Судьба/Легенда о верности

Глава 1

Меня зовут Луис. Для любого наблюдателя я — всего лишь обычный юноша из малоизвестной деревни. Однако, если в моей обыденной жизни и вплетена нить необыкновенного, то это воспоминания о прошлом существовании — о душе, перевоплотившейся в этот век.

В том далеком мире я одержал победу на национальном чемпионате по кендо. Именно в день триумфа, возвращаясь домой, карета из стали и стекла оборвала мою судьбу.

Память обрывается ослепляющим бликом фар. После этого остались только холодные объятия смерти.

«...И вот я возрождаюсь в древней Британии», — пробормотал я, обращаясь к ветру.

Эта эпоха действительно была рассветом легендарного царства. Да, это самое королевство легенд, где вскоре на трон сядет король рыцарей Артур. Прошлый король — Утер Пендрагон уже умер.

В нашей деревне проживает рыцарь Эктор со своим сыном Кеем и ещё одним подростком — Артуром. Да, он самый. Хотя когда я его впервые увидел, я запутался в своих предположениях. Его лицо было столь нежным и утончённым, что я не сразу понял, парень это или девушка хотя я досихпор в замешательстве . Короткие золотистые волосы, почти как у мальчика, но черты лица выдавали что-то иное. Но это не главное. Главное было то, что в его зелёных глазах светила какая-то серьёзность, совсем не детская.

Однажды я заметил их тренировки с мечами во дворе усадьбы Эктора и решил понаблюдать издалека. Я забился в тень между старыми амбарами, думая, что хорошо скрывался. Но рыцарь Эктор, верный своей репутации, заметил меня практически сразу. Его острый взгляд нашёл меня среди теней, как охотник находит добычу. Я ожидал наказания или грозного упрёка — в конце концов, я вторгался в частную собственность, подглядывал за боевой подготовкой.

Однако рыцарь только медленно повернулся ко мне, его лицо было совершенно спокойным.

> — Интересуют ли тебя мечи, юноша? — спросил он, опираясь на свой деревянный меч.

Я вышел из тени, краснея от стыда. Но что-то в его голосе не было угрозы.

> — Да, сэр, — ответил я, стараясь говорить уверенно. — Очень интересуют.

Эктор кивнул, словно я ответил ровно то, что он ожидал услышать. Без слова он повернулся к связке деревянных мечей, висевшей на стене, и бросил мне один из них. Я поймал его на лету, чувствуя его вес, баланс, энергию, заключённую в обычном куске дерева.

> — Тогда покажи мне, на что ты способен, — сказал Эктор, кивая Кею. — Кей, выходи.

БОЙ С КЕЙ

Кей выступил вперёд с уверенностью того, кто привык побеждать в каждом поединке. Его деревянный меч рассекал воздух с пугающей лёгкостью, издавая низкий свистящий звук. Он был выше меня, мускулистее, и его движения выдавали годы тренировок под руководством рыцарея .

Я занял боевую стойку, позволяя своему телу вспомнить всё, чему оно научилось в прошлой жизни — технику кендо, чувство расстояния, правильный ритм дыхания. Мышцы словно сами знали, что делать, даже если мой разум отказывался верить в реальность происходящего.

Первый удар пришёл стремительно — сверху, рассчитан с математической точностью на мою голову. Я парировал, деревянные клинки встретились с резким, почти звенящим щелчком. Удар был сильнее, чем я ожидал. Руки вибрировали от контакта, но я устоял.

> — Неплохо, — услышал я насмешливый голос Кея, смешанный с удивлением. — Оказывается, в нашей скучной деревне есть кто-то с боевым чутьём.

Я не ответил, позволяя своему телу говорить за меня. Вместо слов я перешёл в атаку. Серия быстрых выпадов — в плечо, в рёбра, в ногу. Движения были экономичными, точными, без лишних махов. Кей отступал, защищаясь, но я видел, что его движения были скованы — он привык давить силой, а не танцевать с противником.

Мой опыт из другого мира давал преимущество, которое я не мог объяснить. Я двигался с механической точностью, как боец высшей лиги в том далёком будущем. Мышцы помнили каждый удар, каждый шаг, каждый парир.

Внезапно Кей рассмеялся — громкий, честный смех боевого товарища.

> — Ты действительно умеешь драться! — воскликнул он, его глаза загорелись азартом. — Интересно, насколько хорош ты на самом деле?

С этими словами он перешёл в полноценную атаку. Волна ударов обрушилась на меня — мощные, безжалостные, следующие один за другим. Теперь я отступал, защищаясь почти рефлекторно. Кей был сильнее и выносливее, его молодое тело, закаленное годами тренировок, казалось неиссякаемым источником энергии.

Я ловил каждый удар на меч, блокировал, уходил в сторону, ища щель в его защите. Мышцы горели, дыхание участилось, но я оставался сосредоточенным, ищущим, предчувствуя каждый следующий удар.

Мне казалось, что если я сейчас упаду или совершу ошибку, то проиграю перед лицом рыцаря и его сына. Здесь, в этом времени, в этом мире, репутация — это всё.

Но я не сдавался.

Вдруг я заметил небольшой промежуток в его защите — мгновение, когда Кей переносил вес тела, и его меч оказался слишком далеко. Это была моя возможность. Я шагнул вперёд с решительностью и нанёс мощный контрудар, направив его по левому боку противника. Деревянный меч нашёл цель с глухим звуком.

Кей отступил, дыхание участилось, на его лице появилось уважение.

> — Хорошо, — сказал он, кивая. — Теперь я вижу, что ты не просто везунчик. Ты действительно боец.

Теперь мы оба уважали друг друга. Это было чувство, которое возникает только между теми, кто пролил кровь и пот в честном поединке.

Бой продолжался. Раунд за раундом — атаки и защита, выпады и блоки. Мы оба уставали, пот стекал по лицам и спине. Деревянные мечи щелкали и трещали, оставляя на предметах и телах окружающих жизнь борьбы. Каждый из нас мог победить, но каждый раз, когда один получал преимущество, другой находил силы и духа вернуться, восстановиться, продолжить бой.

Ноги становились тяжелее, удары — менее точными. Мы оба чувствовали, что близимся к пределу своих сил.

Наконец, мы одновременно нанесли удары в диагональных направлениях. Наши мечи встретились в воздухе, столкнулись с громким щелчком и застыли, скрещённые между нами. Мы оба тяжело дышали, глядя друг другу в глаза. Пот лил с наших лиц, но в глазах друг друга мы видели одно — уважение и усталость. Ни один из нас больше не мог продолжать. Мы оба достигли своего предела одновременно.

Сэр Эктор, который наблюдал весь поединок с каменным лицом, медленно кивнул.

> — Ничья, — объявил он, его голос был спокойным и авторитетным. — Хорошо. Оба вы достойны уважения. Это был честный и хорошо проведённый бой.

Кей протянул мне руку, помогая подняться. На его лице была не насмешка и не презрение, а искреннее признание. Мы оба вспотели, оба устали, оба боролись с честью.

> — Откуда ты это выучил? — спросил он, его голос теперь звучал совсем иначе, без издёвки, просто с любопытством. — Ты с деревни да только учить тут некому. Я бы заметил.

Я не знал, что ответить. Как я мог объяснить, что я помню другую жизнь? Что мои руки помнят технику, которой я учился столетия назад в совсем другом мире? Что я был чемпионом в эпохе стали и стекла, прежде чем вернуться в век меча и коня?

> — Просто... руки сами как-то ведут, — тихо ответил я, решив, что это будет самым безопасным объяснением. — Может быть, я родился с этим чувством.

Кей медленно кивнул, принимая мой ответ за истину.

> — Серьёзно? Да ты прямо талант! Послушай, если хочешь, можешь приходить сюда каждый день в это же время. Негоже такому таланту зря пропадать в скучной деревне. Отец мне часто говорит, что настоящий боец должен оттачивать своё мастерство, — сказал Кей, протягивая руку в жесте дружбы. — Давай будем тренироваться вместе. Кто знает, может быть, когда-нибудь ты побьёшь даже меня.

> — Спасибо, Кей, — ответил я, принимая его руку. — Я буду каждый день.

И тут я увидел его.

Позади Кея, в тени крытого входа в усадьбу, стояла фигура, который я видел раньше — Артур. Но теперь он был не просто мимоходом замеченной фигурой. Он стоял в полусвете, и мне навстречу ударила волна присутствия, которое было невозможно игнорировать.

Я встретился с его ослепительно зелёными глазами — глазами, в которых светила одновременно серьёзность и какая-то неземная невинность. Короткие золотые волосы, обрамляющие лицо, казались почти светящимися в играющем свете. Его небольшой рост и нежные черты лица контрастировали с какой-то серьезностью и одновременно невинностив его взгляде.

И что-то в моей груди дрогнуло от этого вида.

Сердце сделало странный скачок. Я почувствовал прилив крови к щекам и какое-то странное головокружение. Мой рациональный ум начал конфликтовать с моим телом.

Что это? Что со мной? — подумал я в панике.

Это же Артур. АРТУР. МАЛЬЧИК. Ну ладно, может быть, его лицо немного... необычное, но это всё равно парень, чёрт возьми. Я нормальный. Мне нравятся девушки — пышные, мягкие, женственные девушки. Точно не десятилетние парни, независимо от того, насколько странно на них смотреть.

Я отвернулся, стараясь скрыть своё смущение, но я уже знал, что произошло что-то неправильное.

Что-то необъяснимое.

Что-то, что я не смогу легко забыть.

Глава 2

Кстати, о моей внешности — это вообще отдельный разговор, который я много раз вёл сам с собой, глядя на своё отражение в воде. Белоснежные волосы и кроваво-красные глаза. Казалось бы, такое сочетание должно было выглядеть ужасно, но как-то это работало. Они отлично сочетались, создавая образ, который был нельзя забыть. Люди видели меня один раз — и я остаивался в их памяти навсегда. Мальчик с волосами как нежный снег и глазами как кровь.

Но откуда всё это взялось? Это была великая загадка нашей семьи.

Мой отец — классический представитель нашего рода. Чёрные волосы, густые и жёсткие, как ночь. Его синие глаза холодны и суровы, они смотрят на мир с опытом и отстранённостью . Его внешность — это внешность мужчины, . Ничего мягкого, ничего необычного. Просто черные волосы чёрное, синее глаза.

А моя мать... она совсем другая. Её золотые волосы светят, как летнее солнце. Они мягкие, волнистые, они окружают её лицо, как ореол. Её карие глаза тёплые, как медь в лучах осеннего солнца. Когда мама смотрит на тебя, ты чувствуешь тепло, заботу, какую-то животворящую силу. Она красива совсем по-другому, чем отец. Если отец — это гроза, то мама — это летний день. Если отец — это сталь, то мама — это шёлк.

И тогда появился я.

Их сын, их кровь. Но в кого я уродился? Фиг его знает.

Не в отца — это ясно. У меня не чёрные волосы, а белые. И не синие глаза, а красные. Не в маму — её золотые волосы отразились во мне разве что белизной, но совсем не той белизной, что светит в её локонах. И не её карие глаза, а что-то совершенно другое, что-то чуждое обоим.

Я помню, как мать впервые увидела мои глаза, когда я был младенцем. Она рассказывала мне эту историю много раз, глаза при этом становились влажными от слёз. Когда я родился, мои глаза были обычными — голубыми, как у большинства детей. Но потом... потом они начали меняться. Сначала голубой цвет потускнел. Потом появились красные прожилки. Потом голубое медленно уходило, а красное разливалось, как кровь в воду, пока мои глаза полностью не стали такими, какие они есть теперь. Алыми. Кровавыми. Неестественными.

Мать плакала, когда это происходило. Отец молчал, но я видел, как его челюсть напрягалась, как его синие глаза становились холоднее.

А волосы? Мои волосы были жёлтыми в младенчестве, как у мамы. Но потом они начали бледнеть. Жёлтый становился светлее, светлее, светлее, пока не превратился в белый. Мой отец — , человек логики и разума — не мог объяснить, что происходит. Мать ходила к травницам, к целительницам. Но ответов не было.

Я — это ошибка природы? Или что-то большее? Генетический сбой? Проклятие предков? Или благословение, которое просто выглядит как проклятие?

Иногда отец смотрел на меня своими синими глазами, и я видел в них вопрос, на который у него не было ответа. Иногда мать брала мою руку, смотрела на мои белые пальцы, и я слышал её молчаливый вздох, полный любви и печали одновременно.

А я... я просто учился жить с тем, кто я есть. Мальчик, который не похож ни на отца, ни на маму, ни на кого-либо ещё, кого я знаю. Мальчик с волосами как первый снег и глазами как жидкая кровь. Мальчик, который не вписывается ни в одну схему, ни в одну логику, ни в одно объяснение.

Может быть, я буду искать ответы всю жизнь. Может быть, я никогда их не найду. Но одно я знаю точно — мой внешний вид делает меня тем, кто я есть. И пусть я не похож ни на отца, ни на маму, я всё равно их сын. Я несу в себе их кровь. Просто она выражается совсем по-другому.

После той памятной проверки на мечах я стал частым гостем у сэра Эктора. Мои тренировки с Кеем шли своим чередом, но главной проблемой был Артур. Каждый раз, когда наши взгляды пересекались, моё сердце пускалось вскачь, а ладони становились влажными. Это пугало и сбивало с толку — я всерьез начал сомневаться в себе, ведь передо мной был десятилетний мальчик. По крайней мере, так я думал до сегодняшнего дня.

Всё изменилось, когда я заприметил его на окраине деревни. Он стоял поодаль, опершись на причудливый посох, и лениво наблюдал за суетой. Высокий, окутанный ореолом неестественного изящества, с копной длинных, словно сотканых из лунного света и лаванды волос, которые каскадом спадали на белые одежды. Даже издалека его облик казался слишком неземным для пыльной британской глуши: эти глаза, мерцающие затаенной насмешкой, и вечная, слегка раздражающая полуулыбка на губах.

В этот миг меня словно окатили ведром ледяной воды. Реальность с треском перевернулась. Если внешность Артура еще можно было списать на каприз природы, то этого эффектного, бесящего типа невозможно было не узнать. Это был Мерлин. Тот самый «Принц Цветов» из Fate.

В голове пронеслась вспышка осознания: я попал не в скучные предания пыльной Британии, а в чертово аниме. И, честно говоря, в этот момент я испытал дикое облегчение. С моей ориентацией всё было в полном порядке — просто мой организм узнал любимого персонажа раньше, чем мой мозг сообразил, во что я вляпался. Теперь, глядя на этого мага, я понимал, что спокойная жизнь закончилась, не успев начаться.

Когда наша совместная тренировка подошла к концу, Мерлин неспешно направился в нашу сторону. От его приближения по моей спине пробежал ледяной холод, сменяющийся колючими мурашками. Одно дело, если бы его загадочный взор был прикован к Артурии — это казалось естественным — но сейчас он смотрел прямо на меня. В этом пристальном, изучающем взгляде читалось нечто пугающее: так опытный анатом смотрит на редкий образец, будто намереваясь прямо здесь и сейчас препарировать меня на месте ради удовлетворения своего научного любопытства.

В этот момент он неспешно подошел к нам, сохраняя величественную и загадочную манеру движений. Первым делом он учтиво поприветствовал Артурию, обменявшись с ней коротким, но выразительным взглядом. Затем, плавно переведя внимание на меня, он внимательно оглядел мою фигуру. На его лице промелькнула искра подлинного любопытства, и он произнес с легкой усмешкой:

«Какой, однако, интересный юноша... У него весьма незаурядная внешность: эти белоснежные волосы и пронзительные алые глаза создают поистине диковинный образ. Но куда больше впечатляет его аура — я чувствую аномально огромный запас магии, который буквально пульсирует внутри него»

— Приветствую тебя, юноша. Мое имя — Мерлин. Должен признаться, твой облик пробудил во мне искреннее любопытство... Скажи, не возникало ли у тебя желания приоткрыть завесу тайны и обучиться истинной магии? И еще один вопрос: обладает ли кто-то из твоих родителей столь же... необычной внешностью?

— Вовсе нет, господин Мерлин. Мои отец и мать — самые обыкновенные люди, ничем не примечательные. Мой облик не всегда был таким: я слышал от родных, что и цвет моих волос, и оттенок глаз необъяснимым образом изменились сами собой, когда мне едва исполнился год.

— Как любопытно... Поистине интригующе. Что ж, я готов стать твоим наставником, но у всего есть своя цена. Взамен я попрошу лишь пару капель твоей крови для исследований. Поверь, подобные перемены во внешности никогда не случаются без веской причины, и я намерен выяснить, какая сила дремлет внутри тебя.

Тщательно взвесив все «за» и «против», я пришел к выводу: несмотря на то, что этот тип вызывает у меня жуткое раздражение, возможность изучить магию слишком ценна, чтобы её упускать. В конце концов, владение магическими искусствами открывает невероятные перспективы. Да что уж там скромничать — это было бы просто чертовски круто!

— Решено, — твердо произнес я.

— Вот и отлично, — отозвался он с легкой усмешкой. — А пока мне нужно уладить пару вопросов со своим подопечным. До следующей встречи!

Не давая мне времени на расспросы, он развернулся и решительно увел Артурию за собой, оставив меня наедине с моими мыслями о грядущем обучении.

Глава 3

С того самого дня, как Мерлин раскрыл мне правду, общение с Артурией стало даваться мне немного легче. Знание о том, что под доспехами скрывается девушка, сняло часть внутреннего напряжения, хотя я по-прежнему ловлю себя на неловкости и порой не нахожу сил встретиться с ней взглядом.

Наши тренировки стали жестче и насыщеннее. Мы несколько раз скрещивали мечи, и каждый раз я поражался её мастерству — таланта и упорства ей не занимать. Как бы я ни старался, в каком бы темпе ни вел бой, победа раз за разом ускользала от меня. Но и проигрывать ей просто так я не собирался. Каждая наша дуэль превращалась в испытание на пределе возможностей, где мне приходилось выкладываться на все сто процентов, лишь бы удерживать равновесие.

Мерлин исчез на три дня, и всё это время от него не было ни слуху ни духу. Когда он наконец соизволил явиться, выяснилось, что всё это время он проводил магические изыскания, изучая мою кровь. Его вердикт поверг меня в настоящий шок. Оказалось, что моё поразительное сходство с Артурией — не просто прихоть судьбы. В моих жилах, как и в её, течет кровь Дракона.

Мы с Мерлином долго пытались понять, как такое вообще возможно. Ни он, ни я не могли дать точного ответа. Единственное логичное предположение заключалось в том, что кто-то из моих далеких предков был связан с этим мистическим наследием, и по какой-то неведомой причине кровь спала в моем роду веками, чтобы пробудиться и достичь пика активности именно в моем поколении. Вот так, по воле случая я оказался неразрывно связан с судьбой той, чьим верным соратником мне суждено было стать.

Кровь дракона, текущая в моих жилах, наделила меня врожденным магическим талантом, однако это не означало, что сила досталась мне даром. Я не проснулся в одночасье великим чародеем уровня Мерлина; напротив, управление этой стихийной энергией потребовало колоссальных усилий и железной дисциплины. Несмотря на то что моим истинным призванием всегда был путь меча, я прекрасно понимал: в грядущих битвах магия не станет обузой, а превратится в мой главный козырь.

Мой наставник обучил меня крайне практичным заклинаниям, хотя процесс обучения больше напоминал изощренное испытание на выживание. Его едкие издевательства и суровые методы порой доводили меня до бешенства, но сейчас, оглядываясь назад, я чувствую лишь искреннюю признательность. Те навыки, которые он в меня «вбил», неоценимы.

Во-первых, я освоил технику наложения магии на собственное тело. Это работает как внутреннее усиление: мана буквально пропитывает волокна мышц, создавая дополнительный энергетический каркас. В такие моменты я чувствую, будто у меня появились новые, сверхчеловеческие мускулы, позволяющие выходить далеко за пределы физических возможностей смертного.

Во-вторых, он научил меня высвобождению магии через оружие. Для меня, как для мечника, это умение стало решающим. Пропуская потоки силы сквозь клинок, я не только многократно увеличиваю его остроту и прочность, но и превращаю обычную сталь в продолжение собственной воли. Теперь мой меч способен разрубить то, что раньше казалось несокрушимым, и выдержать удары, которые раздробили бы любое другое оружие.

На каждый из этих навыков я потратил по месяцу кропотливого труда, но чтобы довести их до совершенства и по-настоящему стать мастером, мне потребовалось долгих четыре года. Сейчас мне уже семнадцать.

Моими отношениями с Кеем можно было назвать вполне обычными для братьев по оружию: мы были лучшими друзьями, хотя и регулярно скрещивали мечи в жарких поединках, выясняя, кто сильнее. А вот с Артурией всё обстояло гораздо сложнее. После того как Мерлин открыл ей правду о моей ситуации с кровью дракона, она стала изнурять меня тренировками вдвое усерднее. Мы проводили вместе почти всё свободное время. Возможно, именно благодаря этой близости я теперь могу совершенно спокойно смотреть в её удивительные изумрудные глаза, хотя она всё ещё продолжает старательно изображать юношу. Забавно, что при всей своей внешней холодности и сдержанности, Артурия всё же выдает свои чувства. Роль детектора эмоций играет обычный локон на её макушке: он уныло падает, когда ей грустно, и весело пружинит, когда она в духе. Удивительный контраст с её вечно каменным лицом!

Что же касается «той самой ситуации»... За год до моего семнадцатилетия Мерлин решил, что я готов узнать истину. Он раскрыл мне, кем на самом деле является Артурия и какая судьба ей уготована. Как своему ученику, он предложил мне принести клятву верности в тот самый миг, когда она извлечет меч из камня, чтобы стать её незыблемой опорой и верным защитником. Разумеется, я согласился без колебаний. И тогда наш великий маг и мастер интриг начал излагать свой хитроумный план: как превратить меня, безвестного юношу, в легендарного рыцаря, чьё имя будет греметь на всё королевство.

Уже десять месяцев я бродяжу по Британии, искореняя зло банд разбойников и всяческих отбросов общества. Я участвовал в кровопролитных сражениях, когда саксы вторглись на эти земли, и именно там, среди огня и стали, я заработал себе имя, которое будет помниться веками. Но не только доблесть в бою создала мою славу.

Моя необычная внешность добавила немало плюсов к моей репутации. Ведь не каждый день встретишь рыцаря с волосами белоснежными, как свежий снег в зимнюю пору. Но это было бы еще полбеды, если бы не мои глаза — кровавые, алые, светящиеся в темноте как угли адова пламени. Когда ты вдобавок ко всему весь в крови врага после боя, весь в грязи и пыли сражений, эффект удваивается, утраивается. Люди говорят, что я выхожу из боя подобно дьяволу, восставшему из преисподней. Вот так и родилось прозвище — Красноглазый рыцарь. Не знаю, кто меня так назвал первым, но имя прижилось, хотя оно мне по душе не очень. Я бы предпочел остаться просто Луисом.

Но совсем недавно произошла весьма удивительная ситуация, которая изменила мои планы.

Звуки лошадиного цокота по мощеной дороге.

— Сэр Луис, послушай, а у тебя есть возлюбленная? — спросил сэр Нейт, подъезжая на своей лошади поближе, его лицо светилось широкой улыбкой. — Если нет, давай я тебя со своей дочкой познакомлю. Она красавица, да и возраста примерно твоего. Думаю, вам с ней было бы хорошо вместе.

Мое лицо не дрогнуло ни на йоту. Я продолжал ехать размеренным шагом, не отворачиваясь к этому хлопотливому сватуну.

— Спасибо, сэр Нейт, но насчет вашего вопроса — меня не нужно ни с кем знакомить, — ответил я так же спокойно, как человек, обсуждающий погоду.

— Неужели какая-то знатная дама покорила самого Красноглазого рыцаря? — усмехнулся Нейт, явно пытаясь вывести меня из равновесия.

