Судьбы Метриата: Костры Асхаина

Глава 1

Над деревней «Луговище» стоял светлый, тёплый, напоённый запахами сухой полыни и пыли день месяца Хоспий. В ней было с десяток дворов — утлых, вросших в спекшуюся землю, но богатых среди них не было, да что говорить о богатых, более‑менее в презентабельном состоянии был только один дом. Под этим словом я имею в виду то, что со стен не сваливалась краска, на крыше не было дыр, а забор не сильно заметно косился. Был обед, и люди вернулись с полей, на которых трудились с самого рассвета, что бы восстановить силы и перевести дух. Деревня находилась на северо-западной границе королевства, в герцогстве «Предел», где старики ещё помнили последние набеги от орков, из‑за Стены. Климат здесь был более сухой, чем в срединных и уж тем более озёрных землях, люди здесь жили от урожая до урожая, а излишки изредка продавали вечным стражам на Стене. Люди герцога, а уж тем более обычные люди заходят сюда крайне редко, и каково было удивление местных жителей, когда вдалеке, на дрожащем от зноя тракте, они увидели приближающиеся чёрные фигуры. Самым высоким, метр семьдесят пять, не меньше, был мужчина в возрасте — седина уже появлялась на висках и щетине, само лицо украшало несколько небольших шрамов, на левой щеке и над правой бровью. Рядом с ним шли три парня и девушка. Первый с каштановыми волосами и небольшой чёлкой на правый бок — крайне не распространённая причёска в этих землях, ростом он был приблизительно метр семьдесят, среднего телосложения. Второй больше всех походил на местного: причёска «горшок», светлые волосы, ростом он был чуть выше первого и совсем немного крупнее. Последний молодой парень с густыми тёмными волосами, самый крупный из них, но при этом самый низкий, примерно метр шестьдесят семь. Девушка же была с пепельно-белой косой, которая шла через левое плечо до самой груди. Ростом она была не больше ста шестидесяти сантиметров, худое телосложение. Все как один в чёрных доспехах, представляющих собой пластины, соединённые между собой кольчужной цепью; у каждого на поясе меч, а в нагрудных ножнах длинный кинжал. Они медленно приближались к центру деревни, и сухая земля глухо отзывалась под их шагами. Люди, обедающие у себя во дворах, косились в их сторону. Кто-то смотрел на них с опаской, а кто-то с недоверием и презрением. Люди сразу же начали между собой перешёптываться, да так, что тихое пение птиц и скрежет насекомых сменил гул заинтересованных крестьян.

— Вы кто такие будете? — наконец спросил у проходящей по деревни процессии один из местных, приподнявшись с завалинки.

— Я думаю, вы и без меня знаете ответ на этот вопрос, — ответил мужчина, и его голос прозвучал ровно, как у человека, привыкшего, что каждое его слово взвешивают.

— Знаем, только вот что вы в наших краях забыли, вас же всех перебили лет пятьдесят тому назад.

— А вы кто будете? — мужчина проигнорировал вопрос.

— Я местный староста, Гришкой меня зовут.

— Мы ищем работу, достойную нашему ремеслу.

— Людей нам тут рубить не надо. Да и где это видано, что бы клинки такой компанией ходили? Да и с бабой ещё.

— Это мои ученики, — спокойно ответил он, — но, если у вас тут нет никаких проблем с чудовищами, мы тут надолго не задержимся. Купим еды в дорогу и пойдём с миром.

— Нечего вам тут искать, идите уже.

— Отец, а как же Яша…

— Цыц!

— Кто такая Яша? — спросила девушка, и её белая коса качнулась, когда она сделала шаг вперёд.

— Не твоего ума дело, приблуда, я же сказал, иди своей дорогой.

— Выбирай слова, кмет, — сказал первый парень и слегка, наполовину обнажил меч, так что тусклое серебро сверкнуло в лучах послеполуденного солнца.

— Извините его, мастер, — перед ним встала женщина, скорее всего жена. — Яшка, дочь моя, пропала в лесу с неделю назад. Я ей говорила, что там силы нечистые обитают, мне ещё бабка моя говорила, что как ребёнок туда один пойдёт, так и не воротится, а я не верила. А теперь…

— Одним ртом меньше, — буркнул староста, отвернувшись.

— Если вы сможете нам заплатить, то мы разберёмся с этими… силами, — сказал мужчина.

— Не туда вы за деньгами приехали, — посмеялся староста, обводя рукой покосившиеся изгороди. — Вокруг посмотрите, они у нас разве водятся?

— За бесплатно только дураки работают, я думаю, еды мы купим в соседней деревне.

Фигуры уже развернулись и начали уходить, сапоги глухо били по пыли, как вдруг…

— Стойте! Что у меня, каменное сердце, думаете? Оно разве что у вас такое. Поговорю я с мужиками, соберём вам на награду, но на горы грифонов не рассчитывайте. И еды на неделю дадим.

— Кто-нибудь может ещё знать об этих силах? — спросил мужчина, обернувшись.

— Милка, дочка соседская, она тогда с Яшкой была. Но она после того почти не разговаривает…

— Где у вас тут можно остановиться?

— А вон, крайняя хата справа, там Табишь жил, так в начале месяца его закопали, дети в город уехали, а хата стоит пустует, можете пока там и остановиться, — сказал староста. Мужчина кивнул. Пока они шли в ту сторону, на соседнем дворе их окликнула женщина, голос у неё был острый, как треск сучьев.

— Я слышала, мастера, что вы лихом лесным занялись, — сказала другая хозяйка, вытирая руки о передник.

— У вас чуткий слух… — сказал мужчина, бросив на неё короткий взгляд.

— Ну так, житейское дело, людей новых редко встретишь, а тут… Вам, наверное, с моей дочкой поговорить надо, она на заднем дворе с песком играет, но не думаю, что вы от неё что-то узнаете, она как из леса прибежала, так и слова не проронила.

— Мы войдём?

— Проходите, чего уж там, может, у вас что получится.

На заднем дворе дома, в земле, небольшой лопаткой копалась девочка лет семи; она не обратила внимания на приближающихся людей, только тонкая струйка песка шуршала под её руками.

— Как тебя зовут? — девушка сняла капюшон, её ослепительно-белая коса светилась на палящем солнце. Девочка ничего не ответила, лишь мельком посмотрела в её сторону.

— Меня Гирда. Я слышала… с твоей подругой стряслось несчастье. Её убило… нечто ужасное? Помоги нам отомстить за неё. — Девочка снова ничего не ответила, но стала интенсивнее копать песок, словно хотела вырыть там убежище.

— Давай попробую я, — сказал мужчина и уже начал подготавливать заклинание, шевеля пальцами.

— Это было чудовище, — вдруг заговорила девочка, и её голос дрожал, как и тело, было видно, что ей очень не хотелось об этом вспоминать.

— Как оно выглядело? — спросил мужчина, присаживаясь на корточки.

— Мы… шли по лесу, было очень жарко, а тут озеро… Взрослые говорили, что в лесу опасно… А тут мы увидели, как в нём плавает девушка. Молодая, очень красивая, но мы её не знали. Меня сразу же это насторожило, но Яша почему-то сразу же начала с ней говорить, как будто они лучшие друзья. Она звала нас плавать. Говорила, что в такую жаркую погоду грех не окунуться… что вода такая прохладная. Яша сразу полезла в воду, даже не стала раздеваться. Я пыталась её остановить, но сначала она потащила меня за собой, но когда у неё не получилось, она просто меня оттолкнула и пошла в воду, к ней. А когда она подошла… Девушка вцепилась в её шею и утащила на дно, а потом… потом…

Девочка начала дрожать и страшно заикаться, её плечи тряслись.

— Всё хорошо, дитя, — мужчина прикоснулся к её виску, и она сразу успокоилась, стала сонная и счастливая… как‑будто мгновенно опьянела. — Пойдёмте, нам здесь делать больше нечего.

— Ну как, мастера, узнали что? — спросила мать девочки, когда они подходили к забору, в её глазах стояла надежда.

— Она нам очень помогла, — сказал мужчина.

— Так что, узнали, что произошло?

— Уложите дочь спать, ей это сейчас не помешает.

Они дошли до хаты. Внутри всё было в паутине, мебель уже начала гнить, а ткань уже изорвала моль. Пахло старым деревом и запустением.

— И кто это? — спросил второй парень, проведя пальцем по пыльной лавке.

— Ты мне скажи, Роджер.

— Судя по описанию, русалка, но они обычно обитают в море…

— Это не русалка, а утопленница, — поправил его третий.

— Правильно, Дуглас. Чем же они отличаются от первых?

— Если у русалок ниже тела хвост, то у утопленниц тело как у жука‑многоножки, — ответил первый, Питер.

— И это? — спросил мужчина.

— Не гибрид, а призрак… — исправился Роджер, чуть покраснев.

— Что вы ещё о них знаете?

— Обычно дух утопленницы успокаивается, когда умирает её убийца… — ответила Гирда, задумчиво коснувшись косы. — Это значит, что он, скорее всего, жив. Кто-то из деревенских?

— Очень на это надеюсь, — ответил Питер. — Избавимся от гада и дело в шляпе.

— И ополчишь против себя всю деревню? — ответил профессор. — У этой задачи есть ещё два решения, кто знает какие?

— Можно старым способом… Я могу пустить ей серебряную стрелу в сердце, и она сгинет. Но нам всё равно надо заставить принять её устойчивую материальную форму — либо привести жертву, либо убийцу. После чего сжечь тело.

— Зелье «акула» вам в этом поможет.

— Если утопленница простит губителя, её душа обретет покой и она отправится в чертог Морриса, — ответил Дуглас.

— Надо поспрашивать деревенских, может, кто знает, кем могла быть та девушка. Я вместе с Роджером схожу к озеру, осмотрим его как следует, может, найдём что-то полезное. Дуглас, сделай зелий: «фениксов», «василисков» и масло против духов. Ты ещё помнишь рецепт?

— Собачье сало, гусиная печень, волчьи ягоды.

— Гирда, помоги собрать ингредиенты.

— Придётся уговорить кого-то забить гуся… — сказал Дуглас, покосившись на местных.

— Сможешь сама выследить волка? — спросил Арчибальд.

— Обижаете, профессор. Ужин я нам обеспечу.

— Питер, поспрашивай, не пропадали ли тут девушки в последние годы.

Парень кивнул. Все отправились по своим делам. Питер решил сразу же отправиться к деревенскому старосте. Тот с небольшим страхом посмотрел на него, видимо не забыл их последнюю «приятную» беседу.

— Не бойся, у меня к тебе есть вопрос.

— И какой же, мастер? — с небольшим колебанием в голосе ответил он.

— Не пропадали ли в деревне девушки в последние годы, вполне возможно и двадцать лет назад.

— Ну вы и задали вопрос, мастер. У нас время от времени пропадают люди. Кого волки загрызут, кто в своей же капкан попадёт под самогонкой.

— Но всех их находили.

— Да, но не целиком, порой даже понять, кто это, трудно.

— Девушка должна быть молодой, светлые волосы, её тело не должны были найти.

— Ну… слышал я что-то такое в детстве от батьки, но уже и не помню толком, Леной звали, кажется. Ты это лучше спроси у отца моего, в доме он, уже старый, сил работать нет, зато жрёт за двоих.

Дом был обставлен намного лучше их пристанища. На очаге, представляющем собой белую глиняную печь, на соломе лежал старый мужчина, лет шестидесяти. Стол с тканевой скатертью с примитивными узорами, несколько лавок, кроватей и спальных мест из накиданной на пол соломы и длинным куском холщовой ткани на каждом лежбище. Чугунный котелок, корзины, кадки для стирки — всё было почти что новое.

— Я вас не отвлекаю? — спросил Питер у мужчины, который развернулся на своём лежбище, как только он вошёл.

— Отвлекаешь, конечно, но тебя же это не остановит?

— У вас хорошее чувство юмора, — Питер улыбнулся.

— Нет, весьма скверное. Чего тебе, клинок?

— Я хочу узнать о девушке, её звали Лена, пропала, когда вы ещё, должно быть, были молоды.

— Не дави на больное. Знал я Ленку, красавица была, сам за ней ухаживал, но выбрала она не меня, а братца моего, Лёшку, но, видимо, боги тогда отвели меня от горечи. Пошли они на речку как‑то, купаться, но мы‑то с тобой знаем, зачем молодые в лес уходят. Вечером пришёл один Лёшка, плакал, сказал, что утонула она, подводным течением унесло.

— Где сейчас живёт ваш брат?

— Так в соседнем доме, это же подругу его внучки лихо унесло.

— Интересно… Спасибо вам, пусть хранят вас боги.

— И тебя… И тебя…

Вновь он направился туда, где за столом сидела, судя по всему, его дочь.

— Мне надо поговорить с Лёшкой.

— Зачем вам мой отец, мастер?

— Это касается дела, я не займу много времени.

— Он сейчас в сарае, дрова рубит.

— Отлично.

В деревянном полуразрушенном помещении стоял старик с длинной бородой, тем не менее, в отличие от его брата, силы его не покинули.

— Клинок? Что тебе надо? — спросил он, раскалывая очередное бревно.

— Мы оба с тобой знаем ответ на этот вопрос.

— Самогонки что ли хлебнул? — он вонзил топор в палено. — Не знаю я ничего.

— Ленка, ты её убил, утопил.

— Что? Я не… понимаю, о чём ты говоришь.

— Ты пойдёшь со мной и всё расскажешь, тебе выбирать, сделаешь ли ты это добровольно, или мне придётся применить грубую силу.

Он немного помялся, но с поникшей головой отправился к их хижине.

— Куда это вы? — спросила дочь.

— Не волнуйся, родная, мы быстро, — ответил крестьянин.

Остальные ещё не вернулись. В хате, где поселились путники, было тихо; только потрескивала лучина.

— Рассказывай, зачем и как, и не вздумай врать, это в твоих интересах.

— Я… Мы покупаться пошли, было жара, как сейчас, плавать мы, конечно, особо не умели, поэтому и не заходили далеко. Ну и… на мели дурачиться стали, брызгаться, толкаться, и не заметили, как уже достаточно далеко отошли. Я снова слегка толкнул её, а она и упала в воду, и пропала… ни криков, ничего. Я в панике стал звать её, пытаться найти, но почувствовал, как и меня затягивать начинает, и что мне оставалось, мастер?

Питер промолчал. Спустя несколько часов пришли остальные. Гирда принялась разделывать туши, Дуглас делал масло и варил отвары.

— Обычное озеро, ничего такого, никаких следов магии или проклятий, — заключил профессор.

Крестьянин ещё раз рассказал, как всё было, по его мнению.

— Вполне возможно, что оно и так. У духов сильно извращённое понятие виновности, их души со временем сходят с ума, она наверняка заставила себя поверить, что ты специально её убил или не пытался спасти. Ты должен прийти туда и попросить у неё прощение, объяснить всё, как было, тогда, возможно, её душа обретёт покой.

— Ради неё я готов на всё, — голос старика дрогнул.

Профессор кивнул.

Когда с подготовкой было закончено, озеро, окружённое вековыми соснами, чьи стволы были покрыты лишайником цвета ржавчины, дышало сыростью. Ветер шевелил ветви, и сквозь них пробивался тусклый свет, создавая на воде узоры, похожие на паутину. Лёшка, шагая к воде, спотыкался о корни, выпирающие из земли, как кости древних великанов. Его ладони, грубые от работы, сжимали края потрёпанной рубахи — той самой, в которой он когда-то пришёл сюда с Леной. Запах хвои смешивался с гнилью болотных трав, а где-то вдали каркала ворона, словно предупреждая о беде.

— Говори, — прошептал Арчибальд, и его голос, обычно твёрдый, дрогнул. — И не лги. Духи чуют страх… и ложь.

Лёшка упал на колени, и грязь впитала его слёзы.

— Лена… — начал он, но слова застряли в горле.

Вода вздулась пузырями, и из глубины медленно всплыла фигура. Её лицо, когда-то румяное, теперь было белее лунного света, а глаза — два уголька, горящих ненавистью. Ниже пояса тело превратилось в щупальца, обвитые водорослями и чешуёй мёртвой рыбы. Воздух наполнился запахом тины и разложения.

— Ты… бросил… меня… — застонала она, и эхо разнеслось по лесу, заставив содрогнуться даже ворону.

Питер, не отрываясь, следил за движением щупалец. Его зазубренный серебряный меч слегка дрожал в руке — не от страха, а от нетерпения. Но приказ профессора был ясен: ждать.

— Я испугался! — выкрикнул Лёшка, вцепившись в землю. — Каждый день… каждый день я приходил сюда, звал тебя! — Он сорвал с шеи медный медальон — тусклый образок богини Милосердия Афены. — Вот, смотри… Я носил его все эти годы, молился, чтобы ты обрела покой…

— Если до сих пор любишь… Так поцелуй меня, — сказал дух и подлетел вплотную к нему. Её синие мертвецкие губы ждали дальнейших действий.

— Прости… — простонал Лёшка, и в его голосе прозвучала вся горечь пятидесяти лет. И сделал должное.

Лена взглянула на него. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то человеческое — боль, тоска, а потом… облегчение. Её тело рассыпалось на тысячи светлячков, которые поднялись в небо, сливаясь с звёздами. Озеро затихло, и впервые за много лет в его водах отразился ясный месяц.

На следующее утро деревня провожала их так, словно они были странствующими святыми. Женщины протягивали узелки с сушёными яблоками и копчёным салом, дети бежали рядом, разглядывая доспехи. Даже староста Гришка, скрестив руки на груди, буркнул:

— Может, и вправду не все клинки — исчадья…

— Куда мы направляемся? — спросил Питер.

— Я хочу показать вам кое-что, то, от чего у вас захватит дух. И даже не просите меня раскрыть интригу.

Чем дальше они скакали, тем более сухим становился климат, тем меньше было деревьев, лесов и какой-бы то ни было растительности. Воздух сделался горьким от пыли, а ветер, раньше приносивший запах влажной земли, теперь только сек лицо мелким песком. Копыта лошадей глухо стучали по спекшейся, потрескавшейся почве, и каждый шаг отдавался в ногах тянущей усталостью. Горизонт расплывался в дрожащем мареве, и казалось, будто весь мир выцвел, оставив только бесконечную бурую равнину.

— В пограничных землях мало кто живёт, — сказал Профессор, придерживая поводья и щурясь от солнца. — Есть здесь особо нечего, так что нам повезло, что крестьяне дали нам столько еды в дорогу.

— Мы идём к стене? — спросил Дуглас, вытирая пот со лба рукавом.

— Да, всё верно, — проболтался профессор после дня допросов и предположений, и в его голосе мелькнула усталая усмешка.

— Но зачем? — спросил Питер, чувствуя, как солнце припекает затылок даже сквозь капюшон.

— Помимо красивого вида с высоты нескольких десятков метров на бескрайнюю степь? У нас там есть одно дело. В дневниках наших старых друзей я вычитал одну интересную деталь, оба они ездили в одну и ту же крепость «вечных стражей» «Оазис».

— Именно туда мы и едем? — спросил Питер, и в его груди шевельнулось знакомое, тревожное предчувствие.

— Да.

— Почему «Оазис»?

— Она стоит вокруг единственного источника воды на всю округу, деревня рядом использует её, что бы выращивать себе еду. Представьте: каменный остров посреди мёртвого моря травы и пыли, и внутри — вода, такая холодная, что зубы ломит.

— Там находится член ордена? — спросила Гирда, поправляя косу, выбившуюся из-под капюшона.

— Они писали очень расплывчато, и чем ближе к концу, тем абстрактнее становились записи. Больше непонятных аллюзий, метафор. Так что кто именно из жителей является нашей целью, ещё предстоит понять. Но, скорее всего, это один из вечных стражей. Так что наша работа может стать весьма труднее.

— Мы едем просто его устранить? — спросил Дуглас, и его пальцы невольно коснулись пояса, где обычно висел меч. — Навряд ли нам удастся нормально его допросить.

— Я думаю, с этим у нас проблем не возникнет, — профессор мельком посмотрел на Питера, вспоминая их разговор в прошлом году, когда мальчик признался ему, что с ним разговаривают боги, что у них есть на него некий план, и что он может разговаривать с убитыми в момент их смерти. Он до сих пор порой не может нормально спать, хотя клинки входят в это состояние намного быстрее, чем обычные люди. Он должен каким-то образом уничтожить найденный им меч, который оказался древним эльфским артефактом с заточённым в нём осколком древнего бога. Но должен ли? Стоит ли ему это делать? От него все что-то хотят, у каждого на него, обычного мальчика из Чикаго, свои планы. У Богов, с их негласными коалициями, у родителей, у профессора, и только он один со своими проблемами, о которых не может рассказать ни друзьям, ни своей невесте, дабы не сойти за сумасшедшего. Питер вздохнул и уставился на качающуюся гриву коня, позволяя мыслям на мгновение утонуть в монотонном ритме скачки.

К крепости они подошли к обеду следующего дня, заранее сняв с себя доспехи, оружие и спрятав их в укромном месте — в неглубокой расщелине у подножия скалистого холма, оставив при себе только клинки. Теперь они походили на обычных крестьян, которые не пойми как попали в эти богами забытые земли. Деревня, как и крепость, переживали не самые лучшие свои времена, как и все маленькие поселения в Пределе; такое ощущение, что стены не ремонтировались со времён великого нашествия. Каменная кладка кое-где осыпалась, обнажая сухую землю, деревянные ворота потрескались и потемнели от времени, а на башне лениво колыхался выцветший флаг. Не больше двадцати дворов и одна на всю округу таверна с одноимённым названием «Оазис». Помещение со своим названием имело мало чего общего: до ужаса скрипучие полы, пожухлые стены, чья каменная кладка давно уже стала колонией плесени, и чуть ли не дырявые потолки; мебель и столы, которые, по ощущениям, вот-вот развалятся в едином порыве к саморазрушению. В нос ударил запах прокисшего пива, старого сала и сырости, такой густой, что к нему приходилось привыкать. Посетителей в обеденное время было не много: несколько постояльцев, которые, судя по их лицам, и не выходили отсюда никогда вовсе, и четверо стражей, которые ели похлёбку в отдалённом углу, запивали пивом и весело распевали: «И только дом, пустынный зал, заросший сад, о своей леди плачут».

— Новые лица в нашем захолустье? — спросил с недоверием корчмарь, вытирая кружку замызганным полотенцем. — На торговцев вы не похожи.

— Ну так, милсдарь, — начал в очень непривычной для себя манере профессор, — в деревне нашей мор и голод уж как с начала Хоспия лютуют, чтоб не соврать, пара дворов только хозяйских и остались. Вот мы, от безысходности, с детишками, маньку забили и в путь, может, хоть тут работа какая найдётся. А то нам, месть, ни поля не засеять, ни урожай собрать.

Питер слушал и восхищался актёрской игрой Арчибальда. Он говорил так скорбно, так вжился в свою роль, что даже Питер на секунду поверил, что он говорит правду.

— Рожи у вас больно сытые.

— Ну, не знаю, сударь… Хоть за это богов благодарить стоит.

— Возможно, — он решил сменить тему и перейти к более насущным делам. — Бесплатно я вас тут кормить не буду, да и кровати тоже денег стоят. А насчёт работы… это вам в крепость, у них её всегда хватает.

— Насчёт монеток не беспокойтесь, милсдарь, к нам торговцы тоже заглядывали, в деревне-то тратить не на что, вот и скопили чуток, — профессор положил на стол несколько серебряных монет, и они звякнули о липкое дерево.

— Ну, считайте, сутки в нашем «Оазисе», — он усмехнулся, — с едой и кроватями у вас есть, а там я думаю, коли с работой у вас получится, прямо там вас и пристроят.

Даже тарелки овощного рагу с мясом сомнительного происхождения Питер, после недели на сушёных фруктах и ягодах, был несказанно рад. Горячий, хоть и водянистый, бульон согревал изнутри, а кусочки чего-то, отдалённо напоминавшего крольчатину, казались пиром. Но их трапезу огорчили уже изрядно охмелевшие «стражи», которым, видимо, надоело по десятому кругу исполнять одну и ту же песню.

— Эй, белобрысая, — обратился один из них к Гирде, — иди выпей с нами, я думаю, твой вонючий папаша или тугодумы братцы не будут против.

Питер уже хотел встать, но профессор резко схватил его за плечо и прошептал едва слышно:

— Не обращай внимания, сам знаешь, как попадают в этот «доблестный» орден.

Гирда лишь натянула капюшон, пряча лицо.

— Милостивые рыцари, — обратился к ним профессор, — нам проблемы ни к чему.

Один из них встал и, пошатываясь, подошёл к барной стойке.

— Да кто тебя спрашивал, доходяга старый, — и столкнул профессора со стула, так что тот грузно ударился о пол. И уже тянулся к Гирде.

Питер упёрся ему ладонью в живот, да так, что тот почувствовал остроту и холод клинка в рукаве. Его трясло от злобы, но он проговорил чётко, медленно и тихо: «Ещё одно движение в сторону моей “сестры”, и твои внутренности будут собирать по всему полу этой богами забытой дыры».

В этот момент с улицы зашёл статный высокий мужчина в полном доспехе ордена, которому было далеко за сорок, седые волосы уже почти полностью охватили его некогда каштановые кудри, уходившие за уши. На нагруднике красовался дракон, по бокам броня полностью утыкана шипами, а на внешней стороне перчаток были зазубренные лезвия. Его шаги гулко отдавались в тишине, и даже пьяные стражи разом притихли.

— Опять ваши дебоширят, капитан. Приставали к девочке, хотели избить крестьянина.

— Видимо, клятва для тебя была пустыми словами, — голос капитана прозвучал спокойно, но в нём звенел металл.

Питер всё так же держал руку на животе задиры, которая, судя по его испуганным глазам, сейчас была не самой большой его проблемой.

«Я клянусь, перед богами старыми и новыми, — начал он, обнажая свой двуручный меч, высотой едва ли не достигавший Питера, — перед царством людей, оставить жизнь свою греховную, в этой роще, ибо жил я в нём и в нём погряз, и грехи свои вечным дозором на стене искуплять прибыл я».

Он опёрся на меч двумя руками и с закрытыми глазами продолжал говорить, и каждое слово падало, как камень в воду.

«П-пожалуйста, смилуйтесь…» — только и смог выдавить из себя злодей, и его голос сорвался в хрип.

«Клянусь нести свой дозор, пока вы к себе меня не призовёте и дальше ста шагов от земель орочьих не ступать. Клянусь впредь не брать чужого, не мучить невинных и тела женского не возжелать».

Он перехватил меч, готовясь к замаху. В таверне стало так тихо, что слышно было, как скрипят половицы под тяжестью тел.

«А ежели клятву нарушу я, то на суд к вам отправить себя приказываю».

Взмах меча — и голова бывшего стража катится по дощатому, скрипучему полу таверны, окатив Питера и частично друзей алой кровью. Звук удара металла о плоть был коротким и влажным, а затем наступила звенящая тишина. Тело, извергая фонтан красной жидкости оттуда, где раньше находилась голова, подёргиваясь, упало плашмя, а Питер только спустя десять секунд опустил неестественно согнутую руку. Он ощущал, как горячие капли стекают по его щеке, и чувствовал запах железа, перебивающий все остальные запахи.

Когда капитан сел рядом с ним, не обращая никакого внимания ни на убиенного, ни на Питера, полностью покрасневшего после его «эффектного» появления, мир для Питера сузился до этого человека.

— Давай огненной воды, после тяжёлой работы надо как следует себя отблагодарить. Верно я говорю, парень? — обратился он к Питеру. Похоже, он только сейчас обратил внимание на остальных. Роджер и Дуглас были в полнейшем шоке от такой сцены, ровным счётом как и Питер, только он не подавал виду. Гирда лишь на секунду обернулась и как ни в чём не бывало продолжила есть своё рагу. Профессор в этот момент встал, посмотрел на труп, в его глазах даже на несколько секунд мелькнуло нечто, похожее на сострадание, а после он со своим обыденным лицом вернулся на своё место.

— Верно, — Питер только отошёл от увиденного, и голос его прозвучал глухо.

— Да на вас лица нет, парни, берите пример с вашей… сестры? Да у неё, я смотрю, хозяйство побольше вашего будет. Да… а вот одежду надо будет простирнуть, да и лицо… Хотя, на мой взгляд, тебе так даже больше идёт. Как тебя зовут?

— Питер.

— Прекрасное имя. Налей Питеру и его семье от меня, в знак… извинений от всего города и меня лично за это… недоразумение.

— Я обойдусь стаканом сока, капитан, если это возможно, и примите мою благодарность за спасение, — Гирда сняла капюшон и посмотрела в его сторону. Её белые волосы отразились в тусклом свете, точно луна.

— А для деревенской бабы ты излагаешься весьма складно.

— Спасибо нашему деревенскому жрецу, он учил деревенских детей грамоте, и конечно нашему лорду Эридану и её величеству, да хранят их боги.

— Хорошо сказано. Да хранят их боги, за то и выпьем, — сказал командир, снял правую перчатку и залпом опустошил рюмку. То же самое сделали и остальные мужчины. И тут Питер увидел нечто, от чего его зрачки слегка расширились, а сердце забилось чуть быстрее: перстень на безымянном пальце. Такой же, какой в своё время вручили и ему, когда он вместе с друзьями два года назад внедрялся в банду «Стража». Он не подал особого вида, хотя его зрачки и сильно расширились в моменте, лишь через несколько секунд он мельком обернулся на остальных — по их выражению лица было видно, что и они тоже всё поняли.

— Какими вы судьбами в нашем захолустье? Сюда обычно по своей воле не идут, видимо, у вас всё действительно очень дерьмово.

— Мор всю деревню сгубил, только мы божьей помощью живыми и остались, поля косить, а уж тем более засеивать мы впятером не можем, — Питеру было очень трудно разговаривать размеренным и спокойным голосом после таких потрясений, да ещё и врать при этом, но он старался изо всех сил.

— А ты чего же в город не подались? — спросил страж с небольшим недоверием, и его взгляд скользнул по лицам путников.

Питер замешкался, чувствуя, как кровь стучит в висках.

— Да кому мы там нужны, мастер, мы ничему, кроме земледелия, не обучены, а до столицы герцогства, где находится ближайший за… завоз? Или как это называется, я уж не знаю, путь и того больше.

— Так как бишь ваша деревня называлась? — как будто пропустил мимо ушей ответ страж.

— Хоспения, в паре недель от Луговищ.

— Да, что-то такое я слышал, — словно успокоился «допросчик» и опустошил вторую рюмку. — Работа у нас всегда есть. Девочка на кухне сгодится, а вы… может, из вас что-то дельное слепить и получится. Конечно, магистр запретил нам привлекать к нашему ремеслу непосвящённых, но, откровенно говоря, мочился я на него с вершины стены, уже с десяток лет пытаюсь выбить у него деньги на реконструкцию замка и ещё хотя бы с десяток нормальных людей, а не такой сброд, как этот, — он указал взглядом на тело убиенного, — для отражения набегов зеленокожих, не говоря уже о вылазках за стену. Первый разведчик уже мне всю плешь проел, последний раз мы были за стеной с год назад, потеряли в засаде этих тварей пятерых хороших бойцов, с тех пор и не ходили. А всё почему? Карты устарели, ими уже только задницу подтереть, эти же твари постоянно мигрируют, не сидят на месте, им же надо как-то кормить свой скот, а за стеной… там из еды только трава, да и та в дефиците, так что нам ещё везёт, что эти гады большую часть времени воют друг с другом, за траву! — он усмехнулся и выпил очередную рюмку.

— Прошу прощения, мастер, — снова о себе заявила Гирда, — но я очень часто ходила с деревенским старостой на охоту, по дозволению барона, конечно, он позволял нам отстреливать зайцев и другую мелкую дичь, так что глаз у меня намётан. Могу поразить его в глаз с десятка метров, минимум, — на этом слове она сделала акцент, и её голос прозвучал с такой уверенностью, что капитан даже отставил рюмку.

— Боги, да ты мне всё больше и больше нравишься, девочка. Как тебя зовут?

— Элли, — Гирда произнесла имя мягко, и Питер понял: видимо, асгарское имя вызвало бы у него подозрение, умно.

— Прекрасное имя.

— Ребята были отличниками по фехтованию в школе Белхарта, — вставил профессор, — кто знает, может, милостью богов через год-другой смогут продолжить своё обучение.

— Да вы учились в столице герцогства? И какой факультет?

— Искатели, — сказал Роджер, и его голос прозвучал почти гордо.

— Да уж, — он допил содержимое бутылки уже из горла, — Беллиум услышал мои молитвы, воины, пусть и подростки, и прекрасная лучница, я уже знаю, что с вами делать. Самое время проводить вас в замок.

— Гор, — он положил несколько серебряных монет на стойку, — уберись тут, а то некрасиво…

— А тело куда?

— Унеси живоглотам на псарню. Скоро пёсики наконец пойдут на прогулку.

Внутренний двор замка был ничуть не лучше всей территории «Оазиса». Едва они миновали арку, как в нос ударил запах ржавого железа, старого дерева и застоявшейся воды. Ристалище, с оградой из покосившихся досок, стойка с оружием, за которым в последний раз ухаживали лет десять назад, куча едва не сгнивших бочек неизвестного предназначения — всё это выглядело так, будто время здесь текло медленнее, но неумолимо разрушало каждую вещь. Но три вещи сразу же бросились мальчику в глаза. Передняя стена из чёрного камня, уходившая так высоко, что даже полностью отведя свою голову наверх, он не видел её вершины — только бесконечную серую громаду, упирающуюся в небо. Кладка, конечно, давно расшаталась, а в некоторых местах была и вовсе в аварийном состоянии, но было понятно: она здесь простояла многие сотни лет, и сможет простоять не меньше. Камень был шершавым, холодным на вид, кое-где поросшим мхом цвета старой меди. Деревянный лифт из блоков, подобно таким, которые можно было увидеть в древнем Египте, вёл на её вершину, хотя, смотря на уставший вид конструкции — верёвки, истрепавшиеся до белых нитей, скрипучие шкивы, — мальчик не очень-то и спешил подниматься на её вершину. И, конечно же, массивные железные ворота. Но были они отнюдь не высокие, максимум полтора метра в высоту и меньше метра в ширину, там даже обычный человек не пройдёт не согнувшись; очевидно, это было сделано, чтобы оркам было крайне неудобно их штурмовать, с их двухметровым ростом. Металл ворот был испещрён царапинами и зазубринами — немыми следами давних попыток прорыва.

На ристалище тренировался на деревянном манекене, вырезанном буквально под орка, не молодой мужчина. Все его лицо было в многочисленных шрамах — белые полосы пересекали щёки, лоб, подбородок, — а длинные седые волосы он заплёл в косу, которая тяжёлой змеёй лежала на спине. Каждое его движение было экономным, выверенным, без тени лишнего усилия.

— Шей, кончай калечить дерево, у меня для тебя отличные новости, — сказал командир. Мужчина выдохнул, снял перчатку, протёр с морщинистого лица пот и обернулся.

— Это ещё кто?

— Беженцы, но если они мне нагло не наврали, то они для нас прямо-таки золотые.

Капитан в красках пересказал ему всю историю их «семьи», и по мере его рассказа брови разведчика то поднимались, то хмурились.

— Ну, пускай докажут делом, — он кивнул в сторону Питера. — Эй ты, иди сюда, покажи, что умеешь. Главный разведчик говорил уставшим голосом, без явного энтузиазма, наверняка он за свою жизнь перевидал много таких «смельчаков» и навряд ли на что-то надеялся.

Питер уже хотел идти в его сторону, но тут профессор аккуратно положил ему руку на плечо.

— Не забывай, кто ты, «сынок», — сказал он шёпотом. Намёк был Питером понят, хоть и не сразу. Не выкладываться полностью. Не показывать, на что он способен на самом деле. Быть обычным крестьянским парнем, который когда-то учился фехтованию.

Он подошёл к стойке и взял одноручный меч. Клинок был несколько тяжелее всех тех, что он держал раньше в руках, да и цвет немного отличался — он был темнее, с синеватым отливом старой стали. Рукоять, обмотанная вытертой кожей, легла в ладонь грубовато, но надёжно. Питер сделал поклон, чувствуя, как солнце припекает затылок.

— Брось, парень, мы не за жопу знатной девки поединок устраиваем, мы на стене, защищайся!

Он кинулся на него в атаку, нанося рубящий удар сверху своим массивным двуручным мечом. Воздух засвистел, рассекаемый клинком. Питер старался максимально не использовать свои рефлексы, но получалось не идеально. Он сделал нырок влево, в последнюю секунду уйдя с линии удара — меч с глухим стуком вонзился в землю там, где он только что стоял. Он уже хотел контратаковать, увидев открытый на долю секунды бок разведчика, но все его планы нарушила его серия. Он, видимо, предвидел такой исход и сразу же после того, как его клинок коснулся земли, сделал удар наотмашь в его сторону; если бы не рефлексы, и это был бы не учебный меч, Питеру бы разрезало живот. Он не ожидал такого поворота событий и по инерции сделал кувырок назад, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Уклоняешься ты весьма неплохо, парень, но попробуй хотя бы меня ударить.

Он находился в ожидающей позиции — меч опущен, ноги чуть согнуты, взгляд цепкий, как у ястреба. Питер чертил вокруг него круги, не сводя с него глаз; он читал движения его ног, пульсацию вен на кистях рук и то, куда смотрели его глаза — всё как на тренировках в школе и в крепости «клинков». Он не должен был его побеждать, это было бы уж слишком подозрительно. Питер сейчас даже не понимал, а получилось бы у него, даже если бы он хотел. Его рефлексы спасли его от поражения, он может сражаться с ним очень долго за счёт запредельной выносливости, надеясь, что тот допустит ошибку или устанет, но победить его с наскока? Сейчас? Профессор бы, может, и справился, но мальчику это точно не по силам.

Питер сделал первый удар, слева, туда, где не было меча, но, похоже, именно этого старый «волк» и ждал: он сразу же сделал колющий удар навстречу, а сам отошёл чуть назад, ушёл с зоны поражения. Его клинок со скрежетом отвело в сторону, а остриё меча соперника неумолимо приближалось к шее Питера. Он снова увернулся, но почувствовать, как холод острия меча щекочет его подбородок, ему всё же довелось. Такого разведчик, похоже, не ожидал. Оно и понятно — такие «финты» обычно не берутся, если уж противник и подставился под встречную атаку, то удара от неё не избежать. Это мальчик слышал ещё когда у них на втором курсе фехтование вёл бывший командир «алых грифонов». Питер мог ударить в незащищённое тело и почти ударил — соблазн был очень велик, — но в последнюю секунду он всё же вспомнил, что ему нельзя этого делать. Он сделал вид, что растерялся, и продолжил серию, когда Шей уже вернулся в стойку. Тот мастерски блокировал все его удары — колющие, рубящие со всех возможных направлений. Питер решил использовать свою любимую связку: левый, правый, верхний, левый и, под конец, удар с разворота. Она работала почти всегда, Питер делал ставку на неожиданность, жертвуя защитой. Но в этот раз он почувствовал предательский импульс, как его меч пытается улететь куда-то в сторону; он уже хотел сделать кувырок назад, но не успел — ощутил холод металла у своей груди. Он повернул голову и увидел уставшее, но довольное лицо разведчика.

— Да… измотал ты старика, парень. Не соврал, кое-что ты, конечно, умеешь. Но… до идеала тебе как пешком до столицы. Надо думать, остальные покажут себя не хуже, да и стар я уже для турниров. Мой первый тебе совет: если не знаешь, с кем дерёшься, никогда не исполняй таких фокусов, ты и сам наверняка понимаешь, что сильно подставляешься в этот момент. Был у меня один знакомый, ещё в… старой жизни, из знатной семьи, двери в трактиры открывал ногой, и как всегда что-то не поделил с посетителем. На вид он ничем не примечался, какой-то путник или беженец, лицо закрывал тёмный изорванный плащ. Он, кажется… сделал ему замечание. Мой знакомый, не долго думая, схватился за меч. «Да как ты смеешь, ты знаешь, кто я такой?» Да только тот молча встал, схватил его за шею, неестественно выгнул кисть, и тот начал харкаться собственной кровью. После чего тихо вышел. Мы сначала подумали, что тот его задушил, шею сломал. Да только из дырки в шее начала фонтанировать алая кровь. Я и не понял, кто, чёрт возьми, это был, но тут корчмарь усмехнулся и сказал мне: «Не повезло на этот раз милорду, нарвался на „клинка“». Давно это было, лет тридцать назад, если не больше, до того, как обезумевший сброд спалил их последнее пристанище и они ещё ходили по окраинам нашей империи, добивая оставшихся монстров и перебиваясь парой медиков за голову гуля.

В этот момент по Питеру пробежал холодный пот, он как бы случайно убрал правую руку за спину — туда, где в рукаве покоился клинок. Старик говорил о клинках так буднично, с каким-то усталым уважением, и это пугало больше, чем прямая угроза.

— Ну, что-то я заговорился. Идёмте-ка, сходим к квартирмейстеру, он вам определит место и паёк, а завтра начнём готовиться к походу.

— Походу? — голос Питера прозвучал чуть громче, чем он хотел.

— Конечно, или вы хотите, чтобы я вас определил на кухню? Я уже обрадовался, что наконец нашёл толковых разведчиков, хоть и весьма юных. Давно надо разведать, что творится за стеной на нашем участке. Или ты уже в штаны наложил, парень?

Конечно, Питеру не очень хотелось иметь дело с орками. Он мельком посмотрел на профессора — тот тихо кивнул. Значит, придётся иметь дело с зеленокожими, подумал Питер, и внутри у него всё сжалось в тугой узел.

— Не передумал, да, ребята? — он посмотрел на друзей. Те без особого энтузиазма, особенно Дуглас, но согласились, кивнув. И вот в этот самый момент прозвучала фраза от дозорного:

— Гонец, открыть ворота!

Во внутренний двор въехал обессиленный путник, который в этот же момент упал с лошади — та всхрапнула и шарахнулась в сторону. Тело глухо ударилось о землю, подняв облако пыли.

— Воды ему! — крикнул командир, и кто-то из стражей уже бежал с флягой.

Жадно опустошив фляжку, да так, что подавился и закашлялся, он всё же заговорил. Голос его был хриплым, срывающимся:

— Орки…

— Где? — оживился разведчик, подавшись вперёд. — Сколько?

— Напали на Раздольное, перебили всех… я… взял коня старосты и помчался со всех ног… Не меньше десяти.

— Отведите его в гостевую комнату, — распорядился командир. Двое стражей подхватили гонца под руки и повели прочь, а его шатающаяся тень ещё долго мелькала в арке.

— Эта деревня в сутках пути на восток. Скотоводы, пасли овец. Навряд ли зеленокожие остановятся на этом. Следующей деревней у них на пути будет «Прижитки». Наверняка они движутся в сторону Простора. Если выдвинемся завтра на рассвете, можем успеть, — заключил командир, и его голос звучал как приговор.

— Я соберу людей. Эй, Гейл! — он подозвал другого дозорного. — Отведи их к квартирмейстеру. Им нужно оружие, доспехи, спальни и ужин.

— Слушаюсь.

Кабинет квартирмейстера находился возле склада на цокольном этаже. Спускаться пришлось по узкой, выщербленной лестнице, где каждый шаг отдавался эхом. Мужчина далеко за сорок перебирал учётные книги за старым каменным столом, освещённым одной свечой — её колеблющееся пламя бросало на стены длинные, уродливые тени.

— Чего вам? — он окинул их раздражительным взглядом. — Эти маловаты для висельников.

— Добровольцы, привёл лично лорд-главнокомандующий. Первый разведчик распорядился выдать им оружие, доспех и кров. Завтра мы выдвигаемся перехватывать рейдерский отряд орков.

— Надеюсь, на их размер что-нибудь будет. — Он закрыл книгу, от которой полетела пыль, заставив Гирду прикрыть нос. Взял со стола связку ключей и открыл дверь сбоку от себя.

Было видно, что снаряжение не обслуживалось годами. Доспехи были измятыми или ржавыми, а мечи покрылись паутиной — серебристые нити тянулись от гарды к гарде, как погребальные саваны.

— Выбирайте… для неё доспеха ясен пень нету, так что… пусть берёт на пару размеров больше. — Он просканировал её сверху вниз и усмехнулся. Гирда лишь фыркнула и демонстративно отвернулась к стойке с оружием.

Ребята из великого множества нашли несколько подходящих панцирей, которые были им не слишком велики и не были уж совсем убитыми. Они были весьма и весьма тяжелее всех тех, что они носили до этого. В них не было ни единого зазора: в местах сгиба суставов были своеобразные ракушки, а под доспех ещё и надевалась кольчуга. Шлемы были глухими, и видеть в них можно было лишь через узкую щель в забрале — мир сразу превращался в тонкую полоску света. Весь доспех был покрыт шипами, а на предплечьях были заострённые лезвия, как у пилы. Ноги тоже были защищены составными поножами до самых ступней. В итоге ребята превратились в неповоротливые стальные горы — каждый шаг отдавался лязгом и скрежетом металла о металл.

— Эти доспехи выдержат один-два удара рубача, хотя… вашим рёбрам я бы всё равно не позавидовал, так что старайтесь, чтобы по вам не попадали. — Квартирмейстер усмехнулся, и в полумраке его лицо показалось Питеру похожим на череп.

Их комнаты были ничуть не лучше тех, которые они могли бы встретить в захолустных трактирах на второстепенной дороге. Они выглядели примерно так же, как в их твердыне, когда они прибыли туда больше года назад: всё в пыли и паутине, мебель ходила ходуном, половицы жалобно скрипели при каждом шаге. Воздух стоял спёртый, пахло старой шерстью и плесенью, а сквозь раздвинутые ставни сочился тусклый, словно разбавленный временем, солнечный свет. Ребят разместили в одной комнате, Гирду во второй, а профессора в третьей. Дуглас, поморщив лицо, не снимая перчатку, попытался стряхнуть вековую пыль с матраса; она поднялась в воздух, преломляясь от солнечного света, который шёл из окна с раздвинутыми ставнями, а вместе с ней взмыли вверх и гусиные перья, коими он и был наполнен. Пылинки закружились в медленном танце, и на мгновение комната наполнилась призрачным сиянием. Он вздохнул — тяжело, с присвистом — и уселся на просевшую под весом доспеха и заскрипевшую кровать, и этот скрип был похож на стон раненого зверя.

— Что вы об этом думаете? — сказал Роджер, пытаясь расстегнуть панцирь, и его голос прозвучал глухо, словно сквозь слой ваты.

— О чём? — Питер положил перчатки на «кровоточащий» зарубинами стол и принялся помогать другу, чувствуя, как холодный металл застёжек обжигает пальцы.

— А то сам не понял, — сказал он немного раздражённым голосом, дёрнув плечом.

— Мы влипали в истории и похуже.

— Хуже? Ну давай загибать пальцы. А ты, Дуглас, давай оценку от одного до десяти, по уровню безумия. Впасть в транс и с огромным орочьим оружием на первом курсе выходить на бой с профессором фехтования.

— Пять… — сказал Дуглас и почесал подбородок под кольчужным койфом, звякнув металлом. Питер расстегнул последний ремешок. Роджер при помощи друга снял панцирь через голову, и с глухим стуком бросил его на пол, и принялся помогать с этим Питеру.

— Вступить в полутайную и сомнительную с точки зрения законности организацию мутантов, которая сотни лет борется с другой, ещё более таинственной организацией и попутно истребляет монстров. Через несколько минут после того, как мы узнали о её существовании.

— Я думаю, семь, — Дуглас принялся сам расстёгивать ремни, и его лоб покрылся испариной.

— Ты когда научился так складно разговаривать, дружище? — в этот момент и с панцирем Питера было покончено.

— Твой брат отличный пример, знаешь ли. Так вот, продолжим. — Они принялись за защиту рук. — Первым же заданием отправиться внедряться в ячейку этого ордена, прикинувшись дурочками. Поспособствовать захвату школы, раскрыть себя, чуть не помереть, привязанными к сточной канаве, и спасти директора школы.

— Наверное, восемь, — Дуглас кое-как сам снял с себя панцирь, а ребята принялись за поножи.

— Стать мутантами и весь второй год в школе, вместо того чтобы нормально учиться, шастать в бесконечных катакомбах с постоянным риском помереть, выслеживая там бандитов, которые каким-то чудом скрылись в них после освобождения школы и притворялись орками, несколько месяцев пробыть в изолированной крепости без какой-либо нормальной еды, каким-то образом найти их и убить.

— Ну, это восемь с половиной, может, девять, — ребята повесили доспехи на стойки и принялись помогать другу.

— Про внешние земли я вообще молчу…

— Ну, это точно десять.

— А вот это? Идти через половину королевства до самого края света, чтобы убить капитана вечных стражей, прикинувшись крестьянами, и попутно нам теперь нужно каким-то образом ликвидировать отряд орков, которые в несколько раз больше тебя по всем параметрам.

— Ну, это…

— Да жопа это! — не выдержал Роджер. — Ладно мы, с рефлексами и этой чудо-бронёй, может, и не помрём в первые секунд десять, а потом? Про Гирду я вообще не говорю. Да её…

У Питера промелькнула перед глазами сцена из сна — кровавая, мгновенная, и холод скользнул по позвоночнику.

— Заткнись! — вспылил Питер, и его голос разнёсся по комнате, заставив друзей замереть. Ребята молча окинули его взглядом.

— Прости, перегнул, наверно…

— Нет… Ты прости, не знаю, что случилось… — Питер потёр лоб. — Гирда же лучница, она будет вдалеке. А ты… — Питер улыбнулся, — вы с ним телами не поменялись? Обычно Дуглас у нас паникует. Не бери в голову, столько пережили и будь я проклят, если не переживём это. Я уверен, не знаю почему, просто уверен, что судьба нас так быстро не отпустит…

В этот момент в комнату зашли Гирда и Профессор. Гирда вошла первой, и её шаги были тихи, несмотря на громоздкие латы; Профессор следовал за ней, и в его глазах читалась усталая мудрость.

— Вы бы болтали ещё громче, а то мало ли, эльфы на Аленоре вас не услышат, — съострила Гирда. Её длинные белые волосы были распущены, и в латах она казалась чуть ли ни в два раза больше. — Ненавижу тяжёлую броню, она натирает везде, где только можно, я как будто муравей, нацепила на себя в два раза больше собственного веса, — отшутилась она под конец, и на её лице за долгое время снова промелькнула улыбка — лёгкая, словно луч солнца в подземелье.

— Она права, так громко об этом говорить не стоит. Что касается орков, я прекрасно понимаю ваши опасения. Я сам с ними имел дело только один раз и очень-очень давно. Не меньше полувека назад. — Он уселся на кровать, и пружины жалобно взвизгнули. — Я тогда уже несколько лет как «встал на тракт», то есть окончил своё обучение и отправился искать любую информацию об ордене и попутно брал заказы на монстров. Судьба занесла меня в это прекрасное место, Предел. Жителей терроризировал одинокий орк, который, видимо, что-то не поделил с рейд-боссом — так они называют своих военачальников — и был изгнан. А может, и сам ушёл, я у него не спрашивал. Об орках нам рассказывал наш мастер. Авентус. — Глаза на морщинистом, старческом лице профессора, со множеством шрамов, смотрели куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь годы. Он был полностью в своих мыслях. — «Орки есть существа грозные, с развитой мышечной системой, кожа их может разниться от желтоватого до чёрного цветов, факт этот говорит о возрасте особи. Чем она старше, тем темнее будет. Верхняя их конечность имеет три указательных и один большой палец, как и нижняя. У данных гуманоидов пониженный болевой порог, всё потому, что нервная система у них не обширная и не глубокая. Обычные порезы не вызовут у них никакой реакции. Какой-либо доспех или защиту они зачастую не имеют. В силу примитивного строя и отсутствия нужных ресурсов. Лишь вожаки могут себе позволить самодельные панцири из награбленных металлов. Который, чаще всего, идёт на их оружие. Во время боя у них идёт огромный выброс гормона адреналина, в силу чего измотать их не представляется возможным. Высоким интеллектом данные гуманоиды не обладают, в силу чего в бою предпочитают использовать произвольные рубящие удары. Говорят на низком наречии всеобщего языка, и, конечно, понять его и возможно человеку, но крайне трудно. Но, чем особь старше, тем более опытной она становится, и может использовать не привычные для данного вида тактики и приёмы. В бою с ними вам поможет, как и при встрече с любым другим гуманоидом, яд висельника, который пагубно влияет на плоть и нервную систему. Однако надо помнить, что она у них расположена глубже, чем у людей, поэтому следует использовать точечные колющие удары, а также стараться перереза́ть артерии и вены, которые у данного вида крайне выражены, особенно в момент боя. Первым делом старайтесь перереза́ть сухожилия в нижних конечностях, под коленным суставом и вдоль боковой стороны в верхней её части. Таким образом вы лишите особь подвижности и даже броня станет для вас незначительной трудностью». — Отрывок из книги «Природа орков» врача ордена вечных стражей Клавиуса Бравика в адаптации для ордена клинков от неизвестного брата.

— На словах звучит довольно понятно, — оптимистично сказал Дуглас, хотя его пальцы нервно теребили край ремня.

— А на практике? — с недоверием спросил Роджер.

— А на практике… Сам не знаю. Договорился я с тем орком. Он что-то мне пытался объяснить на своём наречии, чему я был крайне удивлён, ведь ожидал резкого нападения. В итоге мы сошлись на том, что он отдаёт мне ухо, а сам уходит как можно глубже в лес.

— И вы ему поверили?

— По правде сказать… Струсил я. На тот момент мне было чуть больше, чем вам. Никого страшнее вурдалака я не встречал. Кто знает, не согласись я тогда, может быть, и не встретились мы с вами никогда. Стал бы очередным юным клинком, который закончил свой путь, так и не успев его начать. Жалею ли я об этом? Я стараюсь об этом не думать. Прошлого не вернёшь. Но теперь… струсить нам никак нельзя. Стоять будем плечом к плечу, чтобы подстраховывать друг друга, Гирду из глаз стараться не выпускать. Не знаю, помогут ли нам советы из книги, но точно знаю, что нам предначертано нечто большее, чем остаться лежать у какой-то деревни на краю света. Ежели их убивают обычные висельники, то чем хуже мы? Разве я не прав?

— Как и всегда, профессор, — заключил Питер.

— Вот и славно, — он похлопал его по плечу, встал и поспешил покинуть помещение.

— Я видела его глаза, — сказала Гирда. — Было видно, что ему тяжело было об этом говорить.

— Наверное, не хотел терять перед нами лица, — заключил Питер.

— Возможно, он хотел дать нам понять, что все люди, кем бы они ни были, могут совершать ошибки, — сказал Роджер.

— Я бы не сказала, что это была ошибка. Скорее всего он хотел нам сказать, что самый сложный выбор — то, что́ бы ты ни за что не хотел делать, — он может оказаться и самым правильным.

— А правильный ли мы выбор сделали два года назад? — спросил Роджер.

— А ты сомневаешься? — спросил Питер.

— Нет, просто… Чёрт, да для меня самым сложным выбором до поступления в школу было вырвать сначала этот сорняк или соседний. Трудности… Оно конечно, но вот выбирать. Боги, этого я никогда не любил. Этот капитан… Он спас Гирду, приютил нас, да он вечный страж в конце концов. Он давал клятву перед богами. Я к тому… Может, это ошибка? Может, он просто снял этот перстень с чьего-то трупа?

— У нас в том мире есть такая, скажем, поговорка: «волк в овечьей шкуре». Она означает, что злодей, дабы не выдать себя, на публике ведёт себя очень хорошо, скрывая свою истинную натуру. Да и навряд ли он на стену попал за красивые глаза. Он висельник, и вполне мог попасть на стену за то, что сотворил, служа ордену.

— Но что? — вопросил друг.

— Если тебе так интересно, спрошу его после… кхм… перед смертью.

— Ты снова хочешь лично нанести удар? — спросил Дуглас.

— Кто-то же должен… — Гробовая тишина после их беседы стояла ещё несколько минут, пока её наконец не нарушила Гирда.

— Питер, пойдём со мной, поможешь мне снять этот проклятый доспех. От него воняет так, как будто после кончины его прошлого владельца его даже не сполоснули.

— Конечно, — Друзья лишь немного усмехнулись, понизив гнетущую атмосферу в помещении на несколько градусов. Комната Гирды ничем не отличалась от той, что выделили ребятам. Четыре кровати, стол, несколько стульев и шкаф с покосившейся дверью.

— Что ты обо всём этом думаешь? — тихим и нежным голосом спросила Гирда, пока Питер расстёгивал лямки на панцире. Пальцы его работали осторожно, почти ласково.

— Это просто ещё одно испытание, которое нам надо пережить. У нас уже было множество таких, и в будущем будет не меньше.

— Что ты чувствовал, когда убивал… Годрика, стража…

— Облегчение… Эйфорию… Словно ты закончил то, к чему шёл так долго. А после — тяжесть. Словно мне на душу повесили очередной камень, который тянет меня в пучину неизвестности. — Панцирь глухим ударом упал на пол, подняв облачко пыли.

— Когда по дороге в Асхаин, в прошлом году, на нас напали бандиты, и моя стрела вонзилась в шею одному из них… Когда сегодня Главнокомандующий обезглавил того стража и меня окатило его алой кровью… Я ничего не почувствовала. Будто так и должно было быть. Будто в этом нет ничего ненормального. Впервые я убила… Лет в девять-десять. Когда отец стал брать нас с Рандви в походы на Аленор. Мы встали в стену щитов, дабы закрыться от стрел эльфов. А лучников, в том числе и меня с Рандви, поднимали на щиты, и мы стреляли наотмашь. Это было быстро… в общем-то, не больше пары секунд. Но я отчётливо помню, как я попала эльфу прямо в глаз. Мы помечали свои стрелы краской, чтобы после боя честно делить трофеи. Когда я посмотрела на плоды своих трудов, я лишь улыбнулась… Отец похлопал меня по плечу, я забрала его лук, кинжал, выдернула стрелу, и, как и все прочие воины, отрезала ему уши, а после повесила себе на шею. В твоём мире это нормально? — спросила она робким, немного дрожащим голосом. А Питер уже снимал с неё кольчужный койф.

— Нет, не думаю, — он улыбнулся. — Ну а какая мне разница.

— Может, и не зря нас называют варварами… И как тебя угораздило полюбить такую, как я… — По её щеке потекла слеза, оставляя блестящий след.

— Какую? — он провёл рукой по её подбородку. — Сильную? Смелую? — Его пальцы проходили через её белые кудри. — Умную? — Он прижал её к себе. — Красивую? Пусть весь этот проклятый мир сгорит в адском пламени, мне в нём важна только ты… — Он силой расшнуровал её кожаную куртку и страстно стал пожирать своим ртом, от ушей до шеи. Гирда лихорадочно начала распутывать узлы на его верхней одежде, а после впилась своими когтями в его спину.

— Ты точно этого хочешь? — на секунду остановился он и посмотрел в её рубиновые глаза, горящие в полумраке.

— Я всегда этого хотела. С того самого бала в замке Дугласа. Весь мой мир поместился в твои глаза, что тогда, что и сейчас. Да и… другого раза может и не представиться.

Ещё около часа после они провалялись на кровати, укутавшись шкурами разных зверей. Комната наполнилась их дыханием, запахом кожи и пота. Глядя на спину Питера, непосвящённому человеку могло показаться, что он заслужил ни один десяток ударов плетью, а лицо Гирды напоминало собой следы хорошей драки.

— Останься со мной до утра… — Она провела рукой по его плечу, когда он встал и начал застёгивать ремень.

— Если сюда вломится первый разведчик… Боги… что же он подумает.

— У них в Ардавии это дело привычное, — Гирда усмехнулась.

— И всё же… Завтра предстоит тяжёлый день, нам надо выспаться. А ты из меня… высосала все силы. — Гирда игриво посмотрела на него.

— Таким достойные леди не занимаются… Благо я не из таких.

— Увидимся утром, — Он подошёл и крепко-крепко её поцеловал, силой стащив с себя руку, тянущую его обратно. Вернувшись в свою комнату, он увидел, что его друзья тоже времени зря не теряли. По полу были разбросаны несколько бутылок вина, в воздухе витал терпкий аромат перебродившего винограда.

— А я и говорю ей… Я никогда не буду пить вино, — сказал Дуглас заплетающимся языком.

— А она тебе что? — вопросил друг.

— Почему же, сынок?

— А ты ей что?

— Потому что виноград топтала ногами наша служанка. А ей пятьдесят лет. — Друзья засмеялись. На Питера они обратили внимание только тогда, когда он сел рядом с ними.

— Ещё есть? — весело спросил он. — Надеюсь, этот виноград потоптали как следует. — Увидев его, друзья засмеялись ещё пуще прежнего.

— А мы всё гадали. Ломаете ли вы там мебель или убиваете друг друга.

— «А то мало ли эльфы на Аленоре вас не услышат», — спародировал Гирду Роджер.

— Питер, похоже, послужил на невольничьем корабле, — сказал Дуглас, смотря на его спину.

— Боги, хорошо, что у её сестры коготки покороче.

— А у Элен их вообще почти что нет.

— За коготки! — сказал Роджер.

— За девушек! — добавил Питер.

— За девушек и их коготки! — заключил Дуглас.

Ранним утром, когда солнце только-только появлялось над стенами замка, ребята в полной выкладке стояли возле конюшен. Лошади фыркали и били копытами, из ноздрей вырывался пар. Питеру не было страшно, он в глубине своей души знал, верил, что это не путь в конец их жизни, а очередная её глава. Разум после вчерашнего хоть и был немного помутнён, хотя бы боли, которой наверняка бы его наградила его многострадальная спина, он больше не чувствовал.

— Ездить верхом приходилось? — спросил первый разведчик, и его цепкий взгляд скользнул по лицу Питера, словно он пытался прочесть там что-то, скрытое за словами.

— Пару раз, — уклончиво ответил Питер, чувствуя, как конь под ним переступает с ноги на ногу, нетерпеливо всхрапывая. Утренний воздух был колючим и холодным, от дыхания поднимался пар.

— Вот и славно. Лошади уже начищены, покормлены и снаряжены. Пищи в сумках на несколько дней пути. Нам должно хватить.

— Куда мы едем? — спросила Гирда, которая кое-как замазала синяки на лице и шее кремом; но даже сквозь слой белизны проступали тёмные пятна, напоминавшие о вчерашней ночи.

— Будем перехватывать орков на границе с Простором. Их должно быть не больше десятка. Мы справимся.

Помимо ребят, Профессора и первого разведчика, вместе с ними отправились ещё пять стражей, в том числе и те двое, которые досаждали им вчера в таверне. Путь их пролегал по иссушенным степям Предела. Ветер, горячий и сухой, нёс запах пыли и полыни, забивал ноздри, трепал гривы лошадей. Редкие деревья и кустарники, скрюченные, словно в мольбе о воде, небольшие камни, да бесплодная желтоватая почва, которая иногда покрывалась зарослями травы или небольшими каменистыми холмами, — всё, что их окружало весь день пути. Небо было блёклым, выцветшим от зноя, и лишь к вечеру наливалось багрянцем, словно рана.

— Слушайте, — начал по дороге один из стражей, поравнявшись с Гирдой. — Вы уж простите нас за вчерашнее. Нам от алкоголя просто голову сносит…

— Как жаль, что данная фраза перестала иметь переносное значение только для вашего друга… — изящно огрызнулась Гирда, не поворачивая головы.

— Не зазнавайся, девчонка, — ответил второй. — Мой друг просто проявил вежливость. Если бы не главнокомандующий…

— Если бы не он, — перебил его Питер, и голос его прозвучал как удар хлыста, — я бы вспорол тому ублюдку брюхо ножом. Так, как его там звали?

— Лю…

— Да мне плевать, его душу до скончания времён будут терзать твари Морриса в Аурисе. — Каждое слово Питера падало в тишину, нарушаемую лишь стуком копыт.

— Забери свои слова обратно, подлец! — он проехал вперёд и перегородил Питеру дорогу, конь под ним заржал и встал на дыбы. — Люций ни раз спасал мне жизнь, там, за стеной.

— Если ты не хочешь в ближайшее время составить ему компанию, я бы советовала тебе не делать резких движений, — Гирда держала лук с наложенной стрелой подле колена, тетива была чуть натянута. — А то кто знает, в пылу битвы рука дёрнется… И ты захлебнёшься собственной кровью.

— Так, хватит! — вспылил первый разведчик. — Нам ещё предстоит драться плечом к плечу, и в выживании нам ваши склоки никак не помогут.

— Согласен с вами, разведчик, — Арчибальд вдумчиво на них посмотрел, и дал понять, что сейчас не лучшее время и место, чтобы разжигать конфликт. Взгляд его был тяжёлым, предупреждающим.

— Мы… уже долго в пути, нервы у всех на пределе, переночуем возле того холма. Меняться в дозоре будем каждые два часа.

Собрав с ближайшей округи всю древесину, коей было крайне мало — лишь чахлый кустарник да сухие корни, — они разожгли костёр. Огонь затрещал, выхватывая из темноты лица, делая их похожими на маски. На ужин у них было вяленое мясо и немного фруктов и овощей, из чего они сделали весьма недурную похлёбку. Густой душистый пар поднимался над котелком.

— Вот она, свобода… — сказал разведчик. Питер первый раз увидел, что он улыбается. На его лице, которое отнюдь не пожалели года и битвы, он впервые увидел долю счастья. — Хоть за что-то можно сказать спасибо этим существам, иного шанса выйти за стену, кроме как очередной набег за нее, у нас, стражей, нет.

— Существам? — спросил Роджер. — Не тварям?

— У меня нет к ним никакой излишней неприязни, сынок. Я отношусь к ним как к равному врагу. А к нему всегда стоит относиться с честью. Чем они хуже нас? Тем, что наши предки загнали их в безжизненную степь? Я их прекрасно понимаю… Что вы видите под ногами?

— Землю, траву, — ответил Дуглас, глядя вниз.

— А теперь представьте, что нет ни земли, ни травы. Только иссушенная, потрескивающаяся почва, которую очень легко принять за гладкий камень, и трещины эти уходят далеко за горизонт. Племена кочуют от оазиса к оазису, попутно вырезая друг друга за эти крупицы жизни. Что бы вы делали, оказавшись в такой ситуации? Бежали. Даже наш, далеко не идеальный, преде́льский климат для них кажется Аленором наяву. Я им даже немного завидую… Вот она, свобода.

— Вы не чувствуете себя свободным? — спросил Питер, и его вопрос повис в воздухе, как дым.

— Мальчик мой… Свободным я был лет тридцать назад, пока не попал на стену. За границами Предела меня казнят на месте как дезертира.

— А за что вы попали на стену? — спросила Гирда. Отблески костра плясали в её глазах.

— Я был… десятым сыном в семье, — разведчик усмехнулся. — У отца получались только мальчики. Когда он умер, мне в наследство досталось в десяток золотых монет да меч из его коллекции. Деньги я пропил в первый же день. А жить как-то было надо. Идти в армию? Чтобы до конца жизни полировать плац? Или сгинуть на бессмысленной войне. Меня такая жизнь никогда не привлекала. В корчме я познакомился с такими же, как и я. Лишними детьми. Кто был крестьянином, кто, как и я, мелким лордом. Но в нашей ватаге не было знамён. Мы грабили путников и торговцев на королевском тракте от Элнара до Белкарта. Но наша вольная жизнь продлилась недолго. Гвардейцы дома Григори поймали нас, не прошло и года. А арестовал меня мой собственный брат… — Разведчик усмехнулся, но в этой усмешке было больше горечи, чем веселья. — Сейчас я уже понимаю, что стоять на одном месте было нельзя. Надо было перемещаться между герцогствами, а то и королевствами. Тогда бы мы прожили ещё долго.

— Вы не жалеете? — спросил Дуглас, подавшись вперёд.

— О чём? Если бы боги мне дали ещё сотню жизней, я бы и в них занимался этим же. В этом была свобода… Мы не отвечали перед королями, только перед собой и богами. Моя совесть чиста, я уже тридцать лет искупаю свои грехи. Все, кого я убивал, так или иначе этого заслужили.

— Даже простые торговцы? — спросил Питер.

— У них был выбор: отдать нам всё мирно или умереть, исход был один — мы получали своё.

— И вас не беспокоила ни их судьба, ни судьба их семей? — спросила Гирда, и голос её дрогнул.

— Тебе приходилось убивать, Элли? — Гирда прикусила губу. — Приходилось… Всегда ли ты защищалась? — Гирда промолчала. Разведчик улыбнулся: — Тебя наверняка ни тогда, ни сейчас не беспокоила судьба их семей. Так что не надо лицемерия. Мы все здесь грешны, кто-то больше, кто-то меньше.

В этот момент прискакал разведчик, конь его был в мыле, бока тяжело вздымались.

— Они стоят лагерем на границе Простора, вероятно, на рассвете нападут на ближайшую деревню.

— Сколько их?

— Около двадцати.

— Плохо дело. В открытом бою мы не справимся. Нападём, когда они начнут грабить, заставим их врасплох.

— И дадим умереть невинным?! — вспылил Питер, и его голос разорвал тишину.

— Сотни невинных гибнут каждый день, ни мне, ни Моррису нет никакой разности, умрёт сотней больше или меньше. У меня есть цель — убить зеленокожих, и я её добьюсь.

— Ты давал клятву защищать мир людей, — сказал Питер.

— А ещё я клялся одной девке, что она у меня будет первая. В бездну клятвы. Богам на них в равной степени наплевать, как и на судьбу тех крестьян. А теперь давайте спать.

Питер не спал всю ночь, а лишь лежал с закрытыми глазами и думал, что же ему делать. Вокруг него мерно дышали спящие, потрескивал угасающий костёр, а где-то вдали выли степные шакалы. Даже им пятерым не убить стольео орков, но не мог же он сидеть сложа руки…

— Гирда, вставай! — шёпотом сказал он и начал её трясти, чувствуя тепло её плеча под ладонью.

— Что…

— Надо ехать, предупредить людей.

— Питер… Я тоже не в восторге от решения разведчика, но им уже не помочь, — она потёрла глаза.

— Возможно, а возможно и нет. Ты со мной?

— Боги… — Девочка встала, быстро оделась и снарядилась. Они взяли коней и, минуя дозорного, поскакали к ближайшей деревне. Ночь была глухой, луна то пряталась за облаками, то выныривала, заливая степь серебром. Спустя час пути под их ногами была уже не желтковая бедная почва, а более привычные луга и поля, но намного более многочисленные, чем у них дома. Деревьев, а равно и лесов, почти не было, всё занимали пахотные поля и луга, простиравшиеся до горизонта. Спустя ещё час они добрались до деревни. Выглядела она в разы лучше, чем та, в которой они убивали призрака. Дома выглядели как новые, а сами были похожи на небольшие усадьбы. Питер остановился у самого большого и богатого дома и постучался в дверь. Стук разнёсся по тихой улице, заставив где-то залаять собак. Спустя несколько минут дверь им открыл сонный мужчина в ночной рубахе с луком наперевес.

— Кто вы? Вечные стражи? Дезертиры?

— В нескольких часах пути от вас стоят лагерем орки, на рассвете они нападут на деревню, берите самую быструю лошадь и скачите к вашему лорду. Предупредите соседей. Наш отряд малочислен, одни мы не справимся. Мы стоим лагерем к северу, на границе Предела, в двух часах пути отсюда, у небольшого холма.

Мужчина с полминуты молчал, потом лицо его сделалось намного серьёзнее, и сонливость исчезла, словно её смыло ледяной водой.

— Благословят вас боги, я всё сделаю так.

— Питер, скоро меняется постовой, нам надо ехать, — шёпотом сказала Гирда, тронув его за плечо.

— И вас тоже.

Они сели на коней и помчались во все опоры. Ветер свистел в ушах, трава стелилась под копытами.

Утром никто не заметил ничего странного.

— Сегодня прекрасный день, друзья мои, — сказал первый разведчик за завтраком, разжёвывая полоску вяленого мяса.

— От чего же? — спросил Питер.

— Сегодня кто-то из нас умрёт, и мы отправимся пировать в чертог Беллиума.

— К нему я пока не спешу, — сказал Питер, глядя в свою миску.

— Смерти в бою абсолютно нечего бояться, гораздо страшнее умереть подлецом и трусом, в кровати, справив свою последнюю нужду под себя. Да, парни?

Стражи заулыбались и закивали. Кто-то хлопнул соседа по плечу.

— Воин, даруй мне сил, — шёпотом сказала Гирда, коснувшись рукояти меча.

— На еду особо не налегайте, не хочу, чтобы, когда вам вспорют брюхо, на меня брызнул сегодняшний завтрак.

— Странный у вас оптимизм, разведчик, — высказался немногословный Арчибальд.

— А вы уже как-то подбодрили своих детей?

— Ещё перед выходом я сказал им всё, что хотел. Повторять сейчас эти слова нет никакой нужды, я всё же буду уповать на их память.

— Ну и боги с вами. Собираемся, народ, орки наверняка уже на полпути к деревне. — Разведчик ногой затушил костёр, и угли зашипели, испуская струйки дыма. Все стали экипироваться, а затем садиться на своих коней.

Ехали они быстро, но не так, как хотел бы Питер. Он не мог найти себе места, и для него эта поездка длилась в несколько раз дольше. Сердце колотилось где-то в горле, и он то и дело вглядывался в горизонт. И вот они выехали на небольшой холмик, с которого открывался прекрасный вид на деревню. Всё было относительно спокойно. Но сразу же им в глаза бросились наспех возведённые заграждения, «ежи». Крестьяне же, всего человек двадцать, мужчин и молодых девушек с вилами и косами, заняли выжидательную позицию.

— Что за ересь… — сказал разведчик, как тут, стремительно, почти молниеносно, из оврага к ним выехало с десяток тяжеловооружённых всадников. Их цвета были ему знакомы. Дом Флаввер, с таким же стягом на копье был внук Бранштейна на турнире. Возглавляла процессию знатного вида молодая дама и мужчина пожилых лет, очень похожий на профессора Бранштейна, но это явно был не он — возможно, брат. Гирда резко поспешила закрыть голову капюшоном, и Питер заметил, как побелели её пальцы, сжимавшие поводья.

— Вот так встреча, — сказал мужчина. — Мой дорогой брат. Жизнь тебя ничему не научила, решил под конец жизни ещё раз опозорить имя семьи и стать дезертиром?

— Ты постыдился бы. Стал шавкой Простора. Какой после этого из тебя Райдлинг. Да и у тебя, брат, на старость лет, видимо, разум затуманился. Мы здесь выслеживаем орков, которые должны с минуты на минуты напасть на вашу деревушку. Но кто-то их предупредил.

— Совершенно верно, гонец переда́л, что к ним домой завалились несколько дезертиров и плели нелепицу о нападении орков. Которых у нас в Просторе не было больше сотни лет. — Разведчик усмехнулся. — Орки редко оставляют после себя тех, кто мог бы рассказать о них, чаще всего это выглядит как налёт какой-нибудь банды. Им лишняя популярность ни к чему. Ограбили одну-две деревни — и обратно за стену.

— А мне вот кажется, что ты это всё только что придумал. Поэтому именем герцогини Валиры, из дома Флавер, властительницы Простора, я, сир Калеб, из дома Гордон, приговариваю вас к смерти. За дезертирство и нарушение клятвы вечных стражей.

— Парни, похоже, наш план немного меняется. Сначала отправим в бездну этих придурков.

— Стойте! — сказала Гирда, сняла капюшон и выехала между братьями. Ветер подхватил её белые волосы, и они взметнулись, словно знамя. После чего она посмотрела в глаза девушки.

— Гирда Лодброк? — недоумённо спросила та.

— Да, это я, Еллизабет.

— Да что здесь, во имя девятерых, происходит?! — вспылил первый разведчик.

— Это всё очень долгая и не простая история, подруга, но с минуты на минуты здесь будет несколько десятков орков, сейчас не время для раздора.

— Моя госпожа, вы знаете её?

— Да… Это Гирда Лодброк, дочь наследника асгардского престола. Ей можно верить, хотя я всё ещё ничего не понимаю…

— Орки! — вдруг крикнул один из стражей, и его голос разорвал тишину, как удар грома.

Из-за пригорка в сторону деревни понеслось полчище этих существ. Большинство из них шли в бой с голым торсом и лишь в одной набедренной повязке. Оружие их представляло собой верх кустарного производства, наспех сплавленные куски металла. Выделялся среди них лишь один. На несколько голов выше остальных, с двумя двуручными ардавийскими мечами. На груди, в районе сердца, был кое-как закреплённый ремнями панцирь.

Седой утренний туман ещё цеплялся за подолы леса, но уже рвался багровыми лучами восходящего солнца. Холодный воздух был пропитан влагой, а от мокрой травы поднимался пар. Первый разведчик, чей хриплый от утренней прохлады и напряжения голос прозвучал сквозь предрассветную тишину, нарушаемую лишь ржанием коней и далёким гулом приближающейся битвы, спросил: «Ну что, брат? Оставим нашу вражду? Хотя бы до конца боя». Первый разведчик подъехал к нему на своей лошади, могучем гнедом жеребце, покрытом пеной удил, и протянул руку. В его глазах читалась усталость и тлеющие угли старой ссоры. Тот ухмыльнулся. Улыбка была кривой, без юмора, но в ней была горечь принятого решения. И, с небольшим промедлением, всё же, ответил взаимностью. Их руки, в потёртых кожаных перчатках, сцепились в крепком, молчаливом пожатии поверх узких стремян. Они быстро выстроили лошадей в один ряд, создав стену из мышц, стали и решимости. И с криками «за империю», «за её величество», «за Мирту» ринулись в бой, их боевой клич, слившись воедино, прорвал утреннюю дымку, как таран. За исключением Гирды, которая заняла позицию за ближайшим деревом – стройным клёном с уже желтеющей листвой – и уже делала пристрелочный выстрел, тетива её длинного лука жалобно заныла, выпуская первую стрелу в сторону хаоса.

Орки в этот момент уже рубили наспех возведённые крестьянские укрепления – хлипкий частокол из заострённых кольев и плетёных прутьев, который трещал и разлетался щепками под ударами их тяжёлых топоров. Они заметили конницу в самый неподходящий для них момент. Слишком поздно. Питер летел на орочьего командира, огромного урода в рваных пластинах, с двуручными мечами в обеих руках, но тот в последний момент развернулся с удивительной для своего размера ловкостью и одним ударом правой руки отсек голову его лошади. Удар был чудовищным, мелькнул кровавый веер, и Питер так, что тот полетел головой вперёд, мир превратился в мелькание неба, земли и копыт. Но, успев вовремя перегруппироваться, приземлился на спину. Удар о землю был жестоким, воздух вырвался из лёгких со стоном. Он почувствовал, как удар прошёлся сквозь всё его тело, как оно буквально срезонировало с землёй. Кажется, сломал пару рёбер, подумал он про себя. Но сейчас было не время для проявления хоть сколько-нибудь явного сострадания к себе. Смерть пахла потом и железом рядом. Он сделал кувырок в сторону, в аккурат, когда в старое место, вспахав землю, с глухим стуком врезался орочий рубач, его топор вонзился в почву там, где только что была голова Питера. Он, приложив все усилия, оперевшись на меч, клинок дрожал в его руке от напряжения, встал, таща за собой весь вес латного доспеха. Каждый шаг отзывался странным ощущением в боку. Он быстро осмотрелся. Картина была мрачной. У крестьян, конечно, против орков было мало шансов. Мужик вонзил вилы прямо в тело одному из них. Трезубец глубоко вошёл в живот зеленокожего. Но, это, похоже, лишь разозлило того. Орк ревел, хватая древко. И пока первый, опешив, пытался извлечь их из тела, второй орк, оказавшийся рядом, разрубил его пополам, от левого плеча до торса. Тело крестьянина развалилось, обнажая кровавые внутренности.

Роджер и Дуглас в этот момент, плечом к плечу, их спины почти соприкасались, щиты прикрывали фланги, сражались против орка вооружённого чем-то похожим на копье – огромной, грубо сработанной рогатиной. Пока один отвлекал внимание на себя, лязгая мечом по древку или бряцая щитом, второй уходил в сторону и делал точечные уколы или порезы в районе ног, целясь в сухожилия и подколенные ямки сквозь грубые штаны, после чего уклонялся от ответного удара. Рогатина со свистом проносилась мимо. И так по кругу, меняя друг друга. Их движения были отточены, как часы, каждый знал свою роль.

Профессор и разведчик сражались против командира. Тот, варбосс, был настоящей горой мышц и ярости. Который одной рукой с лёгкостью блокировал атаки первого – меч профессора со звоном отскакивал от его меча, а второй, другого, отгоняя разведчика, не позволяя подойти им на дистанцию удара. Они кружили, как осы вокруг медведя, не находя бреши.

По полю брани, туда-сюда скакали лошади, некоторые уже без всадников, их глаза были безумны от страха, а некоторые с их телами, ноги мёртвых рыцарей болтались в стременах. Мимо Питера пронёсся знаменосец Флавверсов без головы, алый стяг с гербом, обвисший на древке, волочился по земле, чья лошадь чуть его не затоптала, пронесясь в сметающем всё вихре. Питер уже хотел идти к друзьям, к Роджеру и Дугласу, видя их тяжёлую схватку, но удар рубача, пронесшегося у него над головой, топор просвистел в сантиметрах от шлема, внёс коррективы в его планы. Орк лишь кричал и ругался на низком диалекте всеобшего, его слова были хриплыми и полными ненависти: «Смерть людям! Крушить! Рвать!». Орк сделал очередной удар, сверху вниз, Питер почувствовал ветер от лезвия. Питер в этот момент попытался отойти в сторону и ранить его в ногу, как и учил их профессор, но в этот момент он услышал скрип и скрежет металла, с которым рубач прошёлся по его панцирю, удар пришёлся по нагруднику, заставив Питера отшатнуться, оставив после себя глубокую царапину, сталь была вспорота, как ткань, мальчик даже почувствовал, как внутри него что-то пошевелилось. Лишь бы сломанные рёбра не проткнули внутренние органы, подумал он в моменте. Следующий удар был уже в район груди. Орк, разъярённый, занёс топор для сокрушительного удара. Питер сделал кувырок назад и в момент него выпрямил руки вперёд и сделал укол в район живота, меч скользнул по грязной коже, оставив неглубокую, но кровоточащую рану, после чего сгруппировался, перевернулся через плечо и на раскачке встал обратно на ноги. Дыхание было прерывистым, в горле стоял вкус крови. Из раны струилась алая кровь, но неприятелю было на неё, судя по всему, всё равно. Он лишь с бешенством ткнул пальцем в порез и продолжил ругаться и рычать, слюна брызгала из пасти.

Питер, воспользовавшись его промедлением, достал из поясной сумки бутылёк с «фениксом» – маленькую стеклянную ампулу с мутноватой зелёной жидкостью, открыл его зубами, хруст пробки был негромким, и выпил, жидкость обожгла горло терпкой горечью, смешанной с мятой, после чего откинул склянку в сторону. Она разбилась о камень с тонким звоном. Он почувствовал некое облегчение, а в районе грудной клетки, кажется, небольшое тепло, словно изнутри приложили грелку. Орк уже поднял руку для замаха, его мышцы напряглись, готовясь обрушить всю силу на ненавистного человечишку, но в этот момент в неё очень вовремя, откуда-то издалека прилетела стрела. Свист, затем глухой чвяк – чёрное оперение торчало из бицепса. Питер мысленно поблагодарил Гирду, и, воспользовавшись секундным промедлением неприятеля, который остановился и окинул руку злобным взглядом, его глаза метали молнии в сторону леса, быстро сократил дистанцию и резким движением меча отсек ему верхнюю конечность по локоть. Рука с зажатым топором тяжело шлёпнулась на землю. Орк завыл от неожиданности и боли. После чего Питер развернулся вокруг своей оси и вспорол живот, в районе кровоточащей раны. Лезвие вошло глубоко и пошло вверх, как по маслу. Внутренности орка посыпались на землю, после чего упал и он сам, тяжело, как мешок с камнями.

В этот момент победитель схватки ещё не был ясен. Профессор и разведчик всё так же пытались пробить защиту рейдбосса, их удары были точны, но он парировал их с грубой силой, его мечи описывали смертоносные дуги. А Дуглас и Роджер уже сильно измотали и изранили своего противника. Зеленокожий гигант с рогатиной тяжело дышал. У него были множественные уколы в районе грудной клетки и живота, тёмные пятна расползались по его грязной шкуре, а на ногах уже почти не было живого места. Лохмотья штанов были пропитаны кровью. Было видно, как неприятель уже кое-как передвигался на месте, не в силах сделать хотя бы сколько-нибудь дальний шаг, а выпады были намного медленнее предыдущих. Он больше оборонялся, чем атаковал.

Крестьяне пытались оказать хоть какое-либо более-менее удачное сопротивление пяти оркам, окружая их и пытаясь затыкать вилами и порезать косами. Их лица были искажены страхом и яростью. Те же, как загнанные звери, били наотмашь и иногда доставали до неприятелей, как правило, такие удары были фатальными. Рубачи, их топоры входили глубоко в тело либо напрочь отсекали конечности. Крики раненых и умирающих сливались в жуткую симфонию.

Уже пала по меньшей мере треть рыцарей, кого-то убили прямо в седле, как знаменосца, а кого-то принудительно спешили, либо убив лошадь, лежащие тушки коней были повсюду, либо скинув с перепуганного коня рукой. Но и они не отдавались им просто так. Нескольких орков они своими длинными копьями пронзили на скорости и, нанизывая их как мясо на вертел, проносились с ними несколько метров, тяжёлые тела болтались на древках, нанося тем самым фатальные раны, а более везучим – тем, кого копьё лишь задело – глубокие разрезы и разрывы плоти, лишавшие их большей части дееспособности.

Успело погибнуть и несколько стражей из их небольшого отряда. Их добротные латы не всегда выдерживали. Орки сериями ударов пробивали их доспехи, оставляя на их месте вырванные куски металла и страшные рваные раны под ними.

Питер направился к друзьям, шагая через хаос, стараясь не смотреть на страшные детали вокруг, пока перед ним проносились оставшиеся немногочисленные всадники и то, что от них осталось. Повсюду стояли крики боли, ярости, боевые возгласы, удары металла и грохот копыт. Воздух дрожал от этого какофонического гула. В воздухе стоял запах гари от подожжённых строений, железа – крови и оружия, и необъяснимо противной вони – пота и гниющей плоти. Когда Питер приблизился к друзьям, в этот же момент они покончили со своим противником. Роджер рассек правую ногу орка по самую берцовую кость, меч со скрежетом прошёл сквозь кость, а Дуглас перехватил копьё обессиленного гуманоида, который упал на колено, уже не в силах держать оружие, и вогнал меч ему в шею, от чего второго окатило фонтаном алой крови, хлынувшей из перерубленных артерий.

Пыль, густая и едкая, смешанная с дымом тлеющих крестьянских домов и укреплений, а также запахом крови, висела в воздухе, окрашенном багрянцем рассвета.

— Плохо дело, — хрипло выдохнул первый, его взгляд, усталый и тяжёлый, скользнул по полю брани. Картина была безрадостной: ряды их немногочисленных союзников продолжали редеть, тая, словно воск под палящим солнцем, как и крестьянское ополчение. Среди растерзанных тел и сломанного оружия самое большее сопротивление оказывали стражи. Их латы, покрытые царапинами и чёрной орочьей кровью, блестели в косых лучах. В порыве ярости они секли оркам конечности могучими ударами двуручных мечей, а чувствуя, что долго не продержаться, с рычанием отчаяния бросались на орков врукопашную, валя их на землю тяжестью своей брони и давя на горло своими зазубренными локтевыми броневыми пластинами, превращая последние мгновения в смертельную сцепку. Чуть поодаль, на пригорке, усеянном телами и обломками щитов, Профессор и разведчик всё так же воевали с варбоссом. Чудовищный вожак орков, покрытый шрамами и гноящимися ранами, ревел, размахивая окровавленными мечами размером с дверь. Они кружили вокруг него, два острых клинка против ярости, страхуя друг друга и иногда даже проводя успешные комбинированные атаки, оставляя ему порезы и уколы по всему телу. Но цена была высока: и их доспехи ощутили на себе гнев неприятеля, выраженный в многочисленных глубоких царапинах и вмятинах, словно тисками сдавленных пластинах нагрудников и порезах на поножах.

— Надо разделаться с варбоссом, — проговорил Питер, его голос, обычно спокойный, звучал резко и сдавленно через щель забрала. Глаза, полные решимости и усталости, метнули взгляд на чудовищного противника.

— Просто так нам к ним не пробиться, — возразил Дуглас, отбивая щитом летящий топорик. Его дыхание было тяжёлым, вздохи вырывались из глухого шлема. Вокруг них бушевал хаос – лязг стали, крики боли, рычание орков.

— Круговая оборона. Держим строй и двигаемся в их направлении, — Питер впился взглядом в товарищей. Ребята, после недолгого промедления, посмотрели друг на друга и покивали. Мгновение молчаливого согласия, замешанного на доверии и отчаянии. После чего повернулись к нему спинами, их плечи почти соприкасались, держа мечи на дистанции полувытянутой руки, образуя треугольник из лезвий. Стальные острия, зазубренные в бою, сверкнули в первых лучах солнца, создавая смертоносный барьер. Питер ощущал всем телом, как их латы бьются друг о друга, при каждом синхронном шаге, порождая придающий прилив сил глухой стук металла, ритмичный, как бой сердца перед атакой. Этот лязг был их боевым барабаном.

Они шли сквозь всё поле брани, неотвратимо, как живой клинок. Подкованные сапоги не брезговали наступать на останки неприятелей и товарищей, хрустя костью и сочащейся грязью, помогая выжившим из последних одолеть своих врагов. Их проход был подобен вихрю: их триада порождала один не останавливавшийся танец клинков. Укол Питера, резкий, как удар змеи, меч вонзался в глотку орка; синхронное круговое смещение, шаг в сторону, словно по команде невидимого дирижёра; блок Дугласа, щит принимал на себя сокрушительный удар, от которого звенели кости в руке; смещение, плавный поворот всего треугольника; рассекающий рубящий удар Роджера, клинок описывал смертоносную дугу, срубая конечность; и так по кругу, без остановок. Вальс их клинков и тел, синхронизированный на подсознательном уровне, был страшен и прекрасен одновременно. Ни рывок орка, ни летящий топор не могли нарушить этот смертельный ритм, он не оставлял шансов ни одному орку на их пути. И в этом вальсе смерти они неумолимо приближались к своей цели, к ревущему варбоссу, чья тень уже легла на них.

Стальной треугольник Питера, Роджера и Дугласа врезался в последний заслон орков, отделявший их от варбосса. Удар был как удар тарана – синхронный, смертоносный. Один орк рухнул, захлёбываясь кровью от точного укола Питера в горло, другой завыл, лишившись руки под ударом Роджера, третий был сбит с ног щитом Дугласа и добит на земле. Они не замедлили шаг, их синхронизированные движения превратили защитников варбосса в кровавую преграду на их пути.

Варбосс, почувствовав новую угрозу, ревел ещё яростнее. Он размахнулся, отшвырнув мечом Профессора на несколько шагов назад. Тот, пошатываясь, едва удержался на ногах, его латный нагрудник был смят страшным ударом. Разведчик бросился в прорыв, пытаясь отвлечь чудовище, но варбосс, словно предчувствуя опасность, обрушил второй меч на него сверху. Разведчик успел подставить щит. Глухой удар, как удар кузнечного молота, раздался над полем. Щит, добротный стальной кулак, треснул пополам, а разведчика пригнуло к земле, колени подогнулись от чудовищной силы. Варбосс занёс меч для добивающего удара.

В этот миг Питер крикнул: «ГОЛОВА!» – не команда, а отчаянное напоминание. Роджер и Дуглас, как по велению единой воли, бросились вперёд не в атаку, а в отчаянное сковывание. Дуглас, жертвуя собой, рванулся прямо под поднятый меч варбосса, подставляя свой щит. Удар обрушился, щит Дугласа согнулся дугой, звон оглушил всех вокруг. Дуглас рухнул на колено, оглушённый, но варбосс на мгновение замер, его оружие завязло в искореженном металле. Роджер в это же мгновение вонзил меч в бедро орка, пытаясь свалить гиганта. Варбосс взревел от боли, но не упал.

Питер же использовал эту долю секунды. Он не стал атаковать с фронта. Воспользовавшись тем, что взгляд варбосса был прикован к Дугласу и Роджеру, он сделал отчаянный прыжок в сторону, буквально кувыркнулся через тело павшего орка и оказался сбоку от гиганта. Варбосс начал разворачиваться, но было поздно. Питер, собрав последние силы, вспомнив уроки Профессора о слабых точках, вонзил свой меч не в спину, а под мышку варбосса, туда, где пластины его рваной брони сходились, оставляя узкую щель. Удар был точным, отчаянным. Клинок вошёл глубоко, до самой рукояти, пронзив что-то жизненно важное внутри могучей груди. Питер почувствовал, как лезвие наткнулось на кость и скользнуло вдоль неё.

Варбосс замер. Его рёв оборвался, превратившись в хриплый, пузырящийся выдох. Глаза, полные немыслимой ярости, вдруг остекленели. Он попытался повернуться к Питеру, но его огромное тело, лишённое управления, лишь качнулось. Потом, медленно, как подрубленное дерево, он начал крениться. Сперва рухнули на колени, с грохотом сотрясая землю. Потом тяжёлое туловище повалилось на бок, волоча за собой застрявший в щите Дугласа меч. Последний хрип вырвался из его пасти, смешанный с пеной и кровью. Гора мышц и злобы обездвижилась. Наступила внезапная, звенящая тишина, контрастирующая с только что бушевавшим адом.

Эту тишину первым нарушил истощённый крик одного из орков, увидевшего падение вожака. «ВАРБОСС ПАЛ!» – завопил он на своём грубом наречии. И этот крик, как нож, разрезал боевой дух орочьей орды. Ярость сменилась растерянностью, а затем паникой. Те орки, что ещё дрались с крестьянами или добивали раненых стражей, замешкались, оглядываясь на место гибели своего предводителя. Вид огромного тела, безжизненно распростёртого на земле, был красноречивее любых слов.

Крестьяне, израненные, обессиленные, почувствовали перелом. Их истошные вопли сменились хриплыми боевыми кликами. «За Мирту! За дома!» Оставшиеся стражи, собрав последние силы, подняли свои мечи. «ВПЕРЁД! ДОБЬЕМ ТВАРЕЙ!» – прохрипел один из них, его голос сорвался, но в нём была стальная решимость. Они пошли в последнюю, отчаянную контратаку. Орки, лишённые руководства, дрогнули. Сначала один, потом другой бросил оружие и побежал прочь от этого проклятого поля, усеянного телами их сородичей. Цепная реакция была мгновенной. Паника превратилась в бегство. Зеленокожие гиганты, ещё минуту назад вселявшие ужас, теперь метались, толкая друг друга, пытаясь спастись от клинков людей и кос ополченцев.

Питер стоял над телом варбосса, опираясь на меч, вонзённый в землю. Дыхание рвалось из груди, каждое движение отзывалось жгучей болью в боку. Перед глазами плыли кровавые круги. Он видел, как бегут орки, как крестьяне и стражи добивают отставших, как Дуглас, с трудом поднявшись, помогает Роджеру. Профессор, хромая, подошёл к разведчику, помогая ему подняться; тот держал сломанную руку, лицо под забралом было бледным от боли, но в глазах горели тлеющие угли недавней вражды, на миг погасшие перед лицом общей победы и потерь. Из-за клёна вышла Гирда, её лук был опущен, лицо покрыто сажей и брызгами крови. Она молча кивнула Питеру – её последняя стрела нашла цель.

Седой утренний туман окончательно рассеялся, уступая место яркому, почти жестокому солнцу. Оно освещало поле, где багрянец рассвета теперь смешался с багрянцем крови. Повсюду валялись тела – могучие орки вперемешку с павшими рыцарями, стражами и крестьянами. Стонали раненые, ржали покалеченные лошади. Воздух, всё ещё густой от пыли, дыма и вони смерти, теперь наполнился ещё и горьким запахом победы, доставшейся слишком дорогой ценой. Знамя Флавверсов, обагрённое грязью и кровью, лежало неподалёку, истоптанное копытами.

Питер выпрямился, превозмогая боль. Он окинул взглядом уцелевших: израненных, покрытых грязью и кровью, но живых. Его друзья. Союзники. Они выстояли. Они победили. Но глядя на это поле смерти, на опустевшие сёдла, на плачущих над телами крестьян, он понимал – это была пиррова победа. Рассвет наступил. Но какой ценой?

