Судьбы, сплетённые на большой дороге

Часть I: Нота "C": Прах Надежд и Звук Смеха

**Когда я впервые услышал полную историю из его детства, не смог сдержать слез сочувствия. Мы оба многое потеряли. Но кто-то по своей вине, а кто-то нет.

**Как сейчас помню томные слова его глубокого голоса.

Холод в Рейчхолде был особым. Он не просто витал в воздухе; он въедался в камень, пропитывал резные дубовые панели вековой пылью и тяжелой сыростью, оседал на плечах, как невидимый плащ отчаяния. Я тогда сидел за гигантским столом в кабинете отца. За рабочим местом, сравнимым с саркофагом из черного дерева, инкрустированного потускневшим серебром. Мои пальцы, сейчас - тонкие и не по годам ловкие от упражнений на лютне, тогда казались неуклюжими и чужими. Они скользили не по струнам, а по пергаментам, шершавым и холодным, пахнущим чернилами, тленом и безнадежностью. Карты долгов – запутанные лабиринты из алых цифр и черных печатей. Отчеты управляющих – хроники угасания, где слова «неурожай», «недобор», «продано за бесценок» резали глаза, как шипы роз. Королевские письма с тяжелой, словно из свинца, печатью лежали стопкой – немые ультиматумы из мира, забывшего о Ди-Рейчах.

— Взгляни сюда, Пабло. Эшфорд.

Эдмунд Ди-Рейч. Мой отец. Даже его тень на том столе казалась длинной и негнущейся. Отец стоял за спиной, его дыхание – ровное и тяжелое. Костлявые руки, пальцы, искривленные подагрой, но все еще обладавшие хваткой хищной птицы, ложилась мне на плечи при учебе и работе.

— _Видишь эти цифры? Они как черви. Точат наши корни. Пожирают то, что создавали поколения. Ты – последний оплот, сын. Последняя надежда Дома Ди-Рейч. Ты должен понять это. Проникнуться. Стать сильнее этой гнили._

Голос отца вибрировал от глухой, леденящей ярости бессилия, направленной на мир и… на меня.

"Детство?" спросишь ты. Оно кажется мне сном, бледным и далеким, как выцветшая масляная краска на стене. Оно растворилось в бесконечной череде уроков, что заполняли дни плотной, удушающей тканью. Математика была не красотой чисел, а холодным расчетом выживания. История – не сагой о подвигах предков, а мрачные уроки падений и предательств. Дипломатия – искусством улыбаться, когда внутри все сжалось в комок унижения. Даже музыка – единственная моя отдушина, где душа могла взлететь на крыльях мелодии, – превращалась в поле битвы за внимание.

Эдмунд бил по столу каждый раз, когда я ему признавался в своих желаниях, приговаривая:

—_Бард? Ты будешь ЛОРДОМ, Пабло! Твоя музыка должна заставлять трепетать сердца королей, а не веселить пьяную чернь в тавернах! Играй с мощью! С достоинством! Как гром среди гор!_

Каждая свободная минута была украденной жемчужиной, драгоценной и хрупкой. Учитель истории закашлялся кровью? Отец, истощив запас ярости, погрузился в тяжкое, хриплое молчание у камина? Миг! И я мчался, сердце колотясь, по скрипучим лестницам, мимо галереи мрачных портретов предков. Их масляные глаза, казалось, следили за моим бегом из полутьмы с немым укором: _«Куда!?»_ Но я бежал. В старый сад, где некогда идеальные топиарии превратились в косматых, зловещих чудищ, а королевский розарий утонул в море колючего репейника и крапивы. Туда, в Рейчхолд, солнце пробивалось робкими лучами, золотя пыльцу на одуванчиках.

Луис старший брат, всего на два года, но уже с тенью взрослой ответственности в глазах, выныривал из-за полуразрушенной каменной беседки, задыхаясь от смеха.

— _Пабло! Быстрее! Смотри, что Альдо выковырял из-под рыхлого кирпича!_

Альдо - это наш младший, вечный ураган энергии, прыгал на месте, зажав в грязном кулачке пожелтевший клочок.

— _Это же ОНА! Карта! Настоящая! Пирата Кровавого Глаза! Видишь – тут бухта «Черный Зуб», а тут крест! Это где клад! Я ЗНАЮ!_

Эти игры заставляли меня сиять редкой и искреней улыбкой, разбивающей лед тоски на лице

— _Кровавый Глаз? Опасный тип, слышал. Значит, нам нужен…_ — выхватывая из кармана куртки маленькую, потертую деревянную флейту. — _…фонарь из паучьих лапок? И гимн! Гимн бесстрашных искателей, иначе дух пирата не пустит к сокровищам!_

И Я играл. Легкую, озорную мелодию, полную скачущих нот, как сам Альдо. Их смех, чистый, беззаботный, взметался в тишину запустения, звонко разбиваясь о высокие стены поместья, пугая ворон в их мрачных гнездах под карнизами. В те мгновения маленький Пабло, зажатый в стальных тисках отцовских ожиданий, для Луиса и Альдо был просто _братом_. Приходилось быть еще и справедливым арбитром в спорах о разделе воображаемых сокровищ, неутомимым изобретателем игр, островком безоговорочного принятия и тепла в мире суровой реальности.

Но не все кроме игр с братьями было таким холодным. Тепло. Оно приходило с ней. С легким шелестом шелковых юбок по дубовому полу, с душистым облаком, аромата лаванды и свежескошенной вербены. Леди Элеонора. Ее появление в дверях библиотеки, во время работы, было как луч второго солнца, пробившийся сквозь грозовые тучи.

Её голос такой звонкий. Как колокольчик! но с мягкой материнской глубиной.

— _Мои доблестные рыцари! Опять затеяли осаду Королевства Цифр? Или уже планируете штурмовать кухню в поисках медовых пряников?_ — Она входила, и холод кабинета отступал на шаг. Мягкая, теплая рука касавшись моей детской щеки, сметла невидимую пыль усталости и ледяную хмарь отцовских слов.

— _Эдмунд, они же еще дети. Посмотри на них. Дайте им глоток солнца, пока оно не скрылось за тучами взрослых забот._

Эдмунд, хоть и хмуря свои густые, поседевшие брови, невольно терял в голосе железную хватку, смягчаясь под ее взглядом.

— _Солнце? Оно светит лишь сильным, Элеонора. Сильным… как Пабло должен стать. Сильнее этой…_ Он махнул рукой в сторону стола с бумагами, не договорив. Но в ее присутствии лед в его глазах хоть немного подтаивал. Ее смех, ее легкое прикосновение, сам ее запах – лаванда, вербена, тепло кожи – согревали каменные стены Рейчхолда лучше любого пылающего камина. Она была живым огнем в этом медленно остывающем мире, напоминанием, что за пределами долга и угасания еще существует простая, светлая радость быть семьей. Я любил это тепло, этот свет, и впитывал его как растение редкие лучи, зная, что без них зачахну под тяжестью возложенного на меня креста. Пока смех братьев звенел в саду, а запах лаванды витал в воздухе, Рейчхолд не был для меня гробницей. Он был домом. Хрупким, живым, милым домом.

Нота "D": Угасание Лаванды и Северный Ветер

Хрупкость мира в Рейчхолле обнажилась не громом, а шепотом. Шепотом, переходящим в навязчивый, сухой кашель, зазвучавший из спальни леди Элеоноры в один душный, безветренный вечер. Сначала это списали на простуду – осенние сквозняки в старых стенах. Но кашель не утихал; он крепчал, становился глубже, рваным, словно изнутри рвали грубую ткань. Воздух в поместье, и без того пропитанный запахом пыли и воска, теперь нес в себе новые, тревожные ноты: терпкий аромат лекарственных трав (шалфея, тимьяна), смешанный со сладковатой, тошнотворной тяжестью тления и страха.

Пабло, сидя за черным столом над очередной головоломкой долгов (провинция Эшфорд требовала денег на ремонт дамбы, которых не было), почувствовал, как холодный ужас сжал ему горло. Этот кашель… он знал его. Так кашлял старый управляющий перед тем, как его унесла «болотная лихорадка» прошлой весной. Тропическая лихорадка. Подлая, безжалостная, привезенная, возможно, каким-нибудь заморским купцом в соседний порт. Она добралась и сюда, в самое сердце Рейчхолла.

Дни слились в кошмарный водоворот. Солнечные лучи, еще недавно золотящие сад, теперь казались назойливыми, беспощадными свидетелями угасания. Лекарь, вызванный из города, лишь качал седой головой, его глаза, запавшие в глубокие морщины, говорили больше, чем осторожные слова: _«Силы природы… Борьба… Покой…»_ Комната матери превратилась в крепость, осажденную немым ужасом. Воздух там был густым, спертым, пропитанным запахом пота, травяных отваров и… приближающегося конца. Шторы были плотно задернуты, погружая пространство в полумрак, где лишь тускло мерцали восковые свечи, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены, увешанные некогда светлыми гобеленами.

Отец, лорд Эдмунд Рейч, скала, на которой держался их мир, превратился в тень самого себя. Он почти не покидал спальни жены. Сидел на низком табурете у кровати, его мощная спина, всегда прямая как меч, теперь сгорбилась под невидимым грузом. Его огромные, некогда железные руки беспомощно лежали на коленях или сжимали холодную, влажную руку Элеоноры. Его лицо, обычно резкое и властное, стало серым, как пепел, глаза – впавшими, мутными от бессонницы и слез, которые он не позволял себе пролить. Он шептал что-то ей, бессвязное, полное отчаяния и детской мольбы, голос его, всегда громовой, теперь был хриплым, сорванным.

Пабло видел это сквозь приоткрытую дверь. Его собственное сердце сжималось в ледяной тисках. Он чувствовал себя беспомощным, как ребенок, столкнувшийся с разъяренной стихией. Его знания математики, дипломатии, даже музыка – все было прахом перед лицом этого тихого, неумолимого врага. Он пытался помогать – принести воды, сменить компресс, но его движения были неуклюжими, а взгляд невольно скользил по лицу матери. Оно, всегда такое живое, розовое от смеха или легкого гнева, теперь было алебастрово-бледным, почти прозрачным. Глаза, обычно сиявшие изумрудной теплотой, были закрыты, лишь веки иногда вздрагивали. Дыхание – поверхностное, прерывистое, как у пойманной птицы.

Именно в один из таких моментов, когда Пабло стоял в дверях, замерший, отец обернулся. Его мутный взгляд упал на сына, и в них вспыхнула не любовь, не просьба о помощи, а внезапная, дикая ярость бессилия, направленная на единственное, что еще можно было контролировать.

— **Эдмунд (шепотом, но с такой силой, что слова впились в Пабло как когти):** _Подойди._ Пабло сделал шаг, ноги ватные. Отец схватил его руку, не ласково, а с ледяной, цепкой хваткой, и прижал к холодеющей руке матери. _Чувствуешь? Чувствуешь, как она уходит?_ Голос сорвался на хрип. _Она… уходит. И ты…_ Он впился взглядом в Пабло, и в этой глубине, помимо горя, бушевала неистовая потребность найти виноватого, найти смысл, найти замещение. _Ты должен. Ради них._ Он кивнул в сторону двери, за которой, Пабло знал, жались друг к другу Луис и Альдо, напуганные тишиной и странными звуками. _Ради меня. Ради нее. Слышишь?_ Каждое слово было ударом молота. _Ты – все, что осталось от Надежды. Весь столп Рейчей. Не подведи. Не подведи ее!_ Последние слова прозвучали как заклинание, как клятва, навеки вбитая в душу.

«Ради братьев! Ради меня! Ради твоей покойной матери!» Крест. Не просто ноша – каменная плита, пригвождающая к земле. Она рухнула на плечи Пабло в тот самый миг, когда дыхание матери стало едва уловимым. Он почувствовал, как внутри что-то ломается, замерзает. Радость, надежда, детство – все сгорело в одночасье, оставив лишь пепелище долга.

После… наступила ледяная тишина. Не просто отсутствие звука, а тяжелая, давящая материя, заполнившая Рейчхолл. Лаванду и вербену вымел запах воска похоронных свечей и черного сукна. Смех братьев умер. Их глаза, большие и испуганные, искали Пабло, но он уже был заточен в каменной башне своих обязанностей. Расписание стало непроницаемой броней, единственной защитой от всепоглощающей пустоты и взгляда отца, в котором читался немой вопрос: _«Ты оправдаешь ее жертву?»_

Уроки. Отчеты. Переговоры с кредиторами, чьи лица были маслянистыми от ложного сочувствия, а глаза – холодными и расчетливыми. Он задыхался под грузом. Поместье, лишенное женской руки и тепла, ветшало стремительнее. Штукатурка осыпалась с фасада, как проказа. На паркете в Большом Зале проступили темные, влажные пятна плесени. Крыши протекали, оставляя на потолках библиотеки безобразные желто-коричневые подтеки, похожие на слезы самого дома. А кредиторы… они стали наглее. Их стук в массивную дубовую дверь теперь звучал не как просьба, а как удар топора по корням умирающего дерева.

А потом рухнул и отец. Не в переносном, а в буквальном смысле. Его нашли в кабинете, без сознания, лицом в разложенные карты Эшфорда. Болезнь – жестокая, коварная, может быть, та же самая, что унесла Элеонору, или просто сломанное сердце и дух – скрутила его. Он выжил. Физически. Но то, что вернулось из лечебницы спустя месяцы, было лишь тенью грозного лорда Эдмунда. Его некогда острый, пронзительный взгляд стал мутным, водянистым, блуждающим. Он мог часами сидеть в своем кресле у камина (который теперь редко растапливали), уставившись в окно на сад, где когда-то смеялись его дети. Его речь стала невнятной, бормочущей. Иногда он звал Элеонору. Иногда путал Пабло с кем-то из своих давно умерших братьев. Иногда просто молчал, и это молчание было страшнее любых слов.

Именно этот ледяной ветер – дующий из опустевшей спальни матери и из кабинета, где сидела пустая оболочка отца – почувствовали первыми Луис и Альдо. Он пронизывал их насквозь, заставляя инстинктивно жмуриться. Они, как молодые побеги, искали тепла у последнего, казалось бы, живого ствола – Пабло.

— **Луис (в дверях кабинета Пабло, где тот корпел над очередным требованием королевского сборщика податей, стоял, не входя, смотря куда-то в сторону, в пол. Голос его, начавший ломаться, звучал глухо, натянуто):** _Пабло… Отец… Он сегодня… Он меня не узнал. Опять. Сказал: «Где мой плащ, Теобальд?»_ В глазах Луиса, всегда таких похожих на глаза матери, теперь была не детская растерянность, а ранняя, взрослая горечь. _Он больше не…? Не вернется? Как… как было?_

— **Пабло (оторвавшись от бумаг, почувствовал знакомый холодный укол вины. Он попытался сделать голос твердым, уверенным, каким был голос отца _до_):** _Он поправляется, Луис. Просто медленно. Очень медленно. Он должен… отдохнуть. Набраться сил._ Он видел, как брат стиснул челюсть. Эти слова звучали фальшиво даже в его собственных ушах.

— **Альдо (прижался к Луису, его глаза, огромные и испуганные, смотрели на Пабло, ища защиты, утешения):** _Он… он испугал меня. Заговорил о каких-то черных птицах у окна. Хотел, чтобы я их прогнал…_ Голосок Альдо дрожал.

— **Луис (резко, почти грубо, одернув младшего за рукав):** _Он устал, Альдо. Просто устал. Пойдем._ Его взгляд скользнул по столу Пабло, заваленному бумагами, печатями, счетами. В нем не было прежнего братского тепла, лишь холодное отчуждение и… упрек. _Тебе некогда. Всегда некогда._ Он развернулся и ушел, уводя за собой Альдо, который оглянулся на Пабло с немым вопросом: _«Почему?»_

Пабло остался сидеть, сжав перо так, что костяшки побелели. Тонкая нить воспоминаний – о картах пиратов под дубом, о звуке флейты в сумерках, о материнском смехе – еще вибрировала где-то глубоко внутри. Она связывала их. Но ледяной ветер, гулявший по опустевшим залам Рейчхолла, становился все сильнее, все пронзительнее. Он выстуживал комнаты и сердца. И Пабло, закованный в доспехи долга, чувствовал, как эта нить натягивается, истончается, готовая лопнуть под тяжестью невыносимого груза и ледяного дыхания утрат. Дом трещал по швам, и трещины проходили не только по стенам, но и по душам тех, кто в нем остался.

Нота "E": Молчание Под Старым Дубом

Тишина, воцарившаяся в Рейчхолле, была зловещим затишьем перед бурей. Она была густой, пропитанной запахами сырости и медленного распада. Даже скрип половиц под ногами Пабло звучал слишком громко в этом гнетущем безмолвии.

Ответ пришел черным крылом. Сначала – шепотки из города: «Лихорадка... С юга... Быстрая...». Потом – первые трупы, вывозимые на телегах. Запах страха стал осязаемым, горьким. Пабло, погруженный в попытки выжать доходы из умирающих земель, сначала отмахнулся. Беда где-то там. Они – Рейчи. Их крепость выстоит. Наивность, стоившая всего.

Буря пришла внезапно. Тихим стуком в дверь комнаты Луиса. Старший брат лежал на кровати, его лицо пылало нездоровым румянцем. Глаза лихорадочно блестели, дыхание – хриплое, прерывистое.

— **Луис (голос хриплый):** _Не... не подходи. Альдо... Где Альдо? Не пускай его сюда._

В его глазах был страх. Не за себя. За младшего.

Пабло нашел Альдо в полуразрушенной голубятне. Мальчик сидел, прижав колени к груди, дрожал.

— **Альдо (вскочив, глаза полные слез):** _Пабло! Луис кричал ночью. Говорил, что по нему ползут черные пауки..._

— **Пабло (схватив за плечи, слишком резко):** _Ты был у него? Близко? Дотрагивался?_

— **Альдо (заплакав, кивая):** _Он был такой горячий... Я принес воды..._

Жестокая рука сжала горло Пабло. Он оттащил Альдо подальше, в солнечную часть сада, под старый дуб – их дуб, где когда-то искали пиратские сокровища. Но солнце теперь казалось бессильным.

— **Пабло (стараясь звучать спокойно):** _Слушай, Альдо. Ты должен оставаться здесь. На солнце. Не подходи к дому. Я принесу тебе еды и воды. Обещаешь?_

— **Альдо (прижимая деревянную лошадку):** _А Луису станет лучше? Ты же знаешь лекарство?_

Пабло не нашел слов. Надежда была пиратской картой – вымышленной, жестокой.

Луис угас стремительно, как свеча на сквозняке. Его крики о пауках сменились бредом о черных птицах. Потом наступила тишина. Глубокая, окончательная.

На следующий день у Альдо горел лоб. Его большие глаза смотрели на Пабло уже без страха, с туманной покорностью.

— **Альдо (шепотом, сухими губами):** _Холодно, Пабло... И птицы... Гони их..._

— **Пабло (прижимая мокрую тряпицу ко лбу):** _Никаких птиц. Я здесь. Я с тобой._

Он читал ему сказки, играл на флейте – ту озорную мелодию поисков сокровищ. Альдо слабо улыбался, его пальцы едва сжимались в ответ. Потом улыбки не стало. Дыхание стало поверхностным. Пабло молился богам, в которых не верил со смерти матери. Молился предкам. Молился просто _кому-то_.

Утром третьего дня Альдо не проснулся. Он лежал, лицо странно маленькое и спокойное. Только не дышал. Пабло тронул его лоб. Он был холодным, как камень в подвале. Пабло отшатнулся. Он не плакал. Слез не было. Была лишь вселенская пустота. Ради кого он нес этот крест? Защищать было некого. Жить незачем.

Похоронили их вдвоем, под старым дубом в саду. Два маленьких холмика рядом с могилой матери. Отец присутствовал. Его вывели под руки. Он стоял, укутанный в поношенный плащ, мутные глаза блуждали по саду, по небу. Ни слезы, ни осознания. Лишь пустота, зеркалившая пустоту в душе Пабло. Когда гроб с Альдо опускали в землю, отец забормотал, указывая дрожащим пальцем на ветви:

— **Эдмунд (голос слабый):** _Вон они... Черные... Клюют сердцевину... Гони их, Теобальд..._

Теобальд – имя его давно умершего брата. Пабло закрыл глаза. Сердцевина была уже выклевана. Он бросил горсть земли на гроб. Звук был глухим, окончательным. Смысл растворился, как дым от похоронных костров.

Смерть отца была тихим затуханием тлеющего уголька. Его нашли утром в кресле у камина. Голова склонилась на грудь, лицо застыло в странном выражении – не покоя, а просто отсутствия. Пабло стоял у тела и смотрел на иссохшее лицо, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей пустоты и усталости.

Однажды, за неделю до конца, Пабло сидел в библиотеке. Солнечный луч упал на верхнюю полку. И снова – тот том. Темнее ночи. Шершавый. От него веяло холодом. Любопытство, притупленное горем, подняло Пабло со стула. Он достал стремянку. Книга не поддавалась. Он дернул сильнее. _Щелчок_. У его ног приподнялась половица. Под ней – углубление. И в нем – маленький сундучок. Внутри, на выцветшем бархате, лежала она. Книга.

Пабло взял ее. Холод пронзил ладонь, пробрал до костей. Он спустился и поднес находку к отцу.

— **Пабло (тихо):** _Отец? Что это? Нашел под полом._

Глаза отца открылись медленно. Но когда они открылись, это были глаза лорда Эдмунда Рейча. Острые. Пронзительные. И в них мелькнул такой чистый **ужас**, что Пабло инстинктивно отпрянул. Отец вцепился в подлокотники, его тело напряглось, как тетива. Он зашипел – звук загнанного зверя – и резко отвернулся к стене, забившись, забормотав что-то бессвязное, полное древнего страха. Потом ясность погасла. Глаза замутились. Он снова стал тенью.

Молчание, последовавшее за этим всплеском, окутало книгу мрачной тайной, связанной с последними проблесками разума отца и самой темной страницей их павшего Дома.

Нота "F": Странствия с Темным Грузом

Три года. Пыль дорог южного королевства въелась в кожу Пабло, как вторая натура, смешавшись с потом и горечью потерь. Рейчхолл остался позади – гигантский саркофаг из резного камня и сломанных судеб. Пабло Рейч, последний лорд обнищавшего Дома, стал просто Пабло. Странником. Бардом. Призраком с лютней за спиной.

Свобода дороги оказалась иллюзией, позолотой на меди нищеты. Его дни были чередой пыльных трактов, чужих городов. Ночи – подворьями, где вонь дешевого вина перебивала запах сена, или сырым пространством под каменным мостом. Он научился торговаться за ночлег, прятать жалкие монетки от карманников, жевать черствый хлеб, запивая водой из придорожных ручьев. Достоинство осталось в Рейчхолле, похороненное под старым дубом.

И он пел. В дымных корчмах с низкими потолками. Его голос, поставленный для королевских залов, теперь звучал для пьяных толп. Он пел баллады о потерянной любви, о героях, павших в забытых битвах, о тоске по дому, которого больше нет. И всегда в его песнях вибрировала надтреснутая нота. Нота Рейчхолла. Нота пустоты. Люди чувствовали ее. Одни морщились, требуя «чего-то повеселее». Другие, с глазами, тоже видавшими потери, замолкали, их взгляд становился расфокусированным. Заработок был скуден, но достаточен, чтобы не умереть.

Лютня и флейта стали его единственными якорями. Когда пальцы перебирали струны, а губы касались деревянного мундштука, мир отступал. Он был просто звуком. Эхом того мальчика, что играл под старым дубом. Но даже в музыке тень была неотступна. **Она**. Холодный груз на дне котомки. Том в кожаном переплете темнее ночи. Книга. Она не просто лежала. Она **напоминала**. О последнем ужасе в глазах отца. О темной истории их Дома. О мечте о безупречном, вечном оркестре – мечте, которая теперь казалась не возвышенной, а чудовищной.

Он не открывал ее. Боялся, но и чувствовал магнетическое притяжение. Это был груз, проклятие, но и единственная тайна, связывающая его с тем, что он когда-то называл домом. Иногда по ночам он вынимал ее. Просто держал в руках. Холод проникал сквозь перчатки. От книги веяло запахом старой пыли – не библиотечной, а могильной, и чем-то металлическим, как кровь на морозе.

Однажды вечером, в приморском городе, где соленый ветер гнал по улицам клочья тумана, его ноги привели к свету. Не к тусклому огоньку таверны, а к теплому, янтарному сиянию, лившемуся из высоких окон. Запах! Горьковато-бодрящий аромат свежесмолотого кофе, смешанный со сладковатым дымком трубок. Кофейня «Морская Звезда». Сквозь стекла виднелись столики с мраморными столешницами, люди в добротной одежде – купцы, капитаны, зажиточные ремесленники. Здесь царила атмосфера спокойного уюта, так непохожая на гвалт портовых кабаков.

Пабло замер у входа. Его поношенный плащ резко контрастировал с этим миром. Внутри у дальней стены стояло пианино – небольшое, с потертым корпусом и слегка пожелтевшими клавишами. Но для Пабло, три года не видевшего ничего сложнее лютни, оно казалось чудом. Осколком другого мира. Мира Рейчхолла, где в Малом зале стоял великолепный клавесин.

Он вошел. Теплый воздух обволок его, как невидимое покрывало. Несколько взглядов скользнули по нему – любопытные, но без открытой враждебности. Хозяин кивнул с вопросительным поднятием бровей.

— **Хозяин:** _Чего изволите, путник? Крепкого кофе?_

— **Пабло (голос сорванный от долгого молчания):** _Кофе. Пожалуйста._

Он заплатил последними медяками. Чашку поставили перед ним. Пар поднимался ароматным облачком. Горькая жидкость согревала изнутри – малая передышка. Его взгляд снова и снова возвращался к пианино. Пальцы сами собой сжались в воздухе, воспроизводя аппликатуру давно не игранных гамм. В ушах зазвучали обрывки сонат, менуэтов, которые он играл под одобрительной улыбкой матери. **Музыка**. Не просто набор звуков для заработка, а язык души.

Он не решился подойти сразу. Допивал кофе крошечными глотками. Слушал гул разговоров, звон ложечек, тиканье часов. В котомке у ног холодный груз напоминал о себе. _Некромантия. Вечный оркестр. Безупречность без жизни._ Искушение шепталось из глубины сумки.

Пабло поставил пустую чашку. Звук фарфора о мрамор был неожиданно громким. Он встал. Ноги понесли его к пианино сами. Пыль на крышке была тонким серым саваном. Он медленно, почти благоговейно, провел пальцем, оставляя светлую полосу.

Он поднял крышку клавиатуры. Старые клавиши улыбнулись ему рядом черных зубов. Запах старого дерева и пыли ударил в нос. Его руки повисли в воздухе над клавиатурой. Пальцы дрожали. Три года они не касались слоновой кости и черного дерева. Три года он не играл _эту_ музыку.

В котомке холодный груз ждал. Молчал. Напоминал. _Вечность. Совершенство. Цена._

В ушах звенели обрывки менуэта. Смех матери. Шепот братьев. _Жизнь. Мимолетность. Боль._

Он сделал вдох. Воздух кофейни показался густым. Взгляд упал на крайнюю клавишу «до» первой октавы. Белая. Чистая. Как лист бумаги перед приговором.

**Пабло протянул руку. Его указательный палец дрогнул в воздухе и... легко, почти невесомо, коснулся холодной поверхности слоновой кости.

Свиток I: Дни изумруда и рубина

Очередная кружка кофе. Очередной свиток испорчен ореолом от кружки. Очередной раз сэр Варионтор кричит о испорченном материале.

— БЕЗМОЗГЛЫЙ ПОЛУКРОВКА! Сколько раз тебе повторять, что здесь СВЯЩЕННАЯ ЗЕМЛЯ! Библиотека должна оставаться в чистоте, а не в бесконечных пятнах кофе как твоя безвкусная рубашка!

Простейшая магия от заклинаний "чудотворства", усиливающая его голос, сильно бьет по моим полуострым ушам. И моя рубашка не такая уж и безвкусная как ваши напыщенные кафтаны и плащи с рясами.

— Профессор, не стоит использовать эту магию в библиотеке. Тут должна соблюдаться тишина.

Сказал я, все еще держа кружку кофе и отпивая глоток.

Напыщенная рожа этого эльфа не поддается описанию. Хоть словарного запаса мне не занимать.

—Тебе везет, что тебя покровительствуют род Сардинов и декан — сказал он наклонившись к моему лицу. Запах пыли и ровный нос уже втерлись в мой мозг — Перепиши все свитки, что ты испачкал. И НЕ ВЗДУМАЙ ХАЛТУРИТЬ "ФОКУСАМИ"!

"Фокусы" – группа маленьких магических проявлений. Простейшее из простейших заклинаний, позволяющее снимать пятна с рубашки, зажигать сигареты пальцем и подогревать кофе. Одной из самых полезных особенностей этого заклинания является возможность избавиться от запаха сигарет. Если учуете от меня запах апельсина, то легко догадаетесь чем я занимался. Но он об этом не знает.

— Услышал вас, профессор Варионтор. Будет сделано.

Он развернулся и размахивая профессорским плащом упархал в двери библиотеки. "Наконец-то "подумал я, допивая кружку кофе.

—Придется идти за еще одной.

—Сердечко не ёкнет?

Иллиорен Сардион. Мой давний друг. Сидел в свете красных ветражей пыльной библиотеки, от чего свет разливался по всем пыльным полкам.

—Не волнуйся, я прихватил для тебя кое-что — сказал он, спрыгнув с подоконника и аккуратно приземлившись. Не без магии. "Падение перышком" это заклинание уже не сравнимо с "чудотворством" и "фокусами". Оно требует большего затрата сил, от чего его не получится использовать больше пары раз в день. Даже у этого эльфа — Вас на всю академию было слышно. Я почти уверен, что это из-за кофе.

—Ты не зря уверен .

—Ну тогда я принес тебе еще больше проблем.

Он метнул мне в руки металлический сосуд с крышкой чашеобразной формы примерно фунт в весе. Кажется, в вашем мире это называется "термос".

Изучая его подробней я увидел руны школы вызова. Возможно, этот плут унес его с одноименного факультета призывателей.

—Где ты его взял?

—Где взял, там уже нет — ответил он в широкой и сияющей улыбкой — я своё дело сделал. А ты, давай, не скучай.

—А проект когда заканчивать будешь?

Он остановился и неряшливо обернулся—Уверен, что мы с тобой быстро его закончим!

—"мы" или "я" — с поднятой бровью спросил я

— "я"! То есть – ты! То есть... Короче, не переживай по этому поводу. Я все успею

—Ты все время так говоришь. И каждый раз я за тобой догоняю. Вспомни, свитки, призывы, руны, алхимия, мне продолжать? — перечислял я это с завидной протяжкой, чтобы до него дошло, но я знаю, что он быстрее моих доносов.

—Ой, Конст, не продолжай... И вообще, от тебя пасет апельсинами! Опять курил без меня! Подлец!

—Да. Курил. — ответил я — А ты не переводи тему и скажи, что с проектом?

—Повторюсь, ты подлец и неисправим. —произнес он теотралбно возмущенным тоном, а продолжил более спешным — А про проект, у меня есть догадки что с ним делать. А пока, наслаждайся подарочком!

Последнее предложение он сказал когда убегал за угол из моего взора.

Уже и не припомню, когда он также чем-то горел. Может девушку нашел?

А в прочем, не важно. Забыв о "подарке" я принялся за перепись свитка

Как нас там учили? Руку к потолку и пропустить плетение через ногу к руке намереваясь воплотить перо...

Ничего.

Надо больше теории, а то так и не пойму. А ведь полезная штука. Все на факультете писцов пользуются призывными перьями, которые не текут и им чернила не нужны.

А от туши у меня все рубашка пятнадцать раз фокусами перечищена.

Нет, ну что может быть практичнее магии? Ничего, отвечу я. Клинки, Луки, копья. Это все уступает простейшему плетению. Уверен, даже пользователи оружий это понимают.

Но не время об этом рассуждать. Я глянул какие там ещё свитки испорчены кофе.

Свиток истории какого-то забытого некроманта, придумавшего закон легализации зомби-рабства по согласию мертвеца. Отвратительно. Может я подсознательно испортил этот свиток?

—Извините — услышал я со стороны неуверенный голос одного из студентов — вы же один из писцов?

—Верно. Вы по какому-то вопросу?

—Д-да. Мне на лекции поручили выучить историю Голодара Дикорового.

КАКОЕ СОВПАДЕНИЕ. Не пришлось перерыскивать тонны фалиантов и тысячный раз перечитывать справочник библиотеки.

—Вот. — я протянул ему свиток, который все еще испачкан кофейным пятном.

Он неловко принял с моих рук этот свиток и я его оглядел.

Синий кафтан с вихриевыми узорами серебряной нитью. Коричнево-серый шарф. Круглые очки, под линзами которого серо-голубые глаза, русые волосы. И... Человеческие уши.

Это нечто сродни черному пятну на белых стенах академии. Даже полукровки эльфов это редкость здесь. А уж человек что здесь забыл?

—Извини, я тебя раньше здесь не видел. — начал я диалог с неуверенным учеником — С какого ты курса?

— Я... Меня зовут Тэйвин. Я с факультета некромантии.

Ясно. Человеческий век короток. Там на факультете магистры знают что происходит.

—Угу. Меня зовут Констант Эмеральдэн. Рад знакомству. — я протянул руку для, сами понимаете чего. Но вместо ответного рукопожатия он отшатнулся...

Само собой. Человек среди эльфов. Мне здесь тоже не легко приходится. Страшно представить его жизнь.

Спустя момент осознания он ответно пожал мне руку.

—Загляну к вам на лекцию как-нибудь.

—А ты разве с факультета некромантии? Ни разу тебя там не видел.

Я потряс перед ним бляхой писца.

— Я допущен в факультет Ордена Писцов. Так что у меня есть доступ на лекции других факультетов. В свободное от работы время, разумеется.

— А ТАК МОЖНО!? — Он справился на звонкий крик без всяких "чудотворств"

— Не кричи.

— Да... Простите... — сказал он почти шепотом. И басистым шепотом продолжил —Я за три курса об этом впервые слышу!

Со мной никто не разговаривает из местных.

—Расспроси своего декана. Или куратора. Они тебе об этом расскажут. А мне работать надо. Бывай — договорил я, отмахнувшись и переводя взгляд с Тейвина на термос, который мне принес Иллиорен.

Парень убежал с тем свитком. "Надо занести его в реестр библиотеки" – подумал я и открыл сосуд. Запах кофе ударил в нос. Мои глаза стали полутонными монетками. Неужели? Я отлил из сосуда в крышку, которая выполнена в форме чашки. Выпил. Долил. И снова выпил. Внутри количество кофе не изменилось.

—Хаааа~ — протяжно выдохнул я расслабляясь на спинке библиотечного стула.

— И кто здесь неисправим? Безумец. —проговорил я вспоминая этого красноволосого, пылкого эльфа.

Свиток II: Перемена: изумруд среди алмазов

— Магия в на-на-нашем ми-мире-ире представляет собой плетение-ние. Плетением называют ни-ни-нити сил-ил, прониз-низ-низывающие 14 планов мироз-з-здания. Силой намерения-ния можно воздействовать на данные н-ни-нити-ити...

Профессор преобразования на факультете вызова, заикаясь, повторяет вводный курс по базе магии для студентов. Кроме шёпотов студентов от профессора также шло эхо. От чего понять что он говорит было нереально.

Я же, как приличный ученик, уже переписал весь учебник основ магии. Интересно, если я сдам ему весь рукописный материал, он освободит меня от своих занятий? Надо бы договориться.

— Э-эмеральдэн-эн! Ты с-с-совсем не с-слушаешь! М-м-может, расскажешь-ешь нам о каком-нибудь фа-факультативном заклинании? Покажи п-п-пример!

Вот старый заика... Знает ведь, что я из писцов не просто так и дроч... Заставляет меня ходить на лекции и при этом вести их за него.

Я слегка озлобленный, с тяжелым вздохом вышел к доске лекционной аудитории.

Заклинание "чудотворство" поможет моему тихому голосу звучать в каждом углу помещения, которое еще и эхо дает.

— Используя плетение с намерением-ием создать или призвать предмет, а также изменить его структуру, можно воспроизвести самые разные эффекты. — Я неумолимо продолжал пересказывать текст из учебника, попутно применяя методику удержания внимания из других книг, тех, что с факультета очарования. Что было для меня чревато.

Остроухие, но глухие ученики академии, сидячие на против меня, сейчас станут вампирами, точа зуб на выскочку. — И так, от теории перейдем к практике. Простейшие заклинания, которое должны знать ученики факультета Вызова это "волшебная рука" и "сотворение пламени".

Поджигать мы тут ничего не будем, поэтому рассмотрим первый вариант.

Я потянулся к зрителям рукой. В последствии, направив намерение-ние (это не ошибка заикающегося профессора, а четкое наименование действия взаимодействия с плетением) и мою руку оплели зеленые нити, которые потом отслоились зависну в воздухе.

Я продемонстрировал ученикам, что этой рукой можно украсть со стола тетрадь соседа и перо профессора. Уверен, что в последствии это ему аукнется, еще не скоро у него перестанут таскать тушь или перья. Правда, только если эти медлительные зазнайки хоть пальцем пошевелят в учебе.

—с-спасибо Эмеральдэн. Д-д-довольно. Сядь на место. Е-е-есть у к-к-кого в-в...

Я легонько кивнул и ушел на свое место, внезапно обнаружив рядом с ним Иллиорена, который с завидной отдышкой и усмешкой смотрел на меня. Было ясно, что этот разгильдяй где-то бегал.

—Поставил очередного профессора на место? — прошептал тот, сидя на первой парте и не скрывая, что перешёптывается.

—Завались...— сказал я оттянув паузу и делая вид, что пишу — Куда бегал?

—К твоей ненаглядной Ланиэль, куда же еще?

Я покраснел от возмущения и переломил перо

— Тише-тише. Меня не парадируй, изумрудик. Шучу я. Бегал по крыше испытывая новое заклинание и остался без сил.

—Ты про "падение пёрышком"?

—Не-е-ет — сказал он широко показав чистые зубы. И продолжил шепотом на ухо— "Туманный шаг"

Мои глаза округлились и от возмущения я встал. Эхо профессорского заикания и шёпотов студентов прекратился. Я стоял в тишине аудитории и пялился на Иллиорена.

—Мне нужно выйти —пробормотал я, теня за рукав Иллиорена. И мы вышли в коридор академии.

—"туманный" что!? — чуть ли не криком спросил я.

— А ты не в курсе? Я уже добрался до второго круга и признан выдающимся выпускником факультета Иллюзий!

—Ушам своим не верю.

—А ты поверь. —сказал он со спины оставаясь при этом передо мной и... не шевеля губами? А если не произносить заклинание – это все равно, что не применять того.

Теперь возле меня стоит два Иллиорена.

—Да ну. Как? Когда?

—На прошлой неделе, когда я тебе волшебную банку с кофе отдал. После тебя я побежал к ректору демонстрировать свои способности и он продвинул меня в иерархии магов до выпускника факультета.

—Да ну... А я все топчусь на месте студента... Даже "опознание" больше двух раз в день не могу использовать.

—Констант, видишь ли, мы, высшие эльфы одарены магией.—сказал он обнимая меня с двух сторон и показывая на витражи коридора...

—Ты сейчас камень в мое окно кинул?

—Дай договорить... Спасибо... И так, мы, высшие эльфы, предрасположены к плетению. А ты, мой зеленоволосый друг, имеешь нечто большее. Кто по твоему может прочесть все фолианты и свитки библиотеки?

—Кто угодно.

—А кто это сделал кроме тебя?

Я промолчал. В конце концов, ночи в академической библиотеке никто кроме меня не проводил. И были случаи, когда меня выгоняли или назначали смотрителем библиотеки. Эльфы столь нерасторопны в своей многовековой жизни, что не считают срочным прочтение даже одной книги.

—Думаю, ты сам дал себе ответ. А теперь, братец, мне пора бежать.

На всю академию прозвучал голос ректора, оповещающий о окончании лекции и начале перемены.

"Были бы и в моей жизни перемены" подумал я, разглядывая испачканную в чернилах руку и смотря в спину убегающего по коридору друга, который, затем, теряется в толпе других студентов.

Свиток III: Песнь клинка и невысказанных слов

Струящееся вода. Кран. Пар. Выхожу мокрый из общажного душа обмотанный полотенцем.

Шкафчик. Одежда. Зеркало. Надеть рубашку, завязать галстук, застегнуть портупею с эмблемой академии, зачесать аквамариновые волосы с зеленым отливом, заправить рубаху и затянуть ремень. Обыденные вещи, которые приходится выполнять без магии. Хотя, некоторые студенты даже здесь используют заклинания, такие как "невидимый слуга", который делает что бы ты ему не приказал.

Мой гримуар с инкрустированным граненным изумрудом так и лежит не заполненный ни одним заклинанием. Тяжело выбрать из всего что есть. Этот гримуар подарили мне родители Иллиорена. Пожалуй, самая ценная для меня вещь после термоса с бесконечным кофе, который верой и правдой служит мне уже месяц. Этой ночью он мне тоже послужит.

Иллиорен этот месяц ни на лекциях, ни в библиотеке не появлялся. Дрыхнет сутками в комнате.

Наша комната в общежитии хоть она и не большая, но для двоих студентов самое то. Помещение выполнено в тематических цветах. Со стороны Иллиорена все в рубиновых и огненных цветах, с моей же, холодный и болотно-зеленый.

—Долго дрыхнуть собираешься? —спросил я своего давнего друга, пока переписывал стопки книг в очередную тетрадь.

Летящая подушка в мою сторону была остановлена волшебной рукой, которая парила, и, то и дело приносила мне кофе разлитое в чашки. Приходилось делить свое внимание на две вещи, но уж сильно вставать со стула мне не хотелось.

—Опять ты все зубришь и шуршишь пером с бумагой. Не надоело? —сказал тот сонным и не выспавшимся голосом.

—Это моя работа как Писца. Тебе не понять.

—И когда это мне стало "не понять"? Кто тут выпускник факультета? Я или ты?

После этих слов встал и молча вышел из комнаты, захватив сумку с чистыми тетрадями, в которой был также и гримуар.

По списку факультетов мне предстояло навестить факультет "песни клинка". Где эльфийское мастерство владения мечем практикуется на ровне с магией.

Физкультура - не самая моя сильная сторона. Но на занятие я все же пришел. И я не передумаю, что сделал это зря.

Зеркала зала сверкали серебряным и синим цветами. Сверкали они также сильно, как и резонировали с хором стали о сталь.

Я стоял в экипировке с зелеными вышивками на против одного из множества зеркал и натягивал плотную перчатку для фехтования.

Когда я почувствовал запах полыни, обратил свой взгляд в зеркало. Ко мне со спины подошла группа эльфов. Многие из них мне давно знакомы.

Меня они обошли полукругом, пятеро гуманоидов, во главе которых стояла она, моя полынь – Ланиэль.

