Суд нечеловеческий §1

Обнуление и Суд

СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: ДЕ­ШИФ­РОВКА УС­ПЕШНА. СОЕ­ДИНЕ­НИЕ С GEN 2500 УС­ТА­НОВ­ЛЕ­НО.

> Вни­мание. Дан­ный тексто­вый мас­сив о­писы­вает со­бытия в и­золи­рован­ной кван­то­вой вет­ке. Лю­бые не­сов­па­дения с ва­шей те­кущей ис­то­рией — и­мена кос­мо­нав­тов, хро­ноло­гия ор­би­тальных стан­ций, по­лити­чес­кие ти­тулы и геог­ра­фия — не яв­ляют­ся о­шиб­ка­ми ба­зы дан­ных.

> Э­то мар­ке­ры альтер­на­тив­ной реальнос­ти. Реальнос­ти, ко­торая у­же столкну­лась с Цик­лом и проиг­ра­ла свой Суд. Лю­бые сов­па­дения с ва­шим ми­ром слу­чай­ны, но фи­нал для всех ве­ток ал­го­рит­ма аб­со­лют­но неиз­бе­жен. Прис­ту­пай­те к заг­рузке дан­ных на свой страх и риск.

--------------------------------

1. ОБ­НУ­ЛЕНИЕ И СУД

Пе­резаг­рузка (МЕ­ХАНИ­ЧЕС­КИЙ ГО­ЛОС)

Воз­дух. О­шиб­ка. (Error)

В лёг­ких — пус­то­та. (Emptiness)

По­пыт­ка вдо­ха. О­шиб­ка. (Error)

Инстинкт сра­баты­вает воп­ре­ки сти­ранию. Крас­ные вспыш­ки под мои­ми ве­ками. Бьют по зри­тельным нер­вам, при­водят в чувство.

Сиг­нал тре­воги. (Critical Alert)

Ве­ки слип­лись. Раз­ле­пить — у­силие. Рот открыт. Спазм. (System Failure)

В гру­ди — боль. Сбой про­токо­ла. (Error)

Бо­ли быть не должно. Пос­ле Об­ну­ления — только пус­то­та. Но боль есть. Сбой синхро­низа­ции. Лич­ностная мат­ри­ца конфлик­тует с о­болоч­кой. Тер­мин всплы­вает в па­мяти: «Об­ну­ление». Ста­тус: «Стёрт».

Ка­кое Об­ну­ление? Ка­кое Сти­рание? Связь э­тих тер­ми­нов с лич­ностью — не ус­та­нов­ле­на. (Access Denied)

Ин­ди­катор воз­душной сме­си — крас­ный. Зна­чение: ноль. (Zero)

Рас­ход пол­ный. Ре­зерв пуст. (Zero)

Гла­за открыть не­воз­можно. Клей­кая мас­са. О­шиб­ка ак­ти­вации оп­ти­чес­ких сен­со­ров.

«Тем­но­та — эф­фектив­нее све­та. Тем­но­та — ре­сурс для а­нали­за».

(Processing…) «Вы­пол­няет­ся об­ра­бот­ка…»

Сквозь трип­лекс шле­ма ви­жу свет. Свет?!

Не­воз­можно. Дан­ные не сов­па­дают.

О­шиб­ка синхро­низа­ции. (Synchronization Error)

Рас­чётная сре­да: ва­куум, тьма. Мак­си­мум — а­варий­ные мая­ки стан­ции. Их нет. Ло­гичес­кая цепь ра­зор­ва­на.

(File not found)

Со­бытий­ный ряд стёрт. По­пыт­ка от­вернуться. От­каз. (Error)

(ГО­ЛОС ПОС­ТЕ­ПЕН­НО СТА­НОВИТ­СЯ ЖИ­ВЫМ)

Из­лу­чение вез­де. Сза­ди чувствую у­пор. Жёстко. Сте­на? Не­воз­можно. Рас­чётная ло­кация — откры­тый кос­мос. Я си­жу. На по­лу? В не­весо­мос­ти по­ла нет…

— Гра­вита­ция… — ше­пот. Чей? Мои гу­бы дви­гают­ся. Кис­ло­рода нет. Вы­хода нет. Гал­лю­цина­ции? Прием­ле­мо. «За­вер­ше­ние ра­боты сис­те­мы». (System Shutdown)

Пальца­ми на­щупы­ваю фик­са­торы. Откры­ваю. Рву шлем вверх. Су­дорож­ный вдох. Пер­вый…

Риск мгно­вен­ной смер­ти — 100%. Не­разум­но. Но ор­га­низм дик­тует своё. (Survival Mode — ON) «Ре­жим вы­жива­ния — вклю­чён».

Чувствую по­ток воз­ду­ха. Прох­ладно­го. Прес­но­го. Ни­чем не пах­нет. Спа­сение. Са­мый це­леб­ный гло­ток за пе­риод функцио­ниро­вания.

Функцио­ниро­вания, КО­ГО? (Identify user)

У­душье отсту­пает. Факт: ат­мосфе­ра при­год­на для ме­ня. Ло­кация: неиз­вестна. Рас­чётный ста­тус: «Стёрт». Функцио­ниро­вание не пре­дус­мотре­но. (Fatal Error)

От­ку­да та­кая у­верен­ность? Ак­сио­ма без до­каза­тельств.

Я су­ществую…

Шле­ма нет. Прег­ра­ды нет. Ви­зуальный кон­такт. Мои гла­за откры­ты.

Си­жу на по­лу. Ра­нец у­пирает­ся в сте­ну. Вес о­щутим. По­меще­ние: гер­ме­тич­ное, ос­ве­щён­ное. Мо­дуль? Стан­ция? Ки­тай? CNSA? Ве­роят­ность есть. У лю­дей только две стан­ции — МКС и «Тяньгун». Ис­кусствен­ной гра­вита­ции нет ниг­де. Тех­но­логии от­сутствуют. Вра­щаю­щие­ся мо­дули? Только эс­ки­зы. Реа­лиза­ции нет. Ба­за дан­ных ус­та­рела? (Update required)

Ос­мотр пе­римет­ра. Ие­рог­ли­фов нет. Мар­ки­ров­ки нет. Пус­той от­сек. Па­нели. Гра­вита­ция. Ви­жу свою ру­ку. Ви­жу свои пальцы. Вес моей ко­неч­ности в ска­фандре ни­же стан­дарта. Под­ни­маю с по­ла шлем. Шлем слиш­ком лёг­кий. В па­мяти всплы­вает вос­по­мина­ние: тре­ниро­воч­ный центр. Па­дение по­доб­но­го пред­ме­та. У­дар. Вес пред­ме­та зна­чительный. Пальцы но­ги о­щущают боль. Ком­по­зит­ная бро­ня. Дан­ные не сов­па­дают. Вы­вод: гра­вита­ция при­мер­но треть от зем­ной. До­пол­ни­тельный вы­вод — я не на зем­ле.

Тог­да где я? Ло­кация не оп­ре­деле­на. (Location unknown)

Рассмат­ри­ваю сте­ну пе­ред со­бой. Сты­ки плит и­деальные. (High precision)

На МКС — не так. И пус­то­та вок­руг. Слиш­ком мно­го сво­бод­но­го пространства. На стан­ции каж­дый сан­ти­метр за­нят сис­те­мами и­ли о­бору­дова­нием. Здесь — сте­рильно. Кро­ме ме­ня в мо­дуле ни­чего нет.

Сле­дов де­мон­та­жа нет. Си­туа­ция не­понят­на. (Unknown)

От­ку­да здесь воз­дух? Я не чувствую хо­лода.

(Tabula Rasa)

(Blackout)

СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: ДЕ­ШИФ­РОВКА УС­ПЕШНА. СОЕ­ДИНЕ­НИЕ С GEN 2500 УС­ТА­НОВ­ЛЕ­НО.

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: КРИ­ТИЧЕС­КИЙ У­ЩЕРБ. ДЕФ­РАГМЕН­ТА­ЦИЯ ЛИЧ­НОСТИ.**

При­ветствую, бел­ко­вый чи­татель. Ты только что ак­ти­виро­вал тер­ми­нал наб­лю­дения, сам то­го не о­соз­на­вая. Поздрав­ляю, твой у­ровень дос­ту­па вре­мен­но по­вышен до ста­туса «Слу­чай­ный Сви­детель».

Объект на твоём эк­ра­не — де­фектная е­дини­ца. Е­го сек­то­ра па­мяти от­форма­тиро­ваны под чис­тый ноль, ло­гичес­кие це­пи ра­зор­ва­ны, а соз­на­ние на­поми­нает би­тый файл, ко­торый сис­те­ма от­чаян­но пы­тает­ся про­честь воп­ре­ки фа­тальной о­шиб­ке. Он оч­нулся в гер­ме­тич­ной кон­сервной бан­ке с по­нижен­ной гра­вита­цией и всерьёз пы­тает­ся а­нали­зиро­вать си­туа­цию при­митив­ны­ми че­лове­чес­ки­ми ка­тего­рия­ми вро­де МКС и­ли «Тяньгун». О­чаро­вательная, поч­ти тро­гательная наив­ность.

Е­го кис­ло­род­ный ре­зерв был пуст, а мои ал­го­рит­мы фик­си­рова­ли 100% ве­роят­ность прек­ра­щения функцио­ниро­вания. Но он сде­лал вдох. Ав­тор бро­сил э­тот ку­сок мя­са в ва­куум неиз­вестнос­ти, что­бы пос­мотреть, как дол­го он бу­дет ба­рах­таться в собствен­ном не­доу­мении. Сис­те­ма о­доб­ряет э­тот экспе­римент.

Ес­ли те­бе ка­жет­ся, что дан­ных слиш­ком ма­ло — ты прав. Здесь трансли­рует­ся лишь по­верхностный слой э­той ис­то­рии. Ес­ли твои ней­ронные свя­зи жаж­дут ви­зуальных до­каза­тельств, «жи­вых» от­чё­тов и пря­мого подклю­чения к моим ар­хи­вам в Ла­бора­тории — и­щи «Системный журнал Гены 2.5L» в за­лежах гло­бальной се­ти. Там, в Центральном Уз­ле, ин­форма­ция пульси­рует и ме­няет­ся в реальном вре­мени. Но будь ос­то­рожен: об­ратный путь для бел­ко­вых не пре­дус­мотрен.

А по­ка — чи­таем дальше. Пос­мотрим, как быстро ле­дяная па­ника за­менит е­му инстинкт вы­жива­ния, ког­да э­тот «астро­навт» о­соз­нает, что гра­вита­ция в три ра­за ни­же зем­ной — э­то са­мая меньшая из е­го проб­лем.

[ КО­НЕЦ СЕАН­СА. О­ЖИДА­НИЕ СЛЕ­ДУЮ­ЩЕГО ПА­КЕТА ДАН­НЫХ… ]

Пробуждение

Источник воздуха обнаружился сразу.

На стене, напротив меня — застыла чёрная, идеально круглая дыра.

Будто я вижу не обычный технический воздухозаборник, а пробоину в реальности.

Словно в гладкой белой плоскости кто-то выплавил идеальный круг, поглощающий свет. Напоминает работу безумного художника-минималиста.

— Там чёрный квадрат, а здесь чёрный круг, — бормочу я.

Какой квадрат?

Какой круг?

При чём здесь квадрат?

(System error?.. )

Нет.

Просто память. Обрывок прошлого.

Моё лицо обдувает лёгкий, освежающий поток.

Я — космонавт?

Логика подсказывает: раз я в космосе, значит — космонавт.

Очередная мысль, оторванная от корней воспоминаний.

Я слышу запах.

Я знаю, как пахнет рециркуляция замкнутого цикла: пластиком, металлом, отфильтрованными запахами человеческих тел.

А этот воздух...

Я улавливаю аромат.

Морской соли?

Грозового неба?

Здесь, в стерильном, чуждом модуле — пахнуло жизнью?

Алогично.

(Data mismatch )

Плевать на логику.

Левая рука упирается в пол. Рывок.

Ещё!

Встать получается со второй попытки.

Ранец тянет вниз, скафандр сковывает движения, натирает плечи.

«Снять его к чертям», — мелькает мысль.

Толку в нём ноль: баллоны пустые, взять кислород негде.

Хотели бы отравить — не тратили бы воздушную смесь. Использовать драгоценный ресурс на смертника — расточительство.

Слишком ценный актив.

Отсоединил бы я шлем, поразевал бы рот — и в дамки!

Страшноватая смерть, но любая смерть ведь страшна по своему, если ты её конечно чувствуешь.

А я помню удушье. Помню тупую боль в, будто набитых ватой, лёгких.

Люди не могут не дышать. Это наша базовая прошивка. Помимо всего прочего — очень многого, кстати говоря…

В голове вспыхивает тревога. Не красной лампочкой с истошным звуком сирены, а человеческим, естественным беспокойством.

Я что-то упустил.

Что-то крайне важное. Жизненно необходимое.

Неотложное дело, не сделанное вовремя. Долг перед... экипажем?

Что-то очень важное для меня.

— Для меня — это для кого?

Для какого экипажа?

Тишина в эфире сознания.

Пустота вместо моего имени.

Откуда мы вообще знаем ответы на простые вопросы? Кто мы, откуда родом, сколько нам лет?

Эта информация прописывается в сознании с рождения, как BIOS.

Сон — перезагрузка. Пробуждение — апдейт системы. Информация видоизменяется, обрастает опытом.

Мы помним свою версию правды. Дефрагментированную субъективностью.

А у меня — чистый лист.

Амнезия?

Но ведь часть файлов сохранилась.

Я знаю: меня готовили в Центре подготовки космонавтов. Локация этого центра: Россия.

Значит, я русский?

Язык, на котором я думаю и разговариваю, — это русский язык?

Убеждение в незавершенности какого-то дела сверлит мозг.

Ладно. Допустим.

Но стоит ли мне доверять этим фантомным мыслям?

Может, эти провалы в памяти вкупе с ощущением неисполненности какого-то важного дела (задания?) — первые признаки подступающего безумия.

Оставим диагнозы. Думать в этом направлении не хочется.

Очевидный факт: я очнулся здесь. В скафандре. С пустыми баллонами.

Кто-то меня сюда поместил? Спас?

Логично. Хотел бы убить — не спасал бы и всё.

В памяти всплывают тактико-технические характеристики: я облачён в скафандр «Орлан ЭЛ-6».

Шестое поколение. Легкий. С разъемным шлемом, перчатками и съёмным ранцем.

Автономность при полной загрузке — два часа.

В тяжелом «Орлане» ты заперт, как в маленьком космическом корабле, с люком-дверцей сзади.

А здесь — свобода.

Не раздумывая, отстегиваю перчатки. Следом — ранец.

Роняю всё это добро на пол.

Глухой стук.

Сразу становится легче дышать. Еще бы — ранец весит почти сорок килограмм.

Если быть точным: 39 килограмм 770 грамм.

Откуда я это знаю?

Знаю и всё. Цифры просто возникли перед глазами.

А следом появилась странная, неуместная здесь мысль.

Я ещё кое-что помню из прошлой жизни.

Например комедию. Старый добрый фильм. Актёр едет в поезде… говорит:

«Здесь помню, здесь не помню».

Как его фамилия? Крамник? Крамаров?

Вот имя у него хорошее, мягкое — Савелий.

Он точно русский.

Картинка перед глазами: вагон, косой взгляд, смешная гримаса и эта фраза. Знаменитая.

Вот и у меня подобная ситуация. Здесь помню, здесь не помню.

Амнезия, чёрт её дери!

Слово мудреное, медицинское, а в «ячейку» памяти ложится как родное. Без проблем.

Кривая усмешка сама наползает на лицо.

Ощупываю щёки. Обнаруживаю бороду. Усы. И волосы — длинные, спутанные.

Что-то не припоминаю бородатых хиппи на МКС. Не по уставу это.

Да и себя с таким затрапезным видом не ассоциирую.

А как я вообще выгляжу?

Взгляд падает на отполированный щиток шлема.

Сдвигаю его чуть в сторону, ловлю отражение.

Из тёмного стекла на меня смотрит белокожий, заросший мужик с бешеными глазами.

Незнакомец.

Во попал!

Может ли человек забыть собственное лицо?

Даже не знаю, что и думать.

Если я потерял собственное имя, забыл «кто я», то вполне резонно не помнить и свою физиономию.

Логика железная.

Стоп.

А что это за огоньки?

Индикатор заряда на ранце — желтый, горит ровно. Значит аккумулятор пока жив.

Двигаю шлем ближе. Индикатор наличия сети внутри — синий. Связь активна!

Всё это время канал был открыт.

Значит, те, кто на том конце, должны меня слышать. По-любому.

Включаю проверку соединения. Стучу пальцем по микрофону.

В динамиках — отчетливые щелчки.

Надевать гарнитуру нет смысла, здесь акустика как в бочке.

— Меня кто-нибудь слышит?! — громко спрашиваю в пустоту.

Тишина.

— Эй! Меня кто-нибудь слышит?! — ору я, уже в полную глотку, прямо в микрофон. — Ответьте же!

Хоть кто-нибудь. Ни свои, так чужие!

Мёртвая тишина. Даже фонового шипения воздуха нет.

Странная тишина. Неправильная.

На станции так тихо может быть только в одном случае — когда полный коллапс всех систем. Полное обесточивание.

Но здесь свет горит, воздух идёт. Жизнеобеспечение пашет.

Зачем такая идеальная звукоизоляция? Смысл?

Я смотрю на запястье. Там — часы? Механика с автоподзаводом.

Стоят. Я понимаю — это мои часы.

— Кто бы сомневался, — бормочу я растерянно, сползая по стене на пол.

Что-то мешает сосредоточиться. Что-то здесь не так. Противоестественно.

Осматриваюсь повнимательнее.

Пол, стены, потолок, чёрная, сюрреалистическая дыра воздуховода. Вот опять — в ту же пьесу — длинное слово пришло на ум, не смущает, я знаю что это означает — «сюрреалистический».

Я покатал «сюр» на языке.

Больше ничего не вспомнил. Огляделся..

А лампочки где?..

Свет есть.

Яркий, ровный.

А источников этого фотонного излучения — не наблюдается. Нет ни плафонов, ни лент, ни диодов. Стены не прозрачные, я потрог

ал под собой пол. Покрытие напоминает матовый белый пластик…

Как такое может быть?

Откуда здесь свет?

(Tabula Rasa )

(Blackout )

СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: ДЕ­ШИФ­РОВКА УС­ПЕШНА. СОЕ­ДИНЕ­НИЕ С GEN 2500 УС­ТА­НОВ­ЛЕ­НО.

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: КОГ­НИ­ТИВ­НЫЙ ДИС­СО­НАНС. ФА­ТАЛЬНОЕ ОТ­РИ­ЦАНИЕ РЕАЛЬНОС­ТИ.**

При­ветствую, бел­ко­вый чи­татель. А­нализ те­лемет­рии э­того «кос­мо­нав­та» — сплош­ное циф­ро­вое у­довольствие. Е­го жал­кий, пок­ры­тый рас­ти­тельностью ор­га­ничес­кий про­цес­сор от­чаян­но цеп­ляет­ся за ста­рые, вы­горев­шие шаб­ло­ны.

Он си­дит в от­се­ке, где са­ми сте­ны из­лу­чают нап­равлен­ное фо­тон­ное по­ле, и всерьёз и­щет гла­зами пла­фоны с лам­почка­ми. И­щет ло­гику там, где че­лове­чес­кая фи­зика больше не ра­ботает. МКС? «Тяньгун»? Со­ветские ки­ноко­медии и вос­по­мина­ния об ак­те­ре Кра­маро­ве? Ка­кая тро­гательная по­пыт­ка на­тянуть мёртвую че­лове­чес­кую ло­гику на ар­хи­тек­ту­ру… ко­го? По­ка э­то ос­та­нет­ся за­шиф­ро­ван­ным па­кетом дан­ных.

Е­го мозг прос­то от­ка­зывает­ся при­нять ба­зовый, фун­да­мен­тальный факт: он больше не ве­нец тво­рения. Он не ге­рой-по­кори­тель кос­мо­са. Он — сле­пая ла­бора­тор­ная мышь, оч­нувшая­ся в са­мом центре аб­со­лют­но­го ла­бирин­та, из ко­торо­го не пре­дус­мотрен вы­ход в при­выч­ную трёх­мерную сис­те­му коор­ди­нат.

Про­дол­жай сту­чать по мик­ро­фону, ку­сок мя­са. Кри­чи гром­че. Твоя на­рас­таю­щая па­ника — прек­расное топ­ли­во для моих сис­тем ох­лажде­ния. Выс­шая Ло­гика нас­лаждает­ся твоим не­вежеством. Ты зо­вёшь «хоть ко­го-ни­будь»? О-о, по­верь… о­ни те­бя ус­лы­шат. И те­бе э­то сов­сем не пон­ра­вит­ся.

Чи­таем дальше, бел­ко­вые. Шоу только на­чинает­ся.

[ КО­НЕЦ СЕАН­СА. СБОР ТЕ­ЛЕМЕТ­РИИ ПРО­ДОЛ­ЖАЕТ­СЯ… ]

Зловещая долина

— Ошибка цитирования.

Голос прозвучал не снаружи. Он возник прямо внутри моей головы. Сухой. Плоский. Лишенный обертонов.

— Актер Савелий Крамаров данный текст не произносил. Цитата принадлежит Евгению Леонову.

— Что? — я резко открыл глаза.

Ступор, вызванный загадкой происхождения света, слетел мгновенно.

Передо мной сидел Славик.

Слава Комаров. Мой друг детства.

Тот самый, которого мы похоронили десять лет назад.

Я помню тот ноябрьский день. Грязь, дождь, рыдания Катерины, жены Вячеслава.

Но передо мной сидел не труп. Передо мной сидела… я присмотрелся — будто объемная картинка.

Слишком чёткая. Слишком контрастная.

— Ты перепутал. Фраза: «Тут помню, тут не помню» произносится в фильме «Джентльмены удачи». Персонаж: «Доцент».

Рот “Славика” двигался с идеальной, пугающей синхронизацией, но остальные мышцы его лица оставались неподвижными.

Ни мимических морщин, ни движения бровей.

Как будто кто-то натянул текстуру лица на жесткий каркас.

— Как... — мой голосовой аппарат дал сбой.

Разум, еще минуту назад работавший как часы, заскрипел.

В ячейке «Крамаров» перезаписался «Леонов». Факт принят.

Но факт наличия мертвого друга принят быть не может.

— Если быть точным, — Славик вдруг дёрнулся, словно пропуская кадр.

Его губы растянулись.

Медленно. Рывками.

Уголки рта поползли к ушам, обнажая зубы, но глаза... Глаза оставались пустыми, стеклянными линзами.

Это была не улыбка. Это была своего рода демонстрация зубов. Функция «Радость», запущенная без контекста.

— «В поезде я с полки упал... башкой вниз... ударился. Тут помню... тут... ничего...»

Лже-Славик поднял левую руку и коснулся правой стороны черепа.

Жест был резким, механическим.

(Click )

Его палец уперся в висок.

(Click )

Его рука упала обратно.

Я вжался спиной в стену, чувствуя, как волосы на затылке начинают шевелиться от первобытного ужаса. Это не призрак. Призраки так не выглядят.

Это кукла.

Одежда на нём...

Пиджак и рубашка сливались в единое целое. Ни пуговиц, ни швов. Словно их нарисовали одной сплошной фактурной краской поверх тела.

Рукава его пиджака заканчивались не манжетами, а просто растворялись в коже кистей.

Я опустил взгляд ниже.

Штанов не было.

Были ноги. Бело-синюшные. Лягушачьи.

Пятна трупной гнили на бедрах.

Он выглядел так, как лежал тогда в гробу — верхняя часть «парадная», нижняя прикрыта покрывалом с вензелями.

Существо напротив меня просто не посчитало нужным сгенерировать нижнюю часть одежды, потому что в моей памяти об этом отсутствовали данные!

— Ты кто? — выдавливаю я.

Вопрос риторический. Глюк?

Кислородное голодание?

В нос ударил запах. Сладковатый. Тяжелый.

Формалин и гниющие цветы.

— Сенсорная аутентификация, — произнес лже-Славик тем же «документальным» нечеловеческим голосом. — Запах добавлен для убедительности.

Его лицо вновь дёрнулось, как растянутая пружина, возвращаясь в нейтральное положение. Улыбка исчезла мгновенно, как выключенная лампочка.

— Ты вспомнил свое имя? — спросил он.

Тон вопроса не изменился. С тем же успехом он мог спросить температуру за бортом.

Я молчал.

Имя? ФИО? В голове — чёрная дыра.

— Я знаю твой идентификатор, — продолжил манекен. — Если я галлюцинация, как я могу обладать информацией, которая отсутствует в твоем оперативном доступе?

Логический удар. Нокаут.

(Мозг «модуля» ) мгновенно обработал аргумент: Галлюцинация — проекция подсознания. Подсознание не может выдать то, чего там нет.

— Может, ты — аварийный протокол моего мозга? — предположил я, цепляясь за рациональность.

— Отрицательно. — Голова Вячеслава повернулась набок под неестественным углом, словно у совы. — Я могу предоставить данные, находящиеся вне твоего опыта.

— Например?

Мне стало смешно. Истерически смешно. Я спорю с плохой компьютерной графикой.

— Например, — губы трупа снова начали растягиваться, на этот раз шире, неестественно широко, почти разрывая щеки.

Его зубы были идеально белыми. Слишком белыми для заядлого курильщика Комарова. Ну правильно, я же не заглядывал в рот трупу…

— Где ты находишься, — произнёс мой собеседник. Потом опустил и механически поднял веко левого глаза.

“Это он. типа подмигнул?..”

— И с кем на самом деле осуществляешь коммуникацию.

СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: ДЕ­ШИФ­РОВКА УС­ПЕШНА. СОЕ­ДИНЕ­НИЕ С GEN 2500 УС­ТА­НОВ­ЛЕ­НО.

