — сердце бьется слишком быстро. Старею, Диона.

Она немного знала этот язык, хоть еще и не проходила программу атласов состояний. Морвин кое-чему ее научил. Девочка видела то, что он пытался скрыть за маской усталости. Это не была тревога.

Рваный излом четвертой кривой, уходящий в глубокую петлю, кричал о вине. Невыносимой, удушающей вине.

Он лжет мне? Или он сам не понимает, что показывает его тело?

— Взгляни на нижний венец, — Шаулан указал на вязь символов, напоминающих изломанные руны. — Здесь диск вычисляет доминанты духа. Мои неизменны: Дисциплина, Доблесть, Упрямство. Но тень всегда рядом. Алчность и пессимизм… баростат не лжет.

Диона едва заметно усмехнулась, не сводя глаз с пульсирующих знаков.

— Алчность — второе имя политической воли. Вряд ли это сочтут пороком на троне.

Шаулан улыбнулся.

— Ты тревожишься. Тебя пугает то, что прочтут водоносцы? – Спросила Диона.

— Меня тревожит то, что я сам не в силах расшифровать. Я вижу лишь верхушку айсберга. Водоносцы смотрят глубже. Они ищут не характер, а трещины.

Было бы милосерднее проводить этот суд над претендентами. Задолго до коронации.

— Давай проверим твой фон.

Паника сжала грудь. Если он застегнет короб на её горле, прибор закричит о страхе, о лжи, о Зисеиде. Барограмма взлетит до запредельных высот, выдав её.

— Нет, — она отступила на шаг, прижимая ладонь к шее. — Я еще не приспособилась к плотности воздуха в Канду. Меня вывернет прямо на твой диван.

Горячая влага наконец прорвалась. Первая капля крови сорвалась с ресниц, оставляя на щеке яркий след. Диона выхватила из рукава белый платок, прижимая его к лицу.

Спасибо, Господи!

Шаулан нахмурился, его рука замерла в воздухе. Он не стал настаивать — вид крови в релаксарии был дурным предзнаменованием.

— Как прошла инициация? — спросил он, меняя тему, но не сводя с неё тяжелого взгляда. — Я не видел Ранну. Канцелярия выпила из меня все силы.

— Всё так, как описывают в Лучах, — Диона промокнула глаза, глядя на алые пятна. Голос её звучал ровно, почти безжизненно. — Правда было все же кое-что неожиданное…Фаланга обнаженных мечей. Мать вся исполосована шахок-кроми. Не желает видеть никого, кроме Морвина.

— Я знал, что Дочери не отпустят её без шрамов.

Он смотрел на неё долго, пристально, своими холодными серыми глазами.

— Орданна всегда мечтала поквитаться со мной, а Касий был... прозрачен. В его доброте жила предсказуемость, на которую можно было опереться. Но его сестра всегда пыталась оседлать обе волны: и древнюю кровь, и амбиции. Теперь, когда Касия нет, она станет опаснее.

Диона ощутила, как лицо невольно стягивает маска. Отец читает её мимику. Изумрудная вода лесных озёр, обычно переливающаяся в глубине ее взгляда, сейчас дрожала, подернутая багряной дымкой недавней боли.

Диона хотела спросить о «петле вины», которую прибор выжег на диске, спросить о братоубийстве, которое вопросительно стояло за его спиной. Но она лишь склонила голову.

— Как тебе замок? Зисеида обеспечила тебе подобающий штат?

— Здесь... пусто без Шалли, — тихо ответила она. — Она была единственной, кого из слуг я забрала с собой.

— И что же случилось с твоей Шалли?

— Мини баростат заклинил. Она не выдержала резких перепадов давления.

Шаулан коснулся её волос.

— Техника — коварная служанка, дитя. Пора сменить прислугу на свиту. Тебе нужна фрейлина.

— Мне всего четырнадцать, отец.

— Какая разница? Шестнадцать, четырнадцать…Для трона это возраст зрелости, — отрезал он. — К тебе приставят Сациту, дочь Фарна Эрхаута.

Эрхауты?

— Почему именно она?

— Фарн станет моим Оком. И пока его дочь расчесывает твои косы, он будет помнить, что его преданность — залог её безопасности. — Немного помедлив, глядя вопросительно, он добавил: — Ты знаешь об Эрхаутах что-то, чего не знаю я?

Диона вспомнила слова матери.

— Только то, что Фарн ищет убийцу Касия.

— Он ищет доказательства моей непричастности. Весь мир готов поверить в ересь, будто я поднял руку на брата. Ты ведь не среди них?

— Нет, отец. Я верю тебе.

Она прижалась к нему, пряча лицо. Запах отца окутал её, но не принес успокоения. Сацита, дочь Фарна Эрхаута, теперь будет её тенью. Отец полагал, что берет заложницу, но Диона видела иное: Мор-Кессет протягивает пальцы к самому горлу их семьи. Если верить словам матери, конечно.

Глава 4

«Истинный Бог всегда молчит, но Вода помнит»

— Книга непроявленного

— Вы все еще грезите категориями «пробуждения», Арль? — Голос Фарна Эрхаута был нежен. — Называть термическим коллапсом синапсов то, что практикуют таласхи — это не философия, а попытка придать изящество капитуляции. Ваше упорство в подборе эвфемизмов... оно почти трогательно.

Диона наблюдала за ним. В его облике не было вульгарной агрессии; лорд Эрхаут воплощал собой ту рафинированную форму хищничества, где смертный приговор выносится мягким движением кисти. Лишь ярко-синяя мигательная перепонка, то и дело скользящая по зрачку, выдавала работу его внутренней биохимии. Из сводов струилась взвесь светящихся спор — сапфировый туман, в котором худой силуэт Фарна казался зыбким.

Девочка сидела неподвижно, ощущая, как первая вода омывает ступни. Ее осанка была безупречнее обычного. Сейчас она единственный Лингварден за столом. Шаулан находился за прозрачной перегородкой шлюза — Диона видела лишь его неподвижный силуэт в клубах пара, где приборы выравнивали его сердцебиение и резонанс крови, готовя к контакту с бародиском. Мать должна явиться позже, перед инициацией короля. Морвин же просто потерялся из виду.

— В терминах таласхов мы — лишь шум в структуре метаболизма, — ответил Арль. У него не было мигательных перепонок — кислота съела их, оставив его взгляд вечно открытым, по-человечески пристальным. — Для них Хаос не отсутствие порядка, а его высшая форма. Веннбар Бэлфор, посчитав это неотвратимым, лишь признал неизбежное.

— Ярвель признал свою пищевую ценность, — Фарн едва заметно повел рукой. — Когда таласх вскрывает тело нашего солдата, его не интересует концепция Хаоса. Мы для них — резервуары концентрированных солей. Позволять Веннбару называть это «религией» — значит признавать право еды на теологические споры. Этот остров людей, — указывая на Ярвель, сказал он, — всегда был погрешностью.

— Король Касий не разделил бы вашего биологического детерминизма. Он полагал, что суверенитет Пяти Морей требует не только чистоты крови.

Фарн на мгновение закрыл глаза, зафиксировав влажную синеву перепонок.

В этом жесте Диона, молчаливо наблюдающая за диалогом сквозь янтарную вуаль, заметила отвращение к необходимости видеть физическое уродство собеседника и усталость от его присутствия.

— Касий... Наш покойный государь обладал редким талантом путать политическую дегенерацию с милосердием. Мы ведь оба понимаем, Арль: ваше пребывание здесь —реликт эпохи, которая заканчивается прямо сейчас, за этой стеклянной стеной.

Она внезапно поняла, почему Фарн так вежлив: хищник не ненавидит еду, он просто ждет, когда она перестанет сопротивляться течению.

Диона слышала, что говорят на нижних ярусах надеявшийся народ: «Новый прилив смоет накипь.», «Закон требует герметичности.»

— Океан равно опоясывает и гранитные утесы, и сточные желоба, не видя в том ошибки, лишь необходимость течения. — Ответил Арль, мягко и едва уловимо улыбнувшись.

Диона ухватила пренебрежительные взгляды, которые были направлены на Арля после его ответа.

И как только ему удалось удержать пост Королевского Ока, когда вся знать ополчилась против? Никто никогда не жаловал его, кроме Касия. И моей матушки, конечно.

Безумие Ранны было высшего порядка — оно граничило с той формой политического суицида, который либо уничтожает династию, либо перерождает её.

Гигантская тридакна, вмурованная в базальт стены, пульсировала. Это был гул водопада, низкочастотная обработка пространства. Изящная мелодия пещеры проникала сквозь мягкие ткани.

Пришло время дороги королей.

Водная гладь рассекала зал. Диона встала по правую руку от пустого трона. Внизу, в толще воды, мелькнула серебристая искра таласадрака. Тварь скользила вплотную к зеркалу поверхности, не разрывая натяжения воды — идеальный хищник, не оставляющий следов. «Как и Орден», — мелькнуло в уме девочки.

Ранна шла по скалистой кромке. Пурпур её платья казался пятном органического разложения на фоне мертвого камня. Больше она не носила вуаль. Ее защищал орден. Точнее, так должно быть.

Отец не подпустит её к реальной власти. Лишь бы он не решил избавиться и от меня.

Коронация началась под молитвы водоносцев. Их голоса структурировали воду, создавая стоячие волны в ритуальных чашах.

— Из Глубины берем, Глубине вернем... — шелестел зал.

Шаулан опустился на колено. На его шею надели короб. Диона услышала, как сработали магнитные захваты: сухой, костяной звук. Бародиск вошел в гнездо с низким гулом, синхронизируясь с ритмом крови отца. Шаулан едва заметно вздрогнул — устройство начало считывать его жизнь, превращая в источник информации.

Спустя вечность ожидания водоносец поднял бародиск над головой. На его поверхности развернулся атлас — живое переплетение пульсирующих линий, карта нервной системы Шаулана, вписанная в матрицу королей. Признание плоти.

— Чист, — голос водоносца, усиленный акустикой пещеры, прозвучал как удар гонга. Химия нового короля соответствует Давлению. Теперь диск оставят на виду, чтобы каждый лорд мог убедиться в безупречности его биологического права.

Раздался волновой щелчок, когда Ранна закрыла серебряное кольцо на горле Шаулана, Диона увидела, как в глазах отца вспыхнул свет. Это был момент окончательного перехода: кольцо замкнуло цепь.

Позже, когда формальности пира растворились в приглушенном гуле голосов, Диона нашла брата. Морвин стоял у вибрирующей стены, коротко стриженный, с лицом, очищенным от эмоций дисциплиной сухой ки.

Вибрация стены передавалась в кости — баростат захлебывался, пытаясь выровнять давление.

— Трон еще не остыл от крови Касия, а ты уже попираешь его своим отсутствием, — Диона вошла в его личное пространство, нарушая симметрию его ки.

Морвин не открыл глаза, и его голос перекрыл гул машин.

— Я видел Око, сестра. Оно плачет кровью таласхов.

— Твои сны... они станут нашей гибелью, если ты не научишься молчать.

— Молчать, когда Божьи знаки жгут мне веки? — Он резко повернулся. — Таласхи —кисты на теле Содариса.

— Ты безумен, — прошептала она, и в этом «безумен» было столько же любви, сколько и ужаса.

— Я пробужден. — Принц посмотрел в сторону, — Эрхаут думает, что он программирует рабов. Он ошибается.

Они двинулись к центральному подиуму, где влажный туман охладителей окутывал собравшихся лордов. Там, на возвышении, стоял Фарн.

— Взгляните! — Слуги выкатили на свет резервуар. Внутри, в амниотической жидкости, содрогалось нечто. — Это — биологическая победа. Мы извлекли из мозга этого таласха концепцию «Я». Мы заменили его атавистическую ярость на преданность.

Эрхаут коснулся сенсора, и существо в воде замерло, обратив к нему лицо с пустыми, лишенными радужки глазами.

— Это больше не враг. Это живой балласт Луона. Он будет чинить наши насосы и умирать за наши интересы, не ведая, что когда-то охотился на наших отцов. Это — революция, господа! Мы превратили проклятие в ресурс!

Зал ответил восторженным рокотом. Морвин наклонился к Дионе, и она почувствовала исходящий от него холод.

— Смотри на них, — прошептал он. — Они радуются тому, что научились шить одежду из кожи дьявола. Но они забыли закон экологии Духа: то, что ты порабощаешь, становится твоей частью.

