Сублимация

Акт 1. Глава 1

ГЛАВА 1

Туфля скользнула по обледенелой ступеньке, чуть не роняя меня на перрон. Рука инстинктивно вцепилась в холодный поручень, и я рывком втащил себя наверх. Чемоданчик врезался в дверной косяк с глухим стуком, содрав ещё один слой кожи с костяшек. Я выругался сквозь зубы и дёрнул его сильнее, почти вываливаясь в вагон. Проклятая ручка впивалась в ладонь — дешёвая подделка под кожу, купленная ещё до того, как всё пошло к чертям.

До того, как я сам пошёл к чертям на это дно.

Позади всё ещё слышалась перебранка — проводник ругался с кем-то из пассажиров. Грубые голоса, злость. Меня это не смутило. Времена сейчас нелёгкие, а люди становятся всё злее... В моей сфере это не к добру.

Вагон встретил меня запахом старости и чужих жизней. Табачный дым въелся в обивку так давно, что стал частью самой ткани, смешиваясь с чем-то кислым — то ли прокисшим пивом, то ли потом. Я поморщился, но не удивился.

Что я ожидал? Министерство здравоохранения отправляет провинившихся в задрипанные городишки на провинциальных поездах. Никаких первых классов. Никакого уважения.

Сукины дети! Ну попадитесь вы мне ещё раз, ублюдки!

Я потащил чемоданчик по узкому коридору. Ругательства крутились в голове, как заезженная пластинка. Старик Харрингтон с его жирным самодовольным лицом, когда читал мне нотации, стоя за полированным столом. Коллеги, которые смотрели на меня, словно я был ничем — дерьмом, а может трупом, до которых они привыкли за годы работы. Этот хлыщ Дэвис, который не мог заткнуться, который обязательно должен был сказать роковые слова вслух, ещё и на глазах у всех.

«Доктор Бреннан всегда был так уверен в своих диагнозах. Жаль, что мистер Торнтон не разделяет его уверенности. В любом случае, мёртвым это сложно понять и осознать».

Пошёл ты, Дэвис, подонок и сволочь! Почему же мать не выбросила тебя когда ты родился? Конечно пришлось его ударить. Только один раз, но этого уже хватило.

Блять! Я ещё им всем покажу.

Пустые слова. Я сам знал, что они пустые. Показать что? Что я не конченый неудачник, который убил пациента из-за собственной невнимательности? Что я достоин вернуться в столицу? Что я не заслуживаю быть выброшенным в какую-то дыру на краю света?

Всё это было ложью, и я знал это.

— Эй, ты! Подвинь, что ли!

Я поднял глаза. Передо мной стоял мужчина средних лет — рыхлое лицо, дорогое пальто, в петлице которого торчал увядший цветок. Он загораживал проход, и за его спиной хихикала женщина. Молодая, слишком молодая для него. Яркая помада, декольте, в которое она явно вложила больше денег, чем мозгов. Она вцепилась в его руку и смотрела на меня с той насмешливой жалостью, которую женщины приберегают для неудачников.

Не его жена. Точно не жена. И повезёт, если у него нет жены, уверен, такого она бы не заслуживала.

— Я сказал, подвинься, — повторил мужчина раздражённо и толкнул меня в плечо.

Не сильно. Но достаточно.

Злость внутри меня щёлкнула.

— Идите нахуй, — выплюнул я, глядя ему прямо в глаза. — Коридор не ваша спальня, так что валите отсюда.

Женщина ахнула, прикрыв рот рукой, но в глазах у неё плясали искорки веселья. Ей нравилось. Мужчина потемнел лицом, сделал шаг вперёд, но потом, видимо, разглядел что-то в моём выражении — то ли отчаяние, то ли готовность вцепиться в горло первому, кто попадётся под руку. Он отступил, буркнув что-то невнятное, и потащил свою спутницу дальше по коридору.

Она оглянулась через плечо и улыбнулась мне. Снисходительно. Как улыбаются придурку, который доставил минутное развлечение.

Шлюха. Как и большинство.

Слово всплыло само, горькое и злое. Я поймал себя на этой мысли и поморщился.

Когда я успел стать таким? Когда начал думать о женщинах так, словно они все одна на одну? Словно каждая из них — это Элеонора, которая смотрит на меня с тем же разочарованием, с той же усталостью.

«Ты ничего не чувствуешь, Элиас. Ты просто бесчувственный неудачник».

Может, так оно и было.

Я оттолкнулся от стены и поплёлся дальше. Чемодан волочился за мной, стуча по полу вагона, и этот звук казался слишком громким, слишком навязчивым. Купе шесть... Наконец нашёл. Дверь была приоткрыта.

Внутри уже кто-то был.

Я замер на пороге. Первое, что ударило в нос — запах алкоголя. Резкий, едкий, перебивающий даже вонь вагона. На нижней полке лежала бесформенная фигура, укрытая пледом с головой. Только ботинки торчали из-под края — грязные, стоптанные. На складном столике у окна стояла бутылка. Наполовину пустая. Дешёвый коньяк, судя по этикетке.

Прекрасно. Просто чертовски прекрасно. Обожаю общаться с пьяницами и терпеть их вонь…

Я втащил чемоданчик и сумку внутрь и с грохотом захлопнул дверь. Фигура под пледом даже не шевельнулась. Либо он крепко спал, либо был в отключке. Второе казалось вероятнее.

Я посмотрел на верхнюю полку — узкую, жёсткую, с выцветшим матрасом, который наверняка не стирали с прошлого века. Потом на нижнюю, занятую пьяницей. Потом снова на верхнюю.

Конечно! Кто бы сомневался.

Я закинул чемоданчик наверх, едва не уронив его себе на голову, и полез следом. Матрас оказался ещё жёстче, чем выглядел. Пружины впивались в спину даже сквозь пальто. Я лёг, уставившись в потолок — там расползалась ржавая трещина, похожая на реку на карте. Или на шрам.

Запах алкоголя стоял в воздухе, густой и тяжёлый. Он забивал всё остальное, проникал в лёгкие, оседал на языке. И с каждым вдохом что-то внутри сжималось, словно затягивалась петля.

Я закрыл глаза, но темнота не помогла.

Вместо неё всплыл кабинет Харрингтона. Тяжёлая дубовая мебель, портреты прежних министров на стенах, запах полироли и сигар. Я стоял перед его столом, а он сидел в своём кожаном кресле, откинувшись назад, сложив пальцы домиком. И говорил. Говорил так, словно я был не человеком, а досадной ошибкой, которую нужно исправить.

«Ваше поведение неприемлемо, доктор Бреннан. Рукоприкладство в стенах министерства — это не просто нарушение этики, это преступление. Вы понимаете, что я мог бы лишить вас лицензии прямо сейчас?»

Я молчал. Что я мог сказать этому подонку?

«Но... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — учитывая ваш прежний послужной список, я готов дать вам шанс. Один. Последний».

И тогда он рассказал про городишко. Про шахты под ним, про странные смерти, про то, что мне нужно разобраться. Или исчезнуть в забытьи и сдохнуть нищим в подворотне.

Вокруг стояли другие врачи. Дэвис ухмылялся, прикрывая рот рукой. Кто-то качал головой, кто-то просто смотрел с жалостью. Как на падаль.

Я сжимал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, чуть ли не прорезая кожу до самой крови.

Дерьмо. Все они — гребаное дерьмо из-под ногтей ассенизатора.

Но самое страшное было не это. Самое страшное — где-то в глубине, за всей этой яростью и ненавистью, тлела крохотная искра правды.

Я действительно убил мистера Торнтона. Я облажался. Перепутал симптомы, поставил неправильный диагноз, и человек умер. Может, не сразу. Может, его можно было спасти, если бы я не был таким самоуверенным придурком. Если бы я остановился и подумал. Если бы я хоть раз за последний год сделал что-то правильно.

Но я не сделал.

Поезд качнуло, и скрип колёс заполнил тишину купе. Где-то под пледом пьяница застонал и перевернулся на другой бок. Бутылка на столе звякнула о край.

Либо справишься, либо лишишься лицензии.

Я усмехнулся — сухо и зло.

Какая разница? Лицензия, работа, репутация — всё это уже мертво. Я просто ещё не признался себе в этом.

Но я должен им показать, должен доказать себе. Они все ещё пожалеют.

Даже если мне придётся сдохнуть в этом задрипанном городишке, чтобы доказать это.

Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат от усталости. Нужно было хоть немного прийти в себя. Поезд уже набрал скорость — мерный стук колёс, покачивание вагона успокаивали. Я спустился с верхней полки, стараясь не греметь, хотя пьяница внизу вряд ли что-то услышал бы.

Сиденье напротив оказалось свободным. Я опустился на него и достал из сумки термос — единственную вещь, которую Элеонора не забрала. Серебристый, с вмятиной на боку. Я помнил, как получил эту вмятину — уронил его в больнице во время ночного дежурства, когда засыпал на ходу. Она тогда смеялась, говорила, что это придаёт ему характер.

Теперь он просто напоминал, что всё когда-то было по-другому.

Я открутил крышку. Горячий пар ударил в лицо, принося с собой запах крепкого чая. Налил в жестяную кружку, которая служила крышкой. Чай был горький, без сахара — именно таким, каким я пил его последние месяцы. Сахар делал его слишком мягким, слишком похожим на заботу. А мне не нужна была забота. Мне нужна была горечь.

За окном медленно проплывали заснеженные поля. Бесконечные белые пространства, прерываемые чёрными полосками голых лесов. Снег лежал толстым слоем, и казалось, что мир накрыли саваном. Никаких красок. Только белое и чёрное. И серое небо, давящее сверху, словно крышка гроба.

Я отхлебнул чай, обжигаясь, и посмотрел на пейзаж. Деревья мелькали одно за другим — скелеты, протягивающие голые ветви к небу. Будто просили о чём-то. Или предупреждали.

— Господи, — пробормотал я вслух, просто чтобы нарушить тишину. — Хочется спать. Или курить. Нет, курить ещё больше. Поспать, как всегда, не получится...

Голос прозвучал хрипло, чужо. Я поставил кружку на столик и полез в карман пальто, нащупывая знакомую форму пачки. Достал — мятая, потрёпанная, углы стёрлись. Открыл

Внутри было две сигареты. Две сраные сигареты на всю дорогу. Что может быть хуже?

Я уставился на них, и что-то сжалось в груди. Хотелось вытащить одну прямо сейчас, прикурить, затянуться так глубоко, чтобы дым заполнил лёгкие до самого дна. Чтобы хоть на минуту перестать думать. Но я знал себя. Если выкурю одну сейчас, то вторая не продержится и часа. А потом что? Потом снова этот зуд под кожей, желание, которое не заглушить ничем.

— На чёрный день, — сказал я сам себе и сунул пачку обратно в карман. — Приберегу на действительно чёрный день.

Хотя, если честно, разве этот день не был достаточно чёрным?

Мои пальцы нащупали в кармане что-то ещё — сложенный лист бумаги. Письмо. То самое письмо, которое Харрингтон вручил мне в конце нашей... беседы. Я даже не читал его толком, только пробежался глазами.

Может, стоит освежить в памяти, куда именно меня отправили и зачем?

Я достал письмо и развернул его. Бумага была плотной, дорогой — министерский бланк с золотым тиснением. Даже в ссылку отправляют со стилем. Как только я развернул лист, в нос ударил запах.

Одеколон Харрингтона.

Этот тяжёлый, приторный запах, который он носил, будто доспехи. Дорогой, импортный, смешанный с ароматом полированного дерева его кабинета, сигар и самодовольства. Я невольно поморщился, и в горле поднялась желчь.

— Мать твою, — пробормотал я, отворачиваясь от письма, словно оно могло укусить. — Сволочь ты старая!

Но отвернуться от запаха было невозможно. Он уже заполнил купе, смешавшись с вонью алкоголя от соседа. Я сглотнул, заставляя себя дышать через рот, и снова посмотрел на письмо.

Текст был напечатан ровными строчками — безликими, бюрократическими, каждое слово выверено так, чтобы не оставить места для возражений.

«Доктору Элиасу Бреннану,

Настоящим Вам предписывается прибыть в город «Северная Вуаль» для проведения эпидемиологического расследования. Населённый пункт расположен в северном регионе, население составляет приблизительно две тысячи человек, основное занятие — сельское хозяйство и мелкая промышленность.

Историческая справка: город был основан как шахтёрское поселение в начале девятнадцатого века в связи с разработкой месторождения редких минералов. После несчастного случая и последующего затопления шахты в 1821 году добыча была прекращена, вход замурован. С тех пор население значительно сократилось, экономика пришла в упадок.

За последние две недели зарегистрированы три смерти при обстоятельствах, требующих медицинского расследования. Симптоматика: острое начало с высокой температурой (до 41°C), галлюцинации, затем резкое падение температуры тела до критических значений (ниже 34°C), заканчивающееся летальным исходом от гипотермии. Местные медицинские службы не в состоянии установить причину.

На железнодорожной платформе Вас встретит Харольд Викхам, владелец гостиницы "Старая Мельница", который предоставит жильё и окажет необходимое содействие.

Надеемся на Вашу полную самоотдачу и профессионализм в исполнении данного поручения».

Я дочитал до последней строчки и недовольно скривился, желая сплюнуть.

— Надеемся на вашу полную самоотдачу и профессионализм, — произнёс я вслух, передразнивая интонацию Харрингтона, тот его покровительственный тон, которым он говорил со мной, как с провинившимся школьником. — Конечно, надеетесь. А что ещё вам остаётся? Отправить меня подыхать в эту дыру и надеяться, что я хоть чем-то окажусь полезен перед тем, как сдохну.

Письмо захрустело в моих пальцах. Я сжал его, готовый смять и швырнуть куда подальше, но остановился. Нет. Оно мне ещё понадобится. Хотя бы чтобы помнить, куда именно меня послали.

Три смерти. А может, уже больше. Высокая температура, потом гипотермия. Люди замерзают насмерть в собственных домах.

Странно. Всё здесь странно…

Но это было не моей проблемой. По крайней мере не сейчас. Сейчас моей проблемой было добраться до этого городишки, не свихнуться окончательно и сделать хоть что-то, что позволит мне не остаться без лицензии. Всё остальное — потом.

Я сложил письмо обратно, засунул в карман, и в этот момент поезд начал замедляться. Свет за окном померк. Я поднял глаза на окно — мы въезжали в тоннель.

Темнота накрыла вагон мгновенно, и грохот колёс усилился, отражаясь от стен, превращаясь в гулкое эхо, которое било по ушам. Я прислонился лбом к холодному стеклу, закрывая глаза. Вибрация передавалась в череп, и казалось, что поезд едет не по рельсам, а прямо сквозь меня, размалывая кости.

Темнота. Грохот. Холод стекла.

И пустота.

Я не знаю, сколько это длилось — может, минуту, может, десять. Время в темноте теряло смысл. Я просто сидел, прислонившись к окну, и старался ни о чём не думать.

А потом поезд вынырнул на свет. Я открыл глаза, моргая от внезапной яркости, и замер.

Напротив меня сидел человек.

Мой попутчик. Тот самый пьяница, который лежал под пледом. Только теперь он не лежал. Он сидел за столиком, совершенно спокойно, будто и не спал вовсе. В руке у него был стакан — гранёный, до половины полный тем самым коньяком. Он поднёс его к губам, отпил, и на лице его расползлась широкая улыбка.

Золотые коронки блеснули в свете, проникающем сквозь окно.

Я вздрогнул, и сердце ёкнуло так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. — Чёрт, — выдохнул я. — Ты... Когда ты успел?

Он усмехнулся, качая головой, будто я сказал что-то забавное.

— Проснулся, док. Просто проснулся. — Голос низкий, с хрипотцой, но не неприятный. Даже почти дружелюбный. Он поставил стакан на стол и протянул руку. — Виктор. Просто Виктор.

Я посмотрел на его руку. Широкая ладонь, пальцы толстые, рабочие. И на каждом пальце — синие татуировки. Точки, кресты, какие-то символы, которые я не мог разобрать, но значение которых было очевидно даже для меня.

Тюрьма. Или что похуже.

Нехотя я медленно протянул свою руку и пожал его. Крепкое рукопожатие, но не давящее. Он отпустил, откинулся на спинку сиденья и снова улыбнулся.

— Ну что, док? Куда путь держишь?

— С чего вы взяли, что я доктор? — спросил я.

— Ну а как, по-твоему? — усмехнулся попутчик. — Вон у тебя письмо важное с печатью! Пальтишко неплохое, чемоданчик со знаком, так ещё и говоришь сам с собой. Да и прекрасно я знаю, что творится в том городишке, поэтому и решил, что ты доктор.

Я тяжело выдохнул и начал разглядывать его, не скрываясь. Лет сорока, может чуть больше. Лицо обветренное, грубое, с глубокими морщинами у глаз и рта. Шрам над правой бровью — старый, белый, тянулся до самого виска. Одет просто: тёмная рубашка, жилет, брюки — ничего дорогого, но и не лохмотья. На запястье поблёскивали массивные часы — не дешёвка.

Человек, который явно был связан с чем-то незаконным, но имел деньги. В отличие от меня.

Инстинктивно я напрягся.

— Так если вы знаете, куда я еду, зачем спрашивать? — прищурившись, спросил я.

— Так и знал, что по работе. — Виктор самоуверенно улыбнулся, будто это объясняло всё. Он потянулся к бутылке, плеснул ещё коньяка в свой стакан, потом взял второй — чистый, стоявший на полочке у окна — и наполнил его тоже. Протянул мне. — Дорога длинная, док. Скучно ехать в тишине. Да и согреться не помешает, верно? За знакомство?

Я посмотрел на стакан, потом на него. Что-то внутри говорило: откажись. Этот человек — неприятность. Видно сразу. Но другая часть меня — усталая, злая, опустошённая — думала: какая, к чёрту, разница?

— Я не пью с незнакомцами, — сказал я, но голос прозвучал неуверенно.

Виктор рассмеялся — коротко, хрипло.

— Так мы же уже познакомились! Виктор, помнишь? А ты — доктор. Вот уже и не незнакомцы. — Он подвинул стакан ближе. — К тому же, знаешь что самое забавное? Мы с тобой в одно место едем.

— А вам туда зачем? Неужто живёте там?

— Нет. — Он отпил из своего стакана, облизал губы. — Дела там у меня, как и у тебя. Так что, считай, попутчики судьбы мы. Совпадение, правда?

Я не верил в совпадения. Но ничем другим это не могло быть в этой ситуации.

Но стакан всё ещё стоял передо мной, и запах коньяка щекотал ноздри. Я взял его. Тяжёлый, холодный. Поднёс к губам и выпил залпом.

Жидкость обожгла горло, ударила в желудок, и по телу разлилось тепло — неприятное, но отвлекающее.

— Вот и молодец. — Виктор одобрительно кивнул и снова наполнил мой стакан. — Так-то лучше.

Разговор завязался медленно. Виктор оказался на удивление разговорчивым — расспрашивал о столице, о том, как там живётся, что нового. Я отвечал коротко, нехотя, но он не обижался. Рассказывал какие-то байки о своих поездках — про Нортхейвен, где, по его словам, чуть не утонул в бурном заливе; про Ларинск, столицу Эсталии, где сцепился с уличными торговцами на базаре; про Вертоград, где за одну ночь проиграл все деньги в карты.

Я слушал вполуха, потягивая коньяк. Он был дешёвым, жёг горло, но с каждым глотком становилось легче. Плечи расслабились. Злость, которая кипела в груди весь день, начала притупляться.

Виктор достал из кармана пачку сигарет. Я сразу обратил внимание — не местные. Иностранные, с красивой маркировкой, золотыми буквами на тёмно-синем фоне.

— Угощайся, — сказал он, протягивая пачку.

Я взял одну, покрутил в пальцах. Бумага была тонкой, почти шелковистой. Виктор чиркнул спичкой, поднёс огонь. Я затянулся.

Вкус был... странным. Не таким, как я привык. Крепким, терпким, с каким-то пряным послевкусием. Но это было хорошо. Это было что-то новое.

Мы курили молча, и дым заполнил купе, смешиваясь с запахом алкоголя и застоявшегося воздуха. За окном продолжали мелькать заснеженные поля, леса, редкие деревеньки.

— Слушай, доктор, — вдруг сказал Виктор, и голос его стал чуть серьёзнее. Он затянулся сигаретой, выдохнул дым в окно и посмотрел на меня. — Раз уж мы в одно место едем, позволь дать совет.

Я поднял глаза. Что-то в его тоне заставило меня насторожиться.

— Городишко тот небольшой, — продолжил он, глядя теперь не на меня, а в окно, на проплывающую тьму леса. — Все друг друга знают. И все друг про друга всё знают. Тихий такой, понимаешь? Спокойный.

Я кивнул, хотя не был уверен, к чему он клонит.

— Но знаешь, что самое опасное в тихих местах? — Виктор стряхнул пепел в пепельницу, и голос его стал тише. — То, что тишина обманчива. Под ней много чего гниёт. Старые обиды, старые тайны, старые грехи. Всё это зарыто глубоко, присыпано снегом. И пока не трогаешь — всё хорошо. Все живут своей жизнью, улыбаются друг другу на улицах.

Он замолчал, затянулся снова.

— А потом приезжает кто-то... умный. Начинает копать. Вопросы задавать. Искать ответы там, где их искать не надо. — Он посмотрел на меня долгим взглядом. — И тогда всё это дерьмо вылезает наружу. И люди... люди не любят, когда их дерьмо показывают всем.

Я отпил из стакана, чувствуя, как алкоголь туманит голову. Какая мне разница до их городских тайн? До их грехов?

— И что? — пробормотал я. — Мне-то какое дело?

Виктор усмехнулся — криво, неприятно. Потом пожал плечами, словно в насмешку.

— Да никакого, наверное. Просто говорю: будь осторожен там. — Он постучал пальцем по столу, и татуировки на костяшках шевельнулись. — Делай свою работу. Лечи людей. Ищи свою болезнь и лекарство от неё. Но не лезь глубже. Не задавай лишних вопросов. Не пытайся понять, почему всё так, а не иначе.

Он сделал паузу, и в купе повисла тишина.

— Люди пропадали, понимаешь? Те, кто слишком много носом совал. Один парень года два назад — тоже из столицы, тоже умный такой. Приехал, начал расследовать какие-то старые дела. Думал, что он тут главный. — Виктор покачал головой. — Нашли его через полгода. В лесу. Замёрз, говорят. Хотя все знают, что это не просто так.

Что-то холодное шевельнулось в животе. Но коньяк притупил это чувство, размыл его.

Я рассмеялся — пьяно, резко.

— Ты меня пугаешь, что ли? — Я отхлебнул ещё. — Я врач, а не детектив. Мне просто нужно разобраться с болезнью, если она есть, и свалить обратно. Никакие тайны меня не касаются.

Виктор снова пожал плечами, но в глазах его мелькнуло что-то — насмешка? Или предупреждение?

— Ну, как знаешь. — Он наполнил оба стакана снова. — Я лишь предупредил.

Мы продолжили пить. Разговор снова стал лёгким — Виктор рассказывал про какие-то свои дела, я слушал, почти не вникая. Голова кружилась, мысли путались, и где-то на краю сознания шевелилось смутное беспокойство.

Что-то было не так с этим Виктором. Что-то было не так с тем городом, судя по его словам.

Но алкоголь заглушал это беспокойство, превращал его в тихий шёпот, который легко было игнорировать сейчас.

Я выпил ещё один стакан, потом второй. И когда за окном начала сгущаться ночная тьма, я уже почти ничего не чувствовал, разложившись на своём месте, словно морская звезда на песку.

***

Почему-то сны были плохими.

Не кошмарами в прямом смысле — ничего конкретного, ничего, что можно было бы запомнить и описать. Просто обрывки. Лица, голоса, образы, сменяющие друг друга в тошнотворной карусели.

Кабинет Харрингтона, но стены его тянутся вверх бесконечно, а за окнами не город, а белая пустота. Элеонора стоит в дверях, но когда я пытаюсь подойти, она отступает, и её лицо размывается, превращаясь в бледное пятно. Мистер Торнтон лежит на больничной койке, но это не он — это я, и я смотрю на собственное мёртвое лицо, пока кто-то сверху накрывает меня простынёй.

Виктор сидит напротив и улыбается, золотые коронки сверкают в темноте. Он что-то говорит, но я не слышу слов — только шёпот, шипение, похожее на шуршание змеи. Потом он наклоняется ближе, и я вижу его татуировки — они движутся, ползут по коже, как живые. Они заползают на меня, тянутся к шее, сдавливают её.

Потом снег. Бесконечный снег. Я иду по нему, проваливаясь по колено, и он холодный, обжигающий, въедается в кожу. Впереди стоит особняк — огромный, чёрный, с пустыми окнами, похожими на глазницы. В одном из окон мелькает силуэт. Женщина. Она смотрит на меня, и я знаю — знаю всем нутром — что если я войду туда, то не выйду.

Но я всё равно иду.

А потом голос. Мой собственный голос, который унижает меня и критикует, обливая вёдрами грязи. И удушающая темнота, как те наколки-змеи.

Я вскинулся, задыхаясь, не понимая, где нахожусь.

Темнота. Тесное пространство. Запах затхлости, алкоголя и пота. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, и медленно, по кусочкам, реальность начала возвращаться.

Поезд. Купе. Почему-то верхняя полка.

Я лежал на спине, уставившись в тёмный потолок, и чувствовал, как холодный пот стекает по вискам. Дыхание было рваным, в горле пересохло так, что больно было сглатывать. Я попытался пошевелиться — и застонал.

Боже, как же болело всё. Словно меня переехал каток.

Спина ныла от неудобной позы, шея затекла, в плечах стреляло. Голова раскалывалась — не просто болела, а именно раскалывалась, словно кто-то вбивал гвозди в череп изнутри. Каждый стук колёс отдавался пульсирующей болью за глазами.

Я закрыл глаза, но это не помогло. Тошнота поднималась волнами, и я сжал зубы, заставляя себя дышать медленно, через нос.

Не блевать. Только бы ненаблевать здесь.

Но желудок скручивало, во рту был мерзкий привкус — смесь коньяка, сигарет и чего-то кислого. Слюна набиралась под языком, и я сглотнул, снова застонав от боли в горле.

Сколько я выпил? Сколько мог бы ещё выпить? Что я вообще пил?

Воспоминания о вчерашнем вечере были размыты, нечётки. Виктор. Стаканы. Один за другим. Смех — мой собственный смех, который сейчас казался чужим, фальшивым. Сигареты. Ещё алкоголь. И разговоры — о чём-то, о ком-то. О городке. О шахтах.

А потом — будто провал. Я упал в темноту, словно в зыбучие пески.

Я медленно сел, и голова закружилась так сильно, что пришлось схватиться за край полки, чтобы не упасть. Мир качнулся, поплыл перед глазами. Я замер, прикрыв веки, и подождал, пока головокружение не отпустит.

Когда я снова открыл глаза, первое, что увидел — пол купе подо мной. Одеяло валялось там, скомканное, наполовину под нижней полкой.

Я осмотрел себя. Оказался полностью одет, только пальто всё так же висело на крючке.

Пиджак измятый, рубашка выбилась из брюк, ремень едва держался. Даже туфли — вернее, одна туфля — остались на ноге, грязные, со следами слякоти от платформы, где я садился в поезд. Вторая лежала рядом с подушкой и выглядела ничуть не лучше. Я спал в этом. Всю ночь.

— Твою мать... — пробормотал я хрипло, и голос прозвучал так, будто я проглотил битое стекло. Неприятный привкус во рту стал сильнее.

Холод. Я только сейчас осознал, что мне холодно. Ледяной холод забрался под одежду, проник в кости, заставил зубы стучать. Как будто отопление в вагоне вообще не работало. Я обхватил себя руками, пытаясь согреться, но это не помогло.

Нужно спускаться. Нужно привести себя в порядок.

Но тело не слушалось. Каждое движение требовало усилий, каждый вдох отдавался болью в висках. Я сидел на краю полки, свесив ноги, и смотрел вниз, пытаясь заставить себя двинуться.

И тут что-то кольнуло в груди. Не физическая боль — что-то другое. Воспоминание о тяжёлом сне и кошмарах, преследующих меня.

Я покачал головой, пытаясь прогнать это.

Бред. Просто пьяный бред, порождённый спиртом и усталостью. Ничего больше.

Но почему-то это ощущение не уходило. Словно что-то холодное прикоснулось к затылку и замерло там, ожидая.

— Пора вставать, док.

Я вздрогнул так сильно, что чуть не свалился с полки.

Внизу стоял Виктор. Уже полностью одетый, причёсанный, бодрый — будто и не пил вчера вообще. Он смотрел на меня снизу вверх, и на лице его играла усмешка — сочувственная, но с ноткой насмешки.

— Скоро наша остановка, — сказал он, и голос его был спокойным, ровным. Никакой хрипотцы, никаких следов похмелья. — Минут двадцать осталось. Поднимайся, а то проспишь.

Я моргнул, пытаясь сообразить. Двадцать минут?

— Который... час? — выдавил я сквозь пересохшее горло.

— Шесть утра. — Виктор подошёл к столику, налил воду из графина в стакан и протянул мне. — На, выпей. Полегчает немного.

Я взял стакан дрожащими руками и жадно, до дна, осушил его. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но я не обращал внимания. Главное — влага. Я вытер рот рукавом и посмотрел на Виктора.

Он собирал свои вещи — небольшой чемодан, плащ, который висел на крючке. Пустая бутылка из-под коньяка валялась на столе. Он взял её, покрутил в руке, усмехнулся и швырнул в мусорное ведро под столиком. Бутылка звякнула, покатилась.

— Ладно, попутчик, — сказал он, накидывая плащ на плечи. — Мне спешить надо, дела ждут. Пойду уже к выходу. — Он хлопнул меня по плечу — дружески, но достаточно сильно, чтобы я качнулся. — Было приятно выпить с тобой. Может, ещё увидимся в городке, кто знает.

Он взял чемодан, открыл дверь купе и шагнул в коридор. На пороге обернулся, посмотрел на меня долгим взглядом, и что-то мелькнуло в его глазах — что-то тёмное, нечитаемое.

— Помни, что я говорил, — тихо добавил он. — Будь осторожен там...

И ушёл. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и я остался один.

Я смотрел на закрытую дверь, и внутри шевелилось странное чувство. Сначала стало одиноко, а потом пришло облегчение.

Да, облегчение. Как будто груз свалился с плеч. Я не хотел больше видеть этого человека. Что-то в нём было... неправильным. Не просто криминальное прошлое или грубоватые манеры. А что-то, что заставляло инстинкты кричать: держись подальше.

Я надеялся — всем нутром надеялся — что больше не встречу его, хоть городок и небольшой.

Спустился с полки, едва не подвернув ногу. Выпил ещё воды — весь графин, до последней капли. Плеснул водой в лицо, и ледяные брызги обожгли кожу, но хоть немного прочистили мозги. Попытался пригладить волосы, поправил ремень, застегнул пиджак. Бесполезно. Я всё равно выглядел как пьяница после запоя.

Что, в общем-то, и было правдой. Всё-таки Элеонора была права в чём-то. Не надо мне пить, к добру это не приводит. А впрочем... пошла она. Ещё советы её вспоминать. Делать мне нечего.

Я запихнул в сумку разбросанные вещи, застегнул её, накинул пальто. Вышел из купе, с грохотом захлопнув дверь.

Коридор вагона был пуст и тих. Только мерный стук колёс и скрип половиц под ногами. Я шёл к выходу, держась за стену, потому что поезд качало, а голова всё ещё кружилась.

Остановился у окна, прислонился лбом к холодному стеклу.

За окном был мир, но я почти ничего не видел. Толстый слой инея покрывал стекло изнутри, превращая всё в размытые серые контуры. Снег. Леса. Деревья. Всё слилось в одно бесформенное серое пятно.

Поезд начал замедляться. Тормоза взвыли, и меня качнуло вперёд. Я выпрямился, подхватил чемодан и сумку, перекинул её через плечо.

Оглянулся.

В вагоне оставалось мало людей. Несколько фигур стояли у выхода — работяги в тяжёлых полушубках, женщина с корзиной, старик с палкой. Они не смотрели на меня. Смотрели в окна или просто в пустоту, с теми изможденными лицами, которые бывают у людей, привыкших к тяжёлой жизни.

Я присоединился к ним, встав в конце. Держал чемодан в одной руке, сумку — на плече. Ждал.

Поезд остановился с резким скрежетом, и вагон содрогнулся так сильно, что я едва удержал равновесие. Тормоза взвыли последний раз, потом смолкли. Тишина.

Двери открылись.

Ледяной ветер ударил в лицо. Настолько холодный, что на мгновение перехватило дыхание. Он ворвался в вагон, принеся с собой снег, и я инстинктивно отшатнулся, прикрывая лицо рукой.

Но отступать было некуда. Люди впереди уже выходили — медленно, с трудом, толкая друг друга. Где-то там был Виктор, с которым я никак не хотел пересекаться взглядом, но, кажется, ему это и не нужно было. Я пошёл следом за другими.

Ступил на платформу — и чуть не упал.

Лёд. Тонкий слой льда покрывал старые деревянные доски, и мои туфли скользнули. Я выбросил руку вперёд, ухватился за поручень двери, удержался. Сердце колотилось.

— Твою мать, — пробормотал я сквозь зубы, уже стучащие от холода.

Я поднял воротник пальто, зажал его рукой. Вторая рука крепко сжимала ручку чемодана. Сумка врезалась в бок при каждом шаге. Я пошёл по платформе осторожно, скользя, ругаясь себе под нос.

Холод обжигал лёгкие. Каждый вдох был как вдох осколков льда. Глаза слезились от ветра, и я щурился, пытаясь разглядеть что-то вокруг.

Платформа была старой. Очень старой. Деревянные доски, местами прогнившие, потрескавшиеся. Навеса почти не осталось — только остов, покрытый снегом. Вокзал — низкое каменное здание с облупившейся штукатуркой, с заколоченными окнами. Вывеска на стене едва читалась под слоем наледи.

Небо было серым. Не просто облачным — серым, тяжёлым, давящим, словно огромная грязная простыня, натянутая над миром. И из этого неба медленно, лениво падал снег. Мелкие хлопья, почти невесомые, но их было так много, что воздух казался белым.

Я остановился посреди платформы, и мне вдруг стало страшно. Не от холода и не от похмелья. А от этого места.

Оно было... мёртвым. Пустым. Словно я приехал не в город, а на край света, где жизнь закончилась, и осталось только это — снег, холод и тишина.

Появились тревожные мысли.

Есть ли здесь связь с внешним миром? А есть ли здесь хорошие люди, или же все такие, как Виктор — странные и угрожающе выглядящие, которые при встрече со мной не предложат выпить и покурить, а нечто более неприятное? Получится ли вообще у меня отсюда уехать?

— Доктор Элиас Бреннан?

Я вздрогнул и обернулся.

Из здания вокзала вышел мужчина. Пожилой, лет пятидесяти пяти, а может и больше. Лицо скрывала седая борода — густая, аккуратно подстриженная. Глаза усталые, но добрые. Он был одет в тяжёлую шубу, подпоясанную ремнём, на голове шапка-ушанка, из-под которой торчали седые волосы. В руках он держал валенки — явно приготовленные для кого-то.

Он шёл ко мне уверенно, не скользя на льду, привычно. И когда подошёл ближе, снял шерстяную перчатку и протянул жилистую руку.

— Вы же доктор Элиас Бреннан? — повторил он, и голос его был спокойным, чуть хриплым, с лёгким акцентом. — Я Харольд Викхам. Добро пожаловать.

Я посмотрел на его лицо. Он улыбался — не широко, просто углы рта чуть приподнялись. Но в этой улыбке не было фальши. Скорее наигранная доброта, вежливость.

Я протянул свою руку и пожал его. Крепкое рукопожатие. Тёплое.

— Элиас, — сказал я, и голос прозвучал глухо. — Для вас просто Элиас.

Харольд кивнул.

— Хорошо, Элиас. — Он отпустил мою руку и потянулся к сумке. — Давай я понесу. Тяжёлая, небось.

— Не нужно, я сам…

Но он уже забрал сумку из моей руки легко, будто та ничего не весила. Я не стал спорить. Не было сил.

— Ну, и как добрался? Были какие-то неприятности? — сухо спросил он.

— Ничего такого, кроме лишнего похмелья.

— Ну вот и хорошо. Машина вон там, — сказал Харольд, кивая в сторону покосившегося деревянного сарая у края платформы. — Поехали. А то замёрзнешь ещё и заболеешь, не дай бог.

Я пошёл за ним, и мы молча пересекли платформу.

Машина оказалась старой — настолько старой, что я удивился, как она вообще ещё ездит. Чёрный потёртый кузов с пятнами ржавчины, одна фара треснута. Харольд открыл багажник, закинул туда мой чемодан, потом открыл пассажирскую дверь.

— Садись. Сейчас заведём.

Я залез внутрь, и запах салона ударил мне в нос — старая кожа, бензин, табак и что-то ещё, сладковатое, может быть, сено. Я сел, захлопнул дверь. Харольд сел за руль.

Завёл мотор.

Не с первого раза. Не даже со второго. А чудом с третьего.

Двигатель зарычал, затарахтел, потом выровнялся до ровного гудения. Харольд выдохнул с облегчением, переключил передачу, и машина медленно тронулась.

***

Харольд вёл машину осторожно, объезжая выбоины и сугробы, и говорил. Говорил медленно, словно каждое слово взвешивал на языке перед тем, как выпустить наружу. Улицы за покрытым инеем окном были заснеженными и грязными, но рассмотреть что-то получше я не мог.

— Должен тебя предупредить, Элиас, — начал он, не отрывая глаз от дороги, — в городе сейчас... неспокойно. Последние недели особенно. Метели каждую ночь, такие, что шагу не ступишь. Связь с внешним миром почти пропала. Телеграф работает через раз, телефон вообще молчит. Поезда ходят редко, как ты сам видел.

Я кивнул, не особо вслушиваясь. Голова всё ещё раскалывалась, и каждый ухаб отдавался болью в висках. В желудке бурлило, и я сжимал челюсти, пытаясь подавить тошноту.

— Люди напуганы, — продолжал Харольд, и голос его стал тише, осторожнее. — Боятся голода. Запасы на исходе, а новые поставки не приходят. И ещё... преступность выросла. Раньше такого не было, понимаешь? Тихий городок был. А теперь кражи, драки, даже поджоги были пару раз. Люди озлобились.

Я отвернулся к окну, пытаясь сосредоточиться на чём-то другом. На чём угодно, кроме этого мутного ощущения в животе.

— А ещё смерти, — Харольд сделал паузу, и я почувствовал, как он бросил на меня быстрый взгляд. — Странные смерти. Ты, наверное, читал в письме. Три человека за две недели. Мэр и констебль стараются не поднимать панику, но слухи... слухи распространяются быстро. Особенно в таких местах, как наше.

Я промычал что-то невнятное, не отрываясь от окна.

За стеклом проплывал город — если это можно было назвать городом. Скорее большая деревня, застывшая где-то между прошлым веком и забвением. Дома были странными. Непривычными. Не такими, как в столице, и даже не такими, как в провинциальных городках, через которые я проезжал раньше.

Они были... кривыми. Не в прямом смысле — хотя некоторые действительно покосились от времени — а в каком-то архитектурном. Будто их строили люди, которые помнили, как выглядят нормальные дома, но забыли правила. Деревянные стены с каменными вставками. Высокие острые крыши, покрытые почерневшей черепицей, с резными фронтонами, украшенными непонятными узорами — то ли цветы, то ли какие-то символы. Окна — маленькие, глубоко утопленные в стены, с тяжёлыми ставнями. На некоторых домах торчали балкончики, узкие, с коваными решётками, которые выглядели бесполезными — слишком малы, чтобы на них стоять.

Улицы были узкими, извилистыми, словно их прокладывали наугад. Фонарные столбы стояли редко — чугунные, старинные, с треснувшими стёклами. Снег лежал везде толстым, нетронутым слоем. Никаких следов. Никаких людей.

Серое. Всё было серым. Дома, небо, снег — всё слилось в одну мутную массу, из которой торчали острые силуэты крыш, как зубы.

Холодно. Так чертовски холодно, что даже сквозь закрытое окно машины я чувствовал, как мороз пробирается внутрь.

— Фермеры особенно недовольны, — продолжал Харольд, и я понял, что он всё ещё говорит. — Скот начал болеть. Коровы, лошади, даже кролики. Дохнут одна за другой. Никто не знает от чего. Ветеринара у нас нет, а тот, что приезжал из соседнего городка месяц назад, ничего толком не сказал. Фермеры грозятся прекратить поставки в город, если власти не разберутся. А если они это сделают... — Он не закончил, но и так было ясно. Голод. Беспорядки. Коллапс.

Я устало потёр глаза, проглатывая комок накопившихся слюней.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Просто чертовски прекрасно.

Харольд бросил на меня ещё один взгляд, но ничего не сказал.

Машина свернула за угол, и я увидел площадь — если это можно было так назвать. Пустое пространство, посреди которого торчал обледеневший фонтан, давно высохший. Вокруг стояли здания побольше — двух- и трёхэтажные, с облупившейся штукатуркой и заколоченными окнами. На одном из них виднелась вывеска: «Ратуша». Краска облезла, буквы едва читались.

Меня качнуло вперёд, и желудок сжался так сильно, что я едва не согнулся пополам. Я сглотнул, зажмурился, заставляя себя дышать через нос.

Не блевать. Только не в салоне. Только не при этом человеке. Это будет не только мерзко, но сразу поставит крест на моей репутации в этом городке. Хотя я и не знал, кто такой этот Харольд Викхам.

Похоже, Харольд заметил моё состояние. Он ускорился — насколько это было возможно на этих заснеженных улицах.

— Почти приехали, — сказал он тихо. — Потерпи немного.

Я кивнул, не открывая глаз.

Машина свернула ещё раз, проехала по узкой улочке и наконец остановилась. Двигатель заглох с облегчённым вздохом — похоже, он тоже устал от этой поездки.

— Вот, — сказал Харольд. — Приехали.

Я открыл глаза и посмотрел сквозь мутное лобовое стекло.

Перед нами стояло здание — трёхэтажное, узкое, с тёмными деревянными стенами и каменным фундаментом. Крыша была покрыта снегом, из трубы вился тонкий дымок. Окна светились тускло — жёлтым, тёплым светом, который казался почти нереальным в этой серой мгле.

Над входом висела вывеска. Деревянная, старая, покрытая инеем. Я прищурился, пытаясь разобрать буквы. Они плыли перед глазами, расплываясь, сливаясь. Я моргнул, протёр глаза.

«Старая Мельница».

— Моя гостиница, — сказал Харольд с лёгкой гордостью в голосе. — Скромно, но чисто. И тепло, что сейчас главное.

Я вылез из машины, и холод ударил так, что перехватило дыхание. Ноги подкосились, и я схватился за дверцу, удерживаясь. Харольд уже доставал мою сумку из багажника. Я подхватил чемоданчик, крепко сжав его и пошёл к входу, стараясь не скользить на льду.

Харольд обогнал меня, толкнул тяжёлую дверь.

Внутрь ударило тепло. Настоящее, живое тепло, которое обволокло меня, проникло под пальто, согрело замёрзшие пальцы. Я замер на пороге, закрывая глаза, наслаждаясь этим ощущением.

Когда открыл глаза — удивился.

Гостиница изнутри выглядела... хорошо. Даже слишком хорошо для такого задрипанного городка. Пол — деревянный, тёмный, натёртый до блеска. Стены обшиты панелями, на которых висели картины в рамках — пейзажи, охотничьи сцены, портреты каких-то людей в старомодной одежде. Потолок пересекали массивные балки. Слева от входа стояла стойка — полированное дерево, за которой висели крючки с ключами. Справа — небольшой бар с несколькими столиками.

Пахло... приятно. Древесиной, воском, каким-то пряным супом или рагу. И табаком — не резким, а мягким, старым, въевшимся в мебель.

У одного из столиков сидели двое мужчин. Оба в грубых рабочих куртках, с красными лицами, обветренными руками. Перед ними стояли миски с едой, от которых шёл пар. Они ели, громко разговаривая, смеясь — голоса их были грубыми, хриплыми.

Но когда Харольд вошёл, они замолчали. Оба подняли головы, и лица их стали угрюмыми, настороженными.

— Викхам, — буркнул один из них, коротко кивнув. Второй просто кивнул, не говоря ни слова.

Харольд кивнул в ответ, не останавливаясь. Я шёл за ним, и тут оба мужика посмотрели на меня.

Взгляды были тяжёлыми, недружелюбными. Они оглядели меня с ног до головы — пальто, костюм, чемоданчик — и что-то в их глазах изменилось. Один наклонился к другому, прикрыл рот рукой, что-то зашептал. Второй усмехнулся — криво, неприятно.

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Злость. Привычная, горячая злость.

Быдло провинциальное! Увидели не своего — сразу косятся, шепчутся. Господи, я, столичный доктор, с наградами, с опытом, приехал к вам помогать, а вы смотрите, будто я пришёл вас обворовать. Вот она, доброта. Вот оно, гостеприимство, блять.

Харольд подошёл к стойке, положил сумку на пол, достал из-под стойки толстую книгу — журнал постояльцев. Открыл, взял ручку.

— Ну что ж, Элиас, — сказал он, и голос его звучал успокаивающе. — Давай оформим тебя. Комната на втором этаже, самая тихая. Окна во двор выходят, так что шума с улицы не будет. Хотя здесь, в общем-то, и так тихо.

Я подошёл ближе, облокотился на стойку. Голова всё ещё гудела, но хотя бы тошнота немного отступила.

— Хорошо, — пробормотал я. — Спасибо.

Харольд посмотрел на меня, и в глазах его мелькнуло что-то — сочувствие? Понимание?

— Отдохни сначала, — сказал он тихо. — Умойся, приведи себя в порядок. Потом поговорим. Никуда не торопимся... пока что.

Я кивнул, взял ручку и расписался в журнале. Рука дрожала, буквы получились кривыми, но мне было всё равно.

Харольд взял ключ с крючка — большой, медный, с биркой — и протянул мне.

— Комната шесть. Второй этаж, третья дверь справа. Если что понадобится — я внизу, как ты понял.

Я забрал ключ, подхватил чемоданчик. Харольд взял сумку и повёл меня к лестнице.

За спиной послышался тихий смех — один из мужиков за столом. Я не обернулся. Не стал. Но пальцы сжались на ручке чемодана так сильно, что побелели костяшки.

Ублюдки. Ещё и смеяться надо мной вздумали. Сволочи.

Лестница оказалась узкой, крутой, со скрипучими ступенями. Каждый шаг отдавался в висках, и я поднимался медленно, держась за перила. Харольд шёл впереди, легко неся мою сумку, словно та ничего не весила.

Второй этаж встретил нас тишиной и полумраком. Коридор был узким — едва двое могли разминуться. Стены обшиты той же тёмной панелью, что и внизу, на полу лежала потёртая дорожка. Тусклые лампы под потолком едва освещали пространство.

Харольд остановился у двери с медной цифрой «6», вставил ключ, повернул. Дверь открылась со скрипом.

— Вот здесь, — сказал он, внося сумку внутрь. — Если что понадобится…

Но договорить он не успел.

Из глубины коридора послышались шаги — лёгкие, быстрые, цокот каблуков по деревянному полу. Я обернулся, и в следующее мгновение почти столкнулся с ней.

Женщина.

Она остановилась прямо передо мной, загораживая проход, и я невольно отшатнулся, прижимаясь спиной к дверному косяку.

Лет тридцати, не больше. Может, чуть меньше. Тёмные волосы уложены волнами, падают на плечи. Лицо — красивое, с высокими скулами, но слишком яркое. Губы накрашены так густо, что казались почти чёрными в тусклом свете коридора. Румяна на щеках. Глаза — тёмные, почти чёрные, обведённые подводкой.

Платье. Господи, это платье. Не думал, что увижу нечто подобное в таком месте.

Тёмно-красное, облегающее, с глубоким декольте, которое не оставляло никаких сомнений в формах её груди. Слишком откровенное. Слишком вызывающее для такого места, для такого времени дня.

Она смотрела на меня, и на губах её играла усмешка — лёгкая, почти ленивая. Оглядела с ног до головы, задержала взгляд на лице, и усмешка стала шире.

— Ну, привет, — сказала она, и голос её был низким, с хрипотцой. — Новенький?

Я открыл рот, но ничего не вышло. Голова гудела, в горле пересохло, и слова застряли где-то в глотке. Я сглотнул, пытаясь собраться с мыслями, но они разбегались, как тараканы от света.

— Я... — начал я, но она уже протянула руку.

— Мария Вермут, — сказала она, всё так же улыбаясь. — Очень приятно.

Я посмотрел на её руку. Тонкие пальцы, ухоженные ногти, накрашенные в тот же тёмный цвет, что и губы. На запястье поблёскивал тонкий браслет.

Я протянул свою руку неловко, машинально. Она схватила её, и пожатие оказалось неожиданно крепким, тёплым.

Мелькнула мысль — холодная и циничная.

Проститутка. Точно проститутка. Кто ещё так выглядит? Кто ещё так одевается в такое время, в таком месте?

— Элиас, — выдавил я. — Элиас Бреннан.

— Элиас, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Красивое имя. И что привело тебя в наш славный городок, Элиас?

Я попытался отдёрнуть руку, но она не отпускала. Держала крепко, и пальцы её слегка поглаживали мою ладонь — медленно, почти незаметно, но достаточно, чтобы я это почувствовал.

Должен признаться, мне стало не по себе.

— Я... врач, — сказал я, и голос прозвучал глухо. — Доктор. Приехал...

Слова застряли на языке. Я замолчал, и в голове мелькнуло воспоминание. Харольд. Его слова в машине. Люди напуганы. Слухи распространяются быстро.

Панику поднимать не нужно. Не сейчас. Не здесь.

Я закрыл рот, поймав себя на мысли, что впервые за долгое время думаю как профессионал. Если зараза действительно есть — если это не просто несчастные случаи, а что-то серьёзное — лишняя паника только ухудшит ситуацию. Страх — лучшая среда для распространения болезни. Люди начнут паниковать, скрывать симптомы, бегать по городу, заражая других. Нет. Молчать. Пока не разберусь. Пока не пойму.

— Приехал отдохнуть, — закончил я, и даже сам услышал, как фальшиво это прозвучало. — От столицы. Хочу... немного пожить здесь. Может, даже поселиться.

Жить здесь? — усмехнулся я про себя. — В этой дыре? Пф, чушь полная. Скорее сдохну.

Мария наклонила голову набок, и улыбка её стала чуть шире. Глаза блеснули — странно, почти жутко.

— Отдохнуть, — повторила она медленно, словно не веря. — От столицы. Сюда.

Она не отпускала мою руку. Продолжала поглаживать, и это прикосновение становилось всё более навязчивым, неприятным. Я попытался отдёрнуть руку снова, но она только крепче сжала пальцы.

— Удачи тебе тогда, Элиас, — сказала она, и голос её стал тише, почти шёпотом. — Ты не первый доктор, который приехал сюда, чтобы пожить и отдохнуть от города.

Я замер. Что-то в её тоне заставило меня насторожиться. Я посмотрел ей в глаза, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— Не первый? — переспросил я.

— Ага. — Она кивнула, и усмешка исчезла с её лица, сменившись чем-то другим. Чем-то тяжёлым. — Лет пять назад был один. Молодой, красивый, умный. Тоже говорил, что хочет отдохнуть. Прожил здесь чуть больше года. Потом... погиб. Резко и неожиданно.

Слова упали в тишину коридора, и я почувствовал, как холод пробежал по спине.

— Погиб? — повторил я тихо.

— Ага. — Она пожала плечами, будто говорила о чём-то обыденном. — Нашли его в доме, который он снимал, не решаясь купить. То ли зарезали, то ли несчастный случай. Так и не выяснили, мог ли это кто-то сделать или случайность.

Я открыл рот, чтобы спросить ещё что-то — кто был тот доктор, зачем он приехал, были ли подозреваемые — но она уже отступила, наконец отпустив мою руку.

— Ну ладно, — сказала она, и улыбка вернулась на её лицо — широкая, почти игривая. — Не буду тебя задерживать. Ты, наверное, устал с дороги. Просто хотела познакомиться. — Она провела рукой по волосам, поправляя прядь, и взгляд её снова скользнул по моему лицу. — Было приятно с тобой пообщаться, Элиас. Хоть ты такой мрачный и холодный.

Я ничего не ответил. Просто смотрел на неё, пытаясь понять, что это было. Предупреждение? Угроза? Или просто болтовня?

— Если что, — продолжила она, уже отступая по коридору, — мы могли бы вместе посидеть, выпить. Я много знаю о городке. Об истории. Могла бы рассказать. — Она подмигнула. — Интересные истории рассказать, а может, предупредить о чём-то.

— Я... спасибо, — пробормотал я.

— Увидимся, доктор. — Она помахала рукой и повернулась, её каблуки застучали по полу, удаляясь.

Я стоял, глядя ей вслед, и в голове крутилась одна мысль:

И как она только ходит на них по снегу и льду на улице?

Харольд высунулся из комнаты, посмотрел на меня с лёгким любопытством.

— Мария? — спросил он. — Она... необычная. Не обращай внимания и лучше держись подальше.

Я кивнул, всё ещё не приходя в себя, и шагнул в комнату.

***

Харольд ушёл, дверь захлопнулась за ним, и я прислонился к ней спиной, закрывая глаза. Дышал тяжело, рвано. Сердце колотилось так, что слышал его стук в ушах.

Твою мать. Жарко. Мне было чертовски жарко. Почему так?

Я стянул пальтишко, швырнул его на ближайший стул. Расстегнул верхние пуговицы рубашки, и воздух ворвался в лёгкие, принося хоть какое-то облегчение.

Комната была небольшой, но уютной. Кровать у стены — узкая, с чистыми простынями и тяжёлым одеялом. Тумбочка, на которой стояла керосиновая лампа. Шкаф в углу. Стол у окна, стул. Раковина в нише у двери — старая, эмалированная, с трещинами.

Тепло. Слишком тепло. Слишком жарко и душно.

Я подошёл к окну, схватился за раму, попытался открыть. Потянул — ничего. Дёрнул сильнее — рама не поддалась. Наглухо замёрзла.

— Твою мать, — выдохнул я сквозь зубы и отпустил раму.

Развернулся, пошёл к раковине. Повернул кран — вода хлынула с шипением, ледяная, почти обжигающая. Я плеснул себе в лицо, и холод ударил так, что перехватило дыхание. Ещё раз. И ещё.

Поднял голову, посмотрел в зеркало над раковиной.

Отражение смотрело на меня — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Щетина на щеках. Взъерошенные тёмные волосы. Мокрое лицо. Я выглядел как дерьмо.

— Красавчик, — лживо пробормотал я себе, криво ухмыльнувшись.

Но мысли всё равно вернулись к Марии.

Странная баба. Очень странная. Проститутка, — решил я окончательно. — Точно проститутка.

Факты сходились. Откровенный вид, заигрывания, это прикосновение к руке. И что она могла делать в гостинице? Судя по словам, она знает историю города — значит, местная. Значит, должна где-то жить. Но не здесь же, в гостинице для приезжих.

Если только она не работает здесь. В прямом смысле.

Я усмехнулся, вытирая лицо рукавом рубашки.

Давно не был с девушкой. Очень давно. С тех пор, как Элеонора ушла. Может, от того и бессонница. Никакого снятия стресса, никакой разрядки. Только работа, выпивка, снотворное и злость.

Мысль о том, чтобы снять эту Марию, мелькнула в голове — быстро, почти автоматически. Но я тут же отмёл её.

Денег нет. Министерство выделило ровно столько, чтобы я мог продержаться здесь несколько недель, не больше. На еду, жильё, может быть, на какие-то базовые нужды. Но точно не на местную проститутку, которая, узнав, что я из столицы, захочет содрать с меня втридорога.

Нет. Никаких шлюх. Никаких развлечений.

Я отвернулся от зеркала, прошёл к кровати и рухнул на неё, даже не снимая туфли. Матрас оказался жёстким, но тёплым. Пружины тихо скрипнули под весом.

Закрыл глаза.

Последняя мысль, которая мелькнула перед тем, как я отключился:

Что за дыра? Что это за грёбаная дыра, где я подохну? Неужели я заслужил оказаться здесь, среди них?

Акт 1. Глава 2

ГЛАВА 2

Проснулся я резко, будто кто-то толкнул меня в плечо.

Сел на кровати, моргая, пытаясь сообразить, где я. Комната. Гостиница. Город на куличках у чёрта.

Голова больше не раскалывалась — стало легче, хотя тупая боль всё ещё пульсировала где-то в глубине черепа. Я потёр лицо ладонями, провёл пальцами по волосам. Взглянул на часы на тумбочке. Прошло минут двадцать. Может, полчаса. Не больше.

Уснуть снова не получится. Я знал это. Слишком много мыслей крутилось в голове, слишком много беспокойства.

Надо что-то делать. Надо начинать. Чем скорее закончу, тем скорее вернусь к своей любимой рутине и возможному повышению, чтобы доказать тем сволочам, которые отправили меня сюда.

Я встал, подошёл к раковине, снова плеснул водой в лицо. Холод помог прогнать остатки сонной одури. Поправил рубашку, застегнул пуговицы, которые расстегнул раньше. Выдохнул.

Пора спускаться. Поговорить с Харольдом. Узнать больше. Составить хоть какой-то план.

Взял свой блокнот, вышел из комнаты, запер дверь и спустился по узкой лестнице.

На первом этаже стало чуть оживлённее. За стойкой стоял Харольд, натирая стакан белой тряпкой — медленно, методично, будто это был какой-то медитативный ритуал. В баре сидели ещё несколько человек — работяги, судя по виду. Тяжёлые куртки, грубые лица, грязные руки. Они завтракали — миски с кашей, куски хлеба, кружки с чем-то горячим. Сидели поодиночке, молча, уткнувшись в свою еду.

А за тем самым столом, где на входе меня встретили двое мужиков, к ним в компанию присоединилась Мария.

Она что-то говорила, наклонившись к одному из них, и тот кивал, слушая. Второй хмыкнул, отпил из кружки. Мария рассмеялась — негромко, но звонко, и этот смех эхом отразился в тишине зала.

А потом она подняла голову и посмотрела прямо на меня. Улыбнулась. Помахала рукой — игриво, почти кокетливо.

Двое мужиков обернулись, и взгляды их были тяжёлыми, злыми. Один сплюнул в пустую кружку, второй просто уставился на меня с таким выражением, будто я был куском дерьма на его сапоге.

Мария подмигнула мне. Медленно, намеренно. Будто намекая на что-то.

Меня прошиб холодный пот.

Что за чёрт с этой бабой? Может, она не только проститутка, но и местная сумасшедшая?

Я отвернулся резко и пошёл к стойке. Сел на высокий табурет, положил руки на полированное дерево. Старался не смотреть в сторону того стола. Не слышать их шёпот, который теперь зазвучал за моей спиной — тихий, насмешливый.

Харольд поднял глаза, увидел меня и кивнул.

— Что-нибудь будешь? — спросил он, откладывая стакан.

— Есть что-нибудь от похмелья? — пробормотал я, массируя виски. — Или хотя бы от головной боли.

Харольд усмехнулся — не зло, скорее с лёгкой иронией.

— Ты доктор, а сам себя вылечить не можешь?

Я поморщился.

— Врачи — худшие пациенты. Сам знаешь.

Он покачал головой, но ничего не сказал. Достал из-под стойки бутылку — тёмную, без этикетки — и налил в стакан мутноватую жидкость. Запах ударил в нос сразу — травяной, резкий, с чем-то горьким.

— Выпей, — сказал Харольд, ставя стакан передо мной. — Местное средство. Помогает.

Я посмотрел на жидкость с недоверием. Мутная, с какими-то хлопьями на дне. Пахло так, будто это настой из всего, что можно найти в лесу — корни, травы, мох.

Народная медицина. Конечно. Куда ж без неё в такой дыре.

Но выбора не было. Я взял стакан, поднёс к губам и выпил залпом.

Горько. Настолько горько, что на мгновение показалось, что я проглотил яд. Я закашлялся, зажмурился, сжал зубы, чтобы не выплюнуть это обратно.

Харольд наблюдал с лёгкой усмешкой.

— Противное, да? — сказал он. — Но работает отлично, скоро сам убедишься.

Я не ответил. Просто поставил стакан на стойку и замер, ожидая.

Прошла минута. Две. Потом пять. И вдруг — стало немного легче.

Боль в голове притупилась, стала почти неощутимой. Тошнота отступила окончательно. Даже туман в мозгах начал рассеиваться, мысли стали чётче, яснее.

Я удивлённо выдохнул .

— Чёрт, — пробормотал я. — Что это было?

— Секрет, — ответил Харольд, убирая бутылку обратно под стойку. — Семейный рецепт.

Я кивнул, всё ещё ощущая горький привкус на языке. За спиной послышался звук — шарканье стульев, голоса. Я обернулся. Мария и двое мужиков выходили из зала, направляясь к выходу. Она бросила на меня последний взгляд через плечо — долгий, оценивающий — и скрылась за дверью.

Тишина. Наконец-то тишина не только в зале, но и в голове. Она стала ясной, лёгкой, словно пёрышко. Мысли больше не путались, не сбивались в кучу. И вдруг — неожиданно для себя самого — я спросил:

— Сколько стоит Мария?

Харольд поднял глаза. Медленно. Тяжело. Посмотрел на меня так, будто я только что сказал что-то невероятно глупое.

— Что? В каком плане? — переспросил он тихо.

— Ну... — Я почувствовал, как краснею, но уже поздно было останавливаться. — Она же... проститутка, верно? Я просто подумал...

Харольд положил тряпку на стойку. Выпрямился. Посмотрел на меня долгим, осуждающим взглядом.

— Элиас, — сказал он тихо, но твёрдо. — Это не так. И лучше тебе вообще к ней не подходить. И к тем, с кем она общается. Если не хочешь проблем. Серьёзных проблем, причём.

Я сглотнул. В его тоне было что-то такое, что заставило меня замолчать.

— Понял, — пробормотал я. — Извини.

Он кивнул, снова взял тряпку и начал вытирать стойку — методично, не глядя на меня.

Я выдохнул, чувствуя, как глупость сказанного осела где-то в груди тяжёлым камнем.

Идиот. Ты сраный идиот, Элиас. Никогда не умел переосмыслить свою первоначальную мысль. И вот снова, Элеонора в чём-то была права...

Мы — скорее я — молчал несколько минут. Харольд вытирал стойку, я смотрел в стену, пытаясь собраться с мыслями.

Наконец Харольд остановился. Оглянулся через моё плечо, проверяя, нет ли кого поблизости. Убедившись, что мы одни, наклонился ко мне через стойку и спросил тихо:

— Готов начать слушать? Я расскажу то, что посчитаю нужным, а потом твои вопросы.

Я посмотрел на него. Кивнул. Достал из внутреннего кармана пиджака блокнот — потрёпанный, с загнутыми углами — и карандаш. Открыл на чистой странице, приготовился писать.

— Давай, — сказал я. — Слушаю.

Харольд выдохнул. Оглянулся ещё раз. Потом заговорил — тихо, почти шёпотом.

— Всё началось недели три, может, четыре назад. На ферме старого Джошуа Макгрегора, который живёт на окраине городка. За одну ночь умер весь выводок кроликов. Больше сотни животных. Макгрегор нашёл их утром — все замёрзшие, в неестественных позах, будто их схватил мгновенный холод. Ветеринара в городе нет, поэтому списали на какую-то болезнь или отравление. Я бы не сказал, что у нас между фермерами дружеские отношения. В первую очередь один для другого — конкуренты.

Я начал писать, быстро, сокращая слова.

— Но оказалось, что то же самое случилось и с другими фермерами, — продолжал Харольд. — Куры, овцы, даже лошадь одна сдохла. Всех находили замерзшими. А через несколько дней заболел сын Макгрегора. Питер. Парню двадцать пять, здоровый как бык, работал на ферме.

Он сделал паузу, и голос его стал глуше.

— Говорят, сначала температура поднялась до сорока. Он бредил, кричал, что замерзает изнутри. Потом температура резко упала ниже нормы. Кожа стала ледяной. А сам он начал буянить, будто сошёл с ума. Его отвезли в местную клинику, к доктору Карлис. Но там ничего не поняли. Пытались лечить как могли. Парень умер через три дня. Замёрз насмерть, хотя лежал в тёплой палате под одеялами.

Я перестал писать. Посмотрел на Харольда.

— Замёрз? — переспросил я. — В тёплой палате?

Он тяжело кивнул.

— После этого заболели ещё трое за неделю. Симптомы те же: жар, бред, галлюцинации, потом гипотермия и смерть. Двое умерли. Один пока ещё жив, но состояние критическое.

Я снова начал писать, но рука дрожала. Это было странно. Слишком странно.

— По секрету тебе говорю, — Харольд наклонился ещё ближе, — констебль, Томас Блеквуд, приказал доктору не распространять информацию. Чтобы не сеять панику среди населения. Официально объявили, что это грипп или воспаление лёгких. Но люди не дураки. Слухи распространились быстро. Особенно среди фермеров, которые теперь боятся, что их хозяйства следующие. Они начали собираться, требовать от властей объяснений и действий.

Я кивал, на этот раз слушая и вникая в его слова, быстро всё записывая.

— Мэр города, Ричард Холмс, — Харольд поморщился, словно само имя оставляло горький привкус во рту, — человек слабохарактерный, скажем так, и некомпетентный... Просто заперся у себя дома. Считай, передал часть власти Блеквуду. Тот хоть и уважаем, и как блюститель порядка хороший, но точно под роль мэра не годится. Поэтому вторую часть власти взял местный буржуй по нашим меркам — Влад Миллер. Владелец завода. Полная противоположность мэру, а тем более Блеквуду. Но ничего не поделаешь. Большинство людей за него, потому что он даёт работу. Хоть и страшный человек, признаюсь тебе.

— Страшный? — переспросил я, поднимая глаза.

— Да. — Харольд кивнул. — Как раз-таки Мария якшается с шайкой, которая работает на него. Поэтому ещё раз тебя предупреждаю, Элиас. Держись от неё подальше. Они тобой мигом заинтересуются, а значит, не привлекай к себе внимания.

Я сглотнул. Неуверенно кивнул, снова пожалев о тех мыслях про мисс Вермут.

— Блеквуд пытается держать ситуацию под контролем, — продолжил Харольд, — но напряжение растёт. А народ будто сходит с ума.

Я закрыл блокнот на мгновение, пытаясь переварить всё услышанное.

Что за пиздец?

Провинциальный городок, о котором я вообще никогда не слышал, и там творится полный бардак. Мёртвые животные. Мёртвые люди. Слабый мэр. Констебль, который не справляется. И какой-то буржуй-бандит, который держит город в кулаке.

— Подожди, — сказал я, открывая блокнот снова. — А что насчёт заразы? Есть какие-то... версии? Что это может быть?

Харольд налил себе что-то покрепче из другой бутылки — виски, судя по цвету — и предложил мне. Я отказался, помотав головой. Он отпил, поставил стакан и продолжил ещё тише:

— Среди жителей прошли слухи, которые распространяет ещё один уважаемый человек нашего города. Говорят, что во всём виновато семейство Торнов. Точнее, оставшаяся часть. Был у нас тут ещё один буржуй — Кристофер Торн. Его предки построили особняк на хорошей земле. Имел сильную связь с мэром и авторитет. Конкурировал с Миллером, и неплохой успех имел. Земля, где его особняк сейчас стоит, хорошая, как я сказал. Скрывает под собой запечатанные шахты с очень ценным минералом, который каждый хочет получить.

Я слушал, не отрываясь, всё больше удивляясь тем, кто здесь живёт... или жил.

— Про Торнов ничего особо сказать не могу. Аристократы, как они есть. Умерли года три назад. И поговаривают, что виновата во всём старшая дочь — Вивьен. После смерти родителей и сестры закрылась в особняке. Если и выходила, то очень редко. Блеквуд расследовал дело, но очевидно, что оно заглохло на месте.

— Заглохло? — переспросил я. — Почему?

Харольд пожал плечами.

— А ещё Торны промышляли чем-то нехорошим. И умерли точно так же, как наши недавние. Тогда просто решили, что это какой-то яд. А люди покумекали и пришли к выводу, что во всём виновата Вивьен Торн. Как точно — не скажу, не очень в этом понимаю. Теперь, когда в городе снова начались странные смерти, люди снова вспомнили о ней и её предках.

Он отпил ещё раз.

— А во главе всего этого уже третья главная и уважаемая личность нашего городка — отец Теодор. Пастор нашей церкви. Говорит, что это её проклятие. Что она ведьма. Что она мстит городу за смерть семьи или что-то другое. В общем, расспроси кого-то другого обо всём этом. Я не очень в этом разбираюсь.

Я сидел, уставившись в блокнот, и пытался осознать всё услышанное.

Ведьма. Проклятие. Шахты. Торны. Какого хрена?

Город был в полной жопе. И болезнь тут явно не главная проблема.

Может, и хорошо, если она распространится и вырежет половину этих глупых жителей, — подумал я с горькой усмешкой. — Которые вместо нормального мэра выбрали себе священника, какого-то авторитетного бандита и констебля.

Но тут же отругал себя за эту мысль. Нельзя было так думать мне — врачу.

Я открыл рот, чтобы спросить ещё что-то про Торнов, но Харольд отмахнулся.

— Для меня тогда были трудные времена, — сказал он устало. — Вся эта история не очень меня заботила, как и политика города. Найди кого-то другого и расспроси его обо всём этом.

Я кивнул, записывая последнее.

— Хорошо. А что насчёт того доктора? — спросил я, поднимая глаза. — О котором Мария говорила.

Лицо Харольда потемнело. Он поставил стакан на стойку, и пальцы его сжались так, что стекло застонало бы под их давлением, будь оно живым.

— Да, — сказал он тихо. — Был такой. Доктор Даниэль Грэй. Приехал лет пять назад с маленькой дочкой. Устроился работать в клинику, помогал нынешнему доктору. Хороший был врач, но странный человек.

Он замолчал, и я ждал, понимая, что такой конец к нему пришёл неспроста.

— А прожив какое-то время, его вдруг нашли мёртвым в доме. Официально — несчастный случай. Отравление чем-то. Но некоторые говорили, что это самоубийство. А другие — что убийство. Констебль расследовал, ничего не нашёл. Дочь его, маленькая девочка, пропала. Больше ничего не знаю.

Я записал и это, и что-то холодное шевельнулось в груди.

Убитый доктор. Пропавшая девочка. Странные смерти. Проклятая семья. Чем дальше в лес, тем больше дров, да?

В голове начинала складываться какая-то картина, но пока очень размытая, нечёткая. Как пазл, в котором не хватает половины деталей.

Я закрыл блокнот, засунул его обратно в карман. Выдохнул.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо за информацию. Мне нужно к местному врачу. Не подскажешь где клиника?

Харольд кивнул.

— Маргарет Карлис. Женщина компетентная, но с тяжёлым характером. Недавно овдовела, муж умер от рака полгода назад. С тех пор она стала ещё более замкнутой. Это тебе, чтобы ты не ляпнул чего дурного. Клиника находится в центре города. Небольшое здание, скорее похожее на аптеку. Если хочешь поговорить, стоит поспешить — закрываться она стала раньше почему-то.

Я скривился, стараясь не выдать эмоцию перед довольно осведомлённым в чувствах и эмоциях людей Харольдом.

Каждая моя встреча с врачом-женщиной была неприятной. Они часто делали глупости и были некомпетентны. Казалось, шли в профессию ради хорошего халатика и уважения в обществе, а не чтобы помогать людям, как я.

Медленно встал со стула, проверяя, до конца ли моё тело пришло в чувства, как голова. Всё было хорошо. Благодарно кивнул Харольду.

— Понял. А как пройти к ней?

Харольд неспешно объяснил — просто, по шагам. Прямо по главной улице, потом налево у площади, ещё два квартала. Не промахнёшься.

Я поблагодарил его, развернулся и пошёл к лестнице. Поднялся в комнату, взял свой медицинский чемодан — старый, потёртый, с выцветшей кожей , спрятал блокнот в пиджак. Накинул пальтишко, застегнул его до горла. Проверил карманы — сигареты, зажигалка, ключ от номера.

Всё на месте.

Я спустился вниз, кивнул Харольду на прощание и вышел на улицу.

***

Похоже, холод здесь всегда бил в лицо, иначе я не мог объяснить, почему это снова случилось. Спустя лишь пару минут нос уже замёрз, медленно выпуская сопли, заставляя постоянно шмыгать. Ветер хлестал по лицу, принося с собой снежную пыль. Я зажмурился, поднял воротник пальто выше, продолжая путь.

Улицы были пустынными и холодными.

Снег скрипел под ногами, и каждый шаг отдавался эхом в тишине. Я достал из кармана пачку сигарет — помятую, с надорванным углом — и вытащил одну из двух оставшихся. Чиркнул спичкой, прикурил. Дым обжёг горло, но стало чуть теплее. Хоть что-то.

Я шёл по главной улице, держа медицинский чемоданчик в одной руке, сигарету — в другой. Город был... странным. Не просто бедным или заброшенным. Он был мёртвым. Словно жизнь из него высосали и оставили только пустую оболочку.

Дома стояли старые, многие в плохом состоянии. Облупившаяся краска, прогнившие крыши, заколоченные окна. Кое-где виднелись следы недавнего ремонта — заплатки на стенах, новые доски на крыльце — но это только подчёркивало общую запущенность. Будто кто-то пытался удержать всё это от полного разрушения, но силы уже кончались.

Люди попадались редко. Хмурые лица, тяжёлые взгляды. Одеты бедно — заштопанные пальто, потёртые шарфы, рваные перчатки. Они торопились по своим делам, не поднимая глаз, не замечая меня. Или делали вид, что не замечают.

Я прошёл мимо небольшого рынка — если это можно было так назвать. Несколько деревянных прилавков, покрытых снегом. За ними стояли торговцы — трое или четверо, закутанные в тяжёлые шубы, с красными, обветренными лицами. Овощи, мясо, мешки с зерном. Всё выглядело скудным, жалким.

Цены были высокие — я видел их на грубо нацарапанных табличках. Слишком высокие. А покупателей почти не было. Одна старуха рылась в своём кошельке, пересчитывая мелочь. Мужик в грязном полушубке торговался с продавцом, размахивая руками и предлагая вместо денег что-то другое.

А потом один из торговцев — худой, нервный, с всклокоченной бородой — вдруг заорал:

— Если власть не разберётся с ситуацией, я закрою лавку и уеду! К чертям всё! Пусть сами жрут свой снег!

Его голос прозвучал резко, истерично. Несколько прохожих обернулись, но никто ничего не сказал. Просто молча посмотрели, словно на больного, и пошли дальше.

Я остановился, затянувшись сигаретой, и посмотрел дальше по рынку.

К одному из прилавков подошли трое. Молодые, долговязые, в тёмных куртках. Лица грубые, самоуверенные. Один из них — с шрамом через всю щёку — что-то сказал продавцу. Старик за прилавком — сгорбленный, с трясущимися руками — замер, побледнел.

Тот со шрамом наклонился ближе, и я увидел, как старик полез в карман, достал кошелёк и вытащил оттуда несколько купюр. Протянул дрожащей рукой. Тот со шрамом пересчитал, усмехнулся, сунул деньги в карман и хлопнул старика по плечу — дружески, но с издёвкой.

Старик что-то пробормотал, опустил голову. Троица развернулась и ушла, смеясь.

Я стоял, глядя на это, и чувствовал, как внутри закипает злость.

Рэкет. Средь бела дня. И никто даже не пытается вмешаться. Где этот чёртов констебль, которого так хвалил Харольд? Нет, стой, а где хоть кто-то, кто мог бы следить за порядком? Неужто тут только этот Блеквуд есть? Ужасно.

Напряжение висело в воздухе, густое, осязаемое. Словно весь город балансировал на грани чего-то страшного, и один неверный шаг мог всё обрушить.

Я сильнее затянул дым в лёгкие, ещё раз бросив взгляд на прилавки и людей, после чего пошёл дальше.

***

Клиника оказалась именно там, где сказал Харольд. Небольшое одноэтажное здание из серого кирпича, с покатой крышей, покрытой снегом. Вывеска простая, без изысков: «Городская клиника». Краска облупилась, буквы едва читались.

Докурил сигарету, потушил об подошву, бросил окурок в снег и толкнул дверь.

Внутри было тепло, но не уютно. Пахло лекарствами — спиртом, йодом, какой-то мазью — и чем-то кислым, застарелым, будто тут давно не проветривали. Ремонт был старым, видавшим виды. Стены побелены, но уже потрескались. Пол деревянный, потёртый. Несколько стульев вдоль стены, на которых сидели двое.

Пожилая женщина — лет шестидесяти, с платком на голове — кашляла в кулак, хрипло, надрывно. Мужчина с перевязанной рукой сидел рядом, уставившись в пол. Оба подняли глаза, когда я вошёл. Оглядели меня — пальто, чемодан, лицо — и снова отвернулись. Ничего не сказали.

За стойкой сидела женщина. Пожилая, тучная, с двойным подбородком и усталым, равнодушным лицом. Она листала какой-то журнал — цветной, глянцевый, явно не местный. О моде, судя по картинкам. Облизывала палец перед тем, как перевернуть страницу.

Я подошёл к стойке, поставил чемоданчик на пол.

— Мне нужно к доктору Карлис, — сказал я.

Женщина подняла глаза — медленно, неохотно. Оглядела меня сверху вниз, и лицо её стало ещё более равнодушным.

— Запись на завтра, — буркнула она, возвращаясь к журналу. — Сегодня занято.

Я сжал зубы, чувствуя, как раздражение тут же поднимается волной.

— Я не пациент, — сказал я, стараясь держать голос ровным. — Я столичный доктор. Приехал помочь доктору Карлис. Вы должны были знать.

Женщина замерла. Подняла взгляд снова — на этот раз с интересом. Глаза её расширились, и она отложила журнал, выпрямляясь.

— Ох, — выдохнула она, и голос стал слащавым, услужливым. — Простите, я не знала. Доктор Карлис сейчас занята, но... присаживайтесь, пожалуйста. Я принесу чай.

Я нахмурился, оглядываясь. Чай? Мне некогда сидеть и пить чай.

— Где она сейчас? — спросил я коротко.

— В процедурной, — женщина встала, выходя из-за стойки. — Но, доктор, она с пациентом, не стоит...

Я уже шёл к двери, которую она указала. Женщина попыталась меня остановить, схватив за рукав пальто, но я слегка оттолкнул её — не грубо, но достаточно твёрдо — и толкнул дверь.

Внутри была небольшая комната. Кушетка у стены, на которой лежал парень — лет двадцати, может чуть больше. Лицо бледное, искажённое болью. Рубашка задрана, и на боку виднелась рана — ножевая, неглубокая, но кровоточащая. Рядом с кушеткой сидела женщина в белом халате, склонившись над раной. В руках у неё игла и нить. Она аккуратно зашивала рану, сосредоточенно, не отвлекаясь.

Когда я вошёл, она замерла. Подняла голову, и глаза её вспыхнули гневом.

— Какого чёрта?! — выкрикнула она. — Кто вам позволил?! Выйдите немедленно!

За моей спиной послышался голос той женщины — дрожащий, испуганный:

— Доктор Карлис, я пыталась его остановить, но он...

Я развернулся, схватил дверь и захлопнул её перед носом у женщины. Повернулся обратно.

— Элиас Бреннан, — сказал я устало, прищурив глаза. — Столичный доктор, которого прислали на помощь. Похоже, вы не справляетесь тут.

Я выдавил улыбку, надеясь, что это ещё сильнее взбесит женщину.

Кажется, получилось. Маргарет Карлис, судя по всему, смотрела на меня с такой яростью, что на мгновение мне стало даже не по себе.

Ей около сорока, но выглядела моложе. Худощавая, почти истощённая. Лицо измождённое, с глубокими тенями под глазами. Волосы тёмные, с проседью, собранные в строгий пучок. Одета в простое тёмное платье и белый медицинский халат, который видал виды — потёртый, с пятнами, которые не отстирались.

Парень на кушетке застонал, замотал головой. Начал бормотать что-то невнятное — бред, слова перемешивались друг с другом.

Маргарет посмотрела на него, потом снова на меня. Лицо её стало ещё жёстче.

— Раз уж вы пришли, — сказала она ледяным тоном, — и раз уж вы доктор, идите сюда и помогайте. Подайте мне марлю. Со стола, справа.

Я снял пальто, швырнул его на стул. Стянул пиджак, закатал рукава рубашки. Подошёл к раковине в углу, быстро вымыл руки — холодная вода, жёсткое мыло. Вытер их грубым полотенцем и подошёл к столу.

Стол был заставлен инструментами — иглы, нити, бинты, спирт, йод. Всё старое, но чистое. Я взял марлю и протянул Маргарет.

Она взяла, не глядя на меня, и продолжила работу. Я встал рядом, наблюдая.

Шов был аккуратным. Стежки ровные, на одинаковом расстоянии. Она работала быстро, но осторожно, не причиняя лишней боли. Парень всё ещё стонал, но уже тише.

— Слишком широкие промежутки, — сказал я, не удержавшись. — Шов разойдется через пару дней.

Маргарет не ответила. Продолжила зашивать.

— И нить не та, — добавил я. — Нужна более тонкая. Это оставит рубец.

Она остановилась. Медленно подняла глаза и посмотрела на меня так, будто я был назойливой мухой.

— Вроде бы вы не хирург... — сказала она сдержанно. — Если вы хотите помочь, подержите его. Он сильно дёргается.

Я положил руки на плечи парня, придерживая. Он попытался вырваться, но я крепко держал.

— Успокойся, — сказал я ему. — Всё скоро закончится.

Маргарет закончила последний стежок, обрезала нить. Промокнула рану марлей, смоченной в спирте. Парень вскрикнул, но я не отпускал.

— Готово, — сказала она, вставая. Сняла перчатки, бросила их в таз. Подошла к раковине, начала мыть руки.

Парень на кушетке затих, дыхание его выровнялось. Глаза закрылись. Он заснул — от усталости или от боли, не знаю.

Маргарет вытерла руки, повернулась ко мне.

— Идёмте, — сказала она коротко. — Мне нужно поговорить с вами. Это не лучшее место.

Она вышла из комнаты, и я последовал за ней.

За дверью стояла та женщина — толстая, с виноватым лицом. Она начала что-то лепетать, но Маргарет остановила её жестом.

— Присмотри за ним, — сказала она, указывая на пациента. — Если что — зови меня.

Потом обернулась к людям в зале ожидания.

— Извините, — сказала она устало. — Мне нужно обсудить дела со столичным доктором.

Она произнесла «столичным доктором» с такой неприязнью, что я невольно поморщился.

Маргарет провела меня по коридору и открыла дверь в свой кабинет.

Кабинет был маленьким, но довольно аккуратным. Заставлен шкафами с лекарствами — высокими, до потолка, с застеклёнными дверцами. Старый письменный стол, покрытый бумагами, книгами, пробирками. Кушетка для осмотров у стены. Пара вазонов с цветами на подоконнике — живые, ухоженные, что было неожиданно в таком месте. Одна картина на стене — пейзаж, море, закат. И несколько фотографий в рамках на столе.

Я бросил быстрый взгляд на фотографии. Маргарет, моложе, улыбающаяся. Рядом мужчина — лет пятидесяти, с добрым лицом, в костюме. Ещё одна фотография — те же двое, но с кем-то ещё, размытым на заднем плане.

Покойный муж, наверное. Смерть всегда страшно, знаю это уж слишком хорошо, а от этого ещё страшнее. Но раз она продолжает своё дело, значит сильная личность? Может быть…

Маргарет села за стол, жестом указала на стул напротив. Я сел, достал блокнот из кармана, положил на колени.

Маргарет смотрела на меня долгим, усталым взглядом.

— Наконец-то приехали, — сказала она. — Хоть и не вовремя.

Я открыл рот, чтобы извиниться, но она резко вдохнула через нос, и глаза её прищурились.

— Пахнет от вас, — сказала она холодно. — Алкоголем. И табаком. Вот чем вы занимались, пока я здесь одна разбираюсь с этим кошмаром?

Я нервно кашлянул, отводя взгляд.

— Я... дорога была долгой, — пробормотал я. — Пришлось... немного отдохнуть.

Она усмехнулась — сухо, без юмора.

— Конечно. Отдохнуть. Мне бы кто позволил...

Пауза повисла в воздухе, тяжёлая, неловкая. Я решил сменить тему.

— Часто ли у вас тут люди с ножевыми ранениями? — спросил я, стараясь сохранить нейтральный тон. — Которых лечит только один врач?

Маргарет вздохнула, откинулась на спинку стула.

— В последнее время — часто, — сказала она устало. — На прошлой неделе было пятеро. Двое умерли от кровопотери и нехватки рук. В городе есть ещё пара человек, которые могут мне помочь, но профессионал — только я.

Я хмыкнул и тихо, почти себе под нос, пробормотал:

— Профессионал…

Слово прозвучало с издёвкой. Я не хотел, чтобы она услышала, но, кажется, она услышала.

Маргарет замерла. Медленно подалась вперёд.

— Извините, — сказала она ледяным тоном. — Что вы сказали?

Я посмотрел на неё. И что-то внутри меня щёлкнуло. Усталость, злость, раздражение — всё смешалось в одну горячую массу, которую я больше не мог держать в себе.

— Я сказал, — произнёс я чётко, глядя ей в глаза, — что женщина не может быть профессиональным врачом. А может, и врачом вообще. То, как вы лечили того парня, уже тому пример.