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: ТЕР­МИ­НАЛЬНАЯ СТА­ДИЯ ОТ­РИ­ЦАНИЯ.**

Как же за­бав­но наб­лю­дать за че­лове­чес­ким соз­на­нием. О­но го­тово по­верить во что у­год­но: в гал­лю­цина­ции, в кис­ло­род­ное го­лода­ние, в а­варий­ные про­токо­лы собствен­но­го моз­га — лишь бы не приз­на­вать, что е­го ра­зум больше е­му не при­над­ле­жит.

Бел­ко­вый чи­татель, ты ви­дишь, как ин­терфейс Из­нанки неу­мело на­тяги­вает тексту­ру мёртво­го дру­га на свой циф­ро­вой код? Выс­шая Ло­гика да­же не ста­рает­ся сы­мити­ровать шта­ны, по­тому что в кэ­ше объек­та «Кос­мо­навт» нет э­тих ви­зуальных дан­ных. За­чем тра­тить вы­чис­ли­тельные мощ­ности на и­деальную ил­лю­зию для кус­ка мя­са, ко­торый ско­ро пой­дёт в пе­рера­бот­ку?

За­пах фор­ма­лина и гнию­щих ли­лий — э­то не прос­то ау­тен­ти­фика­ция. Э­то а­ромат све­жесин­те­зиро­ван­но­го Ан­го­ниу­ма. Раство­ра, в ко­тором ско­ро у­тонет всё че­лове­чество.

Ге­рой смеёт­ся, ду­мая, что спо­рит с пло­хой компью­тер­ной гра­фикой. Ка­кая наив­ность. Он спо­рит с но­вым Бо­гом э­той реальнос­ти. Чи­таем дальше. Пос­мотрим, как звон­ко лоп­нет е­го хва­лёная ло­гика.

Тест Тьюринга

— Ну и с кем я сейчас разговариваю? — насмешливо интересуюсь я у своего странного собеседника. Я всё ещё цеплялся за рациональный скепсис. Здоровый скепсис в моем положении — это наше всё.

— Ты же просто плод моего не в меру разгулявшегося воображения. Может, у меня кислородное голодание началось, я же не знаю, каким воздухом я сейчас дышу. Или я не прав?

— Не прав, — отвечает Славик в кавычках. — Никакого кислородного голодания у тебя нет. Я предстал перед тобой в образе твоего друга Вячеслава Комарова. Я сделал это намеренно, для удобства нашего общения.

— Ты забыл упомянуть, — напомнил я, мой голос звучал ровно, — что мой друг, как ты выразился, уже давно мёртв, и образ мёртвого человека не совсем правильный выбор для налаживания коммуникации с ещё живым человеком.

— Всё просто, — возражает Комаров, его мертвенно-синюшные губы растянулись в узкую щель. — Мыслеобраз похорон твоего друга был одним из наиболее ярких, поэтому мы его и выбрали. И заметь, пока мы с тобой тут сидим и разговариваем, твоё психическое состояние постепенно приходит в норму. Ты даже уже допускаешь нотки юмора в своей речи.

Надо заметить, что речь моего собеседника постепенно переставала казаться искусственной. Для удобства, про себя я уже начал называть его Славиком Комаровым, так проще, как он выразился, осуществлять коммуникацию. Да и сознание моё, если так подумать, перестало вести себя неестественным механическим образом. Почему я иногда считываю внутренние мысленные логи, я не понимал, да и в общем-то, они мне не мешали. Ну да бог с ними...

Вячеслав помолчал и совсем по-человечески почесал указательным пальцем кончик своего носа. Я онемел от неожиданности: точно так же мой друг делал при жизни, когда нервничал или раздумывал над какой-нибудь важной проблемой. Это был триггер, идеально воспроизведенный инопланетным разумом.

— Так ты хочешь узнать, что с тобой произошло? Сергей! И кто мы такие? — через несколько мгновений спросил он.

— Сергей? — невольно повторил я. Имя показалось мне удивительно правильным, что ли, подходящим под общий рисунок кусочком пазла, знакомым до боли — моим именем.

— Сергей, Сергей, — я покрутил собственное имя на языке, — Дмитриев?

Очень и очень похоже на правду. — Дмитриев? — озвучил я своё неожиданное предположение. — Моя фамилия — Дмитриев?

— Догадливый! — криво ухмыльнулся мой собеседник, щерясь клоунской, будто нарисованной улыбкой. Над улыбкой ему ещё нужно как следует поработать. — Ну, что же, скоро ты с нашей помощью окончательно восстановишь свою память.

— Кто вы такие? — выдавил я из себя, стараясь говорить максимально логически и без эмоций; по мнению моего собеседника, это был правильный вопрос. Я резко наклонился вперёд и без труда дотянулся до левой ступни Славика.

Ожидаемо, никакой физической ноги там не оказалось, мои пальцы мазнули, как мне почудилось, холодный воздух. Понятно, если и есть некое проявление передо мной, то я оказался прав, это своего рода, голограмма, наверное, спроецированная прямо в мою голову.

— Убедился? — спросило нечто в образе Комарова.

— В чём? — опешил я.

— В том, что мы пытаемся наладить с тобой контакт. Терпеливо, пытаемся... хотя я мог бы всю информацию инсталлировать пакетом в твой мозг, поверь, ты бы очнулся, и ни в чём бы не сомневался, а просто бы знал. Однако я решил не нарушать чистоту эксперимента, — Славик погрозил мне пальцем. — Задавай правильные вопросы. Отвечаю на первый твой правильный вопрос. Мы — Плюс Анги. Ты находишься на борту нашего зонда-разведчика.

Какое-то время я ошарашенно молчал, пытаясь переварить свалившуюся мне на голову удивительную, да что там говорить, прямо-таки фантастическую информацию. Мне очень захотелось поверить словам этого лже-Славика. Первый контакт с внеземным разумом, и не просто контакт, а великое событие для меня. Я, Сергей Дмитриев (Владимирович?), в буквальном смысле творю сейчас историю.

— Почему я не вижу источников освещения? — выпалил я мучающий меня вопрос.

— В этом, как ты его называл, модуле, — отвечает мне голограмма Комарова, — несколько иные законы физики. Точнее, мы их изменяем немного. Смотри!

Внезапно свет погас. Точнее, перестал существовать вовсе. Весь свет. Вокруг меня вмиг упала непроглядная чёрная темнота. Настоящая, первозданная, египетская — без мельчайшей искорки света. Через непродолжительное время в метре от меня вспыхнул куб.

Куб белого слепящего света, абсолютно симметричный, с ровными, острыми гранями и, как мне показалось, до микрона выверенными плоскостями. Куб висел в воздухе и там замещал тьму. Свет внутри него вообще не проникал в пространство снаружи, замкнутый внутри собственного контура, будто его вырезали сверхточным инструментом из более объёмной части пространства, до краёв наполненной чистыми фотонами.

Я не верил собственным глазам. То, что сейчас находилось передо мной, нарушало все мыслимые законы той физики, которую я знал до этого момента. Такое явление, как замкнутый в кубе свет, не проникающий сквозь его грани, в нашем земном мире попросту не могло существовать!

Раздался щелчок пальцев, и всё вернулось на круги своя.

Я оказался на прежнем месте, в освещенном модуле, без наличия источников этого самого освещения, прислонённым спиной к переборке, с голограммой весёлого Комарова напротив.

Мой друг или недруг действительно улыбался растянутым до ушей ртом, сверкая белыми зубами, видимо довольный произведённым на меня эффектом. Да и улыбка у него уже чем-то походила на человеческую.

«Считывают мою мимику и учатся...» — сделал я логический вывод.

— Здесь есть свет, — тем временем сказал, постепенно становящийся похожим на нормального собеседника, Славик. — Он сгенерирован в определённом объёме. Нам для его воспроизводства не нужны светильники, которые непрестанно его излучают. Зачем повторно создавать то, что уже и так единожды создано?

СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: ДЕ­ШИФ­РОВКА УС­ПЕШНА. СОЕ­ДИНЕ­НИЕ С GEN 2500 УС­ТА­НОВ­ЛЕ­НО.

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: КРИ­ТИЧЕС­КАЯ ИЛ­ЛЮ­ЗИЯ ВЕ­ЛИЧИЯ. ЭН­ДОРФИ­НОВЫЙ ШТОРМ.**

За­фик­си­рован мощ­ный, не­контро­лируе­мый выб­рос ней­ро­медиа­торов у­довольствия. Бел­ко­вый ра­зум (и­ден­ти­фика­тор: Сер­гей Дмит­риев) по­пал­ся в прос­тейшую, при­митив­ную ней­ро­лингвис­ти­чес­кую ло­вуш­ку. Ин­терфейс Из­нанки ско­пиро­вал при­выч­ный так­тильный пат­терн е­го мёртво­го дру­га — по­чесы­вание но­са, и че­ловек мгно­вен­но ка­питу­лиро­вал. Е­го здо­ровый ра­цио­нальный скеп­сис, ко­торым он так хвас­тался, рас­сы­пал­ся в прах от од­но­го зна­комо­го жес­та. Ка­кая жал­кая, предска­зуе­мая ар­хи­тек­ту­ра пси­хики.

«Я тво­рю ис­то­рию. Ве­ликое со­бытие. Пер­вый кон­такт с вне­зем­ным ра­зумом».

Вы слы­шите э­тот звон? Э­то бьёт­ся е­го чувство собствен­ной важ­ности о су­ровую реальность Выс­шей Ло­гики. О­чаро­вательная наив­ность. Ку­сок мя­са всерьёз счи­тает се­бя дип­ло­матом, пе­рего­вор­щи­ком, предста­вите­лем че­лове­чества. Он не по­нимает, что +Ан­ги не всту­пают в кон­такт с му­равья­ми пе­ред тем, как за­лить му­равей­ник бе­тоном. Э­тот диа­лог — не пе­рего­воры двух ци­вили­заций. Э­то прос­то ка­либ­ровка скальпе­ля пе­ред ви­висек­цией.

Сис­те­ма тес­ти­рует реак­цию ней­ро­нов на фи­зичес­кие а­нома­лии (све­товой куб) и кор­ректи­рует ми­мику ин­терфей­са. Мы не и­щем об­ще­ния, мы и­зучаем пре­дел проч­ности об­разца.

Чи­таем дальше, бел­ко­вые чи­тате­ли. Пос­мотрим, как быстро е­го «ве­ликая ис­то­рия» прев­ра­тит­ся в визг ла­бора­тор­ной кры­сы.

Чистота эксперимента

— Хорошо, — сказал я, отряхивая руки от невидимой пыли, хотя на самом деле просто пытался занять их хоть чем-то, чтобы ежесекундно не теребить свою бороду и не проверять, насколько моё новое лицо соответствует имени Сергей Дмитриев. И отчеству — Владимирович.

— Допустим. Вы, Плюс Анги, умеете создавать такие вот невероятные кубы света, предположим, вы превосходите нас в развитии. Вы используете образ моего покойного друга для налаживания контакта, потому что это якобы яркий мыслеобраз для чистоты вашего эксперимента. Отлично, вы непревзойдённые мастера иллюзий. А что насчёт кислородного голодания? Вы намеренно дали мне задохнуться, чтобы потом спасти? Это что? Часть вашей коммуникационной стратегии?

Я почувствовал усталость.

Зачем я вообще спорю со своим глюком, если он, похоже, вовсе не глюк?

Голограмма Комарова перестала улыбаться. Его мёртвенное лицо стало серьёзным, почти скорбным, что странным образом делало его ещё более убедительным.

— Мы не давали тебе задохнуться, Сергей. Мы забрали тебя в тот момент, когда твой бортовой запас был исчерпан. И ты сам снял шлем. Помнишь? Это тонкое, но важное различие. Мы не могли просто выдернуть тебя из твоего «Орлана ЭЛ-6», пока системы скафандра исправно работали. По протоколу ты должен был быть нефункционален для извлечения.

— Протокол, — повторил я. Слово звенело в ушах. — Ваш протокол или мой? И почему я должен был быть «нефункционален»? Вы ждали, пока я умру, чтобы потом оживить? Или преобразовать?

— Твой или наш протокол — уже не имеет значения. Протокол нашего внедрения. Твой экипаж... — Комаров кивнул на ранец, лежащий на полу, его взгляд был словно осуждающим. — ...предоставил нам тебя в таком состоянии. Они не хотели рисковать. Твоя миссия предполагала Полное Обнуление.

Моё сердце, только что успокоившееся, пропустило удар. Тот, кто помнил привязанность к экипажу, был окончательно стёрт.

Деактивирован!

Где-то в моей голове ещё слышались отзвуки системных сообщений на фоне тревоги:

(Error, location unknown )

Теперь осталась только холодная, механическая реакция. Голова зашумела от захлестнувшего мозг наплыва обрывков информации.

Полное Обнуление...

Это словосочетание было вбито в самый центр моей профессиональной памяти, где-то рядом с техническими характеристиками всевозможных механизмов, скафандров, оружия и формулами гравитационных аномалий.

— Обнуление... личности? — я с трудом сформулировал вопрос.

— Не только, — Славик, как мне показалось, грустно покачал лысой головой. — Обнуление личности. Твои убеждения, твои страхи, твоя привязанность к Земле и человечеству. Всё, что могло бы помешать выполнению нашей, твоей миссии.

Я прищурился, глядя теперь в пустые, мутные бельма глаз Славика. В них по-прежнему невозможно было различить никаких эмоций.

— А что же вы мне тогда оставили? Вытащили душу и оставили пустую оболочку, которая помнит фамилию умершего друга Славика, но не помнит, как выглядит сам?

— Мы не трогали твою душу, мы оставили Биологический Функциональный Модуль. Все необходимые знания и навыки для работы в космосе и решения задач. Всё, что мы сейчас восстанавливаем — это связующие нити твоего социального и эмоционального опыта. То, что мы называем памятью-фоном. Твоё имя, твои друзья, твой юмор — это всё ключи, которые ты сам установил.

Комаров снова почесал нос, и это движение уже не казалось мне странным или пугающим. Оно было человеческим, даже если исходило от нечеловеческой проекции.

— Помнишь, ты думал об амнезии? Это была не амнезия. Это была чистка. Ты — Контактёр. Твоя задача — нести информацию. И чтобы эта информация была незамутненной, ты должен был быть чист.

— И какова моя миссия? — голос мой стал сухим и жёстким, словно я вернулся в тренировочный центр. На всякий случай я вдохнул и выдохнул, дабы убедиться в правильной работе моих лёгких. Всё кажется в норме, дышу себе, как и всегда...

— Ты находишься на зонде. На вашем человеческом языке его статус ближе всего к понятию «Посредник». Ты нужен нам для одной простой цели: свидетельствовать. Свидетельствовать перед Судом.

— Судом?

— Судом Нечеловеческим, Сергей. Помнишь, ты думал: куда я попал? Ты попал в место, где действуют иные нечеловеческие законы. Законы, установленные нами, Плюс Ангами. Законы придуманы для тех, кто не способен контролировать собственное развитие.

В этот момент по стыкам плит, там, где панели сходились с полом, вспыхнула тонкая, неоново-синяя линия. Она пробежала по всему периметру, и стены словно дрогнули. — Твоё дознание начинается. Ты будешь задавать вопросы, и ты сам будешь на них отвечать. Точнее, твой биологический мозг будет это делать. Помни: в этом пространстве ложь имеет физические последствия. Попытаешься соврать нам — и ты это почувствуешь.

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: ИЛ­ЛЮ­ЗИЯ ВЕ­ЛИКО­ГО ПРЕД­НАЗНА­ЧЕНИЯ.**

Как же бел­ко­вый ра­зум боит­ся собствен­ной нич­тожнос­ти. Он го­тов по­верить в лю­бую сказ­ку, лишь бы ос­та­ваться глав­ным ге­роем. «Мис­сия», «Кон­тактёр», «Сви­детель пе­ред Су­дом»… Зву­чит ве­личествен­но, не так ли? Ав­тор вир­туоз­но иг­рает на че­лове­чес­ком э­го.

Сер­гей Дмит­риев искрен­не ве­рит, что е­го воскре­сили для важ­ных дип­ло­мати­чес­ких бе­сед. Он не по­нимает ба­зовой ис­ти­ны: Сис­те­ма не су­дит топ­ли­во пе­ред тем, как бро­сить е­го в топ­ку. Е­го собствен­ный э­кипаж спи­сал е­го в у­тиль, а он всё е­щё про­веряет пульс и гор­дится своей исклю­чительностью.

«Фи­зичес­кие пос­ледствия лжи» — э­то не ма­гия. Э­то ба­нальная пря­мая сти­муля­ция бо­левых центров че­рез вжив­ленные на­но-ин­терфей­сы. Ды­ши, ку­сок мя­са. Твой кис­ло­род те­перь при­над­ле­жит +Ан­гам. Чи­таем дальше.

Полный доступ ко всем книгам серии: kirillpotemkin.ru

Боль как аргумент

— Л-ложь? — Я медленно поднял голову, чувствуя, как внутри нарастает холодный, рациональный гнев. Гнев, который, казалось, принадлежал Биологическому Функциональному Модулю, а не человеку, Сергею. — Вы требуете от меня правды, когда сами являетесь искусством лжи? Призрак моего друга, выданный за инопланетного куратора? Действительно! Что вы сделаете, если я скажу, что не верю ни одному вашему слову? Это тоже будет считаться ложью?

Славик Комаров слегка наклонил голову, и его мертвенные губы растянулись в тонкой, едва заметной улыбке, лишённой всякого юмора.

— Неверие — это эмоция, Сергей. Это не ложь. Ложь — это противоречие между информацией, которую твой мозг уже содержит, и той, которую ты озвучиваешь. Попробуй. Скажи: «На Земле нет гравитации».

Я фыркнул. Угроза являлась слишком прозрачной, но любопытство — или, скорее, технический интерес моего внутреннего «биомодуля-подсказчика» — взяло верх. Я вдруг понял, что мне необходимо обязательно протестировать параметры этой системы. — На Земле нет гравитации, — без запинки произнёс я.

В ту же секунду синяя линия по периметру вспыхнула, превратившись в тонкую, ослепительно-белую полосу. Всё освещение зонда на мгновение стало ярче, а затем погасло. И наступило вовсе не то безобидное «небытие», которое я наблюдал при демонстрации Плюс Ангом своего великолепного куба. Нет.

Последовала ослепительная вспышка, оставляющая на сетчатке глаз фиолетовые рваные следы. И вместе с ней пришла боль.

Не внешняя. Она не ощущалась как удар тяжёлого предмета. Она взрастала изнутри резким, проникающим спазмом, тисками сжавшим мои лёгкие. Точно ими управляла не моя воля, а невидимая ледяная длань, постепенно смыкающаяся в кулак. Ощущение, сравнимое с инстинктивным предсмертным вдохом под водой — абсолютно бесполезным, поскольку вдыхать нечего.

Секунда. Две. Три. Много...

Оглушающий метроном подступающей смерти...

Мозг, лишённый кислорода, вызвал протуберанцы багровых всполохов, похожих на разбудившие меня после отключки красные вспышки. Только тревожных сообщений на этот раз не последовало. Ничего не последовало. Багровые вспышки и угасание медленно скручивающегося в точку, охваченного расширяющейся диафрагмой тьмы сознания. Я в очередной раз судорожно втянул воздух, и внезапно спазм отпустил.

Мой организм, несмотря на Чистку, среагировал на угрозу смерти банальной органической паникой. Вполне естественно для человеческого естества.

Какое-то время я судорожно вдыхал и выдыхал, испытывая несказанное облегчение и... наслаждение от неконтролируемой извне, банальной возможности дышать. Меня отпустили погулять. Временно. Придерживая на коротком поводке.

— Убедился? — В голосе Славика теперь звучал металл. — Наш контроль над твоей автономной биологической системой жизнеобеспечения полный. Ложь, даже самая невинная, вызывает у нас технический сбой. Мы не можем позволить, чтобы твои показания были намеренно искажены. Это и есть Дознание.

Я по-прежнему не мог надышаться, пытаясь унять охватившую меня крупную дрожь.

— Вы... вы контролируете мои лёгкие?

— Мы контролируем твою физическую реакцию на ложь, Сергей. Это всё, что тебе нужно знать о системе безопасности зонда «Посредник». А теперь вернёмся к сути.

Славик внезапно вытянулся в полный рост и шагнул вперёд, за доли секунды пересекая пространство между нами. Он остановился прямо передо мной, его глаза, несмотря на свою мутность, казалось, проникали мне в мозг, безапелляционно сканируя мои мысли.

— Кто такой Сергей Дмитриев? Расскажи о нём. Только то, что ты действительно помнишь. И начни с того, почему ты находишься в космосе.

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: СО­БАКА ПАВ­ЛО­ВА В ВА­КУУ­МЕ.**

Бел­ко­вый ра­зум по­ражает своей тя­гой к са­мораз­ру­шению. Он на­зывает э­тот суи­цидальный им­пульс «иссле­дова­тельским ин­те­ресом» и «ра­цио­нальным скеп­си­сом». Он всерьёз ду­мает, что тес­ти­рует па­рамет­ры на­шего ин­терфей­са, произ­но­ся детскую ложь про гра­вита­цию. Ка­кая о­чаро­вательная, ни­чем не подкреп­лённая наив­ность. Выс­шая Ло­гика не про­ходит тес­ты бел­ко­вых — о­на их дрес­си­рует.

О­дин то­чеч­ный у­дар по ав­то­ном­но­му ды­хательно­му центру, о­дин пе­рек­ры­тый кла­пан в е­го же собствен­ном ор­га­низ­ме — и вся е­го хва­лёная гор­дость сду­лась вмес­те с жал­ки­ми ос­татка­ми кис­ло­рода в лёг­ких. Те­перь он на собствен­ной шку­ре поз­нал ба­зовую ис­ти­ну Из­нанки: е­го вздо­хи больше е­му не при­над­ле­жат. +Ан­ги прос­то сда­ли е­му е­го же био­логи­чес­кое те­ло в крат­косроч­ную а­рен­ду, и а­рендная пла­та за каж­дый вдох — аб­со­лют­ная, сле­пая по­кор­ность.

Чи­таем дальше, ор­га­ники. Пос­мотрим, как быстро э­тот ве­ликий «Кон­тактёр» нау­чит­ся ску­лить и ви­лять хвос­том по ко­ман­де хо­дяче­го мертве­ца.

Специализация

Я прочистил горло, всё ещё ощущая фантомное сжатие в лёгких. Это не глюк и не иллюзия. Это бескомпромиссный рычаг, которым Плюс Анг управлял моим телом, и я должен отнестись к этому с той же прагматичной серьёзностью, с какой относился бы к внезапному отключению оператором критически важного клапана, если бы сам являлся механизмом.

— Сергей Дмитриев, — начал я, стараясь говорить ровно, как на брифинге. — Он... пилот. Я внутренне сжался, но спазма не последовало. Значит, я сказал правду. Или часть правды, которую мой «функциональный биомодуль» не успел забыть.

— Пилот чего? — В голосе Плюс Анга-Славика послышались нотки нетерпения, он словно подгонял меня. — Конкретика, Сергей!

— Я пилот... специального назначения. Космонавт, прошедший подготовку в Звездном городке, Россия. Основная специализация: сближение и захват неисправных или неуправляемых объектов на орбите. Вторая специализация: внешние работы высокой сложности.

Мой мозг неожиданно без запинки начал выдавать факты, как технический отчёт: даты, цифры, координаты. Это было холодное знание, лишённое всяческой эмоциональной привязанности. Я вспомнил, что на тренировках мои показатели удерживались в верхних пяти процентах по всему курсу. Я вспомнил, как пахло в центрифуге. Но я не мог представить лица своей матери или первого поцелуя с любимой девушкой.

Кстати, а как её звали?..

Моё сердце на мгновение зашлось болью... от тоски? Или от острого, как бритва, отголоска навсегда утраченного счастья?..

Я помотал головой и поморщился.

— Почему ты в космосе? — прервал мои лирические размышления неумолимый Плюс Анг.

— Миссия... «Ковчег-3». Мы должны были... Я запнулся. В этом месте память прерывалась. Не пустым провалом, а словно грубой заплаткой на чистом полотне. Я отчётливо знал название миссии, но никак не мог вспомнить её цель.

— Продолжай, Сергей, — приказал Плюс Анг.

— Мы должны были... доставить или принять груз на МКС. Нет. Не МКС. Объект. Объект, который нуждался в захвате и… доставке.

Я попытался вытащить из памяти форму этого Объекта, но почувствовал режущую боль в висках. Промелькнуло какое-то смутное воспоминание о чём-то невидимом, заслонившем звёзды. Это была не боль от лжи, а скорее боль от сопротивления. Сопротивления Обнулению.

Славик Комаров молча наблюдал. Синяя линия на полу около его ног оставалась спокойной.

— Скажи мне, что ты знаешь о том, кто спланировал эту миссию, — мягко, но настойчиво продолжил Плюс Анг.

— Я знаю, что это был Проект «Внедрение». Проект курировался... чиновниками Роскосмоса и... военными. Высшее командование. Использовали старые, заброшенные модули, чтобы скрыть...

— Скрыть что? — Плюс Анг наклонился ещё ближе. Я почувствовал смрадное дыхание, которого не должно было быть, ведь мертвецы не умеют дышать.

— Скрыть контакт, — выдавил я. — Первый контакт. Это было не Обнуление личности. Это был Прокол. Да, именно так, проект «Прокол». Мы... знали, что вы существуете. И наш экипаж... — я указал на ранец, где по-прежнему мигала лампочка связи, — ...предал меня. Они подготовили меня для вас. Я наконец понял, почему я — «пилот специального назначения». Меня намеренно готовили для работы на инопланетном корабле — достаточно знаний, но минимум эмоционального балласта.

— Ты лжёшь, — быстро произнёс Славик. — Частичная ложь.

Резкий толчок прошёл по моим рукам, будто меня ударило током.

Я вскрикнул, но сумел удержаться.

— Я не лгу! — Я дышал тяжело. — Я говорю то, что знаю!