— Ты боишься этих рабов? — Диона искала его взгляд.

— Они забыли Слово Божье. Они думают, что они революционеры. Но истинный Код записан не в нейронах, а в Свете Судного Дня. Когда придет время, пробудится Равия. И порабощенные обернутся против хозяев, ибо нет большего греха, чем кража души. И тогда они увидят пророка.

Глава 5

Тот, кто ищет слабость Луона, неизбежно находит Ярвель. Это аксиома Глубины. Мы называем это нейтралитетом, хотя на языке физики это зовется протоколом термоклина. Когда ядерная смесь давления и температуры удерживается лишь натяжением одной жилы, политика превращается в молитву о герметичности. В народе говорят «Не обнажай меч против хранителей клапанов, ибо один сорванный затвор превратит твой город в горсть обломков раньше, чем ты успеешь выпустить рукоять.»

Уроки выживания

Сухость — это смерть. Первый урок, которому учит океан. В Суховейной Палате этот закон был нарушен ради демонстрации власти.

Диона вошла последней. Её тело инстинктивно сжалось, поры запечатали влагу. Воздух здесь был мертвым, стерильным, лишенным веса. Он пах пылью архивов и расточительством. Поддерживать этот искусственный пузырь нулевого давления, имитирующий пустыни Арханы, стоило годового энергозапаса среднего города. Но Лингвардены должны показывать, что они повелевают стихиями, а не просто живут в них.

«То, что кажется кандалами, суть наши опоры», — звучал в голове голос Зисеиды. — «Разум создания — лишь малая искра, неспособная осознать, что истинная свобода требует тяжелейшего гнета».

Советники сидели вокруг резервуара с черной вязкой водой. На дне жались иглороты, обезумевшие от отсутствия привычного пресса глубины.

Диона заняла место. Малахитовая вуаль, прижатая ветром, впечаталась в лицо, как вторая кожа. Она наблюдала.

Король Шаулан смотрел на медленно опускающуюся Ранну. Её молочное одеяние на мгновение скрыло его фигуру. Мать провела ладонью по подлокотникам, утверждая свое присутствие. Шаулан заговорил:

— Мой брат был морном редкой души. Достойным сыном отца. Он не знал высокомерия и, по заветам Господа, видел в подданных лишь их суть, равную перед Бездной. Касий верил, что даже в замутненном источнике есть Божья искра, способная очистить грязь.

Король сделал паузу, обводя взглядом стол.

— Я хочу быть достойным этой памяти. Я не желаю начинать свое правление с пролития эликсира жизни, с плахи или кандалов. В Канду и так достаточно горя. Я объявляю эру консолидации. Свет Суда близок, и единственное, о чем мы должны думать — это спасение через победу в Священной Войне. Таласхи жаждут Диахсу, но мы не позволим осквернить пески Диахтомии. И первым моим указом будет милосердие.

Милосердие…Необходимость — лучшая вода, чтобы смыть грехи.

Диона переключила внимание на Фарна, который поймал её взгляд — холодный, липкий, неуместный.

— Лорд Наурон, — обратился король, — Касий возвысил вас до небес, и это было заслуженно. Однако закон неумолим. Согласно решению суда, вы должны закончить дни в стенах темницы.

— Я давно готов принять судьбу.

— Но ваш ресурс слишком ценен, чтобы его утилизировать. Вы были не просто Оком моему брату, вы являлись ему ближайшим другом. Вы убедили его, что Ярвель останется нейтральным. Вы прогнозировали, что выгода перевесит религию.

— Я недооценил безумие, Ваше Величество.

— Ваша ошибка стоит нам слишком дорого, — отрезал Шаулан. — Но я дарую вам жизнь. Снимите кольцо. Вы станете наставником Дионы. Научите её видеть то, что скрыто в течениях. Научите её повелевать ими, раз уж сами не смогли.

Повелевать ими. Так по-гсорхски.

Арль медленно снял перстень Ока. Серебро звякнуло о поднос виночерпия с сухим, окончательным звуком.

Все взгляды прилипли к виночерпию, кроме лорда Эрхаута, заметила принцесса.

Поднос поплыл к Фарну Эрхауту. Глава Мор-Кессета не спешил. Он извлек белоснежный, хрустящий от сухости платок и поднял кольцо через ткань.

Он принялся методично, с оскорбительной тщательностью протирать его.

— Благодарю, Ваше Величество. — Фарн надел кольцо на средний палец — его кисти были слишком изящны для безымянного. — Но давайте отбросим эвфемизмы. Лорд Наурон смотрел внутрь. Это правда. Поэты любят смотреть в душу. Но пока творцы писали отчеты о настроениях, фанатики захватили Главный Распределитель.

Он поднял руку, и камень в перстне поймал блик света.

— Ярвель — больше не нейтральное королевство. Это клинок у нашей глотки. Оружие Судного Дня в руках самоубийцы. Либо мы забираем эту кнопку, либо признаем, что наше время вышло. Нам нужна хирургическая операция.

— Вы предлагаете объявить войну в день коронации? — прошептал кто-то из советников.

По гербу — одинокому плащеносному осьминогу — Диона узнала Пикерина Фасегета, казначея.

— Напротив. Мы воспользуемся их гостеприимством. Веннбар не отменил приглашение на свадьбу своего наследника. Фанатики любят символизм. Он жаждет публично унизить нас, заставив Око величайшей державы склонить голову перед его «святостью». Он думает, что это войдет в легенды. Что история запомнит, как Бэлфоры поставили на колени Луон.

Глава Мор-Кессета подался вперед.

— Гордыня — это слепая зона. Я лично возглавлю посольство. Свадебный пир — идеальная декорация, чтобы остановить сердце пророка. Когда Веннбар падет, а клапаны перейдут под мой контроль, мы решим вопрос престолонаследия. Принц Бэлфор ненадежен. Поэтому я склоняюсь к поддержке дома Корнели. Первая глина, Ваше Величество. — Он сказал это цинично, заметила принцесса. — Они надежны, потому что голодны. Они вернут себе древнюю корону, а взамен отдадут нам контроль над давлением.

Ранна отодвинулась от спинки стула. Движение было плавным, тягучим, но в том, как её пальцы сжали подлокотник, Диона прочитала угрозу. Так хищная рыба замирает перед броском. Она прекрасно распознала этот прищур потери контроля

— План не лишен изящества, — голос матери был мягок, словно бархат, и это настораживало. — Но не будет ли это сочтено… неосмотрительностью? Отправить посольство без надлежащего свидетеля, который убережет переворот от превращения в резню?

Под вуалью стало душно. Сейчас принцесса заметила, как ткань липла к коже, словно пытаясь задушить. Она откинула ткань назад. Жест вышел грубым, но никто не обратил внимания. Все смотрели на королеву.

— Раз мы говорим о священном союзе, символизм должен быть абсолютным, — продолжила Ранна, не глядя на дочь. — Вы возглавите миссию, Фарн. Но Диона отправится с вами. Принцесса Луона на свадьбе Бэлфоров — это знак, который невозможно игнорировать. Если мы хотим, чтобы Ярвель увидел в падении их дома Божий суд, нам нужно лицо, незапятнанное кровью.

Она сделала паузу.

— Есть и вторая правда. Глина Корнели податлива, пока в ней наша вода. Как только они получат корону, их аппетиты могут вырасти. Нам нужен поводок. В ту же ночь, когда падет Бэлфор, мы объявим о помолвке Дионы с наследником дома Корнели. Это надежнее любых клятв.

Диона ощутила, как кровь отливает от лица. В голове вспыхнул ядовитый шепот Зисеиды, и на этот раз принцесса была готова подписаться под каждым её проклятием.

Господь Всемогущий! Что говорит эта женщина! Она торгует мной, как мешком соли.

— Разве не рискованно отправлять ее туда? — подал голос Морвин. — Даже под прикрытием.

— Ей пора выйти из тени. — Ранна отмахнулась от сына. — Свадьба — идеальная сцена. Лорд Эрхаут обеспечит безопасность. Раз уж он предложил дом Корнели как нашу опору, значит, он ручается за них головой. Не так ли?

Фарн склонил голову. В его глазах мелькнула искра — не то раздражения, не то уважения.

— Дом Корнели надежен, Ваше Величество. У них три наследника. Старшая дочь и два сына. — Он говорил скучающим тоном. — Если мы ищем союза, логичнее было бы отдать принца Морвина за их дочь.

— Фрейвину? — Ранна скривилась. — Она вдова.

— Свежая, — уточнил Фарн.

— Вдову моему сыну? Ты предлагаешь наследному королю Луона доедать с чужого стола? Для морнийского принца найдется кандидатура получше Корнели.

— А для меня, значит, кандидатуры получше не найдется, матушка? Я даже не достигла зрелости воды. Ты нарушаешь закон.

— О каком законе ты говоришь?— Ранна даже не повернула головы. — Ты Лингварден. Ты станешь королевой Ярвеля, и сама будешь диктовать закон. В твоих руках будет распределитель.

— Старший сын Корнели, лорд Гидемин, давно женат и имеет наследника, — сухо добавил Фарн. — Если Диона и выйдет за Корнели, то за младшего. И место её будет в болотном Рейнбурге, а не в столице.

— По нашим законам король может взять двух жен, — парировала Ранна. — Пусть примут наши обычаи. Кровь Лингварденов приоритетнее любых клятв, данных смертным женщинам.

Повисла тяжелая пауза. Идея навязать фанатикам Ярвеля двоеженство была столь же безумной, сколь и высокомерной.

Бах.

Ладонь короля опустилась на стол. Звук был глухим. Наконец, в серости отцовских глаз Диона увидела презрение, возмущение, нетерпение.

— Довольно, Ранна.

Она замерла.

— Никакого брака не будет. Ты хочешь, чтобы ярвельцы приняли нас как освободителей, и тут же предлагаешь наплевать на их догмы? В их глазах Диона станет не королевой, а малолетней любовницей.

Малолетняя любовница. Вот кем она назвала меня при советниках. Вот, значит, какова моя цена.

Она набросила на лицо вуаль, как только почувствовала набирающуюся влагу в глазах.

— Но она поедет, — продолжил Шаулан, и его тон не допускал возражений. — Пусть мир видит: Лингвардены возвращают свое влияние и на воду, и на сушу. Но Диона поедет как принцесса Луона, а не как наживка для политического торга.

«Не забывай, женщина. Ты носишь корону, но ты не Лингварден. Ты всего лишь Ранна Сильванн».

Ранна выдержала взгляд мужа. Секунду, другую. Затем её плечи опустились, и она снова откинулась на спинку стула, возвращая себе маску безразличия.

— Тебе виднее, муж мой, — произнесла она. Слова сочились ядом. — Спешить некуда. Господь укажет нам путь. Вода всегда находит русло.

Глава 6

Нет убийцы беспощаднее того, кто мечом прокладывает себе дорогу в рай. Твоя кровь на его руках — святая вода.

— Откровение духа

В центре винтового атриума, пронзая этажи Суховея, возвышалась исполинская сейба. Её узловатые и властные корни оплетали камень подобно застывшим венам. Желтые листья срывались с ветвей и, подхваченные потоками климат-контроля, кружили неестественно долго.

Баростаты, мерцающие по периметру янтарными диодами, удерживали здесь давление «люкс», позволяющее совсем забыть о миллионах тонн воды над куполом.

Листья оседали вихрем золотых монет.

Ветер ударил в бок, бесцеремонно раздувая изумрудный шелк платья и выбивая пряди из геометрии кос. Диона чувствовала себя таким же оторванным листком, потерявшимся в чужом сезоне. Её щеки горели пятнистым румянцем гнева на бледной коже.

Морвин возвышался рядом, темный и незыблемый, как базальтовый утес, о который разбивается прилив.

— Поговори с матерью, — молила Диона. — Сделай что-нибудь. Прошло совсем немного времени.

— Отец высказал свою волю, — он даже не повернул головы, следя за траекторией падающего листа. — Слово, сказанное при свидетелях, твердеет мгновенно. Не воспринимай это как наказание.

Его слова опалили её. Диона вдруг осознала, что она отныне актив.

— Я уважаю аксиомы короля, — она выпрямила спину, чувствуя, как корсет барокостюма сжимается, реагируя на учащенное сердцебиение. — Но я надеялась, что ты сможешь внести коррективу в планы матери. Ты ведь знаешь: я не достигла зрелости воды.