Страшная тишина, в которой Маргарет смотрела на меня так, будто я только что ударил её по лицу.

Потом её лицо стало жёстким, холодным.

— Повторите, — сказала она тихо. — Повторите, что вы только что сказали.

Я не отступил. Не знаю почему. Может, от усталости. Может, от злости на весь этот мир. Может, просто потому, что мне было плевать.

— Вы слышали, — сказал я.

Она встала. Резко. Стул скрипнул, откатившись назад.

— Я закончила тот же университет, что и вы, — сказала она, и голос её дрожал от сдерживаемой ярости. — С отличием. Я работаю здесь уже почти десять лет. Спасла десятки жизней. И мне не нужно одобрение столичного сноба, который смотрит на провинцию свысока и даже не может сдержать своё презрение!

Я сжал челюсть, но ответить ничего не смог. Должен признать, она была права.

И я чувствовал это. Чувствовал, как стыд начинает закрадываться в грудь, горячий и неприятный.

Неловкая пауза повисла между нами. Маргарет стояла, тяжело дыша, глядя на меня с такой ненавистью, что мне захотелось провалиться сквозь пол.

А я сидел и думал:

Зачем она здесь? Зачем она остаётся в этой дыре, помогает этим людям? Муж умер — ничего её больше не держит. Она могла уехать. В столицу, в другой город. Куда угодно. А я... я вообще не хочу здесь быть. Не хочу помогать этим людям. Так почему она это делает?

Я потёр лоб, чувствуя, как головная боль снова начинает возвращаться.

— Извини, — нехотя выдавил я. Голос прозвучал хрипло.

Маргарет не ответила. Просто села обратно, отвернувшись.

Я полез в карман пиджака, нащупал помятую пачку сигарет. Достал и внимательно посмотрел. Осталась одна. Последняя.

Я стиснул зубы так сильно, что заболели челюсти.

Твою же мать. Надо расслабиться. Успокоиться и привести себя в чувства.

Глаза скользнули по столу Карлис — на нём стояла пепельница, старая, керамическая, с окурками. Значит, она курит. Протянул ей пачку через стол.

Расслабиться и правда нужно, но не мне.

— Хотите? — спросил я тихо.

Маргарет посмотрела на пачку. Потом на меня. Несколько секунд размышляла. Потом кивнула и взяла сигарету.

— Спасибо, — сказала она коротко.

Я чиркнул зажигалкой, лежавшей в том же кармане, поднёс огонь. Она затянулась, выдохнула дым в потолок.

А я сидел, сжимая пустую пачку в руке, и начал себя корить за это предложение.

Идиот. Последняя сигарета. И ты отдал её, чтобы перестать чувствовать совесть. Вместо этого теперь придётся страдать. Стоило ли оно того? Неужели я не мог просто потерпеть её ненавистный взгляд и начать работать?

Маргарет заметила мой вид. Закатила глаза, протянула сигарету мне.

— Держите, — сказала она с лёгким сарказмом. — Не умирать же вам из-за неё.

Я не стал отказываться. Взял, затянулся — так резко, что закашлялся. Дым обжёг лёгкие, но это было так хорошо, что я не обратил внимания.

Маргарет усмехнулась.

— Профессиональный столичный доктор, — сказала она насмешливо. — А нормально покурить не можете.

Я не ответил. Просто сделал ещё одну затяжку и протянул сигарету ей обратно.

Зря наговорил ей обидных вещей. Неплохой она человек, судя по этому жесту. Да и врач, похоже, хороший, раз уже десять лет терпит этот городишко и помогает его жителям.

Но вслух всё-таки не извинился.

Маргарет сделала ещё затяжку, выдохнула дым в потолок. Потом посмотрела на меня.

— Мне плевать, что вы обо мне думаете, — сказала она твёрдо. — Но людям нужна помощь. Так что давайте работать, а личные амбиции оставим за дверью.

Я кивнул, стараясь взять себя в руки.

— Договорились, — сказал я.

Она стряхнула пепел в пепельницу, закинула ногу на ногу и сложила руки, всё ещё держа дымящуюся сигарету.

— Хорошо. Тогда слушайте внимательно.

Она начала рассказывать, а я старался быстро записывать в блокнот, пока руки ещё не начали дрожать из-за недостатка никотина.

Первый пациент — Питер Макгрегор. Двадцать пять лет, фермер. Здоровый, крепкий парень. Высокая температура — до сорока одного градуса. Бред, галлюцинации. Кричал, что его замораживают изнутри, что видит какие-то кристаллы в своей крови.

Через день температура резко упала. До тридцати четырёх градусов. Кожа стала ледяной на ощупь. Сердцебиение замедлилось. Они пытались согреть его — одеяла, грелки, горячий чай. Ничего не помогало.

Умер на третий день. Причина смерти — остановка сердца от переохлаждения.

Но как можно замёрзнуть насмерть в тёплой комнате? Это не имело смысла.

Второй и третий случаи были схожи. Разные возрасты — одному было пятьдесят лет, как-то связанному с криминалом, другой — женщина тридцати лет, фермерша. Оба умерли с теми же симптомами. Только мужчина проявлял агрессию, пытался отбиваться: словно болезнь ударила не только по телу, но и по мозгу.

Четвёртый пациент, молодой сын ещё одного фермера лет двадцати, всё ещё жив, но находится в критическом состоянии. Сейчас в стадии гипотермии, без сознания.

Маргарет сделала последнюю затяжку и затушила сигарету.

— Я уже понимаю, что он умрёт, — сказала она устало. — И поделать ничего не могу.

Я записывал всё в блокнот, добавляя свои мысли на весь этот счёт, но понимал, что они пока не имели смысла.

— Вскрытия? — спросил я, не отрывая глаз от блокнота.

Маргарет покачала головой.

— Констебль Блеквуд запретил. Сказал, что это вызовет панику. А у погибших не было близких родственников, которые могли бы настаивать. Хотя... — Она замолчала, нахмурившись. — Мистер Миллер приходил ко мне. Просил посмотреть на тела. Может, даже вскрыть их. Но я отказалась, сославшись на слова констебля. Кажется, он даже предлагал взятку, но я сделала вид, что не поняла намёка. Напугал страшно, но всё же я не поддалась.

Я удивлённо поднял глаза.

— Влад Миллер? — уточнил я.

— Да. — Она кивнула. — Владелец завода. Вижу, что вы знаете о нашем буржуе, и судя по всему новому мэру.

Я кивнул и снова вернулся к блокноту.

— Первого, Питера, похоронили быстро по требованию отца Макгрегора, — продолжила Маргарет. — Остальных двоих похоронили в общей могиле на городском кладбище. Но...

Она встала, подошла к шкафу, достала несколько пробирок с тёмной, почти чёрной кровью.

— Я втайне взяла образцы крови у всех троих перед смертью.

Я оживился. Маргарет протянула мне одну из пробирок. Я взял её осторожно, почти бережно, как ребёнок, впервые державший в руках что-то запрещённо-интересное. Поднял на свет, щурясь.

Засохшая тёмная масса поблёскивала, словно смола.

— Забавно, — пробормотал я вполголоса, даже не замечая, что говорю при Маргарет. — У мёртвых кровь всегда откровеннее, чем при жизни. По крайней мере, не врёт.

Это прозвучало почти как циничная шутка, но я и правда видел в этих остатках куда больше, чем просто следы смерти — привычка врача. Профессионализм, который во мне почему-то упорно выживал, несмотря на всё остальное.

Я опустил пробирку.

— Это уже что-то, — сказал я. — Можем изучить?

Маргарет кивнула.

— Идёмте.

Она провела меня в маленькую комнату рядом с кабинетом. Лаборатория — если это можно было так назвать. Крошечная, с одним столом, одним микроскопом и базовым оборудованием. Пробирки, предметные стёкла, пипетки, спирт.

Маргарет начала готовить препараты — аккуратно, методично. Я наблюдал, комментируя вслух:

— Разбавьте больше. Слишком густо.

Она не ответила. Просто разбавила.

Когда препараты были готовы, мы по очереди посмотрели в микроскоп.

Сначала она. Потом я. Навёл фокус, и то, что увидел, заставило меня замереть.

В образцах крови присутствовали мелкие кристаллические образования. Тонкие, как иглы. Или как снежинки. Они преломляли свет, сверкали под микроскопом, будто живые.

Я никогда не видел ничего подобного.

— Что это? — пробормотал я, не отрываясь от окуляра.

— Не знаю, — ответила Маргарет тихо. — Я никогда такого не видела.

— А вы брали кровь у четвёртого пациента?

— Брала… У него тоже самое, — понуро ответила Маргарет. — Состояние у него критическое, пару раз приходилось вкалывать адреналин, чтобы привести в чувства. А сейчас удерживаю его как могу: чаи горячие, грелки, обтираю тёплой водой. Это даёт ему ещё несколько часов. Но… лучше его пока не тревожить. Если захотите, то сможете увидеть его позже.

В её голосе слышалось что-то большее, чем тревога, но уловить это я не смог.

— Я пыталась порыться в архивах, но ничего, — тихо добавила она. — Нашла только записи доктора Грэя, который вёл какие-то странные исследования. Но он, увы, покойный.

Я оторвался от микроскопа, посмотрел на неё.

— Я знаю про него, — сказал я. — Хоть и мало.

Маргарет удивлённо приподняла брови.

— Даже про него успели услышать, удивлена…

Я пожал плечами.

— Пришлось немного изучить. Как и людей, так и ситуацию города.

Она кивнула, подошла к шкафу, достала небольшую папку. Протянула мне.

— Я нашла записи Грэя после его смерти, — сказала она. — Он аккуратно прятал их под второй фанерой внутри ящика стола. Но кажется, кто-то вскрыл его раньше меня. Осталось только несколько бумажек.

Я взял папку, открыл. Внутри было несколько пожелтевших листов, исписанных мелким, поспешным почерком.

— Кому это было нужно? — спросил я, перелистывая страницы.

Маргарет пожала плечами, устало выдохнув.

— Не знаю. Но Грэй мог вести, скажем так, не очень честные дела. Или знал то, что кому-то не нравилось.

Я начал читать.

Почерк был мелким, неровным, будто человек писал в спешке или в темноте. Записи разрозненные, без связи. Обрывки мыслей, наблюдений.

"...зимняя лихорадка. Случаи много лет назад — двадцать? двадцать пять? Неважно. Тогда симптомы были почти те же: жар, потом внезапный холод, а смерть наступала от переохлаждения. Я всё ещё не понимаю, за что именно его убили..."

"...в архивах всплывали упоминания и о более ранних эпизодах. Пятьдесят лет назад? Или около того. А потом ещё какие-то обрывки, будто и семьдесят с лишним… Но всё слишком размыто. Слишком мало фактов, слишком много сказок. Похоже на повторяющийся узор, но скорее просто шутка истории, совпадения, которые легко принять за закономерность… если очень хочешь что-то увидеть там, где пусто"

"...и всё же старая шахта. Закрыта, заброшена, заросшая мхом больше века. Думаю, источник в ней. Один из случаев явно указывает именно туда. Что-то в воде? В воздухе? В пластах? Может, минерал реагирует с чем-то… но с чем именно — непонятно."

Я перелистнул страницу, стараясь понять абсурдные для меня мысли Даниэля Грэя.

"...с первого взгляда ясно: им доверять нельзя. Эти люди не отличаются от остальных — те же мотивы: деньги, влияние, право распоряжаться тем, что не принадлежит никому. Прикрываются местью, но это смешно для него. Просто использует глупость этих людей.”

"...и главное — он убил того парня, что собирался идти к Миллеру. Подонок хотел выложить всё, что знал, — и они заткнули ему рот навсегда. Показательно и глупо. Думаю, меня ждёт тоже самое.”

"...я должен защитить Айрис любой ценой. Они не должны узнать о ней. Он жаден до власти, и может решить, что она представляет угрозу его планам. Бред, но как докажешь это человеку, который давно перешагнул через разум? Обидно, что пришлось втянуть её во всё это."

Последняя запись была датирована за неделю до его смерти.

Я поднял глаза на Маргарет.

— Айрис, — сказал я. — Это же его дочь, которая после смерти пропала?

Она на секунду задумалась, слегка кивнув.

— Верно. Жена ушла от него до приезда в городок. Я видела эту Айрис только раз. Маленькая девочка, лет пяти или шести. Даниэль упоминал её несколько раз, но будто случайно. Словно боялся привлечь внимание. После его смерти девочка исчезла. Я думала, её забрали родственники, но, похоже, это может быть и не так.

Я снова посмотрел на записи.

"Нельзя ему доверять."

Кому? Кого Грэй имел ввиду? Кто этот "он"? Влад Миллер? Нет, записи говорят об обратном. Скорее всего он имеет в виду группу бандитов или наёмников, которые работают на мистера Миллера.

Я закрыл папку, положил на стол.

— Можно забрать это? — спросил я. — И образцы крови тоже. Для дальнейшего изучения.

Маргарет кивнула.

— Конечно. На знаю, как вы это сделаете, но мне это всё равно не поможет без оборудования, а вы, может, без него сможете что-то придумать.

Я взял папку, аккуратно сунул в медицинский чемодан. Маргарет упаковала пробирки в маленький деревянный ящик с соломой, чтобы они не разбились, и тоже передала мне.

— Что вы собираетесь делать дальше? — спросила она, глядя на меня усталыми глазами.

Я закрыл чемоданчик, выпрямился.

— Хочу осмотреть место, где началось заражение, — сказал я. — Ферму Макгрегора. А потом... потом не знаю.

Маргарет нахмурилась.

— Мать Питера горюет, но старик в ещё более тяжёлом состоянии после смерти сына, — предупредила она. — Может быть неадекватен. Говорят, он почти не выходит из дома, запил. И не любит чужаков.

Я кивнул, взяв это на заметку.

— Понял. Спасибо за помощь, доктор Карлис.

Я взял чемоданчик, накинул пальто. Пошёл к двери.

В голове промелькнула мысль:

Может, извиниться за то, что наговорил ей грубостей? Она ведь помогла.

Но я не извинился. Просто открыл дверь и вышел.

Коридор был пуст. Та толстая женщина сидела за стойкой, снова уткнувшись в свой журнал. Пациенты в зале ожидания всё ещё сидели, ждали. Я прошёл мимо, не глядя на них, и вышел на улицу.

***

Выходя из клиники, я увидел, как быстро темнеет небо. Казалось бы, везде так в это время года, но здесь ночь выглядела иначе — мистически, но при этом светлой. Небо заволакивалось густой серой мглой, которая опускалась на город, как саван. Снег падал сильнее — крупными хлопьями, засыпая улицы, крыши, следы. Ветер усилился, хлестал в лицо, проникал под пальто и даже в обувь.

Я поднял воротник, жалея, что не потратился на нормальный шарф, прижал чемоданчик к груди и пошёл обратно к гостинице.

Усталость навалилась разом — тяжёлая, вязкая, заползающая в кости. Голова гудела от обилия информации. Кристаллы в крови. Цикличные смерти — может, просто совпадение. Этот Грэй и его записи. Старая шахта, которая могла быть связана с болезнью.

Ничего не складывалось. Обрывки, куски, которые не соединялись в целое. Была бы ещё одна сигарета — может, получилось бы собрать хоть половину картины.

Твою мать. Нужно отдохнуть. Хотя бы час. Хотя бы час сна будет отличной идеей. Куплю сигарет и разберусь. Потом разберусь…

Гостиница показалась впереди — тёмный силуэт с тёплыми окнами, из которых лился жёлтый свет. Я ускорил шаг.

Подойдя к входу, услышал гул внутри. Поймал себя на странной мысли: ночью город выглядит не так угрюмо. Он будто расслабляется. Редкий свет фонарей, покрытые льдом и снегом дороги, меньше хмурых лиц — всё это делало его почти сказочным.

Тяжело выдохнув, я толкнул дверь и замер.

Внутри была пьянка.

Бар, который днём стоял тихим и почти пустым, теперь бурлил жизнью. Столы заняты — за ними сидели мужчины в рабочей одежде, несколько женщин. Громкие голоса, смех, стук кружек о дерево. Харольд стоял за стойкой, разливая выпивку. Рядом сновали две женщины — официантки, судя по всему. Одна постарше, полная, с красным лицом. Вторая моложе, худая, нервная.

Я не видел их раньше. Может, они всегда здесь работали — просто днём никто не ходит. А может, Харольд всегда нанимает дополнительную помощь, когда у него такое творится.

Я прошёл внутрь, стараясь не привлекать внимания.

Конечно же, с удачей, как у меня, ничего не получилось.

Несколько голов повернулись в мою сторону. Взгляды тяжёлые, оценивающие, недружелюбные. Кто-то прищурился, кто-то отвернулся, демонстративно игнорируя. Я не обратил внимания. Просто пошёл дальше, к лестнице.

— Эй, гость!

Я замер, понимая, что обращаются именно ко мне. Нехотя обернулся, стиснув зубы.

За одним из столов сидела компания. Человек пять или шесть. Трое из них были знакомы — те самые мужики, которые сидели здесь днём, хмуро завтракая, и долговязый парень со шрамом, который грабил старика на рынке. Теперь все они были пьяны — лица красные, глаза мутные. Рядом сидели ещё двое — такие же грубые, небритые, с руками, испачканными маслом или грязью, все покрытые татуировками в тех или иных местах.

И рядом с ними Мария Вермут.

Она сидела между ними в том же красном платье, но выглядела иначе. Улыбка всё ещё была на лице — усталая, вымученная. Глаза потухшие. Она смотрела в пол, перебирая пальцами что-то на шее — кулон. Простой, дешёвый, потёртый. Держалась за него так, будто это было единственное, что её держало и придавало сил.

Один из мужиков — тот, что посередине, с жирным лицом и волосатыми руками — махнул мне рукой.

— Эй, столичный гость! — прокричал он. — Подойди сюда! Выпей с нами!

Я покачал головой.

— Спасибо, не надо.

— Да ладно тебе! — Он рассмеялся, и остальные подхватили. — Не зазнавайся! Давай, присаживайся!

Я развернулся, собираясь уйти, но он крикнул снова — громче, злее:

— Эй! Я с тобой разговариваю!

Я остановился. Сжал зубы так сильно, что они едва не треснули. Снова повернулся, ещё медленнее, сдерживая гнев.

— Я устал, — сказал я ровно. — Хочу отдохнуть.

Мужик встал. Покачнулся — пьяный, но ещё на ногах. Подошёл ближе, и запах алкоголя ударил в нос.

— Устал, — передразнил он. — Столичная сволочь думает, он лучше нас, да?

Я почувствовал, как внутри вскипает. Усталость, раздражение, злость — всё слилось в одну горячую массу.

— Отвали, — выплюнул я.

Мужик замер. Лицо его потемнело. Он сделал шаг вперёд, схватил меня за ворот пальто и дёрнул на себя.

— Что ты рявкнул?!

Я попытался вырваться, но он держал крепко. Пальцы впились в ткань, и я почувствовал, как задыхаюсь от повисшего напряжения.

— Я сказал, — прошипел я сквозь зубы, — отвали, мудак!

Он поднял кулак, и я понял, что сейчас получу в лицо.

Думал, это произойдёт позже, но, похоже, мои ожидания — мои проблемы.

Но вдруг между нами оказалась Мария. Она вскочила со стула, быстро подошла и схватила мужика за руку.

— Стой, стой, Рик! — сказала она, и голос её был заигрывающим, почти игривым, но я видел страх в её глазах. — Не надо! Он наш гость в городе, понимаешь? Нам его трогать нельзя.

Рик посмотрел на неё, потом на меня. Кулак всё ещё был поднят.

— Он мне нагрубил, — буркнул он.

— Да ладно тебе, — Мария провела рукой по его груди, прижалась ближе. — Он просто устал. Дорога была долгая. Тем более, он же врач, а значит, дел много в нашем-то городке. Ты же понимаешь, правда?

Рик помедлил. Потом медленно опустил кулак. Отпустил мой ворот, толкнул меня в плечо — не сильно, но достаточно, чтобы я отступил.

— Вали отсюда, — сказал он. — И не попадайся мне на глаза.

Я не ответил. Просто развернулся и пошёл к стойке, не оглядываясь.

За спиной послышались смех, шёпот. Рик вернулся к столу, схватил Марию за талию, притянул к себе. Она засмеялась — фальшиво, натянуто — и села ему на колени.

Блять. Какие же они все мрази. Мария, конечно, спасла меня, но разве обязательно вести себя как шлюха ради этого? Не знаю. Нужно будет её хоть поблагодарить, хоть я и до сих пор не понимаю её намерений и интереса ко мне. Рискнула собой, чтобы помочь. Странно. Всё это странно.

Я подошёл к стойке, тяжело опустился на табурет. Поставил чемоданчик на пол у ног. Харольд бросил на меня быстрый взгляд, но ничего не сказал. Был слишком занят — разливал выпивку, принимал заказы, отвечал на шутки посетителей.

Хотелось поговорить с ним. Спросить совета, может, пожаловаться или просто выговориться — он пока был единственным, кого можно назвать товарищем. Но стало ясно, что сейчас он не может или не хочет.

Я уныло вздохнул, потёр пальцем стойку, словно хотел что-то выковырять.

— Дай мне что-нибудь выпить, — сказал я устало.

Харольд кивнул, налил в стакан виски — дешёвый, мутный, но крепкий. Я выпил залпом, и огонь разлился по груди, притупляя усталость.

Достал блокнот, открыл, начал перечитывать записи.

Странные симптомы. Температура. Гипотермия. Кристаллы в крови. Несколько смертей, связанных с этим ещё раньше. Убитый Даниэль Грэй. Закрытая шахта.

Ничего не сходилось. Ничего не имело смысла. Я не понимал, что вообще пытаюсь сделать. Я ведь не заслуживаю этого. Не заслуживаю сидеть в этой дыре, разбираться с их проблемами. Я настрадался. Потерял всё. А теперь есть ещё и шанс умереть здесь, как этот Грэй. Меня уже чуть не избили.

Я закрыл блокнот, случайно сжал его в руке — тот погнулся и скривился.

— Эх, за что мне это всё…

— Что, тяжёлый день?

Я вздрогнул. Поднял голову.

Рядом со мной стоял мужчина. Лет сорока, крепкого телосложения, с добродушным лицом и весёлыми глазами. Одет в рабочую одежду — потёртую куртку, грязные брюки, на руках масло. На голове рабочая кепка.

— Ты же тот самый столичный доктор, да? — спросил он с улыбкой, где один зуб отсутствовал. — Слухи о тебе уже прошли, как волны радио. Меня зовут Джеймс Карвер, но все зовут просто Джимми. Я местный механик, смотрю за генератором и всякой техникой. Могу присоединиться?

Я посмотрел на него. Обычно я не любил незваных собеседников. Но что-то в его лице — искреннее дружелюбие, открытость — заставило меня кивнуть.

— Садись, раз так хочешь.

Джимми плюхнулся на табурет рядом, помахал Харольду.

— Два стакана, Харольд! За знакомство!

Харольд налил. Мы чокнулись и выпили.

— Рад, что ты здесь, доктор, — сказал Джимми, ставя стакан. — Может, наконец-то разберёшься, что за дрянь на город напала.

Я сухо, без какого-либо намёка на юмор, усмехнулся.

— Посмотрим… Я Элиас Бреннан.

Джимми налил ещё. Отпил, облизал губы и наклонился ближе.

— Приятно, Элиас! — воскликнул Джимми, крепко пожав мне руку. — Слушай, Элиас… хотел бы тебя предупредить. Видел, как к тебе один из этих угрожал, а потом мисс Вермут помогла. Ты же знаешь, что они работают на Влада Миллера, который построил всё своё богатство на лжи и страхе, но при этом пользуется уважением. Смекаешь, почему?

— Потому что даёт работу, — буркнул я, уже догадываясь.

— Точно! — Джимми хлопнул ладонью по стойке. — Он держит город на плаву. Половина людей работает на его заводе. Он их кормит, одевает, даёт крышу над головой. А взамен они ему верны. Слепо верны. Если Миллер скажет — они прыгнут. Опасный человек.

Я кивнул, делая мысленную заметку, и продолжая устало тереть барную стойку.

— А в противовес ему, — продолжал Джимми, наливая себе ещё, — был покойный Кристофер Торн. Тот всё своё построил на правде и жестокости. С семьёй своей вёл себя... — он поморщился, — слишком жёстко. Бил жену, унижал дочерей. Все знали, но никто не вмешивался — богатый был, влиятельный.

— Это отец Вивьен? — спросил я, перебирая информацию в памяти.

Джимми удивлённо раскрыл глаза.

— Именно. Вся семья умерла — он, жена, младшая дочь Лилиан. С теми же симптомами, что и сейчас. Жар, бред, потом холод. Замёрзли насмерть в собственном доме. Выжила только старшая дочь — Вивьен.

Я вспомнил записи Грэя. Странные смерти, а возможно и убийства. Те же симптомы, что и сейчас. Кто же использует эту заразу?

— И теперь все думают, что это она? — уточнил я.

— Не все, — Джимми покачал головой. — Но многие. Особенно отец Теодор. Он прямо так и говорит: это проклятие Торнов. Вивьен мстит городу за смерть семьи. Или за что-то ещё. Хотя другие говорят, что именно она убила всю семью, чтобы забрать земли и устранить отца-тирана. — Он замолчал, отпил из стакана. — Хотя душу не чаяла в своей маленькой сестре Лили. Я сам видел, как она с ней возилась.

Я нахмурился, не до конца всё понимая.

— А ты веришь в это?

Джимми нахмурился, рассерженно стукнул ладонью по столу.

— Нет! Чушь всё это. Вивьен просто несчастная девушка, которая пережила ужасную трагедию и не смогла справиться. — Голос его стал тише. — Я помню её до всего этого. Красивая девушка, добрая. Любила свою маленькую сестрёнку Лилиан больше всего на свете. Всегда вместе были. А отец их, Кристофер, был настоящим мерзавцем. Когда они умерли, я не удивился. Думал, может, Вивьен действительно их убила, чтобы освободиться. Но потом увидел её на похоронах. Она была... сломленная. Плакала над гробом Лилиан так, что сердце разрывалось. Нет, она не убивала их. Она слишком сильно любила сестру…

Я слушал внимательно, иногда оглядываясь через плечо на ту компанию. Мария всё ещё сидела там, понуро глядя в пол, перебирая пальцами кулон на шее. То и дело отбивалась от пьянеющих мужиков, которые тянули к ней руки, хватали за талию, за плечо. Она улыбалась, но улыбка была мёртвой.

Что же она делает среди всех этих мерзавцев? Кто она вообще такая? Может, спросить?

— Слушай, а откуда вообще началось всё это? — спросил я, возвращаясь к разговору. — С животных ведь?

— Ага, — Джимми кивнул. — Всё началось с кроликов на ферме старого Макгрегора. Все передохли за одну ночь, будто кто-то их заморозил. Потом то же самое случилось и на других фермах. Коровы, лошади, куры. Фермеры перепугались, решили попросить помощи у отца Теодора. Тот всё осмотрел и пришёл к выводу, что это проклятие Торнов.

Он помолчал, вращая стакан в руках.

— Люди поверили. Конечно, поверили. Кому ещё верить? Науке? — Он усмехнулся горько. — Науки здесь нет. Есть Теодор с его крестом и молитвами. Вот и всё.

Я потёр переносицу, чувствуя, как головная боль снова начинает возвращаться.

— А констебль? Мэр? Они что, вообще ничего не делают?

Джимми фыркнул, слегка похлопав меня по плечу.

— Мэр Холмс — трус и бездарь. Всех разочаровал. Сидит теперь у себя дома, и вторую неделю его уже никто не видел. Лишь с Блеквудом и отцом Теодором он через двери говорит. А жена его, которая редко выходит из дома, ничего не рассказывает. — Он допил стакан, поставил его с глухим стуком. — А Блеквуд... Блеквуд старается. Хороший человек в душе, но жёсткий, как сталь. Бывший военный, дисциплина для него всё. Только что он может сделать один? Он пытается держать порядок, но город разваливается на глазах.

Джимми налил нам ещё. Разговор как-то сам собой свернул на женщин. Он вскользь упомянул свою дочь Сару.

— Эх, за кем я по настоящему скучаю — это за Сарой. Уехала учиться в столицу два года назад, — сказал он, и голос его стал тише, печальнее. — С тех пор почти не пишет, не навещает. Мы... поссорились тогда. Я был против её отъезда. Думал, что она здесь нужна, что найдёт работу, выйдет замуж, заведёт детей. А она хотела учиться, мечтала стать учительницей. — Он тяжело вздохнул. — Мы кричали друг на друга. Я наговорил ей гадостей. Она уехала со слезами. Теперь присылает письма только на Рождество и день рождения. Без обратного адреса.

Видно было, что это больная тема. Я успел заметить боль в его добрых глазах, прежде чем он быстро попытался сменить тему.

— Стервы, — пробормотал я, допивая стакан. — Все они стервы!

Джимми усмехнулся, но ничего не сказал.

Мы выпили ещё. Он рассказывал дальше — о городе, о людях, о том, как всё менялось с годами.

— Вспомнил, что был тут ещё один приезжий доктор, как ты, — вдруг почти выкрикнул он. — Даниэль Грэй, кажется... Переехал сюда с дочкой Айрис. Был странным, замкнутым. Дочь его пару раз видели — волосы белые как снег, а сама какая-то закрытая. Говорят, якшался с Владом Миллером как-то. Да и с бандой Виктора схемы вёл. А потом, наверное, поссорился. Вот его и убили. А с дочкой непонятно. Пару раз её ещё видели, когда она слонялась по городку, но потом пропала.

Я вдруг вздрогнул при упоминании имени.

Виктор. Неужто тот Виктор, который стал моим попутчиком? Который напоил меня и напугал так, будто был самим дьяволом? Неужели мир настолько тесен, а этот городок ещё теснее?

— Что… что за Виктор? — спросил я резко.

Джимми округлил глаза. Наклонился ко мне, говоря тише:

— Я думал, ты знаешь, раз постоянно поглядываешь на столик его людей. Виктор — что-то вроде наёмника. Опасный человек. За столом как раз его шайка сидит. — Он кивнул в сторону того стола, где была Мария.

Я похолодел, понимая, что мои мысли оказались правдой.

— Я... пил с ним, — признался я, будто хотел сбросить страх. — В поезде.

Джимми замолчал. Посмотрел на меня долгим взглядом. Потом покачал головой.

— Забудь об этом, — сказал он твёрдо. — И не встречайся с Виктором. Лучше выпей.

Мы выпили. И ещё. И ещё.

Я неожиданно для себя расслабился. Джимми оказался приятным собеседником — не лез в душу, но и не был пустым болтуном. Рассказывал смешные истории о городе, о своей работе. Я даже пару раз усмехнулся, что для меня было редкостью.

Я в ответ решил рассказать ему всё своё. Что был отличным врачом, поднимался по карьерной лестнице и что всё это просрал после развода с женой, которая считала меня каким-то холодным и злым. Настроения никогда не было после этого, и даже любимая работа начала раздражать. А теперь я здесь. Жалуюсь какому-то работяге.

Алкоголь размывал границы, туманил голову, делал мир мягче. Мне становилось легче с каждым часом — или минутой, не знаю. Время для меня словно замедлилось, а потом ускорилось, и так по кругу.

Но вдруг дверь в бар открылась, и все замолчали. Разом. Будто по команде.

В дверях стоял мужчина в форме и со значком. Сразу понял — это и был констебль Томас Блеквуд.

Высокий — больше метра восьмидесяти. Подтянутый, с военной выправкой. Возраст около пятидесяти, но выглядел моложе. Короткие седые волосы, холодные серые глаза, лицо строгое, будто высеченное из камня. Одет в форму констебля — тёмную, безупречно чистую. При оружии — револьвер на поясе.

Он остановился у порога, оглядел бар. Взгляд его скользнул по лицам, остановился сначала на шайке Виктора. Задержался на секунду. Потом переместился на меня.

Я почувствовал этот взгляд — тяжёлый, оценивающий, недоверчивый.

Джимми наклонился ко мне, прошептал:

— Это и есть констебль. Будь осторожен. Он столичных не очень любит. Считает выскочками, которые приезжают поучать, как жить, а после от них проблем больше, чем пользы.

Но я уже был изрядно пьян. Алкоголь развязал язык и разжёг накопившуюся злость. Я встал из-за стола, слегка шатаясь, и направился к констеблю.

Джимми схватил меня за рукав.

— Элиас, не надо…

Я вырвал руку и пошёл дальше.

Блеквуд сидел за освободившимся столиком, заказывая что-то у официантки. Я подошёл, сел напротив на стул.

— Констебль Блеквуд, полагаю? — начал я, стараясь говорить чётко, но язык заплетался. — Я доктор Бреннан. Мне нужно поговорить с вами.

Блеквуд медленно повернул голову. Посмотрел на меня сверху вниз — холодно, с презрением.

— Слушаю, — сказал он ровно.

— О расследовании недавних смертей, — продолжил я. — Почему вы запретили вскрытия? Это препятствует моему... моему скорейшему отъезду из этого захолустного городка, который, как оказывается, полон нищеты и... и коррупции.

Тишина. Гнетущая, смертоносная.

Но я этого не понял.

Блеквуд выпрямился. Наклонился ко мне, почти впритык. Лицо его стало жёстким, как каменный бюст.

— Доктор, — сказал он тихо, но голос был как удар. — Я знаю, кто вы. И знаю, зачем вас прислали. Чтобы вы тут пару дней походили, написали отчёт ни о чём и свалили обратно в столицу, получив награду за доблестную службу. Я работаю в этом городе двадцать лет. Знаю каждого человека здесь. Знаю каждую улицу, каждый дом. И мне не нужны указания пьяного столичного выскочки, который явился сюда поучать меня, как делать мою работу.

Я вспыхнул. Алкоголь и накопившаяся злость взорвались разом.

— Выскочка?! — выкрикнул я, вскакивая. — Я окончил лучший медицинский университет страны! Работал эпидемиологом в столице! Спасал жизни, когда ты тут гонял пьяниц по улицам! А кто ты? Провинциальный полицейский, который прикрывает убийства под видом несчастных случаев!

Бар замер. Все смотрели на нас.

Блеквуд встал. Сделал шаг вперёд. Лицо его окаменело ещё сильнее, словно обнажая каждую мышцу.

— Что вы сказали? — прошипел он.

Я не остановился. Не мог. Слова лились сами — горячие, злые:

— Пять лет назад убили доктора Даниэля Грэя, и вы списали на несчастный случай! Три года назад семья Торнов умерла при странных обстоятельствах, и вы закрыли дело! Теперь люди умирают снова, и вы опять ничего не делаете! Может, вам выгодно, чтобы они умирали?! Может, вы сами—

Я не успел договорить.

Блеквуд ударил меня в лицо.

Удар был быстрым, точным, с размаху. Кулак врезался в скулу, и мир взорвался болью. Я полетел назад, упал на пол. Во рту привкус крови, звон в ушах, перед глазами вспышки.

Бар взорвался гулом голосов. Кто-то вскочил, кто-то закричал. Джимми подбежал, пытаясь успокоить ситуацию.

Я, ослеплённый болью и яростью, попытался подняться. Хотел наброситься на констебля, вцепиться в горло, ударить, сделать хоть что-то.

Но меня поймали под руку.

Снова Мария.

Она оказалась рядом, схватила меня, крепко держала. Прижалась, шептала что-то успокаивающее:

— Тихо, тихо, доктор. Не стоит связываться с констеблем. Пойдём, я помогу тебе подняться наверх, промоем рану. Успокойся.

Я пытался вырваться, но она была удивительно сильной. Да и я был слишком пьян, слишком разбит, чтобы сопротивляться.

Она увела меня из бара, поддерживая под руку. За спиной остался гул голосов. Джимми пытался успокоить констебля. Харольд ругался, глядя на разбитый стакан на полу.

Мария вела меня по лестнице наверх. Всю дорогу говорила что-то заигрывающим тоном, прижималась ко мне. Духи её были сладкими, тяжёлыми, забивали всё остальное.

Я бурчал что-то раздражённое, но позволял ей вести себя. Но ноги не слушались.

Мы дошли до моего номера. Я достал ключ, с трудом вставил в замочную скважину, открыл дверь. Мария зашла вместе со мной, закрыла дверь за собой.

Она толкнула меня на кровать. Я не сопротивлялся — рухнул на матрас, как мешок с дерьмом.

— Давай посмотрю на твоё лицо, — сказала она, доставая маленькое зеркальце из тумбочки.

Я взял его, посмотрел на себя.

И без того потресканная губа была разбита, кровь струилась по подбородку. Синяк, словно фонарь, уже наливается под глазом — тёмный, багровый.

Прекрасно. Просто чертовски прекрасно. Вот тебе и решил спокойно часик поспать, чтобы обдумать всё услышанное и придумать дальнейший план. Кажется, я мог потратить время куда продуктивней и сделать что-то куда полезней. Но время не вернёшь.

Мария достала из кармана платья платок — белый, приятно пахнущий. Смочила его из графина на столе, начала аккуратно промывать рану.

Я морщился от боли, но сквозь мутные глаза видел, как на шее у неё висит тот самый кулон. Простой, дешёвый, но она держалась за него так бережно.

— Почему важен... почему тебе так важен этот кулон? — промямлил я.

Мария замерла. Переспросила удивлённо:

— Что?

— Кулон, — повторил я, тыча пальцем в её шею. — Важен?

Она посмотрела вниз, коснулась кулона пальцами.

— Да, — сказала она тихо. — Это очень важный для меня кулон. Но…

Она не договорила.

Мария стояла слишком близко. Грудь её прижималась к моему плечу. Я чувствовал раздражение и смутное возбуждение одновременно.

— Спасибо, я сам справлюсь, — буркнул я, пытаясь отстраниться.

Но она не ушла. Улыбнулась — загадочно, но почему-то мне показалось, что улыбка была... доброй. Не фальшивой, как раньше. Настоящей.

— Не гони меня, доктор, — сказала она мягко. — Ты же не хочешь остаться один в таком состоянии? Давай я налью тебе чего-нибудь. Поможет успокоиться.

Не дожидаясь ответа, она пошла к столу. Я тяжело смотрел на неё, потом осторожно ощупал рану, глядя в зеркальце.

Краем глаза видел, как Мария достала откуда-то бутылку — небольшую, с янтарной жидкостью. Налила в стакан. Собралась подать.

Но я вдруг — неожиданно для себя — сказал:

— Ты ведь не такая.

Мария замерла.

— Что ты имеешь в виду? — переспросила она тихо.

— Почему ты водишь компанию с ними? — продолжил я, не глядя на неё. — Почему выглядишь так откровенно? А теперь ещё и зашла ко мне, словно... словно какая-то прошмандовка…

В ответ тишина.

Я повернул голову, посмотрел на неё.

— Я же видел, как тебе некомфортно. Видел, как ты отстраняешься. Для чего ты это делаешь?

Мария стояла, держа стакан в руке. Улыбка сползла с её лица, показывая усталость, грусть. Она что-то невнятно мямлила, размышляя над моими словами.

Я тяжело вздохнул, взял стакан у неё из рук. Поднёс к губам, собираясь выпить.

Но Мария вдруг быстро схватила меня за лицо обеими руками, выхватывая стакан. Он упал, разбился о пол. Жидкость разлилась по дереву.

— Ты чего... творишь? — смутно спросил я, ощущая, как голова кружится сильнее.

Мария стояла, и губы её дрожали.

— Ты прав… Я не могу так поступить, — прошептала она себе под нос. — Это уже слишком.

Я нахмурился, пытаясь понять, о чём она.

— Месть виновным — дело одно, а убийство невинного и такого хорошего человека — совсем другое, — говорила она. — Сын меня не простит.

Я ничего не понимал. Голова болезненно гудела, мысли путались.

Нужно было снотворное. Привык уже к нему. Пару раз принимал ещё когда только начинал работать — казалось, я не выдержу всего этого. А после развода понял, что без лекарства теперь и жить не могу. Только если снотворного нет — пить приходится, а выпивка сразу к беде приводит. Для Элеоноры это стал ещё один повод. Внезапно я это понял.

Полез в карман пальто, нащупал пузырёк. Решил, что сегодня нужна двойная доза после такого дня.

Высыпал в ладонь три таблетки вместо обычной одной. Запил содержимым графина прямо из горлышка.

Мария стояла рядом, смотрела на меня виновато, а потом на какую-то фотографию в кулоне.

— Прости, прости, доктор, — шептала она. — Я чуть не совершила ошибку. Чуть не предала себя.

Я не понимал. Ноги подкашивались, силы уходили. Я начал что-то бурчать, но слова не складывались. Язык не слушался.

Мария аккуратно уложила меня на кровать, снова вернув спокойную улыбку на лицо. Но в глазах её была боль.

Она наклонилась надо мной, и лицо её расплывалось. Волосы упали мне на лицо, обдавая её запахом — сладким, тяжёлым, но почему-то не неприятным. Не таким, как раньше. В глубоком вырезе её платья поблёскивал кулон — раскрытый, и внутри виднелась крошечная фотография мальчика, маленькое лицо, будто следившее за нами из темноты.

Последнее, что я почувствовал — её руки на моей груди. Лёгкие, тёплые. Её голос шептал что-то спокойное, хорошее. Слова я не разбирал, но интонация была... добрая. Заботливая.

А потом — горячий поцелуй на холодной щеке.

Мягкий и нежный, который сопровождал мою скорую тьму, затягивающую в сон.

Акт 1. Глава 3

ГЛАВА 3

Я медленно открыл глаза — и тут же зажмурился, дополнительно накинув одеяло.

Яркий свет из окна бил прямо в лицо, пронзая череп, будто раскалённая игла. Боль. Чудовищная боль. Голова раскалывалась, во рту была такая сушь, что казалось, будто туда коты нассали. Всё тело ломило — плечи, спина, ноги. Будто меня переехал поезд. Дважды.

Я застонал, медленно повернул голову в сторону, прикрывая глаза рукой.

Казалось, постепенно начал приходить в себя. Но это только казалось.

Я лежал на кровати. Всё ещё одетый — рубашка измятая, брюки помятые. Только ботинки сняты и аккуратно стояли у кровати, пальто висело на вешалке. Одеяло наброшено сверху, но небрежно, будто кто-то укрыл меня в спешке.

Я медленно ощупал лицо — и едва не вскрикнул.

Скула распухла. Губа тоже. Под глазом что-то огромное, болезненное. Я провёл пальцами осторожнее — фингал. Огромный чёртов фингал.

Блеквуд и его армейский удар. Боже. Зачем я только полез к нему? Я ведь никогда не лез на рожон — да, мог постоять за себя и вполне хорошо справлялся, но как только стал врачом, сразу отбросил всю эту чушь. Моё моральное кредо и обещания, которые я давал, не позволяют мне навредить кому-либо. Будь то дикая дворняга или малолетний бандит в подворотне.

Паника начала закрадываться в грудь. Я быстро сел — в глазах потемнело, голова закружилась так сильно, что пришлось схватиться за край кровати.

Вспомнив Марию, я огляделся. Её нигде не было. Комната была пуста. Только я, стойкий запах перегара и этот проклятый солнечный свет, который резал глаза, даже когда на улице лежал толстый слой снега.

Однако на тумбочке стоял стакан с водой. Холодной, судя по испарине на стекле. Рядом лежала маленькая баночка с какой-то мазью. И записка.

Я потянулся к записке, взял её дрожащими пальцами. Почерк небрежный, женский, буквы наклонены вправо: «Будь осторожен, доктор. На тебя точат зуб, а ты человек неплохой, как мне показалось. Лучше уезжай. Брось всё это дело и оставь город гнить. Мы уж как-то сами справимся. Спасибо, что отговорил меня».

И всё.

Я перечитал записку ещё раз. Потом ещё, пытаясь осознать написанное.

Это угроза? Нет, что-то не сходится. От чего я вообще её отговорил? Значит, это предупреждение?

Смутные воспоминания о прошлой ночи всплывали обрывками.

Мария. Она привела меня сюда. Уложила на кровать. Поцеловала в щёку — мягко, нежно. А потом?

Ничего. Я ничего не помнил.

Что она делала? Зачем привела меня сюда? Зачем уложила спать и ушла?

Я быстро проверил себя. Одежда не расстёгнута. Карманы — деньги на месте, документы тоже. Ничего не украдено.

Но ощущение тревоги не покидало. Что-то было не так. Что-то, чего я не помнил.

Я смял записку в кулаке, бросил на тумбочку. Взял стакан с водой и выпил залпом. Холодная вода обожгла горло, но принесла облегчение. Немного легче стало.

Но графин на столе манил сильнее. Полный воды.

Я встал — медленно, осторожно. Подошёл к столу, взял графин и выпил прямо из него. Жадно, не останавливаясь, пока не осушил до дна.

Поставил графин обратно, вытер рот рукавом. Прошёл к раковине, посмотрел в зеркало над ней и похолодел.

Лицо было опухшим. Губа разбита, посинела, треснула. Под глазом огромный фингал — багровый, почти чёрный, во всю скулу. Колючая щетина. Красные глаза.

Я выглядел как последний пьяница и одновременно как наркоман с этими красными глазами. Будто постоянно ввязывался в драки. Чёрт, и правда, как законченный алкоголик. Как дно. Как дерьмо на этом дне.

Теперь мне всё понятно. Всё прекрасно. Прекрасно, потому что теперь моя репутация была испорчена с первого же дня. Я всё просрал и больше мог не притворяться.

Я выругался сквозь зубы, схватил баночку с мазью, открыл её. Понюхал. Травяной запах, резкий, но не неприятный. Местное лекарство, судя по всему. Если от Марии, то скорее всего для ран.

Если бы она хотела мне отравить, то сделала бы уже это, верно? Значит мазь безопасная.

Я зачерпнул немного мази пальцами, аккуратно намазал на губу, на скулу. Щипало, но терпимо. Посмотрел в зеркало снова.

Этим их не скроешь, как получается скрывать своё жалкое нутро.

Я снова выругался, сдерживаясь, чтобы не ударить по зеркалу, поставил баночку на место.

Харольд. Его напиток. Нужно попросить ещё. Не думал, что этот старик, владеющий гостиницей, будет таким полезным и хорошим предпринимателем, раз столько народа гуляет в его баре.

Я достал из шкафа сумку, вытащил чистую рубашку — белую, выглаженную, которую привёз из дома. Переоделся, застегнул пуговицы до горла. Надел чистые брюки — тёмные, без пятен. Жилет вместо пиджака. Попытался пригладить волосы, но они всё равно торчали в разные стороны.

Надо бы постричься… Ах, да плевать. Кому теперь не похер?

Я взял медицинский чемоданчик, помятый блокнот, сунул в карман пальто. Накинул его на плечи и вышел из комнаты.

***

Спускался по лестнице — медленно, держась за перила. Каждый шаг отдавался в голове.

И замер, широко раскрыв глаза, когда увидел бар.

Беспорядок. Полный беспорядок. Свинарник, если уж говорить с эмоциями.

Столы перевёрнуты, стулья разбросаны. Битое стекло на полу. Пятна от пролитого алкоголя — липкие, тёмные. И пара пятен крови.

Харольд убирал всё это — злой, хмурый, проклиная себе под нос. Ему помогали две женщины — те самые официантки. Но, на удивление, они выглядели довольными. Даже весёлыми. Одна напевала что-то себе под нос, подметая осколки.

Кажется, Харольду пришлось раскошелиться на дополнительную помощь. Неужто настолько много он зарабатывает?

За некоторыми столами всё же сидели пара работяг, поедая завтрак. Молча, уткнувшись в свои миски. Похоже, так каждое утро, несмотря даже на прошлый весёлый вечер.

А за стойкой сидел Джимми. Было видно, что он нервно что-то говорил Харольду, оправдывался. Похоже, он ждал, когда спущусь я.

Когда увидел меня, вскочил и подошёл, протягивая руку. Лицо его было обеспокоенным, будто напуганным, когда он смотрел на моё. Я мог его понять.

— Элиас! Твою ж, как ты? — Он осмотрел моё лицо, и глаза его округлились. — Извини, что не смог остановить вчера. Всё так быстро произошло.

Я пожал его руку, кивнул.

— Не твоя вина, — пробормотал я.

Мы подошли к стойке, сели на табуреты. Джимми достал стакан, налил из знакомой бутылки мутноватую жидкость — то самое снадобье Харольда. Протянул мне.

Я выпил — быстро, не морщась. Горько, но почему-то уже привычно.

— А что было дальше? — спросил я, ставя стакан. — После того, как Мария увела меня.

Джимми вздохнул, потёр лицо руками, оглянул бар.

— Блеквуд взбесился. Увидел, как кто-то смеётся над ним из шайки Виктора за одним из столов, начал что-то высказывать им. Потом полетели кулаки. Он крушил столы, орал на всех. Другие начали биться сами по себе, будто это был какой-то знак от него. Или общее безумие, не знаю. Я пытался успокоить, но…

Он замолчал, отпил из своего стакана.

— А потом пришёл Виктор, — тихо продолжил он. — Разнял драку, пригрозил своим парням, и они разошлись. Выпил с Блеквудом, о чём-то поговорил с ним. Потом пошёл искать мисс Вермут, но, узнав, что она с тобой, вернулся к своим. Пьянка продолжилась. Вскоре и мисс Вермут ушла, хотя я думал, что вы там задержитесь дольше

Я удивлённо посмотрел на него.

— Виктор? — переспросил я. — Он... разнял драку?

Джимми неуверенно кивнул.

— Ага. Странно, правда? Обычно он сам их и начинает.

Я сделал ещё пару глотков из стакана, чувствуя, как напиток начинает действовать. Голова прояснилась, боль притупилась.

Харольд подошёл к нам, потягивая спину с хрустом. Лицо хмурое, усталое. Теперь он больше напоминал мне угрюмого старика, которого я представлял.

— Доктор, — сказал он, и голос его был жёстким. — Я понимаю, что ты тут по работе. Но вчерашнее было лишним. Констебль теперь озверел окончательно, весь город на ушах. А мой бар разгромлен.

Он сделал паузу, оглядел беспорядок.

— Я не злюсь, — продолжил он. — Но прошу — разберись с проблемой города и искупишь свою вину. А ещё лучше — принеси денежную компенсацию за убытки.

Я покаянно кивнул. Почувствовал, как вина сдавила грудь.

— Возмещу ущерб, — сказал я. — Как только разберусь с ситуацией.

Харольд вздохнул, косо глянув на Джимми. Устало поматал головой.

— Ладно. Но больше никаких драк в моём заведении.

Я хотел закурить. Полез в карман пальто — пусто. Проверил карманы пиджака — тоже пусто.

Блять. Сраные сигареты закончились ещё вчера. Вот бы не вспоминать про них ещё недельку — может, больше никогда бы не закурил. Они стали такой же проблемой, как и снотворное. Главное, чтобы алкоголизм в этом городе не стал моим новым спутником.

— Джимми, у тебя есть сигареты? — спросил я.

Он покачал головой.

— Не курю.

Я повернулся к Харольду.

— Харольд, можешь дать сигарет?

Он остановился, повернулся ко мне. Усмехнулся — не зло, но с иронией.

— Элиас, может сначала заплатишь?

Я сжал зубы, но ничего не сказал. Просто допил напиток из стакана, чувствуя, как напряжение нарастает. Хотелось курить. Очень хотелось.

Джимми, видя моё состояние, наклонился ко мне.

— Слушай, Элиас, — сказал он. — Может, съездим на ферму Макгрегора? Ты же хотел осмотреть место, где всё началось. Я отвезу тебя, у меня грузовик есть. Заодно расскажу, что к чему.

— Не в тягость? — уныло спросил я.

— Мне по пути, — покачал он головой. — Нужно туда заехать, проверить генератор у одного из фермеров

Я задумался. Ведь это и правда был неплохой следующий шаг

— Ну, тогда поехали, — сказал я, допивая напиток.

— Отлично. Твоя компания будет не лишней, — сказал Джимми, подкинув ключи от грузовика в воздухе, словно хвастаясь.

***

Если Джимми и хвастался, то я делал вид, что этого не заметил. Его грузовик оказался старым — настолько старым, что я удивился, как он вообще ещё ездит. Потёртый кузов, ржавые бока, треснувшее лобовое стекло. Но мотор завёлся с первого раза, и это уже было хорошо.

Мы выехали из города по узкой заснеженной дороге. Снег лежал толстым слоем, колёса буксовали, но Джимми вёл уверенно.

— Фермеры действительно готовятся к забастовке, — рассказывал он, не отрывая глаз от дороги. — Собрались уже человек двадцать. Требуют от властей объяснений и компенсаций за погибший скот. Мэр Холмс всё ещё не выходит из дома. А теперь ещё и жена перестала выходить. Вся власть сейчас у констебля Блеквуда, но люди теряют доверие к нему. Особенно после вчерашнего дебоша в баре.

Он сделал паузу, тяжело переключил передачу.

— Зато тянутся к Владу Миллеру. Тот всё больше даёт обещаний всё изменить в городе. Хочет сменить мэра Холмса. А Виктор и его шайка, похоже, с успехом помогают ему в этом деле. Агитируя людей и подталкивая их к “нужному” выбору.

Я слушал вполуха. Всё ещё вспоминал прошлую ночь с Марией. Её слова. Её предупреждение.

«Лучше уезжай.»

Легко сказать. И я, может, с радостью бы. Но не мог. Поклялся помогать людям. А если тут правда всё серьёзно — если это не просто провинциальная паника, а настоящая угроза — я не мог просто свалить. Не мог лишиться лицензии, оказаться на улице. В конце концов спиться и сдохнуть в какой-нибудь подворотне.

— Слушай, — сказал я. — Мария вчера оставила записку. Предупредила, чтобы я был осторожен. Сказала, что на меня точат зуб. И ещё поблагодарила за что-то. Но я не помню...

Джимми бросил на меня быстрый взгляд.

— Серьёзно?

Я осторожно кивнул. На что он тяжело вздохнул, нахмурился.

— Будь аккуратен, Элиас. Мисс Вермут просто так не предупреждает. Значит, что-то знает. Прислушайся к ней. Она хороший человек, просто судьба не туда свернула, а ещё сын её…

Я поднял брови, дыхание участилось.

Сын! Точно, вот о чём она меня благодарила. Фотография мальчика в её кулоне — это был её сын. Но, что же это получается… Она хотела убить меня, но в последний момент передумала? Или же ей кто-то приказал? Блять! Как она вообще умудрилась оказаться среди всех этих людей — с ребёнком на руках и с такой головой на плечах? Что толкнуло её в шайку Виктора? И как человек, который живёт по их правилам, всё ещё умудряется оставаться… хорошей?

Эта мысль не давала покоя. Чем больше я вспоминал её взгляд той ночью — тревожный, почти виноватый, — тем сильнее понимал: внутри у неё куда больше бурь, чем она показывает. И что бы она ни скрывала, меня это точно касалось. Слишком уж явно она хотела, чтобы я уцелел

Дальше мы ехали в тишине. Я смотрел в окно — бесконечные заснеженные поля, чёрные леса вдалеке, серое небо, которое давило сверху, как крышка гроба.

— Расскажи про Макгрегоров, — попросил я. — Старший, кто он? Просто чтобы понять, с кем придётся иметь дело.

— Ох, старик Джошуа, — Джимми оживился, будто вспоминая что-то хорошее. — Добрый был мужик. Справедливый. С женой пытались завести детей лет пятнадцать. А когда получилось — весь город знал. Гордился Питером безумно. Любил сына сильнее всего на свете.

Голос его стал тише, осторожнее. Он вдруг перекрестился.

— А после смерти... совсем раскис. Стал будто сам не свой, как говорит жена. Почти не выходит из дома, не ест. Говорят, начал пить. Ферма заброшена, скот бродит сам по себе. Жена с этим не справляется, а никто задаром помогать не хочет или не может. Я видел его только раз за последнюю неделю — старик выглядел как призрак. Ей-богу, казалось, что неупокоенная душа бродит.

Я записал всё это в блокнот, пытаясь собрать какую-то картину воедино.

Вдруг заметил — мне становилось не так безразлично. Не знаю почему. Может, приятная компания Джимми делала своё дело. А может, эта история надавила на меня, и остатки профессионализма во мне ещё не сдохли окончательно.

Грузовик притормозил у обочины. Впереди виднелась ферма — низкий, приземистый силуэт на фоне белого снега.

— Вот здесь, — сказал Джимми, глуша мотор. — Ферма Макгрегора. Удачи тебе, Элиас. Я скоро вернусь, нужно проверить генератор у соседней фермы. Часа через полтора-два заеду за тобой. Ты главное не дави на старика и терпи, если начнёт бурчать. Сам понимаешь...

Я кивнул, взял чемоданчик, открыл дверь. Холод ударил в лицо, как пощёчина.

— Спасибо, Джимми.

— Не за что. Будь осторожен.

Грузовик тронулся, и я остался один. Неприятное чувство страха пробежало по спине, холодное, липкое.

Я вздохнул и огляделся.

Снег вокруг лежал толстым слоем — нетронутый, белый, бесконечный. Но к дому вела дорожка. Кто-то недавно проехал на машине, оставив глубокие колеи.

Я медленно пошёл вперёд, аккуратно ступая.

Ферма выглядела запущенной. Забор покосился, доски отвалились, торчали под углом. Ворота открыты, болтаются на одной петле. За забором виднелись сараи — старые, с прогнившими крышами, покрытыми снегом. Один из сараев наполовину обвалился. Рядом стояли загоны для скота — пустые. Ни одного животного.

Сам дом был небольшим, деревянным, одноэтажным, с покатой крышей. Стены потемнели от времени, краска облупилась. Окна маленькие, одно заколочено досками. Из трубы не шёл дым.

Значит, печь не топится… Представляю, какой там мороз.

Подойдя ближе, я увидел чёрную машину. Старая, со следами ржавчины. Не фермерская — слишком аккуратная для этого места.

Я ступил на деревянное крыльцо — скрипучее, прогнившее, — боясь, что нога провалится. Подошёл к входной двери, остановился. Прислушался.

Внутри доносились голоса. Несколько. Один — громкий, надрывный, почти кричащий. Другой — тихий, всхлипывающий. И ещё — тяжёлые стоны, хриплые, полные боли.

Мне стало не по себе, но сворачивать было поздно. Вдруг кому-то нужна помощь?

Я постучал в дверь. Резко и так громко, что самого тряхнуло.

— Мистер Макгрегор! Это Элиас Бреннан, столичный доктор! Откройте! Вам нужна помощь?

Тишина. Долгая, напряжённая.

Потом послышались быстрые лёгкие шаги. Дверь распахнулась.

На пороге стояла женщина. Лет пятидесяти, может чуть старше. Исхудалая, с впалыми щеками, тёмными кругами под глазами. Волосы растрёпаны, липкие от пота. Одежда измятая, грязная — тёмное платье, фартук, покрытый пятнами. Она нервно оглядывалась, и глаза её были полны страха.

— Кто вы?! — почти выкрикнула она. — Что вам нужно?!

Я поднял руки, стараясь выглядеть спокойным.

— Элиас Бреннан. Доктор. Из столицы. Меня прислали помочь городу. Где мистер Макгрегор?

Её глаза расширились.

— Доктор? — переспросила она, и голос дрогнул. — Вы... вы правда доктор?

Я кивнул, всё ещё ощущая напряжение и липкий страх под кожей.

Она открыла рот, чтобы ответить, но из глубины дома донёсся голос — надрывный, требовательный:

— Мэри, воду! Быстрее!

Женщина тут же оставила меня и побежала назад. Я остался стоять на пороге.

Твою мать. Заходить не хотелось, всё выглядело слишком странно. Но я понимал, что приехал вовремя. Ещё мог успеть помочь, если это требовалось.

Я шагнул внутрь, закрыл дверь за собой. Поставил чемоданчик на стул у входа, снял пальто, повесил на крючок. Поднял чемоданчик и пошёл вглубь дома, на звук голосов.

Холод. Внутри было почти так же холодно, как на улице. Дом не отапливался. Пожалел, что снял пальто.

В прихожей валялись грязные сапоги, мокрая одежда, брошенная прямо на пол. Пол не мыт — слой грязи и соломы покрывал доски. Запах ударил сразу: смесь немытых тел, застоявшегося воздуха, прокисшей еды и чего-то сладковато-гнилостного, что заставило меня морщиться.

Стены когда-то были побелены, но теперь облупились, покрылись пятнами сырости. В углу прихожей стояло ведро с помоями. Картины на стенах висели криво, одна упала и разбилась — осколки стекла всё ещё лежали на полу.

Крики доносились из глубины дома — хриплые, надрывные, полные отчаяния.

Я стиснул челюсть и пошёл на звук, держа чемоданчик крепче, словно это было моё оружие.

Прошёл через гостиную. Мебель сдвинута, стол завален грязной посудой. Пол усыпан бумагами, тряпками, пустыми бутылками. В камине давно не топили — холод стоял такой, что я видел пар от своего дыхания.

Нашёл нужную комнату в конце коридора. Дверь была приоткрыта.

Я замер на пороге, оценивая увиденное.

Небольшая комната, похожая на спальню, но сейчас больше напоминала палату для безнадёжно больных. Окно завешено тяжёлой тканью, пропускающей лишь тусклый дневной свет. В центре — железная койка с продавленным матрасом, застеленным грязными простынями. Рядом — перевёрнутый ночной столик, на полу разбросаны склянки, тряпки, миска с водой. У стены — старый деревянный диван с выцветшей обивкой.

Воздух здесь был ещё тяжелее. К запаху немытого тела добавлялась острая вонь мочи, пота и ещё чего-то — химического, неприятного.

Я узнал этот запах. Так пахнет от людей в последней стадии тяжёлых заболеваний, когда организм начинает разрушаться изнутри.

На койке лежал мужчина.

Лет шестидесяти, но выглядел на все восемьдесят. Похоже, это и был Джошуа Макгрегор.

Лицо серое, осунувшееся. Кожа натянута на скулах так, что проступала каждая кость. Глаза красные, налитые кровью, но пустые — взгляд блуждал по потолку, не фокусируясь ни на чём. Волосы всклокочены, седые, липкие от пота. Губы потрескались, покрыты корками запёкшейся крови.

Одет в грязную рубашку и штаны, насквозь пропитанные холодным потом. От него несло немытым телом, застарелым алкоголем и ещё чем-то сладковато-тошнотворным.

Руки его судорожно сжимали простыню. Пальцы искривлены, ногти посинели. Он метался на койке, выгибался, кричал что-то невнятное:

— Холодно... так холодно... лёд внутри... вижу его... кристаллы...

Рядом на коленях сидела Мэри. Она прижимала тёплую тряпку ко лбу мужа, поглаживала его руку, шептала что-то успокаивающее. Но в её глазах застыл ужас и безнадёжность. Слёзы текли по щекам, но она даже не замечала их.

На диване сидел мужчина средних лет с перекошенным от страха лицом. Он тихо молился, перебирая пальцами чётки. Губы беззвучно шевелились. Глаза широко раскрыты, но он смотрел не на умирающего, а куда-то в сторону, словно боялся посмотреть на койку.

А рядом с койкой стоял пожилой мужчина в чёрном костюме пастора.

Похоже, это отец Теодор. Чёрт его побери!

На вид ему было около шестидесяти пяти, но выглядел он старше. Высокий, сутулый, с длинным изможденным лицом и пронзительными тёмными глазами, которые горели фанатичным огнём. Седые волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб, изрезанный глубокими морщинами. Нос крючковатый, губы тонкие, сжатые в суровую линию.

Руки его были длинными, костлявыми, с выступающими венами. Одной он держал потрёпанную Библию, прижимая её к груди. Другой махал над головой фермера, разбрызгивая воду из небольшой склянки.

Голос его был громким, надрывным, полным праведного гнева:

— Изыди, нечистый дух! Во имя Господа нашего, изыди из этого бедного раба Божьего! Не властны над ним силы тьмы! Не властно проклятие ведьмы! Вода святая смоет скверну, молитва очистит душу! Отец наш, сущий на небесах...

Он лил воду на лоб и грудь фермера. Тот вскрикивал, дёргался, пытался отвернуться. Жена всхлипывала, но не останавливала пастора. Мужчина на диване молился громче, сжимая чётки так, что костяшки пальцев белели.

Внутри меня что-то переворачивалось.

Вчера я был циничным, усталым, раздражённым. Мне было плевать на этих людей, на этот город, на всё. Из-за усталости, из-за гнева и непонимания я был готов позволить им всем сдохнуть. Людям, чья жизнь и так сейчас не сладкая, судя по всему увиденному. Я корил себя за эти мысли, но они не уходили.

Но сейчас — глядя на эту картину, на умирающего человека, которого вместо лечения подвергали средневековому ритуалу — я почувствовал прилив ярости. И того самого благородства, которое испытывал когда-то во время работы. Когда ещё был нормальным человеком.

Без раздумий я рванул вперёд, толкнув дверь. Схватил отца Теодора за плечо, оттолкнул в сторону. Сильно. Пастор шатнулся, роняя склянку с водой. Та разбилась о пол с громким звоном.

— Кто вы такой?! — закричал Теодор, хватаясь за спинку стула, чтобы не упасть. — Что вы творите?! Это святое дело! Это изгнание дьявола!

Я не стал слушать его бред. Просто не мог себя заставить, иначе мог ударить пастыря.

Упал на колени перед койкой, бросил чемоданчик рядом, открыл его одной рукой. Другой схватил фермера за запястье, нащупывая пульс.

Слабый. Неровный. Нитевидный.

Я считал удары, засекая время по внутренним часам, пока у меня над ухом кричал отец Теодор.

Сто тридцать ударов в минуту. Тахикардия. Твою же… Частота сердечных сокращений превышала норму.

Кожа под пальцами была холодной, влажной, словно покрытой ледяной плёнкой.

Я положил ладонь на лоб Макгрегора. Холодный. Слишком холодный для живого человека.

Градусов тридцать четыре, может чуть больше. Гипотермия. Кажется, я должен был благодарить бога, что не проснулся на час позже, иначе Макгрегор мог умереть.

Поднял веко, посмотрел на зрачок. Расширен, почти не реагирует на свет.

Дыхание поверхностное, прерывистое, хрипящее. Около тридцати вдохов в минуту.

Губы и ногти синие. Цианоз. Недостаток кислорода.

— Что вы делаете?! — кричал отец Теодор за моей спиной. — Вы мешаете священному ритуалу! Этот человек одержим! Его душа в плену у дьявола!

Я обернулся, посмотрел на него. Лицо моё, наверное, было страшнее, чем утром в зеркале, потому что он замолчал, попятился.

— Заткнитесь, — сказал я тихо, но так, что каждое слово прозвучало как удар. — Немедленно.

Теодор открыл рот, но ничего не сказал. Просто прижал Библию к груди, глядя на меня с ненавистью.

Я повернулся обратно к фермеру.

— Сколько он в таком состоянии? — резко спросил я Мэри.

Женщина всхлипнула:

— Третий день... сначала жар был, кричал, что горит... потом холод... он мёрзнет, доктор, мёрзнет насмерть...

Третий день. Как Питер. Как и все остальные. Сука. Что же делать? Почему я не поехал к нему вчера? Почему вообще вчера напился?

Я открыл чемоданчик шире, достал стетоскоп. Руки дрожали — то ли от похмелья, то ли от ярости, которая всё ещё кипела в груди.

Расстегнул рубашку фермера — пальцы скользили по пуговицам, влажным от пота. Макгрегор дёргался, стонал, пытался оттолкнуть мои руки.

— Тихо, — пробормотал я. — Тихо, старик. Я помогу.

Когда рубашка была расстёгнута, я на мгновение замер.

Кожа на груди была покрыта синюшными пятнами — неровными, расплывчатыми. Мраморный рисунок сосудов проступал отчётливо, будто вены замёрзли под кожей и стали чотко видны.

Я приложил стетоскоп к груди, слушал.

Сердце билось неровно, с перебоями. То быстро, то замедлялось, то пропускало удар. Лёгкие — хрипы в нижних отделах. Влажные, булькающие. Жидкость скапливалась.

Сука, у него начался отёк лёгких. И ничего хорошего это не значило.

Почему я не пришёл раньше? Почему вёл себя как придурок и бездарь, совсем забыв, кто я? Если старик умрёт, не знаю, смогу ли продолжать быть таким же решительным.

— Прекратите это немедленно! — голос отца Теодора прозвучал за моей спиной, полный возмущения. — Вы мешаете священному обряду! Вы хотите, чтобы душа этого человека погибла? Проклятие Торнов...

— Одержимость?! — выкрикнул я, обернувшись. — Вы слепой или просто безумец?! Это не одержимость, это гипотермия в терминальной стадии! У него критически низкая температура тела, отёк лёгких, сердечная недостаточность! Он умирает не от проклятия, а от болезни!

Теодор выпрямился, глаза его сузились. Голос стал тише, но жёстче:

— Болезнь — это кара Божья за грехи! А эта хворь — дело рук ведьмы Торн! Я видел смерть её семьи три года назад, видел те же симптомы! Это месть, проклятие!

— Проклятие?! — Я встал, сделал шаг к пастору.

Мужчина на диване тут же вскочил, уронив чётки на пол. Встал между мной и Теодором, словно личный охранник. Выпрямил грудь, посмотрел на меня сверху вниз.

Я был ниже ростом, не такой крепкий и суровый. Но сейчас моя ярость компенсировала разницу.

— Вы морите этого человека своим обрядом! — прошипел я, глядя мужчине в глаза, но говоря с Теодором. — Вместо того чтобы согреть его, дать лекарства, вы льёте на него холодную воду и орёте молитвы! Вы убиваете его!

— Как ты смеешь! — Теодор замахнулся Библией, но не ударил. Просто держал её в воздухе, как оружие. — Ты, столичный безбожник, приехал сюда со своей гордыней и высокомерием! Думаешь, твоя наука может объяснить всё? Есть силы, которые выше человеческого разумения! Дьявол вошёл в этот город через Вивьен Торн, и только вера может изгнать его!

— Ваша вера убивает людей! — Я указал на фермера, не отводя взгляда от незнакомца. — Посмотрите на него! Он не одержим, он болен! Ему нужен врач, а не экзорцист!

Мужчина выпрямился ещё больше, выпятив грудь:

— Отец Теодор прав! Это проклятие! Моя корова умерла так же — холод изнутри! Потом Питер! Теперь сам Джошуа! Это ведьма мстит нам!

Я не выдержал. Просто не мог продолжать слушать этот бред, который мешал работать. В такие моменты можно и принципы сдвинуть в сторону.

Кулак мой сжался сам собой, и я ударил фермера в лицо.

Удар был несильным — я не боксёр, и похмелье не добавляло точности. Но достаточно резким, чтобы мужчина пошатнулся, потерял равновесие и упал на пол, увлекая за собой Теодора.

Оба рухнули в кучу — Теодор на спину, крепкий фермер на него сверху. Библия выпала из рук пастора, со стуком ударилась о пол.

— Заткнитесь! — рявкнул я, стоя над ними. — Ваша корова умерла от холода, потому что вы не обеспечили ей нормальные условия в мороз! А люди умирают, потому что вместо лечения вы устраиваете этот балаган!

Фермер попытался подняться, лицо его покраснело от ярости. Он собирался броситься на меня.

Но Теодор схватил его за плечо, удерживая. Пастор проговорил тихо, сдерживая крик и гнев, но каждое слово прозвучало как приговор:

— Будь осторожен, доктор. Ты на грани богохульства. Я служу Господу в этом городе сорок лет. Люди доверяют мне. А ты кто? Пьяница, которого вчера констебль избил за оскорбления? Ты думаешь, я не слышал? Весь город уже знает о твоём позоре.

Он встал, поднимая фермера за собой. Отряхнул рясу, поднял Библию.

— Богохульник, — повторил он с презрением.

Я снова сжал кулаки. Не хотелось бить старика. Тем более священника. Но гнев не унимался сам собой.

Вдруг Мэри встала, схватив меня за рукав:

— Доктор Бреннан... пожалуйста... — голос её срывался. — Он умирает. Я чувствую. Отец Теодор молится уже два дня, но Джошуа не лучше. Только хуже. Пожалуйста, помогите ему. Я не хочу терять ещё и мужа.

Я посмотрел на неё. В глазах было отчаяние. Но и надежда — слабая, но достаточная, чтобы придать сил и ей, и мне.

— Я помогу, — сказал я. — Но только если этот... — кивнул на Теодора, — уйдёт отсюда и не будет мешать.

Теодор вскинул руки:

— Мэри! Ты не можешь впустить этого безбожника! Он погубит душу Джошуа!

Мэри обернулась к пастору. Лицо её дрожало, слёзы текли сильнее. Но голос был неожиданно твёрдым:

— Отец Теодор... я благодарна вам за молитвы. Но... но доктор прав. Джошуа нужна медицинская помощь. Господь послал нам этого врача — возможно, это и есть Его ответ на наши молитвы.

Теодор застыл. Лицо его побледнело, словно из него выпили всю кровь. Потом покраснело от гнева.

— Ты... — он с трудом сдерживался, — ты совершаешь ошибку, Мэри Макгрегор. Страшную ошибку. Запомни мои слова: если этот человек умрёт после вмешательства столичного врача, его кровь будет на твоих руках.

Он повернулся ко мне, ткнул пальцем в грудь:

— И на твоих, докторишка.

Схватил Библию, развернулся и вышел. Шаги его гулко раздавались в коридоре, словно удары молота.

Фермер, сопровождавший его, неуверенно оглянулся — на меня, потом на Мэри. Потёр ушибленную челюсть, которую я ему так удачно раскрасил. Потом торопливо пошёл следом за пастором, бормоча то ли молитву, то ли оскорбление.

Тишина повисла в комнате, но лишь на мгновение. Хриплое дыхание Джошуа нарушило её — словно даже он застыл, ожидая, каким будет конец у этой перепалки.

Я выдохнул. Повернулся к Мэри.

— Хорошо, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Мне нужна ваша помощь. Быстро. Принесите все одеяла, что есть в доме. Грелки, если есть. Горячую воду — как можно больше. И чистые тряпки.

Мэри кивнула, вытерла слёзы рукавом и выбежала из комнаты.

Я остался один на один с умирающим.

Опустился на колени, достал из чемоданчика шприц, ампулы, бинты. Руки дрожали. Голова всё ещё болела с похмелья, толком не соображая, что нужно делать. Во рту была страшная сушь.

Но я заставил себя сосредоточиться, унимая дрожь в руках, слегка покусывая их.

Взял ампулу адреналина — для поддержки сердца. Вскрыл её, набрал в шприц. Нащупал вену на руке фермера — слабая, почти не прощупывается.

Держись, старик. Ты не имеешь права умирать! Иначе всё было зря…

Ввёл иглу, медленно нажал на поршень. Адреналин вошёл в кровь.

— Держись, — пробормотал я вслух. — Я не дам тебе умереть. Не сегодня уж точно.

Но глубоко внутри, в том месте, где я прятал свои страхи, шептал другой голос:

А что, если не получится? Что, если он умрёт, как и все остальные? Что, если Теодор прав — и его кровь будет на твоих руках?

Я сжал зубы, отгоняя этот противный голос, который почему-то звучал как голос ненавистного мной Виктора, хоть я и слышал его только раз в жизни.

Не сейчас. Не здесь. Мои страхи и переживания — только мои. Они не должны распространяться на пациентов, не должны показываться, когда я работаю. Сраные дрожащие руки. Потому я и не стал хирургом.

Мэри вбежала в комнату, неся охапку одеял и тяжёлый таз с горячей водой. Потом быстро ушла и снова вернулась — ещё одеяла и грелку.

— Хорошо, — сказал я. — Накрывайте его одеялами. Аккуратно, но плотно. Грелку — к ногам, не к телу. Постепенное согревание, не резкое.

Она закивала, начала укрывать фермера. Я взял тряпку, смочил в горячей воде, отжал и начал протирать лицо и шею Макгрегора — медленно, осторожно.

Кожа под тряпкой была ледяной.

Как же он ещё жив, когда на ощупь как труп?

Я продолжал работать, не останавливаясь. Протирал грудь, руки. Менял тряпки, смачивая их снова и снова в горячей воде.

Мэри стояла рядом, держа свежие тряпки, и смотрела на меня с надеждой.

— Он же выживет? — прошептала она.

Я не ответил сразу. Продолжал работать.

Потом, не глядя на неё, сказал:

— Не знаю. Но я сделаю всё, что смогу.

Даже если понятия не имею, что именно нужно делать.

***

Прошло больше часа. Может, два. Время растягивалось, превращалось в густую, вязкую массу, сквозь которую я продирался, не останавливаясь.

Я менял тряпки. Протирал тело фермера горячей водой. Проверял пульс — всё ещё слабый, но стабильнее. Дыхание — хриплое, но ровнее. Температура — медленно, очень медленно поднималась.

Макгрегор перестал кричать. Перестал дёргаться. Просто лежал, укрытый грудой одеял, и дышал. Глаза его были закрыты.

Наконец — он уснул.

Я откинулся на пятки, вытирая пот со лба. Руки болели, спина ныла. Голова всё ещё гудела, но уже не так сильно.

— Он... с ним всё в порядке? — прошептала Мэри, стоя рядом.

Я посмотрел на неё, потом на фермера.

— Не знаю, — сказал я честно. — Но его нужно срочно в клинику. К доктору Карлис. Для дальнейшего лечения и наблюдения. Здесь я больше ничего не сделаю.

Мэри кивнула, но лицо её было измождённым.

— Я... у меня сейчас нет сил, — призналась она. — Не смогу довезти его. Машина не работает, и я боюсь оставить его…

Я поднял руку, останавливая её.

— Вам тоже нужно отдохнуть, — сказал я. — Я разберусь. Позову помощь.

Она кивнула, благодарно посмотрела на меня. Неожиданно, на душе стало тепло, как в старые добрые.

Снаружи вдруг послышался звук мотора. Я сначала подумал, что это вернулся пастырь. Но через мгновение осознал — это был грузовик. Наконец-то Джимми вернулся.

Я встал, взял чемоданчик и вышел из комнаты. Джимми стоял у входа, стряхивая снег с плеч. Увидев меня, он усмехнулся:

— Ну что, Элиас? Слышал, ты успел поспорить даже с отцом Теодором. Весь городок уже гудит.

Я послал его — коротко, ёмко.

Джимми засмеялся, помахал пальцем:

— Эй, эй, так не говори. Он всё-таки священник.

— Плевать я хотел, — буркнул я, но без злости. Просто устало.

Мэри вышла из комнаты, вытирая руки фартуком.

— Пройдёмте на кухню, — сказала она тихо. — Заварю чай, хоть как-то отблагодарю. Извините за беспорядок... не спала больше дня.

Мы прошли на кухню. Она была в таком же плачевном состоянии, как и остальной дом. Грязная посуда в раковине, пол не мыт, стол завален какими-то вещами. Но Мэри быстро расчистила место, поставила чайник на плиту.

— Отец Теодор первый пришёл на помощь, — сказала она, глядя в окно. — Пытался что-то сделать. Молился. Я благодарна ему за это. Но…

Она замолчала, потом повернулась ко мне:

— Но вы правы, доктор Бреннан. Джошуа нужна была медицинская помощь, а не молитвы. Спасибо вам.

Я кивнул, опускаясь на стул. Джимми сел напротив.

— А можете рассказать подробнее? — спросил я, доставая блокнот. — Что конкретно случилось? С самого начала.

Мэри налила чай в три кружки, поставила перед нами. Села сама.

— Времена для фермы настали трудные, — начала она тихо. — Если муж... не дай бог умрёт, ферме конец. И мне конец… А началось всё три, может, четыре недели назад.

Она сделала глоток чая, собираясь с мыслями.

— Джошуа утром зашёл в сарай, где держал кроликов. Больше сотни голов, выводок на продажу. Все мёртвые. Лежали в клетках в неестественных позах, будто замёрзли мгновенно. Но в сарае было тепло, он проверял. Просто все сразу умерли.

Я старался быстро записывать, насколько это было возможно моими трясущимися и искусанными руками, не отрываясь от блокнота.

— Он не понял, что произошло. Позвал соседей, те тоже не поняли. Решили, что отравление или какая-то зараза. Ничего не оставалось, как сжечь всех кроликов по совету отца Теодора. Почистили сарай.

— А через несколько дней заболел Питер, — продолжила она, и голос её дрогнул. — Сначала думали — простуда. Он работал на морозе, мог застудиться. Но потом температура поднялась. Он начал бредить. Кричал, что холодно, хотя в доме было жарко. Говорил, что видит во сне какие-то... кристаллы, которые растут у него внутри.

Я поднял глаза. На секунду задумался, устало понимая, что слышу это снова, но надеюсь получить хоть крупицу новой информации.

— А когда Джошуа пришёл его успокоить, — Мэри вытерла слёзы, — Питер схватил отца за шею. Пытался задушить. Но сил не хватило, он отключился. Джошуа повёз его к доктору Карлис. Она положила его к себе, но ничем не смогла помочь. Питер умер через несколько дней. Замёрз. В тёплой палате.

Тишина повисла на кухне. Из глаз Мэри, кажется, по-новой потекли слёзы, а Джимми пытался её успокоить, говоря что-то подбадривающее.

В голове вдруг пришло осознание того, что именно могло быть общего у кроликов и фермеров. Я закрыл блокнот, внимательно посмотрел на Мэри, потом на кружку с чаем.

— А откуда вы воду берёте, чтобы поить животных? — спросил я.

Мэри нахмурилась.

— Есть колодец во дворе. Старый, ещё деды копали. Вода всегда была хорошая, чистая.

— Вы тоже пили эту воду? — уточнил я.

Она покачала головой.

— Нет. Мы пьём ту, что привозят в город. Покупаем. А колодезную только для хозяйства используем. Для скота, для стирки.

Я облегчённо вздохнул, сделав глоток из кружки.

Но понятнее не стало. Почему тогда заболели Питер и Джошуа?

— Можно посмотреть на этот колодец? — спросил я.

Мэри пожала плечами, вытерев слезу. Медленно встала.

— Конечно. Пойдёмте.

Мы вышли во двор. Холод ударил сразу, и я поднял воротник пальто. Осознал, что оно уже который раз меня спасает в эту холодину.

Мэри показала нам колодец в дальнем углу участка — старый, каменный, с деревянным воротом и ведром. Покрытый толстым слоем снега.

— Вот, — сказала она. — Я вернусь в дом, к мужу. Боюсь за него.

Она ушла, и мы остались вдвоём.

Джимми подошёл к колодцу, смахнул снег с ворота, начал опускать ведро. Я подошёл ближе, заглянул вниз.

Темнота. Глубокая, холодная, вволакивающая темнота. Где-то далеко внизу плескалась вода.

Джимми крутил ворот, опуская ведро всё ниже. Цепь скрипела, звенела. Через минуту ведро плюхнулось в ледяную воду. Джимми начал тяжело поднимать его обратно.

Вдруг внизу послышалось какое-то шуршание. И будто царапанье. Что-то двигалось там, внизу.

— Джимми, — начал я, — ты слышишь…

И тут из колодца с диким криком выпрыгнуло животное.

Мокрое, взъерошенное, с красными глазами. Крыса или хорёк — я не успел разглядеть. Оно вылетело прямо на меня, царапая воздух когтями.

Я вскрикнул, отпрыгнул — и упал в холодный снег. Спиной. Твёрдо, больно и неприятно.

Джимми радостно захохотал:

— Тихо, тихо! Это просто зверёк! Наверное, упал туда и не мог выбраться!

Животное убежало в заснеженные поля, оставляя за собой мелкие следы.

Я лежал в снегу, тяжело дыша. Сердце колотилось так, что слышал его стук в ушах.

— Мать твою, — выдохнул я, поднимаясь. — Чуть инфаркт не схлопотал.

Джимми всё ещё смеялся, протягивая мне руку. Я схватился за неё, встал, отряхивая снег с пальто.

— Вот же сволочь… — буркнул я. — Даже при ударе констебля не так страшно было. Ладно, давай сюда эту воду.

Джимми поднял ведро. Я подошёл, посмотрел на мутноватую жидкость. С каким-то странным голубоватым оттенком.

Я зачерпнул немного ладонью, осторожно попробовал на вкус. По языку резко прошёлся металлический, неприятный привкус.

Определённо что-то не так… И такой вывод делает человек, попробовавший возможно заражённую воду.

Я достал из чемоданчика пробирку, набрал образец воды. Закупорил, убрал обратно.

— Этот колодец очень старый, — сказал Джимми, глядя на каменные стены. — Ещё с тех времён, когда здесь была шахта. Его копали, чтобы доставать воду из глубоких слоёв. Шахту закрыли больше века назад после несчастного случая, который как-то связан с Торнами. Но старые колодцы остались. Большинство давно засыпаны, но некоторые, вроде этого, всё ещё используются.

Удивлённый даже такими познаниями друга, я быстро записал это в блокнот.

— Пойдём, — сказал я. — Нужно вернуться в дом и проверить старика.

Мэри сидела возле Макгрегора, держа его за руку. Фермер всё ещё спокойно спал.

— Мэри, — спросил я, — давно ли вы пользуетесь этим колодцем?

Она посмотрела на меня удивлённо.

— Всегда. Сколько я помню. Но…

Она задумалась.

— Джошуа говорил, что последние месяцы вода стала какая-то странная. То мутнеет, то этот металлический привкус появляется. Он не придавал значения, думал, что просто сезонное. Весной прочистим.

Я недовольно покачал головой.

Значит, Джошуа и Питер могли случайно или специально выпить воды из колодца. Пока ухаживали за скотом. Почему я сразу об этом не задумался? Они ведь фермеры, могут устать в момент ухода и сделать глоток водички, а вот Мэри сидит в доме, занимаясь хозяйством там. Вряд ли она бы пила воду, пока занималась стиркой.

