Судьбы Метриата: Голос за стеной

Глава 1

СУДЬБЫ МЕТРИАТА: ГОЛОС ЗА СТЕНОЙ

— Профессор, сколько нам ещё идти? Мы в пути уже недели две. — спросил Дуглас, с хрустом перешагивая через трухлявый пень.

— Завтра уже должны быть на месте, если я ещё не окончательно забыл путь. — Тот улыбнулся, и его морщины собрались в тёплые пучки у глаз.

— Как давно вы были в твёрдыне в последний раз? — поинтересовался Роджер, поправляя лямку рюкзака, впившуюся в плечо.

— Лет пятнадцать тому назад. А может, и все двадцать, время быстро летит.

— И вы думаете, там что-то ещё сохранилось?

— Уж поверьте, я сделал всё, что в моих силах, перед своим уходом, чтобы это место не нашли. Да и строили тогда на века. Я почти уверен, что крепость до сих пор в таком же состоянии, в каком и была.

— Вы же говорили, что её разрушили, — уточнила Гирда. Она шла чуть позади, бережно отводя лицом низкие ветки ольхи.

— Всё относительно. Оборона действительно пала, в стенах должно быть множественные бреши, но жить там, скорее всего, ещё можно. — Профессор сделал небольшую паузу, остановился на мгновение, прислушиваясь к птичьему гомону над головой, и добавил: — Да и не я один пытался сохранить это место.

— Но зачем нас вести именно туда? — поинтересовался Питер. Он шёл последним и то и дело оглядывался на тропу, оставшуюся за спиной.

— Вы сами дали мне клятву, что сделаете всё возможное, чтобы восстановить наш орден. Следовательно, для начала надо восстановить нашу главную базу. Да и нигде больше вы не сможете стать настоящими клинками. Я бы мог формально посвятить вас, но мутаций нигде больше вы не пройдете. Ну и учить вас там будет намного проще. А теперь давайте-ка спать. Завтра будет трудный день.

Прошло уже несколько недель с того момента, как к Питеру в дом зашёл профессор. «Собирайся, мы едем в поход», — так он сказал. Мальчик сначала опешил — слова застряли в горле, но секундное смятение быстро прошло. Он взял с собой только самое важное: свой клинок, меч, который ему подарила сама императрица, лук, колчан со стрелами, простой кожаный рюкзак и свою походную одежду: брюки, сапоги и куртку — всё из дубленой кожи, пахнущей дымом и воском. Родители дали ему с собой небольшой запас еды и деньги. Для них этот «поход» стал самой настоящей новостью — как и для Питера. Слова профессора только подтверждали легенду: они ехали напитывать своё тело энергией в местах силы.

Каждый человек обладает невидимой для обычного глаза внутренней энергией, а преобразовывать её во внешнюю помогают кристаллы силы. Такой кристалл получает каждый при поступлении в школу. Чем сильнее внутренняя энергия человека, тем более значительное влияние он может оказать на внешний мир. Но настоящую магию простой человек способен творить только с помощью палочки, в которую интегрирован кристалл. Чем способнее человек, тем более мощной будет его магия — настолько, что он сможет воплотить настоящий огненный дождь и без всякой палочки. Но таких людей крайне мало. Сначала они поступают на факультет колдунов, а после — в магические академии. Простой же человек может притянуть к себе небольшой предмет, разжечь огонь и вытворять другие, мало влияющие на мироздание вещи.

Профессор Арчибальд как раз преподавал кристалловедение — предмет, на котором ученики всех факультетов тренировались концентрировать свою внутреннюю энергию, воплощать её в мире и пользоваться ею. Так, в прошлом году ребята смогли перераспределить её для того, чтобы поднять тяжелейшее орочье оружие, — взамен силы они отдали слух.

— Кажется, мы на месте, — сказал профессор, раздвигая очередной куст лещины. Листья зашуршали, осыпая наземь капли вчерашнего дождя.

— Но тут просто поляна, — удивился Дуглас. И правда: перед ними расстилался ровный зелёный луг, усыпанный лютиками, и ничего больше.

— Мой медальон дрожит. Обычно это означает, что в этом месте сильная магическая энергия, а в данном конкретном случае — что именно тут я наложил иллюзию.

Он сделал пару шагов вперёд и произнёс какое-то заклинание. Голос его прозвучал негромко, но каждый звук будто отразился от невидимых стен. И перед глазами ребят возникла огромная расщелина между скалами, а сама поляна исчезла, словно её никогда и не было. Сказать, что они очень сильно удивились, — не сказать ничего. Питер даже приоткрыл рот, забыв его закрыть.

— За мной. — Профессор оглянулся и пошёл вперёд.

Скала, в которой находился путь, была огромной — метров пятьдесят в высоту, не меньше. Её гранитные бока покрывали серые и рыжие лишайники, из трещин торчали корявые сосенки. Через несколько минут пути путники вышли в поистине прекрасную долину. Вдалеке, среди деревьев, за рекой, виднелась массивная крепость. Солнце золотило её башни, и даже на таком расстоянии было заметно, что кое-где кладка обрушилась, оставив зияющие провалы.

— Мы дома, — улыбнулся профессор, и они продолжили путь.

Но как только они подошли к реке, то услышали, как что-то пробирается к ним сквозь кусты. Сначала треск сучьев, затем чавканье мокрой земли, потом низкое, горловое рычание. Профессор мгновенно закрыл ребят рукой, вытащил меч — необычный, зазубренный с одного края и заострённый с другого, похожий на гигантский клык, и, судя по всему, серебряный. Лезвие тускло блеснуло в лучах солнца.

На дорогу вышел какой-то монстр. Он был отдалённо похож на человека — лысый, передвигающийся на четырёх конечностях, с выпирающим из-под кожи позвоночником, будто позвонки хотели разорвать серый, обвисший кожух. Глаза горели жёлтым, зрачки стояли вертикальными щелями. От него пахло как от огромной кучи мусора — гнилью, кислым потом и старой кровью.

— Замрите, — сказал профессор. — Я с ним разберусь.

Он аккуратно стал подходить к твари, то и дело меняя стойки, как бы пытаясь её запутать. Его сапоги бесшумно ступали по прелой листве. Монстр же замер, лишь кончик его бесхвостого зада подрагивал, словно у пса перед броском. В один миг тварь прыгнула прямо на профессора. Тот резко отскочил в сторону — и в стремительном выпаде, почти в полёте, отсек ей голову. Клинок описал сверкающую дугу. Это произошло так быстро, что ребята даже не поняли, что случилось: вот тварь прыгает, а через мгновение уже лежит без головы, заливая траву чёрной, густой жижей.

— Что это было? — с опаской спросила Гирда. Её голос дрогнул.

— Обычный вурдалак, низший трупоед. Повезло, что он был один. Такие твари обычно ходят стаями. Видимо, отбился от своих. — Профессор вытер клинок о мох. — Да… интересно, какая ещё падаль успела здесь расплодиться за это время.

— Я про то, как вы её так быстро уничтожили.

— Это всё улучшенные рефлексы. Мутации. Давайте не будем останавливаться, а то на запах скоро прибегут его друзья.

— В бою со стражем вы были более медлительным… — осторожно заметил Питер.

— Такие перемещения расходуют очень много сил. Человек — не вурдалак. Если бы я тогда промахнулся, то остался бы лежать там. — Арчибальд кивнул на окровавленную поляну.

Они двинулись дальше, к реке, за которой, среди вековых дубов, ждала их разрушенная, но всё ещё дышащая древней силой твердыня.

Через примерно десять минут они подошли к крепости. Она была, мягко сказать, не в лучшем состоянии: со стен свисали стебли растений, засохшие лианы и колючий плющ, в кладке зияли дыры и трещины, словно великан ударил по камню огромным молотом. Кое-где верхние зубцы обрушились, превратившись в груды щебня у подножия. Мост был опущен — тяжёлые, пропитанные влагой доски кое-где прогнили, но ещё держались. Пройдя по нему, ребята увидели внушительный внутренний двор, который тоже помотало время. Почти всё деревянное сгнило, балконные опоры покосились, и весь двор зарос густой травой — местами выше пояса, с редкими жёлтыми одуванчиками, качающимися на сыром ветру.

— Так… посмотрим, что внутри, — с небольшим огорчением от увиденного сказал профессор и упёрся плечом в массивные створки ворот.

Массивные двери открылись не с первого раза — ржавые петли заскрипели, как раненый зверь, и, наконец, поддались. Картина внутри была ничуть не лучше. Везде, куда ни глянь, лежала многолетняя пыль — толстым серым слоем, будто здесь никто не ступал с тех пор, как сама война покинула эти стены. В воздухе пахло сыростью, гнилой древесиной и чем-то металлическим, давно остывшим.

— Хоть мебель не сгнила, — сказал профессор, кивнув на тяжёлые дубовые столы и скамьи вдоль стен. — Думаю, работы нам тут предостаточно.

— Что вообще случилось с этим местом? Вы рассказывали нам только в общих деталях, — спросила Гирда. Её голос глухо отразился от высоких каменных сводов.

Профессор вздохнул, провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями.

— Мы проиграли, — лаконично ответил тот.

— Это мы и так знаем, — допытывала его Гирда, не сводя пристального взгляда.

— Как вы знаете, наша борьба с коронерами идёт уже больше тысячи лет. И до недавнего времени у нас всегда был статус-кво. Конечно, в некоторые периоды сильнее были они. Например, когда безумный король Аргор заставил нас покинуть королевский дворец. Вы, может, ещё не изучали это на истории, но когда-то мы были разведкой и контрразведкой империи, что позволяло нам действовать… более вольно. — Он усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Когда-то сильнее были мы. Например, во время объединяющей войны, когда великий король Ардавии Десмонт Третий, Завоеватель, объединил все четыре королевства. Именно мы, наш орден, охраняли покой императора от внутренних угроз…

Профессор замолчал, перевёл дух и продолжил уже тише:

— А двадцать лет назад… Они нашли нашу твердыню. Собрав всех своих «щитов» и разношёрстных наёмников, они взяли крепость штурмом. Нас было слишком мало — не больше сотни братьев. Остальных, кто был не в крепости и не смог спрятаться на время бури, ликвидировали по одиночке. Охотились за каждым, как за дичью.

— Как же вы выжили? — с ужасом спросил Дуглас. Его лицо побледнело даже в сумраке зала.

— Они думали, что я мёртв. В последней битве, во внутреннем дворе, в меня попали три арбалетных болта. Я потерял сознание. А когда очнулся… — он расстегнул ворот рубахи и показал три круглых белых шрама чуть ниже ключицы. — Повезло, что у меня было зелье «Феникс».

Почти всё лето ребята провели в крепости. Понадобилось немало усилий, чтобы привести её в хоть немного презентабельный вид. Утро начиналось в шесть часов. Подъём, затем утренняя тренировка: лёгкая атлетика, акробатика — кувырки через голову на жёсткой земле, хождение по бревну, — и силовые упражнения с тяжёлыми камнями, которые они сами же и натаскали со двора. Завтрак — простая каша да вчерашний хлеб, запивали ключевой водой. Потом опять тренировка, но уже практическая: бой на мечах, стрельба из лука по самодельным мишеням, навыки по обращению с клинком. Тренировались они на мечах клинков — те, к счастью, были из серебра, и за это время почти не заржавели, лишь почернели налётом. После тренировок — небольшой отдых, а затем большую часть дня они занимались восстановлением крепости. Ребята освоили почти весь спектр ремесленных работ: плотничество, обработку камня, строительство, ткацкое дело, рубили лес на дрова, были портными, бронниками и даже освоили работу с кузней — первый совместно выкованный гвоздь повесили над камином как талисман. Где-то посреди всего этого был обед, потом опять тренировки до седьмого пота, ужин и сон — мгновенный, как провал в тёплую тьму.

Где-то посреди лета произошло одно важное событие. Обряд инициации. Профессор однажды собрал их в большом зале и объявил, что сегодня они станут настоящими клинками. Они должны были принять некоторые настойки, чей рецепт знает только профессор. Он сразу их предупредил, что это будет невероятно больно и крайне мучительно, так что каждого из них привязывали к специальному столу, очень похожему на дыбу — с кожаными ремнями для рук и ног.

— Умереть вы не должны, — ободрил их профессор, но голос его звучал напряжённо. — Но вот ты, Гирда, — он посмотрел на неё, — девушки никогда прежде не проходили через такое, так что я думаю, исключений делать не стоит. Я не знаю, как отреагирует твой организм на зелье.

— Но… получается, я не стану клинком? — с тревогой спросила она. В её глазах застыла смесь страха и разочарования.

— Не совсем. Я передам тебе все свои знания и умения, но, к сожалению, рефлексов у тебя не будет. Ты должна будешь стать намного профессиональнее, чем они, чтобы сражаться с монстрами на равных. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы так и было.

Видно было, что она расстроилась — уголки губ опустились, плечи сжались, — но в то же время она испытала некое облегчение, что ей не придётся всё это терпеть. Остальные же молча переглянулись — каждый надеялся, что справится.

Первым был Питер. Профессор залил ему в рот зелье через узкую трубку — тягучую, тёмно-зелёную жидкость с запахом полыни и горелой серы. Сначала мальчик почувствовал, что словно горит изнутри, будто по венам пустили расплавленный свинец. Потом адская боль раскатилась по всему телу от живота к кончикам пальцев, к корням волос, к самым костям. Эта боль выжигала его изнутри, заставляя мышцы судорожно сокращаться под ремнями. Это продолжалось минут пять — но для мальчика они длились вечностью. Он не кричал, только хрипел и сжимал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Наконец боль словно куда-то исчезла — резко, как если бы выдернули занозу. Это было очень странное ощущение: пустота там, где только что бушевал огонь. Его наконец развязали. Он ради интереса ущипнул себя за предплечье — ничего не почувствовал. Он ударил себя в живот — реакции организма не было. Тишина. Ни отклика, ни боли — только тупое, беззвучное «ничего».

У него началась паническая атака: дыхание перехватило, зрачки расширились. Профессор это увидел и крепко схватил его за руки.

— Всё хорошо, — сказал он твёрдо, глядя прямо в глаза. — Зелье выжгло часть нервной системы. Боль ты теперь не чувствуешь.

— Почему вы не сказали раньше?! — завопил Питер, дёргаясь.

— Я не думал, что реакция будет такой бурной. Хотя уточнить стоило. — Профессор виновато опустил взгляд. — Мы не чувствуем боли. Это помогает сосредоточиться на битве.

Питер немного успокоился — дыхание выровнялось, кулаки разжались. Но в голосе ещё звенела злоба:

— Есть то, что я ещё не знаю о действии зелья?

— Усталости ты теперь тоже не будешь чувствовать.

— То есть я не смогу спать?

— Сможешь. Но сонливость тебя мучить не будет. Это странное ощущение: ты словно можешь отключаться по кнопке, когда ложишься. Просто надо расслабиться и закрыть глаза. — Профессор помолчал. — Но зато теперь все твои органы чувств работают в разы лучше. Прислушайся. Все остальные — замрите.

Питер замер, прикрыл глаза. Тишина взорвалась звуками: сердцебиение Роджера — глухие удары, как барабан где-то рядом; лёгкое потрескивание старого камня от утренней прохлады; где-то далеко пискнула мышь.

— Я… слышу, как бьются ваши сердца, — выдохнул он.

— Можешь это «отключить». Попробуй.

Мальчику понадобилось просто захотеть — и слух стал работать как прежде, приглушённо и обычно.

— Это… непривычно, — сказал он, растирая онемевшие запястья.

— Со временем станет лучше, — кивнул профессор.

Остальные ребята, явно с большей неохотой, но всё-таки прошли через то же самое — все, кроме Гирды. Роджер стиснул зубы и продержался молча, лишь синие жилы вздулись на виске. Дуглас перед процедурой попросил кляп, но профессор отказал — «нужен контроль дыхания». Дуглас охнул один раз, а потом затих, уставившись в потолок.

Как сказал профессор, раньше они проходили целую полосу испытаний, и только самые сильные, те, кто выживал — порядка тридцати процентов учеников, — допускались до обряда. Но профессор решительно отказался от этого. Неизвестно почему: то ли он уже успел полюбить ребят, то ли понимал, что их и так слишком мало.

На следующий день они отправились на свою первую охоту — в ближайший лес. По выходным профессор читал им огромные лекции о чудовищах, описывая всё: от ареала обитания и того, как понять, с кем ты имеешь дело, по следам, звукам и запахам, до слабых мест чудовищ — куда бить, когда бежать, а когда замереть и молиться.

— До конца лета желательно очистить долину от всей наплодившейся нечисти. Возьмите это. — Он протянул очередные склянки с эликсирами ребятам, всем, кроме Гирды.

— Это особые зелья. Обычному человеку они ничего, кроме боли, не доставили бы, а наш организм способен переваривать их. — Профессор поднял зелёную склянку, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, заиграл на мутном стекле. — Это «феникс». Останавливает внутренние кровотечения и заживляет ткани. — Он взял следующую, тёмно-янтарную, с заткнутым горлышком. — Это «жужалица». Эффект — как от концентрации сил медальоном, вы это уже проворачивали, когда дрались с Годриком, только никаких негативных последствий не будет. Пока хватит. А тебе, Гирда, я могу дать только отвар ромашки, ну и перевязки. Старайся держаться рядом со мной.

Они углубились в лес. Спустя пять минут, пройдя по мягкому мху и обогнув замшелый валун, они обнаружили растерзанное тело оленя. Животное лежало на боку, брюхо было вскрыто, а вокруг на траве темнели лужицы ещё не засохшей крови.

— Что скажете? — обратился профессор к ребятам.

Дуглас наклонился над тушей, пытаясь не дышать ртом. Царапины неглубокие, зато видны следы зубов, запах… как от кучи мусора. Тело свежее — очевидно, оголодавший трупоед.

— Какой именно?

— Судя по запаху — вурдалак. Да и острых когтей у них нет.

— Похвально. — Профессор одобрительно кивнул. — Теперь, Гирда, попробуй выследить его.

— Может, лучше ребята? У них и обоняние лучше. — Девочка покосилась на Питера, который машинально потянул носом воздух.

— Они не всегда будут с тобой. Ты должна научиться рассчитывать только на себя. Так что действуй.

Гирда с неохотой подошла к оленю, стараясь не наступать в лужу крови. Она обвела взглядом примятую траву, сломанные ветки папоротника.

— Кажется… я вижу следы.

— Веди нас, — сказал профессор.

Они шли минут десять — через заросли ольхи, по вязкой земле, оставляя глубокие отпечатки. Где-то вдалеке хрипло каркнул ворон. Наконец профессор поднял руку и остановил девочку:

— Я их уже слышу, но ты — нет. Всегда будь наготове.

Гирда кивнула и достала меч. Лезвие тускло блеснуло в зелёном полумраке леса. Вскоре они вышли на небольшую поляну. Запах, который там стоял, почувствовала даже она — густой, кислый, с примесью гнилого мяса. Огромных размеров нора зияла посреди полянки, а вокруг валялись кучи костей — оленьих, заячьих, а у самого входа — и человеческих, давно обглоданных. Два вурдалака бродили неподалёку, низко опустив лысые головы и шаркая по земле когтистыми лапами.

— Это их гнездо, — прошептал профессор. — Надо как можно быстрее закинуть туда это. — Он достал из-за пояса самодельную бомбу — обмотанный верёвкой глиняный горшок с торчащим фитилём. — С магией у вас пока плохо, фитиль не подожжёте. Этим займусь я, а вы отвлеките вурдалаков. Пейте зелья и по моей команде начинаем.

Питер первым выбежал на поляну, за ним — остальные. Для него всё было немного замедленно — эффект «жужалицы». Он словно скользил над землёй, каждое движение мышц отдавалось упругой силой. Как на тренировке, он подбежал к монстру, сделал кувырок вперёд и рассек шею первой твари. Однако та помирать не спешила — развернулась, захрипела, разбрызгивая чёрную кровь. Как учил профессор, самый верный способ убить трупоеда — отсечь ему голову. Как только тварь оправилась и в прыжке кинулась на мальчика, тот отскочил в сторону и в полёте, как уже проделывал профессор, отсек ей голову. Голова покатилась по траве, подёргиваясь, а тело рухнуло замертво.

Дуглас и Роджер занялись вторым вурдалаком. Гирда лишь стояла за Питером и удивлялась его новым способностям — каждое движение друга казалось отточенным до миллиметра. Зрение у вурдалаков сужено процентов на тридцать от человеческого, так что пока Дуглас отвлекал монстра на себя, фехтуя перед его мордой, Роджер подошёл сбоку и спокойно отсек голову. Второй вурдалак рухнул почти одновременно с первым.

В тот же миг прозвучал взрыв. Ребята обернулись: нора загорелась, из жерла полыхнуло пламя и чёрный дым. Оттуда выбежал один горящий и без левой лапы монстр, катаясь по земле, пытаясь сбить огонь. Профессор крикнул:

— Гирда, этот твой!

Девочка на секунду растерялась, но всё же двинулась на монстра. Тот уже не мог прыгать — только скалился на неё, пытаясь отпугивать выпадами. Она немного походила вокруг него, примериваясь, потом сделала кувырок, оказалась сбоку и решительным ударом обезглавила его. Голова отлетела в сторону, а обугленное тело замерло, продолжая дымиться.

— Вполне неплохо. Живучий, гад. — Профессор осмотрел поле боя, обходя лужи чёрной крови. — Но вы забываете то, что я вам говорил. Конечно, сразу отсечь голову трупоеду — очень похвально. Но что, если бы вы сражались сразу против двух, трёх, четырёх тварей? — Он строго посмотрел на каждого. — Почему я дал Гирде одной разделаться с этим? — Он кивнул в сторону горящего вурдалака. — Он был без конечности, а значит, почти беспомощным. Отсечь лапу зачастую проще, чем сразу обезглавить. Учтите это на будущее.

Профессор подошёл к одной из тварей и обратился к Роджеру:

— Скажи мне третье правило охотника.

— Охотник всегда собирает трофеи.

— Верно. Перейдём к нашей внеочередной практической тренировке. — Он обернулся к Дугласу: — Что можно собрать с вурдалаков?

— Трупный яд, кости и шкуры.

— Для чего они нам нужны?

— Шкуры очень прочные, можно использовать в пошиве или продать. Трупный яд хорош в бою. Ну а кости — алхимический ингредиент и прекрасное удобрение.

— Вот склянки. Остальное постарайтесь сделать сами. Ножи вам не нужны, используйте клинки. — Профессор протянул несколько пустых флаконов и отошёл в сторону, прислонившись к дереву.

Занятие это было, конечно, неприятным. Для начала надо было вырвать и собрать клыки, а уже из дёсен — собирать яд. Про остальную часть я, пожалуй, промолчу. Воздух наполнился тошнотворным запахом разлагающейся плоти, и к вечеру одежда ребят пропиталась им насквозь.

Теперь их скучные будни из строительства и тренировок разбавлялись ещё и охотами. И за эти полтора месяца они полностью вычистили долину от всякой нечисти. Дело им зачастую приходилось иметь с трупоедами и прочей низшей падалью. Но один раз, когда ребята совершенно буднично занимались своей работой — кто чинил крышу, кто таскал камни, — над их головами с диким криком пролетело нечто. Целилось оно как раз в Питера, и тот, только благодаря рефлексам, успел пригнуться. Нечто сразу же поторопилось скрыться из их поля зрения, растворившись в облаках.

— Ты в порядке? — быстро подбежала к нему Гирда, касаясь его плеча.

— Что это было?

— Вот те раз — грифон, — выругался профессор, провожая взглядом удаляющуюся точку.

— Грифон? Но откуда?

— Возможно, пролетел через расщелину. Я же не накладывал иллюзию, пока мы тут.

— И что нам делать? — с паникой спросил Дуглас, хватаясь за эфес меча.

— Конечно же, избавиться от него.

Тут стоит сделать небольшую ремарку. Хотя все монстры и были очень агрессивными и злобными тварями, всё же некоторых, подобно собакам, людям удалось приручить. Среди них были и грифоны. Никто уже не помнит, как и когда это произошло, но эти создания уже много лет стояли на вооружении личной гвардии императорской семьи — «Золотых грифонов». Однако дикие грифоны по-прежнему терроризировали отдалённые от больших городов деревни.

— Но как? — спросил Роджер.

— Грифон — хищник, не падальщик. Гордое создание. Придётся делать живую приманку и использовать серебряные стрелы.

Несколько дней ушло у них на то, чтобы подготовить ловушки для оленей, бродивших в долине. Поймать их наконец удалось, хотя некоторых грифон находил раньше, чем они, — и, безусловно, был благодарен за такой подарок судьбы. Но наконец, во время очередного обхода они нашли оленя, угодившего в силок. Быстро заняли ближайшие укрытия — кто за валуном, кто в густом кустарнике, — и стали ждать.

Прошло не так много времени, как они услышали над собой крики. Действовать надо было быстро: скорее всего, пернатое на лету схватит добычу и улетит. Все сразу натянули тетиву и замерли в готовности. Птица пролетела над ними почти со скоростью самолёта — ветер взлохматил траву, и на миг стало темно от распахнутых крыльев. Но тем не менее, судя по крикам, кому-то всё же удалось по ней попасть, и даже перебить артерию. Теперь оставалось только идти по следу крови, оставлявшему на листьях крупные алые капли, и ждать, пока ослабший зверь упадёт.

Минут десять они пробирались сквозь лес и холмы, пока наконец не вышли на поляну, где лежал обессиленный зверь. Грифон тяжело дышал, его бока ходили ходуном, а из раны на шее сочилась тёмная кровь. Глаза его — огромные, жёлтые — уже затягивала мутная пелена. Они не стали долго мучить зверя и рисковать собой, подходя ближе — просто расстреляли его из луков. После третьей стрелы он дёрнулся и затих.

— Прекрасный зверь, — сказал профессор, подходя к туше. — Жаль, дикий.

Собрав полезные трофеи: когти, перья, кости и жилы, охотники гордо вернулись домой и отпраздновали это, расконсервировав несколько бутылок вина — кисловатого, тёплого, но такого долгожданного.

Наконец лето подходило к концу. За это время крепость была уже в более-менее презентабельном виде: не стало явных дыр в стенах и различной растительности на них, даже ворота теперь закрывались почти без скрипа. Внутреннее убранство тоже выглядело лучше благодаря новой мебели — лавкам, столам и полкам, выструганным руками ребят. Сами они стали, можно сказать, другими людьми: может быть, не такими уж и опытными, но всё же умелыми охотниками на чудовищ и ремесленниками. Да и мутации — это тоже многое поменяло: взгляд стал острее, движения быстрее, а былые страхи ушли, сменившись холодной решимостью. Собрав все необходимые вещи, они двинулись в путь.

Трофеи было решено продать в ближайшем городе. На выходе из долины профессор снова наложил иллюзию, и они пошли в долгий путь до дома. До Асхаина они дошли за две недели. По пути на них даже напал отряд разбойников — знали бы они, что нападают на «клинков», а не на старика и гору «детишек», то несколько раз подумали бы, прежде чем это делать. Питер, Роджер и Дуглас обнаружили в себе умение отражать стрелы. Удивились не только они, но и бандиты, так что перебить тех, кто не сбежал, после такого представления оказалось не так уж и сложно.

— Я снова убил человека… — сказал Питер, глядя на свои руки.

— Людьми их назвать сложно. Те же монстры, что убивают путников, только теми властвует чувство голода и рефлексы, а этими… — Профессор пнул один из трупов, и тот глухо шлёпнулся обратно в придорожную грязь, — более низменные потребности.

Первым на их пути оказался замок Дугласа, который находился в дне ходьбы от столицы. Ребятами было принято решение заночевать там, а может, провести и пару дней: написать письма родителям и ждать хотя бы повозки. Профессор же сказал, что уж лучше поскорее вернётся в школу и подготовится к началу учебного года.

Ребят встретили ни то чтобы с распростёртыми объятиями, но выгонять, разумеется, не стали. На пороге их встретили многочисленные слуги, которые были немного озадачены видом их лорда и его спутников. С гигиеной всё было в порядке — благо ночевали они на одном из дорожных постов, где была баня. Прежде всего странными казались мечи и одежда — как у наёмников. Ну и у Дугласа появилось на лице больше ссадин и небольших шрамиков.

Уже внутри замка, в просторном вестибюле с высокими стрельчатыми окнами, их встретила семья Дугласа. Отец удивился больше всех.

— Дуглас, я тебя не узнаю. Меч, одежда, эти раны… Профессор говорил, вы едете в научную экспедицию.

— Наука бывает разной, — не особо желая разговаривать, ответил он.

И тут произошло то, что Дуглас всеми силами хотел оттянуть и поскорее потеряться в коридорах замка: чуть ли не на его шею прыгнула его невеста Элен и попыталась его поцеловать. Тот еле как смог увернуться и стащить её с себя. На удивление, помогла мать Дугласа:

— Элен, вы ещё не женаты. Да и к тому же будущего мужа стоит встречать более скромно.

— Простите, маменька, — она сделала пируэт и встала рядом с его родителями.

— Мы ещё поговорим с тобой, Дуглас, — голос отца стал тише, почти шипящим, — не при дамах.

Тот, слегка закатывая глаза, сделал кивок.

— Вы же не против, что мои друзья погостят у нас пару дней?

— Конечно же нет, — улыбнулась его мать. Она была намного более располагающей к себе, не то что её муж. — Я распоряжусь подготовить для вас комнаты. Чувствуйте себя как дома.

За ужином, в большом обеденном зале с портретами предков на стенах, бедного Дугласа сверлили сразу несколько взглядов: Элен, которая всегда сидела рядом с ним — как бы Дуглас этого ни хотел, но говорить это вслух он, разумеется, не мог, — и отца. Взгляды эти были прямо противоположными: влюблённый и радостный у Элен, суровый и ледяной у отца. Напряжённости обстановке добавляло и то, что ни Питер, ни Роджер понятия не имели о столовом этикете. Родители ещё зимой пытались научить ему мальчика, но тот не особо желал слушать, как он считал, о такой ерунде. «Зачем мне несколько вилок, ложек, ножей? — думал он. — Мне и вполне по одной хватает». Примерно таких же взглядов, наверное, придерживался и Роджер, но он — такое ощущение — чувствовал себя не в своей тарелке. Уж очень разительно замок отличался от его дома в деревне.

— Как добрались до города? — решила разрядить обстановку мать мальчика.

— Буднично, ничего необычного. — Дугласу хватило воли не рассказать об их стычке с бандитами, как бы ему ни хотелось позлить отца — но в то же время он не хотел, чтобы волновалась мама.

— А где твоя одежда, которую мы тебе давали в путь? — спросил отец, сверкая глазами. — Одет ты был как головорез с большой дороги.

— Твоя одежда мало того что неудобная, так ещё и цепляется за каждый куст. А моя, кожаная, намного удобнее.

— Ну да. В нашу же нельзя засунуть нож и флягу с вином, — сказал отец с явной насмешкой.

— Спасибо, что помог. Это ещё одно её неоспоримое преимущество. — Дуглас на секунду замялся, но потом добавил: — Зато из твоей получились неплохие бинты, да и горит она хорошо, факела опять же делать из чего-то надо.

Было видно, как на его покрасневшем лице проступила вена, пульсирующая от ярости.

— Ходи в чём тебе нравится, я не против, — сказала мама примирительно. — Но отец, наверное, очень расстроился — он её сам лично заказывал.

— За немалые деньги, — сказал отец сквозь зубы.

— Ну да, главное, конечно же, деньги.

— Спасибо вам за ужин, миссис Шелкби, всё очень вкусно, — теперь уже Гирда решила спасать обстановку. — А из чего этот салат?

После ужина ребята отправились по комнатам, написали письма домой и отдали их гонцу.

И вот Питер снова оказался посреди ничего, а под ногами была синяя вода — бескрайняя гладь, отражающая несуществующее небо. Спустя неопределённое количество времени блужданий он наконец вышел к знакомому уже месту — комнате без двух стен, посреди которой стоял большой стол.

— А вот и наш старый знакомый, — улыбнулся Менниз, указав на стул. — Присаживайся.

За столом уже сидел Беллиум — он был раза в два больше обычного человека, его могучие плечи едва не касались невидимого потолка. Бог яростно поглощал какую-то зажаренную птицу, с хрустом раздирая кости пальцами.

— Я слышал, — осторожно начал тот, — что ты уже успел познакомиться с нашим братом Инсидаем и нашими сёстрами — Каритой и Хоспитией. Насчёт нашего брата всё понятно: он с давних пор помогал — что вам, что ордену. Но что интересного тебе рассказали наши сёстры?

— Да ничего такого, вроде… — растерялся мальчик, опуская взгляд на синюю воду под ногами.

— Они тебе не друзья. Лучше лишний раз их не слушай — в своём коварстве они ничуть не уступают нашему брату.

— Да и вы, — заметил Питер, набравшись смелости, — ко мне не особо дружески относитесь.

— Хм, — Менниз задумчиво погладил подбородок. — Можно это исправить. У вас же есть в школе часовни, да? Если тебе что-то будет нужно в нашей компетенции, то просто попроси у наших статуй — мы услышим.

Мальчик был немного ошарашен таким поворотом событий, но отказываться не стал.

— Хорошо… А что вам, собственно, было нужно?

— Мы хотели предупредить тебя. В этом учебном году тебе стоит быть намного осторожней. В школе наступают смутные времена — как и во всей стране, впрочем.

— Но что это значит? — спросил Питер, но провалился в темноту и очнулся уже посреди постели.

«Вот чёрт… Странно это всё… Может, рассказать ребятам? — думал он, глядя в потолок, тускло освещённый луной. — Но я им не говорил об этих ночных контактах, да и вряд ли они мне поверят. Бесплатный сыр только в мышеловке. Им определенно что-то от меня нужно — если уж не прямо сейчас, то когда-нибудь точно».

Весь следующий день ребята провели, гуляя по замку. До начала учебного года оставалось меньше недели. Дуглас попросил Питера переждать это время у него. Сам он весь день тайно собирал чемоданы, а родителям на прощание оставил лишь письмо — об Элен он там даже не упомянул.

И наконец вечером прибыла карета. Дуглас уже успел ретироваться из замка и ожидал карету Питера возле одного из перекрёстков.

— Да где он? — спросил отец, хмурясь. — Что, даже с друзьями не попрощается?

— Ничего страшного, — сказал Питер, пожимая протянутую руку. — Мы с ним увидимся через четыре дня уже в школе.

— И то верно… — Лорд Шелкби пожал руки ребятам и удалился вглубь замка, гулко стуча каблуками по каменным плитам.

За Роджером приехала повозка с братом, за Гирдой — самый настоящий эскорт «Золотых грифонов», ну а за Питером — знакомая карета с гербом семьи на дверце. На первом же перекрёстке Питер остановил кучера, и они подобрали Дугласа, который прятался за старой ивой.

— Милорд, вы не писали в письме, что возьмёте друга, — робко заметил кучер.

— Всё нормально, езжайте. С родителями я договорюсь.

Тот спорить не стал, и уже через час они оказались возле поместья.

Встречала Питера вся семья. Мать и Амелия бросились его обнимать, а Алекс и отец протягивали руки и хлопали по плечу.

— Да тебя не узнать! — улыбнулся отец. — И тебя тоже, Дуглас.

— Ты не против, что эти четыре дня он погостит у нас?

— Конечно же нет, в чём вопрос.

За столом, накрытым в уютной столовой с видом на вечерний сад, семья энергично расспрашивала ребят о поездке. Большую часть приходилось сочинять на ходу, да и не путаться при этом в показаниях каждого.

— А вы чем занимались летом? — решил сменить тему Питер.

— Работа-работа, — неохотно отвечала мать. — Приходилось внедрять в американскую ячейку двух новеньких остолопов — только закончили школу.

— Явно плохо учились, — посмотрел отец на старшего брата. — Даже что такое пистолет не знали — пришлось объяснять на ходу, когда… — Он запнулся, бросил быстрый взгляд на детей и кашлянул. — Кхм. В общем, ничего интересного.

— Я ездил в деревню к Гюнтеру и девочкам, — сказал Алекс, ковыряя вилкой в тарелке. — Было очень весело.

— Поди всё лето провёл на сеновале с той деревенской девкой, Карой или как там её. Хочешь — женись на ней, я мешать не стану: любовь, всё такое. Но учиться не забывай!

— Амос! — воскликнула мать, но было поздно.

Алекс молча встал из-за стола и хлопнул дверью своей комнаты.

— Лучше бы ты так учился! — крикнул ему отец вдогонку.

— Ну… — решил разрядить обстановку Питер, переводя взгляд на сестру. — А ты, Амелия?

— Магазины, ночной Асхаин, подружки…

— Ещё одна, — буркнул отец, качая головой. — Берите пример с брата — спас школу, вот оно, наследие нашей династии. Клянусь богами: если в этом году твои оценки не улучшатся, я начну искать тебе мужа, а тот остолоп пусть идёт в армию. Я не буду использовать свои связи в гвардии — будет полировать плац. Вы не получите ни единого метра этого дома. Клянусь всеми богами, вот моё слово!

После этих слов за столом остались только Питер, его друг и родители. Дугласа разместили в гостевой спальне — чувствовал он себя явно лучше, чем дома.

Эти несколько дней ребята провели в компании брата. Большую часть времени они скакали на конях по округе — по полям, заросшим клевером, по лесным тропам, — один раз даже съездили в город, следуя наставлению отца: купить всё необходимое к новому учебному году. Вечерами же им приходилось слушать, как до самой поздней ночи Амелия со своими подружками сплетничают на разные темы у себя в комнате — их звонкие голоса просачивались сквозь стены, мешая уснуть.

И вот настал день снова отправиться в школу. Они загрузили все свои чемоданы в карету — потрёпанные саквояжи и туго набитые рюкзаки, — попрощались с родителями обменявшись крепкими объятиями и напутствиями, и вчетвером на карете, гремящей по мостовой, поехали в город.

— В этом году я точно попаду в нашу сборную по «стражникам и разбойникам», — говорил Алекс, шагая рядом с каретой и помахивая воображаемым мечом.

— Да тебя обыграют даже девочки с моего потока, — усмехнулась сестра. — И на какой позиции ты собрался играть?

— Налетчик, конечно же.

— Я бы с радостью посмотрела на такое шоу. Жаль, видеокамер в нашем мире пока нет.

— Ну, фотоаппарат точно найдётся. Только ты же все деньги тратишь на походы по магазинам, так что не судьба.

— Если будет надо, то накоплю, — фыркнула та.

Питер очень скучал по постоянным забавным спорам и препирательствам своих брата и сестры, да и в принципе по семье, по школе. Тёплый ветер, пахнущий поздним летом и скошенной травой, приятно обдувал лицо, и на душе стало легко, будто все тяготы лета остались где-то далеко позади.

Наконец они доехали. Перед мостом уже толпились разные компании школьников — кто-то сидел прямо на траве, кто-то стоял, опершись на перила, — в одной из них уже стояли Гирда, Рандви, Роджер, Гюнтер, Иви и Кара. Минут пять-десять они радовались встрече — обнимались, хлопали друг друга по плечам, выкрикивали приветствия — и обменивались новостями. И только потом, посмотрев на часы, решили выдвигаться в школу. Стражники быстро их пропустили, ребята быстро дошли до гостиной, положили вещи и направились в большой зал, где вот-вот должен был начаться приветственный ужин.

Рандви и Амелия направились к столу добродетелей, а ребята — к столу искателей.

И вот директор встала, призвала всех к тишине, подняв руку, и начала свою речь:

— Я очень рада видеть вас снова, дорогие ученики. Но прежде чем мы приступим к пиру и я скажу свою торжественную речь, нам надо совершить очень важную процедуру — посвящение первокурсников.

Перед столом стояло около двухсот ребят. Да, учитывая, что Кенне-Белле — единственная школа во всех срединных землях, это неудивительно. Помимо неё есть ещё школы в «Просторе» — главной житнице империи: говорят, поля пшеницы там уходят за линию горизонта. Школа в «Пределе» — степь на границах с орочьими землями. Школа в «Водных землях» — где, по рассказам, рыбы так много, что из-за неё не видно поверхности воды. И школа в «сумеречном залиые» — она находится на отдельном островке прямо у впадения реки в море чудовищ.

Процедура длилась несколько часов. Питер уже и забыл, что в прошлый раз она длилась примерно столько же, но тогда в его голове были совсем иные мысли, и время шло намного быстрее. Процедура была такой же, как и в прошлый раз: ученики садились на кресло, профессор вешал цепочку с кристаллом — мальчикам на шею, девочкам на запястье, — кристалл переливался разными цветами, выявляя предрасположенность ученика к тем или иным видам деятельности, и после этого тот уже выбирал факультет.

И где-то на середине ребята услышали знакомое имя и резко сосредоточили своё внимание на его обладательнице.

— Элен? — воскликнул Питер.

— Ну да, — сказал без явного удивления, а уж тем более оптимизма, Дуглас, — она же поступает в нашу школу.

— Я и забыл…

— Только не искатели, только не искатели… — Дуглас скрестил пальцы и принялся беззвучно шевелить губами, словно читая молитву.

— Добродетели.

— Слава богам, — с облегчением выдохнул тот.

Наконец процедура закончилась. К столу искателей прибыло около тридцати первокурсников. У Питера устали руки — всем им аплодировать. Директор снова встала из-за стола, и в зале постепенно воцарилась тишина.

— Прошлый год для нашей школы был очень непростым, но мы проявили решительность и непоколебимость перед лицом захватчиков. Мы должны помнить наших героев, — профессор посмотрела на ребят и профессора Арчибальда, — тех, кто прогнал смутьянов с нашей земли. И я уверена, в этом учебном году такого не повторится.

Она сделала паузу, обводя взглядом зал, и продолжила:

— В этом году мы хотим попробовать дать факультетам чуть больше автономии и устроить, некое… — она пыталась подобрать слова, — состязание. Думаю, все мы помним, что происходило во время анархии: факультеты дрались за территории, сферы влияния. Это, безусловно, было ужасно. В этот раз мы хотим отчасти повторить этот опыт, но сделать его более организованным, без излишнего насилия. Это будет своего рода социологическое исследование.

Она чуть повысила голос:

— Отныне вся территория школы будет поделена на сферы влияния факультетов. Только факультет-владелец сможет решать, кому можно находиться в той или иной комнате или коридоре. Будут, безусловно, и нейтральные места. А все территориальные споры будут решаться на турнирах. Более подробно об этом вы сможете узнать на досках объявлений и у деканов.

Зал загудел — все принялись перешёптываться и обсуждать нововведения, кто-то с энтузиазмом, кто-то с негодованием.

— Для всех, кто хочет в этом году быть в сборной своего факультета по «стражникам и разбойникам», следует обратиться к декану факультета, который составит списки и передаст их профессору Арчибальду. — Директор выдержала паузу и добавила: — Ну и, конечно же, хотелось бы познакомить вас с новым профессором фехтования и деканом драконоборцев — профессором Годриком фон Бранштейном.

Питер его узнал.

— Это же капитан императорской гвардии, — сказал он, привставая с места.

Бывший капитан поднялся из-за стола преподавателей — высокий, седовласый, с жёсткими чертами лица. Он окинул зал цепким взглядом и заговорил негромко, но так, что его было слышно в каждом углу:

— Некоторые здесь, наверное, меня знают. Я бывший капитан «Золотых грифонов». Её величество отправила меня на заслуженную пенсию с наставлением, чтобы я воспитывал новых воинов нашей великой империи. С моим факультетом мы ещё успеем познакомиться после ужина.

Он посмотрел на стол драконоборцев, которые криками и аплодисментами приветствовали своего нового декана. Те буквально трясли стол, выбивая дробь кулаками по дереву.

Наконец все приступили к ужину. Питер уже не удивлялся здешним изыскам, однако менее вкусным еда от этого не становилась. Чего стоило одно желе из слизней. Да, звучит, может, и не очень, однако на вкус оно было очень даже ничего — напоминало обычное фруктовое желе, его специально разбавляли какими-нибудь ягодами или фруктами, так что вкус мог быть самым разным. Питер взял порцию с малиновым оттенком — сладкое, прохладное, тающее на языке.

За столом ребята продолжали обмениваться историями, которые произошли за лето. Алекс уже успел разболтать, что ребята ездили в «научную» экспедицию вместе с профессором Арчибальдом. Питеру и Дугласу пришлось судорожно вспоминать то, что они рассказывали ему и родителям, одновременно молясь, чтобы Гирда и Роджер не болтнули лишнего. Благо они сидели рядом с ними и могли контролировать их слова — например, слабым наступанием на ногу.

— Да, классно, — сказала Иви, жуя запечённое мясо. — А мы с Карой и Гюнтером всё лето провели в деревне.

— Благо Алекс к нам часто приезжал, — улыбнулась Кара, и её глаза засветились тёплым светом.

Наконец, когда с едой было покончено — тарелки опустели, кубки допить, — они все удалились в гостиную факультета, где уже свою речь начал профессор Арчибальд. Камин был зажжён, длинные тени плясали на каменных стенах, и воздух казался гуще от предвкушения нового учебного года.

— В прошлом году благодаря нашим героям, — профессор Арчибальд посмотрел на ребят, — мы выиграли соревнования факультетов, а значит, в этом году выбираем, с кем мы будем играть первыми.

Он сделал паузу, обводя взглядом гостиную — камин мерцал в углу, отбрасывая пляшущие тени на портреты бывших деканов.

— Почти вся наша команда, к сожалению, в прошлом году окончила школу, и поэтому нам надо в срочном порядке набрать новую. Есть ли среди вас желающие?

Алекс сразу же поднял руку — резко, будто на уроке, когда точно знаешь ответ.

— Кормак? Хм, на какой позиции хотите играть?

— Налётчик, сэр.

— Хорошо, обговорим это с вами лично, и с капитаном команды, Людвиком. — Профессор кивнул на рослого старшекурсника с накачанными мускулами, который сидел, скрестив руки на груди. — Он страж.

Больше рук не было.

— Ещё желающие?

Руку подняли Гюнтер, Иви и Кара.

— Так, интересно…

— Я мог бы стать стражем, — сказал Гюнтер, и его голос прозвучал глухо, как из бочки.

— Вполне, — ответил профессор. Действительно, Гюнтер был очень массивен — широченные плечи едва помещались в школьную куртку, — а это главное качество для этой позиции.

— Я бы могла быть охотницей, а Кара — поддержкой, — сказала Иви, поправляя выбившуюся прядь волос. Охотники отлавливали воров на всей карте, а поддержки с луками с вершин домов отстреливали вообще всех, кто мешал их команде; однако охотники могли наказать и их.

— Прекрасно.

— Итак, нам нужен ещё один налётчик, — профессор почему-то посмотрел на Роджера, — одна поддержка, — он перевёл взгляд на Гирду, — и два вора, — он окинул взглядом Дугласа и Питера. — Охотник есть. Точно больше нет желающих? — Он как бы намекал ребятам, что им стоит поднять руки.

Они недолго думая это сделали, не особо понимая зачем — это можно было спросить после.

— Прекрасно. Если есть ещё желающие, можете подойти ко мне после: нам всё ещё нужны игроки на замену. В таком случае будем проводить отбор. — Профессор перевёл дух и продолжил: — Теперь об этом так называемом эксперименте. Я обговорил с дружинниками нашу политику. Добродетелей будем пропускать без раздумий — там всё-таки почти одни девочки, будет некрасиво брать с них деньги или прогонять. Я завтра поговорю с Бранштейном по поводу союза. С остальными будем поступать по ситуации.

— Может быть, не будем пропускать наблюдателей ни под каким предлогом, профессор? — предложил один из старшекурсников, сверкнув глазами.

— Мы выше этого. Думаю, пропускать их по повышенной ставке грифонов престижа. Но кто знает — может, у них будет к нам предложение. А теперь, если ни у кого нет больше вопросов, не смею вас больше задерживать.

После этого ребята всё-таки подошли к профессору.

— Сэр, вы думаете, что из нас будут хорошие игроки? — спросил Дуглас, понизив голос, чтобы не привлекать лишнего внимания.

— Я в этом уверен. Вы же клинки. Да, может быть, это немного нечестно — учитывая ваши особенности, — но вам нужен опыт. Да и Гирда просто отличная лучница. — Он огляделся и добавил уже тише: — И ещё, у меня есть кое-что для вас.

Профессор вытащил из-за пояса несколько предметов, укутанных в тёмную ткань, и аккуратно развернул её. На свет появились затупленные лезвия — точные копии их боевых клинков, только без заточки.

— Это затупленные лезвия для клинка. Проблем с ними не будет — в правилах написано только про длину лезвия оружия, но не про само оружие. Сами поменять сможете?

— Попробуем… — сказал Питер, беря в руки гладкий, холодный металл.

— Отлично. Завтра в шесть часов у нашей команды тренировка. Жду всех на поле.

С этой информацией они пошли к занятому ребятами дивану — мягкому, продавленному, стоящему у самого окна.

— Такое ощущение, будто профессор сам намекал вам поднять руки, — сказал Алекс, едва они опустились на сиденья. — Похоже, вы с ним сильно подружились.

— Ну, мы же вместе школу защищали… — уклончиво ответил Питер, чувствуя, как внутри зашевелилось что-то неловкое.

— Не поймите меня неправильно, — продолжал Алекс, — но это очень жестокая игра. Вы уверены, что готовы?

— Если уверен профессор, то и мы тоже, — улыбнулась Гирда, и её улыбка была твёрже, чем обычно.

— Всё увидишь завтра, — сказал Роджер, хлопнув Алекса по плечу.

Следующее утро началось с того, что они проверили своё расписание. Список был вывешен на доске в гостиной — крупные буквы на пергаменте, приколотые медными кнопками.

— Хм, следопытство, алхимия, фехтование, ремесло, элементарная магия и… — Питер сделал небольшую паузу, водя пальцем по строчке, — защита от монстров? Интересно.

— И чему же нас смогут там научить? — усмехнулся Роджер, откидываясь на спинку стула.

— Мне тоже интересно, — ответил Питер. — Вот и посмотрим.

После завтрака — овсянки с мёдом и горячих булочек, от которых шёл пар, — они пошли на занятия.

На следопытстве ребята ничего нового не узнавали — всему этому их уже обучил профессор Арчибальд. Лесные тропы, чтение следов, определение сторон света по мху и звёздам — всё это казалось им теперь азбукой. И они каждый раз поднимали руку и зарабатывали грифоны престижа, пока остальные одноклассники смотрели на них смесью зависти и восхищения.

Алхимию вёл декан наблюдателей — Корнелий Андерсон. Не очень располагающий к себе мужчина средних лет с вечно прищуренными глазами и резкими движениями. Это, пожалуй, был самый сложный для ребят предмет. Не помогало и явное предвзятое отношение преподавателя к искателям. Но, стоит отдать ему должное, он всегда всё хорошо объяснял и помогал — хоть и в обязательном порядке, и изъявив перед этим явное неудовольствие. В этот раз они варили простейшую заживляющую мазь. Рецепт был действительно несложным: состоял он преимущественно из разных лекарственных трав и жира — медвежьего, кажется. Ребята даже удостоились самой высокой похвалы от профессора: «Для вас — очень даже сносно». И это прозвучало почти как комплимент.

На фехтовании ребята познакомились с новым преподавателем. Прошлая их встреча закончилась допросом в казематах крепости «Золотых грифонов». Преподаватель их явно запомнил — хотя и не подавал явного вида. Высокий, подтянутый, с сединой на висках, он стоял посреди зала, опираясь на массивный двуручник, и внимательно оглядывал учеников.

Профессор сразу же решил начать с небольших дуэлей, чтобы проверить их навыки. Ребят поставили в пары с их одноклассниками, хотя они всячески просили поставить их друг с другом — зная, чем кончится подобная дуэль для соперников. Но профессор был непоколебим.

Первой билась Гирда и их одноклассница Диана — худая, с длинным хвостом рыжих волос.

— Заранее прости, — сказала Гирда перед боем.

Та лишь удивлённо и с небольшой усмешкой посмотрела на неё — видимо думая, что та слишком большого о себе мнения. Но бой не продлился и десяти секунд. Гирда в своём фирменном стиле сделала кувырок, и пока соперница стояла в недоумении, растерянно озираясь по сторонам, резко высекла ей ногу. Диана оказалась на земле, лязгнув оружием.

Все были очень сильно удивлены, в особенности профессор. Его брови полезли на лоб.

— Десять… двадцать… тридцать грифонов престижа, — проговорил он, словно не веря сам себе.

— Может, всё-таки поставите Дугласа и Роджера вместе? А я хочу попробовать с Питером, а то я как-то даже расстроилась, что так быстро, — ухмылялась уже Гирда, смотря на соперницу, которая всё ещё лежала на деревянном полу, хлопая глазами.

— Хорошо, да, ладно. — Профессор всё ещё был в небольшом потрясении. — Реванш, — заключил он, — в смысле, Кормак и Лодброк.

Ему уже самому стало интересно, что из этого выйдет.

Как Питер и думал, Гирда снова сделала кувырок. Но Питер ушёл в сторону и ударил ей в спину плашмя.

— Ты повторяешься, — бросил он. — Сама знаешь, что бы сказал профессор…

Все стали думать, о каком именно профессоре он сказал. Гирда лишь фыркнула и ногой ударила ему в живот — резко, с налёту. После чего уже и высекла ногу, но Питер не думал сдаваться. Он быстро перевернулся и сам опрокинул её, как бы обхватывая её ногу своими лодыжками резким сведением. Они оба быстро встали, тяжело дыша.

Профессор же, похоже, удивился ещё сильнее прежнего и, выпучив глаза, ходил вокруг ограждённого места боя, не в силах вымолвить ни слова.

Теперь уже Питер решил действовать первым. Он сделал ложный удар сбоку, а потом колющий — в живот. Не сильный, лишь такой, чтобы от его силы девочка немного согнулась. Ну и затем выбил меч из её рук — клинок, звякнув, отлетел к краю помоста. Он старался действовать максимально мягко. То ли потому, что она была его подругой, то ли им движило нечто иное, более возвышенное — Питер и сам не понимал до конца, что именно. Внутри всё сжалось, когда он увидел её досадливый взгляд.

— Прекрасный бой, просто великолепный! — Профессор громко зааплодировал, остальные одноклассники делали то же самое — хлопали, свистели, кричали. — Тридцать очков престижа Кормак.

Следующим был бой Дугласа и Роджера. Он длился минут пять. Как бы сказал профессор Арчибальд, им не хватало творческой изюминки. Они не пытались использовать всякие хитрые атаки и приёмы — по типу того же ложного замаха. Они просто пытались пробить защиту друг друга, что называется, брали измором. А поскольку никто из них не чувствовал усталости, это могло продолжаться до бесконечности. Да, безусловно, удары их были идеальны, как и вообще всё — стойка, манёвры, — но они как будто не хотели думать, просто наносили обычные удары со всех сторон: рубящие слева, справа, сверху…

Наконец ребята не выдержали и стали давать им подсказки.

— О боги, Роджер! — воскликнул Питер, вскочив с места. — Ложный замах, укол, удар с разворота! Гардой в нос его ударь в конце концов!

— Дуглас, ты вообще забыл, что у тебя есть ноги? — крикнула Гирда. — Подсечку сделай, кувырок, хоть что-то!

И бой заиграл новыми красками. Ребята как будто вспомнили всё, чему учил их профессор Арчибальд. Дуглас пару раз опрокинул Роджера на землю, а Роджер уже делал и ложные замахи, и обманные выпады. Наконец Роджер стал как бы отходить от Дугласа, тот начал сближаться, высматривая ногу противника. И на отходе, когда Дуглас уже занёс ногу для подсечки, Роджер сделал резкий разворот и ударил прямо в бок Дугласу. Тот боли, разумеется, не почувствовал, но от силы удара пошатнулся. И уже затем Роджер сам опрокинул его и ногой выбил меч из руки плашмя.

Снова прозвучали аплодисменты — на этот раз куда громче.

Следующие бои были намного скучнее: неумелые удары, от которых ребята сами то и дело падали, бездумное махание мечом и неумелые попытки повторить увиденное, вдохновляясь примером друзей.

После занятия профессор попросил ребят задержаться. Зал опустел, лишь солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна, рисуя золотые прямоугольники на полу.

— Где вы всему этому научились? — спросил тот, прищурившись.

— Ну… — Питер замялся, переглянулся с остальными.

— Мы всё лето ходили к мастеру фехтования, — сказала Гирда с на редкость невинным лицом. — Он нас и научил.

— А как его зовут? — заинтересованно спросил профессор.

— Ну… он не здешний…

— Он странник, — добавил Роджер, и все согласно закивали.

— Ладно… — Профессор, казалось, не поверил, но решил не настаивать. — В любом случае, как я вижу, мне вас научить нечему. Я бы мог сразу поставить вам отлично и отпустить, но… — Он перевёл взгляд на одноклассников, которые уже выходили из зала, перешёптываясь и оглядываясь на них. — Я видел, как они на вас смотрят, как пытаются повторить то, что вы делали. Я один и на обычных занятиях всех проконтролировать не смогу. Так что… не хотели бы вы стать моими помощниками на тренировках? Буду платить по сто грифонов престижа, — рассмеялся он.

Ребята почти сразу согласились, даже не переглянувшись.

На ремесле в этом году они проходили обработку камня. Мастерских в школе было предостаточно, как и, в принципе, самых разных классов — от гончарных кругов до ткацких станков, от кузнечных горнов до столярных верстаков. В этот раз они тоже удивили профессора — всё-таки им приходилось этим заниматься летом, чтобы восстановить крепостные стены. От него редко можно было услышать слова похвалы — обычно он лишь бурчал себе под нос, поправляя чью-нибудь небрежную работу. Но не в этот раз.

— Прекрасная работа… Все сюда, лаботрясы! — воскликнул тот, обращаясь к другим одноклассникам, и его голос гулко отразился от каменных стен мастерской. — Вот это называется гладкая поверхность, а не то, что вы там сотворили. По десять очков каждому.

Одноклассники с этого момента стали смотреть на них более странно. Они помнили тех, с кем учились, хотя почти и не разговаривали с ребятами. В их глазах читалось удивление — такое ощущение, что они своим взглядом пытались понять, как и где можно было всему этому научиться за каких-то три месяца. Питер заметил, как один парень из наблюдателей — вечно хмурый, с залысинами — буквально сверлил его взглядом, сжимая в руке грубо обтёсанный камень.

Но вот на элементарной магии они уже не могли похвастаться мастерством. Лучше всех получалось у Дугласа — его кристалл вспыхивал ярче, палочка нагревалась быстрее, — но идеальными его навыки назвать было сложно. В этом году они проходили защиту от магии.

— Все магические предметы обладают великой силой. Любой настоящий маг сразу вычислит такой предмет. Самыми великими борцами с магами являются магаборки — они с лёгкостью могут, например, раскалить вашу палочку докрасна. — Профессор — декан колдунов в возрасте, с живыми, быстрыми глазами — прошлась между рядами учеников. — Давайте попробуем сделать то же самое. Для этого заклинания палочка не требуется. Просто наведите свой взгляд на палочку соперника и проговаривайте про себя «De incendia et rapna», при этом сожмите кристалл в руке.

Действительно, сделать так, чтобы палочку держать было как минимум некомфортно, удалось только Дугласу. У ребят с этим были проблемы — палочка едва теплела, а у Гирды и вовсе осталась холодной.

— Неплохо, Шелкби. А вы ещё потренируйтесь — это будет на экзамене.

И вот настал урок, который они с интересом ждали — защита от монстров. Вёл его, на удивление ребят, не профессор Арчибальд, а профессор Кревелли — мужчина в возрасте, с небольшой седой бородой, одетый в поношенную мантию с потёртыми локтями.

— И хотя монстров в Ардавии почти не осталось, — заключал он, опираясь на кафедру, — некоторые особи всё ещё могут встретиться в отдалённых уголках королевства. Во всех других краях империи дела с этим хуже, в особенности в Асгаре, в свете последних событий. — Он переводил взгляд с одного ученика на другого, словно проверяя, слушают ли они.

Почти все советы профессора сводились к «если оно бегает — беги, если летает — беги быстрее». На все его вопросы ребята с лёгкостью отвечали, а где-то даже добавляли от себя — про повадки вурдалаков, про слабые места трупоедов, про запах гнезда за версту.

— Те же самые вурдалаки — страшные твари, убить их вы не сможете, это очень сложно, — вещал Кревелли, теребя бороду.

— Чего сложного в том, чтобы отсечь этой твари лапу, а потом голову? — громче обычного сказал Роджер. Они все смеялись над советами профессора — Питер даже прикрыл рот рукой, чтобы не расхохотаться в голос. И в этот раз Кревелли услышал.

— Может быть, ваши знания и велики, — начал тот, повышая голос, — но я бы посмотрел на вас, когда эта тварь прыгнет на вас. — Его лицо покраснело. — Минус десять очков престижа каждому.

Тут Роджер не выдержал. Ребята пытались остановить его всеми силами — Гирда схватила его за рукав, Питер толкнул локтем в бок, Дуглас зашипел «заткнись», — но было поздно.

— Да я этим летом лично отсек голову одному такому! А вы их, наверное, даже в глаза не видели!

Класс засмеялся — сначала робко, потом громче, напористее. Шепотки «хвастунишка», «брехло», «сказочник» поползли по рядам.

— Сказочник! — хихикали они, переглядываясь.

— Минус пятьдесят очков! — рявкнул Кревелли, стукнув ладонью по кафедре так, что мелок подпрыгнул. — И впредь ведите себя тихо на занятиях!

Роджер еле как сдержался — побелел, сжал кулаки, на скулах заходили желваки, — но всё же промолчал, опустив взгляд в парту.

— Надо было сразу ему сказать, что ты клинок, — съязвил Питер, когда они вышли из класса, явно недовольный произошедшим. — Глядишь, коронеры прознали бы о нас быстрее.

— А сам-то. — Роджер остановился и передразнил его, подражая голосу: — «Ты же знаешь, что бы сказал профессор». — Затем резко повернул его за угол — Питер едва не споткнулся — и движением кисти выдвинул лезвие клинка, тускло блеснувшее в полутьме коридора. — Это, вообще-то, не особо добавляет нам конспирации.

— О нашей «визитной карточке», — Питер кивнул на клинок, — знают только наши враги. Не думаю, что после прошлого года в школе остался ещё хоть кто-то из них. А твои «выкрутасы» действительно могут поставить нас под угрозу.

— Успокойтесь, оба, — разняла их Гирда, встав между ними. — Меня этот тип тоже бесит. Но не повод из-за него ссориться.

После занятий ребята вернулись к себе в комнату, купили в буфете за очки престижа небольшой перекус — тёплые бутерброды с вяленым мясом, пару яблок и кувшин травяного чая, — выпили его, сидя на подоконнике, и пошли на тренировку.

Надо отметить, что очки, которые ребята заработали в прошлом семестре для факультета, пошли на пользу. В гостиную была куплена новая мебель — мягкие кресла, обтянутые бархатом, дубовый стол для настольных игр, — появились даже настольные игры вроде «Камень-Ножницы-Кристалл» и несколько колод карт. В одном из углов получилось организовать небольшую кухню, где ученики могли попрактиковаться в приготовлении пищи — плита, раковина с ручным насосом, шкафчик для посуды.

Себе же в комнату они поставили стойки для доспехов и оружия, радио — старенькое, с треском и шорохом, но работающее — не хватало разве что телевизора. Хотя многие новшества из нашего мира развивались в Метриате очень медленно. В силу того, что ещё не успели построить должное количество заводов для производства той же электроники, да и искать ископаемые было нелегко. Например, серу так и не нашли, вследствие чего не было и огнестрельного оружия. А когда те же самые патроны пытались переместить из нашего мира сюда, каким-то магическим образом весь пороховой заряд куда-то исчезал — словно само мироздание намекало на то, что этого здесь по природе быть не может. Всё ещё пытались наладить выкачку нефти, но с этим пока дела тоже обстояли не очень. Оно и понятно: очень проблематично за двадцать лет, грубо говоря при помощи железного молотка, построить небоскрёб.

Может быть, лет через пятьдесят, Метриат и не будет на первый взгляд отличаться от нашего мира — везде будут стоять многоэтажные здания, а по асфальтированным дорогам будут ездить автомобили, — но сейчас он находился ещё на стадии культурного шока. Те же деревенские ребята и понятия не имели о том, что такое «машина».

На полигоне их встретил капитан команды Людвик и охотница Изабелла — семикурсники. А также ещё с порядок тридцати старшекурсников.

— Да… — окинул он взглядом Питера и его друзей. — Второкурсники… Уж не знаю, что нашло на профессора Арчибальда, но он обычно никогда не совершает глупых поступков. Надеюсь, так будет и в этот раз. Посмотрим, на что вы годитесь. Правила, я надеюсь, все знают. Итак, план тренировки следующий. Для начала проведём отбор: будут дуэли. Налётчики против стражей, охотники против воров. А для вас, — он посмотрел на Гирду, Кару и других желающих быть поддержкой, — одна берёт щит, другая забирается на ту крышу и стреляет по бегущей со щитом. Стреляет в щит — мне не нужны травмы перед играми. А потом меняетесь. Сражаться будете против меня и Изабеллы.

У воров из арсенала допускалось только очень короткое оружие, но зато у них был портативный наруч-арбалет для стрельбы на короткие дистанции.

— Это из арсенала факультета, но если есть желание, можете купить свои. — Он передал их Дугласу и Роджеру. — Что предпочитаете в ближнем бою? Топорик, саи, кинжал?

— У нас оно уже есть, — сказал Питер и движением кисти вытащил лезвие из наруча.

Кое-как, в мастерской им удалось поменять их на затупленные. Хотя после замены остался неприятный люфт — теперь кисть надо было изгибать сильнее, чтобы лезвие выскочило. Сам механизм активировался дёрганьем верёвочки, закреплённой на среднем пальце при помощи кольца, что было не совсем удобно. А задвигалось лезвие обратно путём довода его в изначальную позицию второй рукой — тоже не очень удобно. Механизм закреплялся под рукой, а лезвие выходило прямо в месте сустава. Людвик и Изабелла посмотрели на них немного удивлённым взглядом.

— Это что за штуковина? Такие разрешены?

— Профессор сказал, проблем не будет.

— Ну ладно… Самоделкины, — усмехнулся тот.

В первый раз Питер стоял против Изабеллы. Вооружена она была одноручным боевым молом из какого-то облегчённого сплава — судя по всему, медного, — а к левой руке был прикреплён небольшой щиток, видимо, чтобы отражать болты воров. С клинком ребята практиковались достаточно мало, и поэтому поединок для Питера был весьма нелёгким. Изабелла то и дело попадала ему то в плечо, то в бок. Блокировать атаки клинком было очень тяжко, и зачастую он просто уклонялся от ударов. Боли Питер не чувствовал — это помогало, но после каждого такого боя ему приходилось проверять «на глазок» свои травмы. Профессор рассказал, как можно определить перелом или внутреннее кровотечение, так что бегать в медпункт после каждого поединка им всё же не приходилось.

У него был всего один выстрел — такую штуку надо перезаряжать секунд десять, а в бою этого времени нет, — и он его всячески берёг. Пару раз даже как бы прицеливался, чтобы оппонент ушла в защиту, а после этого шёл на сближение и делал несколько уколов. Дождавшись, когда она будет уже не так бдительна к «обманкам» Питера, он выстрелил ей в ногу. Болт — пусть и тупой, деревянный — мог оставить сильный ушиб. Та на несколько секунд согнулась, и в этот момент Питер подскочил к ней и приставил лезвие к горлу. Поединок он выиграл.

Людвик удивился.

— Ты идёшь в основной состав, — сказал он.

Дуглас показывал себя хуже, чем Питер, но сколько бы ни наносила по нему ударов Изабелла, он всё отказывался падать — даже не показывал, что ему хоть немного больно. В один момент бой остановила сама Изабелла.

— Я не знаю, как он всё ещё стоит. Его бы в медпункт — я уже изрядно его поколотила.

— Я ещё могу сражаться долго, — с невозмутимым лицом сказал Дуглас.

— Тебя, пожалуй, тоже в основу — за невероятную выдержку. Хотя замены на тебе сэкономим.

Остальные друзья тоже прошли отбор в основной состав. Хоть Людвика из них никто не победил, они продержались дольше всех остальных. Гирда и Кара же попали в «яблочко» больше половины выстрелов из десяти: Гирда — шесть, Кара — семь. Остальные попадания были не намного дальше. Других, как выразился Людвик, более-менее сносных он определил в замену — в общей сложности десять человек, чтобы если что можно было заменить все позиции, хотя всего за игру можно было сделать только три замены.

После поединков были уже более интересные задачи. Питер и Дуглас учились вскрывать замки, бесшумно выбивать окна, забираться в окно по верёвке и незаметно красть кошельки у других ребят. Когда Людвик что-то чувствовал, тот разворачивался и бил щелбан им по лбу. Гирда и Кара учились лазать по домам — занимались своего рода скалолазанием, — ну и в ближнем бою он их выставлять не забыл: против друг друга и против охотников. А в конце тренировки был бег на три километра — чтобы у игроков была хорошая выносливость. Стражи и налётчики бегали все пять.

После тренировки ребята — уставшие, но непременно довольные — зашли в душ, а после отправились на ужин. Тренировки были каждый будний день, ведь уже в субботу была их первая игра — против знатоков. Не самая сильная команда, как говорил Людвик: они обычно делили между собой третье место с колдунами, но расслабляться всё равно нельзя. Команда искателей зачастую занимала второе место, деля его с наблюдателями. Самой сильной командой были, естественно, драконоборцы. А внизу списка чаще всего находились добродетели, хотя иногда и они показывали чудеса — вспомнить только прошлый год.

Неделя прошла довольно буднично: уроки, тренировка, сон. Но уже в субботу была их первая игра. Людвик не жалел свою команду — тренировались на износ. Он по достоинству оценил умения ребят и решил, что их надо достойно развивать. И только пока игроки не покрывались липким потом или пока время вплотную не подходило к ужину, домой никто не шёл. У них даже зачастую не было времени нормально сделать домашнюю работу — они делали её на переменах или даже во время урока.

И вот настал день игры. После лёгкого завтрака — Людвиг следил, чтобы ребята не слишком злоупотребляли едой — они пошли в раздевалку, которая находилась под трибунами. Людвик провёл небольшой брифинг.

— Гюнтер, ты стоишь рядом со мной и прикрываешь меня. Мы не знаем, какая тактика будет у налётчиков. Может, один из них решит связать нас боем, а другой пойдёт на базу. В этом случае ты берёшь его на себя, а я иду к хранилищу. Возможно, они захотят нас вырубить, а потом спокойно идти на базу — в этом случае стоим спина к спине, я беру на себя самого агрессивного. Роджер и Алекс, играйте от ситуации. Если стражи сильные, пытайтесь их вымотать и сковать; если не очень, можете попробовать сразу с ними разобраться, а потом спокойно выносить добычу. Девочки, — он посмотрел на Кару и Гирду, — не стойте на месте, проверяйте всех. Если будет возможность, сразу выведите из игры вражескую поддержку, но приоритет для вас — это наша защита. Изабелла, Иви, действуйте рассредоточено. Если заметили поддержку, постарайтесь скрытно залезть на крышу, а там уже дело за малым. Увидите вора — не лезьте в дом, устройте засаду. Если выходов несколько, ставите ловушки. — В их снаряжении было что-то типа деревянных капканов, которые закрывались безвозвратно — их можно было разве что сбить каким-нибудь ломом, сломав механизм. Да и других изящных ловушек у них было предостаточно, в том числе сигнальных. — А теперь вы, — он посмотрел на Дугласа и Питера. — На вас самая важная задача — поиск кубка. Но не играйте на скорость. Если будете видеть, что мы побеждаем, спокойно чистите дома и относите на базу. Если нет — просто обшаривайте все места в поисках кубка, тогда играем на досрочное завершение игры. Дуглас, тебе лучше в стычки не вступать. Чуть что — беги ко мне и Гюнтеру на базу, мы тебя защитим. Питер, можешь огрызаться, но в меру. Остальные сидят, смотрят за игрой, оценивают ситуацию. Когда будет надо, я введу вас в игру. Я в вас верю. С такой командой мы точно займём первое место.

Ворота открылись. Под рёв трибун они пошли на середину поля — центральный рынок. И, как в футболе, прошли вдоль команды соперников, пожали им руки, а затем встали рядом. Игру судила коллегия из профессора Бранштейна, их преподавателя по следопытству Брауна и профессора по стрельбе из лука. Обычно вместо последнего был профессор Арчибальд, но судить игры своей команды ему не разрешали.

— Мы ожидаем от вас хорошей и честной игры. Пусть победит сильнейший.

После этих слов команды разошлись по разным углам поля, к своим базам, и по свистку игра началась.

Питер решил для начала затеряться в толпе и переждать, пока поддержка займёт свои позиции, а охотники пройдут мимо. Между делом он аккуратно подцепил несколько мешочков с монетами. Поле по своему размеру было как несколько футбольных полей — небольшой микрорайон с рынком посередине. По разным диагональным углам стояли базы команд. Любое незаконное действие, будь то кража или попытка взлома, расценивалось стражей как преступление, и игроку приходилось либо убегать, либо драться. Зачастую выбирался первый план. В случае добровольной сдачи тебя просто уводили с поля, но такие действия расценивались всеми как трусость, и такие игроки в команде долго не задерживались. Сражались до потери сознания или обезоруживания.

Питер приметил одного охотника. Тот отправился на улочку слева от него. «Надо предполагать, второй пойдёт направо… значит, я пойду прямо». Аккуратно, поглядывая на крыши, он двинулся на небольшую тёмную улочку. Зашёл в закоулок, где была небольшая грядка и задний вход в дом, и принялся вскрывать дверь, внимательно прислушиваясь.

Новый слух Питеру подчинялся не до конца. Он часто не мог определить, как далеко находится то, что этот звук издаёт — где-то вдалеке или прямо за углом. Он принялся вскрывать дверь. Замки могли быть как самые простые, так и те, с которыми можно провозиться минут пять. В этот раз Питеру попался первый — он с лёгкостью открыл дверь и вошёл в дом.

Это была гостиная. Он пытался аккуратно открывать шкафы и прочую мебель — удавалось это не всегда, мебель была старой и очень сильно скрипела. Серебряные приборы — неплохо. Он положил их в рюкзак и двинулся наверх, в спальни. Вытащив из тумбочек всё ценное, он уже было собирался выходить из дома, но тут услышал, как скрипнул пол внизу, в гостиной. Один раз, не больше, не меньше. «Мышь забежала? Нет, дверь я закрывал. Надо было поставить сигнальную растяжку, чёрт… Вполне возможно, что это нетерпеливый охотник. Вот только вопрос: насколько он нетерпеливый? Будет ждать меня там или пойдёт наверх? Можно спуститься по верёвке через окно… но оно выходит прямо на улицу, а если кто-то там пройдёт? Ну ситуация…»

Прождав ещё минут десять, Питер решил уходить через окно — терять время впустую он не хотел. У него было два плана. Если на улице будут стоять люди, он прицепит верёвку к болту с крюком-кошкой и просто перелезет на крышу — это тоже несло свои риски, но проверять, была ли внизу мышь или охотник, он не хотел. Если же там никого не будет, он быстро спустится и уйдёт.

Так и случилось. Он прицепил верёвку и быстро соскользнул вниз. Вернувшись на рынок, он «одолжил» ещё пару кошельков и двинулся туда, куда изначально пошёл первый охотник. Дома здесь были без заднего двора, поэтому приходилось постоянно оглядываться, вскрывая замок. Заняло это у него пять минут — за это время Питер успел поседеть, но тем не менее в дом он вошёл и, решив не повторять ошибки, установил растяжку. Незадачливый охотник с выразительным стуком упадёт на пол, если зайдёт сюда.

Уже заканчивая со вторым этажом, случилось то, чего Питер и ожидал: похоже, тот охотник шёл по его следам и решил снова зайти за ним в дом.

«Бух!» — услышал Питер грохот на первом этаже.

«Он мой! Можно с лёгкостью закончить с ним — минус один охотник». С этими мыслями Питер побежал вниз. Но только он выбежал на первый этаж, как ему в живот из-за стены прилетело затупленным топориком. Он инстинктивно схватился за живот и согнулся — хотя боли никакой не было. Оказалось, что хитрый охотник просто перевернул шкаф и тем самым подловил Питера. Мальчик опомнился в самое время — ведь второй удар летел уже в область его челюсти. Он наклонился и со всей силы попытался вогнать лезвие в грудь противника. Похоже, это сработало — тот скривил лицо от боли и на несколько секунд оказался недееспособным. Питер схватил его за ногу и повалил на землю. Усевшись на оппонента, он вытащил лезвие и уже хотел ударить, но тот выкрикнул, что сдаётся. Питера это вполне устроило. Он полностью обезоружил противника и направился на базу.

«Теперь им придётся покупать ему новое снаряжение — а это делает нас на шаг ближе к победе, — думал он по пути. — Да и его в зачёт пойдёт».

На базе всё было относительно хорошо. Гюнтер и Дуглас держались молодцом. Питер увидел, как они сражаются против вражеских налётчиков, и решил вмешаться. По правилам игры в одном бою не может участвовать более четырёх участников от одной из команд. Увидев вражеское подкрепление, налётчики решили ретироваться.

— Как успехи? — Людвик снял шлем и вытер лоб.

— Обезоружил одного из налётчиков. Он сдался.

— Прекрасно. Тащи всё на базу. Хотя нашу оборону они пока не пробили, у нас уже две замены. Дугласа поймали стражники — будь он неладен. Хотя Кара говорила, он бился как настоящий «волк» — не сдавался, даже когда они заламывали ему руки. Иви тоже забрали, там чистое невезение: стражники услышали, как она сражается в доме с вором. Вход был один, так что… она прыгнула в окно и сломала ногу. Удалось один раз вынести их добро, но видно, что Роджер и Алекс уже на пределе сил. Лучше займись кубком. Но ради всех богов, будь аккуратнее.

Питер быстро выгрузил рюкзак и пошёл в город. В этот раз он уже не стеснялся шуметь — быстро распахивал шкафы и ящики, брал что полегче и шёл в следующий дом. И вот, уже заканчивая с одной из улиц, в одном из шкафов стоял он — кубок.

У Питера быстро забилось сердце, слух отказывался ему подчиняться. Он засунул кубок под плащ и тихо вышел из дома. Как вдруг… он услышал дикий свист, а потом что-то двинуло его ногу чуть в сторону. Стрела… Он посмотрел на неё, торчащую из бедра. Чёрт… Он быстро вытащил её и побежал к пьедесталу, стараясь вилять из стороны в сторону. Из ноги потихоньку капала кровь. Наверное, боль должна была быть сильной, но Питер ничего не чувствовал.

К пьедесталу стали смещаться и другие игроки. В Питера не переставая летели стрелы, но он кое-как от них уклонялся. В один момент прямо перед ним упала одна из поддержек со стрелой в ноге. Он резким взглядом окинул другую крышу — там, улыбаясь, стояла Гирда. Пьедестал ему загородили два налётчика, а позади них уже медленно, но верно подтягивались защитники. Гирда и Кара обрушили на них град стрел: один упал на колено. Питер решил не ждать подкрепления ни с той, ни с другой стороны, а просто кинул дымовую бомбу и перепрыгнул через раненого налётчика. Тот попытался встать, но нога его уже не слушалась. Питер опёрся на колено и кое-как положил кубок на пьедестал.

Когда дым рассеялся, со стороны трибун искателей раздался дикий крик, заглушивший слова комментатора. Вся команда бросилась к Питеру.

— У него большая кровопотеря! Срочно несём его в лазарет.

Это были последние слова, которые услышал мальчик перед тем, как потерять сознание.

Он увидел странный сон. Вот он стоит в большом зале — высокие своды, мраморные колонны, тусклый свет масляных ламп, развешанных по стенам, — перед не менее огромной дверью. Рядом с ним люди в золотых доспехах — не менее десятка. Он говорит им:

— Никто не подаёт вида до моего сигнала. Ведите себя как обычно.

Уже через мгновение он идёт по огромному помещению, в середине которого стоит трон. Каменный, с высокой спинкой, на которой высечены символы власти — корона, скипетр, меч. А на троне сидит женщина, которую Питер, как ему казалось, уже знал. Ещё секунда — и он уже стоит перед лестницей к трону.

— Ваше величество, вы арестованы, — говорит он.

И тут сон обрывается.

Он проснулся в одной из башен, где находилось медицинское крыло — он уже был тут в прошлом году. Солнце било ему в глаза сквозь узкое стрельчатое окно, за которым ветер гнал редкие облака. «Сколько же я тут пролежал?» — думал он, моргая и привыкая к свету. Он повернул голову в сторону и увидел сидящего рядом с ним профессора Арчибальда. Тот дремал в кресле, но, почувствовав движение, тут же открыл глаза.

— Как ты?

— Нормально, только голова кружится немного. Что произошло?

— Ты потерял много крови, и организм отключился.

— Мы выиграли?

Профессор улыбнулся — тепло, с облегчением.

— Да. Ты молодец, проявил хорошую смекалку. Тут уже весь факультет принёс тебе подарки. — Он указал взглядом на тумбочку, которая стояла в другой стороне от кровати. Огромная гора различных сладостей и писем высилась почти до самого верха — шоколадные плитки, леденцы, засахаренные фрукты, несколько свёртков с печеньем.

— Сколько я тут лежу?

— Ну… со вчерашнего дня. Ты полежи тут ещё до вечера, а потом можешь смело идти на ужин.

Он услышал стук в дверь.

— Кажется, к тебе ещё посетители. Я, пожалуй, пойду.

Профессор встал, поправил мантию и вышел, кивнув на прощание. В комнату вошли все его друзья — Гирда, Роджер, Дуглас, Гюнтер, Иви, Кара — и брат с сестрой, Алекс и Амелия. Девочки бросились его обнимать — Гирда первой, затем Иви, потом Кара, почти одновременно.

— Как ты? — спросил Дуглас. Лицо его было всё в синяках и ссадинах — под левым глазом чернел огромный кровоподтёк, на скуле запеклась сухая корка.

— Это ты как? — с улыбкой спросил Питер, кивнув на его «украшения».

— Да это так, ерунда. Стражники постарались.

— Как тебя поймали?

— Ну, я в неудачный момент дернул кошелёк, скажем так.

— Как твоя нога, Иви?

— Всё нормально, я выпила зелье и к вечеру уже была отпущена. — Она поправила одеяло на его кровати. — Я так переживала за тебя, когда лежала рядом, да и в принципе всё это время.

— Много мы выиграли? — с интересом спросил Питер.

— Пять тысяч. Не то чтобы очень много — они всегда ставят не больше тридцати процентов, а тут вообще копейки, — раздосадованно сообщил Алекс, скрестив руки на груди.

— Видел, как я сбросила с небес на землю ту лучницу? — спросила Гирда, и в её голосе прозвучала гордость.

— Да, спасибо тебе. Мне кажется, ещё чуть-чуть — и она бы попала второй раз.

— Тебя же отпустят к вечеру? — спросил Гюнтер.

— Да, на ужине уже буду.

— Мы тут провернули небольшую операцию этой ночью… — Алекс многозначительно посмотрел на сестру. — Будет вечеринка у нас в комнате. Будем праздновать победу.

Питер обрадовался — внутри разлилось тёплое чувство предвкушения.

— А может быть, и я как-то к вам попаду? — засеяла Амелия, глядя на брата умоляющими глазами.

— Не думаю, — сказал Алекс, стараясь быть строгим.

— Ну пожалуйста, братик!

— А сейчас я уже братик, да? — Он вздохнул, сдаваясь. — Ну ладно… Приходи к четыреста двадцать третьему кабинету в одиннадцать часов. Попытаюсь забрать тебя и провести к нам.

— Спасибо! — Она обняла его так крепко, что он крякнул.

— Ну хватит…

— А кто вообще будет? — спросил Питер.

— Ну, судя по всему, все, кто здесь находится. Людвику и Изабелле лучше не знать. Макс, наш сосед…

— Это тот, который красивый? — с интересом спросила Амелия, и её щёки залились румянцем. — Ну, в смысле… — она покраснела ещё сильнее.

— Да, он… Ну и всё, наверное.

— Выздоравливай, дружище! — Роджер хлопнул его по плечу — осторожно, почти невесомо. — Увидимся на ужине.

Ребята ушли, а Питер начал уплетать лакомства и читать письма с поздравлениями. Одно из них было от родителей — плотный конверт из светло-бежевой бумаги, с аккуратно выведенным адресом.

«Наши поздравления, сынок! Мы очень любим тебя и скучаем. Возможно, на следующей неделе зайдём вас навестить. Если что-то нужно принести — напиши нам. Мы в очередной раз очень гордимся тобой».

Он перечитал письмо дважды, и на душе стало тепло и спокойно.

На ужине весь факультет поздравлял Питера и остальных членов команды. Они все сидели за одним столом — длинным дубовым, с глубокими царапинами от многолетнего использования, — и к ним то и дело подходили старшекурсники и жали руки. Больше всех это нравилось, похоже, Алексу — его лицо светилось, он пожимал руки с такой важностью, будто сам выиграл все очки. Даже ребята из драконоборцев и других факультетов иногда, проходя мимо, говорили им различные поздравления.

Как было оговорено заранее, все ребята собрались в полночь в гостиной факультета, дождавшись, пока дежурные уйдут спать. Комната ребят находилась на другой лестнице, на минус третьем этаже — туда вели узкие каменные ступени, освещённые редкими факелами. Их встретил Алекс, который всё-таки смог провести Амелию.

— Нас чуть не заметили, — буркнул он и повёл ребят вниз по лестнице, ступая почти на цыпочках.

В комнате их уже ждали Макс, Гюнтер, Иви и Кара. Из-под кровати был извлечён ящик с вином — тяжёлый, с глухим стуком опустившийся на пол, — из шкафа достали еду: хлеб, сыр, колбасу и несколько яблок. Сидели они почти до самого утра, лишь когда стрелки часов переместились на шесть утра — за окном начало сереть небо, — они разошлись по комнатам.

Алекс учил ребят играть в карты — объяснял правила, тасовал колоду с профессиональным хрустом, — те с интересом изучали правила. Так же он, уже очень расслабленный — осушивший не меньше трёх кружек вина, — предложил сыграть в очень интересную игру с использованием пустой бутылки из-под вина. И эту идею все приняли с энтузиазмом — даже Гирда, которая обычно относилась к таким забавам скептически.

— Амелия, а почему ты не позвала Рандви? — во время очередного круга неосторожно спросил Роджер, крутя бутылку.

И тут все рассмеялись — громко, почти до слёз. Мальчик покраснел так, что стал одного цвета с виноградным соком на скатерти. Тему решено было не развивать — Гирда лишь легонько толкнула Роджера локтем, а Кара сказала: «Оставь его».

Утром они — сонные, с тяжёлыми веками и кругами под глазами — отправились на уроки.

Все два месяца их жизнь протекала крайне буднично. Искатели заключили союз с драконоборцами — в сумме под их контролем было около шестидесяти процентов всей возможной территории. В библиотеку словно своими зубами вгрызлись знатоки и брали с каждого факультета тысячу грифонов ежемесячно за пользование ею. На удивление, когда кто-то хотел решить с ними спор дуэлью, они соглашались драться только всем факультетом. Другие поняли, что это место уж очень сильно им нужно, и поэтому решили оставить их с библиотекой в покое.

Наблюдатели заключили союз с чародеями и решили контролировать основные коридоры замка — те самые, по которым каждый день ходили сотни учеников, обеспечивая им постоянный доход. Самые болезненные для коалиции драконоборцев-искателей удары удалось отбить. Некоторые такие поединки напоминали полномасштабные сражения с участием кавалерии, лучников и пехоты — на поле за школой разворачивались настоящие баталии: всадники на лошадх из конюшен школы, лучники и отряды пехоты со щитами и тупыми мечами.

Арчибальд всегда ставил всех друзей в такие битвы, ибо, как он им всегда говорил: «Вам нужен опыт, и чем его будет больше, тем лучше». Питер, Дуглас и Алекс сражались верхом и шли вместе с другими всадниками в авангарде битвы — с копьями наперевес, сшибая вражеских пехотинцев. Кара и Гирда, разумеется, стреляли издалека — с холма, прикрывая наступающих. А остальные ребята — Роджер, Гюнтер, Иви — вступали в бой вместе с другой пехотой, используя короткие мечи и щиты. После таких битв лазарет всегда был заполнен. И пусть травмы были несерьёзные — тупым мечом или стрелой без наконечника сложно кого-то сильно ранить, — но на несколько дней некоторые там оставались: ушибы, вывихи, сотрясения.

Добродетелей пропускали все бесплатно, кроме наблюдателей и колдунов, чем были возмущены абсолютно все другие факультеты. За это наблюдателям и колдунам щедро отплачивали двойной ставкой за вход — и те лишь злобно посмеивались, пожиная плоды своей политики.

Всё бы шло своим чередом и дальше, если бы не один случай.

Ребята как всегда сидели в библиотеке — за дальним столом у окна, где свет падал ровными прямоугольниками на раскрытые тетради, — и делали домашнее задание по элементарной магии.

— Так что, Роджер, устроить тебе встречу с моей сестрой? — в очередной раз ехидно спросила Гирда, отрывая взгляд от конспекта.

Ребята не забыли тот случай на вечеринке и время от времени напоминали об этом Роджеру. Скорее всего, не со зла — просто хотели над ним немного пошутить, а возможно, подтолкнуть к действию.

— Отстань, я и так с ней вижусь часто.

— Ну, я говорю о личной встрече.

В этот раз, похоже, мальчик не выдержал. Он отложил перо и развернулся к Гирде всем корпусом.

— А может, нам с Дугласом устроить вам личную встречу с Питером, а? Или вы уже встречаетесь в тайне от нас?

— Так, ну ладно… — спохватился он, но было поздно. Повеселились — и хватит.

Теперь уже на лице девочки вспыхнули краски — яркие, неровные пятна залили щёки, — и она предпочла замолчать, уткнувшись в пергамент.

Через минут пять после этого диалога в их секцию неожиданно забрела Элен вместе со своими подружками-первокурсницами.

— Любимый! — закричала она и снова бросилась на Дугласа.

Тот предпочёл спрятаться за спину так удачно сидевшего рядом Питера.

— Эй! — возмутился тот, едва успев отставить кружку с чаем.

— Элен! Во имя богов, хватит на меня уже прыгать на людях, это некрасиво!

— Тебя обычно не найдёшь… — фыркнула та, надув губы. — А уж тем более одного. Мне начинает казаться, что ты меня не любишь.

— Люблю-люблю… — томно ответил он, закатывая глаза.

— Тогда давай встретимся сегодня в полночь в вашей гостиной. Одни.

— А это ещё зачем? — с подозрением спросил он. — В такое время мы должны спать.

— Ой, да ладно тебе. Я уже наслышана о твоих приключениях, так что не строй тут из себя примерного ученика.

— Хорошо, ладно, так уж и быть. А теперь идите, мы ещё задание делаем. Вы мешаете.

— Ну, ты попал, дружище, — весело сказал Роджер, когда девочки ушли, цокая каблучками по каменному полу.

— Да уж… Может, мне ногу сломать?

— Исключено, у нас же скоро игра, — сказала Гирда. — А нужное снадобье задерживается. Оно и так с этими битвами нарасхват. Да и вообще, чего ты так не взлюбил Элен?

— Я уже говорил, она… — он замялся, подбирая слово, — глупая…

— Да уж, проблема, — сказала Гирда с иронией. — Ты с ней собираешься труды учёных обсуждать?

— Да в общем-то нет.

— А ты с ней хоть раз пытался нормально поговорить? Наедине? — спросил Питер.

— Нет…

— Ну, ты, конечно, и кретин, — не выдержала Гирда.

— Эй!

— Всё, решено. Ты встречаешься с Элен в полночь, или я ей всё расскажу.

— Ну, спасибо, подруга, — возмутился он, но в голосе уже не было злости. — Ладно… Только, пожалуй, одолжу у Алекса бутылку вина.

— Романтика? — ехидно спросил Роджер.

— Нет. Выпью залпом, чтобы не обращать внимание на её глупое балабольство.

— Мне кажется, ты слишком плохого мнения о ней, — заметил Питер. — Когда я с ней танцевал на балу, она мне показалась весьма смышлёной.

— Ну, забирай себе, если хочешь, я только рад буду.

— Дуглас! — грозно сказала Гирда.

— Да понял я, понял. Давайте уже закончим с этим заданием и пойдём на ужин.

Как вдруг в коридоре раздался дикий крик — высокий, режущий слух, от которого у Питера мурашки побежали по спине. Ребята помчались на звук, чуть не сбив по пути стул.

В коридоре, опершись на стену, сидела заплаканная первокурсница — вся бледная, с размазанной по щекам тушью, губы дрожали.

— Что случилось? — спросила Гирда, опускаясь перед ней на корточки.

— Орк! Я видела орка!

— Что за бред? Какой орк? Где?

— Там! — она указала на поворот дрожащей рукой.

Мальчики выдвинулись проверить. Но за углом ничего не было — обычный коридор, каменные стены, пара факелов, тускло освещающих пол, и ни души.

— Там никого нет, — сообщил Роджер, возвращаясь. — Может, кто-то просто решил пошутить над тобой?

— Да нет, я говорю правду! Он был зелёный и зубастый!

— Так, вот что. Мы отведём тебя к твоему декану. Ты же добродетельница, да?

Та утвердительно покачала головой, всё ещё всхлипывая.

Деканом факультета добродетелей была главный врач школы и по совместительству профессор медицинской помощи мадам Соколова — женщина в возрасте, всегда ходившая исключительно в медицинском халате, с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Нашли они её в медицинской башне, где она перебирала склянки на стеллаже.

— Спасибо вам, ребята. Я поговорю с ней.

— Не за что. Похоже, кто-то неудачно над ней пошутил.

— Я разберусь с этими шутниками, уж поверьте.

— Ну и чувство юмора у некоторых, — сказала Гирда на ужине, ковыряя вилкой запечённый картофель.

— А сама-то? — заметил Роджер.

— Да перестань. Я просто хочу, чтобы ты поступил как мужчина и сделал первый шаг. Я же абсолютно не против, если у вас с Рандви действительно что-нибудь получится. А ты только смотришь на неё глупым взглядом каждый раз, когда мы сидим тут вместе. Мне кажется, даже она уже всё поняла.

— Мне кажется, если бы я ей действительно нравился, она бы дала какой-то знак или намёк.

— Боги, ты серьёзно? По-твоему, первый шаг должна делать девушка? Как тебя вообще к искателям определили? У тебя, похоже, храбрости как у котёнка.

— Эй! А вот это было обидно!

— Прости… В общем, если она тебе действительно нравится, я готова организовать вам встречу.

— Да?! — Роджер буквально засиял, чуть не подпрыгнув на месте. — А когда?

— Ну… — она, похоже, не ожидала такой бурной реакции, — допустим, завтра в библиотеке. Я скажу Рандви, что нам нужна помощь с очередным древним текстом, а там по случайности будешь только ты. Как ей это объяснить — думай уже сам.

— Спасибо! — он бросился обнимать её, чуть не опрокинув тарелку. — Ты настоящая подруга!

— Да не за что, — рассмеялась та, отстраняясь. — Ты как будто Элен копируешь, честное слово.

В течение всего вечера друзья настраивали Дугласа на встречу с Элен. Они вместе с Гирдой сидели у них в комнате — на кроватях, пододвинув ближе к столику, — играли в карты (похоже, ребятам они сильно понравились), слушали радио и пили вино. Питеру внезапно пришла в голову идея.

— Да уж, ну и песни на этом радио… сплошная классика.

— А что тебе не нравится в нашей музыке? — возмутилась Гирда.

— Ну… не знаю. Я вот слушал… Точно! Я напишу родителям, чтобы они забрали из моей старой комнаты магнитофон Алекса и кассеты. Я уверен, вам понравится.

— Магнитофон? — заинтересованно спросил Роджер. — Это что такое?

— Что-то типа радио, но ты сам выбираешь, что конкретно слушать. Из музыки, записанной на специальных кассетах.

— Ого! Пиши, конечно.

Сделать это было решено уже на следующий день. А пока они давали последние напутственные слова другу.

— Если что — беги, — усмехнулся Роджер.

— Не слушай его. Просто попробуй с ней поговорить. Мне кажется, у вас есть общие темы для разговоров, только надо их найти.

— Всё будет хорошо, дружище. Я верю в тебя, — сказал Питер и хлопнул его по плечу.

— Спасибо вам… Поминайте как звали.

Они стали ждать, как быстро к ним вернётся Дуглас. Роджер ставил на пять минут, остальные были настроены более оптимистично.

— Я думаю, час… — сказал Питер, откидываясь на подушку.

— Может, несколько, — оптимистично думала Гирда.

Но вот прошёл и час, и два, а мальчика всё не было. Они уже думали идти его проверять, но всё же решили, что их помощь ему сейчас ни к чему, и все улеглись спать прямо у них в комнате

Проснулись они только в четыре часа утра от внезапного крика Гирды.

— Ты что тут делаешь? — спросил удивлённый Дуглас, застыв в дверях.

— Сплю!

— Но это моя кровать.

— Да, но… — они остановили спор и посмотрели на Дугласа.

Всё его лицо было в помаде — яркие красные отпечатки на щеках, на лбу, даже на подбородке.

— Я так понимаю, — сказала девочка, растирая место ушиба (она ударилась локтем о спинку кровати, когда вскочила), — всё прошло хорошо?

— Да просто шикарно! Оказывается, с ней действительно есть о чём поговорить. Она большой фанат «стражников и разбойников», мы около часа обсуждали нашу игру — оказывается, она болела за нас в тот день. Да и много чем другим она тоже интересуется. Ну а потом… — он засмущался, опустил взгляд.

— Да мы видим, — улыбаясь, сказал Роджер. — Молодец.

— А ты боялся, — заметил Питер.

— Да… всё-таки даже я могу быть глупым.

— Даже? — переспросила Гирда с притворным удивлением.

— Ну… ладно, забудьте. Я хочу спать. Сколько там до подъёма?

— Ещё часа два, — посмотрел на тумбочку Питер, где стояли механические часы.

— Я тогда лягу на другую кровать. Спокойной ночи.

— И тебе, Ромео, — сказал Питер.

— Кто?

— Завтра расскажу. Спи.

Утром за завтраком — в столовой, где пахло свежими булочками и мёдом, — поддерживать пришлось уже Роджера. Его лицо было бледным, как у вампира, и он даже не притронулся к еде.

— У Дугласа всё прошло хорошо, — начал Питер, пододвигая к другу кружку с горячим чаем. — Почему ты думаешь, что у тебя будет иначе?

— Ну, мы же с ней толком не общаемся. Я даже не знаю, с чего начать.

— Начни с книги, — сказала Гирда, откусывая от булочки. — Ну а потом можешь начать добавлять комплименты.

— Например?

— Ну… скажи, что у неё красивая причёска, или похвали её новый макияж.

— Что — похвалить?

— Как она накрасилась, дубина.

— А… ну а дальше?

— А дальше уже сам поймёшь по её реакции.

И вот во время большого перерыва Роджера отправили в библиотеку — он ушёл, постоянно оглядываясь и поправляя воротник. Ребята пошли перекусить в буфет, пока Гирда искала Рандви.