— Решение о свадьбе отменено. Забудь об этом.

— Мои легкие не выдержат перепадов давления на суше без адаптации!

— Выдержат. Адаптация — вопрос воли, а не физиологии. Зисеида плохо тебя учила?

Принц заметил растущую в ней обеспокоенность.

— Просто…матушка — крайне ненадежный союзник, — процедила Диона, отбрасывая остатки детской почтительности, и подумав: “Хотя какие это мы союзники?” — Она закрывает передо мной двери Ордена несмотря на благо, которое я могу принести Лингварденам. Она боится Орданны. И из-за этого страха она готова швырнуть меня в реактор.

— Диона, — со строгостью сказал он. — Это звучит как неуважение.

— Ну так прости! Прости, что я не нахожу в себе сил уважать её!

— Тебе пора осознать механику своего будущего. Теперь это твой мир. К тебе будут приходить предложения о союзе со всех горизонтов глубины и суши. Каждый Дом захочет вживить свой интерес в твою родословную.

«Он ослеплен светом собственного фанатизма и любовью к ней, — подумала она. — Его можно понять. Мать предстает перед ним в другом образе».

— Почему на эту миссию не отправят тебя? — голос Дионы стал тихим, лишенным прежней резкости. — На Совете признали, что Веннбар — фанатик, балансирующий на грани психоза. Ты понимаешь риск? Если меня пленят... если со мной сделают ужасное и непоправимое...

— Знать Ярвеля — это каста прагматиков. — Перебил Морвин. — Они не станут подвергать королевство такой опасности ради безумного короля, зная, что за этим последует схлопывание их мира. А мой путь определен. Я отбываю в Диахтомию.

После короткой паузы, она закрыла лицо руками, пытаясь отгородиться от вспышки памяти. Сознание подсунуло образы, которые отец десятилетиями вплавлял в её память. Таласхи не знали понятия «павших». Они собирали жатву. Плоть — на трапезу, кости — на каркасы, а кожа...

Диона содрогнулась, вспомнив о кошмарах, что она видела во снах: обтекаемые, лишенные тепла тела глубинных таласхов, вырывающие жертву из строя своими щупальцами, чтобы поглотить её целиком. И их прибрежных собратьев — тех, кто вспарывал тела, извлекая внутренности.

Она открыла глаза. Взгляд Морвина был направлен в пустоту, туда, где за толщей купола давил океан.

— Для этого тебе меняли давление?

— Да.

— Я не хочу видеть твою кожу на плечах таласха.

— Я светоносный рыцарь, Диона. Моя жизнь задана Богом. Не думай, что тьма может поглотить того, кто стал светом. Мне уготована иная судьба. Пророческий код уже просыпается во мне.

Диона зажмурилась. Это была ересь высокого порядка — убежденность в собственной исключительности. Но в его голосе была пугающая убедительность.

— Откуда в тебе эта уверенность? — прошептала она. — Даже Хайей Олар отрицал свою святость, пока Равия не пролила на него свет.

— Сейчас время больших давлений, сестра. Мир сжимается.

— Он сжимался и тогда...

— Замолчи! Ты не имеешь доступа к моим отношениям с Создателем! Я сказал: Он говорит со мной. Там, в глубинных камерах, когда толща воды обволакивает череп, словно первичная утроба, я слышу шепот. Ты не поймешь, твоя кровь еще слишком разрежена. Но я чувствую, как во мне пробуждается память предков. Пророческий код дремал долго, но теперь он пульсирует в такт с баростатами. Каждую ночь он становится осязаемее.

Диону пробрал озноб.

— Я верю, что Он хранит тебя, — она произнесла это как формулу успокоения, но её руки дрожали. — Но ты не можешь запретить мне чувствовать твой вес.

— Могу. И запрещаю. Твоя тревога говорит о том, что ты не доверяешь Богу. Если ты веришь, ты не гадаешь, ты принимаешь поток. Доверяй божественному сценарию.

Диона облизала пересохшие губы. Она шагнула к нему и робко обняла, чувствуя под пальцами жесткую синюю ткань, которая слиплась с его кожей.

— Тогда позволь мне хотя бы молиться за тебя, — прошептала она.

Морвин медленно опустил руки ей на плечи. Слезы Дионы катились по щекам соленой влагой. Древней и неизбежной.

Он разжал объятия, но не отстранился, словно его тяжелая рука на её плече была единственным якорем.

— Я была уверена, что мать готовит меня к Ордену. — тихо произнесла Диона, вытирая влагу со щеки тыльной стороной ладони. — Это был бы идеальный симбиоз, но вместо этого она швыряет меня в брачную дипломатию. Тебе не кажется, что это нелогично?

— Логика есть, — вздохнул Морвин. Тень от ветвей сейбы легла на его лицо, очертив горбатый нос. — Орден — это власть, которая стирает фамилии.

— Она боится Орданны.

— Она боится, что Орданна перепишет тебя. Мать не хочет отдавать тебя туда, где ты станешь оружием в чужих руках.

Да уж, лучше быть оружием в ее руках.

Диону передернуло. Холод пробежал по позвоночнику, всколыхнув память.

Инициация.

Она была там лишь гостьей, допущенной к порогу тайны. Но того, что она увидела в мерцании кристаллов, было достаточно. Она помнила низкочастотный гул, от которого вибрировали зубы. Но там была сила.

Я выдержу. Я впитаю этот мрак, переварю его и заставилю служить Лингварденам. Орданна смогла.

При короле Морвихе Орданна была послушницей короны, а не его отдельным институтом, которым и должен быть ОСД. Но теперь течение изменилось. Принцесса понимала ее мотивы.

— Это все равно ошибка, — сказала она. — Мой страх перед ритуалом не перевешивает пользы, которую я могла бы принести как Светоносная. Мать закрывает эту дверь не ради меня. Она спасает не мою душу, а свою власть над ней. И что теперь? Я должна забыть об этом? Сделать вид, что у меня нет амбиций стать чем-то большим, чем просто чьей-то женой?

— Да. Забудь, — отрезал Морвин. — Это не твоя вода.

— А сам-то ты что думаешь? — она прищурилась. — Ты ведь тоже видел часть ритуалов.

— Я видел достаточно, чтобы благодарить Бога за то, что я родился мужчиной, — его лицо скривилось в гримасе отвращения, смешанного с суеверным страхом. — Я бы не хотел видеть тебя в их рядах, сестра. Тебе нужна жизнь, а не служение. Семья. Дети. Ты еще можешь выбирать, как наполнить свои дни. Я этого права лишен. Мой удел — аскеза и война.

— Тебе можно жениться. — Возразила она, хотя знала ответ.

— И кто отдаст свою дочь за светоносного рыцаря? — он горько усмехнулся. — За того, кто поклялся не касаться жены иначе как для благословения? Чьи дети, если они родятся, будут принадлежать Церкви, а не роду?

— Поверь, желающие найдутся. Власть — сильный афродизиак. А по поводу детей... — она сделала паузу, взвешивая слова. — Монархам делали исключения.

— Тогда мне придется снять плащ рыцаря... Позорно. И ту светоносную, с которой я инициировался, казнят. Ты же знаешь!

— Это священный ритуал, а не казнь! — вспыхнула Диона. — Я не считаю, что твоя клятва делает тебя мертвецом при жизни. И я не отступлю от своей цели, что бы там ни решила мать и даже Зисеида. Она теперь не властна надо мной. У меня есть Арль Наурон. Когда придет время, я заставлю его выписать разрешение.

— Единственное, что я тебе скажу — пережди, — Морвин положил руку ей на голову, как делал это в детстве. — Имей терпение. Позволь буре утихнуть.

Листья под ногами хрустнули, издав сухой звук, нарушивший интимность момента.

Фарн не скрывался; он наступил на увядшую листву с расчетливой небрежностью, давая знать о своем присутствии за секунду до того, как выйти из тени корней.

— Простите, мой принц, принцесса. — Он согнулся в поклоне. — Первый совет, кажется, дался принцессе с трудом.

— Все в порядке, — голос Морвина затвердел, вернув себе официальную тональность. — Принцесса просто не желает принимать необходимость моего отбытия в Диахтомию.

— Ах, как я и предвидел. Вечная дилемма долга и крови. — Фарн улыбнулся одними уголками губ, и в этом было что-то змеиное. — Сразу вспоминаются строки Шахада Кельди:

«Уходит воин в тьму, его звезда не светит,

И сладок горький плач, что тишине ответит.

Зачем, ты спросишь, мир в крови и рушатся дворцы?

Чтоб посвятить слезам последние концы».

— Талантливо, — холодно отметила Диона, собирая чувства в кулак. — Благодарю за вашу… наблюдательность, советник.

— Я могу предложить нечто большее, чем стихи, Ваше Высочество. Я могу предложить вам эмпирическое доказательство безопасности. Показать наглядно, насколько мы превосходим этих приматов в эволюционной гонке.

— Вы о тех модификациях, над которыми работает Мор-Кессет? — уточнил Морвин, и в его глазах вспыхнул хищный интерес.

— Разумеется. Если у вас найдется свободный цикл, прошу, пройдемте со мной. Уверяю, страх исчезает там, где начинается понимание механики врага.

Морвин и Диона переглянулись. В безмолвном диалоге брата и сестры промелькнул вопрос и согласие. Диона кивнула, чувствуя, как любопытство пересиливает отвращение.

— Куда мы направляемся?

— В сектор нижних уровней. Король Касий любезно выделил мне этот сегмент темниц для хранения уже обработанных образцов.

— Касий подарил вам тюремный сектор? — редкая бровь Морвина поползла вверх.

— Да, мой принц. В конце концов, там содержатся лишь таласхи. Какая разница, где гниет биомасса?

— Действительно. Разницы никакой, — согласился принц.

Они прошли к транспортному узлу и вошли в королевский транзитный модуль “Гиеди Секунда”. Створки сомкнулись, отрезая их от золотой осени атриума. Капсула скользнула вниз, сквозь артерии Канду, уходя глубже королевской резиденции.

Индикаторы на воротниках и манжетах мигнули желтым, издав короткий писк — системы жизнеобеспечения перестраивались под изменившуюся среду. Уши слегка заложило. Давление росло, воздух становился плотнее.

Когда двери разъехались, Диону ударило волной влажного, липкого воздуха. Контраст со стерильным Суховеем был физически ощутим: здесь пахло стоячей водой, мокрым камнем и чем-то тошнотворно-сладким. Диона прижала надушенный платок к носу, но зловоние, казалось, оседало прямо на вкусовых рецепторах.

Фарн шел впереди, его шаги гулко отдавались под сводами коридора, вырубленного в скале.

— Техника перепрошивки, которую мы внедрили, не дрессура, к которой мы все привыкли, а перепись нейронных карт, — говорил он, не оборачиваясь. — Мор-Кессет потратил десятилетия на расшифровку кодов подчинения. Трудность заключалась в разнице архитектуры мозга.

Он остановился у массивной шлюзовой двери, набирая код на панели.

— Понимаете, при калибровке морна или человека нам достаточно психо-лингвистических кодов. Мы используем семантические вирусы, скрытые в музыке, определенные частоты речи, визуальные паттерны. Разум развитого существа — это сложный замок, который можно вскрыть отмычкой слова.

Шлюз с тяжелым шипением пополз вверх.

— Но таласхи…они слишком примитивны. Их кора головного мозга не воспринимает нюансы. Музыка для них просто вибрация. Мы пробовали визуальные стимуляторы, но эффект был временным.

Он повернулся к Дионе, и в зеленоватом свете аварийных ламп впалые черты его лица исказились.

— Оставался только один путь: грубая инженерия. Вскрыть черепную коробку и вживить контроллер прямо в серое вещество. Имплант, функционально схожий с тем, что регулирует давление на вашем воротнике, принцесса, только этот регулирует волю.

Диона коснулась своего мини баростата.

— То есть, их разум настолько груб, что его нельзя загипнотизировать? Только взломать? — спросила она.

— Именно, — кивнул Фарн, пропуская их вперед. — Мы имеем дело с биологической ошибкой, которую просто исправляем.

Они двигались вдоль герметичных аквариумов из гидростекла, каждый из которых подсвечивался изнутри болезненно-зеленым спектром, подавляющим агрессию. Вода в большинстве резервуаров была мутной, превратившейся в вязкую суспензию. Диона с трудом подавила рвотный позыв: в зеленой толще плавали ошметки органики. Где-то это были куски недоеденной рыбы, а где-то, судя по форме, фрагменты самих узников.

