Судьба бастарда. Я отражусь в твоей слезе.

Пролог

- Эрвин, прошу, не надо!- в мою правую руку как клещ вцепился худощавый подросток с ярко-рыжей шевелюрой на голове и в точно такой же униформе, как и на мне, и с точно такими же серебряными узкими погонами на плечах с цифрой "2" на них. Я дернул рукой, пытаясь стряхнуть своего однокурсника, но куда там. Он вцепился своими пальцами так, что, боюсь, синяки могут появиться на руке. Пришлось остановиться, потому что тащить на буксире такой якорь было, мягко говоря, затруднительно.

- Ты понимаешь, что если их сейчас не остановить, то это будет продолжаться бесконечно?- вздохнув спросил я,- Или тебе нравится такое отношение с их стороны?

- Нет конечно, не нравится,- парнишка с каким-то облегчением вздохнул и, наконец-то, отпустил мою руку,- Просто мой отец должен в скором времени получить повышение в департаменте, а сам знаешь, кто отец этого Фитца. Поэтому конфликт с ним может отразиться на моём отце и на всей нашей семье. Это тебе бояться нечего, а в моём случае всё по другому. Так что я лучше потерплю немного. А там их компашка, глядишь, найдёт себе новое развлечение с кем-нибудь другим.

- Тьфу!- я плюнул себе под ноги и пошёл в обратном направлении. Кулаки отчаянно чесались от желания врезать кому-нибудь по морде. Впрочем самый большой запал уже прошёл. В конце концов если человек не против того, чтобы над ним издевались, чтобы ему в ранец подкидывали дохлую крысу, а только что отстиранной и выглаженной формой мыли полы в сортире, то это его и только его выбор. Хочет быть терпилой, так зачем этому мешать. Конечно в данном случае затронута ещё и честь нашей учебной группы, но с этим я разберусь позднее и по-тихому. В открытую всё равно ничего не докажешь. Просто потому, что Фитц и его прихлебатели учились на элитном первом факультете кадетского корпуса, на котором обучались сыновья высокопоставленной аристократической элиты Империи, а я, как и бедолага Пауль, на втором. Тут у нас, как говорится, и труба пониже, и дым пожиже. На нашем факультете учились, в основном, дети чиновников. Пусть занимающих довольно значимые посты, но всё же просто чиновников. Ну и я, до кучи, бастард герцога Арвида дель Вайсберга, советника и правой руки нашего императора. Почему я при этом учусь не на первом факультете с элитой, а на втором? Ну так на то я и бастард. Хорошо ещё, что папаша признал меня своим, пусть и незаконнорожденным, но всё же сыном, а не приказал вышвырнуть нас с матерью на улицу. Хотя в силу своего происхождения благородной приставки -дель- к фамилии я лишён. Да и фамилия моя сократилась до короткого Вайс.

Таким образом, позвольте представится, я Эрвин Вайс, 15 лет, воспитанник Императорского кадетского корпуса. Учиться здесь мне ещё один год и дальше моя дорога прямиком в военное училище. Такова была воля моего здешнего папашки. Почему здешнего? Тут всё просто и сложно одновременно. Дело в том, что я родился не в этом мире.

Когда-то, 10 лет назад, меня звали Андреем Фроловым и было мне тогда 38 лет. Родился я не просто в России-матушке, а в самом, что ни на есть, СССР в 1986 году от Рождества Христова. Ну а дальше школа, служба в армии, институт. Свою вторую половинку я так и не встретил, хотя искал очень даже тщательно среди своих многочисленных подруг. В последние годы работал в довольно крупной компании на хорошей должности, увлекался военной историей. На этой почве познакомился с классными ребятами реконструкторами и участвовал в их мероприятиях. И всё было просто замечательно, пока однажды я не лёг спать в своей кровати, а проснулся уже в совершенно другом, мне абсолютно не знакомом месте. Да что там место, я проснулся в совершенно другом теле. В теле 5-ти летнего мальчишки, который упал с вдруг понесшей лошади и, судя по всему, душа его покинула этот бренный мир. Ну а моя, соответственно, заняла пустующее место. Вот такая вот получилась петрушенция.

10 лет назад.....

-Андрюх, да забей ты!- Серёга наполнил мою рюмку до краёв и я её тут же опрокинул в себя совершенно не чувствуя вкус алкоголя и поставил пустую тару рядом с бутылкой, показывая глазами, что нужно повторить.

- Нет, реально, завязывай уже!- мой друг детства возмутился, но посуду наполнил.

- Ты не понимаешь, Серый,- уже изрядно заплетающимся языком произнёс я,- Я же её по настоящему любил. Я же уже кольцо собрался покупать, чтобы предложение сделать, и вот...

Да, это была настоящая драма. Увидеть девушку, которую считал своей и с которой собирался связать всю свою жизнь, страстно целующуюся с каким-то мажором, который при этом по хозяйски лапает её. И самое дерьмовое в этом то, что она даже не стала отрицать и как-то пытаться оправдаться. Лишь хмыкнула с усмешкой и произнесла что-то вроде "ачётакова?". И ладно бы я был каким-то там уродом или жмотом. Нет, я всегда относился к ней с нежностью и вниманием не обделял, не говоря уже о подарках, благо вполне себе приличный доход позволял и хорошую квартиру иметь, и не дешёвую иномарку, и поездки в тёплые страны раз, а то и два раза в год. Но, нет, она посчитала всё это не достаточным. Видимо до поры до времени я был ей просто удобен, а как подыскался более лучший, с её точки зрения, вариант, то надобность во мне тут же исчезла. От этих горьких мыслей я уже сам потянулся за бутылкой и, закономерно, столкнул её на пол. На звук упавшей тары с остатками алкоголя на кухню заглянула Наталья, жена моего друга.

- Так, мальчики, вам уже хватит и пора ложиться спать. Серёж, я Андрею на диване в зале постелила. Давайте закругляйтесь и в люлю.

- Не-не-не!- запротестовал я, мотая головой,- Натах, я домой. Мне и правда хватит. Вы мне только такси вызовите.

- Серёж, ты же не пил? Отвези его сам домой и проследи, чтобы спать лёг, а не пошёл дальше догоняться.

Ну по поводу догоняться это Серёгина супруга зря. Я если сказал, что мне хватит, то значит так оно и есть. И ничто не в силах сбить меня с этого. И сплю я всегда в таком состоянии исключительно у себя дома. Тот же Серёга всегда со смехом говорит, что у меня включается внутренний автопилот, который уверенно ведёт меня ровно до паласа в моей спальне. Стоит только ноге почувствовать мягкость родного ворса, как автопилот вырубается, а вместе с ним вырубаюсь и я. Пару раз прямо на том самом паласе спал.

Как мы доехали на другой конец города и как поднялись в квартиру я почти не запомнил. Так, пьяные туманно-мутные обрывки реальности иногда проникали в сознание. Более-менее что-то осознавать я начал уже у себя дома. Раздевшись с помощью друга я завалился в кровать и последнее, что услышал проваливаясь в вязкую трясину пьяного сна, это звук закрывающейся входной двери. Впрочем сном это назвать было трудно. Какое-то пьяно-серое марево, которое начало вначале чуть заметно, а потом всё быстрее и быстрее крутиться, казалось, в самой голове.

-Вертолёты начались,- успел подумать я, когда к горлу внезапно подступил горько-кислый комок. Я не открывая глаза резко, насколько это было возможным в моём состоянии, перевернулся на бок к краю кровати и вдруг почувствовал, что падаю в эту самую серую круговерть. Сердце бешено застучало в груди и я невольно сгруппировался ожидая очень скорого свидания с полом, но падение и не думало прекращаться. Хорошо хоть тот тягучий горький комок в горле передумал проситься наружу и затаился где-то внутри организма. И это было единственный положительный момент, потому что движение куда-то вниз всё убыстрялось и убыстрялось. Впрочем может мне это лишь казалось в пьяном бреду? Я сделал попытку открыть глаза и хоть и не сразу, но у меня это получилось. Лучше бы я этого не делал. Я действительно падал. Падал в самое сердце этой серой мглы, изредка освещаемой всполохами света, словно кто-то там, за этим непроглядным пологом, работал с электросваркой.

Не знаю сколько времени продолжалось это моё падение-полёт, по моим ощущениям пару часов точно, но в какой-то момент я вдруг понял, что не чувствую биения своего сердца. Вот только что оно нещадно молотило, разгоняя по крови адреналин, а сейчас внутри было пусто и...могильно тихо. Я что, умер? Да ну, нафиг! Я же мыслю, а следовательно существую. Хотя кое-кто утверждает, что после своей смерти человек ещё какое-то время всё слышит и всё воспринимает, но реагировать уже не может. Но я то могу поворачивать голову в разные стороны, могу видеть и анализировать увиденное. Хотя на что тут смотреть? Разве что вон на ту приближающуюся яркую точку, которая стремительно росла в размерах. Блин! Да меня реально несёт прямо на неё! Это что, тот самый пресловутый "свет в конце тоннеля", который, якобы, видят люди в момент смерти?

Яркая точка тем временем превратилась в сияющее ослепительным светом кольцо, сквозь которое я пролетел. Нет, ни райские кущи, ни ряды адских котлов и сковородок с кипящим маслом не выстроились передо мной. Зато подо мной была равнина со стоящим на ней большим, я бы назвал это имением, со всеми подобающими ему постройками, шикарным и красивым, особенно на виде сверху, парком, и большим прудом с островком и стоящей на нём беседкой. Где-то чуть в стороне протекала довольно полноводная река, на берегу которой расположились добротные дома то ли небольшого городка, то ли крупной деревни. Хотя, скорее всего, всё же городок. Не думаю что в деревне будут мощёные улочки и центральная площадь с фонтаном.

На какой-то миг я завис над всем этим великолепием и только тут осознал, что не чувствую своего тела. От слова совсем. Я был бестелесным духом. И, почему-то, осознание этого меня не особо взволновало. Как говорится, и так жить можно. Наверное.

Не успел я порадоваться своему новому, так сказать, облику, как меня неведомая сила потянула в сторону того самого имения. Попытался сопротивляться, но не тут-то было. То ли силёнок у меня маловато, то ли просто сопротивляться ТАКОМУ абсолютно бессмысленно, но крыша пристройки приближалась ко мне со скоростью скоростного поезда. Я хотел было закричать , но тоже не смог. Бестелесные духи, знаете ли, вообще ребята молчаливые. Ну и я теперь тоже в их числе.

Пролетев сквозь крышу, покрытую черепицей, я сквозь потолок влетел в небольшую комнату и замер над кроватью, на которой лежал маленький мальчик лет 4-х - 5-ти. На его голове была повязка из бинтов. Мертвенно бледное лицо почти сливалось с таким же белоснежным покрывалом, которым он был укрыт по грудь. Рядом с кроватью на полу на коленях стояла молодая женщина и держась обеими руками за ладошку ребёнка что-то шептала не замечая льющиеся из глаз слёзы. Что именно она шептала расслышать было невозможно, но очень похоже было, что молитву. Мальчик неровно дышал, даже скорее всхлипывал. Видно было, что он из последних сил держится за жизнь, но сил этих у него уже не осталось. Вот он судорожно всхлипнул и тут же обмяк. Женщина надрывно закричала и схватив ребёнка что есть силы прижала к себе. А меня вдруг потащило прямиком к ним. Вначале медленно, а потом рывок и я застонал от дикой боли, что, казалось, жгла огнём всё моё тело. Моё тело? Я открыл глаза и с удивлением увидел прямо перед собой изумлённое лицо той самой женщины. На этом сознание меня окончательно покинуло.

Глава 1

Я открыл глаза и не узнал обстановку вокруг себя. Надо мной был деревянные потолок, украшенный резьбой. И это не был потолок моей спальни в честно заработанной трёшке. Внезапно в голове словно что-то щёлкнуло и я вспомнил всё, что произошло. Похоже я всё же умер, но каким-то образом попал в новое тело и теперь меня окружало что-то новое, странное, непонятное.

Я попытался сесть, но почувствовал боль, огнём полыхнувшую в груди и в голове. Вместе с болью пришло понимание, в чьём теле я теперь нахожусь. "Эрвин",- промелькнуло в голове, и я внезапно осознал, что это теперь моё имя. Это было нелепо, абсурдно, но моё новое тело было маленьким и хрупким. Чуть повернув голову я увидел своё отражение в большом зеркале, стоящем почти напротив кровати. На меня оттуда смотрел пятилетний мальчик с густыми тёмными волосами, крупными зелёными глазами, в которых отражалась одновременно растерянность и удивление.

В этот момент дверь тихо скрипнула и в комнату вошла уже виденная мной молодая женщина. Её движения были плавными, лицо- спокойным, излучающим добрый свет. Длинные каштановые волосы каскадом спускались по её плечам, подчёркивая мягкие черты лица, а глаза глубокого карего цвета источали бесконечную доброту. Она была одета в простое, но изящное платье пастельного цвета, что ещё больше создавало впечатление лёгкости и спокойствия.

- Зрвин, ты уже проснулся?- тихо, и даже с некоторым испугом, словно боясь спугнуть увиденное, произнесла она, бросившись к кровати. Странно, говорила она явно не на русском языке, но я всё прекрасно понял. Её голос был хоть и встревоженным, но всё же мягким, словно шелест листьев и, казалось, успокаивал саму мою душу своей теплотой.

Я молча кивнул, поморщившись от боли и всё ещё до конца не осознавая реальность происходящего.

- Ма-ма,- пробормотал я неосознанно и это слово показалось мне странным. И не столько от того, что сказано оно было на другом, не родном для меня языке. В конце концов это слово, наверное, звучит одинаково во всех уголках Мироздания. Странно было воспринимать вот эту женщину, которая намного младше меня того, прежнего, как свою мать. И вырвавшееся слово было скорее реакцией памяти её родного сына, чья душа покинула этот мир и чьё место в этом теле занял я.

Женщина улыбнулась, садясь на край кровати и наклоняясь ко мне. Её ладонь легла мне на лоб, проверяя температуру, и я почувствовал тепло и заботу, исходящую от этого прикосновения.

- Тебе нужно больше отдыхать,- тихо произнесла она, нежно поглаживая мои волосы. - Ты серьёзно пострадал, но я очень рада, что ты, наконец, пришёл в себя.

- Что..со..мной..случилось?- через силу выдавил я из себя. Всё же думал то я по русски, а слова сами собой произносились на ранее неизвестном мне языке. Тяжеловато пока было собрать все мысли в кучу.

- Ты упал с лошади, мой милый. У тебя была тяжёлая травма и лекари долго боролись за твою жизнь,- она мягко улыбнулась, но в её глазах мелькнула тень беспокойства. -

Мне в какой-то момент показалось, что я потеряю тебя,- она нежно обняла меня, прижав к груди. Я почувствовал упавшую мне на шевелюру слезу.

Я смог наконец-то осмотреться вокруг, замечая детали комнаты. Высокие стены из массивного тёмного дерева были украшены резьбой в виде виноградных лоз и цветов. Узкое окно с толстым стеклом пропускало слабый свет, мягко освещая всё вокруг. На столе стояли подсвечники, оплывшие остатки множества свечей свидетельствовали о долгих ночах, которые кто-то проводил у моей кровати, судя по всему не покидая своего поста даже на минуту. Тяжёлый занавес цвета вина на окнах едва приподнимался от сквозняка, приоткрывая вид на сад снаружи.

Женщина снова заговорила, прерывая мои размышления.

- Я всегда считала, что тебе рано ещё совершать прогулки верхом, но ты такой же целеустремлённый как и твой отец,- она вздохнула, но её голос не терял мягкости.- Но ты должен помнить, что я всегда буду рядом, что бы ни случилось.

Я внимательно посмотрел на неё, пытаясь найти слова, чтобы выразить свои мысли. Мне хотелось сказать ей, что я другой, что не тот, кого она знала, но слова, готовые сорваться с языка буквально застряли в горле. Страшно представить, как отреагирует мать на то, что её ребёнок умер и вместо него в его теле поселился взрослый мужик.

Вместо этого я практически по слогам произнёс:

- Спа..си..бо, ма..ма.

Она погладила меня по щеке, прижимая свою руку к своей.

- Я всегда буду с тобой, Эрвин. Даже если ты почувствуешь, что мир стал чужим и всё против тебя, помни, что у тебя есть я.

Мы молчали какое-то время, и это молчание наполнило меня спокойствием. Я посмотрел на мать Эрвина и вдруг душа наполнилась спокойствием и нежностью по отношению к ней.

Слова об отце пробудили во мне кое-какие воспоминания. Смутные и по-детски наивные. А папашка то у меня ой какой не простой. Не кто-нибудь, а герцог Арвид дель

Вайсберг, советник и правая рука нашего императора. Это я почерпнул из обрывков воспоминаний ушедшего за грань сознания мальчика.

- Мама,- это слово давалось мне всё лучше и естественнее,- А я....я правда сын герцога?

— Да, Эрвин. Ты сын герцога, хотя и родился не в браке, — её голос был спокойным, но в глазах мелькнула тень горечи. — Но это неважно. Ты наш, и герцог признал тебя своим сыном. Твоя жизнь — это его кровь, его наследие. Ты такой же сильный и смелый, как и твой отец. И однажды, я уверена, ты докажешь всем, насколько ты ценен.

Как ни странно, но эти слова грели мне душу. Пришло понимание, что в этом новом мире, в этой новой жизни меня ждёт многое впереди. Но было ещё и чувство благодарности этой молодой женщине, которая по прихоти Мироздания стала мне матерью. Я всем своим сердцем чувствовал исходящую от неё любовь, теплоту, нежность и заботу.

В той своей, прошлой жизни, я рано лишился родителей. Меня воспитывала родная сестра отца, у которой помимо меня были ещё дочь с сыном. Ну и понятно, кому в семье доставались любовь и забота, а кому и затрещину могли выписать за малейшую провинность. Едва закончив школу я попросту сбежал из дома и начал самостоятельную жизнь. Всего в своей жизни я добился сам, своим трудом и своим умом. То, что я в этой новой жизни являюсь пусть и внебрачным, но всё же сыном второго человека в государстве, было очень даже хорошим стартом. Хуже было бы, окажись я в теле простолюдина. А значит надо в полной мере воспользоваться предоставленными мне возможностями.

Прошло несколько дней. Я ел, кормила меня с ложечки моя новоиспечённая мама, пил горькое лекарство, от которого накатывала сонливость, и в перерывах между сном пытался хотя бы начать строить какие-либо планы на будущее. Получалось это откровенно плохо. То ли те самые микстуры затуманивали сознание, то ли просто детский организм плевать хотел на вселившееся в него взрослое сознание. Порой мне дико хотелось побегать, позапускать деревянные кораблики в пруду. В общем обычные детские радости.

В один из таких дней, когда солнечный свет заливал комнату, я, сидя на кровати, вставать мне пока не разрешали, а вот так сидеть было уже можно, спросил:

— Мама, а где мы? Почему мы здесь?

Леди Адель, а именно так звали маму Эрвина, задумалась, обводя взглядом комнаты, прежде чем ответить:

- Мы в имении Фалькор. Это одно из загородных имений твоего отца. Не самое большое и богатое, но, пожалуй, одно из самых спокойных и уютных.

Я вспомнил увиденное мной, когда бестелесным духом парил в небесах. Да, виды были очень даже красивыми, жаль насладиться ими в полном объёме я не успел. А леди Адель продолжала:

— Имение красиво, — её глаза светились гордостью. — Оно построено на невысоком холме, и рядом раскинулся великолепный парк, в котором ты так любишь играть, и пруд, вода в котором кристально чистая настолько, что даже в самом глубоком месте можно рассмотреть даже самые мелкие камешки на дне.

- Я очень хочу погулять в парке и на берегу пруда,- с грустью произнёс я. И опять это была скорее реакция памяти мальчика, чем моя.

— Мы можем пойти вместе, но вначале я должна спросить разрешения у доктора. Ты ещё не совсем выздоровел и должен быть осторожным, — напомнила она.

— Я буду осторожен, обещаю! — я почувствовал, как внутри разгорается желание исследовать новое место, узнать его. Да и лежать мне уже просто осточертело.

Доктор приехал через день. Видимо своего в имении не держали и при необходимости приглашали из расположенного неподалёку городка. Осмотрев меня, поводив перед глазами молоточком, постучал им же по локтям и коленкам доктор вынес вердикт, что пациент стремительно идёт на поправку и что не долгие и неспешные прогулки никакого вреда кроме пользы мне не принесут. Ура! Да здравствует молодой организм, на котором всё заживает столь быстро! А может и моё вселение сюда тоже сыграло свою роль.

Когда мы вышли из комнаты и пошли по коридорам во двор, я был поражён масштабом имения и, в частности, главного жилого здания. Со стороны мне оно не показалось таким большим. Я с интересом смотрел на жизнь вокруг. Слуги, охранники, конюхи, повара, судя по всему крестьяне из окрестных деревень, привезшие продукты, дрова или сено, все вызывали неподдельное любопытство.

- Как много народа,- произнёс я глядя с крыльца на суету во дворе.

- Имение достаточно большое и эти люди заботятся о нём и о нас,- леди Адель положила ладонь мне на плечо. - И все эти люди готовы прийти тебе на помощь, если потребуется.

- Боюсь не все рады такому положению дел,- чуть слышно произнёс я, но женщина услышала.

- Нет, Эрвин. Они все любят тебя. И ты - важная часть семьи герцога. Как бы там ни было, но ты кровь от крови, плоть от плоти его сын.

Мы вышли на улицу, и я ощутил, как тёплый ветер треплет его волосы. Парк распахнулся перед нами, как мир, полный чудес. Он был зелёным и ярким, с цветами всех возможных оттенков, деревьями, раскидывающими свои ветви в небо, и маленькими аллеями, уводящими вглубь природы.

— Вау, — прошептал я, когда мы вошли в парк. Я чувствовал, как моё сердце наполняется радостью, и я знал, что это место — моё новое королевство.

— Здесь много удивительных мест, — сказала леди Адель, улыбаясь. — Например, вот это яблоня. Ты всегда любил сидеть под ней.

Я подошёл к дереву, мои руки нежно касались коры, а потом я опустился на землю и взглянул вверх. Листья шевелились на ветру, создавая завораживающую симфонию. Мне казалось, что это дерево дышит, живое и полное истории.

- Как же здесь красиво и удивительно,- в восторге произнёс я.

- Да, ты прав. Жизнь вообще удивительная штука. Взять хотя бы вот эту яблоню. Яблоки начинают с маленьких цветочков, а потом постепенно становятся большими и сладкими, приносящими людям радость и пользу. Как ты.

Вернувшись в имение после непродолжительной прогулки, в коридоре нам встретился слуга по имени Алан, который служил в замке многие годы и стал для Эрвина не просто слугой, а настоящим другом. Высокий и крепкий, с мужественным лицом и светлыми волосами, Алан выглядел как защитник, который всегда был готов встать на защиту своего юного хозяина.

— Как ты себя чувствуешь, юный Эрвин? — спросил он, наклонившись и заглядывая в мои глаза.

— Лучше, — ответил я, искренне улыбаясь. — Мы только что были в парке!

— Замечательно! Я бы с удовольствием прогулялся с вами, если бы не мои обязанности, — сказал Алан, кивнув с лёгкой грустью.

А у меня перед глазами встал эпизод, виденные Эрвином, где этот самый Алан, с лёгкостью раскидывал, словно пушинки, здоровенных мужиков в шуточном поединке. Его движения были легки и стремительны и порой казалось, что он буквально растворяется в воздухе, чтобы в следующее мгновение появиться за спиной у своего очередного соперника.

— Я хочу научиться драться, как ты! — сказал я с энтузиазмом.

Алан засмеялся, его смех был громким и приятным:

— Это потребует много времени, но я с радостью научу тебя всему, что знаю и умею, когда ты поправишься. Для начала давай сосредоточимся на твоём выздоровлении, юный Эрвин.

С каждым днем я всё больше впитывал новую жизнь, старался узнать своих новых друзей и окружающих, и, хотя порой приходилось сталкиваться с предвзятостью, понимал, что с каждым днем становлюсь сильнее. И, в первую очередь, благодаря любви и поддержке матери, которая всегда оставалась рядом, ободряя и вдохновляя меня.

— Ты — мой свет, Эрвин, — сказала она однажды, когда мы сидели в комнате, и я перебирал цветные камешки, которые она принесла. — Ты — наша надежда, и я верю, что однажды ты покажешь всем, на что способен.

Я посмотрел на неё с благодарностью. Я чувствовал, что её слова придают мне сил, и дают смысл моей новой жизни. Внутри меня бурлили эмоции, и я понимал, что впереди долгий путь, но я не был один. И этот путь мне предстояло пройти.

Прошло несколько дней, и я продолжал осваиваться в новом мире. Мои дни были заполнены прогулками по саду, беседами с матерью и теплыми воспоминаниями о времени, проведённом с Аланом, преданным слугой и защитником. Алан был бывшим солдатом, и его уверенные движения и крепкая фигура придавали мне чувство безопасности. Он всегда был рядом, готовый поддержать и помочь, и я чувствовал, что могу доверять ему.

Однажды, после прогулки в саду, я вернулся в замок, где меня встретил Алан. Слуга, казалось, ждал меня с нетерпением.

— Эрвин! — воскликнул он, его голос был полон радости. — Как ты себя чувствуешь сегодня?

— Я хорошо, — ответил я, улыбаясь. — Мы с мамой смотрели, как цветут цветы. Она сказала, что у нас в парке растут самые красивые цветы в империи!

Алан хмыкнул, его глаза блестели от гордости.

— Она права. Но я бы хотел увидеть тебя не только среди цветов. Когда ты выздоровеешь, я покажу тебе, как обращаться с мечом. Ты готов к этому?

— Да! — воскликнул я, поднимая кулачки в воздух. — Я хочу быть таким же сильным, как ты!

Алан опустился на одно колено, чтобы быть со мной на одном на уровне. Он обнял меня за плечи, и наши глаза встретились.

— Сила не всегда в мускулах, юный Эрвин. Сила — это также умение контролировать себя, быть мудрым и заботиться о других. Твой отец, герцог, всегда был примером этого. Он знал, когда проявить силу, а когда — милосердие.

— Ты знал моего отца? — спросил я с удивлением.

Алан кивнул, его взгляд стал мечтательным.

— Да, я служил герцогу много лет. Он был не только великолепным правителем, но и замечательным человеком. Помню, как он впервые увидел тебя. Ты был всего лишь младенцем, и он с гордостью сказал, что ты — его сын, несмотря на то, что родился вне брака. Он никогда не стыдился этого.

Я слушал с открытым ртом, погружаясь в рассказ о своём отце.

— Мой отец... он не боялся, что кто-то осудит его за это? — спросил я, не в силах сдержать любопытство. Было интересно, как отреагировал герцог на моё рождение.

— Он знал, что истинная семья — это не только кровь, а прежде всего связь, которую мы создаём, — ответил Алан. — Он относился к тебе, как к своему законнорожденному ребенку. Ты был для него важен, Эрвин. Всегда.

Я почувствовал, как гордость наполняет сердце. Я вдруг понял, что новая жизнь не такая уж плохая. У меня был отец, который меня любил или, по крайней мере вполне нормально относился, и мать, которая всегда была рядом. А теперь был ещё и Алан, его верный друг и защитник.

— А ты был с ним на войне? — спросил я, уставившись в глаза Алану.

— Да, это было давно, — ответил слуга, словно вспоминая тяжелые моменты. — Мы сражались вместе, плечом к плечу. Я помню, как он всегда заботился о своих солдатах. Никогда не оставлял их в беде. Даже когда был в опасности, он всегда думал о своих людях.

Было очень интересно узнать побольше о моём отце. Как я уже понял, законы империи довольно строги в отношении таких вот детей, как я, рождённых вне брака. И касались они, естественно, аристократии. У простолюдинов это однозначно обществом, так сказать, осуждалось, а вот у благородных сословий было всё несколько иначе. Если появлялся ребёнок на стороне, то папаша-аристократ обязан был его признать. И не просто признать, но и содержать как ребёнка, так и его мать, и дать отпрыску хорошее образование. Правда ребёнок при этом хоть и получал с рождения личное ненаследуемое дворянство, но вот фамилия отца ему не переходила, как и благородная приставка -дель-, означающая наследуемый титул. Обычно либо родительскую фамилию сокращали, либо вообще давали другую, хоть и созвучную, но, так скажем, менее благородную. Я, например, не Вайсберг, а всего лишь Вайс. Эрвин Вайс.

Кстати, моя мать, а я уже привык считать леди Адель таковой, тоже была не простолюдинкой. Она была из достаточно старинного, но обедневшего дворянского рода. Чтобы совсем не скатиться в нищету она была вынуждена с юных лет пойти в услужение в дом герцога. Впрочем служить человеку такого ранга было не зазорно. Ну и однажды глава семейства обратил своё внимание на молоденькую и очень даже красивую горничную. Так и появился на свет Эрвин.

Как я уже понял герцог был личностью неординарной. Оно и понятно, посредственность не сможет достичь таких высот, а если вдруг по прихоти судьбы и достигнет, то там не удержится. И, что немаловажно, его по настоящему все уважали.

- Хотел бы я стать таким же как он,- невольно произнёс я вслух.

Алан усмехнулся и положил руку мне на плечо.

— Ты уже на пути к этому, Эрвин. У тебя есть всё, чтобы стать достойным сыном своего отца. Ты можешь не только стать великим воином, но и мудрым правителем. И я помогу тебе в этом.

Каждый разговор с Аланом помогал мне всё больше и больше постичь окружающий меня мир, понять, чего же я на самом деле хочу, кем вижу себя в будущем. Мы подолгу беседовали и каждая история, рассказанная им, помогала мне всё это лучше осознавать. Кроме того,благодаря Алану я больше не чувствовал себя одиноким и беззащитным.

Однажды я спросил его:

— Алан, а что бы ты сделал на моем месте? Если бы у тебя была такая возможность, что бы ты выбрал — стать сильным воином или мудрым правителем?

Алан задумался на мгновение, затем сказал:

— Я бы выбрал быть мудрым правителем. Сила — это хорошо, но истинная сила приходит из сердца и из разума. Ты должен заботиться о тех, кто рядом, и делать всё, чтобы защитить их. Это будет твоё самое важное оружие.

Алан встал, потянувшись ко мне и помогая встать:

— Пойдём, юный Эрвин. Я покажу тебе, как заботиться о себе и научу нескольким приёмам, которые могут пригодиться в будущем.

Я почувствовал, как меня охватывает энтузиазм. Я знал, что впереди ждут новые приключения, но готов был идти навстречу им, зная, что есть Алан и мать, готовые поддержать меня в любой момент.

Таким образом, день только начинался, а я чувствовал себя готовым к любым вызовам, которые ждут впереди.

После занятий с Аланом я чувствовал себя полным сил и решимости, хотя и попотеть тоже пришлось изрядно. Я понял, что у него есть настоящая поддержка, и это придавало мне уверенности. Но в тот момент, когда я открыл дверь в коридор, я ещё не знал, что моё спокойствие и уверенность будут нарушены.

В коридоре, стоя у большого окна с видом на сад, я увидел свою сводную сестру — Лизу. Она была высокой для своих 15 лет, с длинными, словно шелк, светлыми волосами, которые падали на плечи волнами. Лиза была не только красивой, но и холодной, с характером, который мог бы испугать даже самых смелых. Её пронзительные голубые глаза, как стальные, напоминали о том, что она не собирается прощать Эрвина за то, что тот выжил после падения.

Я замер на месте, ощущая, как по спине пробежал холодок. Лиза заметила меня и с вызовом подняла бровь.

— Ну, наконец-то, ты выбрался из своего укрытия, — произнесла она с сарказмом, её голос звучал как холодное лезвие.

— Я просто... — начал было я. Честно, не умею разговаривать с малолетками. Это для Эрвина она вполне взрослая, а для меня просто ребёнок.

Лиза пренебрежительно фыркнула и оторвала взгляд от окна. Она встала на шаг ближе, и в её глазах сверкала ненависть.

— Ты не должен был выживать, — произнесла она тихо, но с такой силой, что я ощутил, как эти слова буквально ранят . — Ты — просто бастард. Отец, конечно, считает тебя своим сыном, но для меня ты всегда останешься лишь ошибкой.

— Лиза, я... — попытался вновь начать я, но слова застряли в горле. Сердце билось быстрее, и я чувствовал, как зреет внутри него ответ, который не следовало бы произносить.

Алан, заметив напряжённость, пришёл ко мне на помощь. Он вышел из тени, его глаза внимательно следили за обстановкой.

— Лиза, у тебя нет права так говорить, — произнёс он с твёрдостью. — Эрвин — часть этой семьи, и ты должна это принять.

Лиза презрительно усмехнулась.

— Да, и эта "семья" только делает его ещё более наглым. Неужели ты, Алан, думаешь, что его существование как-то изменит что-то? — её голос дрожал от злости.

Я почувствовал, как внутри закипает даже не злость, а самая настоящая ненависть, но детский организм отреагировал совсем по другому. Я ощутил, как слёзы подступают к глазам, готовые выплеснуться наружу.

— Я просто хочу, чтобы мы могли ладить, — произнёс я, изо всех сил стараясь быть спокойным. — Я не хотел, чтобы это произошло. Я не выбирал своё рождение.

Лиза только хмыкнула и окинула меня пренебрежительным взглядом.

— Ты не понимаешь, что это значит для меня. Твой отец, который считает тебя своим, забирает у меня то, что должно быть только моим. Я никогда не приму тебя, бастард! — её слова звучали как приговор.

Я вдруг почувствовал, что уже не в силах сдерживать переполнявший меня гнев, и тихо произнёс:

— Я не выбирал, кем быть. Но я буду драться за то, что мне дорого.

Алан положил руку на плечо, как бы укрепляя мой дух. Он тоже видел, какие чувства и эмоции готовы выплеснуться из меня.

- Лиза, твой отец поручил мне заботиться об Эрвине и я сделаю для этого всё, что в моих силах и даже многое сверх того. И я не дам тебе шанса навредить ему.

Лиза, осознав, что ситуация выходит из-под контроля, повернулась на каблуках и направилась к выходу, оставив за собой атмосферу напряженности.

— Ты пожалеешь об этом, Эрвин, — бросила она через плечо, и её голос уже не звучал так уверенно. — Я не собираюсь сидеть сложа руки.

Едва дверь за девушкой закрылась я с облегчением выдохнул, чувствуя, как напряжение покидает моё тело. Ну и стерва малолетняя.

— Ты не должен переживать из-за неё, — произнёс Алан, когда они остались наедине. — Она просто завидует тебе. У неё нет той связи, которая есть у тебя с герцогом.

Я глубоко вздохнул, пытаясь справиться с бурей эмоций, поднявшихся в моей душе.

— Спасибо, Алан, — сказал я с благодарностью, стараясь вытереть слёзы, которые всё ещё скапливались в уголках глаз. — Я не знаю, как бы справился без тебя.

— Мы все здесь, чтобы поддержать тебя, — произнёс он, уверенно глядя мне в глаза. — И помни: ты не один. У тебя есть я, есть твоя мать, и, возможно, даже герцог. Пусть его нет рядом, но я уверен, что если придётся, он будет сражаться за тебя.

После напряжённого разговора с Лизой прошло несколько дней. Мать часто приходила ко мне, принося травяные отвары и поддерживая тёплыми словами. Алан неотлучно находился рядом, проверяя, чтобы ничто не угрожало моей безопасности. Но подозрения, которые возникли у меня после встречи с Лизой, всё сильнее терзали душу.

Однажды, в один из тёплых дней, Алан предложил небольшую прогулку по замковым владениям. Я, уже достаточно восстановивший свои силы, согласился, надеясь, что свежий воздух и вид родных земель помогут мне успокоиться.

— Дыши глубже, молодой господин, — с улыбкой произнёс Алан, ведя меня по тропинке к небольшому саду за конюшнями. — Здесь, вдали от шума, всегда легче на сердце.

Я кивнул, наблюдая, как солнце мягко касалось листьев деревьев, и вдохнул полной грудью. Казалось, всё вокруг было пропитано спокойствием и умиротворением. Но стоило нам пройти чуть дальше, как внимание привлекла негромкая беседа нескольких слуг, которые стояли неподалёку от конюшен, обсуждая что-то шёпотом.

— Ты слышал? — сказал один из них. — Говорят, это конюх подстроил тот несчастный случай с мальчишкой.

Я замер и сердце заколотилось быстрее. Вот оно! Вот то, что не давало мне покоя. Ведь по словам матери лошадь, на которой катался обычно Эрвин, была самой спокойной. И вдруг эта спокойная лошадь словно взбесилась и сбросила мальчика на землю. Хорошо ещё не затоптала при этом. Хотя может именно на это и был расчёт.

— По приказу дочери герцога, не иначе, — подхватил другой голос. — Она ненавидит его, да ещё и бастард… У них все вот так — интриги, приказания, а мы только и исполняем.

Я посмотрел на Алана, и наши взгляды встретились. В глазах слуги промелькнуло понимание, но Алан лишь осторожно поднёс палец к губам, призывая к тишине.

— Это опасные разговоры, — добавил первый слуга. — Лучше молчать об этом, если не хочешь оказаться в беде.

Слуги быстро замолкли и разошлись, но слова их уже прочно осели в моей голове. Я почувствовал, как внутри опять нарастает гнев.

— Алан, это правда? — спросил я, когда мы снова остались одни. — Лиза… она приказала убить меня?

Алан остановился, выпрямился и посмотрел на мальчика.

— Я не знаю точно, Эрвин. Но если эти слухи правдивы, то я обязан выяснить правду.

— Ты пойдёшь к конюху?

— Да, — серьёзно кивнул Алан. — Я не позволю, чтобы с тобой вновь что-то произошло.

Позже в тот же день Алан отправился на разговор с конюхом. Конюшни были погружены в полумрак, когда Алан тихо вошёл внутрь. Конюх, высокий и крепкий мужчина с загорелым лицом, стоял у загонов и расчёсывал гриву одной из лошадей. Услышав шаги, он обернулся, и лицо его стало мрачным.

— Алан, — коротко кивнул он. — Что привело тебя сюда?

— Мы должны поговорить, — произнёс Алан, не отворачивая взгляда. — Мне известно, что ты подстроил несчастный случай с Эрвином. Ты пытался убить его?

Конюх молча замер, на мгновение отвернувшись, словно обдумывая ответ. Затем он тяжело вздохнул.

— Я исполнял приказ, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты знаешь, как это бывает. Мне было велено. Я не мог отказаться.

Алан сжал кулаки, сдерживая гнев.

— По чьему приказу?

— Ты и так знаешь, Алан, — тихо ответил конюх. — Лиза. Она велела мне сделать так, чтобы мальчишка упал. Я не собирался убивать его, только испугать. Но что-то пошло не так… Лошадь испугалась.

— Ты играл с жизнью ребёнка! — голос Алана задрожал от ярости. — Ты понимаешь, что натворил?

— Понимаю, — угрюмо ответил конюх. — Но я не мог иначе. Не я решаю в этих стенах. Все мы лишь марионетки в их играх.

Алан молчал, обдумывая услышанное. Он знал, что в этом имении интриги и вражда были повсеместны, но услышать, что Лиза действительно пошла на такой шаг, было горько и тяжело.

— Я сделаю так, чтобы больше ничего подобного не произошло, — наконец сказал Алан, резко разворачиваясь. — Я прослежу, чтобы ты ответил за то, что сделал.

Конюх не ответил, лишь проводил его взглядом.

Спустя несколько дней в замке произошло новое потрясение. На рассвете один из слуг нашёл тело того самого конюха — он лежал бездыханным на земле в загоне одной из лошадей. Очевидно, лошадь, которую он пытался объездить, сбросила его и наступила копытами.

Я услышал о трагедии, когда был с Аланом в парке.

— Это... странно, — тихо произнёс я, сидя на скамейке и глядя на небо. — Он умер так же, как хотел, чтобы умер я.

Алан медленно кивнул, его взгляд был полон задумчивости.

— Иногда жизнь имеет свои способы восстановить справедливость, Эрвин, — тихо произнёс он. — Он хотел причинить тебе боль, а в итоге получил то, что планировал для тебя. Это урок, который все должны запомнить.

Я невольно задумался над словами Алана. События последних дней всколыхнули множество мыслей о справедливости, о людях, о жизни, которую я теперь вынужден был проживать в теле пятилетнего ребёнка.

Во мне теплилась смутная, но твердая мысль:

"Мир вернёт тебе то, что ты посылаешь другим. И никто не избежит расплаты за свои поступки."