При произнесении этого прозвища мое лицо нахмурилось, а пальцы сжались на рукояти меча от раздражения.

— Черт, найду того, кто придумал мне это проклятое прозвище — я его прибью со всей силой, на какую я способен, — прошипел я сквозь зубы.

(Где-то вдалеке, у костра, мужчина с посохом в руках вдруг чихнул. "Апчхи! Уж не обо мне ли здесь говорят?" — пробормотал он, вытирая нос рукой.)

— А насчет вашего вопроса... можно и так сказать, — признал я неохотно, пытаясь прекратить эту назойливую беседу. — Так что прекратите меня сватать, сэр Нейт.

Едва я произнес эти слова, как мой нос уловил резкий, едкий запах. Запах гари. Запах смерти и разрушения.

— Походу, там что-то жгут, — произнес я, поднимая голову. — Поехали быстрей!

Едва конный отряд из десяти вооруженных мечей вылетел на холм, возвышающийся над долиной, перед нами предстала жуткая, ужасающая картина: небольшая деревушка, где недавно кипела мирная жизнь, была объята алым пламенем. Дома горели, создавая столпы черного дыма, которые взлетали в небо, словно стоны мертвецов.

Около тридцати саксов, дико улюлюкая своими варварскими боевыми кличами, разграбляли дома, вытаскивая из них все ценное — украшения, оружие, провизию. Крики и плач мирных жителей слились в один ужасный хор отчаяния. В самом центре поселения, у крытого колодца, двое могучих бородатых налетчиков занесли тяжелые топоры прямо над головой испуганного мальчишки, которому едва исполнилось десять или одиннадцать лет. Ребенок сжался в комок, прикрывая голову хрупкими руками, его тело дрожало от ужаса.

— За веру и короля! В атаку! — проревел сэр Нейт, выхватывая меч из ножен так быстро, что сталь задела чехол.

Я не проронил ни единого слова. Мои глаза, те самые кровавые глаза, что дали мне столь ненавистное прозвище, блеснули алым в отражении пожаров, горящих внизу. Это был боевой огонь, огонь ярости и жажды правосудия. Я дал шпорам, мой конь взмыл в воздух, и мы устремились вниз по склону быстрее всех остальных.

Первое столкновение было стремительным, почти молниеносным. Двоих саксов, не успевших даже вскинуть щиты, просто смело мощным ударом конной кавалерии. Они полетели, как куклы из тряпья, сломав себе кости.

Я спрыгнул с седла прямо на ходу, когда мой конь пролетал мимо колодца. В падении я обнажил клинок, и вся моя боевая подготовка, весь опыт кровавых битв вылились в один идеальный удар. Первый из палачей мальчика свалился, его плечо было рассечено буквально пополам. Второй сакс, видя смерть своего товарища, в панике взмахнул топором, но я, перекатившись боком, подсек ему колено и закончил дело точным, смертельным уколом в горло.

— Беги к лесу, малец! Не оглядывайся! Беги быстрее! — крикнул я дрожащему ребенку, толкая его в сторону темных кустов, которые обещали спасение.

Кровавая битва

Тем временем остальные рыцари схлестнулись с основной массой врага в жестокой, беспощадной схватке. Численное превосходство было явно на стороне саксов — трое варваров на одного благородного воина. Я оказался в самом центре кольца врагов, со всех сторон окруженный дикими бородачами в шкурах животных.

Пятеро самых крупных саксов, видя мои богатые доспехи и белые волосы, заблеснули зубами в хищной улыбке и пошли в решительное наступление, уверенные в своей победе благодаря численному преимуществу.

Но они ошибались. Сталь запела о сталь в древней песне войны. Я двигался подобно тени, вырванной из ада: быстрый уворот, энергичный блок щитом, стремительный, неожиданный выпад. Один за другим налетчики падали в дорожную пыль, оставляя за собой кровавые следы. Их крики прерывались навеки.

Сэр Нейт, прорубая просеку в плотных рядах врага, прикрывал мою спину, наш боевой союз был отточен двумя месяцами совместных боев.

Битва была яростной, ужасной, но короткой даже не использовав магию. Саксы, столкнувшись с профессиональной яростью закаленных в боях рыцарей, дрогнули, их боевой дух сломался. Они начали отступать к ближайшей реке, оставляя позади горы тел своих павших соплеменников.

Когда последний выживший враг скрылся в зарослях, над деревней повисла тяжелая, ненатуральная тишина, прерываемая лишь треском и потрескиванием углей в разрушенных домах. Я подошел к опушке леса, где за толстым дубом прятался спасенный мною мальчик. Я протянул ребенку руку, стараясь смягчить свой суровый, железный взгляд, который часто пугал людей.

— Всё кончено, малый. Ты в безопасности. Враги уничтожены.

Мальчик посмотрел на своего спасителя, его испуганные глаза расширились от удивления и благоговения, когда он увидел необычный кровавый цвет моих глаз. Но страх в них исчез, заменив собой только чистую благодарность. Он доверчиво положил свою руку мне в ладонь.

Несколько дней спустя мы шли уже в числе одиннадцати человек. Из всех выживших той деревни остался только этот мальчик. Каким-то образом я согласился взять его в оруженосцы, хотя сам не смог бы объяснить, почему. Может быть, это произошло из-за того, что у меня есть воспоминания о другой жизни, жизни, которую я тщательно стараюсь вспомнить. Хотя я мало ими пользуюсь, ведь время не то — я знаю, что произойдет в будущем, но не знаю, как это предотвратить в настоящем.

Так или иначе, я забрал этого мальчика с собой. Теперь он мой оруженосец, теперь он под моей защитой.

Глава 4

И вот, достигнув семнадцатилетнего возраста и собравшись с моим верным оруженосцем Леном, я отправился к тому самому легендарному мечу, который покоился в камне с незапамятных времен. Времени было мало — совсем немного. Согласно "махинациям" Мерлина, великое события должно было произойти уже через две недели, не более того. Каждый день был на вес золота, каждый час мог оказаться решающим. Я чувствовал, как на моих плечах давит груз судьбы, груз неизбежности.

После десяти дней и ночей изнурительного путешествия, после мучительных часов в седле, мы наконец ступили на брусчатку великого города Лондиниума. Древние каменные стены города возвышались перед нами, словно молчаливые свидетели столетий.

"Уф... Кажется, я умираю," — прошептал я, когда я наконец спешился с коня и выпрямил спину после долгих часов скорчившись в седле. По воздуху разнеслась серия резких, болезненных щелчков, когда позвоночник мой вернулся в нормальное положение.

Десять дней путешествия по грунтовой дороге, по бесконечным холмам и долинам Британии, были настоящей, адской пыткой для моего тела. Постоянное управление лошадью, необходимость держать равновесие в седле, сделали полноценный сон просто невозможным. Приходилось дремать, покачиваясь на скакуне, рискуя свалиться. А длительное сидение в одной позе вызывало тупую, постоянную боль в самой нижней части спины, в копчике. Она ноющей волной разливалась по всему телу, не давая мне ни минуты покоя. В тот момент я как никогда остро скучал по комфорту современных автомобилей, по мягким сиденьям и амортизации, о которых помнил из своих прошлых жизней. Но эти воспоминания были далеки и нечетки, как сон, который забываешь с рассветом.

Вопросы оруженосца

"Сэр Луис, раз уж мы прошли токой большой путь , то неужели вы хотите вытащить меч из камня и стать новым королём?" — спросил Лен, его голос был полон наивной надежды и восхищения.

Я посмотрел на мальчика, чей взгляд был на сто процентов невинен и полон веры. Я невольно задался вопросом: неужели он настолько доверяет мне, что просто не стесняется задавать любые вопросы? За эту поездку он, без сомнения, задал мне сотню вопросов, может быть, и больше. Обычно, когда я смотрю на кого-то своим пронзительным взглядом, люди тотчас отшатываются, боясь моего гнева или чего-то еще более страшного. Но этому мальчишке было совершенно всё равно. Мой внешний вид не пугал его, а может, он просто был слишком молод, чтобы бояться.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями.

"Не говори ерунды, Лен. Корона меня не интересует. Ты сам видел — люди меня боятся. Какой из меня король? Как правитель без уважения народа? Даже если я и вытащу клинок из камня, я не смогу стать по-настоящему королем без признания и любви людей. Корона, надетая на голову труса или тирана, — это всего лишь золотой обруч, не более того."

"Так а зачем мы сюда приехали, если не для этого?" — снова спросил Лен, и в его глазах вспыхнула искра любопытства. Этот взгляд — этот бесконечный, наивный взгляд — уже начинал действовать мне на нервы.

"Вздох," — выпустил я воздух из легких медленно, словно пытаясь избавиться от накопившейся в груди боли.

"Чтобы поклясться в верности новому королю, Лен. Мы здесь для того, чтобы встать на колено перед тем, кого выберет сама судьба, кого камень посчитает достойным. Это моя клятва, моя ответственность перед этой землей."

"Сэр, неужели вы знаете, кто станет новым королём?" — спросил мальчик, и этот вопрос застал меня врасплох, чуть ли не в ступор.

Этот мальчишка, хоть и был наивен и невинен, задавал такие вопросы, на которые мне охотно хотелось бы провалиться сквозь землю, чтобы избежать ответа.

"Ещё раз тебе говорю — не говори глупостей, Лен," — произнес я твердо, почти сурово. "Откуда я, который постоянно находится в сражениях, в крови и пыли, вечно в движении, могу знать, кто станет королём? Я не маг, не пророк. Я просто воин, честный рыцарь."

"Но неужели вы согласны на любого короля?" — продолжал настаивать мальчик, его любопытство казалось неистощимым.

"Нет, конечно же нет!" — выпалил я, чувствуя, как во мне пробуждается раздражение. "Всё будет зависеть от того, каким человеком окажется новый король. От его характера, его намерений, его морали. От того, будет ли он справедлив или станет тираном."

"А если он будет недостоин, по вашему мнению?" — не сдавался Лен, явно решив вытянуть из меня все мои секреты.

"Всё очень просто, мой юный друг," — ответил я холодно. "Я развернусь и уйду. Я не буду служить недостойному правителю. Это уже не будут мои проблемы, не моя ответственность. Я найду себе новое дело, новую цель."

"Довольно вопросов! Пошли на площадь," — скомандовал я, чувствуя усталость от этого допроса. "Может быть, кто-нибудь другой вытащит меч сегодня, и все эти философские дебаты перестанут быть актуальными. Посмотрим, что нам приготовила судьба."

Легендарный меч

"Хаа... а где же оно должно быть?" сказал Лен, оглядываясь по сторонам.

"...Думаю, оно там," — ответил я, указывая вдаль.

Я указал вдаль, и перед нашим взором открылась огромная открытая площадь. Там собралась толпа мужчин, похожих на рыцарей, образуя тесные круги вокруг чего-то. И там, в самом центре, под лучами послеполуденного солнца ярко сверкал клинок, воткнутый в массивный камень. Вероятно, каждый из присутствующих пришел с единственной надеждой вырвать его из своего каменного плена.

Мы на мгновение отступили назад, наблюдая за их попытками. Один рыцарь, обладающий огромными габаритами и явно полагающийся на свою физическую силу, пытался использовать весь свой вес и мышцы, чтобы вырвать меч. Его лицо багровело от напряжения, вены вздувались на шее. Другой, более стройный и ловкий, забрался на сам камень, стиснув зубы от отчаянного усилия, пытаясь найти правильный угол и рычаг. Третий молился, словно веря, что божественное вмешательство поможет ему там, где не помогла физическая сила.

Несмотря на все их усилия, все их разнообразные подходы и тактики, меч не откликнулся ни на одного из них. Не шелохнулся, не дрогнул даже на миллиметр. Это было вполне естественно. Меч Избранного никогда не подчинится тем, кто больше жаждет власти короны, чем выполнения возложенного на него долга. В конце концов, ни одна душа не смогла сдвинуть его с места ни на дюйм.

Разочарованные, потерпевшие поражение рыцари вскоре решили изменить свои методы. Они собрались и договорились выбрать короля по-своему. Они решили уладить дело с помощью турнира рыцарских поединков и конных боев, где физическая мощь и военное мастерство будут иметь решающее значение. Довольные этим новым порядком, словно утеплившись в знакомую им стихию боя, они начали удаляться с площади, словно отлив морской волны.

Наблюдая за их уходом, я презрительно цокнул языком.

"Невероятно... выбрать короля всего лишь по результатам турнира?" — произнес я с явным сарказмом.

"Хм? Думаю, рыцарский турнир — это вполне подходящий вариант," — заметил Лен, пытаясь защитить логику рыцарей.

Я бросил на Лена взгляд, предназначенный для по-настоящему жалких людей. Он вздрогнул под моим взглядом, словно получив удар.

"Ч-что? Что это за взгляд? Вполне логично, не так ли? Король должен уметь отбиваться от иностранных захватчиков, защищать свой народ в боях," — попытался оправдаться мальчик, его голос дрожал от неуверенности.

"...Король делает больше, чем просто воюет. Разве он будет заниматься дипломатией и внутренними делами, сидя верхом на лошади? Разве клинок решает споры о налогах и справедливости? Разве железо может решить голод крестьян или болезни, поражающие города?" — спросил я, позволяя ему почувствовать глубину моего разочарования.

"...Ах," — произнес Лен, смущенно почесав затылок. Я видел, как его простое понимание мира расширяется, как ему медленно начинает светать.

Посещение Лондиниума

"Ну хорошо. До завтра еще есть время, так что пошли, посмотрим город," — сказал я, решив на время отвлечься от этих философских размышлений.

Мы спустились с возвышенности площади и направились вглубь улиц Лондиниума. И что я увидел, поразило даже меня.

Лондиниум предстал перед нами в своем поистине величественном и одновременно устрашающем великолепии. Город был воплощением контраста между величием и упадком, между славой и разрухой. Его архитектура была смесью английского средневекового стиля с элементами магической эстетики,

Древние каменные здания с готическими арками и остроконечными крышами возвышались над узкими мощеными улицами. Величественный кафедральный собор с его парящими вверх шпилями доминировал над городским горизонтом, словно напоминая жителям о вечности и божественной власти. Свет, проникающий сквозь витражные окна, создавал причудливые радужные узоры на камне.

Но наряду с величием присутствовала и мрачность. На стенах старых домов видны были следы боев и магических сражений. Некоторые здания стояли частично разрушенными, их руины рассказывали истории давних конфликтов. Магическая энергия буквально пульсировала в воздухе, создавая ощущение скрытой угрозы и могущества.

Рыцари в сияющих доспехах патрулировали улицы, их взгляды были холодны и сосредоточены. Простые люди торопились о своих делах, избегая встречаться глазами с воинами. На рынках торговцы выкрикивали свои товары — от обычной еды до предметов, источавших слабую магическую ауру.

Я чувствовал, как сама магия города вибрирует, откликаясь на мою энергию. З

"Сэр, это просто потрясающе," — прошептал Лен, его невинный взор восхищенно следил за всеми деталями города.

Мы прошли через главные ворота, минули торговые кварталы и рыцарские казармы. Население города было разнообразным — здесь были как простолюдины, так и дворяне, как верные королю люди, так и те, кто уже начинал сомневаться в будущем без сильного правителя.

Ночь в таверне

После прогулки мы забронировали пару номеров в старой таверне "Меч и Щит", расположенной в центре города. Каменные стены таверны источали атмосферу столетий, пройденных сквозь них. Хозяйка, пожилая женщина с добрыми глазами, приветствовала нас с характерным британским гостеприимством.

Мы разошлись по своим номерам. Лен тотчас рухнул на кровать и уснул, вероятно, изнеможденный путешествием. Но я уснуть не смог.

Всю ночь я лежал на кровати, бодрствуя, размышляя о том, что произойдет завтра. Я закрывал глаза, но внутреннее беспокойство не давало мне покоя. Я знал, что завтра Артурия попытается вытащить меч. Я знал о её судьбе, о той дороге, которая её ждет — дороге, полной боли, страданий и крови. Дороге, которая не приведет ни к чему хорошему, только к трагедии.

Рука Артурии, держащая меч, виделась мне в темноте. Её решимость, её невинность, её желание помочь своей земле — всё это я видел заранее, и ничего не мог изменить. План Мерлина был неумолим, как сама судьба.

Я встал с кровати и подошел к окну. Город ночной Лондиниум был красив в своей мрачности. Луна осеняла крыши домов серебристым светом. На улицах еще горели факелы. Где-то вдалеке я слышал пение ночных птиц.

Я понимал, что завтра всё изменится. Завтра Артурия возьмет свой меч, завтра она станет королевой. И с этого момента её жизнь будет уже не её собственной.

День испытания

На следующий день толпа снова собралась на площади у камня, ещё более многочисленная, чем в первый день. Энергия была иной — более напряженной, более осязаемой. Люди ощущали приближение чего-то важного, чего-то судьбоносного.

Я стоял в стороне, скрытый в тени колонн, наблюдая. Лен был рядом со мной, его глаза сверкали любопытством и волнением.

И вот я их увидел. Кея, с его гордым лицом и амбициозным взглядом, и рядом с ним её — Артурию. Девушку, которая должна была стать королём. Её волосы блистали золотом в солнечном свете, её осанка была прямой, полной достоинства. Но я видел больше, чем могли видеть остальные. Я видел её будущее, написанное кровью и слезами.

Когда она прошла мимо моего укрытия, наши взгляды встретились на мгновение. В её глазах я уловил некую искру узнавания, словно она чувствовала мое присутствие, мою заботу. Но я отвел взгляд. Таков был план Мерлина — мы не должны были показывать, что знаем друг друга.

Один за другим рыцари попытались вытащить меч. Как и прежде, меч оставался непоколебим, словно издеваясь над их усилиями. Когда очередь дошла до Кея, он заявил, что знает его происхождение, но меч не откликнулся и на него.

И вот очередь Артурии.

Артория медленно, с какой-то внутренней решимостью, шагнула к алтарю. Толпа притихла, словно сам воздух задержал дыхание. Клинок вспыхнул светом, сияя неземным блеском, словно признав её приход издалека.

Она протянула руку и схватила рукоять. Её пальцы обхватили её крепко, с абсолютной уверенностью. Она надавила, и медленно, словно выходя из долгого сна, меч начал выскальзывать из камня.

Но прямо перед тем, как он окончательно покинул скалу, по площади раздался голос, мощный и пронизывающий, словно сам воплощение магии.

"Стоит остановиться, пока еще есть возможность."

Внезапный порыв ветра пронесся по округе, сбивая людей с ног. В воздухе заплясали лепестки цветов, создавая завораживающий танец. И тут, рядом со мной, прямо из пустоты материализовался Мерлин, его фигура источала неземное сияние, его присутствие пронизывало саму ткань реальности.

"Если вы завладеете этим," — произнес он, обращаясь к Артурии, — "вы перестанете быть человеком. И дело не только в этом. С того момента, как вы это заявите, вас будет презирать всё человечество, и вас ждёт поистине жалкий конец".

С помощью своих иллюзий Мерлин явил нам проблеск безрадостного будущего. Вспышка света, и перед нашим внутренним взором разворачивались картины ужаса. Холм, залитый кровью и усеянный трупами — трупами рыцарей и простых людей. Город, объятый пламенем, с криками умирающих, разносящимися в воздухе. Артурия, одинокая, окруженная врагами, её собственные рыцари обращаются против неё. Звук меча, вонзающегося в сердце. Конец жизни, наполненной одиночеством и предательством.

"Вот такая жалкая смерть вас ждет," — произнесла Мерлин, и её голос звучал как приговор. "Вы всё еще хотите продолжить?"

Артория колебалась, не в силах ответить сразу. Её рука дрожала, держа рукоять меча. Это было вполне естественно. Кто мог дать однозначный ответ, столкнувшись с неизбежным трагическим исходом? Кто мог выбрать боль и муку, зная об этом заранее?

Толпа молчала, замерев в ожидании. Кей смотрел с каким-то смешанным выражением лица — разочарованием и облегчением одновременно.

"Артория," — произнесла я щепотом так чтоб не кто не услышал , но по взгляду я понял, мой голос достиг её ушей словно через магию.

Она повернулась в мою сторону, и наши взгляды встретились на мгновение.

Хоть я ничего больше не произнес, судя по выражению её лица, она поняла, что я хотел сказать ей. Мои глаза говорили то, что мои уста не могли озвучить:

"Но я… я всегда буду рядом. Даже если конец будет мрачным, даже если весь мир обернется против тебя, я буду следовать за тобой как твой рыцарь до самого конца. Я буду стоять рядом с тобой, когда другие отвернутся. Поэтому, что бы ты ни выбрал, сделай выбор, о котором не пожалеешь. Я буду рядом с тобой, независимо от исхода. Это моя клятва."

Мерлин внимательно наблюдал за ней, её всевидящий взор ловил каждый оттенок эмоции на лице Артурии.

Артория медленно повернулась обратно к мечу. Её дрожащая рука вновь крепко обхватила рукоять.

"Я… я вытащу этот меч," — произнесла она, и в её голосе звучала не только решимость, но и что-то более глубокое — абсолютная вера в свой путь.

"...Вы уверены?" — спросила Мерлин, словно давая последний шанс отступить.

"Да. Я вижу так много улыбающихся людей. Я вижу их счастье, их благодарность, их веру. Конечно, бороться за это не может быть ошибкой. Поэтому я буду бороться... чтобы ни о чём не жалеть. Я буду королём, который сделает этот мир лучше, или я умру в попытке," — произнесла Артурия, и её голос звучал как клятва перед самой судьбой.

Наконец, с финальным усилием, меч полностью вышел из камня. Покоясь в её руках, он вспыхнул великолепным светом, ослепляющим и прекрасным одновременно, словно само небо праздновало рождение нового короля. Свет распространился по всей площади, осветив каждого присутствующего, каждого свидетеля этого судьбоносного момента.

Артурия стояла там, держа меч высоко, её силуэт сверкал в лучах света. Король Британии наконец пришел.

Глава 5

Я пробирался сквозь толпу, не замечая ошеломленных взглядов. Мой оруженосец Лен отступал в сторону, его лицо выражало полное недоумение — . Рыцари расступались передо мной, шепча между собой, но их голоса казались мне далекими шумом.

Мои белые волосы развевались с каждым движением, а красные глаза горели решимостью и торжественным осознанием момента. Я чувствовал вес происходящего, величину этого мгновения, когда весь мир замирал в ожидании.

Когда я встал перед Артурией, мир вокруг затих. Я опустился на одно колено, преклонив голову. Мой голос прозвучал четко и ясно, наполненный искренностью и честью:

"Клянусь верностью, которая не знает предательства. Клянусь служить королю всем сердцем, всей силой и всей жизнью, если потребуется. Моя честь — в вашей честь, мой меч — в защиту короля, мои дни — в служение королю Пусть боги покарают меня, если я когда-либо нарушу эту клятву."

Красные глаза сияли под светом факелов, белые волосы серебрились, а в атмосфере ощущалась торжественность момента, когда человек отдает себя идее, большей, чем он сам.

"Луис," — произнесла она, её голос звучал как музыка мечей и торжественных колоколов, "я принимаю твою клятву. Ты будешь одним из моих верных рыцарей королевства."

Она протянула руку и коснулась моего плеча мечом Кларент.

"Клянусь я, король Артуриус, защищать тебя так же верно, как ты клялся защищать мой трон. Твоя честь — моя честь, твой меч — мой меч, а твоя преданность будет вознаграждена. Восстань, Луис, рыцарь королевства."

площадь взорвался возгласами одобрения и восхищения, но я слышал только её голос — голос короля, которая только что изменила мою судьбу навеки.