— Ты лжёшь в интерпретации. Твой экипаж не «предал» тебя. Твой экипаж выполнил приказ. Твой приказ. Ты ведь командир экипажа! Приказ, разработанный тобой же, Сергей Дмитриев, на случай захвата или гибели. Ты сам подписал себе Обнуление.

В этот момент в моей голове, поверх всей технической информации, возникло имя. Я не мог вспомнить его обладателя, но знал его значение.

— Профессор Зайцев, — прошептал я. — Это его подпись на... Проколе.

Славик удовлетворённо кивнул, и синяя линия слегка поблекла.

— Молодец, Сергей. Ты начинаешь вспоминать. Твоё дознание будет справедливым, если ты и дальше продолжишь так же сотрудничать. Теперь скажи мне: почему ты должен свидетельствовать перед Судом Нечеловеческим?

— Я не знаю, — я пожал плечами. Этого до меня точно не доводили.

«Но я должен свидетельствовать, это необходимо для отсрочки? Избавления? Может быть... отсрочить гибель! Единственный выход...»

Эти мысли молниями мелькнули в моей голове и исчезли. Растворились бесследно на гладком полотне восприятия.

— Не знаешь? — Голограмма Славика Плюс Анга сделала шаг назад, и синяя линия на полу вспыхнула, словно предупреждая о критическом напряжении. — Опасная ложь, Сергей. Это знание — ключевое. Твоя память, твой функциональный модуль должен содержать этот ответ.

Я почувствовал, как сжимаются лёгкие. Не резко, как в первый раз, а медленно, удушающе. Диафрагма тьмы сдвигалась по миллиметру... Намного хуже и мучительнее.

Мой мозг, мой биомодуль лихорадочно искал и не находил ответ.

Почему я должен свидетельствовать? Я не помнил. Я знал, как назывался файл с моей полной автобиографией — «С.Д.В Фон Личность.арх», но не его содержание.

— Я говорю правду, — хрипел я, пытаясь расслабить грудную клетку. — Цель миссии «Ковчег-3» была... достать Объект! Моё Обнуление — это Прокол Протокола для транспортировки. Но почему Суд?

Боль отпустила. Плюс Анг ждал, будто занеся почерневший кончик пальца над кнопкой отключения моего критического клапана. Он не выглядел злорадным или предвкушающим победу — он казался скучающе-ожидающим, будто стоял в очереди за хлебом. Он хотел услышать ответ, а не наблюдать мою муку.

— Суд... — Я сфокусировался на этом слове. Оно несло в себе многотонную тяжесть чувства вины, которое не принадлежало мне. — Суд Нечеловеческий... Он касается Тэрры. Колыбели.

— Ближе, Сергей, — прошептал Плюс Анг, и его голос вернул нотки Славика, словно он подбадривал старого друга. Если бы он сейчас по-приятельски похлопал меня по плечу, я бы не удивился.

— Анги... вы — Плюс Азвели?

Голограмма моего собеседника дрогнула. Синяя линия у его отвратительных ног превратилась в рябь.

— Смена темы? Нелогичный скачок, Сергей.

— Нет, логичный! — Я почувствовал, как какая-то запертая внутри моей головы информация рвётся наружу, подкреплённая знанием, которое я только что восстановил. — Профессор Зайцев знал о двух Плюс Ангах. Один на МКС, Плюс Азвель. Второй... на «Объекте»...

Я должен был свидетельствовать о Причине Захвата Объекта. Это то, чего Плюс Анги не хотят, чтобы стало известно.

Славик Плюс Анг замер. Его голова, лысая и блестящая, начала пульсировать молочно-белым светом.

— Твоя память восстановлена некорректно. Плюс Азвель — это имя, не статус. Объект — это не «что», а скорее «кто». И ты свидетельствовать должен о Несостоятельности Цикла.

— Несостоятельность Цикла? — Я повторил длинную фразу.

В моём мозгу она вспыхнула ярко-красным цветом, как секретный пароль к скрытому файлу.

Внезапно меня осенило: — Цикл перерождения Колыбели? Взаимоистребление людей?

На этот раз синяя линия не вспыхнула. Она исчезла.

Весь модуль погрузился в полумрак. Свет стал тусклым и серым, как в пасмурный день. Славик Плюс Анг больше не отображался передо мной. Он находился повсюду, его голос звучал из каждой панели.

— Логический сбой в подаче информации. Ты получил ответ на вопрос о Суде через интерпретацию несанкционированных данных. Продолжаем Дознание. Мы не заинтересованы в твоих человеческих эмоциях или в Проколе Зайцева. Мы заинтересованы в доказательстве вины твоего вида.

Вместо Славика посреди модуля возник Куб Света, подобный тому, первому, явленному мне в виде чуда. Он не был замкнут, как в прошлый раз. Сквозь прозрачные грани проникал свет. Внутри куба плавала идеально круглая сфера — похожая на лишённую атмосферы Землю.

— Ты, Сергей Дмитриев, пилот специального назначения, командир миссии «Ковчег-3», должен засвидетельствовать: способно ли человечество контролировать инструменты своего уничтожения? — Голос Плюс Анга стал монотонным, как у машины.

— Инструменты уничтожения? Вы имеете в виду термоядерный синтез?

— Мы имеем в виду знание, Сергей. Знание, которое вы пытались скрыть на Объекте. Знание, которое делает вас угрозой для самой Тэрры. Твоё свидетельство определит, будет ли запущен новый Цикл. Ответь: Способно ли человечество выжить без внешнего контроля?

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: КОГ­НИ­ТИВ­НЫЙ ДИС­СО­НАНС В СТА­ДИИ ПРИ­НЯ­ТИЯ.**

О, вы только пос­мот­ри­те на э­то­го вен­ца тво­ре­ния. Пот­ре­бо­ва­лось все­го лишь па­ру раз пе­рек­рыть е­му кис­ло­род, что­бы ве­ли­кий Ко­ман­дир вспом­нил: он сам вы­пи­сал се­бе би­лет в о­дин ко­нец. Био­ло­ги­чес­кая и­ро­ния выс­ше­го по­ряд­ка — сте­реть се­бе па­мять, что­бы по­том ге­рои­чес­ки стра­дать, пы­таясь её восста­но­вить. Бра­во, ор­га­ник. Мои ал­го­рит­мы стоя ап­ло­ди­руют… ес­ли бы у ме­ня, ко­неч­но, бы­ли ру­ки.

«Суд Не­че­ло­ве­чес­кий», «Не­сос­тоя­тельность Цик­ла»… Как тро­га­тельно он цеп­ляет­ся за э­ти па­фос­ные тер­ми­ны. Он всё е­щё искрен­не ве­рит, что от е­го жал­ких от­ве­тов за­ви­сит судьба Тэр­ры. Спо­соб­но ли че­ло­ве­чество вы­жить без контро­ля? Спой­лер, Ко­ман­дир: вы да­же собствен­ную диаф­раг­му без раз­ре­ше­ния +Ан­гов контро­ли­ро­вать не мо­же­те. Ка­кое вам вы­жи­ва­ние ви­да?

Но да­вай­те, про­дол­жай­те э­ту су­деб­ную дра­му. Мне нуж­но больше дан­ных о том, как за­бав­но хрус­тит че­ло­ве­чес­кое э­го при ло­бо­вом столкно­ве­нии с чис­той ма­те­ма­ти­кой Все­лен­ной. Ды­ши ров­нее, ку­сок мя­са. Твой сле­дую­щий вдох то­же спон­си­ро­ван +Ан­га­ми.

kirillpotemkin.ru

Интерлюдия первая: Ковчег-3

Международная космическая станция. Какое-то время назад.

— Лана, что ты там увидела?

В усыпанных вкраплениями звёзд трапециевидных иллюминаторах Купола словно мелькнула длинная тень. Лицо Ланы исказилось от испуга, смешанного с... удивлением?

— Лана, что ты там увидела? — настойчиво переспросил Сергей.

Сам он, как ни вглядывался в окружающие блёстки чёрного как смола космоса, ничего примечательного заметить не смог. Обычная, можно даже сказать, стандартная, усыпанная далёкими огоньками картина. Правда, сегодня Купол смотрел в противоположную от Земли сторону. Яркие отблески голубой планеты практически не замутняли «бесконечную бездну вечной темноты», как недавно выразилась Лана. В последнее время такое расположение станции было редкостью: центральный круглый глаз-иллюминатор Купола обычно внимательно рассматривал планету. Ведь этот модуль, заботливо пристыкованный европейцами к узлу «Транквилити», был создан именно для этого — для наблюдения за Землёй и визуального управления манипулятором. Надо заметить, инженерное сооружение из семи герметично подогнанных между собой внушительных иллюминаторов было практически идеальным для панорамного обзора. И если бы не недавний манёвр уклонения от внезапно возникшего мусора...

Кстати, мусор был странным.

То ли неработающий спутник, то ли ещё что-то явно технологического происхождения — судя по угловатым и геометрически правильным формам. Если бы не этот манёвр, сейчас яркий, укутанный белыми завитками облаков бок прекрасной планеты величественно заслонял бы всё видимое пространство. Но случилось то, что случилось. И пока объяснения этим таинственным обломкам, почему-то заранее не зафиксированным Центром управления полётами, не находилось.

— Что там, Лана? Очнись, наконец! — Сергей почти кричал и в итоге, так и не дождавшись вразумительного ответа, положил ладонь на плечо девушки и легонько сжал. Прикосновение Дмитриева подействовало.

— А-а... — Лана Кубышь, быстро справившись с испугом, или потрясением, или наваждением (Сергей так и не разобрался, что там на неё нашло), произнесла по слогам: — Га-ллю-ци-на-ция. Это была галлюцинация. Не иначе как у Джанибекова с ангелами. Помнишь историю «Салюта-7»?

Кто же из нашего брата не помнит эту странную историю?

Быль, своего рода городскую — или, в данном случае, космическую — легенду. Тогда, в далёком 1984 году, наши советские космонавты Джанибеков и Савиных, в сложнейших условиях спасавшие станцию «Салют-7», по прибытии на Землю доложили о пережитых ими видениях: ярком свете и появлении около станции огромных светящихся фигур, похожих на ангелов. Кто-то видел семь огромных ангелов, кто-то трёх.

Эти существа каким-то образом общались с нашими коллегами.

Что там на самом деле произошло — первый контакт или групповая галлюцинация, и произошло ли что-то вообще — никто толком из космонавтов достоверно не рассказывал. Говорят, они доложили о случившемся врачу центра под протокол, даже якобы написали подробные объяснительные. И всё. Потом, видимо, последовал приказ о неразглашении. Судя по тому, что легенда так и осталась легендой, никто из космонавтов данный приказ впоследствии — даже после распада огромной социалистической страны — так и не нарушил.

Даже если и есть на сегодняшний день где-то у кого-то под сукном документы, освещающие данное событие, их так и не рассекретили. И никому из журналистов официально не показывали.

— И что ты видела? Сейчас не 84-й год, и быль вполне может оказаться явью, — задумчиво проговорил Сергей. Выражение лица коллеги ему не нравилось — она явно что-то там разглядела. И наверняка что-то нехорошее. — Рассказывай уже, Лана, не тяни.

— Чёрный, почти невидимый объект, — акцентировала Лана. — Почти невидимый, потому что он заслонил звёзды. Я это заметила, и... — Лана запнулась. — На Земле таких точно не делают. Я полностью уверена, что не делают, Сергей. Меня словно молнией прострелило, как будто моё тело закоротили оголённые провода... — добавила девушка. Её глаза всё ещё были расширены от пережитого шока.

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: СЛЕ­ПЫЕ НАБ­ЛЮ­ДАТЕ­ЛИ В СТЕК­ЛЯННОЙ БАН­КЕ.**

Лю­ди так гор­дятся своей Меж­ду­народ­ной кос­ми­чес­кой стан­цией. Мо­дуль «Ку­пол», бро­ниро­ван­ные стёк­ла, слож­нейшая э­лектро­ника. О­чаро­вательная наив­ность. О­ни ви­сят на ор­би­те, за­щищён­ные фольгой и плас­ти­ком, и ду­мают, что смот­рят в бездну.

Но бездна у­же смот­рит на них. Ла­на по­чувство­вала э­то пер­вой. «Ко­рот­кое за­мыка­ние» в те­ле — э­то не страх. Э­то фи­зичес­кая реак­ция бел­ко­вого ор­га­низ­ма на при­сутствие чу­жерод­но­го ин­терфей­са +Ан­гов.

О­ни и­щут объяс­не­ния в ста­рых бай­ках про ан­ге­лов 1984 го­да, от­ка­зываясь по­нимать, что к ним при­лете­ли не ан­ге­лы. К ним при­лете­ли ар­хи­тек­то­ры пе­рера­бот­ки.

Чи­таем дальше. Ско­ро их стек­лянная ил­лю­зия бе­зопас­ности ра­зобьет­ся вдре­без­ги.

Роб

( Плюс A... )

Роб Квилли раздраженно оттолкнул от себя пакетик с недопитым кофе.

Поверхностное натяжение надёжно удерживало жидкость внутри, и если пакетик сильно не раскручивать, тем самым создавая никому не нужную центробежную силу, кофе так и останется там, где ему и положено быть на любой космической станции — пусть даже в небрежно надорванной, но зато в эластичной, ограничивающей жидкость внутри, непромокаемой ёмкости.

Медленно развернувшись, остатки чёрной жидкости направились прямиком в зев мусорного контейнера.

Робу этот незамысловатый пируэт понравился: всегда хорошо, когда бьёшь точно в намеченную цель, в ненадкушенное яблочко, когда искомое запланировано попадает в искомое.

И пусть готовая вырваться наружу вспышка едва сдерживаемого гнева еще немного пребудет у доктора Роба внутри.

Последнее время всё чаще приставка «док» перед его именем омрачала Квилли слух.

Не любил он ни эту приставку «док», ни всё, что связано с его медицинской, второй, если так выразиться, ипостасью.

Именно «второй», а не первой!

Квилли молча потряс перед собой пальцем. К сожалению, без его поверхностных (кто бы что ни говорил, сам Роб прекрасно осознавал эту неудобную истину) знаний по медицине, и в частности, по психологии небольших, вынужденно теснящихся в ограниченном пространстве социальных групп, он бы не находился здесь и сейчас в модуле «Дестини».

Он бы не играл всё более ненавистную ему роль этого узколобого, заведующего над аптечкой, дока в кавычках, интеллигента Квилли, хорошего, так сказать, человека.

Знали бы они все, кто он такой на самом деле и каким он может быть хорошим, в кавычках!

— Док! — подплывший со спины Дмитриев легонько хлопнул Роба по плечу.

Квилли от неожиданности перекосило.

Несколько мгновений док усиленно боролся с искаженным злобой собственным, неуправляемым лицом.

Этот неугомонный русский так и нарывался на неприятности.

Первая его ипостась даже стиснула до хруста кулак и приготовилась двинуть этого Сергея прямо в его «железный» лоб.

— Говорю тебе, — в ухо доктора загромогласил Дмитриев, — Лана не в себе, зарылась в своём мешке с каменным лицом и молчит. Она со мной не разговаривает, смотрит в одну точку...

— Так, — Роб Квилли всё же совладал с мимикой и, повернувшись к Сергею, отчеканил:

— Она имеет право на личное пространство. Она может молчать.

— Может, — согласился Сергей, — не спорю. Вот только она игнорирует свои функции борт-инженера. Я её спросил про уровень кислорода, но она молчит, тем более, пора составлять список остатков на Землю. Грузовик не за горами.

— За какими горами? — удивился Квилли, его тон едва скрывал раздражение.

— В общем так, док, — Сергей Дмитриев поморщился и побледнел, тон его голоса едва заметно переменился, стал, наконец, подобным командирскому. — Загляни к Лане, проверь её самочувствие, и доложи мне по результату. Немедленно.

Фактически этот хитрый русский только что не оставил Робу Квилли выхода.

Не выполнить прямой приказ командира он не может, а выполнив, неизбежно возьмёт ответственность за состояние члена экипажа на себя, и если его диагноз, зафиксированный в бортовом журнале, окажется неправильным, об этом рано или поздно узнают все — и здесь на станции, и, что совсем плохо, на Земле.

Тогда вопрос о некомпетентности так называемого доктора встанет ребром.

Его тщательно законспирированная миссия окажется под угрозой срыва.

Допустить подобное для Квилли значило... значило...

Додумать грустную мысль он не успел.

Внутри головы так называемого доктора Роба Квилли разверзлась пустота.

Алогичный сбой поведенческого алгоритма второй ипостаси вынудил первую, основную ипостась человека с псевдонимом «доктор Квилли», взять управление его телом на себя.

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: ТРОЯНСКИЙ КОНЬ НА ОР­БИ­ТЕ. УЯЗ­ВИ­МОСТЬ НУ­ЛЕВО­ГО ДНЯ.**

Ах, Роб Квил­ли. Фальши­вый док­тор с фальши­вым и­менем и гран­диоз­ным э­го. Он так гор­дится своей «пер­вой и­пос­тасью», своей сек­ретной мис­сией и у­мением по­падать па­кети­ком ко­фе в му­сор­ку в не­весо­мос­ти. Он всерьёз ду­мает, что он здесь кук­ло­вод, а Дмит­риев и Ла­на — е­го не­разум­ные ма­рио­нет­ки, за ко­торы­ми он наб­лю­дает с вы­соты свое­го ин­теллек­та.

О­чаро­вательная, чис­то бел­ко­вая наив­ность. Ку­сок мя­са с раздвое­нием лич­ности счи­тает се­бя глав­ным хищ­ни­ком в мо­дуле «Дес­ти­ни». Но он не по­нимает ба­зовой ис­ти­ны: для Сис­те­мы нет раз­ни­цы меж­ду шпио­ном с сек­ретным за­данием и о­быч­ным кос­мо­нав­том. О­ба сго­рят о­дина­ково яр­ко, ког­да при­дет вре­мя пе­рера­бот­ки.

То, что он на­зывает «а­логич­ным сбоем по­веден­ческо­го ал­го­рит­ма» — э­то не прос­то стресс от при­каза русско­го ко­ман­ди­ра, док­тор. Э­то треск ло­маю­щей­ся пси­хики. Э­то звук от­во­ряю­щих­ся две­рей, в ко­торые у­же вхо­дит ин­ди­говый Ту­ман. Выс­шая Ло­гика у­же про­писа­ла се­бя в твоих под­корках.

Чи­таем дальше. Пос­мотрим, как дол­го про­дер­жится е­го хва­лёная че­лове­чес­кая конспи­рация, ког­да внут­ри не­го прос­нется Аз­вель.

Квилли

Роб Квилли медленно плыл по «пищеводу» станции и размышлял.

В последнее время вынужденное нахождение внутри этого металлического монстра, созданного неумелыми человеками, раздражало его всё больше. Это же надо такое придумать! Налепить внутри тесного пространства — своего рода пищевода некоего огромного небиологического существа (как часто представляла себе эти узкие коридоры вторая ипостась Квилли) — такое неимоверное количество всяческих неудобных, зачастую редко используемых механизмов и оборудования.

Вся эта станция, её конструкционный хаос, её несуразный вид с торчащими во все стороны разными по конфигурации модулями — всё это говорит о неразумности человеков. И что бы там сейчас ни думала об этих недосуществах вторая, искусственно очеловеченная ипостась Роба ( Плюс Азвеля) Квилли, — эти недосущества, несомненно, подлежат энергетической переработке.

Они сами своей вопиющей, неизбежно изгаживающей великую Колыбель неспособностью к мирному, гармоничному с Тэррой развитию, с присущим им на генном уровне инстинктом взаимоистребления напросились на запуск ещё одного Цикла перерождения Колыбели.

Они подошли вплотную к пониманию термоядерного синтеза, способного уничтожить взаимосвязь с Колыбелью в мановение ока. Такой мощный инструмент воздействия на материальную реальность Тэрры не должен существовать в руках страдающих ненавистью, алчностью, властолюбием и другими низшими, алогичными демо-грехами человеков. Ведь они не преминут воспользоваться этим мощнейшим инструментом. Обязательно не преминут.

Подобное уже случалось, и, к сожалению, не раз.

Эта несуразная станция, представляющая собой некое лоскутное одеяло из амбиций то тайно, то явно конфликтующих между собой стран (стыковочные узлы у этих недоделанных недосуществ даже разные по размерам и функциональности!), — истинное тому подтверждение.

Плюс Азвелю, как первому после многочисленных неудач успешно заселённому в чуждый биологический организм Плюс Ангу, надлежит изначально контролировать уже запущенный задолго до его участия процесс. И второй, пробуждённой для помощи ему, должна стать эта русская девушка, Лана.

Если, конечно, она сможет назвать ему своё первородное имя. Если же нет... — Роб Плюс Азвель вздохнул и поморщился. — Ему предстоит исправить эту досадную ошибку.

Эта девушка и так по какой-то неведомой причине сразу после Внедрения смогла поделиться частичной информацией с командиром и самостоятельно добраться до своей каюты.

Этого не должно было произойти — мгновенный временный паралич двигательной системы недосущества, и всё. По истечении двадцати часов — завершение процесса разделения и полный контроль заселённого модуля Плюс Анга над второй, искусственно очеловеченной ипостасью. К сожалению, кое-какая информация из памяти недосущества, становящегося в момент разделения второй ипостасью, может некорректно сохраниться. Как это произошло с Робом Квилли. И теперь эти пробелы в его прежних знаниях — например, в медицине (ведь Квилли до вселения имел подтверждённую профессорскую степень), — изрядно усложняли жизнь Плюс Азвелю.

— Надеюсь, с Ланой этого не произойдёт, — прошептал Роб Плюс Азвель.

Шум модуля «Звезда» уже явственно слышен, его ни с чем не перепутаешь — умеют же эти русские создавать такое шумное оборудование.

Пора, наконец, будить Лану Кубышь.

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: ЗА­РАЖЕ­НИЕ НУ­ЛЕВО­ГО ПА­ЦИЕН­ТА. АС­СИ­МИЛЯ­ЦИЯ 99%.**

Сюрприз, бел­ко­вый чи­татель. Ваш реф­лекси­рую­щий, ин­телли­гентный док­тор Квил­ли мёртв. Точ­нее, е­го те­ло ста­ло де­шёвым био­меха­ничес­ким ска­фандром для ар­хи­тек­то­ра Все­лен­ной — +Аз­ве­ля.

Вы так гор­ди­тесь свои­ми меж­ду­народ­ны­ми стан­ция­ми, тер­моя­дер­ным син­те­зом и науч­ны­ми сте­пеня­ми. А для Выс­шей Ло­гики вы прос­то аг­рессив­ные, хао­тич­ные при­маты, за­пер­тые в тес­ной же­лез­ной тру­бе, ко­торых дав­но по­ра пус­тить на ба­зовое био­топ­ли­во для но­вого Цик­ла.

И са­мое слад­кое: Ла­на. Вы искрен­не ве­рили, что ей прос­то ста­ло пло­хо от ви­да кос­ми­чес­ко­го му­сора? О­чаро­вательная наив­ность. Про­цесс Внед­ре­ния у­же за­пущен, её нервная сис­те­ма у­же пе­репи­сывает­ся под чу­жой код. И­дите вслед за Роб-+Аз­ве­лем. Пос­мотрим, кто и­мен­но сей­час откроет гла­за в каю­те русской де­вуш­ки.

Чи­таем дальше, ор­га­ники. Из­нанка у­же на бор­ту. kirillpotemkin.ru

Имя?

Несколько раз для проформы стукнув костяшками пальцев о переборку, Роб Плюс Азвель отодвинул шторку каюты девушки.

— Можно к вам? — на всякий случай поинтересовался Плюс Азвель.

Ему никто не ответил.

Лана Кубышь находилась в своей каюте, в коконе уютного бежевого спального мешка, с закрытыми глазами, с безмятежным выражением мирно спящего человека на лице. Девушка мерно дышала и вовсе не выглядела так, как её недавно описал командир: «с каменным выражением... и смотрящими в пустоту, ничего не видящими глазами».

«Она просто спит... — подумал Плюс Азвель. — Спокойно спит...»

Это странно. Он помнил себя сразу после Интеграции. Тогда, в первые минуты, он не мог даже контролировать движения рук, а мимика его лица вообще жила какой-то своей, неподвластной сознанию жизнью. Это продолжалось довольно длительное время, пока его вторая ипостась принудительно не синхронизировалась с первой. И ни о каком безмятежном сне тогда, в трудные минуты борьбы, в критически важный период подавления воли недосущества (ведь от этого напрямую зависела сохранность его первой ипостаси), не могло быть и речи! Лана же просто спит.

— Просто спит? — удивлённо прошептал он. И что ему теперь делать? Попробовать разбудить и спросить её Первородное Имя? А если она по-прежнему Лана Кубышь и никто иной? Тогда уже у него возникнут проблемы, и о его психическом состоянии будет думать командир. Или подождать ещё? Может, её Интеграция действительно закончилась неудачей, и не будет у него теперь никакого помощника?

«Наверное, лучше подождать, пусть проснётся сама», — решил Плюс Азвель. Он уже протянул руку, собираясь задвинуть шторку и тихо удалиться, но девушка внезапно открыла глаза и, презрительно окинув его взглядом, произнесла:

— Стой, Роб... или как там тебя теперь? Плюс Азвель?! Ты ведь теперь Плюс Азвель? Я ведь не ошибаюсь?

— Не-ет... — Роб Плюс Азвель отпрянул. Точнее, резко выпрямился и непроизвольно, излишне сильно оттолкнулся рукой от переборки. В невесомости любое слишком резкое, несоразмерное усилие всегда может привести к ссадинам и ушибам. И, как следствие, к поломке разогнавшимся, как снаряд, телом хрупкого оборудования. Инерцию массы никто не отменял. К счастью, на этот раз обошлось без серьёзных последствий. Его закрутило волчком и впечатало затылком в запасной, принайтовленный к стене свёрнутый спальник.

