Судьба на острие

Глава 1

Я всегда считала, что писатель не должен страдать от скуки. Если у тебя есть уютное кресло, чашка горячего чая и кот, который вроде бы ведёт себя прилично, то тебе можно считать счастливым человеком. Вот только в моей жизни такой порядок нарушался раз за разом. Особенно, когда я решала закончить роман, а мои персонажи решали, что я недостаточно хороша для того, чтобы это сделать.

Сейчас, например, у меня было два основных источника стресса. Первый — это мой бесконечно пушистый кот, который сидел на клавиатуре, уверенно игнорируя все мои попытки его отодвинуть. Второй — это конец моей книги, который я никак не могла написать. Думала, сейчас, на последней главе, мне удастся завершить весь этот процесс, но вот беда — ничего не получалось.

— Ну, хоть ты мне не помешаешь, — буркала я, поглаживая Барсика, который лениво щурился, сидя прямо на клавишах. Видимо, он считал себя великим мастером литературы, раз так уверенно принимал участие в процессе. Я пыталась его оттолкнуть, но сдаваться не хотелось.

Легкая раздраженность подтолкнула меня вернуться к экрану и взглянуть на текст. Итак, мой герой — Каэль. Демон, который когда-то был добрым, но трагические события свели его с ума. И вот, в конце моего романа, он погибает. И чем больше я писала, тем больше чувствовала, что нечто не так.

— Как ты думаешь, Барсик, это правильно, что я убиваю его? — спросила я кота, который, конечно же, ничего не ответил, только лениво мурлыкнул, будто бы и вправду всё понял. Уж коту точно виднее.

Но что-то всё равно меня беспокоило. Каэль был моим любимым персонажем, и я решилась сделать его трагедией, но при этом я не могла избавиться от ощущения, что я его как-то обманула. Ну, то есть, я не могла просто сказать: «И вот он погиб, потому что так мне нужно». Я ведь была не просто автором — я как бы переживала за его судьбу. Это было странно. Очень странно.

Когда я наконец закрыла ноутбук и собрала в голове мысли, я вздохнула и решила, что на этом сегодня хватит. Может, не стоит торопить события? И, как оказалось, не стоило.

Я потянулась, зевнула и решила устроиться поудобнее на диване с чашкой чая. Время было позднее, и мне не терпелось отключиться от всех этих переживаний. Ну, а что ещё мне оставалось делать, как не отправиться в мир снов? С этим у меня всегда было отлично. Сны — это место, где я могу летать, спасать миры и вообще быть кем угодно. Но сегодня было не так.

Как только я погрузилась в сон, мне казалось, что мир поглотил меня в мягкие объятия покоя и тишины. Но тут, как по волшебству, раздался громкий, настойчивый стук в дверь. Я сразу же вскочила, и сердце моё сжалось, будто его сжали в железные тиски. Ощущение было такое, как если бы мне объявили об эвакуации в разгар ночи. Часы на тумбочке показывали три часа ночи. Три!. Я едва могла поверить своим глазам. Кто, по мнению здравого смысла, стучит в дверь в такое время? Только псих или тот, у кого явно не всё в порядке с графиком работы.

И вот тут меня осенило. Кто же это, если не он? Мой внутренний голос затрещал о тревоге. Да, скорее всего, это был именно он.

Скрипнув ногтями по холодному полу, я встала, будто готовясь к встрече с неведомым ужасом. Подошла к дверному глазку, чтобы хоть что-то разглядеть, но на другой стороне двери не было никого. О, как я вздохнула с облегчением! Но ненадолго — ведь эта тишина была обманчива, и я знала, что здесь может быть нечто куда более странное, чем просто пустое пространство.

Я приоткрыла дверь и, как последняя идиотка, высунула голову наружу, настороженно вглядываясь в темноту. Только пустой парог дома, ни души. Но вот на полу, прямо под дверью, лежала коробка с красным бантом. Я замерла, потрясённая. Сердце вдруг взбилось, и мурашки побежали по коже, будто я оказалась в самом начале какого-то плохого фильма ужасов, где никакого конца не будет. Тем не менее, я не могла устоять. Это была коробка, а внутри могло быть что-то интересное. Или нечто ужасное. Но кто я, чтобы отказываться от такого сюрприза?

Взяла коробку, сняла ленточку с предсказуемым хрустом, открыла крышку… и оттуда, как из шкатулки Пандоры, вылетел клоун на пружине. Прямо мне в лицо. Его пластмассовые глаза таращились, его зубы наивно сверкали в темноте, а я, по сути, на мгновение потеряла способность двигаться. Честно говоря, я даже не смогла закричать — просто застыв в месте, как статуя, которая поняла, что её судьба теперь навсегда связана с этим клоуном.

И тут, словно по сценарию из дешёвого триллера, из-за угла моего дома выбежал Майкл — мой лучший друг и единственный человек, способный подлить масла в огонь этой психоделической ситуации. Я не успела даже перевести дыхание, как он уже был рядом, рычащей паникой на лице.

Я решила немного поиграть с ним. Немного поддразнить. Силы в сопротивлении — нет! Ну, или почти нет. Я упала на пол, как будто потеряла сознание, и с закрытыми глазами продолжала лежать, тихо смеясь про себя.

Майкл, очевидно, в панике метался вокруг, как суетливый шершень. Он щёлкал пальцами, тормошил меня, пытаясь вернуть к жизни, как будто я — ожившая кукла. Я решила не поддаваться. Потренирую его терпение.

— Лияна, если ты не откроешь глаза, я сделаю тебе искусственное дыхание! Я буду считать до трёх, и ты не сможешь от меня уйти! — его голос был одновременно взволнованным и искренним, но при этом в нем ощущалась доля смеха. Он всегда был таким. Беспокойным, но с юмором, даже в самых необычных ситуациях.

Я продолжала притворяться, зная, что он всё равно не решится на этот шаг. Да, потому что Майкл — парень с тонкой душевной организацией, и даже в самых экстремальных условиях единственное, что он был бы готов поцеловать — это свою кожу. Это факт.

— Раз. Два. Три!

И тут я решила, что пришло время. Молниеносно вскочила, будто ожившая статуя, спасая себя от… чего? Не знаю. Своего спасителя? Наверное, я готова была поспорить, что Майкл чуть не упал от шока. Его лицо было таким же потрясённым, как будто он встретил привидение.

— Лияна, серьёзно! Тебя никто не учил, что если кто-то стучит в три ночи так настойчиво, это значит, что лучше не открывать дверь? — он чуть не рассмеялся, сквозь улыбку. А я в это время просто молча закатывала глаза, пытаясь понять, что происходит с моими нервами.

Неуёмный Майкл в это время плюхнулся на диван, расслабившись, и наконец-то успокоился. Проблемы были, но с ним всегда легче было с ними справляться. Даже если вся ситуация — как плохая сцена из фильмов ужасов, где, конечно, никогда не бывает хороших концов.

— Ну да, Майкл, только тебе под силу превращать любые неприятности в цирк, — заметила я, в шутку выбрасывая коробку с клоуном в сторону и устраиваясь на диване. — А ты что здесь забыл? Ты же сказал, что будешь по уши занят. Или это мои драматические шоу тебе показались более важными?

Майкл беззастенчиво пожал плечами, смеясь, и лёг рядом со мной. А я, глядя на этот вечер, с трудом сдерживала улыбку. Проблемы, конечно, будут, но с ним всегда легче их переживать. Даже если твой вечер заканчивается неожиданным клоуном на пружине.

— Мне, знаешь ли, стало просто невыносимо тоскливо сидеть одному в этой унылой, как последний день осени, квартире, — протянул Майкл, лениво облокотившись на косяк двери. — Вот и решил навестить тебя. Заодно проверить, не погребена ли ты под грудой черновиков. — Его усмешка была настолько многозначительной, что я едва удержалась от того, чтобы не метнуть в него подушку.

Я обречённо вздохнула, с надрывом отложив ручку на стол — жест, достойный трагической оперы.

— Нет, — с присущей обречённым трагизмом произнесла я, — не могу закончить. Чувствую себя настоящим палачом по отношению к бедному главному герою. Ну скажи, может, сделать финал чуть... человечнее? Например: «едва не умер, но чудесным образом выжил и зажил припеваючи»?

Майкл фыркнул, будто я сморозила величайшую глупость в истории литературы.

— Даже не вздумай! — сказал он, усаживаясь в кресло так небрежно, словно был князем в собственном замке. — Твои читатели должны рыдать, страдать, метаться в бессонных ночах! Они будут молить о милости, а ты будешь сидеть на троне своей авторской безжалостности, потягивая чай с лимоном. Чем сильнее страдают — тем крепче любят. Запомни эту истину.

Я скрестила руки на груди, глядя на него так, как будто прямо сейчас обдумывала его незамедлительное изгнание.

— Смотри у меня, Майкл. Если через пару месяцев я начну рыдать от угрызений совести, — я ткнула в его сторону пальцем, словно обвиняя его в преступлении против человечества, — лично заставлю тебя переписать весь роман. И объяснять моим читателям, почему вместо трагедии у них на руках окажется банальная слезливая сказочка с хэппи-эндом.

Он только ухмыльнулся и театрально положил ладонь на грудь:

— Приму этот вызов. Но предупреждаю: потом я напишу о тебе гневный мемуар.

Я было уже собралась продолжить пикировку, когда заметила, как его взгляд метнулся в сторону спальни.

— Лияна... — протянул он, нахмурившись и указывая пальцем в глубь комнаты. — Это... случайно не твои рукописи?

Я медленно обернулась.

И мир рухнул.

Там, на полу, величественно, нагло, как самый настоящий узурпатор, сидел мой кот. И на моих драгоценных рукописях, моём кровном труде, этом алтаре моих надежд и амбиций... свершилось предательство, какое не снилось даже Иуде.

Я стояла, лишённая дара речи, в полном душевном опустошении.

Внутренний голос в это время истошно вопил: «ВСЁ! КАРЬЕРА ОКОНЧЕНА! ПАКУЙ ЧЕМОДАНЫ — УЕЗЖАЙ В ТИБЕТ!»

— Богами клянусь, — наконец смогла выдавить я из себя, — однажды я построю отдельный дом для этого мерзавца. На краю земли. Без дверей. И, возможно, без крыши.

Майкл расхохотался так, что я на мгновение подумала, будто он вот-вот свалится со стула и покатится по полу от переизбытка веселья.

— Майкл, — процедила я сквозь зубы, — скажи честно: тебе кот не нужен? Абсолютно бесплатно. Более того — я доплачу. К лотку приложу бонусом коврик для медитаций, чтобы ты мог постигать дзен в моменты отчаяния.

Он, хватаясь за живот, еле выговорил:

— Лияна, с таким комплектом я ещё потребую пособие по уходу за особо опасными объектами!

Вздыхая так тяжело, словно на мою душу опустилась тень всех великих трагедий человечества, я начала собирать с пола измятые, оскорблённые судьбой страницы.

К счастью, слава всем богам информационной эры, мои черновики были сохранены в ноутбуке. Иначе в этот момент мне бы оставалось только надеть траурную вуаль и уйти бродить по полям тоски и безысходности.

— Ну хоть перепечатаю без особых проблем, — мрачно пробормотала я, бросив взгляд на виновника торжества.

Кот, демонстративно игнорируя моё недовольство, лениво зевнул, потянулся и перевернулся на спину, выставив пузо к потолку. Его блаженная невозмутимость, его безмерное чувство собственного величия были столь эпичны, что я не выдержала и горько усмехнулась.

Внутренний голос снова шепнул: «Ты всё равно его любишь. Признайся себе».

Да, пожалуй, даже величайшее предательство не могло поколебать этой обречённой любви к пушистому кошачьему бандиту.

Когда весь этот невообразимый творческий хаос был, с невероятными усилиями и неизбежным внутренним нытьём, собран в подобие порядка, я, преисполненная решимости восстановить пошатнувшуюся справедливость, выпрямилась посреди комнаты с достоинством римского консула перед Сенатом.

— Всё! — возвестила я, величественным жестом указывая на кота, который, впрочем, совершенно не считал себя участником каких-либо драматических событий. — Я устраиваю суд! Справедливость должна восторжествовать, а виновный будет предан суду со всей строгостью, какую только позволяет моё безмерное терпение!

Майкл, лениво растянувшись на краю кресла, с ленивой грацией бросил на меня изучающий взгляд, приподняв одну бровь в манере изысканного скептика.

— Суд над котом? — переспросил он с таким уровнем недоверчивой иронии, будто я только что предложила провозгласить Барсика правителем мироздания.

— Именно! — отрезала я, наполняясь внутренним пафосом и трепетом великой миссии. — И ты, Майкл, будешь его защитником. Я, в своём безмерном милосердии, предоставляю тебе возможность защитить этого пушистого злодея, покусившегося на священные скрижали моего творчества.

Майкл, театральным жестом вскинув руки, словно на него снизошло откровение, встал и, сцепив пальцы за спиной, произнёс с выражением глубокой ответственности:

— Да будет так. Я принимаю вызов судьбы и обязуюсь защищать белую овцу нашего собрания — или, точнее, белого кота, оскорбительно белого цвета.

Я кивнула с видом верховного судьи и, торжественно откашлявшись, начала обвинительную речь:

— Итак, обвиняемый, гражданин Кот по кличке Барсик, обвиняется в тягчайших преступлениях: злостной порче литературного наследия, кощунственном надругательстве над святынями искусства, а также в нанесении тяжёлых моральных травм беззащитной хозяйке, лишённой последних крох душевного равновесия!

Барсик, развалившийся на подушке в позе воплощённой вселенской апатии, даже ухом не повёл, как будто с равным вниманием отнёсся бы и к угрозе глобального потопа.

Майкл степенно вышел вперёд, исполненный профессиональной серьёзности:

— Ваша честь, — заговорил он, — смею заявить: мой подзащитный действовал без злого умысла. Более того, все его действия были продиктованы высшими побуждениями — стремлением вдохновить свою хозяйку на новый творческий подвиг. Следовательно, его следует не судить, а вознаградить орденом за вклад в развитие мировой литературы.

Я скрестила руки на груди, прищурившись:

— Ты хочешь сказать, что катастрофическое уничтожение рукописи — это акт благодеяния?

— Безусловно! — с жаром подтвердил Майкл, будто защищал святую истину. — Настоящее вдохновение рождается в муках. Взгляни на великих: Достоевский, Толстой... ни один из них не писал под мурлыканье розовых единорогов! Мой подзащитный просто помог тебе приблизиться к пантеону бессмертных!

Я смерила Барсика долгим обвинительным взглядом. Тот лениво потянулся, обнажив когти, и с видом древнего философа, созерцающего тщету мира, снова улёгся, мурлыча свою внутреннюю оду равнодушию.

— И что ты скажешь о моральном ущербе? — с тяжёлым укором спросила я. — О потерянных нервах? О сгинувших навсегда гениальных поворотах сюжета?

Майкл приложил руку к сердцу с видом трагического героя:

— Мой клиент готов возместить весь нанесённый ущерб… усиленным мурчанием, бесплатными сеансами кошачьей терапии и, в особо тяжёлых случаях, демонстрацией акробатических этюдов с участием шторы и цветочного горшка.

Барсик в этот момент поднял голову, посмотрел на меня глазами, полными немого философского превосходства, и так величественно зевнул, что вся сцена напомнила мне старинную фреску, где мудрец презирает людские страсти.

Я обессиленно вздохнула.

— Проклятье, — пробормотала я сквозь зубы, — они оба правы.

— Следовательно, — подытожил Майкл с торжественностью судьи, зачитывающего приговор, — гражданин Барсик признаётся невиновным и немедленно освобождается. Хозяйке предлагается смириться с тяжким, но благородным бременем — любовью к разрушителю её рукописей.

Я театрально закрыла лицо ладонями.

— За что мне всё это? Почему моя жизнь больше похожа на фарс, чем на светскую хронику уважаемой писательницы?

— Потому что ты — творец, — философски изрёк Майкл, — а творцу без катастроф и бардака так же скучно, как коту без свежевырытой клумбы.

Барсик, явно довольный итогом этого пародийного суда, гордо подошёл ко мне, потерся о ноги и с громким мурчанием заявил без слов: “Смирись, хозяйка. Я твой рок, твоя кара и твоя неизбежная судьба”.

И, право слово, как можно сердиться на того, кто с такой невозмутимой царственностью разрушает твои планы, а затем с невинностью младенца укладывается спать в центре вселенной, именуемой твоим сердцем?

— Майкл, уже четыре часа ночи, — протянула я с укоризной, бросив сонный взгляд на безжалостный циферблат часов. — Если хочешь, можешь лечь спать в гостевой спальне. Через каких-то ничтожных четыре часа тебе вставать на работу, так что советую незамедлительно укрыться одеялом и отправиться в царство Морфея. Иначе будешь завтра бродить по офису как зомби, бледный и потерянный, словно вампир, застигнутый врасплох первым солнечным лучом.

Майкл, лениво потягиваясь и как всегда преисполненный напускной невозмутимости, отозвался, одновременно кокетливо поправляя рукав рубашки:

— Ты, как всегда, права, — кивнул он с благородной серьёзностью. — Ты иди спать, а я пока позабочусь о более земных потребностях: заварю себе чай с мёдом и лимоном... ну и бутербродик сделаю, так, чисто символический, скромный. — Его голос предательски дрогнул, а в глазах вспыхнул хищный огонёк истинного гурмана. Казалось, ещё секунда — и слюнки начнут стекать у него по подбородку, выставляя его страсть к еде на всеобщее обозрение.

Майкл был тем редким чудом природы, что мог питаться как бездонная пропасть и при этом сохранять фигуру, словно выточенную резцом особо вдохновлённого античного скульптора.

Я, скрестив руки на груди и лениво облокотившись о дверной косяк, бросила в его сторону лукавый взгляд:

— Иногда мне кажется, что в этом доме я всего лишь привидение, а настоящий хозяин — ты. Приходишь, когда тебе заблагорассудится, распоряжаешься пространством с вольностью завоевателя... Может, мне стоит сразу переписать дом на тебя? Всё равно у тебя ни стыда, ни совести, ни малейшей доли смущения.

Я тихонько усмехнулась, позволив себе этот маленький акт добродушного сарказма.

Майкл, нисколько не смутившись, моментально подхватил мой тон:

— Отличная мысль! Но, знаешь, чересчур банальная. Давай сделаем так: я на тебе женюсь, а потом, когда ты и глазом моргнуть не успеешь, искусно избавлюсь от тебя. Придуманный мной план будет столь гениален, что даже полиция в вечной своей мудрости не сумеет догадаться, кто виновник. И, как водится в лучших традициях готических романов, весь твой дом достанется мне! Захватывающе, правда?

Я, с трудом подавляя смех, насмешливо приподняла бровь:

— Майкл, после таких признаний мне начинает казаться, что оставить тебя в этом доме на ночь — всё равно что добровольно сунуть голову в пасть тигру. Но скажи на милость: как именно ты собираешься одурачить полицию?

Он, картинно приложив палец к губам, заговорщически понизил голос:

— Всё элементарно, моя дорогая Сакура. Я заставлю тебя заранее написать прощальную записку в стиле "меня убили, но точно не Майкл, даже не думайте на него косо смотреть". Припорошу бумагу твоими отпечатками пальцев для надёжности... и вуаля! Всё чисто, красиво и совершенно безупречно.

Я прыснула от смеха, прижав руку ко рту:

— О, прекрасно! Прекрасно! В глазах следствия это будет выглядеть так: "Меня заставили написать эту записку, а потом убили". Даже элементарной проверки не потребуется!

Майкл картинно нахмурился, почесав подбородок с видом мудреца, решающего судьбу мира:

— Пожалуй, ты права. Над этим планом стоит ещё поработать... Надо бы добавить пару сюжетных твистов и закрутить драму, чтобы ни одна душа не усомнилась в его безупречной логике.

Он театрально вздохнул, словно настоящий трагик на сцене, а затем великодушно распорядился:

— Ладно, хватит теорий заговоров. Иди спать, а я утолю свои низменные потребности и вскоре тоже присоединюсь к обитателям снов.

Я, изящно повернувшись на домашних тапочек, шутливо махнула ему рукой:

— Спокойной ночи, мой дорогой злодей.

Он картинно поклонился, словно галантный кавалер времён Людовика XIV, а я, не выдержав, тихо захохотала и закрыла за собой дверь — не на ключ. Какой в этом был смысл? Это же был Майкл. Майкл, с которым нас связывали годы неразрывной дружбы, испытаний и искренних радостей.

Я доверяла ему, как себе самой — безоглядно и окончательно.

Он был моей правой рукой, моим вечным спутником в мире, полном абсурда и чудес. Без него моя жизнь, быть может, по-прежнему тянулась бы серой и безликой нитью сквозь пустые дни. Без него не было бы тех безумных вечеров, вдохновляющих идей, трепетных озарений, из которых рождались строки моих книг.

Если бы не Майкл, я бы, возможно, никогда не стала той, кем являюсь сейчас — искренне живущей, свободной и влюблённой в каждый новый рассвет.

Я прошла в спальню, легко скинув на пол мягкие тапочки, и опустилась на кровать, чья прохладная простыня приятно обняла уставшее тело. Тишина ночи мягко окутала комнату, словно тёплый вязаный плед, а за окном робко мерцали одинокие огоньки далёких домов, похожие на забытые звёзды.

Улегшись поудобнее и уткнувшись носом в подушку, я невольно улыбнулась, вспоминая наше с Майклом безумное десятилетие дружбы. Ах, сколько всего мы пережили вместе! И спасали друг друга от вселенских катастроф вроде "ужина с родителями", и выдерживали немыслимые интеллектуальные баталии по поводу того, кто первым изобрёл бутерброд. Его аргументы, к слову, всегда отличались таким изяществом, что при желании он бы мог убедить даже мёртвую рыбу в необходимости научиться летать.

Да что там говорить! Майкл был способен превратить даже банальный поход за хлебом в эпопею, достойную пера Гомера. И всегда — всегда! — выходил сухим из воды, сохраняя свою вечную мальчишескую наглость и обезоруживающую улыбку, от которой впору было терять здравый смысл и капли разума.

Иногда мне казалось, что он вообще родился не как все обычные люди, а свалился с луны, причём исключительно для того, чтобы довести меня до белого каления и тут же спасти от этого каления шоколадкой и парой нелепых шуток.

"Хозяйка дома" — ха! По большому счёту, в этом доме у нас давно уже царила анархия, в которой он чувствовал себя не гостем, а коронованным принцем хаоса. Впрочем, этот принц был моим человеком. Моим хулиганом. Моим вдохновением.

Боги, да будь у меня шанс выбирать, кого взять с собой на необитаемый остров, я бы, не колеблясь ни секунды, выбрала Майкла. Конечно, там бы мы, скорее всего, и неделю не протянули, потому что он немедленно устроил бы забег на перегонки с акулами или попытался бы приручить местных комаров, но зато скучно точно не было бы!

И если задуматься, то без всей этой комедии, без его абсурдных планов "жениться и убить ради недвижимости", без безумных чаепитий с бутербродами в четыре слоя... моя жизнь превратилась бы в унылый каталог обязанностей и забытых мечт.

Майкл был моим вечным хаосом. Моей бурей в солнечный день. Моим штормом в стакане воды.

А ещё — моим самым надёжным тылом.

С этими тёплыми, почти сонными мыслями я зевнула, сладко потянулась, словно ленивая кошка, и, уютно свернувшись клубочком, закрыла глаза. Где-то за дверью послышался скрип стула — наверняка Майкл, устраиваясь со своей кружкой чая и каким-нибудь гигантским бутербродом, который по законам физики уже давно должен был обрушить его на пол.

Я улыбнулась во тьме.

— Спокойной ночи, Майкл... — прошептала я в подушку.

И с этой мыслью провалилась в сон — спокойный, светлый, согретый безмерной благодарностью за то, что в этом хаотичном, странном мире у меня есть такой человек, как он.

Глава 2

Проснулась я сегодня ровно в десять утра, и, увы, не по зову внутреннего будильника, закалённого строгими принципами мифического ЗОЖа, и даже не по благородному импульсу «начать новую жизнь с понедельника». Нет. Меня поднял с постели он — мохнатый тиран, властелин кухни и король утреннего шантажа — Барсик. Этот кот, одарённый харизмой тибетского старца и гастрономическим темпераментом средней грузинской семьи, устроил мне персональное пробуждение по своему извечному сценарию: молчаливо уселся на грудь, глядел в душу немигающим взглядом и излучал нечто среднее между угрозой и отчаянием. В его глазах читалось ясно и однозначно: «Дай еду. Или спи с открытыми глазами».

Противостоять такому натиску было бессмысленно. Проморгавшись, простонав что-то на древнем языке ленивых богов и перекинув ногу за край кровати, я с достоинством медузы выползла на кухню. Барсик, одобряюще подёргивая усами, засеменил за мной, будто великий полководец, ведомый победой. Я торжественно наполнила его миску, он с невыразимым достоинством ткнулся в неё носом, а я — с величайшим облегчением — рухнула обратно в кровать, намереваясь игнорировать существование реальности хотя бы до полудня.

Спустя два часа благословенной дремоты, с налётом легкой комы, я вновь открыла глаза. Телефон в руке, волосы в беспорядке, нос холодный, как у выжившего в Арктике. Мелькнула странная мысль — в квартире подозрительно тихо. Ни звона кружки, ни запаха кофе, ни знакомого бормотания, когда Майкл ворчит себе под нос, потому что забыл, где оставил очки, которые у него, как правило, на лбу. Тревожный звоночек.

Я поднялась, заглянула в коридор — пусто. Кухня — пуста. Душевая — только моё уставшее отражение и чуть криво висящее полотенце. Майкла не было. И, что самое прекрасное, не было и ключей. Видимо, «ненадолго выйду» — это новая форма магического исчезновения, сопровождаемого кражей запасного комплекта. Слава небесам, хоть не отключил воду.

На кухне меня ждал… сюрприз. На полке холодильника — одинокий бутерброд, аккуратно завёрнутый в бумагу, словно послание от вменяемой версии Майкла. Узнаю почерк: хлеб нарезан идеально, сыр не вываливается, и даже листья салата целы — прямо как в рекламе, только без драматического замедления. Эта забота, чуть кривоватая, как почерк левши в темноте, тронула моё сонное сердце. Я поставила чайник и, будучи оптимисткой, решила налить кофе.

И вот тут вступает в игру вселенская несправедливость: моя любимая чашка, как в сцене из трагикомедии, медленно выскальзывает из рук, совершает парящий кульбит в воздухе, а я, застыв в позе каратиста, наблюдаю, как она летит… прямо в сторону Барсика. Тот, проявив чудеса реакции, выпрыгивает вбок с грацией шиншиллы-ниндзя, а чашка, с трагическим «бдыщь», разбивается вдребезги. Кофе — на полу. Мелкие осколки — везде. Я — в шоке. Барсик — в коридоре, с выражением глубокой оскорблённости на морде.

— Прости, маэстро, — шепчу я, на карачках собирая осколки, — не рассчитала баллистику. Видимо, на втором курсе «Хозяйственности и Рукожопства» я всё же прогуливала.

После этой мини-драмы я решаю не испытывать судьбу повторно и завариваю себе чай. Нет, не травяной отвар с лавандой и нотками сена — обычный, крепкий, чёрный чай, как у людей с разбитыми чашками и дезертировавшими друзьями. Бутерброд оказался вкусным. На фоне утреннего безумия — даже восхитительным.

Барсик, всё это время наблюдавший за мной с подоконника, наконец мяукнул и направился к двери — это был наш утренний ритуал: я приоткрывала дверь, и он, не торопясь, выходил на крыльцо, чтобы потом, с видом мудреца, исчезнуть в тени деревьев. Мы жили на краю леса, и каждый его утренний променад выглядел так, будто он — хозяин здешних тропинок, лично проверяющий, всё ли в порядке в этом зелёном королевстве.

Вот так и начался мой день. Не с пробежки под саундтрек из фитнес-ролика, не с вдохновляющей аффирмации у зеркала, а с кота, голода, разбитой чашки и бутерброда, который, возможно, спас мне психику. Но, в целом, знаете… даже хорошо. Уютно, по-своему весело и честно. А жизнь, как показывает практика, особенно хороша, когда в ней есть место для глупости, капли кофе на полу и дружбы, которая оставляет после себя чистую посуду и бутерброды в холодильнике.

Я продолжила писать свою книгу, неторопливо откусывая бутерброд с чуть подтаявшим сыром и прихлёбывая терпкий горячий чай, аромат которого вплетался в спокойную атмосферу моего утра. За окном, словно невидимая кисть художника, солнце мягко рассыпало золотые блики по подоконнику, проникая сквозь тончайшие кружева занавесок. День выдался прохладным и ясным, наполненным особым, почти осязаемым спокойствием — как будто сама природа шептала: «Пиши». Всё вокруг как будто затаило дыхание, подсказывая, что сейчас — идеальный час для уединения, размышлений и вдохновения, которое приходит только в тишине.

Прошёл час. Страница за страницей ложились передо мной, как следы в глубоком снегу, ведущие к финалу. И вот он настал. Вдруг — как вспышка, как молния в тихом небе — мне стало ясно, каким должен быть конец. Последние строки пришли ко мне не мыслью — откровением.

Акаси давно вынашивал в сердце жгучую зависть к Каэлю — помощнику короля, человеку, что был воплощением силы, чести и безупречной верности. Каэль — возлюбленный слугами и уважаемый демонами, был как каменная статуя справедливости, вызывавшая трепет и раздражение у тех, кто знал, что никогда не достигнет его высоты. И Акаси знал. Знал и ненавидел. Когда представился шанс, он не просто ударил в спину — он расчертил ловушку с холодной, математической точностью. Он подстроил исчезновение древнего реликта, заложил поддельные письма в покои Каэля, подкупил мага-следопыта и умело направил подозрения на своего соперника. Обвинение в измене прозвучало, как раскат грома среди ясного неба. Казалось, сама реальность сложилась против Каэля.

Совет высших демонов — в своей гордыне и нетерпимости — даже не выслушал обвиняемого. В стенах зала царило гневное молчание, разрываемое лишь криками обвинителей. Каэль пытался говорить — но его голос, словно ветер среди бурь, тонул в гуле ярости. У него не было доказательств, не было шанса, не было пощады. Он был не просто осуждён — он был раздавлен, уничтожен, предан.

Он стоял посреди зала, скованный не только цепями, но и ужасом предательства, и смотрел в глаза короля — последней надежде, единственному, кто мог увидеть истину. Но в глазах того, кто когда-то называл его другом, не было ни искры сомнения. Лёд.

Так пал верный слуга трона. Так добродетель превратилась в клеймо. Так доверие стало оружием. И лишь один вопрос терзал его душу, как нож в сердце: почему тот, кого он считал братом, первым отвернулся от него?..

Я поставила последнюю точку. Она прозвучала в моей голове, как колокол, оповещающий конец эпохи. Всё стихло — и комната, и мысли, и сердце. Даже чай в чашке успел остыть, а солнечный луч, словно не желая быть свидетелем горькой правды, скользнул со стола и исчез.

С дрожью в пальцах я взяла телефон. Звонить Майклу хотелось и не хотелось одновременно. Хотелось разделить с кем-то это чувство завершённости — и в то же время не рассыпать его в словах. Но я набрала номер. Он ответил почти сразу.

— Майкл, я… я закончила, — прошептала я.

Но, как и всегда, он не дал мне договорить.

— Ты правда дописала? Вот это да! — в голосе его звучала искренняя радость. — Я выезжаю. С тортом, шампанским и хорошим настроением. Мы это отпразднуем как следует. Только не расплачься, ладно? — добавил он с улыбкой, и связь оборвалась.

Я чуть усмехнулась. Он знал. Он всегда знал, когда не нужны слова.

Сегодня я завершила книгу. Закрыла целый мир, перелистнула последнюю страницу — и почувствовала, как в сердце зарождается нечто новое.

Конец — это всего лишь начало.

Глава 3

В дверь постучали. Нет, даже не постучали — постучались: настолько вежливо, деликатно и едва ощутимо, будто сам воздух, извиняясь, осмелился коснуться хрупкой ткани вечерней тишины. Дом, до этого погружённый в уютное забытьё, ленивое молчание и полумрак, словно вздрогнул от прикосновения к реальности, пробуждаясь от сладкой дрёмы. Я, вынырнув из вязкого оцепенения, вскочила с дивана почти рывком, словно по тревоге, наспех натягивая старенькую, но любимую кофту — ту самую, что надеваю в дни без визитов, без суеты, без желания кому-то нравиться или производить впечатление.

На пороге стоял Майкл — мой верный спутник в нескончаемой эпопее под названием «Жизнь, полная абсурда и случайных трагедий». Как всегда, чуть сутулясь, с глазами, в которых то ли искры безумия, то ли искреннего вдохновения мерцали, как на стартовой линии старого циркового шоу. Его волосы выглядели так, будто он только что не боролся с ветром, а с самой бурей, которая, по всей видимости, начиналась прямо на его подушке. На губах Майкла застыла коварная полуулыбка — та самая, которая предсказывает, что вот-вот выйдет из его уст нечто настолько язвительное, что даже мои эмоции будут в шоке. Но пока он держался — ради драматизма, разумеется.

А вот у его ног, как всегда, восседал Барсик — наш местный монарх и пушистое бедствие, чья личная философия сводилась к «мир — это хаос, а я — его король». Этот кот был не просто животным, он был живым воплощением трагедии. В его взгляде можно было читать целый роман о философских терзаниях, отчаянии перед бессмысленностью бытия и мстительности ко всему миру — и особенно ко мне, конечно. Барсик был настолько обижен, что я даже начала сомневаться, не устроит ли он мне судебное разбирательство за моральный ущерб.

— Лияна, скажи мне по совести: ты правда не слышала, как твой усатый диктатор устраивал на районе неофициальный фестиваль оперы? — с ленивой иронией протянул Майкл, небрежно прислоняясь к косяку. — Он выл так душераздирающе, что у ближайших деревьев листья поседели и начали опадать от страха. Сколько времени ты держала бедолагу в ссылке за порогом?

Я опустилась на корточки. Барсик немедленно ткнулся мордочкой в мою ладонь с той снисходительной грацией, с какой император может допустить присутствие провинившегося вассала. Он простил — но не забыл. Его хвост изогнулся в недовольной волне, а в янтарных глазах вспыхнули стрелы упрёка, достойные античной трагедии, где герои гибнут не от мечей, а от непонимания.

— Прости, мой пушистый Тартар, — прошептала я виновато. — Не услышала твои мольбы. Ушла в себя. Вернусь… может быть.

— Ладно, раз уж ты раскаиваешься, то мы, будучи людьми великодушными и слегка голодными, милостиво тебя прощаем, — провозгласил Майкл с видом монарха, снизошедшего до прощения провинившегося министра, и поднял над головой пакет. — А чтобы загладить твою вину перед господином Всеусатейшим, я явился с тортом, бутылкой чего-то куда более философского, чем лимонад, и стратегическим запасом пищи, вызывающей у любого цивилизованного человека первобытное урчание и временную амнезию совести.

Он потряс пакетом, и оттуда раздался торжественный шелест упаковок — почти как фанфары в честь праздника живота. Где-то внутри меня проснулся первобытный инстинкт охотника на картофельные чипсы.

— Мог бы, между прочим, не стучать. У тебя ведь есть мои запасные ключи, которые ты, между делом, без тени стыда присвоил, — заметила я, захлопывая за ним дверь с той твёрдостью, с какой императрицы когда-то захлопывали ворота замка перед вражеской армией.

— Ах, прости, госпожа. Я-то думал, у нас взаимное доверие... А ты, оказывается, сторонница тоталитаризма. Замки, границы, холодные взгляды.

— Не юлить. И не делай вид, будто ты моя бабушка. Я, на минуточку, старше тебя всего на один час.

— Но ведь старше, — глубокомысленно произнёс он с дьявольской улыбкой. — А значит, технически ты уже тётенька. А я — юнец, подающий надежды и требующий уважения к возрастной дистанции.

— Майкл, — медленно проговорила я с ледяной вежливостью, за которой таилась буря, — ещё одно подобное слово — и ты будешь пить своё дорогое вино с Барсиком, а я сбегу с тортом в ванную. И даже он туда не осмелится войти.

— Молчу, молчу! — засмеялся он, поднимая руки, словно капитулировал под натиском женской воли. — Я же просто забочусь. В твоём-то возрасте каждое нервное потрясение — как шаг по минному полю.

Мы направились на кухню — ту самую, где не раз варились разговоры, подогревались старые шутки и разливались по чашкам тёплые вечера. Майкл деловито распаковывал покупки, выставляя угощения с таким пафосом, будто готовился к ритуалу умилостивления богов уюта и гастрономического блаженства.

— Итак, — произнёс он, наливая в бокалы напиток цвета полуденного золота, — рассказывай. Чем закончилась твоя эпопея? Финал? Драма? Буря?

Я замерла на секунду, держа в руках тарелку с тортом, будто держала нечто большее — символ, итог, точку.

— Печально, — выдохнула я, будто сбросив с души тяжёлый камень. — Очень. Предательство, недоверие, разочарование… целая палитра тех чувств, которые заставляют либо рыдать в подушку, либо сжигать рукописи на балконе. Мой герой... он как дитя. Я вылепила его из боли и слов. А в финале — потеряла. Навсегда.

Майкл хмыкнул, отпивая.

— Если бы он сейчас стоял рядом и услышал это, то, клянусь, сначала сожрал бы тебя без соли, а потом оставил бы рецензию на «ЛитРесе» со словами: «Драма — 10/10. Автор — чудовище. Рекомендую».

— Он не посмеет, — сказала я с гордой ухмылкой. — Я для него — богиня. Его альфа, его омега, его вселенная.

— Богиня, говоришь? — протянул он задумчиво. — Ну, возможно. Только вот и казнила ты его, как самая настоящая мифологическая Фурия. Думаю, если бы у него был шанс, он бы тебе в спину нож, а потом — трагический монолог на три страницы о предательстве.

— Майкл, ты неисправимый романтик… с оттенком клинической язвительности, — фыркнула я. — Лучше накорми Барсика, пока он не вышел на ночную охоту за енотами и неорганизованными школьниками.

Барсик, будто поняв, что речь о нём, медленно приподнял голову. Его взгляд был тяжёл, как судьба, и глубок, как мораль в последней главе классического романа. Я невольно поёжилась.

— Кстати, — небрежно бросил Майкл, поднимая вилку, — он уже одного поймал. Тушка у порога. Я едва не наступил.

— Что?! — Я посмотрела на Барсика с выражением человека, осознавшего, что живёт не с котом, а с хищником, прячущим клыки за ласковым мурлыканьем.

— Ну, ты сама его довела, — с ленцой пожал он плечами, даже не удосужившись оторвать взгляд от Барсика, который вальяжно развалился на подушке, словно древний восточный бог. — Понимаешь, в этом доме всё устроено по строгой иерархии. Барсик — он, безусловно, главный. Он тут как император, только с усами и без ответственности. Потом — я. Потому что кто-то же должен открывать консервы и платить ипотеку. А ты… ты, знаешь ли, где-то между тапочками, которые всё время теряются, и квитанциями за электричество, которые никогда не приходят вовремя. Полезная, конечно, но… как бы это сказать... незаметная. Как фоновый шум в лифте или инструкция к микроволновке.

— Сейчас вы оба полетите за дверь, — заявила я мрачно, разливая напиток в бокалы.

Барсик, мгновенно уловив угрозу, ослабил напряжение на морде. Его хвост поник, а глаза стали почти ласковыми — настолько, насколько может себе позволить демон с девятью жизнями и претензией на трон преисподней.

— Ладно, мои «подданные», — сказала я, наконец улыбнувшись. — Давайте праздновать. Мою законченную книгу. И то, что мы всё ещё живы, несмотря на апокалипсис, котов и твои шутки, Майкл.

В доме раздался смех. Напиток засверкал в бокалах, и за окном вечер мягко обнял крышу, словно согревая её перед сном. И в этом спокойствии, среди торта, уколов иронии и запаха ужина, было простое, почти священное чувство: жизнь, несмотря ни на что, чертовски хороша.

Мы хрустели чипсами и попивали вино, словно это был не вечер четверга, а торжественный бал лентяев, которые решили ни за что не отвечать — ни за фигуру, ни за будущее, ни за количество съеденного торта. Барсик уже даже не спал — он пребывал в каком-то священном трансе, распластавшись на моей кровати, как белоснежный дух древнего ленивца. Словно сказал себе: «Мир? Праздник? Не сегодня, смертные».

Майкл опять что-то жевал и, не глядя, произнёс:

— А помнишь, как ты в детстве решила научить меня «тонкостям магии»?

Я поперхнулась вином и закашлялась:

— Только не это…

— Это было прекрасно! Ты вычитала где-то, что если смешать мёд, зубную пасту и «Фейри», а потом прочитать над этим заговор из «Гарри Поттера», то можно вызвать джинна. Ты всерьёз верила, что в раковине поселится дух, исполняющий желания!

— Я до последнего надеялась, что это сработает! — воскликнула я, оправдываясь. — И вообще, ты сам согласился!

— Так ты мне пообещала, что если джинн появится, то первым делом я загадаю себе три новых приставки и банку сгущёнки. Я, между прочим, подготовился, написал список желаний. А в итоге ты вылила всё это варево в раковину, и она забилась на три дня! Мама думала, что туда вылили проклятие.

Мы оба рассмеялись. Смех был громкий, беспощадный, тот самый, от которого болят рёбра, и начинаешь кашлять, потому что вино пошло не туда.

— А ещё ты как-то решила стать супергероем! — продолжил Майкл, вытирая слёзы. — Сшила себе плащ из маминых кухонных штор, натянула плавки поверх колготок и кричала с балкона: «Не бойтесь, простые граждане! Лияна-спасительница бобров спешит на помощь!»

— Потому что никто, вообще НИКТО, не защищал бобров, — гордо сказала я. — А кто-то должен был.

— И ты спрыгнула с табуретки на даче, чтобы "взлететь". Взлетела ты, конечно, великолепно. Особенно красиво ты вошла ногой в ведро с дождевой водой и потом весь день хромала, вопя: «У меня теперь магическая нога!»

Мы захлёбывались смехом. Барсик только вздохнул, как будто у него с нами давно подписан контракт на терпение.

— Но самое лучшее, — сказал Майкл, едва отдышавшись, — это когда ты решила, что умеешь говорить с духами. Ты поставила свечи, нацепила на голову дуршлаг, завернулась в скатерть и сказала моему деду: «Я — медиум. У вас есть послание от прабабушки». А он тебе: «Детка, если бы она знала, во что ты одета, она бы умерла второй раз». Я думал, он подавится пирожком от смеха!

Я упала на стол, просто осела от веселья, утирая слёзы и хватаясь за живот:

— Я... я жила на пике абсурда.

— Ты и сейчас не особо спустилась. — Майкл хмыкнул. — Ты та самая девочка, которая могла заплакать, потому что "в облаке видна печаль".

— Это была философия, между прочим! — возмутилась я. — И потом, ты мне сам сказал, что это похоже на уставшую кляксу, которая хочет домой.

— Да, но ты потом написала стихотворение на эту тему и отдала его учительнице с подписью "автор — тень одиночества".

— Ну извини, что с раннего возраста страдала экзистенциальным кризисом!

Мы выпили ещё по глотку и снова прыснули от смеха.

— Господи, — сказала я, отдышавшись, — если бы кто-то тогда сказал нам, что через тринадцать лет мы будем сидеть вот так, пить вино, есть чипсы и вспоминать, как ты ел моё мороженое, пока я плакала и угрожала тебя выгнать из жизни…

— Я бы сказал: «А можно, пожалуйста, не ждать пятнадцать лет, а начать уже тогда?» — и он чокнулся со мной снова.

За окном звёзды молча наблюдали за нашими глупостями. А мы смеялись, как два подростка, запертые во взрослых телах. Где-то в комнате сопел Барсик, и этот мир был по-своему прекрасен — полный чипсов, вина, глупостей, старых штор и новых воспоминаний.

Когда мы окончательно утратили способность твёрдо держаться на ногах и цепляться за реальность, размывшуюся под хмельными волнами вина, шуточек и ностальгического смеха, само время, казалось, потекло иначе — вязкое, сонное, без начала и конца. Решение отправиться спать стало не столько осознанным выбором, сколько инстинктом, криком тела, уставшего бороться с хаосом веселья.

Я, пошатываясь, как утлый челн среди штормовых вод, медленно двинулась в сторону своей спальни, цепляясь за стены и воздух. Где-то за спиной Майкл, кривя губы в бессмысленной улыбке, поплёлся в свою комнату — может, надеясь, что в объятиях подушки он забудет, как мерцает потолок, и как комната вращается, будто в танце с призраками.

Комната встретила меня полумраком и звенящей тишиной, в которой что-то было не так — словно в ней затаился кто-то третий. Мутный свет из окна ложился расплывчатым пятном на пол, словно око иной реальности приоткрылось сквозь стекло. Я, водя руками вслепую, искала стакан с водой — кожа касалась холодного металла, шершавых страниц книг, клубка проводов, какой-то монетки. И вдруг — лёгкий стук, звон, плеск. Вода, чья драгоценная прохлада так манила, пролилась на клавиатуру ноутбука, оставив пятно предчувствия на тишине.

— Похуй... завтра разберусь, — пробормотала я вполголоса, сама не узнавая себя. Грубое слово соскользнуло с языка, как змея из потаённого гнезда — с неожиданной лёгкостью. Я никогда так не говорила. Но сейчас это было всё равно. Словно границы, оберегающие мою суть, треснули. Вино, усталость и вязкая реальность — всё это смешалось в одну неразборчивую какофонию.

Я почти рухнула на кровать, укрылась с головой, как ребёнок, спасаясь от ночных чудовищ, и провалилась в сон — такой тяжёлый, глубокий, беспамятный, что казалось, сама смерть могла бы прийти, и я бы не шелохнулась. В этой чёрной пустоте я была ничем — пеплом, эхо, дыханием забытого сна.

Но нечто другое уже приближалось.

Сперва я услышала его. Короткое, отчаянное, резкое мяуканье. Необычное. Барсик никогда так не мяукал — не зовом, не просьбой, а будто криком на грани паники. Мой мозг пытался разлепиться, выбраться из зыбкой трясины сна. Веки стали легче, но разум ещё боролся, удерживая меня в этом зыбком, странном промежутке между двумя мирами. Где я? Сплю ли? Или… уже нет?

Я открыла глаза.

И в следующую секунду — всё изменилось.

В углу комнаты, в самой её глубине, там, где тень от старого шкафа срасталась с вязкой, густой темнотой, я внезапно заметила нечто. Сначала — едва уловимое ощущение, будто за мной кто-то наблюдает. Потом — два глаза. Не блестящие, как у кошки, не отражающие свет, а светящиеся сами по себе. Красные. Ярко-красные, как только может быть красной кровь на снегу или раскалённый металл в пламени. Но даже не цвет был страшен. Страшен был взгляд.

Они не просто светились — они пылали. Как будто в этой тьме открылась трещина в ад, и из неё кто-то смотрел прямо мне в душу. Это не был обычный страх — это была первобытная, звериная дрожь, заставляющая сердце биться в груди, как пойманная мышь, и лёгкие забывать, как дышать. Эти глаза были абсолютно неподвижны. Без век. Без зрачков. Без жизни — и при этом полные её до краёв. Полные ненависти. Полные древнего, затаённого зла, которое ждало тысячелетиями момента, чтобы выбраться наружу.

Я не могла отвести взгляд. Меня будто парализовало. Я ощущала, как холод медленно ползёт вверх по позвоночнику, как пальцы рук и ног немеют, а внутри поднимается липкий ужас — тот самый, от которого седеют волосы, а разум трещит по швам. Было чувство, что, если я сделаю хоть шаг, хоть звук, — оно вылезет. Из угла. Из тьмы. Из самого ада.

И я знала: если оно подойдёт ближе — я больше никогда не смогу ни говорить, ни думать, ни быть собой. Потому что оно заберёт всё. Без остатка.

И я знала: это не сон. Это не могло быть сном.

Моё горло разорвал вопль — не звук, а судорожный, истеричный крик, сорвавшийся с души. Он был настолько отчаянным, что я сама себя испугалась. Из-за стены послышался грохот: Майкл, видимо, вылетел с кровати, сбив стул или полку. Через мгновение он влетел в мою комнату, растрёпанный, в панике.

— Что случилось?! Ты что, с ума сошла?! Я чуть сдох от страха! — выдохнул он, хватаясь за сердце.

Я не могла говорить. Меня колотило, язык заплетался, разум оставался в ловушке между криком и воспоминанием.

— Там… глаза… красные… в углу! — я указала трясущимся пальцем.

Барсик зарычал — на самом деле зарычал, будто в его мягком теле вдруг ожил древний инстинкт. Он сидел в напряжении, с выгнутой спиной, глядя туда же. И в этот момент я поняла: я не одна это увидела.

— Это... — Майкл тяжело выдохнул, проводя рукой по лицу. — Это, наверное, алкоголь. Алкоголь и усталость. Ты просто... вообразила.

Я не ответила. Ужас был слишком живым. Слишком настоящим. Он обволакивал меня, полз по коже, прятался в углах комнаты.

— Ты бледнее мела, — он осторожно подошёл, сел на край кровати. — Всё, ни капли больше. Ни капли. Слышишь? Даже винца под фильм — никогда.

Я кивнула, будто соглашалась. Но в глубине себя знала: это не алкоголь. Это не был глюк. Что-то было здесь, и оно видело меня.

— Сегодня я останусь с тобой. Ты должна поспать спокойно. Я оставлю свет, хорошо?

Я снова кивнула. Внутри дрожало всё — от пальцев до мыслей.

Он включил маленькую лампу. Тёплый, янтарный свет залил комнату, развеяв часть темноты. Майкл лёг рядом, но держался на расстоянии, уважительно, и начал тихо говорить — рассказывать истории из нашего детства: про дачу, про мамин пирог, про то, как мы боялись бабайку в чулане.

И всё это время он держал меня за руку. Крепко, тепло. Надёжно.

Я прижалась к подушке, позволяя голосу Майкла убаюкать меня. Сердце стучало медленнее, дыхание выравнивалось. Я не знала, что именно видела. Но страх оставался, как пепел после пожара. Он будет со мной ещё долго.

Перед тем как уснуть, я прошептала, будто клятву богам:

— Клянусь… больше никогда не буду пить. Ни капли. Даже на свадьбе. Даже если жених — сам Райан Гослинг. Всё. Зуб даю.

Барсик, улёгшийся в ногах, мягко мурлыкнул — почти одобрительно. А лампа дрогнула, мигнула… и погасла.

Глава 4

Я медленно, с опаской, приоткрыла глаза, словно боялась, что реальность окажется ещё страшнее сна. Голова гудела так, будто по ней только что провёл генеральную репетицию оркестр строительной техники, во главе с КамАЗом, набитым кирпичами. Каждый нерв отзывался тупой, пульсирующей болью, а веки будто кто-то заранее залил свинцом, чтобы я даже не думала их поднимать. Сквозь приоткрытые шторы просачивался тусклый утренний свет, и этот свет, вместо того чтобы радовать, с хрустальной жестокостью вонзался в зрачки, как крошечные кинжалы.

Барсик — белоснежный комок упрямства и величия, которого я иногда подозревала в стремлении к мировому господству — восседал на подоконнике в позе царя. На удивление он выглядел умиротворённым. Ни одного вопля, ни одной демонстрации голодной трагедии, ни возмущённых прыжков на мебель. Видимо, Майкл уже успел умаслить его миской корма. Что ж, сытому коту, как известно, и революция не по нутру.

Я попыталась встать, и это было похоже на выход древнего великана из скалы, веками скованного камнем: кости трещали, равновесие шаталось, а организм протестовал каждой клеточкой. Пошатываясь, как капитан дальнего плавания после особенно бурной ночи в порту, я двинулась в сторону кухни. Оттуда тянуло ароматом свежесваренного кофе и чего-то тёплого, хлебно-масляного — несомненно, бутербродов. Этот запах был как маяк, зовущий разбитый корабль моего тела обратно к берегу жизни.

— Король бутербродов, как вижу, сегодня в ударе, — попыталась выдать бодрую шутку, но голос выдал всё: слабость, рассыпающуюся бодрость, и отчаянную попытку притвориться живой.

Майкл стоял у плиты в по-домашнему смятой майке, его волосы торчали во все стороны, как будто он ночевал в водовороте. Он обернулся и, не сдержав улыбки, бросил на меня взгляд — тот самый, в котором было и озорство, и почти братская забота.

— Ну что, ведьма ясновидящая, как тебе спалось в объятиях потустороннего? — хмыкнул он, ловко пододвигая к краю стола тарелку, на которой лежали щедрые тосты с ветчиной и сыром.

— О чём ты вообще? — я прищурилась, с трудом вычленяя смысл из слов.

— Ты, моя дорогая, ночью орала так, будто тебя пытали духи с пятого круга ада. Я даже Барсика хотел закрыть в шкафу — чтобы он не впитал всю эту демоническую энергетику, — заметил он, скорее с обеспокоенной иронией, чем с насмешкой.

Его слова пронзили меня, как игла в старой граммофонной пластинке: память вздрогнула, и по ней побежала трещина. Перед внутренним взором вспыхнули вчерашние фрагменты — красные глаза в темноте, пронзительный кошачий вопль, зловещая тишина, повисшая в воздухе, как будто дом вдруг перестал дышать. Я резко села, зажав виски ладонями, будто пыталась удержать реальность на месте.

— Может, ты и прав… — прошептала я, голос едва прорезал пространство. — Всё это могло быть просто игрой воображения. Слишком много вина, слишком мало сна. Клянусь, больше ни капли. Ни глотка. Ни в праздник, ни в горе, ни на похоронах моего здравого смысла. А тебе — спасибо. Без тебя я бы уже подумывала вызвать экзорциста.

Майкл молча передал мне чашку кофе. Горячий, густой, с насыщенным ароматом и лёгкой горчинкой, он был как благословение. Только так, горячей жидкостью, обжигающей небо рта и пробуждающей разум, можно было официально объявить утро начавшимся.

— Ты уверена, что видела глаза? — тихо, почти невесомо спросил он.

Я опустила взгляд в чашку. Тёмная поверхность кофе, отражающая приглушённый свет, вдруг показалась чернильной. Глубокой. Почти бездной.

— Если бы ты не сказал, что это могло быть моё воображение… — начала я, с трудом подбирая слова, — …я бы до вечера утверждала, что видела эти глаза. Они были… реальны. Но теперь… я сомневаюсь. Что, если это просто галлюцинация, вызванная вином и нервным напряжением? В конце концов, у меня богатое воображение. Иногда даже слишком.

Он хмыкнул, поднял бровь и, не мигая, произнёс с серьёзностью, достойной голливудского триллера:

— Лияна, может, тебя всё-таки стоит отвезти… ну, ты поняла… в заведение. Желательно с мягкими стенами. Только прежде перепиши дом на меня. И Барсика. Он мне симпатизирует, я это чувствую.

Я фыркнула и с трудом сдержала смех.

— Почему мы до сих пор дружим? Напомни.

— Потому что я — квинтэссенция твоего юмористического идеала, — важно заявил он, ловко поправляя волосы и подмигивая одновременно, будто в зеркале репетировал это движение каждое утро.

— Иногда мне кажется, что ты и вправду готовишь коварный план. И всё это — шутки, кофе, забота — часть большого замысла, где в финале я оказываюсь на необитаемом острове без интернета и тапочек, а ты — владелец моего дома и кота, — протянула я, кокетливо щурясь.

— Но ведь я тебе пока что ничего не сделал.

— Вот именно. Пока, — сказала я, с лёгким смешком, впервые за утро почувствовав, как тяжесть спадает с плеч, а страх отступает в даль, оставляя лишь тонкий шлейф сомнений.

Барсик, как будто уловив момент, мягко мяукнул и грациозно потерся о мои ноги, оставив на пижаме немного шерсти и уюта. Только коты умеют так точно напоминать человеку, что бы ни случилось — жизнь продолжается. И начинается она, как правило, с кофе.

Майкл, обладая редким даром превращать любое бытовое действие в спектакль абсурда, принялся мыть посуду с выражением героя, отбывающего ссылку в далёкий Сибирский край. Казалось, что он не просто очищал тарелки от следов яичницы, а вступал в неравный бой с мифическими брызгами, нападающими с неожиданной яростью. Уже через пару минут он напоминал кораблекрушенца, выловленного из Атлантики: футболка прилипла к телу, волосы прилипли ко лбу, а лицо выражало одновременно сосредоточенность и капитуляцию.

— Лияна, — выдохнул он, с торжественностью трагического актёра эпохи романтизма, вытирая мокрые руки о полотенце, которое при ближайшем рассмотрении оказалось скорее тканевым свидетельством апокалипсиса. — Я всё-таки пойду сегодня на работу. Там… ну, в общем, офисный ад открылся, клиенты вопят, начальство мечет молнии, и вообще — полный карнавал боли.

Он картинно закатил глаза и наклонился ко мне, словно шпион, передающий важную информацию о заговоре.

— Но если что, я могу остаться. Ну, переночевать у тебя. На всякий случай. Если вдруг опять начнутся эти… глаза, полные инфернального абсурда. Звони. Я прибегу. Со щитом. С мечом. С Барсиком. И, возможно, с пиццей, если успею забежать по дороге.

Я, в лучших традициях скептически настроенных героинь викторианского романа, выгнула бровь и отпила кофе, который, кажется, уже остыл и по вкусу напоминал жидкость из старинного чернильного прибора.

— Про ночёвку подумаю. Не обещаю, но если начну бояться собственного отражения в тостере — сразу позвоню. Ты уж там, на службе, держи фронт.

— Ага, — отозвался он, уже направляясь к двери. — Не скучай, ведьмочка. Не наколдуй тут ничего без меня.

— Постой. Боже праведный, ты выглядишь так, будто тебя только что вытащили из пруда в Царском Селе. Переоденься, приведи себя в порядок, а уже потом изображай героя вселенского масштаба. Как тебя ещё не уволили за внешний вид?

Он посмотрел на себя, развёл руками с видом гонимого судьбой и изрёк с полной серьёзностью:

— Может, потому что я выгляжу в сто раз сексуальнее, когда мокрый и растрёпанный. Эдакий дождевой Дон Жуан.

— Уходи, пока я не вызвала санитаров и не надела на тебя фартук с надписью "опасен при намокании", — хмыкнула я, махнув рукой, словно прогоняя сон или назойливого духа из старой сказки.

Майкл ушёл переодеваться, а через пару минут вышел уже одухотворённым, благоухающим цивилизацией мужчиной — в сухой футболке, с причёской, претендующей на нечто приличное, и всё той же победной ухмылкой, с которой он, кажется, родился. Вышел за дверь, увлекая за собой Барсика, который, гордо подняв хвост, шагал так, будто не просто кот, а телохранитель премьер-министра.

Я проводила их взглядом и на мгновение задумалась: всё-таки жить у леса — отдельное удовольствие. Барсика можно смело выпускать на улицу, не боясь, что его собьёт машина, украдёт вор или обидит злая собака. Хотя в последнем случае, скорее, собака окажется жертвой — Барсик у нас кот боевой, воспитан охотой на пылесос. Всё, что требуется от меня, — вовремя открыть дверь, положить корм в миску и не мешать ему ощущать себя вожаком стаи.

Когда дом погрузился в тишину, я закончила завтрак — изрядно остылая яичница и хлеб и бутерброд, который к этому моменту можно было использовать как строительный материал. Со скорбной решимостью я помыла посуду, умудрившись обрызгать водой не только раковину, но и собственную пижаму, волосы и, каким-то неведомым образом, локоть. Видимо, это была моя неуклюжая дань Майклу — теперь мы оба в клубе мокрых посудомоек.

После этого я направилась в гостиную и с важностью философа опустилась на диван, разглядывая потолок, будто надеясь найти там смысл жизни или хотя бы сюжет для следующей книги.

Нет, никаких демонов. Даже намёка. После последних событий от одного только слова "преисподняя" у меня начинало дёргаться левое веко. Хочется чего-то тёплого, простого. Романтического, может быть? Прогулки в парке, кафе с облупившимися стульями, поцелуи в дверном проёме, которые сбивают дыхание. Всё это, конечно, банально… но так хочется банальности. Милой, уютной, не требующей магии и спасения миров.

С этими мыслями я взялась за уборку. Махала тряпкой, как флагом капитуляции перед хаосом, распыляла спрей с запахом лаванды и чувствовала себя древней жрицей, изгоняющей пыльных демонов из углов. В этом было что-то медитативное — скрип щётки по полу, мерцающий свет на стекле, еле уловимый аромат кофе, всё это складывалось в атмосферу почти камерного спектакля.

Я решила не тревожить Майкла. Он и без меня по уши в офисной драме. А я… я взрослая женщина. Я справлюсь. Я не буду бояться странных шорохов, темноты под кроватью и собственного отражения в выключенном телевизоре.

Хотя… завтра всё же надо попросить Майкла отвезти мой ноутбук в ремонт. После столкновения с водой он начал вести себя, как обиженный художник — не включается, не мигает, не подаёт признаков жизни. Словно говорит: «Ты недостойна моих клавиш». А писать роман на телефоне — это как шить свадебное платье зубочисткой. Теоретически возможно. Практически — повод для госпитализации.

А пока — уборка, чай, и, быть может, крошечная искра вдохновения. Или хотя бы чистый пол.

Около полудня я, устав от ударного труда, села на пол посреди гостиной, прислонившись к дивану, словно измученный археолог после раскопок великой пыльной цивилизации. Вокруг всё блестело и пахло лавандой, а я сама — потом и моральным удовлетворением. Мой внешний вид напоминал смесь деревенской прачки и городского философа в период экзистенциального кризиса: пижама всё ещё на месте, волосы — в какой-то вариации гнезда, а лицо — как у женщины, пережившей многое, включая битву с паутиной за шкафом.

Я взяла в руки чашку с третьей порцией кофе — уже третьей, но кто считал? — и, невольно, погрузилась в размышления, отпив глоток. Горьковатый вкус с мягким послевкусием разливался по губам, и я, словно по инерции, устремила взгляд в окно. За стеклом мир казался каким-то невыносимо нормальным, даже почти идеальным: птицы, радостно щебечущие в тени деревьев, а лёгкий ветерок, покачивающий ветви сосен, словно дирижировал невидимой симфонией, задавая ритм спокойному, ленивому дню.

И вот в этот момент, когда я почти растворилась в спокойствии утреннего мира, пришла в голову неожиданная и, по сути, гениальная мысль: а что, если сделать пробежку? В город, километра два вперёд, а потом вернуться. Это ведь не так много, а заодно можно будет заскочить в магазин и купить новые чернила для пера и бумаги. Или, может, что-то из косметики — уж слишком давно я не обновляла запасы. Сразу же представила, как, вернувшись домой, наслаждаюсь чашечкой кофе и новой покупкой.

Я отставила чашку на стол и оглядела себя в зеркале. Что ж, пришло время привести себя в порядок. Накинула удобный топик, который идеально сидел на фигуре, и широкие спортивные штаны — комфортные, но не слишком безвкусные. Немного расправив волосы и сделав лёгкий макияж, чтобы выглядеть хотя бы немного живо, я оставила окно приоткрытым. Барсик, как всегда, не забыл бы зайти в дом, если вдруг захочет.

После того как удостоверилась, что всё в порядке, я направилась к двери. Впереди был свежий воздух и утренний город, который, возможно, был полон своих несуразных мелочей и спешащих людей, но для меня он был чем-то вроде идеальной картины, которую стоило немного изучить. Вдохнула полной грудью, собираясь на свою пробежку, и шагнула за порог, чувствуя, как лёгкий ветерок обдувает лицо, а день постепенно раскрывается передо мной, как страница новой книги.

Когда я, наконец, добралась до города, в мыслях у меня была всего одна простая цель — приобрести немного косметики и чернила для пера, которым, как правило, записываю свои вечерние размышления. Но, как это часто бывает, реальность пошла по другому сценарию. Шопинг оказался не просто спонтанным, но почти триумфально-безрассудным. Вместо пары необходимых мелочей я вышла из магазина с внушительной горой пакетов: наряды, которых мне, строго говоря, вовсе не было нужно, но которые были столь очаровательны в своей бесполезности, что отказаться от них казалось кощунством.

Я купила милые безделушки — те самые, что вызывают улыбку и совершенно не вписываются ни в какие списки нужного. Пара плюшевых игрушек для Барсика — моего ленивого и вечно дремлющего кота — также отправилась со мной домой. Ну и, разумеется, я не смогла пройти мимо гастрономических искушений: прихватила себе пару сладостей, тех, что едва ли вписываются в рамки разумного, но так безоговорочно радуют душу.

Вся эта феерия покупок заняла у меня не более двух часов. Однако, стоило мне выйти на улицу, как осознание пришло мгновенно: нести всё это домой пешком — затея не просто глупая, а сродни самоистязанию. Подумав, я вызвала такси.

Пока ждала машину, решила побаловать себя чем-то освежающим — зашла в ближайшую кофейню и заказала себе густой ягодный смузи. Он оказался невероятно вкусным, с лёгкой кислинкой и ароматом лета, которого мне так не хватало.

Только тогда я вспомнила про ноутбук. Но, разумеется, я забыла его дома. Впрочем, я не стала себя корить. Какой в том смысл? Злиться на себя — значит растратить драгоценную энергию и испортить безупречно солнечное настроение, которое так редко удаётся поймать в ладони. А сегодня был именно такой день — лёгкий, яркий, сотканный из витринных бликов, аромата новых вещей и ощущения, что всё в жизни, хотя бы на мгновение, удивительно просто и правильно.

Глава 5

Домой я вернулась лишь поздним вечером, когда на город уже легла мягкая, бархатная тень, и последние отблески закатного солнца цеплялись за оконные стёкла, словно не желая покидать этот день. В прихожей стояла тишина, наполненная каким-то тревожным спокойствием, как перед грозой, — будто стены затаили дыхание, ожидая чего-то. Воздух был прохладным, слегка застоявшимся, пах пылью, книгами и еле уловимыми следами моего парфюма. Всё оставалось на своих местах, ничто не было нарушено, но… что-то всё же ощущалось иначе.

Барсик, свернувшись в клубок пушистого совершенства, мирно дремал на подоконнике, тихо посапывая, как всегда, будто бы времени и мира вокруг вовсе не существовало. Я скользнула взглядом по окну — оно было плотно закрыто. Невольно в теле прошла волна замешательства. Я ясно, отчётливо помнила, как перед уходом приоткрыла его, впуская в комнату тёплый весенний воздух. Кто-то заходил? Майкл? Возможно… Он всегда был чересчур осторожен, мог закрыть, чтобы избежать сквозняка. А может, это порыв ветра случайно захлопнул створку? Или… быть может, Барсик, в порыве гениальности, научился закрывать окна лапами? — усмехнулась я про себя, прогоняя тень беспокойства, проскользнувшую по спине.

Не раздеваясь, я принялась разбирать принесённые пакеты. Новая одежда, губная помада с винным оттенком, крем с запахом жасмина, и ещё множество безделушек, купленных по наитию — спонтанно, бессмысленно, в попытке хоть как-то приглушить внутреннюю пустоту. Вещи были красивы, даже нужны, но всё это — лишь оболочка, мишура, за которой пряталась другая реальность. Подлинной отдушиной, неизменной и тихой, была моя рукопись.

Я прошла в спальню, достала тетрадь с мятыми страницами, где почерк то скакал, то выравнивался, — и уселась за письменный стол. Писала, пока хватало сил. Пока строчки текли, как река, — неумолимая, полная образов и чувств. Компьютер, по-прежнему не работающий, больше не раздражал — напротив, его молчание оказалось спасительным. Ручка и бумага стали для меня чем-то большим, чем инструментами: они были продолжением моих мыслей, пальцами души. С каждым словом я уходила всё дальше — от бытового, от обыденности, от тревог. Это было сродни медитации, глубокому погружению, когда забываешь о теле и существуешь только в словах.

Когда пальцы начали ломить от напряжения, а в кисти возникла лёгкая дрожь, я нехотя отложила ручку. Пора было спать.

Перед тем как отправиться в постель, я по привычке подошла к миске Барсика, подсыпала туда свежего корма. Кот, даже не открывая глаз, благодарно замурлыкал, вяло шевельнув хвостом. Затем — в ванную. Ледяная вода ударила по лицу, словно пощёчина, возвращая в тело. Я умылась, почистила зубы, медленно, почти обречённо прошла в спальню. На прикроватной тумбочке щёлкнул ночник. Я оставила его включённым — не из суеверия, а… просто так. На всякий случай. Чтобы тьма не казалась такой плотной, чтобы одиночество не было таким удушающим.

Барсика я уложила рядом. Он прижался ко мне, и я почувствовала, как ровно и спокойно он дышит. Наверное, это нужно было не ему, а мне. Мне — взрослой женщине, которая боялась ночи.

Я закрыла глаза, натянула на себя одеяло, будто броню от тревожных мыслей… и замерла. Сон не приходил. Он ускользал, как ускользает берег от дрейфующей лодки. Зато приходили другие вещи. Тени. Шорохи. Звуки, которые не имели объяснений. Стены словно ожили, наполнились движением. Я слышала, как кто-то скребётся у двери. Или это мне казалось? Где-то глухо щёлкнул пол, будто кто-то наступил на доску. Сердце сжалось. Паника поднималась изнутри, как вода в затопленном колодце.

“Я схожу с ума”, — промелькнуло в голове.

Я села на кровати, напряжённо вглядываясь в темноту.

— Так больше продолжаться не может… — шепнула я себе, и голос мой прозвучал чуждо, будто его произнёс кто-то другой, из другого мира.

Я встала и начала бесцельно ходить по дому. Ноги вели меня сами, шаг за шагом, по кругу — от коридора до кухни и обратно. Мне казалось: стоит только остановиться — и нечто приблизится, настигнет. Паника уже не пряталась, она овладела телом полностью. Мне чудилось: кто-то идёт за мной, дышит в спину, тенью скользит за плечом.

С усилием я открыла ящик в кухонном шкафу, достала аптечку. Нашла упаковку снотворного. На блистере написано: «одна таблетка перед сном». Я взяла три. Просто… чтобы наверняка. Чтобы отключиться. Чтобы не слышать. Чтобы перестать чувствовать этот холод внутри, эту дрожь под кожей.

Умылась снова, тщательнее, будто стирая несуществующие следы чьего-то прикосновения. Потом вернулась в спальню. Барсик всё ещё был там, не шелохнулся, лишь открыл один глаз, лениво взглянул на меня и снова заснул. Его спокойствие стало для меня якорем.

Я легла рядом. Вдох. Выдох. Медленно, неуверенно, будто сквозь толщу воды, начала погружаться в сон. Лишь ночник освещал комнату тусклым, едва заметным светом, словно маяк в океане страха.

«Только бы эта ночь прошла…»

Эти слова, будто мантра, звучали в голове до самого последнего осознанного вдоха. А за стенами — тишина. Или затишье перед чем-то. Я не знала. Не хотела знать.

Лишь бы дожить до утра.

Кто-то настойчиво тряс меня за плечо — грубо, будто пытаясь выдернуть из зыбкого плена забытья. Сквозь вату сна доносился голос — встревоженный, взволнованный, но звучащий отдалённо, словно через стену воды. Я слышала его, но слова теряли форму, рассыпались на звуки, прежде чем достигали моего сознания. Голова была тяжёлой, как камень, всё тело будто налилось свинцом, и даже мысль о том, чтобы пошевелиться, казалась невозможной. Веки были сомкнуты, как ставни старого дома, что закрываются перед ураганом, а во мне бушевала одна-единственная потребность — остаться в этом состоянии, не возвращаться. Там, в глубине сна, было безопасно. Там не было мыслей, страха, одиночества.

— Лияна! Проснись же, чёрт побери! Что с тобой происходит? — голос пробился сквозь морок, стал ближе, почти прорезал мой сон. В нём звучала тревога, и... злость?

— Дай мне ещё... немного поспать, — прошептала я еле слышно, язык едва слушался, а слова словно плыли в воздухе, теряя контур и смысл.

— Ты с ума сошла?! — почти выкрикнул он. — Твой кот с ума сходит — орёт, будто пожар. Я звонил тебе весь день и всю ночь. Ты пропала! Чёрт возьми, я уже думал, что ты умерла!

Сквозь тяжёлое усилие я приоткрыла глаза. Мир дрожал, расплывался, словно его нарисовали акварелью по сырой бумаге. С трудом повернув голову, я глянула на будильник. Три часа ночи. Неужели он сходит с ума? Я же только легла…

— Я уснула около десяти... Сейчас только три… — пробормотала я, невнятно ткнув пальцем в часы. — Зачем ты пришёл?

— Ты серьёзно? — его голос затрепетал от возмущения, смешанного с облегчением. — Сейчас не три ночи того же дня, Лия. Сейчас — следующая ночь. Ты проспала сутки! Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Не отвечаешь, не выходишь на связь, кот воет, будто по покойнику... Я думал, ты умерла или... я уже не знаю что. Барсик чуть не загрыз меня, когда я вошёл. У него глаза были безумные — как будто он тоже начал терять рассудок от этой тишины!

Словно удар током, в мою голову ворвалась мысль. Я потянулась за телефоном — экран вспыхнул, как приговор. Дата. Время. Десятки пропущенных звонков от Майкла. Руки задрожали, сердце сжалось в тугой, болезненный узел.

— Господи... Как такое могло произойти? — прошептала я, глядя на экран, как на чужую, зловещую реликвию.

Майкл, нахмурившись, встал рядом, словно не знал, стоит ли кричать или обнять.

— Посмотри на меня. Ты что, принимала что-то? Наркотики? Алкоголь?

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как по спине ползёт липкая дрожь. — Я… просто не могла заснуть. Ночи стали пыткой. Всё время казалось, что кто-то рядом. Будто за дверью кто-то стоит и слушает. Шорохи, шаги, холод в углу комнаты. Я не выдержала и выпила снотворное.

— Сколько? — голос Майкла стал холоден, как лезвие ножа. — Скажи точно.

— Первый раз — три таблетки. А потом… кажется, ещё столько же. Я уже не помню. Возможно, больше. Я не уверена…

— Чёрт побери, Лия! — Он резко отступил на шаг, зарыв руки в волосы. — Ты вообще понимаешь, что могла не проснуться? Это уже не бессонница — это бегство от реальности. От самой себя. Зачем ты это сделала?

— Потому что я больше не могла... — голос мой сорвался. — Этот страх, это ощущение, что я не одна. Оно не проходило. Даже с закрытыми глазами я видела... что-то. Тени двигались. Мебель скрипела, как будто оживала. Мне казалось, что кто-то дышит в темноте, рядом, за спиной. Я не знала, как ещё это остановить.

Майкл медленно подошёл, сел рядом и сжал мои ладони, глядя прямо в глаза. В его взгляде больше не было злости — только боль. Чужая, застывшая в его зрачках боль за меня.

— Ты всё ещё хочешь спать? — спросил он тихо.

— Да… немного, — выдохнула я, чувствуя, как снова накатывает усталость, но теперь она уже не пугала.

— Хорошо. Тогда я останусь. Мне несложно. А тебе... спокойнее. — Он провёл рукой по моей голове. — Если бы ты просто позвонила... Я бы пришёл. Даже посреди Арктики. Даже если бы сам умирал от усталости.

Я слабо улыбнулась, впервые за сутки ощущая не тревогу, а облегчение. Он здесь. Он рядом. И всё остальное — можно пережить.

— Я думала, ты занят…

— Для тебя я всегда свободен, — сказал он, выключая ночник. Комната погрузилась в мягкий полумрак, в котором не было больше теней — только отражение теплоты.

Мы легли рядом, и я почувствовала, как его присутствие словно обволакивает меня тёплым, невидимым пледом. Барсик, наконец-то довольный, устроился у моих ног, свернулся клубком, испуская низкое, ровное мурлыканье, будто хотел убаюкать нас обоих.

На этот раз я уснула легко, словно сама тьма сдалась и ушла, уступив место покою. И пусть всего лишь на одну ночь — но в ней я была в безопасности.

Во сне я оказалась в незнакомом, зловеще безмолвном месте. Где именно — понять было невозможно. Пространство не поддавалось логике. Вокруг высились стены, выложенные грубыми, покрытыми копотью кирпичами, серыми, как пепел, и такими ледяными, что казалось — они впитали в себя дыхание самой смерти. Воздух был плотным, вязким, словно тянучая пелена удерживала меня внутри, не позволяя двигаться быстро. Я металась от одной стены к другой, лихорадочно ища выход из этого мрачного лабиринта, но всё было тщетно. Каждая попытка казалась глупой и отчаянной, словно я боролась не с пространством, а с волей чего-то иного, затаившегося за пределами видимого.

— Можешь не стараться, — вдруг раздался голос. Низкий, гулкий, он отразился от стен мрачным эхом, будто сам воздух знал, кто говорит. — Отсюда нет выхода. Я — повелитель твоего сна. Просто остановись… и выслушай меня.

Я застыла, будто кто-то схватил меня за плечи невидимыми руками. Сердце бешено заколотилось, холодный пот проступил на висках. Я медленно обернулась — и замерла.

Передо мной стоял человек… или то, что напоминало человека. Высокая фигура, окутанная дымкой, словно из иномирной ткани. Лицо было будто вылеплено из сумерек — черты размытые, но в них чувствовалась какая-то непреложная, древняя сила. Его глаза сияли изнутри бледным, холодным светом, лишённым тепла — взгляд, пронизывающий до костей, способный заглянуть в самую суть.

— Для начала позволь представиться, — произнёс он, и голос его стал тише, но не менее властным. — Меня зовут Гавриил. Я пришёл к тебе, потому что ты натворила нечто… опасное. И теперь ты должна это исправить.

— Что я… натворила»? — с трудом прошептала я, ощущая, как по коже бегут мурашки. — И… твоё имя… оно мне странно знакомо. Оно словно вырезано из моей памяти… но я не могу вспомнить откуда.

Он на мгновение замолчал, а затем нахмурился. Свет в его глазах стал тревожнее.

— Это плохо. Очень плохо, — произнёс он, пристально глядя мне в глаза. — Он начал красть твои воспоминания. Слушай меня внимательно. Если твой кот вдруг начнёт вести себя необычно… если в доме начнут происходить странности — скрип полов, шепот в темноте, исчезающие вещи — не пугайся. Не подавай виду. Делай вид, что всё в порядке. Веди себя так, будто ничего не замечаешь. Главное — не дай ему понять, что ты что-то заподозрила. Он наблюдает. Он ждёт. И если поймёт, что ты осознаёшь — всё может стать куда хуже.

Он шагнул назад, его силуэт начал рассеиваться, как дым под ветром.

«Я вернусь. А пока… проснись».

И в тот же миг я словно сорвалась с высоты в собственное тело. Резкий вдох — и я проснулась, задыхаясь. Горло сжигала сухость, дыхание было прерывистым, пронзённым ужасом. Комната казалась слишком реальной, слишком тихой. Я ощутила, как покрытая холодным потом кожа дрожит, а пальцы сжимаются в кулаки, словно пытаясь удержать реальность.

И вдруг, среди хаоса мыслей, одна всплыла особенно отчётливо.

Имя… Гавриил. Оно было в моей книге. Я сама написала его. Он — персонаж.

— Ни фига себе кошмар… — прошептала я, ошеломлённо глядя в потолок. — Надо, наверное, писать поменьше…

— О, ты проснулась, соня! — в дверях появился Майкл, улыбаясь, как ни в чём не бывало. — Давай завтракать. Потом — пробежка, освежишься. А дальше — целый день вместе. Я останусь у тебя на пару дней, пока ты не придёшь в норму. Проведём время на полной катушке!

Я села на постели, всё ещё ощущая глухую тревогу. Взгляд скользнул по комнате — всё выглядело привычно. И всё же что-то было… не так.

— Майкл… — тихо произнесла я. — Скажи, ты ничего странного в доме не замечал? Ну… вещи, перемещённые без причины, звуки… или просто что-то необъяснимое?

Он нахмурился, задумавшись.

— Ну… разве что… пара листов с твоей рукописной главы пропала. Та, что ты писала от руки. Я подумал, ты сама их куда-то убрала. Может, не понравилось — выкинула?

— Я? Нет… я этого точно не делала, — пробормотала я, чувствуя, как мороз пробегает по спине. — Я уже отправила всю рукопись начальнице. Может… окно было открыто, ветер подул и…

Я замолчала. Это объяснение звучало нелепо. Слишком удобное. Слишком простое.

— Ну, скорее всего, — пожал плечами Майкл. — Не загоняй себя. Сегодня ведь открытие нового парка аттракционов в центре. Пошли! Будет весело, отвлечёшься.

— Только если ты за всё платишь, — попыталась я улыбнуться. — Я почти на мели.

— Договорились, — подмигнул он. — Ты только не падай в обморок на американских горках — я не смогу тебя нести!

Я хмыкнула, но тревога внутри не исчезла. Что-то начало разворачиваться в тени. Что-то, что я сама когда-то создала.

И теперь оно пришло за мной.

Утренний страх, подобно расползающемуся в лужах солнца туману, постепенно рассеивался, уступая место беззаботному теплу, аромату жареных пончиков и далёкому звону голосов, доносившихся с улицы, где жизнь продолжала свой неспешный, многоголосый марш. Майкл, верный своему слову, превратил мой дом в подобие уютного санатория для утомлённых тревогой душ. Он стоял на кухне в фартуке с надписью «Сарказм — мой второй язык», ловко переворачивал блины, щедро поливал их вареньем и разливал крепкий, обжигающий кофе в кружки с чеширскими улыбками. А потом, не дожидаясь моего окончательного пробуждения, буквально выволок меня из дома — с пижамой под курткой, кроссовками в руках и полным отсутствием моральной готовности к «социальному взаимодействию».

— Перестань сопротивляться, — командовал он, напяливая на меня бейсболку с вызывающей надписью: «Я — не твой психотерапевт. Я — хуже». — У нас запланировано посещение всех аттракционов. До тех пор, пока нас не выгонят с формулировкой «опасны для окружающих».

— Майкл, ты всерьёз пугаешь меня, — пробормотала я, пытаясь застегнуть кроссовки на ходу. — Может, всё-таки вернёмся и посмотрим сериал… например, про жизнь без тебя?

— Ни за что! Мы идём в народ! Пусть вселенная запомнит: мы смеёмся — отчаянно, дико, безнадёжно! Как будто завтра апокалипсис, а сегодня — скидки на сахарную вату!

Парк встретил нас как старый друг с дурным вкусом: пёстрые плакаты, колонки, извергающие попсу начала двухтысячных, толпы детей, мечущихся в состоянии аффекта, и густой, почти осязаемый аромат сладостей, напоминавший липкий розовый смог. Где-то поблизости скрипел батут, изнывал под натиском несмолкаемого визга, а неподалёку мрачные отцы стояли в очереди на «американские горки», как на суд Божий, уже мысленно завещав свои автомобили и гречку из кладовки.

— Первым делом — комната страха! — объявил Майкл с такой интонацией, будто собирался провести там экскурсию в качестве местного пугала. — Проверим, насколько ты ещё боишься после своего ночного «Гавриила».

— Майкл, если оттуда вылезет клоун, я тебе больше никогда не напишу.

— Отлично! Я устроюсь клоуном и буду писать тебе сам.

Комната страха оказалась тем местом, где даже Бодлеру стало бы зябко. Тёмные коридоры, мигающие лампы и звуки, напоминающие дыхание гиены с астмой. Мы шагали, стараясь не задевать шторы, когда внезапно из тени выпрыгнула кукла с пустыми, как моя мотивация в понедельник, глазами. Я, не задумываясь, двинула ей ногой — с такой отточенной точностью, что пластиковая голова впечаталась в лоб Майклу.

— Великолепно, — простонал он, придерживая лоб. — Теперь она будет меня бояться. И это уже не ядовитая метафора.

— Сама виновата. Надо думать, прежде чем выскакивать на хрупкую женщину с травмой писательской фантазии.

Следом мы отправились на цепочную карусель. Майкл вопил так, будто не ехал — а падал в бездну долга за коммуналку. Я смеялась до слёз, пока порыв ветра не сорвал с меня кепку и не отправил её в пастельную вату, которую держала маленькая девочка с глазами палача.

— Моя кепка, — прошептала я. — Она… в заложниках.

— Придётся выкупать заложницу, — торжественно сказал Майкл. — Деньги не проблема. У нас есть… я.

Он пошёл к киоску и, подмигнув продавцу, купил коробку сладостей, от которой ребёнок засиял, как солнце после перемирия с тучами.

— Обмен завершён. Возврат не предусмотрен.

— Ты с ума сошёл?

— Я собираюсь на автодром — сбивать всё подряд, включая собственную гордость.

К полудню наши тела дрожали от переизбытка эндорфинов и сахара, зрачки были расширены как у сов в полнолуние, а желудки протестовали против хот-догов, мороженого, кукурузы и сомнительного происхождения коктейлей, из которых, возможно, кто-то удалил совесть, но добавил чистый адреналин.

— Ты знаешь, — выдохнула я, развалившись на лавке, — если я когда-нибудь умру, то только на «Катапульте». Никогда не думала, что можно одновременно бояться, плакать, смеяться и обливаться кетчупом.

— Это и есть суть жизни, — философски ответил Майкл, вытаскивая из волос чупа-чупс, — немного липкая, местами абсурдная, и по какой-то странной причине — всегда пахнет карамелью.

Мы хохотали до судорог, несмотря на косые взгляды охранников, которые, кажется, уже тихо звонили в ближайший монастырь с просьбой срочно выслать экзорциста.

— Ну что, домой? — спросил Майкл, слегка прихрамывая. — Кажется, я где-то растянул душу.

— Только после фото в кабине. С дурацкой рамкой. И с лицом, будто только что увидела Гавриила, жующего хот-дог.

— Ты издеваешься? У меня такое лицо по умолчанию.

***

Когда мы вернулись домой, уставшие, счастливо разлохмаченные, в коридоре всё ещё валялись обрывки рукописи. Кошка сидела рядом и смотрела на них с видом высокомерного редактора, чья правка всегда последняя и безапелляционная.

— Майкл… — шепнула я, напряжённо глядя на питомицу. — А если он уже здесь?

— Если он начнёт писать за тебя — пусть хотя бы проверит орфографию, — отозвался Майкл и зевнул. — А я пока посплю. Только, если начнёт сниться Гавриил, зови. Я принесу чеснок и пульверизатор с святой водой.

***

Во сне всё было так же, как и в прошлый раз — но будто неуловимо искажённым, как отголосок чужой памяти или отражение в разбитом зеркале. Серые, влажные стены, по которым ползли тонкие трещины, сплетаясь в абсурдную карту неизведанных земель, казались пропитанными дыханием времени. Воздух — вязкий, неподвижный — будто затаил дыхание в ожидании чего-то неименуемого. Тишина в этом месте была не просто отсутствием звука, а тяжелой, почти осязаемой субстанцией, наполненной тревожным предчувствием — приближением чего-то неотвратимого, как рассвет после долгой ночи.

И, как будто в соответствии с мрачной режиссурой этого театра снов, за моей спиной вновь раздался знакомый голос — усталый, ворчливый, пропитанный той особой насмешкой, которой обладают лишь те, кто видел слишком многое и слишком долго молчал.

— Ну что, снова ты… — пробурчал он, с интонацией строгого отца, застукавшего ребёнка за ночным набегом на конфеты. — Давай так: я тебе сейчас объясню, во что ты вляпалась. В очередной раз, между прочим. Помнишь ту ночь, когда ты, выражаясь поэтично, «упивалась вдохновением» с этим своим дружком… как его там… Майкл?

— Ну, допустим, — протянула я, не оборачиваясь, но с каким-то наивным упрямством всматриваясь в трещины на стене, как будто в них можно было отыскать кнопку «Выход» из этого абсурдного сна. — Хотя, признаться, я не помню всего, что мы творили… может, к счастью.

— Ха! Конечно, не помнишь. Так вот, — он щёлкнул пальцами, как бы придавая словам вес, — я тебе напомню. Ты, богиня разгильдяйства и разрушительница порядка, разлила воду на эту свою… ну… прямоугольную хрень с буквами…

Он замолчал, морща лоб, словно вычерпывая из пустоты нужное слово, и развёл руками, будто лепил его из воздуха.

— Ноутбук? — осторожно подсказала я, внутренне закатив глаза.

— Во-во! Вот эта тварюга! — оживился он. — После этого и началось нечто… странное. Вначале едва ощутимо, как трещина в стекле, а потом — лавина.

Он шагнул вперёд, и пространство, как вода под тяжёлой поступью, дрогнуло.

— В мир твоей книги, — произнёс он с особым нажимом, — хлынул хаос. Акаси каким-то образом вырвался наружу. Он теперь не просто персонаж — он существо, обречённое на существование. И теперь он среди вас. Он знает, кто ты. Он прочитал всё, что ты написала. Каждую строку, каждую запятую. И понял: твои слова — не просто вымысел. Это история. Это власть. Это реальность.

Я открыла рот, чтобы ввернуть саркастическую реплику — что, мол, пора подаваться на Нобелевку за разрушение границ между мирами — но он не дал мне шанса.

— Он хочет захватить трон. Не просто трон одного мира — он стремится к власти над всеми. И твоя книга — ключ. К каждой из врат. К прошлому, настоящему, будущему. Ты написала его как злодея с драмой на трёх актах. Но ты не учла одного: текст живёт, когда в него верят. А Акаси — теперь верит. Он не персонаж. Он пророк своей собственной эры.

Гавриил впервые выглядел по-настоящему усталым. Не раздражённым, не сварливым — нет. Это была усталость учителя, чьи ученики не приходят на урок, но экзамен всё равно состоится.

— Он пока слаб, — продолжил он тише. — Он не может стереть твою память или сжечь книгу. Но накапливает силу. Страницы исчезают не просто так. Он поглощает их. Слово за словом. Смысл за смыслом.

Он подошёл ближе, и воздух стал гуще. Казалось, что сны начали рушиться под тяжестью истины.

— Я ищу способ перенести тебя в тот мир. Внутрь. Но всё должно быть идеально. Без помарок, без черновиков. Если Акаси почувствует, что автор пересёк черту… он захлопнет двери. Навсегда.

Он опустил взгляд, потом, будто вспомнив нечто важное, резко поднял палец.

— Следи за бумагами. Если исчезнет хоть лист — сразу сообщи. Переписывай утерянные главы, пусть даже по памяти. Возможно, это — единственное, что удержит равновесие. И, прошу, береги книгу. Пока она — единственный бастион между нашими мирами.

Он посмотрел на меня с тяжёлой, вековой серьёзностью, как башенные часы, вечно отбивающие время, не зная зачем.

— А теперь иди. Рассвет уже крадётся к тебе. А здесь… здесь ты пробыла слишком долго.

Я хотела что-то сказать — вопрос, упрёк, благодарность? — но не успела. Мир исчез, как струя чернил, впитавшаяся в промокашку небытия.

Пробуждение. Кофе. И тихая ненависть к бородатым прорицателям.

Я вынырнула из сна с ощущением, будто прошла сквозь вихрь времён. Под веками жгло усталостью, в горле першило от молчания. За окном уже занималась заря, и птицы, словно сговорившись, устроили вокальный спор — кто сегодня будет личным будильником человечества.

— Вот же ты, старик недоделанный… — выдохнула я, лицом уткнувшись в подушку. — Даже в кошмарах не даёшь мне вставить слово.

Кот на подоконнике, как всегда, играла роль начальника отдела сновидений. Он посмотрела на меня с ленивым неодобрением, зевнул и отвернулся. В его взгляде читалось: «Я тебя предупреждал. Энергетики перед сном — это вызов судьбе. Ты его приняла».

Я поднялась, накинула халат с изображением распахнутых драконьих крыльев, и поплелась на кухню. Запах кофе стал единственным якорем в этом дне, который уже обещал быть насыщенным: оттенками карамели, паникой, литературной одержимостью и, возможно, тихим безумием.

И всё же, под всем этим, в самом нутре моего существа, где-то между сердцем и пером, зреет тревожное, холодное знание: это — не просто сон. Это предвестие. И если Акаси действительно пробудился, если он ищет путь ко мне…

Придётся вспомнить, кто я есть.

Писатель.

Создатель.

И, возможно, последняя надежда мира, рожденного моим пером.

Хотя, откровенно говоря… я бы предпочла просто допить кофе.

Глава 6

Весь день я писала, не поднимая головы, будто где-то за спиной стоял невидимый надсмотрщик — строгий, немой, с воображаемым хлыстом из пунктуационных знаков, готовый в любую секунду сечь по пальцам за лишний вдох. Пальцы покраснели, будто варились в кипятке, а суставы гудели, как трубы апокалипсиса. Но я не сдавалась. Я — воин слова, солдат литературы, добровольно подписавший контракт с вдохновением и обязавшийся дойти до финальной точки, даже если из ушей пойдёт дым.

Барсик — мой полосатый домовой в меховом халате — проявлял редкостное благородство. Обычно он мечется по квартире, как сгусток анархии на лапках, сшибающий всё на своём пути: цветы, ноутбуки, веру в человечество. Но сегодня он был тих, как библиотекарь на похоронах. Пожалуй, он чувствовал, что мне жизненно необходимы тишина, покой и отсутствие когтей в плечах.

Тем не менее в этой ненормальной тишине время от времени всплывали странные звуки: лёгкие, почти невесомые шорохи, будто кто-то невидимый пробирался по углам, раздумывая, стоит ли напугать меня до обморока или пока оставить в покое. "Может, это старый шкаф жалуется на судьбу", — подумала я, — "а может, и собственное воображение решило сыграть со мной в квест 'Проверь свои нервы на прочность'."

Чтобы не сойти с ума раньше срока, я включила колонку. Музыка заиграла, и комната вдруг стала оживать: стены дрогнули в ритме, книги на полках вздохнули, а я, словно героиня мюзикла, пустилась в пляс. Танцевала я вдохновенно, с размахом, так, как будто не писала трагедийный роман, а снималась в рекламе шоколада — счастливая, свободная, слегка безумная.

Барсик, разумеется, не мог остаться в стороне. Он начал носиться за мной, попадая под ноги с таким энтузиазмом, будто хотел меня уронить, а потом надеть мою корону и объявить себя повелителем квартиры. Он мяукал, подпрыгивал, вертел хвостом и, если бы умел — наверняка бы танцевал чечётку.

Сцену можно было бы назвать "Бал безумия", но я назвала её проще: "Писателька в истерике под конец главы".

Закончив очередной отрывок, я торжественно — с чувством выполненного долга и побеждённого врага — сложила исписанные листы и спрятала их в свой старый шкаф, заперев на ключ. Но ключ, как известно, вещь ненадёжная. Его можно потерять, забыть, проглотить в припадке гнева или вдохновения. И тут меня озарила идея — настолько гениальная, что я чуть не поцеловала Барсика в усы: прикрепить ключ к его ошейнику! Где, скажите, он будет надёжнее, чем на шее у зверя, которого никто не смеет тронуть, кроме меня и Майкла? Да он и полиции не дал бы себя обыскать, не то что какому-нибудь домушнику.

Я вернулась в комнату, довольная собой, и снова начала танцевать под музыку, наслаждаясь минутами безумной радости — как ребёнок, ускользнувший из-под надзора взрослых.

Но в этот момент…

— Я ДООООМА! ПРИНИМАЙ ГОСТЕЙ! — заорал кто-то за моей спиной с такой мощью, что люстра качнулась, а я чуть не отправилась в мир иной со словами "Автор умер внезапно. Но красиво".

— ААААА! — взвизгнула я, отпрыгивая на метр вперёд, как загнанная балерина на адреналине. — Майкл, чтоб тебя семь чёртей на метле унесли! Ты с ума сошёл?! Людей так пугать! Я тут, между прочим, пыталась справиться с экзистенциальной тоской и одиночеством, отвлекалась от мыслей о бренности бытия, а ты — как снежный ком в лицо!

— Ну извини, принцесса, — ухмыльнулся он с наглостью человека, который знает, что в ответ его не убьют. — Я не специально. Давай лучше выключай эту твою симфонию апокалипсиса и накрывай на стол. Твой гость голоден, как лев после Великого Поста.

— Майкл, не путай берега. У меня один хозяин — Барсик. Его взгляд способен обрушить мой моральный дух и заставить меня бежать за паштетом даже в четыре утра. А ты — максимум можешь выпросить чашку чая. И то без сахара.

— Ладно-ладно, понял, дом твой, правила твои, — рассмеялся он. — Но знай: если я умру от голода — ты в этом виновата.

— Ужин уже готов. Там запеканка — не сгорела, не убежала, не обиделась. Разогрей, съешь, потом, внимание, помой посуду, вытри стол и подмети пол. Это не просьба, это бытовая революция. Добро пожаловать в матриархат.

— Это какое-то социальное неравенство! — возмутился он. — Гость должен отдыхать, а не мыть полы!

— В моём доме гость — это тот, кто делает, что скажут. Хочешь быть королём — иди к бабушке.

Я, не глядя, взяла Барсика на руки. Он, как по заказу, фыркнул и посмотрел на Майкла с таким презрением, будто тот наступил на его любимую когтеточку.

— Ты ведь останешься сегодня? — спросила я, стараясь придать голосу непринуждённость, хотя внутри у меня метались бабочки с гранатами.

— Конечно, останусь. Я же обещал быть рядом. Так что можешь выдохнуть. Я здесь, — сказал он неожиданно мягко, и в его голосе промелькнуло то редкое тепло, которое может растопить даже лёд в Арктике.

Переодевшись в пижаму — мягкую, как облако, и уютную, как сон на выходных, — я собрала волосы в пучок, накормила Барсика (который потребовал персональную тарелку на подносе), и достала карты.

— Ну что, сыграем партию? Или снова испугаешься моего таланта?

— Нет, давай сегодня без карт. Просто поговорим. Или кино включим. Завтра день обещает быть эпичным по степени абсурда.

— Что-то на работе?

Он вздохнул и откинулся на спинку дивана.

— Мой гениальный коллега зачем-то перерезал главный провод в здании. Всё погрузилось в темноту. Компания металась, как цыплята без головы. А он сел в угол, подождал, пока все сойдут с ума, и… просто соединил провод обратно. Свет включился. Босс теперь кипит, как вулкан. Завтра пообещал устроить "игру в найди виновного" с просмотром записей с камер и, возможно, казнью.

— Слушай… а он не мог бы случайно отключить свет одной дамочке? Такая змея, я бы с радостью посмотрела, как она в темноте наткнётся на швабру.

— Не вздумай. Месть — яд для души. Да и злость — эмоция утомительная. Она, как сыр без вина — ни вкуса, ни пользы.

Я вздохнула и кивнула, будто строгий учитель только что поставил мне двойку за поведение на уроке нравственности.

— Говорит тот, — фыркнула я, скрестив руки на груди и глядя на него с укоризненным прищуром, — кто в средней школе с поразительным постоянством отбирал у меня обед, словно волк из сказки, только не из голода, а исключительно за то, что я — о, дерзкая глупышка! — осмелилась подсказать тебе на контрольной заведомо неверный ответ. Как будто я умышленно хотела твоей погибели!

Майкл изогнул бровь, всем своим видом изображая возмущённого монарха, вынужденного выслушивать крамольную ложь простолюдинки.

— Во-первых, — начал он с нарочитой серьёзностью, — за ту злополучную двойку мои родители устроили мне допрос с пристрастием, достойный лучших инквизиторов. Там, знаешь ли, не просто голову грозились снести — там целая трагедия разыгралась в пяти действиях, с криками, стенаниями и метанием тапок. Так что, прошу заметить, ты первая нарушила хрупкое перемирие нашего дружеского договора.

— Ах, значит, всё-таки я виновата? — с притворным изумлением вскинула я брови и ткнула его в плечо пальцем. — А как насчёт того, что ты обещал прикрыть меня перед папой, когда я собиралась на свидание века с тем самым мальчиком из параллельного класса? Я рассчитывала на конспирацию, на дружескую солидарность, на хоть тень мужества... А ты, предатель при полном параде, выдал меня с такой оперативностью, что я даже успела лишь губы подкрасить, не успев дойти до двери!

Майкл тяжело вздохнул, сцепил пальцы, как человек, несущий на своих плечах судьбу мира, и покачал головой с видом страдающего пророка.

— Видишь ли... Если бы ты не затеяла эту глупость со свиданием, ничего бы и не произошло. Более того, на тот момент ты была, извини, слишком мала, чтобы вообще понимать, с какой стороны держать в руках влюблённость. Я лишь действовал в интересах твоего будущего, твоего воспитания и душевной безопасности. Ну и, конечно, в интересах нервной системы нашего отца, который, узнав бы об этом позднее, получил бы инфаркт, инсульт и приступ ярости одновременно. Так что, в некотором смысле, я спас тебе жизнь.

Я открыла рот, чтобы парировать, но — увы! — логика его аргумента была, как ни странно, безупречна. Чёрт возьми, иногда он действительно мог звучать разумно. Почти.

— Ладно, философ семейного масштаба, — пробормотала я, прикрыв рот ладонью от зевка. — Завтра тебе рано вставать и изображать порядочного налогоплательщика. Пошли спать. — Я протянула ему руку, изящно взмахнув ею, словно королева, предлагающая прощение провинившемуся вассалу.

— Думаю, ты права, — кивнул он, беря меня за руку и с неохотой поднимаясь с пола с видом старого сенбернара, которого заставляют выйти на прогулку под дождём.

— Ну что, — с притворной невинностью спросил он, — будешь спать одна или позволишь мне расположиться рядом, как в старые добрые времена, когда мы делили один плед и ругались, кто занял больше подушки?

— Пожалуй, я предпочту компанию Барсика. Он, по крайней мере, не храпит, как кто-то, кого я не стану называть, — ответила я, выпрямившись и направившись в сторону своей комнаты с такой осанкой, что в этот момент мне бы аплодировала вся труппа Императорского театра.

— Ну смотри, — донёсся до меня его голос, исполненный драматической угрозы, — если ты среди ночи начнёшь орать от ужаса, увидев на стене собственную тень, или решишь, что под кроватью спрятался маньяк с кукольным лицом, я не приду. Я буду стоять у двери, ржать, как безумный конь, и радоваться своей маленькой, но горькой победе.

— Вот оно как, — повернулась я на пороге и театрально всплеснула руками. — Мужчины нынче пошли такие тонкокожие, что им и слово поперёк сказать страшно. Да вы просто хрустальные принцы! Прошу прощения, ваше высочество, — я присела в преувеличенно глубоком реверансе, — не хотела вас обидеть. То была лишь безобидная шутка, плоды моего невинного остроумия. Прошу снисхождения, прощения и, если быть точной, милости королевской.

Майкл молча стоял с видом древнего правителя, обдумывающего судьбу осуждённой.

— Ладно, можешь подниматься, — наконец изрёк он великодушно, словно с Олимпа. — Прощаю. Но знай — осадочек остался.

Я едва сдержала смех, покачав головой.

— Иногда мне кажется, — пробормотала я себе под нос, — что ты всё ещё живёшь в возрасте пяти лет, просто теперь у тебя щетина и водительские права.

И всё же… Внутри было странное, тёплое ощущение. Без его язвительных реплик, идиотских угроз, вечного ворчания и обид, растянутых на десятилетия, ночи мои были бы куда тише. И — на удивление — гораздо, гораздо скучнее.

Я устроилась в постели рядом с Барсиком, уютно свернувшимся клубочком, словно пушистый амулет от всех бед, и уткнулась носом в его тёплый, едва уловимо пахнущий чем-то травянистым бок. Тело расслаблялось, но мысли — напротив — роились, как осиный рой в разгар лета. И стоило мне только прикрыть веки, как реальность бесцеремонно исчезла, уступив место кошмару. Я снова оказалась там — среди сырой кирпичной кладки, чьи стены давили на грудную клетку с навязчивым постоянством.

— Эй! Сатрик! — мой голос, полный раздражения и тревоги, эхом метался по мёртвым коридорам, будто сам искал выхода. — Прекрати эти игры! Ну вылезай, сколько можно! Ау!

— Потише ты, ненормальная, — шепнул кто-то сбоку. — Не ори, как будто на базаре редьку продаёшь. Иди сюда. Срочно.

От страха у меня заложило уши, сердце ударяло в грудную клетку, как барабанщик на дьявольском шабаше. Я оглянулась — из тени меня подзывал Гавриил. Его голос, всегда слегка дрожащий, на этот раз звучал особенно настороженно.

Я сделала шаг в сторону полутёмной комнаты. Едва я переступила порог — позади с глухим и пугающим щелчком сомкнулась дверь. Стена сомкнулась, как зубы в пасти, оставляя меня в каменном мешке.

— Что за... — прошептала я, не веря глазам. — Это уже даже не сон, это какой-то сюжет Беккета на ЛСД…

Передо мной стоял Гавриил. Вид у него был, мягко говоря, нерадужный: кожа цвета погребной пыли, под глазами — мешки, достойные международных грузоперевозок. Он выглядел так, будто только что вернулся из ада с уикенда.

— Объяснять долго, времени в обрез, — пробормотал он, бросая взгляды по сторонам. — За мной слежка. И не просто «глянул краем глаза» — настоящая паранойя с бонусами. Так что слушай внимательно, девочка, не моргай даже. Что ты, черт возьми, натворила?

— Да ничего! — я развела руками. — Просто дописала те главы, что исчезли. Потом всё тщательно заперла на ключ. Всё. Конец истории. Сегодня больше даже кофе не пила.

— Ну да, невинность сама, — хмыкнул он. — Видимо, он просто не заметил, куда именно ты положила ключ. Ха! Гениально, признаю.

— Я… эм… повесила его на ошейник Барсика, — пробормотала я, чувствуя, как на лице рождается смущённая ухмылка. — У него такая шуба, что даже карманное измерение там затеряется. Мне показалось, что это самое надёжное место.

Гавриил впервые улыбнулся — и даже как-то по-отечески.

— Ты меня приятно удивляешь, дитя. Маленький стратег с нюхом шпиона. Теперь всё ясно. Я знаю, как провести тебя в мир твоей книги.

— Вы, может быть, не томите и поведаете, наконец, свой великий план? — прищурилась я, явно сомневаясь в гениальности предстоящего.

— Всё элементарно, — произнёс он с видом величайшего прорицателя. — Барсик — твой проводник. Каждую ночь он будет вести тебя в ту самую реальность, которую ты придумала. Просто следуй за ним. И не вздумай недооценивать кота. Он гораздо сильнее, умнее и опаснее, чем ты способна представить. Запомни раз и навсегда: это он тебя выбрал. А не ты его.

— Спасибо, — фыркнула я, — но и без вашего манифеста я давно подозревала, что он что-то замышляет. Один его взгляд — и у меня внутри как будто налоговая декларация за все годы жизни всплывает.

Вдруг что-то мягкое и тяжёлое скользнуло у меня между ног. Я застыла. Ни дышать, ни смотреть вниз не решалась — воображение уже нарисовало всех монстров мировой литературы, от «Ктулху» до голодной тени моей совести.

— Ну чего ты застыла, как ждун на остановке? — раздался голос, снизу, с явной укоризной. — Рабыня моя, я тут. Жду, когда ты, наконец, почеслешь мне за ухом, как полагается.

Я опустила взгляд. Барсик. Вальяжный, совершенно невозмутимый и... разговаривающий.

— Святой Василий и все его кошки… — прошептала я. — Мой кот умеет говорить. Я сейчас… упаду.

И тут же упала. Почти как велено. Обморок был, скажем так, красочным.

***

Очнулась я резко, словно вынырнула из глубины, и тут же почувствовала, что всё тело покрыто испариной, а простыни стали липкими от страха. Рядом, как всегда, царственно восседал Барсик, будто и не думал уходить. Он мяукнул нежно, но с ноткой упрёка, как бы говоря: «Ну ты и тряпка, хозяйка».

Я поднялась, дрожащими пальцами потянулась к нему и с надеждой прошептала:

— Барсик... пожалуйста. Давай так: ты не будешь устраивать мне психологические пытки, не станешь устраивать переворот в квартире и покушаться на мою бренную жизнь, а я… я дам тебе больше еды. Слышишь? Даже ту пасту с курицей, за которую ты, кажется, был готов продать душу.

Барсик посмотрел на меня с выражением, достойным древнегреческого философа. В его взгляде читалось одновременно недоумение, презрение и лёгкая жалость. Он молча облизал лапу, повернулся ко мне... и, ни словом не проронив, ушёл в сторону окна — как кот, который только что услышал глупость века.

А я осталась сидеть в темноте, глядя ему вслед, и пыталась осознать: самое безумное путешествие в моей жизни только начинается. И начинается оно не с двери в стене, не с портала в небе, а с кота. Говорящего кота, который прикидывается немым. Добро пожаловать в реальность, где даже сны — не твои.

Майкла дома, как водится, не оказалось. Видимо, смылся на работу пораньше, как партизан на рассвете — не попрощался, не оставил записки, даже кофе не допил. Ну что ж, снова я в гордом одиночестве: в обществе стен, звука капающего крана на кухне и Барсика — моего вечно недовольного, бесстыдно наглого, пушистого, жирного и абсолютно бессовестного спутника, чья философия жизни сводится к одному пункту: еда должна быть всегда.