В живых осталось не так много людей, не считая их самих. Трое рыцарей Флавверсов, не считая их командира, и двое вечных стражей, — забавным, если в этой ситуации уместно такое слово, было то, что выжили как раз те, с кем у них возник конфликт в таверне несколько дней назад. И не больше пяти крестьян их ополчения, переводивших дух и пытающихся помочь покалеченным друзьям. Воздух был тяжёлым от запаха крови и внутренностей, земля под ногами чавкала, пропитанная алыми лужами. Вместе с Гирдой, из-за холма подъехала и Элизабет Флавверс. Её конь осторожно переступал через тела, всхрапывая и косясь на мертвецов.

— Что ж… — сказал Калеб, еле стоящий на ногах, подходя к своему не менее уставшему, но намного более радостному брату, который прибывал в эйфории после выигранного боя, с ног до головы покрывшейся тёмной орочьей кровью и грязью. — После такого… Я готов забыть старые обиды, готов примириться с тобой, брат. — Он, пошатываясь, подошёл и вытянул руку, в знак примирения.

— Конечно, брат… — Первый разведчик проявил взаимность и крепко-крепко его обнял, сжав так, что латы заскрежетали. — Я готов забыть, как ты, смеясь, выставил меня из родового дома, как арестовал тогда на тракте, перебив вместе со своим отрядом всех моих людей… — Он сделал паузу и Питеру, как и прочим, показалось, что диалог начинает принимать нездоровые обороты, он сделал шаг навстречу.

— Первый разведчик… — осторожно сказал он, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.

— Но предательство родной земли, мерзкое перебежничество к Флавверсам, запятнанное имя семьи я простить не могу. Не будь я Шеем Гордоном из Предела! — проговорил он быстро, с нарастающей экспрессией. Он резко вытащил из-за пазухи нож и вонзил в спину своего брата. Всё произошло за секунды. Лезвие вошло под лопатку с влажным хрустом. Стражи подняли оружие на бывших соратников и за несколько ударов перебили остатки отряда Флавверсов. Зазвенела сталь, раздался короткий вскрик — и всё стихло.

— Нееет! — закричал Питер и ринулся к предателю. Разведчик мастерски парировал его, ослеплённый ненавистью удар и взял его за грудки, притянув к себе.

— Ты не победил меня на ристалище, и возомнил что сможешь сейчас? Щенок! — его дыхание было горячим и смрадным, глаза горели безумным торжеством.

— Вы, кажется, забыли свой же совет, Шей, — улыбаясь сказал Питер с немного сбитым дыханием и ненавистью в голосе. Он поднял левую руку, выгнул кисть, высвободив лезвие скрытого клинка и вонзил ему в шею, вложив в этот удар весь гнев и ненависть. Глаза первого разведчика округлились от страха и непонимания.

— Никогда не исполняй таких фокусов, если не знаешь с кем сражаешься, — процитировал его Питер, когда его слабеющая рука отпустила его и он приземлился на землю, захлёбываясь кровью.

Снова темно-синее пространство, которое протягивалось во все стороны далеко уходя за горизонт, а под ногами не материальная вода, по которой спокойно ходил Питер, не ощущая как она проникает сквозь его сапоги. Тишина здесь была абсолютной, только где-то на грани слуха звенела невидимая нота.

— Где мы? — спросил удивлённый разведчик, озираясь по сторонам и касаясь своей шеи, на которой не было раны.

— Не знаю, — честно ответил Питер. — Наверное, где-то между мирами. Я как-то об этом никогда не думал. Я сюда попадаю в двух случаях. Когда кого-то убиваю, либо во сне, когда со мной хотят поговорить боги.

— Боги? — рассмеялся разведчик. — Сильно же ты ударился головой когда упал. Так ещё и шею себе сломал, дурак. Мы в чистилище, ждём своего страшного суда.

— Это вряд ли, — улыбнулся Питер. — Хотя ты да, будешь веки вечные страдать в плане Морриса за свою трусость и братоубийство.

— Этот мерзавец заслужил своей судьбы. Он никогда не был мне братом. Только по крови. Он ненавидел меня, я всегда пытался понять за что? Но позже понял, что он просто зажравшийся ублюдок. Первенец, наследник, а я грязь, которая стояла в его глазах даже ниже слуги. Ты бы поступил на моём месте так же.

— Не думаю… — Разведчик после небольшого промедления громко-громко рассмеялся. Он всё ещё сидел на коленях, а Питер ходил вокруг него кругами, и шаги его отдавались рябью на неподвижной глади.

— Что смешного?

— Ты же клинок, — он театрально ударил себя по лицу.

— Твоя проницательность весьма похвальна, — саркастично ответил Питер. — И что с того?

— Та история, которую я рассказывал тебе на ристалище, про своего знакомого зазнайку. Его убил такой же клинок… и точно так же как и меня. Забавно…

— Отчасти, — согласился Питер.

— Но что вы, чёрт побери, забыли у нас, на богами забытом краю света.

— Не твоё дело, — лаконично ответил Питер. — Хотя… этой историей с никем из живых ты уже не поделишься, — разумно заключил Питер. — Мы искали одного из коронеров, они кто-то вроде тайных правителей мира, во всяком случае они очень стремятся ими стать. Не буду вдаваться перед тобой в подробности. И каково было наше удивление, когда мы увидели знакомый перстень на руке вашего лорда-командующего. Так что… пришлось импровизировать. — Разведчик снова рассмеялся в почти истерическом припадке.

— Да вы психи…

— Другого я от тебя и не ожидал.

— И что же твои друзья собираются делать дальше? Я уже понял, что вы нихрена не отец с детьми.

— Опять же хвалю твою глубокую проницательность. Когда наконец высшие силы соблаговолят выпустить меня обратно в реальный мир, мы убьём тех двоих ублюдков, придумаем историю для леди Флавверс, вернёмся в замок и я прикончу лорда главнокомандующего так же как и тебя.

— Больные ублюдки… У нас и так нету людей, а убийство командира… Да лучшего подарка для орков и не придумаешь. Они спокойно смогут делать вылазки через участок нашего замка за стену, если же просто его не захватят.

— Это уже не наши проблемы.

— Конечно, не ваши. Я-то думал, что клинки просто нелюдимые охотники на чудовищ, но вы оказывается бессердечные твари, не хуже монстров, которых вы убиваете. Не зря крестьяне сожгли дотла ваше последнее пристанище лет пятьдесят тому назад. Чем вы лучше монстров, которых убиваете? — Питер улыбнулся.

— В моём старом мире есть такая, скажем, поговорка: «Ты либо крестик сними, либо штаны одень».

— Чего… — не понял разведчик. — Какого мира? Какой в бездну крестик.

— Объясню на понятном тебе языке. Мне пытается читать нотации и мораль головорез, который попал на стену за то, что грабил и убивал простых торговцев. Как ты так ловко пытаешься усидеть на двух стульях.

— Я свои грехи уже давно искупил. Питер? Клинок? Или как мне тебя называть. Тридцать лет на стене, я охранял мир людей от орочьего гнева. Тридцать лет под клятвой и перед лицом богов. — Питер усмехнулся.

— Забавно… Твоё мышление снова наталкивает меня на воспоминания о своём старом мире. Внешние земли, как вы их называете. Хотя, я даже не знаю как для самого себя правильно обозначить это место. Планета Земля? Но я не уверен, что мы на другой планете. Возможно, наши миры это лишь одни из множества её вариаций. Америка? Штаты? Ладно, я немного сбился с мысли. Так вот, в моём мире тоже есть люди, которые считают, что неким служением, деньгами на строительство храмов, можно как-то замылить глаза Богу, богам… и при этом ни капли в них ни покаяться. Эта мысль… Этот образ действий и склад ума всегда меня смешил. У нас даже, много лет назад, нечистые на руку церковники предлагали богатым людям такие бумажки: «индульгенции». Купи, мол, «бумажку» — Питер усмехнулся. — И все твои грехи канут в небытие. И ты как раз из тех, кто скупил бы их все. Но я уверен, — на этом слове он сделал акцент, — что Богам плевать на бумажки и расписанные золотом храмы. Плевать на нас всех. У них свой, изощрённый план и образ мысли. Который толкает их на те или иные действия. Вот взять ваших… наших… Они говорят со мной, являются во снах. И все пытаются меня задобрить, купить. Переманить. Но у всех них на меня свой план и моё мнение, как и я сам, их по большей мере не волнует. Боюсь ли я их? Возможно. Поклоняюсь ли я им? Точно нет. И я уверен, даже если Бог из моего мира и существует, то он такой же прагматичный и бессердечный как эти. Если верить священным книгам, то по количеству убийств он переплюнет даже Беллиума. Разница лишь в том, что я единственный смертный, кто знает, кто они такие на самом деле. Эльфы, которые отгрызнули себе кусочек великой силы древних Богов, а теперь, веря в какое-то пророчество, приковали ко мне свой божественный взор. Некоторые, Менниз, Беллиум, хотят большего, хотя скрывают это от меня. Они хотят силу осколков древних богов, которую сами и заперли в магических темницах-артефактах. Бесконечных лабиринтах: мече, ещё непойми в чём. Забавно, учитывая то, что они её и одновременно боятся. Боятся, что осколки вырвутся на свободу и возьмут своё. И навряд ли пожалеют тех, кто обрёк их на веки мучений. Как я об этом узнал? Да от них же самих. Информацию от них приходится вытягивать чуть ли не силой. Карита, Хоспития. Две прелестные девушки, богини Охоты и Любви. — Питер снова усмехнулся. — Свой истинный облик эльфа мне пока открыл только Беллиум. Эти две тоже пытаются казаться мне союзниками. Предупреждают о том, о чём я и сам догадывался. Как-будто в их головах что-то другое. Ну и Моррис. Виновник сия торжества. — Питер уже словно говорил с ним, крича в пустоту. — Где же ты, о великий повелитель царства мёртвых, обиженный на своих «братьев и сестёр» за то, что тебя как провинившегося мальчишку отправили присматривать за душами умерших и выдали самый ужасный план из всех! — Питер, казалось, окончательно потерял страх. — Пока Карита охотится на бескрайних угодьях, а Беллиум сражается с лучшими воинами когда-либо знавших Метриат, ты сидишь в своём затхлом подземном мире. Ну же, покажись!

На несколько секунд призыв повис в тишине, ни расходящегося эха по бескрайнему пустому пространству ни хоть какого-то ответа на него не последовало. Его сменила лишь усмешка Шея, переходящая в истеричный, заразительный смех.

Как тут… На горизонте появилась синяя точка, которая очень близко начала к ним приближаться, превращаясь в линию горизонта. Стремительно, почти со скоростью звука она уже оказалась прямо перед ними и превратилась в целый пейзаж. Представляющий собой грот огромной-огромной пещеры, всё такой же тёмной и мрачной, но уже имеющей свои очертания, не меняя основного тёмно-синего цвета. Они стояли у берега бескрайнего озера, с водой всё того же цвета.

— Это что-то новенькое, — больше не со страхом, а с неподкупным интересом сказал Питер и подошёл к его краю.

— Озеро скорби… Путь в царство Морриса, — сказал первый разведчик, подходя к нему. — Меня здесь быть не должно… Я же… погиб с оружием в руках, мою душу должны были забрать девы битвы, в зал славы Беллиума… Нет… — простонал он. — Этого не может быть!

— Скажите праведнику, что благо ему, ибо он будет вкушать плоды дел своих; а беззаконнику — горе, ибо будет ему возмездие за дела рук его…

Питер посмотрел в озеро. И его сознание завлекло дурманящее, необъяснимое спокойствие. Но там он увидел вовсе не своё отражение, а воспоминания… Самые разные воспоминания. От самого детства, до сегодняшних дней. Они неслись быстро, сменяясь за секунды, но для Питера, на тот момент, казалось, что он заново проживает свою жизнь. В его сознание они плыли часы… дни… Время текло для него в этот момент совершенно иначе. Он видел самые дорогие и самые страшные, напряжённые, эмоциональные и поворотные события всей его жизни. Как он только переместился в Метриат, встретил глазами Гирду у бочки с соком и уступил ей по-джентльменски место. Как услышал беседу заговорщиков поздней ночью. Заново испытал всю ту боль, когда травы выжгли часть его нервной системы. И многое многое другое. Всё это длилось для него ни доли секунд, он заново проживал этот момент. Он был в него погружён всем телом. Он снова испытывал те чувства, которые овладевали им тогда. Это было похоже на сон, череду очень длинных и правдоподобных снов и кошмаров. И заканчивались они этим самым моментом. Он шарахнулся в сторону и упал на поверхность, будучи вырванный из транса. Он начал тяжело дышать, инстинктивно оборачиваться и озираться во все стороны, трогая себя.

— Что… Что это было?

— Ты о чём, парень? — усмехнулся Шей.

— Я… Я посмотрел в озеро… кажется. Сколько мы тут уже? Месяц? Год?

— Ты что, совсем с катушек съехал? А ну да, мог и не спрашивать. Ты посмотрел в это озеро, а через несколько секунд, тебя словно невидимой силой от него откинуло…

— Я… я видел всю свою жизнь. Будто… заново её прожил. — Питер был всё ещё в полном смятении и шоке.

— Хах, — засмеялся разведчик. — Что ты там мог увидеть кроме своего отражения? — сказал он и стал подходить к воде. Он подошёл и опустил голову над водой. И так, абсолютно молча, не шевелясь, простоял около минуты. А потом… с ним случилось то же самое, что и с Питером. Он то ли сам, то ли под воздействием невидимой силы отшатнулся от озера и упал рядом со всё ещё приходящим в себя Питером.

— Я… я… — Разведчик вдруг заплакал. Слёзы, чистые, искренние, заполнили его глаза. Это было столь непривычно и странно. Что Питер посмотрел на него с недоверием…

— Ты прав, парень, прав. Бессмысленны слова. Бессмысленной была моя жизнь. Я снова увидел глаза всех тех, кого убил, всех тех торговцев и крестьян… Этот сон… Это… Нечто. Было одним сплошным, беспросветным кошмаром. Изредка сменяющимся на краски из далёкого детства. Я…

Не успел разведчик договорить, как тут, на горизонте озера появилась лодка. Она шла и быстро и медленно одновременно. Движение гребца были слабыми, а вода под ней не раздвигалась с такой силой и скоростью, с которой она появилась у берега. И тем не менее, Питеру казалось, что она будет плыть ещё долго, не меньше часа, это необъяснимое чувство, поглотило его на несколько секунд, от момента как она появилась на горизонте, и как подплыла к ним. За веслом был пожилой мужчина, на вид не меньше сотни лет, лицо его было почти полностью закрыто накидкой от длинного плаща, под которым не было видно его ног.

— А ты что ещё за хрен… — спросил Питер, уже немного придя в себя. — Тебя я не припоминаю. — Он всё ещё был в лёгком шоке, но, казалось, он окончательно потерял свой страх перед богами, хотя, его и напрягало то, что всё шло намного иначе. Не очередная кратковременная ночная беседа или диалог с убитым. Словно Моррис хочет ему что-то показать или наоборот, запугать его. Запутать. Внушить ему мысль собственной смерти, хотя Питер прекрасно понимал, что его тело всё ещё находится там, в том самом моменте, когда руки разведчика, державшие его за грудки разжались, он приземлился на землю, а предатель упал навзничь. Сложно сказать, сколько времени прошло для Питера в грёзах озера, для него тот момент стал самым настоящим воспоминанием, будто это было не меньше года назад. Будто все его воспоминания перемешались и он по новой в своей голове всё ещё выстраивал их в хронологическом порядке.

— Я судья и я проводник, называй меня как хочешь, Питер Кормак.

— Прости, но я спал на теологии, проясни мне, неучу, кого ты судишь и куда ведёшь. — Разведчик всё ещё еле сдерживал слёзы на своём старческом лице и с ужасом смотрел на мужчину.

— Я взвешиваю сердца умерших и решаю, достойны ли они попасть в царство мёртвых.

— То есть, чтобы попасть в эту дыру ещё надо и быть достойным? — усмехнулся Питер. — Насколько я знаю, место это уж очень унылое.

— Да что ты можешь знать, смертный. Все ваши знания строятся на догадках. Ты сейчас молодой… Тело твоё ещё живое. Но мы с тобой ещё встретимся. Может быть через год… десять, пятьдесят лет. И ты будешь говорить совсем иначе.

— Не зарекайся, проводник. У меня есть много времени. И ты сам знаешь, что я не обычный смертный. Иначе твой господин меня бы так не обхаживал.

— Посмотрим… — многозначно ответил старик. И подошёл к Шею. Он сел на колени и достал из-под балахона небольшие золотые весы. Которые сильно выделялись на фоне царившего полумрака.

— Ты видел в озере свою жизнь, первый разведчик. Тебе есть что мне сказать?

— Я… Я был грешен. Я совершал множество плохих вещей.

— Каких?

— Я убивал невинных, грабил, погружался в блуд. Но я служил под клятвой тридцать лет на стене, охраняя мир людей.

— Я взвешу твоё сердце. И весы решат, достоин ли ты вечного покоя. — Старик вытянул руку вперёд и… Рука как будто прошла сквозь его тело, не оставляя никаких повреждений. И так же легко она вышла из тела, держа бьющееся сердце. Глаза разведчика расширились до необъятных размеров.

— Интересный фокус, — непринуждённо сказал Питер. Тем не менее смотря на происходящее с неподдельным интересом. Старик положил его на правую чашу, а на левую — белое длинное перо.

— Серьёзно? — сказал Питер. — Да я и так скажу что тяжелее. Тут не нужно каких-то сверхспособностей.

— Побольше уважения к этому ритуалу и месту, мальчик.

— Ну да, разумеется, где мои манеры. — Питер сделал артистичный поклон.

— Я вижу боль, ненависть, страх. Вижу невинные души, которые ты погубил. Тридцать лет на стене вполне могли бы уравновесить эти страшные преступления. — Разведчик на секунду даже немного расслабился. — Но… Братоубийство… И сто лет в служении богам не перекроют. — Сердце стало раздуваться, покрываться волдырями и разлагаться. Оно стало чёрным, омерзительным. Лицо разведчика застыло в ужасе.

— Твоя душа такая же чёрная и мерзкая как и твоё сердце, Шей, — сказал он так же спокойно. — Ты не достоин пути в царство мёртвых. Твоя душа отправится в бездну небытия до скончания времён. — Чаша с сердцем с оглушительным грохотом приземлилась на камень.

— Нет… Умоляю… Дайте мне шанс. Я верил! Служил! — И тут старик встал и резким движением руки, будто используя сильнейший телекинез, швырнул его тело далеко в озеро. И его дикий крик отчаяния погрузился туда вместе с его телом.

— Эффектно. — Питер театрально похлопал. Хотя и был удивлён произошедшим.

— Садись в лодку, Питер Кормак. Я доставлю тебя к своему лорду.

— Лорду? Королю или может императору?

— Он стоит выше их всех и ты прекрасно это знаешь. Твои шутки неуместны и глупы. — Питер не стал спорить и сел в двухместное деревянное судно. Старик сел перед ним и взял весло.

— Куда он отправился? — спросил Питер.

— В ничто.

— Это как?

— Так…

— Эй, я хоть как-то пытаюсь поддержать беседу, я же не знаю сколько нам ещё плыть.

— Не долго…

— Относительно чего?

— Времени…

— Каждую секунду кто-то умирает? Как ты один успеваешь? Или вас много? Как клерков в каком-нибудь офисе.

— Я один… И везде…

— Это как? Ты можешь разговаривать не загадками?

— Твоему уму, этого всё равно не постичь.

— А вот называть меня тупым было не обязательно, — добавил Питер. И тут, незаметно для него их лодка причалила к небольшому, невысокому и крайне узкому гроту. На самом берегу которого стояла дверь.

— Моррис ждёт тебя.

— Да… Сколько пафоса. Это в его стиле. Ну… — Питер вышел из лодки. — Должен был бы сказать, что приятно было познакомиться, но я не люблю врать. Так что, прощай, кто бы ты ни был. Судья… Проводник, да мне без разницы.

— До встречи… Питер Кормак. — И с этими словами он открыл дверь.

И пейзаж вокруг резко поменялся. Он стоял посреди какого-то заснеженного поля, а вокруг него возвышались огромные чернокаменные столбы, уходящие в высоту на десятки метров. Моррис предстал перед ним в простой черной тунике, резко контрастировавшей с костяной короной у него на голове.

— Какая встреча, а я уже заждался, — саркастично сказал Питер. — И что же тебе от меня нужно?

— То, что двигало и будет двигать тебя ещё ни раз.

— Вы все, я смотрю, просто обожаете разговаривать загадками.

— Для тебя это загадка? Не ври себе, а уж тем более мне.

— Так, либо говори прямо, либо отпускай меня обратно, я и так здесь намного дольше, чем хотел бы.

— Что ты увидел там, в озере?

— Многое…

— Ты видел жизнь. Радостную, печальную, но наполненную красками. Не даром говорят, что именно она, главный дар человеческий. Для тебя это было долго… очень долго… Но в реальности не прошло и секунды. Ты всё ещё там, на поле боя. Тебя ждут твои друзья, невеста. Как думаешь, что с ними будет, если они поймут, что ты взаправду умер при падении? Я представляю лицо Гирды… Все её слёзы и всё поглощающую печаль.

— Угрожать мне вздумал, ублюдок? — последние слова сильно разозлили Питера. — От пряника решил перейти к кнуту? Хоть один из вас показал своё истинное лицо. — Питер резко улыбнулся и сделал небольшой смешок. — Но мы же оба знаем, что ты мне ничего не сделаешь. Да я могу подойти и плюнуть тебе в рожу, ты стерпишь. Всё дело в вашем пророчестве, на котором вы зациклены как фанатики. Я вам нужен живым, и мы оба это прекрасно знаем, хотя я это понял, совсем недавно.

— Ты в этом уверен? — он говорил всё так же спокойно.

— Да. А знаешь что? Иди в жопу! Вы мне уже как кость в горле. Выпусти меня уже отсюда.

— Ты прав, убить тебя я не могу и не очень этого хочу. Но ты тут уже долго… Я могу запереть тебя в твоих кошмарах, переживаниях ещё на сотни лет вне времени. Пока ты, неблагодарный мальчишка, не станешь посговорчивее.

— А за что же я вас должен благодарить, сударь? За познавательную экскурсию по загробному миру? Или за увлекательную беседу?

— Тем лучше, что ты даже не можешь понять за что, пока что…

— Так что же вам от меня на сей раз нужно, многоуважаемый.

— Я не испытываю большой симпатии к своим братьям и сёстрам…

— Да хватит уже этого. Я знаю кто вы. Эльфы, бывший совет старейшин вашего последнего безумного короля. И я не думаю, что туда набирали исключительно по кровному родству.

— Родство ведь не всегда кровное, Питер. Люди женятся, они становятся одной семьёй. Считаешь ли ты своих друзей братьями по оружию? Наверняка да. Так что, если ты позволишь, мы оставим этимологические споры.

— Валяй…

— Я был верховным жрецом его величества, сотни, если не больше, лет назад. Остальные всегда испытывали ко мне… прохладное отношение. Особенно после… Обряда.

— Забавно, верховный жрец восстал против тех, кому поклонялся.

— Моя вера была крепка, но не фанатична.

— Что ты испытывал, когда резал на алтаре тысячи беженцев, дабы воздать им почести и привлечь их помощь?

— Ты хочешь за это меня упрекнуть? Мы были в отчаянии. Орки были у самых ворот столицы, нашего последнего оплота во всём мире. Они перебили бы нас всех. Я не знал, ни истинной сущности старых богов, ни цены, которой придётся уплатить моему народу за спасение.

— Теперь я понимаю, твоих «родственников».

— Их доверие даже не вернуло то, что лично я придумал, после долгих лет опытов и испытаний, как нам победить богов.

— Экспериментов над сородичами…

— Они были добровольцами.

— Давай уже ближе к сути.

— Когда мы получили силы осколков, вознеслись, мы стали делить наши новые божественные обязанности и их старые «планы», миры. Никто не хотел брать на себя мои обязанности. Но меня фактически заставили. Со мной никто не стал считаться.

— Очень трогательно… — Питер драматически похлопал. — Но что тебе надо конкретно от меня?

— Менниз, Беллиум и Ликур хотят забрать себе оставшиеся силы, заточённые в осколках богов. Меня они тоже пригласили с собой. Но я уверен, что они, как и тогда, снова оставят меня ни с чем. Но… Если я соберу все силы, таящиеся в осколках душ, моей силе не будет равных. Я расправлюсь с ними и стану единым богом всего Метриата. — Его глаза горели огнём, хотя этого и нельзя было увидеть в чёрных зрачках, Питер чувствовал как им буквально овладела эта идея. — Я хочу мести! — На минуту воцарилась кромешная тишина, пока её не прервал Питер.

— Вот как я это вижу: Обиженный и несчастный Моррис, которого все обижают, решил всадить нож в спину своим товарищам. Хотя, конечно, на это у них есть все причины. Ведь при земной жизни, ты был тем ещё ублюдком. Но мой главный вопрос, какова моя выгода?

— Ты вознесёшься вместе со мной, станешь моим самым преданным другом и слугой. Ты получишь себе любой их «план» и сможешь воплощать в мир всё что вздумаешь силой мысли.

— Заманчивое предложение… Было бы, если бы я был такой же эгоистичной мразью, как ты.

— Пока жизнь твоя прекрасна, живы твои друзья, невеста, мир всё ещё прекрасен, хотя уже пройдена точка невозврата и скоро он, стремительно начнёт погружаться в хаос. И когда это произойдёт, когда ты будешь в отчаянии… Ты вспомнишь моё предложение и сделаешь правильный выбор.

Питер не успел возразить, как пространство вокруг него резко изменилось. Его словно выдернуло из сна. Он стоит на коленях, а перед ним тело первого разведчика. Всё продолжило развиваться крайне стремительно, с того самого момента, когда он «отключился» от мира. Двое оставшихся стражей сразу же напали на Роджера и Дугласа, стоявших в нескольких десятках метров от них. Только их улучшенная реакция спасла их от неминуемой смерти. Первый за долю секунды до фатального удара увернулся в сторону, а второй закрылся щитом. У Питера в голове всё было как в тумане. Но он каким-то чудом увидел краем глаза топор рядом с трупом одного из крестьян. Адреналин ударил в голову. Всё случилось крайне быстро. Он почти синхронно сделал несколько действий: встал одной рукой опираясь на меч, а второй схватил топор. И после этого с криком «Гирда!» кинул его в руки ещё немного растерянной девушки. Всё прошло идеально, будто их видения были синхронизированы на нейронном уровне. Она схватила летящий топор за обух и кинула в спину стражу, который уже делал следующий замах по Дугласу. Тот с диким криком выпустил меч и раскинув руки упал на живот. В этот момент Роджер, стоя спиной к противнику, вогнал меч задним ударом прямо ему в сердце. Всё случилось меньше чем за минуту. Профессор только-только подбегал к друзьям, чтобы им помочь, но всё было уже кончено.

— Прекрасно… — сказал он. — Хоть чему-то я смог вас научить. — Он снял шлем и улыбнулся. Леди Флавверс только успела слезть с коня и подойти к ним, едва обнажив свой меч. Её русые волосы были заплетены в длинную косу с небольшим «венцом» из них же на голове. Её тёмно-синие дорогие доспехи с позолотой и алой розой на нагруднике сияли на солнце, так как сама она следила за сражением с холма. На лице у неё был страх, ужас и горечь. Все они встретились возле ещё хрипевшего и живого «стража» с торчащим топором из спины.

— Я не могу пошевелиться…

— Конечно, я перебила тебе хребет.

— Кто вы такие, мать вашу…

— Это и был ваш план? — спросил Питер.

— Шей… рассказал нам о нём перед боем. Добить выживших. Мы не очень-то этого и хотели. Но приказ есть приказ. Иначе он бы сам нас прикончил.

— Отправляйся в Аурис… — Гирда вытащила топор и наотмашь обратным взмахом ударила его по шее. Гирда стала подходить к леди Елизабет.

— Прости, что так вышло… — Но та с испугом стала отходить и на три четверти обнажила свой меч.

— Гирда… Не подходи.

— Ты меня боишься? — Девушка улыбнулась. — Мы с тобой знакомы с тех самых пор как мы с отцом бежали из Асгара. Ты помнишь нашу первую встречу? Мы с Рандви бродили по императорскому дворцу. Нам было страшно и одиноко. И тут вышла ты. Вся радостная и весёлая. Сразу же сказала что мы будем подружками. Клянусь всеми богами, старыми и новыми, что с тех пор ничего не поменялось. — Гирда бросила топор, отстегнула пояс с мечом, скинула лук и колчан, даже отцепила клинок от запястья и выкинула все три спрятанных ножа. И подошла к ней. Елизабет с небольшим промедлением, но отпустила меч и он с небольшим стуком вошёл обратно в ножны. И с облегчением улыбнулась.

— Я тоже рада тебя видеть, дорогая. — И они крепко-крепко обнялись. — Расскажи же мне, что происходит…

— Конечно, дорогая. Но не здесь. Слишком много лишних ушей. — Она посмотрела на выживших крестьян. — И обстановка… Не располагает к светской беседе.

— Я знаю хорошее место. Поедем в мой замок. Тирби. Не больше часа пути в сторону Саргота. Столицы Простора.

— Твой замок? — Гирда улыбнулась.

— Формально, конечно, моего будущего мужа. Но он сейчас со своим отцом в Асгаре, подавляет восстание. Замок полностью в моём распоряжении. Так что можете не беспокоиться. Из-за… доспехов.

Тирби, как и большинство городов и замков Простора, находился не на холме, или любой другой выгодной географической высоте, а прямо посреди поля. Но как и все фортификационные сооружения в этом герцогстве, компенсировал он это невероятной дороговизной и многоступенчатой обороной. Стены высотой не менее десяти метров в первом ряду, шириной ещё в несколько. И выше и выше вплоть до цитадели, которая была в высоту не меньше пятиэтажного дома. А могучие башни и того больше. Вокруг огромный ров, не меньше десятка метров в ширину и два раза меньше в глубину. Засыпать или преодолеть такой крайне сложно, если не невозможно. А перед ним врытые в землю деревянные ежи из могучих сосен прямиком из срединных земель. Стены усеяны множеством бойниц для лучников, а также котлов, куда можно лить горючие жидкости, а на башнях размещены онагры. Подвесной мост обит железом, а его цепи были толщиной со ствол дуба. Всё это великолепие из камня и металла отбрасывало длинные вечерние тени на осветленные солнцем, и казалось, будто сама земля присела под тяжестью этой твердыни.

— Леди Элизабет. — К их группе сразу же подбежала толпа обеспокоенных стражников. — Кто все эти люди? Где ваш отряд?

— Отряд пал, а эти люди спасли мне жизнь. Это всё, что вам пока надо знать. Дайте им помыться и отдохнуть, а после мы с ними встретимся на ужине.

— А мой отец… Простите, миледи. Вы наверняка устали но… — Перед ними стоял молодой парень, лет восемнадцати, но по его чертам лица было легко признать в нём сына Калеба. Глаза его покраснели, но он держался прямо.

— Твой отец дрался как лев, — Элизабет подошла и положила руку ему на плечо. — Но погиб от предательства. Это всё, что я могу тебе пока рассказать.

— Да… ваше высочество. Спасибо за тёплое заверение…

— Ты уже посвящён в рыцари?

— Нет, миледи, ещё нет.

— Позовите придворную жрицу и управляющего, — приказала Элизабет одному из стражников. — Ваш дом достойно служил Простору. Ты его единственный наследник. В этом замке или любом другом нашем владении тебя всегда будет ждать достойный приём. Встань на колено, Люций Гордон. — Парень всё ещё был в смятении, но грусть и злоба на его лице ненадолго сменились на небольшую радость. И когда через несколько минут прибыли вызванные люди, Элизабет вытащила меч. Клинок зазвенел, покидая ножны, и этот звук разнёсся по двору, заставив всех замереть.

— Я, леди Элизабет, из дома Флавверс, дочь герцога Простора Этмунда Флавверс, графиня Тирби, возвожу вас, Люций из дома Гордон, в рыцари. Да будет об этом известно во всех четырёх королевствах. От Офрала до Эбриниса и от Асгара до Ардавии. От моря чудовищ на востоке до непроходимых гор на западе. От топей на юге до последнего очага на севере. Во всех замках, городах и храмах империи. Встаньте же, сир Люций. — Все собравшиеся во внутреннем дворе замка на несколько минут забыли о недавних отягчающих душу новостях и зааплодировали в честь нового рыцаря.

— Спасибо… Благодарю, леди Элизабет.

— Сир Люций, до моего окончательного решения вы назначаетесь новым командиром стражи. Вы и управляющий Торстер распорядитесь, чтобы приём моих гостей прошёл достойно.

— Так точно, миледи! — выпалили они почти синхронно.

— Госпожа, — вдруг выкрикнула пристарелая жрица. — Эти люди… Это же вечные стражи! Что бы сказал лорд…

— Моего возлюбленного здесь нет, — резко перебила её Элизабет. — Он по приказу её величества, императрицы Кейтлин, наводит порядок в Асгаре. Вам напомнить, кого он назначил графиней и полноправной владелицей этих земель перед своим отъездом? Я чту законы богов, как и эти люди. И то, что на них эти доспехи, ещё не означает, что они давали клятву перед богами. Так что, прошу вас, идите в часовню и разошлите голубей по всем храмам и монастырям о возведении в титул нового рыцаря. — Жрица прикусила губу. Но вежливо поклонилась и откланялась из внутреннего двора, и шаги её были быстрыми и злыми.

— Теперь… когда все срочные дела улажены, прошу слуг сопроводить гостей в купальни.

Войдя внутрь, Питер невольно вспомнил образ из одной книжки, которую он читал ещё до Метриата. Купальни напомнили ему древнеримские бани. Всё уложенное белым кафелем, с такими же искусными колоннами и барельефами на стенах с изображениями богов. Горячий влажный воздух обволакивал кожу, а свет факелов отражался в воде золотыми бликами. Посредине стоял неглубокий бассейн, не больше метра в глубину, с чистейшей и тёплой водой. Ребята, а уж тем более Роджер, который за свою крестьянскую жизнь мылся разве что в бадье и банях в школе, были неподдельно рады за такое длительное время помыться в человеческих условиях. Тело профессора было всё в шрамах от прошлых схваток с чудовищами и людьми — белые полосы пересекали грудь, спину, плечи. Ребята весело резвились в воде, как будто им снова по десять лет, а Профессор прислонился к стене, положил руки на бортики и с закрытыми глазами наслаждался моментом. После этого их развели по комнатам. Питера и Гирду в одну, Профессора во вторую, а Дугласа и Роджера в третью и четвёртую. Их вычищенные доспехи и оружие уже ждали их там.

— Как Элизабет поняла? — спросил Питер.

— Что именно?

— Что мы вместе.

— Не знаю… Видимо, женская интуиция, — Гирда улыбнулась. — Или потому что я писала ей письмо в конце учебного года. — Питер усмехнулся.

— Почему её не было на помолвке?

— Она же главная в замке. Решила, что это не самая лучшая идея — оставить крепость обезглавленной. Но она отправила свои искренние поздравления. И даже подарок. Без её зерна праздник нашим родителям обошёлся бы намного дороже.

— Что ты ей расскажешь?

— Правду…

— Всю?

— Возможно, где-то сглажу углы, но да, всю. Я её очень хорошо знаю, ей можно довериться. И обзавестись ценным союзником в Просторе.

— Я бы всё же доверил это профессору. Или хотя бы посоветовался с ним.

— Говорить буду я, ты же знаешь, в этом мне нет равных. Но ты прав, перед ужином надо со всеми поговорить.

И вот, через несколько часов они все собрались в банкетном зале замка. Почти таком же просторном, как их в школе, Кенне-Белле. И это неудивительно, ведь и их школа когда-то была замком, а если точнее, императорским дворцом, в этих двух местах можно было увидеть общие черты. Огромные гобелены свисали со стен, изображая сцены охоты и битв. Свечи в массивных люстрах отбрасывали дрожащий свет на лица собравшихся. Элизабет сидела во главе стола, по бокам от неё профессор и друзья, а дальше все придворные, включая жрицу и управляющего. Слуги разносили по столам еду и напитки. Вина, соки, знаменитую просторскую водку. Повара Простора славились на все четыре королевства, и это не удивительно, где, как не в главной житнице империи могут готовить самую вкусную еду. Мясо с душистыми травами, сладкие хлебные изделия и различные салаты. Питер последний раз так вкусно ел на своей помолвке, несколько месяцев назад, в своём поместье. После того варева, что они ели в странствиях по королевству, это была для него настоящая пища богов. Ещё через полтора часа, ограничиваясь только будничными беседами, знакомству Питера и друзей с Элизабет, их совместных воспоминаниях с Гирдой из императорского дворца, Элизабет наконец встала из-за стола и попросила всех слуг и придворных удалиться, оставив её наедине с друзьями. После поклонов и благодарностей за ужин, они спешно так и поступили. И когда последняя массивная дверь захлопнулась, настало время серьёзного разговора.

— Я ждала этого весь вечер, Гирда. Расскажи наконец, что вас привело к тем обстоятельствам, при которых мы встретились.

— Это очень долгая история, подруга, — сказала Гирда и налила ещё красного вина ей, а потом и себе.

Гирда рассказала ей всё, с той самой ночи, когда Питер подслушал разговор заговорщиков в школе. О том, как Профессор тёмной ночью в гостиной сверкнул своим скрытым клинком перед их глазами во мраке, рассказывая им о вековом противостоянии между ними, «Клинками» — для большинства простыми мутантами и убийцами монстров, — и «Коронерах», тайной организации могущественных людей всей империи, которые на протяжении сотен лет дёргают за ниточки, пытаясь сконцентрировать власть над всеми людьми в своих руках. Которые не брезгуют любыми методами для достижения своих целей. Что именно их последователи, профессор Годрик и наёмник по кличке «Страж», терроризировали школу два прошлых года. О том, как позапрошлым летом они и сами прошли через мутации травами, которые выжгли у них часть нервной системы, благодаря чему они не чувствовали боли и могли не спать несколько суток, — все, кроме Гирды. Так как Профессору было неизвестно, какое влияние окажут снадобья на женское тело. Но взамен, мальчики получили обострённую реакцию, слух и зрение, благодаря чему они могут в моменте отразить летящую стрелу, видеть следы, недоступные простому взгляду и слышать хоть биение чужих сердец, хоть шорох за километр. Как зацепки об очередном члене ордена привели их в крепость вечных стражей, и дабы втереться в доверие предполагаемому «Коронеру», лорду командующему, они притворились крестьянской семьёй и взялись на службу к «вечным стражам» и как самое первое их задание привело их прямо на ту опушку у деревни и битве с орками. После рассказа Гирды в зале повисла гробовая тишина на несколько минут.

— Если всё это правда… — сменила её голос Элизабет. — А я в этом ни на секунду не сомневаюсь, просто всё ещё перевариваю эту информацию, то вам должны отлить памятники из золота при жизни, прямо на площади Могущества в Асхаине.

— Но как ты поняла…

— Об этом никто не знает, кроме вас, и теперь уже меня…

— Ни наши родители, ни наши братья и сёстры, и ни наши друзья, — сказал с небольшой скорбью Питер. — По крайней мере сейчас. — Питер на секунду вспомнил одно из видений, где все его друзья сидят за круглым столом в их цитадели, а он бросает кольцо последнего «Коронера» прямо на него. «Наконец, покончено со всеми ними», — говорил он.

— То есть, Коронером может быть кто угодно? — с ужасом спросила Элизабет.

— Да, — сказал профессор, который до этого молчал. — Узнать их можно… по характерному позолоченному кольцу на указательном пальце, с весами. Так они помечают своих и так мы убеждаемся в цели.

— Если человек его не снял с чьего-то трупа и не надел для красоты, — вдруг добавил Роджер. Все, кроме Элизабет, поняли, к чему он клонит. Он до сих пор не хотел верить, что лорд-командующий и есть их истинная цель.

— Я искренне благодарна вам за честность. В этом замке, в Просторе, вы можете быть уверены, что обрели для себя союзника, в лице меня. Если я ещё что-то могу для вас сделать…

— Нам достаточно твоей гостеприимности и понимания, подруга. Мы бы хотели остаться у тебя подольше, но завтра вечером нам надо быть в крепости «Оазиса». Дабы они ничего не заподозрили.

— Что вы им скажете?

— Что их всех перебили орки, очевидно, — предложил Дуглас. — Убедиться или опровергнуть это, всё равно будет некому.

— А если не поверят? — возразила Элизабет. — Крайне странно, что из всей группы вернётся только ваша «семья».

— У нас будет время над этим подумать, — заверил её Профессор. — А теперь, с вашего позволения, миледи, мы пойдём спать. Дабы успеть, нам надо будет встать с первыми лучами солнца.

— Что ж, всё прошло намного лучше, чем я думал, — согласился Питер.

— А ты сомневался? — Гирда подняла бровь.

— Немного, если честно. Но, понял, что ошибался. — Питер сделал нелепый поклон.

— Завтра опять ехать в это забытое богами место… Может, я просто пущу в него стрелу на подъезде? И сразу же домой.

— Даже если мы возьмём столько припасов, что хватит на несколько дней дороги туда и столько же хотя бы досюда. Просто его смерть нам ничего не даст. Так мы зайдём в тупик. Цепочка оборвётся. А нам нужно найти судью.

— И вся надежда на то, что он тоже вёл свой дневник… А если он не такой идиот? Смерть стража и Годрика могла их заставить сомневаться. Что, «клинки» по-прежнему уничтожены.

— На наш след там ничего не указывает. Да, мы «засветились» в позапрошлом году. Но откуда им знать, что кучка подростков — это их злейшие враги? Я думаю, они слишком самоуверенны, чтобы сложить два и два. К тому же… Я умею вытягивать из людей сведения. Даже с того света…

— Ты это о чём? — Гирда нахмурилась. А Питер понял, что мог сказать лишнего.

— Забудь. — Он улыбнулся и подошёл к ней. — Надо ложиться спать, завтра весь день в дороге.

— Прямо спать? — Обеспокоенность на её лице сменилась игривой улыбкой. — Что-то сон пока не идёт… — Она положила руки ему на плечи.

— Красивое платье. — Питер обратил внимание на её шёлковый вечерний наряд золотого цвета. — Подарок Элизабет? — Он положил руки ей на талию и максимально приблизился к её лицу.

— Тебя что-то смущает? — Она провела своими ногтями по его шее и торсу в расстёгнутой холщовой рубахе.

— Даже весьма непривычно видеть тебя такой…

— Не облачённой в дорожный доспех или броню? — Руки потянулись к кожаному ремню на штанах.

— Угадала. — Он улыбнулся и провёл рукой сквозь её белые распущенные волосы. — Мне было бы страшно неудобно его испортить…

— Я думаю, мы с Элизабет это переживём… — ремень упал на пол, а её руки принялись рвать рубаху ниже пуговиц. Питер взял большую прядь в кулак и не сильно потянул их на себя, пока их губы не оказались на одном уровне.

— Значит, будем квиты…

Когда солнце только восходило над Тирби, бросая длинные сизые тени от башен замка на мощеный двор, вся их компания уже стояла в прохладном полумраке конюшен, проверяя подпруги и сбрую своих лошадей. В воздухе пахло сеном, кожаной амуницией и теплым дыханием животных, а от каменных стен тянуло утренней сыростью. — Я приказала их начистить, а также взяла на себя ответственность загрузить ваши седельные сумки едой. Хватит на несколько дней. — Голос Элизабет звучал по-деловому, но в нём угадывалась тревога. — Спасибо, подруга, нам больше и не надо, — заверила её Гирда, легко коснувшись её плеча. — И вот, возьмите. — Она протянула ей сложенный лист бумаги, скрепленный печатью Флаверсов — красным воском с оттиском скрещённых мечей. — Это охранная грамота. На случай, если у кого-то в Просторе возникнут вопросы… к вашим доспехам. Дабы вас снова не приняли за дезертиров. Гирда подошла и крепко-крепко её обняла, на мгновение зажмурившись. — Ты не представляешь, как мы тебе благодарны, — добавил Питер, тоже делая шаг вперёд. И когда подошёл, чтобы тоже её обнять и попрощаться, она, как бы невзначай, с лёгкой улыбкой наступила ему на край сапога и, чуть наклонившись, шепнула ему в самое ухо: «Некрасиво рвать чужие подарки, милорд», — и улыбнулась ему вслед, когда он с небольшим непониманием на лице садился в седло, ощущая спиной её насмешливый взгляд.

К всеобщей их радости, их дорога до «Оазиса» прошла на удивление спокойно. К вечеру первого дня они успешно пересекли границу Простора и Предела, минуя широкий королевский тракт и умышленно используя более опасные, но куда менее людные каменистые маршруты, петлявшие среди поросших вереском холмов. Но заночевать было решено не под открытым небом, а в таверне «Бринстадские ворота» в окрестностях Бринстада — крупного, окружённого серыми стенами города на северо-западе от столицы герцогства Белкарта и, по сути, последнего крупного поселения перед почти безжизненной степью, уходящей к самой Стене. Контингент там собрался самый разный. В общем зале, окутанном дымом масляных ламп и запахом жареного мяса, можно было увидеть и купцов в дорогих, но запылённых плащах из Офрала, и даже сумрачных торговцев мехами из мятежного Асгара; путешественников с посохами и разношёрстных сомнительных личностей, скрывающих лица под низко надвинутыми капюшонами. Но к вечным стражам такого пристального, настороженного внимания здесь, как в Просторе, не было. Всё же именно они охраняют в первую очередь Предел, а потом уже и Империю от нашествий орков, хотя история знала и неединичные случаи — в одних случаях сговора лордов-командующих замков с вождями, а в других, напротив, открытого противостояния с герцогами Предела, когда те сами отворяли проходы оркам, дабы поквитаться с давними соседями из Простора. Но последний такой случай случился сотни лет назад, перед самой Объединяющей войной, когда король Десмунт Третий «Завоеватель» мечом и кровью соединил все четыре королевства: Ардавию, куда как раз и входят Предел и Простор, Офрал, Асгар и Эбринис — в единую империю «Мирта». Последующие правители почти свели на нет войны между своими вассалами. Путь же до самого «Оазиса» был более безопасным, в силу малого количества людей на пути, но и куда более утомительным. Палящее солнце месяца Хоспия — так называют в Метриате разгар лета — нещадно нагревало их тяжёлую броню, превращая доспехи в раскалённые печи, и, когда они наконец добрались до крепости, с них потом сходила последняя фляга выпитой воды, а рубахи под кольчугой можно было выжимать.

— Что случилось? Где остальные? Где первый разведчик? — спросил обеспокоенный лорд-командующий, едва они въехали во внутренний двор замка, где пахло гарью кузницы и сохнущим на верёвках бельём. Он стоял, широко расставив ноги, и от его зычного голоса вспорхнули голуби с донжона. — Погибли, все до одного, — с наигранной горечью и сожалением сказал профессор Арчибальд, спешиваясь и стягивая перчатку. — Как?! — Его голос перешёл на крик, эхо заметалось между зубцами стен. — Гонец просчитался, их было порядка тридцати. Мы выждали, когда они нападут на деревушку в Просторе, но даже так мы ничего не смогли сделать. Мы с «моими детьми» держались вместе. Они перебили всех крестьян и других стражей… Первый разведчик сражался как герой. Перед своей смертью, когда варбосс поднял его израненное тело над головой, тот на последнем издыхании вогнал меч прямо ему в глаз. Нас спасли боги. Подоспел проезжающий мимо патрульный отряд Флаверсов, и их кавалерия разнесла по окрестным полям остатки отряда орков. Мы похоронили их с почестями и, подлатав раны, выдвинулись к вам. — Погиб как герой… — Лорд-командующий ещё с минуту не говорил ни слова, глядя куда-то в пыль под ногами. Затем поднял колючий взгляд. — Да, более чем странно, что из всего отряда выжила только ваша «крестьянская» семейка. Но коли вы говорите правду… а доказать обратное я никак не могу. Пока я шлю весточку в Тисби — насколько мне известно, это ближайшее владение к вашему предполагаемому полю боя, — вы можете спокойно передвигаться по замку, но мы не будем спускать с вас глаз.

Компании пришлось задержаться в «Оазисе» ещё на несколько недель. Первую из них они провели под пристальным контролем здешних обитателей: каждый шаг за ними следили, каждое слово ловили. Но когда в конце нее из Тисби прилетел тощий почтовый голубь с письмом от графини Элизабет, которая в нём заверила, что лично наблюдала за полем боя и подтвердила все слова ребят, описанные лордом-командующим в письме, всё переменилось. Если бы его вопрос звучал более расплывчато, то, вероятно, у них возникли бы большие проблемы, но откуда ему было знать, что они так хорошо знакомы с графиней местного замка. И он, по своей же глупости, описал в своём письме почти всю их версию событий, которую графиня с радостью и подтвердила, не погрешив против истины ни на слово. После этого напряжение между ними и обитателями крепости упало до нуля, будто разжалась невидимая пружина. Ещё неделю спустя, приглядевшись к ним и, видимо, руководствуясь проявленными ими навыками и тем фактом, что они были единственными выжившими в том сражении, лорд-командующий назначил профессора Арчибальда на должность первого разведчика, а Гирду, Роджера и Дугласа отдал под его начало. В середине этой вынужденной передышки ребята сделали то, без чего уезжать со Стены было бы непростительным упущением. Ведь такой момент выпадает только раз в жизни. Они поднялись на самый верх. Молясь всем богам, чтобы давно уже не новый лифт на скрипучих блоках и противовесах не рухнул на середине пути, они вцепились в деревянные поручни. И перед ними предстало нечто. С высоты птичьего полёта они увидели безжизненную, выжженную степь, уходящую далеко за линию их взгляда, туда, где горячий воздух дрожал маревом и земля сливалась с небом в бесконечную серую полосу.

Питер же получил намного более нужную им в их изначальном плане должность — личного помощника первого разведчика. Он часто оставался с ним один на один, помогал ему в повседневных делах: точил перья, сортировал корреспонденцию, растирал чернила, — и через него он доводил до подчинённых все его указы и просьбы. Ему оставалось только выбрать подходящий момент…

На исходе второй недели пребывания в «Оазисе» Питер, как обычно, принёс ему ужин с кухни. В этот раз лорд-командующий принялся за него ещё позже обычного, когда большая часть и так поредевшего гарнизона уже спала в своих кроватях, а по коридорам гуляли лишь сквозняки и редкий перестук дозорных шагов. — Что пишете на этот раз, милорд? — сказал Питер и положил тарелку с мясом, приготовленным из свиньи немногочисленного зверинца замка, и с овощами, которые вчера привезли торговцы из Бринстада в качестве безвозмездной помощи «вечным стражам» от городского совета и лично графа. Масляный светильник отбрасывал дрожащие тени на стопки бумаг. — Я же просил не называть меня лордом: я им никогда не был, и даже этот официальный титул «лорда-командующего» не делает меня таковым. Пишу очередную стопку писем с прошениями о новых рекрутах. Графу Стауэтену, герцогу Джонсону, королям Офрала, Эбриниса, да даже императрице… — Он устало потёр переносицу. — Как люди попадают на Стену? — спросил Питер, стараясь, чтобы голос звучал праздно. — Всё просто. Когда тебя ловят на преступлении, за которое положена смертная казнь, тебя спрашивают: «дерево или Стена». Раньше многие выбирали второе. — А сейчас? — Сейчас… Не знаю. То ли преступников стало меньше, во что мне верится с трудом, то ли у них появился ещё какой-то выбор. Ходят слухи, что из висельников сформировали свой штрафной легион «Гвардия смерти». Видимо, дела на севере, в Асгаре, идут настолько плохо, что военное командование прибегает к таким методам. — А добровольцы? — Раньше-то тоже были. Пятые сыновья крестьян, которые брезговали разбоем, а сейчас, скорее всего, тоже выбирают армию, видимо, грезя перспективами военной карьеры. Оно и понятно: если сюда — то только навсегда, обратной дороги не будет. Да только они не берут в толк, что рано или поздно попадут в одну из асгардских засад в их непроходимых заснеженных лесах. В начале войны там пропал целый легион, представляешь? Ушёл маршем в лес, от одной линии фронта к другой. И больше их никто не видел. — Он замолчал, глядя на огонёк лампы, и в этот момент Питер заметил тусклый блеск на его пальце. — У вас очень красивое кольцо, где же вы достали такую роскошь? — осторожно спросил Питер. — Это… Да так, мелочь. Подарок от моего очень хорошего друга из столицы. — Из Асхаина, значит? Наверное, это очень интересная история… — Не поспоришь. Я с ним познакомился ещё до прибытия на Стену. И этот человек, можно сказать, открыл мне глаза на мир. — Надо же… — Глаза у Питера заблестели в полумраке. — В каком смысле? — Его идеи, цели — о мире, где нет войн, бессмысленного насилия, где везде царит математический порядок… Где нет ни лордов, ни границ. Они вдохновили меня. — Очень интересно. Я бы когда-нибудь, возможно, тоже хотел бы познакомиться с таким великим человеком. — Питера начинал переполнять адреналин. Ещё немного, и, кажется, он вычислит личность судьи. Он старался быть наигранно сдержанным и учтивым, хотя внутри всё вибрировало. — К сожалению, я пока не могу раскрыть тебе его личность. Так у нас заведено. — У вас? — Питер начинал терять терпение, но не отчаивался, хотя чувствовал, как добыча уходит у него из рук, словно песок сквозь пальцы. — В нашем… братстве. Может, через год, или несколько, если тебя действительно заинтересовали наши идеи, я бы мог рассказать тебе о них больше… — Он разрезал стейк и положил кусок себе в рот. Питер бесшумно подошёл к нему за спину. — Боюсь… столько времени у меня нет. — Он прислонил ладонь к его затылку. Сжал пальцы в кулак и увёл кисть максимально назад, почти до отказа в суставе. Верёвочка, примотанная к небольшому колечку на указательном пальце, освободила механизм; тот сухо щёлкнул, лезвие скрытого клинка под предплечьем с мягким шелестом высвободилось и, как нож в масло, вошло в его череп. Тело обмякло мгновенно, не успев даже звякнуть вилкой о тарелку.

Снова бескрайнее тёмно-синее пространство, а под ногами — гладкая вода, исполняющая роль пола и отражающая несуществующее небо. Только вырванные из реальности письменный стол и стул лорда-командующего, он сам и Питер на километры вокруг, застывшие в этом безмолвном мареве. — Что случилось? Где мы? — спросил он непонимающим голосом, ощупывая своё призрачное тело. — Я вас убил, — хладнокровно ответил Питер и показательно продемонстрировал ему скрытое лезвие, с которого в этом месте не стекала кровь. — Клинок… Но как? Мы же вас давно истребили. — Ваши заблуждения играют нам весьма на руку. — И чего ты этим добился? Ради чего всё это? — Как минимум, вы один из них, а как максимум, мне нужно имя «судьи». — Если я взаправду мёртв… ты от меня ничего не получишь. Что ты сможешь сделать духу? — Рассказать, что вас дальше ждёт? Вас встретит один старик — «Проводник». Он взвесит ваше сердце и решит, отправить ли вас в неизвестность либо же пустить в подземный мир. Я могу замолвить за вас словечко… — Откуда ты всё это знаешь? И что делаешь здесь, со мной? — Это… долгая история. А я и так сюда в последнее время зачастил. Так что скажите мне всё, что знаете, или я проверю, что будет, если ткнуть вас клинком ещё раз. — Он подошёл ближе и вновь обнажил лезвие, и призрачный свет заиграл на стали. — То, что мертво… умереть не может. — Лорд-командующий засмеялся, но смех его прозвучал сипло и потерянно. — Вполне возможно, что это просто кошмар и я скоро проснусь в своей кровати. — Я бы не был в этом так уверен… — Я бы мог столько тебе поведать… О нашей цели, миссии. Представь: идеальный мир, где все живут в равных условиях, где нет войн, убийств. У всех есть всё, что нужно. — Захват Кенне-Белле, школы с детьми, — тоже часть этого благородного замысла? — Ни одна великая цель не обходится без необходимых жертв. Чтобы построить что-то новое, надо сначала снести старое. Этот феодальный режим из угнетателей и угнетённых уже находится на смертном одре. Восстание на севере — только начало. — И уже погибли тысячи людей. — Смерть во имя великой цели — это другое… пока непостижимое твоему разуму. — А по мне, это всё равно что спорить об оттенках дерьма. У меня тоже есть вопросы к местной форме управления. Но это лучше, чем полная анархия. — Контролируемый хаос… из пепла которого, словно феникс, возродится новый мир… — Больные ублюдки… — Столько злости, ненависти… Вы даже не думаете о последствиях. Чем вы лучше нас? — Он ощерился в призрачной усмешке. — Очевидно, твои друзья тоже клинки. Крепость потеряла первого разведчика, лорда-командующего. Вы уедете, какое вам дело, что здесь будет после? «После меня хоть потоп», — говорил… не помню уже кто. Вы как дети, которые, нашкодив, убегают поджав хвост. — Хватит болтовни! Говори… — Я скажу тебе, что будет! — перебил его лорд-командующий, подавшись вперёд. — Начнётся анархия. Остатки гарнизона либо начнут делить власть, либо дезертируют. А оркам лучшего подарка и не надо. Пока до местных владык дойдёт, что случилось, пока они соизволят решить проблему, умрут сотни невинных людей! И убьёте их вы, ублюдки! Эти люди умрут бесцельно, их жизнь, как и смерть, не будет наполнена никаким смыслом! — Заткнись! — Питер хотел ударить его… Но в момент, когда лезвие должно было войти в тело, и он сам, и его стул, и стол — всё превратилось в бесконечное количество песчинок, разделившихся и растворившихся в пустоте без звука. После чего его снова, резким рывком, вернуло в настоящий мир — в тишину комнаты, пропитанной запахом металла и остывшего мяса.

Он несколько минут стоял над телом поверженного врага, размышляя о его словах. Как бы Питеру ни хотелось это признавать, хоть цели у них и разные, но в этот раз методы их достижения совпали. Чем тогда они лучше них? Но он решил прогнать эти мысли из своей головы и сосредоточиться на цели. Сначала он просто шарил во всех шкафах и ящиках, пытаясь найти хоть какую-то подсказку. Но когда все личные вещи бывшего лорда-командующего уже валялись на полу, а ничего интересного он так и не нашёл, он уже начал отчаиваться. Пока не вспомнил о своём «мутационном зрении». В этот раз он уже даже особо не старался. Всё-таки это был теперь не первый раз, практики хватало. Свет вокруг приглушился, подсвечивая невидимые человеческому взгляду следы — тусклое свечение там, где касались пальцы. И тут, в углу комнаты, ему обнаружилась ничем не примечательная доска в полу: её отличало лишь чуть большее расстояние до ближайшей, абсолютно такой же, и едва уловимый, неполный след ладони, проступивший зеленоватым контуром. Он подошёл, поддел её клинком, и — о чудо — под ней в полу был оборудован небольшой тайник: кожаный мешочек «грифонов», валюты Мирты, перевязанная бечёвкой стопка писем и пыльная записная книга. «Джекпот», — проговорил у себя в голове Питер. Забрав всё это, он под покровом ночи, буднично приветствуя проходящих мимо дозорных кивком, спустился в конюшни, предварительно попросил стражей отворить ворота, перед которыми уже ждали его верхом на конях все его друзья — напряжённые, готовые сорваться в галоп в любую секунду.

К радости Питера, особых вопросов у них не возникло: стражи у ворот лишь скользнули по ним сонными глазами и махнули рукой. Вдобавок он любезно предоставил им бутылку тёмного вина, взятую из комнаты бывшего командира, — она ему теперь всё равно ни к чему. Добравшись до своего тайника — расщелины в скалах, заросшей колючим кустарником, — они скинули компрометирующие их доспехи, пахнущие чужим железом и гарью, и надели уже свои. Более лёгкие, практичные, с вытертой до блеска кожей и кольчугой, не звенящей на каждом шагу и вызывающей куда меньше вопросов у других людей за границей Предела. Хотя, конечно, от клинков люди тоже не всегда в восторге. Благодаря неустанной пропаганде сподвижников Коронеров о них по деревням и городам ходят самые разные ужасающие слухи — будто они пьют кровь младенцев, крадут скот и насылают порчу на целые деревни. Именно эти слухи и сподвигли людей тридцать лет назад разгромить их последнюю твердыню — Велли-Амису, которую ребята и приводили в порядок год назад, когда впервые приехали туда с профессором: тогда они ещё выгребали битое стекло и обгорелые балки из залов, где когда-то звучали клятвы их ордена. К исходу ночи, когда край неба едва начал сереть, они добрались до всё той же таверны «Бринстадские ворота», и хотя мужчинам в силу мутаций отдых был особо и не нужен — они могли спокойно не спать ещё несколько суток подряд, не чувствуя ни дрожи в коленях, ни свинцовой тяжести в веках, — Гирде, которая не спала со вчерашней ночи, он был критически необходим. Лицо её осунулось, а движения замедлились, и даже привычная острота взгляда сменилась тусклой усталостью. Да и запасы еды надо было пополнять. Теперь же, когда они вошли в общий зал, на них смотрели намного более косо, чем в прошлый раз: разговоры стихали, ложки замирали над мисками, а взгляды исподлобья провожали их до самой стойки. Но говорить лишнего слова пятёрке профессиональных убийц, смертников, не нашлось. Трактирщик — грузный мужчина с руками по локоть в муке — с неохотой и отвращением в глазах выделил им комнаты и еду. Хотя, как Питеру и показалось, цена была слегка завышена: за ночлег и похлёбку он содрал с них вдвое больше обычного, но спорить никто не стал. Проспав там до обеда в душной каморке под самой крышей, куда долетал воркующий голубиный гомон, и взяв с собой немного еды — краюху хлеба и вяленое мясо, — они снова двинулись в путь. Решено было снова заехать в Тисби: путь в столицу так и так пролегал через Простор, и хоть им не очень хотелось навязываться к их новой общей подруге Элизабет, уж очень им снова захотелось переночевать в нормальных условиях — с горячей водой и простынями, а не с соломой, набитой в тюфяк.

Графиня встретила их прямо за воротами, в компании нескольких стражников и Люция, за которым, похоже, должность командира стражи закрепилась. Парня было не узнать. Хорошие доспехи с гербом Флаверсов — красной розой — на нагруднике сияли свежей полировкой, достойный меч висел на поясе в ножнах с серебряными накладками, а алый плащ, показывающий его статус рыцаря, развевался на ветру, придавая фигуре неожиданную стать. — Даже не знаю, к какому доспеху у местных возникнет больше вопросов, — отшутилась Элизабет, окинув их взглядом. — Так они… — начал недавно провозглашённый рыцарь, осёкшись. — Клинки, всё верно. Я в курсе. — Прошу простить за мой скептицизм, просто про вас ходят самые разные слухи… — Что мы едим детей и насылаем болезни? — отшутился Арчибальд, поправляя перчатку. — Меньше слушайте крестьянские сплетни, сир. — Конечно, милорд. — Он сделал небольшой поклон, прижав руку к груди. — Мне лишних титулов ни к чему, парень. Но спасибо. — Как славно, что вы заехали, я уже начала волноваться. То дело… Вы… — Питер всё сделал на высочайшем уровне, об этом можешь не беспокоиться, подруга. — Очень хорошо. Вы к нам надолго? — осторожно спросила Элизабет, и в её голосе проскользнула нотка надежды. — Мы не будем злоупотреблять гостеприимством, слово Шелкби, — заверил её Дуглас с лёгким поклоном. — Если слово крестьянина чего-то стоит, то и моё держи, — сказал Роджер. — Нет, что вы. У меня просто как раз, возможно, есть одно деликатное дело… По вашей части. — Я думаю, можно взять за традицию обсуждать их на ужине, — отшутился Питер. Элизабет улыбнулась, и улыбка эта на мгновение смыла с её лица следы тревоги. — Вполне, весь замок в вашем распоряжении.

Как и несколько недель назад, они повторили банные процедуры — пар клубился под каменными сводами, смывая дорожную пыль и усталость, — и, немного отоспавшись после длинной дороги, отправились в банкетный зал. Еда снова была на высшем уровне: на столе дымились запечённые перепела, истекали соком ломти говядины, а графин с красным вином отбрасывал рубиновые блики на скатерть. Как славно, думалось Питеру, что ему ещё не скоро придётся снова питаться чем-то невкусным — походной кашей, жёстким мясом, приправленным лишь солью и золой. И вновь, по окончанию ужина, когда последние кубки были осушены, Элизабет попросила слуг и придворных удалиться. Те вышли, пятясь и кланяясь, и тяжёлые двери закрылись с глухим стуком. — Теперь можно спокойно поговорить без лишних ушей. Как всё прошло? Я прошу простить, если я лезу не в своё дело. — Мы втёрлись в доверие к лорду-командующему, Питера он сделал личным атташе, а профессора — новым первым разведчиком. Нам очень помогло твоё письмо, большое спасибо. Дальше дело было за малым: Питер выждал нужный момент и… нанёс удар. — Мы оставили Стену без командования, навлекли беду на все приграничные селения, — вдруг высказался Роджер, глядя в стол. — Не начинай, — осадил его Питер. — Хотя бы не втягивай хозяйку замка. Это как минимум негостеприимно. — Что мне ещё не делать?! — Он резко встал из-за стола, едва не опрокинув кубок. — В этом замке только лорды имеют право говорить?! — Я думал, вы уже всё поняли. Наша цель выше жизней нескольких десятков или сотен крестьян, — медленно, но решительно процедил Арчибальд, не повышая голоса. — Чем же мы тогда лучше Коронеров? — спросил Роджер, и в его голосе звенела горечь. — Они хотят зла для всего мира, хотят управлять им, как вздумается, не считаясь с другими. Для них что сотни, что тысячи — не имеет разницы. — То есть разница лишь в цифрах? Они плохие, потому что готовы убить больше? — Мы не убиваем невинных, — всё так же равнодушно продолжил профессор, но пальцы его сжались на подлокотнике. — Какая разница, кто сделает удар, если его совершают по твоей воле? — Всё относительно… Жизнь… Смерть… Когда ты это поймёшь, для тебя то, что мы сделали, перестанет быть проблемой. — А если не пойму? — Профессор развернулся к нему всем корпусом, и в свете свечей его лицо показалось высеченным из камня. — Тогда будет плохо всем нам. Всему миру. Прошу прощения, что вы вынуждены были наблюдать за этим… представлением, миледи. — Ты не прав, Роджер, в ваших делах как раз я имею намного меньше права что-то говорить. Но… если тебя это так сильно беспокоит, я напишу письмо отцу о неспокойствии на границе. Он доложит императрице, а она — в Белкарт. Я усилю все приграничные отряды. — Пока вы будете перекидываться голубями, может уже погибнуть десятки, если не сотни. — Я понимаю. Ты не обязан понимать, но в нашем мире, к сожалению, всё работает именно так. Моё письмо в Белкарте или отца даже не станут читать. Графы и герцоги Предела уже сотни лет таят на нас злобу из-за своей зависти. — Графы, герцоги… Да горите вы все в недрах Ауриса. — Роджер встал и демонстративно вышел из-за стола, и его шаги гулко простучали по каменному полу. — Я могу поговорить с ним, — сказала Гирда. — Не надо, пусть сам успокоится, поразмыслит над тем, как устроен мир. Ещё раз прошу простить нас, Элизабет. У вас, кажется, имелось для нас какое-то дело. — Да… Один из подарков на мою помолвку. Картина… Возможно, у меня паранойя, но мне она кажется чрезвычайно жуткой… Каждый раз, когда я прохожу мимо неё рядом со спальней, она как будто… смотрит на меня. И ладно только я — ночная стража и слуги говорят мне то же самое, что она их пугает. И ладно это, возможно, я и могла заразить их своей паранойей. Но недавно… мне начали сниться жуткие сны. Старик… с картины, он… звал меня к себе, протягивал мне руку. А когда я отказывалась… начинал угрожать, представляете? Духи и монстры — это вроде как по вашей части. — Профессор, слышали когда-нибудь о таком? — спросил Дуглас. — Проклятья бывают самыми разными. Для начала мне бы хотелось на неё взглянуть.

Подойдя к месту «преступления», ребята увидели большой, на всю стену, портрет какого-то богатого старика в тёмном камзоле с золотыми пуговицами. Масляная краска поблёскивала в свете факелов, и тени играли на лице изображённого. Питер, как и все остальные, сразу почувствовал то, о чём говорила Элизабет. Необъяснимый холод пробежал у него по спине, волоски на руках встали дыбом. Старик как будто сверлил его своим взглядом, и куда бы Питер ни отходил, глаза с портрета следовали за ним. — У вас… тоже слегка дрожат медальоны? — осторожно спросила Гирда, прижав ладонь к груди. — Да, — согласился профессор, и его обычно спокойный голос прозвучал напряжённо. — С картиной явно что-то не то. Элизабет, ты не помнишь, кто конкретно подарил вам этот портрет? — На помолвке было так много гостей… В замке буквально было негде продохнуть. Вы думаете, это мог быть какой-то недоброжелатель? — Не исключено… Картину… лучше сжечь. Сегодня в полночь. — Профессор подошёл и внимательно посмотрел старику с портрета прямо в глаза, будто ожидая увидеть какой-то реакции, но портрет остался недвижим. — Вы слышали? — обратилась графиня к стражникам. — Унесите её с глаз долой… — Графиня, разве можно так с подарками? Нам она тоже особо не нравится… Но, может, просто отнести её в подвал? — Боги, вы смерти моей хотите? Выполнять! — Голос её сорвался на крик.

Ровно в двенадцать часов все придворные и некоторые слуги замка, в их компании, наблюдали, как картина горит в ярком пламени прямо во внутреннем дворе замка. Огонь пожирал холст с жадным треском, искры взлетали к звёздному небу, и по двору разносился запах горелого лака и старого дерева. Придворные перешёптывались о причинах и строили свои теории — кто-то говорил о сглазе, кто-то о дурной крови художника, — но никто не осмеливался спросить у графини напрямую. — Ну, всё кончено? — с облегчением спросила Элизабет, кутаясь в шаль. — Как-то слишком просто, — с недоверием ответил Питер, глядя на догорающие угли. — Поживём — увидим. А пока, я думаю, можно идти в свои кровати.

Было утро. Серый свет сочился сквозь щели в ставнях, и в замке ещё стояла та особенная тишина, какая бывает только перед самым пробуждением. Питер и Гирда ещё спали в своей кровати, и ничто не предвещало беды. Но их сон нарушила с криками и в слезах влетевшая к ним в комнату Элизабет. Питер от такого эффектного пробуждения аж спрыгнул с кровати и чуть не схватился за меч, ровно как и Гирда, которая уже тянулась к своему кинжалу, спрятанному под подушкой. — Что случилось?! — спросила обеспокоенная подруга, вскакивая босиком на холодный пол. — Я… проснулась… — Девушку всё ещё переполняли эмоции. Она еле как могла говорить, хватая ртом воздух. — А портрет… висит прямо над моей кроватью… Как такое может быть?! — Успокойся. — Гирда крепко её обняла, чувствуя, как ту бьёт крупная дрожь. — Значит, проклятье сильнее, чем мы думали. — И ещё… — Она показала своё плечо, спустив край платья, и на коже проступил сильнейший ожог с отпечатком ладони — пять багровых следов, будто выжженных калёным железом.

Меньше чем через час все они, за исключением заплаканной Элизабет, которую отвели в больничное крыло и уложили под присмотр жрицы, стояли в её комнате, тщательно сканируя своими взглядами неподвижный портрет. Тот висел на прежнем месте, как ни в чём не бывало, будто и не горел вчера в пламени костра. — Вы когда-нибудь сталкивались с таким, профессор? — спросил немного остывший после вчерашнего Роджер, и голос его звучал скорее устало, чем враждебно. — Лично? Не приходилось… Но слышал о подобном от давнего друга, он как-то выполнял подобный заказ. Всё то же самое. Замок лорда, пышный праздник и появившийся после него зловещий портрет. — И что он поведал? — Эх… Раньше мы делились приключениями в нашей твердыне или в таверне на одной из бескрайних дорог. А какие захватывающие истории без алкоголя? Я смутно помню всю историю… Очевидно, в картине заперт чей-то дух или призрак. Такие проклятья по щелчку пальцев не накладывают… — Значит, легко его снять у нас не получится, — заключил Питер, потирая подбородок. — Надо полагать, как и любой дух или призрак такой силы, он чего-то хочет, — заключила Гирда, внимательно разглядывая каждую деталь портрета — складки камзола, морщины на лбу, перстень на пальце. — Надо только понять, что именно. — Раз уж картину нам не уничтожить, надо его как-то оттуда вытащить, — предложил Питер. — Но как? — вопросил Дуглас. — Есть у меня одна идея… Но для начала надо поговорить с Элизабет, — сказал профессор и направился к двери.

— Как твоё самочувствие, подруга? — спросила Гирда у Элизабет, лежавшей на больничной койке. Та выглядела бледной, но уже не дрожала. — Уже лучше. Правда, всё равно иногда произвольно трясусь. — Что ты видела сегодня во сне? — спросил профессор, присаживаясь на край кровати. — Я видела, как он снова просил меня подойти к нему, тянул руку, буквально умолял меня… зайти к нему в гости. А потом вышел из картины и… дотронулся до меня. — Вот что ему надо. Чтобы кто-то вошёл к нему в картину. Но зачем? — спросил Роджер, стоя у окна. — Проклятье замены, — заключил профессор, и в комнате повисла тишина. — Видимо, чтобы освободиться, ему нужен тот, кто займёт в портрете его место. — То есть… он хотел запереть меня там?! — глаза Элизабет расширились от ужаса. — Да, но, очевидно, что ему нужно для этого добровольное согласие, иначе проклятье не перейдёт на другую жертву. — У вас уже есть план? — спросил Питер. — Портрет оживает только ночью, стало быть, нужно дождаться её. Мы устроим на него засаду. Но… нам нужен кто-то, кто будет в роли отвлекающего манёвра. Очевидно, он уже прицепился к Элизабет, и новый человек может… спугнуть его. — Я понимаю, к чему вы клоните, — понимающе сказала Элизабет, сжимая одеяло побелевшими пальцами. — Я готова. Но… боюсь, у меня не получится там заснуть. — Распорядись, чтобы твоя учтивая жрица приготовила тебе сонное зелье, оно тебе с этим поможет. И… спасибо вам за содействие. Я понимаю, насколько для вас это нелегко. — Это вам спасибо. Кто бы ещё пытался мне помочь? А главное, у кого бы получилось? Драконоборцев распустили сотни лет назад. — Мы будем рядом, — заверила подругу Гирда, накрыв её ладонь своей. — Не бойся. — Нам надо приготовить масло, а также… небольшой сюрприз нашему ночному другу. Пойдёмте, — завлёк друзей профессор, направляясь к двери.

В комнате, на полу, профессор начертил мелом руну-ловушку — он рассказывал им о таких ещё в прошлом году. Круг с магическими символами, при заходе в который призрак становится слабее и ему надо приложить немало усилий, чтобы его покинуть, а так же принимает материальную форму. Они аккуратно положили на него ковёр, расправив каждую складку, чтобы ничто не выдало западни. Из жира трав, одолженных у жрицы — густого, пахнущего полынью и шалфеем, — они сварили масло против призраков и тщательно нанесли его на свои серебряные мечи, и лезвия засияли в полумраке тусклым лунным блеском. И вот, наступила ночь. Профессор вместе с друзьями ждали прямо за дверью покоев графини и наблюдали за помещением через сделанную в дереве прорезь. Дыхание затаили, мышцы напряглись до ломоты. И вот, спустя несколько часов напряжённого ожидания, когда луна поднялась высоко и залила комнату призрачным серебром, всё началось. Картина начала светиться зловещим красным светом, который осветил всю комнату — кровать, занавеси, лежащую с закрытыми глазами Элизабет. Портрет ожил: старик, держась руками за раму, с усилием, будто выдираясь из болота, вышел из картины, и, шепча призывы и уговоры — «подойди, милая, дай руку, всего на минутку», — стал приближаться к кровати. И как только он шагнул на ковёр, ребята тут же ворвались в комнату, распахнув дверь с грохотом. Призрак был ошарашен таким внезапным появлением. Он заорал — звук, похожий на скрежет металла по стеклу, — и движением руки, будто используя магический телекинез, откинул Дугласа в стену; удар был не сильным, но парень всё равно скатился по ней с глухим стуком, едва успев сгруппироваться. Призрак только хотел пробиться обратно в картину, но замер на конце ковра, под которым находилась ловушка. В его глазах — чёрных провалах на бледном лице — появился ужас. И в этот момент на него обрушился град из серебра, до кучи обработанного маслом: клинки рассекли призрачную плоть с шипением, и его тело с криком превратилось в быстро пропадающую дымку и лужу эктоплазмы на ковре, задымившейся и застывшей серым пятном. — Получилось! — радостно крикнул Питер, тяжело дыша. — Дуглас, ты там живой? — с вопросом присел над ним Роджер. — Да… Удар был не очень сильный, будто руками оттолкнули. Обиднее за посуду. — Он улыбнулся, кивая на разбитый кувшин у стены. — Соберите эктоплазму, она может пригодиться, — заключил профессор, опуская меч. — Мы прекрасно справились. Поздравляю со вторым успешно выполненным заказом. — И снова призрак. Даже немного обидно, — заключила Гирда, вытирая лезвие о край плаща.

Они не стали тревожить сон Элизабет — та, выпив сонное зелье, спала глубоко и без сновидений, и будить её не было никакого смысла. Для верности, сама рама тоже была сожжена днём: слуги вынесли её во двор, облили маслом и подожгли, и все, затаив дыхание, смотрели, как огонь пожирает дерево, пока от рамы не осталась лишь горстка чёрных, дымящихся углей. И на следующую ночь, убедившись, что картина снова не появилась над кроватью графини, они выдохнули уже с окончательным облегчением. Хоспий, или же лето, подходил к концу: золотистый свет стал мягче, а по вечерам от каменных стен замка уже тянуло прохладой. Они не стали ещё дольше задерживаться в замке, а поспешили обратно в Асхаин, готовиться к новому учебному году. Элизабет была безмерно им благодарна и даже достойно заплатила им за работу, хотя друзья всячески отказывались, заверяя, что они рады были помочь. Она просто, выбрав момент, когда никто не смотрел, положила увесистый мешочек золотых монет в одну из их седельных сумок, и обнаружили они его уже на тракте, когда было поздно спорить. И снова, спустя ещё неделю пути — неделю, полную пыли, встречного ветра и ночёвок под открытым небом, — они оказались у замка Дугласа. Свои доспехи и мечи они отдали профессору, который должен был спрятать их уже где-то в школе. А сами переоделись в походную одежду, в которой и уезжали в начале Хоспия: простые рубахи, вытертые штаны, стоптанные сапоги. Как и в прошлом году, на входе их встретили родители Дугласа — сэр и леди Шелкби, — а также безмерно радостная вновь встретиться со своим женихом Элен. В этот раз она проявила себя намного более сдержанно, хотя сдержать свою радость встречи после трёхмесячной разлуки было ей трудно: румянец залил её щёки, а пальцы нервно теребили край рукава. Она быстрым шагом подошла к нему, положила руки на плечи и поцеловала — нежно, но с тем самым собственническим чувством, какое бывает только у долго ждавших. Реакция Дугласа тоже сильно отличалась от прошлогодней. Благодаря друзьям, в прошлом учебном году он наконец полюбил свою названную невесту. Он уже не пытался увернуться или выскочить из её рук, его действия и настроение были крайне взаимными: он сам притянул её ближе и ответил на поцелуй. После она по очереди обнялась с друзьями, каждому прошептав слова благодарности. — Как ваша экспедиция прошла на этот раз? — спросил лорд Шелкби, оглядывая их с лёгким прищуром. — Более чем познавательно, — уклончиво ответил Дуглас, отводя взгляд. — Вы снова ездили в Сумеречный залив, напитывать силой свои кристаллы? — спросила Элен. — Да… Именно туда, — ответил Дуглас, и голос его прозвучал чуть выше обычного. У Дугласа всегда плохо получалось врать, но он старался изо всех сил, мысленно молясь, чтобы щёки не выдали его предательским румянцем. — Может быть, в следующем году возьмёте и меня? — Элен, это не самое безопасное путешествие. Да, королевский тракт хорошо охраняется, да и мы хоть чего-то стоим. Но всё же это весьма трудный путь, — попыталась отговорить её Гирда, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Вы считаете, что я слишком слабая? — нахмурилась девушка. — Нет, конечно. — Дуглас снова её приобнял, прижав к себе. — Давай обсудим это после ужина. Мы голодные как волки.

Ужин в этот раз прошёл более спокойно, нежели в прошлом году. Отец Дугласа хоть и смотрел на сына из-под лобья, но накалять обстановку он не стал. Может, смирился с тем, что из Дугласа не выйдет такой же сухой и омерзительный политик, как из него, а может, просто был не в настроении в очередной раз читать ему нотации за столом, полным гостей. Ребята снова на ходу сочиняли истории о том, чем занимались этим летом: медитировали на рассвете у источников, посещали достопримечательности — древние эльфийские руины и стоянки первых людей в Метриате, — в общем, духовно просвещались, а не вели охоту на монстров, не сражались с орками и не выслеживали врагов в тёмных коридорах пограничной крепости. Вечером они написали письма домой — короткие, полные общих фраз, — и на следующий день все отправились по домам, готовиться к новому учебному году. Роджера забрала повозка с братом, и они, скрипя колёсами по гравию, уехали в деревню под столицей — туда, где пахнет сеном и печным дымом. Гирду забрали немногочисленные верные её отцу и клану дружинники в императорский дворец в столице, в котором ещё много лет назад Её Величество предоставила им политическое убежище. После вспыхнувшего восстания в Асгаре их клан остался чуть ли не единственным верным императорскому режиму. Очевидно, что если эта война и закончится победой империи — во что пока слабо верится, — её отец станет новым верховным королём Севера. Дуглас не стал упрашивать Питера, как в том году, уехать вместе с ним и переждать время до начала учебного года у него: на то были причины. Теперь он счастлив проводить время с невестой, особенно после долгой разлуки. За Питером же снова приехала их семейная карета — та самая, с потёртыми кожаными сиденьями и знакомым гербом на дверце, — и он поехал в их семейное «треугольное» поместье. И снова его встретила вся семья: его брат Алекс, главный шутник школы и душа любой компании, его сестра Амелия, главная модница и сплетница там же, и его родители. Все кинулись его обнимать и расспрашивать о его «приключениях» в «экспедиции». Питер не любил врать, в особенности близким людям, но рассказать им правду он банально не мог. Реакция и последствия могли быть самыми разными.

— Да что всё обо мне да обо мне, — перехватил инициативу Питер на завтраке, когда тарелки уже опустели. — Как дела у вас? Как работа? — он обратился к родителям, стараясь перевести разговор в безопасное русло. — После вашей выходки весной, в Чикаго… — Отец укоризненно посмотрел на детей поверх очков, и его взгляд не предвещал ничего хорошего. — Нам до сих пор приходится разгребать её последствия. Машину, слава богам, удалось вернуть. Как и кольт. Но всё же без помощи Пятого отдела разрешить все проблемы не получилось. «Отдел военного планирования и силовых операций», — с ужасом вспомнил Питер, и перед глазами у него всплыла кнопка «5» на лифте в агентстве по контролю за внешними землями. Так они называют наш мир, а агентство тайно представляет в нём интересы империи. Ставит своих людей на важные правительственные посты — таких как родители Питера, они из четвертого, дипломатического отдела. Ворует технологии, в общем, пытается тайно подмять Землю под себя. Конечно, никто не знает о существовании другого мира, Метриата. За этим, в частности, и следят Пятый и Третий отделы — отдел тайных операций. — Так вам… пришлось кого-то… — с ужасом спросила Амелия, и её вилка замерла на полпути ко рту. — А ты как думаешь? — отрезала мать, и её голос прозвенел холодом. — В первую очередь ретивого детектива, который вёл ваше дело. — И боги с ним, мерзкий тип, — парировал Алекс, небрежно махнув рукой.

Всё началось с того, что Алексу показалось отличной идеей отпраздновать помолвку Питера и Гирды, а также Роджера на её сестре Рандви, экскурсией для них в наш мир. Вот только Алекс, как всегда, переусердствовал. Они взломали сейф отца, забрали оружие и деньги, взяли его машину и отправились в кино. Где он, дабы подтвердить свой возраст, показал поддельное удостоверение ФБР со своей вклеенной фотографией. А закончилось всё в камере главного полицейского управления Чикаго, откуда их вытащили друзья родителей из Третьего отдела. Питеру оставалось надеяться, что за это время Алекс и Амелия окончательно помирились с родителями после того инцидента. — А если оставить за скобками тот случай? — решил смягчить обстановку Питер, отпивая глоток воды. — Скоро выборы в американский конгресс, и мы всеми силами стараемся пропихнуть туда наших людей. Вот выкроили несколько недель отпуска — так приятно побыть в настоящем доме, а не в этой халупе в Чикаго, — ответил отец, откидываясь на спинку стула. — А у вас? — спросил Питер у брата и сестры. — Как говорится, грызём гранит науки, — сказал Алекс и вздохнул, театрально закатив глаза. — Скажите спасибо, что мы не отправили вас к дедушке в Водные земли, он всё спрашивает, когда же внуки приедут к нему в замок, — парировала мать. — С каких пор груда камней в устье реки называется замком? — спросила Амелия, сморщив нос. — Не дерзи, я в этой груде камней провела самые чудесные дни своего детства, — ответила мать, и в её голосе проскользнула мягкая ностальгия. — Там очень красиво… Питер, ты же там никогда не был? — Нет… — с опаской ответил тот. Питер вспомнил, о ком идёт речь: он видел его с бабушкой на помолвке этой весной. Они битый час не отпускали их, болтая на разные «интересные» темы и как раз зазывая в свой замок. — Вам обязательно надо туда съездить. Может быть, на зимних каникулах? — Дедушка опять будет меня сватать к внуку его друга… — с отвращением сказала Амелия. — Скоро и я начну, — ответил отец, недобро прищурившись. — Помнишь наш уговор? Не подтянешь оценки в этом семестре — я всерьёз начну рассматривать предложение своего тестя. — Помню… Но ради богов, только не в Речные земли. Хотя бы Офрал, а лучше Эбринис. — Губа не дура, — рассмеялась мать. — Хочешь достойного мужа? Учись. Мало кто любит необразованных дурочек. — Друг Питера подтверждение, — добавил Алекс и засмеялся. — Дуглас уже нашёл общий язык с Элен, — не согласился Питер. — Ещё меньше тех, кто выйдет замуж за кретина, — добавила Амелия, метнув в Алекса взгляд. — Скажи это Каре в лицо, — сказал Алекс. — Что мой брат кретин? Да запросто, она и сама наверняка это давно поняла. — Ну всё, хватит, ради богов! — угомонила их мать. — Давайте хоть раз спокойно поедим всей семьёй. — И завтрак прошёл действительно спокойно. Лишь звук столовых приборов и потребления пищи были его аккомпанементом. — Надеюсь, вы все помните, что завтра мы едем на похороны, — сказал отец, когда с едой было покончено, и его голос сразу погасил последние отголоски веселья. — Похороны? Чьи? — спросил непонимающий Питер. — Новости из столицы действительно доходят до других земель месяцами? — с интересом спросил Алекс. — Скончался верховный жрец Девятерых. Иерофант Менниз Одиннадцатый. — Менниз? — всё так же не понимая происходящего, переспросил Питер. — Когда жреца или жрицу совет Фальков — что-то вроде кардиналов — избирает среди этого совета одного из его членов на должность верховного жреца, иерофанта, он или она меняет имя на одно из пантеона, что как бы описывает его будущую политику. Кто нарекает себя Меннизом в будущем, как правило, направляет политику церкви на развитие науки и созидания. Инсидаем — их, насколько я знаю, было меньше всего — держит церковь обособленно от проблем людей и политики. Беллиумы настроены воинственно: самым известным был Беллиум Шестой, во время Объединяющей войны его речи заставляли сердца людей сиять пламенем. — Видишь, домашнее обучение пошло тебе на пользу, — одобрительно заметил отец. — Хоть сейчас отправляй тебя читать лекции по теологии. — Аудитория заснёт, как только она откроет рот, никакой экспрессии, — язвительно заметил Алекс. — Может, и зря отец Её Величества, да хранят их Девять, запретил телесные наказания детей, — вздохнула мать. — В наше время на таких, как ты, быстро бы нашлась управа. — Но на отца же не находилась. Пока он не встретил тебя, — осторожно заметил Алекс. — Братец, ты с зельем храбрости не переборщил? — с ужасом спросила Амелия. — Всё нормально, — сказал отец, и тишина, повисшая после его слов, была страшнее крика. — Видимо, твой брат считает себя уже слишком взрослым. Одевай свои доспехи и бери учебный меч. Жду тебя во дворе. — Ну ты попал… — с ужасом, но всё же с усмешкой в голосе сказала сестра. А Питер только гадал, какое изощрённое наказание придумает брату отец. — Ну прости, — резко встал Алекс из-за стола, и стул под ним жалобно скрипнул. — Я не хотел. — Я вызываю вас на поединок, Алекс Кормак. Вы задели мою честь. — Он говорил элегантно и холодно, как будто общался с кем-то почти незнакомым. — Вы предпочтёте отказаться от вызова? — Нет, сэр, — с небольшой злостью ответил Алекс. — Миледи Амелия, вы не побудете моим секундантом? — Да, отец, конечно. — Питер, ты же не откажешь брату? — Мальчику всё это очень не нравилось. Но он согласился. — Да, буду секундантом. Только я не знаю правил. — Отец бросил мне вызов, я могу выбрать либо оружие, либо до какого состояния мы будем драться. Предпочту выбор оружия. Длинный меч. Учебный. — Дерёмся до сдачи, — лаконично ответил отец.

Через час на ристалище за поместьем, где собралась вся семья и обеспокоенная прислуга, отец и Алекс стояли в доспехах и с мечами по разным углам барьера. Ветер трепал траву и гнал по небу рваные облака. — Джон, Алекс, прекратите этот фарс, не к чему отцу и сыну драться, — призывала их мать, прижимая руки к груди. Но они оба молчали. Их возничий, Пол, вышел на середину и зачитал громким, хорошо поставленным голосом: «Сегодня состоится поединок между Алексом Кормаком и Джоном Кормаком. Они будут сражаться перед лицом богов и людей по предъявленным обвинениям второго к первому в том, что тот оскорбил честь и достоинство своего соперника. Да будет всем известно, что их участие в поединке полностью добровольное, оружием дуэли является длинный меч, а дерутся многоуважаемые лорды до сдачи соперника. Пусть победит тот, чья совесть чиста, а намерения благородны». Они закрыли забрала, и металл лязгнул глухо и зловеще, и двинулись навстречу друг к другу. — Последний раз я дрался на дуэли ещё в школе… С парнем из параллельной группы. Он встречался с нашей одногруппницей — как же её звали? Жасмин? — Отец заговорил спокойно и размеренно, будто читал лекцию. Алекс сделал левый рубящий удар, сверху вниз, но отец его мастерски парировал: перехватив свой меч двумя руками, выставил его поперёк удару Алекса, и, пока меч сына ушёл в сторону, он отпустил лезвие и оно прошлось по его плечу, глухо стукнув о наплечник. — Она не была ничем особо примечательной, разве только тем, что она из Эбриниса, из степей Моравии. Смуглая кожа, чёрные волосы. Такие были не в моём вкусе. Алекс потёр плечо, немного его размял и в этот же момент, пытаясь сыграть на неожиданности, сделал колющий удар в район живота отца. Но тот не растерялся — он лишь слегка отошёл в сторону и резко ударил по мечу сына, отчего тот ушёл вниз и слегка пропахал землю. А после, сразу же, на раскачке, поднял его и прошёлся по челюсти сына, которая, благо, была закрыта шлемом и кольчужным шарфом. — В тот день у меня было просто плохое настроение. Я подошёл к ним, взял её за талию и нахально поцеловал ей руку. Алекс пошатнулся и одной рукой взялся за барьер. — Довольно, Алекс! — подбежала обеспокоенная Амелия. — Ты уже всем всё доказал. Сдайся. — Но тот лишь отмахнулся и снова, приняв стойку, стал приближаться к отцу. Он перехватил меч двумя руками, перевернув его гардой вверх, — так, что тот превратился в импровизированный боевой молот. Такой приём называют «Мордхау». — Все, кто был в коридоре, остановились, в ожидании реакции этого парнишки. Девушка же сразу дала мне пощёчину. Алекс в этот момент попытался сделать верхний рубящий удар. Но сил у него было уже явно меньше. Отец без труда блокировал его, перехватив свой меч двумя руками так, что лезвие зацепилось за гарду меча сына. После чего толчком вверх откинул этот импровизированный «молот» и нанёс точный и резкий удар с правого плеча по бедру Алекса — удар, от которого тот охнул и пошатнулся. — Паренёк понимал, что он намного слабее меня, но отступи он тогда — и он бы никогда не избавился от висевшего над ним позора. Он знал, что самое важное для мужчины — это его честь. Алекс встал на колено, после удара он от боли выронил меч из рук, и тот откатился от него на метр, сверкнув на солнце. Пока отец медленно приближался к нему, он вытащил из нагрудных ножен стилет и уже хотел вскочить на ноги. Но Джон опередил его. Он толкнул его ногой на землю, так, что Алекс упал на спину, подняв облако пыли, а левую ногу поставил на руку с оружием, прижав её к земле. — Парень ушёл после нашего боя со шрамом на левой щеке. На следующий день я встретил твою мать. А после извинился и перед ним, и перед его невестой. И через несколько лет мы с вашей матерью танцевали на их свадьбе. Питер, видя, что Алекс бой проиграл, выкинул на поле боя белую тряпку, обозначая, что он берёт на себя ответственность за сдачу Алекса. — Какая у этой истории мораль? Думай сам, но одно скажу тебе точно: ещё раз посмеешь мне нагрубить — парой синяков не отделаешься. Я тебе не старый дед или очкарик с факультета Знатоков. — Отец снял шлем, стянул перчатки и протянул руку сыну. Тот слегка помедлил, тяжело дыша, но сделал то же самое и поднялся на ноги. — Ещё раз прости, отец. — Боги простят, — лаконично ответил он и, развернувшись, удалился в дом, и его шаги гулко простучали по каменным плитам.

Глава 2

На следующий день, едва серый рассвет заглянул в окна поместья, вся семья, облачившись в чёрные траурные цвета — тяжёлую шерсть и плотный бархат, — в своей карете, запряжённой четвёркой вороных лошадей с траурными плюмажами, отправилась в столицу, Асхаин, на Коронационный остров, в кафедральный собор Лейнара Освободителя, названного в честь первого короля Ардавии, от чьего имени ведут свой род все Браварисы. Именно он захватил этот древний эльфийский город и провозгласил на его месте первое королевство людей в Метриате. Именно здесь, в бывшем святилище эльфов, где они поклонялись Старым Богам, сейчас находилось самое святое место для всех людей империи. Человеку из нашего, земного мира оно будет казаться одновременно знакомым и чем-то невиданным. Смесь готического фундаментализма, выраженного в монструозных, устремлённых ввысь башнях, украшенных барельефами, на шпилях которых сиял знак богов — девятиконечная звезда, отбрасывающая блики на облака; стены, украшенные огромным количеством гигантских, в десяток раз выше человека, статуй богов, стоящих в их арочных углублениях, — их каменные лики смотрели на толпу с высоты, и казалось, что они вот-вот сойдут со своих постаментов. А меж ними — безмерные витражи из разноцветного стекла с божественными и историческими сюжетами, изображающими богов и императоров, и свет, проходя сквозь них, рассыпался по мраморному полу радужными пятнами. А над башнями, настолько высоко, что почти невидный человеческому взору, стремящийся поцеловать облака, вздымался титанический купол со звездой на макушке, отдающий видами Святой Софии, — его очертания терялись в дымке. Здание, своими размерами способное потягаться с египетскими пирамидами, внушало трепет каждому, кто стоял на его пороге: люди невольно задирали головы и замолкали, чувствуя себя песчинками перед этой каменной громадой.