— Как думаешь, — спросил Дуглас, жуя пирожок, — получится у него что-нибудь?

— Я в нём не сомневаюсь.

— Главное, чтобы он в себе не сомневался, — заметил Дуглас.

— И то верно.

И вот спустя минут десять к ним присоединилась Гирда.

— Удочка закинута. Теперь сидим и молимся.

— Мы взяли тебе, как ты просила, — Питер протянул ей стакан компота.

— Спасибо.

Когда время большого перерыва подходило к концу, они направились к библиотеке — проверять, как всё прошло. И уже подходя к ней, услышали очередной крик — такой же пронзительный, как вчера.

— Снова этот шутник! Ну, я до тебя доберусь! — сказала Гирда и побежала вперёд, обгоняя остальных.

Но когда они добежали до предполагаемого места, никого уже не было. Коридор был пуст, лишь факелы мерцали на сквозняке.

— Что за чёрт? — спросил Питер, оглядываясь.

— Смотрите… — Дуглас указал на пол.

Там лежала цепочка с кристаллом с прикреплённым именным жетончиком. А рядом — странной формы череп. Он был раза в два больше человеческого, с огромными клыками по бокам, желтоватый, с глубокими трещинами.

— О боги… — сказала Гирда, прикрывая рот рукой.

Тут внезапно к ним подбежали Рандви и Роджер. Роджер вытирал что-то с лица — то ли пот, то ли что-то еще, — и тяжело дышал.

— Что случилось? — сказал он, но тут же посмотрел на пол. — Какого…

И тут прибежало ещё несколько десятков учеников — кто-то в ночных рубашках, кто-то уже в форме — а расталкивая их, подходил профессор Бранштейн. Он был без мантии, в одной тунике, но с мечом на поясе.

— Мы услышали крик, — сказал Питер. — Прибежали, а тут… — он указал головой на череп и цепочку.

Профессор сначала сильно удивился — брови взлетели вверх, — но потом сделал серьёзное лицо и разогнал собравшихся зевак.

— Нечего тут смотреть! Идите на урок! — рявкнул он, и ученики поспешно расступились. — Вы ничего больше не видели? — спросил он у ребят уже тише.

— Нет… — сказала Гирда. — Чей это череп?

— Судя по всему… орочий. Либо качественный муляж.

Питер кое-что вспомнил.

— Вчера примерно на этом же месте мы нашли плачущую первокурсницу. Она говорила, что видела орка. Но мы тогда подумали, что кто-то просто разыграл её, и отвели к мадам Соколовой.

— Спасибо за информацию. Я обязательно поговорю с ними. — Бранштейн нахмурился. — А пока настоятельно прошу вас, никому об этом не рассказывайте. Нам не нужно сеять лишнюю панику среди учеников.

Но говорить им ничего не пришлось. Уже на следующий день по школе поползли слухи, один грязнее и мрачнее другого. Они распространялись подобно чуме: в трапезной за супом, в библиотеке между стеллажами, в душных спальнях после отбоя. Что, мол, это недобитые орки мстят за своих заживо замурованных родичей, что томились в темноте сотни лет назад. В лица рассказчикам летели крошки, глаза их лихорадочно блестели в свете свечей, а голоса срывались на шепот. И ведь никого не волновало, что орки хоть и живут ощутимо дольше людей, но столько, сколько прошло с тех времен, они прожить явно не могли. Другие, заговорщики озираясь по сторонам, говорили, что это их прямые предки, что они все это время жили в затерянных, забытых богами коридорах замка — одичавшие, озлобленные, вросшие ногтями в камень — и поколение за поколением готовились к мести, питаясь кореньями и слепой рыбой из подземных озер. Как бы то ни было на самом деле, обстановка в школе начала потихоньку накаляться. Воздух стал плотным и электрическим, точно перед грозой, и даже привычный гомон в коридорах теперь звучал по-другому — тише, но напряженнее.

Прошла еще одна игра в «Стражников и разбойников», их факультета против колдунов. Поле, раскинувшееся за замком, дышало сыростью и прелой листвой, а деревянные домики, служившие укрытиями, потемнели от недавнего дождя. Начиналось все так же, как и в первый раз — привычная суета, топот ног по раскисшей земле, отрывистые команды. Все занимались своей работой. Питер, слившись с тенями, потихоньку взламывал покосившиеся двери домов и уносил оттуда все, что плохо лежало — серебро, грифоны престижа, посуду - все, что плохо лежало. За Питером, на удивление, никто не гонялся, и тишина эта была подозрительной и липкой. А когда он, с полной сумкой добычи, тяжело бившей его по бедру, возвращался на базу, то сразу понял, в чем дело. Понял по тяжелому запаху пота и крови, по глухим ударам дерева о дерево, доносившимся из-за частокола. Колдуны сконцентрировали большинство своих сил на штурм их базы. И все, что он увидел, когда, запыхавшись, вбежал внутрь, — это лежащего без сознания Гюнтера, чье лицо было белее мела, и еле как стоящего на ногах капитана команды Людвика, чей двуручный меч упирался в землю, служа ему костылем.

— Я знал, что они будут играть грязно, — хрипло выдавил он, оперевшись на меч и сплевывая кровь вперемешку со слюной. Он с видимым усилием оторвал спину от бревенчатой стены, за которую цеплялся, пытаясь встать с земли. — Но не до такой же степени. Надо… делать замены. Кару подстрелила другая поддержка, пока она помогала нам отбиваться от двух налётчиков и двух охотников. Они взяли нас в клещи, как новичков.

— Я недавно видел Дугласа, он тоже скоро должен прийти, — ответил Питер, стаскивая с плеча лямку тяжелой сумки и чувствуя, как внутри закипает злость.

— Отлично… — Его лицо было не узнать: левая сторона превратилась в один сплошной кровоподтек. Губа была разбита в клочья, из глубокой трещины на ней сочилась алая струйка, скатываясь по подбородку и капая на нагрудник. Один глаз из-за наплывающего синяка почти был полностью закрыт, превратившись в узкую щелочку. — Я заменяю Кару и Гюнтера.

— А ты сам? — с сомнением спросил Питер, глядя на то, как капитана слегка покачивает из стороны в сторону.

— Я в норме. Они у меня еще получат. Зуб за зуб.

— Вам с Дугласом надо затянуть игру. Эти гады вытащили половину нашего хранилища, пока мы тут отбивались. Ну ничего, я им устрою такую карусель, что мало не покажется.

Он, морщась от боли, поднял руку, увидел одного из судей в серой мантии, стоявшего у дальнего края поля, и подал сигнал, что берет тайм-аут. Пронзительный звук горна разрезал воздух. Вся команда, уставшая и измотанная, собралась на базе. Пахло кровью, землей и поражением.

— Так… — начал он, обводя всех взглядом. Целыми, не считая мелких царапин и синяков, были только Дуглас и Питер. — Вы, двое, ищете кубок и прячете его в надежное место, нам надо срочно выравнивать наше положение, пока они не опомнились. Анжелика, Кара, идете по крышам за Роджером и Алексом, и по их команде открываете огонь по защитникам. Пусть почувствуют, что такое град стрел с неба. Сами-то вы как, парни?

— Да уж получше тебя, это точно, — усмехнулся Роджер, кивая на окровавленный подбородок капитана.

— Пока я стою на ногах, заменять меня не надо. Если что, в игру вместо меня вводите Дункана. Арни, — он посмотрел на только что введенного в игру защитника, высокого и нескладного парня, чьи пальцы нервно теребили рукоять меча. — Действуем, как на тренировках, спина к спине. Сделаем из себя крепость. Было видно, как четверокурсник отчаянно нервничал: он в первый раз вышел на поле в такой жаркой схватке, и на его лбу выступила испарина. — Иви, Лиза, что у вас?

— Воры у них так себе, — с довольной ухмылкой ответила Лиза. — Загнали двоих и приковали в одном из домов у старой мельницы. Все их снаряжение уже на базе.

— Отлично. Дуглас, Питер, берите все, что нужно. Они, вероятно, заменят их, так как, наверное, уже спохватились с пропажи — стражники, вероятно, этих двух уже нашли и освободили. Итого два-два. По возможности прикрывайте мальчиков, — обратился он к остальным. — На них сейчас, пожалуй, главная задача: найти кубок первыми. Игра ускоряется.

Выслушав брифинг в оставшиеся несколько минут перерыва, прибежавшие врачи в белых, но уже заляпанных кровью халатах, кое-как подлатали Людвика: зашили губу грубой ниткой, отчего та стала похожа на рваный шов на старой рубахе, и приложили холодный компресс, который вроде как немного снял отек с глаза. А Питер с Дугласом тем временем взяли себе дополнительное снаряжение незадачливых соперников. Дуглас, вооружаясь до зубов, взял себе аж два дополнительных арбалета, один пристегнул ко второму предплечью, отчего его руки теперь напоминали стальные клешни, а третий, самый маленький, за пояс. А Питер, почти все дымовые бомбы — маленькие глиняные шарики, от которых тянуло алхимическими сублиматами. Остальное они поделили между собой, рассовав по карманам жилетов.

И вот игра продолжилась. Судя по отдаленным крикам комментатора, доносившимся с главной трибуны, план сработал как часы. Защитники, получив пару метких стрел в спину, перешли в глухую оборону внутри хранилища, забаррикадировав дверь. Около получаса они с Дугласом искали кубок, действуя молча и быстро. Было решено действовать вместе, просто заходить в рядом стоящие дома, проверяя каждый закуток, что бы в случае чего успеть прийти на помощь друг другу. В ходе очередного рейда, когда они проверяли заброшенный дом с выбитыми окнами, Питер услышал крик боли в соседнем здании и, не раздумывая, побежал на помощь. Дугласа решил застать врасплох один из охотников колдунов. Он выскочил из темноты, уже занося меч для удара, но он не ожидал, что после аж двух болтов, свистнувших мимо уха, может последовать еще и третий. Выстрел с хрустом пробил кожаную защиту на бедре. Когда Питер и Иви вбежали в дом, запыхавшись и едва не поскользнувшись на пыльном полу, охотник уже сидел на полу, согнувшись и держась двумя руками за простреленную ногу. Его лицо исказила гримаса боли, а из-под пальцев сочилась алая краска.

— Он уже не боец, — холодно констатировала Иви, поправляя растрепавшиеся волосы.

Они просто стянули с него все необходимое: метательные ножи, ловушки,— и аккуратно вытащили на улицу, оставив лежать на виду, чтобы стража нашла бедолагу. Наконец, спустя еще полчаса мучительных поисков, когда надежда уже начала иссякать, они нашли кубок. Он был в одном из старых шкафов, спрятанный под ворохом грязной, пахнущей плесенью одежды. Питер, чувствуя, как сердце бешено колотится от радости, взял тяжелый серебристый кубок и, выглянув в окно, подал условный сигнал — пронзительный свист. Иви и Дуглас пришли почти сразу, бесшумно проскользнув в дверной проем.

— Куда его денем? — спросил Дуглас, оглядывая кубок.

— Хм… есть у меня идея, — прошептала Иви, и в ее глазах загорелся опасный огонек.

Они вышли на задний двор, заросший сорняками и диким кустарником, и голыми руками начали раскапывать влажную, холодную землю одной из клумб. Запахло сыростью и червями.

— Я положу поверх него капкан, — тихо, но торжествующе произнесла она, устанавливая механизм. — Даже если кто-то и догадается, что там что-то лежит, первым делом он схватится за него, а там… Ну, перелом кисти, — она хищно улыбнулась, отряхивая руки от земли.

И только они закончили подготовку своей коварной ловушки, как прозвенел очередной сигнал горна — кто-то взял перерыв.

— Это они, — сказал Людвик, когда они все снова собрались на базе. Вид у него был еще более помятый, но в голосе звучал металл. Роджер и Алекс продавили их оборону в щепки, оба лежат готовенькие, можно брать теплыми. У них осталась всего одна замена.

— Как у вас результат? — он посмотрел на охотников и воров.

— Нашли кубок, — гордо сказал Питер.

— И хорошо спрятали, — добавила Иви, не вдаваясь в подробности.

— У них, кстати, минус один охотник, — добавил Дуглас, заряжая новый болт.

— Прекрасно. У нас все пока что тоже неплохо. Мы с Арни стояли насмерть. Вдвоем они нам ничего не смогли сделать. Отогнали, как мышей от амбара. Но, — он поднял палец вверх, — мне кажется, что они попробуют снова продавить нас количеством, устроят последний, отчаянный штурм. Поэтому действуем так. Гирда, остаешься прикрывать нас вместе с Лизой. Может быть, они укрепят оборону, поэтому, Анжелика, идешь и прикрываешь ребят. Если понимаешь, что у них все хорошо — возвращаешься к нам. А вы, — он повернулся к Питеру, — втроем охраняете кубок, как зеницу ока. Через полчаса Иви идет к нам за информацией. Если все хорошо, она возвращается к вам, и мы вводим в игру кубок.

— За добычей, волки! — крикнул капитан, и все разбежались, пригибаясь к земле.

Ребята рассредоточились по домам вокруг «домика-ловушки», спрятавшись за мутными стеклами и покосившимися дверьми. Как вдруг все они увидели незадачливого вора, который, крадучись, в него зашел. Питер посмотрел в окно, где затаилась Иви; она встретилась с ним взглядом и рукой показала ждать. Он обратил внимание на то, что цветок в клумбе как-то странно перекосило, а вор, к своей печали, не стал тыкать в нее ничем, кроме своих голых рук. Как вдруг… они услышали дикий, полный боли крик, разорвавший тишину поля. Вор, с деревянным, тяжелым капканом на посмневшей руке, истошно вопя, отпрыгнул от клумбы и повалился на землю, катаясь от боли. На этот крик по «счастливой» для них случайности прибежало несколько стражников, которые, подхватив пострадавшего под руки, оперативно уволокли воришку прочь. Иви, как ни в чем не бывало, быстро перестроила ловушку, вернув цветок на место, и тенью скользнула узнавать обстановку. Примерно через десять минут томительного ожидания, когда ветер доносил лишь отдаленные звуки боя, они услышали характерный свист. Это был сигнал к извлечению кубка. Они быстро обезвредили капкан, отщелкнув пружину, и достали кубок, который был весь перепачкан в грязи и извивающихся дождевых червях. Впрочем, это было им даже на руку — не каждый издалека поймет, что именно за предмет покрыт коркой земли.

Возле пьедестала, одиноко стоящего в центре поля и залитого последними лучами заходящего солнца, уже стояла почти вся команда, живой стеной ощетинившись оружием. А ничего не понимающие противники, чьи лица вытянулись от удивления, только-только начинали подходить, опоздав на считанные секунды. Ребята окружили Питера своими спинами, словно щитами, и тот, под градом отчаянных, но бесполезных болтов, без проблем смог поставить кубок на его законное, пьедестальное место. Грязь с кубка отвалилась куском, обнажив блеск серебра. Победа.

— Это было просто потрясающе! — говорили они в ночь с субботы на воскресенье, на очередном праздновании в их тайной комнате, но на этот раз, проникшись уважением, решивших пригласить Людвика и Элизу. Свечи оплывали воском, а настроение было настолько приподнятым, что, казалось, его можно потрогать.

— Людвик, тебе когда-нибудь говорили, что ты гений? Во всяком случае в тактике? — сказала Элиза, сжимая в руке бокал с вином.

Тот немного засмущался, потирая все еще ноющий зашитый шрам на губе.

— Да ладно тебе, гений. Выдумки все это.

— Нет, ну правда, ты всегда продумываешь абсолютно все варианты событий, — не унималась она.

— Далеко не все, лишь самые очевидные, — все еще препирался тот, но уголки его губ предательски ползли вверх.

— Ну, и воин ты отличный, — добавил Гюнтер, который уже пришел в себя и сидел с мокрым полотенцем на голове. — Я бы на тебя ни за что не поставил, когда ты остался один, а ты их уделал.

— А чего мы все обо мне да обо мне? Вы все тоже прекрасно себя показали. Эта уловка с капканом, — он посмотрел на Иви и громко рассмеялся, хлопнув ладонью по столу. — Это было просто выше всяких похвал. Иви, мое тебе уважение!

Но радость их, еще вчера звонкая и беззаботная, была недолгой. Уже на следующий день, когда утренний туман еще цеплялся за шпили башен, было совершено очередное похищение — и снова череп, и снова цепочка, оставленные как зловещая визитная карточка. Никаких следов похитителей и жертвы. Будто человека вырвали из ткани реальности, не оставив после себя ни шороха, ни отпечатка подошвы на каменной пыли. Каждую неделю, с леденящей душу регулярностью, пропадал как минимум один ученик. Зачастую это были девочки-первокурсницы, чьи места за столами в трапезной теперь зияли пустотой, Кто-то говорил, что, ходя по отдаленным, плохо освещенным коридорам в одиночку — правда, таких смельчаков, а вернее глупцов, оставалось все меньше и меньше, — он слышал непонятные голоса, словно они звучали не снаружи, а были у него в голове. Угрозы, произнесенные свистящим шепотом, злобный, булькающий смех и жестокие издевательства, от которых кровь стыла в жилах.

Директор, чье лицо теперь, казалось, навсегда утратило способность улыбаться, во время очередного ужина поднялась со своего места за преподавательским столом. Стук ее перстня о кубок прозвучал в гробовой тишине подобно удару молотка судьи. Она объявила, что школа переходит на особое положение. Эхо ее слов разнеслось под высокими сводами трапезной, и в нем каждый услышал свой собственный страх. Вновь по коридорам замка, выбеливая его стены всполохами факелов, был слышен тяжелый, ритмичный лязг лат имперской гвардии, патрулировавшей коридоры днем и ночью. Гулкие шаги гвардейцев отдавались под сводами, как биение огромного металлического сердца, пытающегося отогнать тьму. Были созданы отряды самообороны из числа старшекурсников. Теперь они, напустив на себя взрослую суровость, в свободное время патрулировали пустынные коридоры замка и всю дорогу, выстроившись в неровный эскорт, сопровождали перепуганных первокурсников. В школу были направлены лучшие детективы королевской жандармерии — мужчины в серых плащах с цепкими, колючими взглядами, — но даже они, осмотрев каждый закоулок, разводили руками, а их вощеные усы печально обвисали от бессилия.

— Что-то здесь не сходится… — сказал профессор Арчибальд, нервно расхаживая по своему кабинету, заваленному древними фолиантами и пергаментами. Он решил собрать друзей здесь, в своей тесной, пропахшей пылью и старым деревом обители, не объясняя никому истинной причины, но по его хмурому лбу и плотно сжатым губам было ясно — дело серьезное. — Я слышал, вы уже читали ту легенду.

— Легенду? Вы про битву за Кенне-Белли с орками? — спросил Дуглас, почесывая затылок. В его памяти тут же всплыли страницы старинной книги с выцветшими гравюрами.

— Мы думали, это история… — тихо сказала Гирда, поправляя выбившуюся из прически прядь. В ее голосе прозвучала надежда, за которую она еще цеплялась.

— В каждой истории, дорогая моя, есть изрядная доля вымысла, — профессор поднял вверх указательный палец. — Нет ни одного подтверждённого факта, что под завалами кто-то действительно выжил. Когда их расчищали, — а было это, заметьте, спустя долгие годы, — скорее всего, никакого рыцаря, о котором слагают баллады, там не было. Были только горы трупов во множественных количествах, да кости, обглоданные крысами.

— А что сделали с теми туннелями? — спросил Дуглас, подавшись вперед. Его глаза уже горели охотничьим азартом.

— Самые важные и стратегически ценные расчистили, а остальные… — Арчибальд сделал многозначительную паузу, обведя всех взглядом из-под кустистых бровей, — никто толком не знает. Я слышал лишь обрывки слухов, что их просто замуровали и стерли с карт.

— И никто не знает, где они находятся? — спросил Питер, и его голос прозвучал резче, чем он хотел.

— Из ныне живущих? Вряд ли.

— Вы думаете, это может быть правдой? — спросил Роджер, нервно сглотнув. — Про орков?

— Лично я думаю, что все не так однозначно, как кажется на первый взгляд, — Арчибальд остановился у окна, за которым сгущались сумерки. — У меня в голове что-то упрямо не складывается. Скажите, вы помните День освобождения школы в прошлом году?

— Такое не забудешь… — глухо отозвался Питер, и перед его внутренним взором пронеслись обрывки сражения: крики, кровь на каменных плитах и бегущие фигуры.

— Всей битвы, разумеется, мы не видели, — продолжил профессор, — но вы не заметили одну странность? Наемников, которые штурмовали школу, было как-то меньше, чем должно было быть?

— Ну да, — уверенно сказала Гирда, — часть убежала вместе с предателем Годриком.

— Вот только незадача, — профессор развел руками, и его голос стал почти шепотом. — Никто не смог их найти. Лучшие жандармы с ищейками, прочесавшие все окрестные леса и овраги, не увидели даже намека на следы. А куда, позвольте спросить, могла так быстро и бесследно деться целая миниатюрная армия?

— Вы думаете… — начал Дуглас, но его голос сорвался от осознания догадки.

— Я не думаю, — резко оборвал его Арчибальд. — Но все это очень уж странно. Сегодня, после ужина, когда коридоры опустеют, вы покажете мне место самого первого нападения.

Они стояли в том самом темном коридоре, где вязкая тишина давила на уши.

— Это было тут, — сказал Питер, очерчивая в воздухе круг на каменном полу, покрытом слоем пыли.

Профессор тяжело, с кряхтением наклонился, уперев руки в колени.

— Я ничего не вижу. Только недавние, многочисленные следы гвардейцев и учеников. Они затоптали все, что здесь могло быть.

— Вы видите следы? — удивился Питер, невольно подавшись вперед.

— Вы тоже так можете, друг мой. Попробуйте сконцентрироваться на этом месте, заставьте свой взгляд резонировать с эхом прошлого.

В течение нескольких долгих минут мальчики тупо сверлили взглядом холодный пол, так, что у них заслезились глаза.

— Ничего не понимаю, — с досадой выдохнул Роджер, разгибая затекшую спину. — Вижу только пыль и паутину.

— Кажется… я что-то вижу, — прошептал Питер, и его зрачки неестественно расширились.

Сначала он подумал, что кто-то внезапно погасил все факелы в коридоре. В глазах резко потемнело, мир погрузился в серую, мутную пелену, а после… на полу проступило нечто. Он действительно увидел что-то белое, призрачное, очень похожее на нечеткий след ботинка. И еще такие же рядом. Они цепочкой шли вдоль коридора, уводя за угол, в чернильную мглу. Он резко помотал головой, прогоняя морок, и все тут же вернулось на круги своя: желтый свет факелов, темный камень, озадаченные лица друзей.

— Вам нужна практика, — сдержанно сказал профессор, кладя руку ему на плечо. — Много практики.

— Да уж, только спина разболелась от этого глядения в пустоту, — проворчал Роджер и резко развел руки за спину, до хруста разминая затекшие мышцы.

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Его локоть с глухим стуком ударил прямо по стене. Но кирпич, по которому аккурат пришелся удар локтя Роджера, вылетел из кладки и с гулким стуком упал на землю, но… с противоположной стороны стены. В наступившей гробовой тишине звук падения прозвучал как гром. Все собравшиеся окинули друг друга удивленными, расширенными от шока взглядами, и, не сговариваясь, словно подчиняясь единому инстинктивному порыву, стали очень быстро, с лихорадочной поспешностью разбивать стену, хватаясь за торчащие края кирпичей.

— Гирда, оставайся тут, — скомандовал Арчибальд, протискиваясь в образовавшийся черный проем, из которого пахнуло сырой могильной землей. — Следи, чтобы никто сюда не подошел. Если услышишь шаги — свисти. А мы пойдем внутрь, благо видим в темноте мы, как выяснилось, намного лучше обычных людей.

И вправду, глаза Питера поразительно быстро привыкли к кромешному мраку. Он видел грубо отесанные стены, корни деревьев, свисавшие с потолка, словно волосы мертвеца — это был какой-то древний, забытый туннель. Но стоило удивленному Питеру, чье сердце колотилось где-то у горла, сделать несколько осторожных шагов вглубь, как он почувствовал, что его нога зацепилась за что-то тугое, натянутое у самого пола. Мгновение, и раздался предательский скрип. И тут… свод над ним с утробным стоном начал обваливаться. Тяжелые камни и комья земли посыпались вниз. В этот критический миг профессор с неожиданной силой и прытью резко подхватил его за воротник куртки и в последнюю, самую короткую секунду оттащил с места обвала. Питера с силой швырнуло на каменный пол коридора, и его оглушил тяжелый грохот рушащейся кладки.

— Черт… — выдохнул Арчибальд, отряхивая мантию от белой пыли. — Такой грохот только ленивый да глухой не услышит.

Они в спешке, работая в четыре руки, кое-как заложили пролом в стене выбитыми кирпичами и, стараясь ступать как можно тише, словно нашкодившие дети, скрылись в лабиринтах библиотеки. Уже после, находясь в безопасном, освещенном теплым светом масляной лампы кабинете у профессора, тяжело дыша и отряхивая пыль с волос, они стали обсуждать произошедшее.

— Так значит, все-таки туннели… — сказал будто сам себе профессор, задумчиво поглаживая подбородок. — Значит, это правда.

— Спасибо вам, профессор… Если бы не вы… — Питер опустил голову, чувствуя стыд и благодарность одновременно. — Простите, что так глупо вышло. Я не специально.

— Очевидно, что это далеко не единственный вход в катакомбы. Ничего страшного, Питер. Твоей вины здесь нет. Значит, такие тайные проходы должны быть и у других мест нападений.

Но другие поиски, предпринятые ими в ту же ночь и в последующие дни, не привели к должному результату. Скорее всего, обитатели катакомб, кем бы они ни были, поняли, что их потревожили, обнаружили и спешно, со знанием дела, укрепили все выходы у мест преступлений.

— Черт… это все из-за меня… — с горечью сказал Питер, и, не в силах совладать с захлестнувшей его злобой на самого себя, он ударил кулаком о стену в надежде, что чудо повторится и кирпич выпадет. Но камень лишь больно обжег костяшки.

— Терпение, мой мальчик, — заключил Арчибальд, глядя на него с сочувствием. — Теперь нам остается только ждать.

Но время шло, и снег уже укутывал гору плотным белым одеялом. Главный праздник зимы, а следовательно, и долгожданные каникулы были все ближе, но новых нападений не было. Затишье это пугало больше, чем сами атаки. Дуглас, чье сердце было не на месте, теперь все свое свободное время лично, как тень, провожал Элен на все уроки, и отпрашивался на пять минут пораньше, чтобы успеть встретить ее до того, как она шагнет в пустоту коридора. Он понимал, что она, миловидная и невысокая, входит в ту самую категорию похищенных, и ее защиту не доверял никому — ни гвардейцам, ни судьбе.

— Чего они ждут? — спросил Питер у друзей за ужином, вяло ковыряя ложкой картофельное пюре. — Почему затаились?

— Понятия не имею, — пожал плечами Дуглас, не сводя взгляда с дальнего стола, где сидела Элен. — Возможно, ждут, когда гвардейцы уйдут из школы.

— Мне кажется, — тихо сказала Гирда, разрезая кусок хлеба, — они будут здесь торчать до самого конца второго семестра, учитывая то, что подобное творится уже второй год подряд. Это вопрос чести императорской короны.

— Черт, скоро же экзамены! — схватился за голову Роджер, который об этой проблеме думал куда чаще, чем о монстрах в катакомбах.

— Ну, фехтование и ремесло мы с вами точно закроем, — начал успокаивать его Дуглас. — Стрельба… ну, Гирде, конечно, волноваться абсолютно не о чем. Она из лука мухе в глаз попадет.

— Да и вы вполне неплохо стреляете, — подбодрила та.

— Если по-твоему «неплохо» — это раз за разом пугать землю мимо мишени, то да, мы просто великолепны.

— Да ладно тебе, Роджер, ты просто нагнетаешь, — мягко сказала Гирда. — Еще немного позанимаемся вечерами, и экзамен вы точно сдадите.

— А с другими предметами что делать? — не успокаивался Роджер, загибая пальцы. — Зелья, магия, карты, теология, математика, английский, защита от монстров…, история. Это же целый драконий хребет, который нужно перевалить!

— Ты так говоришь, будто вы вообще ничего не знаете, — отмахнулась Гирда. — В прошлом же году как-то сдавали, и ничего, живы остались. Да и, может, деканы сделают нам небольшую поблажку за прошлые боевые заслуги перед школой.

— С этими предметами у меня проблем нет, — высокомерно заметил Дуглас, поправив воротник. — А вот стрельба… ну ладно, надеюсь, Гирда, ты нам поможешь.

— А ты тогда уж помоги нам с остальным, дружище, — Роджер хлопнул его по плечу. — Как в старые добрые времена.

— Ладно, — вздохнул Дуглас, — куда я от вас денусь.

Несколько последних недель перед каникулами превратились в один сплошной, изматывающий марафон. Они активно готовились к экзаменам, и каждый вечер заканчивался одинаково: сгорбленные спины над раскрытыми фолиантами в тусклом свете масляных ламп, воспаленные от недосыпа глаза и кружки с остывшим травяным чаем, к которым никто так и не притронулся. Сидели за книжками до рези в висках и ходили на полигон — гоняли друг друга до седьмого пота, пока мышцы не начинали предательски дрожать. Тренировки и уроки, конечно, никто не отменял, и к началу экзаменов они подошли выжатые, как лимоны, из которых выжали всю мякоть, оставив одну сухую цедру.

На фехтование они просто пришли с зачетками в руках, уже предвкушая, как покинут душный зал. Но это увидела директор — ее властная фигура в темно-синем платье возникла в дверном проеме совершенно бесшумно. Она, с легкой, почти неуловимой улыбкой на губах, все же попросила продемонстрировать ребятам свои навыки, на радость всему классу. Зал, залитый серым зимним светом из высоких стрельчатых окон, оживился. Звон клинков, резкие выпады, глухие удары деревянных мечей о нагрудники — все это слилось в короткий, но зрелищный спектакль. Они выложились на полную, и после этой молниеносной показательной схватки у директора никаких вопросов, конечно, уже не оставалось. Она лишь одобрительно кивнула и внесла отметки в их зачетки своим изящным, но твердым почерком.

Ремесло прошло еще быстрее и будничнее. В мастерской пахло древесной стружкой и каленым металлом. Мастерс Меркуцио задал ребятам несколько дежурных вопросов по обработке камня, кивнул, услышав правильные ответы, и отпустил восвояси, не задерживая ни минутой дольше положенного.

Стрельба прошла тоже весьма неплохо, к огромному облегчению Роджера. Сырой, промозглый ветер, гулявший по открытому стрельбищу, даже помогал — охлаждал разгоряченные лица. Все уверенно, одну за другой, всаживали стрелы в мишень с нужного расстояния, и тетива пела свою тугую, звонкую песню. Дополнительные вечерние тренировки на опушке леса не прошли даром. Английский и математика дались куда сложнее — в душных, переполненных аудиториях, где перья скрипели по пергаменту, а песок в часах утекал слишком быстро. Дуглас, разумеется, чей ум был остер как бритва, получил «отлично», а остальные ребята ушли со скромными, но честными удовлетворительными отметками в зачетках.

Следопытство мальчики сдали на ура — здесь им активно помогали их вновь приобретенные способности, позволявшие видеть невидимые обычному глазу следы зверей и тварей. Гирда тоже справилась весьма неплохо, ведь с ней профессор Арчибальд занимался летом намного больше, чем с ребятами, устроив ей индивидуальный, ускоренный курс выживания в дикой природе.

Курьезный случай, о котором потом еще долго вспоминали за общим столом, случился на теологии. В святилище, где горели тонкие восковые свечи и пахло ладаном, Питер, отвечая на вопрос о ритуалах почитания, вдруг начал с абсолютно серьезным лицом доказывать опешившему профессору, что Беллиум, бог войны, превыше всего на свете любит жареные куриные крылышки. Повисла звенящая тишина, профессор побагровел, но Питер вовремя спохватился и перевел разговор в более каноническое русло. Впрочем, он все равно получил «отлично», потому что знал материал досконально. Просто во время очередной ночной встречи, когда луна стояла высоко в небе, он напрямую задал богам все вопросы из экзаменационных билетов: про них самих, про их братьев и сестер, про их священные атрибуты. Он просто пришел в храм, опустился на холодные каменные плиты и обратился к ним с просьбой о знании. Богов это немножко позабавило — сама дерзость смертного мальчишки, использующего божественный канал связи как шпаргалку, вызвала у них смех, — но они с удивительной снисходительностью и охотой отвечали на все его вопросы.

Алхимия прошла весьма неплохо, особенно когда экзаменационные вопросы касались редких ингредиентов, которые добывались из монстров. Питер бойко рассказывал про яд мантикорв, а Роджер — про свойства слизи болотного ползуна. Магию отлично сдал только Дуглас, заставив аппонента бросить свою палочку. Гирда получила «хорошо», ее заклинание вышло немного неровным. А вот Роджер и Питер еле-еле, балансируя на грани провала, получили свои тройки.

Защита от монстров прошла с душераздирающим скрипом. Хотя ребята и знали весь теоретический материал на «отлично», в вопросах практического действия с тварью их подходы с подходом преподавателя, старого, прожженного охотника, весьма разнились.

— Да нет же, зачем приманивать грифона? Что за несусветный бред? — возмущался Профессор, сжимая кулаки. — Затаитесь в кустах и бегите к укрытию! Грифон пикирует с такой сумасшедшей скоростью, что ни один, даже самый меткий лучник, его на излете не подстрелит!

После долгих, жарких дебатов, которые завели экзамен в тупик, преподаватель осмелился даже отправить их на пересдачу. Но там, наученные горьким опытом, они уже решили не спорить с упрямым стариком и отвечали ровно так, как он хочет, слово в слово по затрепанному учебнику.

На всеобщей истории в этом году они проходили Вторую эру — эпоху завоеваний и потрясений. И вопросами по ней, с множеством липких дат, калейдоскопом событий и сонмом полулегендарных персонажей, профессор озадачивал всех учеников без разбора как в письменном тесте, так и в личной беседе с глазу на глаз.

— Скажите мне, Кормак, — произнес профессор, сняв очки и потирая переносицу, — какой год принято считать началом Второй эры, в чем тому была причина, а также кратко, но емко опишите все ключевые события ее начала.

Питер, который еще с прошлого года искренне и глубоко полюбил историю нового мира, к экзамену готовился особенно тщательно, проводя долгие часы в библиотеке. Он выпрямился и начал чеканить слова, глядя прямо в глаза экзаменатору:

— 1305 год от Великого Пришествия. Происходят сразу несколько важнейших событий. Самое значимое из них — начало легендарных завоеваний Лейнара. Мы достоверно не знаем, кем именно был Лейнар Освободитель, но, судя по всем дошедшим до нас источникам, это был первый грифоний наездник и первый из ныне правящего рода Браварисов.

— Но что же им предшествовало? — с азартом вопросил профессор.

— В 1307 году начинается кровавая Вторая Метриатская война. Орки развязывают ее не против трещащего по швам ослабленного королевства эльфов, сметают разбитые войска короля у Каменного Сада и стремительно, как лесной пожар, переходят в наступление на север, неумолимо продвигаясь к Варчегу.

— И, наконец, происходит?.. — допытывал профессор, наклонившись вперед.

— В 1309 году Лейнар форсирует Нирву и штурмом берет гордую Ардавийскую столицу эльфов — Асхаин. Король эльфов в панике бежит в Варчег. Так начинается становление человеческой доминации.

— Думаю, этого более чем достаточно, — профессор впервые за экзамен улыбнулся. — Ставлю вам «отлично».

Роджер же, чей удел был не в зубрежке, а в смекалке, не смог проявить такие же глубокие, энциклопедические знания. Он мялся, краснел и даже не смог назвать точные даты начала и окончания Темного века и того, что, предположительно, творилось в то смутное время. Но за свои крайне скромные, обрывочные знания он всё-таки получил свою честную «тройку». Зато это блестяще смог сделать Дуглас, когда пришла его очередь.

— Никто достоверно не знает, что именно произошло в Темный век, — начал он ровным, спокойным голосом. — Его даты — это 1311-1423 года. После его окончания тьма рассеивается, и мы видим, как эльфы бегут на загадочный Аленор, а потомки Лейнара громят орков Гул-Страка, изгоняя их далеко в бесплодные пустоши за границами Предела. Гномы же, ослабленные и потерявшие былое величие, отступают обратно в горы Офрала, замыкаясь в своих подземных чертогах. Именно 1423 год считается концом эпохи завоеваний Лейнара и официальным основанием первого королевства людей в Метриате — Ардавии, колыбели нашей империи.

Гирда же отвечала на более спокойные вопросы о годах после завоевания, когда, как она выразилась, «ничего особо захватывающего не происходило». Самым сложным для нее вопросом стали две даты: дата таинственного исчезновения гномов — 1728 год, и дата образования конфедерации подземных городов-государств Офрала — 1867 год. Гирда, чуть поколебавшись, справилась и получила свою заслуженную «четверку».

И вот настал последний, долгожданный вечер перед началом каникул. Воздух в замке, казалось, вибрировал от радости. В честь надвигающейся Унии в Большом зале устроили грандиозный пир — столы ломились от яств, рекой лился яблочный сидр, — а после, когда учителя разошлись, ребята, уже по своему старому, нерушимому обыкновению, всем скопом переместились в комнату Алекса и Гюнтера. Как раз кстати Питеру привезли из дома магнитофон, а Алексу — его потертую, видавшую виды гитару, о которой он за учебным годом почти позабыл. Когда из колонок магнитофона зазвучали странные, чуждые этому миру мелодии, а Алекс подхватил их перебором струн, остальные с огромным, завороженным интересом слушали их песни, непривычные для уха, но цепляющие за живое. Были приглашены абсолютно все, комната трещала по швам, даже непонятно было, как они все уместились на одной кровати и на полу. Амелия, Гирда, и даже тихая Элен, которую Дуглас привел под руку, нежно и заботливо усадив в углу. Правда, ей, он самолично, тоном, не терпящим возражений, строго-настрого запретил пить что-либо кроме чая.

Следующим утром, сонные и счастливые, они хлопали друг друга по плечам и разъезжались по домам. Оставшуюся неделю перед Унией Питер провел в блаженном, уютном покое, зарывшись в чтение старинных книг из обширной библиотеки отца, где пахло кожей и вековой пылью. Там даже была потрепанная, но безумно интересная родословная их семьи, которая ветвистым древом уходила далеко в седые глубины времен. Оказалось, все его предки верой и правдой служили монархам Ардавии при самых разных королях и королевах, а после — императорам и императрицам. Один его далекий прадед был легендарным командиром Офральской группы армий во времена Объединяющей войны. Мальчик мог до самого вечера, пока зимнее солнце не клонилось к горизонту, в одиночестве кататься на своем вороном коне, подставляя лицо морозному ветру. Он назвал его Гриф — за невероятную, объемную, развевающуюся на скаку черную гриву. Он так и не принял чопорную, парадную одежду, которую настойчиво давали ему родители с первых дней. Они, видя его твердолобое упрямство, с этим по итогу смирились и просто привезли из их городского дома все его джинсы, футболки и куртки, даже привезли несколько новеньких, заграничных, чему он был несказанно рад. Отец, по его настойчивой просьбе, начал понемногу учить его вести дела поместья: они вместе, сидя в кабинете у камина, кропотливо заполняли учетные книги, вместе проводили хозяйские инспекции, проверяя, как хорошо нанятые рабочие отремонтировали забор, как подготовили к суровой зимовке озимые посевы и все прочее по длинному списку. Алексу и Амелии это степенное занятие было откровенно не очень интересно, и отец, видя в Питере искру хозяина, впервые вслух сказал, что планирует в будущем оставить поместье именно ему, а не старшему Алексу.

И вот настал тот самый день, когда они должны были ехать на званый ужин в родовой замок родителей Дугласа, в честь священной Унии. С самого утра воздух в поместье был пропитан предвкушением и легкой суетой. Мальчик активно переписывался с друзьями, то и дело вскрывая вощеные конверты с торопливыми, скачущими строчками, и узнал, что Дуглас совместными усилиями с Гирдой смог провернуть настоящее чудо — сделать так, чтобы на праздник приехали и их друзья из деревни: вечно бодрый Роджер, невозмутимый Гюнтер, хитрая Иви и меткая Кара, — чему Питер был несказанно, до щенячьего восторга, рад. Амелия же, по своему старому, проверенному обыкновению, весь день до самого заката выбирала одежду, превратив свою комнату в лавину из шелка и кружев, и постоянно терроризировала его и Алекса, безжалостно выдергивая их из своих дел и заставляя выступать в роли придирчивых оценщиков. Алекс, надо отдать ему должное, тоже был очень рад, даже сильнее обычного, что приедут его друзья, и в особенности — Кара, чье имя он произносил чуть тише и чуть теплее.

Питер же, пока слуги наглаживали его единственный приличный камзол, все время возвращался мыслями к прошлому званому вечеру — к тому, как он танцевал с Гирдой, как ее ладонь легла в его, как они неуклюже, но счастливо кружились среди взрослых. В этот раз он был твердо намерен сделать все возможное и невозможное, чтобы этот вечер прошел еще лучше прошлого, чтобы он запомнился на всю жизнь. Замок Дугласа, по обыкновению, сиял тысячами свечей и был до отказа заполнен разными знатными людьми, лордами в тяжелых бархатных мантиях и леди в бриллиантовых диадемах, которым в глаза сразу же бросился Питер — он стоял в странном, по их консервативному мнению, костюме Земного кроя, — и его деревенские друзья, которые были одеты весьма скромнее, но все же, благодаря стараниям Гирды, весьма прилично и со вкусом. Они встретились почти сразу же, едва войдя в главную залу, и сердце Питера пропустило удар.

Гирда была неотразима — до головокружения. Платье цвета бездонного голубого неба мягко струилось до самого пола, переливаясь при каждом ее шаге. На шее покоилось ожерелье из редкого морского жемчуга, каждая жемчужина которого отражала свет канделябров, а на голове, венчая водопад белоснежных, словно первый снег, волос, сияла тонкая серебряная диадема. Сердце у мальчика сразу же, повинуясь неведомому закону, стало биться троекратно сильнее, гулко отдаваясь в висках. Она, заметив его, обняла первой — тепло, крепко, — и он почувствовал, что находится где-то в облаках, паря над всем этим шумным залом. Но лишь на несколько коротких, украденных у вечности секунд: после она уже обнимала других друзей, а он остался стоять, все еще ощущая на плечах тепло ее рук.

И вот настало время большого бального танца. Оркестр на хорах грянул величавую мелодию, и гости закружились по натертому до зеркального блеска паркету. Все быстро, словно по уговору, разбились по парам: Элен с Дугласом, который вел ее с подчеркнутой, почти благоговейной осторожностью; Рандви с Роджером, то и дело наступавшим ей на подол, но отчаянно старающимся; Иви с Гюнтером, смотревшим на нее с нескрываемым обожанием; Алекс с Карой, которые о чем-то тихо перешептывались; даже ветреная Амелия молниеносно нашла себе пару в лице какого-то молодого виконта. И вот они снова остались одни, как два островка в этом бурлящем море шелка и парчи. Гирда сразу посмотрела на него, и уголки ее губ дрогнули в теплой, ободряющей улыбке. Слова застряли у него в горле, будто не хотели выходить из пересохшего рта. Но он сглотнул ком, собрал все свои силы в кулак и сказал, стараясь, чтобы голос звучал твердо:

— Гирда, разреши пригласить тебя на танец.

— В этот раз ты сообразил куда быстрее, — она мягко улыбнулась и грациозно протянула ему свою руку, затянутую в голубую, под цвет платья, атласную перчатку.

Они закружились в танце, и весь бескрайний, шумный мир для Питера в этот момент сжался до размеров ее таких же голубых, как небо за окном, сияющих глаз. Время для него замедлилось, став густым и тягучим, как растопленный мед; он хотел, чтобы этот танец никогда не кончался, чтобы музыка играла вечно. Но ее слова, произнесенные тихо и с лукавинкой, будто вытянули его из сладкого, гипнотического сна.

— Может быть, пора наконец-то сделать первый шаг, искатель?

Мальчика эти слова ввели в полнейший ступор, и он, сбившись с ритма, чуть было не наступил ей на ногу.

— Ты имеешь в виду… — пробормотал он, чувствуя, как краска заливает щеки.

— Ох уж эти мне искатели, — томно, с деланным вздохом сказала она, и…

В этот самый момент время для него остановилось окончательно. Он на каком-то чисто машинальном, телесном уровне продолжал танцевать, но сознание его было уже далеко-далеко от этого сияющего зала. Все, о чем он мог думать, — это о ее теплых и нежных губах, которые были так близко. Все, о чем он мечтал эти два долгих, наполненных опасностями и разлуками года, о чем грезил томными вечерами, глядя в потолок, наконец случилось. В эти секунды он свято верил, что спит, что все это ему только мерещится, и вот-вот прозвенит безжалостный будильник. Как бы то ни было, он решил про себя: если уж это и сон, то пусть он будет лучшим сном в его жизни. Он убрал руки с ее талии и запустил пальцы в ее шелковистые волосы, прижимая ее к себе крепче и крепче; они уже не танцевали, не попадая в такт. Мальчик закрыл глаза и наслаждался этим моментом каждой клеточкой тела. Он пропускал сквозь пальцы ее мягкие кудри, бережно заводил кончики пальцев за ее уши, чувствуя прохладный холод ее сережек, а потом снова и снова прижимал к себе, зарываясь носом в ее волосы, вдыхая их тонкий, едва уловимый аромат, и все это время страстно ее целовал — с такой неожиданной, проснувшейся в нем страстью, что будто бы он делал это уже тысячу раз, будто он все на свете знал о поцелуях.

Они даже не сразу заметили, что музыка давно закончилась, и последние ноты растаяли под сводами зала. Добрая половина гостей, забыв про этикет, время от времени украдкой поглядывала на них и прикрывала рты веерами, тихо хихикая. Среди этих любопытных глаз были и глаза их друзей, стоявших плотной кучкой у колонны и расплывавшихся в широченных улыбках. Их сразу, как ледяной водой, ударило в краску, они резко отпрянули друг от друга, но, стараясь держать лицо, как ни в чем не бывало присоединились к своим. Никто не говорил ни слова, но по радостным, сияющим лицам друзей, которые сверлили их взглядами, все и так было предельно понятно без лишних фраз.

Уже позже, глубокой ночью, лежа у себя в кровати под теплым одеялом, он вспоминал этот момент снова и снова, прокручивая в памяти как драгоценную киноленту. Если бы он видел свое выражение лица в этот миг, он бы наверняка громко рассмеялся — от своей дурацкой, до ушей, широкой улыбки и беспричинных, глубоких вздохов радости. Следующие несколько дней превратились в сплошной поток чернил: они с Гирдой писали друг другу длинные, нежные письма по несколько раз за день, и бедные, взмокшие курьеры только и делали, что мотались туда-сюда, по раскисшей от снега дороге из поместья в город. А после Питер, не в силах больше ждать, стал ездить к ней каждый день. Они гуляли по красивому, укрытому сиреневыми сумерками вечернему городу, держась за руки и выпуская пар изо рта, ужинали в самых простых, уютных кафешках на центральных улицах, деля одно пирожное на двоих, а после, оседлав коней, бешено скакали верхом по бескрайним, заснеженным полям за высокими городскими стенами. Стражники императорской гвардии, стоявшие у ворот, лишь раздраженно на них смотрели и качали головами, когда он возвращал ее домой уже под самое утро, когда небо начинало светлеть на востоке.

Родители Питера и Гирды тоже видели тот самый, застывший в тишине момент, когда они одни стояли посреди зала, не понимая, что музыка закончилась и весь мир смотрит на них. Они, к взаимному облегчению, сразу нашли общий язык и были совершенно не против того, что между их детьми разгорается такое яркое и чистое пламя. Питер только получил суровый, но справедливый наказ от отца девочки. Высокий и упитанный мужчина с огненно-рыжей, заплетенной в тугую косу бородой и такими же длинными волосами, в которых уже пробивалась седина, сказал ему тогда — без обиняков, глядя прямо в глаза: «Если уж у вас все настолько серьезно, то следи за моей девочкой, как за своим, скажем так, достоинством». Суровый северный викинг явно не умел и не любил подбирать мягкие, культурные слова. «Не давай ее никому в обиду, а если уж сам обидишь — пеняй на себя». Ему не сильно нравилось, что Питер так поздно — если так вообще можно выразиться про раннее утро — возвращает ее домой, но он, по рассказам Гирды, за ужином лишь ворчал и списывал все на буйные юные годы, говоря, что и сам был точно таким же в их возрасте. И уже тогда он начал мягко, по-северному прямолинейно намекать на их помолвку, заявляя, что ему все равно, как там заведено в далеком мире Питера. «Если любит, то пусть докажет делом, а то что ж тебе, до самого совершеннолетия в девках что ли ходить?» — громогласно говорил он. Такое же тяжелое, отеческое давление он оказывал и на Роджера, хотя они с Рандви всячески пытались скрыть свои отношения, как раз опасаясь этого самого давления.

Питер думал недолго. Раз уж так надо, раз уж таков обычай этого сурового, но честного народа, то ради Гирды он готов пойти на все. Он выпросил у отца немного денег и, краснея до кончиков ушей, отправился в лучший ювелирный магазин города за кольцом. В тот особенный, переломный вечер он сказал ей, что хочет показать ей одно очень красивое, тайное место. Он давно его приметил, еще прошлой зимой, когда бродил по окрестностям в одиночестве. На высоком, продуваемом всеми ветрами холме, прямо над обрывом, с которого открывался вид на замерзшую реку, впадавшую в город, стояло одинокое, кряжистое дерево. Весной оно цвело необычайно красиво, покрываясь пеной розовых лепестков, но и сейчас, когда дерево было укутано тяжелой белоснежной шапкой, а река внизу стояла вся во льду, это место было не менее прекрасным и величественным. Они спешились с лошадей, и пусть снега было практически по пояс, мальчика это ни капли не смутило. Его сердце колотилось где-то в горле. Он встал на одно колено прямо в сугроб, так что из-под снега торчала только его взъерошенная макушка, вытянул над собой руку, в которой дрожала маленькая бархатная коробочка с серебряным кольцом, и сказал, запыхавшись от волнения: «Гирда… будь моей женой».

Девочка сначала звонко, на весь заснеженный лес, рассмеялась, и у Питера от ужаса сердце ушло в пятки, но потом она радостно, во весь голос закричала: «Да! Да, конечно!» — и с разбегу прыгнула прямо на него, сбивая с ног, так что их обоих с головой накрыло мягким искрящимся снежным одеялом. Так они и провалялись в снегу, не чувствуя холода, около десяти минут, пока мороз не начал пощипывать уши. Родители ребят узнали об этом практически оперативно, из первых уст. Как говорила на следующий день сияющая Гирда, отец, как только увидел на ее пальце кольцо, сразу же, не говоря ни слова, начал подкидывать ее высоко вверх, к потолку, и радостно, по-медвежьи кричать, оглашая весь дом. Рандви, конечно же, тут же рассказала обо всем Роджеру, сверкая глазами. Мальчику, оказавшемуся в безвыходном положении, ничего не оставалось делать, и уже на следующий день, нервно заикаясь, они тоже были помолвлены. Отец девочек своим твердым, не терпящим возражений голосом сказал, что свадьба будет проходить исключительно по их древним северным обычаям, и, чтобы все успеть, она будет проходить в самом конце учебного года, аккурат перед началом Хоспия. Отец Питера в целом согласился, но с некоторыми дипломатичными оговорками: он настоял, что все же клятву верности они будут произносить перед лицом не только старых богов, которым поклонялись суровые северяне, но и перед светлым ликом культа Девятерых, которым поклоняются в Ардавии. Так же он с гордостью и со всей ответственностью настоял на том, чтобы основные празднования проходили у них в поместье, и заверил, что места с лихвой хватит всем гостям. Для этого он даже немедленно отдал распоряжение о срочной постройке нового, просторного гостевого дома.

Эти оставшиеся несколько дней до начала нового семестра Гирда буквально пропадала вместе с родителями и сестрой на городском рынке. Они часами выбирали ей ослепительное свадебное платье, подарки родителям жениха и тысячу других мелочей; Гирда в одном из писем в шутку даже написала, что уже почти жалеет о том, что согласилась на всю эту предсвадебную карусель. А вот Питера в свою очередь изводил и донимал отец: они вместе, обложившись ветхими манускриптами, досконально вычитывали обычаи северных народов, чтобы, упаси боги, не ударить лицом в грязь на церемонии или, чего еще не хватало, невзначай не оскорбить гостей. Так же они занимались бесконечными другими подготовительными вещами. Например, они купили ему специальный, богато расшитый костюм на манер северного — с меховой оторочкой и кожаными ремешками, — чтобы все прошло идеально. Мальчик уже и сам немного жалел, что на все это подписался. Не видел он себя еще в роли степенного жениха, и если он когда-то и задумывался об этом, то точно не предполагал, что все это произойдет в его-то неполные четырнадцать лет, аккурат после дня рождения. Но делать было нечего: уж очень сильно, бесповоротно и безоглядно он любил Гирду.

Наконец, зимние каникулы подошли к концу, и он вместе с братом и сестрой возвращался в школу. В грохочущей по брусчатке карете он смотрел на проплывающие мимо заснеженные леса и думал: для него будто прошла целая жизнь, а не каких-то две быстротечные недели. «С ума сойти, — думал он, прислонившись лбом к холодному стеклу. — Я уже почти помолвлен. Почти женат. Это какая-то безумная, прекрасная сказка». Возле кованых ворот школы их встретили девочки вместе с отцом. Он, не долго думая, крепко-крепко, до хруста, заключил зятя в свои медвежьи объятия, да так, что у Питера, как ему показалось, что-то предательски хрустнуло где-то в районе ребер. Гирда и Рандви выглядели немного иначе, по-новому: их огненно-рыжие и белоснежные волосы были аккуратно и туго заплетены в длинные, до пояса, косы. Мальчик как-то не обращал на это внимания раньше, но до этого дня девочки всегда ходили с распущенными, свободно струящимися волосами. Как они потом, посмеиваясь, объяснили друзьям, на севере это особый, древний знак для всех остальных — знак того, что они уже заняты, что их сердца обещаны.

— Этот ваш знак, боюсь, здесь, на юге, никто, кроме нас, не поймет, — усмехнулся Дуглас за ужином, окидывая взглядом их косы.

— Не поймут — доходчиво объясним, — без тени сомнения сказал Роджер, многозначительно разминая кулаки и хрустя костяшками пальцев.

— Мой защитник, — тихо, с нежностью улыбнулась Рандви и, привстав на цыпочки, поцеловала его в покрасневшую щеку.

Жизнь снова потекла своим чередом, уроки сменяли уроки, но теперь в жизни Питера стало намного больше красок. Мир перестал быть просто серым камнем и темными коридорами. Он как будто бы заново, с чистого листа узнал Гирду. Еще совсем недавно они были просто старыми, боевыми друзьями, а теперь он увидел в ней настоящую, трепетную любовь, и в ее глубоких, голубых глазах он стал видеть то же самое, отраженное сторицей. Они иногда, как заправские заговорщики, по ночам тайком выбирались в пустую, давно всеми забытую гостинную в дальней башне, чтобы просто побыть вдвоем, обнявшись на старом диване и слушая, как в камине трескают дрова, вдалеке от любопытных глаз.

— А как проходила ваша помолвка? — с неподдельным интересом спросила Гирда у Дугласа за завтраком, пододвигая к себе тарелку с овсяной кашей.

В большом зале царил привычный утренний гомон: звон ложек о глиняные миски, шорох перелистываемых учебников, приглушенные разговоры. За их столом, как обычно, собралась вся компания, и пар от горячей еды поднимался к высокому сводчатому потолку.

— Ну… — Дуглас отложил в сторону ломоть хлеба и мечтательно усмехнулся, — мне тогда казалось, что это просто ужасно. — Он тихо засмеялся, потирая переносицу. — Сейчас я уже понимаю, каким был непроходимым дураком. Хотя бы первой брачной ночи не было, и на том спасибо.

У Питера от этих слов что-то гулко застучало в груди, а ложка в его руке предательски дрогнула. Он перевел взгляд на Гирду, которая продолжала невозмутимо размешивать сахар в чае.

— А у нас… это… будет? — с плохо скрываемым опасением спросил он у невесты, чувствуя, как кончики ушей начинают предательски гореть.

— Ну, нам уже будет по четырнадцать лет, — она вздохнула, поправляя выбившуюся из косы прядь, — я уже повзрослела.

Питер не особо понял, о чем именно она говорит, но переспрашивать не решился. В горле почему-то пересохло.

— Так что… — многозначительно протянула она.

Мальчик с окаменевшим, словно высеченным из гранита лицом начал методично, с преувеличенным усердием бить кашу ложкой, размазывая ее по тарелке.

— Ну… — он прокашлялся, не поднимая глаз, — я… помнишь, в общем, ту неделю самостоятельности? Там, с Оливией… ну, мы…

— Ну? — Гирда вопросительно изогнула бровь, и в ее глазах заплясали веселые искорки.

— Я мало что помню, — выпалил Питер, чувствуя, что земля уходит у него из-под ног, — но, кажется, у нас что-то было.

— Только отцу об этом не говори, — усмехнулась она, и ее голос прозвучал на удивление мягко.

— Ты не злишься? — он наконец осмелился поднять на нее взгляд.

— Нет. Мы же тогда еще были просто друзьями. — Она пожала плечами и вдруг хитро улыбнулась. — Да и это нам, девочкам, надо хранить верность до свадьбы, а вам… — она сделала короткую паузу, и ее улыбка стала еще шире, — вам даже доказать это никак не получится.

— А ты не боишься? — спросил он после короткой паузы, все еще чувствуя в груди странную тяжесть.

— Тебя-то? — она улыбнулась так открыто и светло, что у него перехватило дыхание.

— Да нет, не меня… — Он замешкался, подбирая слова. — Всей этой ответственности. Я просто…

— Я в тебе уверена, если ты об этом. — Ее голос прозвучал твердо, как рукоять меча в ладони.

— А вот я в себе не очень… — пробормотал он, опуская взгляд в тарелку.

— Так это что, получается, нам с Рандви тоже?.. — вдруг встрепенулся Роджер, который до этого сидел молча и только переводил ошарашенный взгляд с одного говорившего на другого.

— Конечно, — Рандви ехидно улыбнулась, сверкнув зубами из-под верхней губы.

Мальчик сразу же стал белеть, словно первый снег за окном. Его рука с наколотым на вилку куском ветчины застыла в воздухе на полпути ко рту.

— Ну вы даете, — протянула Гирда, глядя на его побелевшее лицо. — Это нам с Рандви надо бояться, а не вам. Так что морально подготовься, Роджер. Если Рандви мне расскажет, что ей хоть что-то не понравилось… — она выразительно хрустнула костяшками пальцев, точь-в-точь как это делал он сам.

Роджер побелел еще больше, став цветом как луна в морозную ночь, и судорожно сглотнул.

— Да ладно, я шучу! — она звонко рассмеялась, хлопнув ладонью по столу. — Я с вами не могу, искатели. Видели бы вы свои лица.

— А как у вас вообще проходят свадьбы? — с интересом спросила Гирда, чуть подавшись вперед, когда смех утих.

— Ну… — Питер задумался, пытаясь воскресить в памяти смутные воспоминания, — я был на одной свадьбе всего один раз, лет в десять, так что не очень хорошо помню. Люди приходят в специальное здание, где их всех регистрируют.

— Церковь? — перебила его Гирда, и в ее голосе прозвучало искреннее любопытство.

— Нет, ну, иногда да, насколько я знаю. Но чаще это государственное заведение, обычное присутственное место. Там специальный человек в черной мантии все документально заверяет, люди приносят друг другу клятву верности, обмениваются кольцами, а потом едут куда-нибудь праздновать. Зачастую просто в большой накрытый зал. Девушка в белом платье, мужчина в черном строгом костюме, гости, подарки, тосты — все как обычно.

— Не в церковь? — удивленно переспросила Гирда, и ее брови поползли вверх. — Не перед лицом богов?

— Да, это по большей части формальная процедура. Для государства. Так же потом, если что-то пошло не так, можно развестись.

На этом моменте все, кто сидел за столом, включая молчаливого Гюнтера, разом выпучили глаза и застыли, словно громом пораженные.

— Развестись?! — выдохнула Рандви, и ее вилка с глухим стуком упала на стол. — Да это же неслыханное богохульство! Да за такое… Да никто не осмеливается даже в мыслях о таком держать!

— Да? — Питер удивленно обвел взглядом их ошарашенные лица.

— Конечно, — подтвердила Гирда, и в ее голосе впервые прорезались суровые, почти судейские нотки. — Это страшный, непростительный грех — разорвать союз, скрепленный перед алтарем. Я понимаю, что в таком юном возрасте, как у нас, можно хотеть больше свободы, но…

— Ну, как правило, у нас это происходит не раньше восемнадцати, — перебил он, чувствуя, что нужно срочно пояснить. — Даже законом это запрещено, вроде бы. Раньше просто не расписывают.

Теперь они уже не просто выпучили глаза — они открыли рты. Роджер так и замер, не донеся до рта кусок мяса, который подцепил на вилку минуту назад.

— Какой кошмар… — прошептала Рандви, прижимая ладонь к груди. — Восемнадцать лет? Да это же стыд! Позор на всю семью!

— Ну, в любом возрасте, так-то, это проходит, — пожал плечами Питер, все еще не до конца понимая причину их возмущения. — У некоторых бывает далеко не один раз. Поженились, не сошлись характерами, развелись. Бывает.

— А почему ты тогда так быстро согласился на нашу помолвку? — с легким, едва уловимым недоверием спросила Гирда, и ее голубые глаза испытующе впились в него.

— Ну, — он мягко улыбнулся, накрывая ее ладонь своей, — я теперь все-таки часть этого мира, а не старого. Да и если для тебя это настолько важно, я готов на любую свадьбу, даже прямо сейчас. Хотя, не буду скрывать, для меня это очень непривычно.

Та, не говоря больше ни слова, лишь крепко-крепко, до легкого хруста в его плечах, обняла его, уткнувшись носом в шею.

— До восемнадцати отец точно бы не стал ждать, — прошептала она ему на ухо, и он почувствовал ее теплую улыбку. — Силой бы нас под венец затолкал, даже не сомневаюсь.

Но школьная идиллия, этот хрупкий пузырек тепла и света, продолжалась недолго. Не успели ребята забыть скрежет лат гвардейцев и леденящее чувство опасности, как грянуло новое похищение. Гром среди ясного неба. На этот раз похитители оставили после себя не только череп и цепочку, но и записку — клочок грубой, серой бумаги, приколотый к двери. Буквы были выведены корявым, неровным почерком, а чернила казались подозрительно бурого цвета.

«Вы должны покинуть эту школу, люди, иначе ваших детей ждет такая же судьба, как наших сородичей сотни лет назад. Все это время мы собирались с силами, чтобы наконец покинуть эту темницу. Дайте нам уйти, и с ними все будет хорошо. Времени вам отведено до лета, а пока мы будем и дальше собирать жертвы для будущего ритуала».

Как только весть об этом разнеслась по школе, ребята, не сговариваясь, сразу же побежали на место очередного нападения. Их подошвы гулко стучали по каменным плитам пустынного коридора, где уже толпились взволнованные преподаватели и бледные гвардейцы. Там они встретились с профессором Арчибальдом, чье лицо было мрачнее грозовой тучи.

— Надеюсь, вы хорошо потренировались на зимних каникулах? — спросил он, окидывая их долгим, оценивающим взглядом. — Я говорю не о фехтовании, разумеется.

Ребята немного покраснели, переглядываясь между собой.

— Понятно… — Он перевел взгляд на кольца, поблескивавшие на пальцах девочек, а потом и на аккуратно заплетенные косы — знак, который на севере говорил сам за себя. — Ну что ж, мои поздравления оставлю на потом, мне же можно рассчитывать на приглашение? — Он коротко, но тепло улыбнулся в усы. — А теперь к делу, герои-любовники.

У ребят ушло не так уж и много времени, чтобы сконцентрировать свое особенное зрение. Они застыли, напрягая глаза до легкой рези, и каменный пол под их ногами начал проявлять свои тайны.

— Что видите? — тихо спросил Арчибальд.

— Следы, многочисленные… — начал Питер, водя ладонью над полом. — Они ведут к стене. И тут, на стене, тоже какие-то непонятные следы — как будто ее совсем недавно заливали раствором, спешно, чтобы скрыть швы. Вокруг одного из кирпичей были небольшие, только им одним видимые подтеки.

— Умные гады, — сквозь зубы процедил профессор, разглядывая стену. — Придется работать ночью, когда все уснут. Общий сбор у меня в кабинете после уроков, и не опаздывайте.

За обедом в большом зале стоял взволнованный улей. Все активно, перебивая друг друга, обсуждали новое дерзкое нападение, передавали из рук в руки переписанные копии записки, строили догадки.

— Как думаете, пойдет ли на это директор? — спросил у ребят их одноклассник Эрик, плюхаясь на скамью напротив них. — Согласится на их условия?

Но головы ребят сейчас были заняты совсем не этим — они то и дело переглядывались, думая о предстоящей ночной вылазке.

— А? — опомнился Питер, моргая. — Наверное, должна… — отмахнулся он рассеянно.

— Ну да, выбора у нее особого нет, — не успокаивался Эрик, все больше распаляясь. — Я вот что думаю: орки просто хотят вернуться домой. Но откуда же они знают, что их не будут преследовать? Скорее всего, они просто возьмут девочек с собой как заложников, и поминай как звали!

— Эрик, успокойся, ради всех богов! — взбесилась Гирда, резко оборачиваясь к нему. — С чего ты вообще взял, что это орки? А не недобитые разбойники, которые прячутся в подземельях, например?

— Об этом я как-то не подумал… — с интересом протянул тот и задумался, откинувшись на спинку скамьи и потирая подбородок. — Это многое бы объясняло. Надо бы обмозговать…

И он, к счастью, оставил ребят в покое, погрузившись в собственные размышления.

Уже глубокой ночью, когда последние шаги гвардейцев стихли в дальнем крыле, ребята стояли возле той самой злосчастной стены. В коридоре было темно, лишь пара масляных ламп отбрасывала дрожащие тени на камень. Они одолжили из школьной мастерской несколько тяжелых лобзиков и острых зубил, а также все, что могло бы понадобиться, если их подземная «экспедиция» затянется: упакованную в холщовые мешки еду, пузырьки с медикаментами, фляги с водой и прочее снаряжение. Наконец, после почти получасовой монотонной, изматывающей работы, сопровождавшейся скрежетом металла о камень и глухими ударами молотка, первый кирпич поддался и был аккуратно извлечен из стены. Они решили не испытывать судьбу и не сбрасывать его на пол с той стороны — кто знает, какие еще коварные ловушки подготовили неизвестные обитатели подземелий. Спустя примерно час вся работа была закончена, и в стене зиял темный, пахнущий сырой землей и плесенью пролом. Гирду, как и в прошлый раз, оставили снаружи — стоять на часах и слушать.

— Я тут на досуге прочитал пару книжек с мифами из твоего мира, Питер, — негромко сказал профессор, зажигая маленький масляный фонарь. — И наткнулся на одну очень интересную затею. — Он извлек из глубокого кармана своей мантии увесистую катушку толстых красных ниток, позаимствованных, судя по всему, из кабинета домоводства. — Я буду ее постепенно разматывать по мере нашего продвижения, чтобы мы, упаси боги, не заблудились в этих кротовых норах. А ты, Гирда, придерживай этот конец. Если я начну тянуть легонько, подергивая, это значит, что мы остановились и все в порядке. Если дерну очень сильно и резко, нитка натянется до предела — значит, случилось что-то плохое, и в этом случае немедленно беги за другими профессорами, поднимай тревогу.

Та лишь понимающе качнула головой, пропуская красную нить между пальцами.

— Легенда о Минотавре? — удивленно спросил Питер, глядя на клубок. — Интересная затея, профессор.

— Какой еще Минотавр? — с любопытством спросил Дуглас, поправляя ножны.

— Получеловек, полубык, — пояснил Питер, — который был заперт в огромном лабиринте на острове Крит. Чтобы спасти от него свою возлюбленную, герой по имени Тесей от самого входа разматывал клубок ниток, который дала ему царевна. Так он смог найти обратную дорогу.

— У вас что, тоже есть монстры? — спросил уже Роджер, чьи глаза недоверчиво сузились.

— Нет, это только легенды. Сказки.

Войдя в пещеру, они сразу же опустили взгляд под ноги, и эта предосторожность моментально была оправдана. Почти сразу, едва они сделали несколько осторожных шагов вглубь, в узком проходе обнаружилась натянутая у самой земли тонкая нитка, почти невидимая в темноте.

— Они хоть и изобретательны, но все же предсказуемо повторяются, — заключил профессор, осторожно перешагивая через ловушку.

Идти приходилось практически наощупь. Глаза, привыкшие к особому зрению, видели все в приглушенных, размытых темно-синих тонах, и различить конкретный цвет того или иного предмета было весьма затруднительно. Пройдя до первого Т-образного перекрестка, они увидели на стене, которая поворачивала направо, какой-то примечательный, грубо выцарапанный меловой крест.

— Может, они так обозначают верную дорогу? — предположил Дуглас, проводя пальцем по шершавой отметине.

— Вполне возможно. Вот только вопрос — правильную ли? Для них или для нас?

Немного подумав и посовещавшись шепотом, было решено идти все же по направлению крестиков — других ориентиров все равно не было. На пути их долгих, извилистых блужданий по лабиринту попадалось огромное количество костей, разбросанных в хаотичном порядке. Причем одни были значительно, в два, а то и в три раза, крупнее других — тяжелые, желтоватые, с клыкастыми челюстями.

— Так значит, старые легенды все-таки не врут, — заключил Питер, разглядывая массивный череп.

— Не все из них, — туманно уточнил профессор, перешагивая через грудную клетку.

Спустя еще полчаса блужданий по однообразным, давящим туннелям, за очередным крутым поворотом им в глаза вдруг ударил какой-то далекий, тусклый источник света, исходивший из-за другого, дальнего поворота. Ребята быстро помотали головами, прогоняя магическое зрение, и мир вокруг вернулся в привычный режим — но тусклый огонек все равно остался.

— Мы близко, — зашептал профессор, поднимая руку в призывающем к тишине жесте. — Идем тихо, как мыши. За мной, и не отставать.

Стали слышны и голоса — грубые, хриплые, отражавшиеся эхом от влажных стен:

— Что у нас сегодня на ужин?

— Все то же, грибы, маринованные в собственном соку.

— Меня уже блевать от них тянет, честное слово. Скотина и та так не живет.

После серии нецензурных, грязных препирательств подозрительно знакомый ребятам, полный властных ноток голос резко приказал им заткнуться.

— Осталось ждать недолго, — произнес этот голос, и эхо разнесло его по пещере. — Они просто обязаны согласиться с нашими условиями. Деваться им некуда.

— Это вы, конечно, здорово придумали, профессор, — человек подобострастно засмеялся, и звук его смеха был похож на скрежет. — С этими орками, как же нам сказочно повезло, что здесь повсюду разбросаны их здоровенные тупые черепа. А если покрыть себя соком этого светящегося моха, то ты становишься зеленым, как лягушка. Никто и не усомнится!

— Да они, идиоты, будут поумнее тебя, Шустрик, даже с их черепами. — Снова грязные, злобные выкрики.

— Годрик, ну разреши ты уже… — его жалобный голос оборвали на полуслове.

— Я, кажется, уже в сотый раз повторяю для особо тугих на ухо: я лично, своими руками выпотрошу и скормлю крысам того, кто хоть пальцем тронет этих девчонок. Они — наш единственный козырь, и я не позволю…

— Да ладно тебе, ладно, не кипятись, — пробормотал неизвестный. — Попытка не пытка, бабы здесь все равно уже заждались.

— Так значит, это все-таки они, — сжав кулаки, заключил Роджер.

— Вот черт… — прошептал Дуглас. — Я до последнего не верил, что Годрик способен на такое.

— Что будем делать, профессор? — Питер почувствовал, как внутри закипает знакомая, холодная ярость.

Тот осторожно, буквально на сантиметр, выглянул из-за угла скалы, придерживая дыхание.

— Отсюда почти ничего не видно, они слишком далеко от нас… Доставайте маски. Когда весь этот сброд наконец уляжется спать, пойдем на разведку. А пока — ни звука.

Ждать пришлось неожиданно недолго. Видимо, режим полуголодных, измотанных разбойников не сильно отличался от тюремного. Ребята отошли подальше в другую, заброшенную часть туннелей, меняясь в карауле каждые тридцать минут, и устроили небольшой привал, где перекусили взятым с собой хлебом и сыром. Еще находясь в безопасности, в кузнице крепости, ребята выковали себе такие же маски, как у профессора Арчибальда: тяжелые, стальные, но очень искусно выкованные, похожие на застывшие человеческие лица, с решетчатыми, частыми вырезами для глаз и рта. Не успели они все толком поменяться и размять затекшие ноги, как весь шумной лагерь впереди затих и уснул, не удосужившись выставить на страже хотя бы одного часового. Самонадеянность, которая им дорого обойдется.

Ребята, оставив все свои вещи в одном из темных закоулков, двинулись налегке. Лагерь разбойников был оборудован весьма скромно, почти убого. Не было почти ничего, кроме одиноко стоявшего закопченного котелка, который, судя по слабому, зеленоватому свечению, нагревался от того же самого подземного мха. Спали бандиты прямо на холодном каменном полу, постелив под себя какие-то вонючие, истлевшие тряпки, и их было около сотни человек. Все оборванные, грязные, заросшие колтунами волос до плеч, со спутанными бородами; тяжелая, тошнотворная вонь немытых тел и прелой одежды стояла на все огромное помещение, заставляя дышать через раз. А возле дальней, увитой какими-то лианами стены стояла большая, уродливая клетка, грубо сколоченная из огромных пожелтевших костей. Там, сбившись в тесную кучку, ютились перепуганные девочки, человек десять. Кто-то выглядел лучше, одетым еще в школьную форму, кто-то хуже — в лохмотьях, исхудавшие до прозрачности. Видимо, все зависело от времени, проведенном в этой костяной темнице. Массивный железный ключ висел на поясе у одного из охранников — жирного, храпящего борова, спавшего прямо под самой клеткой, вповалку с пустой бутылью.

Питер уже бесшумно вытащил лезвие из перчатки, готовясь одним движением перерезать ему глотку и покончить с этим делом, но тут профессор крепко, до боли, схватил его за запястье и прошептал прямо в ухо:

— Нельзя его убивать, Питер. Иначе они сразу же, едва хватятся, поймут, что их логово обнаружено, и тогда начнется резня. Мы целую сотню человек не перережем так, чтобы ни один не проснулся, это невозможно. Поэтому мы просто тихо достаем ключ и бесшумно выносим девочек — по одной. У меня есть вот это. — Он достал из потайного кармана мантии плотно закупоренный пузырек с мутной жидкостью и чистую тряпку. — Она пропитана сильнейшим снотворным зельем. Нельзя, чтобы они нас увидели и подняли шум. Придется усыплять и выносить каждую на руках, самостоятельно.

— А Годрик? — возмущенно прошипел Питер, и его пальцы сжались на рукояти до белизны. — Мы что, просто так оставим его в живых? После всего, что он сделал?

— Его время еще не пришло, мальчик. Для него, как и для всей его грязной шайки, у меня припасена совсем другая, куда более страшная участь. Поверь мне.

Делать было нечего. Они, стараясь не дышать, бесшумно развязали грубый узел на веревке, запиравшей дверь клетки, и стали по очереди усыплять, а после — бережно, как драгоценный груз, — перетаскивать спящих девочек, сначала к выходу из этого адского помещения, а потом, метр за метром, и из самих катакомб. Закончили они только к самому рассвету, когда ноги гудели, а пот заливал глаза даже в прохладе подземелья.

— А что теперь? — спросил Питер, тяжело дыша и вытирая лоб рукавом, когда они вынесли последних, самых слабых пленниц в безопасный коридор замка.

— А теперь, — в глазах профессора загорелся недобрый, холодный огонек, — я использую против них их же собственный грязный фокус. Эти гады в точности повторят судьбу тех орков, которых они так весело копировали. Мы обвалим весь центральный туннель при помощи вот этого. — Он достал из глубокого кармана какой-то непонятный, странно поблескивающий даже в тусклом свете пузырек. — Этот летучий газ невероятно взрывоопасен. Такого, казалось бы, небольшого количества хватит, чтобы обрушить пролет на ближайшие сто метров вперед. Нужно только грамотно это все разместить. — Он, словно заправский фокусник, достал из другого кармана крепкую веревку, несколько металлических деталей с кольцами и деревянную катушку. — Смотрите и запоминайте. При падении с высоты, когда они заденут эту нить, колба сдетонирует и газ воспламенится. А я просто уверен — нет, я знаю, — что когда они обнаружат пропажу девочек, то в слепой панике побегут их искать по единственному известному им пути, сломя головы.

— А что с девочками? — спросила Гирда, которая уже присоединилась к ним, передавая флягу с водой.

— Через несколько часов они проснутся сами, без всяких последствий. Уж не знаю, что именно они расскажут профессорам и гвардейцам, но в любом случае, эти зеленомордые «орки» больше не будут терроризировать нашу школу. Это я вам гарантирую.

На следующее утро ребята, бледные и невыспавшиеся, но с чувством глубокого, мрачного удовлетворения, сидя в большом зале за завтраком, молча читали свежую газету «Школьный Вестник» и краем уха слушали, что взволнованно говорят за соседними столами другие ученики.

«Этой ночью девочки-первокурсницы славной школы Кенне-Белли, которые были подло похищены неизвестными злоумышленниками, совершенно магическим, чудесным образом были найдены и спасены. Их обнаружил один из профессоров, который ранним утром, еще до восхода солнца, шел по направлению к библиотеке. Все спасенные были сильно напуганы и находились в глубоком шоке, а некоторые из них имели сильнейшее физическое истощение. Как они сами говорят, их похитили вовсе не орки, а какие-то неизвестные бандиты, которые обитали в странном, похожем на склеп помещении. Ни одна из них не может с уверенностью сказать, находилось ли оно в стенах школы или далеко за ее пределами. Их держали в огромной клетке, сколоченной из звериных костей, а кормили лишь какими-то непонятными, светящимися грибами, росшими прямо на стенах. Как им удалось выбраться на свободу — тоже остается глубочайшей загадкой: все они в один голос уверяют, что заснули еще там, в клетке, а проснулись уже здесь, в безопасности школьного лазарета. Пока еще трудно с уверенностью сказать, в каком именно психическом состоянии они находятся и насколько серьезно можно воспринимать их сбивчивые слова. Важно лишь то, что эти бедные дети наконец-то обрели долгожданную свободу. Директор школы, как и другие официальные лица, от каких-либо развернутых комментариев пока что отказываются. Так же, по некоторой неподтвержденной информации, той же самой ночью в неизвестной части замка прогремел глухой отдаленный взрыв. Никто не смог установить точное место его источника. Пока неясно, как именно связаны эти два загадочных события. Наши бесстрашные журналисты будут и дальше держать вас в курсе этого запутанного дела».

Не успели они дочитать последние строчки, как директор поднялась со своего места и властным жестом призвала весь зал к тишине. Ее голос, усиленный акустикой зала, разнесся под сводами:

— Как вам, вероятно, уже стало известно из утренних газет, этой ночью чудесным образом были спасены наши пропавшие первокурсницы. Однако, ввиду чрезвычайных обстоятельств, на какое-то время в школу снова будет введен ограниченный контингент императорской гвардии для обеспечения вашей безопасности. С девочками уже работают опытные психологи и лучшие детективы коронной жандармерии, чтобы установить личности виновных в этих злодеяниях и помочь им вернуться к нормальной жизни. Что касается взрыва, по этому поводу пока что никаких достоверных данных нет, его источник так и не удалось установить. Нам остается лишь возносить молитвы и благодарить богов за это чудесное спасение, и молить их о том, чтобы подобные нападения никогда больше не повторились в стенах нашей школы.

— Получается… все? — спросил Питер, словно обращаясь к самому себе, и его голос прозвучал тихо и растерянно.

— Представляю выражения их тупых лиц, когда единственный их путь к свободе был навечно погребен вместе с ними в этих проклятых подземельях, — мрачно усмехнулся Роджер, откладывая газету.

— Собакам — собачья смерть, — холодно отрезала Гирда, и в ее голубых глазах не было и тени жалости.

— Что-то у меня плохие предчувствия… — Дуглас нервно потер переносицу, глядя куда-то вдаль. — Мне кажется, что еще ничего не закончилось. Что рано мы радуемся.

— Успокойся, дружище, — сказал Питер, хлопая его по плечу и впервые за долгое время улыбаясь открыто и светло. — Мы победили. Теперь можно спокойно учиться, дышать и не вздрагивать от каждого шороха. Мы это сделали.

Кажется, за это время, наполненное тревогами, погонями и мраком подземелий, ребята успели основательно позабыть, что такое простая, беззаботная жизнь. Но теперь, когда буря улеглась, она вернулась к ним — тихая, размеренная, сотканная из мелочей. Они просыпались утром от приглушенного звона колокола, щурясь на бледный свет, лившийся сквозь высокие стрельчатые окна, шли в большой зал на завтрак, где пахло свежим хлебом и топленым маслом. Дальше — уроки, не всегда легкие, не всегда уж очень интересные, но и не уж очень длинные. На скучных лекциях всегда можно было вырвать из тетради оторванный лист бумаги и тихо, пока профессор бубнит у доски, сыграть с соседом во что-нибудь эдакое, что скрашивало тягучие минуты. Именно в один из таких дней Питер, пряча улыбку за раскрытым учебником, показал друзьям, что такое «морской бой» — с прочерченными от руки сетками и маленькими крестиками подбитых кораблей, «крестики-нолики» и как собрать из клетчатого листа бумаги маленький, удивительно далеко летящий «самолетик».

В обеденный перерыв, а иногда прямо и на коротких переменах, пока другие носились по коридорам, они, обложившись пергаментами, торопливо делали домашнее задание, которое вообще-то уже должно было быть готово еще вчера. Бывало и так, что дописывали они его прямо в начале урока, судорожно водя перьями, когда преподаватель уже шел по рядам собирать свитки. Только Дуглас в такие моменты смотрел на них долгим, укоризненным взглядом поверх очков. Он, в отличие от них, делал задание на следующий урок в тот же самый день, когда его получал, методично и аккуратно, лишь иногда отвлекаясь на то, чтобы помочь друзьям с сегодняшним. Часто он, видя их отчаянное положение, просто протягивал им свой раскрытый пергамент и со словами: «Держите, только, ради всех богов, не мешайте мне, и не пишите точь-в-точь, хоть пару слов измените», — отворачивался и занимался своими делами. Делали они так вовсе не потому, что были какими-то неисправимыми лентяями. Они просто хотели получить заслуженный, выстраданный отдых после всей этой бесконечной «работы», и только Дугласу учеба несла искреннюю, ни с чем не сравнимую радость, только он находил в ней тот самый душевный покой, который другие искали в играх и прогулках.

В радость всем без исключения было ходить только на фехтование. В просторном, пропахшем металлом и кожей зале, где звон клинков отскакивал от каменных стен, они были незаменимыми помощниками профессора Бранштейна. Они старались не зазнаваться и по-дружески, где-то с доброй шуткой, где-то с терпеливым показом, объяснять своим одноклассникам и ребятам со своей параллели, как правильно выполнить тот или иной хитрый прием, как ставить блок, как делать выпад. Ребята с их курса за это были им безмерно благодарны и смотрели на них с неподдельным восхищением. На тот момент их и так уже знала добрая половина школы — по различным, множившимся с каждым днем слухам и неоспоримым фактам, ведь именно они в прошлом году спасли школу от жестокой хунты, правда, до этого и сами, под прикрытием, работали на нее. Орден уже второй раз подряд потерпел сокрушительное поражение от четырех каких-то «детей», и никто до конца не знал, кем они являются на самом деле. Профессор им хоть и твердил снова и снова, собрав в своем кабинете: «Всегда будьте начеку. Орден намного могущественнее, чем вы можете себе вообразить. Они имеют своих людей абсолютно везде, и своих врагов они никогда не прощают, а уж тем более не забывают. Помните это». Но ребята просто хотели быть обычными школьниками — хотя бы на короткое время, до лета, пока они снова не вернутся в суровую цитадель или пока снова не произойдет новая, пугающая вспышка их активности.

Как же для них было прекрасно в выходные проснуться пораньше, выйти из сумрачного замка и неспешно гулять по мощеным, петляющим улочкам столичного центра. Часами сидеть на небольших, уютных площадях, расположившихся вокруг величественных храмов и соборов с витражными окнами, вокруг огромных мрачных замков и строгих правительственных зданий из белого камня. Они могли бесцельно бродить в многочисленных широченных парках, которые по своей площади были как небольшой лес, с сотнями неизвестных Питеру деревьев и кустарников, чьи листья отливали серебром, а кроны сплетались в густой шатер, но от этого они не теряли своей загадочной, чуждой красоты. Столицу на две неравные части разделяла огромная, величественная река, чьи воды текли медленно и торжественно, а некоторые районы города располагались на больших и маленьких островках в ее широкой дельте. В городе было огромное количество мостов и набережных, и каждый был уникальным, каждый хранил свою историю, свою седую легенду.

Чего стоят только все шесть знаменитых мостов факультетов. Каждый из них охраняли воплощенные в камне, высеченные с невероятным мастерством тотемные животные каждого факультета, стоявшие по обе стороны моста, на каждом берегу реки. Волки искателей, которые, задрав морды к небу, словно вечно воют на невидимую луну; громадные, мускулистые драконы драконоборцев, разинувшие пасти и уже готовые извергнуть из себя пламя, смотрят каменными глазами прямо на заходящих на мост; верные собаки добродетелей, приветливо виляющие хвостами путникам; скользкие змеи наблюдателей, свернувшиеся в кольца и готовые в любой момент наброситься на каждого идущего; мудрые совы знатоков, расправившие крылья и готовые вот-вот взлететь в небо со своих пьедесталов; ну и вороны чародеев, которые словно присматриваются к каждому прохожему своим цепким, сверлящим взглядом.

Все мосты были разбросаны по разным, порой совершенно неожиданным частям города. Мост Искателей возвышался возле агентства по контролю за внешними землями, и его волки смотрели на восток. Мост Драконоборцев стоял прямо перед массивными воротами казармы золотых грифонов, откуда по утрам доносился хлопот крыльев. Мост Добродетелей был перекинут через канал прямо возле главной городской больницы имени самого великого врача империи, Франциска Фрейя, — он же является и небесным покровителем факультета, как и богиня Афена. Мост Наблюдателей расположен возле главного, мрачноватого здания королевской жандармерии на Коронационном острове — там же, на возвышении, стоял и главный кафедральный собор королевства. Мост Чародеев стоял совсем недалеко от их высокой гильдии, в самом сердце города.

По вечерам, а иногда и заполночь, когда за окнами сгущалась синяя тьма, они собирались в одной из просторных, прогретых камином комнат и весело, беззаботно проводили время.

Спустя примерно месяц этой хрупкой, безмятежной идиллии, одним из таких же тихих вечеров профессор Арчибальд собрал всех второкурсников и старше в общем зале, чтобы сделать им важное объявление. Он поднялся на кафедру, поправил очки, и его голос раскатился под сводами:

— Согласно высочайшему приказу его величества, императора Фридриха Второго, от две тысячи семьсот тридцать второго года, все подданные королевства, начиная с тринадцати лет, должны проходить ежегодную начальную военную подготовку сроком в две недели. Исходя из этого приказа, вы, мои дорогие, уже на следующей неделе будете направлены в военный гарнизон, расположенный под городом. Сейчас я выдам второкурсникам небольшие анкеты, и моя убедительная просьба до конца этой недели их заполнить и сдать лично мне в руки.

После собрания, когда толпа рассосалась, Питер подошел к Алексу и тихо спросил:

— Так это туда вы уезжали в прошлом году?

— Именно, — кивнул тот, усмехаясь каким-то своим воспоминаниям.

— И как там? — осторожно поинтересовался Дуглас, уже предчувствуя недоброе.

— Вполне ничего. Тяжело, конечно, с непривычки, но кормят сытно, да и интересно в целом. Мы в казармах по ночам такое вытворяли, что у дежурных офицеров волосы дыбом вставали… — он мечтательно улыбнулся.

Ребята расселись за длинным дубовым столом в своей комнате и стали сосредоточенно заполнять эти самые анкеты под пристальным, чуть насмешливым присмотром старших друзей.

— Фамилия и имя, — проговаривал Питер, макая перо в чернильницу. — Ну, это пока стандартно. Год рождения… А вот это уже интереснее. Сейчас у нас три тысячи двести четвертый, значит, я родился, по этому времени, в три тысячи сто девяносто первом… Хорошо. «Каким учебным дисциплинам отдаете предпочтение?»

— Тут пиши то, что тебе больше всего нравится, где у тебя успехи больше, — пояснила Кара, заглядывая ему через плечо. — Исходя из этого и из других твоих ответов вас распределят в те или иные рода войск.

— Ну, — Питер посмотрел на друзей, — я тогда фехтование, наверное, и следопытство.

— Стрельба из лука, — подчеркнула у себя Гирда, аккуратно выводя буквы.

— Ну, у меня со всеми предметами неплохо, — начал Дуглас, постукивая пальцем по подбородку, — но пусть будет еще и магия элементарная.

— Ну, а у меня, помимо фехтования, с ремеслом неплохо, — кивнул Роджер.

— Дальше… Факультет. Ну, тут все понятно. Ваша успеваемость, — прочитал Питер, и все стали многозначительно улыбаться.

— Удовлетворительно, — не проговорив, одними губами написал Роджер с кислой миной.

— Хорошо, — сказали Питер и Гирда, переглянувшись.

— Ну, «отлично», естественно, — спокойно сказал Дуглас, и никто не усомнился.

— Увлечения и интересы в свободное от учебы время… хм.

— Да у нас они общие, в общем и целом, — заметила Гирда, откладывая перо. — Гулять и играть.

— «К какому сословию относитесь», — прочитал Дуглас и удивленно моргнул. — Это зачеркнуто.

— Это старый образец бланка, — пояснил Алекс, почесывая затылок. — Раньше дворян сразу в офицеры зачисляли, а теперь нет. Теперь все служат на равных.

— «Участвуете ли вы в жизни школы и факультета», — зачитал Питер. — Это как вообще понимать?

— Пишите, что вы в сборной и укажите свои позиции, — подсказал Гюнтер.

— «Навыки верховой езды». Интересно. Ну, это только у меня и у Дугласа, да?

— Ну, я тоже понемногу учусь, — добавила Гирда, немного покраснев.

— «Ваш приблизительный рост и вес», — на этом моменте ребята немного задумались, прикидывая в уме. — «Ваше отношение к алкоголю и табаку?» Все, не сговариваясь, написали «нейтральное». — «Семейное положение?» Ну… мы все помолвлены, верно?

— Ну да, в общем и целом, — кивнул Роджер, быстро черкнув в графе.

— На этом вроде бы все… — Питер отложил перо и дунул на чернила.

Всю оставшуюся неделю ребята только и делали, что активно, с горящими глазами обсуждали предстоящую службу. Алекс и Гюнтер уже вполголоса разрабатывали сложный, многоступенчатый план, как тайно пронести несколько запечатанных бутылок вина на территорию военной части. А ребята помладше активно, с плохо скрываемым трепетом расспрашивали их, как именно будет проходить эта их первая в жизни военная служба. Те же лишь загадочно отнекивались, усмехались в усы и говорили с притворной легкостью: «Скоро сами все узнаете, не терпится вам».

Глава 2

Наконец, в понедельник, рано утром, когда солнце еще только-только показалось из-за горизонта и окрасило шпили замка в бледно-розовый цвет, они с тяжелыми дорожными сумками в руках стояли у массивных кованых ворот школы. Для того, чтобы учебный процесс не останавливался ни на день, службу проходили по очереди: сначала второй курс, потом третий и так далее, до самых старших. Их, выстроившихся в неровную, гудящую от волнения колонну, как будто под бдительным конвоем, повели через весь просыпающийся город. Всадники в строгой военной форме, с эмблемами императорской гвардии на груди, ехали по бокам колонны, и дробный цокот копыт эхом отдавался от мостовых. Путь был далеко не близкий: порядка двадцати километров без единого перерыва, по пыльным проселочным дорогам и разбитым колеям. Под конец этого изматывающего марша ноги ныли совершенно у всех — тупая, ноющая боль поселилась в икрах, а пыль хрустела на зубах.

Гарнизон представлял из себя обнесенный высоким, заостренным сверху частоколом большой военный лагерь с несколькими наблюдательными вышками по углам. «Да, с инновациями у них явно не очень», — подумал про себя Питер, окидывая взглядом деревянные стены и грубо сколоченные строения.

Как только последний ученик пересек ворота, их сразу же разделили: сначала по факультетам, а потом и по классам, после чего все, разбившись на отдельные, чуть дрожащие от напряжения группы, выстроились на огромном, утоптанном до каменной твердости плацу. Тут, перед замершими шеренгами, встали семь человек — суровые, молчаливые. Один из них, тот, что стоял на невысокой деревянной трибуне позади всех, шагнул вперед.

— Меня зовут Майкл Форбет, я командир этого гарнизона, полковник армии ее величества. — Мужчина, лет сорока, в темных солнцезащитных очках, скрывавших его глаза, в расстегнутой камуфляжной куртке, под которой виднелась таких же цветов майка, плотно облегавшая его широкую грудь. К ткани майки прижимались два металлических жетона на стальной цепочке, тихо позвякивавшие при каждом движении. На голове его сидела темная фуражка с высокой тульей. — На эти две недели я стану вашим вторым отцом — суровым, но справедливым. Так же прошу вас всех учитывать, что на эти две недели вы являетесь солдатами, а не учениками, и спрос с вас будет ровно такой же. Наказания за любой ваш проступок будут такими же, вне зависимости от вашего происхождения. — Он обвел строй тяжелым, почти физически ощутимым взглядом. — Убедительная просьба: до завтрашнего утра, до принесения присяги, ознакомиться с уставом армии. Так как за любое его нарушение я буду нещадно наказывать не только самого провинившегося, но и все подразделение — то есть весь ваш класс. Эти люди, — он кивнул в сторону шестерых других военных, застывших по стойке смирно, — ваши кураторы, и именно они будут следить за неукоснительным исполнением всех моих приказов, да и за каждым вашим шагом тоже. А теперь направляйтесь в свои казармы, вслед за кураторами.

Их казарма стояла где-то посередине, среди шести совершенно одинаковых, длинных приземистых строений. Излишней комфортабельностью они отнюдь не отличались: деревянные, продуваемые сквозняками бараки с двухъярусными кроватями, крошечными шаткими столиками и общей душевой и туалетом, откуда тянуло сыростью и щелочным мылом. Внутри казарма разделялась деревянной перегородкой пополам: в одной части располагались мальчики, в другой — девочки. Куратор, чеканя шаг, построил их перед кроватями и окинул строй холодным, оценивающим взглядом.

— Меня зовут Арнольд Кливс, мое звание — лейтенант, и я буду вашим куратором. — Лицо его покрывала жесткая, колючая щетина, а через правый глаз наискось шел глубокий, побелевший от времени шрам. Да и множество других ссадин и отметин покрывало его далеко не молодое, обветренное лицо старого вояки. Куртка его была застегнута на все пуговицы, до самого ворота — такая же, как и у Форбета. — Не рекомендую нарушать устав и мои приказы. Наказывать буду всех, без исключений и поблажек. А сейчас вы все покажете мне свои сумки для выявления запрещенных вещей.

Этот процесс, нервный и унизительный, занял около получаса. Все стояли в одну линию с открытыми сумками перед собой, и Кливс с помощниками медленно двигался вдоль строя. Изымалось буквально все, кроме самых базовых средств гигиены. Сладости, журналы, игральные карты, крошечные фляжки — все это падало в большой холщовый мешок. Если кто-то осмеливался возмущаться — весь строй немедленно начинал отжиматься от дощатого пола. Больше всего, конечно, возмущались девочки, когда у них безжалостно изымали косметику, зеркальца и прочие милые сердцу безделушки.

— Я… их… сейчас убью, — еле слышно, сквозь плотно сжатые зубы прошипела Гирда, когда после очередного крайне бурного возмущения одной из ее соседок их заставили отжиматься пятьдесят раз. Если кто-то, обессилев, халявил и прогибался, — все безжалостно отжимались по новой. Кто-то без сил падал лицом на доски, их тут же отправляли в санитарную часть. Таких было достаточно. Под конец этого бесконечного досмотра у Питера еле как разгибались руки, налитые свинцовой тяжестью. Особо буйных — такие тоже находились, отчаянные крикуны — отправляли на гауптвахту, что-то вроде холодной и темной тюрьмы. Кливсу помогали военные со званием поменьше, они-то и уводили всех обессиленных и провинившихся прочь со двора. В строю ребят стало процентов на двадцать меньше. Сами друзья, конечно, благодаря своим измененным телам, усталости не чувствовали, однако их руки буквально не слушались после такого изнурительного, многочасового досмотра.

— У вас есть десять минут, чтобы занять койки, после чего мы строем идем на обед! — гаркнул Кливс.

Ребята успели занять соседние кровати. Роджер плюхнулся на верхнюю, а Питер с Дугласом заняли нижние. Гирда же, бросив на них короткий, усталый взгляд, ушла вместе с другими девочками в свою половину казармы.

На обеде кормили весьма неплохо: сытная, густая похлебка, ломоть черного хлеба и горячий, сладкий чай. Конечно, выбор еды был намного скуднее, чем в школе, но качество ее все еще было на достойном уровне. После обеда их всех отправили обратно в казарму — изучать устав. За неукоснительным исполнением этого следили Кливс и его вездесущие помощники, прохаживающиеся между рядами коек. Кто не читал, уставившись в одну точку, — тот отжимался. Чтиво это было, надо признать, весьма занимательным. Там сухо и по-военному четко рассказывалось об обязанностях и неотъемлемых правах военнослужащих. Они имели полное право обжаловать приказ у вышестоящего по званию, однако перед этим были обязаны его выполнить. Тут же перечислялись и виды наказаний: гауптвахта, наряды вне очереди, а за тяжкие провинности применялись даже суровые телесные наказания — вплоть до ударов плетью по голой спине. Категорически запрещались любые азартные игры и алкоголь.