Я обвела взглядом комнату. Стол, на котором обычно лежал ноутбук, сиротливо пустовал. Значит, всё-таки уволок его в ремонт. Ну хоть что-то сделал из обещанного. Главное, чтобы не поехал туда на своём мотоцикле-катафалке, с которого он регулярно забывает сумку, куртку, документы, но при этом никогда не забывает пончик, если тот подмигивает ему из витрины булочной. Приоритеты, мать их, как у кота: сначала вкусное, потом важное, потом — если не лень — остальное.

Барсик тем временем сидел посреди ковра и невозмутимо чесал ухо. Он выглядел так, словно мир мог превратиться в пылающий апокалипсис, и даже в этом случае его единственной реакцией было бы: «А корм в миске остался?». Я присела на корточки и почесала его за ухом.

— Ну что, Барсик, пойдёшь подышать воздухом? Погоняешь голубей, вспомнишь, что ты якобы охотник, — он фыркнул, как старик, у которого отобрали пульт от телевизора, и нехотя потопал к двери.

Ключ от моего тайника болтался у него на ошейнике. Да, я доверила ему ключ. Да, я в курсе, насколько это идиотская идея. Но, честное слово, если этот шерстяной предатель потеряет его, уронив в канализационный люк — я удивлена не буду. Он однажды уже сожрал мой USB с рукописью, приняв его за сушёную рыбку. А потом сутки хрюкал, как попугай с похмелья.

Солнце било в окна с остервенением, как будто само небо сегодня решило устроить светомузыку в стиле «вырви глаз». Лучи прыгали по стенам, стеклу, ковру, как нетрезвые зайчики, врываясь в каждый тёмный угол. Это означало только одно: у меня, на удивление, хорошее настроение. А когда у меня хорошее настроение, я, как правило… отдыхаю. Душой, телом и особенно — телом в горизонтальном положении, с выражением лица амёбы, пережившей духовное перерождение.

Я улеглась на диван, закинула ногу на ногу, закрыла глаза и уже начала представлять, как внутри меня всё расслабляется и переливается в ленивую субстанцию, как вдруг…

— Иди сюда… — прозвучало за спиной.

Я вскочила, как будто мне только что подложили под спину таракана в каске. Оглянулась — пусто. Ни души. Только воздух дрожал, как желе на похоронах. Шёпот был такой липкий, такой вязкий, будто кто-то только что прополз по стенам, оставив за собой невидимую слизь. Что-то внутри меня противно шевельнулось — и это точно был не завтрак.

«Не ведись на голос, внучка, — говорил дед, — нынче этих шептунов, как мух на варенье. А мухи, ты ж знаешь, и в уши лезут, и в душу». Спасибо, дед, ты был прав, как всегда. Только мне, похоже, снова досталась не муха, а целый рой.

Но паниковать — не по моей части. Я не из тех, кто визжит при виде тени. Я в театральной школе училась, между прочим! В фильме «Они идут за тобой» играла истеричку, бегущую третьей от конца. Так что, если что, я умею кричать «ААА!» с душой. Да и квестов прошла столько, что могла бы сама преподавать курс «Выживание в хорроре для чайников».

Я улеглась обратно, уже с лёгким раздражением, и попыталась переключить мысли на Каэля. Ах, бедный мой демон. Этот Акаси — сволочь редкостная. Он ведь не просто предал, он устроил фейерверк из подлости, фейков и запредельной политической херни. Общество свято верит, будто Каэль живёт в шоколаде. А по факту он в нём захлёбывается, только это не шоколад, а... ну вы поняли.

И тут, как в лучших фильмах категории «психоз на завтрак», из соседней комнаты раздался тихий, но зловещий звук. Скрип. Шаги. Словно кто-то медленно, с расстановкой пытался… открыть мой шкаф. Тот самый. Где лежала книга. Моя книга. Точнее — та самая книга, которую, по словам старика, нельзя было никому отдавать. Особенно тварям вроде Акаси.

— Ага! — вскинулась я. — Так я и знала. Мою книжечку решил спереть, ублюдок? Щас прям. Только через мой диван.

Я рванула к комоду, вытащила пузырёк со святой водой, крестик и иконку. Да, у меня это всё было. Я вообще — скромная полубезумная ведьма, писательница с приступами экзорцизма и любовью к антикварным пуговицам.

Вошла в комнату. Медленно. Зловеще. Как актриса второго плана, которой наконец дали сцену.

— Акаси, я знаю, что ты тут, урод адский! Перестань, мать твою, ломать шкаф! Это ручная работа моего деда! Из ореха, между прочим! А ты тут, как последний идиот, ломаешь семейную ценность. Я тебе сейчас крестом по лбу дам, будешь орехи помнить до конца вечности!

Я начала размахивать крестом, как дирижёр апокалипсиса, и обильно поливала воздух святой водой, надеясь, что хоть один демон сегодня получит по заслугам.

Из тьмы раздалось мерзкое:

— Ха-ха-ха… Ты думаешь, это меня убьёт? Это только щекочет, тупая ты овца.

— Ага, — прищурилась я. — Демонический дегенерат. Ты, может, и древнее моего дедушки, но ведёшь себя, как малолетний дегенерат с комплексом Наполеона. Все твои «зловещие» планы — цирк на колесах. Причём с хромой лошадью и бухим клоуном. И угадай, кто этот клоун?

И в этот момент — херак! — в спину мне влетела чёрная тень. Меня отшвырнуло назад, как ненужную носку, и я грохнулась об пол с таким звуком, что сама воскликнула бы: «Мать твою!», если бы не потеряла дыхание. Голова стукнулась о дерево с предательским «БДУМ», и всё поплыло.

Последняя мысль перед тем, как глаза закрылись:

“Вот же ж, блин… опять эта херня…”

Очнулась я… во сне. Конечно. Где же ещё. Всё как обычно. Опять это место. Опять он.

Гавриил. Вечно угрюмый, вечно недовольный и с лицом, словно я только что разбила его любимую кружку с надписью «Лучшему хранителю снов».

— Ну здравствуй, моя персональная головная боль, — процедил он, будто проглотил кактус.

Я села, почесала затылок и виновато улыбнулась:

— Прости. Оно как-то само. Акаси… шкаф… вода святая… в общем, ржёт он теперь где-то там.

Гавриил зажмурился. Надолго. Как человек, который собирается не прибить тебя только потому, что у тебя очень грустные глаза и кот с ключами на шее.

— Ты — катастрофа с хвостиком от Барсика, — выдохнул он. — Ладно. Давай, чёрт тебя подери, разбираться. Снова.

— Да что теперь делать?! — воскликнула я с таким пафосом, что даже древнегреческие трагики нервно зааплодировали бы где-то на том свете. Я театрально раскинула руки, как будто на сцене дешёвой драмы третьего канала. — Я просто не могла спокойно смотреть, как этот чёртов демон разносит шкафчик моего покойного дедушки! Ну вот зачем, скажи мне, зачем я вообще его написала?! Чтобы теперь сидеть и наблюдать, как он превращает мой литературный мир в фарш?! Да к чёрту всё это! Пойду и сожгу эту книгу к едрени фене. Сама. Лично. С зажигалкой и торжественным прощанием.

— Успокойся, Жанна д’Арк диванного фронта, — без малейшего волнения произнёс Гавриил, глядя на меня так, будто я была особенно буйным видом комнатной зелени. — Я нашёл проход в твою книгу. Всё продумано. Идём. Твой кот нас выведет. Тут всё иллюзии, миражи, обманки — в общем, стандартный набор для среднестатистического бреда. Но Барсика они обмануть не могут. Он — единственный в этом мире, кто не теряет ориентацию в пространстве. Следи только за ним. И не отвлекайся на голоса. Особенно если они будут предлагать тебе чай с цианидом или убеждать, что ты достойна премии за здравомыслие.

— Ладно… — пробурчала я, отводя взгляд, словно провинившийся подросток. — На этот раз обещаю слушаться. Хотя бы для виду.

Мы двинулись вперёд. И тут позади раздался глухой, ворчливый голос, полный сарказма и плохо скрываемого презрения:

— Ну ты и тупица, конечно. Ввязалась, чёрт знает во что. Героина, мать её, фэнтези недописанной.

— Эй! — возмущённо обернулась я. — Можно потише, Барсик?! Я и без тебя понимаю, что вляпалась. Но это же не повод орать на всю метафизическую улицу!

— Ах, милая, — протянул он с ленивым мурлыканьем, в котором слышалась откровенная насмешка, — ты такая непосредственная… Иногда мне кажется, что у тебя напрочь отсутствует фильтр между мозгом и ртом. Но потом я вспоминаю, что проблема не в фильтре. Его просто не существует. Никогда и не существовало. Там — пустота. Пусто, как в карманах студента.

Гавриил прыснул со смеху.

— В этом определённо что-то есть. Может, не интеллектом сильна, зато харизмой берёт.

— Охренеть, какая поддержка, — буркнула я, окончательно устав быть объектом всеобщих насмешек собственной галлюцинации. — Может, мне ещё шутку про блондинок рассказать, чтобы картина была полной?

Никто больше ничего не сказал. Мы молча шагали вперёд, осторожно ступая по странным, зыбким коридорам, стены которых будто дышали — шевелились, пульсировали, мерцали, как живые, как будто сами были не декорациями, а участниками этой абсурдной пьесы.

И наконец… дверь.

Я сделала шаг вперёд, и за ней открылось нечто настолько прекрасное, что моё внутреннее циничное «фу» подавилось в горле и замерло от восторга.

Перед нами раскинулась поляна. Нет, не просто поляна — а фееричный взрыв цвета, запаха, света и чего-то непередаваемого, как будто кто-то смешал воедино все сны детства, банку мармелада и пару капель LSD. Цветы — как с другой планеты: лепестки светились, как лампочки на ёлке, тычинки плавно парили в воздухе, а аромат был одновременно хвойным и сладким, как карамель, сваренная на костре. Всё вокруг казалось абсолютно невозможным — но именно этим и было моим.

— Ёлки-палки… — только и смогла выдохнуть я. — Я, конечно, знала, что моё книжное королевство должно быть волшебным… но чтоб настолько? Вот это я, конечно, разошлась. Гений, мать его, фэнтези!

— Ну, не стану спорить, — хмыкнул Барсик. — Хоть раз сотворила не хрень, а нечто достойное. Прямо горжусь. Почти. Не до слёз, конечно, но всё же.

— Ты бы следил за языком, наглая ты скотина, — шикнула я. — Не забывай, кто тебя кормит. А главное — кто держит ключ. Потеряешь — в кошачьем аду будешь мыть лапы с хлоркой.

— Ладно-ладно, диктатура разумна, — проворчал он. — Авторитарный режим с рыбным пайком.

— Всё, прекратите собачиться, — вмешался Гавриил. — Дом недалеко. Там уже ждут.

Мы снова двинулись вперёд, и лес поглотил нас. Тени становились гуще, как мрак в голове студента на экзамене, а воздух густел, как старое вино. Вскоре перед нами показался крошечный домик, от которого веяло чем-то древним и уютным — пахло травами, зельями и обложками потёртых книг.

— Ого… — прошептала я. — Какой миниатюрный… И ты в нём живёшь? Тебе что, не тесно?

— Это же ты его придумала, — хмыкнул Гавриил. — Так что если и есть жалобы — передавай их себе. Мне тут вполне комфортно. Я в гармонии с этим… интерьером.

Из дома вышли двое.

Селена и Энзо.

Они были… охренительно красивы. До такой степени, что хотелось либо плакать, либо делать им предложение. Либо оба варианта сразу. У Энзо глаза были чёрные, как свежесваренный кофе на похоронах, а у Селены — алые, будто их окрасили в кровь младенца (жутко, но завораживающе). Их кожа светилась бледным мрамором, а от них веяло такой силой, что захотелось лечь, пока не велели встать.

— Познакомьтесь, — сказал Гавриил. — Это ваша создательница. Или богиня. Или… ну, в общем, виновница торжества. Она намерена спасти Каэля и переписать финал.

Я сжала кулаки и выпалила:

— Если, конечно, Акаси не разнёс к чертям собачьим дедушкин шкаф и не унёс вместе с щепками всю книгу.

— Не волнуйся, — сказал Гавриил. — Он пока слаб. Не может пробиться внутрь. Всё под контролем. Ну… относительно. Типа как в правительстве.

— Он вообще-то сбросил меня, — сквозь зубы прошипела я. — До потери сознания. Романтично, правда?

— Учитель, — внезапно подал голос Энзо, — это точно она? Создатель? Потому что, честно говоря, у неё выражение лица, как будто её мозг сдан в аренду в детский развлекательный центр. На час.

— Ха-ха, — рассмеялся Гавриил. — Не мы выбирали. Что прислали — с тем и работаем. Но ты глянь, какая смелая: влезла сюда, помогает, рискует собой. Я в неё верю. И вы тоже поверьте.

— Я согласна, — улыбнулась Селена, глядя на меня так тепло, что у меня внутри как-то странно защекотало. — Она милая. Мне… нравится.

Я чуть не подавилась воздухом.

Боже, да я, оказывается, ещё и кому-то нравлюсь. Живому. В смысле — почти живому. Не коту. И не шкафу.

Ну хоть кто-то тут меня оценил.

Глава 7

Мы вошли в дом, который источал аромат старинных книг, травяного чая и едва уловимого электричества в воздухе — будто стены помнили заклинания, произнесённые в гневе. Гавриил, не тратя ни секунды на пустые формальности, жестом пригласил нас к круглому резному столу, за которым, судя по уже дымящемуся чайнику с тонким ароматом лимона, мяты и чего-то подозрительно похожего на ромашку с уксусом, нас явно ждали.

Он разлил чай в грубоватые керамические чашки — с трещинами, как жизнь любого, кто рискнул сунуться в этот мир — и, откинувшись на спинку кресла с видом мудреца, который всё знает, но предпочитает не вмешиваться, заговорил. Голос его понизился до таинственного шёпота, как будто даже стены могли предать, а воздух — шепнуть чужое имя.

— Так вот, Лияна... — начал он, обводя меня изучающим взглядом, словно пытался разглядеть в моей голове оглавление к следующей главе. — Время здесь течёт точно так же, как в твоей... чёртовой книге. Всё по тем же сраным законам, с теми же дебильными декорациями. И если ты думала, что писательство — это просто кофе, плед и драматическая музыка в наушниках, — то у меня для тебя, девочка, плохие новости. Здесь всё — по-настоящему. Без черновиков. Без кнопки «отменить».

Он криво усмехнулся, как человек, который однажды уже пытался переписать свою судьбу, но в итоге сжёг её вместе с блокнотом.

— Твоя задача — устранить угрозы, что поджидают Каэля, и помочь ему взойти на трон. Да, звучит как второсортное фэнтези из развала книжного, но не обманывайся: на кону гораздо больше, чем эпилог. Для начала тебе нужно с ним познакомиться. Лично. В этом тебе поможет Селена. Ты и так знаешь, кто она для него… Думаю, вам будет проще работать вместе. А Энзо… — он метнул взгляд в сторону угрюмого юноши, который сидел с таким видом, будто его только что вытащили из могилы, но он всё ещё не уверен, стоило ли вылезать, — будет тебя охранять. Колдовать он, правда, не умеет. Но морду набить может так, что противник три дня будет вспоминать свою прописку.

— А ты… — он снова уставился на меня, сузив глаза, — ты и так всё знаешь. Постоянно забываю, с кем имею дело. План ясен? Сегодня — только знакомство. А дальше… как пойдёт. Не налажай.

Я раскрыла рот — может быть, чтобы возразить, может, чтобы задать один из миллиона вопросов, что бурлили в голове. Но Сатрик, до сих пор молчаливый и хмурый, метнул в меня взгляд, такой ледяной, что я физически почувствовала, как слова застывают на языке. Его глаза говорили ясно: «Заткнись. Тут не клуб по интересам. Тут — выживание».

— И не задавай тупых вопросов, Лияна, — буркнул Гавриил, поднимаясь. — За дело. Дальше — сами.

Он щёлкнул пальцами, как будто хотел вызвать официанта в аду, и в следующее мгновение нас троих выкинуло за дверь, словно непрошеных гостей, явившихся без торта.

— Ну... с чего начнём? — спросила я, растерянно озираясь, всё ещё пытаясь осознать, что именно сейчас произошло и куда, чёрт подери, подевался мой здравый смысл.

— Ты — мать твою, создатель книги, вот и думай, — отрезала Селена, с выражением лица, которое можно было бы назвать «хорошо, что у меня при себе нет ножа, а то бы ты уже была главой в криминальной хронике». — Хотя... Стоп. Кажется, у меня есть идея. И она может сработать.

Не дав мне опомниться, она резко схватила меня за руку, и мир дернулся, как будто нас всосало в чернильную воронку.

Мы телепортировались в замок.

Холл встретил нас с готической строгостью и сквозняком, который мог бы сдуть не только причёску, но и остатки рассудка. От стен, украшенных арками и барельефами, веяло мраком, а из-за угла будто доносился чей-то хриплый шёпот — или это скрипели доспехи?

— Вот, держи, — сказала Селена, протягивая мне свёрток.

Я развернула его — и уронила челюсть. Внутри оказался наряд горничной… но не той, что с веником и ведром, а скорее той, что подрабатывает по вечерам в клубе «Розовый капкан».

— Это... это форма горничной?! — прохрипела я. — Да она же чересчур откровенная! Меня примут за соблазнительницу, нанятую, чтоб шептать в ухо комплименты и завлекать в постель! Да я в борделе бы чувствовала себя скромнее!

— Не ной, — бросила Селена, лениво потягивая воздух. — Это обычная форма. Каэль как раз ищет служанку. Вот и шанс. Только не просри его. Главное — не затупи, и, пожалуйста, не умри от стыда. Тут это дорого стоит.

Сквозь зубы ругаясь, я переоделась, мысленно похоронив свою гордость где-то под корсетом. Селена повела меня по коридорам, узким, как логика Акаси, с коврами, настолько витиеватыми, что по ним можно было писать поэмы. Спустя пять минут ходьбы по этому мрачному лабиринту мы остановились у массивной дубовой двери.

— Слушай внимательно, — прошептала она. — Ни слова, слышишь, ни слова о том, что ты писатель. Сейчас ты — просто уборщица. Завоюешь доверие — двинемся дальше. Каэль не из тех, кто кидается обниматься с первым встречным. Так что будь лапочкой и не облажайся.

— А чего ты вдруг такая злая? — не выдержала я. — Раньше ты была похожа на ангела, а сейчас как будто сбежала с кастинга «Ведьма года».

— Потому что я и есть ведьма, — фыркнула Селена, постучала и вошла.

Комната Каэля оказалась удивительно скромной. Каменные стены, простая мебель, бумаги, разбросанные на столе, и сам он — сосредоточенный, будто весь ад рухнул на его плечи. Он что-то записывал в книгу, и тут — бах! — в моей голове вспыхнуло: Завтра Акаси обвинит его в ошибке!

Паника — как ледяной душ. Я не уточнила в книге, в чём именно ошибка. На столе — три сраные стопки. Проверить их за ночь? Ха! Проще победить дракона, стоя на одной ноге и читая "Войну и мир" задом наперёд!

Каэль поднял глаза и резко сказал:

— Селена, мне не нужны девушки… такого рода. Замени её.

— Это моя ошибка, — быстро сказала она. — Наряд выбрала я. Всё исправлю.

— Не надо. Просто убери её. Я передумал. Горничные мне больше не нужны, — его голос был как раскат грома. Не голос — приговор.

Я рванула к двери. Но Селена — хищно и без предупреждения — схватила меня за юбку:

— Ну, план провалился. С кем не бывает. Придумаем другой. А что с твоим лицом? Красная, как помидор в приступе стыда. Случайно не заколдовали? Можем пойти к Гавриилу. Его зелья, правда, на вкус как варёный клей с тухлым перцем.

— Да сдохну, но не выпью! Я просто испугалась…

— Ладно, пошли к Энзо. Может, у него мозги свежее.

— Стой! Завтра банкет! Акаси тогда и обвинит Каэля... Ошибка в бумагах. И король начнёт сомневаться. А если это часть мести?.. Вроде в книге было меньше бумаг... Или больше? Блядь! Может, он и правда ворует мои воспоминания? Ну охуенно. Если мы не найдём ошибку — мы в жопе.

— Успокойся, — сказала Селена и положила руку мне на плечо. — Главное — ты помнишь, что ошибка есть. Этого достаточно. Я поговорю с Каэлем.

— Не успеете! Бумаги — это же целая библиотека в аду!

— А если я помогу? — вдруг раздался голос Энзо. — Думаю, втроём справимся.

— Ну давай, герой, — кивнула Селена.

Она зашла первой. Мы остались ждать, вдыхая аромат старого дерева, чернил и судьбы, которую кто-то явно перезаписал черновиком.

Наконец, дверь отворилась, и Селена появилась, сияя как будто щёлкнула смерть по носу.

— Заходите. Но, Лияна, придумай, откуда ты, блин, узнала об ошибке. Только — умоляю — ни слова про то, что ты автор этой херни. Мир уже не примет правду. Придумай хоть какую-то байку.

Я кивнула. Вдохнула. И вошла, как человек, которому светит не только проверка бумаг, но и полный, бескомпромиссный провал. Один неверный шаг — и я не просто вылечу из комнаты. Я вылечу из этой реальности.

— Ну, расскажи, откуда ты узнала про ошибку в бумагах? — прозвучал голос Каэля, сухой, как лист пергамента в пустыне, но с едва уловимыми нотками тревоги, что прятались за суровой внешностью. Его взгляд был не просто пристальным — он был пытливым, словно рентген для души: видел и то, что я хотела скрыть, и то, чего ещё сама в себе не осознала.

Я приоткрыла рот — не то чтобы с намерением выдать государственную тайну, скорее, просто от нервов. Но не успела даже толком вдохнуть перед речью, как передо мной слаженно и решительно выросли две фигуры — Селена и Энзо. Как привидения из семейного портрета, они возникли почти беззвучно, будто ждали этой реплики как сигнала к действию.

И в следующее мгновение, не дав мне опомниться, каждый из них подхватил меня под руку — ловко, уверенно, в лучших традициях добротных шпионских фильмов, — и мы уже покидали покои, оставляя Каэля в одиночестве с его нераскрытым вопросом и пресловутыми «бумагами».

— Эй! Да что вы творите?! — вскрикнула я, вертя головой то на одного, то на другую, пытаясь вырваться. Но выглядело это, скорее всего, как тщетные попытки жирного голубя вырваться из рук любвеобильной бабушки на вокзале.

— Лияна… твоя рука… — пробормотал Энзо, и на его лице впервые отразился не сарказм, не лёгкая ирония, а самая настоящая тревога. — Ты начинаешь исчезать. Прямо как утренний туман над болотом. Только без поэтики.

Я глянула на ладонь — кожа побледнела, словно я обмакнула руку в молоко. Вена на запястье мерцала, как линия из старой карты, потихоньку растворяясь.

— Ну вот… Видимо, пора возвращаться в мой настоящий мир, ребята. — Я попыталась состроить ободряющую улыбку, хотя внутри всё сжималось от неприятного предчувствия. — Придумайте Каэлю что-нибудь приличное. Ну, скажем… У меня внезапно началась редкая, но крайне заразная аллергия. На глупые вопросы. И на мужские понты.

С этими словами всё вокруг завертелось, закружилось, словно я попала внутрь барабанной стирки, и в следующую секунду я очутилась в… серой, унылой, до боли знакомой реальности. Комната. Бумаги. Бардак. И Барсик, мой кот-философ, сидящий на подоконнике с видом, будто он тут главный редактор жизни, а я — его временно уволенная сотрудница.

— Вот это сон… Лучше любого сериала. И больше драмы, и костюмы поярче, — пробормотала я, приподнимаясь.

Но в голове зудел один-единственный, назойливый, как комар в три часа ночи, вопрос: почему я попадаю в мир книги только когда сплю?

В этот момент в дверь постучали, и на пороге возник Майкл — лохматый, взъерошенный, в футболке с надписью «Сарказм — это моя религия», и со стаканом воды в руке, как жрец, готовый к очищению грешницы.

— Только не говори, что решил облить меня святой водой, — буркнула я, скептически прищурившись. — Я, конечно, демон, но в добром смысле.

— Боже… ты жива! — выдохнул он и кинулся ко мне. — Я уже начал готовить некролог! С фотками и трогательной речью!

— Остынь, оратор. Я всего лишь потеряла сознание. Ну… или временно сбежала в альтернативную реальность.

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшую, но с тем особым выражением, которое бывает у людей, способных поверить в невозможное просто потому, что верят в тебя.

— А сейчас… сколько времени?

— 16:25. Ты проспала почти четыре часа, спящая красавица. Только без поцелуев, я не принц.

— Ну, это ещё вопрос, кто тут принц, а кто — жаба. — Я села, потирая затылок. — У меня ощущение, что на меня рухнул шкаф. Или реальность.

— По факту — да. Ты лежала в обнимку с веником. Было мило, но пугающе.

Я встала, но внезапно вспомнила о самом важном. Шкафчик. Бумаги. Тайна века.

Подбежав к углу, я увидела, что замок на шкафчике сорван. Бумаг не было. Пусто. Грустно. Предательски.

— Вот ты и попался, мерзавец… — прошипела я, сжав кулаки. — В следующей главе ты сдохнешь первым. Причём не от руки злодея, а от внезапного приступа идиотизма.

— Эй, Лияна… ты так покраснела… ты… только не думай, что это я! Я вообще ничего не трогал! Мимо шёл! Барсику корм сыпал! Это не я!

— Майкл… — я обернулась к нему, как грозовая туча в платье. — Если бы ты взломал мой шкафчик, ты бы точно оставил в нём что-нибудь странное. Например, комикс про супергеройского кота или записку с признанием в любви к моим носкам. Так что, расслабься.

Он облегчённо выдохнул, хотя выглядел всё равно так, будто готов был бежать за священником.

— Думаю… надо отвлечься. Чем-то заняться. Иначе я сойду с ума. Окончательно.

— О! — оживился он. — А давай сыграем в «дурака» на желания?

— Хм… — я задумчиво прищурилась. — Ты осознаёшь, что никогда в жизни не выигрывал у меня?

— Да, но на этот раз у меня новый метод: интуиция, удача и карта шестерок.

— Согласна. Только если ты проиграешь — поёшь гимн картошке в тапках на голове. С огурцом в руке. Как жрец древнего культа.

— А если я выиграю?

— Тогда я исполняю твой победный танец в стиле курицы на балу у Золушки. Прямо под люстрой. На табуретке.

Мы обменялись взглядами, полными вызова, смеха и какого-то безумного облегчения. Потому что иногда, чтобы выжить в этом нелепом, абсурдном мире, нужно всего лишь хорошенько посмеяться. Или сыграть в «дурака» на желания.

А судьбу… судьбу я напишу завтра. Или во сне.

Мы уселись прямо на ковёр, словно два сбежавших из реальности подростка, обустроив между собой импровизированный карточный стол, наспех собранный из упаковки чипсов, пары кружек — одна из которых ещё хранила в себе дух бодрящего кофе, другая же напоминала больше остросюжетный триллер: то ли это был чай, то ли настойка из тоски и времени. Всё венчал наш пушистый оракул Барсик, развалившийся с царственным пренебрежением к происходящему и делавший вид, будто по старой кошачьей традиции ставит мысленные фишки. И, судя по его снисходительно прищуренным глазам, ставка была на Майкла. Предатель. Хвостатый, пушистый, мурлыкающий предатель.

— Значит, играем по старинке, да? — Майкл щёлкнул пальцами, ловко перехватывая колоду. В его движениях была такая самоуверенность, что казалось, будто он с детства проходил спецподготовку у подпольных карточных баронов. — Шестёрки вверх или вниз, о властительница интуиции?

— Вниз, конечно, — фыркнула я, откидываясь назад и вытягивая ноги. — Я ещё не настолько сдалась перед жизнью, чтобы позволить шестёркам царствовать. Это ж почти признать, что утренний чай из кофейной кружки — норма. А мы не из таких.

Майкл усмехнулся — в этой ухмылке было всё: и бравада, и скрытое восхищение, и лёгкая тень будущего поражения.

— Только без твоих карточных фокусов. Я помню ту злополучную семёрку червей, которую ты извлёк из рукава. И не вру — я тогда чуть не вызвала экзорциста.

— Это была магия доверия, — театрально изрёк он, щёлкнув картой, как дирижёр палочкой. — А не из рукава, а из… параллельной реальности, где я выигрываю всегда. Не мешай мне быть легендой.

— Легенда — это я, если выиграю у тебя, не выходя из пижамы и с больной спиной, — буркнула я, забирая карты. — Давай уже. Сколько там по правилам?

— По шесть. Один… два… три…

— Не считай вслух, — оборвала я, поднимая бровь. — У тебя это уже как ритуал призыва: на шестой всегда материализуется туз или ещё какая-то нечисть. Я начну подозревать, что ты на каждой карте мёдом писал.

— Ну, если и писал, то разве что мёдом для души, — философски пробормотал он и закончил раздачу.

Наступило то напряжённое затишье, которое обычно предшествует либо буре, либо очень неловкому молчанию. Барсик вальяжно облизал лапу и зевнул, как бы давая понять: «Начали — и не мешайте мне наслаждаться этим спектаклем. Я кот, я достоин искусства».

— Шестёрка треф, — сообщил Майкл с интонацией римского сенатора, выносящего приговор, и выложил карту на ковёр с торжественным видом.

— О, какая скромность. Начинаем с низов? Хочешь сразу уступить, так и скажи, не мучай себя, — с улыбкой бросила я и пошла в атаку.

Первые ходы были похожи на партию в шахматы между двумя отчаянными поэтами: не столько логика, сколько импровизация и внутренняя драма. Я действовала резво, с напором, будто беря крепость карт за крепостью. Майкл, впрочем, не сдавался, то и дело подкидывая карты, будто тестируя мою выдержку на прочность.

Один раз он даже попытался подбросить мне карту, с невинным видом сообщив:

— Ой, она упала. Твоя, наверное.

— Майкл, — я посмотрела на него, как смотрят налоговый инспектор на неудачливого мошенника, — это не фокус-шоу. Ты не Копперфильд, я не зритель с амнезией. А эта карта, извини, не моя, а твоя попытка спасти себя от позора.

— Это был эксперимент. Проверка на внимательность, — оправдывался он, пряча смех за ладонью.

— Поздравляю. Ты с треском её провалил. Дальше будет экзамен по совести.

Но вскоре всё пошло подозрительно гладко. Слишком гладко. Майкл начал избавляться от карт с такой скоростью, будто кто-то подсказал ему алгоритм победы. Козыри сыпались, как манна небесная, а у меня в руке будто прописалась чёрная дыра: валеты, шестерки, и нещадное ощущение приближающегося фиаско.

— Так… — я прищурилась, медленно перекладывая карты. — Ты опять с магией балуешься? Или просто подписал контракт с самим дьяволом по имени Удача?

— Только рука, — вознёс он ладони к потолку, будто святой, уличённый в ереси. — Всё по-честному. Я, как и говорил, дурак с опытом. А ты — вдохновлённый дилетант.

— Осторожно, — сказала я с мягкой угрозой. — Ещё одно такое слово, и я привлеку Барсика. А он помнит, как ты однажды по ошибке насыпал ему кошачьей пасты с просрочкой. И он тебе этого не простил.

Барсик поднял голову, мяукнул с укором и вновь зевнул. Поддержка была обеспечена. Свидетель тоже.

Наконец, после напряжённой, почти эпической схватки, я ловко избавилась от последней карты. Майкл остался с тремя шестерками и выражением лица, которое в художественном фильме назвали бы «крах иллюзий».

— Ну всё. Сдаюсь. Ты победила. Блистательно, громогласно, с изяществом разрушительной стихии. Что прикажешь? Сыграть для тебя танец курицы на табуретке? Заказать пиццу с ананасами и ананасами без пиццы?

— Ничего столь драматичного, — протянула я с ленивым удовольствием победителя. — Я просто хочу… чтобы ты выключил телефон. И не уходил. Хотя бы на час. Побудь здесь. Просто… побудь.

Он замер. Даже Барсик перестал чесаться. Воздух застыл, как бывает перед первым снегом или признанием, которое боишься произнести.

— Хорошо, — тихо ответил Майкл. — Я никуда не уйду. Ни сейчас, ни потом. Если только ты этого не захочешь.

Я кивнула, опустив взгляд. Мир немного сдвинулся. Не в своём привычном порядке, а в чём-то большем — в тепле рядом, в молчании, которое ничего не требовало, но всё говорило. Мы остались сидеть в этом странном пространстве между тишиной и смехом — среди разбросанных карт, остатков чая и меланхоличного Барсика, который всё-таки оказался на стороне победителя.

Глава 8

Я ступала по узкому тёмному коридору, где стены сжимались, точно дыхание подземелья, и каждый мой шаг, отзываясь глухим, вязким эхом, казался шагом в бездну. Воздух был тяжёлым, пропитанным сыростью, отголосками чего-то древнего и забытого. Я следовала за Барсиком — моим проводником, компаньоном и… чем-то гораздо большим, чем просто котом. Его шерсть мерцала в тусклом свете, словно тьма сама вплелась в его облик, подчёркивая его нереальную, потустороннюю сущность.

Мои шаги отдавались в коридоре будто удары по пустому гробу. Казалось, стены шептались между собой за моей спиной, смакуя мою неуверенность. Где-то в тени затаилось нечто — зыбкое, безликое, как сама пустота, которая, обретя голос, заговорила мне на ухо:

— Ты ничтожна… Всё, что произошло, — твоя вина… Если бы ты не…

Шёпот обвивал мои мысли, точно ползучий дым. Но я не дрогнула. Эти слова не ранили меня — они были слишком знакомыми, как старые шрамы, что уже не болят, лишь напоминанием пульсируют под кожей. Я приняла их — не как правду, но как часть себя. И потому они лишились силы.

— Правильно, — отозвался Барсик, не оборачиваясь. Его голос был низким, с хрипотцой, в нём сквозил холод безжалостного опыта и... странная, почти нежная теплота. — Не слушай их. Эти твари — сущности без плоти, питаются страхом, как падальщики на крови. Им нужно, чтобы ты дрожала, чтобы твоя душа звенела, как струна. Но стоит тебе стать тишиной — и они теряют интерес. Становятся ничем.

Он приостановился, прищурившись в темноту, словно ощущая их взгляд.

— Все эти люди, — продолжал он с тихой насмешкой, — они любят смеяться над тем, чего не понимают. Твердят, что ты дура, никчёмная, наивная… Но делают это потому, что боятся признать обратное. Боятся, что ты — сильнее, чем они. Умнее. Искреннее. А искренность нынче — это почти преступление. Куда легче осмеять, чем восхищаться. Унизить — чем восхищаться. Но я вижу тебя настоящую. И я — выбрал тебя.

— Ты считаешь меня умной? — не удержалась я, с иронией, за которой скрывался почти детский испуг. Барсик был странным созданием. В его глазах отражалась ночь, но в этих тенях теплился свет, невидимый другим.

— Умной? — он фыркнул, но без злобы. — Я восхищаюсь тобой. Ты — редкость. Ты — настоящая. Именно поэтому я пришёл. Не ты нашла меня, а я — тебя. А это кое-что да значит. Большинство людей заводят питомцев, как игрушки, как декорации к своей жизни. А я — выбрал душу. Сроднился. Значит, ты достойна. Хотя… — в голосе вновь прорезалась насмешка, — я всё равно считаю себя главным. Ты хозяйка только по недоразумению. А я — по праву. Не забывай об этом.

— Да-да, босс, поняла, — усмехнулась я, но мгновение спустя замолкла, потому что впереди… стена. Она дрогнула, словно ткань мира разошлась по швам, и я провалилась в иной слой реальности.

Мир вновь переменился. Тот же, что и прежде, но ощущался иначе — словно время скользнуло вбок. Возвращение не принесло ни облегчения, ни страха — только тихое, плотное предчувствие. Я не пошла в город. Там меня поджидала неизвестность, слишком много взглядов, слишком много возможных ошибок. Я повернула в сторону леса.

Он встретил меня, как древний храм — зеленью, дрожащей от ветра, влажным дыханием сырости и мха. На мшистом камне сидел он — Гавриил. Сгорбленный, словно вечность тяготила его плечи. Его глаза — два угля, в которых мерцал ледяной свет знания, не имеющего цены. Мы пили чай из глиняных чаш, и молчание между нами было наполнено смыслом, как затишье перед бурей.

— Ну что, деточка, — протянул он наконец, лениво, почти играючи. — Как тебе первая встреча с Каэлем?

Я подняла взгляд, в котором была усталость, ирония и скрытая боль.

— Вы и так всё знаете, — ответила я тихо, но без раздражения. — Он смотрел на меня, как на врага. Как на предательство. Если бы узнал правду — убил бы на месте. И... да, я боюсь. Не хочу видеть его снова. Он — не тот, кем был когда-то. И всё же — я виновата. Я сама слепила его из боли.

Гавриил рассмеялся, но смех его был будто скрежет ножа по стеклу — острый, неудобный, тревожный.

— Ах ты, глупышка. Ты сама его создала. Чего ж ты ожидала — цветов и конфет?

Он отхлебнул чай, поморщился и, закатив глаза, хрипло добавил:

— Энзо и Селена по уши в делах — там банкет, гости, интриги. Так что тебе придётся идти к ним самой. Без провожатых. Город примет тебя… по-своему.

— А если я потеряюсь?.. — прошептала я, и вдруг ощутила себя ничтожно малой в этом мире теней и судеб. — Если… если я окажусь там лишней, неуместной. Посмотрите на мою одежду…

— Ерунда, — отмахнулся он. — Селена тебя встретит. Я уже отправил к ней светлячка — он укажет дорогу. А одежду купите по случаю. Ты ведь теперь… одна из нас. Хоть и пока слабая, неуклюжая. Но с душой, в которой что-то есть. Пожалуй, искра. Или тьма. Впрочем — и то, и другое пригодится.

Он осёкся, и в его взгляде вдруг вспыхнула угроза — зловещая, молчаливая, как набегающая буря.

— Но запомни главное, — произнёс он, сжав пальцы, отчего костяшки заскрипели, как застывший лёд. — Избегай Акаси. Не приближайся к нему. Не вступай в разговор. Не смотри ему в глаза. Если он тебя узнает — будет беда. Настоящая.

— Он убьёт меня? — выдохнула я, в тщетной попытке пошутить, но голос дрогнул. — Ну пусть. Я не боюсь смерти.

— Глупая, — прошипел он, и воздух вокруг, казалось, задрожал. — Смерть — не самое страшное. Он не убьёт. Он сделает хуже. Запечатает путь обратно. Твоё тело останется в твоём мире — пустым. Без души. И оно будет умирать… медленно. Без сознания. Без надежды. А когда умрёт — он заберёт твою душу. Насовсем. Ты станешь его тенью. Его узницей. Его игрушкой. В вечной тьме, где не бывает ни времени, ни света, ни забвения. Только боль. Только он. И ты.

Лес, до того звенящий ветром и трепетом листьев, вдруг затих, точно затаил дыхание. Даже птицы умолкли. Я чувствовала, как по коже побежали мурашки — не от холода, от правды.

И всё же — я не отступила. Внутри меня разгорелся огонь. Страх превратился в пламя решимости. Я знала: это больше, чем сон. Это — испытание. И, быть может, мой последний шанс. Спасти не только себя, но и его. Того, кого я обрекла на муки… и кому, несмотря ни на что, должна вернуть надежду.

Я не произнесла ни слова — не было нужды. Повернулась молча, словно послушница, и пошла за светлячком. Мы шли медленно, будто тени, чуждые времени и плоти, и с каждым шагом мысли, подобно змеям, всё туже обвивали мой рассудок.

Каэль… Нашёл ли он ошибку? Или же нет, и она, как ядовитый росток, прорастёт в самый неподходящий момент — на банкете? Что, если правда всплывёт на поверхность, сорвав с него личину достоинства, превратив его в посмешище? Что, если судьба, как древняя богиня кары, уставшая от справедливости, отвернётся от него, и король, холодный и беспощадный, как топор палача, прикажет казнить его, не дожидаясь рассвета?

Мысли теснились в голове, будто вороны, клюющие сердце изнутри. Я не замечала окружающего мира, пока внезапный удар лбом о чью-то грудь не вырвал меня из плена собственных кошмаров.

Подняв глаза, я застыла. Передо мной стояла Селена. Её взгляд был холоден и проникающ, как ледяной ветер на вершине горы. Он пронзал меня насквозь, и в этой молчаливой оценке было что-то мучительно унизительное. Я почувствовала себя не просто глупой и неуклюжей — ничтожной, почти жалкой, как пыль под сапогами благородной дамы.

— Ну что ж, — произнесла она с язвительным спокойствием, — рада видеть тебя снова. Но, умоляю, не разгуливай в таком виде. Люди смотрят. И смотрят… с явным недоумением.

Я метнулась взглядом в сторону. Несколько прохожих действительно косились на меня, перешёптываясь. Я опустила глаза и только теперь по-настоящему увидела себя: футболка оверсайз закрывала почти всё, а шорты под ней были настолько коротки, что казались отсутствующими. Со стороны могло показаться, что я и вовсе без одежды ниже пояса.

— Пойдём. Купим тебе приличное платье, — произнесла Селена тоном, не допускающим возражений. — И маску. Ты пойдёшь с нами на банкет.

— Маску? — переспросила я, всё ещё не до конца придя в себя. — А зачем?..

Сомнение звучало в моём голосе почти с мольбой. Может, чтобы Акаси не узнал меня? Или — нечто иное?

Селена медленно выдохнула, и в её взгляде появилось нечто, отдалённо напоминающее жалость. Или, скорее, сожаление.

— На балу можно носить маски. По желанию. Там будет Акаси. А это значит — опасность. Твоя маска станет не просто украшением, а щитом. За ней ты — не ты. За ней ты — молодая графиня, — она сделала паузу, и её голос стал почти театрально отчётлив. — Агнес Эдвардовна фон Ливингстон. Запоминай это имя. В этом мире ты — не чужестранка, не беглянка, не безымянная путница. Ты — леди. И не смей позволить кому-либо усомниться в этом.

— Звучит так, будто я — королева этого мира, — пробормотала я с нервной усмешкой.

— А ты и есть, пока не решишь иначе, — отрезала она. — Помни: слабость — это приглашение для хищников. Они чувствуют её, как волки кровь. Не показывай страха. Думай, что враги — это ничтожные муравьи, шныряющие у твоих ног. Один твой шаг — и они стерты в прах.

— Ты умеешь воодушевлять, как предводитель безжалостной армии, — хмыкнула я и, подняв руку, показала неуверенный лайк.

Её лицо осталось непоколебимым. Ни одна мышца не дрогнула. И в этот миг я поняла, почему я сделала союзницей для Каэль. Если бы они стали правителями, ни один заговор не устоял бы перед их хладнокровием.

Селена резко взяла меня за запястье и повлекла за собой сквозь шумные улицы. Мы вошли в лавку, пахнущую пыльной тканью и терпкими духами. За прилавком нас встретил низкорослый мужчина с приторной улыбкой, словно вырезанной из рекламы.

— Добро пожаловать! Чем могу быть полезен столь чарующим дамам?

— Красное платье с чёрными вставками. И несколько простых нарядов на повседневность, — отчеканила Селена, не утруждая себя вежливостью. — А ещё маску. Чёрную. С кружевом.

— Конечно, конечно! — заторопился торговец. — Всё это имеется. Простите, уточню: для вас, госпожа, или для вашей прекрасной спутницы?

— Для неё. И поторопитесь. Нам некогда.

— Разумеется, разумеется… А может быть, вы пожелаете взглянуть на украшения? Вот эти серёжки подчеркнут…

— Только одну цепочку. В форме бабочки. Больше — ничего.

— Но, госпожа, посмотрите! Вот этот браслет создан как будто специально…

— Если вы продолжите навязывать нам товар, — перебила она его, и голос её стал стальным, как лезвие, — мы уйдём и больше не переступим порог вашего магазина. Мы найдём продавца, который уважает выбор клиента и не позволяет себе излишней болтливости.

Он побледнел, как человек, ощутивший на себе тень палача. Молча, не издавая ни звука, начал упаковывать выбранные вещи. Селена расплатилась, и мы покинули душное помещение.

На улице она выдохнула и коротко бросила:

— Идём во дворец. Переоденешься. Банкет вот-вот начнётся. Запомни: сегодня ночью ты не просто гостья. Ты — хищница среди зверей. Твоя цель — Каэль. Постарайся, Агнес. Сделай всё так, чтобы он не забыл тебя до самого рассвета.

Я замедлила шаг, сомнение всё ещё таилось во мне. Но прежде чем страх снова успел овладеть мной, я спросила:

— Вы нашли ошибку в документах?

Селена не сразу ответила. Её голос прозвучал как приговор.

— Мы её нашли. Но стоило нам вернуться к бумагам — и они исчезли. Не порвались. Не сгорели. Исчезли. Будто кто-то вынул их из самого времени. Мы перебрали каждый ящик, каждый угол — тщетно. Следов нет. Никаких. Я уверена: это дело рук Акаси.

Слова повисли в воздухе, как дым от чёрной свечи.

Он знал. Он ждал. И он играет.

Я ощутила, как внутри меня зарождается ледяное понимание: мир, в который я попала, не знает пощады. Здесь не прощают ошибок. Не оставляют свидетелей. И не даруют второго шанса.

А значит, либо я научусь убивать — взглядом, словом, действием, — либо стану одной из тех, чьи имена стирают до пустоты.

И никто не вспомнит.

Никто.

Я краем глаза уловила тревожное движение: за массивной колонной мужчина в длинном тёмном плаще склонился к маленькому ребёнку, а через мгновение ускользнул с ним в узкий коридор, теряющийся во мраке. Сердце моё болезненно сжалось, как струна, натянутая до предела.

— Селена, смотри, — прошептала я, едва касаясь её локтя. — Там, за углом, ребёнка увели... Я не припомню, чтобы в сценарии моей книги была такая сцена. Неужели Акаси вмешался в ткань повествования? Или... я чего-то не вижу?

Селена приподняла бровь, голос её был спокоен, словно выточен из мрамора сомнений:

— Странно... Здесь никогда прежде не пропадали дети. Ты уверена, что это было похищение, а не плод твоего беспокойного воображения?

— Уверена, — мой голос стал холодным и властным, словно звон клинка, выхваченного из ножен. Я вспомнила совет Селены: смотреть на всех свысока, как королева, чьё слово — закон, а взгляд — приговор.

— Вот такой тон тебе и нужен на приёме, — усмехнулась Селена. В следующую секунду её не стало — исчезла, словно развеялась дымкой. Но я знала: она рядом. Магия невидимости — её особый дар. Никто не подозревает об этом, кроме меня и Каэля. И так должно быть.

Спустя несколько минут Селена вновь предстала передо мной. Её алые глаза пылали тревогой, отражая неведомую угрозу, как рубины, полные крови.

— Ты была права, — прошептала она, будто боясь, что стены могут услышать. — Недалеко отсюда есть скрытое помещение. В нём — дети. Десятки. И Акаси... он был там. Я его видела. Это место наводит ужас. Мы должны сообщить Каэлю. Он предупредит короля. Надо действовать.

— Подожди. У меня другой план. Доверься мне. Пока — никому ни слова. Всё остальное — на мне.

Селена кивнула с такой тревожной грацией, будто мы стояли на краю пропасти. Затем мы направились во дворец. Я облачилась в алое платье, словно сотканное из пламени. Оно сидело на мне, как дьявольское искушение, вылепленное из самой ночи. Волосы мои — свободные, с лёгкими локонами, спадали каскадом, обещая беду каждому, кто решится приблизиться.

— Каэль точно не сможет оторвать от тебя взгляда, — промолвила Селена, с лёгкой усмешкой, за которой скрывалась тень беспокойства.

В банкетном зале вспыхнуло множество свечей, отражаясь в хрустальных люстрах, как звёзды в ледяном небе. Все взгляды тут же устремились на нас, и шепот пронёсся по залу, как шелест старых страниц в заколдованной библиотеке:

— Кто она?.. Какая грация... Какая сила…

Мне было всё равно. Их мнения — шелуха, пыль на балюстраде. Моей целью был Каэль. Но прежде чем я успела найти его взгляд, чья-то рука перехватила мою. Ладонь — холодная, как зимнее зеркало, в котором отражается судьба.

Передо мной стоял мужчина — высокий, выточенный как по лекалам греческой трагедии. Его глаза были цвета инея, почти белые, пронизывающие до самой души. Я знала эти глаза. Я их придумала. Акаси.

Но он изменился. Он стал плотью, плотью моего кошмара. Он предал свою роль. Похитил мою книгу. Пытался уничтожить меня в моём же мире.

Если он пригласит меня на танец, я наступлю ему на ногу так, что он будет хромать до скончания веков.

— Прекрасная леди, позвольте пригласить вас на танец, — голос его был шелестом смерти, чарующий и чуждый.

— Извините, но я…

Селена, как призрак, незаметно толкнула меня ногой под платьем.

— Простите её, господин Акаси, — вмешалась она с выученной светской учтивостью. — Графиня Агнес Эдвардовна фон Ливингстон чувствует себя немного не по себе. Это её первый приём подобного масштаба. Всё ново и непривычно.

Акаси не свёл с меня взгляда. Он поднял мою руку, поцеловал кончики пальцев с омерзительной грацией, и тихо проговорил:

— Агнес Эдвардовна фон Ливингстон... Я не оставлю попыток. И, надеюсь, после танца вы позволите мне поговорить с вами наедине. — Он выпрямился. — Вы похитили моё сердце. Теперь вы обязаны отвечать за это преступление.

Ах ты, изысканный мерзавец... ещё и с харизмой.

Он ушёл, оставив за собой аромат лаванды, крови и опасности. Я протянула Селене руку:

— Платок. Срочно. Я хочу отмыться всеми возможными средствами. И желательно, чтобы в составе был яд.

— Ты чуть не угробила нас, — сквозь зубы процедила она. — Потанцуй с ним. Один танец, и только. Акаси замечает всё. Каждую мелочь. Он уже подозревает.

С этими словами она исчезла, оставив меня в гуще бала. Я обернулась — и тут же едва не расплескала вино на... Каэля.

— Госпожа, окажете мне честь танца? — Его голос был мягким, но в нём звучала неуловимая власть. Его глаза сверкали, как янтарь в пламени, полные жизни и силы. Как я могла отказать? Мой герой. Моя тень. Моя будущая жертва... или король.

Я протянула ему руку. Он забрал мой бокал и передал его служанке. Музыка вспыхнула, как пожар, и мы закружились в танце.

Вальс закрутил нас в вихре, в котором каждый шаг был клятвой, каждый поворот — вызовом. В этот миг я не просто вела игру. Я переписывала реальность. И в новой главе — он станет королём. А я — его тенью, его короной... или его проклятием.

Бал только начинался. А маски — уже трещали по швам.

Когда последние аккорды вальса затихли в зале, как умирающий вздох, я мягко улыбнулась Каэлю и с едва заметным кивком отступила назад — грациозно, будто ускользающая тень. Я хотела остаться в его памяти не как ещё одна светская дама, а как мираж — редкий, тревожащий, недосягаемый. Я — не женщина, я — наваждение. И пусть он гадает, кто я: падшая звезда или комета, что сожжёт ему душу.

Я медленно потянулась к ближайшему бокалу вина, подмечая, как рубиновая жидкость завораживающе играет в свете люстр. Но в тот самый момент, когда мои пальцы почти коснулись ножки бокала, чья-то рука перехватила мою. Холодная, уверенная, властная. Как кандалы на шёлке.

— Теперь вы просто обязаны потанцевать со мной, — прозвучал голос, бархатный и опасный, как яд в бокале муската.

Акаси. Демон в образе джентльмена. Идеальное олицетворение зла с хорошими манерами.

Не дожидаясь моего согласия, он стремительно и грациозно повёл меня обратно в центр зала. И теперь — весь зал смотрел только на нас. Мы были как пламя и лёд, как тень и свет. Их взгляды жгли мне спину. Но мне было всё равно. Пусть смотрят. Пусть боятся. Пусть запоминают.

Наш танец был вовсе не тем, что я пережила с Каэлем. Если тот вальс был подобен солнечному лучу сквозь кружево, то этот — как ураган, что срывает крыши и ломает судьбы. Его движения были агрессивны, страстны, резки. Он вёл, словно хотел не просто закружить — подчинить, сломать, заставить дрожать под его шагом. Я едва поспевала за ритмом, и каждый новый поворот был похож на схватку.

— Не думал, что вы склонны к слабым мужчинам вроде Каэля, — произнёс он с хищной ухмылкой. — Но я всё равно украду ваше сердце. До того, как он успеет прошептать вам признание.

В свете сотен свечей его глаза вспыхнули, как лезвия. Острые, как боль. Холодные, как смерть.

— Признайтесь: вы пришли только ради него? Или вы и правда здесь одна, без союзников, без прошлого?

Я усмехнулась — одними уголками губ.

— Господин, насколько мне известно, танцевать с мужчинами — не преступление, — проговорила я, сохраняя голос ледяным, будто каждый звук вырезан из глыбы чистейшего льда. — И пока у меня нет кольца на пальце, я вольна выбирать себе спутника по жизни. Или, по крайней мере, по танцу. Я не нуждаюсь в допросах. Только в хорошем вине и плохих идеях.

Он сжал мою талию крепче. Темп стал бешеным. Рога Акаси потемнели, словно затянутые бурей. Я чувствовала его злость. И наслаждалась ею. Это был не танец. Это была дуэль. Битва взглядов, тел, волей и скрытых мотивов.

— Вы правы, Агнес, — процедил он сквозь зубы. И когда музыка стихла, я дышала так, будто только что прошла сквозь пекло. А он? Он был безупречен. Ни капли пота, ни дрожи — как будто вся эта буря существовала только внутри меня.

Он не отпустил моей руки. Безмолвно повёл меня к балкону, туда, где никто не мог подслушать. Где луна освещала нас, как молчаливая свидетельница чего-то страшного.

— Агнес, давайте прекратим эти маскарады, — проговорил он. — Снимите маску. Я хочу видеть ваше настоящее лицо. Без грима, без игры.

— Простите, но я пока не готова к такому разоблачению, — прошептала я, отступив на полшага. — Позвольте мне остаться для вас загадкой. Призраком, с которым вы танцевали один опасный вальс.

Он усмехнулся. Тонко, хищно. Как палач, что знает: топор уже занесён.

— У меня есть подарок для Каэля. Особенный. Хотите остаться — и насладиться его позором? Поверьте, он будет красочным.

Я посмотрела ему в глаза. Прямо. Без страха. Потому что знала: я уже играю не по его правилам.

— Позором взвесь чужую тень — И свет упадёт в подземелье. Там, где голос срывается в хрип, А молитвы звучат, как удары.

Руки молчаливы — связаны. Глаза просят — не видишь ты. Под церковью — храм иной: Из костей, из криков, из темноты.

Обнажишь ложь одного — Оголится грех другого. И тогда услышат все: Дети плачут под основой.

Ты хочешь славы? Брось Каэля — И услышишь, как рушится свод. С каждым именем, брошенным в грязь, Один мертвец к жизни взывает всерьёз.

Я произнесла каждую строчку медленно. Холодно. Как приговор. Его зрачки едва заметно расширились. Он понял. Он почувствовал — я знаю. Я вижу сквозь него.

— Что вы хотите этим сказать? — прошипел он. — Это угроза?

Я сделала шаг ближе. Наши дыхания смешались. Я стала для него воздухом. Ядом. Испытанием.

— Угроза? Нет. Намёк. Предостережение. Или... приглашение на игру. Вам ведь нравятся такие игры, не так ли? — Я медленно обвела пальцем край своего бокала. — Признайтесь, Акаси... вас же это возбуждает?

Я сделала глоток. Вино обожгло горло. Почти как ты, демон. Почти как твои секреты.

— Посмотрим, кто останется без головы, когда свечи погаснут, — прошептала я. — И кто первым услышит, как поёт подземелье под церковью.

И я ушла. Смеясь глазами. Словно смерть в алом платье, у которой ещё целая ночь впереди.

Глава 9

Теперь оставалось лишь дождаться малости — той самой роковой искры, что, подобно случайно упавшей на сухую траву искре, зажжёт пожар позора. И увы — не на плечи Акаси ляжет бремя всеобщего осуждения, как было задумано, а в твою сторону, мерзавец, развернётся взгляд правды — беспощадный, ледяной и иссушающий.

Сквозь пёструю, переливающуюся толпу — всё это бесконечное мельтешение шелка, полутонов голосов, аромата вина и восторженных фраз — я узрела его. Каэль. Весь мой внутренний мир сжался в одной точке: нестерпимая жажда приблизиться, заговорить, прикоснуться хоть взглядом. Но мой шаг прервала чужая тень.

Он появился внезапно, без шума, как тень, как предчувствие. Молодой мужчина, не старше меня, может быть, на какие-то ускользающие годы. Его облик не вписывался в привычные очертания этого мира — скорее напоминал призрак, вырвавшийся из сна, или невесть чьей выдумки персонаж. Волосы его — белоснежные, будто сотканные из инея, сверкали в свете хрустальных люстр, а вокруг — почти неуловимый, но выверяюще чистый аромат. Аромат, как у рассвета над ледяным озером, как у воздуха перед зимней бурей.

Я не могла пошевелиться — парализованная внезапным осознанием: он нереален, слишком совершён, чтобы принадлежать этому залу, этим людям, этой жизни. Его глаза — серебро, срезанное в лунную ночь; в них не было ни тепла, ни сочувствия, ни хоть какого-нибудь оттенка человечности. Лишь бездна, затягивающая и холодная, как старое зеркало, в котором отражается не лицо — суть.

— Агнес, — произнёс он, спокойно, почти холодно, но голос его разрезал реальность, как тонкое лезвие режет шёлк. — Пойдёмте на балкон. Оттуда нам будет виден весь зал. Всё представление. Всё падение.

Он знал моё имя. Никогда и никому я его не называла в этом месте. Каждая клетка моего тела закричала о ловушке, о подвохе, об опасности. Но что-то более древнее, чем страх, шептало — иди. Доверяй. Принадлежишь.

Я протянула ему руку. Он не спросил — просто взял. Его ладонь была ледяной, как мрамор надгробия. И мы пошли — медленно, гулко, как обречённые, поднимались по винтовой лестнице. Он не смотрел на меня ни разу. В то время как Акаси внизу не мог оторвать от меня взгляд. Это были два полюса: один — огонь, другой — бесконечный лёд. Акаси — смертный, увлекаемый страстью. Он — воплощение абсолютного покоя, застывшей логики, холодного расчёта.

Когда мы вышли на балкон, открылась пугающая панорама: зал сверкал, как драгоценный камень в клыках чудовища. Танцующие — марионетки. Смех, вино, тонкие нити разговоров — всё было ложью. Всё — прелюдией.

— Три… — почти шёпотом произнёс он, словно говорил не со мной, а с чем-то невидимым, висящим в воздухе.

— Два… — он обернулся и впервые посмотрел на меня. Улыбнулся. И в этой улыбке было всё: сожаление, насмешка, прощание.

— Один. Да начнётся спектакль.

Он сказал это не торжественно, не громко — скорее, как приговор, произнесённый судьёй, уставшим от людских жалоб.

И тогда распахнулись двери.

Я вжалась в каменное перило — нет, не от страха, от инстинкта выживания. Внутри всё сжалось, как перед землетрясением. Я знала. Знала, что именно сейчас случится что-то непоправимое.

Дети.

Они вошли в полной тишине. Маленькие, безмолвные, с лицами, на которых не было и тени детства. Они словно пришли из другого времени — веков, когда магия ещё дышала, когда кровь приносилась в жертву не символически, а по-настоящему.

Они выстроились в круг. Без приказа. Без слов. И начали говорить. Шёпотом. Но в этом шёпоте было больше власти, чем в крике королей. Слова, незнакомые моему слуху, но узнаваемые на уровне костей и мозга. Заклятие. Проклятие. Пробуждение.

Их речи заполняли воздух, как дым. Тяжёлый, вязкий, древний. Зал замер. Музыка исчезла, как будто поглощённая их голосами. Смех смолк. Сердца — затаились.

И в этом молчании я поняла: это не бал. Это жертвоприношение. Это начало великого падения. И я — в самом его центре.

Когда последние аккорды затаились в безмолвии, словно духи, рассеянные в холодном воздухе, свечи продолжали дрожать, словно знали: дальше — не праздник, не игра, а страшная правда, закованная в детские уста. Тяжёлые канделябры бросали неровные тени на стены, и зал казался уже не залом, а криптой, уставленной живыми свидетельствами былого кошмара.

Дети вышли на середину зала — пятеро. Они не были похожи на обычных малышей: их лица носили следы забвения, а глаза — мудрость, невыносимую для тех, кто не знал, что значит умирать заново каждую ночь.

Первый ребёнок — Мальчик с седыми ресницами:Он вышел вперёд, как выходит осуждённый к последнему слову. Его голос звучал слабо, но в этой слабости была истина страшнее клинка.

**«Нас увели под землю — не плача, не крича. Мы шли, как тени, без боли и имен. Акаси вёл — не рукой, но взглядом, И стены сомкнулись, как пасть у зверя.

Там не было Бога. Лишь свечи, Плачущие своим воском, как плоть. Он сказал: "Ваши души — мой хмель и хлеб". И начал пир, что длился вечность.»**

Второй — Девочка с разбитым лицом, как у фарфоровой куклы:Она держала в руках выжженный крестик — символ, в котором больше не было спасения.

**«Я молилась. Долго, шепча в пустоту. Но там, под алтарём, молитвы — лишь пепел. Он тянул нас за язык, за голос, за память. Он ел не тела — он ел надежду.

Однажды он сказал мне: "Ты будешь петь мне до смерти своих мыслей". И я пела. Пока голос не превратился в шорох. Пока разум не вытек в камень под ногами.»**

Третий — Мальчик без обуви, с чёрными ногтями:Он вышел медленно, будто каждый шаг отдавался эхом в собственной могиле. В его руках был обрывок старого венка — мёртвые цветы, подаренные на смерть.

**«Нам запрещали мечтать. Он говорил: "Мечта — это гнилое семя". Мы жили, не зная дней и ночей. Света не было.

Только он. Только его голос — холодный, как вода из забытого колодца.

Я умер трижды, прежде чем понял, что мёртвые — не те, кто молчит, а те, кто всё ещё помнит голос Акаси.»**

Четвёртая — Молчаливая девочка с пустыми глазами:Она заговорила тихо, и её слова, словно из другого мира, срывались с губ как проклятье.

**«Он водил нас по кругу, как скот. По пятам — его тень, с клыками из света, с глазами без отражения.

Мы звали друг друга по номерам. Я была "восемь". "Семь" он сжёг. "Шесть" разорвал. "Пять" не проснулась. Только я осталась.

Он сказал мне: "Ты будешь моей песней". Я стала балладой боли. Я стала смертью, поющей шёпотом.»**

Пятый — Мальчик с пустыми зрачками, словно выпавшими из глаз:Он подошёл к центру и не пел — шептал. Но этот шёпот, казалось, проникал в самые кости.

**«Я знал, что вы не услышите. Вы смеётесь, пьёте, надеваете маски. Но маска Акаси — не карнавальная. Она из кожи. Из нашей кожи.

Он говорил: "Вы — черновики, А я — писатель страха".

Сегодня мы — не дети. Мы — перо его вины. Мы — та правда, что царапает слух. Мы — смерть, что пришла со сцены.»**

И тогда все пятеро подняли головы. Их глаза вспыхнули — не светом, а пустотой. Хором, как единый голос подземья, они запели:

**«Акаси, господин без лица, Мы вернулись из мрака, где ты нас оставил. Мы пришли — не с прощением, Мы пришли — с последним судом.

Вино в бокалах станет кровью, Танец — агонией, Смех — предсмертной дрожью. Ты собрал гостей? Что ж, пусть видят. Пусть слышат, Как умирает ложь.»**

Последняя нота сорвалась с губ пятого. И в этот миг над свечами прошёл ледяной порыв — будто само время вздрогнуло.

В следующую секунду я встала. Не просто встала — поднялась, будто выплыла из вязкой тьмы, в которой эхом отзывались голоса давно забытых, но никогда не прощённых детей. Воздух вокруг меня сгустился, как перед грозой, и в нём зазвучали фантомные ноты чего-то древнего, торжественного, недоброго. Я начала хлопать в ладони.

Сначала — тихо. Почти вкрадчиво. Как будто аплодировала собственному безумию. Но потом — всё громче, сильнее, злее. Мои хлопки звучали, словно удары меча по щиту, словно плети по спине прошлого. Каждый — как приговор. Каждый — как пощёчина тем, кто думал, будто эта история закончится иначе.

— Браво… — прошептала я, и голос мой прозвучал как ласка с ядом. — Просто браво, Акаси.

Он не отводил глаз. Смотрел прямо на меня — с той хищной, болезненно чарующей жестокостью, с какой смотрит тигр на того, кто вдруг перестал бояться. В его взгляде сверкало что-то… лунное. Безумное. Пустое. Но я лишь усмехнулась — холодно, остро, как лезвие, застывшее перед горлом.

Акаси сделал шаг. Один. В сторону детей.

И тут — щёлк! — как молния в темноте, щелчок пальцев белоглазого незнакомца разрезал ткань реальности. Свет рухнул в пропасть. Зал окутала тьма — не просто отсутствие света, а нечто более древнее, липкое, как кровь на пергаменте. Абсолютная, первозданная тьма, в которой даже страхи замолкли, не осмелившись дышать.

Я не дрогнула.

Мне было всё равно, выживу ли я сегодня или растворюсь в небытии. Потому что одно знала наверняка: Акаси не уйдёт. Этот спектакль — мой. И его последняя сцена уже началась.

Он стал не палачом, а марионеткой. И дернула за нити — я.

А в глубине зала, за чёрным бархатом теней, сидел Он. Король. Невидимый, но всевидящий. Властелин молчания и решающий голос приговора. Я ощущала его присутствие, как чувствуют приближение грозы старые корабли — каждой доской, каждым нервом. Всё было распланировано. Каждый шаг. Каждая маска. Каждое слово, как будто сама судьба изучила сценарий и подписала контракт.

Вдруг свечи вновь вспыхнули. Не тёплым жёлтым — а холодным, резким, почти хирургическим светом. Белым, как вываренные кости. Как правда, от которой невозможно отмахнуться.

Детей в зале не было.

Каэль стоял. Статуя. Словно его высекли из мрамора холода и чувства вины. Ни дрожи, ни жеста. Но я знала — внутри него бушует ураган. Он хотел убить Акаси. Прямо здесь, сейчас, без суда и следствия. Но сдерживал себя. Потому что знал: глаз Короля всё ещё наблюдает. И кровь, пролитая без дозволения — это кровь, от которой не отмыться даже душам.

Акаси, как ни странно, не побледнел. В его глазах плясало… восхищение? Да. Извращённое, почти нежное. Он послал мне воздушный поцелуй. И я, не успев увернуться, прочла в нём фразу, выписанную словно золотом на клинке:

"Ты первая смелая женщина в моей жизни. Теперь я тебя не отпущу."

Ах, демоны… Им не нужны цветы. Им подавай огонь, кровь и дерзость. Они не влюбляются — они завораживаются. И если ты пришла за их головой, будь уверена: они попробуют забрать твоё сердце.

Незнакомец с белыми глазами, чья аура веяла чем-то тошнотворно-ангельским, мягко взял меня за руку, и мы двинулись к выходу. Следом за нами пошли Селена и Энзо.

Энзо выглядел так, будто только что увидел, как его любимую собаку уволили с работы. Полный, абсолютный шок. На лице — смесь ревности, обиды, и философского смирения. А Селена… та едва сдерживала улыбку, как актриса, знающая, чем закончится пьеса, но не желающая портить другим удовольствие.

Я расхохоталась.

Нет, не просто засмеялась — засмеялась так, будто только что выкрала у смерти её серп. Смех мой катился по залу, как гроза по долине, сотрясая даже каменные подоконники.

— Малявка, ты уже закончила своё представление? — проворчала Селена. — Гениально. И одновременно — отвратительно.

Я обернулась через плечо, всё ещё смеясь:

— Дорогая, это был мой дебют. Свет, кровь, иллюзии, душевный надлом — я чувствовала себя то Кармен, то Жанной д’Арк на премьере в аду.

Тут белоглазый щёлкнул пальцами.

Передо мной, будто из воздуха, возник пожилой человек с уставшим лицом и глазами, в которых плескался древний сарказм.

— Гавриил?! — у меня аж голос перескочил на октаву выше. — Да чтоб меня ведьма целовала! Я совсем забыла, что ты у нас ходячий костюмный бал.

Он пожал плечами, словно старший брат, вытащивший тебя из капкана, в который ты сама радостно влезла.

— Не упрекай себя, дитя. Когда планируешь театр с повешением демона в финале — легко забыть, кто твои союзники.

— Гавриил, честно? Я думала, ты давно в отпуске. Где-нибудь у моря, с бутылкой вина и портретом Короля в кружевной рамочке.

Селена вдруг сжала мою руку.

— Лияна… твоя рука. Она снова исчезает.

Я посмотрела вниз. Пальцы стали прозрачными, как обещания демона, с которыми он соблазняет деву перед сожжением.

— Ну прекрасно, — буркнула я. — Магическая эрозия. Обожаю побочные эффекты героизма.

Энзо тем временем скрестил руки на груди, всем своим видом изображая страдающего героя.

— А ничё тот факт, что я чуть не отдал там свою жизнь, вытаскивая детей? — буркнул он. — Мне бы хотя бы тост посвятили…

Я хлопнула его по плечу:

— Энзо, дорогой. Без тебя мы бы умерли. Но ты позволил нам умереть красиво. А это дорогого стоит. Ты — герой. И, между прочим, первый в этом зале, кто не свалился в обморок.

Он фыркнул, но в глазах его заплясал довольный огонёк.

— Так вот что, мои боевые товарищи, — сказала я, поднимая исчезающую руку, — я требую: в ближайшей таверне меня нужно поить, кормить и слушать мои жалобы, пока я не забуду, кто я и зачем ходила на этот злополучный бал.

***

— Лияна! Проснись, чёрт тебя дери! — голос Майкла прорезал вязкий сумрак, словно удар грома среди тишины библиотеки. Он влетел в реальность так резко, что мозг сначала не понял, где он — в аду, в доме, или в очередной альтернативной реальности, где ему снова придётся вытаскивать меня из какой-нибудь межпространственной задницы.

Я медленно открыла глаза. Всё расплывалось, как после слез — или лихорадки. Комната качалась. Пот катился по вискам, как будто тело решило устроить собственный локальный потоп. Воздух был тяжёлый, плотный, как марля, пропитанная горячим молоком.

— Я... здесь… всё нормально, — прохрипела я, будто три часа пела Бьорк на заброшенной стройке. Мой голос звучал так, будто во мне поселился древний демон с кашлем курильщика.

— Нормально?! — Майкл всплеснул руками. — Твою мать, ты спишь как покойница, трясёшься, бормочешь, ржёшь во сне, будто дьявол тебе анекдоты рассказывает! И при этом потеешь, как будто над тобой зависло личное ебаное облачко, и льёт дождь только на тебя одну!

Он сунул мне в руки телефон. Я моргнула. Экран горел пропущенными вызовами, как будто кто-то в панике пытался дозвониться до мёртвого.

Сообщение от начальницы.

"Лияна, твоя книга исчезла. Просто… исчезла. Я открыла ноутбук — а её нет. Я не понимаю, как это возможно. Я прочитала только половину, а теперь файла просто нет. Пожалуйста, отправь её мне ещё раз. Срочно."

Я тупо смотрела на текст, как на шизофреническую открытку из ада. Фраза "твоя книга исчезла" звучала как финальный аккорд в симфонии безумия. Честно, мне оставалось только рыдать или хохотать.

Сказать ей правду? Что какой-то козлобородый гад из моей книги вылез в реальный мир, как Джинн из проклятой лампы, и увёл рукопись в параллельную вселенную? Да меня закроют. Или, хуже, отпишутся от рассылки.

Поэтому я сделала то, что делает любой уважающий себя писатель на грани нервного срыва — соврала. Ну, почти.

"У меня технические проблемы. Ноутбук приказал долго жить, сейчас он в ремонте. Файл куда-то исчез, я сама не понимаю, как. Постараюсь всё восстановить и отправить вам как можно скорее. Простите за неудобства, и... дайте мне немного времени."

Отправила. Вздохнула. Почувствовала облегчение. Не потому что проблема исчезла, а потому что хоть что-то сделано. А ещё потому что, чёрт возьми, это была красивая ложь. Даже чуть поэтичная.

— Майкл, — выдохнула я, с голосом умирающего верблюда, — принеси мне, пожалуйста, воды. Я чувствую себя так, будто провела неделю в преисподней, где душ по расписанию и только с кипятком. Я готова выпить озеро, море, хоть аквариум, где плавала моя мечта.

Он принёс мне воду. Но в его взгляде читалось не просто недоверие — это был тот самый взгляд, каким обычно одаривают человека, внезапно признавшегося, что ведёт философские беседы с холодильником, а тот, в ответ, наставляет его на путь истины и предлагает холодную пиццу как символ мира.

— Лияна, — он произнёс моё имя так, будто оно могло стать якорем в бушующем океане абсурда. — Слушай внимательно. Либо ты сейчас объясняешь, что, блядь, происходит, либо я, клянусь тебе всем, что мне дорого, вызываю тебе скорую, психушку и шамана в придачу. И не абы какого — а самого, мать его, просветлённого. Я серьёзно. У тебя глаза, как у опоссума на кокаине. То ты мертва, то воскресаешь, то несёшь такую ересь, что я уже почти поверил в астрологию, гомеопатию и всемирный заговор рептилоидов.

Я села. Медленно. С достоинством, будто встала из пепла собственного краха. Сделала глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду, и решила — пора. Больше не прятаться. Не юлить. Не хихикать на тему «долбанутая писательница с кризисом жанра».

— Хорошо, — сказала я, собирая остатки здравого смысла в кулак. — Только слушай. Не перебивай. И не делай это лицо "я сейчас обосрусь от ужаса", ладно? Хотя… хотя нет, делай. Так даже реалистичнее будет. Сценично.

Он скрестил руки на груди. Лицо застыло в выражении железной концентрации. Почти как у статуи римского философа, пережившего тройной сеанс психоанализа.

— Я попадаю в мир своей книги. Не метафорически, не аллегорически, не по фрейдовскому сну. Я там. Физически. Эмпирически. Экзистенциально. Становлюсь частью текста. Где-то — я автор, где-то — персонаж. Местами — создатель, местами — пешка на доске, где правила придумал кто-то другой. Там есть он — Каэль. Герой. Мой герой. Он не знает, кто я. Он не помнит. Но я должна спасти его судьбу. Его душу. Его суть. От Акаси. Это, сука, антагонист. И он… он украл книгу. Не копию. Оригинал. Архетип. Ту, где был заперт сюжет. Где было моё всё. И теперь он редактирует реальность, как злой корректор в припадке. Меняет характеры. Переписывает сцены. Стирает границы. И если я ничего не сделаю — он вырвется. Прорвётся. Сначала уничтожит мир книги. Потом — наш.

Майкл не шевелился. Ни единым мускулом. Он даже не моргал. Казалось, если он сейчас вдохнёт — это вызовет цепную реакцию из слёз, мата и экзистенциального кризиса.

— Ты думаешь, я бы добровольно уничтожила файл, над которым корячилась почти год? Думаешь, хакнула бы ноут начальницы ради прикола?! Это не просто работа. Это… это моя плоть и кровь. Моя цифровая ДНК. Без этой книги — нет признания. Нет надежды. Нет меня, чёрт побери.

Тишина. В ней был звон. Пугающий, как пустая сцена перед падением занавеса.

Он протянул руку, убрал прядь с моего лица — нежно, почти церемониально. Его голос стал мягким, как шерсть старого пледа.

— И что… ты теперь какая-то… избранная? Или, прости Господи, агент с перепрошивкой?

Я усмехнулась криво. Болезненно. Почти по-чеховски.

— Понятия не имею, кто я теперь, Майкл. Может, герой трагикомедии. Может, дура в эпопее. Но у меня есть говорящий кот. Да. Говорящий. Он считает себя моим хозяином. Ругается, фыркает, командует. Он — мой проводник. Мой Вергилий в адском аду постмодернизма. Без него я туда не попаду. И да — он считает меня тупой. И что обидно — иногда он прав.

Майкл закрыл глаза, с усилием провёл рукой по лицу, как будто пытался стереть усталость вместе с пониманием происходящего.

— Ты просто… великолепна. В каком-то… постапокалиптическом, безумном, но поэтично-прекрасном смысле. У тебя не просто депрессия. У тебя целая мультивселенная на плечах. Где кто-то ворует сюжет, а ты — последняя надежда литературной справедливости. Кто-то бы просто ушёл в йогу и медитацию. А ты — в войну за смысл. Против демона-редактора.

Он обнял меня. Не дежурно. Не из жалости. По-настоящему. Тепло. Надёжно. Как будто обнимал то, во что верил даже больше, чем в реальность.

— Я тебе верю. Не потому, что всё это звучит логично. А потому что ты — если и сумасшедшая, то чертовски талантливая. И если кто-то и способен победить демона из собственной книги, так это ты. Просто… прошу, будь осторожна. Пожалуйста. Ты у меня одна. Без тебя этот мир — не мир. Это скучная чёрно-белая копия. Где всё будто работает, но ничто не дышит.

Я прикрыла глаза. Его слова — как кокон. Как плед, пахнущий домом. Они укрыли меня от холода.

— Я направлю гнев короля на Акаси. Я соберу разрозненные сцены, как щиты. Перепишу сюжет через боль, кровь и острые, как лезвие, литературные приёмы. Я — автор. А значит, у меня есть власть. Слово. Замах. Я медленно, методично, с холодной яростью заставлю его пожалеть, что он вообще родился в моём черновике.

— Даже в отмщении ты звучишь, как поэт, — усмехнулся Майкл, и в этой усмешке было больше любви, чем в тысячах слов.

Мы оба рассмеялись. Смех был настоящим — тем, что пробивается сквозь страх, как солнце через серые тучи.

Но под этим смехом — дрожь. Тонкая, невидимая миру, но ощутимая сердцем. Будущее было туманным, зыбким, как первая строчка новой главы — той, которую ещё не написал никто.

Но, чёрт с ним. Мы всё ещё здесь. Всё ещё вместе.

А это, в каком-то чудесном, тихом, почти волшебном смысле — уже победа.

Мы посидели с Майклом ещё немного — как два упрямых часовщика, пытающихся повернуть стрелки вспять, продлить ночь хотя бы на мгновение. Но стрелки не поддавались: они неумолимо ползли к пяти утра, словно тайный заговорщик крался по циферблату, шепча: «Всё, достаточно. Пора возвращаться в реальность».

Майкл должен был готовиться к работе — к той самой, взрослой, наполненной цифрами, обязанностями и невысказанным разочарованием. А мне предстояло… что? Вернуться к своей декоративной, полупрозрачной жизни, как будто я — не человек, а приложение в чужом телефоне, запущенное по ошибке.

Но до этого было ещё немного времени. Совсем чуть-чуть. И если есть хоть малейшая надежда, что сон сможет спасти остатки ночи, то стоило ухватиться за неё — обеими руками, закрытыми глазами и подушкой, впитанной в себя чужие сны и мои тревоги.

Без сна день неизбежно летит в тартарары. В бездну. Которая, как водится, прячется под хвостом у того, кто сейчас спит с лицом философа, познавшего суть бытия.

Я машинально посмотрела на Барсика. Он лежал у изголовья, свернувшись в тугой комочек, будто крошечная галактика из шерсти и снисходительности. Он дремал с видом того, кто давно всё понял про этот мир и теперь позволяет себе покой. Его хвост время от времени подёргивался, как если бы он ловил несуществующих мышей где-то в ином, кошачьем измерении.

— Извини, Барсик, — прошептала я виновато, — я не в плохом смысле. Это была фигура речи. Метафора, понимаешь?

Он лениво приоткрыл один глаз и посмотрел на меня с таким выражением, словно я — непроходимо глупое существо, недостойное его пушистой благосклонности. Кажется, его внутренний кот-комитет уже созвал экстренное заседание по вопросу моего высказывания.

В комнате царила тишина. Та редкая, благородная тишина, что напоминает старую музыку без нот — наполненная воздухом, мягким светом ночника и чем-то почти потусторонним. Казалось, что и стены, и занавески, и мы сами дышим одним общим сном, который ещё не наступил, но уже подкрался к нам, как охотник в шелковой мантии.

Но, конечно, Майкл не мог долго выдерживать такую тишину. У него был дар — если где-то воцаряется покой, он обязательно вставит туда свою реплику.

— Лияна, — зевнул он, лениво потягиваясь, — ложись спать. Я тоже пойду. Только, пожалуйста… в этот раз без кошмаров. И без Акаси. Ни тени его, ни шороха.

— Если бы я могла выбирать, Майкл, — ответила я с нарочитой усталостью, — я бы программировала свои сны, как утренний плейлист. Но, увы, не мне держать пульт. Это всё Гавриил — он там, наверху, главный режиссёр. Хотя и слегка самодур.

Я прикрыла глаза и улыбнулась, позволяя себе капельку дерзкой фантазии.

— Но я, конечно, надеюсь на более приятный сценарий… Например, пусть мне приснятся горячие, благородные красавцы. Такие, что кланяются мне, целуют запястья, называют меня «ваше высочество» и страдают по мне в пыльных библиотеках. Пусть в пиджаках. Но без штанов. Для баланса.

Я усмехнулась, почти шёпотом. Мир на секунду стал легче.

Майкл уставился на меня с выражением лица, словно я только что заявила о намерении устроить ядерный апокалипсис во имя романтики.

— Без мальчиков, пожалуйста, — скривился он. — Пусть тебе снятся единороги, радуги, принцессы. Ты же ещё ребёнок, Ли. Маленькая. Совсем. Не надо мне тут эротических снафф-фантазий среди ночи.

— Ох, кто бы говорил! — фыркнула я, опираясь на локоть. — Ты хочешь, чтобы я провела остаток своей жизни в гордом одиночестве, окружённая Барсиком и десятью его клонами? Буду сидеть в халате, пить ромашковый чай и вязать носки, пока коты будут строить свои интриги. Спасибо, но я выбираю страсть, а не шерсть.

Барсик, словно поняв, что его репутация вновь оказалась под угрозой, приподнялся, яростно зашипел, как старинный самовар, потом высокомерно задрал хвост и пересел на край кровати, повернувшись ко мне спиной.

— Барсик, ты обиделся? — прошептала я, — я же не всерьёз. Ты у нас незаменим. Легенда.

Кот промолчал. Как и все существа, умеющие любить — по-своему.

Майкл встал. Без слов подошёл ко мне, поправил подушку, осторожно накрыл одеялом. В этом жесте было что-то старомодное, почти рыцарское. Его руки — тёплые, сильные, с шершавостью тех, кто умеет делать ремонт без инструкций. Широкие плечи, статный рост — метр девяносто пять, не меньше. Он мог бы сыграть Петра Великого в театре, но предпочёл быть… моим другом. Немного ебанутым, но бесконечно надёжным.

— Ты всё-таки пойдёшь на работу? — спросила я, боясь спугнуть волшебство этой ночи своим голосом.

— Нет, — усмехнулся он. — У меня выходной. Посплю ещё немного, потом поеду помогать другу — у него переезд. А ты… выйди на улицу. Подыши. Посмотри на людей. Заведи новых друзей. Выйди из кокона, Ли. Я правда думаю, тебе это пойдёт на пользу.

Он улыбнулся. Тепло. Так, что у меня сжалось внутри. Иногда в его взгляде было больше уюта, чем в целой библиотеке добрых книг. Но я знала: внутри Майкла живёт не один человек. Там целая толпа. Есть тот, кто шутит. Есть — кто спасает. Есть — кто разрушает. Но все они — настоящие.

И именно за это я его любила. Не в том, девчачьем, розовом смысле. А так, как любят людей, которые прошли с тобой сквозь бури, но не потребовали благодарности.

Он был моим другом.

А это — редкость. Особенно в мире, где даже самые светлые улыбаются лишь для того, чтобы позже воткнуть иглу под рёбра. Где сплетни текут быстрее новостей. Где дружба часто пахнет завистью.

Но Майкл… Майкл был исключением.

Я, не обращая внимания на обиженное фырканье, обняла Барсика. Тёплая шерсть, мягкое урчание, почти музыкальное. Он простил меня. Или сделал вид. Что, по сути, одно и то же для кота.

— Спокойной ночи, вредный ты зверь, — прошептала я, прижимаясь к подушке.

Майкл выключил ночник. Комната погрузилась в сумеречный мрак. Мягкий, обволакивающий. Не страшный. Напоминающий объятие, которое никто не требует, но оно всё равно рядом. И в этом мраке не было Акаси. Не было крика. Не было крови.

Только тишина.

И надежда, что завтра принесёт не только утро, но и перемены.

И, может быть… кого-то нового.

Глава 10

Если бы у судьбы был пульт управления — с тугими кнопками, как на старом, хрипящем видеомагнитофоне из девяностых, — я бы, не колеблясь ни на секунду, вдавила указательным пальцем кнопку с надписью «rewind». Не из праздного любопытства, не ради сентиментальной прогулки по давно отцвётшим дням, и уж точно не чтобы вновь пережить что-то прекрасное — нет. Я нажала бы её с дрожащей, почти болезненной надеждой — вернуться. Вернуться туда, где ещё не всё было безнадёжно испорчено. Где слово не превращалось в клеймо, а молчание не значило предательство. Где ошибка была просто уроком, а не финальным аккордом в симфонии разочарования.

Я бы вернулась туда, где взгляд можно было бы отвести, не теряя доверия, а шаг в сторону — простить, а не осудить. Где боль была потенциальной, а не прожитой, где сердце ещё не заковывали в цепи осторожности и сарказма. Я бы не повторяла прежнего — я бы изменила сюжет. Переписала реплики, передвинула акценты, не вышла бы в сцену, если знала, что упаду. Или, по крайней мере, надела бы более устойчивую обувь.

Но увы. Реальность — это не дублированный фильм с возможностью переозвучки. Это не репетиция, а спектакль без суфлёра. Здесь нет дубля номер два, нет права на стоп-кадр и уж тем более — на монтаж. Всё записывается вживую, прямо на плёнку времени, без возможности отмотать назад.

Ошиблась? — поднимайся. Упала? — не кричи, а тихо вставай, отряхивай колени, делай вид, что так и было задумано. Падай, если уж на то пошло, эффектно, с достоинством, как трагическая героиня, которую публика обязательно вспомнит в финале. А вот вставать — да, вставать придётся без аплодисментов. Без музыки. Сама. Медленно. На цыпочках. Чтобы не разбудить то, что внутри тебя хочет больше никогда не вставать.

Судьба — не добрый режиссёр. Она — скорее, капризный сценарист, который вечно правит сюжет без предупреждения. И если уж пульта нам не дали — значит, остаётся только одно: выучить свою роль и сыграть её так, чтобы самому не было стыдно. Даже если сцена провалилась.

Ночь выдалась беспокойной — вязкой, будто слипшийся ком из мыслей, страхов и неотвеченных вопросов. Сон всё не шёл, петлял где-то рядом, как нерешительный гость, пока наконец не накрыл с головой — густо, тепло, по-домашнему. И когда он пришёл, я уснула так, словно впервые за тысячу лет меня оставили в покое.

Мне снилось, как я летаю. Не в переносном смысле, не как говорят о влюблённых или счастливых — не «летала от радости» и не «витать в облаках» из-за переизбытка чувств. А по-настоящему. Настолько реально, что я почти чувствовала, как воздух струится вдоль пальцев, как прохладный ветер щекочет за ушами, как сердце бьётся в такт легкому скольжению над землёй.

И не было у меня никаких крыльев за спиной, ни заклинаний, ни летающих агрегатов, ни даже волшебных тапок из сказки про гусей-лебедей. Просто — я. И пространство. И какая-то невероятная, бесстыдно прекрасная свобода, которую не объяснить логикой и не уложить в рациональные рамки.

Я взмывала вверх легко, как перо, подхваченное тёплым июльским ветром. Парила над городом, где дома спали под одеялами черепичных крыш, и улицы выглядели как линии на детском рисунке. Иногда я скользила так низко, что едва не касалась носками антенн и балконных перил, слышала, как посапывают во сне окна, как мерцают уличные фонари, будто мигают мне заговорщически.

Я прыгала с облака на облако — нет, не прыгала, а будто ступала, как по мраморной лестнице. Облака были плотные, как зефир, и сладкие — я почему-то знала это наверняка. Я кружилась, зависала в воздухе, падала ввысь — да-да, именно так: падать вверх — особенное чувство, будто вся логика мира на секунду решила взять отпуск.

И в том сне не было Акаси — с его тенью, ядом, вселенской усталостью и невыносимым взглядом, который прожигает изнутри. Не было и дедлайнов, что скребутся когтями по сознанию. Не было тревоги — той самой, что живёт под рёбрами, словно заплутавший зверёк, которого никак не выманить. Не было людей, мнений, ожиданий.

Была только я.

И воздух.

И небо — глубокое, пронзительно-синее, чуть гудящее от тишины.

Я не думала, не анализировала, не взвешивала. Я просто жила. Дышала. Летела. Делала всё, что хотела. Без разрешений и объяснений, без страха, что кто-то увидит, осудит, неправильно поймёт. Никто не смотрел. Никому не было дела. Это был мой мир, моя свобода. И я наслаждалась ею с такой жадностью, будто знала — это ненадолго.

Потому что сны, увы, не вечны. И даже самые прекрасные из них заканчиваются.

Но до пробуждения оставалась ещё пара вечностей. И я летала — так, как никто никогда не летал. И даже небо казалось благодарным мне за это.

Но, как это обычно бывает, реальность решила вмешаться самым грубым способом.

Сперва — звук будильника.

Резкий, неумолимый, словно кто-то грохнул чугунной сковородкой прямо по оголённым проводам моей нервной системы. Он не звенел — он вонзал себя в утро, как сирена воздушной тревоги в самый сладкий момент сна. Не было ни постепенного нарастания, ни деликатного «пи-пи-пи». Только вжжж—ПИП! ПИП! ПИП! — как будто сама реальность решила меня вытащить из теплой неги за шкирку, мокрую и простуженную.

Я дёрнулась, точно попав под ток. Пальцы инстинктивно потянулись к тумбочке — ослеплённые, ещё не пришедшие в себя. Мозг плыл где-то между снами, в которых я только что летала над крышами домов, и суровой правдой утра, где вместо облаков — потолок, вместо беззаботности — список дел, а вместо небесной тишины — этот проклятый будильник, которого, кажется, ненавидит даже Бог.

А затем — запах.

Он накрыл меня, как тёплое, мягкое одеяло после ледяного душа. Плотный, домашний, такой настоящий, что на секунду захотелось свернуться клубком и никогда не выходить из кухни. Аромат был настойчивым, обволакивающим — как голос любимого актёра в аудиокниге или первое глотание свежесваренного кофе после бессонной ночи. Сложносочинённый и почти неприлично аппетитный. Жареный лук, пряный бульон, лёгкий оттенок перца… и, кажется, нотка чеснока. Пельмени.

Неизменные, как сама боль русского похмелья и вечный спор о том, кто первый начал. Тёплые, слипшиеся, с хрустящей корочкой или томящиеся в ароматном отваре — я ещё не знала, как именно они приготовлены, но уже была готова подписать с ними мирный договор, капитулировать, отдать душу и обещать вечную верность. Голод пробудился во мне первобытно и бесповоротно: желудок заскрежетал, заурчал, как рассерженный лев, будто хотел сказать: «Если сейчас не покормишь — я съем тебя изнутри».

Я лежала, уставившись в потолок, с душой, застрявшей между небом и кухней. Один мир звал назад — во сны, где я свободна, как ветер. Второй — вперёд, туда, где пельмени, забота, Майкл… и всё, от чего никуда не деться. Но, признаться, запах вёл в бой куда убедительнее, чем мечты о полётах.

«Да будет утро… и пусть оно пахнет пельменями», — подумала я, с тихим стоном сбрасывая одеяло и готовясь к новому дню.

Даже не круассаны или кофе, а именно пельмени — с чесночком, перчиком, и, возможно, капелькой дьявольского вдохновения. Майкл, кулинар с амбициями полевого генерала, с рассветом уже маршировал по кухне, как по плацу, и варил эти самые пельмени так, будто спасал мир от голода.

Я разлепила глаза. Комната медленно собиралась из сумрака — мебель, окно, свисающие шторы, Барсик, развалившийся в позе «не трогайте меня, я философствую». Одеяло манило обратно, как любовник из прошлого. Но желудок уже включился в драму и требовал справедливости.

Надев свои меховые тапочки, которые за годы потеряли форму, но не душу, я поплелась на кухню. По пути трижды, громко и с вызовом, урчал живот. Честно сказать, звучало это так, будто внутри меня поселилась обиженная оперная певица, которой не дали спеть арию.

На кухне меня встретила картина, достойная лучшего утра в жизни.

Пар над кастрюлей, тарелки с аккуратными пельменями, густой запах жареного лука и Майкл — в дурацкой футболке с надписью «Chef of Chaos», босой и довольный собой.

— Ммм… — простонала я, всхлипывая от удовольствия, будто не проснулась, а попала в кулинарный экстаз. — Пахнет так, как будто моя бабушка воскресла, закатала рукава, надела свой фирменный передник с петухами и решила накормить не просто всю семью, а армию голодных духов с того света. Нет, серьёзно… либо я во сне попала в рай, либо кто-то вызвал дух советской кулинарии, и он вселился в плиту.

Я подошла ближе, потянулась к источнику запаха, как мотылёк на огонь, и добавила с глубокой, почти трагической серьёзностью:

— Сейчас я кого-нибудь съем. Желательно — с уксусом. Или хотя бы с горчицей. И не факт, что доживу до тарелки, потому что если мне ещё раз урчит живот, я, клянусь, укушу Майкла за руку. Или за пельмень. Что ближе окажется.

Сказала — и сама же рассмеялась. Потому что запах был настолько восхитителен, что хотелось его не просто вдохнуть, а вдохнуть навсегда, прописать на рецептурном уровне и носить с собой, как амулет от тоски и недосыпа.

Села за стол, уже дотянулась до вилки — и тут, как в замедленной съёмке, Майкл потянул мою тарелку обратно к себе.

— Для начала — марш умываться, — произнёс он сурово, словно санитар в дурдоме. — Вид у тебя, как после похорон птеродактиля. И, прости, но пахнешь… как будто умерла ты.

— Спасибо, ты всегда так по-рыцарски встречаешь женщин по утрам? — проворчала я с выражением оскорблённого достоинства. — И вообще, мне кажется, я сейчас расплачусь. На твоей совести будет трагедия.

Я надула губы и посмотрела на него взглядом из жанра «драма века». Но этот человек был закалён жизнью и Барсиком, поэтому лишь молча кивнул на ванную. Я встала с тяжестью обречённой души и побрела туда, как каторжник на рудники.

Если вы когда-нибудь пробовали есть после чистки зубов — вы понимаете, в чём подвох. Это не просто кулинарное разочарование — это акт предательства. Всё равно что пообещать себе горячий шоколад, а получить отвар из мяты с налётом ментола и разочарования. Вот представьте: ты сидишь, перед тобой дымящаяся тарелка с пельменями, аромат которых способен вернуть веру в человечество. И ты уже почти дотянулся… но тут — паста. Зубная. Мятная. Агрессивная. С привкусом санитайзера и тоски.

Это как смотреть оперу, а потом — сразу врубить малобюджетный фильм ужасов про гигантских пиявок. Ни вкуса, ни послевкусия, ни желания продолжать жить.

Но с Майклом спорить — всё равно что пытаться объяснить коту, почему нельзя залезать на клавиатуру. Он тебя выслушает, посмотрит с пониманием — и залезет ещё раз. Только теперь с большей уверенностью. Вот и Майкл — человек из категории «порядок прежде удовольствия». У него даже бутерброды, подозреваю, по уставу намазаны: строго по центру, без капель на край, с углом наклона, соответствующим нормам архитектуры.

Я, конечно, могла бы затеять сцену, драматично швырнуть щётку об пол и процитировать Чехова в духе «Пельмени выше гигиены!», но всё это бесполезно. С ним не работает ни логика, ни мольбы, ни щенячьи глаза. Он лишь строго кивнёт в сторону ванной и скажет: — Умоешься — получишь свою пайку.

Как будто я — солдат на продразвёрстке, а не голодный, отчаявшийся человек с тонко организованной душой и желудком, у которого уже седьмая стадия «хочу есть».

Так что я подчинилась. Смиренно, как паломник перед святым источником. Почистила зубы, вытерлась полотенцем, надулась на весь мир — и вернулась к Майклу, надеясь, что пельмени всё-таки победят ментоловую послевкусию. Спойлер: победили. Но мята сопротивлялась до последнего.

— Вот теперь можно, — Майкл протянул мне тарелку. — Приятного аппетита, мадемуазель.

Я села, наконец-то вонзила вилку в пельмень, насладилась первой порцией — и, конечно, именно в этот момент он снова заговорил.

— Так, слушай план, — сказал Майкл с видом генерального стратега, размешивая пельмени в тарелке так, будто это были детали какой-то сверхсекретной миссии. — После еды я тебя подвезу. Заберёшь свой драгоценный ноутбук из ремонта — наконец-то, к слову. А то уже начали ходить слухи, что ты пишешь роман на кофейной гуще и черновиках от доставки суши.

Он бросил на меня хитрый взгляд, очевидно наслаждаясь собственной шуткой, и продолжил:

— Потом, если будет настроение, можешь пойти побродить по городу, послушать, как под ногами хлюпает июнь и как дождь срывается с неба, как будто сам драматизирует под твой внутренний саундтрек. Или... — он сделал паузу, будто собирался выдать нечто судьбоносное, — можешь поехать со мной. У друга там какое-то дело, помощник не помешает. Да и у него сестра есть — вроде нормальная. То есть, я с ней разговаривал всего пару раз, но, по крайней мере, она не кусается и не считает, что Земля плоская.

Он хмыкнул, доел очередной пельмень и добавил:

— В общем, подумай. Вдруг вы с ней сойдётесь характерами. Ты же любишь странных и немного загадочных людей. А она — вроде бы как раз такая. Или притворяется. В любом случае, материал для наблюдения у тебя будет, а это для писателя — уже почти свидание.

Он подмигнул, и я, не успев открыть рот для ответа, уже мысленно представляла эту "вроде нормальную" девицу, которая, скорее всего, либо слишком болтливая, либо молчаливая до зловещего уровня, как будто в любой момент готова пригласить меня участвовать в каком-то эзотерическом ритуале с амулетами и пророчествами о новой эре.

Но альтернатива была — гулять по дождливому городу одной, рискуя стать жертвой собственной хандры. Так что, может, и правда стоит поехать с ним? Если повезёт — хотя бы чай дадут.

Я посмотрела в окно. Небо было серым, как вчерашняя каша. Влажный ветер шевелил деревья, и в воздухе повисла тяжёлая пауза — та самая, что предшествует дождю.

— Поеду с тобой, — промямлила я с набитым ртом, звуча при этом как человек, одновременно одобряющий план и пытающийся не подавиться. — Гулять по городу одной — это, знаешь ли, не моё. Особенно в такую погоду, когда небо будто собирается расплакаться от экзистенциального кризиса. Я, конечно, люблю меланхолию, но не до степени, чтобы промокать до нитки ради сомнительного удовольствия побродить между серыми фасадами и вдыхать аромат мокрого асфальта, смешанного с выхлопами и лёгкой безысходностью.

Я сделала паузу, пережёвывая пельмень с таким сосредоточенным видом, будто принимала судьбоносное решение. Затем продолжила:

— А так хоть с тобой буду. Надоедать, комментировать каждый твой шаг, задавать глупые вопросы не в тему, встревать в разговоры, которые меня вообще не касаются, и вообще — быть максимально полезной в качестве раздражающего фона.

Я подняла глаза и, закатив их с артистичным вдохновением, добавила:

— Представь: ты такой серьёзный, деловой, весь в задачах, а рядом я — жующий голос за кадром. Ходячий сарказм и комментатор твоей реальности. Бесплатное сопровождение с функцией “не замолкает ни на минуту”. Ну чем не приключение?

Майкл усмехнулся, но ничего не сказал. Видимо, уже мысленно примерял на себя роль терпеливого спутника. А я, довольная собой, дожевала и потянулась за следующим пельменем — будто заключила важный дипломатический договор. В конце концов, кто сказал, что маленькие гастрономические победы — не начало большого дня?

— Звучит, как план, — усмехнулся он. — Тогда знай: по возвращении домой мы с Барсиком организуем тебе ответную симфонию надоедания. Он уже репетирует. Очень настроен.

— Забираю слова обратно! Буду тиха, как могила. Даже как библиотека в три часа ночи. Буду твоей хорошей девочкой.

— Не произноси это больше. Ни при мне, ни при других. Особенно при Барсике. Он впечатлительный.

Я рассмеялась. И ела молча. Не потому что обиделась — просто не хотелось портить момент. Пельмени были великолепны — и, что редкость, жизнь тоже.

Пусть на короткое утро.

По пути в город мы сделали короткую, но, как вскоре выяснилось, отнюдь не случайную остановку. Я собиралась забрать свой старенький, но до боли любимый ноутбук из сервисного центра, где он провёл последние несколько дней, переживая сложную и, надеюсь, благополучную «реанимацию». Задача — простая, обыденная, почти рутинная. Из тех, что не требуют душевных затрат, не вызывают эмоций и проходят мимо сознания, как посторонние разговоры в вагоне метро.

Но где-то глубоко внутри, на уровне необъяснимого шестого чувства, внутри затылка или чуть выше солнечного сплетения, будто кто-то тихо постукивал ложечкой по чашке тревоги. Возникло странное ощущение: как будто невидимая пружина натянулась, как будто за следующим углом меня поджидает нечто большее, чем просто забранный гаджет. Это было предчувствие из разряда тех, что приходят накануне грозы — когда небо ещё голубое, воздух не колышется, а внутри уже наэлектризовано, и кажется, что стоит только вдохнуть глубже, как тебя ударит молнией от собственной догадки.

Я старалась игнорировать это внутреннее напряжение, списывая его на переутомление, кофе без завтрака или просто невнятный фон моей уставшей души. Но, как это часто бывает, именно тогда, когда пытаешься убедить себя, что всё хорошо — ничто не предвещает беды, — судьба появляется с ухмылкой и вываливает на тебя свои сюрпризы, упакованные в неожиданность и перевязанные ленточкой из иронии.

А я ведь действительно думала, что всё пройдёт быстро: пара вежливых слов, подпись на бумаге, ноутбук в руки — и обратно в дорогу. Но мир, в котором ты пишешь собственные истории, редко позволяет тебе жить по сценарию других.

И, разумеется, всё пошло не по плану. Или, напротив, по какому-то тайному плану вселенной, которой, похоже, срочно понадобилось меня удивить. Как оказалось, Майкл уже всё оплатил. Целиком. Без вопросов, без торга, без "давай потом обсудим".

— Ты… ты серьёзно сейчас?.. — выдохнула я, растерянно уставившись на него, словно он только что сообщил, что выиграл в лотерею, усыновил дракона и в свободное время спасает мир от межгалактической скуки. — Майкл… Это же дорого… Это очень, очень дорого. Это даже не «мелкий приятный сюрприз», это уже почти финансовое безумие. Это… ну… это чересчур. Понимаешь? Слишком щедро. Слишком неожиданно. Это не просто «спасибо», это «я тебе должна почку, почку с автографом».

Я оторопело посмотрела на аккуратно упакованный ноутбук, как на священный артефакт, и, признаться, в груди поселилась странная мешанина: благодарность, лёгкая паника, растерянность и, конечно же, стыд — старый, как мир, и неловкий, как неожиданный гость в пижаме.

— Я… я даже не знаю, как реагировать. То есть, понятно, надо сказать "спасибо", может, даже обнять тебя или исполнить танец благодарности, но… Майкл, ну правда, ты хотя бы намекнул бы! Я бы хотя бы морально приготовилась чувствовать себя обязанной до конца времён.

Он лишь хмыкнул, как человек, который в очередной раз ловит меня на попытке драматизировать очевидное, и ответил с фирменной невозмутимостью, граничащей с философией дзэн:

— Обязанной? Не смеши меня. Это просто ноутбук. А ты — человек, у которого в этом ноутбуке живёт целая вселенная. Инвестиция, если хочешь. Считай, я акционер твоего воображения.

Я с сомнением сощурилась:

— Если ты акционер, то мне страшно представить, какой дивиденд ты ждёшь в конце года.

— Твою книгу, — не моргнув, ответил он. — Подписанную. С посвящением. И с фразой "Майкл, ты был прав".

— Вот уж не думала, что ужас потери свободы окажется в форме автографа, — буркнула я, но улыбка уже тянулась к уголкам губ сама собой.

И всё бы ничего, всё бы хорошо… если бы не один тревожный, тяжёлый, липкий вопрос, который уже начинал расползаться в голове, как чернила в воде: а будет ли что подписывать?

Он отмахнулся с равнодушием буддистского монаха, которого спросили, где тут ближайшая "Макарония".

— Неловко будет, если ты снова забудешь, где лежит флешка с бэкапом, — буркнул он. — А ноутбук — это твоя жизнь. Или, по крайней мере, её магический портал.

И тут меня будто ударили по внутренностям. Вспыхнуло — не болью, а тревогой, искрой узнавания: портал… Книга. Моя. Тот самый мир, который я выносила, выпестовала, почти родила буквами.

Я включила ноутбук с дрожью в пальцах. Начала открывать папки — осторожно, будто пробиралась по минному полю. Всё было на месте: старые документы, фотографии, заметки, даже позорно-нелепая папка «Стихи 2008 (не читать!!)».

Спустя полчаса мы прибыли к дому друга Майкла. Тот встретил нас с той самой сердечной улыбкой, от которой становится понятно: этот человек точно не держит злобы и регулярно угощает соседей пирогами. Звали его Юлиан — высокий, с холёной щетиной, слегка запорошенной мукой или, возможно, гипсом. От него пахло деревом, кофе и чем-то надёжным.

Но внимание моё почти сразу переключилось на его сестру.

Если бы кастинг на роль "девочка-тихоня, над которой издеваются в американской школе" проходил в реальной жизни — она бы получила главную роль без проб. Мешковатый свитер, упрямо сползающий с плеча, узкий пробор, тонкая улыбка и глаза, как у оленёнка на трассе. При этом она совершенно не казалась жалкой — скорее, как будто она тайно носит за пазухой блокнот с гениальными идеями, но никому не показывает.

— Майкл, рад тебя видеть, — с добродушной интонацией сказал Юлиан. — А с кем ты у нас? Не представишь?

— С ума сошёл? Это же Лияна! Ну, мы пару раз виделись… но она незабываемая. Прямо как вкус жвачки «Турбо» в детстве.

— Лияна?! — Юлиан едва не присвистнул от удивления и даже на секунду забыл, что у него в руках был тяжёлый деревянный ящик. Он аккуратно поставил его на пол, будто забыл о спешке, и уставился на меня, как будто увидел оживший портрет из детства. — Да ты посмотри на себя… Прости, не узнал сразу. Ты же… ну ты же совсем другая стала! Выросла, похорошела… прям как в сказке: было утёнком — стало… ну, ты поняла. Только без обид, утёнок — это метафора.

Он сделал жест рукой, как будто подбирал слова из воздуха, но они ускользали, оставляя на его лице выражение восторженной растерянности.

— Прямо сказка, честное слово. Такая… уверенная в себе, сияющая. Глаз не отвести. Я бы и за миллион не догадался, что это та самая девочка, которая когда-то пряталась за Майкла и бросалась в меня подушками на даче. А теперь… Господи, тебе бы на обложку журнала, а не просто в гости.

Он засмеялся — искренне, с лёгкой ноткой ностальгии, и махнул рукой, как будто сам не верил своим глазам.

— Ну ты даёшь… Лияна, я рад тебя видеть. Прямо по-настоящему. Как будто время раз — и перемоталось. Только теперь ты не «та девочка с книжкой», а писатель, у которого эти книжки уже на полках стоят.

— А я вас, увы, не помню, — честно призналась я, чувствуя, как начинаю краснеть. — Похоже, я здесь и есть та самая «тихоня», а не ваша сестра.

— Привет, — подала голос она, чуть склонив голову. — Я Мия. Восемнадцать лет, слегка интроверт, но душевно добра. Я читала твои книги… И не ожидала, что встречу тебя вот так — без афиши, без фанфара, без автограф-сессии.

— Это очень… приятно, — ответила я, пытаясь удержать лицо от идиотской улыбки. — Неожиданно, но приятно.