Имея в своих руках Экскалибур, доказательство королевской власти и божественного права, мы проводили дни и ночи, прочесывая землю, чтобы искоренить угрозы, терзавшие Британию, и всё это для того, чтобы расширить влияние нашего молодого короля и укрепить её трон. Слухи о том, что Артурия является истинным преемником короля Утера, распространились по всему острову со скоростью лесного пожара, разжигаемого ветром судьбы. Рыцари, услышавшие эти шепотки легенд, стекались к её знамени, приносили клятвы верности и пополняли ряды её войск своей кровью и мечами. Благодаря их преданности и неустанным боевым усилиям нам удалось за короткий десятилетний период создать державу, способную соперничать даже с мерзким тираном королём Вортигерном и его сторонниками.

Несмотря на то, что в ходе ранних испытаний Калибурн был разбит в пылу жестокой битвы, расколотый на части врагом, мы встретили Владычицу Озера, Вивиан, величайшую из всех чарованниц, и получили Экскалибур — священный клинок, который намного превзошел своего предшественника своей мощью и красотой. Один за другим мы выслеживали самых легендарных рыцарей Круглого Стола: благородного Гавейна с его растущей силой к полудню, непревзойденного Ланселота с его доблестью и честью, и многих других героев, чьи имена будут петь барды. Оставалось лишь несколько свободных мест — возможно, только для таких, как молодой Мордред и святой Галахад, которые были ещё слишком молоды или не готовы к испытаниям Круглого Стола. Круглый стол приближался к завершению своего существования, достигая полноты, предначертанной судьбой.

Однако над этим золотым веком нависла тень, едва заметная в начале, но зловещая в своих скрытых намерениях. Это была проблема, которая ещё не достигла критической точки, но грозила стать катастрофической в грядущие годы, подобно трещине в основании великого дворца. Эмоции Артурии начали угасать подобно угасающему костру. В отличие от той энергичной, полной жизни девушки, которую я когда-то знал в её ранние дни правления, она постепенно превращалась в короля, руководствующегося холодным, отстраненным разумом, холодным как металл её меча.

И всё же она позволяла себе показывать мне моменты слабости, редкие мгновения, когда маска королевской власти спадала. Это было милосердием. Это служило доказательством того, что я тот, на кого она может опереться в тёмные часы, и, что ещё важнее, что у неё всё ещё есть человеческое сердце, бьющееся под доспехами и золотом корон. Да... я должен сделать всё, что в моих силах, чтобы она никогда не утратила эту человечность, чтобы она осталась той королевой, которая однажды приняла мою клятву с состраданием в глазах.

Я вновь укрепил свою решимость, внутренний огонь разгорелся сильнее. Но это было делом будущего, далёким испытанием, которое ещё предстояло преодолеть. Реальность, представшая передо мной в этот момент, была... совсем иной, более непосредственной и грозной.

Глава 6

За эти десять лет службы Артурии многое изменилось. Лен, мой верный оруженосец, стал полноправным рыцарем, достойным носить серебряные доспехи и герб королевства. Теперь уже он имел своего собственного оруженосца, молодого и полного рвения, который следовал за ним с тем же рвением, с которым Лен когда-то следовал за мной. Жизнь циклична, подумал я не раз, наблюдая, как история повторяется в лицах новых поколений.

Я же оставался рядом с Артурией, постоянно, неустанно. В каждой битве я был у её плеча, мой меч становился её щитом, мои красные глаза видели опасность прежде, чем она могла нанести вред королю. Я сопровождал её через грохот сражений, через кровь и пепел, через триумфы и горечь побед, которые давались дорогой ценой. Каждый шаг на поле боя был священным долгом, каждый взмах моего меча — молитвой о её безопасности.

Но было нечто более глубокое, более тревожное, что происходило в те годы.

Хотя в детстве у Артурии было мало чувств но они были — они тухнут с современем, как свеча в сильном ветре. Эмоции, которые когда-то теплились в ней, медленно угасают под грузом королевской власти, под ответственностью за целую нацию. Я вижу это происходящим день за днём, и это причиняет мне боль, которую я не в силах полностью выразить словами.

Я пытаюсь, отчаянно пытаюсь недопустить этого. Я ловлю те редкие моменты, когда улыбка касается её губ, когда в её глазах вспыхивает хотя бы намёк на радость или удивление. Эти драгоценные мгновения становятся для меня дороже всех сокровищ королевства. Я ищу способы зажечь этот огонь заново, способы напомнить ей о том, что она — не только король, но и человек.

Неожиданная роль

В те моменты, когда нет сражений, когда мечи хранятся в ножнах и броня отдыхает на стойках, я становлюсь чем-то совершенно иным. Я становлюсь личным поваром королевы.

Всё началось после месяца её коронации, в то время, когда она ещё привыкала к своему новому статусу, к тяжести корон и ответственности. Тогда я попросил Мерлина научить меня магии льда — тайной магии, которая позволяла манипулировать холодом и замерзанием. Я не совсем уверен, почему я это сделал, может быть, инстинкт подсказал мне, что холод — это язык, который она понимает.

Воспользовавшись моими воспоминаниями из прошлой жизни, той жизни, о которой я практически ничего не помню, кроме обрывков знаний, я создал нечто невероятное. Используя магию льда, я приготовил мороженое с ягодами — сладкое, холодное лакомство, которое таяло на языке, оставляя вкус лета и детства. Я помню, как я готовил такое в той прошлой жизни, хотя саму жизнь я не помню.

Ей это так понравилось.

Я видел это ясно — видел, как её глаза расширились в удивлении, как она осторожно попробовала первую ложку, как её выражение лица трансформировалось из холодного королевского безразличия в нечто настоящее, живое, человеческое. Это было столь редко, столь драгоценно, что я просто не мог не продолжить.

После этого момента я стал готовить для неё десерты, используя свои отрывочные знания магии и кулинарии. Это началось с простых вещей — замороженные ягоды, ледяные кристаллы с мёдом, холодные напитки в жаркие дни. Но со временем мои творения становились всё более сложными и изысканными. Я готовил, смотря на её довольное лицо, на то, как углы её губ немного приподнимаются в подобии улыбки. Я готовил, наблюдая за тем, как локон у неё на макушке подпрыгивает, когда она удивляется или улыбается — редкий, драгоценный звук, который стоит больше, чем вся казна королевства.

В эти моменты, готовя для неё, я чувствовал, что делаю что-то важное. Не убивая врагов, не выигрывая битвы, а просто... зажигая маленький огонёк в её холодном сердце. Это было моё новое предназначение, моя новая роль в её жизни.

Странность памяти

Если честно, я даже не помню, кем я был в прошлой жизни. Я знаю многое, может быть, слишком многое для человека, который не имеет ясной истории. Мне известны языки, которые я никогда не учил в этой жизни. Я знаю рецепты блюд, которые никогда не готовил. Мои красные глаза видят мир иначе, чем видят его другие. Мои глаза и белые волосы — явление, которое не встречается в Британии.

Но своей прошлой личности я не помню. Это как смотреть на картину, которая почти полностью закрыта завесой. Я вижу края, я вижу фрагменты, но центр остаётся в тени, неясный и недостижимый. Иногда это причиняет мне боль — эта неполнота, эта тайна, которую я не могу разгадать о самом себе.

Может быть, поэтому я так усердно работаю для неё. Может быть, поэтому я готовлю, защищаю, служу. Потому что в этой жизни, в этом королевстве, рядом с этой королевой, я нахожу смысл, который, возможно, не смог найти в жизни прошлой.

И всё же, в глубине моего сердца, я знаю одно: я должен держать её огонь живым. Каким бы способом это ни было необходимо. Потому что когда это пламя полностью угаснет, это будет не просто трагедией для неё — это будет концом и для меня.

Глава 7

В большом тронном зале замка раздавались голоса рыцарей, обсуждавших самые разнообразные темы — от боевых искусств до философии и, конечно же, о женской красоте. Зал собрал в себе плеяду легендарных воинов, каждый из которых был известен своим мастерством владения мечом и воинским честью. Однако в этот день атмосфера была совершенно иной — легкой, почти беззаботной, наполненной смехом и оживленной перепалкой.

Сэр Тристан, чьи слова текли, как медь расплавленная, был особенно красноречив в своих восхвалениях. Его голос, полный искреннего восхищения, воспевал достоинства прекрасного пола, и в частности, привлекательность женщин, связанных узами брака. Его слова были настолько впечатляющи, настолько полны романтического пыла, что многие рыцари начинали кивать в согласии, словно он открывал им какую-то великую истину о природе красоты.

Сэр Ланселот, не желая отставать от своего товарища, постоянно перебивал его, добавляя свои собственные восторженные замечания. Его голос был громче, его жесты — более театральны, но суть оставалась той же: воспевание женской красоты и очарования. Казалось, что между ними разгорелось своего рода поэтическое соревнование, где каждый старался превзойти другого в красноречии и поэтичности выражений.

"Давайте будем верны прекрасному полу! Нам нужно завоевать расположение каждой из них! Каждой дамы в королевстве!" — внезапно крикнул кто-то из собравшихся, подхватывая эту волну романтизма. Его голос резал воздух с такой силой, что даже потолочные своды замка, казалось, дрожали в ответ. Возглас вызвал взрыв одобрения среди присутствующих — некоторые рыцари вскочили со своих мест, размахивая кулаками в знак согласия.

Сэр Кей, известный своей вспыльчивостью и страстной натурой, вовсе не отставал от других. Его поведение, его горящий взор, его энергичные жесты — всё это ясно показывало, что романтизм полностью завладел его умом и сердцем, вытеснив оттуда всякий здравый смысл. Он рассказывал историю за историей о встречах с прекрасными дамами, о приключениях и романтических свиданиях, и каждая его история становилась всё более преувеличенной и фантастичной.

Ловушка вопроса

Именно в эту мгновение, когда энергия в зале достигала своего апогея, когда рыцари кричали и ликовали, словно опьяненные вином и романтикой, Ланселот обратил на меня свой пронзительный взор. Его глаза сверкали озорством и скрытым смехом, словно он готовил для меня какой-то коварный подвох.

"Кстати, сэр Луис," — произнес он громким голосом, вынуждая всех присутствующих обернуться в мою сторону. "А у вас есть какие-нибудь мысли по этому поводу? За все то время, что я вас знаю, я не разу не видел вас в обществе прекрасной дамы. Говорил я, не правда ли, братья?"

Смех прокатился по залу, словно волна, готовый каждый хотел принять участие в этом веселье за мой счет. Лица рыцарей повернулись ко мне с насмешливыми улыбками. Даже Гавейн не удержался от усмешки, хотя его взор остался доброжелательным.

Я медленно поднял свой взгляд от документов, которыми я был занят, и встретился с его глазами. В моих красных глазах вспыхнул огонь — не огонь гнева, нет, это был огонь холодного, расчетливого, смертельного раздражения. Я ощутил, как волна неконтролируемого гнева медленно поднимается из глубины моего существа, словно просыпающийся дракон.

Мое выражение лица мгновенно изменилось. Улыбка, если она там была, исчезла бесследно. Мое лицо каменело, становясь жестким и неумолимым, как мраморная статуя древнего воина. Мои красные глаза буквально палили огнем, словно раскаленные угли в кузнице адского мастера. Я встал из своего кресла со скоростью, которая была почти сверхъестественной.

"Не ваше дело, сэр Ланселот," — произнес я ледяным, ничем не прикрытым голосом, полным угрозы и неприкрытого презрения. Мой голос звучал как рвущийся гром перед началом бури, перед великой катастрофой. "Моя личная жизнь — это моя личная жизнь, а не предмет для пошлых шуток в кругу пьяных завсегдатаев."

Атмосфера в зале мгновенно изменилась. Веселье прекратилось, словно его задавили невидимой рукой. Улыбки с лиц рыцарей исчезли. Воцарилось мертвое молчание — молчание, которое тяжелело в воздухе, как туча перед грозой. Даже Ланселот на мгновение замер, не ожидая такой резкой и откровенно враждебной реакции.

"Более того," — продолжил я, встав на ноги и выступив вперед, мой голос звучал теперь с еще большей ледяной четкостью, "я должен напомнить вам, что в королевстве есть более важные дела, чем сплетничать о личной жизни друг друга. Королевство требует служения, требует преданности, требует того, чтобы рыцари Круглого Стола помнили о своих обязанностях перед коронованной особой и перед народом."

Я сделал несколько шагов в сторону Ланселота, мой взор не отрывался от его лица. Атмосфера в зале становилась все более напряженной.

"Если вам, сэр Ланселот, нечего делать, кроме как обсуждать интимные подробности жизни других людей, то, может быть, вам следует заняться патрулированием границ королевства? Может быть, проверить, что делают саксы на северных границах? Или это для вас слишком серьезное и взрослое занятие?"

Мой вопрос прозвучал как пощечина, как насмешка, содержавшая в себе только презрение и холодное, расчетливое оскорбление. Я встал перед ним, мои красные глаза сверкали в свете факелов, висящих на стенах залы.

"Ланселот, я знаю вас уже много лет, и я никогда не переставал удивляться тому, насколько мало вы цените честь и достоинство. Вы всегда были склонны к праздношатанию и к бездумному веселью, когда королевство требует серьезности и ответственности."

"И если вам интересна моя личная жизнь, сэр, то я вам скажу: я посвящаю каждый час, каждую минуту, каждый вздох своей жизни служению королевству и нашему королю! У меня нет времени для баловства, которым вы занимаетесь день за днем! Мне не нужна дама — мне нужна цель, мне нужна честь, мне нужно видеть, как Британия процветает и стоит гордо перед лицом своих врагов!"

Мой голос нарастал, становился все более мощным, наполняясь гневом и разочарованием:

"Так что я советую вам, сэр Ланселот, в следующий раз, прежде чем задавать вопросы о личной жизни других людей, подумайте о том, готовы ли вы сами ответить за качество своего служения королевству! Готовы ли вы признать, сколько времени вы потратили впустую на любовные интриги, когда король нуждался в вас как верный боец на границах королевства?"

Я развернулся и вернулся на свое место, оставляя после себя тишину, которая была громче любых слов. Ланселот сидел неподвижно, его лицо было побледнелым, его глаза отведены в сторону. Остальные рыцари молча смотрели на меня, и в их взорах я видел смесь страха, уважения и понимания. Даже Тристан смолчал, забыв о своих красноречивых речах.

Артурия смотрела на меня с выражением, которое было сложно определить — где-то между благодарностью и сочувствием или виной.

"Мудрые слова, сэр Луис," — произнесла она, нарушив молчание своим величественным голосом. "Благодарю вас за напоминание нам о том, что такое долг и честь."

Возвращение к спокойствию

Я же сидел в углу тронного зала, наблюдая за этой сценой с растущим беспокойством и легким сарказмом. Мои красные глаза переходили от одного рыцаря к другому, размышляя о том, как управлять таким буквально беспорядочным сборищем самовлюбленных воинов. Если мудрость действительно граничит с помешательством, то эти люди давно и окончательно перешли эту грань, забыв о ней совсем. Они казались совершенно неуправляемыми, словно дикие кони, отказывающиеся признавать узду и лассо.

Каждый раз, когда я отвлекался на несколько минут, они успевали натворить немалых бед. Мне нужно было отойти от своего стола, чтобы разобраться с какой-нибудь срочной проблемой — и за это время рыцари успевали затеять драку, сломать драгоценную мебель или создать какую-нибудь политическую напряженность между собой. Это было просто невероятно.

Ланселот был главным виновником этого постоянного водоворота затруднений и проблем. Его рыцарская честь и стремление помогать женщинам, хотя и благородные по сути, неизбежно приводили к конфликтам и недоразумениям. И я признаюсь, что часто, очень часто воображал, как было бы чудесно и освобождающе избавиться от его присутствия в королевстве — хотя бы через организованный рыцарский поединок, где я был бы его противником. Конечно, это была просто фантазия, порождаемая усталостью и раздражением. Но сегодня, после его незваного вопроса, фантазия эта казалась особенно реальной и привлекательной.

Каждый день, когда я улаживал очередной конфликт, я про себя молил о том, чтобы явился святой Галахад. Этот пока еще молодой, но исключительно благородный воин, способный привнести в нашу жизнь мудрость, терпение и порядок, способен был бы противостоять безумию, которое творил Ланселот и его сподвижники. Галахад был чист душой и благороден духом — может быть, его присутствие привело бы нас в чувство. Может быть, святой воин смог бы привнести в Круглый стол хотя бы крупицу дисциплины и чести.

В то время как остальные рыцари были полностью увлечены своими личными делами — своими романтическими приключениями, своими философскими дебатами, своими дружескими поединками, своими шутками и насмешками друг над другом — они совершенно забывали о своих обязанностях перед королевством и перед королем. Патрули не совершались, гарнизоны оставались без должного надзора, дипломатические дела откладывались в сторону. Государственные письма скапливались горами на столах, а важные решения откладывались день за днем. Страдания простого народа, жалобы крестьян на несправедливость, требования защиты от набегов бандитов — все это оставалось без внимания.

Только Артурия, сидевшая на своем троне в величественном одиночестве, и я, её верный рыцарь, трудились без малейшего перерыва, истощая свои силы и здоровье. Мы работали далеко за полночь, проверяя документы, принимая решения, которые другие должны были бы принимать сообща, но предпочитали избегать. Артория несла на себе вес целого королевства, а я старался хотя бы отчасти облегчить это непомерное бремя. Мы оба становились все бледнее с каждым днем, все более худыми, словно наша плоть сама по себе таяла от непомерного груза ответственности. но для меня быть рядом с ней была не наказания а самый лутьший подарок

Единственный луч света

Единственной настоящей отрадой, единственным лучом света в этом хаосе, было присутствие сэра Бедивера — одного из немногих рыцарей, кто обладал подлинным здравым смыслом, честью и преданностью. Он был тихим, спокойным, надежным как скала, и его присутствие само по себе успокаивало, как прохладная вода в знойный летний день.

Без его поддержки, без его верности, без его неустанного труда, я бы, возможно, полностью упал под непомерной тяжестью стресса и ответственности, вызванного всеми этими неурядицами и постоянным хаосом вокруг меня. Бедивер был моей отдушиной, моей надеждой, моей последней опорой перед пропастью отчаяния. Когда я видел его скромную фигуру, деловито суетившуюся где-то в углу залы или в коридорах замка, я ощущал, что еще есть люди, достойные уважения и благодарности.

"Вижу, вы снова трудитесь без устали, сэр Бедивер," — сказал я однажды вечером, когда он проходил мимо моего стола, нагруженный документами и свитками. Его силуэт выглядел совсем хрупким под тяжестью груза.

"Спасибо вам за вашу верность и помощь. Ваш труд не остается без внимания. Если бы не вы и не король, я бы давно сошел с ума в этом безумии."

"Не стоит благодарности, сэр Луис. Это мой долг перед королевством и перед нашей королём," — ответил он с той мягкой, добродушной улыбкой, которая была ему так свойственна. Его голос звучал устало, но в нем не было ни грамма сомнения или сожаления.

"Но позвольте мне спросить вас кое о чем, сэр. Вы становитесь все бледнее с каждым днем. Ваше здоровье пострадает от такого напряжения. Может быть, вам следует немного отдохнуть? Даже королю нужен отдых."

"Отдых — это роскошь, которую мы сейчас не можем себе позволить, мой верный друг," — ответил я, пытаясь улыбнуться, хотя улыбка вышла какой-то жалкой и искусственной. "Отдых можно будет получить лишь тогда, когда враги королевства перестанут угрожать нашим границам. А до тех пор — только работа и еще раз работа."

Да, Бедивер был одной из немногих по-настоящему честных и благородных душ в Круглом столе. Когда он улыбался, казалось, что вокруг его головы светило святое сияние, словно божественное одобрение его поступков и намерений. Я был ему по-настоящему, глубоко признателен — он держал меня от полного отчаяния, от полного морального развала в этом испытании, которое мы все переживали. Его простая, безыскусная доброта была бальзамом для моей израненной иронией и цинизмом души.

Несколько улучшив свое настроение благодаря его присутствию и добрым словам, я вернулся к просмотру писем и документов, к бесконечной работе, которая никогда не заканчивается. Час за часом я сортировал бумаги, читал донесения из разных уголков королевства, подписывал важные указы. Мои глаза начинали слипаться от усталости, факелы в зале уже давно зажгли, так как окна за моей спиной давно уже потемнели.

И тогда — среди стопки рутинных писем — одно письмо привлекло мое внимание и заставило меня замереть, словно я увидел лицо смерти. Печать была королевской, это было официальное письмо от командующего северного гарнизона.

Когда я прочитал его содержание, медленно, слово за словом, мое выражение лица потемнело. Кровь отхлынула из лица. Мои руки начали дрожать. Слова, написанные на пергаменте, рассказывали о неминуемой катастрофе, которая приближалась с каждым днем. Они говорили о врагах, огромных ордах, о подготовке к наступлению, о том, что королевству остается всего несколько недель, может быть, дней.

Бедивер, заметив эту резкую перемену во мне, мою вдруг овладевшую меня бледность, обеспокоено посмотрел на меня, приблизившись ближе.

"Сэр Луис, что произошло? Вы совсем побледнели. Может ли я помочь?" — спросил он, искренне обеспокоенный. Его голос звучал с той же мягкостью и заботой.

Я протянул ему письмо молча, не в силах произнести слова, потому что их произнесение означало бы принятие реальности, которую я хотел отрицать.

Его взгляд, когда он начал разбираться в прочитанном, заметно затрепетал. Его рука дрожала, когда он держал пергамент. Он перечитал текст дважды, трижды, словно не веря своим глазам. Его лицо постепенно приняло такое же выражение шока и тревоги, которое было на моем лице. Когда он вернул мне письмо, его рука дрожала так, что он едва мог держать его.

Заметив его реакцию, подтвердившую мои опасения, я встал со своего места и приказал с непоколебимой, холодной решимостью, которая вдруг овладела мной:

"Созовите Круглый стол немедленно. Все рыцари должны быть здесь через час. Приказ короля. Это срочно. . И Бедивер — не говори никому о содержании этого письма до того, как я объявлю об этом в полный голос. Паника — это последнее, что нам нужно прямо сейчас."

Содержание письма было кратким, но устрашающим. Враги — саксонские войска, огромные, неорганизованные и голодные на кровь — собирались в огромных количествах на северных и западных границах королевства. Разведчики сообщали о постоянном прибытии новых отрядов, о лагерях, раскинутых на сотни миль, о пушках и таранах, готовящихся к штурму. Численность врагов была такова, что наш гарнизон едва ли смог бы продержаться несколько недель при настоящем штурме.

Наконец-то, наконец-то Вортигерн и его силы тьмы готовились к долгожданному наступлению. Конец периода затишья. Конец относительной безопасности. Война, которая долго готовилась в тенях, теперь готовилась выйти на свет и показать свое страшное лицо миру. Это была война, о которой мы все говорили, которую мы все ожидали, но которую мы надеялись отложить еще на несколько лет. А теперь — время пришло, уже пришло.

Рыцари собрались в тронном зале быстрее, чем я ожидал. Видимо, срочность в голосе глашатая передалась и им. Артория сидела на своем троне, взгляд был устремлен на входную дверь, ожидая начала совещания. Её лицо было серьезным и сосредоточенным — она уже знала о содержании письма, и боевой дух её был готов к битве.

Я встал перед Круглым столом и изложил информацию, которую получил. Информацию о саксах, о их числе, об их подготовке к штурму. Информацию о том, что мир, который мы знали, вот-вот прекратит свое существование.

"Мы должны нанести удар немедленно, Ваше Величество," — сказал я, обращаясь к королю, голос мой звучал с полной уверенностью, как меч, рассекающий воздух. "Если мы будем медлить, если мы позволим им завершить подготовку и организацию своих сил, они создадут надлежащую структуру командования и превратятся в непреодолимую стену. Мы должны настигнуть их сейчас же, пока их построение ещё находится в состоянии хаоса и неорганизованности."

Я посмотрел на собравшихся рыцарей, видя, как их безразличие и веселье вдруг сменилось на серьезность и боевую готовность.