Когда настал вечер, всю казарму снова строем повели на плац — для торжественной дачи присяги и распределения. Собрали буквально всех прибывших, никого не забыв. Процедура эта, торжественная и монотонная, длилась до позднего вечера, у большинства ребят нещадно затекали ноги, и они украдкой, стараясь оставаться незамеченными, переступали с места на место. Первым из друзей вызвали Питера. Он, чувствуя, как забилось сердце, вышел из строя и направился к трибуне, за которой стоял сам полковник Форбет. Он, глядя прямо перед собой, твердым голосом произнес клятву верности короне и принял присягу. После чего ему выдали его погоны рекрута и, к его огромной радости, распределили в инфантерию — конные войска. Он направился к столу, где сидел, судя по всему, командующий этим подразделением в гарнизоне, крепко пожал ему руку и получил свой комплект парадной формы: штаны и китель белого цвета с позолоченными пуговицами, сверкавшими в свете факелов, сапоги и фуражка все тех же цветов, черный кожаный ремень с тяжелой позолоченной бляшкой. Фуражка белого цвета была украшена эмблемой герба конных войск — всадник на вздыбленном коне с занесенной для удара саблей. Эту самую саблю мальчику тоже выдали, с изящными белыми ножнами, покрытыми золотой гравировкой. Так же ему, как и всем остальным, выдали два одинаковых металлических жетона: с одной стороны были выбиты фамилия и имя, группа крови, род войск, номер части; с обратной стороны информация дублировалась, холодная сталь на коже. Помимо парадной ему так же выдали еще и полностью зеленый, грубый комплект одежды с простой кепкой — видимо, для повседневного ношения.

Дугласа распределили туда же, в кавалерию, но в тяжелую бронированную конницу — видимо, из-за его крепкого, атлетичного телосложения. Его груз был куда тяжелее: ему, как и другим в его комплекте, выдали тяжелые, громоздкие доспехи, и помогали отнести их в казарму рядовые солдаты. Роджера, к его удивлению, отправили в инженерный корпус, а Гирду — в стрелковую часть, что вполне соответствовало ее талантам.

Закончили они только к самому вечеру, так что после короткого ужина они, совершенно измотанные, сразу пошли спать в свои казармы. Они пожелали друг другу спокойной ночи, убрали далеко, на самое дно чемоданов, смятую школьную форму. На стенды, что стояли возле каждой кровати, они аккуратно повесили «специальную» форму, а повседневную, так как она была из обычной, мнущейся ткани, сложили поверх школьной в чемоданы.

Ничто, казалось бы, не предвещало беды. Однако кому-то из новобранцев взбрело в голову перед сном тихо поболтать с соседом, и когда лейтенант Кливс, ступая совершенно бесшумно, проходил мимо их кровати, он резко, с остервенением дунул в свисток. Пронзительная, режущая ухо трель разорвала тишину. От этого звука проснулась, вскочив на ноги, вся казарма. Он криком приказал всем немедленно встать, одеваться и застилать кровати. Сразу же, без всякой жалости, включился ослепительный свет. Сонные, дезориентированные ученики не сразу даже поняли, что произошло.

И теперь они стояли — каждый возле своей кровати, в мешковатой зеленой форме. Большинство были очень сонные, покачивались и еле как стояли на ногах. Кливс и его безмолвные помощники ходили по проходу с длинной металлической линейкой и дотошно проверяли, нет ли малейших складок на одеяле. Если таковые находились, он одним резким движением скидывал все постельное белье и матрац на пол и заставлял сонного, дрожащего школьника по новой, идеально ровно ее заправлять. Некоторые не выдерживали и тихо плакали, особенно девочки, но полковник не обращал на мокрые дорожки на их щеках ровным счетом никакого внимания. Эта пытка продолжалась около двух часов; другие в это время, пока полковник и его помощники отворачивались, в лихорадочной спешке разглаживали ладонями складки на своих одеялах. После этого он, обведя строй ледяным взглядом, сказал:

— Надеюсь, все уяснили, что во время отбоя надо спать. Но чтобы это знание окончательно закрепилось в ваших недалеких головах, мы поиграем в одну интересную игру. Мне про нее рассказал один мой друг, агент во внешних землях. Он там работает в местной армии. Она называется «три скрипа». Как только я командую «отбой», вы все должны просто-напросто заснуть. Но если я слышу, что ваша кровать скрипит, — он сделал театральную паузу, — я во весь голос начинаю отсчет, и как только я говорю «три», мы повторяем эту прекрасную процедуру, что только что была.

Все уже и не думали высказывать недовольство. На бледных, осунувшихся лицах других ребят читалось лишь глухое, беспросветное отчаяние. Конечно, Питеру, Роджеру и Дугласу сон был нужен не так остро, как обычным людям. Для них не спать одни или даже несколько суток было вполне легко — измененная нервная система их более не беспокоила. А вот остальные…

Как только все, стараясь не дышать, улеглись в кровати, прозвучало громогласное «ОТБОЙ». И не прошло и двух минут, как полковник, стоя в центре прохода, крикнул: «Один!» — и почти сразу же, без паузы: «Два… ТРИ!» Процедура повторилась: ребята встали, оделись и заправили кровати. Все это безумное веселье продолжалось примерно до пяти утра, когда уже все до единого от недостатка сил, как только касались головой подушки, проваливались в черный сон. Но счастье продлилось недолго. Уже через час, когда за окнами только начало сереть, снова прозвучала команда «ПОДЪЕМ». Все уже чисто инстинктивно вскочили, оделись, заправили кровать. Многие, с помутненным от усталости рассудком, решили, что они снова «проиграли» в этой веселой игре. Но полковник лишь запрокинул голову и от души засмеялся, а потом, отсмеявшись, спросил почти ласково:

— А как же душ?

Все, чертыхаясь, снова разделись и поплелись по уборным — умываться, чистить зубы и мыться, так как тем проклятым вечером им было совсем не до этого. После этого их, еле переставляющих ноги, строем повели на завтрак. На Гирде не было лица. Она, бледная как полотно, даже не поздоровалась с ребятами — просто молча села к ним за стол и начала медленно, через силу, есть овсяную кашу. Они понимали ее физическое и моральное состояние и мудро решили не беспокоить ее расспросами. Хорошо подкрепившись, все, уже без тени былого воодушевления, с тяжелым, тревожным чувством ждали, что будет дальше.

А дальше их всех строем повели на плац и дали очень простое и одновременно убийственно сложное задание: бег на пять километров вокруг гарнизона. Уже не было ни вздохов отчаяния, ни жалобных взвываний, ни приглушенного ропота — не было ничего. Только тишина и тяжелое, обреченное дыхание. Прозвучала резкая, как удар хлыста, команда: «Напра-во! Шагом марш!» — и все, чуть запнувшись, нестройной толпой потопали к воротам.

— Нет-нет-нет, — сказал вдруг Кливс, и в его голосе прорезалась почти издевательская, тягучая усмешка. — Это что такое? Ах да… вы же маршировать совершенно не умеете. Это надо в срочном порядке исправлять.

Колонна мгновенно остановилась, споткнувшись сама о себя.

— Объясняю и показываю один раз, — отчеканил он, щелкнув каблуками. — Кисть правой руки — выше пряжки пояса на ширину ладони и на расстоянии ладони от тела. Носок оттянут вниз, на высоте пятнадцати сантиметров от земли. Расстояние между ногами — семьдесят сантиметров. Вторая рука оттянута назад до отказа в плечевом суставе. Запомнили? Повторять не буду.

И тут началось. Сонные, измотанные ученики едва ли запомнили хоть половину из того, что сказал лейтенант, но выбора не было. Началась так называемая строевая подготовка, которая с переменным, но весьма скромным успехом продлилась до самого обеда. Солнце уже поднялось высоко и пекло нещадно, пот заливал глаза, а Кливс все ходил между рядами, поправлял локти, дергал за рукава и рявкал в уши. Во время этого «прекрасного» занятия они разучивали различные старинные армейские песни и, что было самым важным, — имперский гимн, который полагалось выкрикивать во всю глотку. Не у всех и далеко не сразу, но, как сухо выразился Кливс, «что-то отдаленно похожее на марш» у них все же стало получаться. Все так же маршем, под завывания одной из песен — для закрепления результата, — они и отправились на обед.

— Я думала, тяжело убивать монстров, — наконец заговорила Гирда, с трудом поднося ложку ко рту. — А оказывается, куда сложнее не скрипеть кроватью и научиться «правильно» ходить…

— Я уверен, дальше будет лучше, — приободрил ее Питер и тихонько, под столом, обнял за плечи.

— Кливс хочет нас убить, — продолжила она, и ее голос прозвучал глухо и обреченно. — Причем делать он это намерен долго и мучительно. С особой жестокостью.

— Как говорят у нас, в моем мире: все, что тебя не убивает, делает тебя сильнее.

Она улыбнулась, но в улыбке этой сквозила безмерная усталость.

— Тебе-то легко говорить, ты вообще не устаешь.

— Мои не разгибающиеся руки с тобой категорически не согласятся, — возразил он, демонстрируя, как пальцы до сих пор мелко подрагивают.

— А у меня болит все тело, от кончиков пальцев на ногах до макушки, — простонала она. — Даже волосы, кажется, болят.

— Ну все, хватит жаловаться, — вмешался Роджер, уплетая похлебку за обе щеки. — Ты же клинок. Что бы сказал профессор Арчибальд, если бы увидел тебя такой?

— Он бы сказал этому садисту гонять нас еще сильнее, — слабо усмехнулась Гирда, — и в первую очередь меня.

Все, не сдержавшись, посмеялись, и напряжение на миг отступило.

После обеда им было объявлено, что все они отправляются по своим полкам и корпусам и им следует немедленно переодеться. Все несказанно этому обрадовались — хотя бы на время сменить обстановку.

— Хоть немного отдохнем от этого сумасшедшего, — шепотом сказала им Гирда, когда они брели в казарму.

Питер и Дуглас, как и еще примерно десять мальчиков из их казармы, вышли из барака, и вид их был просто великолепен. На них засматривались абсолютно все девочки из их класса и параллелей. Белая форма с добавлением строгого черного и сияющего золотого цветов сидела идеально, подчеркивая выправку.

— Настоящий офицер, — сказала Гирда и, привстав на цыпочки, поцеловала его в щеку.

Ее же форма была почти полностью из плотной, матово поблескивающей кожи — примерно как школьная и игровая в одном флаконе. Отличало ее добавление длинного плаща с глубоким капюшоном, ниспадавшего до пят. На спине плаща красовался вышитый серебряной нитью герб «Застрельной дивизии» — скрещенные стрелы над натянутым луком. За спиной висел полный колчан со стрелами, на поясе — ножны с небольшим, но грозным кинжалом. Лук же, выданный ей, был почти с нее ростом, изогнутый и тугой.

Роджер выглядел примерно как рабочий с какой-нибудь дальней стройки. Штаны из невероятно плотной ткани на широких подтяжках, тяжелый пояс с множеством инструментов в кожаных чехлах, прочная рабочая роба и круглая каска поверх легкой жилетки. Все в строгих камуфляжных цветах.

Кое-как они с Дугласом добрались до конюшни — длинного приземистого строения, откуда тянуло теплом животных и сеном. Там их уже ждали другие ученики, всего собралось человек пятьдесят, и подполковник. Питер, напрягая память, кое-как уже научился по погонам распознавать, кто перед тобой стоит.

— Мы с вами еще не успели познакомиться, — начал он, прохаживаясь перед строем. — Я подполковник Андерсон, командующий инфантерией в этом гарнизоне. Каждую вторую половину дня эти две недели вы будете проводить под моим командованием. Я настроен сделать из вас настоящих профессиональных наездников и воинов. Вы будете учиться не просто скакать на лошади, но и эффективно воевать верхом. Эти две недели вашим основным оружием будет сабля. — Он вытащил из ножен клинок и показал его строю. — В меру искривленный, не длинный и не короткий — лучшее, на мой взгляд, оружие для всадника. Нашим тяжеловесам, — он кивнул в сторону Дугласа и еще нескольких крепких ребят, — орудовать придется привычным для них мечом. Но сегодня я намерен лишь проверить ваши навыки верховой езды. Вы попали ко мне только потому, что отметили в анкете, что уже умеете ездить верхом, и я намерен лично проверить, насколько это правдиво.

Он повел их в большую конюшню. Запах там стоял неописуемый: густой, теплый аромат свежего сена, смешанный с резковатым духом конского пота и навоза. Питеру сразу приглянулся один жеребец — вороной, с блестящей шкурой, очень похожий на его собственного. Он словно смотрел на мальчика своими бездонными, умными темными глазами. Питер неспешно подошел к нему с протянутой рукой, раскрытой ладонью вверх.

— Будем дружить? Меня зовут Питер, а тебя?

Он аккуратно дотронулся до теплого, бархатистого лба коня. Тот не высказал никакой агрессии — лишь тихо фыркнул и чуть склонил голову набок. После этого мальчик медленно прошелся ладонью по его густой, жестковатой гриве.

— Покатаешь меня сегодня? Я обещаю, что буду аккуратен.

Он взял тяжелое кожаное седло, пододвинул небольшую деревянную лесенку и, действуя осторожно и плавно, закрепил его на спине коня.

— Осталась маленькая, не очень приятная часть — поводья. Я клянусь, что буду тянуть тебя за них не сильно, договорились?

Конь не с первого раза, мотая головой и переступая с ноги на ногу, но все же согласился на эту операцию. Питер с этой задачей справился быстрее всех остальных. Вокруг него творился настоящий хаос: кого-то лошади пытались укусить за плечо, кого-то — с размаху лягнуть, да так, что те в своей белоснежной форме кубарем летели в грязь. Но в течение получаса все так или иначе справились с этой нелегкой задачей. Дугласу пришлось, конечно, тяжелее всех: ему в полном доспехе приходилось надевать тяжеленную броню еще и на лошадь, что ей, по понятным причинам, не очень-то и нравилось. Конь Дугласа нервно всхрапывал и бил копытом.

Питера еще в том году научил этой нехитрой науке их старый конюх, Ганс. Он говорил, что с лошадью надо обязательно общаться, тихо и спокойно, — так она будет гораздо больше тебе доверять. Андерсон лишь прохаживался между рядами и скептически усмехался с потуг некоторых сослуживцев Питера.

— Ты хочешь его оседлать или покалечить? М-да… ты вообще в первый раз видишь коня? Вот молодец, теперь в таком виде и будешь тренироваться.

Когда он наконец подошел к Питеру, у которого все уже было готово, он лишь сдержанно кивнул.

— Прекрасно, рекрут. Как ваша фамилия?

— Кормак, сер.

— Что-то знакомое… твой отец, часом, не работает в агентстве?

— Все верно, сер.

— Пересекался с ним пару раз по службе. Хороший человек, да и сын, я смотрю, у него что надо. — Он хлопнул коня по крупу. — Его зовут Шустрик. Очень резвый жеребец, но не очень послушный, с характером. Я удивлен, как ты с первого раза так с ним поладил.

— Я просто… говорил с ним.

— Говорил? — он улыбнулся. — Обычно только друиды разговаривают с животными, но ты на них явно не похож. Ну да ладно, расскажу об этом сержанту Вудмарку, это его конь. Может, ему эта тактика тоже поможет.

Наконец, когда все в той или иной степени справились с поставленной задачей, они повели лошадей на полигон, который находился сразу за конюшнями. На нем располагались различные глубокие ямы, высокие деревянные заборы и иные грозные препятствия, а также грубые манекены, разбросанные по всей площадке в хаотичном порядке.

— Сегодня наша задача предельно простая, — объявил Андерсон, и в его голосе прозвучала легкая ирония. — Вы должны просто проскакать по определенному маршруту, желательно в процессе этого не упасть с лошади. Первым будет… Кормак.

— Я, сер? — Питер удивленно поднял брови.

— Да, вы, рекрут. Мне показалось, что вы уже знаете толк в этом деле. Продемонстрируйте свои знания своим сослуживцам. Начинаете вы вот здесь, преодолеваете холм, за ним — глубокий ров, дальше по маршруту несколько заборов разной высоты, ну, а в конце скачете рысью до нас. Все предельно просто.

До этого Питер лишь преодолевал расстояние от города до дома, да и то по ровным дорогам, а тут надо было перепрыгивать через настоящие препятствия. Дуглас лишь приободряюще похлопал его по плечу. Делать было нечего. Он залез на коня, в голове отчаянно помолился всем богам сразу и хлопком по теплой шее дал команду Шустрику к началу движения. К большому удивлению Питера, лошадь сразу сорвалась в галоп, по инерции частично откинув его назад, на спину. Чуть-чуть замедлить скакуна мальчику удалось лишь когда они приблизились к самой вершине холма. Он сильнее сжал поводья и в этот момент судорожно думал: додумается ли лошадь сама перепрыгнуть через ров или нужен какой-то условный сигнал? Да, надо было спрашивать об этом у Андерсона раньше. Когда они вплотную приблизились к яме, Питер, как будто чисто инстинктивно, толкнул коня по бокам ногами. Он не знал, воспринял ли конь это как сигнал к прыжку, прыгнул ли из-за испуга или это было простое совпадение, но, оттолкнувшись мощными копытами от земли, Шустрик взлетел в воздух. В этот момент мальчик перестал соприкасаться с седлом, а лишь отчаянно, до побелевших костяшек, держался за поводья, а сердце его перестало биться. Приземлились они чуть дальше метра от края препятствия, и конь, не сбавляя темпа, помчал дальше. Был крутой поворот — мальчик чуть-чуть потянул за левое поводье, и конь послушно повернул в нужную сторону. Дальше на их пути располагались три части забора разной высоты, и самая высокая из них вздымалась почти в несколько метров. Сердце забилось с утроенной силой. Он уже не отдавал отчета своим действиям: удар ногами — прыжок, и почти сразу второй; не успели приземлиться, и уже надо делать третий, самый высокий — и… Если бы не поводья, он бы полетел спиной в грязь с высоты выше собственного роста. Ноги кое-как зацепились за стремена, и тут — резкое, жесткое приземление. От неприятного ощущения соударения о седло он сразу сначала и не понял, упал он или остался верхом, но когда перед его глазами предстал очередной приюлежающийся поворот, он все понял. Легкое движение рукой — и он выходит на финишную прямую. У него как будто случился внезапный, оглушительный прилив храбрости. Он крикнул «Но!», ударил поводьями, и конь, что было сил, рванул к стремительно приближающимся фигурам подполковника и учеников. Он резко дернул поводья на себя, и конь почти так же резко остановился, так что мальчик по инерции влетел носом прямо в его густую, пахнущую сеном гриву. Прозвучали громкие овации и одобрительный, лихой свист. Когда он слез с коня, то от головокружения чуть не упал лицом в грязь, но его вовремя подстраховал крепкой рукой улыбающийся Дуглас. И тут он услышал приближающиеся аплодисменты — это, к великому удивлению мальчика, по полигону к ним приближался сам Форбет, начальник гарнизона.

— Не зря я решил начать осмотр именно с этого места, — сказал он, подходя ближе. — Это было потрясающе, рекрут. Как ваша фамилия? — Он протянул Питеру руку.

— Кормак, сер, — тяжело дыша, выдохнул он, еще не успев восстановить сбившееся дыхание.

— Вас ждет большое будущее. Подполковник, — он повернулся к Андерсону, — прошу вас, докладывайте мне об успехах этого юноши. Если так пойдет и дальше… я ни на что не намекаю, — он скупо улыбнулся, — но, возможно, вас ждет очень скорое повышение.

— Конечно, сер, непременно, — по-военному коротко ответил Андерсон.

— Ладно, мне надо еще много кого проверить. Удачи вам всем.

Он приложил правую руку к виску — это называлось «отдать честь», об этой процедуре было подробно написано в уставе, и все поступили точно так же.

— Что ж, продолжим, — сказал подполковник, когда Форбет отошел.

Лишь около половины из оставшихся сослуживцев Питера с первого раза прошли полосу препятствий. У кого-то лошадь резко останавливалась перед преградой и вставала на дыбы, после чего незадачливый всадник либо кое-как удерживался в седле, либо с глухим стоном падал — спиной, боком, плашмя в пыль. Кого-то лошадь перекидывала через преграду лицом вперед, и те кубарем катились по земле.

— Те, кто справился с испытанием с первого раза, и те, кто получил серьезные травмы, могут идти и заниматься своими делами до ужина. Только не забудьте снять все снаряжение с лошадей, почистить их и покормить. А остальные… — он обвел строй тяжелым взглядом, — остаются со мной. Будем пытаться дальше. Хоть до утра, но вы пройдете эту чертову полосу или сломаете себе шею. Выбирайте сами.

На этих словах Питер и Дуглас, чувствуя огромное облегчение, повели своих лошадей обратно в конюшни. Они сняли тяжелые седла, отстегнули поводья, взяли жесткие щетки и принялись тщательно чистить разгоряченных скакунов. Те это по достоинству оценили; Шустрик, довольно фыркая, своим шершавым, теплым языком пытался пару раз облизать Питеру лицо, но тот мастерски уворачивался от этих проявлений лошадиной нежности. С полигона до сих пор доносились разъяренные крики Андерсона, тяжелые звуки падений и сдавленные стоны. Напоследок они скормили лошадям по спелому яблоку, насыпали в кормушки овса и с чистой совестью направились в казарму.

Кроме них и еще пары человек, которые, тихо переговариваясь, сидели на дальних койках, в казарме никого не было. Питер, кряхтя, помог другу снять тяжелые, громоздкие доспехи — лязг металла гулко разнесся по пустому бараку. Они переоделись в повседневную зеленую форму, пропахшую сукном и старой пылью, и начали лениво думать, чем бы им занять внезапно образовавшееся свободное время. Дуглас, как всегда, настаивал на изучении устава, стопка которого лежала у него на тумбочке. Питер же, с хитрым прищуром, предложил сыграть в карты, которые он предусмотрительно припрятал в глубине сложенной одежды, засунув колоду в носок.

— В уставе черным по белому прописано, что азартные игры строжайше запрещены, — наставительно произнес Дуглас, раскрывая книгу. — Наказание — сутки гауптвахты или три наряда вне очереди.

— Ты уверен, что Кливс вообще знает, что такое карты? — с сомнением возразил Питер, тасуя потертые прямоугольники.

— Ну, про эту гадкую игру он же знает. Лучше не рисковать.

— Ладно, читай свой устав, а я, пожалуй, пойду прогуляюсь, проветрюсь немного.

На этом коротком, но дружеском разногласии и порешили. Выйдя из душного барака, мальчик сразу же попал на огромный, идеально утоптанный плац, размером с футбольное поле, не меньше. Плац был почти полностью расчерчен белыми линиями на квадраты, и каждый такой «блок» обозначался определенным, выведенным через трафарет знаком: лук, молоток, лошадь — несложно было догадаться, что так обозначались места сбора определенных подразделений. Но некоторые символы оставались ему совершенно непонятны: какие-то блоки были перечеркнуты вертикальными полосами, какие-то — горизонтальными, и так далее. «Наверняка в уставе про это подробно написано, — подумал он, вздохнув, — но скучных книжек Питеру и в школе хватало с лихвой.

Слева от длинного ряда казарм стояла приземистая столовая, из труб которой уже вился легкий дымок. Если пройти между ними, то попадешь аккурат к конюшням, за которыми располагался полигон. А что находилось в других, еще не изведанных им местах, пока что оставалось для мальчика загадкой, и он, движимый любопытством, решил это выяснить. Для начала он отправился разведывать правую сторону от казарм. По большому красному кресту, который он увидел над одной из дверей, можно было безошибочно понять, что это медицинская часть. Он уже хотел было повернуть обратно, но услышал какой-то странный, ритмичный звук — глухие, тяжелые удары металла, — который исходил откуда-то из закоулка между торцом казармы и лазаретом. Туда он и направился.

Звук доносился из широких, приземистых ангаров, тяжелые деревянные двери которых были небрежно приоткрыты. Внутри, в полумраке, он увидел различные станки, массивные верстаки, закопченные плавильные печи и целые груды металлической стружки под ногами. «Похоже, здесь что-то вроде мастерской», — решил он и двинулся дальше, вдоль стены. Внезапно перед его глазами возникло нечто невероятное: огромная деревянная башня на колесах, почти в два человеческих роста, чья заостренная вершина возвышалась над крышей крайнего цеха. Оказывается, справа от их кавалерийского полигона располагался еще один — инженерного корпуса. Он увидел знакомое лицо: Роджер и еще какой-то щуплый мальчик, обливаясь потом, тащили огромное деревянное колесо к той самой башне. На полигоне копошилось порядка тридцати человек, и все они, как муравьи, были заняты исключительно этой громоздкой конструкцией: кто-то с остервенением забивал гвозди, кто-то пытался подложить под нее деревянную доску, кто-то тащил новые колеса, кто-то снимал старые, а потом, почесав затылок, снова одевал. Похоже, она была учебной, и они просто до седьмого пота учились ее обслуживать.

Вернувшись на плац, Питер предпринял еще одну вылазку — на этот раз в противоположную от казарм сторону. Прямо перед ними, на другом, дальнем краю плаца, стояло одно огромное, монументальное здание из серого камня, на фасаде которого большими выцветшими буквами было выведено: «Административный корпус». «Похоже, это здание командования всем гарнизоном», — промелькнуло в голове у мальчика. Вдруг прямо из тяжелых двойных дверей, с металлической чашкой в одной руке и дымящейся сигаретой в другой, вразвалочку вышел лейтенант Кливс. Его взгляд мгновенно, словно коршун на добычу, упал на одинокую фигуру рекрута.

— Рекрут, как ваша фамилия?

— Кормак, сер, — Питер вытянулся по стойке смирно и отдал честь, чувствуя, как горло внезапно пересохло.

— Вы вообще в курсе, что рекрутам строжайше запрещено ходить по гарнизону в одиночку?

— Никак нет, сер.

— Устав, значит, не читали?

— Читал, сер, запамятовал просто… — соврал Питер, стараясь, чтобы голос звучал как можно увереннее.

Полковник медленно, с наслаждением сделал глубокую затяжку и выпустил струю дыма в сторону. Его губы тронула нехорошая улыбка.

— А еще и врете.

— Никак нет, сер, — не моргнув глазом, продолжил гнуть свое Питер. — Разрешите вернуться в казарму, освежить свои знания.

— Ну, то, что вы его не читали, это я, допустим, еще мог бы вам простить, — протянул Кливс, стряхивая пепел на землю. — А вот лгать мне не стоило. Пойдемте-ка за мной, рекрут, у меня есть другая идея по поводу вашего досуга.

Он, не оборачиваясь, направился в сторону казарм. Питеру оставалось только, сглатывая ком в горле, гадать, какое изощренное наказание подберет для него этот изобретательный садист. Они прошли мимо строя бараков и подошли к столовой. Кливс щелчком отправил окурок на плац, зашел внутрь и сразу же, не сбавляя шага, прошагал на кухню. Питер, чуть замявшись, последовал за ним. Там, в клубах пара и чаду, в поте лица готовили им ужин девочки-добродетельницы, их лица раскраснелись от жара. Полковник подошел к высокой сухой женщине с поварешкой в руке, которая пристально, словно надзиратель, следила за их работой.

— Лейтенант Брэд, я тут привел к вам заблудшую душу, — громогласно объявил Кливс. — Гулял по гарнизону в одиночку, нарушал устав. Найдите ему работу до самого ужина.

— Так точно, полковник, — кивнула она, вытирая руки о фартук. — Работа у нас всегда найдется, от желающих помочь отбоя нет.

Полковник, явно довольный собой, улыбнулся, по-свойски взял со стола ломоть хлеба, макнул его в соусник, и удалился по своим делам.

— Ну что, рекрут, как фамилия? — сухо спросила лейтенант Брэд.

— Кормак, се… мем. — Он запнулся на полуслове и снова отдал честь.

— Какие войска?

— Инфантерия, мем.

— Андерсон, значит, как всегда, над вами смиловался, отпустил пораньше, а вы его так подводите. Пошли за мной.

Она повела его сквозь жаркую, заставленную котлами кухню к дальней двери с облупившейся надписью «Склад». За ней, в сыром полумраке, две запыхавшиеся девочки в таких же зеленых робах сидели на ведрах и безо всякого энтузиазма начищали горы картошки.

— Кетти, Маргарет, идите-ка отдохните немного, я вам подмогу привела, — объявила Брэд. — Гусара самого настоящего, конника.

Похоже, они этому факту несказанно обрадовались: одна так вообще с облегчением швырнула недочищенную картофелину на землю.

— Вот, — одна из девочек, улыбнувшись, протянула ему затупленный нож. — Надо дочистить этот мешок и еще один, вон там, в углу. Развлекайся.

— Ну, вы же сюда еще вернетесь? — с плохо скрываемой надеждой спросил он, оглядывая гору картошки.

— Да, непременно… — со смешком бросила вторая, захлопывая за собой дверь.

— Вот черт, — выдохнул он в пустоту, сел на перевернутое ведро, немного подумал о бренности бытия и, взяв себя в руки, начал остервенело начищать злосчастный картофель.

«Да… надо было все-таки остаться с Дугласом в казарме, почитать этот чертов устав, — корил он себя, заканчивая с первым мешком, на что у него ушло около часа монотонной, вызывающей зевоту работы. — Сейчас бы сидел себе спокойно, отдыхал. А я…» Он перевел взгляд на второй, еще не тронутый мешок.

— Еще целый мешок… — он мысленно вздохнул, чувствуя, что начинает потихоньку сходить с ума от запаха сырой земли и бесконечного мелькания картофельной кожуры.

До самого ужина он безвылазно просидел на этом пыльном складе, чистя картошку одну за одной. Он уже готов был лезть на стену от этой однообразной работы, когда в дверном проеме показалась лейтенант Брэд.

— Ужин через пять минут, Кормак. Можете идти в зал, занимать место. Свое вы честно отработали.

— Так точно, мем, — с нескрываемым облегчением выдохнул он, поднялся и по привычке размял суставы и спину — хоть они у него и не болели, старая привычка тела никуда не делась.

Он сразу же занял их любимый стол у окна, и через несколько минут в столовую шумной, галдящей толпой повалил весь гарнизон. Он сходу приметил друзей в людском потоке и замахал им рукой.

— Где ты пропадал? — спросила Гирда, присаживаясь рядом и ставя поднос.

— Картошку чистил… — с кислой миной признался Питер.

Роджер и Дуглас, переглянувшись, прыснули со смеху.

— Ну как, хорошо погулял? — ехидно спросил первый, накалывая сосиску.

— А ты как, колеса потаскал? — не остался в долгу он.

— А, так ты меня видел! Ну, мы не только этим занимались, — Роджер довольно откинулся на спинку стула. — Каждый по очереди выполнял самые разные операции. Завтра подполковник пообещал прикатить нам настоящий осадный таран. Будем с ним работать, представляешь?

— А ты, Гирда, как прошла твоя стрелковая подготовка? — перевел тему Питер.

— Отлично, — она наконец-то заулыбалась. — Мы просто стреляли, по движущимся мишеням, по стационарным, по внезапно выпрыгивающим из кустов, на ходу. В общем, какое-никакое разнообразие было, не просто строем ходить.

На ужин в тот день давали дымящуюся вареную картошку с жирными, лопнувшими сосисками. От одного вида горы картофеля, залившей тарелку, мальчику стало плохо. Он героически съел сосиску и решительно отодвинул тарелку.

— Я как-то… наелся.

Все громко засмеялись. С полупустым, обиженно урчащим желудком Питер и друзья направились в казармы. Перед отбоем все быстро, стараясь не толкаться, сходили в душ и, не сговариваясь, тихо направились по постелям. Похоже, все намертво усвоили вчерашний урок: никто уже не разговаривал и даже скрипеть старался так, чтобы не дай боги не разбудить спящего дракона в лице Кливса.

Следующий день в гарнизоне начался на удивление спокойно. Утром Кливс, бодрый и злой, вывел всех на долгую, выматывающую пробежку, и только потом, мокрых от пота, их погнали сначала в душ, а потом уже на завтрак — одними из последних. Но от этого они ничего не потеряли: еда была, хоть и слегка остывшая, но есть ее было можно, а главное — народу в столовой было в разы меньше. После завтрака их повели в ранее не исследованную Питером часть гарнизона — далеко за административный комплекс. Там, на вытоптанной площадке, скрытой от глаз, находился очередной полигон. Это было очень похоже на пресловутую полосу препятствий, только казалась она еще более коварной и замысловатой.

— Итак, бойцы, — начал Кливс, прохаживаясь перед замершим строем, — сегодня мы будем всеми правдами и неправдами укреплять ваши далеко не идеальные физические способности. Вам предстоит на время преодолеть стандартную полосу с различными преградами. Сначала вы должны по-пластунски, ползком, как змеи, преодолеть вот эту конструкцию с настоящей колючей проволокой. — Он указал на ряды заграждений. — Вы быстро научитесь не поднимать свою пятую точку, если не хотите потом ходить в туалет всю оставшуюся жизнь стоя. Дальше, прыжками через колеса, идете к стенке с перекладинами. Забираетесь на самый верх и без страха прыгаете вниз, на обе ноги. Потом очередная колючая проволока, идете, выбирая степень приседа, разомнете свои колени. Дальше — широкий прыжок через яму; в нее, кстати, я не так давно, извиняюсь за подробность, справил малую нужду, так что крайне не рекомендую в нее падать. В самом конце — горизонтальная перекладина над грязью. Как настоящие приматы, ручками перебираетесь по ней до самого финиша. Кто спустится раньше времени, будет отжиматься до тех пор, пока не рухнет в обморок. Всем все ясно?

Прозвучало дружное, громогласное «Так точно, сер!».

— Начнем с левого края.

Первая девочка, то и дело взвизгивая от страха и цепляясь волосами за проволоку, кое-как преодолела первый этап, потом запнулась о ребро колеса и с глухим стуком рухнула лицом прямо на металлический обод второго.

— М-да… Идите в медпункт, Каролина, — устало махнул рукой Кливс.

Девочка, всхлипывая, кое-как поднялась, схватилась за разбитый нос и, шатаясь, удалилась с площадки, оставляя за собой капли крови на утоптанной земле.

— Продолжим наш внеочередной съезд инвалидов, — с мрачной иронией процедил Кливс.

Второй мальчик продвинулся куда дальше, даже вызвав скупые одобрительные кивки, но когда, оттолкнувшись изо всех сил, начал перепрыгивать яму, не удержал равновесие и с размаху, прямо спиной, рухнул в мутную жижу на дне.

— Карл, ты там живой?! — крикнул Кливс, заглядывая в яму.

— Да… — донеслось снизу.

— Жаль. Вытащите этого бедолагу, и перейдем к следующему.

Третья девочка в момент прыжка в последний момент отчаянно занервничала, дернулась, из-за чего сорвалась и, упав на бок, с громким треском повредила лодыжку.

— Да что ж вы такие стеклянные-то?! — взревел Кливс. — Кто следующий?

Очередь дошла до Питера.

— Кормак, — полковник скупо, но уже почти по-отечески, улыбнулся. — Посмотрим, рекрут. Надеюсь, вы так же хорошо пройдете эту полосу, как нарушаете устав.

Питер, не тратя времени, решительно рухнул на землю и быстро, словно ящерица, преодолел первое испытание, ни разу даже не зацепив проволоку. С колесами тоже никаких проблем не возникло — он пронесся между ними, едва касаясь земли. На стену взобрался, как обезьяна, за несколько секунд и без малейших промедлений спрыгнул вниз, приземлившись на полусогнутые ноги. Без всяких проблем, вовремя пригибаясь и выпрямляясь, преодолел очередную колючую проволоку, перепрыгнул яму с внушительным запасом, оставив за собой еще полметра чистой земли, и без промедлений, быстро перебирая руками, дошел до финиша. Отряхиваясь, он обернулся.

Кливс смотрел на него широко раскрытыми, удивленными глазами.

— Боги, Кормак, меньше минуты! Да это… не побоюсь сказать, что это новый рекорд, для первых-то попыток так точно. Как так?!

— Каши много ем, сер, — Питер широко улыбнулся, а в мыслях горячо поблагодарил профессора Арчибальда за то, что тот заставлял их проходить почти такие же полосы еще летом и отдельно позаботился об их запредельной физической подготовке.

Почти весь строй молча вытаращился на него изумленными глазами. Процесс этот был весьма комичный и пошел дальше своим чередом: многие ребята даже не доходили до середины полосы, запинались на ровном месте, позорно падали, что-то себе выворачивали и хромали в лазарет. Наконец очередь дошла до друзей. Первым пошел Дуглас. У него, в силу весьма крупных габаритов, возникли трудности только с пролезанием под проволокой — он даже с треском порвал себе немного штаны, после чего до самого конца, багровея от стыда, как бы невзначай прикрывал дыру рукой. Гирда справилась почти так же быстро, как и Питер, легкая и ловкая, проблемы у нее возникли только на последнем этапе — на перекладине, где она потеряла темп и повисла, но, собрав волю в кулак, все же его закончила, хоть и с заметным промедлением. Роджер, как всегда, поторопился и запнулся в самый ответственный момент прыжка, едва не сорвавшись в ту самую «ароматную» яму, но каким-то чудом удержал равновесие.

После этого измотанные, значительно поредевшие ряды строем пошли на обед, где их ждала гора макарон с густой мясной подливкой и сочные котлеты.

— Ну, это все же лучше, чем часами тупо маршировать, — с набитым ртом заметил Роджер.

— У меня ноги затекли, — пожаловалась Гирда, устало потирая икры. — Так долго стоять на одном месте и ждать очереди — настоящая пытка.

— Иди, помаршируй немного, разомнешь мышцы, — с улыбкой предложил Дуглас.

— Очень смешно, правда.

— Зато сейчас будет тренировка в наших частях, — успокаивал ее Питер. — Там будет куда лучше и интереснее.

— Да… Хоть что-то хорошее за сегодня.

Они по обыкновению быстро переоделись в форму своих родов войск и, кивнув друг другу, направились каждый по своим частям, ожидая новых, еще неизведанных тягот службы.

Подполковник встретил их с широкой, почти отеческой улыбкой, стоя у входа на полигон и лениво постукивая стеком по голенищу сапога. Утреннее солнце уже начинало припекать, и над утоптанной землей поднималось легкое марево.

— Сегодня будем тренироваться атаковать пешего противника верхом! — объявил он, обводя строй своим цепким взглядом. — Быстро делайте все приготовления, на всё про всё у вас десять минут. Кто не успеет — будет вместо ужина убирать конюшни. Пора бы уже собраться, господа кавалеристы. Кому не нравится — переводитесь в пехоту, там вас не будут утруждать такими «сложными» задачами.

Питер, едва сдерживая волнение, вошел в прохладный полумрак конюшни, где пахло сеном, конским потом и кожей упряжи. Он сразу направился к стойлу Шустрика, который уже узнал его шаги и повернул голову, тихо и приветственно заржав.

— Привет, соскучился по мне? — прошептал он, проводя ладонью по теплой, бархатистой морде. — Я принес тебе перекусить.

Питер достал из кармана взятое в столовой яблоко и поднес к мягким губам коня. Тот радостно, за несколько шумных укусов, поглотил угощение, обдав ладонь липкой слюной.

— Вкусно? — мальчик погладил его по густой, спутанной гриве. — Прокатимся немного? Ты же не прочь размяться, правда?

Он накинул тяжелое седло, аккуратно затянул подпругу, закрепил поводья — на всё про всё у него ушло не больше пяти минут. Подполковник тем временем прохаживался вдоль конюшен, отвешивая пинки и нецензурные поучения тем, кто уж слишком медлил и путался в ремнях. Питер на ходу подошел к Дугласу, убедился, что у того всё в порядке — тот уже навешивал тяжелую попону и броню на своего массивного коня, — и, ведя Шустрика за поводья, направился к полигону.

Полигон был немного перестроен: все прежние препятствия убрали, а на ближайшей к ним части поля выстроились ряды соломенных манекенов, расставленных в полном беспорядке. На ком-то поблескивали в лучах солнца доспехи, на других красовались мятые шлемы, к некоторым прикрепили тяжелые деревянные щиты и даже бутафорские мечи. От каждого чучела веяло угрожающей, неподвижной серьезностью.

— Итак, кавалеры, сегодня мы поиграем с вами в одну интересную игру, — начал Андерсон, останавливаясь возле первого ряда манекенов. — Как вы видите, к каждому пугалу прикреплена бумажка с цифрой. Это очки, которые вы можете заработать за его поражение. Поражением считается отсечение головы, разрезание — то есть, в случае обильного вываливания соломы, — ну и поваливание на землю. Хочу отметить, что они прочно вкопаны в землю на своей палке примерно на метр, так что просто так их не опрокинешь. Очки варьируются от трудности поражения цели: голые — одно, со щитом — два, в броне — три, а если в полной боевой выкладке, то пять.

Питер придирчиво осмотрел одного такого: незащищенным было только место, где веревка образовывала шею. Да и то, с одной стороны она прикрывалась широким, изрезанным щитом.

— Кто наберет больше всего очков — становится на шаг ближе к повышению, — продолжил подполковник. — Ну, и в качестве поощрения получит лично от меня пять золотых грифонов. У каждого три попытки, поражать цели можно только на ходу, и только одну за заезд. Сделали удар — возвращаетесь на исходную позицию. Начнем с левого края. Энтони, прошу вас, на позицию.

Мальчик с их потока, заметно волнуясь, сел на коня и не очень уверенно затрусил к самому краю полигона. Он сразу ушел в галоп и поскакал к самой сложной мишени, облаченной в полный доспех. Подполковник покачал головой.

— М-да, не его эта рыба. Начал бы с чего попроще.

Так и случилось: сабля со звоном ударилась в щит, чуть правее уязвимого места на шее, рука дрогнула, и парень чуть не вылетел из седла.

— Начни хотя бы с двухочковой, хотя тебе я бы вообще посоветовал начать с самой простой, — громко прокомментировал Андерсон.

Энтони вернулся на исходную и направился к мишени в броне. И снова осечка — клинок лязгнул по шлему, выше, чем нужно.

— Да что ты творишь?! Забери хоть одно очко, или я заставлю тебя чистить конюшню твоей же формой!

Одну мишень он всё-таки поразил, с облегчением всадив саблю точно в корпус самой обычной и незащищенной.

— Всё, возвращайся. Одно очко — уже не позор.

Спустя еще несколько попыток других рекрутов — предыдущие в сумме заработали пять очков: одна обычная и две со щитами, и три — все обычные, — очередь наконец дошла до Питера.

— Кормак, покажи этим бездарям, как надо. Только, ради всех богов, не торопись.

Надо сказать, что Питер очень сильно переживал. Он еще ни разу не атаковал верхом на коне, и сейчас его сердце бухало где-то у горла. Он прискакал к дальнему краю полигона и, сжимая поводья, стал обдумывать план. Ему очень хотелось получить повышение — хотя бы для того, чтобы спокойно, не прячась, гулять по гарнизону. Он не был горделив, но ему до щемящей тоски хотелось снова увидеть настоящую улыбку на лице Гирды, которую он не видел со дня приезда в этот проклятый лагерь.

Было решено идти на повышение, начав с двухочковой мишени. У нее щит располагался прямо по центру, так что можно было либо зацепить край, либо поразить голову. Голова, правда, была не очень-то и маленькой, думал он, попасть вполне реально.

Он глубоко вздохнул, мысленно помолился всем богам сразу и дал команду Шустрику идти в галоп. Секунды растянулись в вечность. Он полностью сосредоточился на мишени, держа саблю на уровне бедра, на глаз пытаясь подобрать высоту. Меньше ста метров — он замахнулся; пятьдесят метров — чуть опустил руку… и — удар! Клинок прошел чуть выше веревочной шеи, холщовый мешок словно взорвался, и из него во все стороны полетела золотистая солома.

— Молодец, Кормак, так держать! — раздалось сбоку.

Он вернулся к барьеру, тяжело дыша. Трехочковая мишень. «Я взял чуть выше… В этот раз надо действовать точнее. Я слишком сильно задираю клинок во время удара, хотя целился именно туда, а попал выше. Может быть, специально опускать руку чуть ниже? Как при стрельбе из лука — мысленно представить траекторию клинка… Закрыть один глаз? Нет, плохая идея. Ладно, попробуем».

Шустрик снова понесся в галоп, а вместе с ним и Питер. Как только он поскакал, то старался выбрать как можно более удобное положение: то пригибался вперед, то пытался держать спину прямо, то перевешивался ниже — никак не мог поймать ту самую позицию. А дистанция сокращалась: двести метров, сто пятьдесят… Он выгнул торс вправо, будто выглядывая из-за угла, чуть нагнулся вперед, опустил саблю чуть ниже уязвимого места и в последний момент… Она прошла прямо под шлемом! Он даже почувствовал, как сталь с характерным скрежетом соприкасается с деревом внутри. Первый за сегодня!

— Пять очков, Питер! Это сегодняшний рекорд, продолжай в том же духе! — подбадривал его Дуглас.

Послышались негромкие, но искренние аплодисменты.

— Движения своеобразные, — задумчиво произнес подполковник, — против одиночной цели оно, конечно, неплохо, но в бою с большим числом противников ты уязвим. Преимущество коня не только в скорости, но и в том, что ты выше соперника, а ты, выходит, пытаешься опуститься на его уровень. Тебя остановит любой колющий удар.

Питер вернулся к стенке и начал обдумывать слова Андерсона. «Тут-то не обычные противники, а манекены. Мне так намного удобнее. Сделаю, как считаю нужным, — главное, что я выиграю, а правильно это или нет, дело десятое».

Настала очередь самого сложного испытания. Ошибись он хотя бы на миллиметр — и всё, конец. Надо постараться выбрать дистанцию так, чтобы я ударил буквально концом лезвия. Наклонюсь еще ниже… Находясь на близкой дистанции, он сделал всё то же самое, но ему казалось, что этого всё еще недостаточно, и он освободил левую ногу от стремени и поднял ее еще выше, так что почти повис, распластавшись вдоль коня.

— Что ты делаешь?! Одно неловкое движение, и ты упадешь на полном ходу! — взревел Андерсон.

Но Питер его уже не слушал. Он делал так, как ему удобно. Он повел коня чуть левее, голова его оказалась чуть выше головы манекена; сделать размашистый удар в таком положении он не мог, так что просто развернул лезвие острой стороной в нужном направлении и… Лезвие прошло как нож по маслу, из манекена полетело небольшое облачко соломы. Он буквально задел его самым кончиком клинка. Зазвучали громкие аплодисменты.

Он с широкой улыбкой на лице поскакал обратно к толпе. Но подполковник был отнюдь не рад.

— Ты всадник или акробат? Что это было?! — говорил он повышенным тоном. — Да ты мог упасть в любой момент, столкнись твой клинок с броней или щитом! Я же тебе говорил, что не надо так делать. И что же ты сделал? Еще хуже! Да тут даже колющего удара не надо — один замах, и твоя тупая голова покатится по полю. — Он выдохнул, стараясь взять себя в руки. — Тем не менее… цель ты поразил. Десять очков в сумме. Но чтобы больше я таких выкрутасов от тебя не видел.

И вот наконец настала очередь Дугласа. Он был вооружен длинной тяжелой пикой, которую одной рукой удержать еще не мог, хотя и был намного крупнее Питера. Он решил действовать по схожей тактике — бить в центр. С таким оружием не надо было утруждаться насчет уязвимых мест: первый же двухочковый манекен он поразил точно в середину деревянного щита. Тот разлетелся в щепки, а вместе с ним и манекен развалился на две части. Но дальше всё пошло куда хуже. Он решил атаковать так же — ударить в самый центр мишени в доспехе, но стальной панцирь лишь глухо прогнулся под острием пики, а сама она, скрежетнув, соскользнула вниз и едва не начала пропахивать землю.

— Для такого маневра скорость нужна больше, и оружие подобает держать крепче, — прокомментировал подполковник. — Панцирь идет под углом во все стороны, это вам небольшая подсказка.

Дуглас решил попробовать еще раз, но, к общему удивлению, он выбрал не такой же манекен, а самый сложный. Однако тактика была схожей. В этот раз он целился в область живота, где поверхность была более прямой, и — о чудо! — это сработало. Пика прошла насквозь, а манекен вырвало из земли, и несколько метров он с грохотом тащился на оружии, пока Дуглас не сбросил его.

— Прекрасно! Вот что значит учиться на своих ошибках, — с нажимом произнес подполковник и с недовольством посмотрел на Питера.

Оставшиеся несколько часов они наблюдали, как остальные ребята проходят испытание. Тактики были совершенно разные: кто-то, неуверенный в своих силах, начинал с самого легкого, некоторые шли дальше, а другие так и останавливались на этом рубеже. Самые дерзкие — таких было несколько человек — отчаянно попробовали поразить сразу самую сложную цель, но, естественно, терпели унизительное поражение. Подполковник то и дело давал едкие советы, комментарии или отпускал шутки в адрес самых бездарных.

Дело близилось к ужину, на горизонте разгорался алый, кровавый закат, окрашивая небо над лагерем.

— Итак, подведем итоги сегодняшнего дня. Одно очко, слава богам, никто не заработал… а нет, самый первый. Что же, сегодня ты, Энтони, назначен главным, — на этом слове он сделал язвительный акцент, — говночистом. — Все рассмеялись. — Несколько особо одаренных получили два очка — они сегодня чистят конюшни, но главного я вам уже назначил. Мои поздравления!

Послышалось несколько тяжелых вздохов.

— Три очка заработали десять человек — ну, всё еще впереди. Четыре очка — у одиннадцати, очень похвально. Пять — золотая середина — тут у нас всего семь человек. Шесть — ну, пятеро. Семь — только трое. Восемь и девять у нас, увы, пустые. Ну и, наконец, десять очков — сегодняшний максимум! — это наш акробат, Кормак.

Послышались смешки и одобрительные аплодисменты.

— Что ж, правила есть правила. Вы победили. — Андерсон крепко пожал ему руку и вручил небольшой мешочек с весело звенящими монетами.

— Надеюсь, впредь вы будете слушать то, что я говорю, — добавил он, глядя Питеру прямо в глаза.

— Конечно, сер, — улыбнулся тот, сжимая в ладони приятную тяжесть награды.

— Результаты я передам в штаб, они приобщатся к вашему делу, и исходя из них будет решаться вопрос о вашем повышении в конце второй недели.

Все взволнованно зашептались.

— А теперь — коней в конюшни, чистим и идем на ужин. Наказанные, как самые важные персоны, — он насмешливо усмехнулся, — будут трапезничать в гордом одиночестве.

За длинным столом в столовой друзья с жаром стали обсуждать, как прошла их вторая половина дня.

— Здорово! — воскликнул Роджер, выслушав рассказ Дугласа об их кавалерийских приключениях. — Так ты, Питер, теперь у нас акробат? — прыснул он.

— Если эта кличка ко мне прилипнет, я сверну тебе шею, — сказал он и немного нахмурился, но в глазах у него плясали веселые искорки.

— Да ладно тебе, не кипятись. А нам, как и обещали, прикатили таран — он размером с половину нашего полигона, а в высоту, наверное, метров пять. Еле втащили.

— У нас без изменений, — вздохнула Гирда. — Хотя завтра подполковник хочет, чтобы мы стреляли с завязанными глазами… Не представляю, как мы должны это выполнить.

После плотного ужина они, разморенные, мирно побрели в свои казармы. Все были до предела уставшие, так что заснули почти сразу же, едва коснувшись подушек.

Но тут случилось нечто страшное и непредсказуемое. Питер резко распахнул глаза, а в ушах стоял дикий, надрывный вой сирены, разрывающий ночную тишину. Он не понимал, что происходит. Похоже, не он один находился в полном смятении: все остальные так же, как и он, повскакивали с кроватей, ошарашенно озираясь, и не знали, что делать. Как вдруг из динамиков под потолком раздался металлический голос: «Тревога! На нас напали! Гарнизон — в щиты! Личному составу проследовать в свои части и готовиться к бою!» Эта фраза безжалостно повторялась по кругу.

Паника — одним этим словом можно описать всё, что творилось в казарме. Все в суматохе стали одеваться, искать свои вещи; кто-то в темноте и спросонья путал комплекты и натягивал на себя два разных сапога, кто-то спотыкался, бился головой о незамеченного товарища, кто-то кричал, перекрывая вой сирены. Питер быстро впрыгнул в парадные брюки, застегнул ремень, нашарил глазами саблю. Прямо поверх майки он натянул белую куртку и, не застегивая пуговиц, на ходу запихивая ноги в сапоги, помчался к конюшне.

В гарнизоне царила полная суматоха. Люди куда-то бежали, спотыкались, падали в грязь; кто-то отчаянный и вовсе выскочил прямо в пижаме. В его направлении неслось много знакомых лиц — все на ходу пытались перекричать громкоговоритель и хоть у кого-то узнать, что происходит. На месте их встретил подполковник Андерсон, чье лицо было мрачнее тучи.

— У вас три минуты, олухи! — рявкнул он, подгоняя замешкавшихся пинками прямо у дверей, рядом со своим конем. — Кто не успеет, будет отвечать перед трибуналом! Ждать никого не будем!

Питер быстро нашел Шустрика. Тот испуганно всхрапывал и перебирал ногами, закатывая глаза от громких звуков.

— Всё хорошо, дружок, ты чего, — зашептал он, пытаясь успокоить скакуна и одновременно закрепить седло. Дрожащими пальцами он кое-как затянул подпругу, накинул поводья и вывел коня под открытое небо.

— Минута! — донесся крик.

Из конюшни толпой высыпали остальные ребята. На удивление, успели все, даже Дуглас, у которого наспех закрепленный доспех болтался и жалобно бренчал.

— В седло — и за мной!

Оглушительный топот копыт заполнил ночь. Они скакали в обратном направлении, туда, где ревела сирена. Но когда стали приближаться к плацу, до них дошло, что что-то не так. На плацу, залитом слепящим светом десятков, если не сотен прожекторов, мирно стояли ровные шеренги рекрутов во главе с офицерами. Перед ними возвышалось несколько десятков человек командного состава. Сирена по-прежнему надрывалась. Кавалеристы встали в самой дальней части плаца, а мимо них в такой же суматохе и с тем же непониманием на бледных лицах пробегали другие опоздавшие. Спустя десяток минут сирена наконец стихла.

«Как некоторые из вас могли уже догадаться, это была учебная тревога», — прогремел голос Форбета из усилителей.

По плацу прокатилась волна суматошного ропота, но ее быстро пресекли офицеры, в том числе и Андерсон. «Так вот что это было, — пронеслось в голове у Питера. — Вот они, конечно, веселье придумали!» У него словно упал камень с плеч, хотя сердце всё еще колотилось как бешеное.

— Вы справились удовлетворительно. Быстрее всех прибыли застрельщики, после — кавалерия…

В конце позорного списка оказались инженерный корпус и пехота.

— Можете возвращаться ко сну. Сегодня подъем будет на час позже.

— Ну, хоть одна хорошая новость, — сонно пробормотал Питер Дугласу по дороге в казармы. — Нам этот час честно компенсируют.

— Я, если честно, подумал, что нас и правда штурмуют, — признался Дуглас, поправляя сползший наплечник.

— Кто?

— Не знаю… В тот момент у меня были совсем другие мысли, например, как застегнуть этот чертов панцирь, ведь ты побежал один из первых.

— Прости… забыл про тебя, — виновато улыбнулся Питер.

— Да ладно, так даже удобнее, — отмахнулся он.

Первая половина следующего дня прошла на удивление обыденно. Подъем прозвучал позже обычного, солнце уже заливало казармы золотым утренним светом. Пробежка, освежающий душ, сытный завтрак с горячей кашей и сладким чаем, строевая подготовка под мерное рявканье Кливса и изнуряющие силовые упражнения на турниках — всё вернулось на круги своя, будто и не было этой ночной паники.

Подполковник Андерсон, как показалось Питеру, пребывал в на редкость хорошем расположении духа. Он стоял, уперев руки в бока, и его обветренное лицо то и дело озаряла довольная, почти мальчишеская улыбка.

— В темпе вальса снаряжаемся и выходим! У меня для вас есть важное объявление, — скомандовал он, поигрывая стеком.

Когда с подготовкой было покончено, все выстроились в ровную шеренгу, держа разгоряченных лошадей за поводья, и с интересом уставились на Андерсона, который прохаживался перед строем, явно наслаждаясь моментом.

— У меня появилась отличная идея. Не знаю, проходили ли вы уже по истории такую вещь, как рыцарские турниры, но именно его я планирую организовать в эту субботу.

По строю прокатилась волна оживленного, взбудораженного шепота. Глаза у всех загорелись.

— Мы организуем для наших сослуживцев грандиозное представление, главными участниками которого будем мы, кавалеристы. Поставим здесь трибуны, попросим инженеров, добавим немного других косметических изменений — и всё, готово. Вам разрешено позвать своих друзей и родственников. Я уже предупредил своих товарищей, и все с огромным интересом поддержали мою идею. И я вам скажу больше: мы, офицеры, тоже побудем зрителями. Командир застрельщиков, подполковник Стоун, предложил во второй половине дня провести состязания по стрельбе. Приготовят много вкусной еды, даже, вполне возможно, будут журналисты из столицы, так что нельзя ударить в грязь лицом. Эти три дня мы будем активно готовиться.

— А на чем мы будем сражаться? — с интересом спросил один из ребят, вытягивая шею.

— Тяжеловесы — с пиками и щитами, естественно без наконечников, — охотно пояснил Андерсон. — А остальные — на саблях, хорошенько затупленных. Вам всем полагаются кольчужные шарфы с защитой головы, чтобы вы, не дай боги, не сломали себе шею. Сражение будет длиться либо пока кто-нибудь не сдастся или не получит чистый удар, либо пока не вылетит из седла. При обоюдном ударе идете еще на один круг. Так, — он обвел взглядом оживленную публику, — разбиваемся на пары и берем щиты.

Он указал на груду тяжелых деревянных щитов, сваленных рядом с ним. Питер огляделся в поисках напарника.

— Привет, я Эрик. Давай попробуем с тобой? — к нему обратился мальчик примерно его роста, с черными густыми волосами и открытым, немного дерзким лицом.

— Давай попробуем. — Питер улыбнулся в ответ и крепко пожал ему руку.

— Итак, — продолжил Андерсон, расхаживая вдоль строя, — каждый из вас становится напротив друг друга на разных концах полигона. По моему свистку двигаетесь друг на друга. Тут будет стоять барьер, чтобы вы не столкнулись лбами, но пока постарайтесь без него. Тот, кто с левого конца от меня, атакует слева, а с правого… — он замялся на секунду, — …тоже слева получается.

Первая пара участников в первом же раунде едва не столкнулась друг с другом лбами, лошади испуганно заржали, но всё обошлось. Зрителями пока были только свои, и по рядам прокатился нервный смешок. Питер заметил, что оба всадника чересчур сильно уходили в защиту, их удары были какими-то неуверенными, вялыми. Спустя еще три таких же осторожных круга Андерсон не выдержал и взревел, перекрывая ветер:

— Вы трусливей уличной кошки! Соберитесь, на вас же весь гарнизон смотреть будет, и девочки в том числе, амёбы вы недоделанные!

После этих слов сражение словно вдохнули жизнь. Уже на следующем кругу один из соперников был поражен в район бедра метким, хлестким взмахом шашки и с глухим стоном схватился за ногу.

— Другое дело! Следующие! — гаркнул Андерсон, и на его лице промелькнуло удовлетворение.

Интересней всего было наблюдать за боем Дугласа и коренастого Кельвина. Правда, продлился он недолго: тяжелая пика первого на полном скаку попала аккурат в плечо второго на первом же круге, и тот с вывихом, бледный как полотно, отправился в лазарет под сочувственный гомон трибун.

Наконец настала очередь Питера и Эрика. Он долго, сосредоточенно прокручивал в голове тактику на этот бой. Было решено при приближении освободить поводья и держать щит левой рукой на уровне живота, пока правая с шашкой наносит удар в самое незащищенное место — ноги. Прозвучал пронзительный свисток, и они галопом устремились навстречу друг другу. Это было его первое противостояние против живого соперника на лошади, который находился в равных с тобой условиях, и это добавляло изрядной доли нервозности. Вот они сближаются, их траектории проходят в опасной близости; ветер свистит в ушах. Питер чуть увел Шустрика левее, щит — в нужной позиции, его шашка и щит выше, на уровне груди. Питер тоже поднял свой. Меньше пятидесяти метров… Шашка Питера очертила стремительную нижнюю дугу и прошлась чуть ниже бедра оппонента, да так, что у того с треском порвалась штанина. Эрик издал сдавленный вздох и, схватившись за ногу, придержал коня.

— Хитрый ход, Кормак. Своеобразный, хотя я от вас другого и не ожидал, — прокомментировал Андерсон, качая головой.

Оставшиеся несколько дней до субботы ребята провели в однотипных, изнурительных тренировках, что в первой, что во второй половине дня. Дуглас и Питер написали письма с приглашениями: первый с теплотой пригласил Элен и мать, Питер же отправил аккуратно свернутые послания всей своей семье, а также их друзьям — Иви, Каре, Гюнтеру и Рандви. Их тренировки временно перенеслись на полигон инженеров, пока те, обливаясь потом, возводили все нужные постройки на их постоянном месте. Стук молотков, визг пил и гомон рабочих стали привычным фоном. Роджер активно, с энтузиазмом поддерживал друзей и немного им по-дружески завидовал: ведь он сам лишь строил все необходимые сооружения для турнира, таская доски и заколачивая гвозди. А вот они, напротив, сильно переживали. Тут уж никак нельзя было опозориться перед лицом всего гарнизона, журналистов, и — ходили такие слухи — даже был небольшой шанс, что прибудет сама её величество императрица.

И вот настал долгожданный день турнира. Поскольку это был выходной, никаких тренировок не проводилось. Они мирно, без суеты встали, умылись ледяной водой из умывальников и отправились завтракать. В этот раз повара превзошли самих себя: даже в школе редко подавали такие изысканные и вкусные блюда. На столах дымились сочные стейки из красного мяса с рассыпчатой вареной картошкой, приправленной душистыми травами, стояли кувшины с прохладным соком лунного дерева и горы печенья с земляными ягодами. После завтрака у них было тридцать минут, чтобы окончательно подготовиться и пройти в конюшни. Настроение у ребят было приподнятое, ведь за всё время тренировок они не потерпели еще ни одного поражения от своих соперников. Получив порцию подбадривающих слов от товарищей, они направились к конюшням. Питер весь вчерашний вечер старательно гладил свою парадную форму и намазывал кремом сапоги, так что теперь на солнце они аж ослепительно блестели, как и пряжка его ремня. На удивление, им даже не надо было готовить лошадей: все они были уже идеально вычищены, гривы заплетены лентами, и скакуны стояли под седлами.

— Сейчас мы проведем жеребьевку, для легких и тяжелых она будет разной, — объявил Андерсон, который, как показалось Питеру, и сам заметно нервничал, то и дело прикладываясь к своей фляжке. — После вы садитесь на нижнюю трибуну. На бумажке написано, какими по счету вы идете. Когда перед вами остается одна пара, возвращаетесь сюда, и когда вас объявляют, вместе с лошадьми выходите на поле. Всем ясно? — Было похоже, что он слегка волнуется. — У нас всё получится, — то и дело бубнил он себе под нос.

По результатам жеребьевки Питер должен был сражаться против Эрика Макмилана — того самого, с которым они бились несколько дней назад на тренировке. Тот, поймав его взгляд, улыбнулся, но так, что было совершенно непонятно, желает ли он ему хорошего поединка или скорейшей кончины.

— Кто открывает турнир? У кого цифра один? — Андерсон обвел глазами собравшихся.

Дуглас с немного поникшим, сосредоточенным лицом поднял руку. Вместе с ним поднял руку и еще один здоровяк, ничуть не уступавший первому в габаритах.

— Отлично. Вторые номера остаются тоже тут, остальные идут за мной.

На бумажке Питера красовалась цифра «три». «Одно хорошо, — подумал он, — смогу поддержать друга во время поединка».

Полигон было совершенно не узнать. По обе его стороны высились огромные деревянные трибуны, на которых разместилось, кажется, около тысячи человек. Стоял оглушительный, вибрирующий гул болельщиков, словно растревоженный улей. Они с другими участниками заняли самую нижнюю скамейку. Подполковник Андерсон вышел на середину площадки, быстрым движением осушил какой-то пузырек с зельем и заговорил — его голос, усиленный магией, разнесся над толпой непривычно громко:

— Дорогие зрители и участники турнира! Я несказанно рад, что моя идея провести это мероприятие сыскала такую огромную поддержку. Мои курсанты долго и упорно готовились, чтобы показать вам сегодня достойное зрелище. Я поистине рад, что армия империи пополняется такими талантливыми кадрами. — «Ну, говорить он мастер», — усмехнулся про себя Питер. — Наше состязание будет проходить в формате турнира, пока не останется один — лучший из лучших в каждой из двух категорий! — «Об этом он нам не говорил», — мелькнуло в голове у Питера. — Значит, бой может быть и не один…

— Я знаю, что наш скромный турнир почтила своим высочайшим визитом наша любимая императрица Кейтлин из рода Браварис, первая своего имени, покорительница орков и эльфов, покровительница церкви Девятерых, законная наследница империи Мирта и королевства Ардавия!

Питер принялся быстро осматривать трибуны. На самом верху, в особой, укрытой балдахином ложе, сидела она. Ему уже приходилось видеться с её величеством в прошлом году, тогда она показалась ему вполне приятной и мудрой женщиной. И сейчас она сияла своей белоснежной улыбкой, приветливо махая толпе. На ней было великолепное, шитое золотом платье и изящная диадема, усыпанная множеством переливающихся драгоценных камней.

— Открывают наш турнир Дуглас Шелкби и Коронер Макриви! Тяжелые всадники! — прогремел Андерсон.

Раздались оглушительные аплодисменты, и с разных сторон поля, словно два оживших стальных изваяния, появились они. В полных латных доспехах, с пиками без наконечников, массивными стальными щитами и на таких же закованных в броню конях. Под опущенным забралом шлема было не разобрать, волнуется ли Дуглас, но Питер, вскочив со скамьи, громко, во весь голос аплодировал и отчаянно поддерживал друга.

Тут, на утоптанное поле, в наступившей на мгновение тишине, вышла девочка в белоснежных, струящихся одеждах — скорее всего, добродетельница, судя по мягкому, белому платью. Она медленно сняла с головы легкий, полупрозрачный платок, и, грациозно взмахнув им, бросила его на землю в самый центр арены.

— Старая традиция, — разнесся над трибунами голос Андерсона. — Дама сердца бросает платок на поле, который должен подобрать победитель.

Прозвучал резкий, как удар хлыста, свисток, и закованные в броню всадники, разделенные полуметровым деревянным барьером, ринулись навстречу друг другу. Гулкий топот тяжелых копыт сотряс землю.

— Давай, Дуглас, ты сможешь! — во всю силу легких закричал Питер, вскакивая со скамьи.

Первый круг: пики с оглушительным скрежетом прошлись по стальным щитам, высекая искры, и ощутимо пошатнули своих владельцев в седлах.

— Хорошая защита, но этого мало, — прокомментировал Андерсон, не отрывая взгляда от арены.

Второй круг: всё повторилось с той же сокрушительной силой. Никто не уступал.

— Тут грубая сила не поможет, надо думать головой.

Третий круг: соперники вновь несутся друг на друга с огромной, нарастающей скоростью, и тут… Пика Дугласа в самый последний, решающий момент резко опускается ниже и с глухим, мощным стуком бьет прямо в незащищенный бок соперника. Тот, охнув, тяжело опрокидывается назад, бросает оружие и щит; одной рукой он отчаянно пытается удержаться за поводья, а другой хватается за место сокрушительного удара.

— И у нас есть первый победитель! Блестящий обманный маневр, сотворивший чудо! — взревел комментатор.

Дуглас остановил разгоряченного коня на середине арены и снял шлем. Его лицо, мокрое от пота, сияло широкой, счастливой улыбкой. Он легко спрыгнул на землю, подобрал с истоптанной травы белый платок, прижал его к груди и, отвесив церемонный поклон ревущим от восторга зрителям, направился в конюшни. В этот момент Питер понял, что скоро настанет и его очередь, и ему тоже пора идти готовиться. Он вскочил и, пригибаясь, быстро пробежал мимо края поприща.

В конюшне стоял радостный, возбужденный Дуглас, и, судя по всему, он ждал именно его.

— Мои поздравления, дружище! — Питер крепко сжал его руку и заключил в объятия.

— Спасибо. Я уверен, что у тебя тоже всё получится, ты же уже бился против него, — ответил Дуглас, хлопая его по спине.

В этот самый момент в конюшню, ведя коня в поводу, зашел его оппонент. Дуглас хотел было еще что-то сказать, но осекся и замолчал.

— В общем, удачи тебе, — бросил он, еще раз хлопнул Питера по плечу и быстрым шагом удалился.

Питер проводил его взглядом, а затем перевел холодный, изучающий взгляд на вошедшего. Он начал нервно ходить туда-сюда, меряя шагами ограниченное пространство конюшни. Его соперник лишь облокотился на загон, сложив руки на груди, и провожал Питера взглядом с легкой, неприятной усмешкой. За окнами слышались приглушенные комментарии Андерсона и новые волны криков зрителей. И когда он объявил о победе Джастина, Питер резко выдохнул, надел на себя тяжелую защиту для головы, застегнул пояс с саблей и взял Шустрика под уздцы.

— Хорошего боя, Питер. Пусть победит сильнейший, — Эрик подошел ближе и первым протянул ему раскрытую ладонь.

— И тебе тоже, Эрик. — Рукопожатие его было жестким и сильным, Питер не уступал. Спустя секунд десять они резко разжали руки, и Питер, вскочив в седло, направился к правому выходу.

Снова оглушительный, вибрирующий вой трибун. С этого ракурса можно было куда лучше осмотреть зрительские ряды. Он стал лихорадочно искать взглядом родителей и друзей и нашел их сидящими почти под самым балдахином, на верхотуре. Они отчаянно махали ему руками и широко, ободряюще улыбались. Все, кроме Гирды — ее на трибуне не было. Однако это странное отсутствие словно придало ему сил, и вся паника, все страхи куда-то отступили. Он отправил Шустрика в галоп, сделал быстрый, лихой круг, обогнув барьер, после чего выхватил саблю и заставил Шустрика встать на задние ноги, взметнув копыта в воздух. Зрителям это невероятно понравилось, аплодисменты стали еще громче.

— Прекрасное представление от первого всадника, Питера Кормака! Его соперник — Эрик Макмиллан!

И тут Питер увидел, как к середине поля идет девушка, чья белоснежная коса, уложенная короной, выступала из-под такого же белого платка. Когда она сняла его, Питер замер. Это была Гирда. Она была в непривычных для себя белоснежных, струящихся одеждах, но именно эта мягкая, почти храмовая белизна только ярче подчеркивала ее суровую, северную красоту. Она отыскала его глазами и улыбнулась — тепло и чуть тревожно. После чего легким движением кинула платок на землю и удалилась, даже не обернувшись.

У мальчика словно случился самый мощный прилив сил в его жизни. Теперь это было не просто состязание — это было делом чести. Нельзя, немыслимо допустить, чтобы Эрик победил и забрал платок, предназначенный ему. Прозвучал свисток, и Питер, пришпорив коня, на полной скорости ринулся к сопернику. Тот не уступал. Эрик, видимо ожидая повторения, попытался очертить нижний полукруг, но тут раздался резкий звон стали — он парировал удар, и сабля Питера, выбитая из рук, чуть не полетела в него самого.

— Похоже, соперник предугадал его тактику, это было опасно! — пронеслось над полем.

— Не повторяйся, Питер! — кричал ему с края поля Дуглас. — Ты же сам знаешь, что нельзя так делать!

Он проскакал к противоположному краю и резко, почти на месте, развернул Шустрика. Снова прозвучал свисток, и снова он ринулся навстречу Эрику, пытаясь выцелить слабое место в его защите. И, похоже, он его нашел. Сабля размашистым ударом полетела прямо в грудь сопернику, но над его рукой пронеслась его собственная; чуть выше — и он почувствовал неприятный импульс в районе шеи, голова чуть-чуть дернулась в бок.

— Обоюдный удар! Что ж, поединок принимает весьма интересные обороты! — объявил Андерсон.

Питером начала овладевать жгучая злоба. Он снова резко, почти на месте, развернул коня; Шустрик недовольно всхрапнул. В его голове мгновенно зародился дерзкий план. По свистку он снова рванул к сопернику, чуть ли не вплотную прижимаясь к барьеру, но в самый последний миг резко отвел Шустрика в сторону. Рука Эрика с саблей уже нацелилась ему прямо на шею, но в этот момент Питер был уже на достаточной дистанции, чтобы она ее не достала. Он мгновенно поднял саблю, и ее затупленное лезвие с хрустом прошлось прямо по его кисти, да так, что тот в тот же миг выпустил оружие из руки.

— Блестящий хитрый ход от Кормака! Разрыв дистанции в последний момент и потрясающее чтение соперника! Мои поздравления победителю!

В этот момент вся его злость ушла, сменившись огромной, чистой радостью. Он снова пустил Шустрика в быстрый галоп, несколько раз на огромной скорости, держа саблю над головой, обогнул барьер, освободил одну ногу от стремени, нагнулся почти до земли и на полном ходу ловко подхватил с травы белый платок и стал им победно махать. Аплодисменты раздались еще громче.

— Кормак — мастер на различные представления, что правда, то правда! — добавил Андерсон.

Наконец он остановился на середине, легко спрыгнул с коня и сделал глубокий поклон зрителям, после чего, ведя Шустрика в поводу, удалился в конюшни.

Когда он возвратился в первый ряд, Дуглас набросился на него, чуть ли не душа одной рукой.

— Это было супер, особенно в конце! Как ты его — ну просто гений! Молодец!

— Спасибо, — улыбнулся он, едва переводя дух.

Через еще примерно полтора часа закончился первый тур. Из его категории осталось всего шестнадцать участников. «Надо выиграть еще четыре боя…» — думал он про себя. Одна только мысль о том, что он может стать победителем турнира, давала ему невероятные силы. В коротком перерыве некоторые зрители ушли с трибун, а все оставшиеся участники вместе с Андерсоном удалились в конюшню.

— Итак, вы все показали красивые, достойные бои. Но это еще не конец. Один из вас может стать победителем турнира, и чтобы дать вам еще большую мотивацию, я открою вам секрет: победители получат по сто золотых грифонов и кубок, лично от её величества! — На этом моменте все стали оживленно переглядываться, а по толпе прокатился гул восторга.

— Сто золотых… Да на эти деньги можно свою лошадь купить… — мечтательно заговорил один из мальчиков.

— Или хорошие доспехи, — поддержал его другой.

— Да, много чего можно, — кивнул Андерсон. — Поэтому соберитесь! Сейчас проведем еще одну жеребьевку.

Теперь Питеру предстояло сражаться с Симоном Флетчитом. Он видел его предыдущий бой: тот всё время крутил саблю в руке, чем, очевидно, пытался запутать соперника, и самое причудливое — его победный удар прошелся по спине. Их бой был четвертым по очереди. Через полчаса они все, кроме первых двух пар, вернулись на трибуны.

— Дорогие дамы и господа, надеюсь, все успели добраться до своих мест, ведь прямо сейчас я объявляю начало второго тура нашего турнира!

В этот раз платки уже не бросали — видимо, это была разовая акция. Поединки стали более длинными и осторожными: участники вели себя осмотрительнее, пытались прежде всего заблокировать удар соперника, а уже потом наносить ответный. В конюшне, пока они ждали, Симон вел себя подчеркнуто вальяжно, всё время лениво крутя свою саблю в руке.

— Ты что, циркач? — не выдержал Питер.

— Кто бы говорил, Кормак, акробат ты наш любимый, — усмехнулся тот.

Питер оставил это без внимания. Прозвучал свисток, и они верхом разъехались по своим углам. Питер снова бросил взгляд на трибуны — все его друзья и родители находились на тех же местах, и это, безусловно, предало ему огромных сил. У Питера за это время в голове созрел небольшой план; оставалось только надеяться, что Симон ему будет следовать. Они понеслись на сближение. Флетчит снова начал раскручивать саблю — к этому Питер был уже готов. Соперник улыбался; лицо Питера, наоборот, было предельно серьезным. Симон не стал изобретать велосипед: он, как и в первом поединке, пронес саблю над головой Питера и попытался ударить его в спину. Но этого он и ожидал. За секунду до этого он поразил его открытый фронт, а после резко завел руку за спину и через мгновение услышал удар стали о сталь. Он еще не знал, сработал ли его план — вполне возможно, что удар пришелся по кольчужному шарфу, — но почти сразу же Андерсон объявил:

— И снова блестящее чтение соперника от Кормака и не менее великолепная реакция! Поздравляем его с победой!

Питер снова пошел на «круг почета» и едва не столкнулся со своим раздосадованным соперником, который посмотрел на него с явной, плохо скрываемой злобой.

Наконец настал бой Дугласа, и Питер, не раздумывая, пошел вместе с ним внутрь, чтобы поддержать друга.

— Я наблюдал за твоим соперником, — шептал ему Питер. — Он бил ровно в центр.

— Ну так там не было щита, он был просто выше него.

— Возможно. Я заметил, что он всегда прикрывает бок. Попробуй… — Питер зашептал еще тише, приблизив губы к уху друга, — …ударить ему в ногу.

— А если я не попаду?

— Попадешь. Просто будь в себе уверен, как ты умеешь. Смести пику в последний момент ниже, желательно даже не смотри туда — смотри туда, куда бьет он.

— Ладно, — заговорил Дуглас уже обычным голосом, — ты прав. Такую тушу, — он покосился на соперника, который был массивнее Дугласа, — куда угодно поразить можно, да хоть в голову. Питер понял его и улыбнулся.

«Остается надеяться, что Дуглас не сомневается в его недалеких умственных способностях», — думал он, напряженно наблюдая, как соперники занимают свои места. Всегда, когда билась бронированная конница, шум стоял огромный: стук лат эхом разносился по всему полигону. Так было и сейчас. Питеру показалось, что уловка Дугласа сработала: он как будто бы держал щит немного выше, почти на уровне шеи. Нельзя было понять, куда именно смотрит его друг, — они были в глухих шлемах. Всё произошло очень быстро. Его соперник снова взял чуть выше щита, примерно на уровень верхних ребер. Дуглас в то же мгновение поднял щит и опустил пику на несколько сантиметров ниже. Не пришлось даже бить в ноги: из-за верхнего положения его защиты живот был полностью открыт, куда и врезалась «палка» Дугласа. Его соперник издал вой боли и обеими руками обхватил живот, да так, что едва не вывалился из седла.

— Поздравляю мистера Шелкпи! Похоже, он мастерски умеет исполнять несколько действий одновременно! — прогремел Андерсон.

Закончился второй этап турнира, и в группе Питера оставалось всего восемь человек, но это значило еще три изнурительных поединка. Следующие два этапа пролетели чуть более чем за один час. Дуглас в предпоследнем этапе отдыхал, так как уже был финалистом — в его группе людей было раза в два меньше. Питер несколько раз был на волоске от поражения: были и обоюдные удары, и моменты, когда сабля противника проносилась в миллиметре от него. Тем не менее, он снова и снова одерживал победу. Он уже всерьез начал задумываться, не помогают ли ему высшие силы. Он, конечно, был в себе уверен, но даже в самых смелых его мыслях он не доходил до финала турнира. Время уже близилось к обеду; турнир начался рано утром, чуть ли не с восходом солнца, и желудок своим голодным урчанием настойчиво давал ему знать, что неплохо бы было уже подкрепиться.

Настал момент финального противостояния. Сражаться ему предстояло с Эриком фон Бранштейном — внуком его собственного преподавателя по фехтованию.

— Я в седле с четырех лет, Кормак, — надменно говорил он, поигрывая поводьями, когда они ожидали начала поединка в конюшне. — Дедушка рассказывал мне о твоем умении сражаться на земле, но верхом тебе меня точно никогда не одолеть.

— Тем не менее, я всё же попробую, — спокойно ответил Питер.

Он долго и напряженно ломал голову, на чем его можно подловить. Эрик всегда как будто был на шаг впереди своих оппонентов, мастерски уходил от атак, избегая всякого близкого контакта. Было решено попытаться его запутать. Как только просвистела команда к бою, Питер сразу же взял максимально длинную дистанцию от барьера — он скакал буквально у самых зрительских трибун, что ввело в замешательство абсолютно всех.

— Ты что, испугался, Кормак?! — насмешливо кричал ему соперник, пытаясь его задеть.

На то и был расчет. Первый «круг» Питер даже и не думал сближаться, как и второй, и третий.

— Не знаю, что на этот раз задумал Кормак, но, похоже, всех это начинает потихоньку раздражать, — с долей сарказма комментировал Андерсон.

Когда прозвучал четвертый свисток, Питер поначалу делал ровно то же самое — держал максимальную дистанцию, но когда он уже почти приблизился к середине поля, то резко дернул поводья и повел Шустрика прямо к барьеру. Соперник был уже почти вплотную к нему и, естественно, совершенно не ожидал, что именно сейчас Питер будет инициировать бой, причем так отчаянно и неожиданно. Он даже не успел толком замахнуться, когда сабля Питера звонко прошлась по его правому плечу.

— Кто бы мог поверить! Кормак одерживает верх! Похоже, в этот раз «находчивость и отвага» победила «силу и честь»! Искатель одержал победу в финале над драконоборцем!

От грохота и воя трибун у Питера чуть не заложило уши. Он сам еще не до конца поверил, что его безумная тактика сработала. Это, безусловно, была чистейшая авантюра, которая каким-то чудом увенчалась успехом. Тем не менее, он снова пошел на круг почета, на этот раз мчась так быстро, что ветер перебивал аплодисменты. Когда он слез с коня, чтобы сделать очередной поклон публике, он увидел, что её величество, которая обычно сидела на своем месте и ограничивалась скупыми, благородными хлопками, встала со своего трона и аплодировала наравне со всеми.

— Но это еще не конец! Осталось определить победителя в тяжелой коннице!

Питер сразу же, не теряя ни секунды, побежал в конюшни, чтобы успеть поддержать друга. Тот нервно мерил шагами тесное пространство, то и дело поправляя латный шарф.

— Я думал, ты уже вовсю празднуешь, — появление друга вызвало на его лице сильнейшее, неприкрытое облегчение.

— Вместе будем праздновать. Остался последний рубеж. Ты же знаешь, мы все в тебя верим.

Оппонентом Дугласа был главный задира не только гарнизона, но и, пожалуй, всей школы — от него доставалось всем, и своим присутствием он вызывал нервный тик даже у некоторых старшекурсников. Его отец был суровым герцогом «Предела», большая часть которого проходила по границе с дикими орочьими землями и Стеной. Он был значительно крупнее Дугласа, а уж тем более любого другого рекрута. Грегори по прозвищу «Скала» Джонсон. На его злобном, перекошенном лице уже красовалась пара свежих шрамов — то ли от царапин, то ли от ожогов.

— Держи дистанцию, — торопливо шептал ему на ухо Питер. — Не давай ему сделать удар, он тебя просто сомнет. Делай, как я — выводи его из себя.

Когда Питер вернулся на трибуну, все бросились жать ему руку и поздравлять, но сознание его было полностью, без остатка сфокусировано на выезжающих на поле соперниках.

«Похоже, мистер Шелкпи взял на вооружение тактику своего друга Кормака. Стоит отметить, что она, конечно, не запрещена, но вызывает у всех нас легкое недовольство — всё-таки все уже хотят на обед», — донеслось с поля.

«Потерпят», — мрачно думал Питер, не отрывая взгляда от боя. Было видно, что оппонент Дугласа пребывает в сильнейшей, почти животной ярости; он то и дело выкрикивал что-то, и звуки эти эхом разносились по трибунам.

«Похоже, Джонсон раздосадован намного больше нашего», — заметил Андерсон.

Дуглас решил не атаковать даже на четвертом круге, но вот на пятом… Он, как и Питер, поначалу пошел на резкое сближение. Тут Питер ужаснулся: его друг скакал прямо на вытянутую пику соперника! А после случилось то, чего он точно не ожидал: Дуглас таким же резким, почти неуловимым движением изменил траекторию, и меньше чем через секунду краем своего орудия поразил бедро Джонсона, когда расстояние между пикой и его собственной шеей было чуть меньше сантиметра. Снова оглушительный вой трибун и снова пытающийся его перекричать комментарий Андерсона: «Невероятный ход! Всё рассчитано буквально до миллиметра! Потрясающая реакция и выдержка! Наши поздравления второму чемпиону-искателю, который смог победить своего вечного соперника — наблюдателя!»

Но тут произошло то, чего не ожидал никто. Когда Дуглас, усталый но счастливый, уже слезал с лошади, чтобы сделать поклон публике, на него, взревев, верхом понесся Грегори с пикой наперевес. Из-за оглушительного шума толпы он не сразу услышал тяжелый топот копыт и лязг лат, стремительно приближающихся к нему сзади.

— Дуглас, берегись!!! — во всю силу легких закричал Питер, срывая голос.

И в этот миг Джонсон с размаху поразил его прямо в ногу, в обратную сторону колена, туда, где не было защиты. Питера мгновенно переполнила жгучая, ослепляющая злоба и ненависть. Он уже рванулся вскочить с трибуны, но его накрепко, силой удержали товарищи, вцепившись в плечи.

— Питер, не надо! Он свое получит, не подставляй себя! — кричал Симон, и Питер даже удивился, что его бывший соперник пытается уберечь его.

В этот миг на поле выбежало около пяти имперских гвардейцев в золотых доспехах, мгновенно окруживших хулигана. Тот немного помедлил, даже наставлял на них пику, но всё же слез и был быстро, грубо скручен и уведен с арены.

— Беспрецедентный поступок! Им будет заниматься военный трибунал! — Андерсон, похоже, сам не верил, что это произошло.

К Дугласу, лежащему на земле, уже бежали врачи. Удар пришелся в незащищенное место. Его осторожно положили на носилки и унесли прочь с поля, под встревоженный гомон толпы.

— Что ж… Несмотря на это вопиющее, отвратительное происшествие, нам надо наградить победителей. Но, похоже, сейчас мы сможем приветствовать только одного.

Мистер Кормак, прошу, выходите на поле, — раздался усиленный магией голос Андерсона, пробиваясь сквозь пелену ярости, застилавшую сознание. Питера переполняли злоба и ненависть, гулко стучавшие в висках. Он уже представлял себе этот миг совершенно иначе: как они с Дугласом, улыбаясь, возьмутся за руки и вместе, плечом к плечу, поднимут кубки над головой, разделяя этот замечательный, общий момент триумфа. Теперь же всё пошло прахом.

К нему вниз, на утоптанную траву арены, уже спускались люди. Впереди шагал Андерсон, держа в руках серебряный кубок, до самого верха заполненный золотыми монетами, весело звеневшими при каждом его шаге. За ним тянулась целая свора журналистов с блокнотами и громоздкими фотокамерами на треногах, а в окружении плотного кольца гвардейцев с каменными лицами шествовала сама императрица — с таким же помрачневшим, застывшим лицом, как и у Питера. Впрочем, она быстро, усилием воли, скрыла его за теплой, но слегка натянутой улыбкой.

За спинами журналистов и охраны маячили его родители и друзья. Их лица были, как и прежде, радостными, но даже с этого расстояния было видно, что они точно так же старательно прячут свою злость и негодование за вежливыми улыбками. Питер долго, мучительно боролся с собой, но всё же принял решение: он растянул губы и сделал наигранную улыбку, от которой у него тут же заныли скулы.

— Поздравляем вас с победой, мистер Кормак! Надеюсь, в вашей жизни будет еще множество побед и успехов! — Андерсон, по-отечески повернул лицо к ближайшей камере, а затем и Питера, и крепко, по-дружески, пожал ему руку.

Из свиты охраны к нему, чеканя шаг, выдвинулась императрица. Она лично, без помощи слуг, держала в руках тяжеленный кубок с монетами. Мальчик мысленно ее похвалил: кубок и вправду весил не меньше пяти килограммов, и держать его с такой грацией было непросто.

— Я помню, когда мы виделись с вами в прошлом году, Питер, — заговорила она, и ее голос, прозвучавший мягко и проникновенно, разнесся по притихшему полю. — Уже тогда вы показали себя как сильный и храбрый человек. Сегодня я увидела, что вы еще и крайне находчивы. Вы, несомненно, обладаете всеми теми характеристиками, которыми должен гордиться любой ученик вашего факультета. Мои искренние поздравления. Пусть в вашей жизни все препятствия, даже самые тяжелые, преодолеваются так же легко и красиво, как на этом турнире.

Она протянула ему руку — изящную, в тонкой кружевной перчатке. Питер на миг впал в замешательство: надо ее пожать или, по этикету, поцеловать королевский перстень? Пронеслось в голове. Решено было выбрать первый вариант — так будет проще. Он неуверенно взял ее ладонь и легонько сжал. Императрица ответила тем же и передала ему кубок, который действительно оказался отнюдь не легким — рука сразу налилась приятной свинцовой тяжестью.

Следом его удостоили рукопожатием сам Кливс, буркнувший сквозь зубы: «Мои поздравления, Кормак», — и командующий гарнизоном Форбет. Тот пожал руку крепко, по-солдатски, и, наклонившись к уху, тихо, с едва заметной улыбкой прошептал: «Всё же надо было целовать», — от чего Питер внезапно покраснел.

Тут же на него накинулись журналисты, защелкали вспышки камер, посыпались вопросы:

— Что вы чувствуете сейчас? Вы победили, но на вашего друга гнусно напали!

— Вы злы? Или всё-таки больше рады?

Но в этот самый момент из толпы вынырнули Алекс и Гюнтер, бесцеремонно выхватили ошарашенного Питера из цепких лап репортеров и в плотном кольце друзей и семьи увели в сторону столовой, подальше от шума.

— Со мной-то поделишься? — ехидно спросил Алекс, кивая на кубок.

— А со мной? — тут же подключилась Амелия.

— Это его деньги, — осадила их мать строгим, не терпящим возражений тоном. — Пусть сам решает, что с ними делать.

— Я, честно говоря, правда пока не знаю, что мне с ними делать… — растерянно пробормотал Питер. — Можете пока забрать это всё домой?

— Конечно, сынок, — мать обняла его крепко-крепко, прижав к себе так, что у него перехватило дыхание. — Мы так гордимся тобой. Так гордимся.

— Ты показал высший класс, сын, — отец с гордостью хлопнул его по плечу. — Я бы предложил выбрать тебе любой подарок, но, — он коротко рассмеялся, — ты теперь и сам можешь купить себе всё, что только захочешь.

— Я так рада за тебя, Питер! — Гирда, не в силах больше сдерживаться, бросилась ему на шею, да так, что он едва не выронил тяжеленный кубок. Это, пожалуй, было лучшей наградой из всех возможных.

Бурно обсуждая ход и результаты турнира, они выдвинулись к воротам гарнизона. Отец забрал награду и, под личную ответственность кучера, оставил ее в надежно запертой карете. После короткого совещания было решено немедленно идти в госпиталь — подбодрить Дугласа.

Возле белого, увитого плющом входа в лазарет стояла рыдающая Элен. Ее плечи вздрагивали, а лицо было спрятано в ладонях. Как только она услышала шаги и заметила их, то сразу же бросилась в объятия Гирды, Амелии и Рандви, будто искала у них спасения.

— Они пока не пускают меня… Говорят, мне сначала нужно успокоиться… Я-я могу, — она запиналась, судорожно глотая воздух, — своим видом негативно воздействовать на состояние больного…

— Глупости какие, — твердо заявила мать Питера, обнимая девушку за плечи. — Но всё же успокойся, дорогая. Я уверена, что с Дугласом всё хорошо. — Возможно, встреча с близкими людьми и это искреннее заверение действительно подействовали на нее: откровенно рыдать Элен прекратила, лишь изредка всхлипывая.

Они вошли в просторное, залитое солнечным светом помещение, которое было в несколько рядов заставлено больничными койками. На них лежали участники турнира: кто-то — с замотанными в бинты переломами, кто-то — с вывихами, а кто-то — с теми травмами, что умудрились получить еще до начала турнира. Воздух пах травами, спиртовыми настойками и чистым бельем.

Дуглас лежал на самой дальней койке, и теплый луч послеполуденного солнца падал ему прямо на ноги, высвечивая аккуратную повязку. Возле кровати, сжимая в руках платок, сидела его мать, миссис Шелкпи. Было видно, что недавно она сильно плакала, но уже держала себя в руках. Сам Дуглас, увидев входящих, улыбался и всячески пытался ее успокоить.

— Да это ерунда! Я уверен — нет такой раны, которую бы не смогли вылечить наши врачи, — с нарочитой бодростью говорил он, когда вся процессия подошла к его кровати.

Элен, больше не сдерживаясь, всем своим весом повисла у него на плечах и снова, уже тише, залилась слезами.

— Ну что ты, солнце мое, — прохрипел он, чуть ли не задыхаясь от ее мертвой хватки. — Со мной всё хорошо, видишь? Нога почти не болит.

Мать Питера подошла и тепло обняла миссис Шелкпи.

— Такая подлость… — прошептала она. — С ним всё будет хорошо, я уверена.

— Спасибо, что пришли. Я очень ценю это, — тихо ответила та.

— Как же иначе, — сказал отец Питера, сжимая руку Дугласа в крепком мужском пожатии.

— Если бы меня не сдержали ребята, я бы его прямо там, на поле, на части разорвал, — с внезапной, неостывшей яростью выпалил Питер.

— Нас тоже держали, — заверил Алекс. — Если бы не родители, мы с Гюнтером и Роджером похоронили бы его прямо там. Голыми руками.

— И уготовили бы себе его судьбу, — с укором покачала головой мать. — Лучшее, что теперь ему светит, — это исключение из школы, а возможно, и каторга.

— Ага, как же, — с горькой ухмылкой фыркнул Алекс. — Его папаша всё замнет, вот увидите.

— Это видела её величество, это видели журналисты, — жестко возразил отец. — Такое точно не получится «замять».

— Я уверен, с тобой всё будет отлично, — начал заверять его Роджер, присаживаясь на край койки. — Еще потанцуешь у нас на помолвке летом.

Дуглас, которого только-только отпустила невеста, расцвел в слабой, но искренней улыбке. И в этот самый момент двери палаты снова открылись. К ним, уже без стражи, которая осталась у входа, следовала сама императрица. В ее руках был еще один кубок — точно такой же, какой она вручила Питеру. Все разом замерли и расступились, давая ей проход. Она подошла к кровати, взяла его руку в свои прохладные ладони и с мягкой улыбкой поставила кубок на тумбу рядом.

— Я же должна была лично вручить кубки обоим победителям, — произнесла она, и ее голос дрогнул от искреннего сочувствия. — Да и мне бы совесть не позволила не поддержать тебя, Дуглас, в такой ужасной ситуации. Я возьму это дело под личный контроль и прослежу, чтобы тебе оказали самую лучшую помощь, а преступник не ушел безнаказанным. Поздравляю тебя с законной, заслуженной победой. Поправляйся, слышишь?

Дуглас лежал не моргая, рот его оставался полуоткрытым от изумления. Затем она повернулась к его матери.

— А вам, миссис Шелкпи, я желаю огромных душевных сил. Я уверена, что боги вознаградят вас за достойно выдержанное испытание.

Она выпрямилась, сделала небольшой, но полный достоинства кивок всем собравшимся, и так же неспешно удалилась.

На обеде за их столом стоял непрекращающийся гомон и некоторая доля веселья, омраченная лишь травмой Дугласа. Все наперебой желали удачи Гирде, которая принимала участие в турнире лучников, начинавшемся сразу после трапезы.

— Что вообще там будет? — с набитым ртом спросил Роджер. — Вы просто будете стрелять по мишеням, как на уроках?

— Нет, это не уровень армии, — покачала головой Гирда, отпивая сок. — Дисциплин будет намного больше. Там всё сложнее.

— А что получит победитель? И сколько их вообще будет?

— Всего три места. Первое получит сто золотых, второе — пятьдесят, третье — тридцать. Ну, и кубки, конечно.

— Мы в тебя верим, дорогая, — сказала мать Питера, накрывая ее ладонь своей. — Но главное, чтобы ты сама в себя верила.

— С этим вроде проблем нет, — Гирда скупо улыбнулась, но в глазах ее уже загорелся охотничий азарт.

Сразу же после приема пищи они направились к трибунам. Сидеть сверху и смотреть было, конечно, куда менее интересно, чем участвовать самому, но зато в разы легче, — думал Питер, когда они уселись почти в самом верхнем ряду, откуда открывался отличный обзор. За время обеда поле преобразилось окончательно: убрали барьер, а в правом конце, на разном удалении, выстроили ровные ряды мишеней из плотно спрессованной соломы.

«Надеюсь, вы все хорошо поели, — снова зазвучал голос Андерсона, комментировавшего и эту часть состязаний, — ведь вторая половина дня посвящена турниру лучников, не менее интересной дисциплине, хотя, конечно, и менее зрелищной. В первом этапе у нас стрельба на пятьдесят, семьдесят и сто метров. Правила предельно просты: у каждого стрелка есть по десять выстрелов, которые они должны произвести за минуту. За один выстрел можно заработать до десяти очков. Кто наберет большее их количество к концу турнира — тот и победил».

В турнире принимало участие около ста человек, за один заход отстреливалось по десять. Среди лучников было примерно поровну мальчиков и девочек, все в тканевых камуфляжных куртках со стальными вставками на плечах, в кожаных сапогах, штанах и перчатках, с блестящими поножами и кольчужными шарфами. За спиной у каждого, подхваченный ветром, развивался алый плащ. Гирда была в третьей десятке. Как и сказал Андерсон, эта часть турнира была намного менее зрелищной, а потому описывать ее в тех же красках и подробностях, что и кавалерийские стычки, я, пожалуй, не вижу смысла. Однако стоит упомянуть, что Гирда в первый раз попала девять из десяти раз и заработала восемьдесят шесть очков — это был почти лучший результат, ее смог обогнать только Алистер Гимли из параллельного класса. Но при стрельбе на сто и двести метров она, как ни странно, показала еще более высокий результат по сравнению с другими участниками: восемь и шесть попаданий соответственно, большинство из которых пришлось точно в «яблочко». Видимо, пристрелялась, — с гордостью подумал Питер. Таким образом, она лидировала с отрывом в десять очков от своего главного соперника.

Вторым этапом стала стрельба по движущимся мишеням, закрепленным на скрипучих рельсах и питавшимся от генератора. Если первые мишени двигались со скоростью обычного пешехода, то на последнем, третьем кругу они неслись уже со скоростью всадника, пустившего коня в галоп. С этим этапом она справилась немного хуже, и Гимли снова обогнал ее на несколько очков, заставив зрителей нервно зашептаться.

И вот настал последний этап — самый сложный. Стрельба по внезапно выпрыгивающим из земли мишеням, которые срабатывали в случайном порядке. Главная трудность заключалась в том, что было совершенно непонятно, какая из десяти ловушек сработает в этот раз. По сосредоточенному, потемневшему лицу Гирды было ясно, что она намерена победить несмотря ни на что. Она двигалась как дикая кошка: прыгала в стороны, резко разворачивалась, так как мишени стояли по кругу, крутилась юлой, натягивая тетиву до предела. Она дралась за победу, как настоящая волчица, и промахнулась лишь единожды — стрела ушла на палец выше мишени. Питер так увлекся, глядя на ее грациозные пируэты, что совершенно перестал следить за результатом. Поэтому, когда пришло время объявлять итоги, он напрягся и, затаив дыхание, ловил каждое слово Андерсона, хотя бешеные удары собственного сердца о грудную клетку очень сильно ему мешали.