Вода была отравлена густой чернильно-индиговой кровью. Гемоцианин, вытекая из ран, окрашивал воду в цвет грозового неба.

— Здесь мы разделяем материал, — голос Фарна звучал буднично, пока он вел их мимо резервуара, где билось в стекло нечто бесформенное, состоящее из одних щупалец. — Глубинные таласхи и прибрежные. Это два разных вектора эволюции.

Прибрежные, как вы помните, ушли дальше от коллективного разума, что создало между двумя видами расы столько отличий. Это стало ключом к коду перепрошивки.

Фарн остановился.

— Глубинные виды — это часть роя. У них нет индивидуального «Я», к которому можно привязать нейро-имплант. Их сознание размыто в общей сети стаи. Когда мы пытаемся вживить контроллер, их мозг просто выгорает от изоляции. А прибрежные гуманоиды… они уже познали эгоизм. А значит, их можно подчинить.

— Но даже перепрошитые, они остаются хищниками, — заметил Морвин, вглядываясь в черно-индиговую муть. — Контроль над инстинктами может дать сбой.

— Трудность не в инстинктах, мой принц, а в иерархии. Наша цель — взломать доступ к коллективному сознанию глубинных через прибрежных. Найти «несущую частоту». Если мы подберем этот ключ, мы отключим их от океана.

Они остановились у последнего резервуара.

За стеклом, в едва прозрачной воде, спал прибрежный таласх.

Диона впервые видела врага так близко. Реальность оказалась страшнее гравюр. Его кожа не была гладкой, какой принцесса ее представляла. Она напоминала мокрый, бугристый наждак, покрытый слоем защитной слизи. Серый, с пятнами цвета гнилых водорослей, он идеально сливался с илистым дном.

Вдоль мощного торса, бугрящегося узловатыми мышцами, пульсировали сотни мелких отверстий. Из учебников она помнила, что это были сфинктеры, которые всасывали и исторгали воду, позволяя коже дышать.

Его лицо было грубым наброском, пародией на морнийское, полное его искажение: широкий, безгубый рот и глаза затянутые третьим веком. Жабры на шее судорожно трепетали, выпуская в воду нити мутной слизи.

Дионе на секунду показалось, что стекло исчезло. Его рука — огромная лапа с перепонками и черными когтями, была размером с её голову. Он мог бы раздавить её череп даже не напрягая мышц. От него исходила аура первобытной, липкой угрозы.

— Этот экземпляр войдет в состав эскорта на Ярвель.

Голос Фарна разрушил ее наваждение.

Диона повернулась к советнику, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— Мой эскорт будет состоять из… этого?

— Они больше не таласхи, принцесса. Это био-механизмы. Мясо, у которого есть только одна функция — служить Луону.

— Это точно надежно?

— Абсолютно. Но на случай непредвиденностей… — Эрхаут достал из кармана плоский черный пульт. — У меня есть возможность послать сигнал на ликвидацию. Имплант просто вскипятит его мозговой ствол.

Он убрал пульт и улыбнулся, глядя на таласха.

— Представьте, какой эффект это произведет на ярвельцев. Вы прибудете напомнив им, что вы наследница Воды. Госпожа, укротившая кошмар. Нет никого в этом мире, кого Луон не смог бы поставить на колени.

Фарн указал на соседнюю камеру.

— Но вот наш истинный рычаг давления, — там находилась самка. Совсем юная, с тонкими плавниками. — Хариши. Сестра тхэгуна Тэиршоха. Она отправится с вами, принцесса, как заложница, чья воля стерта и заменена лояльностью Луону.

Морвин, не отрывая взгляда от ее пульсирующих жабр, спросил:

— Какова скорость производства?

— Мы оптимизировали процесс. Перепрошивка занимает ровно час. Никакой калибровки личности, присущей людям или морнам. Только грубая запись командного ядра.

— Сколько единиц готово к отправке в Диахтомию? Мне нужны цифры.

— Мы подготовили первый легион. Общая численность подкрепления — десять тысяч штыков. Из них три тысячи — это модифицированные таласхи. Тридцать процентов вашей армии, мой принц. Они пойдут в авангарде, чтобы принять первый удар.

Три тысячи чудовищ, марширующих под знаменами отца, — подумала Диона. — Мы действительно стоим на пороге Рассвета. Или Заката.

— Принцесса, — Фарн склонил голову. — Теперь ваше сердце спокойно?

— Более чем. — Произнесла она, глядя на Хариши.

Глава 7

Истина дышит в нас весом бескрайней бездны, своим давлением вскармливая сильных и сокрушая слабых. Чтобы малая искра однажды сумела взойти звездой, напои её прохладной тишиной, а не яростью света.

Шахад Кельди. Из рассуждений

Пока гсорх-серебро плавилось, набирая ртутную плотность, Фарн Эрхаут пытался примириться с собственным телом.

Боль была его верной женой — сварливой и неизбежной. Каждый вечер, когда давление над куполом усиливалось, его перекрученные кости начинали ныть с монотонной настойчивостью. Ткань рубашки из индигового гидрошелка струилась по его фигуре подобно воде, обнажая образ изнеженного аристократа. Под шелком скрывался каркас сломанной куклы: выпученные ребра, асимметричная челюсть, вывернутые суставы. Все это было наследием смешанной крови, редкой генетической шуткой, рожденной от союза морна и человека.

Мор-Кессет обладал технологиями биоформирования, способными исправить эту ошибку за пару циклов сна, но инструмент должен чувствовать руку мастера. Вылечить морна — значит дать ему один из видов свободы, а свобода — главный враг технократии.

«Страдание отрезвляет», — гласил неписаный закон.

Он опустился в рабочую нишу, чувствуя, как меняется плотность воздуха. Здесь почти не чувствовалось давление за куполом. История его Дома была записана в этом давлении. Эрхауты были единственными, кто своевременно поняли природу гидрогенного кризиса. В то время как другие морны видели в гсорхах порабощенную мощную силу для постройки куполов, Эрхауты увидели неизбежность.

Тот, кто формирует Изобару и владеет ею, владеет и твоей жизнью.

Это была гидравлическая деспотия в чистом виде: гсорхи позволили надеть на себя цепи лишь для того, чтобы эти цепи стали их проводниками к пульту управления.

Юноша-слуга, игравший на китовой лире, исчез по мановению руки. Фарн остался один в приглушенном сиянии гсорх-серебра на консоли.

Металл лениво перекатывался под линзой, словно глаз просыпающегося чудовища.

Фарн сонно вздохнул. Имплант в горле едва завибрировал. Иглы-резонаторы нависли над зеркальной гладью, ожидая его голоса.

— Промежуточный протокол Соматрии. Объект: Наследники Луона.

Металл под иглами пошел мелкой рябью, выстраивая геометрический узор его слов.

— Субъект Альфа: Принц Морвин.

Статус биополя: Стабилен. Значительных искажений в эфирном каркасе не обнаружено.

Анализ: Субъект демонстрирует классический профиль «Ведомого». Волевой центр гипертрофирован, но лишен вектора.Критический порог стресса высокий, до точки слома.

Вердикт: Угроза Пробуждения — маловероятная. Фаза Сна: N3.

Рекомендация: Применять стандартные протоколы лояльности класса «C». Манипуляция через чувство долга и иерархию. Достичь кататонической фазы. Объект безопасен для системы.

Фарн сделал паузу. Иглы запечатали на серебре узор Морвина.

Он прикрыл глаза, вызывая в памяти образ Дионы, чувствование ее тонких тел. Первой всплыла слеза, что одиноко текла по румяной щеке.

— Субъект Бета: Принцесса Диона.

Статус биополя: Нестабилен. Высокая волатильность ментального контура.

Анализ: Соматрия выявила фундаментальную травму ядра личности.

Фарн открыл глаза и посмотрел прямо в фиолетовое сияние линзы.

— Причина аномалии: токсическое импринтирование в период рождения. Субъект впитал ненависть матери с первым актом кормления. Экзистенциальная вина и отверженность.

Вердикт: Фаза Сна: N2 Пограничная.

Рекомендация: Усилить визуальный контроль. Внедрить в ее покои циклические геометрические паттерны для подавления когнитивных функций.Повысить температуру и влажность на двенадцать процентов. Ввести в систему узнаваемую бессознательным модель материнской утробы.

Иглы поднялись. Свет линзы погас, и серебро мгновенно затвердело, превратившись в исписанный узорами слиток.

Глава 8

«Духи Содариса исказили саму суть нашего существования: молитва стала меной, а поклон — сделкой. В итоге мы платим Богу страхом, чтобы получить в кредит спокойствие».

Из протокола встречи короля Морвиха II с ярвельским послом Явом Черноморским.

Шаги Дионы были размеренными, но внутри нее билась паника. Сердечные стуки глухим эхом отдавались в барабанных перепонках. Она прижала пальцы к ключицам, пытаясь унять этот грохот, но жест не принес облегчения. Под плотным гидрошелком мхово-зеленого платья, ребра помнили фантомную боль. Наследие уроков Зисеиды.

Кап-кап.

Дионе на миг почудилось, что по ее щекам снова ползут горячие дорожки кровавых слез. Это была цена, которую она платила в детстве за попытки наставницы «исцелить» ее от позорного страха глубины. О таком не говорили. Если Господь не миловал ее, значит, скрывать это нужно было любой ценой.

Она остановилась. Служанки, следовавшие за ней безмолвными тенями, тут же замерли. Пальцы Дионы легли на медный рифленый диск мини-баростата. Три коротких щелчка в попытке сбросить локальное давление баросферы костюма. Механизм сухо лязгнул, перегоняя воздух под плотной тканью, но удушливая тревога не отступила. Мелкая дрожь продолжала бить по натянутым нервам.

Зисеиды больше не было.

Ее жестокие, но предсказуемые методы сменились абсолютной неизвестностью. Теперь ее наставником стал Арль Наурон. Губы Дионы брезгливо сжались. Какие методы будет использовать он, когда поймет, что принцесса каменеет при виде глубокой воды? И главное — как он использует эту тайну? Больше всего Диону разъедало то, что Арль был не просто бастардом, а выродком, в чьих жилах священная вода морнов смешалась с проклятием. Быть его ученицей означало уничтожение репутации. Матушку-королеву это, разумеется, не волновало — для нее статус важнее чести. И как только покойный Касий оставил этому бастарду право носить фамилию дома Науронов? Священных и храбрейших, что веками правят святой Диахтомией?

«Сегодня только вводное занятие, — убеждала себя Диона, возобновляя шаг. — Узнаем, что он из себя представляет. Прощупаем дно. Никаких манипуляций с водой быть не должно. Я сразу обозначу ему границы, чтобы он понимал формальность своего пребывания здесь. Главное — следить за давлением».

Она поправила подвижный обруч на голове, с которого до самого пола ниспадала тяжелая синяя вуаль. Во времена гидрогенного кризиса такие вуали, пропитанные заговоренной водой, служили щитом от пагубного воздействия на жидкости организма. Теперь же это стало частью культуры, приобретя новые смыслы — в первую очередь, он символизировал неприкосновенную дистанцию.

Коридоры перешли в базальтовую спираль. Каменная круглая лестница уходила вниз. Архитектура Луона подчинялась законам постоянного высокого давления. Любая острая грань создавала бы гибельные воздушные завихрения, поэтому камень вокруг был выглажен до состояния застывшей маслянистой волны. Воздух становился тяжелее, насыщался прохладой и запахом мокрых минералов.

Достигнув конца лестницы, Диона повернулась к служанкам и коротким жестом приказала им стоять на месте. Дальше она пошла одна.

Впереди мерцал скалистый сад. Био-кристаллы, вживленные в своды, давали лишь призрачное, рассеянное свечение. Оно не могло разогнать мрак полностью, и пока Диона шла вперед, она видела лишь темный силуэт Арля Наурона. Он стоял на базальтовом возвышении, у истоков водоема, абсолютно неподвижно и пугающе расслабленно.

«Какое бестактное отношение! — вспыхнула она, чувствуя, как влажный воздух оседает на коже ледяной испариной. —Уже смеет так вольготно вести себя в моем присутствии».