— Что же теперь будет, Алан? — спросил я, глядя на преданного слугу. — Как мы будем дальше жить?

Алан серьёзно посмотрел на меня.

— Помни, Эрвин, — сказал он тихо, — иногда те, кто стараются причинить боль другим, сами становятся жертвами своей же злобы. Тот, кто живёт во тьме, рано или поздно будет поглощён ею. Ты не один, Эрвин. Мы справимся с этим. Ты сильнее, чем думаешь, и это имение — не просто место для интриг. Здесь есть и добрые люди, которые готовы сражаться за тебя.

На третий день после смерти конюха в замок приехал герцог. Я стоял у окна своей комнаты и видел, как на длинной подъездной дорожке показалась кавалькада всадников, облачённых в серебристые кирасы с гербом на груди. Герцог сам ехал впереди, стройный и гордый на своём гнедом жеребце. По мере приближения к имению я начал различать его черты.

Герцог Арвид дель Вайсберг был мужчиной лет сорока, с сильными, чётко очерченными чертами лица. Густые тёмные волосы, слегка с проседью, обрамляли его лоб, а проницательные карие глаза смотрели вперёд с ясной решимостью. Впечатляющие плечи и прямой осанка выдавали в герцоге человека, привыкшего командовать. Кожа с заметной бронзовой загорелостью подчёркивала его суровую красоту, а губы, хотя и сжаты в строгую линию, выражали тепло, особенно когда он оборачивался к одному из всадников, смеясь.

Когда герцог поднялся в мою комнату, его глаза загорелись особенным светом, и он улыбнулся, увидев сына, живого и улыбающегося в ответ. Этой тёплой искренней улыбкой он сразу напомнил мне мать, которая была тут же. Рядом с ней герцог казался мягче, спокойнее — как будто в её присутствии спадали броня и строгие принципы, которые он носил с собой всюду. Войдя в комнату, он сразу подошёл ко мне и, присев на одно колено, оглядел меня одновременно с недоверием и нежностью.

— Я слышал, что ты сильно пострадал, — сказал герцог, его голос был мягче, чем можно было ожидать. — Я удивлён, Эрвин, и рад, что ты быстро идёшь на поправку. Кто бы мог подумать, что наш малыш так вынослив! Вижу, что ты силён, — он осторожно коснулся моего плеча, проверяя, не причиняет ли он боль, и кивнул, довольный.

Очень хотелось вопреки внутренней борьбе поделиться с отцом тем, что узнал о своей сводной сестре, но рядом стоявший Алан встретился со мной взглядом, и легкий, почти незаметный жест заставил меня замолчать. Этого короткого взгляда было достаточно, чтобы я понял: пока не время.

Герцог встал, вновь выпрямился и обернулся к леди Адель. Несмотря на формальности, с которыми он, казалось, обращался ко всем в замке, к матери Эрвина он обращался с особенной теплотой, словно между ними осталась какая-то неразрывная нить, связывающая их на протяжении многих лет. Она смотрела на него так же, её глаза были мягкими и полными благодарности. Видя это, я впервые за долгое время почувствовал, что у меня есть настоящая семья, даже несмотря на холод, с которым моя сестра относилась ко мне.

— Твоя сводная сестра Лиза, добрая и отзывчивая девушка, будет присматривать за тобой, пока меня нет, — сказал герцог, как бы невзначай, как будто это было обыденное дело. — Я уверен, она справится и позаботится о тебе, как положено сестре.

Я внутренне напрягся, понимая, насколько лицемерными были эти слова. Я прекрасно знал, что Лиза не испытывает по отношению ко мне добрых чувств. Хотелось возразить, но мать быстро взглянула на меня, словно призывая к сдержанности, а Алан снова подал едва уловимый знак — лучше оставить всё, как есть. Герцог, не подозревая о тёмных тайнах, притаившихся за кулисами жизни в имении, продолжил разговор о моём здоровье. Говоря обо мне, он старался быть ласковым, и хотя тщательно скрывал свои чувства, их было прекрасно видно. Возможно, не понимая этого до конца, герцог всё же желал лучшего для своего сына, то есть для меня. Тёплый взгляд, который он время от времени бросал на леди Адель, был более чем красноречивым и говорил, что мать мальчика больше, чем просто бывшая служанка.

— Я скоро вернусь, сын, — пообещал герцог, вновь прикоснувшись к моему плечу. — Я горжусь тобой и рад, что ты выкарабкался. И теперь… тебе предстоит ещё долгий путь. Помни, что моя кровь течёт в твоих жилах, и ты никогда не один.

С этими словами он вышел, оставив в комнате лёгкий аромат древесных нот, смешанных с запахом металла. Я смотрел ему вслед и думал, каково это — быть сыном такого человека, который мог соединять в себе силу и нежность одновременно.

Глава 2

На следующий день герцог вновь пришёл в мою комнату. На этот раз он был серьезен и, глядя на меня пристально, заговорил о будущем.

— Эрвин, — сказал он, присаживаясь на край кровати, — тебе предстоит многое узнать, а потому я принял решение, что ты достаточно взрослый, чтобы начать обучение. Скоро к тебе придёт учитель, который наставит тебя в грамоте, истории и науках, достойных наследника. И Лиза… — он сделал паузу, бросив быстрый взгляд в сторону окна, — проследит, чтобы ты хорошо учился.

Слушая отца я задумался, прекрасно зная, что сестра вряд ли с радостью станет моей наставницей. Её злобные взгляды и злорадные усмешки не оставляли сомнений в её истинных намерениях, но я не стал возражать и только кивнул. Мне ли, взрослому мужику, кое-что повидавшему в жизни, бояться происков какой-то сопливой девчонки. И пусть я сейчас внешне маленький мальчик, но сознание то у меня не детское.

— А ещё, — продолжил герцог, — настало время укреплять твоё тело. Я вижу, ты восстанавливаешься, и, чтобы вернуться к прежней силе, тебе помогут тренировки. Алан будет сопровождать тебя и научит важным вещам.

Когда герцог ушёл, я остался наедине с мыслями. Вскоре подошел Алан, который, как всегда, стоял неподалёку, внимательно слушая всё, что происходило вокруг. Теперь он улыбнулся мне с теплотой, как добрый наставник, и похлопал по плечу.

- Ну что, мастер Эрвин, - сказал он, опускаясь на одно колено, чтобы быть на одном уровне с моими глазами, — пора нам с тобой на тренировку. Начнём с простого, но важного. Твоя задача это укрепить ноги и спину, ведь ты будешь учиться многому, и телу нужно подстраиваться под это.

Мы вышли в сад, где, под присмотром Алана, я начал выполнять простые упражнения. Ничего особенного, обычная разминка. Но были в ней и не знакомые мне упражнения. Слуга показывал движения, объясняя каждое. Он был строг, но заботлив, подбадривал меня, когда я уставал, и терпеливо объяснял снова, если было что-то не понятно. В такие моменты Алан напоминал отца - такой же выносливый, крепкий, но при этом заботливый.

- Ты справишься, мастер Эрвин, - говорил Алан, когда я вытирал пот со лба. - У тебя сильная кровь, а главное, ты умён и знаешь, что это твоя жизнь, и только тебе решать, как ею распорядиться.

Я чувствовал поддержку и заботу, которые исходили от Алана, и понимал, что могу положиться на этого человека. Но ни один день не проходил без мелких неприятностей со стороны сестры. Лиза, завидев меня, всегда находила способ сделать мой день сложнее. То её служанки случайно проливали воду в тех местах, где я должен был заниматься, то сама Лиза появлялась в учебной комнате и, делая вид, что что-то проверяет, отпускала едкие замечания.

- Эрвин, ты должен стараться лучше, - говорила она с притворной улыбкой, складывая руки на груди. — Иначе отец решит, что зря тратит время на твоё обучение.

Я молчал и просто выполнял упражнения, делая вид, что не слышу её слов. Ну не вступать же мне в перепалку с этой малолеткой. Лиза временами заходила к моей матери, пренебрежительно осматривая комнату и произнося насмешки на её счёт. Но при этом, как я замечал, она никогда не позволяла себе переходить черту. Её взгляды были наполнены ненавистью, но какие-то внутренние страхи останавливали её от серьёзных действий. Видимо своим женским чутьём она понимала, что герцог всё ещё питает определённые нежные чувства к леди Адель и опасалась делать ей гадости.

Однажды, после очередной издевки сестры, я поделился своими сомнениями с Аланом. Тот выслушал и ответил, что нужно просто терпеть, укрепляя не только тело, но и душу.

- Она думает, что сильна, но сильнее тот, кто сдерживает себя. Терпение — это то, что тебе сейчас нужно, Эрвин. А пока Лиза занимается мелкими пакостями, ты станешь сильнее и умнее, и время всё расставит на свои места.

Я кивнул, соглашаясь. Слова Алана полностью совпадали с моей точкой зрения. И, следуя совету своего наставника, я продолжал тренировки, становясь крепче с каждым днём, понимая, что в этой игре мне предстоит научиться быть не только выносливым, но и мудрым.

Спустя три недели, как и обещал герцог, в имение прибыл учитель из столицы. Высокий и худощавый, в строгом темно-синем одеянии, он сразу произвёл на меня сильное впечатление. Очень уж он был похож на одного профессора из университета, который я окончил в той своей прошлой жизни. Его лицо с тонкими чертами и немного резкими линиями выражало строгость и внушало уважение. Казалось, взгляд его пронзал насквозь, оценивая каждого и взвешивая на невидимых весах. Он представился как магистр Теодор.

- Господин Эрвин, — сдержанно поклонился магистр, — мне сказали, что у нас с вами впереди много работы. Герцог пожелал, чтобы вы стали достойным сыном своего рода, и это требует усердия и дисциплины.

С первых же дней Теодор принялся за дело. Обучение началось с изучения грамматики и письма. Я с лёгкостью справлялся с задачами, на удивление учителю, будто знал все эти правила давно, и понимал тексты на таком уровне, что учитель не раз удивлялся моему умению осмысливать даже сложные грамматические конструкции. Придирчивый к деталям, Теодор внимательно наблюдал за каждым движением моего пера и ни одна ошибка не ускользала от зоркого взгляда учителя. И всё же мне удавалось удивлять его день ото дня. Ну ещё бы я не щёлкал как орешки задачки для первоклашек. Некоторые проблемы возникли с чистописанием. Тяжеловато было привыкать писать пером и чернилами. Но ничего, быстро освоился и даже стало нравиться.

- Эрвин, - проговорил как-то магистр, оставшись с мальчиком наедине после очередного урока письма, — твои знания, твой подход… У тебя редкая способность видеть суть вещей. Где ты научился так анализировать тексты?

Я на мгновение задумался. Так и подмывало ответить ему, что в одном очень престижном университете России-матушки. Вот бы он удивился. Но всё же решил ответить уклончиво.

- Мне кажется, я просто многое понимаю интуитивно. Я часто представляю себе слова как части чего-то большего, как элементы одной большой картины.

Магистр молча кивнул, разглядывая меня с лёгким недоумением, словно неизвестную доселе диковинку но, казалось, ещё больше зауважал за такие слова.

Каждый день добавлялись новые предметы — история, основы математики. Я, обладая знаниями из своей прошлой жизни, буквально с лёгкостью ежедневно восхищал магистра Теодора. Однако мои успехи явно не радовали Лизу, которая наблюдала за процессом обучения с всё возрастающим раздражением. Она постоянно писала отцу письма, где жаловалась на мою бесполезность и утверждала, что я слишком медленно схватываю материал, что ленив и невнимателен.

Но когда письма возвращались обратно с небрежным комментарием отца, что обучение моё идёт успешно, Лиза становилась всё более раздражённой. Она то и дело подстраивала мелкие пакости — оставляла на парте грязные чернила, прятала перья, или подкупала слуг, чтобы в учебной комнате пропадали необходимые книги. Я, видя все её старания, не раз задумывался над тем, стоит ли мне самому проучить негодницу или рассказать отцу правду. Но каждый раз, видя взгляд Алана, напоминающий мне о терпении, решал молчать.

Во время одного из уроков магистр Теодор заговорил о древней истории их королевства. Он рассказывал о битвах, в которых участвовали их предки, о союзе с другими государствами, и об удивительных людях, которые своим умом и доблестью завоёвывали уважение не только на полях сражений, но и при дворе.

— Эрвин, — сказал Теодор, отложив книгу в сторону, — мне кажется, у тебя врождённый талант к пониманию истории. Ты слишком быстро схватываешь то, что многие изучают годами.

Я лишь улыбнулся, стараясь скрыть искру радости, которую вызывали во мне такие слова. Похвала, она, знаете ли, и кошке приятна.

— История интересна, магистр, — ответил я сдержанно. — Это не просто сухие факты, это… понимание того, что было до нас, понимание сути исторических событий. Это уроки, которые мы должны усвоить.

Теодор приподнял бровь и улыбнулся. Не каждый день услышишь такие слова от маленького мальчика.

— Возможно, — сказал он, — когда-нибудь ты сможешь стать мудрым правителем, если захочешь. Многое зависит от тебя.

Я лишь кивнул, неожиданно чувствуя внутреннее тепло от того, что меня поощряют, что мой труд и способности замечены. Я знал, что в этом имении мне предстоит многое вынести, и сестра станет для меня проверкой на выдержку и терпение. Но поддержка Алана и признание моих успехов со стороны магистра придавали мне сил.

Тем временем, Лиза, казалось, не желала прекращать свои пакости. Она продолжала настаивать на том, что отец должен отправить меня в глухую деревню, где, по её точке зрения, мне самое место и, не дождавшись ответа, все более остервенело нападала словесно. Особенно её бесило то, что я никак не реагировал на её выпады и пакости.

— Ты — никто, Эрвин, — как-то сказала она, глядя на меня с презрением. — Даже отец видит в тебе не более, чем временную игрушку. Запомни это.

Я лишь спокойно встретил её взгляд и прошёл мимо, думая о том, как многое ещё предстоит преодолеть, но, зная, что ни одно её слово не сможет подорвать мою решимость.

Спустя несколько месяцев, я смог убедить Алана разрешить иногда ездить в городок Лидорн, который находился на берегу спокойной реки Далмир. Город оказался гораздо живописнее, чем я ожидал. Узкие улочки с мощёными камнем дорогами, мосты через мелкие каналы, а где-то вдали виднелись высокие дымовые трубы мастерских. Жизнь здесь текла размеренно, но чувствовалось, что это место — сердце местной ремесленной культуры.

Каждый раз, как только карета подъезжала к городу, я с удовольствием погружался в изучение местных мастерских. Особенно я любил навещать часовую лавку, где старик-мастер часами рассказывал мне о механизмах. Стены лавки были уставлены полками с десятками часов — больших и малых, с кукушками и маятниками, старинных и новеньких. Меня буквально очаровывали зубчатые колёсики, изящные пружины, стрелки, двигающиеся с точностью, отмеряющей время в этом мире, таком похожем и в то же время таком ином.

- Посмотрите сюда, юный господин,- говорил мастер, показывая мне внутренности огромных часов с удивительно сложным механизмом,- здесь каждая деталь, каждый винт имеют своё место. Здесь каждый зубчик имеет точно такую форму и размер, чтобы обеспечить точную работу всего механизма. И если хоть в одном элементе будет даже совсем крошечное, не видимое глазу расхождение, то либо часы не смогут показывать точное время, либо вообще перестанут работать. Поэтому всегда нужно уделять внимание каждой детали. Ведь даже от самой крошечной мелочи многое что зависит. И это верно не только в часовом деле, но и во всех делах, за которые вам предстоит браться.

Больше всего меня, конечно же, поражали паровые машины, которые были здесь повсеместно распространены. И я говорю не только про городок Лидорн, а вообще про этот мир. Здесь всё приводилось в движение силой пара. И если в моём прошлом мире век пара был не так уж и долог и сменился бензиновой гарью, то здесь паровые машины были в ходу уже пару сотен лет. А всё было очень просто. Нефть здесь хоть и была, но её было крайне мало и залегала она на очень большой глубине. Это я смог выяснить, задавая наводящие вопросы. Бензин здесь был, но его продавали как средство для обезжиривания и как пятновыводитель. И никому и в голову не придёт использовать его как-то иначе. Уж очень дорогое удовольствие получится. А вот угля здесь было очень и очень много и его активно использовали.

В кузнечной мастерской, куда мы заглянули, как раз и работала одна из таких мощных паровых машин, приводя в движение огромные молоты, бьющие по раскалённым металлическим болванкам. Здесь шум стоял такой, что в первый момент я закрыл уши, но вскоре привык. Меня по настоящему увлекла сама атмосфера кузницы. Стук металла, жар от плавильной печи, запах угля — всё это переплеталось, создавая необычную мелодию, пробуждающую во мне жажду к открытиям.

Однажды, гуляя с Аланом по Лидорну, мы набрёл на небольшую, но уютную книжную лавку. Я остановился, заметив у входа старинную карту, развёрнутую на стене. Подойдя ближе, я с замиранием сердца увидел очертания огромного материка. Империя Арканта, окружённая соседними государствами, занимала центральное место на карте, но моё внимание привлекли и другие регионы: необъятные леса на юге, заснеженные земли на севере, и загадочные неприступные горы, где, как гласили местные легенды, жили странные существа. Сама карта была настоящим произведением искусств с красочными изображениями диковинных зверей, ветров и всей прочей атрибутики, присущей старинным картам. Она была, конечно же, достаточно современной и очень подробной, но стилизованной под старину. В этом мире были четыре материка. Наш, где располагалась империя Арканта, простирался почти от экватора на север до полярных широт, ещё один примерно такой же по площади в южном полушарии, и два поменьше. Один в северном и один в южном полушарии. На полюсах были покрытые вечным льдом моря. Так же было множество островов и несколько довольно крупных островных архипелагов.

В восхищении я протянул руку, чтобы рассмотреть карту поближе. И в этот момент ощутил странное чувство — насколько этот мир отличался от того, что я когда-то знал. Всё вокруг казалось таким же, но в то же время чужим. Земля в моём прошлом имела одну Луну, но здесь… Я иногда выходил по ночам на балкон и с удивлением видел на небе две Луны. Одна — белая, словно покрытая снежным саваном, другая — багровая, испещрённая тёмными пятнами. Они следовали по небосводу друг за другом, совершая свой вояж между совершенно не знакомых мне созвездий. Да, наверное я только сейчас окончательно осознал, что это совершенно другой мир. И мне предстояло изучить его и раскрыть все его тайны. И от осознания этого просто дух захватывало.

В один из дней, направляясь на прогулку, я заметил нечто странное — до меня доносились звуки музыки, которые, хоть и прерывались, звучали с искренностью, напоминающей мне мои юношеские годы. Любопытство взяло верх, и я пошёл на звук и с облегчением узнал инструмент: его утончённый облик и ровные чёрно-белые клавиши были не что иное, как рояль, только здесь он назывался иначе и выглядел чуть массивнее. Музыка прерывалась, потом возобновлялась, и то и дело Лиза сбивалась, сбрасывая руки с клавиш и расстроенно вздыхая.

"Ну и что у нас здесь..." — я тихонько хохотнул, глядя в щёлочку. Вдруг меня осенило: у меня здесь — как у настоящего "попаданца" — появился свой собственный рояль. Да, не в кустах, но что-то схожее! Не сдержав усмешку, я оставил Лизу и ушёл, решив, что однажды и сам попробую этот инструмент.

Несколько дней спустя я направился в музыкальный салон. Присев к инструменту, осторожно поднёс руки к клавишам, словно приветствуя давнего друга. И заиграл. Это был Шопен — нежная мелодия, изящная и сложная, будто сотканная из ностальгии и величественной тишины. Сначала я был немного неуверен, но вскоре, погрузившись в музыку, забыл обо всём вокруг. На миг я снова ощутил себя тем юношей, который с отличием закончил музыкальную школу.

Да, был в моей биографии и такой эпизод. Я рано остался без родителей и старался пореже показываться на глаза семье тётки, которая взяла меня на воспитание. Было время, когда я просто шлялся по дворам или с пацанами сидел в подъездах, когда на улице было холодно. Там, в этих самых подъездах, я научился вполне не плохо играть на гитаре и однажды моё бренчание услышал наш учитель музыки, которого у нас в школе все уважали. Уж не знаю, что ему удалось там расслышать, но он буквально за шкирку притащил меня в музыкальную школу. К сожалению места остались только по классу фортепьяно и меня, не слушая моих горестных вздохов туда и записали. И неожиданно мне это понравилось. Оказалось что и слух у меня есть и способности.

Погружённый в воспоминания, навеянные музыкой, я не заметил, как в дверях появилась Лиза. Она стояла, потрясённая, вслушиваясь в мелодию. Едва последние ноты растворились в воздухе, как я услышал позади её тихий шёпот:

- Что это было?

Я вздрогнул от неожиданности и обернулся. Она стояла поражённая и её и без того большие глаза стали совсем анимешными. Было видно, что она потрясена не только самой музыкой, но и тем, что эту прекрасную музыку играл тот, кого она ненавидела и презирала всей своей душой. На мгновение задумавшись я ответил:

- Это... я сочинил. Когда прогуливался в парке.

- Но это...это просто чудесно,- Лиза от восхищения не сразу подобрала слова,- Этого просто не может быть, но я сама, своими глазами это вижу и слышу своими ушами. Это просто чудо!

Лиза подошла ближе, её взгляд смягчился. Она не стала ни дразниться, ни спрашивать больше. С тех пор отношение Лизы ко мне начало постепенно меняться. Она словно увидела нечто новое, и со временем мы начали собираться в музыкальном салоне всё чаще.

Наши совместные встречи у инструмента стали маленькими праздниками. Лиза, пусть и сдержанно, но всё же проявляла ко мне тёплое отношение. Однажды она предложила сыграть в четыре руки. Мы уселись рядом, и я с удовольствием отметил, как смешно её рука путалась с моей на клавишах, и как иногда, смеясь, мы сбивались, создавая мелодию, похожую на дружеский диалог.

Так, через музыку, между нами возникло едва заметное понимание, тёплое, неявное, но крепнущее с каждым днём. И Лиза, казалось, наконец-то увидела во мне не просто чужака, а того, с кем можно было провести время, делая то, что оба любили.

Прошёл почти год с тех пор, как я начал обучение и погружение в новые жизненные реалии. За это время я успел не только освоить необходимые для своего возраста предметы, но и изучить больше, чем требовалось. Учитель, прибывший из столицы, был удивлён моими способностями и вскоре пришёл в настоящий восторг от любознательности, рассудительности своего ученика и стремления узнать как можно больше.

Лиза же, несмотря на перемены в нашем общении, постепенно перестала отправлять отцу письма с жалобами на меня. Однако она и не писала ничего хорошего о моих успехах, и это настораживало герцога. Его мысли о сыне оставались неопределёнными. Он не знал, как тот справляется с учёбой, но опасался, что в письмах Лизы всё-таки была доля правды. Ему становилось всё тревожнее, и, отложив все дела, он решил навестить Эрвина, чтобы лично убедиться в его успехах.

Я узнал о предстоящем визите от Алана, который, похлопав меня по плечу, прошептал:

— Готовься, парень. Завтра сам герцог приедет. Хочет проверить, как ты справляешься с учёбой. Ну и с Лизой заодно поговорить.

Я напрягся, не зная, что думает обо мне герцог, и не был уверен, что отец поверит моему учителю. Год занятий прошёл плодотворно, но я прекрасно понимал, что сестра не упустила возможности создать обо мне туман сомнений в глазах отца.

- Понял, спасибо, Алан, - коротко ответил я, слегка кивая.

На следующий день герцог прибыл, о чём возвестили звуки копыт лошадей и шум кортежа. Отец въехал на территорию имения с лицом, которое выглядело усталым и сосредоточенным. Как только он сошёл с лошади, к нему подбежала Лиза и, стараясь скрыть своё волнение, сказала:

— Отец, добро пожаловать. Как я рада, что ты приехал. Я так волновалась за Эрвина, за нас обоих.

Герцог едва заметно кивнул, окинув дочь взглядом. Он лишь сказал:

— Дай мне немного времени, Лиза. Я хочу поговорить с учителем. Он должен рассказать мне, как идут дела у твоего брата.

Приказав Лизе подождать, он отправился в учебную комнату, где мы с Лизой по очереди изучали свои предметы. Не смотря на вроде бы нормализовавшиеся взаимоотношения она предпочла учиться отдельно от меня. Учителя, впрочем, у нас с ней были одни и те же.

Учитель, пожилой мужчина с седыми волосами и добрыми глазами, встретил герцога с лёгким поклоном.

— Ваше Сиятельство, — сказал он, приглашая герцога присесть.

Герцог сразу перешёл к делу:

— Скажите честно, как обстоят дела с обучением моего сына? Я получил от Лизы... неоднозначные сведения. Она прекратила писать о его неудачах, но и не сообщала ничего хорошего. Я надеюсь, что вы скажете мне правду.

Учитель, слегка удивлённый тоном герцога, ответил уверенно:

— Ваше Сиятельство, боюсь, у вас неверные сведения. Эрвин — один из самых усердных и талантливых учеников, с которыми я когда-либо работал. Он не только освоил полный курс начальной школы, но и значительно продвинулся в ряде предметов. Он в совершенстве владеет грамматикой, отлично пишет и разбирается в истории на уровне, достойном старшего ученика.

— Так он действительно... — герцог слегка наклонил голову, едва сдерживая эмоции, — настолько хорош?

Учитель закивал, радуясь, что может сказать правду.

— Да, это так. Он необычайно сообразителен и усидчив. У него дар к обучению, и я бы сказал, что он — тот ученик, о котором любой преподаватель может только мечтать. Ваш сын умен и дисциплинирован и это не смотря на его столь юный возраст.

Герцог сидел в своём кабинете с выражением глубокой задумчивости на лице. Он не мог избавиться от неприятного осадка, который оставил разговор с учителем. Нет, от Эрвина учителя были в полном восторге, чего не скажешь о Лизе. Училась она с явной неохотой, да ещё и плела интриги против своего брата. Выйдя из кабинета, он столкнулся с дочерью, которая уже выглядела обеспокоенной, словно предчувствовала предстоящий разговор. Он отозвал её в сторону, и когда они оказались наедине, герцог тихо, но твёрдо начал:

- Лиза, я поговорил с учителем Эрвина. Я знаю, что ты писала мне о его "недостатках" и неспособности к учёбе, при этом умалчивая о своём истинном отношении к учёбе. Но выяснилось, что он превосходный ученик и превосходит все мои ожидания. Расскажи мне, почему ты вводила меня в заблуждение?

Лиза нервно переминалась с ноги на ногу. Внутри неё бушевал настоящий ураган противоречивых эмоций. С одной стороны, Эрвин ей действительно начинал нравиться — его увлечённость и усердие, его тонкое чувство музыки и даже его простая доброта к ней не могли не тронуть её. Но предрассудки о его происхождении, о том, что он всё же бастард, а также мучительная ревность заставляли её с недоверием относиться к его присутствию в семье.

— Отец... — начала она, тщетно пытаясь подобрать слова, которые могли бы объяснить её поведение. — Я... думала, что он не сможет так просто вписаться в нашу жизнь. И, признаться, не знала, как принять его. Я боялась, что...

Герцог, уставший от уклончивых оправданий, покачал головой.

— Лиза, я не жду от тебя оправданий. Я хочу, чтобы ты поняла одно: Эрвин — мой сын, как и ты моя дочь. Ты не обязана любить его, но ты обязана быть справедливой. Ревность, предубеждения — все это пустое. Я верил тебе, когда ты писала мне, и теперь я вижу, как я ошибался.

Лиза сглотнула, чувствуя себя униженной. Герцог отвернулся от неё, его голос стал холодным:

— Ты вернёшься в столицу, таково будет моё слово. Возможно, это даст тебе время осмыслить свои поступки и найти то, что на самом деле тебе важно. Надеюсь, ты задумаешься о своих действиях.

Лиза молча кивнула и ушла, не осмеливаясь больше возражать. Её сердце сжалось от досады, но было уже поздно что-то менять. Её отец был непреклонен.

Когда Лиза вышла, герцог, сидя в одиночестве, долго размышлял о своих детях, пока наконец не принял решение поговорить с Эрвином. Он призвал Алана и велел тому привести мальчика в кабинет.

Я вошёл осторожно, не зная, чего ожидать. Однако герцог улыбнулся мне и кивком головы указал на кресло напротив себя.

- Присаживайся, Эрвин. Я хочу поговорить с тобой.

Я сел, слегка взволнованный, и герцог, склонившись вперёд, начал:

— Учитель рассказал мне о твоих успехах. Он в восторге от того, как ты усердно учишься. Я очень горжусь тобой.

Я улыбнулся и, смущённый, взглянул вниз. Было приятно, что герцог заметил мои старания, и я тихо сказал:

— Спасибо, отец. Я просто стараюсь делать всё, что в моих силах.

Герцог слегка приподнял брови и продолжил:

- Я хочу, чтобы ты знал, что твоя усердная работа не остаётся незамеченной. Ты талантливый юноша, и я хотел бы дать тебе возможность развивать свои способности дальше. Я решил со временем отправить тебя в Императорский кадетский корпус, где ты сможешь получить достойное образование и стать лучшим в том, чем захочешь заниматься.

Я выпрямился и удивлённо посмотрел на отца. Кадетский корпус — место, о котором можно только мечтать, место, где обучают будущих лидеров. Своего рода социальный лифт. Это было одновременно вдохновляюще и пугающе.

- Отец, я... не уверен, что заслуживаю такой чести, — начал я слегка запинаясь от волнения. — Я всего лишь...

- Ты мой сын, Эрвин, и это самое главное, — ответил герцог, слегка улыбаясь. — Ты доказал мне, что обладаешь умом и смелостью. Я уверен, что ты справишься. В кадетском корпусе ты откроешь для себя новые горизонты.

Я кивнул, чувствуя как радость переполняет меня.

- Спасибо, отец. Я постараюсь не разочаровать вас, — произнёс я, чувствуя, как тепло разливается по сердцу.

- Главное всегда помни, что ты - мой сын, Эрвин,- герцог тепло улыбнулся.

- Отец, могу я попросить вас об одном одолжении?- осмелился я.

- Хм!- герцог удивлённо посмотрел на меня.- Излагай и, если это возможно, я сделаю всё, что в моих силах.

- Я прошу не отсылать Лизу из имения.

- Вот как?- герцог чуть склонил голову набок и слегка прищурился.- А ты знаешь, что она писала мне о тебе в письмах?

- Я полагаю, что хорошего в них было очень мало,- я смотрел прямо в глаза герцогу.- Но если вы, отец, отправите её в столицу, то у нас так и не будет возможности стать настоящими друзьями и она так и будет плохо относиться ко мне. А здесь у нас уже появились общие увлечения, мы начали вполне нормально общаться.

-Мда...,- герцог едва заметно покачал головой.- Я и не заметил, как ты, Эрвин, вырос. В тебе появилась настоящая мудрость. Хорошо! Я выполню твою просьбу и оставлю Лизу здесь. Можешь идти, Эрвин.

Уже выходя из кабинета я услышал произнесённую герцогом чуть слышно фразу; " Моя кровь!"

Глава 3

Герцог всё-таки исполнил мою просьбу и оставил Лизу в имении. Не знаю, что мной руководило в тот момент — возможно, простое желание избежать конфронтации, а может, нечто большее. Как бы то ни было, я понимал: если Лиза останется моим недоброжелателем, спокойной жизни мне не видать. А мне этого очень не хотелось бы. Отношения так или иначе нужно налаживать. В конце концов, она начала проявлять интерес к музыке, и я решил, что это может стать мостом между нами. Раз уж я музыкой владею неплохо, поклон моим учителям, которые заставляли разучивать произведения классиков и Матушке-природе, наделившей меня хорошим музыкальным слухом, почему бы не использовать это в своих целях?

С тех пор я всё чаще стал заходить в музыкальную комнату, ту самую, где однажды услышал её первые неловкие попытки сыграть на рояле. Там, среди звуков инструментов, наши отношения начали постепенно меняться. Мы разучивали новые мелодии, порой довольно сложные, и это всё больше сближало нас. Кстати, Лиза взялась обучить меня местной нотной грамоте. Здесь ноты записывались несколько иначе, чем в моём прошлом мире, но всё же вполне узнаваемо. Наверное во Вселенной есть два универсальных языка, понятных любому её обитателю из любого её уголка. Это язык математики и язык музыки.

Как-то, сидя за роялем, я задумался, а почему бы не воспользоваться тем, что мне уже знакомо? Музыка, которую я знал из прошлого мира, была здесь совершенно неизвестна, и уж точно никто не стал бы меня уличать в плагиате. И вот, в конце концов, я наплевал на какие-либо угрызения совести и стал выдавать чужие композиции за свои. В этом мире, как я себе напоминал, с меня никто не спросит про авторское право. А мне жить как-то надо. Нет, можно, конечно, жить тихо-мирно, довольствуясь своим положением хоть и бастарда, но тем не менее сына герцога. Но мне хотелось большего. И раз уж я не помню устройство автомата Калашникова и не смогу на коленке собрать здесь "ядрён-батон", то почему бы не использовать для своих целей музыку. Тем более, что я прекрасно помнил все мелодии, которые когда-либо слышал. Видимо моё попадание в этот мир сыграло свою роль и память стала близка к идеальной.

Впрочем музыку и своё умение играть как на рояле, так и на гитаре в своих, так сказать, личных интересах использовать уже приходилось. Очень уж это впечатляло девушек в моей прошлой жизни. Да и на жизнь на первых порах я зарабатывал себе именно музыкой, играя классику на рояле в одном из достаточно фешенебельных ресторанов. Повезло попасть туда работать.

Иногда, когда я исполнял что-то сложное — допустим, Шопена или Бетховена — Лиза смотрела на меня с таким восхищением, что совесть, если не грызла меня, то слегка покусывала. Она думала, что всё это — моё творение, а я ловко утаивал правду. И хотя я иногда пытался убедить себя, что делаю это ради блага наших отношений, внутри всё-таки было немного неловко.

- Эрвин, это просто потрясающе! — однажды сказала Лиза, когда я закончил играть ещё одну "свою" композицию. — Как ты смог сочинить такую глубокую мелодию?

Я на мгновение замер, но, улыбнувшись, постарался скрыть внутреннюю неловкость.

- Ну, знаешь, иногда просто вдохновение находит меня в самых неожиданных местах, — сказал я, пытаясь звучать загадочно.

- Ты, наверное, часами сидишь за роялем, сочиняя? — её глаза блестели от восторга.

- Да, можно и так сказать, — пожал плечами я, чувствуя, как совесть вновь напомнила о себе. Но быстро подавив это чувство, я предложил: — А давай попробуем сыграть это в четыре руки?

- В четыре руки? — Лиза слегка нахмурилась, словно не была уверена, что это под силу. — Думаешь, у нас получится?

- Конечно получится. Мы же уже играли так с тобой, правда мелодии попроще, так что с этим точно справимся, если постараемся, — с уверенностью ответил я.

Мы уселись рядом, и наши руки начали плавно скользить по клавишам. Поначалу Лиза немного путалась, но потом музыка захватила нас, и её пальцы стали двигаться всё увереннее. Я чувствовал, как ритм начинает нас объединять, словно все преграды и предрассудки, что нас разделяли, постепенно исчезали. После очередной совместной репетиции я впервые за долгое время ощутил, что мы с Лизой стали ближе.

- Эрвин, — как-то раз сказала она, когда мы отдохнули после исполнения, — у меня появилась идея. Почему бы нам не устроить концерт? Только представь: мы могли бы сыграть для всех в имении. Это было бы великолепно!

Я удивлённо поднял брови.

- Концерт? Ты серьёзно?- почему-то подобная мысль не пришла мне в голову.

- Да! — Лиза посмотрела на меня с такой искренней увлечённостью, что я не мог её разочаровать. — Мы уже столько всего выучили, и я думаю, что это будет замечательная идея. Кроме того, я уверена, что все будут поражены твоими мелодиями.

"Моими мелодиями" — снова это слово пронзило меня, но я лишь кивнул, не решаясь говорить правду.

— Хорошо, — сказал я с улыбкой, стараясь подавить внутреннее смущение. — Сделаем концерт. Я уверен, что всем понравится.

С этого дня мы начали готовиться к нашему маленькому концерту. Время шло, и мы разучивали всё новые и новые произведения, смешивая как "мои" композиции, так и те, что мы создавали вместе. Общение с Лизой стало более непринуждённым, и теперь, вместо постоянных конфликтов и напряжённости, Которая за последний год хоть и почти сошла на нет, но всё же порой чувствовалась, мы обсуждали музыку и даже делились мыслями о том, что ещё можно сыграть.

Однажды, во время очередной репетиции, Лиза, немного огорчённо взглянув на меня, заметила:

- Эрвин, знаешь, твоя музыка замечательная, но... было бы ещё лучше, если бы ты мог писать песни. Представляешь, как бы это было здорово? Мы могли бы не только играть на рояле, но и петь!

Я замер на мгновение, а потом тяжело вздохнул.

- Песни, говоришь? — задумчиво протянул я, чувствуя, как это предложение добавляет мне ещё одну задачу.

- Да, — серьёзно кивнула она. — В музыке всегда не хватает слов, которые могли бы выразить чувства. Представь, если бы мы могли добавить текст к твоим произведениям... Это было бы невероятно!

Я на мгновение заколебался, а потом с неохотной решимостью сказал:

- Хорошо, я попробую. Может быть, что-нибудь и получится.

В голове у меня мелькнула мысль, что теперь придётся "позаимствовать" не только музыку, но и тексты песен из прошлого мира. В конце концов, если уж идти по пути плагиата, то до конца. Тем более что в этом мире никто и не подумает меня уличить в воровстве. Но, как всегда, где-то в глубине сознания совесть начала тихонько покусывать меня, особенно в те моменты, когда Лиза смотрела на меня с восхищением.

Мы продолжали наши репетиции, и однажды я, наконец, подготовил для Лизы песню. Я вспомнил прекрасный романс "Белой акации гроздья душистые", который идеально подходил для неё под аккомпанемент рояля. Правда пришлось кое-что в нём поменять. Вместо соловья в этом варианте будет весновей. Это местный соловей. Ну а акацию заменит каралия, которая очень похоже цветёт и которой у нас в имении засажены некоторые аллеи в парке. На репетиции я предложил Лизе попробовать спеть её.

- Вот, - сказал я, показывая ей лист с записанным текстом, - попробуй спеть эти слова. Это... ну, так сказать, вдохновлённое прогулками в парке.

Лиза взяла лист, внимательно прочитала текст, а потом улыбнулась:

- Это просто невероятно! Эрвин, ты снова превзошёл себя. Давай попробуем.

Я начал играть мелодию, а Лиза запела. Её голос был мягким, немного робким, но с каждым тактом она становилась увереннее. Когда песня завершилась, Лиза посмотрела на меня с таким воодушевлением, что моё чувство вины и угрызения совести исчезли.

- Это... это просто невероятно, — с улыбкой сказала она. — Я никогда не думала, что ты сможешь написать такое! Ты же ещё совсем маленький, но так по-взрослому смог написать! Ты настоящий талант, Эрвин!

Я усмехнулся, стараясь не показать внутреннюю борьбу.

- Ну, иногда просто появляется вдохновение, — сказал я, повторяя свою старую фразу.

С этого момента наши репетиции стали не просто музыкой — они превратились в нечто большее. Мы не только играли и пели, но и обсуждали, как можно улучшить выступление, добавить новые детали. Каждый день мы находили всё больше общего, и мне казалось, что с каждой нотой, с каждым тактом мы становились ближе.

Музыка занимала большую часть моего времени, но ведь, как говорится, не музыкой единой жив человек. Однажды, прогуливаясь по территории имения, я увидел, как местные мальчишки возвращались с удочками на перевес и вполне приличным уловом. Они были взволнованы, громко обсуждали рыбалку, и по их лицам было видно, что утро у них явно удалось.

- Откуда они? - спросил я Алана, который, как всегда, был неподалёку.

- Ходили на реку, - ответил Алан, кивая в сторону дороги. - Река в нескольких километрах отсюда, мальчишки частенько туда бегают. В имении есть пруд, конечно, но им строго запрещено ловить рыбу там. Это, как ты понимаешь, хозяйский пруд.

Хозяйский пруд. Я задумался. А ведь я, собственно, сын хозяина, разве нет? Если уж кто-то и может позволить себе развлечься рыбалкой на этом пруду, то почему бы не мне?

- Алан, - обратился я к нему с улыбкой, - а как думаешь, где бы мне раздобыть удочку?