— Итак, с отрывом всего в одно-единственное очко… — Андерсон сделал длинную, драматическую паузу, за которую Питер мысленно проклял его всеми известными богами, — …побеждает Гирда Лодброк!

Питер вскочил с места как ужаленный и зашелся в аплодисментах. Он засвистел, закричал «Ура!» так, что сорвал голос, разбивая ладони в кровь. А потом, не помня себя, сорвался с места и побежал прямо к ней, расталкивая зевак, схватил ее в охапку и закружился с ней по полю под оглушительный рев толпы. От головокружения они вместе, не разжимая объятий, плюхнулись на траву, прямо под вспышки камер журналистов. Он не видел у нее на лице такой искренней, чистой радости с того самого момента, когда сделал ей предложение на заснеженном холме. Питер был готов отдать руку на отсечение, лишь бы эта белоснежная улыбка никогда не сползала с ее лица. Ему совершенно не хотелось подниматься на ноги — он был готов целую вечность пролежать на земле, смотря на ее прекрасное, сияющее лицо. Но все же они встали, и Гирда, раскрасневшаяся, со сбившимся на бок плащом, отправилась на церемонию награждения.

Андерсон, Форбет и Кливс поочередно, с подчеркнутым уважением, целовали ей руку, сыпля бесконечными комплиментами. Журналисты наседали, задавая смущающие ее вопросы, особенно напирая на ее отношения с Питером. И в самом конце ей, как и другим победителям, сама императрица раздала кубки с призовыми монетами, по-матерински тепло дав им напутственные слова и поздравив с заслуженной победой.

До конца дня им выдали долгожданные увольнительные. Они, облаченные в парадную форму — белую, с золотым шитьем, сиявшую в лучах заходящего солнца, — отпустили родителей Питера, родителей Гирды и мать Дугласа по своим делам, а сами отправились бродить по вечернему городу, не забыв, конечно, первым делом снова навестить своего раненого друга в лазарете. Его поздравления, слабые, но искренние, были, пожалуй, самыми теплыми из всех, что они услышали за этот день.

Они долго уговаривали Гюнтера, который со своей вечной щетиной и усталым взглядом выглядел намного старше своего возраста, зайти в ближайшую винную лавку и купить им несколько бутылок терпкого красного вина. Вечерний Асхаин в этот весенний вечер был поистине прекрасен: закат наступал намного позже, окрашивая шпили соборов и башни мостов в нежные, пастельные тона, а легкий ветерок с реки дарил им приятную прохладу, когда они бесцельно бродили по бесконечным, мощенным камнем набережным столицы. Они, смеясь, пили вино прямо из горлышка, передавая бутылку по кругу, и громко, на всю набережную, распевали армейские песни. Один раз их чуть было не остановил ночной патруль стражи — суровые гвардейцы в черных плащах, — но, увидев на них военную форму и веселый, беззлобный вид, лишь махнули рукой и пропустили шумную толпу, закрыв глаза на их мелкое хулиганство.

На площадях, возле величественного кафедрального собора и у ворот Императорского Дворца, выступали уличные артисты: жонглеры подбрасывали в воздух горящие факелы, музыканты играли на лютнях и флейтах. По водной глади каналов, отражавшей первые звезды, бесшумно скользили бесконечные лодки и прогулочные суда с разноцветными фонариками на корме. В десять часов вечера они, порядком уставшие, но безмерно счастливые, попрощались с друзьями, отметились на проходной гарнизона и вернулись в расположение как раз к сигналу отбоя. И даже не сходив в душ, не снимая парадных кителей, они рухнули на кровати и заснули мертвым, беспробудным сном.

В воскресенье у них был заслуженный выходной. Часть ребят, получив увольнительные, ушла в город, а остальные коротали время здесь же, в гарнизоне: в прохладной тишине библиотеки, в досуговом центре, где стоял запах старого дерева и кофе. Там ребята играли в бильярд, гоняя шары по зеленому сукну, в шахматы, слушали радио, передававшее сводки из столицы, и пили обжигающий чай или черный, горьковатый кофе, отдыхая после долгой, тяжелой недели.

Следующая неделя прошла на удивление буднично и быстро. Подъем, пробежка, душ, завтрак, различные упражнения на общую физическую подготовку, обед, занятия в отделениях. Андерсон стал немного менее требовательным, он прощал им различные мелкие заминки и опоздания, и в целом разрешал тренироваться так, как они хотят. Кто-то устраивал учебные дуэли на затупленных саблях, кто-то проходил полосу препятствий на время, а кто-то оттачивал точность ударов на соломенных манекенах. Ребята намного меньше уставали и даже не заметили, как пролетела эта последняя неделя в части.

В субботу они снова взяли увольнительный и праздно шатались по городу, любуясь его красотой и величественной архитектурой, наслаждаясь каждой минутой свободы.

— Мне не верится, что это наконец закончится, — нарушила тишину Гирда, когда они сидели в уютном кафе на открытой террасе, попивая ягодный чай. — Две недели длились словно целый год.

— Да ладно тебе, было не так уж и плохо, — задумчиво протянул Роджер. — Тем более, вам-то что жаловаться — вас же повысят.

— С чего ты взял? — с сомнением спросил Питер, отставляя чашку.

— Как минимум, вы три победителя, а как максимум — еще и показывали отличные результаты на всех занятиях, даже у этого тирана Кливса.

— А ты? — спросила Гирда.

— А что я? Обычный работяга из инженерного, — он скромно пожал плечами. — Нас повышают редко.

И вот настало раннее утро воскресенья. Вся часть проснулась моментально и собралась на плацу так быстро и тихо, что Кливс, стоявший с секундомером, даже не успел ни на кого накричать. После плотного завтрака их всех выстроили по частям на плацу.

— По вашим радостным, сияющим лицам я вижу, что всем вам у нас определенно понравилось, — пошутил Форбет, обводя строй веселым взглядом. — Тем не менее, это далеко не последняя наша встреча в этом гарнизоне. За это время, смею надеяться, вы научились многому, отточили свои навыки, стали сильнее, быстрее, выносливее, научились контролировать свое моральное состояние. Некоторые говорят, что армия — это школа жизни, и я с этим полностью согласен. Я уверен, что все из вас заходили в эти ворота одними людьми, а выйдут — совершенно другими, лучшей версией себя. Но, перед тем как отпустить вас обратно в школу, нужно провести одну очень важную церемонию — церемонию повышений.

Данное мероприятие длилось около часа. Вызывали и награждали многих: повысили Гирду, Дугласа, даже Роджера — «за высокий уровень физической подготовки и умелые руки, а также за высокий уровень трудолюбия и взаимовыручки», — но фамилии Питера всё не было и не было. Он стоял, нервно сжимая и разжимая кулаки. И вот, наградили последнего рекрута — и это снова был не он. Питера буквально трясло от непонимания происходящего, кровь стучала в висках.

— Должен признаться, — начал Форбет, и его голос разнесся над замершим строем, — подобного в нашей части на моем веку еще не случалось. Посовещавшись с коллегами, а именно — подполковником Кливсом и лейтенантом Андерсоном, мы пришли к выводу, что данный курсант заслуживает совершенно особого внимания. Оставив в стороне его посредственную дисциплину, на которую мне постоянно жаловались его «учителя», и обратив внимание на все другие его заслуги, а именно — блестящую физическую подготовку, смекалку, ловкость, находчивость и смелость, я принял решение: курсанта Питера Кормака повысить до звания капрала, на звание вперед!

Несколько секунд он стоял в полном оцепенении, не понимая, что происходит. Из этого ступора его вывел легкий, но настойчивый толчок в спину от Роджера. Он, словно во сне, поднялся на трибуну под оглушительные аплодисменты и одобрительный свист, пожал руки всем присутствующим офицерам и взял из рук Форбета маленькую бархатную коробочку с новенькими погонами. Со своей дурацкой, до ушей, улыбкой он спустился вниз и пожал руки всем, кто попадался у него на пути. «Молодец, Кормак! Поздравляю! Ну и ну, капрал!» — и другие возгласы сопровождали его, пока он возвращался в строй.

— Что ж, — Форбет достал перьевую ручку и положил какую-то бумагу на трибуну перед собой, — я только что подписал приказ о вашем увольнении. Можете быть свободны, только, ради всех богов, не разнесите город.

Толпа с многоголосым криком «Ура!», топотом сотен ног, бросилась к выходу из части. К этой радостной акции немедленно присоединились и ребята. В школу они, усталые, но безмерно счастливые, вернулись только к самому ужину. Как же для Питера было радостно наконец-то вернуться в эти старые, родные стены! В такие моменты, как служба в армии, ты начинаешь по-настоящему ценить то, что имеешь. Всего шесть уроков в день, шесть часов ты должен следовать строгому распорядку, а не все двадцать четыре.

Их радостно встретили их старшие друзья.

— Ну наконец-то! — закричал Алекс, с разбегу подхватывая Питера и сжимая его в медвежьих объятиях. — А мы уже вас заждались!

— Загулялись немного, — прохрипел Питер, тщетно пытаясь высвободиться из железной хватки брата.

— О боги, глазам своим не верю! Это что, капральские погоны?! — Он схватил его за плечи и начал рассматривать парадную форму. — Самые настоящие!

— Сам, если честно, до сих пор не верю, — признался Питер.

— Ну, надеюсь, вы не сильно хотите спать, ведь сегодня ночью вас кое-что ждет, — интригующе протянул Гюнтер, поигрывая бровями.

— Что же? — с подозрением вопросил Роджер.

— Конечно же, вечеринка в честь вашего увольнения! Весь факультет собирается в общей гостиной.

— А что профессор Арчибальд? — с опаской спросил Дуглас. — У нас же завтра уроки.

— Ну, до одиннадцати можно делать всё, что угодно, а потом, если что, на ход ноги можно переместиться к нам в комнату. Там и продолжим.

Наконец, они сели за свой любимый стол и принялись за сытный ужин. Это, пожалуй, думал Питер, с жадностью поглощая горячее рагу, был лучший прием пищи за последние две недели. Когда они поднялись, в гостиной уже вовсю шли активные приготовления: прятались бутылки с вином, пивом и чем-то явно покрепче, с кухни массовым потоком тащили купленную за очки престижа еду — горы бутербродов, сладости, холодное мясо, — шла небольшая перепланировка мебели. Не часто в этой комнате можно было встретить настолько много народу сразу.

Через полчаса к ним, неспешно поднявшись по лестнице, зашел профессор Арчибальд.

— Так, что я вижу? Уже вовсю устраиваете балаган, и даже меня, старика, не пригласили. — Он с улыбкой посмотрел на одного старшекурсника, который поспешно задвигал под стол ногой картонную коробку со звоном бутылок. — Ну, ладно, пойду я, пожалуй. Мне еще журнал заполнять до полуночи. Веселитесь, но сильно не шумите.

— И всё же у нас самый лучший декан! — сказала Кара, когда его фигура в развевающейся мантии скрылась внизу, на лестнице, ведущей к спальням.

Веселье длилось почти до полуночи. Алекс, сидя на подоконнике с гитарой в руках, исполнял грубоватые, но такие родные армейские песни, устроили шуточные конкурсы для новоприбывших, все ели, пили до дна и играли кто во что горазд. Факультет достойно отметил первое увольнение своих боевых товарищей и скорую отправку на их место третьекурсников.

На следующий день абсолютно никому не хотелось вставать с нагретой кровати, но сделать это всё же пришлось — хотя бы для того, чтобы проводить сонную и помятую Амелию. По ее «радостному», слегка зеленоватому лицу было понятно, что она отправляется на службу без особого энтузиазма.

— А за что тебе дали звание рядового? — спросил напоследок Питер, поправляя ее сползшую лямку сумки.

— Да так, — отмахнулась она, зевая. — Один дурачок получил сотрясение, когда проходил полосу препятствий этого сумасшедшего Кливса, а я оказала ему первую помощь и дотащила до лазарета.

— Мы навестим тебя на выходных! — заверила Гирда, обнимая ее на прощание.

— Эх, и на том спасибо, девочки.

— Удачной службы, сестренка! Еще не забыла, как драить казармы до блеска? — ехидно добавил Алекс, за что получил легкий подзатыльник.

— Не особо обольщайся, ты меня там скоро сменишь.

— Да я и не против, мне наоборот, в радость смотаться туда на пару неделек.

— Ну да, ты же у нас пехотинец, — усмехнулась она. — Самые неблагодарные войска.

— Третья гвардейская, попрошу! — с напускной гордостью возразил он.

— Ладно, вам тут тоже не хворать. — Она перекинула тяжелую сумку через плечо и, махнув рукой, направилась через мост к колонне других второкурсников.

Но едва она перешла через мост, и ребята, стоя в распахнутых воротах, всё еще продолжали махать ей рукой, как произошло нечто ужасное.

Вдруг, словно гром среди ясного неба, тишину разорвал мощный, оглушительный взрыв. Грохот прокатился по двору, заставив содрогнуться каменные стены. Скрежет разрываемого металла резанул по ушам — они едва успели отпрыгнуть в сторону, когда тяжелые, кованые ворота перед ними с чудовищным гулом рухнули на землю, подняв облако пыли и щепок. Каменная часть моста в тот же миг разлетелась в дребезги, а вслед за ней в темные воды реки, сорвавшись с лопнувших тросов, с тяжким плеском рухнула и его навесная часть. Не успели они опомниться, как через секунду прогремел еще один взрыв — и еще, и еще, их была целая канонада, от которой заложило уши и задрожала земля под ногами. Едва они успели разглядеть сквозь клубы пыли и дыма напуганное, искаженное ужасом лицо Амелии по ту сторону обрушенного моста, как прямо над ними с треском посыпался камень — обрушилась дозорная башенка, чудом не задевшая их, лишь осыпав градом осколков.

Они, не сговариваясь, мигом побежали внутрь замка, дабы укрыться под землей от новых взрывов, грохотавших один за другим. Но это была их роковая ошибка: как только они забежали в спасительный сумрак коридора, за их спинами с оглушительным грохотом был взорван и наглухо завален проход, ведущий во внутренний двор. Каменная крошка и пыль заволокли все вокруг. Они не знали, что делать. Повсюду в панике, с искаженными от страха лицами, метались ученики, пытаясь понять, что случилось и что им делать. Крики, топот ног, звон разбитого стекла — все слилось в один сплошной, сводящий с ума гул. Через несколько минут они, задыхаясь, добежали до выхода, ведущего к лесной опушке, но, как и следовало ожидать, и от него не осталось ничего — лишь груда камней и покореженных досок. Питер не помнил, сколько они шатались по темным, гулким коридорам замка в панике и пожирающей их черной апатии. Как они поняли из обрывков переговоров, которые доносились из динамиков внутренней связи, все пути наружу были полностью завалены. А затем, с тихим гулом умирающего зверя, отключилось электричество. Судя по всему, диверсанты вывели из строя и подстанцию. Во мраке шум, крики, плач усилились многократно, то и дело кто-то в слепой панике сбивал кого-то с ног и падал сам. Через какое-то время люди начали находить и зажигать факелы, и в их колеблющемся, неверном свете вроде бы положение дел стало чуть лучше — но лишь на короткий миг.

Вдруг, откуда-то из самой глубины тьмы, из тех коридоров, куда не проникал даже свет факелов, послышались жуткие, леденящие душу крики и нечеловеческие вопли, а за ними — и возгласы: «Орки! Бегите!» Паника вспыхнула с новой, удесятеренной силой. Все в суматохе, сбивая других с ног и чуть ли не идя по головам, в ужасе побежали в разные стороны, потеряв всякое подобие порядка. Питер, чувствуя, как в груди вскипает холодная, знакомая ярость, решил действовать решительно. Он наклонился и поднял с пола факел, который выронил один упавший бедолага, и кое-как, смутно ориентируясь в пляшущем полумраке, повел своих друзей в сторону гостиной Искателей.

В гостиной стояла не меньшая паника. Дружинники, надрывая голоса, пытались всех успокоить и хоть как-то посчитать перепуганных людей. Ребята, минуя их и ни на кого не отвлекаясь, побежали к спальням. Питер рывком вытащил из-под своей кровати что-то, запакованное в плотную черную ткань. Ребята немедленно последовали его примеру — это были тайком, с огромным риском пронесенные в школу мечи «клинков», о которых не знал никто, кроме них.

— Что ты предлагаешь? — спросила испуганная, но уже собранная Гирда, сжимая рукоять своего клинка.

— Покончить с этими тварями раз и навсегда, — мрачно ответил он.

Ребята, скрывая обнаженные лезвия под длинными плащами, вышли из гостиной и двинулись навстречу крикам — в противоположном направлении от убегающих в ужасе учеников. Но было слишком поздно. Возле библиотеки, где полыхали опрокинутые свечи и пахло горелым пергаментом, они нашли только раненых учеников, которые лежали на полу, истекая кровью. Питер лихорадочно осмотрелся, и краем глаза, на самой границе света и тени, увидел, как кто-то торопливо задвигает за собой тяжелый кирпич в потайном проходе в стене. Он в ярости, с диким криком бросился туда, но было слишком поздно — лишь несколько искр, высеченных его мечом о камень, на секунду осветили его искаженное, свирепое лицо.

Ближе к вечеру — по крайней мере, так это ощущалось в полной темноте — хаос наконец закончился. Ребята, забрызганные чужой кровью и покрытые каменной пылью, помогли раненым, и отвели их по факультетам, ведь путь к медицинской башне был прегражден обвалом. Прошел слух, что всех выживших собирают в старом обеденном зале, путь куда им показал один из запыхавшихся старшекурсников. Дугласа было не узнать: настолько он был безумно счастлив, когда нашел в этом столпотворении Элен, живую и невредимую. Он сразу же, растолкав всех, бросился ее обнимать, как в свое время это делала и она сама в госпитале. Для перепуганной, заплаканной девочки эта встреча была, наверное, единственным лучиком света за весь этот бесконечный, кошмарный день. Ребята нашли и потерявшихся в дороге друзей — все они были одновременно и раздавлены произошедшим, и счастливы, что никто из них не угодил в руки налетчиков.

Не успели они начать обсуждать хоть что-то, как директор, поднявшись на небольшое возвышение, призвала всех к тишине. Обстановка в зале была предельно мрачная. В тусклом, дрожащем свете немногочисленных факелов едва ли можно было разглядеть подавленное, осунувшееся лицо директора и мрачные, как тучи, лица преподавательского состава.

— Я, пожалуй, начну с плохих новостей. Их у меня, к сожалению, очень много, — уже без какого-либо энтузиазма, обреченно начала она. — Все возможные выходы из подземной части школы, в том числе и те, что считались потайными, взорваны и завалены. У нас нет связи, нет электричества, и мы полностью отрезаны от внешнего мира. И, наконец, самая трагичная новость: произошел налет так называемых орков. В своей комнате я нашла письмо, которое я, пожалуй, зачитаю полностью, чтобы вы все знали правду.

Она развернула измятый лист и в гробовой тишине прочла: «Нас мало, но мы сильнее вас. Мы оставили вас в таком же печальном положении, как и вы нас, много веков назад. Мы взорвали все входы и выходы, уничтожили подстанцию, оборвали все кабеля телеграфной связи, украли с вашего склада столько еды, сколько смогли унести. У вас есть два выхода. Либо сдаться — и тогда никто не пострадает, даже те детишки, которых мы поймали. Мы просто хотим спокойно покинуть замок, используя вас как прикрытие. Либо — сначала закончится еда у вас, вы умрете от голода, а мы еще немного продержимся, лакомясь нашими новыми друзьями».

Она сделала небольшую паузу. Никто не издал ни звука. Слышно было лишь, как потрескивают факелы, и как где-то в углу тихо всхлипывает ребенок.

— Есть ли здесь те, кто хочет пойти на условия этих кровожадных упырей?

Вопрос тяжело повис в густом, спертом воздухе. Не было ни одной поднятой руки.

— А есть ли здесь те, кто готов защитить свой дом от кровавых демонов? — сказала она уже своим привычным, громким голосом, который, казалось, разбудил в людях что-то давно забытое.

Зал взорвался в единогласной поддержке. Крики, топот ног, воздетые кулаки — стены задрожали от этого единого порыва. Как они и сказали, нас больше, и наша сила в единстве. Мы продержимся, пока не придут на помощь наши бравые воины. Знатоки сделают оружие и восстановят электричество, драконоборцы научат вас им пользоваться, добродетели помогут раненым и решат нашу проблему с едой с помощью чародеев, которые, я уверена, смогут найти выход. Наблюдатели сломают врагу все их планы, а искатели укажут нам к ним верную дорогу. Нашу школу еще никто не смог взять штурмом снаружи, так докажем же, что никому не удастся это сделать и изнутри!

План заговорщиков, каким бы коварным он ни был, был обречен с самого начала. У них оставался их харизматичный лидер - их директор, которая не допустила того, чтобы моральный дух блокадников был сломлен в первый же день.

Действительно, поначалу положение дел было, мягко говоря, отчаянным. Еду экономили как могли, урезав пайки до самого минимума. Даже самые упитанные ученики, такие как Гюнтер, начали стремительно терять в весе, и их лица осунулись. Приходилось решать сразу множество проблем: продовольственную, лекарственную и световую. В качестве первой, экстренной меры было решено выращивать грибы, которые выпали у одного из незадачливых налетчиков из подкладки одежды, — им, к счастью, солнечный свет был вовсе не нужен. Временной заменой электричеству стали факелы из генераторного топлива, пока знатоки-инженеры, работавшие на износ, пытались починить подстанцию. С медициной было намного хуже: раны приходилось прижигать каленым железом и кое-как перевязывать наспех порванными простынями, пропитанными остатками спирта. Сделать кузницу на пустом месте, да еще и в помещении, где не было никакой вытяжки, было и того труднее. На печную трубу пришлось ставить огроменный угольный фильтр, чтобы хоть как-то заставить оседать ядовитые продукты плавления металла. На этот самый металл шло все, что попадалось под руку: от массивных подсвечников до медных монет.

Как бы то ни было странно, учеба продолжалась — это был единственный островок нормальности в этом море хаоса. В первой половине дня ученики под тусклым светом оплывающих свечей продолжали постигать науку, а во второй — шли заниматься полезными для выживания делами. Старшекурсники, первыми получившие что-то, отдаленно напоминающее мечи, провожали младшие курсы на занятия и с занятий, и категорически запрещалось передвигаться по замку в одиночку. Некоторых, кто нарушал этот запрет, так и не находили — лишь жуткие, сводящие с ума голоса за стеной в полумраке напоминали о них и ехидно, с издевкой, нашептывали их неприятную судьбу.

Чем же все это время занимались ребята? Во второй половине дня, а зачастую и далеко за полночь, они вместе с профессором Арчибальдом, вооружившись картами и мелками, прочесывали бесконечные лабиринты катакомб, составляя подробные карты и расставляя хитрые ловушки. Иногда этот выматывающий процесс занимал большую часть суток, дабы дойти хотя бы до одного тупика или найти хоть какую-то зацепку. На их пути не встречалось ничего, кроме груд пожелтевших костей, ржавых, рассыпающихся в труху мечей и доспехов, да жутких, безумных надписей на стенах, выцарапанных чьими-то ногтями. Иногда им удавалось найти что-то относительно свежее — например, затухший костер или небрежно брошенную глиняную миску с остатками грибной похлебки, — но попытки выследить виновников беспорядка всякий раз уводили их лишь в бесконечную, давящую пустоту.

В этих бесконечных, изнурительных поисках «собственного хвоста» прошел целый месяц. Еды стало катастрофически не хватать, даже несмотря на то, что поступил первый, чахлый урожай грибов. Мест для их посадки становилось все больше и больше, они расползались по замку, захватывая все новые кабинеты, а количество классов, пригодных для учебы, неумолимо сокращалось. Да и недостаток солнечного света — а точнее, его полное, беспросветное отсутствие — в купе с ужасной, скудной диетой приводили к сильной, почти невыносимой усталости. Даже Гирда, всегда бывшая образцом стойкости, иногда не могла идти в очередную вылазку вместе с ними, так как банально чуть ли не падала в обморок прямо на ходу.

— Мы исследовали примерно следующую площадь туннелей, — излагал профессор на очередном мрачном собрании в своем кабинете, освещенном лишь одинокой свечой.

Несколько карт, исчерченных пометками, накладывались друг на друга, изображая этажи подземного лабиринта.

— Всю западную и северо-западную части замка, если не брать в расчет то, что мы каждый раз натыкаемся на все новые и новые подземные этажи. Черт… — он тяжело вздохнул и потер воспаленные от недосыпа глаза. — Мне трудно это говорить, но у меня впервые нету никаких оптимистичных надежд. Разве что, нас скоро откопают снаружи.

— Надо… искать дальше, — еле слышно сказала Гирда, чуть ли не лежавшая на парте. Ее голос был слабым, как дуновение ветра.

— В прошлый раз мы были там почти сутки, но все тщетно, — с горечью прокомментировал Роджер. — Ловушки стоят нетронутые, а новые следы появляются снова и снова.

— Они постоянно перемещаются, не стоят на месте, а в темноте видят уже, я уверен, ничуть не хуже нашего, — добавил Дуглас, поправляя сползший воротник.

— Вот все точки, где мы находили их следы, — профессор указал на множество крестиков, усеявших карту. — И каждые несколько дней появляются новые.

Питер повернулся к Гирде, хотел ее поддержать, что-то сказать, но увидел, что она уже полностью, без сил легла на парту. Ее лицо было бледным, как мел.

— Она потеряла сознание! — в ужасе закричал он. — Я отведу ее в медпункт, а потом лично, вот этими руками, найду этих тварей!

Что-то в его выжженных травами и недосыпом нервах дало слабину. Его снова, как тогда на поле, переполнял холодный, слепящий гнев.

— Успокойся! — резко сказал профессор, отталкивая его от двери. — Мы вместе найдем их, вместе. Собираемся здесь через час с полными сумками провизии.

— Да гори оно все огнем! — Питер выбежал из кабинета, не в силах больше наблюдать, как один из самых любимых им людей медленно умирает у него на глазах.

Он бежал куда глаза глядят, не разбирая дороги. Он не помнил, куда, зачем, как долго. Но вот он, запыхавшись, зашел в очередную комнату и замер. Это была подземная часовня. Фигуры богов, высеченные из темного камня, стояли полукругом и словно пристально, с осуждением, смотрели на него. В голове у него сразу же закружились воспоминания каждой встречи с каждым из них, и слова Менниза, сказанные, казалось, целую вечность назад: «Если тебе нужна будет помощь, ты просто приди к нам и попроси».

Он в каком-то полубредовом состоянии рухнул на колени и что есть мочи, срывая голос, закричал в каменное равнодушие: «Я прошу у вас о помощи!»

Вдруг вся злость, горечь, отчаяние куда-то растворились, ушли, как вода в песок. Сквозь его ноги проходило что-то холодное и приятное. Он открыл глаза, моргнул — и обнаружил себя снова в бесконечном, глубоком темно-синем пространстве, которое видел уже не раз. Он не успел подняться на ноги, как тут же услышал до боли знакомый, чуть ироничный голос.

— Кажется, тебе понадобилась помощь, Питер?

Мальчик резко вскочил и обернулся. Позади него, в комнате с тремя стенами, уходящими в пустоту, очень похожей на гигантскую библиотеку, за массивным дубовым столом сидел бог интеллекта и труда, Менниз. Он отложил фолиант, который читал, и с легкой усмешкой уставился на него.

— Да, нужна, — сказал он, стараясь говорить уверенно и без эмоций, хотя сердце все еще бешено колотилось.

— И в чем же? — Менниз оторвался от книги и сложил пальцы домиком.

— Как будто вы не знаете, — саркастично ответил Питер.

— Ну, у меня есть много идей: спасти невесту, убить Годрика, освободиться от завала. Что именно?

— Всё и сразу, — твердо ответил мальчик.

— Боевой настрой у тебя, однако, — одобрительно кивнул бог. — Но я не уверен, что смогу тебе помочь. Видишь ли, это немного не в моей компетенции. Спасти невесту — это к Афене. Вы, вроде бы, с ней виделись, но не думаю, что она согласится тебе безвозмездно помочь. То ли дело Беллиум — убить Годрика для него запросто, но тут есть один нюанс: мой брат сейчас очень сильно втянулся в вашу заварушку на севере, и отвлекать его от такого дела — себе дороже. С завалом мог бы помочь Ликур, но у него, я слыхал, тоже дел невпроворот, настолько, что он даже слушать о тебе не захотел. Наводнения всякие, землетрясения — бытовые для него моменты. Да и вы с ним даже не знакомы.

Питер уже хотел было развернуться и уйти.

— Так значит, все это было вранье? — бросил он с горечью.

— Ну почему же, — Менниз поднялся из-за стола. — Я, в отличие от своих братьев и сестер, куда дальновиднее, и, естественно, знаю намного больше них. Тебе же уже приходилось читать легенду о битве за Кенне-Белле с орками?.

— Да, по ошибке, в прошлом году, — кивнул Питер.

— К счастью для тебя, это была далеко не ошибка. А помнишь ли ты о его мече?

Питер начал судорожно вспоминать страницы старой книги.

— Что-то такое, кажется, помню. По преданию, он захоронил его где-то в катакомбах.

— Так, да не так. В книжной версии он выбрался из подземелий на свободу. Но в более старых манускриптах, — Менниз начал лениво листать страницы огромного фолианта, — этот меч так и остался лежать рядом с его бездыханным трупом.

— Ну, остался и остался, что в нем такого-то? — непонимающе спросил Питер.

— Это не просто кусок железа, мой мальчик. Древняя работа — древнее всей цивилизации эльфов. Вещь тех, кто правил Метриатом еще до моего рождения. Клинок Скитальца, или, как его описывают в более поздних текстах, Меч Первого Искателя, или Меч Истины. Эта вещь укажет дорогу своему владельцу до того, что он ищет всем своим сердцем.

Мальчик слушал затаив дыхание, боясь пропустить хоть слово.

— Но как же мне его найти?

— У каждой подобной реликвии есть свои правила, установленные неизвестным мне способом. Ты должен повторить судьбу последнего его владельца, пройти тропой скитальца, отвергнув страх и сомнения.

— То есть, я должен умереть, скитаясь в катакомбах? — непонимающе возразил Питер.

— Можно сказать и так. Ты должен принять свою смерть там, внизу, и таким образом клинок поймет, что ты его достоин.

— И вы уверены, что это сработает?

— Любой ученый не может быть уверен в чем-то на сто процентов, — Менниз снял очки и протер их. — Но я уверен ровно настолько, насколько мне позволяют мои обширные и глубокие знания.

— Почему? — тихо спросил Питер.

— Что — почему?

— Почему вы мне помогаете? Почему я такой особенный?

— Мальчик мой, всему свое время. Мы же друзья, верно? А друзья друг другу помогают. Я лишь надеюсь на то, что когда придет время, с моей же помощью, ты очень сильно поможешь мне.

Не успел Питер возразить, как в тот же миг снова очутился на коленях, посреди пыльной, холодной часовни. Он стоял так, не в силах пошевелиться, прокручивая раз за разом всю полученную информацию, около получаса.

Наконец он резко встал, выпрямившись во весь рост. Вернувшись в комнату, он сорвал с плеча сумку и начал выкладывать из нее абсолютно все: всю еду, все припасы, все оружие и снаряжение, оставив лишь один-единственный клинок. Не говоря никому ни слова, не оставив записки, он отправился к ближайшему входу в катакомбы.

Несколько первых часов им двигал исключительно адреналин и холодная, отчаянная решимость. Он шел в абсолютно произвольном направлении, сворачивал в случайные проходы, натыкался на тупик и без колебаний разворачивался, двигаясь в другую сторону, и так раз за разом. Он старался не думать о смерти, старался вообще ни о чем не думать, кроме клинка. Он брел с открытыми глазами, а в голове, словно молитву, раз за разом прокручивал одну и ту же сцену: он стоит, а перед ним лежат груды костей, ржавые латы, истлевший плащ, а рядом — блестящее, слепящее лезвие клинка, манящее его к себе.

Через неопределенный промежуток времени — часы или дни? — скорость его начала падать. Ноги отказывались его слушаться, наливаясь свинцом, а в голову, как бы он ни концентрировался на своей цели, лезли совсем другие сцены, яркие и живые, словно видения. Вот он в тяжелых, расшитых мехом одеждах стоит посреди огромного, залитого светом зала. Всюду смех, веселье, шум и гам, гости поднимают кубки. И тут в высокие двери заходят две фигуры: огромный мужчина с огненно-рыжей, заплетенной в косу бородой, а рядом с ним, раза в два меньше, девушка в таких же праздничных одеждах. Яркая, белая коса лежит на ее плече, на лице — белоснежная улыбка, а глаза — невообразимой красоты голубые, смотрящие прямо на него, в самую душу.

Вдруг картинка сменилась. Он — старый, убеленный сединами мужчина — едет верхом по до боли знакомой дороге к замку, затерянному посреди уютной долины. Его встречает множество людей, молодых и старых. Все заняты своим делом: кто-то тренируется на мечах, кто-то присматривает за юнцами, а кто-то работает в мастерских под звон молотов. Мгновение — и он уже сидит за круглым дубовым столом, вокруг него все его друзья и близкие, постаревшие, но такие же родные. Гирда, Рандви, Дуглас, Роджер, Алекс, Амелия, Гюнтер, Иви и Кара.

— Наконец-то покончено со всеми ними, — говорит он собственным, но чужим голосом и с тяжелым стуком швыряет на стол перстень. Все встают и начинают громогласно ему хлопать и старческими голосами кричать: «Наконец-то!», «Ура!», «Магистр, вы это сделали, поздравляю!».

На мгновение он очнулся, судорожно хватая ртом спертый воздух. Он облокотился на холодную, влажную стену, силы оставили его, и он сполз по ней на землю, а потом пополз на четвереньках, царапая ногти о камень. И новая сцена накрыла его с головой: он посреди леса, вокруг орки, люди, трупы, повсюду свистят стрелы и слышатся крики боли. Он обернулся — стрела с глухим стуком вонзилась в дерево прямо за его спиной. Он увидел картину, от которой кровь застыла в жилах: над школой стоят черные клубы дыма, и в небе пляшет багровое пламя. Вдруг — очередной дикий крик, и зеленое чудовище с огромным, зазубренным топором бежит прямо на него. Уворот, молниеносный удар — и голова твари катится прочь от его ног.

Снова провал в черноту. Он весь в крови, как и его меч. Он видит Гирду, отважно сражающуюся сначала с группой людей в странных латах. На свету блеснула знакомая гравировка перстня. Она точным, словно танцевальным движением пронзает шею одному из них, но в этот самый момент тяжелый секач орка проходит прямо ей по плечу. Питер в отчаянии кричит и бежит к ней, бежит из последних сил, и смотрит в свою руку — в ней зажат небывалой красоты меч. Синие руны на его лезвии светятся так ярко, что заполняют все его зрение, заливая мир светом.

Он снова очнулся. Он уже не шел — полз, полз на последнем издыхании. Глаза уже почти ничего не видели, только мрак и редкие, пляшущие тени. И тут его дрожащая рука натыкается на что-то холодное и твердое. Он, прилагая страшные, почти нечеловеческие усилия, пытается ухватиться покрепче. И в тот же миг мрак наполнился ослепительно белым светом. Свет уже не слепил его, наоборот, он освещал коридоры так ярко, что он увидел другой конец туннеля, за много километров от себя. Его мгновенно переполнили силы — как будто он проспал целый год, ел до отвала несколько дней подряд и был самым сильным человеком в мире. Он встал, еще не веря в произошедшее.

Его глаза невольно осматривали клинок. Длинное, почти в метр, лезвие из неизвестного мальчику сплава. Почти кристально белое, на нем слабо, но уверенно пульсируют синим светом непонятные, древние руны. Рукоять, похожая на золотую, покрыта искусной гравировкой на неизвестном ему языке. А в самом ее навершии сияет ало-красный камень, отражающий свет рун лучами такого же густого, кровавого цвета. Он наклонил голову и посмотрел вниз. От тела его бывшего владельца остались лишь жалкие несколько костей, разбросанных по полу, и пожелтевший череп. Пара лат, когда-то, должно быть, сверкавших на солнце, покрылась рыжей ржавчиной, как и шлем с множественными страшными вмятинами. Он наклонился над черепом и уже хотел взять его в руку, как вдруг в голове у него раздался чужой, глубокий голос:

— Мой новый владелец… Очередной искатель. Очередной, да непростой. Нечто большее чувствую я в тебе. Не трогай тело моего бывшего владельца. Когда ты меня нашел, его душа наконец-то сможет обрести покой. Как много и как мало одновременно я чувствую в тебе. Нет боли, но есть злость. Нет усталости, но есть любовь.

— Кто это? — хрипло сказал мальчик в пустоту, и его голос вернулся к нему слабым эхом. «Не стоит напрягать свой голос, я и так тебя прекрасно слышу». — Меч? — подумал он про себя. «Меч для меня звучит как оскорбление, мой юный повелитель, но в общих чертах вы, безусловно, правы». — Я схожу с ума, — пронеслось в голове. — Говорящий меч. «Рассудок ваш в полном здравии, однако сердце разрывается от переживаний. То, что вы видели по дороге ко мне, вас уже не интересует?» — Обычный предсмертный бред. «Это далеко не так. Вы видели возможные исходы. Одним сбыться суждено почти наверняка, другие же могут и поменяться». — Я стану магистром ордена? «Возможно — да, возможно — нет. Судьба, как эти катакомбы, похожа на бесконечный, вечно переплетающийся лабиринт». — Мне нужен Годрик, — твердо сказал Питер вслух. «Дорога гнева вас ведет, мой юный господин. Вполне понятна мне она, вполне известен мне и путь. Лишь следуйте за светом вы моим, и то, что ищете, найдете непременно».

Свет от рун вдруг стал намного более тусклым, но в то же время более направленным, похожим на пламя факела, которое пытается задуть ветер. Сколько он шел — его больше не волновало. Он думал совершенно не о пути — длинный он или короткий, — его волновала лишь сама цель. Возле очередного поворота руны почти потухли, он едва видел сам клинок. «Прислушайтесь, мой господин». За поворотом, в просторном помещении, стоял дикий, животный хохот.

Он аккуратно выглянул из-за угла. В большом зале, служившем когда-то, судя по всему, общей столовой для гарнизона, сидело около двадцати человек бандитов. Они были обмазаны какой-то мерзкой зеленой субстанцией и ели похлебку из огромных, побелевших черепов. Рядом валялись оскудевшие, почти пустые мешки со школьной провизией. Годрик ходил взад-вперед перед ними, как загнанный в клетку зверь, с озабоченным, безумным взглядом. Его некогда гордые доспехи и плащ факультета драконоборцев видали и лучшие годы, как и он сам — бледное, исхудавшее, заросшее грязными космами лицо.

— Сядь уже, успокойся, не порть людям аппетит, — прорычал один из сидящих.

— Не хочешь — не ешь, — огрызнулся Годрик.

— Ты уже у нас в печенках сидишь, Годрик, — добавил второй.

— Опять твой гениальный план провалился. Почему мы не могли просто сбежать из этого треклятого замка через лес, пока был шанс? А теперь хрен куда убежишь! — подхватил третий, с грохотом швырнув миску на пол.

— Потому что вам, падаль, было заплачено не за это! — взвизгнул Годрик.

Один из них встал, снял с пояса небольшую сумочку и с силой швырнул в него. Монеты со звоном рассыпались по полу.

— Да в бездне мы видали твои поганые деньги! Я подписывался на обычный налет, а не на год без солнечного света и поедание своих мертвых друзей!

Встали еще несколько наемников, выхватывая оружие.

— Мы выйдем из замка, когда выполним задание Ордена, иначе наша свобода продлится считанные дни, — отчеканил Годрик, сжимая рукоять меча.

— А может, нам просто прибить тебя? Твои друзья из Ордена, наверное, и так уже точат на тебя зуб за все твои бесконечные провалы.

Один из наемников выхватил меч и бросился на него. Годрик посмотрел на него, презрительно усмехнулся и за долю секунды, с неуловимой змеиной скоростью, выхватив свой клинок, снес голову оппоненту. Обезглавленное тело рухнуло на пол.

— Есть еще несогласные? — яростно вопросил он, обводя зал безумным взглядом.

— Есть, — холодно сказал Питер, выходя из-за угла и держа свой сияющий клинок наготове.

Глаза Годрика, освещенные синим светом, расширились до запредельных размеров. В них читался то ли животный ужас, то ли неописуемое удивление, а то и все вместе.

— Ты… — прохрипел он, отступая на шаг. — Откуда у тебя этот меч?!

— Не поверите, — спокойно ответил Питер. — Просто нашел.

Годрик застыл на месте, словно пораженный громом.

— Не может быть… — он сначала издал лающий смешок, а потом и вовсе залился истерическим, безумным смехом, который эхом заметался под сводами зала. Этот худой, обезумевший старик на секунду даже заставил по телу Питера пройтись ледяным холодком. — Я искал его десять лет… Десять лет я бродил по ночам по этим проклятым подземельям, чтобы его нашел какой-то мальчишка?!

Смех резко, как по команде, прекратился. Лицо Годрика вмиг переменилось, превратившись в волчий оскал. Он смотрел на Питера как хищник, не евший несколько лет.

— Отдай его мне… Я пощажу тебя. Я уйду из школы, и все будут свободны. Отдай. — Он говорил медленно, хрипло, как одержимый фанатик.

Остатки страха, которые у мальчика появились при виде этого «человека», мгновенно испарились.

— Попробуй забери, — тихо произнес Питер и встал в боевую стойку.

В тот же миг Годрик с нечеловеческим, гортанным криком бросился на него. Питер не был готов к такому напору. Тем не менее, он каким-то чудом отражал каждый его стремительный, сокрушительный удар, который тот наносил раз за разом, словно раненый зверь, пытающийся нанести хоть какой-то урон перед смертью. Питер сам не понимал, как это у него получается — его руки двигались быстрее мысли. Но в один момент его нога поскользнулась на мокром камне, и он потерял равновесие, рухнув на спину. Обезумевший Годрик навис над ним с торжествующим, довольным лицом, оскалив желтые зубы.

— Наконец-то… Меч будет моим!

Он замахнулся для смертельного, добивающего удара. Питер, закрыв лицо рукой с мечом, зажмурился. И в ту же секунду по комнате со скоростью света начали распространяться ослепительные синие лучи, заполнившие собой все пространство. Только синий, пульсирующий свет был в его глазах несколько долгих секунд. И тут же раздался ужаснейший, нечеловеческий вопль.

— Глаза! Мои глаза!

Мальчик убрал руку и увидел стоявшего на коленях, ослепшего Годрика. Вместо глаз на его лице были лишь две дымящиеся, обугленные раны. Питер медленно поднялся и подошел к нему. Тот лишь бессвязно причитал и, ползая на коленях, тщетно пытался нашарить свой меч.

— Пришел час расплаты, профессор, — холодно произнес Питер.

Он резким движением схватил его за сальные волосы, рывком запрокинул голову назад, оголив шею, и что было мочи вогнал лезвие клинка прямо ему в горло.

Снова — бесконечное, пустое темно-синее пространство. Годрик, живой и невредимый, издавая жалобные стоны, пытается куда-то ползти на четвереньках, пытается встать, падает на грудь и начинает все по новой. Он бормочет, как безумный: «Мне нужен меч… Я искал тебя десять лет… Где же ты…»

— Вы были гвардейцем, хорошим преподавателем. Вы предали школу, предали своих учеников с факультета, которые считали вас своим вторым отцом. Ради чего? Славы? Денег? Каких-то извращенных идеалов Ордена?

— Ты не поймешь… — прохрипел Годрик, не поднимая головы. — Я… хотел, чтобы все прошло иначе. Я был готов искать, искать до самой своей смерти, но Судья зачем-то прислал еще одного Стража, этого тупого бандита… Это все он виноват!

— Еще одного? — с недоумением переспросил Питер.

— Я — Страж, он — Страж. Стражей много, — тот жутко засмеялся, и смех его эхом разнесся в пустоте. — Мы лишь пешки, низшие посвященные…

— Где Судья? Кто он?! — потребовал Питер.

Тот снова засмеялся, на этот раз горько и безнадежно.

— Глупый мальчишка… Откуда мне знать? Он лишь писал мне письма…

Внезапно прямо на его пути из пустоты материализовался меч Питера, сверкая рунами. Мальчик в удивлении отступил на шаг. Годрик, почуяв его, схватился за рукоять обеими руками.

— Да! — воскликнул он тем самым знакомым голосом, которым когда-то надменно подшучивал над ними на занятиях по фехтованию. — Зрение… Силы… Десять лет не прошли даром! Тебе кон…

Не успел он договорить, как вместо меча в его руках материализовался огромный грифон в сверкающих боевых латах. Его рука, сжимавшая рукоять, оказалась прямо в гигантском клюве. Чудовище одним резким движением перекусило и оторвало руку, лишив владельца конечности по самое плечо. Годрик с диким криком рухнул на спину, зажимая культю. Зверь вцепился в него когтями, сминая латы, словно тонкую фольгу, и начал рвать его на части.

— На том свете всем воздается за их поступки, профессор, — спокойно сказал Питер, глядя на эту картину.

После этой фразы пространство вокруг растворилось, и он снова очутился в катакомбах, в том самом мрачном помещении, в тот самый миг, когда его клинок с хрустом пронзал тело Годрика. Тот, захрипев, лишь безвольно скатился на холодный камень.

Похоже, разбойники всё это время стояли на месте, скованные животным страхом, в полном недоумении, их затуманенные ужасом рассудки отказывались понимать, что им делать дальше. Сырой, пропитанный запахом плесени и гниющей растительности воздух подземелья, казалось, сгустился вокруг них, превратившись в невидимую, но осязаемую стену. Питер пронзил их беспощадным, полным ледяной ярости взглядом, от которого, казалось, даже колеблющиеся тени на каменных стенах норовили сжаться и спрятаться. Он уже хотел сказать им что-то, возможно, последние слова, что им суждено услышать в этой жизни, но тут кто-то грубо и властно схватил его за плечо. В то же мгновение, повинуясь инстинкту, он с молниеносной скоростью обнажил лезвие и резко обернулся на предполагаемого оппонента, но его руку с мечом перехватили быстрее, зафиксировав в стальной хватке.

– Это я, — глухо, искаженно прозвучал знакомый голос из-под железной маски, скрывавшей лицо профессора.

– Но как… — только и смог выдохнуть Питер, чувствуя, как его собственная кровь всё ещё бешено стучит в висках.

– Позже, — отрезал он, и в его тоне не было места для возражений. — Сначала надо закончить дело. Иди, твои друзья ждут тебя за углом.

– Я сам, — грубо, с нерастраченной злобой ответил он, всё ещё ощущая в ладони зудящее желание закончить начатое.

– Хватит с тебя убийств, во всяком случае на сегодня, — в голосе профессора послышалась не усталость, а скорее мрачная, непоколебимая забота.

До разбойников, кажется, наконец дошло осознание собственной участи. Звон стали о каменный пол эхом разнесся под низкими сводами — это они побросали мечи. Один за другим, словно подкошенные, они рухнули на колени, их лица исказились от ужаса.

– Мы сдаемся! Пощадите! Это всё была его идея! — их голоса слились в единый, жалобный вой.

Профессор бесцеремонно, но без злобы, оттолкнул мальчика в сторону, в тень, подальше от света факелов.

– Иди, я скоро буду.

Он долго колебался, раздираемый внутренними противоречиями, но всё же послушался. За грубо обтесанным каменным выступом, скрывавшим небольшое помещение, действительно стояли Роджер и Дуглас. Их лица, бледные и осунувшиеся, осветились невероятным облегчением, когда они увидели его. Они бросились к нему, сгребая в крепкие объятия, и Питер на мгновение утонул в этом ощущении тепла и братства.

– Ну наконец-то… — выдохнул первый, и его голос предательски дрогнул. — Мы думали, мы тебя уже никогда не найдем.

– Как ты здесь продержался целую неделю без еды? — с искренним изумлением спросил Дуглас, окидывая его взглядом с ног до головы.

– Неделю? — ужаснулся мальчик. Эта новость оглушила его. Для него время пролетело намного быстрее, словно в лихорадочном, смазанном сне. Неужели он провел в этом каменном мешке, полном боли и ярости, целых семь дней?

– Да, мы искали тебя всё это время. Шли по следам, которые ты оставлял, сами уже сбились со счета шагов. Экономили еду и воду как могли, боясь, что поиски затянутся ещё дольше, — пояснил Роджер, показывая свой почти пустой бурдюк.

Сердце Питера, только начавшее оттаивать, болезненно сжалось от новой волны тревоги.

– Так значит, вы не знаете, как там Гирда?

– Нет, — сочувственно, едва слышно ответил Роджер, и в этом коротком слове было больше горечи, чем в самом длинном причитании.

В этот момент из-за стены, где остался профессор, послышались жуткие, нечеловеческие стоны, крики, полные отчаяния, и униженные мольбы о пощаде, которые резко оборвались в гнетущей, звенящей тишине.

– Как ты убил Годрика? — нарушил молчание Дуглас, в его глазах читался священный трепет вперемешку с недоверием.

– Он выжил из ума от собственной злобы, ослаб физически и душевно, это было не трудно, — соврал Питер, отводя взгляд в сторону, чтобы друзья не смогли прочесть в нём правду.

– И всё же, как ты его нашел? — не унимался Дуглас, словно пытаясь сложить в голове разрозненные куски мозаики. — Почему пошел один и без еды?

– Я впал в ярость, это было глупое, безрассудное решение, я даже сам до конца не знаю, как вышел на них, это была чистая случайность, — он чувствовал, как неубедительно звучат его слова.

Было видно по их нахмуренным лицам, что они не очень поверили в его рассказ. Роджер уже набрал в грудь воздуха, чтобы возразить, но тут из-за угла, словно призрак, неслышно появился профессор Арчибальд. Его доспех был покрыт свежими, темными брызгами, а маска всё так же скрывала любые эмоции.

– С ними покончено. Тут рядом есть еще одна комната, что-то вроде кладовой. С детьми мы дойдем до туда за пару минут. Я уже завязал им глаза, чтобы не путались под ногами и не видели лишнего. Позже придется наложить «забвение», я думаю, Питеру не нужны лишние вопросы от совета.

– Но как мы выберемся отсюда? — спросил он вслух.

Питер уже не знал, как поступить: рассказать им всё сейчас, как на духу, или уже после, когда выберутся на поверхность, подальше от этой пропитанной болью каменной утробы. Но его мучительным рассуждениям помешал профессор.

– У него в дневнике была подробная карта перемещений со всеми ориентирами, по ней и выйдем в ближайшем безопасном месте.

Всё то время, что они провели у импровизированного костра, топливом для которого служила местная, источающая едкий дым растительность, профессор странно, неотрывно глядел на Питера. В его глазах, невидимых за маской, всё равно чувствовался тяжелый, изучающий взгляд, от которого мальчику становилось не по себе. Питер, стараясь разрядить гнетущую обстановку, первым нарушил молчание:

– Ума не приложу, как им удалось взорвать всё так, что обрушились целые стены.

– Споры местных грибов, тех, что светятся в темноте, весьма инертны. Но если их высушить и смешать с кое-какими реагентами, по своим свойствам они очень похожи на то, из чего был сделан мой бутылек. Арчибальд очень подробно описывал, как они проводили время под завалом, какие ужасные, противные самой человеческой природе вещи им пришлось сделать, чтобы просто выжить. Завал голыми руками разобрать не удалось, камни не поддавались. Один из бандитов в отчаянии кинул недоеденную, застывшую похлебку в камни, и она, смешавшись с грибными спорами, загорелась ярким, почти радостным пламенем. Так, методом проб и ошибок, жертвуя своими же товарищами, они и изготовили взрывчатку, которая выжгла им путь наружу.

Путь обратно, освещаемый лишь тусклым светом факелов, занял у них примерно шесть часов. Это было намного меньше, учитывая то, что они знали прямой и самый короткий маршрут, нанесенный на карте профессора. Спасенные дети за всё время пути не сказали ни слова, они лишь испуганно жались друг к другу. Видимо, у них был настолько сильный посттравматический синдром, что они просто боялись поверить в собственное освобождение.

– Заклинание хуже им не сделает. Это его упрощенная версия, специальная, разработанная для того, чтобы им мог пользоваться каждый клинок. Забудут последний день, может, неделю, — объяснил профессор, глядя на дрожащих детей.

– Может быть, будет лучше, если они забудут всё время плена? — сочувственно спросил Дуглас, в его голосе слышалась жалость.

– Может… Но если я применяю его так мощно, есть риск безвозвратного ухудшения их памяти. Сотру не только ужас, но и их собственные имена, лица родителей, всю их жизнь до этого. Так что нет, — покачал он головой.

– «Обиливи», — произнес он низким, вибрирующим голосом и прикоснулся ладонью ко лбу первого ребенка.

Тот мгновенно закатил глаза и упал без сознания, словно марионетка, у которой перерезали нити.

– Это нормальная реакция, проснется меньше чем через час. Я займусь остальными, а вы пока перетаскивайте их через дыру в стене.

Когда со всем этим было покончено, они тщательно, убрав все следы, замаскировали дыру в стене старыми щитами и быстро, крадучись, ретировались по темному коридору в сторону кабинета профессора.

– Это был трудный, страшный день, — он тяжело посмотрел на старинные часы, тиканье которых разносилось по кабинету. — Скоро подъем, рассвет, наверное, уже через пару часов. Идите-ка по своим комнатам, пока никто не заметил вашего отсутствия.

– Я пойду навещу Гирду, — твердо, не терпящим возражений тоном возразил Питер.

– Конечно, — кивнул профессор, — но только останься на пару минут.

Ребята переглянулись, в их глазах читался немой вопрос, но всё же они без слов оставили их наедине. Тяжелая дубовая дверь кабинета закрылась с глухим, отрезающим от всего мира стуком. Профессор устало снял маску и шумно выдохнул, растирая переносицу. Его изможденное, покрытое глубокими тенями лицо уставилось прямо на мальчика.

– Покажи мне, пожалуйста, свой меч.

Питер внутренне похолодел.

– Я оставил его в комнате, перед тем как идти туда, в подземелья. Я же говорю, действовал на эмоциях.

– Питер, мальчик мой, я когда-нибудь давал тебе поводы сомневаться во мне? Подводил тебя? — взгляд его, острый, как бритва, как будто проникал мальчику в самую душу, заставляя трепетать каждую струну его существа.

– Нет, — разумно заметил Питер, чувствуя, как рушится его жалкая ложь.

– Тогда, пожалуйста, достань клинок из-под плаща.

Тут ему было уже никак не выкрутиться. Он покорно снял его с петли под плащом и медленно, словно совершая священнодействие, достал. Комната осветилась мягким, переливающимся светом, как будто бы лунным, чистым и холодным, заставив тени заплясать по книжным шкафам.

– Как ты его нашел? — на лице профессора не дрогнул ни один мускул, как будто бы для него это было весьма привычным, пусть и давно забытым зрелищем.

– В катакомбах, он лежал в пыли, рядом с чьими-то древними остатками.

– Я спросил другое, как, — на этом слове он сделал тяжелый, многозначительный акцент, — ты его нашел.

– Совершенно случайно, просто бродя там, спасаясь от патруля.

Он покачал головой, и в этом жесте сквозила глубокая, неподдельная тревога.

– У меня самые страшные догадки, кто и зачем мог помочь тебе заполучить эту вещь. Ты и сам знаешь, я уверен, что этот меч нельзя просто так найти. Но раз уж ты решился на этот шаг, то наверняка не знаешь всего про него. Этот клинок, как и другие подобные вещи, описывается во многих запретных летописях, в древних, истлевающих текстах эльфов и других, еще более редких источниках, в частности, в книгах о темной магии. Теряется его след в той самой книге, про оборону нашего замка от орков. Вот только это не простой зачарованный клинок, даже слово «артефакт» не отображает всей его сути. Питер, это один из реликтов Древних Богов.

На этом месте зрачки мальчика заметно расширились от ужаса и непонимания. Сердце пропустило удар.

– Ты этого не знал, верно? Присядь, сейчас будет немного теологии и истории. Правда, это вы еще не проходили и не должны были узнать никогда. Давным-давно, во времена, когда нашего вида на этом свете не было и в планах, на континенте обитало лишь четыре расы: эльфы, унатхи, гномы и орки, постоянно враждовавшие между собой, и их кровь веками пропитывала эту землю. И границы их владений соприкасались примерно здесь, в Асхаине, который тогда был сердцем и столицей эльфийского королевства. Эльфы населяли сегодняшний Асгар, северо-восточную часть Эбриниса — бескрайнюю Моравию и часть срединных земель. Унатхи — непроходимые, смердящие Топи и всю южную, лесистую часть Ардавии. Орки — подгорный Офрал и сегодняшние герцегские земли Простора и Предела. Гномы - все горы Офрала. Примерно в 1300-м году от «Великого пришествия» орки, гонимые неведомой злобой, стали беспощадно выдавливать эльфов и унатхов из Ардавии. Они были исполинских размеров, сильнее, огромнее самых страшных кошмаров. Трудно описать, как они выглядят, я и сам видел его лишь один раз, но это совсем другая история, которую я, даст бог, никогда тебе не поведаю. Эльфийские жрецы молились как никогда прежде, денно и нощно, устраивали массовые, кровавые жертвоприношения соплеменников на вершинах своих зиккуратов, но всё было тщетно. Когда армия орков уже вплотную, сметая всё на своем пути, подходила к Варчегу, нынешней столице Асгара, жрецы пошли на крайние, отчаянные меры. Единоразово на тот свет были отправлены абсолютно все крестьяне-беженцы, укрывшиеся за стенами, примерно десять тысяч невинных душ. Всю неделю, пока шла осада города, жрецы днем и ночью воздавали подношения своим безжалостным богам. И когда была принесена последняя жертва, вокруг города пронесся мощнейший энергетический поток ярко-синего, ослепительного цвета, который лишил всех орков в радиусе десятков километров зрения и слуха, оставив их беспомощными. В главном храме, из крови убитых возникла огромная, колеблющаяся мужская фигура, которая провозгласила следующее: «Ваша верность нам была доказана сполна, пришла пора и нам воздать вам по заслугам». Дальнейшие события теряются в летописях примерно на сотню лет, погребенные под завесой тайны. Но во всех эльфских летописях идет речь о какой-то страшной сделке. Какой бы она ни была, эльфы начали стремительно вытеснять сначала орков, а потом и унатхов, загоняя их примерно к тем границам, где они и находятся сейчас, в жалком, озлобленном состоянии. В летописях унатхов можно увидеть описание следующего: «огромные, движимые гневом живые деревья, каменные истуканы, вырывающиеся из-под земли, и сама вода обрушивались на нас; живые, неупокоенные мертвецы бесчисленными ордами крушили наши ряды». Но что-то пошло не так. Совет из девяти самых видных и могущественных эльфов и эльфиек, обуянных гордыней, решил покончить с Древними Богами. Неизвестно как, но они, используя запретные знания, смогли предать своих богов, разбить их души на мелкие осколки и запереть их в специальных «сосудах», а сами заговорщики смогли забрать часть их божественной силы себе. Что с ними стало дальше и кем они были — истории доподлинно неизвестно, всё кануло во тьму веков.

В голове Питера, подобно щелчкам сложного замка, начал собираться очень неприятный и пугающий до дрожи в костях пазл. Картина, от которой веяло древним, безликим ужасом.

– Всё, что я тебе сейчас рассказал, является злейшей государственной и религиозной ересью и запрещено под страхом мучительной смерти, — закончил профессор ледяным тоном.

Мальчик инстинктивно разжал руку с мечом, будто тот начал обжигать его не хуже раскаленного железа.

– Но… это же всего лишь легенды, старые, выцветшие сказки, — успокаивал сам себя Питер, его голос звучал неубедительно даже для него самого.

– Как я уже говорил, в каждой легенде, какой бы невероятной она ни казалась, есть своя страшная доля правды, — он выдержал долгую, многозначительную паузу, в течение которой слышно было лишь потрескивание свечей. — Ты всё еще ничего не хочешь мне рассказать?

– Вы посчитаете меня сумасшедшим, профессор… — прошептал он, чувствуя, как чужие голоса начинают петь глубоко в подсознании.

– А ты всё же попробуй, — мягко, почти по-отечески, надавил он.

И Питер, словно прорвав невидимую плотину, рассказал ему всё. О леденящих душу встречах с богами, о непонятном, бесконечном синем пространстве, где он ходил по твердой воде между, о пророчестве, камнем висевшем на его судьбе, и, самое страшное, о голосах в голове. По началу профессор сохранял железное, выкованное годами хладнокровие, но на моменте с голосом даже он не выдержал и чуть-чуть, почти незаметно, расширил свои зрачки.

– Я знаю, что вы скажите. Я псих, верно? — с вызовом и отчаянием спросил мальчик.

– Я тебе верю, — размеренно и твердо заключил он, и его слова тяжелым якорем упали в тишину комнаты.

– Правда? — Питер не верил своим ушам, чувствуя, как предательская надежда загорается в груди.

– Да. Но я отнюдь не рад всему происходящему. Боюсь, всё куда серьезнее и опаснее, чем мы оба можем себе представить. Мне надо изучить… — он посмотрел на меч, и в его взгляде читалась смесь научного любопытства и первобытного страха, — очень много древних, забытых трактатов. Наверное, будет лучше, если эта проклятая вещь пока полежит у меня в тайнике.

Он встал и попробовал взять его. Но едва его пальцы коснулись рукояти, как он тут же одернул руку и издал сдавленный крик боли. В воздухе запахло паленой плотью. Ладонь была сильно и мгновенно обожжена, словно он схватился за раскаленную кочергу.

– Я думаю, ничего страшного не будет, если клинок останется у меня, профессор. Этот меч каким-то образом… помогает мне, — сказал Питер, виновато глядя на его ожог.

– До поры до времени — да… Помогает, пока ему это выгодно. Но кто знает, что творится в голове у того, чья душа заключена в этой стали. Нельзя доверять тому, чего не понимаешь до конца.

– Вы тоже думаете… — начал он и осёкся, боясь произнести догадку вслух.

– Пока слишком рано что-либо утверждать наверняка, но да, наши с тобой подозрения, скорее всего, схожи. С этого самого момента я прошу тебя рассказывать мне абсолютно обо всем, что будет с тобой происходить. О любом сне, любом видении. А теперь… иди, навести свою невесту.

Он взял клинок, чувствуя, как прохладная, обманчиво спокойная рукоять ложится в ладонь, и тихо вышел из кабинета, тут же держа руку с ним под плащом, пытаясь нащупать пальцами спасительную петличку у пояса. Металл холодил кожу даже сквозь ткань рубахи. «Мой юный господин напуган и потрясен, но не меня бояться ему нужно». Голос прозвучал в самой глубине сознания — не звук, а скорее вибрация, эхо чужой мысли, от которого заныли корни зубов. Так я прав? Ты осколок души древнего бога? — мысленно, почти не шевеля губами, спросил он, прижимаясь плечом к холодной каменной стене коридора. Вокруг стояла гулкая ночная тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием масляных ламп в чугунных держателях. «Не все так просто в этом мире, лорд, но правы вы в своих сужденьях». И кого же мне нужно опасаться? Менниза? — его пальцы сильнее сжали рукоять, побелели костяшки. «Ваш светлый ум на правильном пути, но стоит всё ж мне заметить, что все они — злодеи-подлецы». Да и ты тоже не добродетель, наверняка хочешь, чтобы я освободил твою душу, всем вам от меня чего-то надо, но пока выгоду получаю я один, — в его мыслях сквозил ядовитый холодок, сам удивившийся собственной дерзости. «Колдуны своим заклятием запретили мне об этом говорить, отныне мой удел — служить». Очень хорошо, услужи мне, молчи и не подавай признаков жизни, пока я не прикажу тебе обратного, раз уж я теперь твой господин, — вложил он в приказ всю свою волю, и, к его облегчению, голоса прекратились, оставив после себя лишь звенящую пустоту в висках.

Он наконец спрятал клинок под плащом, закрепив его в петличке, и быстрым шагом, почти бегом, добрался до медицинского крыла. Тяжелая, обитая просмоленной кожей дверь со скрипом поддалась, и на него пахнуло спертым воздухом, пропитанным запахом болезни и тлеющих свечных фитилей. Эта комната веяла лишь мраком и безнадегой. В темном помещении, освещаемом лишь редкими, оплывшими восковыми огарками, висел тяжелый смрад немытых, истощенных тел и закисших компрессов. На кроватях, выстроенных в столь плотный ряд, что даже протиснуться между ними, боком, задевая локтями спинки, было той еще задачей, лежали молчаливые, страдающие от жестокого истощения ученики. Некоторые тихо стонали во сне, другие просто бездумно глядели в потолок, погруженные в апатию.

Гирда лежала почти в самом углу, отделенная от остальных замызганной, в ржавых подтеках, ширмой. По пути к ней он наткнулся на Рандви, которая, стоя на коленях, с отчаянным упорством пыталась накормить мутной, жидкой похлебкой совсем уж в скверном состоянии парня.

— Питер! — та, едва завидев его, бросилась с объятиями, чуть не выронив деревянную миску. — Боги, ты жив… — ее голос сорвался на всхлип.

— Как она? — глухо, боясь услышать ответ, спросил он.

— Плохо… — Рандви стерла со щеки непрошеную слезу. — Еле держится в сознании, еды катастрофически не хватает. У нас даже вода на исходе.

— Я могу с ней поговорить?

— Думаю, да, ей сейчас поддержка не помешает, — она ободряюще сжала его руку.

Они подошли к ее кровати. Бледное, как старая слоновая кость, лицо, растерявшее все свои живые краски, немного, самую малость, оживилось при виде них. Питер сразу же бросился к ней, рухнув коленями на жесткий каменный пол перед кроватью, пытался как-то приобнять, но та даже не смогла поднять голову с подушки. У него на глазах, против его воли, стали наворачиваться горячие, обжигающе-стыдные слезы.

— Не переживай, — протянула она тихим, сухим, словно шелест осенней листвы, голосом. — Тебя нашли, и то счастье. Ты жив, и это главное.

— Мне столько нужно тебе рассказать… — выдохнул он, сжимая ее холодные пальцы.

— Расскажешь, — она попыталась улыбнуться, и от этой слабой, едва заметной улыбки у него защемило сердце. — Всё еще впереди.

— Я принес немного еды, — он засуетился, вытирая нос рукавом. Он достал из-под плаща то, что осталось в пыльных мешках бандитов. — Тут яблоки, груши, немного засахарились, но так даже вкуснее будет. Я принесу еще, достану, чего бы мне это ни стоило, клянусь тебе.

— Спасибо, любимый, — выдохнула она, с трудом поднимая руку к фруктам.

Питер не выдержал этой муки и нежности. Он промямлил что-то невнятное, вроде «я тоже люблю тебя», и, чувствуя, как удушливый комок подкатывает к горлу, быстро, почти бегом, удалился из лазарета. В коридоре он прислонился к стене, тяжело дыша. Он сжал рукоять меча с такой силой, что пальцы заныли. Как мне ей помочь? — в отчаянии произнес он в мыслях. Как расчистить завал?

«Вам указать дорогу к складу с пищей, господин? Или же к грибам взрывным?» — в голосе клинка слышалась тонкая, едва уловимая издевка.

Язвить изволила, железяка? — мысленно прорычал он.

«Вам стоит лишь терпения немного проявить, и вашу просьбу мне сейчас иначе в жизнь не превратить».

Что это значит? Ты можешь говорить не загадками? Иди к черту, — в сердцах бросил он и, разозлившись на бесполезный ответ, вернул его на петельку своего плаща и отправился в свою комнату перевести дух.

Он вошел в крохотную, холодную келью, взял сумку с книгами, положил клинок под кровать, подальше от глаз, и как только он снова подошел к двери, чтобы вернуться к друзьям, ему резко стало плохо. Голова закружилась, как на корабельной качке, стены и потолок поплыли перед глазами, и он, не успев даже охнуть, рухнул в глубокий, бездонный сон, словно провалился в ледяную прорубь сознания.

Снова то же самое, бескрайнее темно-синее пространство вокруг, пронизанное мерцающими, как звездная пыль, нитями. И снова стоило ему сделать пару шагов по невидимому полу, как он вышел к очередной, парящей в пустоте комнате в разрезе. Повсюду были раскиданы роскошные, расшитые золотом пуфики, мягкие, как облака, ковры заглушали шаги. Это место напоминало покои какого-нибудь восточного султана. Ему уже доводилось видеть это место раньше, в прошлом году, и он даже узнал фигуры, праздно лежащие на бархатных диванах — это были две богини, Карита и Хоспития. От них исходило мягкое, янтарное сияние, и воздух здесь был напоен ароматами мускуса и сушеных роз.

— А я уж думал, смогу задать пару вопросов своему старому «другу», а тут вы, — съязвил Питер, скрещивая руки на груди.

— Менниз тебе не друг, — спокойно, с ноткой горькой мудрости, ответила Хоспития.

— Ну и вы мне не сердечные подружки, — дерзко парировал он.

— Не забывай свое место, смертный, — грозно ответила богиня охоты, и в ее миндалевидных глазах мелькнул опасный, хищный блеск.

— А то что же, убьешь? Я уже про вас всё понял. Вам что-то от меня нужно, и я даже подозреваю, что именно, — он дерзко встретил ее взгляд. Карита уже хотела что-то яростно выкрикнуть, приподнявшись с дивана, но ее успела опередить богиня любви, жестом остановив сестру.

— Мы не желаем тебе зла и не хотим тебя использовать. Наоборот, мы хотим, чтобы Менниз, Моррис, Инсидай и Беллиум не смогли тебя использовать. Ты даже не представляешь, в центре какой интриги ты оказался.

— Да у вас тут, я смотрю, настоящая гражданская война намечается, и всё ради меня, любимого? — усмехнулся он.

— Пойми, глупый мальчишка, речь не только о тебе, а о судьбе всего этого мира и тех, кто в нем живет, — голос Кариты дрогнул от гнева и беспокойства.

— Ну так, может, введете меня в курс дела? Объясните, что за пророчество, кто за мной охотится и зачем?

— Мы еще многого сами не знаем… — с досадой ответила Хоспития, опуская глаза.

— Понятно, — разочарованно отмахнулся он и развернулся, чтобы уйти в пустоту. — Тогда нам не о чем говорить. Будите меня, я на завтрак опаздываю.

— Мы знаем только одно, — сказала она, когда он уже твердым шагом шел от их роскошного лежбища в зыбкую бесконечность. — Они хотят заполучить их силу. Силу осколков.

Мальчик остановился как вкопанный. И, повинуясь безотчетному порыву, поверь мне, ничем хорошим это не кончится.

Он нехотя развернулся и сделал пару шагов обратно.

— Ну, хотят и хотят, что мне с того?

— Наши братья не очень-то любят вашу расу, людей. Получив силы, которые хранят эти артефакты, они смогут изменять мир как им захочется, стирать города, воскрешать армии мертвецов, а не только влиять на отдельные его аспекты, как сейчас, — объяснила Хоспития.

— Допустим. Ну, у того же Морриса есть свое собственное царство, его владения, зачем ему еще и наш мир?

— У каждого из нас есть свой мир, — резко ответила охотница. — Вот только я там наслаждаюсь вечной охотой, а он слушает бесконечные, полные агонии крики грешных душ, плавящихся в очищающем пламени. Думаешь, ему не хочется расширить свои угодья? Сделать весь Метриат своей преисподней?

— Нам на теологии рассказывали, что вы взвалили ему на плечи такую работенку, как необходимость.

— Да что вы, люди, знаете о теологии и истинном порядке вещей?! — фыркнула Карита.

— Допустим, вы говорите правду. Допустим, я вам верю. Чего вы от меня хотите? — прямо спросил Питер.

— Пока что лишь одного: чтобы ты не слушал его советов, — Хоспития слегка подалась вперед. — Его сил пока не хватает, чтобы как-то серьезно на тебя влиять, но его шепот может быть ядовит. И твоя борьба с орденом напрямую влияет на борьбу и с ними. Каждый последователь ордена, которого вы разоблачаете, ослабляет их власть в материальном мире.

— Годрик искал меч… для ордена… — медленно, словно собирая разбитую вазу, проговорил мальчик.

— Они его союзники, не твои.

— Но зачем он тогда отдал меч мне? Я же убил его этим же мечом! Что за бред?

— Наверное, дело в пророчестве. Менниз решил сделать ставку на тебя, подставив своих союзников.

— Да когда мне уже объяснят, что это за проклятое пророчество?! — взорвался он.

— Его содержание мы пока что не знаем, но, похоже, они решили, что оно как-то касается тебя, и теперь боятся сделать неверный шаг.

— И последний вопрос, по поводу… — договорить он не успел.

Сознание дернулось и вышвырнуло его обратно в реальность. Он резко открыл глаза, судорожно глотая воздух, как утопающий. Над ним, подобно встревоженным башням, стояли профессор и его друзья, Роджер и Дуглас, всячески стараясь привести его в чувство — от их мокрых тряпок лицо горело холодом.

— Ты как? — с тревогой спросил Дуглас, помогая ему сесть.

— Наконец очнулся! — с облегчением выдохнул Роджер. — Что с тобой стряслось? Ты рухнул прямо на пороге.

— Не знаю, я просто потерял сознание. Все силы как будто разом покинули меня, — выдохнул он.

— Ты пропустил все уроки, между прочим. Нас искали…

— Меч у тебя? — его бесцеремонно перебил профессор, наклонившись к самому уху.

— Под кроватью, — хрипло ответил Питер, кивая в сторону.

— Видимо, он поддерживал в тебе силы, — негромко заключил Арчибальд. — Ты же не спал почти две недели, а с ним был бодр и свеж. Оставил его, и они тебя покинули.

— Какой меч? — спросил Роджер, нахмурившись в недоумении.

— Это долгая история, — вздохнул Питер.

— Ладно, потом расскажешь, сейчас не до того! Нас раскапывают!

— Что?! — он не поверил своим ушам и резко вскочил на ноги, чуть не упав снова от головокружения.

— Дыра еще маленькая, едва ребенок пролезет, но истощенных уже эвакуируют в больницу и передают припасы по цепочке.

— Гирда?!

— Уже на поверхности. Ее вытащили одной из первых.

Так вот о чем говорил клинок… — ошеломленно подумал мальчик, чувствуя, как тепло надежды разливается по груди.

— Сейчас есть задача поважнее, — произнес профессор, и в его голосе прозвучала та особая, не терпящая возражений сталь, которая появлялась лишь в моменты наивысшей опасности.

Они двинулись к кабинету профессора, подальше от лишних, любопытных ушей. В коридорах, всё таких же мрачных и тусклых, освещенных лишь редкими, чадящими факелами, уже стояло всеобщее, почти истерическое ликование. Воздух звенел от криков, топота ног и обрывков разговоров. «Нас спасли!» — пронесся мимо взъерошенный первокурсник, едва не сбив Питера с ног. «Сегодня на ужин нормальная еда!» — восторженно гудел кто-то в толпе. «Мне передали письмо от родителей!» — этот крик, полный слез и смеха одновременно, разрезал всеобщий гул и больно кольнул Питера где-то под ребрами.

Они нырнули в знакомую дубовую дверь, и профессор плотно, до щелчка, закрыл ее за собой. В кабинете воцарилась спасительная, ватная тишина.

— Питер рассказал мне о том, что сказал Годрик перед смертью. А меч… — он сделал тяжелую паузу, обводя взглядом насторожившихся ребят. Сейчас это не важно — профессор решительно отмел дальнейшие расспросы, не желая рассказывать ребятам большую часть того, что поведал ему Питер наедине. — Речь о «судье». Это посвященные второй категории ордена, обычно они стоят во главе городов, имеют в своем распоряжении «щитов» — это личная гвардия, фанатики, обученные убивать с самого детства. Убивал я таких в свое время, — он невесело усмехнулся краешком рта, — даже отправил на тот свет вершителя Ардавии. Но то было другое время, мы были так близки к тому, чтобы уничтожить их всех, но нас переиграли в самый последний момент. Теперь они как тараканы: если долго не травить, расплодятся в еще больших количествах, проберутся в каждую щель. Нам нужно обыскать комнату Годрика, найти улики, указывающие на личность судьи, иначе следующий удар может быть намного сокрушительнее предыдущих. Сейчас идеальное время, при всей этой суматохе и неразберихе. После, когда здесь снова будут шнырять жандармы и гвардейцы императрицы, сделать это будет куда труднее.

В коридорах действительно было непривычно шумно — бегали запыхавшиеся ученики с охапками бинтов, старшие курсы, напрягая жилы, таскали тяжелые ящики с гуманитарной помощью, пахло свежим хлебом и медикаментами. На них, трех юношах и профессоре, скользящих вдоль стен, никто даже и не пытался заострить внимания — каждый был поглощен своей маленькой радостью выживания. Комната Годрика находилась на одном из верхних уровней, в преподавательском крыле. Питер уже бывал тут однажды — тогда, целую вечность назад, он победил его в первый раз, оставив лежать в кровати с перекошенным от ненависти лицом. Он лежал там, надменно, с холодным презрением глядя на мальчика. «Если бы я знал тогда, чем всё обернется…» — промелькнуло у него в голове. Но из мрачного потока мыслей его резко выбило короткое, торжествующее «получилось» профессора — тот, ловко орудуя отмычкой, вскрыл замок с тихим, удовлетворенным щелчком.

Комната заметно переменилась с их последнего визита. Мебель была варварски перевернута, личные вещи — книги, пергаменты, одежда — валялись на полу грязными, растоптанными кучами. Повсюду висела едкая, забивающая ноздри пыль, и пахло запустением.

— Жандармы не особо церемонились при обыске, — заметил Роджер, носком сапога переворачивая пустой, расколотый сундук.

— Напрягайте зрение, ищите тайник. Он наверняка где-то здесь, — приказал профессор. — Они профессионалы, но и Годрик был не дурак.

Сконцентрироваться у Питера получилось почти с первого раза: комната сразу приобрела знакомый тусклый, контрастный свет, словно он смотрел сквозь закопченное стекло. Выделялись лишь мелкие и едва заметные объекты: пушистый слой вездесущей пыли, перекрывающий почти всё, царапины на стенах, невидимые обычному глазу. Они долго, методично, как ищейки, ходили по комнате, сверля глазами пол и стены, простукивали каждую половицу и деревянную панель, перепроверяли остовы мебели на предмет двойного дна. Это продолжалось примерно четверть часа — поиски были удручающе безуспешными. Ничего, кроме испорченной одежды и личных безделушек, они не нашли. Все носители информации — дневники, свитки, записки — предусмотрительно забрали детективы жандармерии.

Но в один момент мальчик заострил внимание на одной, ничем не примечательной на первый взгляд картине, висевшей прямо над местом, где раньше стояла перевернутая кровать. Это был скучный пейзаж: олени, водопой, зеленый лес. Вот только ее края, присмотревшись своим особым зрением, были немного, почти микроскопически деформированы — так, что обычным человеческим глазом это было бы совершенно невозможно различить. Словно картину регулярно, очень бережно сдвигали.

— Что ты делаешь? — с сомнением спросил Роджер, глядя, как Питер решительно берет стул и ставит его к стене.

— Сейчас увидишь, — процедил он, забираясь на шаткую конструкцию.

Не с первого толчка и с немалым усилием, но всё же ему удалось снять ее со стены — она оказалась весьма тяжелой, рама была отлита из чего-то, похожего на чугун, так что Питер чуть не полетел вместе с ней на пол.

— Обычная стена, ничего нет, — разочарованно заметил Дуглас, задирая голову.

— Мне кажется, за этот год вы должны были усвоить, что в этой школе «обычных» стен просто не бывает, — негромко сказал профессор и подошел вплотную.

Он начал методично, с нарастающим давлением, выдавливать деревяшки покрытия, которым была обработана вся комната. На третий глубокий толчок одна из них с сухим, многообещающим треском провалилась вглубь стены. Арчибальд запустил руку в темную полость, и на свет показалось сначала кольцо ордена — тяжелый черный перстень с гравировкой в виде слепого правосудия, — а затем целая гора различных писем, перевязанных бечевкой, и увесистый, звякнувший золотом кошель с монетами.

— Джекпот, — выдохнул Питер, спрыгивая со стула.

— Что? — недоуменно сморщил лоб Дуглас, не знакомый с земным сленгом.

— Ну, удача. Крупная удача.

— Потом поговорите, — отрезал профессор, быстро, словно играя в наперстки, раскладывая содержимое тайника по внутренним карманам и в походную сумку. — Картину на место, замаскируйте стену и немедленно уходим отсюда. Не хватало только, чтобы нас застукали на месте преступления.

---

Всего за несколько недель после трагедии школа, словно огромный, растревоженный муравейник, приняла свой первозданный, привычный облик. Правда, исключительно под землей — снаружи, на поверхности, до сих пор днем и ночью кипели ремонтные работы. Строители восстанавливали взорванные башни, клали свежую кладку на поврежденные стены, и стук молотков эхом разносился по всей долине. Исключением стало то, что штаб поисково-разведывательной роты гарнизона Асхаина теперь базировался прямо в стенах школы. Следопыты — преимущественно немногословные, закаленные выпускники факультета «искателей» — методично, квадрат за квадратом, исследовали катакомбы. Тело Годрика и всей его разбойничьей шайки нашли на удивление быстро: кто-то неизвестной рукой ночью незаметно подсунул в штаб подробную карту, которую тайком составляли профессор и ребята, пока сами исследовали подземелья.

Питер и друзья регулярно, при любой возможности, навещали Гирду в городской больнице. Ее состояние заметно улучшилось — на щеках, пусть и слабый, проступил румянец, а голос перестал походить на предсмертный шепот, — но врачи всё еще наотрез отказывались ее выписывать, ссылаясь на ее до крайности исхудавший вид. «Организм истощен до предела, — говорил главный лекарь. — Еще неделя, не меньше».

Изучив всю доступную прессу за то время, пока они были намертво изолированы от внешнего мира, друзья с возмущением обнаружили, что данная история освещалась, мягко говоря, недостоверно. Якобы в первый же день было налажено бесперебойное снабжение с внешним миром, и не диверсионный теракт это был вовсе, а банальный, трагический по неосторожности взрыв газа. «Лживые сволочи», — только и процедил тогда Роджер, отбрасывая официальный печатный листок.

Но за завтраком, в переполненной, гудящей столовой, Питеру случайно попался на глаза его одногруппник, тот самый тихий Дин, который читал не положенные всем «Заметки столицы», а что-то другое — читал украдкой, нервно озираясь, из-под стола.

— Что это у тебя там? — негромко спросил Питер, подсаживаясь рядом.

— Ничего, — сказал тот нарочито невозмутимым, сдавленным голосом и торопливо попытался убрать журнал за пазуху.

— Эй, доходяга, — с угрожающей лаской протянул Роджер, заходя с другого бока и разминая пальцы. — Давай сюда подобру-поздорову, или мы сами заберем, но тебе это встанет в пару синяков.

— Ладно-ладно! Но только никому не говорите, умоляю, — его глаза за стеклами очков наполнились паническим ужасом.

Он сунул Питеру в руки истрепанные, замусоленные листы бумаги на ржавых скрепках. На самой первой странице крупным, бунтарским шрифтом было написано: «Асхаинская правда».

— Это что, какая-то подпольная газета? — недоуменно спросил он, взвешивая тонкую брошюру в руке.

— Тише вы, умоляю! — зашипел Дин. — Это настоящие новости, не та пропаганда, что нам скармливают. Их выпускает Стефан Грей.

— Знакомое имя… Где же я его слышал… — наморщил лоб Питер, пытаясь выудить воспоминание из глубин памяти.

— Ладно, ну вас, пойду я от греха подальше. Хотя куда там… вы же на короткой ноге и с профессором вашим, и даже с самой императрицей якшаетесь, я слышал. Сейчас сдадите меня страже с потрохами, — он затравленно оглянулся.

— Придержи свой поганый язык, четырехглазый, — грозно сказал Роджер, демонстративно разминая кулаки. — Ты нам даром не нужен, беги уже.

— Сепаратист, — коротко и веско сказал Дуглас, когда они вернулись за свой стол, разложив перед собой мятые листы.

— Что? — недоуменно переспросил Роджер, откусывая от краюхи хлеба.

— Грей — известный сепаратист, — начал объяснять Дуглас тихим, лекторским голосом. — Он раньше был одним из лучших сотрудников агентства по контролю за внешними землями. Блестящий ум, перспективы. Но потом его переклинило: он вдохновился идеями свободы, социализма, всеобщего равенства и решил остаться на Земле, чтобы продвигать свои подрывные идеи в нашем мире. Но его быстро вычислили наши оперативники, пришлось прыгать обратно в Метриат. Благо цепочку его схватить успели, без своего личного кристалла он теперь больше не может скакать туда-сюда между мирами. По последним слухам, он сейчас на мятежном севере, в Асгаре, мутит там воду.

— Да ты нам целую лекцию прочитал, дружище, — засмеялся Роджер, уважительно качая головой.

— Вот где я слышал про него… — медленно проговорил Питер. — В прошлом году,

Да и отец на каникулах что-то такое вскользь говорил за ужином, вроде того, что есть один отступник.

На большом обеденном перерыве они все же решили посмотреть, что изложено в этом тайном, крамольном журнале. «Террористы в Кенне-Белле» — гласил кричащий, набранный крупным шрифтом заголовок. Питер пробежал глазами текст, и его пальцы непроизвольно сжались, сминая бумагу. «Все вы уже прочитали лживую, проплаченную статью в „Заметках столицы“ про якобы нелепую утечку газа. Так я вам скажу прямо и без прикрас: это был спланированный диверсионный акт, который сотворили всё те же преступники, которые захватили этот замок в прошлом году! Те самые, преступно упущенные жандармами, а может, и намеренно прикрытые ими сверху. До каких пор Ее Величество будет терпеть преступную халатность своей няньки в должности директора? До каких пор нашей страной будут править эти люди, жирные аристократы, которым плевать на нас, простой народ Метриата?!»

— Да уж, ну и подвешен у него язык, надо признать, — заметил Роджер с оттенком мрачного уважения.

— Мне куда интереснее, как он обо всем этом узнал в таких подробностях, — сказал Питер, откладывая газету. — Он пишет так, будто сам стоял рядом и смотрел.

— Ну не знаю, мне кажется, что это был не газ — это было очевидно любому, у кого есть нос. А что это был именно Годрик — так тут просто ткнул пальцем в небо и угадал. Эти сепаратисты, они вечно перевирают факты и смешивают правду с вымыслом, чтобы сеять смуту, — беспечно рассудил Дуглас.

---

Все эти две недели профессор Арчибальд, не разгибая спины, один, при свечах разбирался в документах, которые они добыли из комнаты Годрика. И вечером именно этого дня наконец была назначена решающая встреча, но не в его рабочем кабинете, а в его личной комнате, где ребята не были еще ни разу. Зайдя внутрь, Питер огляделся: он ожидал увидеть нечто похожее на заваленный артефактами и оружием арсенал, но взгляд уперся в обычное, подчеркнуто скромное жилище. Простая, застеленная серым шерстяным одеялом кровать, пара потрепанных шкафов, две тумбочки, несколько пыльных, потускневших картин на стенах и массивный, заваленный бумагами рабочий стол. Даже их общая спальня с Роджером и Дугласом ни в чем не уступала жилищу их боевого декана. Но на глаза Питеру сразу же, как магнит, бросилась одна стена прямо над письменным столом. На ней, прибитые коваными гвоздями, висели различные бумаги, исписанные убористым почерком, и поразительно точные, качественные зарисовки углем очень знакомых лиц. Всё это было скреплено между собой веревочками разного цвета, образуя подобие зловещей паутины.

— Заходите, — сказал профессор, не отрывая воспаленных, покрасневших глаз от этой стены. — У меня для вас есть как хорошие новости, так и плохие. С какой прикажете начать?

— Давайте с хорошей, — решил за всех Питер, чувствуя, как внутри зарождается холодок.

— Все бумаги я расшифровал и даже, как вы видите, установил некую последовательность, — он указал на лица Стража и Годрика, очень детализированно, с анатомической точностью зарисованные карандашом. От второго вниз, подобно ветвям ядовитого дерева, шли две бумажки, где четким армейским шрифтом было написано «Захват замка» и «Диверсия». От них самих еще ниже тянулись обрывки различных писем и выдержки из дневника последнего. От портрета Стража же единственная ниточка тянулась только к «Захвату».

— А плохая? — спросил Дуглас, нервно сглотнув.

— Чтобы найти его, — профессор ткнул пальцем в самый верх стены, где красовался огромный, нарисованный жирным углем знак вопроса, — нашу главную цель, Судью, нам надо как минимум выяснить личность вот этого человека, — он ткнул пальцем в знак вопроса поменьше, от которого, как от лиц Годрика и Стража, веревочка тянулась на самый верх, к неизвестному кукловоду. — И забрать вещи нашего казненного головореза из хранилища улик. Иначе, сами видите, картина у нас крайне неполная. Всё, что нам на данный момент доподлинно известно о нашем Судье, это то, что он находится здесь, в Асхаине. Что, конечно, уже не мало, сужает круг всего-то до нескольких сотен тысяч человек, он усмехнулся, но всё еще крайне недостаточно. Узнал я это, исходя из того факта, что большую часть информации Годрик, судя по его дневнику, получал на личных, тайных встречах, вплоть до момента первого нападения на школу. Он аккуратно записывал это, но без имен. В письмах же речь шла исключительно о мелких, бытовых вещах, чтобы в случае провала и захвата, как сейчас, недоброжелатель — то есть мы — не получил бы почти никакой по-настоящему важной информации. Первую нашу проблему — личность последнего помощника — мы решить пока не можем. У меня нет даже смутных догадок, кем бы он мог являться.

— А с чего вы взяли, что он последний, профессор? — спросил Дуглас, пристально вглядываясь в схему.

— Орден всегда, испокон веков, давал в помощники судьям ровно по три стража и отряд личной гвардии, — пояснил Арчибальд. — Не думаю, что у них за это время хоть что-то поменялось, учитывая то, что так было и тысячу лет назад. Структура жесткая, как скелет.

— А что насчет второй проблемы, профессор? — спросил Питер, уже догадываясь, что услышит.

— А вот это, Питер, еще одна плохая новость, — голос Арчибальда стал мрачнее. — Нам придется проникнуть в штаб-квартиру жандармерии и выкрасть вещи казненного Стража из архива вещдоков.

В этот момент ребята буквально встали в ступор. Они уже были там, в прошлом году, когда их по чудовищной ошибке, словно преступников, забрали вместе с настоящими разбойниками. А потом, в холодной, пропахшей сыростью и страхом комнате для допросов, их лично, с пристрастием допрашивал сам Бранштейн Воспоминания от тех минут были, мягко говоря, не из лучших. У Питера до сих пор иногда просыпался холодный пот при воспоминании о том лязге решетки за спиной.

— Но… там же наверняка полно охраны. Нас же поймают… — залепетал Дуглас, его лицо заметно побледнело, а голос предательски дрогнул.

— Не паникуй раньше времени, — спокойно, словно ледяной водой, процедил профессор. — Я уже обо всем позаботился. Я почти сразу понял, что без вещей Стража нам не обойтись, именно поэтому немедленно стал изучать здание и его систему защиты. Купил через подставного посредника детальный план здания. Каждый божий день ходил мимо в одно и то же время, сидел на скамейке напротив, изучал регламент охраны, их смены, когда у них ужин. А вчера, — он позволил себе тень улыбки, — целый вечер угощал одного из ночных часовых элем в грязном портовом баре. Развязал ему язык до нужной кондиции, выудил всё, что нужно. Узнал, что ночью, помимо пары сонных стражников на входе, там никого и в помине нет. «Кому и зачем придет в голову лезть в штаб сыска?» — бормотал он, засыпая на стойке, пока я аккуратно, нежно, как музейный экспонат, стащил у него кольцо с ключами с пояса. Наверняка утром он решит, что потерял их по дороге домой, если, конечно, вспомнит хоть что-то с того бодуна.

— Ого… — разинув глаза, с детским восхищением прошептал Роджер. — Где вы всему этому научились?

— Всё там же, в нашей твердыне, еще до того, как она пала, — сухо ответил профессор. — Я не обучаю вас пока тонкостям шпионажа лишь потому, что вам надо для начала виртуозно отточить боевые навыки. Да и я один, как видите, пока не плохо с этим справляюсь. Действовать будем этой ночью. Встречаемся в малой гостиной ровно в полночь. И молитесь, чтобы нам улыбнулась удача.

Глава 3

В обозначенное время, ровно в полночь, когда последние шаги в коридорах стихли и замок погрузился в вязкую, звенящую тишину, ребята в полном облачении — черных доспехах клинков, поверх которых были накинуты обычные плащи и холодных железных масках — уже были на месте. Масляные лампы в гостиной едва теплились, отбрасывая на стены дрожащие, зловещие тени. Профессор, как он любил делать, вышел к ним из самой густой, непроглядной тени в углу, абсолютно бесшумно, словно соткавшись из тьмы.

— Молодцы, вовремя, — прошептал тот, и его голос, приглушенный маской, прозвучал как шелест сухого пергамента.

Из школы они выбрались без особого труда — сказывались месяцы тренировок и доскональное знание всех потайных ходов. Сначала они, пригибаясь, выбрались через узкий каменный мостик к лесной опушке, где пахло прелой листвой и ночной сыростью. После, используя арбалет с крюком-кошкой из арсенала факультета — тем самым, что служил им в бесчисленных играх в «стражников и разбойников», — спустились сначала к скользким, поросшим мхом камням, которые выпирали из черной, быстро несущейся реки, а после, прицелившись в густую темноту, запустили крюк прямо к каменному бортику набережной. Тетива глухо звякнула, крюк с мягким скрежетом вошел в щель кладки, и они, один за другим, бесшумными тенями перемахнули на мостовую.

По самому спящему городу они шли как ни в чем не бывало, без масок, чтобы не привлекать лишнего внимания редких прохожих, но в глубоко надвинутых капюшонах, старательно обходя гвардейские патрули, чьи шаги гулким эхом разносились по пустынным улицам. Что, конечно, было не самой простой задачей: фонари на столбах горели редко, но луна в ту ночь светила ярко, заливая булыжные мостовые серебристым, предательским светом. В итоге дорога, которая днем заняла бы не больше пятнадцати минут, растянулась на целый час нервного, крадущегося напряжения, когда каждый шорох заставлял сердце пропускать удар.

Зайдя в тесный, темный двор-колодец, куда выходили зарешеченные окна штаб-квартиры, профессор жестом приказал замереть. Он аккуратно, как паук, залез по водосточной трубе на балкон второго этажа и с помощью небольшого ломика, извлеченного из внутреннего кармана, филигранно отодвинул замочный механизм. Работа была проделана настолько ювелирно умело, что ни единого скрипа, ни единого скрежета не было слышно даже ребятам, стоявшим внизу с затаенным дыханием. А дальше дело было за малым. Согласно плану здания, который профессор заставил их вызубрить наизусть, они по пустому, погруженному во мрак этажу, где пахло чернилами, сырой штукатуркой и застарелым табачным дымом, дошли до архива номер шесть. Именно здесь, согласно реестру, хранились вещи казненных преступников. Открыв ключом тяжелую, обитую железом дверь, они спокойно вошли внутрь. На руку им сыграла и педантичность офисных работников: все камеры хранения были дотошно промаркированы в алфавитном порядке, на медных табличках выгравированы имена и номера дел. Фамилия «Аматори» красовалась почти в самом начале хранилища. Ее ячейку тоже было не трудно открыть одним из ключей связки — благо в этом здании, построенном по типовому проекту, все замки были одинаковыми. В темном шкафу, пропахшем нафталином и тленом, пылились его помятые доспехи и меч, но их интересовало совсем другое — то, что хранилось на отдельной полочке: заботливо скрепленные бечевкой все его личные бумаги, письма и потертый записной блокнот. Профессор бережно, словно хрусталь, убрал их в сумку.

Выйдя из архива и аккуратно притворив за собой дверь, ребята уже двинулись обратно, в сторону спасительного окна, но тут их остановил профессор, подняв руку в черной перчатке.

— Надо зайти еще кое-куда.

— Куда же? — с плохо скрываемым интересом и толикой тревоги спросил Питер.

— Заберем материалы дела из архива допросов. Мало ли что они из него выбили в пыточных камерах. Это здесь, за углом.

Повернув за угол, они уже целенаправленно направлялись к соседнему архиву, как вдруг, лениво зевая и почесывая затылок, из-за другого поворота прямо на них вышел полусонный гвардеец в расстегнутом мундире. Ребята, как и охранник, на долю мучительно долгой секунды встали в ступор, их глаза встретились. Но не профессор — короткий, почти неслышный свист, тихий хлопок, и стражник, облокотившись спиной на холодную стену, изумленно держась за плечо, в которое вонзилась крошечная игла, начал медленно, безвольно сползать вниз, закатывая глаза.

— Вы его убили? — с неподдельным испугом, срывающимся шепотом спросил Дуглас, глядя на обмякшее тело.

— В этой трубке снотворные дротики, — спокойно пояснил профессор, убирая трубку за отворот плаща. — Когда я еще странствовал по миру, довелось мне помочь одному кочевому племени бедуинов в Эбринисе с беспокоящим их джином. И это не твои, Питер, сказочные волшебники из земных книжек — эти твари похищают людей, загоняют их в блаженный, парализующий волю сон и выпускают из него только, чтобы пить восстановившуюся, сладкую от ужаса кровь. Они и подарили мне эту трубку в знак благодарности, а заодно научили изготавливать данный редкий яд. Вот ключи от архива допросов, идите туда и ищите папку с именем Стража, а я пока сотру ему память о нашей встрече и уберу тело куда-нибудь в подсобку, чтобы не валялся на виду.

Помещение архива допросов было почти идентично предыдущему, но с одним существенным различием: картотеки с пожелтевшими бумагами, пухлыми папками и свитками доходили аж до самого высокого, теряющегося в тени потолка, и, чтобы добраться до интересующей их ячейки, им пришлось использовать шаткую деревянную стремянку. Питер, балансируя наверху, оперативно поместил тяжелую папку в сумку и, спустившись, кивнул остальным. Спустя несколько часов, уже глубокой ночью, промокшие от речной сырости и уставшие до ломоты в костях, ребята распрощались с профессором в пустой гостиной, а затем, едва волоча ноги, спокойно пошли спать.

---

Прошло два спокойных, почти безмятежных месяца. Все в школе шло своим чередом, и размеренный ритм учебы, словно целебный бальзам, затягивал раны, оставленные блокадой. Гирда наконец выписалась из больницы, и целую ночь, сидя в мягком полумраке гостиной у затухающего камина, он рассказывал ей наедине, без лишних ушей, обо всех своих приключениях: начиная с того момента, как он ушел в темные, сводящие с ума катакомбы. Он говорил и говорил, коря себя в душе за предательские заминки и увиливания в некоторых местах — он сознательно не хотел, пока что, посвящать во все свои тяжкие, пугающие дела никого, кроме профессора. А она сидела, облокотившись на его плечо, и с нескрываемым интересом слушала, периодически вздыхая и возбужденным, тихим голосом задавая вопросы.