"Поскольку наши цели диаметрально противоположны желанию Вортигерна уничтожить Британию, разрушить все, что мы строили, конфликт был неизбежен с самого начала. Это было роковое столкновение, которое давно уже было предписано судьбой. Если нам и приходилось сражаться, то только тогда, когда шансы были наиболее благоприятны для нас, когда враг был всё еще слаб и неорганизован."

Саксонские войска под командованием Вортигерна только начали формироваться, начали собираться воедино. Несмотря на свою огромную численность, они представляли собой неорганизованную толпу, собранную с разных территорий, говорящую на разных диалектах, не имевшую единой системы командования и четкого плана действий. Каждый клан саксов имел своих вождей, своих полководцев, и координация между ними была минимальна. Это была наша последняя и единственная возможность.

"Нам нужно атаковать сейчас же," — повторил я для ясности. "Пока они еще беспорядочная толпа, пока их командиры ещё находятся в процессе согласования планов. Если мы дождемся их нападения, если мы позволим им выбрать время и место боя, то мы проиграем. Это будет конец Британии, как мы её знаем."

Выслушав мои советы и военный анализ, сэр Гавейн, чьё суждение я всегда ценил, согласно кивнул головой.

"...Ваше замечание вполне уместно и справедливо, сэр Луис," — сказал он, его голос звучал с уважением и железной решимостью. "Фактически, я бы добавил, что промедление может стоить нам королевства. Разве кто-нибудь из присутствующих здесь возражает против советов сэра Луиса ?"

В ответ на вопрос Гавейна рыцари Круглого стола дружно и решительно покачали головами — никто не возражал, все понимали серьезность ситуации. Даже Ланселот, обычно склонный к спорам, кивал в согласии, его боевой дух вспыхивал новой силой. Я видел, как в его глазах угас озорной блеск, и остался только холодный взгляд воина, готового к битве.

Видя единодушное мнение собравшихся, король Артория встала со своего трона, её движение было величественным и полным решимости. Она вынула свой меч Экскалибур из ножен — священный клинок, тот самый, что когда-то был дарован Владычицей Озера. Звук его извлечения разнесся по залу, словно звон колокола, возвещающего о начале великих перемен.

Свет, отражаемый клинком в его чистоте и совершенстве, озарил тронный зал золотистым сиянием. Лицо королевы было серьезно, её холодные, ясные, по-королевски властные глаза устремились на каждого из собравшихся рыцарей по очереди, оценивая их боевой дух и готовность.

"Решение принято," — произнесла она, её голос звучал как гром на безоблачном небе. "Вортигерн наконец-то обнажил свой клинок, пришло время ответить тем же. Совершенно точно, что его лезвие направлено нам в горло, что его намерение — уничтожить всё, что мы создали, всё, во что мы верим."

Она поднялась выше, став ещё более величественной, и подняла меч высоко над головой. Золотой свет Экскалибура озарил весь зал, словно святая аура, защищающая королевство от тьмы.

"Но это уникальная возможность, момент, который может никогда больше не повториться! Возможность положить конец этому затянувшемуся конфликту раз и навсегда! Возможность изгнать иностранных захватчиков, чьи ноги оскверняют священную землю Британии, угрожающих неприкосновенности нашего королевства!"

Её голос нарастал, становился всё более мощным, наполняясь величественностью и королевским авторитетом.

"Через семь дней мы выступим в поход! Через неделю наша армия встанет в строй, пополнится припасами и боеприпасами, и тогда мы выступим на врага! Наша цель: безусловная и полная победа! Цель: падение Вортигерна и его сил! Я, Артур Пендрагон, король Британии, возглавлю авангард наших войск, буду первой вступлю в бой!"

Её голос заполнил весь зал, проникая в каждый уголок, словно божественный глас, зовущий к справедливости и мести.

"Готовьтесь к войне! Готовьтесь к битве, которая будет петь в песнях наших бардов на протяжении столетий!"

В ответ на её приказ я и все остальные члены Круглого стола встали со своих мест, склонили головы в знак почтения и повиновения, и заговорили в один голос, голос единства и боевого духа:

"По вашему приказу, Ваше Величество! Мы готовы! Мы будем следовать вам в ад и обратно, если потребуется! Британия будет спасена! Враги будут повергнуты! Да здравствует король Артур! Да здравствует Экскалибур!"

Глава 8

Оставалось всего два дня до сражения с Вортигерном и его саксонскими ордами. Два дня. Сроком, который казался одновременно бесконечностью и миром мгновением. Каждый час отсчитывался в моем сердце, как удар похоронного колокола, как последние стуки перед концом всего, что я знал и любил. Время, казалось, текло по-другому — медленнее, тяжелее, насыщеннее смыслом. Каждая минута была наполнена осознанием того, что она может быть последней.

Что же я делал за эти драгоценные часы, спросите вы? Трудился. Мне оставался только труд — непрерывный, неустанный, истощающий труд, который держал меня на ногах, когда усталость грозила сломить мою волю и отправить меня в пучину отчаяния. Труд был моим спасением, моей защитой от мыслей о смерти, о разрушении, о конце.

Дни, предшествующие битве, слились воедино в бесконечную череду задач и забот. Руководил организацией военных формирований, проверял боевой порядок каждого подразделения, удостоверялся, что каждый отряд знает своё место и роль в грядущем сражении. Командиры приходили ко мне с вопросами, подчиненные требовали указаний, письма прибывали из разных концов королевства с просьбами о помощи. Мне казалось, что вся тяжесть Британии лежит на моих плечах, и если я поколеблюсь хоть на мгновение, всё рухнет.

Мне было поручено также управлять финансами королевства. Я проводил долгие часы в тесном помещении казначейства, окруженный кипами документов и бухгалтерских книг, пересчитывая монеты, проверяя каждую строку в гроссбухе. Каждый золотой мог быть потрачен на оружие, каждый серебряный — на хлеб для солдат. Ошибка в расчётах могла привести к недостатку провианта, к неоплаченным наёмникам, к хаосу на поле боя. Эта ответственность давила на меня, как каменная гробница.

Но финансы были лишь началом. Мне было поручено провести окончательную инвентаризацию оружейной — огромного склада, где хранилось вооружение всего королевства. Я лично осматривал каждый клинок, каждый щит, каждый доспех, словно каждый предмет был живым и мне нужно было оценить его боевой дух. Ломаные лезвия убирал в сторону, определяя их безнадёжными, ржавые пытался спасти, полировал те, что требовали блеска. Каждый меч, каждое копье, которое я держал в руках, — это был потенциальный спасатель жизни или потенциальный убийца на поле боя. Я смотрел на эти клинки и воображал, как они будут ярко сверкать в свете смерти, как они будут пить кровь саксов, как они будут творить историю.

Бедивер работал рядом со мной все эти часы. Верный, неутомимый Бедивер, чьё тощее тело, казалось, уже не способно больше работать, но всё продолжало движение, как если бы какая-то невидимая сила гнала его вперёд. Его руки тряслись от усталости, когда он поднимал тяжелые брони, его глаза были красными от бессонницы, в углах рта виднелись потёки засохшей слюны от изнурительной работы, но он не жаловался, не просил отдыха. Он просто делал свою работу, молча, без слов, как истинный рыцарь, как человек, который понимает значение долга и чести.

Освобождение от забот

Наконец, когда солнце уже начинало спускаться за горизонт, окрашивая небо в красно-оранжевые тона — цвета крови и огня, словно сама природа предчувствовала предстоящую бойню, словно небеса были окрашены предчувствием грядущего кровопролития, — я заметил, что работа Бедивера близка к завершению. Его фигура, согбенная над последней кучей оружия, вызывала во мне острое чувство вины. Этот человек делал больше, чем нужно было от одного рыцаря. Этот человек жертвовал собой во имя моего видения, во имя моего стремления к совершенству.

«Вы хорошо поработали, сэр Бедивер», — сказал я, поднимая руку в знак остановки. Мой голос звучал мягче, чем обычно, в нем слышалась благодарность и признание труда моего верного спутника. Это была редкая минута мягкости в моём голосе, редкое проявление человеческих эмоций. «Поскольку для окончательного построения войск необходима аудиенция у его Величества, вы можете попрощаться и отдохнуть. Вы заслужили покой — более чем заслужили.»

Бедивер поднял голову, его уставшие глаза встретились с моими. На мгновение я видел в нём всю боль, всю усталость, всё отчаяние этих дней, но также видел несокрушимую волю и непоколебимую верность.

«Благодарю вас, сэр Луис…» — ответил он, его голос был едва слышен, словно каждое слово требовало огромных усилий. Услышав мои слова об отдыхе, словно услышав звон колокола, зовущего к спасению, Бедивер медленно поднялся с пола. Его движения были скованы, суставы скрипели, словно ржавые петли старых дверей. Он выглядел как блуждающий дух, покидающий земной свет, его походка была неустойчивой, шаткой, но в то же время величественной, как походка старого воина, который выполнил свой долг.

Я проводил его взглядом, уходящего из оружейной в глубины замка, к залам, где можно было найти хотя бы несколько часов драгоценного отдыха. Я остался один среди гор оружия и брони, один с моими мыслями и переживаниями, один с ответственностью за каждый клинок, за каждого солдата, который завтра встанет на поле боя с этим оружием.

Встреча с королевой

Теперь мне оставалось только передать Артории окончательные отчеты — толстую стопку свитков, содержащих детальный анализ нашей военной готовности, финансовое состояние казны, запасы провианта, оценку нашего вооружения и численность наших войск. Информация, которая должна была быть известна королеве перед боевыми действиями, информация, на основе которой она примет последние решения, которые определят судьбу нашего королевства. Но кроме этого, меня тянуло увидеть её саму — не как правительницу, сидящую на троне, окруженную советниками и льстецами, а просто как человека. Давно я не видел её такой — давно мы не были одни. Долгие дни нашей подготовки разлучали нас, заставляли работать в разных концах замка, как если бы судьба специально пыталась отдалить нас друг от друга.

Я решил сам отнести свитки в её личный кабинет, в приватное святилище, где она позволяла себе отдыхать от бремени короны, где она могла быть наедине с собой, со своими страхами и надеждами. Замок был огромен, и путь до её апартаментов был долгим.

Коридоры замка были полупусты и полутемны. Факелы горели тускло, бросая колеблющиеся тени на каменные стены, создавая впечатление, что замок живет собственной жизнью, что стены дышат и двигаются. Каждый шаг моих ног по холодному полу отзывался эхом, словно сам замок говорил мне что-то, предупреждал меня о чем-то. Я прошёл мимо портретов древних королей, мимо доспехов, висящих на стенах, памятников прошлым войнам и давно умершим героям. Их пустые глаза, казалось, следили за мной, оценивали меня, спрашивали, буду ли я достоин присоединиться к их славе. Где-то в глубине замка слышались голоса стражников, обмен фраз между ночным дозором, звон оружия, шаги. Атмосфера была напряженной, предвоенной, словно сам воздух был наэлектризован ожиданием великих событий.

Я подошёл к двери кабинета Артории и постучал трижды — три тихих, уважительных удара кулака по дереву. Последовала тишина, тишина ожидания.

«Кто?» — раздался голос королевы из-за двери. Её голос был величественным и звучным, но я слышал в нём лёгкое напряжение — она была готова к чему угодно, настороженность правителя, который знает, что враг может быть где угодно.

«Это я, Луис», — ответил я, стараясь говорить мягче, чем обычно. После моего ответа наступила короткая, долгая пауза. Тишина, наполненная ожиданием, натянутая, как струна на арфе. И тогда...

Глухой удар. Грохот. Бум! Что это был за звук? Что происходит в комнате? Из-за двери донеслась серия странных, громоподобных звуков — словно королева швыряла мебель, словно там происходит какая-то борьба или катастрофа. Я услышал звон упадающей лампы, шорох падающих бумаг, стон, может быть боли. Стоя в коридоре, я нахмурился от недоумения и беспокойства. Моя рука переместилась к рукояти меча, готовая ко всему. Может быть, в замке был убийца? Может быть, враг уже проник в стены нашего дома? Может быть, королеву атаковали? Я готовился выломать дверь, готовился к боевому столкновению.

Наконец, в комнате снова воцарилась тишина — тишина, которая была громче крика. И голос Артории снова раздался, но на этот раз он звучал немного смущённо, с примесью смеха:

«...Кхм. Можешь войти, Луис.»

Я медленно открыл дверь. Сцена, которую я увидел, была необычной и немного комичной. Кабинет короля был в лёгком беспорядке — кресло перевёрнуто, несколько документов разбросаны по полу, свеча упала и потушилась, оставив запах горелого воска. На столе лежала книга, разломанная пополам. Артория же стояла в центре комнаты, её золотые волосы развивались вокруг головы, как живые существа, её синие глаза сверкали какой-то эмоцией — смущением, раздражением или чем-то ещё? На её щеке была небольшая царапина, словно она боролась с невидимым врагом.

Её глаза, которые обычно сверкали королевским величием и уверенностью, сначала были вопросительными и заботливыми, а затем расширились от удивления при виде моего появления. Я понимал почему. Я выглядел ужасно — усталым, измотанным. На моей одежде были следы грязи, волосы растрёпаны, под глазами залегли глубокие тени, напоминающие синяки от ударов. Я выглядел как человек, восставший из могилы, восставший из ада, чтобы передать весть о грядущих бедах — как посланник смерти, явившийся к королеве перед началом конца.

«Боже, Луис! Что с тобой?» — воскликнула она, устремляясь ко мне. Её королевское величие на мгновение отступило перед искренним человеческим беспокойством. Я поднял руку, чтобы отмахнуться от её волнения, хотя беспокойство было отчётливо видно на её лице — беспокойство о моём состоянии, о том, что со мной может быть что-то не в порядке. Такое простое проявление заботы, но это была королева — она должна была беспокоиться обо всех, а не об одном рыцаре, даже если этот рыцарь был ей особенно близок.

«Если вы так говорите, то я вам поверю, — проговорила она, хотя в её голосе слышалось сомнение, — но что тебя сюда привело в такое позднее время? Это необычно для тебя — появляться без предупреждения ночью».

«Я пришел передать окончательные отчеты», — ответил я, протягивая ей свитки, которые держал в руках. Они были тяжелыми, наполненными информацией, цифрами, анализом — всем тем, что нужно было знать королеве. «Финансы в порядке, войска готовы, оружие проверено. Всё готово к битве. И... — я сделал паузу, — и ещё кое-что».

Я достал из сумки небольшой мешочек. «Это шоколад. Я подозреваю, что вы его ещё не пробовали. Здесь два вида — горький и молочный. Это... личный подарок».

«Это… это действительно», — ответила она, и её лицо смягчилось. Она приняла свитки и положила их на стол, но её глаза по-прежнему были устремлены на меня, изучая моё лицо, словно пытаясь прочитать мои мысли. «Я рада видеть тебя, Луис. Я хотела поблагодарить тебя за всё, что ты сделал. Ты был моей опорой, моей силой. Без тебя я бы не смогла подготовить наше королевство к этой битве».

Затем мы перешли к официальному военному брифингу. Артория развернула свитки с отчётами, и мы вместе изучили данные о численности войск, стратегии, плане развёртывания. Её голос звучал властно и профессионально, её глаза горели интеллектом и решимостью. Это была королева — мудрая и сильная, готовая вести свой народ в бой. Но я всё ещё слышал в нём отголоски того момента уязвимости, который видел минуту назад, того человеческого страха, который скрывался под коронкой величия.

«Тогда мне следует уйти», — сказал я наконец, когда брифинг закончился и мы обсудили все детали. Свитки лежали перед нами, как свидетельства нашей подготовки, как памятники нашим попыткам предусмотреть будущее. «Отчеты готовы, я убедился в вашем благополучии. Завтра предстоит долгий день».

Я встал со своего кресла, готовясь покинуть её кабинет. Это было правильно, это было в порядке вещей — король и её рыцарь, деловой разговор, взаимная вежливость. Это было то, как всё должно было быть, как всё было всегда. Это была правильная, холодная, профессиональная дистанция между нами.

«Я понимаю…» — проговорила она, и я услышал в её голосе нечто большее, чем просто согласие. Я услышал печаль, одиночество, желание удержать меня здесь хотя бы на несколько мгновений дольше. Её золотые волосы словно погрустнели после моих слов, как будто они сами понимали, что наше время вместе закончилось.

Это зрелище было настолько трогательным, что я не смог удержаться. Все мои принципы, вся моя холодность, вся моя профессиональность рушились в один миг. Я повернулся к ней, вытянув руку, чтобы погладить её волосы — не как советник королю, а как человек другому человеку.

Её волосы были мягкими и шелковистыми под моей ладонью, теплыми от её тела. Я почувствовал, как она вздрогнула от моего касания, как её дыхание ускорилось. Моя рука скользила по её волосам, успокаивая, утешая, обещая ей, что я здесь, что я не оставлю её в одиночестве.

Её настроение, казалось, мгновенно улучшилось. Голова её поднялась, и её взгляд встретился с моим. В её глазах я видел облегчение, надежду, и что-то ещё — что-то более глубокое и более опасное для обоих нас.

Я повернулся и вышел из кабинета, оставляя после себя образ короля, стоящей в центре комнаты, с поднятой головой, с волосами, которые свободно развивались вокруг неё, как золотые волны. Я закрыл дверь тихо, ласково, словно кладя на неё благословение.

Впереди нас ждала битва. Впереди нас ждала смерть.

Глава 9

Ситуация была далека от идеальной. Саксы собрались в огромном количестве, словно вся нация восстала против нас. Они заполнили цитадель до отказа, превратив её укрепленные стены в переполненный муравейник боевых машин и человеческого мяса. Не довольствуясь лишь стенами крепости, они вышли и на окружающие поля, разбив обширный лагерь за каменными стенами — временное поселение, которое выглядело как целый город войны, развернутый перед нами со всей демонстрацией силы и дерзости.

Короче говоря, перед нами стояла двойная задача, словно боги решили испытать нас по максимуму. Нам нужно было сломить сопротивление саксов в полевых условиях, вовлечь их в открытый бой и разгромить их численное превосходство на равнине. Только после этого, истощив их силы и сломив их волю, мы могли даже попытаться прорвать оборону тех, кто удерживал укрепления позади них — самый сердечник их защиты, её последнюю цитадель.

Единственным светлым пятном в этой мрачной картине было географическое положение крепости. Она располагалась на обширной равнине, открытой для маневра и контратак. Если бы это была горная цитадель, высеченная прямо в скалах, защищённая ущельями и неприступными склонами, наше дело было бы совершенно безнадежным. Но здесь, на равнине, у нас была, по крайней мере, возможность использовать кавалерию, манипулировать построениями, искать тактические преимущества.

Для решения этой двуединой проблемы мы разделили наши силы на два отдельных крыла с хирургической точностью. Основное войско было предназначено для сдерживания саксонских масс, для того чтобы удержать их на месте, поглощая их атаки и не давая им возможности совершить организованный прорыв. А специализированный авангард — отборные воины, в том числе сам король Артория — был призван пробиться сквозь хаос боевого поля, проложить кровавый путь сквозь плотные ряды врагов и добраться до самого Вортигерна, предводителя саксов. Его смерть или захват станут деморализующим ударом по врагу.

Параллельно этой тактикой я посоветовал Артории окружить крепость со всех сторон и полностью перерезать ей линии снабжения. Ни одна повозка с провизией, ни один посланец не должны были добраться до укреплений. После установления надежной блокады нам оставалось лишь ждать, пока время сделает свое дело — пока их переполненные зернохранилища опустеют, а колодцы пересохнут. Голод и жажда , неумолимо работали бы против них.

Но мы не полагались исключительно на голод. Нет, мы постоянно обстреливали стены катапультами и мощными осадными машинами, отправляя градом снарядов их укрепления, ломая их боевой дух день за днем. Мы строили укрепленные осадные сооружения, чтобы подавить любую надежду саксов на контратаку, затягивая петлю на их шее с каждым прошедшим днем.

Примерно через месяц этой изнурительной войны, когда голодающие саксы наконец потеряли волю к сопротивлению, они всё же совершили один последний, отчаянный прорыв. Запасы продовольствия и воды окончательно истощились, колодцы стали пусты, как чаша Грааля, выпитая мертвецом. Они были вынуждены двинуться в путь, покидая укрепления, отправляясь на поиск спасения или, по крайней мере, последней битвы, где они могли бы умереть с честью.

Критический момент

Что ж, ситуация была критична, как никогда прежде. Поскольку мы распределили рыцарей Круглого стола по другим важным секторам линии фронта, координируя осаду на различных направлениях, наша нынешняя группа в центре боевого действия состояла всего лишь из трех человек: королевы Артории, сэра Кея и меня. Учитывая огромное расстояние между отдельными осаждающими лагерями, мы не могли ожидать немедленного подкрепления, если бы ситуация вышла из-под контроля. Поистине, судьба обрушила на нас одну из своих горчайших карт, и мы были вынуждены играть с той рукой, которая была нам дана.

«Судя по тому, как они сосредоточились в одной точке, как волны, которые готовы разбиться о скалу, они готовятся к решающей атаке», — произнес сэр Кей напряженным, кишащим беспокойством голосом. Его глаза сузились, анализируя движения врага. «Похоже, саксы выбрали нас троих для резни. Для них это вопрос чести — взять головы короля и его ближайших рыцарей.»

Артория стояла перед нами, её рука твёрдо сжимала Экскалибур, меч-легенду, чьё лезвие сверкало под солнцем осажденного поля. Её голос, когда она заговорила, звучал спокойно, но с непреклонной сталью. «Как только мы прорвем их первую линию, сэр Кей будет держать оборону здесь, удерживая натиск основных сил саксов. Сэр Луис и я отправимся на поиски Вортигерна. Его смерть решит исход этой битвы. Есть ли какие-либо возражения?»

«Никто, мой король», — ответил Кей, склонив голову в знак подчинения. Я также кивнул, понимая всю серьёзность предстоящей задачи.

Подготовка к бою

Я быстро провел последнюю, максимально тщательную проверку своего боевого снаряжения. Пластины доспехов — проверены на наличие трещин и слабых мест. Они сверкали в лучах солнца, отражая свет как зеркало. Основной клинок, мой верный меч, который провел со мной через десятки боев — был подарен мне мэрлином хоть но и уступал Экскалибуру , но также обладал волшебным свойствам . Хорошо. Всё в порядке. Я готов.

Артория взглянула на нас двоих, и в её взгляде была смесь решимости и чего-то более глубокого — признание того, что мы можем не вернуться. Боевой клич готовился к рождению.

Атака

«В перед!» — командный приказ Артории разнесся по всему полю боя, разрезая воздух подобно острому мечу. Этот клич, полный королевского повеления и боевого духа, сигнализировал об окончании затянувшегося противостояния, о начале финальной главы нашей войны против саксов.

Пока наша кавалерия протаранила линию фронта врага, разрезая их построения как горячий нож масло, прибыла наша пехота, чтобы завершить начатое. Они захлестывали разбитые остатки саксонских войск, не давая им возможности перестроиться или организовать сопротивление. Это была бойня, если использовать мягкое слово — полнейший хаос, где различались только свои и враги, огонь и кровь.

Справиться с деморализованной, истощенной пехотой саксов, разбитой нашим кавалерийским натиском, было делом относительно простым. Они падали рядами, теряя боевой дух с каждым звоном стали. Пока сэр Кей координировал основную часть наших сил, удерживая немедленный натиск врага, мы с королевой проложили путь вглубь вражеского центра, прямо к его сердцу, где должен был находиться Вортигерн.

В сердце врага

Обычно бросаться в самое сердце вражеского войска без защиты целого кавалерийского отряда было чистым безумием, самоубийственной глупостью. Вы фактически приглашаете врага поглотить вас целиком, используя своё численное превосходство, окружить вас кольцом плоти и стали, оставив никаких путей отступления. Саксы окружили нас, считая легкой добычей — два рыцаря против сотни голодных мечей.

Однако они упустили из виду одну фундаментальную, поистине космическую истину. Мы — рыцари Круглого стола. . И с этой верой в сердце, мы повернулись лицом к волне врагов, готовые написать легенду на поле боя.