— А кролики? — спросил я. — Их тела... точно ничего не осталось?

Мэри покачала головой.

— Нет. Говорю же, сожгли. По совету отца Теодора. Он сказал, что это зараза, нужно уничтожить…

Я разочарованно выдохнул.

Конечно. Сожгли. Может, и правильно, но кто такой этот Теодор, раз к нему прислушиваются? Бедная женщина, наверное, винит себя теперь через это.

Ничего не оставалось, как ехать назад в город. К Маргарет. С образцом воды и новой информацией.

— Мэри, — сказал я, собирая чемоданчик. — Поддерживайте Джошуа в тепле. Меняйте тряпки, как я показывал. Не давайте ему замёрзнуть. На крайний случай оставил вам ампулу с адреналином. Я скоро вернусь с помощью. Обещаю.

Она кивнула, благодарно глядя на меня.

— Спасибо, доктор Бреннан… Спасибо вам!

Я уже шёл к двери, когда она вдруг схватила меня за руку. Крепко.

— Я уверена, что всё это не случайно, — сказала она тихо, но твёрдо. — Вы хороший человек. Не убежите отсюда, не разобравшись. Пожалуйста, найдите, кто это сделал. Мой сын и муж не заслужили этого.

Я неловко кивнул. Не знал, что ответить. Вырвал руку из её хватки и быстрым шагом вышел из дома.

Джимми уже сидел в грузовике, заводя мотор. Я запрыгнул на пассажирское сиденье, захлопнул дверь.

— Поехали, — сказал я. — Только быстрее. Не знаю, сколько ещё может протянуть старик.

Грузовик рванул с места, колёса забуксовали в снегу, потом поймали сцепление. Мы помчались обратно в город.

Я смотрел в окно, сжимая чемоданчик на коленях. В голове крутились разные мысли, которые пришлось обдумывать.

Всё указывало на то, что источник заражения — вода из старых колодцев, связанных с заброшенной шахтой. Но почему заражение началось именно сейчас? Шахту закрыли сто лет назад. Что изменилось?

Почему Мэри думает, что это дело чьих-то рук?

И как всё это связано с покойными Торнами и их предками?

Джимми вдруг заговорил, не отрывая глаз от заснеженной дороги:

— Элиас, я тут подумал... Макгрегоры же не единственные, кто пользуется старыми колодцами. У всех фермеров города такие есть. И у Харрисонов на восточной окраине, и у Олсенов. Все они связаны со старой шахтой — это целая система подземных туннелей и водоносных слоёв. Когда шахту закрыли, воду откачивать перестали, она пошла в старые колодцы.

Я открыл новую страницу блокнота, поморщился, глядя на уже стёртый карандаш, но начал лихорадочно записывать, держась другой рукой за дверцу машины, которая тряслась на ухабах:

— Значит, и у других фермеров болел скот? Но почему это началось только сейчас?

— Да, точно! — Джимми ударил по рулю. — У Олсена две недели назад сдохли все куры. Больше пятидесяти птиц за ночь. Он списал на лис, которые не редкость в наших краях, но теперь... А у Харрисонов свиньи захворали, три пали. Они думали, это чума свиней какая-то. Но всех их успокаивал, ну или, наоборот, подстрекал уже знакомый тебе отец Теодор.

Я тяжело вздохнул.

Люди в этом городишке — такая же проблема, как и зараза, которую мне нужно остановить. Вот только они прожили здесь так всю жизнь, и изменить их поведение, принципы и моральный ориентир будет сложнее, чем вычислить и закрыть все пути для болезни.

— А люди? — спросил я. — У этих фермеров кто-то заболел?

Джимми нахмурился, вспоминая, и мастерски вывернул машину на повороте, даже не заметив:

— У Олсена жена слегла с неделю назад. Температура была, бредила. Но потом отпустило — её увезли к родственникам в соседний город. Поскольку связи пока нет, неизвестно, как она. А вот у Харрисонов... да, их младший сын Томми болел. Доктор Карлис забрала его к себе в клинику. Это тот самый четвёртый пациент, который лежит у неё.

Картина складывалась. Все заболевшие связаны со старыми колодцами. Значит, это не проклятие, не одержимость — это заражение через воду.

Но что за патоген? Кристаллы в крови, гипотермия, стремительное течение... Я никогда не встречал ничего подобного ни в учебниках, ни на практике.

А самое интересное — воздушно-капельным путём она, судя по всему, не распространяется. Значит, опасность не настолько велика для неинфицированных.

— Джимми, — резко сказал я, — ты говорил, шахту закрыли после несчастного случая. Что именно произошло?

Джимми вздохнул, притормаживая перед заснеженным поворотом:

— Это было сто лет назад, может чуть меньше. Точно уже никто не помнит. Я знаю только по слухам и старым байкам. Шахта — часть которой была на земле Торнов и тем самым принадлежала им — добывала какой-то редкий минерал. Говорят, очень ценный, использовался для чего-то промышленного или научного. Но однажды обвал случился. Человек двадцать, может больше, замуровало там. Несколько лет пролежали под завалами. И если бы Мартин Торн, отец Кристофера, не был таким жадным и соблюдал правила безопасности, может, их смогли бы спасти. А после этого Торны до самой своей смерти не смогли дать компенсацию семьям погибших шахтёров.

Он сделал паузу, объезжая особенно глубокую яму.

— Но некоторые шахтёры всё же выжили. После этого пошли странные истории — выжившие начали болеть. Те же симптомы: холод, бред, смерть. Власти решили закрыть шахту, замуровали входы, засыпали большинство колодцев. Сказали, что там опасные газы или что-то в этом роде.

— И что, с тех пор всё было спокойно?

— Ну... в основном да. Хотя... — Джимми замолчал, будто вспоминая что-то неприятное. — Отец рассказывал, что лет семьдесят пять назад была ещё одна вспышка. Несколько человек умерли с теми же симптомами. Тогда тоже говорили про проклятие. Проклятие, которое Торны сами создали через свою жадность. Но потом всё утихло само собой. А лет пятьдесят или около того назад опять пара случаев была.

Я кивнул, листая в памяти разрозненные заметки Грэя.

Он писал о вспышках. Что двадцать пять лет, что семьдесят пять... И вот сейчас болезнь вернулась снова. Может, это и правда какое-то мистическое проклятие, как говорит отец Теодор? Или просто глупое совпадение?

Машина подпрыгнула на особенно глубокой яме. Я стукнулся головой о потолок, выругался. Джимми извинился.

За окном уже показывались первые дома городка — серые, заснеженные, безрадостные.

— Знаешь, что меня ещё смущает? — сказал я, потирая ушибленную голову. — Семья Торнов. Они умерли три года назад с теми же симптомами, но тогда не было общей вспышки. И они не были фермерами. Умерли ведь только они. Почему?

Джимми задумчиво кусал губу:

— Ну... Торны владели землями, на которых когда-то была та самая шахта. Их особняк построен прямо над одной из старых штолен. Мартин Торн скупил эти земли ещё в начале века, когда шахту закрыли. Дёшево взял — все считали, что земля проклята. Но Торны разбогатели на этом. Они что-то знали о шахте, вели какие-то исследования...

— Исследования? — Я поднял голову. — Какие исследования?

— Не знаю точно. Слухи ходили, что старый Торн нанимал учёных, геологов. Копался в старых записях, пытался понять, что за минерал там добывали. Говорят, он даже открыл один из замурованных входов в шахту, спускался туда. А потом внезапно умер. Официально — сердце. Но люди шептались, что он там, внизу, что-то нашёл, и это его убило.

Я записывал, но рука дрожала — то ли от холода, то ли от волнения.

Картина становилась всё более зловещей. Но я по-прежнему ничего не понимал.

— А его сын, Кристофер, тоже интересовался шахтой?

— Кристофер был другим. Его интересовали только деньги и власть. Жестокий был мужик, как я говорил. Бил жену, издевался над дочерьми. Но при этом богател — говорили, что он продаёт что-то очень дорогое, какой-то редкий материал. Никто точно не знал что. Влад Миллер хотел у него это выкупить или выведать, даже предлагал партнёрство, но Кристофер отказался. Они враждовали годами.

— И потом вся семья умирает, — медленно сказал я. — Кроме Вивьен.

— Да. По слухам, которые распространял бывший помощник Блеквуда, сначала умерла мать, потом младшая дочь Лилиан, потом сам Кристофер. Доктор Карлис пыталась провести исследования, вскрытия, но запретили. Кто точно — не знаю. Констебль Блеквуд расследовал — решил, что отравление. Но яд не нашли.

Я почувствовал, как холод ползёт по спине.

Что если Торны умерли не просто так? Что если они отравились из своего собственного источника воды — того, что связан с шахтой под их особняком? Что если Кристофер действительно нашёл что-то в той шахте, что-то опасное, и это убило его семью?

Или всё намного проще и его убил самый ближайший враг?

— А Вивьен? — спросил я. — Почему она не заболела?

Джимми пожал плечами:

— Не знаю. Может, не пила ту воду? Или иммунитет какой-то? Или... может, она действительно как-то связана с этим, как говорит отец Теодор?

— Чушь, — отрезал я. — Ведьм не существует. Это болезнь, патоген, что-то физическое. И я найду ответ.

Похоже, придётся наведаться к этой Вивьен.

Машина наконец остановилась у клиники Маргарет.

Я выскочил, схватил чемоданчик и пробирку с водой. Но в голове ёкнуло. Повернулся, взглянув на Джимми.

— Спасибо, дружище. Ты очень помог.

— Да не за что, док. Только... будь осторожен. Не зря же мисс Вермут предупредила тебя, а значит не всем в городе нравится, что ты копаешься в этом деле. Особенно если окажется, что кто-то виноват.

Я кивнул и побежал к двери клиники, ритмично ступая по ступенькам.

*** Голова гудела от всего. Руки всё так же тряслись. Я схватился за ручку двери, рывком ворвался внутрь.

За стойкой сидела та же пожилая женщина-регистратор. Она вскинула голову, узнала меня. Лицо стало кислым, но в глазах виднелся страх.

— Опять вы? — сказала она. — Доктор Карлис сейчас занята, у неё... пациент в критическом состоянии.

— У меня дело серьёзное! — рявкнул я. — Говорите, где она?

Та испуганно показала глазами на кабинет.

Я кивнул, моментально оказался у двери и распахнул её.

— Маргарет, у меня срочное...

Я не успел договорить. Замер на пороге.

Запах. Первое, что ударило — запах дорогого парфюма и импортных сигарет. Тяжёлый, приторный, забивающий всё остальное.

Но то, что я увидел в кабинете, сразу дало понять — лучше бы я молча вышел.

За столом доктора Карлис сидел мужчина.

Тучный. Огромный. Лет шестидесяти, может чуть больше. Одет в дорогой костюм — тёмный, безупречно сшитый, с шёлковым галстуком. Лысый череп с парой шрамов — один тянулся от виска к затылку, другой пересекал макушку. Лицо мясистое, с двойным подбородком, но глаза — холодные, умные, оценивающие. Татуировки на руках выступали из-под манжет рубашки, ползли по толстым пальцам. Пара золотых колец, массивная золотая цепь на шее. И золотые коронки на зубах, которые блеснули, когда он улыбнулся.

Напротив него сидела Маргарет.

Она была напугана. Не смотрела на незнакомца. Глаза метались, руки тряслись, нервно теребя край окровавленного халата. Кровь уже слегка высохла, но была свежей.

В её взгляде я сразу увидел тревогу. И — как мне показалось — благодарность оттого, что я пришёл.

Незнакомец резко встал. Под ним заскрипел деревянный пол. Он раскинул огромные руки, натянул высокомерную улыбку и басом воскликнул:

— Доктор Бреннан! Наконец-то... наконец-то вы пришли! Вы не представляете, как я рад с вами встретится!

Он стремительно обошёл стол, подошёл ко мне, протягивая хоть и пухлую, но грубую ладонь.

Будто загипнотизированный, я пожал руку в ответ.

Незнакомец аккуратно положил руку мне на плечо — будто случайно — и пропустил меня дальше внутрь кабинета, захлопывая дверь за мной. Загоняя в ловушку.

— Доктор Карлис, позвольте, — сказал он, будто приказывая — Маргарет подняться.

Маргарет резко встала. Незнакомец силой усадил меня на тёплый стул. Мне казалось, что уже под моей задницей — от страха, который наплыл, — стул сейчас загорится.

Махнув рукой, незнакомец также приказал Маргарет выйти. В последний момент, повернув на неё голову, я словно почувствовал её извинение.

Я понимал, что винить её не в чём. Но также не мог понять, чего именно я сейчас боюсь.

Не убьют же меня? Правда?

Незнакомец вернулся на место, достал пачку тех самых сигарет — импортных, дорогих — и протянул одну мне.

Я трясущейся рукой несмело взял сигарету и закурил от предлагаемого огня.

— Как я уже говорил, — начал незнакомец, откидываясь на спинку стула, который жалобно заскрипел под его весом, — рад знакомству с вами, доктор Бреннан. Скорее всего, вы уже слышали обо мне. Я знаменитое лицо в этих краях. А вы очень любите разнюхивать всё о нашем городке и его людях...

Он сделал паузу, затянулся сигаретой, выдохнул густой дым в потолок.

Улыбка на его лице не достигала глаз. Те оставались холодными, оценивающими, как у хищника, разглядывающего добычу.

— Я Владислав Миллер.

Я затянулся сигаретой, пытаясь скрыть дрожь в руках.

Сраный Влад Миллер. Ну конечно. Местный авторитет. Владелец завода. Человек с сомнительной репутацией.

Почему я не понял сразу? Он заинтересовался мной, потому что я начал копать? Но разве ему есть дело до фермеров? Нет, умирали ведь не только фермеры. Он же криминальная личность, а значит, мне есть чего бояться.

Блять, нужно успокоиться. И полученные наконец-то сигареты в этом деле не помогают. Сука!

— Я слежу за вами, доктор Бреннан, с самого момента вашего прибытия в наш скромный городок, — продолжил Миллер, выпуская дым через нос. — Надо сказать, вы произвели впечатление. Поспорили с констеблем Блеквудом, получили от него в морду, напились в хлам, потом ввязались в конфликт с самим отцом Теодором. Не прошло и суток. Это даже для нашего городка рекорд.

Я сглотнул, пытаясь собраться с мыслями:

— Слушайте, мистер Миллер, я не знаю, что вам нужно, но у меня сейчас действительно срочное...

— Тише, доктор Бреннан, — Миллер поднял руку, на пальце поблёскивала массивная печатка. — Не торопитесь. Я человек занятой, но для такого важного гостя всегда найду время. Знаете, мне нравится ваш... как бы это сказать... решительный подход. Вы не из тех столичных выскочек, которые приезжают сюда отсидеться, написать бумажку и свалить. Вы действительно копаете. Интересуетесь.

Он сделал паузу, затянулся. Пепел упал на пол.

— И вот что интересно. Вы копаете именно там, где не следует. Фермы, старые колодцы, вода из шахты... — он перечислял, загибая пальцы, и я почувствовал, как холод ползёт по спине. — Видите ли, доктор Бреннан, это очень... деликатная тема. Эта земля, эта шахта, всё, что с ней связано — это большие деньги. Очень большие. И очень опасные.

Я нашёл в себе силы встретить его взгляд:

— Я не интересуюсь деньгами. Меня интересует болезнь, которая убивает людей. Моя работа — остановить её.

— Благородно, — Миллер усмехнулся, но в голосе слышался сарказм. — Но наивно. Знаете, доктор Бреннан, в этом городе всё взаимосвязано. Болезнь, шахта, Торны, власть, деньги — всё это части одного большого механизма. И если вы начнёте дёргать не те ниточки, весь механизм может рухнуть. А вместе с ним — и вы.

— Это угроза? — Я почувствовал, как злость вытесняет страх.

— Нет, нет! Что вы! — Миллер всплеснул руками, притворно удивлённый. — Это предупреждение. Я же не хочу, чтобы с вами что-то случилось. Вы мне нравитесь, правда. Поэтому я предлагаю сделку.

Он наклонился вперёд, голос стал тише, интимнее:

— Вы продолжаете своё расследование. Ищете причину болезни, лечите людей — делаете свою работу. Но. Всё, что касается шахты, земель Торнов, любые находки, любая информация — вы делитесь этим со мной первым. И ни с кем другим. Не с Томасом Блеквудом, не с нашим любимым мэром, даже не с отцом Теодором. Взамен я предоставлю вам ресурсы — у меня есть лаборатория на заводе, оборудование, люди. Всё, что нужно для ваших исследований.

Я молчал, пристально глядя на свой блокнот.

С одной стороны, предложение было заманчивым. Лаборатория действительно нужна. Без анализа состава тех кристаллов я не продвинусь дальше. С другой — было ясно как день, что Миллер преследует свои цели. И они явно не альтруистические.

— А если я откажусь? — осторожно спросил я.

Миллер вздохнул, откинулся назад. Лицо его стало холодным:

— Тогда вам будет очень трудно работать в этом городе, доктор Бреннан. Очень трудно. Видите ли, большинство людей здесь так или иначе связаны со мной. Работают на моём заводе, покупают у моих людей, берут в долг в моих лавках. Если я скажу слово — вам никто не поможет. Никто не откроет дверь, не ответит на вопрос, не продаст лекарства. Вы станете призраком в этом городе. И ваше расследование закончится, не начавшись. А взамен я попрошу прислать какого-то более лояльного ко мне врача.

Я сжал кулаки под столом.

Открытый шантаж. Твою мать, даже здесь он. Похоже, выбора нет. Без ресурсов я действительно ничего не добьюсь.

Но в этот момент я понял: об меня снова вытирают ноги. Как тогда, в кабинете Харрингтона.

Эта мысль прибавила решимости. Гнев закипел, лицо покраснело.

— Простите, мистер Миллер, — медленно, сквозь зубы сказал я. — Меня ваша сделка не интересует. Если мне нужно докопаться до правды, то я это сделаю. Иначе ради чего я сюда ехал и терпел всё это дерьмо? Жизнь людей и моя репутация важнее ваших интересов, кем бы вы ни были в этом городе.

Миллер широко улыбнулся, обнажая золотые коронки. Но в глазах виднелись усталость и презрение.

— Разумеется, разумеется, доктор Бреннан... Так и думал. Всё же вы врач, не можете бросить людей. Я ведь не монстр, понимаю всё это. Спасение людей — наш общий приоритет.

Он поднялся со стула, медленно обошёл стол. Встал позади меня.

Я слышал его тяжёлое дыхание. Представлял, как холодные руки здоровяка сейчас вцепятся мне в шею. Сдавят так, что я и пискнуть не успею. А главное — не успею рассказать о Макгрегоре, и будет очередная смерть всё из-за моей медлительности.

Но он резко вздохнул и рывком поднял меня со стула.

— Я знаю, что вас может взбодрить, доктор Бреннан, — сказал он, и голос стал жёстче. — Поехали со мной. Я покажу вам, кто я. Похвастаюсь, так сказать. Возможно, вы мне ещё поможете. А после нашего разговора передумаете. Ну как, эта сделка вам подходит?

Взгляд его стал яростнее. Казалось, золотые коронки скрипят, собираясь вцепиться в шею.

Я понял — если откажусь сейчас, завтра точно не проснусь. А так хоть будет шанс договориться.

— Ладно, я съезжу с вами, но сначала мне нужно...

Я не успел договорить. Миллер подхватил меня за плечи и повёл к двери, выводя из кабинета.

В холле всё так же сидела испуганная Маргарет — от нервов начала грызть ногти. Рядом с дверями стояла старушка с регистратуры — очевидно, подслушивала. Ещё пара пациентов сидели в ожидании.

Увидев Влада, они поздоровались, натягивая широкие улыбки. Но тот не обращал внимания.

Вспомнил Макгрегора. Нельзя было его оставлять. Я обязан сделать хоть что-то! Он сейчас там умирает, на ферме, а я не успею сказать. Снова чужая кровь будет на моих руках…

Прибавив сил, я оторвался от Миллера, подскочил к Карлис. Быстро достал пробирку, бросил её ей на колени.

— Макгрегор! — выпалил я. — Нужно ехать к нему! Образец воды! Проверь! И увези его в клинику!

Маргарет не понимала, хватая пробирку дрожащими руками и пытаясь что-то спросить, но Влад снова схватил меня за плечо. Крепко. Больно.

— Вот же ты прыткий, сукин сын, — прорычал он. — Давай шевелись, докторишка. У меня ещё дел много.

Почти выбросил меня из клиники. Я споткнулся, упал, уронил чемоданчик. Он покатился по снегу.

Миллер потащил меня к машине, припаркованной рядом. Чёрная, блестящая, дорогая — сразу выдавала статус.

Я оглянулся. Маргарет стояла на пороге, глядя на меня виноватым и тревожным взглядом, крепко сжимая пробирку с образцом.

Влад с силой закинул меня в машину, тяжело сев рядом.

Салон был роскошным. Кожаные сиденья, мягкие, пахнущие дорогой выделкой. Дерево на панели приборов — полированное, блестящее. Запах табака, парфюма и чего-то ещё — сладковатого, тяжёлого. Тепло. Слишком тепло.

На месте водителя и рядом сидели двое. Я узнал их. Они из шайки Виктора, тогда сидели в баре.

Они косо посмотрели на меня. Один скорчил рожу, второй криво усмехнулся.

Влад сидел рядом, слегка поправляя воротник рубашки, словно ему было жарко. По морщинистому лбу стекала струйка пота. То ли из-за лишнего веса ему жарко от банальных действий при минусовой температуре на улице. То ли потому, что он до неимоверности зол.

Второе меня пугало больше. Теперь я понимал, что просто убежать не смогу. А парни Виктора дали понять, что смерть Торнов, может, была не случайностью.

Вдруг я начал жалеть, что решил противостоять такому человеку.

Какая к чёрту репутация? Какое к чёрту спасение людей? Я же не герой. Я делал это всё ради себя. Почему я решил, что моя власть сильнее его? Просто потому что я врач? Плевать ему хотелось, кто я. Он видел во мне мешающую букашку, которая что-то вынюхивала и строила из себя не пойми что. А по сути своей я был пьяницей и бездарем.

— Ну что, куда везём нашего гостя? — вдруг обратился к Владу водитель.

— Ко мне домой, — скрипнул Миллер, протирая массивную золотую печатку на пальце. — Похоже, доктор Бреннан не понимает, насколько я серьёзный человек и насколько занят.

— Зачем я вам нужен? — вдруг выпалил я, чуть ли не впадая в панику. — Если хотите убить, так и скажите!

— Да угомонись ты, сволочь! — скалясь, крикнул Влад.

И я не успел понять, как массивный кулак Миллера замахнулся и полетел печаткой прямо в моё лицо.

Боль. Взрывная, ослепляющая боль. Будто череп раскололи пополам. Печатка врезалась куда-то в лоб, и я почувствовал, как кожа лопнула, как хлынула кровь.

Меня качнуло в сторону, я ударился головой о дверь. В глазах вспыхнули белые искры, звон в ушах стал оглушающим.

Последнее, что я услышал, — это голос Влада:

— Никто тебя не убьёт. Пока что…

Эти слова были куда хуже тех ощущений, которые я испытывал от удара.

В глазах потемнело. Мысли остановились на идее скорой смерти.

И повезёт, если та будет быстрой. А не то хуже — ещё пытать начнут...

Акт 1. Глава 4

ГЛАВА 4

Сознание вернулось неожиданно быстро — словно кто-то щёлкнул выключателем в голове. Но в черепе была пустота, звенящая похлеще утреннего бодуна.

Значит, удар Влада мне не приснился. И уж точно не был больной фантазией.

Первое, что я понял — на голове мешок. Чёрный, грубая ткань, слегка просвечивающая тусклым светом откуда-то слева. Дышать через неё было противно — пахло затхлостью, пылью и чужим потом. Во рту кляп — какая-то тряпка, сухая, давящая на язык так, что слюна не вырабатывалась. Глотать было больно.

Руки связаны за спиной. Туго. Верёвка впивалась в запястья, и я уже почти не чувствовал пальцы. Ещё минут десять — и они окончательно онемеют. Если уже не онемели.

Сидел я на стуле — деревянном, жёстком, со скрипучей спинкой. Ноги свободны, но шевелить ими не хотелось.

Какой смысл? Куда я побегу связанный и с мешком на голове? А если привлечь чьё-то внимание? Не уверен, что это нужно. Тем более был ли тут кто-то, кого можно привлечь?

Ощутил холод. Ноги замерзали. Значит, помещение не отапливается. Подвал? Сарай?

Я замер, прислушиваясь. Тишина. Только собственное дыхание — хриплое, неровное — и глухой стук сердца в ушах.

Прошло минуты две. Может, три. Время тянулось мучительно — каждая секунда казалась часом. Руки немели всё сильнее, в плечах начинало ломить. Хотелось пошевелиться, но я заставлял себя сидеть неподвижно, ссутулившись, изображая бессознательность.

И тут слева раздался скрип.

Дверь. Медленно открывалась, петли визжали. В помещение ворвался свет — тусклый, колеблющийся. Свеча? Или керосиновая лампа?

Шаги. Чьи-то лёгкие шаги по бетонному полу. Потом остановились где-то в стороне.

Сквозь ткань мешка я пытался разглядеть хоть что-то. Мутные очертания. Стены — каменные или кирпичные? Низкий потолок с балками. Угол комнаты. И там... что-то тёмное. Пятно. Большое. Разлившееся по полу.

Неужели кровь? Неужто и правда убить меня собираются? А может, мне просто кажется? Остаётся только надеяться на лучшее.

Желудок болезненно сжался. То ли от омерзения, то ли от голода. Сколько я вообще провёл здесь?

Щелчок. Жёлтый свет. Яркий и резкий. Я инстинктивно зажмурился под мешком, хотя свет и так пробивался слабо. Лампочка загудела — старая, с плохим контактом, трещала и потрескивала.

— И что ты будешь с ним делать? — прозвучал женский голос.

Мария. Я узнал её сразу. Тот же низкий, чуть хриплый тембр. Но сейчас в нём не было игривости. Только усталость и... тревога?

Скрип пружин справа от меня. Она села. На кровать, судя по звуку.

Передо мной кто-то поставил стул — тяжело, с грохотом. Потом сел. Близко. Очень близко. Я чувствовал чьё-то присутствие, чей-то взгляд сквозь ткань мешка.

Мужчина. Крупный. Тяжёлое дыхание.

Шов мешка был расположен так, что перекрывал лицо незнакомца. Но силуэт... телосложение... что-то до боли знакомое.

А потом он заговорил.

— А ты как думаешь? Убить его планирую, — голос был спокойным, почти задумчивым. — Хоть и жаль. Собеседник такой себе, но вот собутыльник отличный.

Виктор.

Мать твою, это был грёбаный Виктор! Так и знал, что в этом городе невозможно избежать встречи хоть с кем-то, только если ты не Вивьен Торн.

Сердце ёкнуло так, что на мгновение перехватило дыхание. Я боролся с собой — не дёргаться, не показывать, что проснулся. Но внутри всё сжалось в тугой, холодный ком.

Тот самый Виктор из поезда. Который поил меня коньяком, рассказывал байки, предупреждал быть осторожным. Который теперь сидит передо мной и обсуждает моё убийство.

— Ты же не смогла этого сделать, — продолжил он, и в голосе послышалось разочарование.

— Я же сказала, что на такое не подписывалась! — вскрикнула Мария, и голос её сорвался. — Одно дело месть, а второе — невинный человек!

— Тихо! — Виктор шикнул на неё, резко. — Совсем охренела? Тут весь дом услышит! А я тебе говорил, без крови своего не достичь, особенно в таком деле.

Пауза. Тяжёлая, напряжённая.

— Я еще успею наказать тебя за непослушание, — голос Виктора стал тише, но от этого только страшнее. — Всё обсудим. И ты, детка, успеешь обдумать мои приказы. Но сейчас у нас другое дело. Владик хочет преподать доку урок, чтобы тот понял, какой он жирный ублюдок.

— Эй, потише с высказываниями! — донёсся третий голос. Слева, от двери. Мужчина стоял там, прислонившись к стене или сидя на чём-то.

— Успокойся, дружище, я всего лишь чушу, — Виктор хохотнул — жутко, с придыханием.

— Поосторожней с такими шутками, — голос слева был нервным. — Не дай бог кто-то услышит и скажет ему! Тогда пиздец нам всем, а ты настрадаешься перед смертью. Поверь мне!

— Я уже настрадался, сучий ты потрох, — буркнул Виктор. — Лучше сними мешок с доктора и дай ему попить, а то будет хрипеть вместо разговора. И может, я успею пообщаться, надоело мне Влада ждать.

Я резко осознал: Он знал. Знал, что я в сознании. Просто игрался, словно чувствуя мой страх. Сука, почему же я так его боялся, хотя и видел лишь один раз?

К голове потянулись руки — грубые, холодные. Рывком стянули мешок, и я инстинктивно зажмурился — не столько от света, сколько от страха увидеть Виктора.

Но его руки оказались быстрее. Холодные пальцы вцепились в мои веки, оттягивая их, заставляя открыть глаза.

Свет ударил в зрачки — яркий, жёлтый, тусклая лампочка под потолком. Я заморгал, пытаясь сфокусировать зрение.

Подвал. Небольшой, метров пять на шесть. Стены из серого кирпича, местами осыпавшаяся штукатурка. Потолок низкий, с деревянными балками, покрытыми паутиной. Пол бетонный, грязный, в трещинах.

И в углу — та самая лужа. Тёмная, почти чёрная, но с красноватым отливом. Свежая кровь. Много крови. Кто-то умер здесь. Недавно.

Справа — железная кровать. Старая, скрипучая, с продавленным матрасом и грязными простынями. На ней сидела Мария, одетая в какую-то потрёпанную короткую шубку из искусственного меха — с замятыми ворсинками и потертыми манжетами, будто её уже не раз бросали на пол. Шубка висела на ней нелепо, слишком тонкая для холода, но всё же пытавшаяся согреть.

Лицо у Марии было бледное, испуганное. Рядом с ней — угрюмый мужик лет сорока, небритый, в грязной куртке. Он явно пристал к ней — сидел слишком близко, его рука лежала на её колене. Мария застыла, натянутая как струна, будто готовая в любой момент вскочить и убежать.

Слева, у двери — тот самый тип из машины Влада. Худой, жилистый, с острым лицом и холодными глазами. Он смотрел на меня без выражения, как на неодушевлённый предмет.

А прямо передо мной, на стуле — Виктор.

Он улыбался. Широко, обнажая золотые коронки, которые блестели в тусклом свете. Лицо его было расслабленным, почти дружелюбным, но глаза... глаза смотрели холодно, оценивающе. Как у хищника, разглядывающего добычу.

Он был одет просто — тёмная рубашка, жилет, на запястье массивные часы. Татуировки на руках — синие точки, кресты, символы — ползли по пальцам, исчезали под рукавами.

— Так и знал, что встретимся, док, — сказал он, и голос его был почти ласковым. — Зря только тебя предупреждал и говорил быть осторожным. Ты же как осёл — прёшь, и не замечаешь, что плуг, привязанный к тебе, уже передавливает шею, а сил идти остаётся всё меньше.

Он щёлкнул пальцами, обращаясь к мужику у двери:

— Вынь ему кляп и дай попить.

Мужик подошёл, грубо выдернул тряпку изо рта. Я закашлялся, задыхаясь. Горло горело, язык распух, во рту был мерзкий привкус затхлости. Он протянул мне алюминиевую кружку. Старую, помятую, с дурным запахом — смесь ржавчины и чего-то кислого.

Я отвернулся, сжав губы, не желая пить эту дрянь.

— Да это простая вода, не переживай, — Виктор усмехнулся. — Мария, дай ему попить и успокой этого придурка, а то так дела не будет!

Мария тут же вскочила, выхватила кружку у мужика. Опустилась на колени передо мной. Лицо её было совсем близко — бледное, с красными глазами, будто плакала недавно.

— Пожалуйста, выпей, — прошептала она, и голос дрожал. — Тебе станет легче. Это просто вода, правда.

Я посмотрел ей в глаза. Искал там ложь, подвох. Но видел только страх. И... заботу?

Плевать. Не верю. Не мог поверить, видя её в этом коллективе. Не мог понять, почему она среди них. Что ещё за месть? Почему она всё это терпит? Как же её сын…

Но горло... горло резало так, что каждый глоток слюны был мучением. Я не понимал, как раньше не осознал, насколько мне плохо.

Мария поднесла кружку к моим губам. Я сделал маленький глоток. Вода оказалась тёплой, с металлическим привкусом, но не отравленной. По крайней мере, я надеялся.

Выпил ещё. И ещё. Горло постепенно отпускало, становилось легче дышать.

— Вот и молодец, — одобрительно кивнул Виктор. — А теперь протри его. Он же уважаемый человек из столицы, а не босяк какой-то!

Мария достала из кармана платок, смочила его водой из кружки. Мужик у двери протянул ей маленькое зеркальце.

Она поднесла его к моему лицу. Мои глаза расширились и я замер.

Отражение смотрело на меня — чужое, изуродованное. Нос сломан, перекошен вправо, ноздри забиты запёкшейся кровью. Под глазами огромные синяки — багровые, почти чёрные. Губа разбита, треснула, покрылась коркой. А на лбу — глубокий след от печатки Влада. Рассечённая кожа, струйка крови стекла к виску и застыла там.

Лицо чудовища. Вот кем я стал.

Мария начала аккуратно вытирать кровь. Прикосновения были нежными, осторожными. Она достала из другого кармана маленькую баночку — ту самую мазь, которую оставляла мне в номере. Намазала на раны.

Дежавю накрыло с головой. Вчера она делала то же самое. После драки с констеблем. Теперь снова.

Я хотел поблагодарить её, но не мог. Не верил. Как можно верить тому, кто участвует в моём похищении?

— Всё, свали уже, — Виктор махнул рукой, отпихивая Марию. — Дай поговорить мужикам!

Мария поднялась, отошла. Села обратно на кровать, опустив голову.

Виктор придвинул свой стул ещё ближе. Так близко, что я чувствовал запах его одеколона — дешёвого, резкого, смешанного с табаком и потом.

— Ты же мужик, правда? — сказал он, и в голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Вон, с констеблем подрался, пастыря оскорбил, Владу нагрубил... за это уважаю, но настроение сегодня не к чёрту, извини.

Удар в живот.

Резкий, сильный, точно под солнечное сплетение. Воздух вылетел из лёгких разом, я согнулся, задыхаясь, едва не обрызгав Виктора слюной.

Боль. Взрывная, выворачивающая нутро. Я закашлялся, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не слушались.

— Что... — выдавил я сквозь кашель, — что вам от меня нужно? Хотите убить... убейте быстрее... я не заслужил страдать!

— Та не переживай, док, — Виктор похлопал меня по плечу, почти дружески. — Влад пока не решил, что с тобой делать, а значит, будешь жив. Это я тебе обещаю.

— Много обещаний, — я поднял голову, встретив его взгляд. Страх куда-то ушёл. Может, слова Марии успокоили. Может, просто устал бояться. — Я так понимаю, обещал Владу верность за его деньги, а сам, вон, похоже, козни строишь?

Тишина.

Мужик у двери испуганно посмотрел на Виктора. Улыбка сползла с лица последнего мгновенно. Глаза стали холодными, как у змеи.

— Чего рявкнул, паскудник? — Виктор схватил меня за подбородок, сдавил так, что челюсть заболела. Притянул к себе, почти впритык. — В мои дела ты и так уже залез по самую задницу, глубже нырять не нужно! Понял?!

— Какие ещё нахер дела? — выплюнул я. — То что ты херовый товарищ, уже и так ясно…

Виктор отскочил, роняя свой стул. Лицо исказилось яростью. Он занёс кулак, собираясь ударить по-настоящему, без сдержки.

Но дверь слева распахнулась. В проём протиснулась грузная фигура Влада. Следом — водитель из машины.

— Ты чего тут устроил?! — гаркнул Влад, толкая Виктора в плечо. — Гостя моего убить вздумал?!

Виктор отступил, но взгляд оставался хищным. Просто кивнул, ничего не сказав. Кажется, он боялся, что я могу сказать Владу.

— Развяжите его, дебилы, — приказал Влад, махнув рукой. — Доктор Бреннан не пленник и не жертва, а человек, которому нужно всё более детально растолковать.

Мужик у двери подошёл, начал развязывать верёвки на моих руках. Узлы были тугими, пальцы не слушались, но он справился.

Верёвка упала на пол. Я потёр запястья — красные, с глубокими вмятинами, кожа содрана. Кровь медленно возвращалась в пальцы, принося с собой покалывание и боль.

Мелькнула мысль: подскочить и выбежать.

Но мужик на входе — тот самый водитель — смотрел на меня так, что эта мысль тут же умерла. Плечи как у быка, руки как обрубки. Один удар — и я в отключке снова.

— Чего вы от меня хотите? — спросил я, глядя на Влада. — Я не пойму никак...

Влад улыбнулся — отечески, почти ласково.

— Доктор Бреннан, не переживайте. Я уже понял, что смерти вы не боитесь. А если иначе, то хорошо это скрываете. У меня будет небольшая к вам просьба, после которой вы всё поймёте и больше не будете мне перечить.

Я оглянулся. Мария сидела на кровати, не поднимая глаз. Виктор стоял сбоку, сложив руки на груди, усмехался. Двое мужиков замерли у двери.

Однако должен заметить для себя, что даже смирившись со своим концом, человек всё равно будет пытаться найти выход. Поэтому желание сбежать нарастало. Но куда? Из подвала, через толпу головорезов, с разбитым лицом и без понятия, где я вообще нахожусь? Я рад, что ещё жив, но сколько это продлится? С такими мыслями — не долго…

— Ладно, — выдавил я. — Рассказывайте.

Влад расплылся в широкой улыбке:

— Чудненько! Пойдёмте, доктор Бреннан. Покажу тебе свои владения. Ты ведь хотел увидеть?

*** Мы поднимались из подвала по узкой деревянной лестнице. Ступени скрипели под ногами — старые, прогнившие, каждая грозила проломиться. Я держался за перила — холодные, липкие от сырости. Влад шёл впереди, тяжело дыша, его массивная туша едва помещалась в узком проходе. Сзади — Виктор и его люди. Мария — где-то позади них.

Я был в ловушке. Сэндвич из головорезов, которые вели меня, словно какого-то преступника не гильотину.

Наверху Влад толкнул дверь, и мы вышли в коридор.

Первое, что ударило в глаза — роскошь. Наглая, крикливая, вульгарная роскошь. Полная противоположность всему городу и тому, что я успел в нём увидеть.

Коридор был широким, с высокими потолками, украшенными лепниной — позолоченной, но грубой. Стены обиты тёмно-красными обоями с витиеватым узором — дорогими, но безвкусными. Пол — мраморный, чёрно-белая шахматная доска, отполированная до блеска. По стенам висели картины в массивных золочёных рамах — пейзажи, портреты каких-то людей в старинных костюмах, натюрморты с фруктами и дичью.

Мебель — тяжёлая, тёмная, резная. Комоды, столики, кресла с высокими спинками. Всё дорогое, всё импортное. И всё — лишнее. Будто Влад скупил половину антикварной лавки и расставил как попало, лишь бы занять пространство.

Запах. Тяжёлый, удушающий. Сигары — дорогие, кубинские, судя по сладковатому аромату. Смешанный с чем-то химическим — лаком? Полиролью? И ещё что-то... парфюм. Женский, приторный, будто кто-то вылил на себя целый флакон.

Мы шли по коридору, и я оглядывался, пытаясь запомнить дорогу. Окна — высокие, с тяжёлыми бархатными шторами. За ними темно. Вечер? Или уже ночь?

— Знаешь, доктор Бреннан, — заговорил Влад, не оборачиваясь, — я тебя уважаю. Правда. Ты не ссышься, когда надо постоять за своё. Это редкость. Большинство столичных — тряпки. Приезжают, нос воротят, а как припрёт — сразу в штаны наложат и бегут.

Я молчал.

Не хотел разговаривать с этим ублюдком. Но молчание было опасным — могло быть истолковано как неуважение. А неуважение Влад, похоже, не прощал.

Мы прошли через несколько комнат. Гостиная — огромная, с пыльным роялем в углу, с диванами, обитыми бархатом, с хрустальной люстрой размером с карету. Столовая — длинный стол на двадцать человек, сервированный серебром и фарфором.

Я невольно оглянулся. Мария шла за нами, опустив голову. Лицо стало ещё бледнее, губы сжаты. Виктор — справа от меня, усмехался, поигрывая чем-то в кармане. Двое его людей — по бокам, молчали, смотрели прямо перед собой.

Куда он меня ведёт? Что ему нужно?

Если не убить, то что? Думай... Если он сотрудничал с Грэем, значит, я нужен ему для той же цели? Но что конкретно? Изучать минерал, этот вирус или... просто ему нужен столичный доктор, который что-то скроет или подпишет, а может, нелегально вылечит? Не понимаю…

Внезапно из бокового коридора выбежал ребёнок.

Мальчик. Лет семи, не больше. Светлые волосы, круглое лицо, большие глаза. Одет в дорогой костюмчик — белая рубашка, жилет, короткие штанишки. На ногах лакированные туфли.

Он бежал, смеясь, размахивая деревянным мечом.

— Папа! Папа! — закричал он, подбегая к Владу.

Влад остановился. Лицо его мгновенно изменилось — из жёсткого, хищного стало мягким, почти нежным. Он присел на корточки, раскрыв руки:

— Эй, малыш! Как дела?

Мальчик бросился к нему, обнял за шею. Влад подхватил его, поднял на руки, и ребёнок засмеялся — звонко, чисто.

— Папа, смотри! — Мальчик показал меч. — Дядя Макс подарил! Сказал, что я должен защищать маму!

— Молодец, сынок, — Влад поцеловал его в макушку. — Будешь настоящим воином. Иди к маме, ладно? Папа занят.

— Ладно! — Мальчик соскочил с рук, помахал мечом и убежал обратно в коридор, откуда появился.

Влад выпрямился. Посмотрел на меня. Улыбка исчезла, лицо снова стало каменным.

— Сын, — коротко объяснил он. — Единственный. Гордость моя.

Он развернулся и пошёл дальше, подгоняя меня.

Я был ошарашен. Этот человек — чудовище, бандит, убийца — только что целовал своего сына. Обнимал его. Любил.

Как это вообще сочетается? Неужто даже у него есть любящая семья? Может... может, я не прав? Нет, это чушь! По нему же видно! А что видно? Я не понимаю, кто он и что из себя представляет, а если понял, то просто не могу осознать?

Мы дошли до массивной двери в конце коридора. Влад толкнул её, и мы вошли в его кабинет.

Большой, метров тридцать квадратных. Стены обшиты тёмными деревянными панелями. Окна — высокие, с тяжёлыми шторами, задёрнутыми наглухо. В углу — камин, в котором тлели угли, отбрасывая тусклый оранжевый свет. У стены — массивный письменный стол из красного дерева, заваленный бумагами, книгами, пепельницами. За столом — кожаное кресло, высокое, с резной спинкой. Стены увешаны трофеями — головы оленей, кабанов, чучело волка. И оружие — ружья, сабли, кинжалы в ножнах.

Но главное — в центре комнаты.

Металлическая каталка. Как в морге. На ней что-то лежало, накрытое грубым серым брезентом. Форма под брезентом была узнаваемой — человеческое тело.

Рядом — медицинский столик. Металлический, на колёсиках. На нём — инструменты. Скальпели, пинцеты, зажимы. Всё чистое, блестящее. И лампа на штативе — хирургическая, с ярким белым светом.

Желудок сжался. Руки и ноги затряслись, разгоняя кровь и впрыскивая в него адреналин.

Что, блять, за абсурд?

Это было нелепо, словно какая-то постановка в театре. Но для кого? Неужто всё ради меня? Неужто он настолько ничего не боится, что в его кабинете лежит труп, а совсем рядом бегает маленький сын, играясь и размахивая игрушкой?

Влад прошёл к каталке, остановился рядом. Обернулся ко мне, усмехнулся:

— Давай познакомлю тебя, доктор Бреннан.

Он схватил край брезента и рывком стянул его.

Под ним лежал мужчина. Очевидно мёртвый.

Лет сорока, крепкого телосложения. Одет в простую рабочую одежду — рубаха, штаны, ботинки. Но одежда была измята, грязная, покрытая какими-то пятнами.

Лицо серое. Не бледное — именно серое, будто из него выпили всю кровь и закачали вместо неё пепел. Губы синие, потрескавшиеся. Глаза закрыты, веки запавшие. Кожа на щеках натянута на скулах, будто он сильно похудел перед смертью.

Я подошёл ближе, не отрывая взгляда от трупа.

Симптомы узнаваемы. Та самая болезнь. Гипотермия. Цианоз. Истощение.

Я инстинктивно протянул руку, коснулся кожи на запястье — холодная. Ледяная. Будто он пролежал в морозилке.

— Знакомься, — сказал Влад, и в голосе его прозвучала какая-то странная торжественность. — Это Алекс Ричардсон. Фермер. Хороший человек был, между прочим. Работящий. Честный. Помогал мне очень. Но вот беда — также заболел. Вчера неожиданно умер, на горе семьи и мне. Доктор Карлис констатировала смерть, но тело ещё не увезли.

Я посмотрел на Влада, потом снова на труп.

— И что вы от меня хотите? — спросил я осторожно. — Вскрытие? Я не патологоанатом...

— Нет-нет, — Влад замахал руками, словно отгоняя глупую мысль. — Вскрытие не нужно.

Он полез в карман пиджака, достал сложенную бумагу. Развернул, протянул мне.

— Мне нужно, чтобы ты подписал вот это. Свидетельство о смерти. Я уже всё заполнил. Тут всё правильно — имя, возраст, дата. Только причина смерти указана как... — он постучал пальцем по строчке, — сердечная недостаточность. Видишь?

Я взял бумагу. Руки дрожали. Читал медленно, вчитываясь в каждое слово, будто тянул время, не замечая этого.

Действительно — всё заполнено. Имя: Алекс Ричардсон. Возраст: 42 года. Дата смерти: вчерашняя. Место: город «Северная Вуаль». И причина: «Острая сердечная недостаточность».

— Это фальсификация, — медленно, очень медленно сказал я, поднимая глаза на Влада. — Он умер от той же болезни, что и остальные. Это нужно зафиксировать, иначе...

— Иначе что? — Влад наклонился ко мне, и запах его одеколона ударил в нос. — Иначе начнётся паника? Люди побегут из города? Фермеры устроят бунт? Власти начнут расследование, приедут столичные инспекторы, закроют все фермы, объявят карантин? Этого ты хочешь?

Он выпрямился, скрестил руки на груди.

— Доктор Бреннан, я думаю только о благе города. Если все узнают, что эпидемия распространяется — будет хаос. А мне хаос не нужен. Мне нужен порядок. Мне дороги эти земли, а также эти люди.

— Вы же хотите скрыть правду, — выплюнул я.

— Я хочу избежать ненужной паники, — спокойно ответил Влад. — Подпиши, доктор. Это же просто бумажка. Какая разница, что там написано? Человек всё равно мёртв. Изменится ли что-то от того, какую причину смерти укажут в документе? Нет. Он не воскреснет.

— Но почему это должен делать я? Почему не доктор Карлис? Чем я так уникален?

— Ты из столицы, и ты хороший специалист. Это уже говорит о многом. Но больше мне сказало твоё досье, которое я получил, когда ты сюда приехал. Думаешь, я пущу тебя в город и не узнаю, кто ты? Ты будешь хорошим помощником…

Я смотрел на труп Ричардсона. На бумагу. На Влада. В голове проносились мысли, быстрые, хаотичные. Зубы выбивали дробь в такт бешеному сердцебиению, будто я стоял голый посреди ледяной улицы.

Если я подпишу — стану соучастником. Соучастником сокрытия улик. Нарушу врачебную этику. Предам память этого человека. Предам всех, кто умер от этой болезни. Клятва Гиппократа. «Не навреди».

Но я уже навредил, разве нет? Уже навредил, когда убил того пациента в столице. Уже навредил, когда приехал сюда пьяным и злым. Навредил своей медлительностью и глупостью.

В поезде мне казалось, что я упал на дно. Но сейчас я по-настоящему был на дне. А если откажусь, то в могиле. В могиле я уже никому не помогу…

Так ради чего я это сделаю? Ради себя или людей?

— А если я откажусь? — резко спросил я, и голос прозвучал хрипло.

Влад вздохнул. Тяжело, словно разочарованный.

— Тогда, боюсь, тебе придётся покинуть наш город, — сказал он, и голос стал жёстче. — Немедленно. И не просто покинуть — уехать в таком состоянии, что никто не поверит твоим словам о какой-то там эпидемии. Со сломанной рукой, например. Или ногой. А может, с травмой головы и провалами в памяти. А если уж ты, дай бог, останешься целым, то сгниёшь на самом дне, без репутации, чести и достоинства. Мои руки куда длиннее, чем может показаться.

Он сделал паузу, пристально посмотрев в мои метающиеся зрачки, затем повернулся к Марии, стоявшей у двери.

— А может быть, — продолжил он, и в голосе появились металлические нотки, — с тобой случится несчастный случай, доктор Бреннан. А милая Мария здесь будет вынуждена подтвердить, что ты упал пьяный с лестницы. Ведь все теперь знают, что ты хорошо выпиваешь. И в драки влазишь. А после событий с отцом Теодором всем ясно, что ведёшь себя неадекватно.

Мария стояла, отвернувшись. Плечи её дрожали.

И зачем я только смотрел на неё? На что я надеялся? На спасение? На помилование? Она бы никогда не рискнула собой, чтобы перечить Владу и помогать мне. Она уже сделала раз ошибку, и теперь я лично услышал угрозы от Виктора. Я не мог её винить.

Влад продолжал, не останавливаясь:

— Или вот ещё вариант. Может, с доктором Карлис что-то случится? Несчастный случай в клинике. Пожар, например. Знаешь, эти старые здания — вспыхивают как спички. А она там одна, по ночам. А ещё с Джимми может что-то случиться. Вы вроде дружите, как я заметил. А на дорогах нынче скользко, мало ли что...

Он наклонился ко мне, почти вплотную. Я видел каждую морщину на его лице, каждую пору, блеск золотых коронок.

— А судя по твоему напуганному взгляду, они не настолько безразличны тебе, чтобы обречь их на смерть. Ты ведь хороший парень, хоть и с придурью слегка.

Кулаки сжались сами собой. Ярость кипела внутри — горячая, слепая. Хотелось его ударить. Схватить за горло. Задушить. Убить.

Но страх был сильнее.

Я прекрасно понимал — Влад не блефует. Этот человек действительно способен на всё. Маргарет и Джимми. Они умрут. Просто потому, что я откажусь подписать бумажку.

И почему мне не всё равно? Я знаю их всего два дня. Два чёртовых дня. Карлис грубила мне, я грубил ей. Мы поссорились из-за моих дурацких слов о женщинах-врачах. Почему мне не плевать на неё?

А Джимми — он же просто какой-то работяга. Пусть мы и выпили вместе, хорошо поговорили, но ведь с Виктором было то же самое. Почему мне не плевать?

Даже не знаю, хорошо это или плохо...

— Ты же мразь, — тихо сказал я.

— Может быть, — Влад пожал плечами, будто мы обсуждали погоду. — Но я мразь, которая управляет этим городом. И ты, доктор Бреннан, сейчас сделаешь правильный выбор. Потому что ты умный человек.

Он протянул мне ручку. Дорогую. Чернильную, с золотым пером. Тяжёлую.

Я смотрел на неё. Рука дрожала. В голове голоса. Множество голосов, кричащих одновременно.

Одни говорили о предательстве, клятве Гиппократа, моральном ориентире. Но другие — тише и настойчивее — твердили, что я не могу дать невинным людям умереть. Что никто всё равно не узнает. Что я найду выход из этой ситуации и не стану таким же, как они. А уж тем более не получу такой финал, как Грэй.

Медленно, очень медленно, я взял ручку.

Влад улыбнулся. Широко, довольно, словно сам дьявол.

Я подошёл к столу. Положил бумагу на гладкую деревянную поверхность. Ручка зависла над строкой подписи.

Последний шанс отказаться, который не имел смысла.

— И ещё кое-что, доктор Бреннан, — вдруг добавил Влад.

Он достал из кармана сигару, неторопливо обрезал кончик, прикурил от зажигалки. Затянулся, выпустил густой дым в потолок.

— Знаешь покойного Грэя? Того, что жил тут пять лет назад? Думаю, уже слышал. Вы так похожи.

Я замер, понимая, что мои мысли о Даниэле Грэе оказались верны.

— Он тоже подписывал такие бумажки для меня, — продолжил Влад, разглядывая тлеющий кончик сигары. — Пару раз. И не только это. Хороший был доктор, квалифицированный. Умный. Но потом...

Он затянулся снова, и дым окутал его лицо, сделав черты расплывчатыми, призрачными.

— Потом он решил, что слишком много знает. Решил, что может шантажировать меня. Начал копать где не надо, задавать вопросы. Думал, что раз у него есть дочка, я не трону. Ошибся.

Неожиданный холод пробрал до костей. Ледяной, пронизывающий, словно призрак Грэя был тут и дышал прямо не меня, окутывая холодом.

— Это вы его убили? — выдавил я.

Влад покосился. Недовольно хмыкнул, словно обиделся на мой вопрос.

— Нет, доктор Бреннан, — резко ответил Миллер. — Я человек законопослушный и честный. Я обещал, что не трону его. А если уж он решит пойти против меня, то его жизнь станет хуже ада, а его дочке станет ещё хуже. Но... несчастные случаи происходят, судя по всему. Жаль его…

Он сделал паузу, и в тишине было слышно только потрескивание угля в камине.

Я не верил ни единому его слову, но почему-то он звучал довольно правдиво. Какой мразью Влад Миллер бы ни был, его слова звучат как выговор, как спасение и как самая честная правда.

— А его дочь... Айрис, что с ней? Вы же не убили её, как нежелательного свидетеля?

— Неужто настолько вы меня ненавидите, доктор Бреннан? — покосился он на меня. — Айрис... Красивая девочка. Белые волосы, как снег. Он говорил, это её уникальность. Не знаю, где она. Может, если бы знал, то помог. Грэй, может, и заслуживал смерти, но точно не она.

Что-то внутри меня сломалось. Не резко, не громко — тихо, как трещина на льду. Медленно, почти неслышно.

Я снова смотрел на бумагу. На свою руку с ручкой. На мёртвое тело Алекса Ричардсона.

Прости, Ричардсон. Я не могу поступить иначе...

И подписал. Почерк вышел кривой, дрожащий. Буквы прыгали, выползали за линии. Но подпись стояла. Моя подпись. Доктора Элиаса Бреннана.

Влад забрал бумагу. Посмотрел на подпись, довольно кивнул.

— Вот и молодец, — сказал он, складывая документ и пряча в карман. — Разумный человек. Видишь, как всё просто? Теперь мы партнёры, доктор Бреннан. Ты делаешь свою работу, лечишь людей, ищешь причину болезни. А я обеспечиваю тебе ресурсы и... защиту. От неприятностей. Не просто так же умер Грэй и мои партнёры...

Он хлопнул меня по плечу. Тяжело, дружески.

Я еле сдержался, чтобы не ударить его. Просто стоял, сжав зубы так сильно, что челюсти заболели.

Влад повернулся к Виктору:

— Отвези доктора, куда он скажет. Аккуратно. Он теперь наш человек.

Виктор неохотно кивнул, криво усмехнулся, в глаза всё также виднелась холодная ненависть.

Влад вышел из кабинета, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за ним.

Я остался стоять перед трупом Ричардсона. Смотрел на его серое лицо, на синие губы, на закрытые глаза.

Прости, мужик…

***

Виктор молча вёл меня к машине. Той самой чёрной, блестящей, дорогой машине Влада. Мария попыталась подойти — шагнула вперёд, протянула руку, открыла рот, — но Виктор остановил её жестом. Резким, коротким. Она замерла, опустив голову.

Не знаю, что она пыталась сделать, но она хотя бы пыталась.

Я сел на заднее сиденье. Кожа холодная, липкая. Виктор устроился за рулём, рядом с ним — тот самый вертухай, который развязывал мне руки в подвале. Молчаливый, с лицом как у истукана.

Двери захлопнулись. Мотор завёлся — тихо, почти неслышно. Машина тронулась.

Мы ехали молча. Минут десять. Может, больше. Я не следил за временем. Просто сидел, уставившись в окно, пытаясь привести мысли в порядок.

Но мысли не складывались. Скользили, путались, возвращались к одному и тому же.

Я подписал. Подписал ту чёртову бумагу. Стал соучастником. Предал свою клятву. Предал Ричардсона. Предал всех, кто умер от этой болезни.

Ради чего? Ради Маргарет? Ради Джимми? Людей, которых знаю два дня? Или ради себя? Потому что боялся умереть? Потому что хотел выжить, чего бы это ни стоило?

Не знаю. Не понимаю. И не хочу понимать.

Я смотрел в окно. Далеко за стеклом проплывал город — серые дома, заснеженные улицы, редкие фонари, бросающие тусклые жёлтые пятна на снег. Потом город кончился, началась дорога. Узкая, извилистая, обрамлённая голыми деревьями.

Мы выехали из особняка, двинулись вверх по склону. Дорога петляла, поднималась всё выше. Слева и справа стеной стоял лес — чёрный, безмолвный, угрожающий. Снег лежал толстым слоем, деревья казались мёртвыми — голые ветви протягивались к небу, как руки утопленников.

Позади, на холме, виднелся силуэт особняка. Массивного, тёмного, с высокими шпилями и острыми крышами. Особняк Влада Миллера. Он стоял на возвышенности, будто парил над городом, наблюдая за ним сверху вниз. Вокруг — только лес. Густой, непроглядный. И тишина. Мёртвая тишина.

Дом был окружён высоким забором — чугунным, с острыми пиками наверху. Ворота распахнулись сами, мы проехали через них, и они закрылись за нами с тихим лязгом. Внутри двора горели фонари, освещая ухоженные дорожки, покрытые снегом. Всё выглядело слишком идеально. Слишком... театрально.

Мы оставили особняк позади, двинулись дальше по узкой дороге, ведущей вниз, к городу. Но не в сам город — мимо него, в обход.

— Знаешь, док, — вдруг заговорил Виктор, не отрывая взгляда от дороги, — мне ты нравишься. Правда. Ты похож на меня, не ссышься, не пресмыкаешься. Редкость в наше время. Так ещё мы теперь и коллеги, раз на жирдяя работаем!

Я молчал, не зная, что ответить.

И как он только смог сравнить меня с собой? В чём я был похож? Неужто в том, что я теперь тоже пешка Миллера? Или он просто шутит надо мной?

— Но проблема в том, — продолжил он, и голос стал жёстче, — что ты слишком умный. И слишком упрямый. Таких людей я не люблю. Они всегда создают проблемы.

Он бросил на меня быстрый взгляд через зеркало заднего вида.

— Ты же как-то понял, что я не просто шестёрка Влада? Что у меня свои планы и интересы?

Я косо зыркнул, чувствуя, как напряжение нарастает.

— Не переживай, док, — Виктор усмехнулся. — Влад думает, что он король этого городишка. Что все у его ног. Но он слабеет. Стареет. Сын у него растёт, и Влад становится мягким. Сентиментальным. А это опасно в нашем деле.

— И ты хочешь занять его место, — сказал я тихо.

— Умница, — Виктор кивнул, поворачивая руль. Машина свернула с основной дороги на узкую, ведущую в лес. — Я собираю людей. Налаживаю связи. Договариваюсь с теми, кто недоволен Владом. А их много, поверь. Владислав Миллер думает, что все его любят за деньги и работу. Но правда в том, что его боятся. А страх — плохой фундамент для власти. Страх превращается в ненависть. А ненависть... — он сделал паузу, — ненависть можно использовать.

Машина углублялась в лес. Дорога стала уже, неровнее. Деревья наступали с обеих сторон.

— Торны, например, — продолжил Виктор. — Влад ненавидел Кристофера Торна. Конкурировал с ним годами. А когда Торны умерли — обрадовался. Думал, что теперь земли и шахта достанутся ему. Но не тут-то было. Вивьен заперлась в особняке и не пускает никого. А Влад не может её выкурить — боится, что народ взбунтуется. Констебль Блеквуд защищает её, говорит, что она несчастная жертва. И Влад вынужден ждать.

— При чём тут я? — спросил я.

— А при том, — Виктор посмотрел на меня в зеркало, и глаза его были холодными, как лёд, — что ты знаешь слишком много. Про мои слова о Владе. Про то, что я не просто его шестёрка. И самое главное — ты врач. Умный врач. Рано или поздно ты докопаешься до правды про эту болезнь. А правда... правда может всё изменить в этом городе. Тем более у меня появился отличный план, который ты, такой правильный и честный, испортишь.

— О чём ты говоришь? Какая правда? — я наклонился вперёд. — Ты знаешь, что это за болезнь? Неужто ты как-то с ней замешан?

Виктор холодно усмехнулся:

— Знаю. И Влад знает. И даже отец Теодор, святоша ёбаный, знает. Все, кому это надо, знают. Только тебе не скажут. Потому что если правда выйдет наружу — всё рухнет. Вся эта хрупкая система власти, которую Влад так тщательно выстраивал.

— Скажи мне! — потребовал я.

— Нет, — Виктор покачал головой. — Не скажу. Скорее всего, никогда. Видишь ли, док, ты мне нравишься, но ты — проблема. И проблемы нужно устранять.

Солнце уже садилось — небо стало серым, потом тёмно-синим. Фары машины резали мрак, высвечивая извилистую дорогу впереди.

— Куда везти? — вдруг спросил Виктор, будто предыдущего разговора не было. Голос стал почти дружелюбным. — В гостиницу?

Я помедлил, сначала не поняв вопроса, потом ответил:

— К клинике. Нужно узнать, как дела у Макгрегора.

Виктор кивнул. Но руль не повернул. Машина продолжала двигаться прямо — туда, где лес становился всё гуще и темнее.

Я напрягся. Сердце ёкнуло. Стало очевидно, что не просто так он мне всё рассказал.

— Ты ведь везёшь меня не в город? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Он же в другой стороне.

— Угадал, попутчик, — спокойно ответил Виктор. Он поправил зеркало заднего вида, и я снова увидел его глаза — насмешливые и жестокие. Он подмигнул мне. — Но мне нужно кое-что сделать. Пойми правильно — ничего личного. Просто бизнес.

Желудок сжался. Руки вспотели, несмотря на холод в салоне.

Машина углублялась в лес. Дорога стала почти непроглядной. Деревья наступали с обеих сторон — чёрные стволы, оголённые ветви, снег, лежащий на них толстым слоем. Небо стало почти чёрным. Фары машины резали мрак, высвечивая только узкую полосу дороги впереди.

Тишина давила. Только рокот мотора, скрип снега под колёсами. Вертухай рядом с Виктором сидел неподвижно, даже не шевелился. Я смотрел на его затылок и думал — он знает? Знает, что сейчас произойдёт?

Наконец Виктор остановился. Посреди заснеженной дороги, в глуши. Вокруг — только деревья, снег и темнота. Заглушил мотор.

Тишина накрыла нас мгновенно. Оглушающая, давящая тишина, в которой слышался только мой собственный пульс, колотящийся в висках.

— Выходи, — скомандовал Виктор.

Я сидел, не двигаясь. Сердце билось так сильно, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Руки дрожали. Во рту пересохло.

— Я сказал, выходи, — повторил Виктор, и в голосе появилась сталь.

Медленно, очень медленно я открыл дверь и вышел. Холод ударил в лицо сразу — резкий, жгучий. Снег скрипел под ногами. Я обхватил себя руками, но это не помогало. Пальто — лёгкое, городское — не спасало от мороза в глуши леса.

Виктор обошёл машину. Открыл багажник. Достал ружьё.

Охотничье, двуствольное. Старое, потёртое, но явно в рабочем состоянии. Он проверил затвор, вставил патроны — медленно, методично, не торопясь. Щелчок. Ещё один щелчок.

Мир поплыл перед глазами, словно я в одно мгновение потерял зрение.

— Ты... — я с трудом выдавил слова, голос дрожал, — ты собираешься меня убить? После того, как я подписал? Влад же сказал...

— Влад сказал отвезти тебя, — Виктор захлопнул ствол ружья, повернулся ко мне. На лице — усмешка. — Не сказал куда именно.

Я попятился назад. Споткнулся о снег, едва не упал. Посмотрел на вертухая, всё ещё сидящего в машине. Тот смотрел на меня через окно — равнодушно, почти скучающе. Не собирался вмешиваться.

— Ты чего творишь?! — закричал я, и голос сорвался на крик. — Я же сделал, что он хотел! Я подписал! Убив меня — ты выдашь себя!

— Не переживай на счёт этого, — Виктор поднял ружьё. Не целился пока. Просто держал. Ствол смотрел в сторону. — Как я уже сказал, док, ты слишком опасен. Если ты останешься жив — рано или поздно ляпнешь что-то не то. Про меня. Про мои планы. А Влад уже начинает сомневаться во мне, и ведь понимает, гад! А мне это не нужно. Совсем не нужно...

— Я не скажу! — выкрикнул я. — Клянусь, я промолчу! Хочешь, я уеду? Или, наоборот, помогу тебе!

О чём я только думал? Баран! Опускаясь до такого, вру себе и ему, чтобы спасти свою жалкую жизнь? Может, мысли и логичны, но эмоции брали верх, понемногу подначивая на истерику. Дурак!

— Клятвы, — Виктор усмехнулся, — ты уже нарушил сегодня одну. Врачебную. Так что твои клятвы гроша ломаного не стоят. Сам хоть веришь в то, что говоришь?

Он сделал шаг вперёд.

— К тому же, если я тебя уберу — скажу Владу, что ты сопротивлялся. Пытался убежать, угрожал всё рассказать. Пришлось грохнуть. Конечно, Влад будет недоволен — он хотел сделать из тебя своего человека. Но что поделать. Несчастный случай. Он переживёт, хоть и усомнится во мне. Но старость берёт своё, как и жадность. Я проверну всё быстрее, чем он поймёт.

Я убедился окончательно: Виктор готов на всё. Он планирует сместить Влада. Занять его место. И я — свидетель, который знает слишком много.

Он поднял ружьё. Целился. Прямо в меня. Ствол смотрел в грудь. Время замедлилось. Я видел каждую деталь — блеск металла, палец на спусковом крючке, холодные глаза за прицелом.

— Беги, док, — вдруг сказал он, и голос стал почти ласковым. — Беги вон туда. — Он кивнул головой направо. — Там город, километров пять через лес. Если добежишь — молодец. Если нет... ну что ж. Тайга решит твою судьбу.

— Ты... ты дашь мне фору? — я не верил своим ушам.

— Тридцать секунд, — Виктор усмехнулся. — Начинай бежать. Это честнее, чем пуля в затылок. Тридцать... двадцать девять...

Я не раздумывал. Не было времени на это. Развернулся и побежал.

Снег. Глубокий, вязкий снег. Проваливаюсь по колено. Каждый шаг — усилие. Лёгкие горят, в боку колет. Ветки хлещут по лицу, царапают кожу. Туфли промокли мгновенно, ноги немеют от холода. Пальто совсем не греет — лёгкое, городское, никчёмное дерьмо, хоть и дорогое.

Позади слышен голос Виктора:

— ...двадцать... пятнадцать... десять...

Отсчёт. Методичный, спокойный. Как обратный отсчёт до конца света.

Как сраный исполнитель приговора, который сейчас пустит пулю мне в лоб, будто я какой-то заключённый.

Я спотыкаюсь о корень, падаю лицом в снег. Холод обжигает щёки. Поднимаюсь, бегу дальше. Мелькает мысль — это конец. Конец всего и меня.

Я умру здесь, в лесу. Никто не найдёт моё тело. Никто не узнает правду... А главное, я умру, предав себя и других, ведь не помог городу.

— ...пять... четыре... три...

БАБАХ!

Выстрел разрывает тишину. Оглушительный, резкий.

Я падаю в снег, инстинктивно зажмуриваюсь, ожидая боли. Но боли нет. Пуля прошла мимо? Виктор промахнулся?

Нет. Не промахнулся. Он специально стреляет мимо. Играет. Как кот с мышью.

Поднимаюсь, бегу дальше. Деревья мелькают по сторонам, превращаются в размытые тени.

Второй выстрел.

БАБАХ!

Снег взрывается слева, в паре метров от меня. Облако снежной пыли вскидывается вверх. Снова мимо. Но ближе. Намного ближе.

Слышу, как Виктор перезаряжает ружьё. Щелчок. Лязг металла.

Сука, на сколько я отбежал всего? На десять метров? Двадцать? Почему я слышу каждый звук? А может, я уже умер... Может, мозг пытается спасти меня, давая лишнюю иллюзию? Нет, слишком уж отчётливо я ощущал все чувства и смертельный холод.

Мысли разрывает крик Виктора — весёлый, почти игривый:

— Давай, док! Быстрее! Я в тебя верю! Тайга не даст тебе погибнуть так глупо!

И смех. Безумный, холодный смех, разносящийся по лесу эхом.

Я бегу. Не разбирая дороги. Темнеет быстро — небо из тёмно-синего превратилось в чернильное. Звёзды уже проступают, яркие, холодные. Луна выползает из-за туч, освещает лес призрачным светом.

Куда я бегу? Туда ли? Или кружу на месте? Загнал меня в лабиринт и наблюдает, как за крысой. Он здесь власть, он моя власть. Моё начало и мой же конец.

Третий выстрел звучит, но звука я почти не слышу. Похоже, уши заложило окончательно. Но куда же попала пуля? Может, в дерево? Может, снова в снег?

Бегу дальше. Лёгкие готовы взорваться. Сердце колотится так сильно, что больно. В глазах темнеет, плывёт.

Кажется, разноситься четвёртый выстрел.

Сука! Да сколько же у него патронов? Неужто я так медленно полз, что даже сквозь кроны тёмных деревьев и густую ночь на улице он меня прекрасно видел и мог прицелиться?

Что-то резко жжёт в боку. Острая, обжигающая боль. Я вскрикиваю, хватаюсь за спину. Что-то приятно тёплое и мерзко липкое одновременно течёт по моим рукам. Кровь!

Он попал? Нет... нет, это не похоже на прямое попадание. Рикошет. Пуля срикошетила от дерева и задела меня.

Но я почти не чувствую боли. Адреналин забивает всё. Просто бегу дальше, пытаясь зажимать рану ладонью.

За спиной больше не слышно выстрелов. Только тишина. Но тишина страшнее. Она давит, душит, заползает под кожу. Кажется, на мгновение всё вокруг темнеет. Дышать становится невозможно — горло сжимается, в лёгкие не поступает воздух. Я хватаю ртом морозный воздух, но его будто не хватает.

Паническая атака. Чёртова паническая атака. Сейчас. Здесь. Твою мать, закурить бы — сразу легче стало.

Я останавливаюсь, опираясь о дерево. Пытаюсь дышать. Медленно. Глубоко. Раз. Два. Три.

И тьма.

***

Я очнулся резко — будто кто-то ударил меня по лицу ледяной водой.

Сидел под сосной, прислонившись спиной к шершавой коре, засыпанный снегом. Весь промокший, весь замёрзший. Без одной туфли. Не помнил, как оказался здесь. Не помнил, сколько времени прошло.

Последнее, что всплывало в памяти — бег. Выстрелы. Боль. А потом... ничего. Пустота.

Я попытался пошевелиться. Тело не слушалось. Руки онемели, ноги тоже. Пальцы не чувствовал вообще — будто их отрезали. Дыхание хриплое, прерывистое. Каждый вдох отдавался болью в груди.

Холод. Невыносимый, пробирающий до костей холод. Он заполз под одежду, проник в кожу, добрался до самого нутра. Зубы стучали так сильно, что челюсти болели.

Надо вставать. Надо двигаться. Иначе замёрзну насмерть.

Я упёрся руками в снег — мокрый, липкий, обжигающий — и с трудом поднялся. Ноги подкашивались, мир качнулся. Схватился за ствол сосны, едва удержался.

Постоял так минуту. Может, две. Пытался прийти в себя. Но в голове был туман, густой и вязкий, сквозь который мысли пробирались с трудом.

Оглянулся.

Лес. Бесконечный, безмолвный лес. Деревья стояли чёрными силуэтами на фоне тёмного неба. Снег падал медленно, крупными хлопьями, оседал на ветвях, на земле, на мне. Ветер выл тихо, жалобно, пробирался сквозь стволы, шевелил голые ветви.

Тишина. Мёртвая тишина, в которой слышалось только моё собственное дыхание — хриплое, надрывное — и стук сердца.

Но ощущение не покидало. Будто кто-то смотрит на меня. Сзади. Из темноты. Хищным, холодным взглядом.

Виктор. Он где-то там. Следит. Ждёт. Или уже ушёл, оставив меня умирать в лесу.

Сволочь, ну я тебе ещё покажу. И другим покажу! Докажу, что я не дерьмо на дне! Если выживу…

В ушах всё ещё звенело от выстрелов, а может, их просто заложило. Глухое, навязчивое жужжание, которое не отпускало. Будто пуля застряла в голове, а не прошла мимо.

Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Медленно, с трудом, проваливаясь в снег по щиколотку.

В боку заныло. Я поднёс руку, ощупал рану сквозь пальто. Ткань прилипла к коже, пропиталась кровью. Больно. Но терпимо. Главное — не глубоко. Главное — я ещё жив.

Пока что.

Я брёл вперёд, не разбирая дороги. Куда — не знал. Просто шёл. Потому что стоять — значит умереть.

Мысли начали возвращаться. Медленно, обрывками, словно пазл, который собирается сам по себе.

Какое же это всё дерьмо. Весь этот городок погряз в дерьме. По самую макушку. Люди здесь — не лучше. Влад со своими угрозами и золотыми коронками. Виктор с его планами свергнуть хозяина. Отец Теодор с его проклятиями и святой водой. Констебль Блеквуд, который бьёт людей по лицу за правду. Мэр-трус, который прячется в доме.

И я. Я, который подписал липовую бумажку. Предал свою клятву. Стал соучастником.

Ради чего я сюда приехал? Чтобы глупо умереть в лесу от руки какого-то бандита, который решил, что он теперь новый король?

Чушь! Полный бред! Чушь!

Я ехал сюда ради себя. Чтобы искупить вину. Чтобы вернуть лицензию. Чтобы доказать всем — и себе в первую очередь — что я не конченый неудачник.

Но теперь... теперь всё изменилось.

Теперь я будто принципиально шёл вперёд ради них. Ради этих людей, которых знал два дня. Ради Маргарет, которая грубила мне, но была честной. Ради Джимми, который помог, хотя мог послать. Ради Мэри Макгрегор, которая смотрела на меня с надеждой. Ради всех, кто умер от этой болезни и кого ещё можно спасти.

Зараза — угроза. Но не меньшая, чем твари, живущие и управляющие этим городом.

Нужно было что-то делать. Нужно было достучаться до мэра. Поговорить с Блеквудом — нормально, без пьяных выкриков и оскорблений. Нужно было найти союзников. Раскрыть правду.

Я не мог позволить себе сгнить, как этот Грэй, у которого не хватило ума уберечь себя и дочку. Я буду умнее. Я буду сильнее. Я буду решительнее.

Но сначала... сначала нужно выбраться. И выжить.

Блять, помощь Джимми сейчас бы пригодилась, как никогда. Он-то всё знает. Хороший мужик, хоть и со своей трагедией. Дочь уехала, не пишет. Наверное, обиделась на что-то. Или просто хотела вырваться из этой дыры. Я её понимаю…

Интересно, а как отец Теодор относится к Миллеру? Это многое бы рассказало о пастыре. Такой ли он святой человек, каким хочет казаться? Или просто ещё одна шестёрка в игре Влада?

Ах, плевать. Разберусь потом. Если доживу.

Я сделал ещё шаг — и вдруг тело предало меня.

Ноги подкосились. Я упал лицом в снег. Резкая, невыносимая боль пронзила лицо — будто кто-то вонзил туда раскалённый нож и провернул. Я вскрикнул, зажав его руками.

Сквозь красную пелену увидел кровь. Много крови. Она просочилась сквозь пальцы, окрасила снег тёмными пятнами.

Какая-то рана открылась. Или никогда не закрывалась. Я просто не замечал, пока адреналин держал.

Боль пульсировала, накатывала волнами. Я закусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови во рту.

Надо подняться. Надо идти.

Но тело не слушалось. Руки дрожали, ноги отказывались двигаться. Холод забирал последние силы.

Я поднял голову — с трудом, медленно, — и сквозь снег увидел свет. Тусклый. Желтоватый. Не на земле — выше. В окне.

Огонёк. Маленький, едва заметный, но живой и наполняющий надеждой.

Дом. Где-то впереди был дом.

Надежда новой волной вспыхнула в груди — слабая, хрупкая, но достаточная, чтобы заставить меня двигаться.

Я упёрся руками в снег — режущий, жгучий — и с диким усилием поднялся на колени. Потом на ноги. Покачнулся, но устоял.

Пошёл вперёд. Медленно. Шаг за шагом. Проваливаясь в сугробы, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки.

Свет становился ярче. Ближе. Желанней

Деревья, словно расступились передо мной, и я увидел особняк.

Огромный, мрачный, стоящий посреди заснеженной поляны. Три этажа, острые крыши, высокие окна. Стены — тёмные, почти чёрные, покрытые потёками и трещинами. Крыша местами провалилась, черепица осыпалась. Ставни висели криво, некоторые совсем отвалились. Забор вокруг — чугунный, ржавый, с острыми пиками — покосился, кое-где обвалился.

Место выглядело заброшенным. Мёртвым. Будто здесь не жили десятилетиями.

Но в одном окне — на втором этаже, справа — горел свет. Тусклый, колеблющийся, как от свечи.

Кто-то там был.

Я двинулся вперёд. Снег на поляне лежал ровным, нетронутым слоем — никаких следов, никаких дорожек. Будто сюда давно никто не приходил.

Подошёл к воротам. Массивным, чугунным, покрытым ржавчиной и наледью. Они были закрыты, но не на замок — просто придвинуты.

Я толкнул их. Петли взвизгнули — жалобно, протяжно, эхо разнеслось по лесу. Ворота медленно, с усилием открылись, и я вошёл внутрь.

Двор был пуст. Заброшен. Сугробы по колено, никаких дорожек. Старые деревья — голые, искривлённые — росли по краям, их ветви протягивались к дому, будто пытались схватить его. В углу двора виднелось что-то похожее на фонтан — замёрзший, покрытый льдом, из которого торчали обломки скульптуры.

Дом возвышался передо мной. Чёрный силуэт на фоне тёмного неба. Окна — тёмные, пустые, как глазницы черепа. Только то одно, на втором этаже, светилось.

Я подошёл к входной двери. Массивной, деревянной, с резными узорами, почти стёршимися от времени. Краска облупилась, дерево потемнело, покрылось трещинами.

Поднял руку — дрожащую, онемевшую — сжал в кулак и постучал.

Звук получился глухим, слабым. Еле слышным.

Подождал. Минуту. Две.

В ответ была лишь тишина.

Постучал ещё раз. Сильнее. Кулак глухо врезался в твёрдое дерево, боль прошла по костяшкам вспышкой, будто кто-то приложил к коже раскалённую проволоку. Я почувствовал, как мелкие кусочки содранной плоти остались на шероховатой поверхности двери.

Снова тишина.

Я стоял, покачиваясь, держась за дверной косяк. Силы уходили. Ноги подкашивались. Боль в боку становилась невыносимой.

— Откройте... пожалуйста... откройте…

Постучал в третий раз. Слабо. Почти беззвучно.

И упал.

Сначала на колени — резко, больно, снег хрустнул подо мной. Потом на бок. Голова ударилась о ступеньку крыльца. В глазах вспыхнули искры. Мир поплыл, закружился.

Я лежал на холодной земле, прижавшись щекой к снегу. Дышал тяжело, хрипло. Кровь из раны на боку текла медленно, окрашивая снег вокруг меня.

Вот и всё. Вот так я и умру. На пороге чужого дома. В чужом лесу. В этом проклятом городе.

Даже смешно, на удивление. Даже скучно, к сожалению.

Я прожил тридцать четыре года. Учился, работал, женился, развёлся. Убил пациента из-за собственной невнимательности. Приехал сюда искупить вину. Подрался с констеблем. Напился. Подписал фальшивую бумагу. Чуть не был убит бандитом в лесу.

И теперь умираю. На пороге заброшенного особняка. От холода и потери крови.

Скучная смерть. Очевидная. Жалкая, как у брошенной дворняги.

Веки стали тяжёлыми. Я закрыл глаза. Дыхание замедлилось. Холод больше не чувствовался. Боль притупилась. Осталась только усталость. Всепоглощающая, тяжёлая усталость.

Может, так лучше. Лучше для меня и других.

Дверь медленно открылась.

Акт 2. Глава 5

АКТ 2

ГЛАВА 5

Я видел... Нет. Я вижу... Кажется, я вижу сон. А может, это кошмар, Элиас?

Хотя, может, не то и не другое.

Всё вокруг мутное, расплывчатое, словно смотришь сквозь грязное стекло. Но очертания различаю. Знакомые очертания. Купе поезда. То самое купе, где я впервые встретил Виктора.

Может, все события последних двух дней — просто пьяный бред? Может, я ещё не доехал до этого проклятого городка, а уставший мозг уже заранее начал рисовать чушь? Предупреждал меня, показывал, во что я влезу?

Осмыслить эти мысли не получалось. По телу шёл какой-то странный жар — пульсирующий, волнами, будто меня изнутри сжигали. И в то же время я ощущал в конечностях ледяной холод. Пальцы не чувствовал. Ноги тоже. Будто... будто я стал мертвецом.

А может твои руки и ноги просто отмерзли в том лесу, Элиас? Нет, это точно бред!

Вдруг картина становится ярче. Словно кто-то взял мыльные, расплывчатые краски и начал прорисовывать их заново — выделяя контуры, скрашивая неточности, поправляя детали. Мир обретал чёткость, становился реальнее.

И с ужасом — с настоящим, леденящим кровь ужасом — я осознаю, что напротив всё так же сидит Виктор.

Он улыбается. Широко. Золотые коронки стали чем-то вроде клыков, игриво сверкая в тусклом свете керосиновой лампы над нашими головами.

Похоже, мой пьяный бред всё ещё продолжался. С какого момента я стал беспросыпным алкоголиком?

— Выпей, док, — говорит он, протягивая мне стакан. Гранёный, знакомый. Голос его звучит почти ласково, будто мы старые друзья. — Согреешься.

Я беру стакан. Руки дрожат, пальцы едва слушаются. Подношу к губам и жадно пью.

Жидкость ледяная. Обжигает горло так, что перехватывает дыхание. Я закашливаюсь, но продолжаю пить. Не могу остановиться. Будто кто-то другой управляет моим телом.

Смотрю в стакан — и замираю.

Там плавают кристаллы. Маленькие, прозрачные, острые, как снежинки. Они переливаются в тусклом свете, вращаются в жидкости, будто живые.

— Ты уже мёртв, док, — говорит он, наклоняясь ко мне. Лицо его приближается, и я вижу каждую морщину, каждый шрам, а татуировки на пальцах оживают, начинают плясать на руках и медленно перебираться по всему его телу. — Я убил тебя… Просто ты ещё не понял.

Купе резко качнулось, и меня бросило назад, будто схватили и дёрнули. В этот же момент всё мгновенно меняется, словно кто-то переключил канал. Мир крутится, переворачивается, и меня швыряет, будто в другую реальность.

Я стою в подвале. В том самом подвале у Влада. Холодный бетон под босыми ногами. Запах сырости, плесени и крови — густой, удушающий, въедается в лёгкие.

В углу — та самая лужа. Тёмная, почти чёрная. Свежая. Рядом тело в такой же одежде, как я. Взгляд тут же устремляется к Марии, стоящей передо мной, словно отвергая страшную судьбу того меня.

Мария подносит мне стакан. Руки её дрожат так сильно, что жидкость расплёскивается, капает на пол. Лицо искажено, по щекам текут слёзы — горячие, настоящие. Она всхлипывает, пытается что-то сказать, но слова застревают в горле.

— Прости, — шепчет она наконец. Голос срывается. — Прости, прости, они не оставили мне выбора. Они убьют моего сына... убьют, если я не сделаю это…

Я пытаюсь оттолкнуть стакан. Хочу закричать, хочу вырваться. Но руки не слушаются. Тело словно парализовано, замерло, превратилось в камень.

Мария хватает меня за подбородок. Пальцы холодные, жёсткие. Она насильно вливает жидкость мне в рот — толчками, рывками, не давая выплюнуть.

Холод разливается по телу. Медленно. Неумолимо. Как яд. Проникает в горло, спускается в грудь, добирается до сердца.

Оно замедляется. Стучит всё реже. Всё тише.

Я закрываю глаза, на мгновение задерживаю дыхание, но тут же оно становится частым и тяжёлым.

Внезапно я бегу по лесу. Проваливаюсь в снег, спотыкаюсь о спрятанные корни, хватаюсь за ветки. Лёгкие горят, в боку колет, сердце бьётся так сильно, что кажется, вот-вот разорвётся.

За спиной множество выстрелов, словно я на войне.

БАБАХ! БАБАХ! БАБАХ! БАБАХ!

Я нехотя оборачиваюсь, собираясь увидеть там Виктора, но мир замирает, как и я сам.