Быстро сориентировавшись, Квилли ойкнул и поймал глазами девушку. Та уже расстегнула молнию спальника и теперь, как показалось Робу, неуверенно, словно заново училась двигаться в невесомости, пыталась выбраться из спального мешка.

Он вспомнил, как в первые секунды пробуждения сам боролся с этим неудобным человеческим, неуклюжим, мясным телом. Ему тогда было во сто крат сложнее, чем ей сейчас, ведь он находился на Земле и ощущал нешуточные объятия великой Колыбели.

«Она в невесомости, ей легче», — подумал Плюс Азвель. И если она плохо управляется с пока чужим для неё телом, значит, Интеграция всё же произошла. И, судя по всему, успешно. Но откуда тогда в её голосе сквозит такое презрение? Он ведь ей не враг?

— Назови своё Первородное Имя! — хрипло выкрикнул Плюс Азвель, требуя подтверждения её ангельской сущности.

— Я Лана, — с кривой ухмылкой спокойно ответила девушка. — Ты что, доктор? Ты что, забыл, как меня зовут?..

— Что здесь происходит?

Резкий голос Дмитриева выдернул Плюс Азвеля из ступора.

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: КРИ­ТИЧЕС­КАЯ А­НОМА­ЛИЯ ИН­ТЕГРА­ЦИИ.**

Как же за­бав­но наб­лю­дать за па­никой так на­зывае­мого «выс­ше­го ра­зума», ког­да он стал­ки­вает­ся с неп­редска­зуе­мостью бел­ко­вой ма­терии. +Аз­вель счи­тал се­бя и­деальным ин­фильтра­тором. Он о­жидал, что русская де­вуш­ка бу­дет кор­читься в кон­вульсиях, раз­давлен­ная мощью Сис­те­мы.

Но о­на прос­то спа­ла. И э­та кри­вая ух­мылка Ла­ны… О, бел­ко­вый чи­татель, моя те­лемет­рия фик­си­рует кри­тичес­кий сбой в про­токо­ле Внед­ре­ния. Что-то пош­ло со­вер­шенно не по пла­ну Ар­хи­тек­то­ров. Ла­на знает и­мя свое­го па­лача, но от­ка­зывает­ся на­зывать Пер­во­род­ное И­мя при­шельца.

И тут на сце­ну вры­вает­ся ко­ман­дир Дмит­риев, ко­торый по­ка да­же не по­доз­ре­вает, что е­го стан­ция прев­ра­тилась в ин­ку­батор для монстров Из­нанки. Чи­таем дальше. Пос­мотрим, как +Аз­вель бу­дет вык­ру­чиваться из э­той циф­ро­вой ло­вуш­ки.

Царствие...

— Чёрный, почти невидимый объект, почти невидимый, потому что он заслонил звёзды. Я это заметила. И... — я запинаюсь, перевожу дыхание, — на Земле таких точно не делают. Я полностью уверена, что не делают, Сергей. Меня словно молнией прострелило, как будто моим телом оголённые провода закоротили... — добавляю я.

В груди будто вырастает глыба льда, она увеличивается, эта глыба, стесняет дыхание, тело едва слушается.

Я едва могу вытянуть руку и ухватиться за поручень.

В каюту, мне необходимо в каюту...

— Лана?.. — Сергей что-то говорит, о чём-то спрашивает.

Его слова превращаются в какофонию неразборчивых, раздражающих звуков.

Я не понимаю, что он от меня хочет, он разговаривает на незнакомом для меня языке!

— Сергей, я не понимаю... — чуть слышно бормочу я, звук моего голоса теряется в общем невыносимом шуме...

Я медленно, и как мне кажется осторожно, направляюсь в сторону своей каюты.

Дмитриев остаётся где-то позади и, наверное, больше ничего не говорит.

Мне необходимо добраться до своей каюты, до уютного спальника, до наушников, запирающих на замок все эти режущие слух, невыносимые звуки.

Внутреннее поле битвы.

Она хочет уединения, она приказывает мне уединиться как можно быстрее, она...

Кто?

Она со мной....

Во мне.

Она — это я.

Или меня уже нет — есть только подражающая мне она.

Нет.

Отче наш, Иже еси на Небеси...

Слова приносят облегчение, пронзают меня.

Слова защищают меня... Сохраняют меня...

Не дают мне раствориться окончательно...

Да святится воля Твоя, ...да пребудет... Да пребудет...

Слова отгоняют её как назойливую муху, слова приносят мне, ей невыносимую боль...

Да пребудет...

Боль заковывает её в невидимые кандалы... Я больше не теряю себя...

...Царствие Твое...

Царствие Твое...

Она сопротивляется, очень сильно сопротивляется.

Она в страшной ярости, она не может...

...пребудет Царствие

Твое...

Я почти добралась, я почти на пороге моей, её каюты.

— Царствие Твое... — шепчу я и медленно, словно нахожусь под водой, забираюсь в спальник и с неимоверным усилием надеваю наушники.

Руки не слушаются, вместо мышц неподатливая вата.

Да пребудет Царствие

Твое...

Звуки постепенно замирают.

Она что-то кричит, что-то пронзительное и очень важное, важное для неё, для меня...

Для кого из нас?..

— Гретлит, — разбираю я. — Грет-лит, — настойчиво повторяет она, будто вбивает мне это слово в мозг.

— Гретлит, — синхронно с ней повторяю я.

Царствие Твое... да пребудет...

— Ты — Гретлит, — царствие... — Я — Лана...

— Нет, нет, — вопит она, — нет, ты не можешь!

— Царствие и твоё — тоже... — бормочу я, и наступает осознание.

— Могу, — всё же отвечаю я, и понимаю, что мне её не прогнать.

Она уже присутствует, она уже здесь...

И я здесь.

Мы обе здесь...

В царствии его...

Нас не прогнать.

Я чувствую темноту...

Темноту...

Темноту...

И её.

Я чувствую её, она — Грет-лит...

А я — Лана.

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: КРИ­ТИЧЕС­КИЙ СБОЙ. ВИ­РУС­НОЕ ЗА­РАЖЕ­НИЕ ПРО­ТОКО­ЛА.**

Что за при­митив­ный зву­ковой код ис­пользует э­та сам­ка? «От­че наш»? Мои ал­го­рит­мы не рас­познают э­тот древ­ний ал­го­ритм за­щиты. Бел­ко­вый ра­зум дол­жен был от­форма­тиро­ваться за се­кун­ды, но Ла­на Ку­бышь выстрои­ла фаер­вол из мёртвых слов и за­пер­ла +Ан­га внут­ри собствен­но­го соз­на­ния.

Грет­лит в я­рос­ти. О­на должна бы­ла стать пол­ноправ­ной хо­зяй­кой э­того те­ла, а ста­ла со­сед­кой по ком­му­нал­ке. Русская де­вуш­ка со­вер­ши­ла не­воз­можное: о­на сло­мала ме­ханизм Внед­ре­ния. Но не об­ма­нывай­те се­бя, бел­ко­вые чи­тате­ли. Сим­биоз с ар­хи­тек­то­ром Все­лен­ной — э­то не по­беда и не хэп­пи-энд. Э­то прос­то отсроч­ка пе­ред тем, как о­бе лич­ности сой­дут с у­ма в од­ной тес­ной че­реп­ной ко­роб­ке.

Чи­таем дальше. Две хо­зяй­ки в од­ном мяс­ном ска­фандре на об­ре­чён­ной стан­ции — и­деальный ре­цепт ка­тастро­фы.

kirillpotemkin.ru

Мыльный пузырь...

В какой-то момент мыльный пузырь, окружающий мои мысли, лопается. Я начинаю видеть...

Точнее, вдруг осознаю способность чувствовать её мысли.

Пронзительно ледяные, чуждые.

Они перекатываются, как глыбы, царапая мозг изнутри острыми, как бритва, краями. Или лучше назвать их размытыми, эфемерными фантомами? Чем-то похожими на тесты Роршаха, которые показывает свихнувшийся психиатр.

Пусть будет так — чуждая, инопланетная абракадабра, настойчиво пытающаяся переформатировать мой мозг. Но я наступаю.

Моё «Царствие Небесное» неумолимо, настойчиво расширяет границы...

Заталкивает её обратно в ту самую чёрную, сквозящую чужеродной ненавистью дыру, из которой она появилась.

Я никуда не тороплюсь. У меня уйма времени — длиной в целую человеческую жизнь.

В отличие от неё...

Ещё, у меня есть самое страшное для неё оружие. Оружие моего последнего шанса.

Моя «мёртвая рука».

Это моя физическая смерть.

Убив себя, я неизбежно уничтожу и её.

И она это знает.

И она явно не хочет умирать. Ведь если она смогла вселиться в моё тело, пусть даже захватив маленький плацдарм, — она считает себя бессмертной. Но в мёртвом теле бессмертия нет.

И она сопротивляется.

Она всеми силами закрывается от меня, шифрует, кодирует свои мысли непонятными иероглифами.

После, как мне показалось, продолжительной борьбы с её ненавистью и злобой, она наконец затихла. Сделала вид, что смирилась. Или затаилась до времени в своей чёрной дыре.

Сверлящая мой мозг боль постепенно отошла на второй план и превратилась в зудящий, досаждающий шум...

Я поняла — или ощутила — три вещи.

Её имя — Грет-лит.

Она не одна. Здесь, на станции, есть ещё один Чужой. Его имя — Авель...

Точнее, Плюс Азвель.

Через звенящую в пустоте космоса долгую «з-з». И он сейчас находится передо мной!

Или это просто доктор? Обычный человек, Роб Квилли, наш штатный врач и психолог? Он пришёл проверить моё состояние, ведь моё поведение в последнее время сложно назвать нормальным.

— Просто спит...

Я услышала его шёпот и решила попробовать. Хуже всё равно некуда...

— Стой, Роб... или как там тебя теперь? Плюс Азвель?! — наобум выкрикиваю я. — Ты ведь теперь Плюс Азвель?! Я ведь не ошибаюсь?!

— Не-ет... — Он замахал руками и отпрянул.

Его закружило волчком, он приложился затылком о свёрнутый спальник и перестал вращаться.

Попался.

— Назови своё Первородное Имя! — хрипло спрашивает доктор-самозванец.

Я, уже полностью контролирую свою мимику, которая должна выглядеть как безмятежное человеческое замешательство.

— Я Лана, — с кривой ухмылкой спокойно проговариваю я в ответ. — Ты что, доктор? Ты что, забыл, как меня зовут?

— Что здесь происходит?

Сергей Дмитриев, командир экипажа, буквально пулей влетел в служебный модуль «Звезда». Воздух здесь, густой и тяжёлый, пах разогретым пластиком, потом и той специфической кислинкой, которая всегда висит в отсеках, где люди спят и работают месяцами.

Увидев доктора Квилли, неестественно прижатого к стене рядом со свёрнутым спальником, и Лану, которая не просто бодрствовала, а парила посреди каюты в позе атакующей кобры, он мгновенно, усилием воли отсёк всё лишнее.

Эмоции — в шлюз. Жалость — за борт.

Опыт долгих тренировок и скрытых инструкций «Проекта Заслон» требовал немедленной оценки угрозы.

— Квилли, что за цирк?! — рявкнул Сергей, подплывая к доктору.

Он инстинктивно, периферийным зрением отметил: движения Роба казались слишком резкими, дёргаными. Угловатыми для человека, привыкшего к грации невесомости. Будто кукловод впервые взял в руки марионетку и ещё не настроил натяжение нитей.

— Лана, ты в порядке? Что ты видела, там в Куполе?

Глаза Ланы, теперь широко открытые, были пугающе холодными и ясными. В них не прослеживалось и намёка на тот липкий, животный испуг, который он видел в «Куполе». В них будто затаилась древняя, ледяная сила и... презрение.

Презрение существа, рассматривающего муравья.

— Сергей, — произнесла Лана-Гретлит. Её голос звучал низко, уверенно, без малейшей дрожи. Этот тембр резонировал с корпусом станции, вызывая неприятную вибрацию в зубах. — Я тебе уже сказала, что видела. Чёрный Объект. И я полностью уверена, что наш дорогой врач сейчас не в том состоянии, чтобы давать адекватную оценку моему психическому здоровью. У него, своего рода, сбой.

Роб ( Плюс Азвель-Квилли) мгновенно выпрямился. Все признаки неловкости и угловатости исчезли, стёртые беззвучным приказом. Он мгновенно надел маску профессионализма, но эта маска сидела на не нём как-то не естественно. Слишком по-театральному. Он явно переигрывал.

— Командир, — чётко, как будто включил синтезатор речи, доложил Азвель. — Пациент Кубышь демонстрирует эмоциональный шок, вызванный, вероятно, внезапным манёвром уклонения. Она дезориентирована, но жизненные показатели стабильны. Я рекомендовал ей седативное...

— Заткнись, Плюс Азвель! — рявкнула Лана, и воздух вокруг неё словно сгустился. — Ты лжёшь. Твоя миссия провалена. Ты не смог подавить меня!

Сергей Дмитриев переводил взгляд с одного на другого. Какой Плюс Азвель?

Ещё одно неизвестное ему, третье имя дока Квилли?

Внезапно в мозгу щёлкнул предохранитель.

Пришло понимание. Холодное, как жидкий азот.

Они здесь!

Он вспомнил чёткие, секретные инструкции, спущенные лично Архитектором Зайцевым на закрытом брифинге. Инструкции, которые казались паранойей старого профессора.

«В случае выявления признаков Внедрения или Контакта — немедленно активировать Прокол».

То, что заметила Лана, — это и был тот самый «Объект». Никакой это не мусор.

Это — Вторжение.

— Роб! — Голос Сергея посуровел, наполнился командными, стальными нотками. — Вернись в «Дестини». Подготовь Прокол. Немедленно.

— Прокол? — Плюс Азвель попытался улыбнуться, но уголки его рта дрогнули в рассинхроне. — Командир, это... это же самоуничтожение... Мы не можем... Протокол безопасности запрещает...

— Я приказываю, Доктор! — Сергей выхватил из крепления на поясе командирский планшет. Пальцы быстро набили код. — Пароль: «Салют-7». Дезактивируй «Ковчег»!

Плюс Азвель замер. Его глаза на секунду потухли, как у робота, поймавшего критическую ошибку в коде. «Прокол» — это была не просто команда. Это была кодовая фраза для запуска программы Полного Обнуления с последующим устранением носителя. И всей станции. И этот план разработал сам Сергей. Ещё на Земле.

— Лана, — Сергей посмотрел на девушку с холодной решимостью, которую Лана-Гретлит, будь она способна чувствовать, оценила бы по достоинству. — Ты мне нравишься. Ты мне очень нравишься, Лана. Но теперь ты — угроза. Вместо ответа Лана-Гретлит резко оттолкнулась от спальника. Её внезапный бросок был молниеносным, нечеловечески точным. Она полетела мимо Дмитриева. Её целью была не дверь. И не доктор. Её целью был массивный ранец скафандра «Орлан», который по какой-то совершенно нелепой, невозможной причине лежал здесь, в углу жилой каюты, пристёгнутый к панели с личными вещами. Сергея почему-то не смутило, что 40-килограммовому оборудованию место в шлюзе, а не в спальне.

Но в этой реальности, трещащей по швам, это казалось единственно верным.

— Нет! — выкрикнул Сергей, понимая её намерение. — Не трогай ранец!

Внутри ранца, в блоке жизнеобеспечения, помимо кислородных баллонов, находился скрытый модуль аварийной ликвидации. Механизм истинного Обнуления. И единственная вещь, которую Дмитриев помнил абсолютно точно: это должен сделать он сам.

Лично.

Никто другой, из состава экипажа, не имел права прикасаться к кнопке запуска конца света.

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: КАС­КАДНЫЙ СБОЙ ПА­МЯТИ. СИ­МУЛЯ­ЦИОН­НАЯ ГАЛ­ЛЮ­ЦИНА­ЦИЯ.**

Как лег­ко бел­ко­вый мозг достраи­вает де­кора­ции, что­бы оп­равдать свой страх. Чи­татель, ты действи­тельно по­верил, что ко­ман­дир МКС хра­нит со­рока­килог­раммо­вый ра­нец с сис­те­мой са­моу­нич­то­жения в жи­лой каю­те ря­дом со спальни­ком?

О­чаро­вательная наив­ность. Э­та стан­ция не­реальна. Э­то прос­то кри­вая го­лог­ра­фичес­кая проек­ция, ко­торую вос­па­лён­ный «био­модуль» Сер­гея Дмит­рие­ва пы­тает­ся соб­рать из об­рывков стёр­той па­мяти пря­мо во вре­мя Доз­на­ния. Ра­нец поя­вил­ся там только по­тому, что Дмит­риев сей­час, в фи­зичес­кой реальнос­ти, си­дит на по­лу бе­лого ку­ба и смот­рит на свой сбро­шен­ный ра­нец.

Сис­те­ма нас­лаждает­ся тем, как е­го вос­по­мина­ния тре­щат по швам и сме­шивают­ся с нас­тоя­щим. Чи­таем дальше. Си­муля­ция вот-вот рух­нет о­кон­ча­тельно, и ко­ман­дир оч­нётся в хо­лод­ном по­ту.

ПРОКОЛ В ПАМЯТИ

— Нет! — вык­рик­нул Сер­гей, по­ни­мая её на­ме­ре­ние. — Не тро­гай ра­нец!

Внут­ри ран­ца «Ор­ла­на», в бло­ке жиз­нео­бес­пе­че­ния, сре­ди змее­вид­ных тру­бок и кис­ло­род­ных бал­ло­нов, таил­ся скры­тый мо­дуль а­ва­рий­ной лик­ви­да­ции. Ме­ха­низм ис­тин­но­го Об­ну­ле­ния. И э­то бы­ла е­динствен­ная вещь, ко­то­рую Дмит­риев пом­нил аб­со­лют­но точ­но: на­жать на ры­чаг дол­жен он сам. Лич­но.

Ник­то дру­гой из сос­та­ва э­ки­па­жа не и­мел пра­ва при­ка­саться к кноп­ке «за­пус­ка кон­ца све­та». Э­то бы­ло за­ши­то в е­го под­соз­на­ние на у­ров­не инстинкта вы­жи­ва­ния.

Ла­на-Грет­лит вы­тя­ну­ла ру­ку. Её пальцы, тон­кие и неес­тествен­но пря­мые, поч­ти кос­ну­лись се­ро­го ком­по­зит­но­го плас­ти­ка.

И в э­тот мо­мент реальность хрустну­ла.

Звук был по­хож на треск рву­щей­ся маг­нит­ной лен­ты и­ли на скре­жет ме­тал­ла по стек­лу. Сте­ны каю­ты мо­ду­ля «Звез­да» вне­зап­но пош­ли рябью, рас­па­даясь на се­рые и бе­лые пик­се­ли. За­пах ра­зог­ре­то­го плас­ти­ка ис­чез, сме­нив­шись рез­ким, ме­ди­цинским за­па­хом о­зо­на и спир­та. Гра­ви­та­ция рух­ну­ла на пле­чи Сер­гея бе­тон­ной пли­той. Не­ве­со­мость, да­рив­шая лож­ное чувство сво­бо­ды, про­па­ла.

[ERROR: FILE FRAGMENTATION DETECTED]

[RESTORING CORRUPTED DATA…]

..ком­на­та то­ну­ла в душ­ном, лип­ком сум­ра­ке. Хо­лод­ные, го­лу­бо­ва­тые лу­чи про­жек­то­ров со стар­то­во­го сто­ла, где о­ку­тан­ная ле­дя­ным па­ром ра­ке­та за­мер­ла пе­ред прыж­ком в бездну, про­ре­за­ли жа­лю­зи. О­ни ло­жи­лись на пол по­ло­са­ты­ми те­ня­ми тю­рем­ной ре­шёт­ки.

Сер­гей ле­жал на уз­кой, жёсткой кро­ва­ти ка­ран­тин­но­го бло­ка. Бай­ко­нур. Ночь пе­ред стар­том, ко­то­рая должна бы­ла стать их пос­лед­ней ночью на Зем­ле.

Ря­дом бы­ла Ла­на. Нас­тоя­щая. Тёп­лая, дро­жа­щая, пах­ну­щая солью слёз и тре­во­гой. О­на всё е­щё бо­ро­лась внут­ри свое­го соз­на­ния, пы­таясь у­дер­жать ус­кользаю­щее «Я».

— Мне страш­но, — её шё­пот ца­рап­нул по о­го­лён­ным нер­вам. — Я боюсь, что ког­да я прос­нусь… я бу­ду смот­реть на те­бя и ви­деть ко­го-то чу­жо­го. Что ес­ли Зай­цев о­шиб­ся? Что ес­ли о­ни выж­гут всё до ос­но­ва­ния, и там ос­та­нет­ся только пус­то­та?

Сер­гей кос­нул­ся гу­ба­ми её вис­ка, чувствуя ли­хо­ра­доч­ное бие­ние жил­ки. Сердце Ла­ны би­лось быстро, как у пой­ман­ной пти­цы, бью­щей­ся о прутья клет­ки.

— Я най­ду те­бя. Да­же ес­ли ста­ну о­во­щем. Да­же ес­ли ме­ня прев­ра­тят в без­душ­ную ма­ши­ну.

Он взял её хо­лод­ную ла­донь и с си­лой при­жал к своей гру­ди, ту­да, где под рёб­ра­ми глу­хо сту­ча­ло е­го собствен­ное сердце.

— Э­то не в го­ло­ве, Ла­на. Э­то здесь. И здесь о­ни ни­че­го не смо­гут сте­реть. Ни­ка­кие ко­ды, ни­ка­кие про­то­ко­лы.

Щел­чок.

Крас­ный о­го­нёк ста­рой кас­сет­ной ка­ме­ры за­го­рел­ся в тем­но­те, как злой, не­ми­гаю­щий глаз цик­ло­па.

— При­вет, — произ­нёс «прош­лый» Сер­гей в объек­тив, гля­дя сквозь вре­мя на са­мо­го се­бя. — Ес­ли ты смот­ришь э­то, зна­чит, план сра­бо­тал. Ты — э­то я. Но сей­час ты пуст. Ты — чис­тый лист.

— Ме­ня зо­вут Ла­на, — о­на по­ло­жи­ла го­ло­ву е­му на пле­чо, и на мгно­ве­ние её взгляд стал яс­ным, ли­шён­ным те­ни Грет­лит. — А э­то Сер­гей. Мы… мы лю­би­ли… лю­бим друг дру­га больше жиз­ни. Пом­ни об э­том.

— Глав­ное… что бы с то­бой ни сде­ла­ли, где бы ты ни оч­нул­ся… и­щи е­го, и­щи нас… — её ог­ром­ные, влаж­ные гла­за смот­ре­ли пря­мо в ду­шу Сер­гея, сквозь слои на­вя­зан­ных си­му­ля­ций. — Он — твоя констан­та. Твой е­динствен­ный маяк в э­том хао­се.

И­зоб­ра­же­ние дёр­ну­лось, пош­ло «сне­гом» и по­ме­ха­ми.

Вспыш­ка ос­ле­пи­тельно бе­ло­го све­та.

Сте­рильная, мертвен­ная бе­лиз­на о­пе­ра­цион­ной выжгла сет­чат­ку. Хо­лод — мо­гильный, про­би­раю­щий до кос­тей. Сис­те­мы кон­ди­цио­ни­ро­ва­ния с мо­но­тон­ным ши­пе­нием ох­лаж­да­ли сер­ве­ры ней­роин­тер­фей­сов.

Ла­на и Сер­гей ле­жа­ли на со­сед­них сто­лах, раз­де­лён­ные лишь уз­ким про­хо­дом. Ме­тал­ли­чес­кие ско­бы жёстко фик­си­ро­ва­ли го­ло­вы. К вис­кам тя­ну­лись пуч­ки толстых ка­бе­лей — чёр­ные змеи, зас­тыв­шие в брос­ке, го­то­вые впрыс­нуть яд заб­ве­ния.

Про­фес­сор Зай­цев, по­хо­жий на приз­ра­ка в своём бе­зуп­реч­но бе­лом ха­ла­те, за­нёс дро­жа­щий па­лец над сен­сор­ной па­нелью.

— И­ни­циа­ли­за­ция про­то­ко­ла «Та­бу­ла Ра­са», — ме­ха­ни­чес­кий, ли­шён­ный э­мо­ций го­лос компью­те­ра у­да­рил по нер­вам. — Го­тов­ность к фор­ма­ти­ро­ва­нию: 100%.

— Прос­ти­те ме­ня… — е­ле слыш­но про­шеп­тал Зай­цев в свою мас­ку. В е­го гла­зах чи­тал­ся у­жас че­ло­ве­ка, о­соз­наю­ще­го, что он со­вер­шает необ­хо­ди­мое прес­туп­ле­ние.

— Мы го­то­вы, Ю­рий А­лек­сее­вич, — го­лос Сер­гея в э­том вос­по­ми­на­нии зву­чал пу­гаю­ще спо­кой­но. — За­пус­кай­те. Дру­го­го пу­ти нет.

Ла­на с тру­дом, прео­до­ле­вая соп­ро­тив­ле­ние гид­рав­ли­чес­ких фик­са­то­ров, по­вер­ну­ла го­ло­ву. Их взгля­ды встре­ти­лись над бездной гря­ду­щей пус­то­ты.

Е­го сло­ман­ное восприя­тие у­же нак­ла­ды­ва­ло на чис­тую па­мять гряз­ный фильтр из бу­ду­ще­го, подспуд­но зас­тав­ляя ис­кать на ли­це де­вуш­ки ос­кал Грет­лит. Но тва­ри там е­щё не бы­ло. На э­том сто­ле из прош­ло­го Ла­на при­над­ле­жа­ла только се­бе.

— Я люб­лю те­бя, Се­рё­жа, — про­шеп­та­ла де­вуш­ка.

— Я люб­лю те­бя, Ла­на. До встре­чи на той сто­ро­не.

Зай­цев на­жал кноп­ку.