На площади перед собором, на набережных с другой стороны острова, казалось, собралось всё население города. Одно огромное, чёрное пятно из скорбящих людей колыхалось, как живое море, и гул тысяч голосов сливался в низкий, утробный звук. В сопровождении «Мечей Беллиума» — небольшого отряда гвардии церкви в воронёных доспехах и плащах с девятиконечной звездой, — Питер вместе с родителями, братом и сестрой смогли пробиться внутрь собора. Представлял он собой размерами в несколько футбольных полей амфитеатр. Стены и потолки которого были разукрашены фресками: их обилие и разнообразие было способно вызвать у человека боль в шее, ведь тот, не моргая, мог часами рассматривать их бесконечное количество — битвы богов, сотворение мира, сцены из житий святых, переплетающиеся в одном непрерывном повествовании. Под трибунами было девять ходов, а над каждым входом, в арочных постаментах над местами, где сидели люди, вкруг стояли девять титанических статуй богов: бог войны Беллиум в изысканных доспехах, опирающийся на свою секиру, и мускулы на его каменных руках, казалось, напряжены для удара. Бог знаний Менниз, облачённый в тунику, держал в правой руке открытое священное писание, а другой как бы зазывал людей к себе — и в этом жесте было что-то отеческое. Бог коварства и интриг, чьи намерения всегда были ведомы только ему одному, Инсидай: облачённая с ног до головы в балахон, его бесформенная фигура смотрела на присутствующих своими пустыми глазами из-под капюшона, и от этого взгляда становилось не по себе. Бог смерти Моррис, который с опущенным в пол взглядом держал в левой руке весы, а в другой меч, — на его лице застыла печаль, какой не увидишь у других богов. Богиня охоты и плодородия Карита, подле которой послушно сидел волк, а в руках она держала длинный лук с наложенной стрелой; волосы её были заплетены в длинную косу, опущенную на левое плечо. Богиня любви и развлечений Хоспия, которая даже здесь, на траурной церемонии, лежала на диване, держа в левой руке чашу с вином, а в правой — лозу винограда, и улыбка играла на её мраморных губах. Богиня дня и ночи Суддума, которая держала в распростёртых руках солнце и луну, устремив свой взор вверх, туда, где своды собора терялись во тьме. Бог суши и моря Ликур, который со своим грозным трезубцем в левой руке и горстью земли и камней в правой, по пояс обнажённый, смотрел на собравшихся с выражением сурового спокойствия. И конечно, богиня здоровья и счастья Афена, стремящаяся дать своё исцеляющее прикосновение всем присутствующим, — её руки были протянуты к людям, и в этом жесте читалась такая искренняя забота, что некоторые плакали, глядя на неё.

На алтаре, окружённом девятиконечной звездой из свечей — их дрожащие огоньки отражались в золоте и мраморе, — лежало тело крупного старика в расшитых золотом одеяниях. На глазах у него лежали несколько разукрашенных камней, изображающих их раскрытыми, и в неверном свете свечей казалось, что покойный смотрит в небо. Через несколько десятков минут в тишине, нарушаемой только редким плачем — где-то всхлипнула женщина, где-то шмыгнул носом мужчина, — когда Питер и его семья сели почти на самой высокой трибуне, к алтарю вышел ещё один старый мужчина. Выглядел он почти так же, как и покойный, но менее богато: его одеяния были проще, а золотое шитьё — скромнее. — Сегодня мы прощаемся с нашим великодушным иерофантом Меннизом Тринадцатым, чьё служение богам в этом титуле длилось тридцать четыре года. — Голос его, усиленный сводами, разносился по всему амфитеатру. — Его сердце всегда было открыто народу империи, и даже о мятежниках и безбожниках с севера он отзывался всегда с исключительным состраданием к их заблудшим душам. Все мы грешны, даже такого великого человека настиг грех чревоугодия. Но все мы молимся и будем молиться во спасение его души. И я уверен, что Моррис смилостивится над самым своим преданным слугой. Его разум был гибким и распростёртым ко всему новому, в том числе и знаниям, стремясь достичь хотя бы капли понимания его тезки. Он благословлял строительство фабрик и многоэтажных зданий по образу из Внешних Земель. Ведомый милосердием Афены, он тратил церковные деньги на поддержание больниц и приютов, где даже грешницы из домов терпимости могли получить помощь и прощение богов. Всем нам будет не хватать его как морального ориентира и второго отца земного. Помолимся же за имя его. — Не смыслящий в божественных обрядах Питер стал повторять за родителями, складывая слова, как чужие камни.

«Помяните, Боги наши, в вере и надежде представшего слугу вашего, Менниза, и как Афена человеколюбивая, отпускайте грехи его и наши, завершил он последнюю битву свою в мире людей во славу твою, Беллиум. Окончив свой путь на морях и землях твоих, Ликур, прими его в свой план, жизни вечной, Моррис, избавь его от небытия. Ибо съел он последний урожай, собранный на полях и в лесах твоих, Карита, изредка попадая в сети беспечности твоей, Хоспия, отрекаясь от благ земных во имя жизни вечной. И не видеть ему ночей и дней твоих, Суддума, во имя ваше, не смог ты заманить его в пучину планов своих неведомых, Инсидай, ведь стремился он к познаниям твоим, Менниз. Примите душу его в плане вашем, ведь жил он и умер во имя ваше». — Молитва прозвучала синхронно тысячью голосов, и от этого многоголосого эха у Питера мурашки побежали по коже.

После этого с самой верхней трибуны вниз, к алтарю, спустилась императрица Кейтлин. В траурном чёрном платье, струящемся за ней по ступеням, она шла медленно и величаво, и каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом. «Для меня великий иерофант был не просто жрецом, он был одним из моих наставников, учителей. В детстве я очень любила наши с ним занятия, он познакомил меня со словом богов, учил, что есть добро, а что зло. Немного повзрослев, моим любимым занятием стали наши бесконечные философские и теологические дебаты». — Она подошла и положила руку на его плечо, и жест этот был полон такой неподдельной нежности, что по толпе прошёл вздох. «Знай, великий иерофант, что в моём сердце ты навсегда останешься дядей Меннизом. Примите, боги, его светлую душу». — Последние слова повторились синхронно всеми в зале, и своды собора задрожали от этого единого порыва.

После ещё ряда речей — других лордов и священнослужителей, выходивших один за другим, — всех присутствующих в храме пригласили пройти вниз, на один из подземных этажей, где проходил прощальный пир. Еда была скромной: никаких кулинарных изысков, простой хлеб, сыр, постное мясо, разбавленное вино, — но вкуса ей это не убавляло. Все лорды и священники разбились на группы, которые что-то между собой обсуждали: выборы следующего иерофанта, без сомнений проталкивая свою кандидатуру, пили красное вино, обсуждали последние новости и слухи. Под низкими сводами стоял ровный гул голосов, и в полумраке, подсвеченном лишь масляными лампами, лица казались вырезанными из дерева. Питер же сразу принялся искать Дугласа. Сделать это было нетрудно — он помахал ему из одного из углов трапезной. Каково же было его удивление, когда он увидел там и свою невесту, Гирду. Выглядели они так же траурно: Дуглас в камзоле и хлопковых штанах с ботинками, Гирда в длинном платье до ступней и туфлях. — Не ожидал тебя здесь увидеть, — честно признался Питер, подходя ближе. — Поверь, я тоже. Но отца пригласила лично Её Величество, было бы некультурно отказываться. Хоть мне и странно здесь находиться, но неприязни я не испытываю, просто чувствую себя здесь не в своей тарелке. — Могу сказать то же самое и про себя. Как проходят похороны у вас? У тех, кто верит в Старых Богов. — Мы отправляем тело почившего на лодке в море или по реке, вместе с дарами. Размер её и даров зависит от состояния человека. Великие конунги брали с собой на тот свет буквально всё, что им может понадобиться в том мире. Даже своих наложниц и жён. — Жён? — с ужасом спросил Питер. — Это дело сугубо добровольное, никто никого не заставляет. Это большая честь, ты можешь быть уверена, что твой муж защитит тебя в мире духов и заберёт с собой в лучший мир. — А когда… дары собраны? — Лодка уходит в море, а лучник, как правило, член семьи, пускает огненную стрелу в лодку. Люди к тому моменту… уже с почившим. — Красивый обряд, — вдруг добавил Дуглас, и в его голосе прозвучало что-то мечтательное. — А что будет с его телом? — спросил Питер. — Его захоронят здесь, под храмом. В каменном саркофаге. — Не хотела бы я разлагаться в каменной коробке, — проронила Гирда. — А как хоронят людей у вас, Питер? — Чаще всего придают земле, но некоторых сжигают и потом хранят их прах дома. Всё тоже зависит от религии. — Ещё лучше… Быть сожранной червями — что может быть романтичней? — Я об этом никогда не думал. — Ты веришь в богов, Питер? — вдруг спросила девочка, глядя ему прямо в глаза. — Больше, чем любой из ныне живущих, — иронично сказал он. — Но поклоняюсь ли я им? Отнюдь. — А как бы ты сам хотел быть похороненным? — спросил уже Дуглас. — Какая разница? Меня уже всё равно не будет в живых. Но… твой обряд, Гирда, мне нравится больше всего. — Имей в виду: если со мной что-то произойдёт, пусти стрелу ты. Но… если погибнешь ты… стрелять будет кто-то другой. — Не думай об этом. Мы ещё поживём. — Краски сгущаются, ты сам это знаешь. Сколько нам ещё предстоит пройти, мы уже столько раз могли умереть, я просто… хочу знать, что хотя бы после смерти смогу обрести покой. — Как бы я хотел быть в этом уверен…

И в этот момент у них из-за спины раздался голос — резкий, скрипучий, будто гвоздём по стеклу: «Правильно, ешьте, пейте вино, предавайтесь чревоугодию, как почивший иерофант. Нас всех ждёт Хелр за наши грехи. Особенно тебя, безбожница с севера». Они обернулись. Перед ними стоял абсолютно лысый мужчина лет сорока, в простой длинной рубахе, штанах на верёвке и без обуви, и его босые ноги были серыми от грязи. А на шее у него было клеймо в виде девятиконечной звезды — грубый, багровый рубец. Такое же, только вырезанное, словно ножом, было на его лысом черепе, и рана казалась свежей. — Следи за словами, кто бы ты ни был, — процедил сквозь зубы Питер. — Уважай вечный покой почившего. — Покой? — Мужчина засмеялся, и смех его эхом заметался под сводами. — Его ждут вечные муки. Как и всех вас. Грешников. — А её… «Те же, кто перед девятиконечной звездой не преклонился, будут вечно скитаться перед воротами и стенами царствия моего… ветром преисподней подгоняемы, а ступни их терзать будут шипы их древ-идолов. И будет оно так до пришествия к ним моего, через сто или тысячу лет, когда я им дарую прощение своё и дам колено преклонить перед владыкой плана подземного». — Он проговаривал это медленно и с интонацией, будто читал отрывок книги, и каждое слово падало, как камень. Гирда и Дуглас стояли как зачарованные. — Назови хоть один повод не отсечь твой гнусный язык, — тихо сказал Питер, и рука его сама легла на пояс, где обычно висел клинок. Фанатик наклонился и прошептал, обдав его запахом немытого тела и чего-то сладковатого, похожего на ладан: «Да очистит вас священный огонь…» — После чего удалился из зала, и его босые пятки зашлёпали по каменным плитам. — Кто это был? — спросил Питер, всё ещё сжимая кулаки. — Анурис, фальк, один из будущего совета выборщиков и кандидатов на должность нового иерофанта, — сказал Дуглас, и голос его дрогнул. — Про него… ходят разные слухи. Говорят… он был пьяницей и развратником, но в один момент у него в голове что-то щёлкнуло. Он обратился в жрецы и стал заявлять, что с ним разговаривали боги. Когда его чуть не отправили на Стену за ересь, он перестал это говорить. Но когда получил сан фалька, взялся за старое. И сотворил с собой… это. — Безумец… — холодно ответила Гирда. А у Питера в этот момент по спине пробежал холодный пот.

Ещё через несколько часов поминальный пир был закончен. Тело Менниза захоронили в одной из крипт, под землёй, где царил вечный холод и пахло сырым камнем, а все лорды, как и семья Питера, отправились по домам. Карета катила по ночному Асхаину, и жёлтый свет фонарей проплывал за окнами, но Питер не замечал этого. Весь его разум был занят словами фанатика и Дугласа. С ними он и лёг спать, и ещё долго ворочался, глядя в потолок и слушая, как кровь стучит в висках.

Снова бескрайнее тёмно-синее пространство с твёрдой водой под ногами — гладкой, как зеркало, и холодной, как лёд, хотя ступни оставались сухими. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась пустота, нарушаемая лишь далёкими, едва заметными всполохами, похожими на зарницы в глубине океана. — А я так по вам соскучился… — съиронизировал в пустоту Питер, и голос его растворился без эха, будто его и не было. Он сделал уже привычный шаг, предвкушая, как будет бродить здесь безвременными часами, ожидая аудиенции, разглядывая собственное отражение под ногами. Но в этот раз всё пошло иначе. Как только он сделал шаг, то провалился вниз — вода расступилась, как разверстая пасть, и его понесло под воду с какой-то невероятной силой, будто к его ноге привязали камень, и камень этот тянул его всё глубже и глубже, в ледяную, удушающую тьму. Неужели это конец? — думал он про себя, и мысль эта была удивительно спокойной, почти отстранённой. Через несколько минут он уже не мог держать дыхание — лёгкие горели, требуя воздуха, — и открыл рот. Вода начала обжигать лёгкие, проникая всюду, заполняя его изнутри своей холодной тяжестью. Глаза закрылись, разум успокоился, и наступила тишина — глубокая, вязкая, как сон без сновидений.

Он очнулся в каком-то тронном зале, украшенном жемчугом и выложенном мрамором, а стены… Их будто не было: со всех сторон плавали рыбы самых разных размеров и прочие морские твари — от крошечных, светящихся голубоватым светом, до громадных, отбрасывающих скользящие тени. Вода здесь была не водой, а чем-то иным — прозрачным, но плотным, и свет проходил сквозь неё, преломляясь в радужные полосы на мраморном полу. На коралловом троне, увитом водорослями и усеянном ракушками, сидел по пояс обнажённый мускулистый мужчина с белыми, как морская пена, волосами и такого же цвета длинной бородой. В его правой руке покоился трезубец, а глаза — цвета штормового моря — смотрели на Питера с холодным, оценивающим спокойствием. Питер хотел выплюнуть воду, но лёгкие его были чисты, будто он и не тонул, будто весь этот ужас остался где-то там, за гранью сознания. Он встал, чувствуя под ногами твёрдый мрамор, и медленно стал подходить к трону. — Ты, надо полагать, Ликур. Я, кажется, познакомился уже со всей вашей братией, — Питер с издевкой стал загибать пальцы: — Менниз, Беллиум, Инсидай, Моррис, Карита, Хоспия, и вот теперь ты. За эффектность представления — твёрдая девятка, я чуть не поверил. За гостеприимство — пока скромная пятёрочка. — Слухи не врут… Нахальный и бесстрашный, Питер Кормак. — Голос его звучал, как прибой, — низко и размеренно. — К вашим услугам. — Он сделал насмешливый поклон, разведя руками. — Я бы не был столь дерзок с потенциальным союзником. — Союзником? Да у меня таких «союзников» уже, — Питер сделал вид, что пересчитывает пальцы, шевеля губами, — штук шесть набежало. — Меня радует, что ты понимаешь, что это не так. Но я бы не стал… грести всех под один камень. — Поясните, ваша подводная светлость. — Питер осматривал зал, скользя взглядом по проплывающим за стенами теням. — Менниз и Беллиум ослеплены жаждой власти, они хотят использовать тебя, дабы обрести ещё большую силу из осколков древних богов. Инсидай… плетёт интриги, пытается вести свою игру, но по большей части старается делать вид, что просто наблюдает. Хотя, сколько веков я его знаю, у него всегда есть какой-то козырь в рукаве. Моррис — обиженный «младший брат», его намерения мне пока не ясны, наверное, ты о них знаешь даже больше, чем я. — О да… — Питер улыбнулся краешком губ. — Тем не менее, тайну вселенского масштаба ты мне пока не открыл, я всё это уже понял, пусть и относительно недавно. — А вот… Хоспия и Карита — всё указывает на то, что они действительно на твоей стороне. — Почему ты в этом так уверен? — Они любят вас, людей. Они единственные, немногие из нас, кто считает вас прекрасными созданиями. — Иронично слышать это от эльфа. — Мы уже сотни лет не эльфы, мы нечто большее, мы боги, мальчик, как бы тебе не хотелось это признавать. Пусть мы и прячемся под ликами людей, но не зазнавайся, все вы, люди, смертны, пусть ты и отчаянно не хочешь об этом думать. — Ближе к делу, властитель всея земель. — Грядет раскол, брат пойдёт на брата, сестра на сестру. А раскол среди нас… — Ликур замолчал на мгновение, и тени за стенами замерли вместе с ним. — Весь Метриат умоется в крови. Я лишь хотел познакомиться, понять, из-за кого грядет такое ужасное время. И пока что я весьма разочарован. Я пока что не выбрал сторону, но когда я сделаю свой выбор… ты это поймёшь. — Может, встреча не задалась потому, что не надо топить своих гостей? В любом случае, был рад познакомиться, Ликур. И у меня есть ещё один вопрос, по поводу…

Глаза Питера открылись, он проснулся в своей кровати. «Как всегда…» — пробормотал он, потирая глаза и осмысливая ночную встречу. За окном едва брезжил рассвет, и в сером свете комната казалась чужой. Все эти ночные встречи… интриги… Как же всё это надоело, думал он, глядя в потолок. Почему такое бремя легло именно на меня? Почему я такой особенный? Гость из другого мира… «Избранник богов» — он усмехнулся, и усмешка эта вышла горькой. Вся эта напряжённость и недосказанность между нами… Она не может продолжаться бесконечно. Думаю, очень скоро обстоятельства заставят сделать его выбор. Плясать под дудку Менниза и Беллиума? Вот уж нет. Они слишком горды, но не кретины — думаю, они уже начинают понимать, что их «рыбка» скоро соскочит с крючка. Согласиться на предложение Морриса? Своими руками дать ему неограниченную силу и надеяться, что он выполнит своё обещание, сделает меня равным себе, а не рассмеётся, когда я вложу ему в руку меч, и не отправит меня в небытие. Даже если опустить тот факт, что мне не позволит это сделать совесть, предложение весьма сомнительное. Карита и Хоспия… Правда ли они хотят мне помочь? Если да, то как? Какова будет их цена? Я не настолько мал, чтобы верить в бескорыстную помощь. А ещё борьба с Коронерами… Которая, как оказалось, напрямую связана с этим балаганом. Они искали «Меч Первого Искателя», в котором заключён осколок души одного из Старых Богов, — не сомневаюсь, что и у них есть свои планы. Как удобно, что он лежит у меня под кроватью… Но говорить с ним? Что мне это даст, кроме ещё большей неуверенности в своих действиях? Меня лишь интересует, для кого из пантеона они искали этот меч и что планировали получить взамен… Учитывая их властные амбиции… догадаться не сложно, но уверенности у меня нет. Когда этот момент придёт… я должен быть готов сделать правильный выбор. Но «должен» ещё не значит, что у меня получится…

Питер уже собирался встать с кровати, откинуть одеяло и ступить босыми ногами на холодный пол, как тут его голову, словно накалили докрасна в огне и по ней бьют, как молотом по наковальне. Боль была мгновенной, всепоглощающей, и он схватился за неё обеими руками, зажмурившись до цветных кругов под веками, и закрыл глаза.

«Площадь Могущества», прямо перед императорским дворцом, вокруг «Колонны Грифона» пылают огромные костры — такие высокие, что пламя лижет серое небо. Люди, эльфы и ардовани, привязанные к столбам, кричат так сильно, что Питер закрывает уши ладонями, но крик всё равно проникает внутрь, вибрирует в костях. А остальные — целая площадь народу — стоят и смотрят на это с ликованием, и в их глазах отражается огонь. Провал.

«Проспект Нирвы». По обе стороны улицы стоят люди, выкрикивают оскорбления и кидают гнилые овощи и фрукты в проходящую мимо женщину. Её волосы все в грязи, босые ноги в кровавых ссадинах, и каждый шаг даётся ей с видимым трудом. Одета она в какое-то грязное, самое простое серое платье, и толпа улюлюкает ей вслед. Она кажется Питеру до боли знакомой, и только он начинает всматриваться в её испачканное лицо… Провал.

Он стоит посреди кафедрального собора. Он вспомнил, что такое же видение было у него и в прошлом году, но тогда это место казалось ему совершенно незнакомым — чужим, далёким, не имеющим к нему отношения. Но не сейчас. Снова перед ним, у алтаря, стоит мужчина, лицо его полностью закрыто капюшоном от какой-то робы. По обе стороны от него люди в изящных тяжёлых доспехах с символами… Только сейчас Питер понял, что они означают. «Весы, на одной чаше череп, на другой мешочек монет». Символ Коронеров. Лица их полностью закрыты шлемами, в одной руке у них огромный прямоугольный щит, закрывающий их по грудь, а в другой — мечи, и сталь хищно блестит в свете свечей. Вплотную к мужчине стоят две светловолосые девушки. Волосы их заплетены в длинные косы, и они покачиваются при каждом движении. Мужчина приобнимает их за талии, а они держат руки у него на теле — собственнически, интимно. Их ало-красные кожаные костюмы плотно обтягивают тела, и в руках они держат непонятные короткие жезлы всё того же, кровавого цвета. Провал… Раскалённый докрасна меч падает из руки Питера, и он смотрит на свою обожжённую ладонь, как кожа на ней покрывается волдырями, лопается, сочится сукровицей, и видит знакомые эльфийские руны на упавшем клинке, пылающие синим светом — холодным и чуждым. Провал. Девушка подходит к обессиленному Питеру и касается жезлом его подбородка. И он чувствует боль… такую, которую никогда не испытывал до этого момента… Такую, которую он не испытывал даже во время инициации в клинки, когда травы выжгли всю его нервную систему. И это было настолько же пугающе странно, как и сама боль — которую он не чувствовал с того самого момента, боль, вернувшаяся из небытия, чтобы напомнить ему, что такое быть живым.

Глаза его открылись резко, будто его выдернули из глубины на поверхность. Он запыхался, хватая ртом воздух, и инстинктивно дотронулся до подбородка — пальцы дрожали, ожидая ожога или раны. Ничего… Кожа была целой, гладкой, лишь холодный пот стекал по вискам. Он взял кинжал с прикроватного столика — сталь тускло блеснула в сером утреннем свете — и провёл лезвием по предплечью, чуть выше запястья. По коже потекла небольшая струйка крови, тёплая и алая, собираясь в капли на сгибе локтя. Боли не было — только знакомое, почти забытое онемение, как после долгого сидения в неудобной позе. Надо… рассказать об этом профессору. До конца дня все его мысли были заняты теперь не только ночной встречей с Ликуром, но и этими видениями — обрывочными, яркими, пахнущими гарью и страхом. Ещё ни разу они не сбывались, но теперь… Ему казалось, что они дышат ему в спину, подбираются всё ближе, и холод этого дыхания он чувствовал затылком.

Спустя неделю, в суете подготовки к новому учебному году, он на время забыл о своих переживаниях и обо всём этом ужасе, в котором он живёт. Дни наполнились простыми, земными заботами, и это было спасительно. Он ездил вместе с братом в Асхаин за новыми учебниками — тяжёлыми томами в кожаных переплётах, пахнущих типографской краской и старой бумагой, — за ингредиентами для алхимии и прочими мелочами, без которых не обходится ни один школяр. Их сестра, Амелия, ездила с ними, но, скорее, чтобы погулять вместе с подружками по городу и отлучиться от бесконечной зубрёжки, которой родители мучили её всё лето. Питер носился с братом наперегонки по мощёным улицам, соревнуясь, кто быстрее доскочит до городских ворот, чуть ли не сшибая ворчащих стражников и торговцев, гружённых корзинами с рыбой и овощами. В один из таких солнечных, но уже по-осеннему прохладных дней месяца молирт они вместе с Гирдой, Дугласом и Роджером договорились встретиться в гостинице-ресторане «Центр дорог» недалеко от центра города — шумном, пропахшем жареным мясом и элем заведении с дубовыми столами и коптящими масляными лампами, своим названием явно отсылающим к известной поговорке: «Все дороги ведут в Асхаин»— чтобы заполнить заявления на «элективные дисциплины». На третьем курсе обучения ученикам предстоял выбор, какие из новых предметов они будут посещать. Нужно было выбрать минимум два. — Что посоветуешь, Алекс? — спросил Питер у брата, разворачивая перед ним длинный пергамент. Выбор был из дюжины пунктов: 1) Внешние Земли, 2) Военная кафедра, 3) Придворный этикет, 4) Изучение нечеловеческих расс, 5) Углублённая магия, 6) Курсы оруженосцев, 7) Акробатика и тактика «танца клинка», 8) Курсы выживания в дикой и/или опасной среде, 9) Работа и обслуживание производственных машин, 10) Мореходство, 11) Верховая езда, 12) Агрономия. — Ну… Точно Внешние Земли, я знаю, у нас в гостях вам понравилось, — он посмотрел на Роджера и Гирду, подмигнув. — До сих пор злюсь, что вы меня не пригласили, — сказал Дуглас, скрестив руки на груди. — Мы же тебе объясняли… У нас был медовый месяц, а точнее — день… — объясняла Гирда, и её губы тронула лёгкая улыбка. — Я была с Питером, Роджер с моей сестрой, а Алекс с Карой. Да и… учитывая, как всё закончилось, ты должен нас благодарить. — Ладно. — Он вздохнул и махнул рукой. — Я хожу на Военную кафедру. Курсы для будущих офицеров, для тех, кто намерен связать себя со службой короне. Я уже понимаю, что отец, скорее всего, «оставит меня с носом». — А он хотел тебя его лишить? — с ужасом спросила Гирда. — Да нет, — он рассмеялся, запрокинув голову. — Выражение такое. В общем, на наследство я могу не надеяться. В целом там интересно. Этикет… Ну, даже не знаю, скука смертная. — Мне бы он пригодился, когда мы останавливались у твоего отца, — Роджер посмотрел на Дугласа. — Не поспорю… — Ну, если вы хотите знать, куда ткнуть, чтобы орку было больно, то можете записаться на четвёртое. — Ребята переглянулись и вспомнили историю прошлого месяца, и по спине у них пробежал холодок. — Пятое… — продолжил Алекс. — Никогда не был предрасположен к магии, но думаю, тебе, Дуглас, будет интересно. — Вполне, — согласился он. — Ну, если вы хотите таскать вещи и «подтирать задницу» напыщенному барану и надеяться, что когда-нибудь он посвятит вас в рыцари и вы сможете «сеять вечное и доброе», развешивая браконьеров во всех королевствах, как гирлянды на ёлках, то милости прошу. Мне приключений хватает. — А как же почёт, уважение? Как в книге «Рыцарь Четырёх Королевств» о Людвике Свирепом — тебя запишут в эпос рыцарей, где о тебе будет целая страница, а то и множество… — размечтался Роджер, и глаза его загорелись. — М-да… — посмотрел на него кислым взглядом Алекс. — Дело твоё. Если о следующем пункте, то я предпочитаю более традиционные методы ведения боя. Все эти танцы меня только смешат. Так и представляю: стоит передо мной балбес, крутит свой меч и делает пируэты, а я, вздыхая, просто бью мечом по его тупой голове. — Я вижу другую картину, — сказала Гирда, подавшись вперёд. — Ты бьёшь, он уворачивается — и вот его кинжал уже торчит из твоей шеи. — Ох уж эти… девушки. «Танец с клинком» для тебя самое то. Ну, по поводу восьмого — все согласятся с тем, что на прошлой неделе самостоятельности мы уже получили зачёт по этому курсу. — Ну, мы выживали в лесу. А как же горы? Пустыни? — не согласился Дуглас. — Где ты в Ардавии видел хоть одну пустыню? Или ты хочешь после учёбы отправиться в путешествие по Четырём Королевствам и случайно потеряться в Аббанидской пустыне Эбриниса? Ладно, дело твоё, конечно. Девятое — это у нас про станки. Ну, там, производство шестерёнок, изготовление всякого разного. Мы всё ещё отстаём от Внешних Земель лет на сто. Можно это сравнить с нашей промышленной революцией в девятнадцатом веке. Не знаю, как вы, а я скорее повешусь, чем буду целый день выполнять монотонные движения. Так и с ума сойти можно. — А мне было бы интересно, — сказал Роджер, почёсывая затылок. — Всяко лучше, чем пахать поле от заката до рассвета. — Как посмотреть… — продолжил Алекс. — Мореходство. Ну, не знаю, как вы, а я себя «морским волком» не вижу. Пахать матросом на торговом судне… Сомнительно. — Я бы углубила свои знания в этом деле, — сказала Гирда, и её глаза потеплели. — Я ведь с четырёх лет в море. — Рейдерский драккар и корабль торгового флота Её Величества — немного разные вещи… Ну да ладно. — Одиннадцатое однозначно посоветую Роджеру. Ну а остальные… Слышал, там проводят неплохие скачки. Ну а «агрономия» — вот тут я уверен, что копания в грядках вам хватает и на уроках садоводства. — Тут все согласно закивали. После долгих споров и обсуждений, за которыми они осушили не одну кружку эля, выбор был следующим. Питер: Внешние Земли, Военная кафедра, Изучение нечеловеческих расс и Верховая езда. Гирда: Внешние Земли, Акробатика и «танец клинка», Мореходство и Верховая езда. Роджер: Внешние Земли, Придворный этикет, Курсы оруженосцев, Производственные машины и Верховая езда. Ну и Дуглас: Внешние Земли, Военная кафедра, Углублённая магия, Выживание и Верховая езда.

Когда со списками, едой и горячительными напитками было покончено, они вышли из гостиницы в прохладный вечерний воздух, пахнущий рекой и дымом из печных труб. Питер только начал убирать свой пергамент со списком в седельную сумку, как тут…

Раздался колокольный звон, исходящий с Коронационного острова. Гулкий, тяжёлый, он прокатился над крышами, заставив голубей взмыть в небо. Они подняли глаза в его сторону и увидели… Чёрный дым, возвышающийся над кафедральным собором, — густой, маслянистый, поднимающийся к самым облакам. Толпа людей, побросав свои дела, бросилась к источнику шума, и улицы наполнились топотом и встревоженными криками. — Что происходит? — спросил непонимающий Питер. — Совет Фальков выбрал нового иерофанта! — воскликнул Алекс. — Скорее к острову! — Ребята, оставив лошадей у коновязи, вместе с толпой людей двинулись к Коронационному острову, и людская река несла их, сжимая со всех сторон.

Когда они пришли на место, весь остров и все мосты к нему, как уже и часть набережной, была занята взволнованной публикой — морем голов, колышущимся в неверном свете факелов. После ещё десяти минут томительного ожидания и перешёптываний, нараставших как прибой, к ним вышел он… Одетый в обычную робу, перевязанную верёвкой на поясе, с босыми ногами, ступавшими по холодному камню, и… Лысой головой со шрамом девятиконечной звезды на ней и таким же выжженным символом на шее. Вся толпа, в том числе и Питер с компанией, потеряли дар речи. Эту тишину разрушила его речь, хлёсткая, как удар бича: «Приветствую вас, жители Асхаина. Я не вижу радости в ваших глазах, — интересно, потому ли это, что я не вышел как разодетый в золото павлин, или потому, что ношу на своём теле знаки наших богов. А знаете почему так? Через ваши испуганные глаза я вижу ваши чёрные, грешные души: чревоугодие тех, кто ели встают со своего ложа под весом своей смертной оболочки. Блуд в логовах греха, которые вы называете домами терпимости, где, ускользая от взгляда богов, вы творите свои извращения. Похоть к ближнему своему во священном браке перед лицом богов. Алчность казнокрадов, которые как из корыта жрут ещё не остывший труп своей страны. Зависть к тем, кто добился большего, чем ты. И за своей лени. Боги карают наш погрязший во грехе народ руками язычников-старобожников с севера, которых мы — империя, могущества которой доселе не знала эта земля, этот мир, — не можем покорить, как это сделал великий Десмонт Завоеватель, первый своего имени, покорив соседей и основав нашу великую империю. И в первую очередь в этом виновата… императорская семья. Скажите, — крикнул он, — разве боги покинули бы нас, властвуй над нами праведница?» Толпа резко оживилась. Зазвучали одобрительные крики, свист, улюлюканье. Императрица, похоже, не ожидала такого расклада событий; она спешно поспешила сесть в карету, и гвардейцы сомкнули вокруг неё кольцо щитов. Но толпе будто сорвало крышу. Она стала пытаться прорваться к ней сквозь эскорт Алых Грифонов, выкрикивая «грешница». И когда один из стражников не выдержал и поразил одного бедняка мечом… Начался хаос. Грифонов валили на землю, и их накрывала толпа, а карета буквально прорывалась сквозь бушующее людское море, прочь с Коронационного острова. «Этот город, эта страна нуждается в очищении, — продолжал он, пока взбунтовавшаяся толпа пыталась прорваться к карете. — Священный огонь спасёт нас и очистит наши грехи». — Пора уходить, — крикнул Алекс, хватая Питера за плечо. Чудом, прижимаясь к стенам и ныряя в проулки, им удалось вырваться из толпы и добраться до гостиницы, где они оставили своих лошадей. — Дела плохи, — сказал Дуглас, тяжело дыша. — Спасибо, мистер Очевидность, — добавил Алекс, проверяя подпругу. — Думаю, до начала учебного года в городе лучше не появляться. — Гирда, поедешь с нами, — быстро проговорил Питер, — думаю, в императорском дворце сейчас будет не очень безопасно. — А родители? — Напишем им письмо, как всё уладится. — Она понимающе кивнула, и в глазах её мелькнула тревога. — Где, чёрт возьми, Амелия? — спохватился Алекс. — Я тут, — она подбежала в этот самый момент, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами. — Где тебя боги носят? — Там же, где и вас. Вы это видели? — Нет, закрыли глаза. Полезай в седло. Успев до наплыва толпы на городские улицы, они миновали восточные ворота и, пришпорив лошадей, отправились к поместью Питера, и стук копыт эхом разносился в сгущающихся сумерках.

На следующее утро его разбудил нежный поцелуй Гирды — лёгкий, как прикосновение крыла бабочки, но достаточный, чтобы выдернуть его из тяжёлого, липкого сна. Солнце уже пробивалось сквозь щели в ставнях, рисуя на полу золотистые полосы, и в комнате пахло утренней росой и тёплым хлебом из кухни. — Вставай, все ждут нас на завтраке. — Питер, как обычно, что-то неохотно прошептал и перевернулся на другой бок, натягивая одеяло до самого носа. — Вставай, — уже в повелительном тоне сказала она и безжалостно стянула с него одеяло, обдав утренней прохладой. — Или мне сходить за ведром воды? — Хорошо-хорошо, только без угроз. — Питер сел на кровать, протёр глаза и потянулся, разминая затёкшие за ночь мышцы. — Ты ночью что-то всё время бормотал, вскрикивал… Мучают кошмары? — Вся моя жизнь — это один сплошной кошмар… Лишь ты, родители, ребята — лучики солнца в этой непроглядной тьме… — Гирда села рядом, и матрас прогнулся под её весом, а её рука легла на его плечо. — У нас на севере есть такая поговорка: «За каждым штормом следует рассвет». Когда-нибудь вся эта война с Коронерами закончится. Помнишь, о чём мы мечтали, когда в начале Хоспия переместились в твой мир? — Открыть пиццерию в Асхаине? — Питер улыбнулся, и улыбка эта вышла тёплой, почти мальчишеской. — Угу, — она прижалась к его плечу, и он почувствовал запах её волос — лаванда и что-то ещё, неуловимо родное. — Единственную и лучшую во всей империи. — Иногда я думаю… Не сбежать ли нам туда? Подделать документы и начать новую, светлую жизнь где-нибудь в пригороде Чикаго. Подальше от ужасов этого мира. Но… потом я вспоминаю о Роджере, Дугласе, родителях, профессоре, о семье и об остальных… И понимаю, что мы не можем их бросить. Да и… было бы дело только в Коронерах… — Ты это о чём? — подозрительно спросила Гирда, и её пальцы чуть сильнее сжались на его рукаве. — Забудь, — резко выпалил Питер, отводя взгляд. — Размечтался я. Пошли на завтрак, нас все ждут.

В столовой их встретил накрытый стол — белая скатерть, серебряные приборы, горячие булочки и дымящийся чайник, — и вся семья Питера в сборе, а также Гирда и оставшийся у них Роджер, уже сидевшие за столом. — Спасибо, что разрешили мне остаться, мистер и миссис Кормак, — сказал последний, чуть смущённо теребя край салфетки. — Ерунда какая, — сказал отец, энергично разрезая бекон. — Ты же праздновал у нас дома свою помолвку, мы даже в какой-то степени семья. Не знаете, как называется муж сестры твоей снохи? — Все промолчали, обмениваясь недоумёнными взглядами. — В общем, глупости всё это, тебе здесь всегда рады. — Есть вести из столицы? — спросила Гирда, и её голос чуть дрогнул. — Надеюсь, моё письмо дошло. — Утром прискакал посыльный, — ответила мать, отпивая чай. — С твоей сестрой и родителями всё хорошо. Они в императорском дворце, а туда этот сброд не посмеет сунуться. — А что там сейчас вообще происходит? — спросил Питер. — Если верить «Вестнику Асхаина», чего бы я делать, конечно, не стал, то там сейчас всё спокойно. Толпу, которой промыл голову этот фанатик — «Беллиум Четырнадцатый», чтоб его, — быстро разогнали. Но… судя по всему, ситуация всё ещё напряжённая. Впрочем, у нас сегодня первый рабочий день после отпуска. Если сможем вернуться сюда из Внешних Земель вечером, то сами вам всё расскажем. А так — пришлём вам весточку. — Нам пора, — встала из-за стола мать, поправляя платье. — Карета нас уже ждёт. — Действительно, — отец посмотрел на карманные часы, и крышка их мелодично звякнула. — Алекс, ты как всегда за старшего. Но если снова что-то произойдёт, клянусь всеми богами, старыми и новыми, в следующий раз это будет твой младший брат. — Яснее некуда, отец. — Ну, мы поехали, а вы, — он посмотрел на Алекса и Амелию, — готовьтесь к учёбе, она у вас начинается завтра.

Заниматься, конечно, никто из них не планировал. Весь день они провели, праздно шатаясь по поместью и занимаясь своими делами, благо тёплая погода располагала. Амелия, схватив свою любимую кобылу, поскакала к подругам в соседнее поместье, Алекс — к друзьям, а Питер и Гирда весь день болтали, гуляли по территории поместья, попутно раздавая указания его жителям — мельнику, конюху, садовнику, — так как Питер уже второе лето фактически был правой рукой отца в делах управления, и люди привыкли обращаться к нему. А Роджер проводил время в игровой или на ристалище, упражняясь с мечом, а вечером вытащил из библиотеки отца все книги, хоть как-то связанные с рыцарями, и устроился с ними в кресле у камина, предвкушая своё посвящение в оруженосцы и жадно вчитываясь в описания турниров и кодексов чести. Вечером же, когда все вещи были собраны, а небо за окном окрасилось в багрянец, от родителей пришло письмо — доставленное усталым почтовым голубем, который тут же уснул на подоконнике. «Были утром в столице. Со стороны всё действительно может показаться спокойным, однако некоторые увеселительные заведения — пабы, дома терпимости — были закрыты, а на улицах, помимо Алых Грифонов, можно встретить, пока малочисленных, реформированных Мечей Беллиума. Со стороны можно даже не понять, что это именно они. По образу своего предводителя одеты они самым скромным образом: босые ноги, роба, вместо мечей — обитые тупым металлом дубинки. Отличительная их черта — выбритая голова с вырезанной на ней девятиконечной звездой. Такая же, в виде клейма, — на шее. Столкновений между ними мы не увидели, хотя очевидно, что ситуация крайне напряжённая и до этого, смею предположить, недалеко. Свою скромную защиту они будут компенсировать численностью. К новому иерофанту стекается вся грязь столицы — бездомные, висельники и прочие угнетённые. Советую ближайшее время не покидать стен школы. Подпись, ваш любящий отец».

Утром, по пути в карете в школу, они убедились в написанном лично. Улицы обезлюдели, будто город затаил дыхание. Многие заведения были закрыты, как и ставни в окнах домов, заколоченные наглухо. Усиленные патрули Алых Грифонов маршировали по мостовым, и ритмичный стук их сапог эхом разносился в тишине. И тут Питер впервые увидел его… В сопровождении других гвардейцев по главному проспекту города шёл закованный в латы грифон! Тот самый, которого можно было увидеть в книгах, — но живой, дышащий, с перьями, отливающими медью и золотом в утреннем свете, с когтями, способными разорвать быка. Такого же, какого ребята убили в прошлом году в крепости клинков, когда проходили обучение. Только тот был диким, а этот, хоть и выглядел крайне агрессивно — клюв его подёргивался, а жёлтые глаза зорко следили за толпой, — абсолютно повиновался своему всаднику. Высокому, статному рыцарю с длинными, абсолютно чёрными волосами, которые развевались на ветру, — такими же, как и у Её Величества. Его доспехи были в цвет волос: дорогие, изящные, цвета эбонита, отполированные до зеркального блеска. На нагруднике был нарисован герб: «Грифон на красном фоне, в профиль, как будто стоящий на двух лапах, размахивающий верхними на подступающего, невидимого врага». Чешуйчатый шлем его изображал пасть этого грозного зверя, и казалось, что всадник сам — получеловек-полугрифон. Их карета двигалась прямо в их направлении. Вдруг всадник поднимает руку вверх, как бы приказывая кучеру остановиться, а потом сам слезает с грозного зверя — легко, почти грациозно, несмотря на тяжесть доспехов. Успокаивая грифона, проводя рукой по пернатой шее, он произносит что-то на неизвестном мальчику языке — гортанном, шипящем, но в то же время плавном, как течение реки: «Митаскера, Сагикору, седре». После чего вытаскивает из огромной седельной сумки окорок и подкидывает к клюву зверя. Тот жадно смотрит на пролетающую еду, но ждёт команды, и в его горле рождается низкий, нетерпеливый клёкот. «Кодите». Грифон делает небольшой скачок головой вперёд и с хрустом проглатывает еду. «Бони себтиа». Питер смотрел на это, словно загипнотизированный, забыв дышать. После этого небольшого представления всадник подошёл к их карете, открыл дверь, после чего снял свой шлем. Кожа его была весьма бледной, будто в нём не хватало нескольких литров крови, а глаза — того же оттенка, что и у императрицы, — смотрели остро и проницательно. — Досмотр, — сказал он, после чего посмотрел на сидящих в карете ребят. Из них всех спокойствие сохраняла только Гирда; Питеру показалось, что она даже улыбается, и улыбка эта была какой-то заговорщицкой. — Здравствуйте, ваша милость, — сказала та и широко улыбнулась. — Вот так встреча, — всадник, до того крайне серьёзный, улыбнулся белоснежной улыбкой в ответ. На вид ему было не больше двадцати пяти лет. Гирда, сидевшая с краю, вышла и обняла его — не формально, а тепло, как старого друга. — Сколько же мы не виделись? — С начала Хоспия, мне думается. — Гирда, может, объяснишь, что происходит? — сказал явно недовольный Питер, и в его голосе прозвенел металл. — Это Кейрон Браварис, двоюродный брат Её Величества. — С недавних пор — новый командир Алых Грифонов, — добавил он и искоса посмотрел на Питера. — Я наслышан о тебе, Питер Кормак. Я всё понимаю, ты не из наших, но за два полных года в Метриате ты, наверное, мог научиться, как стоит обращаться к члену императорской семьи. — Прошу прощения, ваша милость, — проговорил он сквозь зубы, чувствуя, как желваки заходили на скулах. Амелия, сидевшая рядом с Питером, смотрела на принца с обожанием, чуть ли не поддерживая свой подбородок ладонью, и глаза её сияли. — Закрой рот, а то муха залетит, — сказал с издевкой Алекс. Она выскочила из кареты, даже не взглянув на брата. — Прошу простить моих нелюдимых братьев, — говорила она, переводя дыхание и не сводя с принца глаз. Она сделала грациозный пируэт, и её учебное белое платье взметнулось колоколом. — Амелия Кормак, наслышана о вашей светлости, и о его смелости, красоте и галантности. — Принц улыбнулся, с долей хитрости в глазах, после чего снял перчатку, аккуратно взял её ладонь и поднёс к своим губам. — Сегодня боги мне благоволят. Познакомиться с такой красивой и воспитанной леди… — Он с издевкой кинул взгляд на братьев. Но тут же резко поменялся в голосе. — Служба есть служба, кто-то же должен охранять покой жителей столицы и Её Величества. А мне со Стрелокрылом в этом нет равных, — он кинул взгляд на ожидающего грифона, который нетерпеливо переступал с лапы на лапу. — Вынужден откланяться. — Амелия несколько секунд мялась, переступая с ноги на ногу, и как только он собирался развернуться, она стянула с головы белый платок её школьной формы и обратилась к Кейрону, и голос её звенел от волнения: — Если вашей светлости будет угодно, взять этот платок в знак нашего знакомства… И моей искренней радости от встречи с вами. — Принц развернулся и подошёл к ней. Он взял его в руку, поднёс к носу — от платка пахло лавандой, — а после убрал в поясную сумку. — Почту за честь. — Он подошёл к зверю, сел верхом, и, видя, что Амелия всё ещё на него смотрит, улыбнулся и произнёс, и голос его эхом раскатился по улице: «Торри, Сагикору, эт кейлум». Гвардейцы разошлись в стороны, а грифон, радостно закричав, размахивая крыльями, поднялся в воздух — ветер от его перьев ударил в лицо, — и пропал из их вида за городскими домами. — Можете ехать, — сказал один из гвардейцев. Ребята вернулись в карету и продолжили путь. — И что это было? — спросил Питер у Гирды, и в его голосе кипело раздражение. — Встреча со старым другом, а ты мог бы вести себя более вежливо. Я с ним знакома уже семь лет, с момента нашего бегства с севера. Кейрон всегда был добр ко мне… — Ясное дело, он часом не с факультета Добродетелей? Его доброты хватило и на Амелию. Прям добрейший души человек… с пылающим сердцем. — Если у тебя есть претензии, то высказывай их прямо, — она поменялась в голосе, и в нём прорезались стальные нотки. — Ты, если не забыла, моя невеста, и он наверняка это знает. — Конечно знает, — добавил Алекс, лениво растягивая слова. — А этот фарс с Амелией — только для того, чтобы тебя позлить. — Я ему понравилась, кретин! — высказалась уже она, и щёки её запылали. — Знаком я с такими добряками, их симпатии хватает на одну ночь. — Ну ты и урод, Алекс! — Она толкнула его локтем, закрыла руками лицо и прижалась к Гирде, и плечи её задрожали. — Видимо, это у них семейное, — она начала успокаивать подругу, гладя её по спине. — Эй, ну вы чего, так хорошо ехали, — пытался их успокоить Роджер, растерянно оглядываясь. В такой напряжённой обстановке они доехали до моста к школе, и молчание в карете было гуще тумана.

Замок Кенне-Белле возвышался своими башнями над столицей, и его шпили вонзались в облака. Но снаружи была видна лишь его малая часть. Основная находилась в горе, под землёй, — целый лабиринт коридоров, залов и аудиторий, вырубленных в скальной породе. Снаружи были лишь башни, внутренний двор и помещение банкетного зала с другими малыми залами. Они ещё несколько десятков минут стояли перед воротами моста, ожидая своих друзей, особо не разговаривая между собой, и лишь ветер посвистывал в каменных перилах. — На каком языке он разговаривал с грифоном? — вдруг спросил Роджер. — Язык Первых Людей, его ещё называют Высшим Ардавийским, — ответил Алекс, не оборачиваясь. — То есть Браварисы приручают диких грифонов? — спросил Питер. — Диких? Без шансов. Да и пойди ещё найди такую бестию в наше время. Они вылупляются из яиц под императорским дворцом, где за ними ухаживают специально обученные жрецы, и даже так не каждый даёт себя приручить. Я слышал, что грифон сам выбирает себе всадника. Наверное, когда их и приручали, много столетий назад, они и были дикими, хотя я с трудом представляю, как такое возможно. — Тем временем подошли и подъехали остальные их друзья, и цокот копыт зазвучал громче. — Чего вы такие хмурые? — спросила Иви, спрыгивая с лошади. — Как будто между вами Великая Стена. — У одного проблемы с чувством юмора, а у второго — с его эго, — ответила Гирда, даже не улыбнувшись. — Другого? — усмехнулась Кара, целуя Алекса в щёку. — Да ты описала только что одного конкретного человека. — Очень смешно, милая. Тебе ещё практиковаться и практиковаться… — А если серьёзно? — спросил Гюнтер, приобнимавший Иви за плечи. Роджер, как сторонний зритель, описал им всю ситуацию — в красках, но без прикрас. — Не обижайся, дорогая, но я всё же встану на сторону этого невоспитанного дурака, — ответила Кара, скрестив руки. — О принце говорят разное… Что он… весьма любвеобилен. И я, как собственница, прекрасно понимаю чувства Питера. — Она сильнее повисла у Алекса на шее. — Но не стоило так грубить, — отрезала Иви. — Я прекрасно понимаю их чувства. Может, принц действительно разглядел в ней нечто большее… — Чёрт, я бы ведь пошутил, но не при дамах, — взялся за своё Алекс, ещё сильнее приобняв Кару за талию. — Тебе обязательно вести себя как грязное животное? — выпалила Иви, и её глаза сузились. — Следи за языком, подруга. — Это разозлило уже Кару. Она отстранилась от Алекса и подошла к ней вплотную, так, что их лица разделяли несколько дюймов. Дуглас, Гюнтер, Роджер, Рандви и Элен смотрели на разворачивающиеся события с удивлёнными глазами, не решаясь вмешаться. — Эй, вы же не собираетесь здесь драться? — весёлым и слегка испуганным голосом спросил Гюнтер. — Вы же дружите с пяти лет. С пяти же, верно? — Но девушки так и стояли напротив друг друга, не сводя глаз, и воздух между ними, казалось, можно было резать ножом. — Действительно, давайте вы уже помиритесь и мы пойдём на торжественный ужин, — сказала Рандви. — Роджер, скажи Питеру, чтобы он извинился перед моей сестрой. — Я?! — От слов невесты он как будто встал в ступор, оглядываясь и пытаясь найти выход из сложившейся ситуации. — Ну, дружище, — обратился он к Питеру, — тебе же не сложно… — Мы не будем извиняться, — ответил Алекс за него, и голос его был твёрд. — И вообще, это дело сугубо семейное. Правильно я говорю? — обратился он к брату. — А мы что? Так, придаток? — не выдержал обычно спокойный Дуглас, и в его голосе прозвучала непривычная резкость. — Мы все — одна большая семья. Хоть и не все по крови. Так что ради богов, не хотите мириться — просто не усугубляйте ситуацию. — Я согласна с Дугласом, — сказала Элен, кладя ладонь ему на руку. — Это того не стоит. Предлагаю обсудить это после ужина. — Кара отступила первой. Ни сказав ни слова, она развернулась и пошла к мосту. За ней это сделала и Иви, гордо вскинув подбородок. Так они, абсолютно молча, разделившись на три группы, пошли по мосту к воротам внутреннего двора, и шаги их звучали глухо и разрозненно, а впереди, в окнах замка, уже зажигались первые огни.

Надземная часть школы встретила их оглушительной, почти звенящей тишиной огромного сквера — того самого, что раскинулся сразу за внутренними воротами, отсекавшими учебные корпуса от внешнего мира. Высокие своды каменного перехода наконец расступились, и перед глазами открылось пространство, залитое мягким предвечерним светом. Солнце, уже клонившееся к горизонту где-то за горами, окрашивало небо в размытые тона шафрана и бледного золота, и его последние лучи падали на кроны десятков деревьев, рассаженных вдоль мощеных дорожек сквера, — вековые дубы здесь соседствовали с изящными серебристыми ивами и раскидистыми каштанами, чьи листья уже начинали желтеть по краям, напоминая о скором приходе молирта. Повсюду виднелись ухоженные лавочки с коваными витыми спинками, аккуратные кустарники, подстриженные идеальными шарами и пирамидами, и множество небольших клумб, с которых ещё не успели убрать летние цветы, — их аромат смешивался с запахом нагретого за день камня и едва уловимой влагой от фонтана, стоявшего в самом центре сквера. Фонтан этот ученики между собой называли фонтаном «Менниза», и трудно было представить более почитаемое место на всей территории Кенне-Белле. Каменная чаша, потемневшая от времени, была украшена барельефами, изображавшими сцены из легенд о боге ума и интеллекта, а из самого центра её поднималась фигура самого Менниза — высокая, отлитая из бронзы, с поднятой к небу рукой, в которой покоилась раскрытая книга. Из книги этой тонкой, непрерывной струёй била вода, и в её прозрачных изгибах играло закатное солнце, рассыпая вокруг крохотные радуги. Перед каждым экзаменом здесь выстраивалась целая очередь: ученики один за другим подходили к каменному парапету, загадывали желания и бросали в воду монетки, которые, сверкнув на лету, медленно опускались на дно, пополняя собою целое состояние, покоившееся там уже, вероятно, не первое столетие.

Чуть поодаль от фонтана, на утоптанной прямоугольной площадке, посыпанной крупным серым песком, возвышалось ристалище — место, где проходили занятия по фехтованию. Высокие деревянные столбы, соединённые выцветшими от непогоды канатами, огораживали пространство, внутри которого были расставлены тренировочные манекены, стойки с затупленным оружием и несколько навесных мишеней. Даже сейчас, когда занятий не было, оттуда доносился запах дерева и чуть кисловатый дух пота — призрак сотен учебных поединков, прошедших здесь за долгие годы. За ристалищем виднелось здание почтамта — небольшое, приземистое строение из серого камня с покатой крышей, пристроенное почти к самой стене у входа. Именно туда стекалась вся корреспонденция и посылки для учеников и преподавателей, и сейчас вокруг его дверей толпилось несколько человек, разбиравших накопившиеся за каникулы письма и свёртки.

Множество учеников — и первокурсников, сбившихся в стайку и испуганно озиравшихся по сторонам, и старших, уже успевших собраться в маленькие и большие компании, — оживлённо обсуждали прошедшие каникулы. Их голоса сливались в один непрерывный гул, из которого то и дело вырывались взрывы смеха или удивлённые возгласы. Вся эта разношёрстная толпа медленно, словно река, разделявшаяся на рукава, направлялась к проходу, который все называли «колодцем». Так на школьном жаргоне именовали первое помещение за внутренними воротами — тесную, прямоугольную комнату с высоченным, терявшимся в полумраке потолком. Над каждым входящим здесь нависал массивный квадратный балкон, глубоко врезанный в толщу стены, и трудно было не представить себе, как когда-то давно — когда замок этот был ещё резиденцией королей Ардавии — оттуда, из-за каменных зубцов, лучники вели стрельбу по неприятелям, осмелившимся прорваться внутрь, осыпая их градом стрел. Сейчас на этом самом балконе стоял профессор Арчибальд — высокий, подтянутый, в своей неизменной темно-синей куртке и рубашке с галстуком, — и громким, хорошо поставленным голосом призывал первокурсников подняться к нему по круговой лестнице, что уходила вверх слева от входа. Новенькие, всё ещё жавшиеся друг к другу, нестройной цепочкой потянулись к ступеням, а Питер, Гирда, Дуглас и Роджер, не сговариваясь, двинулись дальше — напрямую наверх, в главные коридоры замка.

Они сразу же нырнули в знакомый лабиринт коридоров, который, казалось, жил своей собственной, отдельной от всего мира жизнью. Здесь царил вечный полумрак, прорезаемый тёплым, дрожащим светом примитивных электрических лампочек, подвешенных к потолку на длинных цепях — они то и дело тихо потрескивали и слегка гудели, словно жалуясь на свою долгую службу, — и неровным, пляшущим пламенем факелов, укреплённых в кованых настенных держателях. Потрескивание горящей смолы накладывалось на гудение ламп, и вместе они создавали странный, почти гипнотический звуковой фон. Пол был устлан толстыми коврами, заглушавшими шаги, — их тёмно-бордовые и приглушённо-золотые узоры давно вытерлись в центре проходов, но по краям всё ещё можно было различить замысловатые переплетения линий, напоминавшие древнюю вязь. Стены коридоров были завешаны выставочными стендами и стеклянными витринами, и проходя мимо них, нельзя было не замедлить шаг. За стеклом, на выцветшем бархате, покоились доспехи — одни старинные, с проржавевшими сочленениями и глубокими вмятинами от ударов, оставшимися, быть может, ещё со времён Объединительных войн, другие — более новые, начищенные до блеска. Тут же лежало оружие: двуручные мечи с эфесами, обмотанными потемневшей кожей, тонкие рапиры с замысловатыми гардами, боевые топоры и молоты, чьи рукояти хранили следы многих ладоней. На отдельных полках были расставлены кубки и медали — награды, завоёванные учениками школы за столетия её существования, — и каждая из них тускло поблёскивала в свете ламп, как свидетельство чьей-то давно отзвеневшей славы.

Но больше всего Питера завораживали картины. Их в замке было великое множество — и написанные маслом на холсте, и вытканные как гобелены; художники, их создавшие, оставались мальчику неизвестными, но каждый раз, проходя мимо, он словно видел на полотне нечто новое и завораживающее, как будто изображение чуть менялось, пока он отсутствовал. Вот, например, их банкетный зал — но не тот, куда они сейчас шли, а зал, каким он был столетия назад. Картина занимала почти всю стену от пола до потолка в массивной золочёной раме: там, где сейчас стоял длинный стол преподавателей, возвышался трон, обитый шкурой гигантского грифона — тёмно-синей, отливающей металлическим блеском, с огромной головой, оскаленная пасть которой была обращена прямо на зрителя. На этом троне восседал черноволосый мужчина лет примерно сорока, и в его длинной шевелюре, спадавшей на плечи тяжёлыми волнами, горела огнями корона с множеством драгоценных камней — тёмно-красных рубинов, глубоких, как запёкшаяся кровь, и ослепительно-синих сапфиров, мерцавших даже на нарисованном полотне. Он опирался обеими руками на двуручный меч с клинком цвета абсолютной бездны — чёрным настолько, что он, казалось, поглощал свет, — а навершие меча венчала золотая гарда, инкрустированная рубинами, что перекликались с камнями в короне. Слева и справа от трона стояли ещё два — размерами поменьше, но не менее величественные, — и там сидели женщина и девушка, обе в струящихся, изысканных жёлтых платьях, расшитых по подолу и рукавам золотой нитью. Их волосы, как и у короля, были черны и длинны, уложены в сложные причёски, а диадемы на их головах лишь самую малость уступали в великолепии его короне — тонкая работа по золоту, жемчуг и те же тёмные рубины. По бокам от них, будто каменные изваяния, стояли два гвардейца в знакомых, сразу узнаваемых цветах — алые плащи поверх сверкающих кирас, шлемы с плюмажами из конского волоса, — «алые грифоны», мелькнуло в голове у Питера, личная гвардия императорской семьи. Они, казалось, заграждали своими длинными алебардами, скрещёнными наискосок, стоявшего перед троном на коленях мужчину — тот застыл в позе просителя или пленника, и его лица не было видно. А по обоим бокам зала теснилось огромное количество слуг и придворных — фигуры в дорогих одеждах, замершие в обеспокоенных позах, склонившиеся друг к другу в явном перешёптывании. Художнику удалось передать само напряжение, повисшее в воздухе: Питеру каждый раз казалось, что ещё мгновение — и люди на полотне пошевелятся, задышат, продолжат свой давно прерванный разговор.

Подобных картин в Кенне-Белле были сотни, если не тысячи. Они висели повсюду — в коридорах, на лестничных пролётах, в классных комнатах, иногда даже в неожиданных нишах, куда случайно забредал кто-нибудь из учеников. Замок буквально дышал историей, и Питер, сколько бы раз он здесь ни проходил, каждый раз ловил себя на этой мысли. Подумать только, размышлял он, сейчас они идут мимо той самой стены, которая когда-то была частью тронного зала — в том месте, где они каждый день завтракают и ужинают, сидели те самые люди, которых он только что разглядывал на картине: сам Лейнар Освободитель, что завоевал Асхаин у эльфов, и Десмонд Завоеватель, объединившем все земли людей в Метриате в единую империю. От этой мысли у него по спине пробегал лёгкий холодок, смешанный с каким-то детским восторгом, который он никогда никому не высказывал вслух.

Наконец лабиринт коридоров расступился, и они вошли в банкетный зал, расположенный в южной стене замка. Он встретил их гулом десятков голосов, звоном столовых приборов, запахами горячего хлеба, жареного мяса и пряных трав, доносившихся с кухни. Высокие стрельчатые окна, выходившие на юг, открывали отсюда роскошный вид на вечерний Асхаин: город внизу уже начинал зажигать первые огни, и они дрожали и перемигивались в сгущавшихся сумерках, как россыпь золотых искр, а дальше, за крышами домов и шпилями храмов, темнела громада императорского дворца, чьи башни ещё пылали в лучах заходящего солнца. Все шестеро — Питер, Роджер, Дуглас, Рандви, Амелия и Элен — вошли в зал и, постояв секунду, разделились привычным образом. Девушки — Рандви, Амелия и Элен, — попрощавшись короткими кивками, отошли к длинному столу, накрытому белоснежной скатертью, за которым уже сидели ученики факультета Добродетелей. Остальные — Питер, Роджер, Дуглас и присоединившиеся к ним Алекс, Гюнтер, Иви и Кара — направились к искательскому столу, расположенному чуть ближе к окнам. Они расселись по своим местам, устраиваясь поудобнее на дубовых скамьях с высокими резными спинками, и принялись ждать начала торжественной церемонии посвящения.

Спустя какое-то время, когда последние опоздавшие протиснулись сквозь дверные проёмы и все ученики, наконец, собрались в зале, рассевшись по всем шести факультетским столам — Драконоборцы, Искатели, Знатоки, Наблюдатели, Добродетели и Колдуны, — из-за преподавательского стола, стоявшего на небольшом возвышении у дальней стены, поднялась директор ван Дерли. Она выпрямилась во весь рост, высокая, прямая, как копьё, и на зал обрушилась тишина — мгновенно, будто кто-то захлопнул невидимую дверь, отсекая все звуки. Голос её, усиленный зельем, прокатился под сводами зала, громкий и властный, — каждое слово падало весомо, как камень в воду:

— Уважаемые ученики и преподаватели! Как же я рада видеть вас здесь, после девяностодневной разлуки. — Она сделала короткую паузу, обводя взглядом зал, и лёгкая, почти неуловимая улыбка тронула уголки её губ. — Не сомневаюсь, вы все голодны, но перед началом торжественного ужина, нам, как всегда, необходимо провести церемонию посвящения первокурсников. Профессор Арчибальд, вносите кристаллы, а я буду объявлять первокурсников согласно списку.

Со своего места поднялся профессор Арчибальд, появившийся в зале, должно быть, через боковую дверь. В руках он нёс тяжёлый деревянный ларец, окованный тёмным металлом, — тот самый, который Питер уже видел дважды и который, как он теперь знал, содержал внутри десятки новеньких, пока ещё никому не принадлежащих кристаллов силы. Профессор поднялся на сцену и поставил ларец на специальную подставку рядом с креслом, куда через минуту должны были усаживаться новички.

Питер, подперев щёку ладонью, уже второй год подряд наблюдал за этой церемонией с долей скуки, смешанной, впрочем, с чем-то вроде умиротворения — слишком уж привычной и знакомой она стала. Всё шло по одному и тому же, давно отлаженному порядку: директор объявляла имя ученика или ученицы, и та, робея, поднималась из-за своего стола — девчонки чаще всего теребили в пальцах край платья, мальчишки старались держаться слишком прямо, что выглядело почти так же заметно, — и шли к сцене, где стоял преподавательский стол. Поднявшись по трём невысоким ступеням, первокурсник усаживался в кресло, и профессор Арчибальд, склонившись над ним с почти отеческой заботливостью, закреплял у нее на запястье — у него на шее, тонкой цепочкой — кристалл силы. Эти крохотные, с виду ничем не примечательные камешки были на самом деле катализаторами внутренней силы человека, причём необязательно магической. Кристаллы обладали огромным потенциалом, и устройство их было таково, что, вступив в контакт с новым владельцем, они начинали взаимодействовать с самим его естеством. Он мог усилить одни твои качества, одновременно ухудшая другие, — например, притупить слух и обострить зрение до почти невозможной резкости или наоборот, — мог направить инструмент или оружие в твоих руках, действуя как мягкая, невидимая сила, помогающая тебе, будто чья-то бережная ладонь, поправляющая твой замах. И только с кристаллом — на теле или закреплённым в специальной рукояти, в палочке — человек, наделённый способностями к магии, мог эту магию использовать. И это были далеко не все его функции, а лишь малая часть, о которой им рассказывали на первом курсе.

Самым же зрелищным моментом церемонии — и ради него, честно говоря, Питер и не засыпал окончательно — было то, что происходило, как только кристалл касался кожи своего нового владельца. Камень, до того бывший мутно-прозрачным, почти бесцветным, начинал лихорадочно менять цвет — краски пробегали по нему, словно волны, сменяя друг друга, пока он наконец не останавливался на одном, доминирующем оттенке. И цвета эти соответствовали факультетам. Драконоборцы — красный, глубокий, как пламя в кузнечном горне: сила, ярость и отвага. Добродетели — белый, чистый, без единого отлива: сострадание и милосердие. Наблюдатели — зелёный, изменчивый, как лесная тень: хитрость и коварство. Знатоки — жёлтый, ясный и тёплый: интеллект и проницательность. Колдуны — фиолетовый, загадочный, как вечернее небо: высокие магические способности. Ну и наконец, Искатели — синий, цвет небесной глубины и чистого моря: смелость, находчивость и преданность. Цветов могло проявляться и несколько — бывало, что кристалл переливался всеми шестью, не в силах определиться, — но чаще всего один из оттенков значительно преобладал над остальными, заполняя собою почти весь камень, и он-то и считался главной подсказкой. Ученик сам выбирал свой факультет, кристалл лишь советовал, куда тому стоит пойти, указывал скрытые задатки, но никто не обязывал с ним соглашаться. Питер прекрасно помнил себя на этом самом месте: первый день в новом мире, всё такое странное, пугающее и непонятное — эти огромные залы, эти люди в мантиях, этот гул голосов, — Рандви, которая тогда была ещё совсем маленькой, робкой девочкой, едва слышно прошептавшает «д… до… добродетели». И Гирда, уже тогда не по годам решительная, гордо вставшая перед всем залом и объявившая на весь зал своё звонкое «Искатели!» — так, будто это не выбор был, а давно вынесенный приговор, с которым она и не думала спорить. И он сам — Питер Кормак, — с замиранием сердца глядевший, как на его кристалле разгорается, набирает силу глубокий синий цвет, и чувствовавший в тот момент только одно — невероятное, захлёстывавшее с головой облегчение, потому что он мог пойти следом за этой незнакомой ещё девочкой, которая почему-то показалась ему единственным якорем во всём этом хаосе.

Спустя чуть больше часа церемония наконец завершилась. Последний первокурсник — щуплый мальчишка с перепуганными глазами, чей кристалл горел уверенным жёлтым, — сошёл со сцены под вежливые аплодисменты, и столы факультетов пополнились свежими лицами. Новенькие сразу же начали озираться по сторонам, кто-то с облегчением выдыхал, кто-то принимался знакомиться с соседями. Директор ван Дерли, дождавшись, пока гул в зале уляжется, подняла руку и пожелала всем приятного аппетита, после чего вернулась на своё место.

— Ну наконец-то, — сказал Алекс, сидевший напротив Питера, и с довольным видом потёр руки, предвкушая ужин. И они все вместе — Питер, Алекс, Гирда, Дуглас, Роджер, Гюнтер, Кара и Иви, — поднявшись со скамей, направились к центральному столу, ломившемуся от блюд. Уже второй год подряд честь первыми брать себе еду доставалась Искателям — их факультет, во многом благодаря усилиям этой самой компании, второй раз подряд занял первое место в межфакультетских соревнованиях. Питер, наливая и накладывая себе в тарелку любимый сок лунного дерева, кексы с земляными ягодами и несколько исходящих паром стейков из мяса «ого» — крупного, похожего на лося зверя, чьё мясо отливало странным красноватым оттенком и имело чуть сладковатый, насыщенный вкус, — думал обо всём, что привело их к этому моменту.

В первом году обучения они — Питер, Гирда, Дуглас и Роджер — спасли школу от бандитов-захватчиков, которыми руководили не кто иной, как их бывший профессор по фехтованию Годрик, оказавшийся предателем, и некий головорез, именовавший себя Стражем. Как выяснилось позже, это было не просто грозное прозвище, а должность в иерархии Коронеров — одна из низших, но всё же должность, и это означало, что за нападением стояла вся организация целиком. При помощи профессора Арчибальда, который, к их изумлению, оказался клинком — последним действующим клинком во всей империи, — они сумели внедриться к бандитам, притворившись двойными агентами. И хотя в конечном итоге их раскрыли, и пришлось принимать открытый бой, они всё же смогли прогнать оккупантов из школы — или, по крайней мере, так им тогда казалось. Директора освободили из плена, школу спасли, и их факультет получил за это огромное количество очков — тех самых «грифонов престижа», которые и вывели Искателей на первую строчку.

Но, как выяснилось на втором году обучения, поймали тогда далеко не всех. Годрик вместе с остатками своих головорезов всё это время скрывался в давно заброшенных катакомбах — бесконечных, многоуровневых подземельях, заброшенных ещё во времена штурма Кенне-Белле орками много столетий назад и с тех пор никем толком не исследованных. Они выдавали себя за якобы выживших орков, похищая первокурсников, чтобы обменять их на свою свободу и уход из замка. Когда же ребятам и профессору Арчибальду удалось освободить пленников и подорвать выход из подземной галереи, где у разбойников был временный лагерь — когда уже казалось, что всё позади и безумие наконец закончилось, — те нанесли свой последний, самый подлый удар. Выбравшись на поверхность, они взорвали все выходы из подземной части замка, и школа оказалась отрезана от внешнего мира. Начался голод, началась борьба за выживание — холод, тьма, отчаяние, — но ученики и профессора не сломились, держались до последнего. И именно тогда, ведомый Меннизом, Питер спустился в самые глубины катакомб и нашёл артефакт — меч «Первого Искателя», с запертым в его клинке осколком души одного из старых богов. С его помощью Питер и убил Годрика в поединке, а его друзья и профессор, шедшие следом, помогли ликвидировать оставшихся бандитов. И хотя операция в этот раз прошла в глубокой тайне, и никто, кроме них пятерых, не знал, кто именно снова спас школу, их факультет всё равно получил своё — благодаря победе в чемпионате по играм «Стражники и Разбойники», где они, вместе с Алексом, Гюнтером, Карой и Иви, выступали в сборной и вырвали победу у Драконоборцев и Наблюдателей.

Питер вспоминал всё это за ужином, медленно пережёвывая сочный стейк и запивая его прохладным, чуть терпким соком лунного дерева, и размышлял о том, какие испытания принесёт им этот год. Он понимал, что мелкие ссоры — и он бросил короткий взгляд на Гирду, сидевшую чуть поодаль, оживлённо болтавшую с Иви, — не должны им мешать, хотя всё ещё был слегка зол на неё и не до конца понимал, из-за чего именно.

— Надеюсь, все наелись? — разнёсся по залу голос директора ван Дерли. Ученики одобрительно закивали и загудели, всячески показывая своё согласие. Она подождала, пока гул стихнет, и продолжила. — Тогда пора начать с традиционных объявлений. Начнём, пожалуй, со школьной истории.

В ту же секунду у всех, кто сидел за столами, сердце ухнуло куда-то в пятки. По залу прокатилась волна нервного перешёптывания — каждый воображал, какие испытания и новые переменные будут сопровождать их в этом году. В прошлом это была своеобразная борьба за школьные территории, заставлявшая факультеты заключать друг с другом временные союзы и плести интриги, а в позапрошлом — симуляция жизни в осаждённом орками замке.

— В связи с… — Директор выдержала паузу, и было видно, что она пытается подобрать правильные слова, взвешивая каждое из них на языке, — с непростой ситуацией в городе, в этом году мы, совместно с преподавательским составом, решили, что стандартных соревнований и активностей, таких как «Стражники и Разбойники», дуэльного клуба, фехтовального, стрелкового и магического, а также баллов за ответы на занятиях, будет вполне достаточно.

По залу пронёсся почти синхронный выдох облегчения — сотни лёгких разом выпустили воздух, который все они, не сговариваясь, задерживали в ожидании самого худшего.

— Хотя… — Она сделала на этом слове особый акцент, приподняв бровь, и выдох тут же сменился новой волной напряжения. — Я не исключаю, что мы можем ввести что-нибудь новое. — Директор выдержала ещё одну короткую паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, и продолжила уже более будничным тоном: — Что касаемо нового сезона «Стражников и Разбойников», открытие состоится традиционно через две недели, результаты жеребьёвки будут в конце этой. Просьба деканам предоставить списки команд профессору Арчибальду, который традиционно занимается организацией игр. Ежегодный двухнедельный призыв в императорскую армию пройдёт в третьей четверти учебного года, как всегда, начиная со второго курса. Неделя самостоятельности, я надеюсь, тоже состоится в срок, сразу же после финальных экзаменов. — Она позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку. — Мы пока ещё не придумали, чем удивить вас в этом году, но обещаем: никто не останется равнодушным.

Загадочно закончив, она обвела глазами притихший зал и вдруг посерьёзнела. Её голос, до того бывший почти непринуждённым, снова обрёл ту властную глубину, с которой она начинала речь.

— И последнее. Нельзя не замечать «орка в комнате». — Она сделала паузу, давая всем осознать услышанное. — Все мы прекрасно осведомлены о недавних событиях. И хотя наша школа всегда была отделена от церкви и религии, и мы всегда уважали выбор каждого — поклоняетесь ли вы старым богам или новым, — я хочу вам сказать, что любая миссионерская деятельность будет строго пресекаться, вплоть до исключения из школы. Мы всегда были на стороне Империи и императорской семьи. Недаром мы учимся в бывшем императорском дворце, и в это смутное время наша верность останется непоколебимой.

На минуту, а может, и дольше, в зале повисла гробовая тишина — такая глубокая, что Питеру было слышно, как потрескивают факелы на стенах и как за окнами, далеко внизу, едва слышно перекликаются стражники на городских воротах.

— Теперь же, — завершила директор, и голос её снова смягчился до привычного тона, — прошу деканов и их старост сопроводить детей до гостиных факультетов. Всем доброй ночи.

Зал немедленно наполнился шумом — задвигали скамьями, зазвенели собираемой посудой, загудели голоса, обсуждавшие услышанное. А за высокими южными окнами окончательно догорал закат, и огни Асхаина внизу разгорались всё ярче, обещая новый день и новые испытания.

В гостиной факультета они просидели до самой ночи, разбредясь по разным столикам, каждый из которых был завален учебниками, недопитыми кружками и рассыпанными фишками настольных игр. В камине, сложенном из потемневшего от копоти камня, догорали последние поленья, отбрасывая на стены длинные, танцующие тени и наполняя комнату уютным, чуть горьковатым ароматом берёзового дыма. Тёплый, мерцающий свет масляных ламп, расставленных по подоконникам и каминной полке, смешивался с сиянием нескольких лампочек, вставленных в потолочные светильники, отчего вся гостиная казалась погружённой в какой-то золотисто-сумеречный полумрак. Пили чай, заваренный с мятой и капелькой мёда, играли в настольные игры — кости, карты, фигурки, передвигаемые по расчерченным доскам, — и обсуждали прошедшее лето, перебивая друг друга, смеясь и то и дело возвращаясь к одним и тем же историям, которые уже начинали обрастать первыми легендарными подробностями. И когда наконец абсолютно все ученики, кроме них, разошлись по своим комнатам и гул голосов за дверями стих, сменившись той особенной, глубокой тишиной, что бывает в замке только глубокой ночью, к ним неслышно подошёл профессор Арчибальд.

— Я вижу между вами непонятное напряжение.

Взгляд декана, острый и пронзительный, словно лезвие хорошо заточенного клинка, скользнул по лицам всех присутствующих поочерёдно, ни на ком не задерживаясь, но, казалось, проникая каждому в самую душу. Он стоял, скрестив руки на груди, чуть склонив голову набок, и в мерцающем свете камина его лицо выглядело старше обычного, а шрам, пересекавший левую бровь, казался глубже.

— Вы как всегда правы, профессор, — сказал Алекс, широко, почти демонстративно зевая и потягиваясь на своём стуле так, что тот жалобно скрипнул. — Но, уверяю вас, мы сами со всем справимся.

— Не сомневаюсь. — Арчибальд едва заметно качнул головой. — Но, как бы вам этого не хотелось, это и моё дело тоже. Мистер Рексон и мисс Гольфи выпустились в прошлом году, и пока что именно я являюсь капитаном нашей команды. — Он сделал паузу, обведя их долгим, многозначительным взглядом. — И я крайне не заинтересован в раздоре внутри вашего коллектива. Может, кто-нибудь объяснит мне, какой дух между вами пролетел?

На несколько секунд повисло молчание — такое густое, что было слышно, как в камине осыпается прогоревшее полено. Потом Роджер, вздохнув и пожав плечами с видом человека, которого уже ничем не удивишь, снова — непредвзято, спокойно и без единого лишнего слова — рассказал декану всю историю от начала и до конца.

— Да уж. — Профессор усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на тёплое, почти отеческое воспоминание. Он перевёл взгляд с Питера на Алекса и обратно. — Вы, Кормаки, — он покачал головой, будто сам себе удивляясь, — упрямы словно вековые дубы. Наверное, это передаётся у вас по наследству.

— Вы о чём? — Алекс подался вперёд, и сонливость с него мигом слетела.

— Я ведь преподавал в этой школе, когда ещё ваш отец учился на этом самом факультете. — Арчибальд чуть сощурился, глядя куда-то сквозь них, в прошлое. — Я стал деканом в год его поступления. И я всегда видел в тебе, Алекс, его отражение. — Он снова посмотрел на братьев, и теперь в его голосе звучала спокойная, непререкаемая уверенность человека, знающего, о чём он говорит. — Он оказывался в моём кабинете не меньше раз, чем ты. Тоже не следил за языком и за своими кулаками. Впрочем, он, наверное, уже рассказывал вам об этом.

— В прошлом году… отчасти, — признался Питер, и в его голосе промелькнула тень смущения.

— Его сестра, ваша тётя, тоже училась на факультете вашей матери — была добродетельницей. — Арчибальд чуть улыбнулся краешком губ, и улыбка эта вышла горьковатой. — И точно так же они не избегали возможностей подшутить или насолить друг другу.

— У нас есть тётя?! — вырвалось у Алекса, который вскинулся так резко, что едва не опрокинул кружку. Его лицо выражало самое неподдельное изумление.

— Да, насколько я знаю, она сейчас живёт где-то в Рази. — Профессор неопределённо повёл рукой куда-то в сторону далёкого востока. — Вышла замуж за богатого купца. Остепенилась, так сказать.

— Но почему мы о ней ничего не знаем? — спросил Питер, и в его голосе прозвучала та особая требовательная нотка, которая всегда появлялась, когда он чувствовал, что от него что-то скрывают.

— Потому что в один момент между ними произошла такая же, на первый взгляд безобидная ссора. — Арчибальд вздохнул и опустился на подлокотник ближайшего кресла. — Ваш отец что-то наговорил парню, который ей нравился, и тот стал сторониться её, как привидения. А ваш отец, в силу своего характера, решил не извиняться и не спасать ситуацию. — Он развёл руками, как бы говоря: «ну что тут поделаешь». — И эта, казалось бы, безобидная шутка переросла в обиду, разраставшуюся в её сердце, словно опухоль. Видимо, она так его и не простила. А он уже либо боится, либо просто не хочет извиняться за то, что произошло двадцать лет назад.

Ребята молчали, и тишина эта была тяжелее любых слов. В камине что-то гулко треснуло, выбросив вверх сноп оранжевых искр, и они медленно растаяли в темноте над головами.

— А ты, Питер? — Арчибальд перевёл взгляд на младшего Кормака, и в его глазах читалось скорее огорчение, чем упрёк. — От тебя такой глупости я не ожидал. Гирда ведь твоя невеста. — Он выдержал паузу, давая этим словам осесть. — Есть ещё одна история, но она будет короче. Как-то твой отец, который уже встал на путь исправления — когда начал встречаться с вашей матерью, — ни с того ни с сего дал в нос какому-то драконоборцу, который всего-навсего помог ей поднять упавшие учебники и проводил до нового кабинета. Они не общались несколько месяцев. Пока я не намекнул ему, что ситуацию нужно спасать, пока не стало слишком поздно. — Он усмехнулся, и на этот раз усмешка была тёплой. — Он соскрёб все свои карманные деньги, что-то одолжил у друзей и купил ей дорогие духи из Эбриниса вместе с коробкой конфет. Выводы делайте сами. А я, пожалуй, удалюсь — мне вставать ещё раньше вашего.

И он поднялся, поправил куртку и, кивнув им на прощание, бесшумно вышел из гостиной, оставив после себя только стихающее эхо шагов и запах старой кожи, которым всегда пахло от его мантии.

Ещё несколько минут ребята сидели в абсолютной тишине. Пламя в камине уже почти угасло, превратившись в переливающиеся угли, и их багровый свет делал лица собравшихся тревожными и задумчивыми.

— Может, я и вправду слегка перегнул палку, — наконец признался Алекс, уставясь в стол и водя пальцем по краю кружки. — Амелия меня, конечно, иногда раздражает… Но не видеть её двадцать лет — я на такое не готов.

— А с меня, похоже, духи, — улыбнулся Питер, и улыбка эта, чуть виноватая, медленно разлилась по его лицу. — За мою заносчивость.

— И коробка конфет. — Гирда шагнула к нему и, прежде чем он успел что-то возразить, приобняла его за плечи. — Только учти: я люблю шоколадные.

— Иви, ты тоже прости меня, — сказала Кара, обернувшись к подруге, и в голосе её слышалось искреннее раскаяние. — Не знаю, что на меня нашло.

— Да ничего, подруга. Бывает. — Иви махнула рукой и улыбнулась — просто и открыто.

Наконец, спустя ещё полчаса, на этой доброй, примиряющей ноте, они поднялись со своих мест и разошлись по комнатам. Шаги их мягко шуршали по коврам, и в темнеющем коридоре ещё долго слышались приглушённые пожелания доброй ночи.

И только когда Питер, всё ещё с улыбкой на лице, опустил голову на подушку и закрыл глаза, мир вокруг него переменился. Он очутился в каком-то сказочном, летнем лесу — таком, какого он никогда прежде не видел. Лес этот был очень похож на самый что ни на есть обычный: те же высокие стволы, та же паутина ветвей над головой, тот же прелый запах прошлогодней листвы под ногами, — но что-то в нём было решительно не так. Чем дальше он шёл, продираясь через бесконечные, всё более густые заросли, тем сильнее нагнетало это смутное, неоформленное чувство. Свет здесь падал под каким-то неестественным углом, будто солнце застыло в небе на одном месте, и длинные, вытянутые тени от деревьев ложились на землю причудливыми, почти живыми узорами. Это… что-то новенькое, думал он, убирая от лица очередную колючую ветку, которая, казалось, сама тянулась к нему. Он не помнил, сколько бродил по этому бесконечному лесу. Час, день… время тут шло иначе, то растягиваясь, как мёд, то сжимаясь в стремительный, неуловимый миг. Он не уставал, и силы его не покидали. Голод не тревожил его, и жажда не сушила горла. Деревья, как и сам лес вокруг, непрерывно менялись: от редких, позолоченных солнцем лиственниц на просторных опушках до мрачного болотного бурелома, где из-под замшелых коряг сочилась чёрная вода, и наконец — до вековых сосен, чьи кроны уходили куда-то в самое небо, теряясь в голубоватой дымке. Но что беспокоило его больше всего — это то, что он не видел ни единого зверя. Ни белки, мелькнувшей рыжим хвостом, ни зайца, притаившегося в кустах. Лишь редкие следы на влажной земле — отпечатки копыт и когтистых лап, — да отдалённое, словно доносившееся из другого мира, щебетание птиц не давали ему окончательно сойти с ума от этой безмолвной, всепоглощающей тишины.

Вдруг он услышал неестественное, слишком громкое движение в кустах слева. Питер, не долго думая, стал аккуратно, шаг за шагом, к ним подходить, старясь не наступить ни на одну сухую ветку — как тут… Сбив его с ног мощным ударом, из зарослей выскочил большой, абсолютно белый олень. Хотя оленем он показался лишь на первый, самый поверхностный взгляд. Этот зверь был больше обычного раза в два — а может, и в три, — рога его, отливавшие перламутром, завивались в причудливые, почти ритуальные формы, напоминавшие сплетённые в молитве руки, а сам он от копыт до могучей, выделявшейся гривы был покрыт огромным слоем густой, искрящейся шерсти, в которой, казалось, запутался лунный свет. Зверь презрительно, сверху вниз, смотрел на Питера, раскапывая копытом землю перед собой и оставляя в ней глубокие, дымящиеся борозды. Он громогласно, утробно зарычал — не заревел по-оленьи, а именно зарычал, словно разъярённый медведь, — и опустил свои страшные рога, целясь мальчику прямо в грудь. И в этот самый миг из кустов со свистом вылетела длинная, оперённая белыми перьями стрела и вонзилась зверю чуть ниже шеи. Тот оглушительно, почти по-человечески завыл от боли и ярости и, чуть не затоптав мальчика огромными копытами, в два прыжка скрылся в чаще, оставив после себя только облако взметнувшейся листвы и затихающий треск ломаемых веток.

Питер, всё ещё лёжа на земле, метнул взгляд туда, откуда вылетела стрела. И из тех же кустов, раздвигая ветви тонкими длинными пальцами, вышла высокая девушка. Но чем ближе она подходила — а двигалась она бесшумно, словно скользя над травой, — тем менее человеческим выглядел её облик. Абсолютно белая кожа, гладкая и матовая, как свежевыпавший снег, сливалась с такими же белыми, ниспадавшими на плечи тяжёлыми волнами волосами, из которых торчали заострённые, чуть подрагивающие уши. Глаза её, глубоко посаженные и чуть раскосые, были цвета расплавленного серебра, а нос — тоньше и изящнее, чем у человека, — придавал всему лицу выражение какой-то надменной, нездешней красоты.

— Зараза… Опять ушёл.

Она протянула руку Питеру. Ладонь у неё была узкая, но хватка на удивление крепкая. Он, пусть и неохотно, принял предложение и поднялся на ноги, отряхивая с колен налипшие листья.

— У вас новая мода — пытаться убить меня? — проворчал он. — Сначала Ликур чуть меня не утопил, теперь ты… Карита.

— Прости, Питер. — Она отвела взгляд в сторону, туда, где исчез зверь, и в её голосе прозвучала искренняя досада. — Я уже очень давно его выслеживала. Не могла упустить такой шанс.

— И тем не менее — упустила. О великая богиня охоты.

— Я немного спешила. — Она наконец повернулась к нему, и в серебряных глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Не хотела, чтобы он насадил тебя на рога прежде, чем мы поговорим.

— Жаль. Тогда бы я наконец проснулся.

— Если не интересно, могу пустить тебе стрелу в глаз. — Она положила ладонь на колчан, висевший у неё на поясе. — Сделать одолжение?

— Валяй. Ты использовала меня как приманку!

— Нет. — Карита покачала головой, и её белые волосы качнулись, как волна. — Просто точные перемещения — не совсем моё. — Она на мгновение замялась. — И если на то пошло, то извини меня, Питер Кормак.

С этими словами она, явно издеваясь, сделала изящный, почти балетный пируэт, и полы её длинного, расшитого серебряной нитью плаща взметнулись вокруг неё.

— Вы знаете это слово? — съязвил Питер. Богиня закатила глаза.

— Поохотишься со мной? Нам есть что обсудить.

— А у меня есть выбор?

— Стрел мне не жалко, — сказала она, уже разворачиваясь и уходя по едва заметному кровавому следу зверя.

Питер помотал головой, вздохнул и пошёл следом, раздвигая перед собой ветки.

— У меня нет ни лука, ни ножа, если ты не заметила.

— Уверен? — бросила она через плечо, не оборачиваясь.

Питер нахмурился и провёл рукой за спиной. Там, словно бы всегда там и бывший, материализовался изящный бронзовый лук — тёплый на ощупь, покрытый гравировкой в виде вьющихся растений, с уже натянутой тетивой, которая едва слышно гудела от прикосновения. А в ножнах на поясе, которых секунду назад не было, красовался нож из стали цвета луны — бледной, матовой, испускавшей собственное, приглушённое сияние.

— Я мог бы и догадаться, — пробормотал он, вытаскивая нож и разглядывая своё отражение в лезвии.

— Приятно иметь свой мир, правда?

— В тебе больше человечного, чем в твоих братьях, — вынужден был признать Питер, убирая нож обратно в ножны и перехватывая лук поудобнее. — Тем не менее, ты единственная, кто сразу же мне открылась в истинном облике.

— Мне нравится моё тело. — Она на мгновение остановилась и провела ладонью по своему предплечью. — Оно напоминает мне о том, кем я когда-то была… Ловчая нашего короля… Властительница всех Асгардских лесов.

— Только не говори мне, что ты жалеешь. Что стала богиней.

— Я к этому никогда не стремилась, в отличие от братьев. — Она снова двинулась вперёд, и теперь в её голосе слышалась усталость многих тысячелетий. — Так сложились обстоятельства, ты и сам знаешь.

— Они мне рассказали далеко не всю историю.

— Времени у нас много. — Она повела рукой, указывая на бесконечный, уходящий во все стороны лес. — Если есть вопросы, задавай.

— Как вы раскололи души старых богов на осколки?

— Если тебя интересует принцип раскола, то тут я тебе не очень помогу. — Она на ходу сорвала какую-то травинку и сунула её в уголок рта. — Придумал всё Менниз, я лишь отчасти помогала в реализации плана. Это не произошло одномоментно. Мы воевали много лет, но после каждой нашей победы к нам присоединялось всё больше и больше древних эльфийских домов. И с каждой новой победой мы сами становились сильнее. Наш Совет Девяти. Мы словно… — она замялась, подбирая слово, — поглощали часть их высвободившейся силы. Остальная её часть уходила в предметы, уже наделённые магией, — в те, что были специально подготовлены Меннизом. Их были сотни: от мечей и доспехов до самых обыкновенных на первый взгляд вещей — кубков, зеркал, гребней. Это… бесконечные лабиринты, в которых осколок бога пытается, но не может выбраться. Более… научно тебе сможет объяснить только сам Менниз.

— Но почему вы их просто не убили?

— Убить их окончательно — по крайней мере сразу — было невозможно. — Она покачала головой. — Слишком сильны они были. Поэтому мы и раскалывали их души, словно зеркала, на маленькие части.

— А не потому ли, что вы сами хотели заполучить их силу?

— Ты слишком плохого о нас мнения… — Карита вздохнула. — Хотя, конечно, учитывая нынешние планы моих братьев, оно вполне оправдано. Мы начали о чём-то подозревать только после первой победы. И мы даже не предполагали, что так будет. Силы приходили постепенно. У кого-то обострялся разум, у кого-то — физическая мощь… а мы менялись, сами того не желая.

— Но что изменилось сейчас? Прошли уже тысячи лет.

— Ты, Питер. — Она остановилась и впервые за весь разговор посмотрела ему прямо в глаза. — Как яблоко раздора, пришёл в наш мир. Суддума явила пророчество — вы почитаете её как богиню дня и ночи, но это далеко не всё, над чем она властна. А мои братья видят в тебе лишь инструмент, ты для них словно официант, который принесёт им осколки на блюдечке.

— А чего же хотите вы?

— Если тогда, когда они были сильны, уничтожить их не представлялось возможным, то теперь, я уверена, это можно сделать. — Она говорила медленно, взвешенно. — Раз Менниз нашёл способ их поглотить, должен быть способ и отправить их в небытие.

— Возможно. Но для чего это вам — тебе, Хоспии?

— Мы спокойно жили тысячи лет, помогая вам, людям, и за это вы были нам благодарны. Я не хочу видеть, как этот мир будет уничтожен в пламени борьбы, как вы будете страдать. Я хочу, чтобы всё вернулось на круги своя. — Она на мгновение замолчала, и лес вокруг, казалось, затих вместе с ней. — Я вполне довольна своей долей, большего мне не надо. Останови моих нерадивых друзей и братьев — не по крови, но по службе когда-то нашему великому королевству.

— Знал бы я — как…

— Менниз слеп от гордыни и не видит очевидного. Он думает, что ты всё ещё его инструмент, — может, даже думает, что его великий разум позволит ему перехитрить тебя. Пусть думает так и дальше. Ищи решение, найди его и в ключевой момент сделай правильный выбор. Тот, который укажет тебе сердце. — Она положила ладонь ему на плечо, и прикосновение это было прохладным и лёгким, как падающий снег. — А мы, будь уверен, поможем тебе в этот момент. Пока же — будем убеждать сделать правильный выбор ещё нейтральных богов. Ликура, Суддуму, может, даже Инсидая.

— Если твои слова — не очередная ложь, то я сделаю для этого всё возможное.

— Чуть не забыла… — Она отдёрнула руку и снова зашагала вперёд. — Думаю, ты уже понял, что эта ваша «войнушка» с Коронерами напрямую связана с нашей проблемой. И события в Асхаине — тоже её часть.

— Фанатик — один из них?

— Я не могу быть уверенной в этом до конца… — Она задумчиво постучала пальцем по луку. — Но кое-чему за несколько тысячелетий я всё же научилась. Будь осторожен с ним.

— Ладно… — Питер огляделся. — Ну и где наш зверёк?

— Это Коркар, но… я так подумала. — Она вдруг остановилась и повернулась к нему с улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.

Вдруг, совершенно безболезненно, у Питера в районе сердца появилась стрела — белое оперение чуть подрагивало прямо перед его глазами. Он опустил взгляд, не в силах поверить в происходящее.

— Я всё же люблю охотиться одна. Доброго тебе утра.

Ноги его подкосились, и он, уже не контролируя собственного тела, рухнул на землю с закрытыми глазами. Последнее, что он услышал, был удаляющийся лёгкий шаг богини.

Звонок будильника — резкий, механический, безжалостный — вернул его в реальность. Питер открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в знакомый каменный потолок, по которому утренний свет разливался бледными, водянистыми пятнами. Их комната выглядела абсолютно так же, как и в прошлом году, и от этого привычного постоянства на душе становилось чуть спокойнее. Три кровати — его, Роджера и Дугласа, — четвёртую они давно превратили в место хранения: на ней громоздились стопки книг, старые пергаменты, одежда, которая, как кот Шредингера, была и чистой и нет. Два массивных письменных стола со стульями, исцарапанными бесчисленными поколениями учеников; несколько больших шкафов, набитых одеждой и учебниками; прикроватные тумбочки, на которых у каждого стояло что-то своё — у Питера фотография родителей в рамке, у Роджера неизменный перочинный ножик, у Дугласа аккуратная стопка конспектов. В углу, у камина, примостились потёртый диван, «кофейный» столик с исцарапанной столешницей и собственно сам камин, в котором сейчас едва теплились угли вчерашнего вечера. Чуть поодаль, за узкой дверью, находилось соседнее помещение — туалет с ванной и раковиной, — для них троих этого было более чем достаточно.

Умывшись ледяной водой, которая мигом прогнала остатки сна, и наскоро почистив зубы, они втроём отправились наверх, в гостиную, на ходу читая свои индивидуальные расписания, только вчера доставленные из деканата. Если в прошлом году предметы у всех были одинаковые, то теперь, с появлением элективных дисциплин, шедших в первой половине дня, расписание у каждого становилось своим, и теперь то и дело приходилось сверяться с чужими листками: «У тебя где первая пара?», «А, мы вместе!», «А мне теперь тащиться на другой конец замка…». Но первый предмет сегодня совпадал у них у всех. Это была лекция по внешним землям.

На завтраке, время которого чудесным образом совпадало у Искателей с Добродетелями, Алекс — чуть замявшись перед этим, переступив с ноги на ногу и явно перебарывая себя, — подошёл к сестре и извинился за вчерашнее поведение. Конечно, сделал он это в своём стиле: косвенно, чуть скомканно, как бы частично снимая с себя вину, но Амелии хватило и этого. Она улыбнулась, взъерошила ему волосы — от чего он немедленно возмутился и принялся их поправлять, — и мир был восстановлен.

После завтрака они небольшой компанией из пяти человек — Питер, Дуглас, Роджер, Гирда, а также присоединившаяся к ним Рандви, сестра Гирды, которая тоже выбрала внешние земли в качестве электива, — двинулись на лекцию. Спустя несколько десятков минут блужданий по замковым коридорам, от которых не спасали даже развешанные на стенах указатели — эти деревянные таблички со стрелками, казалось, жили своей собственной жизнью и каждый раз указывали в разные стороны, — они, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, почти бежали по последнему пролёту лестницы. Чуть не опоздав на занятие, они влетели в аудиторию на самой последней минуте и, тяжело дыша, заняли оставшиеся свободными места — по иронии судьбы, на первом ряду, прямо перед преподавательским столом.