— Девочки, не стойте под дождём, — махнул рукой Юлиан. — Поднимайтесь наверх. Вам будет комфортнее. Мы пока разгрузим мебель. Мия, не забудь потом про декорации.

Мы с Мией направились по лестнице — она шла уверенно, как проводник в лабиринте, я — следом, всё ещё переваривая исчезновение своей книги. Первый этаж пролетел мимо, как сон на бегу. А вот второй… три двери. Типичная архитектурная загадка: две спальни и ванная? Или три комнаты и ни одной душевой?

Комната Мии оказалась воплощением эстетики нежности. Бело-розовая гамма, плюшевые игрушки, пушистые коврики, сотни книг на полках, уютный письменный стол и крохотный балкон. Всё здесь дышало юной мечтательностью, будто пространство решило стать чаепитием с Алисой, но без Безумного Шляпника.

— У тебя… невероятно мило, — проговорила я, оглядываясь по сторонам с искренним восхищением. — Словно я не просто зашла в чью-то комнату, а шагнула в уютную маленькую сказку, где всё дышит теплом, миром и вафельным спокойствием.

Я провела пальцами по мягкой подушке в форме облака и уселась на край кровати, будто опасаясь разрушить эту хрупкую, выверенную атмосферу.

— Здесь всё такое… настоящее. Тёплое. Ламповое, — добавила я с мечтательной улыбкой. — Как будто комната создавалась не по шаблону из мебельного каталога, а из кусочков воспоминаний: плюшевые медвежата, будто спасённые из детства, книжные полки, как башни из идей, и даже этот балкон — он как выход в другое измерение, где всегда пахнет сиренью и никто не спрашивает, где ты была.

Я взглянула на Мию, и голос мой стал мягче, почти шепчущий:

— Если бы у уюта был адрес — я бы подумала, что это он.

— А у тебя дома не так? — заинтересованно спросила Мия.

— У меня? — я усмехнулась. — Там всё в стиле «постапокалипсис лофта»: серые стены, книжные кучи, немного уюта, немного хаоса. Такая… смесь Букера и Барсика.

— У тебя, наверное, куча книг?

— О, да. Много. И всё равно мало. Знаешь, писатель, который не читает, — это как повар, который не ест. Или как дирижёр без слуха. Чтение — это вдох, письмо — выдох. Без одного не бывает другого.

— Это красиво. — Мия задумалась. — Можешь сесть за мой стол, если хочешь.

— Спасибо. Мне надо… кое-что проверить.

Я медленно опустилась на стул, словно не просто садилась, а принимала участие в каком-то сакральном ритуале. Разложила перед собой ноутбук, как археолог — древний артефакт, покрытый временем и тайнами, вдохнула — медленно, глубоко, как перед прыжком в холодную воду — и… перекрестилась.

Да, именно так. Абсурдно, комично, почти театрально — но абсолютно искренне. Этот жест всплыл откуда-то из глубин детства, из тех лет, когда мама перед контрольной махала надо лбом ладонью, приговаривая: "Крестись, может, хоть Бог разберёт твой почерк". Я усвоила, что перед тем, как открыть что-то по-настоящему важное, — будь то конверт, дневник или... ноутбук, в котором может скрываться целая вселенная, — надо немного обезопасить себя. Мало ли.

Вдруг он там? Он. Акаси. Демон. Злодей. Бог знает кто ещё. Сидит, ухмыляется из тени какого-нибудь .zip-архива с невинным названием вроде "Документы_1", попивая цифровой чай и подтачивая мою психику как вирус в замедленном действии.

На экране появилось приветствие, курсор мигнул, приглашая в мир, который когда-то был моим. Я положила пальцы на клавиатуру и на секунду замерла. Было ощущение, будто я открываю не ноутбук, а ящик Пандоры — только вместо древних бедствий внутри могло оказаться отсутствие. Пустота. Молчание. Отсутствие слов, которыми я жила.

Именно оно и ждало меня за следующими щелчками клавиш.

Но всё включилось. Рабочий стол. Папки. Файлы. Жив. Всё живо… кроме того самого главного.

Книги нет. Пусто. Ни следа. Ни автосохранения, ни «final-final-final.docx», ни даже «это_не_черновик_но_может_быть_финал.txt». Словно кто-то выдул её из ноутбука. Или — из меня.

И в этот момент я поняла: если память — это дым, то кто-то умеет открывать окно.

Мия уставилась на меня так, будто застала в самый пикантный момент съёмок любительского хоррора — например, как я небрежно душу невидимого соперника кухонным полотенцем, напевая себе под нос «Лебединое озеро». Её глаза распахнулись до размеров блюдечек из сервиза прабабушки, брови вспорхнули вверх, словно собирались эмигрировать на лоб навсегда, а губы дрогнули, формируя безмолвное «ооо», но так и не родив звук. Передо мной возникла живая иллюстрация к понятию «онемевший ужас»: стоп-кадр немого кино, перемотанный на самый драматичный кадр и приправленный щепоткой чеховской недосказанности.

А во мне в этот момент кипела не просто злость — вулканическая лава из всех обиженных литераторов прошлого и настоящего взвилась внутрь, булькнула, захлестнула логические центры мозга и стала плотно утрамбовывать их в угол черепа. Мысли заметались, как тараканы при свете, отскакивая друг от друга и издавая ментальный визг. Сердце стучало так оглушительно, что, казалось, вот-вот срежиссирует собственный рок-концерт где-нибудь в грудной клетке. Если бы Бетховен вдруг воскрес и прислушался, он бы, клянусь, на месте сочинил ещё один симфонический цикл — «Апокалипсис для фортепиано и разбитых надежд: соч. 120» — только бы уловить всю гамму моего внутреннего безумия.

Кровь вскипала, как борщ на плите в пятницу вечером: пенится, шипит, грозит убежать, если хоть на секунду отвести взгляд. Я чувствовала себя ходячим геотермальным разломом: стоит кому-то недоумённо чихнуть рядом — и из трещины вырвется струя раскалённого сарказма с примесью лингвистической кислоты. И ведь куда тут спрятать ревущую фурию, когда перед тобой — юная, почти прозрачная Мия, явно не ожидавшая, что попадёт под обстрел драмы вселенского масштаба? Хотелось одновременно и разразиться гневной тирадой в адрес демонов, и сесть на пол, рыдая над утраченной рукописью, и, как ни странно, заверить испуганную девчонку, что никто ни в комната-киллере не виноват… пока.

Вот такое уютное чаепитие с нотками классической трагедии и фейерверком по всем октавам нервной системы.

Если — нет, когда, ибо вся эта вселенская комедия с демонами, говорящими котами и исчезающими рукописями обязательно закончится возвращением домой, как в классической греческой трагедии с нотками постмодернизма — так вот, если я вернусь домой и увижу Акаси, этого демона, этого надменного, самодовольного, ехидного гадёныша с улыбкой, как у кота из кошмара Льюиса Кэрролла, натянутой от уха до уха, как будто он выиграл джекпот в казино под названием "Ад", — я, честное слово, превращусь в фурию, только с дипломом филолога и ножом для масла.

Я не просто разозлюсь. Я воспылаю праведным гневом такой яркости, что рядом поблекнут все адские костры, а Данте перепишет свой "Ад", добавив туда новый круг — круг авторской мести. Я оторву ему всё, что хоть отдалённо намекает на возможность быть оторванным: рога — в морской узел, хвост — в косичку, копыта — на полочку в коридоре, как сувенир. Переверну его глотку, как сковородку в воскресное утро, и засуну туда всё, что он посмел стащить у меня: мои идеи, мою книгу, мои фразы, мои образы, мои проклятые запятые!

Украсть мою книгу… Это не просто мерзость, это не просто предательство, это — святотатство уровня Содома и Гоморры, только литературного. Это покушение на самое святое. На моё дитя. Моё словесное, выстраданное, ночами вылитое через кофе, истерики и диалоги с котом. Мой роман! Я его не просто написала — я его вынашивала, выносила, выкорчевала из себя, как картошку из бетонного пола. А он — этот коварный харизматик с глазами, как из рекламы духов "Doom pour homme" — сунул лапу и утащил. Как мелкий вор на базаре, только с демоническим лоском.

Да я, если потребуется, приду в суд с чернилами на венах вместо крови и докажу свои авторские права, читая вслух фрагменты, которые даже я не помню, как написала. Пусть судья сидит и плачет, но он услышит — эта книга моя, и точка!

Я мать-одиночка этой истории. Её родитель, крестный отец и санитар. И если кто-то осмелится покуситься на моё литературное чадо — готовьтесь: будет не просто драма. Будет трагикомедия с элементами расчленёнки и авторского контроля.

— У тебя всё в порядке? — донёсся до меня голос Мии, мягкий, обволакивающий, как крем на рану. — Я могу чем-то помочь… ну, я немного разбираюсь в компьютерах…

Благослови её бог наивности. Я криво улыбнулась, не сводя глаз с экрана, где зияло пустое «ничего».

— Нет, спасибо, — проговорила я с напускным спокойствием, за которым скрывался вулкан. — Это не «синий экран смерти». Это чёрная дыра абсурда. Здесь не техника виновата… Тут что-то иное. Демоническое. Я сама разберусь, дома… когда, наконец, останусь одна с этой машиной и своими нервами.

Мия понимающе кивнула, но в её взгляде всё ещё стояла тревога. И тогда она, словно между делом, как бы невзначай, как кошка, бросившая лапу на стол, спросила:

— Лияна, а Майкл… он твой парень? Ну, раз вы вместе живёте?

Внутри меня всё замерло, а потом с оглушительным грохотом рухнуло на пол. Я уставилась на неё с выражением лица, которое, наверное, бывает у героини в тот момент, когда та узнаёт, что её жених — оборотень, а свадьба отменяется из-за полной луны.

Если я скажу, что он не мой парень — а он, в сущности, и правда не мой — она, вполне возможно, признается в симпатии. И тогда? Что мне делать? Улыбаться и подсказывать ей, какие духи он любит? Или стоять между ними, как греческая трагедия в трёх действиях, с кинжалом из ревности в руке?

— Нет, — сказала я, возможно, чуть резче, чем следовало. — Он не мой парень. Мы друзья. С самого детства. Он, можно сказать, как брат. Только не родной, а тот, с кем ночуешь, ругаешься, миришься и споришь, кто заберёт последнюю пиццу. Просто… мы близки. Очень. Но это не любовь. Это… как родство душ.

— Понятно… — Мия кивнула и вдруг смущённо потупила взгляд. — Просто… он мне понравился. Но я не хочу влюбляться в человека, у которого уже есть девушка.

Вот и всё. Признание. Прямо в лоб. Без подготовки, без занавеса. Я ощутила, как сердце моё нехорошо затрепетало. Оно не разбивалось, нет. Оно будто встало на цыпочки и напряжённо слушало, не уронит ли кто-то следующую бомбу.

— Ну, вообще-то… — начала я, путаясь в собственных мыслях, — кажется, у него есть девушка. Или нет. Я точно не знаю. Мы… как-то… не обсуждали.

Ох, Лияна. Ну просто браво. Аплодисменты стоя. Премия в номинации «Импровизация года». Это же надо было умудриться выдать полное, всепоглощающее, вселенское отсутствие информации, поданное с выражением лица, будто я несу откровения со скрижалей, которые Моисей забыл на горе Синай. Говорю уверенно, с достоинством, с паузами в нужных местах, будто за плечами не пустота, а архив Ватикана. И всё бы ничего… если бы за этим театром не следовал суровый и категорически не театральный человек — Майкл.

О, этот Майкл. Крестный отец здравого смысла. Верховный судья логики. И как только он узнает, что именно я сейчас ляпнула, каким безупречно авторитетным тоном я озвучила величайшую чушь двадцать первого века — он лично, с хирургической точностью, вырежет мне весь мой словарный запас. С корнем. С приправой из сарказма и фраз типа «ну ты и цирк, Лияна».

Аромат этого позора будет витаться надо мной, как дешевый парфюм в душном вагоне метро: стойкий, липкий и унизительно заметный. И ведь не скажешь, что я промолчала! Нет, что ты — я же высказалась! Как эксперт. Как всезнающий гуру. Как древний пророк, только без бороды и с очевидной проблемой — у пророка должна быть информация. А у меня была… чёрная дыра между ушами. Космос, пустота, звёздная пыль и одинокий перекати-поле с табличкой: «Вернусь позже».

И теперь я просто сижу, греюсь в жарком луче собственного идиотизма и думаю: может, сбежать? Может, тихо испариться, как призрак в полночь? Или хотя бы прикинуться, что я Лияна из параллельной вселенной, а та, другая, что это сказала — ну… уже не с нами.

Вот уж действительно: знание — сила. Но когда знания ноль, а уверенности — на миллион, получается не сила, а качественный катастрофический спектакль. С моим лицом на афише.

— Можешь, пожалуйста, не говорить ему, что он мне нравится? — почти прошептала она. — Мне просто будет неловко. Это… очень личное.

Прежде чем я успела выдавить хоть что-то в ответ, раздался голос Майкла:

— Лияна! Спустись вниз! Думаю, ты захочешь это увидеть!

С облегчением — и одновременно с тревогой — я вскочила. Мия уже вышла вперёд, а я последовала за ней, по-прежнему кипя внутри, как кастрюля на плите без крышки.

Майкл действительно выглядел так, будто только что вернулся с войны. Мят, пыльн и взволнован. Юлиан стоял рядом с выражением лица, подходящим скорее для археолога, нашедшего мумии фараонов, чем для обычного жителя пригородного дома.

— Что случилось? — спросила я, уже чуя подвох.

— Полка в гараже рухнула, — сообщил Юлиан, — но мы нашли кое-что… странное.

Он держал в руках шкатулку. Старую, потрёпанную, покрытую вековой пылью и каким-то странным благоговением. Майкл открыл её. Внутри лежала цепочка, выцветшая, запылённая, и несколько писем. Чернила были размыты, но на одном клочке бумаги проступало имя: «Эмилия».

— Может, это письма от мужа… — сказала я. — Или от тайного поклонника. Хотя версия с любовником куда… пикантнее.

Мия, подвинувшись ближе к Майклу, вдруг пискнула и взвизгнула:

— Паук! По моей руке! Он ещё на мне?! Майкл, посмотри!!

Вот только этого мне и не хватало — любовная атака через паукофобию. Ну, конечно! Кто-то соблазняет взглядом, кто-то — глубокими разговорами о смысле жизни, а Мия — через истерику по поводу паука на руке. Новое слово в флирте! Подумаешь, трагедия: по тебе прошёлся паучок размером с рисовое зернышко, зато сколько поводов повизжать, прижаться к Майклу, свернуться у него подмышкой, будто он не человек, а живой бункер против насекомых.

Да я чуть не аплодировала. Серьёзно. Если бы в это время у меня в руках не был сам этот бедный, ни в чём не повинный членистоногий Ромео, я бы ей устроила фанфары из подручных средств. Ах, Мия, ты — настоящий стратег. Напугать себя до полусмерти ради того, чтобы вжаться в объект обожания, — это даже не хитро, это гениально в своей… простоте.

А я, конечно, опять играю роль злой ведьмы из соседнего замка, которая хладнокровно поднимает паука и, не дрогнув, идёт навстречу даме в беде. Классика. Он — герой. Она — нежная жертва. Я — женщина, которой «вообще-то норм с пауками». И знаешь, что хуже всего? Что в этом театре абсурда у Мии вполне может получиться украсть у меня Майкла — при помощи таракана, мухи или, не дай бог, клопа. Главное — визг, драматическая поза и проникновенный взгляд снизу вверх.

И вот стою я, паук в одной руке, гордость в другой, и думаю: может, мне тоже кого-то испугаться? Например, любви? Или… обязательств? Подойду такая к Майклу, дрожащим голосом скажу: «Майкл, я боюсь серьёзных отношений. Прижми меня к себе, как божью коровку в грозу». А что? Работает же с пауками. Почему бы и нет?

Но нет. Я же не умею быть таким нежным лебедем. Я скорее… чайка на адреналине. Шумная, ехидная и всегда с острым словцом наготове. А Мия… Мия тонко сыграла на всех нотах девичьей тревоги и теперь с видом страдалицы вжалась в Майкла так, будто тот — её единственная надежда выжить в мире, полном членистоногих ужасов.

И если в следующий раз она закричит из-за комара — я серьёзно подумаю, не вылить ли ей на колени банку муравьёв. Пусть сразу влюбляется насмерть. С гарантией.

— Это домашний, почти комнатный, паук, — лениво сказала я, поднимая его с пола. — Даже не токсичен. Почти милый. Вот, смотри.

Я аккуратно показала паука, а Мия тем временем вжималась в Майкла, будто надеялась в нём спрятаться от всего зла мира.

— Ну, правда, Мия, — вмешался Юлиан, усмехаясь. — Ты что, его боишься? Лияна даже не вздрогнула. Дай Майклу вздохнуть, а то так и задохнётся под твоими возгласами.

— Тем более, — добавил он с иронией, — у тебя же был тарантул в прошлом году. А теперь — такой маленький паучок и такая драма.

Я прикусила губу, с трудом сдерживая смешок. Да уж. Сцена достойная плохого ситкома: одна боится пауков, другая — потерять лучшего друга, третий не понимает, что вообще происходит, а четвёртый — с шкатулкой прошлого в руках, стоящий на пороге, возможно, нового кошмара.

Глава 11

— Юлиан, вам ещё нужна помощь? — робко, но с явным желанием быть полезной, произнесла я, стараясь скрыть едва уловимую дрожь в голосе, которая выдавалась моей внутренней сумятицей. Мне казалось, что он сейчас посмотрит на меня так, будто я предложила влезть в штаб тайных агентов с ведром и шваброй.

В голове крутилась мысль, что я уж точно не хочу оставаться наедине с Мией. Да и Майкла с ней тоже оставлять нельзя — это всё равно что дать ребёнку с динамитом зажигалку и сказать: «Ну, потише, пожалуйста». А что если Мия случайно проболтается о том, что я рассказала ей про «секретные» отношения Майкла? Вот это будет сюрприз — маленький скандал, который превратит уютный вечер в апокалипсис уровнем седьмой.

Я краснела, как щёки у самых нежных персиков, и поспешила оправдаться, словно уже слышала невысказанный упрёк: «Ну что ты, неси хоть какую-то пользу!» — ведь я просто не могу сидеть без дела. Если есть хоть малейшая возможность помочь, я ринулась бы хоть спасать котёнка с крыши — или в крайнем случае заняться расстановкой подушек на диване. Главное — не стоять сложа руки, иначе моё чувство вины немедленно растёт, как дрожжевое тесто.

И вот я стояла, пытаясь собраться с мыслями и не выглядеть при этом полной идиоткой, ведь желание помочь шло из самых глубин моего хаотичного сердца, где беспорядок царил чуть больше, чем в комнате Мии.

Юлиан покачал головой, в его глазах мелькнула искренняя благодарность:

— Нет, дела у нас почти закончены, всё уже расставлено в доме, осталось только с Мией доделать кое-какие мелочи. Но я искренне благодарен вам, ребята. Если хотите, оставайтесь на ужин — будет здорово поужинать вместе перед вашим уходом.

Майкл бросил на меня такой взгляд, словно прочитал мои самые потаённые мысли — за это я его и обожала: без единого слова он понимал меня лучше многих. В этой тишине, наполненной взаимным пониманием, было больше смысла, чем в самых многословных разговорах.

— Спасибо, но в этот раз я пас, — произнёс Майкл с лёгкой улыбкой, пытаясь звучать уверенно и даже чуть серьёзно, хотя в его глазах пряталась едва заметная искорка веселья. — В следующий раз с удовольствием, обещаю. Сегодня же у меня ещё полно дел — ну, знаешь, взрослые заботы: работы много, завтра рано вставать, а я не хочу выглядеть перед коллегами как зомби, который только что пережил апокалипсис. Так что лучше лечь пораньше, набраться сил и не сгореть к обеду. Поверь, я очень хотел бы остаться, поужинать и поболтать, но если сейчас уступлю, то завтра точно не выдержу.

Он сделал театральный вздох, словно жертвуя собой ради светлого будущего офиса, и подмигнул мне: — Но не думай, что этим ты отделалась — в следующий раз тащишь меня за собой обязательно. Иначе я могу начать подозревать, что ты просто хитришь, чтобы побыть одна.

— Вот это уже другая песня! — не унимался Юлиан. — Я поймал тебя на слове. Теперь ты обязана пойти со мной на ужин. И, надеюсь, Лияна тоже придёт — я уж было подумал, что никогда тебя больше не увижу.

Я чуть улыбнулась и едва заметно кивнула:

— Обязательно, как только появится свободное время. А то мне надо разобраться с книгой, отправить её заново. Потом обязательно встретимся. Если хотите раньше — приглашаю вас в мой, скажем так, скромный маленький домик.

— Пфф, скромный? — с насмешкой усмехнулся Майкл. — Трёхэтажный дом с семью комнатами и чердаком — ну очень скромный, ага.

— Майкл, я туда практически не хожу, — поспорила я, пытаясь сохранить серьёзность, но улыбка вырвалась сама собой, — так что, считаю, что он маленький.

— Ребята, вы про тот дом, что стоит в лесу, примерно в двух километрах отсюда? — с неподдельным интересом и восхищением спросил Юлиан.

— Да, — подтвердила я, — я обычно не поднимаюсь выше первого этажа, наверх почти не захожу.

— Как интересно! Тогда я действительно приеду в гости, — радостно заявил Юлиан.

Майкл ещё немного поболтал с Юлианом — легко, непринуждённо, с той самой его вечной полуулыбкой, которой он мог обезоружить даже налогового инспектора с понятыми. Я лишь стояла рядом, периодически кивая, как болванчик на торпедо старенькой машины, делая вид, что внимательно слушаю. На самом деле я слышала только гул собственного напряжения и внутреннего голоса, который отчаянно кричал: «Скажи ему! Ну давай, не тяни кота за хвост — скажи! Сейчас самое время, пока не стало хуже! Или ты собираешься вечно жить в этом адском мыльном пузыре из ревности, вранья и бабских комплексов?»

Мия уже давно испарилась — скрылась на верхних этажах с такой грацией, словно решила, что её роль в этой сцене окончена, и теперь занавес, поклоны и «я вам перезвоню». А мы с Майклом, наконец, двинулись к машине.

И тут начался мой персональный ад. Каждый шаг отдавался тяжёлым эхом в голове, как будто я шла не по дорожке к машине, а по ковру позора, выстланному моими же словами — ложью, вырвавшейся из уст в момент паники. Ну как я могла? На что я, чёрт побери, рассчитывала?! Что она просто поверит, забудет, и мы все будем пить чай с печеньками, улыбаясь в закат?! Хрен там.

Внутри меня бушевала целая буря. Я ощущала себя не просто виноватой — я была главным героем душераздирающего бразильского сериала, где каждая эмоция — это драма на полжизни, а каждый взгляд — как нож в печень. Я уже в сотый раз прокручивала тот момент, как с невозмутимым видом сообщаю Мие: «У Майкла девушка». Ах ты ж, сука. Ах ты ж, умница блядь, стратег фигов. Потрясающе. В следующий раз не забудь добавить, что он ещё и тайный агент, женат на русалке и вообще давно мёртв.

А теперь вот иду рядом с ним, делаю вид, что всё хорошо, хотя внутри я киплю, как чайник, заброшенный на плиту в адской кухне. Сказать? Не сказать? А если он разозлится? А если он — как все? Подумает, что я просто истеричная баба, вру налево и направо, потому что мозг отключается при виде соперницы?

Я посмотрела на него — и, как назло, он посмотрел в тот же миг. Наши взгляды встретились, и я чуть не задохнулась от той мягкой, до боли знакомой доброты в его глазах. Он будто уже всё знал. Будто чувствовал, как я варюсь в собственном бульоне из стыда и нежности. И вот тогда, среди тишины, шагов и далёкого гула листвы, я поняла: сейчас или никогда. Потому что если я промолчу ещё хоть немного — то сожру себя изнутри, вывернусь наизнанку, но виду не подам.

И я уже открыла рот…

— Малая, с тобой всё в порядке? — тихо спросил он, будто умея читать мои мысли.

— Да, просто немного задумалась, — ответила я, стараясь скрыть внутреннее смятение, которое сковывало каждое слово.

— И о чём же? — настойчиво спросил Майкл, не отводя взгляда.

Я поняла, что скрывать больше бессмысленно — правда рано или поздно выйдет наружу, и лучше сказать сейчас, чем позже. Собрав всю волю в кулак, я начала:

— Тут… ну, в общем… такое дело, — начала я, на ходу проклиная свою совесть, свою память и тот момент, когда я вообще решила открывать рот. — Мия влюблена в тебя. Типа по уши. У неё в голове уже, наверное, свадьба в Провансе, дети с твоей причёской и собака по имени «Майкл-младший». И она, между прочим, не постеснялась подойти ко мне с этим серьёзным лицом, полным страданий, и спросить: «А вы с Майклом вместе?» — и я, естественно, сказала «нет», потому что ну, официально мы же не… ну, ты понял. Но вот дальше у меня, видимо, произошло короткое замыкание в мозгу, потому что я, не подумав, выдала, что у тебя, возможно, есть девушка. Не знаю зачем, просто вылетело, как пробка из бутылки шампанского — неожиданно, шумно и в глаз. Я пыталась спасти ситуацию, но чем больше объяснялась, тем глубже зарывалась. Сказала, что видела тебя с какой-то девушкой пару раз — хотя, если честно, это могла быть даже соседка по парковке или тётя, которая уронила авокадо. И всё бы ничего, но теперь я сижу тут, как идиотка, и думаю, не выгляжу ли я как самая ревнивая барышня двадцать первого века, которая, сама не зная зачем, приписала тебе несуществующую пассию, лишь бы отвлечь от тебя чужие взгляды. Я, честно говоря, просто запаниковала — и соврала, ну, так... с налётом благородства. Чуть-чуть приукрасила, скажем. Понимаешь, когда она на тебя так смотрит, мне почему-то хочется либо спрятать тебя в шкаф, либо швырнуть ей в лицо свой паспорт, в котором крупно написано: «Лияна. Тerritorially possessive. Ревнивый единорог». Так что да, я соврала. Но из лучших побуждений. Наверное.

— Как, чёрт возьми, женщины вообще умудряются говорить так много за такое ничтожное количество времени?! — воскликнул Майкл, откинувшись на сиденье и театрально махнув рукой, будто отбивался от шквального потока слов. — Ты давай поаккуратнее, Лияна, а то, клянусь, ты сейчас сама себя уговоришь до гипервентиляции и откинешь копыта где-нибудь между “я не ревную” и “но если ты с ней хоть за руку возьмёшься — я тебе чердак сожгу”.

Я аж захихикала, несмотря на то, что только что пыталась исповедаться в смертном грехе ревности.

— Ты что, ревнуешь меня к ней? — продолжил он, чуть склонив голову набок, словно изучал под микроскопом особо любопытную разновидность собственницы. В голосе звучала ироничная мягкость, будто он уже знал ответ, но всё равно хотел услышать, как я выкручиваюсь. Или, наоборот, не выкручиваюсь, а закручиваюсь в клубок страданий и признаний.

Он смотрел на меня так спокойно и в то же время с таким лукавым блеском в глазах, что у меня возникло острое желание либо провалиться под сиденье, либо, наоборот, написать об этом отдельную главу в книге “Как выглядеть уверенно, когда хочешь орать в подушку”.

— Нет… ну то есть… да, — протянула я, запнувшись на полуслове, и, кажется, сама себя поймала на горячем. — Не буду сейчас делать это великое театральное «ну что ты, что ты, ты всё не так понял» — я, мать его, ревную. Всё, сказала. Говорю это с выражением лица, как будто призналась в убийстве президента, но факт остаётся фактом. Да, я ревную тебя к этой... Мие, к её паукообразному кокетству, к её глазам, которые вдруг начинают блестеть, как у дешёвой куклы из сувенирного магазина, сто́ит тебе только кашлянуть. И нет, не потому что я там вся такая влюблённая и хочу немедленно выйти за тебя замуж под звуки вальса и обручиться в закатном небе — хотя, будь честен, в закате мы бы смотрелись просто шикарно, — а потому что я до чёртиков боюсь, что ты вдруг с ней начнёшь общаться, проводить время, смеяться над её тупыми шутками, обсуждать с ней погоду, книги, тараканов в ванной, всё что угодно, и постепенно… постепенно ты просто перестанешь замечать меня. И тогда я останусь одна, как последняя идиотка, с Барсиком, с недопитым кофе, с руками по локоть в черновиках и с вечным ощущением, что я снова опоздала. Опоздала сказать, показать, дать понять, что ты для меня… ну… как драгоценный раритетный винил в коллекции сумасшедшего меломана: может, я тебя и не слушаю каждый день, но, чёрт возьми, знаю, что без тебя вся моя система рушится. И если бы ты хоть раз увидел, как я себя чувствую, когда ты на неё смотришь так, будто у неё за спиной выросли крылья и она — архангел, а не женщина с причёской из 2010-х, ты бы понял, почему я выбрала врать. Я не горжусь этим, Майкл, я не горжусь, но, если бы мне снова пришлось выбирать — я бы опять соврала. Потому что я — вот такая: ревнивая, неуверенная, слегка сумасшедшая, местами комичная, но зато абсолютно честная в своём безумии. И да — ты мой эмоциональный бутерброд, и я отказываюсь делить тебя с кем бы то ни было, даже если этот кто-то приносит чай и орёт при виде пауков.

— Лияна, успокойся, — мягко взял меня за руку Майкл, — я не собираюсь ни с кем встречаться, тем более с Мией. И то, что ты собственница, я понял давно — мне это даже нравится. Так что я не против, чтобы ты была рядом со мной всегда. Что касается того, что ты соврала Мие о девушке — я не сержусь. Если бы был на твоём месте, сказал бы ей то же самое, чтобы избавить её от лишних мыслей.

— Да, я видела, как она прицепилась к тебе, когда заметила паука. Такое ощущение, что она даже не испугалась, а просто решила так подкатить, — тихо сказала я, чуть улыбаясь.

— Я это заметил, — ответил Майкл, — когда мы подъезжали к дому. Не знаю, понял ли, как именно она это сделала, но твою ревность — точно: глаза у тебя чуть не вылезли из орбит, а покраснела ты ярче самой сочной вишни.

Мы вышли из машины, и я почувствовала себя совсем глупо — словно маленькая девочка, которая всеми возможными способами добивается того, чего хочет, не думая о том, насколько нелепо это может выглядеть. Мне 21, а в этот момент я ощущала себя намного моложе, беззащитнее, чем могла бы признаться даже самой себе.

Но именно в такие моменты понимаешь: искренность — это одновременно и слабость, и необычайная сила. Кто знает, быть может, именно эта глупая, трогательная ревность — то невидимое, но прочное связующее звено, которое связывает нас с кем-то по-настоящему.

— Не смейся! — фыркнула я, пряча лицо в ладонях, словно тем самым могла укрыться от стыда. Щёки пылали, будто кто-то поднёс к ним две раскалённые монеты. — Ты даже не представляешь, насколько мне сейчас неловко…

Майкл усмехнулся с той снисходительно-ироничной интонацией, которой обычно награждают застигнутого врасплох щенка, внезапно уронившего вазу. В его взгляде читалось великодушие, перемешанное с откровенным весельем: он видел меня насквозь, но великодушно делал вид, что ничего не замечает.

— Ладно, иди переоденься, — махнул он рукой, придавая голосу интонацию сурового, но заботливого командира полевой кухни. — А я пока сотворю нечто, отдалённо напоминающее ужин.

Я кивнула, стараясь выглядеть смиренной, и пошла в свою комнату. Старые половицы скрипнули под ногами, будто высказывая своё одобрение или, наоборот, осуждение. Я всё ещё чувствовала на себе его взгляд — тот, от которого становилось тепло и одновременно хотелось исчезнуть под пол. Мысли в голове путались, перебегали с одного на другое, как кот, запертый в комнате с тремя открытыми дверями: свитер на стуле, недописанный абзац, чердак…

Чердак.

Я давно собиралась туда подняться, но, как это обычно бывает, душа "не лежала", а руки до лестницы так и не дошли. Вот уже несколько недель я жила в этом доме, доставшемся мне по наследству от дедушки. В первые дни каждый угол казался мне живым — пропитанным воспоминаниями и тихим дыханием прошлого. Старые книги пахли его табаком, деревянные стены хранили эхо его шагов, а лестница, ведущая наверх, будто манила и одновременно пугала.

Дом дышал историей — его и теперь уже моей. Он был больше, чем строение: он был существом. Сначала — пугающим, потом — таинственным, теперь — почти родным. Мне казалось, что стоит лишь прикоснуться к перилам чердачной лестницы, и откроется какой-то забытый пласт реальности. Завтра, — пообещала я себе. — Завтра я поднимусь. Завтра я буду готова.

Но думать об этом долго не пришлось.

— Ли-и-и! — раздался голос Майкла, звучащий с той интонацией, с которой обычно зовут на пиршество последних выживших. — Иди сюда, пока всё не остыло! И поторопись, а то тебе останется только запах!

Улыбка медленно, но неумолимо расползалась по моим губам, как весеннее половодье по старой дороге. Только Майкл был способен совмещать заботу, шутливую угрозу и едкую иронию с таким неподражаемым артистизмом, будто каждое его слово проходило кастинг в Большой драматический театр. Казалось, он не просто звал меня к столу, а играл монолог в пьесе абсурдистского реализма под названием «Жизнь с Лияной. Перерыв на ужин».

Воодушевлённая этой театральной напористостью и мыслью о горячей еде, я рванулась с кровати с грацией пантеры. Ну... во всяком случае, я на это надеялась. На практике всё вышло куда менее героично. Одеяло, коварно замаскировавшееся под безобидного спутника снов, внезапно проявило все признаки предательства — коварного, безжалостного и, похоже, личностно мотивированного. Оно обвилось вокруг моих ног с такой страстью, будто мы были в ссоре, и вот теперь оно решило, что пора поквитаться за годы неуважения.

О, кара фатум! — пронеслось у меня в голове, но ртом я успела выдать лишь короткое: «Чёрт!», прежде чем, потеряв равновесие, стремительно полетела вперёд.

Я рухнула с грохотом, достойным документального фильма «Самые нелепые падения человечества», носом врезавшись в пол с такой силой, что мне показалось — если прижаться крепче, то услышу, как сквозь дерево пробивается голос дедушки: «Ты что, опять?»

Картина была настолько эпична, что достойна кисти Делакруа, если бы тот вдруг решил изобразить «Свободу, споткнувшуюся в борьбе». Мой внутренний монолог в этот момент звучал как смесь трагедии Софокла и стендапа в подвале.

Я застряла в позе побеждённого героя, опозорившегося ещё до первой сцены. Одеяло продолжало держать меня в захвате, как демон в худшем ночном кошмаре. Единственное, чего не хватало — это аплодисментов. Или хотя бы осуждающего взгляда Барсика, но его, к счастью, поблизости не было.

Мораль сей басни? Никогда не недооценивай одеяло. Особенно, если ты писатель, полный амбиций и неуклюжести.

— Ай! Чёрт! — простонала я, врезавшись носом в деревянный пол, и застыв в позе унылого сальто.

Раздался топот. Через мгновение в комнату влетел Майкл, раздув ноздри, как рыцарь, примчавшийся на зов дамы в беде.

— Что случилось?! Лияна?! Ты цела?! Господи, у тебя кровь!.. Из носа!

— Я... упала, — пробормотала я с достоинством утонувшего корабля.

— Ну, это я и без расследования понял, мисс Шерлок, — ответил он, уже доставая из ниоткуда (возможно, из магического кармана) салфетку и бережно прижимая её к моему лицу. — Успокойся. Нос вроде цел. Болит?

— Нет, — процедила я сквозь зубы, стараясь не выглядеть особенно жалкой, но понимая, что я — ходячий синоним этого слова.

— Отлично. Значит, не сломала. Ты просто гениальна: мало того, что упала, так ещё и умудрилась драматично пролить кровь. Тебе надо в театр, срочно. Всё, вставай, пойдём есть. Потом лёд приложим. И никаких акробатических трюков в ближайшие двадцать четыре часа.

Поднявшись и не без внутреннего ворчания отправившись вслед за ним, я ощутила, как по щеке течёт остаток неловкости, разбавленный слезой смеха. Я шла, держа салфетку, как маску, скрывающую моё внутреннее "а-ля-блин".

На кухне (или что там было — полуимпровизированная сцена из «МастерШеф») царила та самая атмосфера, которую можно описать словом «уют в хаосе». На столе дымились пельмени, обжаренные до золотистой корочки, украшенные зеленью, сметаной и сыром, который тянулся, как добротная сцена из итальянской трагикомедии. Рядом стоял стакан молока — простая, но святая вещь после любого эмоционального апокалипсиса.

— Ммм… — выдохнула я, откусывая первый пельмень. — Это… удивительно. Поистине шедевр. Браво, мэтр кулинарии. Где ты был всю мою голодную жизнь?

— Пфф. — Майкл фыркнул, присаживаясь напротив. — Ты просто льстишь, чтобы я готовил чаще. Признайся. В следующий раз я тебя заставлю варить борщ — посмотрим, кто из нас настоящий кулинар.

— Ага, конечно. Я максимум могу вскипятить воду и то не без моральных травм, — усмехнулась я. — Но признаю, ты сегодня превзошёл себя.

Он посмотрел на меня, прищурившись.

— Ты вообще в курсе, как ты выглядела, когда упала? Это было как в замедленной съёмке: благородная трагедия, падение с достоинством, словно ты — последняя балерина на последнем спектакле…

— Хорошо, — подняла я руки. — Всё, хватит. Я уже и так потеряла честь, нос и остатки самооценки.

Мы рассмеялись одновременно. В этом смехе было всё — облегчение, усталость, радость. Мы сидели за простым столом, ели пельмени, смеялись над глупостью дня и нелепостью жизни.

И в этот момент я поняла: пусть даже вокруг всё идёт не по плану, пусть персонажи в голове отказываются подчиняться, а чердак зовёт в неведомое, — если вечер заканчивается вот так, с пельменями, смехом и слегка побитым носом, значит, не всё потеряно.

Ведь даже в самой абсурдной пьесе главное — с кем ты делишь кулисы.

Глава 12

— Ну что ж, добро пожаловать обратно, — произнёс Энзо с той полуулыбкой, что, как и прежде, балансировала на грани между беспечной насмешкой, глубинной тревогой и чем-то почти... братским. В его голосе звучала нота облегчения, смешанная с неизменной иронией. — У нас, как в лучших традициях трагикомедии, две хорошие новости… и одна, скажем так, с душком.

Я вздохнула и, подавив нервный смешок, опустилась в кресло, которое встречало меня скрипом древних подлокотников, будто напоминая, что в этом мире даже мебель хранит секреты. Налив в чашку тёмно-зелёный чай, на вкус горький и терпкий, как правдивое признание, я обвела взглядом комнату, готовясь к худшему.

— Что ж… Мои нервы, как тебе известно, пережили и дракона, и танец с Акаси, и твою попытку приготовить омлет из зелья бессмертия. Но не вечные же они, — пробормотала я. — Давай, выкладывай. Только умоляю, без лирических отступлений и метафор в стиле проклятых летописцев. Хотя кого я обманываю… Слова без драмы тут не приживаются.

Энзо кивнул, как командир перед штурмом, и, понизив голос до шепота, от которого по коже пробежала лёгкая дрожь, начал свой рассказ:

— Как только ты исчезла — я имею в виду буквально: одно мгновение ты стояла, и в следующее твоё тело распалось в воздухе, будто тень, потерявшая свет, — король, не теряя ни секунды, вызвал к себе Каэля и Акаси. Прямо в тронный зал. На допрос. На разнос. На экзекуцию — называй как хочешь. Селена, чья склонность к шпионским играм давно стала её вторым «я», пробралась туда под покровом невидимости. Слушала. Смотрела. Запоминала.

— И? — я уже чувствовала, как чай начинает действовать, пробуждая сосредоточенность, сродни предгрозовому напряжению.

— И вот первая хорошая новость. Акаси заключён в темницу. Надолго. Две недели абсолютной изоляции: ни воды, ни еды, ни света, ни магии — только голые стены, пропитанные сыростью и забытием. Его закрыли, как древнее проклятье, которое лучше не тревожить.

— Он же… не умрёт? — выдохнула я, чувствуя, как чашка чуть не выскользнула из дрожащих пальцев. — Без еды? Без воды?

— Ты сама всё написала, — заметил Энзо с ухмылкой, в которой теплился оттенок сожаления. — Он дьявол. Он не нуждается в пище, как мы. Он может страдать. Он может слабеть. Но не умирает, пока его не поразит ангел, и то не любой, а тот, кто наделён знанием истинного имени.

— А Каэль?..

— С ним обошлись мягко. Его отчитали. Серьёзный разговор, мораль, долг, честь, королевский этикет. Но без заключения. Без пыток. Без унижений. В сущности, твой план сработал. Почти безупречно.

Я выдохнула, но облегчение длилось недолго — как луч солнца в затопленном подземелье. Пришла очередь плохой новости, которая уже повисла в воздухе, как топор правосудия.

— Акаси нашёл мою книгу и, конечно же, забрал её. Теперь он не просто её читает — он вчитывается, влезает в каждое слово, как будто это его личный дневник, а не моя история. И самое страшное — он начал красть мои воспоминания. Я правда начинаю забывать, что там писала. Сначала — мелочи, какие-то детали, потом целые сцены, как будто кто-то стирает их у меня из головы. Я не удивлюсь, если он уже меняет сценарий — переписывает всё под себя, как ему удобно. В итоге, боюсь, я проснусь однажды и даже не вспомню, что была автором этой истории. — Если он изменит сценарий… — я не договорила. Слова застряли в горле, как ржавый гвоздь. — Мир рушится. Пространство между строк уже трещит. Мы чувствуем это. Магия течёт вспять. Сюжеты путаются. Люди начинают помнить то, чего не было. И забывать то, что было. Мы теряем почву под ногами. Буквально. — Прекрасно, — хмыкнула я. — Значит, конец мира и лёгкий приступ ностальгии. И всё это на фоне того, что я даже не успела толком поговорить с Каэлем. Один танец — и ни слова. Ни взгляда. Ни финала.

— Ты не виновата. Я всё видел, — сказал Энзо мягко. — Вы танцевали. Потом Акаси вмешался. Потом — Гавриил. Потом та фарсовая постановка. И… исчезновение.

И тут, как по заказу, из-за спины протянулась рука. Прямая, как воля, холодная, как стальной клинок на рассвете. В ней — глиняная чаша, покрытая трещинами и символами, столь древними, что сами боги уже позабыли их значение. Внутри зловонного зелья, цвета болотной жижи, неспешно вращался... глаз. Мутный. Полупрозрачный. Плывущий, как последняя мысль умирающего.

— Господи, — выдохнула я. — Гавриил, ты и правда решил, что это подходящий момент для подачи... супа дня?

— Это не суп, — хладнокровно ответил он. — Это зелье. Пей. После того как ты его примешь, на твоём запястье появятся три полосы — метки. Они будут отсчитывать время до возвращения в твой мир. А главное — предохранят от внезапных исчезновений. Например, прямо во время признания. Или — поцелуя.

— Сначала скажи, из чего это сварено, — прошипела я, сдерживая подступающую тошноту.

— Только если выпьешь, — холодно сказал Гавриил, прищурившись. — Или… — он сделал шаг ближе, с почти театральной неторопливостью, — я велю Энзо держать тебя, как самую капризную пациентку в истории волшебной медицины, а потом лично залью это тебе в рот. С ложечки. Медленно. Со вкусом. С любовью, конечно, — добавил он с такой изысканной мерзостью в голосе, что у меня по спине пробежала целая армия мурашек в латах. — Можешь даже выбрать ложку: серебряную, деревянную… или ржавую — от неё вкус особенно раскрывается.

— Я протестую! — взвизгнул Энзо.

— Протест учтён. Ты следующий, если она не справится.

Энзо обречённо вздохнул, бросил на меня быстрый взгляд — и кивнул.

— Ладно… Только ради тебя. Если ты сдохнешь, я хотя бы буду рядом. Как преданный идиот.

Я взяла чашу. Она была липкой. Пахла гнилью, зеленой и... чем-то непристойно древним. Я почувствовала, как в висках застучала кровь.

— Состав? — прохрипела я.

Гавриил заговорил, медленно, с той торжественностью, с какой читают приговор:

— Один ломтик маринованного языка крысы, — начал Гавриил с пафосом и лёгкой улыбкой, будто объявлял блюдо дня в безумной таверне, — солёного, с перцем чили. Для остроты ощущений и — разумеется — для морального унижения. Представь: язык, пропитанный злобой, жжёт так, будто тебе в душу сунули перо феникса, разогретое до температуры стыда.

Я медленно отодвинула чашу от себя, но Гавриил и не думал останавливаться.

— Половина скорлупы тухлого драконьего яйца. Обязательное условие — трещины на скорлупе должны источать аромат безысходности, а плесень внутри — быть достаточно выразительной, чтобы у тебя защипало глаза. Мы же не сок из одуванчиков готовим, верно?

Он нагнулся ближе и продолжил со вкусом:

— Горсть земли с проклятой могилы. Только с той, где лежит душа, что при жизни варила зелья хуже, чем ты. Копать исключительно голыми руками. Да-да, с ногтями, забитыми прахом чужих грехов. Это добавляет текстуру… и ощущение, что жизнь — всё же боль.

Я закатила глаза так сильно, что чуть не увидела собственный мозг.

— Пять волосков из бороды сумасшедшего монаха, — неумолимо продолжал он, — желательно с лёгким ароматом скисшего пива, лунного бреда и безудержной веры в теорию, что Земля — это огромный гриб. Чем более странный монах, тем душистее ингредиент.

— Ты издеваешься, — прошептала я.

— Я только начал, — весело хмыкнул он. — Далее — семь капель слёз манекена. Но не просто любого манекена, а проклятого. Того, что однажды осознал свою пластмассовую суть и с тех пор страдает от экзистенциального кризиса. Эти слёзы собираются вручную, под музыку Шопена, в полном одиночестве. Никаких подделок.

Я застонала.

— Щепоть перетёртого ногтя некроманта. Того самого, который воскресил свою совесть и в панике снова её похоронил. Ноготь должен быть чёрным, как душа отлучённого архангела, и таким хрупким, что крошится от взгляда. Пахнуть он должен так, чтобы мухи в радиусе километра падали замертво.

Он выдержал театральную паузу и торжественно закончил:

— И наконец… осколок зеркала. Но не простого. Это — из того самого зеркала, в котором впервые отразился первобытный Страх. Страх, от которого даже у богов холодеют пятки, а у демонов начинается паническая атака.

Он выпрямился, с гордостью вручил мне чашу, в которой зелёная слизь слегка пузырилась и пускала радужные пузыри, а в середине медленно вращался глаз. Настоящий. С ресницами. Возможно — даже с воспоминаниями.

— Вот. Зелье готово. «Гниющая Истина». Вкус — как у жабьей печени, закусившей твоими сожалениями. Текстура — будто ты жуёшь чужую вину. А послевкусие… оставим сюрпризом.

Я молчала.

— Ты маньяк.

— Я просто профессионал.

Он сделал паузу.

— И, разумеется, глаз. Чтобы ты видела правду. Даже ту, что лучше бы осталась невидимой.

Я поднесла чашу к губам.

И выпила.

Вкус... был невыразим. Как если бы кто-то взял все кошмары мира, сварил их с тухлой капустой и добавил щепотку отчаяния.

Я выжила.

Пока что.

Если бы я только знала, что однажды окажусь внутри собственной книги — не метафорически, не в сладких метафорах авторской отстранённости, а с полной телесной отдачей, с кровью, потом и неудачно выбранными зельями, — я бы изменила многое. Честно. В первую очередь, я бы сделала зелья Гавриила вкусом похожими на ликёрную вату, на сироп из лепестков роз, смешанных с каплей солнечного меда. Пахнущими утренней свежестью, а не горелым серным пердежом преисподней. Я бы вручила этому седому алхимическому садисту книгу рецептов и велела на каждой странице записывать: «Сначала вкусно. Потом больно. Но хотя бы сначала — вкусно».

Вместо этого — вместо меда, цветов и благословений — в моё горло влилось само проклятие. Не зелье, не эликсир, не фантазия травника, а концентрированное «пошла ты» от мира сего, сваренное в медном котле из гнева, отчаяния и, судя по вкусу, с добавлением перегнивших жабьих слёз и пыли с самого днища преисподней.

Это была не просто жидкость — это была жидкая кара, алхимическое возмездие, квинтэссенция моих самых диких ошибок. Жидкая пытка, закипевшая прямо у меня в груди. И если вы думаете, что «лава» — это метафора, то поздравляю: вы никогда не пробовали зелья Гавриила. Лава была реальной. Она ревела внутри меня, будто её туда запихнули с лопатой и предложили пожить в моём организме без аренды и ограничений.

Моя кровь — бедняжка — буквально взорвалась. В венах зашипело, заклокотало, как в чайнике, который поставили на ядерный реактор. С каждой секундой я чувствовала, что становлюсь больше не человеком, а фонтаном из боли и ненависти. Пламя не спрашивало разрешения. Оно не стучалось. Оно просто вломилось внутрь, сорвало с петель мои внутренние органы, расставило кресла и устроило бал сатанинской боли.

Казалось, что кто-то развёл костёр у меня в рёбрах, подкинул туда мои же страхи, раскаяния, и, разумеется, несколько десятков литров керосина. Я не просто горела — я жарилась. Медленно. С хрустящей корочкой. Аромат, подозреваю, стоял соответствующий: смесь жареной безнадёги с лёгкой ноткой фиаско.

И всё это — из-за моей же фантазии. Моих же слов. Моего пера. Я когда-то написала этого седого алхимика с его зельями, думала: «Ой, как эффектно будет! Как драматично!» Ну что ж. Браво, автор. Драматично. Аплодирую стоя, пока умираю.

Мне оставалось только надеяться, что после смерти я хотя бы попаду в другой жанр. Желательно в романтическую комедию с булочками и влюблённым поваром. А не обратно в ад, который я сама придумала.

Всё тело залило жаром — мгновенным, как удар молнии. Кожа покраснела, покрылась испариной, и казалось, я превратилась в факел. Воздух задрожал. Пространство пошло волнами. Боль росла, заполняя меня изнутри, выталкивая из меня саму меня — как если бы душа попыталась сбежать, но была привязана колючей проволокой к телу.

— Дайте воды… — прошептала я. Слова с трудом прорвались через пекло во рту. Это был не голос — скорее пепел, прошелестевший сквозь трещину.

Энзо метнулся, будто до этого момента просто ждал команды. Его рука — дрожащая, отчаянная — протянула мне стакан. Я уже почти почувствовала холод стекла, как оазис в пустыне. Но в следующий миг — щёлк. Рука Гавриила остановила его движение с точностью палача, укладывающего топор на шею.

— Нельзя, — сказал он. Его голос звучал так спокойно, что мне захотелось наброситься на него с кулаками. — Если хочешь, чтобы она выжила — не давай ей воду. Сейчас для неё вода — хуже яда.

Хуже яда? Серьёзно? Я, пожалуй, скорее соглашусь выпить ведро самого концентрированного яда, чем ещё глоток этой алхимической мерзости, которую он назвал зельем.

Моё сознание начало плавиться, как воск на раскалённой плите. Я пыталась выругаться, выдать из себя что-нибудь крепкое, жирное, матерное — желательно с участием Гавриила и его ближайших родственников — но язык онемел. Лёгкие начали сжиматься, словно в них вставили кулак. Горло стянулось стальной петлёй. Я не могла дышать.

— Она сейчас умрёт! Сделай хоть что-нибудь! — закричал Энзо. У него в глазах стоял панический ужас. Он метался, как курица, которой уже показали нож.

— Я сказал: нельзя, — повторил Гавриил, с такой безмятежностью, будто мы обсуждали прогноз погоды. — Она должна пройти это сама.

Я больше не понимала, где я. Голоса стали глухим фоном, слова потеряли смысл. В ушах появился звон — нарастающий, как сирена. Он бил по мозгу, будто хотел пробиться внутрь и остаться там навсегда. Всё остальное исчезло. Осталась только боль. Чистая, концентрированная, необъяснимая. Боль, которая имеет свою волю, свои намерения и ненавидит тебя лично.

Меня вырвало. Горечь жгла не меньше, чем само зелье. Но даже это не принесло ни облегчения, ни паузы — боль продолжалась, как нескончаемая симфония ада.

На запястье появилась тёмная полоса — тонкая, будто чернильный порез. Потом ещё одна. И ещё. Они возникали как метки, как отсчёт, как молчаливое предупреждение: «Ты не закончила». Каждая минута длилась вечность. Я успела попрощаться с жизнью, с мечтами, с тем пирожным, которое не доела позавчера.

— Я никогда больше не прикоснусь к этим чёртовым зельям… — шептала я в голове, — даже если он подаст их в хрустальном флаконе и с розочкой.

Третья полоса на коже появилась тоньше остальных, но внутри будто прошёл нож. Лёгкие сжались. Дыхание остановилось. Воздух не проходил. Я знала — вот он, предел. Ближе уже нельзя. Границы между мной и смертью были тоньше паутины.

Энзо метался по комнате, как будто ему в штаны подсунули огненного хорька. Он был в панике — не театральной, не картонной, а самой что ни на есть подлинной, той, что лезет под кожу и хватает за горло. Он смотрел на меня — то ли с ужасом, то ли с внутренним криком: «Что за, мать его, алхимическая драма тут разворачивается?!» — потом резко переводил взгляд на Гавриила, как будто надеялся, что тот внезапно объявит: «Шутка! Это был розыгрыш! Вот тебе нормальный чай с ромашкой!», потом снова на меня, теперь уже с выражением: «Ну всё, я — вдовец».

Каждый раз, когда его глаза вновь останавливались на моём перекошенном лице, полном агонии и нецензурных мыслей, он бледнел ещё сильнее — слоисто, как лук. Сначала с лица слезла кровь, потом следом ушли эмоции, потом исчезла воля к жизни. Он выглядел так, будто вот-вот сам начнёт задыхаться — от страха, от бессилия, от ужаса того, что он стал свидетелем самой странной сцены в истории магии и здравого смысла. И, возможно, от того, что где-то на задворках сознания шепталось: «А вдруг это заразно?..»

Он пытался что-то сделать: дернулся к двери — может, хотел сбежать? Потом к полке — может, надеялся найти антидот? Потом просто начал кружиться по комнате, как неудачливая чайка на ветру, отчаянно хлопая крыльями логики по стеклу безумия. Казалось, что даже его пятки начали дымиться — столько раз он разворачивался на месте, не найдя, где в этой сцене спрятан хоть малейший смысл.

Его взгляд метался, как таракан, которому включили свет, — между мной, изгибающейся в огне, и Гавриилом, стоящим с тем самым видом, каким смотрят древние мудрецы на студента, который впервые попробовал таблицу Менделеева на вкус.

Если бы не моя невозможность говорить, я бы, наверное, заорала: «Энзо, перестань скакать, ты мне мигрень добавляешь!» — но, увы, максимум, что я могла, это корчиться и беззвучно проклинать весь литературный процесс от замысла до последней точки.

А Гавриил стоял. Неподвижный. Величественный, как скала. Безжалостный, как хирург, не признающий наркоза.

— Гавриил… — прохрипела я, с таким трудом, словно вытаскивала слова из горящего желудка через сломанное горло. Язык треснул, пересох, как пересоленная вобла, и, кажется, из него сейчас посыплется пепел. Рот был адским кратером, внутри которого выжили только ругательства, но даже они ползли наружу медленно и с надрывом.

— Если… если мне вдруг каким-то чудом станет лучше, — выдавила я, прерывисто, будто каждое слово резало меня изнутри ржавым ножом, — клянусь всеми демонами этого твоего книжного преисподнего зоопарка… я тебя закопаю. Живьём. Без гроба. В землю. С надписью на табличке «Варил зелья — получил».

Я кашлянула — не из слабости, а от ярости, — и продолжила, плеваться уже не было сил, поэтому я просто смотрела на него, как волк на козла.

— Гребаный старик… — добавила я с таким чувством, что сама удивилась, как в голосе ещё осталась жизнь. — Ты бы мог… ну, я не знаю… предупредить?! Написать что-нибудь, например: «Осторожно, жжёт хуже адской менопаузы»? Или хотя бы намекнуть, что моё тело превратится в костёр на колесах?!

Гавриил, конечно же, не обиделся. Наоборот. Он только хмыкнул. Беззвучно, ехидно, с тем самым выражением лица, с которым старики на лавке смотрят на подростков, впервые попробовавших самогон, сваренный на бензине. В его глазах читалась та особенная, мерзкая магическая мудрость: «Ты ещё мне потом спасибо скажешь, деточка».

А я лежала, как копчёная сардина, и в этот момент твёрдо знала: если когда-нибудь в этом мире появится список самых мучительных способов выразить благодарность — мой будет на первом месте, а его имя в заголовке.

Он лишь хмыкнул. Насмешливо. С легкой тенью самодовольства.

— Поверь, деточка… ещё скажешь мне спасибо.

И в следующую секунду… всё исчезло. Как выключатель. Как будто боль устала, махнула рукой и ушла без прощания.

Я вдохнула. Воздух ворвался в меня, как глоток жизни. Я дышала жадно, как утопающий, вынырнувший после бесконечных секунд под водой. Вся в поту, выжатая, как лимон под прессом, с дрожащими мышцами, словно после десятичасового марафона без подготовки.

Я лежала. Не могла пошевелиться. Даже глазом моргнуть было подвигом. Моё тело не принадлежало мне — это был расплавленный глиняный сосуд, не поддающийся воле.

Я лежала и смотрела в потолок. Дрожала от боли, усталости и злости.

Да, где-то в глубине я уже понимала: Гавриил был прав. Возможно. Может быть. С огромной натяжкой. Но я всё равно собиралась его придушить. Чисто для профилактики. Или хотя бы обмотать простынёй, как мумию, и бросить в чан с тем самым зельем, которое он варил для меня. Пусть сам выпьет. На вкус. И на совесть.

— Гавриил… Беги. Беги, пока я не могу двигаться, — прохрипела я, каждое слово словно вытягивалось из горящего горла, пересохшего, как древняя пергаментная карта боли. — Потому что как только я поднимусь… будет поздно. Клянусь всем адом. Я читаю дарк-романсы, триллеры, криминальные хроники и пособия по анатомии серийных убийц. Я знаю, как спрятать тело так, чтобы его не нашли даже архангелы с кадилом и миссией спасения. И да… я в этом, мать твою, профессионал. С золотой медалью и грамотой от самого Сатаны.

Он едва заметно вскинул бровь. Небрежно. Легко. Как будто я не угрожала ему насильственной гибелью, а пригласила на вальс в мрачном зале на руинах мира. А потом... усмехнулся. Не весело, не зло — с той ленивой, усталой ироничной полуулыбкой, какой улыбаются те, кто уже умер слишком много раз, чтобы бояться смерти всерьёз.

— Видимо, мне и впрямь пора откланяться, — произнёс он почти игриво, словно рассуждал о погоде. — Прощай, моя дорогая Автор. Надеюсь, в следующий раз ты встретишь меня не с такой яростной жаждой моей смерти. А может, даже — с лёгкой тоской.

Я уже раскрыла рот, чтобы осыпать его ругательствами, острыми, как битое стекло, или проклятиями, составленными на вымерших языках с использованием фразеологизмов, за которые вырывают души. Но не успела.

Он щёлкнул пальцами, и исчез. Без вспышки, без грохота, без театральности. Остался лишь лёгкий запах пепла — не жжёного дерева, а скорее сгоревших надежд — и тонкая, почти эфемерная обида, повисшая в воздухе, как нераспущенная мысль.

И вот — тишина. Теперь в комнате остались только я и Энзо. Безмолвие было густым, как тьма перед грозой.

— Слушай, — прохрипела я, всё ещё лежа на полу, обессиленная, будто кто-то вынул из меня не только магию, но и само право на дыхание. — Теперь ты свидетель. Запоминай: если я хоть раз, даже шёпотом, даже во сне, прощу Гавриила — просто отрежь мне язык. Или, лучше, убей. Быстро, молча, по-товарищески.

Я повернула к нему голову.

— Ты неплохой убийца, Энзо. Честно. Но когда дело касается друзей… ты становишься мягким, как персидский кот, запутавшийся в кружевной салфетке.

Он не ответил. Просто молча протянул мне стакан воды — простой жест, почти святой, такой, каким спасают жизни.

— Пей. Он ушёл. Значит, теперь можно.

Я схватила стакан, как умирающий хватается за последний вдох. Вода была холодной, живой, звенящей. Я пила, не дыша, и капли стекали по подбородку, оставляя после себя следы не спасения — нет, — а временного прощения жизни. Казалось, с каждым глотком во мне заново рождалась душа. По капле. По клетке.

На запястье — две красные полоски. Следы зелья. Метки. Напоминание. Теперь оставалось только гадать: исчезнут ли они когда-нибудь? Или останутся, как шрамы, которыми память метит выживших.

В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату вошла Селена. Её лицо — смесь паники и ошеломления. Глаза расширены, в них отражался весь этот мир — разбитый, тёмный, но ещё дышащий.

— Вы… вы в порядке? И почему Лияна лежит на полу красная, как цветок Яровеллы?!

— Цветок чего? — пробормотал Энзо, нахмурившись, как студент, не выучивший билет про Фаустов.

Мы с Селеной переглянулись. И в её взгляде была такая скорбная интеллигентная усталость, что на мгновение мне стало её жаль.

— Он что, шутит… или он реально не знает? — спросила она, в голосе — трагическое потрясение. — Цветок, чьи лепестки — алые, как кровь невинного. А края — почерневшие, как горящие крылья павшего ангела. Он растёт на проклятой земле, где когда-то было пролито слишком много страха, слишком много мольбы. Аромат его — смесь ладана, металла и последнего вздоха. Один вдох — и твоя душа начинает плавиться, как воск под плачущим солнцем. А прикосновение… обжигает. Он будто кусается. Он жрёт тебя.

— Да, — тихо произнесла я, — и только сама Смерть может коснуться его, не испытав боли.

Я приподнялась, опираясь на локоть. Тело дрожало, как хрупкая стрела в плоти времени. Голос стал другим — старым, потусторонним. Как будто во мне заговорил кто-то другой. Кто-то, кто помнил больше, чем должен.

— Однажды, в самом сердце мира, где всё живое спало, а мёртвое шептало, был сад, и в том саду росли цветы Яровеллы. Красные, как предательство. Чёрные, как раскаяние. Их лепестки были кусочками души Бога Смерти. Пока они цвели — он жил. Пока их не трогали — он молчал. — Но однажды... он увидел её. Девушку. Живую. Уязвимую. Прекрасную, как последняя весна.

Голос мой стал шёпотом, шелестом страниц, забытого дневника.

— Она ступила на землю Яровеллы. Цветы обожгли её — ноги покрылись кровавыми следами, как клеймом. Она вскрикнула. И Бог Смерти, не выдержав, пошёл за ней. Он выдёргивал свои цветы — вырывал из земли частицы самого себя, лишь бы она могла идти. Лишь бы не плакала. — А за его спиной… они вырастали вновь. И каждый новый цветок был новым шрамом.

Тишина легла в комнату, как саван. Даже воздух стал плотнее.

— Но Бог Веры увидел. И позавидовал. Он похитил девушку, как крадут свет у звезды. Тогда Бог Смерти начал войну. Он убивал — не из ненависти, а из любви. Он вырезал ложь, как опухоль. Уничтожал веру, как яд. Пока не добрался до врага. Он победил. Но сам умер. Потому что любовь — это всегда расплата.

Я сделала вдох. Медленно. Словно выныривала из чужого сна.

— Девушка вернулась. И цветы больше не кусались. Под её шагами они расцветали. Бог Смерти отдал ей свою душу. Своё сердце. Свою вечность. А она… жила. В печали. Потому что теперь чувствовала то, что он чувствовал тогда. Когда её отняли.

Я замолчала. И в этот миг всё стихло. Даже тени будто слушали.

— Вот почему Яровелла — в моей книге, — прошептала я. — Бабушка рассказывала мне эту легенду, когда я была ребёнком. Тогда она казалась волшебной. А теперь… теперь она болит. Как будто это — не просто сказка. А память. Память о том, что даже смерть может любить. И страдать.

Тишина сгустилась. В этой комнате впервые стало по-настоящему тихо. Без боли. Без магии. Без угроз. Только — дымка, тёплый воздух, и история. О любви, которая была сильнее смерти. И потому обречена.

Я сдержанно, почти с тревогой, посмотрела на Энзо. Его лицо, обычно надменное, как у архангела, потерявшего веру в человечество, сейчас было искажено — и не гневом, не обидой, а слезами. По щекам катились настоящие, крупные, тяжёлые капли, будто сама боль, скопившаяся в нём за годы, нашла наконец выход. Он не прятал лицо, не отворачивался, и именно это обезоруживало. Это была не показная слабость, а настоящая, почти святая, как у древнего мученика, которого распяли не за веру, а за слишком нежное сердце.

— Почему ты ревёшь? Это всего лишь легенда, — строго, даже хлёстко, как хлыстом по стеклу, произнесла Селена. Она стояла, скрестив руки, и глядела на него с таким выражением, словно перед ней был не плачущий мужчина, а мокрая собака на перроне вокзала.

Энзо всхлипнул. Один раз. Второй. Потом поджал губы, всхлипнул третий — и сдался. Плакал он с тем апокалиптическим размахом, с каким рушатся старые театры: с треском, с рыданиями, с клоками драмы и с каплями пафоса, разбивающимися о каменный пол.

— Почему любовь такая жестокая?.. — выговорил он, задыхаясь, словно эти слова жгли ему горло. — Почему всегда страдают те, кто любит?.. Почему не страдают, скажем, златодержцы?

— Потому что златодержцы, не умеют чувствовать, — пробормотала Селена, но не вслух.

Я подошла ближе, медленно, как врач к особенно впечатлительному пациенту. У Энзо в глазах был не просто блеск слёз — там свила гнездо сама тоска, глубокая, древняя, как стихи Цветаевой.

— Любовь не жестока, Энзо, — произнесла я спокойно, но с той тяжестью интонации, с какой в старину говорили перед расстрелом. — Жестоки люди. И ещё — писатели. Потому что именно они сделали из любви фарс, трагедию, крик, вопль и щемящий романс. Потому что через надрыв проще пробраться в душу читателя. Через страдание легче достучаться до сердца. А счастливая любовь, увы, редко оставляет заметки на коже — только лёгкие веснушки от солнца.

Энзо слушал, зарывшись лицом в ладони. Плечи его подрагивали, как у человека, которого внезапно лишили иллюзий. Я чувствовала — ещё немного, и он впадёт в философскую кому.

— Но если ты когда-нибудь полюбишь взаимно… — продолжала я. — Если это будет настоящая, глубокая, как колодец во дворе ведьмы, любовь, тогда никакая лава, ни яд, ни чертово море вам не страшны. Потому что настоящая любовь — это не о том, как красиво погибнуть. А о том, как не сойти с ума вдвоём и при этом остаться живыми.

Он всхлипнул, ещё сильнее. Сопли, слёзы, драматизм эпохи.

— Энзо, ну ты взрослый мужчина. А выглядишь, будто тебя бросила девушка. У тебя даже плащ мокрый от слёз! — не выдержала я и фыркнула, прикрывая рот рукой. Это было жестоко, да. Но и, признаться, неизбежно.

— А вдруг так и было?.. — буркнул он, поднимая на меня глаза, полные обиды. — Ты же не знаешь. Может, она мне писала письма из другого города. А потом перестала. Это была трагедия моего детства. Я до сих пор помню её имя — Агата.

— Не ври, не было у тебя никакой Агаты, — фыркнула я. — И девушки у тебя не было. И вообще ты, кажется, никогда никого не любил. Но это не страшно. Это поправимо. Ты ещё влюбишься — и так влюбишься, что от поцелуев твоих птицы с деревьев будут падать. Поверь мне.

Он молчал. Мы все замолчали. Момент был поистине трогательный. Пока я вдруг не заметила — полоска на моей руке, чёрная, болезненная, как отметина проклятия, — исчезла. Почти. Её стало вдвое меньше. Она словно растворялась в воздухе, как будто сама боль устыдилась своего существования.

Я моргнула и повернулась к Селене.

— Селена, собери ему пару книг. С хэппи-эндом. Чтобы никого не душили, не разлучали, не сжигали на костре. Чтобы никто не умирал на руках возлюбленного под дождём, пока звучит скрипка. Хватит с него трагедий, он и так уже еле держится.

Селена молча кивнула. В уголках её губ дрогнула едва заметная улыбка. А потом она вдруг прыснула в кулак — беззвучно, но со слезами от смеха. Я тоже не выдержала. Образ Энзо — весь в слезах, с носом, красным, как у кролика, и глазами, полными катастрофы — был настолько нелеп, что смеяться стало делом чести.

— Мы... не над тобой, — сквозь смех попыталась сказать я. — Мы... просто истерика.

— Вы жестокие… — пробурчал Энзо, вытирая лицо рукавом. — Просто жестокие женщины.

— А ты что думал? — усмехнулась Селена. — Что все феи добрые?

Наш смех понемногу стих. Я вновь почувствовала, как возвращается тяжесть. Моя боль напомнила о себе где-то внутри, но уже не так — уже как-то... отдалённо. Будто в другом сне.

— Лияна, — голос Селены стал серьёзным, ровным. — Каэль хочет встретиться с той загадочной графиней, с которой он танцевал на балу. Я сказала ему, что ты больна. Но пообещала привести тебя, когда тебе станет легче.

Я замерла.

Каэль.

Имя прозвучало во мне, как отголосок чар. Графиня. Танец. Маска. Всё это вдруг стало не театральной игрой, а чем-то до боли настоящим. Я снова услышала музыку. Почувствовала, как его рука обвивает мою талию. Вспомнила, как он смотрел на меня сквозь маску, будто видел всю меня — насквозь.

— Ты готова встретиться с ним? Сейчас… или в следующий раз?

Я сделала вдох. Слишком резкий. Словно воздух вдруг стал колючим.

— Сейчас, — прошептала я. — Если уж судьба решила разыграть эту пьесу, пусть будет второй акт. Curtain rises.

Глава 13

Я надела голубое платье — лёгкое, текучее, как дуновение ледяного ветра. Его холодный оттенок повторяла моя маска: такая же, как на том злополучном банкете, только теперь не чёрная — а цвета льда, почти сливающаяся с кожей. Мы с Селеной шли медленно, шаг за шагом, как будто время само притормаживало, не желая приближать меня к двери, за которой, я чувствовала, будет уже совсем другой разговор.

Сердце с каждой секундой стучало всё громче, будто пыталось пробить рёбра и убежать вперёд. Мы остановились перед массивной дверью — она не вела в покои Каэля. Это был другой зал. Тёмный. Мрачный. Не просто комната, а место, будто вырезанное из самого недр подземного мира, откуда пахло железом, древними бумагами и чем-то опасным.

Селена вошла первой, не говоря ни слова. Я осталась снаружи, в напряжённом ожидании. Десять секунд — не больше — и дверь снова открылась, плавно, как раздвигается плотная завеса, и она жестом пригласила меня войти.

Внутри царила полутьма. Зал был холоден, как зимняя пещера. Только несколько свечей отбрасывали неровные тени на стены и на его лицо — собранное, хищное, без тени улыбки. Каэль сидел за массивным столом, руки сложены перед ним. Взгляд его был проникающим, почти невыносимым.

— Рад снова встретиться с вами, госпожа, — произнёс он, и в его голосе звучало странное сочетание мягкости и скрытой угрозы. — Графиня Агнес Эдвардовна фон Ливингстон… В прошлый раз вы исчезли так загадочно, что мне пришлось обыскать всё королевство, надеясь отыскать вас. Мне казалось, что наша встреча была последней.

— Господин Каэль, — тихо ответила я, делая лёгкий реверанс. — Прошу… называйте меня просто Агнес. Ваши слова — как острый клинок. Полное имя звучит, будто вы готовитесь к приговору. А я бы предпочла избежать ощущения казни.

Он чуть склонил голову, с интересом наблюдая за мной.

— Хорошо. Присаживайтесь, Агнес. Расскажите немного о себе. Кто вы… вне этой маски?

Я опустилась на край кресла, не прикасаясь к его спинке. Служанка возникла, будто из воздуха, и поставила передо мной чашку чая. Пар поднимался, но я не чувствовала запаха — только тревогу, бьющую в висок.

— Мне... затруднительно говорить о себе, — осторожно начала я, медленно обвивая пальцы вокруг чашки с чаем, словно надеялась, что пар от неё подскажет хоть какую-нибудь приличную биографию. — Я, знаете ли… мастер на все руки, но ни в чём по-настоящему не признана. Всё понемногу, ничего до конца.

Я позволила себе тонкую улыбку и подняла глаза на Каэля:

— Чем именно? — В голосе Каэля появилась резкость, обострение.

Я посмотрела на Селену в мольбе, будто одно её движение может всё изменить. Но она стояла, как изваяние. Не шелохнулась. Не моргнула. Камень. Стена.

Я быстро вернула взгляд на Каэля, чтобы не дать ему заметить сомнение.

— Иногда управляю поместьем. Иногда — собой. Первое выходит лучше. Отвечаю на письма, читаю книги, и устраиваю благотворительные приёмы. Впрочем, всё зависит от настроения и погоды. Когда дождь — я поэт, когда солнце — политик. А если гроза — и вовсе драматург. — Что касается влияния... Ну, я женщина, а это уже само по себе политический ресурс. Особенно если надеть правильную маску в нужном зале. Удивительно, сколько тайн можно услышать, если молча стоять в углу с бокалом вина и отсутствующим взглядом.

— В столь юном возрасте — и с такими обязанностями? — в голосе Каэля промелькнуло нечто похожее на восхищение. — Вы удивляете. Откуда вы прибыли?

О, если бы он знал. Если бы я сказала. Если бы он увидел моё лицо — без маски, без слов, без вымысла…

Казнь. Темница. Забвение. Всё казалось ближе, чем спасение.

— Мне не хотелось бы вдаваться в подробности. — Я подняла глаза, спокойные, пустые. — Я живу далеко. За морями, за горами. Там, где солнце почти не греет. Там, где боль и предательство давно забыты. Там, где люди не знают, что такое жестокость. Они… просто живут. Без страха.

Каэль прищурился. На миг замолчал.

— Хм… любопытное место. — Каэль откинулся в кресле, скрестив пальцы перед лицом, изучая меня так, словно я была очередным интригующим параграфом в книге, которую он никак не мог дочитать. — Я, признаться, немало странствовал, перечитал все карты, заглядывал в хроники, даже в пару запретных — из тех, что пахнут пылью и опасностями. Но подобного королевства... нет. Ни строчки. Ни слуха.

Он склонил голову чуть набок, в глазах промелькнул лёгкий огонёк насмешки.

— Вы описываете его так, будто это не просто край — а мечта поэта, вырезанная из облаков и фантазий. Место, где никто не предаёт, никто не страдает, где люди живут без боли и... интриг. Почти как в раю, если бы тот не разорили ещё на заре времён.

Пауза. Его голос стал мягче, но в этой мягкости была осторожная, почти звериная настороженность:

— Вы говорите о нём так, будто... сами туда больше не принадлежите. Как изгнанный ангел, решивший прикинуться благородной графиней. Только вот... у ангелов, насколько мне известно, крылья. А у вас — маска. Гораздо практичнее, между прочим.

Он усмехнулся — коротко, тихо, почти про себя.

— Или, быть может, вы вовсе не падший ангел, а актриса. И вся ваша история — хорошо разыгранная сцена. Надеюсь, в следующем акте вы всё-таки раскроете, кто из нас здесь зритель, а кто — участник.

Я невольно усмехнулась — в голосе прозвучала едкая печаль.

— Может, вы правы.

И тут резкая боль пронзила запястье. Оно начало гореть, пульсировать, как рана. Я едва сдержала дрожь. Всё. Скоро я исчезну.

Я перевела взгляд на Селену.

— Простите, господин Каэль… мне нехорошо. Мне нужно уйти. Мы можем продолжить беседу в другой раз?

Каэль медленно кивнул, и на этот раз его голос был тише:

— Хорошо. Но надеюсь, что в следующую нашу встречу вы снимете маску… и позволите мне наконец увидеть ваше настоящее лицо.

Я кивнула, не ответив. Селена подошла и подхватила меня под руку. Мы вышли в коридор. За спиной дверь закрылась глухо, как гробовая крышка.

— Моё запястье… — прошептала я, опираясь на Селену. — Оно горит. Значит, скоро я уйду. У меня нет другого выбора.

Селена посмотрела на меня без сочувствия, но с ясной решимостью.

— Я понимаю. Пойдём в комнату. Пока ты не исчезла на глазах у стражи. А пока тебя не будет, я найду то, что сможет сломать Акаси. Заставить его страдать ещё сильнее.

Я кивнула.

— Хорошо.

И мы растворились в темнеющем коридоре, где тени были мягче слов, а страх — тише дыхания.

Когда я проснулась, в доме царила такая звенящая, плотная тишина, что мне показалось — сам воздух смолк, затаился, как зверь в преддверии беды. Где-то за пределами окон робко наступало утро: первые лучи солнца, ещё блеклые и нерешительные, ползли по стенам, словно призрачные пальцы, разрывающие мрак. Часы на стене у изголовья безжалостно отсчитали восемь ноль-ноль, а стрелки, точно клыки времени, вонзались в ткань происходящего.

В доме было прохладно. Воздух был неподвижен, тяжёл, и в нём витал странный запах — смесь пыли, древесины и чего-то ещё… чего-то чужого. Может быть, остатки одеколона Майкла. А может быть — что-то совсем иное.

Барсика не было. Ни мягких шагов, ни привычного урчания, ни лёгкого веса на подушке. Казалось, будто само его существование растворилось во сне. Я, всё ещё сонная и немного тревожная, натянула на себя первый попавшийся свитер и пошла на кухню, как человек, вышедший из одного мира, но ещё не вошедший в другой.

На столе меня ждала простая, почти трогательная сцена: тарелка с бутербродом и записка. Бумага была слегка помята, на ней — небрежный, но знакомый почерк:

Ли, я ушёл на работу. Барсика покормил, но корм закончился — куплю по пути обратно. Он сейчас на улице, так что не волнуйся. — написал — Майкл.

Я взяла записку, машинально перечитала. И усмехнулась про себя — сдержанно, устало.

Ну конечно. Это написал ты. Не кот же, в самом деле.

Мысли мелькнули и растаяли, оставив лёгкую теплоту.

Я быстро съела бутерброд, запив его ледяной водой из графина — жидкость будто ожгла горло, вернув ощущение реальности. Затем — ванная, прохладное зеркало, влажные стены, запах мыла. Я собрала волосы в высокий хвост, оставив пару локонов обрамлять лицо. Из зеркала на меня смотрели глаза — усталые, но живые. И этого, казалось, было достаточно, чтобы двигаться дальше.

Мои ноги сами понесли меня к чердачной лестнице. Её ступени — старые, деревянные, и каждая скрипела под ногой с таким пугающим надрывом, будто предостерегала: не стоит. Оставь. Здесь живёт то, что лучше не будить.

С каждым шагом всё яснее становилось ощущение, что я вторгаюсь. Что лестница подо мной не просто скрипит — она страдает, она сопротивляется. Будто знает, что я иду туда, где сон и явь переплетаются в вязкую, мрачную кашу.

Коридоры второго и третьего этажа были пусты и пыльны. В воздухе висела тяжесть — не просто пыль, а вековая, наслоённая тишина. Шторы, забытые и выцветшие, дрожали от сквозняка, которого не было. И всё же — ни крыс, ни тараканов. Только я. И дом. Тот самый дом, который хранит больше, чем хочется знать.

Чердак встретил меня как место, из которого ушло всё живое. Здесь было столько пыли, что казалось, дышишь не воздухом, а воспоминаниями. Картонные коробки, покрытые временем, возвышались, как могильные плиты. Воздух был вязким, насыщенным запахами прошлого: старой бумаги, плесени, осевшей тоски.

Мне вспомнилась старая притча: девушке предложили выбрать коробку из множества. Были там дорогие, сверкающие, полные обещаний — и была одна, маленькая, неприметная. Она выбрала её. И нашла то, что действительно важно.

Я тоже выбрала — самую простую коробку, серую, с треснувшим углом. Внутри были письма. Связанные лентой, пожелтевшие, словно дыханием времени.

Подписи: "Иена."

Я тронула их пальцами. Бумага хрустнула. В этих конвертах — любовь, пережившая расстояние, ссоры, годы. Их души, застывшие между строк. Прочту их. Обязательно. В тишине, когда снова настанет вечер, и мне понадобится чужое прошлое, чтобы забыться от настоящего.

Что-то щекотнуло руку. Я вздрогнула, всмотрелась — паук. Маленький, прозрачный, едва различимый. Он полз, как хранитель этого мира, как свидетель. Я осторожно пересадила его на край окна, не желая нарушать его путь.

Следующая коробка — книги. Старые. Настолько, что, казалось, они видели войны, любовь, смерть. Их страницы шептали при прикосновении. Я провела пальцем по корешку одной — и он отозвался пылью, будто вздохом из могилы.

И вдруг… Шаги.

Нечёткие, глухие. Где-то внизу. Но — отчётливые. Медленные. Уверенные.

Я затаила дыхание, и в тот самый миг всё вокруг словно перестало существовать. Чердак, ещё мгновение назад казавшийся пыльным складом воспоминаний, теперь превратился в ловушку. В замкнутое пространство, тесное, как гроб, душное, как исповедальня перед казнью. Воздух, пропитанный плесенью и пылью, застыл, как мёртвая вода — и я, затаившись среди коробок, почувствовала, как в груди медленно сдавливается сердце. Оно билось, как бешеная птица, запертая под грудной клеткой, — рвалось наружу, выцарапываясь изнутри.

Я медленно, с движениями, похожими на жесты лунатика, приблизилась к щели между широкими, скрипучими досками пола. Склонилась, чувствуя, как холод дерева приникает к коже. Зрачки сузились, пытаясь пробить мрак.

И тогда я его увидела.

Он стоял внизу. Фигура. Высокая — пугающе, нереалистично высокая, вытянутая, как будто нарисованная рукой безумца. Окутанная плотным мраком, словно само тело его было соткано из тени. Не человек. Не зверь. Что-то между.

Его силуэт казался почти неподвижным, но тень вокруг него дрожала, словно живая — будто мрак, из которого он был сделан, не подчинялся законам этого мира. На голове — рога, изогнутые, массивные, чёрные, как уголь в преисподней. Они придавали ему облик древнего божества, вырвавшегося из забытых легенд. Не гневного — нет, хуже. Безразличного. Он не ненавидел. Он не замечал, как небо не замечает муравья перед бурей.

И это было страшнее всего.

Я прижалась к полу, сжимая губы, чтобы не закричать. Мышцы застыли, как ледяные струны. Казалось, даже кровь остановилась в венах, превратилась в стекло.

Акаси.

Мой ум не хотел принимать это. Отказывался.

Этого не могло быть. Его заперли. Заклятие. Темница. Кароль следил за ним. Он не мог быть здесь.

Но фигура стояла внизу, и каждое её молчаливое присутствие было насмешкой над тем, что я считала защитой.

Глупость. Кто сказал, что он не может выбраться?

Он ведь Акаси. То, что носит его имя, никогда не подчинялось законам людей.

И в этот миг я почувствовала: я не гость на этом чердаке. Я — добыча.

Что он прячет в своих глубинах? Какие ужасы вырвались из его тени? Почему именно сейчас он здесь?

Я отпрянула, пытаясь сесть поудобнее, беззвучно. Но локоть предал меня — стопка книг качнулась, две из них рухнули на пол. Звук, казалось, пронёсся эхом по всем этажам, как выстрел в храме.

Я замерла.

Глаза — красные, нечеловеческие — встретились с моими сквозь щель.

Я прижала руки к губам, чтобы не закричать. В груди билось сердце — не сердце, а барабан в ритуале страха.

И тогда он исчез. Не ушёл — исчез. Растворился в воздухе. Или… спрятался?

Теперь он ждёт. Там, внизу. Тихо. Терпеливо. Он знает, что я здесь.

И он ждёт, когда я сделаю шаг. Когда решу, что опасность миновала. Когда сама войду в тьму.

Потому что в этом доме, как оказалось, не всё, что исчезает, уходит навсегда. Иногда оно просто замирает в тени — и ждёт.

Чёрт бы его побрал.

Раньше я не могла видеть его. Не по-настоящему. Он был неуловим, как ночной кошмар, как дурная мысль, которая затаилась на границе сознания. Он не имел формы. Он был как тень, уползающая по стене в предрассветной темноте, как взгляд, который чувствуешь в спину, но не можешь поймать.

Я тогда ещё верила в то, что могу с ним справиться. Что он — плод фантазии. Иллюзия. Отголосок кошмара, вызванного усталостью и одиночеством.

Я ошибалась.

Теперь он был реальнее любой боли. Он обрёл плоть. Точнее — её зловещую пародию. Его присутствие было неуловимо, но абсолютно: в каждом шорохе, в каждом вдохе, в каждом замирании сердца. Воздух рядом с ним густел, как кровь в тишине морга. Он словно выжимал свет из пространства.

И моя храбрость, столь напыщенная и театральная в дневное время, сжалась, скукожилась и забилась в угол моего сознания, как полумёртвая крыса под гнилой доской.

— Давай, Лияна… соберись, чёрт побери, — хрипло выдохнула я, язык словно прилип к нёбу. Звук собственного голоса был отчаянной попыткой удержаться на грани безумия.

Моё тело не хотело слушаться. Ноги налились свинцом. Суставы ныли, будто каждая клетка знала: там, впереди, ничто живое не должно появляться добровольно.

Но я всё же вышла с чердака.

Третий этаж дома казался выжженным. Мёртвым. Ни звука. Ни ветра. Только неподвижный, глухой, вязкий мрак. Словно стены здесь не были частью дома — они были частью саркофага. Пыль лежала, как пепел на костях. Воздух звенел от напряжения, как струна, натянутая между мирами.

Я не обернулась. Хоть и знала — он где-то рядом. Возможно, в той самой тени. Возможно — внутри меня.

Я медленно, почти ритуально, шаг за шагом начала спускаться по лестнице, словно по трапу, ведущему в пасть чего-то древнего и голодного. Доски под ногами — хрупкие, высохшие временем, как кости давно мёртвого великана — встретили меня предательским скрипом. Этот звук, звонкий, натянутый, как жила на скрипке, пронёсся по пустым этажам с таким эхом, будто сам дом… кричал за меня.

Нет, не просто кричал. Он вопил. Он звал что-то. Или кого-то.

Издаваемый скрип не был случайным. В нём слышалась зловещая осмысленность — как будто деревянные ступени были живыми, как будто каждое движение выдавало меня, выкрикивая во мрак: «Вот она! Она идёт!»

Мне казалось, что стены, выцветшие от времени, покосившиеся, будто согнутые под тяжестью чужих проклятий, прислушиваются. Что потолок, с которого свисают старые провода и пыльные паутины, дышит вместе со мной. Гулкое, вязкое дыхание, исходящее отовсюду и ниоткуда. От которого кожа покрывалась мурашками, словно от ледяных прикосновений невидимых пальцев.

Внизу царила тьма. Не просто отсутствие света — нет. Это была особенная темнота, такая, что в ней терялись не только очертания, но и время. Я не знала, что меня ждёт внизу. Но знала, что лестница, скрипящая, дрожащая подо мной, ведёт туда, где уже ждут. Где оно ждёт.

И я не могла повернуть назад. Не теперь.

Ладони вспотели. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди и само сбежит прочь, бросив меня одну. Горло пересохло, как у умирающего в пустыне, а глаза слезились, будто воздух стал слишком острым.

Но я продолжала идти.

Потому что знала — если остановлюсь, если обернусь… он будет там. Акаси.

И тогда дом действительно закричит. Только уже не вместо меня, а вместе со мной.

И, быть может, больше никто этот крик не услышит.

На втором этаже всё было… почти как обычно. Но только почти. Всё было слишком тихо. Слишком неподвижно. Комнаты — словно замерли в ожидании чего-то ужасного. Воздух был пропитан электричеством, как перед ударом молнии. Лампа на стене дрожала, будто от страха.

Я потянула за дверную ручку — и она поддалась, с томным, мерзким скрипом, как будто сама не хотела впускать меня внутрь.

И тогда я её увидела.

На кровати, прямо в центре, словно выставленная на посмешище, сидела кукла. Сделанная руками мастера-маньяка, с вниманием к каждой чёртовой детали. Губы. Скулы. Линия подбородка. Даже тот странный изгиб брови, который я всегда ненавидела в зеркале. Это была я.

Но на голове — корона. Нет, не диадема, не символ власти. А венец из шипов. Острых, жутко реалистичных. И каждый шип — как насмешка, как язвительное "ты думала, ты правишь этим местом?".

Нет, Лияна. Ты — игрушка.

Я не знаю, что подтолкнуло меня прикоснуться к этой кукле. Может, злость. Может, желание доказать самой себе, что это просто очередной зловещий реквизит. Но как только мои пальцы коснулись её кожи…

Боль.

Не просто резкая. Не просто внезапная. Это была чистая агония, дистиллированная мука, влитая в черепную коробку. Казалось, будто сотни раскалённых игл, словно фантасмагорическая живопись Гойи, начали выжигать мой мозг изнутри. Я закричала, но даже не услышала себя. Мир закружился, превратился в водоворот ужаса.

Я отшатнулась. Почти упала. Едва не разбила лицо о стену. Но стоило мне отдалиться от этой… мерзости — всё исчезло. Боль ушла, как будто вырезали опухоль из сознания.

И настала тишина. Молчание, такое глухое и плотное, что в нём слышалось шуршание мыслей.

А потом — шаги.

Сначала — почти неслышные, как далёкий стук сердца в могиле под слоем вековой земли. Но с каждым ударом тишины они становились всё ближе, всё отчётливее. Сквозь этот мёртвый воздух, сквозь эту давящую на уши пустоту, как сквозь вязкий сон, пробрались они — тяжёлые, тягучие, размеренные, словно чья-то судьба спускалась с небес, чтобы приговорить меня к последнему вздоху.

Шаги не торопились. Они были уверены. Они знали, что я жду. Что не убегу. Что даже если попытаюсь, дом сам меня не отпустит — срастётся с моими ногами, завьётся вокруг рёбер гвоздями и гнилыми балками. Потому что сейчас я — его часть. Его живой ужас.

Моё дыхание… исчезло. Будто лёгкие сжались, затянутые ледяным корсетом. Словно внутри меня не воздух, а ртуть. Густая, холодная, тяжёлая. Я не могла вдохнуть. Не могла выдохнуть. Только стояла — застыла, как стекло в лютый мороз. Ещё чуть-чуть — и тресну. Рассыплюсь.

Сердце билось медленно, как колокол на похоронах.

А потом — звук.

Дверная ручка. Она дрогнула.

Медленно. Очень медленно. Будто чья-то рука с наслаждением касалась холодного металла, сжимая его, вжимая в него чужую волю. Словно это был не жест, а ритуал. Наслаждение. Игра перед убийством.

Ручка начала поворачиваться. Скрип… не скрип, даже — плач металла. Он протяжно скользнул в пространство, разрезая тишину. Дверь чуть приоткрылась, оставляя щель. Из неё потянуло чем-то старым, забытым, как затхлая магия или запах закрытой склепной камеры, где умерли не люди — а сами сны.

Я знала — по ту сторону не человек.

Не дух, не оборотень, не призрак. Нет.

Хищник.

Но не тот, что просто убивает. А тот, кто знает, как ты пахнешь во сне. Как ты дышишь, когда врёшь. Как звучит твоя душа, когда она трескается. Хищник, которому не нужно спешить — ведь ты уже у него в лапах, в голове, в сердце. Он уже внутри.

Мир вокруг стал тише. Даже дом замолчал. Даже сквозняк замер. Осталась только эта щель в двери… и тьма за ней. Густая, как кровь, как тайна, как дно колодца, в который сбрасывали ведьм.

И всё во мне, каждый нерв, каждый мускул, каждая забытая молитва, знало: если дверь откроется до конца — будет поздно.

И в проёме возник он.

Акаси.

Но не тот, которого я привыкла видеть. Не обаятельный демон с глазами, как затмение. Нет. Это была его истинная форма. Тень без тела. Сгусток мрака, чёрного, как нефть, плотного, как вина, и дурного, как проклятие. Из него выступали рога — не изящные, а искривлённые, как растущие сквозь кости. Лицо отсутствовало. Только чёрная пустота и ощущение, что тебя смотрят.

Он вошёл в комнату, не касаясь пола. Без звука. Без слов. Он не шел — он проникал. Как страх. Как смерть.

Но в тот момент…

Голос.

Он ударил, как кнут. Как суд. Гром, который разрезает небеса. Сам воздух начал вибрировать, как при приближении поезда смерти.

— АКАСИ. НЕ ТРОГАЙ ЕЁ.

Я повернулась. В проёме стоял белый дым. Молочный, почти святящийся. И в этом тумане — глаза. Человеческие. Голубые. Безмятежные и ужасающе сильные.

Гавриил.

И в тот же миг с улицы донёсся истеричный вопль. Барсик. Его крик не был просто кошачьим мяуканьем. Это был архаичный ужас, закрученный в одно безумное: "Оно здесь!"

Акаси не сказал ни слова. Он не мог говорить. Тьма не нуждается в словах. Но он понял. Понял, что проиграл.

Он исчез. Не растворился, не улетел. Он впал в себя, как умирающая звезда. И на его месте осталась только зияющая пустота.

А Гавриил… словно ничего и не случилось, начал принимать облик. Белый туман сложился в силуэт. Молодой мужчина. Слишком красивый, чтобы быть живым. Светлый. Почти святой. Рубашка белоснежная. Волосы растрёпаны. Глаза — те же. Голубые. Но в них: усталость. Бессмертная. Неизбывная.

— Ты в своём уме?! — выдохнула я. — Он же мог…

— Он уже ничего не может, — спокойно сказал Гавриил. В его голосе звучала вечность.

Он подошёл к кровати, посмотрел на куклу — и щёлкнул пальцами. Кукла вспыхнула белым пламенем, не оставив после себя даже пепла. И вместе с ней — исчезла боль. Даже та, которую я уже не чувствовала, но носила, как цепь.

— Подклад, Лияна, — холодно сказал он. — Он был у тебя под носом. И ты не заметила.

— Что мне теперь делать? — прошептала я.

— Очистить дом от пыли. И приготовиться. Потому что всё только начинается. Когда вернёшься, скажи ему всё. Ни слова лжи. Ни капли. Он — твой щит. Без него ты пропадёшь.

— А Акаси?..

— Он в темнице. Но ненадолго. Я поставлю символы. На пару дней. Но даже я не смогу защитить тебя вечно.

Я смотрела на него. Всё тело дрожало. Но я всё же усмехнулась.

— Помнишь то зелье? Я тогда поклялась закопать тебя живьём. Так вот… за то, что ты меня спас — прощаю.

Он впервые — по-настоящему — улыбнулся.

— Благодарю за твоё великодушие, Лияна.

И исчез. Белый дым — и пустота.

А я стояла и смотрела в темноту.

И только потом осознала — я не спросила, как он попал в мой мир. И почему… он теперь здесь.

Глава 14

— Селена, немедленно! Проведи меня к Каэлю. Я должна рассказать ему всё, без промедлений, иначе последствия могут оказаться непоправимыми! — мой голос дрожал, но в нём не было ни капли просьбы. Это был крик отчаяния, обернувшийся в жестокую, ледяную решимость. Слова звучали как приговор, как команда, обращённая к самой судьбе.

Селена остановилась. В её глазах промелькнула тень — не страха, но предчувствия беды.

— Для начала… успокойся. Гавриил уже сообщил мне основное… — произнесла она, и её голос потускнел, будто сама тьма начала просачиваться в её речь. — Но у меня… есть и свои вести. Дурные, мрачные, словно принесённые ветром с кладбищенского холма. Гавриил… пропал. Исчез без следа. Его нет нигде. Ни в этом мире, ни за его пределами. Даже Кароль начал поиски. Маги, включая старейшину Альмуза — того, кто, как говорят, старше самой магии — не смогли отыскать ни малейшего следа. Словно он был вырезан из самой ткани реальности.

Я почувствовала, как холод прокрался по позвоночнику. Сердце сжалось.

— Это Акаси. Он вмешивается. Он перехватывает перо автора, переписывает строки, вычёркивает героев, как ненужные детали на чертеже. Он уничтожает не тела — он стирает души. Сюжет. Саму суть, — я запнулась, проглатывая подступивший ком. — У меня есть гипотеза. Слабая, возможно безумная. Но для её проверки мне нужен Каэль. Срочно. Пока я ещё могу говорить. Пока ещё существую.

— Если ты боишься казни… — начала было Селена, но я перебила.

— Поверь, то, что ты услышишь, оставит тебя без сна на несколько ночей. После этого ты и сама решишь, достоин ли я смерти. Но сначала… веди.

Селена колебалась, но в конце концов кивнула. Мы вошли в мраморные залы дворца, где эхо отражало шаги, будто голоса давно ушедших душ. Над нами возвышались потолки, украшенные фресками с изображениями забытых богов и проклятых королей.

— Каэль сейчас в тронном зале. Он разговаривает с королём. Придётся подождать.

— У меня нет времени ждать! Мои минуты на исходе. Я здесь лишь гость, и дом мой не здесь, — голос сорвался, обрёл оттенок почти животной паники.

— Если ты сейчас туда ворвёшься, они… они могут приказать казнить тебя! — воскликнула Селена.

Но я уже не слушала. Мои ноги сами несли меня к дверям тронного зала, и, толкнув их с силой, я вошла. Передо мной открылась сцена, полная величия: Каэль и король стояли за резным столом, на котором остывал чай. Их лица были серьёзны, суровы — словно за плечами у каждого из них стоял призрак войны.

— Простите за вторжение! — выкрикнула я. — Но у меня нет выбора! Каэль, мне нужно поговорить с тобой наедине. Это вопрос жизни. Твоей жизни. И, возможно, всего мира!

Охрана тут же бросилась ко мне. Руки сжали мои плечи, и я почувствовала, как цепи уже готовы обвиться вокруг запястий. Я задохнулась — и выпалила:

— Каэль — ваш сын.

Тишина, упавшая в зал, была глухой и вязкой, как тьма под землёй. В этот миг, казалось, даже время затаило дыхание.

— И если вы не хотите, чтобы я раскрыла остальные ваши секреты — отпустите меня. Позвольте хотя бы сказать правду. Только ему. Это… необходимо.

Король поднял руку. Его жест не был угрожающим. Он был — властным и спокойным. В нём не было ни удивления, ни страха. Будто он знал. Всегда знал.

— Каэль, иди. Я поговорю с ней позже. И с тобой. Думаю, это… важно.

Каэль молча кивнул, не обменявшись с отцом ни словом — только взглядом, в котором таился водоворот вопросов, подозрений и внезапной тревоги. Он подошёл ко мне, его шаги эхом отзывались в мраморном зале, как удары часов, отсчитывающих судьбоносные мгновения.

Медленно, но без колебаний, он протянул руку. Его ладонь сомкнулась на моей — тёплая, крепкая, словно у того, кто не привык бояться, но сейчас... в этой теплоте пряталась неуверенность. В том, как его пальцы дрогнули, сквозила внутренняя буря: он не понимал до конца, во что верит, кому верит — но всё же шёл вперёд. Его прикосновение было почти бережным, но за этой мягкостью таилась решимость человека, стоящего на краю обрыва и готового шагнуть, даже не видя, что внизу.

Он ничего не сказал — и в этой тишине было больше смысла, чем в любой речи. Я почувствовала, как нарастает в груди странное, болезненное ощущение: будто бы меня забирают из мира, в котором я уже перестала быть чужой.

Мы вышли из тронного зала. Двери за нашими спинами сомкнулись с глухим, окончательным звуком — как крышка над книгой, последняя глава которой вот-вот будет написана кровью.

Каэль вёл меня по дворцу, и даже стены, украшенные барельефами и гобеленами с изображениями забытых богов и героев, казались внимать каждому нашему шагу. За каждым углом, казалось, пряталась тень, за каждым витражом — чьё-то всевидящее око. Тишина между нами была не неловкой — она была натянутой, будто струна, готовая лопнуть. Он не задавал вопросов, и это молчание жгло сильнее, чем любые обвинения.

Но я знала: всё только начинается.

В его покоях воздух казался густым, насыщенным напряжением. Казалось, стены слышат. Ветер за окнами утих, как перед бурей.

— Что это значит?! — взорвался Каэль. — Селена, говори! Что она несёт вообще?!

— Пожалуй, пусть всё объяснит Лияна, — её голос был холоден, словно меч, только что вытащенный из ледяной воды.

Я выпрямилась. Пора. Больше не было смысла молчать.

— Каэль… Я — писатель. Я написала этот мир. Этот замок, твой меч, твоё имя — всё это вышло из-под моего пера. Я — из другого мира. Из мира, где вы — герои книги. Где всё это — лишь история. Я могу приходить сюда только во сне… или в бессознательном состоянии. Сейчас я здесь, потому что выпила снотворное. Потому что иначе бы не успела.

— Это… безумие, — выдохнул он. — Бред сивой кобылы. И зачем мне в это верить?

— Потому что у нас нет другого выхода. Потому что Акаси тоже пришёл в мой мир. Он подбросил мне куклу, крадущую мои воспоминания о книге. Он начал менять текст, править его, как хочет. Стирать героев. Переписывать сюжет. Гавриил никогда не появлялся в моём мире — до тех пор, пока Акаси не попытался меня убить. И теперь Гавриил исчез. Словно его никогда не было.

Я подошла ближе и протянула руку. На запястье — две светящиеся полосы.

— Видишь? Когда исчезнет последняя — я вернусь в свой мир. Я больше не смогу вмешаться. Не смогу помочь. Это — отсчёт. И времени у нас почти не осталось.

Каэль молчал. Он смотрел на полоски так, будто видел предсказание своей судьбы.

— Если ты не поможешь… Акаси победит. Он уже уничтожил Гавриила. Следующим будешь ты. И нет, ты не умрёшь в бою. Не от меча врага. Ты умрёшь от руки короля. Это — конец, прописанный в книге. Я видела его. Я писала его. Но теперь… я хочу изменить всё.

— Ты хочешь сказать… он — мой отец? — голос Каэля был полон горечи. Он дрожал, как струна.

Я молча кивнула. Без слов. Только правда.

И в этот момент в покои вошёл сам король. Каэль вскочил, но тот мягким движением остановил его. Не говоря ни слова, он сел за стол рядом с нами. Без пафоса, без гнева. Он просто сел — как человек, который знает, что грядёт шторм. И не боится.

— Девушка… скажите мне ещё один секрет. Последний, — голос короля звучал, как приговор, облачённый в бархат недоверия. Он не просил — он повелевал. — И тогда, клянусь именем предков и кровью, текущей в моих венах, я поверю, что именно вы соткали этот мир, словно паук — ловушку из судеб. И… я помогу вам. Всем, чем только способен. Всем, чем ещё не опустошён.

Я медленно, с выверенной театральностью, перевела взгляд на него. Его глаза были усталые — не от времени, но от власти, от тяжести принятия решений, что ломают человека медленно, но неотвратимо. Он смотрел на меня, как на последнюю головоломку в игре, где ставки давно уже выше жизней.

— Вы уверены?.. — мой голос был мягок, но в нём звучал намёк на бурю. — Мне кажется, вы уже догадываетесь, о чём пойдёт речь. И, уверяю вас, Каэль… он не простит мне этих слов.

Король подался вперёд, будто вся боль его прошлого в этот момент опустилась на плечи вдвое тяжелее. Он опёрся на стул, как на кости предков.

— Да, — его голос был не голосом короля, а просто мужчины, уставшего от вечной войны с судьбой. — Я уверен.

Медленно, будто сквозь вязкий воздух, я обернулась к Каэлю. Его профиль был вырезан из стали — напряжённый, неподвижный. Но я видела дрожь в пальцах.

— Каэль… — начала я тихо, почти шёпотом. — Тот, кто мешал тебе годами. Тот, кто нашёптывал ядовитые слова в уши отца. Кто ловко расставлял западни, будто паук в королевском саду. Кто создавал образ чудовища — и примерял его тебе, как костюм на балу. Это был он.

— Кто он? — голос Каэля треснул, как лёд под ногами.

— Акаси, — прошептала я. — Он. Он и есть твой брат. Родной. По крови. По боли. И, чёрт возьми, по проклятию.

Каэль вздрогнул. Его глаза, всегда холодные и уверенные, теперь метались, как зверь в клетке.

— Ты хочешь сказать… — он замолчал, едва дыша. — Что Акаси… мой брат? Мой… брат по крови?..

— Да. Он не просто твой враг. Он — тень твоего детства, призрак тех ночей, когда отец наказывал тебя без причины. Потому что он — причина.

Молчание повисло в покой, тяжёлое, как плоть мёртвого бога. Я чувствовала, как внутри всё сжимается. Злость, боль, страх — смешались в один раскалённый клубок.

— Если ты мне не поможешь, — сказала я, — он уничтожит тебя. Он не промахнётся второй раз. Он убедит отца, что ты предатель, он срежет твои корни под королевским деревом — и ты умрёшь. Медленно. Страшно. И не так, как в моём черновике. Гораздо хуже.

Каэль молчал. Закрыл глаза. Когда он заговорил, голос его был низок и сдержан, как земля перед землетрясением:

— Ладно. Что мне делать?

Я сделала шаг ближе, почти касаясь его дыхания, и проговорила с мольбой, спрятанной под панцирем решимости:

— Мне нужно попасть в дом Гавриила. Пока он ещё есть. Пока он не исчез. Или пока не исчезну я. Я не могу читать мысли Акаси. А без этого — мы вслепую.

Каэль нахмурился.

— Что там?

— Увидишь. Поверь. На этот раз — просто поверь.

Он закрыл глаза, прошептал древнее слово, будто из треснувшей книги, и мир ослепительно взорвался светом.

Мы очутились перед домом Гавриила — хижиной, вросшей в лес, как зуб в гниющую десну мира. Дом был тот же. И не тот. В нём не было жизни. Лишь пустота, наряженная в знакомые формы. Лишь тело без духа. Как сцена после финального акта.

Я вошла. Запах — сухих трав, старой бумаги, зельеварного железа — встретил меня, как забытый запах детства. Я прошла к столу, за которым он когда-то колдовал, создавая эликсиры и яды, по настроению. Банки и флаконы стояли на полках, некоторые с метками — древние руны, символы, буквы. Буквы…

Я начала их собирать. Они были как осколки зеркала, в котором отражается правда. Я составляла слово. Слово, которое могло спасти. Или уничтожить.

Капля за каплей, я смешивала зелья. Смесь зашипела, будто в ней зашевелился демон. Остальные, молча, как на похоронах реальности, следили за мной. Уж не знаю, что они ждали — то ли взрыва, то ли чуда. Честно? Я — тоже.

Я подошла к камину. Открыла заслонку. И залила зелье внутрь, словно жертвенное масло на древний алтарь.

И тогда — огонь вспыхнул. Плясал, как безумец, пока в нём не возникла форма. Сначала — едва уловимая. Потом — ясная, плотная. Книга. Огромная. Массивная. Как будто вырванная из самой плоти мира.

— Боже… — выдохнула я. — Я знала, что она будет большой… Но не думала, что она будет дышать.

Я едва успела протянуть к ней руку — как Каэль вновь прошептал заклинание, и мы исчезли. Хижина осталась позади.

Мы вновь оказались в его покой. И, слава всем богам, я успела — успела сорвать с флаконов буквы, пока Акаси не добрался до них. Если бы он узнал… он бы уже стоял за моей спиной. И книга бы исчезла.

Король встал, его взгляд был тяжёлым, как молот.

— Думаю… это всё, что тебе было нужно, — медленно произнёс он.

Я кивнула. Мир затих. И в этот момент — словно по зову судьбы — скрипнула дверь.

Вошёл Энзо.

— Что тут происходит? — спросил он, хлопая глазами, как будто пришёл не в покой сына короля, а в пекарню и обнаружил драку ангелов.

Увидев короля и Каэля, Энзо остановился так резко, будто врезался в невидимую стену из протокола и благоговейного ужаса. Его глаза расширились, а лицо побледнело с такой скоростью, что, казалось, цвет просто сбежал в пятки. Он судорожно выдохнул, издал странный звук — не то икание, не то попытку молитвы — и поклонился. Нет, даже не поклонился, а обрушился в самый глубокий, театрально-униженный поклон, известный придворным только из старых гравюр времён королевской паранойи.

Настолько низко, что, кажется, ударился лбом об пол. Легко, звонко. С такой преданностью, что пол на секунду задумался, не пожалеть ли беднягу.

Король, наблюдая за этим акробатическим унижением, едва заметно усмехнулся — той усталой улыбкой, которую носят монархи, повидавшие и восстания, и поэзию.