— Слегка сгорбленн от вечной писанины, грязно бирюзовые волосы и обрезанные уши. Констант из пицов. Что ты здесь делаешь!? Выбрось меч. Держишь его, словно крестьянин держит вилы! – Ее слова полны высокомерия в перемешку с требовательностью. И она знает что я о ней думаю, и хочет прогнать.

– Длинные серебряные волосы, сплетенные в "красивую" косу, изящная осанка и острый как нож язык. Ходишь с шестёрками как пастырь с овцами. –я не изменял себе в жестикуляции и пародировании.

И за свою пародию я, чуть было не заимел новые шрамы от ее шестерок, которые уже навострили свои рапиры. Но все обошлось. Ланиэль остановила их на полушаге.

–Дерзко разговариваешь для собачки без повадыря. Где твой друг?

–Семейными делами занят. Тебе то что?

–Да так, думала ты без него и двух слов связать не можешь.

–Как видишь, могу.

–Ну ладно – Спешно сказала она, снимая бархатную перчатку с своей тонкой кисти, обнажая шрамы.– раз уж ты здесь... – весь зал "песни клинка" заполнился нотами тишины – предлагаю провести спарринг.

Ланиэль была неумолима. Все остроухие фехтовальщики своими глазами пронизывали нашу компанию.

– Я знаю свои сильные стороны. А ты знаешь свои. Так зачем биться?

Ланиэль бросила перчатку мне в грудь

– Теперь это вызов на дуэль. Не откажешься.

Я оглядел весь зал. Ухмылки. Смешки. Перешёптывания и презрительные взгляды на полукровку, которого сейчас проучит чистокровный лунный эльф, которым и была Ланиэль.

— Ладно. Но у меня есть условие.

— Ну чтож, я позволю тебе продиктовать условия. Ты ведь тяжелее пера ничего не держал.

Очередная порция смешков эхом пронеслась по залу.

— Всего будет два условия. Ты не используешь "песню клинка"... — "песня клинка" это не заклинание. А практика данного факультета, позволяющая значительно поднять свои физические показатели. Кроме того, студенты факультета способны использовать мечи в качестве фокусировки заклинаний, для чего, обычно, используются посохи или палочки из особых материалов.

Шепоты снова наполнили музыкальную комнату.

— Для уравнивания шансов это можно принять. Какое второе? — Ланиэль оценивающе меня оглядела, понимая свои высокие шансы на победу.

—Я использую заговоры, а ты нет.

Дерзкое заявление заставило зал взорваться хохотом. Но я привык к подобному. И отступать не стану.

—Ха-ха-ха... Ах~ ладно, шутник. Так тому и быть. Я не буду использовать "песню клинка" и заклинания, включая заговоры.

Я приготовился к поединку с Ланиэль. Сердце бьется как бешеное. Для такого события я решил сконцентрироваться на заклинании "Сопротивление", чтобы был хоть какой-то шанс выстоять после удара. Но не думаю, что выдержу концентрацию после даже одного.

В зале все замолкли. Тишина, и взоры, наблюдающие наш поединок.

Мы стоим с клинками на изготовку.

Ланиэль начала первая. Росчерк благородной рапиры встретился с коротким лезвием моего. Парировал. Но ответить не смог.

Мы отскочили. Теперь мой ход. Вздох. Заговор "меткий удар" позволит мне сосредоточиться на уязвимых местах Ланиэль. Нить магии указала на одно такое. Самая открытая точка в ее безупречной стойке.

Рубящий удар. Быстрый на столько, на сколько это возможно.

Задел! Поддается? Или и вправду не углядела? С таким ударом в плечо сомневаюсь, что у нее выйдет увернуться от следующего моего удара.

— Ты рубишь воздух, будто он тебе что-то должен.

— Что ты имеешь...

Взмах.

Ланиэль снова расчеркнула воздух не оставляя мне шанса для парирования.

Клинок у шеи. Я тут же поднял руки.

— Рубиновый мальчик говорил о твоем стиле фехтования с насмешкой — сказала та с легкой иронией.

Уголки моих губ дернулись — Этот идиот любит провокации...

Эльфийка убрала рапиру от моего горла и молча ушла, придерживая рукой плечо, в которое я нанес ей удар. Все отошли.

Эта ситуация повлияла на меня в негативном ключе на столько, что я бросил меч на звонкий пол. Звон клинка о плитку заглушился о гул песни клинков.

Выходя из зала в раздевалку я нащупал что-то в кармане. Серебряная лента. Такой были сплетены более светлые волосы Ланиэль.

—Забавно.

Случайность? Хотя, как эта вещь могла оказаться в моем кармане после поединка случайно?

Это подняло мне настроение на йоту, и я окончательно вышел из факультета, предпологая, что в академии у меня на одного врага стало меньше.

Свиток IV: Последний Рассвет

Вернувшись в комнату, я не обнаружил Иллиорена. Даже его постель привычно небрежно расправлена.

Я не обратил на это никакого внимания. Как оказалось стоило это сделать.

Вместо поисков друга я лег на свою, заправленную, кровать и начал думать над тем, чего мне не хватает для роста в стенах академии.

Заклинания. К такому выводу я пришел. Мои, фирменные заклинания, в моем гримуаре, которые буду использовать Я.

Вернувшись в библиотеку, и подсознательно разыскивая друга, перед которым хотел извиниться за свою вспыльчивость, Я взял книги, в которых перечисляются заклинания разных школ. Решив не выносить знания за пределы библиотеки, чтобы не иметь очередной раз дела с бюрократией. Мне пришла мысль остаться на ночь с бесконечным кофе в том зале.

Пришлось снова изучить все заклинания, что могу использовать. Выбирал и пересматривал. И составил свой собственный список заклинаний.

Заговоры можно изменить в любой момент, ведь волшебников заставляют их знать наизусть. Но для начала решил записать базовые заклинания этого "нулевого" круга:

"Сообщение" – возможность сказать с намерением-ием сообщение, которое услышит только тот, кому оно адресовано. Думаю, с Иллиореном это будет весело.

"Воздушный хлыст" – Магия ветра поддается мне проще остальных. Цвет волос этому частично способствует.

"Фокусы" – Я не представляю свою жизнь без этого универсального заклинания!

"Малая иллюзия" - тоже невероятно полезна. Дает возможность создать иллюзорное животное, запах и звуковой эффект. Всегда пригодится.

Далее, с запахом апельсина по всей библиотеке, я продолжил записывать в свой гримуар заклинания первого круга.

Начал я с приходящего первым на ум заклинания – "Волшебные стрелы".

Соединяя сплетением свою руку, намерение-ние и врага, мое тело испускает три самонаводящихся снаряда. Хоть они и не наносят высокого урона, но это гарантированный урон моим недоброжелателям.

Вторым на очереди стало заклинание "Щит". Не просто заклинание, создающее дерево, а полноценное противостояние любому физическому и магическому урону. А главное, что активируется которотким словом в мгновение ока. Им очень просто парировать "волшебные стрелы", которые используют большинство волшебников.

Третьим заклинанием в списке стало "обнаружение магии" – своим намерением-ием я начинаю чувствовать магию, окружающую меня. Кроме того, я могу определить школу магии, будь то иллюзия, воплощение или вызов.

"Падение пёрышком" заставила меня взять моя зависть Иллиорену. Как же он эффектно приземлился с высокого подоконника ветража.

"Приказ" – полезное заклинание. С намерением-ием заставить существо совершить действие, которое трактую я одним словом. "Брось", "убеги" и т.п. Единственным условием является то, что я не могу заставить существо навредить себе

"Иллюзорные письмена" – кодовый текст, который в течении 10 дней сможет прочесть только тот, кому этот текст адресован.

"Понимание языков" – это заклинание всплыло у меня в голове как формула. Будто я всегда его знал.

"Опознание" – без него никуда. Чтобы знать с чем я имею дело. С предметом, существом или свитком. Хоть это и выглядит как простое изучение объекта, но на самом деле, плетение выстраивает в моей голове цепочку знаний о объекте изучения.

Последним, но не по значимости, в моей книге появился "невидимый слуга". Очень полезное заклинание в быту, которое я могу воссоздать без траты сил за 10 минут. Пожалуй, скажу, что над "обнаружением магии" можно поработать тем же образом. Не затрачивая сил на использование. Это называется ритуальным заклинанием.

Сам того не заметив, я провел в библиотеке более трех дней. И почему меня никто не отвлек? Иллиорен так и не появился на горизонте. А ведь мне хочется похвастать перед ним своим надежным списком. Хоть мне пока и не доступны такие заклинания как "туманный шаг", позволяющее в мгновение ока перемещаться в пространстве. но я думаю, что это произведет на него впечатление.

Начать поиски я решил со столовой, она буквально через коридор от библиотеки. Хоть я и редко в ней появляюсь, но Рубин ошивается там постоянно. Какую магию он использует, чтобы не толстеть, он мне так и не сказал.

Результат оказался отрицательным.

Продолжу поиски на крыше академии.

Хоть здесь и море учеников, но моего друга здесь нет.

На лекциях он так и не появлялся. Поэтому искать его там не придется.

Последнее, это общежитие. Идя еще по коридорам академии я ненароком услышал группу студентов

—Ты слышал? Ланиэль парня завела

—Очередного? Сколько у нее уже было?

—Пять... Или шесть

—Да пофиг. А ты что, следишь за ней? Стать седьмым хочешь?....

После этого я почувствовал легкую боль в груди, но оставив свои чувства в стороне отправился искать своего некровного брата.

На подходе к общежитию у меня было дурное предчувствие.

В комнате Иллиорена не было. Я решил, не знаю почему, прогуляться по этажам общежития, цепляя презрительные и любопытные взгляды тамошних жильцов. Действительно, полукровка не каждый день гуляет на их этаже.

Своими странствиями по этажам я набрел в женский корпус. Невидимая рука вела меня к одной полуоткрытой двери. Я услышал голос Иллиорена. На радостях и в предвкушении я подбежал к ручке двери и был готов рассказать о своем ответственном шаге единственному другу.

Когда я открыл дверь, увидел его обнаженную спину. За ним, от меня, была Ланиэль, раздвигающая ноги и стонавшая.

Они оба обратили внимание на вошедшего в комнату. Меня, держащего гримуар в руках.

Она улыбалась, а на шее Иллиорена я увидел ту же ленточку, что нашел когда-то в своем кармане.

—Констант! Это не то, что ты подумал!

Было ясно, что она очаровала его. Я должен был его спасти. СПАСТИ ОТ НЕЕ!

– *ВОЛШЕБНЫЕ СТРЕЛЫ**

Три изумрудных всплеска вылетело из книги, страницы которой переплетались в сиянии нитей.

Вспышка.

Треск.

Тишина.

Иллиорен стоял окровавленный, закрывая своим телом обнаженную Ланиэль. В нем было три бардовых, так не идущих ему, дыры.

Последнее воспоминание с того момента это крик обнаженной эльфийки над бездыханным телом в гранатовой луже.

Свиток V: Последние врата

Дни сменялись неделями. Недели – месяцами.

Месяца под башнями суда академического городка выдавили последние соки из меня.

Одинокое решетчатое окошко под потолком камеры. Холодные стены из синего кирпича, покрытые грязно-зеленым мхом напоминали цвета моей комнаты. Но теперь казались отвратительными. Отсутствие кровати, не давало спать. Хотя, мне привычна бессонница.

Но в моменты сна я эхом слышал голоса зала суда.

—ПОЛУКРОВКА

—УБИЙЦА

—КАЗНИТЬ

Эти слова звоном разносились по всей голове, на сколько позволял объём моего черепа.

Мешки под глазами стали темнее и больше. Волосы засалились и сплелись в гнездо. Кожа исхудала хуже прежнего.

От суицида о камень меня спасали лишь слова декана

—Господа, присяжные, потерпевшие. Я обращаюсь к вам с заявлением.

Не смотря на смертный грех, которого достоин лишь человек. Наш подсудимый совершил его по неосторожности. Не смотря на то, что он намеревался убить другого. В чем сам сознался под "областью истины".

—Он сознался!

—Великий судья, дело рассмотрению не подлежит!

...

Судья остановил споры и предоставил слово декану факультета Писцов.

Кивнув в благодарности тот продолжил — Наш подсудимый является невероятно выдающимся учеником. За века эльфов таков рождается только один. Нельзя прерывать жизнь столь перспективного ученика. Не смотря на все его прегрешения, перед богиней магии Мистрой он чист и честен. И намерен искупить свой грех. Предлагаю подсудимому дать слово. Констант Эмеральдэн, скажи, как ты собираешься это сделать

—Я...

Момент моих воспоминаний прервал скрип двери, отделяющий мою волю от мира.

Это были родители Иллиорена. Диметар Ван-Сардион третий и мать – Селендра Ван-Сардион.

Отец представлял из себя высокого и крепкого эльфа из числа высших. Он тенью стоял во весь проход, чуть ли не касаясь верхнего косяка двери кончиками своих ушей. Одежда была под стать. Длинная ряса украшенная золотыми и красными тонами. Тянущимеся по полу. Он зашел в помещение, где я сидел на коленях. Фонарь пускал на меня широкую тень из-за спины этого статного мужчины. Когда из-за этой "преграды" вышла его жена дело начало двигаться.

Селендра Ван-Сардион была более худой, но такой же высокой версией ее мужа. Женская ряса, с шлейфом более длинным и больше желтых акцентов, указывали на положение в патриархальной семье, как на ниже стоящую, после мужа. Она начала говорить первой.

— Мы присутствовали на суде. — еле сдерживая всхлипы пробормотала она — Как ты мог, Констант? КАК ТЫ МОГ!? —Она замахнулась, было, рукой, но ее остановил Диметар.

Жена отступила отвернувшись и в конец разрыдавшись. Я же, сидя на коленях не мог поднять взгляда.

Этот эльф спустился на одно колено и все еще был выше меня. Закрывая маленького Константа тенью.

—Под "областью истины" невозможно врать. Скажи, ты тогда правда верил в свои слова? — его голос был ровным и уверенным. Ни грамма грусти, будто это не он потерял сына, и не сидит перед его убийцей.

—Это единственное что осталось... Единственное что я смогу сделать в изгнании это найти ...

— Исполнение желаний. —Перебил он меня и наши взгляды встретились.

Глубокая грусть в пустых темно-гранатовых глазах этого мужчины, так лицом напоминающего моего друга, показалась мне во всей красе. Я не сдержал слез.

Мое испорченное от стыда лицо выдавило:

—Я читал о нем в библиотеках академии! Оно точно существует!

—Это лишь легенды, Констант. Если бы не наше покровительство тебе, то ты мог быть уже казнен.

Твоя жизнь сейчас — это благодарность за те улыбки Иллиориона, что он показывал только рядом с тобой. Не выброси нашу благодарность в канаву, из которой ты выбрался благодаря нам.

С этими словами он передал мне три вещи. Гримуар с изумрудом, термос и зеленые очки монетки в золотой оправе.

— Зная нашего сына, он хотел бы, чтобы это осталось при тебе. С этого момента ты освобожден. Тебя ждет долгий путь, Констант Эмеральдэн. Запомни нашу доброту и не вздумай умирать под лучами солнца, где ходит тень погибшего Иллиорена Ван-Сардиона.

———

Солнечный свет, на этот раз, был особенно болезненным. Я, уже чистый, благодаря "фокусам" вышел к высоким вратам академии, возведенных, как и сама академия, из мрамора.

У врат стоял старый декан факультета Писцов, в котором мне довелось учиться. Подле, стоял один из выпускников факультета, со своим пером, похожим на павлинье, но еще более украшенным. И стражники. Один голиаф и несколько эльфов из Песни клинка.

Старый эльф, глядящий на меня серебряно-золотыми глазами, будучи в цветастом балахоне сказал последние слова перед моим уходом.

—С этого момента Констант Эмеральдэн изгнан из Академии девяти ветров. Магия этих стен отныне глуха твоему гласу, пока ты не исполнишь клятву перед богиней Мистрой, искупить свой грех. Иди, и пускай плетение укажет тебе путь.

Камень врат начал расходиться со скрежетом. За ними открылась пыльная и бескрайняя дорога в низину, из которой начинался мир смертных и забытых.

Сделав шаг за пределы академии, как когда-то проделывал это сотни раз со своим другом, почувствовал как солнце полоснуло по глазам сквозь прозрачные линзы зеленых очков. Настоящее, жгучее, ослепительное солнце. И слёзы тут же закипели под линзами. На землю упали два ядовитых блика от очков.

Я не стал оглядываться. За спиной Врата сомкнулись, словно крышка огромного гроба, которая хлопнула на столько сильно, что холмы на горизонте раздались эхом. Воздух здесь пах полынью и равеналой.

При себе не многое:

На портупее — Гримуар с граненным изумрудом. В кармане сумки — бесконечный кофе. В глазах — зеленый свет для новой цели:

Найти невозможное;

Исправить непоправимое;

Вернуть рассвет в этот мир.

Часть II; Глава I: Заклинание сплетения судеб

Гул повозок, гортанные крики торговцев рыбой, пьяный хохот из распахнутых дверей таверн – ударяли по нервам, словно тупой молоток. Совсем не приветственно.

Город Солун. Одно из крупных поселений королевства Софаник. Считай, почти что столица.

Думаю, тени под глазами после ночей без сна ни кому неудобств здесь не принесут.

Несмотря на такие мысли я все равно поправил очки с зелеными линзами выше по переносице. Ранее не приходилось носить очки. И откуда взялся стереотип, что книжные черви поголовно очкарики? Позже почитаю об этом.

Моя рука непроизвольно сжала ремень потрепанного дорожного мешка, где под свертками с черствым хлебом и грубой сменой белья лежал груз: гримуар с граненным изумрудом – увесистый фолиант в кожаном переплете, страницы которого хранили не только запретные знания, но и едва уловимый, вечный запах пролитого кофе. Который также служил напоминанием. Въевшимся в мой нос, как что-то , то ли родное, то ли инородное.

Моя собственная форма, когда-то безупречная, казалась кощунственным маскарадом по сравнению с местными, людскими модами.

Шелковая рубашка с изумрудным галстуком теперь потерта на плечах, аквамариновые волосы, некогда аккуратно уложенные, спадали на воротник беспорядочными прядями. Мне просто нет до них дела.

Я похож на ходячую рану в мире, который не просил ее возвращения... Глупая фраза.

Солнце било в глаза, отражаясь в лужах недавнего дождя. Жажда и необходимость сориентироваться привели меня к неприметной кофейне «Морская Звезда».

—Кофейня значит... — Пробормотал себе под нос, который уже забыл запах настоящего кофе. Не тем кофе, которым я питался последние несколько недель из бесконечного термоса. Внутри пахло настоящим, горьким кофе и свежей выпечкой – запах нормальности. Которая, не так давно, казалась мне не доступна.

Шорох половиц, столики сделанные под мрамор, бариста, который натирает фарфоровые кружки, показался в возрасте к концу средних лет. И эти странные звуки расстроенного пианино. За ними сидел мужчина. Лица он не показал, но играл он какую-то знакомую мелодию. Все не могу вспомнить где я ее слышал. Может, когда гуляли с Иллиореном? Или за последние недели? Не важно.

Я заказал стакан кофейного ликера, как когда-то пил со своим другом детства, стоя у стойки, стараясь раствориться в деревянных панелях стен.

Мне все не дает покоя эта навязчивая мелодия. Все не могу вспомнить где я ее слышал. Я глянул на пианиста. Хотя сложно его таковым назвать. Его фрак, если это можно так назвать, выцветший и перетертый, сапоги не новые и это явно.

Но его пальцы ловко перебирали клавиши, а рядом, на стуле, лежала деревянная флейта и лютня в потертом чехле.

Отсюда, от стойки бариста, я увидел лицо музыканта. Оно сохранило следы дорожной пыли и безвременных морщин у глаз, но в этих глазах – теплых, карих – светилась странная смесь печали и живой, ненавязчивой наблюдательности.

Наши глаза встретились, его взгляд задержался на изумрудных стеклах моих очков, скользнул по напряженной позе, и задержался на академической портупее, проглядывавшей под плащом.

На миг в глазах музыканта я заметил узнавание, странное, узнавание того же оттенка тоски, что носил я сам. Он не заговорил, лишь чуть смягчил мелодию, как бы предлагая тихое сочувствие без слов.

Это значительно разбавило атмосферу.

—Ваш кофейный ликер со сливками — проговорил мой бариста.

Наконец-то что-то по-настоящему знакомое. Я отпил глоток охлажденного напитка, и отвернулся, к горлу подступил знакомый спазм. И тут я понял что это была за музыка. Даже на расстроенном пианино такая музыка резала слух – она напоминала об одном плуте, об огне, погасшем по моей вине.

Поняв это я судорожно допил предоставленный мне напиток и, оставив монету, выбежал из кофейни.

Выйдя, я углубился в лабиринт узких переулков города, ведущих, как я надеялся, к Гильдии Авантюристов – последнему месту, где можно было найти работу, которая могла мне принести информацию о моей цели, а может, и убежище на несколько долгих ночей.

Начало темнеть. На фоне закатного солнца крыши домов начали отбрасывать тени, контрастируя с малиновыми облаками.

И тут предо мной спустилась новая, другая тень.

В тупиковом закоулке, куда почти не проникал сумрачный свет, воздух вдруг сгустился, запахло морозом и сталью. Я оцепенел, кожей спины ощутив чье-то присутствие. И тогда - медленно обернулся.

Он стоял под аркой, залитой алым светом. Почти два метра ростом. Черно-серый плащ ниже колен, поверх которого ниспадал роскошный, неестественно глубокий фиолетовый плащ, закрепленный у плеча тяжелой серебряной брошью с инкрустацией черного камня. Под широкими полями цилиндра цвета ночи – металлическая маска, скрывающее лицо. Глазницы маски пылали холодным серебряным светом, лишенным зрачков, но полным нечеловеческого внимания. Из-под плаща виднелся перешитый для подвижности фрак. На поясе – кобура массивного пистолета и ножны для длинного, прямоугольного клинка.

Уильям Фокс. Имя возникло в сознании само собой, будто меня прошибли ледяной иглой.

Настоящая легенда стоящая предо мной. Заказной убийца. Топор Правосудия для воров, нарушителей законов и... Убийц.

Голос его прозвучал низко, без эмоций, словно скрежет камня по льду:

—Констант из рода… Эмеральден. Ты, во искуплении своего греха опоздал... Твой путь скоро будет окончен.

Я отпрянул. Рука потянулась к скрытому под плащом гримуару. Все как учили на боевых занятиях. Плетение было натянуто, как жилы, на кончиках пальцев и было готово к выплеску.

Но Фокс лишь слегка склонил голову, серебристые глаза мерцали.

— Не спеши, маг. Твой уголек быстро дотлевает. Я даю тебе три дня. Три дня бега. Насладись пылью дорог, последними закатами. Потому что на четвертый рассвет… — Он сделал паузу, и тишина в закоулке стала гулкой и давящей. — …я приду. И заберу твою жизнь за то, что ты отнял у мира. За Солнце.

Он не стал ждать моего ответа. Повернулся, и его фигура растворилась в тени арки так же внезапно, как и появилась. Оставив после себя лишь запах мороза и внезапного, окончательного приговора.

Я прислонился к холодной, шершавой стене, сердце отдавалось в ушах, и застряло где-то в горле, мешая дышать. Эта тень опустила на меня еще более тяжелый, холодный воздух, прижимая все ниже к земле. НЕТ. Это ноги онемели. Нужно встать.

Я пытался опереться, но рука будто ушла в холодную землю. Только пара глубоких вздохов помогло прийти в сознание. Оперся о землю, затем о стену. Я стою. Дыхание так и не успокаивается. В груди болит. В голове возникают мысли: Три дня. Времени нет. Гильдия Авантюристов — единственный шанс.

–––

Достаточно долгое блуждание по незнакомым переулкам и ориентация по купленной карте наконец привели меня к моей надежде.

Здание Гильдии поражало контрастом с вечерними улицами Солуна. Шумное, пропахшее пивом, потом и азартом. Доски с заданиями ломились от пергаментов: «Уничтожить крысиного короля в канализации», «Найти пропавшую дочь мельника», «Сопроводить караван через Топь Скверны». Всю эту мешанину запахов разбавил мой, апельсиновый.

Промокшему от пота, мне приходилось пробиваться сквозь толпу наемников, старателей и подозрительных личностей, чувствуя себя белой вороной. Моя академическая выправка, очки, неприкрытый гримуар – все кричало о хилом волшебнике, который тяжелее пера ничего не держал.

Еще, за время странствий я ни разу не сталкивался с дискриминацией моей полукровной натуры. Здесь блуждали самые разные виды: Табакси — антропоморфные кошки; Тифлинги — все равно что люди, только со значительно отличными чертами, например: рога разных форм, кожа, оттенков от угольного до небесного, и хвосты. И еще множество разных индивидов. Южный континент отличается своим богатством рас, в отличие от центрального. Там даже за мои уши голову отдают на отсечение и вилы тычут в спины.

Я подошел к стойке регистрации, где толстый мужчина с засаленным фартуком и курительной трубкой в зубах лениво перебирал бумаги.

— Пришел зарегистрироваться, — проговорил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

—Имя? Раса? Специализация? — буркнул регистратор, не глядя.

—Констант. Полуэльф. Волшебник… Из Писцов.

—Писцов? — Регистратор поднял бровь, оценивающе оглядев меня с ног до головы.— Редкая птица. Есть тут задания для твоего пера… — Он порылся в папке под стойкой. — Есть. Архив городского хрониста. Червивые пергаменты, пыль в три пальца. Нужно перебрать, составить каталог. Скучно, зато для приключенца безопасно. По оплате – пять серебряных в день. Берешь?

Я кивнул. Любая работа была крючком, за который можно зацепиться. Хотя бы на день. И записи хрониста могли привести меня к моей цели. Пол шага – тоже шаг.

— Карту. — Протянул регистратор мне руку, не глядя.

—Карту?

Он озадаченно уставился на меня.

—Карта приключенца. Скажи еще, что у тебя ее нет? Тогда зачем тратишь мое время!?

Я не знал ни о какой карте. Возможно, он имеет в виду визу как в гильдии торговцев.

Но я и не торговец

—Короче, пацан, не тяни кота за рога. Гони пять золотых и можешь брать задание.

У меня не хватит. Последние деньги я спустил на сигареты и еду. В кармане дай случай четыре или пять наберется. А тут требуется целых пять. Если отдам их, то буду голодать ближайшие сутки. И регистратор видел мои гроши в руке, явно не довольный.

—У... У меня не хватает.

—Тогда проваливай! Еще бы я бесплатно отдал кому задание!

—У меня хватит! Я докину.— голос мягкий и поставлен уверенно. Не знаком мне, но очень схож...

Я взглянул на отважегося персонажа, что за меня вступился. Увидел знакомую одежду, лютню и котомку под походным плащом. Тот музыкант. Он таким же оценивающим и теперь радостным и прожигающим взглядом смотрел на меня.

Он положил три золотые монеты на стол. А я не став медлить доложил две. Регистратор, фыркнув, потянулся под стол и достал странного образца ящик, с отверстием под руку.

Последовав интуиции я вложил в отверстие руку, и увидел легкий свет. Невероятная работа гномов, они те еще эксперты в рунном мастерстве. Чувство, как плетение от рун проходит сквозь мою руку и устремляется неизвестно куда, было мне ново.

Когда странное действие закончилось, а я вытянул руку, то тогда увидел как из ящика я достал бронзовую карточку. Там было выгравировано мое имя, мой класс — Волшебник, и странного рода кружки.

—Объяснять у меня на тебя времени не хватит. Приходи когда выполнишь задание. — досказал регистратор, протягивая мне пергамент с заданием, отмеченный печатью.

Я уже протягивал руку за пергаментом с печатью, как услышал негромкий голос музыканта за спиной:

— Архивы? Серьезно? С таким-то лицом и огнем в жилах?

Я обернулся на него. Теперь он стоял прямо передо мной. Вблизи мне удалось разглядеть больше: усталые, но живые глаза, сеть мелких морщин от смеха и, возможно, ветра, уверенную, но не агрессивную осанку. На плече у него висела лютня с витиеватыми узорами, лежащая в чехле, а флейта торчала из кармана жилетки.

— Пабло, — представился музыкант, легким кивком головы. — Бард, странник, собиратель историй… и иногда – проводник для тех, кто бежит быстрее ветров. — Его взгляд скользнул по моему напряженному лицу, по портупее, остановился на гримуаре. — Твой ветер… он в фиолетовом плаще и цилиндре, да? С глазами будто из жидкого серебра?

Ледяной укол пронзил мне разум. Как он знает? Я интуитивно нащупал гримуар, пальцами ища знакомые зарубки на коже переплета. Пабло поднял руки в успокаивающем жесте.

— Спокойно, маг. Я не враг. Видел, как он вышел из переулка за тобой. А таких, как Уильям Фокс, не узнает только глухой и слепой. Он – призрак, о котором шепчутся в каждой захудалой таверне. Тот, кто приходит, когда время буйств приходит к концу. — Пабло шагнул ближе, понизив голос до бархатного шепота, заглушаемого гамом гильдии. — Архивы тебя не спасут, волшебник. Фокс найдет тебя и там... И здесь.— тыкнул он в пергамент в моих руках — Солун для него – как открытая книга. Тебе нужно не прятаться в архивах, а исчезнуть. На совсем! На всегда! И, как минимум, отсюда! Ну, то есть, с этого континента.

Я молчал. Доверие было роскошью, которую не мог себе позволить. Но в глазах Пабло не показалось ни капли лжи, лишь странное понимание и… что-то знакомое. Изначально мне показалось это усталостью от дорог, но теперь это видится той же усталостью от бега, тот же груз прошлого, хоть и иной природы.

Пабло словно прочитал мои мысли:

— Мы с тобой… родственные души, маг. Оба несем свой крест. Твой – в глазах. Мой… — он похлопал по плоскому, тяжелому предмету, скрытому под плащом, — …вот здесь. Оба ищем путь от того, что гонится по пятам. Уверен, что ты не побежишь прямо в лапы палачу и не отдашь голову на отсечение! Готов тебя заверить, у меня есть повозка. И есть путь. Знакомые контрабандисты в Керофусе. Они переправляют и грузы… и людей… через море, кажись, то зовут Морем туманов. Прямиком на центральный континент. Там Фокс не сразу найдет твой след.

Предложение повисло в воздухе. Бежать. Сейчас? Бежать? Оставить последнюю видимость цели – работу в архиве? Довериться незнакомому барду живым грузом? Взгляд в грязное окно Гильдии из-за спин доходяг. Закатное солнце все еще окрашивало крыши Солуна в кроваво-рубиновые тона. Цвет заката в покоях Ланиэль. Цвет волос Иллиорена. Цвет крови.

В моей груди, рядом с заученной расчетливостью и формулами кругов, вдруг шевельнулось что-то острое, колючее, животное. Я хочу... Я хочу жить. Не ради искупления... Пока, просто жить.

— Три дня, — проговорил я с помощью плетения, заклинанием "сообщение", глядя на Пабло, впервые прямо встречая его взгляд. — У меня осталось три дня. И да, меня зовут Констант.

—Ох-хо-хоу, дружище! И что ты собирался делать эти три дня в архиве? 15 серебряных на похороны откладывать? — стирая слезинку смеха проговорил он. И продолжил — До Керофуса – два дня быстрой езды, — уверенно проговорил он теперь без тени смеха. Только тут была тень другого рода — тревоги мелькнула в его глазах, и, была мгновенно сметена, судя по всему привычной, чуть усталой бравадой. — Успеем. Если поедем прямо сейчас.

Я бросил взгляд на регистратора, который уже потерял к нам интерес, уставившись в потолок. Архивы, пыль, пять серебряных… Это действительно был путь в никуда. Путь на кладбище. И смогут ли пятнадцать серебряных устроить мне похороны? Меня это не устраивает. Стоит ли довериться первому встреченному барду? Уж не знаю. Но что-то не дает мне сомневаться в его словах.

И я резко, почти отчаянно, кивнул Пабло.

---

Повозка Пабло ждала в тупиковом переулке за Гильдией, будто стесняясь своего вида на главной улице. Запряжена она была не лошадью, а чем-то средним между пони и крупной, коренастой собакой, мышастой масти кобылой с умными глазами и невероятно грустным выражением морды.

— Знакомься, Картошка, — Пабло похлопал её по крупу, и животное флегматично повело ухом в его сторону. — Не гончая, зато не подведёт. И ест что попало. Удобство любого путника!

Сама повозка была маленькой, двуколкой, с деревянным тентом, поблёкшим от солнца и дождей. Всё имущество барда, судя по всему, умещалось в ящике под сиденьем да в паре потрёпанных мешков. Он ловко швырнул их внутрь, кивнув мне:

— Забирайся, маг. Места хватит, если не распускаться.

Я забрался, устроив гримуар на коленях. От повозки пахло сеном, старым деревом и дорожной пылью. Пабло взобрался на облучок, взял вожжи – простые, потёртые ремни – и щёлкнул языком.

— Ну, поехали добывать наше временное бессмертие, — сказал он без особой пафосности, и повозка, скрипя, тронулась с места.

Колеса забарабанили по булыжнику, вынося нас из вонючего переулка на пустынную в этот час дорогу, ведущую на восток, прочь от заката. Тот самый закат, что окрашивал всё в рубиновые тона. От отвращения я отвернулся, уставившись в приближающуюся темноту впереди.

Пабло первым нарушил молчание, не оборачиваясь:

— Три дня, говоришь? Жёстко. Обычно Фокс даёт неделю. Чтобы нагнать побольше страху. Значит, заказчик нетерпелив, или ты ему особо насолил.

— Я никому не успел насолить, кроме самого себя, — буркнул я, не в силах скрыть горечь.

— Это, дружище, ещё вопрос, — Пабло хмыкнул. — Иногда насолить можно просто своим существованием. Так-то!

Мы ехали молча ещё какое-то время. Сумерки сгущались, превращаясь в полноценную ночь. Дорога сменила камень на утоптанную землю, по бокам зачернели очертания спящих полей. Я начал уже дремать, укачиваемый мерным скрипом и покачиванием, как вдруг Картошка фыркнула и резко задержала шаг.

Прямо перед нами, в узком месте между двумя оврагами, дорогу перегораживал здоровенный, корявый ствол поваленного ветром дерева. И у этого ствола, освещённый слабым светом поднимающейся луны, стоял человек. Не один. Из-за валунов по краям дороги выползли ещё двое, молодые, угловатые, с дубинами. У старшего, опиравшегося на скимитар в кобуре, лицо было похоже на высохшую кору – всё в морщинах и шрамах. Горб под рваной курткой не мешал ему стоять с убийственной уверенностью.

— Эй, путнички! — прокричал старик хрипло, будто глотая пыль. — Дорожный сбор! За безопасный проезд - десять серебряных с телеги, не меньше!

Пабло вздохнул так, словно это была тысячная по счёту неприятность за день.

— Сборы, дед, на заставах платят, а ты больше на разбойника смахиваешь, — его голос звучал устало, без злости. — Съехали бы, пока целы.

— Наша застава там, где мы стоим! — отозвался один из молодых, стуча дубиной о ладонь. — Плати или проваливай пока ноги целы!

Пабло покачал головой и резко дёрнул вожжи в сторону.

— Картошка, в обход, голубушка!

Кобыла, будто ждала только этого, рванула влево, срываясь с дороги на кочковатую обочину. Повозка накренилась, я вцепился в борт, чтобы не вылететь. Колесо с грохотом провалилось в канаву и выскочило. Мы пронеслись мимо ствола, обдав компанию тучей пыли.

— По коням! Держи их! — проревел старик, и из-за поворота донёсся топот. Трое всадников на тощих, но быстрых клячах помчались за нами.

Сердце у меня упало. Бежать от профессионального убийцы – одно. Убегать от конных в открытом поле на этой скрипучей колымаге – другое. Я увидел, как Пабло, не выпуская вожжей, одной рукой нащупал под сиденьем и вытащил короткий, похожий на игрушку, арбалет.

— Констант! — крикнул он, и в его голосе впервые прозвучала не бравада, а холодный приказ. — Закрой тыл! Или они нас порежут как цыплят!

Я, спотыкаясь, выбрался из-под тента на открытую платформу. Ветер бил в лицо, сбивая дыхание. Я раскрыл гримуар, листая страницы, которые слипались от влажного ночного воздуха. Пальцы не слушались, намерение рассыпалось как песок. И даже этот инкрустированный камень не помогал сформировать даже простейшее заклинание.

В ушах звенело: уже второй раз вне стен академии, по-настоящему, они догонят, зарубят, и Фокс найдёт обезображенный труп…

И тогда Пабло запел.

Тихо, почти шёпотом, на мотив той самой навязчивой мелодии из кофейни. Но слова были другие – грубые, дорожные, о том, как колёса едят пыль, как ночь скрывает следы, как усталая кобыла всё равно унесёт дальше, чем скакун-вороной. Это не было магией. Это было… убеждением. Твёрдой, нерушимой уверенностью в том, что дорога – его стихия. И это подействовало. Паника, сковывавшая разум, отступила, уступив место ледяной, почти безэмоциональной ясности. Я снова стал учеником академии на практикуме. Только мишени были живые.

«Волшебные стрелы».

Формула сложилась сама, отточенная сотнями повторений. Я не видел лиц, только тёмные силуэты, качающиеся в седлах. Вытянул руку, почувствовав, как плетение сгущается, вытягиваясь в три тонких, жгучих жала изумрудного света.

Выстрел.

Три вспышки рассекли темноту. И крики, от боли животные крики. Двое всадников кубарем слетели с коней. Третий, самый здоровенный, лишь вздрогнул – стрела прожгла ему плечо. С рыком бешеной собаки он пришпорил коня, поравнялся с повозкой и прыгнул с седла прямо на меня.

Его вес чуть не вышиб меня за борт. Пахло луком, дешёвым вином и немытой кожей. В его руке блеснул длинный кривой нож.

—Ну что, волшебничек! Попляшешь без своей книжонки?! — прохрипел он, занося лезвие по моему гримуару, намереваясь разрубить его вместе с руками.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я выдохнул одно слово, вложив в него весь остаток концентрации:

«Щит!»

Прозрачная, переливающаяся зелёным плоскость возникла в воздухе с резким, как удар в колокол, звуком. Нож отскочил, вырвавшись из пальцев бандита. Тот ахнул, ослеплённый вспышкой. Я, не дав ему опомниться, вцепился в него, не для драки, а чтобы оттолкнуть, и выкрикнул два резких, рубленных слова заговора:

«Воздушный хлыст!»

Невидимое лезвие с размаху рассекло бандиту грудь. Он отлетел от меня, перевернулся в воздухе и шлёпнулся на землю, покатившись по обочине. Повозка пронеслась дальше.

Я стоял, опираясь на борт, трясясь мелкой дрожью. Внутри была пустота. Ни страха, ни торжества. Просто пустота и ломота в пальцах от сжатого переплёта. Я сделал это. Убил? Нет, скорее всего, нет. Но мог. И это осознание было тяжелее любого гримуара.

Сзади раздался сухой щелчок тетивы и короткий стон. Пабло, не оборачиваясь, крикнул:

— Ладно! Теперь держи вожжи, мне перезарядить надо!

— Я не умею! — выдохнул я, глядя на болтающиеся кожаные лямки.

— Да она сама знает куда бежать! Просто не мешай! — Пабло отбросил арбалет и схватился за ящик под сиденьем, доставая новый болт.

Я неуверенно ухватился за вожжи. Картошка лишь насторожила уши, но не сбавила своего ровного, упрямого хода. Она и правда шла сама, будто по невидимой колее. Погоня прекратилась, с последним вздохом бандита, когда Пабло спустил в него еще один болт с арбалета. Вокруг была только ночь, редкие звёзды и бесконечная тёмная лента дороги.

В повозке воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием, да стуком колёс. Пабло копошился с арбалетом.

— Щит – это сильно, — наконец сказал он, его голос снова стал обычным, чуть хрипловатым — Вовремя. А то остался бы без своей библии.

— Да — буркнул я, всё ещё не в силах совладать с дрожью в руках. И после паузы, глядя на его спину, спросил: — А твоя песня… это что? Какое-то очарование?

Пабло коротко, сухо рассмеялся.

— Очарование? Нет, дружище. Это просто песня. Старая уловка бардов – когда сам почти веришь, что всё под контролем, и другие начинают верить. Глупость, но работает. — Он обернулся, и в слабом лунном свете я увидел его улыбку – усталую, но настоящую. — Отдохни. До Керофуса ещё далеко. Ночь только началась.

Я откинулся на жёсткие мешки, закрыл глаза. Перед нами лежала тёмная, незнакомая дорога. За спиной, где-то в Солуне, отсчитывал часы призрак в фиолетовом плаще. Но здесь, в скрипящей повозке, под мерный топот копыт Картошки, в компании этого странного барда с его тяжёлой ношей, я чувствовал не просто бегство. Я чувствовал движение. Страшное, непредсказуемое, но – движение вперёд. В полный шаг, а не в половину.

Глава II. Призрачные песни пыльной дороги

Колеса Картошки выбивали по утрамбованной земле один и тот же унылый ритм. Такт к такту, миля за милей. Дорога перестала быть путем, а стала она туннелем, долгим и тесным коридором, вырытым в чреве ночи. Сама тьма вокруг была не похожа на отсутствие света; она была густой, тягучей субстанцией, жидкими чернилами, залившими мир. И туман, поднявшийся с придорожных канав висел в воздухе мертвыми, седыми космами, затягивая дорогу в мутный, белесый рукав. Он приглушал звук копыт, впитывал скрип колес, делая наше движение призрачным, почти бесшумным. Казалось, мы дрейфуем в забытом богом лимбе, и конец этому путешествию лишь следующая, ещё более беспросветная ночь.

Я сидел на облучке, и холодная влага тумана оседала на лице мельчайшей, противной изморосью. Помимо запаха сырой земли и гниющих где-то в канавах стеблей, я чувствовал странную, мелкую дрожь в собственных руках, от того напряженного безмолвия, что висело вокруг. Вожжи я держал на коленях, Картошка и вправду знала дорогу лучше любого путника.

В глухом углу повозки, под тентом, замер мой попутчик. Тлеющая в его пальцах сигарета отбрасывала крошечное, алое пятнышко света на складки плаща, и ветерок доносил обманчиво-сладкий аромат апельсина как я заметил это привычка моего попутчика — Константа. Он не шевелился, но тишина от него шла особая, густая и натянутая до звона, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Я чувствовал это спиной — каждым позвонком. Он сжимал свой гримуар с большущим изумрудом на обложке. Было даже слышно как тот скрипит под его пальцами натянутая кожа переплета. Держался за него как утопающий в последнем отчаянии хватается за острый обломок мачты, готовый вонзиться в ладонь. Я его понимал. Потому что у меня под плащом, прижатый к боку, лежал мой собственный обломок. Или гиря, прикованная к ноге. Том в сине-чёрном переплёте, холодный, немой, неотступный. Друг и спутник. Тот, что шептал цели и вопросы, на которые у меня не было ответов, лишь неразборчивое эхо в глубине черепа.