Глава 10

Мы пробивались сквозь волны врагов рядом с Артирией. Она двигалась с поистине грациозной смертоносностью, как танцовщица в смертельном балете, где каждый шаг — это финал чьей-то жизни. Её копьё Ронгоминиад пронизывало врага одного за другим, каждый удар отточен до совершенства, каждый расчёт безошибочен. Великолепный конь, подаренный ей Мерлином перед этой битвой, казалось, понимал её намерения лучше, чем многие люди — он прыгал, поворачивался и пятился с поразительной ловкостью, словно партнёр в этом танце смерти, позволяя королеве наносить удары со всех направлений, охватывая врагов в её смертельной клещ. Свет магии отражался от её доспехов, создавая ослепительный ореол вокруг фигуры легендарной королевы Британии, превращая её в ангела возмездия.

Я наполнил свой клинок энергией Праны, ощущая, как магия растворяется в стали, пропитывая каждый атом металла безудержной силой. Нанёс размашистый горизонтальный удар, вложив в него всю мощь своего тела и духа. Четверо мужчин на моём пути мгновенно замолчали, их оружие и головы были отрублены и взмыли в воздух с брызгами крови, оставляя после себя багряные следы смерти. Горячие струи крови вырывались из их шеек, заливая мою броню и забрызгивая лицо; я поморщился от металлического, почти удушающего запаха, но не дрогнул, продолжая расправляться с теми, кто осмелился приблизиться. На поле боя остановиться — значит сделать себя мишенью для смерти. Здесь не было места для колебаний, здесь была только битва, только животный инстинкт выживания, только желание остаться в живых ещё на один миг.

Я ловко отразил удар копья, позволив инерции врага направить его оружие в горло другого саксонца, стоявшего позади меня. Пока мужчина в шоке и неверии смотрел на то, как пронзил своего товарища, я отрубил ему голову одним решительным взмахом, не тратя лишних движений. Затем я поднял его ещё тёплый, окровавленный труп в воздух, чтобы он послужил живым щитом от хаоса неумолимых стрел, свистящих вокруг нас. Я цокнул языком в знак презрения и отвращения. Они были настолько отчаяны, что готовы были стрелять по своим же людям, лишь бы замедлить наше продвижение — это была тактика того, кто знает свою близкую гибель и цепляется за последние мгновения жизни со слепой яростью.

Продолжая свою мрачную, неумолимую работу, я украдкой взглянул на Арторию. Она двигалась с поистине смертоносной эффективностью, как воплощение самой Войны в облике королевы, оставляя за собой след разрушений и неживых тел, словно жатву перед концом света. Её выражение лица было спокойным, почти отсутствующим, почти трансцендентным — это было лицо человека, полностью поглощённого боевым трансом, единого со своим оружием и своей королевской судьбой, словно она и Экскалибур стали одним целым. На моих губах появилась легкая улыбка — как и следовало ожидать от величайшего короля Британии и её сильнейшего рыцаря, работающих в унисон друг с другом.

Но эта минутная невнимательность едва не стала моей последней ошибкой, моей последней минутой на земле. Из тени строя вылетело копьё, начертав в воздухе смертельный полукруг, рассекая ветер с зловещим звуком. Я вовремя среагировал и избежал смертельной раны, но железный наконечник всё равно задел мою щеку, оставляя тонкий, жгучий кровавый след, который сразу же начал горячо пульсировать. Я проследил траекторию полёта оружия и увидел его источник — человека в богато украшенных доспехах, явно командира или вождя, выглядевшего ошеломлённым и озадаченным тем, что его целевой бросок не нашёл цели. Его глаза расширились от неподдельного ужаса, когда он увидел копьё, летящее в ответ, неумолимо движущееся к его груди.

Он попытался нырнуть в сторону, но ни один человеческий рефлекс не способен убежать от снаряда, движущегося со скоростью звука, от оружия, пронизанного магией. Копьё было там прежде, чем его ум даже успел понять неизбежность. Его торс пронзило с такой чудовищной силой, что он взлетел в воздух, его тело словно взлетело ввысь под воздействием неудержимой энергии. Его кровь брызнула фонтаном, окрасив позади него целый ряд его же боевых товарищей в алый цвет смерти, пока его труп взлетел и упал, как безжизненная кукла.

Однако я уже подозревал неладное, чувствовал это в костях. Мерлин предупреждал нас ещё до начала этой проклятой кампании, что Вортигерн — воплощение самой воли Острова, существо, получающее прямую поддержку и благословение самой Британии, той самой земли, на которой мы сражались. Он предостерёг нас с такой серьёзностью, которую я видел редко: мы должны были беречь каждую каплю Праны, каждую унцию магической энергии для момента встречи с этим врагом, для заключительного боя. Артория и я договорились об этом священном принципе. Но момент назад она выпустила на свободу пожирающего ману, развернула полную, абсолютную мощь Экскалибура в разрушительной волне чистой магии. Ледяное понимание охватило моё сердце подобно смертельному холоду. Вортигерн должен был быть прямо здесь. Сейчас. На этом поле боя, под этим небом.

Я прорубился сквозь оставшихся отставших саксов, словно воды, разбивая их хрупкие щиты и отбрасывая их в стороны, и бросился к Артории, чувствуя нарастающее напряжение в воздухе, магическое давление, которое становилось почти осязаемым. Взглянув на выжженную борозду, оставленную мечом королевы — след чистой, уничтожающей магии, который раскалил саму землю, — я увидел его. Вортигерна. Его взгляд был устремлён на Арторию с убийственным намерением, полный древней ненависти и неумирающей воли, воли того, кто видел империи приходить и уходить. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять все: это был он. Это был Вортигерн, враг королевства, .

Как только я собирался вступить в бой, как только моя рука начинала подниматься, чтобы нанести первый удар, вспышка света разразилась по полю боя с такой чудовищной силой, что земля заколебалась под ногами, а воздух, кажется, сам закипел от мощи магии. Взрывная волна откинула меня назад, несколько саксов взлетели в воздух, как листья в буре, и я падал, теряя равновесие. Но даже во время падения я был одержим одной мыслью, одной целью — я вскочил на ноги и тут же начал искать короля.

Увидев, что Артория ещё держится, что её тело всё ещё стоит вертикально среди хаоса и разрушения, е обращал внимания на врага, не смотрел по сторонам помчался к ней со всей скоростью, на которую был способен, мышцы горели магией, воздух вокруг меня искривлялся от интенсивности моего движения. Но я , не заботился о наступающих саксах — мой мир сократился до, её жизни, её безопасности.

И тогда я увидел его. То, чего опасался Мерлин. То, чего я боялся ещё больше, чем смерти. Исчезла его человеческая форма, истлели его доспехи и бренное тело. Перед нами теперь стоял не человек, а белый дракон, существо из древних времён, воплощение магии и ярости. Его чешуя горела холодным, неземным светом, рожденным не солнцем, а чистой силой магии. Его глаза, древние и беспощадные, смотрели на нас с ненавистью, которая накапливалась столетиями. Крылья дракона развернулись в небе, затемняя солнце, создавая мрак на поле боя.

И тогда, при виде его, моя кровь забурлила в венах, как буто откликаясь на его присутствие, словно узнавая родственника. Хотя это и не удивительно, ведь во мне течет его кровь, кровь дракона, древняя и дикая, пробуждавшаяся в самые опасные моменты. Я ощутил его зов, его голос в глубинах моей сущности, призывая выпустить наружу всё, что я держал в цепях поколениями воспитания и морали. Каждый атом моего тела пылал от жажды боя, от природного инстинкта охотника встретить врага.

Усилив свое тело потоком маны, направив магическую энергию во все мышцы и кости, я вложил мощь Праны в свой клинок, превратив его в луч чистого света. Земля под ногами потрескалась от силы моего прыжка, от энергии, которую я в него вложил. И тогда я бросился на него — на великого белого дракона, на Вортигерна, воплощение древней воли Острова.

Глава 11

Воздух вокруг нас стал густым, насыщенным магией, словно сама реальность сжималась под тяжестью двух древних сил, встретившихся на поле боя. Белый дракон Вортигерн парил над землёй, его чешуя переливалась холодным, лунным светом, а из пасти вырывался пар, превращающийся в кристаллы льда в воздухе. Его глаза — две бездонные пропасти древней ненависти — были прикованы ко мне с таким намерением, словно он уже видел мою смерть.

Моя кровь пылала огнём. Драконья кровь, текущая в моих венах, откликалась на его присутствие, создавая резонанс, от которого в голове звучал низкий, утробный гул, как эхо из самых глубин времени. Я чувствовал его зов — призыв выпустить наружу ту дикую, неукротимую силу, которую отец держал в цепях всю свою жизнь, завещав мне бремя, которое я никогда не просил носить.

— Луис! — крик Артории прорезал хаос битвы, её голос был якорем в бурлящем море боли и магии. — Не в одиночку!

Но я уже был в воздухе. Мой клинок, наполненный Праной, горел голубовато-белым пламенем, рассекая темноту, создаваемую крыльями дракона. Я нанёс удар — мощный, полукруглый взмах, нацеленный в шею противника с такой силой, что кажется, весь воздух вокруг согнулся под напором.

Клинок встретился с чешуёй с оглушительным звоном, от которого по всей равнине разнёсся эхо, смешавшись с криками раненых и ржанием лошадей. Но чешуя не поддалась. Даже наполненный магией клинок не смог пробить древнюю защиту Вортигерна. Отдача прошла через мои руки, как электрический разряд, и я отлетел назад, падая на обломки щита.

Дракон рассмеялся. Его смех был ужасен — низкий, громоподобный гул, от которого земля дрожала, расселины раскрывались под его ногами, а воздух вибрировал, словно находился на грани разлома.

— Ты смеешь сражаться со мной, полукровка? — его голос был одновременно из нескольких источников, как хор древних духов, говорящих с неумолимой жестокостью. — Ты, чья кровь — лишь жалкая искра моего величия? Ты, который даже не смеешь назвать себя драконом?

Он развернулся, его хвост — чудовищная пика из кости и сгущённой магии — пронёсся по земле, унося с собой всё на своём пути, разметая боевые порядки, превращая землю в пепел. Я едва успел перекатиться в сторону, чувствуя, как ветер от его движения сдёрнул меня с ног, как если бы я был не более чем пылью.

Артория появилась рядом в вспышке золотого света. Экскалибур в её руках пылал торжествующим огнём, отражая солнечный свет и магическую энергию, создавая вокруг неё ореол, достойный богини войны. Её обычно холодные глаза блеснули жаром боя. Она бросила мне взгляд — в её глазах горела неколебимая решимость, смешанная с чем-то более тёплым, более личным, тем, что соединяло нас глубже, чем любые слова.

— Вместе, — сказала она одним словом, но в этом слове было всё: доверие, преданность, священная клятва, данная когда-то в кругу рыцарей.

Мы атаковали одновременно. Артория справа, я слева. Два клинка, два потока магии, две воли, сливающиеся в один неумолимый удар, как две звезды, движущиеся по одной орбите.

Дракон попытался увернуться, но мы были быстрее, синхронизированы так, словно боролись всю жизнь. Экскалибур врезался в его левое крыло, рассекая перепонку магией, а мой меч нашёл щель между чешуйками на задней лапе с хирургической точностью. Кровь дракона — горячая, серебристая, пахнущая озоном и древностью — хлынула фонтаном, заливая землю золотистыми потоками, которые шипели и испарялись на горячем боевом поле.

Вортигерн закричал. Его крик был не просто звуком — это была магическая волна чистой ярости и боли, которая отбросила нас обоих, как щепки в буре, разделяя нас и оставляя кровавыми на земле.

Когда я пришёл в себя, я увидел, что Артория уже снова на ногах, хотя её левая сторона окровавлена. Она стояла перед драконом, её фигура маленькая, но непоколебимая, словно скала посреди шторма. Экскалибур был поднят высоко, и из его лезвия текли потоки золотой энергии, формируя вокруг короля защитный кокон, светящийся так ярко, что было больно смотреть.

«Должна быть какая-то слабость, — прокричала она мне . — Ронгоминиад! Копьё, которое мне доверил Мерлин! Это единственный шанс!»

«Пока нет, — ответил я, встав на дрожащие ноги. — Я вижу, что происходит. Его защита... она требует времени для активации. Не мгновенна. Момент неуязвимости — это окно, возможности!»

Вортигерн снова взревел, словно ему надоели наши бравады, и с ужасающей скоростью бросился вперед. Несмотря на свои огромные размеры , его скорость была ослепительной; о прямом парировании не могло быть и речи. Я откатился в сторону, едва избежав его досягаемости, и вложил свою прану в клинок, обрушив на него усиленный удар, наполненный всей энергией, какую я мог собрать.

Звук был оглушительным, но… невозможное. Даже с использованием полного взрыва Праны и полностью усиленного клинка — удара, способного разрубить почти всё, кроме благородного Фантазма, — мне удалось лишь оставить поверхностную царапину на шкуре Вортигерна. Я нанёс ещё несколько ударов, подпитываемых оставшейся энергией, но они были столь же бесполезны, как бросание камешков в крепость.

Я чувствовал, как мое тело начинает отказывать. Каждый удар стоил мне, боль разливалась по мышцам, дыхание становилось рваным. Но я не мог остановиться. Не сейчас.

[Вы действительно верите, что такие жалкие укусы могут до меня дотянуться?!] — прогремел голос Вортигерна, его взгляд был прикован ко мне, пока я укреплял хватку на мече. [Почему вы упорствуете? Почему вы отказываетесь признать конец? Почему вы цепляетесь за эту хрупкую человечность? Британии суждено погибнуть! Вашим жизням конец! Вместо того чтобы позволить этому острову быть оскверненным жалким человечеством, я сам верну его в первобытную эпоху. Я превращу Великобританию в чистилище — в тёмный рай, где человечество никогда не ступит ногой на протяжении всей вечности.]

Его ненависть была такой интенсивной, что буквально деформировала воздух вокруг нас.

Огромный хвост стремительно несся в мою сторону. Хотя мне и удалось увернуться от прямого удара, волна энергии от того, как хвост рассекал воздух, отбросила меня в сторону. Я упал, воздух вышел из лёгких.

«Луис!» — воскликнула Артория, её голос был обеспокоен.

Вортигерн, который уже поднимал ногу, чтобы раздавить моё упавшее тело, пошатнулся, когда в него попал столб ослепительного света. Но это был не её удар.

С последним всплеском энергии, собрав в кулак всю оставшуюся Прану, я поднял Мингар высоко над головой. Мой клинок — меч, подаренный мне Мерлином, впитавший в себя магию драконьей крови и древние заклинания — загорелся ослепительным голубовато-белым пламенем. Каждая волокно моего тела кричало от боли, каждый мускул протестовал, но я не позволил себе упасть.

Я вложил в удар всё. Не просто Прану. Не просто силу. Я вложил в Мингар свою волю, свою решимость, свой отказ позволить ему победить нас. Клинок взлетел вверх, рассекая воздух, оставляя за собой след сияющей энергии, который был виден даже издалека.

Мингар встретился с шеей дракона с такой силой, что земля вокруг нас содрогнулась. На миг казалось, что воздух сам раскололся под давлением удара. Волна магической энергии распространилась во все стороны, сбивая с ног оставшихся воинов, полегшие деревья рассыпались в щепки.

Вортигерн завопил — это был не просто звук боли, а крик древнего существа, которое почувствовало смертельный удар. Его массивное тело дрогнуло, лапа, предназначенная для моего уничтожения, упала вниз, но не закончила своё движение.

Наблюдая за тем, как дракон выдерживает этот натиск, я заметил нечто критически важное. Его магическая защита… она не мгновенна. Требуется время для полной активации. Доля секунды, когда его глубокая связь с Тайной находится в процессе погружения. Этот момент — это всё, что нам нужно.

Я крикнула Артории, голос звучал хрипло от боли: «Артория! Видишь это? Когда его защита активируется, это занимает момент! Он почти прижат к земле! Это твой единственный шанс! Используй Ронгоминиад! Покажи ему истинный свет, сияющий с концов света!»

На лице Артории отразилось понимание. Её голубые глаза вспыхнули с новой решимостью. «Понял!»

Она протянула руку, и в её хватке проявилось Священное Копьё Ронгоминиад — оружие света, дарованное ей самим Мерлином, инструмент божественной воли. Копьё сияло так ярко, что казалось, оно вывлекает сам свет из мира, создавая вокруг него ауру белого пламени.

«Светимость… Секрет Святого Копья! Истинное имя… ! Решение о начале Освобождения!»

Артория вознесла копьё к небу, и условия для раскрытия его истинного имени были окончательно выполнены. Вортигерн слишком поздно понял, какое оружие она держит в руках — не просто меч, а артефакт божественного уровня, способный пронзить саму природу существования.

Он попытался отступить, но было уже слишком поздно. Вырваться из-под якоря мира, который я создавал своей Праной, было невозможно. Мои ноги скользили по земле, мышцы горели от напряжения, но я удерживал его.

«И вот, это битва за спасение Британии!» — прошептал я.

Видя, что вырваться ему не суждено, что его судьба уже написана, Вортигерн направил свой взор на виновника — на меня. И в его глазах вспыхнула не просто ненависть, а что-то более животное, более отчаянное.

Он атаковал со всей оставшейся мощью, его когти разбивали воздух. Я попытался защищаться, но я был слишком истощён. Его когти разбили мне нагрудник, как если бы это была папиросная бумага, и вонзились в мою грудь. Боль была невообразимой, огненной, всепоглощающей. Кровь хлынула ручьём, окрашивая землю в красный цвет.

Моё зрение помутилось. Я падал…

«РОНГОМИНИАД!» — крик Артории был почти нечеловеческим, полным отчаяния и гнева.

Священное Копьё высвободило всю свою огромную мощь. Сияющий луч света, который, казалось, пронзал саму основу мира, выходящий за пределы реальности, за пределы Тайны, прямой и неумолимый. Копьё света пронзило грудь Вортигерна насквозь, пробило его насквозь, как если бы его древняя плоть была ничем. Его сердце было пронзено чистым светом Божественного.

Огромный белый дракон издал последний, мучительный крик — звук, который казалось, содрал слои с самого неба — и его сияющий труп рухнул на выжженную землю с такой силой, что земля дрогнула.

Вортигерн был мёртв.

Но я едва заметил это. Мир становился чёрным, температура моего тела падала. Я чувствовал, как течь из моей раны замедляется просто потому, что в мне осталось недостаточно крови, чтобы её продолжить.

Артория появилась передо мной так быстро, что я не заметил её движения. Её руки дрожали, когда она опускалась рядом со мной, Экскалибур был сброшен в сторону. Её золотые волосы упали ей на лицо, прилипли потом и пепелом. Но её глаза — её обычно холодные, королевские голубые глаза — были полны паники, которую я никогда не видел раньше.

«Нет, нет, нет!» — она повторяла это как молитву, как заклинание, как будто слова могли отменить реальность. «Луис! Посмотри на меня! Луис!»

Её голос дрожал, почти сломался. Её обычно ледяная королевская маска треснула, обнажив всё, что было под ней — девушку, которая испугана до смерти. Она положила одну руку на мою рану, другой прижимала мой лицо, поворачивая его к себе.

«Ты не можешь оставить меня, — прошептала она, и я услышал слёзы в её голосе. — Ты пообещал. Ты сказал, что будешь рядом. Ты пообещал!»

Её пальцы ненавидели мою кровь, её платье, её руки — всё было красным. Она плакала, беззвучно и отчаянно, её плечи сотрясались. Король Британии, воплощение мужества и достоинства, была в отчаянии.

«Луис, пожалуйста, — прошептала она. — Не уходи. Я не могу потерять тебя. Я не могу быть королём Британии, если тебя в нём не будет. Пожалуйста… верни мне свои глаза. Скажи, что услышишь…»

Она звала в небеса помощь, звала магию, звала Мерлина, если бы он ещё слушал. Её золотые волосы сияли в свете заходящего солнца, смешанном с остатками магии, и она выглядела как не земная, как ангел.

Глава 12

Веки были словно налиты свинцом — они не хотели открываться, сопротивлялись каждой попытке вернуться в сознание. Каждая часть тела ужасно болела, как будто его прошили тысячей тонких игл, и всё его существо было скованно чем-то тяжёлым, удушающим, словно его поместили в невидимую броню из железа и боли. Это было первое, что он почувствовал, когда в первый раз пришёл в себя — абсолютное отрицание желания просто лежать в этой мучительной пустоте бессознания.

Но когда веки наконец приоткрылись, хотя бы ненадолго, и закрылись снова, сознание уже не отпустило его. Второй раз проснуться было немного легче — хотя боль и скованность остались, всё ещё доминируя над его телом, но теперь глаза открывались легче, словно мышцы начинали вспоминать, как работать.

Первое, что Луис увидел, когда наконец смог удержать взгляд открытым, — это знакомые потолочные балки его покоев в Камелоте. Серый камень, тонкие лучи света, проникающие сквозь узкое окно, отбрасывали длинные тени, давая палате мрачный, средневековый вид. Покои были пусты — ни единой живой души, кроме него, лежащего на кровати, словно труп, ещё не нашедший мира.

Где я? Как долго? — вопросы медленно кристаллизировались в его сознании, словно движение через жидкий мёд.

Последнее, что он помнил... Копьё света. Ослепительный луч Ронгоминиада, пронизывающий грудь Вортигерна. Священный свет, поглощающий тьму. И Артория — её лицо, её отчаяние, её слёзы. Потом ничего. Только чёрная бездна, пустота, из которой он только что вернулся.

Раздался звук открывающейся двери. Луис едва повернул голову — даже это движение обошлось ему в мучительное усилие, его мышцы протестовали в унисон. В комнату вошла девушка, одетая в обычную форму замковой служанки. Волосы каштанового цвета были собраны в аккуратный пучок, лицо молодое, озабоченное. Когда она заметила, что сер Луис смотрит на неё, она издала небольшой звук удивления и быстро подбежала к кровати, её форма развевалась с движением.

«Сер Луис, вы в порядке?» — её голос был высоким, испуганным, в нём слышалась смесь облегчения и волнения от того, что рыцарь наконец очнулся.

Сил на полноценный разговор было мало. Луис чувствовал, как каждое слово требует невероятных усилий, как будто его язык весит тонну. Но он заставил себя ответить, собирая волю воедино:

«Да... сколько я был без сознания?» — его голос был хриплым, едва слышимым, как шелест высохших листьев.

Служанка поправила позицию подушек позади него, аккуратно помогая ему слегка приподняться, чтобы ему было легче дышать. «Около шести дней, сер. Вас привезли сильно раненым... Придворный маг делал всё, что мог, но ваши раны были слишком серьёзны. Магия не помогала так, как нужно. Поэтому король приказала использовать обычные методы лечения. Травы, перевязки, время и отдых.».

Луис медленно обработал информацию. Шесть дней. Полная неделя, прожитая в забвении. Вортигерн был побежден — это он знал. Он помнил, как упал, помнил отчаяние в голосе Артории. Но что произошло после? Как они вернулись в Камелот? Что случилось с его раной?

«Король...» — выдавил он, его глаза поискали служанку, пытаясь что-то в них прочитать. «Король он в порядке?»

«Да, король в полном порядке,» — ответила служанка с облегчением. «Вы отдыхайте, сер. Я сообщу, что вы очнулись.»

Развернувшись к двери, она быстро ушла, оставляя Луиса наедине со своими мыслями и болью. Ему нечего не оставалось делать, как смотреть в потолок, обдумывая события последних дней, которые ускользали из его памяти, как вода сквозь пальцы.

Но вскоре его внимание привлекло нечто другое. Закрыв глаза, Луис начал нащупывать в своём теле Ману — его внутреннюю магическую энергию, ту силу, которая текла в его венах вместе с кровью белого дракона. И то, что он почувствовал, поразило его.