Каэль даже не шелохнулся — в его взгляде скользнула еле уловимая тень фразы: «И это — мой личный кошмар в человеческом обличье».

А Селена… Селена издала вдох, полный философской безысходности, театрально закатила глаза и медленно, с почти торжественной тоской, приложила ладонь к лицу. Она закрыла им и глаза, и лоб, и, кажется, весь мозг, стараясь хотя бы символически отделиться от происходящего.

— Энзо, ну неужели, хотя бы один день… — пробормотала она сквозь пальцы, — один чёртов день, ты не можешь вести себя как нормальный человек? Хотя бы притвориться, что у тебя есть чувство момента?

Энзо, не поднимаясь с пола, что-то гнусаво промямлил — возможно, это было извинение, а возможно, мольба перенести его душу в тело менее позорное. В любом случае, звучало оно как «мммфррф» и явно не прибавило ему благородства.

— Он сейчас расплачется, — прошептала Селена в мою сторону. — Или превратится в ковер. Что, кстати, было бы неплохим исходом. Сколько можно?

— Дай ему шанс, — так же тихо ответила я. — Может, он просто спасает мир телом. В смысле — своим телом от новых дипломатических катастроф.

— Ага, — буркнула Селена. — Тогда пусть ляжет перед дверью. Польза будет хоть какая-то.

Энзо, видимо, всё-таки услышал часть нашего диалога, потому что медленно, с муками святого и скорбью драматической актрисы, начал подниматься с пола. Его лицо выражало смесь смертельной обиды, щепотки гордости и отчётливого желания провалиться сквозь пол. Или хотя бы стать частью ковра, как уже предложили.

— Вау… — выдохнул Энзо, наконец выпрямляясь. — Что это за книга? Она выглядит как… как если бы библиотека в аду решила написать мемуары.

— Энзо, — протянула Селена, — ты как всегда последний обо всём узнаёшь. Если меня когда-нибудь похитят, ты об этом узнаешь через неделю. И то — если я сама напишу тебе из подземелья.

— Эй, — возмутился он. — Я занятой человек! У меня, знаешь ли, были важные дела. Я спасал мир… во сне.

— Ты спасал подушку от одиночества, — фыркнула она. — Не путай подвиги с храпом.

— Довольно, — резко перебила я, фыркнув с раздражением, — словно два петуха на заре, вы бьётесь словами, в то время как наш враг, быть может, уже готовит последнюю и бесповоротную гибель всему, что нам дорого. Лучше помогите мне найти хоть одно-единственное заклинание… хоть крупицу знания, способную ослабить Акаси, пока он окончательно не стер из мира и нас, и надежду.

Мои пальцы, дрожащие от нетерпения и усталости, скользнули по переплёту книги. Старинный фолиант с тяжёлой кожаной обложкой источал удушливый аромат засушенных трав, осевшей пыли веков и чего-то металлического, будто на его страницах веками запекалась кровь забытых жертв. В полутьме залитой колеблющимся светом свечей комната казалась храмом, а книга — запретным писанием, которое осмеливались тронуть лишь безумцы или смертельно отчаявшиеся.

Я с силой раскрыла страницы — хрупкие, ломкие от времени, они шуршали, словно шёпот мёртвых. Первые главы оказались неожиданно прозаичными. В них с болезненной дотошностью описывались растения — ядовитые и целебные, редкие и обыденные. Словно кто-то, одержимый ботаник или алхимик, проводил годы в тишине, тщательно записывая, какие корни убивают, а какие лечат, как правильно извлечь яд, не задев душу растения, и каким образом листья можно смешивать для получения зелья, дарующего краткий покой.

— Посмотрите… — прошептала я, перегнувшись над страницами и медленно вдыхая запах старины. — Здесь с пугающей любовью написано, какие травы убивают мгновенно, а какие — мучительно, с наслаждением и жестокостью. А вот... вот формулы, позволяющие из лепестков выжать яд, из стебля — зелье сна, из пыльцы — дурман, уносящий разум.

Мы продолжали перелистывать страницы, пока взгляд не наткнулся на слово, которое будто выжглось на пергаменте:

Яровелла.

— Вот оно… — воскликнула я почти торжественно, словно нашла имя древнего бога.

Но радость мгновенно уступила место настороженности. Информации — ничтожно мало. Одно-единственное, мрачно звучащее упоминание:

"Цветок яровеллы — смертельно опасен. Достаточно вдохнуть его аромат — и тебя настигнет гибель: быстрая, как удар меча, или медленная, как гниение души. Такая, что будешь умолять смерть прийти скорее."

Никакого описания внешнего вида. Ни слова о месте произрастания. Ни единой заметки о способе использования или нейтрализации. Словно кто-то, в страхе перед тем, что это знание будет использовано, нарочно вычеркнул всё остальное. Оставил лишь зловещее предупреждение.

— Как будто само имя яровеллы — уже заклятие, — пробормотала я, чувствуя, как по коже пробежал ледяной мурашечный рой. — Почему здесь ничего больше? Кто стер эти строки?.. Кто пытался нас обезоружить?

Дальнейшие главы книги оказались почти скучными после столь жуткой интриги — смеси лекарственных настоев, мазей от ожогов, отваров для снижения жара, снадобий от бессонницы. Всё это походило на записи провинциального лекаря — простого, уставшего от жизни старца, а не на тёмный артефакт магии. И всё же что-то в этих страницах не давало мне покоя. Между строк чувствовалось присутствие — как будто книга помнила, как будто она выбирала, кому открываться.

И тогда, внезапно, моё запястье вспыхнуло жаром, будто его коснулось пламя, раскалённое до бела. Я вздрогнула, едва не уронив книгу. Кожа словно зашипела, как будто изнутри под неё вливали расплавленное серебро. Жжение стало нестерпимым — пульсирующая, почти живущая боль, как в живом рубце.

— Ребята… — вырвалось у меня, но я тут же осеклась. — Простите. Ваше Величество… Каэль… Мне нужно идти. Срочно. Я чувствую, как мир зовёт меня обратно.

Я говорила почти шёпотом, стараясь, чтобы даже каменные стены не услышали то, чего знать не должны.

— Прошу вас… — я посмотрела в глаза каждому из них. — Позаботьтесь о книге. Не дайте никому узнать о ней. Если эта информация вырвется наружу… если она попадёт в чужие руки… мы окажемся беспомощны. Не только я. Вы все.

Король, высокий и неподвижный, как мраморная статуя, вдруг кивнул с неожиданной теплотой. На его лице расцвела спокойная, тихая, почти отеческая улыбка — редкая, как зимний рассвет.

— Надеюсь, в этой книге вы найдёте то, что ищете, — те ответы, которые способны изменить ход событий, спасти нас всех… или хотя бы пролить свет на то, что пока скрыто во тьме, — произнёс король негромко, но в его голосе звучала не просто вежливость, а тихая, сдержанная тревога, облечённая в форму доброжелательности. — А пока... умоляю вас: будьте осторожны, госпожа Писательница. Мир, в который вы возвращаетесь, может быть не менее опасен, чем тот, из которого уходите.

Он сделал паузу, будто хотел добавить ещё что-то важное, но сдержался — и лишь посмотрел мне в глаза с той самой глубокой, почти печальной серьёзностью, какая бывает у людей, привыкших не досказывать.

— Мы ещё встретимся, — добавил он, тихо, но с такой уверенностью, будто его слова были уже написаны где-то на пергаменте будущего.

Его улыбка… — мелькнуло в голове, — …она чиста, как родниковая вода. Таких больше не делают. Только пишут о них в старых книгах, не веря, что они когда-то существовали.

Я едва заметно кивнула в знак благодарности. И в этот миг моё тело охватило знакомое, болезненно-тепло ощущение — как будто я начинала растворяться. Сначала исчезли пальцы, затем руки, ноги, плечи… Вены исчезали под кожей, кости становились светом. Я превращалась в шёпот, в пыль, в воспоминание.

— Она всегда так уходит? — спросил король, и в его голосе впервые за всё время прозвучала грусть.

— Да, — одновременно ответили Селена и Энзо, не обменявшись даже взглядом. Их голоса слились в один, как две параллельные реки, пересекающиеся лишь на мгновение.

— Это её обычная дорога домой…

И в их голосах была не просто тоска. Была обречённость тех, кто слишком много раз уже прощался. Кто привык отпускать. Кто знает: не всякий, кто исчезает, возвращается обратно.

***

— О, наша спящая красавица всё же соизволила пробудиться, — раздался знакомый, чуть насмешливый голос, растекающийся по комнате, как вечерний туман. — На, держи. Попей воды.

Передо мной возник Майкл — в полутьме его лицо казалось смягчённым, как будто он сам сошёл со страниц давно прочитанной книги. В его руках — стакан, в котором дрожала прозрачная, обманчиво безобидная жидкость.

Моё горло жгло, словно я выжигала внутри себя проклятие. Песок осел в лёгких, и даже дыхание давалось с усилием. Я прошептала едва слышное «спасибо» — хрипло, надрывно, будто слова вытягивались из трещин в сухой земле. И, не в силах сдержаться, принялась пить, жадно, отчаянно, так, будто влага могла вернуть мне не только голос, но и душу.

Майкл, наблюдая за этим с молчаливым участием, встал и ушёл, чтобы принести ещё один стакан. Его забота была почти нереальной — как сон, отголоском которого становится ощущение ускользающей безопасности.

Я осталась одна. Мир вокруг плыл, неустойчивый, зыбкий, как мираж на границе двух реальностей. Сознание то прояснялось, то вновь вязло в тягучем мраке. И именно в этом промежуточном пространстве, между явью и сном, я увидела её.

Книга.

Она лежала на кровати рядом со мной, словно живая. Не случайно, не по воле случая — а по своей собственной воле. Эта книга принадлежала не просто иному миру. Она была тем миром.

Тем, что я когда-то сочинила. Или — ужасная мысль — тем, кто сочинил меня.

Какая... чертовщина... — мелькнуло в голове, прежде чем пальцы сами собой потянулись к книге, как руки марионетки — к нитям невидимого кукловода.

— Ли, — раздался голос позади, — а что это у тебя? Неужели, спустя столько времени, ты всё-таки поднялась на чердак? Нашла эту древнюю штуковину среди пыли и паутины?

Я повернула голову. В голосе Майкла слышалась беззлобная усмешка. Но внутри меня, как ртуть, начала разливаться тревога.

— Майкл… — прошептала я, боясь ответа. — А когда ты… пришёл?

Он пожал плечами, будто вопрос был не важен.

— Где-то час назад. Ты лежала — белая, неподвижная, как мраморное надгробие. А эта книга уже была рядом. Я не стал будить тебя. Решил не мешать твоим... свиданиям с вымышленными королями, демонами и богами.

Он усмехнулся, но я не ответила. Потому что час назад... я ещё не находила эту книгу. Она нашла меня.

— Это невозможно... — прошептала я. — Она... будто пришла сама. Как будто знала. Как будто... звала.

Книга не просто лежала рядом. Она смотрела на меня. Сквозь обложку, сквозь страницы, сквозь века. Она несла в себе дыхание древнего мира, из которого ушли боги, но остались их следы — в чернилах, в бумаге, в крови.

Я провела пальцем по шершавому углу страницы — и тут же почувствовала укол боли. Бумага была тоньше лезвия и острее любой стали. Кровь, яркая и густая, скатилась с подушечки пальца, дрогнула — и упала прямо на первую страницу.

— Осторожнее, Лияна! — воскликнул Майкл, подскочив ко мне. — Бумагой можно порезаться больнее, чем ножом. Честно. Это — извращённая месть канцелярии.

Я бы усмехнулась, если бы не оцепенение. Потому что на той самой странице, куда упала капля крови, начали проступать слова. Они не были написаны — они вырастали, как корни чёрного дерева, как живые ветви, вылезающие из темноты.

“На самом деле бог Веры украл девушку из её королевства. Она была принцессой — дитя света, рождённая от самой богини Солнца, чья кожа сияла, словно утреннее золото, а голос напоминал первый весенний ветер. Она была надеждой своего народа, воплощением зари, кроткой душой с сердцем, пылающим, как полдень. Но Вера был не тем, за кого себя выдавал. Он не был богом любви — лишь маской, натянутой на лик сомнений. Не был носителем истины, но владыкой сладкой лжи. За слепящим ореолом, за голосом, что звучал как благословение, скрывался гниющий мрак — зависть, тоска и неутолимая жажда власти. Он возненавидел свет, в котором не был рождён, и поклялся обратить его в прах. И потому он выкрал её. Бесшумно, жестоко, как крадущаяся тьма крадёт тепло последнего костра. Он вырвал её из рук матери, унес с небесных залов, где пели птицы света и золотые нити вплетались в её волосы. Он заточил душу принцессы в иную плоть, забросил её в чужой, холодный мир. Лишил её всего: имени, памяти, предназначения. Разбил личность её, как зеркало, о камни своего плана — чтобы из осколков собрать нечто новое, послушное, смертное.

Но всё это он сделал не ради неё. Нет. Ради него. Ради бога Смерти. Вера сплёл из мрака тонкую, изощрённую паутину, и в самую её сердцевину вложил живой приманкой принцессу. Он хотел, чтобы она очаровала Смерть, чтобы ввела его в искушение, растопила лёд, в котором тот обитал, и разрушила его изнутри. Чтобы любовь стала для него отравой, а нежность — цепью. Он хотел превратить её в оружие, заточенное из лжи, но обёрнутое в кожу живого сердца. В капкан, что захлопнется в тот миг, когда бог Смерти впервые позволит себе чувствовать. Он мечтал, чтобы слабость стала гибелью.

Но бог Веры просчитался. Даже в забвении, даже в бессилии и одиночестве, в сердце принцессы тлело то, что не подвластно ни проклятиям, ни клятвам, ни заклятиям. Свет. Сострадание. Искренность. Всё то, что нельзя убить. Всё то, что не умеет мстить. И именно это — не коварство, не план, но её подлинная душа — пленило Смерть.

Принцесса ничего не помнила. Её память была выжжена, словно поле после божественного пожара. Имя её рассыпалось в прах, судьба — стерта и заново исписана чужой, лживой рукой. Она больше не была дочерью солнца. Она стала тенью, выброшенной в мир, где не было зари, где небеса были серыми, а время текло, как густая кровь. Она была смертной. Хрупкой. Беззащитной. Без звёзд на коже, без огня в голосе, без крыльев, что когда-то несли её над мирами. Всё, что она помнила — это боль одиночества и тоска по тому, чего она никогда, казалось, не знала. Её душа плакала во сне, сама не зная, по ком.

А он… он был богом Смерти. Безвременным. Безмолвным. Безразличным. Его имя вызывало дрожь, его шаги не оставляли следов, а голос звучал, как эхо пустоты. Он был древним, как пепел, и холодным, как сама истина. Он не знал любви. Он не знал жизни. Он был краем всего. Последним словом. Концом.

И всё же, когда он увидел её — сломанную, испуганную, забытую даже самой собой, — в нём что-то дрогнуло. Не как у смертного. Не как у влюблённого. А как у зверя, впервые увидевшего огонь — не как опасность, а как тепло. Он не увидел в ней оружия, не прочёл в её глазах проклятие. Он увидел свет. Тот самый, от которого отрёкся. Тот, что когда-то поклялся больше никогда не любить. И теперь этот свет бился в его груди в образе чужой души, что не знала, кем была, но умела смотреть так, будто за спиной у неё всё небо.

Он видел, как она боится, как ищет себя в каждом взгляде, в каждом отражении. Как пытается быть живой, не зная, для чего ей жить. Как идёт, спотыкаясь, по земле, которую не помнит. Он должен был отвернуться. Он должен был уйти, стереть её, как делают с нежеланным именем в Книге Судеб. Но вместо этого остался. И начал умирать. Не как бог. А как человек.”

Я читала, вцепившись в книгу, как в последнюю истину.

“Когда бог Веры понял, что его коварный план дал обратный плод — что бог Смерти влюбился в ту, кто должна была стать орудием разрушения, — он снова похитил принцессу. Но теперь уже не ради забвения. Он вернул ей память — всю правду о её происхождении, о долге, который на неё возложен. Он раскрывал ей её предназначение как нож, медленно прорезающий душу, наполняя сердце агонией и безысходностью. С каждым воспоминанием тьма сжимала её сильнее, превращая свет внутри в пепел. Осознание стало клинком, который рвал плоть и разум. Она поняла — жизнь, которую ей даровали, была лишь иллюзией, цепью, которая снова и снова могла превратить её в пешку в бесконечной, бессмысленной божественной войне. И тогда она сделала свой выбор — она предпочла смерть. Желала уйти из этого мира, разорвать круг манипуляций, обманов и боли, чтобы не стать больше ничьим оружием, чтобы не погубить того единственного, кто любил её не за предназначение, а вопреки всему.

Но он успел. На самом краю бездны, на последнем вздохе мира, бог Смерти ворвался в её отчаяние. Она стояла, дрожащая и израненная, с холодным лезвием, прижатым к собственной груди, глаза её были пусты, а мольба о забвении — безмолвна и горька. Слёзы давно пересохли — вместе с надеждой, с верой, с последним дыханием души. Сердце её было разорвано лжёй, предательством и бесконечными интригами, оно вот-вот должно было остановиться. Но тогда он пришёл — разрывая границы, ломая законы вечности и судьбы. Он отобрал у неё нож, обнял её, укрыл собой, словно щитом от всего мира.

И умер.

Он умер — бог, вечный и неуязвимый, для которого время не властно. Он отдал всё — свою силу, имя и бессмертие — ради неё, смертной, заблудшей, той, что стала его слабостью и светом одновременно. В последнем порыве, последнем вздохе своего умирания, он рванул с собой в бездну бога Веры — лживого кукловода, что плёл нити судеб ради забавы и боли. Но не убил, а лишил его вечности. Он поглотил того, кто насмелся играть с судьбами, и увёл туда, откуда не возвращаются даже боги. Он сделал то, что никто не осмелился — положил конец божеству лжи.

Она осталась одна. На остывшей земле, где больше не было его дыхания и света, что согревал её путь. Шаг за шагом она шла, неся в своём молчании его имя, память о том, кто отдал за неё всё, что имел. И вдруг — вокруг неё начали пробиваться цветы. Те самые цветы, что прежде жгли её ноги, словно клейма, отравляли кожу и душу. Теперь же они склонялись перед её присутствием, раскрываясь навстречу каждому её шагу. Мрак, всегда враждебный, начал отступать. Тьма больше не трогала её, потому что в ней жил он — его дар, его сила, его проклятие и его любовь.

Не как награда и не как месть, а как память, как пепел великого пламени, как боль, которая никогда не утихнет.

Она больше не была принцессой.

Она стала его продолжением.

Живой памятью мёртвого бога. “

Слёзы — неосознанные, тяжёлые — скользнули по щекам. А книга всё писала…

“В последнюю ночь, когда небо застыло без звёзд, а ветер напоминал траурный плач забытых миров, она пришла к его могиле — не как принцесса, не как наследница богини Солнца, но как вдова мёртвого бога, как тень его последнего дыхания, как пепел света, в котором когда-то купалась её душа. Она больше не носила корону, не держала в руках ни меча, ни молитвы — лишь дрожащие лепестки увядших цветов, мёртвых и таких же забытых, как и она сама. Колени её опустились на холодный камень, плечи согнулись под невыносимым грузом скорби, а лоб коснулся высеченного на надгробии имени, будто в попытке согреть его дыханием своей любви. В её глазах не было слёз — они иссохли задолго до этого часа, сгорев в огне отчаянья, потери и бесконечной вины. Она прошептала слова, понятные лишь одному, — тому, кто уже не мог их услышать, — и это было прощание, пронзительное, тихое, последнее.

Но тьма, как всегда, ждала. В стороне, среди деревьев и шепчущей листвы, таилась ненависть — любовница бога Веры, последнее искажённое отражение его воли. Не женщина, а живая зависть, не богиня, а вечно голодная страсть, она явилась, ведомая яростью и безумием, чтобы стереть с лица земли ту, что стала причиной падения её владыки. И когда Принцесса была беззащитна, согнута скорбью, открыта для прощения и пронизана болью, она ударила. Без предупреждения, без слов. Лезвие небесного ножа, выкованного в самом высоком свете, но осквернённого её гниющей волей, пронзило ей спину, разорвав сердце, которое уже давно било не ради жизни, а ради памяти. Крик сорвался с её губ — не от боли, но от обиды. От чувства, что ей не позволили уйти с миром. Что даже её смерть украли.

Она рухнула прямо на гробницу, как будто молилась — израненная, обманутая, убитая в момент, когда душа её была чище всего. И умерла. Без звука. Без свидетелей. Одинокая, никем не услышанная, нежеланная больше в этом мире. Лишь камень под её телом, пропитанный тишиной и пеплом, стал последним свидетелем любви, что пережила смерть… и была предана на коленях, в том самом месте, где сердце её надеялось найти прощение.”

И тишина. Но не надолго.

Внизу страницы, едва заметно, словно шёпотом тени, возникла последняя фраза. Каждая буква — как гвоздь в сердце, как пощёчина судьбы:

“Добро пожаловать обратно, Принцесса… и возлюбленная бога Смерти.”

Я даже не поняла сразу, что дрожу. Комната стала ледяной. Ветер из ниоткуда проскользнул сквозь щель, по которой кровь стекала на страницы — и с ней уходила моя прошлая жизнь. Моя рука сжалась на книге. А внутри меня нарастала мысль — я вернулась. Не в метафоре. Не в образе.

А в предначертании.

Глава 15

— У меня... у меня даже слов нет. Кажется, я схожу с ума. Вместе с тобой, — глухо выдохнул Майкл, подняв на меня взгляд, в котором сияла смесь ужаса, растерянности и слабой, отчаянной надежды. — Прошепчи мне что-нибудь. Пожалуйста. Чтобы я понял, что это не сон. Что всё это происходит наяву…

В этот момент Барсик, наш полосатый спутник и кот с судьбой явно более странной, чем у большинства людей, медленно поднялся, подошёл ближе, сел рядом и, слегка вытянув лапку, дотронулся до раскрытой книги, что лежала у меня на коленях. От его прикосновения страницы тихо задрожали, будто вдохнули дыхание чего-то иного.

— Да, правда. Это всё правда, — произнёс Барсик с кошачьей небрежностью и, как всегда, немного саркастично.

Майкл, кажется, услышал, как рушится его представление о мире — с треском, грохотом и внутренним землетрясением в девять баллов по шкале собственной логики. Его глаза расширились до размеров блюдец, зрачки дрогнули, будто в панике искали выход из реальности, а челюсть отвисла так, что в неё вполне могла влететь муха, если бы та осмелилась приблизиться к человеку, переживающему экзистенциальный кризис. Он хлопнул глазами, будто надеялся, что это морок, галлюцинация или последствие просроченного кофе. Но нет.

Мир оставался таким же безумным: говорящий кот, магическая книга, таинственная девушка, которую он вроде бы знал… но теперь уже совсем иначе. Всё вокруг пульсировало безумием, и, кажется, у его мозга внезапно закончились оперативная память и терпение. Словно голос разума шепнул:

«Мы умываем руки, приятель. Это слишком. Мы больше не работаем на этой планете».

В следующую секунду Майкл, издав что-то среднее между вздохом, всхлипом и глухим «мда», тихо покачнулся и… элегантно, почти с достоинством, отключился. Просто потерял сознание — как лорд, узнавший, что его дворец теперь принадлежит говорящей лягушке. Он рухнул назад с театральной грацией, как будто репетировал это падение всю жизнь. Даже Барсик, наблюдая это, фыркнул.

— Ну, он хотя бы не закричал, — заметил кот с усмешкой. — Уже прогресс.

Я подошла к лежащему Майклу, взяла со стола стакан воды и без особых церемоний вылила ему на лицо. Он вздрогнул, кашлянул, моргнул — и, не успев ещё полностью прийти в себя, прохрипел:

— Боже... говорящий кот, — прохрипел он спустя пару мгновений, когда я плеснула ему в лицо холодной воды из стакана.

— Я уже привыкла. Я же тебе говорила: Барсик не просто кот. Он мой проводник. И, похоже, в мир моей книги тоже. Он умеет говорить, когда дотрагивается до неё, — объяснила я, сама до конца не веря своим словам, словно повторяя их, чтобы убедить саму себя.

Барсик, в подтверждение, снова мяукнул, отстранился от книги, помолчал, а затем вновь к ней прикоснулся — и заговорил. И вот тогда я окончательно осознала: он может говорить только тогда, когда его лапы касаются книги.

— Ни-фи-га-се-бе... — выдохнул Майкл, и его голос дрожал, как у школьника, впервые увидевшего призрак на школьной доске.

Он изо всех сил цеплялся за реальность, которая ускользала, как дым в сквозняке.

— Майкл, честно, я тоже не понимаю, что происходит, — сказала я, глядя в книгу. — Я не знаю, почему моя бабушка знала эту историю. Может… с ней когда-то случилось то же, что теперь происходит со мной?

— Может, я твой помощник. Или кто-то вроде хранителя. Или из прошлой жизни. Если я проводник, значит, связан с этим всем давно, — задумчиво протянул Барсик, почесав за ухом.

— Наверное… я никогда не привыкну к тому, что твой кот умеет говорить, — признался Майкл, уже не притворяясь скептиком.

И в тот самый момент книга в моих руках внезапно ожила — страницы дрогнули, словно в них пробежал электрический ток. Одна из них открылась сама собой. На ней медленно проступил рисунок: цветок Яровеллы — искажённый, будто сотканный из сна и боли, лепестки его были полупрозрачными, как стекло, что таит яд.

Под рисунком начал проявляться текст, как будто выцарапанный пером по самой плоти бумаги:

“Цветок Яровеллы — опаснейшее из созданий мира. Он причиняет вред всем смертным, полубогам и даже богам. Но есть исключение — возлюбленная бога Смерти. Только она способна создать из него исцеляющее зелье. Только её руки могут превратить яд в спасение. Если кто-либо другой попытается украсть это зелье или выпьет его без её дозволения — смерть настигнет его немедленно, медленно, мучительно, как шепот умирающей звезды.”

А ниже, с другим почерком, словно голос книги менялся, стал строже, глубже — проступил текст, от которого мороз прошёл по коже:

Запретный рецепт: зелье, способное убить даже бога

Для создания этого проклятого зелья, чьё предназначение — свергнуть бессмертие, нарушить священные узы вечности и покуситься на самое дыхание богов, требуется не только чёрная решимость, но и ингредиенты, что напитаны страданием, смертью и тишиной. Это не просто яд — это судьба, растворённая в каплях боли и праха.

Цветок Яровеллы — сорванный в безлунную ночь, в тех местах, где плакали боги. Его лепестки — не просто венчики, а застывшие слёзы бессмертных. Сок цветка, проникая в кровь, рождает видения предательства, утраты, сомнений, разрушающих саму суть существа. Он не убивает — он подтачивает, разрушает изнутри, как ржавчина святыню.

Пыльца Мертворожденного Лотоса — собранная с цветка, выросшего на телах пророков, убитых за правду. Она разрывает ткань пророчеств, разрушает линии судьбы, превращая чёткое будущее в хаос. Для богов она — слепота. Один вдох — и их дар предвидения исчезает, оставляя их без оружия времени.

Слёзы сирены, утонувшей по собственной воле, — семь капель, выстраданных добровольной смертью. Эти слёзы — печать молчания. Вкусивший их теряет голос, молитвы рассыпаются без звука, имя больше не принадлежит ему. Его язык становится бесплодным, его воля — немой пустотой.

Осколок языка дракона, умершего от любви, несёт в себе силу разрушенной клятвы. Он помнит предательство, боль нежности, обернувшейся ядом. Этот фрагмент впивается в плоть божества, как игла проклятия, проникая глубже, чем любой клинок, ибо несёт гнев преданного сердца.

Кровь создателя зелья — девять капель, отлитых из самого сердца, пронзённого намерением. Это не просто компонент — это печать. Без неё зелье останется слепым, не узнает свою жертву, не различит друга и врага. Но цена — велика. С каждым каплей уходит часть души, что навеки останется в тени Смерти.

Пепел сожжённого божественного имени — лишь щепоть, но её вес — целая судьба. Имя должно быть выведено на коже живого, в час полнолуния, и сожжено в огне, питаемом страхом. Этот пепел направляет зелье. Без него оно убьёт первого, кто к нему прикоснётся, будь то бог или смертный.

Сердце насекомого из Леса Тишины, истолчённое в тончайший порошок, завершает зелье. Это существо никогда не издавало ни звука, и его смерть — молчалива. Его сердце передаёт зелью тишину полного забвения: того, кто испьёт его, не вспомнит никто. Ни небо. Ни земля. Ни сама вечность.

Последствия

Тот, кто завершит зелье, не останется безнаказанным. Он будет вычеркнут из памяти мира. Его имя исчезнет из книг, из сердец, из будущего и прошлого. Даже он сам забудет, кто он есть. И лишь цветок Яровеллы, сорванный принцессой — возлюбленной бога Смерти, — сможет вернуть его к жизни. Но только если её сердце ещё помнит.

Зелье не прощает. Оно завершает.

— Ребята, вы тоже это видите? — с лёгким трепетом и неподдельным изумлением спросила я, глядя на раскрытую страницу книги. Мои глаза расширились, словно я столкнулась с чем-то потусторонним.

— Что тут? — усмехнулся Барсик, подойдя поближе и скептически посмотрев на изображение. — Только цветок нарисован, а ты смотришь, будто призрака встретила.

И правда, казалось, только я могла видеть этот рецепт — мистический и запретный, словно тайна, открытая лишь избранным. В голове забурлило множество вопросов. Кто автор этой книги? Кто таил в себе такую древнюю и могущественную тайну? Где грань между моим прошлым и настоящим, между вымышленным миром и реальностью? Мне казалось, что я уже окончательно запуталась в этих слоях бытия, и разобраться было невероятно сложно.

Однако сомнения не имели права отвлечь меня. Я взяла листок бумаги, который нашла на столе, и аккуратно переписала таинственный рецепт, стараясь запомнить каждое слово, каждую строчку. Время за окном стремительно уходило в тёмные сумерки, медленно опускаясь на лес. Но внезапно я заметила движение — тень мелькнула на улице, и сердце забилось быстрее.

Я бросилась к книге, вырвала чистый лист и спрятала её в шкафу. Этот шкаф был не простым — там, в глубине, дедушка когда-то прятал драгоценности и семейные реликвии, секрет, который даже бабушка не смогла разгадать. Ощущение тайны и защиты витало в воздухе, и я закрыла шкаф с чувством, что спрятала что-то гораздо более ценное, чем просто книгу.

Листок я аккуратно свернула и прикрепила к ошейнику Барсика — так, чтобы он всегда был рядом. Ключи от шкафчика забрала с собой, ведь замок давно сломан.

— Лияна, мне что-то не нравится, — пробормотал Барсик, настороженно уставившись в окно. — Мне кажется, там кто-то есть... Возможно, это Акаси.

— Если бы это действительно был он, — ответила я, стараясь сохранять спокойствие, — он бы уже давно проник внутрь. Но Гавриил наложил защитные чары, они не позволят Акаси войти несколько дней, несмотря на все его усилия. Видимо, он теперь караулит дом снаружи, надеясь выследить что-то ценное.

Майкл без лишних слов подошёл к окну, резко потянул шторы, словно желая спрятать нас от любопытных глаз, и выключил свет. Затем включил только ночник, мягкий, тёплый свет которого создавал уют и спокойствие.

— Лияна, — тихо, но с заметной тревогой в голосе сказал Майкл, — давай сегодня поспим вместе. Думаю, так будет спокойнее…

Я медленно кивнула, хотя сердце моё продолжало бешено колотиться в груди, будто предчувствуя грядущие испытания.

— Я тоже не против, — прошептал барсик. — Но сначала я хочу немного поесть. Последний раз я кушал час назад, а сейчас ощущаю, будто не ел целую вечность.

***

Я очутилась во дворце так внезапно, будто меня выдохнул сам воздух сна, и первым ощущением было не удивление, не страх, а усталость — глубокая, вязкая, почти физическая. Воздух здесь был густым, как смола времени: в нём чувствовался аромат старого дерева, покрытого налётом древности, и пыль веков, осевшая на гобеленах и коронах. Всё было до ужаса знакомо — и потому невыносимо тревожно.

Я двигалась быстро, почти бегом, точно в этом мраке стены могли сомкнуться и задушить. Мой разум рвался вперёд, а сердце, бедное и упрямое, билось о грудную клетку, как птица о клетку из рёбер.

Первым и единственным желанием было — найти своих: Селену, Энзо, Каэля. И, как в дурном, но логичном сне, они оказались именно там, где я и боялась их застать: в тронном зале, под самой тяжестью власти и судьбы.

На троне сидел король — величественный и неподвижный, как закат, забывший уйти за горизонт. В его взгляде было столько усталости, будто он лично пережил и начало, и конец мира, а потом вернулся, чтобы снова смотреть, как всё рушится.

— Я вернулась, — прошептала я, не смея сделать шаг ближе, будто одно неловкое движение разрушит хрупкое равновесие миров, на которое даже богам плевать.

Король медленно поднял глаза — без удивления, без радости, без малейшей искры надежды. Лишь глубокая, как чёрная вода, тоска.

— Вы вернулись… слишком быстро, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли сомнения: это возвращение не сулило ничего, кроме новых бед.

— Я… я проснулась. И книга… книга была там, в моём мире. Я не знаю, как, — слова путались, как волосы после бури, — но она перешла за мной. И я читала. Много. Всё, что могла. И теперь я знаю рецепт. Осталось только найти ингредиенты, — попыталась я улыбнуться, как ребёнок, пришедший с дикорастущими цветами к умирающему дереву.

Каэль, хмурый и неподвижный, как древний рыцарь на гранитном барельефе, прищурился:

— Какие ингредиенты?

Я загнула пальцы, будто отчитывалась не перед друзьями, а перед высшей инстанцией, которая в любой момент могла превратить меня в пепел за дерзость:

— Цветок Яровеллы. Пыльца Мертворождённого Лотоса. Слёзы сирены, утонувшей по собственной воле. Осколок языка дракона, умершего от любви. Кровь создателя. Пепел сожжённого божественного имени. И… сердце насекомого из Леса Тишины.

На какое-то мгновение мир замер. Даже ветер, если он осмеливался шептать за окнами, замолчал. И потом, как по команде, все трое — Селена, Каэль, Энзо — выдохнули в унисон:

— Это невозможно.

Я склонила голову набок, как кот, заметивший, что под кроватью снова прячется нечто подозрительное:

— Почему?

Первым заговорил Энзо — он всегда был тем, кто рушит мечты с хирургической точностью:

— Цветок Яровеллы смертелен. Он источает яд не хуже правды. Любой, кто попытается прикоснуться к нему, погибает. Либо сходит с ума. Или, хуже того, становится поэтом.

— Отлично, — усмехнулась я. — Значит, я уже готова. Поэт внутри меня давно живёт, а сумасшествие — моя прописка. Я изучила книгу. Я знаю, как с ним обращаться. Я могу. Один — ноль в мою пользу.

Каэль не сдался:

— А пыльца Мертворождённого Лотоса? Яд смертелен. Один вдох — и ты труп. Красивый, конечно, но мёртвый.

— Дышать — переоценённое удовольствие, — хмыкнула я. — Наденем маски. Я, между прочим, могу задерживать дыхание на целых пять минут. Почти как рыба. Или труп. — Два — ноль.

Каэль вздохнул тяжело и спросил осторожно:

— Слёзы сирены, утонувшей по собственной воле… Ты знаешь, как их собрать?

— Конечно. Нам нужна забытая бухта. Вода — тёмная, как душа завистника, прозрачная, как ложь перед приговором, и холодная, как взгляд бывшего. Сбор — в полнолуние. Сосуд — из морского стекла. Призываем дух сирены с помощью древнего заклинания, по возможности — не нараспев, чтобы не влюбиться. Ритуал должен проводить кто-то с магией, но не Каэль, — я кивнула. — Ты слишком обаятелен, сирена может… увлечься. Проведёт Селена.

— Вы спросили моё мнение? — ледяным голосом поинтересовалась та.

— Слушай, мы все тут как-то справляемся без мнения, — ответила я, сделав вид, что просто не услышала.

Селена закатила глаза так выразительно, что где-то в параллельной вселенной ангел упал со смеху.

— Осколок языка дракона, умершего от любви? — ехидно уточнила она. — Он что, просто валяется где-то в пустыне разбитых сердец?

— Попросим. Вежливо. Вспомним, что у драконов тоже есть чувства. И ностальгия. И утро после расставания. Я умею разговаривать с болью. — Четыре — ноль.

Энзо подался вперёд:

— А кровь создателя?

— Это моя кровь. Девять капель. Ровно столько. И нет, я не собираюсь умирать. Пока. — Пять — ноль.

Каэль, последний бастион скептицизма:

— Пепел сожжённого божественного имени. Имя — подлинное. Пишется только на коже. Сожжение — в полнолуние. И пепел собирается в обсидиан. Только не трогай его — впитается, как грех.

— Перчатки. Ткань. И не такое держали, — ответила я. — Шесть — ноль.

Селена вскинула бровь:

— Сердце насекомого из Леса Тишины. Этот лес сам выбирает, кого отпустить. Или сожрать.

— Тогда привяжем нить к выходу. Пойдём по ней.

— А если она порвётся?

— Возьмём магическую. — Семь — ноль.

Король, всё это время молчавший, словно скала, наблюдающая за приливами, наконец, вздохнул. Тихо. Но в этом вздохе была надежда. Столь редкая, что её запах можно было бы отливать в духи и продавать за золото.

Я стояла, вытянувшись во весь рост, как свеча перед бурей. Маленькая, упрямая, полная света и глупости. И знала: они мне не верят. Никто. Ни один из них. Но это не важно.

Я верила сама.

А иногда — этого достаточно, чтобы изменить весь мир.

Глава 16

Мы покинули замок без лишних слов. Тьма ночи, будто бархатный занавес, окутывала наш путь, а прохладный воздух щекотал кожу, вбирая в себя запахи влажной травы и пепельного ветра. Мы шли — я, Энзо, Селена и Каэль — словно не герои, а фигуры в пьесе, давно забытой богами, где каждая сцена написана кровью, а каждый акт заканчивается безнадёжностью.

Чтобы разогнать тревожную тишину, я принялась петь. Голос мой звучал хрупко, но искренне, и, к моему удивлению, Энзо смягчился первым — его лицо, обычно непроницаемое, чуть растаяло, как лёд под первыми лучами весны. Селена же и Каэль сохраняли выражение обречённой решимости — будто нас ожидала не дорога, а самоубийственная миссия без шанса на возвращение.

— Ребята, вы так на меня смотрите, будто хотите прикончить, — бросила я, косо глянув на угрюмо молчаливых спутников.

Селена даже не улыбнулась — её глаза вспыхнули холодным светом.

— Ты права. Желание имеется, — отчеканила она с такой ледяной откровенностью, что мне стало зябко. — Хотя бы из воспитательных соображений.

— Простите, но это единственный рецепт, что дала мне книга. У нас нет иного выхода. Мы обязаны попробовать, иначе станет слишком поздно… Акаси уже начал вмешиваться в сюжет. Гавриил исчез. Если бы он был с нами, нам было бы куда легче. Но сейчас мы остались только мы… — моя речь, полная беспокойства, утонула в тишине.

Каэль тяжело вздохнул и наконец заговорил — медленно, но с твердостью:

— Мы злимся не из-за ингредиентов, Лияна. Не из-за книги. Мы злимся на тебя. На то, что ты готова отдать свою жизнь за этот мир. Мир, которому ты, по идее, не принадлежишь. Это не благородство, это — безрассудство. Ты как ангел, свалившийся сюда по ошибке и теперь спасающий всех подряд. Это… странно.

Я невольно улыбнулась, почувствовав тепло от его слов, даже если они были обличающими.

— Эта история — часть меня, Каэль. Моя книга. Мой мир. Если бы я ничего не предприняла, я бы всю жизнь ненавидела себя за слабость. Лучше погибнуть в приключении, чем доживать дни в страхе, что Акаси однажды найдет способ уничтожить меня и мою реальность. А так… по крайней мере, я умру весело, в движении.

— Если бы Гавриил сейчас был здесь, он бы просто треснул тебя по голове, чтоб выбить из тебя эти героические глупости, — усмехнулся Энзо, но в его голосе чувствовалась нежность.

Разговор иссяк, и мы двинулись дальше. Ночь становилась всё прохладнее, небо над головой затягивалось мириадами звёзд. А я всё пела — одну песню за другой, вспоминая даже детские, глупые мелодии, лишь бы не дать страху сдавить сердца.

— Кстати! — воскликнула я, стараясь подбодрить их. — Давайте придумаем, о чём будет моя следующая книга! Ну, помогите мне с сюжетом — убьём время с пользой.

Селена фыркнула, не повернув головы:

— Тебе что, мало всех этих кошмаров, погонь, одержимых книг и ингредиентов, от которых волосы выпадают не только у людей, но и у чертополоха? — вскинула бровь Селена, смерив меня взглядом, в котором смешались сарказм, усталость и неподдельное опасение. — Может, в следующей книге ты устроишь апокалипсис прямо на завтрак, а на обед вызовешь ещё одного демона, чтобы он рассказал тебе о своём трудном детстве? Или придумаешь мир, где вместо дождя льётся расплавленное серебро, а каждое дерево шепчет тебе на ухо твои собственные страхи?

Она махнула рукой, будто отгоняя саму мысль.

— Нет уж, оставь эту страсть к безумию где-нибудь в чёрновиках. В следующий раз, пожалуйста, напиши что-нибудь… милое. Доброе. Без смертей, без магических катастроф и воскрешённых богов, ладно? Вот тебе идея: котики. Маленькие пушистые котики. Они гоняются за бабочками, спят в корзинках, жуют клубнику и мурчат, когда их гладят. Всё. Вот тебе сюжет. Ни один персонаж не умирает, максимум — сбегает тапок.

Она наклонилась ко мне ближе, щурясь:

— Попробуй написать историю, где единственная драма — это то, что у кота закончилась сметана. Или он потерял любимую подушку. А не очередное зелье, которое может стереть вселенную к чёртовой бабушке, если не смешать его по правилам в течение тринадцати секунд под пением сирены в фазу умирающей луны!

Я не выдержала — прыснула от смеха. Селена выглядела настолько серьёзной в своём монологе, что казалась не подругой, а директором издательства, уставшим от моих фэнтезийных авантюр.

Я скорчила гримасу, зажмурила нос и, высунув язык, показала Селене всю глубину своей несерьёзности. Судя по её взгляду, она вполне была готова ударить меня за это. И, честно говоря, я её понимала.

На полпути мы сделали привал. Устроились у дороги, съели по бутерброду, сели в кружок, глядя на раскинувшееся звёздное небо. Молчали, но это молчание было уютным. Будто каждый из нас понимал, что впереди может быть только боль — но пока можно посидеть вот так, под звёздами, быть живыми.

Я повернулась к Каэлю:

— Слушай, а ты можешь переместить нас туда, где растёт Яровелла? Это бы сильно сократило путь.

Он покачал головой:

— Нет. Я могу телепортировать только в места, которые видел сам, и где уже бывал. Яровеллы я никогда не видел. Только читал о них.

Селена приподняла бровь:

— Тут неподалёку должно быть озеро. Помнишь, Каэль, в детстве мы сбегали туда купаться? Может, переместишь нас туда? Оно не так далеко от предполагаемого места.

Каэль задумался:

— Я могу переместиться только с одним человеком. Не обладаю такой мощью, чтобы взять вас всех сразу.

— Тогда ты берёшь Энзо, а я — Лияну, — предложила Селена. — Так будет быстрее. Что скажешь?

Он кивнул.

— Тогда это возможно.

Первой телепортировалась пара Каэль и Энзо — вспышка света, и их не стало. Затем подошёл наш черёд. Селена схватила меня за руку, и мир вокруг разлетелся на осколки света.

Когда мы материализовались у озера, меня тут же скрутило от резкой тошноты — земля будто пошатнулась под ногами.

— Это нормально, — мрачно, с привычной обречённостью в голосе произнёс Энзо, устало потирая виски, будто каждое перемещение забирало у него частичку души. — Телепортация на такое расстояние редко проходит без последствий. Организм, видишь ли, не любит, когда его рвёт из пространства и закидывает в новую точку, как мячик для метания. Особенно если делает это Каэль.

Он покосился на того с откровенно страдальческим выражением лица.

— Меня, к слову, тоже тошнит. Часто. Странно, что ты удивляешься. От самой телепортации — пару раз. От Каэля — ежедневно. Особенно когда он начинает свои философские выкладки про "предел возможностей" и "магические флуктуации пространственной ткани". Вот тогда меня начинает мутить ещё до того, как мы куда-то переместились. Иногда мне кажется, что его магия специально подстраивается под его характер — с таким же побочным эффектом в виде головной боли и желания притвориться мёртвым.

Он шумно вздохнул, посмотрел на нас и добавил с иронией:

— Но ты держись. Мы все через это проходили. Хотя некоторые из нас... больше, чем хотелось бы.

Я, шатаясь, оперлась на ближайшее дерево и слабо рассмеялась. Селена лишь фыркнула, и я поклялась себе: что бы ни случилось, даже если впереди смерть — я проживу каждую минуту до конца с песней, смехом и упрямой надеждой.

Потому что даже если весь мир против нас — мы всё равно идём вперёд.

Селена, сведя брови и изобразив на лице выражение, достойное гениального стратегического полководца, вглядывалась в карту, будто надеялась, что та вдруг заговорит человеческим голосом и предложит кратчайший маршрут с чаем и печеньками.

— Примерно... двадцать минут, — протянула она, морща лоб. — Или почти час, если опять кто-нибудь захочет пописать. Мы скоро доберёмся до поля... того самого, где умер бог смерти. И ещё несколько человек. Ну, мелочи.

С этими словами мы резко ускорили шаг — вдвое. Ноги гудели, сердце билось, как колокол на башне, а мысли, будто назло, начали роиться в голове, как разозлённые осы. Я украдкой посмотрела на своё запястье. Одна из магических линий исчезла. Вторая — дымилась, словно на ней отмеряли остаток моего времени. И в этот момент, как будто кто-то ударил меня в грудь ледяной правдой: скоро я вернусь в свой мир. Вернусь... навсегда?

Что будет после? Когда всё завершится? Когда, возможно, всё станет хорошо? Увижу ли я их снова? Энзо, Селену, Каэля? Или это приключение будет нашим последним? А если мы не справимся? Если Акаси всё перепишет по своему вкусу — и мой мир, и этот, и все мои друзья обратятся в пепел, как недописанная глава? Он ведь уже начал. Гавриил исчез. Без него всё стало труднее, будто исчез последний компас, указывавший, куда идти.

Эти мысли не отпускали. Они терзали, как крохотные невидимые когти, впиваясь в разум. И лишь голос Селены вернул меня в реальность:

— Лияна, мы почти на месте. Но дальше ты пойдёшь одна. Нам туда нельзя — для нас это смертельно. А ты говорила, что цветы не причинят тебе вреда.

Я кивнула, хотя в горле внезапно пересохло.

— Хорошо, — ответила я. — Если что... прощайте не навсегда.

— Лияна, где сейчас книга? — неожиданно спросил Энзо, прищурившись.

— В моём мире, — ответила я с упрямой уверенностью. — Спрятана. Хорошо спрятана.

— Как твои нервы? — усмехнулась Селена. — Надеюсь, не в том же месте. А то мы их точно не найдём.

— Вообще-то, — фыркнула я, — я спрятала книгу в шкафу в тайник, который даже моя бабушка никогда не открывала. Хотя использует шкаф каждый день.

— Ну, хоть это радует, — кивнула Селена с показной серьёзностью, будто одобрила мой выбор в пользу шкафной конспирации.

— Добро пожаловать. Мы прибыли, — сказал Каэль. Его голос прозвучал неожиданно мягко, почти нежно.

Я сняла рюкзак, осторожно опустила его на землю и сделала шаг в сторону леса. Он был крохотным, но выглядел… иначе. Не как обычный лес. Он словно дышал. Светился изнутри. Его можно было обойти за двадцать минут, но в его глубине таилась древняя тайна. Цветы, рассыпанные по земле, светились, будто пылали изнутри, словно каждый из них нес в себе душу огня.

Прежде чем дотронуться до первого цветка, я инстинктивно перекрестилась. Это было нечто большее, чем жест — это был обряд. Щит. Обещание себе выжить.

Я осторожно вошла глубже в лес. Когда мои пальцы прикоснулись к лепестку Яровеллы, он вспыхнул ярче, и в воздухе заплясали искры. Я оторвала один цветок. Потом другой. На всякий случай. Кто знает, сколько потребуется? Но именно в этот момент что-то изменилось.

Из сумрака передо мной выступила фигура. Высокая. Мрачная. Тень, сгустившаяся до плотности живого существа. Моё сердце ухнуло куда-то вниз. Акаси? Но нет…

Он был другим.

Мужчина. Красивый. Страшный своей красотой. Лицо — словно вырезано из светлого мрамора, черты точны, как в древней статуе. Кожа — бледна, как лунный свет. Волосы — длинные, тёмные, струились по плечам, как чёрная река. И в глазах его таилась вечность. Голодная, усталая, но странным образом — любящая.

— Моя принцесса… — прошептал он. Его голос был хрипловат, груб, но в этом хрипе пряталась ласка. — Я скучал по тебе. Очень. Долго.

— Ты… бог смерти? — спросила я, боясь дышать.

Он кивнул медленно, с той печальной, почти потусторонней улыбкой, которая бывает у тех, чьё сердце пережило слишком много потерь, чьё прошлое обуглилось до хрупкого пепла, едва держащегося на ветру времени. Улыбка его была не радостной — скорее, усталой, как у человека, который уже не надеется на свет, но по привычке всё ещё ищет его в лицах других.

— Знаешь, — произнёс он негромко, глядя куда-то в пространство между мной и вечностью, — после всего, что я видел, любой, кто просто жив и не орёт — уже герой.

Он попытался выпрямиться, но его плечи всё равно остались немного согбёнными, как у древнего философа, которого не спрашивали, но всё равно заставили объяснить смысл жизни, смерти и почему у всех так рано заканчивается чай.

— Твоя наивность… освежающая, — добавил он, чуть склонив голову. — Как плеснуть себе на лицо ледяной водой, только с последствиями.

Он вздохнул, будто собирался что-то сказать.

— Я знал, что ты придёшь. Я ждал. Съешь один лепесток цветка.

Я не спросила зачем. Не поспорила. Просто послушалась. Положила лепесток на язык и проглотила. Сначала ничего. А потом — словно лезвие прошло по горлу. Горячо. Жгло. Земля поплыла под ногами. Воздух стал тяжёлым, как вода. И вот — я падаю. Или лечу?

Перед глазами закружились картины. Не сны — воспоминания. Но не мои. И в то же время — мои. Другие жизни. Другая я. И он. Бог смерти. Мы… были вместе. Раньше. В чём-то древнем, в чём-то, что предшествовало словам и историям. И всё это вдруг стало таким реальным, будто моя душа вспоминала, кем она была, кем должна быть.

И я поняла — это не просто испытание. Это возвращение.

— Это так…

— Грустно, да. Я знаю, — произнёс он с такой безысходной нежностью, что воздух вокруг дрогнул. — Теперь у тебя есть знак. Метка, что ты принадлежишь мне, Серафина.

Слово прозвучало как удар сердца, отозвавшись глубоко внутри, точно эхо, давно забытое, но вдруг ожившее. Серафина. Так меня звали в той другой жизни — той, о которой я не помнила.

— Я тогда думал, — продолжил он, глядя на меня, как смотрят на исчезающую звезду, — что буду вечно один. В пустоте. В скуке. Я создавал эти цветы из своей души — не ради красоты, а чтобы хоть что-то напоминало мне о живом. Но потом появилась ты, и мой мир перевернулся вверх дном. Я не жалею, что умер ради тебя. Теперь, когда я снова увидел тебя, я могу исчезнуть без сожалений.

Он едва-едва дотронулся до моей щеки — и в этом прикосновении было больше любви, чем в тысячах слов.

— Запомни, — сказал он с тихой твёрдостью, — если ты передашь цветок тому, кто дорог тебе, с чистыми намерениями, цветок не причинит ему зла. Но если дашь его своему врагу — особенно насильно — он станет его погибелью. Это не просто растение. Это моя душа. Моя память о тебе.

Я хотела что-то сказать. Хоть слово. Хоть вздох. Хоть жест — удержать, задержать, не отпустить. Хотела протянуть к нему руку, просто дотронуться до его ладони, до его лица, до этой немыслимо бледной кожи, где тень боли лежала, как забвение. Хотела обнять его — пусть даже на секунду, пусть даже во сне.

Но не успела.

Стоило мне сделать шаг, приблизиться — он растворился. Без звука. Без крика. Без прощания. Его очертания рассыпались, как пепел, унесённый ветром в тишину между мирами. Он исчез так, будто и не был никогда, оставив в воздухе лишь едва уловимый запах цветов и смерти.

Я осталась одна.

Слёзы проступили на глазах, медленно, предательски, горячие, как кровь. Они стекали по щекам — солёные, живые, как доказательство, что сердце моё всё ещё бьётся, хотя внутри — лишь пустота и мрак. Я стояла посреди пылающего леса, забыв, кто я, где я, зачем пришла. Мир вокруг дрожал и мерк, а в груди гремело глухое, нечеловеческое одиночество.

Он ушёл.

И я снова его потеряла.

Не во сне, не в видении, не в истории, а наяву — здесь и сейчас. Как будто боги снова решили, что слишком велико счастье — быть любимой даже тьмой. Я протянула руку вперёд, туда, где только что стоял он, и прикоснулась к пустоте. Она была холодна, как снег над могилой, и горька, как земля, в которую закапывают тех, кого уже не вернёшь.

Я не закричала. Не упала. Не прокляла небо. Я просто стояла — замерев, как статуя, созданная из боли и тоски. Тело больше не подчинялось, мысли путались, а душа… душа плакала без звука, так как умеют плакать только те, кто помнит любовь, потерявшую плоть.

Я была одна. Но в сердце моём остался он.

И я поклялась — я не забуду. Ни его взгляда, ни его слов, ни этой безмолвной, страшной прощальной улыбки, в которой было всё: и вечность, и прощение, и любовь, от которой мрак отступал.

Когда я вышла из леса, с цветами в руках, мои спутники смотрели на меня, как на привидение. Лица их были полны тревоги и облегчения одновременно. Первой ко мне подбежала Селена и крепко обняла.

— Боже… Мы думали, что тебя больше нет, — прошептала она, не отпуская. — Почему ты так долго?

— Я… кое-кого встретила, — ответила я тихо, стараясь не задохнуться от эмоций.

— Кого? — Каэль нахмурился, голос его был строг и обеспокоен.

— Бога Смерти. Он вернул мне воспоминания… из прошлой жизни.

— Так ты его… возлюбленная? — спросил Энзо, с таким видом, будто только что услышал, что я — героиня древнего эпоса.

Я не ответила сразу. Слова застряли где-то между горлом и сердцем, обугленные, обожжённые той памятью, что только что вспыхнула во мне — ярко, безжалостно, как пожар в пустынном храме. В груди горело. Горело так, будто внутри меня разверзлась бездна, и оттуда поднялось то, что я хранила в глубине — древнюю боль, давно забытую, но не исчезнувшую.

Я видела — вновь и вновь — как я стояла над его могилой, опускаясь на колени в промёрзшую землю, не чувствуя рук, не чувствуя тела, только боль. Я кричала — истерично, зверино, так, как кричат только те, кого отрезали от жизни, от любви, от самого смысла бытия. Мой голос тогда взрывался в тишине, распарывая небо, но никто не слышал. Ни боги. Ни звёзды. Ни смерть.

Я помнила, как грудь разрывалась от рыданий, как хотелось лечь рядом с ним, обнять его даже в этой чёрной тьме, даже в гнили, даже если для этого придётся умереть. Сердце моё тогда не просто болело — оно умирало, каждый удар отдавался в висках, как проклятие.

А теперь — теперь, когда память вернулась, когда его голос снова звучал в моей голове, когда его прикосновение всё ещё жило на моей щеке, я знала точно, с той пугающей ясностью, с которой знает только человек, коснувшийся края бытия:

Я любила его. Люблю. И буду любить, пока солнце вращается, пока мир дышит, пока внутри меня пульсирует жизнь. Я была его, и осталась им — даже сквозь века, даже сквозь смерть, даже несмотря на забвение.

Я принадлежу ему.

Он умер ради меня.

И теперь, если потребуется, я сожгу этот мир дотла, но не дам никому снова отнять у меня ту любовь, что была выстрадана, выстрадана до крови, до праха, до проклятия.

— Да. Я его возлюбленная. И его жена, — произнесла я с гордостью и странной внутренней тишиной, словно эта истина всегда жила во мне.

— Оно и видно, — сказал Энзо, кивая на мой лоб. — У тебя появился знак… Цветок яровеллы.

Я дотронулась до него машинально.

— Боже… А его нельзя как-то… скрыть? — в панике спросила я. Акаси, если узнает, непременно воспользуется этим. Он не простит такой связи.

— Кажется, — заметил Каэль, разглядывая меня внимательно, — он появляется, когда ты думаешь о Боге Смерти… Он исчез, когда ты перестала плакать. Может, это связано с эмоциями.

Я чуть улыбнулась — бледно, но искренне. Мои запястья начали жечь. Цветы в руках засветились. Я повернулась к Селене и протянула их ей.

— Селена, возьми их. Я дарю их тебе — с добрыми намерениями. Потому что я тебе доверяю.

Она колебалась. Осторожно протянула руки, закрыла глаза — и взяла цветы. Те вспыхнули светом, но не обожгли её. Селена открыла глаза — и вдруг заулыбалась, по-настоящему, как не улыбалась уже давно. Она поднесла один из цветков к лицу, вдохнула аромат и даже тихо засмеялась.

— Они пахнут… воспоминаниями, — прошептала она. — Спасибо, Лияна.

А я смотрела на неё — и знала, что этот момент останется с нами навсегда. Как и он. Как и цветы, рождённые из души Бога Смерти, ради любви.

— Мне… пора возвращаться, — сказала я, с трудом выговаривая слова, словно каждое из них было занозой в горле. Мои пальцы сжались в кулаки, но дрожь всё равно предательски прошла по телу. — Вы продолжайте путь. Пока меня не будет… Двигайтесь вперёд. А когда я вернусь… займёмся делом. Закончим начатое. Вместе.

Молчание повисло между нами, тягучее, вязкое, словно воздух пропитался несказанным. Они смотрели на меня, как смотрят на человека, который уходит — и не факт, что вернётся.

— Хорошо, — наконец произнёс Каэль. Коротко. Сдержанно. Как всегда. Но в его голосе была та особая тяжесть, когда слова стоят дороже, чем кажется.

Я обернулась к Селене, к её усталому, но всё ещё живому лицу, к глазам, в которых отражались тревога и понимание.

— И ещё, — добавила я, стараясь улыбнуться, но губы дрожали. — Селена… не дай Энзо трогать цветы. Я… я отдала их только тебе. Только тебе, понимаешь? Не хватало ещё, чтобы он умер… глупо. Из-за собственной любопытной головы.

Я попыталась рассмеяться — хрипло, натянуто, почти по-больному. И это был, возможно, самый горький смех, что когда-либо выходил из моих уст.

— Хорошо, — кивнула Селена. На её лице тоже отразилось что-то хрупкое, почти нежное. И в следующую секунду она вновь бережно поднесла один из яровеллов к лицу, вдохнула его аромат, как будто вдыхала мою память, моё доверие, мою боль.

Я посмотрела на всех в последний раз. На них — странную семью, которой не должно было быть в моей жизни, но которая стала её сердцем. На их лица, хранящие следы сражений, обид, доверия и любви. И, стиснув зубы, помахала рукой.

— До скорого.

А потом — исчезла.

Исчезла так, как тает дым от костра на рассвете, как уходит с ветром чей-то последний вздох. Моё тело словно вытянулось за границы этого мира, растворилось в пульсации времени и пространства. В следующее мгновение я уже стояла на другой стороне — в реальности, откуда всё началось.

Я вернулась… домой.

Но почему же теперь всё в этом доме казалось чужим?

Почему сердце болело сильнее, чем тогда, когда я впервые попала в книгу?

Может быть, потому что теперь, уходя, я оставила за собой не просто сюжет и слова, а людей, ставших частью моей души.

И самое страшное — я не знала, вернусь ли обратно.

Глава 17

— Доброе утро, Майкл.

— Доброе ли оно… — отозвался он с ленивой усмешкой, не отрывая взгляда от медленно текущей кофейной струи, — проходи. Я приготовил тебе кофе. Как всегда — без сахара, с корицей. Ты ведь всё ещё не изменяешь своей нелюбви к сладкому по утрам?

— Спасибо, — прошептала я, словно боясь нарушить хрупкую ткань утренней тишины, и, сама того не желая, вложила в это слово какую-то избыточную нежность.

Повисла пауза. Между нами звенело молчание, гулкое, как в пустом кафедральном соборе. Тень вчерашнего дня всё ещё дышала в этом воздухе — густая, вязкая, как дым после сожжённого письма. Мы оба ощущали её — и я, и он. Каждое слово приходилось вытаскивать, как рыбину из глубины — с усилием, с риском, с ожиданием, что за леской может тянуться нечто большее, чем просто фраза.

— Чем собираешься заняться сегодня? — наконец спросил Майкл, поигрывая ложечкой, словно проверяя температуру разговора.

Я подняла взгляд и наткнулась на его глаза — слишком внимательные, слишком внимающие. Они ждали не столько ответа, сколько исповеди.

— Если быть предельно честной… я не знаю, — выдохнула я, взяв чашку. — Писать пока не хочется. Моя муза, видимо, ушла в отпуск, не оставив ни записки, ни инструкции. А событий и без неё хватает с избытком. Эта авантюра, в которую я вляпалась, — вполне литературна сама по себе.

Я сделала глоток. Горечь кофе ложилась на язык как правда, как упрёк, как тоска. И всё же — это был вкус, который я знала и понимала.

— Тогда, может, пригласим Юлиана и Мию? — с лёгкой ноткой оживления предложил он. — Хоть немного встряхнёмся. А то мы с тобой сидим тут, как два забытых привидения в старом особняке, глядим друг на друга, будто в зеркала, и скоро начнём царапать стены. А там, глядишь, и поругаемся. По-гоголевски, с трагизмом и фарсом.

Я не выдержала — рассмеялась. У него была редкая способность разряжать атмосферу ударом точного слова, будто бил не по воздуху, а по шву напряжения.

— Последнее было, пожалуй, лишним. Я даже не помню, когда мы с тобой в последний раз серьёзно ссорились. Но… насчёт этой гнетущей, почти театральной тишины — ты чертовски прав, — я улыбнулась, ощущая, как по телу разливается слабое, но такое долгожданное тепло.

— Тогда я им сейчас наберу, — бросил он, потянувшись за телефоном с тем изяществом, каким оперируют дирижёры перед увертюрой.

Я кивнула и допила остатки кофе — будто запечатывала вместе с ним всю горечь несказанного.

И тут, как по команде, в дверях показалась пушистая физиономия с глазами, в которых жила вечная насмешка над бренным человеческим бытием.

— У нас что, гости? — лениво осведомился Барсик, потягиваясь, как будто только что вынырнул из снов, полных рыбных рек и персидских подушек.

Я присела на корточки, погладила его шерсть — мягкую, как дым.

— Да, к нам придёт Юлиан, друг детства Майкла. Он, как оказалось, видел меня пару раз, когда я была ещё мелкой, как ты, — Барсик фыркнул, — но я его совсем не помню. Поэтому умоляю: прикинься обычным котом. Мяукни, полежи, почеши ухо. Только, ради всего пушистого, не начинай философствовать о природе времени или читать на древнеэльфийском. А то Юлиан упадёт в обморок, Мия заплачет, а мне придётся объяснять, почему кот говорит лучше половины местных профессоров.

Барсик ухмыльнулся — по-котовьи, уголком рта.

— Хорошо, хорошо… Я войду в образ домашнего идиота. Но ты лучше скажи: вы нашли цветок Яровеллы?

Я затаила дыхание, как перед погружением в бездну.

— Да. Мы нашли его. И с ним — память. Вспышки прежней жизни. Той, где был он… Бог Смерти. Когда я съела цветок, прошлое накрыло меня, как волна, смывающая песчаный замок. Мы были вместе, Барсик. И я… я скучаю по нему. По нему и по себе рядом с ним.

Барсик сжал лапы, нахмурившись, как может только кот с душой древнего мудреца.

— Теперь ясно, — тихо буркнул он. — У тебя светится лоб. Символ Яровеллы. Осторожнее, Лияна. Люди не умеют принимать чудо. Они боятся его. И когда боятся — становятся жестокими. Эксперименты, клетки, иглы, догмы и костры — всё это не вымерло. Оно просто сменило маску.

Я коснулась лба — тёплый пульс Яровеллы отзывался под пальцами. Сердце дрогнуло, как струнка.

— Мы должны собрать ингредиенты для зелья. И найти способ, как скормить его Акаси. Без насилия. Желательно.

Барсик вытянулся и сказал с пафосом, достойным Шекспира:

— Я могу помочь.

— Ты?! — я замерла, всматриваясь в его хитрое лицо.

— Один из ингредиентов — осколок языка дракона, умершего от любви. Так вот… Я знаю, где он. Мы знакомы. Я спас его яйца.

— Что ты сделал?!

— О, это длинная история, полная драматизма и пернатой агрессии. В ту ночь, когда ты кричала, и весь наш дом дрожал, я — волей рока или магии, не знаю — оказался в другом мире. Там я и встретил его. Дракон был юн, неуклюж и совершенно беспомощен. Над ним кружила гигантская птица, желающая позавтракать его потомством. Я спас яйца. Он решил, что я его ангел-хранитель.

— Барсик… я тебя поцелую сто раз! И куплю тебе корм… с лососем, тунцом, курицей, и даже с креветками в соусе бешамель!

— Ты так же обещала в прошлый раз. А закончилось всё сухими гранулами из «Магии Зоомира». Моя душа страдает, Лияна. Моя душа — гурман, а ты кормишь меня как солдата в осаде.

Наша перепалка, полная дружеской иронией, была прервана голосом Майкла из кухни:

— Всё, хватит уже разговоров! Юлиан скоро приедет. Возможно, и Мия с ним. Лияна, будь добра, марш в свою комнату. Я здесь сам всё приберу и приготовлю. И не спорь — ты же знаешь, это моё поле боя. Если кто-то кроме меня тронет нож — я начинаю вибрировать от негодования.

Да, Майкл — фанат порядка и суверенитета над плитой. Нарушить его кулинарную монархию — всё равно что сунуться в берлогу к медведю с веником. Я не спорила. Просто кивнула, провела рукой по столешнице — словно стирая утро — и ушла в свою комнату, оставляя мужчину с тенями на лице и кота с драконьими связями наедине с их загадками.

Я осторожно достала старинную книгу из глубины шкафа, её переплёт едва ли выдерживал века, а страницы шуршали под пальцами, словно шёпотом передавая древние тайны. Вопрос, терзавший меня с самого начала, звенел в голове: кто же автор этого загадочного тома? Книга словно улавливала мои мысли — как только я её открыла, страницы раскрылись на чистом листе, а под моими глазами стали появляться строки, будто писанные самой судьбой.

“В день, когда принцесса Серафина сочеталась узами брака с самим Богом Смерти, на небесах разверзлись врата чудес, и королева Солнца, вместе с королём Луны, преподнесли новобрачным бесценный дар — книгу, где слились в единое целое тайны трав, зельев и могущества магии. Эта книга была творением богов, вплетённых в её страницы нитями вечности: Бог Смерти тщательно передал Серафине знания о таинственных искусствах, влекущих к жизни и смерти. Принцесса же, взяв в руки древние свитки, сотворила священный обряд, омочив страницы своей собственной кровью — клятвой и печатью, связывающей её с этим сокровищем навеки. С тех пор лишь ей одной под силу открыть тайники книги — читать запретные ингредиенты и постигать глубочайшие знания, сокрытые от всех остальных смертных и бессмертных. Помимо магических формул, книга хранит в себе летопись жизни самой Серафины и её великого супруга — Бога Смерти, отражая свет и тьму их общего пути”.

Нет, это не просто книга — это сокровище, проникнутое дыханием богов и судьбою великой любви, хранящее в себе ключи к тайнам бытия и неизведанным глубинам магии. Она — живой артефакт, слиянный с кровью и душой принцессы, пленяющий своей мистической силой и непреходящей загадкой.

В дверь раздался глухой, уверенный, словно заранее рассчитанный по ритму удар. Он был не громким, но в его звучании слышалась требовательность — не просьба, а почти приказ. Я вздрогнула, и сердце, едва начавшее биться в привычном темпе, вновь на мгновение сбилось с ритма.

Почти на автомате я захлопнула книгу, которую держала в руках. Её переплёт скрипнул, словно неохотно прощаясь. Я аккуратно вернула книгу в шкафу, плотно прикрыв створки шкафа, как будто запирала в нём не только страницы, но и мысли, сны, отголоски давно забытых чувств. Всё, что не должно было выползти наружу при чужих.

Когда я отворила дверь, первым делом мне в глаза бросилась именно она. Мия. Та, кто не должна была прийти, и всё же пришла — как неизбежность, как легкий мороз по стеклу — тонкий, изящный, но жгучий. В её взгляде скрывался холод, тщательно прикрытый улыбкой вежливости. Это не была радость встречи — скорее необходимость, игра, в которую она решила сыграть на своих правилах.

— Добро пожаловать, — произнесла я с той особенной, отточенной до ледяной ровности дружелюбностью, которой овладевают лишь те, кто давно устал от чужого лицемерия. — Я рада, что вы всё-таки решили заглянуть.

— Это вам спасибо за приглашение, — так же натянуто ответила она, и в её голосе звенела тонкая, прозрачная фальшь — как рюмка, брошенная в камин.

Майкл, словно не замечая подводных течений в нашем обмене любезностями, с дружеским жестом похлопал Юлиана по плечу. Они обменялись коротким взглядом — между ними, как всегда, существовало молчаливое мужское понимание, в котором я никогда не нуждалась.

Мы прошли в зал. Стол уже был накрыт: простая, домашняя еда — с оттенком уюта и почти забытым вкусом детства. Запах специй, карамелизованных яблок и свежего хлеба с толикой розмарина наполнял комнату мягкой теплотой. Однако уют не мог пробиться сквозь тонкий налёт напряжённости, повисшей в воздухе, как дым без огня. Мы заняли свои места. Барсик, мой вечный спутник — кот с повадками философа и видом убийцы, — уже устроился рядом со мной, свернувшись клубком и лениво покачивая кончиком хвоста, будто слышал разговоры за ужином и готовился судить.

— Как зовут кота? — Мия наклонилась вперёд, делая вид, что ей действительно интересно.

— Барсик, — ответила я бесстрастно. В голосе не было ни капли тепла, ни намёка на доброжелательность — только ледяная, почти клиническая нейтральность.

— Он очень красивый, — добавила она, и я уловила в её голосе притворное восхищение. В этих словах не было желания похвалить — скорее, это была ещё одна ненужная любезность, выброшенная в пустоту, как пробный камень.

Я не ответила. Зачем реагировать на звук, лишённый смысла? Пусть зависает в воздухе, как паутина на сквозняке.

— Юлиан, как тебе город? Давно не был? — спросил Майкл, с почти насильственной бодростью. — Всё ведь изменилось за эти годы, верно?

— Изменилось, — произнёс Юлиан, не глядя на нас. Его взгляд был устремлён в окно. — Прошло уже десять лет. И, знаешь, иногда мне кажется, что это были не годы, а жизни. Время… оно как острый нож. Режет всё, что мы хотим удержать. Не щадит ни стены, ни воспоминания. Оно забирает всё — а потом требует за это ещё.

Слова его упали в пространство между нами с тяжестью неизбежности. Никто не отреагировал сразу. Только Майкл кивнул — не в знак согласия, а словно признавая факт, слишком древний, чтобы с ним спорить.

И тут — как ни в чём не бывало, с тем же лёгким, холодноватым тоном — Мия заговорила снова:

— Лияна, твой дом… Он такой мрачный. И немного… ну, как бы это сказать… депрессивный. Ремонт, похоже, делали ещё при последнем царе, — её смех был тихим, но в нём звенел лёд. Она будто бросала кости на стол — под видом шутки, но с расчётом на рану.

Я подняла глаза, взглянула прямо в её лицо, полное вежливого ожидания, и ответила спокойно, без тени колебания:

— Этот ремонт делал мой дед. По плану бабушки. Здесь — каждый гвоздь, каждый изъян, каждый скрип — это их голоса. И мне всё это дорого. Поэтому я ничего не меняю. И менять не собираюсь.

— А мне здесь нравится, — вмешался Майкл, тихо, но уверенно. — Именно поэтому я и живу тут с Ли.

Тень прошла по лицу Мии. Её рука вздрогнула, взгляд на мгновение стал стеклянным. Это был не шок и не ревность — скорее, уязвлённое самолюбие. Она смотрела на Майкла, будто не узнавала его.

— Майкл, а как зовут твою девушку? — спросила она, и её голос потеплел — фальшиво, как у актрисы, слишком давно играющей одну и ту же роль.

— Лия, — спокойно ответил он. — Она сидит прямо сейчас рядом со мной.

Я медленно повернулась к нему, ища в его лице хоть малейший след насмешки — но не нашла. Лишь лёгкая улыбка, почти нежность в голосе, и абсолютная уверенность в том, что сказанное — правда.

Я улыбнулась в ответ. Механически. Как кукла, которой дернули за ниточку. Внутри всё было тихо — так тихо, как бывает только перед бурей.

— Да, это так, — произнесла я почти сухо. — Просто мне никогда не нравилось выносить личную жизнь на обсуждение. Мне ближе тишина, чем сплетни. Но, как я вижу, Майкл не против рассказать всем, что встречается с писательницей.

Я не подняла голоса, но в каждом слове был тонкий металл — как клинок, прячущийся под перчаткой.

Мия на миг застыла, как если бы кто-то окатил её ледяной водой.

— Так вы… вместе? — удивлённо переспросил Юлиан, приподняв бровь. — Погодите-ка… Значит, мне срочно надо позвонить одному старому другу. Он мне должен сотню.

Мы все уставились на него.

— Да-да, — продолжал он, расправляя плечи. — Мы когда-то поспорили. Я сказал, что вы будете вместе. Он не поверил. Двенадцать лет назад это было. Или тринадцать. Кто теперь считает.

Мия взглянула на него с каким-то затуманенным непониманием. Она словно отдалилась — от стола, от комнаты, от самой себя. Всё происходящее рушило её привычную карту мира.

А за окном медленно опускался вечер. В стекле отражалась комната — тускло, как в старинной фотографии. И мне вдруг показалось, что где-то там, в глубине небес, идёт снег. Тихий, невидимый, как память, которую нельзя потрогать. Только почувствовать. На осколке души.

— Я… пойду на улицу, — внезапно сказала Мия, поднимаясь из-за стола с грацией, будто хотела продемонстрировать всем, как прекрасно умеет исчезать. — Хочу немного подышать свежим воздухом. Через пару минут вернусь и присоединюсь к вам.

Её голос прозвучал слишком невинно, слишком сладко, словно облитый сиропом, за которым угадывался привкус яда. Мы с Майклом переглянулись. Юлиан только кивнул, не удосужившись даже изобразить на лице участие.

Мия удалилась, как королева, покидающая бал, на котором ей не досталось ни одного танца. Дверь за ней мягко захлопнулась. И вот тут — случилось почти волшебство.

Комната вздохнула.

Не в буквальном смысле, конечно, но воздух в ней сразу стал легче, светлее, как будто кто-то распахнул окно, и из него влетел не весенний сквозняк, а сама свобода. Атмосфера сменилась моментально: было ощущение, что над нами, наконец, перестал нависать тот самый тяжёлый невидимый купол, который Мия приносит с собой, куда бы ни пришла.

Даже Барсик, невесть когда проснувшийся, фыркнул и, лениво потянувшись, будто выразил мнение всей нашей компании: «Наконец-то».

— Как-то сразу полегчало, — пробормотал Юлиан, криво усмехнувшись. — Воздух, как по заказу, стал чище.

— Ну конечно, — сказала я, сложив руки на коленях. — Как только демон покидает помещение, ангелы снова могут разговаривать нормально.

Майкл прыснул со смеху, чуть не уронив вилку.

— Демон? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Да, — подтвердила я, с самым серьёзным видом. — Демон. Причём весьма высокого ранга. Где-то между «Манипулятором третьего круга» и «Гранд-мастером пассивной агрессии». Она тут, понимаешь, игру устроила: мол, я такая воздушная, такая изысканная… а по факту — тёмное пламя на шпильках.

— Ну а ты тогда кто? — усмехнулся Юлиан. — Ангел в отставке?

— Нет, — отозвалась я с преувеличенной гордостью. — Боевой ангел. С крыльями из сарказма, мечом из терпения и бронёй из тяжёлых будней.

— Не хватает только ореола из кофе и кота-ф familiar-а, — добавил Майкл, кивая на Барсика, который демонстративно вылизывал лапу, словно говоря: «Я вообще тут главный».

— Барсик не просто кот, — серьёзно сказала я. — Он мой святой покровитель. Каждый раз, когда я хотела швырнуть в Мию тостером, он смотрел на меня с таким разочарованием, что я сдерживалась.

Юлиан захохотал, прикрывая рот рукой, а Майкл просто наклонился к столу, пытаясь успокоиться. Смех стал живым, настоящим, лёгким — таким, каким он не бывает, пока рядом кто-то вроде Мии.

— Главное — чтоб она не услышала и не вернулась раньше времени, — сказал Юлиан, с тревогой покосившись на дверь.

— Ну, если вернётся — скажем, что репетировали сцену из пьесы. «Покаяние злой королевы». Я, как всегда, в главной роли.

— А я сыграю злую королеву, — вызвался Майкл.

— Нет уж, — усмехнулась я. — Эта роль у Мии по контракту. Мы с ней просто в разных жанрах. Я — трагикомедия. Она — нуар без сюжета, но с постоянным фоном напряжённого пианино.

Смех снова наполнил комнату — негромкий, но тёплый, как свеча в темноте. И в этом хрупком моменте уюта я вдруг поняла: даже если снаружи Мия сейчас ходит по саду, высекая шпильками кольца на камнях, — здесь, внутри, наконец-то стало по-настоящему спокойно.

И как будто даже стены дома — старые, с трещинами, как морщины на лице мудреца — вздохнули с облегчением: всё-таки иногда достаточно, чтобы один человек вышел за порог… чтобы мир снова стал тише, светлее и добрее.

— Я, конечно, понимаю, что смеяться над младшей сестрой — поступок малодушный и даже, смею сказать, низкий, — проговорил Юлиан с такой невозмутимостью, словно цитировал древнюю моральную заповедь, — но, увы, в моём случае это не столько злая ирония, сколько неизбежная констатация факта. Суровая правда жизни, знаете ли. Родители, к своему несчастью, давно осознали, с каким природным катаклизмом им довелось жить под одной крышей, и потому возложили на мои плечи священную обязанность — быть наблюдателем, наставником и иногда — пострадавшей стороной. Хотя по-честному, всё это напоминает не заботу, а добровольную ссылку на край империи, где каждый день — борьба за выживание.

Он развёл руками с тем благородным смирением, с каким древнеримские сенаторы принимали волю богов.

— Она, — продолжил он, уже с оттенком притворного ужаса в голосе, — может устроить катастрофу вселенского масштаба, не прилагая к этому ни капли усилий. И при этом — глядеть на тебя так, будто она святая невинность, вышедшая из иконы. Проблема в том, что на эту икону регулярно проливается кипяток, и из неё выскакивает дьявол.

— Да, младшие братья и сёстры... — вздохнула я, театрально закатив глаза, — они как падшие ангелы: с виду прекрасные, чарующие, даже трогательные… но стоит им открыть рот — и вот ты уже на коленях, умоляешь высшие силы дать тебе хотя бы пятиминутный перерыв от их истерического гения.

Как по заказу, дверь издала старинный скрип, будто предвещая появление духа из старой комедии, и в комнату величественно — а вернее, стремительно и с лёгким налётом неосознанной трагедии — влетела Мия. Она всегда появлялась именно так — как вихрь, налетевший на чаепитие.

— Вы это… про меня? — с подозрением спросила она, с прищуром, достойным инквизитора времён Торквемады, и тут же скрестила руки на груди — жест, универсальный и опасный, как красная кнопка на пульте мирового уничтожения.

— Нет-нет, что ты, моя королева, — поспешно заверил её Юлиан с самым лицемерным видом галантного шута, грациозно склонив голову, будто осознавал всю трагическую мощь своего положения вассала при дворе сумасшедшей монархини.

Мы дружно рассмеялись. Смех наш был звонким, раскатистым, в нём было и облегчение, и благодарность за редкий момент безмятежности. Все, кроме Мии, которая лишь скромно улыбнулась, как человек, которого пригласили на праздник, но забыли объяснить, что здесь, собственно, отмечают.

— Кстати, Лияна, — сказала она, переходя к теме, в которой чувствовала себя более уверенно, — ты в прошлый раз говорила что-то про компьютер… вроде файлы куда-то исчезли? Ты разобралась?

— Ах, это... — я вздохнула, махнув рукой, — как всегда. Загадка мироздания под названием «куда утекают файлы». Я, признаться, пока не имела возможности погрузиться в это цифровое болото. Но, надеюсь, всё не так страшно. Там вроде всё на месте. Просто... слишком много всего вокруг. То жизнь, то люди, то кошки, то звёзды падают. Но ничего, прорвёмся. Главное — не паниковать. Вскоре, если ничто не помешает, выпущу новую книгу. А там — следующая. И так до глубокой старости. Пока руки будут держать перо, а разум — плести сюжеты.

Я сделала многозначительную паузу, улыбнулась уголком губ, с лёгкой самоиронией, как опытный рассказчик перед развязкой.

— Представьте себе: седая старуха, в вязаном кардигане, с пледом на коленях и вечно сбегающим чаем, — сижу у окна, строчу последнюю страницу книги века. Ставлю точку. Медленно откладываю ручку... и умираю. Всё. Финальный аккорд. Великая симфония завершена. Газеты пишут: «Знаменитая писательница умерла сразу после окончания последнего романа». Траур. Цветы. Перепродажа прав. И фанаты, шепчущие: «Она умерла, как только закончила. Вот это — судьба». Почти как проклятие из старинного фолианта.

— Великолепно, — хохотнул Юлиан. — И, конечно, где-то за углом уже зреет юный наглец с амбициями, который напишет роман о твоей смерти. Обязательно в лёгком, саркастичном тоне. Назовёт его как-нибудь эдако: «Та, что умерла с точкой». Или: «Перо и прах».

Мы захохотали. Смех наш звенел, как бокалы на балу у декадентского графа, и наполнял комнату живым, сияющим светом. Смех был настоящим. Смех был нашим. Только Мия, как всегда, улыбалась чуть стороной — будто бы стояла в другой комнате за полупрозрачной стеной, слышала звуки, но не улавливала смысла.

Я скользнула по ней взглядом, но не задержалась. Мне было спокойно. Всё это — смех, книги, разговоры, мечты, даже странности Мии — всё это было частью моей жизни. И я более не желала подгонять себя под чужие представления, ожидания, рамки. Я — не актриса в спектакле чужих вкусов. Я — автор. Живая. Недобитая. Иногда смешная, иногда непонятная, но — настоящая.

А если кому-то не по душе мои фразы, мой смех или моя правда — дверь вот она, открыта настежь. Уходите. Только, пожалуйста, не хлопайте — я как раз пишу.

— Давайте, наконец, нарежем пирог, — произнесла я с азартом, поднимаясь с кресла. — Когда я проходила мимо кухни, дверь была чуть приоткрыта, и я почувствовала этот аромат... Он манит, как обещание счастья. Давайте зарежем его. Ну, в хорошем смысле, конечно.

— О да, давайте! — с воодушевлением отозвался Юлиан, поднимая брови в торжественном предвкушении. — Я уже морально готов расстаться с чувством голода и вступить в пироговую нирвану.

— Сейчас, принесу, — мягко сказал Майкл. Он неспешно встал, откинув плед с коленей, и направился на кухню, оставив после себя лёгкий запах его привычного парфюма — с оттенками мха, чая и чего-то умного.

Через несколько секунд он вернулся с блюдом в руках, а на блюде — тот самый пирог. Он благоухал, как осенний лес после дождя, как яблоки, запечённые в солнечном свете, как детство, в котором всё было сладким и простым.

— Он пахнет просто… обалденно, — сказал Майкл с неожиданной искренностью. — Честно? Я бы с удовольствием съел его один. В тишине. В темноте. С ложкой. Как варвар. Без сожалений.

— Ой, ну если так, — рассмеялась я, — тогда, ребята, давайте вы пойдёте домой, а я тут останусь — наедине с пирогом. Только я, пирог и абсолютное счастье.

— Ха-ха, нет, Лияна, так дело не пойдёт, — фыркнул Юлиан, удобно устраиваясь ближе к столу. — Если я уйду, то только с пирогом под мышкой. Без него я не пойду. Уточнение: кто его приготовил?

— Всё, что вы ели и ещё собираетесь съесть, приготовил Майкл, — гордо сказала я, указывая на него рукой, как на шефа в мишленовском ресторане. — В этом доме он — главный кулинар. А если его нет, я питаюсь, в основном, надеждами, кофе и лапшой быстрого приготовления.

— Ну ты и сама неплохо готовишь, — бросил Майкл, улыбаясь краешком губ, — тебе просто лень этим заниматься. У тебя руки золотые, но у тебя с ними конфликт интересов.

Он ловко, почти с хирургической точностью начал резать пирог — будто знал, как обращаться с каждым слоем теста. Мы все наблюдали, как будто он разделывал не пирог, а произведение искусства. Тёплая карамельная корочка хрустела под ножом, яблоки пружинили под лезвием, и воздух наполнился соблазнительным ароматом корицы и ванили.

Мы ели, веселились, вспоминали глупости, обсуждали нелепые сны, дурачились, как подростки, и смеялись, как будто не было на свете ни забот, ни завтрашнего утра. В какой-то момент Юлиан включил музыку — что-то громкое, дерзкое, из разряда «пляши, пока не рухнешь». Кто-то начал пританцовывать, кто-то размахивал салфеткой, будто это знамя праздника.

Пили вино — красное, терпкое, насыщенное, как закат в неаполитанском романе. Только Мия отказалась, строго держа стакан с водой двумя руками, как монахиня — молитвенник.

— Я за рулём, — сказала она, будто извиняясь. — Если мы разобьёмся, то только из-за пирога, а не алкоголя.

— Прекрасный девиз для автоклуба, — пошутил Майкл. — "Съешь пирог — и пусть весь мир подождёт."

Так прошло всё до самого вечера. За окнами медленно опускались сумерки, и вечер вступал в свои права — тихо, почти незаметно, как опытный дирижёр, сменяющий темп музыки, не меняя мелодии.

Когда небо стало темно-синим, почти чернильным, Юлиан зевнул, вытянулся в кресле и сказал:

— Ну что, пора. Мия, собираемся. Иначе я начну превращаться в одного из тех, кто говорит с котами на полном серьёзе.

— А разве ты ещё не… — начала я, но сдержалась. Мы рассмеялись снова.

Прощание было долгим, как всегда. Такие вечера не хочется отпускать, как не хочется выпускать из рук книгу, в которой осталась последняя глава. Мы обнимались, обещали, что это повторится, что снова соберёмся, что мир не исчезнет, пока мы можем так смеяться.

Юлиан и Мия ушли, оставив за собой шлейф духов, тепла и лёгкой грусти. Мы с Майклом на мгновение остались молча в прихожей. Он посмотрел на меня — взгляд спокойный, чуть усталый, но ясный.

— Ну что, командир, — сказал он, — пора и нам на боковую. Сегодняшняя пироговая симфония удалась.

— Ты — шедевр, — сказала я просто.

Он кивнул и ушёл в свою комнату. Я — в свою. Оказавшись в тишине, я ещё долго лежала, глядя в потолок, а запах яблок и корицы будто остался в воздухе, как напоминание: сегодня был хороший день. Один из тех, которые нужно сохранять — не в фото, не в заметках, а в себе. В сердце. В памяти. В словах.

А потом… Я просто уснула. Спокойно. Как давно не засыпала.

Глава 18

— Так… интересно… а где я вообще?.. — пробормотала я, неуверенно покачиваясь среди высоких деревьев и затянутых мхом поваленных стволов. Вокруг меня раскинулся густой лес, где тени плелись причудливым узором, словно живые пауки плели паутину тайны. Ветер лениво колыхал листья, шелестя шёпотом, будто шутя надо мной.

— Чёрт… э-э… эээээ… ну… где я?.. — пробормотала я, пытаясь сфокусировать взгляд на невидимых точках вокруг, но лес, казалось, плывёт, как плохой сон после третьей бутылки вина. — Это что?.. Это лес?.. Или мне просто так кажется? Почему здесь так темно и все деревья, как мои мысли — какие-то перепутанные и с опилками? Где мои ребята, а? Они что, опять в прятки играют? Ну, хватит уже! Это же не детский сад какой-то, где мы «Раз, два, три, я иду искать!» — я почти громко так сказала, хотя голоса моего в этом лесу будто и не было вовсе.

— А ну-ка, ребята, выходите! Я тут совсем одна осталась — страшно, знаете ли! Вот так, одна, посреди этой лесной чащи, где даже белки, кажется, меня боятся! Или, может, это они меня прячут? Или наоборот — я их? — я покачнулась, едва не упав на мягкий мох, который казался самым уютным диваном на свете. — Эй, ну я ж вас вижу! Вон там кто-то за кустом шевелится? Или мне просто показалось? Эй! Не прячьтесь! Не надо так хитрить, мы взрослые уже, хватит детсадиться. Хотя… может, я сама в детском саду? Нет, стоп, у меня ж паспорт есть, значит, взрослый… Или нет?

— Алё! — я попыталась выкрикнуть по-серьёзному, но получилось больше похоже на крик утки в затуманенном пруду. — Ну перестаньте вы меня игнорить! Я же тут вся такая потеряшка, как иголка в стоге сена, только иголка пьяная и с очень плохим чувством направления! Я даже компас бы не смогла прочитать, если бы он у меня был! Так что, если вы сейчас не выйдете и не объясните, где мы вообще, я начну разговаривать с деревьями, а они, знаете, такие — молчаливые, и по-моему, обидчивые…

— Ладно, ладно, если вы меня не увидите, я сама буду себя искать! — я хлопнула себя по лбу и тут же смутилась: — Ага, искать себя — это как искать иголку, да ещё и в бутылке. Ой, короче, всё странно. Где мои друзья, кто меня сюда привёз, и что вообще происходит? Я не понимаю! Только не говорите, что это пьяный бред, ладно? Я просто очень уставшая и слегка… слегка поддатая, вот и всё!

— Но я же ещё живая, ага, живее всех живых! И если кто-нибудь тут прячется, пусть выходит — я обещаю не кусаться… Ну, может, чуть-чуть, но аккуратно, не больно, по-дружески, ага! Ну что, кто со мной? Кто тут шевелится? Алё!

Я начала шататься между деревьями, хмуря брови, впиваясь взглядом в темные тени и мохнатые пни, которые казались странно знакомыми и одновременно чужими. Каждый шорох заставлял сердце биться чуть быстрее, а ноги заплетались в корни, будто лес тоже решил со мной сыграть.

— Она что, пьяная?.. Почему она так себя ведёт? — где-то из-за кустов донёсся тихий голос, настороженный и слегка недоумённый.

— О-о-о, я вас слышу! — взвизгнула я, грозно подняв палец к мрачному небу, в котором просвечивали редкие звёзды, — Если вы решили прятаться от меня в этом лесу, так бросьте это дело! Я серьёзно! Могу рассердиться и, может быть, даже укусить кого-нибудь! А может — и покусать! Вот увидите!

— Ну да… она точно пьяная, — с вздохом произнесла Селена, будто учительница, которая раз за разом терпит выходки непослушных учеников.

Вдруг кто-то резко схватил меня за плечи, поднял в воздух, и я почувствовала, как голова завертелась так, словно карусель в парке аттракционов решила устроить марафон по безумию.

— Эй!.. Отпусти!.. Я вам не картошка в мешке!.. Или наоборот! — я растерялась и, балансируя в воздухе, добавила: — Короче, отпусти меня… или я стошню! И это будет вам великий фонтан страдания!

— Если тебя стошнит на меня, — зло прошипел Каэль, держа меня крепко, словно стараясь удержать сорвавшуюся с поводка лошадь, — я тебя завяжу и брошу под воду, прямо под лотосом. Там тебе, поверь, не понравится. Воняет и духи мёртвых так и витают.

— Ты… ты не посмеешь! — выкрикнула я с таким пафосом, будто сейчас начну произносить финальный монолог на сцене оперного театра. Руки мои метались в воздухе, как у дирижёра, у которого внезапно кончилась музыка, но он решил продолжать по инерции. — Не посмеешь! Потому что если ты… если вы… если вот вы все — да-да, именно вы! — не остановитесь, то я вам клянусь… клянусь... Клянусь тенью своей вчерашней пиццы, Акаси придёт! Он придёт, и всё… конец… финита! Бах, бабах, бадабум! И всё в лягушек! Или хуже... в преподавателей литературы без вдохновения!

Я покачнулась, пальцем тыча в небо, хотя ночного неба не было видно вовсе — только тёмные силуэты деревьев, что упрямо молчали, как судьи на конкурсе по ужасным танцам.

— Он… Акаси, ну вы знаете… Он как… как вот этот… как мультивселенский демон из мультика, но у него вместо рук — перья, а вместо головы… кхм… мозг. Настоящий. И он прям вот так вжух — и все вы будете писать только скучные сочинения про осень… навсегда!

— А ещё, если… если вы меня не послушаете, то знайте: я сейчас врежу! Не физически, нет, я слишком изящная… я… я врежу словами! Потому что я — я писатель, понимаете? Я словесный гладиатор! Я… блин… кто я? Ах, да! Воин пера! И могу вас уничтожить сарказмом, драмой и… и сравнением с сушёной редькой, если понадобится!

Я попыталась гордо встать, расправить плечи, но вместо этого споткнулась обо что-то невидимое и медленно опустилась на колени, всё ещё театрально указывая на Каэля, будто он был деспотом, устроившим массовую распродажу здравого смысла.

— В жаб! Всех в жаб, понимаешь?! — уже почти хрипло добавила я. — Или в плохих поэтов! Это даже хуже! Это… это… ты просыпаешься ночью и читаешь своё собственное стихотворение и плачешь, потому что там рифмуется только "луна" и "она"!

— Бе-е-е… — добавила я зачем-то, кажется, в подтверждение сказанного. Или, может быть, просто показалось, что момент требует овцы.

— Вот так вот, — закончила я, наконец, с блаженной улыбкой на лице и глазами, в которых отражалась звёздная пустота… или просто головокружение. — Так что подумай, о, повелитель заштопанных плащей… Акаси не шутит. Он… Акаси… он такой… ох...

Я ткнула себя пальцем в лоб и… замерла. Как будто выключили лампочку. Всё: ни поэтов, ни жаб, ни бреда. Только тишина леса… и тень несбывшейся революции.

Я фыркнула и, не удержавшись, рассмеялась — так смешно стало от того, как всё вокруг медленно кружилось и играло светом, будто я оказалась героиней самой дикой пьесы.

— Может, её отключить?.. — устало протянул Энзо, поднося к губам свою вечно недоливаемую фляжку, в которой, судя по запаху, давно уже не вода, а философская тоска, настоянная на мяте и безнадёге. Он оглянулся на героиню, которая в этот момент пыталась поочерёдно пожать руки каждому дереву, обнимая стволы с нежностью, достойной невесты, нашедшей своё истинное предназначение в древесине. — Пока до места не доехали, а то она либо себе шею свернёт, либо всерьёз решит, что разговаривает с духом папоротника, даст ему имя, выйдет за него замуж и попросит тебя сыграть свадебный марш на волынке, сделанной из листьев и моего терпения.

— Нет, — ответила Селена с видом вечной терпеливой наставницы. — Ей шишка на голове не нужна — и так хватает этого большого эго.

— Хм, ты меня переоцениваешь, — прошептала я, расплываясь в довольной улыбке. Медленно расслабилась, тело стало тяжелым и мягким, как мох под ногами. Веки налились свинцом, и сознание плавно покатилось вниз.

Без боли. Без страха. Просто — темнота и полный покой лесной ночи.

— Алкашка, давай вставай, мы уже приехали! — чей-то резкий голос прорезал плотную ночную тишину, как раскат грома среди мёртвого, неподвижного воздуха. Он звучал так грубо и громко, что вибрации словно пробивали мне череп изнутри, заставляя каждый нерв обостриться до предела. Я вздрогнула и прижала ладони к вискам, пытаясь хоть как-то заглушить этот хищный звук, рвавший мой разум на куски.

— Н-н-не ори так... — прохрипела я, не открывая глаз, потому что даже слабый свет луны казался колким ножом, режущим веки. Голос мой был хриплым и слабым, словно застарелый механизм, который вот-вот сломается от перегруза. — Голова... будто сейчас взорвётся... как огромный арбуз под тяжёлым ударом кувалды…

Я потянула руку в кромешную тьму, не видя ничего, словно слепая, ища спасительный якорь в этом ночном кошмаре.

— На, пей, — услышала я тихий голос Селены. Что-то холодное и тяжёлое было вложено в мою ладонь — металлическая фляжка. Я судорожно сделала глоток — жгучая жидкость обожгла горло, но словно раздвинула туман в голове, приоткрывая занавесу сознания.

— Ну что, наша писательныца хоть чуть-чуть протрезвела? — лениво спросил Каэль, опершись на ствол иссохшего дерева, из которого словно исходило само мрак и холод.

— Ни капельки, — ответил Энзо с хищной усмешкой, щурясь, будто сквозь густую ночную мглу пытался разглядеть что-то ещё более тёмное.

— Я... вроде бы... немного протрезвела, — пробормотала я, садясь на холодную землю и с трудом прищуриваясь. Вокруг меня ночь была гуще свинцовой массы — ни звёзд, ни луны, лишь густой, почти ощутимый мрак, который заползал под кожу, переполняя лёгкие тяжестью и страхом. Ветки деревьев скрипели и шелестели, будто шептали зловещие тайны, скрытые в глубинах этого безмолвного леса.

— Раз уж ты не пьяна, — с едкой насмешкой сказал Энзо, — иди и собирай пыльцу с лотоса. Только будь осторожна — этот цветок умеет кусаться. И если пыльца коснётся кожи… ох, девочка, ты будешь помнить этот день в каждом изгибе души.

— Ладно, — с вызовом заявила я. — Если вернусь с пыльцой — исполните любое моё желание. Хоть пляску в доспехах при полной луне, хоть луну на цепочке.

Все кивнули, и я, чувствуя, как вязкий холод ночи охватывает меня с ног до головы, пошла туда, где, по их словам, скрывался тот самый лотос — у мрачного, почти беззвучного озера. Тьма сгущалась вокруг меня, словно живая, дыхала влажностью, трепетала под ногами вязкой травой, которая шевелилась, как если бы в ней кто-то прятался, наблюдая, выжидая. Холодный ветер прорезал воздух, и казалось, будто в каждом шёпоте скрывается чьё-то затаённое дыхание.

— Ну что, зубастая розочка, как собираешься? — прошептала я себе, осторожно ступая к чёрной глади воды.

Озеро казалось бездонной бездной, поглощающей даже отблески самых слабых звёзд — будто оно было вратами в иные, забытые миры. Я прищурилась, закрыла один глаз, пытаясь разглядеть хоть что-то в этой безжизненной ночи.

— Ребята! Здесь нет никакого лотоса! — крикнула я, почти теряя равновесие, бо́льшую часть тела уже ощущая холодные объятия воды.

— Он под водой! — донесся тихий голос Селены. — Надо достать его, дать ему высохнуть и только потом собрать пыльцу. Почти просто.

Я сделала шаг назад, собираясь прыгнуть... и в этот момент ощутила чью-то руку на плече.

— Ты с ума сошла?! — прохрипел Каэль, его глаза сверкали в ночи звериной яростью. — Ты решила утонуть просто так, будто это игра?

— Я... нормально плыву... — попыталась возразить я, но не успела договорить. Каэль рванулся в воду, словно мчащийся на бой лев, и мгновенно исчез в ледяной тьме озера.

Вода поглотила его с глухим гулом, будто сама ночь затянула живую плоть в своё мрачное лоно.

Я стояла на берегу, весь мир вокруг казался мне одновременно чужим и опасным — холодный ветер швырял в лицо влажные ветви, ночная тьма поглощала даже слабые отблески звёзд, и казалось, будто сама природа затаила дыхание в ожидании. Сердце бешено колотилось в груди, словно барабанщик на фестивале, а мысли путались, как клубок ниток в лапах котёнка. Паника сжимала грудь холодными пальцами, и я отчётливо ощущала, как мозг медленно загружается, будто старенький компьютер, пытающийся запустить тяжёлую игру на минимальных настройках.

И вдруг в голове прозвучала мысль — а почему бы и нет? Может, стоит рискнуть? В конце концов, я уже почти трезвая. Ну, ладно, может, процентов на двадцать, но кто считает? Если подумать, это почти как сказать, что мороженое почти не холодное — технически верно, но почему-то всё равно щиплет язык.

Я глянула на озеро, чёрное и загадочное, словно гигантский котёл с таинственным зельем, в котором варится что-то очень плохое. И эта мысль неожиданно вызвала улыбку — ведь если уж погибать, то хотя бы с чувством юмора, правда?

Я сделала глубокий вдох, с трудом сдерживая желание рассмеяться от нервного напряжения, и уже почти подталкивала себя шагнуть вперёд, когда вдруг прошептала себе под нос:

— Ну что, дорогая, пришло время показать, что ты умеешь не только страдать, но и плавать. Или хотя бы изображать плавание — а то вдруг эта чёртова пыльца всё-таки сама к тебе плывёт, а ты будешь стоять и жаловаться на головную боль?

И с этой странной, сумасшедшей решимостью я наконец сделала шаг в ледяную воду, которая сразу же похватила меня холодом и заставила вспомнить, почему я так не люблю подобные приключения. Но что поделать — жизнь штука странная, а я, похоже, еще более странная.

Холод обжигал кожу, словно тысячи крошечных иголок — ледяное стекло, прокалывающее каждую клетку тела. Вокруг царила беспросветная тьма, холодный и вязкий мрак, который будто жил своей жизнью — бездна без дна, без света, без надежды.

Я медленно опускалась вниз, глухо ощущая, как воздух уходит, но хватая каждую последнюю каплю жизненной силы. Что-то живое, тёмное и липкое, таилось в глубине — и вдруг я почувствовала лёгкое прикосновение, едва заметное, как шелест сухой листвы под ногами.

Оборачиваюсь — никого.

Плыву дальше — и снова холодная рука скользит по ноге, уже сильнее, словно длинный, зловещий призрак ночи, тянущий меня в свои объятия.

Я застываю от ужаса.

Сквозь мрак глубин мелькает слабый свет — крошечная искра, как огонёк в сердце самого ада.

Тело само плывёт к нему, затаив дыхание, словно в ожидании неминуемой участи.

И вдруг…

Хватка сжимает ногу — резкая, зверская, неумолимая сила, от которой кровь стынет в жилах.

Тьма вокруг меня сжимается, становясь почти материальной, словно руки безликих мертвецов опутывают меня сетью бесконечной ночи. В ушах гремит глухой пульс — удар набата, возвещающий приближение смерти.

Я пытаюсь закричать, но горло сдавлено холодным страхом.

Подо мной — бездна, поглощающая свет и надежду.

Позади — только пустота и холод ночи.

И лишь одна жуткая, ледяная рука мертвеца, тянущая меня всё глубже и глубже в безжалостные объятия вечной темноты.

Но прежде чем я успела сделать хоть одно движение, кто-то схватил меня за руку — крепко, уверенно, властно. Тепло чужой ладони, знакомое до боли прикосновение, словно выдернуло меня из сонного подводного забытья. В следующее мгновение я оказалась в чьих-то объятиях. Мне не нужно было видеть — я знала: это Каэль.

Он лишь слегка коснулся моего лба, ткнув в него пальцем — жест короткий, почти неуловимый, но выразительный. Упрёк, забота, немая досада, всё смешалось в этом невинном, будто бы даже насмешливом движении. И всё же я поняла: он злился. Не потому что я сделала глупость. А потому что испугался. За меня.

Он потянул меня за собой — туда, к свету, который струился из глубин озера, словно тихое обещание спасения. Мы плыли быстро, уверенно, слаженно, как две тени, скользящие в тишине. Холод воды понемногу отрезвлял, и дурман алкоголя начал испаряться, как утренний туман над рекой. Но тошнота в горле всё ещё не отступала — она была как горечь страха, досады и вины, застрявших комом в груди.

Мы добрались до цветка. Каэль сорвал его без колебаний, и тотчас же мы двинулись обратно — вверх, к поверхности, к воздуху, к жизни. Но всё это время меня не покидало чувство, будто в темноте, за нашими спинами, что-то движется. Что-то немое, затаившееся, живое. Я чувствовала чужой взгляд — холодный, цепкий, полный недобрых намерений. И хотя я не видела ничего, страх висел вокруг, как плотная, липкая паутина.

Когда мы вынырнули, тяжело переводя дыхание, я поняла, что мы посреди озера. Вокруг — только вода, серая, как свинец, и небо, затянутое облаками, похожими на рваные паруса. Мы с Каэлем слегка подгребали руками, чтобы держаться на плаву, не давая телам погрузиться обратно в водную пучину.

— Ты, конечно, нечто, — тихо проговорил он, глядя на меня с прищуром.

— Почему? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Почему, говоришь? Да потому, что ты, в пьяном угаре, прыгнула за мной, будто мы в сказке, где у принцессы нет страха, а у чудовищ — совесть. А если бы они, те сущности, что там внизу, потащили тебя к себе? Что бы ты тогда делала, а? — Его голос был низким, сдержанным, но каждая фраза звучала как удар весла по воде.

— Я знала… знала, что не должна была этого делать, — прошептала я, глядя в пустоту, будто пытаясь найти в ней оправдание. — Но как я могла остаться? Как могла просто стоять и смотреть, как ты уходишь туда, в темноту, один, словно всё это не касается меня? С самого начала я ведь сказала — все риски беру на себя, каждый шаг, каждую каплю страха, каждое последствие. Я не хотела, чтобы кто-то пострадал из-за моего решения, не хотела втягивать никого. Вы должны были быть лишь моими тенями, наблюдателями, а не соучастниками. Мне казалось, что это будет правильно — справедливо, что если кто-то и должен падать в бездну, так это я. Я начала этот путь, я открыла дверь, и мне же суждено её закрыть. Я просто… я не могла позволить себе отступить. Даже если это было глупо. Даже если это стоило бы мне жизни.

Каэль закрыл глаза, и в его лице проступила тень боли, едва заметная, но отчётливая для меня, знавшей его лучше, чем он хотел бы.

— Ты правда думала, что я буду просто стоять в стороне? Смотреть, как ты рискуешь своей жизнью? — Он тяжело вздохнул. — Если ты и вправду так думала, то ты глубоко ошибаешься. В следующий раз мы вместе решаем, как действовать. Вместе — понимаешь? Не будет больше глупого героизма в одиночку. Не для тебя, не для меня.

Я кивнула, едва заметно — подбородок тут же коснулся воды. Каэль посмотрел на меня, и уголки его губ дрогнули в короткой, усталой улыбке.

— Ладно, возвращаемся. У меня ноги уже отваливаются, и, если честно, силы меня покидают.

— Хорошо, — прошептала я, и мы начали медленно грести к берегу.

Но стоило нам сделать пару движений, как он резко замер.

— Они следят за нами, — сказал он глухо, напряжённо вглядываясь в гладь воды.

— Кто? — Я обернулась, сердце сжалось.

— Те, что пытались утащить тебя в глубину. Они не ушли. Они там. Внизу. Ждут.

Ветер тронул поверхность озера, и на воде побежали круги. Я почувствовала, как холод вновь подбирается к телу, не от воды — от чего-то другого, древнего, страшного, невидимого, что пробудилось в тишине озёрных глубин.

Мы плыли быстрее, уже не для того, чтобы добраться до берега — а чтобы вырваться, спастись, уйти от тьмы, что распахнула перед нами свои объятия.

Мы не успели далеко отплыть. Вода вокруг нас оставалась холодной, вязкой, будто сопротивляющейся каждому нашему движению, как будто сама озёрная плоть не желала отпускать нас. Вдруг Каэль, плывший впереди, внезапно исчез под поверхностью — будто чья-то рука, невидимая, но жутко реальная, ухватила его и потянула вниз в безмолвную тьму.

Моё сердце оборвалось. В панике я застыла на мгновение, и ледяная мысль прошила разум: они. Те, кто скрывается в глубинах. Те, чьё присутствие мы чувствовали всё это время, кто смотрел на нас из мрака вод.