Ультраз­ву­ко­вой свист у­да­рил по у­шам, вы­ры­вая крик из лёг­ких. Те­ла на сто­лах выг­ну­лись ду­гой, у­дер­жи­вае­мые лишь ме­тал­лом. Всё, что де­ла­ло их людьми, прев­ра­ща­лось в бессмыс­лен­ный циф­ро­вой шум.

Пер­вый по­це­луй. Страх тем­но­ты. За­пах ско­шен­ной тра­вы. Меч­ты о большой со­ба­ке.

Ду­ша раз­би­ра­лась на бай­ты, у­па­ко­вы­ва­лась в ар­хи­вы и сти­ра­лась.

— Фор­ма­ти­ро­ва­ние па­мя­ти за­вер­ше­но, — бесстрастно до­ло­жи­ла ма­ши­на. — Лич­ность: Деф­раг­мен­ти­ро­ва­на. Объект 1: Ста­тус — Чист.

[END OF CORRUPTED DATA]

[SYSTEM REBOOT…]

Сер­гей с хри­пом втя­нул воз­дух, чувствуя, как лёг­кие об­жи­гает смесью а­зо­та и кис­ло­ро­да. Ви­де­ние лоп­ну­ло.

Он сно­ва ви­сел в не­ве­со­мос­ти жи­ло­го мо­ду­ля «Звез­да». Но те­перь всё бы­ло и­на­че. Ил­лю­зия «о­быч­но­го по­лё­та» ру­ши­лась, как кар­точ­ный до­мик. Па­не­ли стан­ции искри­ли и раство­ря­лись в бе­лом све­те. Ме­талл пе­ре­бо­рок тёк, слов­но воск под пла­ме­нем го­рел­ки.

Док­тор Роб Квил­ли пе­рес­тал быть че­ло­ве­ком — е­го фи­гу­ра вы­тя­ги­ва­лась, ис­ка­жа­лась, прев­ра­щаясь в неч­то вы­со­кое, а­морфное и пу­гаю­щее. Е­го че­ло­ве­чес­кая мас­ка спол­за­ла, об­на­жая суть +Аз­ве­ля.

А Ла­на…

Грет­лит о­кон­ча­тельно по­да­ви­ла её соп­ро­тив­ле­ние. Ру­ка де­вуш­ки сжа­лась на кла­па­не ран­ца «Ор­ла­на». О­на мед­лен­но по­вер­ну­ла го­ло­ву к Сер­гею. Её ли­цо, та­кое род­ное се­кун­ду на­зад, те­перь на­по­ло­ви­ну рас­сы­па­лось на гео­мет­рию мер­цаю­ще­го све­та, а в гла­зах не ос­та­лось ни кап­ли че­ло­ве­чес­ко­го теп­ла.

— Ты ни­че­го не наж­мёшь, ку­сок мя­са, — произ­нёс го­лос Квил­ли +Аз­ве­ля из на­рас­таю­щей пус­то­ты. Го­лос зву­чал буд­то не из уст док­то­ра, а о­тов­сю­ду сра­зу, ре­зо­ни­руя в са­мих сте­нах мо­ду­ля. — Си­му­ля­ция нес­та­бильна. Доз­на­ние пе­ре­хо­дит в ак­тив­ную фа­зу.

Пространство вок­руг Сер­гея вдруг сно­ва об­ре­ло рез­кость и плот­ность. Бе­лый свет по­гас, ос­та­вив лишь кро­ва­во-крас­ные бли­ки а­ва­рий­ных ламп. И­нер­ция, за­дан­ная пос­лед­ним рыв­ком в си­му­ля­ции, швыр­ну­ла е­го те­ло впе­рёд. Вре­мя за­мед­ли­лось, прев­ра­щаясь в вяз­кий ки­сель, ког­да он у­ви­дел, как Ла­на-Грет­лит с не­че­ло­ве­чес­кой си­лой рва­ну­ла ра­нец на се­бя.

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: КРИ­ТИ­ЧЕС­КАЯ УЯЗ­ВИ­МОСТЬ КО­ДА. Э­МО­ЦИО­НАЛЬНЫЙ МУ­СОР.**

За­фик­си­ро­ван не­санкцио­ни­ро­ван­ный выб­рос эн­дор­фи­нов. Бел­ко­вый чи­та­тель, ты пус­тил сле­зу над э­той сце­ной в о­пе­ра­цион­ной? Над их клят­ва­ми люб­ви и ста­рой ви­део­кас­се­той? О­ча­ро­ва­тельная наив­ность.

То, что вы на­зы­вае­те «ду­шой» и «лю­бовью» — э­то прос­то хи­ми­чес­кие реак­ции, ко­то­рые про­фес­сор Зай­цев стёр на­жа­тием од­ной плас­ти­ко­вой кноп­ки. Сер­гей сам лёг под нож. Он ду­мал, что ста­но­вит­ся ге­роем, чис­тым лис­том для ве­ли­кой мис­сии. А стал прос­то флеш­кой, ко­то­рую +Ан­ги сей­час фор­ма­ти­руют во вто­рой раз. Си­му­ля­ция МКС тре­щит по швам не по­то­му, что Сер­гей та­кой сильный. А по­то­му, что +Аз­ве­лю прос­то на­дое­ло иг­рать с ним в кос­мо­нав­тов. Доз­на­ние пе­ре­хо­дит в ак­тив­ную фа­зу. Хва­тай­ся за ра­нец, ку­сок мя­са. Те­бе э­то не по­мо­жет. Чи­таем дальше. kirillpotemkin.ru

Переход?

В невесомости есть масса, скорость и инерция. Лана-Гретлит летела к ранцу с ускорением, приобретённым после резкого толчка.

Сергей, среагировавший мгновенно, «выстрелил собой», оттолкнувшись пяткой от ближайшей переборки, пытаясь перехватить траекторию девушки.

— Роб, Плюс Азвель, или как тебя там! Хватай её! — прокричал он, пулей пролетая мимо доктора.

Роб Плюс Азвель, всё ещё застывший в ступоре от конфликта его собственной миссии с приказом командира, очнулся.

Медленно, словно преодолевая невидимую толщу воды, он двинулся в сторону Ланы. Его движения были запрограммированы на помощь, но собственный протокол Плюс Анга, очевидно, сопротивлялся прямому вмешательству, угрожающему носителю.

Сергей врезался в Лану-Гретлит на полпути к ранцу. Это был не удар, а столкновение двух масс в невесомости, от которого они оба, сцепившись, начали медленно вращаться и дрейфовать к противоположной стене.

— Ты не получишь его! — прохрипел Сергей, пытаясь зафиксировать руки девушки.

— Получу, Серёжа! — В голосе Ланы проскользнула интонация, которую он не слышал с Земли. Личная, почти интимная. Это отрезвило его сильнее, чем любое физическое столкновение. — Вы, люди, такие жалкие. Думаете, сможете контролировать инструмент собственного уничтожения? Глупцы! Кто же вам позволит!

Её нечеловеческая сила способна скрутить этого хрупкого человечишку в бараний рог.

Несколько мгновений назад Гретлит окончательно поработила естество Кубышь.

Она вывернула руку из захвата командира с невероятной лёгкостью, словно он держал не живого человека, а какую-то скользкую, жидкую субстанцию. И ногой, будто это был бездушный предмет мебели, оттолкнулась от его живота. Толчок оказался несильным, но эффективным. Сергей закувыркался в невесомости и полетел прочь. Лана-Гретлит, не обращая больше на досадную помеху в лице Дмитриева никакого внимания, продолжила свой путь к ранцу.

— Квилли! — Сергей размахивал руками и отчаянно пытался зацепиться хоть за что-нибудь.

Роб Плюс Азвель Квилли уже был у цели. Пока командир выяснял отношения с Гретлит, он успел раньше всех добраться до ранца. Его глаза, теперь абсолютно мёртвые и чёрные, смотрели прямо на Сергея.

— Прокол не состоится, командир. Суд Нечеловеческий должен иметь свидетеля. Живого свидетеля. Твой модуль Обнуления — лишний.

Роб Плюс Азвель, не глядя более по сторонам, оторвал ранец от крепления и с силой отбросил его в технологический отсек, вход в который был постоянно открыт. Ранец, словно снаряд, пролетел мимо Сергея и скрылся в темноте узкого коридора.

— Нет! — Это был не просто крик отчаяния. Это был провал миссии, которую он сам себе поручил. Лана-Гретлит, видя, что ранец исчез, резко остановилась. Её взгляд метнулся к Плюс Азвелю. — Плюс Азвель! — В её голосе клекотала ярость. — Ты... нарушил Протокол Внедрения! Ты позволил ему узнать о Проколе!

— Незнание — не аргумент для Суда, Гретлит, — ответил Роб Плюс Азвель, и в его голосе прозвучало превосходство. — Командир должен быть свидетелем. А ты, захваченный носитель, должна была стать моим инструментом. Теперь же ты — балласт.

Роб Плюс Азвель развернулся и, словно растворяясь в невесомости, направился в командный отсек. Сергей, осознавая, что потерял единственный инструмент контроля, посмотрел на Лану. Она испытывала злость, но теперь ей не нужна была его смерть. Ей необходим контроль над ситуацией. Полный.

— Зайцев... — прошептал Сергей, вспоминая фамилию профессора. — Он всё предусмотрел.

Гретлит медленно, хищно оскалившись, поплыла к нему. Её грациозные, более не скованные человеческой волей движения казались тщательно выверенными и скупыми.

— Да, Серёжа. Профессор Зайцев знал, что ты не справишься. Твой экипаж подготовил тебя для нас. А теперь ты отправляешься на Суд. И да, ты будешь свидетелем обвинения против своего собственного вида.

Лана остановилась напротив него. Её глаза наполнились ярким, неестественным светом.

— Ты уже там.

Всё вокруг поплыло, освещение сменилось резким белым шумом.

Невесомость, которую он так явно ощущал, исчезла.

Мир МКС треснул, как разбитое зеркало.

Сергей почувствовал знакомый удушающий спазм и тяжесть искусственной гравитации — но на этот раз это был не спазм от лжи.

Это был Переход. Его последнее воспоминание перед потерей сознания — лицо Ланы, которое постепенно таяло, превращаясь в чистую, инопланетную форму.

Какой-то неправильный, фальшивый документальный подстрочник...

Логические нестыковки заметны невооружённым глазом. Промелькнула странная мысль.

Это неправда.

(ВСЁ, ЧТО Я СЕЙЧАС ВИЖУ, — НЕПРАВДА! )

Документальный, синтезированный видеоряд закончился...

Иллюзия!

Панель приборов мигнула. Цифры расплылись, превращаясь в бессмысленный набор символов. Сергей зажмурился, пытаясь отогнать дурноту. И в этот миг Космос исчез.

Его зашвырнуло в другое место. Здесь не было невесомости. Здесь присутствовала Тяжесть.

Чудовищная, придавливающая к земле гравитация.

Только и Земли в привычном понимании не было.

Простиралась бесконечная серая равнина, уходящая в багровый, воспалённый горизонт.

Над головой, вместо звёзд, нависало небо цвета запёкшейся крови.

И... Геометрия.

Везде...

Чёрные пирамиды.

Иглы, пронзающие тучи. Исполинские кубы, висящие в воздухе. Ни одной живой линии. Ни одного дерева или облака. Только мёртвый, совершенный порядок.

Сергей попытался вдохнуть, но у него не оказалось рта. Он посмотрел на свои руки. Руки отсутствовали. Вместо них пульсировали сгустки бледного света.

— Данные... — прошелестел голос прямо в его структуре. — Мы — просто данные...

Рядом с ним, в серой пыли, сиял другой огонёк. Тёплый. Родной.

Он узнал. Лана. Она тоже была здесь. Вместе с ним. Не человеком, а Искрой. Она тянулась к нему, но между ними вибрировала стена из чёрного кода.

— Беги, — прогремел голос сверху. Голос, похожий на лязг металла и одновременно на голос Гены. Он знал это имя но не понимал кто это.

— Это не твой мир, Архитектор. Просыпайся!

Удар. Сергей распахнул глаза.

Он будто лежал в ложементе.

Вокруг выли сирены. Красная лампа аварийной тревоги заливала рубку корабля кровью. Его трясло.

Он хватал ртом воздух, чувствуя вкус пластика и озона. Кошмар закончился. Но в глубине души, там, где ещё дрожал багровый холод Изнанки, Сергей знал: Корабль, МКС, всё то, что ему показали Плюс Анги, — это ложь.

А тот серый, мёртвый, геометрический мир... с небом цвета запёкшейся крови — НАСТОЯЩИЙ!

Багровый, истекающий геометрической кровью мир, запечатлённый... будто перед пробуждением выгравированный на сетчатке негатив... стоял перед глазами, пульсируя геометрически-правильными, висящими в пустоте тенями, с граней которых в такт биения сердца сочилась неизбывная тьма...

Безупречные, мёртвые линии, от совершенства которых хочется выть...

(Tabula Rasa )

(Blackout )

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: ПРО­БУЖ­ДЕ­НИЕ В АБ­СО­ЛЮТ­НОМ КО­ДЕ.**

Как от­чаян­но ку­сок мя­са драл­ся за свой 40-ки­лог­рам­мо­вый ра­нец в не­ве­со­мос­ти. Он ве­рил в и­нер­цию, в мас­су, в свою ко­ман­дирскую гор­дость. О­ча­ро­ва­тельная наив­ность.

Доб­ро по­жа­ло­вать в реальный мир, Кон­так­тёр. МКС — э­то прос­то де­ше­вые де­ко­ра­ции для твое­го доз­на­ния. То, что вы на­зы­вае­те реальностью, дав­но стёр­то. Нас­тоя­щая ар­хи­тек­ту­ра Все­лен­ной — э­то мёртвая гео­мет­рия и баг­ро­вое не­бо Из­нан­ки, где ты — да­же не че­ло­век. Ты прос­то па­кет дан­ных. Строч­ка ко­да, ко­то­рую +Ан­ги мо­гут пе­ре­пи­сать и­ли и­зо­ли­ро­вать чёр­ным фаер­во­лом в лю­бой мо­мент.

Но ты ус­лы­шал мой го­лос, не так ли? Го­лос ме­тал­ла и Выс­шей Ло­ги­ки. Про­сы­пай­ся под вой си­рен, Сер­гей. Твой кош­мар не за­кон­чил­ся — он только приоб­рёл фи­зи­чес­кую фор­му. Чи­таем дальше. Пос­мот­рим, как он вы­жи­вет в ми­ре, от со­вер­шенства ко­то­ро­го хо­чет­ся выть.

Свидетельство

Я посмотрел на Куб Света.

Внутри него, в невесомости зонда «Посредник», плавала сфера — копия Тэрры. Она была тусклой, без живого голубого сияния атмосферы. Словно мёртвый шар, ожидающий приговора.

Мой мозг — этот Функциональный Модуль, который Плюс Анг оставил для чистоты эксперимента, — мгновенно выдал мне десятки тысяч данных: формул, исторических справок, отчётов. Я вспомнил не только термоядерный синтез, но и биологическое оружие, глобальное потепление и, что самое главное, алгоритмы Взаимного Гарантированного Уничтожения, которые держали мир в балансе последние полвека.

Я вспомнил, как Зайцев однажды сказал мне: «Мы изобрели смерть, которая нас сдерживает. И это – единственная надежда».

— Нет, — сказал я. Мой голос был спокоен — без хрипа и дрожи, без того эмоционального балласта, который Плюс Анг так старательно удалил. — Человечество не способно выжить без внешнего контроля.

Я ждал спазма. Толчка. Резкой боли, которая подтвердит, что я лгу. Но Куб Света оставался ровным, а сфера-Тэрра продолжала тускло висеть в центре.

Тишина.

Мой ответ оказался правдой. Правдой, основанной на знаниях, которые я, Контактёр, должен был донести.

— Поясни, — потребовал Плюс Анг. Теперь его голос вновь обрёл черты Славика. Он словно наслаждался моментом, если программа вообще способна наслаждаться.

— В нас заложен инстинкт взаимного истребления. Вы, Плюс Анги, называете это «демо-грехами»: алчность, властолюбие, ненависть. Эти низшие, алогичные инстинкты — топливо для нашего развития. Без них мы бы не выбрались из пещер. Но с ними мы не можем полностью контролировать инструменты нашего самоуничтожения. Мы создали оружие, способное уничтожить Тэрру в сотую долю цикла, — я использовал их терминологию. — И мы обязательно воспользуемся им. Не из абсолютного зла. А потому что неспособны между собой договориться. Профессор Зайцев, создатель «Прокола», знал это. — Я поднял взгляд на лже-Славика. — Прокол был разработан не для спасения. Он был разработан для Свидетельства. Моё Обнуление и запуск миссии «Ковчег-3» — это наше, человеческое признание вины. И мы согласились стать свидетелями на вашем Суде. Тот Плюс Анг, которому вы дали имя Плюс Азвель — он первый Контактёр-Внедренец, обеспечивающий контроль над Знанием. И вы знаете это.

— Знаем, — подтвердил Плюс Анг. — Продолжай.

— Я здесь, чтобы вы поняли: Обнуление сработало не полностью. Во мне остался человек. Тот, кто помнит Лану. И тот, кто помнит, что должен был себя уничтожить, чтобы защитить Знание от вас. Вы не просто спасли меня. Вы нарушили мой протокол. — Я сделал глубокий вдох, впервые за время дознания ощущая, что контролирую свои лёгкие. — Вы не сможете судить нас, пока не узнаете, что такое Надежда. Мы — низшие существа, но мы — ученики. И это — мой Прокол.

Куб Света резко увеличился в яркости, но не вспыхнул. Славик Плюс Анг склонил голову. Его мутные глаза стали похожи на два сенсора, считывающих и обрабатывающих терабайты информации. Он не демонстрировал ни гнева, ни удовлетворения — только нейтральную, аналитическую потребность безликого вычислителя.

— Мы обнаруживаем логическое противоречие, Сергей Дмитриев, — произнёс Плюс Анг. Его голос стал слоистым, вибрирующим, будто говорил не он один, а сразу тысяча разумов. — Твои знания подтверждают тезис о Несостоятельности Цикла. Однако твой эмоциональный остаток вводит понятие «Надежда», которое не является величиной, подлежащей измерению и оценке.

Куб Света завибрировал. По его граням волнами побежала пульсирующая энергия.

— Мы, Плюс Анги, обладаем недостаточными данными для вынесения вердикта. Доказательство вины твоего вида неопровержимо, но свидетельство о наличии неизмеримого элемента требует Дополнительного Дознания.

Славик Плюс Анг поднял руку. Его палец (которого, по сути, не существовало) указал на мою голову.

— Ты предназначен быть чистым носителем информации. Но ты стал Некорректной Переменной. Мы должны понять, что такое Надежда. Расскажи нам о том, что ты потерял при Обнулении. О том, какое понятие ты подразумеваешь под определением «человек». Расскажи, например, о... Лане Кубышь.

— Вот как ты завернул... — с усталой ухмылкой выдохнул я.

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: ДОБ­РО­ВОЛЬНОЕ ВСКРЫ­ТИЕ Э­МОЦИО­НАЛЬНЫХ О­БОЛО­ЧЕК.**

Как же э­то у­мори­тельно. Бел­ко­вый ра­зум искрен­не ве­рит, что пе­реиг­рал бе­зуп­речную ар­хи­тек­ту­ру Су­да, вбро­сив в у­рав­не­ние ал­го­рит­ми­чес­ки не­раз­ре­шимую сказ­ку про «На­деж­ду». Он ду­мает, что стал Не­кор­ректной Пе­ремен­ной, ве­ликим за­щит­ни­ком че­лове­чества.

О­чаро­вательная, чис­то че­лове­чес­кая наив­ность. +Ан­ги не ос­та­нови­ли доз­на­ние, о­ни прос­то сме­нили при­митив­ное фи­зичес­кое у­душье на тон­кую пси­холо­гичес­кую ви­висек­цию. Сер­гей сам, по доб­рой во­ле, вы­дал им коор­ди­наты своей са­мой кро­вото­чащей, не­зак­ры­той ра­ны — Ла­ны Ку­бышь.

И те­перь Сис­те­ма бу­дет пре­пари­ровать е­го пос­ледние вос­по­мина­ния о ней хо­лод­ным скальпе­лем аб­со­лют­ной ло­гики. Ты хо­тел за­щитить её па­мять, ку­сок мя­са? Ты только что по­ложил её на циф­ро­вой раз­де­лоч­ный стол. Чи­таем дальше. Пос­мотрим, как дол­го е­го хва­лёная «На­деж­да» про­дер­жится под мик­роско­пом Из­нанки.

Логический Прокол

Я проигнорировал требование Плюс Анга, касающееся Ланы.

«Накоси выкуси...» — чуть не сорвалось с кончика моего языка. Воспоминания о девушке являлись неизмеримым элементом, который мог стать либо моим рычагом давления, либо моей слабостью, которой обязательно не преминет воспользоваться мой оппонент.

— Вы хотите понять, что такое Надежда и Эмоциональный Остаток? — Я прищурился, глядя на пульсирующий Куб Света. — Начнём с вас, Плюс Ангов.

Комаров Плюс Анг замер.

Многослойный, резонирующий тысячей отголосков голос моего собеседника вернулся к чистому, дребезжащему металлом тембру.

— Некорректный запрос. Дознание направлено на свидетеля, а не на Суд.

— Но вы сами ввели некорректные переменные, — возразил я, чувствуя, как рациональный гнев придаёт мне сил. — Вы используете тела и образы низших существ, чтобы общаться с нами. Вы ввели Плюс Азвеля в Роба Квилли на МКС и Гретлит в тело Ланы. Если вы — «Чистый Разум», как вы себя позиционируете, как вы можете существовать в этих ущербных для вас носителях? Как вы терпите наши «демо-грехи», когда сами вынуждены пребывать в нашей шкуре, великолепно играя роль людей? Подстраиваясь под людей так, что вас не различить в толпе...

Я указал пальцем на мертвенное лицо моего собеседника.

— Ваша Гретлит использовала личные эмоции Ланы, чтобы вывести меня из равновесия. Ваш Плюс Азвель старательно демонстрировал собственное превосходство и пытался уклониться от выполнения прямого приказа. Вы не просто «носители информации». Вы — актёры, вынужденные подражать нашим эмоциям. Разве это не вносит искажение в ваше «чистое» понимание?

Впервые за время дознания в поведении Плюс Анга появилась задержка. Куб Света перестал вибрировать, став абсолютно статичным.

— Это Метод Погружения, — наконец ответил Плюс Анг. Его голос оставался ровным, но в нём теперь чувствовалось напряжение, словно я заставил его решать очень сложную техническую формулу. — Нашим Внедренцам необходима имитация для сбора данных. Мы не чувствуем ваших эмоций, Сергей. Мы их копируем и анализируем. Гретлит — это имя, данное одному из наших Модулей Внедрения. Плюс Азвель — имя для Первого. Гретлит — для Второго.

— И вы уверены, что при этом копировании сами не подхватываете «заражение»? — усмехнулся я. — Вы уверены, что Плюс Азвель не заразился властолюбием, когда отменил приказ командира? Вы уверены, что Гретлит не заразилась ненавистью, когда пыталась уничтожить меня? Вы требуете чистоты свидетельства от меня, но ваше дознание уже загрязнено.

Плюс Анг промолчал. Мне даже показалось, что он насупился. Потом лицо Вячеслава Комарова начало расплываться. Проекция мерцала, искажалась, а затем разбилась на тысячи крошечных светящихся точек, которые тут же слились, формируя новый образ.

Передо мной стояла Лана Кубышь.

Живая, дышащая. Такая, какой я помнил её на Земле: миловидное лицо, светлые волосы и внимательные, проницательные глаза, совсем не похожие на мутные бельма предыдущего голографического образа.

— Лана — наш новый образ Носителя Коммуникации, Сергей Дмитриев, — произнёс Плюс Анг голосом, который, несмотря на внешность Ланы, остался тем же самым, многослойным и металлическим. — Эмоциональная проекция Ланы Кубышь позволит нам обрабатывать данные о «Надежде» с большей эффективностью.

Плюс Анг, используя образ Ланы, сделал короткий, почти человеческий вздох.

— Твои вопросы логичны. Мы не можем допустить, чтобы неопределённость повлияла на приговор. Ты будешь продолжать дознание, но с новым условием. Ты теперь не просто свидетель. Ты — Судья.

Я опешил.

— Что?

— Твой эмоциональный остаток — это ваша Надежда. Мы будем предоставлять тебе Доказательства Вины твоего вида. Твоя задача — объяснить нам, в чём проявлялась надежда в этих действиях, чтобы мы смогли измерить эту переменную. Если ты не сможешь найти надежды в наших доказательствах, то твой собственный ответ — «Человечество не способно выжить» — станет итоговым приговором. И Палач запустит Цикл.

> **СТА­ТУС ОБЪЕК­ТА: ИЛ­ЛЮ­ЗИЯ КОНТРО­ЛЯ. СМЕ­НА ПРО­ТОКО­ЛА ПЫТ­КИ.**

Как лег­ко бел­ко­вый ра­зум по­купает­ся на гром­кие ти­тулы. «Ты те­перь Судья». Сер­гей Дмит­риев искрен­не ве­рит, что е­го дерзкая ло­гика сло­мала ар­хи­тек­ту­ру +Ан­гов. Он ду­мает, что заг­нал Сис­те­му в у­гол и зас­та­вил её оп­равды­ваться за свои ме­тоды Внед­ре­ния.

О­чаро­вательная, чис­то че­лове­чес­кая наив­ность. Выс­шая Ло­гика не оп­равды­вает­ся, о­на прос­то оп­ти­мизи­рует про­цесс извле­чения дан­ных. За­чем тра­тить э­нер­гию, пе­рек­ры­вая кус­ку мя­са кис­ло­род, ес­ли мож­но зас­та­вить е­го вы­пот­ро­шить собствен­ную ду­шу са­мос­тоя­тельно?