Алан усмехнулся, явно понимая мою задумку.

- Так уж и быть, молодой господин, - сказал он, хитро прищурившись, - подожди здесь.

Через несколько минут он вернулся с вполне приличными снастями. Я даже не ожидал, что у него так быстро всё будет готово.

- Вот, держи. Это тебе для твоего нового увлечения, - сказал он, передавая мне удочку.

- Отлично! Спасибо, Алан! - ответил я, чувствуя, что предвкушение захватывает меня. В своей прошлой жизни я любил иногда посидеть с удочкой на бережке, помедитировать, глядя на качающийся на водной глади поплавок.

Вооружившись удочкой, я отправился на берег пруда. Пока я копал червей для наживки, вдруг услышал знакомый голос за спиной.

- Ты что, серьёзно собрался ловить рыбу? - прозвучал удивлённый голос Лизы.

Я обернулся и увидел её, стоящую с недоверчивой улыбкой. Похоже, это новое для меня занятие заинтересовало и её.

- Да, а что? Хочу попробовать что-то новое. Почему бы не начать с рыбалки? - ответил я с лёгкой усмешкой, продолжая копать червей.

- Тогда я иду с тобой! - объявила она, скрестив руки на груди.

Я удивлённо посмотрел на неё.

- Ты? Рыбалка? Серьёзно? - не удержался я от улыбки. Лиза была далека от любых грубых или уличных развлечений.

- А почему бы и нет? Я тоже хочу попробовать, - ответила она с вызовом.

- Ладно, - пожал я плечами, решив не спорить. - Но ты сама напросилась.

Мы добрались до пруда, и я, с лёгким волнением, насадил червяка на крючок.

- Фу, это отвратительно, - заметила Лиза, морщась от вида извивающегося червяка.

- Ну, рыбалка - это не всегда элегантное занятие, - усмехнулся я, готовясь закинуть удочку.

Размахнувшись, я забросил крючок в воду и почти сразу почувствовал, как леска напряглась.

- Лиза, смотри! - воскликнул я, вытаскивая улов. - Уже есть что-то!

Когда я вытащил рыбу - она оказалась вполне приличного размера - Лиза, неожиданно для меня, взвизгнула от восторга.

- Это просто невероятно! Ты поймал её с первого раза! - она выглядела искренне поражённой.

- Да, это просто везение, - признался я, сам удивляясь, что всё так легко получилось. - Но теперь твоя очередь. Хочешь попробовать?

Она замялась на мгновение, но любопытство взяло верх.

- Дай сюда, - сказала она, забирая у меня удочку.

Я нехотя передал ей снасти, наблюдая, как она неуклюже насаживает червя на крючок, морщась при этом от отвращения. Но как только она забросила удочку, на её лице появилось решительное выражение. Леска натянулась, и рыба попалась почти сразу.

- Ой, у меня получилось! - закричала она, но тут же произошло нечто, чего я никак не ожидал.

Когда рыба, болтаясь на крючке, полетела по воздуху в её сторону, Лиза внезапно испугалась, выронила удочку и с визгом побежала прочь от воды.

Я и Алан не могли сдержать смеха. Мы стояли и хохотали, глядя, как Лиза с испуганным лицом отбегает от пруда.

- Это просто шедевр! - сказал Алан, смеясь, вытирая слёзы от смеха. - Лиза, ты поймала рыбу и испугалась её как огня!

- Ничего смешного, — обиженно заявила Лиза, подходя обратно к пруду. - Просто... я не ожидала, что она окажется такой... такой страшной!

Я всё ещё улыбался, протягивая ей удочку.

- Ну что, будешь пытаться снова? - спросил я.

Лиза на мгновение нахмурилась, но затем, очевидно, её гордость взяла верх, и она с вызовом заявила:

- Конечно буду! Покажу вам, как это делается.

После этого момента наши "рыбные" приключения пошли куда лучше. Лиза уже не боялась рыбы, а наоборот, с радостью принимала участие в рыбалке. Мы по очереди забрасывали удочку, радуясь каждому новому улову. Удивительно, как такое простое занятие могло доставить столько удовольствия.

В какой-то момент Алан выловил особенно крупную рыбу, и, глядя на него, я спросил:

- Алан, ты что, решил выиграть у нас в соревновании?

- Ха! Конечно! Я ведь тот, кто вам всем здесь показываю мастер-класс, - усмехнулся он, держа в руках свою добычу. - Да и рыба, кажется, уважает только меня.

Лиза захохотала и сказала:

- Сдаюсь, ты, Алан, определённо лучший рыбак. Я так и знала!

После долгого и весёлого времени, проведённого на пруду, мы решили вернуться в имение. Наш улов был впечатляющим — корзина, которую Алан нёс за нами, была полна рыбы. Каждый раз, когда мы встречали кого-то по дороге, он с гордостью показывал корзину и, улыбаясь, говорил:

- Вот это мы сегодня наловили!

Причём говорил так, словно это он в одиночку поймал всю рыбу. Но никто из нас не стал его поправлять — он заслужил этот момент славы.

Когда мы вернулись в имение, Лиза, сияя от счастья, сказала:

- Это было удивительно, Эрвин! Кто бы мог подумать, что рыбалка - такое весёлое занятие?

- Да, иногда простые вещи могут приносить настоящее удовольствие, — согласился я. - Особенно, когда делаешь это в хорошей компании.

Она улыбнулась мне, и я почувствовал, что этот день сблизил нас ещё больше. Мы совсем перестали ссориться, и теперь, кажется, нашли ещё одну общую страсть, пусть даже и не такую элегантную, как музыка.

Однажды, когда утро было особенно ясным и солнечным, Лиза пришла ко мне с предложением, которое я совершенно не ожидал.

- Эрвин, - начала она, с энтузиазмом в голосе, - давай покатаемся верхом на лошадях! Погода просто чудесная, и было бы здорово провести день на свежем воздухе.

Я мгновенно напрягся. Воспоминания о том, как я сам пострадал при падении с лошади, были слишком свежи в памяти. К тому же, Лиза принимала непосредственное участие в том инциденте. Но она заметила моё колебание и тут же попыталась сгладить ситуацию.

- Пожалуйста, Эрвин, - продолжала она, с виноватым выражением на лице. - Я знаю, что поступила ужасно в прошлом. И я хочу искренне извиниться. Я была глупа, но теперь всё изменилось. Поверь мне.

Она смотрела на меня с такой искренностью, что я не смог устоять. Может, это была её новая сторона, та, что проявилась за последнее время - та Лиза, с которой я вместе музицировал и ходил на рыбалку.

- Ладно, - вздохнул я, пытаясь скрыть тревогу. - Но Алан точно меня не отпустит.

- Тогда просто улизни, - шепнула Лиза с хитрой улыбкой. - Не думаю, что кто-то заметит.

Это звучало как что-то невероятно рискованное, и в глубине души я знал, что это может закончиться плохо, но любопытство взяло верх.

Мы договорились встретиться у конюшни через полчаса. Я тихо пробрался туда, стараясь не попадаться на глаза Алану, который в это время, к счастью, был занят у дальнего края имения. Лиза уже ждала меня, с улыбкой держа поводья своей лошади.

- Ну, готов? - весело спросила она, кивая в сторону моей лошади.

Я кивнул, хотя в душе ещё оставались сомнения. Когда я сел на лошадь, сердце начало биться быстрее. Мы выехали из конюшни, направляясь в сторону леса, что простирался за имением. Лиза радостно тронула свою лошадь галопом, и я последовал за ней.

Наша прогулка шла своим чередом, когда произошло нечто неожиданное. Лиза, слишком увлечённая скоростью, не заметила корень, выпирающий из земли. Её лошадь резко взбрыкнула, и в следующее мгновение Лиза полетела на землю. Я видел это как в замедленной съёмке: её тело пронеслось в воздухе, и она неудачно упала, ударившись о землю.

- Лиза! - закричал я, тут же спешиваясь с лошади и бросаясь к ней.

Она лежала, морщась от боли, а из глаз текли слёзы.

- Моя нога... - простонала она, хватаясь за лодыжку. - Кажется, я её повредила.

Я огляделся в панике. Мы были далеко от имения, и мне необходимо было как-то доставить её обратно. Я вспомнил, как когда-то видел одного из работников конюшни, заставляющего лошадь лечь на землю, чтобы легко забраться на неё. Это казалось мне единственным выходом.

- Дай мне минуту, - сказал я, обдумывая, как это сделать.

Подойдя к своей лошади, я начал осторожно, но настойчиво тянуть поводья вниз, пытаясь заставить её лечь. Лошадь замялась, но через некоторое время, к моему облегчению, она наконец послушалась. Это заняло гораздо больше времени, чем я надеялся, но у меня получилось.

- Лиза, давай, я помогу тебе сесть на лошадь, - сказал я, аккуратно поднимая её.

Она была ещё в шоке от падения, но доверилась мне, и я смог посадить её на спину лошади.

- Как ты это сделал? - спросила она, морщась от боли, но с ноткой удивления в голосе.

- В конюшне видел, как один парень это делал, - ответил я, стараясь звучать спокойно, хотя сам был на пределе.

Мы потихоньку поехали обратно к имению. Лиза молчала, явно страдая от боли, но терпела. Я пытался сохранять хладнокровие, но внутри меня всё трясло от мысли, что могло случиться что-то гораздо хуже.

Когда мы наконец добрались до имения, первыми нас встретили Алан и моя мать. Их лица мгновенно стали напряжёнными.

- Что произошло?! - воскликнула мать, бросаясь к Лизе.

- Мы просто... катались верхом, - начал я оправдываться, чувствуя, что объяснения не помогут.

- Верхом? Без моего разрешения? - перебил Алан, его глаза полыхали негодованием. - Эрвин, ты что, совсем с ума сошёл? Я учу тебя дисциплине, а ты её нарушаешь! Ты знаешь, что могло произойти?

Я опустил взгляд, понимая, что теперь меня не ждёт ничего хорошего.

- Лиза упала с лошади, - тихо сказал я. - Я помог ей вернуться обратно.

- Упала? - мать тревожно посмотрела на Лизу. - Её нужно осмотреть. Немедленно вызовите доктора!

Алан продолжал ворчать, пока я стоял, опустив голову. Но я знал, что заслужил этот выговор. Несмотря на это, я чувствовал облегчение от того, что Лизе удалось благополучно вернуться.

Доктор прибыл вскоре и осмотрел Лизу. Она морщилась от боли, но молчала, стараясь держаться достойно. Доктор, аккуратно прощупывая её лодыжку, сказал:

— Хорошо, что нет перелома. Это всего лишь вывих. Но она должна соблюдать постельный режим ближайшие несколько дней.

Мать с облегчением выдохнула, но тут же обратила взгляд на меня, и этот взгляд был не менее строгим, чем у Алана.

— Эрвин, ты должен быть более осторожным, — сказала она, сдерживая своё раздражение. — Такие выходки могут закончиться очень плохо.

Я кивнул, стараясь больше не усугублять ситуацию.

Лизе наложили тугую повязку, и её поместили в покои для отдыха. Доктор велел ей не вставать и как можно больше отдыхать, чтобы быстрее восстановиться. Теперь она не могла спускаться в музыкальную комнату, и большую часть времени проводила в постели, скучая и пролистывая книги, которые, как она сама говорила, были ужасно скучными.

— Знаешь, если бы я могла ходить, — как-то сказала Лиза, когда я пришёл навестить её, — я бы сейчас играла на рояле или, может, мы бы снова сходили на рыбалку. Но вместо этого я читаю эту скучную книгу о дворцовых интригах.

Она подняла книгу, показывая мне обложку, и скорчила недовольную гримасу.

— Прости, что так вышло, — тихо сказал я, чувствуя себя виноватым.

— Да ладно, не ты же сбросил меня с лошади, — усмехнулась она, — это я сама не справилась.

Мы посмеялись, и я почувствовал, что, несмотря на инцидент, наши отношения стали ещё ближе.

Лиза, несмотря на своё упорное желание не показывать скуку, всё-таки стала жаловаться всё чаще. Она не могла ходить, и чтение книг, которые ей нравились раньше, теперь стало для неё тягостным. Видя её уныние, я решил, что пора что-то предпринять.

— Лиза, а что если я изобрету для тебя новую игру? — однажды предложил я, пытаясь приободрить её.

Она подняла брови, удивлённо посмотрев на меня:

— Новую игру? Какую ещё игру?

— Ну, это будет что-то совершенно особенное, — начал я, мысленно перебирая возможные варианты. — Она будет с доской и фигурками. Назовём это... шахматы.

— Шахматы? — Лиза попыталась сесть поудобнее, заинтересованно наклонившись вперёд. — И что это за игра?

— Ты увидишь, — ответил я с улыбкой, уже представляя, как всё это реализовать.

Я уговорил Алана помочь мне.

— Алан, — начал я, когда мы сидели за обедом, — нужно съездить в город. Мне нужен мастер краснодеревщик.

Он посмотрел на меня с лёгкой усмешкой:

— Ты что-то задумал, Эрвин?

— Именно, — подтвердил я с энтузиазмом. — Хочу изобрести игру для Лизы, чтобы развеять её скуку. Нужен хороший мастер, который сможет сделать мне доску и фигурки.

Алан рассмеялся, но кивнул.

— Ладно, поедем завтра. Только вот мастер, которого ты ищешь, не из дешёвых.

В городе я нашёл нужного мастера. Это был краснодеревщик с большим опытом, и когда я рассказал ему о своём замысле, он был заинтригован.

— Значит, ты хочешь доску с клетками и фигурки двух цветов? — переспросил мастер, чешу голову.

— Именно, — подтвердил я, показывая ему наброски. — Вот размеры доски и фигурок. Могу объяснить подробнее, если нужно.

Мастер прищурился, изучая мои чертежи.

— Цена будет приличной, особенно если тебе это нужно быстро, — предупредил он.

— Вопрос не в цене, а в скорости и, главное, в качестве, — сказал я, понимая, что мне нужно уложиться в несколько дней.

— Через четыре дня отправлю с посыльным. Будет готово, — заверил он.

Ожидая шахмат, я проводил с Лизой всё свободное от учёбы и занятий с Аланом время. Она рассказывала мне о столице, о своих друзьях, о семье.

Да, я как-то уже и позабыл, что у герцога была официальная семья. Впрочем мне-ребёнку это простительно. И тем не менее у Лизы имелась ещё и сестра Ирида, которая была на 8 лет старше неё и которая уже была замужем за сыном одного крупного промышленника. Понятно, что любви там, скорее всего, не было и это был брак по расчёту. Причём расчёт там был явно не у жениха и невесты, а скорее у их папаш. Официальная супруга герцога герцогиня Вилетта дель Вайсберг была женщиной властной. Оно и понятно. Как говорится, положение обязывает. Она мечтала подарить своему мужу сына-наследника, но, видимо, боги рассудили иначе. Родился я, причём у прислуги, хоть и благородной, и герцог признал меня своим сыном. Естественно герцогиня, мягко говоря, невзлюбила мою мать, а заодно и меня. Поэтому герцог и отослал леди Адель с новорожденным подальше от столицы. Так сказать, чтобы не мозолить глаза супруге. Естественно отношение матери к бастарду, то есть ко мне, и к любовнице мужа передалось и младшей дочери. Лиза, как она призналась, возненавидела меня всеми фибрами своей детской души. Не знаю, чем руководствовался герцог, отправляя свою младшую дочь сюда, но это едва не привело к роковым последствиям. Но всё хорошо, что хорошо кончается. Всё же мы смогли с Лизой наладить хорошие отношения.

— Знаешь, жизнь там совсем другая, — рассказывала она, глядя в окно. — Балы, вечеринки, учеба… всё это так далеко от того, что происходит здесь. Мне даже иногда скучно было от того, насколько там всё упорядочено и предсказуемо.

— Предсказуемо? — усмехнулся я. — Вот и займёмся чем-то неожиданным.

Пока шахматы не были готовы, я научил её играть в "крестики-нолики". Мы играли на листах бумаги, смеясь каждый раз, когда кто-то побеждал. Кроме того, я делал для неё бумажные самолётики и прыгающих лягушек, что приводило Лизу в неописуемый восторг. Странно, но искусство оригами в этом мире было неизвестно. Может от того, что бумага была достаточно дорогой.

— Это просто гениально! — воскликнула она однажды от восторга, когда её лягушка перепрыгнула мой самолётик.

Мы даже вырезали снежинки из бумаги, которые я развешивал по комнате. Это были детские забавы, но они помогали нам не скучать.

— Эрвин, ты действительно мастер на все руки, — как-то сказала Лиза, глядя на очередную снежинку. — Жаль, что у нас нет больше таких вещей в имении.

— Ничего, скоро будут шахматы, — с улыбкой заверил я её.

Наконец, через четыре дня шахматы прибыли. Я распаковал их вместе с Лизой, и мы начали "придумывать" правила игры.

— Вот это будет император, — объяснял я, показывая ей фигуру. — А это,- я показал на ферзя, — герцог. Он может ходить куда угодно.

— Герцог? — переспросила Лиза, немного запутавшись в правилах. — А зачем ему такая свобода?

— Это его природа, — ответил я с усмешкой. — Вспомни отца. Он ведь так же может ходить и ездить куда угодно по государственным делам и защищая императора. Погоди, тебе понравится.

Так с помощью моих наводящих вопросов мы за несколько вечеров смогли "придумать" как какая фигура у нас будет называться, как она будет двигаться по клеткам и какие вообще будут правила. Слон у нас стал офицером (ну нет здесь слонов), король - императором, а ферзь - герцогом. Остальные фигуры остались с теми же названиями.

Мы сыграли несколько партий, и, к моему удивлению, Лиза быстро овладела основами игры. Она даже начала предлагать свои стратегии.

— А что если я нападу на твоего императора этим конём? — спросила она однажды, явно испытывая на мне новую тактику.

— Это неплохо, но ты забыла про офицера, — ответил я, делая ход.

Несмотря на успехи, Лиза всё же вскоре начала терять интерес к шахматам.

— Они интересные, но немного скучные, если честно, — сказала она однажды, вздыхая.

— Ладно, тогда у нас есть ещё одна игра — шашки, — предложил я, не желая терять её интерес.

Мы с лёгкостью "изобрели" шашки и домино, и вскоре в имении все начали увлекаться новыми играми. Особенно домино — к моему удивлению, каждый вечер мужская часть имения собиралась за столом, чтобы поиграть в эту игру. Они стучали костяшками по столу, громко обсуждая свои ходы. До этого они с таким же азартом играли в кости.

— И вот так просто это пошло в народ, — рассмеялся я, наблюдая за этой сценой.

— Эх, только вот Алан не хочет играть, — заметила Лиза, глядя на нашего верного слугу, который выглядел откровенно скучающим.

— Да уж, его вряд ли увлекут такие игры, — сказал я с усмешкой. — Кажется, Алану нужно что-то более серьёзное.

— Или что-то более опасное, — предположила Лиза, смеясь.

И вот так, через простые игры, жизнь в имении стала чуть более оживлённой, а Лиза — более довольной. Но мне всё же предстояло придумать что-то ещё, чтобы развеять скуку Алана.

Размышляя над тем, как ещё можно разнообразить жизнь в имении, я решил, что, раз уж начал "прогрессорствовать" в сфере игр и уже успел засветиться с шахматами, шашками и домино, можно отставить в сторону скромность. Мне хотелось придумать что-то, что действительно понравится взрослым, и, особенно, мужчинам. Здесь я уже видел нечто подобное футболу — местные мальчишки во дворе часто гоняли кожаный мяч, набитый стружками, но это увлечение считалось детским. Я же хотел что-то более взрослое, более серьёзное.

Так у меня родилась идея: бильярд. В своей прошлой жизни я с удовольствием катал шары, и хотя не помнил точных размеров стола, шаров и кия, у меня были все необходимые общие представления. Однако сразу возникла проблема: бильярд — это дорогое удовольствие, а я не был уверен, какие у меня есть средства.

Когда я рассказал Алану о своей задумке, он только усмехнулся и сказал:

— Эрвин, если ты не собираешься выкупить у герцога всё это имение, то денег на твои хотелки хватит. Поверь мне, финансов в семье достаточно.

Эти слова развеяли мои сомнения, и я приступил к плану. Снова сделал эскизы с размерами и решил, что нам нужно снова отправиться в город.

На этот раз задача оказалась сложнее. Пришлось обратиться сразу к нескольким мастерам. Краснодеревщик взял на себя заказ на сам стол и несколько киёв.

— Стол будет большой, внушительный, — объяснял я мастеру, размахивая руками, показывая размеры. — И обит сукном. Кий должен быть точным и удобным в руках.

Мастер кивнул, внимательно слушая мои требования.

— Сукно будет хорошего качества, а уж стол сделаем такой, что век простоит и не шелохнётся. Не беспокойтесь, юный господин, результат вас порадует.

Токарь, к которому мы обратились для изготовления шаров, предложил выточить их из кости какого-то редкого животного, что сразу вызвало у меня сомнения.

— Шары из кости? Это же очень дорого, и не будет ли кость слишком хрупкой, — сказал я, глядя на него с недоверием.

— Да, — подтвердил токарь, — это не дёшево, но они будут прочными и прослужат тебе долгие годы. Эта кость очень прочная и обрабатывать её очень сложно. Но если ты хочешь качество — это лучший выбор.

Я немного повздыхал, но согласился.

— Ладно. Делай, как ты говоришь.

Шары обошлись мне дороже, чем сам стол, но я был уверен, что результат того стоил.

Ждать заказ пришлось почти месяц. За это время я продолжал проводить время с Лизой, но в душе нетерпеливо ждал момента, когда бильярд наконец будет готов. Когда стол, кии и шары прибыли в имение, я не мог скрыть своего восхищения. Поверхность стола была обита зелёным сукном, боковые ножки украшены резьбой, а шары блестели, полированные до блеска. Это был настоящий шедевр.

— Ну что ж, Эрвин, ты это сделал, — сказал Алан, стоя рядом и осматривая новую бильярдную. — Как я понимаю, ты хочешь меня научить этой новой игре?

— Конечно, — ответил я, подходя к столу и беря ки в руки. — Сейчас я покажу тебе, как разбивать шары и закатывать их в лузы. Смотри внимательно.

Я установил шары, размахнулся и ударил кием по белому шару. Тот разбил пирамиду и пара шаров с тихим стуком закатились в лузы. Эх, силёнок маловато, но опыт, как говорится, не пропьёшь.

— Вот так, — сказал я с улыбкой. — Теперь твоя очередь.

Алан внимательно посмотрел на стол, затем взял кий в руки и повторил мой манёвр, разбивая шары. Поначалу у него не всё получалось — шары катились не так, как он хотел, но через несколько попыток он освоился.

— Это не так просто, как кажется, — признался он, разглядывая кий.

— В этом вся суть, — ответил я с улыбкой. — Это игра, в которой нужно уметь рассчитать каждый удар, каждый угол. Но я уверен, ты быстро освоишься.

И действительно, как я и ожидал, бильярд пришёлся моему старшему другу по душе.

— Алан, ты уже стал настоящим мастером, — сказал я однажды, когда он ловко закатил все шары подряд.

Он рассмеялся, стуча кием по столу:

— Ну, это всё благодаря твоим урокам, Эрвин. И, знаешь, это гораздо интереснее, чем все эти крестики-нолики и домино с шахматами.

— Вот видишь, я знал, что тебе понравится, — ответил я, довольный результатом.

Теперь, когда я заходил в бильярдную по вечерам, я видел, как мужчины с энтузиазмом играли в бильярд, весело обсуждая свои ходы. Это новое развлечение стало настоящей находкой для всех, кроме, пожалуй, Лизы, которая вскоре снова начала искать что-то новое, чтобы развеять свою скуку.

Естественно, что слухи о моих "изобретениях" дошли до герцога. Как бы мы ни старались сохранять в тайне мои последние задумки, имение всё равно жило своей жизнью, и новости быстро разлетались. Вскоре герцог решил сам взглянуть на то, что натворил его не вполне законорождённый отпрыск.

Когда он приехал, его интерес к моим "играм" был сразу заметен. Домино его особо не впечатлило — он лишь хмыкнул, посмотрев, как слуги с энтузиазмом стучат костяшками по столу. Шашки и шахматы вызвали у него гораздо больше интереса, и он даже попросил объяснить ему правила. Но вот бильярд... Это увлечение не просто привлекло его внимание — герцог оказался в полном восторге!

— Вот это дело, — воскликнул он, когда впервые взял в руки кий и ударил по шару. — Это не просто игра, а настоящее искусство!

Алан, который уже освоился в бильярде, с радостью стал его партнёром. Эти двое с упоением рубились в бильярдной, и играли они так страстно, что в какой-то момент даже сломали пару киев.

— Эрвин, где ты раздобыл такие прекрасные инструменты? — смеясь, воскликнул герцог, когда один из киев треснул в его руках.

— Заказывал в городе, отец, — ответил я, с тоской наблюдая за их азартной игрой; меня-то от стола плавненько оттеснили. — Если хотите, могу заказать новые.

— Безусловно, — кивнул он, продолжая играть. — Я хочу забрать эти твои игры с собой в столицу. Думаю они там очень многих заинтересуют.

Когда герцог вдоволь наигрался и уже собирался покинуть бильярдную, он пригласил меня к себе в кабинет на разговор. Это был серьёзный момент, и я почувствовал лёгкую тревогу. Мы редко разговаривали с глазу на глаз, и мне было интересно, что же он хочет обсудить.

В кабинете герцог сел за свой массивный стол, указав мне на кресло напротив.

— Садись, Эрвин, — сказал он. Его тон был тёплым, но взгляд остался сосредоточенным.

Я сел, стараясь не показывать волнения.

— Я очень удивлён тем, что ты сотворил здесь, — начал он, сложив руки на столе. — Музыка, игры... Это далеко не то, что я ожидал от своего сына в таком юном возрасте. Скорее я ждал разных проказ. Расскажи, как ты пришёл к этому.

Я глубоко вздохнул и начал рассказывать:

— Музыка... Я начал слышать её в голове после падения с лошади. Сначала это были просто отрывки, но потом я смог "услышать" целые мелодии. Тогда я и начал их записывать и играть. А игры я придумал, чтобы развлечь Лизу и Алана. Они скучали, особенно Лиза, так как была прикована к постели.

Герцог внимательно слушал, кивая.

— Ты поступил мудро. Но что ещё интереснее — это то, что каждая из твоих игр учит не только развлечению, но и стратегии, — продолжил я. — Шашки, шахматы, бильярд, даже домино это... Все они требуют просчёта, умения видеть варианты действий — свои и соперника — на несколько ходов вперёд.

Герцог смотрел на меня с восхищением.

— Ты действительно потрясающе сообразителен для своего возраста, — сказал он, слегка улыбнувшись. — Я поражён твоими способностями и очень рад, что они проявились так рано. Это меня чрезвычайно радует, Эрвин. Я горжусь тобой.

Я почувствовал, как в груди разливается тепло. Слова герцога, такие простые, но при этом такие важные, касались меня глубоко. Я не часто слышал от него похвалу, и это признание значило для меня многое.

— Спасибо, отец, — тихо ответил я, не зная, что добавить.

Герцог некоторое время сидел молча, потом встал и подошёл ко мне.

— Знаешь, — начал он, положив руку мне на плечо, — я никогда не сомневался в твоих талантах. Просто не ожидал, что они проявятся так... необычно. Ты молодец. И я хочу, чтобы ты знал: впереди у тебя великое будущее.

С этими словами он снова сел и продолжил:

— Я, как уже говорил, решил забрать все твои изобретения с собой в столицу. Там их увидят другие, в том числе при дворе. Я уверен, что им будет интересно. Ты ведь не против?

Я лишь горестно вздохнул, уже мысленно попрощавшись со своими "изобретениями". Я чувствовал, как в душе поднимается лёгкое разочарование. Это же всё было создано для нашего имения, для Лизы и Алана. А теперь...

— Конечно, отец, — сказал я с плохо скрываемой грустью. — Если вы считаете, что это нужно...

Герцог кивнул, удовлетворённый моим согласием.

— Хорошо, — произнёс он, вставая. — Думаю, это не последнее твоё изобретение. Уверен, что у тебя есть ещё много идей. И не бойся их реализовать.

Когда герцог уехал, оставив позади свой кортеж, я был немного подавлен. Да, он похвалил меня, и я был рад его словам, но теперь в имении осталась пустота, лишённая всех моих игр. Однако Алан, заметив мои переживания, тихо подошёл ко мне и, положив руку на плечо, шепнул:

— Эрвин, не переживай. Твой отец оставил здесь кое-что взамен.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Оставил что?

Алан загадочно усмехнулся и достал из кармана толстый конверт, который, как оказалось, содержал внушительную сумму денег.

— Отец оставил эти деньги, чтобы ты мог заказать всё заново. Мастера будут рады снова поработать над твоими заказами, да ещё и с улучшениями.

Я посмотрел на конверт и не смог сдержать улыбку. Ну что ж, герцог не только забрал мои изобретения, но и дал возможность создать их заново — и, возможно, даже лучше.

— Спасибо, Алан, — сказал я, с облегчением выдыхая. — Похоже, у нас скоро появятся новые игры.

Глава 4

Прошло два года. За это время многое изменилось, хотя и сказать, что жизнь стала спокойнее, было бы неправдой. Я успел окончить курс общей школы, что-то вроде средней школы у нас. Учителя были в полном восторге и не уставали повторять, что я гений. Отец тоже не скрывал гордости, часто ставя меня в пример Лизе, хотя мне казалось, что это её скорее немного раздражает.

Особенно напряжённым оказался последний год: отец всё-таки забрал Лизу в столицу и отправил за границу получать образование. Как бы я ни радовался успехам в учёбе, но без неё жизнь в имении ощутимо поскучнела. Мы с ней провели вместе достаточно времени, и я понимал, что в будущем наши встречи станут редкими. Лиза была уже взрослой девушкой, а меня ещё ожидали годы учёбы и бесконечных наставлений.

Но те времена, что она была в имении, запомнились множеством шалостей и затей, которых раньше мне не хватало. Мы всё-таки устроили тот концерт, о котором давно мечтали. Помню, как перед выступлением Лиза чуть не свела меня с ума, нервничая по поводу каждой мелочи. Мы долго репетировали, и мне даже пришлось "сочинить" пару новых песен, чтобы придать программе завершённый вид. Ну а "Колыбельная Светланы" из фильма "Гусарская баллада" привела Лизу в полнейший восторг. Она радостно прыгала вокруг рояля, хлопая в ладоши и то и дело подбегая ко мне и целуя в щёку. Было немного стыдно и в то же время чертовски приятно. Повезло, что в этом мире есть похожее имя, Свелана. И вдвойне повезло, что у Лизы оказалась красивая и любимая кукла с таким именем. Правда пришлось изменить немного текст. Вместо "лунный сад листами" я написал " сад ночной листами", а так всё осталось как прежде.

— Ты уверен, что всем понравится? — в тот день, пока я настраивал рояль, Лиза металась по комнате.

— Лиза, да ты уже раз двадцать это спрашиваешь, — ответил я, глядя на её взволнованное лицо. — Всё пройдёт отлично. Ты же знаешь, что мы это можем.

Она вздохнула, но кивнула, беря себя в руки. И когда начался концерт, её уверенность вернулась. Зрители в зале, включая слуг и несколько приглашённых из соседних имений, были в полном восторге. Я видел их восхищённые взгляды, слышал одобрительные аплодисменты. Это был успех.

Но самый яркий эпизод, наверное, был даже не концерт, а та ночь, когда мы с Лизой тайком пробрались на кухню за пирожками. Помню, как тихо пробирались по тёмным коридорам, стараясь не шуметь.

— Тише, тише, ты же нас выдашь! — прошептала Лиза, когда я поскользнулся на ковре.

— Да ладно тебе, — хмыкнул я, стараясь снова держать равновесие. — Я ещё ни разу не прокололся, а вот ты...

— А что я? Это всё твоя идея! — парировала она, но её улыбка выдавала, что ей тоже было весело.

На кухне мы нашли ещё горячие пирожки и тихонько стащили по паре, скрывшись обратно в коридор. Не успели мы обернуться, как нас застукала служанка.

— Эрвин! Лиза! Вы что здесь делаете в такое время?

Мы переглянулись, подавляя смех, и тут же начали объяснять, что просто не могли удержаться. Конечно, влетело нам тогда по полной программе, и леди Адель, моя мама, долго выговаривала, что такие проделки недостойны "наследников благородного рода". Но я заметил, что даже она едва сдерживала улыбку.

Кстати, к моей здешней маме Лиза начала относиться с большим уважением. Ведь это именно леди Адель ухаживала за ней после полученной травмы, приносила ей разные вкусности и довольно часто беседовала с ней о своих женских секретах. В какой-то мере она заменила Лизе маму.

Лиза, хоть и была старше меня почти на десять лет, всегда признавалась, что я всё равно оставался главным заводилой. Забавно, конечно, но, когда мы в чём-то проваливались, наказания всегда были для нас одинаковыми.

Сейчас, когда Лиза уехала, увозя с собой внушительную папку с нотами "придуманных" мной мелодий и текстами песен, имение казалось чуть менее живым. Алан иногда поддразнивал меня, говоря:

— Ну что, без Лизы твои приключения поутихли?

— Алан, я серьёзный человек, — ответил я, поднимая бровь и стараясь выглядеть как можно внушительнее. — Всё-таки мне предстоит ещё много учиться.

— Конечно, конечно, серьёзный человек, — усмехался он, — особенно когда на кухню воровски пробирался за пирожками.

Я лишь усмехнулся, зная, что правду от Алана не скрыть, а история с пирожками давно уже известна всем в имении.

День, когда мне предстояло покинуть имение, наконец наступил. Я всё никак не мог поверить, что эта пора пришла: мы с Аланом должны были отправиться в столицу, где я поступлю в Императорский кадетский корпус. Это был значимый шаг, и я с нетерпением его ждал, но, честно говоря, оставлять дом оказалось тяжелее, чем я думал.

Отец, конечно, хотел замолвить за меня словечко — как ни крути, а звание герцога открывало многие двери. Но я, к его большому удовольствию, категорически отказался. Экзамен я намерен был сдавать сам и доказать, что достоин этого места. Тем более, что подготовка у меня была отличной — по сравнению с остальными кандидатами я явно был более подкован.

Утром, когда мы с Аланом стояли на пороге, я ощутил, как внутри всё сжалось. Мать была рядом с нами, и, как и все матери, она никак не могла меня отпустить без тысяч прощальных слов и напутствий. Она то и дело бросалась меня обнимать, снова и снова повторяя, как я должен о себе заботиться и как себя вести в большом городе.

— Эрвин, пожалуйста, пиши как можно чаще, — говорила она, её глаза блестели от слёз. — И не забывай хорошо питаться! Я положила тебе в мешок пирожки на дорожку. Покушай в поезде.

— Мам, да всё будет в порядке, — пытался я успокоить её, но сам чувствовал, как начинает предательски дрожать голос. — Я постараюсь не забывать.

Я хотел было уверить её, что не стану пропадать, но в горле встал ком. В этот момент всё, что она говорила, казалось мне настолько важным и настоящим. Я обнял её крепко-крепко, чувствуя её тепло и дрожь в её руках. Мама тихонько всхлипнула, и, не сдержавшись, поцеловала меня в лоб, точно как в детстве.

— Ты вырос так быстро, мой мальчик... — тихо прошептала она, крепко прижав к себе, словно боялась, что я вот-вот исчезну.

Алан, стоявший рядом, сдержанно улыбался, явно понимая, что этот момент нам нужен больше, чем что-либо. Но даже он, человек крепкий и сдержанный, отвёл взгляд, чтобы дать нам время.

— Мам, ну... — попытался я пошутить, хотя внутри всё горело. — Я ведь не на войну уезжаю, это всего лишь учёба.

— Ты можешь смеяться, но для меня это всё равно как война, — сказала она, немного прищурившись. — Ты так долго был дома, а теперь... Ох, Эрвин, только не забывай нас. И приезжай, как только сможешь.

Она снова обняла меня, крепко прижав к себе, словно не желала отпускать. Я чувствовал, как её слёзы падают мне на плечо, и, несмотря на все мои попытки держаться, глаза стали щипать. Сложно объяснить, но в этот момент я вдруг понял, насколько дом важен для меня, насколько всё здесь стало мне родным.

— Я обязательно вернусь, мама, — выдавил я, обнимая её в ответ. — И буду писать так часто, что вам надоест.

Она улыбнулась сквозь слёзы, и наконец отступила назад, давая мне пространство. Но тут же протянула мне довольно приличных размеров мешок, который я едва удержал — он был набит так плотно, что казался неподъёмным.

— Это тебе пирожки в дорогу, — сказала она, с любовью и беспокойством смотря на меня. — Только не ешь всё сразу, ладно?

Я рассмеялся, понимая, что мешка бы хватило на роту голодных солдат.

Леди Адель тоже рассмеялась сквозь слёзы и, вздохнув, крепко сжала мою руку.

— Я в тебя верю, Эрвин. Всё получится, сынок. Помни, что ты делаешь это для себя.

Когда мы наконец попрощались, Алан, я и кучер отправились в путь на самой настоящей карете. Мы ехали по грунтовой дороге, а я смотрел на приближающийся крупный город, ощущая смесь волнения и предвкушения. Алан, видя мою задумчивость, наклонился ко мне.

— Как ты себя чувствуешь, будущий кадет? — спросил он, слегка усмехаясь.

— Если честно... — я взглянул на него, подбирая слова. — Чувствую себя странно. Уезжать куда-то, не зная, что там впереди... Это как-то пугает.

Алан кивнул, задумчиво глядя в окно кареты.

— Знаешь, Эрвин, страх — это нормально. Но именно он заставляет нас становиться сильнее. Смелый не тот, кто ничего не боится. Ничего не боятся только идиоты. Смелый тот, кто умеет преодолевать и побеждать свой страх. Ты подготовлен лучше всех, кого я знаю. Ты справишься.

Его слова придали мне уверенности, и я глубоко вздохнул.

— Спасибо, Алан. Знаешь, без тебя я бы, наверное, не решился.

— Буду с тобой столько, сколько смогу, — ответил он, кивнув. — Пока не начнётся настоящая учёба, можешь рассчитывать на меня.

— Думаешь, учёба будет сложной? — спросил я, слегка нахмурившись.

— Думаю, она будет захватывающей, — ответил Алан с тёплой улыбкой. — А сложность... ты сам решишь, насколько это важно. Главное, не забывай, кто ты и зачем ты там.

Эти слова, казалось, отозвались внутри меня. Я почувствовал, как внутри пробуждается решимость. Это был новый этап моей жизни, и я был готов к нему, несмотря на всю неопределённость. Впереди была столица, вступительные экзамены и Императорский кадетский корпус, и я не собирался подвести ни себя, ни своих близких.

Путешествие в столицу оказалось поистине удивительным, полным новых впечатлений и открытий. В городе, куда мы прибыли на карете, мне было интересно буквально всё: огромные здания, толпы людей и сама атмосфера, которая всегда встречает на новом месте. Но времени на осмотр у нас не было — вскоре мы оказались на вокзале, где нас ждал поезд с самым настоящим паровозом, готовый к долгому пути.

— Отец, похоже, превзошёл сам себя, — заметил я, глядя на вагон-салон, в котором нам предстояло ехать и который был отделан лучше, чем любой дом, который мне доводилось видеть. Похоже герцог предоставил в наше распоряжение один из своих личных вагонов.

— Ну, здесь твой комфорт стоит на первом месте, — усмехнулся Алан, обводя взглядом просторное купе. — Он точно хотел, чтобы ты почувствовал себя как дома.

Внутри вагона были мягкие кровати, просторная гостиная и даже кухня с поваром, который с первого дня не переставал удивлять нас разнообразием блюд. Но больше всего меня поразило огромное панорамное окно в задней части вагона, через которое открывался вид на пейзажи, мелькающие позади. Я мог буквально часами сидеть у окна, наблюдая, как леса сменяются полями, реки пересекают горизонты, а деревни и города бегут прочь. Удобно было ещё и потому, что наш вагон был прицеплен в самом хвосте состава и ничто не мешало любоваться видами.

— Ты, наверное, запомнишь каждый километр этой поездки? — усмехнулся Алан на третий день, заметив меня, снова прилипшего к окну.

— Пожалуй, ты прав, — ответил я, не отрывая взгляда от очередного маленького городка, проплывающего за окном. — Леса, поля, деревушки, целые города, один за другим… Империя огромна и наше не самое маленькое имение просто песчинка на ней.