Они успели всей компанией проводить Алекса и друзей в военную часть, а затем, неделями позже, слушали их веселые, абсурдные истории, от которых сводило животы от смеха. Как первый попал в штрафной батальон за то, что ночью самовольно покинул часть, ловко перемахнув через забор, дабы закупиться ящиком вина для всего своего подразделения, и как остальные за это потом, в наказание, бежали десять километров с полной выкладкой, распивая дурацкую, сочиненную на ходу песню о вреде алкоголя и пользе дисциплины. Как их наконец-то стали ставить в наряды за пределами части: Кара и Иви чинно патрулировали город, ловя карманников, а Алекса и Гюнтера отправили рубить лес, в качестве сурового наказания первому.

Профессор Арчибальд не вызывал ребят к себе, видимо, других срочных задач для них пока не было, а сам он был глубоко погружен в кропотливый разбор добытых документов. Спокойная, почти мирная школьная жизнь снова стала для них привычной, уютной рутиной. Как прекрасно всё же было, думал Питер, просыпаясь по утрам под косыми лучами весеннего солнца, жить обычной жизнью. Слышать резкий, раздражающий и такой родной звук утреннего будильника, первым делом включать маленькое ламповое радио, сквозь шипение ловить новости, идти в душ, а затем на завтраке болтать о всяких насущных пустяках со своими друзьями. Варить зелья и отвары на алхимии, слушая вечные ворчливые упреки и редкие, оттого еще более ценные похвалы старика Моркса; смеяться на уроках защиты от монстров, слушая в очередной раз, что надо непременно, без оглядки бежать, при встрече с очередной зубастой тварью; погружаться в транс сознания и сопоставлять факты на теологии; показывать настоящий мастер-класс своим восхищенным одноклассникам на фехтовании; в очередной раз с треском ударять в грязь лицом на магии, когда палочка отказывалась даже нагреваться; слушать заслуженные похвалы на ремеслах и смешные, едкие сопоставления его одноклассников с неотесанными бревнами от придирчивого мастера Меркуцио. А после обеда — еще два урока и долгожданное свободное время. Дуглас первым делом садился делать домашнюю работу, а потом на переменах они, галдя и споря, переписывали всё у него, слушая укоризненные упреки друга.

В выходные они наслаждались наконец наступившей весной и изучали бесконечные, петляющие закоулки и таинственные дворы-колодцы города. Все игры «стражников и разбойников» они теперь уверенно выигрывали — сказывались настоящие, боевые операции. На волоске от поражения они были только один раз, когда играли против старшего курса драконоборцев, спасло их лишь то, что Питер в самый последний момент, когда добрая половина их команды уже была «ликвидирована», нашел спрятанный под половицей дома кубок. Что касается соревнований между факультетами за престиж, то они уже как месяц находились в хрупком статусе кво. Их тактическая коалиция с драконоборцами, которые взяли под свой железный протекторат добродетелей, контролировала самые важные коридоры и помещения на верхних этажах замка, включая стратегически важный внутренний двор. Колдуны и наблюдатели же огрызались лишь с подземных этажей, что создавало между коалициями факультетов напряженную, холодную войну. Особняком стояли разве что философы, контролирующие лишь библиотеку — казну своих балов престижа они пополняли в основном за счет личных вложений учеников.

Близились экзамены, и, хотели ребята того или нет, к ним надо было усиленно готовиться. Основные силы и бессонные ночи у них уходили на математику, английский, элементарную магию, теологию и алхимию — с другими предметами у них не было особых проблем. На кристалловедении, курс которого кончался в этом году, профессор Арчибальд, как они надеялись, точно не будет их заваливать, думали ребята, но всё же минимальный объем информации они выучили на совесть. С флороведением ребятам терпеливо помогал Роджер, так как он вырос в деревне и знал почти все культуры. Стрельбу из лука они оттачивали под пристальным, строгим присмотром Гирды, курс которой тоже подходил к концу. Следопытством, фехтованием и ремеслом они владели уже в совершенстве, а подготовка к защите от монстров проходила лишь в форме веселых шуток: «главное сказать — беги». На последние три экзамена ребята просто пришли с зачётными книжками, уверенно пожали руки профессорам и, довольные, ушли готовиться к более сложным предметам.

Единственным, кто сдал математику и английский на твердое «отлично», был Дуглас. За ним шла Гирда с уверенными четверками, а завершали список Роджер и Питер со своими скромными, вымученными трояками. Но где-где всем им пришлось по-настоящему попотеть, так это на алхимии. Профессор, как назло, подготовил их факультету — в мелкую, педагогическую отместку за их недавнюю обидную победу над ним в стражниках и разбойниках — самые сложные, почти садистские билеты. Каждое снадобье или зелье из них нужно было готовить, не отходя от горелки, минимум четыре часа, выверивая максимально точные, до крупинки, пропорции и время. Не с тройкой оттуда ушел только Дуглас, впрочем, своей заслуженной четверке он был тоже далеко не рад, перфекционистски переживая из-за помутневшего отвара. Не лучше у троицы были дела и на элементарной магии: экзаменационным заклинанием было «De incendia et rapna» — то самое, которое они проходили еще на самом первом занятии. Расколоть палочку до красна удалось только Дугласу, у Гирды результат был скромнее, ей удалось достигнуть, как деликатно выразилась профессор, «температуры успокаивающего душа», ну а Питер и Роджер и вовсе едва-едва сделали ее теплой. На флороведении их экзаменационным заданием было очистить от сорняков одну из огромных теплиц. Кто, упаси боги, выкапывал культурное растение, с проклятьями отправлялся на пересдачу. Работая слаженно, в сплоченной команде, они все получили заслуженные пятерки.

На стрельбе они сдавали «турнирные» нормативы — те самые, которые показывали еще в гарнизоне: стрельба на пятьдесят, сто и двести метров. Профессор требовал попаданий в первом нормативе пять из десяти стрел, во втором — три, а в третьем — две, для минимальной сдачи на тройку. Ее на этом экзамене из всей компании получил, как ни странно, Дуглас, впрочем, как справедливо заметила Гирда, для него это было все равно, что «отлично», учитывая то, как он позорно стрелял еще в прошлом году. На защите от монстров, как они и предполагали, главным их испытанием было перебороть желание внутри себя выдать правильный тактический ответ, а не тот, который хотел бы услышать профессор. Сложнее всего это давалось Роджеру, но и он смог себя сдержать, и с пятерками в зачетных книжках они отправились на последний экзамен — кристалловедение. На удивление ребят, профессор Арчибальд спрашивал их по всей строгости и не делал им никаких поблажек. Учитывая то, что они втайне рассчитывали если не на «автомат», то как минимум на легкие вопросы, все они, изрядно вспотев, со скрипом получили заслуженные тройки.

И вот учебный год плавно, словно широкая, неторопливая река, приближался к своему долгожданному финалу. Весеннее солнце уже припекало вовсю, заливая замок теплым золотом, а в воздухе витало то особенное, пьянящее предвкушение свободы, какое бывает только в последние дни перед каникулами. В конце года их ждало два волнующих и трепетно долгожданных события: первое — это торжественный ужин с итоговым подсчетом очков и определением факультета-победителя этого года, а также таинственная неделя самостоятельности, бурное обсуждение которой началось еще во время изнурительных экзаменов. Все как заколдованные ходили по коридорам и шептались, собираясь в кучки, обсуждали, что они будут делать, какие грандиозные события и головокружительные приключения для них приготовили преподаватели на этот раз. Неделя самостоятельности представляла из себя, как ни странно, именно ее: на просторной лесной опушке и в самом густом, полном тайн лесу была развернута огромная «игровая зона», где ученики были вольны заниматься чем угодно — в рамках строгих, но широких правил. В прошлом году они все были мирными жителями обычной, крытой соломой деревни, а основным их занятием стала охота за бандой жестоких разбойников. Обычно все сложные декорации и осадные сооружения заканчивали строить к концу экзаменов, но те уже давно отгремели, а на опушке леса возник только высокий, глухой деревянный забор, за которым не было видно ровным счетом ничего. Некоторые ученики, особо впечатлительные, начали всерьез опасаться, что в этом году Неделю по каким-то загадочным причинам отменят.

И вот настал вечер торжественного ужина. Длинные дубовые столы, как и в прошлый раз, были сдвинуты в строгом порядке, и факультеты сидели исключительно вместе, едиными, монолитными блоками. Такого оглушительного шума в обеденном зале Питер не слышал, казалось, целую вечность: сотни голосов сливались в единый, вибрирующий гул, звенели кубки, гремели приборы, отовсюду раздавался смех и громкие, возбужденные крики. Но весь этот хаос разом стих, превратившись в звенящую, ватную тишину, когда с высокой кафедры возле преподавательского стола начала говорить директор. Ее властный, хорошо поставленный голос разнесся под каменными сводами, и каждый невольно затаил дыхание.

— Дорогие ученики и уважаемые профессора, — начала она, обводя зал проницательным взглядом, — этот учебный год был поистине насыщенным на события. Вы учились договариваться между собой, заключали стратегические союзы и сражались плечом к плечу против достойных соперников. Но по-настоящему мы все с вами объединились в те страшные, темные недели изоляции. Мы в очередной раз доказали нашим врагам, что наша главная сила заключается не в магии и не в оружии, а в нашем нерушимом единстве перед его озлобленными лицами. И теперь, когда все испытания позади, настало наконец время определить, какой из факультетов в этом году стал первым среди равных. Начну я, по традиции, с конца. Знатоки — восемьдесят шесть тысяч грифонов престижа. В этот раз ваш прославленный ум, увы, не превзошел другие, более деятельные качества.

По залу прокатился легкий, уважительный гул.

— Дальше идут добродетели, с совсем небольшим, почти символическим отрывом от знатоков они набирают восемьдесят девять тысяч очков престижа. Я думаю, для вас, девочки, это не был неожиданный результат, но вы все равно большие молодцы.

С их стола раздался дружный, немного разочарованный, но полный достоинства вздох.

— Дальше идут колдуны с впечатляющим результатом — сто восемь тысяч очков. И, внимание, первое место пока что делят между собой целых три факультета. Искатели с результатом сто пятнадцать тысяч, наблюдатели с результатом сто четырнадцать и драконоборцы с суммой сто семнадцать тысяч. Но, — она сделала многозначительную паузу, и зал замер, — давайте не забывать, что мы еще не огласили победителей «стражников и разбойников», чистая победа в которых дает колоссальные десять тысяч очков престижа. И победил в нем кто-то из этой лидирующей троицы. Не буду долго держать интригу: подведя окончательные результаты, коллегия судей объявила победителем факультет…

В этот момент в зале стояла такая гробовая, всепоглощающая тишина, что Питер отчетливо слышал, как бешено, со скоростью света, колотится его собственное сердце. Казалось, даже пламя сотен свечей замерло, перестав колебаться.

— Победил факультет Искателей!

Питер не успел ничего понять и осмыслить. В следующее же мгновение чьи-то сильные руки вытащили его из-за стола, и его, как и всю их победоносную команду, начали с восторженным ревом кидать над собой сотни обезумевших от счастья учеников факультета. Они скандировали им оглушительное «Ура!», и этот крик, многократно усиленный каменными стенами, казалось, мог бы поднять на воздух весь замок. Данную бурную суматоху с первого раза не смог прекратить даже размахивающий руками профессор Арчибальд, и легкая, почти незаметная улыбка тронула его обычно суровые губы под маской.

Питер и друзья буквально сияли от счастья, их лица раскраснелись, а глаза горели ярче праздничных факелов. Он уже совершенно не слушал, что там дальше говорит директор, а лишь целиком и полностью утопал в блаженном эмоциональном экстазе, вдыхая этот миг чистой, незамутненной радости. Из этого сладкого забытья его вывели только два простых, но прозвучавших как гром, волшебных слова.

— Что касается Недели самостоятельности… — произнесла директор, и шум начал стихать. — В этот раз мы приготовили для вас по-настоящему особенный сюрприз, одновременно предельно простой и архисложный в своем практическом исполнении. Начну я, пожалуй, с того, что в этот раз это будет не неделя… а целых две недели! А общая территория игры будет простираться на многие десятки квадратных километров дикого леса, полей и холмов.

В этот момент зал взорвался — все радостно зааплодировали и закричали так, что у Питера заложило уши.

— Но есть один существенный момент, — пыталась закончить директор, подняв руку в успокаивающем жесте.

Все мгновенно замолчали, подавшись вперед.

— У вас не будет абсолютно ничего, — закончила она с легкой, загадочной полуулыбкой.

В этот момент в зале снова повисла та самая, зловещая гробовая тишина, только теперь она была наполнена не предвкушением, а ошеломленным неверием.

— Вашей задачей будет самое настоящее, первобытное выживание в дикой, незнакомой среде. Вам предстоит пройти тернистый путь от жалких охотников-собирателей до основания своих собственных государств. Вы буквально повторите путь наших предков, когда они только-только робко вступили на эти земли Ардавии, не имея за душой ничего, кроме собственных рук и воли к жизни.

Весь оставшийся ужин был до краев насыщен самыми разными, жаркими обсуждениями. От ностальгических воспоминаний этого безумного года до яростного, с пылом и азартом, формирования стратегии на ближайшие две недели. Алекс, со свойственной ему энергией, сразу же сорвался с места и ушел к старшекурсникам, чтобы поинтересоваться их амбициозными планами, а остальные друзья в это время, сгрудившись над пустыми тарелками, наперебой предлагали свои хитроумные стратегии.

— Лучше нам ни к кому не присоединяться, — авторитетно начал Гюнтер, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Будем вольными наемниками, продавать свои мечи тем, кто больше заплатит. А первое время как-нибудь проживем сами, мы народ тертый. У нас тут сидят круглые отличники по ремеслу, — он многозначительно посмотрел на Питера и его друзей, — с ними уж точно нигде не пропадем.

— Ну, не знаю, — задумчиво протянула Кара, теребя край скатерти. — Наверняка кто-то из влиятельных друзей Алекса будет строить свое собственное королевство, а с нашей боевой помощью мы уж точно всех победим и будем купаться в лучах славы и привилегий.

В самый разгар обсуждения этих двух противоположных стратегий к ним, тяжело дыша, вернулся раскрасневшийся брат Питера.

— Сэмюэль уже вовсю набирает народ к себе, — выпалил он, опираясь на стол. — Говорит, собирается строить настоящее, могучее королевство, по образу и подобию наших славных предков.

— И королем там, конечно же, будет он сам, — с нескрываемым скепсисом возмутилась Иви, скрещивая руки на груди.

— Ну да, а что в этом такого? Все так делают.

— Идея Гюнтера мне нравится куда больше, — твердо сказала она. — У нас всегда неплохо получалось действовать и самим, вспомни прошлую Неделю.

— Подтверждаю каждое слово, — кивнул Гюнтер, с благодарностью глядя на нее.

— Да, в прошлый раз было весьма неплохо, — поддержал их Роджер. — Мы и без всяких «королей» справились.

— Да что вы все такие нелюдимые социофобы? — вспылил Алекс. — Вместе не только веселей, но и в сто раз проще! Подумайте головой!

— Да, я с ним согласна, — сказала Кара, вставая на сторону Алекса.

— Давайте просто проголосуем, — предложил Питер, и его идея была единогласно, с облегчением одобрена.

— Кто за то, чтобы жить как нормальные, цивилизованные люди, в обществе? — громко и демонстративно спросил Алекс, обводя всех взглядом.

Помимо него и непреклонной Кары, руку робко поднял только колеблющийся Дуглас.

— Кто за то, чтобы не лизать сапоги какому-то там напыщенному другу Алекса и действовать исключительно самостоятельно? — едко парировала Иви.

За эту идею проголосовало уверенное большинство.

— Ну спасибо, братишка, — с горькой обидой возмутился Алекс, глядя прямо на Питера.

— Извини, но, как по мне, мы действительно и сами не плохо справимся, — мягко ответил тот. — Мы уже доказывали это не раз.

— Ладно уж, не бросать же вас, таких упертых. Уж слишком вы мне, придурки, дороги, — он тяжело вздохнул и улыбнулся, хлопнув брата по плечу.

Празднование оглушительной победы факультета в их общей гостиной шло до самого утра, до тех пор, пока первые рассветные лучи не начали пробиваться сквозь витражные окна. К Питеру и их тесной компании то и дело подходили незнакомые ему внушительные старшекурсники и восхищенные ребята его собственного возраста, чтобы с почтением пожать руку и искренне поблагодарить за столь важную, решающую победу для всего факультета. Толком не поспав и часа, с гудящей от усталости и переизбытка эмоций головой, они отправились на самый последний завтрак в школе в этом учебном году. Сразу же после него, еще не остывших от утренней суеты, их стали группами, по классам, запускать на огороженную игровую территорию. С собой строжайше не разрешалось брать абсолютно ничего: даже простого перочинного ножа или какого-то жалкого запаса еды. Его — маленький, но острый как бритва клинок — ловко изъяли из голенища сапога Кары при тщательном, бесцеремонном обыске на входе.

Повсюду на залитой утренним солнцем опушке царил управляемый хаос: взбудораженные ученики всех возрастов бегали, кричали и отчаянно зазывали в свои формирующиеся команды. Воздух звенел от выкриков, обещаний и споров. Дождавшись, пока соберутся все свои, сплоченная компания, не оглядываясь на эту суету, сразу же целеустремленно двинулась вглубь леса, прочь от цивилизации. Сколько именно они шли сквозь нарастающую, первобытную чащу, никто точно не знал — может быть, час, а может, и все два. Время в этом зеленом лабиринте текло иначе. Остановилась компания только тогда, когда за их спинами окончательно растворились и стихли даже самые далекие человеческие голоса, а чаща леса погрузилась в то самое глубокое, ватное затишье, какое бывает лишь вдали от любого жилья. Остановились они на редкость удачно: в замшелом, невысоком холме темнела просторная, сухая пещера — судя по затхлому, мускусному запаху, бывшая брошенная берлога медведя, — а чуть поодаль, весело журча по камням, бежал кристально чистый ручеек.

Было немедленно решено, по-военному четко, распределить обязанности. Питер, Кара и Гирда должны были охотиться — правда, без абсолютно ничего, даже без завалящего ножа, сделать это было не так-то просто. Гюнтер и Иви отправились собирать ягоды, грибы и съедобные коренья, а на плечи Алекса, Роджера и Дугласа выпала не менее важная задача — подготовить пещеру к ночлегу и отдыху. Первым делом группа Питера двинулась вверх по течению реки, то и дело нагибаясь, дабы найти острые, как сколы стекла, камни, которыми в случае чего можно было бы пользоваться для будущих, самодельных ножей. Взяли они и обычные, увесистые булыжники — метательные снаряды, которыми можно было бы с расстояния оглушить какого-нибудь нерасторопного зайца.

Когда с базовым, жизненно необходимым собирательством было покончено, группа, не сговариваясь, разделилась, дабы расширить охват своих скудных охотничьих угодий. Питер двигался сквозь подлесок с максимальной осторожностью, стараясь не наступать на предательские сухие ветки и не задевать лишний раз шумящие кусты, но как бы он ни старался не издавать ни единого звука, никакой добычи в его поле зрения так и не появилось. Тогда, в отчаянии, он решил схитрить: сконцентрировав свои внутренние силы на слухе, он замер на месте как изваяние и начал вслушиваться в окружающий его бескрайний лесной массив. Но результат оказался уж слишком хорош, даже чрезмерен — его голову мгновенно наполнила оглушительная какофония звуков: от пронзительного, многоголосого пения птиц, до шуршания опавших листьев, ползущих где-то насекомых и даже, кажется, тока древесных соков под корой. Плюнув с досады на эту идею, он стал дальше медленно, терпеливо искать свою добычу, всматриваясь во все, что возникало у него на пути. Его упорные усилия не были напрасны — на небольшой, залитой солнцем опушке, он наконец увидел щипающего сочную траву кролика. И как бы ему ни было искренне жаль это прекрасное, беззащитное создание, есть что-то было нужно — голод диктовал свои жестокие законы. Достав из кармана камень поувесистее, он прицелился, затаил дыхание и точным, выверенным попаданием оглушил вислоухого. Дальше последовал не самый приятный эпизод — заканчивание начатого.

Посчитав свой скромный вклад приемлемым, он развернулся и направился обратно в лагерь. К его удивлению, весь состав его отряда уже находился там, как и другие группы.

— Кролик? Очень даже неплохо для первого раза с голыми руками, — похвалила его Кара, кивая на пушистую тушку.

— У меня только змея, гадский гремучник, чуть не цапнул меня из кустов, зараза, — она с отвращением показала длинное, пестрое тело. — Ну ничего, из его яда можно сделать неплохое обезболивающее, или же наоборот, парализующий токсин. Как нам говорили на алхимии, у него он не смертелен, так что все должно быть хорошо.

— У меня пара жирных белок, — довольно сказала Гирда, поднимая тушки, — а еще вот это, — она указала на какую-то длинную, волокнистую траву, лежащую у ее ног.

— Что это? — недоуменно спросил Питер, наклоняясь.

— Нирн, дурманящая трава, которую обычно обходят стороной, но из ее волокон можно сплести отличную тетиву. По крайней мере, до того момента, пока у нас не будет хотя бы одного оленя, чтобы я могла сделать ее из его прочных сухожилий.

— Много же ты знаешь об охоте, — с уважением покачал головой Питер.

— Я же говорила тебе, отец брал нас с сестрой на охоту с самого детства, едва мы ходить научились. Я могу разделать все, что движется по земле, и ощипать все, что летает. Давайте сюда ваших, я немедленно этим займусь.

— У нас тоже весьма неплохой результат, — вмешался Гюнтер, довольно вытряхивая свою сумку. — Тут земляные ягоды, грибы, дикая картошка и даже немного дикого перца. Можно сделать наваристую похлебку, а из ягод — отличный кисло-сладкий соус для жареного мяса.

— А что с пещерой? — спросил Питер, заглядывая внутрь.

— Постелили толстый слой хвороста, чтобы не спать на голом камне, нашли сухие дрова для костра, сейчас разожжем, и можно будет готовить. До утра как-нибудь с комфортом протянем, — сказал горделиво Алекс, отряхивая руки.

Пока ребята возились с трутом и кремнем, разжигая костер, Питер с неподдельным интересом и восхищением наблюдал, как его невеста одним-единственным острым камнем, словно заправский мясник, идеально, без единого лишнего движения, снимала шкуры с добычи. А для такой же операции со змеей ей и камень не понадобился вовсе. Дуглас и Роджер в это время, сноровисто орудуя своими камнями, делали импровизированную посуду. Брали увесистое бревно и внутри него, проявляя недюжинное терпение, делали глубокое углубление — получалось что-то отдаленно похожее на походный котел. Что бы оно не загорелось, его установили над костром на двух рогатинах, глубоко вставленных в землю, и предварительно несколько раз окунули в ледяную реку, тщательно промыли и только потом поставили над появившемся пламенем. Костров было сделано два: на одном, побулькивая, варилась наваристая змеиная похлебка, а на другом, шипя жиром и истекая соком, жарилась на вертелах остальная дичь. На восемь голодных ртов получился, прямо скажем, весьма скромный ужин.

— Ну, теперь я, возможно, с вами и согласен, — задумчиво начал Алекс, обгладывая косточку. — Так получается куда интереснее, чем я думал. Чувствуешь себя частью одной большой, дружной семьи, а не безликим винтиком в чужой машине.

— Что будем делать завтра? — поинтересовалась Кара, слизывая с пальцев ягодный сок.

— Я, Питер и ты с первыми лучами солнца идем добывать завтрак. Я как раз почти заканчиваю с луками, — Гирда кивнула на заготовки. — Повезло, что тут в изобилии растет молодой орешник. Из волокна нирна и змеиных сухожилий мы поставим силки, а после трапезы сразу их проверим.

— А после? — спросил Питер, вороша палкой угли.

— После пойдем дальше, — решил за всех Алекс, оглядывая товарищей. — Разведаем местность, посмотрим, кто где обосновался и как у них идут дела. Будем предлагать им свои услуги — разведчиков, проводников, охотников. Думаю, стоящая работа для нас точно найдется, без дела не останемся.

Решив на этом, все друзья улеглись спать в пещере, тесно прижавшись друг к другу для тепла, меняя каждый час часового, который бдительно следил за костром и ближайшими окрестностями. Первой, еще до общего отбоя, вызвалась Гирда, чтобы при свете пламени закончить делать заготовки для силков, а так же аккуратно вырезать стрелы. Разбудил его, казалось, спустя одно мгновение, нежный, теплый поцелуй его возлюбленной.

— Вставай, уже светает, пора на охоту, — прошептала она ему на ухо.

— Еще пять минут… — простонал Питер, натягивая на плечо край чьего-то плаща.

— Хорошо, — с неожиданной легкостью согласилась она.

Питер радостно снова начал погружаться в спасительный, глубокий сон. Но не прошло и двух минут, как он резко, с истошным криком вскочил от того, что его с головой облили ледяной водой из импровизированного котелка.

— Ты чего творишь?! — заорал он, отплевываясь.

— Я же сказала — вставай. Бери пример с Кары, она уже давно готова и ждет нас снаружи, пока ты тут нежишься.

— Ну, хоть взбодрился… — пробормотал он, стуча зубами и вылезая из пещеры в серый предрассветный туман.

— Я успела сделать пятнадцать стрел, пока вы спали, — деловито сообщила Гирда, вручая им самодельные колчаны. — Не тратьте их попусту, настреляйте впрок, чтобы хватило нам хотя бы на сытный обед.

В этот раз Питер бродил по безмолвной округе намного дольше, гораздо дальше углубляясь в чащу. Первым, кого он увидел, была белка, что-то высматривающая на высокой ветке старого дуба. Стрелы были, мягко говоря, не лучшего качества — обычная, наспех ободранная и кое-как заточенная длинная ветка, без всякого оперения, так что дальше чем на пятьдесят метров лучше было даже не пытаться стрелять. Он аккуратно, чуть дыша, подошел ближе, молясь всем богам, чтобы она не решила вдруг куда-нибудь удрать, прицелился и метким выстрелом поразил добычу. Одной белкой заканчивать охоту было бы непозволительной роскошью, поэтому он засунул теплую тушку за пояс и направился дальше.

Побродив еще немного, он вышел почти на самый край леса, туда, где деревья редели, уступая место пологим холмам. Он уже хотел было разворачиваться и идти обратно, как увиденное им мгновенно поставило его в полный ступор. За густыми кустами дикой малины он увидел мирно, безмятежно поедавшую траву пятнистую молодую косулю. Сердце забилось в груди троекратно сильнее, заглушая все звуки леса. Он задержал дыхание и дрожащими от волнения руками начал медленно, до скрипа сухожилий, натягивать непослушную тетиву, стараясь не издавать ни единого шороха. В самый последний, решающий момент рука немного дернулась, и стрела, свистнув, угодила куда-то в заднюю часть грациозного животного. Оно пронзительно, душераздирающе завыло от боли и бросилось стремительно бежать в лесную чащу. Питер в голове грязно, по-матросски выругался и бросился вслед за ней, продираясь сквозь кусты.

Она почти сразу же пропала из его поля зрения. Он ежесекундно, лихорадочно начал вспоминать все, чему его так методично учили на следопытстве. Он всматривался в землю, ища свежие следы бегущего животного, обращал лихорадочное внимание на сломанные, свисающие ветки, но самым верным, неумолимым его следом были яркие, алые брызги крови. Ему пришлось идти по этому кровавому следу около часа, то теряя его, то находя вновь, пока он наконец не вышел на бездыханное, лежащее на маленькой, залитой солнцем поляне благородное животное. Время поиска дало о себе знать — зверь уже не подавал никаких признаков жизни, глаза его остекленели. Он осторожно подошел и попытался, поднатужившись, поднять тяжелую тушу. Он как-то совершенно не задумывался в тот горячий момент выстрела, как он, такой один, будет тащить эту огромную добычу до далекого лагеря. С первого раза у него ровным счетом ничего не получилось. Провозившись так еще с десяток минут, проклиная все на свете, он изловчился, нырнул под тушу, обхватил ее двумя руками, как штангу, и с неимоверным, жилистым трудом встал на подкашивающиеся ноги. В этот момент он искренне возблагодарил воздействие мутагенов, которое они произвели на его организм — никакого предельного недомогания он не чувствовал, но идти хоть сколько-нибудь быстро у него решительно не получалось, его вечно шатало из стороны в сторону, словно пьяного моряка на палубе.

Спустя несколько бесконечных, изматывающих часов он, идя по наитию вниз по течению ручья, наконец вышел на их затерянную стоянку. Все, кто там был, застыли, смотрели на него разинув рты и не веря своим глазам. Он присел, с мучительным стоном стащил с натруженных плеч свой тяжкий груз и инстинктивно прогнул затекшую спину. Все, мгновенно бросив свои дела, сразу же кинулись к нему. Выглядел он, прямо скажем, не лучшим образом: вся одежда и руки были насквозь пропитаны уже запекшейся, темной кровью, а с бледного лица градом стекал третий пот, перемешанный с лесной грязью. Но это ни на секунду не остановило Гирду, которая, растолкав остальных, бросилась прямо к нему на шею.

— Ты — наш сегодняшний герой! — воскликнула та, целуя его в грязную щеку.

— Это же сколько мяса… — завороженно, с голодным блеском в глазах, прошептал Алекс.

— Как ты только ее донес? — изумленно спросил Роджер, хлопая его по плечу.

— С трудом, — честно, без прикрас сказал тот, переводя дыхание.

— Где ты ее нашел? Я за все утро натыкалась только на кроликов да змей, — спросила Кара.

— На опушке, вверх по течению, примерно час ходу.

— Да уж, ты меня сегодня превзошел, — с улыбкой призналась Гирда. — Я взяла след лисицы, но она ушла в норы… Зато поставила силки и нашла в ручье парочку жирных сазанов, теперь смогу сделать нормальное оперение для стрел.

— У меня еще белка есть, — сказал невозмутимо тот и вытащил ее из-за пояса.

Эта простая фраза вызвала задористый, гомерический смех всей компании, от которого, казалось, даже суровые сосны вокруг дрогнули.

Пока все готовили завтрак, Питер, шатаясь от усталости, ушел вниз по течению, дабы смыть с себя въевшуюся грязь и быстренько постирать насквозь пропитанную кровью одежду. Когда он, посвежевший и переодетый в запасное, вернулся, на костре уже во всю жарилась и булькала еда. А от разделанной туши, которую виртуозно разбирала Гирда, остались одни лишь, аккуратно отсортированные, голые кости.

— Нажарим мяса впрок, — говорила та, ловко орудуя острым камнем. — Шкуры и сухожилия оставим в пещере, сушиться под присмотром Дугласа. Из этих костей выйдут отличные наконечники, в купе с перьями, у нас наконец-то будут нормальные стрелы. Хотя, — она посмотрела на него с теплотой и улыбнулась, — Питер и с этими умудрился справиться на отлично.

— Другие тушки возьмем с собой, я думаю, всего этого нам с запасом хватит до завтрашнего дня, — заключила Кара, упаковывая жареное мясо в чистые листья лопуха.

Когда со всеми неотложными делами было покончено, а желудки приятно наполнились, команда, посовещавшись, решила отправиться обратно в сторону замка, чтобы незаметно разведать, кто занял стратегическую опушку леса и какие там разворачиваются события

Когда они наконец дошли до опушки и, пригибаясь, укрылись за густыми кустами дикой малины, их взглядам открылось поистине впечатляющее действо. На всей просторной опушке леса, залитой полуденным солнцем, кипела бурная, слаженная, как в муравейнике, работа. Повсюду стояли бдительные часовые с копьями и луками, их силуэты четко вырисовывались на фоне синего неба. Стучали каменные топоры — шла лесозаготовка, треск падающих деревьев эхом разносился по округе. Строились приземистые, добротные землянки и целые небольшие домики из свежих, пахнущих смолой сосновых бревен. Но что было совсем уж трудно вообразить и во что Питер не мог поверить своими глазами — в наспех сколоченном загоне у них, понурив головы, стояла самая настоящая корова и несколько кудрявых овец.

— Это наши, — с ноткой гордости заключил Алекс, всматриваясь в суету. — Видите вон того рослого парня, что ходит туда-сюда и раздает указания? Это Эдвин, тот самый, про которого я вам говорил.

— Неплохо у них дела идут, ничего не скажешь, — уважительно заключил Гюнтер, разглядывая оборонительный частокол.

— Вот-вот, я бы к кому попало присоединяться не предлагал, а к ним — совсем другое дело. Впрочем, теперь уже не важно.

— Выйдем? — спросил Питер, поправляя лямку самодельной сумки.

— Думаю, да. Вряд ли он сильно на меня обиделся за тот отказ, мы с ним старые товарищи. Пошли.

Они выбрались из-за деревьев с поднятыми руками и спокойным шагом отправились в сторону укрепленного лагеря.

— Кто идет? Стоять! — грозно, с металлом в голосе спросил ближайший часовой и, не медля, направил на них боевой лук с наложенной на тетиву стрелой.

— Я друг Эдвина, Алекс. Они все со мной, мы бы хотели спокойно обсудить с ним взаимовыгодные отношения, — спокойно, но веско ответил Алекс.

— Все нормально, Элвин, опусти лук, это свои! — громко крикнул рослый, широкоплечий парень и широким шагом направился прямо в их сторону.

— Дела у тебя идут на диво хорошо, как я погляжу, не может не радовать за старого друга, — сказал Алекс и тепло, по-мужски пожал ему крепкую руку.

— С тобой в команде было бы намного лучше, — с оттенком легкой укоризны заметил Эдвин.

— Спасибо за предложение, но у нас свой, особый путь.

— И какой же, если не секрет? — с интересом склонив голову, спросил вожак лагеря.

— Мы странствуем, ищем заказы.

— Вот как. И что же вы хотели мне предложить? Выкладывайте, вы меня заинтриговали.

— Ты же хорошо знаешь меня, я отличный разведчик и следопыт. Наверняка, расположившись на таком лакомом, стратегически важном месте, вы уже успели обзавестись серьезными неприятелями.

— Что правда, то правда, — с досадой заключил тот, потирая подбородок. — Пришлось тут на днях популярно объяснить колдунам, кто тут главный. Ты же их знаешь, без своих палочек они абсолютно безвредны, как слепые котята. Но, опасаюсь, все же они могут принести нам массу проблем, если затаят обиду...

— Знаешь, где они сейчас обосновались?

— В этом-то и есть самая главная загвоздка, — поморщился Эдвин. — Они ушли куда-то на северо-запад от нас, в самую глухомань, а чтобы организовать их поиски сейчас, у меня нет ни лишних людей, ни времени.

— Зато и время, и нужные люди есть у нас, — уверенно вставил Питер.

— Что правда, то правда... Вот что я тебе скажу, Алекс. Найдите их лагерь, нанесите на карту и, по возможности, хорошенько смешайте им там все карты. А взамен вы получите надежного союзника: тут для вас всегда будет и горячая еда, и крыша над головой. Да и с обычной наградой, не сомневайтесь, не обидем. Более того, только мы сейчас можем стабильно торговать с представителями внешнего мира, — он указал рукой на замок, чьи башни смутно виднелись за кронами деревьев. — Как придете обратно, берите со склада все, что сможете унести. Вот вам мое твердое слово.

— Договорились, — Алекс и Эдвин крепко ударили руками, скрепив сделку, и немедленно отправились в сторону, указанную их новым союзником.

— Вот и первая настоящая работа, — радостно, в предвкушении приключений потирая руками, сказал Алекс.

— Что будем делать? Есть четкий план? — деловито спросила Кара.

— Из четких указаний у нас только выследить точное место их стоянки. Надо управиться до обеда, иначе придется на ночь глядя возвращаться сразу в лагерь, не бросать же нам там одного Дугласа на целые сутки, — заключил старший брат Питера, бросив взгляд на солнце.

Их путь пролегал в самую сердцевину чащи леса, куда, казалось, еще не ступала нога человека. Пока они брали свежий след — примятую траву, сломанные ветки — и целеустремленно двигались, как они искренне надеялись, в нужном направлении, попутно им удалось ловко поймать еще пару зайцев да жирных белок. Наконец, сквозь плотную стену деревьев, они услышали первые, далекие человеческие голоса, где-то глубоко в лесном массиве. Аккуратно, чуть ли не на цыпочках, пройдя еще с полсотни метров и надежно спрятавшись за густой растительностью, они увидели достаточно крупное временное поселение из примерно двадцати человек, которые занимались примерно тем же, чем и друзья Алекса — энергично обстраивались на новом месте. Кто-то, громыхая котлами, готовил еду на общем костре, кто-то занимался усердным изготовлением копий, луков и прочего нехитрого обмундирования.

— Что будем делать дальше? — свистящим шепотом спросила Иви.

— Ну, стоянку мы с вами нашли, так что формально задание выполнено, можем спокойно уходить, — с ноткой облегчения ответил Алекс.

— У меня есть идея получше, — тихо сказала Кара, и в ее глазах блеснул опасный огонек. — Я еще утром пропитала несколько своих стрел ядом того гадского гремучника. Если мне удастся незаметно закинуть отравленные наконечники в их общий котел с похлебкой, то сутки жестокого недомогания всему лагерю точно обеспечены.

— Это слишком рискованно, — твердо, не терпящим возражений тоном ответил Питер, кладя руку ей на плечо. — Ты не пойдешь одна, это самоубийство.

— Сделаем иначе, — спокойно, рассудительно предложил Гюнтер. — Я останусь здесь, в этих кустах, до самой глубокой темноты. Дождусь, пока часовые потеряют бдительность, сделаю все дело чисто и аккуратно, а с первыми лучами солнца двинусь в сторону нашей пещеры. Вы же прямо сейчас идите к Эдвину и доложите, что дело в целом сделано.

— Ты уверен в себе? — обеспокоенно, схватив его за рукав, спросила Иви.

— Не беспокойся за меня, я себя в обиду не дам, — он мягко, успокаивающе сжал ее ладонь.

— Хорошо, Гюнтер, спасибо тебе огромное, — с чувством сказала Гирда и, достав камень, принялась немедленно отпиливать пропитанные ядом наконечники со стрел.

— Но куда ты денешь сам яд? — с сомнением спросил Роджер. — Ты же не собираешься тащить стрелы в руках?

— Буду думать уже на закате, когда стемнеет и все улягутся. Найду куда его деть, не впервой, — уклончиво ответил тот.

Попрощавшись с другом и пожелав ему удачи, друзья бесшумно выдвинулись в обратном направлении к лагерю союзников. Когда они дошли до деревянных стен замка, их пустые желудки уже достаточно громко урчали от голода, но они не стали делать длительную отсановку на обед, так как не хотели терять драгоценного светового времени.

— Ну как успехи? — нетерпеливо спросил Эдвин, завидев их на тропе.

— Мы разведали лагерь. Они окопались в самой чаще леса, примерно в полутора часах ходьбы отсюда, — начал рассказывать Питер, с ходу объясняя, как добраться до лагеря по ориентирам. — Мы насчитали ровно двадцать человек, вооружены копьями и луками, но, возможно, это далеко не все их силы.

— Прекрасная работа, разведчик! А где же ваш Гюнтер?

— Остался там. Он дождется ночи и незаметно отравит их продовольственные припасы, чтобы на сутки вывести противника из строя, — доложил Алекс.

— Замечательная, просто филигранная работа. Я в тебе ни на секунду не сомневался, Алекс.

— Спасибо на добром слове, но мы действовали исключительно вместе, одной командой.

— Разумеется, вы все действовали как единый кулак, — он с уважением пожал руки остальным членам группы. — Что ж, уговор есть уговор. Склад временно вон в той дальней землянке, берите что угодно, сколько унесете. И, очень надеюсь, это далеко не последняя наша встреча.

— Разумеется, — они еще раз обменялись крепкими рукопожатиями и пошли в указанном направлении.

Склад был весьма скромным, но и среди вещей, разложенных по грубо сколоченным полкам, нашлась пара предметов, столь им жизненно необходимых. Первым на глаза Питеру бросился походный, видавший виды, но еще крепкий котелок, а также множество кожаных ремней с железными крючками и пробитыми в них отверстиями для подгонки. Помимо этого, на глаза им бросились пустые стеклянные склянки — видимо, с большим трудом выторгованные у внешнего мира, — большой, тяжелый моток просмоленной веревки, хорошая вместительная походная сумка и несколько самодельных, туго прошитых фляжек для воды из плотной кожи. Сумку они доверху наполнили отборной едой: яблоками, грушами, молодой картошкой и прочими дарами.

— Ну, нам пора выдвигаться обратно, — сказал Алекс, когда они уже развернулись и направились в сторону леса.

— Может быть, останетесь на сытный обед? — неожиданно предложил им Эдвин, появляясь из-за землянки. — Наши охотники час назад подстрелили жирного оленя, еды с лихвой хватит на всех.

— Очень, очень заманчивое предложение, — не удержалась от улыбки Кара. За обедом, уплетая сочную жареную оленину, ребята узнали еще немного крайне важных сведений об устройстве мира. А именно, примерную, нарисованную углем на бересте карту местности. Лесной массив занимал примерно половину всей огромной игровой территории; остальной его частью было бескрайнее холмистое поле на западе, на которое сегодня утром случайно вышел Питер во время охоты на косулю; большое, глубокое озеро с лесистыми островками на севере и гиблые, затянутые туманом болота на востоке.

В свою пещеру они вернулись уже к вечеру, изрядно нагруженные добычей.

— Ну, наконец-то, — выдохнул Дуглас, выходя им навстречу из темноты. — Я вас тут уже заждался, если честно. От нечего делать тут без вас собирал грибы да ягоды. Что нового?

Друзья наперебой рассказали Дугласу, как насыщенно прошел их долгий день. Во время подготовки к ужину Кара и Гирда сосредоточенно занялись изготовлением настоящего оружия из костей той самой косули. Делали легкие, но прочные копья, острые как бритва наконечники для стрел и даже костяные ножи. После девочки дружно принялись за их оперение сохраненными сазаньими перьями, а также за обновление провисшей тетивы из жилистых сухожилий косули.

Во время ужина, собравшись у костра, они стали обсуждать планы на следующий день.

— Я бы для начала двинулся вверх по реке на запад, — авторитетно предложил Алекс. — Разведал бы эти таинственные холмы, глядишь, найдем там что-нибудь полезное.

— Холмы да холмы, что там разведывать-то, кроме травы да камней? А вот огромное озеро с островами звучит куда интереснее, — возразила Иви, мечтательно глядя на пламя.

— А что насчет болот? — высказался Роджер. — Если мы разведаем безопасный маршрут через топи, то сможем проводить там людей и брать за это хорошую плату.

— Вот что я вам скажу, — начал Питер, поднимая руку. — Мы успеем наведаться во все эти загадочные места. У нас целых две недели впереди. Начнем по порядку выдвинутых предложений — с холмов. С этой идеей никто не стал спорить, и она была единогласно принята.

Наступило следующее, ясное и бодрящее утро. Питер, к своему удивлению, даже смог выспаться — еды, благо, пока что хватало с запасом. Учитывая то, что хитроумные силки Гирды дали свой результат, мелкой дичи и овощей с ягодами у них было еще на сутки безбедной жизни. Загрузив все свои нажитые непосильным трудом вещи в походную сумку и торжественно повесив ее на широкие, мускулистые плечи Гюнтера, который только-только к утру вернулся с успешной диверсионной операции, они направились в путь. Двигаясь вверх по течению ручья, они сравнительно быстро вышли к неровной границе леса.

Двигаясь вверх по течению ручья, они сравнительно быстро вышли к границе леса. Первый час пути их утомленные глаза не видели ровным счетом ничего, кроме бескрайней, колышущейся под теплым ветром степи и лугов, уходящих далеко за линию горизонта, туда, где небо сливалось с землей в дрожащем мареве. Именно поэтому увиденное вдалеке, окруженное высоким, грозным частоколом поселение поначалу показалось им миражом, игрой уставшего воображения. Но еще большее их изумление, граничащее с паникой, вызвало то, что из распахнувшихся ворот к ним навстречу уже мчались быстро приближающиеся темные точки. Меньше чем за минуту, в течение которой земля загудела под копытами, эти точки превратились в окруживших их плотным кольцом вооруженных всадников с длинными, заостренными копьями. Ребята не успели даже толком осознать, что произошло, а стальной наконечник уже смотрел Питеру прямо в грудь.

— Кто такие? — грозно, с явной угрозой в голосе спросил один из всадников. По его слегка изорванной алой накидке с вышитым на ней золотым драконом, гордо развивающейся на ветру, было не трудно мгновенно догадаться, чье поселение им так неожиданно посчастливилось найти.

— А тебе как ответить — развернуто и по существу или сразу послать тебя куда подальше? — не сдержавшись, решил съязвить Алекс, за что сразу же, без малейшего промедления, получил хлесткий удар обратной, тупой стороной копья прямо в лоб. Кара, не раздумывая ни секунды, молниеносно навела на обидчика стрелу, до скрипа натянув тетиву.

— Убьешь? — с холодной издевкой съязвил уже всадник, даже не пошевелившись.

— Я не чокнутая, в отличие от некоторых, но вот на твою драгоценную лошадку правила не распространяются, я сейчас быстро организую вам внеочередной ужин с кониной, — процедила она, и стрела на тетиве угрожающе задрожала.

— Ладно, наверное, мы не с того начали, — быстро сменил тон их командир, оценив серьезность угрозы. — По вашим темно-синим, немарким одеждам я вижу, что вы искатели. Хотя и не отрицаю, что вы можете оказаться какими-нибудь перебежчиками или особо дерзкими колдунами, но все же. Парни, немедленно опустите копья.

Они нехотя, но послушались его приказа и слегка разжали смертельное оцепление, дав ребятам продохнуть.

— Так все же, зачем пришли на нашу землю? — уже спокойнее спросил он.

— Ну, вообще-то, — потирая наливающийся багровым синяком лоб, начал Алекс, — мы хотели бы предложить вам наши скромные услуги.

— Услуги? — прищурив холодные глаза, спросил он. — И какие же именно?

— Мы обособленная, автономная группа, не стоим на месте, постоянно перемещаемся. Мы прекрасные разведчики и следопыты.

— А подробнее?

— А это я уже хочу обсудить лично с вашим главным, а не с простыми всадниками, — с достоинством ответил Алекс.

— Ладно, заинтересовал. Идите за нами, и без глупостей.

Маршрут, который всадники преодолели бешеным галопом меньше чем за минуту, у них, бредущих пешком, отнял аж целых пять минут нервного времени. Поселение представляло собой внушительный, обнесенный высоким частоколом лагерь, где, к их удивлению, не было ни одного деревянного или каменного капитального строения. Были лишь одни приземистые, уходящие в землю землянки, огромное общее кострище в центре и просторный загон с нервно фыркающими лошадьми. В одной из самых больших землянок, судя по всему, и квартировал их загадочный главный.

— Грегори Альба, — протянул им широкую, мозолистую ладонь рослый и широкоплечий старшекурсник. Как и все драконоборцы, он был весьма мускулистым и производил грозное, монументальное впечатление. Небольшая, пробивающаяся щетина, покрывавшая его волевое лицо, добавляла ему еще больше грубой, мужской харизмы. — О боги, кого я вижу! Сам Алекс Кормак собственной персоной!

— И тебе не хворать, Грегори, — с улыбкой ответил тот.

— Вы знакомы? — с удивлением спросил Питер, переводя взгляд с одного на другого.

— Я много с кем знаком, братишка, — уклончиво ответил Алекс, — а это мой родной брат, Питер, и мои верные друзья.

— Дурно выглядишь, — заметил Грегори, указывая на его багровеющий лоб.

— Твой верзила постарался, человек вообще шуток не понимает.

— Амос? О, он такой, — рассмеялся Грегори, откинув голову. — Я с ним непременно поговорю на эту тему. Ну, с чем пожаловали в нашу скромную обитель?

Алекс в самых ярких красках, жестикулируя, расписал ему весь широкий спектр предоставляемых ими услуг.

— Интересно, — задумчиво протянул Грегори, почесывая щетинистый подбородок. — Говоришь, Эдвин там уже прочно закрепился, да еще и с внешним миром бойкую торговлю ведет. И что кузница у них уже дымит вовсю. Ну, до колдунов, как и до прочих наших недоброжелателей, нам пока особого дела нет — слава богам, безумцев, желающих на нас напасть, пока не объявилось, — он глубоко задумался, расхаживая по землянке.

— Вот что я тебе скажу, Алекс. У нас к ним есть серьезное торговое предложение. Богаты мы тут на западе разве что лошадьми да мясом, ну и так, ягоды по кустам, но этого добра у всех и так навалом. А вот с хорошим лесом, да и со всем прочим ремесленным у нас откровенные проблемы. Мы планируем масштабную лесозаготовку организовать у опушки, вон там, у границы леса, да вот только много тяжелых бревен оттуда своим ходом на горбу не дотаскаешь. Повозка нам позарез нужна, а для нее гвозди, добротный инструмент опять же, да и стальные наконечники для стрел очень пригодились бы, заклепки. О мечах я пока даже не мечтаю. Он достал кусок гладкой древесной коры и начал старательно, скрипя, выводить на ней своим каменным ножом корявые буквы.

— Вот, передайте это лично Эдвину, а взамен… — он придирчиво осмотрел всю компанию с ног до головы, подсчитывая в уме. — Вас здесь восемь человек, стало быть… Накладно это будет, черт побери, весьма накладно, но ради таких потенциально полезных союзников… Ладно, боги с вами, так и быть: восемь лошадей, по одной на каждого. Их тут целые табуны ходят по холмам, новых без труда приручим.

Алекс, не долго думая, с радостью согласился. И вновь им невероятно повезло оказаться на бесплатном, обильном обеде. Все поселение драконоборцев насчитывало около двух сотен человек — практически весь их факультет был здесь, в этой степи. Он спокойно жевал сочного, истекающего соком жареного оленя с терпким брусничным соусом и попивал разбавленный ледяной водой сок ягод лунного дерева, как вдруг его неожиданно окликнули по имени.

— Питер Кормак? Вот так встреча!

Это был никто иной, как Людвик фон Бранштейн — тот самый, которого Питер одолел в честной, зрелищной дуэли на турнире.

— Людвик, приветствую, — он отставил миску и поднялся.

Они обменялись крепкими, уважительными рукопожатиями.

— Какими судьбами у нас?

— Да так, пока что курьерская работа, от вашего капитана к Эдвину и обратно.

— Так вы что же, сами по себе, никакой фракции не подчиняетесь?

— Можно сказать и так.

— Уважаю, искренне. Сам бы на такое безумство ни за что не согласился, но идея, безусловно, смелая и дерзкая.

Они обменялись еще несколькими дежурными, но теплыми фразами, и Питер вернулся к своему прерванному приему пищи. Когда с трапезой было покончено, тяжелые ворота для них были с готовностью открыты, и они немедленно направились в обратный путь.

— Что он там наколякал на этой коре? — с любопытством спросил Роджер, заглядывая через плечо.

Алекс развернул импровизированную бумагу и, откашлявшись, прочитал вслух:

— «Милостивый владыка торговых ворот, пишет вам Грегори, властитель западных холмов и лугов. Наши факультеты всегда были близки и дружны, и пока о союзе между нами я писать не смею, поэтому хочу предложить вам торговое соглашение. Наше единственное, тем не менее весомое богатство — это лошади, которых мы приручаем и обкатываем. Посему я предлагаю вам пять скакунов в обмен на сотню гвоздей и заклепок, инструменты для слесарных и камнеобрабатывающих работ, а также стальные наконечники для стрел. Искренне надеюсь на ваше расположение и дальнейшее плодотворное сотрудничество».

— Получается, мы получим даже больше, чем они, — усмехнулся Питер, оценив математику сделки.

— Ну так мы выполняем и самую опасную, курьерскую работу, рискуя шкурами, — парировал Алекс.

— Я удивлена, что мы до сих пор не натыкались на организованных бандитов, — озабоченно сказала Кара.

— Еще, наверное, подготовиться для набегов не успели. Но ты абсолютно права, надо теперь глядеть в оба, — разъяснила Иви, беспокойно оглядываясь.

На месте — опушке леса — они оказались спустя пять часов изматывающего пути, уже ближе к густому вечеру. Охрана лагеря Эдвина в них больше не целилась и без всяких лишних вопросов немедленно привела к своему лидеру. Поселение заметно преобразовалось за эти сутки: вокруг всего периметра появился высокий, заостренный частокол, тяжелые ворота на скрипучих петлях, на опушке леса уже кипела разработка камня и поиски полезных ископаемых в земле, на крышах домов появилась свежая, пахнущая полем солома, а из кузни шел густой, многообещающий дым, как и из печных труб нескольких ближайших деревянных домов.

— Алекс, снова вы, легки на помине! — они обменялись рукопожатиями. — Какими судьбами на этот раз?

— Ты же хорошо знаешь Грегори из драконоборцев?

— Конечно, кто ж его не знает.

— Так вот он основался со своими людьми на лугах, что на западе, хорошо поживает, должен тебе сказать. Я осмелился рассказать ему о вашем прекрасном положении, и у него для тебя срочное письмо.

— Интересно, давай-ка посмотрю.

Алекс передал ему берестяной свиток. Парень очень вкрадчиво, шевеля губами, читал послание от строчки к строчке, потом на минуту глубоко задумался, глядя на огонь.

— Предложение чертовски заманчивое, — наконец вынес он вердикт. — В лесу на лошади, конечно, особо не поездишь, тем не менее, если колдуны или наблюдатели решат сюда сунуться с набегом, на этой открытой опушке кавалерия будет отличным подспорьем. Я согласен.

— Прекрасно, а для нас, часом, никакой работы не появилось?

— Ты знаешь, пока на удивление спокойно, но я нутром чую, что это не к добру. Так что надолго вы не пропадайте, лады?

— Разумеется, — Алекс широко улыбнулся.

Спустя какое-то время к ним вышел со склада вездесущий Элвин вместе с молчаливым помощником.

— Вот походная сумка, там лежит наша часть сделки, ее можете смело оставить себе. Ну и для вас, так сказать, кое-что припас за отличную работу. Это для вас, девушки, латные маники, — он протянул им наручи. — Ну, а для тебя лично, Питер, вот этот ручной арбалет. Видел я, как ты ловко играешь, так что, думаю, с такой штукой управишься без труда. Он, конечно, не слишком точный на дальней дистанции, но в ближнем бою — самое то, да ты и без меня это знаешь.

Питер бережно принял оружие. Маники представляли собой наручи до локтя, выполненные преимущественно из плотной, добротной кожи, лишь с внешней, боевой стороны там были нашиты стальные, тускло блестящие вставки. «Спасибо», — хором поблагодарили его ребята за щедрые подарки.

— Черт, я бы с радостью пригласил вас сейчас на ужин, но он у нас только-только готовится. Страшно неудобно выходит.

— Да ничего страшного, у нас еще есть своя еда, — Алекс указал на их пояса, завешанные мелкой дичью. — Тем более мы искренне надеемся быть у тебя завтра к обеду, так что чем раньше выйдем, тем лучше, так сказать, пока светит солнце.

— Вот черт! — он звонко ударил себя по лбу ладонью и быстро ушел обратно на склад. Вернулся он уже через несколько секунд, держа в руках два предмета.

— Вот, керосиновые лампы, целых две штуки. Думаю, вам в пути пригодятся, глядишь, встанете до восхода или еще что случится. Я думаю, часов на десять работы их точно хватит, а потом, глядишь, снова свидимся.

Вот так подарок. Алекс еще раз крепко, по-братски его обнял.

— Ну, ладно, удачи вам, — Эдвин хлопнул его по плечу.

Они попрощались, и ребята немедленно направились в путь. Шли они до самого захода солнца, пока сумерки не начали сгущаться между деревьев. Остаться было решено на их старой, проверенной стоянке — на половине пути до далекого поселения драконоборцев. Пока все занимались готовкой у костра, а Гирда ушла в темноту ставить силки, Питер с мальчишеским восторгом рассматривал свой новенький арбалет. Болты были тупые, оно и понятно — такие годятся только против людей, чтобы не нанести смертельную рану. Сделан он был кустарно, но при первом же пробном выстреле в дерево стало очевидно, что действовал он прекрасно — сорванная кора полетела в стороны. На ужин была наваристая змеиная похлебка с овощами и жаренный до хрустящей корочки кролик и белки с кисловатым ягодным соусом.

— С лошадьми наша работа значительно ускорится, — авторитетно начал Алекс, обгладывая косточку.

— Да, вот только я ездить особо не умею, — стыдливо признался Гюнтер, опуская глаза. Его слова подтвердили и другие деревенские.

— Значит, научим, — весело, с энтузиазмом сказал Питер. — Мы с Дугласом служим в кавалерии, уж что-то в этом деле точно знаем.

— Да и я тоже не промах в седле, — добавил Алекс, подмигивая.

— В лесу-то особо не поездишь, — резонно добавил Роджер.

— Вдоль ручья — вполне себе, а так, он же не насквозь непроходимый. Будем искать объездные звериные маршруты.

Встали они рано утром, когда туман еще клубился над ручьем. Быстрый завтрак — и уже зная короткий маршрут, спустя три часа ходьбы они были на месте.

— Ну как? — нетерпеливо начал Грегори, выходя им навстречу.

— Вот, — Алекс положил на грубый деревянный стол тяжелую сумку. — Тут все, что заказывал.

Он достал из нее все содержимое, и Грегори начал с довольным видом крутить новенькие инструменты в руках.

— Отлично-отлично. Стало быть, надо и нам выполнить свою часть сделки, — он повел их к загону с лошадьми. — Выбирайте себе любых, какая душа пожелает.

На глаза Питера сразу же бросился серый в яблочко жеребец с невероятно густой, почти до самых копыт ниспадающей гривой, которой он так походил на его собственную лошадь в далеком поместье. Он медленно подошел к нему с протянутой ладонью, глядя прямо в его влажные, настороженные глаза. Конь начал нервно фырчать и мотать гривой.

— Не бойся меня, я добрый, честное слово. Будем друзьями, — прошептал Питер. Он начал нежно, успокаивающе водить рукой по его бархатной морде. Животное такой жест оценило и перестало давать знаки недовольства, лишь тихо, примирительно заржало. Он взял ее за импровизированные поводья из пеньковой веревки и торжественно вышел через ворота загона. Проблемы с лошадьми возникли только у их деревенских друзей, которым пришлось помогать наладить контакт с норовистыми животными, но через какое-то время все они уже уверенно держали своих скакунов за поводья. Рядом с ними стояли еще пятеро молчаливых драконоборцев, которые тоже вывели лошадей из почти опустевшего загона.

— Вы проведете моих друзей до поселения Эдвина, дабы мы смогли завершить нашу сделку? — спросил Грегори.

— Конечно, о чем речь, — ответил Алекс.

Их небольшой отряд верхом покинул поселение драконоборцев, и меньше чем за полчаса галопа они добрались до окраины леса. В седле Гюнтер, Роджер, Иви и Кара чувствовали себя пока не очень — то и дело их лошади непроизвольно уходили в неуправляемый галоп или, наоборот, вставали как вкопанные на месте. Они еще когда возвращались из прошлой дипломатической миссии, присмотрели относительно пригодный для верховой езды участок леса, где деревья росли не вплотную друг к другу, а на некотором расстоянии. Да, ехать приходилось медленно и осторожно, но таким образом они экономили свои силы и давали отдых лошадям. Пройдя примерно половину их лесного маршрута, Алекс внезапно резко, подняв руку, приказал всем остановиться.

— Что такое? — спросил один из драконоборцев, наезжая на него.

— Поваленное бревно, прямо поперек тропы. Раньше его тут не было, клянусь.

— Ничего страшного, аккуратно объедем, — пожал плечами второй.

— Да нет, здесь что-то не так, — взволнованно, с мрачным предчувствием сказал тот и начал медленно, пристально оглядывать окрестные кусты.

И тут что-то с резким, леденящим кровь свистом пролетело в каких-то дюймах от уха Питера. Раздался пронзительный, полный неожиданной боли крик. Один из всадников-драконоборцев, даже не успев понять, что произошло, тяжело, с глухим стуком рухнул с лошади на утоптанную землю. Тут же, словно по невидимому сигналу, из темной лесной чащи полетело еще несколько стрел, а следом, ломая кусты, с дикими, воинственными криками и копьями наперевес выбежало пятеро вооруженных до зубов человек. Новый град стрел сбил с коней всех оставшихся драконоборцев одного за другим — лошади испуганно заржали, вставая на дыбы. А сами ребята кое-как, в панике успели с них слезть, хватаясь за оружие.

Питер, Кара и Гирда, не сговариваясь, сразу же бросились за ближайшие толстые деревья и, переводя сбитое дыхание, начали лихорадочно выцеливать неприятелей, с которыми в этот самый миг яростно сражались остальные члены группы. Все развивалось крайне стремительно, словно в кошмарном, замедленном сне. Все пять пар сражались между собой в ближнем, жестоком бою — хрустели ветки, раздавались глухие удары, — а Питер, до скрипа сжимая зубы, пытался выцепить хоть одну цель, да так, чтобы случайно не попасть в своего. Первым, к его ужасу, пал Дуглас — неприятель ловким, коварным выпадом ранил его в плечо, и пока тот, стиснув зубы от боли, замер на месте, Питер наконец смог поразить его стрелой прямо в ногу. Второй досталось Иви — острую, как бритва, боль пронзила ее, когда коварный бандит своим выпадом рассек ей голень. Рядом с ним в землю вонзилась стрела Кары, но не промахнулась по нему Гирда — своим метким, почти хирургическим попаданием в бедро она мгновенно его обездвижила.

Когда налетчики поняли, что стремительно проигрывают, они решили ретироваться, трусливо побросав своих раненых товарищей прямо в грязи. Алекс, Гюнтер и Роджер уже хотели с яростными криками отправиться за ними в погоню, но серия стрел, выпущенных из глубины леса и чудом их не задевшая, вонзившись в стволы, быстро прогнала эту мысль из их разгоряченных голов. Питер до боли в пальцах хотел выстрелить в спину одному из убегающих беглецов, но рука в последний момент предательски дернулась. Кара попала одному из негодяев в плечо, но это, к несчастью, его не обездвижило, и он скрылся в чаще. А вот Гирда мастерски, с холодным расчетом поразила противника стрелой чуть ниже колена, и тот, взвыв от боли, рухнул лицом в траву и не смог сбежать.

Парни, в том числе и тяжело дышащий Питер, бросились обезоруживать и вязать оставшихся налетчиков, а Гирда и Кара, не теряя ни секунды, стали помогать раненным. Повезло, что у предусмотрительных драконоборцев были с собой импровизированные, но добротные аптечки с кровоостанавливающими растениями и болеутоляющими настойками. На бинты пошли куски одежды, с треском отрываемые от рубах.

— Повезло, что лошади не разбежались, — сказал Алекс, пристально смотря на рассеивающийся за деревьями небольшой, взволнованно фыркающий табун.

— Как ты, друг? — спросила Гирда, быстро и умело осматривая плечо Дугласа.

— Я нормально, просто споткнулся о проклятые корни дерева, когда слезал, а так бы еще навалял этому гаду! Как там Иви?

— Жжет, зараза, — процедила та сквозь сжатые зубы, зажимая рану на ноге.

— У тебя тут серьезный, глубокий разрез, дорогая. Может, тебе стоит сняться с игры?

— Ерунда, терпимо. Надо добраться до наших, у них наверняка есть все необходимое, чтобы нормально зашить рану и обработать ее.

— У Дугласа тоже не все прекрасно, острие копья зашло достаточно глубоко, — мрачно добавила Гирда.

Питер в это время, пыхтя от напряжения, скручивал упавшего лицом вниз головореза, который, извиваясь, выкрикивал ему всякие грязные, непристойные вещи и стонал от боли. Он намертво связал его веревкой по рукам и ногам и резко, грубо повернул лицом к себе — то ли чтобы плюнуть ему в лицо, то ли чтобы как следует вмазать по этой наглой роже. Но как только он увидел физиономию этого бандита, его собственное лицо застыло, превратившись в каменную маску. Кровь отхлынула от щек.

— Гараций… — только и смог выдохнуть он.

— Узнал меня, падаль? — в этот момент он сам, с отвратительным харканьем, плюнул в лицо Питера.

Он в ярости взял его за грудки и уже занес кулак, чтобы как следует вмазать по этой ненавистной ухмылке, но тут подлетела Гирда, схватившая его за занесенную в кулак руку.

— Стой! Ему и так уже изрядно досталось. Он наверняка знает, где остальные, но обсуждать мы это будем явно не сейчас. Надо срочно доставить раненых в деревню и только потом уже спокойно думать.

Стрелы решено было не вынимать — их плотно, аккуратно зафиксировали бинтами и наложили рядом размельченную целебную траву. Ребята помогли стонущим драконоборцам залезть в седла, а трех пленных налетчиков, словно мешки, погрузили на крупы лошадей, а затем со всех ног, подгоняя скакунов, галопом отправились к спасительным стенам школы.

Они промчались так быстро, что чуть не снесли дежуривших у ворот охранников, разметав их в стороны.

— Эдвин, где у тебя лазарет? — закричал Алекс, не слезая с лошади.

— Там… — успел только сказать опешивший лидер и указать пальцем направление к приземистой землянке с грубо намалеванным красным крестом, как они в галопе проскочили мимо него и остановились, вздыбив лошадей, только подле ее входа. Люди Эдвина немедленно помогли всем раненным войти в лазарет, а ребят уже сверлил тяжелым, требовательным взглядом подоспевший лидер города.

— Может, объясните, что тут, черт побери, происходит?

— Это долгая история. Нам есть где спокойно поговорить? — сказал Питер, вытирая с лица грязь и плевок.

Эдвин отвел всех стоявших на ногах друзей в свой личный домик. Там уже были все базовые предметы нехитрого быта: набитая соломой кровать, наспех сколоченные, но крепкие стол и стулья, каменный камин и потрескивающая печь.

— Ну, рассказывайте, — сказал он и достал из темного погреба несколько пыльных бутылок с домашним вином.

Питер тяжело вздохнул и рассказал ему все, начиная с прошлой, такой далекой сейчас недели самостоятельности, о том, что началось как обычная охота за головами, а закончилось для них жестоким кризисом собственных убеждений, о Рейчел, о злополучной Оливии и об этом негодяе Гарации, а закончил он сегодняшним кровавым днем, когда они попали в хитроумную засаду.

— С того летнего дня мы ни разу не виделись с ними в школе, хотя учимся на одном факультете. А может, мы просто сами не хотели их видеть, не знаю… — закончил Питер, опустив голову.

— Давно я не слышал таких эмоциональных и душераздирающих историй, правда, — сказал он и залпом, до дна, опустошил бутылку.

— И что вы собираетесь делать?

— Не знаю… — грустно ответил Питер.

— Я думаю, им не помешает трудотерапия, — сказал Алекс, нарушая тишину. — Вам не нужны рабы?

— Нам они не к чему, но и не отпускать же их просто так, пустить обратно в лес?

— Рабочие руки для тяжелой работы будут весьма кстати. Лес рубить, землю разрабатывать под пашни, а своих ребят я бы мог занять более достойными делами. Думаю, в этом есть смысл. А что будете делать с остальными?

— Надо найти их, — внезапно, твердым, не терпящим возражений голосом сказала Гирда. — Они покалечили наших друзей, нельзя это так оставлять. Да и какие мы проводники, если не смогли безопасно провести людей через лес.

От нее, которая в тот страшный день штурма больше всех настрадалась физически и морально, Питер услышать этого не ожидал никак. Но с ее заявлением, тем не менее, никто не посмел спорить.

— Надо расколоть этого Гарация, — сказала Кара, и в ее глазах блеснул опасный огонек. — Навряд ли он с большим удовольствием выдаст нам их стоянку.

— У меня тут есть один человек, который без всяких телесных повреждений быстро узнает все, что вам нужно, — сказал Эдвин и вышел из дома.

«Макс, позови сюда Карла, для него есть дело!» — донеслось с улицы.

К лазарету они уже вернулись в компании рослого, щетинистого парня с безразличным, ничего не выражающим взглядом, не очень-то и похожего на первый взгляд на палача. Друзья уже лежали на кроватях со свежими повязками и тихо отдыхали, а пленники были крепко привязаны к их ножкам по рукам и ногам.

— Этот идет с нами, — сказал Элвин и ножом одним движением перерезал сковывающую его веревку.

Они пришли к обычному, корявому дереву на краю опушки деревни. В голове у Питера не было ни единой мысли, что они собираются с ним делать.

— А вы, я смотрю, любители ролевых игр с веревками, народ, — съязвил тот, сплевывая в сторону.

— Простой вопрос: где ваш лагерь? — спросил Алекс, скрестив руки.

— Пошел ты, — резко, без колебаний ответил тот.

— Действуйте, парни, — сказал Алекс своим друзьям.

Карл вернулся с обычной деревянной бадьей с водой, зачем-то прикрывая пальцем крошечное отверстие в его дне. Когда он все же убрал палец и стал подвешивать ведро над головой Гарация, сразу стало ясно, зачем он это делал — из ведра начали мерно, одна за другой, вытекать ледяные капли.

— Вода только что из погреба, — пояснял он ровным, будничным тоном. — Ледяная.

— Вы хотите, чтобы я заболел? — снова съязвил он, стараясь сохранить наглую ухмылку.

— Надо немного подождать.

Через какое-то время его наглая ухмылка сменилась на недовольную, вечно мотающуюся туда-сюда рожу. Капли мерно били в одно и то же место на лбу.

— Все еще не хочешь говорить?

— Иди к Моррису…

Еще минут через пять он начал судорожно двигать всем телом, стараясь распутаться и увернуться от методичной пытки.

— Развяжите меня, — гаркнул тот.

— Где лагерь? — ледяным тоном отрезал Алекс.

Всего через какую-то минуту жалких препираний он сдался.

— Ладно-ладно, только уберите проклятое ведро!

— Как скажешь, — Эдвин надрезал веревку, и все его ледяное содержимое разом обрушилось на пленника, обкатив его с ног до головы.

— А-а-а! За что?!

— Говори.

— Хорошо, лагерь все там же, где был в прошлом году, в той самой пещере.

— Да вы, я смотрю, совсем придурки, — рассмеялся Алекс. — Столько времени, а они даже место не сменили.

— Сколько вас?

— Человек тридцать, сейчас, может, больше.

— Если это окажется ложью, процедура повторится, — пообещал Карл и повел его, дрожащего от холода, обратно в деревню.

— Неужто это так ужасно? — тихо спросил Питер.

— Поначалу это просто неприятно, но потом каждая капля начинает казаться ударом молота по голому черепу, поверь мне.

— Вот черт, их даже больше, чем в прошлый раз, — выразился Алекс.

— Я бы мог дать вам бойцов, но я еще не уверен, не нападут ли на нас колдуны или наблюдатели. Максимум я могу дать десять бойцов, не больше, — сказал Эдвин.

— Возможно, Альба даст нам людей, в интересах всех, чтобы тут не было разбойников, — заметил Питер.

— Мы отправимся немедленно, — начала Гирда.

— Попридержи коней, — мягко осадил ее Эдвин. — Вашим ребятам еще надо прийти в себя после той заварушки, да и уже темнеет. Оставайтесь у нас, мы выделим вам отдельный домик, там и переночуете в тепле. Ну и ужин, конечно, он вот-вот начнется.

— Не знаю, как тебя и благодарить, дружище, — Алекс с чувством пожал ему руку и приобнял. — Считай, мы квиты. Ты нам — рабочую силу, а мы вам — нашу искреннюю благодарность.

Ужин проходил в самом центре разрастающейся, шумной деревни, вокруг огромного, весело потрескивающего костра. Под началом Эдвина собралась добрая часть всего факультета — около ста пятидесяти человек, рассевшихся на грубо отесанных бревнах. По своим размерам их поселение уже совсем немного уступало той внушительной деревне, которая стояла здесь во время прошлой недели самостоятельности. Вокруг всего периметра был выстроен высокий, заостренный частокол и несколько наблюдательных вышек, а внутри, на утоптанной земле, стояла уже целая куча добротных домов и различных хозяйственных зданий. Пекарня, из трубы которой вкусно пахло свежим хлебом, кузница с вечно дымящим горном, просторная мастерская и другие постройки — поселение обретало черты настоящего, полноценного города.

После сытного ужина их всех, уставших, но довольных, отвели в просторный, недавно срубленный дом на окраине деревни. Какое же это было непередаваемое наслаждение — спать на чем-то, хоть отдаленно похожем на нормальную кровать, набитую свежей соломой, а не на голой, холодной земле или жестком камне ледяной пещеры.

После легкого, но сытного завтрака — горячей каши с ягодами — они первым делом отправились наведать своих раненых друзей. Тем уже было намного лучше: целебные, остро пахнущие травы и умелая работа местного лекаря с иголкой и нитками сделали свое благое дело. Иви даже смогла осторожно встать с кровати.

— Ваших лошадей покормили отборным овсом и почистили до блеска, — доложил Эдвин, подходя к ним с довольной улыбкой.

— Еще раз огромное спасибо, дружище.

— Где мы встречаемся и когда?

— Если идти прямо сквозь лес, вот по этой тропинке, — он указал рукой в ту самую сторону, откуда они вчера выбежали верхом на взмыленных лошадях, — то вы в скором времени выйдете на небольшую пещеру рядом с журчащим ручьем. Встречаемся там сразу после обеда, примерно в два часа пополудни. Оттуда до их логова идти еще несколько миль.

— Хорошо. Но, прежде чем вы уйдете, у меня есть для вас кое-что еще. Пойдемте за мной.

Пришли они прямо к кузнице, откуда доносился мерный, оглушительный стук молота о наковальню. Возле пышущего жаром горна, обливаясь потом, трудились пара крепких ребят с четвертого курса, еще один сосредоточенно затачивал длинные клинки на специальном, быстро вращающемся каменном круге, высекая снопы оранжевых искр.

— Выбирайте себе любое оружие, какое душа пожелает, — широким жестом обвел кузницу Эдвин.

— Ты не шутишь? — не поверил своим ушам Алекс.

— Нет, для верных друзей мне ничего не жалко. В моих же прямых интересах, чтобы у вас там все прошло как по маслу. Да и за ценную рабочую силу надо достойно расплатиться.

Алекс, не долго думая, взял себе огромный, внушительный двуручный меч, который был чуть ли не с него самого ростом. Роджер выбрал простой, но надежный одноручный меч и крепкий деревянный щит, обтянутый дубленой, потемневшей от времени кожей с вытесненным на ней гербом факультета. Питер сделал такой же практичный выбор, как и брат, но все же клинок взял немного поменьше и полегче, чтобы рука не уставала в долгом бою. Кара взяла себе маленький, отлично сбалансированный метательный топорик и остро заточенный кинжал с костяной рукоятью. Гирда, со свойственной ей практичностью, взяла сразу три ножа: один поместила за широкий пояс, другой — в голенище сапога, а третий, самый длинный, в ножны на бедре. Иви взяла себе короткий, удобный для ближнего боя меч и такой же кинжал, как у Кары.

— Это что, волшебная палочка? — с неподдельным удивлением спросил Дуглас, указывая на длинный, отполированный предмет на полке.

— Да, самая настоящая. Продали первую партию оружия за «забор», во внешний мир, купили несколько штук. Некоторым нашим они очень нравятся, помогают фокусировать магию.

— Мне тоже… — завороженно прошептал Дуглас.

— Бери, не стесняйся. Она твоя.

— Спасибо.

— Все? Только ее? — с улыбкой переспросил Эдвин.

— Есть еще такие?, — он указал на наруч-арбалет Питера, гордо висевший на запястье.

-Конечно, бери.

Гюнтер же, по своему обыкновению, взял огромную, устрашающего вида дубину, обитую по краям полосками потемневшего металла, и довольно хмыкнул, взвесив ее в могучей руке. Все вместе они направились к тяжелым воротам, где их уже терпеливо ждали лошади. Ребята, увидев их, не поверили своим глазам.

— Это что? — спросил, замирая от изумления, Питер.

— Настоящие кожаные седла, поводья с железными удилами, седельные сумки, теплые спальные мешки из овчины. Наши сами их делали для своих лошадей, а вот это на продажу готовилось, но раз уж вы приехали именно сейчас…

— Я тебе говорил, что я тебя люблю? — рассмеявшись от души, спросил Алекс и крепко, по-братски его обнял.

— Да брось ты, еще сочтемся как-нибудь.

На этой невероятно позитивной, теплой ноте они, вместе с заметно повеселевшими и выздоровевшими драконоборцами, отправились обратно в их поселение. На месте, проскакав через холмистые луга, они были уже через несколько часов.

— Вот черт, парни, что у вас случилось? — встревоженно спросил Грегори у своих, когда они въехали в распахнутые ворота.

— Разбойники, черт бы их всех побрал! Если бы не эти отважные ребята, одним богам известно, что бы с нами всеми было, — ответил один из всадников, спешиваясь.

— Разбойники? Что еще за черт?

— Одна из группировок, которая орудовала здесь еще в прошлом году. В основном, к сожалению, из наших же. Мы допросили одного из них с пристрастием, их лагерь в самой гуще леса, в хорошо укрепленной пещере, примерно пять часов пешком отсюда. Их там засело около тридцати человек. Мы твердо намерены с ними разобраться раз и навсегда. Эдвин уже выделил нам десять своих лучших бойцов, но без твоей помощи нам точно не управиться. В наших же общих интересах, чтобы тут было безопасно и можно было спокойно торговать.

— Что есть, то есть… — задумчиво протянул Грегори, почесывая свой щетинистый подбородок. — Так, говоришь, сам Эдвин тоже идет?

— Да.

— Ладно, уговорили. Давно у меня не было хорошей, стоящей заварушки. Возьму с собой еще десять самых крепких, проверенных парней. Думаю, общими силами мы должны непременно справиться. Я смотрю, у вас дела идут просто замечательно, — он многозначительно указал на их новенькое оружие и добротное обмундирование лошадей.

— Да, это все подарки от щедрого Эдвина.

— Дела идут в гору, что у него, что у вас, — тот громко, одобрительно рассмеялся.

— Я думаю, вы с ним быстро договоритесь о сотрудничестве. Уверен, что и у тебя дела идут не хуже.

— Мы нашли целое поле с дикой пшеницей, которая уже совсем скоро должна созреть для жатвы. Так что, можно сказать и так. Но есть у меня одна гнетущая тревога… Недалеко от того проклятого поля лежат мрачные болота. Несколько моих парней отправились туда осмотреть местность, собрать лечебных припасов, но никто из них так и не вернулся…

— Мы обязательно этим займемся, сразу после боя, — твердо заверил его Алекс. — Но сейчас у нас есть другое, более неотложное дело.

— И то верно, дело прежде всего. Выдвигаемся немедленно.

Спустя несколько часов быстрого марша по знакомым тропам.

— Кто идет? Стой! — раздался из ниоткуда приглушенный, предостерегающий голос, когда ребята уже проверенной тропой тихо подходили к своей старой, заброшенной стоянке.

— Это мы, проводники, — ответил в пустоту Алекс, поднимая руку.

— Проходите, все уже давно в сборе и ждут только вас.

Ребята задрали головы наверх: на толстой, раскидистой ветке старого дуба сидел бдительный лучник, который в этот самый момент спрятал лук в колчан и начал ловко с него спускаться, цепляясь за кору. Отряд Эдвина сидел тесным кругом вокруг небольшого костра и варил что-то ароматное, булькающее в большом, закопченном котелке.

— Вот и вы, легки на помине! Обед как раз уже готов. Учитывая, сколько нас тут собралось, он, прямо скажем, получится весьма скромным, но на голодный желудок драться куда лучше, верно? — смеясь и помешивая варево, сказал тот.

Ребята не ели толком с самого раннего утра, и даже небольшая, исходящая ароматным паром миска густого мясного рагу с кореньями была для них поистине пищей богов. Они жадно глотали горячую похлебку, чувствуя, как тепло разливается по уставшим телам. Во время этого скромного, но такого необходимого застолья все собравшиеся принялись оживленно, но вполголоса обсуждать грядущий бой.

— Что у них по снаряжению? — деловито, по-военному спросил Грегори, отставляя пустую миску.

— Копья да луки, ничего серьезнее мы не видели, — заверил Эдвин. — Не думаю, что они окажут нам серьезного сопротивления в ближнем бою.

— У нас, к сожалению, не лучше, — признал Грегори.

— Я готов выслушать твое предложение, — не стал тянуть резину предводитель искателей.

— Скоро пшеница созреет, мы нашли внушительное поле на западе. Нам она, по большому счету, ни к чему, а у вас, я слышал, и пекарня уже вовсю дымит.

— И сколько там? Насколько большое поле?

— Несколько акров точно будет, может, даже больше. Я сам удивился, когда увидел.

— Хм… — задумчиво протянул Эдвин, потирая подбородок. — За каждый килограмм зерна даю одну единицу оружия, любого, на ваш выбор. Если нужно что-то еще, то можешь после боя зайти ко мне в гости, посмотреть ассортимент. Ну и лошадей тоже куплю, если еще есть.

— Есть. А другой скот не интересует?

— Коровы, козы?

— Вполне.

— Отлично, в цене непременно сойдемся. А что будем делать с пленными и другими трофеями?

— Делить шкуру не убитого зверя — плохая примета, — твердо заверила Гирда, и все невольно обернулись на ее серьезный тон. — Решим после боя, когда все закончится.

— И то верно, — согласился Грегори, уважительно кивнув ей.

Спустя три часа быстрого, сосредоточенного марша по лесным тропам. «Мы уже почти на месте», — сказал Алекс и первым бесшумно спешился с коня, мягко приземлившись на устланную хвоей землю. «Лошадей оставляем тут, привяжите их к деревьям. Эдвин, Грегори, Питер, за мной, идем осмотримся». Мальчик сразу узнал это место — в прошлом году именно отсюда, из этих же самых густых кустов, они наблюдали за входом в проклятую пещеру. Все было точно так же, как и тогда: те же замшелые камни, тот же темный провал входа, даже воздух пах так же — сыростью и старым пеплом.

— Как и в прошлом году, двое сонных часовых, — едва слышно прошептал Алекс. — Ничему их жизнь не учит, хотя бы патрули по периметру выставили, что ли.

— Ты был абсолютно прав, копья да луки, — поверил наконец Грегори, вглядываясь из-за ствола.

— Никогда не недооценивай это орудие, оно куда длиннее твоего меча. Моргнуть не успеешь, а эта острая «ветка» уже будет торчать из твоей спины.

— Надо убрать их по-тихому, без лишнего шума, — твердо сказал Питер.

— Но как? Они же сразу поднимут тревогу, если увидят нас.

— Я выйду к ним без оружия, с поднятыми руками, а вы тем временем обойдете их по бокам, приставите кинжалы к горлу — и дело в шляпе.

— Это опасно, ты уверен? — с тревогой спросил Алекс.

— На все сто.

— Ладно… Грегори, за мной справа, Эдвин — ты слева. Идем тихо, как тени, на ветки не наступаем. По моей отмашке начинаем.

Как только Питер увидел поднятую руку Алекса, он, предварительно сняв пояс с мечом и лук, с поднятыми руками, изображая полное отчаяние, вышел из засады на открытое пространство.

— Кто идет! Стой, стрелять буду! — закричал один из бандитов, примерно его возраста, и начал целиться в него из натянутого лука.

— Не стреляйте, умоляю, я без оружия! На моих друзей напали какие-то бандиты, я потерялся в лесу, не знаю что делать!

— Что?! Какие еще бандиты?

— Помогите мне, у вас есть хоть какая-то еда? Я так давно не ел, я еле на ногах стою…

— Эй, а я его узнаю… — начал второй, прищуриваясь.

— Даже не думай дернуться, — раздался ледяной шепот Алекса, приставившего свой кинжал к горлу лучника. Второго в таком же беспомощном положении железной хваткой держал Эдвин. — Опускай лук на землю. Медленно.

Он послушался, и лук с глухим стуком упал в траву. В таком положении они отвели их прямо к ожидавшим в чаще друзьям.

— Мы с подарками, — мрачно пошутил Алекс. Их быстро и умело привязали к толстому дереву, обмотав веревками в несколько слоев.

— Ловко вы, — с искренним удивлением и восхищением произнесла Гирда.

— Это все Питер, такую хитрость выкинул — вся заслуга его, — заверил Алекс, хлопая брата по плечу.

— Тогда я совершенно не удивлена, — девочка тихо, по-доброму захихикала.

— Сколько вас там, в пещере? — жестко начал допрос Алекс.

— Тридцать человек, но еще две группы по десять ушли далеко на охоту, на восток.

— Вот гадство… Наврал нам тот подлец Гараций, — с досадой выразился Эдвин.

— Что будем делать? — спросил Грегори, оглядывая остальных.

— Когда они возвращаются?

— Ближе к вечеру, до темноты должны успеть.

— Надо штурмовать пещеру прямо сейчас, и после уже ждать остальных здесь, в засаде, — предложил он.

— Нет, надо сначала выловить эти группы поодиночке, иначе они могут зайти к нам в спину в самый неподходящий момент, — возразил Эдвин.

— А что, если напасть ночью? — предложил Питер, и все обернулись к нему. — Когда все будут спать, и охотники уже вернутся. Мы сможем взять их тепленькими.

— Это чертовски рискованно, — сказал Алекс, скрещивая руки.

— Если мы будем действовать тихо и аккуратно, как сейчас, тогда все получится, — заверил Питер.

— Что думаете? — поинтересовался старший брат у союзников.

— Я думаю, парень знает, что делает, — высказался Грегори.

— Я тоже, — согласился Эдвин.

До самой глубокой, непроглядной ночи вся четверка неподвижно находилась на своем старом наблюдательном посту, наблюдая за лагерем врага. Бандиты заметно переполошились, когда поняли, что их дозорные куда-то бесследно пропали. Новые часовые были настороже и постоянно, нервно оглядывались по сторонам, вздрагивая от каждого шороха. Питер даже увидел ее — Оливию, которая яростно давала нагоняй задремавшим было часовым, когда пришла их проверять. В этот момент в его груди что-то болезненно екнуло, а в голове вихрем проносились обрывочные, горькие воспоминания прошлого лета. Он думал, сможет ли поднять на нее меч, если придется? Сможет ли смотреть ей в глаза, когда она будет стоять на коленях перед ним?

— Двойка все еще дремлет на посту, — огласил Алекс всему полевому лагерю, когда они вернулись с дозора.

— И каков наш план? — спросил Роджер, нервно поглаживая рукоять меча.

— Я, ты, Гирда и Дуглас, идем в первых рядах. Не спрашивайте почему — просто доверьтесь мне, — обратился он к собравшимся старшекурсникам. Он прекрасно понимал, что в силу мутаций их организмов, в кромешной темноте они видят намного лучше, чем остальные. — За нами идет наша команда и командиры, бойцы вяжут и следят за дозорными и входом, минимум двое. Еще один остается здесь, следить за этими пленными. Пещера представляет собой небольшую арену, сверху есть площадки для стрельбы — лучники остаются там, занимают позиции. Остальные идут вниз, там должны стоять палатки и лежанки. К каждой встают минимум два человека, те, кто впереди, идут к дальним. По моей отмашке разрезаем ткань и душим разбойников. Всем все понятно?

Ни у кого не было ни единого возражения, все лишь утвердительно, с мрачной решимостью покивали. Тогда начинаем.

Они не стали изобретать велосипед, и с часовыми расправились так же, как и с первыми, по уже обкатанной схеме. Приставили нож к горлу и молча, без единого лишнего звука положили на землю, оставив их связанными замыкающему. Питер шел в полной, зловещей тишине, держа в одной руке обнаженный меч, а другой, с взведенным арбалетом, целился вперед себя в колеблющуюся темноту. Весь лагерь спал мертвым сном, огромную пещеру освещали только догорающие, лениво потрескивающие угли костра. Палаток было не много, всего три штуки, остальные разбойники спали прямо на соломе, впритык друг к другу, да так плотно, что ребятам пришлось буквально переступать через их вытянутые ноги, чтобы пройти к дальним. Дуглас, запнувшись о невидимый корень, чуть не наступил прямо на лицо одному из спящих бандитов — в этот момент у Питера сердце забилось троекратно сильнее, а кровь застучала в висках.

Он подошел к Эдвину и Грегори и зашептал им на ухо: «Двое идут к стойкам с оружием, остальные окружают эту кучу спящих. Если что-то пойдет не так в палатках, они все равно ничего не смогут сделать без оружия». Они понимающе закивали и начали беззвучно расставлять людей. Гирда сразу решительно направилась к палатке с Рейчел, но Питер остановил ее, мягко положив руку на плечо.

— Не надо. Иди к Оливии, а ей займусь я, так будет лучше.

Она лишь прикусила губу, подавляя бурю эмоций, и коротко кивнула. Они разделились. Питер, Алекс и Гюнтер пошли к первой палатке, Гирда, Кара и Иви — ко второй, а Роджер и Дуглас — к третьей. По отмашке Питера они резко, одним движением разрезали кинжалами полог и вошли внутрь. Девушка спала в компании какого-то незнакомого третьекурсника. Питер бесшумно подошел к ней и приставил холодное лезвие ножа к сонной шее. То же самое сделал и Алекс со спутником.

— Подъем, — сказал он и резко схватил ее за спутанные волосы. Она попыталась вскочить, но холодное лезвие ножа в руке Питера, слегка надавившее на кожу, мгновенно поумерило ее пыл. — Даже не думай, ни единого звука. Он кинул ей на кровать ее одежду, предварительно быстро прощупав ее на наличие спрятанного оружия. В ее расширенных от ужаса глазах он видел, как идет лихорадочная внутренняя борьба: накинуться на него и поднять тревогу, или же все-таки подчиниться. Все же рациональность и страх победили безрассудство.

— Медленно встаем, руки над собой, — скомандовал он.

Парочка послушалась. Они быстро и туго связали их, завязали рты кляпом и вывели из палатки. Он увидел, как в таком же жалком состоянии из соседних выходит Оливия со своими партнером. Они с Питером на мгновение пересеклись взглядом — в нем читалась глубокая ненависть и злоба, смешанная с ужасом, мальчик же предпочел сразу отвести свой взгляд в сторону. Командиры вместе с бойцами смотрели на него и молча ждали команды. Он кивнул.

— Встаем! — закричал Эдвин во всю мощь своих легких.

Пятнадцать вооруженных человек мгновенно окружили спящую толпу и наставили на них свои мечи и копья, а лучники целились в них сверху. Толпа, разбуженная этим криком, даже не сразу поняла, что происходит, — они толкались, падали друг на друга и натыкались на острые концы оружия.

— Ваши командиры у нас, — огласил Алекс, — не сопротивляйтесь, вам же будет хуже.

Когда разбойники осознали, что вариантов у них не так уж и много, они мирно стали выходить по одному из окружения и сдаваться в плен, поднимая руки.

— Как будем делить добычу? — поинтересовался Альба, когда все было кончено.

Оба предводителя уставились на стоящих рядом Алекса и Питера.

— Люди все ваши, — начал первый, — у них тут и брать особо нечего…

— В общем, еще сочтемся, — улыбнувшись, закончил Питер.

— Только попрошу об одном одолжении, — сказала Гирда, выступая вперед.

— Конечно, валяй.

— Этих, — она указала на девушек, стоящих со связанными руками, — разделить и отправить на самую тяжелую работу. Их жизнь ничему так и не научила, может, труд поможет… — с досадой и горечью она кинула последний взгляд на Рейчел и, не оборачиваясь, покинула пещеру.

— Будет сделано, — сказал ей вслед Альба.

— Какие у вас дальнейшие планы? — спросил Альба, когда они уже выстроили всех пленных в две длинные, понурые колонны, в каждой примерно по двадцать пять человек.

— Заночуем здесь, а потом… Ты говорил, у тебя люди на болотах пропадают, надо бы проверить.

— В долгу не останусь, ты же знаешь.

Он крепко пожал ему руку, и они отправились на запад. Встали они примерно в десять утра, чувствуя себя отдохнувшими и готовыми к новым свершениям. В лагере разбойников разной еды и припасов хватало с избытком, им ее точно хватит до самого конца «игры», поэтому было немедленно решено сделать эту пещеру их основным, базовым лагерем. Лошадей было решено оставить на опушке, все-таки болота — не та местность, где можно проехать верхом. Но для начала они решили отправиться к тому самому таинственному пшеничному полю, о котором с таким воодушевлением говорил Альба.

Их встретила бдительная охрана, состоявшая из десяти вооруженных копьями бойцов и примерно тридцати работников, которые, обливаясь потом, ритмично рубили золотое зерно каменными серпами. Воздух был наполнен сухим, приятным запахом созревшей пшеницы и пыли.

— Я так понимаю, вы по поводу пропажи? — спросил, судя по всему, их командир, выходя вперед и вытирая пот со лба.

— Да, все верно. Не расскажешь нам, как именно все было?

— Ну, парни пошли вон туда, — он указал мозолистой рукой в сторону мрачного, нависающего леса. — Там, за этими деревьями, болота начинаются. Парни думали ягод целебных набрать, которые только там и растут, на кочках, но так и не вернулись обратно… А идти туда их искать нам сейчас вообще не к спеху, сам видишь — работы невпроворот, зерно осыпается.

— Понятно, тогда мы сами разберемся.

Не успели они пройти и ста метров, как лес вокруг них начал стремительно, пугающе меняться. Густой подлесок исчез, уступив место редко стоящим, огромным старым деревьям с замшелыми, искривленными стволами, а повсюду, насколько хватало глаз, простиралась высокая, в человеческий рост, трава. Их массивные, сплетающиеся кроны абсолютно застилали небо, так, что болота находились в постоянном, гнетущем зеленоватом полумраке. Воздух здесь был тяжелым, влажным и пах гнилью.

— Может, они просто утонули в трясине? — с досадой и растущей тревогой спросил Дуглас, когда они углубились в это гиблое место примерно на километр.

— Не думаю, — тихо ответил Гюнтер, внимательно глядя под ноги. — Трясины здесь нет, считай, все высушено до дна. Земля твердая, как камень.

— Тогда что с ними случилось?

— Не знаю, но я вижу тут множественные, странные следы. Трава сильно уложена, и не в одном направлении… Ох, не нравится мне все это.

Как вдруг… Они услышали это — пронзительный, переливчатый свист. Он раздавался буквально отовсюду, отражаясь от невидимых стен из травы, искажаясь и множась. Они банально не могли определить его источник, их головы беспомощно вертелись по сторонам.

— Что за черт! — вскрикнула Кара и уже хотела молниеносно достать лук из-за спины, как тут… Из ниоткуда, с этим же леденящим кровь свистом, прилетела длинная, украшенная пестрыми перьями стрела, глубоко ранящая ее прямо в плечо. Но она почти не закричала, а лишь тихо охнула и сразу же, как подкошенная, рухнула на землю без малейших признаков жизни.

— Это засада! В рассыпную, бегом, к черту отсюда! — яростно скомандовал Алекс.

— А как же Кара?! — в ужасе спохватилась Иви, пятясь назад.

— Мы за ней обязательно вернемся, но сейчас мы ей никак не поможем, только ляжем рядом! Бежим!

Питер со всех ног бросился в обратном направлении, но проклятый свист все еще звучал со всех сторон, дезориентируя, сводя с ума. Он быстро, в считанные секунды, потерял из виду всех своих друзей. В один момент очередная стрела с мерзким жужжанием пролетела у него прямо над ухом, едва не задев мочку, и он инстинктивно упал спиной на влажную землю, больно ударившись лопатками. Он попробовал отчаянно сконцентрироваться, заглушить панику. Это было невероятно тяжело, сердце колотилось как бешеное, но все же в один прекрасный, растянувшийся в вечность момент свист резко заглушился, как будто он с головой погрузился под толщу воды. Он услышал приближающиеся, быстрые сердцебиения — тук-тук, тук-тук. Наотмашь, почти не целясь, пустив болт из наручного арбалета в сторону звука, он рывком стянул с себя лук и до скрипа натянул тетиву. Он услышал, как кто-то сдавленно вздохнул — так, как будто ему резко перебило дыхание.

Свист внезапно прекратился, а концентрация Питера начала стремительно слабеть, ускользая как песок сквозь пальцы. Он сменился на короткие, отрывистые пересвистывания — это было очень похоже на азбуку Морзе, которую им показывали на уроке английского. Шаги стали приближаться со всех сторон. Он увидел краем глаза, как высокая трава рядом с ним неестественно, зловеще заколыхалась, и он отправил стрелу прямо в том направлении, а сам, вскочив как пружина, быстро побежал прочь с этих проклятых болот. Но в один момент его ноги резко оторвались от земли — он подлетел вверх, ноги оказались над головой, а голова где-то внизу. Он попал в хитроумную ловушку. Последнее, что он услышал, прежде чем сознание погасло, — это тихий, торжествующий свист дротика, проткнувшего его шею.

Он стоит посреди какого-то огромного, величественного здания, очень похожего на готический собор. Высокие своды теряются во мраке, все стены расписаны какими-то древними, потрескавшимися фресками, изображающими сцены жертвоприношений и битв, а прямо перед ним — священник в тяжелых, расшитых золотом ризах. Лица его не видно, оно полностью скрыто под глубоким, черным капюшоном. Его окружают с десяток мрачных, неподвижных человек. Пять монументальных солдат в тяжелой, вороненой броне, расписанной непонятными, слабо светящимися символами, и с такими же огромными башенными щитами, каждый размером с его рост. И пять девушек в облегающих ало-красных кожаных костюмах, с серебряными масками на нижней половине лица; в одной руке у них — такого же багрового цвета маленький жезл, больше напоминающий дубинку или ритуальный стек. Вдруг одна из них резко, с нечеловеческой грацией разворачивается и злобно, требовательно протягивает руку прямо в сторону Питера. Он чувствует, как что-то нестерпимо, адски больно обжигает его предплечье, он опускает взгляд и видит на своей коже очень знакомые, пульсирующие синим светом руны.

Провал.

Теперь он стоит напротив очень знакомой, закованной в доспехи фигуры. Их лица скрыты под шлемами. У них у обоих в руках — длинные, зазубренные с одной стороны мечи, и они начинают сходиться в смертельном танце.

Провал.

Он склонился над бездыханным трупом в знакомой железной маске, и его изнутри разрывает такая черная, всепоглощающая горечь и злоба, какой он не испытывал никогда в жизни.

Провал.

Он снова возвращается в цитадель ордена — во внутренний двор, залитый призрачным лунным светом. Он ходит по нему и инспектирует работу. Его взгляд невольно концентрируется на лицах двух девушек, которые с ожесточением фехтуют на деревянных мечах с такими же юнцами, а также на громко смеющемся парне, который с интересом смотрит на это действие, небрежно оперевшись на забор. Их лица до боли размыты, а голоса слегка искажены, как сквозь водную толщу, но даже так его не покидает ощущение того, что они ему до боли, до скрежета в зубах знакомы.

Он резко открыл глаза. Изображение было отвратительно размытым, а голова гудела и болела так, будто по ней со всей дури проехались кузнечным молотом. Но вскоре зрение начало медленно, нехотя прояснятся. Он проснулся в какой-то наспех сколоченной, грубой деревянной клетке. Слева и справа от него находились точно такие же клетки — там, в беспамятстве, без сознания валялись Гирда и Алекс. Они находились где-то очень высоко. Оглянувшись, он увидел колоссальный, уходящий в самое небо ствол исполинского дерева, а под собой — шаткий деревянный помост, заканчивающийся чуть дальше конструкции их тюрьмы. Слева и справа он увидел что-то на подобие примитивных лестниц, сделанных из каких-то невероятно прочных, сплетенных стеблей растений, ведущих к другим, соседним деревьям. На них, в несколько этажей, были сколочены точно такие же помосты с такими же убогими клетками. С такого огромного расстояния было практически невозможно определить, кто именно в них сейчас томится, особенно учитывая то, что Питер проснулся одним из первых, а остальные пленники еще спали мертвым сном, беспомощно склонив головы вниз.