Не раздумывая больше ни секунды, я нырнула следом, разрывая толщу воды, словно опускаясь в пасть какого-то доисторического зверя. В одну короткую, почти сверхъестественную секунду — точно во сне — я успела схватить Каэля за руку. Его глаза встретились с моими. В них плескался гнев, замешанный с непониманием. Мой взгляд отвечал ему: что, чёрт побери, здесь происходит?

И тут я увидела его.

Из мрака медленно поднимался силуэт — скелет с пустыми глазницами, в которых, казалось, всё ещё догорал последний ужас, пережитый при жизни. Его кости были чёрные от времени, скрипящие, а движения — неестественно плавные, как у сломанной куклы. За его спиной в темноте всплывали другие. Один, другой, третий. Их становилось всё больше, как будто сама смерть открыла пасть на дне озера, изрыгнув забытых, утонувших, поглощённых глубиной.

Я попыталась всплыть, но вода вдруг стала густой, будто заполнилась невидимым ядом. Меня удерживала не сила — а ужас. Скелеты обступали нас. Один ухватился за ногу Каэля. Но он, собрав остатки сил, вырвал конечность из мёртвой хватки и с силой пнул врага, ударив прямо в грудную клетку. Кости треснули, скелет отлетел в сторону, но его место тут же заняли двое других.

Каэль, не колеблясь, начал сражаться. Под водой он не мог использовать магию — заклятия здесь были бессильны, словно забыты богами. Он дрался голыми руками — кулаками, локтями, яростью, затопленной гневом. Вода сотрясалась от каждого удара, но врагов становилось всё больше — они наступали с безмолвной яростью, словно у них было одно на всех сознание и одна цель: утопить, затянуть, забрать нас с собой в глубину.

Я отбивалась, чем могла — руками, ногами, страхом. Ударила одного по черепу, изо всех сил, но он не почувствовал боли, лишь ухмыльнулся безгубым оскалом.

И вдруг, сквозь мутную воду, прорезался свет. Я увидела фигуру — стремительную, яркую, как вспышку молнии. Энзо. Он нырнул к нам, и в его движении было что-то пугающе решительное. Он оттащил одного из мертвецов в сторону, ударил другого локтем в челюсть и протянул нам руки.

Втроём мы поднялись, прорвавшись сквозь толщу кошмара. Вода будто сама выплюнула нас, и мы, судорожно вдыхая воздух, снова оказались на поверхности. Луна — бледная, измождённая — скользила по волнам, будто наблюдала за нами с жалостью.

Мы начали медленно плыть к берегу, едва держась на воде. Там, в напряжённой неподвижности, стояла Селена. Её глаза были широко раскрыты, зрачки расширены, а губы дрожали — то ли от ужаса, то ли от облегчения.

Когда мы, мокрые, израненные, вывалились на песчаный берег, скелеты вдруг остановились. Они вынырнули у самого берега, выстроившись в странном полукруге. Их пустые глазницы были направлены прямо на нас, но ни один не пересёк границу воды.

— Что это было… какого чёрта это было?! — воскликнула я, задыхаясь.

— Поздравляю… — мрачно проговорила Селена. — Вы столкнулись с мертвецами. Скелеты тех, кто утонул в этом озере. Их души застряли тут, между мирами, и, чтобы освободиться, им нужно утопить живого. Только тогда они могут уйти — кто-то в ад, кто-то, может быть, в рай… хотя никто не знает, правда ли это. Но одно ясно — вы выжили. А это уже чудо.

— Ага, чудо, — сквозь зубы процедила я. — Если бы не Энзо, Каэль сейчас лежал бы на дне, с пустыми лёгкими и сердцем, полным воды.

— Почему они не выходят из воды? — хрипло спросил Энзо, всё ещё тяжело дыша.

— Потому что они привязаны к озеру, — прошептала Селена. — Оно их пленило. Их тела, их страх, их смерть — всё связано с этой водой. Они не могут её покинуть. Потому они просто стоят. Смотрят.

— Ужас просто… — я содрогнулась, чувствуя, как по коже пробежал холодок, будто кто-то невидимый провёл по ней ледяными пальцами. — А откуда ты вообще всё это знаешь? — спросила я, глядя прямо в её глаза, в которых, как мне показалось, плескалась смесь вины и давнего страха. — И если ты знала об этом раньше… почему же молчала? Почему не предупредила, не сказала хотя бы намёком?

Мой голос дрожал, наполняясь растущей тревогой и глухим раздражением. Внутри всё сжималось, как тугая струна, готовая в любой момент лопнуть. Я чувствовала, как гнев и отчаяние переплетаются в один плотный, пульсирующий ком, застрявший где-то между грудной клеткой и горлом.

— Потому что… — она растерянно оглянулась. — Потому что твоя книга. Она… оказалась здесь. Я сама не поняла как. Она открылась сама по себе, и на одной из страниц была эта информация. Я не успела вам сказать… не успела, — её голос дрогнул. — А потом она… исчезла.

— Исчезла? — с сомнением переспросил Каэль.

— Да, просто испарилась, как будто никогда и не существовала.

— Ну, хорошо, что я оказался начеку, — пробормотал Энзо и усмехнулся, вытирая лицо. — Глаз у меня — алмаз. Смотрю: вы плывёте на одном месте, будто всё в порядке. А потом — шлёп! — один из вас уходит вниз. Думаю: не нравится мне это, пойду спасать.

Мы молчали. Над озером повисла зловещая тишина. Скелеты так и стояли, у самой кромки воды. Невозможно было понять, чего они ждали. Но они ждали. И глядели. Без лиц. Без слов. Без времени.

— Ребята… — протянула я с сомнением в голосе, оглядывая покрытое тенью мрачное место, где мы остановились. Воздух здесь был густым, словно его разжевывали и выплёвывали обратно. Сырость липла к коже, тревога — к сердцу. — Мне, честно говоря, не по себе. Это место… эти скелеты… у них во взглядах больше холода, чем в глубинах северного моря. Предлагаю уйти отсюда, пока ещё не поздно и никто не начал выть.

— Согласна, — отозвалась Селена, презрительно сморщив нос. — Тут пахнет бедой, тухлыми грибами и социальным напряжением. Очень стремно, если выражаться научно.

Она подошла ко мне и протянула руку. Я попыталась встать, но ноги подломились, как ветки под тяжестью первого снега. Измотанное тело, проклятое всеми законами биологии, отказывалось повиноваться. Но прежде чем я успела с позором слиться с землёй, сильные, надёжные руки Каэля подхватили меня, словно он ожидал именно этого момента.

— Осторожно, — его голос был мягким, почти шелковым, но в нём чувствовалась скрытая тревога. — Ты вымоталась. Позволь мне помочь. Я понесу тебя.

— А ты? — прошептала я, чувствуя, как стыд и благодарность борются внутри меня. — Сам-то ты едва держишься. Не надо быть героем.

Он ответил молчанием и только пожал плечами с таким выражением, будто бы волочить меня через чащу — его утренний фитнес.

— Тогда я понесу её, — вмешался Энзо, голос его звучал резко, почти вызывающе. — Ты и так на пределе, не геройствуй, ледяной принц.

— Обойдусь, — буркнул Каэль, нахмурившись так, будто эта фраза была его мантрой по жизни.

Селена, с достоинством императрицы, выдохнула, закатила глаза и, не теряя времени на дипломатические вмешательства, опустилась передо мной на одно колено, как древний воин, готовый нести свою королеву сквозь любую бурю. Жестом показала, чтобы я забиралась ей на спину.

— Ну и ладно, — усмехнулась я. — На тебе хотя бы не спорят. Уважаю.

С благодарностью и лёгким румянцем на щеках я обвила руками её плечи. Селена поднялась, легко, как будто я была не девушкой, а пером. Мы двинулись в путь — по тропе, ведущей в чащу, туда, где деревья сплетались в нечто похожее на старую готическую балладу. Где мрак был не просто темнотой, а скорее философией.

Каэль и Энзо остались позади, с выражениями лиц, в которых читалось: «Нас победили. С позором. И молча».

— Селена, — прошептала я, склонившись ближе, — ты просто золото. Нет, даже лучше — ты платиновая богиня с выносливостью лесного кабана. Если хочешь, я выйду за тебя замуж. Прямо тут. В этом богом забытом лесу. Я даже букет сорву.

— Хм… — Селена усмехнулась. — Заманчиво. Но я девушка не из простых. В качестве свадебного дара — хочу трон. Один из этих королевств вполне сгодится. Корона, мантия и права на налоги. И тогда я вся твоя.

— О, легко! — рассмеялась я. — Только потом не жалуйся, что твои подданные по ночам воют и жгут сено из ревности.

Мы обе засмеялись. Смех был тихим, но искренним, как те редкие ночи, когда ничего не болит и никто не предал.

— А если серьёзно… — я сделалась тише, тень задумчивости проскользнула по моему лицу. — Я правда хочу, чтобы Каэль взошёл на трон. Он… он создан для этого. Его ум остёр, как клинок, справедливость — не на словах, а в поступках. А сердце… сердце у него чистое, как первая талая вода в горах. Он может быть холодным, да. Иногда кажется, что его чувства — это древний артефакт, спрятанный где-то под ледником. Но я знаю — он способен быть и мягким. Человечным. Он был бы великим королём.

Я замолчала, вслушиваясь в её шаги, в шорохи леса. А потом осторожно спросила:

— А тебе он… нравится?

Селена замедлила шаг, будто этот вопрос ударил по струнке внутри. Она не сразу ответила.

— Всё, что ты сказала о нём, — правда. Я вижу в нём силу. Бескровную, но настоящую. Я действительно восхищаюсь им… Но… сердце моё принадлежит другому.

— Ах вот как? — приподняла я брови, внезапно заинтригованная. — И кто же этот таинственный претендент на твою ледяную душу?

Селена на секунду улыбнулась. Смущённо, но с теплом.

— Его глаза… как бездна, где нет ни дна, ни спасения. Чёрные, как смола. Как самый тёмный цвет, который вообще существует в этом мире. Он… словно тьма, обречённая ходить в теле человека.

— Энзо? — переспросила я, прищурившись.

— Он, — кивнула она. — Но он… кажется, меня не видит. Или делает вид, что не видит. А может, я для него — просто фон.

— Или он просто боится, — усмехнулась я. — Ты ведь ходишь с таким выражением лица, будто видела Судный день и осталась разочарованной. Даже я временами тебя побаиваюсь.

Селена усмехнулась в ответ — и впервые за долгое время её смех был светлым, человечным.

— Селена! — донёсся голос Энзо. — Остановимся здесь. Место вполне подходящее. Ровное, мрачное, с удобной площадкой для драмы.

— Он прав, — сказала я, переводя взгляд на небольшую, поросшую мхом полянку. — Давай остановимся здесь, мне кажется, я уже вся затекла. Да и тяжёлая я.

Селена аккуратно опустила меня на землю и усмехнулась:

— Если ты тяжёлая… тогда Энзо, выходит, великий маг тьмы, потому что ты весишь как пух с павлиньего хвоста. Серьёзно. Тебе надо есть, а не витать на идеях и сарказме. — Ты просто не ешь, — с серьёзным лицом сказала Селена. — А тебе надо. Чтобы сражаться, править, влюбляться и спорить с духами королевской крови — нужна энергия.

— Ну, либо вкусные закуски, — добавила я, усаживаясь на мох. — И много горячего чая.

И в этот момент — среди туманных деревьев, между капель дождя и скрипов ветра — мы, уставшие, мокрые, голодные, но живые, ощутили странное, почти забытое чувство. Надежду. Или хотя бы паузу от безумия.

Каэль сделал лёгкий круг рукой в воздухе — движение было неторопливым, почти ленивым, как мазок кисти великого художника, уверенного в каждом своём касании холста. В тот же миг над нашими головами возникло мерцание — невидимая граница, сотканная из ветра и света, вспыхнула и обрела форму: прозрачный купол, будто выточенный из горного хрусталя, плавно раскрылся над лагерем, заслоняя нас от холодных, упорных капель начинающегося дождя. Они продолжали срываться с небес, срывались упрямо, неустанно, и барабанили по куполу, как тысячи крошечных пальцев по стеклу, но звук этот был скорее убаюкивающим, чем тревожащим, словно сама природа решила на время оставить нас в покое и пела колыбельную на языке дождя.

Энзо, молчаливый, будто вырезанный из тени, не проронив ни слова, вышел из круга света и исчез между деревьями. Сквозь шелест листвы, шорох мокрого мха и еле слышное потрескивание небес, он методично собирал сухие ветви — как человек, для которого ни дождь, ни усталость, ни наступающая ночь не представляли ни малейшей преграды. Уже через несколько минут возле нас вспыхнул живой огонь: тонкие языки пламени, взметнувшись ввысь, закружились в танце, бросая на наши лица багровые отсветы. Пламя лизало пространство, растапливая усталость, приглушая страх, согревая не только тела, но и души, будто вытягивая из нас тяжесть прожитого дня.

Селена, не теряя своей неизменной невозмутимости, присела у рюкзака и, словно добрая, но строгая хозяйка походного очага, достала из его недр три аккуратно сложенных свёртка — каждый был чист, сух и так искусно уложен, будто сам воздух боялся испортить линию их складок. Она протянула нам одежду с тем выражением лица, которое обычно бывает у человека, не терпящего возражений.

— Переоденьтесь, — сказала она тоном полководца, который уже выиграл битву, но всё ещё настороже. — Иначе к утру вместо героев будем собирать по лагерю трёх простуженных идиотов. Мокрые вещи развесьте у костра, пусть сохнут. Ночуем здесь, прямо под куполом. Завтра продолжим путь. Покой нам только снится.

Я кивнула, покорно принимая одежду, и в тот же миг по телу пробежала дрожь — будто только сейчас я позволила себе почувствовать, насколько промёрзла до костей. Но прежде чем приступить к переодеванию, внезапно, как укол шила в сердце, я спохватилась:

— Цветок! — выдохнула я, резко расправив плечи. — Я совсем о нём забыла… Из-за всей этой суматохи… Что с ним?

Селена не изменилась в лице, лишь неторопливо развернула плащ и извлекла из потайного кармана платок, внутри которого мерцал бледным светом цветок лотоса. Его лепестки были влажны, но не поникли, будто сама магия удерживала их живыми.

— Он у меня, — спокойно сказала она. — Пока жив, но долго в таком состоянии не продержится.

Я на секунду замолчала, глядя на это хрупкое чудо, потом вдруг выдала:

— А если мы… положим его в магическую банку и запечатаем? Пыльца сохранится внутри, и не придётся сидеть над ним, как над капризным младенцем. Он будет в безопасности, пока мы не добудем остальное.

Селена задумчиво приподняла бровь, словно взвешивала не только мой план, но и мою способность мыслить рационально.

— В принципе, возможно, — наконец сказала она, — и даже весьма разумно. Сохранит силы и нервы. Особенно нервы.

Она вытащила из рюкзака стеклянную банку — удивительно чистую, блестящую, как будто принадлежала не путешественнице, а королевскому алхимику. Селена осторожно поместила цветок внутрь и плотно закрыла крышку. В этот момент Каэль подошёл ближе, его взгляд был сосредоточен, а в пальцах затрепетало заклинание. Он провёл ладонью над банкой, и та окуталась зловещей, но величественной аурой золотого света. На стекле проступили древние руны — стражи, оберегающие содержимое от времени, влаги и смерти. Банка тихо звякнула, как бы признавая: теперь я — сосуд вечного.

— Следующее по списку — слёзы Сирены, — произнесла Селена, и её голос стал более напряжённым. — Это будет не прогулка по берегу. Путь займёт два, а может, и три дня. Местность непростая. А когда доберёмся — ещё и обряд. Не всякая магия даётся даром.

— Мы справимся, — неожиданно твёрдо сказал Энзо, и впервые за весь вечер он поднял глаза и посмотрел прямо на неё. Не мимолётно, не из вежливости, а по-настоящему — так, как смотрят те, кто хочет сказать больше, чем позволяет молчание.

Я закатила глаза — не вслух, но очень громко в своей голове.

“О, ну всё. Голуби вылетели из клетки. Осталось сыграть свадебный марш и раздать приглашения. Конечно, всё по расписанию: миссия, слёзы, обряд, а потом — кольца, дети и совместный трон на краю света. Когда всё это закончится, я лично пропишу вам медовый месяц. Но пока — в бой, товарищи. Сердца на замок, ножи наготове, и вперёд, к великой цели.”

— Всё, спать, — скомандовал Каэль, и голос его, обычно спокойный, зазвенел, как клинок. — Завтра путь будет долгим. Отдых — наш единственный союзник на этой тропе.

Мы не спорили. Каждый занял своё место на расстеленной ткани — она мягко вспучилась, превращаясь в подобие ложа, покрытого магией. Оно было тёплым, ласковым, словно сама земля решила приютить нас на одну ночь в своих древних ладонях. Веки наливались тяжестью, как камни, брошенные в реку.

— Если бы у меня в детстве было такое одеяло… — пробормотала я, зевая, — я бы не вставала лет до двадцати.

— Хорошо, что не было, — отозвалась Селена и хмыкнула. — А то до сих пор сосала бы палец и мечтала о короне.

Мы тихо рассмеялись. Смех был слабым, усталым, но в нём жила жизнь — упрямая, живая, как трава, пробившаяся сквозь камень.

За пределами купола дождь продолжал идти. Мир словно затих. Всё живое замерло в ожидании. А мы — мы спали. Немного уставшие, немного сломленные, но всё же вместе. И, быть может, впервые за всё это время — в относительном, зыбком, но таком драгоценном покое.

Глава 19

Когда я открыла глаза, первое, что почувствовала — это приятную тяжесть на животе. Барсик. Он спал, свернувшись клубочком, такой безмятежный и тёплый, будто олицетворение самого утреннего покоя. Его белоснежная шерсть искрилась в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь шторы, словно соткана была из чистого света. Мне стало жаль тревожить его — он выглядел так сладко, так умиротворённо, будто и не знал обо всех тех ужасах, что происходили в последнее время. Я осторожно,взяла его в руки и переложила рядом на подушку. Он лишь тихо вздохнул во сне и шевельнул ухом.

Поднявшись с постели, я медленно, будто в замедленной съёмке, направилась в ванную. Чувствовала я себя, мягко говоря, отвратительно. В голове царил туман, мысли блуждали, а тело отказывалось слушаться. Создавалось впечатление, что я вовсе не спала, а просто несколько часов пролежала в каком-то тревожном забытьи. Воспоминания о вчерашнем мгновенно всплыли в памяти: подводная темнота, скелеты, тянущиеся руки, слипшиеся волосы и цветок лотоса, ставший почти роковым.

— Мда… — пробормотала я, глядя в своё утомлённое отражение, — говорила же себе, что больше никогда не буду пить…

Я умылась ледяной водой, надеясь, что она хоть немного протрезвит моё сознание. Привела себя в порядок — насколько это вообще было возможно в таком состоянии. По квартире разливалась тишина, наполненная только тихим шелестом ветра за окном. Серая пелена облаков намекала на скорый дождь, и в этом было что-то успокаивающее — будто сама природа сочувствовала моему внутреннему раздраю.

— Когда ты меня, наконец, накормишь? — раздался сзади ленивый голос.

Я вздрогнула и резко обернулась — за спиной никого не было.

— Да тут я. Снизу, — донеслось откуда-то в районе пола.

Я опустила взгляд — и, конечно же, это был Барсик. Он сидел на ковре и смотрел на меня с явным укором.

— Боже… Барсик, я, наверное, никогда не привыкну к тому, что у меня живёт говорящий кот, — вздохнула я, покачав головой.

— Ага. Просто пей поменьше, и привыкнешь, — фыркнул он, по-хозяйски потянувшись и направляясь в сторону кухни. — Я, между прочим, не просто домашний любимец. Я — напарник. И заслуживаю еды хотя бы за моральную поддержку.

— Что там с Осколком Языка Дракона? — спросила я, идя следом.

— Всё нормально. Он хочет отдать его только тебе — в руки. Сам. Говорит, что должен убедиться, действительно ли ты — та самая, кто носит в себе любовь Бога Смерти. Пока он не до конца верит. Говорит, мало ли что.

Я насыпала корм в миску. Барсик мгновенно оказался рядом, уткнувшись носом в еду.

— Селена, Каэль и Энзо, наверное, уже отправились в путь… Нам нужно достать слезу русалки, а потом — по списку. Дракон.

— Да-да, я в курсе, не обязательно повторять это при каждом удобном случае, — отозвался Барсик с набитым ртом. — Слушай, а ведь когда мы в прошлый раз проходили через те комнаты… Помнишь? Иллюзии. Раньше они были мёртвыми, просто кирпичи и тени. А вчера ночью… Они выглядели живыми. Я бы даже сказал — наблюдали. Было ощущение, будто за нами кто-то следит изнутри, будто у стен появились глаза. Мне кажется, это Акаси приложил руку. Что-то он скрывает.

— Я не знаю, Барсик, — задумчиво произнесла я, налив себе воды, — в том мире у меня были дела поважнее. Нас ведь чуть не затопили, когда скелеты появились из глубины, а я едва вытащила Каэля… Честно, мне не до архитектурной философии было.

Кот издал недовольное бурчание, но промолчал. Лишь щёлкнул хвостом по полу, выражая своё несогласие.

— Кстати, Майкл ушёл сегодня утром. Я видел, как он собирался. Похоже, снова ушёл на работу. Или куда-то по своим таинственным делам.

— Ага… скорее всего, — пробормотала я, посмотрев в окно, где небо становилось всё темнее. Меня снова охватила тревога — лёгкая, но назойливая, как тень, притаившаяся в углу сознания. Что-то назревало. И, как всегда, нас никто не собирался заранее предупреждать.

Барсик тем временем запрыгнул на подоконник и уставился в серое небо, будто и сам чувствовал, что приближается что-то важное. Или страшное.

— Надеюсь, ты выспалась, — хмыкнул он. — Потому что следующий шаг в этом безумии потребует от тебя всего. И даже больше.

Я не ответила. Лишь стояла в тишине, ощущая, как лёгкий озноб скользит по коже. Да, день только начинался, но внутри всё уже дрожало, будто мы уже стоим на краю — и следующий шаг будет не вперёд, а в бездну.

— Барсик, — тихо позвала я, вглядываясь в тускло поблёскивающий свет за окном. — Пойдём немного прогуляемся по лесу. Мне кажется, обоим не помешает освежить голову. В доме — слишком душно. И мысли путаются.

Он поднял на меня глаза, прищуренные, внимательные. На секунду — словно обычный кот. Но только на секунду.

— Сейчас гулять нельзя, — отозвался он низким, сухим голосом, в котором всегда таилась нота древнего недоверия ко всему живому. — Акаси до сих пор не может пересечь порог, но он бродит где-то рядом, в тени деревьев. За пределами этого дома ты — лёгкая добыча. Он выжидает. Он терпелив.

— Я его уже несколько дней не видела, — прошептала я, сжав пальцы. — Как думаешь… он что-то замышляет?

Барсик чуть приподнял уши, вглядываясь в темнеющий лес за оконным стеклом.

— Может быть. А может… он теперь стал сильнее. И нашёл способ наблюдать за тобой, не приближаясь. Сквозь отражения, сны, трещины в магии. Тебе нужно быть осторожной, Лияна. Очень осторожной. Защитные чары, наложенные Гавриилом, ослабевают. Ты сама это чувствуешь. С каждым днём их пульс становится всё тише. Когда они исчезнут — дом перестанет быть убежищем. А он… он войдёт.

В комнате наступила тишина. Я сглотнула, ощущая, как холод прокрадывается под кожу, оставляя тонкий налёт тревоги.

— Мне всё это не нравится, — пробормотала я. — Чувствую себя пленницей в собственном доме. Всё вокруг будто затаилось, ждёт чего-то страшного. Лучше я займусь делом. Посмотрю, как правильно провести обряд… Чтобы собрать Слёзы сирены.

Я встала, стараясь не выдать дрожи в движениях, и направилась в дальнюю комнату, где хранились старые книги — те, что нельзя было держать на открытых полках. Они пахли сырой магией, затонувшими мирами и памятью. Из-за потрёпанных переплётов тянуло чем-то древним — как из трещины в реальности.

Я провела рукой по корешкам, ощутила, как под пальцами отзывается слабое пульсирование одного из них — книга, что звала меня.

Осторожно достала её с полки и, принеся к столу, открыла. Страницы скользнули под пальцами, шелестя, как крылья ночных мотыльков. Я листала, читала бегло, будто стараясь опередить собственный страх, пока не дошла до нужной главы.

"Обряд Слёз Сирены" — гласил заголовок, выжженный в пергаменте, будто самим временем.

Я глубоко вдохнула. Там, за окнами, лес становился всё темнее. Где-то в гуще ветвей шевельнулся ветер — или нечто большее.

А внутри книги раскрывалась история обряда, которого не существует на бумаге — только в памяти воды и боли.

Барсик прыгнул на край стола, бесшумно, как всегда. Его янтарные глаза задержались на странице, и он пробормотал:

— Запомни, Лияна. Чтобы призвать ту, кто ушла в пучину добровольно, одной магии мало. Нужно больше. Намного больше.

Я кивнула, уже зная: впереди — ночь. И в этой ночи вода заговорит.

Существует ритуал, о котором не пишут в книгах, не шепчут даже у огня и не упоминают в храмах. Он живёт в глубинах памяти — не людской, а самой воды. Это обряд, который не принадлежит ни богам, ни смертным. Он — зов. Он — отклик. Он — боль.

Говорят, однажды была сирена. Она не была убита, не была проклята. Она не погибла в битве и не утонула в ярости. Она шагнула в воду сама. С песней на губах и разорванным сердцем. Никто не знал, кого она оплакивала. Возможно, самого мироздания. Возможно, любовь. А может быть, себя.

Она не кричала. Не молила. Не проклинала. Просто пела — и пела, пока не исчезла под водой. Вода закрылась над ней — и замерла. Но память осталась. И с тех пор, если ты принесёшь воде свою боль, она может отдать тебе её.

Обряд этот совершается редко. Почти никогда. Только в самую нужду. Только когда другого пути не остаётся. Он требует не магии — а страдания. Настоящего, глубокого, пронзающего каждую клетку.

Чтобы собрать Слёзы сирены, мало знать заклинания. Нужно иметь сердце, разбитое так, чтобы оно не звенело, а молчало. Молчание — знак истинной скорби. И только такое сердце может дотронуться до её памяти.

Время обряда — строго полночь. Не минутой раньше. Не секундой позже. Это тот короткий миг, когда Луна становится в зените и замирает — как забытая богиня скорби, обращающая свой безмолвный лик к миру. В это мгновение вода слышит. В это мгновение её можно позвать. Но не должно быть облаков. Луна должна быть полной и чистой — как зеркало. Луна — это её лицо. И если ты хочешь, чтобы она ответила, она должна увидеть своё отражение в воде.

Место — древний водопад, у подножия которого не слышно пения птиц. Его называют Мэлэт, что значит «падение тех, кто ушёл». Вода там срывается с утёса, будто чьи-то волосы — белые, тяжёлые, струящиеся в вечную тьму. Ни одно живое существо не живёт рядом. Только ты. Только ночь. Только она.

Но прийти туда мало. Слёзы сирены не откроются каждому. Её не тронут герои. Её не интересуют пророки. Её может позвать только тот, кто знал любовь и утрату, кто падал в бездну одиночества, кто дышал болью, как воздухом, и при этом не проклял тишину.

Если ты хочешь провести обряд, ты должен выполнить четыре действия — и ни в одном не солгать.

Первое — очищение. За час до полуночи ты входишь в озеро, у подножия водопада. Обнажённым. Без амулетов, без оружия, без имени. Ты должен раствориться в воде. Погрузиться с головой. Смотреть в темноту с открытыми глазами. Ты должен впустить в себя тьму. Не очищать тело — очищать память. Только если страх не оттолкнёт тебя, вода примет.

Второе — кровь.

Кровь уносится потоком. Если сирена услышит зов — из глубин поднимется не звук, а ощущение песни. Её не слышат ушами. Только сердцем. Её нельзя записать — только помнить.

Третье — имя и песня.

И после — поёшь. Не песню. Шёпот. Стон. Воспоминание. Плач души.

Произносят древние слова — медленно, будто касаясь огня:

Сквозь воду и вечность, сквозь бездну и мрак, Я зову тебя — не крик, не приказ. Слеза твоя — не дар, но ответ, Ты ушла, но помнишь… я тоже был свет.

Четвёртое — сосуд скорби.

Если всё было верно, если ты не солгал, если не пришёл ради власти — тогда из воды поднимется чаша. Она не сделана руками. Она соткана из памяти. Из дыхания. Из боли.

Прозрачная. Тончайшая. Ледяная.

В неё падают десять капли — живые, светящиеся, будто сама душа сирены плачет.

Это и есть Слёзы сирены.

Они исчезнут, если ты попытаешься использовать их во лжи. Они распадутся, если возьмёт их не тот.

Предостережения.

Никто не имеет права наблюдать за ритуалом. Ни человек. Ни зверь. Ни дух.

Только ты. Только ночь. Только вода.

Если кто-то нарушит — сирена явится не как свет, а как гнев.

Если ты солжёшь — водопад обрушится. Камни сомкнутся, как кости. Вода затянет. Тело исчезнет. Имя забудется. Ты станешь новой частью дна.

Если кто-то другой попытается взять слёзы — чаша разобьётся, и вода утащит его душу. Больше никто не вспомнит, что он был.

Глава 20

Я снова оказалась в той самой комнате — пустой, хрупкой, словно сотканной из старых, потрескавшихся кирпичей, где воздух казался застывшим, как в разорванной паутине. Иллюзия по-прежнему удерживала меня, не давая опоры, путая границы реальности и сна. Впереди, не оглядываясь, уверенно шагал Барсик, его мягкая шерсть поблёскивала в дрожащем свете, будто он сам был соткан из магии.

Мы двигались молча. Ни одного слова не проронили — ни он, ни я. Молчание свисало между нами, как тяжёлый туман. Я не чувствовала ни гнева, ни интереса, ни даже страха — только холодную, вязкую усталость, похожую на воду, забивающую лёгкие. И всё же Барсик оказался прав: эти места, и впрямь, будто ожили, стали яснее, гуще, зловещей и прекрасней одновременно.

— Тебе сюда, — вдруг сказал он, мягко остановившись. — А я пойду дальше. Хочу встретиться с драконом. Как всегда.

— Хорошо, — кивнула я, вглядываясь в его глаза. — Береги себя. Увидимся позже.

Он исчез за поворотом, а я, не мешкая, перешагнула порог света и оказалась перед лавкой, не сразу распознанной мною — казалась она старой, вросшей в улицу, как корень в землю. Я медленно, осторожно вошла внутрь, сдерживая дыхание — и не ошиблась. Среди ароматов засушенных трав и шелеста амулетов на витринах, стояла Селена. Завидев меня, она слабо улыбнулась и, как всегда, подошла без лишней суеты.

— Рада, что ты снова здесь, — произнесла она спокойно.

— Где остальные? — спросила я, озираясь.

— Они где-то в городе, гуляют. Закупают всё необходимое — в путь. Через полдня мы будем на месте, — Селена говорила просто, но в её голосе ощущалась внутренняя тревога, тщательно спрятанная под спокойствием.

Я кивнула и, опустив глаза, прошептала:

— Я прочитала, как правильно провести обряд. Всё сходится. Я подхожу идеально. Но я должна быть там одна. И то, что я выйду оттуда живой… — я на мгновение замялась, — …маловероятно.

Селена нахмурилась.

— Ты уверена? Если что — я могу провести его вместо тебя.

Я молча покачала головой. Мы обе знали — это мой путь, и никто другой не сможет ступить на него без последствий.

Когда мы вышли из лавки, нас уже ждали Каэль и Энзо. Они стояли у выхода, опершись о массивных лошадей с густыми гривами и сильными шеями. Оба мужчины были безупречно одеты: чистая, строгая одежда сидела на них идеально, лица свежи, а волосы аккуратно уложены. Они выглядели так, будто только что сошли со страниц какого-то героического эпоса. Я невольно приблизилась к Селене и, склонившись к её уху, прошептала:

— Рядом с ними я чувствую себя… ну, как бездомная, которая случайно забрела на приём к императору, с торчащими волосами, в платье, которое вот-вот расползётся по швам, и с лицом, как после драки с метлой… Серьёзно, Селена, они выглядят так, будто вышли из рекламы элитной магии, а я — будто сбежала из магической прачечной и по дороге потеряла последние остатки достоинства.

— Мне даже стыдно смотреть на них, — отозвалась она столь же тихо.

— Ну, девушки, я, конечно, всё понимаю — быть рядом с таким великолепием, как я, это испытание не из лёгких… но неужели моя ослепительная внешность настолько выбила вас из равновесия, что вы решили срочно устроить секретный совет на тему “Как выжить в присутствии божественно прекрасного Энзо”? Признаться, я польщён… Но, если что, автографы потом, сейчас мы заняты делом!

— О, пожалуйста, не льсти себе, — фыркнула Селена. — Мы вообще-то обсуждали погоду. Тут… очень душно.

— Так, дамы, — перебил их Каэль, чуть улыбнувшись. — Идите приведите себя в порядок. Баня рядом, всего несколько шагов. Я, между прочим, купил новую карту — точнее прежней. И без вас двигаться не станем.

Мы с Селеной переглянулись, молча развернулись и пошли в сторону старой купальни. Внутри было пусто — ни души.

— Вот это нам повезло, — прошептала Селена, с облегчением сбрасывая плащ.

— Здесь так тихо… и спокойно, — отозвалась я, уже чувствуя, как напряжение начинает спадать. — А кто, интересно, заплатит?

— Конечно же, парни, — усмехнулась она. — Я, конечно, независимая женщина, сильная и свободная, но мужчина, уж извини, обязан быть щедрым.

Мы рассмеялись. Смех наш, хрупкий, как звон серебра, раскатился по пустому помещению. Мы долго разговаривали, пока очищали от себя дорожную пыль и тревоги, пока не узнали друг друга ближе — не через страх и магию, а через простую, человеческую близость.

После мы нарядились. Я выбрала короткое чёрное платье с капюшоном, идеально приспособленное к бою: под ним — обтягивающие шорты с держателем для ножа. В любой момент я могла разорвать ткань юбки — и остаться в удобной экипировке. Цвет — как сама ночь. Тёмный, матовый, скрывающий движения и мысли. Селена же облачилась в фиолетовое платье — оттенок подчёркивал кровавый блеск её глаз и делал её похожей на древнюю ведьму из северных сказаний.

— Не хватает только чёрной маски — и я готова к роли девушки из мафии, — хмыкнула я, рассматривая себя в мутном зеркале.

Когда мы вышли на улицу, нас уже ждали. Парни держали в руках пакеты с едой и сладостями — от них доносился божественный аромат свежей выпечки, жареного мяса, меда и каких-то тёплых восточных специй. Воздух будто расцвёл вокруг нас — и я, на мгновение, позволила себе забыть, что впереди нас ждёт путь, из которого не все могут вернуться.

— Селена, ты поедешь с Энзо, а Лияна — со мной, — с командной уверенностью произнёс Каэль, словно полководец, распределяющий отряды перед решающей битвой, и поправил ремень, как будто от этого зависела чья-то судьба.

Я сдержанно кивнула, стараясь выглядеть если не храброй, то хотя бы адекватной, и приблизилась к своему коню. Величественное животное, цвета глухого вороньего крыла, повернуло голову и смерило меня таким взглядом, будто решало: достойна ли я его спины или мне самое место — таскать сено в хлеву. Подойдя ближе, я осторожно схватилась за стремена и попыталась, как могла, взобраться. Однако всё происходило с такой грацией, будто я полезла на крышу сарая, забыв, что у меня юбка и кривые локти. Руки скользили, ткань путалась между ног, и всё это выглядело не как сцена из эпоса, а как откровенная насмешка судьбы.

И в этот момент — словно для контраста — в поле зрения влетела Селена.

Она, черт побери, взлетела на коня с такой стремительной, грациозной лёгкостью, будто всю жизнь провела в седле, обучаясь акробатике у самих небес. Один короткий разбег — и вот она уже на лошади Энзо, сидит, словно воплощённая гордость и свобода, волосы развеваются, взгляд горит. Настоящая амазонка. Нет. Харон в юбке. Готова переправить кого угодно в мир мёртвых — но при этом с убийственным шармом.

И тут произошло настоящее чудо. Энзо — обычно самовлюблённый до потери пульса — вытаращился на неё с таким выражением, словно прямо сейчас увидел, как дракон читает любовную лирику Пушкина. У него отвисла челюсть. По-настоящему. Она едва не стукнулась о седло.

Я прикусила губу, чтобы не заржать, и повернулась к Каэлю с виноватой ухмылкой:

— Каэль, если ты надеешься, что я сейчас повторю подвиг Селены и эффектно залечу в седло, как геройка балагана, то увы… боюсь, тебя ждёт жёсткое разочарование. Мои прыжки — это, скорее, трагикомедия в трёх актах с финалом в кустах.

Каэль, сдерживая улыбку, без слов сел в седло, двинулся чуть вперёд и, как будто знал, что это закончится именно так, протянул ко мне руку. И прежде чем я осознала, что происходит, он с неожиданной лёгкостью подхватил меня, словно я — не живая, вполне весомая женщина, а пакетик с булочками, и швырнул на коня. Я не сопротивлялась — да и не успела.

Моя спина мягко, но плотно прижалась к его груди, горячей, сильной, надёжной. Его левая рука обвилась вокруг моей талии — уверенно, без лишней церемонии — а вторая держалась за луку седла. Вся сцена — будто вырезанная из романа, только с той поправкой, что я чувствовала себя как-то уж слишком смущённо, а уши мои горели, как два факела.

— Не бойся, я держу тебя. И не отпущу… даже если очень попросят, — прошептал он у самого уха с такой мягкостью, что по моей спине пробежали мурашки, как воины на рассветной перекличке. И в тот момент я не знала, что сильнее: дрожь от его голоса… или желание просто провалиться сквозь землю.

Но внезапно его грудь задрожала. Сначала чуть заметно. Потом сильнее. А затем раздался такой взрыв смеха, что казалось — у Каэля в груди поселился чёрт-озорник и щекочет его изнутри.

Я, не понимая, что происходит, обернулась. И чуть не вылетела из седла от потрясения.

Энзо сидел не за Селеной. Он сидел — перед ней.

Между её рук. Как испуганный принц на коленях у северной воительницы. Глаза его были полны отчаяния и мужской утраты. Селена держала поводья, будто командовала парадом, а он — выглядел так, будто ищет глазами способ телепортироваться в ближайший канавный колодец.

— Селена, тебе не кажется, что у вас там… ну… мягко говоря, что-то пошло не так? Может, всё-таки, поменяетесь, как нормальные люди? Ну… хотя бы ради эстетики, — хрипло произнёс Каэль, пытаясь отдышаться от приступа смеха.

— Мне так удобно, — гордо ответила Селена, даже не моргнув. — И вообще, я рулю. Он пассажир. Не нарушай иерархию.

— Да я вас умоляю, — застонал Энзо, закрывая лицо руками. — Селена, ну ты можешь хоть раз сыграть роль нежной, хрупкой, беспомощной дамочки? Ну знаешь, такой, у которой даже сил нет поднять бокал с вином, и которая кричит «ой» при виде паука. Возьми пример с Лияны — вот она утончённая, почти прозрачная, вся такая… бабочка. А я сижу тут, как ебаная Золушка, а ты — как проклятый кузнец на войне. У тебя хватка, как у бойца спецназа!

Селена фыркнула, одарила его презрительно-снисходительным взглядом и крепче прижала его к себе, как будто он был не человек, а нерадивый мешок с картошкой, который непременно надо досадить до места.

Я не выдержала. Сначала хихикнула, потом громче — и вот уже буквально прыснула от смеха, вцепившись обеими руками в луку седла, как утопающий в последний клочок здравого смысла. Смех накатывал волнами — сначала тихими, как шёпот шутника, потом громче, пока я, задыхаясь, не закинула голову и не расхохоталась в голос, от всей души, от всего сердца, от всей своей безнадёжной веры в то, что мы вообще хоть на что-то были способны.

Каэль, услышав мой смех, лишь сильнее прижал меня к себе, стараясь, видимо, удержать от падения, потому что от тряски мне казалось, что я сейчас либо сползу с седла, либо улечу в кусты от избытка веселья. Его грудь всё ещё вздрагивала от собственной истерики, и в какой-то момент мы оба просто сидели, сотрясаемые смехом, как два идиота на фоне великой судьбы.

Я посмотрела на Селену и Энзо — и стало только хуже.

Энзо, с видом оскорблённой чести, сидел, распластавшись, как неудавшийся лепесток на грозном стебле амазонки. Селена, сияющая, самодовольная, с лицом победителя конкурса «Самая неподходящая поза для езды верхом», держала поводья с такой решимостью, будто сейчас въедет в ад и там ещё раздаст люлей сатанинским лошадям.

Я вытерла глаза, хрипло выдохнула, всё ещё задыхаясь от смеха, и с некоторым трагическим величием подумала:

— Боги…

Вот просто, по-человечески: боги, серьёзно, вот этим составом мы собирались спасти мир? Мы — банда кривообученных акробатов на нервной почве, сборище балаганных персонажей из шутовской пьесы, переодетых в героев по ошибке. Где эпос, где величие? Где благородство, самопожертвование, высокие цели?

Нет. Это не эпос. Это не трагедия. Это даже не драмеди.

Это сатирическая фантасмагория с элементами безумия. Это фарс, облитый магией. Это чёртова комедия века с явными признаками апокалипсиса.

И, кажется, если мы кого и спасём… …то только от хандры.

Мы начали путь в сторону водопада, и, честно говоря, я по-прежнему не могла прийти в себя. Смех вырывался из меня, как из продырявленного меха — истеричный, неудержимый, будто сама реальность вдруг показалась мне фарсом. Энзо уже почти час безуспешно умолял Каэля поменяться: мол, пусть он поедет с Селеной, а я — с ним. Но Каэль, с присущим ему ледяным спокойствием, молча отказал, даже бровью не повёл.

Бедняга Энзо теперь выглядел так, словно был на грани нервного срыва, если не истерики. Его лицо источало страдание почище древнегреческого героя, только вместо копья в боку — неудобное положение в седле и Селена за спиной.

Мы покинули пределы города примерно полчаса назад. По словам Селены, до водопада было часа два, ну, может, три — если лошади решат проявить характер. А там останется ещё полчаса до полночи, и именно тогда, по всем древним записям и правилам, должен начаться обряд. Я чувствовала, как время поджимает, но ситуация вокруг напоминала скорее цирковую репетицию, чем торжественный путь к священному ритуалу.

— Лияна! Если ты не перестанешь смеяться… то… — Энзо тщетно искал достойную угрозу, — …то я… я не знаю! Но вот увидишь!

— Ах ты, принцесса Золушка, — фыркнула я, задыхаясь от смеха, едва сдерживая очередной истеричный приступ. Слова с трудом пробивались сквозь волну веселья, накатившего, как шторм. — Неужели даже угрожать не умеешь? Где твоя тёмная сторона, о, великий воин с кружевными труселями? Надень уже бантик на голову, возьми в руки букет ромашек и сиди молча, как примерная девочка из интерната для благородных дев. Не позорь своё драматичное амплуа!

Энзо, не найдя, что ответить, лишь сверкнул глазами, полными обиды, отчаяния и мрачного достоинства, как у побеждённого принца на утренней репетиции школьного спектакля.

Селена, не меняя выражения лица, стукнула его кулаком по макушке — не сильно, но вполне выразительно.

— Смотри вперёд. И под ноги своему коню. Ещё не хватало, чтобы он споткнулся из-за твоих философских страданий, — язвительно заметила она.

— Под ноги?.. В смысле?.. — Энзо, судя по паузе, задумался серьёзно. — Ты что, имеешь в виду, чтобы я... заткнулся?

— Дошло и до жирафа, — с каменной серьёзностью добавила Селена.

Каэль рядом со мной сдавленно фыркнул, и вскоре мы оба начали смеяться ещё громче. Смех рождался уже не в груди, а где-то глубже, в самой усталой части души, которая отчаянно нуждалась в этом безумии. И всё же — несмотря на веселье — его рука так и не отпустила меня: он по-прежнему держал меня за талию твёрдо, крепко, уверенно, словно я была не просто пассажиркой, а чем-то… важным. Хрупким, может быть. Или своим.

— Каэль… если устал, мы можем поменяться местами. Я сама могу справиться, — с трудом проговорила я, вытирая глаза от слёз смеха.

— Нет, — ответил он, не колеблясь. Его голос был спокоен, твёрд и даже немного глух, как гул далёкого грома. — Даже не думай. Я не позволю тебе это, даже если буду в шаге от смерти.

После этого наступила странная, почти торжественная тишина. Мы ехали молча. Ну, почти молча — Энзо продолжал тихо ругаться себе под нос, пересыпая дорогу проклятиями, как будто надеялся, что кто-нибудь да споткнётся об его злость. Казалось, комедия начала уступать место какому-то более глубокому напряжению, и воздух вокруг стал плотнее, как перед бурей.

И вот, когда до водопада оставалось уже не так много — может, с полчаса верхом, — мой взгляд зацепился за одно дерево. Оно стояло немного в стороне от тропы, огромное, как будто из другой эпохи, с корнями, выползающими из земли, словно когти. И у подножия его раздался звук — тихий, хриплый, но пронзительный, как лезвие по стеклу. Плач.

Плач ребёнка.

Я резко повернула голову к Каэлю. Губы мои еле шевельнулись от сомнения, тревоги и странной, незваной жалости.

— Каэль… ты это слышал? Что это был за звук?

И в ответ — не шутка, не усмешка. Лишь его глаза — внимательные, как у охотника. И рука, чуть сильнее сжимающая мою талию, словно инстинктивно — чтобы, если что, не дать мне соскользнуть в неизвестность.

— Каэль, может, ты наконец-то ослабишь хватку? — прохрипела я, пытаясь отцепить его железную руку от своей талии. — У меня скоро будет не просто синяк, а произведение абстрактного искусства на животе. Ещё немного — и можно будет выставляться в музее!

— Прости, — буркнул он, тут же отпуская. — Я не специально… Просто ты шла слишком быстро, а я… волновался.

— Волновался? Ты за меня волновался или за то, что я вдруг куда-то испарюсь, как твоя последняя кружка кофе, которую Селена случайно вылила в траву?

Селена фыркнула где-то сбоку:

— Сама виновата кружка. Не стоило стоять у меня под ногами.

— Ладно, — вздохнула я, расправляя одежду. — Давайте лучше посмотрим, что там с ребёнком. Вдруг действительно кому-то нужна помощь.

Мы продвигались всё глубже в лес. Ночные тени тянулись, как пальцы старухи, что вечно забывает, что она мертва. Плач доносился всё отчётливее — надрывный, тонкий, словно кто-то разрывал тишину леса детскими слезами, будто заплутавший ангел просил у зверей прощения за то, что родился.

— Это уже не эхо, — пробормотала Селена, сжав в руках рукоять кинжала. — Кто-то там есть.

Каэль остановился, его взгляд был натянутым, как тетива. Энзо выругался себе под нос, натянул капюшон пониже.

— Чует моё сердце, это не просто ребёнок, — пробурчал он, оглядываясь по сторонам. — В этом лесу даже у белки могут вырасти рога.

Я шла чуть впереди, осторожно переступая через корни, и вдруг увидела её.

Девочка. Совсем крошка. Лет шести, не больше. Сидела на обломке пня, в белом платье, неестественно чистом, как будто только что вышло из прачечной богов. Светлые волосы каскадом падали на плечи, глаза... слишком тёмные. Чернильные. Без света. Без жизни.

Она подняла голову, заметив нас, и замерла. Потом улыбнулась. Медленно. Слишком медленно.

— Вы пришли... — сказала она тонким, мелодичным голосом. — Я так долго ждала…

Каэль сделал шаг вперёд и мягко присел на одно колено, стараясь не напугать.

— Ты одна? Где твои родители?

— Они... ушли. Очень давно. Я не помню. Мне холодно, — сказала она и посмотрела прямо на Каэля. — Ты поможешь мне?

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Что-то было не так. Очень не так. Но Каэль осторожно протянул руку:

— Мы тебя не оставим. Обещаю.

Девочка стояла совершенно спокойно, с наивным выражением лица, словно статуэтка, заблудившаяся в лесу из какого-то фарфорового кошмара. Её голос был тонким, чуть певучим, и в нём звучала странная, неуместная лёгкость — как будто она играла в чайную церемонию, а не стояла одна посреди мрачного леса, окружённая взрослыми, на лицах которых уже давно не было детской веры в добрые сказки.

— А вы знаете, — сказала она, раскачиваясь с ноги на ногу, — я здесь уже очень-очень давно. Наверное, так долго, что даже деревья стали мне шептать сны.

Каэль сделал шаг вперёд, по-прежнему сдержанно и осторожно, словно боялся спугнуть испуганного зверька.

— Ты потерялась? Тебе кто-то причинил вред? — голос его был мягким, почти отеческим, с той ноткой, что могла бы растрогать даже волчонка.

Она снова улыбнулась. А потом… Наклонилась.

Движение было почти незаметным, как будто она просто поправляла край своего платья. Но в следующее мгновение её пальцы мелькнули под подолом, и оттуда вынырнул крошечный, но пугающе блестящий нож — изящный, словно сделанный ювелиром, но острый, как смерть, которой больше нечего терять.

Словно всё это было давно отрепетировано — акт первого действия мрачной пьесы, которую только она знала наизусть, — девочка выпрямилась и с ловкостью, не свойственной ни возрасту, ни её хрупкому телу, нанесла удар.

Нож с лёгким звоном прорезал воздух — и в следующую секунду по щеке Каэля расцвёл алый, свежий, злой след. От скулы до подбородка, точно по линии, где когда-то, быть может, могла пройти тень поцелуя. Теперь там текла кровь — густая, тяжёлая, похожая на красную ленту, перевязывающую горло жертвы перед тем, как начнётся бал смерти.

— Чёрт! — выдохнул он, отшатнувшись, зажимая рану ладонью. Кровь сочилась меж пальцев, капала на землю, и трава под его ногами темнела, словно лес радовался новой жертве.

— Ты что творишь?! — воскликнула Селена, бросаясь вперёд, но девочка уже отступала назад, в её глазах блестела не детская паника, не испуг, а что-то гораздо более пугающее — азарт.

Она засмеялась. Тихо, как будто что-то вспомнила.

— Вы же сами пришли, — шепнула она. — А значит... вы сами выбрали это.

И в следующий миг она кинулась вперёд — словно маленький зверёк, со скоростью хищника, с выражением неистового восторга на лице. Она бросалась на нас, не как ребёнок, а как то, что когда-то было ребёнком, но давно забыло, что значит быть человеком.

— Не причиняйте ей вред! — крикнула я, ощущая, как по позвоночнику скользит страх. — Это всего лишь… ребёнок…

Но с каждым её движением становилось всё яснее:

«Ребёнок» — это слишком слабое слово для того, что перед нами.

— Чёртова...! — зашипел Энзо, выхватывая оружие.

— Это не ребёнок, — сквозь зубы процедила Селена, и глаза её сверкнули. — Смотри на её лицо!

Девочка стояла неподвижно. Губы растянулись в неестественную, почти хищную улыбку.

И тогда она заговорила.

— Ну, что же... Я скучал, Лияна, — произнесла она. Но это был не её голос.

Это был голос Акаси.

Густой, зловещий, словно из подземной пещеры, где живут змеи, забытые богами. Голос, от которого даже воздух вокруг нас стал тяжелее.

— Ты... — прошептала я. — Ты управляешь ею?

— Она просто пустая кукла, — медленно произнёс Акаси. — Идеальная оболочка. Без воли, без души, без лишних эмоций. Легко заменить, ещё легче использовать. Кто бы мог подумать, что именно такая хрупкость, такое наигранное детское бессилие, может оказаться столь… удобным сосудом. Да, она выглядит, как жертва, как нежная заблудившаяся девочка с глазами, полными боли, — но на деле это ловушка. Иллюзия, созданная для того, чтобы притянуть к себе, вонзиться в доверие, как игла в вену.

Маленькие пальцы девочки стиснули нож. Её тело дрожало, но не от страха, а от ярости, которая была слишком взрослой для её возраста.

— Что будем делать? — тихо спросил Энзо, его лоб покрылся испариной. — Убить мы её не можем. Но если ничего не сделаем — нас всех вырежет эта, прости боги, фарфоровая демоница.

— Мы её вырубим, — сказала Селена. — Быстро, мягко, чтобы не повредить. А потом — изгнание.

Каэль, всё ещё зажимая кровоточащую рану, кивнул:

— Главное — не смотреть в глаза. Это ловушка. Он видит через неё.

Я посмотрела на девочку. Та снова улыбнулась. Кровь — чужая, взрослая — капала с её ножа на корни дерева.

Пора было действовать.

— Лияна, — прошептал Акаси, и в его голосе сквозил мерзкий, ледяной яд — тот самый, что медленно стекает с языка змеи за секунду до укуса. — Зачем тебе всё это? Какую цель ты преследуешь?

Он шагнул ближе, беззвучно, как хищник, крадущийся в полутьме, не в силах поверить, что его добыча ещё сопротивляется, ещё не рухнула на колени.

— Давай лучше объединимся. Перепишем книгу заново — от первой строчки до последней капли крови. Только ты и я. Только мы вдвоём будем вершить законы этого мира. Твоего мира, Лияна. Подумай. Неужели это не заманчиво?

Я застыла. Не от страха. Не от сомнения. От ярости. Чистой, яростной, почти животной, что клокотала во мне, как испорченное вино в запечатанной бутылке. Как пламя, облизывающее гнилую тряпку, брошенную в разгар костра.

— Слушай, ты, ебаный урод, — процедила я сквозь зубы, с таким холодом, что мог бы заморозить чёртову реку, — ты, который годами прячется за чужими спинами, который гадит из-за угла, а потом смеётся, будто победил… Во-первых, ты не имеешь ни малейшего, сука, права предлагать мне это. Во-вторых — эта книга МОЯ. Моё творение. Моя реальность. И запомни, как только она вернётся в мои руки, ты исчезнешь. Исчезнешь в первую же, мать твою, секунду. Мучительно. Медленно. Как червь, которого поливают кислотой.

— Может, я и правда прячусь, — усмехнулся Акаси, и в этой усмешке было столько яда, что даже воздух вокруг похолодел, — но, в отличие от некоторых, я, по крайней мере, выживаю. А ты…

Он повернул голову. Девочка, всё ещё стоявшая в напряжённой тишине, вдруг повернулась к Каэлю. Неестественно, резко, словно куклу дёрнули за невидимую нить.

— И да, Каэль, мой милый, наивный братик... — продолжал Акаси, облизывая губы, как будто смаковал каждое слово. — Знай, твой папочка сейчас там, где был я последние дни. Я взял его с собой. Он... пока полезен. Так что можешь выдохнуть. Пока.

Селена метнулась вперёд, как молния, выхватив меч. Серебро клинка сверкнуло, как вспышка молнии в чёрной грозе. Но не успела она сделать и двух шагов — девочка взмахнула рукой, и нечто странное, искажённое, поломанное, рвануло в воздух.

Селена замерла. Просто остановилась, будто в неё влетел удар молотом. Она застыла, как статуя — в движении, в гневе, в ярости. Глаза её горели, но тело не слушалось.

— Даже не думайте, — протянул Акаси. Его голос был ленивым, почти сонным, как у человека, рассуждающего о погоде, — Одно движение — и она обратится в прах. Раздавлю её, как паршивую мошку. Когда вы, наконец, поймёте, что я — новый повелитель этого мира? Ваши замыслы? Пыль. Ваши надежды? Мусор. Я сильнее. Я чертовски сильнее, чем когда-либо.

"Думай, Лияна, думай, мать твою!" — пульс стучал в висках, разум метался, как взбесившийся зверь в клетке. "Как помочь Селене? Как остановить это ублюдочное представление?"

Краем глаза я заметила: Энзо — каким-то ебаным чудом — оказался за деревом, совсем рядом с девочкой. Он был почти невидим — тих, как смерть. Я не выдала его. Я играла свою роль. Мне нужна была секунда. Всего одна чёртова секунда.

— Лияна, — вкрадчиво, почти нежно прошептал Акаси. — Подумай ещё раз. Это твой последний шанс. Откажешься — я убью всех. Каждого. И эту девочку тоже.

У меня потели ладони. Нет — всё тело было влажным, липким от ужаса. Казалось, даже воздух обволакивал кожу, как холодное, вязкое масло.

Энзо сдвинулся. Ещё ближе. Моё сердце колотилось, как барабан в голове сумасшедшего. Но я шагнула. Шагнула к девочке. Потом ещё.

Она подняла кинжал. Маленькая. Хрупкая. Смертельно опасная.

Я шагнула быстрее. Рывок.

Вспышка. Пламя. Огненный шар.

Он летел прямо в меня.

Я бросилась в сторону. В падении, в грязи, в траве — сбила девочку с ног.

Трава подо мной задымилась, вспыхнула. Я успела.

Энзо вбежал. Схватил её за руку. Каэль — без единого слова — нанёс удар. Точный. Сильный. Без сомнений. Девочка дернулась, тело обмякло, она потеряла сознание.

— Боже ж ты мой… — выдохнула я, поднимаясь, — я чуть не сдохла от страха, когда в меня полетел этот чёртов огненный шар…

Я обернулась. Волосы встали дыбом.

Позади меня, пробитые насквозь, стояли четыре дерева. Пронзённые. Обугленные. Как тела, сквозь которые прошла пуля.

— Ты... ты это видел?.. — прошептала я. — Один грёбаный шар. Четыре дерева. Четыре. Если бы он попал в меня…

Я вдруг поняла.

Всё изменилось.

Это больше не была игра. Это был ад. Это была реальность, где за каждую ошибку платят не тревогой. Не страхом. А кровью.

— Теперь я, кажется, начинаю понимать, почему бабушка вечно твердала: «Меньше слов — больше дела», — выдохнула я, слабо попытавшись улыбнуться. Улыбка вышла кривой, утомлённой, такой, что больше напоминала судорогу или прощание с жизнью, чем попытку юмора. — Если бы этот говнюк меньше болтал и больше действовал, возможно, мы бы сейчас уже были трупами. Победил бы, подонок…

— Лияна, ты, конечно, милая, нежная девушка, — хмыкнул Энзо, усмехаясь уголком губ. — Но твои выражения… как бы это сказать… совершенно не соответствуют внешности. Ты как будто прячешь арбалет под свадебным платьем.

— Мне уже плевать на соответствие, — фыркнула я. — Главное, что мы только что прикончили то, что, возможно, не смог бы прикончить даже бог. Этот монстрик больше не мешает нам. Кстати, — я обернулась, взгляд упал на неподвижную Селену, — а с ней что? Она по-прежнему стоит, будто вырезанная из мрамора.

Каэль, молча подойдя к ней, наклонился и прошептал что-то едва слышное, как будто обращался не к ней, а к самой сути её души. Селена вздрогнула. Тело её чуть качнулось, как дерево под дыханием ветра, и, наконец, она зашевелилась, освободившись от парализующего заклятия.

— Это… это было чертовски неудобно, — процедила она сквозь зубы, потирая затёкшие плечи. — Чувствовать, как ты всё видишь, всё осознаёшь, но не можешь двинуть даже пальцем. Как в кошмаре.

— А девочка… — медленно проговорил Каэль, глядя на безмолвное тело ребёнка. — Я не думаю, что она была настоящей. Скорее всего, дух. Или, возможно, кто-то поместил её сюда как сосуд, а потом Акаси завладел её телом. Марионетка для игры в демонов.

Я опустила взгляд на своё запястье. Последняя линия, прорезавшая кожу в тот момент, когда я приняла решение уйти, почти исчезла, растворяясь, как дым.

— Ребята, — тихо сказала я, — мне пора возвращаться. Время истекает.

Я глубоко вдохнула, словно хотела вобрать в себя силу леса, запах крови, шёпот ветра, лица друзей. Я попыталась улыбнуться снова — на этот раз искренне, с благодарностью.

— Позаботьтесь о девочке. Что бы она ни была… в ней, возможно, всё ещё осталось что-то человеческое. — Я вздохнула, тяжело, глубоко. — А я… я, наверное, сразу после пробуждения запишусь к психологу. Хотя, скорее всего, после моего рассказа он не будет выписывать таблетки — он просто вызовет санитаров с носилками. Но знаешь что? Мне плевать.

Все смотрели на меня. Каэль — с тревогой, Энзо — с напряжённым вниманием, Селена — с лёгкой насмешкой, за которой, однако, таилось нечто нежное.

— Обещаю, к полуночи я вернусь. И проведу обряд. — Я произнесла эти слова, будто клятву, будто заговор, будто последнюю ноту в симфонии.

Мир качнулся. Всколыхнулся. Исказился.

И я проснулась — в своём мире.

Сердце стучало, как сумасшедшее. Комната была всё та же. Но я уже не была прежней.

Глава 21

На часах уже пробило двадцать два. Время позднее, но не безмолвное — ночь за окном жила своей жизнью: небо плотно затянуло тугим полотном туч, звёзды, словно стыдясь собственной яркости, скрылись в вышине, а луна лениво и неохотно бросала тусклый, бледный свет сквозь ветви старого дерева, похожего на иссохшую руку ведьмы. В комнате царила тишина — мягкая, вязкая, как мёд из забытых снов. Я сидела, поджав под себя ноги, обнимая колени, и смотрела в одну точку, задумавшись, как это обычно бывает, когда в голове уже нет мыслей, а душа ещё отказывается сдаться сну.

И тут в дверях появился Майкл.

Он вошёл без стука — так входят только свои. Его походка была усталой, словно с каждым шагом он утопал в невидимом болоте. Он выглядел так, будто пережил не обычный рабочий день, а затяжное сражение где-то в дальних полях абсурда и бюрократии. Лицо его было иссечено тенями — не от лампы, а от бессонницы и душевного раздора. Глаза устало потухли, а тени под ними казались такими глубокими, что туда вполне мог уместиться целый понедельник.

— Божечки, Майкл… что с тобой приключилось? — воскликнула я, слегка привстав, словно от ужаса перед его видом.

Он рухнул на диван рядом — с той обречённой грацией, с какой опускается на землю побеждённый рыцарь. Я почувствовала, как от него повеяло теплом вымотанного тела и безмолвной тоской. В нём сейчас было всё: измученная злость, глухая обида и какая-то странная, почти нежная пустота.

— Помнишь, я тебе рассказывал про моего друга, который каким-то чудом умудрился вырубить весь свет в компании?

Я кивнула — смутно, лениво, вспоминая тот случай как нелепую баечку на грани абсурда и суицида.

— Так вот, — начал он, устало потирая виски, — начальство, естественно, всё выяснило. Сегодня нас гоняли, как голодных духов по полям чистилища. Словно бы кто-то поджёг офис и всех нас в нём запер. Мой друг едва не вылетел с работы — увольнение витало в воздухе, как запах палёного кофе в пятницу вечером.

— Ну хоть не уволили? — попыталась я вставить каплю позитива в этот мрачный бульон.

— Подожди, не спеши радоваться, — вздохнул он. — Всё пошло по нарастающей. Мой друг, в своём репертуаре, ещё больше разозлился — устроил какую-то дичь: заявил, что, мол, на всех компьютерах вирус, и это, значит, не он виноват, а злобный цифровой демон. Начальник, конечно, мигом раскусил, чья это диверсия, и уволил его к чёртовой матери, с таким грохотом, что даже сервер завис на полуслове.

Я невольно усмехнулась, но сдержалась — лицо Майкла всё ещё оставалось драматическим полотном.

— И что дальше? — спросила я, уже с искренним интересом.

— А дальше началась комедия с элементами трагедии. Пока начальник разбирался, всплыла правда. Сам он, оказывается, воровал деньги из фонда зарплат, брал взятки, а моего друга обвинял в лени, хотя тот пахал, как проклятый. Документы показали, что он заслуживал не увольнения, а золотой медали с гравировкой: «За выживание среди идиотов». Представляешь? Он должен был получить три премии. Три! А получал — унижение, как гарнир к офисной жизни.

— И что, правда, всё вскрылось?

— Более чем. Мой друг теперь начальник, а бывший... — он скривился. — Его не просто уволили — его торжественно сдали с потрохами. Против него уже идут расследования: и взятки, и злоупотребления, и, кажется, даже изнасилование отчётности. Теперь он, скорее всего, будет давать показания, стоя, перед камерой, с адвокатом в одной руке и позором в другой.

— Ну тогда, выходит, справедливость восторжествовала? — я улыбнулась, чувствуя лёгкую радость за того самого друга.

— Да, — протянул Майкл, потирая шею, — только вот... знаешь, что он первым делом сделал? Освободил меня от работы на два дня. Сказал, что я заслуживаю отдыха. Зарплату при этом пообещал выплатить в полном объёме. И я, представь, сижу теперь, как барин на веранде: вроде бы и отдых, а вроде бы и тревожно. Потому что, если он и дальше будет так баловать меня, то либо коллеги меня сожгут на костре корпоративной зависти, либо я сам расслаблюсь и стану одним из тех бесполезных, о которых пишут в служебных записках с пометкой «профнепригоден».

Он говорил с такой серьёзностью, что я не выдержала и хмыкнула.

— Майкл, поговори с ним. Скажи прямо, что ты ценишь его, но хочешь, чтобы к тебе относились так же, как ко всем. Это ведь не значит, что ты от него отдаляешься. Это, наоборот, уважение. К нему. К работе. К себе.

Он взглянул на меня долгим, вдумчивым взглядом, словно только что услышал в моих словах что-то древнее, как истина.

— Знаешь... ты, как обычно, права. Хотя и раздражающе права. — Он усмехнулся. — А пока у меня два дня свободы. Не хочешь выбраться куда-нибудь? А то ты, честное слово, приросла к этому дому. Мне кажется, если ты умрёшь, то и тогда останешься здесь — бродить по коридорам, пить чай-невидимку и ворчать на меня за оставленные тапки.

— Ну, если ты не будешь мне мешать, то, может быть, даже позволю тебе спокойно досмотреть свои глупые сериалы. Иногда, — ответила я с ленивой ухмылкой.

— Вот это доброта! Спасибо, великодушная госпожа призрак! — Майкл встал, театрально поклонился и протянул мне руку. — Пойдём есть. Ты, наверное, уже спала полдня и только притворяешься живой.

— Я не спала, — возмутилась я. — Я размышляла. Это совсем другое состояние.

— Конечно. Ты — наша местная философка, только вместо томов Платона — плед и чай с лимоном. Ну, пошли, Спящая красавица. Только принца звать не будем — пусть тоже отдохнёт.

Я рассмеялась, взяла его за руку, и мы пошли на кухню — туда, где ждала еда, тишина и, может быть, немного покоя после безумного дня. А за окнами всё так же стояла ночь — хмурая, живая, и словно сама прислушивалась к нашему разговору.

— Так, шеф, что у нас на ужин? — спросила я, заглядывая через его плечо. — Только не говори, что опять твои яичницы в стиле "пожар в аду".

— Во-первых, это была фриттата! — возмутился он, но быстро сник. — Ладно, да. Было больше дыма, чем яиц... Сегодня пельмени. Из морозилки. С любовью. Почти ручной работы. Ну, почти моими руками, когда я их доставал.

— Великолепно. Ресторан «Лёд и мука». Подают с соусом страха и лёгкой безысходности, — пробормотала я, усаживаясь за стол и принимая тарелку.

Мы жевали молча примерно полторы минуты, пока не начали синхронно смеяться — просто потому, что по-другому жевать эти пельмени было нельзя. Они были тёплыми. Они были... съедобными. Но они вызывали столько вопросов, что я подозревала: либо Майкл случайно сварил их в компоте, либо вода у него в кастрюле заранее обиделась на жизнь.

— А помнишь, как ты пытался пожарить картошку и забыл, что она не моется с мылом? — хихикнула я.

— Это была концептуальная чистота! — возразил он, делая вид, что обиделся. — В отличие от твоего супа, который пах так, будто в него закопали грехи предыдущих жильцов.

— Это был борщ! — вскинулась я. — Он просто настоялся! Полтора месяца в холодильнике — это закалка, а не забвение!

Он едва не подавился пельменем от смеха.

Когда тарелки опустели, и кухня выглядела как после победы над маленькой армией теста и фарша, я потянулась, как старинный шкаф: хрустнула шея, хрустнула спина, хрустнула вера в себя.

— Ну всё, я, пожалуй, пойду. Моя комната ждёт меня с распростёртыми тенями, — сказала я, поднимаясь. — Надеюсь, на этот раз под подушкой не будет твоих носков.

— Обещаю: ни носков, ни сюрпризов. Хотя нет — сюрприз будет. Я наконец-то поменял лампочку в коридоре! Теперь ты не слепнешь, проходя мимо.

— Великолепно. Свет, пельмени и драматическая история про офисную революцию. Этот вечер точно войдёт в хроники моей странной жизни, — пробормотала я и пошла в сторону своей комнаты.

— Спокойной ночи, призрак будущего! — крикнул Майкл мне вслед. — Не вселись ни в кого по пути!

— Только если кто-то оставит включённый чайник, — крикнула я, не оборачиваясь. — Тогда заселю кухню и буду швыряться ложками!

Моя комната встретила меня тишиной, которую я искренне оценила. Я сбросила с себя день, как старый плащ, улеглась, закуталась в одеяло до носа, и почувствовала, как мысли начинают плавно растворяться в тёплой ватной пустоте.

А где-то в соседней комнате Майкл, наверное, опять разговаривал сам с собой. Или с пельменями. Но меня это уже не касалось. Я — спящая красавица. Версия домашняя. Без принца. Зато с одеялом и абсолютной уверенностью, что утро обязательно будет странным.

Глава 22

— Лияна, ты уже вернулась, — голос Каэля разрезал тишину, как ржавое лезвие — тонкую кожу. Его слова эхом пронеслись по склонам, разбудив тени. Селена и Энзо обернулись, их взгляды были настороженными, будто звери почувствовали запах смерти в траве.

— Да. Мы у водопада, верно? — спросила я с показным спокойствием, хотя внутри дрожала, как натянутая струна на грани разрыва. Что-то внутри уже предчувствовало: назад дороги не будет.

Все трое кивнули одновременно, как марионетки, повинуясь чужой руке.

— Слушайте меня внимательно, — я говорила тихо, но в голосе звенело лезвие. — Идите и ждите меня неподалёку. Не оборачивайтесь. Не вмешивайтесь. Не дышите громко. Вы не должны смотреть. Ни звука. Ни одного движения. Сидите тихо, как рыбы на дне — иначе ритуал сорвётся, и тогда…

Я не договорила. Они поняли.

— Ладно. Мы отойдём, — Энзо ответил коротко, голос у него был натянут, как канат над пропастью.

Я чуть заметно улыбнулась, больше для себя, чем для них — насмешливо, горько. Потом повернулась и пошла в сторону реки. Лес за моей спиной шумел, как дыхание чего-то живого и исполинского, что только притворяется деревьями.

Когда я дошла до берега, ночь уже сгустилась настолько, что сама тьма казалась вязкой, как нефть. Я сбросила одежду, сложив её аккуратно на камень, как последнее прикосновение к реальности. Нож — мой спутник, друг, и, при необходимости, убийца — я положила рядом. Сняла резинку с волос, и тяжёлые тёмные пряди упали мне на грудь, скрывая наготу. Но мне уже было всё равно.

Я была одна. Совершенно. Оголённая не телом — душой. Без защиты. Без права на слабость.

Шаг за шагом вошла в воду. Она встретила меня холодом могилы — не бодрящим, а мертвенно-ледяным, от которого вены сжимались, как змеи в страхе. Каждое касание воды было прикосновением покойника.

Я шла глубже, и в голове стучал один и тот же образ: если сейчас кто-то схватит меня за лодыжку — я не закричу. Я просто исчезну. Растворюсь в чреве этой реки, в её древнем голоде. Под водой что-то шевельнулось. Или мне показалось? Возможно, иллюзия. Возможно, предупреждение.

Но я не остановилась.

Когда вода дошла до груди, я замерла. Всё вокруг исчезло. Лес, небо, время, я сама — исчезли. Осталась только темнота. Молчаливая, глухая, живая. Такая густая, что казалось, если вдохнуть — она зальёт лёгкие.

Я стояла, как жертва перед алтарём, ожидая ножа. Без страха. Без иллюзий.

Потом, не колеблясь, прижала руку к губам и вонзила в неё зубы. Вкус железа наполнил рот. Боль — резкая, как удар плетью. Кровь хлынула, и я опустила руку в воду. Она мгновенно разошлась алым облаком, окрашивая поверхность, как пятно вины.

Тишина была абсолютной.

И вдруг — из глубины, едва слышно, словно чьё-то дыхание во сне, донеслось:

— Каделия…

Я вздрогнула, сердце сжалось в ледяной комок.

— Каделия! — закричала я, надрывая горло, как будто могла разорвать тьму криком.

И снова — молчание. Но уже не глухое, а живое. Что-то слушало. Что-то приближалось.

Я вспомнила слова заклятия. Стих, впитанный кровью и ветром:

Сквозь воду и вечность, сквозь бездну и мрак, Я зову тебя — не крик, не приказ. Слеза твоя — не дар, но ответ, Ты ушла, но помнишь… я тоже был свет.

Поверхность воды задрожала. Где-то в глубине что-то вздохнуло — протяжно, с болью и злобой. Я почувствовала, как сама река напряглась. И тогда из мрака она вышла.

Каделия.

Сирена. Проклятая, изгнанная, забытая. Её кожа — белая, как плоть утопленника. Волосы — длинные, серебряные, как лунный свет, спутавшийся в водорослях. А глаза… Боже, её глаза. Льды севера кажутся тёплыми по сравнению с этой бездной. Глубокие, немигающие, прозрачные — и в то же время наполненные ненавистью, такой старой, что она уже не пылала, а просто существовала, как гниль под кожей мира.

Она приблизилась, не плывя, а скользя. Не по воде — по грани между сном и смертью.

И прежде чем я успела пошевелиться, её рука взметнулась и схватила меня за горло. Пальцы — тонкие, как ветки мёртвого дерева — вонзились в плоть.

— Откуда ты узнала об этом ритуале? — прошипела она, и её глаза загорелись алым огнём. — ОТКУДА?!

Я задыхалась. Мир перед глазами плыл. В висках билось нечто дикое, примитивное — зов на грани паники.

— Богиня солнца… Бог луны… и… остальные… — прохрипела я, почти теряя сознание. Её пальцы были как обруч, сжимающий не горло — душу.

Но когда она услышала имена богов, ослабила хватку. Чуть-чуть. Как будто в ней что-то сдвинулось.

— Почему я должна тебе верить? Ты… Ты украла книгу… ту самую, где был написан этот ритуал. — Она прижалась ко мне лицом, и я почувствовала её дыхание — гнилое, как у мертвеца. — Это ты её убила. Ты!

Она сжала шею ещё сильнее, и в голове вспыхнула вспышка боли. Я была уверена — сейчас она вырвет гортань.

— Я… Я — возлюбленная… бога смерти… — выдохнула я, как проклятье.

И всё замерло.

Я вспомнила его. Его голос. Его шаги, от которых росли цветы. Его прикосновения, лёгкие, как весенний дождь. Его глаза, в которых была нежность… и вечность. Вспомнила, как он обнимал меня в ночи, и мир замолкал.

— Ты… — прошептала Каделия, отступая. — Ты… в самом деле…

Её пылающие глаза угасли, как свечи в склепе. И стали льдом. Безжизненными, как мраморные глаза статуи.

Она медленно отступила в воду. Тишина снова опустилась, тяжёлая, как саван. Лишь моя кровь, растворённая в реке, всё ещё дрожала тонкими розовыми спиралями. Всё казалось сном. Или началом чего-то худшего.

— Если бы не этот знак, я бы ни за что не поверила тебе, — тихо сказала Серена, сдерживая дрожь в голосе, будто в её памяти всплыли тени прошлого. Она протянула холодную, но удивительно лёгкую руку и едва ощутимо коснулась моего лба. Прикосновение было мягким, почти материнским, в нём звучала не враждебность, а скорее... древняя скорбь, уважение и усталое признание. — Мы все… очень его уважали. Все, кроме бога Веры… ну, ты ведь и сама знаешь, что он всегда был не из тех, кто способен уважать хоть кого-то, кроме собственного эха.

Я не ответила. Только смотрела в глаза сирене, слишком человеческие для столь нечеловеческого существа. Они больше не горели огнём, но в их глубине по-прежнему тлело что-то необъяснимое — старая боль, тугая память, будто даже бессмертные умеют скучать по тем, кто исчез навсегда.

А внутри… внутри всё внезапно взорвалось — вихрем мыслей, сомнений, вопросов, которые я больше не успевала даже осознавать.

“Какого чёрта, скажите мне, вселилось в мою невинную, уставшую от учёбы и кофе на ночь голову и заставило написать ту самую глупую, наивную детскую сказку про бога смерти? Почему я выбрала именно его?...”

Я почувствовала, как уголки губ предательски дрогнули в слабой, растерянной улыбке.

“А главное… как так вышло, что теперь я живу внутри этой самой истории? Что я, оказывается, не просто её автор, а… вдова бессмертного? Бывшая жена самого Смерти? Ну что за литературный мазохизм! Я ведь хотела написать что-то красивое, мистическое, ну максимум со слезой в финале… А получилось — эпос, от которого у меня теперь мурашки по коже не от вдохновения, а от ужаса и осознания собственной судьбы”.

Реальность трещала по швам. Границы между вымыслом и жизнью стирались с пугающей скоростью. Всё, что я когда-то сочинила от скуки, чтобы сбежать от обыденности, теперь смотрело на меня живыми глазами — обвиняло, ожидало, надеялось. А я… я уже не была уверена, кто именно в этой истории — персонаж.

“Где конец, а где начало? Кто написал кого? Я — эту книгу или она — меня?”

И всё же, несмотря на весь этот абсурд, несмотря на страх, на мрак, на безумие — я улыбнулась. Не от радости. Не от счастья. А от какой-то нелепой, тихой благодарности.

Потому что, если всё это — правда… значит, в моей выдумке была жизнь. А в моей душе — любовь. Такая, которую даже смерть не смогла забыть.

— Да… я видела его недавно, — прошептала я, едва слышно, будто боялась, что, произнеся это вслух, сделаю боль ещё острее. — Это было… странно. Тихо. И… немного грустно. Знаешь, как когда находишь старую фотографию — не забытую, но выцветшую временем. Взгляд на ней всё тот же, знакомый до боли… но человек, что был рядом когда-то, уже другой. Или ушёл. Или… стал частью чего-то иного, далёкого, как сон, который не хочешь вспоминать, но и забыть не можешь.

Я замолчала на мгновение, глядя в никуда. Внутри меня всё дрожало, как тонкая струна в тишине.

— Когда я его увидела… будто что-то внутри сжалось. Не страх, нет… и не тоска. А как будто встретилась с призраком — не из потустороннего мира, а из своего прошлого. Призрак памяти. Он был там, передо мной, настоящий, живой… но при этом — такой недосягаемый. Отстранённый.

Я сделала вдох. Воздух был тяжёлым, как если бы в нём растворилась сама тоска.

— Это была не просто встреча. Это было прощание без слов. Такое, что остаётся с тобой — навсегда. И от этого становилось невыносимо грустно.

— Скажи… — голос сирены прозвучал ровно, будто натянутый канат, готовый лопнуть от малейшего колебания. — Для чего тебе нужны мои слёзы? Какова истинная цель, что скрыта под этой кровью, под твоими словами? — Её ледяной взгляд пронзал меня насквозь, будто скальпель, режущий не плоть, а суть.

Я сделала вдох. Глубокий, медленный. Словно пыталась выдохнуть из себя страх, сомнение, слабость.

— Сейчас… мы находимся внутри книги, — начала я, и голос мой звенел, как тонкое стекло. — В книге, которую написала я сама. Этот мир — моя выдумка, плод моих снов, страхов и воспоминаний. Я вдохновилась старой легендой, что рассказывала мне бабушка… О боге смерти и его избранной. Я думала, это сказка. Притча. Но оказалось — это была правда. Он… он существует. И эта история не просто ожила — она затянула меня внутрь себя, как трясина.

Я перевела дыхание, и продолжила, сдерживая дрожь:

— Однако не только история оказалась реальностью. Один из персонажей, выдуманный мной… он вырвался. Прорвался сквозь границу. Появился в моём настоящем мире, как наваждение. И теперь я собираю ингредиенты для яда. Не обычного. А такого, что способен пронзить бессмертие. Отравить даже бога.

Сирена прищурилась. В её лице отразилось нечто тревожное. Тень понимания.

— Ты говоришь… об Акаси? — спросила она, и имя прозвучало так, словно обнажили клинок.

Я кивнула. Медленно. Словно от этого кивка зависело нечто большее, чем слова.

Серена моргнула. И впервые — впервые за всё это время — на её губах появилась настоящая, не злая и не насмешливая, а тихая, искренняя улыбка. Лёгкая, как рябь на воде в безветренный день.

— Знаю такого, — произнесла она, и в голосе её зазвучала старая боль, смешанная с холодной яростью. — Он не хуже… и не лучше бога Веры. Он — паразит, что питается чужими страхами. Он пытался убить меня не так давно. Уверенный в своей неуязвимости. Он ранил меня — не смертельно, но больно. Я ответила. Кровь лилась с обеих сторон. Он залечил свои раны и исчез, унося с собой злость и разочарование.

Она пристально посмотрела на меня, и голос её стал резким, словно хруст льда под ногами:

— Вот почему я бросилась на тебя, когда увидела. Я думала, ты одна из его игрушек. Или посланница. Но теперь понимаю… ты не кукла. Ты — автор.

Я опустила взгляд. Но затем расправила плечи, выпрямилась. Впервые за долгое время — по-настоящему. С достоинством. Со всей тяжестью своей судьбы.

— Я клянусь, — произнесла я. — Клянусь, что использую твои слёзы только ради этой цели. Ради уничтожения Акаси. Ни для чего иного.

Сирена некоторое время молчала. В её глазах что-то боролось — вековая осторожность и едва заметная вера. Потом она подняла руку. Тонкую, прозрачную, как лунная вода.

Из темноты над её ладонью возник сосуд. Стеклянный, хрупкий, переливающийся, как леденец из света и боли. Глаза сирены налились ярким светом, подобным молниям в замёрзшем небе, и из них — будто из ран — скатилось ровно десять капель. Каждая — словно сгусток магии, слеза боли, памяти и забвения. Они капнули в сосуд беззвучно, но с такой тяжестью, будто падали в саму ткань мира.

Сосуд медленно опустился в её ладонь. Она протянула его мне.

— Вот, — сказала она негромко. — Возьми. Но знай цену. Эти слёзы — не дар. Это сделка. Я даю их тебе, но взамен ты отдашь мне своё оружие. Свой кинжал. Он станет залогом. Расплатой.

Я кивнула. Без страха. Без сожаления. Всё, что было — уже давно сгорело. Осталась только пыль и цель.

— Я согласна, — сказала я.

— Когда выйдешь из воды — отбрось кинжал в воду. Он найдёт меня сам. И тогда ты сможешь уйти. С чистыми руками. Пока.

С этими словами сирена опустилась в воду. Без всплеска. Без звука. Лишь лёгкая воронка осталась на её месте, будто сама река вздохнула.

Я ещё долго стояла в воде, прижимая сосуд к груди. Он был холоден, как лёд, но внутри пульсировал — жил. Я чувствовала тяжесть каждой слезы. Боль, что они несли. И силу.

Наконец я медленно повернулась и направилась к берегу. Луна вынырнула из-за туч, заливая всё вокруг мертвенным серебром. Свет был таким ярким, что я видела каждый камешек, каждую жилку на листьях, словно сама ночь решила быть свидетелем моего пути.

Я оделась. Медленно, как в трауре. Потом достала кинжал, последний раз провела пальцем по его лезвию, и бросила в реку.

Он исчез, как будто его и не было.

— Спасибо, — прошептала я, не зная, кому именно адресованы эти слова — ей, себе или кому-то, кто смотрит с небес.

И пошла обратно, туда, где ждали меня — не друзья, не спутники, а те, кто разделят со мной пламя будущей битвы.

— Ребята! — почти выкрикнула я, вбегая в лес с растрёпанными волосами и восторженной искрой в глазах. — У меня получилось! У нас… есть слёзы сирены!

Я прижала к груди изящный сосуд, хрупкий и прохладный, как кристаллизованное дыхание ночи. Он светился изнутри странным голубоватым светом, как будто внутри плескалась сама лунная грусть. Я чувствовала, как от него веет чем-то древним, почти забытым. Словно это была не жидкость, а эмоция — боль, заточённая в стекле.

— Мы на шаг ближе к цели, — сказала я торжественно, поднимая подбородок чуть выше, чем требовалось. — Остался дракон… Но с ним, я уверена, будет куда проще. Барсик уже договорился. Нам осталось только дойти до него.

В груди клокотало что-то радостное, щекочущее, как шампанское на языке, но Селена, в своём репертуаре, всё ещё хмурилась, будто не верила ни одному моему слову.

— У нас, так сказать, пара… вопросов, — начала она, медленно скрещивая руки на груди. — Во-первых… кто, чёрт побери, такой этот Барсик?

Я расплылась в улыбке, полной гордости и лёгкой наглости:

— Это мой кот, — сообщила я с достоинством королевы, объявляющей о рождении наследника. — В этом мире он умеет говорить. Ну, и, собственно, теперь и в моём — тоже. Так вышло. Долгая история. Неважно.

— Погоди-ка, — Селена подняла руку, будто ловила абсурд, витавший в воздухе. — Ты сейчас серьёзно утверждаешь, что твой пушистый домашний зверь… говорит?

— Да, — кивнула я без малейшего намёка на иронию. — И, к слову, сарказм у него такой, что ты позавидовала бы. Один раз он обозвал Каэля “пыльным эльфийским павлином”. До сих пор не знаю, как он это придумал. Но в чём-то он прав.

— Как он, мать его… договорился с драконом? — Селена уже не скрывала недоверия. — Ты вообще в своём уме?

— Ну... — я почесала висок, — это уже философский вопрос. Может, да, а может, давно нет. Но Барсик — отдельная глава моего бредового, но, похоже, правдивого романа. Он почему-то тут стал кем-то вроде дипломата. Или шпиона. Или мафиози с пушистыми лапами — я уже не разбираюсь.

Селена уткнулась лбом в ладонь и пробормотала:

— Лияна… ты удивляешь меня каждый чёртов день. И что пугает — каждую ночь тоже.

Я хихикнула, передавая ей сосуд, как святыню. Она взяла его аккуратно, словно держала в руках глаза самой сирены, и положила к остальным компонентам.

В этот момент вмешался Энзо:

— У нас… возникла одна маленькая проблема.

Каэль поднял бровь:

— Насколько маленькая?

— Ну… — Энзо развернул карту. — На ней нет вообще ничего, что связано с драконом. Ни дороги, ни указаний, ни даже его имени. Как будто он не существует.

Я задумалась, поигрывая локоном.

— Барсик же как-то его нашёл. Значит, он прячется где-то… вне карты. В месте, куда не ступает нога человека. Ни зелени, ни воды — только сухая, выжженная пустошь. Тишина, смерть и жара. Идеальное место для родильного гнезда.

— А почему ты решила, что именно там? — уточнил Энзо, глядя на меня с прищуром, будто я только что заявила, что умею читать мысли мертвецов.

— Потому что людям там делать нечего, — отрезала я. — Мы лезем только туда, где есть что-то блестящее, зелёное или жирное. А в бесплодной выжженной жопе мира нам делать нефиг. Вот драконы — другое дело. Барсик говорил, у него яйцо. Там тепло, безопасно и никто не суётся. Всё логично.

Энзо хлопнул себя по лбу:

— Лияна, ты чертовски права!

Я моргнула:

— Конечно, права. Я вообще редко ошибаюсь… хотя иногда могу промахнуться с дверью в шкаф.

— В книге, — продолжил он, — есть встроенная карта. И если всё правильно, то сначала мы идём через портал, потом — пещера, потом озеро… потом пустошь. И, наконец, дракон. Всё совпадает.

Я подняла руки к небу:

— Ну что за хрень?! Это моя книга! Почему она вечно появляется у вас, а не у меня?! Она что, решила, что я больше не хозяйка, а просто назойливый голос за кадром?!

Каэль рассмеялся и мягко положил ладонь мне на плечо:

— Лияна, не злись. Книга делает то, что считает нужным. Может, она просто… капризная. Как её хозяйка.

Я надула губы, сложив их в бантик, как ребёнок, которого обделили конфетой. Конечно, всё это было нарочно. Театрально. Остальные поняли шутку и рассмеялись — даже Селена хмыкнула.

И вот так — с картой, говорящим котом, священными слезами и парой хороших “что за хрен” в багаже — мы были готовы отправиться дальше. В жару, в пыль, к дракону, и — чёрт с ним — к самой судьбе, если понадобится.

— Пожалуй, я скоро исчезну... — прошептала я, не глядя никому в глаза, голосом тихим, почти растаявшим в утренней прохладе. — Так что… желаю вам удачи. И до скорой встречи, мои любимые сумасшедшие.

Я уже собиралась сделать шаг назад, раствориться в пространстве, как делала это много раз прежде — легко, быстро, почти по-волшебному. Но, как всегда, нашлась та, кто решила, что со мной ещё рано прощаться.

— Нет уж, милая, не так быстро, — с привычным возмущением проговорила Селена, складывая руки на груди и бросая на меня взгляд, в котором смешались раздражение, забота и лёгкое раздражение от собственной привязанности. — Мы пока что остановимся в ближайшем городе. Он совсем неподалёку. Пару дней отдыха, немного покоя, горячая еда и, наконец, нормальный сон — это не роскошь, это необходимость. Мы, на минуточку, тоже люди, а не бессмертные призраки.

— Да-да, поняла, моя строгая и справедливая подружка, — рассмеялась я, подыгрывая её тону, хотя внутри мне всё ещё щемило от непроговариваемого — того, что нависало над нами, как теневые крылья будущего. — Хорошо, тогда продолжим путь все вместе. Согласна, это даже лучше. Веселее, ну и, честно говоря, мне действительно интересно… как мы пройдём через портал.

Энзо, лениво потянувшись и не оборачиваясь, бросил через плечо:

— О, ничего особенного. Почти как телепортация, только… куда комфортнее. Меньше дёрганий, больше красоты. Один раз увидишь — и влюбишься. Почувствуешь, будто сама вселенная берёт тебя на руки и переносит в другое место.

Я рассмеялась, представив, как портал нянчит меня, словно капризную принцессу, в кружевах и с короной.

— Ну раз так… тогда я согласна. Пускай переносит. Только пусть нежно, а не как в прошлый раз, когда меня чуть не вывернуло наизнанку, — сказала я с притворной обидой, и весело ткнула Энзо локтем в бок.

Мы рассмеялись — как будто ничего не происходило, как будто впереди не было древнего портала, пустынь, дракона и смерть, что всё ещё кралась за нами тенью. Но, по крайней мере, в этот короткий момент мы были просто друзьями, сплочёнными не только страхом, но и чем-то гораздо крепче — взаимным доверием.

Селена всё это время молчала, стоя чуть в стороне, как будто смотрела на нас издалека. Но в её глазах отражался огонь — не пламя костра, а тот самый внутренний свет, что возникает только у тех, кто, несмотря ни на что, всё ещё надеется.

И она улыбалась. Честно. По-настоящему.

Глава 23

— Доброе утро, спящая красавица! Подъём! Нам пора! — рявкнул кто-то так, словно мир объявил конец света, и срочно требовалось моё участие в спасении планеты.

Я подскочила с кровати, словно в постель мне подложили гранату, и она, зараза, вот-вот должна была взорваться. Сердце заколотилось с такой яростью, что я, клянусь всеми забытыми богами, на мгновение подумала, что умираю. Уж если не от страха, то от негодования. Сон, нежный и почти священный, был безжалостно выдран из моего сознания, как страница из любимой книги. И всё это — из-за одного шумного идиота.

— Какого, прости меня, хрена, Майкл?! — прохрипела я, зажмурившись от тусклого света ночника. — Ты совсем ёб... рехнулся? На часах, мать их, три утра! Ты что, на голову приземлился во сне? Или тебя в детстве пинали хором?!

В дверях, как живое воплощение наглости и самодовольства, стоял Майкл. Абсолютно спокойный, будто не он только что нарушил все возможные конституционные права на утреннюю тишину. Он лениво потянулся, как кот после еды, и с невозмутимой рожей заявил:

— Одевайся. Мы идём… ну, идём. — Он замялся, почесал затылок, как будто пытался сообразить, что сказать дальше, и не нашёл ничего лучше, чем: — Короче, ты сама увидишь. Давай быстрее, моё мрачно-лучезарное солнце.

Он подошёл ко мне, взял за руку — причём с такой наглой нежностью, что я на секунду потеряла нить гнева, — и почти торжественно потянул к ванной.

— Давай, умойся. Очнись. Приведи в чувство свою прекрасную, но, судя по всему, воинственно-злобную душу. Я скоро вернусь. — сказал он и испарился, как парфюм после дождя.

Я осталась одна. Стояла и смотрела в зеркало на своё отражение — чудище утреннее. Глаза как два уголька, взъерошенные волосы, губы слиплись, как у мумии. Вид был такой, будто меня только что выдернули из потустороннего мира без предупреждения и кофе.

— Прекрасно, блядь. Прямо сейчас на обложку глянца, под заголовок “До и после Апокалипсиса”. — пробурчала я и встала под душ. Холодная вода хлестала по коже так бодро, будто пыталась не разбудить, а выколотить из меня всё лишнее: сон, раздражение, и, по возможности, Майкла.

Прошло минут десять. Я уже начала сушить волосы, натянула на себя футболку, когда в дверь постучали. Естественно, кто бы это ещё мог быть, как не мой личный крикливый апокалипсис?

— Войди, пока я не вышвырнула тебя через окно вместе с полотенцем, — прохрипела я с угрозой. — Майкл, если ты ещё хоть раз заорёшь мне в ухо с утра, я тебя вырублю. Причём не образно — реально, с кулаком. В висок. Со всей душой.

Он вошёл, будто это был его личный санаторий, и вручил мне аккуратно сложенную одежду. Улыбался, как кот, сожравший канарейку.

— Бей, сколько хочешь, моя прекрасная воительница, — с нарочитой покорностью произнёс Майкл, театрально разведя руками. — Но только не в лицо, умоляю. Это же трагедия вселенского масштаба — лишить мир такого безупречного шедевра. Как я потом буду смотреть на себя в зеркало по утрам? Без моей ослепительной мордашки твоя жизнь, между прочим, тоже станет серее. Представь: ты просыпаешься, а рядом не я, а какое-то унылое лицо с синяком. Жутко, правда?

Он хмыкнул, словно был искренне озабочен судьбой собственного отражения, и с той самой коварной усмешкой добавил:

— Кстати, в момент твоего пробуждения я серьёзно подумал, что в тебя вселился демон. Или, если честно, целый ковен. Сначала один — с волосами дыбом и глазами на выкате, потом подтянулись ещё пара, по ходу, из тех, что по ночам скребутся в шкафу. Если бы у меня в руках был крест, я бы, не задумываясь, провёл экзорцизм прямо на месте. Хотя нет, вру — я бы сначала достал камеру. Такое лицо надо было immortalize — на случай, если кто-то не верит, что ты умеешь так смотреть, будто собираешься оторвать мне голову и сварить в котле с чесноком.

— Смейся, смейся, ублюдок харизматичный, — буркнула я. — В следующий раз, клянусь, зарядю тебе по твоей греческой морде так, что у тебя челюсть замолчит на месяц. А если будет очень везти — на два. Станешь ходить и извинительно жужжать.

Майкл, не теряя лица, с театральной грацией извинился, поклонился и выскользнул за дверь, оставив за собой аромат геля для душа, самоуверенности и вселенской наглости. Ну и, конечно, ту самую ухмылку — будто он не просто парень, а специально обученный агент по выведению меня из себя.

Я натянула кофту и зло пробормотала себе под нос:

— Вот паразит. Просто не человек, а ходячее недоразумение. Мало того, что будит как сирена воздушной тревоги, так ещё и стильный. Будильник с вкусом. Адская комбо.

Я вышла из ванной, уставшая и злая, с каплями воды, медленно стекающими по шее, и мокрыми, спутанными волосами, которые я даже не стала досушивать. Не было настроения. Ни сушить, ни жить, ни даже дышать в одном пространстве с этим утренним террористом по имени Майкл.

— Так-с, так-с, — протянул Майкл, сложив руки за спиной, как эстет, рассматривающий картину. — Что-то тут не так... Ага, вот! Надевай-ка лучше вот это платье, а сверху — вот эту рубашку. Будешь как с обложки журнала “Уставшая, но прекрасная”.

Он ловко протянул мне одежду, словно заранее знал, что я в своём состоянии соглашусь на всё, лишь бы он замолчал. Я закатила глаза, вырвала вещи из его рук и, бурча под нос самые изысканные проклятия, поплелась обратно в ванную. Через минуту переоделась. Не потому что хотела — просто сопротивляться было лень. А ткань, надо признать, была мягкая, почти ласковая.

Выйдя, я посмотрела на Майкла с таким выражением лица, словно он был человеком, продавшим мне просроченный кофе.

— О-о-о, ну вот! — воскликнул он с вдохновением, будто увидел личную Мону Лизу. — Вот теперь совсем другое дело. Божественно. Умопомрачительно. Чистый шик. Даже не верится, что дважды за ночь ты хотела меня убить. Пошли, прекрасная, иначе опоздаем.

— Скажи мне честно, во сколько ты проснулся, и почему, чёрт возьми, ты настолько... позитивен? — процедила я, еле сдерживая желание зашвырнуть в него тапком.

— Я проснулся в час ночи, — без тени стыда заявил он. — Успел всё приготовить, проверить маршрут, даже перекусить. А знаешь, почему я такой радостный? Потому что я давно хотел сделать это с тобой.

Я подозрительно прищурилась.

— Что именно? Устроить мне инфаркт в три часа ночи?

— Нет, конечно! Просто... это будет интересно. Увидишь. Но ты, кстати, поспала на два часа больше, чем я. Так что ты у нас, считай, почти выспавшаяся богиня.

— Благодарю, добрейший ангел местного дурдома, — прошептала я с убийственным сарказмом. — Хоть кто-то заботится о моём сне.

Мы вышли из дома, я села в машину как зомби после корпоратива, без слов пристегнулась, откинулась в кресле, и буквально через тридцать секунд погрузилась в небытие. Не просто уснула — отключилась, как выключатель при коротком замыкании.

Майкл, напротив, выглядел подозрительно бодрым — с видом, будто он не просто не спал, а целенаправленно тренировался к марафону. Глаза блестели, губы самодовольно дёргались, и вообще он был воплощением человека, который либо пьёт чистый адреналин, либо втайне заключил сделку с богами бессонницы.

И пока машина тронулась и скрылась во мраке ночных улиц, где фонари тихо жужжали, а мир ещё спал, я улетала в сон с одной-единственной мыслью: если он повезёт меня смотреть на какой-то чёртов рассвет ради "духовного опыта" — я его придушу. Мягко. Но с душой.

Я почувствовала лёгкое, но настойчивое подёргивание за плечо — точно кто-то пытался вытащить меня из вязкой дремы, словно из болота. С трудом приоткрыв глаза, я увидела, что мы стоим где-то на вершине холма или, может, небольшой горы — не сказать, чтобы слишком высокой, но... вид был потрясающий. Настолько, что даже мой спящий мозг, обмотанный одеялом из усталости и раздражения, признал: да, неплохо.

— Вставай, я уже всё приготовил, — прошептал Майкл с такой нежной, почти сюрреалистической улыбкой, что на секунду мне показалось, будто я умерла и попала в какой-то пикниковый загробный мир.

Я вышла из машины с видом человека, которому в руки дали Нобелевскую премию за ранний подъём. Глаза не просто слипались — они пытались закрыться навсегда, и каждый шаг давался мне с героизмом средневекового паломника. Но стоило пройти немного дальше — и я остановилась, поражённая: передо мной, прямо на земле, было раскинуто большое клетчатое одеяло, а на нём — фрукты, бутерброды, соки, термосы, шоколадки, будто сам гастрономический рай переехал на гору.

— Признаю, выглядит шикарно, — пробормотала я, почесав нос, — но... может, объяснишь, почему нельзя было устроить пикник, скажем, днём? Когда солнце уже решит, что пора, а я — что жить всё-таки стоит? Почему, чёрт подери, ночь?

Майкл молча подошёл, обнял меня за плечи и повернул лицом в другую сторону. И тут я застыла.

Передо мной, во всей своей кукольно-миниатюрной прелести, раскинулся мой дом. С этой высоты он казался игрушечным — словно часть декорации к фильму, в котором я вдруг осознала себя живущей. Крыша, балкон, сад... всё казалось далеким и нереальным, как сон, о котором забыл, но вдруг вспомнил.

— Ого... — выдавила я из себя. Это было единственное, что мой словарный запас успел выдать в столь эмоциональный момент.

— А скоро будет рассвет, — прошептал Майкл, стоя рядом. — Он будет потрясающим. Готова поспорить, он тебе понравится.

— Майкл... — протянула я с тяжёлым вдохом. — Я, когда села в машину, поклялась себе: если ты, блядь, повезёшь меня смотреть рассвет — я тебя убью. Медленно. Эстетично. Возможно, с музыкальным сопровождением.

— Ну тогда, боюсь, мне стоит начинать бежать, причём изо всех сил. Желательно в сторону, где нет острых предметов. — усмехнулся он, будто ему совершенно не грозила неминуемая смерть от моей руки.

Мы оба рассмеялись. Смех был тихим, но настоящим — тем самым, который просыпается только на фоне тишины природы и лёгкого сумасшествия.

Я направилась к одеялу, плюхнулась на него, словно мешок с грехами, и начала неспешно выбирать фрукты. Клубника, виноград, пара кусочков сыра — всё казалось вкус

…всё казалось вкусным просто от того, что мир вдруг на мгновение стал проще, тише, и в нём, кроме нас двоих, словно больше никого не существовало.

Я пощелкала языком, не решаясь взглянуть на Майкла, и, перебирая пальцами виноградину, тихо пробормотала:

— Слушай... я хотела извиниться. За утренний ор, за угрозы физической расправы, за то, что выглядела, как ожившая ведьма в момент пробуждения, и разговаривала с тобой, мягко говоря, как будто ты мне задолжал два миллиона и душу в придачу. — Я вздохнула. — Мне просто... невыносимо тяжело вставать по ночам, особенно когда не знаю, зачем. Я была злой, невыспавшейся, ну и, вероятно, одержимой дьяволом. Одним, но очень активным.

Майкл усмехнулся и протянул мне клубнику.

— Да ладно, не преувеличивай. Ты была не одержимой, а просто… очаровательной в ярости. Почти как огненная богиня разрушения. Это даже мило. К тому же, твоя утренняя агрессия придала мне бодрости. Я почувствовал, что живу.

Я усмехнулась в ответ, на этот раз искренне. Холод начала понемногу отступать, и вместо него пришла тихая благодарность. За клубнику, за плед, за гору, за дом вдалеке, за то, что он всё это задумал.

И тут небо слегка дрогнуло.

Словно кто-то провёл кистью по его краю, тонким мазком света. За горизонтом заполыхала первая краска рассвета — едва заметная, словно дыхание, которое вот-вот станет песней. Цвета перетекали друг в друга, не спеша — сиреневый, алый, бледно-золотой… Воздух наполнился влажным шёпотом травы, запахом земли, и чем-то древним, как будто утро пришло не просто к нам, а к самой сути мира.

И в этот момент где-то сбоку, в паре десятков метров от нас, из кустов вышел олень. Он ступал осторожно, изящно, как тень, как мысль, как дух леса, не замечая или, наоборот, принимая нас в своё утро. А чуть позади, с любопытством и весёлой неуверенностью, выбежали два маленьких зайца — будто кто-то включил сцену из волшебного мультфильма, но без музыки.

Хотя нет — музыка была. Тихая, едва уловимая. Ветви зашевелились, и с их вершины послышалось пение птиц — сначала робкое, словно кто-то ещё разогревался перед симфонией, а затем — целая волна голосов. Звонкие трели, переклички, лёгкие переборы, будто сама природа решила устроить нам концерт в честь утра, в честь тишины, в честь живого.

Я подняла глаза к небу и прошептала:

— Я чувствую себя как Белоснежка, только без семи гномов. Хотя, если ты продолжишь так смотреть на меня, я, возможно, одного уже нашла.

Майкл фыркнул от смеха и откинулся на плед, подложив руки под голову.

— Если я гном, то исключительно гном-принц.

— Ну конечно, твоя самоуверенность тянет не меньше, чем эта гора.

Мы оба замолчали — не из неловкости, а из уважения. Потому что в этот момент больше не нужно было слов. Рассвет взошёл. И мир — целый мир — вдруг снова стал добрым.

— А теперь, мадам, прошу встать. Мы отправляемся в следующую локацию, — торжественно объявил Майкл, вставая и протягивая мне руку, будто приглашал не на прогулку, а на бал.

Я лениво потянулась, как кошка на солнце, и, вложив ладонь в его тёплую, слегка шершавую руку, прошептала с полуулыбкой:

— Ну давай. Удиви меня, рыцарь моего утреннего апокалипсиса.

Он помог мне подняться, галантно придержал за спину, словно я хрупкая принцесса, страдающая от утренней амнезии. Мы сели в машину, и, пока я устраивалась на сиденье, Майкл с поразительным проворством начал собирать всё с пикника — плед, посуду, коробочки с ягодами, термос… Всё было убрано в идеальном порядке, как будто он, втайне от всех, подрабатывал логистом-флористом.

Когда он закрыл багажник и сел за руль, я прищурилась и с усмешкой спросила:

— Что это с тобой сегодня, мистер Джентельмен? Устроил мне романтическое утро, горы, рассвет, зверушек... Неужели решил побыть рыцарем без страха и упрёка?

— Я просто решил, что ты заслуживаешь отвлечься, — спокойно ответил он, повернув ключ зажигания. — Хотел, чтобы хотя бы один день в году ты думала только о хорошем. Только о себе. Чтобы этот день стал твоим — целиком.

Он мягко нажал на газ, и машина тронулась вперёд, растворяясь в медленно просыпающемся лесу. А я, несмотря на свою утреннюю сварливость и почти физическую привязанность к подушке, почувствовала, как во мне что-то тает. Словно лёд, который стоял между мной и самой собой, начал таять под солнечными лучами его заботы.

— Признавайся, сегодня какой-то особенный день? — спросила я, прищурившись. — Потому что во все твои джентльменские подвиги просто так я не поверю. Это, очевидно, заговор. Или, не дай бог, годовщина твоей победы в споре с бариста.

Майкл усмехнулся и скользнул по мне взглядом, в котором явно пряталось нечто коварное.

— Видимо, кто-то действительно всё проспал, — сказал он с преувеличенным сочувствием. — Я-то думал, ты просто ещё не до конца проснулась, но теперь всё встаёт на свои места. Позволь мне напомнить тебе одну… крошечную деталь.

Он слегка повернул голову, глядя на меня с ухмылкой, в которой читалось предвкушение триумфа.

— Сегодня твой день рождения. С чем я тебя, кстати, официально поздравляю. Ты постарела на один год, стала ближе к пенсии и на шаг приблизилась к тому светлому возрасту, когда можно ругаться на подростков просто за то, что они дышат.

Я вытаращила глаза, не веря ни одному слову, и в панике достала телефон. Календарь, конечно, не подвёл: "Мой ДР" — чётко, крупно, без стыда и совести.

— О господи… — простонала я. — Как я вообще могла забыть?! Это же я! Это мой день! Вот я дура, честное слово.

— Не дура, а просто загруженная фея. — спокойно отозвался Майкл, не отрывая глаз от дороги. — Но ничего, ты вовремя вспомнила — я-то не забыл. Так что сегодня ты не просто именинница, а королева утра, хозяйка дня, повелительница пикников и зрительница рассветов.

— Ты, кажется, репетировал эту речь, — фыркнула я, всё ещё удивлённая, но уже с лёгкой улыбкой.

— Конечно. Я, между прочим, очень серьёзно отношусь к роли личного организатора праздника. Так что расслабься. Сегодня ты ничего не делаешь, ничего не решаешь, просто существуешь — красиво, спокойно и вкусно.

Я рассмеялась. И правда — в этом утре, в его словах, в плавном движении машины по пустой дороге было что-то волшебное. Тихое волшебство простого счастья, которое вдруг оказалось ближе, чем казалось.

Майкл свернул с главной дороги и, немного помолчав, остановил машину на небольшой парковке, окружённой тенистыми деревьями. Я заметила, как он на мгновение оглянулся, а затем потянулся назад, к заднему сиденью, откуда достал тонкую, кружевную повязку — чёрную, как полночь, из тех, что скорее носят ради эстетики, чем практичности.