— Мир всегда шире, чем кажется на первый взгляд, — философски заметил Алан, присаживаясь рядом. — И чем больше ты видишь, тем больше понимаешь, что увидел пока лишь малую часть.

Да, Алан как всегда был прав. И этот мир мне предстояло узнать и покорить.

На некоторых станциях поезд делал длительные остановки, и мы с Аланом выходили на платформу. Однажды в одном крупном городе я просто не мог поверить своим глазам, когда увидел, что по улицам ездили автомобили с паровыми двигателями. И это были не просто примитивные повозки с прилепленным к ним котлом и топкой для дров или угля, а самые настоящие автомобили, правда значительно крупнее тех, что я знал по прошлой своей жизни. Здесь царил самый настоящий стимпанк.

— Смотри, Алан! Настоящий автомобиль! — воскликнул я, показывая на одну из проезжающих по улице машин.

— Ну да, не каждый день в наших краях увидишь такие штуки, — ответил Алан, слегка склонив голову в мою сторону, но без особого восторга. — Мощь пара — вещь потрясающая.

В этом мире, как я понял, пар стал основной движущей силой, и это создавало вокруг совершенно особую атмосферу. А ещё в этом городе был трамвай, и вдоль улиц тянулись электрические провода — я едва ли мог поверить, что электричество здесь распространено настолько широко. У нас в имении мы обходились без него, используя газовые фонари и свечи для освещения, но тут, на каждой улице стояли электрические фонари, а к некоторым домам даже вели провода. Может и в соседнем с нашим имением Лидорне тоже было электричество, но я как-то не обратил на это внимание.

Город произвёл на меня большое впечатление. Люди на улицах казались занятыми своими делами, но я заметил, что нищих, грязных и бедных людей здесь нет. Даже рабочие, выходившие с фабрик, выглядели опрятными и прилично одетыми.

— Алан, а здесь все так живут? — спросил я, заметив, как рабочие неспешно идут по улице, оживлённо обсуждая что-то, но выглядят не измождёнными и уставшими, как я бы ожидал.

— В нашей империи, да, — ответил Алан, осматриваясь вокруг. — У нас рабочие трудятся в хороших условиях, и это правильно. В нашей империи считают, что каждый человек достоин уважения, независимо от его положения.

На каждый новый город и остановку я смотрел с восторгом. Путешествие оказалось гораздо более интересным и познавательным, чем я мог представить, и каждый раз, когда мы снова отправлялись в путь, я возвращался к панорамному окну, глядя, как меняются пейзажи за стеклом. Это было настоящее открытие — увидеть мир с такой стороны, и в душе я ощущал, что впереди у меня ещё много новых открытий.

Когда поезд прибыл на вокзал, я, откровенно говоря, был не готов к тому, что увижу за его пределами. Столица, Элион, оказалась совершенно другой, не похожей ни на один из городов, которые я видел прежде. Это был настоящий мегаполис. В отличие от более размеренных мест, где жизнь текла плавно, здесь всё буквально кипело и каждый при этом знал, куда идти и что делать. Я остановился на платформе, оглядываясь по сторонам с восторгом и некоторым страхом перед этим городом.

— Ну, как тебе столица? — спросил Алан, стоя рядом и слегка прищурившись, словно не меньше моего впечатлённый происходящим.

— Я… я даже не знаю, что сказать, — ответил я, чувствуя, как к горлу подступает ком от волнения. — Это...это просто потрясающе.

Перед нами, за зданием вокзала, простирались огромные здания, похожие на каменные горы, уходящие в небо. Множество этажей, бесчисленные окна, вывески и витрины, которые громко заявляли о себе. И все эти люди, повсюду: они двигались плотными потоками, словно реки, заливающие улицы. Я уже и позабыл, что такое может быть.

— Алан, смотри, здесь же настоящие толпы, — пробормотал я, невольно шагая назад, чтобы не угодить в поток прохожих, снующих по платформе. — Как они вообще не теряются в этом хаосе?

— Теряются, Эрвин, и ещё как, — усмехнулся он, хотя его глаза тоже были широко распахнуты. — Даже я, признаться, слегка растерялся, хотя бывал здесь и не раз. И всё же… в этом что-то есть. Элион определённо живёт полной жизнью.

Там, за стенами вокзала, на тротуарах было не протолкнуться: пёстрая толпа, мужчины и женщины в строгих костюмах, уличные торговцы с их киосками, детвора, перебегающая дорогу в самых неожиданных местах. Повсюду шум, разговоры, звуки транспорта. Как же это всё напоминало мне уже, казалось, забытые картины из прошлой жизни.

Пока я стоял с открытым ртом на перроне к нам подошёл молодой офицер в строгом чёрном мундире, украшенном серебряными эмблемами. Его осанка и уверенные движения сразу привлекли внимание. Подойдя ближе, он слегка поклонился и представился:

— Лейтенант Ричард Кроули. Рад приветствовать вас в Элионе, господа. Мне поручено встретить вас и проводить до Императорского кадетского корпуса.

— Приятно познакомиться, господин лейтенант, — ответил я, кивнув в ответ.

Офицер повёл нас через оживлённый зал к входу из вокзала, где нас ждал автомобиль.

— Эрвин, держись ближе, — сказал Алан, когда я снова слегка отстал, зацепившись взглядом за витрину книжного магазина. — Потеряться здесь — раз плюнуть.

— Понял, понял, не беспокойся, — ответил я, снова нагоняя его. — Просто… это всё так интересно.

Машина сразу произвела впечатление — массивный чёрный кузов, плавные линии и бронзовые вставки, сияющие на солнце. Эта машина выглядела и солидно, и надёжно, напоминая скорее дорогой кабинет на колёсах.

— В наших краях таких не увидишь, — заметил я, восхищённо осматривая машину.

Лейтенант открыл дверь, предлагая нам сесть. Я опустился на мягкое кожаное сиденье, и ощущение роскоши лишь усилилось: отделка из тёмного дерева, удобные кресла и полный комфорт, идеально подходящий для долгой поездки. Под капотом слышалось тихое, ритмичное "мурлыканье" парового двигателя, лишённого привычного рычания бензиновых моторов. Звук был мягким, едва различимым, создавалось ощущение, что автомобиль скользит, а не едет. Время от времени раздавалось едва слышимое пыхтение сбрасываемого пара.

Алан, усаживаясь напротив, бросил на меня взгляд и усмехнулся:

— Вот это техника! Здесь точно постарались, чтобы всё было в лучших традициях.

— В столице ценят комфорт, — пояснил Ричард, тоже заметив наш интерес. — Этот автомобиль бесшумный и плавный, чтобы не тревожить улицы лишним шумом. В Элионе уважают порядок.

Как только мы тронулись, я снова повернулся к окну, наблюдая, как мимо проносятся здания, люди, вывески и бесконечный поток машин и запряжённых лошадьми карет. Город впечатлял: улицы тянулись вширь, пересекались, а люди двигались по ним, словно река. Каждый квартал выглядел как маленький мир, полный звуков, ярких красок и движений.

— Далеко до корпуса? — спросил я, не отрывая взгляда от оживлённых улиц.

— Ещё несколько минут, — ответил лейтенант. — Уверен, что Элион вас впечатлит не меньше, чем корпус.

— Уже впечатлил, — пробормотал я, восхищённый бурлящей столичной жизнью.

Я понимал, что здесь, в сердце империи, жизнь кипит особенным образом, и то, что ждало меня впереди, будет чем-то совсем новым.

Императорский кадетский корпус располагался в самом сердце столицы, среди величественных зданий и широких аллей. Здание корпуса — массивное, с высокими колоннами и гербом империи над входом — выглядело внушительно. Стены из серого камня, украшенные вычурной резьбой и барельефами, казались незыблемыми и вселяли ощущение вечности. Здесь, в самом центре, каждый элемент архитектуры напоминал о строгой дисциплине и высоких идеалах, которые прививались будущим кадетам.

Когда наша машина остановилась у ворот, нас встретил караул — старшекурсники в строгой форме, уже с серьёзными лицами, похожие скорее на молодых офицеров, чем на учащихся. Один из дежурных, заметив нас, тут же подбежал.

— Добро пожаловать, господа, — сказал он, кивая нам сдержанно. — Позвольте проводить вас в канцелярию.

— Благодарю, — ответил Алан, слегка кивнув в ответ. Мы двинулись за ним к центральному зданию.

Внутри корпуса царила атмосфера строгой дисциплины. Длинные коридоры, освещённые ровным светом, были наполнены приглушёнными звуками — где-то шел урок, из другого крыла доносился звон тренировочного оружия. На стенах висели портреты выдающихся выпускников, среди которых легко было найти знаменитых генералов и военачальников.

Канцелярия корпуса была, пожалуй, самой строгой комнатой, которую мне доводилось видеть. Никаких лишних деталей, лишь рабочие столы, полки с документами и большой портрет императора в военной форме на стене. За одним из столов сидел офицер в строгой униформе, сосредоточенно перелистывающий бумаги. При виде нас он поднял голову и с лёгким кивком поприветствовал.

— Добро пожаловать в корпус. Документы при вас? — его голос был ровным и строгим, будто каждое слово проходило через фильтр дисциплины.

— Да, вот они, — ответил Алан, передавая ему папку. Офицер внимательно просмотрел документы, что-то записал в журнале и отложил бумаги в сторону.

— Кандидат Эрвин, — сказал он, обращаясь ко мне с уважением, хотя я был младше всех присутствующих. — Вас проводят в казарму, где вы пробудете на время вступительных испытаний.

Настало время прощаться. Я повернулся к Алану, и он положил мне руку на плечо, глядя прямо в глаза.

— Эрвин, удачи тебе, — сказал он, слегка улыбнувшись. — Надеюсь, ты пройдёшь все испытания так, как мы готовились. А если что-то пойдёт не так, помни, я буду рядом — буду жить в гостинице неподалёку.

— Спасибо, Алан, — ответил я, ощущая, как сердце сжимается от лёгкого волнения. — Я сделаю всё, что смогу. И если что, мы обязательно увидимся.

Алан кивнул, его взгляд потеплел, и он ещё раз крепко сжал моё плечо, прежде чем покинуть канцелярию.

Меня проводили в казарму — большое просторное помещение с рядами кроватей и ящиками для личных вещей. Здесь я должен был жить на время экзаменов. В казарме уже находилось человек тридцать. Все мальчишки примерно моего возраста, но стоило мне войти, как взгляды всех присутствующих обратились на меня.

Некоторые даже приоткрыли рты, разглядывая меня с удивлением. Возможно, это была генетика, герцог был высоким мужчиной крепкого телосложения, или же "взрослая" психоматрица, передавшая мне нечто от прежней жизни, но я был значительно выше большинства своих сверстников. Добавьте сюда тренировки с Аланом — и моё крепкое телосложение явно выделяло меня среди мальчишек. Я выглядел, как минимум, лет на двенадцать, и это явно сбивало остальных с толку.

— Эй, ты точно новенький? — раздался голос со стороны, и я увидел мальчишку с веснушками, который стоял ближе всех. — Ты выглядишь старше нас.

Я улыбнулся, немного смутившись от такого пристального внимания.

— Да, так и есть, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Просто немного… вытянулся.

Веснушчатый мальчишка хмыкнул, с интересом оглядывая меня с ног до головы.

— Вытянулся, говоришь? А чем ты занимался до этого, что такой высокий?

— Тренировался, — ответил я, вспоминая наши занятия с Аланом. — И… помогал матери в имении.

— Ничего себе, — заметил кто-то из дальнего угла. — А ты, похоже, подготовлен, а?

Я кивнул, стараясь не выдавать лишних эмоций. Похоже, что первый экзамен на выдержку я уже сдавал прямо сейчас — под пристальными взглядами будущих сокурсников.

Оглядев казарму, я ощутил неожиданную волну ностальгии. Когда-то давно в прошлой жизни мне довелось пройти срочную службу — не в каких-нибудь элитных войсках типо спецназа или "войск дяди Васи", а в самой обычной пехоте. Казарма, конечно, была на порядок проще, но этот до боли знакомый запах ваксы и ровные ряды кроватей с отбитым кантиком на простых солдатских одеялах и подушки "кирпичиком" вызывали у меня лёгкую улыбку.

Дежурный, приведший меня сюда, коротко кивнул на ближайшую свободную кровать:

— Располагайся, завтра с утра начнётся основной сбор всех кандидатов.

Я кивнул, аккуратно убирая вещи в небольшую тумбочку рядом с кроватью. Казарма наполнилась приглушённым гулом — мальчишки начали шептаться и коситься в мою сторону. Спустя некоторое время ко мне подошли трое ребят. Они представились первыми — Андрей, Саймон и Томас, — и с явной важностью сообщили, что они здесь уже второй день и успели "войти в курс дела". С их точки зрения, это приравнивалось к статусу ветеранов.

— Ну, у нас тут всё строго, как в армии, — важно произнёс Андрей, выглядывая из-за моего плеча. — Распорядок дня не нарушать. Скоро обед, тебе понравится, — добавил он с хитрым огоньком в глазах.

Когда прозвучал сигнал к обеду, я с интересом направился следом за ребятами в столовую. Само помещение оказалось просторным и простым: длинные ряды деревянных столов, расставленных в строгом порядке, а стены, выкрашенные в бледно-серый цвет, придавали месту сдержанный, почти военный вид. Никаких украшений, кроме герба корпуса над главным столом. Звуки шагов и звяканье металлических подносов эхом разносились по помещению.

— Так, вот тебе поднос, и давай в очередь, — шепнул Томас, осторожно передавая мне металлический поднос.

Я занял место, стараясь не выделяться, хотя удивлённые взгляды других кадетов мне этого не облегчали. На обед подавали… ну, прямо скажем, настоящий солдатский набор. В глубокой тарелке плескался наваристый, но без затей, суп, следом — гречневая каша с тушёнкой и, куда же без него, компот. Взглянув на такое меню, я ощутил прилив тёплой ностальгии, особенно когда заметил, что многие дети с недоумением и даже лёгким отвращением разглядывали свои тарелки.

— Ты только посмотри, — пробормотал рядом Саймон, с некоторым удивлением рассматривая гречневую кашу. — Они что, издеваются?

Среди кадетов слышались негромкие вздохи и перешёптывания, некоторые явно с трудом скрывали брезгливые гримасы. Всё дело в том, что в Императорский кадетский корпус принимали исключительно сыновей аристократов и большинство детей, вероятно, привыкло к более изысканным блюдам и сервировкам, а здесь их ждал простейший, но сытный набор.

— Ну что, пообедаем по-солдатски, — сказал я, усмехнувшись, и принялся за еду.

В отличие от многих, я с удовольствием уплетал гречку с тушёнкой и тёплый компот. Многим этот обед показался непривычным, но были и такие, как я, которые уплетали всё, что предлагали, за обе щеки. Где-то впереди я заметил, как несколько мальчишек, явно привыкших к простому питанию, смело взялись за ложки, обменялись ободряющими взглядами и, не теряя времени, съели всё до последней крошки.

— Вкусно ведь, если привыкнуть, — сказал я Андрею, когда тот наконец отважился попробовать суп.

— Ну… необычно, — осторожно ответил он, стараясь проглотить ложку гречки с тушёнкой, хотя по его лицу было видно, что такого блюда он раньше и не пробовал. — Не похоже на то, что дома, конечно, но есть можно.

Я усмехнулся, допивая компот. Столовая, хоть и была обставлена по-спартански, мгновенно стала местом для знакомства и проверки на выносливость.

После обеда нас вывели на плац и выстроили в длинные, аккуратные, насколько это было возможно, шеренги. Офицер с папкой в руках зачитал списки абитуриентов, распределяя каждого по группам. Было ясно, что завтра нас ждут первые экзамены, и я уже приготовился к тому, что нас отправят обратно в казармы, когда офицер вдруг громко выкрикнул:

— Абитуриент Эрвин Вайс!

— Я! — ответил я на автомате, как учил устав, чем вызвал у офицера удивлённый взгляд и приподнятые брови.

— Вам надлежит после построения явиться в канцелярию, — добавил он после секундной паузы, а затем, всё ещё разглядывая меня, кивнул.

— Слушаюсь! — ответил я так же громко и чётко, как и в первый раз.

После построения, когда я направился в канцелярию, все вокруг поглядывали на меня с любопытством, словно на какую-то диковинку. Видимо, в их глазах я выглядел несколько странно, особенно для своего возраста и с такой привычной для них военной манерой.

В канцелярии, куда я вошёл с чувством лёгкой тревоги, меня встретил офицер с несколькими бумагами в руках. Он с интересом разглядывал мой аттестат и прищурившись проговаривал строки, словно проверяя их по памяти. Офицеры, стоявшие рядом, то и дело переглядывались.

— Значит, ты уже закончил курс общей школы? — наконец спросил он, подняв на меня взгляд.

— Да, сэр, — ответил я спокойно, стараясь не выдавать волнение.

— И всё это в семь лет? — удивлённо вставил ещё один офицер, изучая аттестат. — Да у тебя здесь подписи трёх известных профессоров столичного университета!

— Так точно, сэр, — подтвердил я, стоя по стойке "смирно".

Офицер нахмурился, не отрывая взгляда от документа.

— Вайс, скажи честно: кто готовил тебя к этим экзаменам? Это не просто начальный курс, тут полноценный аттестат.

— Меня готовил мой наставник, сэр, — ответил я, кивая. — Мы занимались по специальной программе, рассчитанной на ускоренное освоение.— Ну не рассказывать же им о том, что у меня за плечами кроме школы ещё и университет с "красным" дипломом. Правда не здесь, а в прошлой жизни. Но, как говорил один персонаж, "умище-то куда девать".

Офицеры снова переглянулись, после чего главный офицер вернул мне аттестат, а затем, слегка задумавшись, сказал:

— В таком случае, мы предложим тебе сдать вступительные экзамены в особом порядке, перед отдельной комиссией. Комиссия соберётся завтра утром.

Я кивнул, хотя внутри меня кольнуло беспокойство. Экзамены перед отдельной комиссией… Я пытался сохранить спокойное лицо, хотя это решение удивило меня.

— Понял, сэр, — ответил я, не подавая вида, что внутри всё-таки нервничаю.

— Отлично, — офицер слегка улыбнулся. — Увидим, чему тебя научили.

Экзамены я сдал без особого труда за один день. Поначалу мне даже показалось, что вопросы специально упрощены, словно во мне видели ученика максимум средних классов. Но это мне только сыграло на руку — всё прошло гладко. Уже к вечеру я узнал, что зачислен в кадетский корпус, и первым делом передал весточку Алану. В ответ пришла короткая записка с поздравлениями и известием, что он задержится до торжественного построения и церемонии принесения присяги.

Эти дни, пока другие абитуриенты ещё сдавали экзамены, я проводил либо в библиотеке, либо в спортивном зале, где старался нагружать и голову, и мышцы. Не терять времени было одним из главных моих правил, так что я всерьёз погрузился в дела. Но наконец все экзамены были позади, и счастливчиков, прошедших отбор, отправили в каптёрку за обмундированием.

Как только мы вошли, каптёрщик, пожилой, но крепкий мужчина в форме и с погонами фельдфебеля, сразу оценивающе оглядел нас.

— Ну что, орлы, готовы к новой жизни? — усмехнулся он, раздавая нам номера по списку. — Всё пойдёт по размеру, не переживайте.

Форма здесь, кстати, была подогнана под каждого индивидуально, и это мне особенно понравилось. Уж не знаю, как они это смогли сделать, но честь и хвала местным снабженцам за это. Когда подошла моя очередь, каптёрщик обернулся ко мне, оглядев с головы до ног.

— Ого, ну ты выглядишь как настоящий военный, — сказал он, протягивая мне форму. — Не разочаруй нас, парень.

— Служу империи! — я не удержался от короткого, полушутливого ответа. Это явно развеселило каптёрщика.

— Вот это настрой, вот это я понимаю! — сказал он, похлопав меня по плечу. — У нас тут такие нужны.

Когда я надел форму, почувствовал, что она сидит идеально — по размеру, как и было обещано. Чёрный цвет и строгий покрой были не без изящества. В чём-то она даже напоминала форму, которую когда-то носил тот самый Штирлиц — ироничный привет из другого времени. На других новобранцах форма смотрелась по-разному, кто-то выглядел в ней вполне пристойно, а на ком-то она сидела как на корове седло, но что поделать — дети, они и есть дети. Пройдёт не так уж и много времени и военная форма для всех станет вполне естественной и привычной.

Рядом со мной Андрей, мой новый знакомый, крутился, разглядывая своё отражение в зеркале.

— Ну, как тебе форма? — спросил я, разглядывая его.

— Да нормально вроде, — пробормотал он, смущённо поправляя воротник. — Только как-то... непривычно. У тебя-то, смотрю, всё как надо.

— Есть немного опыта, — ответил я с улыбкой. — Знаешь, когда-то я и не такие мундиры носил.

— В смысле? — удивился он. — Ты что, уже где-то служил?

— Скорее тренировался, — усмехнулся я, уклончиво, стараясь не углубляться в подробности. — Просто привык.

Саймон, стоявший рядом, обернулся к нам, подбоченившись.

— Ну всё, теперь мы кадеты, — произнёс он с торжественным видом, который его товарищи тут же подхватили, — Завтра начнём обучение!

Капитан Штайнер, наш курсовой офицер, сразу обратил внимание, что моя форма сидела как влитая, и носил я её правильно и привычно, не хуже любого опытного военного. Он остановился рядом, окинув меня цепким взглядом.

— Обратите внимание, кадеты, — обратился он к остальным, что-то помечая в своём блокноте. — Вот так должна сидеть форма, и так её следует носить. Учитесь, пока есть возможность.

Все мальчишки стояли молча, кто-то поджимал губы, кто-то уставился на свои ботинки. Взгляд капитана был строгим, и его слова не оставили никого равнодушным. Но я и представить не мог, что произойдёт дальше.

— Вайс, — продолжил Штайнер, глядя на меня испытующим взглядом, — на тебя теперь возлагается особая ответственность. Поздравляю, с этого момента ты старшина курса.

Не успел я осознать, что происходит, как он подошёл ко мне и, под одобрительную улыбку фельдфебеля-каптёрщика, вручил небольшую нашивку, символизирующую мою новую должность. Теперь я официально отвечал за весь этот курс… и, честно говоря, глядя на всех этих новобранцев, я едва удержался от горестного вздоха.

— Слушаюсь, сэр, — ответил я, приняв нашивку и стараясь не выдать внутреннего смятения.

Капитан Штайнер слегка усмехнулся, видя моё выражение лица, и негромко добавил:

— У тебя есть время привести этот отряд в порядок, старшина. Я верю, что ты справишься.

После того как он ушёл, я оглядел строй — точнее, это было скорее стадо, чем строй. Мальчишки толкались, некоторые до сих пор пытались застегнуть свою форму правильно, а один из них, к моему ужасу, успел забыть про свою фуражку, бросив её на скамейку у входа.

— Ладно, господа, — я вздохнул и шагнул вперёд, стараясь взять себя в руки. — Похоже, нам всем предстоит серьёзно поработать.

Андрей тут же сделал шаг вперёд, глядя на меня с интересом.

— Ну что, старшина, с чего начнём? — усмехнулся он, почесав затылок.

— Начнём с того, что ваша форма должна сидеть так, чтобы капитан Штайнер не имел к вам вопросов, — ответил я, закладывая руки за спину. — Первым делом — научимся выглядеть как кадеты, а не как стадо. Андрей, поправь воротник, а ты, Саймон, надень наконец фуражку.

Саймон, смущённо покраснев, схватил фуражку со скамейки и натянул её, отводя взгляд.

— Так, отлично, — я обвёл всех взглядом, видя, что часть новобранцев пытается сделать вид, что уже всё понимает. — Теперь встаньте ровно и перестаньте ёрзать и топтаться. Важно научиться держать себя в руках и быть сдержанным и дисциплинированным. Завтра это станет вашей привычкой, господа кадеты.

Ребята, хоть и с неудовольствием, начали выпрямляться, стараясь следовать указаниям.

— Ну, старшина, ты хоть предупреждай, что нам ещё предстоит, — тихо сказал Андрей, пытаясь держаться серьёзнее.

— Поверь, скоро сами всё поймёте, — усмехнулся я. — У нас впереди много работы.

Глава 5

Капитан Альфред Штайнер стоял у окна своего кабинета, задумчиво наблюдая за происходящим на плацу. Его кабинет, как и сам капитан, был обставлен просто, но со вкусом: никаких лишних украшений, всё строго, подчёркнуто функционально. Стены кабинета были выкрашены в насыщенный серый цвет, а на них висело всего несколько предметов — обязательный портрет Его Императорского Величества, карты и крупная чёрно-белая фотография со старой военной кампании, на которой был запечатлён и сам Штайнер, ещё молодой и решительный, но с тем же неуловимым холодом в глазах. На массивном дубовом столе в порядке лежали папки с личными делами новобранцев, среди которых также было и дело Эрвина Вайса. На столе не было ничего лишнего, кроме портсигара с инициалами, немного затёртого, но явно дорогого как воспоминание, и ещё пары справочников по тактике и военному делу, к которым капитан обращался время от времени.

Из окна открывался вид на плац — выложенную плитами тренировочную площадку, вылизанную до блеска. Ни соринки, ни посторонней травинки не терпелось здесь, и за этим строго следили. Это был один из первых символов порядка и дисциплины, которые предстояло усвоить каждому, кто вступал в корпус. Плац видел множество поколений кадетов, и здесь, на ровной поверхности под открытым небом, каждый из них начинал свой путь. Здесь воспитывали не только физическую выносливость, но и внутреннюю силу, и капитан Штайнер как никто понимал, как важны первые шаги в этом пути.

Сегодня плац был занят особенным для него видом тренировки — старшина первого курса второго факультета, Эрвин Вайс, новоиспечённый кадет, проводил строевую подготовку со своими подчинёнными. Штайнер наблюдал, как этот мальчишка с поразительной, даже не по возрасту зрелой, уверенностью отдавал команды, подгоняя остальных, и невольно прищурился. В нём была какая-то скрытая сила, умение владеть собой, которое заметно выделяло его среди других. Большинство новобранцев стояли в строю с лёгкой неуверенностью, смешанной с детским интересом, многие ещё не до конца понимали, что и как делать, да и форма на них смотрелась «как на корове седло». Но Эрвин, казалось, знал, что делает, и делал это с неким врождённым чувством долга.

Штайнер вглядывался в эту картину с непроизвольной улыбкой. Лишь редкие новички могли сразу справиться с подобной ролью, но у Вайса это выходило естественно, без излишнего напряжения. Как будто за плечами у него действительно был тот самый жизненный опыт, который обычно приходит с годами службы. Капитан, привыкший учить новичков с нуля, сразу почувствовал, что этот мальчик иной.

"Интересно, откуда у тебя такая уверенность, Вайс? Кто же ты на самом деле?" — Штайнер пристально следил за Эрвином, пытаясь понять, чем же этот новобранец так выделяется среди остальных. Были моменты, когда ему казалось, что перед ним не семилетний мальчишка, а опытный солдат, уже познавший, что значит дисциплина и порядок. Даже манера держаться говорила о многом: никакой суеты, только чёткие движения и команды, которые Эрвин произносил твёрдо, но без лишней резкости. Другие кадеты могли лишь смотреть на него с уважением и даже некоторым замешательством — старшина не дал ни одному из них расслабиться.

С каждой минутой капитан убеждался, что в этом мальчике есть нечто большее, чем просто природная выправка. В нём ощущалась внутренняя сила, которая обычно присуща тем, кто уже прошёл через службу. Сложно было представить, что Эрвин мог обладать таким опытом, но его поведение, собранность и умение брать на себя ответственность заставляли задуматься.

"Это не просто высокий рост и комплекция, — размышлял Штайнер, потирая подбородок, — здесь что-то большее. У этого парня хватит выдержки и силы духа, чтобы справиться с тем, что другим покажется непосильным. Может быть, ему и правда удастся пройти путь, который многие не в состоянии завершить".

Вайс тем временем продолжал строевые упражнения со своими подопечными, и каждый раз, когда кто-то сбивался, он уверенно корректировал их, показывая на своём примере, как должно быть. Его не раздражали их ошибки, он спокойно давал понять, что требуется, и вёл их за собой, словно знал точно, как достичь необходимого результата.

"Если это в первые дни, то что же будет дальше?" — думал капитан, продолжая наблюдать за Эрвином.

Гонять своих подчинённых у мальчишки Эрвина Вайса получалось просто отлично. Штайнер, стоя у окна, не мог не отметить, с каким упорством и эффективностью тот добивался от новобранцев слаженности и порядка. За какие-то несколько дней мальчишка превратил это форменное стадо в некое подобие армейского строя, с чёткими линиями и готовностью слушаться старшину с первого же приказа. Штайнер сдержанно усмехнулся, мысленно отдавая должное этому неожиданному таланту. "Не каждый опытный фельдфебель сумеет за такой короткий срок привести подразделение к такому результату. да ещё и без мордобоя", — пронеслось у него в голове. В его памяти всплыли образы новобранцев прошлых лет, где казалось, что каждый шаг и каждый поворот у них отрабатывались месяцами.

"Если так пойдёт и дальше, — думал Штайнер, не без гордости, — то на церемонии принесения присяги наш второй факультет будет выглядеть не хуже, а, пожалуй, и лучше этих выскочек с первого".

С этими мыслями он вздохнул, отходя от окна. Поймав себя на том, что уже начал, как говорится, "болеть" за своих подопечных, за свой второй факультет, он на секунду застыл, осознавая это. Ирония судьбы — ведь ещё совсем недавно он всеми правдами и неправдами стремился попасть на первый. Задействовав все свои связи и продвигая себя вперёд, Штайнер мечтал о том, чтобы стать курсовым офицером именно первого факультета, и имел на это вполне разумные причины. Там учились дети высшей аристократии, наследники знатных фамилий. Это была элита, и при должном подходе служба на первом факультете могла бы принести ему не только нужные связи, но и, в случае надобности, солидную протекцию.

Вспомнив свои прежние планы, Штайнер в который уже раз горестно вздохнул, глядя на остро заточенный карандаш, который машинально вертел в пальцах. Внутри поднялось лёгкое раздражение: чем дольше он размышлял об этом, тем больше напоминал себе, как обстоятельства вынудили его остаться на втором факультете. "Да, работа тут не так престижна, но есть свои плюсы", — сказал он себе, стараясь подавить разочарование.

Однако, как бы ни хотелось ему быть на первом факультете, что-то в этом мальчишке и в других кадетах его курса задело его по-настоящему. Эрвин был единственным кадетом за долгое время, который с первых дней вызывал такой интерес. Этот мальчишка напоминал Штайнеру что-то, что он давно знал и ценил, возможно, те самые качества, которые сам пытался вложить в кадетов первого факультета, но там он встречал лишь пустое высокомерие.

Штайнер, нахмурившись, отшвырнул карандаш на стол и взял папку с личными делами кадетов. Открыв её, он вновь пробежался взглядом по документам Эрвина Вайса. Строчка за строчкой просматривая страницы, он снова и снова задавался вопросом, что за личность перед ним. Чистое личное дело, достойные аттестации от преподавателей. Никаких особых упоминаний о родителях, ничего сверхъестественного в происхождении. Но при этом этот мальчишка выглядел и действовал так, словно уже успел постоять в строю, перенять выправку настоящего солдата и как будто знал, что нужно делать, чтобы завоевать уважение подчинённых.

"Чем-то он мне напоминает… меня самого, — подумал Штайнер, чувствуя, как ускользающее раздражение сменяется странной смесью уважения и интереса. — Разве что у меня такого в его возрасте точно не было".

Приняв решение, Штайнер отложил папку и глубоко вздохнул. "Что ж, если мне не удалось в этот раз попасть на первый факультет, — подумал он, чувствуя, как уходит прежняя горечь, — значит, сделаю всё, чтобы этот второй факультет стал образцовым. С кадетами вроде Вайса у нас есть на это все шансы".

Капитан Альфред Штайнер, сидя в своём кабинете, не ожидал увидеть, как дверь распахнётся, и в его тихий, сосредоточенный мир ворвётся майор Норберт — грузный, потный, словно только что преодолел марш-бросок. Тяжело дыша, он с размаху ввалился в комнату и сразу привлёк к себе всё внимание. На лице майора расплылась широченная улыбка, напоминающая маску добродушного весельчака, но Штайнер знал цену этому лицемерию. Норберт был карьеристом до мозга костей — под этой маской скрывалась хищная натура, готовая использовать любой шанс, любой способ, чтобы получить то, чего он жаждал. Именно Норберт подстроил всё так, чтобы место курсового офицера первого факультета досталось ему, а не Штайнеру.

— Везунчик ты, Альфред, — заявил он, ещё не отдышавшись, и усмехнулся, садясь прямо напротив капитана.

Штайнер сдержанно усмехнулся, поднимая взгляд на самодовольного гостя.

— И в чём же я, по-вашему, везунчик, господин майор? — с едва заметным сарказмом поинтересовался он, понимая, что разговор просто так не закончится.

Норберт, будто не заметив тона Штайнера, тяжело опустился в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Он развернулся, оглядел кабинет с видом хозяина и, наконец, произнёс:

— Этот ваш старшина Вайс. Это же настоящая удача, Штайнер. Вот жаль, не сообразил сразу перетащить его к себе.

Капитан нахмурился, сделав вид, что не понимает, о чём идёт речь, и ответил, слегка усмехнувшись:

— И что же вас в нём так заинтересовало? Разве что умен не по годам. Признаться, даже я засомневался в его истинном возрасте.

Норберт, не скрывая ехидной усмешки, вскинул бровь.

— И это всё, что вы заметили, господин капитан? Вы что, ничего не знаете о своём старшине?

Штайнер пристально посмотрел на Норберта, которого ситуация явно забавляла.

— Какой-то гений из провинции, не более. Видимо, принадлежит к захудалому аристократическому роду. Я о таких даже и не слышал, — ответил капитан сдержанно, понимая, что майор явно знает что-то большее.

— А фамилия Вайсберг вам о чём-то говорит? — спросил Норберт, едва сдерживая смешок.

— Герцог?! Вы хотите сказать… — поражённо выдохнул Штайнер, постепенно осознавая, что у него на курсе не просто новобранец, а признанный бастард герцога, сын одной из влиятельнейших фигур империи. Это открытие заставило его напрячься.

Норберт не упустил шанса насладиться эффектом своих слов.

— Именно, друг мой! Парнишка — признанный бастард герцога. И знаете что? Герцог почему-то решил не давать своему сыночку никаких протекций. Видимо, захотел, чтобы мальчишка сам пробивался. Я сам узнал об этом случайно, но всё же, — он лукаво усмехнулся и вкрадчиво продолжил: — Так что, может, уступите его мне, Альфред? По-дружески, так сказать.

Майор громко рассмеялся, зная, что его предложение нелепо. Хлопнув ладонями по подлокотникам, он со всем своим грузом поднялся с кресла и направился к выходу. Уже на пороге, остановившись на мгновение, он обернулся, и его лицо приобрело абсолютно серьёзное выражение.

— Подумайте, Альфред. Хорошенько подумайте, — сказал он тихо, и, оставив капитана наедине с внезапно обрушившимися мыслями, закрыл за собой дверь.

Штайнер остался в тишине, всё ещё глядя на закрытую дверь и пытаясь осмыслить услышанное.

Он почувствовал, как напряжение скручивает его внутренности узлом, когда дверь за Норбертом закрылась. Он всё ещё стоял, слегка растерянный, осмысливая то, что только что услышал. "Бастард герцога…" Эти слова продолжали звучать у него в голове, не укладываясь в сознании. Как он мог этого не заметить? Обычный, казалось бы, провинциальный мальчишка, которого он считал, пусть и талантливым, но всё-таки просто ещё одним новобранцем, оказался сыном одного из самых влиятельных людей в стране.

Капитан медленно опустился в своё кресло, уставившись на папку с делом Эрвина Вайса. Все бумаги, которые он читал и перечитывал, казались ему теперь пустыми, если не сказать — фальшивыми. Как же мастерски скрыта правда за этим безликим личным делом! Никто не сказал, не намекнул даже… Штайнер и представить не мог, что перед ним стоит сын герцога, и лишь теперь начал понимать, каким неожиданным испытанием и одновременно удачей для него самого станет обучение такого кадета.

"Интересно, почему Его Сиятельство не составил сыну протекцию?" — подумал он, изучая теперь каждую строчку документа с новым вниманием. Это было нелогично — сыну герцога уготована блестящая карьера, но вместо поддержки и мягкого пути, его бросают, как обычного новобранца, в суровые условия кадетского корпуса. Решение казалось жестоким, но Штайнер видел в этом и нечто особенное. Герцог явно хотел, чтобы сын прошёл путь самостоятельно, заслужил своё место и уважение без особых привилегий.

"И что теперь? Уступить его Норберту?" — Штайнер раздражённо поморщился. Представить, что Вайс перейдёт под начало этого самодовольного, расчётливого карьериста, у него не было ни малейшего желания. Он знал Норберта давно и видел его за годы службы в самых разных ситуациях. Норберт добился своего места в первую очередь благодаря умению находить влиятельных покровителей и подстраиваться под их требования. Если ему попался бы кадет с подобным происхождением, он бы превратил мальчишку в инструмент для своей карьеры, без колебаний поставив его в неудобное положение, лишь бы выжать из этой ситуации выгоду.

— Нет, Альфред, ты не дашь ему этого мальчишку, — сказал он себе тихо, твёрдо решив, что приложит все усилия, чтобы Вайс остался на втором факультете.

Штайнер взял карандаш и снова принялся крутить его в руках, но на этот раз с гораздо большим вниманием и серьёзностью. Обязанности старшины — это только начало, он даст Эрвину шанс проявить себя ещё больше. Ведь если мальчишка способен за пару дней навести порядок в своём подразделении и заставить его выглядеть не хуже, а может, и лучше, чем первый факультет, то ему действительно можно доверить больше. Теперь перед ним стояла задача сделать всё возможное, чтобы этот курс, возглавляемый сыном герцога, стал самым образцовым, настоящей гордостью всего кадетского корпуса.

"И если мне выпадет шанс показать, что второй факультет не хуже, чем этот Норбертовский первый, я его не упущу", — твёрдо решил капитан, чувствуя, как досада постепенно сменяется азартом.

Он вздохнул и выпрямился в кресле. Ему предстояло многое обдумать и ещё больше сделать, но решение было принято: Вайс останется на его курсе, и Штайнер сделает из него лучшего кадета в корпусе.

Капитан Штайнер сидел в задумчивости, не сводя взгляда с закрытой двери, за которой только что исчез Норберт. Он едва слышно побарабанил пальцами по столу, и на его лице появилась едва заметная, удовлетворённая улыбка. Казалось, на этот раз Фортуна действительно была на его стороне — судьба наконец предоставила ему шанс, который даже изворотливый Норберт не сумел вырвать у него из рук. Вайс останется под его началом.

"Пусть этот выскочка обойдётся без моего Вайса", — подумал Штайнер, глядя на папку с делом кадета. Норберту и без того хватало привилегий и внимания высших слоёв. На его первом факультете полно отпрысков знатных родов, которые с раннего детства привыкли к особому отношению и могли, с толикой удачи, сами обеспечить Норберту нужные связи. Но здесь, на втором факультете, каждый кадет был словно необработанный алмаз, который мог либо засиять, либо исчезнуть, если его не направить и не отшлифовать должным образом.

Штайнер вдруг почувствовал необычайный подъём, мысленно представляя, как он, капитан первого курса второго факультета, сможет вырастить из этого мальчишки, бастарда герцога, настоящего офицера.

— Первая шеренга! Равняйсь! Смирно! Пять шагов вперёд, шагом марш! — скомандовал я, наблюдая, как мальчишки стараются выстроиться в линию.

— Отставить! — выкрикнул я, когда один из них, Саймон, начал движение не в ногу. — Саймон! С какой ноги начинается движение?

Он, смущённо почесав затылок и запинаясь, пробормотал:

— Эээ… ммм… с левой, Эрвин? То есть, я хотел сказать, господин старшина.

Вот! Наконец-то. Понемногу удавалось вбить в их головы ту простую, но важную истину, что на плацу нет никакого "Эрвина". Здесь есть только това.... в смысле господин старшина, которому все обязаны беспрекословно подчиняться. Каждый день мы возвращались к этому моменту, снова и снова, чтобы наконец привыкли.