Узкая каменная дамба, служившая тропой, рассекала надвое резервуар с усредненным, строго регулируемым течением. Воздух здесь был густым, почти осязаемым. Эта влажность мягко оседала на лице, принося благостную прохладу страдающим от сухости изумрудным глазам. Ткань стремительно впитывала влагу из воздуха, становясь жестче и тяжелее. Она начала неприятно липнуть к силуэту, хотя гидрошелк держал форму и спасал тело от прямого контакта с сыростью.

Гул водопада становился все громче, поглощая даже шорох ее шагов. Диона остановилась в нескольких метрах от выступа, где ждал наставник.

— Лорд Наурон, — ее голос прозвучал натянуто, но звонко, разрезая влажный полумрак. — Странный выбор для вводного занятия. Чем обусловлена необходимость встречаться именно здесь?

Арль не ответил. Он даже не шелохнулся, оставаясь багровым инородным пятном на фоне серого камня и сияющих аквамарином био-кристаллов.

— Если вы намерены сделать это место постоянным для наших встреч, нам придется пересмотреть условия вашего наставничества, — бросила она, чувствуя, как раздражение начинает вытеснять липкую тревогу.

Он медленно повернулся к ней. Его лицо оставалось пугающе бесстрастным, лишенным даже тени того пиетета, который полагался ей по статусу. И в этот момент гул изменил тональность. Из монотонного шума он превратился в низкий рокот.

Диона опустила взгляд и почувствовала, как ледяная испарина выступает вдоль позвоночника. Вода в каналах по обе стороны от дамбы больше не была спокойной. Скрытые глубоко внизу шлюзы, по-видимому, открылись, нарушая гидродинамику сада. Уровень воды стремительно пополз вверх, съедая тонкую полоску тропы.

— Что происходит? — крикнула она, отступая на шаг.

Течение ускорилось с пугающей неестественностью. Вода перехлестнула через край дамбы, ледяным ударом обжигая лодыжки Дионы.

«Господи, он меняет течение! Проклятый гсорх!» — паника, которую она так старательно давила в себе всю дорогу, вырвалась наружу, ударив в голову.

«Он хочет меня убить. Утопить прямо здесь...»

Звать служанок не было смысла. Акустика сводов и рев водопада сожрут любой крик. Вода уже поднялась до колен. Диона попыталась развернуться, чтобы броситься назад, к спасительной спирали лестницы, но мощный поток сбил ее с ног. Опора исчезла.

Она рухнула в ледяную черноту. Шок от резкого перепада температуры мгновенно выбил воздух из легких. Диафрагму свело болезненным, жестким спазмом. Одежда плотно облепила лицо, шею и плечи, лишая возможности сделать вдох и сковывая руки.

«Нет!» — она забилась в воде, широко разводя ноги в импульсном рывке, как учили инструкторы, пытаясь стабилизировать тело. Диона вцепилась онемевшими пальцами в скользкую ткань, рванула ее ногтями, впилась зубами, с животным отчаянием сдирая с себя облачение. Ткань поддалась. Отвоевав себе свободу движений, она широко открыла глаза.

В мутной, бурлящей воде она с трудом различила скалистый выступ — тот самый, на котором стоял Арль. Больше цепляться было не за что. Тропа исчезла.

Стиснув зубы так, что заныли челюсти, она рванулась вперед, против течения.

Если он попытается сбросить ее обратно — она убьет его голыми руками.

Эта ярость парадоксальным образом придала ей сил. Преодолевая сопротивление плотной воды, она чудом дотянулась до первой ступени, ведущей на возвышение. Пальцы соскользнули по гладкому камню, но она вцепилась в край снова, подтягивая отяжелевшее тело вверх. Голова наконец-то прорвала поверхность воды. Диона судорожно, со всхлипом глотнула сырой воздух.

И в эту же секунду в жесткой хватке рука сомкнулась на ее голени.

Рывок назад был слишком сильным для простой помощи, и слишком точным для случайности. Вода снова сомкнулась над ее головой, затягивая в глубину. Диона попыталась вырваться, забила свободной ногой, но хватка не ослабевала. Кислородное голодание ударило в мозг ослепительной вспышкой, и следом пришла спасительная тьма.

Пробуждение было сокрушительным. Диона согнулась в судорожном приступе, выплевывая воду прямо на холодный базальт. Легкие горели, словно в них залили расплавленный свинец. Вздохи давались с хрипом, которое сотрясало тело.

«Животное начало. Не поддаваться панике после пробуждения. Сначала нужно стабилизировать дыхание», — мелькнула холодная мысль, к которой приучили инструкторы. — Животное начало требует паники. Оно требует беспорядочных вдохов».

Диона заставила себя замереть в позе эмбриона, прижавшись лбом к ледяному камню. Страх было не унять, но ничего не оставалось. Она жива. Это главное.

Она намеренно заблокировала гортань, не давая судорожному хлипу вырваться наружу. На четыре счета удерживала пустоту в легких, чувствуя, как углекислота начинает жечь кровь. Один... два... три... четыре. Сердце, только что бившееся о ребра, начало замедляться.

Она разомкнула губы лишь на узкую щель. Медленно и скупо она направляла воздух не в верхнюю часть груди, а вниз, к тазовому дну, заставляя диафрагму распластаться и вытолкнуть остатки жидкости.

Маленькая смерть отступила, разбудив чистую ярость.

Принцесса подняла голову, откидывая мокрые пряди с лица.

В саду снова царило умиротворение. Вода вернулась в свои берега, шлюзы замолкли, и только мерное, журчание канала нарушало покой. Служанки наверху по-прежнему ничего не знали.

Арль Наурон стоял в паре шагов от нее. Он не сделал ни движения, чтобы помочь ей. Он просто наблюдал, как наследница медленно и унизительно возвращается к жизни.

— Знаю, вы сердитесь, — произнес он. Его голос был лишен и тени извинения. — Но поверьте, это было сделано ради вашего блага.

Диона попыталась встать. Ноги дрожали, платье. отяжелевшее от воды, тянуло вниз, но она заставила себя выпрямиться.

— Мне тяжело ответить так, чтобы не оскорбить вас, — прохрипела она, чувствуя во рту привкус крови и озона. — Вы покусились на мою жизнь. И вы должны ответить за это. Сначала передо мной, а потом перед королем.

Она принялась выжимать волосы резкими, нервными движениями.

— Я хотел проверить свое предположение, — Арль чуть склонил голову набок. — Я был почти уверен, но мне нужно было знать наверняка, прежде чем мы начнем обучение. А по поводу покушения... не волнуйтесь. Королева дала свое письменное согласие на любые методы инициации.

Диона замерла.

«Конечно, она согласилась! Пусть не ценит как дочь, но как политический актив она обязана обеспечивать мою сохранность, а не доверять бастарду-гсорху право топить меня.»

— Вы спланировали это вместе с королевой? — она задала вопрос, не требующий ответа, и в ее глазах вспыхнул опасный огонь. — И какое же предположение вы подтвердили? Что я не милостива Господом? Что я не благословлена Его водой?

— Вы о том, что боитесь глубины? — прямо спросил Арль.

— Разумеется! — вскричала она.

— И причем же тут Бог?

Диона посмотрела на него с изумлением.

— Вы злите меня, лорд Наурон. В Свитках сказано: «Всяк исторгнутый волной да познает Гнев Мой; ибо влага в жилах его смердит гордыней, и не примет Источник скверну его обратно».

— Действительно, он так писал.

Она вздрогнула от этого неприкрытого высокомерия.

— Но выбросьте это из головы, — продолжил он. — Это не относится к вам.

— Я боюсь воды! Я отвергнута! Вы сами видели это мгновение назад!

— Я провел это испытание именно для того, чтобы доказать вам: вы ошибаетесь в самой основе своего страха. Мы будем возвращаться к этому снова и снова. Это испытание — ключ к вашему исцелению. Вы сказали: «Я боюсь воды». Это значит, вам нужно лишь перестать бояться, и стихия подчинится. Если бы вода боялась вас... вот это было бы серьезно.

Она нахмурилась.

— Как вода может бояться меня?

— Отвергнуть, — Арль сделал шаг вперед. — Она могла бы выплевывать вас, закручивать в водовороты, ломать кости давлением, лишь бы вы не касались её. Но она была инертна. Она просто текла. Всё, что случилось в глубине, сделали вы сами. Вы топили себя, сражаясь с фантомами в своей голове.

— Нет. Зисеида сделала всё, чтобы помочь мне.

— И на Зисеиде ваши познания о мире заканчиваются? Неужто она не учила вас, что принцесса должна знать больше положенного? Стена, отделяющая вас от свободного плавания — это эго маленькой девочки. Вы считаете, что титул дает вам привилегии перед законами физики? Или что Богу есть дело до молитв того, кто не может совладать с собственным дыханием? Этот мир всегда что-то забирает, Диона. Примите это как данность.

— Я должна принять то, что у меня вечно что-то отнимают? —ухмыльнулась она.

— И дают взамен, — добавил он, и в его голосе проскользнула странная доброта.

Диона предпочла это проигнорировать. Мысли ее уже переключились на другое. Нарушение закона. Ранна позволила гсорху-бастарду, существу без удостоверения Мор-Кессета, использовать свои способности против принцессы. Это было попранием всех протоколов, удерживающих мир в равновесии после кризиса.

— Значит, — она посмотрела на него с тихим, колючим любопытством, — вы утверждаете, что видите меня насквозь? Что ваши наблюдения раскрыли мою фобию лучше, чем годы исповедей?

— Именно так. Я вижу, как напряжена вода, что течет по вашим жилам, как серебро вашей воды тускнеет.

— Что вы увидели? И как? — требовательно спросила Диона.

Арль заметно улыбнулся.

— Мой ответ на вашем текущем уровне осознанности ничего вам не даст. Поэтому просто слушайтесь.

— Нет, — настояла она, делая шаг навстречу. — Я хочу понять глубину понимания того, кто называет себя моим учителем. Это связано с вашей природой?

— Хорошо.

Он подошел вплотную. Прежде чем она успела отпрянуть, его ладонь легла ей на лоб. Диона вскрикнула — место соприкосновения обожгло сухим жаром, словно к коже приложили раскаленный металл.

— Вам больно, — констатировал он.

— Да! Вы обжигаете меня!

— В теле каждого существа вращаются планеты. Селейис, Сумерья, Венуве, Миркелис, Аркес, Оролан, Карас и Айрос.

— Вы просто перечислили мне сумерианскую систему, — прошипела она сквозь зубы, пытаясь не отстраняться от его обжигающей руки.

— И эта система — в вас. Весь тот путь, что она проходит в черном вакууме, проходите и вы. Ваша жизнь — это лишь отрезок времени, который Вселенная согласилась разделить с вами. И я вижу, как вы давите на свои планеты. Как вы сжимаете свои сосуды, пытаясь удержать страх. Вы боретесь со Вселенной, и удивляетесь, что вам больно дышать.

Диона замерла, вслушиваясь в его слова.

«Ладно, — подумала она, — будет интересно проникнуться этим гсорхийским безумием. Быть к врагу ближе, чем его яремная вена. И, возможно... возможно, он действительно тот, кто поможет мне убить Орданну».

Диона отступила на шаг, разрывая контакт. Жар на лбу не исчез. Кожа пульсировала, словно впитав в себя крупицу чужого огня.

— Допустим, — произнесла она, стараясь выровнять дыхание. — Не знаю насчет ваших сумерианских метафор, но ваш метод имеет смысл. Если вам действительно удалось увидеть мой страх, лишь наблюдая.

— Я открою перед вами новый мир, принцесса. И тогда вы станете непобедимой, — тон Арля оставался ровным, но в нем зазвучала гипнотическая уверенность. — Вас не будет интересовать победа — это она будет заинтересована в вас. Но только если вы научитесь верить тому, что я говорю. Доверяйте мне. Постарайтесь уходить отсюда с каждым разом с растущим доверием. Сегодня можете этого не делать.

— Я попробую, — процедила Диона, вздернув подбородок. — Как бы сложно ни было не презирать вас.

— Подумайте, какое отражение находят бури внешнего мира внутри ваших собственных вод. Ибо сказано в Свитках: «Всё ниспослано как суровый резец; дабы сквозь тернии течений, сквозь ледяное крошево и звездные шипы, отсечь мирское и приблизить дух к Сиянию Его».