Туман справа вдруг колыхнулся, не от ветра, он был не столь силен. Заструился, протягивая бледную, почти осязаемую нить, как паутина гигантского, незримого паука, плетущего сети между горами. Будто через эту пелену прошло что-то плотное и живое, нарушив её текучесть. И я это увидел.

Не четко, нет. Странный сгусток теней. Смутный силуэт мальчишки в камзоле, который всегда был ему велик, с рукавами, закрывавшими кисти. Он мелькнул между скелетами придорожных ив, обернулся на бегу. Лица его было не разглядеть. Лишь бледное пятно, смазанное туманом. Но поза, размах руки… знакомые до физической боли. Луис. Старший брат. Он будто кричал что-то, махал рукой — отчаянно, не «прощай», а «скорей сюда! Смотри!». Как тогда, в заросшем саду Рейчхолда, когда звал полюбоваться на найденную «пиратскую карту», начертанную детской рукой на обрывке пергамента.

Оцепенение ударило, как обухом по темени, и тут же пронзило холодным кинжалом от виска до самого сердца, заморозив кровь в жилах. Глаза мои забегали, судорожно выискивая в тумане причину, рациональное объяснение — сухую ветку, странный камень, что мог принять такую форму. Но там была лишь белесая пустота. А в ушах, поверх стука колёс, вдруг отозвался тот самый, хриплый, сдавленный кашель, доносившийся когда-то из-за его спальни. Ком в горле заставил меня прильнуть одной рукой к шее. И голос сорвался с губ сам, тихий, прерывистый, чужой:

— Ты видел?.. За деревом... Луис? — Я даже не сразу осознал, что это говорю я. Смотрел туда, где уже ничего не было, только неподвижный туман и чуть колышащиеся, как в лихорадке, ветви ив. — Бежал... и... звал меня...

Со стороны Константа послышался резкий, свистящий вдох, будто он получил удар под дых. Его голос, сдавленный, но на удивление чёткий, врезался в моё оцепенение, как клинок в лёд:

— Переутомление. Только переутомление. И этот проклятый туман. Он как грязное зеркало — показывает наваждения, вытащенные из самых тёмных углов нашей памяти.

Он говорил это будто повторяя мою бардовскую песню, пытаясь загнать обратно и свои собственные видения. Я увидел краем глаза, сквозь зеленые линзы очков, как его взгляд, острый и быстрый, метнулся в противоположную сторону, к тени с длинными, алыми волосами, что маячила на обочине невидимой для меня, но для него — отчётливой, как собственное отражение в воде.

Я тряхнул головой, с силой сгоняя эти, как он сказал, наваждения. Волосы, влажные от тумана и холодного пота, прилипли ко лбу. Под плащом, у бедра, том уже не был просто тяжелым грузом. Он стал мерзлым камнем, вросшим в плоть. И на миг — всего на миг — мне показалось, что от него исходит слабый, зудящий холодок вместо пассивного холода, будто книга тихо вибрировала, отзываясь на что-то в этом тумане. Бред. Конечно, бред. Усталость и страх — вот что шепчет такие мысли.

— Дальше нам лучше не ехать, — выдохнул я, и голос мой, пройдя через горло, снова обрёл твёрдость, ту самую привычную, бардовскую оболочку. — Сейчас только до «Уличного Приюта» доедем и там переночуем. А то, боюсь, страха мы тут не оберемся, а дорога ночью в такой мгле — верный способ свернуть шею себе или Картошке. Что думаешь, маг?

Он помолчал. Слышно было, как он затягивается, и апельсиновый дымок смешивался с запахом сырости.

— Я этих дорог не знаю, — наконец ответил Констант, и его голос звучал плоско, без эмоций. — И карты у меня нет. Рассуждай как знаешь, гид. Твоя вожжа.

В его словах не было ни капли доверия. Лишь усталая констатация факта. Кажется, он в тупике, а я для него единственный вариант. Хотя, странно, обычно люди как-то сродняются после совместно пережитой опасности, после того, как видят друг друга в моменты, близкие к смерти. Воздух между нами должен был стать другим. А он оставался прежним — прохладным, прозрачным и бесконечно далёким. Может, потому что он не совсем человек? Полуэльф. Века в его крови диктуют другую скорость жизни, другую шкалу привязанностей. Или, может, как раз что-то человеческое, слишком человеческое, в нём и не даёт покоя. Тень, которую он носит, слишком похожа на мою, хоть и другого цвета.

— Так тому и быть, — пробормотал я, больше себе, чем ему. — Доберёмся до вон того огонька, а там видно будет.

Я ткнул кнутовищем вперёд, где сквозь непроглядную, почти осязаемую пелену тумана едва угадывался тусклый, жёлтый огонёк, похожий болотный огонёк, мерцающий над трясиной. Фонарь трактира. Жалкого трактира «Уличный Приют». Маяк спасения. Последняя, шаткая зацепка перед тем, как ночь и туман окончательно поглотят нас, двух скитальцев с их невыносимым багажом.

---

«Уличный Приют» встретил нас тоскливым стоном, будто каждое брёвнышко в его стенах молило о покое. Скрипело всё: половицы под ногами, ступени лестницы, выщербленная стойка. Воздух был спёртым, выдохнутым, отработанным, словно его годами не меняли в этой затхлой коробке. Запах стоял многослойный, как гнилой пирог: верхняя нота — прокисшее вино и перегоревший жир; под ней — тяжёлый дух мокрой, никогда не просыхающей древесины; а в самом основании, фундаментом всему, лежал сладковато-приторный душок безнадёги, въевшийся в пыль и в тряпье занавесок. Он был почти осязаем, этот запах, он лип к коже и одежде.

Трактирщик за стойкой походил на засохший корнеплод, сморщенный и втянувшийся в себя. Он дремал, подпирая щеку кулаком, и даже не пошевельнулся, когда мы вошли. Разговор с ним был коротким, как удар ножом. Я назвал сумму, он кивнул, не открывая глаз, и швырнул на стойку ключ — тяжёлый, ржавый, холодный. Мне не хотелось ни торговаться, ни слышать в ответ хриплый голос — казалось, любое лишнее слово здесь могло нарушить хрупкое, гнилое равновесие этого места.

Наша комната оказалась под самой крышей, в помещении, которое, видимо, когда-то служило чуланом. Два соломенных тюфяка, провалившихся посередине, лежали прямо на грубых половицах. Стылый воздух струился из щелей в стенах. Знакомый сквозняк и целые потоки сырого дыхания самой таверны. Оно гуляло по ногам, забиралось под плащ. Свет луны, бело-голубой, просачивался через единственное заляпанное грязью окно, рассекая темноту неясным пятном. Я прислонился к стене у этого окна, ощущая под спиной шершавую, холодную паклю. Слова казались здесь кощунством, грубым инородным телом. Они могли разорвать эту тишину, а чем тогда дышать?

Я достал флейту. Простую деревяшку, потертую пальцами до гладкости. Пальцы сами нашли старые позиции, будто помнили дорогу без участия разума. И полилась мелодия. Тихая, не для чужих ушей. Та самая, озорная. Ноты о пиратах и картах сокровищ, о солнечном свете в листве старого дуба. Она была невесома, как паутина, и вязла в тяжёлом, затхлом воздухе комнаты. Но вилась. Тонкими, невидимыми нитями она плела что-то между двумя островками молчания, пытаясь связать их в одно целое — не в радость, а в общее, понимающее безмолвие.

Но как свою мелодию я почувствовал тот самый обманчиво-сладковатый аромат.

И он заговорил. Констант. Сидя на своём тюфяке, не поднимая головы, уставившись в чёрную щель между половицами.

— Почему ты решил мне помогать?

Я приостановил мелодию на полусогнутой ноте. Звук замер и растаял. Я не ожидал вопроса. Ждал тишины, зная, что она тоже будет ответом.

— Откуда ты знаешь, что Фокс охотится на меня не из-за массовых убийств или разграблений? — продолжил он, его голос был ровным, без обвинения, лишь с усталым любопытством к чужим мотивам.

Я опустил флейту, ощущая во рту привкус старого дерева и собственной горечи.

— Эх, Констант, — выдохнул я. — Я в жизни повидал людей. Настоящих волков, что убивали стадами и грабили, смеясь. Я и сам… бывало, шагал в компании таких тёмных душ. Но ты — не из этой породы. Твой гримуар, — я кивнул в сторону свёртка у его ног, — он мне не столь интересен. Золото и секреты магии — утомительная валюта. Интереснее истории, что вшиты в эти страницы. И те, что написаны между строк в глазах их владельца.

Он долго молчал. Волосы водопадом ниспадали к полу с плеч. А сигарета испускала дым к потолку. Потом он произнёс, и слова прозвучали как приговор, вынесенный самому себе, тихо и окончательно:

— Я убийца…

Я не стал перебивать. Знакомое чувство — потребность выговорить этот груз, даже если слушает лишь стена.

— …Убийца перспективного ученика и выпускника магической академии. Думаю, я даже спасения недостоин.

— Почему ты так решил? — спросил я, уже зная ответ, но дав ему дорогу. —

Он сделал паузу, будто проверяя вес этих слов. — Нет. Думаю, это даже бесполезно. Само спасение.

— Вспомни, маг, что я сказал тебе при первой встрече? Нет, даже при второй, в Гильдии, — мягко напомнил я, когда он не ответил.

Он поднял голову, и в тусклом свете его изумрудные радужки глаз были как яркие острова в буйной реке.

— «Мы родственные души, маг». Что ты имел тогда в виду?

— Видишь ли, — я откинулся на стену, чувствуя, как холод книги под плащом давит на ребро. — Я тоже своего рода убийца. Но я не убивал никого стрелой из арбалета. И я знаю, каково носить такой груз... Знаешь ли, Констант, я бессчётное количество раз я видел своё отражение в зеркалах — в полированной меди, в лужах, в стекле витрин. Но тогда, в кофейне, я увидел его без всякого зеркала. В твоей позе. В том, как ты держишь свою книгу. Это похоже, как будто смотришься в озеро и видишь не своё лицо, а свою же тень, только отлитую в другом металле.

Он не нашёл слов для ответа. Лишь опустил взгляд снова. Тишина вернулась, тихим признанием — тяжёлой и неудобной, как наш общий груз в этой конуре под крышей.

---

Сон, когда он пришёл, не был отдыхом. Это была пытка, отточенная и безжалостная. Я снова был в той комнате. Воздух густой от запахов трав и смерти. Алебастрово-бледное лицо матери на подушке, казавшееся восковым. Её губы, сухие и потрескавшиеся, шевелились, выталкивая беззвучные слоги. А в ушах, поверх этого немого кино, стоял настоящий, шёпот отца, вбитый в память намертво, как гвоздь в крышку гроба: «Ты должен… Ради них…» Он звучал из самой глубины черепа, настойчивый и неумолимый. Я проснулся с этим шёпотом в ушах и сковывающей, свинцовой тяжестью на груди, будто на ней лежал тот самый том.

Продрав глаза я увидел утро за грязным окном было не серым — оно было выцветшим, как старая, многократно стиранная ткань. Света не было, лишь рассеянная муть. Констант уже сидел на своём тюфяке, держа в руках свой странный металлический сосуд. От него тянулся слабый, горьковатый запах.

— Пьёшь кофе? — спросил он, не глядя на меня. Голос был хриплым от ночи. Вопрос не был похож на заботу, скорее, формальность, требующая короткого, ритуального ответа для поддержания видимости нормальности.

— Да, — ответил я односложно, отлепляя язык от нёба.

Мы молча стали собирать вещи. Движения наши были механическими, лишёнными всякой энергии. Я наблюдал за ним краем глаза. Тени под его глазами стали ещё глубже, а в самих глазах, мелькнувших из-под опущенных век, плавало что-то отрешённое, будто он тоже провёл ночь не здесь, а в каком-то другом, безрадостном месте. Он тоже что-то видел. Что-то своё. Но спрашивать не было смысла.

Ни слова. Какие уж тут слова после такой ночи и перед такой дорогой. Мы просто взяли свои грузы и вышли обратно в холодный, сырой мир, оставив за собой скрипящие половицы «Уличного Приюта», этого временного гроба для наших мыслей.

---

Следующая точка на нашей карте бегства называлась деревня-перевалка. Жалкое название для жалкого места: несколько покосившихся домов, грязная улица, вонь от загонов. И доска объявлений на въезде, увешанная потрёпанными листками.

Констант замер как вкопанный, когда я на него взглянул. На одном из пергаментов, на который он глядел неотрывно, свежем, чётко отпечатанном, было его изображение. Лицо, изумрудные очки, академическая партупея. Подпись жирным шрифтом: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ. ОПАСЕН». А внизу — стилизованная Башня в чёрной горе. Печать Фокса. Приговор, висящий на всеобщем обозрении.

И тут же — патруль. Двое драконорожденных. То ли люди, то ли ящерецы, и иногда с крыльями, а морды драконьи. Их чешуйчатая кожа отливала тусклой медью в утреннем свете. Они перегородили дорогу у колодца, руки уже лежали на рукоятях высохших копий. Их глаза, желтые и неспешные, медленно ползли по повозке, по мне, по фигуре Константа, который укутался в свой походный плащ, с в глубине повозки.

Адреналин ударил в виски горьким и знакомым вкусом. Разум прочистило мгновенно. Я вскочил с облучка, широко улыбаясь — той самой, бродяжной, беззаботной улыбкой, за которой можно спрятать всё что угодно.

— Доброго утра, храбрые стражи! — голос зазвенел, как бубенчик. — Неужто наш скромный браконьер из Пустынь Уныния удостоился такой чести? — Я небрежно кивнул назад, на Константа. Тот сидел, втянув голову в плечи, лицо под капюшоном было белым, как сыр. — Поймали вчера у реки с парой королевских форелей! Прямо под носом у егеря! Везим в Симфон, к старому судье Харгруму. Тот, знаете, любит повесить браконьеров ещё до второго завтрака! — Я хлопнул себя по бедру, изображая деловую озабоченность. — Мы, музыканты, подрабатываем извозом. Груз, что с него взять. А в Керофус нам? О, нет, хранители! Там, слыхали, чума свирепствует! Чёрная, с пятнами! Весь путь — теперь через Болото Слез, на запад, вот!

Ложь лилась гладко и убедительно. Симфон был в другую сторону. Чумы в Керофусе не было. Но звучало это как громкая, неприятная правда. И надо было сбить след. Хоть я и не знаю как работают люди Фокса.

Стражи переглянулись. Взгляд одного, того что похитрее, скользнул по мне, оценивающе. Я поймал его взгляд и, не меняя идиотской улыбки, небрежно подбросил в воздух золотую монету. Она блеснула на сером фоне и исчезла в его лапе быстрым движением.

— Валяйте, — буркнул стражник, отходя в сторону. — Только чтоб больше его здесь не видели. Чума, говоришь… мерзость.

Сердце отстучало в груди тяжёлый, ликующий такт. Мы двинулись дальше, вглубь деревни. Осенняя грязь чавкала под колёсами. Главным ,и, похоже, единственным, прибежищем была таверна «Последний Причал» вдовы Марты. Заведение, как и его хозяйка, дышало тихим, беспросветным угасанием.

Внутри пахло кислой похлёбкой, давней пылью и пеплом. Столы, широкие, из грубого дерева, пустовали.

— Чего перекусим?

— Да. — сказал Констант сухо. Видимо, он еще не отошел от встречи с стражниками. Бедолага.

— Так тому и быть! Хозяйка! Незабвенная! Чем у тебя почивать прикажешь?

Марта — женщина с лицом, изборождённым морщинами глубже, чем колеи на дороге, — громыхала котлом в очаге.

— Ох, голубки, почивать, особо нечем. Предложу только щи, да сметанку.

— Неси!.. А констант, тебе чего-нибудь?

— Сливки... и — он растягивал слова, будто не ожидал, что его еще раз спросят. — похлебку.

Мы устроились за кривой стол из сухой ивы. А пока сидели, Констант вглядывался в свой гримуар чего-то выискивая. Когда нам принесли что заказывали, мы принялись есть и пить. Не сказать, что супчик был шедевром, но для деревни не дурно. Принявшись за сметанку я столь увлекся, что почувствовал на своих усах молочные. А поняв это, глянул на константа, у которого тоже был искусственный рисунок усов, но только от кофе со сливками.

Мы обменялись короткими смешками. И тут мой взгляд упал на старый бубен, который висел на ржавом гвозде, ленты выцвели, кожа покрылась седым налётом пыли.

— Незабвенная, — начал я, голос смягчился сам собой. — Что за инструмент в пыли слоем с дюйм?

— Муж играл… — ответила подходящая к столу, сгорбленная хозяйка. Её голос был глухим, будто доносился из-под земли. — В деревенском ансамбле. А как умер, так и висит. Дорогой реквизит.

— Не дело это… — Я покачал головой, подошёл ближе. — Инструменту доброму пропадать. Дай-ка я у тебя его выкуплю. Дай Бог, и наследие мужа твоего делу доброму послужит.

Я протянул ей несколько золотых — щедро, слишком щедро для этого хлама. Её потухшие глаза расширились.

— Да что вы! Этот хлам столько не стоит! — она засуетилась, в её движениях появилась непривычная живость. — Дайте я хоть вам по кружке браги нашей налью!

От такого я отказываться не стал. Да и Константу, до сих пор бледному и молчаливому, глубокая деревянная кружка местного пойла не повредила бы.

— Пей, маг, — пробормотал я, когда Марта принесла что обещала. — Алкоголь, говорят, дурные мысли отводит. Тебе полезно будет.

Выпили. Брага была крепкой, грубой, обжигающей горло. Потом, поддавшись какому-то внутреннему порыву, я снял бубен со стены, сдул пыль. Кожа под пальцами была тёплой, живой. Я ударил по ней ладонью — глухой, бархатный звук заполнил пустую таверну. Потом заиграл. Простые, деревенские ритмы, под которые можно и плясать, и плакать. Марта замерла у очага, на её лице мелькнуло что-то вроде удивления, а может, и ностальгии.

Когда кружки опустели, а эхо последнего удара затихло в потолочных балках, я бережно уложил бубен рядом со своей лютней. Для коллекции будет полезен. Пальцы слегка дрогнули, коснувшись потертой кожи. В этом простом звуке было больше жизни, чем во всём моём холодном, безмолвном томе.

Мы выехали из деревни под тяжелым, задумчивым взглядом вдовы Марты. Картошка, подкреплённая овсом, бодро зашагала по дороге на север, к Керофусу. В воздухе уже чувствовалась слабая, солёная нотка — запах моря.

Я отбивал ритм пальцами по облучку, пытаясь загнать обратно тени, что лезли в голову. Констант позади то и дело оборачивался, каждый силуэт на горизонте заставлял его сжимать свой гримуар. Он снова его читал, листал и перечитывал.

Том некромантии под моим плащом, на боку, давил на ребра. Казалось, с каждым шагом он становится тяжелее. Два дня. Фраза звучала в голове навязчивым, зловещим стуком. Фиолетовый плащ и серебряные глаза неотступно следовали за нами по пятам. Мы не видели их, но чувствовали — в скрипе колес, в шелесте ветра в придорожных тростниках, в длинных, уродливо вытянутых тенях, что ползли за повозкой, когда солнце, бледное и холодное, начало клониться к закату.

Мы уворачивались от патрулей, от видений, от своего прошлого. Но чувство было таким: цена за это бегство не уплачена. Она только копится. И с каждой милей дороги этот незримый долг растёт, тяжелеет, нависая над двумя беглецами с их двойным грузом — изумрудным и сине-чёрным.

Глава III: Чугунный призрак в пелене черных гор

Пыль, поднятая колесами Картошки, висела в воздухе не рыжеватым шлейфом. Каждая её частица казалась мне предательской меткой, видимой за милю тому, чьи глаза были из жидкого серебра. Я чувствовал эту пыль на зубах и в лёгких — грубую, навязанную с нашим бегством.

Пабло на облучке был не тем расслабленным бардом из кофейни. Его спина вытянулась в тугую струну, а взгляд, обычно тёплый и наблюдательный, метался по обочинам с хищной, непривычной тревогой. Он сканировал каждый куст, каждый силуэт на горизонте, каждый камень, отбрасывающий слишком длинную тень. Это напряжение передавалось и мне через всё тело — я чувствовал его спиной, каждым позвонком. Мои собственные пальцы вцепились в переплет гримуара так, что ногти впились в кожу. Глаза бегали по знакомым страницам, выискивая заклинания для бегства, а не защиты или нападения. К исчезновению. «Туманный шаг» Иллиорена, был бы кстати. Но он лежал за пределами доступного мне круга, за барьером, который я не мог перепрыгнуть. Где-то там, в этом слепящем дневном свете, в голубых тенях от валунов, могла уже стоять фигура в фиолетовом. Или его слуги. Те самые тени, что разнесли по всем дорожным столбам мой портрет с печатью чёрной горы.

— За нами едут, — голос Пабло прозвучал тихо, ровно, без интонации. Он не обернулся. — Два всадника. Уже с полчаса держат дистанцию. Не сокращают, не отстают. Как стервятники, ждущие, когда жертва споткнётся.

Мы уже давно оставили позади убогую деревушку вдовы Марты, этот клочок тоски и пыли. Дорога, словно испуганная змея, вилась на север, к обещанному запаху моря и призрачному спасению в Керофусе.

И вот, на узком перешейке между двумя скалистыми отрогами, путь нам преградили уже по-настоящему. Теперь это были не деревенские драконорожденные, а графский патруль. Трое. Стальные латы с чуждым мне гербом, лица, закалённые дисциплиной. И в руке у старшего — тот самый, ненавистный мне пергамент. Моё лицо под изумрудными стёклами, моя партупея. И печать — стилизованная Чёрная Гора, кровавым пятном выделяющаяся на жёлтом фоне.

— Стой! По приказу Городского Совета! — рявкнул стражник, и его рука легла на эфес меча. Двое других разомкнулись, перекрывая дорогу. — Осмотр повозки и пассажиров!

Сердце не упало под повозку, ближе к земле. Затем, быстро вернулось, превратившись в комок льда где-то под горлом. Подкуп? Этих не купишь парой монет — слишком официально, слишком рискованно для них. Бой? Безумие. Даже если мы справимся, шум привлечёт внимание куда более страшного охотника. Оставался только какой-то обман, на подобие того, что бард провернул в деревне Марты. Пока мои мысли собираются в кривую картину Пабло уже начал действовать.

Он спрыгнул с повозки ещё до полной остановки, широко улыбаясь. Но улыбка не дотягивалась до глаз. Глаза оставались холодными, расчётливыми озёрами.

— Доблестные стражи графа Элдрика Пятнадцатого! — его голос зазвенел искренней, почти радостной убедительностью. — Какая неожиданная честь! Мы как раз везём срочный груз для магистра Вейна! — Он хлопнул ладонью по плоскому ящику со своими инструментами, стоявшему рядом со мной. — Реагенты для его опытов по очистки главного городского колодца! Чрезвычайно чувствительные к свету и времени, понимаете ли? — Он понизил голос до конспиративного шёпота, кивнув в мою сторону. Я натянул капюшон глубже, чувствуя, как взгляды стражников впиваются в меня. — Мой помощник, бедняга, подхватил лихорадку с Серебряных Болот. Заразную, между нами. Везим его к знахарю в Холмы Песчаного Ветра. — Он махнул рукой на юго-запад, в противоположную от Керофуса сторону. — Сам магистр Вейн лично наказал не задерживатьсяс реагентами!

Ложь лилась гладко, как дорогое вино. И подкрепилась она весом двух золотых монет, которые Пабло непринужденно сунул в руку старшему.

— На лекарства если что вдруг. И за вашу бдительность, конечно.

Я видел, как пальцы стражника сжали монеты. Видел, как его глаза встретились с глазами товарищей. Профессиональное безразличие дрогнуло, столкнувшись с именем влиятельного магистра, щедрой взяткой и призраком заразной болезни. Старший быстро сунул золото за латник и брезгливо махнул рукой:

— Проезжайте! И чтоб твой больной не чихал на дорогу! Быстро!

Пабло взлетел на облучок, щёлкнул вожжами. Картошка рванула вперёд. Мы проскочили. Но я успел увидеть, как один из стражников, тот что помоложе, что-то быстро, почти судорожно черкает на маленьком свитке. Донос. Координаты, приметы. Фокс теперь мог узнать где мы были несколько часов назад. Удавка времени сжималась на шее с ощутимым щелчком. До конца отсчёта оставалось меньше двух суток.

***

К вечеру второго дня мы добрались до ещё одного подобия убежища — таверны «Перекрёсток Судьбы» в деревушке, состоявшей, казалось, из двух кривых рядов домиков да этой самой таверны. Название звучало как плохая шутка. Место было чуть больше «Уличного Приюта», но уныние здесь было не выстраданным, а привычным, вросшим в быт.

Трактирщик, однако, выделялся — крепкий, бородатый мужчина с ухоженной, пышной бородой, что в этих краях было знаком если не процветания, то уверенности. Он охотно, почти с подобострастием, уступил в цене за комнату Пабло и предложил хорошую цену за сено и воду для Картошки. Мы привязали лошадь и повозку за сараем, в тени, подальше от чужих глаз.

Наша комната оказалась под самой крышей. Помещение, больше похоже на каморку для слуг. Воздух был спёртым и пыльным. Два жалких тюфяка лежат на полу, а вместо окна в стене зияет дыра, затянутая помутневшей, волнистой слюдяной пластиной. Она пропускает лишь призрачный, искажённый свет луны, рисующий на грязных половицах бледные, бесформенные узоры. Усталость валит с ног. Та усталость, что копится в костях от постоянного напряжения. Я уже проваливался в тяжёлый, беспокойный сон, где смешивались тени Фокса и лицо Иллиорена, когда мир взорвался треском и грохотом.

Звон разбитого стекла, хруст дерева. Холодный ночной воздух ворвался в комнату, и с ним осколки слюды и рамки, посыпавшиеся на пол. В проёме, где секунду назад было смутное пятно света, замерла на мгновение корявая, сгорбленная фигура. Затем она бесшумно спрыгнула внутрь, обойдя рассыпанные осколки с неестественной ловкостью.

Когда мы вскочили, ослеплённые адреналином и резким лунным светом из пролома, он уже сидел на единственном стуле в углу. Словно сидел там всегда. Не было звука шагов, скрипа половиц — ничего. Только осколки на полу да ледяная волна присутствия, накрывшая комнату.

Фигура, казалось, вылезла прямиком из самых мрачных легенд Солунских каменоломен. Он сидел сгорбившись, будто на его плечах лежала невидимая гора, и всё равно казался неестественно высоким. Рваный, безрукавный камзол стягивала потрескавшаяся портупея с двумя изогнутыми мачете в потёртых ножнах. Его голову вместо лица венчал чугунный саркофаг-полумаска — грубая отливка без гравировок, лишь с глубокими зарубинами, будто по ней долго били тупым топором. Она скрывала нижнюю половину лица, кроме пересохших, покрытых сетью шрамов губ. От краёв маски вверх тянулись плоские, кованые острые рога. Спутанные, слипшиеся волосы падали на маску, но сквозь них, из пустых глазниц, пробивалось мерцание — два жёлтых уголька, лишённых выражения, изучающие нас с холодным, безразличным любопытством.

Но хуже всего были руки. Чудовищные, массивные оковы с шипами намертво пробили запястья. Кожа вокруг срослась с металлом, превратилась в грубые, багровые рубцы. Из-под рваных рукавов виднелись старые, белесые шрамы от плетей и клеймо — стилизованная скованная рука, выжженная прямо на плоти. Ноги были стянуты ремнями, на голеностопах — такие же чугунные гири, а ступни закованы в тяжёлые башмаки с железными носками, предназначенные, чтобы вбивать что-то — или кого-то — в землю.

Я пришёл в себя первым. Всплеск эмоций в виски. Этот урод сломал наше укрытие, ворвался в наше пространство. Без мысли, чисто на инстинкте, я рванулся к своим вещам, к гримуару, лежавшему у изголовья. Пальцы нашли знакомые зарубки. Я был готов выжечь его, разорвать, стереть с лица земли с этим ночным кошмаром.

— Стой! — резко шикнул Пабло. Его рука легла мне на запястье внезапно. — Он ничего не сделал.

Я ничего не ответил. Не опустил книгу. Плетение клокотало на кончиках пальцев, требуя выхода. Но я замер, наблюдая.

Призрак в маске не шевелился. Не говорил. Он просто сидел, и лишь тяжёлое, хриплое дыхание, как у загнанного зверя, вырывалось из-под маски. Его жёлтые глазки скользили по комнате, по разбитому окну, по нам — оценивающе, но без явной угрозы. И в этот момент с улицы донёсся шум. Голоса. Неподалёку.

— Он побежал туда!

— Нет, туда! Чёрт!

— Да дьявол забери этого Анархиста!

Голоса были уставшими, злыми. Охотники. Стража или другие — не важно. Они искали его. Анархист. Сидящий перед нами.

Голоса затихли, удаляясь. И в следующее мгновение, так же бесшумно, как появился, он поднялся. Прошёл мимо нас, не глядя, словно мы были частью обстановки. Его тяжёлые башмаки не издали ни звука на скрипучих половицах. Он растворился в тенях домов за окном, оставив после себя запах — смесь старой крови, пота, ржавого железа и чего-то невыразимо горького.

Я выдохнул. Только сейчас почувствовал, как дрожат руки. Стиснув зубы, я начал собирать крупные осколки слюды, чтобы поставить на место сломанное этим беспридельщиком. Собрав осколки и щепки я поднял руку к зияющему пролому. Шёпотом, почти беззвучно, произнёс слова простейшего заклинания "починка". Этот заговор я приготовил в дороге на случай, если придется ремонтировать повозку. В конце концов, инструментами, кроме письменных, я пользоваться не умею. А этот заговор также полезен как и фокусы.

Осколки слюды задрожали, и, вместе с зеленоватой паутиной плетения, поднялись в воздух и потянулись к раме. Щепки дерева срастались с сухим шелестом. Через минуту окно стояло целое, лишь паутина почти невидимых швов напоминала о вторжении.

"Не хватало нам еще за сломанное стекло платить."

Но холод, тот леденящий холод присутствия, что он принёс с собой, остался в комнате, впитываясь в стены и в наши кости.

***

Утро было серым, влажным, не желающим расставаться с ночью. Мы торопливо, почти молча, грузили скарб в повозку. Нервы были натянуты до предела после ночного визита. Пабло уже взял вожжи, а я, закидывая свой мешок под грубый брезент тента, резко замер.

Из темноты под тентом на меня смотрели два жёлтых уголька.

Анархист сидел там, свернувшись калачиком между ящиками Пабло, как бездомный пёс, нашедший укрытие. Его поза была одновременно жалкой и вызывающе уверенной — он занял это место, и, казалось, считал его теперь своим.

Что-то во мне оборвалось. Весь накопленный за ночь страх, ярость от унизительного вторжения, от ощущения, что нас преследуют как зайцев, вырвалось наружу единым, кипящим потоком.

— Подонок! — вырвалось у меня хрипло, прежде чем я успел подумать.

Я не стал листать гримуар, просто выдернул его из портупеи. Не стал искать формулу. Чистая, магия ярости хлынула изнутри, найдя выход через мою распахнутую ладонь. Воздух сгустился, зарядился озоном, и зелёный, сокрушительный сгусток энергии — «Волна грома» — вырвался вперёд вместе с моим криком.

Удар пришёлся точно. Анархиста вырвало из-под тента и впечатало в ближайшую стену амбара с глухим, костоломным хрустом. Пыль и щепа посыпались с балок. Повозка дёрнулась, задняя ось на миг оторвалась от земли.

Это заклинание я переписал сегодня. Из того, что помнил со времен посиделок в библиотеке. Оно создает круговую область вокруг меня, отталкивая неприятелей. И, к сожалению, союзников тоже. Также оно сопровождается звуком грома. От чего вокруг начали собираться проснувшиеся деревенщины.

Анархист рухнул в пыль, но… вскочил. Почти мгновенно. Лишь слегка покачнувшись. Два мачете с тусклыми лезвиями уже были в его руках, появившись там словно по мановению. Он встал в низкую, смертоносную стойку, чугунная маска теперь была направлена прямо на меня. Из-под неё донёсся низкий, хриплый рык — звук, не имевший ничего человеческого. Жёлтые глазницы пылали холодным, безличным гневом Он был опасен, как раненая саблезубая кошка.

Он был готов. И я тоже.

— Стой!

Голос Пабло прозвучал как удар хлыста. Он встал между нами, широко раскинув руки. Его взгляд был прикован не ко мне, а к анархисту.

— Он не тронул нас ночью! Не тронул вещи! Он просто… спал! — Пабло говорил быстро, настойчиво, и в его словах была странная убеждённость. Он обращался ко мне, но смотрел на маску. — Видишь его оковы? Видишь клеймо? Он бежал. Как мы. У него свои охотники. Как у нас! Мы не его враги!

Анархист замер. Мачете не опустились, но и не двинулись вперёд. Жёлтые глазницы переключились с моего лица на Пабло. Рычание стихло, превратившись в тяжёлое, свистящее дыхание.

— Уходи, — тихо, но с непреклонной властностью сказал Пабло, указывая рукой прочь от повозки, в сторону открытых полей. — Найди свою дорогу. И да пребудут с тобой тени, которые преследуют тебя.

Мгновение, растянувшееся в вечность. Потом, с той же внезапностью, с какой напал, он вскинул мачете за спину. Развернулся. И зашагал. Тяжёлые башмаки глухо стучали по земле, чугунные оковы на запястьях и лодыжках звенели зловещим, отчётливым перезвоном — звук каторги и побега. Он не оглянулся ни разу, растворившись в утренней дымке, унося с собой свой груз из железа, боли и невысказанной ярости.

Пабло медленно вытер тыльной стороной ладони лоб. Выдохнул.

— Поехали. Быстро.

Он рванул вожжи. Картошка, испуганная криком и грохотом, рванула вперёд. Я стоял, всё ещё сжимая в руках гримуар, и смотрел на спину исчезающей фигуры. Потом на Пабло. В груди бушевал хаос — жгучий стыд за свою вспышку, леденящее облегчение, что не пришлось убивать, и тёмная, невысказанная благодарность, что Пабло снова взял контроль. Тот тяжёлый том под его плащом, мой гримуар — они лежали сейчас между нами, как два зловещих якоря, привязывающих нас к разным, но одинаково мрачным прошлым. До Керофуса, до моря, до призрачного шанса — оставался, может быть, день пути. А где-то позади, неумолимо, ступая по нашим же следам, сокращая дистанцию с каждым тихим шагом, шёл Фиолетовый Плащ. И его время, его три дня, истекали с каждым ударом моего сердца.

Глава IV: О чем поют соленые волны

Керофус встретил нас солёным ветром, что нёс на своих невидимых крыльях крики чаек, гомон порта и тяжёлый, маслянистый запах большой торговли. Воздух здесь был густым, как старая патока: рыба, смола, промокшие канаты, экзотические специи из заморских стран и кисловатый привкус скрытых сделок, что заключались шёпотом в тёмных углах каждой таверны. Наша повозка с Картошкой казалась жалкой щепкой, затерянной среди каменных громад складов. Кирпич здесь был старым, заплесневелым от вечной сырости, сочащейся из тумана и морских брызг. Верфи гудели, стонали и скрипели тысячей голосов — работа здесь не затихала ни днём, ни ночью.

Я знал Керофус. Знал эти узкие улочки, что петляли между домами, как брошенные в спешке канаты. Знал, где можно свернуть, чтобы не нарваться на стражу, и где найти стакан приличного вина за медяк. Но сейчас город казался чужим. Или это я стал другим? В последнее время я слишком много теней таскаю за спиной, чтобы чувствовать себя здесь своим. Раньше, бывало, заходил я в этот порт с лютней за плечами и лёгким сердцем, зная, что пара песен обеспечат мне и ужин, и ночлег. Теперь же сердце моё было тяжёлым, как мокрый брезент, и пелось мне только о грустном. Но грустные песни здесь никому не нужны. В порту любят песни громкие, чтобы перекрикивали шум волн и пьяные ссоры.

Констант сидел в повозке, укутавшись в плащ, и его изумрудные глаза за стёклами очков жадно впитывали каждый новый звук, каждое движение этой человеческой (и не только) круговерти. Для него, привыкшего к тишине академических залов и библиотек, Керофус должен был казаться сумасшедшим домом, выставленным на всеобщее обозрение. Я покосился на него через плечо.

— Держись ближе, маг, — сказал я негромко, но так, чтобы он услышал сквозь гомон. — Здесь народ шустрый. Зазеваешься — останешься без своей книжки, а то и без пальцев, которыми его листаешь.

Он кивнул, но я видел — мыслями он все еще где-то далеко. Снова перебирает свои воспоминания, как страницы своего гримуара. Один день у него остался. Один проклятый день, чтобы пожить. Или проститься с надеждой.

Мы свернули в переулок, где шум порта стих, сменившись глухим эхом наших шагов по булыжной мостовой. Здесь пахло мочой и гнилыми отбросами, а тени лежали так густо, что, казалось, в них можно утонуть. В одной из таких теней кто-то завозился. Я положил руку на рукоять кинжала, но это была лишь куча тряпья, под которой угадывалось костлявое тельце. Ребёнок. Беспризорник, каких здесь сотни. Он проводил нас взглядом — взрослым, пустым, ничего не ждущим от жизни взглядом — и снова зарылся лицом в лохмотья. У меня сжалось горло. Сколько таких я видел на своём веку? И чем я лучше них? Тоже скиталец, тоже без дома. Только у меня есть книга, которая холодит мне бок, а у них — драная одежда согревающая их у холодной мостовой под боком.

Таверна «Ночной звон» притаилась в глубине таких мостовых, словно старый, прожжённый моряк, спрятавшийся от чужих глаз. Вывеска скрипела на ржавых петлях, и на ней едва можно было разобрать колокол, расколотый пополам. Я толкнул дверь.

Внутри стоял гул. Настоящий, плотный, осязаемый гул, сотканный из пьяных криков, звона кружек, чьего-то кашля и надрывной, фальшивой игры на старом банджо в углу. Пахло потом, дешёвым пойлом и рыбой, которую, кажется, жарили здесь ещё при прошлом короле. Глазам потребовалось мгновение, чтобы привыкнуть к полумраку после уличного света. Я сразу нашёл взглядом стол в самом углу, за которым можно было сидеть спиной к стене и видеть весь зал. Показал его Константу.

— Сядь там, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Найду своего старого друга. Посиди тихо, ни с кем не заговаривай. И плащ не снимай. Здесь лишнее внимание — последнее, что нам нужно.

Он скользнул в угол, и я на миг увидел, как он сливается с тенями. Хорошая черта для беглеца. Быстро он этому научился. Жаль, что ему самому это не в радость.

Я растворился в толпе. Протискивался между столами, вглядывался в лица — обветренные, пропахшие солью и злобой, с глазами, которые умели только оценивать: "добыча" или "охотник". Мелькали рожи и рожки, так давно мне знакомые. Вот пьяный лодочник, которого я когда-то обыграл в кости, вот пара головорезов, что работали на местного ростовщика, вот девица с подведёнными глазами, что пыталась заглянуть мне в карманы. Я улыбался, кивал, отводил взгляд — всё, как учила жизнь.

Барная стойка лоснилась от жира и разлитого пива. Я опёрся на неё локтем и подозвал жестом долговязого парня с тряпкой через плечо.

— Гектора ищу, — бросил я негромко, будто о пустяке. — Старого друга. Скажи, Пабло спрашивает.

Парень пожал плечами и исчез в подсобке. Вернулся не один, а с седым, сморщенным, как вяленая рыба, стариком, который держал в руках банджо. Старик оглядел меня цепким, выцветшим глазом и хмыкнул.

— Пабло, значит, — прошамкал он почти беззубым от постоянных драк и сладкого рома ртом. — Барды про тебя песни поют. Только старые. Где ж ты пропадал, парень?

— Дороги длинные, — уклонился я. — Гектор здесь?

Старик покосился на дверь подсобки, потом снова на меня.

— Гектор? Да, был такой сорвиголова. Помню его. «Теневой Парус» — слыхал небось? — Он хмыкнул, и я хмыкнул на это прозвище, в этих звуках послышалась горечь. — Теперь он... другой. Шторм его поломал. И не столько угнанный корабль, сколько голову. Приют теперь держит. Детишек беспризорных собирает, кормит их, одевает, учит уму-разуму. Зовут его теперь просто Гектор. Никаких «Парусов». Даже имени того не помнит. И доверять никому не спешит. Так что ты это... — старик понизил голос, — про контрабанду и старые дела ни слова. Память у него дырявая, а злость, если что, — целая.

Он ткнул пальцем куда-то в сторону порта. Я кивнул, пытаясь переварить услышанное. Гектор — контрабандист, сорвиголова, мой старый товарищ по ночным вылазкам и дележу добычи — теперь нянчится с чужими отпрысками и держит приюте? Время, выходит, ломает всех. Или не ломает, а просто перековывает в другую форму. Как оно и меня, наверное, перековало. Из весёлого барда в беглеца с странной книгой под подмышкой.

Я вернулся к столику, за которым оставил Константа. Заказал два эля. Кружки были тяжёлыми, глиняными, с отбитыми краями. Пока ждал, рассматривал зал. Вон там, за дальним столом, сидел здоровенный детина с нашивками младшего офицера портовой стражи. Он пил один и зыркал по сторонам так, будто искал, к чему придраться. В другом углу трое матросов резались в карты, и их лица не предвещали ничего хорошего проигравшему. Пара эльфиек в ярких, но дешёвых платьях, вёрткие и быстрые, как ящерицы, о чём-то шептались, поглядывая на вход. Город этот, как и раньше — большой, шумный и равнодушный.

Я поставил кружки перед Константом. Он даже не шелохнулся, только поднял на меня глаза. В них застыл вопрос.

— Его здесь нет, — сказал я на упреждение, усаживаясь напротив и делая большой глоток. Эль был кислым, но живительным. — Но старые барды еще помнят. — Я кивнул в сторону старика с банджо. — Гектор... он теперь в одном приюте. Для беспризорников. Представляешь? — Я усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Шторм, говорят, память ему отшиб. И контрабанду он забыл, и друзей старых, возможно, тоже.

Констант молчал, обхватив кружку ладонями. Пальцы у него были длинные, тонкие, совсем не для такой грубой посуды.

— Значит, туда и пойдём, — наконец произнёс он. Голос звучал ровно, но я уловил в нём ту же усталость, что сидела и на моих плечах.

— Пойдём, — согласился я. — Только сначала дожрём и допьём. Негоже с пустым брюхом старых друзей навещать, даже если они тебя не вспомнят.