Первым, к огромному облегчению Питера, проснулся его брат. Алекс застонал, попытался пошевелиться и сесть, схватившись за гудящую голову.

— Черт… как же голова раскалывается, будто по ней кузнечным молотом прошлись. Где мы вообще находимся?

— Не знаю точно, но что-то мне подсказывает, что мы все еще на этих проклятых болотах, — мрачно ответил Питер, оглядывая их убогую клетку.

— Очень смешно, братишка. Обхохочешься.

— Что ты помнишь? Как нас взяли?

— Я долго бежал, уже увидел свет от опушки, спасительный просвет между деревьями, и тут… Ноги резко парализует, будто они свинцом налились. Я падаю лицом в траву, а через секунду полностью теряю сознание. Я почти на сто процентов уверен, что это проделки наблюдателей. Это вполне в их мерзком стиле, учитывая то, что мы за все время даже не видели их лиц.

И тут они оба отчетливо услышали, как к ним, по свисающим с дерева толстым, пружинящим лианам кто-то ловко и быстро карабкается. Через секунду перед клеткой возникла внушающая первобытный страх фигура. Он был покрыт листьями, пучками травы и болотным мхом с ног до головы — очевидно, это был мастерски изготовленный маскировочный костюм, в котором он сливался с окружающей средой. Не закрывал он только свое лицо, все измазанное какой-то темно-зеленой, отвратительно пахнущей субстанцией, похожей на смесь грязи и сока болотных растений. Из оружия у него был лишь перекинутый через спину короткий, изогнутый лук и длинная дыхательная трубка, небрежно повешенная на поясе рядом с колчаном дротиков.

— Наконец-то проснулись, спящие красавицы, — произнес он скрипучим, хрипловатым голосом.

— Ты знаешь, я бы с удовольствием еще часок подремал, так что сделай мне одолжение, свали отсюда куда подальше ради всех богов, — в своей излюбленной язвительной манере начал Алекс, даже не пытаясь скрыть презрения.

— Из тебя, Кормак, такой же выдающийся шутник, как и воин. Даром что языком мелешь.

— Открой клетку, и я с превеликим удовольствием развею твою напускную самоуверенность в честном бою. И, может быть, ты все же представишься, а? А то из-за обилия этих фекалий у тебя на лице я никак не могу понять, с кем имею сомнительную честь беседовать.

— Я Гевин, Гевин Стерт. Запомни это имя как следует.

— Ах, точно! — комично, с наигранным драматизмом ударил себя ладонью по лицу Алекс. — Никак не признал тебя по твоему хриплому, прокуренному голосочку. Ну тогда я совершенно не удивлен, что местом для своей жалкой шайки ты выбрал именно эти вонючие болота. Комары всегда тянутся к сырости. Хотя кто знает, может, ты здесь всего лишь обычная мелкая шестерка на побегушках.

— Посмотрим, как ты будешь ерничать и хорохориться, копая руду у колдунов в каменоломнях. Мне как раз нужно передать им достойный подарок в знак нашего зарождающегося союза. А пока что отдыхай, набирайся сил перед дальней дорогой.

— Мерзкие, скользкие наблюдатели, — прорычал Алекс, когда фигура Гевина скрылась из виду за стволом исполинского дерева.

— Что будем делать? — спросил Питер, проверяя прутья клетки на прочность.

— Не знаю, — с досадой и горечью в голосе сказал он. — Клетки весьма прочные, голыми руками не разогнуть. Единственный наш реальный вариант — попытаться сбежать уже из-под конвоя, по дороге. Это была моя ошибка, стоило сразу догадаться, что эти гады обоснуются именно здесь, в этой непролазной глуши.

— Не будь так излишне критичен к себе, — раздался вдруг из ниоткуда спокойный, незнакомый голос.

— Кто здесь?! — резко вопросил Алекс, завертев головой.

— Не стоит орать как резанная свинья, — заверил его голос, — это никоим образом не поспособствует нашему побегу.

Тут, с самой верхушки дерева, на них бесшумно и быстро сполз по стволу еще один наблюдатель, в точно такой же искусной маскировочной экипировке.

— Ты еще кто такой? Моя крестная фея? — снова не удержался от шутки Алекс, хотя в голосе его уже сквозила надежда.

— Зови меня хоть папой родным, это не имеет значения. Важнее то, что я намерен вам помочь выбраться отсюда живыми.

— Наверняка из своих сугубо альтруистических убеждений, да? Просто святая душа?

— О моих истинных мотивах поговорим, когда благополучно уберемся с этих гиблых болот. Впрочем, если ты так сильно хочешь, я могу оставить тебя здесь наедине с твоей драгоценной иронией на съедение комарам.

— Ближе к делу, — сменил тон Алекс, понимая, что время уходит.

— Часть твоих друзей находится ярусом ниже, в таких же клетках, а часть — на соседнем дереве.

— А драконоборцы? — быстро спросил Питер о тех, кто был причиной их «приключения».

— Какая разница? — равнодушно пожал плечами наблюдатель. — Их увели на рассвете к колдунам. В бездну драконоборцев, думай сейчас лучше о себе, искатель. Вечно вы, искатели, рветесь всех спасать, — ворчал он, перерезая острым ножом веревочные «замки» на их клетке. — Это ваша основная проблема: вы меньше беспокоитесь за себя, чем за всех остальных, — говорил он медленно и монотонно, словно читал им скучную лекцию.

— Гирда, вставай, пожалуйста, очнись, — Питер бросился к ее клетке, как только она открылась, и начал пытаться привести ее в чувства.

— Что… Где мы находимся? — чувствовала она себя явно не лучшим образом, ее голос был слабым, а взгляд — расфокусированным.

— В лагере наблюдателей. Это друг, — он кивнул в сторону их неожиданного спасителя. — Нам надо уходить как можно скорее, пока тревогу не подняли.

Девушка слабо кивнула и медленно, опираясь на его руку, встала на ноги, пошатываясь.

— Идите строго за мной и, ради Инсидая, не издавайте ни единого звука, — приказал их спаситель.

Они подошли к самому краю деревянной платформы, на котором была закреплена шаткая лестница из прочных стеблей болотных лиан. Друг за другом они медленно, стараясь не шуметь и не делать резких движений, спустились на нижний этаж импровизированного дома-деревни. Там, в таком же убогом заточении, в отдельных клетках находились Иви, Кара и Гюнтер. Они быстро вытащили их из клеток и привели в чувства. Кара, едва ее растормошили и она открыла мутные глаза, уже инстинктивно хотела наброситься с кулаками на их нового «друга», но ее успел остановить Алекс, перехватив ее руки.

— Тише, тише, это я, видишь? Все хорошо, все свои, — он крепко, успокаивающе прижал ее к себе, чувствуя, как она дрожит.

— Оставьте свои телячьи нежности на потом, — холодно отрезал наблюдатель. — Мы тут как на ладони, открытая мишень. Надо забирать оставшихся и немедленно уходить. Я уже начинаю жалеть о своем опрометчивом выборе.

— Хватит гундеть, спаситель хренов, — высказался Алекс. — Показывай дорогу.

— Надеюсь, тут никто не боится высоты? — ехидно спросил он, когда они подошли к навесной, раскачивающейся на ветру лестнице, ведущей на соседнее дерево.

— Ты за кого нас принимаешь, болотный житель? — сказал Алекс и, не дожидаясь остальных, пошел первым.

Роджера и Дугласа, которые были в таком же плачевном состоянии, быстро привели в чувства и вкратце, шепотом объяснили их критическое положение и дерзкий план действий.

— Теперь немедленно уходим, — сказал наблюдатель. — Мы на самом отшибе этой проклятой деревни, так что уйдем незаметно, если поторопимся.

— А как же наше снаряжение и оружие? — твердо спросил Питер, оглядываясь.

— Вы совсем с головой не дружите, — еле сохраняя злобный шепот, прошипел «спаситель». — Это почти в самом центре деревни, на виду у всех. Мы туда не сунемся, это чистое самоубийство.

— Без наших вещей мы никуда не уйдем. Либо ты идешь с нами и помогаешь, либо уходи один, и тогда проваливай сейчас же, — с непоколебимой твердостью заявил Питер.

— В бездну… — сказал он абсолютно безэмоционально, смиряясь с их безумством, и они направились прямо в центр вражеского лагеря. Не пройдя и половину опасного пути, они начали снова слышать тот самый леденящий душу свист. Он раздавался отовсюду, проникая в самое сердце. Дуглас уже хотел было дать деру, но его быстро «заземлил» наблюдатель, схватив за плечо.

— Это обычные бытовые переговоры, придурок. Никто нас пока не заметил… пока что. Дыши глубже.

— Где они? — спросила Гирда, судорожно оглядывая высокую траву. — Почему мы их до сих пор не видим?

— Вы просто не хотите их видеть. Я со своей позиции вижу как на ладони с десяток. Идите за мной, шаг в шаг, ступайте строго туда, куда ступаю я.

В высокой, закрывающей обзор траве они медленно-медленно, чуть ли не на ощупь, продвигались в самый центр деревни. Каждый шорох, каждый хруст ветки казался оглушительным грохотом.

— Мы пришли, — выдохнул он, уперевшись рукой в шершавый, морщинистый ствол очень старой, раскидистой ивы.

— Наверху? — спросил Питер, задрав голову.

— Слава Инсидаю, нет. Тогда бы я с вами ни за что не пошел, нас бы сразу засекли. Он достал свой нож и начал аккуратно, методично, миллиметр за миллиметром простукивать ствол дерева. Потом перевернул его в руке и с силой вогнал лезвие в еле заметную, замаскированную под кору створку, а затем медленно, с нарастающим усилием начал водить им вперед-назад, после чего — влево-вправо, пока наконец замаскированная дверь с небольшим, протяжным скрипом, от которого у всех замерло сердце, не отперлась. Внутри оказался настоящий подземный арсенал, состоявший преимущественно из луков, дыхательных трубок, дротиков, оперенных стрел и различных ножей и метательных кинжалов. А также там висели и маскировочные накидки из листьев и травы, точно такие же, как у их нового «друга». Ребята быстро, но без суеты разобрали свои вещи, которые были педантично разложены по отдельным комплектам.

— Надевайте, — коротко скомандовал он, указывая на накидки. — Так будет значительно проще уйти незамеченными.

Они не стали спорить. Вещь эта была крайне легкой, почти невесомой, неудобством было лишь то, что глаза теперь видели все через мелкую, как у мух, сетку, отчего мир казался подернутым зеленоватой дымкой.

— И еще прихватите трубки, это намного тише, чем громкие выстрелы из лука, — добавил он. Их взяли Питер, Гирда и Кара, проверив дротики в колчанах.

— Теперь довольны? Тогда наконец-то уходим.

Спустя по меньшей мере три часа изматывающих, нервных блужданий по лабиринту болот они наконец вышли в то самое место, откуда и заходили, на знакомую опушку. Там их, мирно поедая упавшие с деревьев созревшие дикие яблоки, терпеливо ждали их верные скакуны.

— Спасибо за помощь… — выдохнул Алекс, стаскивая с головы капюшон, сплетённый из пожухлых болотных листьев, и нехотя, будто переступая через застарелую гордость, подал руку наблюдателю.

— Услуга за услугу, — ответил тот, зеркально снимая своё одеяние. До этого момента его лица никто из них не видел: в лагере колдунов он неизменно держался в тени, а во время побега времени на церемонии не было. Теперь же, в сером предвечернем свете, просачивавшемся сквозь сплетения ветвей, он предстал перед ними полностью. Незнакомец оказался молод, едва ли старше их самих, но молодость эта была какой-то болезненной, выцветшей: кожа его отливала мраморной бледностью, скулы заострились, а волосы… волосы были белыми, но не той старческой сединой, что напоминает пепел, а иначе — они лучились, источали мягкое, серебристое сияние, отражая скупые лучи заходящего солнца и отбрасывая крохотные зайчики на влажную листву. Он пожал Алексу руку — хватка у него была на удивление крепкой и цепкой, не вязавшейся с его утончённой, болезненной внешностью. — Я так и не представился. Зовите меня Эйгаром из дома Кастомер, наследных правителей Сумеречного залива.

— Сумеречный залив? — Алекс нахмурился, перекатывая в памяти карту. — Это же где-то…

— Неподалёку от Аленора, — подсказал Дуглас, опережая мысль друга, и в голосе его промелькнула гордость отличника, выудившего из памяти давно прочитанный параграф. — Острова эльфов.

— Всё верно, — коротко кивнул Эйгар. Эмоций в его голосе было не больше, чем в шёпоте камыша.

— Далеко же тебя занесло от дома, — присвистнул Алекс, окидывая нового знакомого оценивающим взглядом.

— Это лучшая школа в Метриате, — последовал бесстрастный ответ.

— Что правда, то правда, — согласился Алекс, вытирая грязные ладони о штаны. — Так что же тебе нужно от нас, Эйгар из Сумеречного залива?

Эйгар впервые улыбнулся, но улыбка эта не тронула его глаз, а лишь растянула тонкие, бескровные губы, обнажив ряд неестественно ровных зубов. В ней сквозило что-то рептилоидное, холодное и просчитанное заранее.

— Всего лишь маленькая месть. Видишь ли, Стерт обошёлся со мной, мягко говоря, не по-людски. Недостойно мужчины и уж подавно — дворянина. Он увёл у меня девушку, которую я очень сильно любил.

— Это в его стиле, — не удержавшись, хмыкнул Алекс. В его памяти тут же всплыл образ однокурсника: наглого, самоуверенного и падкого до всего, что плохо лежит.

— Я хочу обратить в прах все его старания, втоптать в грязь это его так называемое «королевство», — тихо, но с нажимом произнёс Эйгар, и его лучистые волосы хищно блеснули в сумерках. — А после, когда его земли будут дымиться руинами, я хочу просто подойти и плюнуть ему в лицо. На глазах у всех его жалких шавок.

— Война из-за девушки… — процедил Роджер сквозь зубы, качая головой. В его голосе не было осуждения, лишь тяжёлая усталость крестьянского сына, знающего цену мирному небу.

Эйгар лишь хладнокровно пожал плечами, переведя взгляд на восток, туда, где за пеленой лесов угадывались земли его соперника.

— Их начинали и из-за меньшего.

Они ещё некоторое время стояли молча, слушая, как ветер перебирает листву, пока наконец кто-то не хлопнул себя по колену, обозначая конец привала.

Дорога обратно к школе была вымотана не только физически. Все они вымотались душой, надышавшись болотными испарениями и страхом. Отряд двигался рывками, часто останавливаясь, чтобы свериться с компасом и картой Альбы, и лишь когда стены школы замаячили на горизонте, напряжение начало отпускать. В один из таких переходов, когда до поселения Эдвина оставалась какая-то дюжина километров, Алекс, томившийся дорожной скукой, снова принялся горланить. На этот раз его чистый, звучный голос эхом разлетелся над притихшим лесом, вспугивая птиц с ветвей.

— И только дом, пустынный зал, заросший сад по своей леди плачет… — вытягивал он, растягивая гласные с наигранной тоской, почти нарочито.

Эйгар, шедший в авангарде, сжал зубы так, что на скулах заходили желваки, и резко обернулся.

— Зря я вам рассказал, — процедил он с ледяным шипением. — Скажи мне, Алекс из Треугольного поместья, ты тянешь эту песню уже в сотый раз только для того, чтобы позлить меня?

Алекс расплылся в широченной улыбке, блеснув ямочками на щеках.

— Ни в коем случае, «друг» мой, — с притворной обидой ответил он. — Это моя любимая песня, мы разучивали её ещё в армии, и она, зараза такая, никак не лезет из головы.

— Но ты поёшь только эту треклятую строчку! — вскричал Эйгар, и впервые за всё время в его голосе прорвалось что-то живое, настоящее — раздражение. — Ты можешь выудить из своей головы весь текст, или твоя память хранит лишь то, что задевает чужую честь?

— Я не помню начало… — развёл руками Алекс. Жест был почти виноватым, почти.

— Я помню, — вдруг проговорила Гирда тихо.

Все головы разом повернулись к ней. Она сидела чуть поодаль, поправляя лямку заплечного мешка, но теперь, прислонилась плечом к замшелому стволу вяза и подняла взгляд куда-то поверх крон деревьев. Солнце, клонившееся к закату, золотило её волосы, а глаза, изумрудные даже в сумерках, приняли то самое мечтательное выражение, какое Питер ловил в них крайне редко. Откашлявшись, она заговорила, и простая, старинная баллада в её устах обрела плоть и кровь.

— Во всей Ардавии не сыщите вы повести печальней: влюбился Толмин, лорд Предела, в дочь врага, Лианну из Простора. Глаза её — как два сапфира, добытых в Сумеречном заливе, а локоны её, до пояса, слепили даже солнце…

Голос Гирды журчал, словно ручей по камням, когда она вела рассказ о злосчастной любви сурового лорда и хрупкой дочери степи. Она поведала о том, как приехал лорд Толмин в Простор просить их самый дорогой цветок, а в ответ их лорд лишь рассмеялся, назвав посла степным дикарём, и выгнать прочь приказал. О том, как поехал отвергнутый жених отнюдь не к королю, который рассудить их мог по закону, а прямиком к командиру орков, и пустил зеленокожую орду в самое сердце земель своей возлюбленной. Огонь объял поля Простора, и ужас покатился по равнине.

— Не выдержала хрупкая душа миледи, — почти шёпотом закончила Гирда. — Увидела из башни она объятые огнём поля, что дымом заволокло небосвод, раскинула руки белые, словно два лебединых крыла, и шагнула в неизвестность…

Повисла тишина, тяжёлая и вязкая, будто мёд. Даже птицы стихли. Лишь где-то далеко-далеко, в чаще леса, отозвался одинокий ворон.

— И только дом, пустынный зал, заросший сад о своей леди плачет… — глухо закончил Алекс, сливая свой голос с эхом последней строчки. На этот раз без тени улыбки.

Эйгар ничего не сказал, лишь плотнее запахнул накидку и отвернулся, пряча в складках лица странное выражение, похожее на тоску по дому. Мгновение ушло, рассыпалось, и он снова стал прежним — отстранённым и учтивым.

— Пора идти, — произнёс Питер, намеренно не глядя на Гирду, чтобы она не заметила его пристального взгляда, и затушил костёр носком сапога. — Не хочу ночевать в лесу. До стен Эдвина ещё час хорошего хода.

Вечерело стремительно, когда они наконец вышли к цели. Поселение, ещё недавно бывшее всего лишь крохотным лагерем, встретило их монументально и неожиданно. За тот день, что они провели в плену у наблюдателей, Эдвин времени даром не терял, и теперь его детище напоминало небольшую, но крепкую крепость. Частокол из заострённых, в два человеческих роста, брёвен тянулся полумесяцем, упираясь флангами в невысокую, но ладно сложенную каменную стену с галереей для лучников. Над воротами, сколоченными из свежих досок, еще пахнущих смолой, висел грубо намалёванный герб — скрещенные молот и сноп пшеницы, символ Эдвина.

Часовые на надвратной башне признали их сразу. Один из них, коренастый парень в начищенном нагруднике, приветственно взмахнул факелом, и тяжёлые створки, скрипя и натужно воя, начали расходиться в стороны.

— Заходите, господа! Король вас уже заждался! — крикнул он сверху.

Они въехали внутрь, ведя лошадей под уздцы, и окунулись в жизнь, кипевшую, несмотря на поздний час. Поселение разрослось: здесь уже стояло по меньшей мере сотня добротных дворов, а не временных палаток. Кое-где ещё стучали топорами — плотники заканчивали крышу очередного дома. Запахи смешивались в пьянящий коктейль: аромат свежеиспечённого хлеба из пекарни доносился слева, его перебивал кисловатый дух дубильной мастерской, а откуда-то справа тянуло дымом кузнечного горна и окалиной. Возле кузницы мальчуган-подмастерье сосредоточенно раздувал мехи. Они миновали загоны, где мирно паслись пятнистые коровы и лохматые овцы, и углубились в сеть улочек. На перекрёстке, у лавки, торгующей скобяными товарами, две женщины, оживлённо жестикулируя, обсуждали цену на котёл. Улочка вывела их к центру — к площади, вымощенной утрамбованным гравием.

В самом её сердце высилась двухэтажная ратуша, фасад которой выходил на шумный рынок. Возле неё, как и полагается, стоял позорный столб — пока ещё пустующий, но зловеще поблескивавший железными кандалами в свете масляных ламп. Рядом, на доске объявлений, подвешенной меж двух резных столбов, трепыхались на ветру сразу несколько листов пергамента с сургучными печатями.

Именно в этот момент на крыльцо ратуши вышел глашатай, щуплый парень в синей ливрее до пят и с медным горном через плечо. Прокашлявшись, он развернул свиток и звонко, чеканя каждое слово, зачитал:

— В целях общей безопасности, после захода солнца все жители обязаны передвигаться исключительно в свете лампы или факела. За нарушение — штраф в десять грифонов престижа либо тюремное заключение сроком до двух суток! Так же, указом его милости, все увеселительные заведения должны прекращать свою работу после полуночи. Подписано нашим милостивым правителем, Эдвином!

Народ у ратуши загомонил: кто-то одобрительно хмыкал, кто-то возмущался, что бар «Старый Волк», чья вывеска с оскаленной волчьей пастью покачивалась у них за спиной, теперь будет закрываться раньше.

— А он вошёл во вкус, — улыбнулся Алекс, провожая глашатая взглядом. В его голосе звучала гордость за старшего товарища.

На входе в ратушу дорогу им преградили двое стражников в стёганых гамбезонах, с алебардами наперевес. Их лица были суровы, но не враждебны — скорее, как у людей, которых недавно поставили на важный пост, и они ещё вживаются в роль.

— Мы на аудиенцию к… — Питер замялся всего на секунду, понимая, насколько дико это сейчас прозвучит. — К королю?

Стражники переглянулись, старший из них, с густыми рыжими усами, смерил юношу косым, изучающим взглядом, но, признав в нём спутника Алекса, молча кивнул и отступил в сторону, пропуская всю компанию.

Внутри здания не было ничего примечательного. Это был почти наспех сколоченный, двухэтажный дом, который явно строили в первую очередь ради прочности, а не красоты. Стены, и снаружи, и внутри, покрывала самая обычная коричневая краска, уже начавшая местами пузыриться и темнеть пятнами сырости. Половицы надсадно скрипели под ногами, жалуясь на каждого проходящего. Единственным, что мало-мальски оживляло этот утилитарный уют, были ставни в окнах, выкрашенные яркой, небесно-синей краской, которая сейчас, в свете развешанных по стенам ламп, казалась инородной, почти вызывающей.

На втором этаже, перед массивной дубовой дверью, ведущей в кабинет правителя, их уже ожидал крупный телохранитель. Он был облачён в полный латный доспех и вооружён устрашающим двуручным молотом, но держался при этом с ленивой расслабленностью бывалого вояки.

— Правитель уже ожидает вас, — пробасил он, пропуская их внутрь.

Едва дверь распахнулась, Алекс первым шагнул в кабинет. Эдвин, стоявший у карты, разложенной на широком столе, тут же повернулся, и лицо его озарилось искренней радостью.

— Эдвин, дружище! — воскликнул Алекс, и в следующую секунду они уже обменивались крепкими, почти братскими объятиями и рукопожатиями.

— Давно от вас не было вестей, — ответил Эдвин, отстранившись и оглядев вошедших. Его глаза, быстрые и цепкие, тут же отметили порванные куртки, грязь на сапогах и общую измождённость на лицах. — Да и видок у вас, честно говоря, так себе. Что случилось? На вас напали?

— Они попали в крайне неприятную ситуацию, — Эйгар растолкал друзей, выходя вперёд и становясь в центр кабинета, прямо в свет масляных ламп. Белые волосы засияли с утроенной силой, и Эдвин инстинктивно прищурился.

— А это что ещё за чёрт с горы? — прямо спросил он, не трудясь подбирать дипломатичные слова.

— Я тот, кто спас задницы твоих друзей, милостивый правитель, — ничуть не смутившись, холодно ответил Эйгар. — Предлагаю закончить обмен любезностями и перейти к делу, ради которого мы проделали этот путь.

— Мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит? — Эдвин обвёл взглядом друзей, требуя вразумительного ответа.

Алекс лишь тяжело вздохнул и, приобняв старого друга за плечи, махнул рукой в сторону стола, заставленного тарелками и кувшинами.

— Боюсь, друг, данный разговор потребует несколько бутылок вина. И лучше — прикажи принести ещё, тем, что здесь стоит, мы точно не ограничимся.

Спустя несколько часов затянувшегося застолья, в ходе которого со стола исчезли жаркое, копчёный сыр и действительно не меньше полудюжины бутылок вина, обстановка начала теплеть. Ребята, перебивая друг друга, рассказали Эдвину обо всём, что с ними произошло за эти долгие, насыщенные дни: о засаде на болотах, о гнетущей атмосфере лагеря наблюдателей, о том, как их неожиданно вызволил Эйгар, сам оказавшийся наблюдателем-перебежчиком. Поначалу Эдвин и Эйгар сидели, словно два нахохлившихся кота, и сквозь зубы цедили слова. Эдвин смотрел на эльфа с недоверием, а Эйгар платил ему откровенно скучающей надменностью. Но, как это обычно и бывает, несколько взаимных подколов — Алекс умело подливал масла в огонь, заставляя их соревноваться в остроумии за столом, — и очередная бутылка красного ардавийского сделали своё дело. Они начали находить общий язык.

Когда же за окнами окончательно стемнело, а слуги зажгли дополнительные свечи, Эдвин, слегка пошатываясь, поднялся из-за стола и упёрся ладонями в разложенную карту.

— Давайте-ка ещё раз проясним ситуацию, — произнёс он с нажимом, пытаясь привести мысли в порядок. — Этот вот наблюдатель, — он ткнул пальцем в Эйгара, — спас вас из плена… у других наблюдателей? Вот же ересь… — он почесал затылок, переваривая абсурдность сказанного. — А отправились вы к ним на болота по просьбе Альбы, который потерял там своих людей. Но… их там уже не было. Их продали колдунам, которые обосновались в какой-то огромной пещере. И, как итог, этот, как тебя там?.. Эйгар, хочет отомстить Гевину за то что тот…

В этот самый момент «король» замер, его глаза округлились, и он разразился таким громогласным, истошным хохотом, что на пороге кабинета мгновенно возник обеспокоенный телохранитель с молотом наперевес. Эдвин отмахнулся от него, продолжая смеяться почти до слёз, стуча кулаком по столу так, что подпрыгивали кубки.

— За то… — выдохнул он, снова заходясь в приступе смеха и судорожно выпивая остатки вина из гранёного стакана, чтобы успокоиться. — Гевин… увёл твою возлюбленную!..

Эйгар выпрямился на стуле, словно проглотил аршин. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие ножку кубка, побелели от напряжения.

— Не знаю, что вы все находите в этом столь уморительного, — процедил он ледяным тоном, — но да, ваше величество, вы всё поняли верно.

Отсмеявшись и утерев выступившие слёзы, Эдвин снова плюхнулся в кресло напротив гостей. На его лице всё ещё блуждала широкая улыбка, но взгляд стал расчётливым и трезвым.

— А почему, собственно, я должен тебе помогать? Эй… Гар?

— В ваших же интересах, — Эйгар подался вперёд, входя в роль дипломата, — разгромить «государства» ваших злейших врагов и установить власть на всей доступной территории, разделив её с Альбой пополам. Я уверен, что вы ненавидите Гевина ничуть не меньше меня. Только у вас на это есть личные счёты и обязательства перед подданными, а у меня — долг чести.

— Тип он, мягко говоря, неприятный, это факт, — не стал спорить Эдвин, покручивая в пальцах пустой кубок и глядя на своё отражение в натёртом металле. — Ну, допустим, я соглашусь. Допустим, мы соберём силы и двинемся на болота. Как мы будем с ними сражаться? Взгляни на карту. — Он снова опрокинулся в кресло, кивнув на пергамент. — Судя по тому, что вы мне тут рассказали, твои «приятели» никогда не выйдут с нами на открытый бой. Стоит нашей армии войти в топи, они нас просто перестреляют, как куропаток, с их трубками и луками. Да и в полном доспехе на болотах можно запросто уйти под воду, не сделав и пары взмахов мечом. Это смертельная западня, а не поле боя.

— О тактике предлагаю говорить, когда мы соберёмся с силами, — высказался Питер, поднимаясь с места и вставая рядом с картой. — Сквозь туман и усталость его голос прозвучал особенно весомо. — Мы ещё не знаем, согласится ли Альба. А без его вылазки с юга мы даже не сможем отвлечь их на два фронта.

— Скорее всего согласится, — вставил Алекс, не отрывая взгляда от огонька свечи, будто видел в нём что-то, недоступное остальным.

— Но, даже если Альба даст добро, нас слишком мало для такой атаки, — засомневался Роджер и, почесав затылок, упёрся ладонями в крышку стола. К тому же есть еще колдуны. Мы просто ляжем там, не дойдя до их доревни и на полсотни шагов.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием свечного фитиля. Все взгляды бесцельно скользили по карте, пока в углу не зашевелилась Гирда. Она не вставала весь этот долгий разговор, тихо сидела с бокалом разбавленного вина и что-то напряжённо обдумывала, покусывая губу.

— Я знаю, где можно найти ещё союзников, — произнесла она неожиданно.

Шорох одежд, скрип половиц — все головы повернулись к ней разом. В полумраке кабинета, подрагивающем от света дюжины свечей, её изумрудные глаза горели решимостью. Она медленно встала и, подойдя к карте, обвела пальцем самый край, туда, где чернила уже истончались до едва заметной полосы.

— Мы так и не были на юге, — Гирда чуть надавила ногтем на пергамент, указывая точку. — Смотрите. Судя по карте, которую дал нам Альба, там есть небольшой архипелаг посреди внушительного пресного озера. И, судя по тому, что ни Альба, ни наши враги до сих пор не заняли эту территорию, я догадываюсь, кто именно мог занять эти острова. — Она подняла глаза на Питера, ища поддержки. — И поверьте мне, они испытывают неприязнь к наблюдателям и колдунам ничуть не меньше нашей.

Пламя свечей всколыхнулось от сквозняка, пробежавшего по кабинету, и по стенам заметались причудливые, длинные тени. Словно сама судьба подавала знак, что слово брошено и обратного пути нет.

— Сколько нам ещё добираться до этого озера? — с досадой спросил Гюнтер, привставая на стременах и вглядываясь в горизонт, где лесная полоса смыкалась с выцветшим небом. — Мы скачем уже второй день без нормального отдыха.

— Если бы вы вчера так долго не отходили от попойки, мы были бы на месте к вечеру того дня, — отрезала Иви, не оборачиваясь. Её спина, обтянутая пропылённой курткой, выражала крайнюю степень укоризны.

— Судя по карте, — Гирда сверилась с пергаментом, придержав лошадь, — нам осталось скакать меньше получаса. Видите тот просвет? Там уже начинаются заболоченные берега.

— Слава богам, — простонал Роджер, переваливаясь в седле и морщась от очередного болезненного толчка. — А то у меня уже болит всё, что ниже пояса.

Питер усмехнулся, поправляя перевязь меча, натёршую плечо.

— Привыкнешь. У меня поначалу тоже такое было.

— Время близится к обеду, не пора ли сделать привал? — подал голос Дуглас, с надеждой косясь на седельные сумки, откуда предательски пахло вяленым мясом.

Алекс, ехавший во главе колонны, обернулся и расплылся в своей фирменной, чуть снисходительной улыбке.

— Тебе полезно немного поголодать, дружище. Я думаю, нас там хорошо накормят, незачем тратить драгоценное время на привал. Держи яблоко. — Он ловко метнул наливной, краснобокий фрукт, и тот, кувыркаясь в воздухе, шлёпнулся прямо в ладонь скачущего рядом Дугласа.

— И на том спасибо, — буркнул тот, с хрустом вгрызаясь в сочную мякоть.

— Вы вообще когда-нибудь затыкаетесь? — негодующе бросил через плечо Эйгар. Его белые волосы, собранные в низкий хвост, развевались на ветру, а сам он сидел в седле с неестественной, аристократичной прямизной.

— Обиделся, что я тебе не предложил, что ли? — хохотнул Алекс. — Лови! — С этими словами он отправил второй снаряд, метя в грудь эльфу, но лошадь под ним качнулась, бросок вышел смазанным, и яблоко, описав короткую дугу, с глухим стуком врезалось Эйгару аккурат в висок.

Вся компания взорвалась дружным, раскатистым хохотом. Даже обычно сдержанная Иви фыркнула в кулак.

— А-а-а! — Эйгар схватился за голову, больше от неожиданности, чем от боли, и воздел очи к равнодушному небу. — За что? За что мне такое наказание? Где я так согрешил?

— Когда поступил к наблюдателям, — не упустила случая фыркнуть Кара, поправляя капюшон.

Эйгар метнул в неё испепеляющий взгляд, но промолчал, лишь плотнее сжав тонкие губы.

— Хватит гундеть, — внезапно вспылила Гирда, натягивая поводья. Её конь, почуяв перемену в голосе хозяйки, тревожно прянул ушами. — Мы почти у цели. Я не могу точно знать, как они встретят «гостей», так что соберитесь.

Она первой спешилась, едва копыта зачавкали по слегка размытому грунту. Земля здесь была влажной, пружинистой, пахла тиной и сладковатым речным илом. Деревья постепенно расступались, открывая вид на обширную водную гладь, блестевшую в полуденном солнце, словно начищенное серебро.

— За теми деревьями берег, — сказала она, привязывая коня к замшелому стволу плакучей ивы.

Они пробрались сквозь полосу густого кустарника, пригибаясь под нависшими ветвями, и залегли у самой кромки воды, вглядываясь в острова, темневшие вдали.

— Видите дым? — спросил Алекс, вытягивая руку и указывая на восток. Над самым большим островом поднималась тонкая, едва заметная струйка сизого дыма, растворяясь в бледной синеве неба.

— Плыть, мягко говоря, далеко, — констатировал Дуглас, оценивающе прищурившись. — Да и в нашем снаряжении это будет сделать проблематично. Кольчуги, мечи, припасы — мы попросту пойдём ко дну.

— Ну и где же нам взять лодку? — вопросил Роджер, беспомощно оглядывая пустынный, заросший камышом берег.

— Можете взять нашу, — раздался спокойный, почти насмешливый голос прямо у них за спиной.

Ребята резко, как по команде, развернулись, выхватывая оружие. Клинки с лязгом покинули ножны, тетива лука Гирды натянулась до предела. Но за их спинами уже стоял ровный, полукруглый строй. В лицо им целилось порядка десяти лучниц в ниспадающих до пят, однотонных белых одеждах, подпоясанных простыми верёвками, и примерно столько же копейщиков в стёганых оранжево-жёлтых доспехах. Наконечники их копий, увенчанные широкими листовидными лезвиями, недвусмысленно блестели на солнце.

— Для разведчиков нас как-то слишком часто застают врасплох, вам не кажется? — отшутился Алекс, не опуская меча. Его глаза, однако, оставались холодными и цепкими, высчитывающими расстояние до ближайшего противника.

Все посмотрели на него как на безумца, но в этот самый миг он действовал. Мгновенный, пружинистый бросок вперёд, свист рассекаемого воздуха, звон металла — и вот уже обломок перерубленного копья отлетает в кусты, а Алекс, оскалившись, приставляет остриё своего меча к незащищённому горлу опешившего «злодея».

В ту же секунду в него вылетело не меньше пяти стрел. Три, пущенные в спешке, ушли в молоко, с глухим стуком вонзившись в древесные стволы, но ещё две ударили точно в грудь. Однако Алекс их даже не почувствовал: деревянные наконечники, неспособные пробить металл, с жалким треском отскочили от недавнего подарка их старого друга. Облегчённая кольчуга, надетая под куртку, поглотила всю энергию выстрелов, не оставив на теле и синяка.

Такой расклад дал его друзьям драгоценные секунды. Гирда и Иви, не сговариваясь, кувырками отскочили к ближайшим деревьям и теперь тоже держали неприятеля на прицеле, укрывшись за широкими, замшелыми стволами. Все остальные мигом приняли боевую стойку, ощетинившись клинками и приготовившись к драке.

— Ну, зато мы очень изобретательные, — Алекс расплылся в до боли знакомой, пафосной улыбке, не убирая меча от шеи пленника, — а я так вообще псих, как вы могли заметить.

Питер, держа меч в правой руке, левой целился из короткого арбалета прямо в неприятельницу, что злобно наставила на него лук. Это была молодая девчонка, примерно его возраста, в таком же белом одеянии и с туго замотанным вокруг головы платком, скрывающим волосы. Он долго всматривался в её лицо, искажённое гримасой напряжения, как и она в него. В какой-то момент, когда ветер колыхнул край её платка, он увидел то, что заставило его улыбнуться — но не так, как брата, не пафосно и не дерзко, а с тихим, почти неуверенным облегчением. Из-под ткани выбился короткий, рыжий локон.

— Ну так что? — громогласно вопросил Алекс, всё ещё удерживая заложника. — Будем так стоять до обеда? Я чертовски голоден, ребята. Если что, съем его, предупреждаю.

Эта шутка прервала то, что уже почти сорвалось с губ Питера. Он на секунду осёкся, закрыл рот, но потом снова увидел этот рыжий волос, горящий на солнце, и тихо, почти недоверчиво вопросил:

— Рандви?

Всё затихло. Даже ветер, казалось, стих, вслушиваясь в разлившуюся по берегу тишину. Лучницы переглянулись, копейщики замерли. Недолгую паузу разорвал резкий, требовательный голос их командира:

— Ты знаешь этих людей, Рандви?

Девушка медленно опустила лук, и её лицо, только что искажённое боевым напряжением, осветилось трепетной, смешанной с виной улыбкой.

— Да… — её голос дрогнул. — Это моя сестра Гирда, мой возлюбленный Роджер и мои друзья.

— Рандви?! — взревел Роджер, опуская меч. Его лицо, красное от натуги, выражало целую бурю эмоций: радость, шок, непонимание. — Какого лешего ты молчала?

— Я хотела… — начала было она, оправдываясь, — но Алекс сорвал подходящий для этого момент своим выпадом.

— Чёрт… — выдохнул Алекс, осознав, что чуть не начал резню с отрядом, где служит невеста его друга. Он отпустил заложника, легонько подтолкнув его в спину. — Мне надо выпить. А вам? — Он оглядел своих товарищей, которые ещё не до конца понимали всей ситуации, и, заметив их ошарашенные лица, осел на землю, бросив меч в траву.

Все, всё ещё настороженно косясь друг на друга, нехотя убрали оружие.

— Так кто вы ради девяти такие? — спросил командир отряда, суровый парень с выдубленным ветром лицом и шрамиком через бровь.

— Предлагаю обсудить это за обедом, — снова встрял Алекс, поднимаясь и отряхивая колени, — а то я, честное слово, чуть не съел вашего друга.

На лодках — длинных, узких, с низкой осадкой — они переправились к самому большому острову, что на картах значился как «Заячий». Пришлось немного намочить ноги, потому что лодки надо было затаскивать на берег собственными силами, толкая их по илистому, заросшему осокой дну. Холодная озёрная вода хлынула в сапоги, заставив Роджера тихо выругаться сквозь зубы.

Они приплыли в импровизированный порт — обширную, защищённую от ветра бухту, где кипела работа. Тут разгружалось всё, что свозили с большой земли: штабеля свежесрубленной древесины, источавшей смолистый дух, серые глыбы камня. Лодки были, мягко говоря, не маленькими. Самые малые, в длину около семнадцати метров, покачивались на воде, уткнувшись носами в песок, и формой своей напоминали те, что Питер видел в книгах о викингах ещё в своё время, в библиотеке отца.

— Неплохой у вас флот… — заметил он, окидывая взглядом вереницу судов.

— У нашего главного судостроителя золотые руки, — с ноткой гордости ответил командир. — Он выходец с севера, с десяти лет помогал отцу в работе. Может саморучно построить такой драккар с нуля, от киля до конька на носу.

— Помнишь, как мы ходили на таком с отцом в поход на Алинор? — спросила Гирда у сестры, всё ещё не переставая сиять от радости встречи. Она крепко держала Рандви за руку, будто боялась, что та снова исчезнет.

— Да… — мечтательно протянула Рандви. — Отлавливали мерзких эльфов для продажи на рынках Касира.

— Вы ходили в десять лет в боевой поход? — удивился Питер, приподняв бровь. О таком она ему не рассказывала, и теперь он чувствовал, как между ними приоткрывается целый пласт неизведанного прошлого.

— И занимались работорговлей? — добавил Роджер, и в его голосе не было осуждения, лишь растерянность крестьянского парня, столкнувшегося с чуждыми обычаями.

— Да, — буднично, как о чём-то само собой разумеющемся, ответила Гирда. — А из лука мы стреляем с четырёх лет. Я и забыла, что вы почти ничего не знаете о нашей культуре. — Она на миг замолчала, а затем её голос приобрёл мечтательный, журчащий оттенок. — Никогда не забуду две вещи: тёмные, непроглядные леса Алинора, где кроны деревьев сплетаются в сплошной полог над головой, и сады Касира. Вода там течёт сверху вниз, каскадами, а высотой они — как пирамиды в Рази. Терраса за террасой, и на каждой — свой сад, свой мир.

— А как же дворец шейха Альсура? — подхватила Рандви, и глаза её загорелись, как два сапфира. — Помню как сейчас: огромный коридор, выложенный мозаикой, по размерам больше, чем площадь Грифона в Асхаине, а по сторонам — гигантские пальмы и фонтаны, вода в которых переливается на солнце. И между всем этим текут бесконечные, хрустально-чистые ручейки. А в конце — огромная крепость с разукрашенными, ослепительно-синими куполами, что видны с любого конца города.

— Но разве работорговля не запрещена? — Роджер всё ещё пытался уложить в голове услышанное, вытаскивая возлюбленную из ярких воспоминаний обратно в суровую реальность.

— В империи в целом? Нет, — спокойно ответила Гирда, и её голос обрёл ту холодную, северную твёрдость, которую Питер слышал лишь в минуты крайней серьёзности. — Только в Ардавии. Набеги на земли эльфов и ардовани — это основной вид заработка Асгара. Земля у нас бедная, каменистая, много не вырастишь. Да и, как в Офрале, у нас нет залежей руд. Мне лично их ничуть не жалко: они веками вырезали наш вид с тех самых пор, как только мы прибыли в Метриат. Теперь же они получают по заслугам.

Пока они шли через остров, Питер внимательно осматривал местность вокруг. По сути, это была одна большая деревня, но не хаотичная, а разумно спланированная. Поодаль друг от друга стояли небольшие, добротно срубленные домики с огороженной невысокими заборами территорией. В основном там держали, как неудивительно, кроликов — пушистые комочки сновали по загонам, забавно подёргивая носами, — но было даже с десяток дворов, где кудахтали курицы. Возвышалось над всем этим большое, прямоугольное здание из тёмного, потемневшего от времени дерева, куда они, собственно, и направлялись. Единственное, что по-настоящему удивило Питера, — весь остров был ограждён по периметру заострёнными кольями, вбитыми глубоко в прибрежный песок.

— От кого вы защищаетесь? — спросил он, кивнув в сторону частокола.

— Давайте уже дойдём до совета, — сухо отрезал командир, явно не желая обсуждать эту тему на ходу.

И вот высокие, обшитые железными полосами двери распахнулись. Перед лицом Питера предстал огромный длинный стол из потемневшего дуба и ещё несколько таких же поменьше по бокам — как те, что сдвигали в Большом зале школы в честь праздника. Огревалось это обширное пространство четырьмя кострами, разведёнными в больших каменных чашах по углам зала; дым от них, свиваясь в причудливые спирали, уходил в аккуратно прорубленные дыры в потолке. В дальнем конце, в противоположной от входа части, стоял, возвышаясь над всем залом на небольшом деревянном помосте, ещё один стол — за ним, плечом к плечу, сидело девять человек. К ним процессия и подошла, чувствуя на себе оценивающие, изучающие взгляды.

— Перед вами совет из девяти старейшин нашего великого союза знатаков-добродетелей, — торжественно объявил командир, отступив в сторону.

— Спасибо, первый разведчик, нам уже доложили о наших гостях, — мягко сказала девушка, сидящая посередине. Она была облачена в простую, но опрятную одежду, а её каштановые волосы были убраны под скромный платок. — Я слышала, ваша встреча получилась весьма… напряжённой.

— Я грозился съесть какого-то паренька, и меня пытались застрелить ваши очаровательные лучницы, — Алекс, ничуть не смущаясь, пожал плечами, — а так, в целом, весьма буднично для нашего времени.

— Слухи о вашем остром языке не врали, Алекс Кормак.

— Знали бы вы, что я ещё могу им… — начал было он с озорным огоньком в глазах, но Кара «случайно», с хорошо разыгранной невинностью, наступила ему на ногу тяжёлым сапогом.

— Ай!

— Хватит острить, Кормак, — строго вклинился в разговор один из старейшин, сухопарый паркнь в больших круглых очках, выдававших в нём выходца с факультета эрудитов. — Какое предложение у вас к совету старейшин?

— Этот очкарик мне нравится намного меньше, должен признаться, — процедил Алекс, потирая ушибленную ногу.

— Выбирай выражения, — первый разведчик схватился за древко копья, стоящее у стены.

— Я засуну твою палку тебе…

— Хватит! — воскликнула девушка, поднимаясь со своего места и хлопнув ладонью по столу. Её голос, неожиданно властный и звучный, разнёсся под сводами зала, заставив замолчать даже Алекса. — Простите нас за наше негостеприимство, — продолжила она уже мягче. — Предлагаю обсудить это после хорошего обеда.

— Миледи, я бы вас расцеловал, но я уже занят, так что не судьба, — ухмыльнулся Алекс, отвешивая шутовской полупоклон.

После прекрасного обеда, на котором присутствовали только они — охранников девушка, оказавшаяся председателем совета, великодушно отозвала в знак доброй воли, — и когда от запечённого лосося, истекающего ароматным маслом, и нежного заячьего рагу с кореньями остались лишь пустые тарелки, вновь поднялся вопрос об их визите.

— Вам понравились блюда? — спросила Тамила, протирая губы льняной салфеткой.

— Всё очень вкусно, мы вас благодарим за тёплый приём, миледи, — ответила Гирда, и в её голосе звучала искренняя признательность.

— Я не леди, — улыбнулась девушка, и улыбка эта преобразила её простое лицо, сделав почти красивым. — Обычная дочь обувного мастера. Можете звать меня Тамила или, если вам угодно, председатель.

— Тамила, мисс председатель, — начал Питер, подаваясь вперёд и опираясь локтями о стол, — мы прибыли к вам от лица короля Эдвина, правителя востока и хранителя моста. Он просит вас, многоуважаемый совет, о взаимовыгодном сотрудничестве, о помощи друг другу против общих врагов: наблюдателей и колдунов. Пока они властвуют на болотах и в лесах, не будет покоя ни вам, ни жителям материка.

— У нас хватает своих проблем, — резко отрезал всё тот же эрудит в очках.

— Давайте хотя бы проявим хороший тон и дадим нашему гостю высказаться, — ровным, но не терпящим возражений тоном добавила председатель.

— Благодарю, — кивнул Питер. — Мы предлагаем объединиться в тройственный союз. Короля Эдвина на востоке, короля Альбы на западе и мудрого совета на юге. Вместе мы сможем установить мир и порядок на всём континенте и прилегающих островах.

— И какова же наша выгода? — спросил ещё один старейшина, грузный, седобородый мужчина с лицом ремесленника. — Нам не нужно ни земель, ни титулов. Мы живём сами по себе и сами в состоянии справиться со всеми трудностями.

— А для чего же вам тогда частокол? — тихо, но очень отчётливо спросил Питер.

Все за столом замолчали. Повисла густая, звенящая тишина, во время которой старейшины обменивались мрачными, красноречивыми взглядами.

— Пираты… — наконец нарушила молчание ещё одна добродетельница, девушка с усталыми, всепонимающими глазами. — Они совершают налёты на наши поселения на других островах, грабят наши дома, жгут наши припасы и забирают наших людей. Из-за этого нам пришлось оставить почти все наши колонии на архипелаге. Я думаю, совет не будет спорить с очевидным: мы не в состоянии сами побороть эту проблему.

— Мы справлялись своими усилиями с самых первых дней! — запальчиво выкрикнул эрудит в очках. — Люди с материка несут нам одни проблемы.

— Так позвольте доказать вам обратное, — спокойно парировала Гирда. — Доказать, что вместе мы сможем сокрушить наших врагов, что не все те, кто живут не на островах, — злодеи. Мы можем выгодно торговать. Я видела у вас множество рыбацких лодок, а ваш лосось… Последний раз я ела такого дома, в Асгаре. У нас есть лошади, оружие и броня для ваших разведчиков и воинов. Есть камень и руды, есть хлеб и всё, без чего вы, конечно, прекрасно справлялись и сами, но что вам точно пригодится.

После этого зал разразился настоящим спором. Голоса взлетали под закопчённый потолок, сталкивались, перебивали друг друга. Преимущественно между представителями разных факультетов, хотя и с той, и с другой стороны прислушивались к редким, но веским мнениям своих оппонентов.

— Довольно! — властный голос Тамилы перекрыл гомон. — Такие решения должны приниматься на общем вече. Вокруг большого костра, сегодня вечером. Пусть глашатаи велят всем жителям, за исключением стражи, быть там сегодня в обязательном порядке. А наши гости до того времени могут свободно передвигаться по острову.

— Спасибо за вашу доброту, председатель, — Гирда сделала глубокий, исполненный уважения поклон, чему последовали все, кроме Эйгара. Тот лишь презрительно фыркнул и скорчил недовольное лицо, всем своим видом показывая, что он, не привык кланяться перед дочерью сапожника. Затем все вместе они покинули большой зал, выходя в пронизанные золотистым вечерним светом сумерки.

— Где это видано, чтобы правители советовались с народом? — возмущался Эйгар, едва двери за ними закрылись.

— Видимо, кто-то прогуливал историю, — не преминул добавить Дуглас. — Вече и выборочный совет были первой формой правления людей в Метриате.

— В нашем мире это называется демократией, — высказался Питер, оглядываясь на здание совета.

— Что будем делать? — спросил Роджер, потирая уставшие плечи.

— Надо поговорить с местными влиятельными людьми, — начал Алекс, мгновенно входя в роль стратега. — Они явно имеют здесь какой-никакой авторитет. Кара, Иви, поговорите с первым разведчиком — у меня с ним немного напряжённые отношения, будет лучше, если его очаруют две красивые девушки. Роджер, попроси свою невесту поговорить с главным судостроителем и хорошо бы расспросить её о других важных шишках. Я беру на себя председательницу — я ей понравился, — он улыбнулся в свойственной ему самоуверенной манере. — Гирда и Питер, на вас самое сложное: совет, добродетели и эрудиты. Остальные — держите нос по ветру, слушайте, разговаривайте с простыми людьми. Встречаемся здесь на закате.

Спустя несколько часов, когда солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, они снова стояли у стен большого зала. А в середине деревни, на главной площади, уже начинал разгораться большой костёр — его рыжие, пляшущие языки взметались всё выше, и ветер разносил по острову терпкий запах горящей сосны.

— Как ваши успехи? — спросил Алекс, скрещивая руки на груди.

— Ну, мы с Иви подключили наше природное обаяние, — начала Кара, и в её глазах заплясали озорные бесенята, — и даже такой ледяной знаток не смог перед ним устоять. В общем, он и сам давно хочет разделаться с пиратами.

— Надеюсь, только он, — пробубнил Гюнтер, чем заслужил сразу два суровых взгляда от девушек.

— Рандви так уболтала этого парня, — подхватил Роджер, сияя гордостью за невесту. — Они целый час бубнили о походах и кораблях. В общем, он нас поддержит.

— Гирда — настоящий дипломат, — Питер приобнял свою невесту за плечи, и та, смутившись, спрятала улыбку. — Она смогла переубедить половину эрудитов. В совете у нас большинство.

— Что говорят в деревне? — обратился Алекс к остальным.

— Местные явно не воины, — заключил Эйгар, и в его голосе сквозило брезгливое разочарование. — Трусливее овец. Но… — он запнулся, — некоторых всё же удалось убедить сражаться за свой народ и землю.

— Отлично! — Алекс с размаху, по-дружески, хлопнул его по спине, отчего тот поморщился.

— А у тебя-то как успехи, братец? — повернулся к нему Питер.

— Ну, вы же меня знаете, — Алекс театрально развёл руками. — Пара комплиментов, несколько искромётных шуток, лучезарная улыбка — и всё. Если честно, я с первых секунд понял, что она на нашей стороне, особо убеждать её и не пришлось.

— Я встретил Элен на кухне, — вдруг заговорил Дуглас, и его голос, обычно тихий и робкий, сейчас был полон мечтательного счастья. — Она пообещала убедить всех своих знакомых. — Он улыбнулся, глупо и беззащитно. — Чуть больше недели, а я так по ней соскучился.

— Меня от тебя тошнит, — отрезал Эйгар, закатывая глаза.

— Кажется, я начинаю понимать твою невесту, — фыркнула Иви, но в её тоне не было злобы, лишь лёгкая подначка.

Вокруг большого костра собралось, должно быть, по меньшей мере несколько сотен человек. Они стояли плотным, перешёптывающимся кольцом, и сотни пар глаз, отражая пламя, с интересом и тревогой смотрели на своих предводителей. Наконец, Тамила поднялась на небольшое возвышение, и гул стих.

— Уважаемые граждане нашего союза, — её голос, усиленный тишиной, разносился далеко окрест, — мы собрались здесь сегодня для обсуждения очень важного решения. К нам прибыли делегаты с далёкого востока, от короля Эдвина, хранителя моста. Они предлагают нам заключить военный союз с ними и герцогом Альбой с западных равнин. Цель этого союза — разгром наших общих врагов: пиратов, колдунов и наблюдателей. Помимо прочего, они предлагают нам взаимовыгодную торговлю и готовы предоставлять нам лучшее оружие и броню, лошадей, скот, хлеб и руды, а также товары из-за моста.

Толпа взорвалась бурными спорами, но председатель властно подняла руку, и шум снова унялся.

— Дадим слово нашим гостям.

Единогласно было решено послать Гирду. Она вышла вперёд, высокая и прямая, и пламя костра заиграло в её изумрудных глазах.

— Многоуважаемые граждане союза, — начала она спокойно и твёрдо. — Председатель очень точно озвучила нашу позицию. Мы понимаем, что большинство из вас здесь не воины и весьма смутно представляют себе, как обращаться с оружием. Когда-то и некоторые мои друзья были такими же. Важнее всего — победить свой страх, тогда интенсивные тренировки помогут вам стать настоящими воинами. Мы вас всему научим. И неважно, сколько вам лет: двенадцать или семнадцать — научиться может каждый. Неужели вы не хотите отомстить своим обидчикам? Неужели не хотите вернуть из плена своих друзей и родных, где они вынуждены работать на износ в рабстве у колдунов? — Она сделала паузу, обводя взглядом собравшихся. — Мой отец однажды сказал: «Страшно не проиграть бой, страшнее жить с воспоминанием о том, что когда-то ты мог победить, но предпочёл бегство». Спасибо, у меня всё.

По толпе пробежал одобрительный гул. Гирда отступила обратно в тень, и её место заняла Тамила.

— Первый разведчик, какова ваша позиция по данному вопросу?

— С поддержкой Альбы и Эдвина мы сможем поставить в строй по меньшей мере сотню человек, — отчеканил он. — С такими силами мы вполне можем расправиться с нашими противниками поодиночке. Я поддерживаю эту инициативу.

— Спасибо, первый разведчик. Слово представляется мастеру над кораблями.

Вперёд вышел кряжистый парень с руками, покрытыми мозолями и шрамами от верёвок и смолы.

— Наш флот на данный момент способен перевозить около ста пятидесяти воинов в полном снаряжении с прочими припасами. Если мы ускорим темпы, то через несколько дней сможем повысить это значение в полтора раза, а с захваченными кораблями пиратов — и вовсе в три. Я поддерживаю это предложение.

— Что по этому поводу нам скажет управляющий?

— При поставках от наших союзников, — подал голос сутулый парнишка со счётами в руках, — мы вполне сможем сосредоточиться на подготовке к бою и отказаться на какое-то время от охоты. Я воздержусь от поддержки или протеста.

— Есть ли среди вас те, кто хочет высказаться? — Тамила оглядела толпу, и вперёд, держась за руки, шагнули Рандви и Элен.

— Это не незнакомые для нас люди, — звонко и уверенно начала Рандви. — Это наши друзья, а некоторые… — она сжала ладонь Элен, — намного большее. Я не сомневаюсь в них и в их словах, и мы безусловно поддерживаем это решение и готовы встать в строй.

— Теперь время проголосовать, — объявила Тамила, когда девушки вернулись в круг у костра. — Вам выдали круг с отверстием, перед вами два колышка. Левый означает «за», правый — «против». Можете проголосовать сейчас, а можете ночью. Урны будут охранять до рассвета. На нём и подведём итоги.

Начальные результаты голосования были весьма обнадёживающими: примерно две трети опускали свои колышки в левое отверстие, и лишь треть — в правое. Вздохнув с небольшим облегчением, хотя за ночь всё ещё могло измениться, ребята отправились спать в любезно предоставленный им дом — небольшой, но тёплый, пахнущий свежей древесной стружкой.

Питера разбудила радостно трясущая его за плечо Гирда. Её волосы, распущенные и спутанные после сна, золотились в первых лучах утреннего солнца, пробивающихся сквозь щели в ставнях.

— Вставай, соня, у нас получилось! Шестьдесят процентов проголосовали за. Сейчас Тамила выступит с речью!

Он быстро вскочил с жёсткого топчана, натянул штаны, куртку и ботинки, даже забыв о снаряжении, и выбежал из дома. Холодный утренний воздух обжёг лёгкие, взбодрив лучше всякого вина. Вместе с остальными, такими же взлохмаченными и полусонными, они поспешили на главную площадь, где у ещё тлеющего, дымящегося костра уже стояла Тамила.

— В связи с результатами референдума, совет постановляет, — её голос, хоть и уставший после бессонной ночи, звучал торжественно. — Всем гражданам, от мала до велика, пройти медицинскую комиссию и последующее обязательное распределение. Первому разведчику организовать первоначальный отбор и обучение новобранцев до приезда дополнительных инструкторов от наших союзников. Мастеру над кораблями ускорить производство судов путём привлечения новых рекрутов с распределения. Мастеру над припасами перевести экономику на военные рельсы с учётом поставок от союзников. Более подробно обо всём вам расскажут глашатаи после составления нужных указов.

Когда они сидели за завтраком в большом зале, торопливо поглощая горячую овсяную кашу с кусочками сушёных яблок, к ним неслышно подошла Тамила и опустилась на свободный стул.

— У вас получилось, — сказала она, переводя взгляд с одного лица на другое. — И каковы наши дальнейшие действия?

— Я думаю, нам нужно организовать военный совет, — начал Алекс, отставляя пустую миску и утирая рот. — Думаю, ставка должна находиться в «Новом Асхаине», у Эдвина. Вы можете отправиться туда сами либо отправить своих людей, как вам будет удобно. Мы же направимся с извещениями к герцогу Альбе и надеемся быть на месте уже к ужину.

— Судя по карте, до вас можно добраться на корабле, — кивнула председатель. — Я с моими людьми буду на месте к обеду.

Ребята, доедая завтрак на ходу и рассовывая по карманам остатки хлеба, торопливо откланялись. Впереди лежала долгая дорога и последний, решающий союзник.

Их вместе с лошадьми переправили на другой берег на широком, устойчивом пароме, который, поскрипывая промасленными канатами, неторопливо скользил по мутной, илистой воде. Лошади тревожно прядали ушами, чуя под копытами зыбкую, колеблющуюся поверхность, но переправа прошла без происшествий. А спустя около четырёх часов размеренной рыси по бескрайней, выжженной солнцем степи они уже стояли у ворот лагеря Альбы. Ветер гулял здесь привольно, гнал по земле колючие шары перекати-поля и заставлял траву ходить серебристыми волнами до самого горизонта.

Лагерь преобразился: стража у ворот выглядела куда лучше, чем в их прошлый визит, когда Альба только обживал эти земли. Появилась настоящая сталь — она блестела на наконечниках копий и оперениях стрел, выглядывающих из колчанов, поблёскивала на всадниках в виде стальных нагрудных жилетов, кольчуг и наплечников, подогнанных по фигуре. Даже простые пехотинцы, которых они миновали, направляясь к шатру командующего, носили добротные стёганые гамбезоны с вшитыми металлическими пластинами — не чета тем обноскам, что были здесь прежде.

Не успели ребята спешиться и поздороваться с Альбой, как тот, выйдя им навстречу из своего просторного, хлопающего на ветру шатра, уже начал говорить. Видно было, что он ждал их с нетерпением — руки его были испачканы чернилами, а на столе внутри шатра громоздились вороха карт и развёрнутых свитков.

— Я получил письмо от Эдвина вчера на обеде, — заговорил он быстро, без предисловий, пожимая руки Алексу, Питеру, Роджеру и остальным. — Я знаю о том, что случилось на болотах. И я безмерно благодарю вас за попытку. Вы не знали, с чем столкнётесь, но всё равно пошли туда ради моих людей.

— Мы сделали то, что должны были, — коротко ответил Питер, стягивая перчатки.

— Как ваши успехи на юге? — Альба перевёл взгляд с одного лица на другое, отмечая и присутствие незнакомого беловолосого парня, и общую измождённость отряда.

— Было нелегко, но они согласились, — ответил Роджер, приглаживая взлохмаченные ветром волосы. — У них… немного другая форма правления — совет старейшин, они называют себя союзом знатаков-добродетелей, и решение принимали через общее вече. Их предводительница, некая Тамила, уже должна была прибыть в «Новый Асхаин» на совет. Там будет военная ставка.

Альба одобрительно хлопнул в ладоши и жестом пригласил всех внутрь шатра, где уже был накрыт длинный походный стол.

— Вы как раз к обеду. Ешьте спокойно, набирайтесь сил, а я пока отдам указ о всеобщем сборе. Времени у нас, чую, в обрез.

Спустя чуть меньше часа торопливой, но сытной трапезы — горячая похлёбка с бараниной, краюхи свежего хлеба, солёный сыр и разбавленное вино, — и столь же торопливых приготовлений, их объединённый отряд выдвинулся в сторону ставки. Колонна растянулась по степи: впереди скакали лёгкие разведчики Альбы, за ними — основная группа, а замыкали шествие телеги, гружённые припасами и оружием.

Солнце уже заходило за горизонт, окрашивая небо в густые оттенки пурпура и остывающей бронзы, когда их отряд наконец достиг цели. Поселение Эдвина встретило их знакомым шумом и запахом дыма от кузнечных горнов, но теперь, в сгущающихся сумерках, оно выглядело ещё внушительнее — повсюду горели факелы, у ворот толпились прибывающие со всех сторон вооружённые люди, ржали лошади, и над всей этой суетой плыл низкий, басовитый гул, какой бывает только в местах скопления большой армии.

Лошадей сразу же забрали конюхи — расторопные парни в кожаных фартуках, — а самих ребят, в сопровождении молчаливой стражи с алебардами, проводили прямиком к ратуше. Внутри, за круглым дубовым столом, над которым уже колыхались язычки дюжины свечей, их ожидали Эдвин, Тамила, сияющая Рандви и несколько других, верных председательнице людей. Пахло горячим воском, старым деревом и лёгким ароматом жареного мяса, доносившимся с кухни.

После ужина, на котором все успели познакомиться, обменяться первыми, ещё осторожными шутками и притереться друг к другу, стол преобразился. Слуги расторопно убрали тарелки, кубки и остатки еды, а на освободившееся место легли тяжёлые, пахнущие пылью и старыми чернилами карты, и тут же, словно по волшебству, появились искусно вырезанные из дерева фигурки солдат — пехотинцы с крохотными копьями, всадники на коренастых лошадках и лучники с миниатюрными, почти игрушечными луками.

— Предлагаю начинать, — сказал Эдвин, поднимаясь из-за стола и упираясь ладонями в потемневшую от времени столешницу. Свет свечей заиграл на его лице, высвечивая резкие, почти суровые черты, каких Питер раньше у него не замечал. — Прежде чем идти в поход, нам надо как следует подготовиться: снарядить и обучить людей. На данный момент я со своей стороны могу полностью снарядить порядка пятидесяти рыцарей вместе с конями. Конечно, это не броня катафрактариев с их сплошной защитой, но наши кузнецы знают свою работу: кирасы, шлемы с забралами, поножи, наручи — всё по уму.

— Мы их, конечно, предоставим, — кивнул Альба, отхлёбывая из глиняной кружки.

— Мы делаем порядка нескольких сотен стрел в день, — продолжал Эдвин, — с десяток мечей и другого холодного оружия, столько же луков, а также кольчуг и шлемов, не считая прочих мелочей. Я думаю, наших запасов хватит на сотню пехотинцев и лучников. Ещё столько же мы сможем одеть, если поскребём по сусекам и продадим наши излишки.

Тамила, сидевшая напротив, выпрямилась и заговорила своим спокойным, но властным голосом:

— Мы сможем предоставить сто пятьдесят человек, поровну лучниц и пехотинцев. Обучены, к сожалению, не больше двадцати процентов от этого числа — времени на тренировки у нас было в обрез, но те немногие инструкторы, что есть, уже начали гонять рекрутов. А также, — она обвела взглядом присутствующих, — несколько десятков кораблей.

— Корабли нам понадобятся, — сказал Альба, склоняясь над картой и водя по ней пальцем. — Я слышал, что у северных кораблей очень низкая посадка, мы можем пройти на них почти везде. — Его палец скользнул по извилистой голубой линии, пересекавшей карту с севера на юг. — В том числе и до самых болот, даже сквозь леса по этой водной артерии, вот здесь.

— Но для начала нам надо разобраться с пиратами, — высказался Алекс, подаваясь вперёд и опираясь локтями о стол. — Это не только докажет, что мы верны нашему соглашению с союзом знатаков-добродетелей, но и обезопасит архипелаг от дальнейших налётов. К тому же, — он хитро прищурился, — мы получим их корабли, что в купе с нашими сможет перевозить всю нашу армию целиком, без лишних ходок.

— Мы сможем предоставить порядка двух сотен воинов, — кивнул Альба, — остальные нужны на работах и для охраны обоза. Около пятидесяти из них — профессиональные кавалеристы с лошадьми.

— Со своей стороны я предоставлю столько же, — добавил Эдвин, выставляя на карту деревянные фигурки. — Итого наша армия насчитывает около пятисот пятидесяти человек, сто из которых — кавалерия. — Он аккуратно расставил на столе одиннадцать разноцветных фигурок, по пятьдесят человек в каждой. — Это очень хорошо.

В наступившей было тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечей, раздался вальяжный, чуть тягучий голос. Эйгар, до этого молчаливо попивавший вино из серебряного кубка, отставил его в сторону и лениво обвёл взглядом собравшихся.

— Любой крестьянин с копьём, если у него хватит духу не побежать, сможет одолеть одетого в латы рыцаря на коне. В наших землях больше уважают пехоту, нежели этих ваших хвалёных всадников.

— Раз уж ты такой умный, наблюдатель, — процедил сквозь зубы Альба, сверкнув глазами на него, — будешь со своим отрядом выступать в авангарде.

— Я думал, в авангарде буду я, — обиженно вскинулся Алекс, и его лицо приняло то самое мальчишески-возмущённое выражение, какое Питер помнил ещё с их первых дней в школе.

— Отправить на убой командира всей пехоты? — усмехнулся Эдвин, качая головой. — Плохая идея.

Алекс замер на секунду, переваривая услышанное, а затем его лицо медленно, словно рассвет, озарилось широченной улыбкой.

— Так я командир? — переспросил он, и в его голосе прозвучало искреннее изумление. — Неплохо… Очень даже неплохо.

— Вы сказали, что мы можем снарядить только сотню рыцарей, — вдруг подала голос незнакомая ребятам девушка.

Все взгляды обратились к ней. Она сидела чуть поодаль, рядом с Тамилой, и до этого момента не проронила ни слова. Смуглая, с резкими, будто выточенными из тёмного дерева чертами лица и миндалевидными, слегка раскосыми глазами, она явно была восточной внешности. Длинные чёрные волосы, заплетённые в тугую косу, спускались через плечо, а на поясе у неё висел короткий, изогнутый степной лук.

— А ты кто, прости? — осторожно спросил Эдвин, приподнимая бровь.

— Это моя правая рука, — с лёгкой улыбкой представила её Тамила. — Айша. Она из Одока, это…

— Восток Эбриниса, — перебила Гирда, и в её голосе прозвучало что-то похожее на узнавание, на память о далёких землях, граничащих с её собственной родиной. — Степь.

— Именно, — кивнула Айша. — Наши конные лучники славятся на все четыре королевства. Я в седле с четырёх лет, как и все мои предки до самого Великого Пришествия. — Она обвела взглядом мужчин за столом, задержав его на Альбе чуть дольше, чем на остальных. — На мой взгляд, было бы куда целесообразнее использовать часть лошадей для более бюджетного рода войск. Сталь понадобится пехоте для ближнего боя, а кавалеристу в дорогом доспехе она, по большому счёту, ни к чему, если он будет осыпать врага стрелами с дистанции.

— Я слышал, что хороший лучник учится с самых ранних лет, — усмехнулся Альба, и в его голосе зазвучала та снисходительная, покровительственная нотка, что так бесила всех, кто не был уроженцем Ардавии. — А конный? Ещё с утробы, надо полагать? У нас на это нет времени.

Глаза Айши вспыхнули опасным, стальным блеском.

— А я готова доказать обратное. — Её голос зазвучал низко и напряжённо. — Сколько таких же напыщенных ардавийских лордов, — она намеренно выделила это слово, — остались лежать в наших степях, с ног до головы утыканные стрелами?

В комнате повисла ледяная, звенящая тишина. Альба медленно, с нарочитой небрежностью поднял свой бокал и, глядя Айше прямо в глаза, произнёс:

— Ну, мы вас всё равно покорили. Он демонстративно поднял кубок.

— Вас было слишком много… — процедила она в ответ.

— Не будем накалять обстановку, — примирительно поднял ладони Эдвин, чувствуя, что разговор вот-вот перерастёт в опасную ссору. — Проще проголосовать. Кто за то, чтобы Айша тренировала конных лучников?

Руки, словно по команде, подняли все девушки за столом: Кара, Иви, Гирда, Рандви, сама Тамила. Питер, взвесив всё услышанное, счёл идею хорошей и тоже поднял руку.

— Она права, сталь нужна пехоте, — аргументировал он, встречая вопросительный взгляд Альбы.

Вслед за ним руки подняли и все его друзья — Роджер, Дуглас, Гюнтер, — и, что самое неожиданное, тонкая, бледная ладонь Эйгара тоже взметнулась вверх. Он поднял кубок, салютуя Айше, и на его губах заиграла едва заметная, понимающая улыбка.

— Бездарная потеря лошадей, — пробубнил Альба, но спорить с большинством не стал и руки не поднял.

— Мне нужны все кобылы, — деловито заговорила Айша, словно голосование только что не висело на волоске. — Они намного выносливей и быстрее коней в долгих переходах, а в бою не так пугливы. А также пятьдесят лордов. — Она позволила себе лёгкую, почти незаметную усмешку. — Вас ведь с детства учат стрелять из лука и ездить верхом, не так ли? Совместить эти два навыка будет не так уж и трудно.

— С этим решили, — подытожил Эдвин, ставя на стол очередную фигурку. — Что будем делать с их магами? — спросил он, обращаясь уже ко всем присутствующим. — Я слышал, они способны на многое. Одна только их подземная пещера, о которой вы рассказывали, может доставить нам немало хлопот.

— У нас есть несколько способных учениц, которые планируют идти в магоборки, — ответила Тамила, вынимая из папки исписанный убористым почерком лист. — Они отлично владеют «Insendium et Rapna». Если доставить их прямо к вражеским магам, прикрыв пехотой и лучниками, они смогут полностью лишить колдунов дееспособности. Без магии их боевые порядки развалятся быстрее карточного домика.

— Сколько у нас есть времени на подготовку? — спросила Тамила, переводя взгляд с Эдвина на Альбу и обратно.

— Три дня, — твёрдо ответил Эдвин. — Я отправляю с вами наших лучших инструкторов, а также зерно, стальные заготовки и готовое снаряжение для рекрутов. Три дня — и мы выступаем.

— Что мы будем делать, когда разберёмся с пиратами? — спросил Альба, скрещивая руки на груди. — Это лишь первый шаг.

Повисла пауза, во время которой все смотрели на карту, испещрённую пометками и условными знаками. Наконец заговорил Эдвин. Он встал и обвёл пальцем неровный овал болот на карте.

— Нам нужно найти колдунов и вынудить их дать нам генеральное сражение. Лучше, конечно, перебить их поодиночке, выманивая из нор, но отправлять целую армию штурмовать болота или туннели пещер я не хочу — нас там просто перебьют, как куропаток. — Он поднял взгляд и обвёл глазами друзей, задержавшись на лице Алекса. — С нами в этой комнате сидят, должен заметить, прекрасные диверсанты. — Лёгкая улыбка тронула его губы. — Я думаю, они смогут нам с этим помочь.

Алекс, услышав это, медленно, почти зловеще улыбнулся и отсалютовал другу кубком.

— Их вели по этой дороге, на север, — констатировал Эйгар, присаживаясь на корточки у самой кромки утоптанного, разбитого десятками копыт тракта. Его длинные, бледные пальцы скользнули над землёй, почти не касаясь её, словно он ощупывал невидимую паутину.

— Это было около недели назад, — задумчиво протянул Алекс, оглядывая пустынный, продуваемый всеми ветрами большак. — Что скажешь, Кара?

Та, хмуря лоб, уже опустилась на одно колено в нескольких шагах впереди, раздвигая пожухлую траву и вглядываясь в каждый сантиметр грунта с дотошностью, граничащей с одержимостью.

— Следов не вижу… дожди размыли, а ветер довершил остальное, — произнесла она, не поднимая головы. — Но, возможно, они будут дальше, где дорога уходит под кроны.

Питер стоял чуть поодаль от общей группы, закрыв глаза и размеренно, глубоко дыша. «Сосредоточься, Питер…» — мысленно приказал он себе, чувствуя, как мир вокруг начинает замедляться, тускнеть. Переговоры ребят за спиной постепенно стихли, превратившись в неразборчивый, далёкий шёпот. Свет померк, краски поблёкли, и всё вокруг погрузилось в неестественный, сумеречный полумрак. И тогда на земле, прямо на утоптанной дорожной глине, стали проступать они, голубоватым, призрачным светом наливаясь из пустоты, — чёткие, светящиеся отпечатки ног. Не меньше двух десятков человек.

Он резко распахнул глаза и мотнул головой, стряхивая наваждение. Видение исчезло, но карта пути уже отпечаталась где-то в подкорке.

— Нет, они пошли лесами! — чуть ли не переходя на крик, выпалила Кара, вскакивая на ноги.

— Я вижу следы. Они шли по дороге, — тихо, но твёрдо произнёс Питер. — Человек двадцать, не меньше.

Все разом затихли. Алекс медленно, неверяще обернулся к брату.

— Видишь? Но как? — В его голосе звучало искреннее, неподдельное изумление. — Кара — лучший следопыт, которого я знаю, и даже она…

— Да, как? — подхватила сама Кара, и в её глазах читалась не обида, а жгучее, профессиональное любопытство.

— Трудно объяснить, — покачал головой Питер. — Просто доверьтесь мне. Я вас когда-нибудь подводил?

Все замолчали, переглядываясь. Так они и шли несколько часов: Питер то и дело останавливался, прикрывал глаза на несколько мгновений, чтобы сосредоточиться и сверить направление с той призрачной картой, что пульсировала в его сознании, а ребята то и дело негромко восклицали от удивления, когда очередной его жест оказывался безошибочным. Наконец, пробравшись сквозь густой подлесок и полосу замшелых валунов, они вышли к большой поляне, огороженной покосившимся, но всё ещё грозным частоколом, за которым угадывались тёмные провалы пещер.

— Я не верю… — прошептала Кара, оглядывая их цель с благоговейным трепетом. — Ты обязан меня этому научить.

— Научит, но после, — отрезал Алекс, деловито поправляя перевязь. — План все помнят?

— Напомни, — фыркнул Эйгар, скрещивая руки на груди.

— Так уж и быть, для особо одарённых, — Алекс отвесил шутовской полупоклон. — Мы — наблюдатели, которые привели в лагерь четверых новых рабов. Благо их вещи мы успешно позаимствовали. В этих свёртках, — он похлопал по туго набитому тюку за спиной, — оружие. Наша задача: проникнуть внутрь, разведать убежище и вывести рабов на поверхность, тем самым вынудив их главаря дать нам открытый бой на наших условиях. Маги — опасные ребята. Хотя большинство из них без своих палочек и яйца выеденного не стоят, но есть и те, кто может запустить в тебя огненный шар прямо из ладони. Так что действовать надо быстро, тихо и осторожно. Мы оставляем Питера, Дугласа, Гирду и Роджера в бараках с рабами. Как только услышите сигнал — поднимайте людей. Прорываться, скорее всего, придётся с боем.

— Всем всё понятно? — обвёл он взглядом товарищей. — Тогда на подготовку у вас час, и выдвигаемся.

Ребята предусмотрительно оделись полностью как наблюдатели: маскировочные костюмы из сплетённых в сеть пожухлых листьев и веточек, лица до самых глаз вымазаны холодной, пахнущей тиной болотной грязью. «Пленникам» — Питеру, Дугласу, Гирде и Роджеру — связали руки так, чтобы со стороны узлы выглядели тугими, но при малейшем рывке распускались, и оставили только ножи, спрятанные в голенища сапог. У «наблюдателей» за спиной высились свёрнутые спальные мешки, куда они аккуратно уложили мечи, топоры и кинжалы. Пленников связали одной длинной верёвкой, для виду грубо дёргая, и повели ко входу в пещеры.

У ворот, вырубленных прямо в скальной породе и укреплённых потемневшими от сырости балками, их встретили двое охранников в длинных, видавших виды фиолетовых мантиях с вытертыми локтями. Один из них, пухлый и небритый, лениво приподнял повыше масляный фонарь, всматриваясь в лица.

— Новенькие, да?

Алекс лишь молча кивнул, поплотнее запахивая капюшон.

— И почему наблюдатели такие неразговорчивые? — спросил охранник у своего напарника, тощего и угрюмого. Тот лишь молча пожал плечами.

— Если в первый раз, то вам в самый низ, там разберётесь! — крикнул им первый охранник вслед, и звук его голоса заметался эхом где-то в глубине туннеля.

И в следующий миг перед глазами ребят открылся целый подземный мир. Что-то похожее на исполинскую, вырубленную в камне круговую лестницу уводило вниз, в бездну, и по краям её вился лишь хлипкий, шатающийся от малейшего прикосновения заборчик из жердей. А по бокам, на каждом ярусе, вгрызались в скалу внушительные, освещённые чадящими факелами помещения: общие спальни с рядами коек, кабинеты, где над свитками склонились хмурые люди в мантиях, ристалище, где звенела учебная сталь, большая кухня, из которой тянуло чем-то средним между прокисшей кашей и плесенью, и даже небольшой загон с несколькими тощими, напуганными козами.

Спускались в самый низ они минут пять, не меньше. Всё это время вверх и вниз беспрестанно сновали колдуны в своих изношенных, местами прожжённых фиолетовых мантиях. Они пробегали мимо, погружённые в свои дела, и не удостаивали «наблюдателей» и «пленников» даже беглым взглядом. «Их надменность всегда была их главным врагом», — мрачно думал про себя Питер, запоминая каждую деталь, каждый поворот и каждую дверь.

В самом низу, у подножия лестницы, их встретила массивная решётчатая дверь из кованого железа и охранник за ней — здоровенный детина с бычьей шеей и связкой ключей на поясе.

— Свежее мясо, — отшутился он, осклабившись щербатым ртом, и с лязгом провернул ключ в замке. — Ведите их в бараки, они вон там, слева. Оплату получите на выходе.

— И чем будут платить? — не сдержался Алекс, чуть приподнимая голову, но вовремя спохватившись, добавив в голос ленивой, деловой скуки.

— Чем-чем, железом, чем же ещё! — хохотнул детина.

Ребят повели к цепочке наспех сколоченных, прямоугольных, как гробы, зданий. Внутри, в полумраке, угадывались только жёсткие лежанки, грубо сбитые из досок, да небольшие, щелястые столики. У дверей их уже поджидал надзиратель: в левой руке он держал свёрнутую плеть с засохшими бурыми пятнами на конце, а в правой — надкусанное, истекающее соком яблоко. Он окинул «товар» оценивающим взглядом, прищурился и лениво проговорил:

— Даю по одному слитку стали за каждого.

— Как-то маловато, — хмыкнул Алекс, изображая опытного торгаша.

— Всё давно обсуждено с вашим главным, — отмахнулся надзиратель с набитым ртом. — Бандитам мы даём в два раза меньше. Так что милости прошу к кузнецу за наградой, а этих оставьте мне.

Алекс коротко, с показным равнодушием качнул головой, и они, впятером, направились к выходу. Пока надзиратель медленно, с наслаждением доедая яблоко, осматривал понурых «пленников», Питер краем глаза увидел, как его друзья — Дуглас и Роджер — будто бы случайно, от усталости, припали на одно колено. В тот же миг их пальцы ловко поддели неприметный люк в полу, уходящий куда-то под здание, и они быстро, почти бесшумно скинули туда тугие свёртки с оружием. Металл едва слышно лязгнул, но надзиратель в этот момент был очень занят: он, жуя, с показной брезгливостью разглядывал зубы Гирды и ощупывал её плечи на предмет годности к работе, и этого звука даже не услышал.

— Правило у нас одно, — сказал он, наконец отступая на шаг и вытирая липкие пальцы о мантию. — Трудятся все. Кто не выполняет норму — не ест. Беспрекословно слушаться охрану, или… — он демонстративно рассёк воздух плетью, и звук этот разнёсся по бараку, словно удар хлыста по сырой земле, — …будет плохо.

Как только их друзья-«наблюдатели» вышли, в комнату тут же зашли несколько угрюмых здоровяков с дубинами. Они окинули пленников мутными, равнодушными взглядами, и по небрежной отмашке надзирателя сковали их по рукам и ногам в тяжёлые, звякающие цепи. Затем их, подталкивая в спины, повели в сторону «рудника», который находился прямо здесь, в этой же исполинской пещере, за очередным поворотом.

Там, в тусклом, колеблющемся свете масляных ламп, трудилось больше сотни невольников. Воздух был спёртым, густым от каменной пыли, которая оседала на языке и скрипела на зубах. Кто-то, обливаясь потом, долбил киркой породу, кто-то перегонял по расшатанным рельсам вагонетки, гружённые уже добытой рудой. Монотонный звон металла о камень сливался в единый, оглушающий гул.

Им выдали тяжёлые, грубо окованные кирки, и один из надсмотрщиков с издевательской ухмылкой бросил:

— Копаем отсюда и до обеда.

— Вернее, до ужина, — хохотнул второй, и оба загоготали.

Это был адский труд. Ребята — Питер, Роджер и Дуглас — конечно, усталости почти не чувствовали: из-за мутаций они могли работать так несколько дней и не спать. А вот Гирда переносила это куда тяжелее. Она изо всех сил старалась этого не показывать: её лицо оставалось каменным, сжатые губы — тонкой, бледной полоской, а глаза горели сухой, упрямой злобой. Но по её тяжёлым, прерывистым вздохам, по тому, как к вечеру замедлились и отяжелели её замахи, было ясно, что этот труд высасывает из неё последние силы.

В конце дня их всех, грязных, пропылённых, шатающихся от изнеможения, выстроили в неровный ряд перед бараками. Надзиратель с плетью прохаживался вдоль строя, зачитывая по засаленному списку имена и сухо, безразлично объявляя: выполнил норму или нет. Некоторые из пленников, и без того изрядно похудевшие за дни заточения, услышав, что сегодня остаются без еды, впадали в истерику, хватались за голову, голосили. Некоторые, обессиленные, просто теряли сознание, оседая на землю серыми кулями. Некоторые же не подавали никаких эмоций вовсе: они либо ещё не «сломались» — среди таких держалась и Гирда, на лице у которой не дрогнул ни единый мускул, — либо были уже настолько истощены, что на эмоции у них попросту не оставалось сил.

Ребята молча, не сговариваясь, отдали по половине своего скудного пайка — салата из жухлых, водянистых листьев, пары сморщенных яблок и жидкой, мутной похлёбки, где от мяса оставался лишь смутный привкус, — Гирде. Она долго отнекивалась, хмурясь и пытаясь отвести их руки, но когда наконец сдалась, с какой-то голодной яростью накинулась на еду, почти не жуя.

Глядя на неё, на её спутанные, припорошённые каменной крошкой волосы, на искусанные в кровь губы, Питер снова почувствовал, как из самой глубины его существа поднимается злоба — тёмная, удушливая, первобытная. Та самая, что захлестнула его, когда он с яростью прикончил Годрика в школьных катакомбах. Она вспыхнула в нём вновь, заставляя сердце биться тяжёлыми, глухими толчками. Он хотел убивать. Он едва сдерживал себя, чтобы прямо сейчас не достать из сапога нож и не вонзить его в жирную шею ближайшего охранника, а потом… потом просто перебить их всех, одного за другим, круша кости и разбрызгивая кровь по каменным стенам.

Их всех, вместе с остальными пленниками, загнали в барак и заперли снаружи на тяжёлый ключ. Колдуны, похоже, уже не удосуживались даже выставлять охрану: «Что могут сделать измождённые, подавленные пленники?» — наверняка думали они.

В этот момент Питер поднялся, схватил две жестяные тарелки и с силой, размеренно забил ими друг о друга. Грохот разнёсся по бараку, заставляя всех, кто ещё был в сознании, поднять головы. Некоторые пленники в этот момент вяло переговаривались, играя в самодельные, вырезанные из щепок фигурки, а кто-то, обессиленный, спал мёртвым сном.

— Дай отдохнуть, новенький! — недовольно высказался один из пленников, по ободранному, выцветшему алому плащу на плечах которого безошибочно угадывался драконоборец.

Питер перестал бить в тарелки и медленно перевёл на него тяжёлый, горящий взгляд.

— Вам нравится такая жизнь? — спросил он, и голос его, негромкий, но звенящий, пробил гомон барака. — Нравится убивать своё здоровье на пользу колдунам? Гнуть спину в их норе, пока они жиреют?

— Скоро эта треклятая «неделя» самостоятельности закончится… — буркнул драконоборец, отворачиваясь к стене. — Потерпим.

— Ты, видать, уже забыл, что значит твой плащ, — Питер шагнул к нему, и его тень упала на лежанку, заслоняя тусклый свет масляной лампы. — А я тебе напомню. «Сила, отвага и честь» — не так ли гласит кредо вашего факультета? Или этих качеств осталось в тебе так же мало, как алого цвета и целой ткани в твоём плаще?

Драконоборец открыл рот, захватал воздух, словно выброшенная на берег рыба, но осёкся и промолчал. Питер медленно, сдерживая дрожь в голосе, обвёл взглядом остальных.

— Я вижу здесь искателей, драконоборцев, знатоков и добродетелей, — он показывал пальцем то на одного, то на другого, и они узнавали в его чертах того самого парня, что дрался на арене, что шёл с ними плечом к плечу на турнирных полях. — Наши факультеты всегда были дружны и помогали друг другу в трудные времена. Так знайте же: мы снова едины перед лицом общего врага. Мы собираем армию, чтобы ещё раз напомнить колдунам и наблюдателям, что они бессильны против нашего единства, что их извращённые идеалы никогда не будут властвовать в мире людей. Наша сила — в единстве. Мы сами хозяева своей судьбы. Так давайте же докажем это!

Он нагнулся, рванул крышку неприметного люка и демонстративно, одним движением, высыпал на пол раскрывшиеся свёртки с топорами, мечами и кинжалами. Сталь глухо зазвенела, ударяясь о доски, и этот звук прокатился по бараку слаще всякой музыки.

Уже никто не спал. Даже самые обессиленные приподнялись на локтях, вглядываясь в разложенное оружие с той голодной, лихорадочной надеждой, какая бывает только у стоящих на краю гибели. Глаза, потухшие было, загорались вновь. И в следующий миг барак взорвался оглушительным, яростным криком: «Ура-а-а!». Десятки рук потянулись к оружию, хватая кто меч, кто топор, а кто и просто обломок доски. Сплочённая, кипящая яростью толпа с рёвом навалилась на стену, выламывая гнилые доски.

— Что за шум?! — раздался снаружи недовольный, полусонный голос. Лязгнул ключ в замке, и дверь распахнулась, являя заспанного охранника с дубиной.

Последним, что он увидел, было широкое, тусклое лезвие топора, летящее ему прямо в лицо. Удар пришёлся в челюсть; что-то мерзко хрустнуло, и из разбитого рта во все стороны брызнули выбитые зубы. Охранник рухнул навзничь, не успев даже вскрикнуть.

— Всем держать путь наверх, а потом — на запад, к мосту! — пытаясь перекричать рёв взбешённой толпы, закричал Питер. — Там вас встретят и накормят досыта!

Их собственный путь лежал наверх, в покои «архимага», которые располагались на одном из верхних ярусов. Пробивались они с непрекращающимся боем. Оглушённые и застигнутые врасплох колдуны выскакивали из своих комнат кто в чём — кто в ночных колпаках и постельном белье, кто босой и полуодетый, с фонарями в трясущихся руках. Яростный Питер наносил им рубящие удары один за другим: его меч, мелькая в свете факелов, крушил рёбра и ломал конечности с той холодной, расчётливой жестокостью, что ужасала его самого, но остановиться он уже не мог. Друзья не отставали, и в особенности Гирда: она, казалось, забыла об усталости; её кинжалы мелькали, вспарывая воздух, царапая и пронзая кожу врагов, и даже почти затупившимся лезвием она умудрялась глубоко входить в плоть.

В один момент из бокового коридора им наперерез выбежал маг в полном облачении, вскинув длинный посох. Он выкрикнул резкое, гортанное заклинание, и невидимая волна ударила Питера в грудь, отбрасывая его руку в сторону и выбивая меч, который, кувыркаясь и звеня, улетел к дальней стене. Не медля ни секунды, Питер с рёвом бросился вперёд, схватил колдуна за грудки и начал наносить удар за ударом — кулаком в лицо, коленом в живот, — пока тот не обмяк и не рухнул без сознания.

Надо было признать: их маги были серьёзной угрозой. Те, кто успевал проснуться и схватиться за палочки или посохи, отбрасывали атакующих на несколько метров назад, заставляли их застыть на месте парализующими чарами или проваливаться в наведённый сон прямо посреди боя, заставляли породу осыпаться с потолка тяжёлыми, острыми обломками. Около трети освобождённых рабов так и не прорвались наверх, оставшись лежать на каменных ступенях.

На пути к покоям архимага, у самой винтовой лестницы, ведущей на последний ярус, их встретили два мага с посохами, куда были интегрированы крупные, зловеще пульсирующие алым и фиолетовым светом кристаллы. Один из них одним взмахом отправил Питера в стену, да так, что у того перехватило дыхание, а перед глазами заплясали искры. Дугласу в лицо тут же полетел вихрь едкой, удушливой пыли, заставив его ослепнуть и закашляться. Алекс и Гирда, не сговариваясь, бросились в атаку.

Они мастерски парировали удары и, изворачиваясь, сбивали магов с ног подсечками, но те каждый раз поднимались с неестественной, подпитанной магией скоростью. Только их натренированная, звериная ловкость позволяла им в ту же секунду вскочить на ноги или уклониться от следующего молниеносного удара посохом, от которого в прямом смысле содрогался каменный пол. Посох действовал как сильный магнит, мёртвой хваткой удерживая любой клинок, что соприкасался с ним, или, наоборот, создавал ударную волну, которая резонировала и с костедробящей силой отталкивала нападавших, словно невидимое силовое поле. Драка продолжалась несколько минут. Первого маг поймал арбалетный болт, пущенный Питером из спрятанного под курткой оружия — их, вообразив сломленными пленниками, даже не обыскали. Маг схватился за бок, заорав от боли, и в этот миг Роджер сложил его одним точным, широким ударом меча. Когда один из кинжалов Гирды оказался намертво прикован к посоху второго, она, не медля ни мгновения, воспользовалась этим: шагнула вплотную и с холодной, беспощадной точностью вонзила второй кинжал прямо в торс противнику. Тот взвыл, издал полный боли и ужаса крик, и в следующий миг чудовищной силы импульс отшвырнул девушку вместе с оружием далеко назад — она пропахала спиной по каменной крошке не меньше метра, но тут, же в кувырке назад встала на ноги.

В этот момент оклемался Дуглас. Яростно моргая слезящимися, покрасневшими глазами, он выхватил подаренную палочку и, почти выкрикивая слова, использовал антимагическое заклятье. Посох в руках мага мгновенно раскалился докрасна, зашипел, исторгая клубы едкого магического пара, и заставил своего владельца с воплем отпустить орудие. Маг, шипя от боли, одним лишь яростным движением руки выбил палочку из пальцев Дугласа, но в этот момент оклемалась уже Гирда. Она, молча и страшно, обратной, утяжелённой стороной кинжала несколько раз с силой обрушила удары на голову неприятеля, пока тот не рухнул.

Сам архимаг ждал их в своих покоях — большой, тускло освещённой пещере, задрапированной тёмными, выцветшими гобеленами. Он стоял посреди зала, облачённый в кольчужное одеяние, ниспадающее до самого пола, и прорези шлема открывали лишь его глаза — холодные, насмешливые, горящие ледяным торжеством.

— Хотите боя, искатели? — его голос, усиленный акустикой пещеры, прозвучал глухо и надменно. — Вам меня никогда не одолеть.

Питер вышел вперёд, тяжело дыша, сжимая в руке меч. Он не бросился в атаку, не закричал. Вместо этого он спокойно, глядя архимагу прямо в глаза, произнёс:

— Бой будет через три дня, близ полей с пшеницей, к северу отсюда. — Его голос, осипший после команд, звучал ровно и жёстко. — Передай своему «хозяину»: если вы избежите боя, о вашей трусости будут слагать легенды в веках.

Они демонстративно, не поворачиваясь к архимагу спиной, сделали несколько шагов назад, а затем развернулись и двинулись наверх, на поверхность, попутно круша и калеча каждого колдуна, что осмеливался встать у них на пути. Ближе к поверхности их встретили остальные — Алекс, Кара, Иви, Гюнтер и Эйгар, — которые, судя по их забрызганным каплями кровьи одеждам, тоже были совсем не против сломать пару-тройку костей незадачливым магам.

— А вот и вы, — широко улыбнулся Алекс, опуская меч и переводя дыхание. — А то мы уже забеспокоились. Что-то неважно вы выглядите, похоже, у вас был трудный день?

— Хватит ерничать, Кормак! — резко бросил Эйгар, отирая свои изогнутые мечи о край мантии поверженного колдуна.

— Дело сделано, уходим, — прохрипел Питер.

К рассвету, грязные, израненные, но живые, они уже стояли у ворот «Нового Асхаина». Обессиленные после ночной битвы и долгого марша, ступая через силу, они добрели до своего гостевого дома и рухнули на лежанки, проваливаясь в глубокий, лишённый сновидений сон, и проснулись только к обеду следующего дня.

Глава 4

— Ну вы и сони, — раздался над самым ухом насмешливый голос, и вслед за ним в комнату бесцеремонно шагнул Эдвин. Его сапоги, всё ещё влажные от росы, оставляли на дощатом полу мокрые следы. — Вас даже утренний ливень не разбудил. А гроза была знатная, мы уж думали, как бы нам тут всем не сгореть: молнии били чуть ли не в частокол.

— Что тебе надо? — простонал полусонный Алекс, не открывая глаз и натягивая край колючего одеяла до самого подбородка.

— Все ждут только вас, — Эдвин упёр руки в бока и обвёл взглядом заваленные спящими телами лежанки. — Пора продумать следующую часть нашего плана.

— Ладно, — Алекс наконец сел, протирая опухшие ото сна глаза и зевая так широко, что хрустнула челюсть, — только сначала я хочу съесть жирнющего кролика. И желательно, чтобы он уже дымился на блюде, а не бегал где-то в лесу.

Обед им принесли прямо в ставку, местом которой по-прежнему служил просторный кабинет Эдвина на втором этаже ратуши. За те три дня, что пролетели с начала подготовки, комната неузнаваемо преобразилась: из просто «королевского» кабинета она превратилась в центр военного штаба. Повсюду были развешаны карты — большие, начерченные на выделанной коже, и поменьше, наскоро набросанные углём на пергаменте. Столы ломились под тяжестью графиков, таблиц с расчётами провианта и фуража, списков снаряжения и прочих бумаг, испещрённых колонками цифр. Со всем этим Эдвину деятельно помогали два военных атташе: один — молодой, подтянутый эрудит, присланный Тамилой, второй — грузный, ветеран из отрядов Альбы. Сейчас оба сидели на скамье у стены, перебирая бумаги и время от времени бросая короткие, вежливые реплики.

Когда все расселись вокруг большого дубового стола, на котором уже успели очистить место для тарелок, Эдвин повернулся к Алексу и попросил:

— Докладывай.

Алекс отложил обглоданную кроличью ножку, шумно отхлебнул разбавленного вина и сделал доклад в привычной для себя — разухабистой и чуть пафосной — манере.

— Большая часть рабов освобождена, ребята сработали отлично. Смогли одолеть даже телохранителей так называемого архимага. Чёрт его знает, кто это такой вообще, но могу предположить с высокой долей уверенности, что это Люций.

— Который постоянно соблазняет девчонок своими магическими фокусами? — уточнил Эдвин, прищурившись.

— Тот самый, — кивнул Алекс, и на его лице промелькнула брезгливая гримаса. — Мерзкий тип. Хотя, надо признать, умный. Бой будет на рассвете пятницы, за два дня до конца игры.

— У нас, выходит, ещё три дня, — Эдвин огладил подбородок, прикидывая в уме, — но до этого времени нам нужно разобраться с пиратами. Что вы о них знаете? — Он повернулся к Маркусу, невысокому, жилистому подручному Тамилы, сидевшему молча всё это время.

— У них база в гроте, — заговорил Маркус, вынимая из-за пазухи мятый, сложенный вчетверо лист, — почти у самой окраины игровой зоны. Около полустони человек. Главный у них — некий Рудвар по кличке «Рыжий».

— А фамилия? — быстро спросила Гирда, подаваясь вперёд. В её глазах загорелся узнаваемый северный огонёк.