Надо отдать им должное — ребята старались. Пусть не всё получалось с первого раза, и строевая у нас пока ещё напоминала не марш, а топтание гусей идущих к воде, но порой было интересно и даже смешно наблюдать, как эти, по сути, дети стараются изо всех сил быть похожими на бравых вояк. С серьёзными лицами и подтянутыми спинами они топали вперёд, поднимали руки и пытались держать осанку, невзирая на все комичные промахи.

У нас впереди был целый месяц. Это было что-то вроде нашего курса молодого бойца — времени, чтобы освоиться в этих новых реалиях и достойно подготовиться к церемонии принесения присяги. Работы было хоть отбавляй. Каждый день был наполнен одинаковыми командами и повторами, и многие пока с трудом понимали, что и зачем делают. Но мы шли к цели.

Попробуйте заставить толпу детей выполнять команды и подчиняться сверстнику! Это непросто. Каждый раз, как я давал очередную команду, чувствовал, как мне приходится придавать голосу твёрдость и уверенность, хотя внутри хотелось порой просто рассмеяться. На каком-то уровне я понимал их. Большинство до сих пор путали право и лево, некоторые из них сбивались, пытаясь шагать в такт, а кто-то даже не скрывал, что плачет по ночам, тихонько зовя маму.

Одно слово — дети. Но это были мои подчинённые, мой курс, и я был их старшина.

Я ходил вдоль строя — вернее, его слабого подобия — и объяснял прописные истины. О том, что "тяжело в учении — легко в бою", что прежде чем научиться командовать, нужно научиться подчиняться, и что армейский коллектив — это когда "один за всех, и все за одного".

— Хорошо сказано, старшина, — раздался голос с края плаца. Я тут же обернулся и увидел капитана Штайнера с сопровождающим его старшим унтер-офицером. Отдав команду "смирно", я строевым шагом выдвинулся к ним, стараясь держать выправку. Подойдя ближе, чётким движением вскинул ладонь к фуражке.

— Господин капитан! Вверенное вам подразделение занимается строевой подготовкой! Докладывает старшина Вайс!

Штайнер кивнул, и на его лице мелькнуло одобрение. Очевидно, ему понравилось, как я держался, как произнёс доклад. Кивнув, он повернулся к коренастому мужчине, стоявшему рядом, и представил его мне:

— Вайс, знакомься, это старший унтер-офицер Рейхард. Он будет у вас наставником, старшиной, а если потребуется — и нянькой.

Я окинул взглядом старшего унтер-офицера. Это был крепко сбитый мужчина, лет около сорока, с руками, по виду явно знавшими тяжёлый труд и не один бой. На его широкой груди блестели орденские планки и знак ветерана, обладателей которого очень уважали. У него были коротко стриженные седые волосы и аккуратные, как будто вылепленные, такие же седые усы, которые придавали его облику строгость. Но главное — его глаза. В этих серых, будто стальных глазах, светилось что-то одновременно строгое и тёплое. Он смотрел на меня с лёгким интересом и, казалось, оценивал, способен ли я справиться с той задачей, что на меня возложили.

— Рад знакомству, старшина Вайс, — сказал он, протягивая мне руку с сильным рукопожатием. — Видно, что стараешься, но работы ещё предстоит много.

— Так точно, господин старший унтер-офицер, — ответил я, стараясь удержать в голосе спокойствие.

Рейхард с лёгкой усмешкой кивнул, и я понял, что он действительно отмечает мои старания. Но было ясно: он не из тех, кто раздаёт похвалы налево и направо. Этот человек видел службу не на словах, и его одобрение надо было ещё заслужить. Однако его одобрительный взгляд говорил о том, что я на верном пути.

— Что ж, Вайс, — продолжил он, глядя на моё подразделение, старательно стоявшее в строю, — к присяге готовьтесь как следует. Нужно показать, что второй факультет не хуже первого, а, может, и лучше. Работы будет много, но если будете стараться, не подведёте ни меня, ни капитана Штайнера.

Я кивнул, чувствуя, как от слов Рейхарда внутри поднимается уверенность. Он не просто давал указания — он словно вкладывал в них что-то большее, как будто видел в нас потенциал, которого мы и сами не осознавали. Я чувствовал, что перед нами стоит человек, который сможет поддержать и направить, если понадобится. Старший унтер-офицер Рейхард был не просто наставником — он был тем, кто умел поддерживать боевой дух своих подопечных на нужном уровне.

К моменту церемонии присяги благодаря нашим постоянным тренировкам мы были подготовлены лучше, чем я мог мечтать. Плац был наполнен напряжённой тишиной, и каждый кадет из моего взвода знал, что его выход — это не просто формальность, это важный шаг на долгом пути. Под пристальным взглядом капитана Штайнера и строгими, но доброжелательными глазами Рейхарда каждый кадет чётким шагом выходил на середину плаца, произносил слова Присяги и получал значок кадета. Получив свой значок, каждый с уверенностью возвращался в строй, а когда последнему кадету прикололи его значок, наша рота, выровнявшись, прошла парадным маршем перед трибунами, на которых разместились командование корпуса, родители кадетов и приглашённые гости. Мы знали, что выглядели достойно, и в этом была заслуга не только наша, но и тех офицеров, что верили в нас и поддерживали, таких как и старший унтер-офицер Рейхард, чей строгий, но тёплый взгляд сопровождал нас на всём пути.

На присяге среди гостей я увидел Алана. Стоял он в парадной форме гвардейского фельдфебеля, грудь украшали ордена и значок ветерана, символизирующий его заслуги и опыт. Было странно видеть своего наставника и друга в таком виде. До этого момента я и не подозревал о его боевом прошлом — для меня он был просто Аланом, надёжным и мудрым товарищем, который всегда готов поддержать. Теперь же, стоя в мундире, он выглядел совсем по-другому: собранный, сосредоточенный, с чуть прищуренными глазами, он держался как человек, много раз смотревший опасности в лицо. Я заметил, что многие офицеры смотрели на него с уважением, явно зная его не понаслышке.

Среди гостей я искал глазами свою мать, леди Адель. Но её не было. Горечь потихоньку накатила на меня, хоть я и старался скрыть её за ровным выражением лица. После завершения церемонии, когда кадеты рванули к своим родным, Алан подошёл ко мне, чтобы поздравить. Он крепко пожал мне руку, и я почувствовал в этом жесте ту поддержку, которую он всегда мне оказывал.

— Отлично справился, Эрвин, — сказал он, пожав мне руку. — Всё прошло как надо. Я знал, что ты не подведёшь.

Я ощутил прилив радости от его похвалы, но всё же не удержался и спросил:

— Алан, а где мама? Почему её нет? — слова слетели с губ быстрее, чем я успел их обдумать.

Он на миг отвёл взгляд, лицо его стало серьёзнее.

— Эрвин, ты уже взрослый, и должен понимать, — ответил он, вздохнув. — У леди Адель непростые отношения с семьёй герцога. Её появление в столице… ну, скажем так, крайне нежелательно.

Я молча кивнул принимая его объяснение. Мы оба знали, что многое остаётся за кадром, что-то он не мог или не хотел мне рассказывать, но о многом я додумался и самостоятельно.

— Она передавала поздравления и гордится тобой, Эрвин, — добавил Алан, видя мои замешательство и разочарование. — Помни, ты здесь не один.

Прежде чем я успел ответить, к нам подошёл старший унтер-офицер Рейхард, с тем же спокойным, уверенным видом, что и всегда. Его парадная форма сидела на нём безупречно, и я заметил, что, как и у Алана, на его груди висели ордена и медали. Они с Аланом встретились взглядами, и я почувствовал, как напряжение в воздухе увеличилось. Это был взгляд двух людей, которые многое видели, многое прошли и понимали друг друга без слов. Они смотрели друг на друга, словно два хищника, встречающиеся на одной территории, и обменялись уважительными кивками.

— Поздравляю с присягой, кадет, — обратился он ко мне тоном, в котором читалась гордость. — Весь курс достойно показал себя. Видно, что ты много над ними работал.

— Спасибо, господин старший унтер-офицер, — ответил я, ощущая, что его похвала для меня особенно значима.

Алан, с которым унтер-офицер едва обменялся кивком, вдруг вмешался:

— Рейхард, значит? Видно, что держите их в строгих руках.

Рейхард, отвечая на взгляд Алана, усмехнулся уголком губ.

— Мы с тобой, как я вижу, во многом схожи, гвардеец. Кадетам строгость только на пользу, верно? — ответил он, и я заметил, как в его голосе звучала твёрдость и уважение к Алану, к его прошлому.

Они кивнули друг другу, словно дав обещание хранить это молчаливое понимание. После этого Алан, слегка похлопав меня по плечу, простился:

— Эрвин, я всегда рядом, помни об этом. И… поздравляю.

Они оба оставили меня стоять на плацу, наполнив ощущением гордости и чуть больше уверенности.

Через пару дней после присяги я получил письмо от Лизы. Почерк её был аккуратным, с легким наклоном, а первые строчки гласили: "Эрвин, поздравляю с поступлением в корпус! Я так рада за тебя. Надеюсь, ты доволен своим новым положением". Я ощущал её тепло, словно она стояла рядом и говорила это, улыбаясь.

Дальше Лиза рассказывала о своей жизни за границей. "Здесь всё так необычно, Эрвин. В академии мне даже разрешили давать концерты для студентов и профессоров. А знаешь, что самое удивительное? Однажды я сыграла те мелодии, которым ты научил меня. Сначала просто для себя, но они настолько всем понравились, что я получила приглашение сыграть их на одном из студенческих вечеров!"

"Твои мелодии — настоящая сенсация здесь. Некоторые из преподавателей даже не поверили, что их придумал юный композитор, — продолжала она. — Представь, какой фурор они вызвали! Теперь я даже подумываю о том, чтобы сыграть эти мелодии с местным оркестром. Это всё благодаря тебе, Эрвин".

Письмо сестры было наполнено теплом и радостью, и, читая его, я словно видел её лицо, сияющее от волнения.

Учебные будни начались без особых церемоний, и всё шло своим чередом. Нас, новоиспечённых семилетних кадетов, погрузили в рутинные обязанности, и хотя наряды нам ещё не доверяли, привыкать к воинской жизни всё равно пришлось. Одним из таких обязательств было поддержание порядка в казарме.

Как старшина, я был обязан следить за порядком, и на первых порах это превратилось в настоящее испытание. Простейшее задание — вымыть полы — оказывалось для большинства ребят сложной задачей. Некоторые кадеты умудрялись создать ещё больше грязи, чем её было изначально, и, честно говоря, я порой не мог сдержать смех.

Первый курьёзный случай произошёл с Саймоном, который каким-то образом умудрился обмакнуть тряпку в ведро с водой, но не отжать её. Как только он со всего размаха приложил тряпку к полу, вода брызнула ему прямо на лицо. Саймон моргнул, утираясь и смущённо усмехаясь.

— Саймон, ты пол моешь или себя купаешь? — не удержался я, подшучивая над ним.

Он улыбнулся и отмахнулся, словно ничего не случилось.

В следующий раз отличился Андрей. Он опрокинул ведро воды на пол и, видимо, решив, что чем больше тряпок, тем лучше, намотал на швабру целую охапку и начал бегать по казарме, пытаясь собрать воду с пола. Вода разлеталась во все стороны, и многим пришлось даже прятаться от летящих в них брызг.

— Андрей, ты нас тут всех затопишь! — крикнул я, изо всех сил сдерживая смех.

— Не беспокойся, старшина, я просто… разгоняю воду! — с серьёзным видом ответил он оглядываясь вокруг.

Но самый забавный случай произошёл с Майком. Он подошёл ко мне с абсолютно серьёзным лицом и спросил:

— Эрвин, а можно я буду мыть пол без воды? Тогда же грязи не будет. Ведь вся эта грязь только из-за воды.

Я не удержался от хохота.

— Майк, это точно сработает, — ответил я, хлопнув его по плечу. — Только представь, как чисто будет, если воды вообще не будет!

— Правда? — на секунду он воспринял мои слова всерьёз, но затем и сам рассмеялся, поняв нелепость своей идеи.

Эти ситуации, хоть и были частью нашей повседневной рутины, дарили моменты настоящего смеха. Семилетние кадеты, с полной серьёзностью исполняя обязанности, пытались выглядеть взрослыми, но их детские привычки и неумения часто вырывались наружу, превращая казарменные будни в нескончаемую череду забавных эпизодов.

Этих детей приходилось учить буквально всему. С утра до вечера я показывал им простейшие, казалось бы, вещи — как начищать сапоги так, чтобы они блестели на солнце, словно зеркала, как правильно пришивать пуговицы и гладить форму, чтобы она выглядела безупречно. Некоторые мои подопечные впервые держали в руках утюг, и первое время это вызывало немало забавных сцен. Постепенно, однако, каждый из них начал осваивать науку о том, как выглядеть на уровне.

— Эрвин, а правда, что если долго начищать сапог, то можно увидеть в нём своё отражение? — однажды спросил Томас, с сомнением глядя на сапожную щётку в своей руке.

— Конечно, Томас. Особенно если будешь чистить так же, как сейчас, — усмехнулся я. — Давай сильнее, а то даже пыль не убрал.

Томас поморщился, но, собравшись, принялся начищать сапог с ещё большим усердием, и, к моему удивлению, за несколько минут у него действительно появился первый блеск.

Гладить форму оказалось сложнее всего. Один из ребят, Дэниел, как-то даже подошёл ко мне, с жалобой на лице, показывая на форму, где от его утюжки осталась складка посреди рукава.

— Эрвин, ну почему она всё равно мятая? Я же гладил!

Я едва сдержал смех и положил ему руку на плечо.

— Потому что надо сначала разгладить форму, а потом аккуратно вести утюгом, — ответил я, показывая. — Попробуй так, и увидишь, что получится.

Со временем они все стали справляться с этой, в общем то, не хитрой наукой.

В столовой также произошли большие перемены. Первое время кадеты морщились от любой каши и не могли смириться с простотой армейских блюд. Но всё изменилось после введения утренней зарядки. Каждое утро начиналось с пробежки — это было жёсткое испытание для детей, привыкших к комфортной домашней жизни, где не нужно было бегать по несколько километров. Усталые, порой с полусонными глазами, они выходили на построение и изо всех сил старались поспевать за ритмом.

— Эрвин, мы так каждый день будем бегать? — задыхаясь, спросил Майк в середине одной из первых пробежек.

— Будем, — твёрдо ответил я, подбадривая его кивком. — Зато потом завтрак покажется вкуснее, поверь. И ты сам станешь сильнее.

Через пару недель пробежек и зарядок за столом в столовой я увидел настоящую перемену: ребята ели всё, что им клали, и даже просили добавки, благо проблем с этим не было.

— Ты посмотри на нас, Эрвин, — как-то обратился ко мне никогда не страдающий отсутствием аппетита Саймон с ухмылкой, когда мы собирались за ужином. — Если так пойдёт и дальше, я стану толще бочонка с водой.

— Только если не будешь лениться на зарядке, — ответил я, смеясь.

— Я на неё и выхожу только ради завтрака, — подмигнул Саймон, и вся группа ребят рассмеялась.

С каждым днём они всё больше и больше втягивались в армейский ритм. Поначалу пробежки казались им мукой, но постепенно, заметив свои достижения, ребята начали относиться к этим утренним испытаниям как к серьёзной части их жизни в корпусе.

На вечернем построении, когда все стояли передо мной, уже без страха в глазах, а с сосредоточенными лицами, я чувствовал гордость. С каждым днём они становились ближе к пониманию того, что значит быть частью корпуса.

С первых дней учебы у меня завязался конфликт с одним из преподавателей. У меня был аттестат об общем образовании, и мне совсем было не интересно сидеть на занятиях по базовым предметам. Однако никто, похоже, не обратил на это внимание, и я оказался в классе, слушая объяснения элементарных задач, которые уже давно были для меня пройденным этапом. От скуки я зевал, изредка поглядывал в окно или иногда просто отвлекался. Именно тогда преподаватель — старший учитель Сорейн, мужчина лет пятидесяти с резкими чертами лица и холодным взглядом — заметил мою незаинтересованность и не замедлил отреагировать.

— Вайс! — рявкнул он, и его голос эхом разнёсся по классу. — Что вы себе позволяете? Почему не слушаете материал?

Я вздрогнул, но постарался ответить спокойно:

— Простите, господин преподаватель. Я всё это уже проходил.

Сорейн нахмурился, глядя на меня с нескрываемым раздражением.

— А это, позвольте узнать, откуда у вас такая уверенность?

— У меня аттестат об окончании общего образования, господин преподаватель, — ответил я, не отводя взгляда. — Если необходимо, могу снова сдать экзамены по всем предметам.

Эти слова его явно разозлили ещё больше. Он скрестил руки на груди и уставился на меня с высокомерной улыбкой.

— Хм. Аттестат, говорите? И каким образом, интересно, такой юный человек, как вы, сумел получить его? И вообще, знаете, Вайс, сейчас за деньги можно сделать что угодно. Думаете, я поверю, что вы всё это знаете? Давайте-ка сосредоточьтесь на предмете и не отвлекайтесь.

— Сдаётся мне, что учёба должна измеряться знаниями, а не тем, сколько уроков я отсидел, — спокойно сказал я, не скрывая, что его намёк меня задел.

— Что ж, вы достаточно наглый, как я вижу, — процедил Сорейн, едва заметно прищурившись. — Однако пока вы находитесь в классе, вы будете подчиняться моим требованиям и посещать занятия, как все. И я не потерплю, чтобы кто-то вёл себя так, словно ему здесь нечему учиться.

Я вздохнул, стараясь не обострять конфликт.

— Я ни в коем случае не хотел вас оскорбить, господин преподаватель. Я просто предлагаю доказать свои знания.

— Ах, доказать знания? — он усмехнулся, скептически оглядывая меня. — Очень интересно. Хорошо, давайте попробуем. Я назначаю вам тест по пройденному материалу. Вы готовы прямо сейчас?

— Так точно, господин преподаватель, — ответил я, встречая его испытующий взгляд.

Сорейн велел мне подойти к доске и взял лист с задачами, которые, по его мнению, были для меня сложными. Я пробежался глазами по заданиям: они были несложные, и через несколько минут я закончил всё, проверяя, не пропустил ли что-то. Он даже не пытался скрыть своего раздражения, когда проверил мои ответы и, к его явному разочарованию, нашёл их верными.

— Ну что ж… — сказал он с заметной неохотой. — Видимо, мне придётся смириться с тем, что вы действительно понимаете этот материал. Однако не забывайте, Вайс, что на уроках всё равно необходимо присутствовать. Это вопрос дисциплины.

— Я бы предпочёл изучать что-то более сложное, господин преподаватель, — ответил я, ощущая, что он не оставит этот разговор без последствий.

Этот обмен лишь усилил его враждебное отношение ко мне, и, после нескольких таких прений, я решил, что нужно поднять этот вопрос выше. Я обратился к капитану Штайнеру, с которым уже наладил хорошие отношения, и изложил ему суть проблемы.

— Господин капитан, у меня уже есть аттестат об общем образовании, — сказал я, когда был в его кабинете. — Ввиду этого мне не требуется посещать базовые уроки, но преподаватель настаивает, что я должен сидеть с остальными и выполнять простейшие задания.

Штайнер с интересом посмотрел на меня и кивнул.

— Звучит логично, Вайс. Вы предлагаете альтернативу?

— Да, господин капитан. Я мог бы посещать дополнительные занятия, например, по иностранному языку, и заниматься в библиотеке, изучая более сложные предметы. Также я хотел бы использовать свободное время для тренировок в спортивном зале.

Капитан на мгновение задумался, а затем кивнул, одобрительно глядя на меня.

— Очень продуманное предложение. Я поддержу твою просьбу, Вайс, и доложу о ней вышестоящему командованию. Думаю решение будет в твою пользу.

Через несколько дней командование корпуса приняло решение, что я могу не посещать уроки общего образования, а вместо этого изучать дополнительный иностранный язык и работать самостоятельно в библиотеке. Сорейну эта новость не понравилась, но он не мог ничего возразить. Я заметил, что с тех пор его взгляд стал ещё более пронзительным, но конфликт был разрешён.

Теперь, когда я получил разрешение, мне оставалось только приспособиться к новым условиям. Ребята, как только узнали, стали мне завидовать, но я продолжал проводить с ними время, помогая выполнять задания и объясняя сложные моменты.

— Эй, старшина, теперь ты у нас главный знаток, — сказал как-то Дэниел, когда мы сидели в казарме, и он просил меня объяснить одну из задач.

— Не знаток, — улыбнулся я, — просто чуть больше времени уделяю на занятия. Так что давайте решим это вместе. Я объясню, как проще решить эту задачку.

Эти изменения в расписании позволили мне не только развиваться в том, что меня действительно интересовало, но и сблизиться с остальными кадетами.

В библиотеке я всё чаще оказывался за большим столом с разложенными передо мной картами и книгами по географии. На страницах этих книг открывался мир, который до этого мне был почти неизвестен. Политическая карта, карты торговых путей, границы — я изучал их с пристальным вниманием, словно пытался выучить каждую линию и каждое название.

Меня особенно заинтересовали земли на западе, с которыми граничила наша империя. Сразу за границей раскинулось крупное государство под названием Калдарийский Союз. Судя по описаниям, это была мощная страна с сильной армией, развитой промышленностью и системой образования, не уступающей нашей. Я невольно задумался: почему империя всегда держала этот регион под особым наблюдением и почему столько дипломатических усилий тратится на поддержание нейтралитета с Калдарией. В книгах не было прямых ответов, но можно было предположить, что Союз представляет собой не просто соседа, а потенциального соперника.

Калдария была и тем местом, куда уехала учиться Лиза. Я не раз вспоминал, как она говорила о возможностях за границей, о том, как она стремилась узнать и увидеть что-то новое. Неожиданно для себя я почувствовал лёгкую зависть. Она сейчас живёт в одном из самых развитых и технологически продвинутых мест этого мира, окружённая людьми, которые, возможно, уже успели побывать на нескольких континентах и выучить с десяток языков. Я видел её письма, в которых она делилась впечатлениями от концертов, от выступлений и знакомств. Оказавшись в Калдарии, она, похоже, нашла своё место.

"Интересно, как я бы себя чувствовал в Калдарии? — думал я, переворачивая страницу книги, где шла речь о культурных и научных достижениях Союза. — Смог бы я найти там что-то своё, не только учебу, но и, возможно, ответ на вопросы, которые давно тревожат?"

Меня поразило, как много государств и регионов мне предстояло ещё изучить.

Калдарийский Союз, несмотря на свою показную демократию, был страной, где власть находилась в руках немногих. Хотя правительство заявляло о народном праве и свободе, всем было ясно, что на деле вся "демократия" сводилась к контролю со стороны крупных промышленников и банкиров. Эти магнаты управляли страной в своих интересах, используя законы, которые сами же писали и утверждали. Министры, которых официально назначало правительство, фактически служили тем, кто платил им зарплату. Вся эта система функционировала с единственной целью — обогащение небольшой группы людей, которые контролировали основные отрасли промышленности и финансовую систему.

Именно калдарийский язык я начал изучать, считая его важным для понимания того, что происходит по ту сторону границы. С каждым новым уроком я всё больше задумывался о сути этой страны. Калдария, казалось, была как огромный механизм, работающий ради того, чтобы выбивать из своих людей максимум сил и средств, превращая их труды в золотые горы для элиты. Людям постоянно внушали, что они живут в свободной стране, где каждый может сделать карьеру и добиться успеха, но фактически путь наверх был открыт лишь для немногих, кто был достаточно близок к богатым кругам.

Я знал, что наши отношения с Калдарией всегда были напряжёнными, как и с другими соседями. Империя, которой я теперь принадлежал, обладала огромными природными ресурсами, за счёт которых процветала. Эти запасы привлекали внимание многих стран, особенно тех, кто не мог похвастаться собственной добычей или промышленностью. В богатой ресурсами Империи было всё — и уголь, и редкие металлы, и леса. Этим запасам завидовали и стремились получить их как можно дешевле. Из-за этого происходили постоянные трения на уровне экономики и дипломатии. Соседние страны жаждали получить доступ к ресурсам Империи, причём на таких условиях, которые выглядели бы выгодно исключительно для них.

Иногда дипломатические напряжения достигали такого уровня, что начинались так называемые экономические войны. Это было похоже на шахматную партию, где каждый ход продумывался заранее: Калдария и другие соседи могли ввести запрет на импорт определённых товаров из Империи, тем самым пытаясь подорвать её экспорт. Они требовали снизить цены на ресурсы, заявляя, что это — единственный путь к снятию санкций. Всё это превращалось в замкнутый круг, где Империя защищала свои экономические интересы, а соседи использовали все возможные политические рычаги, чтобы вынудить её уступить.

Эти санкции иногда заходили так далеко, что калдарийские компании и банки угрожали отказаться от сотрудничества, требуя снизить стоимость ресурсов Империи до неприличных низких уровней. Читая о прошлых конфликтах, я не мог не удивляться, насколько тесно переплетены политика и деньги. Калдарийские магнаты давили на своё правительство, продвигая законопроекты, которые, по сути, ограничивали доступ товаров и капиталов из Империи. Эти экономические войны были своеобразным способом показать свою силу и напомнить, что не вся торговля в руках Империи.

Но несмотря на эти санкции и угрозы, Империя не уступала. В книгах говорилось о хитроумных экономических контрмерах, которые вводились нашим правительством в ответ. Меры эти, как правило, также касались ресурсов, торговли и экспортных квот. И каждый раз, когда соседи пытались надавить, они сталкивались с жёстким ответом, который показывал, что Империя не позволит обращаться с собой, как с мелкой третьесортной страной.

Когда пришло время сдачи экзаменов, я старался, как мог, чтобы справиться с ними достойно. Год пролетел быстро, и вот, все экзамены успешно сданы, и впереди — первый долгожданный отпуск на целых два месяца. Родители и родственники приезжали, забирая кадетов домой, и не прошло и дня, как за мной тоже прибыл Алан.

— Ну что, готов к отпуску, кадет Вайс? — подмигнул он, глядя на меня с лёгкой улыбкой.

— Как никогда, господин гвардеец, — отозвался я, с улыбкой отвечая на его шутку.

Мы направились на поезд, и, сидя в купе, я уже мысленно возвращался домой, предвкушая отдых и возможность снова увидеть маму и знакомые места. Поездка пролетела быстро, и вскоре мы прибыли в наше имение. Я уже видел, как на пороге мелькнула фигура мамы, когда карета подкатила к воротам.

Не успел я выбраться наружу, как она кинулась ко мне, обнимая и целуя, словно я вернулся не с учёбы, а с войны.

— Эрвин! — почти плакала она, притягивая меня к себе. — Как ты вырос… Как же я по тебе скучала! И… ну, разве это нормально? Ты стал таким худым, милый!

Я попытался было возразить:

— Мам, ну… Нас же кормят отлично, правда. Никаких проблем, честное слово.

Но её возмущённый взгляд ясно дал понять, что это — не аргумент.

— Отлично? — фыркнула она, освобождая меня из объятий и окидывая оценивающим взглядом. — Посмотрим на это "отлично"! Ничего, я тебя верну в нормальное состояние.

Алан, стоя рядом, наблюдал за нашей встречей с лёгкой улыбкой. Он, конечно, знал, что для мамы моё питание и внешний вид — вопрос первостепенной важности, и молча принял это как неизбежность.

С этого дня мама приступила к делу. Куда бы я ни пошёл, дома или во дворе, она появлялась рядом с тарелкой чего-то горячего, ароматного и, как всегда, невероятно вкусного.

— Эрвин, ты ведь помнишь, как ты любишь мои пирожки? — говорила она, появляясь на пороге моей комнаты с полной тарелкой.

— Мам, ну я только что пообедал, правда. Я больше не могу…

— Не могу, говоришь? А ты попробуй, — мягко улыбалась она, ставя тарелку на стол и поправляя мне воротник, как будто мне снова было пять лет.

Попытки возражать оказались бессмысленными: как только я на минуту оказывался один, мамин голос доносился из кухни или столовой:

— Эрвин! Я испекла для тебя свежий хлеб! И не забудь к нему сливочное масло!

Всё это время я, честно говоря, наслаждался свободой. Никаких занятий, никаких проверок. Утром отправлялся на рыбалку, где часами сидел с удочкой у пруда, следя за плавником, мелькающим среди кувшинок. Иногда Алан сопровождал меня верхом в лес, и мы скакали по узким тропам, заглядывая в места, которые так любил.

Но плохо было то, что Лизы дома не было. Когда отпуск только начался, я, было, представил, как мы снова будем смеяться, придумывать проделки или играть на рояле, но она оставалась за границей, учёба не отпускала её. Иногда, вечером, когда вся семья собиралась в гостиной, я садился за рояль и начинал играть её любимые мелодии, вспоминая, как мы музицировали вместе, пока не раздавался голос мамы:

— Эрвин, играешь опять те мелодии? Ах, как я рада, что музыка по-прежнему с тобой.

Так прошли два месяца, и время летело быстрее, чем я ожидал. Мне даже казалось, что только успел вернуться домой, как уже пришла пора возвращаться в столицу.

— Уже уезжаешь? — грустно спросила мама в день отъезда, когда мы с Аланом собирали вещи.

— Мам, я же обещал, что вернусь. И обещаю снова хорошо учиться, — попытался я её подбодрить, понимая, что отпуск закончился.

Она обняла меня, и я услышал её тихий шёпот:

— Обещай ещё, что будешь писать почаще. Ведь я так люблю читать твои письма, милый.

— Обещаю, мам, — ответил я, обнимая её в ответ.

Глава 6

Последующие годы в кадетском корпусе проходили размеренно, почти без происшествий. Учёба шла своим чередом, и кадетская жизнь постепенно становилась для меня повседневной. К учебной нагрузке я привык, и у меня оставалось немного больше свободного времени, чем у других. Благодаря тому, что у меня была индивидуальная программа обучения, мне не нужно было присутствовать на всех занятиях, и я мог заниматься самостоятельно.

Используя это преимущество, я потихоньку начал осваивать курс университета. В библиотеке корпуса я находил учебники и материалы, которые открывали передо мной знания, выходящие за рамки обычной программы. Я изучал местные основы философии, математики, механики и физики — всё, что казалось интересным и полезным. И всё это было мне действительно интересно. И пусть законы математики и механики одинаковы во всех мирах, но вот их толкование, объяснение и доказательства пусть незначительно, но в некоторых моментах всё же отличались. Что уж говорить о философии. И этот выбранный мной самостоятельный путь был верным способом подготовиться к будущему, он подталкивал меня углубляться в такие сферы, о которых мои однокурсники даже не задумывались, но которые были важны для меня.

Каждое утро я начинал с пробежек и упражнений на спортивной площадке, чтобы поддерживать форму. Вечерами после обязательных занятий по самоподготовке и ужина у меня оставалось время для чтения или работы в спорт уголке, оборудованном в казарме. Этот ритм жизни стал настолько привычным, что я чувствовал себя вполне комфортно, совмещая строгую дисциплину с самообучением. Кстати, кое-кто из моих сокурсников начал следовать моему примеру. Те же Саймон с Андреем с удовольствием занимались со мной по вечерам на спортивных снарядах.

На втором году обучения кадетов начали приобщать к оружию. Это была новая, важная ступень на нашем пути, и ожидания были высоки. Кадеты буквально тряслись от нетерпения в ожидании, когда им дадут в руки оружие. Когда нас впервые вывезли на стрельбище и вручили по мелкокалиберному карабину, я видел, как многие из моих товарищей заметно нервничали. Оружие было самое настоящее, боевое, пусть и не пехотная винтовка, которая с её отдачей могла бы запросто отбросить любого из кадетов в ближайшие кусты. Нам выделили по три патрона, и под надзором старшего унтер-офицера Рейхарда мы готовились сделать свои первые выстрелы. Но перед этим мне пришлось наводить порядок. Некоторые из кадетов банально расшалились. Джордан начал целиться в своих товарищей и громкими "ты-дыщь" изображать выстрелы. Кое-кто начал ему отвечать, "стреляя" в ответ.

- Отставить!- рявкнул я,- Становись!

Кадеты благодаря уже усвоенным воинским инстинктам быстро построились. При этом карабины они держали в руках кто как.

- Кадет Лебовски! Выйти из строя!

Джордан недоумённо глядя сделал три шага вперёд и застыл, держа карабин двумя руками словно палку.

- Кру-гом!

Джордан всё ещё не понимая ничего выполнил команду.

- Кадет Лебовски, расскажите, в кого вы только что целились и стреляли?

- Я?- Джордан удивлённо обернулся ко мне,- Ни в кого. Я просто играл. И не стрелял. Патронов же нам ещё не дали.

- Ах, вы играли, господин кадет?- с сарказмом поинтересовался я,- По вашему оружие вам выдали для того, чтобы играть? А если бы вам выдали и патроны, то вы вот так играючи начали бы стрелять в своих товарищей?- последнюю фразу я практически прорычал, заставив почти всех кадетов вздрогнуть.

- Вы знаете, кадет Лебовски, что за ваши действия в имперской армии полагается трибунал? Не знаете? Так я вам об этом сообщаю. И вам повезло, что вы пока ещё не доросли до этого самого трибунала. А потому объявляю вам три наряда вне очереди сразу по возвращению в казарму. И спаси вас все боги мира, если краны и раковины в умывальнике не будут сиять ярче солнца. Вам всё понятно, кадет Лебовски?

- Так точно, господин старшина,- буркнул Джордан.

- Не слышу радости в вашем голосе, кадет. Вам только что суд военного трибунала заменили безобидным мытьём раковин,- не удержался я от сарказма.

- Теперь то, что касается каждого! Запомните как самую святую молитву; НИКОГДА не направляйте оружие на кого бы то ни было, если это не враг! Даже если это самое оружие не заряжено! Запомните, и палка раз в год может выстрелить. На стрельбище ваша винтовка должна находиться либо в положении "на ремень",- я закинул ремень винтовки на плечо,- При этом ствол направлен вверх. Либо направлена стволом в направлении мишеней, если вы находитесь на огневом рубеже. Любое другое положение оружия не допустимо. Всем всё ясно?

- Так точно!- дружно ответили кадеты.

- Сейчас все аккуратно расположите свои винтовки так, как требуется. По возвращении в расположение мы займёмся отработкой приёмов строевой подготовки с оружием. Лебовски, займите своё место в строю.

Закончив воспитательную речь я почувствовал пристальный взгляд и обернулся. Старший унтер-офицер Рейхард чуть прищурившись с интересом смотрел на меня, словно увидел какую-то диковинку. Кивком он подозвал меня к себе.

- Ты откуда всё это знаешь, кадет? Я только хотел сказать то же самое, но ты меня опередил.

- Господин старший унтер-офицер, вы же знаете, кто был моим наставником. Вот от него и научился. Он давал мне палку вместо винтовки и показывал разные строевые приёмы с оружием.

- Ну тогда это многое объясняет,- хмыкнул наш усатый нянь,- Сейчас разбей роту на пятёрки и организуй получение боеприпасов каждой пятёркой по очереди. Проследи, чтобы сразу не вздумали снаряжать винтовки. Думаю ты с этим справишься. Действуй!

В целом стрельбы прошли нормально. Не обошлось, конечно, без различных курьёзов. Томас долго примерялся к винтовке и всё никак не мог решиться выстрелить.

— Давай, Томас, нажимай! — подбодрил его кто-то из ребят.

— Я… я стараюсь, просто оно… громко, наверное, — пробормотал Томас, сосредоточенно прищурив глаза.

В этот момент он, наконец, собрался с духом, и выстрел, хотя и едва слышный, прозвучал. От неожиданности Томас аж подпрыгнул. Увы, но как бы он ни старался, пуля ушла далеко за пределы мишени, и мы все дружно рассмеялись, видя, как он виновато взглянул на Рейхарда.

— Хорошо, Томас, — усмехнулся унтер-офицер, — но в следующий раз держи крепче, иначе рискуешь выстрелить в небо.

Андрей, помня о промашке товарища, наоборот сжал винтовку в руках что было силы. Это его и подвело. Не успел он прицелиться, как раздался выстрел и пуля впилась в землю в паре метров от него.

— Эй, Андрей! Мы здесь не кротов отстреливаем! — засмеялся я, не удержавшись.

— Очень смешно, старшина, — огрызнулся Андрей, виновато опустив глаза.

— Ничего страшного, кадет,— подбодрил его Рейхард,— В следующий раз оружие держи уверенно и крепко, но не настолько, как это сделал ты. Всё у тебя получится.

Когда очередь дошла до Саймона, он выглядел чересчур уверенно. Подмигнув мне и вальяжно взяв оружие, он вышел на огневой рубеж. Он решил не повторять ошибку Андрея и взял винтовку в руки излишне расслабленно. Следствием этого стало то, что винтовка просто вылетела у него из рук после выстрела. Отдача, хоть и не большая, но всё же была и её вполне хватило для того, чтобы Саймон выронил оружие.

— Самоуверенность часто подводит,— строго сказал Рейхард,— Запомните это все.

Отстрелялись все, ну, так скажем, нормально. Главное, как сказал наш наставник, все живы, а остальное дело наживное. Конечно было смешно смотреть, как некоторые пытались стрелять крепко зажмурив глаза или отвернув лицо в сторону. Но, как говорится, лиха беда начала.

Ну а после стрельб нас ждало следующее увлекательное занятие — чистка оружия. Для стороннего наблюдателя это может показаться простой процедурой, но для каждого военного чистка оружия — это нечто особенное, почти ритуальное, самое настоящее священнодействие. Это была целая наука, требующая внимательности, точности и понимания того, что делаешь.

Я смотрел, как ребята с любопытством разглядывают свои карабины, не совсем понимая, почему к этому занятию столько внимания. Но мне приходилось объяснять им, что это не просто привычка — это часть воинской жизни.

— Слушайте внимательно, — обратился я к ним, положив перед собой карабин на стол для чистки оружия и показывая, как его разбирать. — Запомните: даже если вы просто подержали оружие в руках, вы должны его вычистить. Это не обсуждается.

Саймон, стоявший рядом, с сомнением посмотрел на меня.

— Но, старшина, если я только взял карабин, зачем его чистить? Я же даже не стрелял…

Я усмехнулся, понимая, что для многих из них это кажется излишним.

— Саймон, — сказал я, стараясь говорить спокойно, — а если ты в бою и из-за грязи или ржавчины твой карабин даст осечку? От чистоты и исправности оружия зависит твоя жизнь и жизнь твоих товарищей. Оружие должно быть всегда готово к бою.

Ребята переглянулись, наконец поняв серьёзность слов. Каждый взялся за чистку, но для многих из них это была совсем новая задача, и не у всех она шла гладко.

— Томас, давай ещё раз покажу, как правильно прочищать ствол, — подошёл я к нему, видя, как он с усилием проталкивает шомпол, будто пробку в бутылку. — Не спеши и не дави, а работай аккуратно. С оружием нужно обращаться нежно, можно сказать с любовью и уважением и тогда оно ответит вам тем же.

Постепенно все освоились с этим процессом. Каждый шаг был важен: от чистки ствола до смазки деталей. Я объяснял, что чистка оружия — это как своего рода проверка, как если бы ты каждый раз убеждался в его надёжности и готовности.

— Вот так, ребята, — сказал я, когда все закончили, — теперь ваше оружие готово. Запомните, что в следующий раз, когда снова возьмёте его в руки, вы будете знать, что оно в порядке — и это ваша заслуга.

Для кадетов это было открытием, и я видел, как в их взглядах появлялось уважение к этому простому, но важному делу.

Я часто писал письма матери и Лизе, рассказывая им о своей жизни в кадетском корпусе, об учёбе и непростых армейских буднях. В письмах я делился всем — от простых бытовых моментов до впечатлений от первых учений и выездов на стрельбище. В ответ я получал письма, наполненные заботой и теплотой, которые напоминали мне о доме и тех, кто всегда ждёт моего возвращения.

Письма от матери были всегда особенно трогательны. Она подробно описывала, что происходило у них в имении, как менялся сад с приходом нового сезона, как росли посаженные ещё весной цветы. Она писала о том, как исправно заботится о хозяйстве и о том, что у нас на кухне теперь новый повар, который умудряется готовить блюда так, что все слуги в доме вечно просят добавки. Её строки были пропитаны заботой, и, будто чувствуя, что я там один среди холодных казённых стен, она каждый раз просила меня хорошо кушать, напоминала, что важно тепло одеваться и беречь себя.

"Эрвин, дорогой, ты ведь знаешь, как важно заботиться о своём здоровье. Не забудь надевать шарф и шапку, особенно в зимние холода", — писала она, и каждый раз я чувствовал, как где-то внутри растапливается налёт кадетской строгости, наполняя меня теплом и нежностью.