Раньше Мана ощущалась как тонкий ручеек — нежный, постоянный, но ограниченный. Теперь же... теперь это была целая река. Огромный, мощный поток энергии, который циркулировал через его тело с такой силой, что казалось, его жилы вот-вот не выдержат. Было ощущение, словно внутри него пробудилось что-то спящее, что-то древнее и могущественное.

Что произошло? — задался он вопросом, попытавшись разобраться в этом наплыве силы.

Пока Луис был занят изучением новых ощущений, исследуя границы этой непривычной мощи, дверь его покоев вновь открылась. На этот раз в комнату вошёл Мерлин.

Его серебристые волосы казались ещё более сияющими в свете, проникающем сквозь окно. На его лице играла лёгкая улыбка — та самая улыбка, которая всегда раздражала Луиса, словно маг знал о чём-то, что было скрыто от всех остальных.

«Как наш больной поживает? Не умер от собственной безрассудства?» — спросил Мерлин, входя в комнату с медленной, величавой походкой. Его голос был мягким, почти развлекающимся, но в нём слышались нотки серьёзности.

Если сам вопрос был ещё более-менее нормальным, то его улыбка — та самая довольная, самодовольная улыбка — уже начинала Луиса раздражать. И это при том, что старик даже не минуту не находился в комнате. Но нечего не поделаешь — такой уж был Мерлин.

«Вроде нормально. Живой. Умирать пока не собирался,» — выдавил Луис, кривя губы в подобие улыбки, хотя каждое слово давалось ему с трудом.

Мерлин издал низкий звук, что-то среднее между смехом и одобрением. «Мда, парень. Ты любишь играть с судьбой, да? Ты был в одном шаге от смерти.» Он приблизился к кровати, его глаза сверкали чем-то неопределённым. «Видишь ли, у тебя течёт кровь белого дракона. А Вортигерн был магическим существом древнейшего порядка. Когда он умер, часть его сил перешла к тебе — Но вот беда...»

Мерлин сделал паузу, его выражение лица стало более серьёзным.

«Из-за того что ты получил столько травм и был без сознания, вся эта чужая сила была совершенно неконтролируемой. Она бешено циркулировала сквозь твоё тело, разрывая твои собственные магические каналы. Твоя собственная Мана была полностью занята её контролем, удерживанием этой дикой энергии на месте. Из-за этого я не мог тебя нормально вылечить обычной магией — она просто поглощалась тем хаосом внутри тебя. Твоя естественная регенерация тоже была заторможена, подавлена усилиями контролировать враждебную энергию. Вот почему мне пришлось использовать травы, зелья и обычные методы, чтобы хотя бы удержать тебя в живых, пока ты боролся внутри с этой силой.»

Он вздохнул, и его улыбка вернулась, хотя теперь она выглядела более уставшей, более... сочувствующей.

«Но теперь, когда ты очнулся, твоё сознание начинает брать вещи под контроль. Твоя Мана должна стабилизироваться в течение часа-другого. И как только это произойдёт, твоя естественная регенерация включится на полную мощь. Максимум через два дня ты должен быть в состоянии встать и ходить. Может быть, даже раньше, учитывая количество драконьей крови в тебе и дополнительной силы, которую ты теперь несёшь.»

Прежде чем Луис успел ответить, раздалось осторожное постукивание в дверь.

«Войдите,» — произнёс Мерлин, едва повернув голову.

Дверь открылась, и в комнату вошла Артория.

Она была в своей обычной королевской одежде — практичной и элегантной, тёмно-синего цвета с золотыми вставками, её белокурые волосы были собраны в сложную причёску. Но её глаза выдавали её истинное состояние — словно не спала несколько дней, . На её лице появилось выражение удивления при виде Мерлина, а затем облегчения при виде Луиса, лежащего в кровати, бодрствующего и, очевидно, в сознании.

«Ну, я тут буду третьим лишним,» — сказал Мерлин, поворачиваясь к двери с той же самодовольной улыбкой. «Король, рыцарь. Я оставляю вас наедине. Не забывайте — отдых и время. Это лучшие лекари.»

И с этими словами старый волшебник вышел из комнаты, закрыв дверь позади себя с мягким щелчком, оставляя Луиса и Арторию наедине, в тишине, наполненной всем тем, что они не могли сказать друг другу в течение этих долгих шести дней.

Глава 13

. Её зелёные глаза, обведённые красноватыми линиями бессонницы, сначала просто смотрели на него, впитывая в себя тот факт, что он наконец проснулся, что он здесь, живой и в сознании. За этими неделями ожидания король словно постарела на годы, её обычно столь уверенное в себе лицо осунулось от беспокойства и усталости.

«Ты в порядке?» — спросила она, подойдя ближе к кровати. Её голос дрожал от сдерживаемых эмоций, от всего того груза, который она несла в одиночку все эти дни. «Прости из-за меня ты получил эти раны. Если бы я была сильнее, если бы я не потребовала твоей помощи... если бы я могла справиться с Вортигерном сама...»

Её голос сломался, и она прикусила нижнюю губу, пытаясь удержать на месте стену эмоций, которая грозила рухнуть.

Но не успела она договорить, не успела закончить свой упрёк самой себе, как Луис поднял руку, прерывая её. Движение обошлось ему дорого — его лицо исказилось от боли, но он не позволил этому остановить себя.

«Это не твоя вина,» — сказал он, его голос уже стал немного сильнее, хотя всё ещё звучал хрипло и устало, словно его горло было исцарапано изнутри. Он приложил невероятное усилие, чтобы приподняться на локтях, несмотря на острую, пронзающую боль, которая пробегала волнами по его спине и груди. Каждый мускул его тела протестовал против этого движения, но воля Луиса оказалась сильнее физических ограничений. «Артория, я дал клятву. Святую клятву ещё давно, когда согласился служить тебе как рыцарь. И я пойду на всё, чтобы помочь тебе. На всё, что потребуется. До последнего вздоха, если необходимо.»

Его красные глаза встретились с её зелёными, и в них горела не боль, хотя боль была велика, а что-то иное — глубокая, непоколебимая решимость, абсолютная преданность, и ещё что-то более глубокое, что Артория не могла полностью разобрать.

«Но почему?» — прошептала королева, и в её голосе звучало искреннее, почти отчаянное недопонимание. Она села на край кровати, её руки сжались в кулаки на коленях так крепко, что ногти вонзились в кожу. «Почему ты делаешь всё это? Почему рискуешь своей жизнью, своим будущим? Я король, я могу приказать, но я не хочу... я не хочу, чтобы ты умирал ради меня. Я не стою того.»

Луис медленно повернул голову, глядя на королеву с такой интенсивностью, что она ощутила, как кровь приливает к её лицу. Мерлин уже ушёл, оставив их наедине в этой комнате с суровыми серыми стенами, и теперь в помещении была только тишина, только звук их дыхания и биения двух сердец, которые, казалось, говорили друг другу то, что их уста не смели произнести.

«Я просто так хочу,» — ответил он, его голос был тихим, но полным абсолютной убеждённости, как клинок из закалённой стали. «Можно сказать, что это даёт хоть какой-то смысл жить. Служить тебе, защищать тебе, быть рядом с тобой — это всё, что мне нужно. Это всё, что я когда-либо желал. Я не прошу благодарности, я не прошу награды, я не прошу даже признания. Просто... позволь мне быть рядом. Позволь мне быть тем, кто может на тебя положиться.»

Артория хотела возразить, хотела найти в его словах хоть какую-то логику, хоть какое-то объяснение, которое она смогла бы понять и принять рациональным умом. , её наставник Мерлин, все в её королевстве говорили ей, что рыцари служат по долгу, по чести, по присяге. Но это было чем-то большим. Это было чем-то, что выходило за пределы долга и протокола.

Но слова не приходили ей в голову. Её горло сдавило, словно кто-то сжал его в железном кулаке, которые она так старалась удержать в течение этих долгих, ужасных дней ожидания, когда она не знала, проснётся ли он вообще когда-нибудь.

Так они сидели в этой неловкой, но в то же время ёмкой ситуации — король в своих королевских одеждах и её верный рыцарь, лежащий раненый на кровати, разделённые пропастью титулов и долга, законов королевства и невысказанных чувств, но объединённые чем-то, что ни один из них не мог полностью назвать или определить. Может быть, это была просто верность. . Время, казалось, остановилось, зависло в вязкой момент, когда всё висело на волоске. Неизвестно сколько минут прошло в этой тишине, в этом молчании, которое было одновременно комфортным и мучительным, которое говорило больше, чем могли бы сказать любые слова.

Но молчанию не суждено было продлиться долго.

Раздалось настойчивое, властное постукивание в дверь — трижды, с коротким промежутком, как королевский вызов. Оба они вздрогнули, словно были пойманы на чём-то недозволенном, словно их замерзли в момент, который не должен был быть. Артория быстро встала с кровати, отступив на несколько шагов, восстанавливая дистанцию между королём и рыцарем, восстанавливая порядок и иерархию, которые на миг растворились в тишине. Её спина выпрямилась, её подбородок приподнялся.

«Войдите,» — произнесла она, восстанавливая в своём голосе королевское достоинство, отстраняя от себя весь хаос эмоций.

Дверь открылась, и на пороге появился один из королевских посланников, молодой человек в форме королевского стража с усталым, озабоченным лицом. Его доспехи были испачканы пылью дороги, а в руках он держал печать с королевским гербом — знак срочного, чрезвычайно важного донесения, которое требовало немедленного внимания.

«Мой король,» — обратился он к Артории с глубоким поклоном, его голос был полон срочности. «Прибылы письмо с важным донесением из северных земель. Его просят доставить вам немедленно. Говорят, это касается движения вражеских войск на границе.»

Артория вздохнула глубоко, её лицо приняло выражение королевского решения. Обязанности королевства никогда не ждали, особенно не ждали в такие момент. Она посмотрела на Луиса, в её взгляде была смесь сожаления, нежелания уходить и железной решимости выполнить свой долг перед своим народом.

«Я должна идти,» — сказала она, и в её голосе звучали обе истины одновременно — и желание остаться, и необходимость уйти. «Государственные дела не ждут. Они ждут королеву.»

«Иди,» — ответил Луис, и в его голосе была не только поддержка, но и полное понимание, и даже гордость за её долг. «Я буду здесь. А ты отправляйся. Твоё государство нуждается в своём короле. И они нуждаются в лучшем, чем я могу дать.»

Артория кивнула, хотя её зелёные глаза не сразу отвернулись от него. На её лице было написано что-то важное, что-то, что она хотела сказать, но не могла найти слова, которые были бы достаточно правильными, достаточно королевскими, достаточно безопасными. Вместо этого она просто произнесла:

«Выздоравливай, Луис. Быстро.»

И с этими словами она развернулась, её королевские одежды развевались вокруг неё, и вышла из комнаты с королевской осанкой, следуя за посланником. Её королевская осанка вернулась с каждым её шагом, маска правительницы и суверена вновь легла на её лицо, скрывая под слоями долга, ответственности и коронованного величия мятежное сердце, которое хотело остаться.

Восстановление и возрастающая нагрузка

Луис остался один в своих покоях, слушая, как её шаги удаляются по каменным коридорам замка, пока звук не исчез совершенно в лабиринте Камелота. Его рука поднялась и коснулась места в груди, где под повязками и бинтами находилась его рана — физическая, видимая, и в то же время символическая, невидимая рана в сердце.

На следующий день его раны уже полностью зажили. Совершенно полностью. Драконья кровь, текущая в его жилах, совершала чудеса. Где должны были остаться шрамы, была только гладкая, неповреждённая кожа. Мерлин был прав — регенерация была удивительной. Чего ещё можно было ожидать от крови белого дракона, от силы, которая текла в нём?

Луис встал с кровати, и, хотя его ноги были слегка неустойчивыми, они держали его. Он прошёлся по комнате, чувствуя, как его тело возвращается к жизни, как его мышцы вспоминают, как работать. Боль отступила полностью, заменённая чувством обновления, возрождения.

Но это восстановление было лишь началом. Потому что с каждым днём, когда Луис восстанавливался, на его плечи ложилось всё больше бремени.

После смерти Вортигерна и полного восстановления Камелота Артория наконец была признана всеми истинным королём Британии — не узурпатором, претендующей на трон, а законным Её победа была полной, её право абсолютным.

Однако для Луиса победа была началом его личного ада . Почему? Потому что нагрузка выросла сверх всякой разумной причины. После его восстановления Артория инстинктивно начала обращаться к нему не только как к защитнику, но и как к советнику. Она полагалась на его суждение, его логику, его способность видеть то, что другие не видели.

Граница между Рыцарем Круглого стола и неофициальным Канцлером Круглого стола начала стираться в тумане дня за днём. Луис выполнял функции обоих одновременно, и каждая обязанность конкурировала с другой за его внимание. Он боялся — действительно, искренне боялся — что может пойти по стопам некоего Короля Мудрецов из древних легенд и погибнуть от чистого истощения, измотанный работой и ответственностью.

Но его тело, в котором текла драконья кровь, казалось, было полно решимости лишить его даже этого. Оно отказывалось давать ему сладкое освобождение сна, отказывалось позволить ему упасть. Оно могло похвастаться такой устойчивостью, такой нечеловеческой выносливостью, которая сохраняла его полную функциональность, несмотря на последовательные ночи, проведённые без сна, несмотря на дни, заполненные бесконечными обязанностями.

Благодаря этому проклятому физиологическому совершенству, Луис обнаружил, что каждую ночь ведёт одиночное дежурство над пергаментом, над документами и отчётами, которые постоянно накапливались на его столе, как снег в горах. пришлось обращатся к Лену своему прошлому оруженосцу и нынешниму рыцарю. Но даже его помощи не хватоло.

Итак, Луис обратился за помощью к другим рыцарям Круглого стола.

Но ответы Круглого стола были, мягко говоря, разочаровывающими:

«Кхм... у этого Ланселота , есть кем я просто должен встретиться,» — сказал Ланселот, не встречая взгляда Луиса, его щёки слегка покраснели.

«Хм... Я пообещал помочь другу,» — добавил Тристан, его голос был слегка жеманный.

«Ахахаха! У меня тоже есть неотложные дела. Мои извинения, Луис!» — воскликнул Кей с преувеличенной развесёлостью, явно скрывая что-то.

«Я-я должен приготовить еду для короля!» — пролепетал Гавейн, его глаза метались в стороны.

Ланселот, Тристан, Кей и Гавейн выступили подряд, каждый с более надуманным предлогом, чем предыдущий. Луис смотрел на них с выражением, которое было микстурой недоверия и отчаяния.

боже, мой... эти ребята? Эти великие рыцари, воины, которые сражались рядом с королем против тьмы, теперь старались избежать немного административной работы?

«...Под " есть кем я просто должен встретиться,", вы не имеете в виду, что собираетесь ухаживать за разными дамами, не так ли, сэр Тристан, сэр Ланселот и сэр Кей?» — спросил Луис, его голос был низким и опасным, как лезвие.

«О-конечно, нет!» — возразил Ланселот, его голос вывел вверх.

«Ч-какое нелепое обвинение!» — пробормотал Тристан.

«Да, точно, совершенно смешно!» — согласился Кей, слишком быстро и слишком громко.

Все они заикались, их виновная совесть была выставлена напоказ, как плакат на стене замка, но они отчаянно симулировали невиновность так, как Луис и предсказывал. Их ложь была так прозрачна, что через неё можно было видеть солнце.

«Тогда у вас не должно быть причин для беспокойства,» — сказал Луис холодно. «Сэр Галахад?»

Он посмотрел на Галахада, сына Ланселота, который недавно присоединился к ним как Рыцарь Круглого стола, его лицо было суровым и невозмутимым.

«Если будешь любезен, сможешь ли ты сопровождать этих троих в их путешествии сегодня?»

Галахад, испытывавший явное, почти интенсивное отвращение к распущенности своего отца, был даром небес для Луиса. Он сделал своей священной миссией поймать Ланселота в момент флирта и вернуть его к своим обязанностям, значительно облегчив боль и головную боль Луиса. Поистине, сокровище среди рыцарей, драгоценный камень в море песка.

Благодаря Галахаду количество документов, касающихся различных скандалов, компрометирующих материалов и любовных интриг Ланселота, сократилось до управляемого уровня. Галахад был его спасательной линией, его якорем в море административного хаоса.

По просьбе Луиса Галахад вежливо улыбнулся, и в его глазах мелькнул огонёк развлечения, и кивнул.

«Конечно, сэр Луис. Я буду следить за ними внимательно и убедюсь, что они остаются на пути праведности и своих обязанностей перед королевством.»

«Ч-что?!» — в один голос воскликнули трое рыцарей.

«Почему такие лица, джентльмены? Вы просто приобретаете ещё одного спутника. Если, конечно, у вас нет чего-то на совести, что делает его присутствие... неудобным?»

Все трое онемели, их рты открылись и закрылись, как рыбы. Именно. Они не могли отказать, так как это было бы открытым признанием, прямым признанием того, что они направляются на любовное свидание, а не на государственные дела. Но если они возьмут с собой Галахада, любая надежда на ухаживание за дамой, на романтическое приключение будет полностью раздавлена под его холодным, осуждающим взглядом.

«Тогда, пожалуйста, в путь,» — произнёс Луис, с едва скрываемым удовлетворением. «Я уверен, что ваши "встречи" вас ждут.»

«...»

Их умы отчаянно мчались в поисках возражения, какого-то способа выбраться из этой ловушки, но Луис закрыл абсолютно все выходы, все возможные пути к отступлению. В конце концов, эти трое были вынуждены уехать из замка с Галахадом, нависшим над ними, как молчаливый, неумолимый судья, как воплощение моральной справедливости.

Теперь, как ему разобраться с Гавейном? Луис только начал формулировать план, когда...

Когда он повернулся, однако, Рыцарь Солнца уже исчез на ветру, как дымок, как призрак. Никаких следов, никаких намёков, просто ушёл, словно его никогда не было.

После того как этот цикл повторился примерно три раза — рыцари скрывались, придумывали предлоги, а Луис пытался организовать распределение работы — Луис понял нечто важное, нечто фундаментальное: если он будет ждать, пока Рыцари Круглого стола изменят свои привычки, пока они добровольно возьмут на себя ответственность, он вероятно достигнет конца своей жизни первым. Его жизнь закончится, похороненная под горами пергамента.

Он размышлял глубоко, искал решение в темноте: каков был лучший способ снизить эту нагрузку? Как можно было бы сделать работу более управляемой? Ответ пришел ему с удивительной, почти пугающей ясностью, как озарение богов.

Административная революция и её ироничные последствия

В этой средневековой эпохе административная структура опиралась на централизованную власть, где король должен был лично решать абсолютно всё — от объявлений войны до того, какого цвета должны быть новые ливреи охранников — чтобы сохранить контроль над своим королевством. Проблема заключалась в том, что король должен был решать каждую мелочь, каждый пустяк, каждый вопрос. Это концентрировало власть в одних руках, да, это давало королю контроль, но это также концентрировало чудовищное, нечеловеческое количество работы на плечах одного человека.

Конечно, король не должен был решать такие мелочи. Если это было нормально, какой вообще смысл был в наличии государственных служащих, советников, чиновников? Система была неэффективной по самой своей сути.

Более того, форматирование документов было ужасным, отвратительным. Каждый отчет читался как личный дневник писца, полный лирических отступлений и непредсказуемых переходов. Это сводило Луиса с ума, доводило его до состояния, когда он хотел выть на луну.

В отличие от организованных, логичных, чётких документов современной эпохи — эпохи, из которой Луис, если он был честен с собой, происходил — эти бумаги имели вводные и выводы, которые не имели друг к другу никакого отношения. Люди писали так, как говорили, со всеми их отступлениями, размышлениями и отвлечениями. Луис часто сомневался, написал ли их взрослый воин и чиновник или маленький ребёнок, только что научившийся держать перо. Это вызвало у него хроническую мигрень, пульсирующую боль в висках.

Итак, Луис решил пересмотреть неэффективную административную систему и архаичную, запутанную документацию. Это была амбициозная цель, почти безумная, но он был решительно настроен попытаться.

В то время он понятия не имел, какие последствия это принесёт, какие волны это создаст, как далеко будут распространяться отголоски его реформ.

Несколько лет спустя

Прошло два года с тех пор, как Луис принял это судьбоносное, поворотное решение. два года ночей, проведённых над рефомированием систем, два года попыток втолковать средневековым чиновникам логику и эффективность.

Начнём с вывода, с итога всех его трудов: ему удалось полностью перестроить систему и её форматы. Документы теперь были ясны, лаконичны, организованы логически. Чиновники знали, кто перед кем отвечает. Информация текла вверх и вниз по четко определённым каналам.

Высокоэффективная административная система сократила количество избыточных задач, устранила дублирование, позволила реинвестировать сэкономленное время в более важные, стратегические вопросы. Однако Луис не смог предвидеть конечный результат, не смог предугадать, какой ценой обойдётся его успех.

Артория, будучи свидетелем огромной эффективности, которую он построил, той трансформации, которую он совершил, решила делегировать ему почти все административные обязанности, за исключением абсолютно необходимых, критичных вещей, требуемых от суверена. Если система работает так хорошо, если Луис может это управлять, зачем ей беспокоиться? Он явно создал что-то, что работает.

В результате его рабочая нагрузка фактически возросла, не снизилась. Чудесным, жестоким проявлением космической иронии его рабочая нагрузка привела к чистому математическому изменению на ноль. Уменьшение работы было полностью нейтрализовано добавлением новых обязанностей. Труд никогда не уменьшался. Он просто переместился, перераспределился, но остался неизменным в своем абсолютном объёме.

Ещё больше возмутило то, что рыцари Круглого стола единогласно согласились, когда Артория объявила перед всеми, что поручает Луису управление всеми административными делами королевства. Они не возражали, не протестовали, не предложили альтернатив.

Луис потерял дар речи, наблюдая, как рыцари один за другим кивают, как будто это было самое естественное в мире, как будто это было отличной идеей.

Правда? Это правильно? Разве хотя бы один из вас, хотя бы один рыцарь не должен был попытаться остановить её? Разве хотя бы один из вас не должен был возразить, что это слишком большая нагрузка для одного человека, даже если этот человек был наполнен драконьей кровью?

Разумно ли вообще сосредотачивать столько полномочий, столько власти, столько ответственности на одном рыцаре? Луис был рыцарем! Не бухгалтером, не клерком, не секретарём и уж тем более не великим визиром или лордом-канцлером. Он был всего лишь рыцарем, воином, защитником королевства. Хотя бы это!

Но сколько бы он ни протестовал, сколько бы он ни возражал, Круглый стол просто издавал невнятные звуки согласия — «хм, да, хорошая идея» — и уходил дальше, возвращаясь к своим собственным делам, оставляя его один с новыми обязанностями.

Луис почувствовал глубокое, почти философское чувство отчаяния, которое проникло ему в самую душу. Стал ли я Рыцарем Круглого стола только для того, чтобы решить бесконечную, никогда не кончающуюся гору бумажной волокиты? Чтобы провести остаток своей жизни, запертый в комнате со студом и документами? Это жалко, это уж слишком.

Жизнь с Круглым столом действительно ощущается как испытание, призванное привести его к просветлению, , как паломничество в духовные горы. Интересно, если он когда-нибудь умрёт и станет Героическим Духом, станут ли эти страдания, эти годы административного ада квалифицировать его в класс Правителей, предоставив ему нирвану, благодаря его вынужденному состоянию мирской отстраненности от обычной жизни рыцаря?

Смотря на буквальную гору документов передо мной, которая возвышалась, как горная цепь, которая, казалось, касалась потолка его рабочей комнаты, Луис мог только плакать — плакать от отчаяния и усталости — перемещая свой перо из строки в строку, подписывая бумаги, на которые он уже был подписал миллион раз, теряя и ума, и рассудка.