— Меня зовут профессор Мусса ибн Халид. — Он вывел своё имя на доске мелом — аккуратным, почти каллиграфическим почерком, и каждая буква была выписана с видимым удовольствием. — Родился и получал образование в Первой королевской школе города Рази, что в Эбринисе.

Это был темнокожий мужчина лет примерно сорока, с чёрной, не очень длинной, но удивительно аккуратной бородой и коротко стриженными волосами, в которых уже пробивалась первая седина. Одет он был в коричневую восточную мантию — простую, скромную, но сшитую из дорогой ткани, — а отличительной его чертой, которую невозможно было не заметить, была трость из тёмного дерева с резным набалдашником в виде головы грифона; на неё он опирался левой рукой, и при каждом шаге трость глухо постукивала по каменному полу.

— До недавнего времени — сотрудник Пятого отдела Агентства по контролю за внешними землями и командир отряда специального назначения «Грифон-один». — Он сделал паузу, обводя аудиторию спокойным, оценивающим взглядом. — Отдел военного планирования и силовых операций, — мелькнуло в голове у Питера, вспомнившего ту самую кнопку в лифте, когда он сам, после того как их вытащили из передряги в их родном мире друзья отца, оказался в штаб-квартире Агентства. — Но после того, как я получил пулю в колено на одной операции, — профессор постучал тростью по полу, — меня комиссовали обратно в Метриат. Даже наши лучшие врачи сказали, что с такой травмой никакой «костерост» уже не поможет. — Он усмехнулся — без горечи, скорее с философским приятием. — И мне предложили эту чудесную должность. Пока что я ещё не знаю, с какими намерениями вы решили посещать мой курс лекций. Из простого любопытства или же ваши намерения более серьёзные — стать агентами во внешних землях. Если вы из первых — я буду относиться к вам как к любознательным детишкам. А вот если вы из вторых — я буду строг и дотошен, дабы вы смогли сдать вступительные экзамены в Агентство. Об этом намерении мы с вами поговорим на полугодовых экзаменах: если вы скажете, что пришли сюда из праздного любопытства, я не буду утруждать вас сложными вопросами и, скорее всего, отпущу в добрый путь с хорошей оценкой. А вот если вы мне заявите: «Я будущий агент», — профессор чуть возвысил голос, и в нём прозвучал металл, — то наш разговор будет куда более обширным и серьёзным. — Он обвёл аудиторию долгим взглядом. — И теперь, когда с предисловием мы закончили, я, пожалуй, пройдусь по спискам, и мы начнём лекцию.

Профессор долго и методично проверял списки присутствующих, которых набралось больше сотни со всех шести факультетов, но больше всего — что было неудивительно — оказалось именно Искателей. И тут его палец остановился на фамилии Питера.

— Кормак?

— Здесь. — Питер поднял руку.

— Хм. — Профессор оторвал взгляд от списка и уставился на него с внезапным, острым интересом. — Скажите мне, а не ваш ли часом брат учится на пятом курсе?

— Всё верно. Алекс.

— Так вы тоже из внешних земель? — Профессор улыбнулся, и в его улыбке мелькнуло что-то вроде узнавания.

— Так точно, сэр.

— С вашим братом всё понятно: из него и без моих лекций получится превосходный агент, учитывая ваше прошлое — вы ведь там родились и прожили одиннадцать лет. А вы? — Он чуть прищурился. — Тоже намерены пойти по стопам отца?

— Пока не знаю, сэр, — честно ответил Питер. — Но стремлюсь именно к этому.

— Что ж. — Профессор повернулся ко всей аудитории и обвёл её рукой. — Уважаемые, у вас тоже есть человек, который сможет отвечать на все ваши глупые вопросы — помимо меня, конечно.

По залу прокатился смешок. Питер обречённо вздохнул и чуть сполз на стуле.

Спустя ещё минут десять, когда со списками было наконец покончено, профессор водрузил на нос очки в тонкой золотой оправе и начал свою лекцию.

— Наш курс будет состоять из таких тем, как всеобщая история внешних земель, — углублённую историю по конкретному государству вы будете изучать уже в академии Агентства, если, конечно, сдадите вступительные экзамены, — а также местный язык. Сегодня мы поговорим о географии внешних земель. Но, если вы скажете их жителю это причудливое словосочетание — «внешние земли», — он посмотрит на вас как на сумасшедшего и покрутит у виска. Они не знают о существовании Метриата, нашего мира, и никаких внешних земель для них не существует. — Он сделал паузу, давая этой мысли осесть. — Они называют свой мир, свою планету — о том, что это такое, «планета», мы тоже поговорим, — Земля.

Он записал это слово на доске жирными, крупными буквами, и мел осыпался белой пылью на пол.

— Их мир, Земля — на наших лекциях мы отныне будем именовать его именно так, — состоит из нескольких материков. При этом на каждом из них живут люди. Их население огромно — больше нашего в разы. Всего материков шесть: Евразия, Африка, Северная и Южная Америки, Антарктида и Австралия. Понимаю, пока что для вас эти слова — пустой, белый шум, поэтому будем проводить аналогии.

В этот момент профессор достал откуда-то из-за стола нарисованную от руки большую, в полстены, карту Земли, на которой каждый материк был выделен своим цветом, и повесил её на доску. После чего взял в руку длинную деревянную указку.

— Евразия — самый большой материк. Больше всего похож на земли нашей Империи, Мирты. Здесь есть и пустынные, и степные регионы — как в Эбринисе, есть горные — как в Офрале. Северный, так называемый Скандинавский полуостров ближе всего по сходству к Асгару. Ну а европейская часть ближе всего к нашему королевству, Ардавии. С остальными материками всё сложнее, учитывая то, что мы сами ещё не до конца исследовали наш собственный мир. — Он на мгновение оторвался от карты и взял со стола небольшой глобус, который тут же поставил на кафедру. — Обратите внимание на это. Земля — как бы это ни было странно — круглая! Она имеет форму шара, то есть, например, шагая и пересекая моря вот из этой точки строго на запад, вы в конце концов придёте туда, откуда начинали. Правда, на это у вас уйдут месяцы, если, конечно, идти пешком.

По аудитории прокатилась волна изумлённого шёпота. Профессор, явно довольный эффектом, продолжил:

— Так вот, Африка — пустынный материк, заселённый в основном вдоль рек и побережий. Ближе всего по духу к Эбринису, а точнее — к Аббанидской пустыне. Только наши города в глубине пустыни строились вокруг оазисов, а там такого почти нет. Северная и Южная Америки… Здесь всё становится ещё сложнее. Это два соединённых между собой материка, образующих единый Американский континент. Самая северная его часть покрыта вечными снегами, а южная представляет собой тропические леса, наиболее близкие к топям ардовани на южной границе Империи, которые нами почти не исследованы в силу недружелюбности их обитателей. — Он сделал паузу, обводя аудиторию хитрым взглядом. — Но кто-то особо дотошный может мне возразить: «А как же Вестриат?» Об этом материке мы знаем крайне мало. Слишком мало людей из многочисленных наших экспедиций, отправленных за Море Чудовищ, возвращались обратно. По рассказам, зарисовкам и даже фотоснимкам Вестриат действительно чем-то может напоминать части как Северной, так и Южной Америк, но наши данные о нём сильно ограничены — в том числе и из-за агрессивных племён, населяющих его. Как вы видите, этот континент, в отличие от Евразии, имеет вытянутую форму, протянувшись от северного до южного полушарий. Ещё больше вопросов вызывает Антарктида — самый незаселённый людьми материк Земли. В силу необычайных морозов и отсутствия почти всякой живности и растений ледники и снежные пустыни покрывают большую его часть. В Метриате такого пока не нашли. Ну и, наконец, самый загадочный материк — Австралия. Как вы, надеюсь, знаете, чудовищ на Земле нет. В привычном понимании, конечно. Хотя некоторые твари, населяющие Австралию, могут с этим утверждением поспорить. Как вам, например, такое?

Профессор снял с кафедры и продемонстрировал всем большую, чуть пожелтевшую фотографию кенгуру — странного зверя на задних лапах, с длинным хвостом и детёнышем, выглядывавшим из сумки на животе. А затем — другую: устрашающего вида скорпиона с задранным кверху жалом.

— Увидев такое, любой драконоборец или клинок поспешил бы отсечь ему голову. Но в большинстве своём это всё мирные создания, атакующие людей только ради самозащиты. Наиболее приближен к Австралии, конечно, наш Материк Чудовищ, находящийся в одноимённом море западнее Эбриниса и Пирейского архипелага. Кстати, об островах. На Земле их великое множество — больших и малых, одиноких и собранных в тесные архипелаги. Там существует множество островных государств, некоторые из них ещё не так давно были самыми настоящими пиратскими гнёздами — такими, какими сейчас являются Пиреи. Что ж, на сегодня мы закончим. Домашнее задание: нарисовать от руки карту Земли. Можно работать в группах. Меня интересуют пока что только названия материков, но в будущем вы будете вписывать туда государства и прочее, так что лист нужен большой. Для удобства можете купить такую же карту, как у меня, в лавке на Нирвской площади, возле Агентства. И купите глобусы — поверьте, пригодятся. А теперь — все свободны.

Ученики, всё ещё переговариваясь и обмениваясь впечатлениями от увиденных фотографий, начали подниматься со своих мест и собирать вещи. Лекция определённо обещала стать одной из самых интересных в этом году.

— Ну как вам? — спросил Питер, едва они вышли из лекционной аудитории и смешались с шумным потоком учеников, заполнившим коридор. Вокруг стоял гул десятков голосов, хлопали двери соседних кабинетов, и где-то впереди уже звенел чей-то рассыпавшийся по полу пенал.

— Это, наверное, самый интересный предмет из всех, что у нас были, — сказала Гирда, поправляя лямку сумки на плече. Глаза её всё ещё горели тем живым, любопытным огоньком, который появлялся у неё всякий раз, когда она сталкивалась с чем-то по-настоящему новым.

— Да, только снова рисовать карту… — Роджер обречённо вздохнул и закатил глаза. — Причём огромную. А сегодня же ещё история. Вдруг и там она будет?

— Ну, это карта другого мира, — парировал Дуглас, поправляя галстук, ушедший чуть левее. — Всяко интереснее, чем перерисовывать исторические карты Метриата в сотый раз.

— Что у нас следующее? — Питер кинул взгляд на своё расписание — длинный пергаментный свиток, испещрённый строчками и сносками.

— У нас с тобой военная кафедра, — сказал Дуглас, заглядывая ему через плечо. — А что у них — не знаю.

— У меня занятия оруженосца! — выпалил Роджер с таким воодушевлением, что проходивший мимо третьекурсник обернулся. — Жду не дождусь. Наверное, там нас наконец познакомят с рыцарями.

— А у меня акробатика, — весело объявила Гирда и, не удержавшись, сделала лёгкий, пружинистый шаг в сторону, будто разминаясь.

— Ну, увидимся ближе к обеду, — заключил Питер, сворачивая расписание в трубочку.

Военная кафедра находилась не в самом замке, а на поверхности, за пределами главного здания школы, и это была одна из тех немногих дисциплин, ради которых приходилось покидать каменные стены и выходить на свежий воздух. Добираться до неё нужно было мимо длинных, застеклённых теплиц, где даже сейчас, в начале молирта, зеленели какие-то экзотические растения, и мимо открытой площадки для стрельбы из лука, откуда доносились глухие удары стрел, вонзающихся в плотные соломенные мишени. Сама кафедра представляла собой трёхэтажное большое здание из тёмно-серого, почти чёрного камня, стоявшее на самом берегу озера, так что из окон верхних этажей открывался вид на спокойную, поблёскивающую под утренним солнцем воду.

И ребята чуть туда не опоздали. Уже подходя к массивным дубовым дверям, Питер бросил взгляд на примечание в расписании, набранное мелким, едва заметным шрифтом внизу, и замер как вкопанный: «Приходить в парадной форме армейского образца».

— Чёрт! — выдохнул он, хлопнув себя по лбу.

Питер и Дуглас, переглянувшись в панике, спешно побежали в свою комнату и принялись рыться в своих сумках. Их армейская форма, разумеется, была в самом низу — аккуратно сложенная, но изрядно помятая после долгого хранения, — ведь они думали, что она понадобится им только в следующем семестре, во время двухнедельного ежегодного призыва на сборы. Поскольку оба они были приписаны к инфантерии — конным войскам, — их кавалерийская парадная форма сразу же приковала к себе внимание. Высокие, до блеска начищенные сапоги, белые мундиры с серебряными пуговицами и эполетами, пояса с пристёгнутыми саблями — всё это, надетое впопыхах и кое-как застёгнутое, выглядело одновременно и внушительно, и немного комично. Особенно веселило зевак то, как эти двое пытались бежать в полном облачении, грохоча сапогами по каменным плитам дорожки и придерживая сабли, чтобы те не били по ногам.

Запыхавшиеся, красные, взмокшие, они влетели в аудиторию в самые последние секунды перед началом занятия и, тяжело дыша, замерли в дверях. Драконоборцы, которых здесь было подавляющее большинство — целый зал крепких, рослых парней и нескольких девушек в алых мундирах, — воззрились на них, едва сдерживая смех. Кто-то откровенно ухмылялся, кто-то прикрывал рот ладонью, а пара человек и вовсе тихо заржали, тыкая в них пальцами. Питер и Дуглас, одной рукой утирая лоб от пота, а другой поправляя съехавшие пояса с саблями, постарались принять максимально невозмутимый вид.

— Обычно кавалерия выступает в первых рядах, — раздался вдруг на удивление знакомый голос, — хотя, пожалуй, эти двое могли бы вспомнить битву при Варчеге, когда асгардская конница ударила в тылы нашим осаждающим легионам.

Перед ними стоял лейтенант Арнольд Кливс — тот самый куратор их части на прошлогодних сборах, первых в жизни ребят. Всё то же щетинистое, будто высеченное из грубого камня лицо, всё тот же глубокий шрам, пересекавший правый глаз и придававший ему выражение вечной, слегка усталой суровости. Сегодня, однако, он был в парадной форме — тёмно-зелёный мундир с аксельбантами, нашивками за выслугу лет и целой колодкой медалей на груди, — и этот блестящий, торжественный наряд разительно контрастировал с повседневной камуфляжной формой, в которой они привыкли его видеть.

— И всё же, — продолжил он, обводя взглядом притихшую аудиторию, — я привык видеть кавалерию в авангарде, так что садитесь на первый ряд. — Он указал на свободные места прямо перед собой. — Теперь, когда все здесь, можно начинать. Меня зовут Арнольд Кливс, лейтенант армии Её Величества. С некоторыми из вас мы уже знакомы. — Он посмотрел прямо на Питера и Дугласа. — Таких забыть сложно: в первый же день оставил казарму и самовольно слонялся по части — да, Кормак?

Он улыбнулся — одними уголками губ, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. Питер немного покраснел, хотя его лицо и без того всё ещё было красным после их импровизированного кросса. По рядам прокатился смешок.

— С некоторыми мне ещё только предстоит познакомиться. Я не знаю, для чего вы выбрали этот курс. Возможно, вы хотите связать свою жизнь со службой Империи, а может, хотите больше поблажек и привилегий во время призывов. Насчёт второго я вас огорчу. — Он скрестил руки на груди, и его голос приобрёл ту особую, командирскую жёсткость. — У младшего офицерского состава, коим вы и будете являться, привилегий намного меньше, чем обязанностей. Вы будете командирами отделений, и если ваше отделение отличится — в плохом смысле этого слова, — вся ответственность за нерадивых подчинённых будет ложиться на вас. Но это правило работает и в обратном порядке. Так что в вас, прежде всего, должны присутствовать высокие лидерские качества и острота ума. Чем мы будем заниматься на этих занятиях? — спросите вы. А я с превеликим удовольствием отвечу. Загибайте пальцы. Первое — изучение военной истории. Второе — моделирование и реконструкция сражений: как на столе при помощи фигур, так и вживую. Третье — изучать военные шифры и учиться пользоваться картами, в том числе и чертить их. Да — не рисовать, а именно чертить, в точности до сантиметра.

Из зала послышались дружные стоны недовольства.

— Зачем? Всё очень просто. — Лейтенант взял со стола тяжёлую металлическую линейку и, почти не глядя, метнул её в зазевавшегося драконоборца на третьем ряду. Тот едва успел увернуться, и линейка с гулким стуком упала на пол. — Да чтобы снаряд онагра или катапульты попал в стену замка! А не в штурмующих его солдат. Мы будем подробно изучать военные тактики, в большинстве своём из Объединительной войны, о которой в этом году вам будет читать курс лекций ваш профессор истории. Возможно, кто-то из вас придумает новую и станет новым Сцерионом Аббанидским. И под его командованием мы наконец подавим восстание в Асгаре. Хотя, надеюсь, это произойдёт скорее. Потому что, глядя на вас сейчас, мне становится страшно за судьбу нашей армии. Итак — доставайте ваши тетради. Сегодня мы поговорим о военных построениях.

По аудитории прокатился шорох раскрываемых сумок и шелест страниц. Кливс тем временем вытащил из-за стола длинную указку и подошёл к большой, почти во всю стену, грифельной доске, на которой уже были нарисованы схемы.

— Первым будет, пожалуй, Офральская фаланга. Во время Объединительной войны именно она доставляла больше всего неприятностей нашим легионам. Что она из себя представляет? Офрал, как вы, надеюсь, знаете, — это горное королевство, в то время конфедерация подземных городов-государств. Их основной тактикой была оборона горных перевалов. Офральские гоплиты вставали в шеренгу на всю длину прохода в скале. Передние воины держали в руках круглые щиты в несколько рядов, защищая головы и торсы. Задние же держали длинные копья, достигавшие пяти метров в длину. Такие одному человеку не удержать — именно поэтому копейщиков тоже было двое. Итого — четыре человека в ряд, на всю длину перевала. Это вам кажется, что перевалы в Офрале узкие как… — Он осёкся. — Чёрт, я бы пошутил, но не при дамах.

В аудитории сидело процентов пятнадцать-двадцать девушек, которые, впрочем, тоже улыбались — кто-то закатывал глаза, кто-то переглядывался с подругами.

— Так вот, — продолжил лейтенант, — он мог быть шириной и в сотни метров. И на всю его длину была растянута фаланга. Какие здесь есть плюсы и минусы? — обратился он к аудитории.

Руку поднял Питер.

— Да, Кормак?

— Очевидный плюс — фактическая недосягаемость до противника пешим частям из-за длины копий. А минус — крайне низкая манёвренность. Если фалангу прорвать, то она станет фактически безоружной.

— Сто грифонов престижа! — одобрительно кивнул лейтенант. — Хвалю, капрал. Но на случай прорыва у всех гоплитов были небольшие одноручные мечи, а у задних частей — такие же щиты за спиной. Однако вы правы: помогало это им в случае прорыва редко.

— Мы столкнулись с этим прошлым летом, — сказал Питер, обращаясь одновременно и к аудитории, и к профессору. — На неделе самостоятельности. В финальной битве колдуны и наблюдатели использовали похожее построение. Только у них оно было немного подвижнее. Наша кавалерия прорвала фалангу в нескольких местах, но из-за того, что позади них был лес, нам это мало помогло. Фаланга окружила наши пешие части, шедшие черепахой, и стала нас планомерно уничтожать, тыкая копьями сквозь наши щиты. Нас спас только десант с кораблей, спрятавшихся в глубине реки.

Все драконоборцы и искатели в аудитории радостно закивали, оживлённо переглядываясь и вспоминая ту самую битву. А наблюдатели и колдуны, сидевшие чуть поодаль, недовольно фыркали и скрещивали руки на груди. Пусть оружие и было учебным, но многие тогда заработали себе синяки и переломы, и воспоминания об этом всё ещё были свежи.

— Очень интересная битва у вас получилась, — с неподдельным интересом произнёс лейтенант. — О ней даже писали в газетах, насколько я помню. Правда, говорить без разрешения больше не стоит. — Он строго посмотрел на Питера, но тут же смягчился. — Если есть желание, можем разобрать её на следующем занятии.

Все единогласно поддержали эту идею одобрительным гулом.

— Итак, продолжим. Такие окружения иногда действительно происходили. Фаланга могла специально дать продавить свой центр, заманивая наши легионы в капкан, который затем схлопывался. Как правило, в такой ловушке уже никто не выживал. Теперь поговорим об асгардской стене щитов. Её используют северяне — в том числе сейчас, против наших миротворческих сил. — Он на мгновение замолчал. — Официально это называется «военная операция по восстановлению единства в Асгардском регионе». — Лейтенант усмехнулся невесёлой, кривой усмешкой. — Пора бы нашему командованию признать, что это новая, полноценная война. Может, тогда мы начнём побеждать. Ведь, как говорят психологи, первая стадия решения проблемы — это принятие.

Аудитория усмехнулась, но как-то нервно.

— Но что-то я отвлёкся. Так вот, казалось бы, этой северной тактике — наравне с рейдерскими высадками на драккарах — уже сотни лет. Можно было бы уже найти против неё приём. Но против этого лома приёмов почти что нет. Что такое стена щитов? Это построение, где первые три ряда полностью укрывают себя щитами. Ноги, корпус, голова. В другой руке они могут держать короткие мечи и топоры, высовывая их для удара. Запомните: если увидели стену щитов в чистом поле или в месте, где есть явные открытые фланги, — запомните одну простую аксиому. Северяне всегда хотят загнать вас в ловушку. Будь то спрятавшиеся воины в лесу, ожидающие, пока все ваши войска начнут продавливать стену, или ловушки вроде «волчьих ям», или кавалерия… Вариантов могут быть сотни. Опять же — кто расскажет мне о плюсах и минусах данной тактики?

— Я могу, сер.

Это был женский голос. Питер обернулся и не поверил своим глазам. Это была Рандви!

В своей форме медсестры — аккуратном белом переднике поверх серого платья, с красным крестом на нарукавной повязке, — она явно, разительно выбивалась из этого грубоватого, пропитанного запахом кожи и металла коллектива. Лейтенант Кливс даже снял свои солнцезащитные очки, которые носил даже в помещении — наверное, чтобы скрывать шрам, — и уставился на неё с неподдельным изумлением.

— Кем будете? — спросил он удивлённым голосом.

— Рандви Лодброк, рядовая санитарных войск.

— Это… что-то новенькое. — Он усмехнулся, и его усмешку поддержали остальные присутствующие — по аудитории прокатился лёгкий, но вполне различимый смешок. Рандви — девушка, пусть и северянка, но вдобавок добродетельница — действительно сильно выбивалась из этого собрания будущих командиров.

— Я могу отвечать, сер? — спросила она совершенно серьёзно. И в её голосе явственно прозвучала сталь — та самая, которую часто можно было услышать и от ее сестры.

— Удивите. — Лейтенант присел на край стола, скрестил руки на груди и развёл ладонями, как бы приглашая её на сцену.

— Основным плюсом стены щитов является её абсолютная защищённость фронтовой части войск. Ведь щиты идут накатом, как цепи кольчуги, и это же позволяет стене не продавливаться даже при сильнейшем напоре атакующих. Ведь её держат аж три ряда воинов. Когда противник выдыхается — ведь он тратит на продавливание все силы, — она переходит в контратаку, отбрасывая атакующих. У них, и без того обессиленных, начинается паника. Как правило, строй нарушается, и их становится очень легко окружить и перебить.

Она говорила абсолютно сухо и чётко, будто сама читала лекцию. Ни одной лишней интонации, ни одной запинки.

— Очевидный её минус, конечно же, — это слабая подвижность и низкая защищённость флангов. Но, как вы сказали, у северян на этот случай всегда есть план «б». Ну и конечно, стена защищает от стрел максимум два-три ряда за собой, поэтому много людей в одну линию ты не поставишь.

Лейтенант спрыгнул со стола и начал аплодировать — медленно, размеренно, но без всякого сарказма.

— Браво! Признаться, не ожидал таких глубоких познаний от добродетельницы, пусть и северянки. Позволите вопрос? Даже два.

— Да, конечно.

— Первый: у вас, наверное, есть боевой опыт?

— До восстания ходила с отцом и его дружиной на драккарах на Аленор, грабить эльфов. С луком — с четырёх лет. Как и в походах.

— Понятно теперь, откуда такие глубокие познания. — Лейтенант удовлетворённо кивнул. — Теперь второй: зачем вам военная кафедра?

— А что, офицеры в санитарных частях больше не нужны?

— Аргумент, — согласился он, и по его лицу скользнула тень уважения. — Что ж, мне остаётся только немного дополнить рассказ мисс Лодброк. Как мы видим, не все асгардцы отклонились от клятвы служить Империи, и это достойно большой похвалы и признания. И я проучу каждого! — Он резко посмотрел на двух драконоборцев, которые косились на Рандви с плохо скрытой неприязнью. — Кто будет притеснять её по национальному признаку. Так вот, сейчас наши лучники начали использовать зажигательные стрелы, чтобы уничтожать щиты северян. Но, как правило, если их не тушит ветер, один взмах мечом позволяет быстро от неё избавиться — ввиду малой длины наконечника.

Он прошёлся вдоль доски и остановился у следующей схемы.

— Третье — не построение, а скорее тактика. Это аббанидское и моравийское ложное отступление. Выставляя небольшую часть своих сил, они могут сделать вид, что отступают, но за барханами опьянённые успехом преследующие части будут ждать основные силы. Это работает как для пехоты аббанидцев, так и для конных лучников моравийцев и кавалерии обоих народов Эбриниса. Моравийцы также очень любят тактику набегов. Когда их конные лучники кружат, как вороны, вокруг наших подразделений и осыпают их градом стрел, после чего отступают на исходные позиции. Если в подразделении нет катафрактариев — оно, считай, обречено. Хотя и катафрактарии могут оказаться бессильны, так как их кобылы намного подвижнее наших боевых коней и при этом не укутаны бронёй. Поскольку, как такового, построения у них нет, перейдём к самому сладкому. Нашим легионам и их черепахе.

Кто служит в пехоте — а таких тут немало, — он обвёл глазами форму присутствующих, — знакомы с ней не понаслышке. Люди — количество зависит от ситуации — становятся в квадрат. Края квадрата окружают его прочной линией длинных, прямоугольных, почти во весь рост щитов. Вторые линии — основная ударная сила. А те, кто в самой глубине, накрывают своих соратников щитами сверху, ликвидируя угрозу от стрел лучников. Во время Объединительной войны Сцерион фон Бранштейн, командующий Эбринисской группировкой войск, ввиду боя на открытых пространствах — степях и пустынях, — из-за частого окружения черепахи усовершенствовал её, дав вторым и третьим рядам копья, благодаря которым она могла отбиваться от полного окружения. Превращаясь таким образом в настоящего ежа. Как правило, черепахи идут на расстоянии не больше пяти метров одна от другой, дабы иметь возможность прикрыть соседнее соединение. Кто расскажет о её плюсах и минусах?

Руку поднял Дуглас.

— Да, мистер Шелкби.

— Очевидный плюс — это полная защищённость войск внутри построения, позволяющая продвигаться под огнём лучников, что особенно полезно в атаке.

— Совершенно верно. Черепаха — прежде всего атакующее построение, а не защитное. Продолжайте.

— Минусом может являться уязвимость к фланговым атакам и окружениям. Как и произошло с нами на неделе самостоятельности. Фаланга нас просто окружила.

— Именно поэтому черепаха не должна действовать одна. Её должны прикрывать соседи, а также тяжёлая кавалерия и лучники. Что ж, — он бросил взгляд на часы, висевшие на стене над дверью, — время нашего занятия подходит к концу. К следующему занятию прошу всех обзавестись компасами и чертёжными принадлежностями. Будем учиться строить боевые карты. Все свободны.

Аудитория мгновенно наполнилась шумом — задвигали стульями, зазвенели собираемыми вещами, загудели голосами, обсуждавшими прошедшую лекцию и неожиданное выступление Рандви.

— Что у нас следующее? — спросил Питер у Дугласа, как только они вышли за пределы кафедры на залитую полуденным солнцем дорожку. От озера тянуло прохладой и запахом воды, и Питер на мгновение остановился, вдыхая свежий воздух полной грудью.

— У меня до обеда больше ничего нет. — Дуглас ещё раз пробежал глазами своё расписание. — А у тебя?

— Тоже самое. Круто. Интересно, почему так?

— Видимо, у нас сейчас могли быть невыбранные элективы, а поскольку мы на них не ходим, поэтому и свободное время. — Дуглас пожал плечами и поправил ремень сумки. — Пошли в гостиную, посмотрим, что у нас после обеда.

И они зашагали обратно к замку, чьи серые, увитые плющом стены и высокие башни уже проступали впереди сквозь золотистую дымку начинающегося дня.

Следующие два часа они мирно просидели в гостиной факультета, устроившись в своём излюбленном углу. В камине, который по случаю тёплой погоды не разжигали, сиротливо темнела груда холодного пепла. Пили чай из больших, украшенных факультетским гербом кружек — терпкий, чёрный, с долькой лимона, — и обсуждали последние два предмета, перебивая друг друга и то и дело возвращаясь к одним и тем же подробностям. Через час к ним присоединился Роджер, ввалившийся в гостиную с таким видом, будто за ним гналась целая свора голодных псов: волосы взъерошены, щёки раскраснелись, а на лбу блестели капельки пота.

— Ну как там у тебя, оруженосец? — спросил Питер, отрываясь от шахматной доски и с улыбкой глядя на запыхавшегося друга.

— Ну… даже не знаю, с чего начать. — Его лицо было хоть и уставшим, но крайне радостным — так светятся только люди, которые только что прикоснулись к своей заветной мечте и не могут поверить, что это происходит с ними на самом деле. Он рухнул на свободный стул, с грохотом задвинул его под стол и, шумно выдохнув, уставился на друзей сияющими глазами. — В этом семестре у нас будет общая информация — история, рыцарский кодекс… А в следующем, — он сделал драматическую паузу, наслаждаясь моментом, — каждого из нас приставят к своему рыцарю. И раз в неделю, всю первую половину дня, мы будем проводить с ним. Настоящий рыцарь! Представляете?

— Ну а сегодня-то что было? — Питер подался вперёд, отставляя кружку в сторону.

— Мы начали с изучения истории института рыцарства. — Роджер, казалось, только и ждал этого вопроса. Он выпрямился на стуле и принялся рассказывать с тем особенным, почти детским воодушевлением, с каким всегда говорил о вещах, по-настоящему его волновавших. — Вы знали, что первыми рыцарями стали телохранители и самые доверенные воины Лейнара Освободителя? Когда он в 1203 году от Великого Пришествия завоевал Асхаин у эльфов — взял штурмом их древнюю столицу, подняв свой меч на вершине Кенне-Белле, — и основал первое королевство людей в Метриате, нашу Ардавию. Так вот, он раздал этим воинам земли в новом королевстве — не просто так, а в обмен на клятву вечной верности. И именно они, — Роджер многозначительно поднял палец, — скорее всего, были самыми первыми предками первых домов Метриата. Флаверсов из Простора, Рейвилов из Водных земель, Алленов из Предела, Доусов из Лощины и Колдуинов из Сумеречного леса.

— Понятно. — Дуглас, не отрываясь от шахматной доски, задумчиво передвинул ладью. — Все нынешние герцоги Ардавии. Я и так это знал.

Роджер продолжал, не обращая ни малейшего внимания на его замечание, — настолько он был захвачен собственным рассказом.

— Позже рыцарями становились вторые сыновья лордов, герцогов, графов и баронов — и даже короля. Те, кому не светило наследство, но у кого было имя и оружие. Мы обсудили, почему в других королевствах не было института рыцарства до самой Объединительной войны.

— И почему же? — спросил Дуглас, не поднимая головы от доски, и тон его был скорее вежливым, чем по-настоящему заинтересованным.

— Ох… это очень комплексный вопрос! — Глаза Роджера загорелись ещё пуще, и он, казалось, сейчас лопнет от переполнявшей его информации. — Ну, во-первых, только у нас, в Ардавии, было изобретено прочное стремя, которое позволяло всаднику прочно сидеть в седле и наносить мощные удары верхом без риска упасть при ударе самому. Представляете, какая, казалось бы, мелочь — а перевернула всё военное дело! Во-вторых, что тогда, что сейчас — полный комплект тяжёлых доспехов всадника стоит огромных денег. Только землевладелец мог себе его позволить. Сейчас с этим, из-за запасов железа в Офрале и применения массового производства по аналогии с внешними землями — или, как мы сегодня выяснили, с Землёй, — стало проще.

— Но… — попытался вставить Дуглас, наконец оторвавшись от шахмат и подняв указательный палец.

— Да-да! — перебил его Роджер, даже не дав договорить. — Со временем, с появлением первых легионов и перехода к тактике удара защищённым пехотным строем, а уж тем более после Объединительной войны, когда потребность в воинах в принципе кратно сократилась, тяжёлый доспех всадника стал для рыцаря необязательным. И ими стали становиться в том числе люди из совсем не знатных домов. А сейчас получить этот титул вообще может почти любой желающий.

— Как ты, — сказал Питер, и это был не вопрос, а утверждение.

— Да, как я. — Роджер широко, гордо улыбнулся. — Сейчас рыцарь — это прежде всего не просто воин, а защитник порядка и интересов короны. Не просто тот, кто машет мечом, а тот, кто стоит на страже закона.

— Чем-то напоминает федеральных маршалов, — вдруг задумчиво произнёс Питер, глядя куда-то сквозь окно.

— Кого? — Роджер уставился на него с искренним недоумением.

— Ну, своего рода полиция с федеральной — в нашем случае имперской — юрисдикцией. Они не привязаны к одному месту, могут преследовать преступника через границы штатов, то есть графств и герцогств.

— Согласен, чем-то похоже. Хотя я всё равно пока половину твоих слов не понимаю. — Он на мгновение замолчал, а потом подался вперёд и выпалил с такой страстью, что его голос чуть не сорвался: — И самое главное! Если я стану рыцарем, то я и мои дети не будем худородными! Я смогу основать свой дом. Дом Мартинесов!

— Я думал, ты возьмёшь фамилию Рандви, — сказал Питер, хитро прищурившись. — Будешь Лодброком.

— Нам это ни к чему. — Роджер покачал головой и как-то вдруг посерьёзнел. — Даже если мы и подавим восстание на севере и отец Гирды и Рандви станет конунгом — мы с ней решили, что откажемся от притязаний на престол. В вашу пользу.

— Меня тоже не особо тяготит перспектива быть консортом при Гирде, — вдруг задумался Питер, и его взгляд снова ушёл куда-то вдаль, на тлеющие угли в камине. — У нас были другие планы.

— Какие? — Роджер даже привстал со стула от любопытства. Питер усмехнулся.

— Если… когда мы уничтожим Коронеров, мы думаем открыть первую пиццерию в Асхаине. А может… вообще отправиться на Землю.

— А мы с Рандви думали о жизни, полной приключений. — Роджер мечтательно улыбнулся. — Рыцарь Четырёх Королевств и его верная спутница…

— Не берите в голову, — вдруг тихо, но веско произнёс Дуглас, и оба друга обернулись к нему. — Ещё не факт, что мы подавим это восстание. С каждым годом проблем всё больше. Ещё неизвестно, чем закончится эта история с фанатиками… — Может… и Империи скоро не будет.

За столом на несколько секунд повисла тяжёлая, густая тишина — из тех, что бывают, когда кто-то произносит вслух то, о чём все думают, но никто не решается сказать.

— Давайте пока забудем о наших проблемах. — Питер тряхнул головой, будто отгоняя мрачные мысли. — Я уверен, Арчибальд нам сегодня о них и так напомнит. Роджер, продолжай.

— Ах да, на чём мы там остановились…

— Почему не сформировалось рыцарство за пределами Ардавии.

— Ты закончил на доспехах, — сухо подсказал ему Дуглас.

— Так вот, — оживился Роджер, радуясь возможности вернуться к любимой теме. — Феодализм. Сеньор жаловал своему вассалу землю с крестьянами в обмен на военную службу, что и позволяло тому покупать снаряжение. При клановой системе — как, скажем, в старом Асгаре или в Эбринисе— такого порядка сформироваться попросту не могло. Там земля принадлежала всему клану, а не одному человеку. Также весомый фактор сыграла и вера. Достоверно неизвестно, когда именно наши предки стали исповедовать культ Девяти, но это точно произошло более тысячи лет назад, после разгрома эльфов и их бегства на Аленор — о чём, кстати, у нас сохранилось крайне мало записей, почти всё сгорело в пожаре Великой библиотеки. Но во все известные нам времена, во время войны и невзгод, именно иерофанты — верховные жрецы — поднимали ардавийцев на войну, пропагандируя защиту слабых и угнетённых. Это и стало основой рыцарского кодекса чести.

— Давай не будем сейчас о религии… — попросил Питер, и в его голосе прозвучала странная, нехарактерная для него усталость.

— Ну да, времена сейчас другие… — согласился Дуглас, бросив на Питера понимающий взгляд.

— Хорошо. — Роджер кивнул. — Позднее, примерно за столетие до Объединительной войны, благодаря поэтам-трубадурам и историкам, образ рыцаря стал ассоциироваться не только с храбростью, но и с галантностью и высокими манерами. В эпосах и балладах рыцарь стал благородным человеком, объектом обожания дам и защитником справедливости. Убийцей драконов! — Он произнёс это с таким пылом, что сидевшая поодаль компания второкурсников обернулась. — Коими они сейчас и являются.

— Но почему всё же это не сложилось в других землях? — допытывал его Питер, которому искренне нравилось наблюдать за другом в этом состоянии — горящим, увлечённым, готовым часами говорить о своём призвании.

— Ну… — Роджер на мгновение задумался, собираясь с мыслями. — В Эбринисе основой армии были лёгкая пехота и кавалерия, а также конные лучники. Что не требовало дорогого снаряжения. Хотя, справедливости ради, конные лучники моравийцев обучались с самых ранних лет, как и рыцари у нас, но набор туда был общим — из всех сословий. Также воевали там в основном рабы и наёмники, что тоже не позволяло возвышать их до благородного сословия. Что касается Асгара — там основу войска составляли и до сих пор составляют ярлы и их дружины. Это профессиональные воины, обученные с детства, но их содержание — прямая обязанность ярла или конунга, а не результат владения землёй. А в Офрале… — он перевёл дух, — в Офрале из-за их около-парламентской и демократической системы в прошлом, которая позднее переросла в конфедерацию подземных городов-государств, была первая в истории Метриата регулярная армия — ещё до появления наших легионов. Её содержало государство, то есть сама конфедерация. Основой была именно пехота и стратегия, а не чей-то индивидуальный подвиг. Знать, конечно, тоже служила в армии, но как офицеры, подчиняющиеся государству, а не как вассалы с собственными отрядами. Сейчас же, после Объединительной войны, когда подземные города были поделены на районы и стали чем-то вроде герцогств с вассалами-графами, этот институт в Офрале пришёл в упадок. Армия стала общей, имперской.

К концу его монолога, как будто специально подгадав момент, гулко и протяжно прозвенел колокол, оповещавший об окончании занятий. Его низкий, басовитый гул прокатился по коридорам замка, проник сквозь стены гостиной и затих где-то вдалеке.

— Пойдёмте на обед, там, наверное, встретим остальных, — предложил Питер, поднимаясь из-за стола и потягиваясь так, что хрустнули суставы.

Они, как всегда, обедали вместе с Добродетелями в южном крыле банкетного зала, где стояло множество больших и маленьких столов. И уже привычно, без лишних слов, расселись всей своей большой компанией за один из них — так, что пришлось даже чуть потесниться. Зал гудел сотнями голосов, звенел посудой, и над всем этим многоголосьем витал тёплый, пряный аромат свежеиспечённого хлеба и жареного мяса.

— Ну как там на «акробатике и танце клинка»? — спросил Питер, пододвигая к себе тарелку с дымящимся супом.

— Вполне неплохо, — отозвалась Гирда. — Наш преподаватель был первым мечом города-оазиса Беринхала. Знаете, что это значит? Это не просто звание, это значит, что он победил всех, кто бросал ему вызов, и защищал город на турнирах чести.

— И что же вы там делали? — спросил Алекс, с аппетитом отламывая кусок хлеба.

— Ну… он давал нам общую информацию, демонстрировал свои навыки. — Гирда отпила воды из кубка. — Мы будем учиться сражаться быстрым и лёгким оружием, а также эффективно уклоняться от атак. Первое, что он нам сказал — представьте себе, — «Забудьте про блокирование ударов». Совсем. Ваше тело — вот ваш щит. Ваша скорость — ваша броня. А как у вас дела на военной кафедре?

— Можешь спросить у своей сестры, — Дуглас кивнул в сторону Рандви, которая, сидя чуть поодаль, сосредоточенно ела свой суп.

— Ты туда ходишь? — Гирда удивлённо уставилась на сестру, чуть не поперхнувшись.

— Да. — Рандви спокойно отложила ложку. — И угадай, кто у нас преподаватель.

— Удиви.

— Арнольд Кливс!

— Тот самый, который был нашим куратором в части? — Гирда даже привстала.

— Точно.

— Наверное, за языком он не следил… — нахмурилась Гирда.

— Напротив — стал меня защищать, — с лёгкой гордостью ответила Рандви. — Когда я продемонстрировала свои знания. Он даже аплодировал.

— Кливс — хороший мужик, — вдруг встрял Алекс, до этого молча ждавший свой суп. — Это к салагам он относится как к дурачкам. А если показать ему, что ты чего-то стоишь, — он тут же открывается с совершенно другой стороны. Проверено на собственной шкуре.

— Что у нас сегодня осталось? — спросил Роджер, доедая последний кусок хлеба.

— История Метриата и еженедельное собрание факультета с Арчибальдом, — ответил Дуглас, сверившись со своим расписанием, которое он, в отличие от остальных, всегда носил с собой в аккуратно сложенном виде.

— Лишь бы не карта… — пробормотал Роджер, и в его голосе прозвучала искренняя мольба.

— А у вас что, с ними проблемы? — вдруг спросил Алекс, поднимая взгляд от тарелки.

— Да нет, просто они занимают много времени, — сказал Питер, пожав плечами.

— Есть у меня один, скажем так, знакомый с факультета Знатоков, — начал Алекс, понизив голос до заговорщицкого шёпота и оглядываясь по сторонам. — Так получилось, что он у меня в долгу. Делает домашку на заказ. Так что обращайтесь, через меня будет хорошая скидка.

— И чем же таким он тебе обязан? — с нескрываемым недоверием спросила Амелия, медленно откладывая ложку. Её глаза сузились.

— Ну как тебе сказать, сестрёнка…

— Колись! — Её лицо начало медленно, но верно краснеть — от шеи к щекам, а затем и ко лбу.

— Помнишь, ты обнаружила у себя в сумке письмо? — Алекс отвёл взгляд в сторону, делая вид, что его чрезвычайно заинтересовал узор на скатерти. — От тайного кавалера?

— Ты не посмел бы… — прошептала Амелия, и её глаза расширились.

— А потом к тебе с цветами подошёл очкарик с их факультета… Казалось бы, абсолютно не связанные между собой события.

— Я тебя убью… — Это было сказано почти ласково, но с такой ледяной интонацией, что сидевший рядом с ней Роджер чуть отодвинулся.

— Ладно, — Алекс быстро, слишком быстро посмотрел на часы, — нам пора, да? — Он бросил отчаянный взгляд на Гюнтера, который едва сдерживал смех, и на недовольные лица Иви и Кары.

— Да ещё минут десять есть, — попытался сказать Гюнтер с набитым ртом, который он никак не мог прожевать от душившего его смеха.

— Ну… в общем, увидимся! — Алекс поспешил ретироваться, буквально вылетев из-за стола и чуть не опрокинув чей-то кубок.

— Ладно, братец… — Амелия смотрела ему вслед, и на её лице медленно проступала зловещая, совершенно ей не свойственная ухмылка. — В эту игру можно играть вдвоём.

И это пугало Питера. Раньше он сестру такой не видел — никогда. За все годы, что он её знал, Амелия всегда была воплощением доброты и кротости. А сейчас перед ним сидела совершенно незнакомая девушка с опасным блеском в глазах.

— Ты это о чём? — с недоверием спросила Кара.

— Дорогая, ты же не против маленькой шалости?

— Решила проучить Алекса? Ты? — Кара заулыбалась, и в её улыбке промелькнуло что-то хищное. — Не ожидала от тебя такого. Ты же Добродетельница, — произнесла она наигранно-поучительным тоном, каким обычно говорят с маленькими детьми.

— Он из тех, кто воспринимает доброту за слабость. — Амелия скрестила руки на груди. — Раньше бы я настучала родителям… Но я это уже переросла. Поэтому будем действовать его же методами.

— Я в деле, — сказала Кара, решительно кладя ладонь на стол. — Никогда не видела, чтобы над Алексом кто-то подшучивал. Это будет… интересно.

— Найди смельчака, — усмехнулась Иви, покачав головой.

— А родную сестру он точно не будет трогать, — всё так же коварно улыбаясь, сказала Амелия. — Добро должно быть с кулаками. И, возможно, мне даже понадобитесь все вы…

— Ой, что-то живот скрутило, пойду-ка я отойду… — Гюнтер попытался встать из-за стола, но его актёрская игра была настолько плоха, что даже он сам, кажется, в неё не верил.

— Сидеть! — вдруг непривычно властно, почти по-командирски, сказала Иви, и Гюнтер замер на полпути. — Дорогой, ты же не собираешься всё рассказать Алексу?

— Я… да нет, конечно… — Он стал глупо улыбаться, но улыбка эта больше напоминала гримасу пойманного в ловушку зверька.

Иви смотрела на него взглядом хищницы — тем самым, от которого у Гюнтера всегда начинали подкашиваться ноги. Она приподняла бровь — одну, медленно, вопросительно.

— Ты же любишь меня?

— Что за вопросы, ну конечно… — Он попытался её обнять, но она остановила его рукой — твёрдо, не оставляя пространства для манёвра.

— Иди куда шёл, милый.

Гюнтер, ничего не ответив, с долей нескрываемого испуга на лице поднялся и вышел из-за стола, чуть не споткнувшись о собственную сумку.

— Он нас не выдаст? — спросила Гирда, провожая его взглядом.

— Не думаю. — Иви усмехнулась. — Мне даже иногда кажется, что он меня боится.

— «Нас»? — запротестовал Питер, подняв обе руки. — Я не…

— Я однозначно в деле, — перебила его Иви, не обращая на его протест ни малейшего внимания. — Не каждый день представляется шанс проучить твоего горделивого братца.

— И я, — сказала Рандви, спокойно, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном.

— Так, только нас не впутывайте в ваш женский заговор, — сказал Роджер, отодвигаясь вместе со стулом назад. — Нам-то он точно захочет настучать по одному месту. — Дуглас энергично закивал, поправляя очки.

— Искатели… — Рандви вздохнула наигранно-восхищённым тоном. — А храбрости, как у котят.

— Ну вообще-то он наш друг! И ваш, между прочим, — оправдывался Роджер, и в его голосе слышалось отчаяние человека, загнанного в угол.

— А это будет дружеская шутка, — продолжала Гирда, складывая руки на груди.

— Ну, может, в этом что-то и есть… — вдруг задумался Питер, и все головы повернулись к нему.

— А ты-то куда? — спросил Дуглас, глядя на него поверх очков.

— Вы думаете, он подшучивал только над Амелией?

— И когда же? — с недоверием спросила она.

— Я просто не ябедничал. — Питер пожал плечами. — И, можно сказать, заслужил его уважение.

— Ладно, Дуглас, пошли подальше от этих заговорщиков, — предложил Роджер, вставая и хватая друга за рукав.

— А я и не думала, что у меня такой трусливый жених… — вдруг произнесла Рандви тем же наигранно-задумчивым тоном, каким минуту назад говорила о «котятах».

Роджер замер. Медленно, очень медленно обернулся.

— Ты… — Он пытался подобрать слова, но они, казалось, застревали у него где-то в горле. — Манипуляторша!

— Трусишка, — продолжала она, и её улыбка стала ещё шире.

— Знаешь, что…

— Ну?

— Это… — Роджер глубоко вздохнул, ища спасения, — противоречит рыцарскому кодексу чести!

— Ты его ещё даже не прочитал, — мгновенно подловила его Рандви.

— Да и ты ещё не рыцарь, — добавила Кара, подмигнув ей.

Роджер глубоко, обречённо вздохнул. На его лице отразилась целая гамма чувств — от возмущения до смирения.

— Если что, скажу, что вы меня заставили. — Он тяжело опустился на место.

— А что будем делать с Дугласом? — спросила Иви, переводя на него испытующий взгляд.

— Я буду хранить молчание, не более, — ответил тот, поднимая руки в жесте капитуляции.

— Ладно, живи, — шутливо сказала Амелия, великодушно кивнув.

Она встала из-за стола и обвела всех собравшихся долгим, многозначительным взглядом. В зале уже почти никого не осталось, и их стол был единственным, за которым всё ещё звучали голоса.

— Итак, о рыцари Квадратного Стола, — торжественно провозгласила она, и в её голосе прозвучало что-то от древних королей, — когда я придумаю план, вы об этом узнаете.

Она вытянула руку вперёд, будто держа в ней невидимый меч, и медленно, со значением, положила воображаемый клинок на середину стола. Все присутствующие — кто с большим, а кто с меньшим энтузиазмом — повторили этот жест. И над столом скрестилось невидимое оружие, связавшее их общей тайной и общим делом.

После обеда, когда тарелки опустели, а гул голосов в банкетном зале начал понемногу стихать, их четвёрка — Питер, Гирда, Роджер и Дуглас — отправилась на первую лекцию по истории в этом году. Они шли знакомыми коридорами, где на стенах всё так же мирно отбрасывали свет масляные лампы и электрические лампочки, а под ногами глухо шуршали вытертые ковры. В воздухе витал тонкий запах старой бумаги и нагретого воска, и где-то впереди уже слышался шум собирающейся аудитории.

Лекционная аудитория, куда они вошли, была одной из самых больших в замке — просторная, уходящая вверх амфитеатром. Десятки деревянных скамей, исцарапанных поколениями учеников, поднимались полукругом к дальней стене, а внизу, у массивной кафедры из тёмного дуба, уже стоял профессор Декелли — невысокий, сухощавый мужчина с уже давно седыми волосами, одетый в строгий тёмный костюм с серебряной каймой. Он терпеливо ждала, пока ученики — сперва Искатели, затем Добродетели, — заполнят аудиторию, рассаживаясь по местам и обмениваясь последними репликами.

— Итак, — начал он, когда наконец установилась относительная тишина, нарушаемая лишь шорохом раскрываемых тетрадей и поскрипыванием перьев. Его голос, негромкий, но удивительно ясный, разносился под сводами аудитории без всякого усилия — годы преподавания давно научили его говорить так, чтобы каждое слово долетало до последнего ряда. — Мы шли к этой теме два года. Весь этот учебный год наш курс истории будет состоять из обсуждений, пожалуй, главного события для людей Метриата со времён Великого Взрыва.

Он обвел аудиторию долгим, многозначительным взглядом и сделал паузу — одну из тех, что заставляют учеников невольно затаить дыхание.

— Кто-нибудь уже догадался — какого?

Руку, как всегда, поднял Дуглас — быстро, почти рефлекторно, будто не мог позволить, чтобы вопрос профессора хоть секунду оставался без ответа.

— Да, мистер Шелкби?

— Объединительная война? — произнёс он, чуть привстав.

— Абсолютно верно. Десять грифонов престижа. — Профессор кивнул, и на его губах промелькнула лёгкая, одобрительная улыбка. — Дату её завершения мы празднуем до сих пор. Двадцатый день Суддумы. День, когда все земли людей стали едиными. Все четыре королевства. — Он подняла руку, и на стене за его спиной, словно по волшебству, развернулась огромная, выцветшая от времени карта Метриата, на которой четыре королевства были выделены разными цветами. — Но как минимум этот месяц мы будем говорить о её предпосылках и о том, в каком состоянии подошли к этому моменту Ардавия, Офрал, Асгар и Эбринис. Начнём, пожалуй, с нашего королевства. За семь лет до самой войны.

Он развернулась к доске и принялся записывать даты — мел быстро, ритмично застучал по грифельной поверхности.

— И хотя общепризнанной точкой отсчёта летоисчисления в Мирте является 0 год от Великого Взрыва, который произошёл более четырёх тысячелетий назад и о событиях тех времён мы почти ничего не знаем, — он на мгновение обернулась через плечо, — есть ещё две такие точки, которыми пользуются историки. Первая — 0 год от завоевания Асхаина Лейнаром Освободителем, первым королём людей и основателем Ардавии, в приблизительно тысяча сто двенадцатом году от Великого Взрыва. И последняя такая точка — 0 год от объединения людей в Империю Мирта Десмонтом Завоевателем, в три тысячи двадцать втором году от Великого Взрыва. — Он подчеркнула написанное на доске двойной чертой. — Сейчас же у нас четыре тысячи тридцать восьмой год от Великого Взрыва. Итак — три тысячи двенадцатый год. Более тысячи лет назад. Умирает король Белтор Третий, названный в честь бога войны Беллиума.

Профессор прошоося вдоль кафедры, заложив руки за спину, и его накидка мягко зашуршала по каменному полу.

— Кто-нибудь помнит, чем было примечательно его правление? Или вы всё забыли за нашу девяностодневную разлуку?

Руки подняли на этот раз двое — Гирда и Дуглас. Профессор, чуть поколебавшись, указал на Гирду.

— Да, мисс Лодброк. Говорите.

— Белтор Третий, несмотря на своё имя, был прежде всего прагматичным дипломатом. — Гирда говорила чётко, размеренно, будто читала по учебнику, но видно было, что знания эти — её собственные, а не заученные впопыхах. — Он выдал своего сына Десмонта за дочь герцога Водных земель, а дочерей — за сыновей правителей Простора и Предела, тем самым заключив кровный союз с самыми могущественными своими вассалами. Это помогло ему сосредоточиться на других внутренних делах, а именно — при нём началась модернизация армии. Появились те самые легионы и личная гвардия дома Браварис — Золотые Грифоны. Но он не успел её завершить. Он умер на охоте. На десятый год своего правления.

— Поразительные знания! — Профессор Декелли даже приподнял брови, явно впечатленный. — Пятьдесят грифонов престижа. Но и в этом, довольно простом, хоть и грустном инциденте, некоторые историки видят несостыковки. — Он сделала паузу, обводя аудиторию прищуренным взглядом. — Белтор был прекрасным охотником. Он честно выигрывал все свои турниры по стрельбе из лука, куда приезжали лучшие лучники со всех четырёх королевств. Многие его современники отмечали, что лук был буквально продолжением его рук. И тут — на очередной охоте его протыкает рогами предательский кабан. Что это? Несчастный случай? Или сознательное умалчивание его ловчих? Как бы то ни было… — Он развел руками. — На трон восходит молодой Десмонт, который ещё не знает, что будет увековечен в камне как «Десмонт Третий Великий, Завоеватель».

В аудитории повисла та особенная тишина, какая бывает, когда рассказчик подходит к самому главному. Профессор продолжал, и его голос звучал теперь иначе — ниже, глубже, будто она сама была свидетелем тех далёких событий.

— В кафедральном соборе на Коронационном острове, перед ликами Девятерых, верховный жрец, иерофант Беллиум шестой, провозглашает его новым королём Ардавии. На руку ему сыграло и то, что, как точно подметила мисс Лодброк, его отец был крайне прагматичным человеком и водил его на все государственные дела. Но тем не менее, молодой, шестнадцатилетний король — всегда лёгкая нажива для более прозорливых и старых своих советников. И по сути, первые пять лет своего правления все дела королевства фактически вёл его совет. Его тесть, герцог Водных земель, Джон Рейвил, назначенный маршалом, был, по сути, его регентом. Не без участия жены короля — его дочери, — королевством эти пять лет управляли вовсе не Браварисы, а Рейвилы. Конечно, ему приходилось считаться и с Флаверсами, герцогами Простора, и с Алленами, герцогами Предела. Но это, разумеется, не нравилось ни герцогам Доусам из Лощины, ни Колдуинам из Сумеречного леса. В те времена даже была своего рода шутка, ходившая между мелкими лордами: «Теперь все дороги ведут не в Асхаин, а в Рифтберн» — столицу Водных земель в тридцать третьем столетии. В это время казнокрадство выросло до невероятных масштабов. Крали все — от совета до сборщиков налогов. — Он покачал головой. — И только волею богов и соглашениями отца нового правителя Ардавию в это смутное время не растерзали соседние королевства.

Он прошелся к кафедре, отпил глоток воды из стоявшего там стакана и продолжил — теперь ещё более размеренно, давая ученикам время осмыслить услышанное.

— Но в три тысячи семнадцатом году происходят несколько важных событий. На сорок третий день Суддумы умирает герцог Седрик Аллен, и власть принимает его сын Альберт, муж сестры короля Десмонта. — Он многозначительно понизил голос. — Злые языки говорят, что здесь не обошлось без его сына. Но доказательств этому так и не нашли. А спустя ещё месяц, при родах, вместе с первенцем умирает и его жена. И пуще прежнего заговорили, что Альберт навлёк на себя гнев богов. — Он сделал паузу, и в аудитории стало так тихо, что слышно было, как горят факела в коридоре. — Оплакивал он свою жену лишь полгода. Пока на празднике в честь завершения Унии, на званом балу в королевском дворце, не встретился с младшей дочерью своих злейших врагов — Флаверсов из Простора. Чем эта история закончилась, вы все знаете из знаменитой песни.

Он обвел взглядом аудиторию и, видя, как ученики замерли, затаив дыхание, начал декламировать — негромко, но с той особенной, почти музыкальной интонацией, с какой менестрели веками исполняли эту балладу:

— «Во всей Ардавии не сыщите вы повести печальней — влюбился лорд сурового Предела в дочь нежного Простора.

Приехал лорд степей, которые людей от орков охраняют, в Каменный Сад — просить их самый дорогой цветок.

В ответ их лорд лишь рассмеялся и выгнать прочь он приказал степного дикаря.

Во всей Ардавии нет повести печальней — о герцоге Предела и о миледи Лианне.

Поехал он отнюдь не к королю, который рассудить их мог, а к орков командиру — пустил он армию зеленокожих, разграбили они Простор.

Во всей империи нет повести печальней — о выжженном Просторе и о миледи Лианне.

Не выдержала хрупкая душа миледи: увидела из башни та объятые огнём поля, раскинув руки, шагнула в неизвестность.

И только дом, пустынный зал, заросший сад о своей леди плачет…»

Последние слова он произнес почти шёпотом, и несколько секунд в аудитории стояла звенящая тишина. Кто-то из девушек-Добродетельниц украдкой смахнул слезу. Профессор дал этому мгновению отзвучать, а затем встряхнул головой и заговорил своим обычным, деловым тоном:

— И в этот момент уже окрепший Десмонт понял, что в его королевстве дела идут не так. Первым делом он пошёл в склеп под кафедральным собором — просить прощения у своего отца за то, что смог допустить такое. После — собрал недавно полностью реформированную армию нового образца, знаменитые ардавийские Легионы, которые через несколько лет будут наводить страх и ужас на земли его соседей. Он пошёл в зверинец Кенне-Белле и на своём грифоне полетел в Белкарт — требовать объяснений у своего вассала, пока его армия гнала орков обратно за Стену. — Он повысил голос, и в нём зазвенел металл. — Впервые за сто лет король Ардавии вылетел из Асхаина, напомнив всем, что изображено на их гербе! Он доставил мятежника в столицу и, не слушая возражений совета, приговорил его к смертной казни. И ещё более сотни лет в Пределе не будут править Аллены. Герцогский титул сохранит за собой король, а после — его младший сын, а их бывшие города и замки перейдут к командирам будущей войны. Кормакам, Шелкби, Бранштейнам и другим, до того момента неприметным фамилиям Ардавии.

Питер и Дуглас в этот момент переглянулись. У Питера по спине пробежал лёгкий холодок, а сердце забилось чуть быстрее. Подумать только… его прапрадедушка — кто-то, чья кровь текла сейчас в его жилах, — был лордом Предела. Владел теми самыми землями, о которых профессор только что рассказывала. Он покосился на Дугласа и увидел в его глазах то же самое изумление, смешанное с гордостью.

А профессор Декелли тем временем завершал свой рассказ:

— Спустя ещё год с двоевластием было покончено. Новый король стал окружать себя менее знатными, но более молодыми, пылкими и прозорливыми людьми. И большинство знатных фамилий покинули королевский дворец. А король, увидев результат модернизации своей армии, с новыми друзьями и советниками стал готовиться к великой войне.

Он замолчал, и в аудитории немедленно поднялся гул — ученики задвигались, зашелестели тетрадями, принялись перешёптываться, обсуждая услышанное. Лекция явно удалась.

После урока истории, когда за окнами уже начали сгущаться ранние осенние сумерки, они все — за исключением Рандви, Амелии и Элен, которые отправились к себе, — встретились на собрании факультета в гостиной Искателей. Народу набилось столько, что свободных мест почти не осталось: кто-то расселся на диванах, кто-то устроился прямо на коврах, скрестив ноги, кто-то примостился на подлокотниках кресел. В камине уже весело потрескивал огонь, разбрасывая по стенам тёплые оранжевые блики, и вся гостиная тонула в уютном полумраке, прорезаемом светом нескольких масляных ламп. Друзья успели занять два соседних дивана, пока остальные рассаживались вокруг них, и теперь сидели, ожидая, когда декан начнёт говорить.

Когда весь факультет наконец собрался — не меньше двух сотен учеников, от первокурсников до выпускников, — профессор Арчибальд поднялся со своего места и встал в центре комнаты, скрестив руки на груди. Его лицо, освещённое снизу пламенем камина, казалось особенно строгим.

— Итак, на повестке дня у нас несколько вопросов, — начал он. Гул мгновенно стих. — Начнём, наверное, с самого важного для всех вас. В этом году наша сборная потеряла капитана и его заместителя, поэтому его обязанности временно исполняю я. Следовательно, нам нужно как минимум два свежих игрока. — Он обвёл собравшихся испытующим взглядом. — И неважно, играете вы сейчас в запасе или вовсе не состоите в команде. Завтра, после уроков, жду всю команду и всех желающих в неё вступить на полигоне для игры. Он, к слову, будет перестроен — из городского квартала в деревенский стиль. С отбором мне помогут действующие игроки основного состава.

Он бросил взгляд на их компанию — и в этом взгляде читалось ясное, не терпящее возражений ожидание.

— Так что прошу вас не опаздывать и подумать над испытаниями для рекрутов. — Он перевёл дух и продолжил уже более будничным тоном. — Что касается других, более второстепенных вопросов. Выпустилось и множество старост, и кураторов, так что всех желающих буду ожидать в своём кабинете на обеденном перерыве.

— У нас есть куратор? — шёпотом спросил Роджер, наклонившись к Дугласу. Тот лишь пожал плечами, не зная, что ответить.

— Я прекрасно слышу, мистер Мартинес, — раздался голос декана, и Роджер втянул голову в плечи. — Вы, как никто другой, должны быть об этом осведомлены. Да, у вас был куратор, но, к сожалению, он халатно относился к своим обязанностям. В этот раз я буду вести более строгий отбор. — Он подождал, пока смешки стихнут, и продолжил: — Что касается активностей, связанных со школьными соревнованиями. Организаторы дуэльного, стрелкового и конного клубов попросили оставить в гостиной свои брошюры. Если вы хотите выступать на соревнованиях в этих категориях, представляя наш факультет, — милости прошу записаться. Также должен заметить, что в школе действуют и шахматный клуб, и магический дуэльный, и даже ораторский — что, конечно, нам не особо близко, но мало ли, кто-то хочет попробовать себя в чём-то новом. — Он сделал паузу, будто давая им время обдумать услышанное. — Расписание военных сборов будет ближе к празднованию Унии. Наш бюджет грифонов престижа и то, на что мы их будем тратить, я обсужу с новым составом старост. И последнее, — его голос стал твёрже, — рекомендую пока что не покидать стен школы в связи с… сами понимаете, какими событиями в столице. На этом всё. А Мартинеса, Кормака, Лодброк и Шелкби я попрошу задержаться.

Четверо друзей переглянулись. Остальные ученики, оживлённо обсуждая предстоящий отбор в команду и новые клубы, начали расходиться по гостиной и по своим комнатам, а они остались сидеть на диванах, ожидая, что скажет им декан.

Ребята вместе с профессором спустились в его кабинет — тесную, заставленную книгами комнату на нижних этажах гостинной, куда редко заглядывали посторонние и где воздух всегда пах старой бумагой, чернилами и чуть горьковатым, металлическим запахом оружейного масла. Едва за ними закрылась дверь, профессор Арчибальд первым делом повернул к ним свою доску — ту самую, стоявшую на массивной деревянной подставке, — где он ещё в прошлом году, словно одержимый детектив, вычерчивал мелом сложную паутину связей. Линии тянулись от одной фамилии к другой, пересекались, расходились, и все они, будто щупальца какого-то невидимого спрута, сходились в одну точку — к загадочной фигуре в самом центре. Здесь были и уже знакомые им имена: Страж, Годрик, бывший лорд-командующий Стены, — все перечёркнутые жирными, резкими линиями, словно приговорённые к забвению. Но над ними, выше всех, оставался пустой кружок — необнаруженный лидер их ячейки в Асхаине, к которому тянулись абсолютно все стрелки.

— Как вы понимаете, события развиваются крайне стремительно, — сказал он, опускаясь в своё кресло. Оно жалобно скрипнуло под его весом. Он потёр переносицу и обвёл ребят долгим, усталым взглядом. — Я думаю, вы уже и так поняли, что за всем этим стоят Коронеры.

— Почему вы так думаете? — спросил Роджер, подавшись вперёд.

— Интуиция и сопоставление фактов. — Арчибальд откинулся на спинку и скрестил руки на груди. — За всю историю церкви ещё никогда иерофант не выступал в открытую против королевской семьи — причём сразу же после избрания. Да и сама его личность вызывает у меня множество вопросов. Фанатик — менее чем за десять лет с самых низов забрался на самую верхушку. — Он покачал головой. — От действий в школе они переключились на город…

— Но что им нужно? — спросила Гирда, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо.

— То же, что и всегда. Власть. — Арчибальд посмотрел ей прямо в глаза. — И они её добиваются своими привычными методами — разжигая хаос. Надо сказать, что они выбрали для этого очень подходящее средство. Веру. Бедняки и раньше винили во всём правительство, но теперь у них появился маяк — катализатор их злобы и ненависти.

— И что же нам делать? — спросил Дуглас, поправляя очки.

— Раньше я бы мог спокойно отправить его к обожаемым богам, но сейчас… — Арчибальд вздохнул. — Он окружил себя огромным количеством охраны. От «Мечей Беллиума» до магоборцев. И если фанатиков я бы ликвидировал без особых проблем, то эти девушки…

— Кто такие магоборцы? — спросил наконец Питер, который слушал весь разговор молча, сложив руки на груди.

— Женский военизированный религиозный орден. — Профессор поднялся, подошёл к одному из стеллажей и, порывшись, вытащил оттуда тонкую, потрёпанную брошюру в выцветшем красном переплёте. — Поклоняются Меннизу, он их покровитель. Они могут обратить силу любого мага против него самого, вызвать нестабильность в любом артефакте.

— Но чем они опасны для нас? — продолжал Питер, не сводя с профессора глаз.

Арчибальд помедлил, положил брошюру на стол и опёрся на него обеими руками.

— Наши мутации… Это не только действие трав. Вы же помните, что основателем нашей организации был маг? В зелья входят и магические растения, и алхимические ингредиенты. Я не хочу погружать вас в этот нудный процесс — во всяком случае, сейчас. Рецепт в любом случае есть в моих записях. Важно лишь то, что они могут обратить наши силы против нас. Ослепить, лишить слуха, сковать наши движения. — Он перевёл дыхание. — А их оружие… Хареллы. Инструменты ненависти и мучений, боль в её первозданном виде. Одно прикосновение этого жезла способно поразить ею даже нас — даже наши уничтоженные зельем нервные окончания.

— Но как они им пользуются? — с ужасом спросила Гирда, и в её глазах промелькнуло что-то, чего Питер никогда раньше в них не видел — настоящий, глубокий страх.

— Не приходилось спрашивать… — Арчибальд криво усмехнулся. — Скорее всего, на привыкание к этой боли у них уходят годы. Годы ежедневных, многочасовых истязаний — сперва лёгких, затем всё более мучительных, — пока боль не становится их второй натурой. Пока они не начинают… наслаждаться ею.

— На неделе самостоятельности, когда у нас было финальное сражение с наблюдателями и колдунами, — вдруг заговорила Гирда, — Элиза, кажется, так её звали, предводительница добродетельниц — отправила отряд девочек вместе с Иви на подавление колдунов, которые отправляли по нам заклинания с горы. — Она на мгновение замолчала, собираясь с мыслями. — Я это к тому… Как добродетельницы приходят к ним? Ведь только их учат подавлять магию.

Профессор медленно кивнул и подошёл к камина, вглядываясь в тлеющие угли

— Даже в самой доброй душе может поселиться и взрасти семя ненависти… — произнёс он негромко, и его голос звучал задумчиво, почти печально. — Которое со временем будет расти, пуская в ней свои корни — всё глубже и глубже, пока не заполнит её целиком. К тому же, они не гнушаются и похищениями детей, обучая их своему ремеслу с малых лет. С давних пор они работали на тех, кто больше заплатит. От королей и императоров до амбициозных смутьянов. — Он отвернулся от окна и снова посмотрел на ребят. — Сейчас нам надо просто ждать подходящего момента. Я подумаю, что и как мы сможем сделать, подниму свои связи в гвардии, буду слушать, о чём говорят на улицах. А пока — можете идти спать.

Он проводил их взглядом до двери, но когда Гирда, Роджер и Дуглас уже взялись за ручку, добавил:

— Но, Питер, задержись на минуту.

Ребята переглянулись, и Роджер бросил на друга короткий, вопросительный взгляд, но Питер лишь едва заметно кивнул — мол, всё в порядке, идите. Дверь за ними мягко закрылась, и в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием ламп.

— Да, профессор? — спросил Питер, оставшись с ним один на один.

— С тобой больше не связывались… твои новые «друзья»? — Арчибальд снова опустился в кресло и жестом пригласил Питера сесть напротив. — Мы с тобой об этом не говорили с начала похода.

— Было, несколько раз. — Питер опустился на жёсткий деревянный стул. — Появился даже новый.

— Просветишь?

— Первый раз это было после битвы с орками. То, что случилось… — Он замолчал, подбирая слова, и его взгляд расфокусировался, будто он снова переживал тот момент. — Даже не знаю, как это описать. Я прошёл с первым разведчиком весь путь мёртвой души… Я видел… всю свою жизнь — в череде долгих снов, от радостных до кошмарных, сменявшихся между собой, словно картины в бесконечной галерее. Это… сложно передать словами. Будто… вся твоя жизнь была лишь долгим сном, от которого ты проснулся как по будильнику…

Он сделал паузу, а потом вдруг усмехнулся — невесело, скорее устало.

— Дальше, — вы не поверите, — через это бескрайнее озеро к нам приплыла фигура — Какой-то старик в бесформенном балахоне. Он взвесила его сердце, а после… словно телепатическим ударом отправила его в небытие — на самое дно… А после я встретился с Моррисом. — Питер поднял глаза на профессора. — Он предложил мне «взаимовыгодное сотрудничество». Отдать силу осколков ему, а взамен он обещал сделать меня полубогом.

— Так вот что ждёт всех нас после смерти, — задумчиво произнёс Арчибальд, и в его голосе не было ни тени насмешки. — Всегда было интересно узнать.

— Не исключено, что это был спектакль для одного зрителя. — Питер пожал плечами. — Даже если это и не так… должен признаться, это выглядело весьма жутко и пугающе, хоть я ему этого и не показал.

— Я не сомневаюсь, ты поступил по совести. — Профессор слушал его без тени скепсиса и удивления, будто Питер рассказывал ему о чём-то совершенно повседневном — о погоде, об уроке, о завтраке. Мальчик благодарно кивнул.

— После похорон меня почтил встречей Ликур… Было сложно понять его намерения, он будто приценивался. Ну и сразу после восстания меня посетила Карита — снова. Убеждала меня, что она с Хоспией на моей стороне. Ещё сказала, что иерофант, скорее всего, один из них. Но ничего особо важного она мне не сказала, чего бы я не знал сам. Ни как уничтожить осколки старых богов, ни как помешать Коронерам осуществить свой план. — Он помедлил. — Но всё же она подтвердила наши подозрения: что они работают на Менниза и Беллиума. Иначе зачем бы они искали меч Первого Искателя в катакомбах школы?

— Мне сложно представить, каково тебе нести на своих плечах такой груз… — Арчибальд покачал головой. — Но это действительно многое объясняет. Скорее всего, они заключили с ними сделку ещё столетия назад. Власть в обмен на власть. Но, я уверен, при первой же возможности они воткнут нож в спину друг другу. — Он поднялся, прошёлся по кабинету и остановился у одного из стеллажей, где на самой верхней полке лежали особо старые, покрытые пылью фолианты. — Я тоже не сидел без дела. Изучал самые старые эльфийские трактаты — даже, представь себе, некоторые прямиком из имперской библиотеки. Не спрашивай, как я их достал. При помощи переводчика с эльфийского мне удалось их прочесть. Но… ничего, кроме абстракций, о событиях тысячелетней истории я не нашёл. Об армиях мёртвых, которые гнали боевые машины гномов в Офральские горы; об орках — от самых стен Варчега в пустыни Эбриниса и в пустоши за современной Стеной в Пределе; об ардовани — в их болотистые топи; и о нас, людях, — во все эти направления одновременно. Но даже мой переводчик сказал, что это лишь предположение. Эльфийские Эдды написаны особым стилем, где что ни предложение — то одна сплошная метафора.

— И что же нам делать? — спросил Питер.

— Пожалуй, более точный перевод мы могли бы получить только в одном месте…

— На Аленоре?

— Да… Но местные обитатели не особо будут рады нас видеть, учитывая многочисленные грабительские рейды северян на остров. К тому же, эльфы — самые настоящие расисты. — Арчибальд усмехнулся. — Но есть ещё одна зацепка. Недавно, собирая слухи в одном злачном заведении, я увидел длинноухого.

— Эльфа? В столице? — Питер недоверчиво приподнял брови.

— Да. Ты удивишься, но нелюдей в империи огромное количество. Большинство — на рудниках в Офрале и рабских фермах на северо-востоке Эбриниса. Они прибывают туда вместе с драккарами асгардцев после очередного похода к берегам Аленора или за Стену. Орки и эльфы продаются на рынках Рази, Хусн-Фулька и других прибрежных городов. До войны их даже гнали через всю Нирву до Сапфировых островов, откуда они уходят в Офрал или остаются в Эбринисе. Рабство разрешено в трёх из четырёх королевств Мирты.

— Кроме нашего? — уточнил Питер.

— Именно. Поэтому беглецы стремятся в Ардавию, где их никто не выдаст. Правда, наши местные им тоже не особо рады. — Он прищурился. — Ты видел в Асхаине хоть одного эльфа?

— Ни разу.

— А что, если я тебе скажу, что их здесь живут тысячи? — Арчибальд подался вперёд, и в его глазах блеснул огонёк. — Вы же уже проходили по истории завоевание Асхаина Лейнаром Освободителем?

— В прошлом году.

— Тогда старый город сравняли с землёй, построив на его месте новый. Это было тысячи лет назад. И сейчас в катакомбах под городом, на осколках своей былой империи, живут их современники. Выходят на поверхность только по ночам — что-то продать или купить, совершить кражу, выпить в таверне. — Он понизил голос. — Думаю, ответы на свои вопросы можно будет поискать там.

— Навряд ли нам будут рады.

— Значит, нам нужен проводник. — Арчибальд развёл руками. — Да и катакомбы старого Асхаина — по сравнению с заброшенными секциями школы… Это иголка в стоге сена. Археологи уже десятки лет копаются на одном месте, находя всё новые и новые ходы, дома, храмы. Да и всяких тварей, я более чем уверен, там великое множество.

— Вы будете заниматься этим?

— Пока что да, но не исключено, что мне понадобится и твоя помощь. — Профессор внимательно посмотрел на Питера, будто ожидая, что тот скажет ещё что-то. И он не ошибся.

— Профессор, есть ещё одна вещь, о которой я вам не рассказывал, потому что до недавних пор думал, что это не имеет для нас значения.

Арчибальд снова опустился в кресло, скрестил руки на груди и приготовился слушать.

— Меня ты уже ничем не удивишь. Рассказывай.

— Иногда по ночам — а недавно и наяву — я вижу картины… события… — Питер замолчал, подбирая слова. — Поначалу я думал, что это просто мои сны, пока они не стали всё ближе к реальности.

— Что за сны?

— От радостных до совершенно пугающих… — Он глубоко вздохнул, и его голос зазвучал глухо, будто доносился откуда-то издалека. — Вот я приезжаю на коне в нашу твердыню. Вокруг обучаются новые рекруты, лица их учителей размыты, но голоса мне до боли знакомы… Вот я уже вхожу в зал, где за круглым столом сидят все мои друзья… В том числе и те, кто даже не знает, что мы — клинки. Нам всем уже далеко за сорок. Я кидаю на середину стола перстень Коронеров и провозглашаю: «Наконец покончено со всеми ними!»

— Ты стал великим магистром нашего братства? — Профессор улыбнулся — тепло, почти по-отечески. — И уничтожил всех Коронеров? В нашей твердыне действительно есть такой зал с круглым столом, в точности как ты описал… До нашего разгрома в нём заседал магистрат, я был его членом.

— Да, но я никогда не был в том зале… — Питер потёр лоб. — А про магистрат вы нам не рассказывали. Откуда мне знать всё это?

— Думаю, всё дело в тебе, Питер. Или в том, почему тобой заинтересовались высшие силы — боги. То самое пророчество… о котором ты говорил.

— Но что во мне такого особенного?

— Я думаю, даже Менниз не до конца этого понимает, куда уж мне.

— Это лишь одно видение… — Питер замолчал, и его лицо помрачнело. — Другие — мрачнее. Намного… Я видел, как Гирду рассекает надвое орочий рубач… Как я убил кого-то из друзей… Как на площади Могущества на огромных кострах заживо сжигают людей и нелюдей, а остальные в это время радуются и восхваляют богов… — Он поднял глаза на профессора, и в них стояла такая боль, что Арчибальд на мгновение отвёл взгляд. — Одно видение уже сбылось — моя помолвка с Гирдой. А если и другие — тоже правда?…

— Это лишь варианты будущего. — Арчибальд подался вперёд и положил ладонь на плечо мальчику. — Мы сами хозяева своей судьбы, Питер. Я уверен: если ты будешь оставаться собой, то этого никогда не случится.

— Хотелось бы в это верить… — без особого энтузиазма сказал он. И вдруг встрепенулся: — Есть ещё одно. Вдруг вспомнил. Одно из последних. Я стою посреди кафедрального собора. Посреди него — мужчина в балахоне, с полностью закрытым лицом. Его охраняют громадины из стали, а на их доспехах символы Ордена…

— Мечи, — коротко ответил профессор. Его лицо мгновенно ожесточилось. — Грубая сила Коронеров. Встречался с такими пару раз… Даже опытному клинку сложно противостоять такому. Их с самого детства натаскивали убивать таких, как мы.

— Это ещё не всё. — Питер судорожно сглотнул. — По обе стороны от него две девушки… Ало-красные костюмы, облегающие, словно вторая кожа. Они будто заигрывают с этим мужчиной. Вдруг… провал. Я ощущаю, как кожа у меня на руке начинает слезать… И роняю из руки меч — тот самый. — Он опустил взгляд на свою ладонь, будто проверяя, на месте ли она. — Рука была вся в волдырях, но самое странное… Она прикоснулась к моему подбородку каким-то жезлом, и я почувствовал её… боль. Такую яркую и сильную, что не чувствовал никогда — ни до, ни во время инициации… В глазах будто появилась белая пелена, а мозг был готов взорваться…

Питер смотрел прямо на профессора, и на последних словах ему показалось, что на какую-то долю секунды его зрачки расширились, а скулы дрогнули — едва заметно, почти неуловимо.

— Ты уверен? — переспросил Арчибальд всё так же спокойно, хотя в его голосе теперь звенела какая-то новая, туго натянутая нота.

Питер кивнул.

— Те, кого ты описал, — это магаборки.

— Те самые, о которых вы сейчас рассказывали?

— Они самые. Когда-то они, как и мы, служили монархам Ардавии, но с тех времён прошли сотни лет… Во время…

— Правления Мейгора Безумного? — вдруг, отдалённо что-то припомнив, сказал Питер. Кажется, о чём-то таком упоминал профессор Декелли на истории в прошлом семестре.

— Вы это ещё не проходили, но в общем-то — да. — Арчибальд невесело усмехнулся. — Его правление, в принципе, было… экстравагантным. За чуть меньше двадцати лет он озлобил всех — от лордов до простого народа. Он узаконил рабство в Ардавии — в первый и последний раз за всю историю королевства. Видел акведук за восточной стеной города?

— Да. — Питер напряг память, вспоминая высокую, поросшую мхом каменную арку.

— Это всё, что осталось от огромной арены, где проходили бои рабов — наподобие эбринисских. Были выписаны лучшие архитекторы из Рази и Ийякиса. Люди и нелюди бились между собой, отыгрывая свои роли — от рыцаря до пирата с Бронзового архипелага. Но об этом тебе больше расскажет Гирда — она не раз бывала в Эбринисе, наверное, что-то похожее там и видела. А ещё Король очень любил принуждать население города к слушанию и просмотру его творчества. Стихов, поэм и театральных выступлений. Говорят, это было настолько невыносимо, что люди сигали с арены.

Профессор снова улыбнулся — криво, невесело. Питер тоже попытался улыбнуться, хотя понимал, что смешного в этом было мало.

— Но если поначалу это было обычным самодурством молодого короля, — продолжал Арчибальд, — то чем старше он становился, тем сильнее прогрессировало его безумство. Он назначил своего грифона Асхариса в Великий Совет — десницей. И его заседания отныне проходили в логове под замком. В нашей нынешней школе. Но чем дальше — тем становилось хуже. Во время своих туров, где он сеял страх на подданных, буквально грабя лордов, вынося всю их казну, — а тот, кто смел ему перечить, отправлялся на ужин Асхариса. Их выводили на арену, выдавали деревянные мечи. А простой народ — что с него взять? — только был рад такому шоу. С церковью он испортил отношения, когда провозгласил себя земным воплощением богини Хоспии.

— Но он же… — начал было Питер.

— Думаешь, его волновали такие мелочи? — Арчибальд горько усмехнулся. — Но и обычных людей он успел довести. Сначала обязал, чтобы во всех тавернах все тосты поднимались только в его честь, а после их надо было произносить и перед каждым глотком — и за этим действительно следили. И это только цветочки… Но точкой кипения стал закон, предписывавший выходить на улицу в тёплую погоду исключительно без одежды, дабы стража видела, что люди ничего не скрывают. Поднялся бунт. Король не придумал ничего лучше, чем поджечь город. Говорят, он стоял на том самом балконе, где сейчас находится столовая, — в одном только плаще, смотрел на горящий город, пил вино и играл на арфе. Почти сразу же его знаменосцы повели войска на Асхаин — в поддержку его шестнадцатилетней племянницы Алессии. Но их войска даже не успели дойти до столицы. Его убила собственная королевская гвардия. По легенде, придворные при поддержке гвардейцев завалились ночью в его спальню, а король спрятался под кроватью…

Питер не сдержал усмешки, представив себе эту картину — могущественный, жестокий король, сжавшийся в комок под кроватью, словно напуганный ребёнок.

— Его вытащили и хотели заставить подписать отречение в пользу племянницы, так как родных, признанных детей у него не было — хотя он успел наплодить кучу бастардов, а со своей женой не провёл ни единой ночи. Он долго сопротивлялся, и командир королевской гвардии, вспылив, неудачно обнажил меч, ударив гардой прямо ему в висок. Его голову насадили на пику — к великой радости всех жителей Асхаина. А после… — Арчибальд махнул рукой, — женский век, или Век дворцовых переворотов. Но об этом тебе уже расскажет профессор Декелли на следующем курсе. Я и так ушёл сильно в сторону. Суть в том, что мы, клинки, — будучи разведкой и контрразведкой Ардавии, конспирируясь нашим основным ремеслом, убийством монстров, — и магоборцы, составлявшие костяк королевской гвардии, покинули дворец. И наши пути разошлись навсегда.

— Не могу поверить, что за этим не стояли Коронеры… — пробормотал Питер.

— Иногда злу не нужно принимать каких-то изощрённых форм, — тихо, но весомо произнёс Арчибальд. — Ему не нужен харизматичный злодей с гениальными планами, или убийца, который продумывает всё до мелочей. Ему хватает обычного человеческого безумия и первобытной жестокости. — Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Мы с тобой и так очень благотворно побеседовали. Иди спать, Питер. Завтра новый учебный день.

Глава 3

Костры Асхаина мод часть 3

Питер, полностью погружённый в свои переживания и совершенно отстранённый от внешнего мира, на автомате вернулся в свою комнату. Ноги сами принесли его знакомыми коридорами, мимо выцветших гобеленов и дремлющих в нишах статуй. Он толкнул дверь, шагнул внутрь — и даже не сразу услышал, как с ним разговаривают друзья. Их слова доносились до него словно сквозь толстый слой ваты, укутавшей сознание.

— Питер! — вдруг крикнула Гирда, сидевшая на его кровати, подобрав под себя ноги.

Он вздрогнул.

— А? — Он помотал головой, будто стряхивая с себя остатки наваждения. Глаза его, до того смотревшие куда-то сквозь стены, медленно сфокусировались на ней.

— С тобой всё в порядке, милый?

— Да… просто немного задумался. — Он неестественно, через силу улыбнулся — той самой улыбкой, которая никогда не обманывает тех, кто по-настоящему тебя знает. — Ты-то что тут делаешь?

— Ждала тебя, вместе с ребятами. — Она чуть склонила голову набок, и в её голубых глазах блеснула тревога. — О чём вы так долго разговаривали с Арчибальдом?

— О наших догадках. Зачем это Ордену, каким будет его следующий шаг…

— Питер, мы не глупые. — Роджер, сидевший на столе и до этого молча вертевший в руках свой перочинный ножик, поднялся и шагнул ближе. Его голос звучал непривычно серьёзно, даже сурово. — Вы нам что-то недоговариваете. Причём очень давно.

— Тогда зачем спрашивать? — сухо ответил он, и эти слова вырвались у него сами — резкие, как пощёчина, но не направленные на друзей, а, скорее, на самого себя. Он чувствовал, что больше не в силах держать всё внутри.

— Ты чего, друг? — вдруг тихо спросил Дуглас, оторвавшись от книги, которую листал на своей кровати.

— Зачем спрашивать меня о том, о чём я не могу вам рассказать? — Голос Питера сорвался, и он уже не мог остановиться. Слова полились из него, как вода из треснувшего кувшина — неудержимо, с нарастающей горечью. — Вы даже не представляете, что творится внутри моей головы. Сколько переживаний, выборов, моральных дилемм, неразгаданных тайн… И всё это — на моих плечах… Иногда, — он судорожно выдохнул, — в неё, после очередного наката, приходят такие мысли… что…

Он не договорил. Друзья всё поняли по глазам — по тому тёмному, бездонному отчаянию, что плескалось в них в этот миг. Они молча подошли — Роджер справа, Дуглас слева, Гирда прямо перед ним, — и крепко-крепко его обняли. Без слов, без вопросов — просто обняли так, как обнимают человека, стоящего на краю пропасти, и этот жест говорил больше любых слов.

Они стояли так по меньшей мере несколько минут — четверо друзей, слившихся в единое целое, и в комнате было слышно только их дыхание да тихое потрескивание углей в камине. В его теле, словно начал таять айсберг, входящий в самое сердце — тот ледяной панцирь, которым он окружил себя за последние годы, пытаясь защититься от мира. Противоречивые чувства — от страха и ненависти до любви — захлестнули его с необычайной силой, поднялись откуда-то из самой глубины души, сметая все барьеры. Он сдерживал себя сколько мог — стискивал зубы, сжимал кулаки, — но в конечном итоге… Две беззвучные слезы покатились у него по щекам, оставляя на коже влажные дорожки.

— Как бы я хотел вам всё рассказать… — прошептал он, и голос его дрожал. — Не нести это всё в одиночку, изредка выплёскивая на профессора… Но я… я не хочу, чтобы вы страдали из-за меня, переживали… Когда-нибудь вы обо всём узнаете. Не от меня… Рано или поздно это произойдёт. Вы для меня, парни, как вторая семья… — Он на мгновение замолчал, и его взгляд остановился на Гирде. — Гирда… всех слов во вселенной не хватит описать, как я тебя люблю.

Он говорил тихо, задумчиво, как будто сам с собой. Его разум был сейчас где-то далеко от этого мира — в месте, где всё было хорошо, где не было никаких проблем, где все самые близкие ему люди жили в абсолютном покое и радости. И друзья не перебивали его — они просто стояли рядом, держа его за плечи, и ждали, когда ему станет хоть немного легче.

Он не помнил, как их объятия разжались, как он лёг в кровать, как укрылся одеялом и как заснул. Всё это прошло будто в тумане, размытое и невесомое, словно происходило не с ним.

Но его снова пробудило это проклятое место…

Бесконечное, уходящее за горизонт тёмно-синее пространство с твёрдой водой под ногами. Всё то же самое — ни ветерка, ни звука, ни движения, — лишь безмолвная, давящая на уши тишина и гладкая, как зеркало, поверхность, расстилавшаяся под ногами до самого края видимости.

— Гореть вам в адском пламени… — произнёс он размеренным голосом, почти безэмоционально, обращаясь в пустоту. — А ведь мне снился такой хороший сон.

От безысходности он снова начал идти в одном направлении, по никак не меняющемуся пейзажу. Шаг, ещё шаг — подошвы мягко касались твёрдой воды, не оставляя следов. Но вдруг — прямо перед собой — он увидел дверь. Обычную деревянную дверь с бронзовой ручкой, одиноко стоящую посреди этой бескрайней синей пустоши, словно кто-то забыл её здесь тысячу лет назад.

«В тот же миг Алиса юркнула за ним следом, не думая о том, как же она будет выбираться обратно», — процитировал Питер вслух, и его голос прозвучал глухо в этом безмолвном пространстве. Он без особого энтузиазма повернул ручку и вошёл внутрь.

Он очутился в большой зале — и на мгновение замер, ослеплённый.

Каменные своды, украшенные золотом, барельефами и инкрустированные драгоценными камнями, уходили далеко вверх — так высоко, что их вершины терялись в мягком, струящемся откуда-то сверху свете. Сапфиры и рубины, изумруды и топазы вспыхивали в этом сиянии, словно звёзды, рассыпанные по потолку. Всё здесь светилось и кричало о роскоши этого места, разительно контрастируя с холодной, безжизненной пустотой, где он только что брёл. За длинным столом из чёрного, отполированного до зеркального блеска дерева сидели люди — как могло показаться на первый взгляд, — но, быстро присмотревшись, Питер понял: это были белокожие, статные эльфы и эльфийки с длинными, заострёнными ушами и волосами такого же белоснежного, словно выбеленного луной, цвета. Слева сидело пятеро мужчин, справа — четыре девушки. В изголовье же, на троне из чистого золота, инкрустированного тёмными, пульсирующими рубинами, восседал ещё один — и он разительно отличался от остальных.

Выглядел он неважно. Левую часть лица скрывала серебряная маска, из-под которой проступали багровые, воспалённые края, будто прятавшая следы какой-то страшной, разъедающей плоть болезни. Вторая половина его лица была вся в глубоких морщинах и серых пятнах, расползавшихся по белой, как мел, коже. Его длинные волосы — почти до самого пола — были абсолютно седыми, истончившимися, как паутина. А голову его украшала корона, на которой почти не оставалось свободного места от драгоценных камней — они гроздьями свисали с золотых обручей, и каждый из них мерцал собственным, внутренним светом. Король сидел, тяжело опираясь обеими руками на меч, остриём упёртый в пол, — и этот меч показался мальчику очень знакомым. Во всяком случае, выгравированные на нём символы… те самые, которые он уже видел однажды…

Остальные участники этой встречи выглядели весьма разнообразно. Их наряды разнились от роскошных, расшитых серебряной нитью мантий до простых, плотных кожаных одеяний, какие носят в дальних походах. Кто-то нервно постукивал пальцами по столу, кто-то сидел с каменным, непроницаемым лицом, а кто-то то и дело обменивался встревоженными взглядами с соседями.

— Ваше величество, — вдруг начал эльф в сером балахоне, сидевший ближе всего к королю. Очки в толстой, грубой оправе весьма вычурно смотрелись на его немолодом, испещрённом мелкими морщинами лице. Голос его звучал ровно, но в нём угадывалась плохо скрываемая тревога. — Мы, как ваш совет, и я, как ваш десница, ещё раз просим вас одуматься… Мы не знаем, к каким ужасающим последствиям это может привести…

— Ужасающим? — вдруг перебил его король хриплым, болезненным голосом, в котором булькало что-то влажное, грудное. — Наше королевство пало… Мы сидим здесь, в этом городе, запертые, будто крысы в ловушке… Что может быть более ужасающим, Менниз?

У Питера вдруг ударило в сердце — горячо, резко, словно в грудь плеснули кипятком. Он начал подходить ближе — сначала осторожно, почти крадучись, стараясь не издавать ни звука. Вдруг взгляд короля упал прямо на то место, где стоял Питер. Мальчик замер — ни вдохнуть, ни выдохнуть, — не зная, чего ждать. Сердце заколотилось где-то в горле. Но взгляд короля прошёл сквозь него — как будто его здесь и не было вовсе.

— Как ваш мастер над кораблями, — заговорил другой эльф, поднимаясь со своего места, — считаю нужным ещё раз доложить, что мы в любое время можем уплыть на Аленор. Провизия уже в трюмах. Нам удастся спасти лишь часть людей и реликвий, но…

— Не надо повторять то, что я слышал пять минут назад, Ликур. — Король тяжело закашлялся, и его тело содрогнулось. — Мой разум… ещё повинуется мне, в отличие от этого бренного тела. Прикажи своим людям разгрузить продовольствие. В городе и так… почти не осталось еды. Я скорее сам вырежу всё население города, чем обреку нашу расу на позорное бегство из её дома — материка, где мы тысячи лет были властителями, — на мрачный остров за морем. Заключить с ними сделку — наш единственный шанс на выживание.

— Ваше величество… — начала девушка в тёмно-синей мантии, изрисованной непонятными рунами и символами, которые слабо мерцали в полумраке зала.

— Что, Суддума? — Король медленно повернул к ней свою изуродованную голову. — Неужто ты тоже на их стороне? Не твоей ли была идея — устроить это жертвоприношение? Молить наших богов о помощи? — С каждым словом его голос становился всё резче. — И когда они вдруг явились к нам и предлагают её — ты, верховная жрица, предлагаешь плюнуть в неё? Зачем тогда погибли все эти беженцы? Во имя чего?

— В тот момент мои видения указывали мне этот путь. — Она потупила взгляд. — Но с его прихода мой разум затуманен… Это плохой знак, ваше величество.

— В пекло твои видения! — вдруг выкрикнул другой эльф, и его голос, полный ярости и боли, разнёсся под сводами зала. Он сидел в сияющих доспехах из неведомого мальчику сплава, сделанных настолько искусно, что любой кузнец из Асхаина удавился бы от зависти, и в плаще цвета белого золота, небрежно перекинутом через плечо. — Ваше величество, это не бегство! Это стратегическое отступление! Наших сил сейчас не хватит, чтобы отбросить орков, но наши дети, наши внуки смогут это сделать. Вернуть себе потерянные земли. Орки по своей природе агрессивны, у них нет никакой дисциплины. Когда умрёт их варбосс…

— Не обманывай ни себя, ни меня, Беллиум. — Король тяжело покачал головой. — Это бегство. Уйдут тысячелетия, пока те крохи, которым удастся спастись, смогут родить столько детей, сколько бы хватило на то, чтобы вернуть себе континент. На том острове… у нас не будет ресурсов. Мы откатимся на десятки веков назад. И уже никогда не сможем вернуться домой.

Он замолчал и обвёл совет долгим, тяжёлым взглядом. Никто не решался заговорить.

— Если никто больше не хочет высказаться… — Король медленно, с видимым усилием встал, опираясь на свой меч. — Объявляю заседание великого совета закрытым.

Питер успел лишь моргнуть — и картина переменилась до неузнаваемости.