Каждое её письмо возвращало меня в имение, где так уютно и по-домашнему. Я буквально слышал её голос, будто она стояла рядом, напоминая мне, что для неё я всегда остаюсь её мальчиком, независимо от того, сколько учений или испытаний я прошёл. Это было не просто письмо — это был кусочек дома, который она присылала мне.

Письма от Лизы были совсем другими. Она писала из далёкой Калдарии, где училась и погружалась в жизнь, полную новых впечатлений. Её описания жизни за границей были увлекательными и порой даже немного завораживали. Лиза рассказывала о своих лекциях и учёбе, о том, как она впервые попробовала национальные блюда калдарийской кухни, удивляясь необычным вкусам. Она описывала долгие беседы со студентами, которые приезжали туда со всех уголков света, и как каждый вечер их общежитие оживлялось разговорами на самых разных языках.

"Эрвин, ты бы точно оценил здешние театры! Здесь я нашла столько старинных нот и произведений, которых никогда не видела дома," — писала Лиза, и я видел её восторг и энтузиазм между строк. Она описывала даже, как однажды исполнила мои мелодии перед местной публикой, и, по её словам, они вызвали настоящий фурор.

Читая её письма, я каждый раз ощущал что-то сродни гордости, но и лёгкую грусть, как будто её мир становился для меня чем-то далёким и недоступным. Я представлял, как она, с горящими от волнения глазами, рассказывала о своих успехах и о том, как её исполнение музыки впечатлило её новых друзей. Порой мне казалось, что Лиза в этих письмах жила совсем иной жизнью, полной света и веселья, от которой я был чуть в стороне. И всё же её слова согревали меня, напоминая, что наш мир и наше прошлое по-прежнему связаны.

Каждое её письмо возвращало меня в наши дни в имении, когда мы вместе играли на рояле и весело спорили о том, какая мелодия звучит лучше. Письма от Лизы были тем мостиком, который связывал меня с её новым миром, но и позволял мне вспоминать наши детские проказы и дружбу, которая была и остаётся самым важным, что у нас есть. Эти письма, такие разные, но такие важные для меня, наполняли каждый день ожиданием, что где-то там есть те, кто всегда со мной, независимо от расстояний и времени.

Если честно, то я не совсем понимал герцога, решившего отправить свою дочь для обучения за границу и особенно в Калдарийский союз. Ведь даже слепец отчётливо видел, как калдарийцы относятся к империи. Да и касаемо уровня образования тоже были вопросы. В империи университеты готовили ни чуть не хуже, а пожалуй и получше, чем где-либо за границей. Я много думал об этом и выводы, к которым я пришёл, меня не обрадовали. Лиза была, своего рода, заложницей и гарантом того, что империя не предпримет каких-либо жёстких шагов по отношению калдарийцев и их союзников. Что ни говори, а герцог в первую очередь был государственным человеком и уже потом отцом. Уверен, что и кое-кто из детей руководства Калдарии учится в наших учебных заведениях. Так сказать в качестве взаимного обмена заложниками.

Конечно, армия есть армия, и, как оказалось, наш кадетский корпус тоже не был исключением — та самая "дедовщина", о которой говорят, нашла здесь своё место. Некоторые наши сверстники с первого факультета, пользуясь не столько своими заслугами, сколько положением родителей, решили, при полном попустительстве со стороны своего курсового командира майора Норберта, что могут устроить себе из других кадетов своего рода личную прислугу. Среди них оказались и те, кто считал, что, раз уж они сыновья аристократов или чиновников, то вправе командовать и другими кадетами, чьи родители стоят пониже на иерархической лестнице. Несколько раз я наблюдал, как кадеты нашего факультета носили за ними учебники, выполняли мелкие поручения или даже чистили за них обувь, едва скрывая унижение и смирение в глазах.

Однажды я застал Андрея, который склонился над блестящими чёрными сапогами старшего кадета с первого факультета — по его выражению лица было понятно, что он делал это не по своей воле. Мой кулак сжался ещё до того, как я к ним подошёл.

— Андрей, что ты тут делаешь? — спросил я спокойно, но твёрдо, глядя прямо в глаза высокомерному кадету, стоявшему рядом и весело наблюдающему за происходящим.

— Я… я просто… мне сказали помочь, — пробормотал Андрей, опуская взгляд.

— Что ж, а мне кажется, что это не твоё дело, чистить чужие сапоги, — ответил я, подходя ближе и, не сводя глаз с парня, заставившего его это делать. — Тебя что, своих рук нет, чтобы за собой ухаживать?

Кадет из первого факультета усмехнулся, глядя на меня с откровенным презрением.

— Ты что, тоже решил поиграть в защитника? Знаешь ли, Вайс, не твое дело, как мы тут на первом факультете живем, — проговорил он, добавив с ухмылкой: — Ты ведь не знаешь, кто мой отец, так что лучше оставь эти нравоучения себе.

Моя рука дернулась, но я сдержался, лишь холодно ответив:

— А твой отец, должно быть, научил тебя, что ты имеешь право унижать других?

Не дав ему шанса ответить, я крепко взял его за плечо и, склонившись, тихо добавил:

— Ещё раз увижу, что ты заставляешь кого-то работать за тебя, — получишь "урок" по печени лично от меня. Уяснил?

Он взглянул на меня, нахмурившись, и едва заметно кивнул, понимая, что моё терпение на исходе. Андрей поднялся, и, хоть его лицо всё ещё было красным от унижения, я видел, что он оценил мой жест.

В другой раз я увидел, как трое кадетов первого факультета обступили Майка, приказывая ему тащить кучи учебников из библиотеки в их казарму. Майк, видимо, пытался возразить, но один из них, явно старший, взял его за воротник и с издевательской усмешкой произнёс:

— Ты ведь не хочешь проблем, так? Умный парень, послушный парень — это значит, будешь делать всё, как положено.

Я подскочил к ним, глаза пылали от злости, и от одного моего вида их ухмылки поблекли.

— А ты попробуй ко мне так обратиться, — сказал я, глядя прямо в лицо старшему из них. — Или зазнался настолько, что решил, что здесь все для тебя слуги?

— Да как ты смеешь?! — начал он, краснея. — Ты даже не представляешь, кто я и как быстро это может закончиться для тебя!

Я усмехнулся, даже не подумав отступить.

— Если ещё раз ты или твои друзья решат, что мои ребята здесь для того, чтобы прислуживать, всё для тебя закончится ещё быстрее. И твой папаша тебе не поможет. Понял?

Сильнее его задело не то, что я сказал, а то, что я сказал это прямо и без страха, глядя ему в глаза, как равный или даже как вышестоящий. Несколько секунд он смотрел на меня, а затем неуверенно кивнул, понимая, что переоценил свои возможности.

Ну и самый вопиющий случай произошёл с Паулем. Этому парнишке с ярко-рыжими волосами доставалось больше всех. И если в своей казарме над ним лишь беззлобно подшучивали, то вот соседи отрывались по полной. И он всё это безропотно терпел. Однажды дошло до того, что перед самым увольнением его затащили в казарму первого факультета и заставили вымыть своей чистой и выглаженной формой полы у них в туалете.

Это меня просто взбесило и я рванул разбираться. Не знаю, что бы я устроил всей этой кодле, что училась на первом факультете, если бы не вцепившийся мне в руку Пауль.

- Эрвин, прошу, не надо!

- Ты понимаешь, что если их сейчас не остановить, то это будет продолжаться бесконечно?- вздохнув спросил я,- Или тебе нравится такое отношение с их стороны?

- Нет конечно, не нравится,- парнишка с каким-то облегчением вздохнул и, наконец-то, отпустил мою руку,- Просто мой отец должен в скором времени получить повышение в департаменте, а сам знаешь, кто отец этого Фитца. Поэтому конфликт с ним может отразиться на моём отце и на всей нашей семье. Это тебе бояться нечего, а в моём случае всё по другому. Так что я лучше потерплю немного. А там их компашка, глядишь, найдёт себе новое развлечение с кем-нибудь другим.

- Тьфу!- я плюнул себе под ноги и пошёл в обратном направлении. Кулаки отчаянно чесались от желания врезать кому-нибудь по морде.

Впрочем я всё же подловил этого самого Фитца и его компашку в укромном уголке и как следует сделал физические замечания каждому в область печени. Думаю вполне доходчиво, так как к Паулю они больше не подходили и даже не смотрели в его сторону. Уж не знаю, нажаловался ли Фитц своему папашке на меня или нет, но ему явно кто-то шепнул, чей я сын. В один из дней он подошёл ко мне и извинился за своё поведение. При этом в его глазах явно был виден страх.

С каждым таким случаем у меня нарастало чувство негодования и отвращения к этим надменным кадетам, которые считали, что могут командовать и унижать других. Я не мог понять, как, не сделав ничего для своих заслуг, они считали, что могут требовать безоговорочного подчинения. Мне приходилось каждый раз напоминать им и себе, что военный — это человек чести и достоинства, а значит, всё, что мы делаем, должно основываться на уважении к себе и другим.

Время от времени находились ещё те, кто пробовал завести себе "слуг", но постепенно они поняли, что со мной и моими подчинёнными лучше не связываться. Ибо это больно.

По окончании каждого учебного года я с нетерпением ждал отпуска и возвращения в родное имение. Долгожданный путь домой, а затем первые шаги по знакомым дорожкам, возвращали меня к спокойствию и свободе, которых так не хватало в учебных стенах. Здесь не было строгого распорядка, построений и команд — лишь мягкое солнце, зелёные луга и леса, что окружали наше имение, наполняя его тишиной и уютом.

Рыбалка на нашем старом пруду стала моим любимым занятием. Сидя на берегу с удочкой, я часами мог наблюдать за тихой гладью воды, за плавными кругами от ленивых рыб, порой высовывающихся из воды. Это было время, когда можно было остаться наедине с мыслями, вспомнить прошедший год и просто погрузиться в покой. Я внимательно следил за поплавком, наслаждаясь редкими моментами тишины и покоя, которые здесь, в окружении тихой природы, обретали особый смысл.

Каждое утро начиналось с прогулки верхом, а после я снова возвращался к пруду, где ждал терпеливой рыбалки. В эти минуты я чувствовал, как силы возвращаются ко мне.

Конечно, я не мог провести все каникулы, бездельничая и развлекаясь на рыбалке. Всё-таки у меня была одна цель, к которой я давно стремился, и именно сейчас у меня наконец появилось время взяться за неё всерьёз. Дело в том, что ещё до поступления в кадетский корпус я понял, что в этом мире есть одна вещь, которой мне катастрофически не хватает, — шариковая ручка. Писать пером, окуная его каждые несколько слов в чернильницу, было занятием не для слабонервных. Конечно, за годы учёбы я освоил это дело и пишу вполне прилично. Но хватит с меня этих средневековых мучений! Шариковая ручка — вот что я решил подарить этому миру.

Отдохнув несколько дней и насладившись покоем имения, я отправился в Лидорн. Там, среди всех мастеров, был мне нужен только один — ювелир. Ведь кому, как не ювелиру, можно доверить создание наконечника и крохотного шарика для будущей ручки? Это ведь не сапоги чинить и не мебель точить — нужна аккуратность, точность и особая тщательность.

Зайдя в первую же мастерскую, я огляделся и заметил, как мастер внимательно приглядывается ко мне. Мы обменялись приветствиями, и я постарался приступить к делу прямо.

— Мне нужен наконечник и маленький металлический шарик, очень аккуратно сделанные строго по указанным размерам, — начал я.

Мастер посмотрел на меня и нахмурился. Похоже он решил, что я из тех кадетов, а я был в форме, что от безделья выдумывают всякую ерунду, лишь бы занять время и наконец спросил:

— И зачем, если не секрет, вам понадобилась такая диковинка?

— Пока это секрет. Так вы возьмётесь за работу?

— Молодой человек!— ювелир даже несколько повысил голос, но, как говориться, в пределах приличного, — Я ювелир в двенадцатом поколении. Мои предки создавали шедевры, которые считали за честь носить высокопоставленные особы. И вы хотите, чтобы я испачкал свои руки неблагородным металлом? НИКОГДА!

Ещё трое мастеров, к которым я обратился, посмотрели на меня так, будто я предложил им сковать из грязи золотой браслет. Они с категорическим видом отказались работать с нс чем-либо, что отличается от золота или, на худой конец, серебра и даже не пытались скрыть недовольства. Лишь последний мастер, в задумчивости почесав затылок, посмотрел на меня и сказал:

— Знаете, молодой человек, что-то в этом есть. Что-то крутится в голове, какая-то мысль. Я ведь не только ювелир, но и немного механик. И я понимаю, что этот шарик должен свободно вращаться внутри наконечника и при этом достаточно плотно прилегать к его стенкам, словно препятствуя протеканию какой-то жидкости. И при этом шарик не должен ни проваливаться вовнутрь, ни слишком сильно выпирать наружу, чтобы не выпасть. Вы, юноша, загадали мне интересную загадку, на которую я не могу найти правильного ответа.

— А если представить, что наконечник вставлен в полую тонкую трубку, в которую налиты чернила?— с улыбкой задал я наводящий вопрос. Было понятно, что передо мной настоящий энтузиаст, готовый взяться за что-то новое, до сих пор неизведанное.

— Гениально,— чуть слышно произнёс ювелир-механик, — Это настолько просто, настолько элементарно, что должно сработать. Юноша, вам говорили о том, что вы гений?

— Говорили и не раз,— усмехнулся я, — Так вы берётесь за мой заказ?

— Конечно,— воскликнул мастер, — Только у меня вопрос; а что делать, когда чернила в трубке закончатся? Залить их туда будет очень не просто.

— А для этого случая мы изготовим ещё одну штуку. Это цилиндрический тюбик заправленный чернилами. В нём будет что-то вроде поршня с маленьким отверстие посредине. Отверстие должно быть чуть меньше диаметра трубки, которую я назвал стержнем. А дальше аккуратно снимаем со стержня наконечник, устанавливаем стержень точно над отверстием и слегка нажимаем. Поршень под давлением выдавит в стержень нужное количество чернил. Всё просто.

— Просто,— опять прошептал ювелир, — Всё гениальное — просто. Но почему я до такого не додумался?!— воскликнул он.

— Когда сможете приступить к работе и когда мне ожидать первые образцы?

— Я примусь за работу немедленно!— горячо ответил мастер,— Потребуется несколько дней и точные расчёты, чтобы всё состыковать. Но предупреждаю, если это чудо-изобретение не заработает, возвращать ничего не стану, — добавил он, лукаво усмехаясь.

— Договорились! — ответил я, уверенно кивнув.

Работа над авторучкой превратилась в настоящее приключение, и я понял, что без химика мне не обойтись. Стержень авторучки будет металлический, так как нефтепродуктов здесь почти не было, а значит, о пластиковом стержне, как и о корпусе и речи быть не могло. А этот самый стержень нужно было чем-то заправлять. Обычные чернила тут не годились. Они были слишком жидкими и просто вытекли бы сразу. Я решил пойти другим путём и обратился к учителю химии из местной гимназии — господину Вельдену, которого все знали как энтузиаста и большого любителя своего предмета.

Как только я объяснил ему задачу, он мгновенно загорелся идеей. Его глаза загорелись так, будто перед ним открылась настоящая лаборатория, полная неизведанных тайн. Он оказался человеком весёлым, с постоянной улыбкой на лице и любящим отпустить шутку.

— Значит, чернила для особенной ручки, говоришь? — спросил он, крутя в руках пробирку. — Ну, Эрвин, раз уж ты хочешь что-то новое создать, то предупреждаю сразу: за каждой великой находкой всегда идёт пара ящиков разбитых пробирок и сотня сожжённых манжет.

— Ммм… надеюсь, мои манжеты не пострадают, господин Вельден, — усмехнулся я, разглядывая его приборы и оборудование.

— Это тебе надеяться на лучшее, юный изобретатель! А я как знаток химии скажу: первый закон нашего ремесла — не верь ничему до второго опыта, — подмигнул он. — Ладно, начнём с вязкости. Тебе нужно, чтобы чернила не вытекали, но текли достаточно плавно, чтобы этот твой шарик мог их ловить. Так? Ну, наберись терпения, Эрвин, химия — вещь неспешная.

Мы с ним провели много опытов, пробуя различные комбинации. И каждый раз, когда очередной состав был слишком жидким или слишком густым, Вельден традиционно отпускал новую шутку:

— О, новый рекорд! На этот раз чернила сами побежали из колбы. Видишь, Эрвин, вот это, как говорится, "чернила с характером".

Я смеялся, глядя, как он продолжает мешать состав, не обращая внимания на чёрные пятна, появляющиеся у него на пальцах.

— Может, они просто не хотят работать на меня? — усмехнулся я, глядя на разбегающиеся чернила.

— Ах, нет, нет, мой юный друг! — серьёзным тоном ответил он, но глаза его смеялись. — Это мы просто ещё не показали им, кто здесь главный. Поверь мне, когда мы добьёмся нужной вязкости, чернила будут на нашей стороне.

Так, после множества экспериментов и шуток, нам, наконец, удалось создать нужный состав. Чернила теперь были достаточно густыми, чтобы не вытекать, и при этом достаточно текучими, чтобы шарик захватывал их на поверхность. Получив этот состав, мы решили попробовать создать чернила разных цветов, и вскоре у нас были готовые пробирки с черным, красным и зелёным красителями.

— Вот теперь я понял, как чувствуют себя художники, — произнёс господин Вельден, смешивая зелёные чернила. — Правда, картины у нас, Эрвин, получаются скорее абстрактные!

Мы оба смеялись, наблюдая, как наши руки покрываются пятнами разных цветов. Однако синий цвет нам так и не дался, сколько бы мы ни пробовали разные смеси.

— Эх, ну что ж, Эрвин, видимо, синих чернил у нас не будет. Как говорится, синь — она не для всех, — подмигнул Вельден, глядя на пустую пробирку, в которой должна была быть синяя смесь.

— Ну, и ладно, — сказал я, довольный нашими успехами. — Пусть будет так, как есть. Мне кажется, теперь мы готовы!

— А теперь, — с торжественным видом произнёс господин Вельден, — скажу тебе, Эрвин: когда кто-то когда-нибудь спросит, где тут у нас была создана первая шариковая ручка, пусть помнят — именно в этих стенах мы с тобой работали ради великой цели и на благо науки!

Мы оба рассмеялись, глядя на готовые чернила, и я почувствовал, что, благодаря этому весёлому и изобретательному человеку, моя идея превратилась в нечто реальное.

Получив в руки первую готовую авторучку, я ощутил прилив гордости и удовлетворения, которые трудно передать словами. Эта маленькая вещь, казалось бы, была только началом, но для меня она стала подтверждением, что даже идеи из моего прошлого могли принести пользу здесь и сейчас. Вертя её в руках, я подумал: "Пора использовать её на полную и, возможно, заработать на этом".

Заручившись поддержкой мамы, я рассказал ей о своём замысле.

— Мам, я хочу оформить патент на эту ручку и чернила, — сказал я, подбирая слова, чтобы объяснить, как серьёзен мой настрой.

— Патент? — Она удивлённо подняла брови, а потом улыбнулась. — Ты, как всегда, удивляешь меня, сынок. И как ты собираешься этим заниматься?

— Ну, для начала мне нужен поручитель, чтобы официально оформить документы, — начал я осторожно. — И я думал, что ты могла бы мне помочь…

Она замолчала на мгновение, а затем взяла ручку у меня из рук, внимательно осмотрев её.

— Конечно, помогу, — сказала она наконец с мягкой улыбкой. — Ты, видимо, очень серьёзно к этому относишься, раз так всё продумал. Значит, действуем.

Мы обратились к поверенному, который оказался человеком солидным и деловым. Он поначалу слегка удивился, увидев меня в качестве инициатора, но быстро оценил серьёзность наших намерений. Он бегло просмотрел черновики и задумался.

— Значит, авторучка, которая не нуждается в чернильнице? Могу сказать одно: это — будущее. Уверен, что ваша идея окажется успешной, — сказал он, быстро пробегая глазами по наброскам, подробному описанию и чертежам.

— Так что, как скоро смогу продавать? — не удержался я, ощущая азарт.

Он рассмеялся, покачивая головой.

— Юный изобретатель, не торопитесь. Придётся немного подождать — все документы должны пройти через соответствующие инстанции, но, как только всё будет готово, считайте, что ваш счёт начнёт пополняться.

Я едва сдержал ликование, и мама с улыбкой положила руку мне на плечо.

Через несколько недель я получили подтверждение на оформление патента. Теперь, с каждой проданной авторучки и тюбика чернил, мне на счёт в банке капала небольшая сумма. Это были сущие гроши, но они показались мне целым состоянием.

"Только представь, — думал я с улыбкой, разглядывая квитанции с первым доходом, — когда народ распробует новинку, это станет чем-то больше, чем просто идея".

Ювелир и химик, воодушевлённые успехом и перспективами, решили объединить свои усилия и, предварительно спросив у меня письменное разрешение, организовать небольшое предприятие по производству авторучек. Это была совершенно новая для них идея, но, судя по первым результатам, блестящая. На каждой ручке красовались две буквы «ПВ» — знак "патент Вайса". Таким образом мой патент стал не просто документом, а чем-то большим, настоящим символом нового времени.

Первые образцы, которые ювелир создал, больше походили на произведения искусства. Корпус каждой ручки был покрыт тончайшими узорами из золота, сверкающими завитками, а некоторые ручки инкрустировали мелкими драгоценными камнями. Когда я увидел одну из них, стоя рядом с мастером, не удержался от вопроса:

— Это что, для особого случая? — с улыбкой спросил я, разглядывая сверкающие рубины на ручке.

Ювелир рассмеялся, любуясь своим творением.

— Нет, мой юный друг, это для того, кто готов заплатить за уникальность. Видишь ли, — он показал на тонкие линии и завитки на корпусе, — когда твоя авторучка становится символом статуса, в дело вступает искусство.

Я удивлённо вздёрнул бровь, а он добавил:

— Настоящая роскошь. С такой ручкой хоть сразу на бал, под руку с дамой.

— Но не все могут позволить себе такое… — осторожно заметил я, не отрывая взгляда от сверкающего корпуса.

— Эрвин, ты планируешь сделать свою авторучку массовой и доступной многим?— спросил Вельден.

— Верно, господа. Если мы хотим, чтобы авторучка стала действительно популярной, нам нужны модели подешевле, — предложил я, обращаясь к ювелиру. — Сделайте несколько без украшений, из обычного металла, без инкрустаций. Главное — чтобы каждый мог позволить себе такую.

Ювелир нахмурился, глядя на свою шикарную работу, но, видимо, идея ему всё-таки приглянулась.

— Ладно, попробуем, — ответил он. — Это будет просто, но со вкусом. Пусть ручка останется стильной, но без драгоценностей.

Через некоторое время первые образцы "простых" ручек были готовы. Они были выполнены из полированного металла, серебристые и гладкие, с гравировкой «ПВ» на корпусе, но без украшений и узоров. Лаконичные, удобные, и в то же время такие, что держать её в руке было приятно.

— Вот, Эрвин, это и есть твой новый народный продукт для широкого пользования, — с усмешкой сказал ювелир, вручая мне одну из таких ручек. — Не думал, что буду работать с таким простым металлом, но знаешь, эта вещица смотрится ничуть не хуже.

— Да, мне тоже нравится, — ответил я, пробуя писать ручкой на бумаге. — Главное, что теперь каждый сможет позволить себе такую.

Спустя короткое время новинка попала и в столицу, и вскоре владеть авторучкой стало не просто удобством, а символом престижа. Те, кто мог позволить себе дорогую, украшенную ручку, приобрели их, как символ статуса, а те, кто был по скромнее, становились обладателями простой и лаконичной версии.

А мой банковский счёт, тем временем, начал пополняться с удивительной скоростью, и каждый раз, проверяя его, я лишь улыбался, думая: "То ли ещё будет, когда авторучка действительно завоюет всех".

Полевые занятия в предпоследний год обучения обещали быть настоящим испытанием. Обычно нас отправляли на учения летом или ранней осенью, когда было тепло, но в этот раз, в декабре, нам предстояло провести три недели в учебном центре за городом, в палатках и прямо среди зимы. В день отправки нас снабдили тёплым обмундированием, парой тёплых одеял и заверили, что всё предусмотрено и о нас позаботились.

Когда наступила первая ночь, наши иллюзии быстро рассеялись. Мороз пробирал до костей, и ни тёплая форма, ни одеяла не спасали от холода. Кадеты ёжились на узких койках, заворачиваясь в одеяла, как в коконы, но всё равно не могли уснуть. Лёгкие начали гореть от ледяного воздуха, и к утру все выглядели так, будто провели ночь не в палатке, а на открытом ветру.

— Черт, ну и ночь! — пробормотал Саймон, кутаясь в своё одеяло и едва открывая глаза. — Чувствую себя, как замороженный тюлень.

— Да уж, не слабо, — поддакнул я, шевеля онемевшими пальцами. — Как, интересно, они рассчитывают нас обучать, если мы тут заболеем все до одного?

Не сказать, что палатки совсем не отапливались. Какое-то подобие печки всё же было, вот только система эта работала, мягко говоря, неидеально. В центре палатки стояла металлическая жаровня подвешенная на треноге, в которой жгли уголь и дрова, по краям обложенная камнями для сохранения тепла. Сверху, прямо на треногу, устанавливался конус с небольшой трубой в верхней части. В теории это должно было согревать палатку и отводить дым, но на деле большая часть тепла уходила в дымовое отверстие в крыше, унося с собой и часть нашего душевного равновесия. А вот изрядная часть дыма, как на зло, никуда уходить не собиралась, создавая в палатке настоящую дымовую завесу.

— Кто это придумал? — выругался Андрей, откашливаясь после очередной попытки вдохнуть. — Похоже, если не простынем, так от дыма точно задохнёмся.

Каждое утро половина взвода начинала с "гимнастики" по очистке лёгких, и вскоре по лагерю зазвучали отнюдь не бодрые разговоры. Сначала у кадетов появились лёгкие простуды, но уже через пару дней многие начали ходить с красными носами, а по ночам доносились хрипы и кашель. Ситуация усугублялась, и я отчётливо понимал, что нужно что-то менять.

Я вспомнил о печках-буржуйках из моего прошлого. Ещё когда я ездил с друзьями реконструкторами на различные мероприятия, которые, бывало, проходили и в холодное время года, то мы всегда возили с собой пару-тройку удобных советских разборных чугунных печек ПОВ-57. Вещь удобная, а зачастую просто незаменимая. Эти маленькие печки прекрасно справлялись с задачей обогреть палатку или блиндаж, потребляя всё, что может гореть. И места занимали мало, зато имелась возможность приготовить или подогреть на них нехитрый обед, вскипятить воду. Если мне не изменяет память, то высотой они были сантиметров 60, диаметр что-то около 35-40 сантиметров и весили килограммов 50 при толщине стенки 10-12 миллиметров. Нагревалась очень быстро и тепло держала долго. Самое то было бы для нас сейчас.

Не знаю, почему до сих пор никто о такое удобной и крайне простой и полезной штуке не додумался. Скорее всего это связано с тем, что в этом мире не было принято воевать зимой. Да и основные театры военных действий находились в районах с умеренным климатом, где не было суровых зим. Кроме того этот мир не знал больших кровопролитных мировых войн, когда противоборствующие стороны зарывались в землю и война превращалась в позиционный кошмар и приходилось проявлять изобретательность даже в мелких бытовых вопросах, чтобы создать хоть какую-то видимость уюта в окопах и землянках. Так что тех самых жаровен вполне хватало. Ещё и нам так "повезло", что зима в этом году была одной из самых холодных за всё время наблюдений.

Ну а раз никто ещё не изобрёл буржуйку, то у меня появилась прекрасная возможность исправить это и, заодно, не плохо подзаработать. В своём блокноте я набросал чертёж знакомой мне печки, состоящей всего из нескольких деталей. Собственно из самого корпуса печи с топочной дверкой и дверкой зольника, верхней съёмной крышки с отверствием для трубы дымохода, днища и колосника. Всё чугунное, литое.

"Конечно, можно было бы использовать пустую железную бочку, — подумал я, — да вот только железных бочек в этом мире практически нет". Дело в том, что ни нефть, ни бензин тут почти не добывали, так что и бочки здесь были в основном деревянные, предназначенные для хранения вина и других напитков. Железные бы здесь тоже пригодились, но, в силу обстоятельств, оказались достаточно дорогими.

Благодаря многолетним привычкам к закаливанию, простуда, которой заболела почти половина взвода, обошла меня стороной. Возвращение в город стало для меня возможностью наконец-то заняться делом, и первым шагом был визит к капитану Штайнеру с просьбой об увольнении. Штайнер, взглянув на меня, поджал губы, видимо, понимая, что причина у меня была серьёзная, и, к моему облегчению, разрешил.

— Господин капитан, — начал я, чётко встав перед ним, — прошу разрешения на увольнение.

Штайнер взглянул на меня исподлобья, но, кажется, понимал, что у меня есть серьёзные причины.

— И что ж ты собираешься делать в увольнении, Вайс? — спросил он, сложив руки на груди.

— Личные дела, господин капитан, — ответил я, стараясь удержать тон строгим. — Нужно посетить мастерскую на окраине. Есть кое-какие задумки.

Он хмыкнул, но, к счастью, разрешение дал, хотя на прощание бросил:

— Смотри, чтобы твои "личные дела" и задумки не обернулись к утру выговором, — добавил он с лёгкой усмешкой.

Я сразу отправился в сторону промышленных окраин столицы. Но по дороге заметил вывеску юридической конторы и решил зайти — настала пора оформить патент на новое изобретение, благо возраст теперь позволял это сделать без поручителя из взрослых. Я всё же аристократ. У меня были на руках точные чертежи печки с описанием всех размеров и особенностей конструкции. Устроившись за столом у стряпчего, я изложил суть дела.

— Вы уверены, что хотите патент на печь? — переспросил стряпчий, внимательно оглядев чертежи. — Честно говоря, патенты на отопительные приборы у нас редкость. А эта конструкция… как бы сказать, необычная.

— Полностью уверен, — подтвердил я. — Печь разборная, эффективная, а главное, идеально подходит для полевых условий. Думаю, она найдёт своё применение.

Он кивнул, и я оставил письменное поручение на оформление патента, довольный тем, что один шаг уже сделан. Теперь оставалось главное — найти литейную мастерскую.

На промышленных окраинах я намеренно избегал крупных заводов, прекрасно зная, что такие предприятия не любят связываться с небольшими заказами. Но среди массивных ворот и высоких труб завода мелькали скромные строения с небольшими вывесками мастерских. Мне повезло: вскоре я наткнулся на литейную мастерскую, казавшуюся именно тем местом, где смогут понять мою задумку.

Я поднялся по ступеням скромного каменного здания и вошёл в мастерскую. Внутри царил стойкий запах горячего металла и копоти. Хозяин мастерской, низенький, коренастый человек с хитрым взглядом, оглядел меня, и, судя по выражению лица, пытался понять, насколько он может облегчить мой кошелёк.

— И чего тебе нужно, парень? Заблудился? — хриплым голосом проговорил он, отряхивая руки.

— У меня есть для вас заказ, — ответил я, разложив чертежи на столе. — Здесь все размеры и детали. Сможете выполнить?

— Работа специфическая, — начал он, прищурившись, — и дорогая. Придётся заплатить. Не каждый возьмётся за такое.

— У меня достаточно средств, — ответил я сдержанно, хотя уже начал понимать, что с этим человеком связываться не стоит.

— Гм, могу попробовать, — протянул он, чуть усмехнувшись. — А вдруг и кому-то другому потом понадобится такая штука… что ж, добавим пару монет, за то, что чертежи-то тоже надо приберечь, а?

Я почувствовал, что мне не по себе. Его наглый тон и этот выраженный интерес к чертежам подсказали мне, что здесь что-то не так. Похоже этот пройдоха решил в будущем воспользоваться моими идеями и хорошо подзаработать на этом. Понятно, что после оформления патента я его затаскаю по судам и оставлю в буквальном смысле слова без штанов, но время терять на разные глупости не хотелось. Быстро свернув свои бумаги, я ответил:

— Благодарю за интерес, но, пожалуй, продолжу поиски.

Он вздохнул, словно понимая, что выгоды не получит, и отвернулся.

В следующую мастерскую я зашёл с некоей долей опасения. Впрочем впечатление сразу с порога было очень хорошим. Маленькое помещение выглядело скромно: тусклый свет ламп освещал помещение с рядами аккуратно разложенных инструментов, чистыми и явно любимыми мастерами. Стены были украшены чертежами изделий, а возле входа стоял аккуратно вычищенный верстак, который, казалось, видел лучшие времена, но не потерял своего достоинства. Видно было, что это место, хоть и не приносит огромной прибыли, но наполнено любовью к делу, которое здесь делают.

Меня встретил хозяин мастерской — высокий, крепкий мужчина лет пятидесяти. Он с интересом глянул на меня, сдержанно поздоровался, улыбнулся и предложил помощь.

— Добрый день, — обратился я к нему, раскладывая чертежи на столе. — Мне нужно изготовить вот такой заказ. Всё необходимо сделать вот по этим чертежам.

Он внимательно смотрел на чертежи, ничего не говоря, но в его глазах уже читался профессиональный интерес. Затем он поднял взгляд, и мне сразу стало ясно, что этот человек — настоящий мастер.

— Интересная идея, — наконец сказал он, поглаживая подбородок. — Вижу, что ты знаешь, что делаешь. Я таких конструкций ещё не видел, но всё это можно сделать. Думаю, понадобится несколько дней для изготовления форм для отливок и для обработки самих отливок.

— Я вас не тороплю,— ответил я, понимая, что нашёл нужного человека,— Мне важно качество. Но и сильно затягивать с изготовлением тоже не хотелось бы.

Мастер кивнул, одобрительно покачав головой.

— Знаешь, парень, — сказал он, пододвигая чертежи к себе ближе, — мы работаем тут не так давно. Мастерская небольшая, клиентов не всегда хватает, и за такие заказы я с радостью берусь. Подобные вещи делают для настоящего дела, и я рад, что смогу помочь.

Мы обсудили детали, и я сразу почувствовал, что с этим человеком можно иметь дело. Ещё при разговоре он несколько раз взглянул на инструменты и с искренней заботой поправил что-то на верстаке, будто напоминая себе, что к делу нужно подходить ответственно и честно.

— Тогда приступаем. Не часто встречаются такие заказы, но они того стоят. Задаток сможешь оплатить?

Я кивнул, довольный наконец, что нашёл подходящего мастера, который понимает, чего я хочу добиться.

— Договорились. Дней через пять, думаю,всё будет готово. Заказ доставлю куда скажешь.

Заплатив задаток, я вышел из мастерской, и меня охватило чувство лёгкости. Наконец, дело было в надёжных руках, и вскоре кадеты получат то, что спасёт их от этих проклятых жаровен.

Через неделю, как и обещали, меня вызвали на КПП, чтобы принять груз. На улице было холодно и ветренно, поэтому известие о прибытии моей печки буквально согрело меня. На КПП стоял массивный ящик с крепкими деревянными стенками и металлическими уголками, видимо, чтобы не повредить печь при перевозке. Старший унтер-офицер Рейхард, увидев меня, присвистнул, разглядывая ящик.

— Так, Вайс, что у нас здесь? Новое секретное оружие? — подмигнул он, подойдя к ящику и попробовав его приподнять,— Ого, тяжеловато для мамкиных пирожков.

Ящик действительно имел довольно приличный вес. Сама только печь весила килограммов 50, плюс комплект труб для дымохода к ней, да и сам деревянный ящик тоже не был лёгким. Так что о том, чтобы в одиночку поднимать его и тем более куда-то тащить не могло быть и речи.

— Можно сказать и так, господин унтер-офицер, — ответил я. — Думаю, это решит нашу проблему с холодом.

— Вот как? Ну, посмотрим, что ты там изобрёл, — сказал Рейхард, чуть прищурившись.

В ангаре, куда мы при помощи ещё двоих помощников притащили посылочку, мы с унтер-офицером начали распаковывать ящик, вынимая детали. Под каждой оказалась небольшая деревянная подпорка, которая обеспечивала идеальное положение частей печки в ящике. Рейхард поглядывал на части с интересом, разглядывая её детали и конструкцию.

— Ну, Вайс, вижу, ты тут постарался. Такую конструкцию впервые вижу, — признал он, кивая в сторону чугунных деталей,— Вот только что-то очень уж маленькое всё. Ты уверен, что это будет нормально греть?

— Дело за малым — собрать и испытать, — ответил я, и мы вдвоём взялись за работу.

Вскоре печка стояла на своём месте в ангаре, а я установил трубу дымохода, выводя её в отверстие наверху. Рейхард внимательно следил за процессом, иногда помогая подать или подержать части печки, а затем подошёл ближе и посмотрел на всю конструкцию.

— Ладно, растопим? — предложил он, и я кивнул в ответ. Мне самому было интересно увидеть, получилось у меня или нет. Впрочем на первый взгляд печка не отличалась от виденных мной в прошлом. Даже ручки по бокам для переноски были точно такими же.

Я заложил несколько поленьев в печку, сверху положил пару брикетов угля, подложил щепу и чиркнул протянутыми мне спичками. Огонь быстро перекинулся на сухие щепки и вскоре пламя весело гудело, пожирая дрова. Печка быстро нагрелась и несколько минут спустя волны тепла начали распространяться от неё в разные стороны, согревая пространство вокруг нас. А я стоял и с лёгкой улыбкой смотрел на две отлитые буквы "ПВ" на дверце топки. Интересно, как их расшифруют? Я помню, как мы в своё время спорили, что означает маркировка той, советской печи ПОВ-57.

— Эх, Вайс, — хмыкнул Рейхард, сложив руки на груди, — даже не верится, что такая маленькая печка и даст столько тепла. Греет она знатно! С таким теплом и зимой в палатке ночевать не страшно.

— Рад, что она работает, — ответил я, чувствуя гордость за своё изобретение. — Теперь кадетам точно станет проще на полевых занятиях.

Рейхард внимательно осмотрел печку, оценивая её работу и конструкцию. Он был явно впечатлён.

— Думаю пора рассказать о твоей печке капитану Штайнеру. Вещь она нужная и, главное, полезная, — сказал он, добавив с усмешкой: — Вдруг прославишься, Вайс?

Я стоял перед массивным столом начальника корпуса, ощущая лёгкий холодок волнения. В кабинете, кроме начальника, сидели несколько офицеров в чине полковников и один незнакомый мне генерал с суровым взглядом и внушительными орденскими планками на груди.

Первым заговорил полковник, сидевший справа от начальника корпуса. Он смотрел на меня с вежливым интересом:

— Кадет Вайс, не каждый день видишь, чтобы кто-то в твоём возрасте создавал что-то подобное. Признаюсь, даже наши инженеры были впечатлены конструкцией твоей печи. Что ж, расскажи, как ты к этому пришёл.

Я на мгновение замялся, но затем уверенно ответил:

— Идея появилась во время последних полевых занятий, господа. Мы едва не замёрзли, а обогрев палаток имеющимися средствами оказался… неэффективным и, откровенно говоря, вредным для здоровья. Тогда я и подумал, как можно более эффективно и безопасно согреть зимой палатку или, например, блиндаж. Составил чертежи и заказал первую модель.

— Мда, впечатляюще, — кивнул другой полковник, разглядывая меня с легким прищуром. — А откуда ты взял средства на разработку и изготовление?

Я сдержанно ответил:

— У меня есть доход от патентов на некоторые изобретения, которые я ранее разработал, господин полковник.

С этого момента разговор начал приобретать до боли знакомое направление. Генерал, который всё это время сидел молча, слегка постукивая пальцами по столу, наконец подался вперёд и, чуть приподняв уголок рта, произнёс:

— Вайс, должен тебе сказать, что Империя гордится такими кадетами. Печка действительно… практичная вещь. Нам бы хотелось видеть твоё изобретение на службе армии, а ты, я уверен, как истинный патриот, поддержишь Империю в этом, без лишних условий.

Я уже понял, к чему он ведёт, но продолжал держать лицо. Генерал открыл папку с документами и вытянул лист, пододвинув его ко мне:

— Вот, подпишешь это, и твоя печка станет стандартом для армейского обогрева. Не сомневаюсь, ты горишь желанием отдать её на благо войскам Империи, как истинный патриот.

Я взял лист, бегло прочитал, и, как и ожидал, это был документ о безвозмездной передаче прав на печь армии. Положив лист обратно на стол, я спокойно сказал:

— Прошу прощения, господин генерал, но на печь уже оформлен патент, и я не могу просто так передать права на изобретение.