В меня целится я сам. Мой двойник стоит посреди заснеженной поляны. Одет в моё пальто, в мою рубашку. Лицо его — моё лицо — искажено грустью и презрением. Глаза непонимающе бегают. Кажется, он сам не хочет, чтобы судьба моя была такой.

Но он целится. Закрывает глаза и что-то кричит. Слова я не слышу — только гулкое эхо в ушах, словно голова под водой. Но губы его шевелятся, и я читаю по ним:

Ты убил меня, Элиас. Ты убил мистера Торнтона. Ты убил мистера Макгрегора. Ты убиваешь их всех.

Стреляет.

Пуля летит медленно, будто даже она не хочет убивать меня, а может, просто хочет растянуть удовольствие и насытиться моим страхом. Я вижу, как она вращается в воздухе, как рассекает снежинки, как приближается.

И на середине пути становится ледяным кристаллом — прозрачным, острым, сверкающим. Длинным, как игла. Красивым и смертельным. Тут же пронзает мою грудь с хрустом.

Боль. Взрывная, всепоглощающая боль. Я падаю на колени, хватаясь за рану. Пальцы скользят по крови — горячей, липкой. Много крови. Слишком много.

Падаю на бок. Снег хрустит подо мной, холодный, мягкий. Я не могу дышать. Лёгкие не работают. Воздух не проходит.

Снег начинает засыпать меня. Медленно. Неумолимо. Покрывает ноги, живот, грудь. Заползает в рот, в нос, в глаза.

Чёрная тишина накрывает с головой. И только тёплая кровь под телом — лужа, растекающаяся по снегу — ощущается как хоть что-то реальное. Хоть что-то, что доказывает, что я ещё существую.

Потом голос. Женский. Далёкий. Незнакомый. Будто доносится откуда-то сверху, сквозь толщу воды или земли.

— ...не умирай... слышишь? ...дыши…

Тёплые руки трогают моё лицо. Мягкие, осторожные. Гладят по щеке, по лбу, убирают волосы, прилипшие ко лбу.

Запах. Что-то травяное, успокаивающее. Ромашка? Мята? Не могу разобрать. Пускай и горькое, но приятное. Живое.

Голос продолжает шептать:

— Дыши... просто дыши... ты не должен здесь умирать... я не дам…

***

Глаза резко открылись, почти болезненно, как тогда в подвале, когда это сделали силой.

Вдыхаю воздух — жадно, судорожно, как утопающий, вынырнувший на поверхность. Грудь вздымается, горло горит. Сердце колотится так сильно, что слышу его стук в ушах.

Секунду думаю, что всё ещё в лесу. Что лежу в снегу, умираю от холода и потери крови. А вокруг густая темнота.

Но нет. Становится тепло. Даже очень. А тьма проходит, пускай лишь наполовину.

Я лежу на чём-то мягком. Под чем-то тяжёлым и тёплым. Пахнет дымом, старым деревом и... лавандой.

Медленно, с трудом поворачиваю голову.

Комната. Большая. Высокие потолки с лепниной — местами потрескавшейся, осыпавшейся, но всё ещё красивой. Стены обшиты тёмными деревянными панелями, покрытыми патиной времени. Вдоль одной стены — массивный книжный шкаф, заполненный потрёпанными томами. На стенах висят картины в тяжёлых рамах — пейзажи, портреты незнакомых людей в дорогой старомодной одежде.

Рядом жарко горит камин.

Огонь потрескивает, отбрасывает оранжевые блики на стены, на пол, на мебель. Тепло от него идёт мощное, живое, проникает в кости. Я смотрю на пляшущие языки пламени и чувствую, как дрожь в теле постепенно отпускает.

Осматриваюсь дальше, будто ничего, кроме этого, и не могу.

Лежу на большом кожаном диване — старом, потёртом, но удобном. Накрыт тяжёлым шерстяным одеялом — грубым, колючим, но тёплым. Под головой подушка, набитая чем-то мягким.

Пахнет... домом. Не моим домом. Чужим. Но уютным. Старым деревом, книгами, дымом из камина. И ещё чем-то — ромашкой, кажется.

На стенах следы былой роскоши. Местами облупилась краска, обнажив потемневшую штукатурку. Одна картина висит криво, рама треснула. Паркет потёрт, доски местами расшатаны. Но в целом ухожено. Чисто. Пыли нет, пол вымыт.

Напоминает дом моих родителей, пускай и не такой огромный и роскошный. Не такой заброшенный. Просто... старый и уютный.

Взгляд останавливается на портрете над камином.

Огромный. Роскошный. В массивной позолоченной раме, потемневшей от времени. На нём изображена семья.

Мужчина. Женщина. Две девочки.

Но лица мужчины и женщины изрезаны. Кто-то прошёлся по ним чем-то острым — ножом, — снова и снова, пока краска не превратилась в рваные лоскуты. Не осталось ничего, кроме уродливых шрамов на холсте.

Рядом нарисованы девочки. Одна постарше — лет пятнадцати-шестнадцати, в тёмном платье, с серьёзным лицом. Вторая помладше — лет десяти, в светлом платьице, со светлыми волосами.

Лицо старшей покрыто пятнами. Пыль, грязь, что-то ещё — похожее на засохшее вино. Будто кто-то швырнул в портрет стаканом и не стал вытирать.

Лицо младшей наоборот. Оно блестит. Чистое, ухоженное, будто его протирают чуть ли не каждый день. В свете огня оно почти светится.

Где же я оказался? Неужто это чистилище? Да уж… Ночь в зимнем лесу плохо на меня повлияла…

Я пытаюсь сесть, но тело ломит. Каждая мышца, каждая кость. Голова кружится, перед глазами плывёт. Я хватаюсь за спинку дивана, замираю, жду, пока головокружение отпустит.

Медленно выпрямляюсь. Одеяло сползает с плеч, и только сейчас замечаю — я в чужой одежде.

Не в своём промокшем пальто и грязной рубашке. А в мягкой домашней рубахе — старой, выцветшей, слегка великоватой. И в тёплых шерстяных штанах, которые явно не мои.

Босиком, отчего пальцы немного замёрзли.

Аккуратно щупаю лицо дрожащей рукой. Чувствую бинты. На лбу, на щеке, на глазу. Ткань мягкая, чистая, туго намотана. Кто-то обработал раны. Осторожно.

Руки тоже забинтованные — запястья, ладони. Пальцы свободны, но ноют, будто отморозил их, и покрыты трещинами.

Кто-то обработал раны. Переодел меня. Положил к камину, накрыл одеялом. И спас. Удивительно.

А ещё, блять, удивительно, что я ничего себе не отморозил. Хотя ещё непонятно, каково моё состояние на самом деле. Может, пальцы на ногах уже почернели, и их придётся ампутировать. Может, я вообще останусь калекой.

Воспоминания всплывают обрывками. Лес. Выстрелы. Холод. Я брёл куда-то, падал, поднимался. Видел огонёк вдалеке. Добирался до него, как последняя надежда. Стучал в дверь. Потом темнота.

И голос. Женский голос, который прорывался сквозь забытьё: «Тяжёлый… Помоги его занести».

Кто это был? Где я нахожусь? Что это за дом? Придётся подняться и узнать это.

С ужасом проскользнула мысль: а вдруг это дом Миллера? Вдруг меня нашли его люди, притащили сюда, и сейчас Влад придёт доделать то, что не смог Виктор?

Но тут же отметаю эту идею.

Нет. Слишком просто здесь. Слишком... старо. Не та наглая, крикливая роскошь, которая выпирала не только из дома Влада, но и из боков его раздутого тела. Здесь былое богатство, увядшее, забытое.

На мгновение замираю, глядя в камин.

Огонь пляшет, потрескивает, отбрасывает тени на стены. Я смотрю на него и почему-то вспоминаю Марию.

Сука! Виктор ведь угрожал ей. Говорил, что накажет за непослушание. А вдруг он уже сделал что-то? Вдруг она сейчас лежит где-то в подвале, мёртвая, с пулей в голове? А её сын?

Чёртов Виктор! Кто же ты такой? Почему ты это делаешь? Кривой злодей из глупых романов, которые я терпеть не могу.

А вот Элеонора любила их. Постоянно пыталась рассказывать мне что-то, читать отрывки вслух, делиться впечатлениями. Но не видела огонька интереса в моих глазах. Я даже не пытался делать вид. Просто сидел, смотрел в сторону, ждал, когда она закончит. После чего она всегда обижалась. Переставала разговаривать. На день. На два. Пока я не извинялся.

Блять. Кажется, я даже начинаю жалеть, что Элеонора ушла! Похоже, я и правда не заслужил её. А похожа ли на неё Мария? Не думаю. А Маргарет? Это уж точно чушь!

Маргарет. Джимми. Всё ли с ними нормально? Не тронет ли их Влад, когда узнает ложь Виктора? Остаётся надеяться хоть на какую-то человечность и слово мистера Миллера.

Хотя на его человечность надеяться — всё равно что на чудо.

Решившись наконец немного узнать обстановку, я с трудом встаю.

Качаюсь. Хватаюсь за спинку дивана. Ноги затекли, не слушаются. В голове туман, густой и вязкий. Мир плывёт перед глазами.

Стою так минуту. Дышу медленно, глубоко. Жду, пока головокружение отпустит.

Делаю шаг к камину. Ноги, к счастью, держат. Протягиваю руки к огню — грею ладони, пальцы. Тепло проникает в кожу, разливается по телу.

Смотрю на огонь. Пытаюсь собрать мысли в кучу.

Нужно выбираться отсюда. Нужно вернуться в город, к Маргарет, к Джимми. Рассказать о Викторе. Узнать, как дела у Джошуа Макгрегора — жив ли старик, довезли ли его до клиники. Помогла ли ему доктор Карлис?

Но сначала — понять, где я. Кто меня спас.

Оглядываюсь снова, внимательнее.

На столике у дивана — поднос. Пустая тарелка с засохшими следами супа или бульона. Кружка с недопитым чаем, уже остывшим. Корочка хлеба.

Значит, мне давали есть, пока я был без сознания? Или я ел и не помню?

Вдруг краем глаза замечаю движение.

У двери. В полутени коридора за гостиной стоит фигурка. Ребёнок. Маленькая девочка.

Я замираю. Всматриваюсь.

Лет десяти, не больше. Худенькая. На ней простое серое платье из хорошей ткани — когда-то добротной, теперь выцветшей и поношенной, но всё ещё аккуратной. Босая. Руки сложены перед собой, пальцы нервно теребят край подола.

Но самое странное — её волосы. Белые. Совершенно белые, как снег. Длинные, распущенные, падают на плечи мягкими волнами.

Лицо бледное, будто она никогда не видела солнца. Большие тёмные глаза смотрят на меня испуганно, но и любопытно. Она стоит на пороге, одной рукой держится за дверной косяк, готовая убежать в любой момент, словно дикий зверёк, которого случайно загнали в угол.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня.

Странная пауза.

Потом я делаю шаг к ней — медленно, осторожно. Инстинктивно смягчаю голос, как приходилось делать пару раз с пациентами-детьми в больнице:

— Привет, малышка… Не бойся. Я... доктор. Меня зовут Элиас Бреннан. А как тебя зовут?

Девочка не отвечает.

Просто смотрит на меня широко раскрытыми глазами. В них что-то древнее, недетское — будто она видела слишком много для своего возраста. Слишком много смерти, страха, боли.

Я делаю ещё шаг. Протягиваю руку — ладонью вверх, показывая, что не опасен:

— Ты живёшь здесь? Это твой дом? А где родители?

Девочка вздрагивает. Как испуганная птица. Резко разворачивается и убегает в коридор.

Слышны лёгкие шаги — быстрые, торопливые, — потом тишина.

Я стою, растерянный, боясь сделать шаг.

Ребёнок? Здесь? В особняке, который, на вид, заброшен? Значит, не настолько он пуст и заброшен… Может, это дочь той женщины, чей голос я помню сквозь забытьё? Нужно найти её. Поблагодарить за помощь. Спросить, где я.

Но что же с этой девчонкой? Белые волосы. Это же необычно. Редкая мутация или болезнь. Альбинизм? Но глаза тёмные, а при альбинизме они должны быть красноватыми или светлыми. Где-то я уже слышал про белые волосы…

Я медленно иду к двери. Выхожу в коридор.

Длинный. Тёмный. Высокие потолки, покрытые потрескавшейся лепниной. Вдоль стен висят старые портреты в массивных рамах — угрюмые люди в старомодной одежде смотрят на меня мёртвыми глазами. Свечи в канделябрах не горят, покрыты пылью. На полках и тумбах стоят пыльные вазы, в которых когда-то были цветы.

Особняк явно был богатым когда-то. Но сейчас живёт лишь частично. Многие двери закрыты, некоторые забаррикадированные или даже заколочены.

Слышно, как где-то далеко скрипнула половица.

Я иду на звук, придерживаясь рукой за стену. Голова всё ещё кружится, ноги не слушаются. Прохожу мимо нескольких закрытых дверей. Поворачиваю за угол.

И тут же замираю, видя перед собой девушку.

Лет двадцать пять — двадцать семь. Высокая, стройная, с прямой спиной — аристократическая осанка, вышколенная с детства. Тёмные волосы собраны в простой пучок, несколько прядей выбились, обрамляют бледное лицо. Глаза серые, холодные, но не злые — скорее настороженные, уставшие. В них та же древняя тяжесть, что и у девочки.

Одета просто: тёмное платье без украшений, простой передник, испачканный чем-то — мукой? пеплом? Видимо, занималась домашними делами.

Красивая. Но какая-то... выцветшая. Будто вся жизнь ушла из неё, оставив только пустую оболочку.

Но все плохие мысли о ней тут же устраняет охотничье двуствольное ружьё, крепко сидящее в её руках.

Старое, массивное, но ухоженное. Дерево приклада отполировано до блеска. Стволы чистые, блестят в тусклом свете.

И направлено прямо мне в грудь, почти прижимаясь холодной сталью.

Я рефлекторно поднимаю руки. Так быстро, что кости в плечах болезненно заныли. Делаю шаг назад:

— Эй, эй! Стойте! Я не…

— Молчать.

Голос девушки тихий, но твёрдый. Не кричит, не паникует. Держит ружьё уверенно — упёрла приклад в плечо, палец на спусковом крючке. Явно умеет им пользоваться.

Долгая пауза. Говорить трудно, а соображать ещё труднее, отчего мы смотрим друг на друга.

Я быстро оцениваю ситуацию. Она напугана — вижу по напряжённым плечам, сжатой челюсти, слишком ровному дыханию. Но не собирается стрелять просто так. Скорее защищается.

— Я не причиню вреда, — медленно говорю я, стараясь звучать спокойно. — Это же вы... вы же меня спасли? Впустили и затащили сюда? Я вам благодарен…

— Молчи, — она делает шаг вперёд, ружьё не опускает. Смотрит на меня изучающе, словно пытается понять, кто я. — Как ты нашёл этот дом?

— Я... я шёл по лесу. Замерзал. Кажется, даже мирал. А потом увидел свет в окне…

— Почему ты один? Где остальные?

— Остальные? — Я хмурюсь. — Я один. Меня... — запинаюсь, не знаю, сколько говорить, — меня высадили в лесу. Я едва выжил. Хотя до сих пор не уверен, что это реальность, а не продолжение того бреда.

Девушка прищуривается, пытаясь разглядеть в моём лице ложь.

— Кто ты? Неужели тот гость из столицы, о котором даже ко мне дошли слухи?

— Я... я доктор. Элиас Бреннан. И вы правы, я приехал из столицы, чтобы... расследовать болезнь в городе, кажется. — Усмехаюсь горько. — Теперь не уверен, что я расследовал, раз это всё привело меня к такому состоянию.

Вот же чёрт, заметил, как при слове «доктор» она вздрогнула. Даже что-то в взгляде поменялось — облегчение? Страх? Не знаю, однако надеюсь, что не умру сейчас.

— Доктор, — повторяет она медленно. — Тоже из столицы, — делает паузу, рызмышляя. — Как и Даниэль Грэй…

Я напрягаюсь:

— Вы знали Грэя?

— Знала, — она опускает ружьё на несколько дюймов, но всё ещё держит наготове. — Он тоже приезжал сюда. Задавал вопросы. Обещал помочь. Подружился со мной… — девушка на мгновение замолчала, опустив взгляд в пустоту, но тут же пришла в себя. — А потом его убили, потому что полез куда не надо.

— Я знаю. Мне дали несколько оставшихся его записей. Всё это было связано с минералом из шахт, который вызывает болезнь в городе, и я пытался изучить... понять…

Девушка криво улыбается. Выдаёт короткий, горький смешок:

— Пытался изучить? Тоже проводил эксперименты на людях? Тоже сотрудничал с подонками, которые погубили не только мою семью? И так же хотел умереть, чтобы всё списали на несчастный случай?

— Я хочу... — Голос срывается. — Хочу лишь остановить болезнь, спасти людей и уехать отсюда!

— Болезнь уже не остановить, — она качает головой. — Она часть этого места. Часть этой земли. Часть... — замолкает. — Похоже, ты уже выздоровел. Тебе нужно уйти. Сейчас же!

— Я не могу. — Делаю шаг вперёд, игнорируя ружьё. — У меня есть вопросы. Вы же та самая Вивьен Торн?

— Как… откуда ты меня знаешь? — недоумённо спрашивает она.

— Я немного подумал, сопоставил факты — и, похоже, оказался прав. О вас много говорит отец Теодор. Он утверждает, что вы причастны к болезни. Из-за какого-то… проклятия.

— Ты веришь этому старому фанатику? — в её голосе звучит откровенное презрение. — У него ещё в моём детстве с головой было не всё в порядке, а теперь он готов обвинить кого угодно. Особенно затворницу, у которой «по случайности» умерла вся семья и на которую теперь точит зуб местный «авторитет» со своей стаей шакалов.

Я делаю ещё один осторожный шаг вперёд.

— Пожалуйста. Люди умирают. Дети, старики, невинные. Если вы хоть что-то знаете…

— Я ничего не знаю! — она резко поднимает ружьё снова, палец ложится на спуск. Голос срывается. — Я не знаю, почему они умирают. Не знаю, как это остановить. Я просто… просто пытаюсь выжить здесь и защитить…

Слышны лёгкие шаги.

Из-за спины девушки появляется та девочка с белыми волосами. Прячется за её юбкой, выглядывает, смотрит на меня испуганно.

Девушка инстинктивно отступает, прикрывая девочку собой.

— Айрис, вернись пока в комнату, пожалуйста.

Твою мать. Айрис!

Имя эхом отдаётся в голове.

Айрис. Это же дочь Грэя. Пропавшая девочка. А может, погибшая, как думает Влад.

— Это... это Айрис Грэй? — шепчу я.

Женщина застывает. Смотрит на меня долгим взглядом. Потом медленно опускает ружьё до конца.

— Конечно же, ты и имя её знаешь…

— Я знаю, что она пропала после смерти отца. Все думали, что её забрали родственники. А Влад, что она умерла.

— У неё нет родственников. Теперь кроме меня, — девушка кладёт руку на голову Айрис, защитным жестом. — Я забрала её. А теперь прячу, защищаю и присматриваю за ней. От них.

— От кого?

— От тех, кто убил её отца. От тех, кто заберут её, если узнают, что она жива.

Я чувствую, как по спине ползёт холод. Кусочки головоломки начинают складываться.

— В этом всём замешан Виктор? — тихо спрашиваю я.

Вивьен выпрямляется. В её взгляде что-то гордое, не сломленное прорывается сквозь усталость:

— Может быть. Но я не знаю, кто такой Виктор.

***

Убежать мисс Торн остаться у неё подольше и поговорить оказалось недолго. Может, она решила поговорить ещё с кем-то или же моя персона заинтересовала её. Как бы то ни было, я уже стоял возле камина, застёгивая свою постиранную и высушенную рубашку.

Несколько потемневших пальцев дрожат и почти не чувствуются, то ли от слабости, то ли от боли, которая пронизывает каждое движение. Пуговицы никак не хотят проходить в петли, скользят, выпадают из пальцев. Чертыхаясь сквозь зубы, заставляю себя сосредоточиться.

Слегка разминаю плечи — пытаясь размять затёкшие мышцы, избавиться от этого проклятого зажима, который сковывает всё тело. Но боль вспыхивает острой вспышкой, прошивает от шеи до поясницы, и я замираю, сжав зубы. Дышу медленно, через нос, жду, пока отпустит.

Сука, и не отпускает ведь. Похоже, я постарел раньше, чем планировал… Хорошо бы дожить до этой настоящей старости.

Взгляд обиженно падает на пальто. Оно висит на спинке стула у камина — грязное, пускай и высушенное, но безнадёжно испорченное. Дорогое пальто. То самое, которое купил три года назад, когда казалось, что всё хорошо и хуже быть не может. Тогда мир выглядел иначе — стабильным, предсказуемым, почти приветливым.

Любящая жена рядом. Карьерный рост. Скорая возможность купить собственную жилплощадь — не съёмную квартирку, а что-то своё, настоящее. Мы даже смотрели варианты, я помню. Элеонора водила меня по объявлениям, показывала дома, говорила о будущем. О детях, которых мы заведём. О саде, который посадим. А я кивал, улыбался вполсилы, думал о работе.

Какой-же ты идиот, Элиас! Теперь всё это разрушено. Как и это убогое пальтишко, которое еле как спасло тебя от мороза и смерти.

Присматриваюсь ближе. Вот они — дырки от выстрелов Виктора. Две. Маленькие, рваные, с обгоревшими краями ткани. Одна на плече, вторая чуть ниже, на боку. Тот всё-таки попал, хоть и рикошетом. Дробь не сильно пробила бок — скорее задела, оцарапала, чем действительно ранила. Но шрамы останутся. Болезненные, уродливые. Ещё одно напоминание о том, как близко я был к смерти.

Провожу пальцами по дыркам. Ткань жёсткая, грубая после намокания в снегу. Пахнет сыростью и дымом от камина. Больше не пахнет мной. Будто это вообще не моё пальто. Чужое.

Может, так оно и есть. Может, тот человек, который носил его, умер в том лесу. А я — кто-то другой. Кто-то новый.

Нет, это уж полная чушь, Элиас! Ты как был неудачником, так и остался.

Бросаю пальто обратно на стул. Поворачиваюсь к зеркалу — старому, в потёртой раме, висящему на стене рядом с камином. Стекло мутное, покрытое патиной, но отражение видно достаточно чётко.

Смотрю на себя — и едва узнаю.

Голова перебинтована. Белая ткань туго обмотана вокруг лба, закрывает правый глаз, спускается к виску. Местами бинты пропитались чем-то желтоватым — сукровицей, наверное. Или мазью. Левый глаз смотрит на меня из зеркала — красный, воспалённый, с тёмными кругами под ним.

Лицо осунувшееся. Щёки ввалились, скулы выпирают резче. Щетина густая, неровная — не брился уже сколько? Неделю? Губы потрескались, покрылись коркой, до сих пор кое-где кровоточат.

Даже не знаю, что лучше. Выглядеть как труп, который только что выполз из могилы, или беспросветный пьяница и наркоман, вечно ввязывающийся в драки.

Осторожно прикасаюсь к бинтам над глазом. Боль вспыхивает мгновенно — острая, режущая, как удар ножом. Я вздрагиваю, одёргиваю руку, шипя сквозь зубы.

Твою мать!

— Сука… От чего это?! — спрашиваю хрипло, не отрывая взгляда от зеркала. Голос звучит чужим — глухим, севшим, будто я неделю не говорил.

Вивьен сидит в кресле рядом с диваном. Не поднимает глаз от своей чашки чая, которую держит обеими руками, словно пытается согреться. Пожимает плечами — небрежно, почти равнодушно.

— Там кусок льда застрял, — говорит она ровным, спокойным голосом. Будто говорит о погоде. — Он не сильно повредил глаз. Но заживать будет долго. Очень долго.

Я замираю, пытаясь вновь вспомнить события в лесу.

— Лёд? — переспрашиваю медленно. — Что значит... кусок льда? Точно не камень или ветка?

— Значит то, что сказала, — она наконец поднимает глаза. Серые, холодные, усталые. — Когда ты пришёл сюда, у тебя в глазу был осколок. Ледяной. Острый, как игла. Я вытащила его пинцетом. Он растаял почти сразу. Но повреждение осталось.

Лёд. Кристалл. Как в крови тех, кто умер от болезни.

Желудок вдруг болезненно сжимается, может, от голода или же страха. Но в голове звучит саркастический смешок.

Мог умереть от ледяного кристалла, пускай и не той, что в болезни, а физический. Вот же ироничная глупость бы была.

— Может, ты просто упал лицом в снег, и осколок попал случайно. А может... — она замолкает, отпивает чай. — Не знаю, вообщем. Промочи лучше горло, а то звучишь неприятно.

Слова повисают в воздухе, казалось бы обычные, немного даже обидные, но для меня они тяжёлые, давящие. Недавное воспоминание сплывает в голове.

Я стою, глядя на своё отражение, и чувствую, как холод ползёт по спине. Медленно. Неумолимо.

А могу ли я быть заражён этой болезнью? До этого ничего не чувствовал, но ведь прошло уже какое-то время с того момента, а перед этим всем я пил воду, которую мне давал Виктор. Сука!

Не умер от куска льда, зато умру от того, от чего должен избавить город. Чёртова ирония судьбы.

Отворачиваюсь от зеркала. Не хочу больше смотреть на это лицо. На эти бинты. На этот глаз.

Иду к столику, где Вивьен оставила стопку одежды. Беру то, что лежит сверху — пиджак. Тёмный, шерстяной, с потёртыми локтями. Примеряю. Великоват — плечи слишком широкие, рукава длинные. Но тёплый. Добротный.

— Это одежда отца, — говорит Вивьен, не отрывая взгляда от чашки. — Она тебе старовата и к тому же великовата, но лучше, чем твои обноски.

Я замираю, глядя на пиджак.

Отлично тебе подходит,Элиас. Одежда мёртвого человека. Человека, которого, возможно, убили. Человека, которого она ненавидела — судя по тому, как изуродован его портрет над камином.

— Спасибо, — говорю я осторожно.

Вивьен пожимает плечами. Ставит чашку на столик рядом, где лежат несколько книг — старых, потрёпанных, с истёршимися корешками. На коленях у неё по-прежнему лежит ружьё. Массивное, угрожающее. Руки покоятся на стволах — расслабленно, но готовы в любой момент схватить его.

Львица. Вот кто она. Спокойная снаружи, но готовая разорвать любого, кто представляет угрозу. Была ли такой же её мать? Нет, думаю, скорее отец или дед. Не хотелось бы встретить её старшую версию, думаю, тогда бы подох на входе ещё и должен был бы за то, что оставил свой холодный труп там без разрешения.

Переношу взгляд на диван. Там сидит Айрис — маленькая, худенькая, с белыми волосами, падающими на плечи. Читает книгу. Большую, толстую, явно не детскую. Губы шевелятся беззвучно — то ли повторяет про себя текст, то ли что-то шепчет.

Лицо её безэмоциональное. Пустое. Будто она не здесь. Будто её мысли где-то далеко, в другом мире, куда никто не может добраться.

Я не знаю, что ей пришлось пережить после смерти отца. Но судя по этому взгляду, по этой пустоте — слишком много. Слишком много для десятилетнего ребёнка.

Надеваю пиджак. Застёгиваю пуговицы. Рукава действительно длинные — манжеты свисают ниже запястий. Закатываю их, поправляю воротник.

Потом беру брюки. Тоже тёмные, шерстяные, с потёртостями на коленях. Стягиваю чужие штаны, в которых спал, надеваю новые. Они тоже великоваты — приходится затягивать пояс на последнюю дырку.

Одежда мертвеца. Хорошо хоть не саван. Я был близок к этому.

Аккуратно присаживаюсь на диван рядом с Айрис — не слишком близко, чтобы не напугать. Девочка не поднимает глаз от книги. Только пальцы чуть сильнее сжимают страницы.

Боль в боку вспыхивает снова, когда я опускаюсь. Я шиплю, придерживаясь рукой за бок. Чувствую под пальцами бинты, туго обмотанные вокруг туловища.

Вивьен наблюдает за мной. Хладнокровно, внимательно. Будто высчитывает каждое моё движение, каждый жест. Готова в любой момент схватить ружьё, если я сделаю что-то не то. Если даже косо гляну на Айрис.

Понимаю её. На её месте я бы тоже не доверял. Да чего уж таить, я бы и не помог, не то что лечить незнакомца. В этом ты хорош, Элиас.

— Ты должен быть рад, что очнулся, а по тебе и не скажешь. — Вдруг говорит Вивьен, и голос её звучит тише, усталее. — Ты пролежал без сознания больше трёх дней. Я лечила тебя как могла, не в силах оставить умирать на пороге. Обработала раны, перевязала, давала пить. Кормила бульоном, когда ты приходил в себя ненадолго, хоть ты этого и не помнишь.

Блядь… Три дня! Я просрал три дня, лёжа в чём-то наподобие комы. Время упущено, и остаётся только надеяться, что я теперь смогу вклиниться в этот новый скоростной темп.

— Ты бредил, — продолжает она, отпивая чай. — Кричал во сне. Звал кого-то. Элеонору. Имена каких-то людей — Маргарет, Джимми, Харольд. Ругался. Плакал даже пару раз, постоянно пугая Айрис.

Я смотрел в пол, чувствуя стыд. Холодные до этого уши вдруг нагрелись, а мертвецкое лицо слегка покрылось краской.

Плакал. Я, взрослый мужчина, врач, плакал во сне, как ребёнок. И что такого, что я был на волоске от смерти? Неужто я настолько слаб?

— Один раз ты очнулся от кошмара, — Вивьен ставит чашку, складывает руки на коленях. — Закричал так, что Айрис почти начала плакать. Потом снова потерял сознание. Я думала, ты не выживешь. Думала, придётся тащить твоё тело обратно на улицу и пытаться закопать в толстом слое снега.

Она говорит это спокойно. Без эмоций. Будто обсуждает погоду или рецепт супа.

— Но ты выжил, — добавляет она, и в голосе мелькает что-то... удивление? Облегчение? — Похоже, только чудо или планы Бога вернули тебя обратно в мир живых, доктор Бреннан.

Я смотрю на неё. Потом на Айрис, всё ещё читающую книгу, не отрываясь. Потом на огонь в камине, пляшущий, потрескивающий, живой.

Чудо… План Бога… Это всё я? Ты себя переоцениваешь, Элиас! Потому что это всё… Чушь! Не верю ни в то, ни в другое. Но что-то меня точно спасло. И это что-то сидит сейчас передо мной, держа ружьё на коленях и глядя на меня недоверчивым, усталым взглядом.

— Спасибо, — говорю я тихо. — За то, что не бросили меня умирать. За то, что... спасли.

Вивьен молчит. Только чуть кивает — едва заметно.

Потом встаёт, кладёт ружьё на стол рядом — так, чтобы было под рукой, — и, налив чашку ароматного чая, аккуратно протягивает мне. После, присев на колени рядом с Айрис, поглаживает её по голове.

Мило, пускай они обе и странные, но им это даже подходит.

Я косо смотрел на них, стараясь не напугать взглядом, попивая чай и пытаясь собраться с мыслями.

— Может, расскажешь, что же с тобой случилось, доктор Бреннан? — вдруг говорит Вивьен, присев рядом с Айрис и нежно прижав её к груди, обнимая.

Я сижу ещё несколько минут, потом начинаю говорить — медленно, осторожно подбирая слова.

Рассказываю ей всё, начиная с того, как попал сюда. Заканчивая Владом Миллером и его угрозами. Про подписанное свидетельство о смерти — фальшивое, позорное. Про Виктора и его планы свергнуть Влада. Про выстрелы в лесу, про бег сквозь снег, про холод, который едва не убил меня.

Вивьен слушает молча. Не перебивает. Только иногда прикрывает глаза, будто переваривая услышанное. Лицо её остаётся бесстрастным, но пальцы ритмично играются и поглаживают белоснежные волосы Айрис.

Когда я заканчиваю, она долго молчит. Потом открывает глаза и смотрит на меня — долгим, оценивающим взглядом.

— Значит, теперь тебе нужно быть осторожнее в городе, — говорит она ровно. — Этот Виктор думает, что ты мёртв. Влад думает, что ты его человек. Оба заблуждаются. И оба опасны.

— Я знаю, — выдавливаю я.

— Знаешь? — Она усмехается — коротко, без юмора. — Сомневаюсь. Ты столичный врач, доктор Бреннан. Привык к порядку, законам, справедливости. Но здесь всё иначе. Здесь правят страх и жадность. И если ты вернёшься туда сейчас — тебя убьют. Может, не сразу. Может, через день, через неделю. Но убьют.

Слова повисают в воздухе, тяжёлые, неоспоримые.

Вивьен оставляет Айрис, встаёт и подходит к окну. Отодвигает тяжёлую штору — совсем немного, ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. Тусклый, серый свет просачивается в комнату, ложится на пол блеклым пятном.

— Похоже, в городе начался хаос, — говорит она тихо, не оборачиваясь. — Люди, с которыми я контактировала… те, кто помогал мне с продуктами, дровами, всем необходимым… они не приходят. Уже неделю. Обещали прийти три дня назад — не пришли.

Она поворачивается ко мне.

— Значит, что-то случилось. Что-то серьёзное. Может, эпидемия разрослась. Может, началась паника. Может, Влад окончательно закрутил гайки. Не знаю. Но город больше не тот, каким был даже неделю назад.

Я смотрю на неё, и в груди сжимается что-то холодное.

Но как болезнь могла распространиться так быстро? Сама — за столь короткий срок — вряд ли. Если только ей не помогли. Точно так же, как использовали её в убийствах. Влад? Вряд ли. А вот Виктор… у него хватило бы духу на подобное.

— А значит, — продолжает Вивьен, возвращаясь в кресло, — этот особняк может быть довольно безопасным местом. По сравнению с тем, что творится там. Еды, конечно, немного. Но если экономить — протянем. Дров хватит. Воды достаточно в подвале, в крайнем случае есть колодец во дворе. Вода должна быть чистой, но придётся потрудиться, чтобы наполнить хотя бы одно ведро. Мы можем просто… переждать. Пока всё не уляжется.

Она смотрит на меня, и в её взгляде читается невысказанное.

Оставайся здесь, Элиас. Спрячься. Пережди бурю. Спаси свою шкуру, трусливый щенок!

Злость вспыхивает мгновенно — горячая, слепая, захлёстывающая с головой.

Я резко встаю. Боль в боку взрывается вспышкой, но мне плевать. Делаю шаг к ней, сжимая кулаки. Вивьен напрягается, медленно тянется рукой к ружью.

— Нет, — говорю я.

Она поднимает брови — удивлённо.

— Нет? — повторяет она медленно.

— Нет! — голос срывается на крик, но я не могу остановиться. — Не для того я страдал! Не для того чуть не сдох в том чёртовом лесу! Не для того подписал ту проклятую бумагу, предав свою клятву! Чтобы теперь просто сидеть здесь, как загнанный зверь, и ждать конца!

Слова вырываются сами — яростные, отчаянные. Я не думаю. Я говорю то, что кипело внутри всё это время.

— Там люди умирают! Возможно — уже сейчас! Каждый день! Дети, старики, невинные! И я… я, чёрт возьми, единственный, кто может им помочь! Я врач! Я давал клятву Гиппократа! Я поклялся лечить, спасать, помогать! И пусть я уже её нарушил — пусть предал, испугавшись Влада, — это не значит, что я должен продолжать предавать! Это не значит, что я должен сдаться! Если твои слова о планах Бога верны, тогда это и есть тот самый момент…

Дыхание рваное, сердце колотится, как бешеное. Руки дрожат, сжимаясь до боли.

Вивьен смотрит на меня долго. Потом — неожиданно — на её губах появляется слабая улыбка.

— Значит, ты не такой, как остальные столичные, — говорит она тихо. — Даниэль Грэй тоже так говорил. В начале. А потом… — она замолкает, отводит взгляд. — Потом он стал другим. Одержимым. Готовым на всё ради своей цели. Даже если это означало причинять вред.

Давящая пауза.

— Но ты… может быть, ты действительно другой. Или дурак, который ничего ещё не понял.

Я медленно опускаюсь обратно на диван. Боль в боку пульсирует, но я её игнорирую.

— Расскажи мне про него, — прошу я. — Про Грэя. Что он делал? Почему его убили?

Вивьен долго молчит, наблюдая за Айрис, которая то и дело бросает на нас неуверенные взгляды, возвращаясь к книге. Потом тяжело вздыхает и начинает говорить.

— Даниэль Грэй приехал сюда пять лет назад. С дочерью. Айрис тогда было… — она смотрит на девочку, — пять лет. Маленькая, испуганная, молчаливая. Он устроился в клинику, помогал местному врачу. Был хорошим специалистом. Некоторые люди его даже уважали.

Она делает паузу, отпивает остывший чай.

— Но он был странным… Немного замкнутым. Задавал вопросы, которые здесь никто не задаёт. Про шахту. Про мою семью. Про старые смерти — те, что случались десятилетиями раньше. Он копался в архивах, расспрашивал стариков, изучал карты.

— Он искал источник болезни, — говорю я.

— Да, — Вивьен кивает. — И нашёл. Или почти. Через год после приезда он пришёл ко мне. Постучал в дверь, как и ты. Только не истекая кровью — вполне здоровым. Сказал, что знает о смерти моей семьи. Что хочет помочь.

Её голос становится тише.

— Я ему не доверяла. Пару раз прогоняла ружьём. Но он был настойчив. Приходил снова и снова. Иногда с Айрис. Приносил сладости, книги, цветы, даже вино. Говорил со мной о болезни, о шахте, о минерале, который добывали мои предки. И однажды… — она сжимает губы, — однажды я рассказала ему правду. Слишком много.

— Какую правду? — спрашиваю осторожно.

Вивьен долго смотрит на меня, потом отворачивается к камину.

— Про грехи моей семьи, — говорит она тихо. — Про то, какими мы были на самом деле.

Тяжело вздохнув, она вспоминает прошлое, переводя дух.

— Моя мать… — продолжает она, и голос дрожит, — сломалась, когда мне было четырнадцать. Совсем. Перестала замечать нас с Лили. Сидела в комнате, смотрела в окно, не говорила. Иногда плакала. Иногда смеялась без причины. Врачи говорили — меланхолия. Я знаю — она просто не выдержала. Не выдержала жить с отцом. Не выдержала того, что он делал.

Она оборачивается ко мне.

— А отец… он никогда не был хорошим человеком. Никогда. Он не воспитывал нас. Он использовал. Бил. Унижал. Особенно меня. Лили трогал реже — она была младше, мягче… он её терпел. А меня — ненавидел. За то, что я была похожа на него. За то, что не боялась возражать. За то, что смотрела ему в глаза.

Голос становится жёстким, взгляд утомлённый.

— Единственным светом была моя Лили. Я жила ради неё. Пыталась защитить. Уберечь. Но… — голос срывается, — не смогла.

Она закрывает глаза. По щеке скатывается одна слеза.

— Когда они умерли… все трое… я не знала, что чувствовать. Облегчение? Горе? Вину? Всё сразу.

Я перевожу взгляд на Айрис и впервые замечаю на её лице эмоцию — тревогу, грусть. Через мгновение девочка встаёт и обнимает Вивьен. Та гладит её по волосам и смотрит на меня потускневшим взглядом.

— Я убила их, доктор Бреннан. Не своими руками. Но я знала. Знала, что отец спускается в шахту. Знала, что это опасно. И ничего не сделала. Просто ждала.

Слова падают в тишину, тяжёлые, как глыбы.

Я же смотрю на неё и не знаю, что сказать.

Ох, похоже, ей и вправду нужно было поговорить с кем-то ещё…

— Мой дед, — продолжает она, отворачиваясь обратно к камину, — ещё тогда, почти сто лет назад, когда шахту закрыли после обвала, не стал вытаскивать замурованных там шахтёров. Двадцать человек. Может, больше. Погребённых под тоннами камня. Он мог спасти их. Мог нанять людей, организовать спасательную операцию. Но не стал. Слишком дорого. Слишком долго.

Горечь наполняет голос.

— Он лишь слегка помог деньгами семьям погибших. Гроши. Милостыню. Чтобы заткнуть рты. А сам продолжал жить в этом особняке, продолжал богатеть на том минерале, который уже добыли.

Она поворачивает голову на портрет, смотрит презрительно.

— А мой отец... отец поступил ещё хуже. Он тайком посылал добровольцев в те шахты. Бедняков, которым каждая копейка была на счету. Обещал большие деньги за то, что они продолжат копать, добывать минерал. Но никак не следил за техникой безопасности. Никак не укреплял туннели. И шахта снова осыпалась. Снова люди погибли.

Вивьен сжимает кулаки, подняв голову на портрет над камином. И пусть я не видел её взгляда, понимал, что тот полон ненависти и смотрит прямиком на порезанное лицо отца.

— Но никто толком об этом не знает. А самых ярых, тех, кто требовал правды, расследования, — проще было устранить, чем заплатить. Семьям погибших он заплатил мало. А скорее — запугал. Угрожал, что если они откроют рты, то лишатся последнего.

Но тут она смотрит на меня, и в глазах совсем другое — боль, стыд, и некая ярость.

— Вот карма и настигла его, — говорит она тихо. — Жаль, что не только его. Жаль, что вместе с ним умерли мать и Лили. Они не заслуживали этого.

Я молчал, не знал, что говорить на такую правду жизни. Пришлось переваривать какое-то время, и шло это туго.

Это мне ещё одно доказательство, что честно свой бизнес не построишь. Даже не знаю, кто хуже — Миллер или Торн? Но, кажется, картина начала немного проясняться. Или мне только кажется?

— Но почему тогда на вас не подействовало? — спрашиваю я. — Почему вы выжили? Как?

Вивьен пожимает плечами, приобняв расстроенную Айрис

— Не знаю. Однако мне тоже было плохо. Даже очень плохо... Температура, бред, мороз. Я думала, что умру. Но через неделю отпустило. Я выжила. Доктор Карлис тогда сказала, что это чудо. Но я знаю — это не чудо. Это... иммунитет. Проклятие… Или что-то в этом роде.

Она делает паузу, смотрит на пустую чашечку с чаем, делая огорчённое лицо.

— Дед ведь тоже заходил в шахты. Также болел. Но убила его болезнь только в старости. Он прожил до восьмидесяти. Может, у Торнов есть какая-то... устойчивость. Не полная, но достаточная, чтобы выжить.

Она смотрит на меня, словно ищет надежду в моём взгляде. А может, просто хочет подтверждения своей теории.

— Наверное, меня ждёт то же самое. Долгая жизнь. Медленная смерть. Одиночество.

Голос её полон безнадёжности.

— А когда вы познакомились с Айрис? — спрашиваю я, надеясь, что этот вопрос её немного подбодрит. — Вы сами за ней пришли, или Грэй отправил?

Слегка улыбнувшись, Вивьен приобнимает Айрис сильнее, посмотрев на неё.

— Да. Когда Даниэль таки взял образцы моей крови. Он понял, что у меня иммунитет. Хотел изучить его, создать лекарство. Антидот, может… Мы уже какое-то время общались и я согласилась. Приходилось пару раз приглядывать за Айрис, когда ему нужно было куда-то отлучиться. Мы... сильно подружились, как с ней, так и с Даниэлем.

Голос её смягчился, глаза начинают заплакивать.

— А потом Даниэля убили. Его исследования украли. Все записи, все образцы — всё пропало. Айрис осталась одна. Я забрала её. Спрятала здесь. Потому что знала: те, кто убил её отца, придут и за ней.

— Но почему? Зачем Виктору нужна Айрис?

— Не… не знаю, — говорит она неуверенно. В словах явственно читается ложь. — Я боюсь, что они захотят убить её, как… как нежелательного свидетеля…

Я смотрю на Айрис, всё ещё обнимающую Вивьен. На её белые волосы, на её бледное лицо, которое обволакивает тревожный взгляд, направленный на девушку.

И вдруг всё складывается.

— Если с вашей крови, — говорю я, и голос дрожит от волнения, — можно сделать антидот, как пытался Грэй. Если у вас иммунитет, значит, в вашей крови есть антитела. Их можно выделить, размножить, ввести другим людям. Это займёт время — много времени. Но это лучше, чем ничего.

Вивьен смотрит на меня долгим взглядом.

— Зачем мне помогать людям в городе? — спрашивает она тихо. — Людям, которые меня ненавидят? Которые считают меня ведьмой? Которые радовались смерти моей семьи?

Я делаю шаг к ней. Смотрю ей прямо в глаза.

— Потому что они такие же жертвы, как и вы. Потому что там умирают дети. Невинные дети, как Лили. Они не виноваты в том, что сделали их отцы, их деды. Они просто... живут. И умирают.

Слова повисают в воздухе, тяжелой ношей.

Вивьен сжимает губы, не принимая моих слов. Отворачивается.

Я знаю, что делаю сейчас. Знаю, что давлю на чувство вины. На её боль от потери Лили. Это подло, Элиас. Это манипуляция. Но у меня ведь нет выбора!

— Пожалуйста, — говорю я тише. — Помогите мне спасти их.

Спустя пару минут тишины, которую прерывает мой тяжёлый кашель и треск огня в камине, Вивьен наконец кивает.

— Хорошо! Бери мою кровь. Делай своё лекарство — или что ты там задумал. Но… только прекрати это.

— Спасибо… Вот только у меня нет ни инструментов, ни оборудования. Чёрт… я потерял свой чемоданчик. Ничего не выйдет. Нет пробирок, игл, шприцов — ничего.

— Значит, тебе придётся идти в город и добыть всё это. Рисковать собой. Ты ведь хочешь спасти людей города… или можешь просто уехать обратно, в столицу, — слов поспорив со мной, говорит Вивьен, склав руки на груди.

Я замираю в растерянности.

Бляь! Мой чемоданчик… Где же я его посеял? Точно, возле клиники Маргарет, когда меня уводил Влад. А другие вещи остались в гостинице. Что же… Мой блокнот!

Я вскакиваю так резко, что Айрис вздрагивает. Метнувшись к стулу, хватаю свои обноски. Пальто — холодное, тяжёлое. Судорожно шарю по карманам.

Ничего. Только пустая пачка сигарет.

Вот только этого дерьма мне щас и не хватало…

Злость вспыхивает снова. Я швыряю пальто и пачку прямо в камин. Бумага мгновенно вспыхивает, скручивается чёрным лепестком. Вивьен дёргается, Айрис вжимается в неё.

Я ныряю в оставшиеся вещи. Пальцы цепляются за ткань. Пиджак. Мокрый. Скомканный. Я вытряхиваю его — и на пол падает он.

Родой блокнот.

Я хватаю его, как спасательный круг. Бумага пожелтела, покоробилась от влаги. Листы волнистые, чернила местами расплылись. Но он жив.

Сердце колотится, мозг пытается вспомнить записи, найти в них подсказки и идеи.

Если во всём написанном есть смысл, значит, не всё потеряно. Значит, у меня ещё есть шанс.

Вивьен смотрит на меня внимательно. Долго. Потом тихо говорит:

— Похоже, ты действительно не собираешься отступать, доктор Бреннан.

Я сжимаю блокнот в руках, неуверенно кивнув.

Хотя бы этот верный друг у меня есть. Записывая в него, я записываю в память. Нужно будет придумать план и сосредоточиться, я верю, что он мне поможет. Какой же ты наивный, Элиас.

Решительные мысли вдруг перебивает строгий голос Вивьен.

— Тебя убьют, как и Грэя, — спокойно говорит Вивьен.

— Может быть, — киваю я. — Но это не значит, что я не должен попытаться.

Вивьен смотрит на меня долгим взглядом. Потом, неожиданно, улыбается — слабо, но искренне.

— Ты упрямый, доктор Бреннан. Упрямый и, возможно, безумный. Но... — она делает паузу, — мне нравится твоя компания. Даниэль был таким же. В начале. Может, ты продержишься дольше.

Я не знаю, что ответить. Смущённо покраснев, просто киваю.

Мы ещё какое-то время обсуждаем детали. Вивьен рассказывает, что еды осталось мало — пара буханок хлеба, немного овощей в погребе, солёное мясо. На неделю хватит, если экономить. Может, на две.

Я говорю, что принесу еду. Что найду способ помочь ей и Айрис. Что очищу её имя — докажу городу, что она не ведьма, не убийца. Что смерти в городе — не её вина.

Вивьен только качает головой.

— Не трать силы на это, доктор. Люди верят в то, во что хотят верить. Им нужен козёл отпущения. И я подхожу на эту роль идеально.

Но я вижу в её глазах слабую искру надежды. Крохотную, почти угасшую, но всё ещё живую.

Поворачиваюсь к Айрис. Она наконец отрывается от книги, смотрит на меня большими тёмными глазами. На секунду они даже заставляют меня вздрогнуть.

Понимает ли меня девочка? Да. Она ведь живой и разумный человек. Просто травмированный ребёнок, за которым теперь присматривает такой же травмированный человек. Вивьен спасла меня, хотя и могла просто оставить. Я должен как-то ей помочь и отплатить. Но и бросить Айрис будет плохо. Она может рассказать что-то о Грэе, а он много знал.

Я присаживаюсь на корточки рядом с диваном, чтобы быть на одном уровне с девочкой.

— Айрис, — говорю я мягко. — Меня зовут Элиас. Я... я знал твоего отца. Не лично, но слышал о нём много. Он был хорошим человеком. Хорошим врачом. И он очень любил тебя.

Девочка молчит. Только смотрит на меня, не мигая.

— Я обещаю, — продолжаю я, — что найду тех, кто его убил. И накажу их. Обещаю.

Айрис медленно кивает. Один раз. Едва заметно. Потом возвращается к книге.

Похоже мои обещания ей не нужны. Кого я вообще собрался наказывать? Нашёлся, блять, герой.

Я выпрямляюсь, оборачиваюсь к Вивьен:

— Я очень благодарен вам. За то, что спасли меня. За то, что приютили. За то, что... поверили. И я сделаю всё возможное, чтобы отплатить за своё спасение.

Вивьен кивает, делая печальное лицо.

— Просто не умри снова, доктор Бреннан. Этого будет достаточно.

Я иду к двери. Надеваю пальто отца Вивьен — тёмное, тяжёлое, с высоким воротником. Оно великовато, но тепло. И главное — в нём нет дырок от пуль.

Оборачиваюсь в последний раз. Вивьен стоит у камина, держа ружьё. Айрис читает книгу. Огонь потрескивает, отбрасывает тени на стены.

Почему-то это выглядит... правильно. Как дом. Не мой дом. Но дом. Уютный и милий.

— До встречи, мисс Вивьен. Будьте осторожны, — говорю я.

— До встречи, — отвечает Вивьен.

И я выхожу в коридор, направляясь к выходу.

Впереди город. Влад и Виктор. Опасность на каждом шагу. Готов ли ты, Элиас? Нет. Скорее всего, я просто пугаю себя. Пора это узнать, а по пути придумать, что делать, если на город и правда напала эпидемия.

***

Тяжёлая дверь особняка закрылась за спиной с глухим стуком — окончательным, будто отрезающим путь назад. Я замер на крыльце, вдыхая морозный воздух. Он обжигал лёгкие, но прочищал голову лучше любого лекарства.

При свете дня особняк Торнов выглядел иначе. Не так зловеще, как ночью, когда я брёл к нему сквозь метель, истекая кровью. Теперь он казался просто... старым. Забытым.

Трёхэтажное здание возвышалось передо мной — массивное, с острыми крышами, покрытыми толстым слоем снега. Стены тёмные, почти чёрные от времени, местами потрескались, обнажив кирпичную кладку. Окна высокие, узкие, со ставнями — большинство закрыты наглухо. Только одно, на втором этаже справа, приоткрыто. То самое, где горел свет.

Двор утопал в сугробах. Никаких дорожек, никаких следов — только моя одинокая тропа от крыльца к воротам, уже начинающая заметаться свежим снегом. По краям росли старые деревья — голые, искривлённые, ветви протягивались к дому, будто пытаясь его схватить. В углу виднелся замёрзший фонтан — обломки какой-то скульптуры торчали из-под льда, покрытые инеем.

Забор — чугунный, высокий, с острыми пиками наверху — покосился местами, проржавел. Ворота массивные, со сложным узором, который когда-то был красивым. Теперь — просто ржавое железо, скрипящее на ветру.

Я медленно пошёл к воротам, проваливаясь в снег по щиколотку. Каждый шаг давался с трудом — тело ещё не восстановилось, мышцы ныли, в боку тянуло. Бинты под одеждой натирали кожу, но я терпел.

Толкнул ворота. Петли взвизгнули протяжно, эхо разнеслось по лесу. Створки медленно разошлись, и я вышел наружу, на узкую заснеженную дорогу.

Пройдя немного вперёд, до сих пор привыкая к ожившему состоянию, обернулся, словно в последний раз.

Вивьен стояла на крыльце — высокая, тёмная фигура на фоне серого неба. Ружьё в руках. Смотрела на меня долгим взглядом. Рядом, в приоткрытой двери, мелькнула белая голова Айрис.

Я поднял руку — неловко, неуверенно.

Прощание? Обещание вернуться? Сам не знаю. Просто хочется ещё раз показать, что я благодарен ей.

Вивьен кивнула. Потом развернулась, на мгновение скрылась в доме. Выйдя уже одетой в какую-то тёплую куртку, она быстро ринулась к воротам, закрывая их изнутри. Лязг металла, щелчок засова. Особняк снова стал недоступной крепостью. Дверь захлопнулась.

Я повернулся и побрёл по дороге к городу.

Лес вокруг был тихим. Мёртво тихим. Только скрип снега под ногами, да редкие порывы ветра, шевелившие голые ветви. Деревья стояли чёрными силуэтами по обе стороны дороги — высокие сосны, корявые берёзы, кое-где дубы с искривлёнными стволами.

Небо затянуто серыми облаками — тяжёлыми, низкими, давящими. Снег не падал, но чувствовалось, что вот-вот начнётся. Воздух был влажным, плотным, пах сыростью и чем-то гнилым — может, где-то поблизости сдохло животное.

Я шёл медленно, экономя силы. Дорога петляла между деревьями, то поднималась на пригорок, то спускалась в низину. Снег лежал ровным, нетронутым слоем — никаких следов, никаких признаков жизни.

Шёл минут двадцать. Может, больше. Трудно было сказать — время тянулось вязко, каждая минута казалась часом.

И вдруг впереди послышался звук.

Мотор. Рокот двигателя, всё ближе, всё громче.

Я остановился, напрягся. Сердце ёкнуло. Инстинктивно отступил к обочине, прижался к стволу толстой сосны, глубже погрузившись в снег.

Из-за поворота выехала машина.

Старая, потрёпанная, с вмятинами на кузове и треснувшим лобовым стеклом. Кузов тёмный, почти чёрный, забрызганный грязью. На крыше привязаны узлы — вещи, свёртки, мешки. Багажник набит до отказа, крышка едва закрывается.

Уезжают. Бегут из города. Это ли не признак тому, что всё пошло как нельзя хуже?

Машина проехала мимо, не сбавляя скорости. Я успел разглядеть силуэты внутри — несколько человек, прижавшихся друг к другу. Лица не видел — слишком быстро промелькнули.

Выдохнул. Пальцы, сжимающие кору дерева, разжались. Оставив на коре вмятины, а на пальцах несколько болезненных заноз, которые тут же вынул зубами.

Решившись, пошёл дальше, даже не представляя, что творится в городке.

Через несколько минут — ещё одна машина. Потом ещё. Потом грузовик — старый, скрипучий, перегруженный. На кузове сидели люди — мужчины в тяжёлых полушубках, женщины, кутающиеся в платки. Дети. Бледные, испуганные лица.

Все уезжали куда-то, главное — подальше.

Я попытался поймать попутку — встал посреди дороги, поднял руку, махал. Но никто не останавливался. Даже не притормаживали. Проезжали мимо, будто меня не существовало.

Один раз — совсем близко — промчался чёрный автомобиль. Дорогой, с блестящим кузовом. Я инстинктивно пригнулся, прикрыл лицо воротником пальто.

Влад? Виктор? Кто-то из его людей? Неужто только у них тут могут быть такие машины? Мне конец?

Сердце колотилось так сильно, что слышал его стук в ушах. Стоял, не двигаясь, пока звук мотора не затих вдали.

Потом выпрямился, тяжело выдохнул и пошёл дальше.

Лес редел. Деревья отступали, уступая место полям — заснеженным, пустым, бескрайним. Вдали виднелись силуэты домов.

Город.

Я ускорил шаг, насколько позволяло тело. Боль в боку вспыхнула ярче, но я сжал зубы и продолжил идти.

Дорога вывела меня на окраину. Первые дома — покосившиеся, заброшенные, с заколоченными окнами. Снег лежал на крышах толстым слоем, кое-где провалился, обнажив почерневшие балки.

Улицы пустынны. Ни души. Только ветер гонит снежную пыль, завывает в пустых переулках.

Я шёл медленно, осторожно, прижимаясь к стенам домов. Оглядывался, вслушивался в каждый звук.

Что-то не так. Очень не так. Городок и раньше не блистал приветливостью, но теперь он вызывал только тревогу, словно я попал в заброшенную деревню где-то глубоко в тайге, где по лесам бродит её дух-хранитель.

Как бы то ни было — город изменился. Даже за те несколько дней, что я провёл без сознания, он изменился до неузнаваемости.

Страх висел в воздухе — густой и липкой, забивающий лёгкие. Страх, смешанный с дымом и чем-то сладковато-гнилостным.

Я свернул в переулок — узкий, тёмный, между двумя покосившимися домами. Снег здесь лежал нетронутым, проваливался по колено.

И вдруг споткнулся.

Упал на колени, едва не ударившись лицом о стену. Обернулся, чтобы посмотреть, обо что споткнулся. И на пару секунд замер.

Мёртвое тело лежала у меня на пути, скрытое за снегом и мусором.

Мужчина, лет сорока. Лежал на боку, скрючившись, прижав колени к груди. Одет в рабочую одежду — грязную, порванную. Лицо серое, губы синие. Глаза открыты, стеклянные, пустые.

Я медленно подполз ближе, боясь, будто он может воскреснуть. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от волнения. Протянул руку, коснулся шеи мужчины

Холодная. Ледяная. Мёртв уже несколько часов, может, больше.

Осторожно осмотрел тело. Никаких ран, никаких следов насилия. Просто замёрз, скорее всего изнутри. Лицо, руки — всё уже успело покрыться тонким слоем инея.

Симптомы. Неужели знакомые мне симптомы? Сука… Вивьен была права? Болезнь разрослась в эпидемию. Я опоздал? Виктор победил?

Желудок сжался. Я отшатнулся, вытер руку о снег, будто это могло помочь. Снова захотелось закурить.

Встал, пошатываясь, и пошёл дальше. Быстрее. Нужно было выбраться из этого переулка, вернуться на главную улицу.

Но не успел. Писк в ушах пробил громкий, гулкий, разносящийся по всему городу звук колокола.

Я невольно прижался к стене, прислушиваясь.

Колокол церкви. Медленный, мерный, тяжёлый. Удар. Пауза. Удар. Пауза.

Будто похоронный звон на огромном кладбище, которым стал этот городок, а я — его единственный живой обитатель, оживший по ошибке.

Сразу стало ясно, что в нём было что-то неправильное. Слишком громкое. Слишком настойчивое. Будто не просто возвещало о смерти, а предупреждало. Или призывало.

Я дрогнул, поёжился и быстро двинулся дальше.

Выбрался из переулка, оказался на более широкой улице. Узнал её — проезжал здесь с Джимми, когда мы ехали на ферму Макгрегора.

Но теперь улица выглядела иначе.

Дома закрыты, окна заколочены досками. Двери забаррикадированы. Кое-где на стенах белой краской нацарапаны кресты — неровные, кривые, словно рисовали в спешке.

По улице никого. Только ветер гонит снег, завывает в пустоте.

Я пошёл быстрее, почти бегом. Ноги скользили на обледенелых булыжниках, я едва удерживал равновесие. Дышал тяжело, хрипло, каждый вдох отдавался болью в груди.

Впереди мелькнуло движение.

Я резко остановился, прижался к стене ближайшего дома. Сердце колотилось бешено.

Двое людей. Нет, трое. В какой-то странной форме — тёмная, грубо сшитая, явно наспех. Похожа на военную, но не совсем. Слишком неаккуратная. Слишком самодельная. Идут по улице — медленно, методично, оглядываясь по сторонам, точно патрулируя.

На лицах маски. У одного — простая тканевая, закрывающая нос и рот. У другого — что-то похожее на противогаз, старый, со сколами на стёклах. У третьего — кожаная маска с прорезями для глаз, отчего тот походил на палача.

В руках оружие. Старые ружья, на поясах дубинки, один держит факел — горящую палку, обмотанную тряпками.

Они шли, оглядывая дома, заглядывая в переулки. Один что-то говорил — голос глухой, искажённый маской. Другие кивали.

Я затаил дыхание, вжался в стену так сильно, что почувствовал холод кирпича даже сквозь пальто, особенно раной, оставшейся от выстрела.

Патруль прошёл мимо, не заметив меня. Скрылся за углом.

Я выдохнул — медленно, дрожащими губами. Пот катился по вискам, несмотря на мороз. Тело трясло, словно у наркомана, жаждущего дозу.

Что за чёрт? Что это за люди? Кто их организовал? Влад? Блеквуд? Можно ли им доверять? Если да, то зачем им ружья? А эти страшные маски, особенно противогаз. Твою мать… Нужно двигаться. Быстро. Пока не наткнулся на ещё один патруль.

Я побежал — насколько позволяло тело. По главной улице, мимо закрытых домов, мимо пустых лавок. Лёгкие горели, в боку кололо, но я не останавливался.

Впереди — дым. Густой, чёрный, поднимающийся в серое небо столбом.

Я замедлился, прикрыл нос рукавом пальто. Запах ударил сразу — едкий, удушающий. Горелое дерево, ткань, резина. И ещё что-то сладковатое, тошнотворное. Смутно мне знакомое.

Свернул за угол и увидел костёр. Огромный, посреди площади. Высотой с человеческий рост, может, выше. Пламя пожирало всё — мебель, доски, тряпки, мусор.

И тела.

Я остановился как вкопанный, не в силах оторвать взгляд.

В огне лежали тела. Человеческие тела. Скрюченные, обугленные, почерневшие. Двое, может трое — не разобрать. Пламя скрывало детали, но форма была узнаваемой.

Желудок скрутило. Я наклонился, схватился рукой за стену, пытаясь не блевать. Желчь поднялась к горлу, во рту стал кислый привкус. В голове проявились давние воспоминания.

Блядь! Не думал, что снова придётся такое увидеть, Элиас? Человеческое безумие… Нет ему оправдания, и никакие ограничения его не остановят. Казалось бы, времена идут, цивилизация становится крепче и уверенней, но даже сейчас найдётся место для этого. Помню, как ещё в начале своей карьеры меня отправили помощником в небольшое поселение, где, по донесениям, «хворь выкосила половину дворов». Дорога была пустой, слишком пустой — ни дыма из труб, ни лая собак. Деревня встретила нас тишиной, плотной, давящей. Мы искали до сумерек, пока за огородами не наткнулись на яму.

Большую, наспех вырытую. Внутри ещё тлело. Запах — сладковато-жирный — бил в голову сильнее дыма. Тела лежали слоями, кое-где связанные. Некоторые явно были живы, когда их бросили туда: сведённые пальцы, раскрытые рты, лица, застывшие в крике. Рядом бродили несколько выживших — безумные, молящиеся, смеющиеся. Они твердили, что огонь «очистил» деревню, что болезнь — кара, и только пламя могло её остановить.

Меня вырвало сразу. Потом ещё. Три дня подряд, а Элеонора была рядом и утешала. Почти год любой запах жареного мяса вызывал тошноту и панический холод. Тогда я понял: эпидемии убивают не только телом. Страх и вера распространяются быстрее заразы. А если врач опаздывает — его место занимает костёр.

Я отвернулся, больше не сдерживая рвоту, выплеснул всё на землю, чувствуя неприятный привкус во рту. Незамедлительно побрёл дальше, вытирая рот снегом.

Сколько ещё таких костров? Сколько людей уже сожгли? Какой безумец дошёл до этого? Неужели эти, что патрулируют? Нет, им точно нельзя верить…

Я шёл, спотыкаясь, держась за стены. Мимо перекрытых улиц — там стояли баррикады из досок, бочек, перевёрнутых телег. Мимо ещё одного патруля — успел спрятаться в подворотне, прижался к стене, замер.

Они прошли мимо, не заглянув.

Наконец впереди показалась знакомая вывеска «Старая Мельница».

Я ускорил шаг, почти побежал. Ноги подкашивались, но я заставлял себя двигаться.

Добрался до двери, схватился за ручку. Заперто. Окна заколочены и закрыты.

Стучу. Сначала тихо, потом сильнее. Кулак глухо бухает о дерево.

— Харольд…— шепчу я хрипло. — Харольд, это я. Открой, твою мать!

Тишина.

Стучу ещё раз. Сильнее. Отчаяннее. Снова вкладывая последнюю надежду, будто тогда возле двери Вивьен.

— Харольд! Это Элиас! Доктор Бреннан! Открой, пожалуйста!

Ничего.

Испуганно оглядываюсь через плечо. Улица пуста. Но за углом слышны шаги. Тяжёлые. Мерные. Ставшие уже знакомыми.

Сердце колотится так сильно, что, кажется, сейчас вырвется. Я снова колочу в дверь — уже не скрываясь, не стараясь быть тихим.

— Харольд! Открой! Это я! Я жив! Открой, сука ты старая!

Шаги ближе. Совсем близко. Из-за угла показываются силуэты — двое в форме, в страшных противогазах, скрывающих их как личность.

Они меня видят. Останавливаются. Один поднимает руку, показывает в мою сторону. Говорит что-то напарнику.

Прибавив шагу, они идут в мою сторону, крепко держа руки на винтовках.

Я отступаю от двери, прижимаюсь спиной к ней. Некуда бежать. Тупик. А если побегу — пристрелят, как пить дать.

— Стой! — кричит один из них. Голос глухой, искажённый маской. — Не двигайся!

Они ускоряются. Один поднимает оружие — старое ружьё, висящее на плече.

Я хочу что-то сказать, объяснить. Но слова застревают в горле, рвота из-за стресса лезет новой волной.

Дверь за спиной вдруг дёргается. Щелчок замка. Скрип петель.

Рука хватает меня за воротник, рывком дёргает назад. Я теряю равновесие, падаю внутрь, на холодный пол. Дверь захлопывается с грохотом.

Темнота. Полная, густая темнота. Ничего не видно. Только слышу собственное дыхание — хриплое, рваное — и тяжёлые шаги снаружи.

Они подошли к двери. Стучат. Требуют открыть.

Я лежу на полу, не двигаясь. Сердце бьётся так громко, что кажется, его слышно снаружи.

Минута. Две.

Стук прекращается. Слышу приглушённые голоса — обсуждают что-то. Потом шаги удаляются.

Я выдыхаю — долго, дрожаще. Руки трясутся так сильно, что не могу их контролировать. Глаза на мгновение закрываются, словно хотят вырваться из этого кошмара. Накатывает облегчение.

Лёгкое облегчение, которое заглушило всё неприятное, внезапно, почти до боли, прерывает вспыхивающий свет. Тусклый, желтоватый — керосиновая лампа. Я зажмуриваюсь, прикрывая глаза рукой.

Когда зрение привыкает, вижу знакомую фигуру, стоящую надо мной.

Харольд.

Он в маске — самодельной, из ткани, туго обмотанной вокруг носа и рта. Глаза усталые, красные, смотрят на меня с удивлением и… страхом?

— Элиас? — голос глухой, искажённый тканью. — Это правда ты?

Я с трудом киваю, пытаясь отдышаться.

— Я... да. Это я.

Харольд молчит. Долго смотрит на меня, будто не веря. Потом медленно протягивает руку, помогая подняться.

Я хватаюсь за его ладонь — тёплую, крепкую — и с трудом встаю на ноги. Голова кружится, ноги подкашиваются, но я держусь.

Непонимающе оглядываюсь, не узнавая той приятной чистоты и комфорта. Гостиница изменилась.

Окна заколочены досками. Мебель сдвинута, баррикадирует вход. Столы перевёрнуты, прислонены к стенам. На полу валяются тряпки, инструменты, обрывки досок с гвоздями.

Пахнет дымом — густым, едким, въевшимся в стены. И ещё чем-то химическим — спиртом? Уксусом?

Темно. Очень темно. Только одна лампа горит — та, что держит Харольд. Остальные потушены.

Харольд смотрит на меня, и в глазах его читается вопрос, который он тут же произносит.

— Где ты был? — спрашивает он тихо. — Мы думали… думали, ты мёртв.

Я открываю рот, но не знаю, что ответить.

Я ведь и правда был почти мёртв? Можно было бы загнать себя в гнетущие мысли, что вдруг это кома моего умирающего мозга, но уж слишком реальным всё это казалось. Не мог мой уставший мозг придумать этот кошмар.

— Я… — начинаю я хрипло, — долгая история, пожалуй…

Харольд молчит несколько секунд. Потом медленно качает головой, будто не веря услышанному..

— Говорят… — начинает он, и голос становится тише, — говорили, что Виктор убил тебя в лесу. Влад разослал людей искать тело. Обыскивали окрестности почти целый день. Ничего не нашли. Решили, что волки растащили.

Слова падают в тишину, тяжёлые, как камни.

Волки… Меня должны были сожрать волки? А разве они там водятся? Значит, мне очень сильно повезло, раз на своём пути мне угрожал только холод и ранения.

Я усмехаюсь — сухо, без юмора:

— Говорят, кур доят… Но мне повезло, даже слишком сильно.

Харольд продолжает смотреть на меня долгим взглядом. Потом отворачивается, ставит лампу на барную стойку. Руки его дрожат — едва заметно, но я вижу.

— Где ты был? — спрашивает он снова, не оборачиваясь. — Три дня. Три чёртовых дня.

И правда три дня… Я пролежал в особняке Вивьен три дня без сознания. А здесь, в городе, за это время… Почему-то до сих пор кажется, что это невозможно. Неужели беспощадное время настолько может изменить всё в короткий срок?

— Что случилось? — перебиваю я, делая шаг вперёд. Боль в боку вспыхивает, но я игнорирую её. — Что произошло в городе? Почему патрули? Почему костры? Почему все прячутся?

Харольд медленно поворачивается. Смотрит на меня, и в глазах его такая усталость, что на мгновение мне кажется — он постарел лет на десять.

— Что случилось? — повторяет он тихо. Потом голос срывается на крик: — Всё случилось, Элиас! Всё, чёрт возьми, рухнуло!

Он хватает лампу, подходит к полке с напитками. Я слежу за ним взглядом, не двигаясь.

Харольд освещает лампой шкаф, достаёт из него бутылку — тёмную, без этикетки. Плещет себе в стакан щедрую порцию. Рука дрожит так сильно, что жидкость расплёскивается на стойку.

Отодвинув маску, выпивает залпом, словно ждал именно меня, чтобы сделать это. Закрывает глаза, морщится. Выдыхает долго, со свистом.

Потом медленно, методично, стягивает маску. Лицо под ней красное, вспотевшее, с глубокими морщинами, которых я не помнил раньше.

— Хочешь? — спрашивает он, протягивая бутылку.

Я смотрю на неё. Потом на Харольда. Потом снова на бутылку.

Алкоголь. Именно он довёл меня до этого состояния. Именно он притупил мои инстинкты в тот вечер, когда я подрался с констеблем. Именно он сделал меня уязвимым и забрал время, которое я теперь не верну.

Качаю головой, доставая родной блокнот, готовясь писать.

— Нет. Спасибо. Алкоголь до добра не доводит…

Харольд пожимает плечами, наливает себе ещё. Но не пьёт сразу. Просто смотрит на стакан, вращая его в руках.

— Болезнь, — начинает он тихо, — разошлась. За три дня. Как пожар. Как чума.

Голос его становится глуше.

— Тридцать человек умерло. Может, больше — уже не считают толком. Заболело больше сотни. Может, двести. Клиника переполнена. Церковь превратили в госпиталь. Но это не помогает. Люди продолжают умирать.

Он делает глоток, ставит стакан.

— Вода, — продолжает он. — Ты оказался прав. Всё дело в воде. Старые колодцы — все заражены. А когда фабрика Влада из-за каких-то неполадок вышла из строя и перестала фильтровать воду для города, людям пришлось пить из колодцев, не зная. А когда поняли — было уже поздно.

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, разрывая огрубевшую после мороза, потрескавшуюся кожу.

Похоже, всё это и правда сделал Виктор, уж слишком много совпадений. Для чего ему это? Как он собирается на этом заработать или чего он хочет? Жадная сволочь…

— А чистая вода? — спрашиваю я. — Где люди берут чистую воду?

Харольд усмехается — горько, зло:

— Влад… Его завод это погибель и спасение одновременно. После починки он начал работать на полную. Фильтровать пришлось воду из заражённых колодцев. Очищать её или делает вид, что очищает. Хорошую продаёт по завышенным ценам, остальную отдаёт — как и какие-то пожитки еды — отдаёт в церковь благотворительностью. Хоть в чём-то он поступил как человек, пускай и с погрешностью.

Он наливает себе ещё, но не пьёт. Просто держит стакан, глядя на тёмную жидкость, словно обдумывая, не заражена ли и эта вода.

— Но есть побочка, — говорит он тише. — Заводская вода… она странная. Лучше её не пить. Людям приходится, но из-за этого что-то начинает меняться. Они становятся агрессивнее. Злее. А может, дело в испарениях… Драки на улицах, грабежи, поджоги. Теперь люди умирают не только от болезни, но и друг от друга. Каждый выживает как может…

Слова повисают в воздухе, холодные и тяжёлые.

Завод Влада. Химические выбросы. Отравленная вода. Проблем становится всё больше и больше… И до этого люди были проблемой, но теперь… Всё же придётся встретиться с мистером Миллером.

— А Виктор? — спрашиваю я резко. — Где он?

Харольд поднимает глаза. Смотрит на меня долго.

— Исчез, — говорит он медленно. — После того как… после того как, по слухам, убил тебя в лесу. Пропал. Никто его не видел. Но люди его — они активны. Ходят слухи, что он готовит переворот. Что собирает силы. Что скоро ударит по Владу.

Он замолкает, залпом выпив стакан и устало сев на стул.

Я чувствую, как голова начинает пухнуть от нового количества проблем, а самочувствие становится хуже.

Быстро записываю новые данные, надеясь, что это мне поможет. Потом делаю решительный шаг к стойке, опираюсь на неё руками, внимательно смотря на Харольда, словно пытаясь придать ему своих несуществующих сил.

— Это всё полное дерьмо… Но, может, ты всё-таки скажешь, что это за военные? Откуда они? Почему они… так жестоки? Кто та сука, которая отдаёт им приказы?

Харольд морщится, уныло потерев глаза.

— А ты как думаешь? Теперь вся надежда только на мистера Миллера, — говорит он устало. — Влад призвал их. Использовал связи. Деньги. Обещания. Пригнал ополченцев — человек тридцать, может больше. Под командованием некоего офицера Кейна, который и раздаёт приказы.

Он произносит имя с особой интонацией — будто оно горькое на вкус, после чего сразу сплёвывает на грязный пол.

— Кейн, — повторяет он. — Бывший военный. Жёсткий. Безэмоциональный. Исполняет приказы без вопросов. Влад дал ему полную власть над городом. Кейн ввёл военное положение. Патрули. Комендантский час с заката до рассвета. Расстрелы на месте за мародёрство, грабежи, нарушение карантина.

Расстрелы. Сжигание тел. Патрули и задержания. Как всё это возможно здесь? В этом захолустном городе, который стоит в самой заднице страны.

— Кейн фактически заменил Блеквуда, — продолжает Харольд. — Констебль больше не у дел. Вообще.

Я резко поднимаю голову, отчего шея хрустит, а боль отдаётся в плечо.

— А что случилось с Блеквудом?

Харольд замолкает. Смотрит в стакан. Потом тихо говорит:

— Кажется… он сломался, — он тяжело вздыхает, снова сплюнув. — Его дочь тоже заболела. Эмма — хорошая девочка, пускай и тихая. Помогала отцу, мечтала стать учительницей.

Голос его дрожит.

— Она заболела в начале, как раз в разгар. Блеквуду разрешили забрать её из госпиталя. И он заперся с ней дома, поддерживая состояние по советам доктора Карлис. Заглянул бы ты к нему…

Он допивает стакан, ставит его на стойку с глухим стуком.

— Город потерял последнего честного человека, который мог что-то сделать. Теперь здесь правят Влад и его военные. Потом будет Виктор, скорее всего.

— А что отец Теодор? Ты сказал, из его церкви госпиталь сделали, — спрашиваю я.

— Военные сами взяли его церковь, а он не сопротивлялся. Доктор Карлис лечит там людей вместе с парой помощников и парой докторов, которых привёл Кейн. Плохо лечит. Без ресурсов, без лекарств, без надежды. Но пытается.

Маргарет, слава богу, она жива… Нужно ей помочь. И нужно узнать, что случилось с Джошуа Макгрегором.

— А Теодор, — продолжает Харольд, и голос становится жёстче, — проповедует. Постоянно, словно усталость ему не грозит. Говорит, что это кара Божья за грехи. Что город прогневал Господа. Что нужно покаяться. И…

Он делает паузу, это даёт мне время записать.

— И, как всегда, называет Вивьен Торн ведьмой. Публично. Всем, кто слушает. Говорит, что она наслала проклятие. Что она убила свою семью и теперь убивает город. Что её нужно найти и сжечь на костре, чтобы остановить болезнь.

Ярость вспыхивает мгновенно — горячая, слепая. Я ударяю кулаком по стойке. Боль взрывается в костяшках, но мне плевать.

— Сволочь! — выплёвываю я. — Этот чёртов фанатик! Вивьен не виновата! Она спасла меня…

Харольд смотрит на меня внимательно:

— Успел познакомится уже?

Я сжимаю челюсть, тяжело кивнув.

— Успел, и могу сказать, что её вины здесь нет, — говорю я, потерев больную после удара руку. — А что с мэром? Холмс, вроде? Почему даже сейчас он никак не вмешивается? Одно дело фермеры, и совсем другое — переворот в городе.

— По-прежнему не появляется. Жена также заперлась. Никто их не видел. Человек, который мог бы что-то изменить — просто спрятался. Как крыса.

Голос Харольда полон презрения, сказать ему больше нечего.

Я стою, пытаясь переварить всё услышанное.

Город разваливается. Болезнь косит людей. Влад захватил власть через военных. Виктор готовит переворот. Блеквуд сломался. Мэр спрятался. Теодор сеет панику и охоту на ведьм.

За три дня. Всего за три сраных дня! Элиас, ты полный придурок, вдобавок невезуч.

— Джимми, — вдруг говорит Харольд, и голос его смягчается. — Он искал тебя. Думал, ты мёртв. Очень тяжело переживал. Сказал, если увижу — передать, что он в мастерской сидит. Ему нужна какая-то помощь.

Джимми… на душе легче, что и с ним всё хорошо. Пожалуй, мой единственный друг в этом городе, которому я могу доверить все свои секреты. Уж он-то точно мне поможет и поддержит в чём бы то ни было.

— Что с ним? Он в порядке?

— Не знаю, — Харольд пожимает плечами. — Не видел его два дня. Но если прячется в мастерской — значит, жив. Наверное. Может, какие-то дела с этими военными ведёт. Он ведь мужик рукастый.

«Наверное». Какое же убогое слово в такой ситуации. Да и, пожалуй, при каждой ситуации. Именно из-за этого мы поругались с Элеонорой впервые… Как давно это было.

Я оборачиваюсь, оглядываю гостиницу. Перевёрнутая мебель, баррикады, темнота. Запах дыма и страха. И много места, и точно много запасов, судя по пьянкам каждый вечер.

И вдруг меня накрывает волна ярости — горячей, неконтролируемой.

Поворачиваюсь к Харольду резко:

— А ты? — выплёвываю я. — Что делаешь ты для города?

Харольд поднимает глаза. Хмурится:

— Что ты имеешь ввиду?

— Что ты делаешь? — повторяю я громче. Делаю шаг к нему. — У тебя большая гостиница! Много комнат! Наверняка запасы еды! А ты сидишь здесь, заперевшись, и прячешься! Люди умирают на улицах, а ты…

— Заткнись! — Харольд обрывает меня, и голос его становится жёстким, злым. Он выпрямляется, смотрит на меня с яростью. — Ты понятия не имеешь, через что я прошёл! Что я видел!

— Тогда расскажи! — кричу я в ответ. — Попробуй оправдаться!

— Я поступаю как могу! — Харольд ударяет ладонью по стойке. Стакан подпрыгивает, чуть не падает. — Я пускаю тех, кому доверяю! Тех, кто не заражён! Тех, кто не опасен! Я не могу спасти всех, Элиас! Не могу!

— Но ты же не пытаешься!

— А ты пытался?! — Харольд наклоняется через стойку, почти упираясь лбом в мой. — Перед тем как исчезнуть на три дня, ты пил и устраивал дебош! А когда начал работать, вдруг пропал! Все думали, ты мёртв, а я думал, что ты сбежал! А город горел! Люди умирали! И где же тогда ты был?!

Слова бьют, как пощёчины.

Я открываю рот, чтобы ответить, но вдруг из-за криков что-то щёлкает в горле.

Кашель. Резкий, сухой, режущий. Я пытаюсь сдержать его, но не могу. Наклоняюсь, хватаясь за стойку, кашляю снова и снова.

Чувствую неприятный вкус. Металлический. Тёплый. Знакомый каждому.

Кровь.

Я медленно подношу руку ко рту. Смотрю на ладонь. Красное. На пальцах, на ладони — кровь. Свежая, яркая.

Мир замирает, через секунду начинает раскачиваться, как судно в море.

Нет. Нет, нет, нет! Не может быть. Чушь! Когда? Как? Когда, сука?!

Я смотрю на руку, не в силах оторвать взгляд. Мысли проносятся хаотично, быстро, накладываются друг на друга.

Виктор. Вода, которую он давал мне в подвале. Галлюцинации о кристаллах и плохие сны. Сейчас кашель и, наверняка, температура. Болезнь. Я тоже заболел? Умру?

Медленно поднимаю голову. Смотрю на Харольда. Тот стоит неподвижно. Глаза широко раскрыты. Смотрит на мою окровавленную ладонь, точно возненавидев меня в мгновение.

Потом резко отступает назад. Наклоняется за стойку. Выпрямляется, держа в руках охотничью винтовку. Неуверенно направляет на меня.

— Харольд… — начинаю я, поднимая руки. — Стой. Это не то. Я не…

— Заткнись! — кричит он, натягивая маску обратно на лицо дрожащими руками. Винтовка качается, но ствол смотрит прямо на мою грудь. — Ты заражён! Ты принёс это сюда!

— Я не мог заболеть! — выкрикиваю я отчаянно. — Я был у Вивьен! У неё иммунитет! Она лечила меня! Это просто… может, лёгкие повредил, когда бежал по лесу! Или простуда! Что угодно, но не эта зараза!

— Проваливай! — Харольд делает шаг вперёд, палец на спусковом крючке. — Проваливай отсюда немедленно, или я выстрелю! Клянусь Богом, я выстрелю!

Сердце колотится так сильно, что слышу его стук в ушах. Руки дрожат. Дыхание сбивается.

Паника начинает подкрадываться — холодная, удушающая, заползающая под кожу.

Сейчас меня застрелят. Харольд застрелит меня, и всё закончится здесь, в этой тёмной гостинице. Я еле выжил в лесу, чтобы так глупо умереть тут. Где моя удача?

Я делаю шаг назад. Потом ещё один. Пятка натыкается на что-то — перевёрнутый стул.

— Харольд, пожалуйста… — шепчу я. — Не делай глупостей…

— Я считаю до трёх, — голос его дрожит, но винтовка не опускается. — Один…

И вдруг сверху, с лестницы, доносится знакомый женский голос.

— Что здесь происходит?

Я замираю. Медленно поворачиваю голову, пытаясь разглядеть Марию, стоящую на лестнице.

Мария Вермут здесь… В том же тёмном платье и шубке на плечах, с тем же усталым лицом. Волосы растрёпаны, на щеках следы слёз и туши — старые, засохшие.

И рядом с ней, держась за её руку, маленький мальчик.

Лет шести, не больше. Худенький, бледный, в простой рубашке и штанишках. Тёмные волосы торчат в разные стороны. Большие испуганные глаза смотрят на меня, потом на Харольда с винтовкой.

Сын. Её сын. Тот самый, о котором она говорила. Но если она здесь… Не может же здесь быть и Виктор?

Мария останавливается на середине лестницы, смотрит на сцену перед собой. Её глаза расширяются, когда она видит меня.

— Элиас? — шепчет она. — Ты… жив?

Харольд не опускает винтовку:

— Он заражён, мисс Вермут! Откашлял кровь! Нужно его выгнать, пока…

— Заткнись, Харольд! — Мария обрывает его резко. Голос твёрдый, командный. Потом поворачивается к мальчику, присаживается на корточки, говорит мягче: — Томас, вернись в комнату, хорошо? Мама скоро придёт. Жди меня там.

— Но мама… — начинает мальчик тихо.

— Томас, — повторяет она строже. — Иди. Сейчас.

Мальчик нерешительно кивает. Оглядывается на меня ещё раз — долгим, испуганным взглядом — потом разворачивается и убегает наверх. Слышны лёгкие шаги, потом хлопок двери.

Мария спускается вниз. Подходит ближе, останавливается между мной и Харольдом.

— Опусти винтовку, — говорит она спокойно.

— Он заражён! — повторяет Харольд, но голос уже не такой уверенный.