Он стоял посреди какого-то заснеженного лесного святилища, освещённого мягким, дрожащим светом свечей и факелов. Деревья вокруг — высокие, вечнозелёные, с припорошенными снегом лапами — были украшены рунами, обведёнными синей светящейся краской, и разноцветными шарами, мерцавшими в полутьме, как новогодние ёлки. Это было почти красиво — почти, — но только Питер поднял голову, чтобы насладиться этой красотой, чем-то напоминавшей ему магию Рождества, как вдруг увидел…

Множество повешенных на ветвях людей. С завязанными за спиной руками, с верёвками, врезавшимися в шеи, они безвольно покачивались на ледяном ветру — одни в богатых одеждах, другие в лохмотьях. Ему от таких зрелищ уже давно не становилось дурно, но холодный пот пробежал по его телу, в один миг разрушая магию зимней сказки.

Вокруг стояло множество эльфов — и знатных, и бедных, — и все их лица были прикованы к капищу. На вырезанном из цельного камня алтаре, в который намертво въелись бурые, ржавые следы засохшей крови, лежал Король. А над ним, с ритуальным ножом в руке, стояла эльфийка, в которой Питер безошибочно узнал Суддуму. Весь совет стоял подле короля с грустными, траурными лицами — даже сейчас, в последний миг, они всё ещё пытались отговорить его.

— Ваше величество, вы не должны…

— Поздно, Хоспития. — Голос короля был едва слышен. — Уже слишком поздно…

Но не на них сразу же обратил свой взгляд Питер. Не на жрицу с ножом, не на скорбящий совет, не на безмолвную толпу. А на того, кто стоял за алтарём.

Огромная — по меньшей мере в пять раз выше человека — фигура. Тело, лишь отдалённо напоминавшее гуманоидное. Огромная волчья пасть вместо лица, заросшее густой, свалявшейся шерстью тело, мощные лапы вместо ног и руки с невероятными, изогнутыми когтями на пальцах — каждый длиной с охотничий нож. Кому-то оно могло бы напомнить оборотня, но это существо было гораздо массивнее, с ярко выраженными, суставчатыми пальцами, а на его морде не было абсолютно никаких человеческих очертаний — только звериная, первобытная ярость, застывшая в янтарных, горящих внутренним огнём глазах.

Обряд начался. Было видно, как жрица не хотела этого делать, — её руки дрожали, а по лицу текли слёзы, — но с огромной болью, закусив губу, она резким движением перерезала королю горло. Кровь — алая, почти чёрная в свете факелов — начала стекать в подставленную чашу, а жрица приступила к вскрытию грудной клетки. Сердце — ещё тёплое, ещё бьющееся — было извлечено и вставлено в специальную нишу прямо в главном священном древе, стоявшем подле алтаря.

Существо медленно, тяжело ступая, подошло к дереву. Прикоснулось к нему огромной, когтистой лапой — и что-то произнесло на незнакомом мальчику языке. Слова эти были низкими, гортанными, и от них, казалось, вибрировал сам воздух. После чего из древа начала выходить какая-то голубая, похожая на пар эссенция — она струилась, извивалась в воздухе и тянулась прямиком в раскрытую пасть гуманоида. Дерево начало трястись — мелко, потом всё сильнее и сильнее, — и даже Питер почувствовал вибрацию у себя под ногами, хотя стоял, казалось, в стороне. Могучие корни стали выходить наружу, разрывая промёрзлую землю, а ветви неестественно изгибались — так, будто они больше не могли надломиться, но сама их суть, сама природа была искажена. И тут из дырок в древе начало исходить ярко-красное свечение, образуя ужасающую, пробирающую до мурашек неестественную ухмылку. И из самой сердцевины раздался ужасающий, нечеловеческий вой — такой громкий, что Питер инстинктивно зажал уши ладонями.

— Это надругательство над самим мирозданием! — вдруг выкрикнула одна из совета, в которой Питер узнал Кариту. Её лицо было искажено гневом и ужасом. — Это не дар богов — это тёмная магия! Природа не простит нам такого надругательства! Нас обманули!

— Одумайтесь! — выкрикнул Ликур, делая шаг вперёд.

— Схватить изменников… — пророкотал гуманоид, и его голос прокатился по святилищу, как раскат грома.

Питер очутился в каком-то зале, очень похожем на библиотеку. Огромную — настолько огромную, что не было видно ни конца, ни края книжным полкам, уходившим вверх далеко за пределы его поля зрения и терявшимся где-то в золотистом полумраке. Тысячи, десятки тысяч корешков — старых, вытертых, в кожаных переплётах и в металлических окладах, — выстроились бесконечными рядами, и в воздухе витал густой, сладковатый запах старой бумаги и воска. Тут, за одиноким столом, листая какую-то из этих бесконечных книг, сидел в своём человеческом обличии Менниз — в той самой серой мантии и очках в толстой оправе, которые Питер только что видел на нём в зале совета.

— А вот и ты, Питер. — Он поднял глаза от страниц, и на его лице появилась лёгкая, почти приветливая улыбка. — Я тебя уже заждался.

— Что тебе от меня нужно? — недружелюбно вопросил он, останавливаясь в нескольких шагах от стола.

— Тебя уже ничем не удивить, да? — Менниз откинулся на спинку стула. — А я уж, старый дурак, надеялся, что ты хотя бы поблагодаришь меня за предоставленные тебе знания.

— Скорее уж за жуткий иммерсивный театр. — Питер скрестил руки на груди. — Ничего ценного я не узнал.

— Не перестаю удивляться твоей наглости… В этом есть что-то притягательное. — Менниз усмехнулся. — Единственный за всю историю мироздания человек, которому боги — свидетели тех событий — приоткрывают дверь в те времена… Я уже не говорю о том, что мы почитаем тебя своим временем… Разговариваем с тобой, впускаем в свои планы мироздания.

— Не льсти себе. — Питер шагнул ближе. — В тебе настолько же много божественного, сколько в любом ребёнке, который фантазировал: «А что бы было, если бы я по щелчку пальца мог сделать вот это… или это…» Только тебя всё же окатила эта благодать.

— А что — божественность в твоём понимании, Питер? — Менниз склонил голову набок, и в его глазах блеснул неподдельный интерес. — В том, что ты видел? В этой сущности, которая стара как наш мир? В возрасте? Или, может, божественность для тебя — это сказка о каком-то добром волшебнике? Наивысшей силе? Которую никто никогда из ныне живущих не видел? В существование которой надо только верить и надеяться на её расположение к себе?

— Для меня не существует богов уже как несколько лет…

— Нигилист! — Менниз всплеснул руками. — Как модно… Проявление юношеского максимализма? Или же просто скудоумие?

— Мне абсолютно не важно, какого ты мнения на мой счёт. — Питер сжал кулаки. — Но меня раздражает, что ты можешь вызывать меня к себе, как дворовую шавку.

— Какие мы ранимые… — Менниз вздохнул, и его улыбка стала чуть шире. — Видишь ли, просто мне начало казаться, что в наших с тобой взаимоотношениях начала прослеживаться некая… напряжённость.

— Напряжённость? — Питер усмехнулся.

— Мне абсолютно непонятно, почему ты так упорно сопротивляешься сотрудничать, словно ребёнок, который противится сладкому кексу.

— Сотрудничать?! — Питер шагнул вперёд, и его голос зазвенел от едва сдерживаемой ярости. — Да ты просто пытаешься меня использовать! Как и твои друзья! Во имя своих мерзких целей!

— И как ты, интересно, пришёл к столь абсурдному выводу? — Менниз развёл руками. — Я, по-моему, тебе уже говорил: проси меня о чём хочешь. Что касается моей компетенции — я исполню это в мгновение ока. Узнать тайны вселенной? За секунду выучить любой школьный предмет, наконец? — Он усмехнулся. — Это не похоже на эксплуатацию детского труда, не находишь?

— Если я попрошу тебя удариться головой об стол и забыть о моём существовании — ты это тоже исполнишь?

— Твой острый язык когда-нибудь тебя погубит, парень… Но в том будет отнюдь не моя вина. — Менниз вздохнул. — Твои подростковые сцены вызывают у меня лишь умиление. Так на чём мы там остановились… Ах да. Мерзкие цели. Что мерзкого в том, чтобы раз и навсегда уничтожить тех, кто повинен в том, что ты видел? Или я показал тебе мало? Может, тебе надо было лицезреть толпу живых трупов, чьи души поглотили эти «боги»? Как они по головам своих бывших друзей взбираются на крепостные ворота ваших людских замков, объятые пламенем горящей смолы? Могу устроить тебе и такой «театр» — только попроси.

— Не строй из себя героя в сияющих доспехах! — выкрикнул Питер. — Тебе важен лишь ты сам. Их сила.

— Так что в этом плохого! — Менниз вскочил из-за стола, и его стул с грохотом опрокинулся назад.

Питер впервые увидел, как Менниз вышел из себя. Эхо от его крика разошлось по всей библиотеке, отразилось от бесконечных стеллажей и вернулось обратно многократно усиленным. После этого на несколько секунд в зале воцарилось звенящее затишье — такое глубокое, что было слышно, как где-то наверху осыпается пыль с древних фолиантов.

— Что… — Менниз выдохнул, провёл ладонью по лицу и медленно опустился обратно на стул. Его голос стал тише, но в нём всё ещё звенела сталь. — Что плохого в том, что мы заберём себе их силу — в награду за то, что избавим мир от существования этих существ? Раз и навсегда.

— Власть развращает, как и сила. — Питер смотрел ему прямо в глаза. — Вы со своими «братьями и сёстрами» будете драться за неё, обращая наш мир в руины. Да и где гарантия, что в один прекрасный момент вы не станете тем, против чего боролись сами?

— Я щедр… — Менниз отвёл взгляд. — Силы хватит на нас всех. Что касается последнего утверждения… Нас от них отличает то, что мы сами когда-то были живыми. Мы чувствовали… Любили… Страдали… Неужто ты думаешь, что мы способны на такое?

— Вы давно уже забыли, что значат эти слова. — Питер покачал головой. — Если насчёт тебя у меня есть сомнения, что так может произойти… то некоторым твоим «родственникам» я бы не доверил и собаку.

— Как бы тебе этого не хотелось, но мы будем дружить, Питер. — Менниз снова улыбнулся — на этот раз холодно, почти угрожающе. — Будем встречаться, как и подобает друзьям, и в нужный момент ты… сделаешь правильный выбор. Сам того не осознавая. Доброго тебе дня…

Питер проснулся в своей кровати. Его пробирал холодный пот — простыни были влажными, а сердце колотилось где-то у самого горла. «Сам того не осознавая…» — пронеслось у него в голове. Что он имел в виду? Да этот умник просто хотел, чтобы я испугался. Решил взять меня измором. Отогнал от себя эту тревожную мысль Питер, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

Он посмотрел на будильник. Ещё пятнадцать минут до подъёма. Давно я не разговаривал со своим заколдованным другом… Он бесшумно, чтобы не разбудить Дугласа и Роджера, достал из-под кровати старую, промасленную тряпку, в которую был завёрнут меч Первого Искателя, и на цыпочках вышел с ним в туалет. Закрыл за собой дверь, повернул ключ.

В бледном свете единственной лампы клинок казался живым — тёмная, почти чёрная сталь с выгравированными на ней символами тускло мерцала, будто впитывала окружающий свет. Символы как на мече того короля… — подумал он, проводя пальцем по холодной гравировке на лезвии.

— Чего изволит господин? — вдруг прозвучало у него в голове — глухо, с лёгким металлическим отзвуком.

— Я знаю, что ты — осколок души старого бога, запертый в этом… лабиринте. Но какого?

— Я тот, кто по ошибке первый глупцов своим снишествием благословил.

— Бог… войны? Воин? Или как тебя там? Это ты был тогда на ритуале?

— Я тот, кто видел смерть их старого, но мудрого короля.

— Будем считать, что это было «да». — Питер прислонился спиной к холодной каменной стене. — Как они… разбили ваши души?

— Их магия была сильна — предателем которая дана.

— Так им помог… кто-то из ваших?!

— Мысли на правильном пути твои: нас поразила та, кто жизнь им всем дала.

Питер начал вспоминать — лихорадочно, перебирая в уме всё, что знал. Клятва на помолвке, которую они с Гирдой проводили по обряду старых богов… имена… древние имена…

— Матерь…

— Но жизнь, изменница, была не так длинна — алчность над ними вверх взяла.

— Было бы очень кстати, если бы ты говорил прямо… Но я помню — ты не можешь.

— Я вижу душу вашу, как и мысли: никто не спорит, вы добры, и храбрости не занимать. Так соизволите проклятье снять?

— Не подлизывайся, железяка. — Питер криво усмехнулся. — На тебе вины в злодеяниях больше, чем на всех этих «изменниках» вместе взятых.

— У нас был не кабальный договор: кровь за кровь и жизнь за жизнь.

— Очевидно, пункт про поглощение души был написан мелким шрифтом. — Питер усмехнулся.

— Ирония тут не уместна, ведь сделка выглядела честно.

— Они бы с тобой не согласились. Как и я. Лучше покажи мне путь к еретику. Как мне его убить?

— Дорогу в наш старый храм вам показать?

— Дерзить думаешь?

— Я путь к тому могу лишь показать, что в мыслях вы своих изволите воображать.

— Путь к эльфам… — Питер замер. — А это идея. Нужно будет рассказать Арчибальду.

Он вышел из ванной, снова заворачивая меч в тряпку. — Тебя им видеть пока не к чему… — прошептал он, задвигая клинок обратно под кровать.

И в этот самый момент прозвенел будильник.

Солнечные лучи только начинали пробиваться сквозь высокие стрельчатые окна восточной башни. Их новый день как всегда начался с водных процедур в их ванной комнате, где в воздухе витал густой пар, смешиваясь с ароматами соснового мыла и мятного зубного порошка, а после, наспех приведя себя в порядок и обменявшись сонными шутками, они отправились на завтрак, попутно изучая своё расписание.

— Изучение нечеловеческих рас и верховая езда, и час отдыха до обеда, — сказал Питер, сворачивая пергамент с расписанием.

— У меня мореходство и верховая езда, потом тоже перерыв, — добавила Гирда, поправляя ремешок сумки на плече, её голос ещё хранил остатки сна.

— Производственные машины, верховая езда и придворный этикет, я сегодня не отдыхаю, — немного грустно сказал Роджер, с тоской глядя на плотный список предметов.

— Бери больше элективов, — Дуглас улыбнулся, хлопнув друга по спине. — Я, кстати, тоже. У меня углублённая магия, верховая езда и выживание.

Они ступили в Большой зал, где под сводчатым потолком уже гудели сотни голосов, а воздух был пропитан сладковатым запахом свежей выпечки, пряных трав и камби. За завтраком они снова сидели все вместе, заняв привычный длинный стол у окна, выходящего на внутренний двор. Они обменялись приветствиями с теми, кто уже сидел, пододвинули тяжёлые дубовые скамьи и принялись поглощать завтрак, каждый выбрал свои любимые блюда с расставленных по столу блюд и мисок.

Гирда взяла себе копчёную рыбу, отдалённо напоминающую треску, — с длинным кожистым плавником над туловищем, большими усами и, внезапно, зеленоватым мясом, которое аппетитно поблёскивало в масле, — а также тосты с синим ягодным джемом, источавшим терпкий лесной аромат. Рандви выбрала варёные яйца и бутерброды с чем-то, похожим на заплесневелый сыр, — такой получается из метриатского аналога молока, камби: оно сладковатое на вкус и более густое, а также имеет желтоватый оттенок, и на свежем хлебе оставляло маслянистые разводы. Дуглас поглощал яичницу с беконом, из одного большого яйца трирапса, щедро положив туда жареных грибов и томатов; сами эти существа чем-то похожи на дальних потомков динозавров, но по интеллекту недалеко отошли от куриц. Роджер навалил себе полную тарелку фасоли в эдрусском соусе, от которого поднимался пряный пар, и много запечённого хлеба с хрустящей корочкой. Эдрус — это уже аналог томата, он раза в два больше по размеру, косточки у него, как в винограде, так что подготовка соуса более трудоёмка, и потому его подавали не каждый день. Питер взял большую порцию злаковых хлопьев в камби, уж очень они напоминали ему земные, и теперь с наслаждением вдыхал знакомый молочный аромат. У остальных же набор блюд комбинировался с предыдущими, с добавлением различных пекарных изделий, бодрящих напитков, салатов и фруктов из Эбриниса, источавших экзотические сладкие запахи.

— Как-то вы очень странно все на меня поглядываете, — вдруг сказал Алекс, с подозрением обводя взглядом друзей и кладя себе в рот каруну — плодовый фрукт в сладком сиропе, стекавшем по пальцам.

— Братец, мне кажется, или тебе пора лечиться от паранойи? — сказала Амелия, широко улыбаясь и невинно хлопая ресницами. Гюнтер начал неестественно смеяться, отводя взгляд в сторону и делая вид, что очень заинтересован узором на своей тарелке. Остальные предпочли отмолчаться, опустив глаза в стол и старательно пережёвывая еду.

— Гюнтер? По твоему дурацкому смеху могу догадаться, что ты что-то от меня скрываешь, — начал допытываться до него Алекс, прищурившись.

— Я?! От тебя?! Дружище, да ты чего, — замахал руками Гюнтер, но румянец на его щеках выдавал его с головой.

— Вы что-то затеваете… И меня это очень даже интригует, — протянул Алекс, всё ещё сверля друга взглядом.

— У тебя же скоро день рождения, мы готовим тебе особый подарок, — вдруг спас ситуацию Питер, не поднимая глаз от хлопьев.

— Правда? — взгляд Алекса мгновенно сменился с допытливого на воодушевлённый, и он откинулся на спинку скамьи. — А я уж думал. Ну тогда живите, я люблю сюрпризы. Ладно, пойду я, а то мне ещё возвращаться за учебными доспехами. Увидимся после уроков!

Он поднялся и, весело насвистывая, направился к выходу, а оставшиеся за столом облегчённо выдохнули.

— Этот «подарок» он запомнит надолго… — ехидно сказала Амелия, потирая руки и провожая брата горящим взглядом.

— Ты уже придумала, как мы его разыграем? — спросила Кара, пододвигаясь ближе, и в её глазах заплясали бесенята.

— Пойду и я, а то я совершенно не умею врать, — сказал поникший Гюнтер, собирая свою тарелку. — Надеюсь, это будет не слишком жестоко?

— Скорее смешно, — успокоила его Амелия. — И всё же, я ещё думаю над концепцией моего опус магнум. Я ждала этого момента всю жизнь… Ох, я на нём отыграюсь!

В её голосе было поразительно много радости для начала дня, и она даже хлопнула ладонью по столу.

— Надо это сделать на глазах у большого количества народа, желательно во время завтрака, — продолжила она, обводя взглядом зал.

— Может, просто подпилим ножку у его стула? — решил сбавить её пыл Дуглас, с сомнением глядя на Амелию.

— Как во второсортных комедиях? Ну уж нет. Нужно что-то комбинированное… Запоминающееся. Чтобы до конца года все ему это ещё припоминали, — отрезала она, и в её глазах мелькнул холодный расчёт.

— Ладно, волк в овечьей шкуре, нам пора на занятия, — Питер обнял сестру, чмокнув её в макушку, и они, закончив с завтраком, разошлись по замку, растворяясь в шумных потоках учеников.

Изучение нечеловеческих рас проходило глубоко под землёй, да так, что Питеру начало казаться, будто через толщу стен он слышит глухой, далёкий гул подземных потоков Нирвы, протекающей за замком. Спускаться пришлось по узкой винтовой лестнице, освещённой лишь редкими факелами и воздух с каждым шагом становился всё холоднее и влажнее, пропитываясь запахом древнего камня и сырой земли. Класс напоминал одновременно и музей, и медицинский кабинет: похожий на анатомический амфитеатр, где возле кафедры стоял медицинский стол, накрытый чистой простынёй, а по стенам на массивных дубовых полках лежали различные заспиртованные банки с головами, внутренними органами и непонятные Питеру предметы быта — костяные гребни, ритуальные маски, фрагменты оружия. Когда вся аудитория была в сборе и ученики расселись на ярусах, к ним из своего кабинета за кафедрой вышла профессор — элегантная женщина в строгом тёмно-синем платье, возрастом примерно в тридцать лет, с собранными в пучок каштановыми волосами и острым, проницательным взглядом.

— Всем доброго утра, надеюсь, у вас оно действительно так началось, — произнесла она, обведя аудиторию цепким взглядом. — Вы все выбрали элективным курсом изучение нечеловеческих рас. Для каких целей — мне пока неведомо, но я очень надеюсь узнать их в будущем. Собираетесь ли вы стать воином или авантюристом, считаете, что знать своего врага нужно не хуже, чем себя самого? Может быть, вы намерены стать учёным-историком, как я, или археологом? Во всех этих начинаниях данный курс будет вам отличным подспорьем. Он будет длиться четыре года, а занятия проходить два раза в неделю. Причём в эти дни я буду читать вам культурный курс, а в другие — мой коллега, профессор Корнелиус Алрин, будет читать и проводить с вами практические занятия по анатомии и биологии. Меня зовут Патриция Кейлин. В этом году мы с вами будем разговаривать об орках: их истории, культуре, учить их язык. И хотя вам наверняка может казаться, что у этой «низшей» расы нет ничего вышеперечисленного, я твёрдо намерена развеять эти мифы в ваших головах уже на этой лекции. В этом семестре мы с вами будем изучать только историю и культуру, а язык вы начнёте учить сами, по учебникам, а в следующем полугодии мы будем проверять и практиковать ваши знания. Итак, открывайте свои свежие тетради, мы начинаем.

По классу прошелестели страницы, заскрипели перья. Профессор Кейлин взяла со стола указку и начала прохаживаться перед кафедрой.

— Начнём с самых дальних времён, тысячелетий назад. До сих пор учёные спорят, населяли ли орки Метриат до Большого взрыва, или же Великого пришествия — не знаю, какую из этих формулировок давал вам профессор Декелли на общей истории. Когда наша раса очутилась в Метриате, или же они прибыли в этот мир вместе с нами? И хотя, как опять же предполагают учёные, мы прибыли сюда уже зная письменность, до наших дней не дошла ни одна из записей тех дней. Орки же не имеют своей письменности вовсе, за исключением так называемой клинописи, или же эпосной живописи. В их до сих пор не расшифрованной древней форме хранения информации присутствовали как буквы, так и различные иероглифы вместе с рисунками. Но, может быть, кто-то из вас станет дешифратором древнеорочьей «письменности». Так что разговор об их давней истории и культуре возможен лишь с антропологической точки зрения.

Она сделала паузу и сняла с одной из полок череп орка с овальной дырой в районе темени, демонстрируя его классу. Свет магических светильников заиграл на желтоватой кости.

— Например, этот череп, — профессор подняла его выше, — предположительно принадлежит орку как минимум двухтысячелетней давности и был найден во время раскопок в Пределе, на руинах их древнего города Гул-Страка. По всей видимости, он погиб от удара какого-то топора. Кости орков находят по всей территории нашей империи: от гор Офрала до великой пустыни Эбриниса и от морозных лесов и фьордов Асгара до границы с топями Ардовани на юге. Как же так получилось, если сейчас орки обитают только на безжизненных степях за черно-каменной стеной Предела и ведут племенной строй? Всё просто: как вы наверняка уже знаете из курса общей истории, орки когда-то были могущественной империей. Её границы охватывали современные Предел и Простор, Водные земли, часть Срединных земель и гор Офрала, а также свои земли имели орки Эбриниса — до Великого взрыва они охватывали всё это современное королевство. Но пески времени не щадят никого. И уже об этих временах, после Великого взрыва, у нас есть некоторые письменные сведения. Королевство орков со столицей в выше названном городе Гул-Страке имело клановую систему. Король избирался на собрании кланов — очень похоже на совет конунгов, который существовал в Асгаре до Объединяющей войны. Но правила у них были более суровые. Любой орк знатного происхождения мог вызвать действующего короля на поединок и предъявить свои претензии на трон по праву сильного. Часто это приводило к гражданским войнам внутри страны, — орки, как вы наверняка знаете, крайне недружелюбный и воинственный народ. Рано или поздно же появлялся самый сильный орк, который забирал трон себе. И это происходило после смерти практически каждого вождя. Но откуда же у нас эти сведения? Всё просто: некоторые короли были более, если можно так выразиться, спокойными и вели дипломатию с теми же самыми эльфами. И поскольку эльфийский язык имеет свою древнюю письменность, из их записей, дневников и докладов, многие из которых хранились в знаменитой библиотеке «Тысячи ступеней» их бывшей столицы Варчега, ныне королевство Асгар, мы и имеем столь обширные сведения о событиях тех лет. Без знаний из библиотеки нашего курса, скорее всего, не существовало бы. Но вернёмся к оркам.

Она вернула череп на полку и оперлась руками о кафедру, подавшись вперёд.

— Вся их культура и религия была так или иначе связана с войной. И если говорить о последней, то орки являлись первой и единственной расой, исповедующей монотеистическую веру. Они поклонялись «Мирозданию» — некой высшей единой силе, которая карает их за плохие дела и одаривает за правильные. Их вера была довольно философской. Их жрецы устраивали дебаты, часто переходящие в суды поединком, и тот, кто победил, тот и прав, — ведь не может эта высшая сила благословить заблудшего? Скорее всего, именно от орков мы и переняли традицию устраивать поединки перед лицом богов. Правильные и «плохие» поступки в разные времена отличались, по причинам смертей той или иной стороны. Но по некоторым у орков всё же был консенсус. Война и завоевания — определённо благодетельный поступок: ведь победа даруется тебе за истовую и правильную веру, а поражение — за прегрешения. Как, в целом, и любые твои успехи и драмы. Также одним из основных аспектов их веры была концепция перерождения — не вечной жизни, а новой, которую ты начинаешь с чистого листа, и уже её успех зависит от того, насколько правильно ты жил в предыдущей. Мироздание может как карать, так и даровать. Это была их основная концепция.

Профессор обвела взглядом притихших учеников, задержалась на Питере, старательно записывающем каждое слово, и мягко улыбнулась.

— На этом, учитывая ваше домашнее задание — изучение первых ста слов на орочьем диалекте, — можно заканчивать наше занятие. Не забудьте взять учебники в библиотеке. Все свободны.

Почти всё время короткого перерыва Питер шёл до поверхности, поднимаясь по бесконечным винтовым лестницам и переходам, вырубленным прямо в скальной породе, на которой стоял замок. Стены здесь были влажными на ощупь, а воздух — прохладным и затхлым, но с каждым пролётом становилось теплее, и вскоре он вышел на залитый солнцем внутренний двор. Отсюда дорога вела к конюшням — длинному приземистому зданию из потемневшего от времени дерева. Ещё на подходе Питер услышал знакомое ржание, стук копыт о деревянные перегородки и гортанные окрики конюхов. Воздух здесь был пропитан запахом сена, лошадиного пота и свежих опилок, которыми посыпали проходы между стойлами. Там же, у входа, облокотившись на деревянные перила загона, он встретился и со своими друзьями — Гирдой, Роджером и Дугласом, которые уже о чём-то оживлённо беседовали.

— Как прошло первое занятие? — обратился он к Гирде, подходя ближе и вытирая со лба испарину после долгого подъёма.

— По сути его не было, — отозвалась она, поправляя выбившуюся из косы прядь волос. — Это было ознакомление. Основное: мне полностью переделают расписание. Так как… — она на мгновение замолчала, вглядываясь куда-то поверх городских стен. — Видишь тот корабль в порту?

Гирда вытянула руку и указала на три высоченные мачты, поднимающиеся над каменным парапетом. Их голые реи без парусов напоминали скелет какого-то гигантского морского существа, выброшенного на берег.

— Вижу, — кивнул Питер, прищурившись от яркого солнца.

— Это её императорское величество «Изабелла Вторая», — произнесла Гирда с той особой интонацией, с какой говорят о живых существах. — Недавно вернулся с Переней, в составе эскадры ослабляли влияние пиратов в Море Чудовищ, у берегов Эбриниса. Получил критические повреждения в последнем бою. Как нам говорят, пробоины по левому борту, вторая грот-мачта ушла в воду. Детонация погреба с летучим газом — у него буквально вырвало бок, повезло, что чуть выше ватерлинии. То, что он смог вернуться в Асхаин, — настоящее чудо. Спасли переборки. Сами мы его ещё не видели. Послезавтра на целый день уезжаем на верфь, будем его чинить. Если к концу учебного года с ним закончим, что маловероятно, даже сможем выйти в море. После этого его хотят отправить в шестьдесят восьмую экспедицию к берегам Вестриата.

Она говорила быстро, но чётко, и в голосе её слышался азарт человека, наконец-то получившего дело, ради которого стоило записываться на этот курс. Питер перевёл взгляд с мачт на Гирду и нахмурился.

— Чем так опасны эти экспедиции?

Гирда усмехнулась, но усмешка вышла невесёлой.

— Они плывут через Море Чудовищ от месяца до двух. И оно получило своё название не просто так. Всяких тварей там стократно больше, чем на материке. И чем дальше от берега, тем они опаснее. От надоедливых сирен и русалок, чьи песни сводят матросов с ума, до настоящих порождений тьмы. Чего стоят только огромные осьминоги, способные утянуть на дно целый фрегат. — Она понизила голос. — Но мы знаем лишь о самой малой их части. Больше половины экспедиций не вернулось в полном составе. Десятки линейных кораблей. Только представь, что могло их уничтожить?

— Ужас… — прошептал Питер, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — И как корабли переживают такие встречи?

— Скорее пытаются пережить, — Гирда оперлась на перила. — Ну, во-первых, все корабли утыканы, как ежи, длинными металлическими шипами, чтобы тварям было сложнее ухватиться за корпус. Во-вторых, помимо пушек с летучим газом, на них установлены «гарпии». Это гигантские арбалеты, которые заряжаются болтами или сетями. Ими стреляют по самым крупным тварям, когда те подходят слишком близко.

— Внушительно… — протянул Питер, пытаясь мысленно представить эту картину. — Но зачем вообще все эти экспедиции?

— Прежде всего наука, — Гирда начала загибать пальцы. — Новые виды растений, животных, монстров — куда же без них. Ну и рабы из местных туземцев. По слухам, золота у них в разы больше, чем в Офрале. Адмирал десятой экспедиции привёз королю Магнусу сундуки, набитые жемчугом и золотом. Подготовка к экспедиции идёт минимум десять лет. Улучшают корабли по заметкам из бортовых журналов, изучают карты, выбирают место высадки. Тонны информации. Самое главное — построить безопасный маршрут. Он чётко оговаривается перед отплытием. Если экспедиция не вернулась — значит, маршрут плохой. В этой экспедиции планируют внедрить радио, технологию из вашего мира, для передачи информации. А также бортовые журналы будут убираться в непотопляемые сейфы, чтобы следующая экспедиция, при возможности, могла их забрать. До начала Гражданской войны планировали построить первый аванпост в Вестриате. Точнее, второй… С первым жуткая история. Экспедиция сорок девять успешно высадила первых поселенцев и даже вернулась в Метриат. Но экспедиция пятьдесят один обнаружила на месте предполагаемого аванпоста пустые джунгли… Ни людей, ни хоть каких-то признаков жизни. Они просто исчезли. Основная версия — набег туземцев.

— Аж кровь стынет в жилах… — признался Питер, невольно поёжившись, несмотря на тёплое солнце.

В этот момент к ним подошёл Дуглас, слегка запыхавшийся после спуска с какого-то из верхних ярусов замка. Его мантия была перепачкана землёй, а на рукаве красовалось свежее пятно от травяного сока.

— Ну, как там с выживанием? — спросила Гирда, окидывая его взглядом.

— Ну, пока что у нас теория, — Дуглас поправил очки. — Мы много беседовали с преподавателем о нашем опыте на второй неделе самостоятельности. Она похвалила нас, ну, меня в частности, за выбор места для базового лагеря. Пещера, близкая к источнику воды. Но пить не кипячёную воду было опрометчиво — мы могли заболеть. А так — «обрадовала нас тем», что после первого семестра мы едем в Эбринис, учиться выживать в пустыне. Месяц… Это сколько всего надо будет навёрстывать!

— Ты бы лучше подумал, как ты проживёшь этот месяц, — Гирда покачала головой. — Ты хоть раз был там?

— Нет, — честно признался он, и в голосе его послышалась тревога.

— Это тебе не наш умеренный климат, — Гирда скрестила руки на груди. — Там порой в тонкой накидке с тебя десятый пот слезает, когда ты вообще ничего не делаешь.

— Мы подготовимся, — с ноткой упрямства ответил Дуглас. — Для профессора мы уже пятнадцатая группа, и всё проходило без происшествий. С нами будет охрана самого короля Эбриниса, Фатина Ибн-Халидда Третьего. Нас даже ждёт приветственный ужин в Первой королевской школе! И экскурсия по Вечному дворцу. Вы, кстати, знаете, почему он так называется?

— Удиви, — без энтузиазма сказала Гирда, отмахиваясь от пролетевшей мухи.

— Ему несколько тысяч лет, его заложили первые люди. И он до сих пор стоит! — Дуглас произнёс это с таким благоговением, словно сам принимал участие в его постройке.

— Надеюсь, вы не пойдёте пешком?

— Нет, конечно. Неделя вниз по Нирве до залива Работорговцев, а потом по побережью в Рази на фрегате.

— Эх, я, может, даже тебе завидую, — Гирда мечтательно вздохнула. — Давно я не была в Эбринисе.

В этот момент в разговор бесцеремонно ворвался Роджер, с грохотом уронив на землю перемётную сумку. Вид у него был взъерошенный и крайне раздосадованный.

— Этикет — это ужас… — простонал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я до сих пор не понимаю, как делать этот чёртов поклон.

Роджер встал в искривлённую позу, выпятив одно плечо вперёд, а другое отведя назад под неестественным углом, и поджал ногу так, словно собирался присесть на невидимый стул. Выглядело это настолько комично, что все не сдержали смеха: Гирда прыснула в кулак, Питер схватился за живот, а Дуглас и вовсе уткнулся лицом в ладонь, сотрясаясь от хохота.

— Во-первых, — начал Дуглас, умирая со смеху и вытирая выступившие слёзы, — где ваши манеры, сэр? Мы тут вообще-то разговаривали. А во-вторых, более дурацкого поклона я в жизни не видел.

— Да иди ты… сам знаешь куда, — огрызнулся Роджер, но без настоящей злости. — А мне на следующем занятии это сдавать надо. Будь другом, помоги.

— Ладно… — Дуглас всё ещё улыбался, но уже мягче. — Не могу отказать себе в таком удовольствии. На выходных попрактикуемся.

И в этот самый момент, когда вся группа уже была в сборе и ученики негромко переговаривались, разбившись на кучки возле входа в конюшни, к ним вышел преподаватель. Это был статный мужчина лет тридцати, державшийся с той особой, чуть театральной выправкой, какая бывает у людей, привыкших к всеобщему вниманию. Одет он был в изысканный камзол тёмно-бордового цвета с золотым шитьём, на голове красовалась шляпа-котелок, а в руке он небрежно поигрывал тростью из резного дерева, навершие которой было выполнено в виде хищной птицы из чистого золота с расправленными крыльями. Судя по тому, как легко он ею помахивал, трость использовалась лишь как часть образа, а не как опора.

— Приветствую вас, дамы и господа! — его звучный голос разнёсся над площадкой. — На нашем факультативном курсе вы будете осваивать или оттачивать свои навыки в верховой езде. И хотя из данного занятия крайне сложно сделать что-то увлекательное, я всё же попытаюсь это сделать. Есть ли среди вас те, кто ни разу не ездил верхом?

Руки подняла примерно треть присутствующих, и кто-то сзади нервно переступил с ноги на ногу. Преподаватель обвёл поднятые руки долгим взглядом и вздохнул.

— Прискорбно… Впрочем, я люблю трудности. — Он чуть заметно улыбнулся. — Я представлял и представляю её императорское величество на всех турнирах по скачкам в качестве личного жокея. Участвовал в скачках и по узким крутым перевалам Офрала, и по жарким пустыням Аббанидской пустыни. На этом занятии кто-то из вас будет ездить на школьных конях и кобылах, а кто-то — на личных, доставленных в школьные конюшни.

Питер озаботился данным вопросом заранее и ещё неделю назад отправил родителям письмо с просьбой, чтобы Шустрика перевезли в школу. То же самое сделал и Дуглас со своим конём, и теперь оба испытывали лёгкое чувство превосходства над теми, кому предстояло довольствоваться казёнными лошадьми. А вот Гирде и Роджеру с этим повезло меньше — у них своих лошадей не было, и они оба поглядывали на конюшни с некоторой опаской.

— Отправляйтесь в конюшни и седлайте лошадей! — скомандовал профессор, взмахнув тростью. — Тому, кто с этими прекрасными созданиями ещё не сталкивался, я помогу.

— Шустрик! — Питер быстро нашёл своего коня в дальнем загоне в середине помещения. Гнедой жеребец с белой звёздочкой на лбу радостно заржал, узнав хозяина, и ткнулся влажным носом в его протянутую ладонь. — Тебя тут хорошо кормят? Смотри, что я тебе принёс!

Он продемонстрировал ему яблоко, взятое на завтраке и всю дорогу бережно хранимое в кармане. Шустрик с огромной радостью поглотил его за несколько укусов, довольно фыркая и перебирая передними копытами.

— Разомнёмся немного? Давно мы с тобой не катались, — Питер ласково потрепал коня по шее и принялся за дело. Он без особого труда оседлал Шустрика, привычными движениями затянул подпругу, проверил стремена. За ним, с небольшим промедлением — в силу своей природной неуклюжести и вечно соскальзывающих очков — то же самое сделал и Дуглас. После этого они вдвоём пошли помогать оставшимся двум.

— Перестань елозить, — строго сказала Гирда лошади, которая никак не желала стоять смирно, пока она пыталась накинуть на неё седло. — Я же не желаю тебе зла.

— Неужто ты никогда не ездила на лошадях? — спросил Питер, подходя ближе.

— Ездила… — Гирда на мгновение замерла, и её голос стал тише. — Но последний раз я седлала коня лет в десять… До бегства из Асгара. А последний раз за всё это время сидела верхом только на неделе самостоятельности. У меня была прекрасная лошадь… Асгардская белая… Цвета снега. Наши крупнее прочих, и в выносливости им не уступают даже эбринисские. Жаль было с ней расставаться… Мы собирались в спешке. Отец едва успел забрать золото из нашего тайника под половицей. Всё наше имущество досталось бунтовщикам… В том числе и игрушки. — Она горько усмехнулась. — Немного глупо об этом сейчас вспоминать, но для нас с Рандви это тогда было самой большой потерей. Жаль Сару и Снежную Королеву.

— Кто это такие? — спросил он, помогая Гирде закрепить седло и стремя, попутно успокаивая лошадь мягкими поглаживаниями по шее.

— Первая — моя кукла, моя первая подружка после сестры, конечно. А вторая — лошадь… — она вздохнула, и на мгновение её глаза затуманились.

— Может быть, я смогу что-нибудь придумать, — улыбнулся Питер и обнял возлюбленную, притянув её к себе. У него в голове уже рождалась идея, и он чувствовал, как от этой мысли теплеет на душе.

— Неужто возьмёшь штурмом Туманную Гавань? — с интересом спросила она, заглядывая ему в глаза.

— С радостью, но не совсем… — он загадочно улыбнулся и больше ничего не сказал.

Когда с приготовлениями было покончено, они вывели своих лошадей на открытую площадку перед конюшнями, где уже собрались остальные ученики. Кони переступали с ноги на ногу, всхрапывали и косили большими влажными глазами по сторонам, а где-то в задних рядах один из новичков безуспешно пытался заставить свою лошадь сдвинуться с места.

— Сегодня мы делимся на две группы! — объявил профессор, и его голос эхом отразился от каменных стен. — Первая, новички, будут тренироваться здесь, под моим присмотром. Для вторых я приготовил живописный и увлекательный маршрут.

Он достал из внутреннего кармана камзола свёрнутую карту и с видимым удовольствием развернул её, демонстрируя ученикам. По пергаменту вилась ярко-красная линия, огибающая весь город по широкой дуге.

— Я назвал его «Тур де Асхаин». Очень умно, не правда ли? — он обвёл взглядом учеников, явно ожидая одобрения собственной шутке. На карте красная линия замыкалась в почти идеальный круг, проходя по старой городской стене и новым кварталам. — Сегодня никаких скачек на перегонки. Простая, живописная прогулка верхом. Кто будет записывать то, что увидел, получит дополнительные грифоны престижа — по десять за каждую достопримечательность. И варианты, такие как «разрушенная стена» и «спящий стражник», я не приму.

Ребята сели на коней и через каменный мост, переброшенный над узким ущельем, отделявшим школу от города, отправились в путь. Поначалу они двигались по набережной, где гулял свежий речной ветер, трепавший гривы лошадей и приносивший запах воды и смолы из порта. Затем, выехав за городские стены через массивные Офральские ворота, они пустили коней лёгкой рысью и принялись записывать каждую достопримечательность. От мостов факультетов — изящного «Моста Искателей» с его резными перилами и мрачного «Моста Наблюдателей», увитого плющом, — до «Асгардского моста», что стоял рядом со зданием, где сейчас заседало правительство в изгнании, а раньше располагалось представительство королевства. Попал в их списки и «Белкартский мост» напротив столичного дома герцогов Предела, и «Экспедиционный мост» возле одноимённой академии, и прочие, прочие, прочие. Мостов в Асхаине насчитывалось больше сотни, и к середине маршрута у Питера уже начала побаливать рука, державшая карандаш.

Здания Министерства по контролю за внешними землями с его строгим фасадом и массивными колоннами и Императорской жандармерии, над которой развевался штандарт с золотым грифоном, тоже попали в их путевые листы.

За стенами старого города, вокруг которых у них и был проложен маршрут, пейзаж резко менялся. Там, где раньше тянулись поля и пастбища, теперь начинались быстро растущие рабочие и заводские кварталы с многоэтажными доходными домами из красного кирпича и смолящими заводскими комплексами, из высоких труб которых в небо поднимались густые клубы дыма. Питер записал: «Первый литейный», «Пушкарный», «Электроприбор», находящийся в стадии строительства нефтеперерабатывающий и другие. Мимо проплывали мрачные громады цехов, лязг металла доносился даже сюда, смешиваясь с криками мастеровых.

Они записывали и названия всех городских стен и башен: Офральская стена, что смотрела на запад, Эбринисская — на восток, Ардавийская — на юг, и Асгардская — на север. Каждая была сложена из камня своего цвета и словно хранила память о тех краях, куда была обращена. Башни носили имена королей и королев Ардавии, а также знаменитых полководцев и учёных, и на каждую из них уходило по несколько минут — нужно было разобрать полустёртую надпись на табличке и свериться с картой.

Под конец маршрута, когда солнце уже вошло в зенит, ребята, спешившись на небольшой смотровой площадке, делали очередную запись, Питер слегка дёрнул Дугласа за плечо, и они вдвоём приотстали от остальной группы, сделав вид, что засмотрелись на старинную башню.

— Грустно, что у них нет своих лошадей, — начал он вполголоса, кивая в сторону Гирды и Роджера, которые увлечённо спорили о том, как правильно называется вон та башня с приземистым куполом.

— Понятно, что грустно, но что тут поделаешь, — пожал плечами Дуглас, поправляя съехавшие на нос очки.

— Ещё как что. Надо им помочь, — Питер развернулся к другу и заговорил тише. — Я до сих пор не потратил призовые с турнира в армии в прошлом году.

— Я тоже, но… — Дуглас замялся, переводя взгляд с Питера на друзей и обратно.

— Роджер же твой друг! Да он за нас умереть готов, я уверен. Сам знаешь, что он из крестьянской семьи, на свою он не скоро накопит. Гирда очень печалится, а дарить только ей будет неправильно.

— Чёрт… Ты прав, — Дуглас выдохнул и кивнул, решимость медленно проступала на его лице. — Роджер хоть и вечно по-дурацки надо мной шутит, но он за эти неполных три года стал мне почти как брат. Как и ты. Так будет правильно.

— Эй, вы что там встали?! — донёсся до них голос Роджера. — Мы тут пытаемся вспомнить, что это за башня. Не напомните ли вы, милорд, необразованному землепашцу? — обратился он шутливо к Дугласу, отвешивая очередной пародийный поклон.

— Потом обсудим, — шёпотом сказал Питер и легонько хлопнул Дугласа по плечу.

— Башня Франциска Фрейя, — отозвался Дуглас, стараясь придать голосу обычную невозмутимость. — Известного врача, покровителя факультета Добродетелей.

Они вернулись в конюшни как раз к концу урока. Картина, открывшаяся им, была удручающей. Первая группа, новички, кое-как ездила по тренировочному манежу, и у большинства дела шли из рук вон плохо: кто-то, прижавшись всем телом к гриве коня, отчаянно вцепившись в поводья, не мог заставить животное остановиться, кто-то кое-как пытался вытащить ногу из стремени, запутавшись в нём каблуком сапога. Профессор стоял в центре манежа с крайне кислым выражением лица.

— Да-а-а… — протянул он, качая головой. — В жизни не видел таких неспособных учеников.

— Профессор, при всём уважении, — не выдержала их одногруппница Луна, поправляя растрепавшиеся волосы, — но если бы вы не причитали всё занятие, а объясняли, что делать, наши результаты были бы лучше.

— Неслыханная дерзость! — профессор даже поперхнулся от возмущения, и его щёки пошли красными пятнами. — Штрафую факультет Искателей на сотню грифонов престижа!

Он наконец обратил внимание на Питера и друзей, которые уже слезли с лошадей и теперь стояли, держа их под уздцы.

— А, вернулась последняя группа наших путешественников! — его настроение мгновенно переменилось на почти благодушное. — Как вам маршрут? Правда, он потрясающий?!

— Да… — согласился Дуглас, протягивая ему их записи, исписанные наспех листы.

Профессор с умным видом стал их просматривать, шевеля губами и время от времени хмыкая.

— Сносно… Вполне сносно, — наконец вынес он вердикт. — Хотя деталей, конечно, маловато. Ну, как можно было не написать, что здание гильдии торговцев было построено в две тысячи тридцать пятом году знаменитым архитектором… — он запнулся, нахмурился и, по-видимому, не сумев вспомнить имя, прокашлялся. — Кхм. Да. Ну, за такую работу не больше десяти каждому.

— Десяти?! — вспылил уже Роджер, делая шаг вперёд. — Да тут половина города описана!

— Весьма и весьма поверхностно! Мистер… — профессор прищурился, разглядывая Роджера так, словно видел его впервые. — Как вас величать?

— Роджер Мартинес, профессор, — сказал он сквозь зубы, и желваки заиграли на его скулах.

— Маркинес, да, точно. Как я мог забыть, — произнёс профессор с той особой небрежностью, которая не оставляла сомнений: он до этого не спрашивал их имён и спрашивать не собирался.

— Но не расстраивайтесь, — продолжил он, возвращая Дугласу листы, — у вас ещё будет шанс заработать баллы. А пока объявляю наше занятие оконченным. Проводите лошадей в стойла и можете идти на обед.

Он развернулся на каблуках и, поигрывая тростью, зашагал в сторону преподавательской, оставив учеников обмениваться красноречивыми взглядами и перешёптываниями. Питер поймал взгляд Дугласа и едва заметно кивнул — разговор о лошадях будет продолжен.

Обед в Большом зале был в самом разгаре. Высокие сводчатые потолки гудели от разноголосого шума, а в воздухе стоял густой запах жареного мяса, пряных соусов и свежеиспечённого хлеба. На длинных столах громоздились блюда с едой, и ученики, утомлённые утренними занятиями, набросились на них с завидным аппетитом. На своём привычном месте у окна они сидели своей небольшой группой — Питер, Гирда, Роджер и Дуглас, — поскольку время обеда у добродетелей и у курса Алекса с Амелией сегодня с ними не совпадало. За окном медленно плыли облака, и косые лучи солнца падали на столешницу, заставляя оловянные кубки тускло поблёскивать.

— Какой… мерзкий и напыщенный… напыщенный… — пытался выдавить из себя Роджер, с ожесточением разрывая кусок хлеба и явно всё ещё не отошедший после встречи с профессором верховой езды.

— Индюк? — помог ему Дуглас, оторвавшись от тарелки с овощным рагу.

— Именно! — Роджер ткнул пальцем в его сторону. — Вырядился как павлин, а учить-то и не учит ничему! Только штрафует.

— Смотрю на него и задаюсь вопросом: как я таким не вырос? — сказал Дуглас, и в его голосе прозвучала нотка искреннего недоумения.

— Вовремя попал в хорошую компанию, — подбодрил его Роджер, подмигнув. — На первом курсе ты был даже немного на него похож.

— Да быть такого не может… — Дуглас отмахнулся, но кончики его ушей покраснели.

— Ещё как, — добавила Гирда, не поднимая глаз от тарелки с рыбой, но уголки её губ предательски дрогнули в улыбке.

— Да и смелости тебе теперь не занимать, — подхватил Питер, пододвигая к нему кувшин с соком.

— Ну, это он тебе уже льстит, — пошутил Роджер, толкая Дугласа локтем.

— Эй! — возмутился Дуглас, но беззлобно.

— Ладно-ладно, я же шучу, — Роджер поднял руки в примирительном жесте.

Питер, расправившись со своей порцией запечённого мяса, отодвинул тарелку и потянулся за расписанием.

— Что у нас во второй половине дня? — спросил он, пробегая глазами по строчкам.

— Фехтование, затем алхимия и в конце ремесло, — констатировала Гирда, сворачивая салфетку.

Закончив с обедом, они поднялись из-за стола и направились к лестнице. Подъём в жилые башни был долгим, и каменные ступени, стёртые тысячами ног, гулко отзывались под их шагами. В общей гостиной факультета, где всегда пахло старой кожей и книжной пылью, они разошлись по своим комнатам. Там, скинув пропылённые после верховой езды куртки, они облачились в учебные доспехи — облегчённые стёганые куртки с металлическими вставками на плечах и предплечьях, — взяли учебные мечи и к началу занятия спустились на внутренний тренировочный плац.

Занятие проходило у них вместе с драконоборцами под руководством декана этого факультета — Годрика фон Бранштейна, высокого широкоплечего мужчины с военной выправкой и вечным шрамом через левую бровь. В прошлом году они сумели поразить его своими навыками, полученными после мутаций, но, разумеется, он об этом и подумать не мог и, не задавая лишних вопросов, попросил их быть его помощниками на занятиях — показывать новичкам стойки, поправлять захват и объяснять базовые связки.

Профессор вышел в центр плаца, обведя взглядом выстроившихся полукругом учеников. Утреннее солнце теперь светило прямо на ристалище, и тени от фигур ложились длинными тёмными полосами на утоптанную землю.

— Очень рад видеть знакомые лица! — его голос разнёсся по двору, заглушая щебет птиц. — За эти несколько лет вы успели достойно овладеть таким оружием, как длинный меч, — надёжным и универсальным. Кто-то в большей, — он посмотрел на друзей, и в его взгляде мелькнуло одобрение, — а кто-то в меньшей мере. Но настоящий воин должен достойно обращаться с любым видом оружия ближнего боя, будь то копьё или топор. И начиная с этого года мы будем заниматься именно этим. Ведь никогда не знаешь, в какой ситуации ты окажешься и чем именно тебе придётся биться. Школьный арсенал в вашем распоряжении — выбирайте, что вам понравится, а после, если будет желание, сможете купить себе личное.

Едва он закончил, как весь поток ломанулся в оружейную, буквально застревая в дверях из-за громоздких доспехов. Раздался скрежет металла, чей-то возмущённый крик и смех. Друзья, наученные опытом, сориентировались быстро — проскользнули сбоку, поднырнули под чьим-то плечом и одними из первых оказались внутри. В оружейной царил полумрак, пахло маслом, сталью и старой кожей. Стены были увешаны оружием всех мастей: алебарды, моргенштерны, кривые сабли, прямые палаши, лёгкие дротики и тяжёлые двуручные молоты. Взгляд Дугласа сразу упал на спаренный боевой топор — секиру с широким лезвием и устрашающим шипом на обухе; он взял его, с трудом, но решительно. Питер взял простое копьё, метра два в длину, — ясеневое древко, окованное у пятки железом, и острый наконечник, тускло блеснувший в свете факела. Роджер выбрал короткий меч и стандартный деревянный щит, окованный по краю металлической полосой. А Гирда ухватила себе очень интересный экземпляр — длинный и очень тонкий клинок, рапиру, с изящной гардой, похожей на серебряную паутину.

Когда все вышли наружу, казалось, что возле ристалища стоит какая-то разношёрстная армия разных стран и эпох: вилы, булавы, топоры, копья, сабли, различные мечи и кинжалы, цепи и дротики. Кто-то неуверенно вертел своё оружие в руках, кто-то пробовал его в замахе, а кто-то уже красовался перед товарищами.

Профессор фон Бранштейн хлопнул в ладоши, призывая к тишине.

— Теперь, когда все выбрали то, что им понравилось, или то, что осталось, можно провести первые учебные поединки. Начну с моих любимчиков. — Он развернулся к Питеру и Гирде, и в его глазах зажёгся огонёк предвкушения. — Питер, Гирда, покажите, на что вы способны.

— Профессор, может… — хотел запротестовать Питер, бросив быстрый взгляд на Гирду.

— Я знаю, что вы с Лодброк близки, но данное сочетание мне весьма и весьма интересно, так что я не принимаю никаких отговорок, — отрезал Бранштейн. — Оружие, в конце концов, учебное.

Он сделал паузу, дожидаясь, пока они нехотя встанут в разные углы площадки. По толпе пробежал шепоток: Питер и Гирда считались одними из лучших на курсе, и увидеть их друг против друга обещало зрелище. Питер перехватил копьё поудобнее, чувствуя, как древко нагревается в ладони.

— Итак, — продолжил профессор, возвысив голос, — мистер Кормак взял копьё: простое, но крайне смертоносное даже в неумелых руках. Крестьянин с копьём может запросто умертвить неосторожного всадника. Да и в бою против пехоты пикинёры оказывают прекрасное сдерживающее противодействие, особенно в замкнутых пространствах. — Он перевёл взгляд на Гирду. — Рапира. Оружие истинной леди или джентльмена, грациозная и элегантная. Такое оружие уважает скорость и выдержку; она как змея: долго готовится к единственному смертоносному броску.

В наступившей тишине Гирда вдруг начала расстёгивать ремешки своего учебного доспеха. Сначала нагрудник, потом наплечники. Один за другим они с глухим стуком падали на утоптанную землю.

— Что ты делаешь? — спросил недоумевающий Питер, и его пальцы непроизвольно сжались на древке копья.

— Они только будут стеснять мои движения, — ответила она, поведя плечами, освобождёнными от лишнего веса. Теперь на ней осталась лишь лёгкая рубаха, заправленная в кожаные штаны.

— Я не хочу тебя поранить! — в голосе Питера прозвучала неприкрытая тревога.

— В таком случае наша дуэль будет быстрой, — сказала она игривым голосом, и в её голубых глазах заплясали бесенята.

— Мисс Лодброк, в таком случае всю ответственность за полученные травмы вы берёте на себя, — строго сказал фон Бранштейн, но в его голосе слышалось скорее уважение к такой браваде, чем осуждение.

Гирда в ответ сделала грациозный поклон, убрав свободную руку за спину, а вторую, с рапирой, отвела вбок, стараясь выгнуть плечо. Затем она сделала несколько плавных взмахов клинком, всё ещё держа руку за спиной, и воздух тонко засвистел, рассекаемый острой сталью. Финалом этого представления она прижала руку к груди так, что остриё рапиры проходило точно между её глаз, — замерла на мгновение, давая всем оценить картину. Толпа ахнула. Питер лишь сосредоточенно кивнул в ответ, не отрывая от неё взгляда.

Они вышли на середину ристалища. Лёгкий ветерок шевелил распущенные волосы Гирды, и они струились за её спиной, словно жидкое серебро. Она, всё так же держа вторую руку за спиной, принялась кружить вокруг него, очерчивая плавные круги, или медленно водила клинком сверху вниз, как бы чертя в воздухе невидимые узоры. Солнце играло на отполированной стали, пуская солнечные зайчики по её лицу. Питер же хладнокровно перемещал копьё вслед за ней, полностью сосредоточившись на её движениях и на её белых, распущенных волосах, которые то взлетали, то опускались в такт её шагам.

Воздух на площадке застыл, напряженный и звенящий. Питер стоял неподвижно, как скала, его копье, уверенно зажатое в руках, образовывало непреодолимый барьер. Острие его было направлено в центр тяжести Гирды, следя за малейшим ее движением. Он был воплощением хладнокровия и выверенной техники.

Гирда же, напротив, была живым воплощением стихии. Ее стойка была легкой, почти невесомой. Она сделала первый резкий выпад, ее рапира, тонкая как жало, метнулась вперед, пытаясь найти обход длинного древка. Но Питер был готов. Коротким, экономным движением запястья он парировал удар, отводя клинок в сторону с глухим лязгом. Он не отступал ни на шаг, его оборона была плотной и неуступчивой.

Понимая, что лобовая атака бесполезна, Гирда изменила тактику. С резким, низким вращением она ушла в сторону, ее белые волосы мелькнули, как серебристый вихрь. Почти не касаясь земли, она сделала резкий шпагат, пропуская над своей головой ответный тычок копья Питера, который вонзился в солому как раз там, где мгновение назад была ее шея. Из шпагата, используя инерцию, она совершила плавный, но молниеносный переход в стойку на руках, и из этого немыслимого положения нанесла удар ногой прямо по древку копья, пытаясь выбить его из рук Питера.

Он лишь глубже вжал древко в плечо, приняв удар, но его равновесие на мгновение пошатнулось. Этого было достаточно. Гирда, оттолкнувшись от земли руками, сделала заднее сальто, и в высшей точке его траектории ее нога, вытянутая в носке, описала дугу, б для удара по его вооруженной руке. Питер едва успел отдернуть ее, почувствовав, как ветер от удара прошелестел у его локтя.

Она приземлилась в нескольких шагах от него, не теряя равновесия, ее грудь слегка вздымалась, но в глазах горел азарт. Питер перехватил копье, пытаясь сохранить дистанцию, но Гирда уже не давала ему передышки. Она начала двигаться, ее атаки были не линейными, а круговыми. Она делала резкие, почти иллюзорные финты корпусом, заставляя его копье дергаться впустую, затем следовал низкий подкат, и из него – резкий удар рапирой снизу вверх, под забрало его шлема.

Питер отбивал атаки с железной выдержкой, но его хладнокровие начало давать трещину. Он привык читать намерения в глазах и движениях противника, но ее движения были слишком быстры, слишком непредсказуемы, смесь фехтовального искусства и акробатики. Она изматывала его, заставляя тратить силы на защиту.

И тогда она пошла на риск. Сделав вид, что споткнулась, Гирда резко кувыркнулась вперед, прямо под линию его копья. Питер инстинктивно сделал тычок вниз, но попал в пустоту. Выйдя из кувырка, она оттолкнулась от земли обеими руками и, совершив в воздухе полный оборот вперед, нанесла удар обеими пятками прямо в его грудную пластину.

Удар был сокрушительным. Питер с грохотом отлетел назад, на мгновение потеряв дыхание. Копье выскользнуло из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упало на землю. Он попытался подняться, но было уже поздно.

Прежде чем он смог среагировать, Гирда, используя инерцию от приземления, сделала резкий выпад вперед. Ее левая рука, до этого скрытая за спиной, метнулась вперед, не для удара, а для захвата. Она ловко подхватила выпавшее копье Питера, отбросила его ногой в сторону и, не прерывая движения, занесла свою рапиру для финального удара.

Острие ее учебного клинка остановилось в дюйме от его горла. Она стояла над ним, дыша глубоко и ровно, ее белые волосы падали на его доспехи. Ее поза была одновременно элегантной и смертоносной – одна нога впереди для устойчивости, корпус прямой, рука с рапирой вытянута в идеально прямой линии.

В зале на секунду воцарилась полная тишина, а затем взорвался оглушительными аплодисментами.

-Сдается ли мистер Кормак? – ее голос прозвучал четко, без тени злорадства, лишь с легкой улыбкой в уголках губ.

Питер, все еще лежа на спине, медленно поднял руки в знак капитуляции, глядя на нее с нескрываемым восхищением.

-Сдается, – выдохнул он, и по его лицу расплылась улыбка. – Я был сражен наповал.

-Как же мне знаком этот стиль, улыбаясь сказал Бранштейн. Как будто сам первый меч Эбриниса сейчас сражался здесь.

-Я очень способная ученица, вежливо ответила она.

-Вы же знали, что она ходит на «акробатику» не так ли, Кормак?

-Знал… Но мало представлял чему их там учат. Тем более не ожидал увидеть подобного после одного занятия. Она подала ему руку и шепнуло на ухо, когда он вставал: «А еще ты знал, что летом Арчибальд занимался со мной намного больше, чем с вами» И, улыбнувшись, обняла его.

-Должен признаться, от занятий с вашей четверкой, я всегда получаю искреннее удовольствие. Сказал Бранштейн. И поэтому, не могу сдержать себя и не выставить на бой Мистеров Мартинеса и Шелкби. Дуглас вздохнул, а Роджер ободряюще толкнул его локтем в бок. Второй всегда показывал себя на тренировках лучше, было ли это вызвано природным талантом первого и ростом в сурой крестьянской среде или же скованностью и неуверенностью второго, остается загадкой, скорее всего, что то, что это в своей квинтэссенции и давали исходный результат.

Площадка снова затихла, но теперь напряжение было иным – не изящным и стремительным, а тяжелым и основательным. Роджер, воинственный огонек в глазах, несколько раз стукнул мечом о свой щит, издавая гулкий, вызывающий звук. Дуглас же перехватил древко секиры, его пальцы нервно постукивали по дереву.

– Начинай! – скомандовал Бранштейн.

Роджер рванулся с места, как таран. Его атака была прямой, яростной и не оставляющей времени на раздумья. Он не фехтовал – он рубился. Короткий меч с свистом рассекал воздух, обрушиваясь на Дугласа серией мощных, рубящих ударов сверху и сбоку. Дуглас, отступая, отбивался, используя длинное древко секиры как барьер. Глухой лязг металла о металл эхом разносился по залу. Каждый удар Роджера по секире отдавался неприятной вибрацией в руках Дугласа.

– Не отступай! Держи дистанцию! – крикнул Питер, внимательно следя за схваткой. – Он сильнее в ближней, не подпускай его!

Дуглас попытался последовать совету, сделав длинный выпад острием секиры, пытаясь держать Роджера на расстоянии. Но Роджер был проворен. Он присел, уклоняясь от тычка, и тут же сделал резкий выпад вперед, подставив свой щит. Он боднул им Дугласа, сбивая того с равновесия, и тут же нанес короткий рубящий удар по древку секиры, пытаясь выбить оружие из рук противника.

Дуглас едва удержал секиру, но его строй был нарушен. Роджер, почуяв слабину, усилил натиск. Его щит стал не только защитой, но и оружием: он зажимал им древко, толкался им, создавая помехи, в то время как меч молотил по любым открывающимся участкам.

– Гирда, он гнет свою линию! – забеспокоился Питер.

– Дуглас, слушай! – крикнула Гирда, ее голос прозвучал четко и властно. – Он атакует по дуге! Не блокируй, парируй и контратакуй! Используй вес оружия!

Слова будто озарили Дугласа. Вместо того чтобы принимать следующий удар меча на древко, он резко сместил секиру в сторону, выполнив не блок, а отводящее парирование. Лезвие меча Роджера со скрежетом соскользнуло, и на мгновение корпус атакующего оказался открыт. Дуглас, собрав все силы, развернулся на месте и нанес мощный, размашистый удар секирой снизу вверх, aiming под щит Роджера.

Это был опасный момент. Роджер отпрянул, и тяжелое лезвие просвистело в сантиметре от его наголенников. Импульс удара был так силен, что Дуглас на мгновение раскрылся.

– Не раскрывайся! Закрывайся! – почти одновременно закричали Питер и Гирда.

Но было поздно. Роджер, не растерявшись, использовал момент. Он резко шагнул вперед, вновь используя щит как таран, и накрепко прижал им древко секиры Дугласа к земле. Дуглас попытался вырвать оружие, но не смог противостоять физической силе и напору Роджера. На долю секунды он оказался обезоружен.

Этой секунды хватило. Роджер, не выпуская давления щитом, сделал молниеносный выпад корпусом вперед, и острие его короткого меча мягко уперлось в пластину доспеха на груди Дугласа.

В зале вновь повисла тишина, на этот раз прерванная тяжелым дыханием обоих бойцов.

– Сдается? – спросил Роджер, его голос был хриплым от напряжения, но в глазах светилось уважение к достойному противнику.

Дуглас, понимая, что попал в ловушку, расслабленно выдохнул и кивнул, постукивая пальцами по рукояти меча у своей груди.

– Сдается. Хороший бой, Родж.

Роджер убрал меч и щит и протянул руку, чтобы помочь другу подняться. Бой был жестким, почти равным, и победа Роджера была одержана не столько силой, сколько его напором, умением держать инициативу и не давать опомниться. А тихие подсказки с бровки, хоть и не принесли победы Дугласу, сделали бой по-настоящему зрелищным и тактически интересным.

До конца занятия ребята смотрели на поединки их одногруппников и ребят с параллелей и других факультетов. Сочетания оружия было самым разным: двуручный топор и трезубец, молот, из облегченного сплава, и цеп, булава и абордажные сабли. Все бои были по своему интересны и уникальны, какие-то заканчивались быстро, а некоторые длились и по десять минут.

— Итак, — сказал в конце занятия фон Бранштейн, обводя строй притихших учеников долгим взглядом. Солнце уже заметно сместилось, и длинные тени от зубчатых стен наползали на тренировочный плац. — До конца этого семестра вы будете биться этим оружием, постоянно меняя соперников, разбившись по тренировочной площадке на пары. В следующем же оружие придётся поменять. И в конце вашего обучения, на экзамене шестого курса, вы будете сражаться со случайным экземпляром из тех, что вы выбирали. На этом наше занятие окончено. Можете смело идти по своим делам.

Ученики, облегчённо выдыхая и переговариваясь, потянулись к оружейной сдавать инвентарь. Залязгали стальные клинки, укладываемые на стойки, заскрипели кожаные ремни расстёгиваемых доспехов. Питер, Гирда, Роджер и Дуглас, сдав оружие, вышли на галерею и остановились у каменного парапета, с которого открывался вид на школьный парк. Свежий ветер приятно остужал разгорячённые лица.

— Этому ты научилась за одно занятие? — с восхищением спросил Роджер, всё ещё прокручивая в голове её молниеносный бой с Питером, эти плавные, танцующие движения, которые он так и не смог толком отследить.

Гирда вздохнула и покачала головой, поправляя растрепавшиеся волосы.

— Нет. Я уже сказала Питеру: в крепости Арчибальд проводил со мной индивидуальные тренировки. И мы сошлись на мысли, что подобный стиль боя для меня самый подходящий. Старик с трудом выполнял подобные пируэты, — Гирда улыбнулась, и в её глазах мелькнула нежность — но старательно мне объяснял, что надо делать. Это вам достаточно кувырков и уворотов — если что, вы сможете выпить «Феникса». А для меня любой удар или укус монстра может стать последним. Я полагаюсь не на доспехи, а на скорость и нестандартные манёвры. А курс акробатики и танца клинка только укрепит мои умения.

— Если ты такое умеешь уже сейчас, то мне страшно представить, что будет на шестом курсе, — в шутку сказал Питер и приобнял её за плечи, притягивая к себе. — Летать научишься?

— А что, было бы неплохо… — поддержала его она, кладя голову ему на плечо.

Они немного постояли так, глядя, как ветер гонит по двору сухие листья, а затем, спохватившись, что до следующего занятия осталось не так много времени, зашагали обратно в замок.

Кабинет алхимии находился на минус пятом этаже, глубоко под землёй, куда не долетал ни единый звук с поверхности. Спускаться приходилось по крутой винтовой лестнице, освещённой лишь редкими магическими лампами, которые отбрасывали на сырые каменные стены дрожащие желтые блики. Воздух здесь был холодным, пропитанным едкими химическими запахами — смесью спирта, серы, сушёных трав и чего-то ещё, неуловимо напоминающего жжёный сахар. На стенах висели различные выдержки из справочников, пожелтевшие от времени рецепты и сложные формулы, испещрённые мелкими пометками на полях. Вдоль стен тянулись стеллажи, уставленные банками с заспиртованными образцами, пучками сухих трав и склянками с разноцветными жидкостями.

Профессор Моркс, декан Наблюдателей, немолодой и не многословный мужчина лет шестидесяти с глубокими морщинами на лице и вечно поджатыми губами, был очень строг со всеми учениками. Даже если зелье имело слегка другой оттенок или выпускало чуть больше пузырьков, чем следовало, это считалось неудовлетворительным. Поблажек он не делал даже студентам своего факультета — скорее наоборот, был с ними даже строже, чем с остальными. Он редко говорил о чём-то, кроме темы занятия, предпочитая сухие инструкции и жёсткий контроль. Но сегодня он, как ни странно, был в хорошем расположении духа.

— Итак, коллеги, — начал он, и от этого обращения, каким он награждал исключительно учеников, в классе сразу установилась идеальная тишина. — Сегодня мы будем готовить одно из самых, пожалуй, полезных зелий, которое повсеместно применяется в нашей медицине.

На его лице, обычно напоминавшем застывшую маску, ребята увидели проблески улыбки — явление настолько редкое, что кое-кто на задних рядах удивлённо переглянулся.

— Кто-нибудь знает, какое?

Первым руку поднял Дуглас, как всегда сидевший за первым столом с идеально разложенными инструментами.

— Да, мистер Шелкби.

— Костесрост? — уверенно произнёс он.

— Абсолютно верно. Пусть будет пятьдесят грифонов престижа.

У всего класса одновременно немного расширились зрачки. Пятьдесят — это было многовато, особенно от Моркса, который обычно цедил баллы, как ростовщик медные монеты.

— Его рецепт, пожалуй, один из самых сложных, по крайней мере среди тех, что готовили вы, — продолжил профессор, подходя к доске и начиная выводить мелом последовательность действий. — Температура огня — ровно сто десять градусов, не больше и не меньше. Основа для зелья — спирт. Дальше добавляем восемьдесят три грамма камби, размешиваем до появления слегка зеленоватого цвета. Дальше — крайне мелко растолочь скорлупу от двух яиц трирапса. Высыпать в котелок. Подождать два оборота часов, после выключить огонь. Дальше ждёте ещё три оборота, в это время добавляя икру бледного орлука. И наконец, кипятите ещё один оборот, попутно перемешивая. Дистиллировать не надо. Сразу в бутылку. Если зелье получилось слегка густым, мягко-зелёного цвета с небольшими красными линиями — вы справились.

В классе заскрипели перья, спешно записывающие рецепт. Профессор прошёлся между рядами, заложив руки за спину.

— Профессор, разрешите спросить? — взял на себя несвойственную ему смелость Дуглас. Как один из лучших учеников Моркса, он мог позволить себе чуть больше, чем остальные.

— Да, Шелкби, говорите, — ответил тот слегка отрешённо, глядя куда-то в свои записи на кафедре.

— У вас сегодня крайне… хорошее настроение…

— Это не вопрос, Шелкби. Это констатация факта, — сухо заметил Моркс, но уголки его губ снова дрогнули. — Если вы хотели узнать почему, то, так уж и быть, отвечу. Надо же хоть с кем-то поделиться своей радостью.

Весь класс оживлённо стал сверлить его заинтересованными взглядами. Студенты побросали перья и замерли в ожидании. Моркс — и делится радостью? Это было событие поистине исторического масштаба.

— Внучка наконец выходит замуж, — произнёс он, и его голос потеплел. — За богатого купца с верхнего уровня Бриланта. Ей уже восемнадцать. Я начал беспокоиться, что так и останется одна.

— Вы из Офрала? — удивлённо спросил Дуглас, не сумев сдержать любопытства.

— Да. Но не был в родном городе больше десяти лет. Однако в Хоспий поеду на свадьбу, — Моркс позволил себе лёгкую, почти мечтательную улыбку.

— А что значит «верхнего уровня»? — Дуглас уже окончательно осмелел.

Профессор поправил очки и, видя искренний интерес в глазах учеников, позволил себе небольшое отступление.

— Подземные города Офрала — это многоуровневые лабиринты. Представьте, что один город состоит из десятков Асхаинов, поставленных друг на друга. И на самые верхние уровни ты можешь добираться неделями… Торговцы ходят вверх-вниз: у одних покупая еду, у других — одежду, у третьих — инструменты. Наши города — венец инженерного и магического искусства ушедшей расы гномов. Скоростные магистрали, лифты, гидропонные фермы на сотни гектаров… Даже людям из внешних земель не снится их величие. — Он на мгновение замолчал, словно увидел перед собой эти бесконечные освещённые туннели. — Но что-то мы заговорились. Начинайте готовить зелья.

Класс загудел, зазвенели колбы и котелки, зашипели разжигаемые горелки. Спустя час, ближе к концу занятия, когда воздух в кабинете стал густым от испарений, а на столах выстроились бутылочки с разноцветными жидкостями, профессор пошёл проверять результаты. Его шаги гулко раздавались в тишине подземелья.

— Шелкби, как всегда, достойно, — он кивнул, заглянув в бутылочку с идеальным мягко-зелёным зельем. — Лодброк и Кормак — сносно, вполне возможно, оно даже поможет. — Он поднёс бутылочку к свету, оценивая консистенцию, и удовлетворённо хмыкнул. Затем он остановился возле Роджера, у которого зелье получилось ало-красным, и в классе повисла напряжённая тишина. — Мартинес… — Моркс взял бутылочку двумя пальцами и брезгливо поморщился. — Возможно, вы изобрели новый яд. Поздравляю. Рекомендую утилизировать эту… смесь, чтобы, не дайте боги, этим кто-нибудь не отравился. На сегодня всё, можете идти.

Ученики стали собирать вещи, а Роджер ещё долго сидел, мрачно глядя на свою алую бутылочку.

Они поднимались по лестнице на поверхность, и шаги гулко отдавались в каменном колодце.

— Ну и пусть идут лесом эти зелья, — выругался Роджер, пиная попавшийся под ногу камешек. — Не моё это.

— Даже не думай так говорить, — сделала ему замечание Гирда серьёзным голосом, и её тон был таким, что Роджер невольно выпрямился. — Дуглас не всегда будет рядом. А зелья клинков готовить ещё труднее. Случись что — а у тебя под рукой не будет даже «Феникса». Будет обидно умереть от когтей обычного вурдалака.

— Думаю, ты права, — Роджер вздохнул и потёр затылок. — Поговорю об этом с Арчибальдом.

— Незачем отвлекать старика, — вмешался Дуглас, поправляя сумку на плече. — У него и так, наверняка, сейчас дел хватает. Фанатики только набирают силу. По выходным будем вместе заниматься. Благо у меня с Морксом хорошие отношения, он нам разрешит.

— Спасибо, друг, — Роджер слегка ударил его кулаком в плечо, и в этом коротком жесте было больше благодарности, чем в сотне слов.

Занятие по ремеслу в этот раз проходило на поверхности, в кузнице, что стояла на отшибе, недалеко от озера. Дорога к ней вела по узкой тропинке, обсаженной старыми вязами, чьи кроны смыкались над головой, создавая прохладный зелёный туннель. Саму кузницу можно было назвать полноценным литейным цехом: десяток горнов, наковален, литейных форм и прочего оборудования, включая даже свою собственную небольшую железную дорогу с вагонеткой, уходящей по рельсам куда-то в темноту складского туннеля. Внутри пахло раскалённым металлом, углём и машинным маслом. Здесь было всё необходимое, чтобы отлить даже небольшую пушку.

— Как вы могли понять, — начал профессор Меркуцио, выходя из-за массивного верстака, заваленного чертежами и заготовками (хотя он всегда сильно злился, когда студенты называли его «профессором», и предпочитал слово «мастер»), — в этом году мы будем осваивать кузнечное дело. Конечно, такое искусство за один год освоить почти невозможно, но я приложу все усилия, чтобы каждый из вас без труда смог выковать гвоздь или подкову.

«Гвозди и подковы мы и так умеем делать, правда, знания надо освежить», — подумал про себя Питер, вспоминая позапрошлый год, когда они с профессором Арчибальдом впятером ремонтировали старую крепость: ставили новые петли, заколачивали доски и ковали десятки гвоздей.

Мастер Меркуцио прошёлся вдоль ряда горнов, и его тяжёлые сапоги оставляли следы на усыпанном опилками полу.

— Я, если вы не знали, до того как стать преподавателем, был кузнецом в Рифтберне, столице Водных земель. Один раз даже ковал меч для юного лорда Кертиса Рейвила. — В его голосе прозвучала гордость, но она тут же сменилась горечью. — Но… у меня возникли разногласия с гильдией. Они подключили местную ячейку братства воров, одну из самых могущественных в королевстве.

— И чем всё закончилось? — спросил обеспокоенно Питер, подавшись вперёд.

— Сначала они хотели сжечь мою кузницу. Это было ожидаемо. Я попросил друга подежурить возле неё несколько ночей. В общем… для поджигателя это была не очень приятная встреча. Последняя встреча. — Меркуцио мрачно усмехнулся. — А после они просто стали занижать цены. Для гильдии временные убытки терпимы, хоть и неприятны. А мне спустя время просто стало нечем платить даже за аренду городу. Я на всё плюнул и отправился в Асхаин. И так удачно сложилось, что в Кенне-Белле нужен был новый преподаватель.

Он хлопнул в ладоши, возвращаясь к делу.

— Но что-то мы заговорились. Делитесь на пары, берите заготовки и внимательно смотрите.

Гирда и Питер подошли к одному из горнов. Питер взял железный прут — холодный, шершавый, пахнущий металлом. Мастер надел тяжёлые кожаные рукавицы и фартук, испещрённый следами искр, взял такой же прут и положил его на угли в горне. Одной рукой он держал заготовку, а другой принялся разогревать горн, продувая его мехами. С каждым нажатием угли разгорались всё ярче, и по кузнице поплыл сухой жар. Спустя несколько минут конец прута стал вишнёво-красным, затем ярко-алым и, наконец, налился слегка желтоватым сиянием.

— Один держит прут, а другой разогревает горн. Конец должен стать ярко-красным, даже слегка желтоватым, — комментировал мастер, не оборачиваясь.

Он положил раскалённую заготовку на ребро наковальни, взял секач и точным движением сделал глубокую надсечку. А после одним ударом молота отломил нужный по длине кусок. Всё произошло быстро, почти на весу, и отлетевший кусок металла со звоном упал на земляной пол.

— Первый так же держит заготовку, а второй проводит две другие операции. Я определю длину на глаз, вам же будет лучше приложить рядом гвоздь и брать чуть больше.

Он взял отломленный кусок клешнями и снова понёс к горну, дожидаясь, пока тот вновь не накалится до нужного состояния. Металл загудел, меняя цвет от тёмно-серого к ослепительно-оранжевому.

— Повторяем операцию, — комментировал свои действия мастер.

Раскалённый конец будущего гвоздя был вновь помещён на наковальню. Мастер четырьмя точными, выверенными ударами молотка сплющил и заострил его, формируя грани лезвия.

— Один держит, другой бьёт. Удар, поворот на девяносто градусов, удар — и так далее.

Затем он вставил заготовку в какое-то отверстие в наковальне — гвоздильню — острым концом вниз. Снаружи торчал тупой торец длиной всего в несколько миллиметров. Быстрыми и точными косыми ударами молотка Меркуцио расплющил этот торец, формируя шляпку. Удары наносились по кругу, загибая металл от центра к краям, и шляпка на глазах приобретала правильную форму.

— Это самое сложное — формирование шляпки. Вставляете заготовку в гвоздильню и бьёте. Можете даже сразу вдвоём.

Мастер выдернул готовый гвоздь клешнями и с шипением бросил в стоящую рядом бочку с водой. От воды пошёл пар, послышалось лёгкое шипение, и через несколько секунд он достал уже остывший, потемневший гвоздь.

— А это уже самое лёгкое — охладить. В общем-то, и всё. Ничего сложного нет. Надо только слегка приноровиться. Если погнёте заготовку — получите по шапке. — Он посмотрел на озадаченных учеников и вдруг улыбнулся. — Шутка. Просто раскаляете её в горне и выпрямляете на наковальне. К концу занятия жду по десятку гвоздей от каждой пары. Можете приступать.

Кузница наполнилась шумом работы: загудели меха, застучали молоты, зашипели окунаемые в воду заготовки. Гирда держала прут, а Питер орудовал мехами, клешнями и молотом, чувствуя, как от жара горна лицо покрывается испариной, а рубаха прилипает к спине. Им пришлось переделывать лишь первые два гвоздя: один погнулся на этапе отсечения, когда Питер не рассчитал силу удара, а у второго откололась часть шляпки. Но следующие восемь получились с первого раза. У Дугласа и Роджера с гвоздями тоже не возникло никаких проблем.

— Мы отличная команда, — весело сказал Питер, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— А как же, — Гирда откинула с лица прилипшую прядь. — Работать вместе мне нравится больше, чем унижать тебя на ристалище.

— Эй! — он, всё так же улыбаясь, зачерпнул ладонью воду из бочки и брызнул ей в лицо.

Гирда охнула от неожиданности, а затем её глаза сузились. Она схватила с верстака свободный прут и встала в стойку, выставив его перед собой, как рапиру.

— Сам напросился. Защищайся, Кормак!

Питер, смеясь, подхватил свой прут и принял вызов. Он уже хотел сделать первый выпад, как перед ними, словно из-под земли, вырос мастер Меркуцио. Его суровый взгляд мгновенно погасил их боевой пыл.

— Прекратить балаган, — отчеканил он, переводя взгляд с Питера на Гирду. Потом он посмотрел на десяток ровных, аккуратных гвоздей, выложенных рядком на наковальне, и лицо его смягчилось. — Оштрафовать бы вас на несколько десятков грифонов престижа, чтоб неповадно было… Но вы, как всегда, не перестаёте меня радовать. Правда, пока только работой. Ну а на дисциплину я пока готов закрыть глаза. Можете идти домой. — Он повернулся к Дугласу и Роджеру, которые с живым интересом наблюдали за этой сценой, явно ожидая продолжения баталии. — Вы тоже. По полсотни грифонов престижа вашему квартету.

Друзья начали собираться, а Питер на мгновение задержался.

— Я вас догоню! — бросил он Гирде и остальным и, дождавшись, когда все ученики покинули кузницу, подошёл к профессору, возившемуся с инструментами у дальнего верстака. У него в голове возникла очередная идея, и он чувствовал, как от этой мысли быстрее забилось сердце.

— Про… Мастер Меркуцио, можно задать вам вопрос?

— Я не буду сражаться с вами на прутьях, Кормак, — сказал тот, не оборачиваясь, но в голосе его слышалась усмешка.

— Прошу прощения, мы слегка заигрались.

— Дело молодое. Понимаю. — Меркуцио вытер руки ветошью и повернулся к Питеру. — Так что вы хотели?

— Вы делали оружие для самого лорда. Готов поспорить, меч вышел что надо.

— Ещё как, — в глазах мастера зажёгся огонёк гордости. — Полуторный двуручник с девизом дома Рейвилов на лезвии. Идеально сбалансированный. Наверное, моя лучшая работа.

— А приходилось ли вам делать более тонкое оружие?

— В смысле? — мастер нахмурился. — Были ножи, копья…

— Рапиры?

— Несколько, — он пожал плечами. — Самых простых. Одну заказал торговец для дочери, а другую — на продажу в другой город. А почему вы интересуетесь?

— Вы лучший кузнец в городе. Я в этом уверен.

— Вы мне льстите, Кормак. И я совершенно не понимаю зачем. Я давно уже не ковал хорошие мечи.

— У меня есть заказ, — Питер выдержал паузу, глядя мастеру прямо в глаза. — Рапира. Изящная, идеально сбалансированная, тонкая и лёгкая, как перо, и смертоносная, как когти монстра.

— Так вот оно что… — Меркуцио медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание. — И я даже догадываюсь, для кого. — Он перевёл взгляд в сторону двери, за которой только что скрылась компания друзей.

— Так вы возьмётесь? Я хорошо заплачу. Только скажите сумму.

Профессор задумался. Он скрестил руки на груди и долго молчал, глядя куда-то в пространство, словно прикидывая объём работы. За окнами кузницы догорал закат.

— Возьмусь, — наконец произнёс он. — Денег не надо. Вы заплатите только за материалы. Но у меня есть одно условие.

— Какое? — с интересом и лёгкой тревогой спросил Питер.

— Вы будете делать её вместе со мной. В качестве подмастерья. Один я не справлюсь. Работа будет тонкой и трудоёмкой. Тут нужны хорошие руки. Вы согласны?

— Думаю, что да, — Питер почувствовал, как внутри разливается тепло: не просто заказать подарок, а создать его собственными руками.

— Тогда у меня остался всего один вопрос. — Мастер прищурился. — Насколько рапира должна быть роскошной?

— На гарде должен быть сапфир, — не раздумывая, ответил Питер.

Профессор улыбнулся — по-настоящему, широко, — и покачал головой.

— Такой будет стоить… полсотни золотых монет.

— Деньги есть, — твёрдо сказал Питер.

— Тогда завтра зайдёте ко мне за списком покупок. А в выходные приступим к работе.

— Договорились.

Питер протянул мастеру руку. Тот сжал её крепким, мозолистым рукопожатием — так пожимают руку не ученику, а равному. После этого Питер, чувствуя, как сердце колотится от предвкушения, удалился из мастерской. За дверью его уже ждали друзья, и Гирда, заметив его загадочную улыбку, нахмурилась.

— Что это ты там так долго обсуждал?

— Ничего особенного, — ответил Питер, и улыбка его стала ещё шире. — Просто одна гениальная идея. Извинился за наш импровизированный поединок. Ну и мы слегка заговорились, — небрежно бросил Питер, пиная попавшийся под ногу камешек.

— И всё? — с лёгким недоверием переспросила Гирда, прищурившись и заглядывая ему в лицо.

— Именно. Я голодный, словно живоглот. Интересно, что у нас на ужин? — решил сменить тему Питер, потягиваясь и демонстративно похлопывая себя по животу.

— Я тоже. Пошли смотреть, — поддержал его Роджер, и в его голосе прозвучало неподдельное воодушевление человека, который с обеда мечтал только об одном — добраться до еды.

После ужина, где они снова сидели своей большой дружной компанией за длинным столом, заставленным исходящими паром блюдами они почти в полном составе отправились на полигон. Вечерний воздух был свеж и прохладен, в траве уже начинали стрекотать первые сверчки, а над озером поднимался лёгкий туман. Полигон — огромное размеченное поле, огороженное деревянными трибунами и окружённое стеной леса, — встретил их шумом и суетой: там вовсю проходили приготовления для нового сезона Стражей и Разбойников. Рабочие докрашивали разметку, поправляли флаги факультетов на флагштоках, а по краю поля таскали брёвна для новых построек. У входа на полигон, возле массивной деревянной избы, служившей и складом снаряжения, и базой одной из команд, их уже ждал профессор Арчибальд. Он стоял, скрестив руки на груди и опершись спиной о слегка потемневшие брёвна, и его единственный глаз зорко следил за суетой вокруг. Рядом, на нижних ярусах пустующих трибун, сидели желающие вступить в сборную факультета новобранцы — в основном младшекурсники, нервно теребящие рукава курток и с надеждой поглядывающие на приближающуюся основную команду.

— Здравствуйте, профессор, — сказал Питер, подходя ближе. Вся остальная команда последовала его примеру, выстроившись полукругом. Арчибальд кивнул в знак солидарности — коротко, по-военному скупо.

— Как проходит первая учебная неделя? — поинтересовался он, окидывая их испытующим взглядом.

— Всё хорошо, профессор, — заверил его Алекс, и его голос звучал на удивление бодро.

— От тебя это слышать отрадней всего. — Арчибальд хмыкнул. — Предлагаю закончить с любезностями. На нижних трибунах сидят запасные — я думаю, вы их помните: Максимус Маккенли, Патриция Лесли…

— Мы помним, профессор, — остановила его Иви, коротко кивнув.

— Прекрасно. Выше сидят новенькие. Оставлять в резерве старых или нет — решать… — он остановился, провёл ладонью по старческому лицу, пересечённому множеством мелких и несколькими большими глубокими шрамами, и устало потёр переносицу. — Забыл. Совсем из головы вылетело. Я хотел попросить вас выбрать капитана команды.

Повисла тишина — такая глубокая, что стало слышно, как на дальнем конце поля перекрикиваются рабочие. Все резко замолчали и стали переглядываться: кто-то опустил глаза, кто-то уставился в темнеющее небо.

— Есть кандидатуры? — спросил Роджер, улыбнувшись и обводя взглядом застывших друзей. Алекс неловко кашлянул в кулак.

— Выдвигаю своего брата, — резко сказал Питер, и в его голосе не было ни тени сомнения.

— Ну, это очевидное решение… — Кара осмотрелась, как бы ища поддержки, и подняла руку.

— Достойный кандидат, — сказал Гюнтер, шагнул вперёд, хлопнул Алекса по плечу и тоже поднял руку. И спустя несколько секунд рук становилось всё больше — одна за другой они взмывали вверх, и вот уже почти вся команда стояла с поднятыми ладонями.

— Я выдвигаю Питера, — резко сказал Алекс, и его голос прозвучал на удивление твёрдо.

— Что ты делаёшь? — недоуменно спросил Питер. Он подошёл поближе и, понизив голос до шёпота, продолжил: — Это же была твоя мечта. Стать капитаном команды, как отец.

Алекс выдержал паузу, обвёл глазами лица друзей и заговорил — впервые за долгое время абсолютно серьёзно, без обычной дурашливой усмешки:

— Спасибо всем за поддержку, друзья. Я всем сердцем мечтал об этом… Но… — он вздохнул. — Иногда всё же мой разум пытается затмить его порывы. И это основная причина моего решения. Я часто бываю импульсивен, а капитан должен всегда действовать с холодной головой. И я думаю, все вы согласитесь, что мой брат — идеальный пример этому правилу.

Все снова замолчали. Ветер шевелил флаги на флагштоках, и синее полотнище Искателей то надувалось, то опадало.

— Голосую за Питера, — первой разрушила тишину Гирда. Она прижалась к нему плечом, а вторую руку подняла высоко вверх, и на её лице сияла спокойная, уверенная улыбка.

— Голосую за своего друга, Питера Кормака, — сказал Роджер, и его рука устремилась вверх.

— А я за своего, — примеру Роджера последовал и Дуглас.

— Если это твоё решение, — сказала Кара и без особого энтузиазма, но твёрдо, подняла руку следом.

— Мудрое решение от не всегда мудрого, но хорошего человека, — произнесла Иви, и её ладонь тоже взметнулась вверх.

— Если один друг просит проголосовать за другого — так тому и быть, — сказал заключительное слово Гюнтер, поднимая руку.

Питер обвёл взглядом строй друзей — все до единого стояли с поднятыми руками, и в сгущающихся сумерках это было похоже на безмолвную клятву.

— Даже не знаю, что и сказать, друзья. — Он стоял в лёгком, но приятном шоке, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я ценю ваше доверие и постараюсь его не подвести.

Арчибальд легко похлопал — даже слегка иронично, но в его глазах читалось одобрение.

— Отпразднуете это вечером. Я очень рад, что решение было принято единогласно. Надо сказать, давно я не видел такого единодушия. — Он извлёк из кармана синюю повязку с вышитой золотом буквой «К» и вручил её Питеру. — А теперь продолжу, что хотел сказать. Питер, как новоиспечённый капитан, ты волен сам решать, оставлять ли старых резервистов или взять новых. А также тебе нужны ещё двое человек в основной состав: защитник и охотник, или охотница. Отбор можешь проводить, как считаешь нужным.

Питер повязал ее на предплечье, чувствуя, как плотная ткань приятно сжимает руку, и выпрямился.

— Как здравомыслящий капитан, я прежде всего спрошу мнения у своей команды.

— Думаю, следует провести отбор, как нам в прошлом году, — предложила Иви, скрестив руки на груди.

— Поможете? — Питер обвёл глазами друзей.

— Ещё спрашиваешь! — сказал Алекс и хлопнул его по плечу с такой силой, что Питер едва не пошатнулся.

— Тогда ты вместе с Роджером берёте на себя налётчиков. Кара и Гирда — на вас поддержки. Дуглас поможет мне с ворами. Гюнтер, ищешь прежде всего себе партнёра: мне необходимо, чтобы вы стали единым целым, у вас самая важная позиция. Иви — аналогично.

— Вот это настоящий капитан! — восхищённо сказал Алекс. — Все за работу!

— И ещё! — окликнул Питер уже собравшуюся расходиться команду. Все устремили на него свои взгляды. — Я назначаю Алекса своей правой рукой. Он будет сердцем нашей команды, а я — разумом.

Алекс на мгновение замер, затем молча подошёл и крепко его обнял — так, что у Питера на секунду перехватило дыхание.

— Спасибо, братишка, — прошептал он, и голос его дрогнул.

Все зааплодировали, одобряя такое решение, и даже Арчибальд, прислонившийся к стене избы, позволил себе скупую улыбку.

— А теперь — за работу, Искатели!

Питер и Дуглас сразу же направились к нижней трибуне, где сидели члены команды, находившиеся в резерве на их позиции, — Конор Вудберри и Кристина Долсон. Конор, широкоплечий парень на год старше, лениво развалился на скамье; Кристина, невысокая девушка с собранными в тугой хвост волосами, сидела прямо, напряжённо выпрямив спину.

— Как ваш настрой? — спросил Дуглас, останавливаясь напротив.

— Мы сидим здесь уже второй час, как думаешь? — ответил Конор, не поднимая глаз.

— Никто не заставлял вас приходить так рано, — парировал Питер. Конор был на один курс старше ребят, а Кристина — с их потока, из параллельной группы. — Сейчас мы будем проводить повторный отбор среди вас и новоприбывших.

— То есть ещё не факт, что мы останемся в сборной? — уточнила Кристина, и её пальцы нервно сжались на краю скамьи.

— Всё зависит от вас, — ответил Дуглас.

— Я не собираюсь подчиняться младшекурснику, будь у тебя хоть две капитанские повязки! — вспылил Конор и резко встал со скамейки, нависнув над Питером.

— Тебя здесь никто не держит, — холодно парировал Питер, глядя ему прямо в глаза. — Показать, где выход?

Ответа не последовало. Конор сжал кулаки, но смолчал.

— Ладно, отбор так отбор, — разрядила обстановку Кристина, поднимаясь со скамьи. — Я лично нацелена связать своё будущее с «Асхаинскими грифонами», так что мне это место очень нужно.

— Планируешь идти в большой спорт? — уточнил Дуглас с интересом.

— Именно.

— Тогда можно начинать. — Питер повернулся к верхним трибунам и, сложив ладони рупором, крикнул: — Желающие играть на позиции воров, спускайтесь ко мне!

С верхних рядов загремели шаги. Спустилось ещё с десяток человек, и тут, среди множества незнакомых лиц, Питер увидел одно… до боли знакомое лицо. Сердце пропустило удар.

— Оливия? — вопросил Дуглас, удивлённо моргая. Питер стоял почти парализованный, не в силах отвести взгляд от неожиданной гостьи.

— Дуглас, — она кивнула в его сторону с лёгкой улыбкой. — Капитан… — она переместила свой взгляд на Питера и сделала шутливый реверанс, взмахнув невидимой юбкой.

— Неожиданная встреча… — всё, что смог из себя выдавить Питер. И, спустя несколько секунд затишья, во время которых Оливия смотрела на него с откровенным вызовом, он всё же попытался взять себя в руки. — Итак, вы все желаете представлять сборную нашего факультета. Ваша мотивация этого решения, конечно, важна, но сейчас меня мало интересует. Нам в команде нужны лучшие из лучших. И меня совершенно не волнуют ваши корыстные или возвышенные намерения — только ваш природный талант, навыки и физическая подготовка.

— Прекрасная речь, — ехидно сказала Оливия, опустив голову к левому плечу, и сделала несколько саркастических хлопков ладонями. Звук вышел одиноким и хлёстким.

— Разделимся на группы, — Питер проигнорировал её выпад, хотя желваки на его скулах предательски заиграли. — Половина идёт со мной на ристалище, половина — с Дугласом показывать свои навыки во взломе и карманных кражах. После меняемся.

На месте проведения поединков было плотно — там уже занимались со своими группами Роджер и Алекс, лязг учебного оружия и азартные выкрики разносились над полем, а также Гюнтер, отрабатывавший с новичками щитовые стойки. Но Питер нашёл один незанятый угол, отгороженный от остального поля деревянным забором.

— Кто желает выступить первым? — спросил он, обведя взглядом свою шестёрку.

— Я, — холодно ответил Конор, выходя вперёд и поигрывая дубинками.