— Кул… вин… — Маркус наморщил лоб, пытаясь разобрать свои же каракули.

— Куловинг? — уточнила она.

— Похоже на то.

— Клан Туманного залива, — Гирда откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. — Клан последнего очага. Далеко же вас занесло от дома.

— И много тебе это дало? — спросил Маркус, явно не привыкший к тому, чтобы кто-то разбирался в северных кланах быстрее него самого.

— Достаточно, — лаконично ответила Гирда, и было в её тоне что-то, что не располагало к дальнейшим расспросам.

— Вы что-нибудь знаете о самой их базе? — вмешался Эдвин.

— Один из наших смог бежать, — ответил Маркус. — Рассказывал, что туда можно попасть только на кораблях или вплавь. Во всяком случае, их туда привезли именно так — с завязанными глазами, в трюме.

— Сколько пехоты у нас обучено? — спросил Алекс, отставляя тарелку и входя в роль командира.

— Прямо скажем, не очень много, — признался Эдвин, сверяясь с одним из списков. — Большинство рекрутов ещё сырые.

— Дай мне два десятка самых лучших воинов и один корабль, — Алекс опёрся ладонями о столешницу и поднялся, — и о пиратах мы забудем.

Эдвин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, а затем медленно, широко улыбнулся.

— Знаешь, за что я тебя люблю?

— За красивые глаза, — не моргнув, парировал Алекс.

— За то, что ты просто сумасшедший.

На закате следующего дня все приготовления были закончены. Перед Алексом по стойке смирно, вытянувшись в две ровные шеренги, стояло двадцать воинов. Лагерные кузнецы потрудились на славу: все они были облачены в неполный, но надёжный доспех из лёгкой кольчуги, открытых шлемов с кожаными подшлемниками и латных поножей с наплечниками, ловившими последние оранжевые отблески заходящего солнца. Вооружены они были короткими широкими мечами и большими прямоугольными щитами, а за спиной у каждого торчало по два метательных копья с древками, выкрашенными в ярко-красный цвет.

— Это металовриты, или по-простому застрельщики, — пояснил Алекс друзьям, шагая вдоль строя. — Лёгкая пехота, способная и обстрелять врага перед сближением, и держать строй в ближнем бою.

— Выглядят серьёзно, — одобрительно кивнул Роджер, разглядывая ощетинившийся копьями строй.

— Кажется, такие формирования были в Римской империи, если я правильно помню из учебников истории, — задумчиво добавил Питер.

— Сейчас и проверим, чему их научили. — Алекс вышел вперёд, расправил плечи и зычно, отработанным за недели игры голосом скомандовал: — Во-и-ны! Стена щитов!

Отряд чуть промедлил — слышно было, как бряцнуло несколько щитов, кто-то запнулся о ногу товарища, — но в целом достаточно быстро перестроился в оборонительную линию: двое бойцов в центре выставили щиты вперёд, оставляя открытыми только ноги, а третий, стоящий между ними, поднял свой щит над головой, прикрывая их сверху.

— Черепаха! — рявкнул Алекс следующую команду.

На этот раз они провозились заметно дольше. Раздавалась ругань, кто-то уронил щит себе на ногу, кто-то не мог найти своё место в строю, но в конце концов отряд сомкнулся в плотный, ощетинившийся со всех сторон квадрат, полностью закрытый щитами и сверху, и с боков.

— Ладно… могло быть и лучше, — негромко резюмировал Алекс, обернувшись к друзьям. — Вольно! — скомандовал он, и воины, рассыпав строй, встали в первоначальные шеренги.

Алекс медленно прошёлся перед строем, заложив руки за спину и вглядываясь в лица бойцов — совсем ещё молодые, с горящими глазами, но уже с парой царапин и синяков, заработанных на тренировках. Он остановился ровно посередине и заговорил, и голос его, обычно насмешливый и лёгкий, сейчас звенел серьёзной, суровой медью:

— Бойцы! Сегодня на нас возложена важная миссия. Мы выполняем наш долг перед союзом островов, перед нашими друзьями, Мы должны уничтожить пиратов. Этот корабль, — он выбросил руку в сторону, указывая на длинный, пришвартованный у временной пристани драккар, — доставит нас прямо в грот, прямиком к сладко спящим разбойникам. Задача проста: хорошенько надавать по сонным лицам этих ублюдков, да так, чтобы у них до конца жизни отпало желание заниматься чем-то подобным. После мы доставим их сюда вместе с их добром. Всё лучшее, что найдёте, — тут он позволил себе лёгкую, хищную усмешку, — разумеется, сможете забрать себе. Всем всё понятно?

— Так точно, командир! — грянули бойцы хором, и эхо этого крика прокатилось над рекой, вспугивая стаю воронья с крепостной башни.

— Тогда тащите свои задницы на корабль! Покажем им, что не стоило лезть на наших друзей!

Корабль был длиной метров тридцать пять, не меньше. Его крутые, обитые смолёными досками борта вздымались над водой, а узкая, длинная палуба тянулась от носа до кормы. Трюм как таковой отсутствовал напрочь: все припасы — несколько туго набитых мешков с вялеными овощами, солониной и сухарями — были просто сложены грудой вдоль мачты и накрыты промасленной парусиной.

И хотя путь по реке занял всего несколько часов, даже за это время у некоторых начали проявляться признаки морской болезни: лица зеленели, кто-то, свесившись через борт и вцепившись в планшир побелевшими пальцами, расставался со своим обедом. Другие же просто тихо сходили с ума от вынужденной скученности на узком судне, где между бортами едва можно было сделать два свободных шага.

— Как вы путешествовали на таких через Переменчивое море? — с ужасом спросил Роджер, обращаясь к Гирде.

Она спокойно лежала на своей скатанной сумке, облокотившись на левый борт, и её лицо, освещённое мягким предзакатным светом, выражало абсолютное безмятежное спокойствие.

— Не знаю, — Гирда чуть пожала плечами, не открывая глаз. — Видимо, у нашего народа это в крови. Я никогда не испытывала дискомфорта на корабле. А волны, качающие судно, с самого детства помогали мне заснуть.

— Боевая готовность! — резкий шёпот Алекса разорвал тишину. — Подходим к гроту. Парус сложить, гребцы — на вёсла!

Команда разом засуетилась. Матросы, присланные Тамилой, ловко и почти бесшумно спустили тяжёлый парус; бойцы, сидевшие ближе к уключинам, расхватали длинные вёсла. Питер, поднявшись и стараясь не задеть никого локтями, помог опустить и закрепить поперечную рею. Сердце его колотилось где-то у горла, в предвкушении боя.

— Тихий ход, — скомандовал Алекс почти шёпотом, когда нос драккара начал заходить в тёмный, скалистый зёв бухты.

Пиратское логово, открывшееся их глазам, было освещено лишь тусклым, колеблющимся светом нескольких факелов, воткнутых в расщелины между камнями. Оно представляло собой запутанный лабиринт из бочек, тюков, спальных мешков и наспех натянутых между сталагмитами палаток. Все пираты спали: кто-то, беспробудно пьяный, лежал прямо на земле, раскинув руки, кто-то храпел, уткнувшись лицом в седельную сумку, а кто-то привалился спиной к спине товарища, сжимая во сне пустую бутылку. К берегу было пришвартовано несколько кораблей, очень похожих на тот, на котором приплыли ребята.

— Там трос, — шёпотом предупредила Гирда, указывая на массивную катушку, закреплённую с одной стороны входа в бухту, у самой скалы. — Дальше не пройдём, он перегорождает фарватер.

— Полный стоп, — скомандовал Алекс, и вёсла тут же замерли над водой.

— Нужно, чтобы кто-то его срезал, иначе мы не войдём в бухту, — деловито заметила Гирда. — Кто-нибудь здесь умеет плавать? И желательно — тихо.

— Я, — ответил Питер, выходя вперёд.

Отец ещё в детстве часто выезжал с ними в походы к дальнему озеру, туда, где водная гладь была тёмной и холодной, и учил своих детей плавать старым, проверенным способом: просто бросал их в воду с лодки и ждал на берегу. Так и научился Питер.

— Давай лучше я, — тут же встрял Алекс, уже потянувшись к застёжке перевязи.

— Ты командир, — Питер улыбнулся и положил руку ему на плечо. — Лучше тебе быть сухим, когда начнётся бой.

С этими словами он начал быстро, по-походному, снимать с себя всё тяжёлое: куртку, металлические накладки на плечи, кольчугу, что глухо звякнула, ложась на доски палубы. С собой он взял только нож в кожаном чехле, закреплённый на поясном ремне.

Он аккуратно, стараясь не плеснуть, опустился в прохладную речную воду. Холод обжёг тело, перехватил дыхание на миг, но Питер, сжав зубы, поплыл к берегу — по-собачьи, гребя одними руками и почти не поднимая брызг. За мокрый, обросший скользким лишайником камень было зацепиться ничуть не легче, чем забраться на обледенелый утёс. Ногти скрежетнули по скальной породе; кое-как он подтянулся на руках, закинул левую ногу на выступ и выкатился на холодный, мокрый камень.

Вздрогнув от порыва ночного ветра, окатившего его дрожью, Питер бесшумно, пригибаясь, приблизился к катушке с тросом. При ближайшем рассмотрении стало ясно, что перерезать его не нужно. Он медленно, сантиметр за сантиметром, принялся раскручивать катушку, пока на ней не осталось ни одного витка. Трос безвольно ушёл под воду, ложась на илистое дно и освобождая фарватер.

И в этот самый момент произошло непредвиденное. Слева от себя он услышал какую-то возню, шорох осыпающихся камешков, а когда резко обернулся, то увидел полусонного пирата, который, пошатываясь и протирая кулаками глаза, брёл к краю воды. Видимо, встал по нужде. Времени не было — ещё секунда, и он раздерёт глаза, увидит в плохо освещённом гроте и третий драккар, застывший у самого входа, и полуголого, мокрого Питера у катушки. Медлить было нельзя.

Питер бросился к бандиту одним прыжком, и в ту самую секунду, когда тот разлепил веки, одна его рука обхватила пирата за шею мёртвой, удушающей хваткой, а вторая намертво зажала рот. Вдвоём они повалились на землю. Пират отчаянно сопротивлялся: он пытался мычать, пробиваясь сквозь ладонь, впивался зубами в пальцы Питера, норовил ударить затылком по его носу, бил локтями по рёбрам и в живот. Удержать его в тишине стоило огромных, адских трудов; перед глазами у Питера уже плыли красные круги, но в конце концов захват сделал своё дело — пират обмяк и потерял сознание.

Питер перевёл дыхание, оттащил тело в тень скалы, подальше от света факелов, и дал условный знак рукой. Драккар бесшумно, словно призрак, скользнул в бухту.

А дальше всё было как по инструкции. Они неслышно окружили сонных пиратов и, пока те не успели ничего понять, принялись их вязать одного за другим. Сонный лагерь наполнился приглушённой вознёй, лязгом стали и короткими, тут же обрывающимися вскриками. Питер и Алекс лично арестовали главаря банды — здоровенного, рыжебородого парня, который даже во сне сжимал в руке абордажную саблю, и какую-то девушку, спавшую в его палатке на куче награбленных мехов.

Всех пленников, вместе со всем их награбленным имуществом, погрузили на захваченные корабли. И к утру, когда первые робкие лучи рассветного солнца брызнули на крыши «Нового Асхаина», их уже встречали оглушительными аплодисментами, радостными криками и приветственно взметнувшимися в небо шапками.

— Была бы у меня какая-нибудь медаль, я бы точно вас наградил, — смеясь, проговорил Эдвин, пожимая им руки по очереди, крепко и от души, так что хрустели пальцы. Его лицо, всё ещё хранившее следы недавнего недосыпа, сияло от удовольствия.

В этот самый момент, расталкивая толпу зевак, собравшихся поглазеть на поверженных пиратов, к ним подбежал запыхавшийся подчинённый Эдвина. Его синяя ливрея была пропылёна и забрызгана грязью, а в руке он сжимал запечатанный тёмным сургучом свиток.

— Мой король, прибыл гонец от наблюдателей! — выпалил он, переводя дыхание. — С этим письмом.

Эдвин взял свиток, сломал печать одним движением большого пальца и коротко кивнул гонцу, обозначая, что тот свободен. Читать на виду у всех он не стал — лишь многозначительно переглянулся с Алексом и кивнул в сторону ратуши.

Открыли они письмо уже в ставке, подальше от лишних ушей. Эдвин развернул плотный, желтоватый пергамент, пробежал по строчкам глазами, и его губы медленно растянулись в усмешке. Он зачитал вслух, чеканя каждое слово:

«Трусливый король Эдвин. Я, Гевин Стерт, командир великого факультета наблюдателей, принимаю твой вызов. Ты поплатишься за свои гнусные злодеяния на поле брани. Готовься к разгрому.»

— «Трусливый король», — хмыкнул Эдвин, бросая письмо на стол, где оно легло поверх карт и графиков. — Он даже титул мой выучил. Трогательно, право слово.

— Сработало, — констатировал он уже серьёзнее, опираясь ладонями о стол. — У нас меньше двух суток. — Он повернулся к военным атташе. — Передайте своим лидерам, чтобы прибыли в ставку сегодня вечером для финального обсуждения плана боя.

Весь день ребята тренировались с утроенной, лихорадочной энергией. Тренировочный плац за стенами поселения гудел от лязга стали: они без конца выходили на поединки друг с другом, пробуя новые связки и обкатывая старые приёмы. Питер, схватившись с Алексом на мечах, дважды едва не пропустил коварный рубящий удар в плечо и понял, что мысли его где-то далеко. Мысли были о том, что утренний бой — это не игра, не турнир, а нечто совсем иное. К вечеру, мокрые от пота и уставшие до дрожи в коленях, они собрались в штабе, где после ужина принялись утверждать окончательный план сражения.

В комнате было тесно и душно от дыхания полутора десятков человек. На столе, заменив карты, легла огромная, расчерченная квадратами схема местности.

— Их войска, скорее всего, встанут на этой поляне, перед лесом, и займут эту гору как господствующую высоту, — Альба ткнул пальцем в возвышенность, нанесённую в левом углу карты. — Я бы сделал на их месте именно так: с холма простреливается всё поле.

— Мы придём после долгого марша, солдаты будут уставшие, — невесело констатировала Тамила, склоняясь над картой и закусывая губу. — Так ещё и атаковать надо первыми.

— На нашей стороне внезапность, — возразил Эдвин, выставляя на стол новую фигурку. — Мы выведем на поляну лишь часть наших сил. Враги увидят перед собой сто пехотинцев и сто лучников, уставших, пошатывающихся, — и бросятся в атаку. Разумеется, мы понесём большие потери, это неизбежно. Но когда враг расслабится и втянется в бой, наши корабли скрытно высадят десант прямо в их тыл, вот здесь. — Он прочертил ногтем линию вдоль берега реки. — Наши лучшие подразделения сметут их оборону, словно карточный домик.

— Кто будет командовать высадкой? — спросил Альба, приподнимая бровь.

Повисла пауза. Алекс медленно перевёл взгляд на Гирду, сидевшую молча у дальнего конца стола.

— Я думаю, будет уместно, чтобы командовал ею тот, кто с детства знаком с тактикой морских налётов.

Гирда встретила его взгляд и чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулась.

— При всём уважении к ней и к тебе, Алекс, — с сомнением проговорил Альба, качая головой, — но не слишком ли она юна, чтобы командовать таким войском?

Гирда медленно поднялась. Её ладони упёрлись в столешницу, и свет свечей заиграл в изумрудных глазах холодным, стальным огнём.

— Я ходила на Алинор, грабить эльфов, когда ты ещё играл в солдатиков в своём замке, — отчеканила она ледяным, спокойным голосом.

В ставке повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивает свечной фитиль. Альба открыл было рот, но осёкся, встретившись с ней взглядом.

— Значит, вопрос решён, — прервал затянувшееся молчание Эдвин. — В твоём подчинении двести человек, Гирда. Наша самая элитная пехота, те самые застрельщики, что громили пиратов, плюс лучшие мечники Альбы.

— Я вас не подведу, король, — Гирда позволила себе короткую, скупую улыбку.

— Наша кавалерия насчитывает пятьдесят бронированных всадников, — продолжил Альба, беря себя в руки. — Я думаю, что даже при таком скромном количестве это всё равно больше, чем у них. Колдуны никогда не умели воевать в седле.

— Прекрасно, — Эдвин обвёл взглядом стол. — Кто ими будет командовать?

— Ну, раз уж мы решили ставить в командиры юных, но способных, — Алекс выдержал короткую, театральную паузу, — было бы логично назначить командующим кавалерией того, кто победил в Большом турнире.

Питер, до этого сидевший молча, поднял голову. Его сердце пропустило один удар.

— Почту за честь, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Хоть для него подобное назначение и было полной неожиданностью — он предполагал, что кавалерию поведёт сам Альба, — он был рад, что сможет в очередной раз проявить себя. И не только проявить: повести людей в атаку, чувствовать под собой горячего, хрипящего коня и знать, что от твоих решений зависят здоровье пятидесяти человек.

— Что там с конными лучниками? — перевела разговор Тамила, поворачиваясь к своей помощнице.

Айша, сидевшая до этого в тени, подалась вперёд, и свет ламп упал на её смуглое, скуластое лицо.

— Идеальными кочевниками их назвать трудно, — честно призналась она, — но мы сможем доставить противнику множество проблем. Станем для них как назойливые мухи: будем жалить с флангов, отвлекая на себя значительные силы, и открывать их спины десанту.

— Отлично, — подытожил Эдвин, ставя на карту последние фигурки. — Остаётся сто пехотинцев и сто лучников. Именно они будут сдерживать основной натиск врага до подхода десанта и кавалерии. — После коротких, но жарких переговоров командиром первых назначили Гюнтера, а вторых — Кару.

— Что мы будем делать с их боевыми магами? — спросил Эдвин, возвращаясь к карте. — Скорее всего, именно они займут ту скалу, и оттуда будут поливать нас огнём.

— Отряд из моих лучших магоборок готов, — ответила Тамила. — Девушки знают, что делать, «Insendium et Rapna» они выучили назубок. Но магам нужно подобраться достаточно близко, а для этого им потребуется прикрытие.

— Надо, чтобы кто-то провёл их к подножию горы, скрытно, — задумчиво проговорил Эдвин.

— Я почту за честь, — вызвалась Иви, и её голос прозвучал спокойно и твёрдо, без тени сомнения.

— Тогда ты вместе с моими телохранителями проведёшь их к скале, — кивнул Эдвин. — Задача — тихо снять их передовое охранение и вывести магоборок на дистанцию удара. Справишься?

— Справлюсь, — коротко ответила Иви.

Эдвин выпрямился, упёр руки в бока и обвёл взглядом всех собравшихся.

— Займитесь своими подразделениями. Грузим припасы на корабли, проверяем снаряжение, даём воинам горячий ужин и полный отдых. Мы отплываем на рассвете.

Питер вышел в густые, напоённые запахом дыма и конского навоза сумерки и через пробегавшего мимо Дугласа передал приказ своему подразделению: собраться за конюшнями в полном снаряжении через полчаса.

Пятьдесят крепких, отборных парней, закованных в броню так, что он не видел их глаз — лишь чёрные прорези забрал, — стояли перед ним ровным, застывшим строем. В руках они сжимали длинные, тяжеленные копья, которые были выше их раза в полтора, на левом плече держали большие щиты, расписанные цветами их домов, деревень, гербом Асхаина и имперским грифоном. А рядом, переминаясь с ноги на ногу и всхрапывая, стояли такие же «железные» кони в бархатных попонах и стальных налобниках.

Питеру и Дугласу, как командирам, выдали такой же полный латный комплект, но Питер отказался: он никогда не любил, когда доспех сковывает движения в бою. Он ограничился воронёной, отливающей синевой кольчугой до середины бедра и открытым шлемом с кожаным подшлемником, а в качестве оружия предпочёл короткий кавалерийский меч — не такой длинный, как пехотный, но с широким, удобным для рубки с седла клинком.

— Мы выступаем в авангарде, — начал он, прохаживаясь вдоль строя. Его голос разносился в холодном ночном воздухе, и пар, вырывавшийся изо рта, таял в темноте. — Но это не значит, что все мы отправимся отдыхать в первые же минуты сражения. Мы должны пройти сквозь вражеские порядки как нож сквозь масло. Их кавалерия, скорее всего, малочисленна: когда я был у них в лагере, я не видел ничего, что было бы хоть сколько-нибудь похоже на конюшни. Вся сталь колдунов, вероятно, досталась пехоте — потому что магов они берегут, а всадников всерьёз не воспринимают. Мы докажем им обратное. Наших пеших товарищей — всего сотня, а наступающих врагов будет в три раза больше. Мы должны обойти поле боя с фланга, ударить в незащищённый тыл вражеских лучников и после, не снижая темпа, обрушить всю свою ярость на спины пехоты. У врага будут боевые маги. Тут я могу пожелать вам только одного: молитесь своим богам, пока ударная группа добродетелей с ними не разберётся. — Он остановился и обвёл глазами строй. — Всем всё понятно?

— Так точно, сир! — грянули воины хором, и сталь копий качнулась.

— Тогда грузимся на корабли. Нам предстоят два тяжёлых дня.

Они прибыли на место к обеду следующего дня. Берег встретил их хмурым, свинцовым небом и порывистым ветром, который гнал по земле сухие колючки. Едва сойдя на сушу, солдаты начали возводить временный лагерь: копать ров, вбивать заострённые брёвна частокола, ставить палатки. Весь день Питер был занят работой наравне со своими воинами: таскал землю в плетёных корзинах, помогал забивать колья, размечал места для коновязи и кормовых телег. Освободился он только поздним вечером, когда солнце уже окончательно зашло, а от финального брифинга с командирами остались лишь разрозненные записи в походном дневнике Дугласа.

Всю ночь накануне сражения ему не спалось. Он лежал в своей маленькой, хлопающей на ветру палатке, смотрел в брезентовый потолок и слушал, как далеко в лесу перекликаются ночные птицы. Сон не шёл, тревога клубилась где-то в груди холодным, липким комком, и он, махнув рукой, оделся и вышел наружу. Он пытался скрыть от самого себя, что волнуется, но выходило плохо.

Ноги сами понесли его по лагерю. Он долго бродил между костров, у которых сидели такие же безсонные парни и девушки — кто-то вполголоса переговаривался, кто-то молча точил и без того острое лезвие, кто-то просто смотрел в огонь. Всех их одолела бессонница перед ответственным днём, и от этого общего молчаливого братства Питеру становилось немного легче.

— Так вот что чувствуют люди, которые понимают, что на следующий день могут погибнуть, — сказал он негромко, словно самому себе, остановившись у полевой кухни.

— Ну, мы-то не погибнем, — отозвался Гюнтер, чей силуэт вырисовался из темноты. Он тоже не спал, кутаясь в плащ. — Ты же знаешь, что за сражением будут наблюдать преподаватели. И врачи будут наготове. Говорят, даже пресса из самого Асхаина прибудет — репортёр и художник.

— Да, но… — Питер запнулся, подбирая слова. — Эта «игра». За эти две недели она стала частью моей жизни. Я как-то… совершенно забыл о внешнем мире. О школе, о столице, о том, что там происходит. Тут — свои проблемы, радости, невзгоды. Тут каждый день что-то решается. Даже немного жаль, что всё это заканчивается.

Он осёкся. Как назло, в голову снова полезли мысли, которые он старательно гнал от себя все эти дни: о том, что он «клинок». Что летом, снова, отправится с Арчибальдом в твердыню, убивать монстров. А в конечном итоге — охотиться на дичь опаснее любого монстра. На человека. Он мотнул головой, отгоняя это наваждение, и зашагал дальше.

Он ещё какое-то время гулял по лагерю, пока не заметил у дальнего края конюшни одинокий, колеблющийся огонёк фонаря. Подойдя ближе, он увидел Айшу — в доску пьяную, сидящую прямо на земле, привалившись спиной к тюку с сеном. Подле неё валялось несколько пустых бутылок, и она уже заканчивала третью, запевая низким, грудным, чуть заплетающимся голосом:

— Копий и страха знамёна взвились,

Орды с востока к границам несутся.

Долог ли путь? Если жить надоест —

Скачи, но быстрее. Таков твой удел…

— Не отвлекаю? — спросил Питер, присаживаясь рядом.

— О-о, кажись, подоспела кавалерия! — Айша засмеялась собственной шутке, запрокинув голову. — Будешь? — Она протянула ему початую бутылку.

— Не откажусь, — Питер взял бутылку и сделал глоток. Вино было терпким, отдавало дымом и сухими травами.

— Всадник всё ближе, сильнейший здесь — Хан!

Железом правит, его взгляд — как туман.

Удар его стали, кулак из свинца —

Не спрятаться в поле, не скрыться в концах.

Когда он настигнет — не выстоять в сече,

Моравии воины смерти предтечи…

— Никогда не слышал эту песню, — сказал Питер и сделал ещё глоток. Тепло медленно разливалось по телу. — Она… страшная.

— Отец… — Айша запнулась, глядя в темноту расширенными, влажными глазами, — часто мне её пел, когда учил держаться в седле. Ещё в Одоке, до того, как мы перебрались в Каси́р.

— Ты же из Моравии, да? Одок, кажется?

— Да. Из рода обнищавших ханов. — Она горько усмехнулась и провела ладонью по лицу. — А ведь когда-то… Мои предки наводили ужас на всю Ардавию. Их сабли знали в лицо короли, их коней боялись Ардавийские легионы. А теперь… — Она махнула рукой, разливая остатки вина. — Не подумай, я не какая-нибудь сепаратистка, как эти северяне. Просто… упиваюсь своим одиночеством и гордыней. Жалкое зрелище, да?

— Давай споём вместе, — вдруг предложил Питер, сделав ещё один глоток и возвращая бутылку. — Я тоже хочу сбежать подальше от своих мыслей.

Она улыбнулась — печально и благодарно, — и они запели вместе, сперва неуверенно, подстраиваясь друг под друга, а потом всё громче и свободнее. Их голоса — её низкий, грудной, степной и его юношеский, ломкий, но чистый — сплетались, уносясь в ночное небо:

— Пощады не будет, коль битва решена,

Покорённый падёт — вновь растёт орда.

Следуй за Ханом! Мы земли возьмём!

Вершится судьба за его седлом.

Нет пути назад, лишь горизонт,

Орды Хана идут на восход!

— Рождённый в седле, среди диких племён,

Из хаоса, смуты воздвигнулся он.

Не спросит Хан: «Богат ли, знатен?»

Он ценит лишь ярость и взгляд твой пристальный.

Из восточных степей, где ветер поёт,

Великая сила в поход свой идёт.

— Моравии племена сплотил он под стягом,

Чтоб сеять лишь смерть, наречённые врагом.

Бичом для богов он обрушит удар,

Сметая Ардавию в яростный жар!

— Пощады не будет, коль битва решена,

Покорённый падёт — вновь растёт орда.

Следуй за Ханом! Мы земли возьмём!

Врагов его именем мы разобьём!

Нет пути назад, лишь горизонт,

Орды Хана идут на восход!

— Круши и ломай! Пусть стонут они!

Отними всё, что любят, огнём обмани!

Пусть страх убивает их свет и тепло,

Чтоб выжить в седле — убей, сожги дотла!

— Пощады не будет, коль битва решена!

В ряды орды вставай, с нами ты до дна!

Следуй за Ханом! До края земли!

Мы всё, что здесь было, сровнять бы смогли!

Нет пути назад, лишь вечный бой,

Орды Хана встают за тобой…

Последние слова стихли, растворились в ночи. В лагере воцарилась тишина, только фонарь у конюшни тихо потрескивал, отбрасывая на их лица длинные, дрожащие тени.

— Неплохая песня, должен признаться, — заключил Питер, медленно выдыхая.

— Спасибо… — Айша взяла бутылку из его рук, их пальцы на миг соприкоснулись. — Кто знает… Что сулит нам будущее… — Она посмотрела куда-то на север, где за лесами и горами лежал её далёкий, разорванный надвое Эбринис. — Восстания на севере не могут подавить уже десятый год. Империя трещит, а мы сидим тут и играем в солдатиков…

— Я слышал, в Эбринисе в это время очень красиво, — сменил тему Питер.

Айша расхохоталась — коротко, отрывисто, невесело.

— «Эбринис»… Ты бы ещё сказал: «Объединённый престол Ханства Моравия и Шейхства Аббанид». — Она вытерла губы тыльной стороной ладони. — Эбринис — это первое, что перестанет существовать, когда Империи настанут вилы. Как можно было вообще додуматься объединить нас в одно королевство? Два народа, что веками резали друг друга на куски, да ещё и посадив на один трон двух королей разом. Это же бред сумасшедшего… — Она снова усмехнулась, глядя в пустоту. — Но да, ты прав. В это время в Моравии очень красиво.

— Вино кончилось, — сказала она после долгой паузы, переворачивая бутылку горлышком вниз. Её томный, затуманенный взгляд медленно переместился на Питера. — Я, наверное… сильно тебе надоела со своими причитаниями.

— Да нет, ты прекрасная рассказчица, — поспешил опровергнуть её Питер, хотя на душе у него скребли кошки.

— Может… — Айша начала двигаться ближе. Её голос упал почти до шёпота. — Поговорим о чём-то ещё?

— Поговорить я не против. Вся ночь впереди, — осторожно ответил Питер, заметив, как сократилось расстояние между ними.

— Именно… Вся ночь… — она привстала и стала медленно, очень медленно наклоняться к нему. От неё пахло вином, сухой степной полынью и чем-то горьковатым, как миндаль.

Питер опешил. Он смог остановить её, лишь выставив руку на крайне опасном расстоянии — когда её дыхание уже касалось его губ.

— Извини… — проговорил он, тяжело сглатывая. — Но я уже занят. — Он свободной рукой указал на палец, где в свете фонаря блеснуло тонкое, простое кольцо. — Свадьба через несколько недель.

— Жаль, — она отстранилась, и по её лицу скользнуло что-то, что Питер не смог разобрать — не то разочарование, не то облегчение. — Ну, я тогда пойду… Постараюсь найти кого-то «менее занятого».

Питер вздохнул, глядя ей вслед — как она, чуть пошатываясь, удаляется в сторону лагеря. Он просидел ещё несколько минут на тюке с сеном, затем поднялся, заправил выбившуюся из-под кольчуги рубаху и побрёл в свою палатку. Где-то за горизонтом темнело небо, и в его чернильной глубине уже начали гаснуть первые, робкие звёзды. До рассвета оставались считанные часы.

Утром он проснулся от нежного поцелуя — лёгкого, почти невесомого прикосновения тёплых, сухих губ к его лбу. Он непроизвольно улыбнулся, ещё не разлепляя век, и нехотя, словно выныривая из глубокого омута, открыл глаза.

— А я уж думал, снова обольёшь меня водой, — прошептал он осипшим со сна голосом.

— Это был запасной вариант, — усмехнулась Гирда. — Вставай, скоро выдвигаемся.

Питер приподнялся на локте, протёр глаза — и замер. Гирду было почти не узнать. Её лицо покрывали искусно нанесённые багровой краской узоры — изогнутые, угловатые руны, что спускались от переносицы к скулам и исчезали где-то за ушами. Волосы, обычно распущенные или собранные в простой хвост, теперь были переплетены в сложный, тугой узел, из которого выбивались десятки мелких, туго заплетённых косичек. Левая сторона головы была будто нарочно выбрита — короткий ёршик от виска к затылку, — а в сплетения косичек на правой стороне были вставлены простые украшения: костяные бусины, маленькие серебряные колечки и одно тёмное, почти чёрное перо. На поясе у неё висел одноручный топор с хищно изогнутым лезвием, на груди, в поперечных ножнах, покоился длинный кинжал, а за спиной — лук из слоёного дерева и колчан, полный стрел с гусиным оперением. От неё веяло чем-то древним, северным, стихийным, и у Питера на мгновение перехватило дыхание.

— Ты… — он сглотнул. — Береги себя там.

— То же самое могу сказать и тебе, — она улыбнулась, и от этой улыбки её суровое, разрисованное лицо вдруг стало по-детски родным. Она крепко, почти до хруста, обняла его, прижавшись щекой к его плечу. — Не волнуйся. Ребята у меня толковые, а в моей дружине — несколько десятков северян. Я буду чувствовать себя как рыба в воде. Просто представлю, что высаживаюсь на туманный Алинор, рядом — мой клан, а впереди — только длинноухие.

— Я постараюсь, чтобы к этому моменту они уже обратились в бегство, — пообещал Питер, погладив её по спине.

— Что, даже не дашь мне насладиться битвой? — она игриво прищурилась, и в уголках её глаз сверкнули те самые изумрудные искорки, ради которых он был готов на всё.

— Извини, но надеюсь, что да. — Он глупо, совершенно по-мальчишески ухмыльнулся.

— Да направят твоё копьё старые боги, Питер Кормак, — произнесла она низким, почти торжественным голосом, отстраняясь и заглядывая ему в глаза.

— Я думаю, сам Беллиум будет следить за великой девой битвы, Гирдой Лодброк, — ответил он так же серьёзно. — Да направит Афена твои стрелы.

Их губы слились — и ещё с минуту не могли разъединиться, словно каждый из них пытался вложить в этот поцелуй всё, что не успел или не решался сказать. Потом Гирда резко, не открывая глаз, развернулась и зашагала прочь, сквозь лагерь, к реке, где уже покачивались на якорях драккары. Питер смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась в утреннем тумане, стелившемся над водой.

Он глубоко вздохнул, возвращая себя в реальность, и юркнул обратно в палатку. Быстро умылся ледяной водой из походного ведра, оделся и снял с импровизированного манекена — грубо сколоченного деревянного креста — свои доспехи. Воронёная кольчуга тяжело легла на плечи и потянула тело к земле, шлем слегка давил на темя, и он поправил кожаный подшлемник. На поясе он застегнул ножны с кавалерийской саблей, а в районе сердца, на перевязи, закрепил длинный кинжал. И со слегка затуманенным от напряжения разумом отправился к конюшням.

Лагерь гудел, как растревоженный улей. Повсюду — суета, присущая любому утру перед великой битвой. Кто-то завтракал, усевшись прямо на землю возле одного из общих котлов, в полном боевом снаряжении, но с ослабленными лямками доспехов, так что наплечники слегка сползали с плеч. Кто-то точил меч на каменном кругу, и от летящих из-под лезвия искр пахло горелым железом. Кто-то тренировался с деревянным мечом, отрабатывая выпады, и их дыхание вырывалось в холодный воздух белыми облачками. Все куда-то шли, кто-то кричал, ржали лошади, гремело железо, и стоял тот особый, ни с чем не сравнимый оглушительный шум, какой бывает только в военном лагере за час до выступления.

Слева, на внушительной поляне, лучники и лучницы — не меньше сотни — под командованием Кары пускали стрелы по мишеням. Тетивы пели в унисон, стрелы с глухим стуком вонзались в набитые соломой чучела, и Кара, прохаживаясь за спинами стрелков и стрелчих, выкрикивала короткие, отрывистые команды. Правее была река, где возле пришвартованных кораблей суетились воины Гирды — все, как и их предводительница, в лёгких кожаных доспехах, не стеснявших движений и позволявших быстро бегать и ещё быстрее рубить.

На полпути к конюшням его окликнули. Голос доносился из палатки ставки, и принадлежал он Алексу.

— Какой-то ты вялый, братишка! Садись, позавтракай вместе с нами. Гирда пошла тебя будить, а я решил дать тебе отоспаться перед боем, — Алекс слегка толкнул его локтем и подмигнул. — Мы будем следить за ходом боя с небольшого холма. Я стану ездить и отдавать приказы подразделениям, а когда придёт момент — пушу огненную стрелу над рекой. Это будет знак к высадке.

Питер оглядел палатку. Все три лидера были максимально серьёзны. Эдвин стоял над картой, уперев в неё ладони, и что-то сосредоточенно бубнил про себя, то и дело перемещая фигурки и делая пометки углём на полях. Альба ходил из угла в угол, заложив руки за спину, и лишь изредка останавливался, чтобы бросить короткий взгляд на карту. А Тамила тихо, едва шевеля губами, молилась, стоя на коленях перед небольшим дорожным святилищем — крохотным складнем с образами девятерых, перед которым мерцал одинокий огонёк масляной лампадки.

Завтрак был сытным, но без изысков: густая мясная похлёбка с кусочками вяленой баранины и стакан студёной, ломящей зубы воды. Питер, сделав первый глоток, как будто только сейчас окончательно проснулся.

— Я вас не подведу, не беспокойтесь, — сказал он, поднимаясь.

Алекс посмотрел на него долгим, нетипично серьёзным взглядом.

— В тебе, братишка, я сомневаюсь меньше всего. Знал бы ты, как мне самому хочется ворваться в гущу сражения и рубить проклятых наблюдателей, пока не упаду без сил. Я даже немного тебе завидую. — Он положил руку ему на плечо и сжал. — Покажи им там за меня.

На конюшнях его уже ждал Дуглас в полном боевом облачении, с посеревшим от тревоги лицом. Они обменялись крепкими рукопожатиями и обнялись.

— Не видел Роджера? — спросил Питер, оглядываясь.

— С час назад. Он был на ристалище, тренировался перед боем вместе с Гюнтером. Как я понял, они пойдут вперёд клином, максимально защищая фланги. Если всё пойдёт совсем плохо — встанут в круговую оборону. — Дуглас говорил быстро, сбивчиво, и выглядел куда более встревоженным, чем обычно.

— Нервничаешь? — Питер легонько, по-дружески, ударил его ладонью по наплечнику.

— Не знаю… Плохое у меня предчувствие. Мне кажется, в нашем плане есть какая-то дыра, но я не могу понять, какая именно. Как будто мы чего-то не учли, чего-то важного…

— Успокойся. На нашей стороне внезапность, кавалерия, и мы атакуем первыми. Что может пойти не так? — Питер помотал головой, но его собственное сердце забилось чуть быстрее.

Через полчаса после их разговора над лагерем прозвучал низкий, протяжный вой рога. Время вышло. Пора выдвигаться.

Питер сел на своего коня — могучего, закованного в латы жеребца, у которого видны были только мускулистые ноги и диковатые, налитые кровью глаза. Его подразделение в полном составе, впереди пехотной колонны, двинулось к полю боя, а корабли, подняв паруса и выставив вёсла, скрылись за излучиной реки, уходя к месту засады.

Путь занял около часа спокойной, размеренной хотьбы. Ещё издалека, из-за пологого холма, они увидели реющие вражеские знамёна — зелёную змею наблюдателей и чёрного ворона колдунов, — и ветер, трепавший тяжёлую ткань, создавал пугающее ощущение, будто сами знамёна находятся в постоянном, хищном движении. Но то, что Питер увидел, когда его конница наконец вышла на гребень возвышенности, встревожило его в наивысшей степени.

Кавалерии у врага не было вовсе. Ни единого всадника. Зато перед Питером, на дальнем конце поля, развернулась огромная, ощетинившаяся линия пехоты. Длиннющие — не меньше пяти метров в длину — копья торчали вперёд, образуя непроницаемую, смертоносную изгородь, прикрытую стеной высоких прямоугольных щитов, сомкнутых так плотно, что лиц противников не было видно совершенно. Ни щёлки, ни бреши.

— Они знали… — только и смог выдавить из себя Дуглас побелевшими губами. — Они знали, что мы приведём кавалерию.

— Очень похоже на фалангу, — медленно проговорил Питер, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Такие построения были в Древней Греции, если тебе это о чём-то говорит.

— Я слышал, что такие построения очень любят в Офрале. Говорят, они невероятно эффективны в обороне горных перевалов.

Войска были выстроены широкой, охватывающей дугой, за которой, очевидно, укрывались лучники. На самой опушке леса, за спинами вражеских копейщиков, уже чернели плотно вросшие в землю вековые деревья — отступать колдунам было некуда, да они и не собирались. А на холме, чуть левее, вокруг которого темнел частокол из свежевбитых кольев, стояли в развевающихся на ветру мантиях парни и девушки — боевые маги, грозным, немигающим взглядом смотревшие в их сторону.

— Нам невыгодно идти на них первыми, — заключил Питер. — Это будет самоубийство.

— Придётся, — Дуглас облизал сухие губы. — Мы объявили им войну. Мы и должны атаковать.

Питер остановил свои войска на середине поля, подняв вверх правую руку. За его спиной пятьдесят всадников замерли как вкопанные. Он развернулся в седле на девяносто градусов и, понизив голос, быстро заговорил:

— План меняется. Мы атакуем плотным кулаком в самом центре, пробиваем себе выход изнутри, а затем расходимся в две стороны, как раскрывающийся цветок. Задача — смять их копейщиков так, чтобы они не смогли развернуть свои пики.

Лица его воинов были скрыты глухими шлемами, но по тому, как они оглядывались друг на друга, по их нервным, дёрганым жестам, по тому, как тяжело вздымались и опускались стальные нагрудники, было ясно: они нервничают ничуть не меньше своего командира.

В этот момент к ним, вздымая копытами комья сырой земли, прискакал Алекс. Конь под ним, взмыленный и храпящий, плясал на месте, но он осадил его одним движением.

— Надеюсь, у вас уже есть новый план, — бросил он, переводя дыхание.

Питер кивнул.

— Вся надежда теперь на десант. — Алекс похлопал его по спине и заглянул в глаза. — Прошу тебя, не надо геройствовать. Тут уже неуместно выражение «до свадьбы доживёт» — она у тебя через неделю. — Он задержал на нём взгляд на секунду, потом хлопнул ещё раз по наплечнику и поскакал назад, к командному холму.

В этот самый миг вражеская дуга медленно, со скрипом кожи и лязгом металла, разошлась в две стороны, и из образовавшегося проёма выехал огромный всадник. Он был закован в сталь с головы до пят так, что не было видно ни единого сантиметра кожи. Даже на его коне, покрытом длинным кольчужным одеялом, звенело железо. Воин был раза в полтора крупнее Гюнтера — настоящая гора из мяса и стали.

Питер сразу понял, кто это. Такую фигуру забыть было невозможно. Каждый, кто хоть раз видел «Скалу» в школьном коридоре, запоминал его навсегда.

— «Скала», — произнёс Питер одними губами, сам себе.

Всадник выехал на несколько метров вперёд и поднял своё копьё, направив его двумя руками прямо в сторону Питера. Жест был красноречивее любых слов.

— Он вызывает меня на бой.

— Не соглашайся! — тут же вскинулся Дуглас, хватая его за плечо. — Он тебя сметёт, как былинку!

Питер молча повернулся к своему оруженосцу — безусому первокурснику, дрожавшими руками державшему его пику.

— Дай мне моё копьё.

Он вложил саблю в ножны и принял древко. Дуглас, понимая, что спорить бесполезно, стиснул зубы и проговорил:

— Да хранят тебя девятеро. Да направит твоё копьё Беллиум.

— Что ж, — Питер посмотрел в небо и криво ухмыльнулся, — значит, до свадьбы не заживёт. — И уже про себя, одними мыслями, добавил: «Беллиум, если я твой союзник — да направь моё копьё».

Как только парень вложил пику в его ладонь, Питер выехал на несколько метров вперёд и сделал точно такой же знак, что и его противник: вскинул копьё и указал им на врага, показывая полную готовность к смертельному поединку.

В следующую секунду они оба сорвались с места.

Они рванулись навстречу друг другу — два всадника, две стальные молнии, летящие через поле. В этот миг в голове у Питера, словно кинолента, пролетела вся его жизнь. Он увидел себя, двенадцатилетнего мальчишку, впервые очутившегося в новом, незнакомом, пугающем мире. Увидел, как познакомился с Гирдой, уступив ей место возле бочонка с соком, и как она впервые ему улыбнулась. Услышал обрывки слов заговорщиков и увидел ту самую тёмную фигуру, выходящую из тени гостиной. Увидел перекосившееся лицо стража, когда лезвие его клинка вошло ему в шею, и заброшенную крепость в горах, и мерзкого упыря, выходящего из логова. Почувствовал ту невыносимую боль от мутации, что свернула его тело в узел. И увидел он себя, по колено в снегу, делающего Гирде предложение у стен Асхаина.

А потом всё исчезло. Раздался дикий, разрывающий барабанные перепонки скрежет металла, и его щит разлетелся в клочья, а рука, державшая его, отлетела в сторону. В тот же миг звериный, утробный ор огласил поле — это «Скала», получив точный, сокрушительный удар в грудь, вылетел из седла и улетел на несколько метров назад, рухнув на землю с таким грохотом, будто обрушилась крепостная башня.

Ещё секунда — и Питер, не успев даже осознать, что жив, на полном скаку врезается в фалангу противника. Остатки щита слетают с руки и разбиваются о чей-то шлем, конь с диким, пронзительным визгом сбрасывает его, и он летит вперёд, кубарем, через головы изумлённых врагов, опрокидывая их своим телом. Он чувствует, как левая нога перестаёт его слушаться — видимо, её задело копьём, то ли «Скалы», то ли одного из пехотинцев, — но думать об этом сейчас нельзя. Некогда.

Он обнажает саблю и как бешенный зверь начинает прорубать себе путь назад, через спины вражеских пехотинцев, которые из-за своих длиннющих, неповоротливых копий не в состоянии дать ему ни малейшего отпора. Несколько стрел со свистом впиваются прямо в кольчугу, рвут стальные кольца и, ненадолго застряв в них, падают на землю. В это же время он слышит оглушительные крики своих товарищей: его всадники, воодушевлённые победой своего командира над исполином, самоотверженно, с разгона врезаются в ощетинившуюся фалангу. Некоторое время она держится, но затем он видит краем глаза, как лошади топчут ряды вражеской пехоты изнутри, как мечутся и кричат наблюдатели, как его воины, сброшенные с коней, продолжают рубиться в самой гуще, пробивая себе путь назад.

В этот образовавшийся проём и выскальзывает Питер, хромая и волоча левую ногу. Едва он выходит из фаланги, то видит: их пехота уже в нескольких метрах от концов вражеских копий. В эту же секунду он слышит множество высоких, пронзительных свистков, и в землю прямо у него под ногами вонзается ливень союзных стрел. Он, как может, ковыляет в сторону своих, крича: «Свои! Свои!» — хотя за лязгом металла, свистом стрел и многоголосыми криками его почти не слышно.

Союзные пехотинцы в этот момент остановились и начали закидывать во вражеские ряды пилумы — тяжёлые метательные копья, некоторые из которых пролетали над щитами и настигали свои цели. Щиты перед Питером раздвинулись, и внутрь, в образовавшуюся брешь, его втащил Роджер, рядом с которым, плечом к плечу, стояли Гюнтер и другие бойцы.

— А ты живучий, друг, — проговорил Роджер с бледной, но тёплой улыбкой.

В эту же самую секунду в союзного бойца рядом с ними попала вражеская стрела. Воин глухо вскрикнул и осел.

— Черепаха! — заорал Гюнтер, перекрывая шум.

Питер подхватил щит раненого и встал на его место, а самого бойца подхватили и оттащили в задние ряды. Сплошная стена щитов сомкнулась над головой, и Питер слышал, как стрелы бьются о дерево — глухо, но настойчиво, — в надежде пробиться. Это продолжалось несколько минут, показавшихся вечностью, а потом они услышали, как вражеская фаланга, гремя и скрежеща, медленно двинулась на них.

— Стена щитов! В два ряда! — рявкнул Гюнтер.

Резко стало тесно: в спины им дышали союзные бойцы, и строй уплотнился.

— Давайте, народ, как на тренировке! — крикнул он. — Открыться! — Щиты расступились, бойцы с задних рядов рванулись вперёд, хватаясь за вражеские копья и вытягивая противников на себя. Несколько колдунов с воплями полетели в самую гущу, где с ними тут же разделались.

— Сомкнуть ряды!

Они успели провести ещё несколько подобных манёвров — вылазок, — но их было в подавляющем меньшинстве. Враг смыкался вокруг, охватывая их с флангов, сжимая кольцо всё туже.

— Нас окружают! — крикнул Роджер.

— Круговая оборона! В два ряда! — гаркнул Гюнтер.

Они стали образовывать кольцо. Длиннющие вражеские копья проникали сквозь щели между щитами и находили цели в задних рядах. Кто-то вскрикивал, кто-то падал, и его тут же затаптывали или выволакивали из строя санитары.

— Держать строй! — орал Гюнтер. — Открылись!

Они держались как могли, но с каждой секундой их становилось всё меньше, и всё труднее было удерживать оборону. Круг сужался. Они уже стояли практически спиной к спине с союзниками с противоположной стороны, плечо к плечу, щит к щиту. В какой-то момент у Питера стало мутнеть в глазах — видимо, из-за раны в ноге и из-за затруднённости дыхания в спёртом воздухе полного окружения.

Последнее, что он услышал, перед тем как провалиться в темноту, — это дикие, многоголосые, торжествующие крики «Ура-а-а!», доносившиеся откуда-то из-за спин врагов, с реки. А потом мир перевернулся, стал мягким и чёрным, и Питер рухнул на землю, выронив саблю из разжавшихся, обессиленных пальцев.

Снова это тёмно-синее пространство — бескрайнее, безмолвное, наполненное той особой, звенящей тишиной, какая бывает только под толщей воды. И снова он бредёт по глади, сухой и твёрдой, как отполированное стекло, отражающей несуществующие звёзды. Впереди, в молочной дымке, проступили знакомые очертания: огромный зал, чей потолок терялся где-то в вышине, крытый почерневшими от времени балками, и длинный деревянный стол, за которым в гордом одиночестве, раскинувшись на резном троне, восседал громадный — метра три ростом, не меньше — Беллиум. Он шумно, с нескрываемым удовольствием уплетал баранью ногу, разрывая мясо крепкими, желтоватыми зубами.

— Я что, умер? — хрипло спросил Питер, делая шаг вперёд. Его голос прозвучал глухо, словно сквозь вату.

Беллиум обернулся, не выпуская кости из рук, вытер засаленный рот рукавом и хохотнул — низко, раскатисто, как далёкий гром.

— Нет. Хотя всех воинов, павших с оружием в руках, я забираю в свой план мироздания на вечный пир, но не сегодня. Ты лежишь в своей комнате, в гостевом доме, и восстанавливаешь силы. Живой. Почти целый.

— А бой? Мы победили? — Питер шагнул ближе к столу, не сводя глаз с божества.

— О да, вы выиграли! — прогрохотал Беллиум и одобрительно стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули кубки. — Давно я не видел такого зрелища. Кто бы мог подумать, что детишки сумеют устроить мне представление лучше, чем даже зеленокожие. У них нет никакой фантазии: просто рваться вперёд с рубачами наперевес или верхом на своих боевых гнаулерах — и всё. Сплошная мясорубка, никакой интриги. А тут… Такой накал, такая драма. Жаль, что вы сражались на ненастоящем оружии, без заточки. Многие из вас уже могли бы вечно пировать в этом самом зале. Ну, точнее, — он хитро прищурился, — в его достоверной, полноценной копии, а не в этом временном отражении.

— А Гирда, ребята — как они? — перебил божество Питер.

— С твоей невестой и друзьями тоже всё хорошо. Они сейчас рядом, у твоей постели. Ждут, когда ты очнёшься.

— Так разбуди меня! Я хочу их увидеть.

— Ещё слишком рано, — Беллиум покачал головой и отбросил обглоданную кость куда-то в тень. — Твоему хрупкому людскому телу нужно больше времени, чтобы восстановиться. Я не Афена, чтобы мгновенно залечивать раны одним прикосновением. Но у меня есть для тебя подарок. Я покажу тебе, как закончился этот бой — от лица твоих друзей. Это будет похоже на сон, но ты будешь чувствовать, видеть и мыслить в точности как они в тот самый момент. Присаживайся. — Он протянул Питеру массивный, украшенный резьбой кубок, от которого пахло пряным, густым вином.

Питер с недоверием принял чашу, опустился на лавку рядом с Беллиумом и, зажмурившись, сделал глоток.

Мир перед его глазами пошёл рябью, закружился и рассыпался на тысячи осколков, а когда собрался вновь, Питер уже не был Питером.

---

Где же сигнал… Чувствую, плохи у них дела. Надо выдвигаться, немедленно.

Гирда стояла на носу драккара, вцепившись пальцами в борт так, что побелели костяшки. Лёгкий кожаный доспех, намокший от речных брызг, облепил её плечи; топор на поясе нетерпеливо подрагивал в такт её шагам. В голове у неё было смятение — густое, липкое, — и некая капля страха, холодного и отрезвляющего, затаившаяся где-то под сердцем. Страх за своих друзей. За Роджера, который наверняка сейчас где-то в самой гуще. За Питера. За всех.

— Терпения, сестра, — раздался за спиной голос Рандви. — Мы должны придерживаться плана, иначе всё может плохо кончиться. Я уверена, что в ставке всё под контролем.

— А если всё пошло не по плану? Если мы сейчас сидим здесь, а их там, — она осёклась и подняла взгляд в небо.

В этот самый миг в солнечных лучах, пробивающихся сквозь кроны прибрежных деревьев, прочертила огненную дугу стрела. Объятая пламенем, она пролетела над рекой и вонзилась в землю в десятке метров от их корабля, зашипев, коснувшись влажной травы.

— Сигнал! — выдохнула Гирда, и её сердце забилось где-то у горла. — Паруса поднять! Выдвигаемся! — закричала она, и её голос разнёсся над водой.

Через несколько мучительно долгих минут их корабли вышли из-за крон густых деревьев, выстилавших берег. То, что она увидела, ввергло её в ужас. Остатки отчаянно сражающейся союзной пехоты в полном окружении, прижатые спиной к спине, как загнанные звери, которых забавы ради закалывают длинными копьями. Союзные лучники, расстреляв все стрелы, с обнажёнными мечами бежали в самоотверженную, почти самоубийственную атаку.

— Наши в беде! Мы их последняя надежда! В атаку!

Не успел корабль окончательно уткнуться носом в илистый берег, как она выпрыгнула за борт и оказалась по колено в ледяной воде. Сдёрнув щит с борта драккара, она ринулась вперёд, вздымая фонтаны брызг. Её воины не отставали. Прикрываясь щитами от редких, запоздалых стрел, она первой приблизилась к не ожидавшим такого неповоротливым вражеским построениям и принялась рубить их своим топором направо и налево, врубаясь в живую плоть фаланги, как лесоруб в сухостой.

---

Видение сменилось. Теперь он смотрел на мир другими глазами.

Зачем я только вызвалась на эту авантюру? Может, я и правда завела нас в глухую чащу?

Иви пробиралась сквозь густой, влажный лес, чувствуя, как сомнения грызут её изнутри. За её спиной, стараясь не шуметь, шли несколько девушек в кристально белых, ниспадающих одеждах, подпоясанных простыми верёвками. Магоборки Тамилы. Они то и дело переглядывались, и в их глазах Иви читала тот же немой вопрос.

— Иви, — тихо обратилась к ней одна из них, с веснушчатым, совсем юным лицом, — мы точно не заблудились в этом лесу?

— Я так не думаю, — ответила Иви, но про себя подумала: «Зачем я только вызвалась на эту авантюру?»

— Тогда где мы? — не унималась девушка.

— Мы…

В этот момент где-то вдалеке содрогнулась земля — глухо, мощно, словно великан ударил в барабан. Иви замерла, прислушиваясь, и на её лице проступило выражение мрачного облегчения.

— Мы почти на месте.

Выйдя из леса на опушку, девушки увидели то, отчего кровь застыла в жилах. Союзная конница, в полном составе, подлетела на несколько метров в воздух — кони и всадники взмыли, как тряпичные куклы, — а земля под ними разрывалась на части, оставляя на своём месте глубокую воронку, как от попадания миномётного снаряда. К ним спиной, на самой вершине скалы, стояло несколько десятков магов в развевающихся фиолетовых мантиях. Они, направив свои палочки вперёд, проговаривали заклинания одно за другим, а затем, пошатнувшись от избытка сил, делали передышку в несколько минут, тяжело опираясь на посохи.

— Дальше мы сами, подруга, — тихо, но твёрдо сказала старшая из магоборок. — Остальное оставь нам.

Девушки бесшумно поднялись по откосу и освистали колдунов, выкрикнув несколько звонких, отборных ругательств. Те, в полном недоумении, резко обернулись.

— Волтара! — крикнул один из магов, вскидывая палочку и целясь в добродетельницу.

Та лишь небрежно, словно отгоняя муху, махнула рукой. Мага отбросило на несколько метров назад, он пролетел над землёй и врезался в частокол.

— Ралузис! — выкрикнул второй, и магическая струя, вырвавшаяся из его палочки, мгновенно развернулась в воздухе, ударив сотворившего её в грудь. Тот упал плашмя, даже не успев вскрикнуть.

Девушки слаженно, как на тренировке, одной рукой взялись за кристаллы, висящие у каждой на шее, а вторую вытянули вперёд, сжимая ладони в кулаки. Палочки вражеских магов начали стремительно накаляться — сперва покраснели, потом засветились алым, — и их владельцы с воплями принялись бросать оружие наземь. Некоторые в отчаянии похватались за кинжалы и ринулись в рукопашный бой, в том числе и архимаг, который, скрипя зубами и сжав левой рукой кристалл-накопитель, сопротивлялся действию губительных чар до последнего. Но девушки, не дрогнув, достали короткие дубинки и, грациозно, почти танцевально уклоняясь от каждого отчаянного выпада, бескровно устранили всех, кто оказал сопротивление.

---

Питер открыл глаза, резко помотал головой, прогоняя остатки чужого сознания, и обнаружил, что кубок в его руке пуст. По вкусовым ощущениям это было вино — густое, пряное, согревающее, — но он не помнил, как допил его.

— Это было… необычно, — выдохнул он.

— Всегда пожалуйста, — расхохотался Беллиум и, ухватив с блюда целиком козий окорок, поглотил его в один присест. — Теперь о делах. Ты недавно нашёл один очень интересный меч, не так ли?

— Зачем спрашивать, если ты и так всё знаешь, — Питер нахмурился.

— А ты смышлёный, — божество усмехнулось, и его глаза сверкнули жёлтым, звериным блеском. — Ну и что же поведала тебе эта говорящая железяка?

— Не много. Большинство мне пришлось додумывать самому. — Питер на мгновение задумался, вспоминая слова Менниза. — «Ты нас видишь такими только потому, что мы этого хотим», — так, кажется, выразился Менниз, когда мы встретились впервые.

— Ты действительно умён не по годам. Он в тебе не ошибся. Давай, закончи мысль. По твоим глазам видно, что ты прямо сгораешь от нетерпения — и даже доли страха.

Питер глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— «Совет из девяти самых видных эльфийских старейшин смог разорвать души старых богов на части и запереть их в сосудах, а также забрать себе часть их силы».

— Ладно, — Беллиум откинулся на спинку трона и медленно, торжественно кивнул. — Пора снять маски.

Прямо перед глазами Питера огромная фигура — исполинских размеров, но всё же человеческая — начала преображаться. Мускулистые плечи сузились, грубая, обветренная кожа разгладилась, приобретая бледный, алебастровый оттенок, а чёрные волосы засветились серебром. Через мгновение перед ним сидел белоснежный, утончённый эльф в таких же сияющих доспехах.

— Не так нас рисуют в ваших учебниках, да? — Беллиум обвёл рукой себя. — Такой, зеленокожей и смуглой, мою расу сделало многовековое изгнание на мрачном острове. Но мне их совершенно не жалко. — Он хмыкнул. — Забавно, да? Ваш народ поклоняется некогда побеждённым созданиям, которых они по сей век терроризируют на севере. Впрочем, северяне сохранили верность «истинным богам». — На этом слове он усмехнулся с таким сарказмом, что у Питера мороз пробежал по коже. — Хотя «их», как единой сущности, давно уже нет. Разорванные души, запертые в сосудах… люди, оставшиеся на севере, были когда-то нашими рабами, захваченными в войнах. Единственные свидетели старого культа из вашей расы. Что касается нас… мы предпочли быть с победителями.

Он подался вперёд, уперев локти в колени.

— Видишь ли, от этих предателей — старых богов — мы унаследовали только их чертоги и бессмертие. Всю остальную, истинную их мощь нам пришлось запереть в бесконечных лабиринтах — таких, как твой меч, например. В своей смертной жизни я был блестящим воином, мастером танца клинка, первым мечом императора. А что осталось от неё? — Он скривился. — Один паршивый город и куча никчёмных сородичей, которые предпочли бежать, а не сражаться. Тогда мы и принесли нашим «богам» самую большую жертву за всё существование мироздания. Они предложили нам свой величайший дар — магию крови. Столь тёмную и мерзкую, что мы все содрогнулись. Но другого выбора у нас не было.

Он замолчал, глядя в пустоту, и Питер почувствовал, как температура в зале, кажется, упала на несколько градусов.

— Первым был император, — продолжил Беллиум глухо. — Мы, его совет, долго отговаривали его, но он был непреклонен. Его живое сердце вырезали из тела прямо на капище, под звёздами, и погрузили в священное древо — самое старое в роще Кин. Дерево ожило. Вырвало многометровые корни из земли, от чего содрогнулась земля на много лиг вокруг. Ветки извивались, как конечности без костей, а возле кроны прорисовалось нечто, напоминающее лицо: один глаз больше другого, рот искривлён в вечной, леденящей душу ухмылке. Но душа… от неё не осталось ничего. Дерево не могло говорить или хоть как-то проявлять эмоции. Оно просто… стояло и смотрело. Я первый крикнул, что это безумие. В ответ меня попытались схватить, как и других несогласных старейшин.

Он тяжело вздохнул.

— Вскоре священные деревья в роще закончились. Тогда сердца начали вынимать из тел, насквозь протыкать шипами, мумифицировать в травах и маслах и вставлять обратно в грудь. Живой превращался в ходячий труп, умеющий махать мечом, но не более. Конечно, мы были не одни, над кем возвысился здравый смысл. Мы прятались в ледяных пещерах и изучали старые книги, а наши лучшие маги ставили самые смелые эксперименты на добровольцах. Наконец, мы поняли, как их можно победить. Мы выманили старых богов на бой — в их смертных телах, собранных из трупов и плоти павших воинов, — и раскололи их души, а сами вознеслись. Все творения магии крови рухнули замертво в один миг, а остатки нашей некогда великой расы уплыли на Алинор — туда, где их потомки гниют и ныне.

Питер слушал это с замиранием в сердце. Он не моргал и почти не дышал. Ему потребовалось ещё некоторое время, чтобы просто переварить всю эту информацию, осознать её чудовищный, многослойный масштаб.

— Так… что же вы от меня хотите? — наконец выдавил он.

— Когда придёт время, ты должен будешь разрушить сосуды, чтобы их обитатели навсегда отправились в небытие, — просто, буднично, словно речь шла о прополке грядки, ответил Беллиум.

— Я… но как?

— Всему своё время, Питер Кормак. — Беллиум поднялся во весь свой трёхметровый — снова человеческий, воинский — рост. — И ещё кое-что… когда будешь проезжать мимо неестественно стоящего дерева… кинь в него монетку.

Он уже начал таять, распадаться на клочья тумана, когда Питер, почти закричав, бросил ему вслед:

— Стой! Это ты направил моё копьё?

В этот момент он очнулся. Сознание возвращалось рывками, болезненными и липкими, словно его вытаскивали из глубокого черного ила за волосы. На груди лежала давящая повязка, стесняющая дыхание, заставляющая каждый вдох отдаваться неприятным покалыванием в сломанных ребрах. В комнате пахло травами, спиртовой настойкой и тем особенным, пыльным запахом, какой бывает в комнатах, где долго лежит больной.

Он до сих пор не мог в себя прийти после услышанного там, на границе забытья, где с ним говорил сам бог войны. Конечно, примерно такими и были его догадки, с самого начала, еще до того, как Беллиум снизошел до разговора. Бог лишь подтвердил их, отчеканил истину своим рокочущим, как горный обвал, голосом, но Питеру до дрожи в пальцах не хотелось в это верить. Как так получилось, что он, обычный мальчишка, еще вчера бегавший с Алексом по дождливым улицам Чикаго, встрял сначала в противостояние двух могущественных организаций, Клинков и Коронеров, а затем и высших сил? Тех самых, чьи имена шепотом произносят в храмах, чьи лики вырезаны на древних обелисках. Ему этого совершенно не хотелось. В своем юном возрасте он уже отчетливо, до холодного комка в животе, понимал, что из этой истории он победителем точно не выйдет, потому что сейчас, на этой доске, он только маленькая пешка, деревянная фигурка, на которую у «игроков» есть свой, недоступный ему в понимании замысел. Он нужен им для чего-то, но никто не скажет, для чего именно. Его просто двигают по клеткам, жертвуя другие фигуры.

Он долго об этом думал, глядя в белый потолок, по которому от окна ползли длинные, косые тени. О том, почему Годрик, их профессор, который учил его ставить блок и делать ложный выпад, искал этот проклятый меч по заданию Ордена. О словах самого меча. О словах Беллиума, который говорил о битве и славе, Менниза, что витиевато рассуждал о выгоде и знании, Инсидая, чья улыбка была острее клинка, Кариты и Афены. Они все, великие и ужасные, стараются казаться ему друзьями, заботливыми наставниками. Но он-то чувствовал фальшь. Они набивают себе цену, играют роли, чтобы в нужный, решающий момент, когда его поставят перед выбором, от которого будет зависеть все, он не смог сказать им «нет».

Неизвестно, сколько времени он провел, погрузившись в эти невеселые мысли, сколько раз прокрутил в голове одни и те же диалоги, но из тягучих размышлений его выдернул резкий, скрипучий звук открывающейся двери. Петли жалобно взвизгнули, и в комнату, впуская за собой шум и свет, зашла его мать.

— Ты очнулся, — ее лицо, до этого усталое и осунувшееся, мгновенно расцвело в улыбке, морщинки у глаз собрались лучиками, а в голосе послышалось нескрываемое облегчение. — Лежи спокойно, я распоряжусь, чтобы тебе принесли еду. Свежий бульон и хлеб. Ты, должно быть, ужасно голоден.

Из-за двери, оставшейся приоткрытой, доносился настоящий гам. Стук молотков, чьи-то громкие, отдающие эхом распоряжения, смех, звон посуды и топот множества ног, словно весь дом превратился в растревоженный улей.

— Что там происходит? — спросил Питер, слегка приподнимая голову с подушки и морщась от боли в ребрах.

— Гости… Готовятся к свадьбе. Вернее, к свадьбам, — поправилась она, поправляя сбившееся одеяло. — Идут активные приготовления к церемонии. Почти все уже приехали. Родители Роджера, семейство Шелкби, даже твой дядя из Речных земель. Поместье забито под завязку.

— Сколько же я спал… — выдохнул он, чувствуя, как от этой мысли пересыхает в горле. Целая неделя, пока мир за окном жил, дышал и готовился к празднику, выпала из его жизни черным провалом.

— Неделю, — подтвердила мать, и улыбка на мгновение погасла, сменившись тенью пережитого страха. — Мы уже боялись, что придется переносить церемонию. Твой отец не отходил от двери, а я… Впрочем, теперь все позади. Она уже через несколько дней. Так что лежи и набирайся сил.

— Я уже в полном порядке, — упрямо заявил Питер, решительно сел, а затем и встал с кровати. Босые ноги коснулись холодного, выскобленного добела деревянного пола. Это простое ощущение вернуло его к реальности лучше всяких зелий.

— Это решит доктор, — строго, но без обычного металла в голосе, сказала мать. — Еще есть время. Лежи, не беспокойся. Я пойду всех обрадую, они с ума сходят от беспокойства. У тебя сейчас, от наплыва посетителей, голова кругом пойдет.

Так и случилось. Не прошло и минуты, как дверь с грохотом распахнулась снова. Первой в комнату влетела Гирда. Она была в легком синем весеннем платье, которое развевалось от ее стремительных движений, открывая край изящных туфель, и с разбегу бросилась ему на шею. Ее волосы пахли лавандой, а объятия были крепкими и отчаянными.

— Тише, тише! — прохрипел он. — Ты не забыла, что у меня сломано ребро?

— Прости! — она тут же отстранилась, ее щеки залил румянец. — Я так за тебя переживала. Все эти дни… Алекс слишком поздно отдал сигнал. Мы бежали к вам через все поле, но когда подоспели, от ваших рядов мало что осталось. Только искореженные доспехи и…

— Не вини его, — мягко перебил ее Питер. — Он сделал, что мог. Главное, что мы победили, и все живы. Остальное — неважно.

— Вот, выпей это, — Гирда, спохватившись, сунула ему в руки небольшой хрустальный флакон с мутной, желтоватой жидкостью, в которой плавали крошечные золотистые искорки. — Арчибальд сказал, что это особенное зелье, оно поможет тебе быстрее встать на ноги. Предупреждал, что для обычных людей оно губительно, выжигает внутренности, но для вас, с вашей… особенностью, это своего рода исцеляющий эликсир. «Феникс»

Питер недоверчиво похмурился, разглядывая флакон на свет, но спорить не было сил. Он зажмурился и залпом выпил вязкую жижу. На удивление, она оказалась почти безвкусной, разве что, в самом конце, немного отдавала спиртом и чем-то неуловимо металлическим, как кровь. По телу тут же разлилось приятное, согревающее тепло, притупляя боль в ребрах.

Вслед за Гирдой в комнату, шумно переговариваясь, зашли и все его друзья. Некоторые, в том числе и Дуглас, тоже щеголяли свежими боевыми ранениями. Рука его висела на перевязи, а под правым глазом красовался огромный, переливающийся от фиолетового к желтому синяк.

— Дружище! — Дуглас, забыв о всяком этикете, шагнул к кровати. — Я потерял тебя в пылу битвы, думал, все, конец. Как ты? Вид у тебя, надо сказать, тот еще.

— Копье вонзилось в мою ногу, — объяснил Питер, кивая на забинтованную конечность. — Пика одного из фалангистов. Я перелетел через их ряды и на адреналине пробивался к нашим.

— Мы сделали все, что в наших силах, — вступил в разговор Роджер, и его голос прозвучал непривычно серьезно. — Ты тоже внес свой вклад, Питер. Без тебя мы бы не продержались так долго.

Самого Роджера было не узнать. Он стоял, неестественно выпрямившись, облаченный в строгий костюм из дорогой хлопковой ткани серого цвета, белоснежную рубашку и аккуратно завязанный галстук. Рядом с ним, держа его под руку, стояла Рандви, в таком же по фасону платье, как и у сестры, только не синем, а ярко-оранжевом, под цвет ее огненных, заплетенных в сложную косу волос. Роджер был в этом костюме, как будто не в своей тарелке, то и дело поправляя воротничок и явно мечтая оказаться в своей привычной, простой одежде.

— Хороший костюм, дружище, — подметил Питер и улыбнулся, радуясь возможности хоть на секунду отвлечься от мрачных мыслей.

— Подарок на свадьбу от твоих родителей, — он смущенно улыбнулся в ответ, и эта знакомая улыбка сразу сделала его прежним Роджером. — Боюсь представить, сколько это стоило. Надо будет сказать им еще раз спасибо. Я уже говорил, кажется, раз сто, но все равно мало.

После, когда все радостные голоса и смех стихли, а Гирда, уходя, ободряюще сжала его ладонь, когда посетители, наконец, оставили его отдыхать, а в воздухе еще витал аромат ее духов, в комнату тихо, почти неслышно, зашел отец. Он плотно притворил за собой дверь, и в комнате сразу стало как-то тише и спокойнее.

— Мать сказала, ты снова рвешься в бой? — спросил он, и в его обычно суровом, словно высеченном из камня лице что-то дрогнуло. Он немного улыбнулся, лишь уголками губ, что для него было совершенно нехарактерно. — Одолел в честном бою, один на один, сына лорда Сурового Предела. Отомстил за друга. Это был славный удар, мне рассказывали…

— Я думал, после того, что было на турнире, этого гада посадят в темницу, — с горечью выплюнул Питер. — Судьи же все видели!

— Герцог Аррен — самый могущественный вассал королевства, его армия прикрывает наши северные границы, — отец устало опустился в кресло рядом с кроватью, и в его голосе послышалась вековая усталость. — Я не виню ее величество. Страна и так переживает не лучшие времена, мятежи, заговоры. Провоцировать еще и вооруженный конфликт с целым герцогством внутри державы было бы безумием. Ты тоже должен ее понять, Питер. Корона — это тяжелый груз.

— Как у вас дела? — неожиданно для самого себя спросил Питер, переводя разговор с политики на семью. Похоже, этот вопрос отца немного удивил. Он откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел в темнеющее окно.

— У нас… да все буднично, — пожал он плечами. — Все тот же дождливый Чикаго, серое небо, запах бензина и мокрого асфальта, и все тот же шпионаж, бумаги, шифровки, бесконечные отчеты. Ну, хотя бы в отпуске, здесь, могу немного позабыть о работе. Вспомнить, что есть другой мир, с чистым небом и запахом луговых трав.

— Чикаго… — эхом повторил Питер, и перед его мысленным взором на мгновение возникли знакомые очертания небоскребов, шум надземки и витрина книжного магазина на углу их улицы. — Я уже начал забывать, как он выглядит.

— Неужели тут хуже, чем там? — отец с интересом взглянул на него исподлобья, и в его темных глазах промелькнула искра любопытства.

— Нет, — мотнул головой Питер. — Здесь красивее. И люди... настоящие. Просто там… было спокойнее. Там не надо было каждую минуту ждать удара в спину.

— Спокойная жизнь, — глубокомысленно изрек отец и снова улыбнулся, на этот раз шире и теплее, — нужна только старикам, таким как я. Мне уже не нужны приключения и сражения, меня греют воспоминания. Но в твоем возрасте… Смотря на вас с братом, я вижу свое отражение, каким я был двадцать лет назад. Я не рассказывал тебе, как познакомился с твоей матерью?

— Нет, — глаза Питера загорелись неподдельным интересом. Он даже приподнялся на локтях, забыв о повязке.

— Это был четвертый курс, — начал отец, и его голос приобрел ту мягкую, мечтательную интонацию, какой сын никогда раньше не слышал. — Я уже год был налетчиком нашей сборной. Звездой, между прочим. Как и у твоего брата, у меня было множество друзей и подружек, которым я время от времени оказывал знаки внимания, кружил девчонкам головы. Молодость, она такая, глупая и безбашенная. А потом меня еще и сделали капитаном команды, что окончательно вскружило мне голову. Мне везде хотелось быть первым, чуть что — сразу же вызывал на дуэль косо посмотревшего в мою сторону парня. В бою на мечах я тоже показывал высший класс. Я знал все финты, все ложные замахи и мастерски их выполнял. Был невыносим, словом. Помню, в тот день, в конце осени, у меня было особенно поганое настроение, получил выговор от декана, кстати это был еще не седой Арчибальд. Я рыскал по коридорам, искал, на кого бы выплеснуть накопившуюся злость. Мне подвернулся какой-то парень в очках, который в руках нес целую гору книг до самого подбородка. Типичный Знаток. Я нарочно, совершенно сознательно, толкнул его плечом, да так сильно, что он с грохотом упал и выронил все свои книги прямо в лужу, кажется, натекшую с чьих-то сапог. Я что-то презрительно крикнул ему и уже довольный, чувствуя отвратительное удовлетворение, разворачиваюсь, чтобы пойти дальше, насвистывая. И тут меня окрикивает звонкий, дрожащий от гнева женский голос. «Как тебе не стыдно! Строишь из себя непойми кого, а сам полнейший слабак, который обижает только слабых!» Это была твоя мать. Добродетельница с первого курса. Я замер, как вкопанный, и медленно обернулся. Она стояла, сжав кулачки, и смотрела на меня с такой смесью презрения и ярости, что я… Я воспринял это как вызов. Она была первой девушкой, которой я откровенно не понравился. И пытаясь добиться ее, доказать, что я не та скотина, какой она меня считает, сам того не замечая, стал меняться я сам. Стал более сдержанным, галантным, научился слушать, а не только говорить. Больше не разжигал конфликты на пустом месте, стал лучше учиться, чтобы было о чем с ней говорить. Но мои навыки боя, слава богу, никуда не пропали. Я стал больше походить на тебя, Питер. Скромного, но умелого юношу, который не кричит о своей силе на каждом углу. Не знаю, как бы повернулась моя жизнь, не встреть бы я тогда твою мать в том коридоре. Именно поэтому, — вздохнул он, и его взгляд снова стал жестче, — мне так сильно не нравится выбор Алекса. Эта девчонка, Кара… Она поощряет его пороки, смеется над его грубыми шутками, подливает масло в огонь его самолюбования, а не пытается заглушить их, помочь ему стать лучше.

— А ты расскажи ему эту историю, как мне сейчас, — горячо воскликнул Питер, подавшись вперед. — Вы с ним так мало общаетесь по-настоящему, а когда и общаетесь, то только ругаетесь, цепляетесь к словам. Он не плохой, отец, он совсем не такой, каким ты его представляешь. Я ни разу не видел, чтобы он обижал слабых. Да, он любит показать себя, покрасоваться, да и учится скверно, но его просто нужно подтолкнуть в нужном направлении. Мягко, без твоих вечных приказов, указаний и излишней критики. Он в тебе нуждается, а не в генерале.

Отец долго молчал, глядя на сына и о чем-то напряженно размышляя, покручивая в пальцах запонку. А потом его лицо осветила та редкая, настоящая улыбка, которая преображала его до неузнаваемости.

— Спасибо за совет, Питер. Видишь, как много можно узнать, просто поговорив по душам. Я им обязательно воспользуюсь. Обещаю.

---

Вечером, когда за окном сгустились сиреневые сумерки и в комнате зажгли масляные лампы, отбрасывающие на стены пляшущие тени, пришел доктор. Это был сутулый, седой, как лунь, старик в пенсне, от которого пахло сушеными травами и старыми книгами. Он долго и придирчиво осматривал Питера, мял живот, слушал дыхание через деревянную трубку, с недоверчивым ворчанием ощупывал повязки. Наконец, в присутствии родителей, застывших у двери в тревожном ожидании, он вынес свой вердикт. Его надтреснутый голос звучал удивленно и немного испуганно:

— Поразительно! Просто поразительно… Еще вчера на месте четвертого ребра слева была огромная багровая гематома размером с кулак, я боялся осколочного перелома. Костёр ост, наши лучшие сращивающие зелья, так быстро не действует. Да и нога… Рана от копья полностью затянулась, заросла свежей розовой кожей, не оставив и шрама. Это невозможно, невозможно с точки зрения медицинской науки. Похоже, сама Афена благоволит вашему сыну. Или кто-то еще… В любом случае, он здоров, как молодой бычок. Завтра может хоть в пляс.

Следующие несколько дней проходили в непрекращающейся предпраздничной суете, похожей на движение огромного, сложного часового механизма, где каждая шестеренка — будь то повар на кухне или заезжий герольд — крутилась в бешеном ритме. Поместье гудело, как растревоженный улей. Прибывали все новые и новые гости со всех концов королевства и даже из-за его пределов. Повозки и кареты, украшенные гербами и вымпелами, скрипя колесами по гравию, бесконечно подъезжали к парадному входу. Родственники, которых Питер видел в первый раз в жизни и о существовании которых даже не подозревал, знатные лорды в отороченных мехом плащах, несмотря на весеннее тепло, и дамы в платьях, напоминающих многослойные торты, — все они считали своим долгом поздравлять их и давать самые разные, порой нелепые, благословения. Одна старуха-герцогиня, похожая на высохшую мумию в кружевах, предрекла им «тринадцать сыновей-богатырей и ни одной дочери», от чего Гирда поперхнулась соком.

Родители настойчиво, с непреклонным выражением лиц, требовали, чтобы они ходили вместе, желательно держась под руки, являя собой образец будущей семейной идиллии. Но им это смертельно надоело спустя примерно час, когда у Питера начала неметь щека от бесконечной, приклеенной, как маска, улыбки, а у Гирды затек локоть в неестественно согнутом положении. Как и их «собратьям по несчастью», Роджеру и Рандви, которые, проходя мимо, обменялись с ними взглядами, полными комического отчаяния.

— Кто это были такие? — шепнула сквозь зубы улыбающаяся Гирда, которая, как примерная и любящая невеста, показательно обнимала его перед очередными гостями, прижимаясь щекой к плечу, сразу после того, как стих очень долгий, усыпляющий монолог какого-то престарелого дальнего родственника Питера с лошадиной фамилией, графа Полтира, и его столь же дряхлой жены в парике, который сидел криво.

— Я не знаю, — так же искусственно улыбаясь, не разжимая зубов, ответил он, провожая взглядом удаляющуюся сгорбленную пару. — Мне показалось, он назвал меня Эдвардом. Боюсь, они перепутали свадьбу.

Алекс все это время проводил вместе с Карой, и найти их было решительно невозможно. Иногда они брали лошадей с конюшни — пару горячих гнедых жеребцов, которым, кажется, передавалось их легкомысленное настроение — и уезжали в неизвестном направлении, поднимая копытами пыль на проселочной дороге. Но большую часть времени они, вместе с Гюнтером и Иви, просто бродили по бесконечным коридорам и закоулкам поместья, слышались их смех и гулкие шаги. Когда отец, мрачный, словно грозовая туча, все-таки находил его и железной рукой направлял заниматься приготовительными делами — носить кресла, встречать гостей или проверять винные погреба — то Кара, оставшись одна, молча брала свой легкий, изящно изогнутый лук и отправлялась на стрельбище, где проводила часы, с мрачной сосредоточенностью выпуская стрелу за стрелой в красный круг мишени.

Амелия же, в компании своих щебечущих подруг, вместе с Элен, почти все время проводили, запершись в ее комнате на верхнем этаже башни, откуда доносились взрывы хохота и обрывки музыкальных мелодий. Выходили они из своего убежища только для того, чтобы эффектно продефилировать по галерее, покрасоваться своими новыми, сшитыми по последней столичной моде образами и нарядами. Первая из них, почувствовав себя хозяйкой праздника, подходила знакомиться с другими юношами, причем с завидной методичностью: как с суровыми, молчаливыми северянами в тяжелых меховых накидках, так и со знатными лордами в бархате и золоте, и с многочисленными, обедневшими, но чванливыми дальними родственниками, ищущими выгодную партию.

Питеру, как и бедняге Роджеру, пришлось облачиться в неудобный, ужасающе тесный костюм. Он давил ему везде, где только можно и нельзя: жесткий стоячий воротник врезался в кадык, подтяжки неприятно натирали плечи, а узкие брюки, казалось, грозили лопнуть по швам при каждом шаге. Гирда тем временем преобразилась так, что у него перехватило дыхание. Она заплела свои легкие волосы в длинную, тугую белую косу, которая спускалась до самого плеча, открывая изящную шею. В волосы была искусно вплетена сверкающая диадема с крупными, как застывшие капли ночного неба, синими камнями, а на шее покоилось ожерелье из ровного, молочно-белого жемчуга, источавшее мягкий, таинственный свет.

И примерно так, в идиотическом совместном променаде по поместью, в выслушивании льстивых гостей, чьи имена и титулы смешались в голове в сплошную кашу, и в попытках незаметно расстегнуть верхнюю пуговицу, прошли два бесконечно долгих дня. И вот, наконец, наступил день «икс». Начинался он так же невинно и суетливо, как и прошлые два: с криков распорядителей во дворе, с запаха свежей выпечки и цветов, но все самое интересное, то, от чего сердце начинало биться быстрее, началось ближе к вечеру. Гирду он не видел с самого утра, и это странное, внезапное одиночество посреди толпы начинало его тревожить.

— Молодожен, собирайся! — бесцеремонно вломился к нему в комнату Алекс, даже не потрудившись постучать. Он возник на пороге, словно черт из табакерки, когда Питер, устав от шума, сидел на кровати и о чем-то беззаботно думал, разглядывая трещину на потолке. От неожиданности он даже слегка подпрыгнул, и старые пружины кровати жалобно скрипнули.

— Куда это еще? — с недоверием и вновь проснувшимся подозрением спросил Питер, хмурясь. Он слишком хорошо знал этот искрящийся весельем и ехидством взгляд старшего брата.

— Увидишь… — ехидно протянул тот, поигрывая бровями. — И даже не спорь. Открой шкаф и одень костюм. Не тот, что ты мучал два дня, а новый. В этот раз прям надо. Знаю, что ты такое не любишь, но придется потерпеть. Такова, брат, цена билета в первый ряд.

Обреченно вздохнув, Питер с тяжелым сердцем открыл дверцу скрипучего платяного шкафа. Внутри, на отдельном плечике, висел наряд, от вида которого у него расширились глаза. Он обнаружил расшитый тусклым золотом по бордовой ткани камзол с длинными фалдами, черную лакированную трость с набалдашником, тяжелый алый плащ-накидку с массивной застежкой в виде головы золотого грифона и высокую, цилиндрическую шляпу с узкими полями. Судя по всему, ему предлагали вырядиться то ли в детектива времен Викторианской Англии, то ли в зажиточного плантатора с американского юга середины девятнадцатого века. Не хватало только сигары и карманных часов на цепочке.

Питер еще раз обреченно вздохнул, чувствуя себя шутом гороховым, но делать было нечего. Спорить с отцом, который наверняка и санкционировал этот маскарад, было в такой день бесполезно. Облачение заняло добрых десять минут борьбы с застежками. После он, чувствуя себя экспонатом кунсткамеры, в сопровождении ехидно ухмыляющегося брата вышел на улицу. Вечерний воздух, напоенный запахом цветущего шиповника, приятно холодил разгоряченное лицо. Там, на подъездной аллее, в большой черной карете с зажженными масляными фонарями и гербом рода Кормак на дверце, их уже ждали родители в своих лучших, сверкающих драгоценностями одеждах, и Амелия, чье платье цвета морской волны переливалось при свете свечей. Все они, как и Алекс, загадочно и ехидно улыбались, переглядываясь между собой.

— Мне кто-нибудь объяснит, куда мы едем? — спросил Питер, забираясь внутрь и утопая в мягком, обитом алым бархатом сиденье. Он чувствовал себя заговорщиком, которого не посвятили в суть заговора.

— На твою свадьбу, — лаконично, растягивая слова и продолжая загадочно улыбаться, ответил отец. В полумраке кареты его лицо казалось высеченным из гранита, но в глазах плясали веселые искорки.

Судя по тому, как плавно карета покачивалась на рессорах, спустя минут тридцать поездки по мощеной дороге, их путь лежит прямиком в город. За окном, сквозь щелку в плотных шторах, мелькали сначала темные силуэты придорожных деревьев, а затем и первые, освещенные редкими фонарями, городские дома. И, чутье его не подвело: они явно направлялись к историческому центру. Но, чем ближе они были к неведомой точке назначения, чем сильнее грохотали колеса по брусчатке, тем сильнее росло в его душе жгучее, почти невыносимое любопытство, смешанное с острым, как лезвие бритвы, предвкушением.

— А где Гирда? — не унимался Питер, чувствуя, как напряжение, скрутившееся пружиной в груди, требует немедленного выхода. Его пальцы нервно теребили край плаща.

— Ты ее скоро увидишь, — мягко, с нотками заговорщической нежности произнесла мать, поправляя кружево на манжете его камзола. — А сейчас… Лучше посмотри в окно.

И Питер, повинуясь, повернул голову и ахнул. У него перехватило дыхание, а все слова разом вылетели из головы. Он увидел здание, которое, казалось, было плодом союза архитектурного гения и божественного откровения. Это была невероятная, завораживающая смесь сурового готического фундаментализма, выраженного в монструозных, устремленных ввысь башнях, которые, словно окаменевшие молитвы, пронзали небеса. Каждую из них украшали бесчисленные барельефы, на шпилях которых, впиваясь в синеву, сиял знак богов — девятиконечная звезда, отлитая, казалось, из чистого солнечного света. Стены собора были украшены огромным, сводящим с ума количеством гигантских, в десяток раз выше человеческого роста, статуй богов, стоящих в своих глубоких арочных углублениях. А меж ними — безмерные, захватывающие дух витражи из бесчисленных кусочков разноцветного стекла, складывающихся в божественные и исторические сюжеты, изображающие богов и императоров в момент их величайшей славы. Лучи заходящего солнца, проходя сквозь них, окрашивали площадь перед храмом в мистические, дрожащие цвета.

А над башнями, настолько высоко, что он был почти не виден обычному человеческому взору, стремясь поцеловать сами облака, возносился титанический купол с золотой звездой на макушке, своим величием и гармонией отдаленно напоминающий купол Святой Софии. Это здание, своими невероятными размерами способное потягаться с египетскими пирамидами, внушало священный, почти парализующий трепет каждому, кто стоял на его пороге.

— Это же… — только и смог прошептать он пересохшими губами, чувствуя себя пылинкой у подножия горы.

— Кафедральный собор. Храм Лейнара Освободителя, — лаконично, но с нескрываемой гордостью ответил отец, и его голос эхом отразился от каменных стен кареты.

— Ты бы знал, каких трудов нам стоило провести ваше венчание именно здесь, — сказала мать, и в ее голосе послышалась усталость от долгих недель переговоров. — Очередь расписана на годы вперед.

— Сердце Империи. Коронационный остров, — вздохнула Амелия, мечтательно прикрыв глаза. — Здесь женились и выходили замуж все монархи Ардавии и Мирты, здесь же короны ложились и ложатся им на головы…

Питер уже был немного не в себе. Все происходящее казалось ему прекрасным, невероятно детализированным сном. Он не помнил, как именно вошел внутрь, как его ноги ступали по мозаичному, отполированному веками полу, и как он, ведомый чьей-то рукой, оказался в какой-то маленькой, полутемной комнатке, где не было ничего, кроме множества горящих свечей. Их неровный, колеблющийся свет выхватывал из темноты девять ликов в нишах вокруг, которые, словно безмолвные маски, смотрели прямо на него с всеведением и укором. Но его, словно из глубокого траура, вырвали слова, доносившиеся, казалось, сразу из всех масок разом…

— Есть ли тебе в чем покаяться перед ликом богов, Питер Кормак?

Голос звучал без единого источника, словно вибрируя в самом воздухе, в его костях. Он опешил, его сердце пропустило удар. Это что, исповедь? Та самая, о которой он читал в книгах? Он смутно, лихорадочно пытался вспомнить, что вообще по меркам этого мира, этого жестокого и прекрасного Метриата, является грехом…

— Я убивал… — выдавил он из себя глухо, и эти слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец.

— Была ли их смерть оправдана? — голос был бесстрастен, как лезвие гильотины.

— Они тоже хотели убить меня… — Он общался сейчас не с кем-то в этой комнате, а с собственной совестью, со своим страхом, живущим где-то глубоко в голове.

— Ты поступил правильно. Беллиум по достоинству оценит твою храбрость.

— В этом я не сомневаюсь… — едва слышным шепотом, с ироничной, горькой усмешкой сказал он, думая о кровавом пире, который так любит бог войны.

— Есть ли тебе, что еще сказать?

— Нет, — четко, как отрубил, ответил он, подняв глаза на лики. — Я никогда не приступал законы мира людей и мира богов.

Тяжелая, обитая железными полосами дверь со скрипом открылась позади него. В комнату ворвался поток свежего, прохладного воздуха и приглушенный гул сотен голосов из главного зала. Он машинально, словно в трансе, пошел по длинному коридору, пока не вышел к алтарю и стоявшему подле него священнику. Иерофант был облачен в длинную, до самого пола, белую рясу, на которой позолоченными полосками расходились клинья ткани, исписанные древними словами и сакральными символами. На его голове возвышалась высокая, расшитая шапка цвета белого золота, увенчанная все той же девятиконечной звездой.

Он огляделся, и его дыхание снова перехватило. Собор представлял собой размерами в несколько футбольных полей гигантский амфитеатр. Стены и сводчатые потолки, уходящие в невообразимую высь, были сплошь разукрашены фресками. Их обилие, буйство красок и разнообразие сюжетов было способно вызвать у самого стойкого человека боль в шее, ведь тот, не в силах оторваться, мог часами рассматривать их бесконечное, повествующее о сотворении мира и деяниях святых, количество. Под ярусами трибун, заполненных знатью, было девять сводчатых ходов, а над каждым входом, в арочных постаментах над местами для людей, по кругу стояли девять титанических, высеченных из цельного камня статуй богов. Каждая деталь была совершенна.

Бог войны Беллиум, в изысканных, покрытых замысловатой гравировкой доспехах, опирающийся на свою огромную секиру. Его каменный взгляд был полон неутолимой жажды битвы.

Бог знаний Менниз, облаченный в просторную тунику ученого, держал в правой руке открытое священное писание, а левую простер вперед, как бы зазывая людей к свету истины.

Бог Коварства и интриг, чьи намерения всегда были ведомы только ему одному, Инсидай. Облаченный с ног до головы в бесформенный балахон, он был похож на застывшую тень; его безликая фигура смотрела на присутствующих своими пустыми, проваливающимися в бездну глазами из-под глубокого, надвинутого капюшона.

Бог смерти Моррис, который с опущенным в пол, полным вечной скорби взглядом держал в левой руке весы, а в правой — обоюдоострый меч, готовый в любой момент опуститься, прервав нить жизни.

Богиня охоты и плодородия Карита, подле которой, послушно прильнув к ее ногам, сидел огромный каменный волк, а в руках она держала длинный, изогнутый лук с наложенной на тетиву стрелой. Ее волнистые волосы были заплетены в длинную косу, небрежно опущенную на левое плечо.

Богиня Любви и развлечений, Хоспия, которая даже здесь, в торжественном холоде собора, лежала на мраморном диване в неге и истоме, держа в левой руке чашу, доверху наполненную вином, а в правой — изящно изогнутую лозу с виноградной гроздью.

Богиня дня и ночи, Суддума, которая держала в распростертых, словно для объятий, руках золотое солнце и серебряную луну, устремив свой загадочный, невидящий взор куда-то вверх, к куполу.

Бог суши и моря Ликур, который со своим грозным трезубцем в левой руке и горстью земли и мелких камней в правой, по пояс обнаженный, являя миру совершенство божественной мускулатуры, смотрел на собравшихся с отеческой суровостью.

И, конечно, богиня здоровья и счастья, Афена, чьи нежные, изящные руки были протянуты вперед в благословляющем жесте, словно она стремилась дать свое исцеляющее прикосновение каждому из присутствующих.

На трибунах, уходящих ярусами вверх, сидели всевозможные гости: от скромно, но опрятно одетых крестьянских родственников Роджера, чьи мозолистые руки непривычно лежали на бархате перил, и суровых, молчаливых северян в мехах, до разодетых в пух и прах знатных лордов и леди, чьи драгоценности соперничали своим блеском с витражами. И, слегка присмотревшись, прищурив глаза от яркого света тысяч свечей… В особой, отделанной золотом и пурпуром ложе, прямо над алтарем, он увидел несколько фигур… Все как один, с длинными, иссиня-черными волосами, отличительной чертой императорской династии. Мужчину лет тридцати с властным, холеным лицом и девочку его возраста с любопытным взглядом. А вот лицо третьей женщины, величественной и бледной, было ему да более чем знакомо… Да это же Импера… Не успел он закончить свою мысль, как тяжелые врата напротив него с гулким эхом распахнулись, и из них вышло еще две фигуры.

Один — огромный, как медведь, мужчина с длинной рыжей, заплетенной в косы бородой, в похожем костюме, как у Питера, но на его могучем теле он смотрелся да более чем комично, словно бальный наряд на ярмарочном силаче. Это был отец Гирды, ярл Лодброк. А подле него, смиренно склонив голову и держась обеими руками за его могучее, словно дубовая ветвь, плечо, шла еще одна фигура. В длинном, струящемся белом шелковом платье, таком длинном, что его белоснежные края, расшитые невидимой серебряной нитью, волочились по идеально чистому мраморному полу. Лицо ее было скрыто такой же белой, почти невесомой накидкой, но не волосы… В длинную, тугую белую косу была вплетена сверкающая диадема, переливавшаяся алыми, как капли свежей крови на снегу, камнями, и такими же алыми, живыми цветами, похожими на распустившиеся розы, вплетенными во всю ее длину.

Они остановились прямо напротив Питера. Между ними, словно мост между прошлым и будущим, стоял священник. В наступившей вдруг звенящей, абсолютной тишине, которая, казалось, поглотила само время, он заговорил. Его низкий, хорошо поставленный голос, усиленный акустикой храма, разнесся под самыми сводами:

«Слава Богам нашим и в мире нашем, людям Их благоволения.

Хвалим Вас. Благословляем Вас, поклоняемся Вам,

Почитаем вас и благодарим вас, ибо велика Слава Ваша,

Девятеро великих, Властители судеб наших, Хранители наши всемогущие — помилуйте нас.

Ибо вы одни святы, Вы одни Господа наши.

Менниз — властитель дум наших, бог всех тружеников.

Беллиум — меч ваш всемогущий и гнев ваш праведный, гибель страшная всех грешников.

Инсидай — испытатель стойкости нашей, незримая рука ваша.

Моррис — судья верховный, вечной жизни властитель нашей.

Карита — кормилица наша. Урожай и дичь на фермах и лесах твоих.

Хоспия — вечная любовь к нам ваша и отрада от дел насущных наша.

Суддума — властительница судеб наших, дней и ночей ваших.

Ликур — верховный властитель земель и морей наших, и кара ваша.

Афена — в чьих руках здоровье и жизни мирские наши, благословение ваше.

Склоняем головы наши перед славой и властью вашей!»

Слова, древние и полные первозданной силы, разнеслись по собору, отражаясь от стен, и почти сразу же их, словно единую молитву, подхватили все присутствующие. Тысячи голосов слились в один гул, сотрясающий само основание храма. В том числе пели и стоявшие подле алтаря. У Питера по коже побежали мурашки. Иерофант повернулся к нему.

— Питер Кормак, стоя перед ликами богов и людей, готов ли ты взять в жены Гирду Лодброк? Быть таким же мудрым и рассудительным с ней, как Менниз. Быть мечом ее, как Беллиум. Не поддаваться на уловки Инсидая и быть верен ей, вопреки искушениям Хоспии. И прожить с ней всю жизнь земную, кою вам уготовила Суддума, и жизнь вечную с ней, в чертогах Морриса. Быть достойным хозяином дома вашего, как Ликур нашего. И беречь ее, как Афена бережет нас.

— Готов, — ответил Питер. Его голос, к его собственному удивлению, прозвучал твердо и звонко, без тени сомнения.

— Гирда Лодброк, стоя перед ликами богов и людей, согласна ли ты выйти замуж за Питера Кормака? Направлять мудрость его, как Менниз. Направлять гнев и меч его, Беллиумом врученный. Не давать ему поддаваться влиянию богов-искусителей и самой не предаваться искушениям их. Прожить жизни земные и вечные с ним, и в горе, и в радости. Быть хранительницей очага его и здоровья его.

— Готова, — ответила Гирда. Ее голос, ясный и чистый, как горный ручей, прозвенел в наступившей тишине.

— Ежели это так, тогда муж может увидеть лицо невесты.

Сердце Питера забилось в бешеном, лихорадочном ритме. Собственная кровь шумела в ушах, заглушая все звуки мира. Он поднял руки, которые, как ему казалось, дрожали, ухватился за край легкой, невесомой ткани и откинул ее. И увидел ее сияющую улыбку. В этот миг для него перестало существовать все: и титанические статуи богов, и сотни глаз, устремленных на них, и само дыхание. Осталась только она. Ее глаза, сияющие ярче всех витражей и драгоценных камней мира.