Лицо генерала чуть напряглось, а затем он откинулся назад, с лёгким смешком, будто ему показали незрелую дерзость.

— Патент? — произнёс он, прищурившись. — Молодой человек, вы, видимо, ещё не до конца понимаете, что значит служить Империи. Ваш патент — это лишь бумажка. Настоящий патриотизм — это умение отдать то, что можешь, на благо державы.

Он взглянул на меня так, будто проверял, дрогну ли я. Я же просто молчал, глядя на него спокойно.

Генерал продолжил, сменив тактику, уже более жёстким тоном:

— Как вы думаете, кадет, что значат для нашей великой Империи деньги и патенты, когда речь идёт о безопасности страны? Сейчас в ваших руках находится способ помочь тысячам солдат, и вы хотите за это получить деньги?

— Я лишь хочу, господин генерал, чтобы мой труд, мои идеи были по достоинству оценены, в том числе в денежном выражении. И в этом нет никакого пренебрежения своим долгом перед нашей Родиной. Мы, военные, давали присягу на верность Империи, мы все истинные патриоты, но, тем не менее, получаем за свою службу денежное вознаграждение. И от этого менее патриотами мы не стали.

— Мы ценим и разделяем вашу… точку зрения, Вайс, — сухо ответил генерал, игнорируя мой намёк. — Но вы ведь понимаете, что армия и Империя нуждаются в безвозмездной поддержке.

Я чуть наклонился вперёд и спокойно ответил:

— Господин генерал, я полностью поддерживаю армию и готов предоставить ей право на использование печи. Но, если позволите, Империя — богатая страна, и уж наверняка сможет позволить оплатить хотя бы часть затрат на разработку и производство.

Генерал, стиснув зубы, молча кивнул. Остальные офицеры переглянулись, и, наконец, начальник корпуса, оценив мои слова, сказал:

— Думаю, мы сможем договориться о взаимовыгодных условиях, генерал, если вы не возражаете. Кадет Вайс, ваше изобретение уже показало свою эффективность, и Империя высоко ценит ваши усилия.

С облегчением кивнув, я попрощался и покинул кабинет, зная, что мои идеи и мои права останутся при мне.

Глава 7

Меня вызвал в кабинет наш курсовой офицер, теперь уже майор Штайнер. За годы службы он наконец-то получил следующий чин, и гордость читалась в его взгляде, хоть он и старался держать себя в руках. Когда я вошёл, в кабинете также находился старший унтер-офицер Рейхард, сидящий с озабоченным видом и привычно сложивший руки на груди.

— Вайс, — начал майор, расправив плечи, — ты наверняка уже слышал, что скоро в столице будет большой парад в честь юбилея нашего императора. Но, пожалуй, ты не знаешь, что нам, нашему курсу, как лучшему, выпала великая честь — представлять на нём Императорский кадетский корпус.

Я почувствовал, как сердце радостно сжалось. Возможность представлять корпус на таком важном событии — это было огромной честью и возможностью заявить о себе.

— Господин майор, это великолепно, — сдержанно ответил я, стараясь не выдать слишком бурных эмоций.

— Да, но мы с Рейхардом понимаем, что ответственность лежит огромная, — продолжил он, а унтер-офицер кивнул, всё так же серьёзно глядя на меня.

Рейхард в этот момент добавил:

— Вайс, мы должны показать, на что способен наш корпус в целом и наш курс в частности. И ты, как старшина курса, должен приложить все силы, чтобы мы не ударили в грязь лицом.

— Так точно, господин старший унтер-офицер, — ответил я, уже обдумывая в голове, как лучше организовать подготовку.

Тут Штайнер усмехнулся и посмотрел на меня с чуть хитрым блеском в глазах.

— Ещё мы хотели бы услышать, — произнёс он, — что мы можем сделать, чтобы не просто пройти на параде, а по-настоящему удивить императора. Как думаешь, Вайс? У тебя светлая голова и в ней должно быть много интересных идей.

В этот момент словно что-то щёлкнуло у меня в голове, и мысли посыпались одна за другой.

— Господин майор, господин унтер-офицер, — начал я, не скрывая улыбки, — у меня есть идея. Почему бы нам не устроить, назовём это, плац-парад? Это когда кадеты показывают синхронные строевые приёмы с оружием и перестроения. Мы можем заранее отработать это до идеала, и кадеты будут выполнять приёмы одновременно, чётко и красиво.

Штайнер и Рейхард переглянулись, и майор одобрительно кивнул.

— Интересное предложение, — согласился он. — Что ещё?

— А ещё я бы предложил пройти с примкнутыми штыками и оружием наперевес, — продолжил я, — это придаст колонне дополнительную мощь и торжественность, господин майор, — добавил я, вспомнив кадры военной хроники, — Смотреться будет грозно и впечатляюще.

Рейхард, который до сих пор молча слушал, тут усмехнулся и слегка кивнул.

— Надо же, парень, а мысль-то у тебя интересная, — произнёс он. — Это придаст нашему курсу серьёзности, да и отличит от остальных. Думаешь, кадеты справятся с синхронным показом?

— Конечно, господин унтер-офицер. Нам потребуется много тренировок, но я уверен, что мы сможем отточить эти приёмы до идеала.

Майор Штайнер одобрительно хмыкнул, явно довольный моими предложениями, но тут же добавил:

— Этого уже достаточно, чтобы произвести впечатление, но, может, есть ещё что-то, Вайс?

В этот момент "Остапа понесло", и я почувствовал, как новая идея проносится в голове.

— Если позволите, господин майор, я бы предложил два марша для парада. Один — для самого торжественного прохождения колонны, и другой — для нашего показательного плац-парада.

Штайнер удивлённо приподнял брови.

— Это весьма… амбициозно, Вайс. Какие марши ты предлагаешь?

— Первый марш — это тот, что я называю "Кадетским маршем". Он будет звучать во время прохождения колонны с примкнутыми штыками. Для плац-парада у меня тоже есть мелодия, пока без названия. Уверен, оба марша добавят параду торжественности.

Штайнер, знавший о моих музыкальных навыках, оживился.

— Вайс, что ж, раз ты берёшь на себя такую задачу, можешь быть уверен, что руководство корпуса поддержит тебя. Я лично переговорю с руководителем оркестра, чтобы он подготовил твою музыку для парада.

Я едва сдержал радостную улыбку. В этот момент Рейхард внимательно посмотрел на меня и с одобрением произнёс:

— Вот это подход. Ты, парень, настоящий кадет. Теперь только остаётся приложить все усилия, чтобы не ударить в грязь лицом. Ну что за дело?

— Так точно, господин майор, господин старший унтер-офицер. Я приложу все усилия, чтобы каждый кадет знал приёмы как свои пять пальцев.

Майор Штайнер утвердительно кивнул.

— Тогда приступай, Вайс. Парад — это не просто почёт. Это наша возможность показать, чего стоит Императорский кадетский корпус. Что мы здесь готовим элиту.

Мы с майором Штайнером и старшим унтер-офицером Рейхардом прошли в офицерский салон, где стоял рояль. Я сел за инструмент, вдохнул и, едва коснувшись клавиш, начал исполнять первый марш, который назвал Кадетским. Ну не называть же мне его "Прощание славянки", каким он и являлся. Вторым маршем был "Преображенский марш". Штайнер с Рейхардом стояли неподалёку, и я видел, как по мере развития мелодии их лица менялись: от лёгкого интереса до явного восхищения.

Когда я закончил, Штайнер какое-то время просто молчал, затем с трудом выдавил:

— Вайс… это… Это настоящий гимн для наших кадетов! — Он поспешно встал. — Погоди-ка, я сейчас найду Вальденса, пусть он сам это услышит.

Он едва ли не выбежал из зала, а Рейхард, оставшийся со мной, одобрительно кивнул.

— Ты удивляешь меня, парень. Как на духу скажу, не ожидал услышать такую музыку от кадета, — признался он, кивая на рояль. — Ты будто бы душу вложил в эти звуки. Я слышал другие мелодии, написанные тобой, но эти.... Это совсем другой уровень.

Я улыбнулся, возвращая руки на клавиши. Уж мне то как ни кому другому было известно, каким струны души могут затронуть эти мелодии

— Наверное, так оно и есть, господин старший унтер-офицер, — ответил я. — Каждая нота словно сама находила своё место.

Через несколько минут в зал вошли майор Штайнер и руководитель оркестра, майор Вальденс. Это был человек, которого я видел редко, но знал, что он был настоящим фанатиком музыки. Когда Вальденс увидел меня у рояля, в его глазах читалось нетерпение.

— Это вы написали, юноша? — спросил он, пожимая мне руку.

— Да, господин майор. Пожалуйста, позвольте сыграть для вас, — ответил я, возвращаясь к роялю.

— Я весь внимание, старшина Вайс, — сказал он и устроился на стуле рядом, сцепив пальцы и прикрыв глаза.

Я сыграл Кадетский марш сначала один раз, затем, по его просьбе, повторил ещё раз, и каждый раз Вальденс слушал, не двигаясь, с полным вниманием. После последнего аккорда он резко открыл глаза и, будто бы опомнившись, сказал:

— Прекрасно, Вайс. Этот марш заставляет почувствовать гордость и дух единства. Но ты говорил о втором марше?

— Да, господин майор. Это марш для нашего плац-парада. Если позволите…

— Конечно, играй, — ответил он с восхищённым нетерпением.

Я снова коснулся клавиш, начав исполнять второй марш. Преображенский был более решительным, строгим, но не менее воодушевляющим. Вальденс слушал, не прерывая, но я уловил, как он едва заметно кивал в такт музыке. Когда я закончил, он на мгновение остался сидеть с закрытыми глазами, а затем произнёс:

— Вайс… это невероятно. Ты знаешь, что ты создал?

Я улыбнулся, чувствуя, как приятно было видеть одобрение в глазах настоящего знатока.

— Надеюсь, это достойно нашего парада, господин майор, — ответил я.

— Достойно? — переспросил он, и в его голосе звучала неподдельная радость. — Это поднимет парад на новый уровень, Вайс. Позволь мне записать ноты, я хочу как можно скорее расписать партии для оркестра и начать репетиции.

Мы принялись вместе записывать ноты, работая вдвоём за роялем, иногда споря о том, как должна звучать та или иная часть. Вальденс, словно воодушевлённый мальчишка, то и дело повторял:

— Браво, Вайс! Это то, что нужно!

Три месяца наш курс буквально жил на плацу, оттачивая каждое движение. В любую свободную минуту мы тренировались, совершенствуя синхронность и точность до мельчайших деталей. Майор Штайнер был с нами практически всегда, его напряжённый взгляд не пропускал ни одной ошибки. В последний месяц тренировки стали ещё более впечатляющими: оркестр репетировал с нами, и под звуки наших маршей тренировки обретали настоящее величие. Под руководством майора Вальденса, а также с моим участием, оркестр добился той каноничности звучания, которую я помнил из своей прошлой жизни.

Когда оркестр впервые исполнил марш Славянки, или, как мы его называли теперь, Кадетский марш, я ощутил, как что-то в груди сжалось. Я стоял по стойке "смирно", чувствуя, как слёзы сами текли по щекам, сжимая кулаки так, что ногти врезались в ладони. Музыка, полная силы и духа, касалась каждого в этом строю, и я не мог удержаться.

Унтер-офицер Рейхард заметил моё состояние и подошёл, положив тяжёлую руку мне на плечо.

— Знаешь, парень, — тихо произнёс он, глядя прямо перед собой, — ты написал великую музыку, которая будет жить в сердцах многих поколений. Признаюсь, я, как и ты, тоже едва сдержал слёзы, а в груди будто бы всё сжалось в комок. Но я не стыжусь этого. Это правильные слёзы.

Я молча кивнул, сдерживая эмоции.

— Как это у тебя получилось, Вайс? — продолжил он, всё ещё не убирая руку с моего плеча. — Такая музыка… как будто ты открыл нам что-то давно забытое и важное.

Я усмехнулся, глотая комок в горле.

— Скажу честно, господин унтер-офицер… я и сам не знаю, как получилось. Но, когда пишешь от души, оно… само идёт.

Он кивнул, словно понимая мои слова.

— Идёт-то оно, да не у всех так выходит. У тебя, Вайс, душа-то — шире многих взрослых людей. Будет мне, старому солдату, чем гордиться на этом параде.

Я посмотрел на него, чувствуя, как слова Рейхарда попадают в самую точку.

— Спасибо вам, господин старший унтер-офицер. Это… для меня очень важно, — ответил я тихо.

Мы оба молча стояли, слушая, как оркестр вновь начал исполнять марш, и я знал: мы добились того, чего хотели, и на этом параде наш кадетский корпус покажет себя достойно.

Настал день генеральной репетиции. Всё командование корпуса собралось на трибуне, в строгих мундирах, с сосредоточенными выражениями лиц. Рядом стояли несколько офицеров в чине полковников — люди, которых я видел впервые. Как тихо шепнул мне Рейхард, это были представители Генерального штаба, ответственные за подготовку парада. Именно они были главными гостями сегодняшнего смотра.

Мы стояли на плацу, ровные ряды кадетов в чёрной форме и начищенных сапогах. В руках у нас — карабины с примкнутыми штыками, и каждый кадет, затаив дыхание, готовился пройти перед строгой комиссией. Раздалась команда и пространство наполнилось звуками Кадетского марша, и это послужило сигналом к началу.

— Ну, с Богом, ребята, — тихо бросил я, а рядом кто-то едва слышно повторил за мной. Мы тронулись, шаг за шагом, печатая каждый шаг с идеальной синхронностью, как единый механизм.

Проходя мимо трибун, я едва сдерживал волнение, но взгляд мой оставался прямо перед собой. Уголком глаза я видел, как офицеры на трибуне выпрямились, наблюдая за нами, а их взгляды были полны неподдельного восхищения.

— Рейхард, гляди-ка, — пробормотал майор Штайнер на трибуне, едва скрывая гордость. — Наши ребята — словно настоящий гвардейский полк.

Рейхард, стоящий позади него, коротко кивнул, не отводя глаз от стройных рядов.

— А ты думал, господин майор, — тихо ответил он. — Всё как надо, ровно, шаг в шаг, эти парни знают, что делают. А старшина Вайс — голова, что надо.

Штайнер сдержанно усмехнулся и пробормотал:

— Такие как этот парень — один на миллион.

Когда Кадетский марш стих, на смену ему зазвучал Преображенский. Под его звуки мы начали выполнять синхронные перестроения и отточенные приёмы с оружием.

Переходы от строя к строю, движения оружия, блеск штыков — всё было рассчитано до секунды, и каждый кадет знал своё место в этой хореографии. Главное, не было ни одной команды. Мы проделывали все движения синхронно, сливаясь в единое целое, словно музыка сама руководила нами.

Кульминацией стало прохождение "строй сквозь строй". Кадеты, с винтовками наперевес и блеском штыков, в ходе перестроений разделились на две группы, и проходили друг сквозь друга, так, что штыки едва не касались плеч. Это была филигранная точность, без которой проходить такой строй было бы просто опасно.

Когда мы, взяв винтовки "на плечо", в завершение снова прошли мимо трибуны, мне показалось, что всё проходит как во сне. Едва мы закончили, как в следующее мгновение раздался гул аплодисментов. Эти аплодисменты были настоящими, взрывными, и я удивлённо посмотрел на трибуну. Офицеры встали, некоторые даже слегка улыбались. Один из полковников подошёл к генералу и сказал:

— Сэр, если эти кадеты так пройдут на параде, это будет лучшее выступление, что видела Империя.

Генерал, с виду строгий и неприступный, также слегка кивнул, обратившись к Штайнеру.

— Майор Штайнер, ваши кадеты показали достойную дисциплину и воинский дух. Считайте, что Генеральный штаб впечатлён. Примите нашу благодарность и уважение.

Штайнер, слегка смутившись, ответил:

— Благодарю, господин генерал. Это всё заслуга этих парней, и особенно старшины Вайса.

— Похвально, господин майор, что вы так воспитываете своих кадетов. Это будет отмечено в приказе. Пригласите сюда этого вашего старшину Вайса.

Меня вызвали на трибуну. Генерал окинул меня взглядом и произнёс:

— Кадет Вайс, я уверен, на вас вся страна будет смотреть с восхищением. Отличная работа, юноша.

В день юбилея императора погода была идеальной: солнце светило ярко, но было совсем не жарко — именно то, что нужно для парада. Мы выстроились в указанном нам месте, и хотя старались держаться спокойно, напряжение и волнение читались на каждом лице. Это было не удивительно: участвовать в параде с лучшими из лучших подразделений армии и флота — мечта для любого кадета. Наверное, каждый из нас запомнит этот день на всю жизнь.

Под развёрнутым знаменем Корпуса мы вышли на центральную площадь столицы. Едва наш строй ступил на брусчатку, как грянул гром "Прощания славянки". Этот мир ещё не знал такой энергетики, какая шла от этой мелодии. Мы печатали шаг и, казалось, весь мир содрагается от слитных ударов наших подошв по брусчатке. Окружающее словно померкло, все эмоции исчезли. Мы были единым целым, единым организмом, живущим этой энергией, этой музыкой. Штыки перед нами горели холодным пламенем. Вся площадь, все эти тысячи собравшихся на ней смотрели на нас затаив дыхание.

После прохождения всех участников парада на площадь выехали императорские гвардейцы на своих вороных лошадях. Их церемониальные кирасы и блестевшие на солнце начищенные шлемы идеально гармонировали с мастью лошадей. Гвардейцы неспешно проехали туда-сюда по площади строем, покрутились и покрасовались перед восторженной публикой, посылая отдельным дамам воздушные поцелуи, и так же неспешно уехали под восторженные крики толпы.

Как гром среди ясного неба раздался слитный удар больших барабанов. "БУМММ!", заставивший всю площадь и её окрестности погрузиться в полное молчание. За ним ещё один, потом ещё. Темп убыстрялся, пока не достиг 120 ударов в минуту. Внезапно барабаны смолкли и на секунду стало слышно, как где-то далеко заплакал ребёнок. Мы стояли в парадном строю на краю площади там, куда совсем недавно продефелировали гвардейцы. Несколько секунд тишины, показавшиеся нам вечностью, и вот раздались первые аккорды Преображенского марша.

Я не мог знать, как наше выступление смотрится со стороны, но я прекрасно чувствовал каждого из кадетов, словно мы были единым организмом. Все наши движения были безупречны, все перестроения выполнялись чётко и слитно. При прохождении "строй сквозь строй" я краем глаза увидел, как несколько особо впечатлительных дам просто упали в обморок. Наконец мы вновь выстроились в парадную коробку и, вкинув карабины на плечо, так, что по остриям штыков словно молния пробежала от отражённых лучей солнца, под "Прощание славянки" покинули площадь. А за нашей спиной раздался гром оваций. Сам Император, сидевший на трибуне, медленно встал поднял руки и несколько раз хлопнул в ладоши.

Мы покинули площадь, и только тогда я ощутил, как по спине пробежали струйки пота, а сердце всё ещё билось, будто от изнурительного бега. Едва я сделал несколько шагов, как ко мне подлетел майор Штайнер, сияющий, словно начищенная пряжка. Он махал кулаками в воздухе, лицо раскраснелось, и он едва сдерживал свои эмоции.

— Вайс! Это было… это было… Ыыы! — промычал он нечто нечленораздельное, явно не в силах подобрать слова, но от переполнявших чувств выпалил с восхищением, тряся головой: — Чёрт возьми, вы превзошли все ожидания!

Я коротко кивнул, улыбаясь, но волнение не отпускало.

— Спасибо, господин майор, — ответил я, стараясь говорить ровно, но голос выдавал все переживания. — Мы просто сделали то, к чему долго и упорно готовились.

Штайнер махнул рукой, всё ещё не веря в случившееся.

— Сделали? — Он захохотал, хлопнув меня по плечу. — Вайс, вы превратили парад в настоящее зрелище! Император стоял, понимаешь?! Стоял!!

Рядом с нами остановился старший унтер-офицер Рейхард, улыбаясь и кивая.

— Отличная работа, парни, — произнёс он, бросая на меня и остальных кадетов довольный взгляд. — Весь кадетский корпус вами гордится. Скажи, Вайс, когда писал эти марши, думал, что они так зазвучат на площади?

Я улыбнулся, пожимая плечами. Ещё бы я не представлял.

— Честно, господин унтер-офицер, даже представить не мог, — ответил я, чувствуя, как сердце вновь наполняется гордостью.

Штайнер ещё раз воскликнул, подняв руку в приветственном жесте.

— Ладно, мне нужно срочно к начальству, — сказал он, на мгновение остановившись. — Да, на доклад… Будут, наверное, ещё и награды, так что ждите, парни, вас ещё удивят!

С этими словами он, сияя, устремился вперёд, оставив нас, полных ощущения триумфа и гордости, которые мы, вероятно, запомним на всю жизнь.

Я обернулся на знакомый и такой давно не слышанный голос:

— Эрвин!

В нескольких шагах от меня стояла Лиза, в точности такой, какой я её помнил. За эти годы, что мы не виделись, она почти не изменилась, в отличие от меня. Я, в свои нынешние пятнадцать лет, был уже выше её. Сделав пару шагов ей навстречу, я прищёлкнул каблуками и слегка поклонился.

— Мадемуазель, — произнёс я с лёгкой улыбкой, — безмерно рад видеть вас. Вы, как всегда, великолепны.

Лиза замерла в замешательстве, удивлённо глядя на меня. Она явно не ожидала такого формального приветствия с моей стороны. Но, заметив блеск в моих глазах, вдруг взвизгнула и, забыв обо всех приличиях, бросилась мне на шею.

— Эрвин, ты как всегда в своём репертуаре! Я чуть было и правда не поверила, — рассмеялась она.

Я крепко обнял её, улыбаясь:

— Лизка, как ты здесь? Я действительно рад тебя видеть, — признался я, не скрывая своей радости.

Но тут раздался строгий голос позади нас:

— Молодые люди, вы вообще-то здесь не одни. Соблюдайте хотя бы видимость приличий.

Мы оба одновременно обернулись. Перед нами стоял герцог, его взгляд был суров, но глаза чуть улыбались. Я вытянулся по стойке смирно, мгновенно отдав честь и прищёлкнув каблуками.

— Ваше сиятельство, — проговорил я почтительно.

Герцог кивнул, переводя взгляд на Лизу:

— Дочка, я украду ненадолго твоего брата. У нас с ним есть кое-какие дела.

Лиза оглядела нас обоих и, явно скрывая улыбку, сделала вид, что возмущена:

— Ну уж нет, только мы встретились, и сразу дела! Отец, это не честно!

Герцог слегка покачал головой, сдерживая улыбку.

— Честно или нет, моя дорогая, — сказал он с лёгким укором, — но и ты, и Эрвин знаете, что долг и дело — прежде всего.

Я снова улыбнулся Лизе, на мгновение придержав её руку.

— Лизка, обещаю, что скоро вернусь, — подмигнул я, — и расскажу тебе обо всех своих приключениях.

Она закатила глаза и чуть улыбнулась:

— Вот уж не сомневаюсь, что приключений у тебя было немало. Ладно, отец, забирайте его, но обещайте вернуть целым и невредимым!

— Верну, обещаю, — ответил герцог, кивнув ей. — Пойдём, Эрвин.

Герцог повел меня по широкой мостовой в сторону императорского дворца. Пока мы шли, он достал из-под плаща небольшой, богато украшенный футляр, и протянул его мне.

— Я из-за дел не смог поздравить тебя с пятнадцатилетием и поэтому хочу исправить это. Здесь мой подарок для тебя. Надеюсь тебе понравится.

Я замер, смутно догадываясь чего ожидать, и, открыв крышку, увидел подарок, вызвавший во мне приступ сдерживаемого смеха: на бархатной подушечке покоилась авторучка, инкрустированная золотом и серебром, со сложным орнаментом на корпусе. Я сразу заметил выгравированные на ней буквы "ПВ".

Герцог, заметив мою реакцию, чуть нахмурился.

— Что-то не так, Эрвин? Ты явно ожидал чего-то другого, — спросил он с лёгким удивлением.

Я, чуть усмехнувшись, достал авторучку, повертел её в руках, указывая на две буквы, и спросил:

— Отец, а вы знаете, что значат эти буквы?

Он внимательно взглянул на гравировку и пожал плечами:

— Думаю, это название компании, которая их производит. Наверное, какой-то известный ювелир или мастер?

Удерживая улыбку, я ответил:

— Эти буквы — не что иное, как "патент Вайса". Эта самая авторучка — моё изобретение, и производится она на фабрике, где мне принадлежит значительная часть акций.

Герцог удивленно посмотрел на меня, приподняв брови.

— Погоди, ты хочешь сказать, что это — твоё изобретение? Ты в свои годы уже смог изобрести такое?

— Да, именно так, — ответил я, спрятав авторучку обратно в футляр. — Видимо, Империя уже оценили её по достоинству.

— Эрвин, ты никогда не перестаёшь меня удивлять, — произнёс герцог, пока мы поднимались по мраморной лестнице во дворец.

Мы вошли внутрь и оказались в просторном зале, где сияли огромные хрустальные люстры, освещая гладкие мраморные стены и пол, украшенный сложным узором из разноцветного камня. От звука наших шагов пол отдавал гулкое эхо. Из зала нас провели дальше, вдоль высоких колонн, украшенных резьбой, и залов, где по стенам висели портреты членов императорской династии и богатые гобелены с изображением величественных битв и событий прошлого.

— Дворец всегда впечатляет, особенно когда ты в нём впервые — отметил герцог, заметив, как я разглядываю роскошное убранство вокруг.

— Это точно, — согласился я, слегка восхищённо оглядывая позолоченные орнаменты вдоль стен и сводов. — Он словно живое воплощение силы и величия Империи.

Мы миновали несколько коридоров, ведущих нас к приёмной зале. Ковры под ногами были столь мягкими, что шаги не издавали ни звука. Всё вокруг — от мебели до мелких деталей в украшении — кричало о статусе и власти.

Наконец, мы остановились перед огромной дверью, обитой тёмной кожей и украшенной бронзовыми узорами. Рядом стояли гвардейцы в парадной форме, неподвижные, как статуи. Герцог сделал жест, указывая мне войти.

— Эрвин, от тебя требуется лишь быть абсолютно честным. Император давно хотел встретиться с тобой, и твоё выступление на параде окончательно убедило его.

Я кивнул, готовясь войти в приёмную, и ещё раз взглянул на герцога, который тихо добавил:

— И не забывай: твоё будущее только начинается, и оно зависит от каждого твоего решения, от каждого слова.

Мы оказались в большой приёмной, где на стульях уже сидело несколько генералов в парадных мундирах, некоторые из которых обменялись с герцогом формальными приветствиями. Окинув взглядом присутствующих, я сразу заметил: не все из них были рады видеть его здесь. Их взгляды, полные сдержанной, но почти открытой неприязни, сказали больше, чем любые слова. На меня, стоящего по стойке смирно, смотрели как на диковинку, и дружелюбия в этих взглядах тоже было немного.

Через пару минут герцог выглянул из дверей, ведущих в кабинет, и кивнул, приглашая меня войти. Я шагнул в просторный, но удивительно скромный кабинет. Всё здесь было просто и функционально: удобный рабочий стол, массивное кресло без лишних украшений, рядом большой стол для совещаний, а в углу стоял низкий столик с шахматной доской, где фигуры были расставлены, будто кто-то прервался в разгар партии. На столе императора лежало несколько бумаг, авторучка, карандаши — всё в порядке, отточено до минимализма.

Сделав пять строевых шагов от двери, я замер по центру кабинета и чётко произнёс:

— Здравия желаю, Ваше Императорское Величество!

Император, сидевший за столом, поднялся и, подойдя ко мне почти вплотную, внимательно оглядел меня, его взгляд был пронизывающим, но одновременно мягким.

Улыбнувшись, он произнёс:

— Похож… Похож, — он усмехнулся своим мыслям.

Затем он вернулся к своему столу, взял в руки альбом с нотами и, перелистывая его, сказал:

— Мне доложили, что идея такого необычного выступления на параде принадлежит тебе, юноша. И оба марша, которые прозвучали на параде, ты тоже написал сам. Верно?

— Так точно, Ваше Императорское Величество, — ответил я, стараясь скрыть охватившее меня волнение.

Император кивнул, и его лицо озарилось тёплой улыбкой.

— Я также слышал, что это не единственные твои труды, — он похлопал по альбому. — Мне сообщили, что ты создал и эти мелодии. Верно?

— Так точно, Ваше Императорское Величество. Это тоже моя работа, — подтвердил я.

Стоящий неподалёку герцог усмехнулся и добавил с лёгкой ноткой гордости:

— Ваше Величество, это ещё не всё. Шахматы, шашки, домино, бильярд, а также разборные чугунные печки, которые армия закупает в больших количествах, — всё это его изобретения.

Император удивлённо приподнял брови, а герцог продолжил:

— Даже эта авторучка, как я узнал буквально только что, — он кивнул на ручку, лежащую на краю стола. — Это тоже его изобретение.

Император улыбнулся, посмотрев на меня с лёгким восхищением.

— Что ж, ты, Эрвин, явно одарённый юноша. Империя может гордиться такими подданными. А что касается маршей, они действительно впечатлили меня. Как, ты говоришь, называется первый?

— Кадетский марш, Ваше Величество, — ответил я, кивнув.

Император на мгновение задумался, затем продолжил:

— А как называется второй?

— Пока никак, Ваше Императорское Величество, я ещё не придумал названия.

Император поджал губы, словно обдумывая, затем его лицо озарилось идеей:

— Что ж, — он остановил на мне взгляд, — я предлагаю назвать его "Гвардейским маршем". И как шеф гвардейского полка прошу у тебя, юный автор, разрешение использовать его в качестве парадного марша для нашей гвардии.

Я почувствовал, как внутри у меня что-то ликующе дрогнуло. Ощущение гордости едва не захлестнуло меня, и, сдерживая волнение, я коротко кивнул:

— Для меня это великая честь, Ваше Императорское Величество. Конечно, я согласен.

Император улыбнулся и взял в руки колокольчик, звон которого раздался по всему кабинету. Вскоре вошёл офицер в чине полковника, приветствуя императора.

— Подготовьте два указа, — велел ему император. — В первом укажите, что за создание марша для императорской гвардии мы награждаем кадета Эрвина Вайса званием почётного гвардейца с правом ношения знака гвардии.

Полковник почтительно склонил голову.

— Будет исполнено, Ваше Императорское Величество.

Император продолжил:

— Второй указ: за его заслуги перед Империей и изобретения, принёсшие большую пользу, наградить кадета Эрвина Вайса медалью "За заслуги".

Полковник кивнул, готовясь выйти, и, посмотрев на меня с уважением, тихо произнёс:

— Поздравляю вас, юноша. Это большая честь.

Император подошёл ко мне ближе и, положив руку мне на плечо, тепло сказал:

— Вайс, пусть этот день станет началом великих свершений для тебя.

Когда я вернулся к однокурсникам с медалью и гвардейским знаком на груди, они буквально осыпали меня вопросами, толпясь вокруг и каждый норовя потрогать медаль.

— Эрвин, откуда у тебя это? — удивлённо спросил Саймон, дотрагиваясь до знака гвардии.

— Да так вот получилось, — ответил я сдержанно, хотя было приятно поделиться хоть маленькой частью того, что произошло.

Тут в коридоре раздались шаги, и появился майор Штайнер. Он тут же приказал:

— Построиться!

Кадеты быстро заняли свои места, а я оказался перед строем, пока Штайнер, держа в руках бумаги, громко и чётко зачитал императорские указы. Удивление на лицах ребят сменилось восхищением, и, казалось, все вопросы сами собой отпали. В глазах некоторых можно было прочитать нескрываемую гордость. Но вот чего в их глазах, к моей радости, не было, так это зависти.

После того, как майор отошёл, ко мне снова подошли Саймон и Андрей, глаза которых светились любопытством.

— Ладно, так что там было во дворце? — Саймон наклонился ближе, как будто ждал какого-то невероятного признания.

— Да, расскажи, как там? И что за император у нас, строгий или нет? — добавил Андрей, толкая меня в бок.

Я усмехнулся, вспоминая встречу.

— Во дворце всё очень красиво, но в каждой детали чувствуется мощь и сила Империи. Сам император... — я немного подумал, подбирая слова, — он внушает уважение, и в его присутствии чувствуешь себя совсем маленьким, даже если вроде бы он общается с тобой на равных.

Андрей и Саймон переглянулись, и Андрей, заметив мой взгляд, вдруг смутился.

— Слушай, Эрвин, тут такое дело… — Он немного помедлил, неуверенно почёсывая затылок. — Ты не хочешь поехать со мной и Саймоном на день рождения моей кузины?

Понимаешь… там будет её подруга, и…

— Которая Андрею, похоже, нравится! — подколол его Саймон, смеясь.

Андрей покраснел, и, неловко махнув рукой, попытался объясниться:

— В общем, она действительно мне симпатична, и, думаю… ну, присутствие друзей меня подбодрит, что ли.

Я рассмеялся, похлопав его по плечу.

— Помочь другу в амурных делах — дело святое, — ответил я. — Конечно, я согласен.

— Вот спасибо, Эрвин! — обрадовался Андрей. — С вами-то мне будет проще.

Мы отправились к майору Штайнеру, чтобы попросить увольнение. Как только мы вошли в его кабинет, он, отложив бумаги, вопросительно посмотрел на нас.

— Итак, в чём дело, господа?

Я сделал шаг вперёд и пояснил:

— Господин майор, мы хотели бы попросить увольнение. Повод — посещение дня рождения родственницы Андрея.

Штайнер изучающе посмотрел на нас, а потом кивнул:

— Вы трое отличники и дисциплину не нарушали. Хорошо, разрешаю. Но чтобы никаких приключений! Я надеюсь на ваше благоразумие, господа.

Андрей стоял с едва заметной улыбкой, а Саймон легонько толкнул его локтем.

— Слышал? Без приключений, — шепнул он, еле сдерживая смех.

— Разрешите идти, господин майор? — спросил я.

— Идите, и помните, что к вам теперь будет повышенное внимание. Не уроните честь нашего корпуса, господа кадеты,— с едва скрытой усмешкой ответил Штайнер.

Мы дружно покинули кабинет, и едва оказавшись за дверью, Андрей воскликнул:

— Всё! Теперь уж точно всё получится!

Мы ехали в поместье на карете, и, судя по виду из окон, оно находилось в живописной местности примерно в десяти километрах от столицы. Леса и поля, словно акварельный фон, сменяли друг друга за окном, и я заметил, что Андрей стал немного нервничать, поглядывая на нас с Саймоном и потирая руки.

— Ты чего такой взволнованный? — спросил его Саймон, подмигивая. — Готовишься к встрече?

Андрей покраснел и пробормотал:

— Просто хочу, чтобы всё прошло… ну, как положено.

Когда мы прибыли, нас встретили очень радушно. После застолья и вручения подарков имениннице, молодёжь решила оставить старших и перебраться в музыкальный салон для более непринуждённого общения. Вначале мы играли в фанты, и мне было интересно наблюдать за Андреем, который всякий раз смущённо краснел, когда предмет его симпатий, подружка кузины, поглядывала в его сторону.

— Андрей, а ты чего весь такой напряжённый? — не выдержал я, наклоняясь к нему. — Расслабься, мы здесь для удовольствия.

— Эм, да, да... Я просто… ну, понимаешь, — начал он, снова смутившись.

— Ох уж эта романтика, — вздохнул Саймон, весело подталкивая его локтем. — Если хочешь, мы поможем.

Через некоторое время именинница предложила показать свои музыкальные таланты. Она села за рояль, сказала, что исполнит новомодный романс, и заиграла, затем начала петь: «Белой каралии гроздья душистые…» Её исполнение было трогательным, и многие слушали затаив дыхание. Когда она закончила, повернулась ко мне и, улыбнувшись, сказала:

— Знаете, Эрвин, говорят, автор этого романса — ваш однофамилец. Какое совпадение!

Я едва сдержал улыбку, но Андрей чуть ли не подпрыгнул на месте, не выдержав. Он вопросительно посмотрел на меня, ерзая и глазами словно говоря: "Ну, можно? Можно?".

Я вздохнул и кивнул ему, понимая, что рано или поздно он всё равно проболтается.

— Никакой это не однофамилец, кузина! — с гордостью сказал он. — Это Эрвин сам написал! Многие мелодии, которые ты слышала, — его авторства.

Все разом удивлённо посмотрели на меня, а я, смутившись, кивнул:

— Ну… да, это правда. Я и написал.

Тут посыпались восторженные возгласы и хлопки, кто-то попросил меня сыграть что-нибудь ещё, и вечер неожиданно превратился в мой сольный концерт. Подойдя к роялю, я улыбнулся и, под звуки одобрительных аплодисментов, начал играть несколько мелодий. Публика была в восторге, и через некоторое время даже взрослые гости, услышав музыку, подтянулись к нам.

Пока я играл, поглядывал на Андрея — кажется, его план сработал. Подружка кузины, к которой он явно питал симпатию, была возле него, и в какой-то момент они пошли танцевать. Когда я закончил, Саймон усмехнулся и шепнул мне:

— Слушай, кажется, наш парень попал. Гляди-ка, как они вертятся! Ещё чуть-чуть, и свадьба, как думаешь?

Я усмехнулся в ответ:

— Ну, не будем загадывать, но начало, скажем так, многообещающее.

Когда Андрей наконец вернулся к нам, счастливо улыбаясь, Саймон не удержался и подколол его:

— Ну что, дружище, как оно — танцевать с музой?

— Прекрати, — засмеялся Андрей, смахивая с лица остатки смущения. — Я ведь не единственный здесь, кому кто-то нравится!

— Ну, мы-то скромнее, — ответил я, хлопнув его по плечу. — Ладно, наслаждайся моментом, это твой вечер.

Время пролетело незаметно, и наконец, когда празднование подошло к концу, мы попрощались со всеми, поблагодарили за тёплый приём и направились к карете. Пока мы ехали обратно, Саймон, уставившись на Андрея, спросил:

— Слушай, так ты с ней ещё встретишься? Какие планы?

Андрей, сияя, пробормотал:

— Надеюсь. Она вроде сказала, что тоже хочет увидеться снова. Спасибо, ребята, что поехали со мной.

Я улыбнулся, глядя на ночное небо за окном:

— Мы всегда рядом, если надо.

Садясь в карету, я заметил, что кучер как-то странно переглядывается с одним из слуг, но особого значения этому не придал — мало ли, может, он просто попросил привезти ему из столицы бутылку вина или что-то ещё.

Мы ехали уже приличное время, когда вдруг раздался выстрел, и карета резко остановилась. Дверцы с обеих сторон распахнулись, и нас троих буквально вышвырнули на землю. Не успел я подняться, как мне в грудь упёрлось острие клинка. Рядом сражённые этим же внезапным нападением лежали Андрей и Саймон, каждый из них в таком же положении, как и я.

В тусклом свете я заметил, что с другой стороны кареты происходила какая-то возня. Через пару минут оттуда появился здоровенный громила, грубо выталкивая нашего кучера. Руки у того были связаны за спиной, а под глазом красовался фингал.

— Сидеть тихо, и тогда ни один из вас не пострадает, — прорычал громила. — Как только за вас заплатят выкуп, вернётесь домой целыми и невредимыми.

— Да ну? Прямо все целыми? — язвительно пробормотал я, бросая взгляд на Андрея и Саймона, которые смотрели на меня в ожидании.

— А ну замолчать! — рявкнул бандит, явно раздражённый моими словами. — Встать и руки за спину, сейчас вас свяжут.

Меня вся эта ситуация совершенно не устраивала. Неизвестно, знали ли эти бандиты, кто я, но если узнают, что я сын герцога, они могут продать меня кому-то, кому будет выгодно использовать меня против отца. Надо было срочно действовать. Нас грубо буквально за шкирку поставили на ноги.

Пока бандит, стоявший рядом со мной, отвлёкся, распутывая верёвку, он на миг потерял бдительность. Свой клинок — длинный, с явными чертами японской катаны — он воткнул в землю, так же как и те, кто связывал Андрея и Саймона. Грех было не воспользоваться этим шансом. Секунду спустя я резко сместился в сторону, выхватывая клинок из земли, и молниеносным движением снизу вверх и в сторону резанул бандита по животу. Тот издал хрип и повалился, схватившись за рану. Уроки Алана очень даже пригодились.