Мы пили молча. Гул таверны обволакивал нас, но между нами, как и прежде, стояла тишина. Только теперь в ней было что-то новое. Не с чем даже сравнить. Я смотрел на Константа и думал о том, что мы оба плывём по течению, уцепившись за свои обломки. И Керофус с его шумом, вонью и тысячами чужих жизней — лишь очередная мутная вода, в которой мы пытаемся не утонуть. Вспомнилась та девочка в переулке. Интересно, найдётся ли для неё свой Гектор? Или она так и останется грудой тряпья на холодных камнях? Я допил эль и поднялся. Пора было идти. Ночь в этом городе наступает быстро, и в темноте здесь выживают только самые шустрые. Или те, у кого есть друг, готовый прикрыть спину. Даже если этот друг — полуэльф с книгой, за которым охотится весь Фокс.

«Приют» оказался ветхим, но чистым зданием у самой воды. Старые доски стен давно посерели от соли и ветра, но крыша была цела, а ставни на окнах — подновлены. В небольшом дворике, стиснутом с двух сторон такими же обветшалыми, полузаброшенными домами, звенели детские голоса. Человек, и не только шесть или семь ребятишек носились друг за другом, играя в салки, и их смех — такой редкий и чистый звук в этом городе — казался здесь почти неприличным.

На крыльце сидел мужчина. Лет шестидесяти, с грубым, обветренным лицом, которое море и ветер дубили годами, как старую кожу. Он чинил рыбацкую сеть, ловко орудуя деревянной иглой, и нет-нет да поглядывал на играющих. Не просто так поглядывал, а пристально, хозяйски, отмечая, кто кого толкнул и не замахнулся ли кто палкой всерьёз. Глаза у него были добрыми, но настороженными — такими глазами смотрят люди, привыкшие, что беда может прийти с любой стороны, и чаще всего — с той, откуда не ждёшь.

Чуть глубже, в тени, отбрасываемой стеной, стояла фигура. Невысокая, с половину человеческого роста. Гуманоид, но разобрать, кто именно — гном, полурослик или кто помельче — было невозможно. Свет сюда не доставал, лишь угадывался хищный абрис какого-то оружия, зажатого в руке. И направлено это оружие было... в спину старику на крыльце. Сердце моё пропустило удар. Я уже шагнул было вперёд, как вдруг фигура шевельнулась, шагнула из тени, и свет упал на...

Полурослика. Коренастого, широкого в плечах, с длинными, сильными руками его можно было спутать с дварфом. Только бороды у него нет. Грудь его была обнажена и сплошь покрыта татуировками — вихрастыми, замысловатыми, явно что-то означающими узорами, что вились от ключиц до самого пояса. Но главное было не в татуировках. Главное было в лице.

Это был Гектор.

Только не тот безбашенный контрабандист, с которым мы когда-то тайком проводили товары мимо стражи в Солунском заливе, который мог за ночь спустить в кости месячную выручку, а наутро хохотать над своей глупостью так, что у прохожих уши закладывало. Этот Гектор выглядел старше. Намного старше. Не столько годами, сколько тем грузом, что оседает в глазах человека, пережившего что-то, о чём он не хочет говорить. В его движениях сквозила спокойная, тяжелая твердость — не забитость, а именно уверенность человека, который знает цену вещам и людям. А в глазах — глубокая, въевшаяся в самую душу усталость. Не от работы, нет. От суеты. От бессмысленной беготни чужих людей, от их проблем, от их пустых надежд.

Я шагнул вперёд, натянув на лицо самую широкую улыбку, на какую только был способен. Улыбку старых друзей, улыбку воспоминаний.

— Гектор! — Голос мой прозвучал громче, чем следовало. — Старый пёс! Узнаёшь? Пабло Рейч! Помнишь, в Солунском заливе, когда мы ту партию шелка от дозорных уводили? А? А как ты тогда боцмана с «Ленивой Медузы» научил морской воде, выдав её за ром? Да ты должен меня в лицо помнить, как...

Я осёкся.

Гектор поднял голову. Медленно, словно нехотя отрываясь от своей сети. Его взгляд скользнул по мне, задержался на лютне за спиной, переметнулся на Константа, что замер в отдалении, в тени забора, и снова вернулся к моему лицу. Пусто. Ни искры. Ни проблеска. Только ровное, ничего не выражающее внимание.

— Кто? — Голос низкий, ровный, как доска. — Лица твоего не помню.

Он отложил сеть, поднялся подбирая свой гарпун с земли. Дети во дворе притихли, уставившись на нас.

— Детей не продам! — отрезал Гектор жёстко, и в голосе звякнула сталь. — Вали отсюда, пока цел.

Меня будто окатили ледяной водой. Стою, смотрю на человека, с которым мы... да что там мы! Сколько приключений! Сколько ночей! В голове заметался вихрь обрывков — погони, драки, дележка добычи под звон кружек, его хриплый смех в прокуренных тавернах... Неужели всё стёрлось? Неужели шторм и впрямь выбил из него не только всю память но и кусок черепа?

— Ну как же? — Я шагнул ближе, разводя руками. — Я — Пабло! Твой старый знакомый бард! С которым ты седлал таверны, как рыбак волну! Гектор, ну посмотри на меня внимательней! Пабло Рейч, из Рек Уныния!

— Разорался тут! — Он рявкнул так, что дети шарахнулись. — Не знаю я никакого Пабло! — Гектор ткнул в меня пальцем, и я заметил, как напряжен он стал — Если хочешь голову мне задурить своими волшебными... блядствопениями, то ничего не выйдет! — Последнее слово он выплюнул с отвращением, и мне почудилась в его интонации чья-то чужая, пародийная нота. — Иммунитет у меня на таких, как ты!

— Что ты такое говоришь, Гектор? — Я уже не улыбался. Голос сел, стал тише. — Я тот самый Рейч. Из «Сдохшей деревни». Той самой, которую ты... — я запнулся, подбирая слова, — которую ты поносил своим седалищем, называемым ртом, как только можно. Всеми способами. Помнишь? Поверь мне, Гектор.

Он слушал. Слушал, и глаза его, эти усталые глаза, но теперь уже злые, смотрели сквозь меня, куда-то в пустоту. Или внутрь себя.

— Ты меня ещё тут оскорбляй! — Гектор вдруг шагнул вперёд, и в руке его засиял короткий гарпун, который он не выпускал. Острый, ржавый, но оттого не менее смертоносный. Тычок в мою сторону, но не в живот, а в пах, останавливающий, унизительный жест. — В этом городе, дружок, я научился доверять только себе, — он мотнул головой в сторону детей, — и вот им. — Глаза его метнулись к ребятне, что замерла, приоткрыв рты. — А незнакомцы, которые лезут с историями о прошлом... — Он сплюнул под ноги. — Могли купить информацию. Или вести за собой беды. — Гарпун качнулся, указывая мне на выход. — Чего тебе надо?

Улыбка моя окончательно померкла. Я сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Объяснять что-то этому человеку, смотреть в эти пустые глаза... Но выбора не было. Констант за моей спиной даже не смотрел в нашу сторону. Его внимание старались привлечь дети.

— Гектор, — начал я медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без мольбы. — Нам нужно исчезнуть. Желательно с королевства. А лучше — с материка. Через Море Туманов. Я знаю, ты единственный в городе, кто способен на подобное. У тебя есть связи. Старые связи, которые... — я запнулся, — которые, может, ты и не помнишь, но они есть. Они никуда не делись.

Гектор молчал. Стоял, опустив гарпун, и молчал, глядя куда-то в сторону. Пальцы его машинально теребили бечеву на поясе. Старик, что сидел рядом с ним и всё это время продолжал плести сеть, даже ухом не повёл. Будто ничего особенного не происходило.

И тут я услышал смех. Детский, звонкий, заразительный. Обернулся — и обомлел. Константа окружила стайка ребятишек. Самые смелые тянули руки к его плащу, к волосам, что спадали до плеч водопадом цвета морской волны. Одна девчушка, лет пяти, с серьёзным лицом, уже ухватилась за прядь и тянула, пытаясь рассмотреть, не крашеная ли. Констант стоял столбом, растерянный, не зная, куда девать руки. Изумрудные глаза за стёклами очков испуганно хлопали. Он, переживший встречу с палачами Фокса, смотревший в глаза самой смерти, — он испугался детей.

Гектор проследил за моим взглядом. И вдыхая носом, смотря на эту картину, он хмыкнул. Коротко, сухо, но в этом звуке мне почудилось что-то... человеческое.

— Повезло тебе, бард, — сказал он, и в голосе его прорезалась знакомая, хулиганская нотка, которую я помнил так хорошо. — Гибкий у тебя язык. Девы прям уссутся.

Он выдержал тяжёлую паузу. Дети, услышав его голос, замерли, а потом грохнули хохотом — кто понял, а кто просто за компанию. Гектор перевёл на них тяжёлый, уставший взгляд, и хохот стих так же внезапно, как и начался. Ребятишки притихли, но от Константа не отошли, только руки убрали.

— Не знаешь ты меня, — Гектор снова посмотрел на меня, и глаза его были пусты. — И я тебя не знаю. Хоть сколько ты мне не пой про свою сдохшую деревню. — Он помолчал. — Я уже давно отошёл от дел, музыкант. Давно.

— Гектор... — Я шагнул к нему и медленно, тяжело, словно старик, опустился на корточки прямо перед ним. Заглянул в его глаза — снизу вверх, открыто, без уловок. — Нам очень нужно переправиться на тот берег. Вопрос жизни... — я сглотнул, чувствуя, как книга под плащом давит на ребро, как свинцовая плита, — и смерти. Поверь, я бы не пришёл, если б не припёрло. Ты — моя последняя надежда.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Я видел, как в его зрачках что-то мелькнуло, какая-то тень, и погасла. Потом он тяжело вздохнул — так вздыхает человек, который уже сто раз пожалел о том, что сейчас скажет, но всё равно скажет.

— Контрабандисты ещё ходят, — наконец выдохнул он. Голос его стал тихим, деловитым. — Знаю капитана. Надёжного. — Он подчеркнул это слово. — Но тишина и переправка «груза» стоят дорого. Двадцать золотых. С человека. — Он посмотрел прямо на меня, потом перевёл взгляд на детей, что уже снова возились у ног Константа. — Аванс — половина. Остальное — перед отплытием. Всё без торга.

Сорок золотых.

У меня потемнело в глазах. Я открыл рот, чтобы сказать что-то, но Гектор уже отвернулся, снова взял в руки сеть, и вся его фигура выражала одно: разговор окончен. Дети засмеялись громче, кто-то из них дёрнул Константа за полу плаща, и тот, кажется, даже не заметил.

Мы вернулись в «Ночной звон» как побитые псы. Я молчал, Констант молчал, только в таверне, забившись в нашу каморку под крышей, я наконец выдохнул эту цифру.

— Сорок золотых, — сказал я глухо, глядя в стену. — Сорок проклятых золотых, маг. За два билета из этого ада.

Констант сидел на тюфяке, обхватив голову руками. При моих словах он дёрнулся, словно от удара. Лицо его исказилось — я никогда не видел на лице полуэльфа столько эмоций сразу. Смятение. Гнев. Отчаяние. И холодная, злая решимость.

Он рванул застёжку гримуара. Кожа переплёта жалобно скрипнула под его пальцами.

— Нам хватит, — голос его был сдавлен, хрипл. Он лихорадочно шарил внутри, у обложки. — Этот камень...

Я увидел, как его пальцы нащупали крупный изумруд, вставленный в металлическую оправу прямо на кожаном переплёте. Часть магического фокуса, подаренная кем-то дорогим. Иллиореном, кажется, в день поступления в академию. Я видел этот камень раньше, когда Констант читал книгу при свете костра. Он смотрелся на этой мрачной обложке, как слеза, застывшая в грязи.

— Он стоит... — начал Констант.

— Ну уж не-ет! — Я перехватил его руку раньше, чем он успел коснуться камня. Сжал запястье так, что он вздрогнул. Мои глаза, уверен, горели сейчас не хуже его изумрудов. — Не тронь это, — прошипел я, заглядывая ему в самую душу. — Не тронь свою и чужую память. Слышишь, маг? Это не просто побрякушка. Это то, что тебя держит. Без этого камня ты — пустой кошель.

Он смотрел на меня, и в его глазах плескалось что-то дикое, непонимающее.

— Но деньги...

— Деньги я достану, — отрезал я и отпустил его руку. В моём взгляде, должно быть, мелькнуло что-то такое, от чего он не стал спорить. Решение уже созрело. Тяжёлое, как булыжник, и окончательное, как приговор.

Я исчез на несколько часов.

Город встретил меня своим привычным равнодушием. Я нашёл скупщика краденого, что держал лавку в подворотне недалеко от порта. Потом нашёл рыцаря — тощего, длинноногого, с брезгливым выражением лица, который как раз искал лошадь для дальней дороги. Картошка... она стояла в конюшне при таверне, жевала сено и смотрела на меня своими большими, влажными, всё понимающими глазами. Я не стал с ней прощаться. Просто передал поводья в чужие руки и взял золото. Тридцать четыре монеты. Тяжёлые, холодные.

Вернулся я в комнату уже затемно. Констант сидел там же, где я его оставил, — на тюфяке, с гримуаром на коленях. Он даже не читал, просто смотрел в стену. Кофе его остыл.

Я бросил на стол перед ним туго набитый кошель. Он звякнул глухо, увесисто.

— Тридцать четыре золотых, — сказал я. Голос мой звучал плоско, как доска. Пустота внутри разрасталась, холодная и липкая. — Картошку... продал. — Я сглотнул комок в горле. — Рыцарю, ехавшему в поместье. Дорого заплатил за «надёжного коня надёжного странника».

Констант уставился на кошель, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то вроде ужаса. Он понимал. Картошка была не просто лошадью. Она была частью меня, частью моего старого мира, последним свидетелем всех тех дорог, по которым я прошёл. И теперь её не было.

— Нам нужно ещё шесть, — Констант сжал кошель, и отчаяние в его голосе сменилось холодной, почти механической решимостью. — И деньги на переправу лошади... если найдём Картошку потом.

Он уставился на меня, не веря своим полуострым ушам.

— Ты её только что продал! — вырвалось у него. — Чем это лучше продажи изумруда с книги?!

Он посмотрел на меня сквозь свои круглые стёкла. Взгляд его был странным — то ли безумным, то ли гениальным.

— Украдём, — сказал я. — Не раз такое проворачивал. Она у меня привыкшая. К моим рукам, к моему голосу. Я подойду ночью, свистну — она и пойдёт. А рыцарь, поди, и не заметит до утра.

Глаза Константа за очками округлились. Кажется, он только сейчас осознал, что этот громкий, интеллигентный и разукрашенный человек предлагает самый настоящий угон.

— С камнем бы такое не прокатило, — отрезал я, но в груди что-то дрогнуло. План был безумен нахален. — Но сейчас, второй раз такое не провернуть. Стражу на уши поставим — и тогда прощай, Море Туманов. Нужно что-то ещё.

Я оглядел комнату. Взгляд мой упал на окно, за которым чернело ночное небо, потом на дверь, потом снова на Константа. Мысль метнулась, как испуганная птица, и вдруг клюнула.

— Жди здесь, — бросил я, уже натягивая плащ.

— Опять? — В голосе мага прорезалась почти детская обида. — Здесь даже читать нечего!

Я усмехнулся краем рта. Обиженный полуэльф с книгой на коленях — зрелище, достойное кисти безумного художника.

— Гримуар прочитай, — посоветовал я, уже открывая дверь. — Тебе полезно. Я скоро.

Внизу, в общем зале «Ночного звона», было душно и шумно. Народ прибывал, гудел, пил и ругался. Я примостился у стойки, заказал кружку прокисшего эля и стал слушать. Уши мои, привыкшие вылавливать нужное из любого шума, работали как лопасти мельницы. Сквозь пьяные выкрики, звон посуды, кашель и чью-то брань я продирался к сути.

И тут — клюнуло.

За соседним столом трое подвыпивших грузчиков обсуждали завтрашний день. Один, красномордый, с разбитой губой, жаловался, что придётся вкалывать, а могли бы и отдохнуть. Второй, пониже, успокаивал его: «Зато платят, сам знаешь. Барон Велан скуп не будет — день рождения всё-таки. Говорят, армию слуг нанимают. Разносить, подавать, убирать. Серебром дадут, не медяками. За ночь можно озолотиться, если шустро бегать».

Барон Велан. Пир. Армия слуг. Серебро.

Я чуть не поперхнулся элем. Осторожно допил, бросил монету на стойку и, стараясь не бежать, поднялся обратно в нашу каморку.

Ворвался я, как вихрь. Констант, успевший задремать, сидя на тюфяке, вздрогнул и выронил книгу. Я стоял в дверях, широко улыбаясь — впервые за долгое время улыбка моя была настоящей.

— ЕСТЬ! — провозгласил я, и голос мой, кажется, разбудил половину постояльцев на нашем этаже. — Вставай, маг! Прихорашивайся! — Я подлетел к нему и хлопнул по плечу, от чего он чуть не слетел с тюфяка. — Нас ждёт работка! Самый безопасный и благородный способ достать шесть золотых!

Констант смотрел на меня полусонными глазами, в которых читался один-единственный вопрос: "Ты совсем с ума сошёл?".

Но я лишь шире улыбнулся. В конце концов, что может быть проще, чем провернуть ночную кражу лошади, пока мы будем прислуживать на пиру у местного барона?

Две ночи в аду баронского пира. Я думал, что знаю, что такое ад, после всего, через что прошёл. Но ад — это когда ты с ног валишься от усталости, а перед тобой всё плывут и плывут подносы с жареным мясом, заливным, пирогами, фруктами, которых ты в рот не брал уже годы. Бесконечные подносы. Крики распорядителей — злые, визгливые, как у чаек над падалью. Пьяный гвалт гостей, которые смотрят на тебя как на пустое место, как на говорящий стул, которому можно приказать принести ещё вина, а можно и пнуть, если споткнёшься о его ножку. Бьющаяся посуда, которую потом вычитают из твоего же жалованья, если не успеешь увернуться от летящей тарелки.

Констант в грубой холщовой робе официанта смотрелся так же естественно, как изумруд в навозной куче. Он то и дело стирал пот со лба, и я видел, как его ноздри раздуваются, втягивая запах дорогого вина, жареного мяса, тонких духов знатных дам. И к этому запаху примешивался другой — запах его накапливающейся ненависти. К богатству. К сытости. К этому миру, из которого его вышвырнули, как нашкодившего щенка. Вместе с ненавистью в нём копилось и ожидание. Я видел это по тому, как он вздрагивал каждый раз, когда открывалась дверь в зал. Каждый силуэт на этом шикарном пиру, каждый стражник у ворот поместья мог оказаться Фоксом. Мог оказаться смертью.

Я сам, протискиваясь с тяжеленным блюдом, на котором покоилась туша жареного вепря, ловил на себе взгляды знатных дам. Одна, в зелёном бархате, даже улыбнулась мне — мол, какой интересный мужчина в этой грубой одежде. Я улыбнулся в ответ — механически, на автомате, той самой улыбкой, за которой можно спрятать всё что угодно. Но внутри было пусто. Мы работали на износ. Спали урывками в душной каморке для слуг, где пахло потом, грязными тряпками и мышами. Копили каждую монету, каждый жалкий медяк, за который нас тут держали за живую мебель.

К концу второй ночи, когда рассвет уже начал разбавлять чернила неба бледной синевой, к нам в подсобку ввалился крупный мужчина в заляпанном жиром фартуке. Повар. Физиономия красная, потная, но глаза цепкие, хозяйские. Он сунул нам в руки по горстке монет — даже не пересчитывая, на вес.

— Ваше честное, — прогудел он, и в голосе его не было ни тепла, ни злобы — только усталая констатация факта. — Отработали. Проваливайте, пока гости не очухались и не вспомнили, что у кого-то из них браслет пропал. — Он хмыкнул и скрылся за дверью, оставив после себя запах лука и пота.

Мы переглянулись. Я высыпал монеты на грязный топчан, и мы принялись пересчитывать. Пальцы дрожали — то ли от усталости, то ли от предвкушения. Семь золотых и двадцать серебряных. Ровно столько, сколько нужно. На оплату Гектору. Даже на предоплату за перевоз лошади останется, если, конечно, Картошка всё ещё там и если наш план с ночным угоном сработает. Если, если, если...

Шум поместья выбивался из наших спин вместе с лучами рассвета. Мы выскользнули из чёрного хода, как две тени, измученные до дрожи в коленях, но с деньгами. Тяжёлыми, заработанными потом и унижением. До отплытия обещанного корабля контрабандистов оставались считанные часы. Гектор назвал причал номер тринадцать, в миле от поместья, если резать через портовые кварталы. Мы уже свернули на узкую улочку, вымощенную старой, вылощенной до блеска бесчисленными ногами плиткой, как вдруг...

Звон бьющегося стекла. Громкий, режущий слух даже на таком расстоянии. А следом — женский визг, пронзительный, как крик чайки, у которой вырывают рыбу из клюва.

Мы обернулись одновременно.

Из окна второго этажа богатого дома — не поместья, но явно дома человека с деньгами — вылетела корявая, знакомая до отвращения фигура. Чугунная маска с рогами блеснула в первых лучах солнца. Анархист. Тот самый безумец с цепями. Он грузно приземлился на дорогу у ворот, перекатился, вскочил и, не замедляясь ни на миг, рванул в сторону порта. Из ворот дома уже выбегали стражники с алебардами, кто-то орал, кто-то свистел. А он бежал. Прямо к причалам. Прямо туда, куда и мы.

— Он бежит к причалу?! — выдохнул я, и в голосе моём, кажется, прозвучало не столько удивление, сколько какое-то обречённое восхищение. Ну надо же, даже у безумцев есть инстинкт самосохранения.

Но Константу было не до восхищения. Я увидел, как он побледнел — даже сквозь серую от усталости кожу проступила мертвенная белизна. Его глаза за стёклами очков расширились, зрачки сузились до точек. Он застыл, втянул воздух сквозь зубы, и я вдруг почувствовал это сам. Ледяной укол. Тот самый, что пронзает сознание, когда рядом проходит что-то невидимое, но смертельно опасное. Запах мороза и стали. Чужое присутствие.

— Быстрее, Пабло! — Констант схватил меня за руку мёртвой хваткой и рванул вперёд с такой скоростью, что я едва не растянулся на этой проклятой плитке. — Бежим! Сейчас!

Мы побежали. Оставив за спиной крики погони, свистки, топот сапог — всё это смешалось в один сплошной гул, от которого сердце колотилось где-то в горле. Мы неслись по набережной, обгоняя редких прохожих, распугивая чаек, и перед нами вырастал причал номер тринадцать.

Корабль уже отдавал швартовы. Старый, но крепкий двухмачтовик с облупившейся краской на бортах. Матросы на палубе возились с канатами, и трап, скрипя цепями, уже начали поднимать!

— Стой! — заорал я, размахивая кошельком с золотом так, что монеты зазвенели друг о друга. — Мы пассажиры! Стойте, чтоб вас!

Капитан — бородатый детина, у которого вместо левого глаза красовалась чёрная повязка, а вместо приветствия, судя по лицу, был готов кулак, — глянул на нас, на кошелёк, на приближающийся шум погони... и коротко махнул рукой. Трап с грохотом опустили, едва не пришибив какого-то матроса.

Мы вскарабкались на палубу, хватая ртом воздух, хрипя и кашляя. Ноги дрожали, в глазах темнело. Я опёрся о фальшборт и только тут заметил лёгкий, едва слышный звон цепей. Обернулся.

Он стоял у грот-мачты, прислонившись спиной к дереву, и смотрел на нас сквозь прорези своей жуткой маски. Анархист. Безымянный безумец. Тот, кого Фокс преследует так же, как и нас. Он был здесь. Он плыл с нами на одном корабле.

— Чтоб тебя... — выдохнул я, но договорить не успел.

Судно дрогнуло, заскрипело всем корпусом и начало медленно, величественно отходить от причала. Полоса тёмной воды между бортом и берегом ширилась, превращаясь в спасительную пропасть. Я перевёл дух и глянул на Константа.

Он стоял у борта, глядя на удаляющийся берег. Руки его дрожали — я видел это. Он полез в карман, достал сигарету, сунул в зубы. Чиркнул кресалом — раз, другой, третий. Наконец закурил, глубоко затянулся, и только тогда обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на ненавистный Керофус.

Сигарета выпала у него изо рта.

Я проследил за его взглядом.

На причале, в каком-то метре от воды, там, где только что стоял наш корабль, теперь стоял он. Один. Неподвижный, как статуя. Серебряное лицо, цилиндр, черный шелковый плащ, что качал утренний ветер. И глаза — такие светлые, что даже с такого расстояния казалось, будто они светятся собственным холодным светом.

Уильям Фокс.

Глава V: Ты ничего не прочитаешь, когда глаза дрожат.

Как будто материализовался из самого воздуха, из соленой морской взвеси, что оседала на губах горькой пленкой. Фиолетовый плащ не шелохнулся, вопреки порывистому ветру, треплющему снасти и рвущему крики чаек в клочья. Плащ лежал на нем как саван, тяжелый, неестественный, словно сшитый из самой темноты. Цилиндр — безупречно прямой, нахлобученный на эту серебряную пустоту лица. Металлическая маска — тот самый больничный саван — была обращена прямо на меня. Пылающие глазницы казались не светом, даже не огнем. Это был абсолютный холод, бездонные колодцы, втягивающие в себя все тепло мира, всю надежду, весь воздух с палубы этого проклятого корабля.

Они пригвождали меня ногами к полу. Я чувствовал это каждой клеткой — тяжелый, липкий ужас, ползущий от позвоночника к затылку, сдавливающий горло невидимой удавкой. Воздух вокруг Фокса, даже на расстоянии, казался густым, мертвым, лишенным звуков — криков чаек, плеска волн о борт, команды капитана. Тишина вытекла из него, как чернила из опрокинутой фляги, заливая собой всю набережную, причал, корабль. Был только он. Эта фигура. Живая тень, нависшая над моей жизнью.

И эта тень палача уже накрыла меня, несмотря на воду, что расширялась между кораблем и причалом с каждой секундой. Время замедлилось, растянулось, как тягучая смола. Шум мира стих. Остались только эти серебряные глаза, впивающиеся в меня, и глухой, тяжелый звон собственной крови в ушах, смешанный с незримым, леденящим душу звоном чьих-то оков. Моих оков.

— Он... здесь... — хрип вырвался из пересохшего горла сам собой, помимо воли. Не "нашел нас". Не "на причале". Здесь. Уже настигший. Уже стоящий у моего лица, хотя и оставался на берегу.

Пабло, побледневший так, что веснушки проступили рыжими пятнами на загарелой коже, инстинктивно шагнул назад. Его рука вцепилась в скрытый под плащом тяжелый прямоугольник тома некромантии — словно в этом куске мертвой плоти, в этой книге, залитой чужой кровью, мог быть последний луч надежды на спасение. Но я знал — луч не пробьется. От таких, как Фокс, не спасает свет.

Пабло среагировал молниеносно — рванул меня за портупею, оттягивая с открытого места, заталкивая под палубу, в чрево корабля.

— Оставайся здесь. — Его шепот был резким и хлестким. — И даже не дыши.

Я рухнул в груду ящиков, больно ударившись локтем о чей-то острый угол. Пабло исчез, растворился в полумраке трюма. Движения его были резкими и грубыми, но я понимал, что это не злость, а страх.

Я замер, вжимаясь в ящики, закапываясь в них, пытаясь стать частью этого груза, тюком, мешком с провизией. Я затаил дыхание, хотя легкие жгло огнем. Понимал: меня уже видели. Но пытаюсь спрятаться. Стоило. Попытка — это все, что у нас оставалось.

«Как же я не смог и на шаг стать сильнее? Даже «Невидимость» не под силу использовать», — пронеслось в голове лихорадочной, бессвязной мыслью. Пальцы, дрожащие, непослушные, нащупали переплет гримуара. Я начал листать, стараясь делать это как можно тише, боясь, что шелест страниц прозвучит выстрелом в этой гробовой тишине. Глаза скользили по строкам, но буквы расплывались, строчки прыгали — страх застилал глаза мутной пеленой, мешал сосредоточиться. Ни одного боевого. Ни одного защитного. Только бытовые мелочи, пыль, свет, да тот дурацкий "Туманный шаг", до которого мне как до луны.

Фокс уже ступил на палубу. Я не видел этого, но чувствовал — каждой замерзшей клеткой, каждым волоском на загривке.

Корабль отошел от причала на несколько десятков метров, но палача это не остановило. Пабло, замерев у мачты, видел то, что было скрыто от меня: как Фокс ступал по ветру, догоняя нас с чудовищной, невозможной скоростью. Шагая по неведомым ступеням, не касаясь воды, не оставляя следа. Уильям ступил на борт — легко, будто перешагивал порог собственного дома. Он держал руки за спиной. Этот жест говорил яснее любых слов: ему не интересны контрабандисты, груз, капитан, команда. Он пришел за одним. Но остальные были интересны его "теням", что следовали за ним по пятам.

Словно фурии, вырвавшиеся из преисподней, из за бортов, эти тени промчались по кораблю. Их появление я угадал по крикам. Сначала удивленным, потом полным ужаса. Я сидел в трюме, сжимая бесполезный гримуар, и слушал, как смерть расхаживает надо мной.

— Стоять! — заорал кто-то из команды, кажется, боцман. — Это частное судно! По какому праву...

Он не договорил. Я услышал короткий, мокрый хруст, сдавленный всхлип и тяжелый удар тела о палубу. Шаги теней стали чаще. Загремели выстрелы — кто-то из контрабандистов успел выхватить пистоль. Бесполезно. Тени двигались быстрее, чем я успевал моргать. Пули, казалось, проходили сквозь них, не причиняя вреда, или они просто уворачивались с той же невозможной грацией, с какой их хозяин шагал по воздуху.

— Капитан! Капитан, ради всего святого, это какая-то нечисть!

— Молчать! Всем молчать! Мы ничего не знаем! Мы просто везем груз!

Капитан пытался сохранить лицо, но голос его срывался на визг. Я слышал, как скрипят его сапоги по палубе — он пятился. К теням.

— Господин... — обратился он куда-то в сторону, видимо, к самой высокой фигуре в фиолетовом, — мы не знаем этих людей! Мы не знаем, кого вы ищете! Мы заплатим, мы все заплатим, только прикажите своим...

Он захлебнулся собственным криком. Я не видел, что именно сделала тень, но звук был такой, будто ломают доски. Только это ломали не доски.

— Чисто, — раздался приглушенный маской, шипящий голос совсем рядом. Надо мной. Я перестал дышать совсем, вжавшись лицом в какой-то мешок с крупой, чувствуя каждой клеткой, что меня сейчас найдут. — Палуба чиста. Обыскать трюм.

Загремели шаги по трапу. Тяжелые, но в то же время пугающе тихие. Я зажмурился, сжал гримуар так, что ногти впились в переплет. Плетение, дрожащее, слабое, готовое сорваться в истерике, пульсировало на кончиках пальцев. Но что я мог им противопоставить? Чем? Слабым "Туманным шагом", от которого осталась только память? «Громом», который только привлечет внимание?

— Постойте. — Голос Фокса прозвучал тихо, но перекрыл все звуки сразу, проник сквозь доски, сквозь вату в ушах, сквозь панику. Ледяной, ровный, безжизненный. Шаги теней замерли мгновенно. — Не нужно. Я знаю, где он.

И в следующее мгновение я почувствовал это. Взгляд. Сквозь палубу, сквозь ящики, сквозь мое жалкое укрытие. Серебряный холод, впившийся прямо в затылок, пронзивший позвоночник, сковавший все внутренности ледяным обручем. Я открыл глаза и поднял голову. Он стоял прямо надо мной. Не спускался. Стоял на палубе и смотрел вниз. И я знал — он видит меня. Каждую мою дрожащую жилку. Каждую мысль. Каждый ужас.

— Выходи, Констант, — произнес он. Голос шел отовсюду и ниоткуда, отдаваясь в ушах невыносимым звоном. — Игра окончена.

Я вскочил. Ноги подкосились, пришлось опереться о ящик. Гримуар выпал из ослабевших пальцев, глухо шлепнувшись на дно трюма. Пабло! Где Пабло? Я рванулся к трапу, вылетел на палубу и замер.

Палуба была залита кровью. Тела моряков и контрабандистов лежали грудами, вперемешку с грузом, с разбитыми бочками, с рассыпавшейся крупой. Кто-то еще слабо шевелился, пытался ползти, оставляя за собой липкий, темный след. Но криков уже не было. Только тихие, умирающие стоны. Тени стояли по периметру, неподвижные, безликие, когтистые пальцы хищно поблескивали в темноте. А в центре этого кошмара, возле фальшборта, прижимаясь спиной к перилам, стоял Пабло. Его лицо было залито чужой кровью, глаза расширены, в руке он сжимал тот самый том некромантии, но не открывал его. Боялся. Знал — бесполезно.

Тени были облачены в черные облегающие костюмы, расшитые множеством фиолетовых и серебристых деталей, которые в сумраке ночи казались ядовитыми прожилками. Капюшоны скрывали головы, придавая облику жуткую, безликую загадочность, а клювообразные маски, как у чумных докторов, полностью стирали человеческие черты. Оставался только мрачный, устрашающий силуэт. Яркие фиолетовые и синие полосы на одежде и плащах вспыхивали в свете корабельных фонарей, намекая на скрывающийся в каждом движении опасный пламень. На их груди тускло блестели массивные серебряные шевроны — знак принадлежности к элитной своре. Руки защищали наручи, а на каждой перчатке поблескивали заостренные, будто когтистые, металлические элементы. Такими когтями можно вспороть глотку быстрее, чем жертва успеет вздохнуть.

А перед Пабло, на расстоянии вытянутой руки, стоял Фокс.

Вблизи он оказался еще страшнее. Человек - пустота, облаченная в черно-фиолетовый шелк. Маска, лишенная эмоций, глазницы, полные серебряного сияния, неотрывно смотрели на Пабло. Но стоило мне вылететь на палубу, как эти глазницы переместились на меня.

И мир сжался до точки. Время исчезло. И в том остались только мы двое. Жертва и Палач.

— Ты пришел сам, — проговорил Фокс. — Это упрощает задачу.

Он сделал шаг ко мне. Небрежный, спокойный. Плащ качнулся, открыв на миг рукоять чего-то длинного, тонкого, скрытого под полой. Я попятился, споткнулся о чью-то мертвую руку, едва удержал равновесие.

— Не подходи! — крик вырвался сам собой, жалкий, дрожащий.

Фокс не остановился. Еще шаг.

— Твоя магия, — он чуть склонил голову, и серебряные глаза полыхнули ярче, — слаба. Я чувствую ее. Как дрожащую свечу на ветру.

Еще шаг.

— Ты растратил свой дар на побеги, на страх, на жалкие попытки спрятаться. Гелиорентир ошибся в тебе. Ты не готов.

Он поднял руку. Просто поднял, без замаха, без угрозы. Но воздух вокруг его пальцев заледенел, пошел рябью, сгустился во что-то невидимое, но смертоносное. Я почувствовал, как неведомая сила сдавливает горло, приподнимает меня над палубой. Я захрипел, вцепился в свою шею, пытаясь разорвать удавку, которой не было.

Невидимая рука? Что это за плетение!?

— Пабло! — прохрипел я, чувствуя, как темнеет в глазах. — Беги!

Пабло рванулся с места. Но не назад, не к спасительной воде. Он бросился вперед, на Фокса, занося том некромантии как дубину.

— Отпусти его!

Фокс даже не повернул головы. Одна из теней метнулась быстрее мысли, и Пабло отлетел к мачте, сбитый с ног чудовищным ударом когтистой перчатки. Он рухнул, закашлялся кровью, но попытался встать. Тень нависла над ним, занесла руку для последнего, смертельного удара.

— Нет! — закричал я, чувствуя, как легкие разрываются от нехватки воздуха. — Не т-хр-р..г — Смог выскрести я из себя, но этого не хватало.

— Твоя преданность, Рейч младший... трогательна, — произнес он. — Но бесполезна.

Тень над Пабло замерла, ожидая приказа. Фокс смотрел на меня. Долго, изучающе. А потом, так же внезапно, как сжал, разжал пальцы. Я рухнул на палубу, больно ударившись коленями и локтями, вдохнул воздух, смешанный с запахом крови и смерти. Воздух рваными глотками врывался в лёгкие, но лёгкие, казалось, уже не хотели его принимать — слишком тяжёлым, слишком липким от ужаса он был.

Я попытался подняться, но ноги подкашивались, скользили в чужой крови, разлитой по доскам. Палуба ходила ходуном — то ли от качки, то ли от дрожи, что била меня изнутри. Руки тряслись, когда я опёрся о какую-то бочку, пытаясь встать.

Рычащий, хриплый голос, похожий на скрежет ржавого металла по камню, прорвал тишину:

— Так ты здесь главный.

Я узнал этот голос. Низкий, звериный, идущий из самой глотки. Анархист. Тот самый беглец с чугунной маской, что ломал наше окно, что спал в нашей повозке, что вставал против меня с мачете в руках. Он появился из тени фальшборта, словно сама смерть решила принять обличье горбатого, закованного в цепи существа.

Два кривых мачете сверкнули красным в свете луны — клинки будто впитали в себя отблески пожара, что уже начинал разгораться где-то в порту. Чугунный призрак метнулся вперёд к серебряной смерти с нечеловеческой скоростью, и сталь его мачете, направляемая всем весом его тела, всей его яростью, обрушилась на шею Уильяма Фокса.

Звон.

Этот звук пронзил меня до самого позвоночника. Фокс даже не повернул головы. В его руке, возникший из под плаща, блеснул скимитар — тонкое, изогнутое лезвие, поймавшее удар анархиста с лёгкостью, с какой взрослый ловит игрушечный меч ребёнка. Бунтарь вложил в этот удар всё — разгон, прыжок, массу своего чугунного тела. И ничего.

Фокс стоял неподвижно. Его маска даже не дрогнула.

— Эйдзоку, — произнёс он. Голос оставался ровным, спокойным, без единой ноты напряжения. — Безумный анархист, бунтарь и убийца властей. Ты здесь приоритетная цель.

Он даже не повысил тона, когда отбил следующий удар — хлёсткий, косой, целивший в бок. Скимитар Фокса двигался сам по себе, с неуловимой гладкостью, встречая каждое мачете, каждый выпад, каждый рваный взмах. Звон металла слился в непрерывную трель. Эйдзоку атаковал как берсерк — дико, мощно, вкладывая в удары всю накопленную годами каторги ярость. Он рубил, колол, резал, заставляя воздух визжать. И каждый его удар встречала эта тонкая полоска стали, которую Фокс держал в одной руке, даже не меняя позы.

Я смотрел на это, замерев, прижимаясь спиной к бочке. Две тени Фокса, те, что стояли ближе всех к Эйдзоку, попытались вмешаться. Одна метнулась к анархисту со спины, выставив когтистые перчатки. Эйдзоку, сделав полный оборот, рубанул мачете, и тени рассыпались. Буквально разлетелась чёрными ошмётками, брызнувшими во все стороны. Вторая тень попыталась накинуть на него сеть, тонкую, почти невидимую, но анархист перехватил её лезвием, дёрнул, и тень, запутавшись в собственном оружии, рухнула на палубу с разрубленным горлом.

— Ты будешь арестован, — продолжал Фокс, словно не замечая гибели своих слуг, — и приговорён лично мной.

Эйдзоку зарычал, сделал ложный выпад, разворот, и снова обрушил мачете на скимитар. Но теперь я увидел — анархист выдыхается. Его удары стали чуть медленнее, чуть тяжелее, дыхание под маской превратилось в хриплый, надрывный вой. Чугунные оковы на его руках и ногах звенели всё отчаяннее, будто тоже устали.

— Схватить его! — приказал Фокс.

Оставшиеся тени, которых было не меньше дюжины, ломанулись к Эйдзоку. В воздух взметнулись сети, тонкие нити, когти, кинжалы. Анархист крутился волчком, отбиваясь, разрубая, уклоняясь. Но их было слишком много. Одна сеть всё же зацепила его ногу, вторая — запястье. Он рванулся, разрывая нити голыми руками, но в этот миг Фокс шагнул вперёд.

Один удар. Я не увидел, чем он ударил — рукоятью, ребром ладони, или просто взглядом. Эйдзоку вдруг замер, мачете выпали из его рук, и он рухнул на палубу как подкошенный. Чугунная маска глухо стукнулась о доски.

— Доставить его на берег, — голос Фокса оставался беспристрастным, будто речь шла о мебели. — Остальных контрабандистов тоже.

Тени зашевелились, подхватывая бессознательное тело анархиста, собирая раненых и мёртвых. А Фокс повернулся. Его взгляд, скрытый за серебряными глазницами, упёрся в палубу под ногами. В трюм. В меня. Я понял это раньше, чем он сделал шаг.

Дыхание спёрло. Сердцебиение отдавалось тяжёлым, глухим звоном в голове, заглушая крики чаек и плеск волн. Пот проступил сквозь бледную кожу ледяной, липкой испариной. Я попытался встать, но ноги не слушались. Пришлось ползти, хватаясь руками за доски, за обломки, за чьи-то мёртвые пальцы. Я должен был спрятаться. Должен был исчезнуть. Гримуар! Я забыл его в трюме, когда выскочил на палубу. Он там, среди ящиков. Без него я никто. Я рванул к трапу, рвясь к своему единственному инструменту, который я знал как свои пять пальцев.

Донёсся звук шагов. Фокс шёл к трапу.

И тут грянуло.

Раскат грома. Знакомый, до боли знакомый звук — тот самый, которым я сам бил в Эйдзоку в той проклятой деревне. Только сейчас гром прозвучал на палубе, такой силы, что доски надо мной вздрогнули, а с балок посыпалась труха.

Фокс остановился. Я приподнял голову и сквозь увидел вращение его фиолетового плаща. Он замер на полпути к трапу, повернув маску в сторону палубы.

— Тогда меня тоже приговори! — донёсся сверху крик Пабло. Голос его был полон гнева и страха, но в нём звенела сталь, которой я никогда раньше не слышал. — Меня возьми!

Я стараюсь не дышать. Пабло стоял на палубе, тяжело дыша, пот вперемешку с кровью от когтей стекал по его лицу. В руке он сжимал бубен — свой инструмент, выкупленный у старушки марты за пару золотых, своё орудие фокусировки для бардовских заклинаний. И из-под его плаща, из-за пазухи, начало сочиться странное синее пламя. Оно не жгло ткань, не давало тепла, но светилось холодным, потусторонним светом, заставляя тени вокруг отступать.

— Пабло Рэйч, — произнёс Фокс, и даже через палубу я услышал в его голосе лёгкое, почти незаметное удивление. — Ныне беглец, а ранее барон. Отчёты о вашей личности были весьма... захватывающими. — Он сделал паузу. — Вы мне не интересны. Поэтому, во избежание дальнейших проблем, советую вам прекратить формирование плетение и отложить орудие фокусировки.

Пабло не послушал. Он занёс руку для удара по бубну, готовый вызвать ещё один раскат, ещё одну волну. Но тени оказались быстрее. Двое из них метнулись к нему, и я увидел, как Пабло сбили с ног, повалили на палубу, выкрутив руки. Бубен покатился по доскам, жалобно звякнув.