— Повернись ко мне, — его голос был мягким, с той озорной теплотой, которая обычно предвещает либо что-то милое, либо какую-то безумную глупость. — Мне нужно завязать тебе глаза. Это будет сюрприз. Думаю, тебе понравится... даже очень.

Я приподняла бровь, но послушно повернулась, чувствуя, как его пальцы осторожно обвивают повязку вокруг моей головы. Материя приятно холодила кожу.

— Надеюсь, ты не задумал чего-то слишком эксцентричного... — пробормотала я с кривой усмешкой, уже предчувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Осторожно, пироженка, — проговорил Майкл с той нарочито заботливой интонацией, которую обычно используют пожилые няньки из старых фильмов, открывая мою дверь с таким пафосом, будто выводил из машины королеву Великобритании. Он ловко подхватил меня за руку, как будто опасался, что я в любую секунду превращусь в утку на льду. — Только не упади, ладно? Не хватало ещё, чтобы ты в свой день рождения шмякнулась на асфальт и выдала сольный концерт прямо с носилок.

Он наклонился ближе, почти шепча:

— Я, конечно, знал, что ты способна на эффектные появления… но желательно без переломов, синяков и новостей в стиле: «Известная писательница сломала лодыжку по пути на сюрприз от бойфренда». Представляешь, как это будет звучать в заголовках?

Я рассмеялась, едва удержав равновесие, потому что Майкл, похоже, пытался одновременно быть и кавалером, и юмористом, и спасателем, и драматургом. Впрочем, у него это всегда получалось одновременно — такой он человек: щепотка заботы, две ложки наглого обаяния и пригоршня чистого хаоса.

— Держись крепче, моя лунная булочка, — добавил он с пафосом, — я всё-таки старался, чтоб ты сегодня почувствовала себя особенной, а не как в выпуске «Скорая помощь: романтическая версия»

— Майкл... мне это всё не очень нравится, — выдохнула я. — У меня какое-то странное предчувствие, будто что-то идёт не так. Или пойдёт. Или уже пошло.

— Какие могут быть предчувствия, когда тебе собираются подарить праздник? — весело рассмеялся он, ведя меня вперёд, шаг за шагом, как слепую королеву к трону.

— Кто знает... может, ты решил продать меня. Ну а что? Месть за сегодняшнее утро. За то, что я назвала тебя тираном кофеина.

Я усмехнулась, вспомнив, как в детстве этот коварный мальчишка — будущий "великий предприниматель" — завёл дома хомяков. Они размножались с пугающей скоростью, и он начал продавать их соседям. Бизнес шёл прекрасно... до тех пор, пока его отец не узнал и не надрал ему уши. Тогда ему было всего пять, но гены капиталиста проявились уже тогда. С Майклом всегда можно было ожидать чего угодно — от внезапного романтического ужина до полёта на воздушном шаре или, скажем, подписания контракта на продажу твоей души в обмен на пачку сникерсов.

— Не бойся, — прошептал он, и в его голосе прозвучало то неуловимое, чего я всегда боялась и всегда ждала одновременно, — ты будешь в безопасности. Я обещаю.

Мы вошли в какое-то здание — по ощущениям, большое, но тихое. Гул затихших голосов прятался где-то вдалеке, как дыхание сцены перед началом спектакля. Пол звучал гулко под каблуками, воздух пах странной смесью: немного ваниль, немного пыль, немного... чего-то волнующе торжественного.

И вдруг — темнота исчезла.

Майкл развязал повязку, и передо мной вспыхнул свет.

О, Боже…

Я сделала шаг назад от неожиданности. Зал был огромным, украшенный сотнями воздушных шаров — белых, золотых, сиреневых — они парили под потолком, как медленные мыльные сны. И повсюду — книги. Мои книги. Они лежали на столах, украшали стенды, даже висели, прикреплённые к гирляндам. И люди... много людей. Я не знала их, но на всех были улыбки, глаза светились, и в них было то самое узнавание, от которого по спине прошёл дрожащий ток.

— Я устроил тебе встречу с фанатами, — прошептал Майкл, немного смутившись, как будто сам не до конца верил в то, что всё это стало реальностью. — Я видел в соцсетях, как они мечтают о встрече с тобой. И подумал… почему бы и нет? Сегодня твой день рождения. Пусть это будет не просто день. Пусть он станет началом чего-то особенного. Я надеюсь, тебе понравится.

Я обернулась к нему, чувствуя, как в горле встала комок.

— Майкл… у меня просто нет слов. Честно. Это… это невероятно. Ты даже не представляешь, как это важно для меня.

Он улыбнулся, почти по-детски, с тем выражением, каким улыбаются, когда впервые признаются в любви — неловко, но искренне.

Я повернулась к людям, к тем, кто пришёл.

— Друзья! — начала я громко, но голос дрожал от волнения. — Я так счастлива, что вы все здесь. Особенно — сегодня. В мой день рождения. Это... это больше, чем подарок. Это мечта.

— Мы тебя любим! — крикнул кто-то из толпы, и остальные подхватили, как волна, накрывшая меня с головой. Люди аплодировали, кричали, смеялись, плакали.

Я на секунду прикрыла уши руками — было оглушительно — но потом не удержалась и рассмеялась. Этот звук был чистым счастьем.

— Давайте начнём с автографов, а потом устроим настоящий праздник! Что скажете?

Ответ был громоподобным. Я села за круглый стол в центре зала, где уже лежали фломастеры, стопки книг и ароматные пирожные, и почувствовала, как весь мир наконец-то перестал быть чужим. Он стал моим. И всё это — благодаря одному человеку, который знал, чего я боялась... и всё равно подарил мне это счастье.

День разворачивался, как тщательно спланированная симфония, написанная невидимым композитором с тонким чувством гармонии. Всё в нём было правильно: и свет, ласкающий скулы, и ветер, перебирающий волосы, и даже редкие облака, плывущие по небу с ленивым достоинством старых морских капитанов. Казалось, будто сама Вселенная сегодня подписалась под сценарием, и всё происходящее было не жизнью, а прекрасной, безупречно отрежиссированной пьесой, главную роль в которой играл не кто иной, как Майкл.

Он, словно волшебник из параллельной реальности, устроил праздник, о котором я даже не смела мечтать в своих самых неприличных мечтах. Три огромных торта, напоминающих музейные экспонаты, стояли в центре зала как алтарь радости: один — покрытый глянцевой шоколадной глазурью, отражающей лица восторженных гостей; второй — украшенный живыми цветами, ягоды на нём сияли, будто только что собраны на утренней заре; третий — словно из мультика моего детства, был увешан фигурками зверей, звёзд, крошечных замков и, кажется, даже шоколадным драконом, которого кто-то уже укусил за хвост.

Гости — милые, весёлые, в меру чудаковатые и, к моему удивлению, абсолютно настоящие — сами принесли пирожные, пунши, напитки с пузырьками и бутылки, шипящие при открытии, словно желающие вырваться на волю. Кто-то протянул мне коробку с макарунами, кто-то — букет из конфет, кто-то просто обнял так тепло, что захотелось заплакать. Музыка заиграла сама собой — точнее, по щелчку кого-то из друзей, но атмосфера сложилась такая, как будто даже ноты понимали: сегодня — особенный день.

И что поразительно: мне не хотелось убегать, прятаться в углу, как я обычно делаю на подобных сборищах. Я разговаривала. Я смеялась. Я отвечала на все вопросы, обнимала всех подряд, ловила взгляды и ощущала себя человеком, у которого есть крылья. Интроверт во мне, тот самый тихий житель подвала души, поднял белый флаг и ушёл на время в отпуск, позволив мне дышать полной грудью. То ли планеты встали как надо, то ли сладостей было слишком много — но я позволила себе быть живой. Настоящей. Без фильтров, без брони, без сценариев.

Этот день был — нет, не просто хорошим. Он был чарующим, пленительным, шепчущим на ухо стихи. Как старая виниловая пластинка, которая хрипит на особенно любимых местах. Как день из юности, которую ты не прожила, но точно где-то видела — в кино, в книге, в забытом сне.

Когда солнце опустилось за горизонт, а небо окрасилось в драгоценные оттенки янтаря, мёда и густого красного вина, гости начали расходиться. Смех стал тише, разговоры — медленнее, даже музыка сменилась на что-то нежное, почти невидимое. Мы с Майклом, всё ещё окружённые запахами ванили и вечернего воздуха, вышли вместе, прощаясь с теми, кто остался допивать лимонад и доедать крошки.

— Я, конечно, знал, что тебе понравится, — сказал Майкл, хмыкнув, — но чтобы настолько… По твоему лицу можно сразу понять: ты не хочешь уезжать. Может, мне тебе тут шалаш построить?

Я фыркнула, легонько толкнув его в плечо, и он рассмеялся. Да, он был прав. Не просто не хотелось уезжать — хотелось остаться навсегда. В этом моменте, в этой секунде, в этом тёплом вечернем воздухе, в этих огоньках, отражающихся в лужах, в звуке его смеха и в собственном удивлении: неужели это всё — правда?

— Хочу застрять в этом дне, как та девчонка из фильма, — пробормотала я, больше себе, чем ему. — Только я не хочу, чтобы он повторялся из-за проклятия или смерти… Я бы его повторяла из-за счастья. Из-за тебя.

Ветер прошёлся по моей коже, как художник по холсту. По спине пробежали мурашки, и я поёжилась. Волосы на затылке чуть поднялись — не от страха, а от чувства, будто кто-то, где-то, в параллельном мире, только что написал о нас строчку. Может быть, строчку из книги. Может, молитву.

Майкл, не говоря ни слова, снял с себя худи и накинул его мне на плечи. Оно было настолько огромное, что я чувствовала себя в нём ребёнком, потерявшимся в гардеробе великана. И всё же — как же в нём было уютно. Тепло. Безопасно. Будто он отдал мне часть себя, не требуя ничего взамен.

Мы шли в тишине. Только изредка переглядывались — украдкой, с полуулыбкой, как двое людей, у которых уже давно есть свой язык без слов. И каждый раз, встречаясь взглядами, мы будто хихикали мысленно, как дети, сбежавшие с урока.

— Майкл, — сказала я, голосом, в котором дрожала благодарность, как роса на паутинке. — Я, наверное, никогда не перестану тебя благодарить. Ты как ангел… Ну, или как волшебник… или даже как нормальный парень, который умеет делать сказку из простого дня. Я чувствую себя героиней. Как в книге, где на последней странице всё заканчивается хорошо.

Он остановился. Повернулся. Взгляд его стал чуть серьёзнее, но в нём по-прежнему было тепло, как в печке, где печётся яблочный пирог.

— Знаешь, Лияна… Я не ангел. Не герой. И уж точно не принц. Скорее, случайный прохожий, которому повезло встретить тебя. Но я обещаю одно: я буду рядом. Даже если ты станешь ворчать, даже если нас занесёт в такие переделки, что и бабка в лесу не поможет. Я просто… буду. Всегда.

Я смотрела на него, и мне не нужно было говорить ни слова. Мои глаза сказали всё: и спасибо, и "глупый ты дурачок", и "я всё равно тебя обожаю", и "только попробуй исчезнуть".

Некоторые дни нельзя повторить. Но можно — сохранить. Как драгоценность. Как письмо без адреса. Как первую песню, которую включаешь на старом плеере, когда становится слишком тихо.

И я знала: этот день — мой. Навсегда.

Глава 24

На этот раз всё было иначе. Мы не оказались в привычном, изъеденном тенями кирпичном лабиринте, где эхо шагов растворяется в камне, а воздух пропитан тревогой. Нет. Мы были… в моём доме.

Я узнала его сразу — знакомый запах, мягкий свет, льющийся сквозь шторы, и... я сама. Мое тело. Оно лежало на кровати, мирно, почти по-детски спя, с беспомощной беззащитностью, будто ничего не подозревало. А рядом, свернувшись клубочком, сидел Барсик. Такой обычный, такой домашний — и одновременно… совершенно чужой.

Я застыла, охваченная странной смесью ужаса и недоумения. Это сон? Проекция? Или мы попали в какое-то иное измерение — зыбкое, полуреальное, как граница между жизнью и смертью?

Я приблизилась к Барсику — он стоял у кровати, внимательно глядя на спящее меня, и его пушистый хвост подрагивал, будто он знал, что всё далеко не так просто.

— Лияна, — начал он, неожиданно обиженным тоном, — почему ты не сказала мне, что моя шерсть на спине не такая уж и белоснежная? Я столько лет думал, что выгляжу как аристократ, как воплощение чистоты и грации… а теперь? Оказывается, у меня серое пятно!

Я моргнула, ошеломлённая не столько словами, сколько контрастом между его обидой и той леденящей тревогой, что окутала всё вокруг.

— Барсик... — прошептала я, чувствуя, как голос дрожит. — Почему мы здесь? Почему не идём к Селене и Энзо? Что происходит? Объясни.

Он посмотрел на меня с неожиданной серьёзностью, вся игра исчезла с его мордочки.

— Скрывать больше нет смысла, — произнёс он и одним прыжком оказался рядом со мной. — Акаси… он разгадал, как ты попадаешь в свою книгу. Он понял механизм, Лияна. Теперь он охраняет лабиринт. Он выжидает. Он хочет тебя поймать.

Барсик наклонился ко мне и зашептал почти на ухо, будто даже здесь, в этом странном пространстве, кто-то мог нас подслушать:

— Если ты вернёшься туда сейчас… он поймает тебя. И тогда… — он замолчал, и в его глазах промелькнула такая искренняя, животная тревога, что сердце моё сжалось. — Даже говорить об этом не хочу.

В этот момент его взгляд метнулся в темный угол комнаты. Я последовала за ним… и тут же оцепенела. Там, в глубине тени, среди мебели, книг и мягкой полутьмы, стоял Акаси.

Он не двигался, не издавал ни звука, но его глаза... они были прикованы к моему телу. Он смотрел так, как смотрит хищник на спящую жертву — терпеливо, уверенно, без тени сомнений. Готовый к прыжку. К последнему, смертельному.

— Не бойся, — быстро прошептал Барсик, словно почувствовав, как по моей коже пробежал холод. — Акаси нас не видит. Он лишь наблюдает за телами. Мы здесь… словно в ином измерении, в зеркальной плоскости между сном и явью. Но он не чувствует нас.

— Значит, чары Гавриила… — прошептала я, едва веря в услышанное. — Они исчезли?

— Именно, — мрачно кивнул Барсик. — Он разорвал защиту. Уничтожил ее. И теперь мне нельзя просто так возвращать тебя в лабиринт. Я привёл тебя сюда не случайно, я хотел сказать это днём, но... он следит за каждым моим движением. Днём я лишь кот. Сплю, ем, охочусь на воображаемых мышей и гоняюсь за солнечными зайчиками. Я не могу говорить, не могу даже намекнуть. Всё, что остаётся — ждать ночи, когда ты снова уснёшь, и мы встретимся здесь.

Он немного приосанился и заговорил с неожиданной оживлённостью:

— Но у меня есть другой способ. Новый путь туда, в твою книгу. Я почти всё вычислил, но мне нужно время. Пару дней, не больше. А пока… тебе придётся спать. Как обычному человеку. И видеть сны. Просто сны. Без магии. Без лабиринтов.

Я кивнула, хотя в груди у меня будто распахнулась чёрная дыра. Акаси может попасть в мой дом. Может стоять и наблюдать, как я сплю, как дышу. И никто не защитит меня. Ни Гавриил, ни магия, ни замки.

— А теперь пора, — мягко произнёс Барсик, и его голос будто затянулся колокольным эхом.

В следующее мгновение всё завертелось, как в водовороте: потолок пошёл волнами, пол ушёл из-под ног, мир утратил форму. Я почувствовала, как теряю равновесие — и вместе с ним сознание.

Последнее, что я успела увидеть — это взгляд Акаси. Острый, хищный, слишком живой. Он смотрел не на меня. Он смотрел на тело. На Лияну, что спала в своей кровати, не ведая, что за гранью сна её уже подстерегает зло.

И как теперь, скажи мне, я смогу закрыть глаза, зная, что за ними — он?

Я проснулась резко, с таким чувством, будто кто-то невидимый и недобрый схватил меня за плечи и вышвырнул из вязкого, кошмарного сна прямо в холодную, липкую реальность. Тело было насквозь мокрым — не так, как после лёгкого волнения или жаркого сна, а как после ледяного душа, который длился всю ночь. Простыня облепила меня, будто вторая кожа, враждебная и чужая, волосы прилипли ко лбу тяжёлыми прядями, как у утопленницы, вытащенной из мёртвого озера. В груди будто кто-то поставил кузнечные меха — я дышала резко, судорожно, как после побега.

Я приподнялась на локтях, чувствуя, как затекли руки, и огляделась по сторонам. Комната, моя комната, которую я знала до последней трещины в стене, до последнего пятна на ковре, казалась в эту минуту странной и незнакомой — как если бы её кто-то нарочно чуть-чуть переставил во сне, нарушил равновесие между мной и пространством.

Взгляд пополз, тяжело, с внутренним скрежетом. Сначала — Барсик. Он спал, свернувшись пушистым клубочком на краю кровати, весь такой невинный, розовый в ушах, с хвостом, дёргающимся во сне. Кто знает, что ему снится? Может, он гонится за фантомной мышью. Может, беседует с призраками. А может, ведёт философский диспут с Акаси, обсуждая сущность страха и силу кошачьей интуиции. Но в любом случае он выглядел умиротворённо — а это уже знак, что апокалипсис, вероятно, отложен.

Далее — письменный стол. Этот храм Хаоса и Вечного Откладывания. Там жили ручки без стержней, тетради с загадочными каракулями, засохшая чашка с остатками чая цвета старого болота, раскрытые книги на страницах, где я в очередной раз пыталась понять суть сна и бытия, черновики, исписанные в порыве вдохновения, и бумажки с заметками вроде «купить хлеб» между строчек о богах и крови. Когда-нибудь я наведу там порядок. Вот прямо завтра. Или, возможно, в следующей реинкарнации. В этой — вряд ли.

Потом — стул у окна. О, этот почётный трон для одежды, ставший мавзолеем моей дисциплины. Мне казалось, будто весь мой гардероб — от носков до торжественного платья, которое я надевала один раз и то по ошибке — сбежал туда в знак протеста. Там была целая цивилизация, клановая система, возможно, даже правительство. Я не исключаю, что они по ночам собираются на синклиты и обсуждают мою судьбу. Или составляют манифест против моего "модного террора".

И вот — холод, скользнувший по позвоночнику. Вспышка в памяти. Мгновение, которого я старалась не касаться даже мыслью.

Глаза.

Глаза Акаси.

В том самом углу, что теперь казался глубже и темнее, чем остальная комната. Чёрные, выжженные в сознании, как клеймо. Они не смотрели — они проникали, проходили сквозь. Я не знала, сон это был или нечто иное. Воспоминание? Галлюцинация? Или он действительно стоял там ночью, молча, безмолвно, наблюдая за мной, как охотник за спящей жертвой?

Сердце подскочило к горлу. Я затаила дыхание, как перед прыжком в бездну, и медленно, мучительно медленно повернула голову в ту сторону…

Пусто.

Угол был пуст. Как всегда. Как должно быть. Стена, покрытая лёгкой тенью, без признаков присутствия. Даже пыль, казалось, лежала спокойно. Даже тишина не дрожала.

Я облегчённо выдохнула и прошептала почти в молитвенной истоме:

— Слава тебе, Господи, что его нет. Вот честное слово — если всё это исчезнет, если он больше никогда не появится, если эта чертовщина испарится, как дурной запах, — я клянусь… Клянусь, буду ходить в церковь. По воскресеньям. Каждые две недели. Без наушников. В юбке. Даже, чёрт побери, с покрытой головой! Буду ставить свечки за здравие, за упокой, за чистку кармы, за всё на свете. Только пусть исчезнет. Пусть больше не приходит.

На всякий случай я зажмурилась. Так, словно это могло зацементировать реальность, закрыть её на замок и спрятать ключ под подушку. Несколько секунд — полная тишина. Ни скрипа, ни дыхания, даже Барсик не шелохнулся.

Я открыла глаза.

Комната была та же.

До боли родная, абсурдно уютная, слегка сумасшедшая, но моя. Без Акаси. Без зрачков, сверлящих тьму. Без ужаса, сгустившегося в углу.

Я подтянула одеяло к подбородку, как ребёнок, повернулась на бок и пробормотала:

— Ну, раз так… значит, в церковь я не пойду, и не уговаривай — ни по воскресеньям, ни по праздникам, ни даже в моменты экзистенциального кризиса на кухне среди ночи, потому что если этот ваш сверхъестественный кошмар испарился без следа и даже не потрудился оставить записку на прощание, то, простите, свечку я ему не поставлю, максимум — лайк в мыслях.

И в этот момент меня накрыло величественное чувство: всё, теперь я официально отлучена. От Церкви, от морали, от обещаний, данных в страхе. Путь назад закрыт. Мои отношения с божественным — как носки на том самом стуле: потеряны в хаосе и, возможно, навсегда.

Глава 25

Барсик не шутил — с того самого дня, как мы вернулись, он будто замолчал навсегда. Ни единого слова, ни насмешки, ни ворчания. Он снова стал обычным котом, каким был раньше — ленивым, непроницаемым и до боли молчаливым. Но это молчание пугало. Оно несло в себе что-то тяжёлое, как грозовое небо, повисшее над домом.

Я же… я чувствовала. С каждым днём всё острее, всё глуше и всё страшнее. Невидимая клетка сжималась вокруг меня, душила, отравляла воздух. Внутри дома стало тесно, как в чужом теле. А самое страшное — я ощущала присутствие Акаси. Он был здесь. Он знал, где я. Он наблюдал. Иногда мне казалось, что его дыхание касается затылка, что его тень скользит по стене, пока я закрываю глаза. Я начинала сходить с ума.

Про магическую книгу мы больше не говорили. Не смели. Словно она стала запретным именем, чьё упоминание могло призвать беду. Но я знала одно: я не отдам её. Ни при каких обстоятельствах. Пусть придётся расплатиться своей жизнью — книгу Акаси получит только через мой холодный, мёртвый труп.

— Ли! У тебя там картошка горит! — внезапно закричал Майкл, прервав мои мысли, словно молоток по стеклу.

— Ты зачем орёшь? Я же рядом, не надо так кричать! — огрызнулась я, подняв голову.

— Ли, я бы и не кричал, если бы ты хоть раз услышала меня с первого раза! — в голосе его звучала не злость, а беспокойство, и это было хуже. — Что с тобой в последнее время? Ты как будто не в себе, ходишь, как привидение. Настроения ноль, глаза пустые. И у тебя… у тебя синяки. Это нормально по-твоему?

Я молча опустила взгляд на своё тело. Рука — два чётких синяка на предплечье. Нога — ещё больше. Боли я не чувствовала. Только лёгкий озноб.

— Я... наверное, просто не высыпаюсь, — прошептала я, пытаясь подобрать хоть какое-то логичное объяснение. — Может, ночью падаю с кровати, или случайно обо что-то ударяюсь... не замечаю. В темноте. Или во сне. Кто знает.

Майкл резко встал. Его лицо было мрачным, как грозовая туча. Он не сказал ни слова, только шагнул на кухню. Спустя секунду послышался странный хлопок, что-то между взрывом и хлопком ладоней.

— Чёрт! — раздалось уже оттуда.

Я вскочила с места и кинулась следом. На плите дымилась сковорода, над ней висел стойкий запах пригоревшего масла и картошки, будто весь день коптился костёр в тесной комнате. Жар плиты ударил в лицо.

— Прости, — выдохнула я. — Я сегодня не в себе… всё, что бы я ни делала, всё летит коту под хвост.

Майкл выдохнул, потушил огонь и повернулся ко мне. Его глаза были полны усталости и тревоги. Он ничего не говорил, но по выражению лица я поняла — он чувствует. Он тоже видит, что я меняюсь. Что со мной что-то происходит. Только не знает — насколько это серьёзно.

А я знала.

— Давай я лучше сам что-нибудь приготовлю, — с неожиданной мягкостью предложил Майкл, заглядывая мне в глаза. — А ты пока иди, поспи немного… или почитай, или, не знаю, загляни в свой инстаграм. Там, кстати, твои фанаты разошлись — столько сторис, упоминаний, публикаций. Да и подписчиков новых прибавилось.

Я удивлённо распахнула глаза — казалось, что и вправду впервые за много дней оторвалась от собственных тревожных мыслей. Что-то живое, настоящее, лёгкое коснулось меня. Я молча кивнула, словно во сне, и послушно взяла в руки телефон.

И действительно — экран взорвался от уведомлений. Значки новых сообщений, отметок, репостов, комментариев вспыхивали один за другим, как фейерверки. Вся моя лента в Instagram была заполнена: кто-то выкладывал старые фото со мной, кто-то записывал видео, где рассказывал, как ждёт новую книгу, кто-то просто писал: "Лиана, ты вдохновение. Спасибо за магию." Я машинально начала ставить лайки, отвечать на сообщения, реагировать на сторис, улыбаться, где-то даже смеяться тихо про себя.

И вот так, совершенно незаметно, я утонула в экране. Телефон стал окном в мир, который не знал о кошмарах, что окружили меня в последнее время. Я не могла вспомнить, когда в последний раз позволяла себе вот так бездумно залипнуть в ленте. Наверное, в детстве, когда реальность ещё не сжимала горло железными пальцами. Тогда всё было проще: лайки значили дружбу, подписки — любовь, а мир казался чем-то лёгким, почти воздушным.

Я оторвалась от экрана лишь тогда, когда голос Майкла окликнул меня с кухни:

— Ли, еда готова! Пошли, пока горячее!

Я вздрогнула, словно очнулась из транса. Телефон по-прежнему тёплый в руке, а пальцы чуть онемели от долгого пролистывания. В другой части комнаты, свернувшись клубком на подушке, сладко спал Барсик — тихо, глубоко, с довольной мордочкой, словно ему снился сон, в котором всё было хорошо, где Акаси не существует, а тени не крадутся по углам.

Я улыбнулась — слабо, на грани грусти.

Но, стоит признаться, пока я сидела в телефоне, мысли всё равно не оставляли меня. Тонкие, как паутина, они кружились в голове, обволакивали сознание. Где сейчас Селена? Что делает Энзо? Жив ли Каэль? Думают ли они обо мне? И самое главное — скучают ли?

Или же… они вовсе не заметили моего отсутствия?

Слова Барсика — сказанные тогда, полушёпотом, с оттенком предельной усталости, — всё ещё жгли душу: "Ты скоро с ними точно не увидишься."

С тех пор я не могла забыть. Не могла отпустить. И не могла избавиться от предчувствия, будто в мире что-то разорвалось — как тонкая нить между мной и теми, кого я любила. И, возможно, это разрыв уже нельзя будет зашить.

— Ну что ж, выкладывай, какие грандиозные планы у тебя на сегодняшний день? — Майкл цокнул языком, бросив на меня взгляд, в котором сквозило то ли раздражение, то ли усталость. — Если в твоих планах фигурирует пункт «сломать себе шею», то можешь дальше не продолжать — мне такое слушать неинтересно.

Я едва заметно улыбнулась. Улыбка вышла кривой, натянутой, скорее из рефлекса, чем от веселья.

— Иногда мне действительно кажется, что проще было бы уже сломать себе шею, чем переживать всё это с каждым новым днём, с каждым «приключением»… — пробормотала я, почти неосознанно, но он услышал.

— Нет, — сказала я уже громче, отводя взгляд в сторону и затем снова возвращая его к нему, — этого в моих планах не значится. Можешь не волноваться — я пока что жива и относительно здорова. — Я немного выпрямилась. — А почему ты спрашиваешь? Уезжаешь куда-то?

— Да, — коротко кивнул он, отводя взгляд в окно. — Пойду к Юлиану, немного посидим, а заодно помогу ему с машиной — у него там что-то снова барахлит. Так что домой сегодня не жди.

Он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось что-то ледяное, что-то чужое. Он отдалялся — не телом, не поступками, а тишиной.

— Ты стал каким-то холодным… и слишком молчаливым, — прошептала я, почти себе под нос, но он услышал.

— Нет, тебе только кажется, — ответил он, и голос его смягчился. — Я просто… я волнуюсь за тебя. Очень. Ты ведь знаешь — ты для меня больше, чем просто кто-то из прошлого. Мы знакомы с тобой с детства. Я видел, какой ты была раньше — живая, яркая, с огнём в глазах. А теперь… я не понимаю, как тебе помочь. Пытался тебя отвлечь, рассмешить, вытащить из этого болота, в котором ты тонешь. Но, видимо, я всё делаю не так. Я… беспомощен рядом с твоей болью.

Его слова кольнули в самое сердце. Я ощутила, как в глазах начинает собираться влага, но не позволила себе ни дрожи в голосе, ни вздоха. Только взгляд стал чуть мягче.

— Майкл… давай без этих трагедий, — слабо улыбнулась я. — Я правда очень ценю всё, что ты для меня сделал. Не думай, будто я слепа или равнодушна. Благодаря тебе… я хотя бы начала снова чувствовать. И хоть немного, но вернулась к себе прежней.

— Передай Юлиану привет от меня. И скажи, чтобы с машиной был осторожнее, она у него всегда на грани катастрофы.

Он кивнул, чуть заметно, но в этом кивке было всё: и благодарность, и усталость, и нерастраченная нежность. Мы оба молчали, но молчание было не пустым — оно пахло недосказанностью, памятью, и чем-то похожим на прощение.

Ну вот, я снова одна в доме. Барсик — вольный странник по природе своей — ушёл бродить по улицам, словно пушистый дух дворовых тайн и ночных троп. А я осталась, как в затянувшемся сне, сидеть за кухонным столом, глядя на мерцающий экран телефона и обводя пальцем ободок кружки с давно остывшим чаем.

Сначала я просто молчала и думала. Мысли медленно, лениво текли, как вода в реке без течения. Чем заняться? Просто сидеть, глядя в никуда, — занятие, опасное для психики. Так и до лёгкого безумия недалеко. Особенно в тишине, которая обволакивает дом, как паутина — спящего мотылька.

Поэтому я сделала то, что умею лучше всего — открыла ноутбук, вдохнула поглубже, и пальцы, будто сами собой, легли на клавиши. Решено: я начинаю новую книгу. Не ради славы, не ради успеха, а ради себя. Чтобы убить время, спасти разум и не позволить одиночеству сожрать меня заживо.

Так и пролетели ещё несколько дней — незаметно, почти без следа, растворяясь в рутине и шорохах жизни. Майкл днём был на работе, а вечерами возвращался домой, уставший, но всё такой же внимательный. Мы старались держаться друг за друга — готовили ужины, смотрели бессмысленные, но уютные фильмы, обсуждали, кто из героев больше похож на Барсика. Казалось бы — мелочи. Но именно из этих мелочей и складывается то, что люди называют «счастьем». Или хотя бы — спокойствием.

И всё было бы хорошо, если бы не тот сон.

Ночью мне приснилось нечто пугающее, жуткое в своей отчётливости. Будто не сон вовсе, а воспоминание из иного, изломанного мира. Я была пленницей — но не в оковах, не в цепях, а в какой-то невидимой темнице. Акаси стоял рядом, высокий, мрачный, словно сотканный из чужих теней. Его голос звучал в моей голове, командовал, приказывал. Я — будто марионетка, подчинялась ему, помогала захватывать мир, разрушала, предавала. В том сне я была не собой — скорее, чем-то чужим, зеркальным отражением в кривом стекле.

Когда я проснулась, моё сердце колотилось, как пойманная птица. Я вскочила с кровати и почти бегом направилась в ванную. Вода была ледяной, но только так я могла смыть с себя этот ужас, эту липкую иллюзию предательства. Я стояла под душем долго, позволив воде стекать по коже, словно она могла стереть не только пот, но и саму память о том сне.

Я не могла поверить — нет, не могла допустить, — что когда-либо предам своих друзей. Особенно Селену. За это короткое, но наполненное испытаниями время она стала для меня кем-то гораздо большим, чем просто подруга. Она — как сестра, как маяк, к которому я плыву в тумане. С ней рядом мне не страшны никакие Акаси, никакие сны и темницы.

Пусть во снах я предаю, во сне — я теряю себя. Но наяву — я сильна. Я не позволю никому сломать меня. Ни чужим страхам, ни самому себе.

За дверью послышалось тихое, но настойчивое мяуканье — знакомый голос, словно зов из другого мира. Я приоткрыла дверь, и Барсик, величественно ступая, будто он не просто кот, а вестник какой-то древней тайны, вошёл внутрь. Его янтарные глаза внимательно посмотрели на меня, и, не говоря ни слова (хотя скоро — как мы знаем — он всё же заговорит), он мягко запрыгнул мне на колени.

Мы с ним устроились в спальне. Я погладила его по голове, и вдруг, словно между нами открылась невидимая нить, он заговорил:

— Ли, я нашёл новый путь. Он такой же, как раньше — через сон. Ты просто проснёшься… и окажешься в той самой комнате. Акаси не сможет тебя увидеть — ты будешь как призрак, но он сможет наблюдать за твоим телом. А ты… ты должна искать портал. Где он — я не знаю. Но думаю, ты его найдёшь. Только… не смотри Акаси в глаза. Он может почувствовать это. Как люди чувствуют, когда на них кто-то смотрит из темноты. Понимаешь?

Я выдохнула — долго, медленно, и с каким-то странным облегчением.

— Барсик… ты просто гений! — воскликнула я, обняв его. — Я наконец-то смогу увидеть Селену… и всех остальных…

Он ничего не ответил. Лишь довольно заурчал, свернулся клубочком у меня на коленях, и уснул, будто его миссия на сегодня была выполнена. Но его слова остались со мной. Они продолжали звенеть в голове, как дальний колокол. Лёгкость, которую я ощутила, была почти детской. Целый день я ходила с улыбкой — не притворной, не вежливой, а настоящей, до ушей, до глубины души.

Вечером, когда Майкл вернулся с работы, он сразу заметил перемену:

— Почему ты так улыбаешься? — прищурился он подозрительно, при этом на его губах играла лукавая усмешка. — И только не говори, что просто рада меня видеть. Потому что в это я уже точно не поверю.

— Ну… в принципе я всегда рада тебя видеть, — протянула я, кружа вокруг него, словно малая девочка, которой наконец-то подарили долгожданную игрушку. — Но сегодня настроение просто отличное! Вот и улыбаюсь без остановки. Кстати… а давай завтра куда-нибудь сходим? Ну, просто так, сменить обстановку. Что скажешь?

Майкл почесал затылок, и на его лице появилось сожаление:

— Прости, не смогу. Завтра полный завал. Помнишь того чувака из офиса? Ну, который постоянно на грани увольнения?

— Того, у которого носки вечно разные?

— Он самый. Так вот — у него сегодня буквально взорвался компьютер. На столе. В офисе. БУХ! Пылающий эпицентр цифрового апокалипсиса. Начальник теперь думает, что делать — то ли срочно его похоронить, то ли дождаться окончания проекта и только потом закопать.

— Я думала, его уже давно уволили…

— Уволили. Но потом вернули. Потому что без него — никак. И это, увы, не фигура речи. Он — как вирус в системе: вреден, но без него ничего не работает.

— А почему компьютер вообще взорвался? — с любопытством спросила я, усевшись на подлокотник кресла.

— Кто ж его знает. Может, просто «так получилось». А может, кто-то из небесной канцелярии решил, что хватит уже работать без выходных — и вот тебе, получай, искры из материнской платы. В общем, начальник не растерялся, и завтра ему уже обещали новый компьютер. Чтобы он мог продолжать с радостью трудиться на благо компании и сжигать технику дальше.

Сначала я хихикнула. Потом чуть громче. И, не успев себя остановить, рассмеялась так громко и заразительно, что сама не заметила, как смех перешёл в настоящий приступ весёлого безумия. Я не могла остановиться — смеялась до слёз, до хрипоты, держась за живот. Казалось, будто что-то во мне разрядилось, как перегоревшая лампочка — и теперь светит по-новому.

Майкл обеспокоенно принес мне стакан воды, наблюдая с нежной тревогой:

— Ты точно в порядке?

Я кивнула, с трудом отдышавшись:

— Просто… очень смешно. Или я наконец-то… начала отпускать.

И, возможно, это действительно было так.

— Ты уже поужинала? — спросил Майкл, в его голосе сквозила привычная мягкость, но в глазах читалась усталость.

Я медленно кивнула, пытаясь отдышаться после недавнего приступа смеха, который, казалось, сотрясал не только лёгкие, но и душу.

— Да, — ответила я с лёгкой, почти невинной улыбкой, стараясь скрыть виноватую ухмылку. — Я поела незадолго до твоего прихода. На самом деле, собиралась подождать тебя, честно-честно, даже тарелку не доставала… но, увы, голод оказался гораздо сильнее моей великой и трепетной любви к тебе. Он ворвался в кухню первым, приказал включить плиту, и я подчинилась. Всё. Сражение проиграно — я капитулировала перед пельменями. Так что, прости, дорогой, ты проиграл конкуренцию ужину. Сегодня.

Майкл усмехнулся, подойдя ближе, и, прислонившись плечом к стене, с ленивой, почти сонной улыбкой произнёс:

— Ну вот и славно. Я тоже по дороге заехал с другом перекусить. Знаешь, хотел и тебе что-нибудь прихватить, но… насколько я помню, ты сейчас усиленно следишь за фигурой, поэтому ничего не купил.

Я медленно подняла на него взгляд. Это был именно тот взгляд, которым женщины одаривают мужчин, сказавших нечто неосмотрительное. Тонкая граница между упрёком и молчаливым напоминанием о здравом смысле. Майкл тут же понял свою оплошность.

— Да шучу я, — поспешил он, подняв руки в притворной обороне. — Не делай такой грозный взгляд. Конечно, я купил тебе что-то. Пакет остался в машине. Позже спущусь, заберу и положу в холодильник. Завтра поешь, если сейчас уже сыта.

— Спасибо, Майкл, — ответила я, и на этот раз в голосе моём звучала искренняя благодарность, без тени иронии.

— Вот и хорошо, — кивнул он. — Я, пожалуй, быстро в душ и спать. Что-то день сегодня был выматывающий.

— Конечно, иди, — мягко сказала я. — Я тоже, если честно, хочу лечь пораньше. Поговорим завтра.

Я повернулась и направилась к себе в комнату, чувствуя, как тело постепенно наполняется приятной истомой. Уже взявшись за дверную ручку, я обернулась. Майкл стоял на пороге ванной, собираясь войти, но всё ещё смотрел в мою сторону.

— Спасибо тебе за еду, правда, — сказала я с тихой улыбкой, почти шёпотом, но в этих словах было больше тепла, чем в сотне криков.

Он кивнул, и между нами, как тончайшая нить, натянулась пауза — ни неловкая, ни тяжёлая, а напротив — уютная, как тёплое одеяло в зимнюю ночь.

Я вошла в комнату, прикрыв за собой дверь с такой осторожностью, словно боялась спугнуть тишину, которая только-только начала прорастать в вечернем воздухе. Повернув щеколду, я на секунду замерла, позволяя себе вдохнуть эту спокойную, ничем не нарушенную тишину — словно короткий глоток свежей воды после шумного дня. Всё вокруг казалось вдруг особенно уютным: полумрак, мягко ложившийся на стены, шелест штор от вечернего сквозняка, тёплый свет ночника, придающий комнате почти сказочную теплоту.

Я медленно сняла с себя одежду дня, будто сбрасывая не только ткань, но и заботы, и усталость, и бесконечный внутренний шум. Надела свою любимую пижаму — мягкую, уютную, пахнущую лавандой и чем-то необъяснимо домашним, словно объятие, которое ждало меня целый день. Присела на край кровати, провела ладонью по прохладной простыне, расправила подушку, легла и с наслаждением уткнулась носом в её нежную поверхность, чувствуя, как тело начинает медленно оттаивать.

Мысли, ещё недавно роящиеся в голове, начали плавно затихать, превращаясь в лёгкий шум, как плеск воды у берега. Сон подкрался незаметно — тёплый, как плед, и спокойный, как гладь озера в безветренную ночь, где не дрогнет ни одна капля, ни один лист не шелохнётся… И я позволила себе утонуть в этой тишине.

Глава 26

Я открыла глаза, и медленный, неуверенный подъем с постели казался мне движением во сне — слишком вязким, слишком тихим. Но едва я поднялась, сердце ухнуло вниз: прямо передо мной, на постели, лежало мое собственное спящее тело. Белое, неподвижное, с легкой тенью ресниц на щеках. Рядом, словно страж над чужой жизнью, стоял Акаси. Он просто смотрел — ни звука, ни жеста, только этот прожигающий взгляд, как будто он пытался разглядеть в моей душе что-то, чего там быть не должно.

Я оцепенела, и когда его голова медленно поднялась, я резко отвернулась, чувствуя, как ледяной пот прокатывается по позвоночнику.

“Чёрт… Надо найти портал. Быстрее. Иначе я сойду с ума от этой картины…” — мысль выстрелила в голове, как приказ.

“Акаси… ему что, делать нечего, раз он каждую ночь стоит над моим телом, как безработный ангел смерти, и ждет подходящего момента, чтобы схватить меня?”

Я выскользнула за дверь, и стены вдруг перестали быть преградой: я прошла сквозь них, как сквозь туман. И отчасти это было правдой — я теперь почти призрак.

Гостиная встретила меня пустотой. Ни тени, ни намека на жизнь. На кухне — то же самое, разве что стол уныло поблёскивал хромированной ножкой. В ванной — стерильная тишина.

Я подняла голову — и замерла. Через потолок пробивался тонкий, как натянутая струна, луч красного света. Он сочился, дрожал, словно звал меня.

— Даже не думай. Это ловушка. Не наш портал, — раздался за спиной ленивый, но опасно серьёзный голос Барсика.

— Боже, я так с ума сойду… или инфаркт получу, — я схватилась за сердце, ощущая, как оно бьется слишком быстро. — А что это тогда, если не наш?

— Ловушка от Акаси. Ну… или от кого-то другого. Я пока не знаю.

— А как выглядит наш? — я прищурилась, почти с надеждой.

— Он чёрный… Чернее, чем сама ночь в те часы, когда даже луна боится выглянуть из-за туч. Темнее, чем беззвёздное небо над бездной, где гаснет последний свет. Глубже и мрачнее, чем сам ад, каким бы его ни описывали — тьма в нём такая густая, что кажется, будто она способна задушить дыхание и стереть всё, что ты знаешь о свете.

По коже пробежали мурашки, как маленькие ледяные пауки.

— У меня мурашки, — призналась я.

— Не сомневаюсь, — хищно ухмыльнулся Барсик, явно получая удовольствие от моего состояния.

Я вышла из ванной и медленно направилась к лестнице, чувствуя, как каждый шаг отдаётся глухим эхом в этом странно безжизненном доме. Второй этаж утопал в такой плотной, вязкой тьме, что казалось, будто его просто вычеркнули из плана мироздания, оставив вместо пространства чернильное пятно небытия. Воздух там был тяжелее, чем внизу, как перед грозой, и казалось, что он обволакивает кожу холодным дыханием. Из-за приоткрытой двери той самой комнаты сочился красный свет — тонкий, тянущийся, будто живой, он колыхался, манил, обещал что-то запретное. Но каждый раз, когда я делала шаг ближе, меня пронзало чувство, что за этим светом — что-то, что нельзя увидеть без последствий. Я остановилась у порога, и пальцы, уже тянувшиеся к двери, так и замерли в воздухе.

Да, я побоялась. И совершенно не считаю это чем-то постыдным, так что можешь не спешить осуждать меня. Откуда, скажите на милость, мне знать, что за этой дверью? Может, там что-то, что вцепится в меня и всосёт в себя, как голодный пылесос, едва я только коснусь ручки. И это если повезёт… а если не повезёт, так он ещё и прополощет меня, как бельё в стиральной машине, а потом выплюнет обратно. У меня, между прочим, не девять жизней, как у некоторых тут присутствующих. Да-да, это я сейчас про барсика.

– Не смотри так невинно — мы оба прекрасно знаем, что, если бы ты оказался на моём месте, то уже давно проверил бы эту дверь, а потом рассказывал всем, что «так и планировал».

Он лишь выразительно фыркнул, мол, кошки в ловушки не лезут, они их ставят.

Я развернулась и, не оборачиваясь к красной двери, направилась в противоположную сторону дома, туда, где в полутьме таился чердак. Каждый шаг отзывался глухим звуком, как будто в доме стало слишком тихо, и даже стены слушали меня. И вот, когда я приблизилась к узкой лестнице, ведущей наверх, по моему телу пробежали мурашки. Не от холода, не от животного страха, а от странного, почти инстинктивного намёка: здесь… здесь может быть то, что я ищу.

Я не стала долго колебаться. Схватившись за холодные перила, полезла вверх, ступенька за ступенькой, пока не оказалась под крышей.

И — о, боже. Вокруг портала, как в зловещем обрамлении, лежали человеческие кости. Белые, как старый фарфор, они вплетались в пыльный мусор чердака, словно кто-то специально разложил их по кругу. И сам портал… он был действительно таким, как описывал Барсик. Настолько чёрным, что казалось — он не просто поглощает свет, он проглатывает саму возможность света. Чернота в нём была вязкая, плотная, словно я смотрела в дыру, ведущую за пределы всего, что я знала.

И, что хуже всего, он… шептал. Тихо, неразборчиво, но настойчиво. Словно кто-то изнутри звал меня. Сквозь этот шёпот прорывались и другие голоса — глухие, протяжные, похожие на молитвы или на стоны, но я не могла разобрать ни одного слова.

— Барсик, а ты уверен, что этот портал не переместит меня прямиком в ад? — спросила я, с трудом отрывая взгляд от его гипнотической черноты. — Потому что, честно говоря, что-то я сомневаюсь, что он отправит меня туда, где мир в сто раз лучше нашего… и уж точно не милее, чем этот сам портал.

— Уверен, — спокойно ответил он. — Я взял его из Чёрной книги. Так что всё в порядке — я использовал чёрную магию.

Что?..

Моя внутренняя тревога сделала сальто.

"Какого чёрта? Настоящий Барсик никогда бы не стал пользоваться чёрной магией…"

Что-то тут было неладно. Я не могла пока сложить всё в цельную картину, но в голове уже рождалась одна идея.

— Барсик, у тебя же ещё есть тот ключ на шее… который я тебе привязала несколько недель назад? — спросила я как можно мягче, с наигранной искренностью.

— Да, конечно, он у меня. Я его всегда ощущаю, — без тени сомнения ответил он.

Вот и попался, милый «Барсик».

Настоящий Барсик никогда бы в жизни не признался, что ощущает на себе что-то неудобное. О, нет — он бы уже успел закатить целую драматическую сцену в духе «снимите с меня это немедленно, я не ваш ёлочный шар», пару раз демонстративно почесаться, пару раз скинуть вещь со злостью, как будто она оскорбила его предков до седьмого колена, и обязательно добавить три (а то и четыре) ядовито-язвительных комментария, в которых непременно упомянул бы мою бездушность, некомпетентность и полное отсутствие кошачьего такта. И уж точно не стал бы носить ключ просто так. Тем более, ключа у него уже давно нет: я сама сняла его в тот самый день, когда спрятала в него свою записку — аккуратно. Хотя будь это настоящий Барсик, он бы заметил ключ. И устроил бы такой скандал, что об этом бы узнали все живые и мёртвые в радиусе километра.

Оставался один вывод: передо мной не мой Барсик.

— Барсик, ты видел, как я хожу сквозь стены? Это же та-а-ак круто, — протянула я с максимально естественной интонацией, будто ничего не подозревала.

— Да, я знаю, что ты на такое способна. А теперь идём, Селена ждёт нас, — ответил он, нетерпеливо махнув хвостом.

— Давай я тебе кое-что покажу, — я сделала вид, что говорю почти заговорщицким шёпотом. — Это быстро.

— Только если быстро, — предупредил он, — потому что портал скоро закроется.

Я медленно спустилась по лестнице, чувствуя, как каждая ступень скрипит под ногами, будто предупреждая: не делай этого. Фальшивый Барсик шёл за мной почти бесшумно, но я всё равно ощущала его присутствие — тянущее, чужое, липкое, как паутина на лице. Его шаги, хоть и мягкие, отзывались в голове тревожным эхом.

Я направилась к двери, за которой горел тот самый красный свет.

— Не подумай, я не собираюсь туда лезть, — произнесла я ровным голосом, стараясь, чтобы он звучал убедительно. — Просто… в этой комнате есть кое-что, что я давно хотела тебе показать. Это… правда важно для меня, чтобы ты знал. Это связано с моими родителями. С тем, как они погибли… и почему я сюда не вхожу.

Я выдавила из себя слезинку — крохотную, но в нужный момент, с тщательно рассчитанной искренностью, как будто я актриса в театре, где на кону моя жизнь.

— Залезай ко мне на руки, — продолжила я тихо. — Это на шкафу, а я слишком низкая, чтобы достать. Ты скинешь мне это вниз, и я покажу тебе.

На морде Барсика промелькнуло раздражение. Но оно было не тем, что я привыкла видеть у настоящего. Настоящий, когда злился, обвинял в своём гневе весь мир и ещё пару параллельных измерений, и никогда не молчал — обязательно добавил бы пару ехидных комментариев про мою «высоту в прыжке» или «неудобность как подставки». Этот же молчал. И всё же он, нехотя, залез ко мне на руки.

Я толкнула дверь.

О, боже… Красный портал сиял так, что сердце сжалось в груди. Он был ослепительно прекрасен — так прекрасен, что на мгновение мне показалось: это не ловушка, а ворота в рай. Свет струился, мягко обволакивал, играл на стенах, обещая тепло и покой.

— Не смотри на него, — резко сказал Барсик. — Он умеет заманивать. Ещё миг — и ты окажешься в лапах Акаси. Иди прямо к шкафу и держись подальше.

— Да, хорошо, — кивнула я, пряча глаза.

Я стиснула зубы, делая вид, что иду к шкафу, и медленно шагала вперёд. Но чем ближе я оказывалась к порталу, тем сильнее он тянул меня, словно невидимые нити цеплялись за моё сознание. И тогда я решилась. Когда расстояние стало достаточно коротким, я просто рванула вперёд и, прижав Барсика к себе, прыгнула в сияющую черно-красную бездну.

Всё закружилось. Мир сорвался в воронку. И через мгновение — удар. Я рухнула на пол спиной, так, что воздух вырвался из груди. Но прежде чем я смогла вдохнуть, на моё тело обрушилось что-то тяжёлое. Очень тяжёлое. Как будто на меня рухнул не один слон, а целый стадо.

Но это был не слон. И, к счастью, не Барсик. Это был… какой-то чёрт.

Я с силой оттолкнула его в сторону и вскочила на ноги. Он метнулся было к выходу, но тут в движение вступила Селена. Одним точным движением, словно героиня в фильме про ковбоев, она закинула верёвку и поймала его за талию. Чёрт заорал, дёрнулся, но узел держал крепко.

И я смогла его разглядеть. Красная кожа с фиолетовым отливом, как у раскалённого металла, рога, закрученные назад, ноги — точно у козла, покрытые густой тёмной шерстью. Лицо… если это можно было назвать лицом, — сплошная гримаса злобы и ярости.

— Молодец, Ли, — раздался знакомый, настоящий голос. — Я не ошибался в тебе. Я знал, что ты справишься.

Я резко обернулась — и там, в двух шагах, стоял мой настоящий Барсик.

— Барсик… — выдохнула я, подбежала к нему и обняла так крепко, словно могла удержать его в этой реальности только силой своих рук.

Глава 27

— Ну всё, хватит меня тискать! — возмутился Барсик, едва не выскользнув из моих рук. — Я тебе, между прочим, не плюшевая игрушка!

— Хорошо-хорошо, извини, — я приподняла руки в примирительном жесте, но всё же рассмеялась, не в силах сдержать улыбку.

— Ребята, — я обвела взглядом Селену и Энзо, — вам вообще не интересно, куда я пропадала столько времени? — в моём голосе зазвенели нотки нарочитой загадочности, как будто я собиралась поведать историю, достойную каминных баек.

— Нет, — с ленивой прямотой ответила Селена, скрестив руки на груди, — потому что твой болтливый кот нам уже всё успел рассказать.

Я резко, почти с театральной внезапностью, повернулась к Барсику, и тот, уловив это движение каким-то своим кошачьим шестым чувством, моментально застыл в позе, достойной портрета в золотой раме — спина прямая, хвост вытянут и едва заметно подрагивает, уши насторожены, как у солдата на посту. Казалось, он всеми силами пытался изобразить величественную статую, созданную для того, чтобы на неё молча любовались и, желательно, приносили дары в виде жареной курицы. Но, при всём старании, его морда всё же предательски выдавала эмоции: лёгкое, но очень выразительное недовольство, смешанное с обидой и чуть-чуть — с тем самым высокомерным презрением, которое могут себе позволить только коты и члены королевской семьи.

— Ладно… а что мы будем делать с ним? — я кивнула на черта, стоявшего чуть в стороне, будто нерешительно балансируя на грани между страхом и попыткой сохранить достоинство.

— Будем вытаскивать из него информацию, — мрачно сказал Энзо, и в его голосе мелькнула холодная решимость.

— О! — я аж подпрыгнула от энтузиазма, и в голосе моём звякнуло опасное вдохновение. — Да вы что, я же, между прочим, пересмотрела столько фильмов, сериалов и даже пару весьма сомнительных документалок о том, как правильно пытать человека… ну, или черта, в нашем случае, — тут я выразительно кивнула в его сторону. — Причём не просто так пытать, а так, чтобы он сам, с песней и искренним желанием, выложил всё до последнего слова, до последней жалкой детальки, даже ту, про которую он сам давно забыл. У меня в голове целый архив приёмов: от классики с верёвками и водой до гениальных психологических уловок, когда жертва сама благодарит тебя за то, что ты её допрашиваешь! Так что, поверьте, в этом деле я профи… прям с дипломом, медалью и, возможно, почётной грамотой от Сатаны лично, — я хитро прищурилась, а глаза мои, судя по выражениям друзей, начали опасно поблёскивать каким-то не совсем здоровым предвкушением.

— Нет, — спокойно, но твёрдо перебила Селена. — Мы пока что никому не будем причинять вред. Для начала попробуем по-хорошему.

— Да кто вообще станет рассказывать всё по доброй воле? — фыркнула я.

— Я! — неожиданно воскликнул черт, голос его дрожал, словно он уже слышал лязг воображаемых цепей. — Я вам всё расскажу, только… только не убивайте меня, прошу!

— Что, так просто сдался? — я прищурилась. — Не пойму, то ли я что-то пропустила, то ли он нас реально переоценивает.

— Конечно, — мрачно заметил Энзо, — Ли, ты забыла про свой лоб.

И тут я вспомнила. На коже, словно выжженный печатью, горел знак Бога Смерти.

А-а-а… ну вот теперь всё встало на свои места, ясно, почему он так перепугался. Решил сдаться сам — что ж, мы его, как говорится, даже за язык не тянули. Но… пусть только осмелится соврать, скрыть хоть крошечку правды, хоть слово проглотить — я лично, собственноручно, аккуратно и с чувством выполненного долга отрежу ему язык. А потом пусть попробует пожаловаться Акаси: мол, какая-то странная девчонка лишила меня дара речи. Хотя… погодите, а как он ему это расскажет, если языка у него больше не будет? Хм… сможет написать. Вот же ж… Тогда, на всякий случай, придётся отрезать и руки. И да, пусть потом никто не говорит, что я не умею продумывать всё до мелочей.

— Даже не думай, — раздался за спиной спокойный, но твёрдый голос Каэля. — У чертей всё это отрастает быстро.

Я резко обернулась и, сама толком не понимая, что на меня нашло, почти налетела на него, обвив руками за шею. Всё произошло так быстро, что мозг, кажется, остался где-то позади, а тело действовало на чистом инстинкте — словно кто-то нажал скрытую кнопку «обнять срочно». Честно говоря, я была не в себе: адреналин, усталость, странная радость и какой-то непонятный ком в груди смешались в одно. И, пожалуйста, только не вздумайте намекнуть, что это похоже на влюблённость — у меня на это сейчас точно нет времени… да и вообще, кто сказал, что это оно?

— Ой… прости, я не специально, — выдохнула я, чувствуя, как щеки начинают предательски гореть.

— Всё нормально, — ответил он с лёгкой улыбкой, прижимая меня к себе. — Я тоже рад тебя видеть. И если бы ты меня не обняла, это сделал бы я.

— Давайте, ребята, — голос Барсика, обычно ленивый и с оттенком хищной насмешки, на этот раз зазвучал так серьёзно, что я даже подняла голову. Ни шутки, ни привычного ухмыльчивого подтекста — только ровная, собранная интонация, от которой почему-то стало зябко. — Округляйтесь. Нам пора. Чем быстрее мы доберёмся до дракона, тем лучше. Мы ведь даже не представляем, что на этот раз выдумал Акаси… — он хмуро повёл хвостом, будто отгонял невидимую муху. — А зная его, это явно будет не кружка горячего шоколада у камина. Так что, поверьте, лучше уж поторопиться, собрать всё до последнего ингредиента — или как вы, умники, их там называете, — и быть готовыми.

Сказав это, он медленно обвёл нас взглядом, и в нём было что-то от командира, проверяющего отряд перед безумной миссией, где шанс вернуться живым скорее считался досадным недоразумением, чем успехом.

— Хорошо, — протянул Каэль, и в его голосе звякнула сталь, как будто он невзначай ударил мечом о камень. — Этого… черта мы закроем в темнице. Там стены такие, что ни выйти, ни войти без моего личного разрешения невозможно. И магия там бесполезна.

Я уловила, как уголки его губ дрогнули в тени удовлетворённой улыбки, и меня вдруг пробрала дрожь. Каэль говорил это так, словно сам не раз отправлял туда тех, чьих криков и скрежета ногтей по камню уже никогда никто не услышит.

Селена подошла ко мне, не говоря ни слова, и протянула свёрток. В нём оказалась свежая, удобная одежда — явно подогнанная по размеру, длинный, тонкий кинжал с чёрной рукоятью, отполированной до блеска, и ещё несколько странных предметов — таких, что их назначение угадывалось только в самых тревожных фантазиях. Это были вещи, которые не покупают для красоты. Я даже не стала спрашивать — от Селены я могла принять хоть горсть ядовитых грибов, хоть живого скорпиона, и не моргнуть. В нашем положении отказываться было не просто глупо — это было сродни самоубийству.

— Чувствую себя тут лишним, — пробурчал Энзо, притянув к себе рюкзак и бросив на нас обиженный взгляд, каким обычно смотрит кот, которого не позвали на кухню, когда там режут курицу.

Мы с Селеной переглянулись и невольно улыбнулись — ну уж кому-кому, а Энзо до роли «лишнего» было примерно как мне до звания Верховного Архимага.

Каэль и Энзо закинули за спину тяжёлые рюкзаки, набитые провизией, картами, свёрнутыми в трубки, и чем-то, что подозрительно позвякивало при каждом шаге. Мы тронулись в путь — не стройным маршем, а той характерной походкой людей, которые знают, что впереди их ждёт что-то одновременно опасное и глупое, но отказаться уже поздно. «Приключения на собственной шкуре», — мелькнула мысль. Хотя, если быть честной, это всё же лучше, чем сидеть дома и считать трещины на потолке, размышляя, какая из них первая обрушится тебе на голову.

Когда мы вышли из помещения, меня кольнула странная, липкая тревога. Я обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на того самого черта, которого мы оставили, и спросить, сколько он ещё здесь пробудет… Но взгляд наткнулся на пустоту. Место, где он сидел, теперь зияло тишиной и пустым воздухом.

Я молча указала пальцем в ту сторону, чувствуя, как слова застревают в горле, словно упрямые гости, которые не хотят уходить.

— Не беспокойся о нём, — сказал Энзо, неожиданно крепко сжав моё плечо, словно боялся, что я рвану обратно проверять. — Он уже в темнице.

— Но как?.. — выдохнула я, и недоумение окатило меня с головой.

— Верёвка, — с каким-то будничным удовольствием пояснил Энзо. — Не простая, а для преступников. У неё, конечно, есть длинное и очень важное официальное название, но я его каждый раз забываю, потому что оно звучит как рецепт каши. Суть в том, что стоит накинуть её на кого-то — и всё. Он мгновенно оказывается в камере. Хоть он был в двух шагах, хоть на другом конце мира.

Он произнёс это с таким видом, словно рассказывал о новом кухонном приборе, который сам режет, моет и укладывает продукты обратно в холодильник. Но меня не отпускала мысль: если подобные вещи попадут в руки наших врагов, дракон покажется нам милой ящеркой для детей в зоопарке.

Мы тронулись в путь ранним утром. Город ещё дремал, окутанный туманом и запахом ночной прохлады, улицы были пусты, лишь где-то за дальними крышами кричала запоздалая птица. Лёгкий скрип седёл и приглушённый перестук копыт отдавался в тишине, словно мы нарушали сон каменных домов. Солнце только начинало подниматься, робко окрашивая небо в бледно-золотистые тона, и в этом свете всё казалось зыбким, нереальным — как во сне, из которого ещё не проснулся.

Я, устроившись в седле, не удержалась от вопроса:

— Слушай, Барсик… а как я потом вернусь в свой мир? — в моём голосе, сама слышала, было больше любопытства, чем тревоги.

Он, по обыкновению, ответил не сразу. Сначала поправил поводья, лениво посмотрел вперёд, а затем, слегка скосив глаза на меня, произнёс:

— Ты можешь сама вызвать портал и телепортироваться. Заклинание есть в твоей книге… потом посмотришь. И советую тебе выучить его наизусть. И ещё — не задерживайся здесь слишком долго…

— Потому что моё тело осталось там? — перебила я, чувствуя, как слова сами рвутся с губ. — И мне нужно есть, пить, поддерживать форму? И… потому что тело без души долго не живёт? Хотя… разве я не должна была умереть, если душа сейчас не в теле?

Барсик хмыкнул, но без особого веселья.

— Объясню тебе просто и коротко, — он бросил на меня долгий взгляд. — Думай, что всё это — сон. И не задавай лишних вопросов. На некоторые я и сам не знаю ответов. Исправишь свою ошибку — Гавриил вернётся, и тогда он расскажет тебе больше. А пока… держи свои мысли при себе.

— Злюка, — буркнула я, хотя понимала, что спорить мне всё равно нечем. — Ну, смотри позитивно: мы ведь уже не сможем друг без друга.

— Ха-ха-ха… вот это в точку, — фыркнул Барсик, едва заметно улыбнувшись уголком губ.

Мы двигались неторопливо, и ритм шагов лошадей постепенно убаюкивал. Впереди, чуть в стороне, Энзо начал вполголоса напевать какую-то мелодию — не то на чужом, незнакомом языке, не то так тихо, что слова растворялись в шорохе ветра. Иногда к нему вполголоса присоединялся Каэль, и их голоса сливались в странную, тянущуюся, как дорога, песнь.

Селена выглядела так, будто вот-вот рухнет с коня прямо в дорожную пыль, и я уже начинала прикидывать — ловить её или пусть падает для профилактики. Её веки тяжело опускались, словно кто-то повесил на них по маленькому, но очень упрямому мешку с песком. Она зевала так часто, что это уже стало своеобразным метрономом нашего пути: топ-топ-зевок, топ-топ-зевок.

Иногда, очнувшись от полудрёмы, она рассеянно проводила рукой по гривке своего коня, будто проверяла — на месте ли лошадь или, может, та уже тихонько отцепилась и пошла по своим делам. В её движениях было что-то трогательно-паническое: казалось, Селена всерьёз опасается, что конь, почувствовав её сонливость, решит, что хозяйка не нужна, и свернёт к ближайшей поляне пожевать траву или — хуже того — запишется в свободные кочевники.

Пару раз она так сильно клевала носом, что я невольно представила, как она во сне начнёт подпевать Энзо или вдруг попытается разбудить себя боевым кличем. Но Селена лишь продолжала бороться с сонливостью, проигрывая этот бой с грацией ленивого кота, который всё-таки решил лечь спать, но ещё пять минут героически притворяется бодрым.

Тропа уходила всё дальше от города, и дома постепенно растворялись в утреннем мареве. Мы вступали в мир, где уже не было камня и гулких улиц — только мягкая земля под копытами, запах полевых трав и тихий, как дыхание, ветер, играющий в наших плащах.

— Селена, давай я возьму тебя к себе, и ты сможешь поспать хоть немного, — с оттенком заботы предложил Энзо, глядя на её сонные глаза. — А то ты, честное слово, скоро упадёшь с коня.

— Нет, — упрямо мотнула она головой, цепляясь за поводья, — я останусь с Ли. Пока ещё могу себя сдерживать… не усну.

Каэль, шедший чуть позади, внезапно резко натянул поводья так, что его конь недовольно всхрапнул, фыркнул и замер, переступая ногами в недоумении. Сам же он, даже не потрудившись что-то объяснить, ловко соскользнул на землю и широким уверенным шагом направился к нам. Селена, заметив его приближение, лишь приподняла брови, но, похоже, не успела даже придумать, что сказать.

Каэль подошёл вплотную, протянул руку — и в следующую секунду просто выдернул её из седла так быстро и решительно, что она только воздух ртом хватанула. Ни «ой», ни возмущённого «что ты делаешь?!» — ничего не успело сорваться с её губ. Она даже пискнуть не успела, как уже оказалась в его руках: слегка перекошенная от неожиданности, с распахнутыми глазами, полными того самого немого вопроса, где в равных пропорциях смешались «ты в своём уме?» и «а что теперь будет?».

— Идём, красавица, — голос Каэля звучал одновременно мягко и непреклонно. Он понёс её к Энзо, который сидел на своём коне, явно не до конца понимая, что сейчас происходит. — Лезь к Энзо и держись за него крепко. Поспи хоть немного. Ты уже бледная как стена… хотя, нет, даже бледнее.

Селена метнула на меня быстрый взгляд, будто надеялась, что я вступлюсь за неё, потом — на Каэля, и напоследок на Энзо, в лице которого читалась осторожная растерянность. Но спорить она не стала. Молча, с какой-то почти театральной обречённостью, забралась к Энзо на коня и уселась лицом к нему. Её руки автоматически обвили его за талию, голова опустилась на его плечо. И что вы думаете? Не прошло и минуты, как её дыхание выровнялось, а ресницы дрогнули в мягком, глубоким сне.

Каэль, словно ничего особенного не случилось, забрался на мою лошадь, и мы продолжили путь.

— Энзо просто иногда… как бы это сказать… не догоняет по части девушек, — начал он оправдываться, слегка усмехнувшись. — Пришлось действовать самому.

— Понимаю, — кивнула я, улыбнувшись краешком губ. — Да и Селена никогда не признает, что устала или что ей плохо. Она будет стоять до последнего, изображая из себя неприступную крепость.

— Вот именно, — согласился он. — Но со здоровьем, как ни крути, лучше не шутить.

— Да что поделать, мы, девочки, такие… — вздохнула я, но с улыбкой. — Не любим показывать слабость. Хотя… если рядом любимый человек — это уже совсем другое дело.

Каэль взглянул на меня чуть дольше, чем требовала вежливость, будто хотел что-то добавить, но промолчал. Лишь ветер тихо трепал наши плащи, а впереди, на коне, Энзо, осторожно держа Селену, ехал чуть тише, чем обычно, будто боялся разбудить её.

Глава 28

Сон подкрадывался ко мне незаметно. Сначала глаза начали тяжело моргать, затем ресницы слиплись, а мысли стали вязкими, как мёд. Я потеряла счёт времени, словно и правда провалилась в какой-то зыбкий полусон на ходу. Очнулась лишь тогда, когда конь неожиданно резко, почти подрагивая, остановился на ровном месте.

Я распахнула глаза — и замерла, так и оставшись с полуоткрытым ртом. Передо мной простирался обрыв, а за ним — бесконечная глубина, из которой поднимался холодный, свежий ветер, пахнущий далекими снегами и влажной травой. Где-то далеко внизу клубился туман, а высоко над нами парили огромные птицы — настолько величественные, что казалось, это не пернатые, а живые отголоски каких-то древних легенд. Их крылья, широкие и мощные, мерцали в солнечном свете, отливая серебром и золотом. Солнце било ярко, почти ослепительно, но в воздухе всё равно ощущалась прохладная свежесть, щекочущая кожу.

— Вау… как же это красиво, — едва слышно выдохнула я, всё ещё не отойдя от шока, в котором смешались восторг и лёгкое головокружение.

Сзади сонно раздалось:

— Что случилось? Почему мы остановились?.. — Селена подняла голову, и её зевок тут же сменился искренним изумлением. — О, боже… тут так красиво… Можете стереть мне память, чтобы я смогла увидеть это ещё раз впервые?

— Зачем? — удивился Энзо, даже слегка улыбнувшись. — Теперь я знаю это место, так что мы сможем приходить сюда почаще… если ты захочешь.

Селена медленно кивнула, и в этот момент она выглядела такой сонной, трогательной и беззащитной, что я поймала себя на странной, почти нелепой мысли: честно, будь у меня сейчас кольцо и свидетели — я бы сама на ней женился, не раздумывая ни секунды. Щёки у неё чуть порозовели от ветра, ресницы, длинные и тёмные, едва заметно дрожали, а губы всё ещё хранили мягкую улыбку, будто она всё ещё видит во сне что-то тёплое и светлое. И то, как Энзо смотрел на неё… это был не взгляд на пейзаж, не восхищение обрывом или небом, — в его глазах отражалась только она. Его зрачки, казалось, ловили каждый её жест, каждое движение, как если бы он боялся, что этот момент растворится, и он больше никогда не увидит, как она радуется таким простым и крошечным вещам, как ребёнок, впервые увидевший чудо.

— Перестань глазеть на чужие романы, — вполголоса сказал мне Каэль, уловив мой взгляд.

— Ну а как не смотреть? — усмехнулась я. — Они же такие милые.

— Уже почти вечер, — напомнил он, окинув горизонт оценивающим взглядом. — Нужно искать место для ночлега.

— Не стоит, — внезапно вмешался Барсик, и в его голосе прозвучала какая-то загадочная самодовольность.

— Это ещё почему? — прищурилась я.

— Потому что мы уже на месте, — он хитро приподнял бровь. — Слушайте меня внимательно, голубки: я прыгну первый вниз, прошепчу заклинание, а потом вы следом за мной. И тогда можем друг друга поздравить — мы окажемся прямо у дракона… моего давнего друга.

— Барсик, — фыркнул Энзо, — у тебя сейчас слюнки потекут. Если ты собрался сожрать этого дракона, то лучше сразу откажись от этой затеи.

Барсик театрально закатил глаза, будто обиделся, но по его ухмылке было видно — попал Энзо в самую точку.

Барсик вдруг резко вскочил с моих колен, приземлился на землю и, не оборачиваясь, сорвался с места. Его хвост, вздыбленный и колеблющийся, словно чёрное пламя, мелькал меж редких камней, пока он стремительно бежал к самому краю обрыва.

— Барсик! — окликнула я, но кот, как всегда, посчитал, что человеческие крики — ничтожная помеха для его великих дел.

Он добежал до края, замер на мгновение, прижимая уши, а затем… спрыгнул в пустоту. Но не молча. На лету он отчётливо выкрикнул, раскатывая каждое слово, словно древний жрец, возглашающий приговор судьбе:

— Вэл’трас миор’шта кэ’рин! Тра’гхес ор’валь!

От этих звуков воздух задрожал, как натянутая струна, а снизу, в самом тумане пропасти, разверзлось нечто похожее на зияющую рану в пространстве — переливчатую, пульсирующую, как живое сердце. Портал. Барсик, не замедлив ни на миг, исчез в нём, растворившись, будто и не существовал.

— Ну… ladies first, — лениво, с лёгким смешком, бросил Энзо в сторону Селены.

Она, как будто и ждала приглашения, лишь фыркнула, и, не тратя времени на пафос, рванула к краю. Прыжок был грациозен, как у охотящейся пантеры — в следующий миг её силуэт поглотил туман, а за ним и сияние портала. Энзо, бросив мне короткий взгляд с оттенком вызова, не стал задерживаться.

Каэль, стоявший чуть в стороне, сделал шаг ко мне, прищурился и, повторив интонацию Энзо, произнёс:

— Ну как там он сказал?.. Дамы — вперёд.

— С каких это пор вы все начали базарить по-английски? — удивлённо спросила я, приподняв бровь.

— Ну… не знаю, — он чуть усмехнулся, уголки губ дернулись, выдавая в нём больше мальчишеской наглости, чем зрелой уверенности.

Я театрально закатила глаза, сделав вид, что раздумываю, хотя сердце уже гулко било в груди, подталкивая к краю. И, не давая себе второго шанса передумать, сорвалась с места.

Ветер ударил в лицо с такой яростью, будто хотел сорвать с меня кожу, врезался в грудь ледяным кулаком, разметал волосы, заставив их хлестать по щекам, как живые. Тьма рванулась навстречу — не просто тьма ночи, а густая, вязкая, как чернильный омут, в котором можно захлебнуться. И вдруг, прямо передо мной, в самом воздухе, раскрылся ещё один портал. Не тот холодный, безликий зев, что поглотил остальных, — этот был иным. Он был темнее самой ночи, с внутренним, едва заметным, но зловещим дыханием. Из его глубин исходило багровое свечение, похожее на отблеск далёких костров, горящих в сердце бездны. Цвет напоминал о крови, пролитой века назад и навеки впитавшейся в камень.

Мне показалось, что он смотрит на меня. Не как врата, а как живое существо, изучающее добычу. Глухой, едва различимый гул прокатился откуда-то изнутри, и я почти почувствовала, как воздух вокруг вибрирует, будто где-то там, за гранью, дышит что-то колоссальное, древнее и голодное.

— Вот чёрт… — сорвалось с моих губ, и голос мой прозвучал странно глухо, словно слова тут же утонули в чужой тьме.

Я не успела ни вдохнуть, ни отшатнуться — какая-то невидимая сила, холодная и безжалостная, схватила меня, обвила, потянула. Всё вокруг поплыло, мир в один миг перевернулся, рассыпался на тысячи искажённых обрывков — я видела свои собственные руки, вытянутые вперёд, и при этом снизу, сверху, сбоку… Пространство стянулось в узкую, ослепительно тёмную точку, и в последний миг я успела уловить запах — смесь дыма, железа и чего-то древнего, как пыль гробниц.

А потом… тьма сомкнулась, и я провалилась в беззвучную пустоту, где даже собственные мысли казались чужими. Сознание оборвалось, словно кто-то перерезал тонкую нить, связывавшую меня с миром.

Вокруг — лишь мрак. Не просто темнота, а такая, в которой кажется, что у мира отняли не только свет, но и воздух. Всё вокруг было поглощено этой вязкой, давящей чернотой — она облепляла кожу, просачивалась в лёгкие, тяжело оседала в груди, словно пытаясь задушить изнутри. Казалось, тьма шевелится, медленно перетекает, обвивает ноги и пальцы, не давая сделать шаг.

И вдруг… шаги. Тихие, размеренные, но в этой абсолютной тишине они звучали как удары молота по пустому металлу. Каждый звук был будто рядом с моим ухом, вибрировал в висках, сливаясь с биением моего сердца. От этого внутри становилось холодно, как будто кто-то положил мне на спину ладонь, ледяную и тяжёлую.

В голове билась единственная мысль: “где я? Почему здесь так темно, будто я стою в сердце гроба, заколоченного на века?” Это точно не пустыня. Пустыня шумит ветром, шепчет песком, дышит теплом… а тут — ни шороха, ни дыхания мира. Даже моё собственное дыхание казалось чужим и вырванным из чьих-то лёгких, а не моих.

— Кто тут? — выдавила я, стараясь придать голосу твёрдость, но он всё же предательски дрогнул, распавшись на едва слышимое эхо.

Ответ пришёл не спереди, а откуда-то за спиной — близко, слишком близко.

— Какая же ты красивая, когда без сознания… — голос тянулся медленно, обволакивая, как густой дым, и каждое слово он будто смаковал, проводя ими по моей коже. — Такая тихая, беззащитная… не дерзишь, не отворачиваешься, не прячешь взгляд. Просто лежишь… и дышишь. Знаешь, я мог бы часами смотреть, как твои губы приоткрываются во сне, как грудь поднимается при каждом вдохе… и как ты вздрагиваешь, когда я приближаюсь слишком близко.

Он сделал короткую паузу, и я почти слышала, как он улыбается — не мягко, а с каким-то болезненным, опасным удовольствием.

— Но всё-таки я понял одну вещь… — его голос стал тише, почти интимным шёпотом, от которого по спине прокатился холодный ток. — Когда ты напугана… когда твои глаза расширяются, а дыхание сбивается, ты мне нравишься ещё больше. В эти мгновения ты настоящая. Такая, какой я хочу тебя видеть. Такой, какой хочу… оставить.

Последнее слово он произнёс так, будто говорил не о сохранении, а о собственническом захвате, от которого хотелось не просто отойти — хотелось вырвать уши, чтобы больше не слышать.

От этих слов что-то внутри сжалось. Я знала этот голос. Слишком хорошо. Он звучал во снах, от которых хотелось кричать, и в яви, когда молчать было ещё страшнее.

Я резко развернулась, встала, махнула рукой в сторону источника, будто могла ухватить его хотя бы за край одежды или тень. Пусто.

— Ты никогда меня не поймаешь, глупышка… — протянул он, и тихий, глухой смешок прорезал тишину, как тонкое лезвие по коже. Это был не весёлый смех и не насмешка в привычном смысле — он был липким, обволакивающим, и от него внутри всё сжалось. Казалось, он смеётся не в пространстве, а внутри меня, прямо в костях, заставляя их вибрировать.

— Но мне нравится, что ты пытаешься, — продолжил он, словно поглаживая каждое слово, — нравится, как ты дергаешься, как резко поворачиваешь голову, надеясь увидеть меня… и как у тебя чуть ускоряется дыхание, когда ты понимаешь, что я ближе, чем кажется. Ты же чувствуешь, да? — его голос стал шепотом, густым и влажным, почти касающимся уха. — Моё тепло за твоей спиной, мой взгляд на твоей шее…

Он снова тихо рассмеялся — уже дольше, медленнее, с нарастающей хрипотцой, будто смакуя каждую секунду моего напряжения.

— Не бойся, глупышка… — в его интонации было что-то безжалостно нежное, — я не собираюсь убегать от тебя. Наоборот… я буду рядом. Всегда. Даже когда ты решишь, что одна.

— Акаси, — выпрямившись, я заставила голос звучать твёрдо, хотя сердце грохотало так, что било в горле. — Я знаю, что это ты. Потому что никто в этом мире не желает мне зла так сильно, как ты.

Мгновение — и мрак, сдавливавший меня со всех сторон, вдруг рванулся, будто его разодрали невидимые когти. Чёрная пустота рассыпалась в стороны, и в лицо ударил слепящий, ядовито-жгучий свет. Он обжёг глаза так резко, что мир будто выгорел дотла, оставив вместо красок болезненный белый шрам. Острая, режущая боль пронзила зрачки, и я, задыхаясь, инстинктивно зажмурилась, прижимая ладони к лицу, словно могла спрятаться в собственных руках.

В ушах взорвался высокий, давящий звон, как будто кто-то провёл лезвием по стеклу прямо в моей голове. И сквозь этот рвущий тишину визг я ощутила толчок — сильный, безжалостный, в грудь. Толчок, за которым обычно следует падение… но падения не было.

Вместо этого чья-то ладонь обхватила меня, впиваясь пальцами в моё тело чуть ниже ключицы. Он держал меня так близко, что я почувствовала, как к моему боку прижалась его грудь, а дыхание коснулось кожи за ухом.

— Тише… — шёпот был тёплым, почти ласковым, но в нём сквозило что-то ядовитое, — ты же не хочешь снова упасть, правда?

Пальцы сжались сильнее, почти болезненно, и я ощутила, как пульс под его рукой бьётся слишком быстро — уже не по моей воле.

— Акаси! Какого чёрта?! — сорвалось с моих губ, голос дрогнул, но я тут же перекрыла его злостью. — Сразу говори, что тебе нужно, и отпусти меня! — почти выкрикнула я, резко распахнув глаза.

И… о, Боже. Не скажу, что испугалась — нет. Но сердце всё же предательски екнуло, словно сделало один лишний, болезненный удар, отозвавшийся в горле. Потому что в этот момент злодей, мой враг, выглядел так, что хотелось проклясть собственное зрение за то, что оно способно восхищаться даже чудовищем. Красота его была почти невыносима — резкая, обжигающая, как удар лезвия, поймавшего солнечный свет и направленного прямо в глаза. Черты лица — слишком правильные, слишком совершенные, чтобы быть человеческими; губы изогнуты в едва заметной, ленивой усмешке, в которой не было тепла, лишь игра хищника с добычей.

Он напоминал ангела, но не небесного — падшего, изгнанного, несущего за спиной не крылья света, а тени, обрамлённые алыми прожилками заката. Это был тот ангел, что склоняется к тебе в последний момент, касаясь губами твоего уха, чтобы прошептать последнее слово перед тем, как перерезать горло. Его волосы, густые и тяжёлые, будто сотканные из чистой тьмы, падали на лицо мягкими прядями, скрывая и открывая взгляд. А в глазах… в глазах не было божественного сияния — там горел голод. Жадный, безжалостный, извращённый блеск, от которого хотелось одновременно отшатнуться и поддаться, просто чтобы узнать, что будет дальше.

И именно в этом, в этом сочетании красоты и хищности, крылась настоящая опасность. Его лицо можно было любить, его голос — слушать, но в каждом изгибе его улыбки чувствовалось обещание боли, а в каждом взгляде — тихое, уверенное право распоряжаться твоей жизнью.

“Да, он красив. И именно эта красота была страшнее уродства.” Я знала, кем он был. Напоминала себе, что передо мной чудовище, которое жаждет лишь власти, а всё остальное для него — пыль под ногами. Но сердце упорно игнорировало разум.

— Что, влюбилась в меня? — он слегка усмехнулся, медленно, с ленивой уверенностью хищника, который знает, что жертва уже в капкане. Его голос тянулся мягко, почти ласково, но в каждом звуке сквозила опасная игра, как в движениях человека, который держит нож за спиной. Он говорил неторопливо, будто давая мне насладиться каждой каплей его интонации, каждым переливом этого глубокого, обволакивающего тембра, который мог бы быть утешением… если бы не холодная сталь, скрытая в нём.

— Похоже, что да… — он прищурился, и в его глазах блеснула тёмная насмешка, — раз перестала бояться. И смотришь на меня так, будто я — сам Бог.

Он сделал едва заметный шаг ближе, сокращая расстояние до того момента, когда можно почувствовать дыхание. Его взгляд, тяжёлый и прожигающий, скользнул по моему лицу медленно, как рука, невидимо касающаяся кожи. В нём было что-то собственническое, почти интимное, но при этом в каждой тени его зрачков таилась угроза — спокойная, выверенная, смертельная.

— И знаешь… — он чуть наклонил голову, улыбка стала глубже, — возможно, ты права. Возможно, я и есть твой Бог. Только разница в том, что я не даю прощения…

Я резко вырвалась из его хватки и толкнула его в грудь. Он позволил мне это сделать — даже не пошатнулся, лишь наблюдал, как я отступаю на пару шагов, будто играя со мной, как кот — с пойманной мышью.

— Акаси, это не смешно! — в голосе зазвенел металл. — Я тебя создала. Без меня ты бы даже не существовал. Ты — всего лишь моя выдумка.

Он чуть склонил голову набок, и в глазах его блеснуло что-то тёмное, непостижимое.

— Ну да… — произнёс он медленно, словно смакуя каждое слово, как редкое вино, которое хочется растянуть на вечность. Его голос был мягок и тёпел, словно шёлковый шёпот, но за этой внешней ласковостью скрывалась хищная уверенность, отчётливая и беспощадная, как когти на коже. — В этом ты полностью права. Ничего поделать с этим не могу…

Он сделал паузу, и тишина между нами стала ощутимо плотной, давящей, будто воздух сгущался от напряжения. — Но знаешь… — продолжил он, шёпот спустился ниже, обволакивая мои уши, заставляя кровь бежать быстрее, — ты мне тоже нравишься. Очень. Слишком… слишком сильно.

В каждом слове звучала не просто симпатия, а притяжение, опасное, почти физическое, будто он не говорил, а медленно впивался в сознание и тело одновременно. И в этом притяжении, в этой сладкой угрозе, таилась предельная, извращённая власть, которая могла разрушить или поглотить меня целиком, оставив лишь шепот страха и желания.

От этих слов по коже побежали мурашки — не от удовольствия, а от хищной интонации, в которой сквозила собственническая нежность, за которой пряталась смертельная угроза.

— Ты просто ублюдок, — бросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё сжималось.

Он улыбнулся. Но улыбка эта была холодной, как лезвие ножа, которое только что вынули из снега.

— Малышка… — его голос стал глубже, жестче, и в нём больше не осталось ни капли притворной ласки. — Поосторожнее с языком.

Он шагнул ближе, и расстояние между нами сократилось до одного вздоха. Я почувствовала тепло его тела, а вместе с ним — отчётливый, почти сладкий запах опасности, как смесь дыма и чего-то запретного.

— Потому что, — продолжил он медленно, каждый звук растягивая, словно смакуя, — я могу убить тебя за одну секунду. Без колебаний. Без тени сомнения. И поверь… — его голос опустился до ледяного шёпота, который словно скользил по коже и впивался в мозг, — мне даже понравится наблюдать, как ты будешь пытаться дышать в последний раз, как каждая клетка твоего тела отчаянно сопротивляется, в то время как я просто стою и смотрю… наслаждаясь этим моментом.

Его взгляд, холодный и глубокий, сжал моё сознание, как невидимые металлические пальцы, и в этом молчании, полном угрозы и сексуальной напряжённости, я ощутила, что даже моя дрожь — подарок ему, доказательство власти, которую он уже держит надо мной.

Глава 29

Каэль

— Чёрт подери!.. — вырвалось у меня, когда пространство впереди вдруг содрогнулось, словно его рвануло изнутри, и прямо перед глазами вспыхнула зияющая рана. Реальность разошлась по живым швам, открывая нутро — ослепительно-искрящееся, будто сотканное из тьмы и света, из хриплого дыхания самой бездны. Портал разверзся передо мной, пульсирующий, дрожащий, похожий на глотку гигантского зверя. И я понял: секунды решают всё.

Мысли, как рваные стрелы, пронеслись в голове, оставив только одно решение — прыгать. Прыгать, пока этот чёртов зев не сомкнулся. Я рванулся вперёд, чувствуя, как кожа стянулась от магической дрожи, но словно сам портал, почуяв моё намерение, захлопнулся.

Мир сорвался вниз. Глухой удар пронзил кости, и тело, как тряпичную куклу, швырнуло на землю. Я захлебнулся резким, обжигающе сухим воздухом и понял, что лежу на песке — мягком, но раскалённом так, будто он веками впитывал пламя драконов. Жар поднимался сквозь одежду, жалил кожу, и казалось, что песчинки сами горят. В нос ударил запах горячей пыли, смешанный с чем-то едким, пряным и металлическим, словно воздух был пропитан специями и кровью одновременно.

— Господи… — Энзо резко выдохнул. Он почти рухнул рядом со мной на колени и, схватив за плечи, рывком поставил на ноги. Лицо его было бледным, глаза расширены. — Ты цел? Где Лияна?

Я проглотил горький песок, застрявший в горле, и мотнул головой, чувствуя, как злость и отчаяние переплетаются в груди тугим узлом.

— Хрен его знает, Энзо. Когда она прыгнула, перед ней из воздуха вывернулся другой портал. Чёрная пасть, понимаешь? Он проглотил её — и всё. Она исчезла, будто её и не было.

— Нет… нет… нет… — Барсик, приземлившийся неподалёку, метался по раскаленному песку, как зверь в клетке. Лапы его оставляли нервные, глубокие борозды, когти скрежетали по каменистым вкраплениям. Шерсть на загривке встала дыбом. — Это очень, мать его, плохо. — Голос его дрогнул, но не от страха, а от бешенства. — Это работа Акаси. Только он способен провернуть подобную гадость. Лияна теперь у него, и, клянусь всеми демонами, ничего хорошего это не значит.

Он замер, резко дёрнув ухом, словно услышал что-то за пределами наших чувств. Глаза сузились.

— А дракон… — медленно добавил Барсик, и в его голосе впервые проскользнула тень обречённости, — вряд ли отдаст нам осколок своего языка без неё. Считайте, мы… в полной жопе.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, липкое, словно сама тьма его одобрительно шепнула.

Я перевёл взгляд на Селену. Она стояла неподвижно, будто статуя из белого мрамора, с приоткрытыми губами и глазами, в которых застыл ужас. Её лицо было таким, каким бывает лицо человека, которому только что сообщили: дом сожжён дотла, семья погибла, а все надежды — прах. На миг мне показалось, что она даже не дышит.

— Слушайте меня внимательно, — выдавил я, и собственный голос прозвучал глухо, но твёрдо, низко, словно камень, упавший в колодец. — Паника сейчас — это нож, вонзённый нам в горло. Если мы ей поддадимся, всё кончено.

Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как песок хрустит под сапогами, будто костяная крошка.

— Я найду её, чёрт побери, где бы она ни оказалась. В аду Акаси, в пасти дракона или в самой чёрной трещине этого мира. А вы… — я обвёл взглядом их лица, задержавшись на каждом, пока слова не впились в сознание каждого из них, — вы должны выторговать у дракона этот проклятый осколок без Лии. Другого пути нет. Если мы сейчас сдадимся — всё, конец. И не только нам.

Мой взгляд остановился на Барсике. Его зелёные глаза сверкали так, что казалось — они сейчас прожгут дыру в темноте.

— Так что держите себя в руках. Я пойду в эту грёбаную пропасть, вытащу её и верну. Живой. Или… ну, сами понимаете.

Тишина давила на уши, словно пустыня сама слушала нас. В песке под ногами скрывалась жгучая дрожь, будто под тонким слоем пыли горела древняя лава. Воздух отдавал металлическим привкусом крови и раскалённого железа, а над горизонтом, где небо будто было изломано, сгущалась тьма, тяжёлая, вязкая, похожая на дым, поднимающийся из гигантского костра. Всё внутри подсказало: времени у нас осталось катастрофически мало.

И каждый шаг отсюда будет шагом по лезвию.

Глава 30

— Присаживайся, куколка, — с мерзкой вкрадчивостью протянул Акаси, улыбнувшись так, будто улыбка эта рождалась не на губах, а где-то в глубине его холодного и бездонного взгляда. — Думаю, нам есть о чём поговорить.

Я не стала спорить, не стала показывать ни страха, ни раздражения — и села на единственный стул, поставленный ровно посередине комнаты, словно специально приготовленный для допроса или казни. Его ножки слегка скрипнули о каменный пол, и это короткое звучание показалось мне выстрелом в тишине.

— Можешь даже ничего не говорить, — я скользнула по нему косым, недоверчивым взглядом, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я и так прекрасно знаю, чего ты хочешь. Ты мечтаешь убить Каэля, переломить сюжет книги, вырвать его из-под моей власти и подчинить себе, а потом захватить не только мир выдуманный, но и мой собственный. Разве я ошиблась, Акаси?

Он засмеялся. Смех его был тихим, сиплым, как скрежет металла по стеклу, и в нём не было ни радости, ни искренности — только отравленное удовольствие больного ума.

— Допустим, ты не так уж и далека от истины, — он лениво провёл рукой по столу, будто рисуя на воздухе неведомые знаки. — Но есть одна маленькая проблема: без тебя я не в силах переписывать сюжет. Точнее… могу, конечно, — глаза его вспыхнули диким огоньком, — но за это приходится платить слишком дорогую цену. Я не создатель этой книги, моя власть над ней ограничена, а вот ты — ты источник. Ты живая кровь её страниц. Так что, моя милая, я хочу, чтобы ты изменила сюжет ради меня. Ради нас.

Я фыркнула, хотя внутри всё похолодело, и ответила с вызовом:

— Даже не надейся. Я скорее позволю тебе убить меня, чем продам собственное творение.

Улыбка Акаси дрогнула, превратившись в оскал, и на миг мне показалось, что в его глазах вспыхнуло что-то по-настоящему безумное.

— Ах, как романтично… смерть во имя великого искусства, — протянул он, с наслаждением смакуя каждое слово, словно облизывая их своим ядовитым языком. — Но, крошка моя, ты ошибаешься: я не могу убить тебя. Ты — центр этого мира, его сердце. Но вот твои друзья… они для меня всего лишь разрезанные страницы, лишние буквы, мелкий шрифт, который можно вырвать и сжечь. Я поймаю их одного за другим, и буду медленно… нет, не просто убивать, — он почти мурлыкал, прищурившись, — а резать, разрывать, расписывать их тела моими ножами так, словно они — чистые листы, предназначенные для моего пера. И я буду творить на них своё искусство до тех пор, пока ты не согласишься переписать сюжет так, как этого хочу я.

— Ты сошёл с ума, — прошептала я, чувствуя, как спина покрывается холодным потом. — Думаешь, тебе это удастся? Думаешь, сможешь победить их? Ты понятия не имеешь, насколько они сильны.

Но он не ответил. Он даже не пытался. Вместо слов он сделал лёгкий, почти небрежный жест рукой, как дирижёр, управляющий безликим оркестром, и дверь скрипнула, впуская в комнату чужую тень.

Вошёл высокий человек в чёрной маске, плотной, безликой, от которой веяло чем-то мертвенным. В его руке бессильно волочилась фигура, и лишь когда шаги приблизились к свету, я увидела её лицо.

— Селена, — закричала я, и сердце моё сжалось так, что дыхание перехватило.

Акаси откинулся назад и, облокотившись на спинку кресла, довольно усмехнулся, словно кукольник, держащий в руках все нити.

— Ну вот и первая страница моей новой книги, — прошептал он с наслаждением. — Какая же она чистая… как прекрасен будет первый разрез.

Я с ужасом всмотрелась в лицо Селены — и в тот миг сердце моё сжалось. В её глазах, где ещё недавно светились наивная радость и робкая надежда, теперь зиял холодный, животный страх, тот самый, что бывает у беззащитного младенца, впервые столкнувшегося с жестокостью мира.

— Селена… но как… — едва слышно выдохнула я, чувствуя, как голос предательски дрожит, будто в горле застрял комок ледяного ужаса.

— Ну же, крошка, — насмешливо протянул Акаси, растягивая каждое слово, словно наслаждаясь моей слабостью. — Думай быстрее. Время, как у вас там говорится… это деньги.

Я не успела ответить — сталь коснулась моей щеки. Лезвие, холодное, как дыхание смерти, провело по коже таким точным движением, что у меня перехватило дыхание. Я вздрогнула и, не выдержав, сорвалась:

— Ты что творишь?! — рявкнула я со злостью, глядя прямо ему в глаза. — Лезвие водишь по моей щеке, будто играешь! Ты же её собрался убить, а не меня!

Акаси не моргнул, его лицо оставалось той же мраморно-спокойной маской, лишь губы чуть дрогнули в тени кривой усмешки. И вдруг он резко развернулся и метнул нож в сторону Селены. Лезвие лишь полоснуло по её коже, оставив тонкую, алую царапину на бледном лице, но и этого хватило.

— Ты думаешь, что я шучу? — голос его стал жёстче, в нём прорезался металл раздражения, угрожающий, как гул далёкого грома.

Селена вскрикнула, едва не потеряв сознание, и её глаза закатились, как у раненой птицы, что уже не в силах бороться. Я почувствовала, как во мне всё оборвалось. В тот миг я поняла: выбора больше нет.

— Стой! — выкрикнула я, шагнув вперёд и почти хватая его за руку. — Я согласна. Буду помогать тебе. Делай что хочешь со мной, только отпусти её! И ещё… — я стиснула зубы, не позволяя себе дрогнуть, — ты не тронешь Каэля. Он должен остаться в живых, слышишь?

Он вскинул на меня свой ледяной взгляд, и в нём не было ни капли жалости, лишь играющий в глубине огонь безумия.

“Добро всегда побеждает зло…” — эхом пронеслось в голове, но уже без веры, скорее как насмешка над самой собой. “Каэль — это добро, Акаси — это зло. Но почему же мне кажется, что на этой шахматной доске фигуры расставлены иначе, и победитель — вовсе не тот, на кого я надеюсь?..”

Акаси сделал едва заметный, почти ленивый жест рукой — и люди в чёрных плащах, словно вынырнувшие из самого мрака, послушно двинулись вперёд. Их шаги отдавались тяжёлым гулом по каменному полу, а лица скрывались в тени капюшонов, будто они вовсе не были людьми, а лишь безликие тени, посланные самим злом. Селену подхватили грубо, так, что она вскрикнула от неожиданности, и увели прочь. Дверь за её спиной закрылась со скрипом, долгим и режущим слух, словно сама темница захлопнула пасть, пожирая мою подругу. Звук отразился эхом от стен и расплылся в глубине, пока не растворился в тишине. Я осталась стоять, вцепившись пальцами в подол платья так, что ногти впились в ткань. В груди что-то болезненно дёрнулось и сжалось, как если бы сердце попробовали вырвать рукой. Господи, как до этого вообще дошло? Каким образом я позволила событиям довести нас до этой бездны?

— Пока что книгу я тебе не отдам, — холодно произнёс Акаси. Его голос был твёрдым и спокойным, но в этом спокойствии сквозила угроза, страшнее любого крика. На губах его заиграла кривая усмешка, и в глазах мелькнула искра безумия, от которой меня пронзил озноб. — Я слишком хорошо знаю цену предательства, чтобы доверять тебе. Но запомни мои слова: настанет день, когда она снова будет принадлежать тебе. И тогда ты поймёшь — твоя судьба связана с моей нерушимой цепью. Мы будем править этим миром вместе. А ты, девочка, будешь терзать себя ночами, обливаясь слезами, что не согласилась раньше.

Я стиснула зубы так сильно, что раздался едва слышный скрежет, и в висках от напряжения застучала кровь. В горле поднялась горечь, словно сама ненависть сжигала изнутри.

— Мерзавец! — выдохнула я с такой яростью, что голос сорвался. — Никогда, слышишь, никогда я не соглашусь быть рядом с тобой! Даже не смей мечтать об этом!

Акаси ответил мне смехом. Но это не был смех человека — то был холодный, скользкий звук, больше похожий на шипение змеи, обвившейся вокруг сердца. Он смеялся тихо, так, что каждое слово, каждое дыхание обжигало воздух.

— Мы ещё посмотрим, — прошептал он почти ласково, с интонацией обольстителя, отчего стало ещё страшнее, чем если бы он закричал. — А пока… располагайся. Это место — твоя вечная темница. Ты будешь жить здесь до конца своих дней. Сбежать тебе не удастся. Мои солдаты окружили лес, и каждый твой вдох будет им известен.

Он сделал паузу, наклонился чуть ближе, и я почувствовала, как его слова скользнули по коже, будто ледяное дыхание.

— Сам лес… он бездонен, дик и проклят. Никто не знает о его существовании. Никто, кроме меня. Для внешнего мира этого места попросту нет. Ты исчезла для них так, словно тебя никогда не было.

Мир вокруг меня дрогнул, как будто стены впитали его слова, превратились в каменные узы и сомкнулись вокруг меня. Воздух стал вязким, душным, и я вдруг ощутила удушье, будто невидимая рука сомкнулась на моём горле.

“Чёрт бы его побрал…” — отчаянная мысль пронеслась в голове. — “У меня нет времени! Если я останусь здесь навечно, моё тело зачахнет, истлеет, а душа навсегда станет пленницей этого чужого, тёмного мира. Тогда я никогда не вернусь домой. Никогда!”

Сердце стучало с таким гулом, что, казалось, его удары отдавались по каменному полу. Я ощущала, как холод медленно заполняет вены, разливается по пальцам, стягивает грудь железным обручем. Перед глазами вспыхивали образы — моё тело, застывшее в этом проклятом лесу, мой мир, погибающий без меня, и я сама — растерзанная, забытая, преданная забвению.

И в ту же секунду я поняла: это не пустая угроза. Акаси никогда не бросал слов на ветер. Всё, что он говорил, рано или поздно становилось реальностью. И если я не найду выхода… всё, абсолютно всё будет потеряно.

— Думай, Лияна… думай, чёрт бы тебя побрал, думай… — я шептала себе под нос, нервно теребя край рукава, будто от этого ритуала рождалась хоть капля ясности. Мысли носились в голове с бешеной скоростью, сталкивались, падали, как испуганные воробьи, запертые в тесной клетке. Я металась ими, словно птица о холодное мутное стекло, и только собралась выругать саму себя погромче, как вдруг дверь с протяжным скрипом распахнулась, впустив в мою камеру очередного гостя.

В проём шагнула высокая фигура в чёрном плаще. И тут же меня кольнуло чувство, что передо мной вовсе не человек. Плащ закрывал всё: лицо, кожу, движения — даже намёка на человеческое не угадывалось. Было в нём что-то омерзительно бесформенное, словно некий контур, набитый не плотью и костями, а сгустившимся туманом. Казалось, протяни руку — и пальцы пройдут насквозь, а вместо кожи на ощупь будет дым.

“Господи, если они и правда сотканы из дыма, — язвительно мелькнуло у меня, — то мне срочно нужен пылесос. И не какой-нибудь там домашний, а промышленный! Врублю его на полную мощность — и привет, ребятки, окажетесь все у меня в мешке, будете сидеть там, как унылые окурки, и не строить из себя великих слуг господина. А я потом вынесу вас на свалку, и никакой вам апокалипсис не светит”.

Я даже едва не хихикнула, представив, как эта чёрная тень с плаща орёт, застряв в пылесосе: «Выпусти меня немедленно, смертная!», а я в ответ: «Нет, дружочек, теперь ты мой домашний освежитель воздуха».

Но фигура заговорила. Голос был низким, глухим, будто не из его горла, а издалека — из пустых подземелий, где гуляет лишь эхо.

— Мы принесли вам кровать, чистую воду и немного мебели для удобства, — проговорил он, и каждое слово словно падало камнем. — Если понадобится ещё что-то — постучите в дверь. Но помните, — он сделал паузу, голос стал твёрже, — не просите всего подряд. В меру. И, возможно, отношение к вам будет несколько иным, чем к прочим. Говорят, вы — любимица господина.

Я чуть не фыркнула вслух.

“Любимица господина? О, прекрасно! У меня новый титул: официальная любимица тёмного властелина. Осталось только медаль выдать или корону с надписью “почётная заложница года”. Счастье-то какое — теперь я могу выбирать, где именно гнить: на каменном полу или на деревянной койке. Комфорт, мать его”

Тени, слаженно и бесшумно, словно их отрепетировали десятки раз, расставили мебель. В углу поставили узкую деревянную кровать с серым одеялом, возле стены — крохотный столик со стулом, а прямо посередине комнаты — массивную дубовую ванну. Из неё тут же поднялся пар, и я почувствовала, как у меня заныли колени от одного только вида. Возле неё водрузили два ведра: одно с горячей водой, другое с холодной.

Я смотрела на всё это и чувствовала себя не человеком, а лабораторной крысой. Как будто учёные решили проверить: “А что будет, если добавить крысе ванну и стул? Сдохнет медленнее? Будет выглядеть довольнее?”

Но стоило взглянуть на ванну поближе, и все мои саркастические мысли рассыпались, как пыль. Господи, горячая вода! Настоящая, живая, настоящая горячая вода! Я чуть не подпрыгнула на месте. В моём мире, чтобы наполнить подобную ванну до краёв, нужно сперва продать почку, потом заложить душу, а потом ещё и родную бабушку отдать банку в счёт залога. А тут? А тут просто так! Бесплатно!

Я едва не перекрестилась на эту божественную ёмкость, словно на святыню.

Не раздумывая, я сорвала с себя одежду, отбрасывая её на пол. Воздух камеры был прохладным, и кожа покрылась мурашками, но это только усилило предвкушение. Я шагнула в воду — и меня встретило настоящее чудо: горячие, ласкающие волны, мягко обволакивающие тело, смывающие всю грязь, усталость и липкий страх. Я едва не застонала от удовольствия. Если в аду есть такое озеро — то я готова подписаться на вечность.

Я откинулась назад, закрыла глаза и позволила воде пройтись по моим плечам. С каждой секундой напряжение спадало, и казалось, что вместе с пеной на поверхности исчезают мои тревоги и все мысли о плене.

— Вот бы в моём мире так было… — прошептала я почти с молитвенной благодарностью. — Тут и ванна полная, и вода бесплатная. Чудеса, да и только.

Я ещё немного повалялась, раздумывая, что, может, зря раньше ругала этих существ. Если они и дальше будут приносить мне горячую воду, то, может, мы ещё сработаемся. Ну а если нет — то я, как культурный человек, утоплю их в собственной ванне.

На всякий случай я решительно стукнула кулаком по двери и гаркнула:

— Не заходите ближайшие три-четыре часа! Я собираюсь купаться! Если кто-то сунется — клянусь, утоплю в этой ванне и даже цветочки сверху положу для эстетики!

Комната эхом повторила мой крик, а я снова погрузилась под воду, чувствуя, как на какое-то мгновение весь мир перестал существовать. Больше не было ни каменных стен, ни чёрных плащей, ни страха — только я и горячая вода, мой маленький оазис в этом проклятом подземелье.

И тут, среди клубящегося пара, среди ленивого плеска воды и сладкой забывчивости, в которую я почти утонула, меня вдруг будто ударом молнии пронзило воспоминание. Слово всплыло само, чётко и ярко, словно его прошептали мне прямо в ухо: портал.

Я резко выпрямилась, и вода выплеснулась через край, разливаясь по каменному полу узкими ручейками. Сердце заколотилось так сильно, будто готово было пробить грудь. Руки задрожали, губы пересохли. Конечно! Как же я могла забыть? Я не беспомощная жертва, не зверёк в клетке. У меня есть книга. Моя книга.

Я вытянула руку — и пространство послушно дрогнуло. Из ниоткуда, словно выпав из самого воздуха, материализовался мой том. Тяжёлый, с обшарпанными краями, он опустился в ладони, и в тот же миг, едва я коснулась обложки, страницы сами раскрылись на нужном месте. Заклинание смотрело на меня словно живое: чёрные строки мерцали, как если бы их писали прямо сейчас невидимой рукой.

— Такс… — выдохнула я, облизывая губы. — Три-четыре часа. Этого достаточно. Более чем.

Я глубоко вдохнула, собирая остатки сил, и начала читать. Слова срывались с губ тяжёлым грузом, будто я поднимала камни из самой реки Стикс. Воздух передо мной дрогнул, заколебался, и я ощутила, как пространство трещит, как ткань, которую безжалостно рвут. Вихрь вспыхнул ослепительным светом, и мир словно расступился, открывая зияющий разлом.

Я шагнула вперёд — и в следующее мгновение была отброшена в своё собственное тело, будто меня вытолкнули из чужой реальности.

Я вскрикнула, оглядываясь. Моя комната! Всё родное: стены, книги, разбросанные повсюду бумаги, и, конечно, Барсик, мирно спавший у подушки. Он тихо посапывал, сложив лапы, и на мгновение показалось, что всего этого ада не было, что мне всё приснилось.

— Господи… — я рухнула на кровать, уткнувшись лицом в одеяло. — Я дома. Я дышу. Я живая.

Но я знала: времени мало. Это было лишь передышкой, не спасением. Нельзя тратить ни минуты зря. Я вскочила, торопливо перекусила, умылась, попыталась привести себя в порядок. В зеркале на меня смотрело почти привычное отражение: глаза живые, кожа не мраморная, волосы, хоть и растрёпаны, но терпимо. Самочувствие — вполне приличное. Можно даже позволить себе немного роскоши: час покоя. Час, чтобы вновь ощутить, что я всё ещё человек, а не игрушка в чьих-то руках.

Я опустилась обратно на кровать, осторожно устроилась рядом с Барсиком и, чувствуя, как сон мягко подкрадывается, позволила себе расслабиться. Но не успела.

— Слава Богу, Лия, ты тут… где тебя Акаси держит? — донёсся до меня знакомый голос.

Я резко повернула голову. Барсик сидел рядом, широко раскрыв глаза, и смотрел на меня не как безмятежный кот, а как самый настоящий собеседник. Его голос звучал устало, но твёрдо, с металлической нотой, которой я раньше не слышала.

— Я… не знаю, — призналась я тихо, опустив взгляд. — Он сказал… что это какой-то лес. Лес, про который никто ничего не знает. Он чужой, слишком тихий, будто мёртвый. Но у меня есть ещё час, не больше. Потом я обязана вернуться, потому что Акаси может явиться в любую минуту. А если он поймёт, что меня нет… — я сглотнула, ощущая, как горло сжимается. — В этот раз он точно не промахнётся ножом в Селену. Господи…

Слова лились потоком, неудержимым и рвущимся наружу. Я не могла остановиться. Мне казалось, что паника сама управляет моим голосом.

— Лияна, — перебил Барсик твёрдо, и в его интонации проскользнуло что-то неожиданно человеческое, почти суровое. — Успокойся. Селена в порядке. Она не у Акаси. Тебя обманули.