Продолжая движение, я нанёс сильный удар сверху и сбоку следующему бандиту, почти снеся ему голову. Третий, опомнившись, вскинул клинок в мою сторону, но я отбил его выпад и вонзил клинок прямо в его грудь. Он всхрипнул и рухнул на землю спиной вперёд.

На какой-то миг я потерял из виду громилу, который, видимо, был их главарём, и это чуть не стоило мне жизни. Тот выстрелил в меня из монструозного револьвера, но, к счастью, третий бандит, падая, потянул меня за собой, и пуля просвистела над моей головой. Выпрямиться я не успел: расстояние между мной и главарём было слишком большим, чтобы атаковать его клинком, и он мог легко нашпиговать меня свинцом.

В этот момент Саймон с громким криком бросился ему под ноги, сбив его с ног. Громила выстрелил, но промахнулся, и пуля угодила в одного из его уже мёртвых людей.

— Саймон, прикрывай! — выкрикнул я, пытаясь освободить застрявший клинок.

Не успел я что-то предпринять, как Андрей, подняв здоровенный камень, с размаху опустил его на голову главаря. Тот дернулся и затих, распростёртый на земле.

— Держи ему руки, пока я его связываю, — сказал я. Андрей, обессиленно выдохнув, кивнул, прижимая главаря к земле.

Среди всего этого хаоса я заметил кучера, который глядел на меня с ужасом. Кучер был в шоке — только что он видел, как какой-то "пацан" за какую-то минуту разделался с его, в этом у меня почему-то не было никаких сомнений, дружками и сейчас направляется к нему, неся окровавленный клинок в руке.

— С-сэр… пожалуйста… я не… — заикаясь, начал он, пятясь назад и глядя на моё оружие.

— Говори. Всё как есть, — тихо приказал я, приближаясь к нему, и, для устрашения, поднеся острие клинка к самому носу кучера.

Его колени задрожали, и в полумраке я увидел, как спереди на штанах у него расплывается тёмное пятно.

— Мы… мы думали только выкуп… потом за границу… слуга в имении помогал, подал сигнал, когда мы выехали, — пролепетал кучер, глядя на клинок. — Они… они бы никому ничего не сделали!

— "Не сделали"? Вы только что собирались связать нас и не факт, что отпустили бы потом, — холодно ответил я, едва удерживаясь, чтобы не отметелить его, словно тряпичную куклу. — Ты знаешь, на кого вы руку подняли?

— Прошу, я… я не думал, — забормотал он, с ужасом отводя взгляд.

Я кивнул Андрею и Саймону, стоявщим с обалделым видом, всё ещё не осознав, что вокруг них трупы и эти трупы стали результатом действия их товарища:

— Свяжите его надёжно, чтобы на этот раз он не сбежал.

После того как мы крепко связали его и остальных, я решил, что действовать надо быстро.

— Андрей, ты возвращайся в имение и скажи, чтобы задержали того самого слугу. Саймон, тебе в столицу, до ближайшего полицейского участка. Двигайтесь без задержек.

— Эх, поработали на славу, — выдохнул Андрей, поправляя воротник и кивая.

— Что ж, бывает и такое, — мрачно добавил Саймон, переглянувшись со мной. — Удачи, Эрвин. Будем надеяться, что они не успели сообщить кому-то ещё.

Я кивнул, наблюдая, как они выпрягают пару лошадей из упряжки и, лихо вскочив на них, скрываются в темноте, и сел ожидать, пока прибудет подкрепление.

Ждать пришлось почти два часа под непрерывный скулёж кучера. Сидя на скамейке этого водителя кобылы среди поверженных бандитов, я поочерёдно осматривал дорогу, надеясь увидеть свет фонарей. Андрей и Саймон выполнили свою часть задания: из тьмы показался отряд полицейских. Прежде чем я успел их окликнуть, они заметили нас и направились к месту схватки.

— Это те самые? — спросил командир, услышав наши короткие ответы и взглянув на связанные тела.

— Да, — кивнул я, показывая на кучера и главаря. — Главарь получил удар по голове, но ещё дышит. А этот… — я кивнул на кучера, который съёжился под их взглядами, — признался, что они готовили похищение ради выкупа.

Полицейские переглянулись, и командир недовольно качнул головой:

— Не ожидал такого от наших «порядочных кучеров». Столица их, видать, испортила. Ну что ж, забираем их.

Подойдя к пленным, полицейские быстро и умело проверили их узлы, убедившись, что ни один не развяжется.

— Вы трое сами управились с этой шайкой? — с уважением бросил один из полицейских, бросив взгляд на меня.

— Да, пришлось, — ответил я, пожимая плечами. — Другого выхода у нас не было.

Кучера и главаря отвели, а затем, так сказать, по горячим следам, начался допрос. Мы трое, уставшие, но держась с достоинством, пересказали всю историю, объяснили обстоятельства схватки. Командир записал наши показания, после чего с облегчением заметил:

— Отлично справились, юноши. Отдохните, а завтра поговорим ещё раз.

Мы вернулись в казарму лишь на следующий день, усталые, но довольные, что наконец-то завершилась эта опасная история.

Глава 8

Настал долгожданный момент окончания учебы в кадетском корпусе. Позади остались лучшие годы детства — насыщенные событиями, открытиями и становлением себя как личности. Здесь я не только приобрел знания, закалил характер и освоил навыки, но и обрел настоящих друзей.

Наша троица — я, Андрей и Саймон — ожидаемо завершили обучение с отличием. Впечатляющие аттестаты стали отражением нашей усердной работы и стремления.

Торжественная церемония прошла на плацу под звуки знакомого марша, что невольно вызвало у меня улыбку. Парадный строй, напутственные слова командиров, гордые взгляды родителей и будущая неизвестность — всё смешалось в этом моменте прощания с кадетским корпусом.

— Ну вот, братцы, мы теперь вольные птицы! — Андрей с ухмылкой хлопнул нас с Саймоном по плечам. — А то, что дальше в училище, так это уже другая история. Сначала отдохнём!

— Тебя бы только отдыхать, — поддел его Саймон, но глаза его тоже блестели от радости. — Надо бы всё обдумать, планы построить...

— Саймон, ну хотя бы два месяца дай нам побездельничать, — рассмеялся я, обнимая друзей. — А там уж начнём новую главу.

Наш выбор был очевиден: все трое мы решили связать свою жизнь с армией и поступить в военное училище. Но перед этим нас ждали два месяца отдыха. Я, разумеется, намеревался провести их в нашем имении, с матерью и Аланом, где мне наверняка не дадут заскучать.

— Домой, господа, домой! — с восторгом провозгласил Андрей.

Впереди ждали дни, когда можно будет вернуться в тишину дома, провести время с близкими и задуматься о будущем.

Так закончилась одна важная глава моей жизни. И началась другая — ещё более сложная, полная вызовов, но не менее захватывающая.

Но перед началом нового этапа в моей жизни было ещё одно важное событие. Моя сестра Лиза собиралась выйти замуж. В отличие от своей старшей сестры, чей брак был результатом отцовских расчетов и договоренностей, Лиза выходила замуж по любви. Её избранником стал молодой офицер, поручик Артемий Леонтьев, представитель рода Леонтьевых. Их дворянский титул был относительно новым, но семья успела проявить себя на военном и административном поприще. Артемий был человеком энергичным, с прямым взглядом и искренней улыбкой, что сразу располагало к нему. Видно было, что Лиза с ним счастлива.

Накануне последнего экзамена они вдвоём приехали в кадетский корпус, чтобы лично вручить мне приглашение на свадьбу. Лиза сияла как утреннее солнце, в её глазах читалось волнение и радость.

— Надеюсь, ты не откажешься составить нам компанию в такой важный день? — спросила она, протягивая мне изящную карточку с золотым тиснением.

— Разумеется, я приду, Лиза, — ответил я с улыбкой, пряча приглашение в карман. — Пропустить такую свадьбу? Да ни за что.

Артемий посмотрел на меня с лёгкой улыбкой.

— Тогда будем ждать тебя, Эрвин, как дорогого гостя. Я слышал от Лизы много хорошего о тебе и рад с тобой познакомиться лично, — сказал он, протягивая руку.

— Взаимно рад знакомству,— пожал я руку Артемия в ответ.

После их визита мне пришлось заняться вопросом своего внешнего вида. Свадьба была назначена на то время, когда я уже перестану быть кадетом, но ещё не стану курсантом. Поэтому я обратился к лучшему портному столицы, чтобы заказать пару костюмов: один для торжественной церемонии, другой для более неформального вечера.

Финансово я, к счастью, был вполне обеспечен, так что позволил себе роскошь выбрать ткани и аксессуары высшего качества.

Подарки для молодожёнов я обдумал тщательно. Для Лизы я собирался заказать у своего друга-ювелира великолепное ожерелье: тонкая цепочка из розового золота с подвеской в виде изящного лотоса, украшенной мелкими бриллиантами и аквамаринами. Оно идеально подходило к её хрупкому и нежному образу.

Для Артемия я решил преподнести кое-что практичное, но не менее уникальное — новую трёхцветную автоматическую авторучку, новейшую разработку нашей мастерской.

Корпус ручки будет выполнен из чёрного лакированного дерева, украшенного серебряным гравированным узором. Колпачок венчал сапфир, придавая ручке изысканный вид.

Когда я зашёл в мастерскую ювелира, чтобы обсудить детали, он радостно встретил меня.

— Ну, что на этот раз, молодой изобретатель? — спросил он с лёгким прищуром.

— Ожерелье для Лизы и ручка для её будущего супруга, — ответил я, протягивая чертежи. — Главное, чтобы было стильно, изысканно и... с вашим фирменным почерком.

Ювелир одобрительно кивнул, рассматривая эскизы.

— Ожерелье — для юной красавицы? Лотос, говорите? Прекрасный выбор. А ручка... мм, такая изысканность. Это будет шедевр. Не переживайте, я сделаю всё на высшем уровне. Да и самому интересно, не растерял ли я хватку, — он рассмеялся и тут же принялся за работу.

В день свадьбы Лиза выглядела просто ослепительно. Её платье из шёлка цвета слоновой кости подчёркивало утонченную фигуру. Артемий в мундире выглядел не менее впечатляюще, а его гордость за свою невесту, восхищение ею, были написаны на лице. Когда я вручил им подарки, Лиза буквально ахнула, увидев ожерелье.

— Это... это потрясающе! — выдохнула она, чуть не расплакавшись от восторга.

— Ожерелье! — воскликнула одна из подружек невесты, когда Лиза показала ей подарок. — Это же настоящее произведение искусства!

— Эрвин, спасибо! Это невероятно! — Лиза обняла меня.

Артемий, принимая ручку, с интересом разглядывал её.

— Вот это вещь! Никогда такого не видел. Спасибо, это действительно ценный подарок.

— Надеюсь, вы будете использовать её для написания победных рапортов, — поддел его я с улыбкой.

— Обязательно, — отозвался он с серьёзным видом, но тут же рассмеялся, — Честное слово, такую вещь даже в нашем военном министерстве захотят заполучить. Благодарю.

Свадьба прошла весело, тепло и трогательно. Было видно, что этот союз создан на основе настоящей любви и взаимного уважения. А я, наблюдая за счастливой парой, почувствовал, что этот день действительно особенный не только для них, но и для всей нашей семьи.

Свадьба Лизы и Артемия прошла с таким размахом, что обсуждения этого события наверняка ещё долго будут греметь в светских кругах. Церемония состоялась в роскошной часовне, утопающей в цветах. Стены украшали гирлянды из белых роз и лилий, а проход к алтарю устилала дорожка из лепестков. Лиза, в платье цвета слоновой кости с изысканной вышивкой, выглядела как сказочная принцесса. Артемий, облачённый в мундир, держался с достоинством, но его взгляд, полный любви, не отрывался от невесты.

После того как молодожёны обменялись клятвами, под звуки органа раздались радостные аплодисменты гостей, среди которых были представители лучших семей столицы. Сливки общества прибыли в полном составе: дипломаты, офицеры, писатели, артисты, и даже несколько видных учёных.

Застолье было не менее впечатляющим. Просторный банкетный зал сиял свечами в огромных люстрах, зеркала отражали свет, наполняя всё пространство мягким золотистым сиянием. На длинных столах расположились изысканные блюда: экзотические фрукты, дичь, устрицы, икра всех видов, и, конечно, горы сладостей, включая гигантский свадебный торт с фигурками жениха и невесты.

Молодожёны сидели во главе стола, окружённые близкими. Лиза, смеясь, то и дело поглядывала на Артемия, который заботливо наливал ей игристое вино.

Во время застолья я поднялся и объявил:

— Мой подарок Лизе будет немного необычным. Позвольте представить моё новое музыкальное произведение, которое я назвал "к Лизе".

Я подошёл к роялю, стоявшему в углу зала, и заиграл мелодию, которая некогда, в другом мире, принадлежала Бетховену и называлась "к Элизе". Здесь она звучала свежо и трогательно. Гости затихли, слушая музыку, а затем разразились аплодисментами. Лиза не скрывала слёз.

— Ты невероятен, Эрвин! — прошептала она, когда я вернулся к столу. — Это лучший подарок в моей жизни.

Впрочем были на этом торжестве и те, кому моё присутствие словно кость в горле. Это я о супруге отца герцогине Вилетте дель Вайсберг. Вот уж кто готов был испепелить меня взглядом, полным ненависти и презрения. Она держалась подчёркнуто холодно, всем своим видом показывая превосходство над собравшимися, и её стальные голубые глаза, казалось, видели тебя насквозь. Волосы, уложенные в замысловатую причёску, и безупречно сшитое платье глубокого изумрудного цвета завершали образ женщины, привыкшей повелевать. Однако надо отдать ей должное. Кроме взглядов, бросаемых в мою сторону, она ни как не показала своё отношение ко мне. Она попросту меня игнорировала. Лишь однажды она подошла к нам с Лизой, когда мы обсуждали новинки в мире музыки. Её избранник в это время о чём-то говорил с парой полковников, приглашённых на торжество.

— Лиза, дорогая, ты не могла бы уделять своим настоящим друзьям чуть больше времени? — говорила она дочери, явно выделяя слово "настоящим" и бросая в мою сторону еле заметный для сторонних наблюдателей косой взгляд.

— Мама, Эрвин мой друг, — отрезала Лиза. — Если бы не он, моя жизнь за границей была бы куда скучнее.

— Что ж, это... похвально, — холодно заметила баронесса, окатив меня своим фирменным взглядом.

Танцы продолжались до глубокой ночи. Веселье было повсюду: молодёжь кружилась в вальсах, дети носились по залу, а старшее поколение оживлённо беседовало. Артемий и Лиза кружились в танце под восхищённый шёпот собравшихся. Их движения были настолько грациозными, что гости не могли оторвать глаз.

— Вот это союз! — раздавались голоса. — Видно, что молодые действительно счастливы. Они просто созданы друг для друга.

Несмотря на попытки герцогини дель Вайсберг омрачить мне настроение, я чувствовал себя довольным. Свадьба удалась на славу, а моё музыкальное произведение стало настоящей "вишенкой на торте".

Два месяца отпуска пролетели, словно один миг. Я с радостью окунулся в атмосферу родного имения, где каждое утро начиналось с аромата свежеиспечённого хлеба и благоухания сада. Мама, как всегда, встретила меня с неподдельной радостью и, конечно же, с заветной целью — как следует раскормить своего единственного любимого сына.

— Эрвин, ты снова похудел! Чем они там в корпусе вас кормили? Одни каши? — сокрушалась она, накладывая на мой тарелку очередную порцию горячих пирожков.

— Мама, я только что поел... — попытался было я протестовать, но её решительный взгляд ясно давал понять, что спорить бесполезно.

Всё это великолепие деревенской кухни, от маминого яблочного пирога до свежих сливок, беззастенчиво исчезало со стола прямо в меня. К концу отпуска мои новомодные костюмы, заказанные к свадьбе Лизы, начали откровенно не сходиться на талии. Даже пуговицы на рубашках стали угрожающе натягиваться.

— Ну что, Эрвин, чувствуется сила? — поддразнил меня Алан, когда я явился на очередную тренировку. — Или твои наряды начали протестовать против переедания?

— Очень смешно, — отозвался я, бросая взгляд на свой слегка округлившийся живот. — Если бы не ты и твои тренировки, пришлось бы заказывать новый гардероб.

Тренировки с Аланом были неизменной частью моего отпуска. Утренние пробежки, спарринги на мечах и упражнения на силу и выносливость быстро возвращали меня в форму.

— Не расслабляйся, парень. — Алан, как всегда, не щадил меня. — Армия не потерпит медлительных и ленивых.

— Я уже это понял, — пробормотал я, уворачиваясь от очередного выпада.

Под его строгим, но заботливым взглядом я вновь обретал былую резкость движений и уверенность. А вечером, сидя за ужином, я, смеясь, рассказывал маме, как Алан буквально выбивал пыль из меня.

— Это всё к лучшему, сынок, — улыбалась она, подавая мне компот. — Но ты всё-таки кушай. Тебе нужны силы.

Отпуск закончился так же внезапно, как и начался. С чувством благодарности за домашний уют и любовь я снова собирал вещи, мысленно готовясь к новому этапу в своей жизни.

Поступление в военное училище прошло для меня без особых трудностей, хотя экзаменаторы проявили строгую беспристрастность. Мои блестящие успехи в кадетском корпусе и прочие заслуги учитывались, но не давали никакого преимущества. Вопросы были сложными, а ответы требовали предельной точности и размышлений. Андрей также сдал экзамены уверенно и даже с неким азартом. А вот Саймон... Он оказался на грани провала.

— Я всё! Это конец! — сокрушался он после очередного экзамена, буквально падая на скамью в ожидании результатов.

— Перестань ныть, ты справился, — с улыбкой подбодрил его Андрей.

— Да? А по-моему, у меня мозги вот-вот вытекут... — обречённо вздохнул Саймон.

Тем не менее, в итоге он поступил. И хотя это далось ему с трудом, его счастье при оглашении результатов было неподдельным.

— Видишь? А ты волновался зря, — поддразнил я его. — Добро пожаловать в новый ад.

Учёба в военном училище оказалась значительно сложнее, чем в кадетском корпусе. Наши дни были плотно расписаны: теоретические лекции, практические занятия, физическая и строевая подготовка. Не оставалось ни минуты свободного времени.

— Я так больше не могу, — пожаловался Саймон, снимая ботинки после очередного пятичасового занятия. — Кадетский корпус был, оказывается, просто санаторий.

— Что ж, добро пожаловать в реальность, — хмыкнул Андрей, бросая в него подушкой.

Для меня большая часть материала не была новой. Тактика ведения боевых действий, которой нас обучали, напоминала таковую из моего мира времён едва ли не наполеоновских войн. Те же плотные построения пехоты, залповая стрельба и фланговые удары кавалерии. Здесь даже полевая фортификация не далеко ушла. Никаких тебе окопов полного профиля. Редуты и люнеты наше, так сказать, всё. Впрочем какие-то подвижки в военной мысли всё же нет-нет, да и случались. Нарезные винтовки и дальнобойная артиллерия крупных калибров всё же заставляли мозги вояк работать. И хотя всё выглядело знакомо, я не мог не заметить, что этот мир оказался в каком-то смысле более счастливым. Здесь не было ужасов мировых войн, разорения стран и массовых трагедий. Однако отсутствие таких потрясений значительно замедлило технический прогресс. Война это не только смерть и страдания, но и развитие инженерной мысли.

— Знаешь, Эрвин, мне кажется, ты иногда знаешь больше, чем наши преподаватели, — заметил однажды Андрей, когда мы обсуждали планировавшийся манёвр.

— Возможно, — уклончиво ответил я, не собираясь раскрывать секрет своих познаний.

Так началась наша новая жизнь в стенах училища — сложная, насыщенная и требующая полной отдачи.

Учёба в военном училище была сложной, но интересной. Два года слились в один миг, наполненный теорией, практикой, тактическими занятиями и, конечно, увлекательными моментами вне учебных стен. Скучать нам было некогда: дни летели в строгом распорядке, но мы с Андреем и Саймоном умели найти время для приключений.

Каждую увольнительную мы использовали на полную катушку. Андрей неизменно находил новые трактиры, где, как он уверял, подавали "лучшее пиво в столице". Саймон, в свою очередь, был большим ценителем романтики и предпочитал кафе с живой музыкой и вкусными десертами.

— А у меня для вас сюрприз, господа, — однажды заявил он с загадочным видом, когда мы втроём шагали по центральной улице.

— Ты наконец нашёл девушку? — подколол Андрей.

— Очень смешно, — фыркнул Саймон. — Нет, я нашёл кафе, где подают лучшее пирожное в империи.

Естественно, мы отправились проверять его находку. Заказав десерт, мы познакомились с двумя официантками. Одна из них, миловидная блондинка с веснушками, сразу привлекла внимание Андрея. Он так усердно пытался завоевать её расположение, что это стало поводом для дружеских насмешек.

— Если бы ты атаковал на тактике с такой же страстью, как добиваешься её улыбки, — заметил я, наблюдая за его очередной попыткой вызвать её смех, — ты был бы генералом уже через неделю.

Но не все наши выходы были такими невинными. Однажды, решив проверить свою смелость, мы выбрались ночью в соседний квартал, известный своими игорными заведениями. Возвращение в казарму обернулось настоящей гонкой, когда нас заметил патруль.

— Патруль! — шёпотом крикнул Саймон, выглядывая из-за угла.

— У нас ровно десять секунд, чтобы исчезнуть, — оценил ситуацию Андрей, и мы побежали.

К сожалению, один из патрульных оказался опытным воякой и знал все пути побега. В итоге нас доставили обратно, где дежурный офицер встретил нас с выражением, напоминающим надвигающийся шторм.

— Курсанты, я всегда рад вас видеть, но не посреди ночи! — прогремел он, на что мы смогли только виновато улыбнуться.

Конечно, нас наградили нарядом вне очереди. Убирая склад, мы спорили, кто виноват в провале.

— Я же говорил, надо было идти через другой лаз, — настаивал Саймон.

— Да ладно, — ухмыльнулся Андрей, — хоть побегали. Всё-таки форма у нас спортивная!

Но иногда наши выходки заканчивались ещё веселее. Андрей как-то сцепился с одним подвыпившим господином в трактире, когда тот грубо обошёлся с официанткой.

— Я-то его оттаскивал, а он вцепился, как медведь, — вспоминал я, когда нас троих всё же привели на гауптвахту.

— Хорошо, что не до дуэли дошло, — вздохнул друг.

— И правда, — поддержал я. — Потому что с твоим фехтованием, Андрей, ты бы проиграл даже вилам.

Трое суток гауптвахты стали уроком, но не отбили желания впредь лезть в авантюры. Несмотря на трудности учёбы, мы находили радость в каждом дне. Эти два года были насыщенными, полными не только работы, но и дружбы, смеха и запоминающихся приключений. Лучшие дни жизни, которые мы всегда будем вспоминать с улыбкой.

В конце второго курса нашу роту отправили на практические занятия по военной топографии. Нам предстояло составить карты приграничного с Калдарией района, используя линейки, теодолиты и свои полученные на теоретических занятиях знания и навыки. Это было первое серьёзное задание, и мы отнеслись к нему с энтузиазмом.

— Ну что, будущие гении тактики и стратегии, готовы начертить точнейшие карты? — пошутил наш командир, выпуская нас в поле.

Целый месяц нам предстояло жить в палатках, которые быстро стали для нас вторым домом. Весна уже вовсю вступила в свои права: везде зеленела молодая трава, леса наполнялись пением птиц, а на полях кипела посевная.

— Как бы не перепутать границы с чьим-нибудь огородом, — задумчиво заметил Саймон, разглядывая участок, заросший высокой травой.

— Думаю, это будет не проблема, если мы случайно нарисуем грядку на карте, — подколол Андрей.

Каждый день начинался с построения, раздачи заданий и отправки на участки. Работать приходилось под открытым небом, что сначала казалось приятным, но быстро стало испытанием.

— Солнце в этом районе явно по особому приказу светит сильнее, — жаловался Саймон утирая пот со лба, когда мы размечали очередной участок.

— Это всё потому, что ты недостаточно уважаешь линейку, — отшутился я, проводя очередные измерения.

Мы нередко сталкивались с местными жителями, которые с интересом наблюдали за нашей работой. Однажды к нам подошёл пожилой крестьянин с вопросом:

— Господа офицеры, вы тут, значит, границы новые рисуете?

— Карты составляем, — с улыбкой ответил я. — Проверяем, где лес, где луга, а где реки.

— Тогда отметьте, пожалуйста, что речка за лесом обмелела. А то вас послушают быстрее, чем нас! — заявил он с хитрой улыбкой и ушёл, махнув рукой.

Наша жизнь в лагере была простой и скромной. Каждый вечер мы собирались у костра, обсуждали сделанные за день замеры и пытались угадывать, сколько ещё дней потребуется, чтобы завершить работу.

— Если бы не эти комары, — заметил Андрей, отмахиваясь от очередного насекомого, — я бы сказал, что это идеальный отдых.

— Да ладно, — возразил Саймон. — Это тренировка. Учишься терпеть лишения.

— Я предпочёл бы учиться терпеть лишения в тени и с кружкой холодного пива, — проворчал Андрей.

Однако даже среди нас были такие, кто нашёл в этом месяце особую радость. Один из наших товарищей, Виктор, умудрился закрутить роман с дочкой местного мельника.

— Ну, Виктор, ты и стратег, — пошутил я, когда он однажды вернулся в лагерь позже всех, довольный и с каким-то подозрительным букетом полевых цветов.

— Учусь применять знания на практике, — отмахнулся он с улыбкой.— Ты же сам как-то сказал фразочку, что, мол, пришёл, увидел, победил. Вот я и воспользовался твоими словами и, как видишь, получилось.

К концу месяца наши карты были готовы. Мы с удивлением и гордостью рассматривали результаты своей работы: аккуратные линии дорог, поля, леса и реки, отмеченные с точностью.

— Глядя на эти карты, никто и не подумает, насколько мы промокли, сгорели и отмахивались от комаров, — заметил Саймон, складывая свою работу в папку.

— Зато мы знаем, что за этими линиями стоит наш труд, — ответил Андрей.

Это было незабываемое время, которое научило нас не только топографии, но и умению работать в команде, находить радость даже в сложностях и ценить вечерние разговоры у костра.

В один из дней нашего пребывания на полевых занятиях, едва начало светать, нас разбудили раскаты грома. Это был не обычный гром — раскатистый, глубокий, а отрывистый, хлёсткий, неуместно звучащий в абсолютно ясный весенний рассвет. Андрей, прищурившись на розовеющее небо, нахмурился и тихо заметил:

— Это странно. Ни облачка. Откуда гром?

Едва он произнёс эти слова, словно в ответ, послышался приближающийся зловещий свист. Следующее мгновение пронзила вспышка, и земля в центре нашего расположения взметнулась взрывом. Меня оглушило, и взрывная волна отбросила нас в сторону, словно кукол. Это, как мы позже поняли, нас и спасло.

Палатки, где мы только что спали, взлетели в воздух, разорванные на куски. Ещё один свист — ещё один взрыв. И стало очевидно: нас накрывают массированным артиллерийским обстрелом.

Взрывы следовали один за другим, густо и метко. Казалось, что кто-то умело корректирует огонь, выжигая всё вокруг. Паника захлестнула расположение. Повсюду слышались крики ужаса, стоны раненых и мольбы о помощи. Некогда стройный лагерь превращался в лунный пейзаж: изрытая земля, обломки палаток, тела.

Обстрел длился не больше десяти минут, но даже этого оказалось достаточно, чтобы обрушить наш небольшой мир. Когда громыхание стихло, мы с Андреем, укрывшиеся в неглубокой канаве, осторожно подняли головы.

— Саймон! Надо найти его! — вырвалось у меня, и мы, спотыкаясь на изрытой земле, кинулись в сторону его участка.

Мы нашли Саймона, засыпанного землёй. Его голова торчала из груды грунта, а взгляд был стеклянным, словно он ещё не понял, что произошло.

— Эй, держись! — прокричал Андрей, отбрасывая комья земли.

Саймон оказался слегка контуженным, но целым. Мы помогли ему подняться и, уже втроём, начали искать выживших и оказывать помощь раненым.

Картина была страшной. Больше всего среди раненых было тех, кто в первые мгновения обстрела побежал в панике, попадая под очередные залпы. Остальные, кто остался в палатках, погибли, так и не успев выбраться.

Скоро мы поняли самое худшее: все наши офицеры погибли. В рядах оставшихся царила растерянность, а местами и отчаяние. Нужен был кто-то, кто сможет организовать выживших. Я не раздумывал долго.

— Все, кто слышит меня, собирайтесь здесь! — закричал я, стараясь перекрыть стоны и плач.

Постепенно к нам подтянулись уцелевшие. Глаза их были полны ужаса, но среди них уже мелькали искорки решимости. Мы разделили обязанности: кто-то занимался поиском медикаментов, кто-то выносил тела погибших.

— У нас нет времени на страх, — твёрдо сказал я, глядя в глаза собравшихся. — Если это война, мы должны выжить и подготовиться.

Вскоре мы организовали импровизированный перевязочный пункт и приступили к восстановлению порядка. Война, а ни у кого в этом уже не осталось сомнений, пришла неожиданно, но оставила после себя выбор: растеряться или бороться. Мы выбрали второе.

После обстрела, когда утихли последние стоны и плач, мы начали собирать оставшиеся ресурсы. Обнаруженное оружие и боеприпасы вызывали чувство безысходности: на 80 выживших — всего 56 винтовок, да и те с мизерным запасом — по шесть патронов на каждую. А еще вчера нас было 150...

Раненых насчитывалось 14 человек. Их предстояло нести на самодельных носилках из обломков палаток и подручных материалов. Все, кто мог передвигаться самостоятельно, были на грани: уставшие, ошеломленные, подавленные. Но выбирать не приходилось.

— Все сюда! Строимся! — скомандовал я, пытаясь сделать всё, чтобы мой голос звучал твёрдо.

Подойдя ближе, курсанты встали нестройными рядами, многие опустив глаза.

— Сейчас не время горевать, — начал я, оглядывая их. — За нашими спинами остались товарищи, которых мы похоронили. Но если хотим выжить, мы должны двигаться. Здесь нас добьют.

Путь был очевиден: ближайший городок в нескольких километрах отсюда. Там мы могли найти убежище, помощь или хотя бы шанс связаться с нашими. Я выделил троих курсантов, самых смекалистых, во главе с Андреем.

— Разведка вперед! Осмотрите путь, докладывайте обо всём необычном и подозрительном. В бой не вступать!

Андрей коротко кивнул, и группа исчезла в лесу.

Тем временем я распределил остальных: вооружённые в боевом охранении — впереди и по бокам колонны. Раненых несли в центре, защищая их как могли. Когда всё было готово, я обернулся к оставшимся в лагере могилам.

В этот момент один из курсантов, бледный и дрожащий, шагнул вперёд.

— Может, мы хотя бы заберём их с собой? Мы не можем их тут оставить, это же наши...

Гнев вспыхнул мгновенно. Я схватил его за ворот и резко встряхнул.

— Ты что, не понимаешь?! — рявкнул я, не скрывая злости. — У нас раненые на руках, патронов кот наплакал, нас ждут бой, смерть или плен! И ты предлагаешь тащить мёртвых?!

Он молчал, опустив взгляд, а я осмотрел остальных.

— Все вы должны понять: это война. Нам нужно жить, чтобы отомстить за них. Хотите погибнуть здесь, с ними? Нет? Тогда марш! А сюда мы ещё вернёмся.

Тяжёлое молчание нависло над колонной. С горечью я смотрел, как последние из выживших покидают расположение. За нашими спинами оставались могилы товарищей и обломки палаток, которые ещё вчера были нашей маленькой вселенной.

— Пошли, — глухо сказал я, и колонна двинулась вперёд.

По пути в городок, вдоль узкой лесной тропы, мы наткнулись на небольшую разбитую воинскую колонну. Очевидно, что здесь, на границе, кто-то пытался перевезти припасы, но не повезло: колонна была полностью уничтожена артиллерийским обстрелом. Взрывами разрушены несколько повозок, а останки людей были разбросаны по сторонам. Те, кто выжил, скорее всего разбежались.

— Удар был точным, — заметил Андрей, окидывая взглядом обломки. — Калдарийцы явно работают с корректировщиками.

Я не мог не согласиться. Это был слишком точный удар, чтобы всё сводилось к случайности и мне стало ясно, что враг не так далеко. Радио в этом мире пока ещё не изобрели, телефоны только-только появились, но вот телеграф уже был. И, похоже, при помощи такого вот портативного телеграфного аппарата и проводилась корректировка артиллерийского огня. А так как этот аппарат поддерживает связь по проводам, то значит противник достаточно близко. Ну не здоровенную же катушку с проводом тащили на себе калдарийские корректировщики. Но нужно было решать, что делать с тем, что осталось.

— Обыщите колонну, — приказал я. — Всё, что осталось — наше. Особенно оружие, боеприпасы и продукты. Если попадутся медикаменты — ещё лучше.

Я начал двигаться вдоль разбитых повозок, когда меня окликнул Андрей, указывая рукой в сторону леса. Я последовал за ним, и вскоре мы остановились у двух застрявших между деревьев лёгких полевых лафетов, на которых были установлены скорострельные картечницы, как две капли воды похожие на наши старые добрые гатлинги. Здесь же были и артиллерийские передки с боекомплектом. К нашему счастью, если можно так выразиться, по одной из лошадей в каждой упряжке были убиты, а оставшиеся лошадки просто не в силах были в одиночку вытащить и свой груз и убитую напарницу и уже смирились со своей участью.

— Откуда они здесь?— удивился Андрей. И было от чего. Картечницы эти, как и в моём мире в своё время, распространения здесь ПОКА не получили. Военные просто не знали, куда их пристроить и потому назвали их разновидностью артиллерии и раскидали по крепостям по одной-две штуки. Ну чтобы добру не пропадать. Не в пехотные же порядки их ставить. Уж больно тяжеловатые машинки получились. А нам эти местные гатлинги будут, как говорится, в самую масть.

Я подошёл ближе, оценив масштабы удачи. Все картечницы были в полном комплекте — заряженные магазины с 100 патронами в каждом передке. Я не мог не улыбнуться.

Это была настоящая находка.

— Похоже, мы будем вооружены до зубов, — произнес я, взглянув на Андрея. — Эти штуки нам точно пригодятся.

— Ты собрался крепость строить?— удивился друг.

— Всё может быть...всё может быть,— задумчиво произнёс я, прикидывая, как в случае чего использовать свалившееся на нас богатство.

Мы осмотрели оставшиеся припасы, забрали оружие, боеприпасы и медикаменты. Лошади, разбежавшиеся после удара, были собраны и снова запряжены в несколько уцелевших повозок и в картечницы. На них мы погрузили раненых, и теперь у нас было достаточно средств, чтобы двигаться дальше.

— Вперёд, — сказал я, когда повозки с раненными покатили вдоль тропы. — До городка недалеко. Мы пойдём налегке.

Погрузив всё ценное, мы двинулись дальше. Впереди нас ждала неизвестность, но хотя бы сейчас мы могли двигаться с уверенностью, что у нас есть оружие, патроны и лекарства.

Мы почти дошли до окраины, когда внезапно из леса за нами выскочили кавалеристы. Далеко, и невозможно было разобрать, какая на них форма. Как назло, ни одного бинокля, ни теодолита не уцелело после артобстрела. Но по внутреннему ощущению я понял: это точно не наши.

— Рассеяться! — отдал я приказ. — Готовьтесь к бою! Андрей, Саймон, за мной!

Втроём мы отцепили от упряжи картечницу и развернули в сторону приближающегося врага. Слава всем богам, что у нас в училище преподаватель по огневой подготовке был настоящим фанатиком оружия и не пропускал ни одной новинки из стреляющих штуковин. Он настоял на том, чтобы для училища приобрели одну из картечниц и заставлял нас буквально до винтика разбирать её и изучать со всем старанием. Правда пострелять из неё не получилось и все наши знания были лишь теоретическими.

— Саймон, ты на рукояти! — скомандовал я. — Андрей, на тебе перезарядка!

— Готово, — ответил он, глаза загорелись.

Я быстро взглянул в сторону кавалеристов, приближающихся всё быстрее. Теперь их форма стала отчётливо видна — это были калдарийцы.

— Открыть огонь по моему сигналу! — крикнул я.

Мы, как по команде, замерли на мгновение, давая врагу подойти поближе. Уже было видно, что мы не успеем избежать встречи. Вражеская кавалерия шла в полном порядке, гремя копытами и даже не подозревая, что их ожидает.

Я отдал команду:

— Огонь!

В одно мгновение раздался оглушительный залп из винтовок, а Саймон, не теряя времени, яростно завертел рукоять картечницы. Стволы заработали, извергнув поток свинца, который смёл первые ряды всадников словно косой зрелые колосья пшеницы. Я крутил рукоять горизонтальной наводки, водя стволами из стороны в сторону и с удовлетворением наблюдая, как падают сражённые пулями враги. Я быстро переносил огонь, не давая врагу ни шанса подойти ближе. Андрей менял опустевшие магазины, не давая остановиться ни на секунду. Я сам с трудом успевал следить за картечницей, её стволы не прекращали вращаться, металл свистел в воздухе. Каждая очередь по кавалеристам звучала как удар молота. Лошади визжали, всадники падали, но те, кто оставался живым, всё равно пытались преодолеть разделяющее нас небольшое расстояние и тоже падали, сражённые винтовочными залпами.

Когда картечница, наконец, замолкла, и дым рассеялся, на месте был только хаос: искалеченные лошади, павшие всадники, остатки кавалерийской части, которая, казалось, была снесена одним махом.

— Это было настоящее избиение, — сказал Андрей, оглядываясь. — Не верится, что нам удалось их так быстро перебить.

— Это война, — ответил я, сжимаю зубы. — И в ней нет ничего романтичного. Это кровь, грязь, смерть и страдания.

От атаковавшего нас противника не осталось ничего, кроме нескольких испуганных лошадей, которые пытались освободиться от застрявших в стременах своих убитых седоков и вырваться на свободу. Мы стояли глядя на заваленное трупами поле, когда я заметил, что Саймон, явно всё ещё под впечатлением от битвы, продолжает крутить рукоять картечницы, как если бы не замечал, что атака уже закончена.

— Саймон! — громко крикнул я, подойдя к нему и давая подзатыльник. — Хватит, мы их уже всех покрошили!

Он слегка покачнулся, обернулся, ещё не совсем осознав, что произошло. Его взгляд был немного растерянным, глаза красные и тусклые от шока. Он не сразу понял, что я говорил, ведь контузия всё ещё сказывалась.

— А, да...? — пробормотал он, слегка дернувшись, когда понял, что я имею в виду. — Увлекся немного.

Раздались пара чуть слышимых смешков, которые через мгновение превратились в оглушительный хохот. Сказалось нервное напряжение и ребята таким образом сбрасывали его. Как следует прохохотавшись я отдал команду:

— Собирайте всё оружие, боеприпасы и, если сможете, вытащите хотя бы одного калдарийца живым!

Сам я присел на камень, немного отойдя от стресса, и начал обдумывать сложившееся положение. А оно не радовало. Нас было всего 80 человек, и, судя по всему, между нами и калдарийцами больше никого не было. Иначе как бы калдарийцы так беззастенчиво разгуливали по этим землям, словно не испытывая ни малейшего страха перед нашей армией?

Было два варианта действий. Одним из них было побыстрее убраться отсюда вглубь своей территории. Таким образом мы с большой вероятностью остались бы живы. Но сзади, за нашими спинами, виднелись очертания мирного городка, где уже начали собираться люди, побросавшие свои дома и имущество, спешно направлявшиеся подальше от родных мест, чтобы укрыться от войны. Там были паника, страх за свою жизнь и судьбу. А значит нам оставался второй вариант.

Наша задача была ясна и не оставляла места для сомнений: мы должны были задержать противника, пусть даже ценой своих жизней. Это было не только военной, но и моральной обязанностью. Нужно было дать людям время эвакуироваться, позволить им укрыться в более безопасных регионах, чтобы они не оказались в плену или под огнём. Но в нашем распоряжении было лишь ограниченное количество людей, мало оружия и несколько раненых, которых требовалось нести на носилках. Нам нужно было быстро и чётко действовать, каждая минута была на счету.

Я обдумывал, как обустроить позиции, где и как лучше поставить картечницы. У меня не было иллюзий по поводу того, что мы сможем остановить крупную армию калдарийцев, но каждый момент, который мы выиграем, может оказаться решающим для спасения этих людей.