Глава 14

Вот здесь вы найдете продолжение

Время — беспощадно, которое никогда не останавливает свой ход, сколько бы ни стремился человек удержать и сохранить то, что ему дорого. Всё, что мы пытаемся сберечь, неумолимо превращается в прах, растворяется в потоке забвения, как песок сквозь пальцы, унося с собой наши надежды и мечты. Я смотрю на людей, что окружают меня каждый день — на рыцарей, слуг, советников — и понимаю горькую истину: я бесполезен перед лицом неизбежного. Какая власть может остановить ход веков? Какой меч может пресечь наступление судьбы?

Да, я знаю, что произойдёт с Британией. Мне ведомо будущее этого королевства, его судьба начертана , неумолимыми линиями. Но вот беда — Британия в той форме, в которой она существует сейчас, не имеет будущего. Это королевство, которое я знаю, эти люди, эти земли, эта эпоха чудес и магии — всё это обречено исчезнуть, растаять в ночи времени, уступая место другому веку, другому миру, где драконья кровь станет легендой, а магия — забытым преданием.

Эти мысли преследуют меня уже несколько лет, приходя в самые тёмные часы ночи. Они нашёптывают мне о бренности всего сущего, о тщетности всех начинаний. Осознавая, что нас всех ждёт только смерть, что каждый из нас — пойдёт в могилу, на душе становится тяжело, почти невыносимо. Чёрные мысли давят и угнетают, сжимают сердце ледяной хваткой, отнимая дыхание и волю к действию.

Но есть одна искорка надежды, одна тонкая ниточка спасения, за которую я цепляюсь изо всех сил. Осознавая, что после смерти — хотя бы существует шанс встретить их вновь на святой войне за Святой Грааль, мне становится чуть легче.

Я помню их. Помню Ланселота — берсерка, который потерял контроль над собой и сгинул в безумной ярости, . Помню Артурию — короля, которая пыталась заполучить все желания чтоб спасти свой народ, но так и не достигла этого. Помню столько ещё чего, столько имён и лиц, столько моментов, пропитанных кровью и славой.

Но проклятие человеческой памяти — она не вечна, не надёжна. Мозг человека хрупок и несовершенен, словно глиняный кувшин, готовый разбиться от малейшего удара. Всё, что я знал когда-то со всеми подробностями, деталями, оттенками, начинает стираться и выцветать, как старый ковёр, оставленный на палящем солнце. Лица становятся расплывчатыми, имена ускользают из памяти, целые эпизоды исчезают в тумане забвения.

Поэтому я сделал выбор, продиктованный отчаянием . Я записал всё — каждое воспоминание, каждый миг, каждое имя, каждую деталь — в книгу. Но это была не просто обычная книга. Я обратился к Мерлину с просьбой наделить её магией, способной запечатлевать воспоминания в предметы материального мира. Магией, которая позволила бы читателю не просто прочитать мёртвые слова на странице, но ощутить сами воспоминания, пережить их заново, почувствовать то же, что чувствовал я.

Мерлин, конечно, сам мог бы совершить это деяние. Его сила превосходит мою во много раз, его магия — древнее и мощнее любого заклинания, что я когда-либо видел. Но я сразу же отказал ему в праве коснуться моих воспоминаний. Я не хотел, чтобы он видел мои тайны, мои ошибки, мои страхи — всё то, что я прячу даже от самого себя. Более того, как бы я объяснил ему все эти неизвестные ему постройки, всю эту странную архитектуру, которую я помню из иного времени? Как объяснить русский язык, которым я иногда мыслю?

К тому же, зная Мерлина и его природу, его неуёмное любопытство и его волшебное видение, если что-то вызывает его интерес, он не отстанет, пока не узнает всю правду. Он будет расспрашивать, копать, искать ответы везде, проникая в самые тёмные уголки моей памяти. И это я не могу допустить. Некоторые тайны должны остаться захороненными, некоторые вопросы — без ответов.

Поэтому я потрудился сам, с помощью магии, которую мне удалось постепенно выучить . И книга получилась прочной, надёжной, защищённой от времени и разрушения — хоть она и не вечна, как и всё в этом мире. Её страницы не пожелтеют от веков, строки не поблекнут от солнца. На всякий случай я наложил на неё чары долговечности — пусть она переживёт меня, пусть она сохранит то, что я уже не смогу удержать в своей хрупкой смертной памяти.

Годы стабильности и новые беды

Прошло ещё несколько лет. Время так и продолжает лететь, неумолимо и безжалостно, унося с собой дни и ночи в неопознанную пустоту. Однако быстрое течение многих лет не помогло облегчить гору работы, стоящую передо мной. Если что-то и изменилось, так это только то, что эта гора выросла ещё выше.

Такое ощущение, что я нахожусь в состоянии постоянного переутомления, что мышцы мои забыли, что такое отдых. Конечно, то, что я трачу больше времени на управление государством, чем на использование клинка в качестве рыцаря Круглого стола, — это просто горькая уловка ума, самообман? По крайней мере, я говорю себе, что так и должно быть. По крайней мере, это помогает спать по ночам.

Тем не менее, плоды такого труда очевидны и неоспоримы. Камелот процветает с каждым днём, словно огромное дерево, пускающее всё новые и новые ветви. Наши ряды пополнились, когда Мордред, Гахерис и Гарет наконец присоединились к рыцарям Круглого стола, принеся с собой новые силы и новую кровь.

Кстати, о Мордреде. При первой встречи с ним у меня голова начала болеть. Я много раз пересматривал свою книгу воспоминаний, чтобы убедиться, что помню её правильно. Волосы, лицо, телосложение — всё правильно, всё совпадает. Но её глаза... а точнее, глаз. Один глаз светло-зелёный, как и должен быть, но второй... второй глаз начал сильно напрягать моё сознание. Ведь он был красным — ярко-красным, кровавым красным, что очень странно и тревожно. Но ладно, это можно пока забить, отложить в сторону.

Город расширился, стены выросли выше, и, приветствуя посторонних и развивая торговлю, мы получили огромные прибыли. Можно назвать это нашим вторым золотым веком, эпохой благоденствия. Наверняка, после всего этого мне положен хотя бы некоторый отдых. Это справедливо, не так ли? Но справедливость — редкий гость в этих землях.

Саксонская угроза и изменение королевы

Мирная жизнь в Британии — лишь иллюзия, которую я позволял себе лелеять. Едва завершилось одно вторжение, как враг вновь появляется на горизонте. Саксы возвращаются с упорством, достойным восхищения, если бы это не было столь разрушительно. Каждый раз, когда я верю в возможность передышки, боевые рога врага раздаются вновь. Неужели это целенаправленная атака? Откуда такое безошибочное чувство времени?

Артория отражает каждый натиск с холодной эффективностью. И всё же враг возвращается, волна за волной, неспособный или нежелающий учиться. Это уже седьмой удар за время её правления.

Война изменила королеву иначе, чем я опасался. На начальном этапе она ещё считала потери среди своих людей, пыталась минимизировать кровопролитие даже ценой тактических преимуществ. Но с каждым новым вторжением её сердце твердеет всё больше. Теперь её приказы отданы с расчётом, лишённым сочувствия. Воины — просто средства, фигуры на её военной доске. Люди начинают бунтовать, особенно Тристан, чьё благородство противится такому хладнокровию. Лишь мой постоянный дипломатический труд удерживает двор от расколо — или ещё худшего.

Это мой долг: быть голосом её совести, когда она от неё отказывается.

Между тем расследования выявили главную угрозу: за саксонскими полчищами стоит Рим, направляющий их волны для ослабления нашего королевства. Мы не можем ответить тем же — наша стабильность хрупка. Более того, Тайна земли отступает, магия иссякает, и мир переходит в иную эпоху.

Народ голодает. Поля мертвеют, скот чахнет. Чтобы спасти людей от нищеты, я разорил казну на помощь голодающим. Средства пополнялись за счёт налогов на дворянство — их украшения и символы статуса. Они не воспротивились: честь облекалась в золото, и они носили свои обременённые налогами драгоценности с гордостью, доказывая этим свою мощь. Удивительно, как легко управлять людьми через их собственное тщеславие.

Глава 15

Вот тут вы найдете продолжения

Именно на седьмом вторжении случилось то, чего я так боялся — момент, когда королевство раскололось не под ударом врага, а от внутреннего конфликта, когда идеалы столкнулись с реальностью и реальность победила.

Дни перед советом были насыщены тревогой. Саксы атаковали с хладнокровной стратегией, словно их направляла невидимая рука — и эта рука принадлежала Риму. Каждое вторжение становилось всё более скоординированным, всё более разрушительным. Артурия отражала удары с холодной эффективностью, но с каждой победой что-то в ней менялось. Её глаза теряли тепло, её голос становился всё более безличным, будто говорила не королева, а машина войны.

Этот день начался с докладов разведчиков. Саксонское войско было замечено в трёх днях пути от столицы, и рядом находилась небольшая деревня — Мелтон. Население примерно пять сотен человек: крестьяне, торговцы, несколько ремесленников. Никого особенного. Никого важного для войны.

Но именно её местоположение делало её совершенной мишенью — и совершенной приманкой.

Совет и холодный приговор

Зал совета был переполнен. Круглый стол, символ равенства и братства, был окружен рыцарями, советниками, полководцами. Атмосфера была напряжённой, как струна, готовая вот-вот разорваться.

Артурия стояла у огромной карты Британии, расчерченной красными и синими линиями — линии врага и наши. Её пальцы скользили по поверхности карты с холодной точностью математика, вычисляющего идеальное решение задачи.

"Саксонское войско будет здесь через два дня," — произнесла она, указывая на обозначенную позицию. "Их численность оценивается в двадцать тысяч воинов. Наши силы насчитывают восемь тысяч. Прямое столкновение приведёт к нашему поражению."

Рыцари переглянулись. Я услышал прерывистое дыхание, видел сжатые кулаки.

"Однако," — продолжила Артурия, и её тон не изменился, "существует деревня Мелтон. Она лежит прямо на пути саксонского войска. Её жители — пятьсот человек. Её положение стратегически идеально."

Я уже знал, к чему она ведёт. Моё сердце начало биться быстрее.

"Если мы эвакуируем деревню и подготовим её как ловушку," — говорила королева, словно обсуждала погоду, "саксы направят туда свои основные силы, полагая, что найдут сопротивление. Мы же ударим с фланга во время их атаки. Потери врага будут катастрофическими. Потери наши — минимальными."

"Минимальными," — повторила она, и в её голосе не было ни колебания, ни сомнения.

Но я слышал то, что она не сказала вслух. Деревня не будет полностью эвакуирована. Люди будут слишком медленны, слишком неловки. Некоторые не успеют уйти. Некоторые могут даже сопротивляться эвакуации, не понимая, почему их гонят из домов. И эти люди станут живой приманкой, живым щитом, на котором сломают свой натиск враги.

С чисто стратегической точки зрения это было совершенством — расчёт, который максимизировал наши шансы на победу при минимизации потерь нашего войска. С человеческой точки зрения это было убийством, просто убийством, называемым войной.

Восстание Тристана

Тристан встал. Его движение было резким, его стул упал с громким стуком. Голос, который всегда звучал так мелодично на банкетах и турнирах, теперь прозвенел сквозь зал резким, пронзительным звуком — звуком человека, чья совесть восстала против приказа.

"Я не могу!" — вскричал он, и его слова отскочили от стен, словно живые. "Вы не можете отдать такой приказ! Использовать деревню как приманку? Как живую ловушку? Это не война, это убийство невинных!"

Артурия не повернула голову. Её взгляд остался прикован к картам, к красным и синим линиям, к числам, которые для неё теперь значили больше, чем лица людей.

"Сэр Тристан," — произнесла она, и её голос был холоден, как льдистый ветер. "Это необходимо."

"Необходимо?" — Тристан сделал шаг вперёд. "Ваше Величество, умоляю вас, пересмотрите это решение. Мы можем найти другой путь. Всегда есть другой путь!"

"Нет," — ответила королева. Только одно слово, но оно звучало как приговор.

Долгое молчание повисло в зале. Даже ветер, кажется, затаил дыхание.

"Мы должны обеспечить победу с минимальными потерями наших сил," — продолжила Артурия, и её голос звучал, как голос судьи, выносящего приговор. "Пожертвовать одной деревней для достижения этой цели — единственный рациональный путь. Нужно пожертвовать немногими, чтобы спасти многих. Это логика войны. Это истина войны."

Её слова были логичны. Абсолютно, безупречно логичны. И именно поэтому они звучали так ужасающе.

"Но жители деревни погибнут!" — воскликнул Тристан, и в его голосе звучало не только возмущение, но и отчаяние. "Это люди, Ваше Величество. Люди, которые ничего не сделали, чтобы заслужить такую судьбу! Крестьяне и их семьи. Дети!"

Я видел, как его голос дрожал на последнем слове. Дети.

"Это трагедия, которой невозможно избежать," — ответила Артурия, и в её тоне появилась едва заметная трещина — совсем небольшая, но я её услышал. Это была тень того, что когда-то было королевой с человеческим сердцем. "Такова цена войны. Такова цена выживания королевства."

Тристан сжал кулаки так сильно, что костяшки его пальцев побелели. Кажется, что в этот момент он буквально боролся с собой, борется, пытаясь смириться с приказом, но не в состоянии это сделать.

"Это неправильно," — произнёс он, и его голос был едва слышен. "Это просто неправильно."

"Сэр Тристан."

Голос королевы резко изменился. Она поднялась со своего места и посмотрела прямо на Тристана. И в её взгляде не было никакого сочувствия, никакой жалости, ничего человеческого вообще. Её глаза были холодны, как глаза хищника, смотрящего на добычу, которая вот-вот будет съедена.

Я почувствовал, как волосы встали дыбом на моей спине.

"Я уже издал приказ," — сказала она. "Это решение принято. Дальнейшие дебаты — пустая трата времени. Это был мой приказ как короля Британии. Как главнокомандующего вашими войсками. Приказ будет выполнен. И я жду полного подчинения от всех присутствующих здесь рыцарей. Полного и безусловного."

Её последние слова были выпущены медленно, отчётливо, каждое слово было как удар. И все поняли, что это не просто приказ. Это была угроза. Угроза для каждого, кто посмеет возразить.

Тристан стоял, задыхаясь, как человек, который только что был вытащен из воды и теперь борется за каждый вдох. Его грудь вздымалась, его руки дрожали. Я видел, как на его лице разворачивалась величайшая битва — не с врагом, а с собой самим. Его рыцарский долг, клятва, которую он когда-то произнёс королеве, столкнулась лицом к лицу с его совестью, с его представлением о том, что такое честь и справедливость.

Два голоса кричали внутри него. Один говорил: "Ты дал клятву. Ты обещал служить. Ты обещал подчиняться." Другой кричал: "Но это убийство! Это неправда! Ты не можешь быть частью этого!"

Каждый в зале видел эту борьбу, видел, как человек разрывается изнутри.

И совесть победила.

"...Я не могу," — произнёс Тристан, его голос упал до едва слышного шёпота, но в нём звучала железная решимость. "Я не могу подчиниться этому приказу. Я не могу быть частью этого. Я не могу служить королю, который издаёт такие приказы. Я не могу следовать ему. Здесь и сейчас, перед всеми вами, перед Богом и перед своей совестью, я отказываюсь от верности, которую когда-то присягнул. Мой долг перед человечеством выше моего долга перед королём."

Его слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец, словно они физически давили на каждого присутствующего в зале.

Несколько рыцарей вздохнули. Один из них — сэр Кей — начал встать, словно собираясь присоединиться к Тристану, но я заметил, как другие положили руки ему на плечи, удерживая его на месте.

Артурия же просто смотрела на Тристана. Её лицо было как маска из камня.

Я не мог молчать. В этот момент молчание было бы предательством не только королевы, но и всего того, на чём стояло наше королевство — на хрупком балансе между долгом и сочувствием, между необходимостью и человечностью.

Но я также понимал Тристана. О, как я его понимал.

Тристан видел только чёрное и белое — правильное и неправильное. Его сердце было благородным, его идеалы были чистыми, как прозрачная вода. Но его ум был ограничен, закован в панцирь простых моральных принципов, которые не могли вместить всю сложность реальности. Он не понимал, что стоит на кону, не видел всей картины, видел только одну деревню, только пятьсот людей, но не видел десятков тысяч, которые погибнут, если мы проиграем эту войну.

Он не знал о Тайне, которая угасает, о магии, которая с каждым днём отступает всё дальше, уходя из мира, словно приливающееся море. Он не знал о будощим, которые я помню смутно, о предчувствии неминуемого краха Британии, о той войне, которая грядёт, войне против самого времени, против неизбежности.

Он не понимал, что каждый приказ Артурии — это отчаянная попытка выиграть время, спасти то, что ещё можно спасти, построить достаточно прочный фундамент, чтобы королевство могло пережить грядущую ночь.

Но главное — Тристан не знал, что королева страдает гораздо больше, чем он. Что каждый такой приказ стоит ей куска её собственной души, что она расплачивается за каждую спасённую жизнь своей собственной человечностью, что она осознанно идёт на это, полностью понимая цену.

Я ударил ладонью по Круглому столу.

Звук был громким, резким, почти физически больным. Он прогремел в зале, эхом отскочил от каменных стен, и в этот момент все взгляды обратились ко мне. Воздух в зале застыл, время замерло. Каждый рыцарь, каждый советник, даже сама королева повернули голову, чтобы посмотреть на меня.

Я встал со своего места, глаза мои встретились с глазами Тристана.

"Прекратите это немедленно, сэр Тристан," — произнёс я, и в моём голосе звучал тот же холод, что и в голосе королевы, но с оттенком боли, боли того, кто понимает обе стороны конфликта. "Вы говорите о чести, о справедливости, о морали. Это благородно. Это достойно рыцаря. Но вы говорите это из позиции невежества. Король — король — приняла это решение не из жестокости. Король приняла его ради нации. Ради выживания Британии."

"Даже так, сэр Луис," — возразил Тристан, и я услышал, как его голос дрожит. "Я не могу следовать за королем, которая способна отдать такой приказ. То, как говорит король... это не путь человека. Это путь тирана."

Его слова ударили больнее, чем я ожидал. Потому что в них была доля правды. И эта правда была горькой, как желчь.

Но я продолжил, и теперь в моём голосе была просьба, мольба.

"Я тебя понимаю, Тристан. О, как я тебя понимаю. Мне этот план тоже ненавистен. Мне хочется встать рядом с тобой и отказаться от него. Мне хочется кричать, что это неправильно. И я был бы прав. Это неправильно. Этот приказ неправильный, он отвратителен, он противоречит всему, во что я когда-то верил. И мне кажется, что королю это тоже неприятно. Некому этот план не нравится — даже самому королю. Но выбора нет, Тристан. Выбора просто нет."

"Всегда есть выбор," — упрямо произнёс Тристан.

"Нет," — ответил я, и моё слово звучало, как ледяной ветер. "Не всегда. Саксы постоянно атакуют. Это уже седьмое вторжение. Каждый раз они возвращаются, волна за волной, словно не имея способности к обучению, словно не имея способности к усталости. Почему они знают, где нас атаковать? Почему каждый раз они выбирают идеальный момент? Потому что Рим дышит нам в затылок, Тристан. Рим дышит, ждёт момента, когда мы ослабнем достаточно, чтобы он мог нанести собственный удар. Каждый день промедления — это день, когда враг копит силы, день, когда Рим строит планы. Если мы проиграем эту битву, если мы позволим себе рассеяться, то всё упадёт. Всё. Не только одна деревня — вся Британия."

"Слова оправдания не изменят того, что это неправильно," — упрямо произнёс Тристан.

"Нет, не изменят," — согласился я, и честность в моих словах, похоже, застала его врасплох. "Но иногда в войне не бывает правильного пути. Иногда есть только пути, которые позволяют жить дальше, и пути, которые ведут к гибели всех. Выбор королевы отвратителен, но это выбор, который позволит жить дальше. Большинству. Большинству из нас."

Я видел, как слова мои попадают в цель, видел, как сомнения начинают закрадываться в его глаза. Но я также видел, что сомнение было недостаточно. Его совесть была слишком громкой, слишком упрямой.

Тристан покачал головой, и в его глазах воцарилась непоколебимая решимость — та же, что часто видел я в глазах людей, идущих на смерть ради своих принципов, та же, что видел я в глазах героев легенд, которые погибали не потому, что должны были, но потому, что не могли не погибнуть.

"Как бы то ни было, я должен слушать своё сердце," — произнёс он, и его голос был тих, но в нём не было и намека на сомнение. "Я не могу служить королю, который издаёт такие приказы. Я не могу быть частью этого. Я не могу служить ему дальше. Я ухожу. И я надеюсь, что однажды, когда эта война закончится, вы все сможете посмотреть в зеркало и увидеть то, что я вижу сейчас."

И он развернулся и прошёл к двери.

Я вскочил со своего места. "Тристан, стойте! Хотя бы выслушай—"

Но было поздно. Его шаги были решительны, неумолимы. Когда он проходил мимо Круглого стола, по его поверхности прошла трещина. Глубокая, чёрная, как разлом в земле, как рана, которая никогда не заживёт.

Я замер, смотря на эту трещину.

Круглый стол. Символ равенства, символ братства, символ того королевства, которое я помог создать. Камень, который выдержал столько боёв, столько советов, столько историй, героических и трагических. Он треснул. Не под ударом врага. Не под грузом войны. Но под тяжестью предательства, под грузом разбитых клятв, под бременем той цены, которую мы платим за выживание.

Тристан посмотрел на эту трещину. Его лицо — я не смог его прочитать. Было ли это сожаление? Была ли это решимость? Оба сразу? Ему было всё равно? Я не знаю.

Затем он вышел. Тяжелые двери совета захлопнулись за ним с глухим, окончательным стуком — звуком, словно гроб закрывался над всеми нашими надеждами, над всеми нашими идеалами, над всем тем, во что мы верили.

Комната погрузилась в удушающую, абсолютную тишину. Никто не дышал. Никто не шевелился. Ни один рыцарь не посмел заговорить, не посмел нарушить это молчание. Все смотрели на трещину в столе — на видимый, материальный символ единства, теперь расколотого навеки, как и само королевство.

Артурия продолжала смотреть на карту, словно ничего не произошло. Но я видел её руки. Они дрожали.

После ухода Тристана королевство погрузилось в гнетущую атмосферу. Его уход был не просто личным предательством — это была трещина в стене, через которую начали просачиваться сомнения. Некоторые рыцари начали выражать свои опасения, задавать вопросы. Артурия подавила это в зародыше, холодным взглядом и холодными приказами.

Битва произошла ровно два дня спустя. Саксы попались в ловушку, и потери врага были действительно катастрофическими. Но когда дымы рассеялись и мы вошли в деревню Мелтон, я увидел истинную цену нашей стратегии.

Тела. Сотни тел. Люди, которые не успели эвакуироваться, люди, которые прячутся в подвалах, люди, которые вышли из укрытия в неправильный момент. Дети. О Боже, столько детей.

Но это была война. И это была необходимость.

Но беды на этом не закончились. Вскоре после битвы произошло событие, которое я ещё меньше ожидал, чем восстание Тристана.

Артурия взяла королеву.

Гвиневера — дочь короля Леодегранса, правителя соседнего королевства. Это был политический брак, предсказанный давно, в те дни, когда я только-только начал служить при королевском дворе. Я знал, что это произойдёт. Я даже помню смутные намёки из легенд, истории, которые когда-то я читал — истории о Гвиневере и Ланселоте, о романе, который привёл к падению Круглого стола.

Поэтому я внимательно следил за ней с тех самых первых дней её прихода в Камелот. Я следил за каждым её взглядом, за каждой её встречей, опасаясь, что я увижу знакомый узор судьбы..

Вместо этого я обнаружил, что Гвиневера была совершенно другим человеком, чем та, о которой я читал в легендах. Её отношения с Артурией были поразительно гармоничными. Она не была холодной королевой, встретившей страстного рыцаря. Она была... хорошей женщиной. Добрый. Сильной.