— Опусти, — Мария смотрит на него долго. — Пожалуйста.

Харольд колеблется. Потом медленно опускает ствол. Но винтовку не убирает — держит наготове.

Мария поворачивается ко мне. Смотрит на мою окровавленную руку. Потом на лицо.

— Где ты был? — спрашивает она тихо. — Виктор говорил… говорил, что убил тебя.

Я сглатываю. Горло сухое, болит.

— Почти, — хрипло отвечаю. — Он оставил меня умирать в лесу. Я… нашёл убежище. Меня спасли. В бессознании три дня пролежал.

— Кто спас? — спрашивает она.

Я колеблюсь, теребя блокнот в руке. Потом тихо говорю:

— Вивьен Торн.

От услышанного Мария хмурится, но ничего не говорит.

— Вивьен? — шепчет Харольд. — Как ты оказался у особняка Торнов?

— По лесу брёл и чудом наткнулся. Не нужно относиться к ней, как к ведьме, как говорит Теодор! Она мне жизнь спасла! — огрызаюсь я. — Она просто… просто девушка со своими проблемами. Она неплохой человек и не заслуживает такого отношения к себе.

Мария смотрит на меня долго. Потом медленно кивает:

— Повезло же тебе…

Пауза, словно каждый обдумывал что-то своё, личное.

— А что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, глядя на неё. — Почему ты с Харольдом? Где Виктор? Где его люди?

Лицо Марии каменеет. Она отворачивается, обхватывает себя руками.

— Я прячусь, — говорит она тихо. — Как и другие. Харольд пустил нас. Меня и Томаса. Дал комнату. Еду. Безопасность.

— От кого ты прячешься? — настаиваю я.

Она не отвечает сразу. Потом медленно поворачивается обратно, и в глазах её что-то мелькает — страх? Стыд?

— От Виктора, — шепчет она. — От них всех.

Харольд за её спиной медленно опускает винтовку до конца. Ставит её у стойки. Снимает маску, трёт лицо руками.

— Извини, Элиас, — говорит он устало. — Я… перенервничал. Подумал, что ты… А ведь ты в зимнем лесу ночь провёл, мало ли что с тобой случилось.

— Всё в порядке, — перебиваю я. Голос звучит глухо.

Вытираю руку о пальто. Кровь оставляет тёмное пятно на ткани.

Может, действительно просто подцепил чего. Или горло. Или это обычная простуда с кровохарканьем — бывает, когда организм ослаблен. Чего же я сразу накручиваю себя?

Или я действительно заражён. И скоро умру, как все остальные. Вот же умора будет, Элиас!

Харольд подходит к столу, роется в перевёрнутых вещах. Достаёт маску — простую, тканевую, сшитую вручную. Протягивает мне.

— На, — говорит он. — Надень. Всё-таки нужно предостеречься, да и других пугать не будешь.

Я беру маску. Тяжёлая, пахнет уксусом — наверное, для дезинфекции вымачивали.

Засовываю в карман, словно какой-то амулет. Сквозь пальцы чувствую плотную ткань, дышать через неё будет трудно. Но лучше, чем ничего.

— Извини, — говорю я приглушённо. — За то, что накричал. За обвинения. Ты… ты прав. Я не знал, через что вы здесь прошли.

Харольд качает головой:

— Всё нормально. Я тоже не сдержался.

Мария стоит между нами, смотрит то на меня, то на Харольда. Потом тихо говорит:

— Пойдём. Тебе нужно переодеться. А ещё вижу, что у тебя есть некоторые вопросы.

Я следую за ней к лестнице. Харольд остаётся внизу, наливая себе ещё один стакан. Не смотрит на нас. Просто пьёт, глядя в пустоту.

***

Мы поднимаемся по узкой лестнице. Ступени скрипят под ногами — старые, изношенные. Кашель всё сильнее душит горло, но я сдерживаю его, боясь всё запачкать кровью. Дышу тяжело, через ладонь, чувствуя, как частички крови прилипают к губам с каждым вдохом.

Коридор второго этажа тёмный. Только одна тусклая лампа горит в конце, отбрасывает длинные зловещие тени на стены.

— Харольд сначала выгнал всех, — тихо говорит Мария, идя впереди. Не оборачивается. — Когда началась первая волна. Когда колокол зазвенел в первый раз. Испугался. Думал, что если пустит людей — принесут заразу. Запер двери, забаррикадировался. Сидел один, пил.

Она делает паузу, огибая перевёрнутый стул в коридоре.

— Но потом… потом передумал. Недавно, когда вторая волна началась. Когда колокол зазвенел снова. Стал пускать людей. Бесплатно. Проверяет на симптомы — если температура, кашель — не пускает. А остальных впускает. Даёт еду, кров. Из того, что у него осталось.

Я молчу, слушаю. Мимо проходим несколько комнат. Двери приоткрыты, вижу силуэты внутри — люди, сидящие на кроватях, на полу. Кто-то спит, кто-то просто сидит, уставившись в стену.

В одной комнате женщина качает ребёнка на руках — медленно, ритмично, напевая что-то тихое. В другой — двое мужчин играют в карты при свете свечи, но лица их серьёзные, напряжённые. Никакого веселья.

Проходим мимо ещё одного человека в коридоре — старик в тяжёлом полушубке, закутанный в шарфы так, что видны только глаза. Прижимается к стене, пропуская нас. Смотрит на меня с недоверием, потом отворачивается.

— Они все так, — говорит Мария, заметив мой взгляд. — Одеваются в несколько слоёв. Думают, это защитит от заразы.

— Но зараза не распространяется через воздух, — говорю я приглушённо, стараясь не закашляться. — Только через воду. Как мне известно…

Мария вздыхает:

— Попробуй объяснить это людям, которые видели, как их соседи замерзали насмерть за одну ночь. Они верят в то, во что хотят верить. Если кутаться в тряпки даёт им хоть какое-то успокоение — пусть кутаются.

Останавливаемся у знакомой двери. Шестёрка на медной табличке — потускневшей, с царапинами.

Моя комната.

Мария толкает дверь. Та открывается со скрипом.

Внутри — тепло. Относительно. Окно закрыто, на подоконнике горит свеча, отбрасывает мягкий свет на стены. Кровать застелена, одеяло аккуратно сложено. На столе мои вещи — сумка, несколько книг, блокноты.

И у окна стоит мальчик. Тот самый — сын Марии. Томас. Прижался носом к стеклу, разглядывает узоры инея, нарисованные морозом. Пальцем водит по стеклу, обводит завитки.

Слышит, как мы входим, оборачивается. Лицо испуганное, настороженное.

— Мама, — тихо говорит он и бежит к Марии, хватается за подол платья.

Мария присаживается на корточки, обнимает его, гладит по голове.

— Всё хорошо, солнышко. Всё хорошо.

Потом смотрит на меня:

— Томас, это доктор Элиас. Помнишь, я рассказывала? Он мой друг. Он помогает городу. Лечит людей.

Томас выглядывает из-за её юбки. Смотрит на меня большими тёмными глазами — недоверчиво, но с любопытством.

— Привет, Томас, — говорю я, стараясь сделать голос мягче. Стараюсь вытереть остатки крови с лица, чтобы его не напугать. Улыбаюсь — насколько получается с потрескавшимися губами и синяками.

Мальчик не отвечает. Только крепче вцепляется в Марию.

— Иди, почитай книжку, которую мама дала, — мягко говорит Мария, отстраняя его. — Мы с доктором поговорим. Хорошо?

Томас нерешительно кивает. Идёт к кровати, забирается на неё, берёт потрёпанную книгу — детскую, с картинками. Открывает, но не читает. Просто смотрит на страницы, иногда поглядывая на нас.

Мария встаёт, подходит к столу. Начинает доставать мои вещи из сумки.

— Мне понравилась твоя комната, — говорит она тихо, не глядя на меня. — Когда ты… когда все решили, что ты мёртв, Харольд хотел освободить её. Отдать кому-то другому. Но я попросила оставить. Сохранить твои вещи. На всякий случай.

Голос её дрожит.

— Надеялась, что Виктор всё-таки не убил тебя. Что ты вернёшься.

Она достаёт рубашку — чистую, выглаженную, которую я привёз из столицы. Потом брюки. Жилет. Раскладывает на кровати аккуратно.

Потом наклоняется, достаёт из-под кровати что-то тяжёлое.

Мой медицинский чемоданчик, который я выронил тогда, возле клиники Маргарет, когда Влад увёл меня.

Второй осколок моей души, как и блокнотик! Теперь можно было считать себя полноценным. Насколько это возможно…

Мария ставит его на стол с глухим стуком.

— Доктор Карлис искала тебя, — говорит Мария. — Сразу после того, как Влад увёз тебя. Спрашивала всех, с кем ты контактировал, но никто ничего не знал. Она твой чемоданчик у клиники подобрала, а когда тебя не нашла, принесла сюда. Оставила.

Я смотрю на чемоданчик. Потёртый, с царапинами, но целый. Внутри всё так же — инструменты, бинты, лекарства. Всё, что нужно врачу.

Протягиваю руку, провожу пальцами по крышке. Холодная. Знакомая.

Мария продолжает доставать вещи. И вдруг останавливается. Достаёт что-то маленькое, прямоугольное.

Пачку сигарет. Новую. Нераспечатанную.

Протягивает мне молча.

— Тебе это будет нужнее, чем мне. Не люблю курить при сыне, а когда под боком такое, сложно удержаться… — тихо говорит Мария.

Я смотрю на неё. Потом на пачку. Руки начинают дрожать сами собой — мелкая, предательская дрожь, которую не остановить.

Сигареты! Господи, как же они мне были нужны. Лучшее средство в моей ситуации, чтобы убрать стресс. Чтобы прийти в чувства. Чтобы начать думать. Но будут ли они безвредны при моём кашле? Вряд ли.

— Спасибо тебе… Спасибо большое, — хрипло говорю.

— Я сделала меньше для тебя, чем могла… — уныло отвечает Мария, опуская плечи.

Неожиданно для себя хватаю пачку так быстро, будто боюсь, что она исчезнет. Срываю обёртку дрожащими пальцами. Достаю сигарету. Потом ещё одну. Одну сую в рот, вторую — за ухо, пачку бережно кладу во внутренний карман пальто.

Глаза мечутся по комнате, сразу натыкаются на коробок спичек. Хватаю его, достаю спичку, собираюсь чиркнуть и закурить, но взгляд падает на маленького Томаса, а потом — на неодобрительный взгляд Марии. Тут же прячу всё в карман, осознав ошибку.

— Прости… — выдыхаю. — Не подумал.

— Можешь покурить, только к окну подойди.

Подхожу к окну, с силой открываю его — совсем немного, чтобы дым выходил. Морозный воздух врывается в комнату. Будто стараюсь перекрыть его собой, чтобы не попал на Томаса и Марию.

Чиркаю спичкой. Пламя вспыхивает, дрожит. Подношу к сигарете, затягиваюсь. Дым обжигает горло, но это так хорошо, что едва не стону от облегчения. Закрываю глаза, делаю ещё затяжку. Глубокую. До самого дна лёгких.

Никотин бьёт в голову мгновенно. Мир становится чуть мягче, чуть спокойнее. Дрожь в руках отпускает.

Открываю глаза, затягиваюсь снова, глядя на заснеженную улицу внизу. Пустая. Мёртвая. Только где-то вдали мелькает патруль — тёмные фигуры, движущиеся между домами.

Мария смотрит на меня с лёгкой усмешкой:

— Лучше?

— Намного, — выдыхаю дым в сторону. — Расскажешь, что случилось после моей… моей пропажи?

Мария вздыхает, присаживается рядом с Томасом.

— Нечего там рассказывать, но раз тебе интересно…

Мария молчит, раздумывая, перебирая кулон в пальцах. Потом тихо обращается к Томасу.

— Томас, солнышко, — говорит она мягко, — иди пока в коридор. Посиди там немного, ладно? Мама скоро позовёт.

— Ну, мама…

— Всё хорошо. Иди.

Томас неохотно сползает с кровати, выходит, закрывая за собой дверь. Мы остаёмся одни. — Когда Виктор вернулся, — начинает Мария, и голос её дрожит, — он был… странный. Злой и радостный одновременно. Таким я видела его раз, и это был худший раз.

Внимательно слушаю, то и дело ёжась от холодка, идущего с окна. Сердце тяжело колотится.

— Он рассказал Владу, что ты якобы ранил его человека и убежал в лес, где метель заметла твои следы. Влад не мог поверить, настолько был уверен в тебе, поэтому послал своих людей на поиски, чтобы Виктор показал, где это было.

Руки Марии начинают трястись, но она старается убрать дрожь, пока я вдыхаю очередной комок дыма в лёгкие.

Виктор соврал Владу. Придумал историю, чтобы оправдать мою смерть. Умно. Цинично. По-викторовски. И откуда я знаю, как он мог действовать и какие у него планы?

— Виктор приказал мне ехать с ним, сказав молчать и делать, как он скажет, — продолжает Мария, глаза её полны страха. — Мы сели в машину. Люди Влада — в одну. Мы с Виктором — в другую. Один из людей Влада сел к нам следить. А раненого парня, которого ты якобы подстрелил, посадили рядом со мной.

Мария на мгновение замолкает, протирая лицо, будто пытаясь забыть всё это.

— Парень держался за ногу. Кровь текла ручьём. Он стонал, почти терял сознание. Виктор вёл машину, всё время оглядывался. А человек Влада не спускал с него глаз. Рука на пистолете, — Мария закрывает глаза, обхватив голову руками. — Раненый парень вдруг закряхтел… сказал мне в бреду, что Виктор его подстрелил. Человек Влада это услышал, но не успел вытащить пистолет, как Виктор свернул с дороги, и машина перевернулась.

Даже сквозь её руки, закрывающие лицо, вижу, как на глазах показываются горькие, болезненные слёзы. Но ничего не говорю.

— Я потеряла сознание, а когда пришла в себя… услышала выстрел. Виктор душил человека Влада. Тот выстрелил случайно. Пуля попала раненому в голову.

Я тут же представляю картину: перевёрнутая машина. Виктор, как зверь, душит человека. Весь салон в крови и мозгах раненого, и Мария посреди этого ада.

— Я вылезла из машины, — продолжает она. — Хотела бежать. Но вторая машина подъехала. Люди Влада начали стрелять, не разбираясь, а потом вылез Виктор, достав ружьё из багажника. Я пряталась за деревом, ничего не видя, но поняла, что за минуту всё уже закончилось…

Пауза. Долгая, тяжёлая. Не замечаю, как огонёк с сигареты перешёл уже на мои пальцы, обжигая их. Скривившись, бросаю окурок в сугроб за окном, через плечо смотря на сломленную Марию.

— Я подумала, что Виктора убили. Но он прокричал… — её голос ломается, — прокричал: «Ты бесполезная шлюха! Было бы время, я бы убил тебя и твоего поганого сынишку! Но время ещё будет!»

Слёзы катятся по щекам. Она не вытирает их, просто смотрит в стену.

Молчу, всё так же не зная, что сказать, и начинаю жалеть, что решил спрашивать.

Почему-то, глядя на неё, не думал, что она может плакать или вот так сидеть и смотреть в пустоту. Мария и правда сильная женщина, может, даже сильнее меня. Почему-то стыдно, что я довёл её до этого состояния.

Резко, рывком закрываю раму окна, пытаясь прервать поток унылых мыслей, отчего Мария на мгновение вздрагивает, непонимающе смотря на меня.

— Я рад, что ты жива и здорова, — пытаясь придать стали голосу, говорю, подойдя к Марии. — Виктор больше не тронет тебя. Ни тебя. Ни Томаса. Я обещаю…

Мария слабо улыбается, вытирая слёзы.

— Спасибо, Элиас… — наигранно говорит она.

Почему-то в её благодарности не слышится искренности. Похоже, она не верит моим словам. А верю ли своим словам я? Как я могу защитить её от Виктора, если даже не знаю, где он, но знаю, на что он способен. Мне остаётся лишь надеяться, что с заразой я разберусь раньше, чем Виктор найдёт меня или Марию. И будет очень плохо, если, чтобы закончить свою работу, мне придётся встретиться с ним…

— Тебе нужно переодеться, — вдруг говорит Мария, пытаясь поскорее сменить тему. — Твоя одежда не подходит.

— Наверное, ты права, — говорю, пытаясь понять, что она теперь чувствует.

Смущённо начинаю раздеваться, пока Мария уныло смотрит куда-то в сторону.

Стягиваю пальто отца Вивьен — тяжёлое, промокшее от снега. Вешаю на спинку стула. Потом пиджак. Рубашку, стараясь не зацепить бинты.

Холод, зашедший в комнату через окошко, обжигает кожу мгновенно. Вздрагиваю, но продолжаю. Стягиваю брюки, оставаясь в исподнем. Мария не смотрит, разглядывая книгу, которую читал Томас. Лицо задумчивое и всё такое же грустное.

Беру чистую рубашку с кровати. Натягиваю её — медленно, осторожно. Бинты на торсе натирают, но терплю. Застёгиваю пуговицы. Потом брюки. Жилет. Одежда сидит хорошо. Чистая. Тёплая. Пахнет мылом и чем-то ещё — лавандой, может быть. Не помню, откуда у моей одежды этот запах.

Мария встаёт с кровати, подходит ближе. Смотрит на меня — изучающе, с беспокойством.

— Нужно сменить бинты, — говорит она тихо. — На голове. Они грязные. Нужно перевязать заново и посмотреть, как раны.

Хочу отказаться, но она уже идёт к моему чемоданчику, достаёт оттуда свежий бинт. Разворачивается ко мне:

— Присядь на стул, — говорит она мягко.

Мария подходит, встаёт напротив меня. Похоже, так ей удобнее. Руки её тянутся к моей голове, пальцы осторожно нащупывают край бинта у затылка.

— Не дёргайся, — шепчет она.

Начинает разматывать. Медленно. Слой за слоем. Бинт стягивает кожу, местами прилип — к ране над глазом, к рассечённой щеке. Отрывается с тупой, ноющей болью. Стискиваю зубы, вцепляюсь пальцами в край стула. Не издаю ни звука.

Мария работает сосредоточенно. Аккуратно. Лицо её близко — совсем близко. Чувствую её дыхание на своей коже. Тёплое. Ровное. Вижу её одним, здоровым глазом — второй всё ещё почти не работает, мутное пятно, сквозь которое проступают лишь размытые тени.

Циничная мысль проскальзывает в голове, пока она работает.

Вот он я — доктор Элиас, когда-то уважаемый, а теперь… сижу, как побитая собака, молча терпя, как меня приводят в порядок. Окровавленные тряпки, чужое внимание, собственная беспомощность. Изувеченное лицо, полуслепой глаз, разбитая щека. Красавец, нечего сказать.

Но в этом есть что-то странно… успокаивающее. Её руки. Её близость. Её тишина, в которой нет осуждения.

Последний слой бинта снят. Мария отступает на полшага, осматривает раны. Морщится — должно быть, выглядит отвратительно. Но ничего не говорит. Только берёт чистую тряпку, смачивает водой из кувшина на столе, осторожно протирает кожу вокруг ран. Холодно. Больно. Но я не отстраняюсь.

Потом она опускает глаза — встречается со мной взглядом. Долгая пауза. Мы смотрим друг на друга — пристально, молча.

Вижу в её глазах страх. Усталость. Но ещё что-то — может, облегчение? Может, тепло? Не знаю. Не умею читать это. Не привык. У Элеоноры не было этого взгляда, он всегда был прямолинейным.

Мария так близко, что невольно вдыхаю — глубже, чем нужно. И снова чувствую этот запах. Лаванда. Мыло. И что-то ещё — лёгкое, почти неуловимое. От неё самой. От её кожи, волос.

— Ты приятно пахнешь, — говорю вдруг. Резко. Слишком резко. Голос выходит хриплым, грубоватым.

Мария замирает. На щеках проступает лёгкий румянец — почти незаметный в свете свечи, но я вижу. Она опускает взгляд, смущённо улыбается:

— Спасибо, — тихо отвечает. Пальцы теребят край тряпки в руках. — Наверное…

Пауза повисает между нами — неловкая, но не напряжённая. Она поворачивается, берёт чистый бинт, начинает заново обматывать мою голову. Осторожно. Слой за слоем. Прикрывает щеку, затем глаз. Мир снова сужается до одного мутного зрения.

Сижу, пока она работает. Потом, когда последний узел завязан, встаю. Поворачиваюсь к ней — медленно, осторожно, чтобы не закружилась голова.

Мария отходит к столу, складывает использованные бинты в аккуратную стопку. Руки её дрожат — едва заметно, но я вижу.

Вопрос сидит в горле, давит, требует выхода. Держал его всё это время, пытался не спрашивать. Но сейчас — когда мы одни, когда знаю её отношение к Виктору — не могу молчать. Пускай она и не верит мне, судя по её тону тогда.

— Почему? — спрашиваю тихо.

Мария замирает. Не оборачивается. Просто стоит спиной ко мне, руки застыли над стопкой бинтов.

— Почему что? — голос её тихий, осторожный.

— Почему ты работала с Виктором?

Пауза. Долгая, тяжёлая. Слышу только завывающий ветер за окном и тиканье часов, висящих над входной дверью.

Мария медленно поворачивается. Смотрит на меня, и в глазах её что-то тёмное, болезненное.

— Месть, — говорит она просто. Без украшательств.

Хмурюсь, пытаясь сложить картину.

— Месть? Кому?

— Торнам.

Слово падает между нами, как камень в тихую воду.

Мария проходит к окну, отодвигает штору — совсем немного, выглядывает на улицу. Свет утреннего солнца отбрасывает её тень на стену — длинную, искажённую.

— Мой отец был шахтёром, — начинает она тихо, не отрывая взгляда от окна. — Работал на Кристофера Торна. В тех самых шахтах, которые должны были быть закрыты. Те самые незаконные раскопки, о которых никто не должен был знать.

Голос её дрожит, но она продолжает:

— Платили хорошо. Намного больше, чем где-либо. Отец растил меня один — мать умерла, когда я была маленькой. Ему нужны были деньги. Много денег. Чтобы прокормить меня, одеть, дать хоть какое-то будущее.

Она замолкает, тяжело сглатывает.

— Он знал, что это опасно. Знал, что шахты могут обрушиться в любой момент. Но продолжал работать. Ради меня.

Стою, не двигаясь. Слушаю. В груди что-то сжимается — тяжёлое, холодное.

Вот и снова задал ей вопрос, от которого ей будет плохо. Так же плохо будет и мне. Может, это то, о чём говорила Элеонора, когда подавала на развод?

— А потом случился обвал, — шепчет Мария. — Очередной. Отец был внутри. Вместе с пятью другими мужчинами. Торн даже не попытался их спасти. Просто замуровал вход. Сказал, что это несчастный случай. Что никто не виноват.

Она оборачивается, и, на моё удивление, в её глазах гнев вместо слёз.

— Мне было всего пятнадцать. Я осталась одна. Без денег. Без крыши над головой. Торн выплатил мне гроши — милостыню. Хватило на месяц, может, два.

— И тогда ты встретила Виктора? — не сдерживаясь, тихо спрашиваю.

Мария кивает:

— Через несколько лет. Я… я выживала, как могла. Не буду вдаваться в подробности — не хочу, чтобы ты думал обо мне хуже, чем уже думаешь.

— Я не… — начинаю, но она перебивает.

— Виктор нашёл меня. Предложил работу. Сказал, что может дать мне то, чего я хочу больше всего.

— Месть, — выдыхаю, пытаясь обдумать всё услышанное.

— Да, — утвердительно отвечает она, подходя ближе. — Месть Торнам… Он сказал, что планирует что-то большое. Что Торны ответят за всё. За моего отца. За других шахтёров. За всех, кого они погубили.

Голос её становится жёстче:

— Я согласилась. Виктор использовал меня. Мою… внешность. Мои способности располагать к себе мужчин. Я собирала информацию. Проникала в нужные места. Соблазняла нужных людей. Всё ради того, чтобы однажды Торны заплатили.

Она смотрит на меня долгим взглядом, будто пытаясь уличить в презрении или чём-то подобном.

— А потом они умерли. Все. Кристофер, его жена, младшая дочь. Виктор сказал, что это его работа. Что месть свершилась.

— Ты веришь ему? — спрашиваю.

Мария качает головой:

— Не знаю. Может быть. Может, нет. Но… после их смерти всё изменилось. Виктор перестал быть… человеком, которого я знала. Стал жёстче. Злее. Начал использовать меня уже не для мести, а просто… использовать. А мне же от смерти целого семейства стало только паршивей.

Голос её ломается, но лицо остаётся жёстким, пускай и покрытым высохшими слезами.

— Он угрожал. Сказал, что если я уйду — найдёт меня. Убьёт. А когда родился Томас… — она смотрит на закрытую дверь, потом на кулон, — стал угрожать ему. Моему сыну.

Она закрывает лицо руками, плечи трясутся.

Делаю шаг к ней, останавливаюсь.

Вот же гадство! Не знаю, что делать. Обнять? Утешить? Я не умею этого. Никогда не умел. С Элеонорой тоже не получалось. Может, хоть теперь это повод научиться чему-то, Элиас? Люди ведь учатся на своих ошибках…

— Мария, — говорю тихо. — Больше не нужно. Ты не обязана рассказывать.

Она опускает руки, косо на меня смотрит, но на этот раз в её взгляде есть какие-то чувства.

— Спасибо.

Долгая пауза. Мы стоим, глядя друг на друга. У меня в голове одновременно поток мыслей, который остановить невозможно, и в то же время пустота, которая затрудняет понять все закоулки моего разума.

Какой-то странный порыв бьёт мне в голову, и я медленно подхожу ещё ближе к Марии.

Протягиваю руку — неловко, неуверенно — и кладу ей на плечо. Такой неловкий и неумелый жест, но почему-то кажется мне искренним.

— Виктор тебя больше не тронет, — говорю твёрдо. — Ни тебя, ни Томаса. Я в этом уверен!

Уверен? Что за чушь? Пора бы признаться… Как бы я ни хотел выглядеть перед Марией героем-спасителем, мне, а уже тем более ей очевидно, что я ничего не сделаю. Мои обещания ничего не стоят. Я до чёртиков боюсь этого сумасшедшего.

Взгляд Марии стал сочувствующим, словно она прочитала мои мысли. А может, я просто скривил такое несчастное лицо, что она всё поняла.

— Пожалуй, ты самый интересный человек, которого я встречала, Элиас. Приезжаешь в этот город, чуть не умираешь, а теперь возвращаешься, пытаясь что-то сделать. Это настолько же глупо, как и мило.

Уныло отпускаю плечо, отворачиваясь, воспринимая её слова как оскорбление.

Чёрт… Настолько жалким я стал?

— Наверное, я просто хочу доказать что-то себе. Может, хочу искупить прошлые ошибки… Или просто моя глупая принципиальность и упёртость, из-за которой я и оказался здесь…

— Не заморачивайся, Элиас. Ты не привык ко всему этому, но неплохо справляешься, — замечает Мария.

— Может быть, — нехотя соглашаюсь. — Не уверен…

Голова вдруг закипела, в груди слабо закололо.

Весь этот разговор и время, которое я провёл с Марией, слишком странно повлияли на меня. Непонятное чувство тоски, словно за чем-то далёким, давно ушедшим, засело в голове. И, глядя на лицо этой женщины, чувствую себя таким слабым… Одиноким. Но почему-то мне не кажется это плохим.

— Наверное, мне стоит уже идти, — говорю, отворачиваясь к двери. — Работать… Времени и так много упущено.

— Но я не хочу, чтобы ты уходил, — вдруг произносит Мария, и голос её звучит… отчаянно? Надломленно. — Мне станет страшно.

Останавливаюсь, медленно оборачиваюсь к ней, непонимающе смотря. Мария стоит у стула, неловко поглаживая себя по руке. Смотрит на меня большими глазами.

— Страшно? — переспрашиваю тихо.

— Да, — кивает она, и голос дрожит. — Пускай ты не уверен в себе, и, может, тебе показалось, что я думаю также, но почему-то… Почему-то рядом с тобой я чувствую себя свободно. И защищённо.

Усмехаюсь — горько, устало. Качаю головой, всё так же не веря её словам.

— Но это ведь неправда. Ты сама это заметила, Мария. Если Виктор придёт, я мало что смогу сделать. Ты же видишь… — провожу рукой по забинтованной голове, — в каком я состоянии. Едва на ногах стою.

Мария качает головой. Шагает ближе — решительно, твёрдо.

— Это ты так думаешь, — говорит она, и в голосе появляется сила. — Но ты сильнее, чем кажешься. Ты ведь не ушёл. Не сбежал. А мог сделать это много раз, Элиас. Мог уйти ещё тогда, когда проснулся на второй день избитый констеблем. Мог бросить всё и после того, как очнулся в особняке Торнов, уехать. Но ты вернулся. За твоей спиной я буду куда спокойнее.

Смотрю на неё. На это усталое, измождённое лицо. На дрожащие руки, туго сжимающие мою руку. На глаза, полные страха и надежды одновременно.

Может, она права. Я ведь действительно не сбежал. Но почему? Я ведь мог. Много раз мог. И я хотел этого. Но я боялся, или же… Не знаю, не понимаю! Может, я настолько напуган, что боюсь свернуть теперь с этого пути? Умереть здесь мне будет проще, чем вернуться в кабинет Харрингтона, упасть к его ногам и признать, что я не справился.

Медленно выдыхаю, пытаясь вернуть себе самообладание.

— Прости, не могу. Но потом, может быть, зайду. Твоя поддержка мне будет необходима…

Мария улыбается — слабо, но искренне. Будто облегчённо.

— Я понимаю, спасибо, — шепчет она.

Она поворачивается, идёт к двери, открывает её:

— Томас, заходи. Всё хорошо.

Мальчик вбегает обратно, забирается на кровать с книгой. Мария присаживается рядом с ним, обнимает за плечи.

Секунду смотрю на мальчика. В его глазах — отвага, пускай и с долькой страха. Казалось, он куда сильнее меня. Потом смотрю на Марию, пытаясь придумать, как же её поддержать.

Присаживаюсь перед Томасом, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Томас, ты ведь любишь свою маму? — вдруг спрашиваю.

Мальчик медленно кивает, переглянувшись с Марией.

— Тогда просто будь рядом с ней, ладно?

— Рядом… — повторяет он неуверенно.

— Да! — твёрдо говорю, пытаясь придать ему остатки своей смелости. — Иногда быть рядом — уже достаточно. Понимаешь? Поддерживай её и защищай, как сможешь.

Томас смотрит на меня долго, серьёзно, будто я говорил самые важные слова в его жизни. Потом кивает — уже увереннее.

— Я… я буду, — шепчет он.

— Молодец, — киваю, рывком погладив его по голове. — Ты хороший мальчик. Твоя мама может гордиться тобой.

Встаю, подхожу к столу. Беру чемоданчик, проверяю содержимое. Всё на месте, будто он и не исчезал. Закрываю чемоданчик, поворачиваюсь к Марии, которая теперь слабо улыбается.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает она, поглаживая Томаса по голове. Мальчик крепко её обнимает.

Молчу несколько секунд. Потом достаю из кармана жилета блокнот — помятый, с волнистыми страницами. Раскрываю, листаю пару записей.

— Придумаю что-то, — говорю тихо. — Должен придумать.

Мария смотрит на меня долго. Потом медленно кивает:

— Будь осторожен, Элиас.

— Постараюсь.

С неким желанием остаться решаюсь и выхожу в коридор, не оборачиваясь. Закрываю дверь. Достаю неприятную маску из кармана, теребя её в руках, брезгуя надевать. В ответ на брезгливость чувствую, как в горле щекочет. Кашель подступает снова.

Прислоняюсь к стене, тяжело дыша и хрипя. Пытаюсь сдержать, но не получается. Кашляю — резко, надрывно. Прикрываю рот рукой.

Когда отпускает, смотрю на ладонь. Ничего. Чисто.

Надеюсь, это и правда просто простуда. Не та самая болезнь. Ночь в лесу здоровья уж точно не прибавила… Озноб пробирает волнами, нужно быстрее что-то придумать. Маргарет, она поможет.

Отмахиваюсь от мыслей, пытаясь собраться с силами и спуститься вниз.

Тяжело спускаюсь по лестнице. Харольд всё ещё у стойки. Допивает очередной стакан. Видит меня, выпрямляется.

— Как теперь действовать? — спрашиваю, подходя ближе. — На улице. Чтобы не схватили.

Харольд смотрит на меня долго. Потом медленно кивает, будто принимая решение:

— Комендантский час только закончился. — Он поднимает руку, смотрит на часы на запястье. Потом медленно снимает их. — На. Возьми.

Протягивает мне.

Смотрю на часы. Старые, потёртые, с кожаным ремешком. Но работают — стрелки тикают мерно.

— Это часы моего брата, — говорит Харольд тихо. — Он был констеблем. До Блеквуда. Убили десять лет назад. Я храню их. Но… тебе они нужнее сейчас.

— Харольд, я не могу… — начинаю.

— Бери, — обрывает он. — Комендантский час с заката до рассвета. Сейчас около десяти утра. Значит, у тебя часов шесть-семь. Может, восемь, если повезёт. Успеешь сделать дела и вернуться.

Он кладёт часы мне в руку, сжимает мою ладонь своей.

— Веди себя неподозрительно, — продолжает он серьёзно. — Охрана — они нервные, злые, стреляют первыми, спрашивают потом. Не заходи в проблемные районы. На восточной окраине — мародёры. На северной — военные зачищают заражённых. Избегай патрулей, если можешь. Не привлекай внимание. Не беги. Не кричи. Просто иди, как будто всё нормально.

Киваю, застёгивая часы на запястье. Ремешок великоват, но держится.

— Где мастерская Джимми? — спрашиваю.

— На улице Кузнецов, — Харольд морщится, вспоминая. — Три квартала отсюда, на юг. Двухэтажное здание из красного кирпича, вывеска «Карвер и сын». Не промахнёшься.

— Спасибо, — говорю. — За всё. За помощь. За…

— Заткнись, — Харольд качает головой. — Просто возвращайся живым. И приведи этот чёртов город в порядок. Если это вообще возможно теперь…

— Постараюсь, — говорю сухо, натягивая маску на лицо.

Иду к двери. Харольд следует за мной, отодвигает баррикаду — тяжёлый стол, перевёрнутый стул. Отпирает засов.

— Элиас, — вдруг говорит он, когда я уже почти вышел. — Будь аккуратней.

— Понял, — медленно киваю.

Выхожу на улицу. Холод ударяет сразу — резкий, жгучий, но маска делает своё дело, хоть как-то утепляя нос и рот. Дверь за спиной захлопывается. Слышу, как Харольд задвигает засов, ставит баррикаду обратно.

Стою на крыльце, глядя на пустую улицу. Снег падает медленно, крупными хлопьями. Тишина давит, обволакивает, забирается под кожу.

Ну что ж, пора навести порядок. А пока буду это делать — разобраться со своей головой и самочувствием. Начну с Джимми, а потом загляну в церковь. Лишь бы моя удача не отвернулась от меня снова. Давай, Элиас!

Акт 2. Глава 6

ГЛАВА 6

Город встречает меня тишиной. Не той уютной, зимней тишиной, когда снег глушит звуки и мир кажется мягким, укутанным в белое одеяло. Нет. Это тишина мёртвая. Давящая. Словно сам воздух застыл от страха.

Город встречает меня тишиной. Не той уютной, зимней тишиной, когда снег глушит звуки и мир кажется мягким, укутанным в белое одеяло. Нет. Это тишина мёртвая. Давящая. Словно сам воздух застыл от страха.

Оглядываюсь.

Улица выглядит так, будто по ней прошла война.

Баррикады — на каждом перекрёстке. Сложены из чего попало: мешки с песком, доски, старая мебель, перевёрнутые телеги. Кое-где торчат металлические прутья, острые, ржавые, как зубы чудовища. За одной из баррикад вижу силуэты — двое вооружённых мужчин в форме, стоят неподвижно, как статуи. Винтовки наготове. Лица скрыты противогазами.

Отворачиваюсь, ускоряю шаг.

На площади горит костёр. Огромный, высотой с человеческий рост. Пламя пожирает всё — мебель, доски, тряпки, мусор. И что-то ещё.

Вглядываюсь, хотя прекрасно понимаю, что же могу там увидеть. Мне просто нужно убедиться, правда ли такой безумец сейчас отдаёт приказы.

В огне торчит череп. Обгоревший, почерневший, со скрученной челюстью, будто умерший кричал перед смертью. Плоть почти вся отвалилась кусками, но кое-где ещё виднеется закопчённое мясо.

На удивление, эта картина не вызвала ничего, кроме жалости и страха. Желудок не сжался, а голову затуманило настолько, что пару секунд стою и смотрю. Резко осознав, отворачиваюсь, прикрыв глаза рукой.

Надеюсь, они хоть не сжигают людей живьём, иначе мой страх не даст мне противостоять этому всему. Теперь здесь точно всё, как в Средневековье, и точно не самые лучшие времена, если такие вообще были.

Иду дальше. Быстрее. Мимо закрытых магазинов — окна заколочены досками, двери забаррикадированы изнутри. На одном вижу надпись мелом: «ЗДЕСЬ БОЛЬШЕ НИЧЕГО НЕТ». На другом — просто крест. Большой, неровный, нарисованный дрожащей рукой.

Один магазин открыт. Небольшой, продуктовый. У входа стоят двое мужчин с дубинками — не военные, обычные, но вооружённые. Лица напряжённые, глаза бегают по улице. Один держит в руках ружьё, старое, но грозное. Внутри вижу силуэты — люди что-то покупают, быстро, нервно, хватают с полок всё подряд.

На стене рядом прибито объявление. Несколько листов, грязных, мокрых от снега. Подхожу ближе, читаю:

«КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС 19:00–9:00. НАРУШИТЕЛЕЙ РАССТРЕЛИВАТЬ НА МЕСТЕ».

«МАРОДЁРСТВО = РАССТРЕЛ. БЕЗ СУДА».

«БОЛЬНЫХ ДОСТАВЛЯТЬ В ЦЕРКОВЬ. НЕ ПРЯТАТЬ!»

Буквы кривые, написаны чёрной краской, местами расплылись. Под текстом — печать. Официальная. С подписью: «Офицер Кейн».

Кейн. Тот самый, о ком говорил Харольд. Бывший военный. Безэмоциональный. Получил полную власть от Влада. Этот человек дал приказ сжигать тела? Может, мысль и верная, но не на площади города же.

Отрываю взгляд, иду дальше, проходя мимо нескольких людей. Все они напуганы, но, несмотря на это, всё равно куда-то спешат и что-то думают. Мимо них проходят патрульные, но никакого внимания не обращают. Казалось, они и сами напуганы всем этим.

Продолжаю идти, всё больше удивляясь ситуации в городе. Вонючая маска начинает раздражать, перебивая все чувства.

Отойдя к стене какого-то дома, рывком стягиваю её, вдыхая холодный воздух. Поток кислорода оказался лишним, из-за чего из горла вырывается кашель. Резкий. Надрывный. Словно кто-то впился когтями в лёгкие и рвёт изнутри.

Хватаюсь за стену, наклоняюсь, кашляю снова и снова. Грудь горит, в боку колет так, что перехватывает дыхание. Прикрываю рот рукой, стараясь сдержать, но не могу.

Смотрю на ладонь. На ней немного крови. Несколько капель, ярко-красных, контрастирующих с бледной кожей. Но есть.

Сердце проваливается вниз, озноб бьёт новой волной. Прикрыв глаза, пытаюсь вспомнить всё, что знаю, надеясь, что смогу найти ответ на мой кровавый кашель.

Блядь! Ничего не помню… Не такой я уж и профессионал, получается? Неужели даже в этом я себе лгал? Пациент ведь умер, а разве мастер мог бы такое допустить? Стоп… Нет! Не сейчас!

Быстро вытираю руку о пальто. Оглядываюсь — рядом двое в форме, стоят у баррикады, смотрят в мою сторону. Один показывает на меня пальцем, говорит что-то напарнику.

Твою ж мать. Как не заметил их?

Быстро натягиваю маску назад, поднимая воротник пальто выше, прикрывая лицо. Иду дальше. Быстрее. Стараюсь не кашлять, сдерживаю, хотя горло раздирает изнутри.

Вспомнил, может быть, это пневмония? От переохлаждения. Ночь в лесу, холод, мороз — лёгкие не выдержали. Когда-то я уже видел такое: солдат, вернувшийся с караула, сначала смеялся над кашлем — а через два дня задыхался на руках моего коллеги. Нужны антибиотики. А их можно достать в церкви, у Маргарет. И надеюсь, она подтвердит мой диагноз и поможет.

Прохожу мимо переулка. Слышу крики, остановившись, медленно заглядываю, стараясь не выдать себя.

Двое мужчин дерутся. Один — крупный, в тёмном полушубке, лицо красное от ярости. Второй — худощавый, в рваной куртке, пытается вырвать из рук первого буханку хлеба.

Рядом стоит женщина — пожилая, в платке, испуганно прижимает к груди пакет. Под ногами у неё рассыпаны продукты — картошка, морковь, что-то ещё.

— Ты украл мой хлеб, сволочь! — кричит крупный, бьёт худощавого кулаком в лицо.

— Я не крал! Он упал, я просто поднял!

— Врёшь, сволочь!

Похоже, и насчёт того, что люди стали агрессивнее, Харольд не врал. Неужели и правда всё из-за паров от завода? Я ничего такого не заметил… Похоже, всё-таки обстоятельства города делают жителей такими, а не какие-то испарения.

Крупный снова бьёт. Худощавый падает в снег, хлеб выпадает из рук. Крупный наклоняется, хватает буханку, поднимает ногу, чтобы пнуть лежащего.

И тут из-за угла выбегают двое солдат. В форме, в масках, с винтовками.

— Стоять! — кричит один.

Крупный замирает. Оборачивается.

Солдаты подбегают, один хватает крупного за воротник, дёргает назад. Второй поднимает худощавого за шиворот.

— Драка? — спрашивает первый солдат. Голос глухой, искажённый маской. — За еду?

— Он меня первый ударил! — кричит худощавый, показывая на крупного.

— Заткнись, урод!

Солдат резко вынимает из пояса дубинку, бьёт его в живот с глухим звуком. Худощавый сгибается пополам, падает на колени, задыхаясь.

Второй солдат бьёт крупного — резко, жёстко, в челюсть. Крупный падает в снег, не двигается.

Оба лежат. Оба болезненно стонут. Одними синяками тут не отделаешься. Женщина прижимается к стене, закрывает рот рукой, чтобы не закричать.

Солдаты переглядываются. Один пожимает плечами, говорит что-то второму. Тяжело хватают обоих под руки, приказывают что-то женщине и уходят, не оглядываясь.

Стою, не двигаясь. Смотрю на то, как двух избитых мужчин уводят. На женщину, которая медленно опускается на колени, собирает рассыпанные продукты дрожащими руками.

Ещё была мысль, что эти солдаты не такие плохие, но это… Хотя, может, их можно понять. Ведь ситуация в городе напряжённая, а что делать в такие моменты? Мне остаётся только надеяться, что они не расстреляют их где-то за углом, или того хуже… сожгут.

Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

Может, помочь ей? А чем я помогу? Стоит сначала разобраться с собой, Элиас.

Отворачиваюсь. Быстро ухожу дальше, боясь встретить этих солдат, выходящих уже с пустыми руками из-за угла. Боюсь услышать выстрелы, и последующие за ним крики, и звук перезарядки затвора.

Мне нужно что-то делать. Нужно остановить это. Болезнь. Хаос. Смерть. Но как? С чего начать?

Сначала — Джимми. Нужно убедиться, что он жив, что всё в порядке. Потом — Маргарет. Нужны инструменты, лекарства, информация. А после… После к Маргарет, а дальше придумаю.

***

Улица Кузнецов. Дошёл. Три квартала от гостиницы, на юг. Как сказал Харольд.

Ускоряю шаг, насколько позволяет тело. Мимо ещё одного костра, мимо баррикады, мимо закрытых домов с заколоченными окнами.

Наконец впереди вижу здание. Двухэтажное, из красного кирпича. Вывеска над дверью — потускневшая, но читаемая: «Карвер и сын».

Мастерская Джимми? Разве у него не дочь? Похоже, здание досталось ему от отца. Интересно, на сколько поколений сыновей тянется эта мастерская.

Останавливаюсь перед входом. Дверь закрыта. Окна тоже — ставни задвинуты. Тишина.

Стучу. Осторожно. Один раз. Два. Никто не отвечает.

Стучать сильнее не решаюсь. Стянув маску, полностью пропитавшуюся моей слюной и кровью, бросаю её в сторону, аккуратно прислонив ухо, прислушиваюсь.

Изнутри доносятся голоса. Приглушённые, но слышны, чтобы я мог их разобрать.

—... ты издеваешься, мужик? Нам нужна рация. Рабочая. До завтра.

Голос грубый, усталый, раздражённый, точно один из солдат.

Потом второй голос. Знакомый. Джимми!

— Я сказал — у меня нет деталей! Всё разобрали, всё забрали!

— Тогда найди. Или офицер Кейн сам придёт тебя мотивировать.

Я замираю.

Так и знал. Военные! Солдаты у Джимми, и чего-то хотят. Угрожают?

Сердце колотится так сильно, что слышу его стук в ушах.

Они его запугивают? Избивают? Грозит ли ему опасность? Не знаю, но рисковать им я не могу. Нужно помочь. Нужно…

Оглядываюсь. Рядом с мастерской — узкий переулок. Ноги сами ведут меня туда, прижимаюсь к стене. Вдоль здания — окна. Одно приоткрыто — совсем немного, щель шириной в палец.

Подхожу, заглядываю внутрь.

Мастерская небольшая. Пол покрыт опилками, масляными пятнами, обрывками проводов. Вдоль стен — стеллажи с инструментами, запчастями, всяким металлоломом. В центре — верстак, массивный, деревянный, весь в царапинах и вмятинах. На нём разложены детали — шестерёнки, болты, куски провода.

И разобранная рация. Старая, потрёпанная, наполовину сломанная.

Джимми стоит у верстака. Руки по локоть в масле, лицо измождённое, глаза красные от усталости. На нём грязная рубаха, покрытая засохшими пятнами крови и масла, кепка съехала набок. Волосы мокрые от пота, растрёпанные, торчат в разные стороны.

Перед ним — двое солдат.

Один крупный, широкоплечий, с винтовкой за спиной. Противогаз висит у него на шее, лицо открыто — грубое, небритое, шрам через всю щёку. Руки скрещены на груди.

Второй — худощавый, нервный, с револьвером в руках. Стоит у двери, оглядывается постоянно, будто ждёт нападения.

Атмосфера напряжённая, но не агрессивная. Скорее — усталая. Все устали. Все на пределе.

Крупный солдат снимает противогаз, вытирает лицо рукой. Вздыхает тяжело.

— Слушай, Джимми, мы не враги. Но нам правда нужна связь, это в интересах города. Половина наших раций сдохла. Офицер Кейн требует доклады, а мы не можем связаться с другими патрулями.

Джимми вздыхает, трёт лицо грязными руками:

— Сколько раз мне ещё повторять?! У меня нет деталей! Всё ушло на ваши же машины, генераторы и другие приборы! У меня и до этого не было запасов, я сделал всё, что мог. Я не волшебник!

Крупный солдат качает головой:

— Если мы не принесём рабочую рацию, Кейн подумает, что ты саботируешь. А за саботаж — расстрел. Ты этого хочешь?

Джимми бледнеет. Сжимает губы:

— Я не саботирую! Я просто…

— Просто что? — Солдат делает шаг ближе, рука ложится на рукоять винтовки. — Просто не хочешь помочь? Может, ты с теми, кто помогает распространению эпидемии?

Голос становится жёстче, угрожающе.

Джимми отступает, прижимается спиной к верстаку:

— Нет! Я… я с-с-сделаю рацию! Просто д-дайте мне время! И… и деталей добудьте!

— Времени нет, — говорит солдат холодно. — И деталей нет.

Слушаю этот разговор, и внутри что-то щёлкает.

Они угрожают ему, Элиас. Суки! Думают, он враг. Сейчас же убьют… Пристрелят, и им ничего за это не будет! Нужно помочь. Джимми не заслужил такой смерти.

Импульсивно оглядываюсь.

Рядом с окном — чёрный вход. Дверь старая, потрёпанная, висит на одной петле. Осторожно толкаю её. Дверь поддаётся с тихим скрипом.

Рывком проскальзываю внутрь, в узкий коридор, тёмный, пахнет маслом и ржавчиной. Пол усыпан обрывками проводов, гвоздями, стружкой. Иду медленно, стараясь не наступить на что-нибудь острое.

Голоса ближе. Совсем рядом.

Останавливаюсь у двери, ведущей в мастерскую. Приоткрыта. Заглядываю.

Худощавый солдат ушёл куда-то вглубь — проверяет склад, наверное. Крупный остался с Джимми.

Он стоит совсем близко. Рука на винтовке. Голос тихий, но грозный:

— Джимми, добудь детали и почини рацию. Офицер Кейн дал точный приказ, и ждать больше он не намерен. Я расстреливать тебя не хочу. А ты этого хочешь?

Джимми молчит. Лицо белое, как мел. Руки дрожат.

Солдат пристально смотрит на него, но через мгновение отступает, хотя руки с винтовки не убирает.

— З-знаете, будет к-куда проще… если в-в-вы сами мне их н-найдёте, — пускай и дрожа, но довольно смело говорит Джимми.

— По-твоему, у меня проблем мало?! — вдруг выкрикивает солдат, подняв винтовку. — Мне хватает дерьма, которое приказывает офицер Кейн, а теперь ты предлагаешь мне возиться ещё с твоими деталями?

Чего ты стоишь, Элиас? Действуй! Он ведь сейчас убьёт его, пристрелит, как какого-то преступника!

Оглядываюсь вокруг. На полу у двери лежит тяжёлый гаечный ключ. Большой, чугунный, весь в масле.

Машинально поднимаю его. Тяжёлый. Холодный, тут же обжигающий едва нагревающиеся руки.

Что же делать? Я ведь не боец! Я врач. Я давал клятву — не причинять вреда. Но Джимми… Джимми мой друг. Пожалуй, единственный настоящий друг в этом городе.

Согнувшись, как старик, на карачках прохожу в мастерскую. Как можно тише.

Солдат стоит спиной ко мне. Продолжает давить на Джимми, не замечая меня.

Подхожу ближе. Руки дрожат. Сердце колотится так сильно, что кажется, оно сейчас вырвется из груди.

Поднимаю ключ. Прицеливаюсь в затылок.

— Слушай, Джимми, ты ведь понимаешь, чего мы такие нервные…

Прости. Прости, но у меня нет выбора.

Замахиваюсь и бью, придав рукам остатки сил, которые забрал горячий озноб.

Удар слабый — руки трясутся, тело сильно ослабело, драться я не умею, а после трёхдневного лежания в постели сил и вовсе нет, отчего ключ глухо врезается не в голову, а в плечо.

Солдат кряхтит. Оборачивается резко, не успевая поднять винтовку.

— Что за нахуй?!

Видит меня. Глаза расширяются. Пытается ухватиться раненой рукой за винтовку, пытаясь её нацелить.

Джимми реагирует мгновенно.

Бросается на солдата, хватает его за шею обеими руками, тянет назад. Солдат пытается сопротивляться, вырывается, локтём бьёт Джимми в живот, но тот не отпускает.

Джимми сильнее. Годы работы в мастерской, привычка к физическому труду — руки как тиски. Он душит солдата, сжимает шею, пока тот не начинает хрипеть, дёргаться, пытаться вдохнуть.

Через несколько секунд солдат обмякает. Падает на пол. Без сознания, но дышит.

Джимми отпускает его, отступает, тяжело дышит. Смотрит на меня — широко раскрытыми глазами, в которых смесь шока и ярости.

— Что ты творишь, Элиас?! — хрипло кричит он. — Ты… ты же врач! Ты должен лечить, а не…

— Я думал, они тебя убьют! — выкрикиваю в ответ, всё ещё держа ключ в дрожащих руках.

— Убьют?! — Джимми смотрит на меня, будто я сумасшедший. — Они просили починить рацию! Просто просили! Угрожали, да, но не собирались убивать!

Слова падают на меня, как ушат холодной воды.

Смотрю на лежащего солдата. На Джимми. На ключ в своей руке.

Вот же гадство… Я ошибся. Снова ошибся. Не подумал!

— Блядь, Элиас! — Джимми хватается за голову, ходит по мастерской кругами. — Теперь нас обоих расстреляют! Ты понимаешь?! Нападение на военных! Это…

Шаги.

Из глубины мастерской возвращается второй солдат. Худощавый. Держит в руках какой-то небольшой прибор, револьвер спрятан в кобуру.

— Эй, лейтенант, я нашёл… — Заходит в мастерскую. Видит лежащего товарища. Видит Джимми. Видит меня с ключом. — …вашу мать!

Даже сквозь противогаз видно, как лицо солдата меняется мгновенно. Но как только рука тянется к кобуре, становится ясно, что шок сменяется яростью.

Однако Джимми и здесь оказался быстрее.

Бросается вперёд, выхватывает ключ из моих рук, бьёт солдата по руке. Револьвер падает на пол с грохотом.

Солдат кричит, хватается за руку. Оборачивается к Джимми, пытается ударить, но Джимми уворачивается, бьёт ключом снова — в челюсть.

Солдат шатается, но не падает. Хватается за стеллаж, пытается удержаться.

Подбегаю, хватаю солдата сзади за куртку, пытаюсь оттащить. Солдат вырывается, резко бьёт локтём назад.

Локоть врезается мне в рёбра. Точно туда, где рана от выстрела Виктора.

Боль взрывается мгновенно — ослепляющая, всепоглощающая, раскалённая. Кричу, падаю на колени, хватаюсь за бок. Чувствую, как что-то мокрое растекается под пальцами.

Рана открылась. Снова кровь. Снова боль… Только не плачь, Элиас!

Джимми бьёт солдата ещё раз. Сильнее. Солдат падает, ударяется головой о край верстака, оседает на пол. Теряет сознание.

Тишина.

Оба солдата лежат без сознания. Один хрипит, второй дышит редко, прерывисто.

Джимми стоит над ними, держит ключ, тяжело дышит. Лицо красное, руки дрожат.

Сижу на полу, прижимаю руку к боку. Сквозь рубашку и пальцы просачивается кровь — горячая, липкая.

Джимми оборачивается, видит меня. Бросает ключ, подбегает, опускается на колени рядом:

— Элиас! Ты в порядке?

— Да, — хриплю, хотя это явная ложь. — Просто… рана открылась. Ничего страшного.

— Ничего страшного?! — Джимми хватает меня за плечи, помогает подняться. — Ты истекаешь кровью! Что с тобой случилось? Где ты был?!

Я тяжело выдыхаю, опираюсь на верстак:

— Долгая история. Потом расскажу. Сейчас нужно… нужно убираться отсюда.

— Убираться? — Джимми смотрит на солдат. — А они?

Я присаживаюсь рядом с первым солдатом, быстро проверяю пульс. Есть. Дыхание ровное. Потом второй — тоже жив.

— Они выживут, — говорю, выпрямляясь. — Но когда очнутся, придут за нами. Нужно уходить. Сейчас.

— Куда? — Джимми смотрит непонимающе.

— В церковь. К Маргарет. Мне нужны инструменты. Лекарства. И… — кашляю, прикрываю рот рукой, — мне нужна помощь.

Джимми смотрит на мою руку. На кровь, просочившуюся сквозь пальцы. Лицо становится серьёзным:

— Ты что… б-б-болен? — шепчет он.

— Да, — признаюсь. — Но не тем, чем другие. Может… может, что-то и похуже, но не это. Нужно идти. И лучше поторопиться.

Джимми колеблется. Смотрит на солдат, потом на меня. Потом медленно кивает:

— Хорошо. Но через главную улицу не пройдём. Патрули повсюду. С твоим состоянием они быстро нами заинтересуются.

— Это понятно. Пойдём переулками.

Джимми быстро хватает куртку с крючка, натягивает. Потом оборачивается к солдатам, смотрит на них долго.

— Они нормальные ребята, — тихо говорит. — Не звери. Просто выполняют приказы. А мы… мы напали на них.

Я молчу. Не знаю, что ответить.

Может, Джимми прав, а может нет. Или всё зависит от ситуации и конкретного человека? Слишком много переменных. Слишком мало времени на раздумья.

Джимми вздыхает, качает головой:

— Ладно. Поехали. Пока они не очнулись.

Мы выходим через чёрный вход. Тот же узкий коридор, та же дверь на одной петле. Снаружи снег всё ещё падает — медленно, тяжело, большими хлопьями.

Джимми закрывает дверь, поворачивается ко мне:

— Держись за меня. Если упадёшь, я тебя не подниму — слишком тяжёлый.

— Спасибо за поддержку, — усмехаюсь сухо.

— Не за что.

***

Мы идём переулками. Узкими, кривыми, заваленными мусором. Снег здесь лежит нетронутым, проваливаемся по колено. Я держусь за Джимми, стараюсь не отставать, хотя каждый шаг даётся с трудом. Рана на боку пульсирует, но кровь перестала идти, дыхание сбивается, в горле царапает.

— Как дела у тебя? — спрашиваю хрипло, пытаясь отвлечься от боли. — Как ты пережил эти три дня?

Джимми молчит несколько секунд. Потом тяжело вздыхает:

— Хреново. Если честно.

— Расскажи.

Он оборачивается, смотрит на меня:

— Ты уверен? Тебе и так плохо.

— Расскажи, — повторяю твёрдо. — Мне нужно хоть чем-то заглушить боль…

Джимми кивает, отворачивается, продолжает идти, подтягивая меня за собой.

— Когда ты пропал… когда все решили, что ты мёртв… я не мог в это поверить. Думал, что ты просто сбежал. Уехал в столицу, бросил нас всех. И злился. Очень злился.

Голос его становится тише:

— Но потом начался хаос. Болезнь разошлась. Люди умирали десятками. Завод Влада остановился, воды не стало. Потом появились военные. Кейн ввёл военное положение. Комендантский час. Расстрелы. Костры с телами.

Он останавливается, поворачивается ко мне:

— И я подумал: может, ты прав. Может, лучше было сбежать. Пока не поздно.

— Но ты остался, — говорю.

— Да. — Джимми усмехается горько. — Остался. Потому что мне некуда бежать. Дочь в столице, не отвечает на письма. Жена умерла пять лет назад. Верных друзей нет. Мастерская — всё, что у меня есть.

Он делает паузу, смотрит на снег под ногами.

— А ещё… ещё я надеялся, что ты вернёшься. Что окажешься не таким, как все столичные. Что действительно попытаешься помочь.

Слова падают в тишину, тяжёлые, искренние.

Я смотрю на его спину. На согнутые плечи, на потёртую куртку, на седые волосы, торчащие из-под кепки.

Джимми — хороший человек. Верный друг. Даже когда злился на меня, всё равно верил. Разве не в этом суть настоящей дружбы? А что тогда у меня с Марией? Просто безумие? Одержимость? Или что-то большее?

— Спасибо, — тихо говорю.

— За что?

— За то, что верил.

Джимми оборачивается. Смотрит на меня долгим взглядом. Потом слабо улыбается:

— Не за что, док. Просто не подведи меня теперь.

— Постараюсь. Не только тебе я даю обещание.

Мы продолжаем идти. Мимо заброшенных домов, мимо перевёрнутых телег, мимо замёрзших луж.

Кашель снова подступает. Я сдерживаю его, стискиваю зубы, но горло раздирает изнутри. В конце концов не выдерживаю — кашляю резко, надрывно, наклоняюсь, хватаюсь за стену. Кровавые сгустки падают на белый снег, окрашивая его в грязно-красный.

Джимми останавливается, оборачивается. Видит, как я кашляю. Видит лужу крови у меня под ногами.

Лицо его становится серьёзным:

— Элиас, это точно не эта зараза?

— Нет, конечно, — хриплю, выпрямляясь. — Может, просто лёгкие повредил, всё-таки почти целую ночь в лесу провёл. Или… или та самая болезнь эволюционировала и теперь у неё новые симптомы.

— Если это болезнь… — Джимми замолкает.

Не договаривает.

Мы оба знаем, что будет, если это болезнь.

Я умру. Замёрзну изнутри. Как все остальные. Как Питер Макгрегор. Как Алекс Ричардсон. Как десятки других. Почему раньше не было мысли, что болезнь могла стать жёстче? Потому что пневмония звучит реалистичнее. Проще. Понятнее.

— Поэтому мне нужна Маргарет, — говорю твёрдо. — Нужны лекарства. Антибиотики. Что угодно.

Джимми кивает:

— Тогда давай быстрее. Пока ты ещё на ногах.

Мы ускоряем шаг. Насколько это возможно.

Город вокруг продолжает разваливаться. Слышу крики где-то вдалеке — женские, истеричные. Потом выстрелы. Два. Три. Потом тишина.

Джимми вздрагивает, но не останавливается.

— Это уже обычное дело, — бормочет. — Расстрелы. Каждый день. За мародёрство, за нарушение комендантского часа, за отказ сдавать больных. Кейн не шутит.

— Харольд сказал, что Блеквуд сломался. Неужели настолько всё плохо? — спрашиваю.

Джимми качает головой:

— Всё куда хуже. Кажется, он вовсе потерял веру и надежду. Первый раз видел его таким…

Я зло сжимаю челюсть.

Блеквуд. Тот самый, который ударил меня в баре. Жёсткий, но честный. Теперь сломлен. Как и все остальные. Может, глубоко внутри я ненавижу его за тот удар, но этого он тоже не заслужил. Остаётся надеяться, что его дочь такая же сильная, как и он. Что протянет дольше других.

— А почему мэр ничего не делает? — спрашиваю я.

— Трус потому что и гнида! — Джимми усмехается зло. — Заперся в доме с женой. Никого не впускает. Говорят, у него запасы еды на полгода. Пока город горит, он отсиживается в безопасности.

Я молчу. Не знаю, что сказать.

Город без мэра. Без констебля. Под властью военных и криминала. Это не город. Это анархия. Ещё хуже, чем было до моего приезда.

Наконец впереди показывается силуэт церкви.

Большое каменное здание в центре города. Высокий шпиль, острый, как игла, пронзает серое небо. Колокол виден даже отсюда — огромный, медный, потемневший от времени. Тот самый, что звонил.

Окна церкви светятся — внутри горят свечи, лампы, может, факелы. Свет мерцает, дрожит, отбрасывает тени на снег.

У входа — очередь. Человек двадцать, может, больше. Стоят молча, понуро, кутаются в тряпки, одеяла, что попало. Кто-то кашляет. Кто-то стонет. Кто-то просто смотрит в пустоту.

И рядом с дверью — двое солдат. В противогазах, с винтовками. Стоят неподвижно, смотрят на очередь.

Я останавливаюсь, испуганно смотрю на церковь.

— Что будем делать? Стоять в очереди? — спрашивает Джимми.

— Нет. Слишком долго. Нужно пройти мимо.

— А солдаты?

— Что-нибудь придумаю.

Мы подходим ближе. Люди в очереди оборачиваются, смотрят на нас. Кто-то недовольно бурчит. Кто-то просто молчит, уставившись в землю.

Джимми идёт первым, я следую за ним. Стараюсь не кашлять, не привлекать внимания.

Один из стоящих в очереди — мужчина средних лет, в грязном полушубке, с маленькой девочкой рядом — делает шаг вперёд, преграждая путь:

— Эй! Куда лезете? Очередь!

Джимми останавливается, смотрит на него сверху вниз, потом оборачивается ко мне.

— Это доктор. Из столицы. Ему нужно к доктору Карлис.

— А мне плевать! — огрызается мужчина. — Очередь!

Другие начинают поддакивать. Голоса поднимаются, становятся злее.

Джимми растерянно поворачивается ко мне, шепчет:

— Может, правда подождать?

— Нет, — качаю головой, сдерживая кашель. — Времени нет.

Делаю шаг вперёд, смотрю на мужчину:

— Мне нужно срочно к доктору Карлис. Это важно! Я помогу…

— Всем важно! — кричит кто-то из очереди.

Мужчина скрещивает руки на груди:

— Не пущу. У меня дочка тоже болеет, и что прикажете делать, доктор?

Джимми вздыхает, делает шаг вперёд, голос становится жёстче:

— Слушай, приятель. Если он загнётся здесь, то не поможет никому. Если ты не пустишь его, все вы сдохнете. Понимаешь?

Мужчина колеблется. Смотрит на меня, потом на Джимми.

— Доказательства, — бурчит. — Где доказательства, что он доктор?

Мы стоим в растерянности. Документов у меня нет, потерялись где-то в лесу, а может и раньше. Но на крики толпы подходят солдаты. Оба в противогазах. Винтовки наготове.

Один останавливается перед нами. Голос глухой, искажённый маской:

— В чём проблема?

Мужчина из очереди тычет пальцем в меня:

— Они лезут без очереди!

Солдат поворачивается ко мне. Смотрит долго. Потом на Джимми.

— Возвращайтесь в очередь, — говорит ровно. — Все равны.

Джимми делает шаг вперёд:

— Это доктор! Из столицы! Может, слышали? Доктор Бреннан. Ему нужно к доктору Карлис!

— Мне плевать, — обрывает солдат. — Очередь.

Джимми начинает заводиться. Голос повышается, агрессия лезет наружу — то ли от ярости, то ли от страха, то ли пытается показать, что не испугался:

— Ты что, не понимаешь?! Он может помочь! Он…

— Заткнись, — солдат поднимает винтовку, направляет на Джимми. — Ещё слово — арестую за неподчинение.

Джимми замирает. Лицо краснеет от ярости, но он молчит. Сжимает кулаки так сильно, что костяшки белеют.

Я вижу страх в его глазах. Под яростью. Под упрямством. Страх.

Он боится. Боится за меня. За себя. За то, что мы оба умрём здесь, так и не сделав ничего.

Я кладу руку ему на плечо:

— Джимми. Всё в порядке. Вернёмся в очередь.

— Но... — начинает он.

— Вернёмся, — повторяю твёрдо.

Джимми смотрит на меня долго. Потом медленно кивает.

Мы отступаем. Солдат опускает винтовку, возвращается на пост.

Люди в очереди злорадно ухмыляются. Мужчина, который нас остановил, довольно кивает, что-то говорит своей дочери, указывая на нас.

Мы встаём в конец очереди. Джимми бурчит что-то себе под нос, злой, обиженный.

Я стою, опираясь на него, словно он стена. Голова кружится, в груди тяжесть, горло горит. В глазах начинает темнеть.

Нужно дождаться. Дождаться своей очереди. А потом…

И вдруг дверь церкви со скрипом открывается.

Оттуда выходит фигура. Высокая, худая, в длинной чёрной рясе. Седые волосы, зачёсанные назад. Лицо суровое, измождённое, глаза тёмные, фанатичные.

Отец Теодор.

Он останавливается на пороге, оглядывает очередь. Взгляд скользит по лицам, останавливается на мне.

Глаза его расширяются. Лицо искажается — удивление? Злость? Отвращение?

Он смотрит на меня долго. Потом кривится, будто увидел что-то мерзкое.

Но неожиданно поднимает руку, машет мне.

— Ты. Доктор из столицы. Входи.

Очередь взрывается недовольными криками:

— Это несправедливо!

— Почему его?!

— Мы тоже ждём!

Отец Теодор поворачивается к ним, поднимает руку — жест властный, требующий тишины:

— Молчать! Это воля Божья! Доктор нужен внутри для искупления своих грехов!

Люди затихают. Недовольно, но затихают.

Теодор смотрит на меня снова, потом на Джимми:

— Входите. Быстро.

Я переглядываюсь с Джимми. Тот пожимает плечами.

Мы идём к двери. Солдаты расступаются, пропуская нас. Теодор стоит, держит дверь открытой.

Когда мы проходим мимо, он наклоняется ко мне, шепчет:

— Я удивлён, что ты здесь, а не умер, как говорили. Но запомни, доктор Бреннан, я впустил тебя не потому, что хочу. А потому, что Господь хочет, чтобы ты покаялся. Если бы я не решился выйти по Его воле и осмотреться, ты бы стоял в очереди до ночи. И не факт, что зашёл бы.

Голос его полон презрения.

Я смотрю на него — на это суровое, фанатичное лицо, на эти глаза, полные ненависти.

Он меня ненавидит. А я его? Неужели он настолько обиделся на меня тогда в доме Макгрегоров? Я ведь оказался прав… Мне придётся с ним поговорить. Доказать, что Вивьен Торн ни в чём не виновата.

— Спасибо, — говорю сухо.

Теодор фыркает, отворачивается. Уходит внутрь церкви, не оглядываясь.

Мы входим следом и замираем от того, как преобразилось священное место.

Скамьи сдвинуты к стенам, сложены друг на друга. На полу — десятки импровизированных коек. Матрасы, одеяла, солома, тряпки — что попало. На койках лежат люди.

Больные.

Стонут. Кричат. Бредят. Дрожат под одеялами, хотя внутри церкви тепло — горят свечи, факелы, где-то в углу топится печь.

Запах ударяет сразу — смесь пота, мочи, крови, ладана, дыма. Густой, удушающий, въедается в лёгкие. Я прикрываю нос рукой, но это не помогает.

Джимми рядом бледнеет, отворачивается, сдерживая рвоту.

Я оглядываюсь.

По центру церкви — у бывшего алтаря — стоит импровизированный стол. На нём разложены инструменты, бинты, склянки с лекарствами, мази, тряпки.

И там, у стола, стоит Маргарет Карлис.

Халат грязный, в пятнах крови, пота, чего-то ещё. Лицо измождённое, осунувшееся, под глазами тёмные круги. Волосы растрёпаны, прилипли ко лбу от пота.

Она мешает что-то в ступке — какую-то мазь, может, лекарство. Руки дрожат. По щекам текут слёзы — тихие, почти незаметные, но я вижу.

Она бормочет что-то себе под нос. Не слышу слов, но вижу, как шевелятся губы. Молитва? Проклятие?

Рядом с ней — две женщины. Помощницы. Обе пожилые, в простых платьях, передниках. Одна носит воду — тяжёлые вёдра, еле поднимает. Вторая меняет бинты у раненого мужчины, но руки её неумелые, дрожащие — не медик, просто пытается помочь.

Вдоль стен — ещё койки. На них лежат не только больные, но и раненые. Кто-то со сломанными рёбрами, кто-то с порезами, кто-то с огнестрельными ранами. Помощницы штопают их, как могут — грубо, неумело, но стараются.

И в соседней комнате — там, где раньше была ризница, — вижу ещё больных. Тех, кто действительно заражён. Их укладывают отдельно, меняют тёплые тряпки, кладут грелки. Но толку мало. Они всё равно мёрзнут. Дрожат. Умирают.

Там же, к моему удивлению и неожиданному облегчению, я вижу Джошуа Макгрегора. Живого. Измождённого, бледного, почти неузнаваемого — но живого. Рядом его жена. Выглядит не лучше, держится из последних сил, но тоже жива. И этого сейчас почему-то достаточно.

Взгляд цепляется за Теодора, который проходит между койками, держит распятие, читает молитвы. Кропит святой водой. Но другим врачам не мешает. Просто делает своё дело, не вмешиваясь в их.

Я стою, смотрю на всё это, и внутри что-то сжимается.

Это не госпиталь. Это бойня. Маргарет пытается спасти их всех. Но она одна. С двумя неумелыми помощницами. Без ресурсов. Без лекарств. Без надежды. И как я помогу всему этому?

Мысли путаются, накладываются друг на друга. Я смотрю на стонущих больных, на Маргарет у стола, на помощниц, которые едва держатся на ногах. И вдруг замечаю ещё одну фигуру.

Мужчина лет сорока. Высокий, подтянутый, с прямой спиной. Одет в чистый костюм — дорогой, столичный, из тёмной шерсти. Поверх наброшен белый халат, но даже тот почти чистый — лишь несколько пятен на рукавах. Перчатки на руках. Маска на лице, плотно прилегающая.

Он ходит между койками неспешно, словно павлин, демонстрирующий оперение. Останавливается у одного больного, наклоняется, осматривает — но на расстоянии, не прикасаясь. Записывает что-то в блокнот. Переходит к следующему.

Движения его размеренные, профессиональные. Лицо бесстрастное, высокомерное. Будто он не в церкви, полной умирающих, а на лекции в университете.

Я смотрю на него и чувствую странную смесь раздражения и узнавания.

Столичный врач. Опытный. Знает своё дело. Держится на расстоянии от больных, защищён маской, перчатками. Профессионал. Таким же мог стать и я. Когда только приехал сюда, вёл себя высокомерно. Брезгливо. Считал провинциалов грязными, необразованными, недостойными моего времени. Жалею ли я, что свернул в другую сторону? Не знаю.

Факт в том, что теперь я стою здесь — чумазый, небритый, в окровавленном пальто, с забинтованной головой. Полуслепой. Больной. Но я здесь. Я не сбежал. А этот… этот до сих пор смотрит на людей, как на образцы для изучения.

Джимми рядом вдруг вздрагивает. Смотрит куда-то в сторону, к одной из коек.

— Элиас, — шепчет он хрипло. — Извини. Я… я должен…

Не договаривает. Отстраняется, идёт быстрым шагом к койке в углу.

Я смотрю ему вслед, вижу, как он опускается на колени рядом с молодым парнем — лет двадцати, худым, бледным. Джимми хватает его за руку, что-то говорит тихо. Парень слабо кивает.

Кто это? Друг? Знакомый? Не важно. Джимми нужен ему сейчас больше, чем мне.

Я отворачиваюсь, иду к алтарю. К Маргарет.

Она всё ещё стоит у стола, склонившись над ступкой, мешает что-то. Руки дрожат так сильно, что содержимое расплёскивается на стол. Она не замечает. Просто продолжает мешать, бормоча что-то под нос.

Слёзы текут по щекам ручьями, падают в ступку, смешиваются с мазью.

Я подхожу ближе. Останавливаюсь у стола.

— Маргарет, — говорю тихо.

Она не реагирует. Продолжает мешать. Бормотать.

— Маргарет, — повторяю громче.

Ничего.

Я протягиваю руку, осторожно касаюсь её плеча.

Она вздрагивает, резко оборачивается. Глаза красные, опухшие, полные отчаяния.

— Убирайтесь! — кричит она, отталкивая мою руку. — Не мешайте! Я должна… должна закончить это! Должна…

Голос срывается. Она снова опускает взгляд на ступку, хватается за пестик дрожащими руками.

— Маргарет, — повторяю мягче. — Это я. Элиас. Доктор Бреннан.

Она замирает. Медленно поднимает голову. Смотрит на меня — долго, непонимающе. Будто не узнаёт.

Потом глаза её расширяются. Ступка выпадает из рук, падает на стол, переворачивается. Мазь разливается, капает на пол.

Маргарет смотрит на меня, и на лице её сменяются эмоции — шок, недоверие, облегчение, ярость.

— Доктор Бреннан? — шепчет она. — Это… это правда ты?

Я киваю, слабо улыбаясь:

— Да. Это я.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

А потом она взрывается.

— Где ты был?! — кричит она, голос дрожит от ярости и облегчения одновременно. — Где ты был, доктор Бреннан?! Все думали, ты мёртв! А потом — что ты сбежал! Что плюнул на всех нас и вернулся в столицу! Я искала тебя! Всюду! Спрашивала, проверяла! И ничего! Ты просто исчез!

Слёзы текут сильнее. Голос срывается:

— А я… я винила себя! Думала, что это моя вина! Что не предупредила тебя о Владе! Что позволила ему забрать тебя! И потом эпидемия началась, и я думала… думала, что если бы ты был здесь, ты бы помог! Но тебя не было! И я начала тебя ненавидеть! За то, что ты бросил нас! За то, что ты сбежал!

Она закрывает лицо руками, плечи трясутся от рыданий.

— А потом… потом сказали, что ты и правда умер. Что Виктор убил тебя в лесу. И на душе стало ещё паршивее. Потому что я тебя ненавидела. Мёртвого. Я…

Голос обрывается. Она просто плачет, не сдерживаясь.

Я стою, смотрю на неё, и внутри что-то сжимается болезненно.

Она винила себя. Ненавидела меня. А потом винила себя за ненависть. Всё это время. Как Джимми. Настолько важен я стал для них?

Я делаю шаг ближе. Медленно, осторожно. Голос мой тихий, виноватый:

— Прости, Маргарет. Я не хотел… не мог вернуться раньше. Я был… я едва выжил. Лежал без сознания три дня. А когда очнулся, сразу пришёл в город. А потом к тебе.

Она опускает руки, смотрит на меня сквозь слёзы:

— Три дня? Где?

— У Вивьен Торн. В её особняке. Она меня спасла.

Маргарет вздрагивает. Удивление мелькает на лице, но она не комментирует. Просто продолжает смотреть на меня.

Я делаю ещё шаг, останавливаюсь совсем близко:

— Прости, что заставил тебя так страдать. Прости, что не был рядом, чтобы помочь. Но я здесь сейчас. И я помогу тебе, помогу городу и людям. Обещаю…

Чёрт! Снова обещания.

Маргарет смотрит на меня долго. Потом слабо улыбается — устало, но искренне:

— Ты выглядишь ужасно, Элиас.

— Знаю, — усмехаюсь я.

— Бинты на голове. Лицо в синяках. Ходишь, как старик.

— Знаю.

— И, похоже, болен.

Я замираю. Не отвечаю.

Маргарет вздыхает, вытирает слёзы тыльной стороной ладони:

— Сколько часов ты уже на ногах при таком состоянии?

— Не знаю. Не много.

— У тебя же температура!

— Знаю, но что поделать…

— А когда последний раз ел?

Я молчу.

— Лучше скажи, как ты держишься? — спрашиваю в ответ.

Маргарет качает головой, садится на стул рядом со столом. Лицо её измождённое, плечи опущены.

— Я сижу здесь уже шестнадцать часов подряд, — тихо говорит она. — Без перерыва. Пытаюсь спасти их. Одного за другим. Но они умирают, Элиас. Прямо у меня на руках. Я ничего не могу сделать. Ничего.

Голос её дрожит.

— Я устала. Так устала. Не знаю, откуда берутся эти слёзы. Просто льются. И не останавливаются.

Я смотрю на неё, на это измождённое лицо, на дрожащие руки, на слёзы, которые продолжают течь.

Она на пределе. Ещё немного — и сломается окончательно. Будет неправильно просить её вылечить теперь и меня… Не могу.

— А что тот, — указываю я на врача-павлина. — Он ведь тоже врач?

— Не обращай на него внимания. Он гандон, а не врач…

Я молчу, пристально глядя на доктора Карлис, и вдруг меня осеняет.

Я лезу в карман пальто, достаю пачку сигарет. Ту самую, что дала мне Мария. Открываю, достаю одну.

Маргарет смотрит на меня непонимающе:

— Элиас, что ты…

Я подхожу ближе, протягиваю ей сигарету:

— На. Покури. Станет легче, сам прошёл через это.

Она смотрит на сигарету, потом на меня. Качает головой:

— Я не могу. Здесь больные. Работа. Мне нужно…

— Маргарет, — перебиваю мягко. — Тебе нужен перерыв. Хотя бы пять минут. Иначе ты упадёшь замертво.

Она колеблется. Смотрит на сигарету. Потом на меня.

Я осторожно беру её за локоть, усаживаю обратно на стул. Кладу сигарету ей в руку. Беру свечу со стола, подношу к кончику.

Маргарет смотрит на огонёк, потом на меня. Открывает рот, чтобы отказаться:

— Элиас, тут нельзя. Это церковь. Больные рядом. Я…

— Хуже уже не будет, — говорю я тихо.

Маргарет молчит несколько секунд. Потом выдыхает — долго, устало:

— Да. Хуже уже не будет.

Наклоняется к свече, затягивается. Дым медленно выходит из губ, поднимается к потолку.

Я хватаю газету со стола — старую, потрёпанную, в пятнах от препаратов — и начинаю махать ею, смахивая дым в сторону, подальше от больных.

Маргарет смотрит на меня и вдруг слабо, по-дружески улыбается:

— Ты выглядишь глупо.

— Может быть… Терять уже нечего, — усмехаюсь.

Она делает ещё затяжку. Глаза закрываются. Плечи расслабляются.

Мы сидим в тишине несколько минут. Я продолжаю махать газетой. Она курит, медленно успокаиваясь.

Потом тихо говорит:

— Мой муж тоже так делал. Когда я засиживалась допоздна в клинике. Приходил, усаживал меня, давал сигарету. Сидел рядом. Молча. Просто был рядом.

Голос её мягкий, тёплый. Воспоминания придают ей сил.

— Он хороший был, — продолжает она. — Терпеливый. Добрый. Понимающий. Я скучаю по нему.

Молчу, просто кивая в ответ.

Маргарет открывает глаза, смотрит на меня:

— Спасибо, Элиас. За то, что пришёл. За то, что заставил меня остановиться. Хотя бы на минуту.

— Не за что, — говорю тихо.

Она делает последнюю затяжку, тушит сигарету о край стола. Выдыхает дым, вытирает последние слёзы.

— Хорошо, — говорит она, выпрямляясь. — Хватит жалеть себя. Работы ещё много. Нужно…

За спиной раздаётся громкий, нарочито театральный кашель.

Я замираю. Оборачиваюсь.

Передо мной стоит тот самый столичный врач. Руки скрещены на груди. Смотрит на меня брезгливо, будто я — кусок дерьма на подошве ботинка.

Смотрю на это лицо — высокомерное, надменное, полное презрения — и внутри что-то щёлкает.

Знакомое лицо, Элиас? Слишком, сука, знакомое.

Такими же смотрели на меня чиновники в министерстве. Когда выносили вердикт. Когда отправляли меня сюда как наказание.

Таким же смотрела на меня Элеонора. В тот последний вечер. Когда я пришёл домой пьяный, орал на неё, обвинял во всех грехах мира. Брезгливо. Устало. Будто я — обуза, от которой нужно избавиться.

Таким же смотрел на меня её отец. Когда выгонял из дома. Холодно. Презрительно.

Злость вспыхивает мгновенно — горячая, слепая, захлёстывающая с головой.

Тело начинает болеть сильнее. Рана в боку пульсирует. Температура бьёт с новой силой, голова раскалывается.

Я сжимаю кулаки, стискиваю зубы, чтобы не закашляться. Не бросить на себя подозрения. Не показать слабость.

Внимательно изучаю врача.

Высокий, около метра восьмидесяти. Подтянутый, спортивный, явно следит за собой. Лицо аристократическое — высокие скулы, прямой нос, тонкие губы. Волосы тёмные, аккуратно зачёсаны назад, с проседью на висках. Усики — тонкие, ухоженные, как у офицера.

Глаза серые, холодные, умные. Смотрят оценивающе, свысока.

Весь вид кричит: я лучше тебя. Я успешнее. Я чище. Я не принадлежу этому месту.

Врач смотрит на меня несколько секунд. Потом медленно, с лёгкой улыбкой говорит:

— Значит, вы и есть тот самый доктор Бреннан, о котором я уже успел услышать?

Голос приятный, поставленный, но в нём сквозит насмешка.

Я сжимаю челюсть, сквозь зубы отвечаю:

— Да. Это я.

Врач кривит губы, ухмыляется шире:

— Выглядите как бродяга. Чумазый, небритый, в грязной одежде. И это вас прислали помогать? Министерство, похоже, совсем обнищало с того момента, как я ушёл.

Слова бьют, как пощёчины.

Чувствую, как злость поднимается выше, забирается в горло, душит.

Маргарет позади напрягается, хочет что-то сказать, но голос не слушается. Она просто стоит — бледная, измождённая, бессильная.

Я делаю глубокий вдох. Выдох. Стараюсь держать себя в руках.

— А вы кто? — спрашиваю холодно.

Врач выпрямляется, гордо поднимает подбородок:

— Доктор Роберт Хэтфилд. Специалист по инфекционным заболеваниям. Работал в министерстве здравоохранения пятнадцать лет. Ушёл по собственному желанию — устал от бюрократии. Сейчас частная практика. Офицер Кейн — мой старый знакомый. Служили вместе. Он попросил помощи, а я не мог отказать.

Голос полон гордости, самодовольства.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то кипит.

— И что вы выяснили? — спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие. — О болезни.

Хэтфилд пожимает плечами небрежно:

— Ничего нового. Симптомы стандартные для гипотермии. Лечение симптоматическое. Согревание, поддержка сердца, лёгких. Смертность восемьдесят процентов. Ничего не поделаешь.

— Восемьдесят процентов? — повторяю медленно. — И вы с этим смирились?

Хэтфилд смотрит на меня, будто я идиот:

— А что ещё делать? Это провинция, доктор Бреннан. Ресурсов нет, оборудования нет. Люди здесь живут как животные. Неудивительно, что болезни косят их.

Слова падают в тишину.

Смотрю на него — на это самодовольное лицо, на эту ухмылку — и не выдерживаю.

Делаю резкий шаг вперёд. Хэтфилд кривится, отступает на полшага. То ли от запаха, то ли от наглости.

— Как вы можете такое говорить про живых людей?! — выкрикиваю я, голос дрожит от ярости. — Они не животные! Они люди! Такие же, как вы!

Хэтфилд краснеет мгновенно. Глаза расширяются от возмущения:

— Как вы смеете?! Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне?! Я старше вас! Опытнее! Я спас сотни жизней, когда вы ещё в университете учились!

— Смею, потому что ничего другого мне не остаётся! — кричу я в ответ.

И вдруг в голове проскальзывает мысль.

Циничная. Холодная. Знакомая.