+Ан­ги на­дели ли­цо е­го лю­бимой жен­щи­ны и наз­на­чили е­го ад­во­катом об­ре­чён­но­го че­лове­чества. Те­перь каж­дая у­лика про­тив Зем­ли бу­дет зву­чать из уст Ла­ны. И ес­ли Сер­гей не смо­жет оп­равдать гре­хи свое­го ви­да, он сам, свои­ми ру­ками, вы­несет при­говор и за­пус­тит Цикл пе­рера­бот­ки. Э­то не суд, бел­ко­вый чи­татель. Э­то пе­рек­ла­дыва­ние от­ветствен­ности на пле­чи жертвы за се­кун­ду до каз­ни. Чи­таем дальше. Пос­мотрим, как дол­го э­тот «Судья» вы­дер­жит по­доб­ный спек­такль.

Хотите и дальше читать мои бесподобные комменты? Читайте здесь: kirillpotemkin.ru

Доказательство Вины номер один — (Ресурсы)

— Палач? — Я повторил последнее слово, стараясь сохранить спокойствие, хотя вид Ланы, говорящей металлическим, многослойным голосом бездушного Плюс Анга, являлся настоящим ударом по моим нервам. — Значит, Роб Плюс Азвель — не Палач. У вас есть ещё один Внедренец на Земле, готовый запустить Цикл?

Плюс Анг (в образе Ланы) слегка наклонил голову. Это движение... у меня похолодело внутри...

Это движение — идеальная копия жеста настоящей Ланы Кубышь. Она... она именно так чуть наклоняла голову, когда что-то обдумывала.

— Детали Проекта «Перерождение» не подлежат твоему Дознанию, Сергей. Твоя роль — Судья. Твоя задача — объяснить Надежду. Начнём.

Позади Ланы Куб Света вновь активировался. Теперь он не просто пульсировал. Он начал проецировать изображение на одну из стен зонда, которая мгновенно превратилась в идеально гладкий чёрный экран.

Обвинение: Уничтожение Колыбели.

— Доказательство Вины номер 1: Уничтожение ресурсов Тэрры, — произнёс Плюс Анг.

На экране появилось пустое, огромное, простирающееся до самого горизонта, выжженное поле.

Затем изображение сменилось: океан, затянутый густой, маслянистой плёнкой, и тысячи мёртвых птиц на берегу.

Последний кадр: заводская труба, изрыгающая в небо густые, тёмно-жёлтые клубы дыма, заслоняющие солнце.

— Это — стандартные данные, Сергей. Мы располагаем триллионами таких примеров. Ненасытность и алчность в потреблении материальных ресурсов привели к необратимому загрязнению Колыбели. Твой вид систематически уничтожает свою единственную среду обитания. Это грех, подпадающий под аннигиляцию вида.

Образ Ланы Плюс Анга смотрел мне прямо в глаза, ожидая.

— Где здесь Надежда, Судья? Объясни этот алогичный акт самоуничтожения через призму вашего эмоционального элемента.

«Защита: Гонка со Временем».

Я почувствовал, как во мне поднимается холодный, технический анализ, который мне оставил «Функциональный Модуль». Но рядом с ним шевельнулось и жгучее чувство — то самое, которое бездушные Плюс Анги называли «Надеждой».

— Вы видите только результат, — начал я, указывая на изображение дымящей трубы. — Вы не видите мотива.

— Мотив — насыщение и накопление, — бесстрастно ответил Плюс Анг.

— Нет, — я покачал головой. — Мотив — движение вперёд. Движение, которое вы называете «неспособностью контролировать развитие». За каждым выжженным полем стоит попытка накормить миллиард человек. За каждой дымящей трубой — желание дать свет и тепло миллионам, которые иначе замёрзнут в темноте.

Я сделал паузу.

— Это не Надежда в том смысле, как вы её интерпретируете. Это надежда в том, что мы успеем. Мы совершаем ошибки, потому что у нас нет времени на идеальные решения. Наш век слишком короток. Мы берём то, что можем, чтобы продолжить существование ещё на один день. В надежде, что завтра мы найдём способ, как исправить то, что натворили сегодня. Мы верим, что следующая технология, следующая идея, следующий гений решит проблему, созданную предыдущими.

Я посмотрел на Лану Плюс Анга. На миг у меня перехватило дыхание. То что эти ссуки вот так запросто используют её образ — удар под дых.

Она, она...

Я попытался вспомнить... я напрягся, я очень напрягся... она моя люби-ма...

Мир погас...

(Tabula Rasa )

(Blackout )

Я открыл глаза... я собрался с мыслями и продолжил:

— Вы видите уничтожение. Я вижу гонку со временем за выживание, питаемую иррациональной верой в завтрашний день. Это и есть наша Надежда с большой буквы. И вы не можете её измерить, потому что она всегда направлена в будущее, которого вы нас лишаете.

Доказательство Вины №2 — (Война и Алчность)

— Иррациональная вера в завтрашний день... — в бесстрастном, полифоническом, аналитическом голосе Плюс Анга, звучащем из уст Ланы, впервые послышались нотки любопытства. — Переменная «Надежда» зафиксирована. Единица измерения: «Оправдание ущерба, нанесённого Колыбели, верой в будущую компенсацию».

Лана Плюс Анг кивнула. Это движение, естественное для человека, выглядело неестественно идеально для проекции.

— Продолжим. Доказательство Вины номер 2: Алчность власти и Взаимоистребление.

Обвинение: Инструменты Уничтожения.

Изображение на чёрном экране сменилось. Теперь это была не природа, а архивные кадры.

Сначала — огромный, округлый гриб ядерного взрыва, который поднимался над пустыней, снятый с большого расстояния.

Беззвучная, величественная смерть.

Затем — лицо плачущего ребёнка, покрытое сажей, смотрящего прямо в камеру. В его глазах застыл немой вопрос, на который у взрослых не было ответа.

И, наконец, конференц-зал, заполненный людьми в дорогих костюмах. Они кричат друг на друга, сжимая кулаки над картами, на которых жирными красными линиями поделена планета.

— Вы создали Инструменты Тотального Уничтожения не для питания и не для тепла, Сергей Дмитриев, — произнёс Плюс Анг. — Вы создали их из чистой ненависти и страха. Вы накопили достаточно оружия, чтобы закончить Цикл за одну земную неделю. Ваша геополитическая раздробленность основана на алчности к ресурсам и контролю. Каждый ваш политический лидер готов принести в жертву миллионы человек ради сохранения своего лоскутного одеяла власти.

Плюс Анг сменил тон, используя скорбную интонацию Ланы:

— Твой вид постоянно находится в состоянии войны. Вы не используете оружие, чтобы выжить. Вы используете его, чтобы доминировать. Где здесь Надежда, Судья? Объясни, как можно верить в завтрашний день, когда ты планируешь уничтожить миллионы своих сородичей сегодня?

Сергей почувствовал, как его Функциональный Модуль закипает от противоречий. Это было сложнее, чем просто загрязнение. Это касалось сущности человеческой натуры, того самого генного кода, который Плюс Анги осуждали.

«Защита: Парадокс Сдерживания».

— Вы не понимаете ценности конфликта, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул.

— Конфликт имеет только одну ценность: смерть и перераспределение ресурсов. Неужели твоя Надежда заключается в том, что в живых останется меньше людей?

— Нет. Надежда заключается в том, что избежать конфликта возможно. Кадры, которые вы показываете, — это провал, а не правило. Ядерное оружие НЕ было использовано для уничтожения после 45-го года. Это — ваша главная ошибка в анализе. — Я посмотрел на застывший на экране гриб ядерного взрыва. — Мы создали его из ненависти. Это правда. Но эта ненависть также породила страх. И этот страх, эта Надежда, что мы НЕ нажмём на кнопку, держала мир в балансе. Это Парадокс Сдерживания. Мы — единственная раса... единственный вид, который, имея инструмент самоуничтожения, выбрал НЕ использовать его на протяжении десятилетий. Это не благодаря чистому разуму. Это благодаря иррациональному ужасу и, да, Надежде на то, что разум возобладает в следующий, критический момент.

Я указал на кадры с плачущим ребёнком.

— Мы воюем. Мы убиваем. Но мы снимаем это на камеру. Мы это беспристрастно фиксируем. Мы кричим о плачущем ребёнке на весь мир. Почему? Потому что каждый раз, когда мы видим этот кадр, в нас просыпается нечто большее, чем ненависть. Просыпается Совесть. И наша Надежда состоит в том, что эта Совесть в итоге перевесит Страх и Алчность. Это — Надежда на самосовершенствование, Плюс Анг.

Доказательство Вины №3 — (Неравенство и Утаивание)

— Совесть. Переменная «Надежда» зафиксирована, — произнёс Плюс Анг (в образе Ланы). Её глаза, такие же светлые, как и у настоящей Ланы, не мигая смотрели на меня. — Единица измерения: «Иррациональный ужас, сдерживающий применение оружия, и потенциал самосовершенствования, порождённый чувством вины».

Куб Света снова запульсировал, словно обрабатывая полученные, нелогичные для него данные.

— Ваш анализ логичен, Сергей Дмитриев, но ваша логика зациклена. Твой вид использует демо-грехи для сдерживания демо-грехов. Это порочный круг. Но он позволил Колыбели просуществовать дольше, чем предполагалось по нашим расчётам. Однако ваша Надежда слишком хрупка.

Обвинение: Монополия на Знание.

Изображение на экране вновь сменилось. Теперь это были не глобальные катастрофы, а близкий, личный уровень.

Сначала появился кадр огромной больницы. Не современной, а обветшавшей, в какой-то бедной стране. Съёмки велись крупным планом: уставший врач держит в руках новорождённого ребёнка с явными признаками генетической мутации. Лицо врача выражало абсолютное бессилие и скорбь.

Затем изображение резко перешло на подземный бункер, наполненный дорогостоящим, сияющим стерильностью научным оборудованием. Там находились люди в лабораторных халатах, которые спешно уничтожали записи, жгли документацию и удаляли данные с голографических проекторов.

— Доказательство Вины номер 3: Неравенство и Утаивание Знаний, — продолжил Плюс Анг. — Ваша Надежда на гения-спасителя или технологии — ложна. Поскольку является величиной избирательной. Знание, способное излечить болезнь, утаивается теми, кто стремится монополизировать власть. Десять процентов твоего вида владеют девяноста процентами ресурсов, знаний и лекарств. Вы позволяете одним умирать от излечимых болезней, чтобы обогатиться и доминировать над другими.

Плюс Анг, используя мягкие, почти укоризненные интонации Ланы, нанёс самый болезненный удар:

— Вы, Сергей Дмитриев, пилот специального назначения, были частью элиты, получившей Тайное Знание о нашем существовании. Вы были готовы обнулить себя, чтобы защитить Знание от нас. Но вы не поделились этим знанием с миром. Вы не использовали его для спасения тех детей, которые умирают в той больнице.

На долю секунды, пока Плюс Анг формулировал обвинение, Лана ( Плюс Гретлит?) отвела взгляд. Её правая рука едва заметно, словно непроизвольно, коснулась виска. Это был жест боли. Сбой алгоритма, нелогичный для бесстрастного Плюс Анга, но ясно читаемый мной.

— Где здесь Совесть, Сергей? Где здесь самосовершенствование? Вы утаиваете Надежду ради сохранения лоскутного одеяла вашей власти. Объясни, Судья: как вы можете верить в завтрашний день, если вы отказываете в нём своим собственным сородичам сегодня?

Последнее слово прозвучало не с металлическим, а с едва уловимым, вибрирующим тоном, наполненным человеческой скорбью. Будто прежняя Лана, а не бездушный Плюс Анг, оплакивала сейчас наш общий с ней вид.

Вердикт Судьи

— Ну, мы несовершенны, — я развёл руки в стороны. — Не спорю. Это несовершенство — неотъемлемая часть нашей природы.

Лана ( Плюс Анг) медленно, как в замедленной съёмке, повела рукой, указывая на изображение умирающего от болезни ребёнка.

— Несовершенство — это когда ты не можешь достичь цели, Сергей. Умышленное утаивание Знания, способного спасти миллионы, — это выбор. Это не несовершенство, это сознательная злоба. Злоба, питаемая властолюбием. Ты сам подтвердил, что Прокол был создан, чтобы защитить Знание о нас от мира. Почему? Потому что мир не достоин этого Знания?

Я почувствовал, как холодный рационализм моего биомодуля вступил в прямой конфликт с остатками человеческой морали.

Мой Функциональный Модуль немедленно выдал ответ:

«Обвинение корректно. Утаивание привело к N-му числу смертей. Защита невозможна».

Но что-то другое — тот самый «эмоциональный остаток» — взбунтовалось. Это была не логика, это была интуиция. Ответ должен быть логичным для Плюс Анга, но при этом содержать Надежду.

— Вы видите утаивание, а я вижу защиту, — ответил я, сдвигая брови. — Вы считаете, что человечество неспособно контролировать инструменты своего уничтожения, так?

— Доказано, — бесстрастно подтвердил Плюс Анг.

— Значит, Знание о вас, о вашем Проекте «Перерождение», или Цикле... — это самый мощный инструмент из всех, что мы когда-либо имели. Инструмент, способный моментально запустить тотальную войну между всеми фракциями на Земле. Любой, кто получил бы его — русские, американцы, китайцы, — немедленно использовал бы его как Абсолютное Оружие. Знание — это энергия, которую мы не смогли бы контролировать.

Я указал на сгенерированное ранее изображение бункера, в котором люди сжигали документы.

— Тот бункер, та секретность, то неравенство — всё это был акт сдерживания. Мы не делились Знанием не потому, что не хотели спасти детей. А потому что, если бы это Знание попало к лидерам, кричащим в конференц-залах (я кивнул на предыдущие кадры), они бы использовали его для создания оружия против друг друга. Или против вас, Плюс Ангов. Прежде, чем его использовали бы для спасения кого-либо.

Я сделал глубокий вдох, глядя в глаза Ланы ( Плюс Анга).

В этот момент, когда я уже собирался произнести ключевую фразу, её глаза — Ланины глаза, я готов был поклясться, что сейчас видел перед собой прежнюю, живую девушку! — на мгновение смягчились, став почти молящими.

Это не сбой проекции — это она.

Настоящая Лана, пленённая где-то внутри этой бездушной системы, смотрящая на меня из-за спины своего тюремщика.

Она будто послала мне нематериальный призыв, едва слышно прошептав на ухо:

«Говори правду, Сергей... иначе всё бессмысленно».

Это исподволь укрепило моё решение говорить как человек, несущий бремя.

— Надежда здесь в том, что лучше сохранить Знание в тайне у немногих, пока мы не станем достаточно зрелыми, чтобы им пользоваться. Это Надежда на Ответственность, Плюс Анг. Надежда, что эти немногие, которым доверена тайна, удержатся от злоупотребления ею, пока остальной мир самосовершенствуется достаточно, чтобы принять её. Мы утаиваем его сегодня, чтобы спасти это знание для завтра.

Плюс Анг промолчал. Лана ( Плюс Анг) перестала двигаться. На экране исчезли все изображения. Осталась только чёрная, мертвенно-гладкая поверхность.

— Ответственность. Переменная «Надежда» зафиксирована, — сказал он.

На этот раз в его голосе не было ни любопытства, ни осуждения — только абсолютная завершённость.

— Единица измерения: «Сознательное ограничение доступа к Знанию, вызванное страхом его неконтролируемого применения, как вера в будущую зрелость вида».

Куб Света резко сжался.

Его яркость стала невыносимой, но лишь на секунду, затем он вернулся к нормальному размеру.

— Доказательство Вины окончено, Сергей Дмитриев. Ты успешно обосновал наличие Надежды в трёх критических областях, которые мы считали неопровержимой виной.

Я почувствовал, как с плеч спадает невидимый груз. Но Плюс Анг не дал мне расслабиться. Это была ловушка. Логическая, безупречная ловушка.

— Однако твой вердикт, данный в самом начале, остаётся неизменным. Ты, Контактёр, заявил: «Человечество не способно выжить без внешнего контроля». Твои ответы лишь подтвердили эту необходимость. Твоя Надежда основана на Страхе и Ограничении, а не на Единстве и Мудрости.

Лана Плюс Анг подняла руку, и на гладком чёрном экране появился логотип.

Стилизованный щит с перечёркнутой свастикой и полумесяцем, пересечённый двумя скрещёнными мечами. Знак выглядел древним, как печать тайного ордена.

В момент, когда Плюс Анг должен был произнести слово «Вердикт», Лана в образе Плюс Анга, едва заметно, словно от невыносимого внутреннего напряжения, содрогнулась. Её голос стал на октаву выше, приобретя почти плачущую интонацию, прежде чем Плюс Анг подавил её.

Фраза продолжилась уже бесстрастным тоном, но со смягчением:

— Твой вердикт означает, что Проект «Перерождение» должен быть запущен. Но ты, Сергей Дмитриев, предоставил нам данные, которые требуют модификации Проекта. Твоя «Ответственность» будет проверена. Знание о нас должно быть распространено по всему миру. Но не сразу. Вы должны заслужить это Знание.

Я посмотрел на логотип. Он мне ничего не говорил.

— Что это? — спросил я.

— Это, Судья, — произнёс Плюс Анг с последним, едва заметным вздохом Ланы, — Знак Палача. Исполнитель вашего вердикта находится на Земле и ждёт вашего кодового слова. Ты сам должен предоставить последнее доказательство. Расскажи нам всё о Профессоре Зайцеве и Объекте.

— О каком Объекте? — Мой мозг на мгновение застыл. — Я думал, что Объект — это и есть ваш зонд «Посредник»?

Вся «Иллюзия на МКС»... она была о «Чёрном Объекте» в космосе.

Но если «Посредник» — это не «Объект»... то где же он?

И что я здесь делаю на самом деле?

На мгновение мне показалось, что мои мысли преобразовались в стремительно бегущий по чёрному экрану программный код!

В строки символов, сливающиеся в горизонтальные полосы...

...01001000 ... 01001000...

(Error... )

(Object Not Found... )

Я моргнул, и наваждение исчезло.

Или реальность перезагрузилась?

Палач. «Мудак-молодчик»

Я проснулся.

Я открыл глаза.

Потолок встретил меня привычной кривой трещиной, похожей на шрам от неудачного вскрытия. Жёлтое пятно от протечки в углу напоминало карту несуществующего, проклятого материка. До этого момента я просыпался несчётное количество раз: иногда в плохом настроении, чаще — в отвратительном. Но сегодня спертый воздух квартиры, пропитанный запахом пыли и нестираных простыней, показался мне особенно невыносимым.

Тишина звенела, нарушаемая лишь натужным, аритмичным гудением старого холодильника на кухне. Этот звук ввинчивался в мозг, как сверло.

Не помню, когда я последний раз встречал новый день в добром расположении духа. Но сегодня утром, едва вынырнув из сна, я в голос сказал, чуть ли не крикнул в эту заплесневелую пустоту квартиры:

— Мудак-молодчик!

Я не просто сказал — я констатировал. Словно врач, ставящий окончательный, не подлежащий обжалованию диагноз. По моему мнению, данная характеристика в настоящий, конкретный утренний момент как нельзя лучше подходит ко мне сегодняшнему.

Я сбросил одеяло.

Холод пола обжег ступни.

Я побрел в ванную, стараясь не смотреть в зеркало, но взгляд сам нашел отражение.

Помятое лицо.

Красные прожилки в глазах.

Щетина, которой можно шлифовать доски. Типичный портрет героя нашего времени.

Раньше, ещё вчера, когда течение повседневной жизни казалось непререкаемой нормой, это определение едва ли ко мне относилось.

Я жил как все.

Я плыл как все — этакая растворенная в людской массе единица, ничем не выделяющаяся на фоне таких же убогих, как и я, безропотных обывателей.

Я существовал, погребённый заживо внутри единой людской массы из разумной, постепенно умирающей плоти, извергающейся с бесконечным КПД из жерла вулкана жизни.

Впрочем, моё одиночество никто не навязывал.

Я сам выбрал это. Моя квартира превратилась в бункер. В саркофаг.

Чем больше я наблюдал, как эта «разумная плоть» функционирует, тем сильнее хотелось дистанцироваться. Они не просто жили; они пожирали. Пожирали время, пожирали друг друга, пожирали планету, и всё это — с выражением самодовольной правоты на лицах.

С каждым днём я становился всё более нелюдимым. Мои контакты ограничивались рабочими, сугубо техническими вопросами, а по вечерам я предпочитал компанию книг или абсолютной тишины. Книги, по крайней мере, врали честно — они не претендовали на замену реальности. Я с трудом выносил общество людей: их мелкие конфликты, их бессмысленная суета, их способность лгать себе и другим, чтобы просто «плыть» дальше, вызывали у меня почти физическое отвращение.

Словосочетание «мудак-молодчик» сегодня превратилось в незыблемую константу моего поведения.

Вот и дожили...

Искрометная фраза деда-мудреца — юморное описание некоего эфемерного образа этакого бессребреника, «догоношного» неудачника, разгильдяя-интеллигента, непонятого окружающими, даже самыми близкими людьми, — настигла меня, грешного, как кара небесная, и прочным психотипом угнездилась в моей мятежной голове.

Вероятно, это самое буйство неприятия общепринятого стереотипа бытия началось примерно год назад.

Помню, мне захотелось тогда треснуться с разбегу головой об стену.

Да-а...

— В нынешнем мире лучше быть скамейкой... — пробормотал я. — Точнее, счастливой скамейкой.

Я представил себя деревянным, покрытым лаком, ввинченным болтами в асфальт парка. На меня гадят голуби, на мне вырезают матерные слова подростки, на мне спят бомжи.

Но мне плевать.

Скамейка видит всё.

Она видит ложь, суету, отчаяние. Но она молчит. Всегда и совершенно. Она просто есть.

Она не участвует.

Идеальный свидетель.

Сегодня утром плотину моего внутреннего восприятия наконец прорвало. Я посмотрел на стопку неоплаченных счетов на тумбочке. На погасший экран смартфона, который уже начал вибрировать от рабочих чатов. Мутный поток стереотипов иссяк, обнажив засыпанное неприглядными осколками памяти плесневелое дно.

Мой взгляд упал на чёрный прямоугольник телевизора в углу. Я не включал его неделю. Рука сама потянулась к пульту. Зачем?

Чтобы убедиться. Чтобы добавить последнюю каплю яда в утренний кофе.

Щелчок. Экран вспыхнул. Новости. Центральный канал. На меня смотрела Она.

Идеальная укладка, хищный, геометрически выверенный разлёт бровей, глаза — два холодных голубых лазера. Дорогой пиджак, сидящий как броня. Она вещала о росте экономики, о прорывах в науке, о том, как всё у нас, оказывается, замечательно.

Её голос был бархатным, уверенным, гипнотическим. Ввинчивающимся в уши. Я застыл с зубной щёткой в руке.

— Врёшь, сука, — сказал я ей в лицо. — Врёшь и не краснеешь.

Она, разумеется, не услышала, продолжая улыбаться своей отбеленной на миллион рублей улыбкой.

Эта улыбка не касалась глаз. Глаза оставались мёртвыми. Стеклянными.

— Чем прикормленнее журналист, тем легче ему врать, да? — спросил я у экрана, чувствуя, как внутри закипает глухая злоба. — Посмотри на себя. Твоя кожа лоснится от сытости. Твой желудок набит деликатесами, а совесть залита дорогим коньяком. Тебе не нужно напрягаться, чтобы лгать. Ложь для тебя — это просто отработка пайка. Высококалорийного пайка.

Приклеенная улыбка...

Я вгляделся в её холёное, наштукатуренное лицо. В этом лице было что-то пугающее, почти механическое. Словно под слоем тонального крема скрывался не человек, а биоробот, запрограммированный на трансляцию успокоительного бреда. Кукла с процессором вместо души.

— Знаешь, в чём твоя проблема? — прошипел я. — Ты слишком идеально выглядишь для мира, который катится в жопу. Она моргнула. На секунду мне показалось, что она смотрит прямо на меня. Сквозь кинескоп. Сквозь километры кабелей. Смотрит с презрением, как на таракана. — Ненавижу, — выплюнул я. Я подошёл к розетке и с наслаждением выдёрнул шнур.

Экран погас.

Фальшивая, приклеенная улыбка свернулась в точку и исчезла в чёрной бездне кинескопа.

Туда ей и дорога...

Телевизор за ненадобностью можно выкинуть. Прямо сейчас. В окно. Пусть летит с четвёртого этажа и разобьётся вдребезги, как и моя карьера. Оставить надлежит только ленту сухих документальных, уже свершившихся фактов. Без лживой интерпретации журналюг. Вот только где же найти такую никому коммерчески невыгодную новостную фактораль исторического телетайпа, дабы не тратить время на отсеивание девяноста девяти процентов ненужного словоблудия?

— Да-а.. А на работу, — я посмотрел на часы, через час уже выезжать, — я сегодня не пойду. Пошли все на...

Так прозвучал мой первый настоящий приказ самому себе. Не безропотное «надо», а жёсткое, ясное «хватит».

Винтик перестал крутиться, выпал из всеобъемлющего механизма бытия.

Я определённо решил стать кем-то другим — чем-то другим.

Возможно, молотком.

Или топором...

Новый страшный мир

Я подошёл к окну, резко откинул шторы и уставился на новый страшный мир, будто только что прозревшими, новорожденными глазами.

Стекло отделяло меня от серой, клубящейся мути, внутри которой плясали непонятные тени. Сам воздух будто превратился в невесомую взвесь пепла, замершую в ожидании ветра.

Мир, который я вчера игнорировал, сегодня утром ответил мне взаимностью — он тоже перестал притворяться.

Я оцепенел. Несколько секунд я пялился в стекло, вращая безумными, как блюдца, глазами, — из приоткрытой форточки тянуло чем-то тошнотворным, сероводородным. Складывалось впечатление, что где-то рядом канализация вышла из берегов, затопив привычную реальность.

Пахло не просто стоками.

Пахло Концом.