— Прекрасно, — таким же тоном ответил Питер. — И выступать ты будешь против…

— Я вызываю на поединок вас, капитан, — перебил его Конор и ткнул пальцами, сжимавшими дубинки, прямо в грудь Питеру.

— Я принимаю…

— Позвольте мне угомонить эту выскочку, капитан, — таким же надменным голосом перебила его Оливия, делая шаг вперёд. Питер на секунду задумался.

— Испугался, Кормак?

Питер взвесил все за и против. С одной стороны, драться с Конором самому — значит поставить на кон авторитет. С другой — Оливия рвётся в бой, и это шанс увидеть, чего она стоит.

— Сначала одолей новенькую. Если справишься — тогда уже я буду учить тебя манерам.

Конор усмехнулся и театральным жестом провёл рукой от Оливии до ристалища, чертя воображаемый путь в воздухе.

— Милости прошу.

Оливия вышла в центр площадки, не сводя с него глаз. Затем, не торопясь, она достала спрятанный под курткой хлыст — длиной в три метра, с деревянной рукоятью, обмотанной чёрной кожей, и множеством хвостов, увенчанных металлическими шариками.

— Начинайте, — провозгласил Питер, отступая на шаг.

Не успела Оливия сделать и шага, как вдруг охнула, подвернула ногу и, упав на колено, принялась её массировать. Питер нахмурился и уже собирался остановить поединок, как она подняла голову.

— Всё нормально, — сказала она, и в ту же секунду резво вскочила на ноги.

— Продолжайте, — скомандовал Питер.

И как только Конор начал к ней приближаться, уверенный в своей победе, она разжала кулак и швырнула ему прямо в глаза пригоршню грязи, мелких камней и пыли, очевидно захваченных ею с земли в тот самый момент, когда она опускалась на колено. Конор взревел от неожиданности, зажмурился, на мгновение потеряв ориентацию, — и этого мгновения ей хватило. Оливия распустила хлыст, до этого зажатый кольцами в другой руке, и с резким свистом хлестнула его по левой ноге. Хвосты обвились вокруг щиколотки, металлические шарики глухо стукнули по кости. Конор потерял равновесие и рухнул на землю, подняв облако пыли.

— Победа Оливии, — провозгласил Питер. Хотя радости в его голосе не было.

— Нечестно! — выкрикнул разъярённый Конор, пытаясь встать и отплёвываясь от грязи.

— Всё по правилам игры. Это тебе не рыцарский поединок, — ответил ему Питер. — Думаю, мы можем с тобой прощаться. Ты не проходишь.

— Да я тебя! — он вскочил с земли и устремился в сторону Питера, занеся дубинку для удара. Питер встал в оборонительную стойку, уже готовясь отражать натиск, — как вдруг руку Конора с дубинкой прочно окутал хлыст Оливии. Она резко дёрнула его на себя, и Конор, сделав несколько неуклюжих оборотов вокруг своей оси, снова рухнул на землю — на этот раз лицом вниз. Все собравшиеся разразились хохотом. Не смеялись только двое — Оливия, которая лишь широко улыбалась, и Питер, чьё лицо оставалось непреклонно безэмоциональным.

— Это тоже по правилам, придурок, — весело сказала она. Затем наклонилась, выхватила у поверженного Конора дубинки и зашвырнула их далеко в сторону, в кусты у тропинки, ведущей обратно к школе. — Продолжим наш импровизированный турнир. У кого по итогу будет больше всего очков, имеет большие шансы попасть в сборную, но не забывайте, что я буду проверять не только ваши боевые навыки.

Все остальные участники показывали тоже вполне неплохой результат, но даже те, кто оказывался победителем в первом бою, терпели сокрушительное поражение против Оливии. Она использовала все возможные уловки, умело пользуясь длиной своего оружия. И хотя длина оружия воров не должна была превышать трёх четвертей метра по регламенту, кнут под эти требования формально подпадал — в скрученном виде он был достаточно коротким.

— Вполне неплохо для разбойницы с большой дороги, — сказал Питер, когда все её соперники были повержены и на площадке остались только они вдвоём.

— Святых среди нас нет, — парировала Оливия, стряхивая пыль с рукава.

— Я думаю… — начал было Питер, уже собираясь отводить свою группу в сторону следующего испытания.

— Не соизволит ли капитан сразиться с победительницей? — громко, на всю площадку, спросила она.

Все собравшиеся уставили на него свои глаза. Отступать было некуда.

— Соизволит, — сквозь зубы ответил Питер.

Они встали друг напротив друга. Закат уже почти догорел, и площадку заливал густой сиреневый сумрак. Она всё так же держалась от него на расстоянии, делая резкие выпады хлыстом в его сторону. Свист рассекаемого воздуха, сухие щелчки — Питер едва успевал уклоняться. После очередного такого выпада он, пользуясь полученной после мутаций «клинка» ловкостью, сделал резкий прыжок в её сторону и, совершив кувырок вперёд, резко сократил дистанцию. Схватил левой рукой её оружие, намотав хлыст на предплечье, и уже решил, что победил, — как вдруг она достала из-за пояса толстый металлический стержень и резким движением руки раскрыла его, превратив в полутораметровую стальную дубинку. И только его бешеная реакция спасла его: он, выгнув кисть второй руки, молниеносно обнажил лезвие скрытого клинка и парировал удар у самой ноги. Раздался звон стали. Не давая ей опомниться, он, всё ещё удерживая руку с хлыстом, сделал подсечку и повалил Оливию на землю.

— Сдаёшься? — спросил Питер, тяжело дыша и держа клинок над ней.

Оливия лишь улыбнулась и резко, скрестив свои ноги вокруг его, повалила Питера на себя. Он рухнул вперёд, едва успев отдёрнуть клинок в сторону.

— Теперь — сдаюсь, — выдохнула она, и её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его лица.

Питер резко вскочил, чувствуя, как горят щёки, и грозно на неё посмотрел. Она же, заметив его смущение, ехидно добавила:

— В прошлый раз тебе понравилось.

Затем, высоко подняв ноги, без помощи рук, на одной лишь инерции раскачки, оттолкнулась от земли и очутилась на обеих ногах — одним слитным, отточенным движением, вызвавшим уважительные возгласы зрителей.

— Теперь перейдём ко второй части отбора, — сухо произнёс Питер, стараясь вернуть голосу командирскую твёрдость. Он посмотрел в сторону избы, из которой как раз выходила группа Дугласа. Они встретились взглядом. Дуглас, заметив капитана, словно пытался прочитать в его глазах результат отбора, стремясь раньше времени узнать финальное решение.

Питер первым шагнул внутрь избы и окинул глазами помещение. Надо сказать, декораторы поработали на славу. Примерно это же он видел в начале Хоспия, во время их странствий в Пределе, но эта хижина была более богатой и ухоженной: вдоль стен висели пыльные гобелены с охотничьими сценами, а по углам стояли масляные лампы, бросавшие на пол дрожащие круги света. Посередине стояло четыре сундука с замками разной сложности — два навесных и два влитых прямо в крышки.

— Начинайте по одному, — скомандовал Питер, указывая на сундуки. — Кто вскроет все за лучшее время, тот победит в этом испытании.

Один за другим новобранцы подходили к сундукам, ковырялись отмычками, чертыхались, укладывались в неплохое время, — но последний замок, самый сложный, не поддавался никому. Как бы кто ни старался, сундук оставался запертым. И вот подошла очередь Оливии.

— Такой замок не вскрыть без знания кода, — сказал Питер, когда она приблизилась к последнему сундуку. Это был комбинированный замок: три кольца с выгравированными символами, которые свободно вращались относительно друг друга. Лишь зная нужную комбинацию, можно было открыть замочную скважину, и уже туда требовалось вставить ключ.

— Это вы так думаете, капитан, — усмехнулась Оливия, и в её глазах мелькнул профессиональный азарт. — Я вскрывала такие замки, когда вы ещё мирно жили в своих внешних землях.

Она прижала ухо к холодному металлу замка и приказала всем замолчать. В избе воцарилась идеальная тишина — только сверчок трещал где-то под половицами да масло потрескивало в лампах. После этого она стала по одному, очень медленно, крутить кольца. Питер, используя обострённые мутацией рефлексы, напряг слух. Удивительно, но когда кольца перемещались, можно было услышать очень тихий скрежет, а когда очередное кольцо доходило до нужного значения, слышался характерный — очень тихий и быстрый — щелчок. И когда замочная скважина наконец открылась, у всех, даже у Питера, глаза округлились от неожиданности. Дальше Оливия проделала уже привычную операцию — нажатие отмычками на подпружиненные пластинки внутри замка. Раздался последний, самый громкий щелчок, и сундук открылся, явив всем своё пустое нутро.

Все ей зааплодировали. Даже Питер — он хлопал медленно, но искренне. Он сам не знал о такой хитрости со слухом. Обычно он тратил уйму времени на проверку каждого угла в доме, чтобы найти записку с кодом.

— Думаю, выбор очевиден, — сказал он собравшимся. Как бы ему ни хотелось это признавать, Оливия была лучшей.

Они встретились с Дугласом на трибунах. Рядом с ним стояла Кристина, и вид у неё был довольный.

— Она доказала, что в запасе была заслуженно, — констатировал Дуглас, кивая на Кристину.

— А вот у меня замена, — без особого энтузиазма сказал Питер. — Пошли знакомиться с новой командой. Остальные, вроде как, тоже закончили.

На другой части трибун собралось двадцать человек: десять из нового основного состава и столько же из резервного. В сгустившихся сумерках лица были видны неотчётливо, но, когда Питер подошёл ближе, он увидел ещё несколько знакомых лиц. Это были не кто иные, как Рейчел и Гораций — оба стояли чуть поодаль, и вид у них был напряжённый.

— Какая встреча, — сказал Питер ироничным, немного злым голосом. — Вы надо мной издеваетесь? — обратился он к друзьям, обводя их взглядом.

— Этот парень показал высший класс, один выстоял против двоих — парней Алекса и Роджера, — развёл руками Гюнтер. — Ты сам сказал искать себе в пару лучшего.

— То же самое могу сказать о ней, — добавила Иви, кивая на Рейчел. — Выносливость, акробатика, фехтование — всё на самом высоком уровне. К тому же они нам клялись, что исправились.

— Слабо в это верю, — буркнул Питер и перевёл взгляд на Оливию, стоявшую рядом с Рейчел. — Но оспаривать ваше решение не буду. К тому же сам поступил так же.

— Капитан, — обратилась к нему Рейчел, делая шаг вперёд. — Мне кажется, что среди нас есть некое… напряжение.

— Это мягко сказано, — перебила её Гирда, скрестив руки на груди. Рейчел улыбнулась — открыто, без тени вражды, — и продолжила:

— Предлагаю на ужине собраться всем вместе и поговорить по душам.

— По душам и без вина? — усмехнулся Алекс, подмигивая Питеру. — У нас уже есть проверенное место для таких разговоров, да, братишка?

Питер промолчал. Он чувствовал, как усталость всего дня наваливается на плечи свинцовой тяжестью.

— После ужина, в моей комнате - Выпалил Алекс.

— А он мне уже начинает нравиться, — сказала Рейчел с улыбкой.

— В твоих интересах, чтобы разонравился, — грубо ответила ей Кара, сверкнув глазами.

— Ладно, — Питер потёр переносицу. — Хотя мне и не особо нравится эта идея, но собирать всех будешь ты.

— Да не вопрос, капитан. Только моя комната не резиновая, так что запасные — без обид.

— Но для меня же будет исключение? — вопросила Оливия, наклонив голову к плечу.

— Без неё мы не придём, — твёрдо добавил Гораций.

— Ладно. Иначе от этой встречи не будет смысла, — согласился Питер, которого этот день уже оставил без всяких сил.

— На том и порешили, — сказал Алекс и легко спрыгнул с трибуны. Он уже развернулся в сторону замка и сделал несколько шагов, увлекая за собой остальных.

— Куда собрались? — раздался за их спинами голос Питера.

Озадаченные ребята обернулись.

— Бег, пять километров вокруг полигона.

— Ты серьёзно? — спросила уставшим голосом Кара, и её плечи поникли.

— Дань уважения прошлому капитану. К тому же надо держаться в тонусе. Завтра встречаемся так же, после занятий.

— Кто-нибудь уже жалеет о своём решении? — весело спросил Алекс и, не дожидаясь ответа, побежал первым, растворившись в сумерках. Остальные усмехнулись, кто-то тяжело вздохнул, но спорить никто не стал — и вся команда, старые и новые, побежала вслед за ним, и дробный топот ног разнёсся над засыпающим полигоном.

В оговоренное время, в полночь, когда последние огни в окнах башен погасли и замок погрузился в густую, вязкую тишину, нарушаемую лишь далёким воем ветра в коридорах, вся команда собралась в гостиной факультета. Там, в полумраке, освещённом лишь тлеющими углями в камине, они молча переглянулись и, стараясь не шуметь, гуськом отправились в комнату Алекса. Тот уже успел подготовиться основательно: на полу, возле четырёх застеленных одеялами кроватей, красовался внушительный деревянный ящик «Разийского красного» с откинутой крышкой, а на импровизированном столе — двух сдвинутых письменных столах — громоздились тарелки с тем, что удалось утащить с ужина и с маленькой кухни в гостиной факультета: ломти сыра, вяленое мясо, горка оливок и целая россыпь сдобных булочек. Все устроились на четырёх кроватях, поджав под себя ноги или свесив их на пол, а посередине оставили два письменных стола, заставленных яствами. Поначалу обстановка в комнате была напряжённой — гости косились на хозяев, хозяева на гостей, звучали лишь сухие тосты «за встречу», «за победу на грядущих выходных», и бокалы поднимались с той осторожностью, с какой поднимают кубок с незнакомцем в таверне. Но спустя полдесятка бокалов и половину бутылок ледяная стена между ними начала таять, трещины поползли по ней, и вскоре она рухнула окончательно.

— Так что, чёрт возьми, у вас произошло год назад? — вдруг спросил Алекс, нарушая очередную затянувшуюся паузу и обводя всех слегка затуманенным, но цепким взглядом. Рейчел усмехнулась, отставила бокал и вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Они нас предали, — коротко ответила за неё Оливия, даже не подняв головы. Её пальцы рассеянно вращали бокал на столе.

— Мы не думали, что всё так далеко зайдёт, — парировал Питер, подавшись вперёд. — Это должна была быть обычная операция по внедрению.

— Мы должны были вести себя естественно, — добавил Роджер, и в его голосе прозвучало то ли оправдание, то ли сожаление.

— Это вас не оправдывает, — ответил Гораций, складывая руки на груди.

— Да ну? — тут же включилась в разговор Гирда, и её голос зазвенел. — А что оправдывает вас? Вы обычные головорезы.

— И тем не менее, Гирда, — парировала Рейчел, и её глаза холодно блеснули, — вы не имели права так поступать с нами. Я бы не так сильно обиделась, если бы вы просто вонзили ножи нам в спины. Сами были бы виноваты. Но вы позволили себе играть с нашими чувствами.

— Да, мы не святые, — поддержала её Оливия, поднимая глаза. — Их не существует. Мы делали такие вещи… — она усмехнулась, невесело и коротко. — Чёрт, да по нам с шести лет плачет виселица. Но мы никогда не чинили горе ради забавы, а уж тем более тем, кто в таком же скверном положении, как и мы.

— Именно поэтому я не приказала отпинать вас ногами и кинуть в клетку, — сказала Рейчел. — Вы сказали, что выросли на улице, как мы.

— Да вы прямо Робин Гуды, — усмехнулся Питер, откидываясь на подушку.

— Кто? — непонимающе спросил Гораций, нахмурившись.

— В моём мире есть сказка с таким названием. О благородном разбойнике, который грабил богатых людей, лордов, даже короля, и отдавал всё награбленное нищим.

— Короля? — Оливия удивлённо подняла бровь и усмехнулась. — Ну, до такого мы ещё не доросли. Хотя… — она многозначительно посмотрела на друзей.

— Ты хочешь рассказать им ту историю? — спросил Гораций, и его губы растянулись в улыбке.

— Да, но… для неё ещё выпито слишком мало вина! — Оливия резко встала, едва не опрокинув стол, и, подняв кубок над головой, провозгласила тост. Все потянулись за бокалами.

Так, слово за слово, бокал за бокалом, время перевалило далеко за полночь. Свечи оплыли, в комнате стоял полумрак, пропитанный винными парами и смехом.

— Так, что там была за история… — спросила Иви, когда они допивали последнюю бутылку, и её голос звучал уже совсем сонно.

— Какая история? — непонимающим голосом переспросила Оливия, моргая.

— Ну, что-то про Гобина Вуда… — подсказала Кара, зевая.

— Не знаю никаких Вудов! — внезапно громко выкрикнула Оливия и резко встала, задев стол плечом. Половина бутылок с жалобным звоном покатилась на пол, а одна, не выдержав, разбилась вдребезги.

— Боги… что с тобой не так? — спросил Гюнтер и, опустившись на корточки, принялся шарить руками по полу в поисках уцелевших бутылок, хотя в комнате и так было вполне светло от масляного светильника.

— Она всегда немного буйная, когда переберёт с выпивкой, — сказала Рейчел, обняла подругу со спины и, потеряв равновесие, вместе с ней рухнула на кровать.

— Вы хотели рассказать историю… Что-то про короля, разбойников… — пытался вспомнить Алекс, почёсывая затылок.

— Я вспомнил! — с внезапным энтузиазмом воскликнул Гораций и хлопнул себя по колену. — Как мы украли королевское серебро!

— Да хранят её боги… — инстинктивно прошептала Иви и уронила голову на скрещенные на столе руки.

— Королевское серебро?! — опешил Дуглас, и его очки съехали на кончик носа. — Да за такое вешают!

— Только если поймают, — подметила Оливия с кровати, не открывая глаз.

— Но нас таки поймали… — внесла ясность Рейчел, всё ещё лежа с ней в обнимку и глядя в потолок.

— Не мешай рассказывать историю! — возмутился Гораций и попытался ударить кулаком по столу, но, промахнувшись, звучно попал по голове всё ещё шарящего по полу Гюнтера.

— За что, су… — это было последнее, что Гюнтер произнёс, перед тем как затихнуть.

— Прости… ты там живой? — Гораций заглянул под стол.

— За него не волнуйся, давай уже историю! — нетерпеливо настаивал Алекс.

— Так вот. Узнали мы, значит, что на монетном дворе, который в промышленном районе, охрана ночью не очень-то яростно хранит богатство её величества…

— Да хранят… — пробормотала Иви и окончательно последовала примеру своего возлюбленного.

— Они каждый пятый день недели уходили играть в кости. Но всё же как минимум один человек всегда оставался. Но не в этот раз! У кого-то из них был день рождения!

— У Вуда! — вставила Рейчел. — Это же он нам и дал наводку в том подпольном казино…

— Из которого мы убегали после того, как нас поймали с утяжелёнными костями? — уточнил Гораций.

— Я не знаю… — попыталась вскочить Оливия, но Рейчел её удержала.

— Да ну, вы были в подпольном казино? — оживился Роджер, подавшись вперёд.

— Это уже другая история! Сначала я закончу эту. Так вот… у того, чьё имя нельзя называть, — он выразительно посмотрел на Оливию, — действительно был день рождения, и мы действительно познакомились с ним в этом поистине прекрасном заведении. Он же нам сказал, что на территорию можно попасть через дыру в заборе.

— Но забыл упомянуть об архитекторе этой дыры… — помогала ему Рейчел.

— Ты про ту собаку?

— Повезло, что у меня было с собой сушёное мясо.

— Повезло, что мы быстро бегаем! Ведь мясо ей не понравилось.

— И высоко прыгаем…

— Мы попали в литейный цех — горы серебра! — Гораций развёл руками. — И ни одной живой души, кроме нас.

— Кроме того придурка, которому приспичило в туалет… — добавила Рейчел.

— Если бы не кочерга, я бы его одной левой…

— Мы все тебе верим, дружище.

— В общем, проснулся я уже в их комнате, где вовсю шло празднование — вот как у нас сейчас. И уже казалось бы, что это конец…

— Если бы не наша находчивая подруга, да, Оливия? — Рейчел подтолкнула её локтем.

— Кого найти? — ответила та сонным, но серьёзным голосом.

— Она убедила их, что мы племянники этого нашего знакомого и пришли на праздник, но слегка заблудились, — продолжил Гораций.

— И они поверили? — сдерживая смех, спросила Гирда.

— Скорее в это поверило обильно выпитое вино.

— Именно оно и помогло нам не уйти с пустыми руками.

— И мои утяжелённые кости, — добавила Рейчел с гордостью.

— Напомните мне не играть с ними в кости, — смеясь, сказал Алекс. — Выпьем же за… О, чёрт!

— Что такое? — спросила Кара, которая от его крика проснулась и подняла голову с его плеча.

— У нас кончилось вино!

— Хвала богам… — тихо выдохнул Дуглас.

— Это катастрофа! — поддержал его Гораций. — Я что, просто так рассказывал такую историю?!

— Я так-то тебе помогала, — отозвалась Рейчел.

— Надо с этим что-то делать, — решительно сказал Алекс и поднялся на ноги.

— Ложиться спать? — с надеждой предложил Дуглас.

— На кухне точно есть ещё. Преподаватели же что-то пьют.

— Ты читаешь мои мысли, — поддержал его Гораций, поднимаясь следом.

— Смею заметить, эта идея не сулит нам ничего хорошего, господа и леди, — внезапно официальным тоном произнёс Роджер, но его губы уже расплывались в пьяной улыбке.

— Кроме вина! — парировал Алекс. — Кто со мной в это опасное приключение?!

— Я с тобой! В конце концов, я рыцарь! — Роджер хлопнул себя по груди.

— Мы с Оливией тоже, — добавила Рейчел и потянула подругу за руку. — Правда, подруга?

— Когда-то и меня вела дорога приключений, а потом… — Оливия задумалась.

— А потом ты напилась? — подсказал Гораций.

— Я знаю, как её поднять, — улыбнулась Рейчел и сделала глубокий вдох. — Вуд!

— Я не знаю никакого Вуда! — Оливия резко вскочила, и её мутный взгляд обвёл комнату. — Где я? Кто эти люди? — серьёзно спросила она, глядя на друзей.

— Это твои друзья. И мы идём гулять.

— Ну, раз уж ты так говоришь…

— Боги, да вы рехнулись, — призвал их к благоразумию Питер, с трудом поднимаясь с кровати.

— Питер, я твой брат? — Алекс посмотрел на него с пьяной серьёзностью.

— Ну, точно не сестра…

— Тогда ты идёшь со мной!

— Это максимально тупой аргумент, но почему-то он на меня действует… — вздохнул Питер.

— Потому что мы все чертовски пьяны, — весело ответила ему Гирда и, пошатываясь, поднялась. — И именно поэтому я тоже иду на эту чертовски глупую авантюру.

— Я тут одна не останусь, а то тоже усну, — добавила Кара, подхватывая за руку Дугласа, который смотрел на них с выражением вселенской обречённости.

— Эй!

— Ты идёшь с нами. Это комната только для тех, кто спит.

— Я уже почти…

— Не я устанавливала правила! И не тебе их нарушать, — с таким аргументом Дуглас поспорить уже не мог. И они выдвинулись в гостиную факультета.

Конечно, им в этот момент казалось, что они само воплощение скрытности — недалеко ушедшие от самого Инсидая, крадущиеся тенями, неслышные и неуловимые. Но реальность, как всегда, оказалась куда менее радужной, но не менее смешной. Длинный, тёмный коридор гостиной встретил их скрипом половиц и колышущимися тенями от затухающего камина. Они то и дело шатались из стороны в сторону, задевали плечами стены, натыкались на стойки с доспехами, которые предательски гремели, и то и дело норовили обо что-то споткнуться или что-то уронить. Но это никак не омрачало решимость наших искателей приключений. Кое-как, шикая друг на друга и сдерживая смех, они всё же смогли покинуть гостиную факультета и двинулись по замковым коридорам в сторону кухни. Кухня находилась аккурат под столовой, несколькими уровнями ниже, а еда попадала наверх на маленьком грузовом лифте, чей механизм тихо гудел даже ночью. Но удача в эту ночь не сильно благоволила нашим героям. На первом же повороте, у пересечения двух галерей, они нос к носу столкнулись с дежурившим старостой Знатоков — высоким, тощим парнем с бледным лицом и масляным фонарём в руке. Он опешил, и между ними секунд на десять возникла немая пауза, наполненная лишь потрескиванием фитиля.

— Вы что здесь делаете? Почему нарушаете комендантский… — не успел договорить он, как в его плечо с тихим чпоканьем вонзился дротик. Глаза старосты закатились, и он начал заваливаться вперёд.

Друзья обернулись. Перед ними стоял слегка напуганный, тяжело дышащий Дуглас, в чьей руке всё ещё была зажата духовая трубка. Руки его дрожали.

— Хорошо сработано! — сказал Алекс и хлопнул его по плечу, заставив вздрогнуть.

— Теперь нам всем утром точно крышка… — причитал он же, глядя на лежащего без сознания старосту.

— Это если он нас опознает. К тому же это уже проблемы завтрашнего дня, — подбадривала его Рейчел, осторожно перешагивая через вытянутые ноги.

— Вообще-то уже сегодняшнего… — поправил её Гораций, глядя на стрелки своих наручных часов.

— Это не так важно, — отмахнулась она.

— Что это вообще было? — с интересом спросил Роджер, разглядывая дротик.

— Уже забыл, как такими же нас всех положили спать Наблюдатели на неделе самостоятельности? Экстракт одной болотной травы. А трубку я оставил себе на память. Хорошая вещь, — Дуглас нервно улыбнулся.

— Это, конечно, всё замечательно, — сказала Гирда, выглядывая из-за угла, — но нам надо делать ноги, а то такой грохот очень легко могли услышать.

— Мне уже кажется, что это была очень плохая идея, — сказал Питер, когда они спешно покидали место происшествия, почти бегом удаляясь по коридору.

— Это потому что вино начинает выветриваться, братец. Поэтому надо спешить, — ободрил его Алекс, задорно сверкнув глазами.

Вторая часть их пути до кухни обошлась без эксцессов. Больше дежурных они не встретили, и вскоре перед ними предстала массивная деревянная дверь с примитивным навесным замком — старым, но крепким на вид.

— Ну, это как-то несерьёзно, — усмехнулась Оливия, выходя вперёд. Она извлекла из рукава тонкие отмычки, и меньше чем за минуту с замком было покончено. — Дамы вперёд, — сказала она и по-джентльменски распахнула дверь.

И тут — щелчок оборвавшейся нитки, и над их головами раздался пронзительный вой колокольчика, заметавшийся по каменным стенам.

— Сигнализация! — констатировал факт Питер. — Лучшая воровка, да? — саркастично спросил он, оборачиваясь к Оливии.

— Не надо всё сваливать на меня! — огрызнулась та.

— Заткнитесь и берите всё, что не приковано! — рявкнула Рейчел, первой врываясь в кухню. — У нас максимум несколько минут. Гораций, Алекс, Роджер — за мной, я уже вижу стойки с вином. Остальные — еда!

Питер и остальные начали судорожно закидывать в школьные рюкзаки всё подряд, не особо разбирая, что именно туда попадает. В ход шло всё: свежие овощи, буханки хлеба, круги сыра, связки колбас, какие-то банки с прошлогодними заготовками.

— Уходим! — крикнул Алекс, запихивая последнюю бутылку под куртку. И, звеня рюкзаками, вся компания направилась к выходу. Но едва они добежали до поворота, как увидели: из-за следующего уже виднелись колышущиеся огни масляных фонарей и слышался грохот тяжёлых шагов. Они хотели было развернуться, но за спиной разворачивалась точно такая же картина. Казалось бы, ситуация патовая.

Но тут…

— Сюда! — выдохнул Алекс и резко дёрнул за неприметный факел на стене. Раздался тихий скрежет, и в тупиковой стене, где ещё мгновение назад была сплошная каменная кладка, появилась узкая дверь, из которой пахнуло подвальной сыростью. Питер на мгновение замер — он уже подумал, что спит. Но, не долго задумываясь над данным вопросом, вслед за остальными шагнул внутрь. Алекс дёрнул за рычаг на внутренней стороне, и когда свет фонарей был уже совсем близко, замаскированная дверь с глухим стуком вернулась в исходное положение, погрузив их в полную темноту.

— Это было… просто супер! — выдохнула Рейчел в темноте, и её голос дрожал от адреналина.

— Не знаю, как вы, а я уже окончательно протрезвела, — сказала Кара, прислонившись спиной к холодной стене.

— И почему именно из-за вас я всегда нахожусь на грани чего-то плохого… — вопросил в пустоту Дуглас, и его голос эхом разнёсся по тёмному проходу.

— Потому что мы хорошие друзья, — ответил ему Алекс, и по голосу было слышно, что он улыбается.

— Боги, Кормак, ты часом не замаскированный чародей? — спросил Гораций. — Откуда ты знаешь об этой двери?

— Я знаю этот замок как свои пять пальцев. Может, даже чуть лучше. Мы выйдем куда дальше, чем хотелось бы, но там нас уж точно не будут искать.

— Все старосты будут нас искать неподалёку отсюда, — подтвердила Гирда.

— Напомни в следующий раз вырубить тебя, если в твою голову ещё раз придёт подобная идея, — сказал Питер, обращаясь к Алексу.

— Как после Чикаго? — спросил он с вызовом.

— Какое Чикаго? — непонимающе спросила Оливия, и в её голосе проснулось жгучее любопытство.

— Как говорил один мой знакомый, — Алекс посмотрел на Горация, — для этой истории ещё выпито слишком мало вина…

Когда они вернулись в гостиную, их друзья уже в той или иной мере пришли в себя. Те, кто оставался, успели выспаться и теперь смотрели на ввалившихся в комнату заговорщиков с усталым любопытством. Спустя какое-то время, когда были откупорены новые бутылки и расставлены тарелки, Алекс, устроившись в центре на полу, поведал искушённой публике об «инциденте в Чикаго». Он говорил в красках, размахивая руками, и даже те, кто уже слышал эту историю, слушали затаив дыхание.

— Беру свои слова назад, — сказала Рейчел, когда он закончил. — Вы по сравнению с нами настоящие психи. Я вам даже завидую.

— В особенности мне понравился момент с агентами. Правда, версия Питера показалась мне намного правдивее, — добавила Оливия. Все засмеялись, и даже Питер не сдержал улыбки.

— Да говорю же… я им просто подыгрывал, — в обычной для себя манере стал оправдываться Алекс, но его уже никто не слушал.

— Знаете, до этого вечера я думал, что вы просто кучка придурков и зубрил, — признался Гораций, поднимая бокал. — Но, видят боги, я очень глубоко ошибался.

— Так выпьем же за нахождение истины! — сказал Роджер, и все подняли бокалы.

— За нахождение истины, — повторили они синхронно, и звон стекла разнёсся по притихшей комнате.

Питер снова очутился в бескрайнем, темно-синем пространстве, бродя по водному полу, расходившемуся кругами от каждого его шага. Вокруг — ни звука, лишь далёкий, утробный гул, словно дышит само мироздание. И тут он увидел одинокий, стоящий в пустоте вход в пещеру — неровный провал, из которого сочился бледный, молочный свет.

— Пещера? Это что-то новенькое… — сказал Питер и без особого энтузиазма зашёл внутрь.

Перед ним возникло такое же бескрайнее пространство, но отличала его одна очень важная деталь: бескрайняя, уходящая во все стороны, похожая на паутину композиция белых, переплетающихся нитей. Они натянуты были повсюду — сверху, снизу, уходили в бесконечность, мерцали и дрожали, словно живые.

— Впечатляет… — прошептал он сам себе.

Он продирался через эту композицию, сам не понимая куда. То и дело задевая нити, он слышал различные голоса: возгласы, крики, смех, плач — радостные, воинственные, печальные, которые будто возникали прямо у него в голове. И в один момент, в самом сердце этого бескрайнего лабиринта, он увидел женщину в тёмной мантии. Она стояла возле чего-то похожего на гигантский ткацкий станок, проводя рукой сквозь бесчисленное число новых нитей, и те послушно скользили между её пальцев.

— Кажется, мы ещё не знакомы, — сказал Питер, останавливаясь в нескольких шагах. — Но, смею предположить, поскольку из вашей «безумной семейки» я не знаком только с двумя, что ты та самая Суддума — богиня дня и ночи. Но сейчас ты мне отчего-то напоминаешь безумную швею. Интересно, почему?

— Вот мы и встретились, Питер Кормак. — Она развернулась к нему, всё ещё держа одну руку на нитях, и голос её был тих и спокоен. — Именно тогда, когда и предначертано.

— Что, прямо в эту ночь? Прошлое твоё пророчество показалось мне не очень-то точным. У тебя в них присутствует некий разброс в точности. Может, ты кубик подбрасываешь?

— Я никогда не вижу всей картины будущих событий целиком. Лишь нити… фрагменты… Некоторые длиннее, а некоторые менее разборчивы. — Она не обращала внимания на его наглость и язвительность.

— Будущего? Не льсти себе. Ты видишь лишь его возможные исходы.

Богиня усмехнулась. И на её старческом, изборождённом морщинами лице появилась снисходительная улыбка.

— Вы, люди… такие наивные…

— Ну, уж точно не наивней эльфов, которые с помощью массовых жертвоприношений заключают сомнительную сделку с древними, как сам мир, изуверами. Хватит этого маскарада — покажи своё истинное лицо.

Богиня кивнула. И перед лицом Питера предстало такое же старческое лицо, но теперь — благородного белокожего эльфа с такими же, как мантия, белыми длинными волосами, струящимися по плечам. Глаза её были бездонны и пусты, как само это пространство.

— Твои попытки задеть меня, мальчик, не увенчаются успехом. В тот момент я излагала великому совету и королю то, что сулили мне видения.

— Твои «видения» похожи на сломанный телефон, если ты вообще знаешь, что это такое. Всё это бред.

— Вы, люди, думаете, что вы сами хозяева своей судьбы. Что ваш выбор имеет какое-то значение… Но всё было предрешено задолго до вас. Каждое ваше действие… — она подняла взгляд наверх, в бесконечное переплетение нитей, — лишь очередное переплетение нитей судьбы. Все ваши победы и поражения, весь ход вещей, вся суть бытия — всё находится в этом плане мироздания.

— Я будто разговариваю с поехавшей каргой, честное слово. — Питер улыбнулся, но его уверенность пошатнулась. — Это бред. Только мы сами хозяева своей судьбы. Я могу прыгнуть — теперь присесть — сказать внезапное «диван», «бла-бла-бла». Это всё тоже решили твои нити? За кого ты меня принимаешь…

Она снова улыбнулась — мягко, почти ласково.

— Не в таких мелочах, мальчик.

— Что тебе от меня нужно? — едва скрывая злость, спросил Питер, чувствуя, как в груди закипает ярость.

— Ты же сам желал встречи со мной.

— Пророчество. Я хочу услышать его из первоисточника.

— Ничего нового ты от меня не услышишь. Тебе передали его в первозданном виде.

— Что оно означает?

— То, что в нём и сказано. — Она снова улыбнулась.

И в этот момент в Питера будто вселился демон. Он яростно взревел, эхо его крика прокатилось по бесконечному залу, подскочил к Суддуме и мёртвой хваткой вцепился в её плечи.

— Что это значит?! Что такого вырвалось из твоей дрянной пасти, из-за чего меня лишили нормальной жизни?! Из-за чего вся твоя клика «братьев и сестёр» донимает меня?! Угрожает мне?! Сулит богатства и божественное вознесение?! Говори, старая ведьма! Или я клянусь всеми богами во всех мирах — я найду способ тебя прикончить! Тебя и всю твою паршивую «семейку»!

Суддума даже не шелохнулась. Она посмотрела ему прямо в глаза, и её губы снова изогнулись в улыбке.

— Именно об этом и говорится в пророчестве, Питер Кормак.

— Хватит говорить…

И в этот момент прозвенел будильник.

И в этот момент прозвенел будильник. Его резкий, металлический трезвон ввинтился в висок, разрывая тягучую тишину комнаты и заставляя подскочить на месте. Питер вскочил, покрытый ледяным потом, судорожно хватая ртом спертый воздух. Он обнаружил себя на полу, посреди настоящего поля боя из множества пустых бутылок, которые тускло поблескивали в сером утреннем свету, сочившемся сквозь тяжелые шторы. В комнате стоял тяжелый дух перегара и чего-то сладкого, напоминающего прошлогодний сидр. Из динамика под потолком, как всегда по утрам, заиграл имперский гимн — торжественные, медные звуки, от которых сейчас чугунный колокол в голове лишь загрохотал с новой силой, наполняя пространство невыносимой вибрацией.

— Боги… Голова раскалывается, — простонала Кара, пытавшаяся вслепую выбраться из-под заснувшего на ней Алекса. Тот лежал, раскинув руки и ноги, словно морская звезда, совершенно не реагируя на ее вялые попытки сбросить его с продавленного дивана. Ее волосы, обычно собранные в аккуратный хвост, теперь превратились в спутанное гнездо с застрявшим в нем пером из подушки.

— Кто-нибудь помнит, что было ночью? — спросил Роджер, сидя на полу и тщетно пытаясь нашарить рукой собственную обувь, улетевшую под стол. Его голос звучал глухо и простуженно, а сам он выглядел так, будто по нему прошелся табун.

— Мне снился такой бредовый сон… — медленно, с трудом ворочая языком, сказал Алекс, наконец-то разлепляя глаза и глядя в потолок, где в углу разрасталось сырое пятно. — Будто бы мы ограбили кухню посреди ночи.

— Это был не сон, а твоя очередная безумная идея, — поправил его Питер, морщась от нового, особо громкого аккорда гимна и пытаясь стереть с лица липкую паутину.

— Если это действительно так, то знакомство прошло на славу… — сказала Оливия, которая с трудом приняла вертикальное положение, держась за спинку стула. На ее щеке до сих пор красовался отпечаток складок чьей-то куртки. — Жаль, я отрубилась посреди веселья.

— Ты тоже с нами была, — поправила ее Рейчел, сидевшая в углу и сосредоточенно пытающаяся распутать шнурки на сапоге, завязанные в совершенно немыслимый морской узел.

— О нет… По-моему, я усыпил дротиком дежурного. Нам всем конец… — стал причитать Дуглас, обхватывая голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону, уставившись в одну точку на грязном полу.

— Если тебя это успокоит, попадание было первоклассное, — подбодрил его Гораций с ноткой искреннего восхищения, разглядывая опустевшую духовую трубку Дугласа, валявшийся у двери.

— Это, конечно, все здорово. Но до уроков меньше часа. Так что пошли быстрее, — добавила Гирда, уже стоя на ногах и пытаясь собрать рассыпавшиеся по полу бутылки, действуя с четкостью, несвойственной их нынешнему жалкому положению.

— Еще бы вспомнить, как ходить… — простонала Иви, которая предприняла героическую попытку встать с кровати, но ноги ее не слушались, и она тут же осела обратно, ухватившись за смятое покрывало.

— Я вообще уснул, когда копался под столом… странно, — высказался Гюнтер, держась за ноющий затылок и с недоумением рассматривая в своей ладони горсть хлебных крошек. Все засмеялись, и этот дружный, хоть и болезненный смех, смешанный со стонами, окончательно разогнал остатки тяжелого, пьяного сна, вернув их в реальность нового учебного дня.

Неделя пронеслась стремительно, как горная река после ливня. Скандал с «ночными похитителями кухни» так и не утих, а, напротив, стал главной тайной школы. Никто так и не опознал вчерашних героев, коими их нарекла директор Клариса ван Дерли на всеобщем завтраке, когда ее голос разнесся под сводами трапезной. За их «головы» даже, как в лучших вестернах из коллекции отца, объявили награду — целую тысячу грифонов престижа за любую информацию о хулиганах. Сумма была неслыханной, и каждый стукач в школе теперь смотрел на однокурсников с прищуром, вынюхивая малейшие детали. Амелия все еще вынашивала свой план мести старшему брату, коим, впрочем, еще ни с кем не поделилась, лишь изредка загадочно улыбалась, глядя на вечно веселого Алекса. После их памятного ночного приключения, ребята, с небольшим скрипом, но безоговорочно приняли в свою компанию недавних врагов: Оливию, Рейчел и Горация. Учились они на одном курсе, но в параллельных группах, так что большую часть занятий они все же посещали своей нерушимой четверкой. Каждый вечер, едва последние лекции подходили к концу, они проводили за неустанными тренировками на поле за школой, пока заходящее солнце уже не начинало золотить последние лучи, прощаясь со стенами школы. Пот градом катился по их лицам, мышцы гудели от усталости, а легкие горели огнем. Ведь уже в эту субботу им предстояла первая игра сезона. Питеру, как капитану команды, победившей в прошлогоднем сезоне, представлялось право выбрать себе первого соперника. Посовещавшись с командой в комнате отдыха, было решено «кинуть белую перчатку» наблюдателям. И это выражение имело не переносной смысл. Питеру действительно пришлось разыскивать капитана их команды в лабиринтах школьных коридоров и проделывать данный «ритуал», чувствуя себя персонажем старинного романа. Разыскал он его там же, на стадионе, в самый разгар их законного тренировочного времени. Их команда «очень удачно» решила потренироваться, оккупировав все поле и нагло игнорируя расписание, висевшее на доске. Слово за слово, дерзкая шутка Алекса, в коей он упомянул кого-то из древней, но сомнительной родословной их капитана, Гевина Стерта — того самого, кто поймал их группу на болотах в прошлогоднюю неделю самостоятельности. И обычная процедура вызова, с бросанием белой перчатки под ноги, чуть не обернулась дракой «стенка на стенку» прямо на истоптанном поле. Приструнить их, уже сжавших кулаки, удалось только завхозу, мистеру Гроуву, который с ведром и метлой в руках весьма кстати проходил мимо стадиона, и его громогласный окрик заставил обе группы отпрянуть друг от друга. Оканчивала эту безумную и полную событий учебную неделю вторая лекция профессора Декелли по истории. Воздух в аудитории был сонным и душным от дыхания десятков уставших студентов.

— Надеюсь, все выучили даты с прошлой лекции, — обвел взглядом сонную аудиторию профессор Декелли, когда с глухим стуком захлопнул тяжелую дверь в лекционную аудиторию. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое витражное окно, медленно полз по запыленным партам. — Год восхождения на престол короля Десмонта, Мартинес? — профессор строго посмотрел поверх своих очков-полумесяцев на сидящего рядом с Дугласом Роджера. Тот подскочил как ужаленный, стул под ним предательски скрипнул.

— Одна тысяча пятьсот… — он замешкался, чувствуя, как под пристальным взглядом преподавателя краска заливает лицо. В голове было пусто, лишь эхом отдавался утренний гимн.

— Семьдесят третий, — подсказал ему едва слышным шепотом Дуглас, не поворачивая головы и прикрывая рот ладонью.

— Семьдесят третий! — выпалил Роджер с огромным облегчением.

— На экзамене тоже будете спрашивать у друга? Впрочем, до него еще далеко, — язвительно заметил профессор, закладывая руки за спину. Он подошел к кафедре, и его мантия взметнулась облаком пыли, затанцевавшей в свете. — На прошлой лекции мы говорили о том, в каком состоянии подошло к объединяющей войне наше с вами королевство. Сегодня мы с вами поговорим про западных соседей — про Офрал. Кто мне скажет, какой там была форма правления до объединения? — руку поднял, как обычно, Дуглас, и его аккуратно поднятая ладонь смотрелась одиноко, как флаг на пустой крепостной стене.

— А чем остальные занимались в прошлом году? У вас были хорошие оценки на экзаменах? — негодовал профессор, смотря на одинокую руку и обводя взглядом притихших студентов. — Ладно, Шелкби, говорите.

— Конфедерация подземных городов-государств, — четко и без запинки произнес Дуглас.

— Именно! — одобрительно кивнул профессор Декелли, начиная расхаживать вдоль кафедры, и его шаги гулко отдавались в тишине. — Как мы с вами помним с позапрошлого года, с первого курса, помним же? — он недовольно и с явной укоризной посмотрел на недавно проснувшуюся аудиторию. — Примерно в пятисотом году от Великого Взрыва произошло одно очень важное событие, определившее судьбу всего запада. Кто-нибудь вспомнит, какое? — руку, неожиданно для себя же, поднял Питер. Воспоминание о разговоре с Меннизом в межпространстве вспыхнуло в его мозгу.

— Да, мистер Кормак? — удивленно вскинул бровь профессор.

— Исчезновение гномов? — спросил он, сам до конца не веря, что решился озвучить эту мысль.

— Вы совершенно правы! Сорок грифонов престижа вашему факультету, — оживился профессор, и его глаза блеснули. — Гномы и, предположительно, бывшие у них в рабстве горные орки, бесследно исчезли. Никто не знает почему. Ученые до сих пор ломают копья в спорах, предполагая, что в ходе их очередного эксперимента у них что-то пошло фатально не так. Они были великими учеными и инженерами, непревзойденными мастерами своего дела. О кристаллах силы, которые носит каждый из нас, — он демонстративно взял в руки свой, светящийся ровным, теплым желтым светом, висевший у него на шее на простой серебряной цепочке, — они знали намного больше нашего. Если для нас они — катализаторы нашей внутренней силы, магии, талантов, помогающие направить энергию, то для них они были чем-то совершенно большим, чем-то за гранью нашего понимания. При помощи них они создавали могущественные боевые машины из стали и меди: ездящие, грохочущие на гусеницах, ходящие на многочисленных сочлененных ногах и даже летающие, рассекающие воздух с жутким свистом! — по аудитории пронесся восхищенный шепот. — Они были величайшей силой на континенте, громя нас, людей, а также орков и ардовани из нынешних топей. Было ли это подарком богов или же плодом их собственного гения, тем, что пока для нас за гранью понимания, — неизвестно. Ясно одно: для наших предков это массовое исчезновение стало самым настоящим подарком судьбы. Наши предки стали стремительно занимать их бывшие вотчины. Великие, высеченные в скальной породе подземные города: Маханат, Сафир, Бриланд, Амаз и другие. Но делом это было отнюдь не простым и крайне опасным. Владения своих создателей ревностно охраняли оставшиеся одинокими автономные механизмы, древние стражи, не знающие усталости и пощады. Охранные системы гномов убивали сотнями первооткрывателей из нашего рода, сжигая их магическим огнем или разрывая на части стальными манипуляторами. Даже сейчас, когда на очередных раскопках в Офрале находят новые, неизведанные закутки древних городов, не обходится без жертв, наткнувшихся на коварные ловушки и пробудившихся от спячки древних стражей. Города развивались обособленно друг от друга, как государства-крепости. Но со временем их правители начали торговать, находя все больше общего друг с другом, иногда даже раскапывая древние, неработающие подземные транспортные узлы гномов, огромные туннели, соединяющие их когда-то в одну большую, невообразимую сеть. Так и сформировался их торговый альянс, позднее реформированный в конфедерацию. По своему могуществу к началу объединяющей войны они ничуть не уступали нам, а где-то даже и превосходили, имея в своем распоряжении лучшие рудники и технологии. Их тяжелая пехота с длинными, ощетинившимися пиками, именуемая позже «гоплитами», была несокрушимой стеной, которая могла сдерживать десятикратные силы противника на узких горных перевалах Офрала, превращая каждое ущелье в мясорубку. Нетрудно догадаться, кого покорить юному королю Десмонту было сложнее всего. Наше королевство к началу войны фатально зависело от торговых поставок из Офрала. Более семидесяти процентов всех руд и металлов мы получали именно оттуда. Ходят слухи, что перед началом войны, когда мастер над финансами, дрожа от страха, показал королю текущее состояние нашей экономики и сказал: «Ваше Величество, наших запасов металлов хватит лишь на несколько месяцев войны с Офралом. Наша армия останется беззащитной», король лишь усмехнулся в ответ и сказал: «Этого не произойдет. Мы пополним запасы, когда начнем переплавлять их доспехи. А после взятия Сафира я пришлю в их великий совет в Маханате свой памятник, выплавленный из бронзы их же боевых машин». В аудитории повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь скрипом перьев.

До конца занятия дети, все еще находясь под впечатлением от услышанного, выполняли задания из учебника, тихо переговариваясь и склоняясь над пергаментами. Они составляли подробные таблицы и чертили карты с расположением легионов у неприступных горных границ Офрала, отмечая каждый перевал и ущелье, представляя, как когда-то там гремела сталь и лилась кровь их предков.

И вот наступила суббота. Утро выдалось ясным и по-особенному звонким. В большой школьной столовой, украшенной выцветшими знаменами факультетов, за длинным дубовым столом собрался весь основной состав сборной, а вместе с ними и три «добродетельницы» — Элен, Рандви и Амелия, которые пришли поддержать ребят перед игрой. В воздухе витал густой аромат свежей выпечки и пряного чая, но почти никто не притронулся к еде. Все оживленно обсуждали предстоящую игру, нервно постукивая пальцами по столешнице и поглядывая на высокие окна, за которыми ветер гонял по небу редкие облака.

— Какой у нас план, капитан? — спросил Алекс у Питера, отставляя в сторону кружку с нетронутым тыквенным соком. За эти дни Питер основательно погрузился в изучение этой игры. «Подумать только, второй год подряд играть в сборной и знать, по сути, только ее правила», — подумал он еще в день своего избрания и в тот же вечер взял из пыльной библиотеки тяжелую, пахнущую старым пергаментом книгу «Стражники и Разбойники — подробная история и анализ спорта», за авторством некоего Корнелия Гидсбери — некогда прославленного капитана команды «Быки Маркарта». Книжка была не очень свежей, двадцатилетней давности, с пожелтевшими страницами и подпалинами на углах. Но, как заявила библиотекарь мадам Труди, поправляя очки на носу, именно ее всегда берут у нее новоизбранные капитаны сборных. Чтиво это было весьма занимательным и поглотило Питера на несколько вечеров. Данный спорт был изобретен незадолго после объединяющей войны, на самом первом «собрании ветеранов великой войны», когда бывшие солдаты некогда враждующих государств, еще носившие шрамы от мечей друг друга, впервые отдавали друг другу воинские почести. Конечно, на первом же таком собрании, где встретились люди, еще помнившие вкус крови на губах, возникли жаркие конфликты. И дабы их решить, направив ярость в мирное русло, и избавить новую, еще хрупкую империю от призраков реваншизма и новой междоусобицы, и были изобретены «стражники и разбойники». Здесь сборные сначала королевств, а затем городов и регионов могли помериться своими силами в честной, но жестокой борьбе. Изначально правила были куда более суровыми, под стать тому времени: никакого учебного оружия, никаких запрещенных приемов, лишь глухие шлемы и деревянные щиты. Но, когда уже на десятом турнире игра, толком не успев начаться, превратилась в кровавую баню с переломанными конечностями и проломленными головами, правила жестко скорректировали высочайшим указом. Так они и стали иметь более привычный, цивилизованный облик, где ценилась не грубая сила, а тактика и ловкость. В этой же книге Питер и подчерпнул множество новых для себя тактик, разглядывая пожелтевшие схемы на картах.

— В начале игры будем играть в «гамбит Десмонта», если что-то пойдет не так — переходим в «Офральскую оборону», — машинально ответил Питер, все еще прокручивая в голове выученные схемы. Ребята посмотрели на него как на «колдуна», читавшего непонятное заклинание на давно мертвом языке. Повисла секундная пауза.

— Пояснишь? — спросила Рейчел, первой нарушив тишину. — Мы не такие умные, как ты, о великий капитан, — сказала она намеренно раболепной интонацией, склонив голову и сложив руки в молитвенном жесте.

— Можно и не язвить, — усмехнувшись, ответил Питер. — Сейчас объясню. В начале игры вы вчетвером, — он кивнул в сторону Гюнтера, Алекса, Роджера и Горация, — штурмуете их базу. Идете напролом, поднимая как можно больше шума.

— И оставляем нашу базу без защиты? — непонимающе спросила Кара, и ее вилка со звоном упала на тарелку. — Это же безумие, капитан.

— Дослушайте, — так же спокойно продолжил он, поднимая руку. — Вы, — он указал на Кару и Гирду, — прячетесь на крыше нашей базы, как снайперы в засаде. Пусть себе спокойно заходят, решив, что ваш капитан умалишенный. И когда они, нагруженные нашим добром, предвкушая легкую победу, выйдут наружу, вы открываете огонь в их надменные спины.

— А что делаем мы? — спросила Рейчел, подавшись вперед.

— А мы, дамы, вместе с Дугласом, осуществляем «переход через крону». Ходим вместе, прочесываем центр карты и ищем их воров и охотников, поддержку. Наша основная задача в первую фазу — лишить их как можно большего количества игроков, перебив их легкие силы, при этом сохранив свои замены нетронутыми.

— Звучит… Смело, — лишь смог выдавить из себя Алекс, нервно почесывая затылок.

— Ты что-то там говорил про «Офральскую оборону»? — заметила Гирда, прищурившись. Она всегда цеплялась к деталям.

— Это запасной план, — кивнул Питер, переходя на шепот, как заговорщик. — Чем-то похоже на то, что мы осуществили в прошлом году. При их численном перевесе стражи вместе с налетчиками охраняют базу, выставив перед ней живую стену. Поддержка сидит в засаде, как паук, ждя свою неосторожную жертву. Воры ищут кубок и прячут его где-нибудь на задворках, их в тени охраняют охотники. Вязкая, изматывающая тактика.

— Отличный план, командир, — заключил Гюнтер, сжав кулак. Питер посмотрел на большие часы, висевшие над преподавательским столом. Время неумолимо приближалось к полудню. Скоро игра. — Как там говорил Лютер? «За добычей, волки!»

Игру традиционно судили трое преподавателей, занявших свои места на высокой судейской вышке, откуда открывался вид на все поле. Декан драконоборцев, грузный Бранштейн с мощным свистком на шее, декан знатоков Ходж, нервно поправляющий пенсне, и вместо Арчибальда — деканам строжайше запрещалось судить на играх своего факультета, — игру судил преподаватель стрельбы из лука Арктрус. Команды традиционно выстроились в две шеренги напротив друг друга на вытоптанной площадке перед декорациями деревни. Шеренга искателей медленно, с каменными лицами прошла мимо стоявших с таким же каменным видом наблюдателей, и каждый игрок нехотя, едва касаясь, пожал каждому руку, задержав взгляд на противнике чуть дольше положенного.

Питер приказал сразу же после пронзительного свистка, разрезавшего воздух, приступить к исполнению плана. Четверка налетчиков и стражей тут же сорвалась с места и скрылась в узких проулках. Их же группа из четырех человек растворилась на рыночной площади, где актеры-жители в льняных рубахах и чепцах изображали мирную жизнь, торгуя овощами. Если кто-то увидит вора или охотника, надо было крикнуть кодовую фразу «Хлеб нынче подорожал!». Не прошло и пяти минут напряженного блуждания, как ее, едва слышно, но четко, произнес Дуглас, кивнув в сторону колодца. Незаметно соединившись, они бесшумными тенями направились в западную часть деревни. Проследив за вором-наблюдателем, одетым в серый неприметный плащ, они обнаружили, как тот, беспрестанно оглядываясь, юркнул на задний двор покосившегося дома с заколоченными ставнями. Там же, в высокой крапиве, они обнаружили старую скрипучую лестницу, ведущую прямо на запыленный чердак.

— Что делаем, Питер? — спросил Дуглас, его голос дрожал от азарта.

— Не будем мешать нашему новому другу работать, — прошептал Питер, жестом остановив его. — Идите с Карой к передней двери, будете группой захвата. А мы с Рейчел подождем его здесь, устроим теплый прием. — Не прошло и тридцати томительных минут ожидания, как незадачливый вор, с раздутой полной сумкой добра, тихо насвистывая, начал спускаться по той же самой лестнице, что и попал внутрь. Питер, дождавшись момента, лишь с силой ударил ногой по шаткой опоре лестницы. Раздался треск, и вор с диким криком и отборными ругательствами тяжело рухнул на спину прямо в пыль подле них. На крик сразу же прибежали и ожидавшие его у парадного входа Кара и Дуглас.

— Черт, прости, друг, не сильно ушибся? — наигранно испуганно спросил Питер, склоняясь над ним с издевательской заботой.

— Кажется… нога сломана, — простонал он, держась за колено и корчась от боли.

— Что будем делать, коллеги? — решил посоветоваться он у друзей с видом заправского лекаря. — Пациент жалуется на острую боль в ноге.

— Я бы посоветовала сон, — так же наигранно серьезно ответила Кара, скрестив руки на груди и поджав губы.

— Доктор Рейчел, приведите приговор, ой, в смысле, процедуру в исполнение, — сказал Питер, сделав шаг назад.

— Конечно, коллега, — сказала она и с резким выдохом пнула его сапогом прямо в лицо. Голова вора мотнулась и затихла.

— Из нас бы получились отличные врачи, — отшутилась Рейчел, когда они деловито снимали с него снаряжение и сумку с добычей. И тут же над ареной разнесся длинный, прерывистый свисток — кто-то взял тайм-аут.

— Проклятье, — выругалась Кара, вытирая пот со лба. — Надеюсь, твой «гамбит» прошел хорошо. — И они поспешили к базе, лавируя между домами. Когда они прибыли, Питер облегченно выдохнул, уперев руки в колени. Вся команда была на месте, никто не выбыл.

— Все хорошо, капитан! Они лишились двух стражей. Гамбит прошел как по маслу, — радостно доложил Алекс.

— Все как ты и описывал, — подтвердила Гирда, посылая новые стрелы в колчан. — Их налетчики теперь точно хромают, надолго запомнят этот штурм.

— Дожимаем гадов! — крикнул Алекс, стукнув мечом по щиту.

— Нет, — резко ответил Питер, поднимая руку. — Мы не будем повторяться. У них осталась еще одна замена, да и вора мы только что вырубили. Будем «танцевать парный вальс». Все ходим по двое, прикрывая друг другу спины. Каждый выполняет свою задачу. Кроме вас, — он указал на Гирду и Иви. — Вы будете «венчать корону». Иви остается на базе, как якорь. Гирда поддерживает Алекса и Роджера, прикрывая их наступление. Ищем кубок, и сразу же вводим в игру, надо заканчивать матч на победной ноте.

— Так точно, капитан, — ответили они почти синхронно, и команда снова рассыпалась по карте. Питер и Дуглас методично обчищали дома, заходя через двери и вылезая через окна, пока не произошел трагичный инцидент. Они в очередной раз выходили из полутемного дома через низкое окно. Первым вылез Дуглас. И… сразу же вскрикнул от резкой, пронзительной неожиданности. Кто-то поставил прямо под окном, в густой тени, деревянный капкан. Питер, не раздумывая, выскочил из окна в длинном прыжке, сделав перекат через плечо. Но как только он вышел из кувырка, поднимая голову, и посмотрел на скорчившегося Дугласа, по его затылку сразу же прилетел тяжелый, обухом топорика, удар из-за угла. Из тени дома, мерзко ухмыляясь, выпрыгнул охотник в темно-зеленой бандане.

— Гевин Стерт! — признал в нем капитана команды соперников Питер.

— Сдавайся, Кормак! Или тебя ждет участь твоего «дружка», — сказал тот, поигрывая топориком. Питер яростно, издав гортанный крик, прыгнул прямо на него, попытавшись в прыжке нанести рубящий удар клинком по его шее. Тот лишь ловко отпрянул, прикрывшись металлическим щитком на запястье, и с силой ударил Питера древком в спину. Глухой удар чуть не сбил его с ног, заставив пошатнуться, но тот развернулся на месте и снова кинулся на противника. Удар левой — клинок с лязгом отскакивает от лезвия топора. Удар правой — острие колит под ребра оппоненту. Тот на несколько секунд теряет равновесие, хватая ртом воздух. Выстрел — короткий болт мини-арбалета с чавкающим звуком вонзается ему чуть выше правой голени. Правый кулак Питера, как таран, летит прямо в нос Стерта. Хруст. Тот от инерции перекатывается через себя, кувыркаясь в грязи, но все же, шатаясь, встает на ноги.

— И это все?! — восклицает он, с разбитым в кровь носом, вытаскивая болт из ноги с мерзким звуком.

— Живучий, гад, — сказал Питер будто сам себе, сжав зубы. Стерт яростно бросается на него с занесенным топором. Питер бежит навстречу, в последний момент делает резкий подкат, проскакивая у него между ног, и нанося очередной глубокий порез по его раненной болтом ноге. Гевин вскрикивает, его нога подкашивается. Питер резко встает, оказываясь у него за спиной. Его противник уже не такой подвижный, хромает. Питер методично начинает сокращать дистанцию, как волк, кружит вокруг раненного зверя. Наносит удары то с одной стороны, то с другой, резко отскакивая от ответных взмахов. На Гевине уже около десяти порезов, но он все еще стоит на ногах, тяжело дыша.

— Я могу так еще долго, Кормак, — прохрипел он, сплевывая.

— Я уже понял… — Питер спокойно отошел на несколько шагов назад, оказавшись на безопасной дистанции, и начал методично перезаряжать свой арбалет.

— Ты что удумал? — настороженно спросил Стерт. Питер ничего не ответил. Первый выстрел. Болт с глухим стуком попадает в правое плечо. Вскрик боли. Извлечение нового болта из нагрудного ремня, наложение на тетиву, взвод. Выстрел. Второй болт летит в руку с топором. Вскрик, топор с лязгом падает на землю. Извлечение, наложение, взвод, выстрел. Третий болт попадает во вторую ногу. Стерт с грохотом падает на колени. Питер спокойно, чеканя шаг, подходит к сопернику.

— Грязная игра, Кормак… — прохрипел он.

— От наблюдателя слышу, — сказал он и с холодной яростью ударил его по голове его же собственным топором. Питер быстро стянул с него все, что смог унести, и тут же подбежал к Дугласу. Извлек из подсумка небольшой пузырек с смрадным газом и поднес к его носу. Дуглас дернулся и вскочил.

— Черт… Что случилось?

— Как себя чувствуешь? — Питер ударом клинка разбил запорный механизм деревянного капкана.

— Голова кружится… Что с ногой — не знаю. Боли же мы не чувствуем, — он попытался встать, но его повело.

— Поднимай белую тряпку, я введу в игру Оливию.

— Я в полном порядке, — запротестовал он.

— Не надо геройствовать, дружище. Это приказ. А я поспешил на базу, — сказал он и рванул прочь.

— Как обстановка? — спросил он у Гюнтера уже на месте, вбегая во двор базы.

— Отбиваемся как можем… Они тоже решили атаковать нас четверкой. Благо, Иви вовремя перетянулась сюда. Нас чуть потрепали, но мы еще хоть куда, — у него была разбита губа, а у стоявшего рядом Горация над глазом красовался кровоподтек.

— Понятно, — заключил Питер. — Дуглас выбыл, но со Стертом я разобрался.

— Кубок нашли? — спросил Гораций. Питер отрицательно покачал головой, тяжело дыша. И посмотрел на судей, показывая руками «тайм-аут».

— Я ввожу в игру Оливию.

— Как дела у вас? — спросил Питер у запыхавшихся Роджера и Алекса, когда те подбежали к скамейке.

— Унесли еще немного их монет. Иви подстрелила их поддержка, пока та перетягивалась от нас к базе, — ответил Алекс.

— Я в норме, — сказала та, пока медики-добродетельницы оперативно перематывали ее плечо бинтами. Прозвучал свисток, оповещавший о конце перерыва.

— Оливия, продолжаем искать кубок. Остальные работают так же. Гирда, смени Иви, пусть сидит на базе, — приказал Питер. Но, не успели они уйти вглубь деревни и рассредоточиться, как над ареной прозвучал оглушительный гул трибун, похожий на раскат грома.

— Черт, — выругался Питер. — Они нашли кубок. Быстрее к центральной площади! — Они рванули через всю деревню. Там уже, защищая своего вора, бегущего к пьедесталу с драгоценной ношей, неслась вся вражеская команда. С другой стороны подоспевала их команда. «В атаку, искатели!» — крикнул Питер и одним из первых влетел в строй наблюдателей. Начался традиционный для финала хаос, грохот и скрежет. Все сражались против всех, смешавшись в одну кучу: «деревенская стража», искатели и наблюдатели. Питер почти сразу прорвался к вору с кубком, но в этот момент получил несколько ощутимвх боковых ударов по ребрам и, кинувшись на вора, повалил его на землю вместе с кубком. Сразу же на него обрушилась очередная серия ударов, заставившая его сжаться. Он, ухватившись за кубок, перекатился боком и попытался встать. Он посмотрел вверх — дубинка стражника летела прямо в его лицо. Но, когда он уже смирился с судьбой, его руку резко перехватывает хлыст Оливии, словно змея, обвивая запястье. Стражника отбрасывает в сторону, и сразу же следует тяжелый удар сапогом в его лицо. Оливия подскакивает к Питеру и со словами «я это позаимствую» ловко берет кубок из его ослабевших рук и устремляется к пьедесталу. Налетчик справа пытается настигнуть ее мечом, но следует грациозный уворот, резкий блик света от извлеченной из-за пояса телескопической дубинки, и она уже летит в его лицо. Перекат от удара поджимавшего справа стражника, и вот она уже, под рев трибун, ставит кубок на пьедестал. Резко драка останавливается, мечи замирают в воздухе. Наблюдатели ругаются, но их перекрикивает толпа. Вся стоявшая на ногах команда подбегает к Оливии и начинает подкидывать ее на руках. Питера и остальных раненых экстренно грузят на носилки и начинают относить в медицинскую башню.

Питер отделался лишь несколькими трещинами в ребрах, а Дуглас легким сотрясением и трещиной в голени, но благодаря костеросту, который целители дали им сразу же, вся команда была выписана уже к вечеру.

В гостиной факультета их приветствовали как героев, вернувшихся с войны. В первой же игре сезона одолеть своих заклятых врагов, да еще так эффектно! Один парень с пятого курса, известный своими карикатурами, даже наспех нарисовал плакат к их выписке, где Питер стоит напротив утыканного болтами, стоявшего на коленях, со сломанным носом Стерта. Оливию носили на руках и подливали в героически доставленный ей кубок искристое вино. Остальную команду славой тоже никто обделять не стал. Все они купались в ее лучах до самой полуночи, под тосты и песни. После которой команда, традиционно переместилась в комнату Алекса, где было тише и уютнее. Никаких вылазок в эту ночь они совершать не стали, они учли свою ошибку и в этот раз вина хватило впрок, чтобы просто сидеть и, улыбаясь, смотреть на огонь в камине.

Они мирно проснулись лишь к обеду. Голова у каждого была тяжелой, но в целом настроение царило самое благодушное. Однако стоило их разномастной, все еще немного помятой братии, мирно шедшей в сторону обеденного зала, поравняться с выходом из гостинной, как их громогласно окликнул профессор Арчибальд.

— Кормак, зайдите, пожалуйста, в мой кабинет, — его голос, как всегда, был лишен каких-либо эмоций, но прозвучал как приказ, не терпящий возражений.

— Неужто нас кто-то сдал? — тут же нервно зашептал Гюнтер, инстинктивно втягивая голову в плечи и озираясь по сторонам.

— Кто, здоровяк ты бестолковый, тебя мог сдать? — весело скащал Алекс и хлопнул его по плечу. — Нас же никто не видел, ну… Почти. Наверное, старик хочет обсудить игру. Ты вчера был великолепен, капитан.

— Нам тебя подождать? — спросила Гирда, которая, в отличие от остальных, смотрела на Питера с легкой тревогой. Она знала, что просто так Арчибальд не вызывает.

— Все в порядке, встретимся на обеде, — махнул он рукой и направился к кабинету. Питер только мог строить догадки, с чем мог быть связан этот внезапный разговор. С деятельностью коронеров? С поиском эльфов? Благо, гадать долго не пришлось. Тяжелая дубовая дверь кабинета со знакомым скрипом закрылась за его спиной, отрезая его от шума пробуждающейся школы.

— Слушаю, профессор, — сказал Питер, плотно закрыв дверь и усаживаясь в продавленное кожаное кресло напротив массивного стола, заваленного древними свитками.

— Тебе вроде как сегодня надо было в город? — спросил Арчибальд, не отрывая взгляда от какого-то пыльного фолианта, который он листал с самым невозмутимым видом.

— Чего? — непонимающе переспросил Питер, искренне пытаясь вспомнить хоть что-то о планах на сегодня. В голове шумело.

— Профессор, прошу прощения, мастер Меркуцио, совершенно не следит за языком. Особенно когда изрядно выпьет, — Арчибальд наконец поднял на него глаза, в которых читалась смесь укора и отеческой иронии.

— Черт… Сапфир, — Питер звонко ударил себя ладонью по лицу, осознав масштаб провала в памяти. — И еще что-то… Надо срочно проверить список, пока я не забыл окончательно.

— Из тебя выйдет прекрасный муж, Питер, — пошутил профессор, и тонкие морщинки в уголках его губ дрогнули в подобии улыбки. — Но я позвал тебя не для того, чтобы обсуждать твои грядущие «рыцарские подвиги». Я просто подумал, что ты кое-куда сможешь заскочить по дороге. Точнее, кое к кому.

— И к кому же? — с искренним интересом спросил Питер, подаваясь корпусом вперед. Сонливость с него как рукой сняло.

— Ты помнишь магазин, в котором вы с родителями покупали твой первый меч и доспехи при поступлении в школу? — спросил Арчибальд, пристально глядя на него.

— Это было несколько лет назад… — протянул Питер, пытаясь воскресить в памяти тот день.

— Мне кажется, день, когда ты впервые попадаешь в другой мир, сложно забыть, какими бы ни были обстоятельства. Впрочем, похмелье — штука сильная, тут я вас прекрасно понимаю, — кивнул профессор.

— По мне правда так заметно? — смущенно спросил Питер, машинально проведя рукой по лицу.

— Скорее ощутимо, — сухо заметил Арчибальд. — Вам бы всем выпить крепкого чаю с мятой. И сознание прояснит, и запах уберет. Но мы что-то отвлеклись. Оружейная лавка «Друг человека». На улице Драконоборца Ульриха. Вспоминай.

— «Друг человека»? Он что, еще и щенками торгует? — усмехнулся Питер, представляя себе вывеску с мечами и собачьими будками.

— Угу, борзыми, — абсолютно серьезно ответил профессор. — У ее владельца просто весьма своеобразное чувство юмора. Это он так про мечи. Так вот, он мой давний знакомый. Когда-то был нашим лучшим информатором здесь, в Асхаине. Полезно будет, в свете последних событий, восстановить с ним этот контакт. Навести мосты, так сказать.

— И что мне ему сказать? Я просто приду и спрошу дорогу в библиотеку?

— Скажи, что от меня. Если вдруг пошлет куда подальше, а он может, просто вспомни случай в таверне в Рифтберне. Он сразу все поймет.

— Отлично. А дальше что? — Питер внимательно слушал. Профессор тяжело вздохнул, барабаня пальцами по столу.

— Дальше… Можешь выпить с ним, в кости поиграть. Он, кстати, всегда мухлюет, так что будь начеку, — Питер нахмурил брови, не понимая, к чему ведет наставник. Профессор продолжил уже совершенно серьезным, лишенным всякой иронии голосом, от которого по спине пробежал холодок. — А потом спроси у него, что он знает о нашей общей проблеме. Может, ему ведомо что полезное. Что-то, что ускользает от наших глаз и ушей.

— Кузнецу? — удивленно переспросил Питер. — Он же просто торгует железом.

— Знал бы ты, что это за человек… — профессор усмехнулся какой-то своей, потаенной мысли. — Впрочем, не буду портить тебе интригу. Пусть это будет для тебя небольшим сюрпризом.

— Я могу взять кого-то из наших? — спросил Питер, уже прикидывая маршрут.

— Почему нет? Если тебе так будет веселее или спокойнее. Город сейчас не самое приятное место для прогулок в одиночестве.

— Возьму Дугласа, — кивнул Питер.

— Могу узнать, почему именно его?

— Ну… мы же вместе готовим сюрприз для Роджера и Гирды. Заодно и обсудим детали. Как-то так, — он пожал плечами, уходя от прямого ответа.

— Логично, — медленно произнес Арчибальд, и в его голосе послышалось одобрение. — И, признаться, я бы не стал знакомить этого человека с Роджером, учитывая… взгляды последнего на некоторые вещи.

— Вы меня заинтриговали еще больше, профессор, — сказал Питер, чувствуя, как любопытство разгорается в нем с новой силой.

— Иди с миром, Питер. И постарайся не вляпаться в неприятности по дороге, — напутствовал его профессор, вновь утыкаясь в свой фолиант.

Друзей он нашел в обеденном зале, где они с аппетитом уплетали рагу, обсуждая вчерашний матч. В воздухе витал аромат свежего хлеба и специй.

— О чем говорили? — с набитым ртом спросил Алекс, едва завидев Питера.

— Все как ты и думал, об игре. Обсуждали стратегию на следующий матч, — спокойно соврал Питер, накладывая себе еды.

— А я что говорил? — гордо спросил он у хмурого Гюнтера, пихнув того локтем в бок.

После обеда все разошлись по своим делам, оставив после себя гору грязной посуды. Дуглас уже уселся делать домашнее задание в гостиной, обложившись учебниками и пергаментами, и его перо быстро скользило по бумаге. Но Питер бесцеремонно прервал его ученые изыскания, положив руку прямо на раскрытый учебник.

— Собирайся, пора нам прогуляться. Дела не ждут.

— Куда это еще? — Дуглас удивленно поднял голову, отрываясь от конспекта.

— Забыл? По дороге все объясню. Только Роджеру и Гирде ни слова, — прошептал он заговорщицки. Ускользая от взглядов ничего не подозревающих друзей, они быстро переоделись в простую, неприметную одежду, чтобы не привлекать внимания, извлекли свои сбережения из тайников под половицами и, накинув капюшоны, двинулись в город.

Утренний, а точнее уже дневной Асхаин встретил их примерно так, как и предполагал Питер в свете последних событий. Обстановка в столице была накалена до предела, словно воздух перед грозой. Половина лавок и магазинов была закрыта, их грубые деревянные ставни были наглухо заколочены. На запертых дверях и стенах красовались выведенные алыми мазками, подозрительно напоминающими кровь, девятиконечные звезды, а под ними — слова, пылающие ненавистью: «еретик», «блудница», «клятвопреступник» и «сепаратист». На обшарпанных стенах зданий и чугунных фонарных столбах пестрели сотни различных плакатов, обличающих знатных лордов и придворных дам, и даже портрет ее величества с надписью «Навлекшая на нашу страну гнев богов». По брусчатке, чеканя шаг, маршировали вооруженные отряды Алых Грифонов в сияющих кирасах и мечи Беллиума в простых, грязных робах. При виде друг друга, они, по всем канонам вестернов, замирали друг напротив друга посреди улицы и в течение нескольких минут грозно сверлили друг друга взглядами, держа ладони на рукоятях оружия. Но первым начинать бой и спускать курок никто не решался, и они, обменявшись проклятиями, расходились. На импровизированных трибунах, сколоченных из грязных бочек и пустых ящиков, то тут, то там стояли уличные проповедники различной степени безумия и ярости. Их глаза горели фанатичным огнем, когда они толкали речи о страшном гневе богов, всеобщей грешности, скором покаянии, и о том, что все их грехи должны быть немедленно очищены священным огнем. В этой гнетущей, пропитанной страхом и злобой обстановке, стараясь не встречаться ни с кем глазами, они дошли до места назначения — старой оружейной лавки «Друг человека».

Питер остановился в нескольких шагах от нее, замерев посреди шумной улицы, и тут в его голове что-то гулко щелкнуло, будто сработал невидимый механизм. В голове, словно череда быстрых, ослепительных видений, пронеслись воспоминания того самого дня. Он снова ощутил мягкость своей старой кровати в Чикаго, когда проснулся тогда, еще не зная, что его жизнь перевернется навсегда. Увидел, как с недоумением обнаружил в своей спортивной сумке странные, пахнущие типографской краской учебники с непонятными символами. Почувствовал вкус апельсинового сока и запах бекона, доносившийся из кухни, где он завтракал с родителями, еще там, в их уютном доме на Мередит стрит. А потом — холодок, пробежавший по спине, когда отец, улыбнувшись своей обычной спокойной улыбкой, положил руку ему на плечо и со словами «Мовенто» перенес его сюда, в самое сердце Асхаина. Больше двух лет назад. Целая жизнь.

— Чего застыл? — спросил Дуглас, легонько толкнув его в плечо и выводя из оцепенения. Его голос прозвучал как сигнал к возвращению в реальность, выдернув его из транса воспоминаний.

— Так… Нахлынули воспоминания, — пробормотал он, моргая и пытаясь сфокусироваться на вывеске.

— Может, ты наконец объяснишь, зачем мы здесь? — в голосе Дугласа послышалось легкое раздражение, смешанное с любопытством. — Мы уже битый час ходим по этому сумасшедшему городу.

— Тут работает старый друг профессора и, по совместительству, бывший информатор Клинков. Он попросил нанести ему визит вежливости и, возможно, разжиться информацией.

— С тех пор прошло два десятилетия, Питер. Профессор всерьез думает, что он все еще может быть нам полезен? Или хотя бы жив? — скептически поджал губы Дуглас.

— Посмотрим… — только и ответил Питер, берясь за холодную бронзовую ручку.

Питер открыл дверь, над которой мелодично раздался негромкий, хрустальный звон колокольчика. Лавка с того самого момента ничуть не изменилась, словно время обходило это место стороной. Все те же массивные стенды с доспехами, отполированными до зеркального блеска, и огромная витрина с оружием, растянувшаяся вдоль одной из стен от пола до самого потолка. В воздухе витал тот же запах вороненой стали, дубленой кожи и старинного дерева, смешанный с легким ароматом масла.

— Вот это копье… — с благоговейным придыханием сказал Дуглас, указывая на гигантское древко, тянущееся от одного конца стены до другой.

— Я в свой первый раз тоже сразу обратил на него внимание… — улыбнулся Питер.

— Скорее всего, офральское, — заключил Дуглас, со знанием дела осматривая навершие.

— Похоже… Тогда я даже не задумывался об этом, — Питер грустно улыбнулся своим мыслям. — Да и что такое Офрал, не знал и в помине. Смотри, до сих пор не продали, — он ткнул пальцем в маленький, изящный кинжал из белого металла, рукоять которого была выполнена в виде свернувшегося дракона с раскрытой пастью. А на самом ее конце, в глазнице зверя, загадочно мерцал фиолетовый камень, в глубине которого, казалось, танцевали крошечные искры.

— Красивая вещь, — кивнул Дуглас, подойдя ближе. — Эльфийская?

— Именно на него заглядывалась Амелия, когда была здесь, — кивнул Питер. — Глаза у нее горели, как у ребенка в кондитерской.

— А вот это… Постой… — Питер переместил свой взгляд чуть левее и замер на месте. — Какого… — на витрине, среди кинжалов и мечей, на отдельной бархатной подставке красовалась знакомая перчатка с кольцом и веревочкой, к нижней части которой было прикреплено подвижное, смертоносное лезвие. Точь-в-точь как у них.

— Покупатели! — раздался бодрый, скрипучий голос у них из-за спины. — Уже что-то приглянулось? — спросил мужчина, на вид лет на пятнадцать моложе Арчибальда. Первые седые волосы уже серебрились на его висках и в аккуратной бородке, но, тем не менее, он был на удивление бодр, весел, и его живые карие глаза смотрели на мир с неиссякаемым любопытством.

— Да… — медленно сказал Питер, не оборачиваясь. — Очень интересная вещь, — он кивнул в сторону перчатки. — Откуда она у вас?

— О, это моя гордость! — с жаром воскликнул он, подходя ближе и потирая руки. — Личная разработка! Лучшее оружие для тех, кому не нужен лишний шум и кто ценит внезапность.

— Правда? — наигранно удивленно спросил Питер, медленно поворачиваясь. — Прям-таки ваша личная?

— Да! — с гордостью подтвердил мужчина, выпятив грудь.

— А откуда тогда у меня ЭТО?! — рявкнул Питер, в мгновение ока перепрыгнул через стойку, схватил его за воротник рубахи, прижал к стене с такой силой, что с полки посыпались ножны, и, резко выгнув кисть, с металлическим лязгом высвободил скрытое лезвие клинка, направив его прямо в горло торговцу.

— Понятия… Не имею… — прохрипел он, выпучив глаза и пытаясь отодвинуть голову как можно дальше от острия.

— Питер, отпусти его! — крикнул Дуглас. — Давай нормально поговорим, он нас неправильно понял!

— В бездну, — сказал он и разжал пальцы. Торговец сполз по стене. И в ту же секунду, когда Питер отпустил его, торговец резко оттолкнул Питера с неожиданной для его комплекции силой, так что тот, не удержавшись, чуть не ударился затылком о деревянный прилавок, и извлек из-под своего пыльного плаща причудливое приспособление. К короткой трубе, очень похожей на обрезок водопроводной, сзади был прикручен непонятный контейнер черного цвета, а палец он уже держал на каком-то подобии спускового механизма.

— Как вы меня нашли?! — заорал он, и его руки дрожали. — Откуда у вас этот клинок! Вы работаете на коронеров?! Говорите, или я вас обоих сейчас пристрелю, как бешеных собак! — Питер уже хотел было рвануться в сторону и перекатом уйти с линии огня, но тут раздался звонкий и испуганный голос Дугласа.

— Мы от Арчибальда! От профессора Арчибальда! Мы Клинки! — закричал он, выставив руки перед собой.

— Что… — в этот момент замешательства Питер вскочил и резко отвел его руку с оружием вверх. И тут… «БАХ!» — оглушительный грохот, многократно усиленный замкнутым пространством, ударил по ушам. У Питера на несколько секунд заложило уши, и все звуки превратились в сплошной ватный гул. Черный контейнер почти сразу же с шипением отделился от механизма и с металлическим гулом покатился по полу, оставляя за собой дымный след. В деревянной крыше здания образовалась аккуратная брешь размером с крупное яблоко, и в нее хлынул солнечный свет, осветив облака пыли.

— Идиот! — в сердцах сказал торговец и оттолкнул его от себя.

— Черт… Что это, во имя всех богов, было? — сказал Питер, у которого в голове все еще стоял противный звон.

— Прошу… Давайте просто спокойно поговорим, — продолжал Дуглас, которого, похоже, тоже неслабо оглушило. — Мы пришли как друзья.

— Проваливайте из моего магазина! — бушевал он. — В Аурисе я видал, что вас, что вашего Арчибальда! Чтоб ему пусто было!

— Да, а случай в Рифтбернской таверне тебе ни о чем не говорит? — вдруг вспомнил Питер, потирая ушибленный затылок.

— Пекло! Этот старый хрыч мне до конца жизни его припоминать будет?! — он засунул свое оружие за пояс и тяжело вздохнул. — Ладно… Поговорим об этом в более уединенном месте, где нас никто не услышит. Идите за мной. — Он открыл им незаметную дверь в подсобку магазина, заваленную всяким хламом, где отодвинул от стены стоящий на потертом ковре большой платяной шкаф. За ним оказался проход. Как только они все зашли в тесное пространство, он нажал на старый латунный выключатель, раздался низкий гул генератора, и под потолком загорелся одинокий светильник. Прежде чем спуститься по уходящей в темноту лестнице, он придвинул шкаф обратно, отрезая их от внешнего мира. Спустившись вниз, у Питера расширились зрачки от удивления… Он увидел настоящую подземную оружейную мастерскую. Пылающий горн и тяжелую кузню с вытяжкой, уходящей в крышу, блестящие инструменты, разложенные в идеальном порядке. Но что больше всего его удивило, заставив замереть на месте… Это висевшее на стенах и лежавшее на дубовых столах, словно на операционном столе, огнестрельное оружие. От небольших пистолетов и штурмовых винтовок с хищными очертаниями до самого настоящего гранатомета. Все это было из мира Питера.

— Впечатляет… — все, что смог из себя выдать Питер, медленно проходя вдоль стеллажей.

— Конечно, впечатляет, ты хоть знаешь, что это такое?! Тупица… — начал было он, но осекся. Питер спокойно подошел к столу и бережно, со знанием дела, взял в руки один из экземпляров.

— Винтовка штурмовая M4A1. Калибр 5.56x45. Магазин на тридцать патронов, — теперь глаза расширились уже у самого оружейника. Питер взял еще один, с потертой рукоятью. — Пистолет Кольт M1911. Калибр .45 ACP, — Питер демонстративно, отработанным движением, поставил его на затворную задержку. — Обожаю «Try Detective», — заключил тот, грустно усмехнувшись своим мыслям.

— Откуда… — только и смог прошептать он.

— Откуда знаю? — закончил за него Питер. — До двенадцати лет жил в Чикаго. Я сын агентов АпКзВН. Кормаков.

— А… — все, что он смог выдавить из себя, беззвучно открывая и закрывая рот.

— Внушительный арсенал… — сказал Питер и взял в руки тяжелый, латунный патрон от Кольта. — Прям как в Техасе. Жаль, что бесполезный… — он ловко вставил патрон в патронник, с щелчком закрыл затвор и плавно нажал на курок. Щелчок. Ничего не произошло, лишь эхо разнеслось по подвалу. — Порох-то в Метриате не работает.

— Именно! — эти слова будто вывели его из транса. — Я изучаю этот проклятый вопрос уже пятнадцать лет! Пятнадцать лет, день за днем! — он сорвал со стены какую-то алхимическую схему, всю в помарках и заметках, и разложил на столе. — Сера, Селитра, Уголь. Подумать только, всего три ингредиента, которые в совокупности дают такую разрушительную силу! Но при смешении у нас они будто отказываются вступать в контакт! Я бьюсь над этой загадкой столько лет, но пока так и не приблизился к искомому результату. Возможно, здесь иные химические законы, иное мироустройство…

— А что это у вас была за причудливая штука? — спросил Дуглас, кивая на лестницу.

— Это! — его голос загорелся пуще прежнего, и он даже подпрыгнул на месте. — Это мой магнум опус! Мое самое величайшее изобретение! — он демонстративно, с благоговением, поднял со стола эту искривленную «штуку». — К трубе снизу был присоединен спусковой крючок, а с задней ее части, снизу — активировавшийся им ударный механизм. Пистолет однозарядный, но это только начало!

— Чем-то похож на водяной, — усмехнулся Питер, рассматривая конструкцию.

— Ниже дула смонтирован спусковой механизм. Сзади него — ударный механизм. На него, по этой резьбе, цепляется контейнер с летучим газом, до соединения он герметично закрыт несколькими слоями тончайшей фольги, которая рвется, когда инициируется выстрел. В нем же расположен кремень, об который бьется ударный механизм, тем самым создавая искру. В дуло кладутся свинцовые пули, прямо как у вас, и плотно утрамбовываются бумагой, дабы избежать выпадения.

— Подождите, вы хотите сказать, что смогли изобрести действующее огнестрельное оружие? — спросил Дуглас, все еще не веря своим ушам.

— Скорее газострельное, — он усмехнулся, поправляя воротник, — но, в общем-то, да. Невероятно, правда? Начало новой эпохи на поле боя!

— Невероятно чудовищно! — горячо возразил Питер. — Вы даже не представляете, к каким последствиям это может привести! Вы же изучали историю моего мира! В последней войне погибли миллионы… И вы решили… Создать самую смертоносную вещь после ядерного оружия?! Облегчить убийство?

— Ваша детская наивность меня возмущает! — он отвлекся от доработки изобретения и посмотрел прямо на Питера своими лихорадочно блестящими глазами. — Я отлично знаю историю вашего мира, и своего в том числе! Люди постоянно убивали друг друга. Хоть заточенным камнем, хоть ядовитым газом или напалмом! Но знаете что в этом главное? Те, кто первым вводил его в оборот, становились самой сильной нацией на многие-многие годы! Пушки позволили Мехмеду Второму захватить неприступный Константинополь, а ввод инженерных взводов с бомбами из летучего газа дали возможность вашему далекому предку овладеть Офралом! Сколько бы еще наших предков погибли в кровавых штурмах подземных городов без пробития брешей в их обороне? В десятки раз больше. И что первому, что второму это позволило создать могущественные империи, покончив с войнами одним ударом.

— Вами движет только ваш изобретательный фанатизм и жажда наживы? Или в этой задумке вы руководствуетесь какими-то более возвышенными материями? — настаивал Питер.

— Жажда наживы?! — он почти взвизгнул. — Я патриот, мальчик мой! От нашей империи уже откололся один кусок, а коронеры, похоже, толкают ее к полному распаду. Я намерен этого не допустить! И ради блага своей страны освою хоть ядерную физику. Если наша армия получит такую вещь, как мое изобретение… Сепаратисты в Асгаре будут подавлены меньше чем за неделю. Война, которая идет уже пятый год, будет остановлена!

— Цель не всегда оправдывает средства… — тихо произнес Питер.

— Возможно, но задайте себе вопрос, юноша: оправдывает ли их ваша цель? — Питер задумался, глядя на блестящий ствол. — Может быть… — только и смог он из себя выдавить.

— Так вот, за чем ко мне пожаловали дружки Арчибальда? — перевел тему оружейник, успокаиваясь. — Я уж надеялся, что больше никогда не услышу об этом старом клинке.

— Мы тоже Клинки, — сказал Питер, выпрямившись.

— Тоже? — он горько усмехнулся. — Безумец решил воскресить ваше братство? Не слишком ли поздно? Коронеры сильны, как никогда. Их щупальца везде.

— Мы уже нанесли им несколько болезненных ударов, — сказал Дуглас.

— Настолько болезненных, что они встали во главе всей церкви? — он снова усмехнулся, на этот раз с горечью.

— Вы тоже предполагаете, что фанатик — один из них? — спросил Питер, опершись на стол.

— Я это знаю! Тут не нужно быть каким-то гением, достаточно сопоставить факты. Я навел справки на этого «Беллиума Двенадцатого». Его настоящее имя — Этельвульф. И его рожа очень хорошо известна на правом берегу Нирвы. В особенности в рабочих кварталах и портовых кабаках. Подумать только, еще пять лет назад наш иерофант валялся пьяный в стельку возле дешевых борделей. Мессия, чтоб его. Потом, в один момент, в его башке будто что-то переклинило. Говорят, ему сильно прилетело по ней чьим-то сапогом в драке. И он стал больше походить на того, кого мы видим сейчас. Читал свои безумные проповеди возле злачных заведений, жил в свинарнике, да и жрал там же. Местный городской сумасшедший, посмешище для всех. Но в один момент его приметил какой-то знатный человек. Лица его, конечно, никто не видел. Как и нашего дружка еще пять лет после их судьбоносной встречи.

— Вы думаете, его тогда и завербовали коронеры? — спросил Дуглас. — Но на кой черт им этот опустившийся пьяница? Изобретатель тяжело вздохнул, протирая ветошью испачканные в масле руки.

— Это и отличает вас, клинков, от них. Коронеры — твари прозорливые. Они всегда продумывают ходы на несколько шагов вперед. Кто контролирует умы большинства? — вопрос повис в спертом воздухе подвала.

— Церковь… — ответил Питер, и в его голове все начал складываться в единую, пугающую картину.

— Именно! Конечно, ничто не мешало им прийти сразу же к Меннизу Одиннадцатому и насулить ему золотые горы или запугать угрозами. Но человек, который кричит с кафедры о вреде пьянства, допивая в этот момент десятую бутылку вина, вызовет у людей только смех и гнев в свою сторону. Смекаете, о чем я?

— Им нужен был такой, как он… — тихо сказал Дуглас.

— И снова в точку! Тот, кто будет искренне, до безумия, верить в то, что говорит и что делает. Тот, кто еще не успел запятнать себя никаким дерьмом. А среди нынешних церковников, погрязших в интригах, таких вы не найдете. — Он снова усмехнулся. — Да хранят нас Девять, — он сплюнул на пол. — И что же нам делать? — спросил Питер, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

— Жуку хрен приделать! Что за глупые вопросы?! — он резко развернулся и протянул ему свой пистолет.

— Шутите? — опешил Питер, делая шаг назад.

— Я с радостью предлагаю стать первым испытателем моего изобретения!

— Вы сейчас серьезно? — спросил Дуглас, переводя взгляд с оружия на его создателя.

— Абсолютно. Беллиума окружают эти проклятые магаборки и мечи ордена. Вы же видели их доспехи! А ваше магическое естество?! Да они же убьют вас мучительной смертью и глазом не моргнут, стоит им только понять, с кем имеют дело. Вы еще будете мне благодарны! — Питер нехотя кивнул, понимая его правоту.

— Может быть, вы и правы… — сказал он, потирая переносицу.

— Тогда держите! — он протянул Питеру пистолет, пять запасных газовых зарядов и тяжелый мешок со шрапнелью. — Смотрите внимательно: помещаете заряд в заднюю часть, до характерного щелчка. После сыпьте шрапнель через дуло, как я показывал. После утрамбовываете бумагой и нажимаете на спуск, и да пребудет с вами сила! Операцию, в случае осечки, повторить.

— Да пока я буду его перезаряжать, меня сто раз успеют убить! — возмутился Питер. — Это не похоже на скорострельный кольт.

— Эй, автоматические винтовки тоже не через день появились! Выбирайте цель с умом и не промахивайтесь.

— Похоже на пистолет эпохи великих географических открытий… — заметил Питер, вертя его в руках.

— Точно! Те же самые пираты носили с собой далеко не один пистолет… Надо будет сделать еще несколько образцов. Очевидно, солдат должен носить с собой хотя бы несколько… Надо серьезно поработать над дальнобойностью… Мушкет?! Это идея… — он снова ушел в себя.

— Эй, я все еще тут! — вывел его из размышлений Питер, повысив голос.

— Ах, да, задумался, простите. В общем, желаю вам удачи, пусть этот фанатик первым отведает свинца!

— Эй, разговор еще не закончен! — вывел его из размышлений Питер. — Клинок. Верните. Это не ваше.

— Серьезно?! — раздраженно воскликнул оружейник. — Я дал тебе чертов пистолет, свое величайшее творение!

— Абсолютно. Это вещь не должна попасть в плохие руки. Это символ Клинков.

— Тогда купи его! И клянусь всеми богами, я больше не буду их продавать ни одной живой душе.

— Больше?! — переспросил Питер и сделал шаг к нему вплотную, сжимая кулаки. Его лицо побагровело. Его кое-как удержал за плечо Дуглас. — «Больше» — значит, вы уже продавали их?

— Мне же надо на что-то жить! Изобретать, в конце концов. Споры грибов для газовых контейнеров стоят целое состояние. Почти… Да и покупали их… какие-то головорезы, наемники с востока. Уж точно не коронеры, я проверял… — У Питера на голове начала набухать вена, а лицо стало багровым, как помидор.

— Ладно… Ладно… Забирайте, — буркнул он, поднимая руки в примирительном жесте. Он повел их наверх, в лавку. Питер взял с витрины перчатку. Она действительно отличалась от того, чем орудовали они — кустарных поделок, собранных на коленке.

— Арчибальд как-то подарил мне один из ваших старых образцов, — сказал оружейник, качая головой. — Более архаичной вещи в жизни не видел. Крепление на ремнях, никакого возвратного механизма… Вы же их до сих пор вручную задвигаете?

— Да… — признался Дуглас, потирая запястье.

— И почему я не удивлен? Эта, — он кивнул на витрину, — выполнена из стали, полностью закрывает руку от костяшек до запястья, на костяшках небольшие шипы для ближнего боя, и самое главное — механизм натяжения. При изгибе кисти катушка с веревкой как бы напрягается, инициируя высвобождение лезвия. Когда вы ослабляете кисть, катушка стремится вернуться в исходное положение, плавно таща за собой лезвие обратно. Могу сделать еще такие… Но теперь только за плату. И скидки как постоянным клиентам — не ждите.

— Переживем… — сказал Питер. — Считайте, вы получили заказ. Еще девять таких перчаток.

— Так вас пятеро? — он прищурился. — Может, что у вас и выйдет…

— Как вы познакомились с профессором? — спросил Дуглас, пока Питер отсчитывал монеты.

— В Рифтберне, — начал он свой рассказ, и его взгляд стал мечтательным. — На меня тогда плотно налегла гильдия воров. Я взял у них несколько сотен золотых на развитие дела, вот только эти гады в одностороннем порядке решили «поменять мне процентную ставку». Сказали, либо я отдаю все деньги или кузню, либо меня по частям будут искать в городских каналах.

— Я завалился в таверну «Семь озёр»… Напился до невменяемого состояния, так еще, как назло, какой-то верзила обвинил меня в жульничестве за карточным столом!

— Я наслышан, — Питер улыбнулся.

— Да он просто не умеет проигрывать, как и та детина. В общем, выволокли меня на улицу, уже хотели порешить прямо на месте. И, лежу я на промокшем от дождя камне, смотрю вверх в темное небо, и вижу над собой фигуру в плаще и стальной маске, которая закрывала лицо.