— Н-нет! — крикнул Пабло, но его уже скрутили, прижали лицом к палубе.

И тогда ему прилетел резкий удар в горло. Чтобы не мог колдовать. Голос - важный компонент для заклинаний. Без него ты даже простейшую магию использовать не можешь, за редкими исключениями.

Фокс даже не обернулся. Он продолжил ход ко мне.

Я стоял, опираясь на ящики, зажмурился. Пытаясь унять дрожь, которая сотрясала всё тело. Шаги приближались. Мерные, спокойные, неумолимые. Вот они простучали у моего тела.

Я рискнул открыть глаза и сквозь щель увидел, как фиолетовый плащ проплывает мимо. Взгляд Фокса упал на группу людей, сжавшихся в углу трюма — детей, девочек и мальчишек разного возраста, и низкого мужчину с обветренным лицом, который заслонял их собой. Гектор. Тот самый, кто хотел вывезти их с этого проклятого континента. Его глаза горели ненавистью, когда он смотрел на Фокса, но губы были плотно сжаты — ни звука, ни мольбы. Дети, ранее весело трепавшие меня за волосы, прижимались и жались к нему, мелко тряслись, но тоже молчали. Наученные горем, они знали: лишний звук может стоить жизни.

Фокс скользнул по ним взглядом и отвернулся. Они не были его целью. Только я.

Мне не было хода в трюм. Его преграждал мне Уильям. Я слышал его дыхание — ровное, тихое, без единого сбоя. Видел край его плаща в нескольких дюймах от моего лица. И в следующий миг ящики надо мной разлетелись в разные стороны с таким треском, будто их разорвала невидимая сила. Доски, щепки, мешки с крупой — всё разметало по трюму, открывая меня, скорчившегося, трясущегося, сжимающего лишь кулаки и бляху треклятой академии.

Фокс стоял надо мной. Вблизи он казался ещё огромнее, ещё бездушнее. Серебряная маска смотрела прямо в мою душу, и в её глазницах горел тот самый абсолютный холод, что вымораживал всё живое.

Я пытался что-то сказать, произнести заклинание, но ком в горле душил меня, язык прилип к нёбу, а пальцы, сжимающие гримуар, дрожали так, что страницы ходили ходуном. Ни одного слова. Ни одной мысли. Только животный, первобытный ужас.

Фокс смотрел на меня. Долго. Изучающе. Как смотрят на насекомое, прежде чем раздавить.

И вот, мир перевернулся. Чей-то стальной захват вздёрнул меня за шиворот, и я вылетел в доль палубы к борту, даже не успев понять, что происходит. Удар о доски выбил дыхание, бляха выскользнул из ослабевших пальцев и звонко прокатилась где-то рядом. Очки слетели и разбились. Я попытался вдохнуть, но не успел — тяжёлые тела навалились сверху, прижали лицом к шершавому, пропитанному солью и кровью дереву.

Грубая ткань, которую они впихнули мне в рот, пропиталась горечью и страхом. Я даже крикнуть не мог — только мычал, давясь собственным ужасом.

Краем глаза, сквозь мутную пелену слёз и грязи, я увидел Пабло. Он тоже был "обеззвучен" — тяжёлый удар в горло лишил его голоса, и теперь он только хрипел, скорчившись у мачты, прижатый к палубе всё теми же тенями. Но глаза его были открыты. Он смотрел на меня. И в этом взгляде было столько боли, столько вины, что у меня внутри всё оборвалось.

Снова шаги. Мерные, тяжёлые, неумолимые.

Уильям Фокс рассекал палубу. Каждый его шаг отдавался во мне глухим стуком, будто он ступал по доскам, как сердце по моей груди. Предрассветная ночь висела над морем липкой, непроглядной мглой, и в этой мгле его фиолетовый плащ казался единственным цветным пятном — цветом запёкшейся крови и увядших лилий.

Тени поставили меня на колени. Резко, грубо, с силой, от которой хрустнули коленные суставы, и острая боль пронзила ноги. Я даже не вскрикнул — только всхлипнул сквозь кляп. Осколки разбитых очков впились мне в ладони, когда я попытался опереться о палубу. Я не смотрел на горизонт. Я не пытался увидеть последний рассвет. Я смотрел только на Пабло.

Понимание собственной участи пришло не сразу. Сначала был только животный, липкий страх, застилающий глаза. Потом — пустота. А потом, когда тени заломили мне руки так, что плечо пронзила резкая боль, когда я понял, что гримуар валяется в стороне, а я не могу даже пошевелиться, — пришло странное, ледяное спокойствие. Маг во мне, тот самый, что годы корпел над фолиантами в академии, что заучивал формулы и плел заклинания, вдруг замолчал. Он знал. Это конец.

Я перестал сопротивляться. Только дышал. Старался надышаться. Каждый вздох давался с трудом — кляп душил, слюна смешивалась с кровью из разбитой губы, воздух казался солёным, горьким, чужим. И с каждым этим жалким, рваным вздохом жизнь проносилась перед глазами.

** Академия. Запах старого пергамента в той библиотеке. Холодный взгляд преподователей, когда они смотрели на полукровку. «Ты позор академии, Констант». Голодные ночи на улицах, когда я воровал хлеб у торговцев и спал в подворотнях, прижимая к груди украденную книгу с алфавитом с мольбами, чтобы не забрали. Иллиорен. Его хитрые, звонкие глаза, когда он нашёл меня, грязного и ободранного, и протянул руку.

«Пойдём, мы созданы для большего, пацан».

Опять академия. Запах чернил, мела и магического озона. Учеба. Бессонные ночи. Первое удачное плетение — слабый светлячок, загоревшийся на кончиках пальцев. Радость. Гордость. А потом — предательство. Лица тех, кому я доверял, Иллиорена и Ланиэль. Моя собственная рука, сжимающая гримуар с свежими заклинаниями. Кровь. Убийство. Исполнение желаний. И... Бегство.

Пабло. И его улыбка в той гильдии .

"... Я заплачу! ..."

Дорога. Картошка, пыль, страх, надежда. И всё это вело сюда. На колени. На мокрую, скользкую от крови палубу. Под клинок. **

Слёзы потекли по щекам. Я даже не пытался их сдерживать. Они падали на разбитые осколки очков, и шеврон под моей головой, смешивались с кровью и солью. Я смотрел на Пабло. В его глазах, расширенных от ужаса, стояли слёзы, и в них было лишь одно — извинения. Будто это он был виноват. Будто это он привёл нас сюда. Я попытался улыбнуться. Криво, слабо, одними уголками губ. Чтобы он знал. Чтобы он понял. Я не виню.

Эта улыбка не заставила Пабло сопротивляться — тени держали крепко, прижимая его к палубе, выкручивая руки с хрустом, от которого меня передёргивало. Но он замер. Просто смотрел. И плакал.

Фокс подошёл ближе. В его руке появился длинный пергаментный свиток, скреплённый тяжёлой восковой печатью. Печать Фиолетовой Лилии — я узнал этот символ, выжженный в моей памяти с того самого дня, когда впервые увидел его на приказе об аресте. Он начал читать. Голос его был ровным, безжизненным, как скрип немазаной телеги. Слова приговора лились рекой, но я почти не слышал их. «...за измену... за убийство... за использование магии во смерть в стенах академии...» Буквы расплывались, смысл ускользал. Было только одно — конец.

Где-то над морем начинал заниматься рассвет. Серый, холодный, безжалостный. Последний рассвет в моей жизни. Я не хотел на него смотреть. Я смотрел на Пабло.

Клинок взметнулся в воздух. Длинный, тонкий, с идеально отточенным лезвием, ловящим первые бледные лучи. Он замер над моей головой, и я почувствовал его холод даже на расстоянии. Медленно. Фокс не торопился. Он давал мне последние секунды для вдоха.

— С сего момента, — продолжал Уильям, и голос его звучал как похоронный звон, — властью, данной мне Городским Советом и Орденом Фиолетовой Лилии, приговариваю тебя, Констант из рода Изумруда, к смертной казни за преступления против короны и магического сообщества. Исполняю приго...

Если я не нашел тот свиток, то чего ради я бежал эти три дня?

Крик.

Резкий, пронзительный крик расколол утреннюю тишину. Я даже не сразу понял, что это. Мысли путались, страх застилал глаза. Но Фокс замер. Клинок остановился в дюйме от моей шеи.

Крик повторился. Ближе. И тогда я увидел его — ястреб. Крупная хищная птица, с серебристо-серым оперением и острыми, как бритва, глазами, спикировала прямо на палубу. Почтовый ястреб. Я узнал эту породу — их использовали для срочных донесений высшие чины Ордена Писцов.

Фокс, не меняя позы, подставил руку, и ястреб опустился на неё, сложив крылья. На его лапке блестела небольшая металлическая капсула. Палач вскрыл её, извлёк свёрнутый в трубку пергамент и принялся читать.

Тишина. Такая густая, что я слышал, как бьётся моё сердце. Секунды тянулись бесконечно. Я не смел дышать. Даже тени замерли, ожидая приказа.

Фокс дочитал. Поднял взгляд от письма. И в этом взгляде, впервые за всё время, мелькнуло что-то похожее на... замешательство? Досаду? Он спрятал пергамент под плащ, убрал клинок в ножны.

— Константа Эмеральдена и Эйдзоку отвезти в Чёрный Камень, — отчеканил он, и голос его звучал сухо. — Контрабандистов задержать и допросить. По окончании допроса решить, куда их. Остальных отпустить.

Я не поверил своим ушам. Сначала показалось, что это бред, предсмертная галлюцинация. Но тени, державшие меня, ослабили хватку. Те, что стояли над Пабло, отступили. Кто-то помог ему подняться, кто-то начал сгонять контрабандистов в кучу.

Солнце. Оно вдруг пробилось сквозь серую утреннюю пелену. Тонкий, робкий луч упал на палубу, осветив разбитые доски, кровавые разводы и — меня. Я почувствовал тепло на щеке, на разбитых губах, на руках, всё ещё сжимающих осколки стёкол. Луч скользнул дальше, к мачте, к Пабло, к искореженным телам, и вдруг стало казаться, что мир не закончился. Что он продолжается.

Вода плескалась о борт, кричали чайки, где-то вдалеке заскрипели снасти просыпающегося порта. Запах крови начал выветриваться, смешиваясь с солёной свежестью моря. Я поднял голову и посмотрел на небо. Серые тучи расходились, обнажая бледную, но всё более уверенную голубизну. Солнце, поначалу робкое, теперь смелее золотило горизонт, превращая ночной кошмар в просто утро. Просто новое утро.

Я перевёл взгляд на Пабло. Он стоял на коленях, тяжело дыша, но уже не прижатый к палубе. Наши глаза встретились. В его взгляде всё ещё плескался ужас, но сквозь него пробивалось что-то новое — недоверчивое, робкое, похожее на надежду.

А потом солнечный свет упал на него, и я увидел, как он вздрогнул. Как будто тоже почувствовал: ночь кончилась. Как я того и желал.

Глава I.II: Волшебство запертое в обложке (Редактируется)

Сознание возвращается медленно, тягуче, как смола, стекающая по коре. Первое, что я почувствовал это были запахи. Прелая солома, собственная немытость, железо и что-то кислое, въевшееся в доски пола. Потом - тряску. Меня бросало из стороны в сторону, и каждый толчок отдавался болью в затёкших суставах. Пытаясь открыть глаза я почувствовал как веки слиплись, пришлось протереть их плечом, потому что руки... руки не слушаются.

Я опустил взгляд и увидел тяжелые чугунные кандалы, с грубой ковкой, они сжимают запястья так плотно, что кожа под ними превратилась в багровые, саднящие рубцы. Пальцы опухли и плохо сгибаются. Я попробовал пошевелить ногами — кандалы на лодыжках звякнули глухо. Цепи, соединяющие наручники и кандалы, позволяют только сидеть, слегка скрючившись, или лежать на боку, поджав ноги.

Но хуже всего на шее.

Ошейник. Холодный, тяжёлый, плотно облегающий горло. Металл неприятно холодит кожу, и стоило мне сглотнуть, как я чувствую его давящее присутствие. Я попытался прикоснуться к нему пальцами — цепи не позволили, только лязгнули металлом.

Машинально, на чистом рефлексе, я щёлкнул пальцами. Привычный жест, которым я вызывал искру, чтобы зажечь свечу или подкурить сигарету. Ничего. Тишина. Из своего усердства я попробовал снова. Сосредоточился, представил плетение, то самое простое, детское, с которого начинал ещё в академии. Щелчок.

И мир взорвался болью.

Ошейник сжался. Магически. Давление обрушилось на меня со всех сторон, будто я вдруг оказался на глубине сотен метров, и вода сдавила лёгкие, грудь, голову. Я захрипел, схватился за горло, пытаясь выпрямиться под тонной писка, но руки только скребли по металлу, не в силах ничего сделать. Перед глазами поплыли тёмные пятна, в ушах зашумело. А потом давление спало так же внезапно, как и нахлынуло.

Я упал на солому, тяжело дыша, чувствуя, как по вискам течёт холодный пот. До меня дошло почти сразу, что реагирует на магию. А когда реагирует - подавляет. Почти буквально.

Забив на свое усердие я решил не пробовать использовать магию второй раз.

Что со мной стало?

Сев, насколько позволяли цепи, и подполз к маленькому зарешеченному окну, врезанному в дверцу повозки. Схватился пальцами за прутья, прижался лицом к холодному металлу, вглядываясь наружу.

Лес. Поле. Редкие деревья. Солнце — бледное, осеннее, безжалостно равнодушное. Мимо проплывают холмы, деревушки, какие-то покосившиеся заборы. Мир жил своей жизнью. А я ехал в этой железной коробке закованный, и даже не знал, куда.

Куда меня везут?

Мысль впилась в мозг острой занозой. "Чёрный Камень". Фокс говорил - "Чёрный Камень". Я слышал это название раньше. Приходилось слышать в углах таверны или из уст Пабло. Черный камень - это крепость. Место, откуда не возвращаются. Легенды, которые рассказывали, чтобы припугнуть нерадивых малышей. «Будешь баловаться с запретной магией — попадёшь в Чёрный Камень, и никто тебя оттуда не вытащит, даже боги». А ведь Я тогда усмехался. Думал, что сказки.

Теперь я ехал в эти сказки. Живые и кошмарные сказки.

Что же меня там ждёт? Если фокс не убил меня сразу, то он отправил меня в камеры? На пытки? Бессрочное заключение? Или просто смерть, но медленная, растянутая на годы? Я перебирал в голове всё, что знал о тюрьмах. И не нашел ничего утешительного. Чёрный Камень был чёрной дырой в памяти магического сообщества — все знали, что он существует, но никто не знал, что там внутри. Один из преподавателей ограждения однажды упоминал заклинания, способные подавлять магию. Живой экспонат его рассказов сейчас на моей шее.

Что же используется в этом ошейнике? камень? печать? или, может это металл, что не позволяет колдовать? Хотя, последний вариант наименее реален. Ведь меня сдавило как рыбу на дне. Метал против магии не позволил бы использовать плетение в принципе, и побочных эффектов не дает.

-- Хххаааа...

«Там ты не под защитой. Там гасят любую магию, как свечи. Так, что от тебя остается только струйка дыма». Я не понимал тогда. Сейчас же... Начал понимать.

Я снова прижался к решётке, вглядываясь в проплывающие пейзажи. Леса сменились полями, поля — редкими деревнями, деревни — опять лесами. Дни текли незаметно. Я потерял счёт времени. Может, неделя. Может, две. Кормили раз в день — пресной кашей, отдалённо напоминающей геркулес, размоченный в воде. И пинта воды, от которой всегда хотелось облегчиться, но просить об этом стражников было унизительно, и я терпел, сколько мог. И раз в день нам давали горшок.

Это унизительно.

Ошейник душил каждую попытку колдовать. Не смотря на опасения, Я, непроизвольно, пробовал ещё несколько раз. И каждый раз давление накатывало волной, сжимало грудь, выбивая воздух. Я научился не пробовать. Но внутри, где-то глубоко, теплится мысль: а может это временно? Может ошейник можно снять?

И вот однажды я проснулся и понял: что-то изменилось. Свет за решёткой был другим. Не солнечным, не лесным. Скорее, тяжелым и давящим. Я подполз к окну, прильнув к прутьям.

Моему взору открылись стены. Чёрные стены, выложенные из тёсаного камня, такого гладкого, будто его полировали веками. Ни одного уступа, чтобы залезть. Они уходят вверх, теряясь в сером небе, и не было видно им конца. Толстые и нерушимые стены, в которых не могло быть ни щели, ни лазейки. Я смотрел на них, и внутри всё обрывалось. Настоящая крепость. Цитадель. Или монолит, воздвигнутый, чтобы держать таких, как анархист или того похуже. Мне уж тем более не пройти через них.

Повозка проехала ворота. Звук, как-будто лязгнули тяжёлые створки.. А потом, когда мы миновали очередной коридор стен, передо мной открылась бездна.

Мост. Каменный и узкий, провисающий над пропастью такой глубины, что дна не было видно. Только чернота, только пустота и холод, поднимающийся снизу и пробирающий до костей. Повозка выезжает на мост, и я почувствовал, как колёса стучат по лощенному камню, как ветер треплет солому подо мной. Внизу ничего, а вверху — серое, равнодушное небо. Впереди — очередная стена, ворота, и ещё один коридор.

Я зажмурился. Остается только ждать.

Судя по звуку колес, очередная стена миновала. Повозка остановилась. Лязгнул засов, дверца распахнулась, и внутрь моей повозки ворвался сырой, холодный воздух, пахнущий камнем. Почувствовав свет на веках я приоткрыл глаза. Свет за дверцей был серым, но после недель в полумраке повозки резал глаза.

— Констант Эмеральдэн, — голос стражника прозвучал глухо и равнодушно — выползай.

Передо мной стоял теневой солдат — один из тех, что были на корабле, в той же чёрной форме, с той же, слегка клювообразной маской. За его спиной виднелись чёрные стены, мостовая из тёсаного камня, ещё двое стражников с алебардами. И над всем этим, завершало картину низкое, серое небо.

Я попытался встать. Цепи звякнули, ноги подкосились — недели без нормального движения сделали своё дело. Стражник не помог а только смотрел.

Я выполз. Почти на четвереньках. Цепи волочились за мной, гремя по камню. Холод плит обжёг ладони. Я поднял голову и увидел ворота позади. Чёрные, огромные, с коваными петлями, похожими на сжатые кулаки.

Пока "тень" снимает с меня цепи кандалов - внутри меня забился один вопрос

...

ЧТО со мной будет?

---

Меня вели через двор. Цепи волочились по камню, и этот звук — железо о камень, железо о камень — въедался в мозг хуже любого крика. Ноги едва переставлялись после недель в тесной повозке, и каждый шаг отдавался болью в затёкших суставах. Стражник в клювообразной маске шёл впереди, не оборачиваясь, не говоря ни слова. За нами — ещё двое, с алебардами наизготовку. Будто я мог сбежать. Будто мог вообще бежать.

Впереди показалось большое дерево. Единственное живое, что я видел за этими стенами. Раскидистое, старое, с корявым стволом, оно отбрасывало густую тень на вытоптанную площадку. Под деревом сидел человек.

Он отличался от всех, кого я видел до сих пор. Не стражник. Не заключённый. Обычная одежда — простая, но добротная куртка, сапоги со следами грязи, на поясе связка ключей и тяжёлый кошель. Лицо обветренное, с глубокими морщинами у глаз, седая борода клином, и взгляд — усталый, но внимательный, цепкий. Рядом с ним, чуть поодаль, замерли двое. Бугаи. Настоящие горы мяса на своих позвоночниках. Такие, обычно, не думают — такие ломают.

— Аскоп, — бросил стражник, кивнув в сторону человека под деревом, и развернулся уходить. — Твой новый. Констант Эмеральдэн. Лёгкий режим.

Человек под деревом — Аскоп — кивнул, не глядя на стражника. Его взгляд уже впился в меня. Оценивающе, спокойно, без враждебности. Он сделал шаг вперёд, и бугаи за его спиной переступили с ноги на ногу, готовые в любой момент превратиться в машины для убийства.

— Эмеральдэн, значит, — голос у Аскопа оказался низким, с хрипотцой, будто он всю жизнь глотал угольную пыль. — Редкая фамилия. Из каких будешь?

Я попытался выпрямиться. Цепи звякнули, плечо пронзило болью.

— Бастард из Изумрудного дома, — ответил я, и голос сорвался в хрип. В горле пересохло так, что слова царапали глотку. — Но это... в прошлом.

Аскоп усмехнулся. Без злости, без насмешки — так усмехаются старые псы, когда видят щенка, который пытается казаться взрослым.

— Здесь у всех прошлое. — Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Первое правило, парень. Не спрашивай заключённых, за что они сюда попали. И не рассказывай сам, если не хочешь, чтобы тебя повесили на этих же цепях. Здесь каждый носит свою петлю. Твоё дело — не смотреть, чья толще.

Я кивнул. Говорить не мог — в горле застрял ком.

— Второе правило, — продолжил Аскоп, — явка на сбор рабочих. Каждое утро, до рассвета, на центральной площади Вторых стен. Опоздал — остался без талонов на день. Пропустил три раза — добро пожаловать на Глубокий уровень, греться в компании менее везучих личностей. — Он махнул рукой куда-то в сторону, где за стенами угадывалась чернота. — Там, кстати, твой приятель. Эйдзоку, слышал, кажется? Сразу в Глубокий увезли. Оттуда уже точно не возвращаются. Можешь помолиться за него, если верующий.

Я вздрогнул. Анархист. Тот самый, что бросался на Фокса. Он здесь. Где-то там, в этой бездне. Живой? Не мёртвый? Аскоп перехватил мой взгляд и покачал головой.

— Можешь не думать о нём. Думай о себе. Ты на лёгком режиме. Вторые стены. Здесь есть кое-какая жизнь. — Он повернулся и жестом поманил меня за собой. Цепи не позволяли идти быстро, но Аскоп не торопился, шёл вровень, бугаи топали сзади, как два верных медведя. — Смотри.

Мы вышли на небольшой подъём, и передо мной открылся вид.

Я ожидал увидеть камеры, решётки, мрак. Вместо этого — улица. Кривая, узкая, вымощенная всё тем же чёрным камнем, но по обеим сторонам стояли дома. Настоящие дома, с дверями, с окнами, с чахлыми цветами на подоконниках. Между ними сновали люди. Оборванные, худые, с серыми лицами, но — люди. Кто-то тащил вязанку хвороста, кто-то чинил прохудившуюся бочку, кто-то просто сидел на завалинке, грея на солнце костлявые руки.

— Вторые стены, — пояснил Аскоп. — Тюрьма лёгкого режима. Здесь живут те, кто не буянит, не пытается бежать, не режет сокамерников по ночам. Трущобы, конечно, но жить можно. Вон там — кухня. Там — библиотека. Там — площадь, где по утрам сбор. Сады за той стеной, если захочешь воздухом подышать. И три выхода, точнее, входа в другие места, но не все.

Он остановился и ткнул пальцем в массивное здание из серого камня, стоящее особняком.

— Административный корпус. Там пока только один работает и туда проходы не работают — Гобин. Джаспер по имени. Если понадобится бумага, чернила или совет — иди к нему. Только не злоупотребляй. Гобин не любит болтунов.

Я сглотнул. Бумага. Чернила. Слова, которые когда-то значили для меня всё. Теперь они звучали как что-то серое.

— А туда, — Аскоп кивнул в сторону провала между зданиями, откуда тянуло холодом и сыростью, — Глубокий уровень. Тебе туда не надо. Поверь. Даже смотреть не советую.

Я не стал смотреть. Я и так чувствовал этот холод — он пробирал до костей, до самого нутра.

— И наконец, — Аскоп указал на возвышающуюся за трущобами стену, за которой угадывались аккуратные крыши, — Высокая тюрьма. Для тех, у кого есть талоны. Много талонов. Там тоже заключённые, но живут как люди. Даже богаче некоторых вольных.

— Талоны? — переспросил я, и голос мой прозвучал жалко, сипло.

Аскоп усмехнулся, достал из-за пазухи серебристый кругляш и подбросил на ладони.

— Это, парень, наша валюта. железные жетоны. За них здесь всё: еда, одежда, место у печки, лишний час света. Получают их за работу. Много работаешь — много имеешь. Ленишься — дохнешь с голоду. Всё просто. — Он спрятал жетон обратно. — Первый день я тебя проведу, покажу, что к чему. А дальше сам. Вопросы?

Вопросов было столько, что я не знал, с какого начать. Но в голове билось одно, самое важное, без чего я не мог существовать.

— Библиотека, — выдохнул я. — Где библиотека?

Аскоп глянул на меня с лёгким удивлением, потом хмыкнул.

— Туда, — он махнул рукой в сторону покосившегося здания с мутным окном. — Только учти: библиотекарь там... своеобразный.

Библиотека оказалась маленькой, тесной каморкой, лишь с одним стеллажом. Но стеллаж эти были почти пусты. Одна стена, одна жалкая стена с книгами, которые, судя по виду, пережили здесь не одно поколение заключённых.

Я шагнул внутрь, и тут же наткнулся на взгляд. Хозяин библиотеки сидел за столом у входа, и даже сидя он занимал собой половину помещения. Голиаф. Двухметровая гора мышц, с лысой головой, уходящей в плечи, и руками такими огромными, что они, казалось, могли свернуть подкову голыми пальцами. На поясе у него висела дубинка — тяжёлая, явно не для пыли. Он скрючился над столом, потому что иначе его голова упиралась бы в потолок, и от этого постоянного скрючивания у него вырос горб — уродливый, мясистый, нависающий над спиной.

— Ч-чего? — прошамкал он, и я понял, что голиаф ещё и заикается. — К-кто такой?

— Констант, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Меня... только привели. Можно посмотреть?

Голиаф — Гэри, как позже оказалось — оглядел меня с ног до головы. Цепи, рваная форма академии, осунувшееся лицо. Его взгляд задержался на ошейнике, и он понимающе кивнул.

— М-маг, значит, — он мотнул головой в сторону стеллажа. — См-мотри. Только не н-навреди.

Я подошёл к полкам. Руки, закованные в цепи, потянулись к книгам. Пальцы дрожали, когда я коснулся корешков. У них даже кожи для корки не было. Только пергамент, старая бумага — запах, от которого у меня перехватило дыхание. Я закрыл глаза и вдохнул. Потом открыл и начал рассматривать.

Книги были в ужасном состоянии. Потрёпанные, залитые чем-то, исчёрканные, исписанные на полях грубыми, неграмотными каракулями. «Никакого уважения к пергаменту», — подумал я с горечью. Но выбора не было.

Я взял самую толстую — по ботанике. Зачитанная до дыр, но страницы ещё держались. Рисунки растений, описания свойств — обычная академическая книга, только на полях кто-то пририсовал непристойности. Следующая — кулинария. Эту исписали так, что между строк не осталось пробела. Рецепты перемежались тюремными шутками, матерными частушками, чьими-то инициалами. Потом — сборник сказок.

Я открыл и обомлел.

Сказки были те, что рассказывают детям. Но не те, что я знал. Здесь их переписали зеки. «Мальчик-рыцарь» — история о том, как он повесился после измены принцессы. «Девочка-булочка» — она то и дело находила время перепихнуться с волком. «Рыбак и золотая рыбка» — там рыбак... я закрыл книгу и отложил в сторону. Шок от таких книг — вот и всё, что можно здесь получить.

— Г-гадство, правда? — раздалось за спиной. Гэри подошёл неслышно для своей туши. — Я т-тоже сперва плевался. А п-потом привык. Д-других нет.

— Можно переписать? — спросил я, обернувшись. — Хотя бы ботанику, пока она совсем не рассыпалась.

Рука Гэри тут же легла на дубинку. Его глаза, маленькие, глубоко посаженные, сузились.

— Н-не положено, — отрезал он. — К-книги — моё. Я з-за них отвечаю. Перепишешь — вынесешь, п-продашь, н-на талоны обменяешь. А м-меня п-потом спрашивать будут. — Он помотал головой. — Н-нельзя.

Я вздохнул. Спорить с этой горой мышц и дубинкой было бессмысленно.

— Тогда можно просто почитать? Здесь?

Гэри подумал, потом медленно кивнул.

— Ч-читай. Т-только с места не вставай. Я з-за тобой пригляжу.

Я сел на шаткий табурет, пристроил книгу на коленях и углубился в чтение. Ботаника отвлекала. Растения, их свойства, способы применения — это было знакомо, это было безопасно, это было не про тюрьму и не про смерть. Я читал, пока в животе не заурчало так громко, что Гэри усмехнулся.

— Ж-жрать хочешь? — спросил он. — Кухня н-напротив. Иди, п-пока не закрыли. Там Цой р-рулит.

Кухня оказалась большим помещением с длинными столами и скамьями. В углу чадила печь, от которой тянуло чем-то съестным — впервые за много дней я почувствовал запах еды, а не собственной вони. За прилавком стоял полурослик. Маленький, кругленький, с весёлыми, но цепкими глазками, в засаленном фартуке и с поварёшкой в руке. Он оглядел меня, цепей не удивился, ошейника тоже, и усмехнулся.

— Новенький? — голос у него оказался неожиданно низким, с хрипотцой. — Садись, раз пришёл. Первый раз — бесплатно. Потом — талоны.

— Талоны, — эхом повторил я. — У меня нет.

— Знаю, — полурослик — Цой — ловко зачерпнул из котла что-то серое и выплеснул в миску. — Поэтому первый раз бесплатно. Жри давай, пока не остыло.

Миска оказалась передо мной. Каша. Такая же, как в повозке, только погуще, и с какими-то прожилками — то ли мясо, то ли сало, то ли просто гниль. Но пахло съедобно, и я набросился, обжигаясь, давясь, чувствуя, как горячее скользит в пустой желудок.

Цой смотрел на меня, опершись о прилавок. Когда я проглотил половину, он заговорил:

— Правила кухни знаешь? Нет? Слушай сюда, маг. Приносишь, что будешь жрать — я приготовлю. Крупу, мясо, овощи, хлеб — всё, что добудешь. И ещё один талон сверху, за работу. Нет талона — нет еды. Понял?

Я кивнул, не переставая жевать.

— Сегодня я тебя за так кормлю, потому что первый день и рожа жалкая. — Он усмехнулся. — Но завтра — извини. Талон или жратва. Иначе с голоду подохнешь, а мне морока с трупом.

— Откуда... откуда брать? — спросил я, облизывая ложку.

Цой пожал плечами.

— Работай. На сборах скажут. Или меняйся с другими. Вон, у Гэри в библиотеке можно книгу выменять на что-нибудь, если он согласится. Только он редко соглашается. Дурак дураком, а книги бережёт. — Он помолчал, потом добавил: — И ещё: не лезь ни к кому. Здесь каждый сам за себя. Поможешь кому — сядут на шею. Откажешь — обидятся. Держись особняком, пока не освоишься. А там видно будет.

Я доел кашу и вернул Цою почти вылизанную миску. Тот кивнул, принял, сполоснул в бочке с водой.

— Спасибо, — сказал я. Голос прозвучал хрипло, но искренне.

— Бывай, маг, — ответил Цой и уже отвернулся к печи.

Я вышел на улицу. Солнце, пробившееся сквозь тучи, осветило чёрные стены, убогие домишки, серые лица проходящих мимо зеков. В груди было пусто и холодно. Но желудок, впервые за много дней, был полон. И в голове, впервые за много дней, появилась мысль, не связанная со страхом или болью: здесь есть книги. Плохие, истрёпанные, исписанные идиотами, но — книги. Значит, есть шанс не сойти с ума.

Рынок нашёлся не сразу. Пришлось плутать между кривыми улочками, где серые здания лепились друг к другу, как испуганные овцы, а под ногами хлюпала грязь, перемешанная с чьими-то объедками. Цепи волочились по камням, и каждый их звон привлекал взгляды прохожих — равнодушные, усталые, иногда злые. Я старался ни с кем не встречаться глазами.

Рынок оказался жалким зрелищем. Пять покосившихся ларьков, сбитых из гнилых досок, с навесами из рваной мешковины. Площадь перед ними была утоптана до состояния камня, и в воздухе висел тяжёлый запах — рыбы, гнили, пота и чего-то кислого.

Первый ларек торговал дровами. Перед ним стоял мужик с лицом, изъеденным оспинами, и руками в мозолях. Он перебирал поленья, сортируя их по трём кучам. Гнилушки — кривые, трухлявые, рассыпающиеся от прикосновения. Дровишки — покрепче, но с сучками и трещинами. Строительные — ровные, аккуратно напиленные, пахнущие смолой. Рядом с каждой кучей стояла табличка с цифрами: 1, 5, 15. Талоны.

— Дорого, — буркнул я, остановившись напротив.

Мужик поднял голову, оглядел меня с ног до головы, задержался взглядом на ошейнике и сплюнул.

— Новенький? — голос у него оказался скрипучий, как несмазанная телега. — Не нравится — иди в лес, наруби сам. Только за стены тебя никто не пустит. А без дров зимой сдохнешь. Так что бери, пока дают. — Он усмехнулся беззубым ртом. — Или копи талоны. Тут всё на талонах, парень.

Я отошёл. Следующий ларек торговал рыбой. На прилавке, залитом водой и чешуёй, лежали несколько худых селёдок с мутными глазами. Цена — пять талонов за хвост. Рыбак, тощий мужичонка с вечно бегающими глазами, тут же вцепился в меня взглядом.

— Свежая! Вчера выловили! — затараторил он, хотя рыба явно лежала здесь не первый день. — Бери, маг! Пока не разобрали! За десять отдам две!

Я покачал головой и пошёл дальше. Третий ларек был с одеждой и тканью. Им заправлял толстяк по имени Барни — круглый, как бочка, с красными щеками и маленькими, хитрыми глазками. Он восседал на груде мешков, лениво перебирая лоскуты.

— Роба — восемь, — прошамкал он, заметив мой взгляд. — Пальто — сорок. Ткань — шесть за отрез. Полсотни на пятьсот, если надо. — Он оглядел мою рваную академическую форму и скривился. — Тебе бы робу взять, парень. В твоём-то виде по тюрьме ходить — только смешить людей. Или замёрзнешь к зиме. Зимы здесь злые.

— У меня нет талонов, — ответил я.

Барни пожал плечами.

— Как появятся — приходи. Скидку сделаю. Для новеньких.

Я двинулся дальше. Последний ларек перед входом в жилую зону принадлежал полуэльфу. Я сразу понял это по острым ушам, выглядывающим из-под спутанных волос, и по неестественно зелёным глазам, которые смотрели на меня с любопытством. Он торговал инструментами — на прилавке лежали молотки, стамески, свёрла, а в углу стоял даже какой-то хитрый механизм, назначения которого я не понял.

— Сородич, — выдохнул я, сам не зная почему. Полуэльф усмехнулся.

— Сородич? — переспросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Ты про уши, что ли? Так я полукровка, маг. Во мне эльфийской крови — на донышке. А ты вообще человек, хоть и маг. Какой я тебе сородич?

— Не знаю, — я пожал плечами. — Просто слово вырвалось.

Полуэльф — Сородичем я продолжал называть его про себя — окинул меня внимательным взглядом.

— Ладно, пусть будет сородич. Многие так говорят. — Он кивнул на свой товар. — Инструменты нужны? Почтальон — двадцать талонов. Набор каллиграфа — сорок. Есть ещё всякая мелочь, спрашивай.

Я покачал головой, но подошёл ближе. Набор каллиграфа — перья, чернила, бумага — заставил сердце ёкнуть. Но сорок талонов... У меня не было ни одного.

— Я не купить, — сказал я. — Я спросить. Ты давно здесь?

— Достаточно, — полуэльф пожал плечами. — А что?

— Слышал про здание за стеной, — я кивнул в сторону, где за трущобами угадывалась высокая стена. — Говорят, там умники работают. Гоблин-изобретатель Джаспер.

Полуэльф хмыкнул.

— Джаспер? Знаю. Гоблин из административного корпуса. Он там конструктором числится. Что именно делает — не скажу, светская тайна. Но если ты к нему, — он внимательно посмотрел на меня, — иди через жилой район. Там, где гоблины живут. Спросишь любой гоблинёнок — покажут. Только учти: они чужих не любят. Особенно людей. Так что держи ухо востро.

— Спасибо, — кивнул я.

— На здоровье, сородич, — усмехнулся полуэльф и отвернулся к своему прилавку.

Жилой район оказался лабиринтом из хибар и лачуг, где воняло немытыми телами и прокисшими щами. Между домами сновали гоблины — мелкие, юркие, с острыми мордочками и цепкими глазками. Они таскали какие-то доски, переругивались на своём гортанном языке, иногда затевали драки прямо посреди улицы. Я старался держаться подальше, но без проводника было не обойтись.

— Эй, ты! — окликнул меня один из гоблинов. Я обернулся. Передо мной стоял коренастый, с кривыми ногами и огромным носом, на поясе у него болталась заточка, которую он тут же вытащил и начал подтачивать о подвернувшееся бревно. — Ты откуда будешь, человек? — голос у него был визгливый, но угрожающий. — Ты от кого и к кому?

Я замер. Цепи звякнули. Ошейник сдавил горло, но не магией — просто страхом.

— Я к Джасперу, — ответил я, стараясь говорить ровно. — Мне сказали, он здесь работает. Я... я тоже разбираюсь в науках. Может, пригожусь.

Гоблин скривился.

— В науках? — он сплюнул под ноги. — Маг, что ли? Ишь, ошейник вижу. — Он подошёл ближе, ткнул заточкой в сторону моего горла. Я отшатнулся, но цепь не дала уйти далеко. — А вдруг ты шпион? От стражников? Или от тех, кто на Глубоком сидит?

— Я ничей, — выдохнул я. — Меня вчера привезли. Сам ничего не знаю.

— Пропусти его, Кривой, — раздался голос из-за покосившейся двери ближайшей хибары. Гоблин с заточкой — Кривой — обернулся, и его выражение лица тут же изменилось. Стало почтительным.

— Джаспер? Ты слышал?

— Слышал, — дверь открылась шире, и на пороге показался пожилой гоблин. Маленький, седой, с мудрыми, усталыми глазами. Он был одет опрятнее других — в куртку с множеством карманов, из которых торчали какие-то железки, трубки, свёрнутые чертежи. — Пусть заходит. Если он маг, может, и вправду пригодится.

Кривой нехотя убрал заточку, буркнул что-то себе под нос и отошёл. Я шагнул к двери, цепляя цепями порог.

Внутри хибары было темно, тесно и пахло металлом, маслом и горелым деревом. Вдоль стен тянулись полки, заваленные непонятными деталями, чертежами, обломками механизмов. На столе, заваленном бумагами, горела масляная лампа — единственный источник света. Джаспер жестом указал мне на табурет, сам уселся напротив.

— Садись, маг. Рассказывай, кто таков, откуда, что умеешь.

Я сел, стараясь не смотреть на груду непонятных железяк под ногами.

— Констант, из рода Изумруда, — начал я. — Учился в академии, потом... — я запнулся. — Потом бежал. Меня поймали. Приговорили. Теперь здесь.

Джаспер слушал, не перебивая. Его глаза цепко скользили по моему лицу, по ошейнику, по цепям.

— Магия? — спросил он, кивнув на ошейник.

— Была, — горько усмехнулся я. — Теперь глушат. Но знания остались. Я умею читать, писать, считать. Знаю ботанику, алхимию, немного инженерии... — я осекся. — В академии учили разному.

Джаспер кивнул.

— Это хорошо. Здесь, в административном корпусе, ведётся бухучёт. Бумаг много, а грамотных мало. Гоблины наши считать умеют, а писать — не очень. А стражникам платить надо, отчёты сдавать. — Он вздохнул. — Я там конструктором числюсь. Механизмы чиню, чертежи рисую, но бумажная работа меня убивает. Если бы нашёлся кто-то, кто взял бы на себя учёт...

— Я могу, — выпалил я. — Я умею. Дайте попробовать.

Джаспер посмотрел на меня долгим взглядом.

— Попробовать можно. Но учти, маг: там платят талонами. Если справишься, будет тебе и еда, и жильё. Если нет... — он развёл руками. — На улице не проживёшь.

— Я согласен, — сказал я, чувствуя, как внутри затеплилась слабая надежда.

— Тогда завтра утром приходи к административному корпусу. Скажешь, что от Джаспера. Я предупрежу кого надо. — Он встал, давая понять, что разговор окончен. — А пока... где ты ночевать собираешься?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Гэри из библиотеки не пускает. На улице... сам понимаешь.

Джаспер задумался, потом хлопнул в ладоши.

— Кривой! Зайди-ка!

Гоблин с заточкой просунул голову в дверь.

— Чего, Джаспер?

— Этого, — Джаспер кивнул на меня, — надо пристроить на ночь. Пусть у вас в каморке перекантуется. За плату, конечно.

Кривой скривился, но спорить не стал.

— Ну, можно. Только условие: три жетона за ночь. И чтоб не вонял, и чтоб не храпел, и чтоб не шастал, где не надо.

Я посмотрел на Джаспера. Тот пожал плечами.

— Три жетона — это нормально. Место здесь дорогое, сам видишь. А у тебя пока нет талонов, но, если возьмут в администрацию, заработаешь. В долг я тебе не дам, извини. Но пустить переночевать — пустят. А там посмотрим.

Я вздохнул. Каморка, продуваемая всеми ветрами, размером один на два метра, с соломой вместо кровати — рай по сравнению с холодной улицей. Три жетона — грабёж, но выбирать не приходилось.

— Согласен, — сказал я. — Спасибо.

Кривой хмыкнул и махнул рукой, приглашая следовать за ним.

Мы вышли из хибары Джаспера и направились в самую гущу гоблинских лачуг. Кривой шёл быстро, я едва поспевал, цепляя цепями торчащие из земли коряги. Вокруг сновали гоблины, косились на меня, перешёптывались, но не трогали — видимо, Кривой пользовался авторитетом.

— Вот, — он остановился перед дощатой дверью, скорее похожей на крышку гроба. — Залазь. Солома там есть. Утром чтоб духу твоего не было. И талоны — три штуки — вечером, когда вернёшься. Не принесёшь — выкинем на улицу, и костей не соберёшь. Ясно?

— Ясно, — кивнул я.

Кривой открыл дверь, и я втиснулся внутрь. Каморка оказалась даже меньше, чем я думал — я едва смог лечь, поджав ноги, и то упирался головой в стену. Солома пахла плесенью и гоблинами, но была сухой. Холод пробирал до костей — ветер гулял сквозь щели в стенах, и никакая одежда не спасала.

Я свернулся калачиком, подложив под голову сцепленные руки. Цепи давили, ошейник душил. Но внутри теплиncz мысль: завтра — административный корпус. Работа. Талон. Может быть, еда. Может быть, жизнь.

Я закрыл глаза и провалился в тяжёлый, тревожный сон, полный звонов цепей и фиолетовых теней.