Диона сузила глаза. В его устах древний текст звучал как насмешка.

— Приблизившись к Нему, растет ли понимание личностью самой себя? — с вызовом бросил он.

— К чему вы клоните, Наурон? Вы пытаетесь приписать себе возможности Бога?

— Я лишь помогаю вам вспомнить, что океан внутри вас гораздо глубже, чем диктуют жрецы, — он сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. — На сегодня мы закончили. Вы утомлены после борьбы с течением. Успокойте разум. На следующей встрече мы начнем практиковать ки-давление. Оно свяжет плоть с глубинными процессами психики.

Диона повела затекшими плечами. До сих пор ее тренировки ограничивались лишь физической выносливостью.

— И что, вы просто отпускаете меня? Занятие было лишь ознакомительным?

Арль не пропустил мимо ушей жестокость на ее лице. Интрига вытеснила в ней страх.

— Да, принцесса.

— Ваше положение в Луоне всем известно, — Диона скрестила руки на груди, игнорируя влажный холод. — Почему дом Науронов вообще позволяет вам носить их фамилию?

— Единственная причина, по которой они могут лишить меня имени — казнь. А так как в младенчестве она не состоялась, я имею право носить его и дальше. Хотя, не скрою, они ждут не дождутся, когда я умру и перестану пятнать их герб. Общество предпочитает презирать меня — это легкая пища для толпы. Восхищение чужими заслугами требует усилий.

— Но они сами настояли на помиловании! — напомнила она.

— Это была эгоистичная мольба моей матери, — губы Арля тронула холодная полуулыбка. — На тот момент я был ее единственным ребенком. Она не знала, что понесла не от герцога... и всё же гены моего истинного отца проявили себя во всей красе. Она просто хотела знать, что где-то дышит плоть от ее плоти. Страдает этот ребенок или счастлив — её не волновало. — Он мягко и с принятой грустью посмотрел в сторону.— Материнские слабости ломают детские кости. Они самые частые злодеи в наших судьбах. Герцог славился своей мягкосердечностью, так что получить печать о частичном помиловании оказалось несложно.

Диона внимательно вглядывалась в его лицо. Она знала эту историю, но ей нужно было проверить, как он сам к ней относится.

— Как мы знаем, у герцога родились еще наследники. Ваши брат и сестра.

— Я не считаю их таковыми, — отрезал он без малейших колебаний. — Мой путь одинок.

— Значит, вы носите эту фамилию только потому, что она служит вам щитом. Неужели я разглядела в вас циничность?

— Вы разглядели правду.

Она шагнула к краю дамбы, глядя на темные воды, которые еще недавно пытались её поглотить.

— Ни один гсорх не живет счастливо. Вы — проклятый народ. Но в вас течет кровь вашей матери. Чистокровная морнийская вода. И только она может спасти вас от бездны.

Арль ответил кивком.

— Вы не исповедуете оларийство, верно? — не унималась Диона. — Вы не чтите Хайейя Олара и Равию Светоносную.

— Невыполнение законов религии вычеркивает меня из нее. Можете считать меня вероотступником. Еретиком, если вам так удобнее.

— Я буду молиться, чтобы в вас ожил свет морнийской воды. Что вы вообще думаете о Боге? Надеюсь, вы не придерживаетесь атеистических воззрений лорда Эрхаута?

— Быть атеистом в таком сложном мире — глупость, — покачал головой Наурон. — Атеизм — это иллюзорная клетка разума, попытка всё объяснить, чтобы не сойти с ума. Но то, что делаете вы — ничуть не лучше. Ваша церковь манипулирует тем, что провозгласила святым. Морны коварны. Вы пытаетесь выжать из веры выгоду, видя в ней источник всего. Вы стоите на коленях, молитесь, просите... но Бог всегда молчит.

Ее глаза вспыхнули нетерпимым блеском.

— Глухой не вправе винить водопад за тишину, гсорх, — ее голос хлестнул. — Если сосуд вашего духа полон гордыни, в него не вольется ни капли Божественной истины. Его молчание — это ответ тем, кто недостоин Его голоса.

Она смерила его уничтожающим взглядом, но Арль лишь едва заметно склонил голову.

— Неужто Касий никогда не упрекал вас за ваше происхождение? — уже тише, но не менее ядовито спросила она.

— Нет. Касий принадлежал к тому редкому меньшинству, которое понимало истинное устройство этого мира. Он искренне хотел равновесия. И именно это его погубило.

— Уверена, нам удастся узнать истинную причину его смерти, — твердо сказала Диона.

— Я в это верю.

Диона довольно бесцеремонно развернулась и медленно зашагала обратно по узкой дороге к винтовой лестнице.

Она узнала все, что хотела.

Шаги отдавались болью в пояснице, мокрая ткань путалась в ногах, но спину принцесса держала безупречно прямо.

Дойдя до первых ступеней, она остановилась и посмотрела вниз, на гладкую лужу, оставшуюся на камне после потопа. В ее отражении Диона увидела свое растрепанное лицо. Она коснулась лба. Кожа там, где лежали пальцы гсорха, всё еще хранила фантомное тепло. В воздухе вокруг нее всё еще висел едва уловимый запах жженого озона.

Она подняла глаза, вглядываясь в багровый силуэт Арля, застывший у водопада. Возможно, Бог действительно всегда молчал. Но теперь у неё было эффективное оружие.

Глава 9

«Жертва всегда верит, что она выше своих инстинктов. Хищник же использует свои инстинкты как инструмент.»

— Доктрина Мор-Кессета. Ступень I

Воздух в Нижнем Ихтиарии оседал на коже влажной пленкой, пропитанной густым, резким духом соли, перетертого панциря, холодного ила и застоялой крови. Под высокими сводчатыми потолками гудели баростаты и тусклые люминесцентные лампы, бросая на мокрый бетон дрожащие, рваные полосы света. Этот свет скользил по поверхности глубоких резервуаров, преломлялся в них и превращал воду в жидкий обсидиан, вспыхивающий изнутри бледной, болезненной зеленью.

Диона стояла у края главного бассейна. Нужно было дышать ровно. Сделать вид, что ничего не произошло. Что коридор южного крыла был пуст, и она не стояла там пару минут назад, прижатая к каменной кладке тяжестью собственного колотящегося сердца, слушая вкрадчивый голос Ролана Эрхаута.

Она медленно опустила пальцы в ледяную воду, позволяя плотной среде обволакивать кожу. Вода должна была забрать жар. Забрать эту унизительную мелкую дрожь в кистях. Заметил ли он? Ролан умен, он читает запинки и отведенные взгляды так же безошибочно, как жрецы читают отливы. Понял ли он, что их встреча не была случайностью ни на одну жалкую долю секунды?

В глубине резервуара метнулась тень. Затем еще одна, ломая геометрию отражений. Вода вскипела мелкими пузырями, и к поверхности, повинуясь вибрации от ее руки, поднялась стая хищных морсалок.

Их полуморнийская природа всегда вызывала у Дионы инстинктивную оторопь. Они не были грациозными созданиями бездны. Морсалки напоминали кошмарный, недоразвитый плод, который чрево океана отторгло за уродство, но в насмешку наделило маниакальной живучестью. Огромные, бугристые головы с мертвыми, лишенными век глазами крепились к куцым, судорожно пульсирующим тельцам.

В левой руке Диона сжимала тяжелый кусок сырой плоти косатки. Мышечные волокна скользили в пальцах, источая резкий запах железа и моря. Она разжала ладонь. Мясо с глухим плеском ударилось о воду.

Поверхность резервуара взорвалась. Морсалки рвали добычу с жадным, утробным рыком, переходящим во влажный захлебывающийся храп. Разевались пасти, полные прозрачных игловидных зубов, вода запенилась от агрессии и голода. Безобразные твари бились друг с другом за куски плоти, и это первобытное, уродливое пиршество странным образом завораживало Диону.

В их слепом, животном голоде не было ни чести, ни морали, ни планов Домов. Лишь голая биология, свирепая природа. Точно такая же, как то тягучее, темное влечение к Ролану, отравляющее сейчас ее собственную кровь. Животный инстинкт, который она презирала до тошноты, но не могла вырвать из себя. Если Эрхаут догадается об этой слабости, о том, как реагирует на него ее тело, это станет мощнейшим рычагом. Петлей на ее шее. Она не имела права позволить этому случиться.

Рука Дионы, опущенная в бассейн, медленно двигалась из стороны в сторону. Расходящийся от пальцев клиновидный след ряби искажал светящиеся блики. Она неотрывно смотрела на этот крошечный шторм, который создавала сама, гипнотизируя себя ритмом воды...

Мелкая рябь, расходящаяся от ее пальцев, преломляла зеленый свет Ихтиария, но в сознании Дионы эти блики уже меняли цвет. Они становились пронзительно-лазурными, ослепительными, какими бывают только на мелководье в часы зенита. Шум терзаемой плоти растворялся, уступая место тяжелому, вибрирующему гулу трибун.

Память затягивала ее обратно в день турнира, ознаменовавшего начало этой жалкой привязанности.

То было торжество в честь короля Морвиха. Праздник, пропитанный обреченностью. Все Пятеро Морей знали, что владыка не переживет следующий поток. Диона помнила, как он восседал в королевской ложе, скорее подобный монументу, нежели властителю. Акулий мор изглодал его лицо и руки. Чтобы скрыть гниющую плоть, лекари заковали короля в глухие медные пластины и орнаментальные каркасы. Медь окислялась, оставляя на его шее зеленоватые потеки, похожие на яд. В каждом его тяжелом, сиплом вдохе, усиленном акустикой амфитеатра, слышалось приближение смерти.

Арена под королевской ложей представляла собой сферу, заполненную плотной, искусственно утяжеленной водой. Именно там Диона впервые обесценила законы природы.

Турнир на баргах был изящной забавой для зрителей. Барги — поршневые и массивные, покрытые шипованным хитином создания, больше похожие на ожившие торпеды из мышц и хрящей — требовали колоссальной физической силы только для того, чтобы удержаться в седле. Вода на скорости превращалась в бетон. Само сопротивление среды рвало связки.

Вранум, фаворит состязания и без пяти минут Светоносный рыцарь, был истинным сыном глубин. Его массивное литое тело идеально рассекало потоки. Он управлял баргом одними коленями, легко взводя огромный роговой лук, чья тетива из китовых жил требовала усилия, способного сломать хребет какому-нибудь человеческому подростку. Вранум был самой телесностью, триумфом морнийской генетики.

И против него вышел Ролан Эрхаут.

Диона помнила, как некоторые трибуны затихли в презрении. Ролан был изкорослым, с мертвенно-бледной, почти полупрозрачной кожей, под которой билась сеть голубых и красных вен. Генразлом высосал из него физическую мощь, оставив лишь хрупкий каркас. Вода должна была раздавить его.

Диона закрыла глаза, и перед ней — кадр за кадром — развернулась эта сцена. Ролан верхом на взбешенном барге. Его ноги, едва удерживающие равновесие в стременах, подкашивались от бешеного давления. Вода срывала его с седла, но он цеплялся за поводья обесцвеченными, сведенными судорогой пальцами.

Он поднял лук. Диона видела, как дрожали его предплечья. Как неестественно напряглась тонкая шея. А затем раздался выстрел. Стрела, толщиной с копье, пронзила воду, оставив за собой закипающий кавитационный след из микропузырьков. В этом выстреле был лишь хладнокровный расчет морна, знающего каждую слабость своего уязвимого тела и компенсирующего ее интеллектом.

Тяжелый наконечник пробил толстый череп Вранума через глазную щель с глухим звуком, который эхо разнесло по всей арене. Тело Вранума обмякло и медленно пошло ко дну.

Турнир не требовал убийства. Смерть Вранума была публичной казнью выскочки.

Шок толпы сменился рокотом нарастающей ярости. Они требовали крови Эрхаута. Он нарушил дух праздника, лишил их Светоносного рыцаря, бросил вызов эстетике силы. Но никто не мог обвинить его в нарушении законов предков — поединок был честным, но финал редким.

Ролан не стал бежать. Измученный долгим боем, он заговорил. Акустические усилители арены разнесли его тихий ломающийся голос, пропитанный ядовитой властью отца. Он лишь напомнил им, кто он такой. Сын Фарна Эрхаута. Он заставил толпу проглотить их ярость, подчинив своей воле через страх.