Я замерла, словно меня ударили. Воздух вырвался из груди рывком, сердце застучало в висках.

— Что?.. — прошептала я, едва веря своим ушам. — В порядке?.. Значит… всё, что он говорил… ложь?

На глаза навернулись слёзы, но я не позволила им упасть. Вместо слабости внутри поднялось другое чувство — горячее, обжигающее, яростное. Я почувствовала, как во мне пробуждается нечто хищное. Губы сами собой изогнулись в улыбке — злой, острой, с безумным блеском.

— Ну что ж, — тихо произнесла я, сжимая пальцы в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. — Тогда у меня есть для него подарок. Хороший. Очень хороший.

И в этот миг мне стало почти весело — как перед долгожданной игрой, где я наконец-то собиралась перестать быть пешкой.

Глава 31

Ну вот, снова я в этой проклятой тюрьме, и от одной мысли, что стены эти готовы сомкнуться надо мной навеки, по коже пробежал холод. Надо думать, как уйти отсюда, иначе всё закончится слишком быстро и слишком банально. Я подошла к окну — тяжелая решётка, тусклый свет луны, и вокруг — тени. Множество людей в чёрных плащах, расставленных так густо, будто вокруг меня не охрана, а траурная процессия. Они стояли недвижно, их лица были мрачны, и вся их осанка говорила лишь об одном: ждут, когда меня поведут на казнь. Я даже усмехнулась: наряд у них подходящий, им и переодеваться не придётся, когда меня похоронят. Впрочем, если они всё же решат настигнуть меня прежде, чем я придумаю побег, то это будет даже символично — похоронят меня те, кто и сам одет как на собственные похороны.

В дверь раздался стук, глухой и уверенный. Мысли о побеге разлетелись, как воробьи, поднятые камнем. Я быстро собралась, выпрямилась, провела рукой по лицу, делая его чуть печальнее, чем было, и, понизив голос, произнесла:

— Заходите.

Дверь распахнулась — и, конечно, в комнату вошёл он. Акаси.

— А ну-ка, принцесса, чего это мы такие грустные? — его губы изогнулись в ухмылке, в глазах блеснул огонёк насмешки.

— Грустные? — я приподняла бровь. — Ах, да, ты прав. Я просто сгораю от веселья. Сижу, любезно считаю щели на стенах, любуюсь великолепным видом: вот стол, вот кровать, а вот — твои люди за окном, чёрные, как сама смерть. Кажется, они уже приготовились к моей могиле. Только и ждут, когда я оступлюсь, чтобы сопроводить меня в последний путь.

Акаси рассмеялся, негромко, будто щадя тишину камеры.

— Ну ты и смешная, — протянул он, прищурившись. — Пока будешь вести себя смирно, никто тебя не похоронит. И уж тем более — не посмеет.

Он подошёл ближе, положил на стол мою собственную книгу, словно вытащил из груди моё сердце, и открыл её на нужной странице. Перо тут же оказалось рядом — изящное, острое, готовое впиться в бумагу.

— А теперь, по-хорошему, возьми его, — его голос потяжелел, приобретая угрожающий оттенок, — и перепиши эту страничку в мою пользу. Только попробуй что-нибудь выкинуть — за тобой я буду наблюдать.

Я наклонилась и увидела, какой фрагмент он раскрыл. На этих строках описывался момент, когда его отец, король, тяжело заболел, и лишь чудом, по воле судьбы, сумел выкарабкаться, подарив всем надежду.

— Только не говори, что ты хочешь… — слова застряли в горле, но я всё же договорила, чувствуя, как холодная догадка цепенеет в груди, — …чтобы я убила короля.

Улыбка Акаси стала жестче, ледянее. Он наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание.

— Именно, — сказал он.

И в этот миг мне показалось, что стены камеры дрогнули, воздух стал тяжелее, а сама книга на столе — темнее и опаснее, чем когда-либо прежде.

— Ладно… я сделаю так, как ты хочешь, — произнесла я наконец, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало, — только не тронь Селену.

Я нарочно задержала взгляд на его глазах, надеясь хотя бы на миг отвлечь его, выиграть крошечную передышку, которая позволила бы мне подумать. И в этой короткой паузе, пока Акаси, довольный своей победой, наслаждался моим кажущимся покорством, в голове моей, словно стрелы, метались мысли: “как изменить сюжет так, чтобы угодить ему, но при этом не предать короля?”

Я знала: одно неверное слово, и он раскусит меня; одно лишнее движение, и он поймёт, что я плету паутину. Но и отказаться я не могла — слишком многое поставлено на карту. Перед внутренним взором уже вспыхивали строки книги, страницы, которые подчинялись моей руке и в которых можно было спрятать правду так глубоко, что даже самые проницательные глаза Акаси её не заметят.

“Надо так написать, чтобы он уверился: болезнь смертельна, исход предрешён, и конец близок. Пусть думает, что уже держит будущее в своих руках. Но в самой ткани повествования я спрячу иное — тихое, почти неуловимое условие: смерть от болезни минует короля, и он будет жить, пока сама старость не коснётся его плеча.”

Я ощущала, как внутри меня поднимается что-то похожее на азарт, но прикрывала его маской покорности. Снаружи я выглядела слабой пленницей, готовой подчиниться его приказу, а внутри уже ткала сложный узор из слов, хитрый и коварный, как змеиный след на песке. Акаси видел только покорность, и это играло мне на руку.

— Ты получишь свою страницу, — добавила я тише, почти сдавленным шёпотом, — я перепишу её ради тебя… но Селену не смей трогать.

Я опустила взгляд, чтобы он не заметил, как в моих глазах мелькнула искра иронии: ведь он даже не догадывался, что его победа будет мнимой, а мой текст — оружием против него самого.

“Король оказался во власти страшной хвори. Его тело истончалось, дыхание едва цеплялось за жизнь, а глаза были закрыты, словно он уже отвернулся от мира. Дворец погрузился в тишину, в каждом зале витала предчувствуемая скорбь, и всё вокруг говорило лишь об одном — конец близок.

Его усталое сердце замирало, удар за ударом редея, пока тьма, подобравшись вплотную, не склонилась над ним. В эту ночь никто не осмелился зажечь новый светильник — все ждали, что рассвет принесёт только траур.

Но рассвет не спешил. И сердце его, замедлившееся до тишины, всё же продолжало звучать в глубине, тихо, упрямо — так тихо, что не каждый сумел бы услышать…”

— Вот, я закончила, — сказала я нарочито спокойно и протянула ему книгу.

Акаси взял её в руки. Его взгляд скользил по строкам, а я тем временем чувствовала, как сердце моё стучит так яростно, будто готово вырваться наружу. Мне казалось, он вот-вот услышит этот бешеный гул — и тогда догадается, что в моих словах кроется нечто большее, чем простая покорность. Но нет — напротив, на его лице появилась хитрая, почти довольная улыбка.

Что это значит? Он действительно не понял сути текста? Или же ему достаточно лишь намёка на смерть, чтобы успокоить свою параноидальную душу? Пусть так. Пусть он видит то, что хочет — обречённого короля, медленно умирающего под тяжестью болезни.

А я знаю правду. Король не умрёт. Я позабочусь о том, чтобы он оказался в другом месте, недосягаемом для чужих глаз и рук. Пусть мир поверит в его гибель, пусть Акаси празднует воображённую победу — но день придёт. И когда эта тень явится из мрака, он сам обнажит меч и отсечёт голову своему сыну.

И если этого не сделает он — тогда сделаю я. Клянусь каждой каплей крови в моих жилах, Акаси падёт.

— Ты хорошо поработала. К тебе позже зайдёт мой человек и принесёт кое-какие вещи — ну, чтобы тебе не было слишком скучно в этой милой каморке. И помни, каждый раз, когда ты будешь выполнять то, что мне нужно, ты будешь на один шаг ближе к свободе… и к власти, — протянул Акаси, сделав акцент на последнем слове так, будто это был самый желанный десерт.

С этими словами он лениво провёл пальцами по решётке, развернулся и, как всегда, чересчур театрально, покинул камеру.

Я вздохнула, уставилась на закрывшуюся дверь и только успела подумать «ну и циркач», как почти сразу же скрипнули петли — и в камеру протиснулась поднос с едой.

Суп невыразительного цвета, подозрительно хрустящий хлеб (я поклялась бы, что его можно использовать как оружие ближнего боя) и пара фруктов — вот и весь царский обед. Прямо подарок от самого Олимпа.

— Великолепно, обед богини, — буркнула я, глядя на жидкость, которая напоминала то ли мутное болото после дождя, то ли зелье «как быстро отправиться на тот свет».

Фрукты я всё же съела — хоть какая-то радость, — а вот суп и хлеб остались сиротливо стоять на подносе. Аппетита у меня не было ни грамма.

Я откинулась на холодную стену, подтянула колени к груди и тихо пробормотала:

— Ну, осталось только сбежать отсюда… или подождать принца на белом коне.

На секунду я даже представила этого «принца»: сияющие доспехи, гордая осанка, конь с развевающейся гривой… и тут же фыркнула.

— Ну уж нет! Какая ещё сказка? Мы, между прочим, в двадцать первом веке! Женщины сами умеют за себя постоять. А если уж кто и должен меня отсюда вытаскивать, то это я сама — с короной на голове и мечом в руках.

Я усмехнулась своим мыслям и, чтобы окончательно развеселиться, представила, как тот же Акаси приносит мне не «суп дня», а, скажем, латте с карамельным сиропом и кусочек чизкейка. Вот тогда бы я точно поверила, что его методы мотивации работают.

— Эй, тупицы! — я громко стукнула кулаком в дверь. — Я в туалет хочу, так что давайте-ка по-быстренькому. Или вам придётся потом всё за мной убирать… а я, знаешь ли, люблю экспериментировать с формами искусства.

За дверью послышался сдавленный смешок, потом кто-то демонстративно фыркнул раз, другой, словно проверяя, насколько у меня хватит терпения.

— Ну? — я повысила голос. — Вы серьёзно думаете, что сможете выдержать этот ароматный ад? Учтите, я могу и не ограничиться «скромным минимумом». Я женщина творческая, могу устроить тут целый арт-объект. Назову его «Свобода через страдания».

Похоже, мои аргументы оказались весомее, чем их гордость: с неприятным скрипом замок щёлкнул, и дверь нехотя открылась.

На пороге возникли двое в одинаковых чёрных плащах — типичные «тени Акаси». Один смотрел на меня так, будто я — его худший рабочий день, другой еле сдерживал улыбку.

— Давайте быстрее, — я важно вскинула подбородок, будто они были моими личными слугами, а не надсмотрщиками. — И не забудьте, что я дама, со мной нужно обращаться с уважением.

— Дама, говоришь… — пробурчал тот, что постарше. — Ну-ну, пошли, «дама».

Я сделала шаг вперёд и с самым невозмутимым видом пробормотала:

— Ещё слово в таком тоне — и я буду звать вас «горшок-носитель».

У младшего сорвалось хрюканье смеха, и я гордо отметила про себя: один-ноль в мою пользу.

Коридоры тянулись, словно кишки мёртвого зверя, и каждый мой шаг отзывался гулким эхом, которое катилось вперёд, будто предупреждая всех на свете о моём бегстве. Пахло сыростью, плесенью и гнилью, так сильно, что хотелось дышать сквозь рукав. Но я стиснула зубы — не до брезгливости. То ли сама судьба решила надо мной подшутить, то ли вселенная вспомнила, что я всё же заслуживаю хотя бы одной маленькой удачи, — момент для побега оказался слишком идеальным, чтобы его упустить.

Когда один из «горшков-носителей» лениво зевнул и отвернулся, а второй, очевидно, решил, что я всё ещё слишком занята своими «женскими делами», я сделала то, что умела лучше всего: воспользовалась наглостью, словно оружием. Я резко врезала локтем по рёбрам ближайшего, вложив в удар всё накопившееся раздражение, а второму со всей силы наступила каблуком на ногу. Он взвыл, как раздавленная собака, и присел от боли. Пока они шипели и матерились, я, не веря в собственное везение, рванула вперёд, почти скользя по каменным плитам.

Дверь наружу поддалась неожиданно легко, словно сама мечтала выплюнуть меня на свободу. Я вывалилась в ночь, споткнулась о собственные ноги, упала на траву и, хватая ртом холодный воздух, впервые за всё время ощутила его вкус. Он был резким, горьковатым, с запахом сырой земли и костра где-то далеко. Звёзды мигали в вышине, холодный ветер хлестал по лицу, и сердце моё стучало так, что я слышала его громче, чем всё вокруг.

Но счастье, как всегда, оказалось кратким.

— Стоять! — рявкнул кто-то за спиной.

Я резко оглянулась — и сердце ухнуло куда-то вниз, прямо в пятки. Из темноты, из-под земли, будто из самого воздуха, начали расползаться тени. Они шли, нет, скользили, слаженно, как единый зверь с десятками рук и ног. Чернота их тел словно пожирала свет луны.

— Вот чёрт… — выдохнула я и сорвалась с места, в сторону леса.

Трава путалась под ногами, ветки хлестали по щекам и рукам, дыхание сбивалось, но я неслась так, словно за мной гнался сам ад. За спиной слышался шорох и топот — они не просто шли, они мчались, и каждое мгновение я чувствовала их дыхание у затылка, почти слышала холодное шипение прямо у уха.

Я не смела оглянуться — знала, если увижу их слишком близко, то потеряю скорость. Лес становился всё гуще, мрак сжимался вокруг, и вдруг… глухое, мощное ржание.

Из тьмы, как молния, вылетел конь — высокий, чёрный, но грива его переливалась серебром в лунном свете. Впереди на нём сидел Каэль, весь будто сотканный из стали и решимости. Его глаза сверкали, как огоньки в темноте.

— Быстрее! — крикнул он, наклоняясь.

Я успела только вскрикнуть — и он, одним движением, словно это было самое лёгкое дело на свете, подхватил меня за талию. Мир перевернулся, дыхание перехватило, и в следующее мгновение я уже сидела перед ним на скакуне. Сердце стучало так, что я была уверена — он его чувствует через мою спину.

— Ты что творишь?! — выдохнула я, вцепляясь в его руку так, что ногти почти впились в кожу.

— Спасаю тебе жизнь, если не заметила, — огрызнулся он и пришпорил коня.

Зверь рванул вперёд. Ветер ударил в лицо, так что глаза заслезились, деревья мелькали, сливаясь в тёмную стену. Казалось, что мы мчимся сквозь саму ночь.

Позади слышался ужасный вой — тени не отставали. Они перепрыгивали через корни, вились между деревьями, скользили, как густой дым. Казалось, ещё чуть-чуть — и холодные руки сомкнутся на моём горле.

— Они нас догоняют! — крикнула я, оборачиваясь.

— Не смей смотреть назад! — рявкнул Каэль. — Держись крепче!

Я вцепилась в него, ощущая, как каждая мышца его тела напряжена. Конь взлетал через поваленные деревья, скакал по узким тропинкам, словно сам знал дорогу.

И вдруг — прорыв. Лес резко оборвался. Мы вылетели на опушку, и свет луны хлынул на нас, словно волна.

Я оглянулась — и замерла. Чёрные тени остановились у границы леса. Они больше не гнались. Их силуэты дрожали, словно дым над костром, искажались, будто их мучила невидимая сила. Они не могли выйти.

Я услышала протяжный, жуткий вой — смесь ярости и боли. Но они остались там, на тёмной линии леса, словно прикованные цепями.

— Они… они не могут выйти? — прошептала я, не веря собственным глазам.

— Привязаны к лесу, — коротко бросил Каэль. Его голос был хриплым, напряжённым. — Их сила заканчивается там, где начинается мир.

Я выдохнула так резко, будто впервые смогла дышать. Сердце всё ещё колотилось, волосы липли к лицу от пота, но впервые за всё это время я ощутила, что действительно жива.

— Ну, — я криво усмехнулась, пытаясь скрыть дрожь в голосе, — хоть раз твой эффектный выход оказался кстати.

Каэль хмыкнул, не удостоив меня ответом. Только крепче сжал поводья и ещё раз пришпорил коня. Ветер рвал волосы, ночь уносилась прочь, а я, прижавшись к нему, позволила себе расслабиться. Пусть всего на секунду. Пусть только на вдох. Но впервые за долгое время мне было не всё равно.

Мы остановились рядом с маленьким домиком, укрытым в тени леса. Его крыша была перекошена, стены поросли мхом, а окна, покрытые пылью и паутиной, смотрели на нас пустыми глазницами. Дом выглядел так, будто его забыли лет сто назад, но в этом и заключалось его преимущество — никто не догадался бы искать нас здесь.

— А как ты меня вообще нашёл? — спросила я, осторожно спускаясь с коня. Ноги дрожали, и я едва не уткнулась лицом в землю.

Каэль спрыгнул следом, легко, будто и не нёс меня всё это время. Его тёмные глаза мелькнули при свете луны.

— Барсик помог. Твой кот явно умнее половины людей, которых я знаю. Ну и это место… я знаю его очень хорошо. Мы с Акаси в детстве иногда играли здесь. Никто, кроме нас двоих, не знал о нём. Теперь, похоже, знаешь и ты.

Я усмехнулась, стряхивая с волос ветки.

— Знаешь, ты был как принц на белом коне… только конь у тебя чёрный. И, если честно, мне так больше нравится. Белые слишком пафосные.

Каэль фыркнул, но уголки его губ дрогнули.

— Ты вся дрожишь. Лучше присядь и отдышись, потом продолжим разговор. И… есть ещё одна хорошая новость.

Я сначала послушно села на поваленное бревно, но тут же вскочила, не выдержав любопытства.

— Ну давай, рассказывай. Не тяни, ты же знаешь, я не умею ждать.

— Осколок языка дракона у нас, — сказал он спокойно, но в голосе звенела гордость. — Осталось только раздобыть Пепел сожжённого божественного имени.

Я вскинула брови, словно он сообщил мне, что завтра в лесу пройдёт модный показ с бесплатной раздачей платьев.

— Его не надо искать. Его нужно создать. Нужно найти кого-то, написать его имя на теле… а потом просто сжечь его и собрать пепел.

Каэль посмотрел на меня долгим, хмурым взглядом.

— И какое имя мы должны написать?

Я ответила так буднично, будто речь шла о выборе соуса к пасте:

— Имя Акаси, конечно.

— Но он ведь не бог, — возразил Каэль.

— Зато ведёт себя так, будто им является, — огрызнулась я. — А убить его мы должны в любом случае. Логично же.

Каэль хмыкнул и усмехнулся так, что у меня задрожали кулаки — вечно он своим смехом доводил до бешенства.

— Видимо, это зелье создала женщина. Ни логики, ни смысла, зато побольше драмы.

— Ах так? — я прищурилась. — Напоминаю, мой дорогой рыцарь, что именно «женщина без логики» только что спаслась от целой армии теней, пока ты эффектно разъезжал на своём чёрном скакуне.

— Ты бы без меня и трёх шагов не сделала, — парировал он, откидывая волосы с лица.

— Да-да, — я закатила глаза. — Но согласись, для «нелогичной женщины» я всё ещё выгляжу слишком живой.

Он не ответил, только откинулся на стену домика и посмотрел на меня с тем странным выражением, в котором всегда было слишком много всего — раздражение, уважение, усталость и что-то ещё, от чего у меня сердце невольно начинало биться быстрее.

Я медленно подошла к Каэлю и, не раздумывая, обняла его. Тепло его тела и уверенность, исходящая от него, заставили мои дрожащие руки наконец перестать трястись. Сейчас было не время для ссор и пустых упрёков — впереди нас ждали нерешённые дела, опасность, от которой не скрыться, и каждая секунда была на вес золота.

— Всё хорошо, — его голос прозвучал мягко, неожиданно нежно. Каэль поднял руку и провёл пальцами по моим волосам, как будто пытался успокоить не только меня, но и самого себя. — Я не злюсь. Мы оба сейчас на нервах… Я понимаю.

Он чуть усмехнулся и добавил:

— Ты как ребёнок: сначала злишься, потом смеёшься, потом снова злишься. И так по кругу.

Я только посмотрела на него — и в этот миг он слегка наклонил голову к моей. Но странное было в том, что он не спешил меня целовать. Нет. Он просто смотрел прямо в глаза. Его взгляд был глубоким, серьёзным, и в нём не было ни капли злости — только светлое, тихое облегчение. Радость от того, что мы всё ещё вместе, что я жива, что я не сдалась.

Моё сердце дрогнуло. Я сама обняла его за шею, прижалась ближе и, едва слышно, шепнула ему на ухо:

— Спасибо. За всё. И за то, что ты терпишь меня.

Я почувствовала, как его дыхание обожгло мою кожу, и, прежде чем я окончательно потеряла смелость, отвернулась и шагнула к коню. Но далеко уйти не получилось.

Каэль резко схватил меня за локоть и одним уверенным движением развернул к себе. Его пальцы обвили мою руку крепко, почти властно, и я встретилась с его тёмными, блестящими глазами. На мгновение весь мир исчез: лес, опасности, будущее, даже наше прошлое. Всё растворилось, остались только мы двое.

И вдруг он притянул меня к себе ближе и поцеловал — стремительно, страстно, так, будто именно этот миг он ждал слишком долго. Его губы были горячими, дыхание — обжигающим, а руки держали так крепко, что казалось: ещё немного, и я стану частью его самого. Всё во мне вспыхнуло, дрожь прокатилась по телу, и я ответила ему, не думая, не сопротивляясь, — как в кино, где конец света, но герои всё равно находят время для поцелуя.

Глава 32

Мы с Каэлем пришли к решению: обряд они проведут без меня — он, Барсик, Энзо и Селена. Я же должна была вернуться в свой мир. Эта мысль сначала обожгла меня тревогой, но затем принесла облегчение: будто тяжесть чужого выбора спала с моих плеч. Так я и поступила.

Когда я открыла глаза, солнечный свет уже заливал комнату золотыми полосами, и стрелки часов лениво указывали на полдень. Сон, глубокий и вязкий, словно убаюкивающий омут, удерживал меня дольше, чем я позволяла себе обычно. Но в этот раз не было никого, кто мог бы укорять или любопытствовать: Майкла не оказалось дома. И я почти с благодарностью осознала его отсутствие, ведь это избавило меня от привычной необходимости объяснять, почему я так долго спала, почему лицо моё утомлено и взгляд скрывает усталость.

Мне всегда было мучительно повторять одно и то же, оправдываться перед теми, кто жаждет знать больше, чем им позволено. Меня раздражала сама мысль о бесконечных расспросах: в моём характере жило упрямое желание сказать лишь однажды и поставить точку, словно в книге, где глава завершена и не требует переписывания. Но у Майкла, казалось, было иное чувство времени: он любил возвращаться к одной и той же теме, заново пережёвывать её, как будто из моих слов он пытался вытащить скрытый смысл или утаённую правду. А я ненавидела повторять, ибо каждое новое объяснение становилось уже не живым признанием, а жалкой тенью того, что я сказала впервые.

И потому солнце, золотая тишина комнаты и пустота пространства, оставленного им, стали для меня редкой милостью. В этом свете, чистом и прозрачном, я словно вновь училась дышать, чувствуя, что мир всё ещё мой, и никто не требует от меня ничего лишнего.

Когда я вспомнила, что нам осталось собрать всего лишь три ингредиента, едва ощутимых, но столь необходимых для обряда, на моих губах сама собой заиграла улыбка. В груди отозвалось тихое облегчение, будто тяжёлый камень, давивший всё это время, слегка сдвинулся, позволяя дышать свободнее. Весь оставшийся день я решила посвятить себе: немного размяла тело спортом, позволяя каждой мышце ожить, наполняясь силой, а затем плотно поела — разумеется, уже после тренировок, ведь если бы я поела до, то чувствовала бы себя неповоротливым бегемотом, ворочающимся без пользы. Вечером я закончила очередную главу, перечитала её с особым удовлетворением и, задержав дыхание, опубликовала, словно отдала миру часть себя.

А потом… усталость тихо настигла меня, накрыла незаметно и мягко, как шелковое покрывало. Я уснула, не заметив, в какой миг граница сна и реальности распахнулась порталом. Мир вокруг изменился, и я снова оказалась там — среди тех, кто был мне куда ближе, чем многие в моём собственном мире.

Я увидела Каэльа, Энзо и Селену. Сердце болезненно дрогнуло от этой встречи. Энзо, не колеблясь ни мгновения, шагнул ко мне и заключил в крепкие объятия, так резко и так горячо, словно я умерла и только что воскресла из мёртвых. Его руки дрожали, дыхание сбивалось, и я ощутила, насколько сильно он боялся потерять меня.

— Боже, мы по тебе так скучали… мы так переживали, — прошептала Селена, подбегая следом и заключая меня в свои тонкие, но удивительно крепкие объятия. Она обнимала так осторожно, будто я и вправду могла рассыпаться на тысячу хрупких осколков, если только сжать сильнее.

Я улыбнулась, стараясь развеять их тревогу.

— Ну что вы, — тихо сказала я. — Я думала, что задержусь там дольше. А в итоге прошло всего пару дней… Разве это так много?

Но в ту же минуту улыбка сошла с моих губ. Тень скользнула по лицу, и я, тяжело вздохнув, добавила:

— У меня есть плохая новость. Акаси… он заставил меня пометить одну страницу в книге.

Я медленно повернулась к Каэльу, и в его глазах вспыхнуло напряжение.

— В книге было написано, что король тяжело заболеет, но не умрёт. Это был исход, который мы могли принять. Но Акаси вынудил меня переписать строки так, чтобы смерть казалась неизбежной — будто бы болезнь доведёт его до конца.

Каэль мгновенно оказался рядом, схватил меня за руку, и в его голосе прозвучала невыносимая мольба:

— Лияна… только не говори, что мой отец действительно умрёт!

Я покачала головой, чувствуя, как в груди сжимается сердце.

— Нет. Я же не безумна, чтобы обречь его на смерть. Я изменила лишь форму слов, оставив в них двусмысленность. Я написала, что сердце короля будет биться всё тише и тише, угасая, словно свеча на ветру… но это не значит, что оно остановится навсегда. Пусть Акаси думает, что победил, но на самом деле король лишь погрузится в тяжёлую немочь, из которой сможет выйти. Он придёт в себя через время.

Я замолчала на миг, собираясь с мыслями, а затем добавила более решительно:

— Но Акаси наверняка захочет проверить, умер ли король на самом деле. Поэтому нам придётся действовать. Нужно будет подкупить врача, чтобы он подтвердил смерть, а затем тайно увезти короля из дворца. Пусть он переживёт болезнь в укрытии, восстановит силы и однажды вернётся — не сломленный, а гордый, сильный, готовый вновь править страной.

Слова мои повисли в воздухе, густые, словно дым. Все трое — Каэль, Энзо и Селена — слушали меня, и в их глазах я видела страх, смешанный с надеждой. А во мне самой горела странная решимость: я знала, что лгать Акаси — игра с огнём, и всё же другого пути не существовало.

— Ну, ребята, — не удержалась я и выдохнула слишком поспешно, слишком дерзко, — ведь это же куда лучше, чем сидеть сложа руки! Пока король будет лечиться и набирать силы, мы успеем избавиться от Акаси… убить его, раз и навсегда.

Слова мои повисли в воздухе, словно клинок, сорвавшийся с ножен. Я осеклась и, испуганно спохватившись, прижала ладони к губам, будто могла затолкать фразу обратно, стереть её из мира. В груди защемило от ужаса — неужели я только что произнесла вслух то, о чём думать было страшно? Ведь Акаси был братом Каэла. Кто я такая, чтобы говорить о его смерти так легко, почти радостно?

Но Каэль не отвёл взгляда. Его глаза, обычно тёплые и спокойные, потемнели, в них мелькнуло что-то острое, как сталь. Он шагнул ко мне, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо:

— Всё в порядке. Не вини себя. Я сам хочу уничтожить его. Всё, что случилось — войны, кровь, проклятия, твоя боль, боль моего отца — всё это из-за него. Он давно уже не брат мне. И ты сама знаешь, чем заканчивается твоя книга: он убивает меня и становится правителем мира, заваливая его злом и безумием. Если я не опережу его — это будет наша гибель.

Он сжал кулак, и в его движении чувствовалась не только злость, но и отчаянная решимость.

— У нас есть оружие, — продолжил он. — У нас есть пепел. Теперь нам остаётся лишь одно: достать сердце насекомого из Леса Тишины.

Сердце заколотилось у меня так сильно, что казалось, его стук слышен всем. Я едва не подпрыгнула от переполнявшего меня облегчения, что Каэль сам произнёс эти слова, и не сдержала восклицания:

— Так чего мы ждём? Ну же, пойдём скорее! Зачем тратить время? — радость, словно горячая искра, прошла по моим венам, и я даже подпрыгнула, не в силах сдержать нетерпения.

Но Каэль поднял руку, останавливая мою поспешность. Его лицо омрачилось, словно облаком заслонило солнце.

— Не всё так просто, Лияна. Нам придётся отправиться туда, откуда ты сбежала. И не просто в Лес Тишины — а прямо в его сердце. А ты ведь сама видела, что вокруг… — он перевёл взгляд в сторону, словно перед глазами встал мрак, полный невидимых врагов. — Люди Акаси разбросаны по всему лесу, словно ловчие сети, готовые сомкнуться на каждом шагу. Добраться до середины будет невероятно трудно.

Энзо нахмурился, прищурившись.

— Он прав. Лес уже не тот, что раньше. Там каждое дерево может быть чьим-то глазом, каждая тень — чужим слухом. Мы идём туда, где страх становится живым.

Селена прижала ладони к груди, её тонкие пальцы побелели.

— Но у нас нет выбора, — сказала она тихо. — Сердце насекомого — ключ. Без него мы не сможем довершить начатое. А значит… придётся рискнуть.

Мы замолчали, и в этой тишине я слышала лишь собственное дыхание. Лес Тишины — сама мысль о нём уже была испытанием. Но теперь он ждал нас, и дорога туда была вымощена не только опасностями, но и надеждой.

— Ну, рисковать я люблю, — заявила я с энтузиазмом, который вполне мог бы показаться безумием. — Так что грех не попробовать! Будем бегать от людей Акаси, сражаться с тараканом… ну согласитесь, это же мечта каждой девушки!

Каэль лишь устало закатил глаза, но возражать не стал — он слишком хорошо понимал, что спорить со мной бесполезно: я либо всё равно сделаю по-своему, либо обижусь, а это не менее опасно, чем схватка с демоном.

— Ладно, — произнёс он наконец с обречённой серьёзностью. — Только если пообещаешь не наделывать глупостей и будешь слушаться меня.

Я поспешно кивнула, изображая примерную девочку. Для убедительности состроила самые преданные «щенячьи глаза», какие только могла. Но, похоже, на Энзо это не подействовало. Он смерил меня взглядом и с невозмутимой скоростью шлёпнул мне лёгкий, но обидный чапалах по затылку.

— Эй! — возмутилась я, чувствуя, как внутри меня вспыхнуло пламя. Мои «милые глаза» в тот же миг превратились в огненные факелы.

Энзо ухмыльнулся и, пожав плечами, заметил:

— Вот видите? Все женщины одинаковые. Умеют казаться пай-девочками, но стоит только чуть-чуть — и пламя наружу.

— Ах ты… — я рванулась к нему, но он ловко юркнул за спину Каэла, выставив его как щит. Я пыталась добраться до Энзо, но тот выглядывал из-за плеча друга и строил мне наглые рожицы.

— Хватит вам дурачиться! — резко оборвал нас Каэль. Его голос прозвучал твёрдо, и даже лёгкая улыбка на его губах не смогла смягчить строгости. — Мы не дети. У нас нет времени на игры. Нам нужно поскорее телепортироваться.

Тишина повисла ненадолго, и в неё мягко, но уверенно вплёлся голос Селены:

— Постойте. Давайте сделаем иначе. Лияну нужно оставить рядом с королём. Я изменю её внешность, так что Акаси ничего не заподозрит. А я пойду с вами. Втроём мы справимся быстрее. И если что-то случится, здоровье короля свяжет нас с Лияной — она сможет подать сигнал. Но если я тоже останусь во дворце, подозрения будут слишком сильны.

Её слова звучали разумно, но в то же время тревожно. Я вдруг почувствовала, как лёгкость и веселье мгновенно отступают, уступая место тяжёлой мысли: меня хотят оставить… вдали от боя, вдали от них.

— Ладно, — кивнула я после долгой паузы. Слова дались нелегко, но я понимала: если пойду с ними, то могу стать не союзником, а обузой, помехой в бою.

— Лияна, — тихо, но твёрдо сказала Селена, — не пойми меня неправильно. Акаси уже ищет тебя, и если он узнает, что ты снова вернулась в Лес Тишины, то всё — конец. Не только тебе, но и всем нам. А так у нас есть хотя бы крохотный шанс — убить насекомое и достать его сердце. Король может заболеть в любую минуту, и времени у нас почти нет. Мы не можем позволить себе задержек. У нас просто нет другого выбора.

Я сжала губы, чувствуя, как внутри поднимается горечь. Хотелось спорить, кричать, бежать с ними в бой, но разум подсказывал: Селена права. И в её голосе не было ни упрёка, ни приказа — лишь печальная необходимость.

— Я поняла, — прошептала я, выдохнув вместе со словами боль. — Но всё равно спасибо тебе за объяснение.

Я шагнула к Селене и обняла её, крепко, всем сердцем. В этот миг её хрупкое тело казалось удивительно сильным, и я поймала себя на мысли, что именно она держит нас всех, словно невидимой нитью, не давая окончательно распасться.

— Давай, — сказала я тише, чем шёпот. — Меняй мне внешность. Я пойду к королю. Работа — тоже часть битвы.

Селена кивнула, её глаза блеснули мягкой решимостью.

— Хорошо. Тогда будь готова: после этого тебя никто не узнает, даже те, кто знает тебя лучше всех.

В воздухе повисло ощущение предстоящего чуда и страха одновременно — чужое лицо, новая судьба, и тайна, которую придётся нести в одиночестве.

Селена отпустила меня из объятий и сделала шаг назад, словно художник, собирающийся коснуться кистью чистого холста. В её глазах зажглось холодное, но глубокое сияние, и в тот же миг воздух вокруг нас словно уплотнился, пропитавшись магией.

— Не двигайся, — тихо произнесла она. — Чем спокойнее ты будешь, тем чище получится облик.

Я послушно замерла, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Холодный ветерок, будто из подземелья, коснулся моей кожи, пробежал по шее, по щекам. В следующее мгновение пространство вокруг окуталось невидимыми нитями — они сплетались, изгибались, ложились на меня, как паутина. Я почувствовала, как тянет, ломает, меняет.

Лицо будто становилось чужим: скулы заострялись, нос и губы едва заметно меняли форму. Веки налились тяжестью, а глаза — мои глаза, в которых всегда отражалась душа, — вдруг потемнели, превратившись в бездонные колодцы. Волосы, которые я видела лишь краем взгляда, с каждым мгновением меняли оттенок: то вспыхивали золотистым светом, то тускнели, превращаясь в пепельные, словно кроны деревьев на закате.

— Тише… — голос Селены звучал всё дальше, будто я находилась под водой. — Магия идёт через боль. Потерпи.

И правда, по телу пошли странные волны: не резкая, но вязкая боль, словно кто-то переписывал меня заново, аккуратно, буква за буквой. Я зажмурилась, чтобы не закричать, и всё же сквозь стиснутые зубы сорвался тихий стон.

Когда я открыла глаза, всё вокруг показалось странным — словно я смотрела на мир из чужого тела. Селена стояла напротив и внимательно изучала моё новое лицо, в её взгляде было одновременно удовлетворение и грусть.

— Готово, — сказала она наконец, но голос её дрогнул. — Теперь никто, даже Акаси, не узнает тебя.

Я дотронулась до своей щеки — кожа казалась чужой, гладкой, холодной. Под пальцами я ощутила не своё отражение, а маску, навеки прирастающую ко мне.

— Это… я? — выдохнула я, не веря.

Каэль и Энзо смотрели на меня молча. В их взглядах была странная смесь — удивление, тревога и какая-то неловкость. Энзо даже сделал шаг назад, будто оттолкнуло ощущение чуждости.

— Теперь ты — не ты, — произнесла Селена с тяжёлым вздохом. — Но именно это и спасёт нас.

И в ту минуту я поняла: игра началась по-настоящему.

Глава 33

Ребята отправились в лес, а я, одна, направилась ко дворцу. Внешний вид, который мне приготовила Селена, вызывал у меня противоречивые чувства: одежда была слишком изысканна, словно со страниц глянцевого журнала или иллюстраций в интернете — винтажная, идеальная, чуть жеманно красивое, что казалось нереальным в обычной жизни. Пепельные волосы, спадавшие мягкой волной на плечи, придавали мне черты, словно я персонаж из аниме, и я не могла отделаться от ощущения, что мой облик чужд реальному миру. С таким внешним видом идти к дворцу было особенно странно: вечер медленно клонился к сумеркам, а силы почти покидали меня. И, как назло, никто из спутников не хотел замедлиться, чтобы дать мне перевести дыхание, так что ноги гудели и едва держали меня.

Когда я наконец вошла во дворец и увидела Кароля, он, должно быть, был слегка ошарашен моим появлением. Его взгляд на мгновение задержался на моей фигуре, словно пытаясь осмыслить неожиданное сочетание нежности и уверенности в моём облике. И всё же он согласился выслушать меня.

— Кароль… — начала я, стараясь говорить спокойно, сдерживая дрожь в голосе. — Я Лияна. Каэль велел мне присматривать за вами, пока они собирают последние ингредиенты.

Его лицо смягчилось, но в глазах ещё оставалась доля тревоги.

— Лияночка, — произнёс он тихо, с легкой улыбкой и едва уловимой грустью, — я рад, что вы здесь. И рад, что Селена изменила вам внешность… но мне кажется, Акаси быстро всё поймёт. Как он мог оставить вас одну? Это слишком опасно. Он стал таким безответственным…

Я глубоко вздохнула и, чувствуя прилив решимости, ответила, стараясь говорить твёрдо и спокойно:

— Прошу прощения за смелость моих слов, но в данном случае вы ошибаетесь. Я пришла как служанка, и если бы со мной был охранник, это выглядело бы ещё подозрительнее. Где вы видели, чтобы служанку сопровождал охранник? Это немыслимо. — Моя уверенность звучала в каждом слове, а голос дрожал только от накопившейся усталости и волнения.

Кароль задумчиво нахмурился, словно проверяя истинность моих слов, но я не отступила.

— Хм… — произнёс он наконец, с лёгкой улыбкой на губах. — Вы правы, я даже не подумал об этом. Но всё же…

— Никаких «всё же», — перебила я, чувствуя, как сердце готово вырваться из груди. И, не удержавшись, я упала на колени перед ним. — Кароль, пожалуйста… дайте мне какую-нибудь должность. Я буду работать усердно, не щадя сил, и клянусь оставаться верной вам и никогда не предам.

Мои глаза сверкали решимостью, а весь облик был наполнен стремлением доказать себя. Кароль внимательно посмотрел на меня, словно вглядываясь в глубину души, и на его лице застыла гордая, почти отецская улыбка.

— Серафина, — произнёс он наконец, с лёгкой торжественностью в голосе, — я согласен предоставить вам работу. Вы будете служить мне и исполнять поручения главной служанки.

И в этот момент я ощутила, как напряжение, усталость и тревога постепенно сменяются необычайным трепетом — трепетом новой ответственности, нового начала и… чувства, что теперь мой путь тесно переплетён с судьбой этого дворца и его хозяина.

— Старшая служанка покажет тебе твою комнату, — произнёс Король, мягко положив руку мне на плечо. — Там ты будешь спать с другими девушками, а приступать к работе сможешь уже завтра утром. А сейчас иди и отдыхай как следует. Твои ноги сильно натерты, завтра у тебя будет трудный день, но я уверен, что ты справишься.

Я медленно поклонилась, чувствуя усталость и одновременно волнение. Когда массивные двери дворца открылись и Король скрылся за их тяжёлой аркой, ко мне подошла пожилая женщина, на вид лет шестьдесят, с мягкой, но живой улыбкой на лице.

— Пойдём, деточка, — сказала она, протягивая руку. — Я тебе всё покажу и расскажу, не бойся. Здесь у нас все дружные, и тебя всему научат.

Я внутренне фыркнула: “Конечно, все добрые, кроме Акаси…” — но наружу не выдала ни капли сарказма. Я осторожно взяла её руку, слегка поддерживая её при ходьбе.

— Буду рада, если мы найдём общий язык, — сказала я, стараясь улыбнуться.

— Ой, не стоит меня жалеть, — с лёгкой шуткой ответила старушка. — Я ещё полна сил, хоть и выгляжу дряхло.

— Каждому человеку приятно, когда ему помогают, — тихо ответила я, — и не важно, насколько это заметно. Поддержка нужна всем.

— Ладно, — только и сказала она, и мы продолжили путь.

Мы медленно шли по длинным коридорам дворца, где воздух был пропитан мягким, чуть сладковатым запахом восковых свечей и тёплым ароматом старинного дерева, излучавшего тепло веков. Шаги отзывались тихим эхом, и казалось, что сам дворец дышит вместе с нами, наблюдая за каждым движением. Я то и дело оглядывалась по сторонам: картины в тяжёлых золочёных рамах, покрытые легкой пылью, огромные канделябры с мерцающими огнями, отражавшимися в отполированных полах, создавали ощущение, что я попала в иной, почти сказочный мир.

Наконец мы подошли к массивным дверям. Они были настолько велики, что казались воротами в другое измерение — больше даже, чем те, что вели в тронный зал, и я невольно задержала дыхание, разглядывая замысловатую резьбу по дереву и серебряные накладки, блестевшие в свете свечей. Моё сердце стучало быстрее — от волнения, от усталости ног и от предвкушения чего-то нового и неизведанного.

Когда двери распахнулись, я буквально замерла с открытым ртом. Передо мной раскинулась комната, полная жизни и смеха. Девушки сидели на аккуратных, мягких матрасах, расставленных в уютные группы. Кто-то плел косички друг другу, смеялась над забавными причёсками, кто-то тихо болтала, шёпотом пересказывая последние новости дворца. Их смех был лёгким, искренним, и мне вдруг показалось, что этот звук способен растопить любое напряжение.

Некоторые девушки выглядели так, будто только что сбежали с кулинарного мастер-класса: кудрявые волосы чуть растрёпаны, носы в крапинках от муки или пудры, а глаза сверкали от смеха и любопытства. Одна маленькая девочка, заметив меня, с невинной наглостью крикнула:

— Эй, ты новенькая? Не бойся! Мы тебя научим, как плести идеальные косички, а ещё как не заснуть на матрасе посреди дневной сиесты!

Я невольно рассмеялась, потому что фраза прозвучала совершенно искренне и забавно. Ещё одна девушка, не удержавшись, подмигнула мне и добавила:

— Только если ты сможешь выдержать наши шутки и истории — они иногда страшнее старых привидений!

Я едва сдержала смех, и вдруг поняла, что эта комната, с её шумом, смехом и непринуждённой радостью, была полной противоположностью строгой величественности дворца, который я покинула всего пару минут назад. Каждый шорох тканей, каждая тихая реплика, каждый звонкий смех создавали ощущение живого, дышащего пространства. И в то же время меня слегка тревожило, что завтра мне предстоит стать частью этой новой жизни, этой маленькой вселенной девушек, которые уже умели оберегать свои тайны, шутить друг с другом и создавать собственную гармонию среди огромных стен дворца.

Я почувствовала одновременно волнение, любопытство и лёгкое недоумение: как же я, с моим неопытным взглядом на всё это, впишусь в их мир, полный шуток, хитростей и странных, но очаровательных привычек? И где-то глубоко внутри меня закралось маленькое предвкушение: может быть, именно здесь, среди этих матрасов и смеха, я смогу хоть на мгновение забыть обо всех тревогах и почувствовать себя частью чего-то настоящего и живого.

Глава 34

Каэль

Мы стояли перед мрачной, угрюмо молчаливой стеной Леса Тишины. Он возвышался перед нами, словно каменная крепость, только не из камня, а из переплетённых ветвей и корней, чьи тёмные силуэты напоминали руки, тянущиеся к путникам. Лес словно жил своей жизнью — неподвижный, но дышащий. Ветки не шелохнулись, ветер будто забыл дорогу сюда, и даже птицы, казалось, умолкли ещё на подходе. Солнце скользнуло по кронам, но так и не решилось пробиться внутрь, оставив нас на пороге в мир, где царствовали мрак и безмолвие.

Мы переглянулись, и в этих взглядах было всё: страх, решимость, привычка к опасности. Никто не произнёс ни слова, потому что слова в этом месте звучали бы лишними, будто оскорблением тишины. Я шагнул первым, и этот шаг отозвался в груди тяжёлым ударом — будто сердце само предупреждало: «обратно дороги не будет». Остальные последовали за мной.

Мы двигались быстро, почти торопливо, словно старались перегнать собственные мысли. Но чем глубже мы уходили, тем гуще становился воздух — тяжёлый, вязкий, будто пропитанный чем-то древним. Каждый шаг отдавался в ушах гулом, и даже дыхание казалось слишком громким.

— Ребята… — голос Энзо нарушил гнетущую тишину. Он звучал хрипло, непривычно сдержанно. — Мне, если честно, тут не по себе. Такое чувство, что за нами кто-то смотрит.

Я повернул голову и всмотрелся в его лицо — впервые заметил, как дрогнули его губы. Обычно в его глазах плясали насмешки и уверенность, но сейчас в них мелькнул страх.

— Энзо, — с лёгкой улыбкой проговорила Селена, — ты ведь наёмный убийца. Твоя работа — кровь, трупы, страх. И ты боишься какой-то тишины?

Она усмехнулась, и её голос прозвучал как удар стального клинка по камню.

Я ухмыльнулся и бросил через плечо:

— Вот именно. Смотри на Селену: девушка, а держится крепче тебя. Возьми пример, а то скоро я тебя на руках через лес понесу, как ребёнка.

Энзо вскинул брови, мгновенно оживившись.

— Ага, вот оно что! Так ты, брат, всё это время скрывал от нас правду? — он вскинул руки в театральном жесте. — Я-то думал, ты мужик, а выходит — барышня в доспехах! Ну надо же, столько лет обманул!

Не дав ему разойтись, я со всего размаху врезал ему ладонью по затылку. Энзо ойкнул и едва не споткнулся, едва удержав равновесие.

— Я тебе сейчас покажу, кто здесь барышня, — рявкнул я. — Следи за языком, пока я его не вырвал, и извинись перед Селеной. Немедленно.

— Ох, да ладно, — протянул он, но, встретив мой взгляд, понял, что шутки кончились.

И тогда, сложив руки на груди и изобразив величайшее раскаяние, он произнёс громогласно, с такой напыщенностью, что даже деревья могли бы зааплодировать:

— О, Селена, сияющая звезда тёмных лесов! Ты — сама красота, воплощённая в женщине, и грация, что способна одним взглядом вогнать мужчину в могилу! Я же — идиот, жалкий, слепой и безмозглый осёл, который осмелился оскорбить тебя. Прости меня, госпожа, ибо я достоин не прощения, а вечной пытки!

Он так низко поклонился, что чуть не врезался лбом в корень дерева.

Селена даже не повернула головы. Она шла мимо, спокойно поправив волосы, словно и не слышала его причитаний. Но в этом простом движении было столько холодного достоинства и женской силы, что даже мне стало смешно и жутковато одновременно.

— Подумать можно, — бросила она сквозь плечо, не удостоив его ни взглядом, ни улыбкой. — Но не факт, что я решу простить.

Энзо тут же выпрямился, приложил руку к сердцу и театрально прошептал:

— Она подумает! Есть шанс! Ребята, вы слышали? У меня есть шанс!

Мы рассмеялись. Смех получился нервный, но громкий, и на миг показалось, что он раздвинул мрак. Однако уже через несколько секунд он растворился в тишине, и лес снова замкнулся над нами, словно проглотил наше веселье.

И всё же, несмотря на шутки, внутри меня крепло ощущение: мы не одни. Где-то там, за нашими спинами, кто-то шёл следом. Тихо, осторожно, почти незаметно. Но был.

Наш смех ещё не успел осесть в воздухе, как лес ответил. Тишина, давившая на уши с самого входа, вдруг разорвалась чужими звуками — сухой треск ветки, глухой топот, еле слышный звон стали, будто чей-то клинок вынимали из ножен. Остальные напряглись. Я же лишь крепче сжал рукоять меча. Я ждал этого.

И вот они вышли.

Фигуры в чёрном, движения точные, отмеренные, без лишнего звука. Они не были похожи на людей. Скорее на тени, что лишь приняли человеческий облик. Я знал их. Люди Акаси. Его безмолвная стая. Сколько раз я видел таких? Достаточно, чтобы перестать удивляться.

— Чёрт… — выдохнул Энзо так, будто воздух у него вырвали из лёгких. Его глаза округлились, руки заметно дрогнули, но он, конечно, пытался держать лицо. — Да ну на хрен!.. Это кто, чёрт побери? Я же вам говорил, говорил сто раз: в этом долбаном лесу кто-то шарится! Но нет, конечно, все сделали вид, что я просто нервный идиот. Ага! А теперь смотрите — пожалуйста, встречайте, гости в чёрном, всё как я и обещал!

Он нервно фыркнул, сжал ножи, и добавил уже громче, почти срываясь на крик:

— Ну что, кто теперь псих? А? Кто теперь придурок, который «везде видит врагов»? Вот они, мать их, собственной персоной! И не один, а десятки! Прямо бал-маскарад какой-то!

Он неловко усмехнулся, хотя на лице его эта усмешка смотрелась больше как судорога.

— Я вообще ненавижу, когда мои кошмары выходят из леса и начинают на меня нападать! Ребята, может, всё-таки признаем — я был прав? Ну хоть раз в жизни! А потом уже будем умирать, ладно?..

Селена побледнела, губы её сжались в тонкую линию, пальцы стиснулись в кулаки. Даже она, привыкшая смотреть смерти в лицо, ощутила холод их присутствия.

А я стоял неподвижно. Внутри — ни страха, ни удивления. Я знал, что они будут здесь. Акаси не оставляет следов, но оставляет ловушки. Этот лес — его западня.

— Что это у тебя за каменное лицо, а? Как будто ты знал про всё это заранее… — процедил Энзо, отбиваясь от первого нападавшего, его дыхание уже сбивалось, а глаза метались то на Каэля, то на чёрные фигуры вокруг. — Чёрт, да не гони, ты реально знал, кто они такие, и даже не удосужился предупредить нас?! Я, значит, тут ору, что в лесу кто-то шастает, а вы все ржёте, будто я сопливый мальчишка, которому мерещатся чудовища под кроватью! А теперь, смотри, вот они, красавцы в чёрных балахонах, с железяками наперевес, прямо целая вечеринка для самоубийц! Ты стоишь тут, как статуя, хоть бы словом обмолвился, а я, между прочим, ещё не подписывался на то, чтобы умирать, разрубленный на куски от какого-то безмолвного цирка! Скажи честно, ты нас что, специально сюда привёл? Или просто решил проверить, насколько быстро я могу поседеть и обоссаться одновременно?!

Я кивнул. Врать было бессмысленно.

И в тот миг тени двинулись.

Первый удар я встретил клинком. Лезвие врага со свистом скользнуло по моему мечу, звон металла пронзил уши, и в этом звуке было больше угрозы, чем в любом крике. Удар был быстрым и сильным, но предсказуемым, словно этот безликий воин действовал по схеме, выверенной сотни раз. Я перехватил момент, развернулся, ударил по сухожилию на его ноге, почувствовал, как сталь прошла сквозь плоть, и тут же толкнул локтем в маску. Глухой хруст — и он рухнул в темноту, растворившись в ней, будто никогда и не существовал.

Но на его место сразу вышел другой. И ещё один. Они шли на нас волной — неумолимой, холодной, бесконечной. Их было слишком много, и каждый шаг отдавался в земле, как в барабане. Они не кричали, не рычали, не издавали ни звука, и именно это ломало нервы сильнее всего. Их тишина была хуже звериного рёва, потому что в рёве есть жизнь, есть ярость, есть человеческое чувство. А здесь — ничего. Пустота, чёрная, гулкая пустота, которая смотрела на нас из-под их масок. От этой тишины сердце билось чаще, словно в груди не сердце, а пойманный зверь, рвущийся вырваться наружу.

Я понимал: каждый их удар может стать последним. Но сдаваться не входило в мои планы. Сталь вновь скрестилась со сталью, искры брызнули, осветив тени вокруг, и в эти мгновения казалось, что сам лес наблюдает за нами, жадно ловя каждый наш вздох.

Энзо ринулся в бой с отчаянием зверя. Его ножи мелькали, словно клыки, но в каждом ударе чувствовалось, что он давит на себя, лишь бы доказать, что не боится. Я видел, как дрожат его плечи, как в глазах мелькает бешеный блеск. Он убивал, но сам себе не верил.

Селена двигалась иначе. Её бой был танцем — холодным, смертельным. Каждый шаг точен, каждый поворот красив. Она скользила между противниками, как вода между пальцев, и каждый, кто пытался коснуться её клинком, падал, даже не успев издать звук. Она была грацией и смертью в одном лице.

Я же бился молча. Без пафоса, без ярости. Каждый мой удар был прост и ясен: блок, разворот, разрез, выпад. Я не пытался быть красивым — я пытался быть живым. Враг падал, и я переходил к следующему. Они окружали нас, но я не ощущал страха — лишь холодное раздражение. Мысли были ясными, как лёд.

Один из них выскочил сбоку, ударил снизу. Я отбил клинок, перехватил запястье, вывернул и сломал. Крик? Нет. Они не кричали. Маска его хрустнула о ствол дерева, и он затих.

Их становилось больше. Казалось, лес сам рождал их из своих теней. Каждый раз, когда один падал, из мрака выходил новый.

— Их слишком много! — заорал Энзо, уворачиваясь от удара. Его голос звенел, как сорванная струна. — Мы не выстоим!

Он был прав.

Я видел, как лес сгущается вокруг нас. Это не была обычная схватка — это был бой с самим мраком.

— Нам нужно двигаться к середине леса, — сказал я, голос твёрдый, холодный, хотя внутри чувствовалось напряжение. — Там у нас будет шанс перевести дух, а возможно, и отрезать их погони. Как только появится хотя бы крошечная возможность, начинайте отступать. Даже если кто-то получит ранение, не останавливайтесь, иначе нам всем конец. Их слишком много, и если мы будем сражаться здесь в открытом бою, мы быстро начнём терять силы. Каждое мгновение промедления — это шаг к нашей смерти, поэтому держитесь рядом, двигайтесь слаженно, и помните: живыми выйдут только те, кто сможет вовремя принять решение.

Селена начала отступать первой, двигаясь почти бесшумно, но с точной грацией, будто каждый её шаг был рассчитан заранее. Я сразу занял позицию, чтобы прикрывать её, отбивая атаки и стараясь держать противников на расстоянии. Меч скользил по стали, удар отражался от удара, и каждое мгновение требовало полной концентрации.

— Энзо! — закричал я, чтобы меня точно услышали. — Иди за Селеной! Я пока здесь их задержу и потом догоню вас!

Энзо дернулся, словно кто-то ткнул его в бок:

— А че я?! Да иди ты! Это же я тут убийца и мастер, а не ты! Так что давай, ты!

Селена даже не повернулась, просто стремительно подбежала к Энзо, схватила его за воротник и потащила за собой. Он сопротивлялся, ругался, но её хватка была железной. Я остался один, и вокруг меня уже сгущалась тьма, а черные фигуры из людей Акаси выстраивались, как будто чувствовали мою решимость.

Я отбил несколько ударов, потом заметил момент. Один из них сделал шаг вперёд, не рассчитав движения, и я мгновенно воспользовался этим. Меч резким движением пронзил воздух и пересек линию его защиты — удар был точен и смертелен. Он рухнул, а я почувствовал, как лес словно отступил на мгновение, открывая путь.

Не теряя ни секунды, я рванул в сторону, куда скрылись Селена с Энзо. Сердце стучало так, будто хотело вырваться наружу, а каждый шаг по пересечённой лесной земле был как прыжок через бездну. Ветер хлестал лицо, ветки цепляли одежду, а за спиной всё ещё слышался топот преследующих.

Но я знал одно: этот момент — наш шанс. Их слишком много, чтобы оставаться на месте, и если я не присоединюсь к ним сейчас, мы все окажемся в ловушке.

Я ускорился, почти не чувствуя боли в руках и ногах, концентрируясь только на точке перед собой — на них, на нашем пути к выживанию. И в тот миг, когда лес снова поглотил нас тьмой, я понял: всё, что остаётся — это двигаться, сражаться и не останавливаться, пока мы не выйдем в его сердца.

Когда я наконец догнал Селену и Энзо, сразу заметил рану на её руке — глубокую, с темной свежей кровью, растекающейся по коже. Сжатие кулаков было инстинктивным.

“Чёрт… теперь мне остаётся только молиться, чтобы кинжал не оказался отравленным,” — пронеслось в голове. Сердце колотилось, но я не показывал этого, стараясь держать холодный рассудок. Любое колебание здесь могло стать смертельным.

Мы быстро продвигались дальше и вскоре оказались в самом сердце леса. Перед нами открылась дыра в земле — настолько огромная и глубокая, что дна не было видно. Её края были неровные, влажные от мха и плесени, а сама пропасть будто глотала свет и звуки, превращая всё вокруг в тяжёлую, вязкую тьму. Слов не хватало, чтобы описать её величину и ужас.

Мы остановились на краю, и Энзо не удержался — подошёл поближе, стараясь разглядеть бездну. Но Селена резко схватила его за плечо:

— Стой! — предупредила она, голос сдержанный, но полный напряжения.

Я подошёл к Селене и склонился, чтобы внимательно осмотреть её руку. Кровь сочилась между пальцами, рана была глубокая, и каждое движение доставляло ей боль. Я сжал зубы, оценивая ситуацию. Любое неверное движение — и это могло стать катастрофой.

— Ты держишься? — холодно спросил я, но в голосе дрогнула тень тревоги.

Она кивнула, стиснув зубы, но я видел, как мышцы руки дрожат. Энзо нервно потёр глаза и отступил на безопасное расстояние, а я понимал, что время работает против нас. Вокруг — тьма леса, бездны и людей Акаси, а впереди — неизвестное.

И всё же, стоя на краю этой бездны, я знал одно: назад пути нет. Нам придётся двигаться вперёд, держать друг друга и надеяться, что хватит сил пережить этот день.

Я склонился над её рукой, ощущая холодный страх, который нужно было сдерживать. Рана была достаточно глубокой — не смертельной, но опасной. Первое, что пришло в голову, — проверить, не отравлен ли кинжал. Лес вокруг шумел, словно сам наблюдал за нами, и каждый шорох заставлял сердце биться быстрее, но времени на растерянность не было.

Я сжал её руку так, чтобы она не двигалась, и аккуратно осмотрел края раны. Кровь была ярко-красной, без тёмных разводов или странного блеска, но это не гарантия. Я сжал зубы, достал маленький ножик из ножен и аккуратно соскаблил чуть капли крови на чистый лист коры, чтобы присмотреться ближе.

“Хорошо… пока признаков яда нет”, — мысленно отметил я, медленно выдыхая. Паника подсказывала мне действовать быстро, но руки должны были оставаться точными. Любое дерганье могло только усугубить рану.

— Всё в порядке… — сказал я тихо, стараясь успокоить её, хотя сам едва не дернулся от напряжения. — Похоже, яд отсутствует. Но рану нужно обработать, иначе начнётся инфекция.

Я быстро, но аккуратно достал из сумки кусок чистой ткани и немного воды, что удалось сохранить, и промыл рану, осторожно смывая кровь и грязь. Селена стиснула зубы, но не издала ни звука, лишь слегка дернулась, когда холодная вода коснулась кожи.

Затем я взял небольшой кусок марли и наложил стерильный жгут, стараясь не пережимать руку слишком сильно, но достаточно, чтобы остановить кровотечение. Каждое моё движение было рассчитано, точное. Я знал, что паника в этот момент — наш злейший враг.

— Держись, — тихо сказал я, когда закончил перевязку.

Селена слегка кивнула, а Энзо нервно метнулся вокруг, пытаясь сосредоточиться, но с трудом сдерживая себя. Я оглянулся на бездну перед нами, снова почувствовав тяжесть леса, его холодное дыхание.

Глава 35

Лияна

С самого раннего утра, едва первые лучи солнца коснулись мраморных плит дворцовых террас, до моего слуха донеслись какие-то странные голоса, отрывки фраз, словно приглушённые тенью длинных коридоров. Я насторожилась: звук исходил из покоев короля. Не колеблясь ни мгновения, я покинула свои комнаты и поспешила туда, ведомая тревогой, что затеплилась в сердце тяжёлым предчувствием.

Когда я приблизилась к дверям его покоев, то остановилась, не решившись войти. Дверь была неплотно прикрыта, и сквозь щель мне открылась сцена, которая заставила моё дыхание замереть. Перед королём стоял Акаси. Его фигура казалась напряжённой, взгляд — холодным, голос же звучал так резко и дерзко, что каждое слово ударяло, как удар клинка о камень. Он разговаривал с государем с поразительной грубостью, и я, едва слыша его интонации, невольно вздрагивала, словно от внезапного раската грома в ясный день.

Мне трудно было постичь, как Его Величество может сохранять столь непоколебимое спокойствие перед лицом подобной дерзости. Лицо короля оставалось суровым и величавым, черты не дрогнули ни разу, хотя Акаси позволял себе слова, за которые иной давно бы поплатился головой. В тот миг я искренне завидовала его выдержке “ мне бы такие нервы, такую способность властвовать над собой, когда каждое слово собеседника бьёт по душе, как хлыстом”.

Я же, прильнув к двери, ощущала, как страх сжимает грудь железными обручами. Я боялась, что король не выдержит, что в любой момент его гнев вспыхнет подобно пожару, и тогда всё обернётся катастрофой. Но он, как истинный повелитель, сидел недвижим, словно каменная статуя, олицетворяющая силу и власть. Его молчаливое достоинство казалось ещё более страшным, чем гнев: тишина, исходившая от него, имела в себе нечто неумолимое и незыблемое.

Я не могла оторваться от этой картины — двух столь разных, но одинаково сильных характеров, сошедшихся в поединке, где оружием были слова, а полем битвы — сердце короля и стены его покоев.

Как вдруг, краем глаза я уловила движение — Акаси, воспользовавшись тем, что король на мгновение отвёл взгляд, незаметно подлил в его чашу с водой нечто прозрачное, едва уловимое. Сердце моё болезненно сжалось: я сразу поняла — именно это и станет причиной грядущей болезни государя. Внутренний холод сковал меня, словно ледяная рука. Мне не было нужды гадать: я знала слишком хорошо, на что способен этот человек.

Я поспешно отпрянула от двери, едва не сбив с ног случайную служанку, и торопливо зашагала прочь. Оставаться там было слишком опасно: одно неверное движение, один хруст половицы — и мою жизнь можно было бы смело списать со счетов. Но мысль не давала покоя: как король может оставаться столь спокойным рядом с таким человеком? Как он выдерживает его дерзость, его холодную наглость? В то время как во мне, стоит лишь Акаси приблизиться, мгновенно закипает ярость: хочется вырвать у него все волосы по прядке, зашвырнуть самого мерзавца в мясорубку и превратить в котлеты, которые я с удовольствием скормлю свиньям в хлеву.

Я шагала по длинным коридорам так быстро, что едва не врезалась в главную служанку — пожилую, но ещё крепкую женщину с усталым, но добрым лицом. Я торопливо пробормотала извинения, а она лишь мягко улыбнулась, словно мать, прощающая детскую шалость, и неожиданно взяла меня за руку.

— Давай-ка пойдём со мной, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я покажу тебе, что нужно делать. Тогда у тебя и времени не будет бегать по замку, а ночью ты будешь спать спокойно, как ребёнок.

— Извините… — пробормотала я, пытаясь смягчить неловкость. — Я вовсе не бегала, я просто спешила… Я как раз вас искала.

— Все обычно бегут от работы, — усмехнулась она, покачав головой. — А ты, наоборот, бежишь к ней. Ты странная девушка… Но теперь я понимаю, почему король обратил на тебя внимание.

Её глаза сверкнули насмешливым, но не злым огоньком, и она негромко засмеялась.

— Не тревожься, работа не такая уж сложная. Всё, что от тебя требуется, — это накрывать стол и проверять блюда. Но помни: малейшая ошибка — и тебе не поздоровится. По крайней мере, так говорит Акаси. Ты даже не представляешь, сколько девушек я успела спасти от его гнева.

Я замерла, а слова её зазвенели во мне тревожным колоколом.

— А что случалось с теми, которых вы не смогли спасти? — вырвалось у меня, хотя ответ я знала заранее.

В памяти всплывали некоторые фрагменты из книги, от которых кровь стыла в жилах: Акаси сначала насиловал несчастных, потом безжалостно избивал, а в конце, уже насытившись своей жестокостью, устраивал для них унизительную, позорную казнь на глазах у всего дворца.

Старушка вздрогнула, сжала мою руку сильнее и с укором посмотрела прямо в глаза.

— Тебе лучше не знать подробностей, дитя. Слушай мой совет: будь аккуратна. Следи за каждой мелочью. Делай всё идеально — и тогда, может быть, обойдёшь стороной его ярость.

Мы вошли в обеденный зал, и она величавым жестом указала на огромный стол, занимающий почти всё пространство. Он был так велик, что, казалось, накрыть его — значит сразиться с целой армией голодающих.

— Вот твоя главная забота, — сказала она, усмехнувшись. — Этот стол. Чтобы приготовить угощение для него, поварам приходится трудиться по двое-трое суток, не смыкая глаз. А тебе останется лишь убедиться, что всё расставлено правильно. Но не обольщайся — ответственность тяжела, ведь если хоть одно блюдо окажется не на своём месте, поверь, Акаси заметит это первым.

Её слова повисли в воздухе, как предостережение. А я смотрела на стол — длинный, словно дорога, уходящая вдаль, — и понимала: каждый прибор, каждая чаша и каждый кусочек хлеба на нём будут для меня испытанием, где ставка — моя жизнь.

Служанки медленно и чинно несли декор: хрупкие подсвечники, длинные свечи, низкорослые вазы с цветами, фарфоровые тарелки и ряды вилок — каких-то необычных, дополнительных приборов, о назначении которых я только догадывалась. Воздух наполнился шорохом тканей, притихшими разговорами и тёплыми ароматами, которые сначала казались едва уловимыми, а затем, по мере того как несли горячие блюда, стали густыми и манящими. О, боже — запахи были такими соблазнительными, что слюнки сами по себе выступали во рту; я не отважилась попробовать ни крошки — голова была мне дороже, а послушность и осторожность важнее мимолётного наслаждения. Но даже по одному только аромату можно было понять: повара уже сотворили чудо.

Я стала вспоминать уроки этикета, которым меня учили — то, как ложки должны лежать справа, вилки слева, как выравнивать салфетки, как мерить расстояние до края стола. Пальцы словно сами запомнили порядок: я по памяти расставляла приборы, поправляла край скатерти, выравнивала тарелки. Букеты цветов мне пришлось переставлять раз за разом: то один бутон норовил свалиться, то свеча казалась слишком короткой и я заменила её на более стройную, придавая композиции строгую симметрию.

Часы уплывали, и, не чувствуя усталости, я работала, будто в трансе. Время растянулось — три часа, почти четыре — и стол, наконец, обрел тот вид, о котором шептался весь дворец: величественный, пышный, но вместе с тем повеяло холодом расчёта и тщеславия. Я пересчитывала приборы, переставляла чаши, ещё и ещё — будто каждая мелочь могла стать причиной катастрофы.

И вот, когда, казалось, дыхание облегчённо выдохнуло и лёгкая уверенность поселилась во мне, произошло то, чего я страшилась: служанка, с которой мы всё утро работали плечом к плечу, неловко зашагала по лаковой доске пола, её сандалии зацепились за край коврика — и последняя тарелка с горячим супом вырвалась из её рук. Горячая лава брызнула мне прямо на руки и на корсет; боль вспыхнула мгновенно, как раскалённая искра, и я отшатнулась. Суп оказался ещё и острым — жар взялся не только в теле, но и в языке — и обжёг кожу так, что я невольно застонала.

Главная служанка, едва заметив мою беду, подбежала стремительно и без лишних слов схватила меня за руку. Её хватка оказалась крепкой, почти мужской — ни тени жалости, лишь решимость и опыт человека, привыкшего действовать быстро, когда промедление стоит слишком дорого. Она потянула меня за собой, и я, с трудом переставляя ноги от боли, почти бежала рядом, чувствуя, как ожог разливается по коже волнами жгучего пламени.

Мы свернули в боковой коридор и вошли в небольшое помещение, скрытое от любопытных глаз. Там воздух был густ с запахами сушёных трав, пепла и мазей — это оказалась своего рода лечебная комната для прислуги. Несколько юных девушек мгновенно поднялись со скамеек, их лица озарились тревогой; они принесли кувшин с холодной водой, тряпичные полотенца и глиняные банки с густыми снадобьями.

Меня усадили на деревянный стул, и одна из служанок осторожно откинула рукав моего платья, открывая краснеющую кожу. Холодная вода пролилась на ожог, и я едва не вскрикнула — от облегчения и боли одновременно. Жжение не утихало, а наоборот, нарастало, словно огонь вгрызался глубже в плоть.

Главная служанка, нахмурившись, сама взяла баночку с густым кремом, тёмным и душистым, и уверенными движениями начала втирать его в ожоги. Её пальцы были шершавыми, но осторожными; прикосновения жгли, но в них чувствовалась забота.

— Тише, дитя, — сказала она низким, строгим голосом. — Потерпи. Боль уйдёт, а следа не останется. Ты ведь должна понимать: в этом дворце враги найдут способ ударить в самую неожиданную минуту. И если хочешь выжить — научись быть сильнее боли.

Я стиснула зубы и кивнула, хотя в глазах предательски застыли слёзы. Казалось, каждая капля мази обжигает сильнее огня, но я не хотела показать слабость.

— Ах, конечно, — пробормотала я про себя, стиснув зубы от боли, — «случайно». Вся эта игра — как в дешевом спектакле: кто-то обязательно сыграет роль невинной, а на деле всё рассчитано. Если честно, её актёрский талант — минус сто из десяти.

— Ты что-то сказала, Серафима? — спросила главная служанка, не отводя взгляда.

— Мне кажется, она это сделала нарочно, — выдохнула я, и слова мои прозвучали резким шёпотом: слишком многое в их движениях здесь предательски выточено.

Главная служанка не стала отрицать: в её взгляде промелькнула горькая, усталая правдa.

— Не буду лжезвать, — ответила она спокойно. — Здесь такие порядки. Власть толкает людей на всё; ради места на виду одни готовы на предательство. Ты ещё молода, чтобы понять всю жестокость этого мира. Будь осторожна и смотри по сторонам.

Её слова впились в меня как ледяной нож. Ожог жег, но сильнее жгло предчувствие: я стала частью игры, правила которой были жестоки и беспощадны. И пока вокруг горел свет свечей и царила царственная праздничная суета, в моём сердце поселилось ощущение, что каждый поставленный прибор — это ещё одна ставка в чужой, тщательно распланированной партии, где я оказалась пешкой.

Когда раны были наконец обработаны и боль притупилась до терпимого жжения, в комнату стремительно вбежала другая служанка, вся в испуге:

— Господин Акаси скоро придёт проверять! — срывающимся голосом предупредила она. — И нам всем нужно немедленно направляться в зал… Сегодня вечером будут важные гости.

Мы все поспешно собрались, переглядываясь, сдерживая смешанные чувства тревоги и усталости, и направились к обеденному залу. Коридоры казались длиннее обычного, каждый шаг отдавался в груди эхом предчувствия, будто мы шли по краю пропасти.

Войдя в зал, мы устроились в аккуратный ряд, ровно, как учили: спины прямые, руки сложены перед собой. И вот, двери с тихим скрипом распахнулись, и в зал вошёл Акаси. Моё тело мгновенно поддалось панике: дрожь пробежала по рукам, ногам, шее; сердце застучало так, что казалось, его биение слышат все вокруг.

Он медленно обвел взглядом весь ряд служанок, как охотник, сканирующий пространство, выслеживая слабую добычу. Его глаза задержались на мне дольше, чем на остальных. Сердце бешено сжалось, и я боролась с желанием вырваться, сжать кулаки и одним ударом разнести его наглое лицо так, чтобы даже пластические хирурги не смогли исправить последствия. Но я сдержалась, глубоко вдыхая, стараясь держать лицо неподвижным.

— Это ты накрыла стол? — прозвучал его голос, ровный, но с такой угрозой, что слёзы от ужаса и напряжения почти навернулись на глаза.

Я не подняла взгляд, стараясь сохранить спокойствие, и мягко ответила:

— Это была моя работа.

Он приблизился чуть ближе, останавливаясь так, что его взгляд снова упёрся в меня, оценивая, словно пытаясь прочесть тайну моей души. Его голос стал чуть мягче, но всё так же опасен:

— Ты новенькая… Я тебя раньше здесь не видел. Нет, я не смог бы забыть такую красоту, как ты.

В голове мелькнула едкая мысль: “Вот блин, Селена… почему ты не сделала меня уродливой тогда? По крайней мере, он бы даже не посмотрел на меня”.

Я стиснула губы, стараясь не выдать смятение, и тихо, почти шепотом, ответила:

— Да, вы правы… я новенькая. Недавно приступила к работе.

Его глаза медленно скользнули дальше, а я, стараясь не дышать слишком громко, понимала: каждый миг здесь — испытание на терпение, на хладнокровие, и любая ошибка может обернуться катастрофой.

— Как тебя зовут и кто принял тебя на службу? — спросил Акаси, и в голосе его снова слышалась та ледяная насмешка, что давала понять: вопросы эти не просто любопытство — это прицел, проверка, испытание.

Главная служанка без колебаний шагнула вперёд и заговорила за меня, словно вынув слова из моей груди:

— Господин, позвольте мне ответить за неё, — сказала она ровно, с тем тихим достоинством, которое всегда прикрывает правду. — Она новенькая и немного пугливая. Я встретила её позавчера в городе: искала работу, и я увидела, что ей не чужда честная служба, — значит, можно доверить ей место в замке. Король сам осматривал её и дал своё согласие. Зовут её — Серафима.

Слова главной служанки ударили по мне, как неожиданная волна. Я застыла, не в силах сразу ответить: голос казался чужим, будто кто-то выдал мою биографию за меня. В груди забилась тревога — почему она проговорилась так подробно? По чьему распоряжению она заявила, что король проверял меня? Или это её собственная, порывистая щедрость слов? А может, это ловушка? А может ли быть, что она и Акаси — сообщники в этой тихой игре? Мысль о сговоре пробежала по мне ледяной иглой.

Сердце подсказывало бежать. Но побежать или нет — совсем другая история: это означало признать слабость, выставить себя на позор, дать повод для издёвки или хуже — мести. Я вспомнила, как в школе меня считали лучшей на физкультуре; тогда я легко обгоняла всех, знала вкус скорости и свободы. Если потребуется — я смогу бежать. Но нужно ли бежать сейчас, прямо под носом у тех, кто стоит у власти?

Я держала лицо каменным, хотя внутри всё бурлило. Накатывало бессмысленное раздражение: зачем ей было брать на себя ответ, когда я могла сама произнести пару слов и закрыть тему? Но, может, она просто желала прикрыть меня от любопытства этого человека — или, наоборот, выдать меня на растерзание?

Акаси хмыкнул, словно удовлетворённый услышанным, и его губы искривились в тоне, где и похвала, и угроза слились в одно. Он посмотрел на меня снова — задумчиво, как человек, пересчитывающий монеты. Я почувствовала, как его внимание измеряет каждую мою черточку: упрямство в подбородке, стеснительность в голосе, скрытую готовность к действию в сжатых руках.

— Серафима, — произнёс он, и в этом простом повторе имени прозвучало столько смысла, — хорошо. Посмотрим, насколько хорошо ты умеешь следовать приказам. Сегодня вечером ты будешь особенно внимательна.

Его слова врезались в меня, оставив после себя холодный след. Я кивнула, едва заметно, и, стараясь не показывать ни страха, ни презрения, мысленно прикинула дальнейшие шаги. Нужно было держаться близко к главным служанкам, не показывать инициативы, но и не быть совсем незаметной; уметь слушать и вмешиваться только тогда, когда это спасает положение, а не привлекает к себе лишнее внимание.

Волна мыслей накатила и отступила. Я глубже вдохнула и приготовилась к тому вечеру, к его глазам и его испытаниям. Пусть он смотрит — лучше уж пусть он видит, чем не подозревает. Чем больше он будет наблюдать, тем легче мне будет предугадывать его шаги. И если придётся — я побегу. Но не слепо и не по панике; бежать надо тогда, когда у тебя есть надежда и план.

Глава 36

Каэль

К утру, когда тяжесть ночи наконец ослабла и первый холодный свет робко проник в наш шатёр, мы решили немного подкрепиться и привести себя в чувство. Хлеб, казавшийся сухим и безвкусным, всё же обрел иной вкус в устах уставших людей, а вода из походного кувшина показалась чище и свежее любого источника. Странным образом нас не тревожили люди Акаси: ни стрел, ни внезапных атак, ни даже подозрительного шороха в кустах. Это было поистине необычно, и тревога только сильнее разрасталась в сердцах моих спутников. Что замышляют его люди? Неужели их удерживает какой-то тайный страх? Быть может, они не решаются подойти ближе именно из-за этой твари, того мерзкого чудовища, которого мы между собой уже прозвали тараканом? Но что же с ним не так, какое жуткое свойство скрывает в себе эта тварь, если даже воины Акаси предпочли отступить?

Мы долго переглядывались, будто каждый ждал, что другой возьмёт на себя право решающего слова. Но оставаться на поверхности, ждать, пока чудовище соизволит выползти к нам само, — было бы и глупо, и унизительно. Не для того мы пришли сюда, чтобы стоять в стороне и прятаться в тени, словно безвольные. После короткого, но напряжённого совета мы решили: пора спуститься в яму.

Спуск этот казался одновременно безумным и необходимым. Внизу дышала тьма, густая, как застоявшийся дым костра, и казалось, что в ней притаилось нечто древнее, нечеловеческое. Каждый шаг, каждое движение отдавалось в сердце зловещим предчувствием, и всё же мы шли, словно сами судьбой были вытолкнуты к этой бездне. Яма манила нас холодом и неведомыми шорохами, которые то затихали, то вновь оживали в глубине, как дыхание огромного существа.

Мы не могли знать, что ждёт нас там, в самом нутре земли, но одно было ясно: оставаться снаружи и ждать — значило бы признать поражение ещё до начала сражения. А мы слишком долго шли, слишком многое потеряли, чтобы позволить какому-то таракану — пусть даже чудовищному и чудесному в своей мерзости — диктовать нам условия.

И потому, собрав остатки мужества, мы начали медленный, осторожный спуск, ощущая, как сама земля будто сжимается вокруг нас, принимая в свои каменные объятия и не обещая уже отпустить.

Мы шли долго, мучительно долго, словно сама земля растянулась, вытягивая наш путь в бесконечность. Каменные стены ямы то сужались, то расширялись, покрытые трещинами и корнями, а под ногами шуршал влажный песок и мелкие обломки. И чем глубже мы спускались, тем больше вокруг нас появлялось насекомых: бесчисленные жуки, скользкие слизни, мелкие черви и длинноногие пауки, что неторопливо выползали из своих укромных щелей. Их крохотные тела блестели в тусклом свете факела, и каждый шаг становился испытанием — не наступить, не раздавить, не дать им пробраться под одежду.

Селена, как оказалось, имела одну весьма забавную слабость. Она, обладающая смелостью встать против людей Акаси, тех самых воинов, что способны разрубить человека одним движением, ни капли не дрожала, когда речь шла о сражении насмерть. Но стоило ей увидеть паука — пусть крошечного, с тонкими лапками и хрупким телом, — как её лицо бледнело, дыхание сбивалось, а руки тянулись к факелу так, будто огонь способен был защитить её от всех этих мелких тварей.

Я невольно усмехнулся, наблюдая за этим странным контрастом: женщина, готовая принять удар клинка, не боялась смерти, но перед пауком — существом, которое легко можно раздавить каблуком, — теряла всякую храбрость. В её глазах была паника, почти детская, такая искренняя, что в темноте раздался чей-то приглушённый смешок. Селена тут же метнула взгляд, острый, как лезвие ножа, и смех затих, оставив только мерное эхо капель, падающих с каменных сводов.

Но, как бы там ни было, идти дальше приходилось вместе. И хотя её страх порой замедлял шаг, всё же сама мысль о том, что впереди нас ждёт куда более жуткая тварь, чем сотня пауков, заставляла стиснуть зубы и двигаться вперёд, туда, где земля уже дышала чужим, враждебным дыханием.

Спуск, казавшийся бесконечным, наконец оборвался тяжёлой тишиной. Перед нами раскрылась низкая пещера, стены которой блестели от влаги, словно покрытые чёрным стеклом. Воздух здесь был спертым и прелым, будто сама земля веками гнила, запертая в этих стенах. Мы остановились, и каждый услышал то, что сперва показалось дыханием ветра, — ровное, тяжёлое, с хриплым посвистом. Но ветра здесь не было.

В глубине, прямо на полу пещеры, раскинув свои блестящие сегментированные лапы, лежало чудовище. Оно действительно походило на таракана — только несоизмеримо больше. Тело его было покрыто плотным, как броня, хитином, который местами переливался багряным светом факелов. Усики, длинные и тонкие, иногда вздрагивали, будто во сне он продолжал чувствовать всё вокруг себя. Мы замерли, боясь шелохнуться, ибо казалось, что малейший звук разбудит эту мерзость.

— Он… спит? — прошептала Селена так тихо, что её слова больше напоминали выдох.

Но спал ли он на самом деле? Чудовище пошевелилось, из его хитиновых панцирей вырвался резкий запах гнили и сырости. Усики медленно потянулись в воздух, ощупывая пустоту, и вдруг напряглись, направившись прямо к нам. В этот миг дыхание наше словно стало слышнее собственного сердца. И вот он поднял голову.

Сначала открылись глаза — мутные, влажные, с багровым отблеском, будто две капли густой крови. Затем он раздвинул лапы, и звук, с которым их суставы треснули, напоминал скрип дерева на ветру.

— Бежим! — не выдержал кто-то из наших, и этот крик прорезал тьму, окончательно разбудив чудовище.

Раздался пронзительный визг, похожий на треск металла. Огромное тело рванулось вперёд, и земля задрожала. Мы бросились к выходу, факелы гасли на ветру, ноги скользили по сырому камню, дыхание срывалось на хрип. Позади нас неслось чудовище, его лапы гремели, будто удары барабана, приближая неминуемую гибель.

Повороты тоннеля становились всё теснее, мы едва успевали проскальзывать, чувствуя, как за спиной что-то с грохотом рушится. Селена едва не упала, но я рванул её за руку, и мы снова помчались вперёд, как загнанные звери. Казалось, этому бегству не будет конца.

И всё же впереди забрезжил слабый свет. Выход. Земля, небо, воздух — спасение! Мы вырвались наружу, обрушившись на влажную траву, а следом с рёвом выломалось и чудовище. Теперь не осталось ни сна, ни тишины — только открытое поле, ночь и бой. Мы больше не могли бежать. Время для погони кончилось, началось время сражения.

— Такое ощущение, будто его кожа из железа, — выдохнул Энзо, всматриваясь в громоздкую тварь перед нами.

— Если бы это было не так, — ответила Селена, и голос её прозвучал спокойно, но в этой спокойности чувствовалась сталь, — он бы уже давно сдох. Его пытались убить — мечами, магией, ядом, молитвами, — но никто не смог. Он сильнее, чем кажется. Надо найти его слабое место.

Я сжал рукоять клинка так, что побелели костяшки. Слова Селены будто разожгли во мне ту первобытную решимость, которая рождается на грани страха и безумия. Энзо метнул взгляд на меня, короткий, резкий, — и мы рванулись вперёд почти одновременно.

Воздух разорвался, когда мы ударили. Всё, что было во мне — злость, усталость, отчаяние, — вылилось в один резкий, выверенный выпад. Металл моего клинка врезался в его панцирь с глухим, звонким отголоском. Удар Энзо — сверху, мой — в бок, но результат один: ничего. Ни трещины, ни следа, даже малейшего движения. Тварь стояла недвижимо, как будто мы били по горе.

Я отскочил, чувствуя, как в руках отзывается дрожь. В груди колотилось сердце, дыхание стало рваным. Этот мерзкий «таракан» даже не моргнул. Глаза его — если это вообще можно было назвать глазами — оставались пустыми, тусклыми, словно за ними нет ни души, ни сознания, только механизм, лишённый боли.

— Он не живой, — пробормотал я сквозь зубы, сдерживая желание снова броситься в атаку. — Не может быть живым.

Селена нахмурилась, глаза её сузились, словно она пыталась рассечь взглядом то, что не поддаётся мечу.

— Не живой — но движется, не дышит — но убивает, — сказала она, почти шепотом. — Даже у камня есть трещина, Каэль. Значит, есть и у него.

Её слова зацепили во мне что-то глубже, чем просто надежду. Я знал, что она права — мир не создаёт ничего без уязвимости. Даже боги имеют слабое место, скрытое за их величием. И если этот монстр действительно сделан из железа, значит, где-то должен быть шов.

Мы переглянулись. Я видел, как Энзо пытается отдышаться, как Селена собирается с силами — и понял, что сейчас нельзя останавливаться.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, как голос мой становится твёрже. — Ты отвлекаешь, Селена. Мы с Энзо ищем брешь. У него должна быть точка, где металл переходит в плоть... или то, что её заменяет.

Селена кивнула и шагнула вперёд — легко, но с той уверенной грацией, что бывает только у тех, кто привык смотреть смерти прямо в лицо. Её движения были обманчиво медленными, как у кошки, что подкрадывается к добыче, — и в тот миг я понял, что наш страх уступил место чему-то большему.

Адреналин наполнил тело. Я снова поднял клинок. Воздух вокруг нас словно загустел, и мир сузился до одного звука — до металлического дыхания того, кто стоял перед нами.

«Даже железо ломается», — подумал я, и с этой мыслью бросился в бой.

— Селена, — спросил Энзо, глядя на неё с недоверием, — а откуда ты знаешь, что его пытались убить?

Я услышал, как в её голосе зазвенела не то усталость, не то устоявшаяся уверенность — та, что приходит после многих битв и многих потерь. Она окинула нас равнодушным, почти презрительным взглядом и ответила так просто, как бывает отвечают только те, кто видит мир насквозь.

— Если бы кто-нибудь вместо пустых разговоров осмотрелся вокруг, — сказала она медленно, подбирая слова, — то заметил бы в его милом подземном гнёздышке одно нехитрое свидетельство: кости, вросшие в землю, слепленные в кучу, как забытые воспоминания. Там полно костей — человеческих. Это не случайность, не охота на зверя. Это следы тех, кто пытался его остановить.

Энзо фыркнул, и в этом фырканье было и извинение, и резон:

— Мда. Видимо, внимательность — не про меня.

Я смотрел на них обоих и чувствовал, как в груди нарастает странная смесь раздражения и тревоги. Слова Селены прорезали тишину, оставив после себя запах железа и древних распахнутых могил. В этом запахе было что-то запретное и знакомое — как запах заколдованного поминального огня.

— Хватит болтать, — рявкнул Энзо внезапно, и с его рёва начался другой настрой, бойцовский, резкий. — Найдите это чёртово слабое место: глаз, или где кожа пробита, или живот — может, там нет той защиты. Я не понимаю.

Я ощущал раздражение от нестройной речи, от сумбурных команд; но раздражение быстро уступило место холодной ясности. Мы не могли позволить себе суматоху. Каждое слово, каждая секунда могла стоить нам жизни. Я выдохнул, и дыхание моё стало ровным, как лезвие, наточенное к действию.

— Тише, — сказал я, чувствуя, как голос мой обретает ту ровную, успокаивающую сталь, которая нужна была нам всем. — Селена, ты знаешь, где именно эти кости? Покажи. Энзо, оставь клинок при себе, но не маши им просто так — резкие движения дадут ему шанс. Мы должны осмотреть место осторожно и методично.

Она кивнула и шагнула вперёд, ступая по подземной тропе, где стены были липки от старой влаги, а воздух пах плесенью и старыми гробами. Я шел следом, чувствуя под ногами слабую вибрацию, как будто земля сама шептала нам о давно забытых клятвах. Энзо шел справа, его пальцы нервно касались рукояти — рука готова, но не торопится.

Мы приблизились к нише, где Селена показала рукой на беспорядочную груду костей. Они были разного происхождения: ребра, тазовые кости, маленькие детские косточки, склеенные временем и забытием. Между ними, как насквозь прошитая череда, лежали осколки старых доспехов и рваные лоскуты ткани, пропитанные чем-то тёмно-красным.

Я опустился на колено и стал внимательно осматривать ложе твариного убежища. Там, на мягком слое земли у основания стены, я заметил едва заметную плоскость — нечто вроде металлической пластины, вмонтированной в камень, с тонкими гравировками, которые переливались под светом факеля. Рунные знаки, немного стёртые временем, вписывались в структуру пластины, образуя замкнутый узор, как защитный щит.

— Это и есть его защита, — прошептал я, и в голосе моём не было удивления, а было понимание. — Защитная пластина, подпитанная рунами. Она не видна снаружи, но держится на этих старых заклятиях. Там, где руна прерывается, должно быть отверстие. Нам нужно найти разрыв — и действовать точно.

Селена опустилась рядом и потрогала пальцем один из символов. Её губы сжались.

— Он чинит себя из остатков тех, кого съел, — сказала она. — Эта пластина — не просто металл. Это память, вшитая в тело. Если мы найдём стык, мы найдём его уязвимость.

Я встал, почувствовав прилив холодной решимости. Энзо посмотрел на меня. Его глаза сверкнули — готовность и страх смешались в одном отблеске.

— Значит, действуем вместе, — сказал я тихо. — Селена — отвлекает. Энзо — готовит удар. Я — найду стык и прорежу его. Тихо, быстро, точно.

Мы сжали оружие, выровнялись и, будто три тени на грани рассвета, двинулись вглубь норы, где тишина хранила тайну — и где каждая секунда приближала нас к моменту истины.

Я помню, как всё ускорилось — не по секундам, а по ударам сердца, по вздохам, по сдвигам тени. Секунда растянулась так, будто сама память решила задержать дыхание и посмотреть, чем же закончится этот экзамен.

Селена сделала ровно то, о чём мы договорились: она вышла вперёд, её походка была плавной и обречённой, как у той, кто привык играть на грани, и в её глазах горела ледяная насмешка. Она начала говорить — не словами утешения, а провокацией, кинжалом, брошенным в самое нутро. Она звала монстра именем, которого у него не было, высмеивала его неподвижность, стучала по панцирю, издевалась над его бессмертием. Он обернулся. Не потому, что слышал смысл — он не слышал смысла. Он отозвался на движение, на звук, на раздражающий ритм. Его ладони, громоздкие и холодные, всколыхнули воздух — и весь подземный зал наполнился металлическим шорохом.

Я тем временем скользнул вдоль стены, держась в тени, ища тот самый шов, который видел в символах на пластине. Пальцы били по камню, наткнулись на пружину, на тонкую щель, и я понял: стык был спрятан под осколком старого доспеха — как шрам у старого воина, закрытый рубашкой. Именно там руны стыковались с плотью — не просто металлом, а чем-то, что соединяло смерть и искусство в одно целое.

Энзо стоял немного позади меня, дыхание его было тяжёлым, но ровным; он прикрыл мне путь к отходу, готовый в любой миг сорваться и отвести удар. Мы с ним обменялись взглядом — без слов. В нём было то, что бывает между братьями по оружию: молчаливая клятва. Он кивнул.

Я сделал то, что не делается молниеносно: аккуратно подставил клинок в щель, но не стал тянуть его сразу. Руна реагировала на прикосновение — не вспышкой, а дрожью, от которой по металлу пробежал лед. Я вспоминал слова Селены: «Он чинит себя из остатков тех, кого съел». Эта мысль подсказывала путь — нужно не просто разрезать, а разрушить источник, который подпитывает руны. Я представил узор как круг, внутри которого течёт сила; если прервать круг — круг развалится.

Селена же продолжала отвлекать. Её голос поднялся и упал, как бой барабана, и монстр, крутя головой, терял баланс: одна нога — массивная, сшитая железом — сделала шаг, и земля под нами задрожала. Это был момент, когда время даёт тебе шанс, и либо его пользуетесь вы, либо оно уползает.

Я вколол клинок глубже — не ради раны, а чтобы упереться лезвием в то место, где металл и руна сходились. Рука у меня не дрогнула, но почувствовал я, как по спине прошёл холод: заклинание попыталось ответить. Лёгкий свет пробежал по клинку, и вдруг Энзо ударил — не в панцирь, а по рукояти моего меча, с силой, от которой моё лезвие провернулось и соскользнуло в самую трещину рунного круга. Это был тонкий, но скоординированный манёвр: его удар нарушил фокус, и я смог протянуть клинок дальше, прямо в стык.

Руна взвоевала — не звуком, а ощущением, которое проступило в крови: резкое похолодание, словно вдыхаешь зимний ветер в раскалённое тело. Села на меня волна — и в тот же миг Селена, будто дернув за нитку, шагнула в сторону, и тварь, потеряв фокус, замедлила движения. Мы действовали как единое целое: она — отвлекает, Энзо — ломает ритм, я — ломаю круг.

Когда лезвие врезалось в стык рун, подземье наполнилось треском — тихим, глухим, как будто ломалась старая кость. Свет от рунической пластины рассыпался по стенам и побледнел. Я почувствовал, как под ногами проходит вибрация, а потом — ещё один, более глубокий треск, и панцирь монстра, который до того казался незыблемой бронёй, содрогнулся.

Он попытался поднять руку — но руна перестала подпитывать его; его движения стали рваные, неуклюжие, словно у человека, которому вырвали нить. Энзо рванулся и вонзил клинок в то место, где мое лезвие уже держало щель, — не чтобы добить, а чтобы удержать, не дать механизмам снова сойтись. Его удар был точен и быстр, как у топора, что рубит канат.

Монстр издал звук — не рычание, не крик, а что-то среднее между скрежетом и вздохом старого колокола. Его колоссальное тело покачнулось, и, наконец, медленно, тяжело, оно опустилось на колени, как падающая статуя. Ещё мгновение — и оно рухнуло вперёд, встряхнув пыль веков.

Мы не смотрели на то, что осталось. Победа была не в зрелище, а в том, что тишина, которая пришла после, казалась новой. Мы стояли минуту, слушая, как падает эхо, и в этом молчании понимали: мы разрушили не только машину, но и её последнюю нитку, что связывала смерть с насилием.

Селена опустилась на корточки, закрыв лицо ладонью, и я видел, как слёзы — не от боли, а от усталости — блеснули в её ресницах. Энзо оперся о стену, дыхание у него было тяжёлое, но глаза — живы. Я убрал клинок, который холодил ладонь, и впервые за всю битву позволил себе выдохнуть.

Мы не праздновали. Победа была суровой и немногословной. Мы понимали: за каждую такую тайну платят, и цена была не электричеством и не железом, а множеством потерянных судеб, чьи кости ещё недавно лежали в этой норе. Но они теперь молчали.

Я посмотрел на них обоих — на друзей, с которыми делил не только кровь, но и страх — и произнёс тихо, почти шёпотом:

— Пусть дополнительный свет будет их последним долгом. Мы не забудем.

И, шагая прочь из норы, я знал: мир стал чуть свободнее от тьмы, но цена свободы оставалась неизмеримой.

Селена вдруг тихо, почти недоверчиво, позвала нас, и в её голосе было что-то странное — не страх, не радость, а удивлённая, почти благоговейная тишина. Мы с Энзо резко обернулись. Свет факела дрожал, бросая на её лицо блики, словно сама тьма пыталась понять, что она сейчас скажет.

Перед ней, в груде расплавленного металла и пепла, что осталось от твари, что недавно ещё казалась бессмертной, сияло что-то необычное. Селена стояла над ним, будто над алтарём. В руках она держала предмет, похожий на живой сгусток света — едва заметно бьющееся сердце. Оно было прозрачным, будто сотканным из стеклянных жил, и внутри него, как пойманная звезда, пульсировала холодная, голубоватая энергия.

— Поздравляю, — сказала она наконец, и в её голосе послышалось странное облегчение, в котором всё ещё оставалась тень ужаса. — Сердце насекомого у нас.

Она подняла его выше, и свет от сердца осветил всё подземелье. Стены, изъеденные временем, на мгновение ожили — по ним пробежали отблески, похожие на дыхание древней магии. Я чувствовал, как внутри меня что-то шевельнулось, какое-то первобытное ощущение силы и страха. Это сердце не было просто трофеем — оно было живым фрагментом иного мира, темного и непостижимого.

Энзо вытер лоб, на котором сверкали капли пота и пыли, и устало выдохнул:

— Ну что ж... один шаг позади. Осталось самое простое — выжить.

Селена усмехнулась, опуская сердце в хрустальный сосуд, который носила за спиной, и тихо произнесла:

— Теперь осталось отдать все ингредиенты Лияне. Пусть она завершит ритуал. После этого — Акаси. С ним всё должно закончиться.

Я молча кивнул. Имя Акаси прозвучало в воздухе, как заклятие, и стало холоднее. Это имя всегда несло за собой тень. Оно было чем-то большим, чем просто целью — это было обещание, которое мы дали слишком давно и которое не имело права быть нарушенным.

— А потом? — спросил Энзо, глядя на меня.

Я задержал взгляд на пульсирующем сосуде, где билось чужое сердце.

— Потом… — сказал я тихо, — потом посмотрим, кто останется стоять.

Никто не ответил. Не было смысла говорить. Мы знали: ни один путь, ведущий к Акаси, не заканчивается жизнью. Даже если победим — останемся среди теней.

Мы выбрались наружу под утро. Небо было мутным, как разбавленная кровь, а воздух — свежим и холодным, с примесью пепла и росы. Где-то далеко, на границе видимости, расцвёл первый луч солнца, и мир, словно не замечая, что под его корнями пролилась очередная капля вечной войны, продолжал дышать.

Селена шла впереди, её плащ был разорван и пропитан пылью, но походка оставалась ровной — как у тех, кто привык идти до конца. Энзо шагал рядом, молчаливый, тяжёлый, задумчивый, с потемневшими глазами, в которых отражался первый свет. Я шёл за ними, чувствуя, как кровь в жилах ещё дрожит от недавнего боя, но где-то внутри уже загоралась тихая, упрямая уверенность — это было не окончание, а преддверие чего-то большего.

Мы шли молча. За спинами оставалась тьма, сожжённая битвой, впереди — новый рассвет и путь, от которого не будет возврата.

Селена вдруг обернулась, задержала на нас взгляд — и, не говоря ни слова, улыбнулась так, будто впервые за долгое время позволила себе почувствовать хоть крупицу надежды.

И в тот миг я понял: это была не победа. Это было напоминание, что мы всё ещё живы — а значит, история ещё не окончена.

Глава 37

Лияна

Весь вечер Акаси и его гости не спускали с меня глаз — словно я была редким зверем, случайно оказавшимся в человеческом зверинце. Их взгляды прожигали кожу, холодно, внимательно, с неким странным восхищением и брезгливостью, будто они видели не женщину, а некое существо, чья природа им была непонятна и потому вызывала тревожное любопытство.

И, признаться, в этом они были недалеки от истины. Я и сама уже не знала, кто я — человек ли, гость ли из иного мира, или просто тень, застрявшая между временем и пространством.

Мне бы вернуться домой — туда, где солнце не смотрит с издёвкой, где воздух не пропитан магией, а люди не прячут улыбки за холодными масками. Но как это сделать, если Акаси не спускает с меня взгляда даже на мгновение? Его глаза, тёмные, глубокие, будто пропитанные ночной бездной, следили за каждым моим движением. В них было что-то хищное, настороженное, будто он знал, что я способна на побег, и ждал, когда я сделаю первый неверный шаг.

Может, стоит притвориться больной? И ведь это вполне правдоподобно: после того, что случилось, я действительно чувствую себя отвратительно — кожа ещё саднит от ожога, голова кружится, а в груди тяжелеет воздух, будто его подменили дымом.

Я огляделась. Главная служанка, женщина с прямой спиной и взглядом, как у надсмотрщицы, стояла недалеко и, как мне показалось, тоже держала меня в поле зрения.

Ко мне подошла молодая служанка — тихая, с мягким лицом и чуть дрожащими руками. Она склонилась ближе, и я уловила лёгкий аромат жасмина, будто чужое дыхание теплом коснулось моего лица.

— Серафина… с тобой всё в порядке? — шепнула она, тревожно заглядывая мне в глаза. — Ты какая-то белая… может, тебе стоит отлучиться, прилечь?

Вот он, мой шанс.

Мысли мелькнули быстро, как тень от птицы: если уж и бежать, то сейчас. Я судорожно вдохнула, почувствовала, как перед глазами размываются лица, и позволила телу поддаться слабости. Всё вокруг поплыло, расплылось в бледных пятнах света и теней, и я медленно осела на пол, словно кукла, у которой перерезали нити.

Шум в зале усилился. Кто-то вскрикнул, кто-то зашептался. Сквозь полузакрытые веки я заметила, как Акаси поднялся со своего места, а на его лице мелькнула тень — не тревога, нет, скорее раздражение, едва скрытое за ледяным спокойствием.

Я почувствовала, как чьи-то руки подхватили меня — крепкие, осторожные. Запах ткани, смешанный с металлом и древесной смолой, обвил сознание. Сердце забилось чаще, но я не открыла глаз. Пусть думают, что я без сознания. Пусть унесут меня прочь из этого проклятого зала.

Мир вокруг будто исчез, растворился в звуках и шорохах. Меня несли — мягко, почти бережно. И где-то там, за гулом голосов и шелестом одежды, я услышала тихое дыхание — ровное, знакомое. Акаси. Он шёл рядом.

И я поняла — побег будет не так прост, как мне хотелось верить.

Вскоре меня осторожно уложили на мягкую, почти невесомую кровать. Ткань простыней напоминала облако — такая нежная, что казалось, будто она дышит вместе со мной. Я почти не сомневалась: эта комната принадлежит Акаси. Воздух здесь пропитан его присутствием — терпким ароматом ночных трав, дымом ладана и чем-то неуловимо опасным, будто сама комната знала, кто её хозяин.

Кто-то склонился надо мной, холодные пальцы коснулись запястья, проверяя пульс. Очевидно, это был врач — сухой, внимательный, с лицом, не выражающим ничего, кроме сосредоточенности. Его взгляд скользнул по моему лицу, и я сразу поняла — он догадался, что я притворяюсь. Несколько мгновений он молчал, будто взвешивая, стоит ли раскрывать мою ложь. Потом негромко произнёс:

— Все выйдите. Пациентке нужен полный покой.

Тяжёлые шаги слуг постепенно стихли, дверь закрылась, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным биением моего сердца. Врач наклонился ближе, почти шёпотом произнёс:

— Можешь подняться. Здесь никого нет.

Я медленно приоткрыла глаза и села, глядя на него настороженно. Его глаза были умны и холодны, как у человека, слишком много повидавшего.

— Почему вы не сказали им, что я притворяюсь? — спросила я, сдерживая дрожь в голосе.

Он усмехнулся, не отводя взгляда:

— Потому что у каждого есть свои тайны. Давай договоримся так — я не рассказываю твои, а ты не трогаешь мои. Иначе нам обоим будет конец.

— Сколько у меня времени? — тихо спросила я.

— Сколько тебе нужно, чтобы сделать всё, что задумала?

— Полдня… может, чуть больше.

— Хорошо. Я дам тебе больше. На всякий случай, — произнёс он и направился к двери.

Прежде чем уйти, он задержался в проёме, словно что-то хотел добавить, но потом лишь коротко кивнул и исчез.

Я вскочила с кровати и подошла к двери, прижавшись ухом к холодному дереву. За ней раздался его голос — уже громкий, официальный, ровный:

— Мой господин, девушке необходим покой. Хотя бы несколько часов. После этого я лично доставлю её к вам, — отчётливо произнёс врач.

Я услышала тяжёлый, едва сдержанный вздох Акаси. Его шаги удалялись по коридору — гулко, властно, как у человека, привыкшего, чтобы его слушались.

Когда всё стихло, я осторожно приоткрыла дверь. Пусто. Только факелы мерцали на стенах, отбрасывая колеблющиеся тени. Сердце билось так громко, что казалось — его услышат даже стены. Я снова закрыла дверь, повернулась к ней спиной и прошептала слова заклинания, шепотом, как молитву, как последнюю надежду.

Мир вокруг дрогнул — воздух стал густым, будто пропитанным сном, а свет закружился в спирали. Я чувствовала, как тонкая грань между мирами рассыпается, и на мгновение мне показалось, что я действительно смогу вернуться домой. Но где-то далеко, почти неслышно, в глубине моего сознания, раздался низкий, едва различимый смех — голос Акаси.

И я поняла: даже если я уйду, он всё равно найдёт меня.

Я проснулась внезапно — будто после долгого, тяжёлого сна, сквозь который пробивался мир, чужой и забытый. Потолок моей комнаты казался нереальным, будто нарисованным — слишком ровным, слишком знакомым. Воздух был густым, сухим, пропитанным запахом лекарств и человеческой тревоги. Я попыталась приподняться — и тут же меня вырвало. Голова кружилась, в ушах шумело, тело не слушалось. Всё внутри казалось чужим, словно я вернулась не из сна, а из смерти.

Я осела обратно на подушку, тяжело дыша, и лишь тогда заметила: рядом со мной сидел Майкл. Его глаза были красными, уставшими, будто он не сомкнул их ни на минуту за последние трое суток. На груди у меня устроился Барсик — тёплый, пушистый, но с выражением лица, которому не место у кота. Его морда выглядела слишком серьёзной, почти человеческой. В вену моей руки была вставлена игла, к ней тянулась тонкая трубка, ведущая к капельнице, где медленно стекали прозрачные капли — кап... кап... каждая будто отсчитывала секунды моего возвращения в этот мир.

— Я же говорил тебе, что всё будет в порядке, — произнёс Барсик, и его голос был низким, уверенным, почти врачебным. — Теперь ей нужно поесть, сходить в душ, поспать. Потом — всё придёт в норму.

Майкл перевёл взгляд на меня. Его голос был тих, но в нём слышалась такая боль, что я невольно отвела глаза.

— Лияна, я не буду на тебя злиться... но скажи, как, чёрт возьми, ты докатилась до этого?

Я с трудом открыла рот, губы дрожали. Слова давались тяжело, будто я училась говорить заново.

— Прости... — выдавила я. — Я хотела вернуться раньше, правда... но не смогла. У меня не было возможности... извини.

Майкл вздохнул, провёл рукой по лицу и покачал головой.

— Не извиняйся, — сказал он устало. — Извинишься, когда будешь уверена, что это больше никогда не повторится.

Он поднялся, подошёл к столу и взял тарелку с паромящейся кашей. Тёплый аромат — простая еда, но сейчас казалось, что это запах самой жизни.

— Для начала поешь. Потом расскажешь — сколько ещё это всё будет продолжаться.

Я послушно взяла ложку. Тело дрожало, руки были слабыми, но я заставила себя есть. Горячая пища обожгла язык, и я почувствовала, как возвращается вкус к жизни.

— Я не знаю, — тихо сказала я, едва прожевывая. — Все пошли за последним ингредиентом... должны скоро вернуться. Потом останется только смешать всё вместе и... как-нибудь подмешать это Акаси. И тогда всё закончится. Книга станет моей. Я перепишу сюжет... и больше никогда не буду писать истории с плохим концом. Никогда... — на последнем слове я закашлялась, подавившись.

— Ешь медленнее, — строго сказал Майкл, пододвигая стакан воды. — Закончишь рассказывать, когда немного придёшь в себя.

Барсик поднял хвост и одобрительно кивнул, словно старый мудрец:

— Правильно он говорит. Ты слишком долго была там... в том месте. Оно высасывает силы, словно сам воздух там состоит из боли. Сейчас тебе нужно восстановиться. А насчёт Акаси — не переживай. Я поставил защиту на дом, слабую, но надёжную. Он тебя не увидит. Не почувствует. Пока.

Я закрыла глаза, уткнувшись лицом в подушку. Комната качалась, как лодка на волнах — то приближаясь, то ускользая. Всё казалось зыбким, ненастоящим: стены, тёплый свет лампы, голоса друзей. Я не знала, сплю ли я снова, или на этот раз — действительно дома.

Только одно я знала точно: Акаси не отпустит меня так просто. И где-то там, за гранью этого мира, он уже чувствует, что я проснулась.