Ночь не принесла отдыха. Только глухую, ноющую боль, которая въелась в позвонки, как ржавчина в старые петли. Я проснулся от холода. Этот холод робирается сквозь щели в дощатых стенах, облизывает солому, на которой я лежу, и забирается под рваную академическую форму, оставляя на коже мурашки. Шея затекла. Не мог повернуть голову, не скривившись от резкой, простреливающей боли. Спина, сведённая судорогой, напомнила о каждом сонном часе, проведённом в этой тесной, продуваемой всеми ветрами каморке.

Я попытался сесть. Цепи звякнули, и этот звук показался мне особенно громким в утренней тишине. Ошейник непривычно сдавил горло своим присутствием и, очередной раз напомнил о том, что я здесь не гость. Пальцы, опухли и плохо сгибаются. Ими я нашарили солому, опёрся и с трудом выпрямился. Голова кружится от голода, от бессонницы и от того, что внутри была пустота, которую раньше заполняла магия, кофе и сигареты. Теперь там зияет дыра.

За дверью уже слышится лязг, голоса и топот. Это ознаменовало, что тюрьма проснулась, и случилось это рано. Я выглянул в щель: серый, мутный рассвет только начал разгонять тьму, но в воздухе уже висит запах сырости и горелого угля. Где-то за высоченным гранитным забором залаяла собака, и этот звук отозвался в голове ледяной тоской.

Я вышел из каморки. Кривой уже суетится у своего порога, но даже не взглянул в мою сторону. Я побрёл к кухне. Цой на месте, он сейчас возится с котлами, и от них тянет чем-то кисло-съедобным.

— Жрать хочешь? — бросил он, не оборачиваясь. — Остатки есть. Скисшая каша да вчерашний хлеб. Забирай, пока не выкинул.

Я взял. Обгоревшая корка, твёрдая, как камень, и горькая жижа в миске — но желудок свело судорогой. От того тошнотный рефлекс не дал ничего выпленуть. Я проглотил всё, не жуя. Цой покосился на меня, но ничего не сказал. Только покачал головой.

— Сегодня сбор, — буркнул он. — Не проспи. Большой начальник не любит, когда опаздывают. А ты, маг, в новеньких, так что на тебя глаз особенно положат.

Я кивнул, чувствуя, как комок хлеба царапает горло.

Сбор случился на центральной площади Вторых стен. Той самой, утоптанной до блеска, где вчера Аскоп показывал мне трущобы. Теперь она была забита людьми. Серые, осунувшиеся лица, рваные одежды, цепи, кандалы, ошейники. Всё это колышется, перешёптывается, переминается с ноги на ногу, создавая живой, тревожный гул. Запах пота, немытых тел и страха душат, как туман.

В центре площади возвышается деревянный помост. На нём, опершись о перила, стоит человек, которого я ещё не видел. Большой начальник. Он высок, плечист, с бритой головой и тяжёлой челюстью, которая, кажется, может перекусить стальной прут. На нём тёмный мундир без знаков отличия, но весь его вид выдает спокойную и хищную уверенность. Мне то говорит о том, что ОН здесь "царь и бог". За его спиной замерли стражники в клювообразных масках, держа алебарды наизготовку. Ещё двое стоят по краям помоста — с бичами, длинными, чёрными, свитыми из нескольких ремней.

— Внимание! — рявкает один из стражников, и гул мгновенно стихает. Наступает та особенная тишина, в которой услышал только собственное дыхание и гулко бьющееся сердце.

Большой начальник окидывает толпу тяжёлым, медленным взглядом. Его глаза — маленькие, тёмные, глубоко посаженные — скользят по лицам, и каждый, кто встречает его взгляд, опускает голову.

— Сегодня, — начинает он, и голос его звучит низко, рокочуще — каменоломня берёт двадцать человек. Лесопилка — пятнадцать. Поля — тридцать. Уборка — десять. — Он выдерживает паузу. — Остальные — на склад, на подмогу или в резерв. Выходите, когда назовут.

Я стою, вжавшись за плечо соседа, и слушаю. Каменоломня... лесопилка... поля... уборка... Ничего. Ни одной работы, где можно было бы применить голову. Только руки, спина, пот — и цепи, которые будут рвать кожу, пока я таскаю камни или рублю дрова.

В груди нарастает тревога. Я не выдержу. Не руками — я сдохну на первой же смене. Мои пальцы привыкли к пергаменту и чернилам, а не к кирке и топору. .

И начинается. Стражник зачитывает список монотонным голосом. Люди выходят из толпы, шаркая, и, иногда, звеня цепями, и строятся в колонны. Каменоломня — крепкие мужчины с грубыми лицами. Лесопилка — те, кто постарше, но с жилистыми руками. Поля — смешанная толпа. Уборка — самые слабые, те, кто едва держится на ногах.

Осталась толпучка из людей, кому не нужно идти на эти работы. Они полагаются на заработки другими способами — готовка, рукоделие и продажа.

И тогда, пересилив страх, который сковывает язык, я делаю шаг вперёд. Один шаг — и стражники настораживаются, а толпа вокруг меня расступается, оставляя в центре пустое пространство

— Я... — голос срывается, приходится прочистить горло и повторить: — Я могу работать мозгами.

Большой начальник медленно переводит взгляд на меня. Подозрительный и... знакомый мне с академии взгляд, как у преподавателей, надменного и делового человека

— Кто такой? — спрашивает он, и голос его звучит безо всякого интереса. Задал он его вопрос только ради формальности.

— Констант, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Новенький. Меня вчера привезли.

— Новенький, значит. — Он усмехается — не зло, но так, что мне хочется развернуться и уйти. Но нельзя — И что ты умеешь, новенький? Писать? Читать? Считать?

— Да, — выдыхаю я. — Всё это. Я учился в академии, я...

— Маг, — перебивает он, кивнув на ошейник. — Вижу. — Он замолкает, поглаживая перила толстыми пальцами. — Значит, в академии учился. А здесь, парень, академии нет. Здесь камни, лес и грязь. Твоя учёность здесь никому не нужна.

— Но есть же административный корпус, — выпаливаю я — Бумаги, учёт... я могу...

Большой начальник поднимает бровь. На миг мне кажется, что он сейчас взмахнёт рукой, и стражники выволокут меня на середину в наказание за наглость. Но он только хмыкает и отворачивается к своему помощнику.

— Слышал, Гобин? Ещё один грамотей. — Помощник, тощий, с очками на кончике носа, что-то записывает в толстую книгу. Начальник снова смотрит на меня. — У нас и так бумагомарателей хватает. Но... — он задумывается, и этот миг длится для меня целую вечность. — Но можешь подождать. Дня три-четыре. Если будет работа для твоих мозгов — пусть Гобин тебя позовёт.

Внутри меня что-то дрогает — то ли радость, то ли разочарование... В конце концов, нет работы, где бы я выжил эти три дня. А ведь Цой не станет меня кормить за даром!

— С-Спасибо, — выдавливаю я, слегка поклонившись.

Начальник уже не смотрит на меня. Он поворачивается к списку, и его голос снова рокочет, отдавая команды.

Меня оттесняют в сторону. Я стою, сжимая холодные прутья ошейника пальцами, и смотрю, как расходятся колонны зэков. Кто-то тащится к каменоломне, кто-то — в лес, кто-то — в поля. А я остаюсь. Просто стою и жду, пока площадь опустеет.

В лучшем случае, думаю я, глядя в серое небо, разрешат мыть полы в коридорах административного корпуса. Если уж очень повезёт — перебирать бумаги. Если не повезёт... не хочется даже думать. Но внутри, где-то глубоко, в той части, что ещё не сдалась, теплится слабая, почти неслышная нота: подождать. Три-четыре дня. Это не вечность.

Я вздыхаю, и пар вырывается изо рта, смешиваясь с утренним туманом. Холод пробирает до костей, спина ноет, шея не поворачивается. А впереди — целый день, бесконечный, серый, полный звонов цепей и чужого, равнодушного шёпота.

Дни в этой тюрьме только начинаются. И, если честно, я боюсь даже представить, сколько их ещё впереди.

Глава II.II: Танец Солнце и Луны над горой. (Не редактированная ИИшность)

Повозки уходят, и я смотрю им вслед, чувствуя, как земля под ногами становится зыбкой. Их пять. Или шесть — я сбиваюсь со счёта, пока они одна за другой отрываются от мокрых досок причала, гремя колёсами по булыжнику. Чёрные короба с маленькими окошками-решётками, похожие на клетки для зверей, которых везут на бойню. На крышах, под натянутыми пологами, тускло горят фиолетовые софиты — их магический свет разгоняет серый утренний дождь, но не рассеивает тьму внутри. Ветхие, заляпанные грязью кареты, похожие на похоронные дроги, но в этих — живой груз.

Констант там. В одной из этих железных кишок. Я чувствую его присутствие, как ноющую боль в зажившей ране, но не вижу лица за тёмными стёклами. Только смутный силуэт, сжавшийся в углу, и пальцы, прижатые к стеклу, когда карета трогается. Длинные, бледные, как у мертвеца.

Дождь моросит мелкой взвесью, оседает на плечах, на лице, смешивается с потом. Я не двигаюсь. Не могу. Стою на самой кромке причала, и вода подо мной плещется в такт моему пульсу.

— Я не шучу, бард, — голос Уильяма Фокса звучит позади меня. Тихо, почти ласково, как говорят с капризным ребёнком, у которого вот-вот отберут игрушку. — Ты мне не нужен. Пока не нужен. Не хулигань, и я не приду за тобой. У меня нет на тебя заказа.

Я не оборачиваюсь. Слышу, как за спиной рвётся воздух — знакомый хлопок, похожий на удар мокрой тряпкой по камню. Пахнет озоном и горелой травой. Когда я всё-таки поворачиваю голову, портал уже схлопывается, оставляя за собой дрожащий маревом шрам в воздухе, который тут же затягивается серым небом. Фокс исчез. Каблуки его сапог ещё минуту назад стучали по деревянному настилу — теперь только дождь барабанит по доскам.

Я остаюсь один. С мокрым лицом. С пустотой в груди.

Повозки уже далеко. Я слышу, как стихает грохот колёс, как растворяется в шуме города — там, за углом складов, где начинается суета порта. Ещё мгновение — и я не отличу этот звук от обычного уличного шума. Ещё мгновение — и Констант исчезнет, станет просто одной из теней в чёрной клетке, увозимой куда-то, где мне его не найти.

Я опускаю взгляд вниз. Прямо у моих ног, на мокром дереве причала, блестит что-то маленькое и круглое. Я наклоняюсь, и пальцы сами тянутся к находке, прежде чем мозг успевает осознать, что это. Стекло. Осколки стекла. И тонкая оправа — погнутая, сломанная на две части, но ещё хранящая изгиб, в котором угадываются линии лица.

Очки Константа.

Они лежат в луже, и дождь стекает по их стёклам прозрачными слезами. Видно, как один из стёкол разлетелся вдребезги, второй треснул паутиной, а дужка вывернута наружу, будто их с силой сорвали и отбросили. Или выбили. Я не хочу думать об этом. Я поднимаю их с земли, чувствуя, как холодная вода стекает по пальцам, и аккуратно, бережно, как если бы это было не стекло, а живое существо, укладываю обломки в кожаный мешочек на поясе. Тот, где у меня обычно лежат запасные струны для лютни. Струны теперь вынуты, их место занято осколками чужой судьбы.

— Не волнуйся, маг, — шепчу я так тихо, что сам едва слышу свой голос. Ветер уносит слова в сторону порта. — Я верну тебя. Приведу к твоей цели, что бы там ни было. Хоть на край света. Хоть через Море Туманов.

Обещание даётся легко. Тяжесть его я почувствую позже — когда осознаю, что только что поклялся найти человека в сетях Уильяма Фокса. Но сейчас, стоя на этом мокром причале, я чувствую лишь одно: я не могу его бросить.

Он напоминает мне меня. Того Пабло, который когда-то сидел в пыльной комнатушке с книгами, съедая глазами строки, потому что только в них находил спасение от мира, который хотел его сломать. Констант — это я двадцать лет назад, если бы я не взял в руки лютню, а схватил бы гримуар. Если бы я ушёл в науку вместо дорог. Если бы я верил, что знания спасут. И теперь он, с его изумрудными глазами и книгой, прикованной к поясу, тает в дожде, увозимый в клетке, и я ничего не могу сделать. Сейчас не могу. Но я сделаю.

Где-то внутри меня ворочается старая, побитая жизнью злость. На Фокса. На себя. На этот проклятый город, который жрёт людей, не давая им права на второй шанс. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

— Пиздец, — слышу я сбоку. Коротко, грязно, со вкусом сплюнутого мата. — Пиздец, Пабло.

Гектор. Он стоит в двух шагах от меня, у самого края навеса, под которым он укрывался от дождя. Его гарпун воткнут в доски, руки сжаты в кулаки, а лицо — я вижу его — перекошено от ярости, которую он пытается сдержать, но она всё равно пробивается наружу через сжатые челюсти и налитые кровью глаза. Он не смотрит на меня. Он смотрит туда, где только что стоял Фокс.

— Чтоб его... — Гектор сплёвывает на землю, и плевок тут же размазывается дождём. — Чтоб его черти сожрали, этого вылизанного ублюдка. — Он поворачивается ко мне, и в его взгляде я вижу смесь злобы и обвинения. — Ты, бродяга, привёл за собой ветер. Я же говорил тебе — ты приносишь беды. Я тебя предупреждал, когда ты совался в мои дела. — Голос его срывается на хрип, кулак взлетает в воздух, но не для удара, а для того чтобы ткнуть пальцем в мою сторону. — Это ты виноват, что он здесь появился! Ты! Если бы не ты с твоим... твоим...

Он замолкает, переводит дыхание, и его глаз дёргается. На миг я вижу в нём не старого контрабандиста с гарпуном, а человека, у которого только что отняли нечто важное. Детей. Его детей. Тех, кто бегал по двору и смеялся. Тех, кого он должен был отправить через Море Туманов, подальше от этого проклятого города.

— Он разрушил мой план, — Гектор сжимает кулаки так, что костяшки белеют. — Семьдесят детей. Семьдесят! Я должен был их переправить. У меня была договорённость с капитаном. Всё было готово, всё схвачено. А этот... этот гад в чёрном, — Гектор машет рукой в сторону схлопнувшегося портала, — он всё перекрыл. Я слышал, он пригрозил капитану, что пустит всё к дьяволу, если тот поведёт судно. А капитан — он знает, что такое Фокс. Все знают. Все, кроме тебя, бард!

Он наконец поворачивается ко мне в полный рост, и я вижу, как дождь хлещет по его седым волосам, как вода стекает по татуировкам на груди, смешиваясь с потом и яростью.

— Но теперь, — голос Гектора становится тихим, почти шепотом, но в этом шепоте больше стали, чем в любом крике, — теперь я заточу на него зуб. Фокс? Плевать мне на его магию. Плевать. Он перешёл дорогу Гектору. — Он тычет пальцем в собственную грудь. — Ты понял меня, бард? Я не прощаю таких вещей. Детей трогать — это последняя черта.

Я молчу. Стою под дождём и молчу, потому что слова сейчас — пустое. Я знаю, что он прав. Я привёл Фокса. Я не знал, что он будет следить. Я не знал, что он вмешается. Но это случилось. И теперь Констант — в чёрной коробке, а дети Гектора — без билетов в жизнь.

— Что теперь, Гектор? — спрашиваю я, и мой голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. — Ты ещё можешь что-то сделать?

Он смотрит на меня долго. Лицо его непроницаемо, как скала. Только в глазах — пламя. То самое пламя, которое я видел в нём много лет назад, когда мы уходили от стражи на лодке с контрабандой, рискуя своими шкурами. Но тогда мы рисковали только собой. Сейчас — другими.

— Фокса я не достану, — говорит он наконец. — Не сейчас. Но я знаю, куда везут твоего мага. Я слышал, о чём говорили его люди. Тюрьма Сизой Скалы, в трёх днях пути на север. Там содержат магов, которых нужно "усмирить". — Он делает паузу. — Если твой друг ещё жив, он будет там. Если он вообще человек после того, как они закончат свои игры.

Он замолкает, и я чувствую, как внутри меня что-то обрывается. Тюрьма. Сизой Скалы. Я слышал это название — в портовых тавернах, от старых моряков. Туда не возвращаются. Оттуда нет пути назад.

Гектор подходит ко мне ближе, и его тяжёлая ладонь ложится на моё плечо. Он сжимает его — сильно, почти до боли.

— Я тебя винил, Пабло, — говорит он, и в голосе его впервые проскальзывает что-то человеческое, что-то, похожее на усталость. — Но я видел, как ты смотрел на этого парня. Как ты подобрал его очки. — Он кивает на мешочек у моего пояса. — Ты не виноват. Фокс — он такой. Он всё равно нашёл бы нас. Рано или поздно. — Гектор убирает руку и отворачивается к морю. — Но теперь у нас общий враг, бард. И я не успокоюсь, пока он не заплатит за своих собак.

Дождь усиливается. Густой, холодный, он заливает причал, сливается с морем, и небо кажется таким же серым, как душа человека, у которого отняли всё.

Я смотрю туда, где исчезли повозки. Сжимаю в кулаке край мешочка с осколками очков. Ветер бьёт в лицо, пахнет солью и гарью от портала. Гектор стоит рядом, и его рука натягивает капюшон. Мы молчим. Оба думаем об одном — о том, что Фокс перешёл черту. И что теперь мы перейдём за ним. Если понадобится — через весь мир.

Гектор стоит в дверях приюта, и дождь хлещет его по лицу, но он не замечает. Он смотрит на старика с банджо — того самого, сморщенного, как вяленая рыба, который сидел на крыльце, когда мы пришли в первый раз. Старик поднимает голову, и в его выцветших глазах я читаю немой вопрос. Гектор подходит ближе, кладёт тяжёлую руку ему на плечо, и в этом жесте — вся тяжесть прощания, которую он не умеет облечь в слова.

— Слушай меня, старый, — голос Гектора звучит низко, с хрипотцой, которую я слышу даже сквозь шум дождя. — Ты остаёшься за старшего. Я ухожу. Надолго. Не знаю, вернусь ли.

Старик сжимает банджо, и его пальцы, костлявые, покрытые мозолями, пробегают по струнам коротким, тревожным аккордом.

— Куда ты, Гектор? — голос его дребезжит, как старая струна, но в нём нет страха. Только усталая мудрость человека, который видел, как уходят и не возвращаются. — Дети-то как без тебя?

— Ты им отец теперь, — отрезает Гектор, и я слышу в его голосе сталь, которой он пытается прикрыть дрожь. — Присмотри за ними. Дверь запирай на засов. Никого не впускай, даже если будут стучать именем моим. Ты меня понял?

Старик молчит. Смотрит на Гектора долго, и его глаза, выцветшие от времени и соли, становятся вдруг острее, пронзительнее. Он кивает. Коротко, один раз.

— Понял, — говорит он, и в этом слове больше обещания, чем в любой клятве. — Присмотрю. Как за своими. Только ты, Гектор, возвращайся, слышишь? Не смей там... не смей сгинуть, как тот парень, что ушёл за горизонт и не вернулся.

Гектор не отвечает. Он отворачивается, и я вижу, как его челюсти сжаты, как играют желваки. Он не прощается. Он просто идёт к калитке, и я иду за ним, чувствуя на спине взгляд старика и притихшие голоса детей, которые уже поняли — их защитник уходит. Куда-то, где нет места их смеху.

Мы идём по мокрым, блестящим улочкам Керофуса, и вода хлюпает под ногами, заползает в сапоги, холодит ступни. Гектор шагает впереди, его широкие плечи рассекают серый воздух, и я замечаю, как он сжимает гарпун — не для угрозы, а как якорь, как единственную привычную вещь в этом мире, который перевернулся за одну ночь.

— Куда мы? — спрашиваю я, догоняя его, и ветер забивает слова обратно в глотку.

— В Коллегию, — бросает он не оборачиваясь. — Барды Красноречия. Если кто и может нам помочь насолить Фоксу, не влезая в его личные игры — так это они. У них свои счёты с этим ублюдком. Давние.

Коллегия оказывается не тем местом, которое я ожидал. Не храм искусств, не прибежище поэтов — старое, массивное здание из тёмного камня, вросшее в скалу у самой воды. Его стены хранят влагу, а окна смотрят на море слепыми, тёмными глазами. Мы входим внутрь, и меня встречает запах воска, старой бумаги и сухих трав, смешанный с дымом чего-то горького, терпкого. Где-то в глубине коридора тихо звучит арфа — её переборы рождают и разбивают воздух на мелкие, водянистые осколки.

Женщина, которая принимает нас, сидит в кресле у камина. Её лицо хранит следы былой красоты, но годы и табак наложили на него свой отпечаток — сетку тонких морщин у глаз, желтизну на пальцах. Она курит длинную трубку из тёмного дерева, и дым, выдыхаемый ею, поднимается к высокому потолку тонкими, сизыми змеями. Её платье — простое, тёмное, без украшений — подчёркивает строгую, почти мужскую осанку. Но в глазах — пронзительный, цепкий ум, который ощупывает каждого вошедшего, не пропуская ни одной детали. Она смотрит на меня, и я чувствую, как её взгляд проходит сквозь меня, читает мою историю по складкам плаща, по потертостям лютни, по мешочку на поясе, в котором лежат осколки.

— Гектор, — произносит она, выпуская струю дыма, и голос её — низкий, с хрипотцой — звучит как музыка, как песня, которую поют вполголоса у костра. — Ты привёл гостя. Не самый обычный гость, как я погляжу.

— Хельга, — Гектор опускается на стул напротив неё, и его фигура, грубая и массивная, теряется в изяществе её кабинета. — Мне нужна твоя помощь. И не только мне. — Он кивает на меня. — Этому барду тоже.

Хельга поднимает бровь, и я вижу, как её внимание цепляется за меня, застёгивается на мне, как застёжка на старом кошельке.

— Бард, значит, — она слегка наклоняет голову, и дым от трубки завивается вокруг её лица прозрачной вуалью. — Я слышала о тебе, Пабло Рейч. У нас, бардов, долгая память. И слухи о тебе ходят разные. — Она делает паузу, выпускает ещё одну струю дыма. — Но я предлагаю тебе кое-что, кроме денег. Место в нашей коллегии. Ты — бродяга. Одарённый, но бродяга. А здесь ты получишь дом. И защиту. И знания.

Я смотрю на неё, и в горле у меня пересыхает. Дом. Защита. Слова, которые я не слышал уже столько лет, что они кажутся мне чужими. Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают. Вместо них я слышу только шум дождя за окном и тихий перебор арфы в коридоре. Дом? Здесь? Я смотрю на Гектора — он сидит на стуле, сжавшись, как пружина, и его глаза говорят мне: "Решай сам, бард. Это твоя жизнь".

— Я подумаю, — наконец говорю я, и голос мой звучит глухо, не моим голосом. — Я дам тебе ответ, когда вернусь. — Я смотрю на неё, на её цепкие, сильные пальцы, сжимающие трубку. — Но прежде я выполню свой долг. Я должен вызволить человека. Константа. И я клянусь, — я поднимаю руку и чувствую, как тяжелеет мешочек с осколками на поясе, — я отдам тебе деньги, которые заработаю. Каждый медяк. Слышишь? Я заплачу за помощь.

Хельга смотрит на меня долго, и её глаза, тёмные и глубокие, изучают меня, словно страницу старой книги. Потом она кивает. Медленно, как будто принимает тяжелое решение.

— Хорошо, — говорит она, и дым из трубки поднимается к потолку. — Верю. У тебя глаза человека, который держит слово. — Она ставит трубку на подставку и встаёт. — Но я дам тебе не просто информацию. Я дам тебе человека. Наёмницу. Она работает на меня, когда мне нужна... особая помощь. Имей в виду — дешёво не возьмёт.

Она идёт к двери, и её шаги — бесшумные, мягкие — тонут в ковре. Гектор переглядывается со мной, и я читаю в его взгляде смесь надежды и тревоги.

— Кого? — спрашивает он.

— Увидишь, — бросает Хельга, не оборачиваясь.

Она выходит в коридор, и я слышу, как её голос — властный, но мелодичный — отдаёт короткий приказ кому-то в тени. Потом наступает тишина. Только дождь стучит в окно, и арфа продолжает свою бесконечную, грустную песню.

И дверь открывается.

Запах — резкий, горький, смесь озона и сухих трав — врывается в кабинет быстрее, чем она сама. Он плывёт впереди неё, как предупреждение, как запах грозы, которая вот-вот ударит. А потом в проёме появляется она.

Высокая. Под потолок. Я такие потолки только в богатых домах и видел, а она под ними словно родилась — привычно, легко, будто пространство вокруг неё само выгибается, уступая дорогу, как вода уступает рыбе. Полуэльфийка — это видно сразу. По острой линии ушей, пронзающих воздух, по той хищной, текучей грации, с которой она держит спину. В ушах — серьги. Тонкая работа, солнечные затмения, выкованные в металле. Они звенят при каждом её движении, и я не могу отвести взгляд от этого звона. Но не они притягивают мой взгляд.

Она останавливается напротив нас, скрещивает руки на груди, и мечи звякают, соприкасаясь рукоятями. Два клинка — один длиннее, другой чуть короче, оба в ножнах из чёрной кожи, оба кажутся живыми, пульсирующими. Её глаза — золотой и стальной — проходятся по мне, по Гектору, по пустому стулу, где только что сидела Хельга. И она улыбается. Криво, надменно. Так улыбаются кошки, когда видят добычу, которая не знает, что уже проиграла.

— Я Эрида, — говорит она, и голос её низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой. — Хельга сказала, вам нужна помощь. Судя по вашим рожам — она не ошиблась.

Гектор, не привыкший к такому тону, напрягается, но я кладу руку ему на плечо. Тише, старый пёс. Она нам нужна.

— Нам нужно в Керофус, — говорю я, и мой голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. — Город, который вырос у тюрьмы Фокса. Чёрный Камень. Ты знаешь это место?

Эрида приподнимает бровь, и золотой глаз её сверкает в полумраке, как монета на дне колодца.

— Знаю, — отвечает она, и в голосе её появляется что-то новое — любопытство, смешанное с презрением. — Гнилое место. Там даже крысы нос воротят. Что вам там понадобилось?

— Там держат человека, — говорю я, и слова даются мне с трудом, как камни, которые я перекатываю с языка на язык. — Мага. Константа. Его увезли. В одной из чёрных карет Фокса. Мы должны его вытащить.

Эрида смотрит на меня, и на её губах играет усмешка. Она не спешит с ответом. Сначала она окидывает взглядом нас обоих, потом — кабинет, как будто оценивая, сколько мы можем заплатить.

— Пятьдесят золотых, — говорит она, и каждый звук этого числа падает на стол, как гиря. — За месяц работы. Неделя — аванс. Если задержитесь — платите вдвое. — Её пальцы, длинные, с чёрными ногтями, постукивают по рукояти короткого меча. — И чтобы никаких сюрпризов. Вы обещаете мне не лезть в драку, если я не скажу. Вы обещаете мне слушаться. Иначе — я ухожу, и деньги не возвращаю. Яснее некуда?

Она смотрит на меня, и я чувствую, что это не просто условия — это проверка. Я смотрю на Гектора. Он молчит. Кулаки его сжаты, но он молчит. Я поворачиваюсь к Эриде и, прежде чем я успеваю ответить, она добавляет:

— Это Керофус, бард. Там не место для песен и слез. Там место для стали. Вы готовы к стали?

Мы выходим из Коллегии под серым, выцветшим небом, и дождь, наконец, начинает стихать, оставляя после себя мокрый, блестящий асфальт и тяжелый запах мокрой земли. Гектор шагает рядом, его дыхание тяжелое, но в глазах — уже не ярость, а холодная решимость. Он знает, что мы делаем. Он знает цену.

Эрида ведет нас к повозке, и я, ещё не видя её, уже слышу знакомое фырканье и перестук копыт по мокрым камням. Сердце мое пропускает удар, а потом начинает биться чаще, глубже, как будто кто-то сжал его в кулаке и отпустил. Я оборачиваю угол склада, и — она. Картошка. Моя Картошка. Стоит в упряжи, перебирает ногами, и её большие, влажные глаза смотрят на меня с той же тёплой узнавающей искрой, с которой она смотрела всегда. В них — ни упрёка, ни обиды, только спокойное, лошадиное терпение.

— Картошка... — выдыхаю я, и голос мой предательски дрожит.

Она поворачивает голову, фыркает, и я чувствую, как внутри меня что-то оттаивает, как уходит та ледяная пустота, которая поселилась там после продажи. Она жива. Она здесь. И — о чудо — она не в руках какого-нибудь грубого рыцаря, который будет загонять её до седьмого пота, а в упряжи на повозке Эриды.

Эрида подходит к Картошке, и я вижу, как её лицо меняется. Секунду назад — надменное, холодное, с хищной усмешкой на губах — оно становится мягче, почти уязвимым. Она протягивает руку, и ладонь её ложится на морду Картошки, пальцы гладят влажную, тёплую кожу. Картошка вздыхает, прикрывает глаза, и я вижу, как наёмница тихо мурлычет что-то, обращаясь к лошади на языке, которого я не понимаю — мягком, текучем, похожем на шёпот ветра в листве.

— Какая же ты красавица, — говорит Эрида, и её голос — обычно резкий, холодный — становится вдруг почти ласковым. — Какая умница. Ты лучше любого человека, слышишь? Лучше всех этих грязных, лживых тварей, что только и умеют, что врать и предавать.

Кот — серый, тощий, с облезлым хвостом — появляется из-под повозки, и Эрида, не раздумывая, наклоняется и ловит его ловким, стремительным движением. Кот шипит, выпускает когти, пытается вырваться, но она прижимает его к груди, и её руки — те самые, что сжимают рукояти мечей — становятся невероятно нежными. Она трется носом о его шерсть, и кот, несмотря на всё своё недовольство, затихает, прижимает уши и смотрит на меня с выражением: "Ты это видишь? Я тут заложник обстоятельств".

Эрида не обращает на меня внимания. Она шепчет что-то коту, и в этом шёпоте — такая теплота, такая глубокая, почти болезненная нежность, что я чувствую себя лишним. Как будто я подглядываю за чем-то сокровенным, за чем-то, что не предназначено для чужих глаз.

— Она всегда такая с животными, — шепчет Гектор мне в ухо, и я вздрагиваю от его хриплого голоса. — А с людьми — как с мясом. Привыкай.

Я смотрю на Эриду, на то, как она выпускает кота (кот, наконец, вырывается и уносится в кусты с обиженным фырканьем), и чувствую странное, тёплое облегчение. Картошка попала в руки человека, который любит зверей больше, чем людей. В этом мире, где люди убивают друг друга за горсть серебра, такая привязанность кажется мне почти святой. И если уж я не смог защитить её сам, то хотя бы она досталась тому, кто будет гладить её морду и шептать ласковые слова, а не тому, кто будет нахлёстывать кнутом до крови.

— Садитесь, — бросает Эрида, вскакивая на облучок, и голос её снова становится сухим, деловым. — Дорога дальняя. Две недели до Кервина. Телепортироваться, как ваш Фокс, мы не умеем, так что тряситесь в повозке и не нойте.

Я забираюсь внутрь, Гектор плюхается рядом. Повозка скрипит, колёса утопают в грязи, и Картошка, фыркнув, трогается с места. Я смотрю на её мощную спину, на то, как её мышцы перекатываются под кожей при каждом шаге, и внутри меня разливается тёплая, щемящая гордость. Она сильная. Она справится. И у неё теперь хозяйка, которая будет её беречь.

А мы едем в Кервин. В самое сердце владений Фокса.

Дорога тянется через бескрайние поля и перелески. Дождь то начинается, то стихает, и я считаю дни по смене серого неба на ещё более серое. Гектор ворчит, ругается сквозь зубы, проклинает дорогу и жалеет, что не взял с собой больше табака. Эрида правит повозкой молча, лишь изредка бросая на нас короткие, оценивающие взгляды. Надменные. Как на мясо, которое нужно доставить на бойню, но пока оно ещё живое.

На третий день дорога ныряет в лес. Дремучий, тенистый, с деревьями, которые растут так близко друг к другу, что их ветви сплетаются над головой в непроницаемый шатёр. Здесь даже воздух кажется другим — густым, влажным, пропахшим грибами и прелыми листьями. Я настораживаюсь. В таких местах обычно прячутся те, кто не хочет, чтобы их видели.

— Слышишь, Гектор? — шепчу я, подаваясь вперёд.

Он кивает. Его рука ложится на гарпун, глаза сужаются. Эрида, сидящая на облучке, не поворачивается, но я вижу, как её плечи напрягаются, как пальцы чуть заметно сжимают вожжи.

И тут — я вижу это раньше, чем слышу. Большое, поваленное дерево. Поперёк дороги. Толстый ствол, покрытый мхом, с корнями, торчащими вверх, как пальцы мертвеца. Ровно посередине дороги. Слишком ровно. Слишком аккуратно для того, чтобы рухнуть само.

— Стоять! — кричит голос из кустов, и из тени вываливаются четверо. А следом — ещё двое. Шестеро. Здоровенные мужики с мечами в руках, в пропотевших рубахах, с рожами, которые не знают бритья и мыла уже неделю. — Деньги, оружие, повозку — и живыми уйдёте!

Я смотрю на них, и на губах моих сама собой появляется кривая усмешка. Те же слова. Та же тактика. Поваленное дерево, угрозы, мечи. Как дважды два. Я уже видел это, когда Констант был рядом, когда мы отбивались от шайки на тракте, ведущем к Керофусу. Только тогда я был другим — более голодным, более быстрым, с лютней в руках и с магом за спиной. Тогда я дрался. Теперь...

Я смотрю на Эриду.

Она не шевелится. Сидит на облучке, и её лицо — спокойное, даже скучающее. Будто она видит перед собой не шестерых вооружённых головорезов, а стаю надоедливых мух. Потом она медленно, лениво, поднимается, спрыгивает на землю и поправляет перевязь с мечами.

— Ты уверен, что хочешь этого? — спрашивает она, и голос её звучит почти ласково. Почти как с Картошкой. Но в нём — сталь. Холодная, острая, безжалостная.

Главарь бандитов, здоровенный детина с рубленым шрамом через всё лицо, смеётся. Смех его — громкий, басовитый, но я слышу в нём нотку неуверенности. Он не знает, кто перед ним. Он думает, что это просто женщина с двумя мечами.

— Девка, ты с ума сошла? — рычит он, обнажая меч. — Я тебя сейчас в лепёшку...

Она не даёт ему договорить.

Я не вижу, когда она выхватывает мечи. Одно мгновение их нет — и в следующее они уже в её руках, в их рукоятях отражается тусклый лесной свет. Короткий меч, украшенный солнечно-оранжевым камнем в навершии, вспыхивает в воздухе, как закат. Скимитар — длиннее, изогнутый, с лунно-голубым камнем — тянется за ним, как тень.

Она начинает танцевать.

Я видел много боёв. Я видел, как дерутся наёмники, солдаты, головорезы в портовых тавернах. Я сам держал кинжал и знаю цену каждому удару. Но то, что делает Эрида — это не бой. Это танец. Она движется между бандитами, как вода между камнями, как ветер между ветвями, и мечи в её руках поют — низко, пронзительно, почти музыкально. Она уворачивается от удара, который должен был разрубить ей плечо, и в ответном движении её короткий меч находит плоть. Один бандит падает, его горло разорвано, как у рыбы на разделочной доске. Она кружится, её плащ взлетает, и скимитар находит второго — в живот, глубоко, с хрустом разрываемой кожи.

— Смотри, — шепчет Гектор, его голос хрипит от восхищения. — Эта тварь... она как кошка. Смотреть больно, а не видеть нельзя.

— Талия какая, — отвечаю я шёпотом, и мы переглядываемся, и в глазах Гектора — такая же, как у меня, смесь уважения и чисто мужской, бессознательной оценки. Её движения — плавные, текучие, каждый поворот бёдер — часть танца, часть убийства. И это завораживает. Это страшно. Это прекрасно.

Третий бандит пытается ударить её сзади, но она, не оборачиваясь, уходит в сторону, и его меч рассекает воздух там, где только что была её спина. Скимитар описывает дугу, и я слышу хруст — ключица, плечо, кровь брызгает на мох. Четвёртый бросает оружие и пытается бежать, но короткий меч, как змея, находит его ногу, подсекает, и он падает лицом в грязь. Остальные — останавливаются. Смотрят. Их глаза, широко раскрытые, не верят тому, что видят.

Им требуется меньше секунды, чтобы понять — они не здесь. Они мясо. И они разбегаются. Двое, что остались, бросают мечи и бегут в чащу, но один из них, споткнувшись, падает, и Эрида наступает ему на спину носком сапога.

— Беги, — говорит она, и в голосе её — скука. Не злость. Не ярость. Просто усталость от того, что приходится делать такую работу. — Передай своим, что лес — моя земля. Следующий раз я не буду оставлять свидетелей.

Бандит срывается и исчезает в кустах. Четверо остаются на земле. Двое мёртвых, двое — ещё дышат, но их дыхание становится всё реже, всё тише. Эрида поднимает мечи, и я слышу, как она вытирает их о траву, счищая кровь. Один взмах — и клинки чисты, как слёзы. Она вкладывает их в ножны и, не оглядываясь, идёт к повозке.

— Убирайте, — бросает она через плечо, указывая на поваленное дерево. — Я не буду делать всю работу за вас.

Гектор кряхтит, но поднимается. Мы идём к дереву, и я чувствую, как ноги дрожат — от адреналина, от страха, от того, что я только что видел. Я хватаюсь за корень, тяну, и дерево поддаётся, скрипит, уступая дорогу.

— Ты видел? — шепчет Гектор, и я слышу в его голосе улыбку. — Как она крутилась... какая гибкость... Я б такую в деле... да с такой и на войну можно идти без страха.

— Талия, — повторяю я, и мы оба смеёмся — тихо, сдавленно, потому что смеяться громко в этом лесу, где только что пахло кровью, кажется неправильным. Но смех вырывается, как пар из котла.

Мы возвращаемся к повозке. Эрида сидит на облучке, и её взгляд, когда она смотрит на нас — надменный, изучающий, как у кошки, которая наблюдает за мышами. Но в нём нет тепла. Она кивает на своё место, и я забираюсь в повозку, чувствуя, как колотится сердце, как дрожат руки.

— Неплохо было, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты... ты как-то очень умело... это было красиво.

Эрида фыркает, но в этом звуке — не пренебрежение, а скорее принятие комплимента. Она откидывается на спинку сиденья и смотрит вперёд, на дорогу, на лес, который расступается перед повозкой.

— Ты ещё увидишь, бард, — говорит она, и её губы искривляются в той же высокой, кошачьей усмешке. — Ты ещё увидишь. Но не обольщайся. Я не для того, чтобы на меня смотреть. Я для того, чтобы довести вас до места. Живыми. Или нет — но тогда с вас больше денег.

Она смеётся — коротко, сухо, и я чувствую, как по спине пробегает холод. Она смотрит на меня, как на мясо. Как на кусок мяса, который пока ещё живой. Но в её глазах — искра. Искра уважения к тому, что мы видели её танец и не отвернулись.

Картошка фыркает, и повозка трогается. Лес остаётся позади, и дорога ведёт нас в Кервин. В сердце врага. С наёмницей, которая танцует с мечами и любит животных больше, чем людей.

И это, чёрт возьми, внушает мне больше доверия, чем любая клятва на крови.

Две недели до Кервина пролетели не то чтобы быстро — дорога никогда не бывает быстрой, когда твоя задница помнит каждый камешек на тракте, — но как-то... по-другому. Легче, что ли. В компании трёх человек и одной лошади, которая, кажется, до сих пор не простила мне той сделки со стражником, время текло иначе.

Костер в очередной ночевке трещал и плевался искрами в черное небо. Гектор сидел на перевернутом ведре, натирал тряпкой свой старой арбалет и поглядывал на меня поверх плеча. Эрида устроилась на поваленном стволе, подобрав под себя ноги в своих дурацких балетках с рунами. Мечи лежали рядом — под рукой, но вне досягаемости случайного взгляда. Привычка бывалого бойца.

Я подкинул ветку в огонь и отхлебнул из фляги. Пойло было кислым, но грело.

— ...и вот стоим мы с Константом на том причале, — продолжил я рассказ, прерванный на полуслове, когда Эрида в очередной раз поправляла прическу, скрывая улыбку. — Денег — кот наплакал, за спиной — погоня, а тут этот чугунный псих с цепями прямо в окно сигает. Я думал, всё. Конец.

— А он? — Эрида чуть подалась вперёд. В её разноцветных глазах плясали отсветы пламени.

— А что он? — Я развёл руками. — На своих двоих удрал. Мы за ним еле поспевали. — Я хмыкнул и сделал ещё глоток. — Потом на корабле оказалось, что он с нами плывёт. Молчит, как рыба, в маске своей жуткой, только цепями позвякивает. До самого Керофуса слова от него не добились.

— Странная компания у тебя, бард, — Эрида покачала головой, и пепельная прядь упала на лицо. Она убрала её резким, почти злым движением. — Сначала маг-убийца, теперь анархист без имени.

— А ты? — Я посмотрел на неё в упор. — Ты сама в нашей компании. Значит, не такая уж я странная.

Она фыркнула, но в золотом глазу мелькнуло что-то тёплое.

— Я за деньги, Пабло. Не путай.

— Ой ли? — Гектор подал голос из тени, не поднимая головы от арбалета. — Ты уже третью ночь слушаешь его байки, как дитя у камина. За деньги можно было просто молча ехать.

Эрида метнула в него взгляд, способный прожечь дыру в корабельной обшивке.

— Я изучаю нанимателей. Боевая необходимость.

— Ага, — кивнул я серьёзно. — А талия у меня, значит, для тактического анализа тебе понадобилась? Сегодня днём, когда я за водой ходил, ты на неё так смотрела, будто прицеливалась.

Гектор хрюкнул, едва сдерживая смех. Эрида вспыхнула — даже в свете костра было видно, как румянец заливает щёки.

— У тебя, — процедила она сквозь зубы, — талия как у всех мужиков твоего возраста. Ничего примечательного.

— Обижаешь, красавица. — Я приложил руку к сердцу. — Я бард. У нас талия — профессиональный инструмент. Ею надо вертеть, когда дамы цветы кидают.

— Цветы? — Эрида изогнула бровь. — Ты на кого охотишься? На бабушек у храма?

Гектор уже не сдерживался — ржал в голос, утирая слёзы свободной рукой.

— Эх, молодёжь, — просипел он сквозь смех. — Я б на твоём месте, Пабло, сдался. Она тебя языком переговорит.

— Не переговорит, — я подмигнул Эриде. — Я ж не только петь умею. Я ещё и слушать могу. А ты, Эрида, вон, вторую ночь про свой орден рассказываешь. Про то, как они тебя ломать пытались, а ты не сломалась. Это я уважаю.