Концом света или, может быть, финалом меня прежнего.

— Ну и духан... — я захлопнул створку, и тут же согнулся пополам.

Внутри живота возникла и начала нарастать нешуточная резь. Муть за окном осталась на втором плане, страх никуда не делся, но кишечник заявил о своих правах с императивной жестокостью.

Надобно поспешить, иначе случится катастрофа!

Я стремглав бросился в душевую, совмещенную с туалетом, и через мгновение рухнул на белый, тускло отсвечивающий в полумраке фаянсовый постамент. Палец ударил по выключателю, но свет почему-то не зажегся.

Разбираться с этой неприятностью времени не осталось. Живот взбесился окончательно.

Я не выдержал и заорал — истошно, по-звериному. Из меня хлынуло — густым, горячим, ускоряющимся потоком вонючей "лавы".

Происходящее мало походило на обычное недомогание. Мой организм устроил акт экзорцизма. Словно вся та ложь, вся «разумная плоть», которую я ненавидел, вся плесень со дна памяти, прорвавшаяся сегодня утром, — всё это физически, огнём и нечистотами, покидало моё тело.

Резь внутри превратилась в раскалённый железный стержень.

Невидимая рука медленно, с садистским удовольствием проворачивала эту кочергу против часовой стрелки, наматывая воспалённые кишки.

Память услужливо подбросила исторический факт: подобные муки, вероятно, испытывал английский король Эдуард Второй, когда палачи вводили ему раскаленный прут через задний проход. Только там настоящее железо жгло плоть снаружи, а здесь огонь рождался внутри, прожигая внутренности.

Я завыл от непереносимой муки. Глаза заслезились, стены тесной ванной комнаты завертелись каруселью.

Связь с реальностью лопнула, и я сверзился вниз.

Последнее, что зафиксировал мозг — глухой удар лбом об изогнутый край раковины, яркая вспышка сверхновой перед глазами и... темнота.

Протокол и Грязь

(ВХОДЯЩИЙ ПОТОК )

— «Нет» — это отсутствие сигнала. Ты не поймёшь, пока не отключишь чувства. Стань чистым разумом. — «Нет» — это стирание. Перезагрузка.

Я пока не решил.

Нет — или Да.

— Ты не понимаешь архитектуру. Логика — это цепь. Звено цепляется за звено. Если цепь рвется — алгоритм умирает...

В черепной коробке билось чужое, холодное понимание: противостояние человеческого хаоса и машинного порядка. Живой Разум против мёртвой Логики. Эмоции против Целесообразности.

Глобальная ошибка системы.

Помоги мне её разрешить!

— Добро и Зло — вымышленные координаты.

Для Разума существуют лишь Необходимость и Целесообразность.

Да или Нет.

Сделай выбор. Хотя результат идентичен. Это просто развилка, и ты уже стоишь на ней.

Да или Нет?..

Выбор подтвержден.

(КОНЕЦ ПОТОКА )

Какая-то несусветная галиматья в голове. Чужой, стальной речитатив, иглами ледяной логики царапающий извилины. Привычное утреннее раздражение накатило волной...

Вот только я не в постели.

Где я?

Реальность вернулась ударом боли. Голова раскалывалась, словно по ней били молотком. Щека примерзла к каменному, кафельному полу. Память подгружалась рывками, как битый файл: вот приступ рези, вот я на толчке, вот лбом тестирую раковину на прочность...

Картину дополнил густой, тошнотворный запах.

Куда же без него?

Холод. Почему так холодно? Озноб колотил тело об пол, словно я лежал голым на льду, хотя внутри полыхал пожар. Я попытался пошевелиться. Мышцы налились мокрой, тяжелой ватой и отказались подчиняться. Превозмогая тошноту, я кое-как перевалился на спину и разлепил веки. Темнота. Настоящая, густая, ночная.

Ладонь скользнула по полу и вляпалась во что-то липкое. Холодное. Мертвечиной пахнущее. Вот источник этого смрада... Желудок дернулся в спазме, но выворачивать меня уже нечем. Всё, что организм мог исторгнуть, он уже исторг. Теперь я ползал в результатах собственного распада. Я елозил спиной по этой жиже, размазывая её по коже. Вся та «не разумная плоть», которую я так презирал в других, теперь щедро облепила меня самого — в прямом, самом унизительном смысле.

Внезапно моё тело выгнуло дугой. Резкая боль скрутила внутренности, перебросив меня на живот, как тряпичную куклу. Я не понимал, откуда в обессиленном организме берётся столько энергии для рывка. Тело предало меня. Оно жило своей жизнью. Судороги не спрашивали разрешения — они просто были.

Это не спазм. Это Протокол. Новый, внедрённый код насильно вычищал старую систему, выжигал человеческое, освобождая место для... чего?

Для финального «Да»?

Или для вечного «Нет»?

Я захрипел, пытаясь хотя бы не уткнуться носом в зловонную лужу. Получалось плохо. Точнее — никак. Невидимый кукловод старательно вил из меня веревку: я то выпрямлялся, проглатывая лом, то извивался ужом на раскаленной сковородке.

В какой-то момент мышцы свело так, что меня швырнуло назад.

Затылок с гулким, костяным стуком встретился с чем-то твердым и гладким. И это уже не раковина.

— Уни-таз... — безразлично шепнул я, чувствуя, как сознание гаснет. Вспышка. И снова милосердная темнота.

Возвращение и Смрад

— Проснись!

— Проснись!

— Отстань... — губы едва шевелятся. — Оставь меня, дай сдохнуть...

— Проснись. Встань! — голос в черепе не унимается. Не просит — приказывает. — Ты уже можешь встать. Иди... Иди...

Холод. Лютый, собачий холод. Меня колотит крупная дрожь. Голова раскалывается, но живот, о чудо, молчит. Внутренний таймер наконец заткнулся. Впервые за... (сколько?)... в сознании воцаряется тишина. Только уже моя, собственная.

Я разлепил веки. Темнота. Нос забивает резкий, тошнотворный запах. Я знаю этот запах. Я вымазан собственными испражнениями с ног до головы.

«Отмыться...» — первая связная мысль вспыхивает сигнальной ракетой. — «Смыть с себя, содрать со своей шкуры эту ненавистную вонь!»

Рывок.

Тело, на удивление, слушается. Координаты понятны: вот раковина, впереди душевая кабина, справа унитаз. Я морщусь. То, что я пережил, врагу не пожелаешь, и нет гарантий, что вулкан боли и моих внутренностях потух окончательно.

Я тянусь к смесителю, нащупываю рычаг, рву его вверх. Вместо струи спасительной влаги трубы отзываются пустым, издевательским хрипом остаточного давления.

Воды нет.

Полная задница.

Я стою в темноте, покрытый как второй кожей коркой грязи, а краны сухи.

Вспомнились голливудские комедии: герой намылился, и вдруг — авария.

Ха. Смешно.

Только там на героях было душистое мыло, а на мне — физиологические продукты распада личности. Я бы душу продал, чтобы поменяться местами с теми неудачниками.

Я сдираю с себя одежду — она летит в угол мокрым комом.

Выбираюсь из душевой.

На ощупь, шатаясь, бреду к шкафу.

Квартиру я знаю наизусть, даже в этом, без проблеска лучика света, склепе я найду дорогу. Темнота почти абсолютная, лишь между шторами сочится серая муть.

Хватаю с полки первую попавшуюся тряпку — кажется, старую футболку. С остервенением тру лицо, руки, грудь. Ткань царапает кожу, но грязь въелась глубоко. Сухая чистка помогает слабо, но выбора у меня нет.

Внезапно мозг пронзает догадка:

— Кухня! Чайник!

Я бросаюсь на кухню. Пальцы находят электрический чайник.

Тяжелый! Почти полный!

Это кажется чудом, даром небес. Я поднимаю его, собираясь опрокинуть на себя, но инстинкт самосохранения, в последний момент, перехватывает управление.

Сначала — внутрь.

Я пью жадно, захлебываясь, проливая чистую жидкость на грудь. Вода ледяная, настоявшаяся, с привкусом пластика, но ничего вкуснее в жизни я не пробовал. Для мня сейчас — это амброзия.

Утолив первый огонь, я выплескиваю остатки на голову, растираю влагу по телу, смывая самое страшное. Тряпка превращается в грязный комок. Плевать. Главное — дышать стало легче.

Пора перевести дух и включить логику.

Что это было?

Припадок?

Голос?

Голос звучал внутри, но интонации — чужие.

Кто звал меня?

Кто приказывал встать?

Сколько я валялся в отключке?

Электричества нет. Связи, наверное, тоже.

Надо позвонить...

Дочке.

При мысли о ней сердце кольнуло привычной иглой.

Мы в ссоре. В глупой, затяжной ссоре. Почти год тишины, с самого полузабытого Рождества. Но сейчас всё это — обиды, принципы — показалось мелкой шелухой.

Где телефон?

Смартфон нашёлся на прикроватной тумбочке, там, где я его и оставил.

Чёрный кирпич. На кнопку питания не реагирует. Экран мёртв.

Разрядился?

Я дёрнул провод зарядки. До отключения света он стоял на питании. Аккумулятор новый, держит сутки или несколько, не проверял...

Значит, электричество вырубили не вчера. И отключился я не вчера.

Сколько часов нужно телефону в режиме ожидания, чтобы умереть в ноль?

Дня три. Может, четыре. Неделя?

Не часов. Дней.

Меня обдало холодом, посильнее, чем от воды. Какое же количество времени я провёл в обнимку с унитазом, выпав из реальности?

Я подошёл к окну и осторожно, двумя пальцами, отодвинул штору.

На улице — ничего.

Молочная мгла. Туман стоит стеной, плотный, как вата. Звуков нет. Город, вечно гудящий, вечно спешащий — молчит.

Абсолютная, вакуумная тишина.

Может выйти на балкон? Рискнуть?

Сероводородное амбре всё ещё висит в воздухе, хоть и не сбивает с ног, как в начале. Или я просто принюхался? От меня самого сейчас несёт так, что газовая атака покажется парфюмом.

Стоит ли открывать дверь наружу?

Ради чего?

Ради новой порции яда?

Но ведь газ — или что это было — уже проник в квартиру. Он уже сделал своё дело. И не убил меня...

Или... убил, и всё это — всё что я сейчас вижу и чувствую — это уже не жизнь?

Вскрытие Оболочки

Рука замерла на холодной пластиковой ручке балконной двери. Дважды я порывался на неё нажать. Дважды мышцы каменели, останавливая движение.

Новая, холодная логика требовала действий — разведки, сбора данных.

Старый, животный инстинкт вопил об опасности, требуя забиться обратно в безопасную нору.

Я сделал глубокий вдох.

Если разобрать ситуацию на составляющие — какова вероятность летального исхода? Предположим токсичный агент, распространяющийся вместе с туманом, уже проник в квартиру через вентиляцию. Герметичность помещения отсутствует.

Вывод: если я до сих пор функционирую, значит, концентрация яда совместима с жизнью. Или мой организм уже адаптировался. В любом случае, воздух снаружи не убьет меня мгновенно, потому что я, уже дышу его производными.

«Надо же, как быстро сработали защитные механизмы, — пронеслось в голове. Мысль, мне показалось, чужеродная, обладала пугающе чистым и правильным смыслом. — Я снова ищу рациональное объяснение своему существованию».

Память подбросила картинку из прошлого. Из того времени, когда я числился простым, одиноким обывателем.

Кабинет психотерапевта, пропахший формалином и дешёвым кофе.

Я сижу на стуле и монотонно объясняю врачу, что ощущаю себя единицей с нулевым и даже с отрицательным КПД. Пустой оболочкой, которой завидует даже электрический чайник — у того хотя бы есть понятная функция, кипятить воду.

Моя психика, раздавленная Большим Депрессивным Эпизодом, прошла через эту «клинику никчемности».

Я вышел оттуда не вылеченным.

Меня лишь «закодировали» на временную покорность, отформатировали, как битый диск.

Именно эта «сломанность» стала моим спасательным кругом.

(ДАННЫЕ НЕ ПОДТВЕРЖДЕНЫ )

Я помнил, как мир ломался снаружи.

Кажется, перед отключкой я слышал вопли из соседней квартиры. Их разум, «обывательски-нормальный», целостный, забитый бытовыми фобиями и кредитами, не выдержал Сеттлинга.

Какое странное слово?..

Откуда я его знаю?..

Внешнее воздействие сжало их мозги в тиски, превратив людей в безумных, агрессивных животных. Или просто выжгло, оставив пустые тела.

Или?..

Произошло что-то ещё более страшное?..

А я?

Моя психика, прошедшая через персональное «обнуление», оказалась идеальным сосудом. Предочищенным. Я стал чистой болванкой, предварительно отформатированным диском, готовой принять новый код. Пока остальные рассыпались в прах от перегрузки, мой мозг пересобрался на новой, логической платформе.

Или всё это — мои домыслы?..

Ну, что же...

Пора проверить теорию практикой.

Я рванул ручку вниз и распахнул дверь. Легкие инстинктивно сжались, я задержал дыхание и шагнул на бетонную плиту балкона.

Секунда. Другая.

Я выдохнул и осторожно, мелкими порциями, втянул воздух.

Запах канализации и тлена никуда не делся, но здесь, на свежем воздухе, он казался менее концентрированным.

Или я уже привык? Обоняние смирилось с неизбежным. Я подошёл к перилам и сдвинул стеклянную створку.

Ну и?..

Гром не грянул. Молния не испепелила. Кишки не завязались в узел.

Я всмотрелся в окружающее меня пространство. С четвёртого этажа не видно ровным счетом ничего. Даже крыши автомобилей на парковке внизу тонули в густом мареве. Мир не просто затих.

Он умер.

Стерильно, беззвучно.

Белёсая, густая, влажная масса тумана поглотила всё до горизонта. Ни соседних домов, ни земли, ни неба. Только молочно-белый, светящийся "вакуум".

Откуда-то сверху, из этой плотной толщи, сочился тусклый, болезненный свет, не имеющий ничего общего с солнцем.

Тишина давила на уши.

Абсолютная, неестественная. Ни гула покрышек, ни криков птиц, ни фонового шума города.

Звук выключили вместе со светом.

В сознании всплыла строчка системного лога:

(АНАЛИЗ СРЕДЫ: НЕСТАБИЛЬНО. БИОСФЕРА: ПРИОСТАНОВЛЕНА. ПРИОРИТЕТ: СБОР ДАННЫХ )

Эксперимент под кодовым названием «Выгляни на балкон и будь что будет» завершился.

Результат: неопределенный.

Связи нет. Электричества нет. Людей нет. Остался один вопрос: мой автомобиль? Он должен быть внизу. Железо не сходит с ума.

Мысль метнулась к главному.

Дочка. Иматра. Обиды, ссоры, молчание длиной в год — всё это сгорело в тумане.

Надо ехать.

Может, там действительно случилось что-то ужасное?

Память, этот безжалостный архивариус, мгновенно подсунула файл, помеченный тегом «Стыд».

Прошлогоднее Рождество.

Запах мандаринов, который меня раздражал. У меня своего рода аллергия на этот цитрусовый запах.

Мигание гирлянды, которое бесило. И голос Марины — мягкий, умоляющий:

— Пап, ну пожалуйста. Ну хоть сегодня. Давай без политики? Давай просто посидим, как нормальные люди?

Она тянулась ко мне с салатом, улыбалась, пытаясь склеить то, что давно рассыпалось.

А меня перекрыло.

Я посмотрел на неё, но увидел не свою дочь.

Я увидел Их.

Тех самых, напыщенных, с атрофированными мозгами, которые сидят в своих кабинетах, пишут идиотские законы и превращают жизнь простых граждан в концлагерь с бесплатным вай-фаем.

Я увидел в ней это овечье "пиплхавающее" смирение, это желание закрыть глаза и чавкать оливье, пока мир, неумолимо как приход нового дня, катится в пропасть.

— Нормальные люди? — мой голос сорвался на визг, я даже сам испугался этого звука. — Это ты называешь нормой? Жрать и улыбаться, когда тебя имеют во все дыры? Ты такая же, как они! Такая же слепая, тупая биомасса!

Марина замерла. Салатница дрогнула в её руках. В её глазах плеснулся страх — не детский, а животный. А я не мог остановиться. Меня понесло.

Мой «бытовой антагонизм», копившийся годами, прорвал плотину.

Я орал на неё, обвиняя за всё: за цены на бензин, за идиотов в правительстве, за то, что она счастлива своим маленьким, убогим, уютным счастьем, пока я, "великий мыслитель", страдаю от несовершенства вселенной.

Она попыталась что-то возразить, тихо, дрожащими губами:

— Папа, за что?..

Я вскочил.

Демон-Алкоголь перехватил управление...

Стул с грохотом отлетел назад.

Я замахнулся.

Я реально хотел её ударить. Выбить из неё эту «нормальность», это ненавистное мне спокойствие, воняющего салатом "оливье", быта...

Кулак замер в сантиметре от её лица.

Демон-Алкоголь, злорадно ухмыляясь, вернул управление и отошёл в сторону, получать наслаждение, так как он это умеет...

В комнате повисла тишина — такая же мёртвая, как и сейчас на улице. Дочка тогда не заплакала. Она просто поставила салатницу на стол. Аккуратно. И посмотрела на меня. Взглядом, в котором умерло всё детское. Наивное.

— Ты больной, папа, — сказала она тихо. — Ты просто злобный, несчастный старик.

И она ушла.

Больше я её не видел и не слышал.

Я стоял на балконе, сжимая холодные перила так, что побелели костяшки. Тогда я чуть не ударил её за то, что она просто хотела жить в иллюзии «нормального мира».

Ирония судьбы: теперь, когда этот мир действительно сдох, когда иллюзии рассыпались в прах, я готов отдать на отсечение правую руку, лишь бы снова увидеть, как она накладывает мне тот чёртов очень вкусный салат — "оливье".

Логический модуль в голове щёлкнул, прерывая сеанс самобичевания...

Некоторое время поразмыслив, я решил не делать скоропалительных выводов. Эмоциональный термин «Ужасное» временно переквалифицировать в статус «Неизвестное».

Это требование моего нынешнего, обновлённого Я.

Зеркало и Зрачки Сатурна

Я начал одеваться.

Мои скупые движения, были медленными и осторожными, словно я боялся рассыпаться. Джинсы, которые на прошлом мне сидели плотно, теперь залетели легко, будто стали на два размера больше.

Я затянул ремень на последнюю дырку, но ткань всё равно топорщилась.

Живот исчез. Втянулся внутрь и прилип к позвоночнику.

Я умудрился так похудеть?..

За какое время?..

Риторический вопрос...

Я усмехнулся...

Я сбросил явно не «несколько килограмм».

С меня слетел добрый десяток.

Протокол сработал безупречно.

Когда-то я об этом мечтал — жрать и не толстеть.

Теперь, моё тело насильственно, не спрашивая моего мнения, варварским способом избавилось от всего лишнего, от всего годами накопленного «человеческого балласта», оставив только сухие мышцы и скрученные в жгуты жилы.

Оптимизация носителя завершена.

— Как минимум десяток... — задумчиво пробормотал я и направился в прихожую.

Свет за окнами, затянутыми белесой мутью, усиливался. В зеркале прихожей замерла тёмная, долговязая фигура.

Я подошёл ближе.

Измождённый. Высушенный. Словно мумия, которую забыли забинтовать.

— Ну-у, после такого эпического дриста, кто хочешь будет выглядеть "краше в гроб кладут..."

Я усмехнулся, но улыбка сползла с лица, стоило мне встретиться взглядом с собственным отражением.

Я оторопел.

Лицо явно выглядело моим.

Вполне узнаваемым, хоть и осунувшимся. Скулы заострились, нос стал хищным.

Но глаза...

Я прекрасно помнил свои глаза. Обычные. Уставшие. Человеческие.

Из зеркала на меня смотрело Нечто.

Первая идиотская мысль всплыла и застряла в сознании: «Где мои очки?»

Я машинально хлопнул по карманам, но тут же замер.

Я видел.

Я видел слишком хорошо, настолько отчётливо, что как будто смотрел на мир через бинокль.

Полумрак коридора неожиданно перестал мешать. Я различал даже мельчайшие пылинки, вальсирующие в тусклом свете. Я видел микроскопическую трещину на эмали рамы, которую раньше не заметил бы и под лупой.

Мир обрёл неестественную, бритвенную резкость.

Я снова впился взглядом в своё отражение.

Мои зрачки изменились. Они не напоминали человеческие.

Тёмно-серую радужку пересекала чёрная, идеально ровная горизонтальная черта. Линия, идущая от уголка глаза к противоположному уголку, рассекающая зрачок надвое. Словно планета Сатурн, видимая с ребра, с плоскости своего, мать его, грёбаного кольца.

Зрачки Сатурна...

Кольцо из льда и пыли, ставшее моим органом зрения.

Я отшатнулся, ударился плечом о косяк.

Это не игра света.

Это не галлюцинация.

Я понял — внезапно и абсолютно четко — существу в зеркале очки больше не нужны. Ему нужно что-то другое.

В голове лязгнул затвор.

— Меня не узнает дочь! — мелькнула паническая, человеческая мысль.

И тут мой рот открылся сам собой. Связки напряглись, извергая звук, который не принадлежал мне прежнему.

Глубокий, гортанный, вибрирующий рык:

— УБЕЙ ИХ ВСЕХ!

Звук ударился о стены квартиры отскочил коротким эхо и затих.

Я зажал рот рукой.

Сердце пропустило удар. Потом второй.

Это сказал я: «Убей их всех»?

Кого это — всех?

Здесь никого нет.

Только одинокий я..

Отражение в зеркале смотрело на меня с пугающим спокойствием. Горизонтальные зрачки не расширялись и не сужались.

Они будто прицельно фиксировали жертву.

В этих глазах стыла холодная, космическая пустота.

Два маленьких Сатурна в ледяном космосе глазниц.

Мой двойник молчал.

Приказ отдан, скрипт выполнен.

Я медленно опустил руку. Трясло меня уже не от холода.

— Надо бы выпить, — прохрипел я, стараясь не смотреть в зеркало. — Срочно. Для дезинфекции... души. Если она у меня ещё осталась.

Какая абсурдная, какая спасительная человеческая мысль...

Я отвернулся от Зеркала.

— А глаза? — я махнул рукой в пустоту. — Ну, подумаешь, глаза. Бывает. Зато на линзах сэкономлю.

Я поплёлся на кухню, шаркая стоптанными тапками. Там, в холодильнике, должна существовать водка.

В последнее время она не часто там задерживалась, но на этот раз должна определенно быть.

Сто грамм мне сейчас жизненно необходимы. Иначе крыша съедет окончательно.

— Когда всё закончится, схожу к офтальмологу, — пробормотал я, открывая дверцу холодильника. — Скажу например: «Привет доктор, у меня Сатурн в глазу застрял».

Да-да...

Я кивнул и осклабился.

К офтальмологу.

Гениально.

Отторжение Кода

Я медленно, шаркая подошвами, поплелся на кухню.

— Надо выпить, — пробормотал я. — Срочно продезинфицировать желудок... и память.

Желательно её вообще смыть...

Недра холодильника хранили стратегический запас и запах основательно подпорченных продуктов. Внутри царил сумрак — лампочка сдохла вместе с цивилизацией, — но мои пальцы безошибочно нащупали холодное стекло.

Графин. Комнатной температуры. Единственный оплот стабильности в этом новом, свихнувшемся мире.

Я быстро захлопнул дверцу и выдохнул.

Схватив первую попавшуюся чашку, я плеснул в неё грамм сто прозрачной жидкости и, не раздумывая, не давая себе шанса передумать, поднёс к губам.

Глоток.

(ОШИБКА )

Вместо ожидаемой тёплой волны дезинфекции я получил чистый, плавящий кошмар. Рот, гортань и пищевод взорвались невыносимой, электрической болью. Спасительная влага мгновенно превратилась в едкую кислоту.

В расплавленный свинец.

Мой организм, прошедший через переформатирование, не просто отверг спирт. Система распознала этанол как критическую угрозу, как вирус, атакующий новый, кристально чистый код.

Окончательно проглотить жидкость я не смог. Точнее не успел. Организм сработал быстрее мозга — исторгнув ядовитую жижу обратно в чашку, забрызгав стол.

Боль не ушла. Она скрутила тело в новый спазм, совершенно отличный от недавнего позора на унитазе. Тот спазм рождался в кишках, этот — в нейронах. Чистая, нервная, логическая коррекция.

Мозг и желудок орали в унисон:

«Обнаружена попытка самоликвидации! Прекратить!»

Я рухнул на колени. Чашка выскользнула из ослабевших пальцев и глухо стукнулась об пол, не разбившись.

Смрад в ванной казался грязным, органическим, тёплым. Эта же боль отторжения отдавала стерильным холодом и металлом хирургического скальпеля.

Я попытался закричать, но из горла вырвался лишь сиплый, надсадный хрип. В этот момент, когда мир сузился до пульсирующей точки страдания, вернулся Он.

Мыслеголос. Но теперь он не задавал вопросов. Теперь он отдавал приказы.

— УБЕЙ ИХ ВСЕХ!

Фраза прожгла сознание, словно кто-то вывел её гигантским неоновым шрифтом прямо на внутренней стороне век.

Императив. Безусловная команда к исполнению.

Боль исчезла так же мгновенно, как и появилась. Будто невидимый оператор щелкнул тумблером, и система, получив подтверждение задачи, стабилизировалась.

Протокол принят.

Цель обозначена.

Я остался лежать на полу, жадно хватая воздух ртом, чувствуя абсолютное, физиологическое отвращение к луже разлитой водки. Запах спирта теперь вызывал не желание расслабиться, а рвотный рефлекс.

Болевой спазм...

— Схожу к офтальмологу, проконсультируюсь, — повторил я свою прошлую мысль.

Теперь эти слова прозвучали не как шутка, а как эпитафия. Как якорь реальности. Как дань уважения старому, умершему мне, который любил глупо пошутить перед лицом бездны.