Я поела, привела себя в порядок, потом снова — по настоянию Майкла — перекусила, чтобы окончательно вернуть силы. Мир постепенно становился чётче, краски возвращались, дыхание выравнивалось. Мы с Майклом и Барсиком решили немного пройтись — свежий воздух леса казался целебным, словно сам мир пытался меня отмыть от того, что я привезла с собой из другого измерения. Лес дышал влажной тишиной: под ногами хрустели листья, солнце пробивалось сквозь ветви тонкими лезвиями света, и где-то вдали куковала птица, будто отсчитывая секунды моего короткого мира.

Барсик шёл впереди, важно покачивая хвостом, как старый проводник между мирами. Майкл шёл рядом, молчал, лишь иногда бросая на меня взгляд, в котором смешались тревога и нежность. Я делала вид, что не замечаю, но сердце билось неровно — в его взгляде читалось слишком многое.

Когда мы вернулись домой, усталость навалилась волной. Я легла в кровать, притянула к себе одеяло, и, прежде чем закрыть глаза, прошептала знакомое заклинание. Воздух дрогнул — тихо, как дыхание перед бурей. Я встала, начала искать — ощущая пальцами пульс магии в стенах, полу, воздухе. И вот — слабое, едва заметное колебание пространства. Портал.

Всё вокруг вспыхнуло белым светом — и через мгновение я вновь оказалась там, в той самой комнате, где врач оставил меня. Всё было до боли так же: та же мягкая кровать, запах трав, мерцание свечей. Даже воздух, тяжёлый и сладкий, словно напитанный чужой волей.

Я едва успела осмотреться, как услышала шаги за дверью. Тяжёлые, размеренные, властные. Сердце сжалось. Я метнулась обратно к кровати и легла, делая вид, будто только-только пришла в себя.

— Рад, что тебе стало лучше, — раздался знакомый голос.

Я замерла. Акаси.

Он вошёл неторопливо, как человек, которому принадлежит не только комната, но и воздух в ней. Его шаги звучали мягко, почти беззвучно, но в каждом слышалась власть. Я почувствовала, как к лицу приливает кровь, а пальцы непроизвольно сжимаются в простыню.

Он посмотрел на меня, и его взгляд прожигал насквозь. Он читал меня, как открытую книгу, строчку за строчкой, мысль за мыслью.

— Не бойся, дорогуша, — произнёс он с лёгкой, почти ленивой улыбкой. — Я не причиню тебе вреда. Наоборот... ты мне даже понравилась. Сначала немного, а потом... весьма сильно. Уверен, у нас с тобой гораздо больше общего, чем ты думаешь.

Он подошёл ближе, его силуэт заслонил свет. Серебристые волосы сверкнули в отблеске свечи, глаза — холодные, глубокие — будто знали всё обо мне.

— Я... не понимаю, о чём вы говорите, мой господин, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне действительно было плохо. Судя по виду, я в ваших покоях, но позвольте мне прибраться за собой и отлучиться. У меня ещё много дел.

Я попыталась встать, но не успела сделать и шага — Акаси резко, но без усилия схватил меня за талию и притянул к себе. Я вскрикнула от неожиданности, и в следующее мгновение оказалась на его коленях.

— Не так быстро, — холодно произнёс он, глядя прямо в глаза. — Как ты смеешь притворяться, будто мы не знакомы, мм?

Я затаила дыхание. Его голос был тих, но в нём звенела сталь.

— Или мне стоит называть тебя не Серафима... а Лияна?

Моё сердце остановилось.

От его слов по коже побежали мурашки, а в голове будто что-то щёлкнуло. Ноги онемели, тело стало чужим. Он знает. Знает всё. Каждую ложь, каждое движение, каждую мысль.

Я смотрела в его глаза — и впервые по-настоящему поняла: если он захочет, я исчезну. Просто — перестану существовать. И ни один мир, ни одно заклинание не спасёт меня.

Кинжал в моей руке дрожал, будто живой, будто понимал, что ещё одно движение — и всё оборвётся. Лезвие коснулось кожи, холодно и предательски нежно. Я подняла оружие к горлу Акаси — и в этот миг даже свечи будто затаили дыхание. Металл блеснул в их зыбком свете, словно маленькая луна, отражающая моё отчаяние. Пальцы побелели от напряжения, сердце колотилось в висках, дыхание вырывалось короткими, неровными вздохами. Но Акаси не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Его глаза — чёрные, бездонные, как ночь без звёзд — смотрели прямо в мои, с той пугающей безмятежностью, что всегда заставляла меня чувствовать себя не героиней, а пешкой, загнанной в угол судьбой.

— Король скончался, — произнёс он ровно, как человек, читающий чужую судьбу с холодной точностью хирурга. — Я сам убедился. И врач подтвердил.

Слова его упали в воздух, будто камни в воду, и тишина вокруг заполнилась их эхом. Всё рухнуло. Надежда, как тонкая нить, оборвалась. Я не верила. Не могла. В груди поднялась волна паники, смешанная с болью, будто кто-то медленно, с наслаждением, вырывал из меня сердце.

— Нет… — мой голос дрогнул, почти исчез, будто я говорила не вслух, а себе самой. — Такого не может быть. Как…

Акаси усмехнулся — тихо, опасно, с ленивой насмешкой хищника, наблюдающего за жертвой, которая ещё не поняла, что обречена.

— Не изображай святую, — сказал он, чуть склонив голову, и в полумраке блеснули его глаза. — Ты видела, как я подлил яд, и не помешала. Молчала. Наблюдала. Приняла. Это делает тебя не свидетелем, Лияна, а соучастницей.

Я сжала кинжал сильнее, но пальцы уже дрожали, теряя силу. Он протянул меня по ближе, и в каждом его движении было что-то неумолимое, как отсчёт последних мгновений.

— Поэтому я и устроил этот банкет, — продолжил он, голосом мягким, но пропитанным ядом. — Пока мы с тобой здесь, мой человек уже несёт весть о смерти короля. Скоро весь двор охватит паника, а народ — отчаяние. На этом пепле я построю трон. А когда я взойду на него, Каэль падёт. И, если быть честным, — он наклонился ближе, так, что я почувствовала его дыхание на своей коже, — тебе стоит поторопиться с решением. Ведь вместе с этим миром исчезнет и твой.

Сердце сжалось в горле. Лезвие в моей руке дрогнуло, и он легко, почти нежно, вырвал кинжал из пальцев. Я сидела у него на коленях — будто не женщина, а марионетка, которой он управлял. Моё тело замерло, дыхание сбилось, волосы упали на лицо, пряча слёзы, а его руки — тёплые, уверенные — обвили мою талию.

— Ты слишком устала, — сказал Акаси, проводя пальцем по моей щеке. — Позволь мне успокоить тебя — тогда, возможно, сможешь сделать правильный выбор. Надеюсь, ты не разочаруешь меня, Лияна.

Его губы коснулись моей шеи — не страстью, а властью. По телу прошёл ток ужаса и странного, запретного тепла. И когда он отпустил меня, я соскользнула с его колен, едва удержавшись на ногах. В комнате стало слишком тихо. Воздух был пропитан его присутствием, тяжёлым и липким, как дурман.

Он ушёл, не оглянувшись. Только запах его духов — горьковатый, пряный, с оттенком тьмы — остался в воздухе. Я стояла посреди комнаты, среди дрожащих теней, и понимала: этот вечер стал точкой невозврата. Чтобы спасти всех, я больше не могу просто изменить конец книги. Теперь мне придётся переписать саму реальность — кровью, страхом и истиной, от которой уже не убежишь.

Глава 38

Каэль

Я тайком пробрался в замок, будто тень, оторвавшаяся от собственного хозяина. Коридоры тянулись бесконечными каменными кишками, гулко отдавая каждый мой осторожный шаг. Я искал Лияну — переворачивал взглядом каждую нишу, заглядывал в покои, где висел запах ладана, проходил по галереям, где драгоценные витражи смотрели в мои глаза, словно живые. Но её нигде не было. Невидимая тревога всё сильнее сжимала горло; казалось, сама тишина замка шептала мне что-то недоброе.

И только когда я, почти отчаявшись, толкнул дверь в покои короля, ледяной холод ударил в грудь. Комната была полутёмной, тяжёлые шторы прикрывали окна, и лишь одинокий огонёк лампы выхватывал из мрака две фигуры — неподвижное тело короля и Лияну, сидящую рядом. Молчаливая, как статуя, она держала руку короля в своих ладонях, будто пыталась своей теплотой удержать его на грани.

С другого края ложа стоял врач — худощавый мужчина с воспалёнными от усталости глазами. Он мерил королю пульс, сжимая запястье с осторожностью, будто боялся рассыпать его под пальцами. Наконец он выдохнул, будто отрезал нить судьбы, и медленно поднялся. Его взгляд скользнул к Акаси, стоявшему неподалёку.

— Король мёртв, — ровно, почти бесстрастно произнёс врач.

Мне показалось, что сердце у меня действительно ёкнуло — болезненно, резко. В воздухе что-то хрустнуло. Но сильнее всего меня ошеломила реакция Акаси: он не вскрикнул, не проявил скорби, даже бровью не повёл — лишь медленно, очень медленно, растянул губы в хитрой, почти довольной улыбке. Улыбке хищника, который наконец дождался, когда добыча перестала сопротивляться.

Он развернулся и направился к двери. Я в панике отступил, растворяясь в тени, пряча дыхание, чтобы ни один его шаг не услышал моего. Акаси прошёл мимо — настолько близко, что я уловил запах его магии, едкий, как горящие травы. Он даже не заметил меня. Сразу за ним вышла Лияна, бледная, как утренний иней, и врач.

— Выходи, Каэль. Я тебя заметила, — тихо, но уверенно сказала Лияна, остановившись в коридоре.

Я вышел, сердце всё ещё стучало, как пойманная птица. Подойдя к ней ближе, я всмотрелся в её лицо — в расширенные, испуганные глаза.

— Король… правда мёртв? — спросил я, почти боясь услышать ответ.

— Нет, — врач опустил голос до шёпота, будто стены тоже могли быть шпионами. — Из-за лекарств сердце на мгновение остановилось. Акаси думал, что он умер. Это не критично, но опасно. Я наложил дополнительную чару, чтобы поддерживать его дыхание. Но времени у нас мало. Нам нужно вывести его из дворца как можно скорее. Иначе чары спадут… и когда король очнётся, Акаси поймёт, что его провели. А тогда… он вырежет всем нам головы, и сделает это без малейшего колебания.

Холод прошёл по моему позвоночнику. Я посмотрел на Лияну — и она, кажется, тоже почувствовала этот невидимый нож у горла. Её руки дрожали.

— Я ему ничего не говорила. Клянусь, Каэль, ни слова, — прошептала она, словно боялась, что сам воздух донесёт наши слова к Акаси.

Я видел — это правда. В её голосе не дрожала фальшь, не переливалась привычная осторожность, а звучало то самое неподдельное отчаяние, которого невозможно подделать, как невозможно скрыть трещину на стекле, когда оно вот-вот рухнет. И именно там, среди узких, сырых коридоров запретного дворца, пропитанных запахом старого камня и давно забытых тайн, во мне вдруг вспыхнула ясная, почти ледяная мысль: мы втянуты в игру, ставки в которой давно переросли человеческие судьбы, и путь назад — если он когда-то и существовал — уже безвозвратно закрыт.

— Ребята… — голос доктора раздался резким шёпотом, неожиданно высоким для его обычно спокойной манеры. — Давайте отойдём туда, где нет никого. Здесь… — он огляделся, понижая голос ещё сильнее, — здесь вокруг кишат крысы. И я сейчас не о тех, что бегают по подвалам.

От его слов по коже пробежал слабый холодок. Лияна посмотрела на меня — не просто взглядом, а так, словно передавала часть своей тревоги, ожидая от меня не приказа, а выбора, который снова и снова ложился на мои плечи тяжёлым грузом.

— Хорошо, — сказал я, стараясь, чтобы голос прозвучал твёрдо. — Но вы идите впереди, доктор. А Лияна… — я чуть повернулся к ней, — Лияна будет за мной.

Доктор остановился так резко, будто споткнулся о собственную мысль.

— Прошу прощения, Каэль, — произнёс он, и в его голосе мелькнуло странное, едва уловимое напряжение. — Не Лияна. А Серафина.

Имя прозвучало, как удар по пустому залу — звонко, неправдоподобно и слишком уверенно. После этих слов доктор мгновенно замолчал, будто сказал лишнее или выронил неосторожную правду.

— Следуйте за мной, — добавил он уже сухо, почти официально. — Нужно подписать документы о смерти короля. Вы ведь были свидетелями.

Лияна — или Серафина, если верить его странной оговорке — кивнула, но её взгляд на мгновение вспыхнул тенью непонимания. Мы двинулись вслед за врачом, чьи шаги эхом отдавались под сводами коридора.

Я шёл позади него, пристально наблюдая за каждым его движением. В нём было что-то неправильное — слишком резкие жесты, слишком уверенная спина для простого придворного лекаря. Он был всего лишь королевский врач, человек, которому доверяли здоровье, но никак не государственные тайны. Король бы не стал ничего рассказывать ему. Лияна — тем более.

Коридор впереди сужался, исчезал в полумраке, и чем дальше мы шли, тем сильнее росло ощущение, что врач ведёт нас не просто подписать документы, а в нечто куда более глубокое, древнее и опасное, чем смерть монарха.

И в этом глухом дворцовом сумраке каждая тень казалась лапой невидимой угрозы, а каждый шорох — напоминанием, что крысы здесь действительно были. Только вот не те, что живут в подвалах.

Мы вошли в его кабинет — тесное помещение, утопающее в сумерках, словно свет сюда боялся проникать. На столе врача лежали аккуратные стопки пергаментов, банки с сушёными травами, стеклянные сосуды с жидкостями, чьи оттенки неприятно поблёскивали, будто в них томились чьи-то души. Доктор бесшумно опустился в своё кресло, старое, скрипнувшее под его весом, и жестом пригласил нас с Лияной сесть.

Два стула стояли точно по центру комнаты — как будто заранее приготовленные, словно он заранее знал, куда мы сядем и что будем вынуждены услышать.

Мы едва устроились, как он сложил руки на столе и, не глядя на нас, произнёс:

— Думаю, стоит начать с самого главного. Король… не мёртв. Его сердце остановилось лишь на короткое мгновение, дыхание тоже. Периодически сердце будет вновь подавать слабые удары, но внешне это будет незаметно. Ближайшие часы ему придётся нелегко… но Лияна, — он поднял глаза на неё, — с помощью цветка Яровеллы вы сможете вернуть его в нормальное состояние куда быстрее, чем кто-либо ожидает.

Его слова прозвучали слишком уверенно, слишком гладко — словно он заранее репетировал каждую интонацию. И что-то в этом было настолько неправильным, что я почувствовал, как внутри меня поднимается резкое, неуправляемое раздражение.

— Я не буду слушать вас дальше, — сказал я, не стараясь смягчить тон. — Пока вы не объясните, откуда вы всё это знаете.

Доктор несколько секунд молча изучал меня, будто выбирал, что именно ему позволено открыть. Затем тяжело выдохнул.

— Ладно.

Он поднялся так плавно, что на секунду показался тенью. Медленный шаг — один, второй — и он уже словно незаметно оказался у меня за спиной. Я слышал его дыхание, ощущал его присутствие, хищно нависающее, как у зверя, наблюдающего за добычей.

Лияна, к моему удивлению, осталась совершенно спокойной. Она сидела неподвижно, будто её мысли ушли куда-то далеко за пределы этого кабинета, и лишь глаза — огромные, напряжённые — выдавали, что она всё понимает.

Я успел лишь повернуть голову, когда что-то тяжёлое, резкое обрушилось на затылок. Мир дёрнулся, но я удержался, лишь пальцы вцепились в край стула. Я хотел встать, но его рука мгновенно, почти ласково, но с железной силой, прижала меня обратно.

— Малец… — его голос изменился до неузнаваемости, стал ниже, старше, опаснее, — как ты мог не узнать меня? Ты называешь себя моим учеником — и не видишь учителя, стоящего прямо перед тобой?

Меня словно ударили ещё раз — уже не физически, а словами, в которых сквозила насмешка и... горечь? Или ярость? Я не понял.

Лияна вскочила, но не сделала ни шага. Её губы дрогнули, и голос, когда она наконец заговорила, был полон шока:

— ...Гавриил.

Имя прозвучало в комнате, как раскат грома — тяжёлое, древнее, опасное.

И у меня в груди что-то рухнуло.

Если это действительно был он…

То всё, что мы знали до сегодняшнего дня, было ложью.

— Гавриил… но как? — выдохнул я, всё ещё чувствуя пульсацию боли в затылке. — Акаси же избавился от вас. И почему… почему вы выглядите иначе?

Гавриил усмехнулся — коротко, сухо, так, будто услышал детскую попытку разгадать устройство мира. Он не стал отвечать сразу. Вместо этого медленно подошёл к двери, словно смакуя момент, и распахнул её резким движением.

На пол почти одновременно рухнули два тела — Селена и Энзо, связанные, оглушённые или просто выбитые из равновесия. Дверь, хлопнувшая о стену, прозвенела так громко, будто объявляла приговор.

— А вот и крысы, — произнёс Гавриил с мрачным, почти ласковым удовлетворением.

Лияна сорвалась с места быстрее, чем я успел подняться. Она подхватила Селену под руку, а затем помогла Энзо.

— Энзо, Селена… вы в порядке? — голос её дрожал, но руки оставались уверенными.

— Чудесно, — Гавриил рассмеялся. Это был смех человека, который смотрит на мир сверху, как на доску для игры, где фигуры давно распределены и каждый заранее обречён. — Ну и тупицы. Какие же из вас убийцы? Какие из вас шпионы? Разве что цирковые артисты, и то третьего сорта.

Селена ошарашенно моргнула, Энзо попытался что-то возразить, но только раскрыл рот — слова застряли, будто их вырвали из мысли ещё до рождения.

Они оба выглядели потерянными. Не от страха — от бессильного непонимания, как если бы их мир внезапно повернулся на неизвестный угол и перестал совпадать со здравым смыслом.

— Скажем коротко, — Лияна глубоко вдохнула, будто стараясь удержать всех нас на грани хаоса. — Это Гавриил. Да, тот самый. Подробности потом. Сейчас… — она бросила быстрый взгляд на меня, потом на дверь, будто проверяя, нет ли ещё кого-то в коридоре, — думаю, у Гавриила есть свои планы. Поэтому будет разумнее, если мы для начала просто послушаем, что он скажет. А уж потом будем задавать вопросы — по порядку.

Гавриил стоял, прислонившись к косяку, наблюдая за нами с тем холодным, почти изучающим выражением, которое бывает у учёного, разглядывающего не столько людей, сколько возможные вариации их реакций. Его глаза блестели чем-то нечеловеческим — как будто в них отражался не кабинет, а бездна.

— Наконец-то, — произнёс он тихо. — Хоть один здравый голос в этой великолепной какофонии глупости.

Он сделал шаг вперёд, и воздух в комнате будто стал тяжелее.

Что бы он ни собирался сказать — это могло изменить всё.

— Так, слушайте меня внимательно, — голос Гавриила стал твёрдым, словно сталь, которой привычно разрубают чужие сомнения. — О короле позабочусь я. Ваше же дело — открыть мою книгу, найти там зелье с цветком Яровеллы и приготовить его в точности, как указано. Только так можно удержать короля на грани жизни и не дать душе уйти слишком далеко. Когда зелье будет готово, — он повернулся к Селене, — ты принесёшь его мне. И после этого… — в его глазах вспыхнул холодный огонёк, — нужно будет заняться Акаси. Тогда всё, наконец, встанет на свои места.

В комнате повисла тягучая тишина. Слова Гавриила звучали как приговор, как неизбежность, которую никто из нас не мог до конца осознать.

— Но… — я сжал кулаки, стараясь говорить спокойно, — Акаси со ста процентной вероятностью устроит похороны королю. Если тело пропадёт… что тогда? Он же сразу поймёт.

Гавриил повернулся ко мне медленно, как будто его раздражала сама необходимость отвечать очевидные вещи.

— Не беспокойся, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Я уже нашёл идеальную замену телу. Двойник короля — как две капли воды. Даже родная мать не отличила бы. Акаси проглотит наживку, как всегда. Не переживай о том, что давно решено.

От этих слов по спине прошёл холодок — не столько от смысла, сколько от того, с какой легкостью он говорил о подмене человеческой жизни.

Лияна встала, будто ощутила внезапную тяжесть, упавшую ей на плечи.

— Хорошо, — сказала она тихо, но уверенно. — При первой возможности я загляну в книгу и найду нужное заклинание. Но… думаю, мне пора идти. Я слишком долго нахожусь здесь, а в моём мире люди уже начнут волноваться обо мне.

Она произнесла это так, будто говорила не о простой тревоге, а о хрупкой нити, связывающей её с другим существованием — тем, где время текло иначе, где её отсутствие могло привести к последствиям, которые никому из нас даже представить было невозможно.

Гавриил приподнял бровь.

— Люди в твоём мире… — произнёс он, словно смакуя слова. — Вот уж о чём я бы действительно не стал переживать. Но иди. Чем быстрее ты начнёшь, тем меньше шансов, что чьи-то чужие руки вмешаются в то, что мы едва успели удержать.

Он шагнул назад в тень, будто растворяясь в самой комнате.

Мы переглянулись — я, Лияна, Селена, Энзо. Чужие судьбы, чужие страхи, чужие решения — всё переплелось в один узел, который, казалось, вот-вот затянется до боли.

И впереди нас ждали только опасности, о которых никто из нас ещё не успел спросить.

Глава 39

Лияна

Когда я проснулась, за окном ещё держалась тусклая, предрассветная темнота — такая, в которой мир будто задерживает дыхание перед тем, как окончательно проснуться. На часах было почти шесть. Я поднялась быстрее, чем обычно, словно что-то внутри уже знало: день обещает быть непростым.

Барсик спал рядом, свернувшись пушистым комком, безмятежный и совершенно отдалённый от всех моих ночных тревог. Он даже ухом не повёл — видно было, что проснётся он ещё очень не скоро.

Я прошла в ванную, где привычные утренние движения — холодная вода, парфюм со слабым цветочным шлейфом, лёгкая косметика — помогли вернуть себе ощущение реальности. Потом спустилась на кухню, приготовила завтрак и, как всегда после долгих возвращений, по-домашнему много поела, будто восполняя энергию, растраченную между двумя мирами.

После я взяла телефон: просмотрела сообщения, ответила друзьям, коллегам. Все опять гадали, куда я бесконечно пропадаю, почему не появляюсь онлайн, почему перестала публиковать что-то новое. Моя начальница тоже была в полном недоумении, что происходит с моей книгой и почему сроки снова поплыли.

Я набрала короткий, но продуманный пост: написала, что в последнее время плохо себя чувствовала, что силы возвращаются постепенно и скоро я снова смогу писать так же часто, как раньше. Что не стоит переживать — обо мне есть кому заботиться. Это звучало почти как правда. Почти.

День тянулся лениво, тихо, и лишь к вечеру дверь наконец хлопнула, впуская в дом живой шум. Майкл вернулся — как всегда громко, уверенно, будто приносил с собой солнечный свет, которого давно не хватало. Рядом с ним шёл Юлиан, высокий, спокойный, с его привычной лёгкой улыбкой, от которой становилось теплее.

А следом за ними вошла Мия — стремительная, как порыв ветра, и такая яркая, что комнату сразу будто заполнило оживление, словно кто-то включил дополнительный источник света.

И от этой простоты, от обычности момента мне вдруг стало особенно ясно: как странно живут две мои жизни — переплетаясь, сталкиваясь, и всё никак не позволяя мне принадлежать полностью ни одной из них.

— Ли… — начал Юлиан, бросив короткий взгляд в сторону Мии. — Тут Мия хотела тебе кое-что сказать. И подарить. Правда, Мия? — его голос неожиданно стал более низким, жёстким, словно он предупреждал её заранее не отступать.

Мия шагнула ближе. Она выглядела смущённой, будто не знала, куда девать руки, а глаза упрямо избегали моего взгляда — и в этом было нечто детское, уязвимое.

— Лияна… — голос её дрогнул, но она собрала себя, — я хотела попросить у тебя прощения за прошлый раз. Я тогда… мягко говоря, повела себя плохо. Не очень достойно. — Она опустила глаза, затем протянула мне небольшую, аккуратно упакованную коробку. — В качестве извинения я приготовила тебе подарок. Это маленькая вещь, но… я надеюсь, что мы сможем в будущем нормально поладить.

Я на секунду задержала взгляд на коробке, потом медленно взяла её из её рук. Мия смотрела на меня с такой осторожной надеждой, будто боялась, что любое слово разрушит хрупкое равновесие между нами.

Я протянула ей руку — жест спокойный, почти тёплый.

— Хорошо. Давай попробуем… подружиться, — произнесла я с лёгкой улыбкой, которая выглядела достаточно убедительно, чтобы никто не заподозрил лжи.

Но внутри меня была лишь прохладная вежливость. Я не то чтобы злилась на неё — нет. Просто Мия никогда не вызывала у меня особой симпатии. В ней было что-то слишком громкое, слишком навязчивое, слишком несовместимое с моим миром, который и без того трещал по швам между реальностями.

Она же, похоже, не заметила моей внутренней дистанции — или сделала вид, что не заметила.

Юлиан облегчённо выдохнул, а Майкл, наблюдая за нами с порога, только слегка улыбнулся, как человек, видящий, как напряжённая струна наконец ослабла.

И всё же, даже принимая подарок, я не могла избавиться от ощущения, что между мной и Мией никогда не будет той лёгкости, которую она так хочет изобразить.

Майкл, словно стараясь не вмешиваться в происходящее, сразу ушёл на кухню — оттуда послышался звук включённого чайника и глухой стук посуды. Мия, наоборот, присела в гостиной, будто пытаясь стать как можно менее заметной, хотя её присутствие всё равно чувствовалось — нервное, напряжённое, чуть дрожащее.

Юлиан, обменявшись со мной взглядом, тихим голосом попросил:

— Лияна, можно тебя на минуту? Мне нужно поговорить с тобой.

В его тоне было что-то слишком серьёзное, чтобы я могла отказаться. Мы отошли в соседнюю комнату — тускло освещённую, с закрытой дверью, будто специально созданную для откровенностей.

Я скрестила руки и посмотрела прямо на него.

— Я тебя внимательно слушаю.

Он провёл рукой по волосам, словно собираясь с мыслями, и только затем заговорил:

— Ты в курсе… — он сделал паузу, будто подбирал слова, — что Мия влюблена в Майкла?

Я моргнула. Вот этого я точно не ожидала.

— Но он, — продолжил Юлиан, — влюблён в тебя. А вот о твоих чувствах я ничего не знаю. Поэтому… — он посмотрел на меня почти умоляюще, — пожалуйста, не злись на Мию. Она переживала, и я с ней серьёзно поговорил. Сказал, что ей нужно выбросить эту мысль из головы и больше не вмешиваться в ваши отношения.

— Подожди, — я подняла руку, будто останавливая поток слов. — Юлиан, я вообще не понимаю, о чём ты говоришь. Мы с Майклом только друзья.

Я произнесла это уверенно. Почти.

Он впился в меня взглядом — спокойным, но слишком честным, чтобы с ним спорить.

— Может быть, ты к нему ничего не чувствуешь. — Он произнёс это мягко, будто боялся ранить. — Но он к тебе чувствует. И это не просто дружба, Лияна. Даже слепой это бы заметил.

Его слова легли тяжестью на грудь.

В голове мелькнули утренние разговоры, его взгляды, его тихие заботы, его лёгкая ревность… Всё, что я раньше списывала на дружбу. На привычку. На тепло близких людей.

И вдруг всё это стало выглядеть иначе — ярче, острее, болезненнее.

Юлиан продолжил:

— Я тебе это говорю не чтобы давить. Просто чтобы ты знала. Чтобы ты не ранила его случайно… или себя.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри сдвигается что-то, от чего станет сложнее жить в двух мирах сразу.

— Ну что, переговорили, голубки? — тихо протянул Майкл, появившись в проходе и облокотившись на косяк.

— Вот, собственно, и первый признак, — усмехнулся Юлиан, едва заметно подняв бровь.

— Да перестань ты, — я покачала головой. — Не преувеличивай. Это ничего не значит, обычная шутка.

— О чём вы? — спросил Майкл, взглядом перемещаясь с него на меня.

Я подошла ближе, легонько коснулась его руки и потянула его в сторону зала, желая увести от ненужных вопросов и странных намёков.

— Что он тебе сказал? — тихо, но настойчиво спросил Майкл, и в его голосе сквозила едва заметная тревога, словно он пытался скрыть истинную бурю эмоций за спокойной маской.

Я замялась, стараясь казаться максимально невозмутимой, ровной, хотя внутри всё переворачивалось от маленькой, но ощутимой тревоги.

— Ничего особенного… — начала я, и мои слова вылетели скорее механически, без уверенности. — Просто хотел кое-что уточнить.

Я старалась говорить спокойно, будто это обычный разговор между друзьями, ведь Майкл и я знакомы с детства, с самых пеленок. И мысль, что он может испытывать ко мне что-то большее, казалась мне абсурдной. Именно поэтому я старалась держать дистанцию и не давать поводов для недопонимания.

Майкл встал передо мной, словно каменная стена. Он всегда был высоким, но сейчас, когда его фигура выпрямилась, я ощутила странное, почти необъяснимое чувство — его рост казался почти гигантским, словно у грациозного жирафа, и это едва ли не физически давило на меня. Мое сердце забилось быстрее: такой эффект я замечала только тогда, когда Майкл начинал злиться.

— Не злись, а то давление поднимется, — выдала я с лёгкой, почти насмешливой усмешкой, пытаясь разрядить напряжение, которое висело между нами, словно густой туман. Слова мои прозвучали легко, почти игриво, но внутри меня всё дрожало: смешанное чувство тревоги, волнения и… странного, почти детского озорства, будто я играла с огнём, только чтобы проверить, не обожжусь ли. Я мысленно представляла, как Майкл, весь такой высокий и важный, превратится в гигантскую фигуру, к которой нужно осторожно подходить, словно к грозному зверю в цирке, и сама от этой мысли не могла сдержать лёгкую улыбку.

— Хотя, если уж на то пошло, — продолжила я, стараясь добавить драматизма и чуть-чуть театральности, — может, я просто посмотрю, как долго ты сможешь стоять передо мной в таком «угрожающем» виде, прежде чем твои усы придут в движение от напряжения. Только не думай, что я шучу… ну, в какой-то мере я всё же шучу, но кто знает, вдруг это станет настоящим испытанием твоей выдержки?

И я не смогла удержаться — внутренняя нервозность и попытка быть смешной слились в странную, почти комическую смесь, которая явно выбивалась из строгого, почти драматического настроя Майкла. Он слегка приподнял бровь, будто пытался понять, шучу ли я на самом деле, или это моё невинное, но слегка дерзкое хулиганство.

Он задержал на мне взгляд, и в его глазах промелькнула искорка раздражения, но затем она потускнела, и гнев постепенно сменился мягкой настороженностью.

— Я не злюсь, — сказал он, и в его голосе проглядывала тихая решимость, — просто хочу понять, что он тебе сказал.

И в этот момент я почувствовала, как напряжение медленно спадает. Майкл всегда был неспособен долго держать злость, его характер требовал гармонии и понимания, и это делало его одновременно и сильным, и удивительно человечным.

— Майкл! — вбежала Мия на кухню с лёгкой, но явной спешкой, словно пыталась скрыть какие-то внутренние волнения. — О, Лияна, ты тоже здесь? — добавила она, едва переводя дыхание. — Давайте, я вам помогу, а то сидеть без дела как-то неуютно… если честно, я чувствую себя не в своей тарелке.

Её голос на мгновение стих, и Мия остановилась, опустив взгляд в пол. В её глазах мелькнула тень грусти, лёгкая тень сожаления. — Да и… ещё ситуация с прошлого раза… — сказала она тихо, будто боясь, что её слова нарушат хрупкое равновесие момента.

— Не начинай, — перебил её Майкл, но его тон был мягким, почти обволакивающим. — Мы уже всё обсудили, приняли твои извинения, так что забудем про это. Договорились?

— Хорошо, — ответила Мия, словно облегчённо выдыхая, и на её лице на мгновение расцвела лёгкая улыбка, будто с неё сняли тяжёлый груз.

— Ну вот и славно, — вмешалась я, стараясь придать обстановке лёгкость и дружескую непринуждённость. — Вот, можешь забрать чашки с соками и отнести их в зал.

Майкл, спокойный и уверенный, взял брутерброды, аккуратно сложил их в поднос и, не спеша, вышел из кухни. Мия последовала за ним, слегка подрагивая от внутреннего волнения, а я осталась на кухне на пару мгновений, наблюдая, как их силуэты растворяются в зале, прежде чем направиться за ними.

В воздухе витало тихое ощущение уюта, смешанного с лёгкой неловкостью — моменты, когда привычная дружеская атмосфера сталкивается с тонкими, почти невидимыми струнами эмоций. Каждый шаг, каждый взгляд, каждый вздох казался наполненным не только действием, но и невысказанными мыслями, что делало обычную сцену почти театральной в своей тонкой драматичности.

Мы ещё некоторое время сидели вместе — болтали о пустяках, смеялись до слёз, перебрасывались колкими шутками, играли в какие-то нелепые настольные игры, будто пытаясь удержать ночь от распада на сон и тишину. Но постепенно смех угасал, веки тяжелели, и я почувствовала, что силы на исходе. Я извинилась за свою внезапную усталость, пожелала всем спокойной ночи и, оставив их в круге мягкого света и тепла, ушла спать, надеясь на несколько тихих часов.

Однако стоило мне провалиться в сон, как дом стал странно меняться — будто стены дышали, а воздух вибрировал подступающим шёпотом. Я почувствовала, что ищу что-то — неосознанно, но настойчиво. Ощущение меня вело, как нитка судьбы, тянущаяся из сердца. Я прошла по коридору, который казался бесконечным, словно каждый шаг отнимал у меня частицу реальности. И тогда я увидела его — портал, тонкую щель света, разрастающуюся, как живая рана в пространстве.

Не раздумывая ни секунды, я шагнула в него.

Мир перевернулся. Мгновение — и я оказалась в кабинете Гавриила, королевского врача. Точнее, в его личном, почти священном рабочем пространстве, заполненном запахом старой бумаги, сухих трав и ночного холода. Лампа на столе тихо потрескивала, отбрасывая золотые блики на полированные пузырьки. А сам Гавриил спал на диване, небрежно вытянувшись, сжимая в руках несколько документов — очевидно, уснул прямо во время работы. Его прядь волос упала на глаза, делая его моложе, почти беззащитным, что никак не сочеталось с его обычно холодным и язвительным характером.

— И долго ты намерена на меня пялиться? — лениво произнёс он, медленно поднимаясь, не открывая глаз сразу, словно выбирая, стоит ли возвращаться в реальность.

— Нет… — я смутилась, почувствовав, как меня пронзает странное чувство вины. — Просто пытаюсь понять, как вам удалось спастись. Ведь Барсик и остальные говорили, что Акаси вас… — Но я тут же осеклась, словно слова сами растворились в воздухе.

Гавриил усмехнулся едва заметно, но в улыбке скользнуло что-то мрачное.

— Давай не будем об этом. — Он поднялся полностью и направился к столу, жестом показывая мне следовать за ним. — Сейчас есть дела куда важнее прошлого. Скажу прямо: мы вывезли короля из замка. Селена оставила в коробке цветка яровеллы — и это не просто украшение. Тебе нужно приготовить зелье, и я надеюсь, ты выучила заклинания из моей книги. Или хотя бы не сожгла её случайно.

— Да… конечно, — тихо ответила я, чувствуя, как привычное волнение сжимает грудь, но вместе с ним приходит странная уверенность.

Я подошла к столу, и Гавриил протянул мне шкатулку из тёмного дерева, покрытую серебряной вязью рунических знаков. Когда я открыла её, воздух наполнился ароматом сушёных лепестков, резкой горечью редких корней и тонкой сладостью эфирных масел. Там лежали все необходимые ингредиенты — аккуратно уложенные, будто каждая травинка была драгоценностью.

Я разложила всё перед собой, вспоминая строки из книги Гавриила: «Не спеши. Магия — не огонь, она не терпит резких движений. Она — дыхание мира». Медленно, осторожно, с почти ритуальной точностью я начала смешивать компоненты, наблюдая, как они меняют цвет, форму, шепчут, будто живые.

И в тот момент, когда смешивались первые искры, я ясно поняла: ночь только начинается. И то, что нас ждёт дальше, будет далеко не простым зельеварением.

Когда зелье было окончательно готово, мерцающее на дне колбы мягким серебристым светом, я осторожно передала его Гавриилу. Лишь он, Энзо, Каэль и Селена знали, где на самом деле находится король, и где собираются его прятать в ближайшие дни. Главное — чтобы Акаси ни о чём не догадался, чтобы его острый, хищный ум не сложил разрозненные куски картины. Всё остальное… ну, как-нибудь справимся. Мы должны. Мы обязаны.

— Я передам лекарство Селене уже сегодня, — тихо сказал Гавриил, проверяя плотность крышки и осторожно оборачивая колбу чистой тканью. — Пусть она доставит его королю. Ему стало заметно лучше: если он продолжит столь же яростно бороться за свою жизнь, то в ближайшее время встанет на ноги. И, быть может, даже обретёт силу, какой не знал прежде. Долгую, спокойную, счастливую жизнь… — Он вдруг прервался, вслушался во что-то невидимое, будто ночь сама шепнула ему предупреждение, и поспешно спрятал коробку с зельем в глубокий тайник стола. — На этом разговор о короле исчерпан. Если кто-то спросит, ты пришла ко мне потому, что в последнее время чувствуешь себя плохо. Поняла?

Я лишь кивнула. Слишком быстро, слишком настойчиво он сменил тему — и это говорило гораздо громче слов.

И в тот же миг щёлкнула дверь.

Тонкий звук, который мог бы прозвучать безобидно в любой другой ситуации, но здесь он ударил по мне, как удар плети. Лицо моё побледнело, руки задрожали, и я едва удержалась, чтобы не рухнуть на пол прямо у кабинета.

— Что здесь происходит, Серафима? — раздался спокойный, но опасно ровный голос Акаси.

Гавриил даже не повернул голову; только на мгновение его пальцы напряглись.

— Господин, прошу простить, если эта служанка была вынуждена покинуть рабочее место, — начал он с безмятежной, почти ленивой вежливостью опытного лжеца. — Ей нездоровится. Она пришла ко мне за травами и советом. Возможно, на неё так сильно повлияла смерть короля… бедняжка едва держится на ногах. Немного отдыха — и всё пройдёт.

Я сделала слабый, несчастный поклон, как учили, чувствуя на себе прожигающий взгляд Акаси. Он смотрел так, будто мог просканировать мой череп и вытащить оттуда все тайны.

— Служанка, ты свободна, — произнёс он, и от его мягкого тона мороз пробежал по коже. — Иди отдыхай до вечера. Мне нужно поговорить с лекарем о смерти короля. Мне кажется, здесь что-то не чисто. Я уверен, что его кто-то отравил.

Сердце ухнуло вниз. Он подозревает. Он уже близко. Слишком близко.

Я не стала слушать дальше — не то чтобы я могла. Мои ноги сами унесли меня из кабинета, по коридору, который казался слишком длинным, слишком залитым тенями. Я почти бежала, боясь, что вот-вот услышится оклик, приказ вернуться, холодная рука ляжет мне на плечо.

Но никто не остановил меня.

Добравшись до комнаты, куда селили служанок, я тихо закрыла дверь, почти не дыша. Подошла к своей койке и рухнула на неё так быстро, будто в меня вселилось отчаяние. Я натянула одеяло, повернулась на бок и закрыла глаза — притворяясь спящей, уставшей, беспомощной. Пусть любой, кто войдёт, увидит лишь бедную девочку, которую подкосила смерть короля.

И, конечно, пусть Акаси, если решит проверить, подумает, что я действительно весь день пролежала без сил. Что мне плохо, что во мне нет ничего подозрительного.

Какая же я умница, подумала я, даже не открывая глаз. Или, по крайней мере, очень хочу ею быть.

Но сердце продолжало стучать так громко, что казалось: один лишь этот звук способен выдать меня миру.

Глава 40

Каэль

Все это время я находился при короле, точнее, при моем отце. С каждым днем его состояние становилось всё более стабильным, словно тьма болезней постепенно рассеивалась, уступая место тихой и уверенной жизненной силе. Иногда я навещал замок, чтобы убедиться, что с Лияной всё в порядке. Она с удивительной заботой следила за порядком: убиралась каждый день, каждый час, каждую минуту и даже каждую секунду, словно сама боясь малейшего беспорядка, который мог бы нарушить покой обители.

Акаси же, напротив, предавался беспробудным развлечениям и излишкам. Он веселился без меры каждый день и каждую ночь, погружаясь в пиры и празднества, изнуряя себя и гостей. В его компании часы и дни теряли своё значение: ночи коротали в пьянстве, спали лишь несколько часов, после чего снова возвращались к беспечной череде празднеств. Если бы отец увидел его поведение, он, несомненно, давно бы лишил Акаси жизни за столь безответственные и непристойные выходки.

Но беда заключалась не только в безрассудстве: ресурсы дворца иссякали с пугающей быстротой. Скоро казна опустеет, и народ, лишённый хлеба и средств к существованию, окажется на грани голода, а в городе начнётся полный хаос. Страшная тьма разрушения надвигалась, словно туча, готовая поглотить всё живое.

В этой сложной ситуации мне помогала Селена. Она каждый день заботливо ухаживала за королем, давала ему лекарство, следила за его здоровьем, словно ангел-хранитель. Энзо же держал под контролем дворец, наблюдая за тем, чтобы ни один из слуг, ни один работник не страдал от безумных выходок Акаси, чтобы порядок не рушился и никто не пострадал без необходимости.

Каждое мгновение в замке было наполнено напряжением и скрытой тревогой: забота и ответственность переплетались с хаосом и развратом, и казалось, что этот баланс может рухнуть в любую секунду. Но всё же мы держались, стараясь спасти не только жизнь короля, но и саму основу порядка, который держался на тонкой грани между благополучием и катастрофой.

Спустя ещё несколько дней Гавриил принялся обучать Лияну искусству смешивания ингредиентов — не просто лекарственных, а тех редких, опасных составов, что могут стать смертельным оружием. Он показывал ей, как щепотка одного корня, соединённая с каплей другого, превращается в тихий яд, который способен остановить сердце Акаси быстрее молитвы. Лияна слушала внимательно, сдерживая дрожь: в её хрупких руках теперь лежала возможность спасти всех нас, но и обрушить на себя проклятие целого королевства.

Энзо, понимая, что коварство одного лишь яда может не спасти её от ярости Акаси, обучал Лияну основам боя. Он ставил ей стойку, показывал, как правильно держать кинжал, как уходить от удара и куда целиться, если враг окажется слишком близко. Всё это — на случай, если мы погибнем от руки нашего одержимого принца. Хоть кто-то должен будет выжить. Хоть она.

Я же взял на себя самую трудную часть — научить Лияну бороться со страхом, гневом, отчаянием. Я учил её держать собственные чувства под контролем, чтобы ни малейшая тень сомнения не дрогнула в её взгляде, если Акаси вдруг решит испытать её волю. Ведь он, как зверь, чуял страх за версту, и стоило ей дрогнуть — всё бы было кончено.

— Эй, — мягко, но уверенно вывела меня из мыслей Селена. — Хватит витать в облаках. Король начал есть сам, и ему стало гораздо лучше. Думаю, теперь он сможет говорить и ясно мыслить.

— Да-да, я сейчас приду… дай мне только две секунды, — ответил я, хотя прекрасно знал, что мне понадобится больше.

Селена кивнула, развернулась и ушла, оставив за собой лёгкий аромат лекарственных трав. Я ещё какое-то время стоял у водопада, наблюдая, как серебристые струи падают вниз, разбиваясь о камни в ритме, напоминающем биение сердца — живое, упорное, готовое бороться. Лишь спустя пару минут я заставил себя оторваться от этой иллюзии спокойствия и направился в дом.

— Папа… ты проснулся! — я почти подбежал к нему, подхватив под спину, чтобы он ненароком не напрягся больше, чем позволено.

— Сынок, — голос его звучал хрипло, но в нём уже была жизнь. — Мне стало намного лучше. А вот ты… ты словно высох на глазах. Что случилось? И что происходит во дворце?

Его тревога ударила прямо в грудь, как нож. Но говорить сейчас всё — значило бросить его обратно в пропасть болезни.

— Папа, прошу… не беспокойся, — я постарался вложить в голос всё спокойствие, какое смог собрать. — Всё хорошо. Ты должен немного прийти в себя, окрепнуть. Потом мы обо всём поговорим, но не сейчас. Малейший стресс — и твоё сердце снова может не выдержать.

Он посмотрел на меня долгим, проницательным взглядом — тем самым, от которого я в детстве чувствовал себя разоблачённым до последней мысли. Но сейчас он лишь тихо кивнул.

И всё же я понимал: время истекает. Акаси неумолим, как пламя в сухом лесу, и каждый наш новый день был украден у судьбы, словно последняя милость перед бурей.

— Хорошо, — тихо произнёс отец, и в его голосе прозвучала усталость, смешанная с той древней мудростью, что свойственна лишь тем, кто пережил слишком многое. — Я верю тебе. Я знаю, что ты не причинишь мне вреда. Так что скажи… как там Лияна? С ней всё в порядке? Акаси не понял, что это она?..

Я опустил взгляд, чувствуя, как внутри поднимается тяжесть, подобная свинцу.

— К сожалению, на этот вопрос я не могу ответить так, как тебе хотелось бы, — произнёс я медленно. — Но по её поведению… по тому, как она держится, могу сказать одно: да, он догадался. Он понял, что она Лияна.

Отец резко вдохнул, но я поднял руку, прося не перебивать.

— И всё же… она в порядке. Акаси, похоже, не причиняет ей вреда. Возможно, он считает её безобидной — простой служанкой, слишком мягкой, чтобы представлять угрозу. Он видит в ней лишь тень, слабое звено, которое легко контролировать. Именно поэтому он не подозревает, что конец его безумному царствованию уже близок. Он даже не догадывается, что за каждым её шагом стоит целая судьба — и наша, и его собственная.

Король долго молчал, словно взвешивая услышанное. Потом тихо спросил:

— А что… насчёт королевского врача?

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился я, хотя сердце предательски дрогнуло.

Он посмотрел прямо мне в глаза — взглядом, от которого невозможно укрыться.

— Не юли. Ты понимаешь, о ком я говорю. Я знаю, что ты тоже знаешь, кто на самом деле Гавриил. Так что скажи честно.

Я выдохнул, ощущая, как будто стены комнаты начали сжиматься, требуя правды, от которой уже нельзя уклониться.

И именно в этот момент дверь тихо скрипнула, и в наш скромный, но удивительно тёплый дом вошла Селена. В светлом полосатом луче, падавшем из окна, её фигура казалась почти нереальной.

— Король… — она замерла на пороге, всматриваясь в него широко раскрытыми глазами. — Так вы знали? Всё это время… знали?

Её голос был полон потрясения — и чего-то похожего на уважение. Или страх.

Король медленно повернул голову к ней, и я понял: этот разговор перерастает во что-то гораздо большее, чем простое выяснение правды. Это — узел, в котором сплелись судьбы всех нас. И развязать его сможет только одно решение… то, что изменит всё.

— Конечно, я знал. И знаю до сих пор, — король позволил себе едва заметную, усталую улыбку, в которой перемешались ирония, горечь и тяжесть молчания. Его голос стал тише, глуше, словно он произносил слова не вслух, а в глубине собственного израненного сознания. — Если бы я поведал вам всю истину раньше, вы бы не удержали язык за зубами. Вы слишком честны, чтобы лгать долго… и слишком живы, чтобы хранить такие тайны. Акаси бы узнал. Рано или поздно — но непременно узнал.

Он перевёл на меня пристальный взгляд, пронизывающий и тяжёлый, как медленно опускающийся топор.

— Теперь, когда вы знаете почти всё… надеюсь, вы оказались благоразумнее, чем я ожидал. Вы ведь ничего ему не рассказали? И он ни о чём не догадывается?

Я медленно вдохнул, чувствуя, как воздух холодит лёгкие, словно пахнет не жизнью, а предвестием скорой крови.

— Нет. Ни в коем случае, — ответил я твёрдо. — В данный момент Гавриил обучает Лияну искусству варки зелий. Он показывает ей точные пропорции, медленные движения, ритуал каждой капли. Она учится быстро… пугающе быстро.

Я замолчал на мгновение, а затем добавил, понизив голос почти до шёпота:

— Следующим шагом будет придумать способ заставить его выпить яд. Не вызвать подозрений. Не оставить следов. Не дать ему времени понять, что смерть уже стоит у него за спиной.

Король медленно покачал головой, и в этом движении было больше опыта, чем в сотне чужих советов.

— Не спешите, — произнёс он негромко, но веско. — Акаси — не мальчик, играющийся острыми игрушками. Он умен, терпелив и опасен. Он не сдаётся и не попадается в ловушки дважды. Его разум — это лабиринт, где погибали лучшие из моих стратегов. Прямая атака лишь заставит его улыбнуться и сделать шаг назад… чтобы затем перерезать горло тому, кто решил, что победил.

Селена, до сих пор молча наблюдавшая за этим разговором, шагнула вперёд. Её голос был спокойным, но в нём звучала натянутая струна тревоги.

— Каэль, возвращайся во дворец. Проверь, как там Лияна. Я пока присмотрю за королём.

Король резко выпрямился. В его глазах вспыхнуло упрямое, стальное пламя.

— Нет, — сказал он. — Хватит разрывать нас по углам, словно беспомощных пешек. Мы вернёмся все вместе. И не потому, что мне так хочется… а потому, что я вижу ваши лица.

Он прошёлся по нам долгим, тяжёлым взглядом.

— В ваших глазах — хаос. Паника. Гниль промедления. Если я проведу в этой тени ещё хотя бы один день, мой замок превратится в скотный двор, в логово бездарей и трусов, где даже свинья откажется жить, оскорблённая самим воздухом.

Я шагнул вперёд, и голос мой стал жёстким, как удар клинка о камень.

— Нет, — сказал я строго, и это короткое слово упало между нами, как опущенная гильотина, не оставляя ни пространства для сомнений, ни тени права на возражение. — Вам нужно оставаться здесь. И вам придётся подчиниться этому, нравится вам это или нет. Ещё немного покоя — вынужденного, горького, унизительного покоя, — и только потом мы вернёмся. Только тогда, когда каждая деталь будет вылизана, как лезвие ритуального клинка. До последней мелочи. До последнего взгляда. До последнего вздоха, в котором не останется ни фальши, ни страха.

Я сделал шаг ближе. Потом ещё один. Воздух между нами стал вязким, тяжёлым, как застывающая смола. Я видел, как дрожат его веки, как едва заметно пульсирует тонкая жила у виска — крошечный, жалкий признак живой, упрямой человеческий плоти, пытающейся противостоять неотвратимости.

— Если вы сейчас вернётесь во дворец, — продолжил я, понизив голос до опасного, хриплого шёпота, — весь наш замысел рассыплется, как прах, который неловко сжали в ладонях. Акаси почувствует это. Не узнает — именно почувствует. Его инстинкты тоньше ножа, и острее любой клятвы. Он ощутит ваше присутствие так, как зверь в лесу ощущает запах тёплой крови за много миль, за много дыханий до самой жертвы.

Я медленно сжал пальцы в кулаки, и суставы тихо хрустнули, словно кости внутри меня соглашались с тем, что другого выхода уже нет.

— И тогда он начнёт играть по-настоящему грязно. Не в шахматы — в живую плоть. Не в интриги — в разрывание душ. Он возьмёт Лияну в заложники не руками, не цепями, не железом… а словами. Полушёпотом. Намёками. Ласковыми обещаниями, в которых будет столько яда, что от них у неё задрожат колени и помутится разум. Он будет шантажировать её вами. Вашими страданиями. Вашими ранами. Вашей возможной смертью — расписанной перед ней так подробно, что она начнёт видеть её даже во сне.

Я посмотрел ему прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд.

— Она не сможет отказаться. Потому что она дорожит вами больше, чем осмелилась признаться даже себе. Потому что её привязанность — не слабость, а проклятие. Больная, живая часть её сердца, которая будет биться даже тогда, когда всё остальное в ней захочет умереть. Она подчинится. Склонит голову. Отдаст ему всё, что он пожелает — мысли, страхи, знания, доступы, ключи. Всё. До последнего обрывка своей воли.

— А когда он получит желаемое, — мой голос стал почти бесцветным, лишённым эмоций, как зимний ветер на кладбище, — он убьёт нас. Всех. Без колебаний. Без торга. Без лишних слов. Просто потому, что больше не будет в нас нужды.

Я медленно выдохнул.

— А потом он уничтожит её мир. Не быстро — нет. Он сделает это медленно, обстоятельно, наслаждаясь процессом, как гурман наслаждается редким, жестоким вкусом. Он будет ломать улицы, стирать имена, превращать воспоминания в пустоту. И будет наслаждаться каждым криком, который никто никогда не услышит. Каждый крик останется запертым внутри её груди. И в этих беззвучных воплях он найдёт своё настоящее удовольствие.

После этого в комнате не наступила тишина.

Комнаты больше не существовало.

Было только напряжение, тяжёлое, густое, липкое, как похоронный воск.

— Хорошо… иди, — выдохнул король, словно последние силы покидали его вместе с этими словами. — А когда я окончательно поправлюсь… я вернусь с вами во дворец.

Он будто сдался самой тишине — тяжело опустился на подушки, закрыл глаза и мгновенно провалился в глубокий, изнурённый сон. Я инстинктивно напрягся, сделал шаг к нему, но Селена мягко, почти незаметно, преградила мне путь, коснувшись моего предплечья холодными пальцами.

— Нет, — прошептала она, как будто боялась разбудить короля. — Иди. Я позабочусь о нём. С ним всё в порядке, не тревожься. Он просто устал… он ещё не восстановился до конца. Я дам ему лекарство, и ему станет легче.

Я кивнул, принимая её уверенность как данность, и, бросив последний взгляд на спящего правителя, развернулся и вышел.

***

Дорога обратно к дворцу казалась тяжелее обычного, будто каждый шаг отзывался эхом в голове. Но в сам дворец я, разумеется, не вошёл через парадные двери — нет. Вместо этого свернул к старому дубу, под корнями которого скрывался рычаг механизма. Мы с Энзо построили этот потайной проход ещё в детстве — тогда это казалось великим приключением: сбежать ночью из дворца, лишь бы вдохнуть воздух свободы за пределами замковой стены.

Теперь же туннель встретил меня влажной прохладой и знакомым запахом старого камня. Я скользнул внутрь, слушая отдалённое капанье воды, шагнул по узкой тропе и вскоре оказался в своей спальне — всё так же тихо, незаметно, словно меня и не было.

Я двинулся по коридорам осторожно, как тень, стараясь не потревожить дворец, погружённый в свои собственные ночные размышления. Свет факелов мягко дрожал на стенах, отражаясь в золотых резных панелях, и от каждого шороха сердце билось чуть быстрее.

Когда я вошёл в кабинет придворного лекаря, то остановился на пороге, не желая нарушать ту удивительную картину, которая предстала перед глазами.

Лияна, вся сосредоточенная и в то же время невероятно оживлённая, стояла у большого стола, по локоть погружённая в приготовление зелья. Она аккуратно перемешивала ингредиенты, словно дирижировала невидимым оркестром, а когда добавила лепестки яровеллы — зелье вспыхнуло мягким светом, и она, не сдержавшись, радостно вскрикнула.

Она засмеялась — искренне, звонко, так, как смеются дети, которые впервые увидели чудо. Даже стены кабинета будто отозвались на её смех — воздух стал теплее, живее.

Гавриил наклонился над котлом, внимательно изучил оттенок и консистенцию, и сдержанно улыбнулся, что для него было почти равносильно бурной похвале.

— Прекрасно, — произнёс он. — Идеальное сочетание. Молодец.

Я не смог удержаться и медленно вошёл, негромко хлопнув в ладони, как будто подчеркивая завершённость маленького волшебства.

— Поздравляю, — сказал я, ступая ближе. — У тебя получилось. Осталось только придумать, как заставить Акаси это выпить… и тогда всё, наконец, завершится.

Лияна, едва услышав мой голос, резко обернулась. Её глаза вспыхнули радостью, такой яркой и чистой, что мне на секунду стало неловко — будто я вторгся в её тайное счастье. Она подбежала ко мне, обняла так крепко, что я почувствовал, как дрожат её плечи, хотя она и пыталась скрыть это.

Она всегда была такой — словно маленькое солнышко, которое отчаянно пытается светить, даже когда внутри бушует буря. Радоваться, смеяться, прятать боль под слоем веселья, словно под тонким стеклом.

И в этот миг я понял: её радость была не только из-за зелья. Она просто хотела хоть на мгновение забыть обо всём, что терзало её сердце. Хотела почувствовать себя нужной, полезной… живой.

— Может… не стоит навещать меня так часто? — тихо произнесла Лияна, едва заметно улыбнувшись, но в её голосе прозвучала наивная тревога. — Рано или поздно кто-нибудь заметит.

Я подошёл ближе, положив руку ей на плечо, будто пытаясь прогнать её беспокойство.

— Всё хорошо, — ответил я уверенно, почти шёпотом.

Гавриил, который до этого делал вид, что полностью погружён в свои записи, вдруг поднял взгляд, задержал его на нас, потом демонстративно закатил глаза и откашлялся, будто напоминая, что мы — в чужом кабинете, а не в саду среди ночных звёзд.

Мы с Лияной синхронно обернулись к нему.

Но вместо Гавриила заговорил Энзо, стоявший чуть в стороне, облокотившись на полку с зельями:

— Голубки… может, хватит уже этой сладкой романтики? — протянул он, приподняв бровь. — Акаси ушёл из дворца. И, учитывая обстоятельства, будет разумнее, если мы с Лияной проведём хотя бы небольшую тренировку. Пока время есть.

Лияна тихо выдохнула, осторожно отстранилась от меня — не резко, но так, будто боялась задеть невидимую, едва колышущуюся нить, связывающую нас. Затем она направилась к Энзо, её шаги были лёгкими, но уверенными.

— Позволь… — я посмотрел на неё, делая шаг вперёд. — Может, я стану твоим противником? Заодно покажешь мне, на что ты способна на самом деле.

В уголках её губ мелькнула лукавая, почти дерзкая улыбка. Лияна кивнула медленно, словно давая обещание, которое уже не собиралась нарушать.

***

Мы вышли из замка через одну из боковых дверей, затем миновали сад, раскинувшийся в густом вечернем свете, и вскоре оказались на тренировочном поле, скрытом за высокой стеной деревьев. Обширная равнина, укрытая мягкой травой, выглядела пустынной, но именно здесь когда-то тренировались королевские маги, и каждый камень будто хранил эхо старых дуэлей.

Ветер шевелил верхушки дубов, птицы давно умолкли, оставив нас наедине с приглушённой тишиной.

Я только открыл рот, чтобы предложить правила поединка, как не успел и оглянуться — Лияна уже сорвалась с места. Её движение было почти бесшумным, как у хищной кошки, а удар — внезапным и абсолютно бескомпромиссным.

Её ладонь со свистом прорезала воздух, и сила удара оказалась куда мощнее, чем можно было предположить, глядя на её хрупкую фигуру. Я едва успел поднять руку, чтобы блокировать её выпад, и даже тогда по пальцам пробежала острая, жгучая боль.

Мир перед глазами дрогнул, но я удержался на ногах.

Лияна отступила на шаг, дыхание её оставалось ровным, но в глазах вспыхнул огонёк — азарт, немного дерзости и что-то ещё… скрытое, глубинное, будто проснувшаяся в ней сила давно ждала этого мгновения.

— Не ожидал? — спросила она тихо, наклоняя голову, как будто изучая мою реакцию.

И я понял: эта тренировка будет вовсе не игрой. Она — не та, кем кажется. И с каждой секундой её тайная природа раскрывается всё ярче.

Я едва успел восстановить равновесие, ощутив, как кровь, будто разогретый металл, быстро побежала по пальцам, разливаясь теплом, которое неожиданно превратилось в восторг. Не раздражение, не укол гордости — именно восторг, тот первобытный, плотный, обжигающий огонь, который пробуждается только тогда, когда перед тобой раскрывается нечто большее, чем ожидалось.

Она изменилась. Сам воздух вокруг Лияны казался иным — плотнее, живее, словно резонировал с каждой её вспышкой движения. В её жестах не осталось ни тени прежней девичьей робости, ни осторожной мягкости. Вместо них — точность, сосредоточенная мощь и неуловимая, как тёплый ветер перед грозой, решительность.

Лияна шагнула вперёд, и её тень, вытянувшаяся на траве, колыхнулась, будто живая. Я едва успел уловить, как она сместилась влево. Мгновение — и резкий, прямой выпад правой рукой пронзил воздух. Я успел перехватить её запястье, но она, словно вода, просочилась сквозь мою защиту: провернула кисть, выскользнула из захвата и ударила ладонью мне в плечо.

Удар был точным, отточенным, как у воина, а не девушки, только учившейся держать нож. Меня отбросило назад, и я невольно сделал два шага, прежде чем удержал равновесие.

Энзо тихо присвистнул, скрестив руки на груди, будто пытаясь скрыть своё потрясение за лёгкой маской бравады.

— Она становится быстрее, — протянул он, но в его голосе звучало не удивление, а почти благоговение. — И… если честно, это начинает меня немного пугать.

Но Лияна, казалось, не слышала его. Она не отвлеклась ни на звук, ни на слова — весь её мир сузился до одного: до меня.

Её глаза — яркие, внимательные, будто заполнившиеся светом чужого огня — не отпускали моего взгляда. В них было слишком много: азарт, решительность, и какая-то тихая, прячущаяся глубоко глубина, которую она, вероятно, сама не понимала.

На её лице появилась улыбка — тёплая, но при этом чуть хищная, как у лесной зверицы, уверенной в своих силах.

— Ты хотел увидеть, на что я способна, — сказала она почти мурлыча, и её голос был мягок, сглажен, но в нём чувствовалась твёрдость, которой раньше у неё не было.

— Хотел, — отозвался я, медленно выпрямляясь и принимая стойку, в которой мне пришлось сражаться всерьёз. — Покажи мне ещё.

И она будто только этого и ждала.

Лияна рванулась вперёд — и этот рывок был не просто быстрым. Он был точным, выверенным, как стрела, выпущенная рукой опытного лучника. Локоть — к моему боку, разворот корпуса — к удару ногой, затем резкий прямой, направленный в центр груди. Я блокировал первый, уклонился от второго, но третий пробил защиту, ударив прямо в солнечное сплетение.

Воздух вырвался из лёгких, и грудь обожгло болью, будто туда ударила волна.

Трава под ногами зашуршала, когда я отступил на шаг, втягивая воздух сквозь зубы.

— Неплохо, — прохрипел я, чувствуя, как в словах вместо упрёка рождается искренняя похвала.

— Это только начало, — ответила она, меняя стойку мягко, почти танцевально, будто плавала в собственном ритме.

Я улыбнулся — впервые за весь долгий, тяжёлый день, в котором слишком мало было света.

И в эту секунду до меня дошло то, что я, возможно, знал всегда, но не хотел признавать.

Передо мной стояла не просто девушка, которой пришлось притворяться весёлой, чтобы прикрыть собственную боль.

Не хрупкое существо, спрятавшееся за улыбками.

Не та, кому нужна защита.

Передо мной стояла Лияна.

Как сила, которую невозможно украсть.

Как тайна, которую невозможно разгадать.

Как огонь, который существует не ради того, чтобы согревать — а ради того, чтобы гореть.

Мы столкнулись снова — в этом движущемся ритме, в котором сочетаются хаос и гармония. Её ладони летели ко мне, быстрые, порывистые, как ночной ветер, а я отбивал, уклонялся, возвращал удары. Каждый шаг, каждый взмах руки отзывался в пустом поле тихим эхом. И с каждой секундой она становилась сильнее, её атаки — точнее, удары — глубже.

И в какой-то миг я внезапно понял: я больше не сдерживаюсь.

Не делаю вид, что она слабее.

Не позволяю ей выигрывать ради удовольствия.

Она сама заставила меня перейти в настоящий, серьёзный бой.

Энзо, стоявший неподалёку, наблюдал молча. Его прищур становился всё резче, будто он был не просто зрителем — будто видел то, что ещё не раскрывалось мне. Кажется, он боялся вмешиваться, чтобы не разрушить эту хрупкую, странную дуэль, где сила переплеталась с доверием, а опасность — с притяжением.

И вот, уловив момент, я сделал стремительный выпад — тот, который обычно выбивает противника из равновесия, ломает его ритм, заставляет отступить.

Но Лияна не отступила.

Не испугалась.

Не дрогнула.

Она подалась вперёд, перехватила мою руку чуть выше локтя — точно, твёрдо — и, используя моё же движение против меня, резко опустила меня на колени.

Всё случилось так быстро, что я не успел даже удивиться. Трава подо мной дрогнула, мир слегка качнулся — и я оказался перед ней, опираясь ладонью о землю.

Лияна стояла надо мной — лёгкая, яркая, распалённая дыханием, с румянцем, вспыхнувшим на скулах. Но в её лице не было торжества победителя. Только мягкое, тёплое, женственное превосходство, которое не давило, а окутывало.

— Кажется… — прошептала она, склоняясь чуть ближе, — ты недооценил меня.

Я поднял голову. Она смотрела на меня сверху вниз, и в её глазах горел тихий, невероятно чистый свет. В них отражалась луна, огонь внутренней силы и тень той неизведанной глубины, которая была только её.

— Кажется, — произнёс я медленно, — я только начинаю понимать, кто ты на самом деле.

И почему-то эта мысль оказалась гораздо страшнее и прекраснее, чем любой удар.

в наш бои вмешался энзо еще и так нагло что я чуть не вырубил его

— Эй, эй, поосторожнее, — рассмеялся Энзо, чуть приподняв ладони в притворной капитуляции. — Мне, знаешь ли, моя жизнь ещё дорога.

Он на мгновение замолчал, затем лицо его стало серьёзнее, словно веселье мгновенно соскользнуло, уступив место делу.

— Ладно, шутки в сторону. Акаси скоро вернётся, так что нам пора закругляться.

Энзо развернулся к Лияне, окинув её внимательным, почти одобрительным взглядом.

— Лияна, ты сегодня была великолепна. Просто безупречно. Зелье работает именно так, как мы и рассчитывали. Реакция ускорена, сила — запредельная. Значит, можно переходить к следующему этапу… к яду для Акаси.

Я стоял неподвижно, будто врос в землю. Мысли путались, сталкивались, рассыпались, не желая складываться в единую картину.

Какое зелье? Какой яд?

В голове гудело, словно там вот-вот разразится буря.

— Чувак, — с усмешкой бросил Энзо, заметив моё выражение лица, — ты выглядишь так, будто у тебя сейчас голова взорвётся. Расслабься.

Я стиснул зубы, но он, не дожидаясь ответа, продолжил, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном:

— Я просто дал Лияне зелье. Оно ускоряет движения, усиливает тело, делает его почти нечеловеческим. Потому она тебя и победила. Легко. Быстро. Без шансов.

Внутри меня что-то оборвалось.

— Вот же… — вырвалось у меня. — Да вы вообще понимаете, кто вы после этого?

— Ну давай, просвети нас, принц, — усмехнулась Лияна, скрестив руки на груди. В её взгляде не было ни стыда, ни сомнения — лишь холодная уверенность.

Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как во мне закипает унижение, смешанное с яростью.

— Вы — предатели, — отчеканил я. — Потому что девчонка смогла победить меня. Меня!

Я горько усмехнулся.

— Вы хоть осознаёте, кого она победила? Я — сильнейший в королевстве по боевым искусствам. Моё имя знают, меня боятся, меня уважают. И что теперь? — Теперь меня унизили. Прилюдно. И хуже всего — не честно. Она жульничала.

В зале повисла тишина — тяжёлая, гнетущая, словно воздух стал плотнее. Я смотрел на них и вдруг ясно понял: дело было не в поражении.

Дело было в том, что мир, в который я верил, треснул — и из этих трещин проступила правда, куда более опасная, чем любой яд.

— Ну что ж, — протянул Энзо, лениво опираясь на стену и разглядывая меня с видом человека, которому всё происходящее доставляет искреннее удовольствие, — вижу, наш принц всё-таки обиделся.

Он усмехнулся и покачал головой, будто я был не грозным воином, а ребёнком, у которого отобрали любимую игрушку.

— Да брось ты. Не переживай так. Ты всё равно лучший, — добавил он примирительно. — Не надо делать из мухи слона. Нам просто нужно было проверить зелье. Чистый эксперимент, никакой драмы. И, как видишь, оно работает просто идеально.

Энзо выразительно кивнул в сторону Лияны.

— А драться с ней, между прочим, было твоей инициативой. Мы тебя за язык не тянули.

Я фыркнул, скрестив руки на груди.

— Очень утешительно, знаешь ли. Проиграть из-за «чистого эксперимента» — это почти как проиграть табуретке, которая внезапно решила напасть первой.

— Не табуретке, а очень симпатичной табуретке, — тут же вставил Энзо и подмигнул Лияне.

Та закатила глаза, но уголки её губ дрогнули — явно сдерживала улыбку.

Она подошла ко мне ближе. Не резко, не вызывающе — просто сделала несколько спокойных шагов и остановилась прямо напротив. Я вдруг заметил, что она ниже меня ростом, и это почему-то показалось странно трогательным.

— Если ты хочешь извиняться, то не стоит, — сказал я, слегка наклоняясь к ней, но без тени насмешки, лишь с тёплой улыбкой. — Я вовсе не обиделся. Наоборот… я очень рад. Рад тому, что ты сможешь, если понадобится, постоять за себя.

Я на мгновение замолчал, глядя ей прямо в глаза, и добавил уже тише:

— В этом мире умение защитить себя — куда важнее любых побед. И я рад, что у тебя оно есть.

— Очень, — подтвердил Энзо. — Теперь я знаю, что в случае чего ты не будешь ждать, пока тебя спасут. Ты сама сможешь дать сдачи. И, возможно, даже мне.

— Возможно? — приподняла бровь Лияна. — Ты это сейчас признал?

— Я это уже почувствовал, — усмехнулся я, потирая плечо, которое всё ещё ныло после боя.

Энзо театрально вздохнул.

— Вот ведь романтика пошла… Я, между прочим, всё ещё здесь. И всё ещё живой. Пока что.

Мы все рассмеялись, и напряжение, висевшее в воздухе, наконец рассеялось, словно туман под лучами солнца.

И именно в этот момент я вдруг понял нечто важное. Совсем простое и одновременно пугающее. Я начал осознавать, что значит по-настоящему ценить человека рядом. Не за силу, не за победу, а за то, как он стоит напротив тебя, чуть смущённый, чуть уставший, но настоящий.

Я начал понимать, что такое влюбиться. Не громко, не пафосно, а тихо — так, что сердце будто делает шаг вперёд без твоего разрешения.

Потому что конец был близок. Я ощущал это почти физически. Словно время, отпущенное нам, сжималось, становилось драгоценным, как последние минуты перед рассветом.

И, возможно, совсем скоро мы с Лияной больше никогда не встретимся.

Но сейчас она стояла рядом. Живая, сильная, немного смущённая и совсем чуть-чуть улыбающаяся.

И этого было более чем достаточно.

Глава 41

Лияна

Каэль покинул замок внезапно — скорее всего, у него появились срочные дела. Впрочем, это уже не моё дело: он не обязан передо мной отчитываться, и я старалась убедить себя, что меня это не задевает. Гораздо больше тревожило другое — во дворец вернулся Акаси. И вернулся он не в самом лучшем расположении духа.

Одного его взгляда было достаточно, чтобы у любого человека подкосились ноги. В этом взгляде жила холодная, выверенная ярость — такая, от которой не кричат и не бегут, а замирают, словно перед неизбежной казнью. Когда Акаси увидел меня, он не остановился, не приблизился, даже не удостоил словом. Он просто прошёл мимо, будто я была тенью на стене. И всё же в тот миг мне показалось, что сердце остановилось — я едва не умерла от страха, хотя прекрасно знала: я ничего не сделала.

Я продолжила путь, заставив себя выглядеть спокойной. Просто пошла по своим делам, словно внутри меня не клубился тревожный ком, словно не хотелось обернуться и убедиться, что он действительно ушёл.

Селену я не видела уже давно. Мысли о ней возвращались снова и снова — хотелось поговорить, просто посидеть рядом, побыть с ней наедине, без лишних глаз и шёпотов за спиной. Но я понимала: в ближайшее время этому не суждено случиться.

Иногда я позволяла себе мечтать. В этих мечтах я выходила из замка и шла к ним — без страха, без оглядки. Я видела, Короля, Энзо, Селену и Каэля. Мы были вместе — открыто, честно, без тайных встреч, без необходимости прятаться, словно преступники. Я не знала, когда настанет это время. Возможно, не скоро. Но я верила: оно обязательно придёт.

Зелье, которое я приготовила, было спрятано настолько надёжно, что я сама несколько раз забывала, где именно его скрыла. Это даже смешило — если бы не было так опасно. Оставалось лишь придумать хороший план, как заставить его это выпить. В этом и заключалась вся проблема: не в зелье, не в магии, а в человеке.

— Что ты так задумалась? — спросила молодая служанка.

Она была младше меня на несколько лет — ещё совсем юная, с живыми глазами и лёгкой походкой, словно мир ещё не успел её утяжелить.

— Да так… просто о своём, — ответила я уклончиво. — Ничего особенного. Просто устала. Иногда хочется выйти в город, раствориться в людской суете, пройтись по рынку… Там всё такое живое, шумное, настоящее. Можно часами бродить между лавками, спорить с продавцами, слушать чужие голоса и забывать, кто ты и где ты.

Я сделала шаг к ней, сокращая расстояние, словно ища в этом разговоре передышку.

— Ну, тогда могу тебя поздравить, — она чуть заметно улыбнулась.

Я посмотрела на неё с недоумением, ожидая продолжения. Но служанка молчала, словно намеренно оставляя паузу, вынуждая меня задать вопрос.

— О чём ты? — наконец спросила я.

— Главная служанка собирается в город за покупками, — негромко сказала девушка, понизив голос, словно стены могли подслушивать. — Она думает, кого взять с собой. Ей нужен помощник, чтобы донести продукты. Двоих она уже нашла, не хватает ещё одного. Так что советую тебе поторопиться.

Слова её прозвучали для меня почти как благословение.

— Спасибо тебе… огромное спасибо, — выдохнула я. — Как мне тебя отблагодарить?

Девушка качнула головой.

— Ничего не нужно, — ответила она почти сразу, но затем замялась, словно решаясь на запретную мысль. — Хотя… есть одна просьба.

Она помолчала, собираясь с духом.

— Я хочу сбежать отсюда. Меня продали в этот замок, и пока был жив король, всё действительно было терпимо. Даже хорошо. Но после его смерти… — её голос дрогнул. — Здесь стало хуже, чем в аду. Пожалуйста, купи мне пару простой одежды. Такой, чтобы я не слишком выделялась при побеге. И… — она посмотрела на меня с отчаянной мольбой, — никому не говори. Если кто-то узнает, меня казнят на месте.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Этот замок умел ломать судьбы тихо и без свидетелей.

— Обещаю, — сказала я твёрдо. — Я достану тебе всё, что нужно. И помогу тебе сбежать.

На этом разговор был окончен. Я не стала больше ни спрашивать, ни утешать — любое лишнее слово могло стать опасным. Развернувшись, я почти бегом направилась искать главную служанку.

Найти её оказалось куда сложнее, чем я ожидала. Я металась по коридорам, проходила через галереи и служебные переходы, и всё это время шептала про себя молитвы, прося лишь об одном — не встретить Акаси. Если бы он заметил меня сейчас, взволнованную и спешащую, мне точно не выжить.

Когда я наконец увидела главную служанку, она посмотрела на меня внимательно — слишком внимательно. Но затем её глаза блеснули, и она едва заметно кивнула. Этого было достаточно. Я поняла: она возьмёт меня с собой.

Мы не стали медлить. Почти сразу вышли из замка, растворившись в его каменной тени. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат все вокруг. Но Акаси ничего не заметил. Не остановил. Не сказал ни слова.

И за это — мысленно — я поблагодарила саму судьбу.

Когда мы добрались до рынка, главная служанка, не глядя по сторонам, словно между делом, наклонилась ко мне и тихо произнесла, что знает всё. Каждое её слово резало слух точностью и спокойствием. Она велела мне идти по своим делам, пока ещё есть возможность, и вернуться как можно быстрее — до того, как они закончат, чтобы у Акаси не возникло ни малейших подозрений в мой адрес. В её голосе не было ни угрозы, ни сомнения — лишь холодная уверенность человека, давно привыкшего ходить по краю.

Селена нашла меня почти сразу, будто тень, отделившаяся от стены. Не задавая вопросов, она молча повернулась, и мы направились туда, где собрались остальные. Дорога показалась короче, чем была на самом деле, но каждый шаг отдавался в груди тревожным эхом, словно сам мир прислушивался к нашим движениям.

Когда я вошла в дом, первое, что я увидела, был король. Он сидел у окна, залитый мягким, тёплым светом, и выглядел несравнимо лучше, чем в тот день, когда мы тайно увозили его из замка — бледного, почти безжизненного, больше похожего на призрак, чем на правителя. Теперь же в его лице снова проступили черты силы и достоинства, а взгляд был ясным и живым. Слёзы сами потекли по моим щекам — не от боли и не от скорби, а от чистой, почти невыносимой радости. Радости оттого, что надежда всё же оказалась не напрасной.

— Думаю, выражение твоего лица говорит само за себя, — произнёс он с лёгкой усмешкой. — Я готов вернуться на трон. На своё законное место.

Он не дал мне вымолвить ни слова: поднялся, шагнул ко мне и крепко обнял, как отец, давно считавший своё дитя потерянным. В этом объятии было больше, чем благодарность — там была вера, почти святая.

— Спасибо тебе, писательница… создательница этого мира, — тихо добавил он.

Я покачала головой, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

— Меня ещё рано благодарить, ваше величество. Да, если вы действительно чувствуете себя лучше, возвращение в замок возможно. Но есть одно «но». Акаси. Прежде чем вы займёте трон, я должна дать ему выпить яд. И только после этого всё станет на свои места.

Я сделала паузу, собираясь с мыслями, и продолжила, уже тише:

— Но осуществить это почти невозможно. Его слуга проверяет каждое блюдо, каждый глоток. Он чувствует яд так же ясно, как мы — запах дыма. Если слуга умрёт, Акаси сразу поймёт, что происходит, и тогда всё будет потеряно. Ни малейшего шанса на ошибку. Потому сейчас… это кажется невозможным.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Она давила сильнее любых слов, словно сама судьба затаила дыхание, ожидая нашего следующего шага.

— Предоставь это мне. Я сам с этим разберусь. Доверься мне, — твёрдо сказал король.

В его голосе не было ни колебаний, ни сомнений — лишь спокойная, тяжёлая уверенность человека, который уже принял решение и готов заплатить за него любую цену.

Каэль хотел вмешаться, шагнул вперёд, но король остановил его одним жестом. Не резким — властным. Таким, которому невозможно возразить. И Каэль понял: король прав. Только он один способен заставить Акаси выпить яд без малейших подозрений. Лишь он. Акаси будет слишком ошеломлён, слишком сломлен самим фактом того, что король — жив. Жив и стоит перед ним, глядя в глаза, разрушая все его расчёты одним своим существованием.

— Хорошо, — сказала я после короткой паузы. — Пойдём прямо сейчас. Тянуть нельзя. Акаси опасен не только угрозами. Он уже ищет способы заставить меня изменить сюжет. Он метит гораздо выше — он хочет править не только этим миром, но и моим. Это слишком рискованно. Мы не имеем права медлить.

Каэль больше ничего не сказал. Он лишь кивнул — коротко, тяжело, будто признавая неизбежность происходящего.

Мы с королём вышли и направились в сторону замка. С каждым шагом пространство вокруг будто сжималось. В замке нас провожали широко раскрытые глаза и застывшие рты: слуги, стражники, придворные — все видели нас, но никто не осмелился остановить. Мы шли быстро, почти не оглядываясь, и по мере того как коридоры тянулись один за другим, по моей спине пробегали холодные мурашки. Страх шёл рядом, дышал в затылок, нашёптывая о том, что произойдёт дальше.

Из другого коридора к нам присоединился Барсик.

Сердце болезненно сжалось — от радости. Я была так рада его видеть, словно вместе с ним ко мне вернулась часть утраченной уверенности. Позади, скрытно, почти незримо, за нами следили Селена, Энзо и Каэль, растворяясь в тенях, словно сами стали частью замковых стен.

— Лияна, — тихо сказал Барсик, поравнявшись со мной. — Мы должны сегодня покончить со всем. Гавриил сказал… ещё одно такое погружение в твою книгу либо убьёт тебя, либо ты останешься здесь навсегда. Ты давно не возвращалась в своём мире. Твоё тело слишком ослабло. Тебе придётся несколько дней приходить в себя. Тебе будет очень плохо.

В его голосе не было паники — только сдержанная тревога того, кто знает слишком много и потому боится сильнее остальных.

— Барсик, — ответила я, стараясь улыбнуться, хотя губы дрожали. — Я со всем справлюсь. Не переживай. С нами король. Значит, всё будет в порядке.

— И не только король… — тихо добавил он и подмигнул.

Я не поняла смысла этого жеста. Но в его взгляде мелькнуло что-то странное — не просто уверенность, а знание. Тайна, которую он пока не собирался открывать.

А коридоры замка тем временем тянулись вперёд, ведя нас к точке, где должна была решиться судьба сразу двух миров.

Глава 42

Лияна

Мы вошли в тронный зал — и пространство вокруг словно сомкнулось, сжалось, затаив дыхание. Воздух был тяжёлым, пропитанным холодом камня, древней властью и чем-то ещё — почти осязаемым предчувствием беды.

Акаси уже сидел на троне.

Спокойно. Вальяжно. Уверенно — так, словно не мы пришли к нему, а он позволил нам войти. Будто знал. Будто ждал именно этого мгновения. От этого зрелища у меня резко потемнело в глазах, и пол под ногами предательски качнулся. Я едва удержалась, вцепившись пальцами в ткань плаща. Меня накрыло не страхом перед самим Акаси — к нему, как это ни страшно признавать, я почти привыкла, — а тем, что стояло за его спиной.

Сирена.

Каделия.

Она возвышалась позади трона, словно застывшее ледяное божество: прекрасная до боли, неподвижная, смертельно чужая. Её кожа отливала холодным светом, а взгляд был пуст и глубок, как морские впадины, где никогда не бывает солнца. В груди у меня что-то оборвалось, словно натянутая струна лопнула разом.

Почему они вместе?

Почему она отдала мне свою слезу — редчайший дар, равный клятве, — если теперь стоит за спиной Акаси?

Почему этот жестокий, издевательский фарс продолжается?

И если всё было предрешено с самого начала — зачем вообще было позволять мне надеяться?

Мысли путались, накладывались друг на друга, и мир вокруг поплыл, теряя чёткость. Я почувствовала, как страх медленно, липко поднимается к горлу, сжимая дыхание, лишая возможности сделать полноценный вдох.

— Не делай выводов раньше времени, Лияна, — едва слышно прошептал Барсик, стоя рядом, будто прочёл мои мысли. Его голос был тихим, но в нём звучала странная уверенность, словно он знал больше, чем говорил.

Король тем временем шагнул вперёд.

Без слов.

Без колебаний.

Его шаги были твёрдыми, отмеренными, и каждый из них звучал в зале, как удар молота. Он подошёл к Акаси и резким, унизительным движением столкнул его с трона — легко, почти небрежно, словно сбрасывал не человека, а плохо сидящую вещь.

Акаси упал.

Но — не взорвался яростью.

Он медленно поднялся, поправил одежду, стряхнул с плеч несуществующую пыль и усмехнулся. Его лицо оставалось спокойным, почти задумчивым. Он держал себя в руках, потому что знал: сейчас гнев сыграет против него. Гнев затмевает разум, размывает расчёт, а ему нужно было думать холодно, чётко, без ошибок. Он был хищником, затаившимся перед прыжком.

— Папочка… — протянул он с ядовитой, липкой улыбкой. — Давно не виделись. Я уж было решил, что ты мёртв. А выходит… Лияна всё это время играла со мной. Вела партию за моей спиной. И врала мне. Как… занимательно.

Я не успела даже вдохнуть.

Сирена резко взмахнула рукой — движение было стремительным, почти изящным, — и из воздуха соткалась ледяная сосулька. Тонкая, острая, смертоносная. Она сорвалась с места и полетела в сторону короля.

Я действовала раньше, чем успела подумать.

Шаг вперёд.

Тело — щитом.

Удар был ослепляюще холодным.

Сосулька вошла мне в плечо, пронзая плоть ледяным пламенем. Боль вспыхнула мгновенно, резкая, жгучая, почти оглушающая. Но куда страшнее оказалось другое.

Я подняла взгляд на Каделию.

На её лице не было ни капли сожаления. Ни тени сомнения. Ни даже злости. Лишь холодное, безучастное равнодушие — такое, каким смотрят на сломанную вещь или ненужную жертву.

И именно это сломало меня сильнее, чем сама рана.

— Не сердись, дорогая, — лениво протянул Акаси, словно речь шла о пустяке, о мелком недоразумении. — Я сам со всем этим разберусь. А ты иди… принеси нам что-нибудь выпить. Чувствую, разговор будет долгим. А без вина такие беседы, знаешь ли, не ведутся.

Каделия молча развернулась и ушла.

Она вернулась с большим кувшином вина — тяжёлым, тёмным, словно наполненным самой ночью. Вино густо переливалось, оставляя на стенках бокалов тягучие следы. Она налила всем. Акаси выпил два бокала подряд, не делая пауз, будто хотел доказать свою неуязвимость, и сел на стул посреди зала — расслабленный, почти довольный, словно всё происходящее было лишь развлечением.

Мы тоже сделали по глотку.

И тут произошло странное.

Я почувствовала, как холод в плече отступает. Боль исчезает, растворяется, словно её никогда и не было. Рана начала затягиваться прямо на глазах: кожа срасталась, выравнивалась, не оставляя ни следа, ни шрама. Словно сам мир — или нечто гораздо более древнее — решил временно пощадить меня.

И именно в этот момент двери тронного зала распахнулись.

Вошёл лекарь.

Нет.

Не лекарь.

Гавриил.

Но не в своём привычном облике. Он выглядел значительно моложе, крепче, сильнее, словно с него разом сняли десятки прожитых лет. Его осанка была прямой, почти величественной, взгляд — ясным и тяжёлым, полным знания и силы. За ним в зал вошли Каэль, Селена и Энзо, занимая свои места без суеты, без слов — как фигуры на шахматной доске перед последним, решающим ходом.

Воздух в зале стал плотным, натянутым, как струна, готовая вот-вот лопнуть.

И тогда я поняла — по-настоящему, до дрожи, до холодного осознания в груди:

всё только начинается.

— Лияна, как ты себя чувствуешь? Плечо не болит? — спокойно спросил Гавриил, внимательно всматриваясь в моё лицо, словно искал там не ответ, а следы надвигающейся беды.

— Так это дело ваших рук?.. — выдохнула я, осторожно пошевелив плечом. — Спасибо вам большое. Плечо не болит, будто и не было раны вовсе.

Я посмотрела на Гавриила с искренним изумлением и почти детской благодарностью. Он ничего не сказал — лишь мягко улыбнулся и едва заметно кивнул, словно подобные чудеса были для него делом привычным, почти рутинным.

Но тишина продлилась недолго.

— Лияна, — протянул Акаси, лениво перекатывая бокал в пальцах, — у меня к тебе есть предложение.

От одного его тона у меня внутри всё сжалось.

— Либо ты пишешь в книге то, что я тебе скажу, — продолжил он, — либо Каделия умрёт. А за ней — Гавриил. Потом все остальные. Последним будет Каэль. А потом — ты. Я всё равно не умру. Я буду править этим королевством… а затем медленно, шаг за шагом, начну править всем этим миром. И знаешь что? Мне и этого будет достаточно.

Он говорил спокойно, почти буднично, будто обсуждал не массовую гибель, а планы на ближайший ужин.

Я резко поднялась со своего места.

— Я не согласна с этим.

Мой голос прозвучал так властно и неожиданно даже для меня самой, что сердце бешено заколотилось в груди. В зале повисла пауза. Даже король — и тот улыбнулся, глядя на меня с откровенным одобрением.

— Я не дам тебе причинить вред никому из нас, — продолжила я, уже не останавливаясь. — Ни Гавриилу. Ни Каэлю. Ни кому-либо ещё. Даже Каделии.

Я повернулась в сторону сирены.

— Даже если она сейчас на твоей стороне, — твёрдо сказала я, — она всё равно живое существо. Более того — последняя в своём роду. Ты правда хочешь, чтобы русалок больше не осталось в этом мире? Ты хоть понимаешь, что тогда случится?

Я шагнула вперёд, и голос мой стал почти пророческим:

— Моря и озёра взбунтуются. Реки выйдут из берегов. Вода восстанет против тебя. Этот мир утонет — целиком, без остатка. И все здесь погибнут. А потом… рано или поздно… умрёшь и ты.

На мгновение мне показалось, что я задела его. Но Акаси лишь злобно усмехнулся.

— С чего ты взяла, что Каделия — последняя русалка в этом мире? — протянул он с издевательской улыбкой. — У неё есть две дочери. Так что апокалипсис отменяется.

Я замерла.

А потом медленно, очень медленно вдохнула.

— Ах вот как… — тихо сказала я, и в моём голосе уже не было ни страха, ни сомнений. — Так вот чем ты её сломал. Ты угрожаешь ей её же детьми.

Я рассмеялась — резко, зло, почти весело.

— Знаешь, Акаси, ты даже не монстр. Монстры хотя бы честны в своей жестокости. Ты хуже. Ты — козёл.

Я указала пальцем на его голову.

— И рога у тебя там не для красоты. Они всё объясняют.

В зале кто-то тихо фыркнул. Кажется, это был Энзо.

— А знаешь, почему ты не пьёшь воду из туалета? — продолжила я с невинным выражением лица. — Потому что тебе рога мешают наклониться, козёл недоделанный.

Повисла гробовая тишина.

Даже Каделия едва заметно дрогнула.

А я вдруг поняла: страшно ему.

И впервые — не мне.

Акаси медленно, с нарочитой неторопливостью человека, наслаждающегося собственной властью, взял нож.

Металл блеснул в свете факелов — холодно, бесстрастно, почти красиво. В этом блеске не было угрозы — лишь обещание боли. Он даже не удостоил Каделию взглядом, когда провёл лезвием по её руке, будто резал не живое существо, а ткань или пергамент. Кровь выступила сразу — густая, тёмная, слишком живая для этого мёртвого жеста… и вместе с ней из раны посыпались жемчужины. Одна за другой. Тяжёлые, влажно поблёскивающие, словно капли застывшего моря, утратившие голос, но не память.

Русалка не вздрогнула.

Не вскрикнула.

Не заплакала.

Она стояла неподвижно, как древняя статуя, созданная не руками, а болью. Потому что знала: её слеза дороже двух миров. Бесценнее королевств, жизней, судеб. Слеза русалки — это приговор стихиям. И потому она не имела права пролиться. Ни сейчас. Ни здесь.

Это зрелище разорвало мне сердце с той тихой жестокостью, которая страшнее крика.

— Я убью тебя, козёл… — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы, и я шагнула вперёд, уже не чувствуя собственного тела.

Но я не успела договорить.

Я ощутила это раньше, чем поняла: спиной, кожей, самой глубиной души. За мной кто-то стоял. Воздух вдруг стал плотным, тяжёлым, как перед грозой, как перед последним вздохом. Знак на моём лбу вспыхнул жгучим, нестерпимым светом, и боль была такой, будто в кость вживляли раскалённый символ, выжигая саму суть моего существования.

Я обернулась.

Позади меня стоял он.

Бог Смерти.

У его ног, прямо сквозь холодный каменный пол, проросли яровеллы — красные, изломанные цветы, напитанные ядом и тишиной. Они тянулись вверх, будто приветствуя своего хозяина, источая едва уловимый, смертельный аромат. Он был высоким, неподвижным, слишком реальным для сна и слишком невозможным для яви. Мир вокруг него словно замедлился, притих, склонил голову, признавая древнюю, неоспоримую власть.

Он наклонился ко мне

и поцеловал меня в лоб.

Свет погас.

Знак перестал гореть — и превратился в шрам. Тёмный, чёткий, настоящий. Он больше не светился, не звал, не жёг. И я вдруг поняла, что рада этому. Этот шрам останется со мной навсегда. Не как проклятие — как метка. Как память. Как принадлежность.

По моим щекам потекли слёзы. Они жгли кожу, словно были не солёными, а огненными, словно выходили не из глаз, а из самой души.

— Что ты застыла, будто саму смерть увидела? — расхохотался Акаси, громко, зло. — Ха-ха-ха!

Он не знал.

Не знал, что смерть действительно пришла.

Но не за мной.

А за ним.

И это могло означать только одно.

Акаси уже выпил яд.

…Но как?

Когда?

Я не понимала этого умом — но тело знало.

Король Смерти медленно провёл пальцем по моей щеке. Его прикосновение было ледяным, настолько холодным, что кожа заныла, будто её коснулся не палец, а сама вечность.

— Ты прав, — тихо сказала я, не оборачиваясь к Акаси. — Я увидела смерть. Но она пришла не за мной. А за тобой.

Я смотрела только в глаза Смерти.

И его взгляд… был мягким. Живым. Почти человеческим.

Это было невыносимо.

В тот же миг в памяти всплыла старая история, рассказанная бабушкой в детстве — тогда она казалась мне сказкой, странной и печальной. О боге смерти, погибшем трагически, разорвавшем собственную душу, чтобы отдать её часть своей возлюбленной. Чтобы она могла ходить по огню и не сгореть. Жить среди живых и не умереть. Тогда он исчез. Растворился. Ослаб.

Ради неё.

— Она у вас с ума сошла, что ли? — раздражённо бросил Акаси, оглядывая зал. — С кем она вообще разговаривает?

— Нет, Акаси, — спокойно сказал Гавриил, выходя вперёд. Его голос был тяжёлым, как приговор, и в нём не было ни капли сомнения. — Она не сошла с ума. Она действительно видит Бога Смерти. И он пришёл за тобой.

Акаси побледнел.

— Она — его невеста. Его возлюбленная из прошлой жизни, — продолжил Гавриил, глядя на меня так, будто и сам видел Его. — И он заберёт любого, кто причинит ей вред. Он не приходил раньше, потому что отдал ей половину своей души и исчез, чтобы восстановить силы. А теперь…

Он сделал паузу.

— Теперь он вернулся. За твоей душой, Акаси. Тебе осталось недолго. К тому же ты уже выпил яд из цветка яровеллы.

Гавриил слегка наклонил голову.

— Радуйся своим последним минутам жизни.

В зале повисла тишина — густая, звенящая, как перед падением мира.

А я стояла, глядя в глаза Смерти, и впервые в жизни не боялась его.

Акаси вдруг развернулся, глаза его сверкали ненавистью и безумной решимостью. Лезвие в его руке сверкнуло холодным светом факелов, и одним мгновением оно прорезало горло Каделии. Она упала на пол, как кукла, которой обрезали нити жизни.

Из её глаз потекли слёзы — не от боли, не от страха. Они лились тихо, тяжело, потому что в сердце русалки раздавалось горе за её детей. Она понимала: теперь они остались одни в этом жестоком мире. Возможно, Акаси обещал ей, что они не останутся без защиты, что вскоре она вернётся к ним… но тело её навсегда остыло, и дыхание оборвалось.

Слёзы, полные чистой любви и заботы, превратились в ожерелье — прекрасное, светящееся до боли. Оно словно жило собственной жизнью, цепляясь ко мне на шее. Я ощутила тяжесть и значение этого дара. Я знала, что это символ королевы русалок, знак власти, любви и наследия. Но я — не русалка. Это не моё предназначение. Я не могу носить этот символ как свой. Когда придёт время, я передам его дочери Каделии, и она станет новой королевой воды в этом мире, наследницей её силы и заботы.

— Вот гадина… — прошипел Акаси, с отчаянной яростью глядя на кувшин, — посмела предать меня, напоила меня отравленным вином!

Он рассматривал кувшин внимательно. Маленькие отверстия на крышке показывали хитроумную конструкцию: в одной части можно было налить обычное вино, в другой — отравленное. Если крышка была закрыта неправильно — яд уходил, оставляя только обычное вино. Но теперь он увидел правду.

В этот момент Бог Смерти тихо коснулся моей талии и аккуратно взял мою руку. Его присутствие было одновременно холодным и безмерно сильным. Я почувствовала, как из меня выходит поток магии — тёмной, чёрной, глубокой, как сама ночь. Эта энергия устремилась в Акаси с неумолимой силой.

Он упал на пол, едва дыша. Тело дрожало, глаза были широко раскрыты, полные ужаса, а в его взгляде впервые появилась настоящая боль — осознание того, что власть и жизнь ускользают.

— Лияна… вот и конец, козёл… умер. Серена тоже… — произнёс Энзо, но я уже не слышала его слов. Слышала лишь собственное сердце, громко бьющееся в груди.

— Принцесса моя… — тихо, но с такой теплотой, что я почувствовала её во всём теле, сказал Бог Смерти. — Вот и всё. Извини, что я пришёл так поздно, и тебе пришлось столько страдать. Акаси больше нет. Книга уже находится у тебя дома. Ты знаешь, что с ней делать. Не грусти, малышка. Всё уже хорошо.

Я смотрела на него, на его светлое, спокойное лицо, но сердце сжималось. Слёзы снова накатывали, жгли щеки.

— Теперь у тебя есть память обо мне, — продолжал он. — Не забывай меня. Я всегда буду тебя любить. А про Серену не беспокойся. С ней всё будет хорошо. Она останется в моём мире, и я не дам ей страдать.

— Я так по тебе скучала… — проревела я, всхлипывая, — мы только воссоединились, а ты сразу уходишь… Знаешь, как я по тебе скучала! Я думала, больше никогда тебя не увижу. Думала, что ты полностью исчез из моей жизни… что ты оставил меня в прошлой жизни… а теперь ещё и в этой!

Бог Смерти смотрел на меня тихо, спокойно, и его взгляд был полон обещания и вечности.

— Мы скоро встретимся, — сказал он мягко. — У нас будет целая вечность, чтобы быть вместе. Не грусти, принцесса. Мы не расстаёмся навсегда. Просто сейчас ещё не время. Я не могу забрать тебя пока что… но скоро мы снова будем вместе.

Он подошёл ко мне, его присутствие было успокаивающим и одновременно всепоглощающим. Без слов он прошёл мимо тела Акаси. Я взглянула на него — его лицо и тело выглядели так, словно вся жизнь из него вытекла, оставив лишь пустую оболочку. Оно было гнилым, изуродованным, как старое яблоко, забытое временем.

Тело русалки постепенно превращалось в воду — её форма становилась прозрачной, лёгкой, и вода быстро испарялась, оставляя лишь тихий след на каменном полу.

Затем Бог Смерти исчез.

И наступила тишина.

На душе стало странно: тяжело, пусто, грустно. Казалось, что мир лишился чего-то важного, но вместе с этим ощущением пришло тихое облегчение. Всё было окончено, всё стало правильно. И я знала: впереди ещё много боли, много ответственности… но теперь у меня есть сила, память и обещание, которое нельзя нарушить.

Король и все остальные подошли ко мне. Они окружили меня, стараясь поддержать, но я едва держалась на ногах: тело дрожало, колени предательски подкосились, а голова начинала плыть от слабости и пережитого шока. В любой момент я могла потерять сознание, но сейчас мне нужно было оставаться собой.

— Мы хоть и не видели всего происходящего, — тихо сказала Селена, бережно положив руку на моё плечо, — но мы видели, как тебе было больно. Как тяжело было смотреть на него и на Каделию… Всё уже закончилось. Думаю, будет лучше, если ты вернёшься в свой мир, придёшь в себя и постараешься забыть всё, что здесь произошло, как страшный, кошмарный сон.

Я закрыла глаза и глубоко вдохнула. Сердце всё ещё сжималось от горечи, а память воспоминаний обрушивалась, как холодный поток.

— Нет… — тихо, почти шепотом ответила я, — пока что я не могу вернуться. Мне нужно ещё одно место… озеро, где мы впервые встретились с Каделией. Там осталось одно незавершённое дело. И только после этого я вернусь в свой мир.

— Мы были там, — мягко сказала Селена, улыбаясь, — так что сможем телепортироваться без проблем. Иначе пешком идти было бы слишком… утомительно, не правда ли?

Я кивнула, стараясь улыбнуться в ответ, хотя улыбка была скорее призрачной. Секунда — и мы уже оказались у озера. Оно раскинулось передо мной во всей своей красоте: вода была тёплой, прозрачной, отражала небо и облака, а лёгкий ветерок играл с поверхностью, вызывая тихое, успокаивающее журчание.

Я осторожно шагнула в воду, чувствуя, как она обволакивает тело, успокаивая, словно мягкий плащ из тепла и света. В ту же секунду передо мной появилась она — русалка. Она была прекрасна, хрупка, и удивительно похожа на Каделию, словно её живая копия: те же сияющие глаза, тот же плавный изгиб плеч, те же волосы, переливающиеся как солнечные лучи на воде.

— Приветствую тебя, королева, — её голос был тихим, но уверенным, — я услышала, что я вам нужна… вот и пришла.

Я посмотрела на её руки и увидела младенца. Волнение охватило меня: новая жизнь, новая надежда, и одновременно память о потерянной Каделии.

— Это твоя дочь, правильно? — осторожно спросила я.

Она кивнула, слегка опустив взгляд, словно боясь нарушить священный момент.

— А этот ребёнок твой? — продолжила я.

— Нет, — сказала она тихо, с лёгкой грустью, — она моя младшая сестра. Она родилась недавно, и мама умерла… Так что заботиться о ней придётся мне.

Я вздохнула, ощущая всю тяжесть ответственности, которую теперь несла эта юная русалка, но и тепло новой жизни, которое можно было защитить.

— Я хочу отдать тебе это ожерелье, — сказала я, осторожно вынимая его из-под своей одежды. — Оно не принадлежит мне. Оно твоё. Это не мое место. Этот символ — наследие Каделии, наследие её силы и любви. Но теперь он должен быть в твоих руках, чтобы ты стала новой королевой воды в этом мире.

Она посмотрела на меня, её глаза наполнились удивлением, страхом и решимостью одновременно. И без всякого колебания, словно понимала всю значимость момента, взяла ожерелье. Оно легло на её грудь, как живое: светилось, теплело, словно откликалось на её прикосновение и готово было соединить её судьбу с наследием матери.

Я почувствовала облегчение. Всё было завершено. Всё, что я могла сделать — я сделала. И теперь жизнь продолжалась, но уже в новых руках, в новом поколении, готовом нести свет и силу дальше.

Серена быстро уплыла, растворяясь в прозрачной воде озера. Я могла её понять — теперь она боится тех, кто живёт на суше. Ведь нет никого страшнее человека, и никто не знает этого лучше, чем та, кто всю жизнь провела среди воды и магии.

Я вышла на берег. Передо мной открылся мягкий светящийся портал — Барсик вызвал его. Значит, мне уже пора возвращаться. Селена обняла меня взглядом и пообещала, что передаст всем, как я буду по ним скучать и что я уже вернулась домой.

Я вошла в портал. И всего через мгновение оказалась в своей комнате. Лёгкая дезориентация, запах дома, тепло собственного пространства — и вдруг всё стало реально. Я быстро села на кровати, тело болело так, будто всю ночь меня избивали, а мышцы предательски отказывались слушаться. Но я была жива, и это ощущение было одновременно мучительным и бесконечно дорогим.

На столе передо мной лежала книга и цветок яровеллы — символ прошедшей магии, испытаний и боли. Не колеблясь, я съела его. Как только вкус растворился во рту, я ощутила, как силы возвращаются, усталость уходит, и тело больше не стонет от боли. Лёгкая энергия пробежала по венам, будто напоминая, что всё ещё есть возможности, жизнь ещё продолжается.

Я села прямо и открыла книгу. Начиналось время переписывать историю, делать то, что я всегда могла сделать только теперь, когда всё, что было страшно и тяжело, наконец закончилось.

Я внесла изменения, переписала сюжет: Акаси умер ещё младенцем от болезни, и всё королевство испытало счастье долгие годы. Король жил долго и мудро, а после него трон занял Каэль. Он был справедлив, умён и заботлив. Вокруг него все жили дружно: Селена и остальные стали не просто друзьями, а настоящей семьёй, ближе друг к другу, чем кто-либо ожидал.

Селена и Энзо нашли друг в друге любовь. Они были счастливы вместе, и вскоре у них родились близнецы — девочка и мальчик. Энзо, с его юмором, оставался таким же озорным и добродушным, каким я его знала, — а как иначе? Ему просто это подходило.

Майкл был далеко. Мы не часто виделись, потому что у него новая работа, и скоро он уедет за границу. Но даже расстояние не могло стереть наши воспоминания. Мы всё ещё умели весело проводить время вместе, как в старые добрые времена, смеяться, шутить и чувствовать, что, несмотря ни на что, дружба и привязанность остаются.

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула и почувствовала: теперь всё действительно закончилось. Всё, что осталось — это воспоминания, любовь, магия, дружба, смех и новые надежды. Мир был цел, а я — снова дома, снова собой. И впервые за долгое время сердце наполнилось лёгкостью, такой редкой и бесценной, что я знала: все мои решения, все страдания и битвы привели к этому моменту.

Я взяла перо и снова начала писать.

Я усыновила девочку из детского дома.

Не потому что была одинока — а потому что знала: любовь не всегда рождается из крови, но почти всегда из выбора.

Я заботилась о ней, как о собственной дочери. Берегла, учила, ругала, хвалила, не спала ночами, когда она болела, и тихо радовалась каждому её успеху. Она выросла удивительно светлым человеком: добрым, внимательным, усердным. Хорошо училась, рано начала работать, часто навещала меня, заботилась обо мне так, будто роли давно поменялись. Иногда я ловила себя на мысли, что именно она держит меня на этом свете.

И я безмерно ею гордилась.

Шрам на лбу так и остался со мной.

Он не исчез, не поблёк, не стал менее заметным — он просто стал частью меня. Немым напоминанием о любви, боли и выборе, который я когда-то сделала. Я никогда его не скрывала.

Мне исполнилось шестьдесят.

Всю свою жизнь я прожила тихо: в основном дома, за письменным столом. Я писала книги — и этим зарабатывала себе на жизнь. Миры рождались под моими пальцами, умирали и возрождались снова, а я старела вместе с ними, спокойно, без страха.

Барсик…

На удивление, он всё ещё был жив. Как оказалось, он вовсе не обычный кот, а волшебное существо. А я — его хозяйка. Вот негодяй. Даже в старости не давал мне покоя, носился по дому, требовал внимания, устраивал беспорядок и смотрел на меня так, будто это я его питомец, а не наоборот.

Но кем бы я была без него?

Когда его не было рядом, дом становился пустым. Он был моим всем.

И вот — спустя ещё год — однажды утром я проснулась и увидела его.

Бога Смерти.

Он сидел рядом, спокойно, без спешки, без мрачности. И моё сердце сразу сжалось — не от ужаса, а от узнавания. Я поняла всё ещё до того, как он заговорил.

— Моё время пришло? — тихо спросила я.

— Да, — ответил он с мягкой улыбкой. — Наконец-то. Теперь мы будем вместе навсегда. Даже смерть больше не разлучит нас.

Он коснулся моего лица.

И я почувствовала, как годы сходят с меня, как опадает усталость, как тело вспоминает, каким оно было когда-то. Я помолодела. Встала. И, спустя столько жизней и ожиданий, снова обняла его — так, будто делала это впервые.

Я обернулась.

У кровати сидели врачи. Рядом стояла моя дочь — уже взрослая, сильная, живая. Моё тело лежало спокойно, неподвижно, чуждо. А я — стояла рядом, молодая, свободная, настоящая.

Мы с Богом Смерти ушли в его мир.

Там мы были вместе каждый день. И всё равно — странное чувство не покидало меня: будто мы вот-вот расстанемся. Привычка бояться потери оказалась сильнее логики. Но он каждый день доказывал обратное: заботился обо мне, был рядом, молчал со мной, смеялся, держал за руку.

С Каделией мы тоже часто виделись. Теперь — без боли, без страха, без крови. Просто вместе. Как должно было быть с самого начала.

И тогда я окончательно поняла одну простую истину: тот, кто любит по-настоящему, будет ждать.

Не два дня.

Не неделю.

А вечность.

Он сделает всё, чтобы вы были вместе.

И никогда — никогда — не причинит тебе вреда.

Я хочу, чтобы у каждого была такая любовь, как у меня с Богом Смерти. И чтобы никто не смел её разлучить.

Если только это не была любовь ложная — та, что боится времени и не выдерживает ожидания.

А настоящая…

Настоящая ждёт всегда.