Она отвернулась к огню, и пламя осветило её профиль — острый, красивый, с этой вечной полуулыбкой, за которой пряталось что-то горькое.

— Не твоего ума дело, бард.

— Моего, не моего, — я пожал плечами. — Просто скажи: они тебя за эти два солнца в глазах и ломали? Чтобы выбрала что-то одно?

Тишина повисла между нами, только костер потрескивал да ветер шелестел в придорожных кустах. Эрида смотрела на огонь, и я видел, как в её зрачках отражается борьба — та самая, о которой она не говорила вслух.

— Выбрала, — наконец сказала она. Голос низкий, почти шёпот. — Я выбрала себя.

Гектор перестал смеяться. Посмотрел на неё долгим, понимающим взглядом — такие взгляды бывают у людей, которые тоже через это прошли.

— Мудрое решение, дочка, — тихо сказал он. — Себя — оно самое надёжное.

— А мечи? — спросил я, кивая на оружие у её ног. — Ты зачем два носишь? Один же легче.

Эрида усмехнулась — впервые, кажется, без презрения.

— Один — для солнца, — она коснулась меча с солнечной гардой. — Второй — для луны. А вместе... — Она замолчала, подбирая слова.

— Затмение, — закончил я за неё. — Когда одно на другое находит. Темнота, но красиво.

Она посмотрела на меня. Долго. Пристально. И в разноцветных её глазах — золотом и стальном — мелькнуло что-то новое. То ли уважение. То ли удивление, что старый бард может понимать такие вещи.

— Ты не так прост, Пабло Рейч, — сказала она наконец.

— Я бард, — я развёл руками. — Мы все непростые. Это у нас профессиональное.

Она фыркнула, но улыбнулась — тепло, почти по-человечески. И я подумал, что, может, эти две недели дороги не такие уж и долгие. Может, даже хорошо, что Фокс умеет телепортироваться, а мы — нет. Потому что на медленной дороге иногда рождается то, что в порталах не удержишь.

Гектор зевнул, потянулся.

— Ладно, дети, спать пора. Завтра опять трястись по кочкам. — Он поднялся, хлопнул меня по плечу. — Пабло, ты в первую смену?

— Ага.

— Добро. — Он кивнул Эриде и побрёл к повозке, ворча под нос что-то про старые кости, которым покой нужен, а не походы.

Мы остались вдвоём у догорающего костра. Эрида смотрела на угли, я — на неё. Ветер трепал её разномастные волосы, смешивая рыжий с пеплом.

— Знаешь, — сказал я негромко, — я тоже выбирал. Всю жизнь. Между песней и тишиной, между дорогой и домом, между тем, чтобы помочь и чтобы пройти мимо. И знаешь, что я понял?

— Что? — Она повернула голову.

— Что выбирать — не главное. Главное — не жалеть о том, что выбрал. А если пожалеть — то недолго. И дальше идти.

Она молчала долго. Потом кивнула — едва заметно.

— Пожалуй, бард, в тебе что-то есть.

— Только не говори Гектору, — шепнул я заговорщицки. — А то он загордится, что нашёл такого мудрого напарника.

Она засмеялась — звонко, почти по-девичьи, откинув голову назад. И в этом смехе не было ни надменности, ни горечи. Только живое тепло.

Я подбросил ветку в огонь. До утра было ещё далеко, а впереди — Кервин, тюрьма «Чёрный камень» и куча проблем, которые мы только начинали осознавать. Но сейчас, в этом круге света от костра, с этой странной компанией — старым контрабандистом, чокнутой полуэльфийкой и лошадью, которая меня не узнаёт, — мне было почти хорошо.

Две недели. Четырнадцать дней, которые тянутся, как река в половодье, и пролетают, как один вздох. Я считаю их по смене неба над головой, по тому, как меняется земля под колёсами — от мокрых грязей Керофуса до сухих, выжженных солнцем трактов, что ведут к Кервину. Мы едим в повозке, спим в повозке, дышим пылью и запахом лошадиного пота, и я чувствую, как внутри меня что-то меняется — как будто эти дни, проведённые в дороге, смывают с меня старую кожу, оставляя что-то новое, ещё не оформившееся.

Гектор ворчит, но в его ворчании теперь меньше злобы и больше привычной, уютной брюзгливости старого моряка. Он рассказывает истории о своих приключениях — о том, как водил контрабанду под носом у стражи, как однажды перехитрил целый флот, уведя свой корабль в туман, и как его "Теневой Парус" был самым быстрым судном на всём побережье. Я слушаю, киваю, иногда перебиваю своими воспоминаниями — о том, как мы с Гектором в Солунском заливе уходили от дозорных, как я пел на таможне, отвлекая внимание, пока он протаскивал товар. Гектор смеётся — хрипло, с кашлем, и в этом смехе я слышу эхо тех лет, когда мы были молоды и бессмертны.

Эрида слушает. Сначала молча, с высокомерным прищуром, как кошка, которая наблюдает за мышами, играющими в свои игры. Но постепенно, день за днём, её плечи расслабляются, и я замечаю, как она чуть поворачивает голову, когда я начинаю очередную историю. Она не подаёт виду, что ей интересно, но я вижу — она ловит каждое слово.

Вечером, когда мы останавливаемся у очередного костра, я рассказываю о Константе. О том, как мы встретились, как он смотрел на меня своими изумрудными глазами, как его книга светилась в темноте. О том, как он был напуган, но не сломлен. Как он сжимал свой гримуар, как будто это был последний якорь, удерживающий его в этом мире. Гектор слушает, и я вижу, как его кулаки сжимаются при упоминании Фокса. Эрида сидит на бревне напротив, и огонь играет в её глазах — золотом и сталью.

— Ты его любишь, — говорит она вдруг, и голос её звучит не как вопрос, а как утверждение.

Я вздрагиваю. Смотрю на неё, не зная, что ответить. Люблю? Слово слишком сильное. Слишком простое. Но внутри меня что-то шевелится, когда я вспоминаю лицо Константа, его тонкие пальцы, сжимающие книгу, его испуганные, но решительные глаза.

— Он — как я, — говорю я наконец, и слова даются мне с трудом, как камни, которые я перекатываю с языка на язык. — Только я выбрал лютню, а он — книгу. И его сейчас держат в клетке. А я когда-то тоже был в клетке. И никто не пришёл меня спасти. — Я смотрю в огонь, чувствуя, как его тепло обжигает лицо. — Я не хочу, чтобы он остался там.

Эрида молчит. Смотрит на меня долго, и в её глазах — что-то новое, что-то, чего я не видел раньше. Не надменность, не презрение. Что-то похожее на понимание.

И тогда она начинает рассказывать свою историю.

Она родилась под знаком Влюблённых. Карты не лгут, говорит она, и я чувствую, как в голосе её проступает что-то чужое, древнее. Её мать — знатная чародейка Солнечного Двора, с золотыми волосами и глазами, в которых горело солнце. Её отец — убийца из клана Лунных Теней, с серой кожей и пальцами, что умели держать клинок тише, чем дышит ночь. Они встретились на нейтральной земле, и их встреча была случайностью, но их любовь — неизбежностью. Кощунство для обоих народов. Мезальянс, за который платят жизнью.

— Мать говорила, что они бежали, когда я родилась, — рассказывает Эрида, и её пальцы машинально гладят рукоять короткого меча. — Кланы хотели меня. Для них я была трофеем. Символом того, что их кровь сильнее. Смесь — или проклятие, или благословение. Но они не могли договориться, кому я достанусь. Поэтому родители забрали меня и исчезли.

Мы едем дальше, и её голос становится тише, как будто она рассказывает не нам, а себе. Детство в вечных скитаниях. Леса, горы, пустыни. Хижины у озёр, где они останавливались на неделю или две, пока тени не становились слишком длинными. Отец учил её держать клинки — с утра до ночи, в дождь и в солнце. Он был строг, почти жесток, но каждый его удар был танцем, каждое движение — па. Мать вплетала магию в эти движения, и к пятнадцати годам Эрида могла одним взмахом зажечь тьму вокруг себя или погасить чужое заклинание одним касанием.

— Я не должна была выбирать, — говорит она, и её голос становится жёстче, как будто она цитирует отца. — Танцевать в бою — это не выбор. Это свобода. Мать говорила, что мой танец — моя единственная правда. Иногда я думаю, что они сошли с ума. Но они были правы.

Я слушаю, и в голове моей всплывают образы — маленькая девочка, бегущая по лесу с двумя клинками в руках, её смех, её слёзы, её первые победы и поражения. Я вижу её родителей — высокую чародейку с огненными волосами и сурового мужчину с глазами, которые могли убить одним взглядом. И я чувствую, как внутри меня разрастается странное, щемящее чувство.

Всё рухнуло в день её четырнадцатилетия. Шторм перевернул их лодку, когда они пытались пересечь пролив. Отец успел оттолкнуть её к берегу, всучив в руки свой кинжал. Мать — гримуар, который она носила с собой всегда. Они ушли на дно вместе — обнявшись, как будто это был просто ещё один танец. Эрида выжила. Вышла на берег с двумя вещами в руках и пустотой внутри.

Солнечные эльфы пришли первыми. В сияющих доспехах, с обещаниями величия и защиты. "Ты — наша кровь," — говорили они. "Оставь эти дикие повадки, вернись к нам, и ты будешь принцессой." Лунные пришли ночью — бесшумные, с серыми плащами, прячущими лица. "Ты сильнее их," — шептали они. "Ты можешь стать царицей в нашем мире." Эрида смотрела на них и видела одно — клетки. Красивые, позолоченные, но клетки.

Она сбежала снова. На этот раз — одна.

— Иногда я думаю, что они всё ещё ищут меня, — говорит она, и я слышу в её голосе усталость, которую она обычно прячет под надменностью. — Но я не вернусь. Я не буду их игрушкой. Я не хочу быть тем, кем они хотят меня видеть.

Она замолкает, и между нами повисает тишина, нарушаемая только скрипом колёс и мерным перестуком копыт. Гектор кряхтит, но ничего не говорит. Он смотрит на неё, и в его глазах — что-то похожее на уважение. Как будто он видит перед собой не наёмницу, а ту девочку, которая выбрала свободу и заплатила за неё ценой всего.

— Твои родители, — говорю я, нарушая тишину, потому что не могу молчать. — Их лодка... ты уверена, что это был просто шторм? — Я смотрю на неё, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Не кланы ли...

Эрида поворачивает ко мне голову, и её глаза — золотой и стальной — впиваются в меня, как два клинка. На мгновение я чувствую себя так, будто стою перед ней безоружный, без защиты, и от её взгляда никуда не деться.

— Я думала об этом, — говорит она, и голос её холоден, как лёд. — Каждую ночь. Но это ничего не меняет. Они мертвы, и я жива. И пока я жива, я буду делать то, что они учили меня делать. Я не знаю, в чём моя цель. Но я знаю, что не хочу умереть как они — в одной лодке, в одном шторме.

Она отворачивается, и я чувствую, как воздух вокруг нас становится легче. Гектор вздыхает, и я слышу, как он сжимает гарпун, чтобы не сказать ничего лишнего.

— Мы с тобой похожи, — говорю я тихо, больше себе, чем ей. — Ты тоже ищешь что-то. Просто не знаешь, что именно.

Она не отвечает. Но когда я смотрю на неё, я замечаю, что её пальцы чуть ослабили хватку на рукояти меча. И в этом жесте — признание. Тихое, почти неуловимое, но настоящее.

Две недели пролетели, как один долгий, тяжёлый сон. Мы стали ближе — не по крови, не по слову, но по тем историям, что разделили у костра, по тем теням, что тащим за собой. Эрида больше не смотрит на нас как на мясо. Она смотрит как на команду. Как на людей, которые могут прикрыть её спину. И хотя её надменность никуда не делась — она всё ещё поправляет перевязь с мечами, всё ещё бросает короткие, колкие фразы — я чувствую, как между нами возникло что-то новое. Что-то, что держится на общей боли и общей цели.

Мы въезжаем в Кервин на закате, когда солнце красит горизонт в кроваво-красный цвет. Город встречает нас запахом дыма и металла, хмурыми лицами прохожих и тишиной, которая кажется тяжелее любого крика. Где-то вдалеке, на скале, возвышается Чёрный Камень. Тюрьма Фокса. Место, где держат Константа.

Я сжимаю мешочек с осколками очков и чувствую, как внутри меня закипает что-то — не злость, не страх. Решимость. Такая же холодная, как клинки Эриды.

— Мы здесь, — говорит Эрида, и голос её звучит ровно, но я слышу в нём напряжение. — Если я не ошибаюсь, вашего мага везут туда. — Она кивает в сторону скалы. — Чёрный Камень. Тюрьма, откуда не возвращаются.

Гектор сплёвывает на землю и сжимает гарпун.

— Значит, будем первыми, кто вернётся, — говорит он, и в голосе его — сталь.

Я смотрю вперёд, на тёмный силуэт тюрьмы, и в ушах моих звучит смех Константа — тихий, неуверенный, тот, что он издавал, когда не знал, что делать. Я слышу его голос, его слова. И я даю себе обещание, как тогда, на причале. Я вытащу его. Я вытащу его, чего бы это ни стоило. Даже если для этого мне придётся пройти через весь ад, что придумал Уильям Фокс.

Картошка фыркает, и я глажу её по тёплой, влажной морде.

— Мы справимся, — шепчу я. — Мы все справимся.

Глава II.II.II: Забор у гор (Не редактированная ИИшность)

Мы останавливаемся за милю до Кервина, и я чувствую, как воздух становится другим. Более тяжёлым, более плотным, как будто сам город давит на нас своей тенью, ещё невидимый за поворотом дороги. Где-то впереди, за холмами, угадывается тёмный силуэт Чёрного Камня — тюрьмы, что торчит из скалы, как гнилой зуб, который никто не решается вырвать.

Гектор спрыгивает с повозки, не говоря ни слова. Только берёт свой гарпун, поправляет перевязь и исчезает в кустах, как тень, как призрак, которому не нужны слова для объяснений. Я смотрю ему вслед и чувствую, как внутри меня нарастает знакомое, липкое напряжение — то самое, что всегда приходит перед опасностью. Эрида сидит на облучке, и её глаза — золотой и стальной — следят за тем, как он скрывается в чаще.

— Долго его ждать? — спрашиваю я, хотя знаю, что ответа не получу.

— Столько, сколько нужно, — отвечает она, и голос её звучит ровно, как струна, натянутая до предела. — Он знает, что делает. Не мешай.

Я замолкаю. Смотрю на Картошку, которая стоит в упряжи, опустив голову, и её тёплое дыхание смешивается с холодным воздухом. Она спокойна. Картошка всегда спокойна, даже когда вокруг неё рушится мир. Я беру её за морду, глажу по влажной коже, и её глаза, большие и тёмные, смотрят на меня с той же бесконечной, лошадиной мудростью.

— Всё будет хорошо, — шепчу я ей. — Мы справимся.

Гектор возвращается через полчаса. Бесшумно, как и ушёл. Он выныривает из кустов, отряхивает плащ от листьев и садится на край повозки, тяжело дыша. Его лицо — мрачное, сосредоточенное — говорит мне больше, чем любые слова.

— Плохо, — говорит он, и голос его звучит глухо. — У ворот — проверка. Не просто стража, а люди Фокса. Они ищут беглецов. Или тех, кто может помочь беглецам. — Он смотрит на меня, потом на Эриду. — Нам нужна маскировка. Хорошая. Если мы подойдём в таком виде, нас снимут через сотню шагов.

Эрида приподнимает бровь. В её взгляде — смесь скепсиса и любопытства, как у кошки, которая видит мышь, но не уверена, хочет ли её ловить.

— Какую маскировку? — спрашивает она, и в голосе её — сталь.

Гектор усмехается. Криво, с той же старой, хулиганской усмешкой, которую я помню ещё с Солунского залива.

— Ты, — говорит он, указывая на неё пальцем, — будешь Мора. Жена Гарельда, путешествующего торговца. — Он переводит взгляд на меня. — А ты, бард, будешь Гарельдом. Я — Вектор. Твой подручный, носильщик товаров и посредник. Так нас пропустят. Мы — обычные торговцы, везущие товар в город.

Я смотрю на него, и внутри меня что-то ёкает. Гарельд? Я — Гарельд? Путешествующий торговец с пышными усами и напыщенной курткой? Я пытаюсь представить себя в этом образе и чувствую, как на губах появляется кривая усмешка.

— А что, если меня узнают? — спрашиваю я. — Фокс же меня видел. Он знает моё лицо.

— У нас есть один день, — говорит Гектор, и его голос становится тихим, почти шёпотом. — Один день, пока Фокс занят своими делами. Если мы не влезем в драку, не привлечём внимания — мы пройдём. У тебя будут усы, бард. И куртка. Настоящий торговец, каких в Кервине сотни.

Эрида молчит. Я смотрю на неё, пытаясь понять, что она думает. Она — Мора. Жена Гарельда. Женщина в длинном платье, которое будет сковывать её движения и мешать драться. Я представляю её в таком наряде, и мне становится почти смешно. Она, с её мечами и кошачьей грацией — в платье? Это как запереть рыбу на суше.

— Как я буду драться в платье? — спрашивает она, и я угадываю её мысли раньше, чем она успевает их высказать. Её глаза сужаются, и я вижу, как в них проскальзывает что-то похожее на панику. Но только на мгновение. Только на один короткий, почти незаметный миг.

— В Кервине, — говорит Гектор, — мы не будем драться. Или, по крайней мере, не должны. Если всё пойдёт по плану, мы войдём, найдём нужную информацию, вытащим мага и уйдём. Но чтобы войти, нам нужна маскировка. — Он поворачивается ко мне. — У меня есть кое-что в повозке. Запасные вещи, которые я приготовил на всякий случай. Куртка, шляпа, усы. Ты будешь выглядеть как настоящий купец.

Мы разбираем вещи. Гектор достаёт из-под сиденья старую, но добротную куртку — тёмно-зелёную, с позолоченными пуговицами, потёртыми от времени. Шляпа с широкими полями, которая сделает меня выше и солиднее. И усы — пышные, подкрученные, из искусственного волоса, которые приклеиваются на лицо, делая меня неузнаваемым. Я смотрю на себя в маленькое зеркальце, которое Гектор протягивает мне, и не верю своим глазам. Гарельд. Путешествующий торговец, который везёт товары в Кервин. Никакого следа от Пабло Рейча, весёлого барда и беглеца.

— Неплохо, — говорю я, и мой голос звучит ниже, чем обычно. Я вхожу в образ, чувствуя, как усы щекочут верхнюю губу. — Гарельд готов.

Эрида смотрит на меня, и в её взгляде — что-то новое. Не насмешка, не презрение, а скорее одобрение. Как будто она впервые видит во мне не просто болтливого барда, а человека, который способен на что-то серьёзное.

— Теперь ты, — говорит Гектор, поворачиваясь к Эриде. Он достаёт из того же тайника свёрток — длинное, тёмное платье из плотной шерсти, с высоким воротом, с длинными рукавами, которые будут скрывать её руки до самых запястий. Простое, без украшений, такое носят жёны купцов, которые не хотят привлекать внимание. — Это для тебя, — добавляет он. — Оно не для дороги, а для кареты. Ты будешь выглядеть как знатная дама, которая устала от пути и хочет поскорее добраться до гостиницы.

Эрида берёт платье, и я вижу, как она сжимает его пальцами, как изучает ткань. Я не могу удержаться от мысли о том, что это платье — клетка для неё, та же самая клетка, от которой она сбегала всю свою жизнь.

— Я не буду в нём драться, — говорит она, и голос её звучит жёстко. — Если начнётся бой — я скину его и буду действовать.

— Бой будет не здесь, — Гектор качает головой. — Если мы всё сделаем правильно. Ты — Мора. Жена Гарельда, уставшая от дороги. Ты должна выглядеть томной, капризной, неопасной. Сможешь?

Эрида смотрит на него, и я вижу, как в её глазах проскальзывает что-то похожее на улыбку. Но не ту, что она дарит животным. Холодную, надменную, как у кошки, которая решила поиграть с мышью.

— Смогу, — говорит она. — Я умею быть неопасной. Когда хочу.

Она исчезает за повозкой, чтобы переодеться. Я слышу шуршание ткани, её тихое ворчание, когда она пытается застегнуть платье на спине. Гектор усмехается, но ничего не говорит. Мы ждём.

Когда она выходит, я чувствую, как воздух вокруг нас меняется. Это всё та же Эрида, но в платье она выглядит... иначе. Ткань скрывает её фигуру, делает её мягче, округлее, лишает той хищной грации, к которой мы привыкли. Её лицо становится спокойным, почти скучающим, и она опускает глаза, когда смотрит на нас — как будто ей неинтересны простые смертные. Мора. Жена Гарельда.

— Отлично, — говорю я, и голос мой звучит хрипло. — Узнать невозможно.

— Ты тоже, — отвечает она, и её взгляд скользит по моим усам, по куртке, по шляпе. — Гарельд. Купец. Солидный человек.

Мы подходим к воротам Кервина через час. Солнце клонится к закату, и тени становятся длиннее, гуще. Город встречает нас запахом дыма и металла, и я чувствую, как сердце начинает биться чаще. У ворот — стража. Пятеро человек в чёрных плащах с фиолетовыми нашивками. Люди Фокса. Они проверяют каждого входящего, задают вопросы, заглядывают в повозки.

— Мы — обычные торговцы, — шепчет Гектор, когда мы приближаемся к воротам. Его голос — тихий, но я слышу его даже сквозь стук колёс. — Мора — твоя жена. Не смотри на неё слишком много. Ты — солидный мужчина, у тебя дела. Ты не видишь в ней ничего, кроме обязанности.

Я киваю. В ушах моих — гул собственной крови, но я стараюсь держаться ровно. Я — Гарельд. Я — купец. Я — человек, который не боится, потому что ему нечего скрывать.

Повозка останавливается у ворот. Один из стражников — высокий, худой, с лицом, которое не знает улыбки — подходит к нам, и его взгляд скользит по мне, по Эриде, по Гектору.

— Имя? — спрашивает он, и голос его звучит сухо, как шуршание старой бумаги.

— Гарельд, — говорю я, и мой голос звучит уверенно, как будто я тысячу раз отвечал на этот вопрос. — Везу товар в город. Ткани, специи, немного вина. Для торговли с местными купцами.

Стражник смотрит на Эриду, и я вижу, как его взгляд задерживается на ней чуть дольше, чем нужно. Она поднимает глаза, и в них — та самая томная, усталая скука, которую она так хорошо умеет изображать.

— Жена, — говорит она, и голос её звучит мягко, почти нежно. — Я устала с дороги. Мы едем уже две недели. Можно войти?

Стражник колеблется, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Он смотрит на нас, на наши лица, на повозку, на наши руки, которые мы старательно прячем, чтобы не выдать оружие. Мечи Эриды — спрятаны под сиденьем, в тайном отделении, которое Гектор соорудил ещё в Керофусе. Мой кинжал — за голенищем, под свободной штаниной. Гарпун Гектора — завёрнут в брезент и лежит среди тюков с тканью. Только самые обычные торговцы.

— Открывайте, — говорит стражник наконец, и я чувствую, как внутри меня отпускает пружина. — Но если мы узнаем, что вы везёте что-то запрещённое — будете иметь дело с Фоксом лично.

Он отступает, и я медленно, стараясь не показывать спешки, трогаю вожжи. Картошка фыркает и идёт вперёд, её копыта стучат по мостовой, и я чувствую, как воздух Кервина врывается в мои лёгкие — тяжёлый, сырой, пропахший гарью и страхом.

Мы внутри. Мы прошли.

— Гарельд, — говорит Гектор тихо, когда мы отъезжаем от ворот достаточно далеко, чтобы нас не слышали. — Ты был великолепен.

— Не смей так меня называть, — отвечаю я шёпотом, и на губах у меня — кривая усмешка. — Я остаюсь собой. Для тебя — я Пабло.

— А для всех остальных — Гарельд, — добавляет Эрида, и её голос снова становится жёстким, холодным, возвращаясь к своей привычной надменности. — Держи себя в руках, бард. И не забудь, что я твоя жена.

Впереди, на скале, возвышается Чёрный Камень. Тюрьма Фокса. Место, где держат Константа.

Я сжимаю вожжи и чувствую, как Картошка идёт ровно, спокойно, уверенно. Как будто она знает, что мы справимся. Как будто она верит в нас больше, чем мы сами.

— Мы найдём его, — говорю я, и голос мой звучит твёрже, чем я себя чувствую. — Мы вытащим его. Клянусь своей лютней.

Мы въезжаем в Кервин, и город накрывает нас своей тенью — буквально. Высоко над головой, за зубчатыми крышами и дымовыми трубами, вздымается скала, в которую врезана тюрьма. Чёрный Камень. Теперь я понимаю, почему она получила своё название. Стены её — не серые, не бурые, а именно чёрные, как обугленная древесина, как ночное небо без звёзд. Они впитывают свет, не отражая ни луча, и от них исходит холод — даже на расстоянии, даже в этом душном, прокуренном городе. Тюрьма нависает над Кервином, как дамоклов меч, и каждый житель, поднимая голову, видит её. Помнит о ней. Боится её.

Я смотрю вверх, и по спине пробегает холод. Там, внутри этих чёрных стен, Констант. Я чувствую это каждой клеткой своего тела, как будто между нами протянулась тонкая, дрожащая нить, которую никто, кроме меня, не видит. Я сжимаю вожжи, и Картошка под моей рукой идёт ровно, спокойно, как будто она знает, что мы на месте, что дальше — только вперёд.

— Ну и дыра, — бормочет Гектор, оглядываясь по сторонам. Его голос — низкий, хриплый — тонет в шуме города, но я слышу его отчётливо. — Хуже, чем я думал.

Кервин встречает нас грязью. Не той привычной, портовой, от которой пахнет рыбой и солью, а другой — сухой, пыльной, пропитанной гарью и металлом. Улицы узкие, кривые, застроенные низкими домами из серого камня, который, кажется, впитывает в себя каждую тень и не отдаёт её обратно. Люди здесь ходят быстро, опустив головы, не глядя друг на друга. В их глазах — та же тень, что нависает над городом. Тень Чёрного Камня. Я вижу, как они косятся на нас, на нашу повозку, на наши лица, и прячут взгляды.

Мы находим таверну за стенами города, у самого подножия скалы. «Гора пророка» — гласит вывеска, покосившаяся, с облупившейся краской. Здание притулилось между двумя складами, и его стены, сложенные из тёмного, неровного камня, кажутся такими же старыми и уставшими, как и сам город. Дверь скрипит, когда я толкаю её, и внутри нас встречает полумрак, запах прокисшего пива и гул негромких голосов.

Я — Гарельд. Путешествующий торговец. Я помню это, как своё имя. Сначала это было трудно — носить маску, притворяться тем, кем я не являюсь. Но чем дольше я в неё вхожу, тем легче становится. Притворяться другим человеком — это как дышать. Может быть, я дышу этим ритмом слишком часто. Слишком глубоко. Но в этом городе, под этой тенью, мне нужно оставаться Гарельдом. До самого конца.

— Я осмотрюсь, — говорит Гектор, когда мы заходим внутрь. Он бросает короткий взгляд на меня, потом на Эриду, и в его глазах — привычная, деловая серьёзность. — Вы остаётесь здесь. Не привлекайте внимания. Я вернусь, когда будет что рассказать.

Он исчезает так же быстро, как и в лесу — растворяется в полумраке таверны, и я даже не вижу, в какую дверь он вышел. Гектор всегда умел исчезать. Я помню это ещё с Солунского залива, когда он мог проскользнуть мимо стражи, не оставив и следа. Полурослики вообще умеют быть незаметными, когда хотят, но Гектор — он в этом деле мастер. Он пропадает, и я остаюсь один, с Эридой, которая уже направилась к выходу, к повозке, где ждёт Картошка.

— Ты куда? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— К лошади, — бросает она через плечо, и голос её звучит сухо, отрывисто. — Мне нечего делать среди этих... людей. — Она делает паузу, подбирая слово, и в её голосе слышится презрение. — Я лучше побуду с ней.

Я не спорю. Эрида не из тех, с кем можно спорить, когда она приняла решение. Она выходит наружу, и я слышу, как её шаги — теперь более мягкие, приглушённые длинной юбкой платья — удаляются по мостовой. Через мгновение до меня доносится её голос — тихий, ласковый, тот самый голос, который она приберегает только для животных. Она говорит с Картошкой, и я не слышу слов, только интонацию. Тёплую. Почти нежную. Ту, которую она никогда не тратит на людей.

Я остаюсь один в таверне.

Заказываю кружку эля — кислого, тёплого, с горьким привкусом, который оседает на языке, как осадок. Присаживаюсь за столик в углу, откуда видно весь зал. Дверь, окно, стойка. Всё как я люблю — спиной к стене, лицом к опасности. Я смотрю на посетителей, изучаю их лица, их руки, их взгляды. Здесь собрались те, кому нечего терять, или те, у кого слишком много секретов. Грузчики, торговцы, пара солдат в потёртых мундирах, которые не пьют, а просто сидят, уставившись в одну точку. И старик в углу, который смотрит на меня с любопытством, которое он даже не пытается скрыть.

Я делаю глоток эля и улыбаюсь ему — широко, открыто, как улыбается купец, который ищет выгодную сделку.

— Добрый вечер, — говорю я, и голос мой звучит чуть громче, чем нужно. — Я — Гарельд. Торговец из западных земель. Везу ткани и специи. Подскажите, где здесь можно найти приличного покупателя?

Старик хмыкает, и его глаза, выцветшие, мутные, скользят по мне, оценивая. Я вижу, как он замечает мою куртку, мои усы, шляпу, и в его взгляде проскальзывает что-то похожее на одобрение. Купец. Солидный человек. Неопасный.

— В Кервине все покупают, — говорит он, и голос его звучит сухо, как треск старого дерева. — Вопрос в том, что ты продаёшь. И кому.

Я улыбаюсь шире, пододвигаясь ближе к стойке. Чувствую, как эль начинает разливаться по телу тёплой, расслабляющей волной. Не пьянеть. Нельзя пьянеть. Но можно притвориться, что я уже немного навеселе. Притворяться — это моё ремесло.

— Ткани, — говорю я. — Шерсть, немного шёлка. Специи — перец, имбирь, корица. — Я делаю паузу, и голос мой становится тише, доверительнее. — Но я слышал, в городе сейчас неспокойно. Маги какие-то. Проверки. Мне бы не хотелось влезть в неприятности. Может, вы знаете, где здесь можно остановиться, чтобы не привлекать внимания?

Старик смотрит на меня долго. Я чувствую, как его взгляд — цепкий, старый, привыкший читать людей — проходит по мне, как щупальца, как струны, проверяя меня на фальшь. Я держу улыбку на лице и смотрю ему прямо в глаза. Я — Гарельд. Я — купец. У меня нет секретов.

— Неспокойно, — повторяет старик, и я слышу в его голосе эхо той тени, что нависает над городом. — Тюрьма там, наверху, — он кивает в сторону потолка, как будто можно увидеть Чёрный Камень сквозь деревянные балки. — Фокс правит. Те, кто перечит ему — исчезают. Исчезают, и никто не спрашивает, куда. Торговать можно. Но осторожно. Очень осторожно.

— Спасибо, — говорю я, и в голосе моём — благодарность, которую я не играю. — Ещё один вопрос. Говорят, в Чёрный Камень привозят пленников. Магов. Вы не знаете, как туда попасть? Если я хочу договориться о... ну, о выкупе, например?

Старик кривится, и я вижу, как его лицо становится жёстче, старше.

— Не советую, — говорит он коротко. — В Чёрный Камень не входят. Оттуда выходят. Иногда. Но чаще — не выходят. Если у тебя есть кто-то там — забудь. Или готовься к тому, что потеряешь больше, чем сможешь позволить. Денег там не берут. Берут... — он замолкает, и я чувствую, как его дыхание становится тяжелее. — Берут куски души.

Он отворачивается, и я понимаю, что разговор окончен. Я сделал всё, что мог. Выведал столько, сколько удалось. Теперь остаётся ждать Гектора. Я допиваю эль, оставляю на стойке медяк и выхожу на улицу, где сумерки уже начали сгущаться, превращая тени в густую, непроглядную черноту. Чёрный Камень нависает надо мной, и я чувствую его холод даже через расстояние.

Эрида сидит на облучке повозки, гладит Картошку по морде, и я слышу, как она тихо напевает — мелодию, которой я не знаю. Она не поворачивает головы, когда я подхожу, но я замечаю, как её пальцы на мгновение замирают.

— Ты что-то узнал? — спрашивает она, и голос её звучит ровно, без надменности, которую я привык слышать. Просто вопрос. Как у товарища.

— Немного, — отвечаю я, садясь рядом. — В Чёрный Камень не войти так просто. И денег там не берут. Нужно что-то другое. Что-то, что я пока не знаю.

Эрида молчит. Её рука продолжает гладить Картошку, и я слышу, как лошадь вздыхает, прикрывая глаза от удовольствия.

— Гектор вернётся, — говорит она наконец. — Он всегда возвращается с ответами.

Я киваю, но внутри меня — пустота. Тень Чёрного Камня накрывает нас обоих, и я чувствую, как время уходит, как каждая минута приближает меня к чему-то, чего я боюсь. Но я не отступлю. Я — Гарельд. Я — купец, который ищет свой товар. И мой товар — это Констант. Я найду его.

Гектор возвращается, когда за окнами «Горы пророка» уже окончательно стемнело. Я слышу его шаги раньше, чем вижу — лёгкие, почти бесшумные, но с той особенной, грузной уверенностью, которая отличает полуросликов. Он скользит в таверну, как тень, бросает короткий взгляд на зал, находит меня за столиком и кивает — коротко, однозначно. Пора уходить.

Я оставляю на стойке ещё один медяк, поднимаюсь и выхожу следом за ним, не оборачиваясь. Эрида уже ждёт нас у повозки. Её лицо в темноте — бледное пятно, а глаза — золотой и стальной — вспыхивают, когда она видит Гектора.

— Есть что? — спрашивает она, и голос её, обычно холодный, сейчас звучит с лёгкой, почти незаметной напряжённостью.

— Есть, — отвечает Гектор, забираясь в повозку, — но не здесь. Найдём место, где можно поговорить спокойно. «Гора пророка» — не лучший вариант. У них уши в стенах.

Мы трогаемся. Картошка, послушная и терпеливая, ведёт нас через тёмные, извилистые улицы Кервина, где единственный свет — редкие масляные фонари, чадящие и мигающие, как умирающие звёзды. Город погружается в сон, тяжёлый и подозрительный, полный приглушённых голосов и хлопающих дверей. Тень Чёрного Камня накрывает нас, и я чувствую, как она давит на плечи, как въедается в кожу.

Мы останавливаемся у «Пиковой звезды». Гостиница выглядит чуть лучше, чем «Гора пророка» — вывеска поновее, крыша покрепче, во дворе чище. Пахнет здесь деревом и сухим сеном, а не гнилью и прокисшим пивом. Я захожу внутрь и, стараясь держаться как Гарельд — солидно, важно — снимаю номер с отдельными комнатами. Трачу на это часть наших денег, не считая. Эрида не вынесет одной комнаты с грязными мужланами — я знаю это без слов.

Номер на втором этаже. Три маленькие комнаты, соединённые общим коридорчиком. В каждой — узкая кровать, стол, свеча. Просто, чисто, без лишних глаз. Я закрываю дверь на засов, и только тогда Гектор сбрасывает с плеч плащ, садится на стул и начинает говорить.

— Слушайте внимательно, — голос его низок и деловит. — Я обошёл три таверны, поговорил с грузчиками, с одним бывшим охранником, с бабкой, которая торгует у ворот. Город живёт за счёт тюрьмы. Этим живут все — от последнего нищего до городского головы. Стража коррумпирована до костей, торговцы получают заказы от Фокса, родственники заключённых платят за то, чтобы передать весточку или еду. Везде — взятки. Везде — грязь. Весь Кервин — один большой рынок, где продают и покупают не товары, а жизнь.

Он делает паузу, и я слышу, как скрипит стул под его весом.

— За Чёрным Камнем, с северной стороны, есть поля. Туда выводят заключённых на работы — под строгим присмотром, но выводят. Это наш шанс. Наружные стены охраняются хуже внутренних, а поля — место, где можно подойти ближе, чем через главные ворота.

— Люди Фокса, — добавляет Эрида, и я чувствую, как её голос становится жёстче. — Они следят за новыми лицами. Каждого, кто появился в городе за последнюю неделю — запоминают.

— Да, — кивает Гектор. — Поэтому нам придётся быть осторожными. Очень осторожными. Я думаю, у нас есть около двух недель, чтобы подготовиться. — Он поднимает глаза, и в них — та самая сталь, которую я видел у него ещё в Керофусе. — За это время нужно сделать три вещи.

Он поднимает палец.

— Первое — разведка. Узнать распорядок тюрьмы, слабые места. Когда сменяются караулы, где можно пройти незамеченными. Эрида, — он поворачивается к ней, — ты можешь замаскироваться под торговку. Или подкупить кого-то из надзирателей. Ты умеешь смотреть людям в глаза и заставлять их говорить правду. Или ложь, что ещё важнее.

Эрида молчит, но я вижу, как её пальцы чуть заметно сжимаются на рукояти меча. Она принимает задание.

— Я, — продолжает Гектор, — займусь контрабандистами. В Кервине есть люди, которые перевозят товары в Чёрный Камень. Еду, одежду, иногда — инструменты. Через них можно передать что-то или кого-то. Или найти способ проникнуть внутрь. Я помню, как в Солунском заливе работали такие дела.

Я слушаю его и чувствую, как внутри меня разрастается холодное, сосредоточенное спокойствие. План есть. Значит, есть шанс.

— Второе, — Гектор поднимает второй палец, — вербовка помощников. Нам нужны трое. Первый — бывший заключённый, который знает потайные ходы внутри тюрьмы. Такие люди есть в городе — я слышал о них. Второй — недовольный охранник. Готовый предать за деньги. Таких здесь много. Третий — местный вор. Тот, кто может достать ключи или планы тюрьмы. Или, по крайней мере, знать, где они лежат.

Он делает паузу и смотрит на меня. В его взгляде — вопрос.

— Ты, бард, будешь работать в тавернах. Ты умеешь говорить с людьми, умеешь быть незаметным и заметным одновременно. Ты будешь вытягивать из них информацию — крошечными кусочками, чтобы никто не понял, что его допрашивают. — Он усмехается. — Этим ты хорош.

— А ты, — я смотрю на Эриду, — будешь молчать и смотреть на всех свысока. Твоя роль — гордая жена торговца, которой неинтересны простые смертные. Это не будет для тебя трудным, — добавляю я, и в голосе моём проскальзывает ирония.

Она фыркает, и я готов поклясться, что вижу тень улыбки на её губах.

Мы расходимся по своим комнатам. Я сажусь за стол, вынимаю лист бумаги, который нашёл на дне своей сумки, и начинаю писать. План. Конкретный, чёткий, с пунктами, которые я должен выполнить сам.

Задачи Пабло:

Разведка через карты. Завтра — сесть за столик в таверне, играть в карты, выигрывать понемногу. За разговорами выведывать: распорядок смен, имена коррумпированных стражников, кто из торговцев связан с тюрьмой. Эрида будет сидеть рядом — молча, надменно, как и положено жене купца. Её присутствие будет моим прикрытием.Сбор слухов. Слушать разговоры за соседними столами. Люди здесь болтают больше, чем думают. Один обрывок фразы — и у меня есть зацепка.Осторожность. Не задавать прямых вопросов. Не смотреть слишком пристально. Быть Гарельдом — купцом, который интересуется товарами, а не людьми.Я складываю бумагу и прячу её за голенище, рядом с кинжалом. Выхожу в общий коридор и вижу, как Гектор уже возится с картой Чёрного Камня, которую он, кажется, раздобыл где-то по пути. Эрида стоит в дверях своей комнаты, и на её лице — то же выражение, что и всегда: надменное, холодное, но с лёгким, едва заметным огоньком в золотом глазу.

— Завтра начинаем, — говорю я, и голос мой звучит твёрже, чем я себя чувствую. — Я иду в таверну. Эрида — со мной. Гектор — ищи своих контрабандистов. Через две недели у нас должен быть план. Или мы все умрём.

— Ты всегда такой оптимист? — спрашивает Эрида, и в её голосе — почти насмешка.

— Нет, — отвечаю я, глядя на тень Чёрного Камня за окном. — Но я всегда выживаю.

Утром следующего дня мы находим таверну с подходящей атмосферой. «Старая кость» — так она называется, и внутри неё — гул, запах эля, звяканье монет. Я сажусь за стол в углу, Эрида — рядом, её платье струится по деревянной скамье, и её лицо — каменная маска скуки. Через десять минут я уже играю в карты с тремя местными пьяницами.

Карты — это язык, который я знаю хорошо. Они скользят в моих руках, падают на стол, и я выигрываю понемногу, чтобы они не уходили. Мои пальцы двигаются быстро, ловко, как струны на лютне.

— Слышал, в Чёрный Камень возят товары через северные ворота, — говорю я, делая ставку. — Это правда? Там есть кто-то, кто торгует с тюрьмой?

Один из игроков, толстый, красномордый, с заплывшими глазами, усмехается.

— Есть, — говорит он, и голос его — пьяный, но цепкий. — Только не суйся туда, купец. Там людей едят. Буквально.

Я киваю, делаю вид, что мне смешно. Мои пальцы перебирают карты, и я краем глаза замечаю, как Эрида, сидящая рядом, чуть приподнимает бровь. Она не смотрит на меня, но я знаю — она слушает.

Следующие часы я провожу за картами, выигрывая и проигрывая по очереди. Я спрашиваю о стражниках, о сменах, о том, как часто выводят заключённых на поля. Мне отвечают — кто-то охотно, кто-то с подозрением. Я запоминаю каждое слово, каждый взгляд, каждую дрогнувшую руку.

Эрида молчит. Она сидит, как изваяние, и её лицо не выражает ничего. Но когда я собираю выигранные монеты и поворачиваюсь к ней, я вижу в её глазах — тень одобрения. Она не говорит ничего, но я знаю — я на правильном пути.

Гектор появится только к вечеру. Я чувствую это. Он вернётся с информацией о контрабандистах, о потайных ходах, о тех, кто может предать Фокса. А пока — я продолжаю играть. И слушать. И ждать.

Дни в Кервине текут медленно, как патока, и я начинаю привыкать к ритму этого города — к его утренней суете, к тяжёлым теням, что выползают из-за Чёрного Камня к полудню, к тем тихим часам, когда даже воздух замирает, будто боясь потревожить тюрьму. Мы с Гектором выходим на рынок, и я чувствую, как под моей курткой купца Гарельда пульсирует привычное напряжение. Легенду нужно поддерживать. Каждый день, каждый час, каждое слово.