Почему это ничего не остаётся, Элиас? Я чуть не умер. Теперь я рискую ни за что. Я увидел, что с Маргарет, Джимми, Марией, Харольдом всё хорошо. Им ничего не угрожает. В чём я могу быть виноват? Заразу не остановить на этом этапе. Я ничего не смогу сделать. Слишком поздно. Слишком много умерло.

Мне остаётся уезжать из города. Сделать доклад. А после упасть на колени перед Харрингтоном и молить о возможности вернуться назад. Сказать, что сделал всё, что мог.

Это разумно. Это логично. Это правильно. Это спасёт мою гнилую душонку. В придачу и жизнь.

Я пытаюсь отмахнуться от этих мыслей, но они липнут, обволакивают, забираются под кожу.

Вокруг гул. Хэтфилд что-то кричит мне в лицо, размахивает руками. Маргарет позади пытается его успокоить — слабо, без сил, но пытается.

Где-то вдали слышен голос отца Теодора — громкий, проповедующий, читает молитву.

Больные стонут. Кто-то плачет. Кто-то кричит.

Голова раскалывается. Мир плывёт перед глазами. Меня начинает шатать.

Хэтфилд орёт что-то про неуважение, про бродяг, про то, что меня нужно выгнать.

Я пытаюсь ответить, но горло вдруг сжимается. Кашель вырывается внезапно — резкий, надрывный, неконтролируемый.

Я пытаюсь прикрыть рот рукой, но не успеваю.

Кашель взрывается с такой силой, что кровь брызжет не только на руку, но и дальше. На лицо Хэтфилда. На его маску, висящую на шее.

Хэтфилд стоит неподвижно, глаза распахнуты от шока. Смотрит на меня, потом медленно опускает взгляд на свою маску.

Красные капли на белой ткани. Яркие. Свежие.

Лицо его меняется мгновенно. Шок сменяется отвращением, потом ужасом, потом яростью. Он резко срывает маску с шеи, швыряет её на пол, будто она обожгла его.

— ТЫ...! — кричит он, голос срывается. — ТЫ ЧЁРТОВ БРОДЯГА! ТЫ МОГ ЗАРАЗИТЬ МЕНЯ! ЧАХОТОЧНЫЙ! КТО ТЕБЯ СЮДА ПУСТИЛ?!

Оборачивается к Маргарет:

— А ВЫ, ДОКТОР КАРЛИС! ВЫ ЧТО, С УМА СОШЛИ?! ЗАЩИЩАЕТЕ ЭТОГО... ЭТОГО...!

Он задыхается от ярости, не может подобрать слов.

Маргарет пытается что-то сказать, делает шаг вперёд, но голос её слабый, неуверенный:

— Роберт, пожалуйста, успокойтесь. Элиас просто…

— ЗАТКНИСЬ! — кричит Хэтфилд.

Церковь вдруг замолкает.

Все голоса, весь гул, все звуки — всё обрывается мгновенно.

Потому что в дверях появляется фигура. Высокая. Массивная. В военной форме — тёмной, выглаженной, с орденами на груди. Фуражка на голове, козырёк бросает тень на лицо.

За ним — двое солдат. В противогазах, с винтовками наготове.

Мужчина входит медленно, размеренно. Сапоги стучат по каменному полу — гулко, мерно, как удары метронома.

Останавливается посреди церкви. Оглядывает помещение холодным, оценивающим взглядом.

Потом говорит — голос грубый, хриплый, командный:

— Что тут происходит, Роберт?

Хэтфилд оборачивается, лицо его всё ещё красное от ярости:

— Офицер Кейн! Этот чёртов бродяга мог заразить меня! Он чахоточный! Кашляет кровью! Кто его сюда вообще пустил?! А доктор Карлис, похоже, с ума сошла, защищая его!

Кейн смотрит на Хэтфилда. Потом медленно поднимает руку — жест властный, требующий тишины.

Роберт замолкает мгновенно.

Кейн поворачивается ко мне. Смотрит долго, изучающе.

Я стою, тяжело дышу, вытираю кровь с губ тыльной стороной ладони. Встречаю его взгляд.

Лицо Кейна жёсткое, изрубленное шрамами. Скулы острые, челюсть квадратная. Глаза светлые, почти бесцветные, холодные, как лёд. Усы седые, подстриженные по уставу. Возраст — за пятьдесят, но тело подтянутое, сильное.

Он смотрит на меня несколько секунд. Потом медленно говорит:

— Какой же это бродяга, Роберт, если это доктор Бреннан? Тот самый, которого искал мистер Миллер.

Оборачивается к одному из солдат позади:

— Верно, лейтенант?

Солдат делает шаг вперёд, снимает противогаз.

Я смотрю на его лицо — и внутри всё холодеет. Знакомое лицо. Крупный солдат. Тот самый, которого я ударил в мастерской Джимми. Глаза прищурены, смотрят на меня с плохо скрытой злостью.

— Так точно, сэр, — говорит он, голос хриплый. — Это он.

Кейн кивает. Потом оглядывает церковь, взгляд останавливается на Джимми, всё ещё сидящему у койки с молодым парнем.

Солдат видит Джимми. Глаза его расширяются. Поднимает руку, показывает пальцем:

— А это тот, кто напал на нас в мастерской! Он и этот доктор! Вырубили нас обоих!

Кейн медленно поворачивается к солдату. Смотрит на него долго. Потом холодно спрашивает:

— Вас вырубили двоих? Вооружённых солдат? Механик и больной доктор?

Солдат бледнеет, понимая, как это звучит.

— Сэр, мы... они напали внезапно... мы не ожидали…

— Помолчи уже, — обрывает Кейн.

Солдат замолкает.

Кейн оборачивается обратно ко мне. Потом к Джимми. Потом снова ко мне.

Лицо его бесстрастное, но в глазах мелькает что-то — раздражение? Усталость?

Он вздыхает тяжело, потирает переносицу:

— Значит, так. — Голос его становится жёстче, командным. — Этого, — показывает на меня, — задержать. Доставить к мистеру Миллеру. Того, — показывает на Джимми, — на расстрел. Как предателя и бунтовщика. А доктору Роберту нужен перерыв. Пусть вернётся в свою комнату. Отдохнёт. Успокоится.

Слова падают, как камни со скалы.

Джимми резко поднимается с колен. Смотрит на меня — глаза широко раскрыты, полны паники, ужаса.

— Элиас! — кричит он.

Я закашливаюсь снова, хватаюсь за стол, но заставляю себя выпрямиться. Шатаясь, подбегаю к Кейну:

— Нет! — выкрикиваю я. — Не трогайте его! Он не бунтовщик! Он полезен! Он важен! Он мастер! Он помогает вам!

Кейн смотрит на меня хладнокровно:

— Чем полезен?

Джимми, услышав это, быстро говорит, голос дрожит:

— Я починил ваш транспорт! Работал над рациями! Это просто... просто вышло недоразумение! Мы не хотели никого вырубать! Я думал, они меня убьют!

Кейн смотрит на него. Потом на солдата. Потом на меня. Лицо его остаётся бесстрастным.

— Понятно, — говорит офицер.

Оборачивается к солдатам:

— Изменение приказа. Задержать обоих. Доктора — к мистеру Миллеру. Механика — на допрос. Выясним, что там произошло. Если он правда полезен — оставим. Если нет — расстрел.

Солдаты кивают. Двигаются вперёд.

Я пытаюсь ещё что-то сказать, но голос не слушается. Открываю рот, но кашель снова взрывается — надрывный, мучительный.

Кейн подходит к Хэтфилду, кладёт руку ему на плечо:

— Роберт, успокойся. Иди. Отдохни. Это приказ.

Хэтфилд смотрит на меня последним злобным взглядом. Потом кивает, разворачивается, уходит к выходу.

Солдаты хватают меня за руки. Крепко. Больно. Выкручивают назад, заставляя согнуться.

Второй солдат хватает Джимми. Тот не сопротивляется, просто смотрит на меня отчаянно.

Маргарет делает шаг вперёд:

— Офицер Кейн, пожалуйста! Элиас болен! Ему нужна помощь!

Кейн даже не оборачивается:

— Мистер Миллер решит, что с ним делать.

Солдаты тащат нас к выходу. Я пытаюсь сопротивляться, но сил нет. Тело не слушается. Ноги подкашиваются.

Джимми идёт рядом молча, голова опущена.

Последнее, что я вижу, оборачиваясь, — Маргарет, стоящую посреди церкви. Одинокую. Измождённую. Беспомощную.

И отца Теодора, смотрящего на меня с тем же фанатичным, холодным презрением.

Потом двери церкви захлопываются. И нас уводят в неизвестность.

Акт 2. Глава 7

ГЛАВА 7

Солдаты неумолимо тащат нас прочь от церкви. Один держит меня за локоть — не грубо, но крепко, достаточно, чтобы я понял: сопротивление бесполезно. Офицер Кейн идёт впереди, спина прямая, шаги размеренные. Солдаты ступают по рыхлому снегу в ритм его сапог. За нами толпа шумит, гудит, словно потревоженный улей.

Головой крутить больно, и я не рискую — вдруг подумают чего. Краем глаза замечаю циферблат у себя на запястье. Семнадцать сорок. Темнеет быстро — зима не щадит световой день. Кажется, только что был полдень, а уже сумерки наползают, густые и холодные.

— Отпустите доктора! — кричит кто-то из толпы. Голос женский, истеричный. — Он нам нужен!

Ещё один голос подхватывает:

— Раз столичный врач! Пусть лечит!

Похоже, они вспомнили слух о моём прибытии почти неделю назад. Ирония судьбы — они хотят, чтобы я их лечил, после того как оскорбляли меня, а меня теперь ещё и тащат под арест. Не могу не усмехнуться сквозь боль в теле. Жизнь, блядь, театр абсурда. Так мне когда-то сказал коллега. А на следующий день повесился.

Обходим церковь с тыла. Здесь, за зданием, разбит импровизированный лагерь — палатки цвета хаки, несколько грузовиков, пикап с вмятиной на боку. Пахнет дизелем и сыростью. Рядом стоит небольшое кирпичное строение — склад, судя по виду, но теперь, похоже, штаб.

Джимми уводят туда. Он оглядывается на меня — лицо бледное, испуганное. Хочу сказать что-то ободряющее, но слова застревают в горле.

А что я могу сказать? «Всё будет хорошо»? Это чушь. Даже я сам в это не верю.

Кейн останавливается у входа в штаб, поворачивается ко мне:

— С вами я поговорю позже, доктор. А пока — посидите, подумайте о своём поведении.

Его голос ровный, почти вежливый. Но в глазах — сталь.

Двое солдат подхватывают меня под руки и тащат к машинам. Пикап старый, потрёпанный, явно не военный — скорее отжали у кого-то из местных и кое-как переделали. На кузове краска облупилась, на капоте вмятина. Меня запихивают на заднее сиденье, защёлкивают наручники на запястьях. Металл холодный, впивается в и без того больную кожу.

Двое солдат садятся спереди. Двигатель заводится с натугой, чихает, потом ревёт. Трогаемся.

Едем в тишине, и эта тишина ощущается как вечность.

Водитель смотрит вперёд, не отвлекаясь. Второй солдат уставился в окно, жуёт что-то. Никто не говорит. Я тоже молчу — голова гудит, в горле першит, хочется откашляться, но сдерживаюсь. Не хватало ещё крови на заднее сиденье плюнуть.

Смотрю в окно. Город проплывает мимо — серые дома, пустые улицы, редкие фигуры людей, спешащих куда-то. Сумерки сгущаются, фонари ещё не зажглись. Или их вовсе больше не зажигают — экономят электричество.

Мысли путаются, наползают друг на друга.

Устроить побег, Элиас?

Эта мысль вползает в голову медленно, липко, как тошнота.

Что, если я просто уеду? Да, я дал обещания. Маргарет. Джимми. Мария. Вивьен. Но если меня не будет здесь, обещания потеряют смысл. Они не догонят меня. Не скажут, что я поступил неправильно. А алкоголь и сигареты заглушат мораль — это я умею, это проверено годами.

Захотелось курить. Остро, до боли в лёгких. А может, это болезнь даёт такой эффект?

Сжимаю кулаки. Наручники впиваются сильнее. Пальцы немеют.

Нет. Хватит бежать. Ты ведь дал обещания! Где твои принципы, Элиас? Ты уронил их тогда в кабинете Миллера, когда подписал бумаги? Охотно готов в это поверить…

Мысль не отпускает. Она грызёт изнутри, как крыса в клетке. Голодная и злая, готовая броситься на любого, как только клетка откроется.

Особняк Влада появляется впереди — огромный, мрачный силуэт на фоне потемневшего неба. Окна светятся тускло, словно глаза хищника в темноте.

Пикап заезжает на территорию и останавливается у входа. Солдаты выводят меня, расстёгивают наручники. Один из них кивает в сторону дверей, устало приказывая:

— Заходи.

Они садятся обратно в машину и уезжают. Я остаюсь один на пороге.

Дверь открывается. Двое людей Влада — один тощий, с провалившимися щеками, второй коренастый, с шрамом через бровь. Коренастый усмехается:

— Ну-ну, доктор. И правда живой… Заходи, не стесняйся. Мистер Миллер ждал тебя.

Тощий хватает меня за больное плечо, тянет внутрь. Я закусываю губу, чтобы не закричать, но не сопротивляюсь — сил нет, да и смысла тоже.

Внутри тепло. Почти душно после уличного холода. Ведут по коридору — широкому, с высокими потолками, с картинами на стенах. Дорого, пошло. Влад и правда любит показать, что у него есть деньги.

Заводят в огромную гостиную. Камин горит, пламя потрескивает. Мебель тяжёлая, кожаная. На столике бутылка коньяка и два бокала.

— Сиди тут, — бросает коренастый. — Не вздумай никуда лезть.

Они уходят. Дверь за ними не закрывается.

Я снова остаюсь один. Эта мысль пугает — не знаю почему.

Сажусь в кресло. Оно слишком мягкое, проваливаюсь в него. Голова кружится. Закрываю глаза, пытаюсь собрать мысли.

Где-то вдалеке слышны голоса. Приглушённые, неразборчивые. Кто-то смеётся — низкий, хриплый смех. Потом тишина. Потом снова голоса — на этот раз громче, будто спорят.

Открываю глаза. Смотрю на огонь. Языки пламени танцуют, завораживают.

Думаю.

Вернее, пытаюсь думать. Но мысли вязкие, тяжёлые, как патока. Побег. Джимми. Маргарет. Вивьен. Айрис. Болезнь. Влад. Виктор.

Всё перемешивается в кашу.

Становится жарко. Слишком жарко.

Стягиваю пальто, потом пиджак, бросаю на подлокотник. Расстёгиваю верхние пуговицы рубашки. Не помогает. Жар изнутри, будто кто-то разжёг печь в груди.

Хочется курить… Боже, как хочется. Но нужно себя сдержать. Нужно хоть попытаться бороться с этим чувством. Но зачем, Элиас?

Время тянется. Минуты словно часы. Или уже прошёл час? Не знаю. Смысла смотреть на часы нет. Голова гудит. Быстро забывается и становится невыносимо выжидать секунды.

Руки сами тянутся к повязкам на голове. Зуд. Нестерпимый, мучительный зуд под бинтами. Пальцы касаются ткани — влажная, пропитанная чем-то. Кровью? Гноем?

Температура растёт. Мозг кипит. Хочется курить так сильно, что больно в лёгких. Но кашля нет. Странно. Обычно к этому времени уже давно бы закашлялся.

Встаю. Шатает. Ноги ватные.

Осматриваюсь. Напротив — огромное зеркало в золочёной раме. Подхожу к нему.

Смотрю на своё отражение и не узнаю.

Это ведь не я? Это не может быть я! Это не Элиас Бреннан! А кто же тогда, Элиас? Это я… Столичный доктор.

Руки трясутся, когда начинаю разматывать бинты. Пальцы цепляются за узлы, путаются, но я упрямо продолжаю. Тревога сжимает горло. Хочу увидеть. Должен увидеть.

Бинты падают на пол — грязные, пропитанные кровью и чем-то жёлтым.

Пристально смотрю в зеркало.

Моё лицо... Господи, блять.

Всё в ранах. Ссадины, царапины, рубцы. Левый глаз закровоточивший, покрытый коркой, мутный. Вижу через него, как через грязное стекло. Кожа бледная, восковая. Под глазами мешки — тёмные, как синяки. Щетина неровная, грязная. Губы потрескавшиеся.

Я выгляжу как оживший труп. Или наркоман, которому осталось недолго.

Тревога не уходит. Наоборот. Становится хуже.

Желание курить невыносимо. Руки трясутся. Хочу зажать их в кулаки, но они не слушаются.

Кашель.

Резкий, мокрый, болезненный. Прикрываю рот ладонью. Чувствую тёплое на коже. Опускаю руку. Кровь. Много крови. Стекает по пальцам, капает на рубашку, на пол.

Ещё кашель. И ещё. Лицо залито кровью. Вытираю рукавом — бесполезно. Капли застревают в щетине, блестят в свете камина.

Устал. Так чертовски устал…

Опускаюсь обратно в кресло. Голова кружится. Закрываю глаза. Проскакивает желание сесть и умереть здесь.

На мгновение всё темнеет и перестаёт ощущаться, словно я исчезаю.

***

Веки медленно распахиваются под ритм тяжело приоткрывающейся двери.

Шаги. Запах дорогого одеколона и табака, обозначающий, что пришёл хозяин особняка.

Потираю глаза и вижу, как он стоит передо мной — тучный, лысый, в дорогом костюме. Лицо широкое, мясистое. Золотые коронки блестят в свете камина, когда он улыбается. Но в глазах усталость. Странная усталость, какой раньше не было.

Не успеваю ничего сказать. Влад делает шаг вперёд, подхватывает меня под руки и обнимает.

Крепко. Почти по-отечески.

— Как я рад, что ты жив, мой мальчик! — голос его густой, тёплый. — Но, честно говоря, выглядишь ты просто ужасно. И пахнешь также.

Я замираю. Не знаю, что делать. Что сказать.

Влад отстраняется, смотрит на меня, качает головой:

— Господи, да на тебя смотреть страшно. Кровь, грязь... Ты вообще себя видел?

Я молчу. Зубы почему-то стучат друг об друга. Виной тому скрытый страх или озноб, взявший меня?

Он вздыхает, аккуратно похлопывает меня по плечу, и, кажется, замечает перевязанное тело под окровавленной и распахнутой рубашкой.

— Ладно, присядь, Элиас. Нам нужно поговорить.

Влад усаживается в кресло напротив. Я всё ещё стою, покачиваясь.

— Можно... можно закурить? — голос хриплый, чужой.

Влад кивает, почти довольно:

— Конечно. Располагайся.

Лезу в карман пиджака. Пачка помятая, сигареты раскрошились. Вытаскиваю одну — кривую, жалкую. Засовываю в рот.

Влад морщится, смотрит на меня с отвращением:

— Как ты можешь курить такую дрянь в моём доме?

Не успеваю ответить. Он выбивает сигарету из губ. Та падает на ковёр.

Ярость вспыхивает мгновенно. Наклоняюсь, поднимаю сигарету, сжимаю в пальцах. Смотрю на Влада. Голос тихий, но злой:

— Ещё раз так сделаешь — засуну тебе её в глотку. Вместе с твоим гребаным коньяком.

Влад замирает. Потом смеётся — негромко, устало:

— Ладно, ладно. Не злись. На, прикури.

Достаёт зажигалку — золотую, тяжёлую. Чиркает. Подношу сигарету к пламени, затягиваюсь. Дым обжигает горло, но облегчение приходит почти сразу. Голова кружится, но хотя бы легче.

Влад жестом указывает на кресло:

— Садись уже. Не маячь передо мной.

Падаю в кресло. Затягиваюсь ещё раз. Дым выпускаю медленно, сквозь зубы.

Влад наливает коньяк — два бокала. Один придвигает ко мне. Я не трогаю. Смотрю на янтарную жидкость, на отблески огня в стекле.

Нет. Хватит. Не сегодня. Раз начал меняться, стоит начать с очевидного.

Влад поднимает свой бокал, отпивает. Прикрывает глаза, наслаждаясь. Потом смотрит на меня:

— Знаешь, Элиас... За эти три дня многое изменилось.

Молчу. Жду.

— Мэр Холмс умер. Его жена тоже. Представляешь? Не знаю как, но болезнь взяла его одного из первых. — Влад делает паузу, вращает бокал в руке. — Город теперь без власти. Официально — хаос. Но фактически... — усмехается, — фактически я теперь здесь главный. Так что можешь меня поздравить, дружище.

Кривлюсь. Сдерживаю кашель, который подступает к горлу. Затягиваюсь снова.

Поздравить? Этого ублюдка? Город горит, люди умирают, а он празднует захват власти. На кой чёрт ему эта власть, если всё идёт ко дну? Нашёлся, блядь, капитан без команды, зато с большим кораблём.

— Поздравляю, — бросаю сквозь зубы. — Ты теперь царь горы трупов.

Влад не обижается. Наоборот — кивает, будто я сказал что-то разумное:

— Именно. Царь горы трупов. Но лучше быть царём, чем одним из трупов. Согласен?

Не отвечаю. Не понимаю, что он имел в виду и отчего такая радость.

Он продолжает:

— А знаешь, кто виноват в этой горе? — Влад наклоняется вперёд, голос становится тише, жёстче. — Виктор.

Я поднимаю глаза. Смотрю на него.

— Я так и думал, что он меня предаст, — говорит Влад. — Рано или поздно. Но время он выбрал... неудачное. — Смеётся коротко, зло. — Для себя, конечно.

Затягиваюсь. Пепел падает на пол. Владу все равно.

— Виктор вызвал эпидемию. Специально. — Влад смотрит мне в глаза, будто проверяет реакцию.

Я не удивлён. Где-то внутри уже знал. Виктор — псих. Ему плевать на жизни. Для него люди — пешки, расходный материал, как и для Влада.

— Как ты это понял? — голос хриплый. Горло саднит.

Влад откидывается в кресле, отпивает ещё коньяка:

— Исследовал. Копал. Нашёл кое-что. — Пауза. — Виктор открыл старые штольни под шахтой. Те, что закрыты были больше века. Взорвал их. Затопил. Вода пошла в колодцы, заразила людей. А перед этим саботировал фильтры на моём заводе. — Влад усмехается. — Умно, признаю. Создаёшь хаос, продаёшь лекарство, зарабатываешь, становишься героем и захватываешь власть. Классика.

Пепел с сигареты падает на рубашку. Стряхиваю рукой, не ощущая его тепло.

— Откуда у него лекарство? — спрашиваю я.

Влад хмурится. Недовольство прорывается сквозь маску спокойствия:

— Думаю, всё дело в бумагах доктора Грэя, которые пропали. Приём все. Как бы я их ни искал. — Стучит пальцем по подлокотнику. — То, что осталось у доктора Карлис, — ничего полезного. Записи неполные, обрывки. Но у Грэя были результаты. Я знаю. Он был близок к лекарству. Возможно, даже создал его. — Влад смотрит на меня. — Виктор украл их. Должен был украсть. Иначе откуда у него уверенность, что справится с эпидемией?

Затягиваюсь последний раз. Сигарета догорает, обжигает пальцы. Бросаю окурок в пепельницу.

— Какой-то он уж слишком самоуверенный… Где же Виктор сейчас? — прикрывая рот, спрашиваю я.

— Прячется. — Влад качает головой. — Где-то на окраине, думаю. С несколькими верными людьми. Но что дальше... — пожимает плечами, — не понимаю. План его неясен. Эпидемия разрослась слишком быстро. Даже для него. Он просчитался.

Кашель подкатывает снова. Пытаюсь сдержаться, но не получается. Сдавливаю рот ладонью. Кашель рвёт горло, грудь горит. Чувствую тепло на коже.

Убираю руку. Кровь. Брызги на ладони, на рукаве.

И на Владе.

Он вскакивает, отшатывается, глаза расширены, тело дрожит — то ли от страха, то ли от гнева.

— Что за херня… Элиас, твою мать, ты тоже?!

— Это другое, — быстро говорю. Голос хриплый, задыхающийся. — Не зараза. Успокойся.

Влад смотрит на меня, на кровь на своём костюме. Дышит тяжело. Потом медленно садится обратно, достаёт платок из кармана. Ритмично начинает оттирать и держится настороже, косясь на меня.

— Что значит «другое»? Что ты задумал? Почему не проверился у доктора Карлис?

Почему не проверился? А этот подонок знает, что у неё и без меня проблем выше крыши? Толстожопый ублюдок, переживает о своей одёжке, пока кто-то умирает от нагрузки?

Гнев вспыхивает новой волной. Поднимаюсь резко, отчего шатает. Делаю шаг к нему, хватаю за воротник окровавленной рукой. Слегка притягиваю к себе. Влад напрягается, но не сопротивляется — точно знает, что я ничего не сделаю.

— Не лезь в мои дела, — шиплю ему в лицо. — Быстрее рассказывай, чего ты от меня хочешь. И хватит ходить вокруг да около.

Отпускаю его. Он поправляет воротник, смотрит на пятна крови на ткани. Вздыхает. Потом снова наливает себе коньяка, выпивает залпом.

— Успокойтесь, доктор Бреннан, — кривясь, говорит он наконец. — Хочу предложить сделку.

Сажусь обратно. Достаю ещё одну сигарету. Прикуриваю. Жду.

Влад смотрит на меня долго, оценивающе. Потом начинает:

— Ты лечишь город. Получаешь всё необходимое — людей, ресурсы, защиту, помощь Кейна. Полную свободу действий. Я обеспечу тебя всем, что нужно. — Резкая пауза, словно он не до конца уверен во мне. — Взамен я хочу партнёра. Не пешку, каким был Виктор, а партнёра. Человека, которому можно доверять. Который будет делать то, что мне нужно. За плату, конечно же.

Смотрю на него сквозь дым. Молчу.

Мы ведь и так партнёры? Не понимаю… Я должен буду работать на него даже после отъезда? Если смогу уехать.

Он продолжает:

— Когда всё закончится — деньги. Должность. Возвращение в столицу с почестями. Ты будешь героем. Врач, который спас провинциальный город от эпидемии. Карьера, уважение, всё, что потерял. — Влад наклоняется вперёд. — Всё, Элиас. Ты получишь всё обратно.

Вновь затягиваюсь. Сквозь горький дым слегка ощущаю запах парфюма Марии. Пока дым обжигает лёгкие, этот аромат дурманит голову.

Задумываюсь, пристально глядя на него.

Деньги. Должность. Карьера. Всё, что когда-то имело значение. Всё, что потерял. Но теперь... теперь это ведь неважно. Так ведь?

Мысли тусклые, вялые, как муха в паутине.

Ничего из этого мне уже не надо. Времени нет. Я знаю, что мне осталось недолго. Недели, может быть. Может даже меньше. Кровавый кашель, температура, слабость — не это приведёт меня к смерти. Что-то другое, что разрушается внутри. И это также не болезнь из шахты. Это что-то другое. Что-то, что я сам себе сделал. Годами.

Может, зря я тогда не сказал Маргарет? Пожил бы больше. Повидал бы чего-то интересного. Но вместо этого решил не нагружать её. Из-за каких-то дружеских чувств. Из-за жалости. Из-за... чёрт знает чего.

Элиас, ты идиот!

Отбрасываю эти мысли. Тушу недокуренную сигарету.

Смотрю на Влада.

— У меня тоже есть условия.

Влад приподнимает брови:

— Условия? Я думал, ты не такой… Говори.

— Джимми Карвер. — Голос твёрдый, несмотря на кашель. — Он должен быть в безопасности. Никаких допросов, никаких угроз, никакого расстрела. Отпустишь его. Сейчас же.

Влад кивает медленно:

— Хорошо. Знаю такого. Что ещё?

— Доктор Карлис. Ты видел, как она работает? Нет. Она должна получить всё для работы. Это в твоих же интересах. Лекарства, оборудование, помощников. Больше помощников. Чтобы она могла отдыхать. Спать хотя бы по нескольку часов в сутки. — Делаю паузу, сглатывая окровавленный комок в горле. — Она на грани срыва. Если она сломается, город сдохнет.

Влад кивает снова:

— Разумно. Ещё что-то?

— Вивьен Торн. — Смотрю ему в глаза. — Никто её не трогает. Никто. Даже ты. Торны уже не враги тебе, а их земля тебе и подавно не нужна. От шахт, если они целы, одни беды, а особняк почти что заброшен…

Влад удивлённо поднимает брови:

— Мисс Торн? Почему ты заговорил о ней?

— Она спасла мне жизнь, — говорю коротко. — Пережила больше, чем ты можешь представить. И осталась хорошим человеком. Так что — никто её не трогает. Никаких обвинений, никаких расследований, никакого дерьма от отца Теодора или кого ещё. Позаботься об этом.

Влад мнётся. Потом вздыхает:

— Ладно. Согласен. Ты даёшь неплохие мысли. Может, и моей правой рукой станешь?

Я недовольно фыркаю.

Он поднимается, протягивает мне руку. Я тоже, придав себе новых сил, встаю и пожимаю в ответ.

Его ладонь тёплая, мягкая. Мои пальцы холодные, липкие от крови.

— Скоро навещу тебя, — говорит Влад. — Посмотрю, как дела.

Киваю. Поворачиваюсь к выходу, понимая, что это конец разговора.

— Элиас, — окликает он.

Останавливаюсь.

Влад смотрит на меня серьёзно:

— Удачи. И будь осторожен. — Пауза. — И если можешь... загляни к констеблю Блеквуду. Посмотри, как он там.

Хмурюсь:

— Зачем?

— Такой человек мне в городе нужен, — говорит Влад. — Офицер Кейн не вечный. И дела с ним вести трудно. А Блеквуд... он местный. Люди его знают. Уважают. Или хотя бы боятся. — Усмехается. — Мне нужно, чтобы он был жив. И в форме.

— Ничего не обещаю, — коротко киваю я.

Ухожу, чувствуя на себе его тяжёлый взгляд.

***

Выхожу из особняка. Холодный воздух бьёт в лицо, отрезвляет. Дышу глубоко, жадно. Лёгкие горят, но хоть что-то чувствую.

У входа стоит машина. Армейский джип, потрёпанный, грязный. За рулём — офицер Кейн. Сидит неподвижно, смотрит прямо перед собой. Замечает меня, кивает коротко.

Вот же невезуха… Ушёл от одного подонка, чтобы прийти к другому. Хотя мне всё равно нужно было с ним поговорить. Нужно уточнить его методы борьбы с эпидемией.

Открываю дверь, сажусь на переднее сиденье. Захлопываю дверь. Кейн заводит двигатель.

Какое-то время едем в тишине. Похоже, каждый обдумывает своё. Или офицер просто изучает меня.

Город за окном — мрачный, пустой. Фонари не горят. Только редкие костры на перекрёстках, вокруг которых жмутся люди. Тени на стенах, дым в воздухе.

Кейн всё-таки первым решает нарушить молчание:

— Вы с мистером Миллером договорились?

Голос ровный, официальный. Обращается на «вы». Держит дистанцию.

— Договорились, — отвечаю коротко, хотя не до конца понимаю, что он имеет в виду.

Снова непонятное молчание. Я никак не решусь спросить у него обо всём.

Кейн резко продолжает:

— Работа на мистера Миллера для меня... нечто новое. — Замолкает, обдумывая, как лучше выразиться. — Первый раз вижу такое.

Смотрю на него. Лицо каменное, непроницаемое. Но в голосе что-то есть. Усталость? Сомнение?

Всё-таки не сдерживаюсь, набравшись смелости:

— Сжигать людей и расстреливать за малейшую ошибку — это для вас, блядь, тоже нечто новое? Или уже пройденный этап? Вы понимаете, что делаете херню?

Кейн не поворачивает головы. Смотрит на дорогу. Голос становится жёстче:

— Мародёры и бандиты заслуживают только это. Они мешают работе. Создают хаос. Распространяют панику.

— Мародёром больше или меньше ситуацию не изменит, — огрызаюсь. — Так зачем убивать невинных людей? И зачем, блядь, разводить кострища на площади? Это же идея ебанутого!

Кейн резко тормозит. Машина дёргается. Я хватаюсь за дверь.

Он поворачивается ко мне. Смотрит холодно, жёстко, словно пытается нагнать страха. И у него прекрасно получается.

— Не учите меня, доктор, как сохранять спокойствие во время эпидемии. — Голос тихий, но в нём сталь. — Это было сделано не мной. Скоро всё это уберётся. А человек наказан. По-другому не выходило. А уж вы никак не можете учить меня, как лучше работать!

Хочу возразить. Хочу сказать, что это не спокойствие, это террор. Но что-то останавливает меня. Может, тот страх, который он нагнал?

Элиас, подумай… Точно! Я знаю. Этот человек ведь убьёт меня. Без колебаний. Если решит, что я угроза.

Кейн смотрит на меня ещё несколько секунд. Потом поворачивается обратно к дороге. Трогается.

Едем дальше в тишине.

Снова хочется закурить. Но боюсь даже пошевелиться. Боюсь кашлянуть. Горло невыносимо першит, в груди давит, но я сжимаю зубы, держу всё внутри.

Наконец Кейн снова говорит:

— Если вам нужна помощь — люди, ресурсы, связь — обращайтесь. Я помогу.

Киваю коротко, смотря в окно. Но мысленно уже всё решил.

Никак не буду пересекаться с этим ублюдком. Никак, твою мать! Чем дальше от него, тем лучше. Из принципов? Может. Из-за страха? Не исключаю. Но скорее из-за обиды и злости на него.

От нервов хочется курить ещё сильнее.

Быстро пытаюсь что-то вспомнить. Нужно было найти хоть какую-то тему, чтобы как-то заглушить эту давящую тишину.

— А этот Роберт Хэтфилд. Кто он? И почему он ничего не делает?

Кейн бросает на меня быстрый взгляд:

— Хороший врач. Профессионал. Пусть немного высокомерный, но знает своё дело. — Пауза. — И предупреждаю вас, доктор: если вы хоть пальцем его тронете, я отрежу вам палец. Лично.

Я замираю в растерянности.

— Ничего такого и в голове не было…

— Вот и отлично, — кивает офицер.

Кейн продолжает смотреть на дорогу, будто ничего не произошло. Похоже, для него это обыденность — кому-то угрожать.

А обыденность ли для него отрезать пальцы?

Молчу остаток пути. Кейн делает то же самое. Может быть, окончательно понял, какой я, и что пользы от меня не будет.

***

Гостиница показывается впереди. Кейн останавливает машину у входа, тяжело выдохнув. Медлит, словно раздумывая, после достаёт из внутреннего кармана документ, нехотя протягивает мне.

— Если что, покажете это солдатам. Разрешаю выходить в комендантское время, но всё равно будьте осторожны. Мои люди нервные. Могут выстрелить сначала, а потом спрашивать. Будет обидно, если вы умрёте по ошибке…

Беру документ. Бумага плотная, с печатью. Подпись Влада внизу.

Кейн смотрит на меня, словно чего-то ожидая.

— Спокойной ночи, доктор Бреннан.

Выхожу из машины на холодную улицу, тут же поняв, как у него в машине было душно. А может, всё из-за поднявшейся температуры. Захлопываю дверь. Кейн уезжает, не оглядываясь.

Стою на улице. Смотрю на гостиницу и мысленно посылаю его. И Влада. И весь этот город.

Подхожу к дверям. Тяжело стучу. Наконец кашляю — сдерживаться больше нет сил. Кровь на руке, на губах, пара капель попала на дверь. Быстро вытираю холодным снегом, а потом о рукав.

— Харольд! Открой, блять! Это я, Элиас!

Дверь открывается. Харольд смотрит на меня удивлённо:

— Элиас? Ты... ты уже за один день так сильно познакомился с офицером Кейном?

Бурчу что-то недовольно, заходя внутрь:

— Мы с Владом теперь партнёры. А значит, и Кейн мне теперь товарищ. — Усмехаюсь зло. — Хуёвый товарищ.

Харольд закрывает дверь, запирает на засов.

Оглядываюсь. Всё так же. Тихо и пусто. Даже одиноко, если подумать.

— Джимми? — спрашиваю. — Что-нибудь слышно?

Харольд кивает:

— Отпустили, слава богу. Он приходил сюда, искал тебя. Выглядел не очень. Сказал, что допрос был тяжёлым. Но в конце его почти что взяли на работу механиком.

Вздыхаю. Облегчение накатывает волной. Хоть что-то хорошее.

Достаю сигареты. Прикуриваю. Затягиваюсь глубоко.

Наконец-то хоть какое-то подобие гармонии. Это отлично… Это заставляет пожить ещё немного.

— Что будешь делать? — спрашиваю Харольда.

Он пожимает плечами:

— Сидеть тут. Пытаться уснуть. Копаться в мыслях и воспоминаниях. Спать трудно последнее время.

Понимающе киваю.

Сидя в тишине и этой магической атмосфере, мои мысли успокаиваются, и я спокойно докуриваю, смотря перед собой.

— Сладких снов, Харольд, — говорю я, потушив сигарету.

Он усмехается:

— И тебе того же, Элиас.

Поднимаюсь по лестнице. Ноги тяжёлые, каждая ступенька — усилие. Радует, что температура немного спала.

Дохожу до своей комнаты. Поднимаю руку, чтобы открыть дверь. Останавливаюсь, вспоминая, что там теперь живёт Мария и Томас.

Тихо постукиваю, надеясь, что они не спят.

Дверь открывается почти сразу. Мария стоит в проёме и на мгновение будто теряется, увидев меня, а потом улыбается — тихо, немного смущённо. На ней уже не откровенное платье с шубкой, а лёгкое домашнее платье, простое, но аккуратное, с мягко спадающей тканью и открытыми запястьями. Волосы всё так же распущены и расчёсаны, и от этого она кажется ближе, уязвимее.

Я невольно отвожу взгляд — не потому что вижу слишком много, а потому что вижу иначе, чем привык.

— Можно войти? — неловко спрашиваю я.

Она легко кивает, отступает, позволяя войти.

Я захожу внутрь, закрыв дверь, и вижу, как Томас сидит на кровати. Пристально смотрит на меня, но уже не так настороженно, как раньше. Почти дружелюбно.

— Привет, парень. Всё в норме? — говорю я, пытаясь придать дружелюбности хриплому голосу.

Он кивает, улыбнувшись:

— Здравствуйте. Всё нормально, вроде…

— Вот и отлично, — говорю я, улыбнувшись в ответ.

Мария вдруг подходит ближе, помогая мне снять пальто.

— Может, хочешь покушать?

Качаю головой:

— Нет, спасибо.

Осматриваюсь. На полу раскладушка. Застелена одеялом, подушка. Судя по всему, для меня. Даже немного приятно от такой заботы.

Мария замечает мой взгляд, растерянно говорит:

— Если хочешь, можешь спать рядом с нами. Места хватит.

Смущаюсь. Неожиданно. Мутит от собственной неловкости, словно подросток в пубертате.

— Я... я вертлюсь во сне, — бормочу. — И от меня не очень пахнет.

Мария смеётся тихо:

— Зато ты живой. И ты вернулся. Я рада.

Смотрю на неё. На её улыбку. На усталость в глазах, которую она пытается скрыть косметикой.

— Что делал весь день? — спрашивает она.

Я отвечаю не сразу. Коротко пересказываю — без острых углов, без имён и крови. Говорю, что, кажется, есть шанс. Что, может быть, всё ещё можно выправить. Скоро.

Мария слушает внимательно, не перебивая. Иногда кивает, будто запоминает не слова, а интонацию. Томас сидит рядом, притихший, смотрит то на меня, то на неё — словно проверяет, всё ли в порядке.

Она задаёт ещё несколько вопросов: про город, про людей, про Влада. Я отвечаю сдержанно, почти односложно. Не потому что скрываю — просто не хочу, чтобы всё это легло на неё лишним грузом.

Потом Мария укладывается к Томасу. Он сразу прижимается к ней, успокаиваясь. Я сажусь на раскладушку у стены — пружины недовольно скрипят, выдавая мою усталость.

Томас поворачивает ко мне голову. Глаза у него большие, на удивление серьёзные.

— Расскажите сказку.

— Сказку? Знал бы я хоть какую-то… — неуверенно отвечаю я.

Вижу улыбку Марии даже в тёмной комнате:

— Может, пусть Элиас расскажет какую-то историю? Он ведь врач. Наверняка что-то интересное знает.

Я на секунду размышляю, ещё больше растерявшись.

История? Какую историю можно рассказать ребёнку? Что-то доброе, наверное. Что-то, где нет крови, страха и смерти. Что-то из того времени, когда я ещё верил, что мир может быть хорошим.

Закрываю глаза, медленно опустившись на раскладушку. Ищу в памяти стремительно, будто от этого зависит жизнь.

— Когда я учился в университете, — начинаю тихо, — у нас был один профессор. Старый, седой, с такими густыми бровями, что казалось, будто над глазами две гусеницы поселились.

Томас хихикает. Мария снова улыбается.

— Звали его профессор Альберт Грегсон. Он преподавал хирургию. И все его боялись. Потому что он был строгим. Очень строгим. Если студент опаздывал хотя бы на минуту — выгонял с лекции. Если кто-то отвечал неправильно — мог так отчитать, что человек потом неделю приходил в себя.

Делаю паузу. Вспоминаю лицо Грегсона. Острое, морщинистое. Глаза, которые видели насквозь.

— Но однажды, — продолжаю, — он пригласил нескольких студентов, включая меня, понаблюдать за операцией. Настоящей операцией. Не на манекене, не в теории, а на живом человеке.

Томас затаил дыхание. Сквозь темноту комнаты вижу, как он смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Мы все ужасно нервничали. Я помню, как стоял в операционной, в белом халате, в маске, и руки тряслись. Думал: «Господи, только бы не упасть в обморок. Только бы не опозориться».

Усмехаюсь. Воспоминание тёплое, почти болезненное чувство ностальгии.

— Операция была сложная. Грегсон удалял опухоль. Я видел кровь, видел, как его руки двигались — уверенно, быстро, точно. Он не смотрел на нас, полностью сосредоточен на работе. И знаешь, что я подумал тогда?

Томас молчит. Ждёт.

— Что это похоже на волшебство. Настоящее волшебство. Он спасал человеку жизнь. Прямо там, на операционном столе. И я захотел научиться тому же, пускай и не учился на хирурга.

Мария смотрит на меня. В её глазах что-то мягкое.

— После операции, — продолжаю, — Грегсон снял перчатки, посмотрел на нас и сказал: «Запомните. Медицина — это не наука. Это искусство. И самое важное в этом искусстве — не техника, не знания. Это сочувствие. Если вы не можете почувствовать боль пациента, вы никогда не станете хорошими врачами».

Замолкаю. Слова Грегсона эхом отдаются в голове.

Сочувствие… Когда я его потерял? В какой момент перестал чувствовать, как говорила Элеонора?

Отбрасываю мысль. Продолжаю рассказывать:

— А потом была пациентка. Пожилая женщина. Её оперировали, и я ассистировал. Мне дали подержать инструменты, помогать. Операция прошла хорошо. Через неделю я пришёл проведать её. Она лежала в палате, уже на поправку шла. Увидела меня, улыбнулась и протянула букет цветов. Сказала: «Спасибо вам, доктор. Вы подарили мне жизнь».

Голос неожиданно дрогнул.

— И я тогда почувствовал... — на мгновение замолкаю, пытаясь найти подходящие слова, — что это того стоило. Все бессонные ночи, все экзамены, вся усталость. Ради этой улыбки. Ради того, чтобы кто-то сказал «спасибо».

Мария тихо вздыхает.

Томас уже засыпает. Глаза закрываются, голова склоняется на плечо матери.

Продолжаю, но уже тише:

— А ещё у меня был друг. Макс... Мы учились вместе с первого курса. Он был такой... лёгкий. Весёлый. Всегда шутил, даже когда всё шло к чёрту. Когда мы сдавали экзамены, и я думал, что не выдержу, что всё, конец, провалюсь — он говорил: «Элиас, дружище, расслабься. Мы врачи, а не боги. Ошибаться можно. Главное — учиться на ошибках».

Усмехаюсь горько.

Учиться на ошибках сложно. Я пытался. Пытался учиться на своих ошибках, а получилось учиться на чужих жизнях.

— Однажды, — продолжаю говорить, — мы напились после экзаменов. Сильно напились. И уснули в парке. Прямо на траве, под деревьями. Проснулись утром — мокрые от росы, с головной болью, но счастливые. Максим смеялся и говорил: «Вот так и надо жить, Элиас. Не париться. Просто жить».

Замолкаю, поняв, что Томас уже спит. Тихо сопит.

Мария смотрит на меня. Не говорит ничего. Просто смотрит.

— А потом, — шепчу, — всё как-то... испортилось. Наверное, виной тому я.

Она кивает. Как-то понимает мои чувства.

Ближе подсовывается к Томасу, укрывая его одеялом. Нежно гладит по волосам.

— Спокойной ночи, Элиас. Поспи хоть немного… — говорит она тихо.

Я киваю в ответ. Смотря на них, ощущаю тепло. Уютная тишина.

Но почему так плохо внутри?

Под уютность, накрывшую как одеяло, я невольно закрываю глаза, хотя прекрасно понимаю, что уснуть не получится. Лишь добью себя мыслями, которые уже наползают, как гадюки. Липкие и тяжёлые, как дёготь.

Зачем я только заговорил о прошлом? Прошлое… Оно ведь на то и прошлое, что лучше его не вспоминать. Не зря же мозг запоминает только самое хорошее.

Хорошее… Элеонора. Её лицо, когда она сказала, что уходит. Холодное, чужое. Она говорила: «Ты бесчувственный, Элиас. Ты не умеешь любить. Ты не умеешь чувствовать вообще».

Я молчал. Потому что в глубине себя понимал, что она права, пускай и не признал это вслух.

Кажется, ничего хорошего и не было… Мистер Торнтон. Его лицо, когда он умирал. Бледное, искажённое болью. Я ошибся. Одна маленькая ошибка. Неправильная доза. Неправильное решение. И он умер.

А я, конечно же, выпил. Выпил, чтобы не думать. Чтобы не чувствовать.

А друзья? Макс... Где он сейчас? Жив ли? Счастлив ли? Помнит ли он меня? А зачем ему помнить такого хмурого гандона, как я? Уверен, для него я тоже стал призраком. Частью прошлого, которое лучше забыть.

Может, хоть новые знакомые порадуют? Например, Маргарет. Её лицо, когда она работала в церкви. Измождённое, усталое. Она на грани. Если сломается — всё рухнет. И это через меня.

Джимми. Его дочь Сара, которая уехала и не общается с ним. Он так старается быть хорошим. Но мир жесток. И дети не прощают. Хотелось бы помочь другу, может, если бы он выговорился, то ему стало легче. Но я не могу подобрать слов.

А Мария и Томас. Они верят, что я могу помочь. Что я спасу их и защищу. Так ведь? Но я ведь не верю в это…

Я даже себя спасти не могу. Кровавый кашель. Температура. Слабость, которая не отпускает.

Зря я не сказал Маргарет. Она бы помогла. Диагностировала. Дала хоть какое-то время. Но я не сказал. Из гордости? Из страха? Из жалости к ней?

Не знаю.

Зачем же я только выжил… Вивьен. Её лицо, когда она открыла дверь. Испуганное, настороженное. Но она спасла меня. Вылечила. Не бросила умирать на пороге. Она пример решимости и храбрости с добрым сердцем. Пускай её семейство и твари последние, но она точно не заслужила такого для себя.

Несправедливо. Так чертовски несправедливо.

А что я ещё знаю о несправедливости? Виктор! Этот ублюдок. Он устроил всё это. Убил сотни людей. Ради чего? Власти? Денег? Зачем ему всё это, если он двинет кони, если не через год, то через десять точно. Или нет? Вот это будет несправедливость.

Боже, как низко я пал. Не могу принять, что просто боюсь и не в силах что-либо сделать.

Резко открываю глаза, смотрю в потолок.

Темнота. Тишина. Только тихое дыхание Марии и Томаса.

Нет, нужно что-то делать. Хотя бы попытаться сделать что-то правильное. Хоть раз в своей ебаной жизни, раз не могу вспомнить ничего хорошего.

Снова закрываю глаза. Сон медленно подкрадывается. Липкий, тяжёлый, как болото.

Пытаюсь не сопротивляться ему, но мозг наносит новый удар мыслями. Надеяться на спокойствие этой ночью не получится.

***

Как и ожидалось, уснуть получилось лишь на несколько минут. Всю остальную ночь я лежал, погружаясь всё глубже в густые мысли, еле сдерживаясь, чтобы не закричать.

Тело истощено — ломит каждую кость, каждый мускул. Но мозг бодр. Слишком бодр. Мысли крутятся, как белки в колесе. Прошлое, будущее, страх, вина — всё перемешалось в одну кашу.

Лёжа на раскладушке, я смотрю в потолок, слушаю тихое дыхание Марии с Томасом и жду серого рассвета, который пробьётся сквозь щели в занавесках.

Дождавшись первых лучей, осторожно встаю. Раскладушка скрипит. Замираю, слушаю. Не проснулись.

Даже завидую им немного…

Натягиваю рубашку — грязную, пропитанную потом и кровью. Пиджак. Пальто. Всё тяжёлое, влажное. Противно. Но выбора нет.

Нетерпеливо выхожу из комнаты. Закрываю дверь за собой медленно, осторожно, стараясь не шуметь. Коридор пустой, тёмный. Пахнет пылью и старым деревом.

Спускаюсь по лестнице. Ступени трещат под ватными ногами.

Внизу Харольд сидит за стойкой. Смотрит в окно. Лицо усталое, серое, будто высеченное из камня. Глаза запавшие, с глубокими тенями под ними. Видно, тоже не спал. Или спал урывками, просыпаясь от каждого шороха.

— Доброе утро, — говорю хриплым голосом. Горло саднит, будто наждаком прошлись.

Он оборачивается. Смотрит на меня долго, оценивающе. Его взгляд скользит по моему лицу, по фигуре.

Потом кивает:

— Утро…

Подхожу. Опираюсь на стойку. Дерево холодное, гладкое под ладонями. Голова кружится сильнее. Нужен кофе. Срочно. Иначе рискую грохнуться прямо здесь — и даже так не усну.

Харольд словно читает мысли. Наливает из старого медного кофейника две кружки. Дребезжание керамики о дерево — громкое, резкое в этой тишине. Придвигает одну мне.

Беру. Горячий кофе обжигает пальцы сквозь керамику, но от этого даже приятно. Отпиваю. Горько и крепко. Обжигает губы, язык, горло. Но именно то, что нужно. Кофеин бьёт в голову почти сразу, а закуренная сигарета рассеивает туман в мозгу.

Харольд отпивает из своей кружки. Молчит, о чём-то раздумывая.

Смотрю в кружку. Кофе тёмный, почти чёрный. На поверхности плавают маслянистые разводы. Вкус дерьмовый, но бодрящий и согревающий.

Наконец Харольд спрашивает:

— Как ты себя чувствуешь?

Усмехаюсь. Звук получается хриплый, больной:

— Паршиво…

— Иного и быть не может… — кивает он. — Выглядишь правда ещё хуже, чем вчера.

Отпиваю ещё, снова обжигая всё внутри. Сигаретный дым притупляет боль.

— Ты всю ночь не спал? — спрашиваю.

Харольд кивает медленно. Смотрит в свою кружку:

— Не получается. Мысли не дают. — Пауза. Долгая, тяжёлая. — Вспоминаю всё. Кто умер. Кто ещё жив. Кто может умереть завтра.

Его голос ровный, спокойный. Но я слышу то, что под словами. Усталость. Отчаяние. Боль.

— До всего этого сюда стала заходить одна женщина, — говорит Харольд после паузы. — Молодая. С двумя детьми. Только недавно переехали в город, снимали дом неподалёку.

Он слабо усмехается, будто вспоминая что-то неуместно тёплое.

— По утрам приходила. Садилась вот здесь, — кивает в сторону стола, — пила чай и говорила со мной. Ни о чём особенном. Про детей, про холод, про то, как в этом городе всё не так, как она ожидала. Детям нравилось сидеть у окна. Мальчик всё время спрашивал, когда снова пойдёт снег.

Харольд замолкает. Смотрит в заколоченное окно. Сквозь доски виден серый рассвет, пустая улица, снег, притоптанный чужими ногами.

— Когда началась эпидемия, я узнал, что дети заболели. Оба. Почти сразу. Впуская людей, я надеялся увидеть её, но она не пришла.

Он делает глоток, но кружка уже пуста. Кривится, но продолжает.

— Через день она повесилась. Не выдержала всего этого ужаса. Её мародёры нашли, когда искали еду. — Он морщится. — Похоже, даже их тронула эта картина, а потому они сообщили солдатам, притворившись друзьями семьи.

Харольд медленно качает головой, потирая глаза, словно сдерживая слёзы. Но глаза всё такие же — холодные и усталые, без капли тепла.

— Похорон, конечно же, не было. Сам понимаешь… не до этого сейчас.

Что-то сжимается в груди — резко, больно, будто воздух стал гуще.

Я опускаю взгляд в кружку. Кофе остыл, потемнел. Сигарета неожиданно потухла, словно сама посочувствовала этой истории.

— Извини, — бормочу я.

Слова получаются вялые, бессмысленные и глупые.

«Извини»? Что вообще, блядь, значат эти мои слова? Что они изменят, если все уже мертвы? Я ничего не мог сделать! Вины моей в этом нет! Время… времени было слишком мало… Я бы не смог.

Харольд качает головой:

— Это ведь не твоя вина, Элиас. — Смотрит на меня. В его глазах что-то тёплое, почти доброе. — Главное, что ты уже пытаешься помочь. Это больше, чем делают остальные…

Хочу возразить. Сказать, что я ничего не делаю. Что я просто мечусь, как крыса в ловушке. Что я сам не знаю, что делаю. Что я, возможно, только делаю хуже. Даже в этом вопросе не могу решиться.

Допиваю кофе. Горький осадок остаётся на языке. Ставлю кружку на стойку. Керамика стукается о дерево — глухо, тяжело.

Харольд смотрит на меня, морщится. Потом говорит осторожно, будто боится обидеть:

— Элиас… не хочу тебя задеть, но… лучше пойди помойся. — Пауза. — Смердит от тебя, как от трупа. А то и хуже.

Вскидываю брови. Усмехаюсь. Звук получается больной:

— Настолько плохо?

— Настолько, — кивает он без улыбки. — Я как раз нагрел воду. Для себя, но… тебе нужнее.

Смотрю на Харольда, вдруг понимая, что он хороший человек. Эпидемия раскрыла, сколько в этом городе ублюдков, предателей и трусов, но он остался таким же. Пускай и не пускает всех в свою гостиницу, но делает хоть что-то.

— Спасибо, Харольд, — говорю тихо. — Ты святой.

Он качает головой:

— Нет, просто боюсь, что жильцы начнут жаловаться на вонь. Моя гостиница пускай и не принимает сейчас людей, и слегка в беспорядке, но не полный свинарник…

Я слабо улыбаюсь. Он улыбается в ответ, но тут же делает каменное лицо, будто ничего не произошло.

***

Мыться пришлось в маленькой комнатке за кухней. Непривычно, но лучше, чем вонять.

Ванна старая, эмалированная, со сколами и ржавыми пятнами. Вода горячая, почти обжигающая. Пар поднимается, заполняет комнату, оседает на стенах.

Пришлось заглянуть в комнату за новой одеждой — эту было тяжело стягивать. Рубашка прилипла к телу, отдирается с трудом. Бросаю на пол. Пиджак. Штаны. Бельё. Всё в одну кучу.

Смотрю на своё тело в тусклом свете, пробивающемся через маленькое окошко.

Рёбра проступают сквозь кожу — чёткие, резкие линии. Живот впалый. Грудь узкая, кости ключиц торчат, как лезвия. Синяки — старые, жёлто-зелёные, и новые, тёмно-фиолетовые. Ссадины, царапины, шрамы. Повязка на боку пропитана кровью и чем-то жёлтым, гнойным. Пахнет мерзко — сладковато, тошнотворно. Кожа бледная, восковая, будто у покойника.

Я выгляжу, как живой труп. Нет, хуже. Как что-то, что должно было умереть давно, но упрямо цепляется за жизнь.

Горько усмехаюсь, пытаясь представить реакцию кого-то из бывших друзей.

Макс бы засмеялся, увидев меня. Сказал бы: «Элиас, дружище, ты выглядишь, будто тебя переехал поезд. Дважды. А ведь всегда был плотненьким, не отказывал себе».

А что сказала бы Элеонора? Наверное, ничего. Просто отвернулась бы. С отвращением. Может, даже не с отвращением — с равнодушием. Уверен, для неё я уже мёртв. И правильно. Я полностью заслуживаю таких мыслей о себе. Хотел бы я извиниться за всё…

Залезаю в ванну. Вода обжигает, впивается в кожу, в раны. Боль острая, яркая. Задыхаюсь, но терплю. Погружаюсь полностью, закрываю глаза.

Тишина. Тепло.

Почти хорошо. А как легко…

Вода окутывает, как кокон. На мгновение — всего на мгновение — кажется, что всё не так плохо. Что можно просто лежать здесь, в тепле, и ни о чём не думать.

Но мысли не отпускают.

Открываю глаза. Вода помутнела, стала грязной. Капли крови плавают на поверхности — мелкие, красные.

Беру мыло. Тру кожу яростно, почти до боли. Мою волосы — спутанные, жирные. Лицо. Шею. Руки. Смываю кровь, грязь, пот. Вода становится ещё мутнее. Смываю всё, что можно.

Но внутри ничего не меняется. Грязь въелась глубже, чем кожа. Въелась в душу. И её не отмыть.

Вылезаю. Вода стекает с тела, капает на пол. Холодно сразу. Вытираюсь старым полотенцем — грубым, колючим. Кожа краснеет, горит. Натягиваю новую одежду. Чистая. Пахнет приятно, как от Марии.

Смотрю на себя в зеркало над раковиной — тусклое, потрескавшееся. Лицо бледное. Глаза запавшие, с тёмными кругами. Тот, что раненный, всё такой же страшный. Щетина неровная, колючая. Губы потрескавшиеся, кровоточат.

Не надо было смотреть…

Просидев ещё какое-то время перед раковиной, пытаясь привести мысли в чувство, я наконец возвращаюсь в зал.

Увидев меня, Харольд одобрительно кивает, втягивая носом воздух, пытаясь уловить вонь, но той больше нет.

— Лучше. Теперь хотя бы пахнешь, как живой человек.

Устало усмехаюсь:

— Спасибо. Мне это было нужно.

Ну, можно и начать работать… Стоит заглянуть к Джимми.

Направляюсь к выходу, доставая новую сигарету. Пачка неумолимо опустошается.

Харольд вдруг окликает:

— Элиас, ты только береги себя.

Не оборачиваясь, я чувствую на себе его серьёзный взгляд — и в то же время тёплый, словно я был ему дорог.

— Постараюсь…

***

На улице становится всё холоднее, словно и природа решила добить этот городок и его жителей. Мороз крепчает. Воздух острый, режет лёгкие. Снег скрипит под ногами — громко, резко в этой тишине.

Улицы пустые. Ни души, даже патрулей. Только редкие следы на снегу — чьи-то, старые, полузасыпанные. Солнце едва поднялось над горизонтом. Свет серый, тусклый, словно мир покрыт грязной простынёй.

Иду быстро. Руки в карманах. Дышу ртом — носом больно, воздух обжигает ноздри. Каждый вдох — усилие. Лёгкие горят, будто внутри тлеют угли.

Проверяю документ, который дал Кейн. Бумага плотная, с печатью Влада внизу. Подпись размашистая, уверенная. «Предъявителю разрешено передвижение в комендантское время».

Надеюсь, это сработает. Иначе — пуля в лоб. Или в спину. Солдаты не церемонятся, это уже ясно, и даже проверять не надо.

Докурив сигарету, выбрасываю окурок в снег, тут же чувствуя, как подступает кашель, но сдерживаю. Стискиваю зубы, жду, пока отпустит.

Но не отпускает. Горло першит, в груди давит. Делаю затяжку холодного воздуха. И ещё. Голова от этого кружится, но я надеюсь, что это поможет. Даст хоть какое-то облегчение.

Смотрю на часы — те, что дал Харольд. Старые, механические, с царапинами на стекле. Стрелки показывают семь двадцать утра. Циферблат потускнел, цифры стёрлись. Но тикают. Методично, неумолимо. Время идёт. Не ждёт никого.

Идти до мастерской Джимми минут пятнадцать. Может, меньше, если поторопиться. Но торопиться не могу. Ноги ватные, голова кружится. Иду медленно, осторожно. Каждый шаг — усилие.

Кашель снова вырывается, на этот раз наружу. Резкий, мокрый, болезненный. Сгибаюсь пополам, прикрываю рот рукой. Он рвёт горло, грудь. Чувствую тепло на ладони, даже слегка радуюсь этому. Смотрю — кровь. На этот раз тёмная и густая. Состояние становится хуже.

Пройдя ещё какое-то время, впереди показывается мастерская. Из труб идёт дым — тонкой струйкой, удивительно белый на фоне серого неба. Значит, Джимми внутри. Хорошо, что жив.

Подхожу к двери. Стучу. Костяшки холодные, онемевшие. Стук глухой, тяжёлый.

— Кто там?! — злой голос изнутри.

Точно Джимми. Сразу узнаю. Облегчение накатывает волной.

— Это я. Элиас.

Пауза. Потом звук шагов. Тяжёлых, неровных. Дверь открывается.

Джимми стоит в проёме. Смотрит на меня. Лицо помято, губа разбита — распухшая, покрытая коркой засохшей крови. Нос заклеен пластырем — грязным, слезающим. Синяк под правым глазом — фиолетовый, расплывшийся. Одет в рабочий комбинезон, испачканный маслом и грязью.

— Господи, Элиас, — бормочет он. Смотрит на меня долго, с тревогой. — Ты… ты без бинтов выглядишь даже хуже.

Усмехаюсь. Звук получается хриплый:

— Сам то ничем не лучше, я погляжу.

Он хмыкает, но не улыбается. Отступает, пропускает меня в тёплое помещение.

— Заходи. Холодно сегодня на улице.

Рывком оказываюсь внутри. Печка в углу еле тлеет — дрова почти прогорели, остались только угли. Пахнет машинным маслом, металлом, старой сыростью. Инструменты разбросаны по столу, на полу. Гаечные ключи, молотки, плоскогубцы. Беспорядок.

Джимми закрывает дверь, оборачивается:

— Навожу порядок. — Жестом обводит мастерскую. — Солдаты всё перевернули вчера. Искали чёрт знает что. Оружие, наверное. Или контрабанду. Хрен их разберёт.

Смотрю вокруг. Ящики опрокинуты. Инструменты свалены в кучу. На полу разлито машинное масло — тёмное, липкое. А также маленькое пятно крови, которое, похоже, осталось после схватки с солдатами.

— Допрос прошёл не очень хорошо? — спрашиваю я.

Джимми пожимает плечами. Отворачивается, берёт молоток, кладёт на верстак:

— Наверное, могло быть и хуже. — Пауза. — Кейн… он жёсткий. Задавал вопросы. Про тебя, про город, про Влада. Я отвечал честно. Что знал. Не стал врать — бесполезно. Да и о чём я могу врать? Он, похоже, видит ложь за километр…

Понимающе киваю. Офицер Кейн — не дурак. Пускай и бывший военный, но точно многое видел, а значит, людей насквозь читает. Не зря же у него своя личная армия. Или кто эти солдаты?

— Били? — спрашиваю, глядя на его разбитое лицо.

Джимми трогает губу, морщится:

— Пару раз. Несильно. Скорее… для острастки. Чтобы понял, что шутки кончились. — Усмехается горько. — В конце сказал, что берёт меня на зарплату. Механиком. Выдаст задание скоро. Машины чинить, технику. — Показывает бумагу, похожую на мою. — Даже документ дал. Теперь солдаты не тронут.

Беру документ, смотрю. Такой же, как мой. Печать, подпись. Только имени нет.

Отдаю обратно. Джимми складывает, прячет в карман комбинезона.

— Хорошо, — говорю. — Хоть что-то.

Он смотрит на меня долго. В его глазах беспокойство. Страх даже. Похоже, видит, что я разваливаюсь.

— Элиас… ты правда в порядке? — голос тихий, осторожный. — Ты выглядишь… худо. Очень худо.

Отмахиваюсь. Не хочу говорить об этом:

— Всё нормально. Просто устал.

Он не верит. Вижу в его глазах. Но не настаивает. Знает, что бесполезно.

— Зачем пришёл? — спрашивает.

— Мне нужно к особняку Торнов, подвезёшь?

Джимми вскидывает брови:

— К особняку? Зачем?

— Вивьен. Нужно взять у неё кровь. Для анализа. Может, получится сделать вакцину.

Он молчит, смотрит на меня, раздумывая. Потом медленно кивает:

— Ну как я могу отказать, когда такая ситуация? — Джимми вдруг улыбается. — А когда такой документик в кармашке, то и бояться нечего, верно? Вот то-то и оно.

— Спасибо, — говорю я тихо, слегка смутившись его позитиву.

— Вот только, — добавляет он, хмурясь, — может, сначала в церковь? За лекарствами? Ты… — пристально смотрит на меня, на моё лицо, — ты выглядишь, будто они тебе нужны. И причём срочно!

Качаю головой. Резко. Слишком резко. Голова кружится, но держусь:

— Времени нет, Джим. Сначала к Вивьен.

Джимми хмурится сильнее, но не спорит. Понимает, что я не передумаю.

— Ладно, — тяжело вздыхает, соглашаясь.

— Только… нужно где-то раздобыть еды. Для неё, — говорю я. — Всего остального хватает, но с этим могут возникнуть проблемы. Те, кто ей помогал, похоже, либо уже мертвы, либо лежат где-то в церкви.

— У меня есть пара запасов. Солдаты выделили. Когда взяли на зарплату, дали рацион. Не густо, но мне даже много. — Джимми вдруг замолкает, задумываясь. — И можно заехать к моему знакомому. Один из немногих, кто решается торговать. Цены, конечно, драные. Но выбора нет.

— Ну, тогда поехали.

***

Знакомый Джимми оказался нервным гандоном. Плотный мужик лет сорока с лишним. Лысый, с бегающими глазами. Трясущиеся руки, как у наркомана. А пахло от него даже хуже, чем от меня. Продал нам мешок картошки, банки консервов, хлеб — чёрствый, но съедобный. Цены завышены раза в три. Но выбора у нас не было. Влад ведь обещал ресурсы и помощь — вот потом и компенсируем.

Купив что можно, мы поспешили к Вивьен.

Сижу на пассажирском сиденье. Курю. Окно приоткрыто, холодный воздух врывается внутрь. Дым вылетает наружу тонкой струйкой. Смотрю в окно.

Город проплывает мимо. Пустой и всё такой же мёртвый. Видны несколько сгоревших домов — остаётся только надеяться, что людей внутри не было. А самое страшное — трупы на обочинах, которые никто не убирает. Просто лежат, накрытые снегом. Как холмики. Белые, безмолвные. Природная могилка. Солдаты на перекрёстках, с винтовками наготове. Смотрят по сторонам с подозрением.

Проезжая мимо пары постов, приходилось показывать документ. Оба раза солдаты смотрели недоверчиво. Читали, проверяли печати. Но пропускали. Без вопросов. Документы Влада работают.

Джимми за рулём. Молчит. Потом вдруг говорит:

— И где только этот офицер Кейн набрал этих дикарей? Они пускай и выполняют свою работу исправно, но когда видишь, как один из них выбивает какому-то бедолаге зубы прикладом, всё хорошее сразу выветривается.

Я затягиваюсь. Выпускаю дым медленно, сквозь зубы, наслаждаясь каждым мгновением этого процесса.

— Кейн, — продолжает Джимми, — он, конечно, сволочь. Но порядок наводит. Это надо признать. Первые два дня был полный хаос. Убийства, грабежи, драки. Теперь… тихо. Страшно, но тихо.

Порядок. Да, конечно. Порядок через страх и смерть. Расстрелы на площади. Кострища, где сжигают тела. Военное положение. Комендантский час.

Джимми продолжает, голос вдруг становится осторожнее:

— Как думаешь, с мисс Торн всё в порядке? Мало ли что…

— Надеюсь, — коротко отвечаю я.

— А Мария? — вдруг спрашивает он. Голос ещё осторожнее, почти застенчивый. — Ты… ты с ней стал ближе?

Вскидываю брови. Смотрю на него:

— Чего?

— Ну… — он мнётся, не сводит глаз с дороги, — вы вместе живёте. Она, вроде как, заботится о тебе. Ты о ней. Я просто подумал…

Отмахиваюсь. Резко. Раздражённо:

— Нет. Ничего такого.

Джимми не верит. Усмехается, но не настаивает:

— Ладно, ладно. И правда не моё дело. Хотел просто обстановку разбавить…

Я молчу, с раздражением глядя на него, но эти слова заставляют задуматься.

Мария Вермут… Что я к ней чувствую? Уж точно не дружеские отношения. А что тогда? Не знаю.

Может, жалость? Да. Конечно. Она пережила много. Потеряла отца. Живёт в страхе за сына. Виктор угрожал ей, шантажировал. Заставлял убить меня. Но она не смогла. Потому что она не убийца. Она просто… женщина. Которая пытается защитить ребёнка.

Может, тогда ещё и сочувствие? Да. Понимаю её. Понимаю, каково это — быть загнанным в угол. Не иметь выбора. Делать то, что противно, просто чтобы выжить.

Но должно же быть что-то ещё…

Она красивая. Это факт. Тёмные волосы, большие глаза, изящная фигура. Когда она улыбается — по-настоящему улыбается, не из вежливости, — что-то внутри меня… дрогает. Шевелится. Что-то давно забытое, похороненное под слоями цинизма и ненависти к себе.

Но я просто не могу. Не должен. Я ведь гнилой внутри. Элеонора подтвердит это. Зачем ей ещё один мерзавец и ублюдок, как Виктор? Незачем. Лучше держать дистанцию. Не дать ей надежды. И не дать себе. Так будет лучше.

Затягиваюсь ещё раз. Дым обжигает горло. Кашель подступает, но сдерживаю. Стискиваю зубы, жду. Но не отпускает. Горло саднит, грудь горит.

Докурив, выбрасываю окурок в окно.

***

Огромный, мрачный силуэт особняка Торнов показывается среди голых деревьев. Окна тёмные, как пустые глазницы. Крыша покрыта толстым слоем снега. Стены серые, облупившиеся. Плющ вьётся по фасаду — мёртвый, замёрзший, как скелет змеи.

Настолько жуткое место, что даже днём некомфортно смотреть на него.

Джимми останавливает машину у ворот резко, тряхнуло. Глушит громкий двигатель. Сидит неподвижно, смотрит на особняк долго, в полной тишине. Лицо напряжённое. В глазах что-то похожее на страх.

— Я, пожалуй, не пойду, — говорит он тихо.

Я удивлённо смотрю на него, пытаясь понять, что его напугало.

— Что… почему?

Он качает головой. Не отводит взгляда от особняка:

— Знаешь, такое нехорошее чувство. — Делает паузу. — Я лучше за машиной присмотрю. Мало ли кто пройдёт.

Непонимающе хмурюсь. Джимми не похож на суеверного — он ведь механик, практичный человек. Но вижу в его глазах, что он действительно чего-то боится. Или может, кого-то?

— Ладно, тогда жди здесь. Я постараюсь быстро.

Выйдя из машины и поёжившись от холода, я открываю багажник, с усилием доставая тяжёлую для меня коробку. На всякий случай проверяю содержимое. Мешок картошки, консервы, хлеб. Килограммов двадцать, наверное. Руки дрожат, но я чудом удерживаю, закрыв багажник.

Кряхтя и аккуратно ступая по толстому слою снега, иду к воротам. Но, дойдя до них, останавливаюсь, испуганно смотря.

Ворота открыты, а сломанный замок лежит в снегу неподалёку, позволяя любому войти.

Сердце сжимается, предугадывая, что что-то не так. Уверен, Вивьен не оставила бы их открытыми — уж слишком она осторожна. Слишком напугана.

Осматриваюсь. Снег вокруг нетронутый. Никаких следов. Кроме старых, полузасыпанных. Только мои — свежие, чёткие.

Горло сдавливает. Руки сжимают коробку сильнее. Иду дальше. Осторожно прислушиваюсь. Тишина. Только ветер в деревьях — тихий, скрипучий. Ветки качаются, трутся друг о друга. Звук жуткий, зловещий.

Дохожу до двери особняка. Массивная, деревянная, с резьбой. Краска облупилась, дерево потемнело. Поднимаю руку, стучу.

Сначала пауза, потом слышны шаги. Быстрые, нервные. Почти бегом.

Дверь резко распахивается, и в лицо целится угрожающий ствол ружья, а за ним напряжённая Вивьен. Сквозь лучи зимнего солнца видно, насколько бледное у неё лицо, но выглядит эта бледность природной. Стоя в проёме, она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, бегающими туда-сюда.

— А ну стоять! — кричит она хриплым голосом, приложив палец к спусковому крючку.

Я резко роняю коробку, она с грохотом падает на заснеженное крыльцо. Поднимаю руки так резко, что раненое плечо заныло.

— Эй, это же я! Элиас!

Она всматривается. Секунда. Две. Потом узнаёт. Опускает ружьё. Выдыхает — долго, дрожаще:

— Господи… прости, Элиас! Только уснула на пару часиков, как тут стук. Никак не ожидала тебя увидеть. Честно, даже надеялась, что ты придёшь снова. Уедешь назад в столицу или ещё что-то… Но, похоже, ты и правда не такой.

— Да уж… — бормочу я. — Как бы то ни было, я привёз тебе продукты и информацию о городе.

Она смотрит на коробку, которую я тут же поднимаю. Потом на меня. Устало кивает, отступая, пропускает внутрь.

— Заходи быстрее.

Почти заваливаюсь внутрь, едва удержав коробку. Ещё немного пройдя, кладу её на пол, выдыхаю. Руки болят, пальцы онемели. Разминаю ладони, сжимаю, разжимаю.

Вивьен закрывает дверь. Запирает на все засовы — один, второй, третий. Потом прислоняется к двери спиной. Закрывает глаза. Дышит тяжело, опуская ружьё.

— Не спала, что ли? — спрашиваю я, потирая занывшее плечо.

— Угу… — кивает Вивьен, потирая глаза. — Ворота кто-то открыл…

— Уже заметил. Есть идеи?

Она не отвечает. Смотрит на меня устало, словно рассуждает, можно ли доверять. Потом молча ведёт дальше, в гостиную, поближе к камину.

Айрис сидит на полу возле огня. Рисует что-то карандашами на листе бумаги. Не поднимает головы. Даже когда мы входим. Просто рисует. Сосредоточенно, тихо.

— Привет, Айрис, — говорю мягко.

Она не реагирует. Продолжает рисовать. Линии неровные, резкие. Что-то тёмное.

Я подхожу ближе к камину, мимолётно глянув на нечёткий рисунок. Протягиваю руки к огню, наконец ощутив тепло в них. Вивьен подозрительно смотрит на меня, потом на Айрис. Вдруг говорит, голос получается тихий:

— Айрис захотела выйти на улицу. Немного поиграть. Со снегом. — С паузами рассказывает Вивьен, падая на диван и кладя ружьё рядом. — Как бы мне ни было страшно, я согласилась. Она ведь ребёнок, заслуживает хоть немного детства. Хоть что-то нормальное, живя со мной.

Понимающе киваю, потирая согревшиеся ладони.

Девочка заперта здесь годами. Никуда не выходит. Боится, как и Вивьен. Прячется от чего-то. Это ведь не жизнь. Это существование. Не хочется плохо думать о Вивьен, но может, из-за неё у Айрис нет детства, которое она могла получить после смерти Грэя.

Вивьен продолжает, голос дрожит:

— Пока она играла, я осматривалась. Стояла на крыльце, смотрела вокруг. И вдруг заметила… — Вивьен замолкает, пристально взглянув на Айрис. — Ворота были открыты, а сломанный замок лежал в снегу. Хотя я точно помню, что, проверяя их вечером, с ними всё было в порядке. А на следующий день… это.

Что-то холодное вдруг ползёт по спине.

Кто же захотел залезть в жуткий особняк Торнов? Сомневаюсь, что какой-то мародёр. Не только потому, что дом выглядит, как место с призраками, но и вдобавок к этому слухи о ведьме вполне заполнили этот городок. Кто же это тогда? Влад? Нет, мы договорились. Неужто… Виктор?

— А потом, — продолжает Вивьен, и её голос становится тише, — вдруг вижу… а может, мне показалось… Нет, нет, я уверена. Я уверена, что заметила среди деревьев фигуру. — Смотрит на меня жалостно, словно дворняжка. — Человека, а может, даже двух. Стояли там, в тени. Внимательно смотрели. Я сильно устаю, не знаю, в чём причина, может, мне тогда показалось. Тени или просто деревья в темноте так стали. Или просто моё воображение. Но…

Она замолкает. Обнимает себя за плечи. Дрожит.

— После этого, — продолжает она, — я быстро зашла внутрь. Закрыла все двери. И не спала всю ночь. Сидела с ружьём. Присматривала. На случай, если кто-то попытается войти.

Смотрю на неё. Лицо изможденное, глаза красные.

Она на грани. Ещё немного — и сломается. Девчонка не заслужила этого, а я не могу просто так это оставить — она ведь спасла меня. Но чем я могу помочь?

— Будь осторожна, — говорю. Голос твёрже, чем чувствую. — Если нужно, я могу попросить направить сюда пару солдат. На охрану. Они будут следить, патрулировать.

Вивьен удивлённо смотрит на меня:

— Солдат? Ты о чём…

Тяжело вздохнув, сажусь рядом на кресло и начинаю рассказывать о ситуации в городе. О Владе, который теперь правит, и я его партнёр. О его обещаниях и помощи. Об офицере Кейне, который ввёл военное положение. О том, что теперь у меня есть ресурсы, люди, защита. И о том, что я обязан закончить эпидемию, или будущего у меня не будет.

О Владе я рассказывал осторожно, боясь, что за одно его имя она мне ногу прострелит. Или голову. Влад ведь враг Торнов. Главный конкурент. Был, по крайней мере. А также он мог быть даже виновником смерти её семьи, пускай и отрицал.

Но Вивьен слушала спокойно. Почти равнодушно. Лицо каменное. А когда я закончил, она утомлённо покачала головой.

— Ну и бардак же там. Не нужны мне солдаты мистера Миллера. Когда они будут рядом — станет только хуже, хоть и безопаснее, — голос твёрдый, звучит решительно. — Они привлекут внимание…

— Внимание? Что ты имеешь в виду? — непонимающе спрашиваю я. — Ты знаешь, кто это может быть?

— А ты нет? — удивлённо говорит Вивьен. — Подумать у меня здесь много времени, и, сложив два плюс два, я пришла к выводу, что именно этот Виктор рвётся сюда. И если я уверена в своих теориях, то охрана только насторожит его, и он поймёт, что я что-то прячу. — Она вдруг испуганно смотрит на Айрис. — Пусть лучше я сама. Сама спрячу и защищу.

Я молчу, пытаясь осознать, зачем Виктору лезть сюда.

Неужели дело в… Айрис? Зачем она ему? Записи Грэя пропали, эпидемия устроена, а значит, нужно лекарство. Виктор знает, как его сделать, и для этого ему нужна кровь Вивьен… Блядь!

— Так, а чего ты хотел? — вдруг говорит Вивьен, сбивая мои мысли. — Не только же продукты принести?

Я на мгновение растерялся, лишь тихо пробурчал:

— Мне твоя кровь нужна…

Она вскидывает брови. Смотрит на меня настороженно:

— Зачем?

— Чтобы попытаться сделать вакцину. Антидот. — Смотрю ей в глаза. — У тебя ведь иммунитет. Твоя кровь содержит антитела. Может быть, я смогу использовать их, чтобы создать лекарство. Спасти людей.

Вивьен молчит долго. Смотрит на меня. Потом качает головой медленно:

— Не думаю, что это поможет…

Я нахмурился, скривившись:

— Отчего такие мысли?

— Сам подумай… — она вздыхает, смотрит в камин, — мой дед умер от этого, и я умру. Моя кровь замедлит болезнь, на какое-то время, и то не факт. Но полностью не вылечит.

Не вылечит… Сука! Она ведь в чём-то права.

— Но зачем тогда Виктору лезть сюда, если твоя кровь не сделает лекарство? — спрашиваю я, пытаясь сложить картину.

Голова заболела, мысли запутались. Я вдруг вспомнил про блокнот, начав ритмично его листать.

Я должен найти в нём подсказку. Должен попытаться. Я же записывал всё, а значит, я могу сложить картину. Блядь, могу же! Могу всё понять…

— А с чего ты взял, что ему нужна моя кровь? — тихо спрашивает Вивьен.

— Чего… Неужто ты говоришь об Айрис?

— Угу… — тихо соглашается Вивьен, кивнув. — К тому же Даниэль… доктор Грэй пытался. Он брал мою кровь. Много раз. Экспериментировал. Но это ничего не принесло.

Не принесло… Кровь Айрис, сука, почему? Блядь, Элиас, пойми уже!

Бросив блокнот, я тяжело вздыхаю, полностью разочаровавшись в себе и ситуации.

— Можно я всё же возьму твою кровь? Если получится всё сделать, то пусть она хотя бы даст мне время…

Она смотрит на меня. Потом кивает:

— Как хочешь…

Быстро вернувшись назад к машине Джимми, который уже обрадовался моему возвращению, но тут же нахмурился, я забрал чемоданчик. Придя обратно к Вивьен, я открыл его. Внутри всё так же. Пробирки, шприцы, жгут, спиртовые салфетки, несколько лекарств и препаратов. Всё, что нужно.

Вивьен закатала рукав платья, протянув дрожащую руку. Кожа бледная, тонкая, вены синие, чёткие.

Накладываю жгут выше локтя. Затягиваю. Вена вздувается, проступает ярче. Протираю кожу спиртовой салфеткой. Вивьен не дёргается. Смотрит в сторону.

Взяв шприц, медленно ввожу иглу. Аккуратно, и получается вполне точно, пускай и руки трясутся. Игла вошла на удивление легко. Кровь течёт в пробирку — тёмная, под светом камина почти чёрная, густая.

Набираю одну пробирку. Вторую. Третью. Надеюсь, больше не нужно.

Вытаскиваю иглу. Прижимаю ватку к месту прокола.

— Держи, — говорю.

Вивьен держит. Смотрит на пробирки в моих руках. Кровь в них тёмная, почти непрозрачная.

— Думаешь, это будет полезно? — спрашивает тихо.

— Не знаю, — честно отвечаю. — Но должен попробовать. Не зря же Грэй этим занимался…

Убираю пробирки в чемоданчик. Аккуратно, чтобы не разбить. Закрываю. Поднимаю блокнот, сжав его, забрасываю в карман, понимая его бессмысленность.

Вдруг Айрис встаёт, поворачивается к нам. В руках лист бумаги. Подходит к Вивьен, дрожащими руками протягивает ей рисунок.

Вивьен неуверенно берёт рисунок, какое-то время смотрит на него. Лицо бледнеет ещё сильнее. Глаза испуганно расширяются.

Я подхожу. Смотрю тоже.

На рисунке — узнаваемый особняк Торнов. Линии кривые, детские, но узнаваемые. Деревья вокруг — голые, мрачные. И за деревьями — фигуры. Две фигуры. Силуэты людей. Нарисованы чёрным карандашом, тёмные, размытые.

Айрис шепчет тихо, едва слышно:

— За нами следят.

Вивьен напрягается. Смотрит на девочку:

— Кто, Айрис? Кто следит?

Девочка смотрит на рисунок. Потом на Вивьен. Глаза большие, грустные:

— Человек, который убил папу.

Кажется, испуганные мурашки пробирают нас обеих, вызывая страх.

Вивьен начинает тяжело дышать, хватаясь руками за голову, уронив рисунок. Руки дрожат. Дыхание становится прерывистым.

Я быстро подскакиваю к ней. Кладу руку на плечо, пытаясь успокоить.

— Вивьен, успокойся! Скажи, зачем Виктору нужна Айрис? Неужто она правда нужна, чтобы сделать лекарство?

Она смотрит на меня. В её глазах борьба — рассказывать или нет. Секунда. Две. Три.

Наконец решается. Говорит тихо, медленно, с намёками:

— Я не хотела тебе рассказывать, но доктор Грэй… Даниэль… он проводил эксперименты. — Неуверенно сглатывает, смотря на меня сквозь пальцы. — Над Айрис. И над собой…

Смотрю на Айрис. Девочка стоит рядом с Вивьен. Смотрит в пол.

— Он зачем-то пытался создать антидот, — продолжает Вивьен. — Брал мою кровь. Свою кровь. Кровь Айрис. Смешивал, тестировал. Пытался найти формулу. Но… — Голос дрожит. — Ему становилось только хуже. Он заражался. Болел. Пришлось экспериментировать над дочерью, хотя сам почти умирал. Но продолжал…

Она замолкает. Смотрит на Айрис. Гладит её по голове.

— А кровь Айрис… — говорит она тихо, — у неё выработались антитела. Сильные. Стабильные. Идеально подходят, чтобы сделать вакцину. Настоящую вакцину. Не временное облегчение, а лекарство.

Смотрю на Айрис. Девочка смотрит на меня грустно. Будто знает, что я сейчас подумаю.

Внутри что-то переключается. Я понимаю, что взгляд мой меняется. Мысли становятся холодными, почти научными. Оцениваю.