хотя я панемаю почему её характер отличается ведь это мир "fATE"

Но если я честен сам с собой, главная проблема была не в Гвиневере и не в её потенциальном романе с Ланселотом. Главная проблема была в том, что когда я смотрел на Артория с Гвиневерой, когда я видел их вместе, когда видел, как королева улыбается — что-то сломалось во мне.

Не потому, что я был ревнив. Не потому, что я не хотел её счастья. Просто... просто это было, как холодная вода, вылитая прямо мне на голову. Это было напоминание о том, что Артурия была королем, не просто боевым товарищем, не просто руководителем, которого я выбрал служить. Она была королём, и короли не остаются холостяками. Короля берут жён. хоть и панемал что они оба женщины.

И я? Что я был для неё? Просто верный советник? Просто рыцарь, выполняющий свой долг?

Эти мысли были опасны, и я знал это. Но я не мог их остановить.

"Назойливые ухаживания"

И то, что было плохо, стало ещё хуже.

Вскоре после свадьбы Артурии вся знать двора, кажется, пришла к одному и тому же выводу: раз у короля есть королева, то следующая наиболее достойная кандидатура для замужества — это я.

Я, вторая по власти и уважению фигура в королевстве. Я, человек с влиянием, с богатством, с положением. Я, рыцарь, который стоит рядом с королем.

Это было, естественно, совершенно неправильно, но дамы двора, кажется, не интересовали логика и уместность.

Предложения начали приходить с пугающей регулярностью. Дочери дворян, дочери богатых торговцев, дочери соседних королей — все они вдруг обнаружили, что я необычайно интересный человек. Все они вдруг захотели прогуляться со мной по садам, поговорить со мной во время банкетов, случайно встретиться со мной в коридорах дворца.

Я сопротивлялся, так хорошо, как мог. Я был вежлив, но холоден. Я был занят работой, я не был заинтересован в браке, я искал кого-то более подходящего для них. Всё, что я мог, я делал, чтобы им донести, что я не был доступен.

Но одна девушка была настойчивее, чем другие.

Юрия. Дочь одного из самых богатых торговцев во всей Британии, человека, чьи корабли пересекали все моря, чьи товары достигали всех углов известного мира. Она была красива, умна, остроумна. Она была также совершенно неудержима.

Сделать я ей практически ничего не мог. Потому что если бы я оскорбил её или отверг её публично, отношения Королевства с её отцом могли бы испортиться. И в то время, когда мы уже боролись с Римом, с постоянными саксонскими вторжениями, последнее, что нам было нужно — это ещё один враг, ещё один источник внутренних раздоров, ещё одна точка напряжения.

Поэтому я согласился. Несколько раз я прошёлся с ней по дворцовым садам. Я танцевал с ней на банкетах. Я вежливо разговаривал с ней во время приёмов. И всё это время я изо всех сил доносил до неё, через каждое слово, через каждый жест, что я не был заинтересован в браке, что это была пустая и бесполезная пустая трата времени.

Она просто улыбалась. Её уверенность была практически оскорбительна.

"Вы просто ещё не готовы," — говорила она мне, когда мы гуляли по саду, мимо статуй и фонтанов. "Но я могу подождать. У нас есть время."

Время. Как если бы время было роскошью, которую мы могли себе позволить. Как если бы мир не рушился вокруг нас.

Но это были не мои проблемы для обсуждения с ней. Поэтому я просто молчал.

Есть ещё одна новость — она просто вышибла мне мозг! Пусть я и чуял беду, но такого неожиданного поворота я никак не мог предусмотреть.

Глава 16

наконец-то я тебя нашёл! Слушай, у тебя нет заклинания, чтобы проверить родство между людьми?

После сказанного мной на его лице отражалось удивление, а затем появилась хитрая ухмылка.

— Луис, ученик мой, — произнёс Мерлин медленно, его голос звучал с оттенком иронии, — неужели ты не сдержался и совершил ошибку? Я чувствую в твоих словах что-то подозрительное.

— Стоп, стоп! — возразил я поспешно. — Ты не так понял. Ничего я не совершал. Просто Лену нужно моему прошлому оруженосцу. — Я понизил голос. — "Да простили меня, Лен, иначе он меня сожрёт."

Мерлин наклонил голову, его пронзительный взгляд словно прошивал насквозь.

— А, это тот, кто был твоим оруженосцем в прошлом? Видимо, он пошёл не твоим стопам. Вечный одиночка, как говорят в Камелоте.

— Эй, что за вечный одиночка? — возмутился я. Возмущения не было предела. — При чём здесь это?

Мерлин усмехнулся ещё шире.

— А ты не знал? Тебя так называют почти все в Камелоте. Ты же женщин обходишь десятой дорогой. — Вновь эта ухмылка.

— Чёрт, эти дибилы... — пробормотал я, вдруг осознав, что обо мне действительно говорят. Это открытие ударило больнее, чем я ожидал.

Мерлин положил руку мне на плечо, его выражение лица стало серьёзнее.

— Ладно, тебя твою ситуацию я давно понял. Только будь осторожен. Быть рядом с ней — это значит всё потерять. Помни об этом.

Я кивнул, хотя его слова не успокоили мои тревоги.

— Всё, давай переходим к делу, — сказал я, меняя тему. — Есть у тебя такое заклинание?

Мерлин молча посмотрел на меня, затем медленно кивнул.

— Конечно, есть. Слушай внимательно.

Он наклонился к моему уху и прошептал слова.

— И просто налей немного крови обоих рядом, — продолжил он. — Если нет родства, жидкость станет чёрной. Если есть родство — синей. Всё понял?

— Да, понял. Ну, я пойду, тороплюсь.

Я вышел из покоев Мерлина с головой, полной планов. Теперь мне нужно раздобыть кровь Мордреда. Но как? Может быть, под видом тренировок? Да, так и поступлю. Только надо его найти.

Охота

И тут на глаза мне попалась служанка Сера.

— Стой! Найди мне Мордреда и позови его в тренировочную площадку.

— Будет сделано, господин. — Она поклонилась и поспешно скрылась в коридорах замка.

Когда Сера привела Мордреда, солнце уже начинало клониться к закату, окрашивая небо в оранжевые и багряные тона. Тренировочная площадка пустела — большинство рыцарей уже разошлись по своим делам. Луис стоял в центре, вращая деревянный меч, его движения были уверенны и отточены, словно он репетировал этот момент много раз.

Мордред появилась в дверном проёме, его силуэт вырисовывался против света заходящего солнца. На лице молодого воина было любопытство, смешанное с лёгким раздражением.

— Тренировка? — спросила Мордред, начиная снимать верхний плащ. — Странный час для этого. Обычно рыцари предпочитают утро или полдень.

— Нужна практика, — ответил Луис, стараясь говорить как можно естественнее. — За все эти дни работы в Камелоте небыло времени скрестить клинки. Поможешь?

Мордред усмехнулась, беря деревянный меч из рук дежурного оруженосца.

— Охотно. Давно я хотел с вами потренироваться ведь вы правая рука короля.

Они встали друг против друга. Луис сделал первый выпад — осторожный, исследующий удар. Мордред легко парировала, и началась настоящая дуэль. Деревянные мечи издавали резкие звуки, соударяясь в ритме боя, словно танец смерти, разыгрываемый на закате.

Мордред была сильна и ловка, но Луис держал его в напряжении, заставляя постоянно двигаться, отступать и наступать. Каждый удар рассчитан, каждый манёвр тщательно спланирован.

Прошло несколько десятков минут интенсивной борьбы. На лбу Луиса не было и капли пота, хотя его сердце колотилось в груди. Мордред дышала чаще, её движения оставались чёткими, но усталость понемногу давала о себе знать.

— Хороший темп, — выдохнула Мордред, нанеся мощный диагональный удар.

Луис отступил, перехватив меч. В этот момент — именно тогда, когда Мордред была сосредоточена на атаке — Луис совершил маневр. Его левая рука, якобы поддерживающая равновесие, коснулась руки Мордред в момент, когда тот наносил удар.

Движение было минимальным, почти незаметным. Острый нож, зажатый в ладони Луиса, оставил едва видимый порез на внутренней стороне предплечья Мордреда — там, где вены близко к коже. Капля крови упала на землю, впитываясь в пыль.

— Ай! — вскрикнула Мордред, отступив и посмотрев на порез. — Что это?

— Прости, не рассчитал силу, — быстро ответил Луис, спрятав нож в рукав. — Твоя техника слишком хороша, я перенапрягся. Это моя ошибка.

Мордред посмотрел на кровь, вытекающую из пореза, потом на деревянный меч. Рана была маленькая, незначительная, но вызывающая вопросы.

— Странно, — пробормотала Мордред, вытирая кровь рукой. — Деревянный меч не должен был оставить такой порез. Это невозможно.

— Может быть, край был расколот, — предположил Луис, указывая на якобы повреждённый меч. — Смотри сюда, видишь щель?

Мордред отвлёкся, рассматривая меч. Луис же быстро достал маленький флакончик с внутренней стороны пояса и собрал несколько капель крови со следа на земле, туда же добавив каплю своей собственной, сделав на запястье такой же поверхностный порез. В его руке уже был заветный флакончик с кровью обоих.

— Ладно, хватит на сегодня, — сказал Луис, стараясь звучать усталым. — Спасибо за тренировку. Ты мне действительно помог размяться.

Мордред всё ещё рассматривала свой порез, но кивнул.

— Когда захочешь ещё потренироваться — приходи. Ты не плохой боец .Cказав это Луис прошёл мимо Мордреда, стараясь идти спокойно, но внутри него кипела смесь неопределённости и страха. Сердце стучало в груди как бешеное. Флакончик казался тяжелее свинца в кармане.

Теперь осталось только найти укромное место и произнести заклинание Мерлина.

Глава 17

Сижу в своей комнате и даже не знаю, как реагировать. Я стал отцом. Хоть я даже к женщинам не прикасался до этого момента. Моргана совсем с катушек поехала — зачем она втянула меня в это? Получается, у Мордреда две матери и один отец. Есть же ещё параллельные миры, а как там? Как это всё там устроено?

Хоть Мордред и гомункул, ей сейчас около пятнадцати, четырнадцати лет — жизнь у неё куда короче обычного. От этого как-то дурно стало. Всё-таки своя кровь и кровь Артурии. Это не просто так.

С этого момента я начал чаще находиться в её компании. Да, я понимаю, что ей суждено прославиться как рыцарь предательства, но произошло уже столько всего, что я не смог изменить. Поэтому, хоть я и знаю, что это отчаянная попытка, всё же — если я не попробую, совершено точно буду винить себя до конца дней. Буквально целый месяц я пытался сблизиться с ней: звал на тренировки, на выезды из Камелота. И это дало свои плоды. Характер у неё, конечно, бунтарский. Интересно, в кого она — в Моргану, в меня или в Артурию? Ну так вот, как только наши отношения стали нормальными, у нас состоялся откровенный разговор. Я не стал скрывать от неё ничего, ведь я решился изменить её судьбу.

Встреча в комнате

Заходя в мою комнату, блондинка в доспехах с разноцветными глазами громко произнесла:

— Чего тебе, старик?

Эх. Раньше она называла меня Сером. Теперь я — старик. Мне всего вроде тридцати двух, может, тридцати пяти лет. Если честно, из-за всей работы я уже и не помню. Да и некогда день рождения отмечать. Но это только когда мы одни. При присутствии других я всё также Сер.

— Есть очень важный разговор, — сказал я серьёзно. — Это касается тебя, меня и ещё нескольких людей.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Скажи мне: что тебе говорила Моргана о твоём рождении?

После сказанного мной её реакция не заставила себя ждать. По её лицу было видно ошеломление и испуг.

— Откуда ты знаешь? — выпалила она.

— Я скажу, но мой ответ зависит от твоего. Я знаю, что ты дочь Морганы. Имено дочь, притворяющаяся парнем. — Я позволил себе горькую улыбку. — Хм, видимо, с Артурией это у них семейное.

Новый словесный удар по девушке. Я видел, как её лицо побледнело.

— Видимо, ты уже знаешь всё. Зачем мне тогда говорить? — спросила она, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Я понимаю, у тебя сейчас шок. Ведь твой секрет раскрыт, и я знаю, что ты кровно связана с Артурией.

— Тогда если ты знаешь, зачем ты спрашиваешь? — её голос звучал резче. — И стоп — что значит "связана с Артурией"?

— А тебе Моргана не говорила, что наш король — это девушка?

Её глаза расширились, во всём её теле ощущалось напряжение.

— Но король мой отец! — воскликнула она, не веря произнесённому. — Не говори мне, что...

— Нет, она скорее твоя вторая мать. Но и отец у тебя тоже есть. Моргана знатно так наделала дел.

— Кто? Кто это? — спросила она, голос звучал почти отчаянно.

— Ну, он стоит перед тобой.

Я сделал шаг ближе, позволяя этой информации впитаться.

— В первый день, как я увидел тебя — а точнее, твой глаз — у меня возникли сомнения. И во время первой нашей тренировки я взял твою кровь. Вот так я и понял, что ты моя дочь. Моргана, наверное, хотела, чтобы ты получила силу красного и белого дракона. Вот, наверное, так и получилось.

Смотря на неё, она уставилась на меня, явно в шоке и не веря моим словам. Всё-таки ей нужно время, чтобы переварить эту информацию. Её руки дрожали, глаза метались от моего лица к стене и обратно.

— Конечно, я много выложил на тебя, — продолжил я мягче. — Ты обдумай пока всё, а я, пожалуй, отойду.

Не став больше ей ничего говорить — всё-таки уже столько выложил на неё — я направился к двери. В её молчании была вся та боль и замешательство, которое она испытывала. И я это понимал. Это был момент, когда её жизнь разделилась на "до" и "после".

Вышел из комнаты, оставив её наедине с этой информацией. Знал, что ей нужно время. Шокирующие откровения такого масштаба не проходят моментально. Дочь. Моя дочь. Даже произнеся это про себя, я не полностью осознавал реальность происходящего.

Прошелся по коридорам Камелота. Ночь уже наступала, факелы освещали стены замка мягким оранжевым светом. Мысли мои были хаотичны. Что я наделал? Раскрыв ей правду, я изменил всё. Она больше не сможет жить прежней жизнью — той, что была запланирована Моргане и судьбой.

Мордред будет выбирать теперь. Не слепо следовать замыслам матери, но сознательно решать, кем ей быть. Это было рискованно. Очень рискованно. Но это было правильно.

Вернулся в свою комнату спустя час. Сел на край кровати и положил голову в ладони. Уставший. Истощённый этой долгой игрой. Сколько ещё тайн мне предстояло раскрыть? Сколько ещё людей вовлечено в эту запутанную сеть судеб?

На следующее утро я не стал искать Мордреда. Дал ей пространство, которое она заслуживала. Но я знал, что она придёт ко мне. Вопросы будут, и их будет много.

И действительно, когда солнце стояло уже высоко над Камелотом, раздался стук в дверь моей комнаты.

— Входи, — сказал я, хотя и знал, кто это.

Мордред вошла, её лицо было серьёзнее, чем обычно. В глазах — смесь гнева, растерянности и чего-то ещё. Чего-то, похожего на надежду.

— Я много думала ночью, — произнесла она, не садясь. — Вся ночь ходила по замку, думала о том, что ты мне сказал. Это... это невозможно. И в то же время всё встаёт на места.

Я молча ждал, дав ей продолжить.

— Если это правда, если король — королева, если мать действительно... тогда почему? Почему она создала меня таким образом? Почему я гомункул, а не просто... дочь?

Вопрос, на который я и сам не знал полного ответа. Моргана была мастером манипуляций и тёмной магии. Создать существо с силой двух драконов — это было стремлением к власти, к контролю.

— Моргана хотела оружие, — ответил я честно. — Оружие против Артурии, против Камелота. Она надеялась, что ты станешь орудием её воли.

Мордред села напротив меня, и я увидел слёзы в её разноцветных глазах.

— А ты? Что ты хочешь от меня? Того же, что и она? Чтобы я стала твоим инструментом?

— Нет, — сказал я твёрдо. — Я хочу, чтобы ты выбрала собственный путь. Да, ты моя дочь. Но это не означает, что ты должна быть кем-то, кем тебя хотят видеть другие. Ни я, ни Моргана, ни даже Артурия.

— Интересно, как она на это реагирует, — пробормотала Мордред.

— Ей ещё предстоит узнать, — признал я. — Это будет сложный разговор.

Мордред поднялась и подошла к окну, глядя на просторы Камелота за его стенами.

— Я не знаю, кто я, — произнесла она тихо. — Я не знаю, что со мной будет дальше. Но... спасибо. За правду. Даже если она болит.

И в этот момент я понял, что сделал правильный выбор. Да, я вмешался в судьбу, Да, я нарушил планы, которые были задуманы давно. Но я дал Мордреду то, что она никогда не просила, но всегда заслуживала — выбор.

Глава 18

Гвиневра когда-то была принцессой — одной из многих благородных дочерей , чьё имя редко звучало громче шёпота. Она глубоко восхищалась легендарным королём Артуром задолго до того, как впервые увидела его лично. Легенды о нём разносились по всем землям: о мече, вытащенном из камня, о мудрости, превосходящей годы, о справедливости, что не знала исключений. Для юной Гвиневры он был не просто правителем — он был идеалом, недостижимой звездой на небосклоне её тихой, незаметной жизни.

Однако надеяться на то, что она когда-либо приблизится к нему, было бы почти дерзостью. Артур был существом далёким, окружённым блеском тех, кто превосходил её — воительниц, дочерей могущественных домов, женщин, чья красота и происхождение затмевали скромную принцессу. Мысль о том, что король однажды выберет именно её, казалась не более чем детской фантазией, той, что рождается перед сном и растворяется с рассветом.

Но невозможная мечта, вопреки всякой логике, стала явью. Король Артур выбрал её.

Когда весть об этом достигла её покоев, радость Гвиневры не поместилась бы ни в какие слова. Она плакала — не от горя, а от переполняющего счастья, — снова и снова повторяя себе, что это не сон. Присоединиться к тому, кого она тайно жаждала все эти годы, было даром, о котором она не смела даже молиться.

Однако радость, столь яркая и всепоглощающая, вскоре обернулась глубоким отчаянием. Их любовь, о которой она мечтала долгими ночами, была обречена оставаться неосуществлённой с самого начала.

Король, известный всему миру как мужчина, чьё имя гремело от края до края острова, на самом деле был женщиной. Артория — таким было её истинное имя, скрытое под маской, которую она носила ради Британии.

Открытие этой тайны стало для Гвиневры ударом, от которого не так легко было оправиться. Отчаяние укоренилось в её сердце глубоко и болезненно — та романтическая любовь, которую она пронесла через годы одиночества, была обречена никогда не расцвести. Она лежала ночами без сна, глядя в потолок своих покоев, пытаясь примирить в душе образ короля-героя с новой, невозможной правдой.

И всё же, несмотря на боль, Гвиневра не нашла в себе ни капли гнева по отношению к Артории. Ложь, которую она носила, не была рождена тщеславием или злым умыслом — она была продиктована благородной необходимостью, тяжёлым бременем, взятым на себя во имя спасения народа Британии. Какой это был прекрасный, сияющий и в то же время трагический сон — сон о короле, готовом отдать саму свою личность на алтарь долга.

Тронутая масштабом этой жертвы, Гвиневра простила её. Более того — она сама предложила то, что казалось единственно возможным выходом: не быть женой в полном смысле этого слова, но остаться друзьями, связанными доверием куда более прочным, чем брачные клятвы.

Артория, безмерно благодарная за это прощение, согласилась без единого слова упрёка. С этого дня они жили как муж и жена перед взорами двора и подданных, но в тишине своих покоев, наедине друг с другом, они были лишь двумя близкими душами, доверенными хранительницами секретов друг друга.

Они делили чашки чая в тихие вечера, гуляли по садам замка, обсуждая всё — от государственных дел до мелких повседневных радостей. Их дружба была искренней, редкой и оттого особенно ценной.

Но сегодня Гвиневра не видела Арторию с самого утра.

Она знала сердце подруги достаточно хорошо, чтобы даже мимолётный взгляд мог выдать скрытую печаль. И вчера, за чашкой чая, она заметила это — тень сомнения, залёгшую в глазах короля, мучительную тяжесть, которую та несла молча, как несла всё остальное.

Гвиневра отчаянно хотела найти способ подбодрить подругу, вернуть ей хотя бы каплю лёгкости. Но вдруг с горькой ясностью осознала: она не знает, что на самом деле нравится Артории. Не любимое блюдо, не любимый цветок, не то, что могло бы принести ей радость в трудную минуту.

Не знать, что нравится моему другу… Какая же из меня подруга.

С самоуничижительной, чуть горькой улыбкой Гвиневра принялась вспоминать, кто мог бы обладать этим знанием лучше неё. Ответ пришёл почти сразу: Рыцари Круглого стола. Те, кто проводил рядом с королём каждый час бодрствования, деля с ней походы, битвы и редкие минуты покоя — они наверняка знали то, что оставалось скрытым от глаз обычного двора.

Встретиться с одним из них как королева было бы просто — стоило лишь отдать приказ. Но Гвиневра хотела сделать это тайно, чтобы сюрприз для Артории остался неожиданным. Поэтому, дождавшись глубокой ночи, когда замок погружался в сон, она вышла одна, чтобы найти кого-то из рыцарей.

Встреча в ночи

В тишине спящего замка, среди редких отблесков факелов на каменных стенах, она наткнулась на единственного рыцаря, что всё ещё оставался в общем зале — сидящего у угасающего очага, погружённого в собственные мысли.

Гвиневра подошла ближе, и голос её прозвучал тихо, но твёрдо:

— Меня зовут Гвиневра. Я пришла поговорить с кем-то из Рыцарей Круглого стола. Вы, возможно, один из них?

В этот момент она не могла знать ни тяжести этой встречи, ни того, к каким последствиям приведёт этот, казалось бы, случайный разговор в тишине ночи.

Рыцарь поднялся, склонив голову в почтительном поклоне. Его движения были плавными, отточенными годами воинской службы, а взгляд — спокойным и внимательным.

— Ах, да. Я Ланселот, один из Рыцарей Круглого стола, — произнёс он с достоинством. — Для меня честь встретиться с вами лично, моя королева.

В этих простых словах, произнесённых в пустом ночном зале, было заложено больше, чем кто-либо из них мог тогда осознать. Колесо судьбы, на котором держалась вся Британия, дрогнуло и начало своё неумолимое, беспощадное вращение.

Тем временем

С Мордред мы стали часто проводить время за тренировками. Ей, судя по всему, действительно нравилось сражаться — в каждом движении читалась не просто выученная техника, а настоящая, живая страсть к бою. Характер у неё был под стать этой страсти: боевой, дерзкий, не признающий полумер. Она бросалась в каждый спарринг так, словно это последний бой в её жизни, и с каждым разом я всё яснее видел в ней отражение крови, что текла в её жилах — моей крови, крови Артурии.

Сегодня я решил рассказать всё Артории. Только между нами. Даже не представляю, как она отреагирует, узнав, что Моргана создала человека из её и моей крови — гомункула, наделённого силой двух драконов, ту самую Мордред, что сейчас тренируется на плацу, ни о чём не подозревая насчёт разговора, который должен произойти.

Мысль об этом разговоре не отпускала меня весь день. Как объяснить королю, воительнице, легенде — что у неё есть дитя, о существовании которого она даже не подозревала? Что её собственная кровь, смешанная с моей волей чужого, тёмного замысла, дала жизнь юной рыцарке, чья судьба в легендах записана как предательство?

Слова давались тяжело даже в мыслях. Но я знал: откладывать дальше — значит трусить. А трусость никогда не была тем, что я мог себе позволить, особенно в делах, касающихся жизни собственной дочери.

Вечером, когда замок погружался в привычную тишину, я направился в покои короля, унося с собой тайну, способную изменить всё.