— «Господа, вы мешаете людям пройти, решайте свои вопросы в другом месте», — сказал он. Так те идиоты, вместо того чтобы уйти, стали крыть его на чем свет стоит. Видимо, были в таком же невменяемом состоянии, что и я. И тут все как в тумане… Секунд десять-пятнадцать. Я весь в крови, а эти лежат подле, порубленные в салат. Я сразу же протрезвел. Все содержимое желудка полезло наружу. Он протягивает мне руку и говорит: «Где здесь нормальная выпивка?». Ну, и я, конечно, помог советом своему спасителю. Мы с ним почему-то сразу начали ладить. Нам обоим тогда было лет по двадцать. Арчибальд был на тракте уже несколько лет. Успел выполнить несколько крупных заказов. Тогда еще люди к Клинкам относились более благосклонно, недолюбливали, это да. Но в стаканы им не плевали.

— А дальше? — спросил уже Питер, завороженный рассказом.

— Я помог ему выполнить один сложный заказ для лорда Рейвила, и мы с ним путешествовали еще пару лет. Но это совсем другая история. Слишком длинная.

— Сколько хотите за этот кинжал? — вдруг спросил Питер, кивая на витрину.

— Не слишком ли он изящен для грубого Клинка?

— Сестре он в свое время очень понравился. Хочу сделать ей подарок.

— Сестре? — он задумался. — Один золотой.

— Это очередная шутка? — спросил Питер.

— Я нашел этот кинжал на месте раскопок старого Асхаина, в самом глубоком слое. Эльфийская работа, выполненная еще до пришествия людей. Ему больше тысячи лет. Он стоит целое состояние. Вот только мне никто не верит, — он горько усмехнулся. — Пусть он лучше кому-то послужит, чем будет просто висеть тут и пылиться еще столько же.

— Спаси… кхм. Сколько вы хотели за перчатку? — Питеру вдруг стало очень стыдно за свое поведение.

— На десяти сойдемся. Питер достал кошелек и отсчитал одиннадцать золотых монет, одну за другой.

— Надеюсь, еще увидимся, — сказал Дуглас, когда они выходили из магазина, и колокольчик снова мелодично звякнул над их головами.

— Я искренне желаю обратного, — ответил оружейник им в спину. — Впрочем, куда я денусь с этой войной. Как там говорил старик? - «Да направит ваши шаги Инсидай».

Глава 4

— Куда идем теперь? — спросил Дуглас, поправляя перевязь с мечом, которая после долгой ходьбы неприятно давила на плечо.

— Ювелирная мастерская. Надо купить сапфир, он будет венчать гарду. Она находится на проспекте Нирвы, недалеко от площади Могущества, — ответил Питер, прищурившись от яркого полуденного солнца, заливавшего гранитные улицы Асхаина.

— Ты о вообще о чем? — спросил Дуглас, и на его лице отразилось глубочайшее непонимание.

— Ах да, я же никому из вас не говорил, — Питер хлопнул себя по лбу. — Мы с мастером Меркуцио будем делать Гирде рапиру.

— Лошадь, теперь рапира… — Дуглас усмехнулся, и в его смехе прозвучала смесь восхищения и легкой зависти. Он покачал головой, отчего его каштановые волосы, отросшие за время учебы, упали на глаза.

— В чем дело?

— Уж слишком резко поднимаешь ставки, дружище. Такое уже будет сложно переплюнуть, — сказал он, пиная подвернувшийся под ногу мелкий камешек. Тот отскочил от колеса припаркованной телеги и исчез в водосточной канаве.

— Уж поверь мне, я придумаю. Для нее… Мне не жалко ничего в этом мире, — в голосе Питера зазвучала сталь, но глаза на мгновение подернулись дымкой нежности.

— Не забывай о нас, герой-романтик, — Дуглас слегка приобнял его за плечо. Кому первой пойдет хвастаться подарками Гирда?

— Не знаю… — Питер пожал плечами, чувствуя, как нагретый солнцем камень булыжной мостовой отдает жаром сквозь тонкую подошву его ботинок.

— Сестре! Дружище. Как будет чувствовать себя Роджер? Да и я, в конце концов. С Элен они тоже общаются.

— Ты о них слишком плохого мнения. Они не будут требовать от вас того же.

— Конечно нет. Но, боги мне свидетели, девушки — мастера вкладывать в свои слова сразу несколько смыслов, — изрек Дуглас с видом умудренного опытом старца.

— Ты это о чем? — они уже шагали по городу, и Питер заметил, как тени от высоких шпилей собора Лейнара начали удлиняться, предвещая скорый вечер.

— Ну вот, например. Представь, что я — Гирда, или Рандви, или Элен.

— Это будет сложно… — Питер усмехнулся, окинув взглядом плотную фигуру друга. — Сбрось для начала с десяток килограммов. А лучше пару.

— Очень смешно, Питер. Но все же. Вот идем мы вдвоем по городу. Я вижу другую девушку и говорю тебе: «Смотри, какое красивое платье». Твои действия.

— Согласен. Вполне красивое.

— И все? — Дуглас драматично закатил глаза.

— Платье превосходное…

— И?

— Чего ты от меня добиваешься?

— Мне казалось, что ты смышленее.

— Выкладывай уже, зубрила, — Питер легонько толкнул его локтем, уворачиваясь от какого-то мальчишки-рассыльного, пронесшегося мимо с кипой газет, пахнущих типографской краской.

— Когда я говорил про платье, ну в смысле будь я… Ну ты понял, — Дуглас назидательно поднял указательный палец, — имелось в виду: «Купи мне похожее» или «Ты так давно не делал мне подарков», или, боги только знают что еще. Девушка просто так это бы никогда не сказала.

— По-моему это как-то… Высосано из пальца, — фыркнул Питер, разглядывая причудливую резьбу на дверях одной из лавок.

— Это, друг мой, называется «сигнал» или «намек». И понимать их в отношениях жизненно важно, — Дуглас наставительно постучал по своему виску.

— Откуда такие познания? Не припомню такого предмета в школьной программе, — Питер усмехнулся.

— Я спец во всех дисциплинах, ты же знаешь.

— Кроме стрельбы из лука.

— Признаю.

— И кроме…

— Ладно-ладно, — перебил его Дуглас, слегка покраснев. — Скажем так, этот урок усвоен на своем опыте.

— На твоих ошибках? — в глазах Питера заплясали веселые искорки.

— Формулировка здесь… Не так уж и важна.

В такой дружеской беседе, под которую так приятно было мерять шагами нагретый последними лучами в этом году солнца булыжник, они подошли к той самой лавке. Она стояла на углу проспекта, ее фасад был отделан черным мрамором с золотыми прожилками. На огромных витринах, защищенных витиеватыми коваными решетками, на подушечках из черного бархата красовались украшения, инкрустированные самыми разными драгоценными камнями. Сережки с прозрачнейшими алмазами, играющими всеми цветами радуги в лучах ламп; массивные ожерелья из десятков кроваво-красных рубинов, каждое из которых стоило как небольшое поместье; тонкие кольца и браслеты, переливающиеся загадочным блеском.

— Ограбить такую… Денег хватит до конца жизни, — подметил Дуглас, и в его голосе прозвучала мечтательная нотка.

— Общение с нашими новыми друзьями негативно на тебя влияет, — осадил его Питер.

— Да это я так… К слову, — отмахнулся Дуглас, толкая тяжелую, инкрустированную латунную дверь. Хрустальный колокольчик над входом издал мелодичный звон.

Они вошли внутрь, и их окутала прохлада, пропитанная легким ароматом благовоний. Отделка этого магазина могла бы посоревноваться с лучшими залами королевского дворца. Пол из полированного гранита отражал свет сотен хрустальных люстр, парящих под высоким, расписанным потолком. Все здесь кричало о статусе людей, которые сюда ходят. Внутри, словно на приеме у герцога, фланировали десятки покупателей в дорогих одеждах. Мужчины в расшитых камзолах с золотыми пуговицами, держа под руку разодетых дам, или в одиночку обхаживали бесчисленные витрины с украшениями. Их тихие голоса и вежливый смех эхом разносились по залу. А подле них кружили сотрудники в утонченных костюмах, их лица застыли в маске профессиональной учтивости. У стен, стараясь не попадаться на глаза достопочтенной публике, тихо расположились охранники. В хороших пластинчатых доспехах и с мечами на поясе, они будто сканировали окружение, ища хоть намек на злой умысел. Конечно же, два молодых парня, один из которых, Питер, в своей чужеродной этому миру земной одежде — джинсах и простой куртке, — резко выбивались из атмосферы этой роскоши. Взгляды почти всех стражников, словно острия копий, резко направились на них. Почти сразу же, словно акула, почуявшая кровь, к ним подошел один из сотрудников. Это был сухопарый мужчина с прилизанными волосами и длинным носом. Он осмотрел их с ног до головы так, будто только что выпил прокисшее вино.

— Что вам угодно, юноши… Вы не ошиблись адресом своего назначения? — его тон был ледяным и пренебрежительным.

— Отнюдь. Я шел именно сюда. Мне нужен сапфир, — спокойно ответил Питер. Консультант ехидно улыбнулся, показав крупные желтоватые зубы.

— Данные камни достаточно дорогие…

— Я знаю, — резко оборвал его Питер, чувствуя, как внутри закипает знакомая ярость. — Я пришел сюда за подарком для своей невесты. Деньги у меня есть. Моя фамилия Кормак. А рядом с тобой стоит Дуглас Шелкби. Так что сделай лицо попроще и тащи сюда лучший камень, или будешь продавать булыжники оркам на стене.

Консультант застыл, его рот приоткрылся, а глаза выпучились так, что грозили выпасть. Затем его лицо резко переменилось, словно по мановению волшебной палочки. Страх и подобострастие мгновенно стерли с него всякое высокомерие.

— К-конечно, юные лорды, — он сделал низкий поклон, коснувшись рукой пола. — Прошу меня простить. Не говорите ничего хозяину, ради всех богов.

— Я не лорд. Хватит раболепствовать и тащи сюда сапфир. Он должен идеально подходить под навершие рапиры, — добавил Питер уставшим голосом.

— Жестко ты с ним, — признал Дуглас, наблюдая, как консультант буквально бежит в подсобку.

— Ненавижу таких.

— Каких? — уточнил Дуглас, разглядывая близстоящий стенд с камеями.

— Тех, кто относится к человеку, судя лишь по количеству золотых монет у него на поясе.

— Прекрасно тебя понимаю. Прям мой отец. Только беднее в сотни раз, — с горечью в голосе произнес Дуглас. В воздухе повисла неловкая пауза, которую нарушало лишь тихое жужжание лампочек под потолком.

Через несколько минут консультант вернулся, буквально дрожа от усердия. Он нес перед собой на красной атласной подушке великолепный синий камень. Сапфир был размером с лесной орех и идеально отполирован. Десятки граней образовывали почти идеальный шар, сияющий в свете люстр глубокими, завораживающими всполохами.

— Лучший образец, идеально подходит под ваши запросы. Добыт на рудниках Сафира, — затараторил он.

— Сколько стоит?

— Шестьдесят… Но в знак извинений мы сделаем вам скидку. Он обойдется вам лишь в полсотни, — продавец нервно сглотнул.

— Что можно купить на полсотни золотых, Дуглас? — спросил Питер, все еще плохо разбиравшийся в экономике Метриата после мира, где деньги были бумажными и назывались долларами.

— Полный латный доспех и доброго коня в придачу, — с легкой усмешкой ответил друг. Питер без колебаний кинул продавцу один из мешочков, висевших у него на поясе. Звон упавшего золота прозвучал в тишине зала подобно приговору.

— Там ровно пятьдесят золотых грифонов. Можете пересчитать.

Они подошли к импровизированной кассе, которая представляла собой изящную конторку из красного дерева. Там сапфир с величайшей осторожностью упаковали в маленькую бархатную коробочку, а напоследок им даже выдали чек, хотя документ этот больше напоминал сертификат соответствия. На плотной гербовой бумаге значились вес камня, проба, место добычи и стоимость. И вот они уже собирались выходить из магазина, снова окунуться в зной и шум проспекта, как вдруг Дуглас мягко сказал: «Постой».

— Чего? — непонимающе спросил друг, застыв на полпути к двери.

— Сколько стоят эти сережки? — Дуглас указал на изящную пару с множеством маленьких красных камней, собранных в форме цветов. В свете ламп они горели, будто капельки застывшей крови.

— Сорок пять, милорд. Но для вас будет сорок, — услужливо склонился другой продавец.

— Запаковывайте, — кивнул Дуглас, извлекая свой кошель.

— Щедро, — признал Питер.

— Это я так, перестраховываюсь, — ответил Дуглас, аккуратно принимая бархатную коробочку и пряча ее во внутренний карман. — Все равно после твоего подарка придется купить. Иначе придется слушать про него до конца моих дней.

— Перестраховываешься? — Питер улыбнулся краешком губ.

— Скорее бью на упреждение, — пожал плечами Дуглас. Операцию с чеком повторили, только в этом документе, помимо прочего, был указан и ювелир, который делал работу, а также точное количество камней.

Выйдя из прохлады магазина, они снова начали разговор. Жара после приятной прохлады лавки казалась почти осязаемой, по лбу сразу же побежали капельки пота.

— Куда идем на сей раз? — спросил Дуглас, ослабляя воротник рубашки.

— На конюшни… Мы же ради этого изначально все и затеяли.

— Наконец-то. А то этот променад меня уже знатно утомил, — выдохнул Дуглас. Он огляделся по сторонам, и его голос стал тише. — Да и… Мне бы не хотелось бродить здесь после заката.

— Брось. Пара фанатиков нам не страшна, — беззаботно отмахнулся Питер, глядя на то, как косые лучи солнца золотят крыши домов.

— Пара, может, и нет. А вот полсотни — вполне, — подметил Дуглас, вглядываясь в темнеющие арки переулков.

— Помнишь, как нам достались эти деньги? На турнире в гарнизоне, — спросил Питер, чтобы отвлечь друга от мрачных мыслей.

— Еще бы. В особенности помнит моя нога, — Дуглас поморщился, машинально потирая бедро, куда тогда пришелся сокрушительный удар.

— Чертов Аллен.

— Ты ему знатно отплатил, в конце Недели Самостоятельности.

— Славный был бой, — Питер улыбнулся, и в его глазах заплясали отблески воспоминаний. Перед внутренним взором вспыхнула картинка: развевающиеся знамена, грохот копыт и крики толпы.

— Ты снес его с коня так, что он пролетел полдесятка метров, — с гордостью за друга произнес Дуглас.

— Правда? Честно признаться, в тот момент я закрыл глаза. Открыл, когда уже на полном скаку врезался в их строй.

— Так ты, можно сказать, одолел его с «закрытыми глазами»! — ребята рассмеялись. Их искренний смех разнесся над проспектом, заставив обернуться пару чопорных дам.

Их путь лежал за городские стены, к «Императорскому конному заводу». И вот они подошли к «Асгардским», северным воротам. Еще издалека они услышали многоголосый гул и почувствовали запах пота, грязи и отчаяния. У ворот толпилось огромное количество людей. Стражники в блестящих нагрудниках, уставшие от жары и криков, проверяли у въезжающих документы и грузы в повозках, отчего телеги выстроились в длинную, нервную очередь. А прямо за ними, прижавшись к подножию гигантских городских стен, словно обломки после кораблекрушения, стояло и сидело на коленях огромное количество беженцев и нищих, просящих милостыню и распродающих свои последние пожитки, разложенные прямо на пыльной земле. Старухи с ввалившимися глазами, мужчины с пустыми рукавами, грязные дети с раздутыми от голода животами.

— Откуда они? — тихо спросил Питер, чувствуя, как к горлу подступает тяжелый комок.

— Бегут от войны… Читал газету? С месяц назад наша армия взяла Хвальвик. Как я слышал, город предали огню, — в голосе Дугласа не было ни осуждения, ни одобрения — лишь констатация факта.

— Огню? — Питер ужаснулся. В его мире огнем выжигали города с самолетов; слово это отдавало запахом напалма и криками.

— Его брал Тринадцатый легион. «Пожиратели времени» не знают жалости. Туда отправляют штрафников, тех, кто нарушил устав в грубой форме.

— Юные лорды! — окликнул их надтреснутый женский голос. Он доносился со стороны импровизированного лотка из куска изодранной, покрытой сажей ткани. — Купите что-нибудь… Я не ела уже два дня. Ради богов, старых и новых.

К ним обращалась женщина со светлыми волосами, уже изрядно очерненными грязью, лет сорока, но выглядевшая на все шестьдесят. Ее кожа обветрилась и покрылась глубокими морщинами, а в потухших глазах застыла вековая усталость. Питер окинул взглядом ее лоток. Среди самых разных вещей — от покрытой копотью сковородки до простых оловянных украшений — он увидел выбивающуюся из этой гаммы увядания почти идеально чистую куклу. Самую простую. Глаза-пуговицы, синее платье без единого узора, соломенные волосы. Она лежала так аккуратно, словно ее только что уложила спать заботливая детская рука.

— Сколько вы за нее хотите? — тихо спросил Питер, переведя взгляд на женщину.

— Сколько вам не жалко… Она очень нравилась моей дочери. Моя храбрая девочка… — у женщины на глазах проступили слезы, и голос ее задрожал.

— Что с ней случилось? — спросил Дуглас, его голос внезапно стал мягким.

— Она погибла при обороне города. Вместе с отцом и братом. Шестнадцать лет… Я говорила ей… — женщина всхлипывала, ее плечи тряслись.

— Не продолжайте, — мягко сказал Питер, чувствуя, как собственное горло сжимает спазм. — Вы не обязаны.

— Я ей говорила то же самое… А она… «Со мной все будет хорошо. Воин меня защитит». Наверное… Они сейчас смотрят на меня из его чертога… — по ее грязным щекам побежали мокрые дорожки. Питер молча положил подле нее несколько золотых монет. Они глухо звякнули, ударившись о камень.

— Это… Это очень много… — прошептала она, глядя на состояние, которое могло бы купить ей еду на месяц вперед.

— Как звали вашу дочь? — спросил Питер.

— Яра…

— Я запомню, — он бережно взял куклу и убрал в свою дорожную сумку.

— Да хранят вас боги. Старые и новые, — прошелестела женщина вслед.

— Уж об этом не беспокойтесь… — тихо ответил Питер.

Они отошли от лагеря беженцев. Шум ворот остался позади, и теперь слышен был лишь ветер да стук их шагов по вымощенной дороге.

— Зачем она тебе? — спросил Дуглас, кивая на сумку Питера. Его голос был спокоен, но в глазах читалось любопытство.

— Гирда очень горевала о кукле, которую потеряла после бегства из Асгара, — ответил Питер. Перед его мысленным взором предстала сцена: маленькая светловолосая девочка, которую отрывают от родного дома, и единственная вещь, что напоминает о прошлом, остается лежать в холодном пепле.

— Ее дочь погибла, сражаясь против Империи, — напомнил Дуглас.

— Она погибла, сражаясь за свой дом, — резко сказал Питер, и в его голосе зазвенел металл, не терпящий возражений. — Мы не вправе ее судить.

— На все воля богов… — пробормотал Дуглас, глядя на закат, окрасивший небо в багряные тона.

— На все воля людей, — сказал Питер и ускорил шаг, сжимая в кулаке лямку своей сумки.

До конного завода они добирались еще минут тридцать. Дорога стелилась под ногами серой лентой, то взбираясь на пологие холмы, то ныряя в низины, где воздух становился ощутимо влажным и прохладным. Вокруг простирались бескрайние поля, волнующиеся под легким ветром, словно море изумрудной травы, перемежаемой яркими всполохами полевых цветов. Он был на хорошем отдалении от города, где Нирва уже текла свободно среди полей, лугов и лесов, уже не обремененная камнем набережных и бесчисленными мостами через себя. С каждым шагом городской шум стихал, уступая место мелодичному журчанию воды, ленивому жужжанию стрекоз над обочиной и далеким пересвистам птиц. В воздухе разливался густой аромат разнотравья, нагретого вечерним солнцем, и тонкая водяная пыль, долетавшая с реки, приятно освежала разгоряченные лица.

Первым же предстало перед ними именно то, зачем они и пришли. За деревянной оградой, выкрашенной в белый цвет и местами увитой диким плющом, мирно, на зеленом лугу отдыхали самые разные лошади. Мускулистые кони и легкие кобылы всех цветов и окрасов — гнедые, вороные, пегие, редкие золотисто-соловые — рассыпались по пастбищу живописными группами. Одни лениво щипали траву, другие, фыркая и отмахиваясь хвостами от назойливых слепней, дремали в тени раскидистых дубов, третьи, совсем молодые жеребята, носились друг за другом, забавно вскидывая непропорционально длинные ноги. За всем этим многообразием лениво наблюдало несколько скучающих мужчин в красных цветах, чьи алые плащи, украшенные золотым грифоном, яркими пятнами выделялись на фоне зелени. «Алые грифоны» — признал в них Питер королевских гвардейцев, и сердце его кольнуло смесью уважения и легкой тревоги: присутствие элитных войск здесь, вдали от столицы, казалось неуместным. Ребята направились прямо к ним, хрустя гравием, которым была усыпана дорожка перед оградой.

— Здравствуйте, уважаемые. Не подскажите, с кем можно поговорить по поводу покупки лошади, — вежливо начал Дуглас, стараясь держаться как можно более непринужденно.

— Покупать, это вам в главное здание, — сказал первый, опираясь локтем на ограду. Он был коренаст, с обветренным лицом и рыжеватыми усами, и смотрел куда-то мимо ребят, на луг, словно вся эта суета его нисколько не касалась.

— Но, если еще не определились с выбором, поговорите с главным конюхом, на конюшнях, — сказал второй, не отрываясь от свежего выпуска газеты «Вестник Асхаина». Шелест газетной бумаги резанул слух. — Его можно узнать…

— По отсутствию дерьма на ботинках, — помог ему товарищ, и оба гвардейца обменялись короткими, сухими смешками.

— Премного вам благодарны, — сказал Дуглас с легким поклоном, и ребята двинулись дальше.

Пройдя дальше, за пригорком они увидели основную территорию завода. Перед ними раскинулось обширное, почти самодостаточное поселение. Это была обособленная территория, охватывавшая несколько гектаров лугов и часть леса, подступавшего темной стеной к дальнему краю. На ней стояло множество зданий: от водяной мельницы возле реки, чье огромное колесо мерно скрипело, вращаясь в потоке, до административных и жилых построек в центре этого поселения — добротных, сложенных из дикого камня, с островерхими черепичными крышами. Но для простой территории конного завода здесь было необычайно много для такого места солдат. Повсюду сновали люди в доспехах, звенело оружие, слышались отрывистые команды. Ребята встречались с десятками солдат с цифрами «1» на щитах — знак Первого легиона «Сыны Мирты», гордости Империи.

— Далековато они от нашего гарнизона, — сказал Питер, провожая взглядом очередной отряд, чеканивший шаг по мощеной дороге.

— До «Щита Лейнара» с десяток километров на восток, — подметил Дуглас, нахмурившись. — Странно видеть их здесь в таком количестве. Что-то явно назревает.

Наконец они дошли до конюшен. Длинное приземистое здание под соломенной крышей, казалось, дышало теплом и жизнью. Они поняли, что на месте, по характерному запаху, доносившемуся изнутри, — густому, терпкому аромату сена, смешанному с запахом лошадиного пота и свежих опилок. Зайдя туда, он лишь обострился, став почти осязаемым, и к нему добавился еще и отдаленный стук кузнечного молота со стороны кузницы. Внутри царил полумрак, пронизанный косыми лучами света, падавшего сквозь щели в досках, и стоял непрерывный, умиротворяющий хруст сена, перемалываемого лошадиными челюстями. Долго искать главного не пришлось. Он стоял в центре прохода, широко расставив ноги в безупречно чистых, как и предсказывали солдаты, сапогах, и раздавал команды зычным, привыкшим повелевать голосом. С горячо, аккурат когда они зашли, он дал ускорение своей ногой по задней точке опоры одному из конюхов — замарашке-пареньку, который замешкался, перетаскивая тяжелое седло. Паренек ойкнул, споткнулся, но удержался на ногах. Кинув свой взгляд на ногу обидчика, они заодно и воспользовались подсказкой дружелюбных солдат.

— Извините… — начал Дуглас, стараясь перекричать фырканье лошадей.

— Новенькие? Вилы в зубы и чистить отсюда и до обеда! Не беспокоить меня по пустякам, — рявкнул конюх, даже не обернувшись.

— Я похож на дерьмочиста? — с вызовом спросил Питер, и его голос эхом отразился от низких стропил. Конюх, после таких слов соизволил задержать на них взгляд больше чем на секунду. Он обернулся, оказавшись мужчиной лет пятидесяти с изрезанным морщинами лицом, умными, цепкими глазами и аккуратно подстриженной седой бородой.

— Боги, я с этими болванами скоро без работы останусь. Прошу прощения. Вы, должно быть, присматриваете себе скакуна, — тон его мгновенно сменился на почтительный, но без раболепия.

— В этот раз ваша интуиция вас не подвела, — ответил ему Питер, слегка расслабившись.

— Мы были бы очень признательны за помощь, — добавил Дуглас, поправляя воротник.

— Есть какие-то особые запросы? Пол? Возраст? Темперамент? Национальность? — деловито начал конюх, ведя их вдоль стойл, откуда на них смотрели влажные, блестящие глаза лошадей. — У нас есть Ардавийские дейстры. Элитные боевые кони, на них ездят наши катафрактарии. Агрессивны и бесстрашны, способны нести на себе всадника в тяжелом доспехе, неся на себе такой же. Но стоит такой… не меньше сотни золотых. — Он указал на огромного вороного жеребца, который, завидев людей, грозно всхрапнул и ударил копытом в дверь стойла.

— Не совсем… — начал Питер, переглянувшись с Дугласом. Сотня золотых была для них неподъемной суммой.

— По нашим запросам, — закончил Дуглас, и конюх понимающе улыбнулся.

— Есть Моравийские полфарии. В выносливости им не занимать, могут скакать день напролет. Конные лучники-моравийцы ездят исключительно на них. Но для всадника в доспехах и для грузов они совершенно не годятся. — Ребята переглянулись. Было видно, это не их вариант. Питеру нужна была лошадь, способная и в бой, и в долгий поход. Конюх продолжил, проводя рукой по гриве низкорослой гнедой лошадки, что стояла с понурым видом. — Может, вам приглянутся Офральские россины? Звезд с неба они не хватают… Сгодится на все случаи жизни, но не ждите от них многого. Зато они прекрасно чувствуют себя в горах. Первых россинов наш завод получил, когда во время Объединяющей войны Синбад Раннибальдский со своим войском, вернее с тем, что от него осталось, пересек Крону — непроходимый горный массив, разделяющий Офрал и Ардавию. Он осадил Асхаин, но в последний момент отступил, когда на помощь к столице подошли резервные легионы. Эти лошади, — он ласково потрепал животину по холке, — вынесли тот поход.

— Сколько стоит такая? — спросил Дуглас, в глазах которого загорелся интерес. Россин был бы ему по карману.

— От двадцати пяти до тридцати золотых. Зависит от коня.

— Думаю, Роджеру такой вполне хватит, — заключил Дуглас, и в его голосе прозвучало облегчение.

— Кстати о легионах, что они здесь делают? — спросил Питер, решив воспользоваться моментом, пока конюх был расположен к беседе.

— Лично я без понятия. Это вам надо поговорить с управляющим. Тут недалеко речной форт. Так, думаю, оттуда они и пришли. — Он махнул рукой куда-то в сторону реки.

— А что насчет Асгардских лошадей? — спросил Питер, и в его голосе прозвучала особая, личная заинтересованность.

— И такие есть, — сказал конюх, останавливаясь перед дальним рядом стойл, откуда веяло прохладой. — Асгардские палфарии. Хорошие лошади. Мускулистые, но вместе с тем выносливые. Умные. Отличает их шерсть на коже, почти как у овец. В солнечную погоду их лучше остригать, но зимой никто лучше них себя не проявит. Они, конечно, уступают по силе Ардавийским, а по выносливости Моравийским. Но для настоящего воина это золотая середина. — Он открыл дверь в стойло, и оттуда на них глянула красивая серая в яблоках кобыла с умными, чуть насмешливыми глазами.

— Сколько такая стоит? — спросил с интересом Питер, уже представляя, как Гирда будет сиять от счастья.

— У наших знатных людей они спросом не пользуются… Солдаты на севере берут себе трофейных. Около 40-45 золотых монет.

— Может, и белые есть? — с замиранием сердца спросил Питер.

— Есть… — сказал конюх, и его лицо приняло странное выражение. — Одна кобыла. Белая, как первый снег, но нрав у нее… Истинно северный. Нашим она не дается. Но есть у меня тут один конюх… Из пленных асгардцев, только он с ней находит общий язык. — Он кивнул в сторону молодого светловолосого парня, который что-то тихо нашептывал на ухо огромной, ослепительно белой кобыле, стоявшей в отдельном загоне.

— Я ее беру, — не раздумывая сказал Питер, чувствуя, как сердце забилось быстрее.

— Похоже, я наконец выиграл пари, — конюх с довольным видом ударил ладонью о ладонь. — Поспорил я с квартирмейстером, что на северной ни один из местных ездить не будет. Разве что солдат. А на них вы не похожи…

— Я беру не для себя. Для жены. Она северянка, — пояснил Питер.

— Ну, об этом уточнении знать ему не обязательно… — усмехнулся конюх. — Идите оформлять бумаги, а я пока отыщу чертового сепаратиста и прикажу подготовить лошадей.

Выйдя наружу, они наконец в полную грудь вдохнули свежий воздух, доносившийся со стороны реки. После густого конюшенного духа легкие радостно расширялись, впитывая аромат воды, влажной земли и цветущего шиповника. И по каменной дорожке, выложенной светлым плитняком, направились к главному зданию. Вокруг щебетали птицы, где-то вдалеке ржала лошадь, и вся эта пастораль казалась невероятно мирной, несмотря на количество солдат.

Войдя внутрь, они увидели до боли роскошный стиль. Резные колонны из белого мрамора поддерживали высокий сводчатый потолок, с которого свисали массивные люстры, пока не зажженные, но уже отбрасывающие блики от солнца, проникавшего сквозь витражные окна. Аббанидские ковры приглушали шаги, поглощая звуки в своем густом ворсе. На стенах красовались картины и портреты с всадниками, написанные маслом так искусно, что кони, казалось, вот-вот сойдут с полотен. А снизу были приписки на золотых табличках: имя всадника, кличка лошади и когда она была здесь куплена. Самой старой такой было больше тысячи лет — выцветшие чернила на пожелтевшем пергаменте под толстым стеклом. Самая большая картина была повешена над регистрационной стойкой. На ней был изображен молодой парень с длинными черными волосами, их возраста. Он сидел на мускулистом коне, едва ли не больше его самого, в черном камзоле, поверх которого, закрепленный золотой цепью с пастью грифона посередине, был алый плащ с гербом дома Браварис: «золотой грифон, стоявший на двух лапах». Золотая надпись гласила: «Десмонт III, Завоеватель. Верхом на Каранисе». От этой картины веяло величием и древней историей, и Питер на мгновение замер, разглядывая гордую осанку императора.

Возле самой стойки они увидели до боли знакомое, напыщенное лицо. Они узнали его по резной деревянной трости в правой руке, которой он небрежно постукивал по мраморному полу. Это был их вечно самодовольный учитель верховой езды, в безупречном сюртуке бутылочного цвета и с моноклем в глазу. Он о чем-то непринужденно болтал с другим господином, одетым так же богато, но немного в другом стиле — более военном. На его ногах были золотые шпоры, а возле него на стойке лежала пара черных бархатных перчаток. Они решили не прерывать их беседу, а направились сразу же к администратору, сидевшему за стойкой чуть поодаль, скромному мужчине в очках, который что-то писал в толстой амбарной книге. Но отвлекать и не пришлось.

— Здравствуйте, мы хотим купить… — начал было Питер.

— Корног и Шелби! Какая встреча! — пафосно и нарочито весело послышалось справа. Питер сжал зубы и обернулся, натягивая на лицо маску вежливости.

— Кормак. И Шелкби, — поправил он с холодной учтивостью.

— Да… Точно. А я что сказал? Впрочем, не важно. Какими судьбами в этом прекрасном месте? — он широко улыбнулся, сверкнув безупречными зубами.

— Ну, мы… — начал Дуглас, но его тут же перебили.

— Я отправляюсь сюда всегда, когда есть свободное время, — продолжил профессор, не дожидаясь ответа. — Прекрасный воздух, лучшие лошади Империи. Что может быть лучше для джентльмена?

— Его в последнее время у вас не очень много, друг мой, — сказал второй господин, тот, что со шпорами, и подкрутил кончик уса.

— Да, друг мой. Скачки, турниры, теперь еще и преподавание. Все требует времени, — вздохнул он.

— Нам приглянулись две лошади, — продолжил Питер, поворачиваясь обратно к администратору, молясь всем богам, чтобы они окончательно про них забыли. — Одна белая палфария и один россин, ваш самый лучший.

— Палфария? — преподавателя словно вырвало из транса. — Очень смелый выбор. — Его голос стал чуть более живым. — Это лошадь просто зверь, друг мой. Даже ты бы с ней не справился.

— Я тебе рассказывал, как участвовал в Асгардских скачках, еще до восстания? — спросил второй, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Нет, друг мой. С радостью послушаю, — ответил профессор, и они оба развернулись друг к другу, полностью игнорируя ребят. Питер закатил глаза.

— С вас 45 и 25 золотых соответственно, — сказал администратор с понимающей, натянутой улыбкой. Он явно привык к выходкам знати.

— Брось, Гарфилд, ученикам моего друга можно сделать и скидку. Сократи до целых, — небрежно бросил владелец шпор, даже не оборачиваясь.

— Я Гарольд, ваша светлость. Как скажете, — вздохнул тот. — Итого 45 и 25… э… то есть, сорок и двадцать золотых.

— А я как сказал? Так вот, друг мой, и что же было дальше, — вернулся к беседе господин со шпорами.

— Видимо, это у них «семейное», — сказал шепотом Дуглас, наклонившись к Питеру. Тот лишь покачал головой. И так, под их треп про суровые северные скачки и споры о лошадях и способах их приручения, прошло еще долгих пятнадцать минут, пока Гарольд заполнял купчие. В зале витал запах старого дерева и масла для полировки, маятник напольных часов мерно отсчитывал секунды, и Питер чувствовал, как уходит драгоценное время.

— Ты не знаешь, что здесь делают легионеры? — тихо обратился Питер к администратору, когда тот на минуту отвлекся от бумаг.

— Говорят, в Водных землях заметили с десяток драккаров, которые спускаются вниз по Нирве. Возможно, в сторону Асхаина. Из гарнизона прислали подкрепление к местной заводи. Разместить их там негде, вот они и встали лагерем у нас. И… Я закончил. Прошу. — На дорогой бумаге с императорской печатью, украшенной рельефным грифоном, красовались имена лошадей: «Кельпи» у Питера и «Рубин» у Дугласа. Помимо «имен», там были указаны их возраст, рост, вес, окрас и прочие данные, выведенные каллиграфическим почерком.

С бумагами они отправились обратно на конюшни. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные розовые тона, и длинные тени от зданий ложились на дорожку, по которой они шли. Ветер доносил далекий звук горна — вечернюю поверку в лагере легионеров.

— Документы у вас? Прошу за мной. Лошадей уже подготовили, — встретил их все тот же конюх, оттирая руки ветошью.

— В этом не было нужды, — сказал Питер, и в его глазах мелькнула хитрая искорка. — Вы сможете доставить их в конюшни Кенне-Белле через две недели. И курьер ваш принесет еще кое-что, что должно быть на Кельпи. Это будет сюрприз для моей невесты и нашего друга.

— Ну, это немного за рамками моих полномочий… — замялся конюх, почесывая затылок. Питер, не говоря ни слова, достал одну из последних золотых монет и положил в руку конюха, чуть сжав ему ладонь.

— Сделаем все в лучшем виде! — тут же расплылся в улыбке тот, пряча золото в карман жилета.

— А как иначе… — сказал Питер, когда они покидали это место, и шаг его был легок, несмотря на опустевший кошель. Дуглас хлопнул его по плечу, и они, не сговариваясь, ускорили шаг, чтобы до темноты успеть вернуться в город.

В гостиную факультета они вернулись, когда последние отблески заката уже догорали за витражными окнами башен. Они были совершенно морально вымотанными после городского променада. В камине уютно потрескивали дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены, обитые темными дубовыми панелями. В воздухе витал запах горячего воска от оплывающих свечей и слабый аромат корицы — видимо, кто-то из младшекурсников баловался выпечкой на общей кухне. Лишь перекинувшись несколькими словами с друзьями, которые лениво развалились на потертых кожаных диванах, играя в кости, они сказали им, что ходили якобы за закончившимися ингредиентами для алхимии. Друзья, к счастью, были слишком увлечены спором о том, сколько очков принесет удачный бросок, и не стали допытываться. Не раздеваясь, почти на автомате, они поднялись по скрипучей лестнице в свою спальню, и, едва головы коснулись подушек, провалились в тяжелый, густой, как смола, сон.

И снова произошло это. Бесконечное, темно-синее пространство разлилось от горизонта до горизонта, образуя под его ногами пол из черной, абсолютно гладкой воды. Воды, что не мочила ног, но от которой веяло замогильным холодом. Где-то далеко-далеко, словно остатки забытых звезд, мерцали крохотные, едва различимые точки света. Тишина здесь была не просто отсутствием звука — она была густой, осязаемой, давящей на барабанные перепонки, и лишь где-то на самой грани слуха чудился далекий, едва уловимый, ритмичный стук, похожий на биение огромного сердца.

— Проклятие… Кто на этот раз? — его голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды, и тут же утонул в этой вязкой тишине, не породив эха. Он привычно, произвольно выбрал направление — к той тусклой точке, что мерцала чуть ярче других — и покорно направился искать то, не зная чего. Каждый шаг отзывался в теле странной, сюрреалистичной легкостью, будто он был не человеком из плоти и крови, а лишь бесплотной тенью. И тут, посреди привычного пейзажа, он увидел одиноко стоявшую фигуру. Темный, неподвижный силуэт, резко выделявшийся на фоне разлитой повсюду синевы. И хотя его уже давно мало что могло хоть немного напугать, но это зрелище заставило пробежать у него по спине холодный пот, липкий и противный. Он медленно стал подходить ближе, но фигура, казалось, оставалась все так же далеко, словно само пространство растягивалось, играя с ним в жестокую игру. Он ускорил свой шаг, почти перешел на бег, и тихий плеск воды под ногами стал чаще, но незнакомец или незнакомка — невозможно было разглядеть — оставался все так же недостижим, маяча на границе зрения.

— Хватит! Я больше не играю в эти игры! — он резко развернулся, и в его крике, полном ярости и отчаяния, выплеснулась вся накопившаяся беспомощность. И тут… В упор к нему, пронзая его холодным взглядом, стоял он. Свежая, еще блестящая в призрачном свете кровь стекала по лбу, обнажая свежее, багровое, воспаленное клеймо в виде девятиконечной звезды, будто только что выжженное каленым железом. Запахло паленой плотью и озоном. А лицо искривилось в зловещей, торжествующей улыбке, обнажившей черные, словно обугленные, десны. «Грешник», — сказал он быстро, едва слышным, шипящим шепотом, обнажив оскал. Сердце у Питера ушло в пятки, он пошатнулся и рефлекторно отвернулся. Перед ним возникло новое лицо. Лысая голова, отражающая несуществующий свет, глубокий, рваный шрам через правый глаз, в котором зияла пустая, черная глазница. Это был Страж. «Ты уже мертв. Как и я», — произнес он, и слова эти прозвучали не как угроза, а как констатация неотвратимого факта.

— Ложь! — крикнул Питер и обернулся снова, чувствуя, как горло сдавливает спазм.

Безэмоциональное лицо, перекошенное гримасой животного ужаса. Глаза выжжены, на их месте гноящиеся, сочащиеся сукровицей раны, из которых на него смотрела сама тьма. «Меч. Мне нужен меч», — прохрипела фигура голосом, полным предсмертной муки.

— Вас нет! Вы оба мертвы! — и снова он отвел свой взгляд, чувствуя, как рассудок начинает трещать по швам. Теперь перед ним возникло лицо, все залитое кровью. Из шеи, из аккуратного разреза, струится струйка алой, пульсирующей в такт биению его собственного сердца крови. Лорд-командующий пронзал его презирающим, полным ледяного презрения взглядом. «Вместе мы могли построить лучший мир. А теперь только смерть. Всюду. Везде», — прошелестел он, и в этом шелесте была вековая усталость. «А-а-а-а!» — закричал Питер, и крик этот, полный животного ужаса, разорвал тишину. Он стал лихорадочно метать глаза из стороны в сторону, ища спасения, но спасения не было. Иерофант. Страж. Годрик. Лорд-командующий. Все, чья кровь была и будет на его руках. Он был окружен ими, они стояли плотным, непроницаемым кольцом, и их голоса сливались в один сводящий с ума хор.

— Покажись, ублюдок! Зачем ты это делаешь?! — он упал на колени, и черная вода приняла его, обдав холодом до самых костей. И со всех сторон на него рушились проклятия, обвинения, предсмертные хрипы. Он закрыл глаза и закричал что есть мочи, так, что, казалось, голосовые связки сейчас лопнут. И тут… Голоса затихли. Наступила такая абсолютная, звенящая тишина, что собственное дыхание показалось ему оглушительным. Вокруг никого не было. Он начал жадно глотать воздух, холодный и безвкусный, да так, что эхо от его судорожных вздохов разносилось во все стороны, множась и искажаясь. И тут он услышал еще один голос. Тихий, мелодичный, словно перезвон хрустальных колокольчиков. От одного звука которого сердце его успокоилось, а душа, только что корчившаяся в агонии, наполнилась теплом. «Питер». Он обернулся. Возле него стояла Гирда. Ее нежный взгляд голубых, как северное небо, глаз и лучезарная, теплая улыбка вмиг отогнала все его тревоги. От нее исходило мягкое, золотистое сияние, и в этом царстве мрака она казалась живым воплощением света.

— Гирда… Этого не может быть… Что ты тут делаешь? — прошептал он, боясь спугнуть видение.

— Я все знаю, Питер. Нет нужды тяготить свою душу, — ее голос был подобен бальзаму, пролитому на открытую рану.

— Что… Как…

— Подойди ближе… Поцелуй меня, — мягко попросила она, и в ее словах было столько любви и нежности, что он не мог сопротивляться. С его души будто упал тяжелый, многотонный камень. Он сделал это. Их губы соприкоснулись. И ее тепло было таким настоящим, таким живым и родным, что на глаза навернулись слезы облегчения. Но тут… Он почувствовал что-то липкое, теплое и густое, стекающее ему в рот и на подбородок. Металлический, солоноватый привкус. Он открыл глаза, и его переполнил первобытный, животный ужас. Она все так же улыбалась… Но в ее теле, разрубив ее от плеча до пояса, торчал огромный, зазубренный орочий рубач. Как в его видении. Кровь хлестала из раны толчками, заливая ее белое платье, его руки, пол.

— За что, Питер? — спросила она, и в ее глазах, только что сиявших любовью, застыла вселенская обида.

— Я… Нет… — по ее губам стекала кровь, а улыбка все не угасала, став жуткой, кукольной маской. Он пошатнулся и, как будто наткнувшись на какую-то стену, обернулся. Это была грубая, неотесанная деревянная балка. В лицо ударил запах плесени, гнили и старой соломы. Он оказался в до боли знакомой ветхой хижине. Мебель разбросана по пыльному и грязному полу, покрытому многолетним слоем грязи. Единственное окно было заколочено досками, сквозь щели которых пробивались тонкие, словно лезвия, лучи мертвенно-бледного света. А в самом дальнем углу, вальяжно сидела на покосившемся шкафу, в своем костюме из темной, блестящей кожи, свесив левую ногу вниз, фигура с красными, горящими в полутьме, как угли, глазами, закрыв нижнюю часть лица черной полумаской. От фигуры веяло весельем — жутким, неестественным весельем посреди этого склепа.

— Ублюдок… — безэмоционально, почти устало сказал он, чувствуя внутри лишь выжженную пустыню.

— И тебе привет, Питер Кормак. Похоже, ты забыл, как меня зовут. Неудивительно… Такие кошмары снятся. Так можно и с ума сойти… Я Инсидай. Ты что, не узнал меня? — он говорил быстро, скомкано, перескакивая с темы на тему, словно наслаждаясь самим звуком собственного голоса.

— Я… Я убью тебя, — сказал он так же равнодушно, без тени угрозы, лишь констатируя будущий факт.

— За невинную шутку?! Какие нынче злые пошли люди, — он всплеснул руками в притворном возмущении.

— Я найду как. Ты будешь первым, — на его лице появилась первозданная, высеченная из гранита злоба.

— Очень бы хотел на это посмотреть. Уверен, шоу будет что надо, — прошипел бог.

— Зачем… Зачем ты это делаешь? — спросил Питер, и в его вопросе прозвучала бездна усталости и непонимания.

— Ради веселья! Очевидно же, — Инсидай спрыгнул со шкафа, приземлившись совершенно бесшумно, по-кошачьи. — Мои братья и сестры, впрочем, считают, что у меня своеобразное чувство юмора. Они такие зануды…

— Ты просто поехавший. У тебя нет ни братьев, ни сестер. Ты просто очень везучий эльф, чьи садистские мозги прогнили за тысячи лет бессмертия.

— Возможно! — он высоко поднял указательный палец, затянутый в черную перчатку. — Но что такое безумие, если не тщетность бытия? Или… самоотверженный бросок воина в плотный строй врага… Попытка найти ответ на вопрос, что появилось раньше, трицапс или его яйцо? — он начал расхаживать взад-вперед, заложив руки за спину, словно лектор перед аудиторией. — Весь наш мир… Это безумие! Разве можно оставаться в нем нормальным, зная его подноготную?

— Что тебе от меня нужно? — сказал Питер сквозь зубы, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

— Я всего лишь хотел предложить сыграть тебе в игру! — он резко повернулся к нему, и в его глазах заплясали искры предвкушения. — Ведь что есть безумие, если не игра, или игра, если не безумие?!

— Я не буду играть с тобой ни в какие игры! — крикнул Питер, сжимая кулаки до побелевших костяшек.

— Придется, мой юный друг. Ведь игра уже началась. Позволь, я объясню тебе правила, — Инсидай очутился у него за спиной, возникнув из ниоткуда, и резко развернул его за плечи. Перед ним, на грязном, засыпанном соломой полу, на коленях стояло три человека. Их руки были связаны за спиной грубой пеньковой веревкой, а на головах были надеты грязные холщовые мешки, скрывающие лица.

— Кто это такие? — хрипло спросил Питер.

— Такие же актеры в нашем спектакле! Как я или ты. Загадка. Есть трое. Но лишь на одного из них моим верным слугам пришел заказ, — он говорил это Питеру на ухо, и его дыхание было обжигающе горячим.

— Каким слугам?!

— О… Это прелестные люди. Создания. Я даровал им свое покровительство тысячи лет назад, — он мечтательно закатил глаза.

— Оборотни… — вспомнил Питер одну из лекций Арчибальда о существах, способных принимать чей угодно облик.

— Они не любят это прозвище. Впрочем, — он резко сменил тон, и из мечтательного он стал деловым, — это сейчас не важно. Ты можешь убить любого. А можешь покинуть своего друга… Выйди в эту дверь — и сразу проснешься. Я буду расстроен… Ведь ты не поиграл со мной… — он изобразил на лице вселенскую скорбь, — в таком случае умрут все трое.

— Ты отпустишь остальных? — с надеждой спросил Питер, цепляясь за эту соломинку.

— Честное божественное! — Инсидай приложил руку к сердцу и слегка поклонился. — Вот тебе мое слово.

В руках у Питера, материализовавшись из сгустка тьмы, возник тяжелый кинжал с костяной рукоятью. Холодный и предательски скользкий на ощупь.

Он стоял с ним недвижимо с минуту, глубоко вздыхая, и воздух со свистом вырывался из его легких. «Я должен отсюда выбраться…» — думал он про себя, лихорадочно перебирая варианты.

— Прости, я тебе не мешаю? — Инсидай театрально зевнул, прикрыв рот ладонью, и этот жест, полный показной скуки, нарушил агонию мыслей Питера. И тут он не выдержал.

— Гори в адском пламени! — крикнул он и, вложив в этот бросок всю свою ярость, вонзил кинжал ему в череп, аккурат в правый глаз. Раздался мерзкий, влажный хруст. Но Инсидай даже не отшатнулся. Лишь усмехнулся в театральной, надменной улыбке, обнажив ровные белые зубы.

— Боюсь, «старик» меня туда не пригласит, — он небрежно, словно извлекая занозу, вытащил кинжал из глазницы и бросил его на пол. Звук упавшего металла был глухим и окончательным. Его глазница обнажила пустую, кровоточащую черную дыру. — Серьезно, Питер? Это и был твой план? — рана на его глазах мгновенно затягивалась, зарастая новой плотью.

— Попробовать стоило… — сказал он поникшим голосом, понимая всю тщетность своего поступка.

— Что бы убить меня, в моем же плане… Нужно нечто намного страшнее несчастного кинжала, — он поучительно поднял палец. — Но я на тебя не в обиде! Обида — это скучно, в конце концов, я всегда смогу отомстить тебе потом. — Он обезоруживающе улыбнулся, но от этой улыбки веяло ледяным холодом. — А теперь, подними мой подарок и сделай свой выбор…

Питер глубоко вздохнул, и от этого звука, казалось, дрогнули стены хижины, и начал подходить к пленникам. Инсидай щелкнул пальцами, и они как будто ожили, начали дергаться, издавать приглушенные звуки. Питер как-то и не обратил внимание на то, что на протяжении всего их диалога они не издали ни единого звука, сидя, словно безвольные куклы. Первым он обратился к женщине посередине, от которой пахло печной золой и детским мылом.

— Кто ты? — спросил он.

— Развяжи меня! Как вы смеете так со мной обращаться?! — ее голос был пронзительным и гневным.

— Кто-то мог заказать твое убийство? — спросил он, глядя на то, как ходит ходуном мешок от ее дыхания.

— Что?! Это что за вопрос?!

— Наверное, ты не понимаешь всей серьезности ситуации… — устало сказал Питер, потирая переносицу. — Последний раз спрашиваю: кто-нибудь мог заплатить за твою голову?

— Я стою здесь на коленях, руки связаны, на голове мешок! И ты еще смеешь задавать мне подобные вопросы?! — ее голос сорвался на визг. Питер снова глубоко вздохнул, чувствуя, как на плечи давит вся тяжесть этого проклятого места.

— Как тебя зовут?

— Не твоего ума дело! Клянусь всеми богами, я бы тебе в рожу плюнула, если бы не треклятый мешок! — Инсидай тихо ухмыльнулся где-то за его спиной. — Я живу в деревне на краю света, воспитываю шестерых детей без мужа. И у меня нет ни времени, ни сил, чтобы быть «доброй». Люди меня недолюбливают? Есть ли у меня враги? Ха! Ясное дело! — ее слова звучали горько и обреченно. Питер стиснул зубы и перешел к человеку справа, от которого разило кислым вином.

— Кто бы ты там ни был, думаю, что мы не поладим. Но не страшно. Это не в первый раз, когда меня хватают и вяжут, — раздался уверенный, с хрипотцой, голос из-под мешка.

— Кто ты? — коротко спросил Питер.

— Будем знакомы. Я Крей. Перевожу контрабанду через фронт, могу убить любого за пару серебряных монет или дозу алого сахара, а также порчу девок. — Он цинично усмехнулся. — А ты что, первый раз обо мне слышишь? Надо бы приказать моим молодцам вырезать мое имя у тебя на трупе. На память.

— Мог ли кто заказать твое убийство? — спросил Питер, чувствуя, как кулак сжимает рукоять кинжала все крепче.

— Ты шутишь?! Да у меня врагов больше, чем волос у тебя ниже ног. Но они бы не посмели. Знаешь что? Отпусти меня, а мои друзья не будут тебя искать, чтобы убить. И тебе выгодно, и мне, — его предложение звучало деловито и нагло. Питер промолчал и подошел к последнему пленнику. Тот весь трясся, и от него исходил запах сырой земли и дешевого металла.

— Я… Я слышу, о чем ты там говоришь. Пожалуйста, отпусти меня… Я тебе ничего плохого не сделал, — его голос дрожал и срывался на плач.

— Кто ты такой? — уже устало спросил Питер.

— Я… Я Эрлин. Я солдат. Ну, вернее, наемник. Ну, понимаешь… Воин по найму, — залепетал он.

— Мог ли кто-то заплатить за твою смерть?

— Что… О боги, я не хочу умирать… — он начал всхлипывать.

— Отвечай на вопрос, — потребовал Питер.

— Ну, как сказать… Наверное, да. Я уже много лет этим промышляю. Служил то одному, потом другому. Кто больше заплатит. Убил много народу. Может, кто-то хочет отомстить, — его голос звучал виновато и жалко.

Питер отошел. И стал ходить взад-вперед, меряя шагами грязный пол. Он не хотел отнимать жизнь по указке Инсидая. Хотя, как минимум двое здесь, он это чувствовал нутром, точно заслуживали этого. Он стоял еще минут десять, слушая вздорные крики женщины, угрозы Крея и мольбы о пощаде Эрлина. Пот заливал ему глаза, в висках стучало. Наконец, он яростно крикнул — животный, полный боли крик — подскочил и резко вонзил кинжал в шею правого бандита. Кровь брызнула на его руки горячим фонтаном, и тело обмякло. И он начал глубоко, судорожно вздыхать, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Инсидай снова щелкнул пальцами, и оставшиеся двое намертво застыли.

— Хм… Злостный преступник, по которому давно плачет виселица. Я понимаю твой выбор, — Инсидай зааплодировал, и его хлопки прозвучали в тишине как насмешка. — Ты же герой, который ценит справедливость. Как там гласит кредо твоего факультета: «Находчивость и преданность». Находчивость? Что ты ищешь… Мы оба знаем ответ на этот вопрос — то же, что и все мои братья и сестры. Преданность… Кому ты предан? Своей невесте? Семье? Друзьям? — он выплевывал слова, и каждое из них было как пощечина. — Все это не имеет никакого смысла. — Он резко оказался за спиной сначала у женщины, а потом и у наемника. Два быстрых, почти невидимых глазу движения — и из их шей заструилась алая, пульсирующая кровь. — Все это не имеет никакого смысла. Ты не имеешь смысла, как и твои действия. Судьба давно решила, что ты сделаешь. И ее явило пророчество.

— Не смей говорить мне о моей судьбе, лживый ублюдок! Только я властен над собой! — выплюнул Питер, дрожа от гнева. Инсидай громогласно засмеялся, и от этого смеха, казалось, завибрировали сами стены хижины.

— Все твои благородные старания обернутся пеплом у тебя во рту. Колесо уже начало свой ход. Ты окажешься на пепелище своей гордыни, лицезрея гибель всех тех, кто тебе дорог. И ты ничего не сможешь с этим сделать! — Питер заорал во всю глотку, сорвав голос, и уже бросился с кулаками на Инсидая, как тут… Раздался резкий, пронзительный, спасительный звон будильника.

Питер вскочил на кровати, тяжело дыша и судорожно хватая ртом воздух. Простыни под ним были мокрыми от пота, прилипая к телу. Он переводил дикий взгляд от Дугласа к Роджеру, на лицах которых застыло удивленное выражение. Сердце бешено колотилось, норовя вырваться из груди.

— Вот это эффектное пробуждение, — усмехнулся Роджер, натягивая сапог. — Это что тебе за кошмар снился?

— Мне один раз приснилось, как из меня хотят приготовить суп орки, — усмехнулся Дуглас, пытаясь разрядить обстановку. — Это было той самой ночью, в «Оазисе», — он передернул плечами от воспоминания.

— Кошмары на то и кошмары, — сказал Питер, немного придя в себя и вытирая холодный пот со лба. Он заставил себя улыбнуться, но улыбка вышла бледной. — Им никогда не воплотиться наяву… — прошептал он, глядя в окно и чувствуя, как внутри, где-то под сердцем, поселился ледяной осколок страха.

Перед тем, как идти на завтрак, Питер, все еще чувствуя липкий холодок ночного кошмара на загривке, зашел к профессору Арчибальду. Профессор как раз выходил на него из своего кабинета, сжимая в руке стопку пожелтевших свитков, перевязанных выцветшей алой лентой. Но, увидев Питера, он без слов, одним движением бровей, вернулся обратно, и дверь с тихим, протяжным скрипом закрылась за ними обоими. В кабинете пахло старой бумагой, горьковатым дымом давно потухшего камина и чем-то неуловимо химическим.

— Как прошло знакомство с моим старым другом? — спросил Арчибальд, опускаясь в свое потертое кожаное кресло, которое жалобно скрипнуло, принимая его вес.

— Весьма… Напряженно, — ответил Питер. Вместо дальнейших объяснений он запустил руку за пояс и с глухим стуком положил на дубовую столешницу подарок изобретателя. Причудливый механизм тускло блеснул в свете лампы.

— Газострельный пистолет, — пояснил он.

— Пистолет? — профессор Арчибальд, прищурив глаза так, что они превратились в две узкие щелочки, посмотрел на диковинное устройство непонимающим взглядом. Он снял свои очки для чтения и протер их уголком мантии.

— Именно. Конечно, эта штука уступает нормальному во всем, но тем не менее… Дыра в потолке была большая, — добавил он мрачно. Профессор слегка усмехнулся в свои седые усы, и от его смеха пламя свечи на столе дрогнуло.

— Что смешного в том, что он чуть меня не пристрелил? — в голосе Питера прозвучала обида вперемешку с раздражением.

— Прости, у меня своеобразное чувство юмора, — развел руками профессор. — Эта вещь здорово нам пригодится. Охрана у Иерофанта серьезная.

— Профессор, можно поинтересоваться? — сменил тему Питер, чувствуя, что момент для личного вопроса настал.

— Да, конечно, — Арчибальд откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе, всем своим видом показывая, что он весь во внимании.

— Он рассказывал, как вы с ним познакомились. — Арчибальд улыбнулся, и его взгляд, только что быстрый и проницательный, подернулся теплой дымкой воспоминаний. Он посмотрел куда-то поверх головы Питера, на книжный шкаф, заставленный древними фолиантами, но видел он явно не его.

— Сколько же лет прошло… Двадцать? Тридцать? — пробормотал он, потирая подбородок. — Я был на тракте уже несколько лет. Мне было около двадцати, я был молод, горяч и глуп. На северном королевском пути, близ Пороса, я услышал, что на дочери герцога Рейвила пало какое-то проклятие. Говорили, отец готов отдать любые деньги. Только представь мое лицо, когда самой моей большой наградой на тот момент была с десяток золотых грифонов за призрака на кладбище, — он тихо засмеялся, покачивая головой. — Я сразу же отправился в Рифтберн. Я был там впервые. Только представь: город, полностью стоявший на воде, передвигаются там преимущественно на лодках. Вечный туман, запах тины и рыбы… И иду я по дождливой узкой мостовой, скользкой от воды, и вижу, как какого-то пьяного придурка вышвыривают из здания прямо мне под ноги. Он растянулся в луже, поднял голову и, глядя на меня мутными глазами, выдал такое… — профессор снова усмехнулся.

— А дальше вы порубили их на куски? — с азартом, присущим всем юношам, спросил Питер.

— Спокойствие разума пришло ко мне лишь с возрастом, — назидательно поднял палец Арчибальд. — Не стоило им так говорить про мою мать. — Он слегка улыбнулся, и от этой улыбки повеяло таким холодом, что Питер невольно поежился.

— А что было дальше? Он говорил, вы с ним выпили и несколько лет путешествовали вместе. — Профессор рассмеялся, и смех этот был искренним и добрым.

— Путешествовали… — передразнил он. — Этот дурак увязался за мной, как хвост. От него обычно было больше вреда, нежели пользы. Вечно ломал мои ловушки, пугал заказчиков и сжигал добрую половину добычи. Но, боги, со временем я полюбил этого идиота. Хотя бы за его похабные шутки и истории, — он вздохнул с теплой грустью. — В дороге без них было бы совсем тоскливо.

— А что с заказом? — Питер слушал с необычайным интересом, боясь пропустить хоть слово. Он даже забыл о ночном кошмаре, полностью погрузившись в историю.

— Я его выполнил, — просто ответил профессор. — Миледи Рэя была больна альпизмом. Его также называют благословением Морриса или хваткой Ауриса. В лунном свете человек будто-то умирает, его сердце перестает биться, кожа становится бледной, некротической, словно у покойника, пролежавшего в земле неделю. К больной приходят нечеловеческая скорость и ловкость, острые когти, ломающие сталь, она хочет лишь человеческой плоти, и ничто иное не может утолить ее голод. Это наследственная болезнь, проявляется в каждом четвертом поколении по женской линии, словно проклятие, вплетенное в саму кровь. Полностью вылечить альпа крайне трудно… Самый простой способ бороться с болезнью — серебряный ошейник, который надо одевать каждый день с заходом солнца. Обычные цепи бесполезны — альп обратится и вырвет их из стен вместе с крюками, словно гнилые нитки. — Арчибальд на мгновение замолчал, давая Питеру осмыслить сказанное. — Магистр Корнелий говорил нам, что многие опытные клинки погибли, пытаясь снять проклятие. Дабы это сделать, надобно дождаться обращения и загнать его в склеп, заперев в гробу из черного камня. Гроб должен быть окружен пентаграммой в виде девятиконечной звезды, начертанной освященным мелом, и скован серебряными цепями. Цепи не позволят альпу обратиться обратно, и днем проклятие уйдет, выжженное солнечным светом, что пробьется сквозь щели склепа.

— И у вас получилось?! — выдохнул Питер, подавшись вперед.

— Иначе бы я тут не стоял, — сухо ответил профессор. — Приманкой выступал наш общий знакомый. А миледи Рэя подарила мне первый шрам на лице, — Арчибальд указал на правую щеку, на тонкую, едва заметную белую полоску, которую Питер раньше и не замечал. — В знак благодарности за спасение я получил сотню золотых и… — профессор усмехнулся, и в его глазах заплясали озорные искорки, — очень личную благодарность миледи… — Питер засмеялся, представив молодого профессора в такой двусмысленной ситуации.

— Но что за кошка между вами пробежала после, почему вы разошлись? — отсмеявшись, спросил он.

— Он скопил денег, пока мы путешествовали, и решил осесть в Асхаине, став нашим осведомителем, — лицо Арчибальда снова стало серьезным, а голос — сухим. — А после нашего разгрома… Я хотел мести. Я остался один. Последний клинок… Я пришел к нему за помощью, а он объявил, что «не хочет умирать ради очищения моей совести». — В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов. — Сейчас я уже понимаю, что он поступил правильно. Вместо бессмысленной смерти, я выбрал ожидание подходящего момента. И он наступил два года назад, когда я встретил вашу четверку, — он тепло посмотрел на Питера. — Ну да не будем об этом… Он рассказал вам что-то полезное?

— Его зовут Этельвульф, — начал Питер и быстро, но емко, пересказал все то, что ему поведал старый друг профессора.

— Значит, все так, как мы и предполагали, — мрачно констатировал Арчибальд, потирая переносицу. — Как бы это ни было прискорбно, Клифорд прав, мы всегда отстаем от них на несколько шагов. И у нас пока нет совершенно никакой возможности к нему подобраться. Он засел на Коронационном острове, образовав там настоящий анклав. И очевидно, к чему-то готовится… То и дело все говорят о «спасении в первородном пламени». Не нравится мне все это… — он покачал головой и перевел взгляд на Питера. — Вы узнали что-то о другой нашей проблеме?

— Я так понимаю, твои «друзья» снова вышли на связь, — утвердительно произнес профессор. Питер слегка прикусил губу, чувствуя, как воспоминания о ночи снова накатывают ледяной волной.

— Этой ночью… Ублюдок Инсидай… Пытался подавить меня морально, — слова давались ему с трудом. — Сначала кошмары… Годрик, Страж, командующий… А потом… Гирда… Я… Увидел ее… — он запнулся. — Он сказал: «Я окажусь на пепелище гордыни, лицезрея лица всех тех, кто мне был дорог».

— Он пытался тебя запугать, — твердо сказал Арчибальд, кладя свою тяжелую руку в перчатке на плечо Питера. — Ты же знаешь, они пока не могут напрямую влиять на материальный мир.

— Пока… — эхом отозвался Питер, и в этом слове прозвучала вся его тревога. — А что, если им как-то удастся заполучить осколки раньше нас? Поглотить их силу? Что тогда?

— Не думай об этом… — голос профессора стал мягче. — Твоя душа и так тяжелее стен нашей школы. Мы этого не допустим. Но, зачем это Инсидаю? Ты говорил, он придерживается нейтралитета.

— Готов поспорить, он тоже желает заполучить их себе, но ему хватает ума не говорить об этом напрямую, — мрачно предположил Питер.

— Возможно… — задумчиво протянул Арчибальд. — Касаемо твоего вопроса. Моя подготовка идет полным ходом.

— Подготовка к чему? — встрепенулся Питер.

— Нашей экспедиции в подземелья старого города, — профессор встал и подошел к карте, висевшей на стене. — Похоже, только там мы сможем найти того, кто переведет древние рукописи эльфов. Я узнал, что там живет один из их «знающих». Что-то среднее между чародеем и ученым. Он несколько лет назад смог бежать из Офрала. До того был пойман северянами и угодил в рабство. Все те эльфы, которых я встречал, наотрез отказывались меня с ним знакомить, даже за деньги. Значит… придется искать его самим. Прогулка не обещает быть легкой. Я уже говорил, что руины старого, до-Лейнарского Асхаина огромны, и может нас там ждать что угодно.

— Что делать мне? — спросил Питер, чувствуя, как привычный азарт перед опасностью начинает вытеснять страх.

— Придумай… Какую-нибудь убедительную историю для своих друзей, они идут с нами. Вдвоем нам там будет крайне несподручно, — профессор хитро прищурился.

— Что, если им все рассказать? — вдруг выбросил Питер, и эта мысль, казалось, повисла в воздухе.

— Не стоит, ты и сам это знаешь, — покачал головой Арчибальд. — Они будут переживать за тебя еще пуще, особенно Гирда. Все равно в этой борьбе они тебе сейчас ничем не помогут. Ты обязательно им все расскажешь, когда придет время. А теперь, иди на завтрак, — он махнул рукой в сторону двери.

Питер уже взялся за холодную бронзовую ручку, когда его остановил окрик профессора.

— Постой! — сказал Арчибальд, хлопнув себя по лбу. — Я начинаю быть все более забывчивым с возрастом. Возьми. — Он протянул Питеру сложенный вдвое пергамент, скрепленный сургучной печатью факультета.

— Что это? — спросил Питер, вертя документ в руках.

— Я знаю, что у Роджера проблемы с алхимией. Я как-никак ваш декан, — он позволил себе легкую улыбку. — Я поговорил с мастером Морксом, он разрешил вам заниматься дополнительно, после занятий. Как говорят в твоем мире, «убьете двух зайцев одним выстрелом». — Его лицо снова стало серьезным. — Как я и говорил, в руинах нас может ждать что угодно. Вампиры, трупоеды, призраки… Надо приготовить масла и эликсиры. Я уверен, как минимум Дуглас и так уже выучил все формулы, но будет надежней, если вы будете готовить по инструкции. Не хочу, чтобы в бою я выпил рвотную бурду, а не «Феникс».

— Формулы довольно… Объемные, — сказал Питер, пробегая глазами по тексту и освежая знания.

— Да, это тебе не мазь от синяков, — кивнул профессор. — Так что, сделав пару самостоятельно, у Роджера не возникнет проблем ни с чем другим.

— Это все, профессор? — спросил Питер, сворачивая пергамент и пряча его во внутренний карман.

— Да, теперь точно, — кивнул Арчибальд.

Месяц, насыщенный самыми разными событиями, от тревожных до радостных, пролетел почти незаметно, словно быстрый весенний ручей по склону холма. Дни сменяли друг друга, и каждый приносил с собой что-то новое, не давая расслабиться ни на минуту. Уроки, которые раньше вызывали у ребят по большей части тоскливую скуку и желание уткнуться в конспект, лишь бы не слушать монотонный бубнеж, с введением элективных дисциплин заиграли совершенно новыми, яркими красками. Сам воздух в аудиториях, казалось, изменился — стал более живым, наполненным запахом свежей древесной стружки, металлической окалины и терпких алхимических реактивов.

На военной кафедре Питер, Дуглас и Рандви научились основам черчения. Их пальцы, привыкшие к рукоятям мечей и древкам стрел, теперь осторожно выводили остро заточенными грифелями на плотной, чуть шероховатой бумаге схемы катапульт, баллист и хитроумных укреплений. Они учились проектировать осадные орудия и фортификации, и в тишине кабинета, нарушаемой лишь скрипом циркулей да шелестом линеек, рождались чертежи будущих твердынь. Каждую неделю у них были «полевые занятия», которых они ждали с особым нетерпением. Там, за зданием кафедры, на опушке леса, где воздух пах прелой листвой, теория превращалась в практику. Они учились основам фортификации, возводя временный лагерь: вбивали в неподатливую землю заостренные колья, переплетали их гибкими ивовыми прутьями, а совсем недавно, закатав рукава мундиров до локтей, приступили к возведению полноценного форта из древесины и камня. Камень они добывали сами в близлежащем карьере, чувствуя, как ноют мышцы от тяжести булыжников, а бревна для частокола таскали из леса на собственных плечах, обдирая ладони в кровь. В этом большим подспорьем им стали навыки, полученные на занятиях по ремеслу в прошлых годах — теперь топор и пила были не просто инструментами для сдачи зачета, а верными помощниками в настоящем деле.

На этих же занятиях, под открытым небом, они моделировали сражения. Кливс, выкрикивал команды, и ребята, держа строй, чувствовали себя настоящими легионерами. Вот они, выставив перед собой тяжелые ростовые щиты, пытаются прорвать офральскую фалангу плотным строем из двух «черепах», и топот их ног сливается в единый, грозный ритм. Вот, перестроившись, пытаются окружить Асгардскую стену щитов — незыблемую, ощетинившуюся топорами. Ребята успели побывать по обе стороны баррикад, ощутить на себе и тяжесть огромных офральских копий, что надо было удерживать двумя руками, и надежность круглых, шедших накатом, как звенья кольчуги, щитов, за которыми можно было укрыться от града учебных стрел с затупленными наконечниками.

На «Изучении нечеловеческих рас» атмосфера была совершенно иной — холодной, стерильной и пугающе-завораживающей. Питер успел лицезреть и, сжав волю в кулак, принять участие во вскрытии настоящего орка. Тяжелый, мускусный запах формалина и смерти висел в прозекторской. Огромное, мускулистое тело, покрытое ритуальными шрамами и грубой, серо-зеленой кожей, лежало на каменном столе, а профессор Алрин, облаченный в кожаный фартук поверх мантии, методично, с ужасающей обыденностью извлекал внутренние органы. Его голос, спокойный и бесстрастный, эхом разносился под сводчатым потолком, пока он посвящал притихшую аудиторию в тонкости анатомии этих существ. «Как вы можете видеть, — произнес он, аккуратно приподнимая пинцетом багровый, пульсировавший при жизни комок плоти, — надпочечники орков в три раза больше человеческих, что дает им в пылу битвы поистине огромный выброс гормона адреналина. Именно этим объясняется их невероятная живучесть и ярость, граничащая с безумием».

А на нечетных занятиях, когда за стенами школы шелестел дождь или светило солнце, профессор Кейлин, изящная женщина с пронзительным взглядом, продолжала читать курс лекций об их истории и культуре. Ее тихий, но четкий голос заставлял слушать, затаив дыхание. «Не знаю, насколько обширно обсуждал с вами этот вопрос профессор Ходж на всеобщей истории, — начала она, грациозно обводя аудиторию взглядом, — но я не могу обойти стороной на наших занятиях такие события, как "Ересь Тралла" и "Офральское пленение". Так как они имеют огромное, во многом решающее значение для истории орочьего королевства». Она сделала паузу, давая ученикам приготовить перья, и продолжила, и слова ее складывались в эпическое полотно давно минувших дней.

«132 год от Великого Пришествия. "Ересь Тралла". В Гул-Страке, колыбели орков, верховный шаман Тралл, мудрейший из мудрых, усомнился в самой основе мироздания — в том, что оно является высшей силой и руководит судьбой всех орков. Он заявил, что сам властен над своей судьбой. На всех "судах мечом", где спор решался сталью, он громил своих оппонентов одного за другим, и после каждой победы бросал в толпу, залитую кровью: "Разве противник Мироздания мог бы побеждать, будь оно властно надо мной?". Король Горташ, видя, как пошатнулась его власть, объявил его вне закона, но под знамена еретика встало множество вассалов короля. Кровопролитная, братоубийственная война длилась несколько десятилетий, заливая земли орков кровью и усеивая их костями.

154 год. "Офральское пленение". В конце концов Тралл, ставший для своих воинов живым богом, осознал, что в этой войне ему не выиграть. Со своими людьми, с теми, кто уцелел, он бежал в Офрал, в горы, просить убежища у гномов. Те, лицемерно улыбаясь в бороды, с распростертыми объятиями пустили их в свои подземные города, обещая защиту и кров. Но при первой же возможности, вероломно и подло, обратили беженцев в рабство, заковав их в кандалы, коими они и оставались до самого исчезновения гномов с лица Метриата. Вместе с ними, словно сквозь землю, исчезли и порабощенные орки Тралла». Профессор Кейлин обвела аудиторию строгим взглядом. «Эти два события, — подвела она итог, — на долгие века укрепили власть гномов в Метриате, их границы расширились до левого берега Нирвы, вплотную до Асхаина, где тогда еще властвовали эльфы». В аудитории повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом перьев, — каждый осмысливал услышанное, представляя себе масштаб тех древних трагедий.

Профессор Ходж на всеобщей истории, чьи лекции больше напоминали неторопливые, но захватывающие сказания у камина, успел прочитать еще несколько лекций об Объединяющей войне.

Итак, тема сегодняшнего нашего занятия — это Асгар, — профессор Ходж, сухопарый мужчина в неизменной желтой мантии, с высоты своей кафедры, напоминавшей капитанский мостик, обвел пристальным взглядом все еще немного заспанную аудиторию.

— Эх… Кто додумался ставить историю первым уроком! — с притворной досадой он прошелся ладонью по своему морщинистому, высокому лбу. — А если точнее, в каком состоянии он подошел к Объединяющей войне. Мы уже поговорили об Ардавии и Офрале. Из Офрала на вашем потоке студентов нет… А вот из Асгара целых две! — Он посмотрел на Гирду, сидящую рядом с Питером, чьи белые волосы были собраны в тугой узел, и на Рандви, ее сестру, которая сидела чуть поодаль, рядом со своей подружкой с того же факультета, что и она, — добродетельницей с неизменным медицинским справочником под локтем. — Надеюсь на ваши ответы и добавления на нашей нынешней лекции. Первый вопрос стандартный: какой была форма правления в Асгаре в преддверии Объединяющей войны?

Он сразу же посмотрел на сестер. Руку, чуть замявшись, подняла вторая.

— Да, Рандви? — ободряюще кивнул профессор.

— В Асгаре издревле была прочная клановая система, — заговорила она своим мягким, но четким голосом. — Раз в пять лет представители всех кланов собирались на «тинг», где выбирали конунга, который становился первым среди равных.

— Совершенно верно, — профессор удовлетворенно кивнул. — Пятьдесят грифонов престижа Рандви Лодброк. — Он сделал пометку в своем журнале. — Может, добавите что-то еще?

— Кланы держались друг от друга обособленно, четко отделяя границы своих территорий, — продолжила она уже увереннее. — Но между ними последние несколько столетий царил хрупкий мир, благодаря выборам своего предводителя. Конунг решал все споры между кланами, но не тогда, когда дело доходило до его клана, — тогда все решал совет старейшин, с которым он консультировался в любых вопросах. Конунг решал, кого они поплывут или пойдут грабить в этом году, какому клану нужна помощь, а какой мог бы поделиться излишками. На момент войны конунгом был Бальдор Третий, Свирепый, берсерк из клана «Последнего Очага», чьи территории находились на самой северной части нашего материка. — Она перевела дыхание и, видя одобрительный взгляд профессора, заговорила свободнее. — В заснеженном Асгаре почва была скудной, и северные народы всегда промышляли грабежом и разбоем, не от хорошей жизни, разумеется. На своих уникальных кораблях, драккарах, они могли сплавляться по рекам и преодолевать Переменчивое море, грабя и Ардавию, и Эбринис, и земли эльфов на Аленоре. Даже, иногда, ходили в земли орков, огражденные от Ардавии стеной, на границе с «Пределом», хотя брать у них было и нечего, кроме них самих. Орки были сильны и выносливы, пользуясь спросом на невольничьих рынках Эбриниса. Их экономика была построена на грабеже и захвате рабов. Один раз они даже разграбили Асхаин, в семьсот тридцать пятом году от Завоеваний Лейнара. Всех невольников: людей, орков, эльфов — они продавали на рынках в Эбринисе, самый большой из которых, что тогда, что и сейчас, находится в Рази. А когда заключали перемирие с Офралом, то и на Сапфировых островах, откуда они потом отправлялись на шахты подземных городов. Самым большим спросом там, конечно, пользовались орки.

Профессор Ходж, который все это время расхаживал между рядами, остановился и поднял палец.

— Но когда мы говорим об Асгаре, стоит также поговорить и о религии. Жители Севера всегда поклонялись древним богам. Это объясняется тем, что до побега эльфов с материка на сумеречный Аленор, именно эльфы населяли нынешний Асгар, а люди там были их рабами и впитывали религию эльфов. Забавно получилось, что эльфам за это нет покоя от северян и по сей день, — он усмехнулся в усы. — Если вы сейчас думаете, что раз уж Асгар был таким бедным, то, наверное, королю Десмонту было их легко покорить, — отнюдь не так. Северяне, что тогда, что и сейчас, были мастерами засад и диверсий, их хитрости бы позавидовал сам Инсидай, бог хитрости и коварства, как мы все знаем. В заснеженных лесах при обычном переходе мог бесследно пропасть целый легион. А их знаменитая «стена щитов» заставляла попотеть наших легионеров и в открытом бою.

До конца занятия, пока все заполняли тетради схемами и таблицами, Гирда и Рандви оживленно дискутировали с профессором, рассказывая о своих первых походах на Аленор и красотах «Рази» и других городов великой пустыни Эбриниса.

---

Итак, последнее королевство, о котором мы будем с вами говорить перед началом Объединяющей войны, это Эбринис, — профессор Ходж, сменив стиль, перешел к следующей теме. Он стоял на кафедре и сверялся со списком присутствующих, водя пальцем по пергаменту. — На этом курсе людей из этого региона у нас, к сожалению, нет. Поэтому я буду рассчитывать на знания всей группы. Приступим. Кто мне может сказать самую примечательную черту Эбриниса? Мистер Мартинес?

Его взгляд со списка поднялся на Роджера. Тот, до этого клевавший носом и рисовавший на полях тетради неприличные карикатуры, от испуга аж подпрыгнул на стуле, едва не опрокинув чернильницу.

— Да, сэр… — он мельком, с паникой в глазах, посмотрел на Дугласа, который сидел, как всегда, с идеально ровной спиной. Дуглас уже хотел шепнуть ему что-то краем губ, но его взгляд наткнулся на строгий, как лезвие, взгляд профессора, который четко дал понять, что этого делать не стоит.

— Ну же, Мартинес. Это буквально на поверхности, — подбодрил его Ходж, постукивая мелом по кафедре.

— Ну… Эбринис состоит из нескольких частей…? — с надеждой в голосе выпалил Роджер.

— Верно. Может, ты даже скажешь из каких?

— Если я не ошибаюсь… Малые королевства Моравия и Аббанид, — уже увереннее продолжил он.

— Наверное, ты даже скажешь мне, чем они отличаются.

— Аббанид — это степной регион, там живут кочевники, а Моравия — это великая пустыня, — отчеканил Роджер, вспоминая обрывки прошлых лекций.

— Все в точности наоборот, — заключил профессор, и по аудитории прокатился легкий смешок. — Но и на том спасибо. Второе его название, как мы все знаем, — «Объединенное королевство Моравии и Аббанида». Десять грифонов престижа. — Он сделал запись. — Теперь я дам выговориться вашему другу. А то из Шелкби сейчас душа выпрыгнет. — Профессор кивнул на Дугласа, чья рука уже минуту взлетала над партой, словно флаг над полем боя. — Что же было в Эбринисе в преддверии Объединяющей войны?

Дуглас выдохнул, поднялся и заговорил — четко, структурированно, словно читал по книге.

— До войны то, что мы называем Эбринисом, представляло собой два малых королевства. А если точнее, Шейхство Аббанид и Ханство Моравия. Кочевники Моравии жили, и даже сейчас в некотором роде, никогда не останавливались на одном месте, а кочевали вместе со своими стадами по степи Моравии. Они прекрасные наездники и единственный народ, который применял тактику «набегов». Их конные лучники, единственные в Метриате, осыпали врагов градом стрел со своих лошадей, после чего стремительно отступали, выматывая наши легионы. Именно тогда и появилось построение «черепаха». Генералу Марку Крассу, командующему Двенадцатым легионом, по легенде, пришло вдохновение, когда его телохранители подняли у него над головой щиты, когда туда летело несколько стрел.

— Блестящие знания, Шелкби! Пятьдесят грифонов престижа. — Профессор явно был доволен. — Кто мне расскажет об Аббанидах?

Руку подняла Гирда, и профессор одобрительно кивнул.

— Прошу вас, мисс Лодброк.

— Как мы знаем, после Великого Взрыва первые люди, предположительно, поселились в Асгаре, в Ардавии, в Речных землях и на берегах Великой пустыни, — ее голос зазвучал по-лекторски размеренно. — Если в первых двух случаях людям пришлось сражаться за новый дом с эльфами, орками и ардовани, то в Великой пустыне жили лишь обособленные племена орков, ближе к оазисам. Наши предки там, на побережье Моря Чудовищ, первое время фильтровали воду от соли с помощью песка и ловили рыбу. Именно там, на побережье, расположены самые древние и великие города Метриата, Великой пустыни, основанные именно людьми. Рази, Иякис, Касир, Хабуяд… Со временем люди стали продвигаться вглубь пустыни, выбивая орков из оазисов и обосновывая там свои крепости и города: Балиг, Тамнук, Укма, Медиб, Джабайе, Беринхал… — она перевела дыхание. — У Аббанидов была самая выносливая легкая конница, а пехота представляла собой копейщиков и «анычадов». Это была охрана знати, которая использовала метательные топорики, а орудовала мощными алебардами. В бою они использовали тактику «ложного отступления»: делали вид, что отходят, а потом сметали вымотавшиеся легионы своей легкой конницей.

— Прекрасно! Вам тоже пятьдесят грифонов, — профессор поправил очки и обвел аудиторию взглядом. — Теперь уже дополню я. — Он подошел к большой карте, висевшей на доске, и ткнул указкой в восточную часть материка. — Если форма правления в Моравии была чем-то похожа на асгардскую — огромное количество кланов, — то к выборному механизму верховного вождя они так и не пришли. Как правило, раз в десять лет там появлялся великий хан, который завоевывал всю степь, а потом либо шел на соседние земли, в Ардавию, Асгар или в Великую пустыню, грабя все на своем пути, либо его убивали свои же приближенные. И все начиналось по новой. Это называлось «цикл степи». — Он сделал паузу, давая студентам записать. — То в Аббаниде ситуация больше походила на Офрал. Но, опять же, никакого союза не получилось. Кланы, которые владели, как правило, одним городом и несколькими замками, торговали друг с другом, иногда воевали, но всегда были настроены друг к другу крайне прохладно. Многие из вас могли бы подумать, что такая раздробленность сыграет на руку нам, Ардавии, в Объединяющей войне. Но ничто так не сплочает людей, как лик общего врага. — Он закрыл свой конспект. — Но об этом мы поговорим на следующей лекции.

---

На «Внешних землях» профессор Мусса продолжал углублять их знания о географии Земли. Его голос, с легким, почти неуловимым акцентом, гипнотизировал. Они учили материки, моря и океаны, течения, острова и архипелаги. Они изучали климат и геологию, страны и государства, столицы и флаги. После каждой лекции друзья Питера, как и он сам, выходили оттуда с «кипящей головой». Питер жил на Земле до двенадцати лет и в своей родной школе, среди привычных автомобилей и небоскребов, он не успел получить и десятой доли таких обширных знаний о своем собственном мире. Теперь же, глядя на цветные карты незнакомых континентов, он чувствовал горькую иронию судьбы.

Гирда вечно пропадала на мореходстве, и каждый раз возвращалась оттуда с блестящими от возбуждения глазами и въевшимся в волосы соленым запахом речной воды. Каждую неделю, на целый день, с самого раннего утра, когда над Нирвой еще стелился густой, молочно-белый туман, она уезжала из школы на верфь, расположенную ниже по течению, где река делала широкую, плавную излучину. Там, в окружении пахнущих свежей древесиной и горячей смолой доков, она вместе со своими одногруппниками, такими же энтузиастами, закатав рукава форменной куртки, принимала участие в ремонте гордости имперского флота — «Ее Величества Изабеллы Второй». Прежде всего они латали огромную, зияющую, словно открытая рана, пробоину в борту, вызванную чудовищной силы детонацией погреба с «летучим газом». Работа была адской: они заготавливали новые, еще пахнущие лесом доски, обтесывали их до нужного размера, с кряхтением укладывали на искореженный корпус, а затем, стоя на шатких подвесных люльках, тщательно красили их и обрабатывали защитными составами от древоточцев и гнили. Там же, на корабле, прямо на палубе, где каждый гвоздь и канат имел свое имя, их учили основным морским понятиям. Слова, звучавшие как диковинная музыка, навсегда врезались в память: «лиселя», «брамселя», «фок-мачта», «грот-мачта». Они до кровавых мозолей вязали узлы — беседочный, прямой, шкотовый, — и учились управлять огромным линейным кораблем, чувствуя, как скрипит под ногами пропитанная солью и историей палуба.

— Самое скучное — это учить морской устав, — вздыхала Гирда вечерами, сидя в гостиной в окружении пухлых, пахнущих старой бумагой фолиантов с длинными названиями: «Устав торгового императорского флота» и «Устав военно-морских сил Мирты». — А ведь есть еще уставы Эбринского и Ардавийского королевских флотов… И различий там великое множество, — она устало потирала покрасневшие от чтения глаза.

— Например? — с искренним интересом спросил Питер, откладывая в сторону свой конспект по тактике.

— В Эбриниском уставе, — она раскрыла книгу на заложенной засушенным кленовым листом странице, — в каждой главе есть пункты про рабов: как их перевозить, как кормить, как наказывать. В Ардавии же, как мы знаем, рабство запрещено под страхом смерти.

— И какие у всего этого перспективы? — спросил Питер, глядя на ее уставшее, но такое красивое в свете камина лицо.

— Если абстрагироваться от наших проблем? — она мечтательно улыбнулась и, отложив книгу, облокотилась на плечо Питера, такое теплое и надежное. — Я бы могла стать офицером торгового флота, или военно-морских сил. Отправиться в экспедицию… Представь, — она прикрыла глаза, и ее голос зазвучал тихо и завораживающе, — я в форме контр-адмирала, стою в дельте Нирвы на флагманском линейном корабле, прямо напротив Экспедиционной академии. Месяц назад я вернулась из залива Работорговцев, разгромив флот Пиренейских пиратов. Императрица лично наградила меня медалью и контр-адмиральским жезлом. И теперь миллионы жителей Асхаина, стоя на набережных, провожают мою эскадру в путь… А впереди два месяца сквозь Море Чудовищ, неизведанный Вестриат… И множество приключений.

— Форма контр-адмирала… — задумчиво протянул Питер, представляя ее в строгом мундире с золотыми эполетами. — Мне кажется, ты бы в ней хорошо смотрелась.

— Опять ты за свое, — она улыбнулась, слегка оттолкнула его в плечо и снова уткнулась в устав, но уголки ее губ еще долго подрагивали в сдерживаемой улыбке.

Роджер в это время с неожиданным для всех усердием изучал рыцарский кодекс и, что было до боли странно для человека, который раньше и книгу-то в руки брал только чтобы запустить ею в храпящего соседа, проводил почти все свободное время в библиотеке, в самом дальнем и тихом ее углу. Он сгребал к себе на стол все книги о рыцарях, которые только мог найти, — от древних, написанных от руки фолиантов в кожаных переплетах до дешевых, пахнущих типографской краской баллад. Но его самой любимой, которую он перечитывал снова и снова, была «Рыцарь Четырех Королевств» — истрепанный том о Людвике Свирепом, что жил во времена Десмонта Завоевателя. Герой Объединяющей войны, убийца драконов, чье имя гремело по всем тавернам от Асгара до Эбриниса. Подперев щеку кулаком и шевеля губами, он вчитывался в описания его подвигов с таким благоговением, с каким верующие читают священные тексты. Он даже успел уже придумать свой собственный герб, который в будущем, после посвящения, украсит его щит. На клочке пергамента, изрисованном десятками черновых вариантов, красовался окончательный: красный дракон с расправленными крыльями на белом, как первый снег, фоне. А сверху и снизу, выведенные каллиграфическим почерком, которому он с таким трудом выучился, были написаны слова, ставшие его личным девизом: «Сила в чести».

Дуглас же с утроенной энергией практиковался в углубленной магии. В маленькой, пропахшей озоном и гарью лаборатории для индивидуальных занятий, куда он получил доступ благодаря своим блестящим успехам, он часами напролет оттачивал пассы и формулы. И хотя получалась у него магия пока далеко не идеально — стены лаборатории были тому немыми свидетелями, испещренные подпалинами и царапинами от вышедших из-под контроля заклинаний, — он уже лишь немного, самую малость, уступал ребятам с чародейского факультета, по крайней мере, по выученному запасу заклинаний. Так же он очень серьезно готовился к предстоявшему месяцу в Эбринисе, где ему предстояло учиться выживать в безжалостной Аббанидской пустыне. Он изучал все: от ориентации на местности по звездам и солнцу, зарисовывая в блокнот схемы созвездий, до того, что и кого там можно встретить. Он очень часто консультировался с Арчибальдом на предмет монстров, которых можно встретить в тех краях. И однажды, об одном таком, во время очередного их собрания в его кабинете, профессор, отложив в сторону стопку старых свитков, поведал им четверым после очередного вопроса Дугласа:

«Больше всего опасайся джинов. — Арчибальд поднял на них глаза, и взгляд его был предельно серьезен. — И хотя вероятность наткнуться на него равна встрече с высшим вампиром в подворотне Асхаина, оба этих события поистине смертельно опасны. Джина можно встретить как в городе, так и за его пределами. Они селятся в прохладных пещерах и сырых, темных подвалах домов. Свою жертву он загоняет в бесконечные грезы, которые очень похожи на твой идеальный мир, на мир твоей самой сокровенной мечты. Джин делает все, чтобы ты даже не догадался о том, что спишь, а если даже это и случится, то не хотел оттуда выбраться. Он питается кровью своей жертвы, которую годами держит у себя в логове, опутанную чарами, словно куколку паутиной. Джины имеют гуманоидное телосложение и вполне легко могут маскироваться под людей. В силу огромного магического потенциала ты с легкостью сможешь опознать его по дрожанию своего медальона — он будет вибрировать так, словно внутри него бьется в агонии пойманная оса. В бою джины с легкостью применяют магию разрушения и изменения. При встрече с джином, — он начал загибать пальцы, — вам поможет масло против реликтов Великого Пришествия, зелья "Черная кровь" и "Жужжалица", а также магические рунные ловушки. Запомните это, — он обвел их взглядом, — от этого может зависеть ваша жизнь».

Где-то среди всей этой мирной идиллии, когда дни текли размеренно, а воздух был напоен ароматами наступившей осени — прелой листвой, влажной землей и далеким дымком костров, — прошла вторая игра сезона «стражников и разбойников». Солнце, уже не обжигающее, но еще по-летнему яркое, заливало полигон, и длинные тени от башенок и баррикад причудливо перечерчивали утоптанную землю. Им предстояло играть против добродетелей, которые в большинстве сезонов находились внизу турнирной таблицы, и, несмотря на это, трибуны их факультета, украшенные бело-золотыми флагами, были заполнены под завязку. Питер, трезво оценив силы соперника, решил дать шанс резервистам и новичкам, отправив большинство основного состава на скамейку запасных. В том числе, с самых первых минут, вместо него и Дугласа на поле вышли Оливия и Кристина. Он сам же был кем-то вроде футбольного тренера, который следил за игрой с трибун, раздавал указания через посыльных, брал тайм-ауты и делал замены, расхаживая взад-вперед по краю поля и хмуро наблюдая за разворачивающейся картиной.

Борьба, на удивление большинства зрителей, ожидавших легкой победы искателей, была равной. Питер решил использовать тактику «Брунмарксий лес», вычитанную все в той же книге из библиотеки — в том самом потрепанном фолианте с пожелтевшими страницами, который пах старыми чернилами и чьими-то давними надеждами. Своим названием тактика отсылала к битве Объединяющей войны в лесу близ одноименной крепости в Асгаре, когда тринадцатый легион был наголову разбит малочисленными силами северян. Это была оборонительная тактика, нацеленная на атаки из засад по всей игровой территории с целью лишить соперников всех замен и получить стратегическое преимущество в игре. Минусом ее было только то, что ваши воры и налетчики не собирают сокровища и не ищут кубок, а следовательно, если слишком долго ее придерживаться, можно очень легко проиграть — время сработает против тебя. Поначалу все шло хорошо: Оливия и Кристина, действуя с похвальной слаженностью, расставляли ловушки, их пальцы ловко управлялись с тугими пружинами капканов и натягивали почти невидимые в траве растяжки. Одна поддержка засела на крыше базы, слившись с черепицей, а другая — над деревенским рынком, хищно высматривая игроков команды соперника. Охотники ходили вдвоем, пригнувшись, но весьма аккуратно и слегка неуверенно, попутно ставя уже свои растяжки и капканы. Налетчики же засели в переулках рядом со своей базой, вжимаясь в тени покосившихся фанерных домиков и пытаясь подкараулить вражеских.

Первое сражение произошло возле их базы, и донеслось оно до Питера звоном стали и резкими вскриками. Налетчицы добродетелей, две юркие фигуры в облегченной броне, приценивались к их обороне, но почти сразу их отогнала поддержка, сидящая на крыше, осыпав градом тупых стрел. Вдобавок налетчики, сидевшие неподалеку, решили попытаться навязать им бой и с воинственными криками выскочили из своего укрытия, но девушки оказались быстрее и, отбившись от пары выпадов, скрылись в лабиринте улочек. После этого на полигоне наступила нехарактерная, почти зловещая тишина. Она длилась минут пять-десять, нарушаемая лишь далекими криками чаек с Нирвы да поскрипыванием флюгера на ратуше. Питер напряженно вглядывался в миниатюрную карту игрового поля, испещренную пометками, пока не произошла одна неприятная ситуация. Прямо на головы стражей, охранявших их базу, с крыши с криком проклятий и звоном металла упал выполнявший ту же функцию лучник поддержки — он упал прямо на товарища. Оказалось, одна из охотниц незаметно пробралась по самому краю игровой территории, сквозь высокую траву, что росла у границы, прямо им в спину, и тихо, по-кошачьи, залезла на крышу. Питер смотрел на это, выпучив глаза, не веря тому, что он видит. Охотница спрыгнула следом прямо на голову стражу Родрику Гелби — это была его первая игра, и его широко раскрытые от ужаса глаза были видны даже с трибун. И пока Дерик Сальвин, упавший на Максимуса Чарльстона, лежали и завывали, и ругались от порыва эмоций, пытаясь расцепить зацепившиеся друг за друга доспехи, охотница скрестила ноги вокруг торса Родрика и наносила беспорядочные, но чувствительные удары гардой короткого меча по его голове, благо та была в шлеме. В конце концов он, собравшись с силами, сделал единственное верное решение и попытался сделать кувырок через себя, но охотница спрыгнула с него раньше и с грацией дикой кошки без проблем оказалась на ногах. В эту же минуту с победными криками вернулись отпугнутые раньше налетчицы. Питер, перегнувшись через перила, закричал во всю глотку: «Эй вы, в переулке, быстро в бой!» И тут он посмотрел наверх. «Быть не может…» — прошептал он. Над местом, где сидели налетчики, даже не сменив свою позицию после появления, стояла на крыше Рандви в бело-золотой форме сборной своего факультета, игриво улыбалась и махала ему рукой. Очевидно, они валяются сейчас там со стрелами в ногах. В итоге бедного Родрика, словно куль с мукой, запинали ногами и вынесли половину их казны. Питер сразу же, срывающимся голосом, потребовал тайм-аут.