— Перед ликами богов и людей, я, иерофант Менниз Двенадцатый, нарекаю Питера Кормака и Гирду Лодброк мужем и женой. Жених может поцеловать невесту.

Его сознание, кажется, окончательно покинуло этот храм. Оно парило где-то высоко над сияющими золотом шпилями, над титаническим куполом, целуя облака вместе с пролетающими птицами. Таким безгранично, абсолютно счастливым, он не чувствовал себя никогда прежде. В таком блаженном, отрешенном от всего состояния он пробыл до самого вечера, словно опьяненный не вином, а самим светом. Из этого чарующего забытья его внезапно вывел только отец, легко, но твердо коснувшись его плеча.

— Ты же не забыл, что вы, по настоянию отца девочек, будете венчаться еще и перед ликами старых богов? — спросил отец, когда они вдвоем поднимались по скрипучей деревянной лестнице в его комнату. Голос его звучал буднично, но в глазах читалась какая-то новая, появившаяся лишь в последние дни, теплота.

Он отвел Питера в его комнату, где на кровати уже был разложен наряд, и презентовал ему торжественное облачение, в котором женились все мужчины в Асгаре испокон веков: длинная, до колен, холщовая рубаха грубого плетения с широким кожаным поясом, на котором были искусно вышиты серебряной нитью древние, угловатые руны. Плечи укутывал тяжелый меховой воротник, от которого пахло дымом далеких северных костров, с ниспадающим до самого пола длинным шерстяным плащом глубокого, как лесная чаща, зеленого цвета.

— Смотри и запоминай, — отец говорил неторопливо и веско, помогая ему застегнуть пряжку. — Отец Гирды, ярл Харольд, вручит тебе свой родовой меч, а ты, в свою очередь, вручишь ей свой топор. Тот самый, что я тебе сейчас дам. После чего я должен буду связать их покрывалом с ее плеч — вот этим белым платком. Он достал из кармана кусок тонкой, почти прозрачной ткани с вышитыми по краям обережными символами. — Свяжу клинок меча и древко топора в тугой узел. После чего мы с ее отцом должны будем попытаться их разорвать. При этом я беру обязательно меч, а он — топор. Если у нас получится разорвать узел, то брак будет недолгим, а если нет… — он выдержал паузу, — то все у вас будет хорошо. Понял? Это не просто обычай, это пророчество.

Отец перевел дух и продолжил, загибая пальцы:

— После того как узел выдержит, ты снимаешь свой плащ и укрываешь им невесту — тем самым показывая, что берешь ее под свою защиту перед богами и людьми. После чего берешь ее за руки, смотришь ей в глаза и говоришь… — он наморщил лоб, вспоминая точные слова древнего языка. — «Отец, даруй мне мудрость, чтобы я мог понимать слово твое. Воин, даруй мне силу сокрушать врагов моих и защищать дом мой. Природа, даруй дожди на пашни мои и ясное небо в плаваниях моих. Она — моя, а я — ее, и в этой жизни, и в вечной». После этого ты сможешь поцеловать невесту, а оружие провесит в вашей спальне до самого утра. — Он выдохнул и потер переносицу. — Ничего не забыл? А то я уже потихоньку начинаю чувствовать, как память сдает…

— Вроде нет, — ответил Питер, чувствуя, как от обилия деталей у него слегка закружилась голова.

— Держи, — отец протянул ему топор. Тяжелый, но на удивление сбалансированный, с узким, хищно изогнутым лезвием. — Этот топор делали лучшие кузницы Асхаина. Как я понял, он должен быть тупым, чтобы не разрезать ткань, когда мы будем тянуть. Проверь пальцем. Чистая формальность, но формальности, сын, это то, на чем держится мир.

И вот он, в сопровождении отца, вышел на улицу. Вечернее солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона. Во внутреннем дворе поместья, на широкой, утоптанной лужайке, окруженной вековыми дубами, стоял огромный, во всю длину двора, обеденный стол. За ним, на длинных дубовых скамьях, собралось по крайней мере двести человек, и гул их голосов, смешиваясь с музыкой, висел в воздухе. Столы ломились от угощений: запеченные целиком поросята, истекающие жиром, горы фруктов, золотистые хлеба и кувшины с темным пивом, но до начала церемонии, по древнему закону, никто не смел притронуться к еде.

Едва он ступил на поляну, как раздались оглушительные аплодисменты и приветственные крики, а сердце у Питера заколотилось с такой силой, будто бы он бежит десятый километр изнурительного марафона. Он, конечно, старался не подавать виду, шел ровно, улыбался и рассматривал гостей, стараясь запомнить каждое лицо. Среди множества незнакомых людей, знатных лордов и суровых северян, он видел и своих друзей — Дугласа, поднявшего в приветствии перевязанную руку, Гюнтера и Иви, которые что-то весело кричали. Даже профессор Арчибальд приехал, его высокая фигура виднелась на дальнем конце стола, и их подбадривающий, полный гордости вид одним лишь взглядом давал ему сил.

И тут со стороны другого конца длинного стола, из-под сени старых дубов, появились две фигуры. Огромный, как скала, мужчина с длинной рыжей бородой, заплетенной в три тугие косы, в такой же холщовой рубахе, что и Питер — ярл Харольд Лодброк собственной персоной. А рядом с ним, держась за его мозолистую ладонь, шла девушка, раза в два меньше него ростом, в простом, но элегантном кремовом холщовом платье с длинными, расшитыми красной нитью рукавами. Ее волосы, все та же белая коса, были украшены живым венком из полевых цветов — васильков и ромашек. Питер почти потерял дар речи, глядя на нее, такую непохожую на невесту из собора и оттого еще более настоящую, еще более его. И только когда фигуры приблизились на расстояние вытянутой руки, туман в голове начал рассеиваться, сменяясь ледяной, отрезвляющей паникой.

Он почти позабыл ритуал. Все слова, что говорил отец, вылетели из головы, оставив лишь звенящую пустоту. Медленно, борясь с дрожью в пальцах, он подошел к ее отцу. Тот с лязгом, эхо которого разнеслось по затихшей поляне, обнажил свой тяжелый одноручный меч, хотя для Питера он был, скорее, двуручным. Питер принял его из рук ярла, ели как подняв второй, свободной рукой — клинок был выкован из холодной северной стали, и на его лезвии змеились синеватые узоры. Он уже хотел было вручить Харольду свой топор взамен, но в последний момент, словно от удара молнии, вспомнил правильный порядок и, густо покраснев, отдал его улыбающейся Гирде.

Отец Питера, выступив вперед, развязал дрожащими от напряжения пальцами узел и снял белый платок с ее плеч. Гирда, смотревшая на него с теплотой и легкой, ободряющей насмешкой, уже поднесла к нему меч и немного подмигивала впавшему в ступор и запамятовавшему все на свете жениху. Он судорожно выдохнул и скрестил лезвия: меч поверх топора, как учил отец. Тот, в свою очередь, принялся завязывать как можно более крепкий, почти морской узел, пропуская мокрую от пота ткань под лезвием топора и туго обматывая ее вокруг лезвия меча.

После этого Гирда, все еще не сводя с него сияющих глаз, отошла в сторону, а древко топора взял своей огромной, мускулистой, как дубовая ветвь, рукой Харольд. Питер, чувствуя себя лишним на этом странном «поле боя», уступил место своему отцу. Они почти одновременно, напрягшись так, что вздулись жилы на шеях, потянули оружие в разные стороны. Меч против топора. Обычай против обычая. Металл жалобно заскрежетал, натягивая ткань. Но узел получился достаточно крепким. После нескольких безуспешных, полных первобытной силы попыток разорвать его, они выдохнули, переглянулись и пожали друг другу руки, а затем и крепко, по-медвежьи, обнялись под радостный гул толпы. И, с этой громоздкой конструкцией на плечах, отошли в стороны, уступая место молодым.

В этот момент Питер, наконец, с кристальной ясностью вспомнил следующий шаг. Он снял свой длинный зеленый плащ и, чувствуя, как сердце колотится где-то у самого горла, укутал им Гирду, окутывая ее своим теплом и защитой. Потом взял ее за руки — ее ладони были теплыми и чуть подрагивали. Несколько секунд стояло затишье, нарушаемое лишь далеким криком какой-то вечерней птицы. Питер лихорадочно вспоминал слова. И как только он начал говорить, Гирда, опережая его мысли, заговорила одновременно с ним, ее голос мягко вплелся в его. Она говорила свои, древние слова северянок: «Мать, даруй мне милосердие свое и даруй мне много детей. Ремесленник, направь руки мои, чтобы в доме моем всегда был порядок и уют. Природа, даруй мне много ягод и дичи в лесах твоих и богатый урожай на лугах твоих. Я его, а он мой, в этой жизни и следующей».

После этих слов, под громкие, оглушительные аплодисменты и нечто, похожее на первобытный, уходящий корнями в глубь веков боевой клич, их губы соприкоснулись. И вся тревога, весь страх, все сомнения этого долгого дня в один миг испарились, вытекли из него, словно яд из раны. А тело его, напротив, согревалось изнутри ровным, спокойным, как пламя домашнего очага, теплом.

После этого они, все еще держась за руки, сели за ближайший край стола. Слева от них сидела мать Питера, промокающая платочком уголки глаз, а справа — отец, смотрящий на них с молчаливой, суровой гордостью. После нескольких минут затишья, наполненных звоном кубков и счастливым гулом, церемония повторилась. Роджер, в абсолютно таком же наряде, как и он сам, — длинная рубаха, меховой воротник, тяжелый плащ, в котором он смотрелся куда увереннее, чем в лондонском костюме — вышел со своим отцом, не очень высоким, кряжистым мужчиной лет сорока, с небольшой, аккуратно подстриженной щетиной. По его гордому, светящемуся лицу, по тому, как он смотрел на сына, можно было сразу понять, что он сейчас самый счастливый человек на земле. Его сын, простого крестьянина, которого он учил держать плуг, а не меч, выходит замуж за дочь наследника Асгардского престола. Состояние у Роджера, если приглядеться, было почти таким же, как и у Питера несколькими минутами ранее. Он улыбался широко и уверенно, но только Питер, знавший друга как облупленного, понимал, какой вихрь эмоций сейчас происходит в его голове.

Из-за другого конца стола вышла рыжеволосая Рандви вместе с отцом. Она была в таком же простом холщовом платье, как и сестра, а ее огненные волосы, распущенные по плечам, были украшены таким же венком. Ее улыбка, как и улыбка Гирды, были самыми что ни на есть искренними, лучащимися неподдельным счастьем. Церемония повторилась во всех деталях, и они, пройдя тот же обряд, сели за другой конец стола, вместе с родителями девочек, ярлом и его женой.

После этого все, наконец, с радостным облегчением смогли приступить к пиршеству. Столько различных, дразнящих ароматами блюд — от запеченного оленя до крошечных медовых пирожных — Питер не припоминал даже на самых пышных школьных церемониях. Каждые несколько минут, с разных концов стола, поднимались тосты. Некоторые были короткими и емкими, а некоторые, от словоохотливых северян, длились и по пять минут. И каждый раз им, молодым, приходилось отпивать, а то и осушать чашу до дна, чтобы не обидеть гостей. Играла веселая, разудалая музыка, и через несколько часов, когда звезды уже высыпали на небе, а вдоль столов зажгли факелы, все принялись танцевать прямо на траве. К этому моменту Питер уже мало что помнил связно. Они кружились на поляне возле стола, слушали бесконечные тосты, пили вино и веселились так, как никогда в жизни. Последнее, что он помнит более-менее отчетливо — как отец девушек, раскрасневшийся и довольный, встает и объявляет зычным голосом: «Пора сопроводить молодоженов в их комнаты!» Питера подхватывают чьи-то сильные руки на руки и уносят в неизвестном направлении, под смех и одобрительный свист.

---

Наутро его голова раскалывалась так, будто ее положили между молотом и наковальней и принялись усердно бить с двух сторон. Каждый солнечный луч, пробивавшийся сквозь приоткрытые ставни, казался острым лезвием, вонзающимся прямо в мозг. Он с трудом разлепил тяжелые, словно залитые свинцом, веки и открыл глаза. Гирда, уже умытая и свежая, в мягкой светлой пижаме, сидела за его столом, спиной к нему, и неспешно, размеренно расчесывала свои длинные белые волосы костяным гребнем. Сам он был все еще в свадебном наряде, пропахшем дымом факелов, вином и луговыми цветами.

Над кроватью, прямо в изголовье, аккуратно повешенные на двух крепких крюках, висели те самые топор и меч, все еще перевязанные белой тканью, которая ни капли не порвалась. Он посмотрел на нее, на меч, на свой мятый наряд, и все кусочки пазла медленно сложились в голове.

— Я так понимаю, ничего не было? — хрипло, с трудом ворочая пересохшим языком, спросил он.

— Ты был слишком пьян, — весело, но без тени упрека сказала она, не оборачиваясь. Ее голос звенел в утренней тишине, как колокольчик. — Почти сразу же уснул, как только твоя голова коснулась подушки. Да и я была близка к такому состоянию, честно говоря. Сил хватило только на то, чтобы переодеться и доползти до кровати.

Он закусил губу, чувствуя укол вины.

— Ты… не расстроена?

— У нас вся жизнь впереди, — она встала, отложила гребень, подошла к кровати и села на край. Ее прохладная ладонь легла ему на лоб, убирая слипшиеся волосы. — Почему я должна расстраиваться? — и, наклонившись, нежно поцеловала его в пересохшие губы. — Но с простыней надо что-то делать. Попрошу Алекса достать красной краски, иначе отец может подумать все, что угодно. И мой, и твой.

— Хорошо, — облегченно выдохнул он, радуясь, что она не сердится.

Она встала и, нисколько не стесняясь, начала переодеваться в дневное платье, но Питер сразу же, словно ошпаренный, развернулся в другую сторону, уткнувшись носом в стену. Гирда, заметив это, звонко, по-девчачьи засмеялась.

— Боишься увидеть свою законную жену в первозданном виде?

— Нет, просто… — он запнулся, чувствуя, как краснеют кончики ушей. — Хочу, чтобы это произошло в другой, правильный момент. Не сейчас.

— Дело твое, скромник ты мой, — в ее голосе звучала теплая нежность. — Хотя бы помоги мне завязать платье. Там на спине шнуровка, я никак не могу справиться.

Она стояла к нему спиной, придерживая платье у груди, а Питер, стараясь дышать ровно, пытался завязать хитрый узел и невольно вспоминал, как когда-то, в прошлой жизни, шнуровал свои кроссовки.

— У тебя быстро получилось, — с ноткой удивления заметила она, поведя плечами и проверяя, надежно ли сидит платье.

Он, обрадованный возможностью перевести тему, достал из шкафа свои старые, слегка потертые кеды. — Смотри, тут механизм примерно такой же. Шнурки, узелки… Принцип один и тот же.

— Ого, — она с неподдельным любопытством взяла кеды в руки, рассматривая странную, невиданную в Метриате обувь. — Очень интересная обувь. Какие удобные… Это вы там, на Земле, в таких ходите?

В этот момент дверь без стука распахнулась, и к ним в комнату, широко улыбаясь, зашел Алекс. — Ой, кажется, перепутал! — весело объявил он, но уходить не спешил. В руках у него было небольшое деревянное ведерко с подозрительно бурыми, красными подтеками на стенках. Ребята, переглянувшись, мгновенно все поняли и дружно засмеялись.

— Так они тоже?.. — ели как, останавливая смех, спросила Гирда, вытирая выступившую слезу.

— Ну вы даете! Нарушаете древний ритуал, — изображая напыщенного, оскорбленного в лучших чувствах лорда, прогнусавил Алекс, комично задрав подбородок. И, недолго думая, с самой серьезной миной выплеснул немного краски из ведра прямо на центр кровати, на девственно чистую простыню. — Вот так-то лучше. Все, я побежал к следующим молодоженам.

Он уже было развернулся к выходу, но его взгляд упал на кеды в руках у Гирды. — Кстати, прикольные кеды. У тебя, Питер, всегда был вкус на странную обувь.

— И правда, при… кольные, — медленно, пробуя незнакомое слово на вкус, повторила Гирда. — Ну и словечко у твоего брата. Можно примерить?

— Конечно.

Она надела их и, как и думала, они оказались слишком большие. Ее изящная ступня буквально утопала в них. — Можно потуже затянуть шнурки, смотри, — он присел на корточки и показал ей, как правильно завязывать узел-бант. Она, придерживаясь за его плечо, немного прошлась по комнате, цокая резиновой подошвой по деревянному полу.

— Какие удобные… — повторила она уже без смеха, с искренним удивлением.

— Можешь считать это моим свадебным подарком, — Питер улыбнулся, глядя на нее снизу вверх.

— Правда? — она весело, по-детски непосредственно обхватила его своими руками за шею и поцеловала в щеку, заставив его снова покраснеть. — Спасибо! Но все-таки, для первого семейного завтрака, безопасней будет надеть туфли. А то еще поймут неправильно.

За завтраком, который накрыли в малой, семейной столовой, собрались только члены их новой, огромной семьи. Родители Роджера, сидевшие несколько скованно, но счастливо, родители Питера, суровый ярл Харольд с женой, Гирда и Рандви, и сами они, вместе с Алексом и Амелией. По началу за столом, ломившимся от свежей выпечки и фруктов, сохранялось несколько неловкое молчание. Никто не решался заговорить первым. Но в один момент его нарушил отец Питера, поднявшись с места. Он откашлялся и обратился к старшему сыну.

— Алекс, сын мой, я хочу тебе кое-что сказать. Я за эти несколько дней многое осознал и переосмыслил. Я уважаю твой выбор, хоть сам его до конца и не поддерживаю. Это, в конце концов, твоя жизнь, а не моя. Я благословляю тебя на союз с Карой. И не собираюсь, как грозился ранее, лишать тебя наследства. Прошу лишь о том, чтобы ты чаще руководствовался своей головой, а не юношеским пылом, и советовался с нами. Это все, что я хотел сказать.

Алекс был к такому совершенно не готов. Он замер с поднятой чашкой в руке, и его лицо, обычно самоуверенное и насмешливое, выражало неподдельное, детское изумление.

— Спасибо, отец, — наконец выдавил он из себя, и его голос предательски дрогнул. — Я… ценю твое доверие. Обещаю, я постараюсь больше тебя не подводить.

— За это надо выпить, — прогудел Харольд, нарушая трогательную тишину, и с громким хлопком раскупорил очередную, запыленную бутылку с красным вином.

«О нет, только не опять», — пронеслось в мыслях у Питера, и он, поймав сочувственный и веселый взгляд Гирды, обреченно потянулся к своему кубку.

Ближе к вечеру, когда золотистые лучи заходящего солнца пробивались сквозь густые кроны яблонь, а воздух был напоен ароматом распустившихся пионов, они с Гирдой неспешно прогуливались по извилистым дорожкам сада, держась за руки и наслаждаясь редкими минутами уединения. Именно в этот момент, словно черт из табакерки, к ним бесшумно подскочил Алекс. Его лицо сияло той особой, знакомой Питеру с детства улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.

— Как собираетесь праздновать медовый месяц? — выпалил он, потирая руки в предвкушении.

Это было так неожиданно, что Питер вздрогнул и едва не споткнулся о выступающий корень старой яблони.

— Не знаю… — растерянно протянул он, еще даже не начинавший думать об этом.

— Какой месяц? — нахмурилась Гирда, и в ее зеленых глазах мелькнуло искреннее непонимание. — Это как-то связано с пчелами? У них же есть мед, у них есть соты… Ме-до-вый…

— Да нет, — Алекс усмехнулся и начал объяснять тоном заправского лектора. — Это такая романтическая поездка молодоженов сразу после свадьбы. Они ездят по разным красивым местам, ни о чем не думают и отмечают свой счастливый союз. Традиция из нашего мира.

— Звучит весело, — Гирда мечтательно улыбнулась и сжала ладонь Питера чуть крепче.

— А что, если я скажу вам, — Алекс сделал драматическую паузу и понизил голос до заговорщического шепота, — что научился перемещаться в наш мир?

— Что? Как? — выдохнул Питер, чувствуя, как сердце пропускает удар.

— Немного покопался в кабинете отца, — небрежно, словно речь шла о списанном домашнем задании, пожал плечами Алекс. — Это было еще до нашего с ним разговора. Всего лишь то заклинание, которое проговаривают про себя. Скучно, но не сложно. Плюсом, это надо делать в строго определенный момент, когда открыт «шлюз» на перемещение. У отца как раз была книжка с расписанием на месяц. И так удачно совпало, — он снова ухмыльнулся и подмигнул им, — что следующий «шлюз» будет открыт ровно через час. А я вот что подумал… Нам всем есть что отмечать. Вам — свадьбу, а мне — благословение отца. А я знаю, как ты, Питер, хотел хоть ненадолго вернуться в Чикаго.

— Это неправильно, — твердо сказал Питер, качая головой. — Тем более после того, как вы с отцом наконец-то нашли общий язык. Ты же обещал ему…

— Не вижу в этом ничего плохого! — отмахнулся Алекс с легкостью человека, никогда не страдавшего от мук совести. — Мы просто погуляем, повеселимся, поедим нормальной еды, в конце концов. Никто и не узнает. Туда и обратно, одна ночь.

— Я всегда хотела побывать в вашем мире, — вдруг тихо сказала Гирда, и голос ее прозвучал так искренне, так по-детски взволнованно. — Питер, ну пожалуйста… — Она крепко-крепко обняла его, прижавшись щекой к его груди, и он почувствовал, как часто бьется ее сердце.

— Чую, добром это не кончится… — обреченно вздохнул он, уже зная, что проиграл.

— Он согласен! Супер! — мгновенно интерпретировал его вздох Алекс. — Я за второй влюбленной парочкой, встречаемся здесь через час. И никому ни слова!

В назначенное время они все впятером — Питер, Гирда и Алекс с Карой, у которой был такой же заинтригованный, горящий любопытством взгляд, как и у остальных «пришельцев» — стояли посреди сада, в том самом месте, где тень от старого дуба образовывала идеальный круг. Но внезапно, за спиной немного помрачневшего Алекса, послышались шаги, и рядом с ним, скрестив руки на груди, возникла еще и Амелия.

— Встретили на свою голову по пути сюда, — процедил Алекс, сверля сестру взглядом, полным праведного гнева. — Эта шантажистка увидела, как я заходил в кабинет отца, и сказала, что все ему расскажет в деталях, если мы не возьмем ее с собой.

— Я тоже хочу в Чикаго! — заявила Амелия с той непреклонной, королевской интонацией, которая всегда бесила брата. — Сто лет там не была. Имею полное право.

— Я даже не буду спрашивать, как он вас уговорил, — обратился Питер к остальным, переводя взгляд с сияющих лиц на смущенные. — Думаю, это было не сложно. Ладно, давайте уже покончим с этим безумием.

— Вот записки со словами, — Алекс, посерьезнев, раздал каждому по небольшому клочку бумаги, исписанному его летящим почерком. — Читаем про себя, одновременно. От точности произношения зависит, выйдем мы на Мичиган-авеню или посреди озера. Готовы?

Питер развернул свой сверток, чувствуя, как от волнения слегка дрожат пальцы. Он успел прочитать лишь короткую строку — «Авальто ми Чикаго Мередит стрит 40», — и в тот же миг знакомое, подзабытое за два года чувство всасывания в кристалл накрыло его с головой. Мир вокруг смазался в цветную карусель, желудок подпрыгнул к горлу, а в ушах зазвенело.

И в следующий момент они, слегка пошатываясь, очутились прямо в их старой, знакомой до последней трещинки гостиной. На удивление, внутри все было чисто и опрятно. Ни пыли на полках, ни паутины по углам. Родители явно наведывались сюда или держали кого-то из доверенных агентов для присмотра. «Новенькие» — Гирда, Рандви, Роджер и Кара — застыли с открытыми ртами, медленно поворачивая головы и впитывая каждую деталь. От мерно тикающих электронных часов на стене до маленьких лампочек, горевших ровным, немигающим светом без всякого огня.

— Надо бы вас переодеть, и поскорее, — деловито распорядился Алекс, беря командование на себя. — Амелия, отрывайся по полной, у тебя лучший вкус. Они не должны вызывать подозрений на улице. Питер, подбери Роджеру что-нибудь из своего гардероба.

Комната Питера на втором этаже ничуть не изменилась за два года его отсутствия. Она была раза в два меньше, чем его спальня в поместье, но по наполнению — те же книги, те же карты на стенах — очень сильно на нее походила. Родители очень постарались сохранить ее в неприкосновенности, словно музей их пропавшего сына. Он быстро порылся в шкафу и выдал Роджеру свои любимые потертые джинсы, простую серую футболку и пару кроссовок.

— Это намного свободнее, чем наша школьная форма, — заметил Роджер, с удивлением ощупывая эластичную ткань джинсов.

— Да, ты бы знал, как долго я к ней привыкал, — усмехнулся в ответ Питер. — Первый месяц ходил как в деревянном панцире.

Роджер, пока переодевался, с жадным интересом рассматривал постеры на его стенах — группы, которых он никогда не слышал, но чьи обложки завораживали — комиксы в ярких обложках, стопкой лежащие на столе, и другие, странные и манящие предметы его прошлого, чужого быта.

Когда они наконец спустились в гостиную, парням пришлось ждать девушек около часа. Но когда те, ведомые самодовольно улыбающейся Амелией, вышли на лестницу, их было не узнать. На Гирде красовалась простая белая майка, небесно-голубая джинсовая куртка, подхваченная на поясе, и светло-розовые штаны с теми самыми кедами, что подарил ей Питер. Выглядела она сногсшибательно — по-земному, но все с той же северной статью. Рандви нарядилась в легкое голубое платье с абстрактными, словно акварельными, узорами до самых колен, а на талии его перехватывал маленький кожаный ремешок. На ногах красовались изящные туфли на низком, устойчивом каблуке. А Кара, чей боевой дух явно не принимал ничего легкомысленного, выбрала легкую черную кофту, перевязанную на животе в тугой узел, который, судя по всему, был дизайнерской задумкой и не развязывался, обтягивающие джинсы и синие ботинки на толстой подошве. Ко всему прочему, Амелия, не терявшая времени даром, изрядно поколдовала над ними с косметикой, подчеркнув глаза и скулы.

— Ну прямо новый набор в агенты! — отшутился Алекс, присвистнув. — Выглядите потрясающе, девушки. Честное слово.

Питер и Роджер, разинув рты и не в силах подобрать слов, только молча и энергично закивали.

— Теперь нам снова нужно в кабинет отца, — потер руки Алекс, направляясь к лестнице.

— Мы так не договаривались, — попытался остановить его Питер, преграждая путь.

— А на какие деньги ты собирался гулять, умник? — резонно парировал Алекс. — Иди в банк, попробуй обменять наши золотые монеты на доллары. Вместе с банкирами я первый и посмеюсь, когда тебя примут за фальшивомонетчика. Нет уж, у отца в сейфе всегда лежит заначка.

Он дернул дверь кабинета. Закрыто.

— Братец, ты же у нас на позиции вора, — повернулся он к Питеру и просительно сложил руки. — Покажи мастер-класс по вскрытию замков. Ты же это умеешь лучше всех.

Питер вздохнул, чувствуя, что за сегодня он постарел лет на десять. Молча он прошел на кухню и взял тонкий нож для масла, потом из своей комнаты — канцелярскую скрепку, и, опустившись на колено перед дверью, несколько минут сосредоточенно возился с механизмом. Спустя это время замок с тихим, удовлетворенным щелчком поддался, и перед ними предстал кабинет их отца. Все в нем было отделано черным, почти траурным деревом, а сам массивный стол выглядел настолько богато и внушительно, насколько только мог в этом времени. Резное красное дерево, отполированное до зеркального блеска.

— Ищем сейф, — скомандовал Алекс, и они рассыпались по кабинету. Открывали тумбочки, простукивали стены в поисках пустот, заглядывали за книжные полки. А Питер, сам не зная почему, повинуясь какой-то старой, полузабытой привычке из детства, повернул большую картину, на которой Юлий Цезарь в развевающемся алом плаще переходил Рубикон. За ней, в небольшой нише, и оказался вмурованный в стену сейф.

— Это ваш император? — с любопытством спросила Рандви, разглядывая полководца на коне.

— Не наш, — ответил Питер. — Он был императором очень далеко отсюда около двух тысяч лет назад.

— Поразительно схожее снаряжение его воинов и наших легионеров, — удивленно заметила Гирда, склонив голову набок.

— Наверное, совпадение, — нетерпеливо отмахнулся Алекс, потирая затылок перед возникшей новой проблемой. — Какой может быть код… Четыре цифры, электронный замок. Черт…

— Амелия, какая у отца дата рождения? — спросил Питер, вспомнив, как сам когда-то подбирал пароль к его столу.

— По здешнему времени или по нашему, метриатскому?

— Наверное, по здешнему.

— Второе сентября одна тысяча девятьсот двадцать пятого года. Две тысячи девятьсот двадцать пять… — Она набрала комбинацию. Раздался противный писк. — Не подходит…

— Давайте попробуем наши даты рождения, — предложил Роджер.

— Да сразу твою или Амелии, — фыркнул Алекс, нервно меряя шагами комнату, — моя там стоит навряд ли.

Спустя несколько неудачных попыток Алекс, чье лицо покрылось красными пятнами, начал выходить из себя. Он пнул ножку стола.

— Да что не так?! Должен быть какой-то смысл!

— Отойди, — спокойно сказал Питер.

Он мягко подвинул брата плечом, подошел к сейфу и, не задумываясь ни на секунду, ввел дату рождения Алекса. И внезапно, повинуясь неслышимой команде, электронный замок тихо щелкнул, и тяжелая дверь, едва слышно зажужжав, плавно открылась.

— Наверное, поставил до вашего рождения… — Алекс немного удивился, и буря на его лице мгновенно утихла, сменившись смущенной, тронутой улыбкой.

Внутри, в аккуратных стопках и папках, они обнаружили огромное количество фальшивых удостоверений самых разных служб — от ФБР до скромного страхового агента — на его имя и имя матери. Там же лежала большая, перетянутая резинкой пачка наличных долларов и… тяжелый, тускло блестящий вороненой сталью, пистолет.

— Это, пожалуй, я возьму с собой, на всякий, — Алекс решительно засунул кольт за пояс джинсов. Питер, глядя на него, был уже не в силах взывать его к здравому смыслу.

— Это тот самый стреляющий кусок железа? — с мрачным интересом спросила Кара, разглядывая оружие.

— Да, тот самый.

— Зачем тебе пистолет, болван? — тут же взвилась Амелия. — Ты скорее попадешь себе в ногу, чем в кого-то еще!

— Чикаго, если ты не забыла, не самое безопасное место в этой стране, да и на планете тоже, — парировал Алекс, засовывая пистолет поглубже и прикрывая его футболкой. Он достал пухлую пачку денег и ловко, словно заправский кассир, поделил ее на четыре равные части. В сумме вышло примерно по тысяче долларов каждой группе. Огромные, по меркам любой уличной гулянки, деньги.

— Родители нас точно убьют, — обреченно вздохнул Питер, принимая свою долю.

— Ой, да ладно тебе! — беспечно отмахнулся Алекс. — Их коллеги в казначействе еще напечатают, это же просто бумага. — Он показательно помахал пачкой купюр перед носом брата.

— Действительно, бумага, — усмехнулась Гирда, беря одну из купюр и рассматривая ее на свет. — Забавно. «Сто долларов», — по слогам прочитала девочка, хмуря брови. — Кто этот забавный лысый мужчина? Император?

— Президент, — поправил ее Алекс. — Наверное, двадцать какой-то.

— Франклин никогда не был президентом, дубина, — с превосходством парировала Амелия, закатывая глаза. — Просто очень важный для истории этой страны человек. Ученый и дипломат.

— Как вы докатились до того, чтобы платить бумажками? — искренне изумилась Рандви, для которой деньги ассоциировались с весом серебра в руке. — У вас что, нет золота и серебра?

— Нет, ну… там все сложно, — попытался объяснить Питер, но слова застревали в горле. — Деньги обеспечиваются… общим трудом… производством… я вам не смогу в двух словах объяснить, но золото и серебро у нас как бы есть, просто лежат в другом месте.

— Куда пойдем? — с интересом, загораясь предвкушением, спросила Гирда, возвращая купюру Питеру.

— Не знаю, как вы, а я везу Кару в кино! — провозгласил Алекс, подхватывая свою невесту за талию.

— Кино?! — у обеих сестер, Гирды и Рандви, одновременно загорелись глаза тем самым, неподдельным восторгом, который Питер обожал в них видеть.

— А что такое «кино»? — с подозрением спросила Кара, еще не до конца доверяя чудесам этого странного мира.

— Ну, это как театр, только там больше динамики и все записано на пленку, — начал объяснять Алекс, жестикулируя. — То есть там запись выступления, которую можно смотреть много-много раз. Актеры не живые, но картинка движется и говорит. Сама увидишь.

— Везу? — с нажимом переспросила Амелия.

— Ну да, возьму форд отца, он в гараже. Там места всем хватит.

— Ты когда-нибудь сидел за рулем? — в голосе сестры зазвенела тревога.

— Ну-у… — Алекс замялся лишь на секунду. — Я уверен, что там нет ничего сложного. Педали, руль, рычаг. И вообще, скажи спасибо, что я взял тебя с собой, так что будь добра, не порти нам всем медовый месяц.

— Идиот… — едва слышно, одними губами, прошептала она.

Ключи от автомобиля, на тяжелом брелоке с эмблемой «Форд», лежали на столике в гостиной, прямо перед входной дверью. Алекс схватил их, и металл звякнул в его руке, словно ключ от новой жизни. Он повернулся к остальным и широко, торжествующе улыбнулся.

— Ну что, вы готовы увидеть город?

Ребята с замиранием сердца, держась за руки, ждали, когда Алекс откроет дверь. Они и до этого, сидя в квартире, были в полном, абсолютном восхищении, от того что увидели вокруг — от люстры, загорающейся без огня, до воды, текущей из крана. А город, огромный, шумный, сверкающий Чикаго, вселял в них неописуемой силы трепет и интерес, от которого перехватывало дыхание.

Дверь открылась, и теплый, напоенный запахом бензина, разогретого асфальта и цветущих лип вечерний воздух ударил им в лица. У «новеньких» — Гирды, Рандви, Роджера и Кары — хватило сил лишь на то, чтобы сделать несколько шагов вперед и замереть на тротуаре, словно громом пораженные. Они застыли в ступоре с приоткрытыми от изумления ртами, и их лица выражали то священное, почти детское благоговение, какое бывает у человека, впервые увидевшего океан.

Перед ними проносился Чикаго середины двадцатого века, живой, гудящий, многоликий. Множество автомобилей всех мастей — от черных, блестящих лаком «Фордов» и «Шевроле» до видавших виды грузовичков — с ревом двигателей и визгом шин проносились прямо перед их глазами. Туда-сюда по широким тротуарам, обтекая застывших гостей, спешили люди — мужчины в строгих шляпах и костюмах, женщины в ярких платьях с подплечниками и в туфлях на каблуках, мальчишки-газетчики с криками «Экстренный выпуск!», старушки с крошечными собачками на поводках, рабочие в комбинезонах, что разгружали фургон у бакалейной лавки. Повсюду на стенах многоэтажных, уходящих вверх на немыслимую высоту кирпичных и бетонных зданий висела яркая, кричащая реклама: красно-белые щиты «Кока-Колы», нарисованные красотки с сигаретами «Лаки Страйк», афиши с именами джазовых оркестров. Вдалеке, на фоне затянутого легкой дымкой неба, грандиозным частоколом строились небоскребы — и те, что уже были завершены, и те, что еще росли в строительных лесах, словно стальные скелеты будущего. А из распахнутых дверей заведений, заглушая и шум моторов, и разговоры, лилась джазовая музыка — рыдающее соло саксофона, перебиваемое ритмичным стуком ударных.

— Мы чувствовали себя примерно так же, когда попали к вам, — Питер тихо улыбнулся и, не удержавшись, приобнял Гирду за талию, притягивая ближе к себе, чтобы защитить от суеты этого странного, родного ему, но чужого для нее мира. Она, к его удивлению, резко развернулась в его руках и сразу же начала его целовать — жадно, отчаянно, как будто хотела в этот единственный миг влить в себя всю радость, которую дарил ей этот безумный вечер.

— Молодежь… — осуждающе покачала головой проходящая мимо сгорбленная старушка в старомодной шляпке и с авоськой в руке, поджимая тонкие губы.

— Это лучший, как его… медовый месяц! — Гирда наконец оторвалась от него, ее щеки пылали, а глаза сияли ярче всех чикагских вывесок. — Спасибо, Алекс! — Она бросилась к нему и начала порывисто обнимать.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулся тот, явно довольный произведенным эффектом. Кара, его невеста, не дожидаясь приглашения, поступила в отношении него точно так же — схватила за плечи и впилась в губы с той же горячностью, что и подруга.

Роджер и Рандви, стоявшие чуть поодаль, так и не отошли от ступора. Они молча смотрели на поток машин, на неоновую вывеску бара на углу, и их лица были бледны от переизбытка впечатлений. Алекс с озорной улыбкой подошел к ним и слегка столкнул их головами, чтобы привести в чувства.

— Рты закрываем, а то муха залетит! Хватит медитировать!

— Кто с нами в кино? — он встряхнул ключами и открыл тяжелую дверцу черного «Форда», стоявшего у тротуара.

— Ну уж нет, — сказала Амелия, делая шаг назад. — Я хочу еще пожить. Доеду на метро, как цивилизованный человек. Увидимся тут вечером. — И, не слушая возражений, она растворилась в толпе прохожих, оставив лишь стук каблучков.

Все остальные единодушно согласились рискнуть. Они вшестером, не без особых усилий, уселись в автомобиль, набившись на сиденья, словно сардины в банку. Ребята бесконечно толкались, сражаясь за свободное пространство, в очередной раз завороженно осматривали кожаный салон и с опаской, кончиками пальцев, трогали его блестящие элементы — ручки, пепельницы, стеклоподъемники.

— Пристегните ремни, нам не нужны проблемы с полицией, — скомандовал Алекс, заводя мотор.

— С кем? — удивилась Кара.

— Это кто-то типа стражи, золотых грифонов в нашем мире. По местному закону я не могу водить машину до шестнадцати лет, — пояснил он, вставляя ключ в зажигание. Мотор чихнул и заурчал ровным, мощным гулом. Алекс немного повозился, осматривая педали и ручку коробки передач, что-то шепча себе под нос, а потом неуверенно, пару раз дернувшись и чуть не заглохнув, выехал на дорогу. Он прибавил громкость, и из динамиков грянул рок-н-ролл. Ребята поначалу еще больше того удивились, но почти сразу же удивление на их лицах сменилось на веселый интерес и возбуждение. Они, повторяя за Алексом, качали головами в такт бешеному ритму.

Не без проблем — пару раз Алекс, отчаянно сигналя, чуть не врезался в резко поворачивающие автомобили (разумеется, виноваты были исключительно другие водители, по его авторитетному мнению) — они все же доехали до огромного, сияющего сотнями лампочек кинотеатра «Парамаунт». Выбравшись из машины, Алекс и Питер стали с интересом рассматривать афишу, расклеенную на высокой тумбе. Ребята тут же к ним присоединились, хотя сами были без понятия, чем они сейчас занимаются и что именно ищут глазами.

— Фильм про мафию или про рыб-людоедов? — спросил Алекс, тыча пальцем в два постера.

— Кто такая мафия?

— Своего рода банда, только намного круче, — пояснил он. — Они носят шляпы и стреляют из «томми-ганов».

После небольшого, но жаркого обсуждения и дополнительных объяснений было единогласно принято решение идти на первый фильм. Алекс, возглавляя процессию, подошел к кассе.

— Нам шесть билетов на этот фильм, — он кивнул в сторону постера.

— Десять долларов. — устало ответила кассирша, не поднимая глаз.

Алекс показательно, с видом заправского гангстера, достал пачку денег, вытащил одну сотню и спросил с легкой небрежностью: «Сдача найдется?»

После этого они пошли в буфет брать газировку и поп-корн. От обилия диковинных предметов, от их запахов и ярких упаковок глаза у ребят, как и их бесконечные вопросы по вкусовому содержанию, бегали туда-сюда. Заплатив еще столько же, они с полными ведрами и стаканами направились к нужному залу. Но тут им дорогу преградил контролер — высокий, тощий мужчина в униформе с золотыми галунами.

— Фильм строго для взрослых, — отрезал он, оглядев компанию.

Питер уже хотел было начать успокаивать Алекса, молиться всем богам, чтобы тот не натворил дел, но даже такой наглой выходки он от брата не ожидал. Тот, ни секунды не колеблясь, достал из внутреннего кармана кожаное удостоверение и в открытом виде, с самым серьезным и суровым видом, показал его сотруднику. Металлический значок блеснул в полумраке.

— Специальный агент Кормак, — отчеканил Алекс ледяным тоном. — Давно я такого невежду и грубияна не видел. Отошел в сторону, или хочешь побеседовать со мной в «Бюро»?

Питер побелел. Кровь отхлынула от его лица, а сердце ухнуло в пятки. Конечно, Алекс и так, благодаря своим габаритам и наглости, мог выглядеть старше своего возраста, но восемнадцать лет, да еще и сотруднику ФБР, ему было дать крайне тяжело.

— Простите, сэр… — билетер, мгновенно растеряв всю свою спесь, заулыбался и, рассыпаясь в извинениях, вежливо открыл перед ними дверь в темный зал.

— Удостоверение отца? — одними губами спросил Питер, когда они, спотыкаясь в темноте, пробирались к своим местам.

— Да.

— А фото?

— Я хожу на «Внешние земли» — электив, — так же шепотом, но с гордостью ответил брат. — Со следующего года и у вас будут предметы по выбору, так вот, подделке документов учат на второй год обучения. А фотка моя у меня с собой была. На такой случай и нужна.

— Ты мой агент! — Кара крепко обняла его и поцеловала, едва не опрокинув поп-корн. — Кстати, какое еще «Бюро»?

— Что-то типа жандармерии, но только занимаются федеральными преступлениями. Мафия, грабители банков, наркоторговцы. Очень серьезные ребята.

— Со следующего года бросаю скучное земледелие и перевожусь на твой факультатив, — твердо заявила Кара. — Как пахать землю я и так знаю.

— А мы, кажись, только что выбрали один из этих самых факультативов, — улыбнулась Гирда, сжимая ладонь Питера. Рандви и Роджер, сидевшие рядом, молча и энергично закивали, их глаза все еще были полны ужаса и восторга.

Сказать, что фильм всем понравился — не сказать ничего. Ребята вышли из кинотеатра, словно опьяненные. Они наперебой изображали очередь из «томми-гана», хриплыми голосами произносили цитаты гангстеров, попутно засыпая Питера и Алекса вопросами по некоторым терминам и понятиям. Но на выходе с парковки вышла очень неприятная ситуация. Когда радостный Алекс, смеясь и крутя ключи на пальце, открывал дверцу машины, к ним бесшумно, словно акулы, подошли два патрульных и взяли его за плечо.

— Специальный агент Кормак? Хорошая машина, за сколько брали? — спросил один из них, крепкий мужчина с квадратной челюстью и холодными, как лед, глазами.

Ребята оцепенели. Даже Алекс на долю секунды растерялся и замер. Но лишь на секунду.

— Несколько тысяч, подержанная, — как ни в чем не бывало, с ослепительной улыбкой ответил он. — Какие-то проблемы, офицеры?

— Проблемы сейчас тут только у вас, — второй, тот, что пониже, еще сильнее, до боли, схватил Алекса за плечо, а первый проговорил в рацию: «Это патруль 3-4, приехали по вызову. Какой-то шкет ходит с поддельным удостоверением Бюро, с ним пятеро подельников, находятся на предположительно угнанной машине».

В этот момент Алекс, не дожидаясь продолжения, резко, всем телом развернувшись, ударил кулаком прямо в нос удерживающего его полицейского. Раздался тошнотворный хруст и сдавленный крик. — В рассыпную! Встречаемся вечером возле дома! — крикнул он и, схватив Кару за руку, бросился бежать. Питер, действуя на чистых инстинктах, рванул за Гирдой и потащил ее налево, в темную арку. Алекс и Кара рванули через оживленный пешеходный переход под визг шин, а Роджер с Рандви — в противоположную от них сторону, за угол. Через несколько секунд, задыхаясь и прижимаясь к стене, Питер обернулся. Один офицер стоял на колене, схватившись за разбитый, окровавленный нос, а второй, что-то отчаянно крича в рацию, побежал за Алексом и Карой.

Они бежали несколько кварталов по оживленному центру, лавируя между прохожими. Прохожие особо не обращали на них внимания, разве что в тот момент, когда Алекс сломал нос полицейскому, да когда они перебегали широкую дорогу, заполненную машинами, прямо на мигающий зеленый сигнал светофора. И вот они уже стоят, задыхаясь, в каком-то мрачном, замызганном переулке, ловя ртом воздух и пытаясь восстановить дыхание. Слева высились горы вонючих мусорных баков, источающих запах гниющих остатков пищевого производства и прокисшего молока. Неподалеку, в куче картонных коробок, копошилась пара жирных серых крыс. На кирпичных стенах пестрели яркие, бессмысленные для гостя из другого мира граффити и надписи, а небо над головой было почти полностью закрыто ржавыми пожарными лестницами, козырьками и различными уродливыми пристройками.

— Алекс что, ударил стражника? — наконец, отдышавшись, спросила удивленная Гирда, придерживаясь за бок.

— Пришлось, если бы нас поймали, проблем бы было намного больше.

— Что теперь? — спросила она, и в ее голосе не было страха, только азарт.

— До вечера еще есть время. И так… — он задумался на секунду, оглядывая переулок. — Предлагаю отправиться на пляж. Правда, надо только понять, как туда добраться.

И тут, выйдя из переулка на более людную улицу и щурясь от яркого света заходящего солнца, отражающегося от витрин, он увидел заветную, горящую желтым огоньком надпись на крыше припаркованного автомобиля: «ТАКСИ».

— Сколько будет доехать до городского пляжа? — спросил Питер, все еще слегка запыхавшийся после бегства по переулкам.

— Долларов пять, поедем по счетчику, — лениво ответил таксист и, щелчком отбросив окурок в сточную канаву. Садитесь, не стесняйтесь.

Питер махнул Гирде головой и открыл правую дверь, пропуская ее внутрь, а сам сел с другой стороны. Салон пропах табаком, дешевым одеколоном и кожей потертых сидений.

— Откуда будете, ребята? — уже достаточно пожилой мужчина с проглядывающей сединой на висках и глубоким, морщинистым, словно старая карта, лицом, дружелюбно обратился к ним через зеркало заднего вида. Его глаза, окруженные гусиными лапками, смотрели с искренним, стариковским любопытством.

— Мередит-стрит, — коротко ответил Питер, стараясь говорить буднично.

— Встречаетесь? — он понимающе усмехнулся, подкручивая ручку настройки радио.

— Я его… — начала было Гирда, но Питер ее вовремя перебил.

— Встречаемся, — ели успел сказать, мягко, но предупреждающе сжав ее ладонь. — Она не местная, недавно переехала из Лондона. Еще осваивается.

Гирда, сообразив, лишь утвердительно кивнула и сжала его ладонь в ответ.

— Из Лондона! — оживился таксист. — И как там, на туманном Альбионе? Говорят, дожди льют не переставая.

— Туманно… — лишь смогла выдавить из себя девочка, лихорадочно вспоминая, что Питер рассказывал ей про Англию.

— Молчаливые вы, англичане, — добродушно усмехнулся водитель, качая головой.

— Она еще не очень хорошо понимает наш, американский, акцент, — улыбнулся Питер, приходя на выручку. — Пара месяцев — и заговорит как настоящая чикагка.

— А я вот, знаете, вспомнил историю… — таксист неожиданно «ожил», его лицо озарилось теплой, ностальгической улыбкой. — Был я знаком по молодости с одной англичанкой… Она работала гувернанткой в доме у самого Вандербильта, представляете?

И под этот неожиданно увлекательный, полный красочных подробностей и комичных отступлений рассказ о любовных похождениях молодого водителя они незаметно доехали до самого пляжа. Гирда слушала его, подавшись вперед, забыв обо всем, пока Питер тихо улыбался, глядя в окно.

— И чем же все закончилось? — с искренним интересом спросила Гирда, когда машина уже затормозила у набережной. Она, в отличие от Питера, слушала рассказ с широко раскрытыми глазами.

— Ну… в один момент я крепко напился и перепутал… — начал было таксист, но Питер, увидев счетчик, не дал ему закончить. У него не было ни малейшего желания выслушивать подробности чужих любовных неудач в свой медовый месяц.

— Спасибо за поездку, огромное спасибо! Это чаевые, — он сунул опешившему водителю «десятку» и, схватив Гирду за руку, поспешил покинуть машину, ныряя в шумную толпу на набережной.

Они очутились на городском пляже. Солнце, висевшее над самым горизонтом, сразу ударило им в глаза своими косыми, золотыми лучами, заставляя щуриться и улыбаться. Перед ними расстилалась широкая полоса желтого, мягкого песка, уставленная деревянными шезлонгами и яркими полотенцами, на которых загорали многочисленные посетители. Кто-то с азартными криками играл в волейбол на импровизированной, наспех расчерченной палкой площадке, кто-то, обливаясь потом, ел мороженое в теньке возле прибрежного киоска, а вдали, в сверкающей синеве озера Мичиган, купалось и плескалось великое множество народу. Гирда смотрела на все это, и на ее лице застыло выражение чистого, незамутненного восхищения.

— Погода… как в Эбринисе, там тоже жарко и солнце такое же злое, — сказала она, подставляя лицо теплым лучам. — Но, Питер, я… я не умею плавать. В Асгаре холодные реки и озера, там не принято купаться, это удел моряков да рыбаков.

И она загрустила, опустив плечи, как ребенок, которому не досталось сладкого.

— Серьезно? — Питер искренне удивился, поворачиваясь к ней. — Это же легко! Просто довериться воде и все. Пошли, обещаю, я тебя быстро научу. Это куда проще, чем фехтование.

— А в чем мы будем плавать? — резонно спросила она, оглядывая свой джинсовый наряд.

— Пошли, — он взял ее за руку, переплетая пальцы, и они направились к небольшому магазинчику прямо на набережной, над входом которого висела вывеска с нарисованным спасательным кругом.

— Это… лавка? — с сомнением спросила она, ненадолго замерев на пороге.

— Магазин. В данном случае — пляжный. Выбирай любой купальник, какой понравится, а я пока возьму себе плавки. Не стесняйся, у нас это нормально.

У Гирды буквально разбегались глаза, когда она вошла внутрь. В Метриате не было такого буйства красок, таких странных фасонов, такой обтягивающей ткани. Она перетрогала, кажется, с десяток разных моделей, но в конце концов остановилась на ярко-розовом купальном костюме.

— Сорок долларов, — равнодушно сказал продавец за прилавком, жуя зубочистку. Питер отдал две хрустящие купюры номиналом по двадцать каждая, после чего они взяли свои покупки и отправились к воде.

— Простите, не последите за нашими вещами? — Питер обратился к улыбчивой женщине в соломенной шляпе, которая с берега бдительно следила за своими купающимися детьми, после того, как они с Гирдой переоделись в ближайших, пахнущих мокрым деревом душевых кабинках.

— Конечно, милые, — женщина улыбнулась, и ее лицо осветилось материнским теплом. Она подвинула их небрежно свернутую одежду поближе к своей сумке. — Не переживайте, присмотрю.

Питер аккуратно, держа за обе руки, повел Гирду к воде. Было видно, что девочка заметно нервничает — ее пальцы подрагивали, а шаг был неуверенным.

— Да брось ты, — тихо, ободряюще усмехнулся он. — Это не страшнее, чем сражаться с колдунами и Наблюдателями. Просто попробуй лечь на воду, а я буду тебя поддерживать. Отец мне когда-то говорил, что из-за того, что мы на пятьдесят процентов состоим из воды, она может нас спокойно держать. Тут главное не нервничать, понимаешь? Расслабиться и довериться.

У Гирды сначала получалось плохо. Она, как любой человек, никогда не ступавший в бескрайнюю водную гладь, не могла преодолеть врожденный психологический барьер. Она просто пыталась раз за разом встать обратно на ноги, как только чувствовала, что дно уходит из-под пальцев, не доводя дело до конца. Тогда Питер, увидев ее мучения, пошел на хитрость. Он резко, но бережно схватил ее за ноги и заставил лечь, держа тело на уровне воды. Гирда сначала испугалась, вскрикнула и стала испуганно биться руками о воду, поднимая тучи брызг, но очень быстро, буквально через пару секунд, поняла, что она не тонет. Что его руки держат ее крепко, а вода сама выталкивает ее на поверхность.

— Кажется… получается, — выдохнула она, и на ее лице расцвела удивленная, счастливая улыбка. — Я лежу!

— Отлично! Теперь попробуй плыть. Для начала просто загребай воду за себя, как будто отталкиваешься, и двигай ногами вверх-вниз. Тут не глубоко, и я всегда рядом, ты даже не заметишь, как поплывешь. Главное — не волнуйся.

Очень неуверенно, медленно, постоянно оглядываясь на него, но она поплыла. Ее движения были скованными, но технически верными. Питер плыл рядом, на расстоянии вытянутой руки, оказывая молчаливую моральную поддержку, готовый в любой момент подхватить.

— Молодец! А теперь попробуй ускориться, только теперь загребай воду под себя, описывай своего рода круги руками, — скомандовал он, выныривая рядом. — Как мельница, только в воде.

— Ты думаешь, у меня получится? — неуверенно спросила она, на мгновение остановившись и встав на ноги.

— Конечно! Ты очень быстро учишься! Я серьезно, у тебя талант.

Не без заминок — несколько раз Питеру показалось, что она начинает уходить под воду, и он мгновенно оказывался рядом, — но и с этим заданием она тоже справилась. Ее гребки стали увереннее, ритмичнее, а на лице застыло выражение сосредоточенной радости.

— Молодец! — воскликнул он, искренне гордясь ею. — Ладно… Теперь плыви за мной.

— На глубину? — она резко остановилась, и в ее глазах снова промелькнула тень страха.

— Там всего-то с твой рост, чуть выше, — заверил он. Если что — быстро выплывем к берегу. Я же обещал, что всегда рядом.

Немного поторговавшись сама с собой, девочка все же оттолкнулась ногами от песчаного дна и уже полностью самостоятельно поплыла вслед за Питером.

— А теперь попробуй остановиться, — скомандовал он, когда они достигли места, где вода была ему по голову. — Как бы плыви на месте. Просто двигай ногами, можешь при этом еще разводить руками, держа равновесие.

— Я не чувствую землю, — вдруг сказала она, и в голосе ее послышалась паника.

Питер тут же нырнул и быстро вернулся на поверхность, стряхивая воду с волос. — Тебе не хватает около десяти сантиметров. Сущие пустяки. Ты и не должна сейчас пытаться встать на ноги. Просто держись на месте.

Гирда волновалась совсем недолго. Меньше минуты ей понадобилось, чтобы унять сердцебиение и начать уверенно балансировать на воде, разводя руками.

— Ты просто умница! — он крепко обнял ее прямо там, на глубине, и она, держась за его плечи, радостно рассмеялась. — Так… И финальное задание. Наперегонки со мной до пляжа!

— Эй! — весело крикнула она и, немногим уступая ему в скорости, отчаянно замолотила руками и ногами, поплыла в сторону берега. Конечно, Питер немного поддался, но если бы она его выиграла, это было бы слишком очевидно. Так что к финишу, к самой кромке прибоя, он пришел первым, тяжело дыша и смеясь.

— Так нечестно! — с деланой обидой и небольшой смешинкой в голосе заявила она, вставая на ноги и отжимая мокрые волосы.

— Ты почти победила, а это только первый твой заплыв! Еще немного — и я буду только смотреть на брызги воды тебе вслед, даже не надеясь догнать.

— Ой, да брось ты, — она смущенно толкнула его в плечо.

Еще около часа они развлекались на берегу озера. Питер даже выполнял роль живого трамплина: садился на корточки в воде, Гирда вставала ему на плечи, балансируя, а затем с визгом прыгала в воду, когда он резко вставал. Солнце золотило их кожу, а смех разносился над водой.

— Ты не проголодалась? — наконец спросил он, когда они, обессиленные, выбрались на полотенце.

— Немного, если честно. В горле пересохло, и я бы съела целого быка.

— Пойдем. Я знаю, что делать. Поедим пиццу в какой-нибудь местной забегаловке.

— Пиццу? — она наморщила лоб, пробуя незнакомое слово на вкус.

— О-о-о! — он мечтательно закатил глаза. — Это самая настоящая пища богов, вот увидишь. Тонкое тесто, расплавленный, тянущийся сыр, томатный кетчуп, душистые травы и ломтики колбасы. У меня аж слюнки потекли, пока я рассказывал.

— Звучит очень вкусно, пошли скорее! — она вскочила на ноги и потянула его за руку.

Они нашли небольшую семейную пиццерию в двух кварталах от пляжа. Гирде это блюдо пришлось более чем по душе. Она ела, жмурясь от удовольствия, как довольная кошка, и запивала все это шипучей колой из стеклянной бутылки.

— Это… неописуемо, — пробормотала она с набитым ртом, пытаясь ухватить тянущуюся нить сыра.

— С набитым ртом говорить некрасиво, — улыбаясь и отпивая газировку, наставительно заметил Питер.

— И почему у нас это до сих пор не готовят? — недоумевая и совершенно искренне возмущаясь, сказала девочка, доедая свой треугольный кусок.

— Закончим школу — откроем свою пиццерию прямо в Асхаине. Представь: «Пиццерия Кормак и Лодброк. Лучшая в Империи». Как тебе идея?

— Если к тому моменту мы будем еще живы… — ее лицо заметно переменилось. Улыбка медленно погасла, а глаза стали серьезными и далекими. Она задумчиво ковыряла вилкой последний кусок пепперони, и вся радость этого дня будто стекла с нее, обнажив глубоко спрятанный страх.

— Не говори так, — тихо, но твердо сказал он, накрывая ее ладонь своей. — Все это когда-нибудь закончится. Мы победим, разберемся с Орденом и будем жить как обычные люди. Если хочешь, хоть здесь. В нашей квартире. С настоящей ванной и радио.

— И ты променяешь поместье на домик в Чикаго? — она слабо улыбнулась, и тень на ее лице чуть отступила.

— Ради тебя я готов и не на такое, — ответил он, глядя ей прямо в глаза.

И тут, в самый неподходящий момент, в его голове снова промелькнули те образы из его проклятых видений. Яркие, до дрожи реальные. Как орк вонзает свой грубый, зазубренный тесак ей глубоко в плечо, до самой груди, разрывая плоть. Как ее радостное, улыбающееся лицо в один миг сменилось на испуганное, непонимающее — глаза широко раскрыты, губы шепчут его имя…

— Питер? — ее голос пробился сквозь пелену. — С тобой все хорошо? Ты как будто на несколько секунд впал в транс.

— Да, — он быстро, слишком быстро, сменил свой испуг на дежурную, теплую улыбку. — Все прекрасно, просто задумался. Уже поздновато, поехали домой. Алекс сказал, что мы встречаемся вечером. Не хочу, чтобы он поднял тревогу.

— Как же там Роджер и Рандви… Я только сейчас подумала о них, — Гирда нахмурилась, и ее голос задрожал от запоздалого беспокойства. — Они же ничего не понимают, как слепые котята в этом вашем мире. Вдруг их уже поймала та… полиция? А как они вообще дойдут до дома? Они же даже не знают адреса!

— Я уверен, с ними все в порядке, — постарался успокоить ее Питер, хотя сам на мгновение ощутил укол тревоги. — Чикаго хоть и находится в другом мире, но он населен не орками, а обычными людьми. Здесь всегда можно спросить дорогу. Роджер — парень находчивый, да и Рандви не промах. Они доберутся.

На другой машине такси, пойманной тут же на углу, они доехали почти до самых дверей дома. Но когда они вышли из машины, вокруг было пусто. Ни души. Только фонарные столбы, гудящие ровным, электрическим светом, освещали безлюдную, странно притихшую улицу. Шум далекого города доносился лишь приглушенным эхом.

— Наверное, еще идут, — неуверенно предположил Питер, озираясь. — Пошли в дом, не будем торчать на виду.

— А ключи? — резонно спросила она.

— Я вскрою окно с черного хода. Там замок старый.

— Не нравится мне все это, — тихо прошептала Гирда, оглядываясь на пустую улицу и кутаясь в джинсовую куртку. Вечерний бриз с озера стал прохладным.

Питер подошел к приоткрытому окну, выходящему в узкий проулок, достал из кармана нож, отмычку и, прикусив язык от усердия, стал аккуратно отпирать старый механизм.

— Кто бы знал, что навыки домушника мне так пригодятся в медовый месяц, — пробормотал он, пытаясь разрядить обстановку. — И… готово!

Механизм тихо щелкнул, и деревянная рама со скрипом приоткрылась, впуская в дом запах сырости и пыли. И в этот самый момент, за их спинами, из кромешной темноты переулка, произошло нечто ужасное.

Все произошло так быстро, что ребята сориентировались далеко не сразу. Сперва ночную тишину разорвал пронзительный, леденящий душу вой полицейской сирены, отразившийся эхом от кирпичных стен домов. Затем из-за угла, взвизгнув шинами, вылетела черно-белая патрульная машина и, резко затормозив, перегородила им дорогу. Свет ее фар ударил прямо в глаза, ослепляя и заставляя замереть на месте.

— В другую сторону, на соседнюю улицу! — крикнул Питер, хватая Гирду за руку. Они развернулись и побежали прочь от приоткрытого окна, которое находилось с торца дома, в темный, узкий проулок. Их шаги гулко отдавались от мокрого асфальта.

Но в этот момент точно такая же машина, с зажженными фарами и воющей сиреной, подъехала с другой стороны, отрезав последний путь к бегству. Из передней двери вышел полицейский — высокий, плечистый мужчина в темно-синей форме. Он выхватил из кобуры пистолет с прикрепленным снизу фонариком, и яркий, режущий луч ударил Питеру и Гирде прямо в глаза.

— Полиция Чикаго! Бросил нож, живо! — рявкнул он. Их ослепило; Питер, зажмурившись, почувствовал, как его сердце ухает в пятки. Он медленно разжал руку, и нож со стуком упал на асфальт. — Руки поднять, так чтобы я их видел!

Сзади подбежало еще два офицера. Не успели они опомниться, как тяжелые руки уже схватили их за плечи, грубо развернули и повалили лицом в землю. Холодный, шершавый асфальт прижался к щеке Питера, он ощутил запах сырости и машинного масла. На запястьях защелкнулись холодные стальные браслеты наручников, сжав руки за спиной.

— Оружие, наркотики? Есть при себе? — спросил офицер, быстро и профессионально обыскивая его.

— Никак нет, офицер, — выдавил Питер, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Нету… — еле слышно прошептала перепуганная Гирда, дрожа всем телом.

— Диспетчер, код 2-11, — проговорил старший в рацию, висевшую на плече. — Поймали подозреваемых, везем в участок.

Их рывком подняли на ноги, заковали в наручники и, грубо придерживая за плечи, запихнули на заднее сиденье патрульной машины. Внутри пахло старой кожей, табаком и чужим страхом.

— Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на один телефонный звонок. Вы имеете право на адвоката, если вы не можете позволить себе услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством, — монотонно, заученным тоном проговорил офицер, мельком взглянув на Питера через решетку, разделяющую салон. Рядом с ним на сиденье дрожала Гирда. Она держалась хорошо, но по ее лицу, освещенному уличными фонарями, было явно видно, что ей страшно. Ее руки, скованные за спиной, мелко подрагивали.

— Главное — не паникуй, не говори им ничего, требуй адвоката, — прошептал Питер, наклонившись к ней как можно ближе. — И главное: ни слова про наш мир. Ни единого. Ты — девушка из Лондона, помнишь?

— Тише там, — не оборачиваясь, окрикнул их лейтенант с переднего сиденья.

Их привезли в главный полицейский департамент Чикаго — огромное, мрачное здание из серого камня, освещенное редкими, тусклыми фонарями. Через грязную, пропахшую выхлопными газами парковку их завели в само здание. Внутри их встретил запах пота, дешевого кофе, хлорки и застарелого табачного дыма. Лампы дневного света гудели и мерцали. Их еще раз обыскали — на этот раз тщательно, по всем правилам. У Питера изъяли плотный сверток с оставшимися деньгами и отмычку, а у Гирды — небольшой, но острый как бритва кинжал, спрятанный за подкладкой джинсовой куртки.

— Твою мать, Вотсон, какого черта? — взорвался офицер, показывая находку своему напарнику. — Там я не посмотрел, — пробормотал тот, опуская глаза. Офицер поднес кинжал к свету. — Холодное оружие, длина клинка примерно двадцать пять сантиметров. На нем гравировка: «Гильдия кузнецов Асхаина».

— Какого еще Асхаина? — удивился дежурный, подняв взгляд от бумаг.

— Забей, Уоллис, — устало отмахнулся офицер. — Скорее всего, это сектанты. Со своими подземельями и драконами. У Эбрахама сын тоже этой дьявольской игрой зомбирован. Я такое в новостях слышал… Они устраивают настоящие жертвоприношения, представляешь?

— Хватит трепаться, — резко оборвал их лейтенант, появившись в дверях. — Откатайте пальцы, сделайте фото и на допрос, а то детектив весь день мне на мозги капает.

В соседнем помещении, провонявшем чернилами и старой бумагой, их пальцы по очереди обмакнули в холодную, маслянистую черную жидкость и прижали к специальной карточке.

— Да нет же… Дави сильнее! Ай! Меня всего испачкала, чертовка! — сержант Вотсон отдернул руку, на его и без того грязной форме появилось новое чернильное пятно.

— Я. Не. Понимаю! — Гирда уже не пугалась, а скорее злилась, сверкая глазами.

— Вотсон, твою мать, что там у тебя снова? — раздался голос лейтенанта из коридора.

— Эта маленькая ведьма перепачкала мне форму! — плаксиво пожаловался сержант.

— Да откатай ты ей уже эти долбанные пальцы, я уже хочу домой. Мало мне детектива, ты хочешь, чтобы мне еще жена плешь проела?! — высказался лейтенант, закатывая глаза.

— Еще раз… И только попробуй мне, я буду просить, чтобы это расценивали как помеху следствию, — прошипел Вотсон, снова хватая руку Гирды.

— Из тебя жандарм, как из меня жрица, — язвительно ответила Гирда, глядя ему прямо в лицо. — Я все равно не понимаю, что ты говоришь.

— Точно сектантка! Я так и знал! Еще и обзывается.

— Вотсон! — рявкнул лейтенант так, что чернильница подпрыгнула.

Наконец, когда Гирда и сержант ценой неимоверных усилий совладали с чернилами, их отвели в соседнюю комнату на фотографирование. Там было еще более душно, пахло проявителем и горелым проводом. Лейтенант, прислонившись к косяку, наблюдал за процессом.

— Господи, Вотсон, скажи мне, из какой академии выпускают таких идиотов? Я ее лично сожгу, во благо всего департамента Чикаго. С фотографиями ты хоть справишься?

— Так, берешь табличку и встаешь ровно посередине, бери пример со своего парня, — буркнул Вотсон, протягивая Гирде дощечку с номером.

— Он мой муж, кретин, — процедила она, но табличку взяла.

— Вы что, мормоны? — удивился сержант.

— Да какая разница, кто они! Этим будет заниматься Гаррисон, просто сфотографируй ее! — прорычал лейтенант.

Это была последняя процедура. Сразу после нее их разделили и повели по разным, тускло освещенным коридорам. Питер успел только крикнуть: «Помни, что я тебе сказал! Требуй адвоката!»

Его втолкнули в стандартную допросную. Два жестких металлических стула, ввинченных в пол, холодный стол с привинченной лампой, большое, во всю стену, зеркальное стекло, за которым угадывались чьи-то тени, и больше ничего. Голые серые стены, гулкая тишина, нарушаемая лишь гулом лампы. Спустя несколько минут в комнату вошел улыбающийся темнокожий мужчина в мятом костюме. Его зубы сверкнули в полумраке, но глаза оставались холодными и цепкими.

— Ну и вечерок у нас сегодня. Ты, наверное, жутко устал, сынок. Будешь кофе? — он поставил бумажный стаканчик с дымящимся напитком прямо перед ним. Питер, не выдержав, слегка улыбнулся.

— Ого, а где же плохой коп? Или ты сегодня работаешь за двоих? — спросил он, с вызовом глядя на детектива.

Детектив улыбнулся еще шире, но улыбка эта стала похожа на оскал. — И почему я не удивлен, что вы братья. Ладно, дружище, у меня для тебя хорошие новости. Вам абсолютно ничего не светит. Вас на это уговорил твой брат, я прав? Вы даже не соучастники, так, просто глупые подростки. Я сам таким был. Просто расскажи мне, где вы достали оружие и поддельное удостоверение, и все — мы поедем по домам. Даже родителей беспокоить не будем, к чему вся эта морока. Брату твоему завтра на суде дадут подписку о невыезде под небольшой залог, ну и… максимум год условно. Вы же, в конце концов, никому не навредили. Ну, сломали нос этому придурку Ротмерсу — ему не впервой, поверь мне.

Питер улыбнулся еще шире, отпил обжигающий кофе и, глядя детективу прямо в глаза, произнес: — Звони адвокату. Ну и можешь позвать напарника, может, у него получится лучше. Хотя постой… или ты и хороший, и плохой в одном лице?

Детектив резко поменял улыбку на злобную ухмылку. Он стукнул ладонью по столу так, что стаканчик с кофе подпрыгнул. — Да ты знаешь, щенок, сколько вам светит за подделку документов и владение незарегистрированным оружием? Вы у меня отсидите больше, чем прожили! — заорал он, брызгая слюной.

— Хороший мне нравился больше, — невозмутимо ответил Питер, не отводя взгляда. — Лучше верни его. И позвони, наконец, адвокату. А кофе, кстати, неплохой. Передай хорошему копу спасибо.

Детектив наклонился через стол, упершись кулаками в столешницу. — Ваших друзей нет ни в одной базе данных. Их как будто вообще не существует. Может, ты мне объяснишь это и перестанешь ерничать?

— Они просто из Канады, — Питер улыбнулся самой невинной улыбкой, на какую был способен.

— У вас очень большие проблемы, — прошипел детектив, выпрямился, резко развернулся и, хлопнув тяжелой металлической дверью, вышел из комнаты. В наступившей тишине Питер остался один, лишь мерный гул лампы давил на уши.

Через несколько часов томительного, полного неизвестности ожидания дверь снова открылась, и в допросную вошел человек в безупречном деловом костюме, с серым кейсом в руке. От него пахло дорогим одеколоном, и он совершенно не вписывался в окружающую обстановку.

— Я Аарон Ковальски, очень приятно, — он крепко пожал Питеру руку. — Ваш государственный адвокат. Я уже ознакомился с материалами дела, у меня есть две новости: хорошая и плохая. С какой начать?

— Давайте с хорошей, — адвокат присел на край стола.

— Вам с друзьями почти ничего не грозит, если ваш брат возьмет всю вину на себя.

— А плохая? — спросил Питер, уже чувствуя подвох.

— С учетом первого пункта, глубокого раскаяния и полного сотрудничества со следствием… это условный срок и штраф. Я бы назвал эту новость не столько плохой, сколько нейтральной, — он развел руками.

— Можете не утруждаться… Адольф, — Питер усмехнулся, глядя на него. — Нас все равно отсюда вытащат.

Адвокат нервно засмеялся, поправил галстук. — Я Аарон, и я бы на это так не надеялся. С таким настроем вы все можете получить реальный срок.

— Идите спать, завтра нас тут, наверно, уже не будет. Питер улыбнулся.

— Наверное, я лучше навещу вашего брата, — адвокат слегка замешкался, покачал головой и быстро вышел из комнаты.

Их «мариновали» в душной допросной еще несколько бесконечно долгих часов, прежде чем повели вниз, в подвальный этаж, к камерам предварительного заключения. По узкой, тускло освещенной лестнице, грохоча ботинками по металлическим ступеням, спускалась вся их компания. По дороге Питер встретил Алекса, Гирду, Рандви, Кару и Роджера. Они переглянулись, и, несмотря ни на что, обменялись теплыми, ободряющими улыбками.

— Вы же не собираетесь сажать их всех в одну камеру? — возмутился детектив, наблюдавший за происходящим с верхней площадки. — Это помешает следствию!

Дежурный устало вздохнул, потирая переносицу. — Ночь. Суббота. Чикаго. Свободных камер нет! А по закону я не могу запихнуть детей к бомжам и пьяницам. К сожалению…

Детектив хотел что-то сказать, но лишь взмахнул рукой, резко развернулся и быстро удалился наверх, гремя подошвами. Наконец, когда за ними с лязгом захлопнулась тяжелая, обитая железом дверь общей камеры, и они остались одни в этом холодном, пропахшем сыростью и карболкой помещении, все разом бросились друг к другу. Они обнялись — крепко, отчаянно — и начали наперебой, перебивая друг друга, спрашивать, что произошло.

— Начальник, а когда ужин? — весело крикнул вдогонку удаляющемуся дежурному Алекс, прильнув лицом к холодным прутьям решетки. Его голос эхом разнесся по пустому коридору. — У нас, между прочим, медовый месяц! Нам положено шампанское и клубника!

— Как вас поймали? — спросил Питер, устало опускаясь на жесткие нары и потирая запястья, натертые наручниками.

— Ну… — начал Алекс, почесывая затылок и слегка краснея. — Я решил, что в одну воронку снаряд дважды не падает…

— Этот придурок, — Кара, сидевшая рядом с ним на корточках, на удивление, была весела, ее щеки раскраснелись, а глаза блестели в тусклом свете лампы, — предъявил удостоверение в магазине, когда мы решили купить вино. Причем то же самое! То самое, из-за которого нас уже чуть не взяли возле кинотеатра. Продавщица тоже позвонила жандармам. Нас поймали в соседней подворотне, когда мы допивали бутылку прямо из горла.

— Поэтому ты такая веселая? — с усмешкой спросил Роджер, приподнимая бровь.

— Еще спрашиваешь! — Кара слегка хихикнула, и этот звук был настолько заразителен, что даже Рандви не сдержала улыбки.

— Меня больше интересуют ваши приключения, — обратился Питер к Роджеру, который сидел, приобняв Рандви, в углу камеры.

— Ну… — Роджер вздохнул и виновато почесал переносицу. — Мы оторвались довольно быстро, даже не запыхались, правда, мы вообще не понимали, что делать дальше. А потом я вспомнил, что ты как-то рассказывал о такой вещи, как видеоигры. Ну, в школе, помнишь?

— Он рассказал мне, — добавила Рандви, и ее голубые глаза загорелись тем же любопытством, что и в кинотеатре. — Я тоже заинтересовалась. Это же как театр, только ты сам управляешь героем?

— Ну, и мы отправились их искать.

— Уже представляю как, — усмехнулся Алекс и картинно закатил глаза.

— Ну да, мы просто спрашивали у прохожих на улице. Взрослые почему-то косо на нас смотрели, шарахались, как от прокаженных. Но после мы наткнулись на группу сверстников у аптеки, они-то нам и рассказали, где их найти, даже довели до самого зала.

— И как вам, понравилось? — с искренним интересом спросил Питер, которому самому не терпелось услышать вердикт.

— По началу все было хорошо, — начала Рандви и вдруг бросила косой, многозначительный взгляд на Роджера.

— Да это все тот проклятый автомат! — взорвался тот. — Я почти побил рекорд, понимаете? Почти! У меня там оставалась одна жизнь, я бы его сделал! А эта дрянь, как это… зависла, да! Ну, я и расстроился, сильно.

— Да так, что разбил кулаком экран, — закончила за него Рандви, поджимая губы. — Стекло вдребезги.

— Я думал, он будет крепче, — уже тише и с нотками раскаяния пробормотал Роджер.

— Мало того, он порезал себе всю руку! Кровь хлестала, как из порубленного поросенка. Не знаю, кто был напуган больше, я или владелец заведения. Он кричал так, что, кажется, было слышно за квартал. Пришлось ехать в вашу больницу. — Тут ее голос неожиданно потеплел. — Волшебное место, я вам скажу… Хотелось бы мне лучше изучить вашу медицину. У них там такие странные штуки, и иголки, и капельницы, и белые халаты…

— Не отвлекайся, — вернул ее к сути Алекс, которому не терпелось услышать развязку.

— Ну, приехали эти, как вы их называете, жандармы. Проверили нас по каким-то своим базам, куда-то звонили, и в итоге забрали нас сюда. Привезли на той же машине с сиреной.

— Оперативно нас объявили в розыск, — заметил Алекс с нотками невольного уважения. — А вы сами? Как провели день?

Питер набрал в грудь побольше воздуха и в красках описал все, чем они с Гирдой занимались весь этот бесконечно долгий и прекрасный день: от плавания на пляже до поедания пиццы.

— Ты теперь умеешь плавать?! — с неподдельной завистью воскликнула Рандви, хватая сестру за руку. — Везет… Меня так никто и не научил.

— Хоть кто-то сегодня нормально поел, — добавил Алекс, чей желудок в этот момент издал протяжный, жалобный звук.

Они болтали еще несколько часов, сидя в кругу прямо на холодном бетонном полу. Им даже принесли ужин: жестяные миски с маринованной фасолью и консервированным мясом, похожим на серые, безжизненные волокна.

— А я уж думала, с блокадным пайком из грибов ничто не сравнится, — Рандви покривила лицом, поднося ложку ко рту. — Что ж, я ошибалась.

Все были не в восторге от еды, но голод сделал свое дело. Ложки скребли по металлу, и вскоре все подносы стали чистыми, как зеркала.

Примерно в тот же момент, когда они, сытые и обессиленные, заканчивали со своей трапезой, с лестницы послышались тяжелые, гулкие шаги. К камере подошли три человека: уже знакомый им усталый дежурный и еще двое — молодые парень и девушка, оба в строгих, темных костюмах, при галстуках, с крайне серьезными, непроницаемыми лицами. Еще за минуту до их появления все слышали, как они яростно, вполголоса спорят, спускаясь по лестнице вниз, и эхо их голосов металось между бетонных стен.

— Вы уверены, агенты? — спрашивал дежурный, и в его голосе слышалось плохо скрываемое сомнение.

— У нас приказ чуть ли не из самого Вашингтона, — отчеканила девушка ледяным, не терпящим возражений тоном. — Вы же понимаете, что я не могу просвещать вас в дела такой государственной важности.

— «Приказ из бумажки»? — шепнул Роджер, косясь на решетку.

— Или из человека? — испуганно спросила Рандви, инстинктивно прижимаясь к нему.

— Это город, столица, — так же шепотом ответил Питер

— Да, разумеется, — сдался дежурный. Он открыл камеру и рявкнул: — Лицом к стене, паршивцы! Видимо, и вправду сектанты, раз вами ФБР заинтересовалось.

Он быстро и грубо застегнул у них за спинами наручники и отдал ключи девушке.

— Донован, забери их личные вещи и дуй на парковку.

— Транспорт уже подготовлен, — отрапортовал парень. — А куда вы их везете, если не секрет? — дежурный, снедаемый любопытством, был очень настойчив.

— Для начала в окружную тюрьму, — сухо бросила девушка, поправляя лацкан пиджака. — А дальше — уже не наша забота. У нас приказ только на конвой. Сажайте их в транспорт, а я пойду возьму обмундирование в оружейной.

Их вывели через черный ход, отвели на все ту же грязную парковку и одного за другим посадили в тесный, темный полицейский фургон. Внутри было весьма прохладно и сумрачно; воздух, как и тусклый свет уличных фонарей, поступали лишь через маленькие, забранные решеткой отверстия по бокам кузова. Пахло бензином и старой резиной.

— Все забрал? — послышался снаружи голос девушки.

— Да.

— Точно? Не как в прошлый раз?

— Точно-точно! Всю жизнь мне будешь это припоминать? Поехали уже, я хочу быть дома к ужину.

Конвоиры хлопнули передними дверцами, мотор заурчал, и фургон, покачиваясь на рессорах, отправился в неизвестном направлении.

— Должен признать, — начал Алекс, нарушая гнетущую тишину, — ситуация выходит из-под контроля.

— Из тюрьмы вытащить нас будет куда труднее, чем из полицейского участка, — мрачно добавил Питер. — Да и найти тоже.

— Что такое тюрьма? — спросила Кара, чей хмель, кажется, начал выветриваться.

— Ну, это что-то среднее между каторгой и темницей, — вздохнул Алекс. — В общем, на месте сама увидишь.

— Мне уже становится страшно… — прошептала Рандви, и ее голос дрогнул.

— Успокойся, сестренка, — Гирда, сидевшая рядом с ней плечом к плечу, прижалась к ней теснее. — Агентство наверняка нас вытащит.

— Конечно, — Роджер молча приобнял Рандви за плечи, насколько позволяли наручники.

— Тихо там! — злобно стукнул кулаком по стенке кабины агент.

Ехали они несколько томительных, бесконечно долгих часов. Фургон то нырял в ямы, то взбирался на пригорки. Как вдруг, машина резко затормозила, взвизгнув тормозами, и остановилась.

— Так быстро? — оживился Алекс. — А я только хотел попросить остановку, мне, знаете ли, нужно выйти, припудрить носик…

Но когда тяжелая задняя дверь с лязгом распахнулась, они стояли посреди глухого, темного леса. Высокие сосны черными силуэтами уходили в ночное небо, стрекотали сверчки, а воздух был напоен запахом хвои и сырой земли.

— На выход, все, — скомандовала девушка, державшая в руках дробовик с прикрепленным под стволом фонариком, яркий луч которого резал темноту.

— Вы же не собираетесь нас здесь похоронить? — спросил Алекс, и его голос прозвучал уже совсем не весело.

— Ты почти угадал, Кормак, — сказал парень и, недобро ухмыльнувшись, наставил на него винтовку.

В эту секунду сердце Питера забилось с такой силой, что казалось, готово проломить грудную клетку. Кровь застучала в висках.

— Ладно, хватит их разыгрывать! — весело, махнув рукой, сказала девушка, и ее лицо вдруг осветила улыбка. — Хотя за то, что вы натворили, вас по-хорошему надо было бы действительно прикопать в этом лесу. И поделом. Вскрытие сейфа, угон машины, нападение на офицера полиции… Полный букет. Мы из АпКзВЗ. Ваши родители попросили вытащить вас без лишнего шума.

— Ну вот зачем! — расстроенно протянул парень, опуская оружие. — Надо было их получше припугнуть. Я уже вошел в роль.

— Нам сказали только их вытащить, Энтони. Что с ними будет дальше — решат уже наверху. Надеюсь, их выпорют так, что неделю сидеть не смогут.

Она достала из кабины ярко-красную металлическую канистру с эмблемой в виде язычка пламени, открыла ее и начала щедро, деловито поливать содержимым фургон. В воздухе резко запахло бензином.

— Энтони, бросай оружие внутрь.

— Ага, — грустно, как ребенок, у которого отобрали игрушку, ответил парень и швырнул винтовку и пистолет в открытую дверь фургона.

— А я так и знал! С самого начала! — начал, приосанившись, Алекс.

— Опять ты за свое, — заметил Питер, пряча улыбку.

— Нет, серьезно! По вашему поведению легко понять, что вы агенты. Я вас раскусил еще там, в участке.

— Да? — агент весело усмехнулась. — А твое перепуганное лицо, когда я наставил на тебя дробовик, говорило об обратном.

Все дружно засмеялись. Даже Алекс, хоть и нехотя. Девушка достала из кармана мятую пачку сигарет, коробок спичек, прикурила и, сделав глубокую затяжку, бросила горящую спичку в облитый бензином фургон. Пламя жадно взревело и загудело, пожирая металл. Отблески огня заплясали на их лицах.

— Пропали без вести… — задумчиво протянула она, выпуская струйку дыма в ночное небо. — Было бы у нас побольше времени, придумали бы легенду получше. Так жаль расставаться с этими образами.

— Мне тоже нравилось быть агентом, — вздохнул ее напарник. — Теперь из-за этих оболтусов придется менять легенду. И штат.

— Если не страну, — она щелчком отбросила тлеющую сигарету в сторону огня. — Ладно, хватит болтать. Вы, шестеро, хватайтесь за меня, да покрепче. Пора возвращаться домой.

Они дружно, не сговариваясь, схватились за протянутую руку девушки. Питер снова испытал то странное, уже знакомое и оттого еще более пугающее чувство: его будто засасывает в гигантский перстень, мир вокруг смазывается, кричит красками, и все исчезает. Как это было перед первым годом обучения. Как это было сегодня утром.

Очутились они прямо в Атриуме АпКзВЗ — Агентства по Контролю за Внешними Землями, то есть за Землей. Огромный, залитый светом сотен ламп зал встретил их гулом голосов, эхом шагов по мраморному полу и строгой, почти военной упорядоченностью. Высоченные, в три человеческих роста, потолки терялись где-то в полумраке, а на стенах висели огромные гобелены с картами обоих миров.

— Теперь в кабинет ваших родителей, — сказал парень-агент, поправляя галстук и первым направляясь в глубь зала. — И молитесь, чтобы они были в хорошем расположении духа.

Они шли около десяти минут. Сначала по главному залу, где туда-сюда сновали люди в самой различной форме — от строгой гражданской, с иголочки, до полевой военной, причем как в европейском, так и в восточном, азиатском стилях. Мелькали люди с папками, офицеры с планшетами, секретарши с подносами, уставленными чашками. Там стояло множество информационных стоек с указателями и деревянными скамьями для посетителей, и над каждой стойкой висела табличка с номером отдела. Так они и добрались до лифта — тяжелой, отделанной медью кабины с решетчатой дверью.

Внутри лифта была панель с множеством кнопок и аккуратными, выгравированными табличками. «1 этаж — Атриум. Прием посетителей». «2 этаж — Отдел исследований и промышленного шпионажа». «3 этаж — Отдел тайных операций». «4 этаж — Дипломатический отдел». «5 этаж — Отдел военного планирования и силовых операций». «6 этаж — Административный отдел Бюро». Каждое название звучало как приговор из шпионского романа.

— Едем к вашим родителям, Алекс, — сказала девушка и нажала на кнопку четвертого этажа. Механизм загудел, и кабина плавно пошла вверх. Алекс тяжело вздохнул, прислонившись спиной к медной стенке, а Питер уже живо представлял, какая трепка их ожидает от родителей. Хуже, чем полицейский допрос. Хуже, чем дуло дробовика в лесу.

Двери открылись с мелодичным звоном. Перед ними раскинулся длинный коридор, устланный мягкой, разрисованной замысловатыми узорами ковровой дорожкой, которая глушила шаги. Пол под ней был выложен темным, натертым до блеска паркетом. Стены украшали портреты известных политических деятелей их времени: грузный, с неизменной сигарой Уинстон Черчилль, волевой Джордж Вашингтон, и другие, чьи лица были знакомы Питеру по учебникам истории. Они направились к кабинету под номером четыреста десять. Агент постучал и, не дожидаясь ответа, открыл тяжелую дубовую дверь.

Внутри их ожидали родители и Амелия. Отец нервно ходил взад-вперед перед окном, заложив руки за спину и сцепив их в замок так, что побелели костяшки. Мать, бледная, с красными от слез глазами, сидела в глубоком кресле и дрожащими руками держала фарфоровую чашку с давно остывшим чаем. Амелия стояла у стены, и ее лицо, обычно веселое и беззаботное, было серым и поникшим. Она посмотрела на братьев долгим, полным тревоги взглядом.

— Мистер Кормак, — четко, по-военному доложил парень-агент, делая шаг вперед, — мы их привели. Все шестеро, в целости и сохранности.

— Спасибо вам, ребята, — отец подошел и крепко пожал руку парню, а затем и девушке. — Я чуть позже к вам загляну, обсудим детали.

— Мистер Кормак, вы нам ничего не должны, — мягко, но твердо сказала девушка. — Вы когда-то помогли нам, теперь мы помогли вам. Это наш долг чести.

— Не беспокойтесь, мы сделали все чисто, — добавил парень, понижая голос. — Руководство об этом не узнает. Переведемся куда-нибудь в Европу, в рапорте сошлемся на какой-нибудь форс-мажор. Бумага все стерпит.

— Спасибо вам, большое, — повторил отец, и в его голосе послышалась та искренняя, глубокая благодарность, на которую он был способен лишь в редчайшие моменты.

Как только ребята ушли и дверь за ними плотно закрылась, отец медленно повернулся к провинившимся. Лицо его было абсолютно безэмоциональным — ни гнева, ни разочарования, ни усталости. Только ледяное, пугающее спокойствие.

— Гирда, Рандви, можете идти, — заговорил он размеренно и четко, как будто диктовал приказ. — Люди вашего отца ждут у входа. Он сам решит, что с вами делать.

Девочки послушно поклонились, мельком, с тревогой, посмотрели на ребят и бесшумно выскользнули за дверь.

— Роджер.

— Да… сэр, — отозвался он слегка испуганным, дрожащим голосом.

— Твои перепуганные родители ждут в нашем поместье. Карета тоже ждет тебя у входа. Иди.

— Хорошо… Спасибо, — он сделал небольшой, неуклюжий поклон и так же быстро удалился.

— Я тоже могу идти, сэр? — спросила Кара. Голос ее был очень спокоен, почти безмятежен. Она, похоже, вообще ничего не боялась в данной ситуации, и это одновременно восхищало и пугало.

— Нет. С тобой, невестка, — сказал он с едва заметной, холодной издевкой в голосе, — я тоже хочу поговорить. С глазу на глаз. Но прежде… — он медленно перевел тяжелый взгляд на сыновей, — вы ничего не хотите сказать что-нибудь мне или, может, матери?

Голос его был все так же спокоен, как штиль перед бурей, и это пугало Питера еще больше. Обычно отец в таких ситуациях вел себя намного менее сдержанно: кричал, метал громы и молнии. Но это ледяное спокойствие было в сто раз хуже.

— Простите нас, — начал Питер, и его голос предательски дрогнул. — Мы ужасно виноваты. Просто… уж очень сильно хотели увидеть старый дом. Хоть на минутку. А потом все как-то закрутилось…

Мать вдруг заплакала. Не зарыдала, нет — просто закрыла лицо руками, и ее плечи мелко задрожали. — Когда мы узнали… что вас поймали… я… я места себе не могла найти. Ты хоть понимаешь, каково это — матери?

Алекс, не выдержав, бросился к ней, упал на колени прямо у ее кресла и сильно, порывисто обнял за плечи. — Это моя вина, полностью моя, — заговорил он сбивчиво, глотая слова. — Хотел сделать приятно Питеру, друзьям, показать ребятам наш мир, а в итоге… как всегда, сглупил. Всех уговорил я, они ни при чем.

— Мистер Кормак, я… — начала было Кара, делая шаг вперед.

— Я спрашивал своих сыновей, — резко оборвал ее на полуслове отец. В комнате повисла звенящая тишина. Он выдержал долгую, мучительную паузу и заговорил снова: — Сначала, я хотел ничего не делать. Оставить вас там, как минимум до конца лета. Посидели бы в тюрьме, подумали как следует над своими поступками, в конце концов, уже пора научиться понимать последствия своих решений. Каторга — лучший учитель.

Он прошелся по кабинету и остановился у окна, глядя куда-то вдаль. — Но ваша мать бы этого не вынесла. А этого допустить я не мог. Я уже не говорю, что из-за вас мы могли вылететь с работы. Потерять все, что строили годами. После, я хотел посадить вас на все лето под домашний арест. Прислугу отправить в отпуск, а все дела по дому — стирку, готовку, конюшню — возложить на вас. Чтобы вы поняли, что такое настоящий труд. Но потом я понял, что все это просто не имеет никакого смысла.

Он повернулся и посмотрел на сыновей. — Если слезы матери для вас ничего не значат, то даже боги тут будут бессильны. Вы обчистили мой сейф, угнали мою любимую машину, нарушили закон. Если бы все это вскрылось, то вы бы получили несколько лет каторги каждый. Если для вас все это пустой звук, то, как говорил великий… «Я умываю руки». Вы можете идти куда угодно. Домой, обратно в наш мир, мне уже все равно. А вас, юная леди, — он перевел взгляд на Кару, — я попрошу остаться.

Они не сказали больше ни слова. Питер, Алекс и Амелия молча покинули кабинет, пятясь, словно провинившиеся слуги, и без единого разговора направились ко входу в агентство. Минут тридцать они просто сидели на громадных, холодных мраморных ступенях у парадного входа, глядя, как садится солнце и как мимо снуют агенты, не обращая на них внимания. Наконец тяжелая дверь открылась, и оттуда вышла Кара. Вид у нее был задумчивый, но не убитый.

— Ну как оно? — Алекс тут же подскочил и обнял ее.

— Ну, не все так плохо, как ты думаешь, — уклончиво ответила она, принимая его объятия.

— О чем вы говорили?

— О многом. Но твой отец попросил меня не распространяться с тобой об этом разговоре.

— И ты его послушаешь?

— Да, — лаконично и твердо ответила Кара, глядя ему прямо в глаза.

— Так… что будем делать? — спросил Питер, прерывая затянувшуюся паузу.

— Наверное, надо идти домой? — неуверенно предложила Амелия, оглядываясь на темнеющий горизонт.

— Идти? — она усмехнулась. — Это же сколько топать…

— Часов пять, не меньше, — мрачно констатировал Алекс.

— Тогда веди, — сказал Питер, поднимаясь со ступеней.

— А что случилось с тобой? — вдруг спросил Алекс, поворачиваясь к сестре. — Ты-то как в это ввязалась?

— Кроме брата-кретина? Ничего. Я спокойно гуляла по городу. Прошлась по магазинам с одеждой, заскочила в несколько ресторанчиков, съела отличный стейк. А когда пришла домой, то обнаружила тех двоих. Кристана и Аду, они из Третьего отдела. Пересекались с нашими родителями на службе. Они им однажды очень сильно выручили, но в подробности вдаваться не стали.

— Так, ты идешь с нами до поместья? — спросил Алекс у Кары.

— Нет, я пойду до деревни.

— Рехнулась? Туда идти часов десять, ты не доберешься до заката. А на Королевском тракте сейчас неспокойно.

— Я могу за себя постоять, Алекс Кормак, — сказала она, и в ее глазах мелькнул опасный огонек. Она распахнула полу куртки и показала длинный, хищно блеснувший клинок, который крепился на кожаных ремешках к внутренней стороне.

— Значит, пойдем вдвоем, — не терпящим возражений тоном заявил он.

— Ты рехнулся…

— Нет, я не смогу уснуть, если не буду уверен, что с тобой все в порядке.

Девушка промолчала, но спорить больше не стала.

Через несколько часов они вышли за высокие каменные стены города. Перед ними развилка. Алекс указал на старый, потрескавшийся указатель в сторону города Аскарон. — Нам туда, — сказал он, поправляя лямку рюкзака. — А вам просто прямо, пока не увидите наш дом. Не заблудитесь, там одна дорога.

— Хорошо. Берегите себя, — сказал Питер, обнимая брата и Кару на прощание.

— Пока, Кара, — Амелия шагнула вперед и крепко обняла подругу.

Они шли молча около часа. Дорога вилась среди полей, уже начавших золотиться к закату. В воздухе пахло скошенной травой и придорожной пылью. Как вдруг, совершенно не с того ни с сего, Амелия заговорила:

— Как ты?

— В смысле? — Питер повернулся к ней, удивленный внезапным вопросом.

— Ну, ты здесь уже два года. В первый же год стал героем школы, если не страны. Помолвлен с красивой девушкой. Как это все укладывается у тебя в голове?

— Почему ты вдруг решила об этом поговорить? — спросил он, чуть замедляя шаг.

— А почему нет? Идти нам еще долго, а за эти несколько лет нам так и не представлялась возможность поговорить вот так, наедине, как брат с сестрой. Я даже не помню, когда это было в последний раз.

Питер задумался, глядя на убегающую вдаль дорогу. — Когда Алекс с родителями в первый раз «уехал». Ну, ты помнишь. Нас тогда оставили с няней. Как же ее звали?

— Мадам Педингтон, — подсказала Амелия, и на ее губах мелькнула тень улыбки.

— Точно. Старая карга в кружевах.

— Я вспомнила, — она кивнула, и ее голос стал мягче. — Ты тогда очень сильно переживал. Пришел ко мне в комнату ночью, весь в слезах, а я тебя успокаивала. Помнишь? Хотя и сама сильно горевала из-за этого.

— Помню, — тихо ответил Питер. — Ты мне тогда книжку читала.

— Что касается твоего вопроса, — он вздохнул и потер переносицу, — я стараюсь часто об этом не думать. На меня столько всего свалилось за это время, что можно сойти с ума, если прокручивать это в своей голове каждый день. Иногда я мечтаю просто проснуться утром в своей старой кровати в Чикаго и осознать, что это был один большой сон…

— Я бы хотела быть тобой, — вдруг сказала Амелия, и в ее голосе прозвучала неожиданная горечь. — Любимец родителей, герой… А я для них, как и Алекс, одно большое разочарование. Ты спасаешь мир, а я только и могу, что платья выбирать.

— Поверь, на моем месте тебе бы оказаться точно не хотелось, — серьезно ответил он, глядя ей в глаза.

Так они и дошли до дома, ведя этот странный, откровенный разговор. Солнце уже почти село, когда на горизонте показались знакомые башни поместья. Питеру было на удивление приятно говорить с сестрой, ведь у них это получалось крайне редко. И он вдруг понял, как сильно ему не хватало этих простых разговоров.

К их удивлению, родители уже были дома. Они сидели в гостиной у камина, как ни в чем не бывало.

— Как вы добрались? Мы не видели вас на дороге? — спросила удивленная Амелия, переводя взгляд с отца на мать.

— Были во Внешних Землях, хотели лично убедиться, что все прошло хорошо и машина сгорела без следа, — ответила мать, отставляя книгу. — Потом сразу переместились домой. Так быстрее.

— Надеюсь, прогулка пошла вам на пользу, — добавил отец, не вставая с кресла. — Где потеряли брата?

— Он пошел провожать Кару до деревни. Думаю, будет завтра днем.

— Хорошо, — лаконично ответил отец, и на этом тема была закрыта.

— Ужин уже на столе, — мягко пригласила их к столу мать. — Вы, должно быть, проголодались. Идите мойте руки, и давайте есть.

Брат появился дома уже на следующий день, уставший, но довольный. Все эти несколько недель дети пытались наладить отношения с родителями. Алекс старательно помогал по хозяйству, таскал дрова и чинил забор. Амелия помогала матери с вышивкой и списками покупок. А Питер снова, как и раньше, стал личным адъютантом отца. Он с ним помирился быстрее всех. Они, как и в прошлом году, проводили инспекции земель, вели бухгалтерские книги, ездили в город договариваться о закупках и продажах. В доме снова воцарился мир.

Но, как и год назад, эту хрупкую, восстановленную с таким трудом идиллию прервал обычный стук в дверь.