Диона допускала, что ее влечение к нему было реакцией жертвы на хищника. Природная суть, которая заставляет ее сдаться от близости опасности.

Она резко втянула влажный воздух Ихтиария, возвращаясь в реальность. Запах водорослей и мха, покрывающего фильтры, ударил в ноздри. Морсалки в резервуаре продолжали разрывать остатки плоти.

Диона потянулась за вторым куском мяса, когда позади нее раздались шаги.

Влажный кусок выскользнул из онемевших пальцев и с тяжелым плеском рухнул в резервуар, спровоцировав новый взрыв чавкающей возни на дне.

— Смотритель сказал, что их уже кормили.

Голос прозвучал буднично, почти мягко. Но под этой мягкостью таилась натянутая струна абсолютного контроля. Диона обернулась.

Морвин выступил из полумрака, пересекая границу света люминесцентных ламп. В пропитанном гнилью и взвесью соли Ихтиария он казался чужим. Его терракотовый костюм с драпировками поглощал зеленые блики. Матовая ткань спадала идеальными складками, не терпящими небрежности. В ту секунду он был ее ожившей наивной фантазией о добрых духах, которых она представляла себе, слушая оларийские рассказы для детей. Сам воздух вокруг него становился чище.

Диона отступила от бортика. Схватила жесткую ветошь, брошенную на парапет, и принялась с ожесточением стирать с пальцев рыбью слизь.

— Они выглядят голодными, — ровно ответила она. Ее голос немного дрожал то ли от непереваренных мыслей, то ли от крошечного экстаза, которое она испытала только что, вообразив себе что-то около духовное.

Морвин приблизился. Он остановился достаточно далеко, чтобы не задеть брызги, и достаточно близко, чтобы перекрыть ей пути к отступлению.

— Они не упустят возможности сожрать лишнее. И прекрасно знают, что ты дашь им эту возможность.

— И все равно. Мне так захотелось.

Она швырнула ветошь на бетон. Повисла пауза. В ней гудели фильтры и жадно захлебывалась вода.

— Что ты здесь делала? — тон Морвина неуловимо изменился. Стал тяжелее, словно он опустил на ее плечи ладони. — Не припомню, чтобы тебя тянуло к подобной фауне. Ты ненавидишь такие места. Говоришь, что от одной вони тебя выворачивает.

Диона скрестила руки на груди.

— Я решила перебороть страх.

Она вскинула подбородок, встречая его взгляд.

Морвин склонил голову. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, а глаза считывали микродвижения ее лица.

— И Ролан Эрхаут любезно помог тебе в этом начинании.

Диона заставила себя моргнуть с правильной долей ленивого удивления, мысленно приказывая пульсу замедлиться.

— Ах, да. Он тоже оказался поблизости. К своему стыду, я даже не сразу его узнала.

Ложь легла на язык гладко, но внутри всё сжалось. Не узнала. Она узнала его еще по тени на стене коридора. Ролан больше не был тем жеманным подростком с турнира. Его тело окрепло, налилось жесткой, сухой силой, скрытой под тканью мундира. Генразлом никуда не делся, но теперь о нем напоминала лишь пугающая, фарфоровая бледность скул да глубокие, почти лиловые тени под глазами. На фоне этой больной, породистой белизны его волосы казались провалом в черную бездну, а губы — свежей, кровоточащей раной.

— Со времен турнира он сильно изменился, — добавила она, выдерживая взгляд брата.

— И ты думаешь, я поверю? — Исходящий от него дорогой запах сухих благовоний ударил ей в ноздри, перебивая вонь водорослей. — Ты пришла смотреть на этих тварей ровно в ту самую минуту, когда в крыле оказался Эрхаут?

— Морвин...

— Я забочусь о тебе, — перебил он. — Его воды слишком грязные, сестра. Не смей погружаться в них.

Диона сглотнула. Под кожей выступила испарина.

— Я верю тебе. И потому не ищу с ним встреч. Это была случайность. Абсолютная случайность.

— Одна ложь за другой! — Лязгнул он.

Его хваленая сдержанность дала трещину. Теперь, в мерцающем свете ламп, он показался ей пугающим в своей праведной ярости.

— Один грех за другим! Побойся Создателя, Диона!

От этих слов по ее позвоночнику ударила горячая волна опалимого, жгучего стыда. На одну секунду, всего на один удар сердца, ей нестерпимо захотелось рухнуть и расколоться. Признаться в том ядовитом, грязном влечении, которое разъедало ее изнутри, вывалить этот грех прямо к ногам брата и попросить у него спасения.

Но она крепко сжала зубы. Она промолчала, лишь опустив глаза, мысленно клянясь самой себе вытравить эту слабость.

Морвин тяжело выдохнул через нос.

— Ролан бесчестен, — произнес он уже тише, но слова его падали как камни. — О нем ходит много слухов, и поверь, ни один из них не рожден на пустом месте. Вся их порода, вся родословная Эрхаутов — это морны, лишенные благодати. Их кровь отравлена. Не позволяй им осквернить и твою.

Стыд внутри Дионы кристаллизовался в защитную злость. Она подняла на него глаза.

— Я сторонюсь его больше твоего! Возможно, мы с ним больше даже не пересечемся. Он рыцарь!

— Пересечетесь. Фарн берет его с собой на поверхность. На свадьбу Бэлфоров.

Диона нахмурилась.

— На сушу? Зачем Фарну этот риск? Ролан там легкие выплюнет.

— В этом и есть Эрхауты, — Морвин провел пальцем по холодному стеклу аквариума с рыбами-секирами. — Столетиями их род плодил калек и интриганов. Ни одного меча, достойного песен. А теперь посмотри на Ролана. Ублюдок, который убивает Светоносных рыцарей на королевском турнире. Фарн везет его к Бэлфорам как знамя. А его дочь теперь будет твоей фрейлиной.

Диона промолчала, завороженно глядя, как брат провожает взглядом рыбу-секиру. Серебристое, закованное в природную броню тело метнулось в толще воды. Когда-то этот вид был лишь кормом для донных хищников, стоял на грани вымирания. Но генная инженерия технократов сотворила чудо: теперь в аквариуме плавал идеальный приспособленец. Сливаясь с тенью, рыба-секира сделала резкий выпад, в доли секунды разрывая укрепленным рострумом проплывающую мимо рыбешку. В воде расплылось мутное бурое облако.

— Если вдруг Дочери посвятят Ролана в Светоносные рыцари до отбытия на Ярвель, он может показательно надеть там белый плащ перед переворотом. Тогда Фарн косвенно объявит Ролана своим оружием.

— Орден может и не посвятить его, — возразила Диона. — Соответствие сознания… Или у Ролана может просто не хватить времени на инициацию.

— А если он уже инициирован? Тайно?

— Это сумасбродство! — она резко повернулась к брату. — И зачем ей наделять духовной властью технократа?

— Затем, что это услуга за услугу, Диона. Орден получит доступ к его разуму. Как только Ролан наденет плащ, битва перейдет на ментальный уровень. Он станет живым мостом, полем боя между мистиками и технократами. Учитывая знания, которые в него вложили и вложат, он смертельно опасен. Для всех нас. Для тебя в первую очередь.

Диона молчала. Она отступила на шаг от аквариума и принялась снова оттирать ладони от въевшегося рыбьего жира.

— Что ж, — наконец произнесла она, глядя на свои побелевшие костяшки. — Значит, до отбытия на Ярвель у меня почти не осталось времени.

— Ты собираешься форсировать вступление в Орден?

— Да.

Ей нужна была глухая стена. Абсолютная, мертвая пустота в сознании, через которую не просочится ни модифицированный разум Ролана Эрхаута, ни цепкий взгляд его сестры. Она знала цену такой защиты. И была готова впустить в свою голову одно чудовище, только бы отгородиться от всех остальных.

Глава 10

«Глупая овца молит небо защитить ее от волчьих зубов, и небо посылает ей пастуха. Пастух не кусает овцу за горло — он просто строит загон, стрижет шерсть и ждет, когда подрастет сын, любящий свежую баранину».

— Старинная ярвельская притча.

Шторм ломился в узкие бойницы Ветряного Замка, словно пьяный наемник в двери портового борделя. Левое крыло твердыни Бэлфоров — древняя, источенная солью пристройка из серого гранита — дрожало всем своим телом. Замок висел на самом краю скалы, и казалось, еще один яростный порыв — и вся эта каменная громада сорвется вниз, пролетит триста метров отвесного обрыва и с глухим хлюпаньем канет в пенные ледяные проглоты Белого моря.

Но обитатели не боялись. Они благословляли священный ветер. Замок стоял на этой скале пять веков, и камень держался крепче любых клятв.

Сквозь пазухи стен, где каменщики былых времен оставили полые сквозные ходы, ветер завывал на сотни ладов. Огромные ветролиры — встроенные в башни струнные рамы — ревели утробным, божественным хором. Для ярвельцев эта дикая, оглушающая музыка была осязаемым благословением ветряных богов. Особенно сегодня, в Праздник Бороды.

По старинному обычаю, в эту ночь мужчины Ярвеля праздновали неодолимость перед стихией. На улицах и в портах жгли бочки с ворванью, вязали из толстых пеньковых канатов узлы, символизирующие стойкость, и пили крепкий, горький эль. Лорды и простолюдины соревновались, кто перекричит бурю, подставляя лица под ледяной шквал — ветер должен был трепать их бороды, выдувая из них слабость. Ветер означал, что боги все еще здесь. Несмотря на все кощунства, что творил Веннбар Бэлфор, они отказывались покидать Ярвель, и показывали это срывая с прибрежных вершин плотные облачные шапки, что тяжелыми седыми прядями струились вниз по склонам.

«Радуйтесь, пока можете.» — мрачно думал Вернон, глядя в темноту за окном.

Как только договор с Таласхией будет скреплен подписями, ветрокульту придет конец. Король уже разослал тайных гонцов, созывая в столицу Искоренителей — фанатичных псов новой церкви Марры, чьей единственной работой было вырезать старых богов из сердец людей вместе с самими сердцами. Разумеется, Вернон узнал об этих «чистильщиках» не от отца, а через третьи руки, от преданных шпионов в порту.

Свист. Удар.

Тяжелый метательный нож сорвался с пальцев Вернона, пролетел в каких-то двадцати сантиметрах от обрюзгшего уха короля и с сухим треском вонзился в ивовую плоть статуи Всенны. Богиня плодородия, вырезанная из потемневшего от времени дерева, стояла у королевского возвышения. Клинок вошел ей точно между глаз, расколов лоб деревянной девы.

Веннбар Бэлфор даже веком не повел. Король Ярвеля был слишком занят. Он пожирал молодого быка, зажаренного целиком на вертеле этим утром — жирного, с румяной корочкой из крупной соли и диких трав.

Веннбар дышал с натугой, со свистом выталкивая воздух через заросшие ноздри. Его руки с трудом поднимались к лицу. Король хватал куски дымящейся плоти голыми пальцами, рвал зубами сухожилия, и горячий жир обильно тек по его тройному складчатому подбородку, путаясь в редкой клочковатой бороде.

Справа от него на низком табурете высилась юная девочка, только распускавшая свою красоту, — бледная, испуганная дочка какого-то мелкого прибрежного чиновника. Ее единственной обязанностью было сидеть со стопкой влажных льняных тряпок и ежеминутно вытирать шею короля. В глубоких, сырых складках его жирного тела постоянно воспалялись и текли гноем скверные язвы. Королевский лекарь строго-настрого запретил кабаньему салу и бычьему жиру попадать в эти раны.

Вернон читал в глазах девчонки смесь тошнотворного отвращения и извращенной, рабской гордости от того, что ей дозволено сидеть у самого короля Ярвеля.

Чертог смердел. Запах пережаренного мяса, сладких медовых пирогов и соленых соусов смешивался с удушливым амбре нескольких десятков пьяных мужчин. Праздник Бороды подходил к концу. Лорды Малого Совета и верховные вельможи лежали прямо на столах и под ними, перепоенные вином, точно хрюкающие свиньи в загоне. Их пьяный, утробный храп вплетался в заоблачную, чистую мелодию ветролир, создавая издевательскую гармонию.

Вернон смотрел на отца черными злыми глазами, в глубине которых теплился тихий, наблюдательный огонь. Перед ним сидело плавучее, бесформенное тело, лишенное всякой внутренней опоры. «Сними с него этот алый камзол, сорви золотую цепь — и кто останется? — думал Вернон. — Обычный грязный смерд. Жадный, проворовавшийся староста, которому волею случая досталась корона». Огромное набитое брюхо выдавало в нем ненасытного чиновника.