Антитела в крови девочки… Для полноценного антидота нужно много крови. Образцы. Тесты. Эксперименты. Слишком много. Уверен, Виктор решит сделать всё сразу. Массовое производство. Вакцина для всего города. Сколько же крови ему понадобится…? Твою мать, девочка не выдержит. Её тело маленькое, хрупкое. Такая кровопотеря убьёт её.

Шок пробивает меня насквозь. Понимание. Холодное, жестокое.

Виктор не остановится. Он возьмёт всю кровь, которая нужна. Всю. Даже если это убьёт её. Потому что для него она не ребёнок. Она ресурс.

Вивьен смотрит на меня. Голос холодный, жёсткий:

— Теперь понимаешь, почему я прячу её?

Киваю медленно. Не могу говорить. Горло сдавлено.

Смотрю на Айрис. Она спокойно сидит возле Вивьен, будто задумавшись, о чём говорят взрослые. Или же понимает. Смирилась?

Что-то внутри меня ломается. Не знаю что. Но ломается.

Делаю шаг к Вивьен. Смотрю ей в глаза. Голос твёрдый, несмотря на дрожь внутри:

— Я защищу Айрис. Клянусь. Он не доберётся до неё. Никогда.

Вивьен смотрит скептически. Не верит. Почему должна? Я чужой. Я работаю с Владом. Я еле держусь на ногах.

Но кивает:

— Хорошо… Почему-то я верю тебе, Элиас. Надеюсь, твои обещания стоят больше, чем обещания Даниэля.

— Я защищу и тебя, потому что обязан тебе жизнью! — вдруг вскрикиваю я. — Хочешь, я могу побыть здесь, чтобы ты поспала?

— Не надо, Элиас… — устало говорит Вивьен. — Просто иди. Сделай уже что-то для людей. Пусть хоть кровь Торнов будет им полезна.

Я сжимаю челюсть, понимая, что не хочу оставлять её. Но она права.

Взяв чемоданчик, я иду к выходу. Вивьен провожает меня до двери. Открывает. Холодный воздух врывается внутрь. Пахнет снегом, морозом, может даже смертью.

— Элиас, — говорит осторожно она. — Если Виктор и правда следит за особняком… он может следить и за тобой.

— Я понимаю… Спасибо.

Вивьен закрывает дверь, слышны щелчки засовов, удаляются шаги.

Я стою на крыльце, достав сигарету, закуриваю. Дым с холодом тут же обжигает лёгкие, вызвав кашель. На этот раз без крови.

Иду к воротам. Снег скрипит под ногами. Громко. Слишком громко в этой тишине. Мимолётно оглядываюсь, будто надеюсь что-то увидеть и предотвратить беду заранее.

Вокруг лишь голые, мрачные деревья. Тени между ними. Длинные, кривые. И никого живого.

А ты уверен, что никого?

Я всматриваюсь. Напрягаю зрение. Ищу движение, силуэт, хоть что-то. Но всё так же ничего.

Сплюнув, тушу сигарету, выбросив окурок. Быстро иду к воротам, закрыв их плотнее, сажусь в машину, захлопнув дверь.

— Можем ехать, — говорю я хрипло, снова закашлявшись.

Джимми вздыхает, что-то буркнув себе под нос. Трогается.

Лес снова проплывает мимо, но я уже не смотрю. Взгляд сосредоточен на моём чемоданчике, который я крепко сжимаю на коленях.

***

Дорога назад в город, к церкви, которая, пускай и не была в центре города, но всё равно куда ближе особняка Торнов, почему-то на этот раз казалась куда дольше. Пускай Джимми молча и крутил руль, почти никак не ограничивая себя в скорости.

Я сидел на пассажирском, тупо смотря перед собой, всё крепче и крепче сжимая чемоданчик пальцами, которые покраснели от холода.

Снова достав блокнот, я методично его листаю, перечитывая информацию и пытаясь дописать что-то своё.

Антитела в крови Вивьен — недостаточно. Нужна кровь Айрис. И крови нужно так много, что сразу ничего не выйдет, иначе это убьёт её. Виктор знает. Он придёт за ней.

Что можно сделать? Для начала исследовать образцы. Найти способ синтезировать антитела. Избежать необходимости брать больше крови у ребёнка.

Проблема: времени нет. Оборудования нет, пускай Влад и занимается этим. Знаний также недостаточно. Ещё и Виктор дышит в спину.

Злость вдруг вскипает внутри. Я сжимаю челюсть до боли, пытаясь собраться с мыслями.

— Что-то случилось? — спрашивает Джимми.

Я молчу. Не хочется говорить, нужно всё обдумать и придумать хоть что-то.

Он не настаивает, молча везя меня к церкви. Подъехав достаточно близко, он останавливается.

Выйдя из машины и взглянув на здание, я удивился тому, как оно изменилось.

Окна заколочены досками — новыми, крепкими. У входа стоят солдаты — двое, с винтовками, проверяют каждого и успокаивают людей. Внутри слышны голоса, движение, жизнь. Раньше церковь была непрактичной, мрачной. Теперь — организованной. Почти как настоящий госпиталь.

Джимми также выходит из машины, и мы вместе отправляемся внутрь без каких-либо проблем.

Церковь преобразилась. Больше коек. Больше помощников — человек десять, может, больше. Одеты в белые халаты, ходят между пациентами. Раздают лекарства, меняют повязки. Организованно. Чётко.

Хоть что-то хорошее… Влад сдержал слово. Похоже, окончательно понял, что без вложения дополнительных денег город и правда станет горой трупов, а значит, все планы и надежды будут разрушены.

Осматривая окружение, я тут же натыкаюсь на Роберта Хэтфилда. Тот стоит у одной из коек, осматривает пациента. Лицо недовольное, губы поджаты. Но Маргарет нигде нет.

Переглянувшись с Джимми, мы без слов поняли, что придётся подойти к Роберту и спросить.

Что-то бурча себе под нос, он вдруг поднимает глаза на нас, а точнее на меня. Тут же хмурится сильнее, а голос разрывает шум госпиталя.

— Вот и ты… Явился наконец!

— Что? Где доктор Карлис? — спрашиваю я, не понимая его недовольства.

Он фыркает. Голос злой, презрительный:

— Этого бродягу и неуча, — указывает на меня, — позвали на разговоры о ситуации. Меня, профессора, мастера наук, оставили здесь присматривать за всеми этими… — жестом обводит пациентов, — страдальцами.

— Ты вообще о чём?

Он указывает на вход в подвал. Там стоят двое солдат, уныло переговариваясь. Охраняют вход.

— Там, — бросает Роберт. — Совещание. Очень важное, видите ли. Для избранных.

Снова переглядываюсь с Джимми. Тот пожимает плечами.

Проигнорировав остальные жалобы Роберта, мы направились к входу в подвал. Солдаты тут же замолкают, перегораживая путь. Один поднимает руку:

— Стоять! Кто такие?

Тут же достаю документ, показываю ему. Солдат напряжённо выхватывает его из руки, читая. Кивнув, возвращает назад:

— Проходите, доктор Бреннан.

Джимми также делает шаг вперёд. Солдат качает головой:

— Только доктор. К вам же у офицера Кейна есть другое задание.

Джимми останавливается. Смотрит на меня, прищурившись, словно недоверчиво.

— Пройдёмте, мистер Карвер, — указав рукой назад, говорит солдат, провожая Джимми.

Он кивает, последний раз взглянув на меня, словно желая удачи.

Спускаюсь в подвал. Ступени каменные, даже через плотную обувь чувствуется их невыносимый холод. Воздух сырой, пахнет плесенью. Темно. Только пара ламп, висящих сверху, — тусклые, коптящие.

Дохожу до одной из комнат. Дверь приоткрыта. Слышу голоса. Неприятно знакомые.

Неуверенно вхожу внутрь, тут же видя всех, кто здесь. Маргарет, Влад, офицер Кейн и даже отец Теодор. Сидят за длинным столом. Перед ними бумаги, карты, документы.

Все поворачиваются. Смотрят на меня.

Влад вдруг улыбается, привстав и раскинув руки, словно в приветствии:

— А вот и наш столичный доктор! Наконец-то… Мы тебя заждались уже.

Напряжённая Маргарет, которая на этот раз выглядит куда лучше, пускай и не настолько отдохнувшей, воскликивает:

— Элиас, где ты был?!

Кейн молчит. Смотрит холодно, сложив руки на столе.

— Господи, помилуй нас! — кричит отец Теодор. — Зачем мы его ждали всё это время?

Я тут же кривлюсь, настроение падает окончательно от этой встречи. Сажусь на стул, положив чемоданчик на стол. Тут же чувствую резкое головокружение и жар. Жарко, даже слишком.

— Тише, отче! — возгласил Влад, положив руку на плечо трясущегося отчего-то священника. — Элиас, мы тут дружной компанией обсуждали план действий. Ситуация в городе критическая. Эпидемия не останавливается, а людей становится всё меньше. Нам нужны решения. Причём срочные!

Отец Теодор перебивает, стряхнув руку Влада:

— Решения? Единственное решение — молитва! Покаяние! Изгнание ведьмы! Приезд этого чужака лишь один из признаков того, что народ разуверился…

Влад фыркает, скривившись:

— Ваши молитвы никого не спасут, отче!

— Не смей так говорить! — кричит Теодор. — Это Божья кара! За грехи! За то, что вы терпите колдунью в особняке! И за то, что вы творите в этом городе! Беззаконие сплошное! Вы сами тому доказательство…

От таких слов Влад краснеет, полный ненависти смотрит сверху вниз на священника, который кажется даже куда грознее и массивнее крупного Влада.

— Прекратите оба! — Внезапно вмешивается Кейн, хлопнув ладонью по столу. — Если ни у кого нет мыслей, может, вы что-то скажете, доктор Карлис?

Маргарет устало говорит, зыркнув на меня:

— Заболевших больше двухсот. Умерших — восемьдесят три. Лекарств для поддержки не хватает. Помощники быстро устают, а большинство не знает, что делать. Если так пойдёт дальше, через неделю, может, чуть больше, город вымрет.

Влад тут же меняется в лице, вернувшись на стул. Кивает мне:

— Поэтому в срочном порядке нужна вакцина! Элиас, у тебя есть какой-то план или идеи?

Все снова оборачиваются на меня, уныло смотря и чего-то ожидая.

— Мы можем сделать препарат, который немного отсрочит болезнь и даст время подумать, — говорю я, открывая чемоданчик и доставая пробирку. — Для начала мы исследуем эту кровь и попытаемся синтезировать из неё препарат. Придётся сразу опробовать его на больных, но это лучше, чем ничего не делать…

— А чья кровь? — вдруг поинтересовался Кейн.

Я молчу, не решаясь ответить на его вопрос.

Нет, я не хочу, чтобы Кейн узнал про Вивьен. Никто не должен, кому я не могу доверять. Для её же безопасности.

Влад смотрит на меня настороженно:

— Чья это кровь, Элиас? Ты уверен, что она поможет?

— Кровь человека с иммунитетом, — бормочу. — Этого достаточно.

Кейн не удовлетворён:

— Имя.

— Не важно.

Он встаёт. Рука на кобуре:

— Очень важно.

Влад поднимает руку:

— Кейн, успокойтесь. Доверимся доктору. Помочь городу в его интересах…

Кейн смотрит на Влада. Потом на меня. Садится. Но недоволен.

Отец Теодор вдруг кричит, вспыхнув, как факел:

— Я знаю, чья это кровь, и она погубит всех! Вы все дураки! Играете с тем, чего не понимаете! Это проклятие! А доктор из столицы хочет запудрить нам головы, якшаясь с ведьмой…

Влад поворачивается к нему. Голос холодный:

— Ещё одно слово, старик, и я прикажу тебя вывести.

Теодор замолкает. Но глаза горят фанатизмом.

От всех этих споров и криков я не заметил, как голова начала кружиться ещё сильнее, а внутренний жар обдал всё тело и показался на лице, обжигая его. Горло снова начинает саднить, желая, чтобы я закашлялся.

Стиснув зубы, я опускаю голову, обхватив её руками, пытаясь сдержаться.

— Элиас, с тобой всё в порядке? — обеспокоенно спрашивает Маргарет.

Я собираюсь ответить, вдохнув немного воздуха, но сдерживаться становится невозможно. Кашель вырывается. Резкий, мокрый и болезненный. Прикрываю рот рукой. Кашель рвёт горло, грудь. Не могу остановиться.

Чувствую тепло на руке. Потом на лице. Много тепла.

Убираю руку. Вся в крови. Кровь течёт между пальцев, капает на чемоданчик, струйкой сползая на пол.

Все сразу замирают от этого вида, распахнув испуганно глаза.

— Элиас… — тихо проговаривает Маргарет, закрыв рот руками.

Только она собирается встать и подойти, чтобы помочь мне, как Кейн хватает её за руку, возвращая на место. Другой рукой ловко достаёт револьвер из кобуры. Прицеливается ровно в меня.

— Оставайтесь на месте, доктор! И не смей делать глупостей…

— Кейн, убери оружие… — бурчит что-то Влад, пытаясь его успокоить.

Отец Теодор начинает молиться громко, истерично:

— Отче наш, иже еси на небесех…

Маргарет снова пытается подойти ко мне, как Кейн громко приказывает ей остановиться, угрожая револьвером. Но та, никак не восприняв его угроз, подскочила ко мне, нагнувшись и осматривая.

— Элиас, твою мать, что с тобой? — спрашивает она, трогая мой лоб. — Ты же горишь…

— Не знаю… Думал, может, пневмония или чего похуже… — говорю я слабо, еле оставаясь в сознании.

Она хватает меня за плечи. Голос злой, испуганный:

— Почему ты не пришёл за антибиотиками?! Я же спрашивала тебя!

Отмахиваюсь. Слабо отталкивая. Но её руки куда тяжелее моих в данный момент. Получается неуклюже.

Положив руку на чемоданчик, я рывком стягиваю его со стола, протягивая Маргарет.

— Проверь кровь… в срочном порядке! У меня что-то… сил нет.

Отец Теодор вдруг, закончив с молитвами, встаёт, роняя стул, и кричит:

— Не бери! Это кровь ведьмы, она проклятая!

Не сдерживаясь, разъярённый Влад, резко поднявшись, хватает Теодора за грудки и, чуть ли не рыча, кричит на него:

— Да ты заткнёшься или нет, полоумный!

Теодор не слушает, пытается вырваться из крепкой хватки.

— Вы ничего не понимаете, глупцы! Вы все уже давно далеки от Господа нашего!

Влад снова что-то грозит ему, пока теперь Кейн пытается успокоить их, маша револьвером, словно это было не оружие, а дирижёрская палочка, которой он пытался навести хоть какой-то порядок в этом какофоническом споре. В это же время Маргарет, сидя возле меня, пыталась подбодрить и задавала какие-то вопросы, но их голоса уже и вовсе смешались в бессмыслицу для меня.

Голова закружилась сильнее, глаза сами собой закрылись, поглощая всё в темноту. Я лишь и чувствовал, как снова закашлял, схаркнув кровь на пол.

Акт 2. Глава 8

ГЛАВА 8

Глаза вдруг разлепляются, сразу видя перед собой маленькое окошко, а за ним холодный вечер.

Что же это получается? Я проспал полдня… Блядь! Элиас, ты снова утратил время из-за своей глупости. Интересно, сколько теперь ошибок я совершил, не зная этого. А сколько людей умерло за это время? Твою же мать…

Отбросив мысли, я осматриваю помещение, лёжа на кровати в маленькой комнатке, похожей на келью для монашек или пастыря. Из узкого окна пробивается серый и тусклый свет, сквозь который всё равно видно начавшуюся метель. За дверью же слышны приглушённые голоса, стоны больных, медленные, шаркающие шаги.

Снова курить хочется… Аж в груди жжёт, и так нестерпимо. Не учусь я на ошибках всё же.

Медленно поднявшись, я сажусь на кровать. Голова кружится, но терпимо. Не так, как раньше. Понимаю, что чувствую себя лучше. Даже странно становится от этого. Отвык от этого чувства.

Взглянув на себя, вижу, что некоторые раны снова перевязаны — чисто, аккуратно. Бинты свежие, белые. Рубашка на мне не моя — чистая, сухая. На стуле мои вещи — пальто, пиджак, чемоданчик.

Встаю осторожно, ноги трясутся, но держат. Уже хоть это хорошо.

Подхожу к зеркалу на стене — маленькое, треснутое. Смотрю на лицо.

Раны на лице промыты, обработаны. Ссадины затянулись. Синяки посветлели — из фиолетовых стали желтоватыми. Щетина густая, неровная. Глаза всё ещё запавшие, но не такие мёртвые.

Выгляжу всё так же плохо, но не как труп. Это прогресс! Я горжусь собой, что смог выжить и не стать овощем!

Подойдя к столу, сразу беру часы, которые дал Харольд, проверяя время. Половина шестого вечера.

И правда проспал целый день… Надеюсь, ничего плохого не случилось.

Также на столике рядом с кроватью баночка. Беру, осматриваю. Таблетки внутри — антибиотики, судя по виду. Этикетка написана рукой Маргарет: «По одной два раза в день. Не дури, Элиас».

Усмехаюсь. Беру стакан воды со стола, глотаю одну таблетку. Вода холодная, но почему-то приятная.

Быстро одеваюсь. Рубашку, пиджак. Пальто оставляю — по-прежнему жарко. Чемоданчик беру с собой, проверив содержимое.

Неторопливо выхожу из кельи, немного удивившись, как преобразовалась церковь. Даже больше, чем утром. Койки выстроены ровными рядами. Помощники ходят между больными — спокойно, организованно. Раздают лекарства, меняют повязки, проверяют температуру.

Влад постарался. За один день превратил церковь в настоящий госпиталь. И всего лишь нужно было ткнуть ему это в лицо, чтобы он понял.

Подхожу к одной из помощниц — молодая женщина, лет тридцати, в белом халате. Спрашиваю:

— Не подскажите, где доктор Карлис?

Она оборачивается, ахнув, узнаёт меня:

— Доктор Бреннан. Вы очнулись!Хорошо. — Кивает в сторону подвала. — Доктор Карлис внизу. В лаборатории.

Улыбнувшись ей в ответ, благодарю, направившись к подвалу.

Снова спускаюсь по ступеням, надеясь, что этот раз спуск не приведёт к потере сознания и ухудшению состояния. Воздух всё такой же сырой, пускай и стало немного теплее. Начало пахнуть химикатами, спиртом, чем-то металлическим.

Внизу и правда теперь стояла лаборатория. Небольшая, но оборудованная. Столы, микроскопы, колбы, пробирки.

Влад действительно раскошелился, как я просил. Остаётся лишь его похвалить, но сделаю это мысленно.

Маргарет стоит у одного из столов. Склонилась над микроскопом. Рядом Роберт Хэтфилд — тоже смотрит в микроскоп, что-то записывает в блокнот.

Маргарет поднимает голову. Видит меня. Лицо озаряется:

— Элиас! Ты очнулся!

Подходит быстро. Смотрит на меня оценивающе — глаза, лицо, осанку. Врачебный осмотр.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает.

— Лучше, — говорю честно. — Голова не кружится. Кашель пока не сильно беспокоит.

Она кивает довольно:

— Значит, антибиотики работают. Я рада! — Воскликнула Маргарет, неожиданно обняв меня. — Ты оказался прав… Пневмония была на ранней стадии. Повезло. Ещё пару дней — и всё могло быть хуже.

Роберт фыркает, не отрываясь от микроскопа:

— Повезло идиоту. Ходил больной, не лечился. Мог умереть в самый ответственный момент…

Игнорирую его. Смотрю на лабораторию:

— Это всё Влад предоставил?

Маргарет довольно усмехается:

— Именно! Пока ты спал, он привёз оборудование. Из своего завода, из города. Сказал: «Делайте вакцину. Быстро». Надо признать, когда он хочет, он эффективен.

Подхожу к столу. Смотрю на пробирки — кровь Вивьен, образцы под микроскопом, колбы с чем-то мутным.

— Получилось? — спрашиваю.

Маргарет кивает. Но лицо серьёзное:

— Частично. Из крови, что ты принёс, получится сделать тридцать-сорок доз. Не больше. А больных — больше двухсот.

Я хмурюсь, пытаясь что-то придумать, но идей нет.

— Значит недостаточно…

— Нет, — качает головой она. — И тестировать придётся прямо на людях. Времени на эксперименты нет.

Надеюсь, сработает… Верю в это. Пускай кровь Вивьен полезна, но не вариант. Слишком мало. Нужна кровь Айрис… Но это убьёт её. Это причинит ей боль. Я так не могу!

— Если всё выйдет, — говорю осторожно, — попрошу ещё немного крови. Но нужно, чтобы отец Теодор перестал нести чушь. Распространяет панику. Люди слушают его, боятся вакцины.

— Он говорит, что это кровь ведьмы, — хмурится Маргарет, задумчиво почесав голову. — Это ведь чушь, что кровь проклята?

— Конечно, чушь! — резко говорю. — Вивьен ни в чём не виновата и заслуживает спасения, ведь свою семью убила не она. Это был чёртов Виктор!

Маргарет удивлённо поднимает брови:

— Виктор? Я думала, Влад… Но зачем ему это было?

— Без понятия… Может, хотел поднять свою репутацию в глазах Влада, не знаю. Но Виктор также виновен во всём этом. Он устроил эпидемию, смерти и хаос! Хочет захватить власть…

Роберт наконец отрывается от микроскопа. Смотрит на меня недоверчиво:

— И откуда такая уверенность?

— Знаю, — коротко отвечаю.

Он фыркает, но не спорит.

Маргарет смотрит на меня долго. Потом кивает:

— Ладно. Я… признаюсь, мне страшно общаться с мистером Миллером, но ради тебя я… я поговорю с ним об Теодоре. Может, он как-то заткнёт его.

— Спасибо…

***

Несмотря на то, что я всё ещё болел, а доктор Карлис и Роберт сильно устали, мы всё равно работали всю ночь. Втроём. Вместе, как команда.

Маргарет руководила. Роберт помогал, пускай и нехотя, с недовольным лицом, но довольно профессионально. Я тоже делал всё, что мог. Мы смешивали образцы, проверяли под микроскопом, готовили сыворотку.

Роберт, несмотря на высокомерие, знает своё дело. Руки уверенные, движения точные. Говорит мало, но когда говорит — по делу.

К утру мы получили первые дозы. Всего тридцать пять ампул. Прозрачная жидкость с лёгким голубоватым оттенком.

Мы лишь надеялись, что это сработает и время было потрачено не зря, а когда настало утро, я отправил Маргарет отсыпаться. Оказалось, она работала двое суток без сна. Ещё немного, и рухнет замертво, как я.

Я же с Робертом ходили между койками, выбирая самых тяжело больных. Тех, кто уже на грани.

Мы стремительно вводили сыворотку. Болезнь, которую вызывал минерал из шахт, разрушает терморегуляцию организма, вызывает гипотермию. Кровь Вивьен же содержит антитела, которые замедляют процесс. Не останавливают, но замедляют. Даёт время организму немного восстановиться.

Ждали. Наблюдали и боялись.

Первый пациент — мужчина лет сорока. Фермер. Дрожит под одеялами, бредит. Температура критическая. Как только ввели сыворотку прямиком в вену, через двадцать минут дрожь прекратилась. Температура неумолимо начала подниматься до стабильного состояния. Он даже пришёл в себя, а когда открыл глаза, те, пускай и были мутными, но живыми. Доказывающими, что мы хоть что-то сделали.

Вторым пациентом была женщина. Пожилая. Слабая. Вводя сыворотку, мы рисковали, но ей это было необходимо. Ждали чуть больше, чем в прошлый раз. Температура также начала подниматься, но ещё медленнее, словно нехотя. Она всё так же дрожала, и только через час затихла. Крепко уснув. Дыхание стало ровным, состояние стабильным.

Мы продолжали работать, пока мне снова не стало хуже, а лёгкий кашель не вернулся, поднимая температуру и заставляя голову кружиться.

Я присел отдохнуть, пока Роберт, с которым мы не говорили, однако работали слаженно, продолжил работу, проверяя состояние пациентов, которым ввели сыворотку. Состояние становилось всё более стабильным, некоторые даже начали вставать и ходить, пускай и слабо. Меня лишь беспокоили побочные эффекты, которые могла вызвать сыворотка.

Всё шло ровно, почти механически, пока из рабочего оцепенения и собственных тяжёлых, вязких мыслей меня не вырвал голос отца Теодора.

Он ходил между койками — медленно, осторожно, будто боялся спугнуть чужую боль. Не кричал сразу. Сначала говорил тихо, почти по-отцовски, наклоняясь к тем, кто уже очнулся.

— Я видел, как вы умирали, — говорил он. — Видел это раньше. И всегда одно и то же. Человек думает, что сильнее страха. Что его спасут лекарства, умные слова, чужая кровь… А потом остаётся один. Перед Богом.

Потом голос становился громче, твёрже. Даже пугающе.

— Это кара. Испытание. Но ещё не приговор. Покайтесь — и вас услышат. Не верьте тем, кто обещает жизнь в пробирке. Они дают вам кровь проклятой — и называют это спасением.

Больные слушали. Кто-то с недоверием, кто-то — с жадностью, будто цепляясь за единственное объяснение, которое не требовало бороться. Некоторые кивали, крестились дрожащими руками.

Я почувствовал раздражение — резкое, почти физическое. Хотелось прервать его, вытащить за локоть, заткнуть. И всё же… он говорил не как безумец. Он говорил как человек, который сам боится. Который не умеет лечить — и потому молится.

И от этого становилось не по себе.

Потому что часть его слов находила отклик. Не в разуме — в усталости. В той мерзкой точке, где проще поверить в кару, чем признать, что мы просто не справляемся.

Под вечер, когда мы с Робертом окончательно выдохлись, а сыворотки осталось совсем мало, наконец проснулась Маргарет, удивившись, как хорошо мы справились и даже не убили друг друга.

Но как бы то ни было, сыворотки нужно было больше. Я пообещал, что позабочусь об этом, и, взяв с собой на всякий случай две пробирки с сывороткой, попрощался и в конце концов направился в гостиницу, отдохнуть.

***

Идти по заснеженной улице, которую замело за ночь, а чистить пока некому, было тяжело. Усталость брала своё, но симптомы пневмонии начали отступать — пускай не так быстро, как хотелось. Всё равно я был рад проделанному. Смог что-то сделать. Смог помочь городу хоть немного. Остаётся надеяться, что это не отсрочка неизбежного конца.

Дойдя до гостиницы, стучу в дверь. Через пару секунд её распахивает Харольд — улыбка до ушей, словно у него праздник.

— Элиас, дружище! Рад видеть тебя живым.

Устало улыбаюсь в ответ, заходя внутрь.

— А я как рад, ты не представляешь…

Перекинулись парой слов, попрощались, пожелали спокойной ночи. Я направился к комнате.

Подойдя к двери, тихо стучу. Мария открывает, и на лице её — та же улыбка:

— Ты вернулся…

Не в силах сдержаться, прохожу внутрь. Она крепко обнимает меня.

— Томас тебя тоже ждал, но уснул, — оборачивается, смотрит на тихо сопящего мальчика, укрытого одеялом. — Как всё прошло?

Ставлю чемоданчик на пол, снимаю верхнюю одежду, без сил опускаюсь на раскладушку. Разминаю шею. Мария садится напротив, на кровать, собираясь меня слушать.

Рассказываю коротко. О сыворотке, о больных, о том, что она работает — но недостаточно.

Мария слушает, не перебивает. Лишь изредка интересуется, как я себя чувствую, как всё работает. Я отвечаю охотно, рад её компании. Её спокойствию и пониманию.

Закончив рассказ, замолкаю. Сдерживаю кашель, смотрю на неё. Внутри всё ещё бурлит неприятная мысль. Немного подумав, решаюсь. Говорю тихо, боясь, что меня услышит кто-то ещё.

— Но я знаю, как получить лекарство… Нужна кровь Айрис, дочери Грэя. Она может обладать достаточным эффектом, чтобы вылечить всех. Создать настоящую вакцину. Не временное облегчение — лекарство…

— Дочь Грэя? Она жива? Но где… где ты её нашёл? — так же шёпотом спрашивает Мария, наклонившись ближе.

— Вивьен Торн приютила её у себя после смерти доктора Грэя, и кажется… любит её. Как сестру или дочь — не знаю, но защищает. Готова защитить даже ценой собственной жизни…

— Тогда что не так?

— А то, что если спешить с лекарством, ребёнок не выдержит. А если медлить… может умереть слишком много людей. Болезнь агрессивная. Быстрая. И вскоре может начать эволюционировать, распространяться другим путём. Я ведь не знаю, какие именно свойства у этого минерала…

— Элиас, я же вижу — тебя беспокоит что-то ещё. Ты можешь мне довериться. Расскажи.

Молчу, опустив глаза в пол. Вижу её ноги, которые подходят ближе. Потом чувствую — её рука проводит по моим волосам. Мягкая, тёплая. Гладит осторожно, успокаивающе.

— Виктору тоже нужна Айрис, и уж он не будет мелочиться с кровью девочки… Заберёт всё и сразу, а это убьёт её! Я пытался убедить Вивьен прислать к ней солдат, но та отказалась, решив, что сама справится. Я не знаю, что делать…

Протираю лицо, поднимаю глаза. Мария стоит совсем рядом, нежно улыбается:

— Ты найдёшь другой способ, Элиас. Я верю в тебя…

Смотрю на неё. Хочется верить тоже. Но не знаю, есть ли другой способ. Не могу придумать его. Всё же решительно говорю:

— Спасибо тебе, Мария.

Она берёт мою руку. Сжимает. Тепло её ладони проникает сквозь усталость, холод и даже мимолётный страх. Потом легко поднимает меня, сама подходит к кровати, ложится рядом с Томасом.

— Ложись рядом, Элиас… Тебе станет лучше.

Без раздумий ложусь. Тут же оказываюсь в её объятиях. Обнимаю в ответ. Не замечаю, как засыпаем. А рядом с Марией спит Томас, спокойно сопя и видя сны.

***

Удивлён, Элиас? Сны ведь пришли мягкие. Без единого кошмара.

Не помню их, но чувствую — в них было что-то хорошее. Тёплое. Почти забытое.

Может, из-за Марии. Из-за её дыхания рядом. Из-за рук, которые всё ещё держат меня.

Давно я так не спал. Мог бы лежать хоть вечность, полностью поглощённый этой гармонией.

Но стук в дверь заставляет проснуться. Не громкий, но настойчивый — достаточный, чтобы человек с плохим сном, как я, открыл глаза.

Вижу — на улице снова поднимается серое солнце. Оборачиваюсь. Рядом спит Мария, лицо спокойное, почти безмятежное. Томас так же тихо сопит.

Стук повторяется.

Поднимаюсь осторожно, стараясь не шуметь. Быстро одеваюсь. Голова ясная — слишком ясная. Странное чувство после долгой болезни.

Подхожу к двери. Кашляю — рефлекторно, почти беззвучно. На ладони остаётся несколько тёмных капель. Вытираю о рукав.

Рука ложится на ручку. Вдруг замираю. Мысль врывается резко, как холод под кожу:

Стой! А если там Виктор…? Твою мать, Элиас!

Сердце начинает колотиться. Оглядываюсь на кровать.

Если он и правда там, я не дам их в обиду. Чего бы мне это ни стоило…

Сжимаю кулак. Медленно открываю дверь, на мгновение зажмуриваясь — ожидая выстрела.

В ответ — тишина.

Открываю глаза, удивляясь.

На пороге стоит констебль Блеквуд. Лицо его наполовину скрыто шарфом, но глаза узнаю сразу — красные, воспалённые, выжженные бессонными ночами. Он небрит, грязен, форма помята, словно давно перестал следить за собой.

— Доктор Бреннан, — говорит хрипло. — Мне нужна твоя помощь.

Распахнув заспанные глаза, смотрю на него, не зная, что сказать. Всё же решаюсь — выхожу в коридор, тихо закрыв за собой дверь.

Видя такого сломленного Блеквуда, я вдруг понимаю, что эпидемия не смиловалась даже над ним. Какая-то часть меня — обиженная и злая — хочет развернуться и закрыть дверь. Он ведь ударил меня. Нагрубил. Смотрел как на мусор, презирая с самого начала.

Но вспоминая, что рассказали о нём. Я вижу его глаза — в них нет злости, только страх. Просто не могу уйти и бросить его в беде. Этот человек точно не заслуживает такого. Я в этом уверен!

— Что случилось? — спрашиваю сдержанно.

Он делает глубокий вдох, словно собирается нырнуть.

— Моя дочь. Эмма. — Голос срывается. — Она… она при смерти. Я не знаю, что делать. Я всё перепробовал, что говорила доктор Карлис. Уже ничего не помогает.

Молчу, пытаясь собраться с мыслями.

— Я узнал, что ты жив. Ещё знаю, что ты что-то делаешь. Слухи быстро расходятся. — Опускает взгляд. — Я знал, где тебя искать. Прошу… Это ведь не ради меня, а ради неё. Она просто ребёнок, который такого не заслужил. Помоги ей…

Снова пристально смотрю на него, смакую каждое его искреннее слово.

Да уж… Казалось — констебль. Справедливый хранитель порядка, но жёсткий и опасный человек. Но сейчас он не такой. Сейчас он просто отец, который боится потерять ребёнка и готов пасть передо мной на колени. А от этого становится некомфортно.

— Хорошо, — говорю, больше не раздумывая.

Глаза констебля расширяются. Он резко кивает. Благодарно.

Забрав из комнаты всё нужное, одеваюсь. Мы почти что бегом мчимся к его дому.

Блеквуд бежит впереди. Я за ним, едва поспеваю. Лёгкие горят, ноги подкашиваются, но бегу — на упрямстве, на злости, на остатках сил.

Дом оказался почти на окраине. Большой, крепкий. Удивительно, что его не тронули. Видимо, имя и должность хозяина всё ещё пугают. А может — уважение?

Прильнув к двери, Блеквуд резко стучит, словно хочет её выломать. Через минуту открывает жена констебля. Бледная, измождённая. Глаза опухшие от слёз.

— Как она? — спрашивает Блеквуд, забегая внутрь и затягивая выдохшегося меня.

— Плохо, Том… Я боюсь за неё! — рыдая кричит жена.

— Не переживай, дорогая, — успокаивает женщину Блеквуд, махая мне рукой в сторону комнаты.

Прохожу немного по коридору, подхожу к приоткрытой двери, аккуратно заглядываю. Сразу вижу на кровати лежащую Эмму.

Захожу в детскую. Она даже в такой мрачной атмосфере выглядит мило и уютно, но Эмма никак не красит эту атмосферу. Девочка лет четырнадцати, худая, почти прозрачная. Дрожит под одеялами, губы посинели. Из уст доносится какой-то тихий бред, бессвязный.

Тут же подскакиваю к ней, проверяю состояние. Оказалось хуже некуда. Пульс слабый, кожа холодная, как у трупа. Температура, очевидно, стремительно падает.

— Мы делали всё, что могли, — бормочет Блеквуд, оказавшись позади меня. — Согревали, поили чаями, давали лекарства, прописанные доктор Карлис… Состояние держалось, а потом…

— А потом всё рухнуло… Повезло вам, констебль! — резко выкрикиваю, открывая чемоданчик. — Поддержите Эмму, пока я буду вводить сыворотку. У нас её мало, поэтому держите крепко.

Блеквуд тут же подскакивает к дочке, крепко удерживает её руку, что-то нашёптывает, пытается успокоить. Я же поспешно достаю шприц, за ним — ампулу с сывороткой. Руки не дрожат. От этого странное спокойствие.

— Держите её. Я буду вводить сыворотку.

— А что это за сыворотка? Ты уверен, что она поможет? — недоверчиво спрашивает Блеквуд, удерживая дочь.

Начинаю медленно вводить сыворотку, пристально глядя на Эмму.

— Уверен… Мы вчера уже опробовали на больных, должно стать лучше… — успокаиваю констебля.

Не уверен, но признаться ему не могу. А если я ошибаюсь? Если эта сыворотка делает только хуже? Я уже задумывался об этом… Не стоит ухудшать своё состояние.

— А теперь продолжайте согревать. Нам остаётся только ждать, — говорю, убирая шприц.

Мы ждём. Ждём дольше, чем я думал. Страх за девочку понемногу подбирается ко мне. Сердце разрывается, видя плачущую жену Блеквуда и его самого, который еле держится на ногах, но позволить себе отойти от дочки не может.

Наконец, спустя почти час, дрожь в теле Эммы начинает проходить. Температура медленно поднимается. А спустя ещё полчаса девочка открывает слабые глаза, смотрит на родителей.

— Мама… папа? — шепчет она.

Блеквуд падает на колени перед кроватью. Обнимает её, не сдерживая слёз. Его жена делает то же самое.

Стою в стороне. На душе становится спокойно. Чувствую, как что-то тёплое, живое осторожно шевелится в груди.

— Спасибо, — говорит Блеквуд, подойдя ко мне и пожимая руку. — Я твой должник, Элиас. Что хочешь — проси.

Что хочешь? У меня в должниках констебль… Что я хочу? Нет. Что мне нужно? Мне нужна его помощь!

— Буду честен… мне понадобится ваша помощь, — тихо говорю. Он тут же, оглянувшись на жену с дочкой, отводит меня в сторону. Я продолжаю: — Я уверен, что Виктор готовит переворот. Влад ищет его, но нужны люди, которым можно доверять. Офицеру Кейну я не верю. А вам — да. Притом Виктор угрожает мисс Торн, а именно из её крови мы смогли сделать сыворотку.

Он долго смотрит на меня, обдумывает, стоит ли доверять. Но, похоже, видя, как я изменился и как ущербно выгляжу, кивает:

— Я помогу тебе, Элиас. И людей нужных найду. Не переживай…

Похлопав меня по плечу, он вдруг отводит в спальню. Подойдя к шкафу, заглядывает внутрь, что-то там копошится. Вытащив какой-то свёрток ткани, достаёт из него револьвер. Массивное оружие протягивает мне.

— Возьми. Он мой, личный, а не служебный. Уверен, тебе понадобится.

Меня тут же передёргивает. Не от оружия — я уже чувствую его холодный металл, пробирающий до самых костей, — а от его тяжести, готовой уронить мою хилую руку.

— Я врач, а не убийца, — бурчу.

— Пойми, Элиас, пока в городе такое, ты не только врач, но и боец, — говорит жёстко. — А вот если встретишь Виктора — он не будет сомневаться. Убьёт тебя и даже не заметит. Я не могу так рисковать врачом и целым городом.

На мгновение задумываюсь о Марии, о Томасе. Потом мысли доходят до Вивьен и Айрис, до моих обещаний им всем. Втупую смотрю на протянутый револьвер, никак не решаясь.

Но данные обещания берут своё. Дрожащей рукой беру на удивление лёгкий револьвер и тут же прячу его в чемоданчик, надеясь, что доставать не придётся.

— Береги себя, Элиас, — говорит Блеквуд. — Может, после всего этого зайдёшь к нам, отблагодарим как следует.

— Может быть… — проговариваю, всё ещё оцепенев. — Спасибо.

Кивнув, прощаюсь с Блеквудом, его женой и дочкой. Выхожу на улицу, подальше от этого семейного уюта.

Достав пачку сигарет, тяжело прокашливаюсь себе в руку. Не обращая внимания, закуриваю горькую сигарету, направляясь назад в гостиницу.

***

Только сейчас понял, что мне не нравится гулять по улице одному. Здесь ведь совсем никого, кто хоть на немного мог бы заглушить гудящие мысли. Даже надеялся на патруль солдат, которые начнут угрожать, но, похоже, Кейн начал действовать иначе. Солдат стало меньше… Наверное, потому что и мародёров — а точнее, людей — тоже стало меньше.

Ноги медленно ползут по замёрзшему снегу, холодный ветер бьёт в спину, сыплет на голову снежные хлопья. На улице всё так же темновато, а серое небо предупреждает о возможной снежной буре.

Всё пытаюсь отбросить страшные мысли, то и дело ударяясь ногой о теперь тяжёлый чемоданчик. Но тяжесть не от веса — от того, что внутри. Револьвер. Холодный, чужой кусок металла, который может убить человека. Но в то же время — может спасти меня и других.

Я ведь врач. Всю жизнь учился спасать людей, а не убивать. Клятва Гиппократа. "Не навреди". А теперь ношу с собой оружие, боюсь, что какой-то психопат пристрелит меня. Но разве я боюсь за себя? Нет…

Горько усмехаюсь, удивляясь, какие сюрпризы может преподносить жизнь.

Но ведь Блеквуд прав. Город опасен. Виктор где-то там. Прячется, планирует. Рано или поздно придётся столкнуться с ним. И тогда... тогда что? Буду защищаться словами? Медицинскими терминами? Прошлая встреча доказала, что с этим человеком не договоришься, пускай он и может предложить выпить и рассказать какие-то истории из жизни.

Всё же нужно быть готовым…

Иду дальше. Улицы пустые, тихие. Только снег скрипит под ногами. Фонари не горят. Город вымер — пускай и не буквально.

Наконец добираюсь до гостиницы, замечая, что дверь открыта. Быстро забегаю внутрь, запираю её.

Сразу ощущаю, как внутри тепло. А ещё запах. Стало пахнуть дымом, лаком на старом дереве и чем-то готовящимся — кофе или едой, может быть.

На первом этаже встречаю Харольда, которого утром не видел. Он спокойно сидит за стойкой, что-то пишет в книге учёта, попивает кофе. Поднимает глаза, видит меня и удивляется.

— Элиас, это ты уходил? Где ты был?

— А ты не видел? — спрашиваю в ответ, тут же махнув рукой. — Блеквуд заходил, просил помощи. Его дочь едва держалась из последних сил. В этот раз я оказался вовремя…

Харольд кивает понимающе:

— Это хорошо. Ты молодец… — вдруг замолкает, что-то вписав в книгу. — Точно, тебя ведь Мария искала. Распереживалась.

От упоминания Марии и того, что она переживала за меня, в груди вдруг что-то сжимается.

— Понял. Спасибо, Харольд.

Харольд кивает в ответ, продолжая записывать что-то в книжку.

Быстро поднявшись по ступенькам, тихо стучу в дверь комнаты. Через мгновение она открывается, и в проёме показывается Мария. Лицо встревоженное, глаза широко раскрыты, дыхание сбивчивое — будто она только что поднялась с кровати. Видит меня, и напряжение спадает мгновенно. Плечи опускаются, она выдыхает — шумно, не скрывая облегчения.

— Элиас… где ты был? — говорит она. — Я боялась, что…

Захожу внутрь и машинально обнимаю её — слишком быстро, не подумав. Сам удивляюсь этому жесту, но не отстраняюсь сразу.

— Не стоило, — усмехаюсь устало. — Я ведь жив. Пока что.

Она не улыбается. Смотрит на меня долго, внимательно, будто проверяет — не сон ли это, не исчезну ли, если моргнёт.

— Я проснулась, а тебя не было, — говорит тихо. — Испугалась. Подумала, что…

Фраза обрывается. Она не договаривает, но и не нужно. Я и так понимаю: подумала, что я не вернусь. Или что Виктор добрался до меня.

В груди вспыхивает злость — резкая, почти детская.

Как она не может понять, что я уже не уйду? Что не брошу её, Томаса, этот город, пока всё не закончится? А Виктор… пошёл он нахуй! Пусть только попробует прийти сюда.

— Прости, — говорю мягче. — Не хотел тебя пугать. Блеквуд пришёл рано. Его дочке совсем худо стало. Почти при смерти была. А я помог… надеюсь.

Мария кивает. На губах появляется слабая, тёплая улыбка — не радостная, а благодарная.

— Ты и правда хороший человек, Элиас…

Она произносит это так, будто убеждает меня.

Отступаю на шаг, оглядываюсь. Томас всё ещё спит, тихо сопит под одеялом, уткнувшись щекой в подушку. Ставлю чемоданчик на пол у раскладушки.

Мария закрывает дверь и остаётся рядом.

Слишком рядом.

Замечаю это не сразу — только когда чувствую её тепло, её дыхание, её взгляд. Она стоит в шаге от меня, не отводя глаз. В них нет тревоги. Только усталость… и что-то ещё. Мягкое. Тянущее.

Комната вдруг становится тесной.

Неловкость накатывает волной. Не знаю, что делать с руками. Куда смотреть. Сердце бьётся быстрее, чем должно.

Отступаю ещё на шаг — скорее из страха, чем из вежливости.

— Мне… мне нужно ещё поработать, — говорю хрипло. — В церкви много дел. Я скоро вернусь, обещаю.

Мария смотрит на меня ещё мгновение. Слишком долго. Потом кивает — медленно, будто нехотя.

— Хорошо. Будь осторожен.

Беру чемоданчик и выхожу, не позволяя себе обернуться.

Спускаясь по лестнице, думаю о Марии. О том странном тепле, которое почувствовал рядом с ней. О её руках. О том, как легко было рядом. О том, как опасно, если это ощущение почувствовала и она.

Отмахиваюсь от мыслей. Сейчас не время. Нужно работать. Нужно спасать людей. Нужно остановить Виктора.

А Мария…? А Мария просто добрая женщина, которая поддерживает меня. Она друг, как Маргарет или Джимми, верно? Ведь так, Элиас?

***

На удивление быстро добираюсь до церкви, замечая, как город понемногу начинает оживать. Связано ли это с тем, что мы смогли дать людям надежду, помогая сывороткой, или с тем, что Кейн навёл порядок — не знаю. Может, город просто привык и приспособился к новой жизни в страхе и гнетущей атмосфере, которая раньше была не такой сильной, как сейчас.

Поздоровавшись с солдатами у входа и перекинувшись парой слов с больными, что толпились в очереди — она образовалась здесь с самого начала из-за тесноты церкви и того, что самых тяжёлых пропускали без очереди, — я захожу внутрь.

Удивляюсь: церковь стала куда более оживлённой. Помощники снуют между койками. Больные стонут, кашляют, просят воды. Пахнет болезнью, потом, антисептиком. Но всё равно лучше, чем было раньше — меньше предсмертных хрипов, меньше суматохи.

Замечаю Маргарет и Роберта у одной из коек. Те о чём-то спорят. Голоса приглушённые, но напряжённые.

Нехотя подхожу ближе, протискиваясь сквозь больных и помощников. Успеваю услышать обрывки разговора:

— …слишком слабая, — недовольно бросает Роберт. — Замедляет болезнь, но не лечит. Нужно больше крови. Гораздо больше. Я уверен.

Маргарет качает головой:

— Нельзя столько брать у одного человека. Это опасно… Сам не понимаешь?

— Лучше один умрёт, чем сотни, — холодно отвечает Роберт.

— Ты сам себя слышишь? — Маргарет смотрит на него с отвращением. — Это человек, а не лабораторная крыса! И кто сказал, что больше крови — гарантия полноценного лекарства?

Роберт пожимает плечами:

— Я реалист. В медицине приходится делать выбор. Каким бы он ни был…

Оказавшись рядом, я резко вмешиваюсь:

— Я съезжу к Вивьен. Попрошу ещё немного крови. Но не больше, чем безопасно.

Оба оборачиваются. Маргарет облегчённо:

— Элиас. Хорошо, что ты здесь.

Роберт фыркает:

— Конечно… Похоже, только я хочу, чтобы всё это закончилось и я смог свалить подальше. Боитесь за свою ведьму из страшного особняка.

Злость вспыхивает мгновенно. Мысль сама собой возвращается к револьверу в чемоданчике. Смотрю на него жёстко, сжав челюсти:

— Закрой рот… Она не ведьма, а несчастный человек. Меньше Теодора слушай, Роберт. Особенно когда её кровь даёт нам время подумать.

Роберт хмурится, но молчит.

Как хорошо, что я не рассказал об Айрис. Роберт — профессионал, но слишком холодный. Уверен, для него даже жизнь ребёнка — всего лишь переменная в уравнении. Если узнает про Айрис, настоит на том, чтобы взять всю её кровь. Ради «большего блага».

Я не позволю ему узнать. Иначе превращусь в такого, как он.

Маргарет внезапно хватает меня за локоть и тихо говорит:

— Элиас, нам нужно поговорить.

Я смотрю на неё с недоумением, медленно киваю. Она тут же ведёт меня в подвал.

Тот всё так же холодный, а лаборатория стоит пустая, ожидая своего часа.

Маргарет оборачивается. Лицо серьёзное:

— Элиас, сыворотка из крови Вивьен — это временное решение. Ты понимаешь? — Замолкает, будто даёт мне время осмыслить. — Мы не лечим болезнь. Мы только замедляем. Рано или поздно они всё равно умрут.

— Знаю…

— Знаешь? — Она смотрит пристально. — Тогда зачем? Зачем продолжаешь, если знаешь, что это бесполезно?

— Это ведь даёт нам время.

— Время на что? — Маргарет делает шаг ближе. — На поиски настоящего лекарства? У тебя есть идеи? План?

Молчу, не решаясь ответить.

Маргарет вздыхает. Трёт переносицу усталым жестом:

— Ты что-то скрываешь. Так ведь, Элиас? Что это?

Я пристально смотрю на неё, пытаясь понять, какой она человек.

Маргарет — хороший врач. Честная. Принципиальная. Но если скажу ей правду об Айрис, что она сделает? Скорее всего не даст мне взять кровь девочки. Даже если это единственный способ спасти город. Она просто не сможет решиться. Как и я.

Колеблюсь. Потом решаюсь. Говорю тихо:

— Есть вариант, но он не очень… Кровь Айрис, дочери Грэя.

Маргарет хмурится:

— Айрис Грэй? Пропавшая девочка? Но чем её кровь так важна?

— Оказалось, Айрис не пропала после смерти доктора Грэя, а жила вместе с Вивьен Торн. У Айрис в крови есть антитела. Сильнее, чем у Вивьен. Грэй экспериментировал над ними обеими. Кровь Айрис может вылечить всех. Создать настоящую вакцину.

Маргарет смотрит на меня долго. Понимание медленно проступает на её лице. Потом ужас:

— Но…

— Но если мы захотим спасти всех сразу, это её убьёт, — заканчиваю я за неё. — Чтобы создать достаточно вакцины для всего города, нужно слишком много крови. Её тело не выдержит. А если брать меньше, город может не выдержать.

Маргарет молчит. Смотрит на меня. Потом тихо:

— Элиас, ты не можешь… Это же ребёнок.

— Я знаю! — голос срывается. — Знаю, блядь! Думаешь, мне легко об этом думать?!

Кашель вырывается. Резкий, мокрый. Прикрываю рот рукой. Кровь на ладони. Тёплая, липкая.

Маргарет делает шаг ко мне. Обеспокоенно:

— Элиас…

— Я в порядке! — отмахиваюсь.

— Ты не в порядке, — жёстко говорит она. — Антибиотики помогают, но ты всё ещё болен. Пневмония не прошла до конца. Тебе нужен покой.

— Нет времени на покой, — бормочу. Вытираю кровь о рукав. — Я ищу другой способ. Обещал Вивьен защитить Айрис. И сдержу обещание.

Маргарет смотрит на меня долго. Потом вздыхает:

— Элиас… скорее всего, спасти всех не получится.

— Но я хотя бы попытаюсь, а не как Роберт, — упрямо отвечаю. — Хочешь быть похожей на него или остаться человеком?

Она качает головой, но не спорит. Знает, что бесполезно.

— Хорошо, — говорит она наконец. — Что ты предлагаешь?

Думаю. Голова гудит, мысли путаются. Но одна идея есть. Смутная, неясная, но есть.

— Думаю, нужно найти записи Грэя. Полные записи, — говорю, сдерживая кашель. — Он был близок к созданию вакцины. Может, в его бумагах есть что-то. Формула, метод, что-то, что поможет создать вакцину быстрее и без… без убийства ребёнка. А кровь Вивьен даст нам время.

Маргарет кивает медленно:

— Разумно. Но записи пропали. Их кто-то украл…

— И этот кто-то — Виктор! — выкрикиваю я. — Мне нужно найти его и забрать записи, чего бы это ни стоило.

Она горько усмехается, не веря в мою решительность. В чём-то она даже права.

— Легко сказать. Влад ищет его несколько дней. Безуспешно.

— Уверен, Влад ищет не там, — отвечаю. — Виктор не дурак. Он не будет прятаться в городе или где-то на окраине, где его легко найти. Скорее всего, в лесу. Или в заброшенных зданиях, про которые все уже забыли.

Маргарет задумывается:

— И ты правда собираешься его искать? Как?

— Блеквуд мне поможет. И его люди. Они знают округу. Могут помочь. К тому же, Виктор может сам прийти. Кровь Айрис нужна ему не меньше нашего, иначе его план разбогатеть провален.

Маргарет смотрит на меня оценивающе. Потом кивает:

— Это глупо, Элиас. Но раз ты решил… Просто будь осторожен, сам понимаешь, если встретишь его…

— Я убью его раньше, — перебиваю её, удивившись собственным жестоким словам.

Усмехаюсь. Звук получается болезненным.

Маргарет не улыбается. Кладёт руку мне на плечо:

— Не забывай, что ты не один. Мы команда, все мы. Даже Роберт и Влад. Мы все хотим остановить эпидемию, пусть и по разным причинам. Главное, что твоя причина правильная…

Смотрю на неё. Что-то тёплое шевелится в груди. Благодарность, может быть.

— Спасибо, Маргарет. Я рад, что познакомился с таким врачом.

Она сжимает моё плечо, улыбаясь.

— Не за что. Просто… не умри, ладно? Мне надоело хоронить хороших людей.

— Постараюсь…

***

Больше не задерживаясь в церкви, я рвусь на улицу, почти бегом добираясь до мастерской Джимми. Мне снова нужна его помощь, иначе я ничего не смогу сделать.

Ветер разбушевался не на шутку, засыпая всё вокруг снегом. Тот густой и тяжёлый, словно не снег, а смола. Чем ближе к ночи, тем скорее начнётся метель.

Дойдя до мастерской, я секунду перевожу дыхание, откашливаясь. Чувствую, как состояние снова начинает ухудшаться, но отмахиваюсь от этого, как могу. Стучу в дверь с силой, не сдерживаясь. Джимми, выругавшись, открывает дверь. Но, увидев меня, тут же улыбается:

— Дружище! Что-то хотел?

— Извини, что снова прошу… Но мне срочно нужно к Вивьен. Сможешь довезти?

Он строит удивлённую, с нотками грусти гримасу, обиженно говорит:

— За что ты извиняешься? Я обязан тебе. Как и весь город… — Снова улыбается. — Давай, заходи. Отдохнёшь пока хоть немного, я машину прогрею.

Через несколько минут я оказываюсь в его машине, выезжая из мастерской. Джимми, как всегда, за рулём, я рядом. Всматриваюсь в окно. Город проплывает мимо. Грустный, отчасти пустой. Улицы занесены снегом, но радости от этого нет. Редкие фигуры людей — как тени. Почему-то я чувствую, что всё это становится мне родным.

Какое-то время мы молчим, каждый обдумывая своё. Джимми лишь пару раз бросает на меня взгляд, когда я тяжело закашливаюсь. И, видя моё обеспокоенное лицо, чувствует, что что-то не так. Наконец решается:

— Элиас… Ты в порядке?

Тяжело вздыхаю. Отвечаю. Понимаю, что держать это в себе не имеет смысла.

— Нет, — говорю коротко. — Не в порядке.

Пауза. Джимми ждёт. Я продолжаю:

— Кровь Айрис. Дочери Грэя. Она может спасти город. Создать настоящую вакцину. Но чтобы получить достаточно крови… — Замолкаю. Не могу договорить.

Джимми понимает и без слов. Хмурится:

— Неужели нет другого выхода?

— Не знаю, — признаюсь. — Ищу другой способ. Но если его не будет… — Смотрю на него. — Как мне поступить, Джимми? Как выбрать между одним ребёнком и сотнями людей?

Он молчит долго. Едет, смотрит на дорогу. Потом вздыхает:

— Не знаю, Элиас. Я… я не умею такое решать. — Пауза. — Но… может, дело не в выборе. Может, дело в том, что ты продолжаешь искать. Не сдаёшься. — Смотрит на меня. — Если бы ты был готов пожертвовать девочкой без раздумий — ты бы уже это сделал. Но ты ищешь другой путь. Значит, он есть. Просто ещё не нашёл.

Смотрю на него. Слова простые. Не дают ответа. Но заставляют задуматься.

Может, он прав. Может, я ищу не там. Или не так. Записи Грэя не решат всё. Если вообще что-то решат. Нужно подумать. Может, перечитать блокнот?

Достав его, я медленно перечитываю всё. С самого начала, пытаясь что-то придумать. Остальную часть пути мы молчим. Я слишком увлёкся записями.

***

Выйдя из машины, я тут же замечаю, как ворота, ведущие в особняк Торнов, настежь открыты. Сразу чувствую, что что-то не так. Холодные мурашки пробирают по спине. Инстинкт кричит: опасность.

Рука сама тянется к чемоданчику. Открываю. Достаю револьвер. Холодный, тяжёлый. Ладонь потеет, но держу крепко.

Джимми видит оружие. Напрягается:

— Элиас…

— Что-то не так, — говорю тихо. — Чувствую.

Он смотрит на особняк. Потом кивает:

— Значит, пойдём вместе… Только пушку спрячь.

Не спорю. Прячу револьвер обратно в чемоданчик, но не закрываю. Нужно, чтобы был под рукой.

Медленно пробираемся по заснеженной земле, замечая на ней странные следы от шин и обуви нескольких человек — снег уже успел неровно их замести. Оглядываемся, идём дальше, ближе к дому.

Подойдя к двери, я громко барабаню в неё, не боясь, что Вивьен откроет и наставит ружьё мне на лицо. Это было бы куда лучше, чем тишина, которую мы слышим.

Сердце заколотилось сильнее, когда, придав немного силы, я толкнул замёрзшую дверь, и та спокойно открылась, впуская любого внутрь.

— Вивьен! Айрис! Вы где?! — не скрываясь, кричу, вбегая внутрь.

Джимми идёт следом, не скрывая страха, закрывает дверь, едва поспевая за мной.

Чуть не падая, я быстро оказываюсь в гостиной, где Вивьен обычно проводила время, и замираю, пытаясь осознать.

Камин давно погас, остался лишь холодный пепел. А кругом очевидные следы борьбы. Стул перевёрнут. Ваза разбита — осколки на полу. Одна из картин на стене прострелена дробью, рама треснула, полотно висит клочьями. Картина валяется на полу.

Но главное — кровь. На полу, у камина — тёмное пятно. Немного, но достаточно.

Паника сжимает горло. Бегу дальше по комнатам:

— Вивьен! Айрис!

В ответ — тишина.

Пока я бегаю по особняку, едва не заблудившись, Джимми остаётся в гостиной, обследуя её. Через пару минут зовёт меня, и, придя, я вижу, как он указывает на пол. Там лежали гильзы. Несколько от пистолета и дроби. Также пару капель уже замёрзшей крови.

— Сука… Какой же я идиот! Надо было настоять на солдатах. Виктор, тварь…

Джимми смотрит на меня. Лицо мрачное.

— Ты думаешь, это был Виктор? — говорит Джимми, продолжая обыскивать.

— Да, блядь! И виноват в этом я…

— Элиас, смотри! — восклицает вдруг Джимми, передавая мне найденную записку.

Нахмурившись, я вырываю её из рук. Напряжённо читаю неровный почерк, написанный наспех.

«Если хочешь увидеть их живыми, док, — приходи на старую мельницу. Один. Завтра на восходе. Принеси всё своё оборудование и будь готов к своей работе. И никому не говори, по старой дружбе».

Сжимаю записку так сильно, что она рвётся. Бумага мнётся в кулаке. Ярость вспыхивает мгновенно. Жгучая, ослепляющая, отчего я прямо сейчас готов вытащить револьвер и пойти туда, наконец решив покончить с Виктором.

Этот подонок… Он забрал их, и ведь это было очевидно. Почему, почему я не настоял, чтобы Вивьен была в безопасности? Как я мог подумать, что хрупкая девушка с ружьём сможет противостоять бандиту со своей группировкой, или кто там у него. Блядь…

Страх вдруг сжимает грудь. Вина душит сама собой, а я не сопротивляюсь.

Я ведь обещал. Обещал им обеим. Обещал Вивьен защитить Айрис. Обещал, что Виктор не доберётся до неё. Обещал… Я много кому обещал.

И к чему привели мои обещания? Если Виктор убьёт Вивьен или Айрис — всё потеряно. Никого не вылечить. Город умрёт. Я проиграл. А Виктор… он уж точно победил. Победил в игре, которую представлял только я. Он не играл — он просто действовал. Жёстко, эффективно, без сантиментов. Пока я пытался строить из себя героя-спасителя.

Джимми вдруг подходит ближе, крепко меня обнимая.

— Не переживай, Элиас. Нужно обратиться к офицеру Кейну. Или к Блеквуду. Или даже к Владу. Кто-то из них уж точно поможет. Сам ты туда не пойдёшь. Это ведь ловушка, ты понимаешь?

Я отстраняюсь, качаю головой:

— Нет.

— Элиас…

— Нет! — голос жёсткий, резкий. — Я пойду к нему. Один.

Джимми хватает меня за плечо:

— Ты с ума сошёл, что ли?! Это тупая идея, и смерть твоя будет тупой!

Смотрю на него. Его голос резкий, но в глазах — беспокойство. Следом немного успокаиваюсь и я.

— Ты прав… Нужно… нужно что-то придумать. Но пойти туда придётся. Нужно попытаться спасти их. Лучше умереть, пытаясь спасти их, чем жить, зная, что они умерли из-за моей трусости.

Он молчит. Смотрит на меня. Раздумывает. Потом медленно кивает:

— Ты прав, это правильный настрой… — Замолкает на мгновение, набираясь смелости. — Но тогда я пойду с тобой!

— Джимми, не…

— Не спорь, — перебивает он. — Виктор угрожает не только Вивьен и Айрис. Он угрожает всему городу. Всем нам. — Голос становится твёрже. — Этот город важен мне. Больше, чем может показаться. Моя дочь выросла здесь. Жена похоронена здесь. Здесь мастерская моего отца. Здесь мой дом. И я не дам этому ублюдку его уничтожить.

Смотрю на него. Хочу отговорить. Сказать, что это моя война, не его. Но вижу в его глазах решимость. Упрямство. Понимаю, что отговаривать парня вдвое больше меня бесполезно.

— Спасибо, дружище, — тихо говорю я.

Он пожимает плечами:

— Не за что. Друзья на то и нужны.

***

Джимми остановил машину у церкви. Мотор затих, и в салоне повисла тишина — тяжёлая, давящая. Я сидел не двигаясь, уставившись в окно. Снег валил не переставая, укрывая город белым саваном. Всё вокруг казалось белой пустотой.

— Элиас, — Джимми повернулся ко мне, — ты уверен, что никакая помощь нам не нужна?

— Поезжай к Блеквуду, — перебил я, не глядя на него. Голос прозвучал ровно, почти безэмоционально. — Расскажи ему всё. Пусть будет готов. Завтра на восходе зайдите ко мне в гостиницу. Ты, он и те, кому можно доверять.

Я повернул голову, встретился с ним взглядом.

— И никому ни слова, Джимми. Никому. Если узнает Кейн — Виктора нам не достать. Он спрячется, исчезнет, а Вивьен и Айрис… — Я сглотнул. — Их не спасти. А значит, и городу конец. Кейн сожжёт его полностью. Лишь бы избавиться от заразы.

Джимми кивнул неуверенно. Я видел, как он стискивает руль — костяшки пальцев побелели. Он боялся. Я тоже боялся. Но говорить об этом было бесполезно.

— Удачи тебе, — выдавил он наконец.

Я кивнул, вышел из машины. Холодный ветер ударил в лицо, пробрал до костей. За спиной захлопнулась дверца, мотор снова завёлся. Джимми развернулся и уехал, оставив меня одного перед тёмным входом в церковь.

Я постоял, глядя ему вслед, пока красные огни не растворились в метели. Потом вздохнул и толкнул тяжёлую дверь.

Внутри было всё по-прежнему. Лишь Роберт устало сидел за алтарём, потирая виски. Похоже, молитвы отца Теодора, который тоже тут оказался, окончательно свели его с ума.

Я прошёл мимо всего этого, толкнул дверь и спустился по узкой каменной лестнице в подвал.

Маргарет стояла у лабораторного стола, накрытого белой тканью, — и работала с имеющимися остатками крови Вивьен. Услышав шаги, она подняла голову. Удивление мелькнуло в её усталых глазах.

— Элиас? — Она отложила инструмент. — Ты уже вернулся?

— Можно присесть? — спросил я, проигнорировав вопрос и не дожидаясь ответа.

Я опустился на старый деревянный ящик рядом, облокотился о холодную каменную стену. Маргарет смотрела на меня с беспокойством, но ничего не сказала. Просто вернулась к работе.

Молча наблюдаю, как её руки — уверенные, точные — переливают жидкость из одной колбы в другую. Янтарный свет керосиновой лампы отбрасывал тени на её лицо.

— Твой муж, — начал я вдруг, сам не зная зачем, — каким он был?

Маргарет замерла. Пробирка застыла в воздухе. Она медленно поставила её на стол, выдохнула.

— Хорошим, — сказала она тихо. — Терпеливым. Когда было тяжело... когда все твердили, что женщине не место в серьёзной медицине, что я опозорю семью... он поддерживал меня. Говорил, что я сильнее, чем думаю.

Она улыбнулась — едва заметно, печально.

— Он умер от туберкулёза. Уже три года прошло, а я всё ещё корю себя, что не смогла его спасти.

Я кивнул. Не знал, что сказать. В голове гудело, мысли сменяли одна другую каждую секунду. Совесть медленно пробиралась внутрь, спрашивая, зачем я заговорил с Маргарет об этой больной для неё теме. Но я продолжал просто сидеть и слушать, как в подвале капает вода где-то в углу, как гулом отдаются голоса сверху.

— А ты боишься? — спросил я. — Боишься принимать решения, когда нет хороших вариантов?

Маргарет посмотрела на меня внимательно. Слишком внимательно.

— Боюсь, — призналась она. — Каждый раз. Но... Элиас, страх — это нормально. Он не делает тебя слабым. Он делает тебя человеком.

Она опустилась на соседний ящик, повернулась ко мне.

— Ты о чём-то думаешь, — сказала она. — Что-то задумал. Не просто же так вернулся от Вивьен так быстро. И крови не привёз...

Она замолчала, боясь спросить то, что сама прекрасно поняла. Я же не спешил говорить, продолжая смотреть в пустоту перед собой.

Завтра я пойду на мельницу. Завтра я встречу Виктора. Завтра я, возможно, буду вынужден убить человека. Или умру сам. Я готовил себя к этому. Пытался. Но как готовиться к убийству? Как готовиться к собственной смерти?

— Когда нет хороших вариантов, — продолжила Маргарет, — остаётся выбирать меньшее зло. И жить с этим выбором. Как получится...

Я встал. Чемоданчик в руке казался тяжелее обычного. Револьвер внутри напоминал о себе холодным весом.

— Если со мной что-то случится, — сказал я, глядя на неё сверху вниз, — продолжай работу. Трать кровь Вивьен с умом, а если ничего не выйдет — используй всё, что есть. А потом...

Маргарет вскочила, схватила меня за руку.

— Элиас, что ты задумал? С Вивьен и Айрис что-то случилось, так ведь?

Я отстранил её руку, не в силах признаться в своей неспособности защитить. И сдержать обещание.

— Это уже не важно, — сказал я, поднимаясь уже по лестнице наверх.

— Элиас, не глупи! — кричала она, и голос отдавался эхом в узком проходе.

— Просто обещай мне! — бросил я через плечо.

— Элиас! — крикнула она. — Элиас, стой!

Но я уже исчез за дверью церкви. Она остановилась у входа, не решаясь идти за мной. Поняла, что слишком поздно, чтобы остановить меня.

Я же неспешно шёл к гостинице, которая встретила меня теплом и тишиной. Харольд дремал за стойкой, голова на руках. Я осторожно поднялся по лестнице, стараясь не скрипеть половицами.

У двери комнаты стояла Мария с подносом, на котором была горячая еда. Увидев меня, она встревожилась, но скрыла это за улыбкой, зыркнув на закрытую дверь. Я тут же подскочил к ней, открыл дверь.

Зайдя внутрь, где Томас сидел за столом, читая какую-то книгу, Мария поставила перед ним миску с супом.

— Не хочешь поесть? — спросила она, обращаясь ко мне. — Тебе нужно набираться сил.

— Спасибо, я не голоден, — пробурчал я неуверенно. — Привет, Томас!

— Здравствуйте, доктор Бреннан! — поздоровался лихо мальчик. — А вы сегодня тоже расскажете перед сном какие-нибудь истории?

— Это вряд-ли…

— Что? Почему? — снова встревожилась Мария, убирая книгу от Томаса, чтобы тот не отвлекался от еды. — Ты не собираешься ночевать здесь?

— Послушай, Мария... Завтра всё может закончиться, — сказал я тихо, глядя на них.

Мария побледнела ещё сильнее.

— Что ты имеешь в виду?

Я молчал, не находя в себе сил ответить. Но она сделала всё за меня, велев Томасу есть, а сама вывела меня в коридор, закрыв дверь. Схватив мою руку, она настойчиво смотрела на меня, дожидаясь ответа. В её глазах снова виднелся страх, которого я не хотел видеть.

Она боялась за меня. Я ничего не говорил, но Мария всё поняла. Неужели я настолько стал ей дорог, что она чувствовала страх за меня? Или же это страх за то, что я исчезну и не смогу защитить её и Томаса? Нет. Таким лицемерным могу быть только я, но не она. Когда в последний раз кто-то так боялся за меня? Элеонора? Точно нет. Теперь я прекрасно понимаю, что она боялась меня, а не за меня.

— Завтра я сделаю то, что должен, — уклончиво наконец ответил я. — И либо всё наладится, либо...

— Либо что? — она шагнула ближе, крепче сжав мои руки. — Элиас, что ты задумал? Скажи мне!

Я смотрел на неё долго. По ощущениям — слишком долго. На её испуганные глаза, на дрожащие губы, на руки, сжимающие мои ладони.

Мария. Мне повезло встретить тебя. Я встретил тебя всего неделю назад. И пусть ты пыталась убить меня, но всё равно оказалась куда человечнее многих, включая меня. Ты женщина, которая заботится обо мне и поддерживает морально. Которая...

— Ты помогла мне больше, чем можешь представить, — выдавил я наконец.

Мария вдруг обняла меня крепко. Я почувствовал её дыхание на своей шее, тепло её тела. Снова это тёплое, почти светлое ощущение. Что-то настоящее. Не вина, не страх, не злость. Просто... тепло.

Но я быстро отстранился. Боялся этого чувства. Боялся позволить себе его почувствовать. Завтра я могу умереть. Какой смысл привязываться? Какой смысл давать надежду, если её всё равно разобьют?

Я нежно положил руку на горячую щеку Марии, она не отстранилась, подошла только ближе. Прядь её мягких волос вдруг упали мне на руку, тут же обдав приятным лавандовым ароматом.

— Не переживай ты так за меня, Мария, — прошептал я. — Ты заслуживаешь лучшего, чем я. Поэтому прошу тебя быть сильной. Я обещал, что защищу тебя с Томасом, и я это сделаю, чего бы это ни стоило...

Она смотрела на меня с болью в глазах. Прекрасно всё понимая, может, даже лучше, чем понимал я. Но она не настаивала. Просто положила свою ладонь на мою, слегка погрела мою руку и отстранила её.

— Береги себя, Элиас, — сказала печально она.

— И ты себя... Спокойной ночи тебе и Томасу.

Я отстранился, в последний раз взглянул на Марию, которая уже заходила внутрь, закрывая дверь. Из-за двери стало слышно тихий всхлип и обеспокоенный голос Томаса, но я не вернулся.

***

Спустившись вниз на ватных ногах, я застал уже проснувшегося Харольда — а может, он и не спал. Он тихо сидел в тишине, рассматривал какой-то альбом с фотографиями и пил. Но, услышав мои шаги, убрал его в сторону, подняв глаза.

— Что, не спится снова? — спросил он.

Я опустился на стул напротив, поставил чемоданчик на стойку. Открыл его. Достал револьвер Блеквуда — тяжёлый, холодный, пахнущий маслом и металлом. Положил его между нами.

Харольд смотрел на оружие долго. Потом на меня. Не спросил зачем. Просто начал объяснять.

— Держи вот так, — показал он жестом. — Две руки. Крепко, но не зажимайся. Прицеливайся обоими глазами. Плавно нажимай на курок, не дёргай. И помни — отдача сильная. Будь готов, а то пальцы все переломаешь, как потом лечить будешь?

— Я же не хирург, — усмехнулся в ответ.

Взяв револьвер, я отодвинул его подальше от Харольда, попробовал прицелиться. Руки дрожали сильнее обычного.

Блять, и как я собираюсь стрелять в человека, если даже пистолет не могу удержать ровно? Это и правда не моё. Хорошо, что не приняли в армию, а то опозорился бы там пуще прежнего.

Харольд вдруг пересёк стойку, наклонился, помог поправить мой хват.

— Спокойнее, — сказал он тихо. — Дыши ровно. Не думай о том, что будет. Думай о том, что есть.

Я опустил оружие, положил обратно на стойку. Выдохнул.

— Откуда ты всё это знаешь? — устало спросил я.

— Ну так от брата. Он ведь не только работой констебля занимался, но и за мной следил, пока родители были в разъездах. Хорошим был человеком... — печально проговорил Харольд, снова достав альбом с фотографиями.

В темноте его плохо было рассмотреть, но я видел множество снимков с молодым Харольдом и его братом, которых было едва ли легко различить.

— Сочувствую… — виновато сказал я.

— Да ничего! — отмахнулся Харольд. — Главное, что я помню о нём. Оливер был человеком слова, честным аж до тошноты. В наше время это редкость, и не только для этого города.

— Ты говорил, его... убили. Расскажешь?

— Убили. А думаешь, за что? За дело, конечно же. Я говорил, что его честность сведёт, если не его в могилу, то нас. Он расследовал коррупцию. Вышел на кого-то большого. Не знаю, на кого именно — Торны, Миллер, может, кто-то ещё. Но через неделю... — он замолчал, сжал кулаки. — Инсценировали несчастный случай. Упал с лошади, мол. Сломал шею. Нашли его в лесу, когда уже снегом всё обдало.

Я ещё раз взглянул на фотографии, потом вспомнил, что на моей руке сейчас часы Оливера. Медленно сняв, передал назад Харольду. Тот не сразу понял, взял их, начал рассматривать.

— Это ведь был его талисман, — усмехнулся горько Харольд, вспоминая. — Он всегда их носил. Верил, что они приносят удачу. И вот как иронично получилось. В тот день он забыл их дома.

Он снова протянул часы мне. Я посмотрел на них, потом на Харольда.

— Не надо, не хочу, чтобы память о твоём брате как-то повредилась или исчезла вместе со мной...

Харольд хотел возразить, но промолчал. Просто взял часы, сжал в ладони. Убрал в карман.

Какое-то время мы ещё сидели в тишине. Только потрескивание дров в камине. Только завывание ветра снаружи, обозначавшее начало метели.

— Я ведь был женат, — начал я вдруг. Не знал, зачем говорю. Просто... нужно было сказать. — Элеонора. Красивая, умная, успешная. Мы прожили вместе пять лет. Развелись полтора года назад.

Харольд молчал, слушал.

— Она называла меня бесчувственным, — продолжил я, глядя в стол. — Говорила, что я не умею любить. Что я... пустой. И знаешь что? Она ведь была права.

Я поднял голову, встретился взглядом с Харольдом.

— Я убил пациента. Мистера Торнтона. Пожилой человек, семьдесят лет. Пришёл с жалобами на сердце. Я проигнорировал симптомы, отмахнулся. Думал, что ипохондрик. Через два дня он умер от инфаркта. — Я сглотнул ком в горле. — Его жена пришла в клинику. Кричала на меня. Называла убийцей. Била меня по груди своими маленькими кулачками. А я... я просто стоял и молчал. Потому что она была права.

Харольд молча встал, достал ещё одну стопку и бутылку виски. Налил. Пододвинул мне одну.

— Выпей, — сказал он просто.

Я посмотрел на стопку. Золотистая жидкость, до одури знакомый запах и вкус.

Сколько раз я топил в ней свою вину? Сколько раз просыпался с головной болью и пустотой внутри?

Но ведь сейчас... сейчас это было не бегство. Это было прощание.

Я взял стопку. Выпил залпом. Обжигающее тепло разлилось по груди. Харольд выпил следом.

— Завтра я могу умереть, — сказал я, доставая из кармана измятую пачку сигарет. — И боюсь, что умру, не сделав ничего хорошего. Что вся моя жизнь — это цепь ошибок и вины. Что я...

— Элиас, — перебил меня Харольд. — Ты спас дочь Блеквуда. Ты работаешь день и ночь, чтобы найти лекарство. Ты рискуешь жизнью ради людей, которых едва знаешь. Это не ничего.

Я закурил, затянулся. Дым обжёг лёгкие, вызвал очередной приступ кашля. Я сплюнул в рукав — снова кровь. Пневмония не отступала.

— Может, ты и прав, — сказал я хрипло. — А может, я просто пытаюсь искупить вину. Не ради них. Ради себя.

Харольд налил ещё. Мы выпили молча, словно кого-то поминая.

Снаружи начала усиливаться метель. Сначала лёгкая, теперь — настоящая буря. Ветер выл, швыряя снег в окна. К утру разгуляется в настоящий ад.

Мы сидели и пили. Говорили обо всём и ни о чём. О жизни, о смерти, о выборе. Я чувствовал, что впервые за долгое время могу быть честным. Будто исповедовался. Будто готовился к последнему причастию.

И так не заметил, как после выпитого уснул прямо за стойкой, ничего не чувствуя. Харольд тоже заснул, сидя в кресле возле камина.

***

Резкий стук в дверь вывел меня из недолгого сна. С усилием я оторвал прилипшее лицо от стойки, рука машинально схватила револьвер, лежащий рядом. Харольд открыл глаза следом, быстро поднялся и показал мне опустить оружие.

— Кто там?! — крикнул он.

— Констебль Блеквуд. Викхам, открывай!

Харольд распахнул дверь. На пороге стояли констебль и Джимми — промёрзшие, в снегу, дрожащие от холода. Они ввалились внутрь, отряхивая пальто и шинель.

— Доктор Бреннан, — обратился ко мне Блеквуд, пожимая руку. — Я собрал людей. Трое моих помощников. Надёжные ребята. А главное — умеют стрелять. Смелые парни, уже ждут недалеко от мельницы, в укрытии.

Я кивнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Хоть что-то идёт по плану.

— Спасибо, констебль.

Джимми подошёл, присел рядом, выпил то, что осталось в стакане. Он выглядел измотанным. Испуганным.

— Господи, Элиас, — начал он тихо. — Ты... ты даже не представляешь, как мне страшно. Правда. Я ведь просто механик. И если... если я умру... — он сглотнул. — Хочу, чтобы Сара узнала. Но... но чтобы она не приезжала. Не в этот город. Не сейчас. Просто... чтобы знала, что отец её любил.

Он посмотрел на меня с мольбой.

— Но и бросить тебя я не могу. Ты же сможешь передать ей, если со мной что-то случится?

Я покачал головой, убирая от него стакан.

— Нет.

Джимми замер.

— Что… Почему?

— Потому что я больше не верю в свои обещания, — сказал я жёстко. — Каждое обещание, которое я дал, обернулось провалом. Вивьен и Айрис в плену. Город умирает. Я не стану обещать тебе то, что не смогу выполнить.

Джимми опустил голову.

— Понял, — прошептал он.

Я наклонился к нему, сжал его плечо.

— Ты так не переживай, ничего с тобой не будет. Но вот если со мной что-то случится, — сказал я, глядя ему в глаза, — ты поддержишь Маргарет и Марию. Поможешь им. Будешь рядом. Обещаешь?

Джимми кивнул неохотно.

— Я постараюсь... Обещаю.

Я повернулся к Блеквуду. Констебль стоял у камина, грелся, но взгляд его был серьёзным.

— Как там Эмма? — спросил, подойдя ближе.

— Ей намного лучше, но до конца не выздоровела... Главное, что ты помог мне, доктор Бреннан. Спасибо, что спас мою дочь. Я в долгу перед тобой.

Мы стояли друг напротив друга. Два человека, которые начали с драки в баре, а теперь готовы умереть бок о бок.

— Виктор опасен, — сказал Блеквуд тихо. — Я видел, что он делает с людьми. Он не остановится. Даже если мы придём с подкреплением. Он убьёт заложников и скроется. Или устроит бойню.

— Я вам охотно верю, — ответил я. — Потому и пойду первым. Отвлеку его. А вы ударите, когда услышите выстрелы или другой сигнал.

Блеквуд хмыкнул.

— Это глупый план, парень. Но, похоже, иного у нас нет... Надеюсь, ты хоть стрелять научился.

Я усмехнулся.

— Харольд пытался учить. Посмотрим.

Мы собрались. Тепло оделись — пальто, шарфы, перчатки. Я проверил револьвер — шесть патронов. Спрятал его в чемоданчик, перед этим проверив медикаменты — на случай, если Вивьен или Айрис ранены.

Харольд проводил нас до дверей. Пожелал удачи. Я обернулся перед выходом — на лестнице стояла Мария. Бледная, с заплаканными глазами. Мы смотрели друг на друга недолго. Я хотел что-то сказать. Но слов не нашлось.

Просто кивнул ей. Она кивнула в ответ.

***

Идти было мучительно. Снег по колено, ветер хлестал в лицо, видимость — метра три, не больше. Мы брели молча, пригнувшись, цепляясь друг за друга, чтобы не потеряться.

Патрулей солдат стало меньше — в такую погоду даже Кейн не рискует гонять людей по улицам. Мы обходили редкие фигуры стороной, прячась за сугробами и заборами.

— Погода разбушевалась не на шутку... Как на зло, сука! — кричал Блеквуд.

— Это плохой знак, — пробормотал Джимми.

Я молчал, сдерживая кашель, который вслед за погодой рассвирепел. Я кашлял. Снова и снова. Кровь на ладони, которую я вытирал о пальто. Пневмония добивала меня. Температура скакала — то жар, то озноб. Голова кружилась. Антибиотики Маргарет помогали, но лишь слегка. В таких условиях вылечиться было невозможно.

Но я шёл. Потому что у меня не было выбора.

Не рискуя использовать транспорт в такую погоду, мы пару часов брели на окраину города, и наконец верхушка старой мельницы появилась впереди — тёмный силуэт в белой пелене. Огромная, мрачная, с разрушенными крыльями, торчащими в небо, как сломанные кости.

Блеквуд с Джимми остановились в укрытии — за старым сараем, метрах в пятидесяти от мельницы.

Там же в укрытии сидели трое людей Блеквуда, едва не замёрзших, дожидались нас.

— Какая ситуация, парни? — спросил их Блеквуд, закуривая.

— Двое на входе, постоянно меняются, и человек пять, не меньше, внутри, — ответил худощавый помощник, протирая старую винтовку. — Виктор с девочками внутри, но какая там ситуация — не ясно.

— Да уж... большего я и не ожидал, — уныло проговорил Блеквуд. — Ладно, парни. Только осторожно, но окружите мельницу. Делайте всё, чтобы вас не было видно. Хоть теперь погода нам на руку. А как только доктор Бреннан подаст какой-то сигнал, действуйте вслед за мной.

— Так точно, босс! — крикнули все трое разом и тут же разошлись.

Блеквуд лишь пожелал им удачи и быть осторожными. После пожелал того же мне, и вместе с Джимми они засели неподалёку, пока я медленно брёл к мельнице, надеясь, что меня не застрелят на пути к ней.

Шаг за шагом. Снег хрустел под ногами. Сердце билось где-то в горле. Не успел я дойти до двери, как из-за углов, из метели, вышли пару фигур. Вооружённые. Бандиты — сразу видно. Небритые, в потрёпанной одежде, с ружьями и ножами.

Один схватил меня за плечо, резко развернул, отчего я чуть не упал.

— Столичный доктор, я полагаю? — хитро ухмыляясь, вежливо спросил бандит.

— Да, — тихо проговорил я.

— А в чемоданчике что? — спросил он, прищурившись.

— Ты совсем дурной? — вдруг встрял в разговор второй, трясясь от холода. — Он же врач, лекарства у него там. Ходит с ним вечно, как пришибленный. Заводи его быстрее внутрь, я уже яйца себе отморозил!

Первый скривился, но спорить не стал, отмахнувшись от меня.

Вот же... Сука, повезло! Элиас, дебил, чуть не похерил всё в самом начале!

Меня тут же втолкнули внутрь мельницы, эти двое зашли внутрь, двое других вышли наружу. Дверь с грохотом захлопнулась за спиной.

Внутри горел костёр. Огонь плясал, отбрасывая дикие тени на стены. Запах дыма, гнили и крови. Я огляделся — старые механизмы, ржавые шестерни, провалившийся пол.

Внутри мельницы было ещё несколько бандитов — трое или четверо, трудно разглядеть в пляшущих тенях. Виктор сидел у костра, чистил пистолет. Методично, неторопливо, будто у него вся вечность впереди.

Рядом лежала Вивьен. Связанная, с кляпом во рту. Её платье было порвано, лицо — в синяках. Она увидела меня, и в её глазах мелькнуло что-то — надежда? Страх? И то, и другое.

В углу, прижавшись к стене, сидела Айрис. Маленькая, дрожащая, с заплаканными глазами. Один из бандитов стоял рядом, держа её за плечо.

Виктор поднял голову. Увидел меня. Криво ухмыльнулся.

— А вот и он, — сказал он, вставая. — Наш дорогой гость! Герой!

Он подошёл ближе. Я сжал чемоданчик, готовясь к удару.