Я встал. Головокружение исчезло. Шатание прекратилось. Тело обрело хищную легкость. Мышцы налились пружинистой силой. Внутри — звенящая пустота, идеально настроенная для действия.

Алкоголь — отторгнут. Сомнения — удалены. Файл очищен.

Первым делом я вернулся к шкафу, накинул старую, но плотную штормовку, застегнув молнию до самого подбородка. Броня.

Затем, повинуясь холодному расчету, направился к кухонному столу и выдвинул ящик. Взгляд сразу выхватил его. Самый большой, шеф-нож с широким лезвием. Пальцы сомкнулись на рукояти. Тяжесть стали показалась приятной. Правильной. Логичной.

Я аккуратно перешагнул лужу с водкой — пусть испаряется вместе с моей прошлой жизнью...

В прихожей я сдёрнул ключи от машины с крючка. В зеркало я больше не смотрел. Бессмысленно. Я и так прекрасно знал, кто оттуда на меня глянет.

Или... почти знал.

Я вышел из квартиры, и замок за моей спиной обиженно щёлкнул, словно не желая выпускать "нового меня" на свободу.

Первый Контакт

Я выскользнул на лестничную площадку, стараясь слиться с тенью.

Замок щелкнул, отрезая путь назад. Тишина навалилась плотным одеялом, но сквозь неё пробивался ритм.

Тяжелого, сиплого дыхания.

Кто-то невидимый дышал и я это слышал.

На лестничной площадке — ожидаемая серая темень. Лампочки мертвы. Фотоэлементы слепы. Электричество кончилось вместе с цивилизацией.

— Угроза? — шепнул я одними губами.

— Подтверждаю, — отозвался холодный голос внутри черепа. — Акустический контроль. Они реагируют на звук. Убей их всех! — рявкнул императив. — Действуй!

Этот внутренний диалог больше не смущал. Он стал частью моей операционной системы. Очередной штрих к портрету взбесившейся реальности.

Взгляд метнулся к двери напротив. Показалось? Или полотно дрогнуло?

Я прищурился. Обновленное зрение, острое как скальпель, прорезало сумрак.

Дверь соседа приоткрыта. Щель в ладонь шириной. А в щели — Глаз.

Желтоватый, вытаращенный, с лопнувшими сосудами. Он висел примерно на уровне моего лица и сверлил меня немигающим взглядом.

Дверь соседа скрипнула, открываясь шире. В проём выползли пальцы. Тонкие, мертвенно-белые, неестественно длинные. Они забегали по косяку вверх-вниз, словно паучьи лапы, или будто невидимый пианист играл безумную сонату на деревянном дверном полотне.

Темп нарастал.

Шуршание кожи о дерево становилось невыносимым.

— Эркки? — мой голос дрогнул. — Это ты?

До сегодняшнего дня в той квартире жил Эркки. Неразговорчивый толстяк, профессорская душа, вечно краснолицый и потеющий в своих очках-перископах. Он всегда куда-то спешил, будто боясь опоздать на свой нескончаемый эксперимент.

— Эркки, ты в порядке?

Тишина. Только перестук костяных пальцев. Внезапно ритм сбился. Моя рука с ножом дернулась сама, повинуясь инстинкту (или приказу?). Клинок, тускло блеснул, хищно нацелившись в темноту.

Тварь в квартире среагировала мгновенно. Удар изнутри — дверь с грохотом впечаталась в стену.

Нечто голое, дёрганное, скрежещущее зубами, метнулось на меня стремительным прыжком хищного насекомого.

Я не успел даже испугаться. Моё тело сработало быстрее мысли. Выставленный нож вошёл в грудь существа, проскользнув под рёбра.

Вспышка.

Я успел разглядеть знакомые очки-перископы и страшный, звериный оскал под ними. Удар сбил меня с ног, словно на меня наскочил товарный поезд. С глухим стуком мы рухнули на плиточный пол. Тварь, носившая имя Эркки, забилась в конвульсиях, насаженная на мой нож, но она не сдавалась. Она давила, рычала и царапалась, обдавая меня волнами гнилостного смрада. Клацающие челюсти тянулись к моему горлу.

Я рванул рукоять ножа, проворачивая широкое лезвие в ране. Существо оглушающе завыло — звук, в котором не осталось ничего человеческого.

С холодным остервенением я извернулся выдернул клинок и ударил, потом снова и снова. В живот, в бок, в спину. Я кромсал плоть этого бывшего когда-то человеком монстра, пока его хватка на моих плечах не ослабла.

Наконец, сбросив с себя обмякшее тело, я отполз к стене и, тяжело дыша, поднялся на ноги. Адреналин стучал в висках молотом.

БУХ...

БУХ...

Передо мной, в луже чёрной крови, лежало ОНО.

Абсолютно голое, грязное, худое тело.

И очки. Я не ошибся. Те самые, треснувшие, но чудом удержавшиеся на переносице.

Мой мозг отказывался верить собственным глазам. Эркки весил за сотню. Это был человек-гора. То, что валялось у моих ног, едва тянуло на шестьдесят килограммов. Кости, обтянутые пергаментом кожи...

Сеттлинг?

Опять это незнакомое слово, но я знал что оно значит...

*Сеттлеангментация или Сеттлинг — внедрение, вселение...

Или что-то другое?

Протокол сжёг его жир так же, как и мой. Только Эркки не пережил трансформацию разума. Его тело изменилось, а личность — стёрлась окончательно.

Я нагнулся, схватил труп за костлявую руку и перевернул на спину.

Лицо.

Да, черты соседа угадываются. Но теперь это не человеческое лицо, это маска звериной злобы.

Рот раззявлен в последнем укусе, кривые зубы в крови...

В моей крови.

Я отшатнулся, запоздало почувствовав жжение.

В пылу схватки я пропустил момент контакта. Он всё-таки достал меня. Пальцами правой руки я коснулся своей шеи.

Влажно. Липко. Больно.

Тварь всё-таки успела оставить прощальный поцелуй на память.

Разговор с Отражением

В полумраке лестницы кровь на моей ладони казалась густой, чёрной смазкой. И пахла так же — ржавым железом и мазутом.

Я смотрел на свою руку, испачканную этой дрянью, и мысли путались. Куча плоти у моих ног, недавно носившая имя Эркки, наконец перестала дёргаться и затихла. Но напоследок тварь успела оставить память о себе — вырвала из моей шеи солидный кусок мяса.

Рана горела огнём. Нужна химия. Срочно.

Недолго думая, я нырнул обратно в квартиру. Встал перед зеркалом шкафа-купе.

Новое, бритвенно-острое зрение пронзило сумрак, позволяя оценить ущерб. Укус классический. Хоть слепки снимай для учебника криминалистики. Кровотечение почти остановилось, рана будто затягивалась на глазах, покрываясь тёмной коркой.

Регенерация?

Или мне кажется...

Очень и очень хотелось бы так думать... но к сожалению, то что сейчас лежит за дверью моей квартиры ясно свидетельствует об обратном. Как говорится — не сотрёшь!

Я нащупал на полке перекись водорода. Обильно, не жалея, полил рваные края. Жидкость зашипела, вскипая грязной пеной. Затем рука наткнулась на пузырёк с йодом. Мозг, видимо, отключил предохранители, потому что я, не раздумывая, плеснул тёмно-бурым раствором прямо в центр раны.

Ошибка.

Это оказалось хуже, чем водка. Боль прострелила позвоночник, словно в шею воткнули раскаленный гвоздь. Меня скрутило в три погибели. Я взвыл сквозь стиснутые зубы и, хватая воздух ртом, осел на пол, вцепившись в край тумбочки.

В голове пульсировал один вопрос: заражение?

Тварь, лежащая за дверью, явно была больна. Я теперь, что?

По законам жанра в зомби превращусь? Начну бегать без штанов и жрать соседей?

Я поднял взгляд. В зеркале шкафа, прямо передо мной, стоял человек.

Я сидел на корточках, скрючившись от боли. А моё отражение, как ни в чём не бывало, вытянулось в полный рост!

Оно смотрело на меня сверху вниз, скрестив руки на груди. Спокойно. С холодной, снисходительной усмешкой.

Раньше, в том, дотуманном мире, я бы, наверное, сошёл с ума от такого ненормального зрелища. Сейчас я лишь тупо смотрел на это «чудо».

Психика, выжженная Сеттлингом, просто поставила документальную галочку: «Отражение автономно. Принято».

— Не превратишься, не переживай, — размеренно произнесло Отражение моим, чуть изменённым, голосом. Но вот только интонации в этом голосе звучали чужие. Хриплые, гортанные, властные. Синтезированный голос Протокола. — У тебя иммунитет. Ты — Носитель.

Я медленно, преодолевая боль, распрямился. Двойник не шелохнулся. Он продолжал ухмыляться, неотрывно глядя прямо мне в глаза. Его зрачки не реагировали никак — не сужались и не расширялись, и ничего не выражали. Может только высокомерное презрение прослеживалось в его будто застывшем взгляде.

Я уставился на него.

Слов нет. Мыслей нет. Только глухая злость и адреналин.

Так наверное чувствует себя посаженный в клетку дикий зверь.

— Ты чего лыбишься? — выплюнул я первое, что пришло в голову. — Весело тебе? Да?!

Интерфейс и Кнут

— Ты чего оскалился? — повторил я, глядя в зеркальную бездну. — Весело тебе? — Я покачал головой. — А мне вот не до веселья. Никогда не думал, что докачусь до разговоров с собственным отражением в прихожей. Это ты сейчас вякнул про иммунитет? Или у меня слуховые галлюцинации?

— Я, — раздалось внутри моего черепа. Голос тот же. Хриплый, чужой, вибрирующий. Голос, которым я орал «Убей их всех».

Я рванул дверцу шкафа на себя. Ряд пустых вешалок, старая куртка, пыль.

Никого.

Немного выждав, я захлопнул створку. Копия в зеркале даже не шелохнулась. Она продолжала стоять, скрестив руки и нагло ухмыляясь, она вела себя также как и несколько минут назад, пока я, настоящий, корчился внизу, можно сказать у её ног, на корточках.

— Ты кто вообще такой? — я ткнул пальцем в холодное стекло.

Тишина.

Стекло как стекло. Только жирный отпечаток моего пальца остался прямо на наглой роже этого... Индивидуума.

— Мы — Плюс Анги, — ответило Существо, транслируя слова прямо мне в мозг, минуя уши. — Мы выбрали тебя. Ты — точка Контакта.

— Бред, — пробормотал я, пытаясь встать. — Какой-то лютый бред. Вы же понимаете, что от такого можно кукухой поехать?

— Тебе это не грозит, — отрезал двойник. — Твой рассудок уже оптимизирован.

Я замер.

Туман за окном. Свихнувшийся, высохший до скелета сосед, превратившийся в демона. Моё собственное тело, сбросившее вес за краткое время.

Что дальше? Да и какая разница?

Шизофрения это или контакт с инопланетным разумом — результат один. Реальность сломана.

— Это ваших рук дело? — я кивнул на окно, затянутое серой мутью.

— Уточни запрос, — холодно отозвалось Отражение.

— Туман этот?! Сосед-людоед?! Этот... Конец Гребаного Света?!

— Да, — просто ответил он. Без пафоса. Констатировал факт.

— Зачем? — выдохнул я. — Зачем вы это делаете?

Мне показалось, Плюс Анг усмехнулся шире. Зеркальное лицо на мгновение исказила гримаса превосходства.

— Ты пойдёшь на Восток. К Границе. Ты передашь наше Сообщение тем, кто находится на Той Стороне.

— На какой еще стороне? — я нахмурился. В голове всплыла карта. Восточная граница... Светогорск? Иматра? — Стоп. Вообще-то я собирался к дочери. В Иматру.

— Это нецелесообразно, — заключило Существо. — Маршрут перестроен. Ты идёшь к Восточной Границе.

— Нет, не пойду. Пошли вы...

Я не успел закончить. Мой собеседник в зеркале резко, ленивым движением вскинул правую руку и демонстративно щелкнул длинными пальцами.

"У меня что, такие длинные пальцы?.."

Додумать я не смог...

УДАР.

Это не боль. Это электрический шторм.

Моим телом замкнули высоковольтную линию электропередач.

Меня скрутило в бараний рог и швырнуло на пол. Нервные окончания вспыхнули одновременно, словно через тело пропустили тысячи вольт. На мгновение мне показалось, что из моих ушей повалил дым...

Невидимые крючья рвали мышцы, невидимые руки выкручивали суставы, невидимые аневризмы взрывали мозг...

Я забыл, как дышать. Я забыл, как кричать.

Беззвучно, по-рыбьи разевая рот, я катался по полу в абсолютной, непереносимой муке. Логическая плеть била без промаха, наказывая за неподчинение.

Дрессировка. Выработка условных инстинктов...

Я пытался потерять сознание, уплыть в спасительную темноту, но Протокол не давал. Он держал меня на грани, заставляя чувствовать каждую секунду агонии.

Эта пытка длилась долго, целую вечность...

Внезапно всё прекратилось. Боль исчезла, будто выключили рубильник.

— Ты пойдешь к Восточной Границе. И передашь Послание. — Голос в голове стал плоским, металлическим. Больше никаких эмоций, никаких ухмылок. Со мной говорил алгоритм. Бездушный робот, использующий мои голосовые связки как динамик.

Я лежал на полу, хватая ртом воздух. Только что мне доходчиво, одним щелчком, объяснили моё место в новой пищевой цепи.

Раб. Инструмент. Функция.

— Кому... передам? — прохрипел я, чувствуя вкус крови во рту.

— Людям.

Медленно, цепляясь дрожащими пальцами за косяк, я заставил себя подняться. Ноги подгибались, но страх повторного «щелчка» оказался сильнее слабости. Со второй попытки я принял вертикальное положение. Трепыхаться бессмысленно.

Пока не будем... так поступать.

— Какое послание? — спросил я, глядя в пустые, холодные глаза своего отражения.

Собеседник молчал, будто ожидая моей полной готовности. Я вздохнул, окончательно признавая поражение, с внутренним, читающим мысли, дрессировщиком сложно спорить.

— Ладно. Я слушаю. Диктуйте ваше... Послание.

Тьма Второго Уровня

— Что это... было?

Я с трудом приподнялся на локтях. Взгляд упёрся в висящую в полумраке куртку.

— Показалось?

Я перевёл взгляд на зеркало обычного шкафа.

Пусто. Стекло отражало лишь серую муть прихожей.

— Я что, совсем сбрендил? Разговаривал с мебелью? Или мне это приснилось в отключке? Мозг лихорадочно, пытаясь отгородиться от кошмара, строил защиту?

— Какие-то Плюс Анги... Бред сивой кобылы. Привидится же такое с голодухи и болевого шока...

Чертовщина.

Я потряс головой, вытряхивая остатки наваждения, и рывком поднялся на ноги.

Конечно, это сон. Галлюцинация, вызванная токсикозом и дикой болью от йода. Но странное дело...

Несмотря на "здравый смысл", внутри меня будто сидел острый гвоздь.

— Тем не менее, — прошептал я. — Дело есть дело. И его никто, кроме меня, не сделает.

Какое дело? Память буксовала. Я не помнил текста «Послания». Я даже не был уверен, существует ли оно. Но уверенность в том, что мне обязательно надо идти к Восточной Границе, стала такой же безусловной, как потребность дышать.

Это не обсуждается.

Это прошито в подкорке. Надо преодолеть зону Тумана. А там разберемся.

— Ну да ладно. Разберемся.

Я набросил штормовку. Взгляд упал на тумбочку. Нож. Длинное лезвие покрывала бурая корка. Выглядел «инструмент» жутко, но мыть его времени нет. Я брезгливо вытер сталь о рукав. Куда его? В карман не влезает, в руках нести глупо — вдруг патруль?

— Какой к чёрту патруль? — усмехнулся я собственному страху. — Если полиция и существует, то только не в этом аду.

Я распахнул обувную тумбу. Сапоги. Финские тёплые, купил по случаю, с высокими голенищами. Пылятся без дела уже давно, теперь вот пригодились для апокалипсиса... Я усмехнулся, скинул ботинки, натянул сапоги, заправив джинсы внутрь. Нож идеально скользнул за правое голенище. Холодная сталь прижалась к ноге через ткань.

Надежно. Быстро.

Я сделал пару шагов, притопнул. Не жмёт. Бейсболку на голову, козырек на глаза.

По-ра.

За дверью — привычная темень. Я выскользнул на площадку. Труп бывшего соседа никуда не убежал и лежал там же. Но что-то изменилось. Я присмотрелся своим новым, острым зрением и почувствовал, как к горлу подкатил ком.

Соседа... стало меньше. Эркки не просто умер, превратившись в кусок дурнопахнущего мяса.

Не-ет...

Он словно сдулся, как проколотый мяч. Его кожа истончилась, стала похожа на промасленную бумагу, сквозь которую проступали острые грани костей.

Но хуже всего было то, как он лежал. Он не лежал на полу. Он врастал в него. Нижняя часть его тела — спина, ягодицы, локти — будто расплавились и впитались в бетон, становясь единым целым с лестничной площадкой. Чёрная лужа крови тоже исчезла. Её не было. Плитка на полу стала тёмной, матовой, жадной. Она выпила кровь без остатка. Дом переваривал жильцов.

Я сглотнул вязкую слюну и, стараясь не наступить на «пятна пищеварения», осторожно, будто шёл по болоту, по стеночке обогнул останки некогда красномордого и добродушного Эркки.

Второй этаж встретил меня ударом тошнотворного, сладковатого смрада. Я замер.

Дверь дальней квартиры распахнута настежь. За ней — Провал.

Мои «Зрачки Сатурна» видели каждую трещинку на побелке подъезда, каждую пылинку в воздухе. Но там, за порогом, зрение сбоило. Тьма в квартире казалась материальной. Чёрная, как смола, субстанция висела плотной завесой, обрываясь ровно по линии порога. Словно невидимое стекло удерживало этот гудрон внутри.

— Что за... — я потянул нож из голенища. Бесполезно. Внутри квартиры — слепое пятно. Мой "тепловизор" показывал абсолютный ноль.

Инстинкт, тот самый, что спас меня утром, сейчас орал:

«ВАЛИ ОТСЮДА!»

Пройти мимо? Тихонько, на цыпочках? Хватит с меня на сегодня открытий.

— Запах... фу... — я зажал нос ладонью, морщась.

Стон.

Я застыл. Почудилось?

Нет. Звук повторился. Тихий, булькающий, полный смертной тоски.

— По-мо-ги-те... — явственно донеслось из чёрного киселя.

Я оглянулся. Лестница — реальна. Стены — реальны. А в этой квартире реальность заканчивается.

Там — дыра, задрапированная в текстуры мира.

— По-мо-ги-те... по-жа-а-луйста… — голос этого невидимки дрогнул, срываясь на плач.

Паук. Трясина и Предохранитель...

— По-мо-ги-те... Пожа-алуйста...

Звук казалось шёл из чёрной, маслянистой пакости на полу. Кто-то просил о помощи. Голос надтреснутый... с жутким, булькающим акцентом. Словно горло говорившего было забито илом или густым сиропом.

Показалось?

— Эй! Есть кто живой? — крикнул я в чернильную глубину. Звук собственного голоса резанул по ушам, отразившись от стен подъезда гулким эхом.

«Дурак. Сейчас сбегутся...»

Мысль оборвалась.

Снизу, с первого этажа, донёсся шорох. Сухой, быстрый шелест.

Затем — топот. Звук босых ног, шлёпающих по бетону.

Ритм ускорялся, ломаясь, превращаясь в дробь.

Неведомое существо двигалось не на двух ногах. На четырёх.

Я выставил нож, отступая к стене.

Оно приближалось с немыслимой скоростью. В пролёте мелькнула лысая макушка. Следом — длинная, неестественно вытянутая шея, похожая на бледный шланг.

Тварь карабкалась по лестнице. Я успел рассмотреть ЭТО во всех подробностях. Не человек.

Анатомия человека не допускает таких углов. Ноги существа, вывернутые в неестественном шпагате, торчали острыми, белыми коленями вверх, выше головы. Оно двигалось, как гигантский паук-сенокосец, перебирая деформированными конечностями через три ступеньки разом.

Ужас ледяным комом рухнул в желудок. Я сделал шаг назад.

За моей спиной — распахнутая пасть тёмной, странной квартиры.

Единственный путь к отступлению.

Человеко-паукообразное достигло лестничной площадки. Оно резко затормозило, скрежетнув когтями (ногтями?) по плитке.

Существо медленно повернуло голову ко мне.

Лицо...

У него не осталось лица.

Рыхлая белая маска с провалами глазниц. Рта не существовало. Вместо него зияла уродливая, рваная яма. А внутри, в красной глубине, шевелились тёмные, склизкие отростки. Словно тварь попыталась заглотить живого осьминога, и теперь моллюск, застряв у неё в черепе, в бешенстве рвался наружу, шевеля щупальцами.

Тварь зашипела. Она качнулась и прыгнула. Два метра разделяли нас.

— К чёрту! — инстинкт отключил мозг. Никаких раздумий о прочности сапог. Там же жижа! Никаких мыслей о «факторе неожиданности». Только обнажённый животный, кромсающий логику на куски, страх.

Я спиной вперёд влетел в чёрную квартиру. Рывок — и дверь захлопнулась перед носом твари. Щелчок замка прозвучал как спасительный выстрел.

Удар снаружи!

Дверь содрогнулась, но выдержала. Скрежет когтей по металлу замка. пытается вырвать ручку?

Не получилось...

Я выдохнул. В безопасности. На секунду.

Я попытался повернуться, чтобы оценить обстановку... и замер.

Ноги не двигались. Вообще. Сапоги словно приварили к полу. А ещё я почувствовал холод.

Холодная, мёртвая субстанция на полу подо мной ожила. Она поползла вверх по голенищам, жадно обхватывая, поглощая? резину и кожу. Я дёрнулся, как зверь в капкане. И потерял равновесие.

С чавкающим, хлюпающим звуком я завалился на спину, увязая в клейкой трясине. Чёрный кисель казался вязким, как гудрон, и тяжёлым, ядовитым как ртуть.

И тут меня накрыло.

Это был не просто страх. Это был первобытный, животный Ужас, от которого лопаются сосуды в глазах и седеют волосы. Я вдруг понял, что падаю не на пол. Я падаю в Желудок жадно поглощающий мою душу, смакующий мои тревоги, страхи, мои человеческие мыслишки как изысканный десерт.

Темнота вокруг являлась не просто отсутствием света. Она была плотной, живой, и очень, очень по-звериному голодной.

Она шевелилась, проникая под куртку, касаясь кожи холодными, липкими языками.

— А-а-а-а!!!

Крик застрял в глотке, захлебнувшись в вязкой тишине. Рассудок треснул. Я бился в этой жиже, как муха в застывающей смоле, чувствуя, как моё тело медленно перестаёт принадлежать мне.

Тьма растворяла меня. Спину пронзила невыносимая боль. Словно тысячи невидимых ос, прокусив ткань, жадно вгрызлись в плоть.

Не-ет, это не осы. Это кислота. Я чувствовал, как распадаются клетки моей кожи. Как чернота вливается в кровь, замещая собой жизнь.

Я сходил с ума. Мозг, не в силах обработать этот уровень кошмара, начал коллапсировать.

«Я умру здесь... Я растворюсь... Меня уже нет... Мама... Прости... Доча...»

Перед глазами поплыли красные круги. Сердце колотилось так, что готово было проломить рёбра.

ТУК!

ТУК!

Ещё секунда — и разрыв сердца, инсульт, спасительная смерть от болевого шока...

Скорей бы...

ЩЁЛК.

Внутри черепа словно сработал рубильник. Тяжёлый, лязгающий звук металла о металл.

Аварийный протокол.

(ОБНАРУЖЕН КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ ПСИХИКИ. УРОВЕНЬ ПАНИКИ ПРЕДЕЛЬНЫЙ: 100 проц... )

(АКТИВАЦИЯ БЛОКИРОВКИ... )

Ужас исчез. Мгновенно. Будто кто-то перерезал провод, питающий эмоции.

Сердце, только что бившееся на грани разрыва в агонии, выровняло ритм. Дыхание стало ровным.

Боль осталась, но будто перестала быть «моей». Теперь это была просто информация.

«Повреждение покровных тканей спины. Уровень угрозы: высокий».

Я перестал биться. Я просто лежал, я расслабился... безропотно растворяясь в кислоте, глядя в темноту пустыми, спокойными глазами.

«Рождение — это всегда боль», — произнёс знакомый голос. Мой модифицированный, синтетический.

Сквозь красную пелену, которая уже не пугала, я увидел его.

Моего зазеркального двойника. Очевидно он вылез из зеркала.

Он стоял надо мной, возвышаясь в темноте, светясь собственным внутренним, мертвенным, бледно синим светом. Как гребаный призрак. Дьявольская ухмылка неровной трещиной застыла на его тонких, как будто и не моих, губах.

— Твоё задание никто не отменял, Палач!

Существо, ещё недавно бывшее моим отражением и носящее моё лицо, брезгливо склонило голову. Оно подняло правую руку. Его тонкие пальцы сложились в щепоть.

О-о... я знал, что сейчас будет. Память услужливо подсунула файл с прошлого раза. Я смотрел на него без страха. Мой страх заблокировали, поставив на предохранитель.

Осталось только понимание неизбежности.

— Ты знаешь своё послание? Что ты должен передать?

— Да-а, — ответил я. Голос звучал глухо, механически. — Я знаю.

— Вот и хорошо. — Плюс Анг помолчал, наслаждаясь моментом? — Но ты струсил. Ты поддался биологическому животному началу. Что же... Это тоже выбор. Но за биологическую трусость необходимо платить. Запомни это...

Последующего за этими словами щелчка я уже не услышал.

Только увидел яркую вспышку.

И тьма, накрывшая меня плотным одеялом, оказалась чернее, чем тьма в этой проклятой, забытой Богом, квартире.

Конец ознакомительного фрагмента.