Впрочем, Вернон не обольщался и на свой счет. В нем самом тоже не было ни капли аристократического лоска. От Бэлфоров он унаследовал все те же грубые черты: крупный, трижды ломаный нос, широкие кости и пухлые короткие пальцы, в которых вращался метательный нож. Но его тело, в отличие от отцовского, отражало суровую победу воли над животным началом. Вернон был крепок, жилист и собран, словно натянутая тетива баллисты. Он был молодой, выкованной в битвах версией своего отца — великанский рост, тяжелый круп, широкие плечи. Из него вышел бы отличный капитан наемников или замковый страж, но судьба швырнула его на вершину пищевой цепи, сделав принцем Ярвеля.

Глядя на то, с каким остервенением отец вгрызается в кабанину, и как трясущиеся от ужаса пальцы девки вытирают гной на его шее, Вернон ощутил странный укол — смесь коллективной несправедливости за весь их уродливый род и мрачной, злой радости. Своими мозолистыми, огрубевшими руками Вернон взял со стола чей-то чужой, наполовину недопитый кубок. Не заботясь о брезгливости, он глотнул скисшего вина, с силой сполоснул рот и выплюнул багровую жидкость прямо на залитый элем пол.

Затем его ладонь легла на рукоять второго ножа. Лезвие снова уставилось в деревяную статую Всенны.

Стук.

Сталь со свистом рассекла спертый воздух и глубоко вошла в потемневшее дерево за спиной короля — прямо в резной лик древней Матери Урожая.

Веннбар слизал жир с большого пальца, оторвал от кости приличный кусок и поднял на сына набрякшие цепкие глаза.

— Ты портишь священный клен, — равнодушно чавкнул он. — И мне аппетит.

— Разве что-то может его испортить?

Король шумно втянул носом воздух, проглотил мясо почти не жуя и дернул плечом, отгоняя ее, как назойливую муху.

— Ты пришел сюда кидать железки в мать-богиню или у тебя язык чешется? — Веннбар выплюнул хрящ прямо на серебряное блюдо. Хрящ со звоном отскочил в лужу соуса. — Если второе, то начинай.

Вернон крутанул нож за лезвие, поймав его за рукоять.

— Таласхи в Аваксе, — ровно произнес он, не сводя глаз с жующего отца. — Разбили лагерь у старых доков. Воняют жженой серой и молятся своему богу так громко, что у портовых стражников мигрень.

— Пусть слушают.

— Они требуют пустить их к южным резервуарам, — Вернон прищурился. Пальцы крепче сжали рукоять. — Говорят, ты обещал им воду. Воду из луонского клапана.

Веннбар замер. С куска мяса в его руках сорвалась тяжелая капля жира и шлепнулась на стол. Он медленно перевел на сына заплывший взгляд карих глаз.

— А ты пришел просить у меня разрешения сказать им «нет»? — голос короля стал тише и четче. — Или ты пришел узнать, почему я сказал им «да»?

Вернон молча вытянул из ножен на поясе второй клинок. Лезвие тускло блеснуло в свете огня.

— Я пришел вразумить тебя.

Тишина повисла между ними, заполненная мелодией ветра и треском смолистых поленьев. А затем живот короля заколыхался. Раздался влажный, булькающий звук, перешедший в искренний свистящий хохот. Служанка испуганно отшатнулась.

— Вразумить? — Веннбар трясся от смеха, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Избавь меня от этой унылой песни, мальчишка. Мое слово сказано, и Малый Совет скрепил его печатью. Рано или поздно кто-то должен был оборвать угодничество Луону.

Он откинулся на спинку стула, и дерево жалобно скрипнуло под его весом.

— Ради власти всегда приходится пускать кровь, — добавил он. — Кому-то придется стать чудовищем в летописях Ярвеля.

Стук.

Второй нож вонзился в деревянную глазницу богини.

— Можно было не рвать глотку собственному королевству, — процедил Вернон. Пальцы легли на рукоять третьего клинка. — Еще не поздно вытащить наши шеи из петли. Если ты сейчас примешь требования Лингварденов, они дадут нам сносные условия. Сохранят старый договор.

Веннбар презрительно фыркнул.

— Условия? Чтобы мы и дальше подыхали их рабами? Мы задыхаемся, Вернон! Ярвель сидит на клапанах, мы держим руку на горле всего их проклятого мира, а отдаем эту власть за бесценок! Мы могли бы быть богами, а живем как портовые шлюхи.

— Это выживание, а не бесценок, и ты сам это знаешь! — Вернон подался вперед, с силой опустив ноги со стола. Третий нож полетел в цель. Лезвие вонзилось в дюйме от правого уха короля, срезав сальную прядь. Веннбар лишь моргнул, продолжая жевать. — Бесплатная вода в обмен на наше давление — единственный щит, который удерживает Луон от того, чтобы стереть нас в пыль.

— Щит? — Веннбар перестал жевать. Он навалился грудью на стол. — Это ошейник. Наш суверенитет — это насмешка. Пустые слова на бумаге, которыми подтираются лорды Луона. Каждый смерд на улицах Ярвеля прекрасно понимает, кто их истинный хозяин. И это, клянусь Ветром, не Бэлфоры.

Вернон скрипнул зубами. Отец был омерзителен.

— У Луона столько стали и кораблей, что твои мечты о Великом Свободном Ярвеле не стоят и медяка, — холодно ответил Вернон. — Если ты перекроешь клапаны, они не станут с нами договариваться. Они просто выжгут нас с лица Земли, и отберут ценой всего Жизнь, пока не иссякнут запасные ресурсы. Тогда никакие боги нас не спасут.

Король медленно улыбнулся. Его зубы были желтыми, в застрявших кусках мяса.

— Луон не пошлет сюда флот. Потому что у нас есть таласхи.

— Таласхи, — Вернон выплюнул это слово.

Четвертый нож тяжело лег в ладонь.

— Таласхи — это лесной пожар. Ты пускаешь его в собственный дом в надежде, что он сожжет только мышей.

— Но нам этот пожар подарит тепло! — Веннбар оторвал очередной кусок мяса, его маленькие глазки лихорадочно блестели в свете очага. — Их фанатизм играет нам на руку. Мы сыграем роль заблудших душ, узревших истину Марры. Да, старый ветрокульт временно станет ересью на нашей же земле. Придется сбросить пару идолов в море. Какая разница? Боги молчат, Вернон. А таласхи — нет. Главное помнить, ради чего мы сгибаем колени.

— Ты их не разогнешь, — глухо ответил Вернон. Рукоять ножа скользнула в его пальцах, и сталь сорвалась в полет.

Стук.

Четвертый клинок вонзился в деревянную щеку Всены, пустив по старой древесине глубокую трещину.

— Сейчас ты кормишь их с руки, помогаешь точить клинки против Луона. Но что дальше? Как ты выгонишь их, когда они пустят здесь корни? Они уже селятся в наших портах! Ты думаешь, они все те же дикари с костяными копьями? У них свое оружие, свои корабли. Ты меняешь одного хозяина на другого, но если морны просто держат нас на цепи, то таласхи сожрут нас заживо. Эта сила выстрелит тебе прямо в сердце, помяни мое слово.

Веннбар с грохотом опустил пудовый кулак на стол. Подпрыгнули кубки, расплескав темное вино.

— Совет согласен со мной! — прорычал король, и его второй подбородок затрясся от гнева. — Мы в переходе, мальчишка! Если сейчас не вырвем бразды, Ярвель навсегда останется сточной канавой Луона.

— Таласхи не отдадут тебе эти бразды! И народ тоже! — Вернон подался вперед, его голос зазвенел от сдерживаемой ярости. — Ты думаешь, люди слепы? Они видят этих синетелых ублюдков на своих улицах. Гнев, который они копили к Бэлфорам годами, сейчас закипает. И когда мы оступимся, они с радостью поддержат наше падение. Знать уже шепчется по углам. Ты знаешь, чье имя они называют. Корнели.

— Я обо всем позаботился, — отмахнулся Веннбар с такой пугающей беспечностью, что у Вернона все закипело внутри с большей силой. Король потянулся к кубку. — Ты слишком много думаешь о черни и слишком мало о власти. Думаешь, я не знаю, что натворил?

Пальцы, потянувшиеся за пятым ножом, остановились.

Веннбар медленно, издевательски ухмыльнулся.

— Ты совершил огромную ошибку. Позвал Лингварденов на свою свадьбу втайне от меня. Думал сгладить углы? Думал бросить им кость, пока я не вижу?

Вернон почувствовал, как напряглась челюсть. Он бросил взгляд на служанку, которая вся жалась, с ужасом переводя взгляд с отца на сына.

— Пошла вон, — бросил Вернон. Девушка пискнула и выскользнула из зала.

— Когда Лингвардены придут сюда, это будет наш единственный шанс избежать бойни, — произнес принц, поднимаясь с места. Его высокая массивная фигура отбросила длинную тень на расписанные зелено-алым стены. — Их религиозная война с таласхами достигла пика. Морны боятся. Они пойдут на уступки, чтобы обезопасить клапаны. Мы можем выторговать настоящий суверенитет не ложась под синетелых!

— Морны никогда не пойдут на уступки, они лишь удлинят нашу цепь! — рявкнул Веннбар, с трудом подаваясь вперед. — И я не стану перед ними пресмыкаться! Они приняли твое приглашение? Прекрасно. Когда эти напыщенные водные террористы явятся в мой зал, я публично унижу их. Я выставлю их за дверь на глазах у всех лордов Ярвеля. Я покажу им, и таласхам, и всему миру, что Бэлфоры больше не будут платить налог за каждую каплю воды! Я надавлю на сонную артерию Луона, — мечтательно, почти безумно прошептал король, сжимая в воздухе жирный кулак. — Мы захватим их воду, Вернон. Потому что у нас есть эти чертовы клапаны. Мы станем Великим Ярвелем...

Вернон медленно вытащил пятый, последний нож. В нем уже не было гнева.

«Было бы логичнее убить его прямо сейчас», — промелькнула в голове мысль. Вернон посмотрел на шею отца. Один точный бросок.

Но он не был цареубийцей.

Вернон не стал тратить слова. Он просто метнул пятый клинок.

Сталь с сухим хрустом вошла в столешницу в пальце от руки короля. Во все стороны брызнула дубовая щепа. Лезвие глухо завибрировало.

Принц развернулся и зашагал прочь. В холодных коридорах Ветряного Замка, под завывание сквозняков, мысли обрели привычную ясность. Лингвардены не идиоты. Никто не сунется на свадебный пир к непредсказуемому королю, не прощупав дно. Настроения народа Луон знает и так — шпионы стоят недорого. Но чернь не свергает королей. Морнам нужны лорды.

Если Веннбар упрется, посланники Луона не уплывут ни с чем. Они привезут с собой готовый мятеж. Подкупить стражу и Малый Совет — дело пары сундуков с серебром. Отец гордился преданностью своих советников, но Веннбар просто перевешал всех, у кого хватало ума спорить. Оставшиеся бездари служили из животного страха и продадут Бэлфоров при первых же звуках луонских труб.

И Вернон точно знал, кому они предложат корону.

Бэлфоры держат трон едва сотню лет — жалкий срок для древнего острова. Для старой знати они так и остались узурпаторами. А Корнели — истинные Дети Ветра, чьи предки первыми возделали эти скалы. Народ их любит, лорды уважают. Предложи им Луон военную поддержку, и Альгидрас Корнели не упустит шанса вернуть родовое право.

Чтобы договориться, морны наверняка тайно навестят Рейнбург до визита во дворец. С их технологиями они способны проскользнуть мимо береговых дозоров, как вода сквозь пальцы.

Вернон толкнул окованную железом дверь, выходя на открытую галерею под ледяной ветер, поспешно приласкавший его опаленную гневом смуглую кожу и растрепавший черные длинные волосы. Времени не было. Ему придется поднять свою сеть — контрабандистов, наемников, соглядатаев. Перекрыть каждую козью тропу и скрытую бухту на пути к Рейнбургу.

Он должен перехватить посольство Луона первым. До того, как они увидят его отца. И до того, как они отдадут Ярвель дому Корнели.