Рынок Кервина — это хаос, в котором есть свой порядок. Прилавки гнутся под тяжестью товаров — от дешёвых безделушек до редких тканей, от солёной рыбы до сушёных трав. Люди кричат, торгуются, хватают друг друга за руки, и в этом шуме я чувствую себя почти как дома. Почти. Потому что над всем этим нависает тень, та самая, что заставляет каждого второго оглядываться через плечо.

Мы останавливаемся у лавки старого торговца, который сидит на складном стуле и курит трубку. Его глаза — мутные, но цепкие — скользят по нам, оценивая, прикидывая, сколько можно содрать с простаков. На прилавке — безделушки, амулеты, несколько старых книг. И среди всего этого — графин. Стеклянный, с тусклым серебряным ободком, который поблёскивает в скудном утреннем свете. Простой, ничем не примечательный, но я знаю такие вещи. Я видел их в руках магов, в академиях, в старых замках.

— Что это? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал как у Гарельда — с лёгким, деловым любопытством. — Красивая безделушка.

— Графин, — говорит старик, и голос его — скрипучий, как несмазанная дверь. — Не простой. Бесконечной воды. Плесни в него воды — не убавится. Вечная вещь. Для путешественников — незаменимая.

Я чувствую, как у меня на губах появляется улыбка. Настоящая, не та, что я ношу для роли. Бесконечная вода. Вещь, которая в дороге стоит целого состояния. И которая — если её правильно подать — сделает нашего Гарельда ещё более убедительным торговцем.

— Сколько? — спрашиваю я.

Старик называет цену. Завышенную, конечно, но я не торгуюсь — торговался бы настоящий купец, а я играю роль. Я отсчитываю монеты, и Гектор, стоящий рядом с тяжёлым тюком, изображая носильщика, едва заметно усмехается. Мы забираем графин, прячем его в повозку, и я чувствую, как внутри меня разливается тёплая уверенность. Ещё один шаг. Ещё одна нить в нашей паутине.

Вечером мы собираемся в нашем номере в «Пиковой звезде». Свечи горят ровно, отбрасывая тени на стены, и я смотрю на Гектора и Эриду, чувствуя, как внутри меня созревает решение. Я вынимаю лист бумаги с записями и кладу его на стол. Гектор наклоняется, изучая, Эрида стоит у окна, скрестив руки, и её глаза — золотой и стальной — смотрят на меня с тем же холодным вниманием.

— У нас есть выбор, — говорю я, и голос мой звучит твёрже, чем я себя чувствую. — Три варианта. Первый — проникнуть под прикрытием. Как новые работники. В Чёрный Камень постоянно нанимают людей — грузчиков, уборщиков, поваров. Если мы сможем подкупить того, кто ведёт набор — мы внутри.

Гектор кивает. Его пальцы барабанят по столу.

— Второй — диверсия, — продолжаю я. — Поджечь склад. Или что-то ещё, что вызовет хаос. Когда в тюрьме шум, охрана отвлекается. Это наш шанс проскользнуть незамеченными. Но это рискованно — если нас поймают, всё кончится быстро и плохо.

— Третий, — я делаю паузу, — подкуп. Если у нас достаточно золота или талонов, мы можем купить вход. Найти того, кто откроет нам дверь. В этом городе все продаётся. Вопрос в цене.

Эрида поворачивается ко мне, и её лицо — непроницаемое, как скала.

— Ты уже выбрал, — говорит она. Это не вопрос. Она знает.

— Да, — отвечаю я. — Мы используем все три. Прикрытие — для начала. Мы притворимся работниками, чтобы войти. Поджог — для хаоса. Когда начнётся пожар, охрана побежит туда, и у нас будет окно. И подкуп — для тех, кто может нам помочь. Охранников, которые готовы закрыть глаза за золото.

Гектор усмехается, и я вижу в его глазах знакомый огонёк — тот самый, который я помню с Солунского залива.

— Ты всегда умел строить планы, бард, — говорит он, и в голосе его — одобрение. — Рискованные, безумные, но планы. Только... — он делает паузу, и я чувствую, как его взгляд становится тяжелее, — мы не продумали пути отступления.

Я смотрю на него, и внутри меня что-то обрывается. Пути отступления. Я не думал об этом. Я думал о том, как войти, как вытащить Константа, как прорваться сквозь охрану. Но я не думал о том, как мы выберемся. Как мы уйдём с ним, как покинем этот город, как доберёмся до повозки, до Картошки, до свободы.

— Мы продумаем, — говорю я, но голос мой звучит неуверенно, и я чувствую, как Эрида смотрит на меня с тем же холодным вниманием. Она не говорит ничего, но я вижу — она заметила. Она всегда замечает.

— Продумаем, — повторяет Гектор, но в его голосе — тень сомнения. — Завтра. Сегодня — у нас есть план. И есть графин. И есть две недели. Этого достаточно.

Я киваю. Смотрю на пламя свечи, на тени, что пляшут на стенах, и чувствую, как внутри меня разрастается холод. Мы не продумали пути отступления. Мы забыли о самом важном. Но я не могу признаться в этом. Не сейчас. Сейчас — нужно верить, что мы справимся. Что мы найдём выход. Что мы вытащим Константа и уйдём.

Картошка ждёт внизу. Я слышу, как она фыркает, как её копыта переступают по соломе. Она верит в меня. И я должен верить в себя.

Глава III.II: Выполнять поручения - не книжки читать. (Не редактированная ИИшность)

Следующее утро встретило меня серым, мутным светом, который сочился сквозь щели в дощатых стенах. Я проснулся от того же холода, от той же боли в спине и шее — они стали моими постоянными спутниками, въелись в мышцы, как цепи въелись в запястья. Пальцы, опухшие и плохо сгибающиеся, нашаривают солому, я сажусь, и каждый позвонок хрустит, протестуя против нового дня. Ошейник холодит горло — привычное, давящее напоминание о том, что я здесь не по своей воле.

Кривой уже нет у порога — он ушёл куда-то по своим гоблинским делам, и я рад, что не нужно смотреть в его цепкие, недоверчивые глаза. Я бреду к площади, минуя лачуги, мимо которых вчера шёл, и воздух кажется плотнее обычного — он пахнет горелым деревом, сыростью и той особенной тюремной вонью, которая уже въелась в мою одежду, в мою кожу, в моё дыхание.

На площади у старого корявого дерева я замечаю Аскопа. Он сидит на том же месте, что и вчера, и бугаи за его спиной стоят с той же каменной невозмутимостью. Староста курит какую-то самокрутку, и дым вьётся в сером воздухе, смешиваясь с утренним туманом. Я подхожу, цепляя цепями камни мостовой, и он поднимает на меня усталые, внимательные глаза.

— Чего тебе, маг? — голос у Аскопа хриплый, будто он только проснулся, хотя по его виду — обветренному лицу, глубоким морщинам — я понимаю, что он не спит уже много часов.

— Работы, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствую. — Я не хочу на каменоломню. Или в поля. Я сдохну там. — Я делаю паузу, перевожу дух. — Вчера Большой начальник сказал, что я могу подождать пару дней. Но ждать, пока меня отправят мыть полы в администрации... я не знаю, сколько я протяну без еды. А талонов у меня нет.

Аскоп смотрит на меня долго, спокойно, и что-то в его взгляде меняется. Он переводит глаза на свои руки, сжимающие самокрутку, потом снова на меня.

— Голова у тебя работает, это видно, — говорит он нехотя, как будто сам себе не верит. — И руки, хоть и слабые, но царапать бумагу умеют. Ладно. Есть у меня одно поручение. — Он выдыхает дым, щурится. — Сходить к моим людям. И взять у них то, что они должны.

Я жду. Аскоп не торопится.

— Не спрашивай, что именно. Скажу только: то, что взяли, им уже не пригодится. А мне — пригодится. — Он вытаскивает из-за пазухи смятый лист бумаги и протягивает мне. — Вот список. Обойдёшь всех. Назовёшь моё имя. И забираешь.

Я беру лист пальцами — они дрожат от холода или от напряжения, не знаю. Разворачиваю. Список имён, написанных неровным, но разборчивым почерком:

Маркус — лысый, высокий.Реймон — пышные усы, крысиной внешности.Бард — синяя рубаха.Гэри (библиотекарь).Цой (полурослик-повар).Майкл — злобный гнолл.Виктор — мальчик с кудрями.Лари — стражник, квадратный, близорукий, большие усы. Символ — «квадрат с глазками».Я хмурюсь, пробегая глазами по строчкам. Лари — стражник. Это меня настораживает. Я поднимаю взгляд на Аскопа.

— Стражник? — переспрашиваю я. — Как я подойду к стражнику и попрошу... не знаю даже что?

— Скажешь моё имя, — Аскоп пожимает плечами. — Лари — свой. Не из этих, из клювоносых. Он работает на меня. Не бойся.

— А что за символ? — я указываю пальцем на приписку рядом с именем Лари.

Аскоп усмехается, но усмешка выходит кривой, невесёлой.

— «Квадрат с глазками». Видишь такой — знай: стражник недоволен. Не лезь к нему, не дёргай. Но Лари, если что, сам подойдёт. Он знает, что делать. — Аскоп тушит самокрутку о подошву сапога. — Квадрат — это знак. Для своих.

Я смотрю на список, потом на Аскопа. Холодный ветер треплет бумагу в моих руках, и я придерживаю её, чтобы не унесло.

— Что мне сказать каждому? — уточняю я. — И что я должен забрать?

— Каждому скажешь, что Аскоп ждёт. — Он пожимает плечами. — Твоё дело — передать. Что забрать — тебе отдадут. Или не отдадут. Тогда придёшь ко мне и скажешь, кто упёрся. — Он замолкает, потом добавляет: — Двадцать жетонов, если сделаешь.

Двадцать. У меня нет ни одного. Двадцать — это еда, это кров над головой, это возможность не сдохнуть в ближайшую неделю. Я сглатываю, комок в горле мешает дышать.

— Сделаю, — говорю я, пряча список за пазуху.

Аскоп кивает, и в его глазах мелькает что-то — то ли одобрение, то ли равнодушие. Он отворачивается, давая понять, что разговор окончен.

Я выхожу с площади, сжимая в пальцах потрёпанный список. Восемь имён. Восемь человек. Восемь заказов или долгов — Аскоп так и не уточнил, да и я не решился переспрашивать. Первым в списке стоит Цой. Полурослик-повар. Я знаю, где его искать — кухня, то самое чадящее помещение с длинными столами и скамьями, где вчера он накормил меня скисшей кашей.

Я бреду к кухне, цепляя цепями камни мостовой. Солнце уже поднялось выше, но его свет остаётся бледным, осенним, безжизненным. В воздухе висит запах дыма, сырости и чего-то горелого — кухня работает, и это значит, что Цой на месте.

Я толкаю дверь. Внутри тепло, влажно и шумно — шипит печь, булькает котёл, и полурослик в засаленном фартуке мечется между столом и огнём, ловко орудуя поварёшкой. Он не оборачивается, когда я вхожу, но я вижу, как напрягаются его плечи — он знает, кто пришёл.

— Цой, — окликаю я, останавливаясь у прилавка. — Мне нужно поговорить.

— Занят, — бросает он, не оборачиваясь. Голос низкий, с хрипотцой, и в нём нет ни капли той утренней лёгкости, что была вчера. — Видишь, работаю. Сегодня у меня обед для всей Второй стены. Некогда.

— Это по поручению Аскопа, — говорю я, и имя старосты действует как рычаг. Цой замирает на миг, потом медленно оборачивается. Его весёлые, цепкие глазки сужаются.

— Аскоп, значит, — тянет он. — И что же он хочет от меня?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Мне дали список. Сказали прийти и забрать то, что ты должен.

Цой хмыкает. Он вытирает руки о фартук, подходит ближе к прилавку и смотрит на меня снизу вверх. В его взгляде — усталость и раздражение.

— Передай Аскопу, — говорит он, и голос его становится жёстким, — что я сам всё сделаю. Сегодня вечером, когда закончу. У меня сейчас нет времени возиться с его поручениями. — Он машет рукой, будто отгоняет муху. — Иди, маг. Не мешай.

Я открываю рот, чтобы возразить, но Цой уже отвернулся к печи. Его движения резкие, злые — он швыряет в котёл какое-то корневище, и брызги разлетаются в стороны. Я понимаю: разговаривать бесполезно. Он занят, и он сказал — сам сделает. Я не знаю, что это значит, но спорить с поваром, который кормит половину тюрьмы, — плохая идея.

Я выхожу из кухни, выдыхая облако пара. Первая строчка в списке отмечена мысленно — Цой на работе, отмахнулся.

Следующий — Гэри. Библиотекарь. Та самая гора мышц с лысой головой и дубинкой на поясе. Я направляюсь к покосившемуся зданию с мутным окном, где вчера провёл несколько часов, листая истрёпанные книги. Дверь скрипит, когда я открываю её.

Гэри сидит за своим столом, скрючившись, потому что иначе его голова упирается в потолок. На столе перед ним лежит сверток — тряпичный, перевязанный бечёвкой. Он поднимает голову, когда я вхожу, и его маленькие, глубоко посаженные глаза останавливаются на мне.

— К-констант, — говорит он. Голос его шамкает, заикание привычно спотыкается о согласные. — З-знаю, зачем пришёл.

Он протягивает мне свёрток. Я беру, чувствуя, как под тканью угадывается что-то твёрдое, округлое — может быть, горсть жетонов, может быть, что-то другое. Я не проверяю. Гэри смотрит на меня, и в его взгляде нет враждебности — только усталая покорность.

— П-передай Аскопу, — говорит он. — Я с-сделал, что обещал. Он з-знает.

— Спасибо, — говорю я, пряча свёрток за пазуху рядом со списком.

Гэри кивает и отворачивается к своим книгам. Я выхожу, чувствуя, как тряпичный узел тяжелеет на груди. Два имени позади. Шесть — впереди.

Маркус. Лысый, высокий. В списке указано, что живёт он в трущобном районе, там, где дома сбиты из мусора и досок, где зэки ютятся в лачугах, прижатых друг к другу, как испуганные овцы. Я иду туда, пробираясь между кривыми улочками, и с каждым шагом чувствую, как на меня липнут взгляды. Местные зэки — оборванные, худые, с пустыми глазами — провожают меня молчаливыми взорами. Кто-то сидит на завалинке, кто-то копается в кучах хлама. Никто не говорит ни слова, но я чувствую, что я здесь чужой.

Я ищу Маркуса. Спрашиваю у тощего старика, который чинит прохудившуюся бочку, — тот только мотает головой и отворачивается. Спрашиваю у женщины с ребёнком — она шарахается, будто я прокажённый. Никто не знает, где он, или не хочет говорить.

Наконец, я натыкаюсь на молодого парня с бегающими глазами, который сидит на пороге одной из лачуг и грызёт сухую корку.

— Маркус? — переспрашивает он, когда я произношу имя. Его лицо становится напряжённым. — Его нет. Пропал.

— Пропал? — переспрашиваю я. — Как — пропал?

Парень оглядывается по сторонам и понижает голос.

— Вчера вечером его увели. Какие-то люди. В чёрном. Говорят, — он делает паузу, и на его лице мелькает страх, — люди Фокса. Стражники особые. Они забирают тех, кто должен не тем людям. Маркус больше не вернётся, — он качает головой. — Никто не знает, куда его повезли. Может, на Глубокий. Может, ещё хуже.

У меня холодеют руки. Я сжимаю пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Люди Фокса. Это имя отдаётся в груди ледяной дрожью. Я вспоминаю того, кто привёз меня сюда — клювообразные маски, чёрная форма, бесстрастные голоса. Значит, Маркус пересёкся с ними. И теперь его нет.

— Спасибо, — говорю я парню, и голос звучит глухо, как из-под воды.

Он только кивает и отворачивается, давая понять, что разговор окончен.

Я стою посреди трущоб, чувствуя, как на меня смотрят десятки глаз. Маркус пропал. Я ничего не могу сделать. Отмечаю его имя в голове и иду дальше.

Реймон. Пышные усы, крысиная внешность. В списке указан адрес — одна из лачуг на окраине жилого района. Я добираюсь туда, петляя между домами, и нахожу нужную дверь. Она покосилась, держится на одной петле, но изнутри слышен шорох — кто-то есть.

Я стучу. Никакого ответа. Стучу ещё раз, громче.

— Кто там? — доносится приглушённый, подозрительный голос.

— От Аскопа, — отвечаю я. — По списку.

Тишина. Затем я слышу, как лязгает цепочка — запирающая щеколда. Дверь приоткрывается на ширину ладони, и в щели я вижу лицо. Крысиное лицо — худое, заострённое, с длинными пышными усами, которые топорщатся в стороны. Глаза — маленькие, чёрные, бегающие — ощупывают меня с ног до головы.

— Аскоп, значит, — говорит Реймон, и в его голосе проскальзывает насмешка. — Ну и что же ему надо?

— Ты должен ему. — Я стараюсь говорить твёрдо, хотя внутри всё дрожит. — Мне велено забрать.

Реймон усмехается. Он выглядывает чуть дальше, оглядывает мои цепи, ошейник, грязную одежду.

— Готовь, говоришь? Ну, так передай своему Аскопу, что заказ ещё не готов. Пусть подождёт ещё денёк-другой. — Он ухмыляется, и ухмылка эта похожа на оскал крысы. — Не всё сразу, маг. У меня тоже дела.

— Он сказал, что если не отдашь сегодня, — начинаю я, но Реймон перебивает.

— Сегодня не могу. Нет заказа. Нет — и всё. — Он уже начинает закрывать дверь, но на мгновение задерживается, смотрит на меня с прищуром. — Скажи Аскопу: я помню, я отдам. Но не сегодня. И не завтра. Через пару дней. Понял?

Цепочка звякает, и дверь захлопывается перед моим носом. Я стою, глядя на покосившуюся доску, и чувствую, как внутри нарастает глухое раздражение. Реймон не дал ничего. Только обещание — сомнительное, как у крысы, которая знает, что её не поймают.

Я вздыхаю и выдыхаю пар в холодный воздух. Четыре имени проверено. Цой отмахнулся, Гэри отдал, Маркус пропал, Реймон не готов. Осталось три.

Бард. Синяя рубаха. Я иду к его адресу — он указан в нижней части списка. Но когда я добираюсь до указанной лачуги, она оказывается пустой. Дверь распахнута настежь, внутри — голые стены, рваная солома на полу, запах запустения. Я стучу в соседнюю дверь — мне открывает пожилая женщина с морщинистым лицом.

— Бард? — переспрашивает она. — А нет его. Третий день как пропал. Думали, на работу ушёл, да вот не вернулся. — Она качает головой. — Может, сбежал. Может, увели. Кто ж знает.

Я смотрю в пустоту комнаты, и внутри опускается холодная тяжесть. Бард не найден. Я не знаю, что с ним — сбежал, забрали стражники или он просто спрятался. Факт остаётся фактом: его нет, и забрать у него нечего.

Я выхожу на улицу, чувствуя, как список за пазухой будто жжёт грудь. Из восьми имён — только один выполнен. Гэри отдал свёрток. Цой отмахнулся, Реймон отложил, Маркус и Бард пропали. А впереди — Майкл, Виктор и Лари.

День только начинается, но внутри уже зреет тревожное предчувствие. Я сжимаю в руке свёрток Гэри, чувствуя его тяжесть, и направляюсь к следующему адресу. В голове — только одна мысль: двадцать жетонов становятся всё призрачнее с каждым шагом.

Пока я ищу Барда, бродя между трущобными лачугами, мой взгляд цепляется за странное скопление у ворот. Там, где чёрные створки сходятся с каменной кладкой, образовалась живая, колышущаяся толпа. Зэки. Десятки серых, осунувшихся лиц, рваные одежды, блестящие в тусклом свете цепи. Они столпились вокруг чего-то — какого-то прилавка или стола, который я не вижу за их спинами.

Я подхожу ближе, стараясь держаться на расстоянии, но голоса доносятся отчётливо, перекрывая друг друга в привычной тюремной какофонии.

— Принимаются только ценные предметы! — выкрикивает кто-то из-за толпы, и голос этот звучит деловито, как у рыночного торговца. — Только то, что сделано руками заключённых! Резьба, плетение, ковка — всё идёт в ход!

— А драгоценности? — доносится чей-то хриплый вопрос.

— Драгоценности — отдельно! Лимит пятьдесят жетонов за обмен! Не больше! Знайте меру!

Я смотрю на толпу, на эти жадные, голодные глаза, которые выискивают в руках друг друга что-то, что можно обменять на еду, на тепло, на жизнь. Обменник. Чёрный рынок в миниатюре, где ценятся только вещи, созданные здесь, в этом каменном мешке. У меня ничего нет. Ни резьбы, ни плетения, ни ковки. Только пустые руки и цепь на шее.

Я уже собираюсь отойти, когда чувствую на себе чужой взгляд. Кто-то из толпы смотрит на меня — цепко, пристально, не отрываясь. Я оборачиваюсь. Передо мной стоит зэк — худой, жилистый, с лицом, покрытым глубокими морщинами. Его глаза скользят по моим волосам — аквамариновым, тем самым, что выдают мою кровь, — и останавливаются на ушах. Острых, чуть заострённых, которые я не могу спрятать даже под рваной академической формой.

— Ты, — говорит он, и голос его низкий, почти шёпот, но в нём слышна уверенность человека, который знает, куда и зачем он идёт. — Тебя ищут.

— Кто? — спрашиваю я, и внутри всё сжимается от холодного предчувствия.

— Стража. В административном комплексе. — Он кивает куда-то в сторону массивного здания из серого камня, того самого, что я видел вчера. — Тебе лучше пойти. Сам знаешь, что будет, если не явишься.

Я сглатываю. Горло пересохло, и слова застревают где-то в груди, не в силах вырваться наружу.

— Зачем я им?

Зэк пожимает плечами.

— Не моё дело. Сказали найти и отправить. Нашёл — отправил. — Он уже отворачивается, возвращаясь к толпе у обменника, но на мгновение задерживается, бросая через плечо: — Не заставляй их ждать, маг. Они не любят, когда их заставляют ждать.

Я стою, чувствуя, как ветер холодит спину, и смотрю на административный корпус. Чёрные стены, узкие окна, массивная дверь, которая кажется мне сейчас входом в пасть зверя. Я не знаю, зачем я им. Но я знаю, что отказываться нельзя.

Я направляюсь к комплексу. Ноги почти не слушаются — после целого дня ходьбы по трущобам они гудят, и каждый шаг отдаётся болью в затёкших суставах. Цепи волочатся по камню, и этот звук — железо о камень, железо о камень — въедается в мозг, как напоминание о моём положении.

У входа в административный корпус меня встречают двое стражников. Те самые — в чёрной форме, с клювообразными масками, скрывающими лица. Они смотрят на меня из-за этих масок — безликие, бесстрастные, как статуи.

— Констант Эмеральдэн, — произносит один из них. Голос глухой, равнодушный, как у человека, который выполняет рутинную работу. — Руки вверх.

Я поднимаю руки, и они тут же хватают меня. Грубые ладони в кожаных перчатках ощупывают мои карманы, за пазуху, пояса. Я сжимаюсь, чувствуя, как их пальцы находят свёрток Гэри — тряпичный узел, который я спрятал за пазухой, и список Аскопа — потрёпанный лист, который я носил на груди.

— Что это? — спрашивает второй стражник, вытаскивая свёрток.

— Личное, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне отдали. Для передачи.

Стражник разворачивает ткань. Я не вижу, что там внутри — только мелькает что-то твёрдое, металлическое, но он быстро заворачивает обратно и прячет в свой карман. Затем он берёт список, пробегает глазами по строчкам, и его клювообразная маска поворачивается ко мне.

— Это тоже личное? — спрашивает он, и в голосе звучит насмешка.

— Да, — отвечаю я, чувствуя, как внутри всё леденеет.

Стражник складывает список и убирает его вслед за свёртком.

— Конфисковано, — говорит он. — На время проверки.

У меня внутри всё обрывается. Свёрток — это талоны или что-то ценное. Список — это моё поручение, моя единственная работа, моя возможность получить двадцать жетонов. И теперь это в руках стражников.

— Но... — начинаю я, но второй стражник хватает меня за плечо и разворачивает к двери.

— За мной, — бросает он. — Тебя ждут.

Я иду. Мои ноги двигаются сами собой, потому что у меня нет выбора. Мы проходим по длинному коридору, где стены сложены из того же чёрного камня, что и всё здесь, и где в воздухе висит запах бумаги, чернил и старой пыли. Мы поднимаемся по лестнице, и каждый шаг отдаётся эхом — глухим, пустым, как удар по гробу.

Мы останавливаемся перед дверью с номером «38». Стражник открывает её и жестом приглашает меня войти.

Внутри — комната. Большая, но тесная от обилия вещей. Столы, заваленные бумагами, стеллажи с книгами, с чертежами, с какими-то непонятными механизмами. В центре комнаты стоит длинный стол, за которым сидят четверо. Бородатые старики. У всех — седые бороды, глубокие морщины, и глаза — цепкие, внимательные, уставшие. Они одеты в серые мантии с потёртыми рукавами, и на их пальцах поблёскивают перстни — не магические, как я понимаю, но старые, потёртые, с выцветшими камнями. Рядом с ними замер стражник с алебардой.

— Констант Эмеральдэн, — произносит один из стариков, и голос его звучит ровно, спокойно, без тени эмоций. — Садись.

Я сажусь за стол. Деревянный стул скрипит подо мной, и цепи звякают, когда я кладу руки на столешницу. Стражник с алебардой стоит у меня за спиной, и я чувствую его присутствие — тяжёлое, предупреждающее.

— Мы хотим проверить твои знания, — говорит второй старик. — Нам сказали, что ты учился в академии. Что ты маг. — Он кивает на ошейник. — Пусть магия у тебя забрана, но голова, надеюсь, осталась.

— Я постараюсь, — говорю я, и голос звучит хрипло, но твёрже, чем я ожидал.

Передо мной кладут три листа бумаги. Первый — чистый, с тонкими линиями, оставленными для письма. Второй — с изображением магического круга, сложного, витиеватого, с множеством пересекающихся линий и символов. Третий — исписанный мелким, убористым почерком, который я с трудом разбираю.

— Задания, — говорит третий старик, поправляя очки на переносице. — Первое: напиши эссе на тему магической вероятности. Мы хотим видеть, как ты понимаешь теорию, а не практику. Второе: расшифруй магический круг, представленный перед тобой. Третье: расскажи про работу рунных ставов и предложи практическое применение.

Я смотрю на листы. И внутри, впервые за последние дни, что-то щёлкает — как замок, который наконец открывается. Это моя стихия. Бумага, чернила, схемы, расчёты. Это не камни и не грядки. Это то, что я умею.

Я беру перо. Старики подают мне чернила — жидкие, не самые лучшие, но я могу писать. И я начинаю.

Первое задание — эссе. Я пишу быстро, почти не задумываясь. Магическая вероятность — это не предсказание, это расчёт. Шансы, риски, векторы. Я описываю теорию, формулы, примеры, которые помню из лекций профессора Валлиса, и добавляю свои мысли — о том, как магическая вероятность может быть использована не только в бою, но и в повседневной жизни. Четыре страницы убористого почерка — я заполняю их за полчаса.

Второе задание — магический круг. Я смотрю на него, и мои глаза быстро находят знакомые линии. Это круг призыва, но модифицированный — с дополнительными секторами, которые я не сразу понимаю. Я начинаю расшифровывать. Символы складываются в слова, слова — в смысл. Это учебный круг, упрощённый для демонстрации. Я записываю его полную интерпретацию и объясняю каждый элемент.

Третье задание — самое сложное. Рунные ставы. Я знаю их теорию, но практическое применение в моей жизни было ограниченным. Я беру перо и начинаю писать. Описание работы става — как энергия течёт по линиям, как взаимодействуют символы, как возникает резонанс. И затем я добавляю свою идею.

Автоматизация. Я предлагаю использовать рунные ставы для вращения колёс. Нанести ставы на оси, соединить их каналами, которые направляют плетение прямо на механизм. Колёса начнут вращаться сами, без лошадей, без волов, без магического вмешательства. Достаточно только первоначального импульса — и руны будут поддерживать движение. Я описываю это подробно, с чертежами, которые рисую на полях, с расчётами, которые прикидываю в уме.

Я кладу перо. Руки дрожат — от напряжения, от усталости, от того, что я выложил всё, что знал. Старики забирают мои листы и начинают читать. Тишина. Только шорох бумаги и редкие покашливания.

Я сижу, не двигаясь, и смотрю на них. Их лица остаются спокойными, бесстрастными, пока они читают. Но когда они доходят до третьего задания — до моего предложения с рунами и колёсами, — я замечаю, как меняется их выражение. Глаза расширяются. Брови поднимаются. Один из стариков даже открывает рот, но не говорит ни слова.

Они переглядываются, и я вижу, как в их взглядах мелькает что-то, чего я не могу описать. Удивление? Шок? Неверие? Один из них несколько раз перечитывает мои чертежи, потом поднимает голову и смотрит на меня — долго, внимательно, как на чужого человека, который сделал нечто невозможное.

— Ты свободен, — говорит он. Голос ровный, спокойный, но я слышу в нём едва заметную дрожь. — Можешь идти.

Я встаю, чувствуя, как ноги подкашиваются от облегчения. Стражник за спиной отступает на шаг. Я разворачиваюсь и иду к двери, стараясь не бежать. Я чувствую, как взгляды стариков прожигают мою спину — они смотрят мне вслед, и я почти вижу, как их глаза стали размером с монету, круглые от обомления.

Внутри меня — странное ощущение. Не гордость. Не радость. Просто лёгкость, как будто я напомнил самому себе, что я ещё что-то значу. Что я ещё не пустота.

Я выхожу из административного корпуса. Снаружи уже темнеет — небо стало свинцовым, тяжёлым, и холодный ветер срывает с земли сухие листья, которые кружат по чёрной мостовой. День близится к концу, и вместе с ним — ко мне приходит мысль, которая заставляет сердце сжаться. Комендантский час. Я слышал о нём, сидя в своей каморке, когда стражники ходили по территории, выкрикивая команды. Но мне никто не говорил, во сколько он начинается и что будет, если я не успею укрыться.

Я стою посреди двора, сжимая кулаки. Мои вещи — свёрток и список — конфискованы. Но я помню список наизусть. Все восемь имён. Все восемь человек. И я сделал только одного — Гэри. Остальные ждут, а время уходит, и тени становятся длиннее.

Я делаю глубокий вдох и направляюсь в сторону трущоб. У меня осталось несколько часов до темноты, и я должен использовать каждую минуту. Майкл. Виктор. Лари. Три имени, которые всё ещё висят в воздухе, как неснятые петли.

Тени становятся длиннее, и серое небо приобретает свинцовый оттенок, предвещая скорый вечер. Я сжимаю в памяти список, как единственную нить, которая связывает меня с возможностью выжить. Майкл. Гнолл. В списке он значится как злобный, и это слово отдаётся в груди холодной тяжестью.

Я иду в сторону, куда мне указал Аскоп — к западной части жилого района, где воняет сыростью и звериной шерстью. Там, среди покосившихся лачуг, обитает Майкл. Я нахожу его логово по запаху — кислому, тяжёлому, ударяющему в нос за несколько шагов до двери. Гноллы всегда пахнут так, будто они живут в собственной моче и несвежем мясе.

Я стучу в дверь. Она держится на одной петле и угрожающе скрипит от моего прикосновения. Тишина. Я стучу снова, громче.

— Кто там? — доносится рычащий, низкий голос. Он звучит так, будто его обладатель только что проснулся и не в духе.

— От Аскопа, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — По списку.

Дверь открывается. На пороге стоит Майкл. Он выше меня на голову — массивный, лохматый, с жёлтыми клыками, торчащими из-под верхней губы. Его глаза — маленькие, глубоко посаженные, цвета мутного янтаря — сужаются, когда он видит меня. Цепи, ошейник, рваная академическая форма. В его взгляде мелькает презрение.

— От Аскопа, значит, — скалится он. — И что же он хочет?

— Он сказал, ты должен ему, — говорю я, стараясь не отступать. — Я должен забрать.

Гнолл усмехается — хрипло, зло, обнажая клыки.

— Заберу позже, — рычит он. — Иди отсюда, маг, пока цел. Мне нужно время.

— Он сказал — сегодня, — настаиваю я, хотя внутри всё дрожит.

Майкл делает шаг вперёд. От него несёт шерстью и потом, и я чувствую, как мой позвоночник холодеет от инстинктивного страха.

— Сегодня я занят. Скажи Аскопу: Майкл занесёт позже. — Он скалится ещё шире, и клыки кажутся мне сейчас кинжалами. — Если ты будешь продолжать стоять здесь, я могу занести тебя в свой желудок. Тебя тоже, — он облизывается, и этот жест выглядит слишком натурально, чтобы быть шуткой.

Я делаю шаг назад. Гнолл захлопывает дверь, и я слышу, как засов лязгает, запирая вход. Стою, чувствуя, как дыхание сбивается. Майкл не отдал ничего. Он сказал — занесёт позже. Что это значит — я не знаю. Но спорить с гноллом, у которого клыки длиннее моих пальцев, не хочется.

Я разворачиваюсь и ухожу. В голове — одно имя: Виктор. Мальчик с кудрями. Седьмой в списке. Адрес указан ближе к центральной площади, и я бреду туда, чувствуя, как ноги гудят от усталости.

Нахожу его лачугу — такую же покосившуюся, как и все здесь, но с чёрной дверью, на которой нацарапаны какие-то символы. Я поднимаю руку и стучу. Мгновение — и дверь распахивается с такой силой, что я не успеваю отреагировать.

Чья-то рука хватает меня за плечо и дёргает внутрь. Я теряю равновесие, цепляюсь цепями о косяк, и в следующий миг оказываюсь на полу — спиной на холодных досках, а сверху на меня садится кто-то лёгкий, быстрый, и я чувствую у горла холодное лезвие.

— Тише, — шипит голос. Мальчишеский, но с хрипотцой, злой. — Шевелиться не надо, если хочешь жить.

Я замираю. Глаза привыкают к полумраку. Надо мной — мальчик. Лет пятнадцати, с копной чёрных кудрей, которые падают на лицо, закрывая глаза. В руке у него заточка — самодельный нож, выточенный из куска металла. Остриё упирается в моё горло прямо под ошейником, и я чувствую, как холодный металл касается кожи.

— Виктор? — выдавливаю я. Голос дрожит, но я стараюсь сохранить спокойствие.

— Кто спрашивает? — он надавливает чуть сильнее, и я чувствую, как лезвие царапает кожу.

— От Аскопа, — говорю я. — По списку.

Виктор усмехается. Его лицо кривится в злой, почти безумной гримасе.

— Аскоп, значит, — он смеётся — нервно, с надрывом. — Вот все его должники. Все они приходят. Все хотят забрать. А я что? Я ничего не должен! — Он давит лезвием, и я слышу, как рядом раздаётся ещё один голос — хриплый, взрослый.

— Скажи ему, Вить. Скажи, что надоели. Что все достали. Что мы не отдадим.

Я скосил глаза и увидел напарника. Второго человека в полумраке — тощего, с бегающими глазами, с заточкой поменьше, но такой же опасной.

— Я ничего не должен, — повторяет Виктор, и в его голосе слышна истерика. — Все уже забрали. Все! И этот, и тот, и ещё вон тот. А я что? Меня не тронут! Я маленький, я хитрый! Никто меня не возьмёт!

Он размахивает заточкой, и я чувствую, как остриё проходится по моей руке. Вспышка боли — острая, режущая. Кровь начинает сочиться из раны, заливая рукав. Я дёргаюсь, пытаясь высвободить руки из-под его ног, и это вызывает новую волну ярости.

— Не двигайся! — орёт Виктор, и заточка снова вонзается — на этот раз в плечо. Я чувствую, как металл входит в мышцу, и крик застревает в горле. Мой напарник тем временем оказывается сбоку и пытается удержать меня, цепляясь за цепь.

Но внутри меня что-то переключается. Отчаяние. Голод. Холод. И злость — глухая, отчаянная злость, которая поднимается из пустоты внутри. Я перехватываю руку Виктора с заточкой, сжимаю его запястье так, что мальчишка вскрикивает, и выкручиваю нож из его пальцев. Одним рывком я скидываю его с себя, перекатываюсь и встаю на колени.

Заточка — в моей руке. Я смотрю на них. Кровь сочится из плеча и руки, но я не чувствую боли — только глухое, холодное бешенство. Моё лицо, должно быть, выглядит жутко — потому что Виктор и его напарник отступают к стене, их глаза расширяются от ужаса.

— Вы что, — говорю я, и голос мой звучит низко, почти спокойно, — думали, что я буду лежать и позволю себя резать?

— Мы... мы просто, — бормочет напарник, пятится назад и натыкается спиной на доски.

Виктор молчит. Его лицо бледное, глаза бегают по моей фигуре — от заточки к лицу, от лица к крови, которая капает на пол.

— Так что, — я поднимаю заточку, и они оба вздрагивают, — занесёте долг Аскопу?

— Занесём! — выдыхает Виктор. — Всё занесём! Завтра! Сегодня не можем! Но завтра — обязательно!

— Завтра, — повторяет напарник, кивая с такой силой, что мне кажется, сейчас голова отвалится. — Всё будет. Только отпусти.

Я смотрю на них. Мне противно. Противно от своей злости, противно от их страха, противно от всего этого дня. Я бросаю заточку на пол — она глухо стучит о доски.

— Я передам Аскопу, что вы занесёте завтра, — говорю я. — Но если нет — он придёт сам. И тогда вас никто не спасёт.

Я разворачиваюсь и выхожу. Дверь захлопывается за спиной. На улице уже почти темно — небо стало фиолетово-чёрным, и первые звёзды проступают сквозь тучи. Я прижимаю руку к плечу и чувствую, как между пальцами сочится кровь. Раны неглубокие, но болят — садняще, мерзко.

Список почти закончен. Остался один.

Лари. Стражник с квадратным символом. Я помню его по описанию Аскопа — квадратный, близорукий, с большими усами. И с тем самым знаком недовольных стражников, который нарисован в моём списке рядом с его именем.

Я нахожу его у "Заслона". Так здесь называют проход на Глубокий уровень — ту самую чёрную щель между зданиями, откуда всегда тянет холодом и сыростью. Там, за массивными воротами, гремят цепи и слышны глухие, далёкие крики. Лари стоит рядом с другим стражником — таким же безликим, в чёрной форме и с алебардой в руке.

Я подхожу ближе, стараясь держаться так, чтобы не привлекать внимание напарника. Лари замечает меня первым. Его глаза — близорукие, щурящиеся — на мгновение останавливаются на моём лице, и я вижу, как его усы дёргаются в лёгкой усмешке.

— Констант, — говорит он, и голос у него неожиданно тихий, спокойный. — От Аскопа?

— От него, — отвечаю я, чувствуя, как кровь продолжает сочиться из плеча и капать на камень. Лари замечает это, но не задаёт вопросов.

— Подойди ближе, — он кивает на угол стены. — Там нас не видно.

Мы отходим в сторону, скрываясь за выступом. Я вижу, как напарник Лари оглядывается, но сразу отворачивается — ему нет дела до того, чем занят коллега.

— Держи, — Лари протягивает мне небольшой тряпичный свёрток. Тяжёлый, такой же, как у Гэри. — Передашь Аскопу. Скажи, что всё как договаривались.

Я беру свёрток, прячу за пазуху, рядом с тем, что осталось от моей рваной формы.

— Спасибо, — говорю я, и голос звучит хрипло.

Лари смотрит на меня — и в его взгляде мелькает что-то похожее на заботу. Странную, неожиданную.

— День скоро закончится, — говорит он, кивая на небо, где уже проступают первые звёзды. — Комендантский час через полчаса. Если хочешь добраться до Аскопа сегодня — иди быстро и не останавливайся. Укрыться нужно, пока стражники не начали обход.

Я киваю. Мне не нужно объяснять — я уже слышал шаги, слышал их ритм, чувствовал их приближение.

— Удачи, — говорит Лари и уже поворачивается к напарнику, делая вид, что просто проверял прохожего.

Я ухожу. Ноги несут меня к площади, к тому самому дереву, где я сегодня утром получил это поручение. Цепи волочатся по камням, и я слышу, как звон разносится в тишине вечера. С каждой секундой становится темнее, и тени удлиняются, обретая форму.

Аскоп на месте. Он сидит на своём обрубке под деревом, и даже в темноте я вижу его фигуру — неподвижную, терпеливую, как камень. Рядом с ним нет бугаев — только он сам, и его ключи, которые он перебирает в руках.

Я подхожу. Свёртки — Гэри и Лари — достаю из-за пазухи. Кладу перед ним на землю.

— Три, — говорю я, выдыхая. — Из восьми. Гэри отдал, Лари отдал. Майкл сказал — занесёт позже. Виктор тоже. Но он... — я замолкаю, касаясь рукой плеча, где ещё не затянулась рана. — Он немного сопротивлялся. Цой отмахнулся, Реймон не готов, Маркус и Бард пропали — говорят, люди Фокса их увели. Список у меня отобрали стражники в административном корпусе. Но я запомнил всё, что там было.

Аскоп слушает. Не перебивая. Его лицо остаётся спокойным, и только когда я упоминаю людей Фокса, его глаза слегка сужаются. Он смотрит на свёртки, потом на меня.

— Неплохо, — говорит он. Голос ровный, но в нём слышна лёгкая нотка одобрения. — Для первого раза — неплохо. Ты принёс два свертка и собрал информацию. Будем считать, что ты отработал.

Он достаёт из кармана горсть жетонов — серебристых, тускло поблёскивающих в сумерках. Считает, откладывая двадцать штук в мою ладонь. Я сжимаю пальцы, чувствуя холод металла.

— Двадцать, — говорит он. — Как договаривались. — Он прячет оставшиеся жетоны. — Мне нужно будет, чтобы ты сходил ещё завтра к Реймону и Цою. И проверь, как там Майкл с Виктором. Если не принесут — скажешь мне.

— Я помню, — отвечаю я, пряча жетоны в карман.

Аскоп кивает. Его взгляд задерживается на моей руке, на пятнах крови, которые уже начали засыхать.

— Тебя порезали? — спрашивает он, и в голосе проскальзывает тень любопытства.

— Заживёт, — отвечаю я.

Аскоп усмехается — беззлобно, устало.

— Иди, маг. У тебя есть талоны, теперь можешь купить себе что-нибудь из одежды, или хлеб, или лечь пораньше. — Он поднимается и суёт свёртки за пазуху. — Я завтра буду здесь. Приходи, если что-то нужно.

Я киваю и разворачиваюсь. Ноги несут меня к каморке Кривого — туда, где меня ждёт солома, холод и тишина. Я прохожу мимо стражников, которые уже начали обход, но никто меня не останавливает. Я подхожу к дощатой двери, вхожу внутрь и падаю на солому, чувствуя, как тело ломит от усталости.

В руке — двадцать жетонов. Тёплые, металлические, настоящие. Мои.

Но внутри — пустота. И боль в плече, которая пульсирует в такт сердцу.

Я закрываю глаза. Завтра будет новый день. И новые долги.