— Я говорил, это была плохая идея, — сказал Алекс, шедший рядом с ним, поправляя перевязь с мечами. — Гирда, ты знала, что Рандви приняли в сборную?

— Нет, она мне не говорила. Видимо… Не хотела портить сюрприз, — отозвалась Гирда, и в ее голосе слышалась странная смесь досады и гордости за сестру.

— О да, сюрприз что надо. Минус два налетчика, — продолжал бурчать Алекс.

— Ладно-ладно! — не выдержал Питер, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — В кой-то веке ты оказался прав. Вы с Роджером вступаете в игру.

— Спасибо за честь, — Алекс сделал шутливый поклон, коснувшись рукой земли.

— Родрик, с тебя хватит, — сказал Питер, снимая с него шлем. Парень был бледен, на лбу у него вздувалась здоровенная шишка.

— Да я еще хоть куда…

— Заберите его кто-нибудь, — он подал сигнал команде медсестер, и его быстро погрузили на носилки и унесли с игрового поля. Питер обернулся к Дерику и Максимусу, которые, морщась, разминали ушибленные конечности. — С вами все нормально?

— Я да… — отозвался Максимус, вставая на ноги и прихрамывая.

— У меня похоже перелом… — процедил Дерик, баюкая правую руку. — Но я могу играть, просто затащите меня обратно на крышу. Больше такого не повторится.

— Зараза… Осталось две замены. Надеюсь, у остальных все хорошо. — В этот момент подоспели запыхавшиеся Оливия и Кристина.

— Целы, и на том спасибо, — сказал Питер, с облегчением выдыхая.

— Обижаешь, капитан, — сказала Оливия, вытирая пот со лба и смотря на поле брани.

— Какого черта у вас тут произошло?

— Нашу казну вынесли, вот что. Как ваши успехи?

— Ну, мы с парнями поймали их воров, — она кивнула в сторону охотников, что стояли поодаль, тяжело дыша и держась за бока. — Вот их добро, если это поможет… — Она кинула два увесистых мешка с различными ценностями и снаряжением. Они глухо шмякнулись о землю у ног Питера.

— Молодцы… — Питер глубоко вдохнул и провел руками по лицу. — Искатели, общий сбор!

Команда мигом собралась вокруг него, образовав плотное кольцо. Слышно было лишь их тяжелое дыхание да стук сердец. Питер обвел всех решительным взглядом.

— Гюнтер, ввожу тебя в игру, с тобой я могу быть уверен, что наша сокровищница больше не пострадает. Гирда, ты тоже в игре. Поквитайся с сестренкой за свой факультет.

— Надеюсь, я все еще стреляю лучше Рандви, — усмехнулась она, проверяя тетиву своего лука.

— В этот раз играем агрессивно. Гирда и Бланка, обеспечиваете поддержку Алексу и Роджеру, и чтобы не возвращались на базу без нашего добра. Оливия и Кристина — найти и спрятать кубок, нельзя допустить завершения игры сейчас. Охотники в свободном плавании, найдите их новеньких воров, пока они не нашли кубок. Всем все ясно?

«Да!» — громогласно, так, что дрогнули доски трибун, провозгласила команда.

«Верните свою добычу, волки!» — Провозгласил Питер древний клич искателей.

С игроками основного состава события на поле сразу же заиграли новыми красками. Возле базы добродетелей друзей Питера встретили, помимо стражниц, одна охотница и одна поддержка на крыше, но это была не Рандви. И пока Гирда и Бланка, действуя как единый механизм, подавляли ее своим огнем, не давая и носа высунуть, Алекс и Роджер сражались вдвоем против троих. И даже в таких условиях они показали мастер-класс. Они стояли плечом к плечу и мастерски отражали все атаки, слыша одобрительный рев с трибун. Алекс сражался двумя короткими мечами, отражая атаки одной стражницы и налетчицы, раскручивая свои мечи, как циркач факелы, так что воздух со свистом рассекался отточенной сталью. Роджер же, действуя грубо, но эффективно, почти без особых проблем одолел свою соперницу, кинув свой щит ей в лицо и сбив ее с ног резким ударом меча по коленной латной ракушке. Алекс к этому моменту уже справился со своими соперницами: быстрые, почти невидимые глазу удары краями клинков поразили множество открытых мест в броне налетчицы, а стражница получила два болезненных, но неопасных укола в живот и с криком упала на колени. Гирда и Бланка как раз подстрелили поддержку соперниц, и вчетвером они, торжествуя, вернули все украденные ценности, добрав еще немного мешков сверху — тяжелых, позвякивающих монетами.

В этот момент тайм-аут взяли уже добродетельницы.

— Вот это я понимаю! — Питер зааплодировал своей команде, не скрывая гордой улыбки.

— Кубок найден и хорошо спрятан, — отчиталась подоспевшая Оливия, и по ее лицу градом катился пот, а в глазах горел азартный огонь.

— Думаю, можно вводить его в игру, пока они не опомнились. Сразу же. Всей командой. Обеспечьте Оливии эскорт своими спинами! — скомандовал Питер.

В эту же секунду просвистел судейский свисток, и его пронзительная трель разнеслась над полем. Команда в полном составе, собравшись в кулак, сразу же отправилась за кубком. Как только он был вытащен на свет из одной из темных, пахнущих сырой землей землянок, трибуны взорвались криком. Вся деревенская стража и добродетельницы, словно растревоженный улей, отправились на перехват. Искатели яростно охраняли Оливию по пути к пьедесталу на деревенской площади. Все они врезались в яростную оборону, и завязалась отчаянная рубка. Круг становился все меньше и меньше, по мере приближения к искомому месту, искатели принимали бой, задерживая соперников и стражников. Лязг мечей, крики, глухие удары щитов — все слилось в оглушительную какофонию. И тут, когда Оливия уже тянется к пьедесталу, чтобы с победным криком водрузить на него кубок, ей в плечо попадает стрела Рандви, которая заставляет ее отшатнуться и выронить кубок. Оливия делает нырок за пьедестал и одной рукой поднимает щит Роджера, которого только что вырубили ударом по затылку дубинкой. Оливия вскакивает, прикрываясь щитом как тараном. Рандви, стоя на колене на крыше сарая, натягивает тетиву, целясь по ногам. Она отпускает стрелу, Оливия закрывается. Стрела с глухим стуком оказывается в щите. До пьедестала еще десять шагов. Шаг. Выстрел. Укрытие. И так пять раз по кругу — раз за разом, в такт бешеному стуку сердца. В эту секунду ей под ноги что-то падает и, ударившись о камень, с шипением начинает выпускать клубы дыма. Питер посмотрел левее. Раненная Кристина, превозмогая боль, достала из-за пояса дымовую бомбу и кое-как докинула ее до пьедестала. Густое, серое облако мгновенно укутало Оливию, и она в несколько прыжков, уже на ощупь, оказалась на месте. Как только завеса спала, и ветер унес остатки дыма, секции трибун Искателей разразились оглушительными аплодисментами, топотом ног и победными криками, заглушившими финальный свисток.

Примерно в это же время, когда осенний воздух за окнами стал прозрачно-хрустальным, а каштаны во дворе школы начали ронять свои колючие плоды на мощеные дорожки, Амелия наконец явила им свой грандиозный план розыгрыша над старшим братом. Они собрались после занятий в библиотеке, в самом дальнем закутке, среди стеллажей с древними фолиантами по истории права, куда даже библиотекарь заглядывала не чаще раза в месяц. Она заявила, что это самое удачное место для раскрытия своего замысла, и в ее голосе прозвучала такая заговорщицкая торжественность, что даже Роджер, обычно скептически относившийся ко всяким «девчачьим интригам», подался вперед. На вопрос «почему именно здесь?» она, хитро прищурив свои зеленые глаза, ответила с неподражаемой серьезностью: «Если упырей отпугивает серебро, то Алекса Кормака — книги. Сюда он не сунется, даже если на кону будет стоять его жизнь».

Ребята ожидали услышать какой-то простенький рассказ, в духе «подложим ему лягушку в постель», но то, что они увидели, удивило даже хорошо знавшего свою сестру Питера. Она с видом полководца, разворачивающего карту перед решающей битвой, достала из своего потертого кожаного рюкзака несколько скрепленных масштабных пергаментов и развесила их прямо на стене, придавив углы тяжелыми томами энциклопедии по травоведению, устроив им таким образом самую настоящую презентацию. Там было продумано все до мельчайших деталей: имена участников, места и время действий каждого, стрелочки, пометки на полях и даже схематичные рисунки, выполненные явно второпях, но оттого не менее выразительные. Свой дьявольски продуманный план она окрестила «Проклятие Алекса». Первый лист, озаглавленный «Подготовка почвы», был испещрен пометками красными чернилами, словно приговор. Всю неделю, гласил он, ребята должны были планомерно «газлайтить» Алекса, внушая ему уверенность, что с ним что-то не так, попутно всячески способствуя этому ощущению.

На этой встрече также присутствовал один из важнейших участников «заговора» — Гюнтер, его сосед по комнате. Он имел неограниченный доступ к телу «жертвы» во время сна и поначалу наотрез отказывался разыгрывать своего лучшего друга. Он сидел, скрестив руки на груди, и хмуро качал головой. Но усилиями Иви, которая что-то прошептала ему на ухо, густо при этом покраснев, он, за необозначенное, но явно очень приятное вознаграждение, решительно приобщился к плану. В его задачи входило: аккуратно, словно художник-миниатюрист, подрисовывать на его лице угольным карандашом прыщи, пока тот спит, а также делать пробуждение Алекса как можно менее радостным. «Случайно» положить рядом с его кроватью фигурку легионера — его личный талисман, который он берег как зеницу ока — дабы он начал свой день «не с той ноги». Мистическим образом испарить его обувь и заставить его искать ее, а после обнаружить под кроватью друга. Добавить в зубной порошок щепотку соли, чтобы утро началось с отвратительного вкуса во рту, и так далее, и так далее — фантазия у Гюнтера, когда дело касалось его друга, разыгралась не на шутку.

Увидев «прыщи на лице», рассказывала Амелия, водя указкой по схеме, Алекс уже хотел было в панике отправиться в медицинскую башню, но заботливая «Рандви», сидевшая рядом, согласно плану, тут же предложит ему отличную микстуру собственного приготовления, «невинно» забыв упомянуть о ее маленьком побочном эффекте, который отлично, просто великолепно прочищает желудок на ближайшие сутки. «Непонятным образом», и тут в разговор вступил Роджер с видом эксперта-диверсанта, его любимая кожаная факультетская куртка, кастомизированная разнообразными нашивками — среди которых были и эмблемы его любимой команды по стражникам и разбойникам «Ардавийские грифоны», и символ Второго легиона, к которому он приписан, — приобретет отвратительный, тошнотворный запах, вызванный адской смесью специально подобранных вонючих трав, секрет которых он, как бывший крестьянин, отлично знал. К концу недели, когда листья за окном окрасились в багрянец, Алекс уже почти не улыбался, ходил мрачнее тучи и даже сам на обеде, ковыряясь ложкой в супе, сказал так нужную им фразу: «Как будто на меня наложили какое-то проклятье». Ребята в этот момент слегка переглянулись, а Питер едва сдерживал эмоции, дабы не засмеяться, чувствуя, как от напряжения сводит скулы. Друзья же в этот момент, как и было условлено, дали ему заботливо поддакивать, закрепляя эту мысль в его голове.

Это был знак, что пора приступать ко второй части плана, которая в пергаменте Амелии носила зловещее название «Апофеоз». В субботу Кара, одевшись в свое лучшее платье и надушившись духами, пригласила своего парня, Алекса, погулять по городу, невинно подмигнув сидевшим в гостиной факультета заговорщикам, которые сделали вид, что увлечены шахматной партией. Как только их шаги стихли на лестнице, они принялись готовиться к его возвращению. Логично было предположить, что Алекс, окрыленный романтическим свиданием, попытается провести Кару в свою комнату, так как именно к этому будет подталкивать его «двойной агент» в ее же лице. Для начала ручка двери была щедро покрыта черной, крайне плохо смывающейся краской, смешанной при этом с теми самыми вонючими травами, — так что первый же контакт с дверью оставит на его ладони несмываемый след, а запах будет преследовать его до конца вечера. Как только дверь будет открыта, первым, что его встретит, будет «внезапно выгнувшаяся» половица, которую Дуглас лично поддел ломиком. А упадет он, по их расчетам, прямо лицом в миску с давно испортившейся едой, которую сам ленился убирать уже неделю и которая за это время успела покрыться живописным слоем плесени и начать жить своей собственной жизнью. Как только он, в ярости и отчаянии, откроет дверь в ванную, он поскользнется и полетит уже в другую сторону, на «случайно» забытом на полу куске мыла. Как только он доберется до ведра с водой, дабы смыть с лица краску и остатки пищи, его будет ждать вовсе не вода, а заботливо сделанный Дугласом на алхимическом практикуме раствор, неотличимый от воды на вид и запах, но на деле являющийся жидкостью, вызывающей сильную, сводящую с ума чесотку, а также окрашивающей кожу в благородный, но совершенно неуместный для человеческого лица зеленый цвет. Вся прелесть заключалась в том, что действие его наступит лишь на следующее утро, когда он проснется. Слегка расслабившейся и уверенный, что все невзгоды позади, Алекс захочет закрепить романтический настрой и выпьет из заботливо оставленного друзьями на видном месте кувшина. Ожидая терпкое красное вино, он сделает жадный глоток и… выпьет чистейший медицинский спирт, предусмотрительно окрашенный в красный цвет для достоверности, от которого у него перехватит дыхание и на глазах выступят слезы. Ну и довершить этот незабываемый вечер должно было действие добавленной Карой в их романтический ужин таблетки из арсенала Рандви, которая вызовет у него сильнейшее, но совершенно безвредное расслабление организма. И Алекс, который явно будет рассчитывать на романтическое вознаграждение после череды «неудач», даже если очень сильно будет его хотеть, не сможет ничего сделать. Будет лежать, глядя в потолок, и гадать, за что боги так с ним жестоки.

Проснулся Питер, как и весь их этаж, на следующий день не от привычного перезвона колоколов или звонка будильника, а от дикого, утробного, леденящего душу рева, который неосведомленные люди, впервые попавшие в замок, могли бы по незнанию спутать с боевым кличем горного тролля. Рев этот, казалось, сотряс древние каменные стены. Но в это утро, учитывая все обстоятельства, сравнение получилось до боли уместным. На завтраке они, кусая губы и давясь от смеха, молясь всем богам, чтобы не расхохотаться в голос, увидели очень-очень злое, перекошенное от ярости зеленое лицо с такими же зелеными руками, к тому же постоянно наравящего себя почесать — ибо зуд, вызванный раствором Дугласа, был воистину дьявольским. Как позже рассказывала Кара, давясь от хохота, за те недолгие, но крайне насыщенные событиями полчаса, что прошли между его пробуждением и появлением в зале, она узнала по меньшей мере с десяток новых «Земных» ругательств. Столько смеха и столько искренне радостных, сияющих лиц на завтраке понедельника этот древний, видевший столько за свою историю замок еще точно не видел за всю свою тысячелетнюю историю. К Алексу теперь, под всеобщее улюлюканье, обращались исключительно «Корррмак», имитируя орочий говор, и их протяжную, раскатистую «р». Побить всю школу Алекс, очевидно, не мог, хотя, судя по его налитым кровью и злобой глазам, очевидно, очень сильно хотел, и лишь титаническим усилием воли сдерживал себя, чтобы не броситься на обидчиков с кулаками.

Но, к их общему сожалению, действие раствора, как и было рассчитано Дугласом, закончилось уже на следующее утро, и кожа Алекса вернула себе свой обычный, хотя и слегка бледный от пережитого стресса оттенок. Это означало, что пора приступать к заключительному, самому грандиозному акту этой комедии, которую Амелия назвала «Исцеление». Ребята, проявив чудеса актерской игры и напускного сочувствия, предложили все еще свято уверенному в проклятии Алексу обратиться за помощью к самому профессору Арчибальду. Тот, выслушав сбивчивый рассказ о череде несчастий, почти сразу согласился, еще и воскликнув, хлопнув себя по лбу: «Как я сразу до этого не догадался!». Декан, разумеется, заранее и в мельчайших подробностях осведомленный Амелией о плане, только был рад помочь своему любимому студенту. Он, с умным видом осмотрев его лицо, все еще хранившее остаточные зеленые следы, поцокал языком и изрек:

— Вы правы, тут, — он многозначительно замолчал, и Иви, сидевшая в углу кабинета, слегка усмехнулась, смотря на остаточные зеленые следы, — на все лицо… На все лицо серьезное проклятие. К счастью, я знаю один древний ритуал, который поможет вам его снять. Вы должны сказать следующие слова, смотря прямо в лицо своего обидчика. А поскольку мы не знаем, кто это, лучше сделать это на завтраке, перед всеми. Но помните: вы должны смотреть именно на всех сразу!

Он озадаченно, принялся рыться в своих захламленных записях на столе, ища лист с «заклятием» — тот самый, что был заботливо написан Амелией, с завитушками и росчерками.

— Не открывайте и не читайте его сейчас, иначе оно не сработает! И да, обязательно наденьте это, — он протянул ему сверток. — Но это же… костюм шута? — непонимающе сказал Алекс, вертя в руках нелепый, пестрый наряд с бубенчиками.

— Именно, — не моргнув глазом ответил профессор. — Шуты всегда отгоняли чары, ведь они смеются в лицо проблемам и невзгодам. Этот костюм имеет сильную магическую ауру. Это абсолютно необходимо.

Алекс, глубоко вздохнув и решив, что терять ему уже нечего, понимающе согласился.

— И наденьте это, когда будете идти на завтрак, — Арчибальд достал откуда-то из-под стола холщовый темный мешок. — Вам нельзя случайно встретиться лицом к лицу с обидчиком в этот день. Он может понять, что его план рухнул, и попытаться вас заворожить. Идите туда сразу, даже не умывайтесь. Говорить надо очень громко, помни об этом.

И вот, наконец, наступило долгожданное утро. Солнце еще только показалось из-за горизонта, окрасив небо в нежные розовые тона, а заговорщики уже заняли лучшие места в столовой, рассевшись так, чтобы видеть все в мельчайших деталях. Амелия даже купила на все свои карманные деньги, которые копила несколько месяцев, громоздкий фотоаппарат со вспышкой, и теперь возилась с ним, настраивая резкость. Гюнтер, с лицом, полным притворного сочувствия, заботливо довел своего друга до дверей столовой, поддерживая его под локоть. И тут, по сигналу, к нему подбегает запыхавшаяся, с округлившимися от ужаса глазами Кара. «Любимый, тебе надо действовать немедленно! — выпалила она, хватая его за рукав. — Я чувствую, как будто меня саму сейчас пытаются зачаровать! Быстрее!» И тут началось…

Алекс, в ярко-желтом с красным костюме шута, с колпаком, свисающим набок, и звенящими бубенчиками на башмаках, резким движением срывает с головы мешок. Его лицо, старательно и незаметно для него самого разрисованное утром Амелией в лучших традициях цирковых клоунов — с огромным красным носом и нарисованными слезами, — выражало дикую, отчаянную решимость. Он, рассталкивая ошарашенных студентов, словно кегли, бежит к столу преподавателей, с грохотом запрыгивает на него, сбивая тарелку с завтраком директора Ван Дерли, судорожно, дрожащими от волнения руками достает из-за пазухи измятую записку и начинает громогласно, на весь зал, даже не вчитываясь в текст, чеканить слова:

«Алекс Кормак, я, дурак, в костюм шута нарядиться рад, решив заклятие с себя снять, накрашенный ору на вас. Вчера я орк, сегодня клоун, шутить сам над всеми рад, и этот костюм тот подтверждает факт! Силен как лев, но глуп как орк, своей сестре позволил провернуть сей трюк».

Зал взорвался таким хохотом, что, казалось, задрожали витражи. Пока Алекс, все еще не понимая, что он только что прочитал, и глядя на корчащихся от смеха людей, продолжал озираться по сторонам, его пытались стащить со стола подоспевшие преподаватели. «Вы не понимаете! Меня прокляли! Я снимал проклятие!» — кричал он, вырываясь из их рук, а его голос тонул в лавине всеобщего веселья, и где-то в толпе навсегда застыл этот момент на фотографии, которую с гордостью сделала его младшая сестра.

После этого грандиозного фиаско Алекс не разговаривал с друзьями еще с неделю. Целых семь дней он ходил по замку с видом оскорбленного до глубины души аристократа, игнорируя любые попытки заговорить с ним, и лишь надменно задирал подбородок, всем своим видом показывая, что ранен в самое сердце. Но, видимо, с профессиональной точки зрения, по достоинству оценив их многоходовую, виртуозно исполненную комбинацию, он все же смягчился и простил их, при этом, многозначно ткнув пальцем в каждого из заговорщиков по очереди, сказав о себе в третьем лице с ледяным спокойствием, от которого у всех пробежали мурашки по коже: «Алекс Кормак это запомнит».

Все это время, пока замок сотрясали отголоски розыгрыша, Питер с головой погрузился в работу с мастером Меркуцио над подарком для Гирды — до её дня рождения оставалось меньше месяца, и каждый день был на счету.

Конечно, сделать рапиру, да ещё и с серебром, способную пробить латный доспех, невозможно, думал Питер в тот первый день, глядя на груду старых чертежей и исцарапанных записей мастера. Но Меркуцио не отказался сразу, не посмеялся над юношеской самонадеянностью, а лишь задумчиво погладил свою седую, опаленную во многих местах бороду. А значит, у старого мастера был план. И он раскрыл его уже на первой встрече, когда они вдвоем сидели за грубо сколоченным столом, заваленным слитками металла, образцами руды и пожелтевшими свитками.

— Послушай, парень… То, что мы собираемся сделать, вполне может войти в легенды, — его голос, низкий и рокочущий, эхом отдавался от каменных стен. — Твой запрос меня сильно озадачил. Я перерыл все книги по металлургии и кузнечному ремеслу, какие только смог найти в школьной библиотеке и в своем личном собрании. И вот к чему пришёл. Обычной сталью тут не обойтись. Лёгкий, тонкий клинок с заметной примесью серебра… — он покачал головой, — с ней он просто согнётся или сломается при первом же серьезном ударе.

Питер на миг поник, и тени от горна заплясали на его разочарованном лице, но Меркуцио, подняв вверх указательный палец, заскорузлый и покрытый мозолями, продолжил:

— Но… мы будем использовать не обычную сталь. — Он сделал драматическую паузу. — Тебе говорит что-нибудь слово «Маханат»?

— Это… город в Офрале? — неуверенно ответил Питер, напрягая память.

— Именно! — глаза мастера загорелись фанатичным огнем. — Город-кузня, построенный прямо в жерле древнего, ныне спящего вулкана. Сердце гномьей металлургии, величайшее творение их инженерного гения. Именно там они получали свою легендарную сталь и строили свои непобедимые боевые машины. Температура в тиглях той кузни, даже сейчас, спустя тысячу лет, доходит почти до тысячи двухсот градусов по Цельсию — жар, что плавит камень. Маханатская сталь — самая прочная, самая упругая и самая капризная в Мирте. Она и станет основой нашего клинка.

Меркуцио повернулся к тяжёлому, покрытому копотью дубовому столу и осторожно, почти благоговейно, положил на него два небольших слитка и чёрный, хищно блестящий в свете горна камень.

— А это, — он погладил слитки, — метеоритное железо, упавшее с небес еще до Великого Пришествия, и обсидиан из самого сердца Маханата. Первое добавит клинку невероятной прочности и упругости, второе сделает острие по-настоящему проникающим, острым, как осколок самой тьмы. Серебра, к сожалению, много не получится — максимум восемь процентов. Больше — и клинок потеряет жёсткость, станет хрупким, как стекло. Но даже этого хватит, чтобы он красиво, лунно блестел и почти не ржавел.

— Отлично! — вырвалось у Питера, и он уже представил, как Гирда впервые возьмет клинок в руки.

— Рано радуешься, — усмехнулся мастер, и его лицо осветила хитрая усмешка. — Я, по-твоему, не слишком высоковат для гнома? — он развел руками, обводя себя. — Они исчезли больше тысячи лет назад, и их секреты ушли вместе с ними. Нам придётся работать с переводом. Да ещё и с двойным: с гномьего на эльфийский, а с эльфийского — на наш общий. А ты знаешь, как эльфы относятся к точности формулировок… Надеюсь, Менниз, бог ума и знаний, будет к нам благосклонен и не даст допустить фатальную ошибку в пропорциях…

Через неделю, полную бессонных ночей, тупиковых расчетов и моментов, близких к отчаянию, они наконец получили первые результаты. Меркуцио долго колдовал над двумя небольшими, раскаленными добела тиглями в своей мастерской, бормоча под нос давно забытые формулы на смеси языков и сверяясь с собственными, наспех сделанными пометками. Когда маханатский рецепт был более-менее восстановлен — методом проб, ошибок и одной небольшой, но эффектной вспышки, опалившей потолок, — они выплавили первую партию особой стали: всего четыре небольших слитка, сияющих в полутьме потусторонним блеском. Каждый весил чуть больше, чем казался на вид, и имел едва заметный серебристый отлив с тёмными, почти чёрными прожилками — следы метеоритного железа и обсидиана, вплавленных в саму суть металла.

Теперь начиналась самая ответственная часть — ковка самой рапиры.

Меркуцио не стал торопиться, хотя время поджимало, а день рождения Гирды неумолимо приближался. Каждый день, после занятий, когда последние лучи солнца гасли за узкими окнами, они разогревали горн до такого жара, что воздух в кузнице начинал дрожать и плавиться. Мастер брал один из драгоценных слитков клещами и начинал священнодействие, и в эти моменты он был похож не на простого кузнеца, а на языческого жреца, приносящего дары богам огня и металла:

— Главное — не перегреть и не перековать. Эта сталь капризная, как южная красавица. Она любит жар, но не терпит грубости. Почувствуй металл, мальчик, слушай его, а не навязывай ему свою волю…

Он складывал металл, вытягивал его мощными, точными ударами молота, снова складывал — и так восемь раз, пока слои не становились неразличимы глазу. Искры разлетались во все стороны золотым фейерверком, а звон молота о наковальню отдавался в груди глухим, первобытным ритмом. Постепенно, словно живое существо, из бесформенного слитка рождался длинный, тонкий и удивительно лёгкий клинок. Полоса стали длиной почти в метр двадцать, с едва заметным, изящным долом по центру и четырёхгранным, острым как игла боевым концом. Серебро давало клинку холодный, лунный блеск, а обсидиановые включения делали остриё почти стеклянно-острым, способным рассечь упавшее на него перо.

После ковки пришло время самого таинственного этапа — закалки, момента, когда клинок обретал свою душу. Меркуцио не стал использовать обычное масло, которым пользовался для рядовых заказов. Он достал из запертого сундука запечатанный глиняный кувшин, покрытый древними рунами, с «вулканической водой» — густой, маслянистой жидкостью черного цвета. Когда раскалённый добела клинок, пылающий, словно упавшая с неба звезда, вошёл в эту воду, она зашипела так яростно, так оглушительно, будто внутри проснулся настоящий дракон, и клубы едкого пара окутали всю кузницу. Питер закашлялся, но глаз не отвел.

Дальше была долгая и кропотливая работа, требовавшая не силы, но терпения и точности ювелира: правка, шлифовка, полировка до зеркального блеска. Питер сам, под присмотром мастера, закусив губу от усердия и высунув кончик языка, специальной иглой вытравил на клинке тонкий, едва заметный глазу узор — переплетающиеся вулканические линии и стилизованные языки пламени, уходящие от гарды к самому острию. На эфесе и гарде они оставили больше серебра — здесь оно уже не мешало прочности и красиво блестело, оттеняя темный металл клинка. Когда работа была почти закончена, Меркуцио, с довольным кряхтением, вставил в рукоять небольшой, тщательно огранённый осколок обсидиана — «сердце клинка». Теперь рапира лежала на верстаке, лёгкая, изящная и смертельно опасная, словно уснувшая змея. Она не выглядела грубой или тяжёлой, но стоило взять её в руку, как становилось ясно — это не парадная игрушка, не украшение для бала, а оружие, созданное для боя.

— Она, конечно, не пробьёт броню катафрактария в грудь, — честно сказал Меркуцио, вытирая руки промасленной тряпкой и проводя пальцем по острию, тут же выступившему капелькой крови. — Но в сочленение, подмышку, в забрало или в щель между пластинами… войдёт так, будто это плотная кожа. А если хозяин умеет вкладывать в укол весь вес тела — даже хороший доспех может не спасти.

Питер смотрел на клинок и понимал: они сделали нечто по-настоящему особенное. И теперь… Самое главное. Он достал тот самый сапфир, купленный Питером в ювелирной мастерской, глубокий, синий, как северное небо в час перед рассветом, и с величайшей осторожностью поместил его в заранее подготовленное гнездо на навершии. Камень встал идеально, словно был рожден для этого клинка, и в его глубине заиграли холодные, чистые искры.

— Моя лучшая работа… — тихо, с какой-то щемящей грустью произнес Меркуцио, и его голос дрогнул. — Жаль, у меня до сих пор нет детей. Некому передать свои знания и наследие…

— В каком-то смысле, это тоже ваше наследие, — сказал Питер, беря рапиру в руку и чувствуя, как удобно, словно продолжение руки, лежит рукоять в ладони. — И ее владелец будет знать, чья это работа.

Он аккуратно, кончиком острого резца, выгравировал на эфесе две буквы: «К.М.» — Калеб Меркуцио. А затем, повинуясь внезапному порыву, с криком ударил рапирой по стоявшему на манекене старому латному панцирю. Прямо в середину, где сходились швы пластин. Клинок вошел с тихим, почти нежным звоном, и из дыры во все стороны полетела труха и солома.

И вот наступил день рождения Гирды — ясный, прозрачный осенний день, когда небо над замком было глубокого, пронзительно-голубого цвета. Питер, посовещавшись с друзьями, решил сделать вид, что забыл. И попросил своих товарищей сделать то же самое, выдерживая характер. Весь день она косилась на них слегка злым и непонимающим взглядом, а за ужином и вовсе ковырялась в тарелке, не проронив ни слова. И наконец, после плотного ужина, когда солнце уже начало клониться к горизонту, он сказал, что ему нужно ей кое-что показать, и в его голосе прозвучало столько таинственности, что она, нехотя, согласилась. Как только они вышли из замка, в прохладный, пахнущий прелой листвой вечерний воздух, он завязал ей глаза своим шейным платком и повел на конюшни. Она тихо смеялась, спотыкаясь на неровной дорожке и крепко держа его за руку, а он вел ее, чувствуя, как бешено колотится его собственное сердце.

И как только повязка с ее глаз спала, и она часто заморгала, привыкая к свету закатных лучей, она увидела Её. Белоснежную, словно сотканную из первого снега, лошадь, чья шерсть сияла в последних лучах солнца мягким, перламутровым блеском, а грива струилась, как водопад из жидкого серебра. Возле седла, закрепленный так, чтобы быть сразу под рукой, висел тонкий клинок неземной красоты, откидывавший последние лучи солнца своим голубым, как и ее глаза, сапфировым навершием. А к эфесу, заботливо привязанная алой шелковой ленточкой, была прижата маленькая тряпичная кукла с глазами-пуговицами и соломенными волосами — точно такая же, как та, что осталась в далеком, заснеженном детстве.

В этот момент он увидел у нее в глазах то, что не видел в них никогда ранее. Подлинную, неподкупную, чистую детскую радость, не омраченную ни войной, ни потерями, ни тяжестью их общей ноши. Ее глаза засверкали как два ограненных, синих, как и они сами, сапфира, наполняясь слезами счастья, а улыбка растянулась до самых скул, обнажив белоснежные зубы. Она, позабыв обо всем на свете, с каким-то полувсхлипом-полусмехом бросилась на него, сбив с ног, так, что они оба упали на мягкую, пахнущую сеном землю, сделав в объятиях несколько кувырков. Он слышал, как радостно, взахлеб колотилось ее сердце у его груди, и ощущал сладостные, соленые от слез прикосновения ее губ, шепчущих его имя. И в этот самый момент, глядя в ее сияющее лицо, он наконец понял, зачем он живет, ради кого он несет весь этот тяжкий, неподъемный груз, с которым не справился бы и взрослый муж. И он боялся лишь одного, чувствуя, как внутри разливается тепло и тут же сменяется ледяным ужасом осознания: что предложи ему сам Менниз или Инсидай, в обмен на эти треклятые осколки, проживать этот момент снова и снова, бесконечно, видеть ее невинную, первозданную радость, он бы не смог отказаться. Ведь она — смысл его жизни и его единственное, самое уязвимое место, ахиллесова пята, в которую судьба рано или поздно нанесет удар.

Питер уже успел и позабыть о Коронерах, богах и осколках, о пророчествах и чужих интригах. Он впервые за долгое, мучительно долгое время смог позволить себе обычную жизнь, обычного подростка. Но идиллия закончилась так же внезапно, как и началась.

Он стоит посреди храма Лейнара Освободителя, и все вокруг тонет в грохоте стали, криках ярости и боли, в тяжелом, удушливом запахе каменной пыли, свежей крови и горящего ладана, что опрокинули с алтаря. Свет, льющийся сквозь разбитые витражи с изображениями подвигов давно умерших королей, ложится на мраморный пол причудливыми, дрожащими пятнами — алыми, синими, золотыми. Вокруг идет бой. Три человека в броне клинков, гибкой, потемневшей от пота и грязи, с масками безликих на лицах — его друзья. И столько же «мечей» — закованных в глухие, черненые латы цепных псов коронеров, чьи шлемы напоминают оскаленные черепа, а в прорезях забрал горит безжалостный, фанатичный огонь.

Он дерется с одним из них. Противник выше и массивнее, его удары тяжелы, как кузнечный молот, и каждый отбитый выпад отдается зноном в плечах. Провал. Мир на миг смазывается, и он уже на мраморном полу, холодном и скользком от крови. Огромный меч врага взлетает вверх, чтобы обрушиться на него смертоносной дугой, он видит это словно в замедленной съемке — капли пота, срывающиеся с лезвия, блики света на отточенной стали. И тут в шее противника, пройдя сквозь кольчужный шарф и разрывая плоть, материализуется арбалетный болт. Меч падает в нескольких сантиметрах от его головы, высекая искры из каменной плиты. И перед его глазами встает образ… Рандви? Ее лицо бледно и сосредоточено, она не смотрит на него, лишь в спешке, ломая ногти, взводит тетиву арбалета, чтобы выстрелить снова. Снова провал. Раздается грохот, такой силы, что, кажется, само небо обрушивается на землю. Она начинает дрожать, он едва стоит на ногах, хватаясь за колонну. Статуи девяти богов в нишах качаются, трескаются и обваливаются огромными кусками, как и весь храм. Очередной провал. Они бегут, лёгкие разрывает от крика и каменной крошки, уже в метре от спасительного выхода, где льется живой, солнечный свет. И тут на ногу Рандви падает полутонная глыба. Хруст костей заглушает даже грохот. Ее крик пронзает его насквозь.

---

Он находится где-то на опушке леса. Вокруг тишина, лишь ветер шумит в кронах и где-то далеко-далеко кукует кукушка, отсчитывая чьи-то последние годы. В руках — тяжелый меч, знакомый до последней царапины на рукояти. Напротив — парень, чуть выше него, облаченный в броню клинка, но что-то в его осанке, в наклоне головы пугает. Лицо закрыто стальной маской. Но он чувствовал, что знает его, очень хорошо знает. В левой руке у него меч клинков, а в правой… Щит. Он видел такой же секунду назад. Эмблема коронеров. Его переполняет ярость, которая ожесточенно сражается с горечью, они словно разрывают его душу изнутри, как два хищника, вцепившиеся в одну добычу. Человек в доспехе клинка бросается на него в яростную атаку, такую яростную, какую он не видел никогда прежде. Его движения — это чистый гнев, слепой, безрассудный, он бьет, не заботясь о защите. Провал. Он стоит над его телом, глядя, как из глубокой раны на груди уходит жизнь. Словно один его глаз ничего не видит — все застилает красная пелена. Все те же два чувства обостряются пуще прежнего. Его сердце словно разъедает чувство стыда, гнева и отчаяния, смешанных в ядовитый коктейль. Он встает на колени прямо в липкую, пахнущую железом грязь, опираясь на меч, и начинает кричать, так сильно, что черные вороны со всех окрестных деревьев взмывают ввысь, и их встревоженное карканье заглушает его вопль.

---

Снова бескрайнее, темно-синее пространство, его ноги ощущают ледяную гладь воды, что не мочит, но холодит до костей. Тишина здесь абсолютная, лишь где-то на грани слуха звучит далекий, ритмичный гул, словно бьется огромное сердце. Он идет, сам не понимая сколько. Минуту? Час? Сутки? Время здесь течет иначе, резиной растягиваясь в вечность. И вот он уже стоит посреди большой зеленой поляны, под синью звездного неба, усеянного незнакомыми созвездиями. Пахнет свежей травой и ночными цветами. И он видит перед собой огромный город… Замки и дома из белого, словно светящегося изнутри камня простираются далеко за горизонт, а венчают их шпили, словно из белого золота, отражающие лунные блики. Он подошел к мосту, перекинутому через широкую, текущую расплавленным серебром реку. И не поверил своим глазам. Подле него, верхом на закованном в латы старом грифоне, чьи перья отливали тусклой бронзой, а глаза горели мудростью прожитых веков, сидел мужчина в черных, покрытых замысловатой гравировкой доспехах. Шлема на нем не было, и ветер трепал его длинные, иссиня-черные волосы.

— Кто стоит подле ворот Пальтурнума? — голос его был низким, с металлическим отзвуком.

— Питер Кормак. С кем имею честь общаться? Признаюсь, с каждым разом все веселее и веселее. Питера уже было ничем не удивить, но сердце все же забилось чаще.

— Ты говоришь с Лейнаром из рода Браварис, первым своего имени, грифоньим наездником, разрушителем Гул-Страка, бичом эльфов, гномов, ардовани и орков, первым королем людей и Ардавии по прозвищу Освободитель.

И тут глаза Питера превратились в две большие ягоды. Он невольно отступил на шаг, разглядывая лицо, знакомое по сотням картин и статуй, но живое, молодое, без седины и морщин.

— Вот где я видел ваше лицо…

— Хозяин чертога ожидает тебя в большой зале. Следуй за мной.

Лейнар спешился и, ведя грифона под уздцы, повел Питера через мост. Под копытами гулко гремели доски, пахло старым деревом и речной водой. Его лицо было молодым, не таким, какое могло быть у престарелого, умершего несколько тысячелетий назад короля. Любопытство пересилило страх.

— Как вышло, что такой великий человек теперь охраняет какой-то мост, в слугах у Беллиума? — к Питеру наконец вернулась решимость.

— Ты считаешь повинностью то, что на деле является величайшей честью, — Лейнар даже не обернулся.

— Одно не всегда отменяет другое.

— Ты умнее, чем хочешь казаться. Это часть нашей сделки.

— Той самой, где самая важная ее часть написана мелким почерком?

— Напротив. Но ты действительно хочешь утруждать себя историями мертвеца? — Лейнар чуть усмехнулся.

— У нас есть время. Путь-то, судя по всему, не близкий, — Питер кивнул на бесконечную дорогу, терявшуюся среди белых зданий.

-Я был лишь на несколько лет старше себя. Охотился в лесах сумеречного залива, тогда еще наши земли были лишь пылинкой величия людей сегодняшнего дня. Пробираясь через очередной куст я увидел картину… На опушке лежит мертвый грифон, подле него с десяток вудралоков, тоже мертвых. А подле тела первого маленький птенец… Мать защищала сына до последнего вздоха. Я уже хотел было пустить стрелу в монстра… К тому же, один бы он долго не прожил. Но тут он посмотрел на меня таким жалобным видом… Что у меня просто не поднялась рука. Я забрал его с собой в деревню. Некоторое время мне удавалась скрывать своего нового друга, но грифоны… Уж очень быстро растут. Когда староста наконец нашел Араксиса он приказ деревенским мужикам немедленно убить чудовище. Я был против. Завязался бой. Одного из них я убил метким выстрелом в сердце, другой же успел повалить меня, пока я натягивал тетиву. Я уж думал мне конец… Как тут в шею неприятеля впивается желтый клюв и с силой вырывает оттуда огромный кусок. В его глазах я увидел да боле много ума. Он как будто говорил мне одними ими, нам надо убираться отсюда. Я вскочил на его тело и… взлетел. Это с ничем не сравнимое чувство. Парить в высоте, когда весь твой обозримый мир теперь помещается в ладони. Еще пять лет мы жили в лесу. Охотились вместе, жили в одной пещере. И тут я наконец понял, что могу получить то, что должно быть моим по праву сильного. Я прилетел в Вальденвуд и вызвал диктатора на дуэль. Они шли по улицам чертога, мимо воинов в доспехах всех эпох, что сидели у домов, точили мечи или просто смотрели в небо.

— Я так понимаю, наличие грифона диктатора не сильно обрадовало, — сухо прокомментировал Питер, когда Лейнар закончил рассказ о Вальденвуде.

— Он приказал своей страже «спустить с твари шкуру и скинуть меня в ней в Нирву».

— Очевидно, успеха в своем замысле он не добился.

— На дно реки отправилось его разорванное в клочья тело, — в голосе Лейнара не было гордости, лишь констатация факта.

Питер кивнул, глядя на проплывающие мимо барельефы на стенах.

— А потом «Завоевания Лейнара» и Темный век.

— И тебе даже не интересно, что происходило в ту эпоху?

— Я уже могу сложить пазл благодаря моим вынужденным «друзьям». Орки разбили эльфов, у стен Варчега было огромное жертвоприношение, старые боги явили свой дар…

Лейнар резко остановился и обернулся. Его взгляд стал тверже стали.

— Если бы ты видел то же самое, что и я, ты бы не говорил об этом, как о променаде со шлюхой. Я не забуду этого и спустя еще пять тысячелетий. Оборона Каменного Сада… Простор… Безлунная ночь. Моя армия стоит на стенах города, я же лечу над ними куда-то в темную даль. Лучники дают осветительный залп огненными стрелами. И тут я вижу… Вижу живых мертвецов, чьи тела уходят за горизонт. Люди, орки, эльфы… Бесчисленное количество черных глаз смотрит на меня. Среди них вкрапления красных, от вырванных с корнями вековых деревьев. А выше них всех… Огромные великаны из камня. Один удар которого с легкостью обрушит крепостную стену. Они начинают лезть на стены, десятки тысяч… Ни камни, ни подожженная смола, а уж тем более стрелы не заставляют их остановиться. Они лезут по телам друг друга, образуя горы шевелящихся тел… Я потерял под его стенами половину всей армии. Тогда мы еще не знали, с чем столкнулись.

Питер молчал. Он слышал в голосе Лейнара неподдельный ужас, тот самый, что живет в глазах ветеранов.

— Но все в итоге закончилось хорошо?

— Нас спасло только чудо. Чудо победы Беллиума, Менниза и эльфов над старыми богами. Они загнали нас под самые стены Асхаина. Твари уже пробились через Асгардскую стену, я дал приказ отступать в Подкаменную Крепость.

— Куда? — непонимающе спросил Питер.

— Ты не знаешь, что Кенне-Белле так переводится с эльфийского? И чему вас там только учат… — вздохнул Лейнар. — Я уже думал, что мир людей будет похоронен в стенах этого замка, но тут все мертвецы, все големы и деревья упали… Будто источник темной магии, питавший их, был уничтожен. В тот момент я увидел на севере огромный столп энергии, переливающийся белым, синим, красным, фиолетовым, зеленым и желтым.

Питер хмыкнул, разглядывая очередную фреску на стене.

— Я уже начинаю понимать, к чему ты клонишь. Вся эта клика самозванцев — наши великие спасители, и поэтому я должен целовать им пятки.

— Ты гиперболизируешь и изворачиваешь любые слова. Не самая полезная привычка. Ты думаешь, что тебя используют для личной выгоды, ради какого-то мерзкого заговора. Но скажи мне, разве что-то может быть хуже, чем то, что я тебе сейчас рассказал? Ты не знаешь, как уничтожить осколки, но не позволяешь себе помочь, ибо не хочешь, чтобы к этому были причастны ненавистные тебе боги, ведь в этом случае они получат то, что заслужили, когда спасли наш мир от этих монстров. Ты считаешь себя героем, но разве твои действия не являются эгоизмом в самом мерзком его проявлении? Ты готов пожертвовать жизнями миллионов людей ради удовлетворения своего извращенного чувства справедливости. Ты сейчас этого не понимаешь, но из-за твоей гордыни Метриат уже обречен умыться кровью всех его обитателей.

Питер резко остановился и впился взглядом в Лейнара.

— Кто ты такой, чтобы лезть в мою душу? Что ты обо мне знаешь?

— Я — это ты, Питер. Такой же мальчик, которому судьбой были уготованы великие свершения, за великую плату, — голос короля смягчился, и он устало опустился на каменную скамью у дороги. — Когда все было кончено, у меня почти не осталось людей. Я был уже не молод и не имел детей. После моей смерти Ардавию ждало бы забвение. И тогда я тоже оказался в очень странном месте. Оно было весьма причудливым, сюрреалистичным. Под ногами как будто гладь воды, вокруг лишь пустота, темно-синего оттенка. И тогда передо мной явился мужчина в балахоне, который оперся на одинокий столб и сверлил меня взглядом сквозь свои очки. Он предложил мне сделку.

Лейнар закрыл глаза, вспоминая, а затем продолжил:

— Они даруют мне еще много лет жизни, детей и силы создать самую могущественную державу, которую только знали люди Метриата. Взамен мы принимаем их культ и их законы. В их честь я построил самое монументальное сооружение, которое только знал этот мир. Кафедральный собор, ставший мне памятником при жизни, чего я не желал. Это была клятва, увековеченная в камне. Клятва в верности, покорности и трепете перед теми, кто подарил моему народу право на жизнь и право на величие. Ведь моя душа отныне принадлежит им до скончания времен. Принадлежит тем, волею которых орки были изгнаны за линию Предела, а их столица стерта с лица земли, а гномы трусливо бежали обратно в свои горы.

Питер выслушал его с каменным лицом, а затем презрительно усмехнулся.

— Я слышу слова не великого короля, который, если верить учебникам, завоевал всю Ардавию своей силой, храбростью и отвагой, кто поднимал за собой знамена копий, а слова такого же ничтожества, что и его хозяева. Который оказался в нужный момент в нужном месте. В лесу, подле убитого грифона. Ведь появись он там минутой раньше, его трусливую тушу разорвали вурдалаки. Который решил, что сила является основанием для власти. Но сила не его, а подобранного им существа. А потом тебя так же подобрал Менниз, сделав своим ручным псом. Но я не ты. Меня нельзя приручить и сделать чьей-то собственностью.

Лейнар ничего не ответил. Лишь вздохнул и пошел дальше, и Питер, чувствуя, как внутри клокочет гнев, последовал за ним.

В этот момент они дошли до нужного места. На своем пути он встречал много мужчин и женщин, все в доспехах и с оружием, но с первого взгляда казалось, что они ведут вполне обычную жизнь: пьют эль, смеются, спорят о битвах, чинят доспехи. И тут перед Питером предстало огромное здание, своими размерами ничем не уступающее огромному круизному лайнеру, и сделанное на подобие асгардского длинного дома, но многократно увеличенное. Внутри он увидел огромное количество людей, тысячи и тысячи, сидевших за огромные, уходящими за горизонт столами, ломившимися всей возможной едой и напитками: жареные кабаны, горы фруктов, кувшины с вином и медом, истекающим пеной. Пока они шли к его изголовью, Питер изучал всех, кто встречался ему на пути. И чем ближе они были, тем более старыми и причудливыми становились образы сидевших. Ни доспехов, ни хорошего меча, лишь простое копье или лук, грубые шкуры вместо одежды. И наконец они дошли до виновника торжества.

— Наконец вы дошли, а то я уже заждался, — пророкотал Беллиум в своем человеческом образе, огромной громадине, выше любого в несколько раз. Он восседал на исполинском троне, и мышцы под его кожей бугрились при каждом движении. — Спасибо, Лейнар, можешь возвращаться к службе.

— Для меня честь служить вам, — тот сделал глубокий поклон и удалился, и его шаги постепенно стихли.

Питер, не дожидаясь приглашения, взобрался на скамью напротив и окинул стол взглядом.

— Чего же ты не явишь благодарным людям свой истинный образ? Боишься внезапного порыва расизма?

— Они и так все знают, — Беллиум улыбнулся. — У меня были тысячи лет, чтобы познакомиться с каждым. И все мне благодарны. Ведь они умирали с моим именем на устах, за что были вознаграждены вечной жизнью в моем плане. Куда я призываю всех воинов, погибших с оружием в руках.

— Погибших во имя чего? — Питер не смотрел на него, изучая разносолов.

— У каждого из них своя история. Перед тобой первые люди Метриата. Они погибали, чтобы могли жить их близкие. Дальше сидят те, кто погиб во времена Лейнара, дальше те, кто лучше любого профессора поведают тебе об Объединяющей войне, быть может, ты даже сможешь поговорить с Десмонтом Завоевателем. А в самом конце уже сидят твои современники.

Питер иронично поднял кубок, разглядывая его.

— Великая честь и награда. Жрать с утра до ночи за то, что твоя жизнь оборвалась раньше срока.

— Их жизнь оборвалась именно тогда, когда и было предначертано, — спокойно ответил бог.

— Еще одно слово о судьбе или предназначении, и я клянусь, что воткну эту вилку тебе в глаз, — Питер со звоном положил столовый прибор. — Вот смеху-то будет.

— Ты можешь попробовать. Но тогда мы не успеем поговорить, ведь твоя тупая голова покатится по этому столу раньше того, как ты ее схватишь.

— И тогда я проснусь. Сделай мне одолжение.

Беллиум расхохотался, и от этого смеха зазвенели кубки.

— Неужто тебе так не терпится вернуться к скучным урокам? Ты же воин, Питер Кормак, такой же, как и они. И ты тоже когда-нибудь будешь пировать здесь, вместе со мной.

— Будь проклят тот день, когда я стану твоим гостем на веки вечные.

— Поверь мне, это лучше, чем вечные скитания в преисподнях Ауриса. Готов поспорить, тебе там не понравится.

Питер откинулся назад, скрестив руки.

— Чего тебе надо на этот раз?

— Я предлагаю тебе включить свою тупую голову и подумать трезво хоть раз в своей жизни. Не омраченную глупыми предрассудками о злых богах. Ты можешь получить все, что хочешь. И в этой жизни, и в вечной. Я могу дать тебе силу, которая сделает тебя сильнейшим существом в Метриате, Менниз же может поделиться с тобой всеми знаниями вселенной. И все, что нам надо, — это твоя помощь. Уничтожь осколки, как ты и хочешь, дай нам забрать их силу, и я готов принести клятву хоть на костях своих предков, что люди останутся величайшей расой Метриата во веки вечные. А ты получишь все, о чем только мечтаешь. Подумай. Не ради нас, даже не ради себя, а ради твоих родных и близких. Хочешь до скончания времен жить в мире людей вместе с ними? Запросто. Мы замолвим словечко перед Афеной. Власть? Браварисы и так слишком долго сидят на троне. Не говори «да» сейчас, подумай сколько тебе требуется. Это не игра с нулевой суммой. Что ты потеряешь?

Питер молчал, глядя в глаза богу, и тишина звенела.

— И дать вам власть влиять на материальный план? Интересно, что вы говорили Лейнару. Что его предки тоже будут править до скончания времен? Где гарантия, что вы не повергните Метриат в хаос своей борьбой? Инсидай, Моррис. Вы убьете их? Как вы будете делить этот пирог?

— Когда мы получим силы, они будут не нужны. Не кажется тебе, что девять богов — это слишком много? Пять… Два. Или…

— Наконец показал свое истинное лицо. Я прекрасно помню, что ты говорил своему королю на последнем заседании совета. Твой девиз — это скудоумие и отвага. Забавно наблюдать, как тупой пробует кого-то перехитрить.

Беллиум вскочил, опрокинув скамью. Его лицо исказилось яростью.

— Чего ты хочешь?! Деньги, власть, сила — я предлагаю тебе все. Люди всегда чего-то хотят!

Питер спокойно взял со стола серебряный нож, тяжелый, с витой рукоятью, и посмотрел на свое отражение в лезвии.

— Я хочу лишь покоя.

Одним быстрым, решительным движением он с силой провел лезвием по своей шее. Раздался звон будильника, вырывающий его из ледяных объятий плана Беллиума обратно в пропахшую пылью и деревом спальню.

Пазл без детали

Питер, ощущая, как капли холодного, липкого пота пронизывают его тело и пропитывают грубую ткань кровати, в этот раз даже не вскочил с нее, как после очередного кошмара. В первый раз он самолично покинул его, но это не принесло облегчения. Он не ощущал ни страха, ни гнева — лишь всепоглощающее опустошение и долю закрадывающегося в самую глубину его души, словно змея, отчаяния. До подъема, когда механический, полный надсадного звона будильник разорвет тишину дортуара, было еще полчаса. Все это время он лежал с открытыми глазами, неподвижно глядя в темноту потолка над головой, погруженный в тяжелые, как свинец, мысли. Ему это никогда не доставляло радости. Каждый раз, прокручивая в голове все события последних трех лет — каждую битву, каждый сорванный план врага, каждую потерю, — он пытался найти то, что мог упустить. Он без конца складывал этот кровавый пазл, раз за разом, словно пытаясь нашарить упавшую под кровать деталь, и с каждым разом все глубже погружался в бездну безысходности. Как бы ему ни хотелось верить, что от его действий что-то зависит, что он делает правильный выбор, каждый раз при этом мысленном заверении перед глазами вспыхивали образы из видений — насмешливые, искаженные лица богов, их слова, звенящие в ушах эхом. И окружающие его события, одно ужаснее другого, все пуще прежнего старались убедить его в обратном. Одерживая все новые, вырванные с кровью победы над Коронерами, они немедленно сталкивались с еще большей угрозой, исходящей из тени, которую отбрасывали их же успехи. Как будто все их лишения и старания не имели смысла, а может, наоборот, вели их прямиком к сегодняшнему дню. И эта мысль, словно сильнейшая кислота, разъедала его изнутри. Он не мог, не хотел верить в то, что своими благими намерениями он, шаг за шагом, выкладывает дорогу в ледяной Аурис всему Метриату.

Пронзительный, дребезжащий звук будильника ворвался в предрассветный полумрак. Друзья, кто-то с большим, кто-то с меньшим желанием, заворочались на своих койках. Послышались сдавленные стоны, скрип пружин. Студенты нехотя разлепили веки, умылись ледяной водой из под крана, прогоняя остатки сна, и облачились в повседневные одежды: темно-синие рубашки, коричневые кожаные куртки, тканевые брюки и туфли. Их шаги гулким эхом отдавались в сводчатых коридорах, пока они поднимались наверх, в общую гостиную факультета, где в огромном камине уже потрескивали дрова, чтобы уже оттуда отправиться на завтрак. Это была пятница, последний день учебной недели, и по обыкновению именно в этот день во взглядах студентов, выглядывающих из окон общего зала школы на залитые серым утренним светом шпили Асхаина, было чуть больше искорок радости, чем обычно. И как только они, перебрасываясь короткими фразами, подошли к массивной дубовой двери, ведущей в коридор из гостинной, их резко окрикнул знакомый, сухой как пергамент голос: «Кормак, Мартинес, Шелкби, Лодброк, зайдите ко мне в кабинет».

Спустившись по узкой винтовой лестнице в деканат своего факультета, в царство вековой пыли и старых книг, ребята в очередной раз направились к тяжелой двери с потертой латунной табличкой «Декан факультета искателей, профессор Арчибальд». Они всё никак не могли найти подходящий момент, чтобы узнать причину отсутствия фамилии у их наставника; скорее всего, это было связано с его происхождением, о котором старик так же, как и в принципе о своем бурном прошлом, говорить не любил, отделываясь лишь мрачными, многозначительными взглядами.

Кабинет встретил их привычным запахом духоты и старых фолиантов. Арчибальд стоял, склонившись над массивным столом, заваленным свитками, и на его изрезанном шрамами лице читалась мрачная решимость.

— У меня все готово, — лаконично сказал тот, будто бы ожидая от еще сонных учеников ежесекундного понимания всей грандиозности этого заявления.

— Готово к чему? — непонимающе спросил Роджер, потирая глаза и пытаясь подавить зевок.

— К нашей «экскурсии» в катакомбы старого Асхаина, — в голосе профессора послышался металл.

— Питер не особо… — Дуглас на мгновение запнулся, пытаясь подобрать наиболее дипломатичное слово, — подробно описал нам суть нашей экспедиции.

— Краткость — сестра таланта, — Арчибальд бросил острый взгляд на Питера, в котором читалось скорее одобрение, чем упрек. — Освежи своим друзьям память, а я, если что, добавлю.

Питер шагнул вперед, и его голос зазвучал на удивление твердо:

— Наша цель — найти эльфийского знающего. Он вместе со своей общиной обитает где-то в развалинах старого Асхаина, глубоко под городом.

— Но зачем? — тихо спросил Дуглас, и в его вопросе прозвучала не столько дерзость, сколько искреннее непонимание.

— И как мы его найдем? — добавил более приземленный и практичный вопрос Роджер.

— У него могут быть сведения о нашей проблеме, — сказал Питер, скрестив руки на груди, принимая закрытую позу. О фанатике, — уточнила он, и Арчибальд коротко, словно удар клинка, кивнул.

— Я достал карту всех известных руин, прямиком из архива Ардавийского археологического сообщества, — сообщил профессор, доставая из тубуса пожелтевший от времени свиток. — Пришлось отдать немалую сумму, чтобы хранитель на время забыл о своей честности… Но клерк клялся мне всеми богами, что это одна из новейших карт, составленных еще до того, как большая часть туннелей обрушилась.

— Насколько я знаю, руины старого Асхаина простираются на сотни километров туннелей и галерей, — добавил Дуглас, и в его глазах промелькнул страх перед этой бездной под ногами.

— Верно, — Арчибальд разложил карту на столе, придавив углы тяжелыми пресс-папье, — но нам нужна только эта область. — Он обвел пальцем круг, захватывающий приблизительно пятнадцать процентов от всего лабиринта. — Археолог сказал, что эта часть либо обрушена, либо затоплена грунтовыми водами, — он зачеркнул левую половину карты. — А эта, — он указал на оставшуюся, — используется правительством. Где-то расположен музей для избранных, где-то — тайные штабы армии и укрытия на случай осады города, а где-то — военные полигоны для обучения сражениям в закрытых пространствах.

— Это… сильно упростит нам задачу, — восхитилась Гирда, вглядываясь в лабиринт линий.

— Но как мы туда попадем? — спросил уже Питер, возвращая разговор в практическое русло.

— Единственный верный способ попасть в неохраняемые катакомбы — из канализации, — профессор сделал паузу, обведя всех тяжелым взглядом. — Конкретно в искомую нами часть — из технического туннеля под… Коронационным островом.

— Подождите, вы хотите сказать… — ужаснулся Дуглас, его лицо побледнело.

— Нам придется отправиться в логово врага, — закончила за него Гирда, и в ее голосе не было страха, лишь холодная констатация факта.

— Навряд ли эльфы попадают к себе домой оттуда… — скептически предположил Роджер, пытаясь найти нестыковку.

— У них наверняка есть свои тайные тропы из других районов города, — согласился Арчибальд. — Но, как вы уже могли догадаться, договориться с их представителями у меня не вышло. А следить за ними десятки километров под землей, в полной темноте… Будет гораздо сложнее и смертельно опаснее, чем один рывок из-под носа фанатиков. — Он сделал паузу. — Если на этом ваши вопросы закончились — собирайте вещи. Мы отправляемся в пятницу, сразу после конца учебы. В моих планах вернуться в город через несколько дней, но наша прогулка может затянуться. Берите всё, что сможете унести. Я не знаю, что или кто может ждать нас на пути. Советую освежить свою память в бестиарии.

Питер задержался, и когда друзья, переглянувшись, двинулись к двери, он тихо сказал им: «Подождите меня в гостиной, мне надо обсудить с профессором еще некоторые детали плана». Они с понимающим взглядом, хотя и не питая ни капли восторга от очередного секрета, кивнув, вышли за дверь, оставив их вдвоем.

— Да, Питер? — вопросительно поднял бровь Арчибальд, когда дверь закрылась.

— Меч может очень сильно упростить нам задачу, — сказал юноша, и его рука непроизвольно сжалась в кулак. — Я возьму его с собой.

— Я бы весьма сильно не хотел, чтобы ты лишний раз им пользовался… — профессор устало потер переносицу. — Мы до сих пор не до конца понимаем, кто или что заточено в нем, и как оно может на тебя влиять.

— Я почти уверен, что это осколок Воина, — твердо возразил Питер. — Да, тип он, мягко говоря, неприятный, но совершенно безобидный. Он указывает мне путь туда, куда я желаю. С его помощью…

— Питер! — резко оборвал его профессор, и в его голосе зазвенела сталь. — Если брать во внимание всё то, что ты мне рассказывал, осколок души древнего изувера никак не может быть безобидным. Если бы ты видел то, что видел я за все свои годы… Ты бы не был так легкомыслен. Я видел, как предметы, наделенные куда меньшим магическим потенциалом, сводили с ума своих хозяев, превращая их в одержимые оболочки. Я оставлю этот выбор за тобой. Но пообещай мне, что ты не будешь его использовать без крайней необходимости.

Питер выдержал долгий, тяжелый взгляд наставника и медленно кивнул.

— Обещаю.

Сразу после занятий, когда последние лучи заходящего солнца окрасили витражи в багровые тона, они, взяв огромные походные сумки из грубой кожи, набитые битком, отправились в путь. В них было абсолютно всё нужное для длительного похода: полоски вяленого мяса, сухие пайки, спальные мешки, пузырьки с медикаментами, а также целый арсенал самых разных масел и зелий против всей возможной нечисти, что могла встретиться у них на пути. Эти эликсиры они варили после занятий в кабинете алхимии, где им, по просьбе Арчибальда, позволил дополнительно заниматься профессор Моркс —, который сам был весьма не против, что бы Роджер научился варить, хоть что-то, более менее, похожее на элексир, это и был их предлог.. Фактически всё так и было, только вот изготавливали они не общешкольные зелья, а легендарные эликсиры Клинков: «Феникс» — густую, переливающуюся золотом жидкость, заживляющую внутренние повреждения и способную поставить на ноги даже умирающего; «Жужелица» — синеватое зелье, которое обостряло чувства до предела, повышая концентрацию и создавая эффект замедления времени; «Черная кровь» — вязкая, пахнущая горьким миндалем субстанция, особенно эффективная против трупоедов и вампиров, ибо делала саму кровь вкусившего смертельным ядом для твари; «Скала» — серый, мутный состав, от которого сводило челюсти, но который увеличивал мышечную массу до нечеловеческих пределов, позволяя нивелировать в бою вес снаряжения и быть намного быстрее как в маневрах, так и в ударах. И многие другие, названия которых знали лишь посвященные. Для обычного человека эликсиры Клинков — быстродействующий и крайне болезненный яд, сжигающий внутренности за секунды. Так что не проходившая мутаций Гирда, — так как было неизвестно, как мутации клинков повлияли бы на женское тело, не вдаваясь в детали, — проконсультировавшись с сестрой, взяла с собой лишь объемную аптечку с обычными бинтами и настойками. Даже очень хромавший в этой дисциплине Роджер после десятка провальных попыток, загубленных ингредиентов и сотни ругательств, эхом разносящихся по пустой лаборатории, варя эликсиры Клинков раз за разом, стал в этой дисциплине неплохим специалистом. Но друзья на всякий случай баночки, приготовленные лично им, промаркировали красным маркером на крышке, дабы использовать их только в самый последний момент, если другие запасы к тому времени иссякнут.

Облачившись в легендарные доспехи Клинков — черненую, не отражающую свет броню, сидящую идеально, как влитая, — и накинув поверх них объемные серые балахоны с глубокими капюшонами, скрывающие фигуры, они покинули школу через тайный ход. О нем им сообщил Алекс еще на первом курсе: узкий, сырой лаз выходил аккурат под самыми стенами, скрытый густым кустарником. Спустившись по скользкому от речной влаги канату к черной воде, они бесшумно погрузились в неприметную, утлую лодку, которую там предусмотрительно оставил Арчибальд. Весла, обмотанные тряпками, уходили в воду почти без всплеска. Оттолкнувшись, они отплыли в сторону Коронационного острова. Уже смеркалось. Светлые, почти призрачные ночи Хоспия давно прошли, на смену им пришли безлунные и дождливые ночи заканчивающегося Молирта. Мелкая, противная морось зарядила прямо сейчас, барабаня по капюшонам и скрывая их силуэт в пелене тумана, стелющегося над водой. Держась строго по центру Нирвы, там, где течение было самым сильным, дабы свет редких фонарей с набережных падал на них как можно реже, они добрались до Коронационного острова. Всего за неполные девяносто дней фанатик, иерофант Беллиум Одиннадцатый, превратил некогда величественное сердце империи в анклав, в свои личные владения посреди огромного города, в гниющую рану в самом центре страны. Как только они бесшумной тенью проплыли под гигантским Храмовым мостом, их сразу же ослепил свет сотен факелов и жарких костров, отбрасывающих пляшущие, гротескные тени на лики каменных статуй девятерых богов, которые стояли по обе его стороны, безмолвно взирая на творящийся хаос. Отплыв чуть дальше, туда, где тьма сгущалась у старых причалов, они увидели, что мост превратили в маленькую, но неприступную крепость. Его огородили со стороны города примитивным, но внушительным частоколом из обточенного дерева, которое до сего дня служило частями домашней мебели: тут были спинки кроватей, дверцы шкафов и даже резные ножки роялей. На самом мосту возвели шаткие леса на десяток метров вверх, где стояли различные фортификационные и имевшие двойное назначение этажи: казармы, склады и площадки для лучников. Подле моста было оборудовано что-то вроде пропускного пункта, где тщательно, чуть ли не обыскивая языком, досматривали всех, кто желал попасть на остров. Проверяли всё: от поклажи до складок грязной одежды. Очевидно, Арчибальд об этом знал, и именно исходя из этих особенностей «пограничного контроля» им был выбран такой вид трансфера на остров — по воде. Им повезло, что фанатики — лысые, босые, все как на подбор в серых обносках, но с устрашающего вида дубинами и тесаками, — не смотрели в воду. Их взгляды были прикованы к суше, к возможной угрозе из города. И потому лодка без проблем причалила к склизким, замшелым камням дальней, неосвещенной части острова, возле каменного спуска к воде, каких в Асхаине были десятки.

В анклаве было светло, как при дневном солнце, но свет этот был болен и тревожен. Даже учитывая то, что все элегантные электрические и газовые фонари, построенные относительно недавно, были безжалостно снесены и теперь уродливыми грудами металла валялись возле дороги, либо едва стояли в согнутой, неестественной позе, жалобно и нервно мигая из разбитых стеклянных коробок. Иерофант признал все новшества из «внешних земель» — с далекой, непостижимой Земли — абсолютной ересью. Он призывал обезумевших от его речей рабочих крушить свои же станки и «предавать очищающему огню» все «богомерзкие» идолы из мира безбожников. Весь этот слепящий, чадящий свет был вызван горением сотен факелов и огромных костров, в которых, корчась в агонии, и горели те самые идолы: новенькие печатные машинки, дорогие фотоаппараты, книги с переводами французских, немецких и других земных авторов и даже примитивные шариковые ручки, которые с хлопком взрывались в пламени. Анклав был полон жизни даже в этот поздний час. В него стекалась абсолютно вся грязь и чернь Асхаина: воры с бегающими глазками и убийцы всех мастей и калибров, грязные нищие, обозленные крестьяне и рабочие, жаждущие «справедливости», под которой они понимали позволение грабить и убивать. Забавно, с мрачной иронией подумал Питер, ведь если верить священным писаниям, именно эти отверженные и должны быть первородным злом для церкви. Но здесь достаточно было громко заявить, что ты хочешь «спасения» и готов «покаяться» во всех своих грехах и преступлениях, не забыв внести щедрый взнос в бездонную казну иерофанта или записаться в «Мечи Беллиума», и для тебя сразу открывались все двери в этом мерзком Пальтинеуме наяву. Но, судя по всему, не все новообращенные были не так яры в своих стремлениях узреть свет Божий, как они заявляли доверчивым и сердобольным блюстителям нового порядка. И назвать их исправившимися, образцовыми прихожанами тоже было бы весьма сложно. То тут, то там, пока их компания, прижимаясь к стенам, пробиралась к искомому входу через захламленные и здорово удобренные гниющими объедками мостовые этих «владений праведников», они лицезрели поножовщину, открытое хищение и злоупотребление алкоголем в крайней степени своего проявления. О многом говорили выпавшие, дымящиеся внутренности из вспоротого мясницким тесаком брюха какого-то бедолаги, вывалившиеся прямо на нарисованную чем-то красным, аляповатую девятиконечную звезду дорожного святилища. Конечно, блюстители порядка, увидя подобное, от всей души, в порыве благочестивого гнева, изобьют своими обитыми сталью дубинками попавшего в искусительные объятия Кариты выпивоху, дабы тот как можно скорее «вернулся на свет праведный»; вору прилюдно, без всякого суда и следствия отсекут руку, — хотя неискушенному в теологии Питеру было совершенно непонятно, каким образом это кровавое увечье должно привести грешника к свету девятерых; а вот что случается с любителями помахать тесаком, ребятам только предстояло увидеть, и от этих мыслей холодок бежал по спине.

Владения праведников

Они уперлись в неестественно большое, бурлящее скопление людей, которое черной, зловонной массой заняло всю набережную и наглухо заслоняло им дальнейший путь. Толпа колыхалась, словно единый, дышащий перегаром и потом организм. Все стояли прямо подле храма Лейнара Освободителя, на кафедральной площади, сжимая в грязных руках чадящие факелы. Друзья и профессор переглянулись, обменявшись мрачными, понимающими взглядами, и стали медленно пробираться через эту человеческую гущу, втянув головы в плечи. Не столько из-за праздного, болезненного интереса, сколько от суровой нужды и отчаянного желания как можно скорее покинуть это проклятое место. Даже зловонная, кишащая крысами канализация, по сравнению с этим рассадником безумия, стала бы для них самой настоящей отрадой, тихой гаванью во мраке. И как только они, работая локтями и тихо, сквозь зубы извиняясь, вышли в первые ряды, их взглядам открылось зрелище, от которого кровь застыла в жилах.

На площади, вымощенной древним, истертым миллионами ног камнем, стояло девять огромных, высотой не меньше пяти метров, погребальных костров. Они были выстроены в строгие девять точек, повторяя очертания священной звезды, и соединены между собой толстыми вязанками хвороста, политого чем-то темным и маслянисто блестевшим в свете факелов. На них, привязанные грубыми стальными кандалами, впивавшимися в запястья до крови, ожидали своей чудовищной участи люди. Среди обреченных было несколько нелюдей: эльф с пепельно-серым от ужаса лицом и ардовани. Питер впервые в жизни увидел живого представителя этой расы так близко. Зеленая гуманоидная рептилия, отдаленно похожая на человека, но не считая мощного, нервно хлеставшего по бревнам хвоста, трепещущих жабр на шее, небольших костяных рожек и огромных, полных первобытного ужаса желтых глаз с вертикальными, сузившимися до тонкой нити зрачками. Чешуя ардовани тускло поблескивала в отблесках пламени, а из пасти вырывалось сдавленное, гортанное шипение.

И тут все взгляды, как по команде, устремились к высокому каменному помосту храма, к той его части, что нависала над площадью, словно судейская трибуна. Оттуда, с высоты третьего этажа, перекрывая гул толпы, раздался голос — глубокий, раскатистый, поставленный так, что каждое слово впечатывалось в мозг, словно раскаленное клеймо. Это говорил иерофант, и толпа замерла в экстатическом предвкушении.

«Сегодня, пред ликами богов и людей, будет свершено правосудие владык наших небесных! — прогремел он, и пламя факелов в руках толпы заколебалось, словно склоняясь перед его волей. — Девятеро милосердны, но как Афена человеколюбивая благословляет праведников, так и Беллиум справедливый карает своим мечом грешников!»

В этот момент один из фанатиков, босой, с безумными, запавшими глазами, в сером балахоне, перепачканном сажей, подошел к первому костру. В руке он держал длинный, пропитанный смолой факел. Иерофант выдержал театральную паузу и продолжал говорить, и голос его стал еще более низким и вкрадчивым, почти интимным:

«Те, кто истину слов наших узреть не смог, не преклонив колено пред богами истинными, до скончания времен будут скитаться возле стен царствия моего, ступая босыми, израненными ногами по осколкам ложных идолов своих, ветрами ледяными преисподней подгоняемые…»

Первый костер вспыхнул с оглушительным, жадным гулом. Из взметнувшегося к небу оранжево-алого пламени раздался дикий, нечеловеческий, пронзительный до мозга костей крик беловолосой девушки. По ее простым, добротным, но истерзанным одеждам нетрудно было понять, что это бегущая от войны беженка из Асгара, с далекого, заснеженного севера. Ее волосы вспыхнули, словно одуванчик, и она забилась в кандалах с такой силой, что сталь зазвенела. Возле ее костра, безмолвно взирая на мучения, стояла каменная статуя Морриса, и в колеблющихся тенях казалось, что бог смерти ухмыляется.

Толпа взревела от восторга, а иерофант, перекрывая этот адский шум, продолжил:

«Те, кто принял дар мой за должное, как хлеб насущный, так и вина благородные, будут пожирать плоды греха своего, ибо ниспошлю я вам всевозможные яства мирские, пеплом и червями в чревах ваших являющиеся, да голодом вечным нагоняемы…»

Пламя второго костра с чудовищным, голодным ревом взметнулось в черное, беззвездное небо, расплавляя желтый, трясущийся жир какого-то упитанного мужчины. Запахло паленым мясом, сладковатым и тошнотворным. Капли горящего сала стекали вниз, шипя на раскаленных камнях. Этот костер стоял подле статуи Кариты, богини охоты и плодородия, и ее каменное лицо, освещенное снизу, выглядело дьявольской маской.

«Те, кто благословение мое ни ради продолжения рода людского использовать возжелал, а ради удовлетворения потребностей своих низменных, будут в общем котле плавиться, так близко друг к другу, как во грехе своем!»

Пламя, жадно клацая, начало поглощать откровенно одетую девушку, чьи шелка моментально вспыхнули, обратившись в саван из огня. Она даже не кричала — лишь раздался какой-то сдавленный, булькающий хрип. Над ней, склонив голову, словно с любопытством наблюдая, стояла статуя Хоспии.

«Те, кто знания мои супротив братьев и сестер своих в служении нам обратить вздумал, себя выше них ставя и последние деньги гнусными манипуляциями отбирая, иль наоборот, богатство, мной дарованное, бездумно тратил, обречены до восхода солнца на западе и снисхождения его на востоке, град золотой на головы принимать свои, в него все, к чему те прикоснутся, обращая!»

Дикий, надрывный крик богато одетого человека — на нем еще виднелись обрывки расшитого золотом камзола — раздался из ядовито-желтого, как сера, пламени. Огонь пожирал его, а золото на одежде плавилось и прикипало к коже. Крик этот перешел в неразборчивый вой и затих, а на него безучастно взирала статуя Менниза.

«Гневом неправедным ослепленные или трусостью жалкой ведомые, и те, кто меч свой на ближнего поднял, не в честном бою одолев, будут давимые под пиршеством нашим лежать, со ртами и глазами раскаленной сталью залитыми, пока я с воинами великими на их плоти пирую!»

Вой обезумевшей толпы, словно гигантский, мерзкий зверь, заглушил предсмертный хрип какого-то головореза. Он был весь в шрамах, и даже перед лицом смерти пытался вырваться, ломая руки о кандалы. На него с мрачным, суровым одобрением смотрела статуя Беллиума, бога войны.

«Те же, кто благ чужих возжелал, чужой кошель таща, или за глаза свои замыленные мзду брал, другими стезями обмана промышлял, за дар мой должного почтения не воздавая, в тенях смрадных и обжигающих скитаться обречены царствия моего!»

Безрукий вор — культя его была еще свежей, обмотанной грязной, окровавленной тряпкой — обвитый цепями по пояс, издал такой пронзительный, звериный крик, что даже видавшие виды фанатики в первых рядах отшатнулись. Пламя лизало его обрубок, и на мгновение показалось, что он пытается оттолкнуть огонь фантомной конечностью. На него, чуть склонив голову в зловещем, ироничном поклоне, смотрела статуя Инсидая.

«Те, кто земли мои сапогом топтал нечестивым и воды мои отравлял, жителей их ради забавы убивая, ко дну морскому царствия моего прикованы будут. Будет плоть их морщиться, легкие вода жечь, и подданные владений моих пожирать их будут снова и снова…»

На этот раз безжалостный огонь забрал какого-то, судя по заостренным ушам и остаткам лесного камуфляжа, браконьера-эльфа. Его волосы, заплетенные в традиционные тонкие косы, вспыхнули как сухой мох. Он умер молча, запрокинув голову к небу, на которое ему, по приговору, больше никогда не суждено было ступить. На него грозно, подняв каменный трезубец, взирала статуя Ликура.

«Те, кто практикам гнусным внемлил, колдовству темному, жизнь свою мирскую самовольно продлить удумал, лжеврачеванием занимался, каждый день в царствии моем рождаться и умирать будут, памяти лишенные, все новые болезни испытывать обреченные!»

Кострище вспыхнуло с особым, злым шипением, словно само пламя было в ярости. Огонь охватил какого-то седого, высохшего как щепка шарлатана, на которого с каменным, бесстрастным милосердием косилась статуя Афены. От него повалил особенно густой, черный дым, и в этом дыму на мгновение почудились искаженные лица.

«Те же, кто слово наше переписать вздумал, или на земли под вечной защитой нашей с дурными намерениями вступить решился, обречены на забвение вечное, ибо душа их будет с лица мироздания стерта!»

Ардовани, издавая леденящий кровь, гортанный рев, от которого у Питера завибрировало в груди, начал извиваться в пламени всем своим мощным телом. Его хвост, охваченный огнем, молотил по бревнам, разбрасывая снопы искр. Казалось, сама природа кричит от боли. Его огромные желтые глаза лопнули, и он затих. И как только последний костер зажегся, хворост вокруг них, занявшись разом, словно повинуясь чудовищному дирижеру, замкнул это жуткое действо в одну гигантскую, пылающую фигуру девятиконечной звезды. Звезды, состоящей из пламени и криков, из дыма и запаха горелой плоти. Последний, коллективный вопль жертв слился в единую, душераздирающую симфонию ужаса. И толпа взорвалась экстатическими криками, слезами умиления и молитвами. Костров Асхаина.

Слепни

Питера переполняла обжигающая, первобытная ярость. Кровь стучала в висках, перед глазами все еще стояли корчащиеся в пламени фигуры, а в ушах звенел многоголосый, экстатический рев толпы. Он уже хотел, наплевав на все предосторожности, вытащить из сумки арбалет, прицелиться в этот ненавистный силуэт на помосте и отправить иерофанта прямиком к столь обожаемым им богам, но тяжелая, словно стальной капкан, рука Арчибальда крепко сжала его плечо. Он не дал ему даже расстегнуть клапан рюкзака, рывком развернул к себе, и в его глазах, едва видимых под капюшоном, читался стальной приказ: не сейчас, не здесь. И они, не оборачиваясь на зарево позади, быстро, почти бегом, покинули эту обезумевшую площадь.

Пройдя еще несколько опустевших, вымерших кварталов, чьи жильцы сейчас, забыв о брошенных домах, упивались чужими страданиями на площади, они нашли заветный канализационный люк. Тяжелая чугунная крышка, замаскированная грудой мусора, поддалась с мерзким, протяжным скрежетом, открывая зловонный зев. Арчибальд спустился первым, растворившись в кромешной тьме, и через мгновение его глухой, искаженный эхом голос велел подавать сумки. Тяжелые рюкзаки одна за другой исчезали в черном провале, принимаемые в его надежные руки, а после туда, цепляясь за холодные, влажные скобы, спустились и друзья. Последний из них с усилием задвинул крышку, и мир наверху перестал существовать.

Как только они оказались внутри, в этом сыром, давящем мраке, они с облегчением скинули мешающие им пропотевшие балахоны, сбросив их грязной кучей на каменный пол, знакомя вечную тьму этого места с вороненой, не отражающей свет броней Клинков. В тусклом свете закрепленных на поясах крохотных алхимических фонарей доспехи казались сотканными из самой ночи. Броня представляла собой тщательно подогнанные части доспеха, скрепленные между собой гибким, но невероятно прочным кольчужным полотном. Это было менее эффективно, чем сплошные дополнительные элементы брони на тех же самых плечах или кистях, но все-таки в их деле, в сражении против преимущественно быстрых, смертоносных чудовищ, скорость и маневренность были важнее глухой защиты. Во всяком случае, так считали в Ардавийской ячейке братства. Как любил рассказывать Арчибальд долгими вечерами у правалов, когда они путешествовали по Ардавии, во времена их рассвета, тысячелетия назад, ячейки братства были разбросаны по всем королевствам, а их тайные конторы скрывались в каждом крупном городе Метриата. Когда-то каждый магистрат — Офральский, Ардавийский, Асгардский и Эбринийсский — сам решал, как вести их общее дело, и в том числе, какие использовать доспехи и вооружение. Офральские Клинки, чьей вотчиной были бесконечные, выдолбленные в горной породе туннели, облачались в тяжелую, неповоротливую броню из огнестойкого сплава, и это было обусловлено тем, что они чаще брали заказы даже не на монстров, а на зачистку очередной найденной секции подземного города исчезнувшей расы гномов. А там, среди оживших боевых машин, плюющихся огнем механических големов, легкая броня была равносильна смертному приговору. Асгардские Клинки, промышлявшие на заснеженных просторах севера, носили утепленные, подбитые мехом доспехи, дабы нивелировать влияние суровых, убийственных морозов, способных заморозить кровь прямо в жилах. Эбринийсские же щеголяли в самом облегченном снаряжении, оставляя лишь одну, раскаляющуюся под палящим солнцем нагрудную пластину, ведь жара великой Аббанидской пустыни не щадила никого, а умереть от теплового удара в бою было бы глупо. Ардавийские же, живущие в умеренном климате срединных земель, всегда носили смешанный доспех — идеальный баланс. Массивные, вороненые нагрудные и спинные пластины, прочные поножи и наручи, надетые поверх обширной, скрепляющей все части воедино мелкозвенчатой кольчуги, доходившей до середины бедра. Лица же у всех Клинков, вне зависимости от ячейки, закрывала стальная, лишенная всяких эмоций маска с кольчужным койфом, в которой были лишь небольшие, узкие прорези для глаз, рта и носа. Она не только защищала от когтей и ядовитых брызг чудовищ, но и обеспечивала полную анонимность, что было особенно важно при устранении высокопоставленных Коронеров, затесавшихся во власть.

Взяв из сумок эликсиры и масла, закрепив их в специальных петлях на нагрудной перевязи и поясе, они первым делом выпили зелья ночного зрения — самые обычные, которые мог спокойно употреблять даже простой человек, и такое как раз подходило Гирде, не прошедшей мутаций. Жидкость была холодной и чуть горчила, но уже через несколько секунд перед глазами вспыхнуло, а затем картина мира прояснилась, обретя четкость и контраст. Перед группой был просторный технический туннель, возведенный, скорее всего, еще во времена Лейнара Освободителя. Старая, источенная временем, но тем не менее простоявшая здесь не одно тысячелетие циклопическая кладка из гигантских, идеально подогнанных друг к другу каменных блоков, по центру которой тянулся широкий, полный мутной, зловонной воды ливнесток. И хоть данное помещение не предполагало протекание отходов человеческой жизнедеятельности, запах был не сильно лучше: воняло плесенью, застарелым грибком, крысиным пометом и чем-то еще, отдаленно напоминающим тухлое мясо. Питер, пока остальные проверяли снаряжение, прикрепил себе под левую руку портативный наруч-арбалет, отрегулировав натяжение тетивы, а в самодельную, но добротную кожаную кобуру на поясе вместил подаренный изобретателем, старым знакомым профессора, газострельный пистолет. Он был тяжелым, непривычной формы, но внушал странное, мрачное спокойствие. Предусмотрительно выплавив себе в лаборатории серебряные пули — маленькие, тускло блестящие шарики, каждую из которых он проверял лично, — он заботливо уложил их в мешочки на ремне. Контейнеры с летучим газом покоялись у него на груди в специальных патронташах, и от них исходил слабый, кисловатый запах грибов. Вес снаряжения, вместе со всеми боеприпасами, медикаментами и оружием, был внушительный, давящий на плечи и спину. Но тем не менее, благодаря годам тренировок и выпитому ранее элексиру, он вполне спокойно передвигался, не чувствуя сильной тяжести, разве что от огромного, туго набитого рюкзака за спиной, который при каждом шаге ощутимо тянул назад.

Они шли в полной тишине, ориентируясь по желтой, ветхой карте Арчибальда, помечая каждый свой поворот жирной красной стрелкой, чтобы не заблудиться на обратном пути. Туннели сменялись перекрестками, перекрестки — еще более узкими лазами, пока резко, без предупреждения, им в ноздри не ударил один весьма знакомый, но от этого не менее тошнотворный запах. Сладковатый, приторный, ни с чем не сравнимый аромат гниющей плоти. Их группа, будто по команде, не сговариваясь, замерла на месте. Тишина стала звенящей, нарушаемой лишь далеким, ритмичным звуком падающих капель.

— Слышите? — едва слышно, одними губами спросил Арчибальд у парней. Питер молча кивнул, его зрачки расширились, сканируя тьму впереди. Благодаря мутациям, изменившим их слух, они отчетливо различали в отдалении мерзкие, влажные чавкающие звуки, какое-то сухое, костяное клацанье и высокие, голодные повизгивания. Арчибальд повернулся к Гирде, которая напряженно вглядывалась в темноту, но, не обладая усиленным слухом, оставалась пока в неведении. — Гирда, мальчики их уже слышат, но ты нет. Ориентируйся на запах, — его голос был спокоен, как у лектора в аудитории. — Твои предположения, кто это может быть?

Гирда на мгновение прикрыла глаза, анализируя расклад. Запах гнили, подземелье, близость к поверхности и очевидно, захронениям. Она сделала глубокий вдох, и ее лицо, скрытое маской, стало жестче.

— В таком месте… Рядом с трупами. Рискну предположить, что это «слепни».

Арчибальд одобрительно кивнул.

— Твои действия?

— Я использую масло против трупоедов, — без колебаний ответила она, уже доставая с пояса небольшой, заполненный густой, пахучей субстанцией флакон. — Вам же рекомендую так же выпить «черную кровь».

— Хорошо, — профессор повернулся к юношам. — Дуглас, закрой глаза и сосредоточься. Скольких ты слышишь?

Дуглас послушно смежил веки, и его дыхание стало медленнее. Он отсеивал посторонние звуки: стук сердец товарищей, далекую капель, шорох крыс. В его сознании остались только звуки спереди. Чавканье. Одно, два… Клацанье. Еще одно. Повизгивание, которое накладывается на другое.

— Не могу точно сказать, профессор… — он помедлил, напрягая слух до предела. — От трех до пяти особей.

— От трех до пяти, — задумчиво повторил Арчибальд. Он на мгновение замер, словно вспоминая что-то, и в его голосе появилась мрачная, поучительная интонация. — Был у меня один знакомый, давно. Взял обычный, как ему казалось, плевой заказ на вурдалаков. Опытный был Клинок, тертый. Он тоже не любил сильно напрягаться и перепроверять. Подумал, что услышал двоих. Сказал себе: «С таким количеством без проблем в одиночку справитесь уже даже вы, салаги». Он шагнул вперед, уверенный в своей правоте. Вот только их было в два раза больше. Это легкомыслие стоило ему левого глаза и… — Арчибальд сделал зловещую паузу, обведя взглядом притихших учеников, — …и повышенного ценника в домах любви. Что из этого хуже, думайте сами. А теперь, Дуглас, — в его голос вернулась сталь командира, — закрой глаза снова и напрягись сильнее. Слушай не количество, слушай их ритм, их местоположение. Не подведи нас. Сколько их там?

Дуглас, побледневший от такой перспективы, зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли круги. Он обратился в слух целиком, забыв о себе. Чавк-чавк. Клац. Повизгивание слева, еще одно справа. Тишина. И в этой тишине — еще один, едва различимый, шорох хитиновых лап по камню.

— Их там пятеро… — твердо, без тени сомнения сказал он, открывая глаза.

— Хорошо. Другое дело, — кивнул Арчибальд, и на его лице промелькнуло нечто, похожее на одобрение. — Не знаю, насколько там просторно, думаю, ровно так же, как и здесь. Поэтому не толпимся и не мешаем друг другу. Сделали выпад, сместились назад, меняемся. Самое главное — не расслабляться. Если мы работаем в группе, это не значит, что каждую вашу ошибку простит помощь товарища. Во-первых, он не всегда будет рядом. Во-вторых, он может питать такие же иллюзии о вас. Сражайтесь так, будто вы здесь лишь в компании своей собственной тени, но мысленно помните, что всегда можно сместиться назад и прикрыть спину. — После такой длинной, отрезвляющей речи они, проверив оружие в последний раз, пошли вперед. И хотя «слепни» были не опаснее вурдалаков, которых ребята на компанию убили уже с полтора десятка за эти несколько лет охоты, Арчибальд всегда им говорил одну простую, выбитую на его лице шрамами истину: что даже к сражению с одичавшей, бешеной собакой нельзя относиться легкомысленно, не говоря уже о монстрах, пусть и считающихся примитивными трупоедах.

На месте происшествия их, как и сказал Дуглас, ждало пять тварей, и зрелище это было омерзительным. «Слепни» в Метриате — это вовсе не те небольшие, назойливые мухи, которые липнут к тебе во время купания в озере или реке. И максимум, что они могут сделать, это оставить не очень приятный, зудящий укус. Нет, эти твари были порождением тьмы. Это были слепые, но оттого не менее смертоносные существа, отдаленно напоминающие исковерканных, склеенных из разных частей гуманоидов. Их морда представляла собой омерзительную, лишенную кожи пасть с внушительными, длиной в полметра, острыми, зазубренными, как у жуков-оленей, хитиновыми клешнями, которыми они перемалывали кости и плоть. Кожа была бледно-желтая, полупрозрачная, словно у личинки, через которую просвечивали темные нити вен. Вместо глаз на морде хаотично росли десятки улавливающих малейшее движение и дуновение ветра тонких, постоянно подрагивающих усиков, создававших вокруг их голов омерзительный ореол. От впадины в черепе, которая служила им носом и сейчас жадно втягивала воздух, угадывая запах живых, шел защитный панцирь из загрубевшей, ороговевшей кожи, тянувшийся до самой задней части, через всю спину, словно щит. Передвигались они преимущественно на четырех мощных конечностях, утыканных с тыльной стороны длинными, острыми как бритва природными лезвиями. В передних же двух, у основания, скрывались ядовитые жала с мощным нейро-паралитическим ядом, от которого жертва цепенела, оставаясь в сознании, пока ее пожирали заживо. Такой же яд они могли выплюнуть через мерзкое жевало, расположенное во рту, на расстояние в несколько метров. В бою же, на короткое, решающее мгновение, для разящего выпада, они могли резко вставать на две задние лапы, открывая незащищенное, мягкое, пульсирующее брюхо. В таком положении они достигали в высоту нескольких метров, нависая над противником.

Учуяв «свежее мясо», слепни, которые только что терзали обглоданный труп какого-то бродяги, сразу же радостно завизжали — этот пронзительный, режущий ухо звук эхом разнесся по туннелю — и бросились в атаку, клацая клешнями. Арчибальд и Питер мгновенно, без слов, встали в первые ряды, образовав живую стену. Ширина прохода, к счастью, не позволяла тварям атаковать больше чем по одной за раз, создавая узкое бутылочное горлышко. Первый слепень, самый нетерпеливый, сразу же использовал их излюбленный, подлый прием: благодаря своему крайне гибкому, лишенному костей позвоночнику, он согнулся в подобие живого колеса, ощерившегося панцирными наростами, и с огромной скоростью покатился вперед, намереваясь сшибить противника и вмяться в его плоть клешнями.

— Берегись! — рявкнул Арчибальд оставшимся друзьям, уклоняясь в сторону. — Этот ваш! — крикнул он Роджеру и Дугласу, принимая на себя следующую тварь.

Следующий слепень, находясь на четырех конечностях и клацая клешнями, попытался в мощном, молниеносном выпаде укусить Питера, целя прямо в незащищенную шею. Тот, действуя на одних рефлексах, отскочил назад, чувствуя, как воздух от клацнувших в сантиметре от лица жвал обдал его смрадом, и сделал широкий, размашистый удар снизу вверх, вкладывая в него всю массу тела. Лезвие меча с хрустом раскроило хитиновый череп твари на две неровные половины, разбрызгивая вонючую, желтую кровь. Третий слепень, не давая передышки, полетел на Арчибальда. Он резко привстал на задние лапы, почти достав головой до свода туннеля, и попытался ударить его обоими передними жалами, словно двумя копьями разом. Но профессор, просчитав траекторию, сделал короткий кувырок вперед, прямо под брюхо твари, и на выходе из кувырка одним неуловимым, хирургически точным движением вспорол его мягкое брюхо от глотки до паха. Внутренности твари с тошнотворным чавком вывалились на него, и она рухнула замертво. В это время Роджер и Дуглас, действуя как единый, слаженный организм, разделывались с первым, который уже разогнулся из боевого клубка. Когда тот, разъяренный, привстал на задние лапы, дабы ужалить их своим ядом, они, не сговариваясь ни словом, ни взглядом, сделали два синхронных, зеркальных удара от центра в стороны, тем самым, словно гигантские ножницы, отсекая ему обе передние лапы под корень. Тварь, лишившись опоры, с глухим стуком упала навзничь, беспомощно суча задними конечностями, и Роджер без колебаний вогнал свой меч прямо ей в череп, проворачивая клинок в ране. Четвертый же, самый хитрый, почти настиг зазевавшегося на секунду Питера. Тот, увлекшись, на мгновение залип, лицезрея на опорожненного внутренностями Арчибальда, и поплатился за это. Тварь прыгнула сбоку, и ее мерзкая, клацающая голова оказалась прямо у его шеи. Питер ощутил ее смрадное, горячее дыхание на своей коже. Но он не растерялся, паника не захлестнула его разум. Бросив меч, который в такой тесноте был бесполезен, он резким, многократно оттренированным движением вогнал лезвие скрытого клинка, выскочившего из наруча, прямо в основание ее шеи — раз, другой, третий. Желтая кровь хлынула потоком, заливая его доспех. Тварь захрипела и отпрянула, а он, не теряя ни секунды, подобрал меч и одним косым ударом отсек ее уродливую голову.

— Гирда, последний твой! — крикнул профессор, оценив обстановку. Питером, повинуясь приказу, немедленно отступил назад, прижимаясь к стенам и давая девушке полную свободу пространства и маневра.

Как только последний, самый крупный слепень, разъяренный гибелью сородичей, полетел на нее, растопырив клешни, Гирда не побежала назад. Она побежала вперед. Ее движения были отточены до совершенства, словно в смертельном танце. Она вошла в низкий, стремительный кувырок, резко оттолкнулась обеими руками от скользкого каменного пола и взмыла в воздух аккурат в тот момент, когда тварь, клацнув жвалами в пустоту, пролетала прямо под ней. Гирда, описав в воздухе короткую дугу, с кошачьей грацией приземлилась прямо на ее панцирную спину, крепко обхватив бока твари ногами. Слепень взбесился, заметался, пытаясь сбросить наездницу, но она держалась мертвой хваткой. Ее рука скользнула к бедру, и в тусклом свете фонарей обнажилась ее новенькая, любовно выкованная Питером рапира. Долька драгоценного серебряного сплава хищно отразилась в темноте. Слепень был в полном непонимании, он не мог понять, где его жертва. Гирда, воспользовавшись его замешательством, левой рукой намертво ухватилась за одно из огромных, скользких от слизи жвал, резко, с чудовищной силой запрокинула его голову назад и вверх, открывая незащищенное горло, и несколькими быстрыми, почти невидимыми глазу движениями рапиры просто срезала его башку. Тварь рухнула на пол, а Гирда, легкая как перышко, спрыгнула с нее, даже не запыхавшись, и вытерла лезвие о хитиновый панцирь. Бой был окончен.