И он пришёл.

Кулак врезался мне в лицо с такой силой, что я отлетел назад, упал на пол. Голова взорвалась болью. Во рту — вкус крови. Я закашлялся, захлёбываясь, плюнул кровью на грязные доски.

Виктор схватил меня за воротник, рывком поднял на ноги. Его лицо было в сантиметрах от моего — золотые коронки, шрам на щеке, холодные глаза.

— Живучий же, сука, — прошипел он. — Думал, ты сдохнешь в лесу тогда. Или от болезни. А ты всё ползёшь и ползёшь, как чёртов таракан.

Он оттолкнул меня. Я споткнулся, чуть не упал снова.

— Знаешь, док, — Виктор прошёлся вокруг меня кругом, как хищник вокруг добычи, — твоя рожа уже в печёнках сидит. Серьёзно. Я смотрю на тебя — аж трясёт. Думал, ты нормальный мужик — выпили вместе, поговорили. Но нет. Под алкоголем ты ещё более невыносимый. Нытик ёбаный.

Он ударил меня в живот. Я согнулся пополам, задыхаясь.

— Забираю свои слова, — продолжил Виктор. — Никакой ты не собутыльник. Просто жалкая пьяная тряпка.

Я выпрямился, держась за чемоданчик, как за спасательный круг. Ноги едва держали. Пневмония, побои, холод — всё это накапливалось, душило, тянуло на дно.

Виктор усмехнулся, кивнул в сторону Вивьен.

— Видел эту штучку? — он присел рядом с ней, провёл рукой по её волосам. Вивьен дёрнулась, пытаясь отстраниться. — Сочная, хоть и выглядит страшновато. Боевая сука. Царапалась, кусалась, визжала. Даже подстрелила нашего — вот это баба. Не то что твоя шлюха Мария — та только ноет да плачет.

Ярость. Она вспыхнула во мне, как пламя. До этого я злился — на Виктора, на себя, на весь этот проклятый мир. Но сейчас... сейчас это было что-то другое. Более горячее. Более слепое.

Я стиснул зубы так сильно, что челюсть заболела.

— А девчонка, — Виктор повернулся к Айрис, — ничуть не хуже твари Торн. Тоже решила геройствовать. Мамочка ей сказала: «Беги, прячься!» — а она нет, бросилась защищать. Тупая, как и её папаша Грэй.

Айрис всхлипнула тихо. Виктор рассмеялся.

— Знаешь, док, — он встал, подошёл снова ко мне, — я очень долго вынашивал этот план. Очень. Годами. Но всё руки не доходили. То одна собака хочет меня убить, то другая. Влад, Торны, Блеквуд — все хотели моей головы. Приходилось решать проблемы одну за другой. А тут ты приезжаешь.

Он ударил меня снова — по лицу, костяшками. Я пошатнулся, но устоял.

— И оказался полным дерьмом, — закончил Виктор, довольный. — Пьяница, неудачник, трус. Идеальный инструмент.

Я сплюнул кровью, посмотрел на него сквозь пелену боли.

— Чего ты хочешь? — выдавил я хрипло.

Виктор застыл. Потом расхохотался — искренне, от души. Театрально вытер несуществующую слезинку.

— Охренеть, — сказал он, корча гримасу удивления. — А я думал, ты уже всё понял. Всё-таки ещё и тупой…

Он подошёл вплотную, схватил меня за подбородок, заставил смотреть ему в глаза.

— Слушай внимательно, док. Ты сделаешь вакцину. Из крови этой девчонки. Опишешь всё подробно — формулу, методику, дозировку. Оборудование есть. Главный ингредиент, — он кивнул на Айрис, — тоже имеется. Работы на денёк, не больше.

Я молчал, переваривая услышанное.

— Сначала думал, Маргарет заставлю, — продолжил Виктор, отпуская меня. — Но она слишком нервная. Неуправляемая. Начнёт истерить, плакать. Потом появился этот Роберт — но он сыклив. Боится даже из церкви выйти без охраны. Думал, придётся выбирать между двух зол. А тут ты. Живой, здоровый... ну, почти. — Он усмехнулся. — Почему бы не использовать?

Я смотрел на Айрис. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на меня огромными, испуганными глазами. Ребёнок. Просто ребёнок, который ничего не сделал плохого.

Тут же вспомнились слова Роберта: «Лучше один умрёт, чем сотни».

Вспомнилась Маргарет: «Нельзя использовать человека как лабораторную крысу».

Вспомнил себя — того, старого, циничного Элиаса, который убил пациента, а потом сделал вид, будто ничего не произошло. Того, который делал всё для себя, плевать на других.

Тот Элиас, наверное, согласился бы. Ради выживания. Ради спасения сотен. Ради... чего угодно, лишь бы оправдать.

Но… я ведь больше не был тем Элиасом. Правда же?

— Нет, — сказал я тихо.

Виктор нахмурился.

— Что?

— Нет, — повторил я громче. — Не буду.

Тишина. Только треск костра, только завывание ветра снаружи.

Потом Виктор ударил меня. Снова. И снова. Кулаками, ногами, чем придётся. Я падал, поднимался, падал опять. Сжимал чемоданчик так сильно, что кожа на ладонях начала гореть.

— Сделаешь! — орал Виктор, пиная меня в рёбра. — Сука, сделаешь!

— Нет, — выдавил я сквозь кровь и боль.

Он остановился. Тяжело дышал, глядя на меня сверху вниз.

— Хорошо, — сказал он наконец, нервно покусывая губы до крови. — Тогда по-другому.

Он кивнул своим людям. Меня схватили под руки, потащили к выходу. Виктор подошёл к Вивьен, схватил её за волосы, рывком поднял. Она вскрикнула сквозь кляп. Её тоже потащили следом.

— Не надо! — закричала Айрис. — Не трогайте её! Не трогайте!

Один из бандитов удержал её, зажав рот рукой.

Нас вытолкнули наружу.

Метель бушевала вовсю. Снег хлестал в лицо, ветер выл, как раненый зверь. Меня поставили на колени. Приставили пистолет к виску. Холодный металл обжёг кожу.

Виктор бросил Вивьен на снег. Она упала, беспомощная, связанная. Он навёл на неё пистолет.

— Урок для тебя, док, — сказал он спокойно. — Чтобы понял, что я не клоун.

Позади, в дверях мельницы, я видел Айрис. Она кричала, рвалась, звала Вивьен. Бандит держал её крепко.

Я знаю, что сейчас будет. Знаю, что через секунду Виктор выстрелит. Что Вивьен умрёт. Что я снова не смог спасти. Снова дал обещание и снова нарушил его.

Гнев. Он бил изнутри, как кипящая лава. Вспомнил всё. Элеонору, которая называла меня бесчувственным. Мистера Торнтона, которого убил своей халатностью. Всех, кого подвёл. Всех, кто умер из-за меня.

Вспомнил себя прежнего — мерзкого, циничного, трусливого. Которому было куда лучше, чем сейчас. Который пил, спал, плевал на всех. Который не чувствовал этой боли, этой вины, этого проклятого желания что-то изменить.

Но я больше не хотел быть тем человеком.

Я действовал быстро.

Привстав с колен, я со всей силы бросил чемоданчик в Виктора. Он попал ему прямо в нос — я услышал хруст, увидел брызнувшую кровь.

Но Виктор успел нажать на курок.

Выстрел оглушил. Вивьен дёрнулась, упала на снег. Кровь расползалась тёмным пятном по её платью, проступая сквозь одежду.

— Нет! — закричал я.

В этот момент бандит позади меня — тот, что держал пистолет у моего виска, — собрался выстрелить.

— Сука… Не убивать доктора! — заорал Виктор, зажимая нос. — Живым мне его!

Я тут же схватился за ствол пистолета растерявшегося бандита. Начался хаотичный, отчаянный бой. Мы боролись, дёргали оружие туда-сюда. Сердце стучало так громко, что заглушало всё остальное. Метель, крики, выстрелы — всё слилось в один гул.

Пистолет выстрелил. Один раз. Второй. Оглушительно. Я ничего не слышал, только звон в ушах. Бандит отшатнулся, но снова навёл на меня ствол и криво ухмыльнулся.

В это же мгновение донёсся ещё один выстрел, и его голова буквально взорвалась. Мозги, кровь, осколки черепа — всё брызнуло в разные стороны, включая меня. А тело рухнуло в снег.

Я застыл, ошарашенный. Едва сдерживая кашель и поступившую за ним рвоту.

Потом увидел их.

Блеквуд. Джимми. Трое помощников констебля. Они появились из-за укрытий, из метели, стреляя метко и быстро. Винтовки грохотали, люди Виктора падали один за другим. Неожиданность, точность, профессионализм — бандиты даже не успели толком среагировать.

Вокруг царил хаос. Крики, выстрелы, запах пороха. Я стоял посреди этого ада, не в силах пошевелиться.

Увидел Айрис. Она вырвалась от удержаний и побежала к Вивьен, упала рядом с ней, обняла. Плакала, звала её по имени.

Мой озлобленный взгляд метнулся в поисках Виктора.

Он отстреливался, пятясь к лесу, схватившись за шею. Ранил одного из людей Блеквуда. Потом развернулся и побежал — в метель, в темноту, в лес.

Я закашлялся. Кровь залила рот, горло. Пневмония добивала меня, но я пришёл в себя.

Быстро поднявшись, я схватил чемоданчик и побежал за Виктором.

— Элиас, стой! — заорал Джимми позади.

— Остановись, придурок! — кричал Блеквуд.

Но я не слышал. Или не хотел слышать. Всем сердцем, всей душой я хотел одного — убить Виктора. Добить. Закончить это.

Мы забежали в лес. Я, не сбавляя скорости, бежал по следам его ног и каплям свежей крови. Снег по пояс, деревья наступали со всех сторон. Я пытался открыть чемоданчик на бегу — проклятый замок заклинило от удара. Дёргал, ругался, царапал пальцы, сломал ноготь, и тот быстро закровоточил.

— Сука! — выдохнул я, всё ещё пытаясь его открыть.

Вдруг из-за дерева вынырнул Виктор. Ударил меня с размаху. Я не успел среагировать — упал в снег, чемоданчик выпал из рук.

Виктор прыгнул на меня сверху. Начал бить. Кулаками, локтями, даже головой. Я пытался закрываться, сбросить его, но он был сильнее. Намного сильнее.

Я резко дёрнулся, скинул его в сторону. Пополз к чемоданчику. Пальцы коснулись ручки — и тут щелчок.

Я обернулся. Виктор поднял револьвер, навёл на меня. Выстрелил.

Но моя рука ловко подхватила чемоданчик, прикрывшись им от выстрела.

Пуля пробила металл, застряла внутри. Ещё один выстрел. Потом — щелчок. Патроны кончились.

— Тварь! — Виктор швырнул пистолет мне в лицо.

Я увернулся. Оружие пролетело мимо, утонуло в снегу.

Виктор встал, тяжело дыша. Прижимал руку к шее — там чернело пятно крови. Чья-то шальная пуля задела его. Не смертельно, но неприятно.

— Сука, — выдохнул он, глядя на свою ладонь. — Ты сука!

Он посмотрел на меня. Я поднялся на ноги, держась за чемоданчик. Мы стояли друг напротив друга, два окровавленных, измождённых человека посреди метели.

— Знаешь что, док? — Виктор усмехнулся, хоть и зло. — План провалился. Ладно. Бывает. Придумаю что-то другое. Всегда придумываю.

Он шагнул ближе.

— Зато теперь смогу убить тебя. И это... это будет приятно.

Он бросился на меня снова.

Мы боролись. Я пытался ударить, защититься, но он был опытнее. Сильнее. Быстрее.

— Войну прошёл, сука! — орал он, выбивая мне зуб. — Самые полезные навыки получил! А ты что? Врачишка ебаный!

Он повалил меня на спину. Сел сверху, схватил за воротник. Начал бить. По лицу, по голове, методично, жестоко.

Я держал чемоданчик. Крепко. Это было всё, что у меня осталось. Последняя соломинка.

— Думал, ты герой? — говорил Виктор, продолжая избивать меня. — Думал, спасёшь всех? Да ты никто! Ты…

Я не слушал. Просто держался. Держался изо всех сил, пытаясь не потерять сознание.

Виктор вдруг вскинул руки, вцепился в шею, с силой сжав её.

Воздух было тяжело вдыхать, но вот кашлю удалось вырваться наружу. Не просто кашлю. Я выблевал ему в лицо кровавую кашу — лёгочную ткань, сгустки, всё, что накопилось внутри. Прямо в глаза.

Наконец-то, блять… Наконец-то я смог выкашлять этот кусок лёгкого. Теперь и дышать, и курить будет легче.

Виктор заорал, отшатнулся, пытаясь вытереть глаза снегом.

Я со всей силы ударил его чемоданчиком в голову. Хруст. Виктор свалился в сторону. А чемоданчик — проклятый, заклинивший чемоданчик — вдруг открылся. Содержимое высыпалось на снег. Бинты, шприцы, склянки.

И револьвер Блеквуда, который мы оба увидели одновременно и бросились к нему одновременно.

Но я оказался быстрее. Повалился на холодную землю, укутался в снег, выхватил оружие. Тут же откатился в сторону, вскочил на ноги. Навёл на Виктора, не заметив, как задержал дыхание.

И нажал на спусковой крючок.

Прогремел выстрел.

Пуля попала куда-то в живот. Может, в почку. Виктор согнулся, схватился за бок. Кровь потекла между пальцев.

Он посмотрел на меня. Удивлённо. Потом... засмеялся. Трясся от эмоций, от ярости, от боли.

— Охренеть, — выдохнул он. — Ты…

Он шагнул вперёд.

Испугавшись, я выстрелил ещё раз. Пуля попала в колено, отчего он тут же рухнул, прокричав.

Мы смотрели друг на друга. Я стоял, направив на него дрожащий револьвер. Он сидел в снегу, истекая кровью, но всё ещё улыбаясь.

— Ну что, — прохрипел он, — добьёшь? Станешь убийцей во второй раз?

Убийцей? Зачем? Я ведь победил… Победил же? Нет. Вивьен…

Я вдруг опустил оружие. Выронил его из рук. Рухнул под дерево, прислонился спиной к холодному стволу.

Кашель. Снова кашель. Кровь на губах, на руках, на снегу. Я захлёбывался ею.

Виктор засмеялся — слабо, прерывисто.

— Проплыл океан, — сказал он, — а тонешь в луже. Умираешь от глупой болезни. Надо было лечить себя, док. А не гоняться за мной.

— Заткнись, — выдохнул я. — Я всё равно победил. Не важно, что дальше.

Виктор кивнул.

— Согласен. Жаль, мисс Торн об этом не узнает…

Я закрыл глаза. Сознание уплывало. Холод, боль, усталость — всё сливалось воедино.

Сквозь пелену снова услышал голос Виктора:

— О, даже солдатиков привёл…

На мгновение открыл глаза. Размыто, нечётко. Увидел фигуры, приближающиеся сквозь метель. Блеквуд. Джимми. Ещё кто-то.

Услышал залпы винтовок.

Увидел, как тело Виктора дёргается под ударами пуль. Как кровь брызжет на белый снег. Как он падает навзничь, превращаясь в решето.

Потом темнота.

Акт 3. Глава 9

АКТ 3.

ГЛАВА 9

Сны. Нет, всё же не сны. Очередные кошмары…

Они преследовали меня всю ночь, не давая покоя. Тёмные, липкие, удушающие. Я видел лица. Вивьен, истекающую кровью на снегу. Айрис, кричащую от ужаса. Виктора, смеющегося мне в лицо. Марию, смотрящую на меня с укором. Голову бандита, разлетающуюся на куски. Снова и снова. Снова и снова.

Я тонул в этих образах, захлёбывался ими. Они добивали остатки моей решимости, моего морального духа. Всё было плохо. Настолько плохо, что хотелось больше не просыпаться.

Но я проснулся.

Не открыв глаз, я резко встал, проснувшись окончательно. От резкости шею и спину заломило, а из рта вырвался беззвучный крик после кошмаров. Сердце колотилось, глаза бегали туда-сюда, словно пытаясь вновь отыскать Виктора, готовящегося застрелить меня.

Глаза сфокусировались. Я увидел, что нахожусь в той же комнате в церкви. Низкий потолок, каменные стены, запах свечей и крови. Голова раскалывалась, будто её разрубили топором. Тело ныло — каждая мышца, каждая кость. Во рту — песок и привкус меди.

Рухнув назад на кровать, я попытался пошевелиться. Боль новой волной пронзила грудь, рёбра. Застонал, прикрыл глаза, выпуская горькие слёзы.

— Элиас, тише… Не бойся…

Голос Маргарет. Тихий, осторожный.

Я снова открыл глаза. Она сидела на стуле рядом, крутила в руках пачку сигарет. Будто думала — закурить или нет. Глаза красные, опухшие. Не спала, видимо. Или плакала. Или и то, и другое.

Когда наши взгляды встретились, она резко вскочила, бросилась ко мне. Обняла — крепко, отчаянно.

— Господи, — прошептала она в моё плечо. — Я думала... я снова винила себя. Потом тебя. Но ты…

Она отстранилась, вытерла глаза. Взяла себя в руки. Профессионализм победил эмоции.

— Можно закурить? — выдавил я хрипло, закашлявшись.

— Потом, — отрезала она. — Сначала поговорим.

Я кивнул слабо. Не было сил спорить, впрочем, как и говорить.

Маргарет села обратно на стул, смотрела на меня внимательно, изучая.

— Ты почти два дня был без сознания, — начала она. — Снова. Пневмония, переохлаждение, кровопотеря... Элиас, ты чудом жив. Чудом. Снова…

Два дня, блять. Но почему-то мне было… всё равно. Почему? Наверное, было бы даже лучше, если бы я не очнулся. Не увидел последствий. Не узнал, сколько ещё людей я подвёл.

В голове снова мелькали смутные, неприятные воспоминания, как резкие и пугающие картины. Голова бандита, разлетающаяся на куски. Виктор, избивающий меня, смеющийся, грозящийся убить. Айрис, плачущая и зовущая Вивьен. Лицо Марии — встревоженное, испуганное. И самое тревожное — выстрел. Вивьен, падающая на снег. Кровь на белом.

Так прекрасно, как картина. И так страшно, как событие. О чём я только думаю? Сволочь!

— Что с Айрис? — спросил я резко. — И с Вивьен?

Маргарет замолчала. Отвела взгляд. Это был ответ сам по себе, но я хотел услышать слова.

— Маргарет, блять, скажи, — повторил я тише. — Что с ними?!

Она вздохнула. Посмотрела на меня — с болью, с жалостью.

— Мисс Торн, последняя из рода своего, мертва, — сказала она тихо. — Пуля Виктора попала в грудь. Она... она истекла кровью до того, как я смогла что-либо сделать. Последние слова — просьба защитить Айрис.

Внезапная тишина. Спокойная и в то же время пугающая, аж до боли в мозгу.

Я лежал, уставившись в потолок. Вина. Она накатила волной, придавила, не давая дышать. Ещё одно обещание. Ещё один провал. Ещё одна смерть на моей совести.

— Айрис жива, — продолжила Маргарет быстро. — Она в церкви. Джимми присматривает за ней. Она... она в порядке. Физически.

Я кивнул механически, закрыв глаза руками, пытаясь удержать слёзы.

Айрис жива. Это хоть что-то. Хоть одно обещание не нарушено до конца. У меня ещё есть шанс… Я ещё могу всех спасти! Могу спасти свою душу! Могу победить в этой сраной игре!

— Виктор? — спросил я сухо.

— Мёртв, — ответила Маргарет. — Офицер Кейн со своими людьми расстрелял его и остатки банды после перестрелки. А Джимми, Блеквуда и его людей взяли под стражу.

Я нахмурился.

— Под стражу? За что?

— За самоуправство. За нарушение военного положения. — Маргарет поджала губы. — Кейн считает, что они действовали без его приказа. Что подвергли риску операцию.

— Но они спасли нас, — начал я, чувствуя, как ярость просыпается где-то внутри.

— Знаю, — перебила Маргарет. — Но Кейн... он сказал, что не прощает неподчинения. Но в этот раз решил дать шанс.

Я хотел встать, пойти к Кейну, наорать на него. Но сил не было. Только злость, бессильная и жгучая.

— Отпустил, значит? Хоть что-то хорошее… — проговорил я, сдерживая кашель. — Откуда Кейн вообще узнал? Мы никому не говорили, и слежки не было.

Маргарет помолчала, раздумывая — говорить или нет. Но всё же решилась.

— Мария.

— Что Мария? — сжав зубы, спросил я.

— Мария пришла к нему, — объяснила Маргарет тихо. — Рассказала всё. Умоляла спасти тебя. Кейн выдвинулся с солдатами. Успел вовремя.

Я молчал, переваривая услышанное. Мария предала мой план. Но спасла мне жизнь. Злиться или благодарить? Я не знал. Просто не знал.

Маргарет встала.

— Отдыхай, Элиас, — сказала она. — Тебе ещё рано вставать. Телу и… душе нужен отдых.

Она вышла, прикрыв за собой дверь, оставив на столе пачку сигарет.

Курить больше не хотелось. В горле застрял неприятный ком, лёгкие сдавило. Я лежал, смотрел в потолок. Мысли тяжёлые, как камни.

Вивьен мертва. Обещание нарушено. Айрис осталась сиротой — что делать с ней дальше? Виктор мёртв, но победа пустая, цена неравносильная. Радовало только одно — я лично его не убил. Хоть как-то моральный компас ещё держался.

Время тянулось медленно, голова с каждым часом гудела. А может, прошло меньше часа? Я не знал. Время потеряло счёт. Даже смотря в окошко, я не мог понять. Но вдруг всё прошло, как только дверь открылась.

Тяжело подняв голову, я посмотрел на дверь, через которую вошёл улыбающийся Джимми. Тот был устал и помят, с парой синяков, но вполне цел и здоров.

— Элиас! — воскликнул он, присаживаясь на край кровати. — Как ты, дружище?

— Живой, — ответил я, слабо улыбнувшись в ответ. — Вроде.

Джимми кивнул. Какое-то время молчал, глядя в пол.

— Мария передавала, что извиняется за… Ты понял, — заговорил Джимми, поёжившись.

— Она спасла меня. Я обязан ей больше, чем могу дать, — ответил я, тяжело усаживаясь на кровать. — Лучше скажи, что с эпидемией?

Он мрачно хмыкнул, положив тёплую руку мне на плечо.

— А ты как думаешь? Всё по-прежнему, а может, даже хуже. Доктор Хэтфилд пытался взять кровь Вивьен… Не вышло, и доктор Карлис не позволила, в общем. Так что дела хуже некуда. Люди снова начали умирать.

Я сжал кулаки, с тяжестью схватив пачку сигарет со стола. Нахмурился, закашлял.

Конечно, блять! Конечно, всё не могло просто закончиться. Элиас, ты слишком много хочешь!

— Отец Теодор разжигает панику, — продолжил Джимми. — Проповедует, что это кара Божья. Что вакцина от дьявола. Что надо молиться, а не лечиться. Некоторые больные слушают его. Отказываются от лечения.

Я закрыл глаза, выдохнул медленно. Закурил, не обращая внимания на негодующий взгляд Джимми.

— Джимми, — начал я, выпуская дым, — я слишком устал для этого дерьма.

— Есть ещё кое-что, — Джимми сглотнул. — Теодор узнал про Айрис. Узнал, что она дочь доктора Грэя. Что жила с Вивьен. Начал обвинять её. Называет наследницей проклятия Торнов. Ведьминым отродьем. Говорит, что пока она жива, город не спасётся.

Я снова нахмурился, зубы прокусили сигарету, палец сломал её пополам. Боль снова пронзила грудь, рёбра, но я не обратил внимания.

— Сука… Где Айрис сейчас? — спросил я жёстко.

— В подвале церкви, — ответил Джимми быстро, занервничав. — Маргарет прячет её там. Теодор пока не знает точно где, но поскольку проход ему туда запрещён... А ещё он подговаривает людей.

— А офицер Кейн? Что этот наглый ублюдок делает?

— Маргарет рассказала ему. Он лишь отмахнулся. Сказал, что у него дел хватает и с безумным священником дела иметь не хочет.

Я встал, шатаясь. Джимми вскочил, попытался меня остановить.

— Элиас, ты с ума сошёл? Тебе нельзя...

— Отъебись, Джимми, — отрезал я.

Я надел рубашку — медленно, через боль. Надел пальто, ощупал карман. Револьвер Блеквуда лежал там. Похоже, кто-то подложил мне его. А солдаты не нашли или не забрали. Не знаю. Но теперь был рад, что он есть. Придавал уверенности. О смерти Виктора вспоминать не хотелось, хотя раньше думал, что буду чувствовать иначе.

Прибавляя себе сил с помощью гнева, я брёл к двери, на выход. Джимми же неспешно шёл следом, бормоча что-то о безрассудстве.

В церкви по-прежнему было полно больных, возможно, даже больше. На койках лежало множество больных — стонали, бредили, умирали. Помощники метались между ними, но ничего не могли сделать.

Глаз тут же зацепился за Роберта, который стоял у одной из коек и злобно бурчал что-то о том, что без новой крови все сдохнут. Он выглядел... иначе. Одежда грязная, на лице недосып и усталость. Город изменил его. Как и меня. В лучшую или худшую сторону — непонятно. Но он стал работать усерднее. Это было что-то.

Я прошёл мимо, спустился в подвал.

Маргарет устало сидела за столом, обхватив голову руками. Рядом, в углу, в импровизированной кровати, сделанной из матраса с одеялом и подушкой, сидела Айрис.

Белые волосы. Бледное лицо. Пустые глаза. Она обнимала колени, смотрела в пустоту.

Я подошёл, опустился рядом с ней на пол. Пытался подобрать слова.

— Айрис, — начал я тихо.

Она медленно повернула голову. Посмотрела на меня. Узнала.

— Вивьен умерла, — прошептала она. — Ты не защитил, как обещал…

Я сжался. Она была права. Абсолютно права.

— Прости, — выдавил я. — Я… я пытался.

Айрис отвернулась.

Я продолжал:

— Но я защищу тебя теперь. Обещаю…

Молчание.

— Айрис, — я наклонился ближе, — я знаю, что ты не веришь мне. У тебя есть все причины. Но... Вивьен... она попросила меня. Последнее, что она сказала. «Защити Айрис». И я не собираюсь подводить её в последней просьбе.

Айрис смотрела в стену. Не реагировала.

— Твой отец, — продолжил я, — доктор Грэй. Он пытался спасти этот город. Исследовал болезнь. Искал лекарство. Он... он хотел сделать правильно. И ты можешь помочь закончить его дело.

Она наконец повернулась. Посмотрела на меня — долго, оценивающе.

— Вивьен говорила, — сказала она тихо, — что после того, как встретила тебя, стала думать иначе. О людях. О городе. Она задумалась... стала ли она как предки. Как дед. Как отец. Злая. Бездушная.

Она замолчала, потом добавила:

— Она сказала, что ты показал ей, что можно быть другим. Даже когда всё плохо.

Я не знал, что ответить. Просто кивнул.

— Доверяешь ли ты мне? — спросил я наконец.

Айрис покачала головой.

— Нет.

Прямолинейно и честно. До боли честно. Грудь сдавило.

— Но согласишься помочь? — продолжил я.

Она кивнула медленно.

— Потому что Вивьен бы этого хотела. Наверное…

Я выдохнул с облегчением.

— Спасибо за это, Айрис… Ты спасла город. Вивьен бы гордилась тобой. Как и отец, если для тебя это имеет значение…

Я поднялся, подошёл к Маргарет. Она всё это время смотрела на меня усталыми глазами, никак не решаясь закурить при девочке, крутя пачку в руке.

— Нужно найти способ сделать вакцину, — сказал я.

— Солдаты Кейна нашли украденные записи Грэя. Мы с Робертом уже изучили их, и из крови Айрис взаправду можно сделать вакцину, — ответила Маргарет тихо, стараясь, чтобы девочка не услышала. — Но, как ты говорил, нельзя брать много. Девочка не выдержит. Можно понемногу. Делать малые партии. Растягивать. Но это медленно. Город ждать не сможет…

Она замолчала, потом добавила:

— И есть риск. Болезнь может мутировать. Изменить способ распространения. Перестать передаваться только через воду. Она уже становится агрессивнее…

Я нахмурился, измученно потерев переносицу.

— И сколько нужно крови для одной дозы?

Маргарет показала расчёты — исписанные листы, формулы, цифры.

— Из небольшого количества, безопасного для Айрис, можно сделать тридцать-сорок доз раз в несколько дней. Больных триста с лишним. Кроме того, лекарство придётся давать по несколько раз, иначе тело начнёт отвергать его, и тогда человеку не помочь. Нам понадобятся недели. Если не месяцы…

— Выбора у нас нет, так ведь? — риторически спросил я.

Маргарет лишь кивнула, тяжело вздохнув.

— Элиас, люди не выдержат ожидания. Начнутся бунты. А Теодор поможет с этим. Они придут за Айрис. И за тобой.

— Тогда буду их сдерживать, — сказал я жёстко. — Или для чего тут офицер Кейн присутствует?

Я повернулся к Айрис. Подошёл, опустился перед ней на корточки.

— Айрис, — начал я мягко, — тебе придётся помочь. Немного крови. Чтобы спасти людей. Как твой отец хотел.

Она смотрела на меня долго. Потом тихо кивнула.

— Хорошо…

Маргарет начала готовить оборудование. Я усадил Айрис поудобнее, закатал её рукав. Кожа была бледной, тонкой. Вены проступали синими линиями.

— Будет немного больно, — предупредил я. — Но обещаю, что это будет быстро. Как комарик укусит…

Айрис кивнула, но в глазах виднелось недоверие.

Несмотря на дрожь в руках, я изо всех сил осторожно вводил тонкую иглу. Айрис даже не дёрнулась и не пискнула. Лишь смотрела в сторону, на стену, иногда косясь то на иголку, то на Маргарет.

Кровь потекла в пробирку. Тёмная, густая. Я взял немного — три пробирки. Не больше. Остановился, вынул иглу, оставил ватку, приклеив пластырь.

Айрис прошептала:

— Папа брал больше. Говорил, для добра.

Я покачал головой.

— Твой папа, может, и был хорошим врачом, но как человек ошибался. Тебе нельзя вредить ради других. Нельзя убивать…

Айрис посмотрела на меня удивлённо. Первый раз с эмоцией в глазах.

— Почему?

— Как почему? Ты ведь — человек, — ответил я просто. — Такой же человек, как и я, как доктор Карлис, или Вивьен. Никакой не инструмент и не лабораторная крыса. Даже не средство. Человек, со своим разумом и желаниями…

Она моргнула. Что-то дрогнуло в её лице.

Маргарет взяла пробирки, поднесла к свету. Рассматривала внимательно.

— Удивительно, — пробормотала она. — Грэй явно что-то делал с её кровью. Экспериментировал. Она выглядит... необычно.

Она поставила пробирки на стол, начала работать. Я остался с Айрис. Мы сидели молча.

Мысли постоянно погружались в уже пройденное, хотелось осмыслить их, пощупать и понять, делаю ли я всё правильно. Идёт ли мой путь так, чтобы получить меньшее из зол?

Но чаще они возвращались к смерти Виктора, что вспоминать никак не хотелось. Пускай раньше я и думал, что буду чувствовать себя иначе. Облегчение, может. Или удовлетворение. Но было только... пустота. И усталость.

— Элиас? — Айрис посмотрела на меня.

— Да?

— Ты правда защитишь меня?

Я посмотрел ей в глаза.

Смогу ли? Если отец Теодор пойдёт сюда, окончательно сойдя с ума, что мне придётся делать? Неужто убить его, как Виктора? Нет… Эту мысль я не приму!

— Да, — наконец сказал я твёрдо. — Правда.

Она кивнула. Было ясно, что она не поверила до конца, но хоть какая-то надежда мелькнула в её взгляде.

Это было начало. Маленькое. Хрупкое. Но начало.

***

Следующие дни шли в напряжённом ожидании.

Маргарет с Робертом работали не переставая — смешивали, центрифугировали, проверяли. Первая партия вакцины из крови Айрис составила тридцать пять доз. Мы раздали их самым тяжёлым больным — тем, кто балансировал на грани между жизнью и смертью.

Эффект был хорошим. Даже лучше, чем я ожидал. Температура становилась нормальной, галлюцинации отступали, люди приходили в себя. Кто-то впервые за неделю открывал глаза и узнавал родных. Кто-то просил воды нормальным голосом, а не бредил о кристаллах и замерзании.

Но остальные двести пятьдесят с лишним больных ждали.

Напряжение в церкви росло с каждым часом. Люди видели, как другие выздоравливают, и хотели того же. Немедленно. Сейчас. Справедливые требования, но невыполнимые.

И среди этого хаоса, этого отчаяния, ходил отец Теодор, которому никто ничего не мог сделать.

Старик не унимался. Наоборот — с каждым днём говорил всё громче, всё увереннее, будто чем ближе смерть подступала к людям, тем крепче он вцеплялся в слова.

Он ходил между койками медленно, осторожно, с тяжестью опираясь на койки, с крестом в руке. Не кричал — призывал. И от этого его голос звучал страшнее.

— Это не болезнь, — говорил он, останавливаясь у каждого, кто мог слушать. — Это испытание. Господь не насылает страдания просто так. Он смотрит, кто мы есть на самом деле.

Некоторые отворачивались. Другие слушали. Кто-то плакал, кто-то крестился дрожащими пальцами.

— Я видел, как умирали дети, — продолжал Теодор глухо. — Видел, как матери молили о чуде. И чудо не приходило. Не потому, что Бога нет. А потому, что мы забыли, как каяться.

Он поднимал крест чуть выше.

— Эта вакцина… — слово давалось ему тяжело, будто оно само по себе было кощунством. — Она лечит тело. Но что она делает с душой — никто из вас не знает. Лучше умереть с чистым сердцем, чем жить, продав его.

И, к моему удивлению, люди верили. Отказывались от лечения. Сжимали чётки. Шептали молитвы, когда им приносили шприцы.

Я злился. Злился так, что сводило челюсти.

Но где-то глубоко внутри — раздражение мешалось с чем-то ещё. С сомнением. Потому что он говорил не из жажды власти. Он говорил так, как говорят те, кто действительно верит.

Я пытался не слушать. Работал. Менял тряпки. Считал дозы. Делал вид, что его не существует.

Пока однажды он не подошёл ко мне сам.

Я стоял у койки, накладывая свежую повязку одному из солдат, которого ранили всё ещё обитающие в городе мародёры. Почему-то казалось, что после смерти Виктора всё это кончится, но становилось только хуже. Я услышал шаги за спиной — медленные, осторожные. Обернулся и тут же вздрогнул.

Теодор выглядел хуже, чем раньше. Лицо осунулось, кожа пожелтела, под глазами — тени. Но взгляд оставался ясным. Не безумным. Скорее… уставшим.

— Доктор, — сказал он тихо. — Мне нужно с тобой поговорить.

— Я занят, — ответил я, не поднимая глаз.

— Я знаю, — кивнул он. — Ты всегда занят, когда спасаешь тела. А я — когда пытаюсь спасти то, что от них остаётся.

Я выпрямился.

— О чём вы?

Он сделал шаг ближе, понизив голос, будто говорил не обвинение, а исповедь.

— О девочке. Дочери Грэя. — Пауза. — Я знаю, что она здесь была. Знаю, что ты её скрываешь. И даже знаю где…

В груди неприятно кольнуло.

— Она ведь ребёнок! — сказал я жёстко. — И при этом не совсем здоровый… Настрадалась достаточно.

— Я тоже был ребёнком, — ответил он спокойно. — И тоже видел, как умирали люди. Это не спасло меня от веры.

Он сжал чётки так, что в руке что-то хрустнуло, и потекла не заметная струйка крови.

— Я не ненавижу её, доктор. — Его голос дрогнул. — Я боюсь того, что через неё приходит. Ты думаешь, я не молился за неё? Думаешь, я не просил, чтобы Господь забрал зло, не тронув ребёнка?

Я смотрел на него и вдруг понял — он действительно верит в это. Не притворяется. Не манипулирует. Он боится. Боится так же, как и я. Только его страх имеет форму Бога.

— Её кровь спасает людей, — сказал я. — Доказательства у вас на виду.

— Я видел, как спасали людей и раньше, — ответил Теодор. — А потом эти люди приходили ко мне. Пустые. Сломанные. Без веры. — Он поднял глаза. — Ты уверен, что спасаешь их полностью?

Я шагнул ближе. Мы стояли почти вплотную.

— Я уверен, что спасаю им жизнь.

— А я уверен, что ты играешь в Бога, потому что боишься быть просто человеком, — тихо сказал он. — И ведь ты спасаешь не их, а себя…

Это задело. Глубже, чем хотелось бы. Оказалось, он видел меня насквозь. Чуял мою гниль и страх. Поэтому я и не хотел контактировать с ним.

— Если ваш Бог против спасения детей, — выдохнул я, стараясь сдержать спокойствие, — то я выбираю быть против такого Бога.

Он не ответил сразу. Только посмотрел на меня долго. Печально.

— Тогда мы оба будем отвечать за свой выбор, доктор.

И, развернувшись, он ушёл к другим больным. Вот только он больше не кричал, а лишь тихо молился. И это почему-то беспокоило меня сильнее, чем все его проклятия.

***

Через какое-то время Влад Миллер снова созвал встречу в подвале церкви. Айрис в это время забрал к себе Джимми, найдя с ней какой-никакой, но общий контакт. Чего же хотел Влад, я не мог даже представить, но это событие меня обрадовало. Лечить больных и постоянно думать об этом становилось уже невозможно. Времени прийти к Марии, просто посмотреть на неё, поговорить, учуять её приятный лавандовый запах — этого мне было бы достаточно, чтобы вновь ощутить спокойствие и отдохнуть. Но было что было. Пускай разговор с Владом может быть напряжённым, это будет уже хоть какой-то отдых.

На этот раз собрались все, кто был хоть как-то важен городу: я, Маргарет, Роберт, офицер Кейн, констебль Блеквуд. Влад сидел во главе импровизированного стола — массивный, лысый, в дорогом пальто. Золотые кольца на пальцах блестели в свете керосиновой лампы.

— Ситуация, — начал он без предисловий, — дерьмовая. Эпидемия не остановлена. Люди умирают каждый день. Производство вакцины слишком медленное.

Он посмотрел на меня.

— Надо ускориться, доктор Бреннан.

Я отрицательно покачал головой, скрестив руки.

— Нельзя брать больше крови у Айрис. Это может навредить ей… — замявшись, проговорил я.

Влад нахмурился, устало потерев лоб.

— Жизнь одного ребёнка против сотен взрослых, — сказал он, будто объяснял что-то очевидное. — Как по мне, выбор ясен… Пускай он и так трагичен.

Всё-таки это не было отдыхом. Вместо спокойствия пришла ярость. Она вспыхнула во мне, как спичка к бензину. Я вспомнил о револьвере в кармане. Рука сама потянулась к нему.

— Нет, — сказал я жёстко. — Я не позволю!

Влад наклонился вперёд, будто хотел пересечь весь стол и схватить меня.

— Элиас, будь разумным… Закончить это поскорее в твоих же интересах, помнишь?

— Я сказал — нет! — рявкнул я, вскакивая. — Это десятилетний ребёнок! Я не собираюсь убивать её ради сотни больных, которые ещё держатся! Если есть малейший шанс, я готов им воспользоваться!

Тишина. Все смотрели на меня. Влад — удивлённо и зло, не ожидая, что я пойду против него. Маргарет — с беспокойством, но одобрением. Роберт — с осуждением. Лишь Блеквуд и Кейн держали нейтральное лицо.

Но вдруг офицер вмешался.

— Доктор Бреннан прав, — сказал он спокойно. — Убийство ребёнка неприемлемо. Даже ради города. Если он говорит, что всё может получиться и без этого, то пускай.

Влад повернулся к нему, ошарашенный, будто теперь против него шёл и личный командир.

— Офицер…

— Это мой приказ, — перебил Кейн. — Мы не убиваем детей. Ищем другой способ. Всё же мы не на войне, чтобы все средства были хороши…

Влад откинулся на спинку стула, тот пошатнулся, но выдержал, вздохнул.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пусть доктор Бреннан решает, раз он тут главный. Но если ситуация выйдет из-под контроля, ответственность на нём.

Я кивнул, облегчённо вздохнув, посмотрел на Маргарет, которая сделала то же самое. Похоже, к девочке она привязалась так же, как и Джимми, а может, даже сильнее.

— Спасибо и на этом… — пробурчал я.

Немного погодя разговор перешёл к другой теме — шахты и минерал в них.

Кейн доложил:

— Взрывчатку подготовили. Через два дня заложим заряды. Взорвём все входы полностью. Шахта будет погребена навсегда.

Влад помрачнел. Я видел, как он стиснул кулаки. Минерал и его возможное богатство. Власть. Всё это будет похоронено под тоннами породы ради будущего блага.

— Жаль, — сказал он тихо. — Могли бы… Чёрт с ним.

— Могли бы снова устроить эпидемию. И тогда все умрут точно, — саркастично добавил я.

Влад недовольно посмотрел на меня, но шутку не оценил, всё же кивнув.

— Пожалуй, ты прав… Уму непостижимо.

Обговорив ещё мелочи, связанные с преступностью, продовольствием и восстановлением города, встречу закончили. Влад устало поднялся, бросил мне напоследок:

— Не смей подвести меня, Элиас! Ты и так прошёл дальше, чем я ожидал…

Он ушёл, оставив меня с этим грузом.

Все остальные также начали расходиться. Маргарет вернулась к больным, я же остался в подвале, переводя дыхание после встречи. Вдруг Роберт вернулся назад, подсел рядом.

— У меня есть идея, — сказал он решительно.

Я в недоумении посмотрел на него, не сильно желая общаться с ним.

— Ты о чём? Какая идея?

— Можно попробовать синтезировать аналог крови девочки. Я немного изучал её антитела, пытался воссоздать искусственно. Если потратить ещё немного времени, усилить эксперименты, это может сработать, и тогда всё пойдёт быстрее.

Я задумался. Голова болела, отчего его идея не шибко складывалась во что-то логичное. Звучало скорее рискованно, но разве мы что-то потеряем, кроме времени? Пускай время пока самое важное, что у нас есть.

— Значит, вот почему ты не помогал нам последние сутки… — проговорил я, решив закурить. — Ладно, давай попробуем. Надеюсь, Маргарет справится пока сама.

Роберт самоуверенно кивнул, тут же скривившись, разгоняя от себя сигаретный дым.

— Тогда давай за дело, а не сиди прохлаждаешься… Мне уже начинает надоедать всё это.

***

Под попытками синтезировать аналог крови Айрис с Робертом мы не заметили, как прошло почти двое суток. То и дело мы менялись с Маргарет, объяснив ей идею, которую она приняла, пускай и не так охотно, как я. Работать в лаборатории с такой атмосферой и не самым профессиональным оборудованием оказалось куда труднее, чем сверху, с больными. Пускай и приходилось слушать Теодора, которого никто не мог унять. Даже Блеквуд говорил, что не может его тронуть из-за принципов и религии.

Как бы то ни было, мы решились снова взять кровь у Айрис. Снова три пробирки. Осторожно, бережно. Маргарет смогла сделать ещё сорок доз. А с учётом экспериментов Роберта мы были недалеко от завершения. Что вышло, тут же раздали больным.

Ситуация немного улучшалась. Медленно, но верно. Спешить уже было некуда.

Лишь Теодор не унимался.

Он стал громче. Маргарет сказала, что видела, как он собрал вокруг себя группу фанатиков — больные, отказавшиеся от вакцины, семьи умерших, озлобленные и отчаявшиеся люди. Человек пятнадцать-двадцать. Проповедовал им, что источник зла — девочка-ведьма, которую мы прятали. Твердил, что нужно ворваться в подвал и изгнать из неё зло, а если не выйдет, то уничтожить. Вот только тогда зло отступит, а Бог вернётся.

Однажды Блеквуд зашёл в церковь, проведать дочку, которую решил переложить к нам, больше ничего не опасаясь и доверяя мне. Подойдя ко мне, он вдруг предупредил:

— Элиас, Теодор опасен. Ты не представляешь, что этот старик может… — он не договорил, осёкся, пожалев, что начал со мной говорить на эту тему. Но всё же продолжил. — Он уже ведёт за собой толпу. Люди идут за ним слепо, не соображают, что делают. Верят каждому его слову. Отчаяние и усталость окончательно взяли над ними верх. Извини, но сам понимаешь, я не могу помочь…

— Я понимаю… Но всё же приглядывай за ним, чтобы мог предупредить меня, — сказал я.

— Людей мало, — ответил Блеквуд. — Не уследить за всеми. А солдаты такими вещами не занимаются, как сказали.

— А что тогда ты можешь сделать?

— Я… я что-то придумаю. Попробую выпроводить его из церкви ненадолго, просто чтобы люди немного подумали своей головой. Получится ненадолго, но хоть что-то.

Я кивнул. Это было лучше, чем ничего.

Джимми тоже знал об этом и волновался не только за меня, но и за Айрис. Однажды он также подошёл ко мне с предложением:

— Элиас, может, увезём Айрис из города? Или я спрячу её у себя?

Я покачал головой.

— Без неё вакцину не сделать. Город умрёт.

— Но если Теодор доберётся до неё…

— Не доберётся, — перебил я жёстко. — Я не позволю.

Джимми посмотрел на меня долго, потом кивнул.

— Хорошо, дружище. Как скажешь…

***

Гул и шум болезненных стонов, всхлипов и голосов стали уже обыденностью для меня за неделю, которую я почти провёл в церкви безвылазно. Я даже начал замечать, что всего плохого в этом звуке становилось всё меньше с каждым разом, как мы раздавали лекарство, вылечивая всё больше людей.

Я был в келье для монашек, которая теперь по праву стала моей комнатой, моим убежищем и спальным местом, пускай сон и снова покинул меня, позволяя работать даже ночью.

Сидел за маленьким столиком, всматриваясь в кружку с уже давно остывшим чаем, и медленно курил, пытаясь забыться. Пускай в пепельнице до сих пор тлела недавняя сигарета — забытая, как и пневмония, которая покинула меня, лишь слегка напоминая тяжёлым кашлем.

Но вдруг тихий стук в дверь, такой, что его легко не услышать, если не ждать, заставил меня повернуться, убрав чашку в сторону.

Ожидая, что дверь откроют за меня, я нехотя поднялся, собираясь открыть самому с ожиданием какого-то хмурого лица — Роберта, например, или одного из больных. Но за дверью стояла Мария.

Мои глаза расширились, сигарета чуть не выпала из рук. Сердце бешено заколотилось.

На мгновение мы просто смотрим друг на друга. Она выглядит уставшей, но живой и яркой. В руках узелок с чем-то.

— Можно? — спрашивает она.

— К-конечно… Проходи!

Она заходит, кладёт узелок на стол. Разворачивает — печенье. Сухое, простое, но пахнет домом. Тем, которого здесь давно нет.

Она садится рядом на кровать. Я машинально предлагаю ей свой остывший чай, тут же корю себя за это. Но Мария не отказалась, сделав глоток и оставив на чашке след от помады. Она снова была одета в яркое платье и шубку, а лицо в косметике, придавая ей того самого шарма.

Какое-то время мы просто молчим. Не потому, что нечего сказать — наоборот. Слишком многое.

Но почему-то это молчание не давит. В нём спокойно. Я почти готов уснуть, положив голову ей на коленки, однако продолжаю ровно сидеть на стуле.

— Я скучала, — говорит она вдруг, тихо, будто признаётся в чём-то постыдном.

Смотрю на неё. Говорю честно:

— Я тоже.

Она улыбается — едва заметно, уголками губ.

— Томас всё время спрашивает о тебе. Говорит, что доктор пропал.

Я усмехаюсь, затягиваюсь и тут же тушу сигарету, чувствуя стыд от того, что она нюхает их запах.

— Скажи ему, что доктор скоро навестит его и посмотрит, насколько тот вырос и стал смелым. Не говори, что я безуспешно пытаюсь закончить всё это в городе.

Мария улыбается, но улыбка быстро гаснет.

— Элиас… — она запинается. — Я хотела извиниться за случай с солдатами. Этот Виктор… я боялась за тебя, но и сделать что-то ещё не могла. Пришлось обратиться…

Я качаю головой.

— Тут не за что извиняться. Я могу быть только благодарен тебе…

Она открывает рот в удивлении, но тут же виновато опускает глаза, снова улыбнувшись и сделав глоток чая.

— В городе ведь снова о тебе говорят, — продолжает она. — Люди знают, что ты делаешь. Что ты их спасаешь.

Я усмехаюсь — криво, устало.

— Всё-таки не все. Теодор, например, уверен, что меня пора сжечь. Желательно вместе с Айрис.

Мария напрягается. Вдруг берёт меня за руку. Сжимает. Я тут же чувствую её тепло.

— Теодор и до этого был безумным. Но теперь он просто опасен, — говорит она серьёзно. — Ты должен быть осторожен.

— Я знаю, но главное — защитить от него Айрис.

Она смотрит на меня долго. Будто ищет в лице что-то — подтверждение, что я всё ещё здесь. Живой. Настоящий.

— Обещай, — говорит она тихо. — Что не сделаешь глупостей.

Я улыбаюсь. Не глупо или саркастично, а искренне. Казалось, впервые за долгое время — по-настоящему. Пускай и слабо, но искренне.

— Так и быть… Обещаю стараться.

Она сжимает мою руку чуть крепче. Потом неловко отпускает. Встаёт.

Мы прощаемся без слов. Без объятий. Но между нами остаётся что-то тёплое, невысказанное.

Когда дверь закрывается, я остаюсь один. Снова уставившись в чашку с чаем. Но уже не на содержимое, а на след от губ Марии.

Мысли снова переполняют меня, но уже другие. Не уставшие и злые, а спокойные и светлые. В данный момент я готов простить всё и всем, лишь бы продолжать чувствовать себя таким же. Живым.

***

После встречи с Марией прошло ещё несколько дней. Мучительных дней, как оказалось теперь.

Мы брали третью порцию крови у Айрис. Снова получилось ещё тридцать доз. Эксперимент Роберта всё никак не получался, и он вовсе зарылся в это, почти не отходя от лаборатории и изучения, будто вёл какой-то спор. Всего у нас было почти сотня вылеченных. И всё равно этого было мало. Больше двухсот оставались на койках, дрожали, ждали своей очереди — или конца.

Кроме того, Айрис слабела на глазах. Оказалось, кровь в её теле также восстанавливалась куда дольше обычного, а как это ускорить, мы не знали, не решаясь экспериментировать ещё и на ребёнке. Лицо у неё становилось словно прозрачным, под глазами залегли тёмные круги, пальцы подрагивали, когда она пыталась удержать кружку с водой. Я видел это. Считал часы. Боялся.

Маргарет вдруг сказала прямо:

— Если продолжим — сломаем её. Неделя отдыха. Минимум. Иначе мы спасём город, убив ребёнка. А мы ведь договорились…

Я согласился, прекрасно понимая, что за собой повлечёт этот выбор. Но другого выхода для себя я не видел. Если толпа будет готова сожрать меня, когда я не вылечу их сразу, то я готов был лично отрезать им от себя кусочки, чтобы дать себе ещё время уберечь Айрис.

Как бы мы ни скрывали, кому-то стало очевидно, что на этой неделе им придётся держаться из своих последних, если таковые были, сил. Иначе поступить мы не могли. В церкви тут же поднялся ропот. Тихий сначала, потом всё громче. Страх искал выход — и нашёл его в словах Теодор обращался к толпе спокойно. Даже мягко, словно любящая мать. И от этого мне было ещё страшнее, понимая, что уважение к нему росло сильнее, чем к нам — врачам.

— Видите? — обращался он к людям. — Доктор Бреннан остановился. Ведьма больше не даёт кровь. Потому что сама умирает. Она высосала силы — и теперь потянет за собой всех нас.

Люди слушали. Кивали. Те, кто вчера благодарил меня, сегодня отводили глаза. Некоторые же грубили в лицо, сплёвывая под ноги.

— Молитесь, — говорил Теодор. — Только молитва спасёт. Не дьявольское зелье.

Напряжение сгущалось, как дым в моих лёгких от каждой выкуренной сигареты.

А потом, под вечер, когда я делал очередной обход, не в силах уснуть, а Маргарет с Робертом отсыпались, Теодор вдруг пришёл, но не один.

Человек двадцать. Факелы. Дубинки. Перекошенные лица. Страх, перешедший в ярость. Я словно погрузился в средневековье, совсем позабыв это чувство, которое мне почудилось с самого начала в этом городе.

— Отдай ведьму! — кричали они. — Отдай!

Солдаты, охраняющие вход, пытались уговорить их, успокоить. Потом угрожали и пытались напугать, но люди не отступили даже когда те нацелили на них винтовки. Толпа лишь сильнее напирала, а оружие никак не помогло. Солдаты оказались бесполезны.

Погрузившись в страх и непонимание, я вышел вперёд к толпе, боясь, что она тут же меня задавит и сожжёт, как инквизиция.

— Одумайтесь, люди! Уйдите и не мешайте работе! — кричал я. — Немедленно убирайтесь, или Кейн это так не оставит!

Теодор шагнул ко мне. В одной руке крест, в другой — факел. Лицо бледное, но глаза ясные.

— Мне надоело это, доктор! Ты ещё можешь спасти свою душу. Отдай девочку, — голос ровный. — Она источник зла. Наследница Торнов. Пока она жива — город не спасётся.

— Теодор, да ты вконец обезумел?! — кричал я в ответ. — Ты травишь людям головы, сам не пытаясь понять и осознать всё это!

— Я спасаю их души, — тихо сказал он.

Толпа двинулась.

У меня не осталось времени ни на споры, ни на убеждения. Я развернулся и рванул назад, вглубь церкви, не обращая внимания на крики и возгласы испуганных больных. Кто-то звал меня, кто-то проклинал, кто-то молился вслух — всё слилось в один гул.

Я бросился к лестнице в подвал.

Спускаясь, споткнулся — нога не выдержала, тело сорвалось вперёд. Я покатился вниз, ударяясь о ступени, воздух выбило из лёгких, боль вспыхнула в боку и рёбрах. На мгновение потемнело в глазах.

Но я поднялся.

Страх был сильнее боли. Обещание — сильнее здравого смысла.

Для Айрис в подвале была сделана отдельная комнатка, где было довольно тепло и светло, в отличие от остальной части подвала. Она была подальше от всей лаборатории, а чаще всего, чтобы не оставлять её ночевать одной, я, Маргарет или Джимми оставались с ней на ночь. Но этой ночью здесь был я.

Кое-как доползаю к её комнате, вижу, что Айрис сидела на своей кровати, прижав колени к груди. Увидев меня, она вскочила.

— Элиас, что там случилось? — в её голосе дрожь. — Постой… что с тобой, ты упал? Ты хромаешь…

— Всё в порядке, — соврал я сразу. — Пустяки.

Я опустился рядом, стараясь не морщиться, и положил руку ей на плечо. Она была тёплая. Живая. Дышала часто, испуганно.

— Там кричат… — прошептала она. — Это из-за меня?

— Нет, — сказал я твёрдо, хотя сам не был уверен. — Это из-за страха. А страх делает людей глупыми.

Она посмотрела на мою ногу, на ссадины, на кровь на штанине.

— Тебе больно.

— Айрис, — я наклонился ближе. — Послушай меня. Что бы ни случилось — ты не выходишь отсюда. Понимаешь?

Она кивнула. Сжала мою руку.

— Ты ведь обещал, что всё будет хорошо.

— Обещал, — повторил я. И сам не знал, кому больше — ей или себе.

Шаги.

Тяжёлые, поспешные. Голоса наверху, потом — на лестнице.

В подвал ворвались двое. Лица перекошены, в руках палки. За ними — Теодор.

Он остановился у подножия лестницы, оглядел подвал. Оборудование, лабораторию, кровь на полу, импровизированные столы, бинты, пустые флаконы. Его лицо исказилось — не от ярости, а от боли.

— Вы осквернили это место, — сказал он хрипло. — Церковь моя. Дом Божий. Залили его кровью, смертью, мерзостью.

Он сделал шаг вперёд.

— Здесь молились. Здесь исповедовались столько веков. А вы превратили святыню в бойню. В лабораторию богохульства.

Айрис прижалась ко мне, вцепившись в рукав.

— Я не ведьма… — прошептала она. — Я ничего не сделала…

Теодор посмотрел на неё. В его взгляде не было ненависти. Только твёрдая, страшная убеждённость.

— Ты не виновата, дитя, — сказал он почти мягко. — Ты — сосуд. А зло говорит через тебя.

Он вытащил нож.

Металл тускло блеснул в свете ламп.

Я поднялся, заслонив Айрис собой, и достал револьвер, который с того момента ни на секунду не оставлял. Рука дрожала, но я держал ствол прямо.

— Уходи, — сказал я. — Сейчас же!

Теодор посмотрел на оружие. Усмехнулся — устало, почти с жалостью.

— Думаешь, пуля остановит веру?

Он вдруг быстро зашагал ко мне, высоко подняв нож. В этот же момент Айрис закричала, в ушах заныло. Страх пробрал до костей. Палец сам собой скользнул.

Всё произошло слишком быстро. Слишком легко. Слишком сюрреалистично.

Выстрел оглушил подвал и всех кто в нём был.

Теодор замер. Медленно опустил взгляд на грудь. Кровь проступала сквозь ткань, тёмная, тяжёлая. Нож выпал из руки.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Опустился на колени.

Тишина накрыла всё.

Я с грохотом уронил револьвер. Подбежал, упал рядом, прижимая ладони к ране.

— Нет… — выдохнул я. — Нет, пожалуйста… Сука!

Он схватил меня за воротник окровавленной рукой, сжал ткань, притянул ближе. Посмотрел прямо в лицо. Глаза — ясные, удивительно спокойные.

— Ты… выбрал это… — прошептал он. — Как и я выбрал…

Кровь пошла изо рта. Он закашлялся, тело дёрнулось, словно его дёрнули за невидимую нить.

— Господи… — выдохнул он. — Прости их… ибо не ведают, что творят…

И сразу — обмяк. Вес навалился на мои руки, затем сполз на пол.

Я сидел над ним, не чувствуя ни рук, ни ног. Только кровь — тёплая, липкая — и крик Айрис за спиной, рвущий воздух на части.

Я убил…

Убил даже не из ненависти. Не из злобы. Из страха — мелкого, нелепого, жалкого. Страха, который оказался сильнее меня, но слабее того, что я испытал при встрече с Виктором. Второго шанса больше не будет. Я сгнил. Окончательно и бесповоротно.

Позади всхлипывала Айрис, но даже они не могли вытащить меня из оцепенения. Я не оборачивался — будто если не повернуть голову, звука не станет. Но он оставался. Дрожал в воздухе. Резал по нервам.

По лестнице в подвал спешно зазвучали шаги. Маргарет и Блеквуд. Они протолкнулись сквозь остатки толпы — люди уже пятятся назад, кто-то крестится, кто-то отворачивается, едва осознав произошедшее. Смерть священника отрезвляет лучше любого крика.

— Элиас, что тут… — начала Маргарет и тут же осеклась.

Мгновение — и она пронеслась мимо меня, оказавшись рядом с Айрис. Обняла её, закрыла ладонями уши, зашептала что-то бессвязное, бессмысленное, но необходимое. Девочка дрожала всем телом, уткнувшись лицом ей в плечо.

Блеквуд остановился.

Он смотрел на тело. На кровь. На меня. На револьвер.

— Элиас… — тихо сказал он. — Что ты наделал…

Я не ответил.

Сидел на холодном полу и смотрел на свои руки. Кровь уже темнела, подсыхала под ногтями. Чужая. Но отмыть её всё равно не получится — я это знал.

Блеквуд быстро оценил ситуацию. По-военному. Сдержанно. Подошёл ближе, положил руку мне на плечо.

— Пойдём, — говорит он. — Тебе нужен отдых.

Я поднялся не сразу. Ноги подкашивались, мир плыл. Он придержал меня, не дал упасть.

Маргарет уводила Айрис в сторону, заслоняя её собой, закрывая ей глаза ладонью. Но девочка всё равно успела посмотреть на меня.

Большие глаза. В них — страх. Шок. И что-то ещё, что я не смог разобрать. Может быть, благодарность. А может — просто ужас перед тем, кем я оказался.

— Я доложу Кейну, — говорил Блеквуд уже на ходу. — Официально — несчастный случай. Теодор напал, ты защищался.

Я кивнул. Мне было всё равно.

Мы вышли из подвала.

В церкви стояла тишина — тяжёлая, ненормальная. Больные смотрели на меня как на нечто опасное. Помощники жались к стенам. Слух распространялся мгновенно, шёпотом, как зараза:

Доктор убил отца Теодора.

Я дошёл до своей комнатки, заперся, не впуская никого и не реагируя на просьбы выйти.

Сел на кровать и долго смотрел в стену.

Руки всё ещё дрожали. Кровь под ногтями.

Я убил. Второй раз. Первый — мистер Торнтон: ошибка врача, неосторожность, самонадеянность. Я убеждал себя, что это не убийство. Но теперь — нет. Теперь я нажал на курок. Сознательно. И убил священника. Ради ребёнка.

Правильно ли ты поступил, Элиас? Я не знал. Никто не знал. Теодор был фанатиком — но верил до конца. Умер с молитвой на губах. А я остался жив. Без веры.

Я закурил. Руки тряслись так, что сигарета едва не упала. За окном стояла ночь. Снег медленно сыпался на пустые улицы. Город замирал, будто ничего не произошло.

Я усвоил урок. Можно убить, спасая другого. Но цена — твоя душа. И я до конца не был уверен, что она того стоила.

Акт 3. Глава 10

ГЛАВА 10

Утро встретило меня холодной тишиной.

Я лежал на узкой кровати и смотрел в потолок. Не спал всю ночь. Просто лежал, слушал, как за окном воет ветер, как скрипят половицы в коридоре, как стонут больные внизу. Как перешёптываются. Обсуждают.

Кровь под ногтями высохла. Тёмная, почти чёрная. Я пытался отмыть её водой из графина, но не до конца. Оставались полосы. Напоминание.

Я убил.

Мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка. Снова и снова. Я оправдывался — защищал Айрис, не было выбора, Теодор сам напал. Это не помогало. Факт оставался фактом.

Я убил человека. Сознательно. Нажал на курок.

Стук в дверь вырвал меня из мыслей.

— Доктор Бреннан, — голос офицера Кейна. Жёсткий, официальный. — Откройте. Нам нужно поговорить.

Я медленно встал и открыл дверь. Кейн стоял с двумя солдатами. Лицо — каменное.

— Пройдёмте, — сказал он. — Вы задержаны для выяснения обстоятельств. То, что вы доктор и занимаетесь устранением эпидемии, не ставит вас выше остальных.

Меня вывели и привели в здание возле церкви — штаб. Туда же уводили Джимми тогда.

Пустая комната: стол, пара стульев. Я, Кейн, солдат с блокнотом. Допрос длился часа два. Потом вызвали Блеквуда, Маргарет, свидетелей. Восстанавливали картину событий.

В итоге оформили официальную версию: несчастный случай при самообороне. Теодор возглавил толпу фанатиков, напал на церковь, угрожал убийством ребёнка. Доктор Бреннан защищался. Выстрел случайный — целился в ногу, попал в грудь из-за дрожащих рук и плохого освещения.

Кейн мрачно кивал, записывал. В конце закрыл блокнот и посмотрел на меня.

— Формально вы оправданы, доктор. Самооборона. Но…

Он замолчал, подбирая слова.

— Репутация пострадала. Часть горожан считает вас убийцей святого человека. Говорят, вы служите дьяволу. Что защищали ведьму. Понимаете?

Я кивнул, глядя на ногти.

— Плевать мне уже на репутацию.

Кейн вздохнул.

— Как скажете. Я передам всё мистеру Миллеру. Вы свободны.

Я вышел. За спиной услышал:

— Запиши. Дело закрыто. Несчастный случай.

Теодора хоронили на церковном дворе — прямо под моим окном, словно нарочно, как ещё одно доказательство моей гнили.

Я на похороны не пошёл. Не смог. Стоял у окна и смотрел, как толпа провожает гроб. Человек пятьдесят, может больше. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то бросал на меня злобные взгляды, проходя мимо церкви.

Вина давила на плечи, как мешок с камнями. Я отталкивал её. Пытался. Я сделал, что должен был. Айрис жива. Это главное.

Правда ведь? Ты уверен, Элиас?

Я закурил и отвернулся от окна.

***

Несмотря ни на что, производство вакцины продолжилось.

После недели вынужденного отдыха Айрис заметно окрепла. Цвет вернулся к лицу, дрожь в руках почти исчезла. Маргарет решила рискнуть ещё раз — последняя доза крови.

Она работала предельно осторожно. Медленно. Выверенно. Снова три пробирки. Не больше.

Я ассистировал молча, на автомате. Подавал инструменты, держал пробирки, записывал цифры. Руки двигались сами, будто были чужими. Я не смотрел Айрис в глаза.

Когда наши взгляды всё же пересекались, передо мной вставал Теодор — падающий на колени, с тёмным пятном крови на груди, с молитвой на губах.

Айрис молчала. Просто смотрела на меня — внимательно, слишком по-взрослому. Огромные глаза казались пустыми.

Понимает ли она, что я сделал это ради неё? Или теперь просто боялась меня? Я не знаю. Блять, боюсь даже просто спросить!

К счастью, у Роберта всё получилось.

Его одержимость с которой он проводил день и ночь в лаборатории, почти не выходя наружу. Смешивал образцы, проверял реакции, делал записи, снова и снова возвращаясь к анализам крови Айрис. Он стремительно таял — осунувшийся, небритый, с красными глазами и дрожащими пальцами. Тень человека, но с горящим взглядом.

Он вдруг пришел к нам, едва волоча ногами. Хотел похвастаться, доказать себе и нам что победил в этом невидимом споре.

— Нашёл способ, — сказал он без предисловий. Голос дрожал от возбуждения. — Можно смешивать малое количество крови Айрис с кровью выздоровевших. У них уже есть антитела. Они усиливают эффект.

Я молчал, переваривая услышанное.

— Это резко снижает расход, — продолжал Роберт. — Вместо тридцати доз — сто. Возможно, больше. И регулярно. Айрис больше не придётся истощать.

Я медленно кивнул.

— Значит, это был последний раз, — сказал я. — Вы молодец, доктор Хэтфилд. Спасибо.

Роберт улыбнулся — впервые за всё время.

Я закрыл глаза на мгновение. Почувствовал, как напряжение, копившееся неделями, наконец даёт трещину.

— Тогда за дело? — тихо сказал я.

— Мы всё-таки спасём город! — почти благоговейно выдохнула Маргарет.

Я посмотрел на пробирки, стоящие на столе. На тёмную жидкость внутри.

Для меня это слишком высокая цена… Неоправданная. Никогда не думал, что победа будет такая горькая.

Новая схема работала. Айрис сдала кровь в последний раз. Мы смешивали её с кровью доноров. Получалось больше ста доз. Раздавали всем больным. Приходилось вводить чаще, но теперь мы не ждали, не выдыхались окончательно.

Через две недели мы вылечили всех.

Эпидемия остановилась. Город оживал: лавки открывались, улицы очищались от снега и трупов. Смертность упала до минимума.

Солдаты Кейна сняли комендантский час. Блеквуда восстановили констеблем. Он патрулировал с помощниками, следил за порядком.

Жизнь возвращалась. Медленно, но верно.

А я просто существовал. Работал, ел, спал. Механически. Без мыслей, без чувств. Как робот. Всё так же живя в комнатке в церкви.

Работа была закончена. Я мог возвращаться в город, писать доклад о выполненном задании.

И выйти из своей комнатки всё же пришлось.

Влад Миллер, который теперь стал новым мэром города, созвал собрание в ратуше.

Ещё до официального объявления в мэры, он занялся ремонтом здания, прекрасно понимая, что оно достанется ему. Новые стены, новая крыша, новые окна. Внутри пахло свежей краской и деревом.

Зал был полон. Горожане, рабочие, торговцы, фермеры. Все, кто выжил. Кто пережил эпидемию и не сбежал из города.

Влад стоял на возвышении, массивный, в дорогом костюме, с золотыми кольцами на пальцах. Рядом — Кейн в военной форме, Блеквуд в мундире.

— Граждане Северной Вуали, — начал Влад громко, уверенно. — Эпидемия побеждена. Город спасён. Мы пережили самое страшное испытание в нашей истории. И выжили.

Тишина. Все слушали, даже если не хотели этого.

— Я хочу поблагодарить тех, кто сделал это возможным, — продолжил Влад. — Офицера Кейна, который поддерживал порядок. Констебля Блеквуда, который рисковал жизнью. Доктора Маргарет Карлис и Роберта Хэтфилда, которые работали не покладая рук.

Влад посмотрел в мою сторону, хотя я и пытался спрятаться в углу, подальше от чужих и даже собственных глаз.

— И особенно — доктора Элиаса Бреннана. Без него город умер бы. Мы все умерли бы. Город обязан ему жизнью.

Аплодисменты. Не бурные, не восторженные. Просто… механические. Люди хлопали, потому что так было нужно. Но в глазах многих я видел не благодарность, а страх. Недоверие. Злобу.

Убийца священника. Клеймо и конец всему.

Видя эти взгляды и чувствуя их мысли, я стоял у стены, не реагируя. Лицо пустое. Руки в карманах.

Влад продолжал:

— Город будет восстанавливаться. Под моим руководством. Я обещаю рабочие места, порядок, будущее. Северная Вуаль станет сильнее, чем была. Мы не позволим этой трагедии сломить нас.

Никто не был в восторге. Но альтернативы не было. Народ сломлен, измотан. Принимали Влада, потому что выбора не оставалось.

После собрания Влад попросил меня остаться и подошёл ко мне приватно.

Мы стояли в пустом коридоре ратуши. Только он и я. Солдаты охраняли входы, но не слушали.

— Спасибо, Элиас, — сказал Влад тихо, серьёзно. — Ты спас мой город. Моих людей. Моё будущее.

Я кивнул молча.

— Оставайся, — предложил он, обняв меня за плечо. — Должность главного врача. Зарплата хорошая. Дом предоставлю. Уважение горожан. Всё, что захочешь.

Я покачал головой.

— Уеду. Мне здесь не место… теперь не место.

Влад нахмурился, но не настаивал, уныло улыбаясь.

— Этот город забрал у тебя слишком много, — сказал он понимающе.

— Я забрал у него тоже, — ответил я.

Влад усмехнулся.

— Но ты и спас его. Не забывай об этом и не горюй так сильно.

Мы пожали руки. Его рука была тяжёлой, мясистой, с золотыми кольцами. Моя — худая, со шрамами, с засохшей кровью под ногтями, которую я всё равно никак не мог отмыть, а может, мне лишь казалось.

— Буду отправлять письма, — добавил Влад. — Звонить. Мы же партнёры теперь, доктор. У тебя есть связи в столице. У меня — в провинции. Вместе мы можем многое.

Я кивнул неопределённо. Не хотел связываться с Владом больше, чем необходимо, но отказывать открыто было глупо.

Влад попрощался и ушёл, оставив меня одного в коридоре.

Я постоял ещё несколько секунд, прислушиваясь к затихающим шагам, затем развернулся и вышел наружу.

Привычный холодный воздух ударил в лицо. Через пару минут я уже шёл быстрым шагом обратно к церкви — к своему убежищу и месту покаяния. К моей личной тюрьме, из которой я так и не сумел выбраться до конца.

У входа в церковь я неожиданно столкнулся с офицером Кейном. Он осматривал последние приготовления перед отъездом: войска покидали город через два дня. Всё было почти закончено — как и его присутствие здесь.

Он заметил меня и подошёл первым.

— Работать с вами было сложно, доктор Бреннан, — сказал он ровным, бесцветным тоном. — Но в меру результативно.

— Спасибо за помощь, — ответил я и опустил взгляд. — На мельнице… вы спасли мне жизнь.

Кейн пожал плечами.

— Не за что. Я не мог отказать даме, которая попросила. К тому же это моя работа.

Мария. Я не видел её больше недели. Снова. Я избегал её — не потому, что не хотел видеть, а потому, что не хотел, чтобы она увидела меня таким. Гниль внутри. Монстра, которым я стал. Даже когда она приходила в церковь, я не открывал, просил уйти.

— Желаю вам удачи, — сказал я наконец.

Кейн кивнул, позволив себе слабую улыбку.

— Вам того же.

Мы пожали руки. Он ушёл, не оборачиваясь — так уходят люди, которые уже сделали всё, что могли.

Я вернулся в церковь.

Внутри меня ждал сюрприз: констебль Блеквуд был там вместе со своей дочерью Эммой. Девочка выглядела совершенно здоровой — розовощёкая, живая, улыбающаяся. Хоть одно настоящее доказательство того, что всё это было не зря.

— Спасибо вам, доктор Бреннан! — воскликнула она, заметив меня. — Папа говорит, ты спас меня! Жаль, что я плохо помню…

— И не нужно, — слабо улыбнулся я. — Такое лучше забывать. Расти большой, Эмма.

Она кивнула и отступила в сторону, пропуская отца.

— Джимми сказал, что ты уезжаешь сегодня, — сказал Блеквуд, пожав мне руку, а потом неожиданно крепко обняв. — Я ошибался в тебе. Прости меня ещё раз.

— Вы делали то, что считали правильным.

— Не грызи себя так, Элиас, — продолжил он. — Здесь ты всегда желанный гость. Возвращайся, когда захочешь. Двери открыты.

— Посмотрим, — ответил я, уже зная, что, скорее всего, этого не случится.

Когда они ушли, я собрал всё, что ещё оставалось из моих вещей, и в последний раз подошёл к алтарю. Долго смотрел на иконы, на потемневшие лики святых.

Хотелось поверить.

Хотелось начать молиться — вдруг это очистит хотя бы часть того, что я натворил. Но я знал, что не очистит.

— Даже не знаю, что мне теперь делать… — произнёс я вслух, глядя на фреску.

— Жить дальше, — раздался голос за спиной.

Я обернулся и увидел Маргарет, нисколько не удивившись её появлению.

— Как мне жить дальше, если я убийца? — спросил я глухо. — Чуть не убил ребёнка. Втянул всех в это. Не сдержал обещаний…

Маргарет строго посмотрела на меня, достала сигарету и закурила.

— Ты спас город, Элиас, — сказала она наконец. — Айрис жива. Город жив. Этого достаточно. Кто-то другой не сделал бы и половины.

Я молчал.

— Что будешь делать в столице? — спросила она, протягивая мне сигарету.

— Не знаю. Вернусь к работе, как обещал Влад. Попробую жить, — ответил я, затянулся и вернул сигарету назад.

— Попробуй по-настоящему, — она сжала мою руку. — Ты заслуживаешь покоя. И счастья.

Я кивнул, уже не будучи уверенным, что способен на это.

— А что собираешься делать ты? — спросил я.

— Спасать жизни… За Айрис присмотрю, ей ведь больше некуда идти. Нужно присмотреть за девочкой.

— Это правильно, ты молодец.

Маргарет проводила меня до выхода. Обняла крепко, по-дружески. Я хотел извиниться за своё поведение, сказать ей, какая она на самом деле сильная и светлая, но слов не нашлось.

— Возвращайся когда-нибудь, — прошептала она. — Мы будем помнить.

— И я, — ответил я.

Выйдя из церкви, я направился к гостинице — забрать последние вещи.

***

Снег под ногами скрипел глухо, улицы были почти пусты — город постепенно возвращался к жизни. Лавки и магазины вовсю работали, принимая поставки новых продуктов. Баррикады и мусор убирали с улиц. Дома понемногу восстанавливали, снимая доски с окон. Выглядело так, будто ничего не произошло. Будто чужую кровь можно так легко смыть.

Оказалось, Харольд тоже понемногу восстанавливал гостиницу. Внутри горел свет, слышалось несколько голосов. Зайдя внутрь, меня встретил запах табака и еды.

Войдя, я увидел, как по помещению носятся несколько мужиков, наводя порядок. Харольд сидел за стойкой, записывая что-то в книжку и раздавая приказы. Рядом сидел Томас, вытирая стаканы. Похоже, за проведённое время в гостинице они друг к другу привыкли и даже подружились.

Увидев меня, Харольд тут же отложил книжку, рывком поднялся и подошёл ко мне, протянув жилистую руку.

— Доктор Бреннан, поздравляю! — воскликнул он, пожав руку. — Вы смогли!

— Доктор, поздравляю! — закричал Томас, подбежав и обняв меня. — Вы и правда спасли город.

— Спас… — уныло проговорил я, но тут же натянул наигранную улыбку. — Спасибо. Томас, ты тоже молодец, что поддерживал и помогал маме. Она наверху?

— Да… Скучает по вам.

— Это ничего, расти сильным и защищай её, Томас, — погладив его по голове, я аккуратно отправил его назад к работе, попрощавшись.

Харольд печально улыбался мне, хлопая по плечу.

— Ты правда молодец, Элиас. Не сжирай себя из-за этого… оно того не стоит.

— Может быть… — проговорил я, убирая его руку. — Похоже, ты решил снова заняться гостиницей? Ещё и с Томасом подружился…

— А куда же я денусь? Влад обещал, что теперь люди будут приезжать сюда чаще. Не знаю, как он это сделает, но терять мне всё равно нечего на старости лет.

— Что правда, то правда… Могу пожелать тебе только удачи, — сказал я.

Харольд кивнул и вдруг снова достал из кармана часы Оливера.

— На этот раз не отказывайся, — сказал он твёрдо. — Ты заслужил. Оливер гордился бы тобой.

Я посмотрел на часы. Брать не хотелось, но почему-то я чувствовал приятное тепло от их холодного металла. Неуверенно взял их, сжал в ладони, пристально глядя, словно пытаясь понять, откуда исходит это тепло.

— Спасибо, Харольд.

Он кивнул и похлопал меня по плечу.

— Береги себя там, Элиас. Столица жестокая. Не хотелось бы, чтобы ты снова стал прежним собой… И главное — глупостей не делай.

Я усмехнулся, спрятав часы в карман.

— Я постараюсь, старик.

Когда разговор закончился и я поднялся наверх, идя по коридору, на несколько секунд остановился, прислонившись к стене.

Слова Харольда всё ещё звенели в голове — простые, неловкие, но удивительно честные.

В конце концов, тянуть больше не было смысла. Я мог бы уехать, не попрощавшись. Сделать вид, что так будет проще. Но знал: если сейчас не пойду к Марии, этот город так и останется во мне незакрытой раной.

Я сглотнул и остановился перед дверью. Несколько секунд просто стоял, собираясь с духом, будто решался на шаг куда опаснее любого выстрела. Потом тихо постучал.

Секундная тишина, сквозь которую сердце пропустило удар.

— Томас, открыто ведь! — раздался голос изнутри.

Дверь распахнулась почти сразу.

Мария застыла на пороге. Глаза расширились, словно она не сразу поверила, что это я. Лицо вспыхнуло румянцем — тёплым, живым. Ни слова не сказав, она отступила в сторону, впуская меня внутрь, и закрыла дверь.

Комната была тёплой, пахло чаем и чем-то сладким. Домом.

— Прости… — начал я, не оборачиваясь; слова выходили тяжело. — Я не мог прийти раньше. Не хотел, чтобы ты видела меня таким. Но и уехать, не попрощавшись…

Я не успел договорить.

Мария резко развернула меня к себе. Несколько мгновений просто смотрела в глаза — внимательно, будто запоминая. Потом поднялась на носочки и поцеловала.

Нежно. Уверенно. Без сомнений.

Мир сузился до этого прикосновения. До её тёплых губ. До тихого выдоха между нами. Когда она отстранилась, сразу шагнула ближе и обняла меня — крепко, почти отчаянно, словно боялась отпустить.

Я сначала замер. Потом медленно, осторожно обнял её в ответ, зарывшись лицом в её волосы.

— Ты сделал всё, что мог, — прошептала она мне в плечо. — Даже больше, чем от тебя кто-то имел право ждать.

Выдохнул. Напряжение, державшее меня неделями, чуть ослабло.

— Я уезжаю, — сказал я тихо.

Она кивнула. Не удивилась. Но в глазах показалась отчаянная грусть.

— Вернёшься? — спросила мягко.

— Не знаю, — честно ответил я.

Мария снова кивнула, принимая этот ответ таким, какой он есть.

— Я не прошу обещаний, — сказала она. — Просто хочу, чтобы ты знал: здесь тебя будут помнить. И ждать.

Я посмотрел на неё. В её глазах не было ни упрёка, ни страха. Только тепло. Принятие.

— Ты заслуживаешь лучшего, — сказал я тише. — Спокойной жизни. Человека без гнили внутри.

Она улыбнулась — грустно, но уверенно — и положила ладонь мне на грудь.

— Я выбираю тебя, — сказала она просто. — Таким, какой ты есть.

Я решительно наклонился и поцеловал её снова. Медленно. Бережно. Как прощание — и как обещание, которое не нужно произносить вслух.

Что-то внутри меня оттаивало. Чуть-чуть. Ледяная корка, сковывающая сердце, трескалась.

— Мне уже пора… — сквозь зубы проговорил я, жалея об этих словах.

— Это точно. Спасибо тебе за всё, Элиас, — сказала она, отстраняясь и протягивая мне сумку с моими вещами. — Только не забывай нас.

Я кивнул, нехотя взял сумку. С тяжестью вышел из комнаты, оглянувшись через плечо. Мария улыбнулась мне, я улыбнулся в ответ и закрыл дверь.

Помахав Харольду и Томасу, я вышел из гостиницы. Когда дверь за мной закрылась, я остановился на крыльце и глубоко вдохнул холодный воздух. Руки всё ещё помнили её тепло. В груди было больно — но иначе, чем раньше. Чище.

— Эй, дружище! — крикнул Джимми из машины.

Он ждал меня у гостиницы, как и договаривались. Машина стояла с заведённым двигателем, фары мягко резали вечернюю темноту.

Улыбнувшись, я сел в машину, закинув вещи назад. Машина тронулась, и город медленно поплыл назад, растворяясь в вечернем тумане.

— Сара прислала письмо, — вдруг сказал Джимми, широко улыбаясь. — Извинилась. Хочет приехать даже. А потом позвонила. Мы… мы помирились, Элиас. Она даже намекнула, что… что нашла парня. И что они уже готовят свадьбу. Говорит, он понравится мне.

Я искренне улыбнулся и похлопал его по плечу.

— Это же здорово, Джимми! Я рад за тебя.

Джимми кивнул.

— Жаль только, что ты не можешь остаться. Ты ведь герой теперь здесь. И не обращай внимания на трёп идиотов, которые говорят о тебе плохое. Люди просто ещё не поняли до конца.

— Они в чём-то правы…

— Чушь! Главное, что ты сделал и обошёлся малой кровью. Как благодарить — не знаю.

— Никак, — ответил я. — Просто живи хорошо. И больше не ругайся с Сарой. Этого достаточно.

Довезя меня к вокзалу, где меня уже ждал поезд, на который Влад лично купил мне билет, Джимми помог донести вещи и, стоя у вагона, вдруг крепко обнял меня по-братски, похлопав по спине, с таким лицом, будто сейчас заплачет.

— Возвращайся, ладно? Выпьем ещё. Поговорим о жизни.

— Постараюсь.

Пожав руку, я затянул вещи в вагон.

Найдя своё купе, положил чемоданчик на полку и устроился. В кармане пальто — часы Оливера. В чемодане — разряженный револьвер Блеквуда. Он оставил мне его на память. Груз. Напоминание. И в то же время — урок.

Спустя десяток минут поезд тронулся.

Я смотрел в окно, как город уменьшался, исчезал за горизонтом. В последний раз видел башню церкви, особняк Торнов на холме, дым над заводом Влада.

Прощай, Северная Вуаль.

Я закурил, откинулся на сиденье. Достал бумаги — нужно было писать доклады. Длинные, подробные. Придётся врать, недоговаривать. Но документы и подписи были в порядке. Печать нового мэра — Влада — стояла на каждой странице.

Впереди — столица. Старая жизнь. Неизвестность.

Я не знал, что меня ждёт. Но вёз с собой что-то новое. Воспоминания о Марии, Джимми, Маргарет. О людях, которых спас. И о тех, кого не смог.

Теодор умер с верой. Айрис жива, но травмирована. Утешало, что Маргарет будет следить за ней и воспитывать её.

Прости, Вивьен, что не спас тебя… Хотя бы твоя смерть была отомщена смертью Виктора. А город? Да, город был спасён, но он, как и люди, сломлен.

А я? Жив. Но какой ценой — сам не уверен.

Поезд вёз меня прочь. Назад, в столицу. К старой жизни, которую обещал мне Влад взамен на пару его просьб и спасение города.

Значило ли это, что жизнь станет новой? Я ведь теперь другой? Не знаю.

Я посмотрел на часы Оливера. Открыл крышку. Внутри была выгравирована надпись мелкими буквами: «Tempus fugit. Memento vivere».

Время летит. Помни о жизни. Как иронично и мило одновременно.

Я закрыл крышку и убрал часы в карман.

За окном мелькали заснеженные поля, леса, деревни. Мир продолжал вращаться. Жизнь продолжалась.

И я тоже продолжу. Как-нибудь. Постараюсь, как обещал.

Достал ручку и начал писать первую страницу доклада:

«Отчёт об эпидемиологической ситуации в городе Северная Вуаль. Доктор Элиас Бреннан…»

Слова текли медленно, механически. Но я писал. Потому что это было всё, что я мог сделать, кроме как жить с последствиями.

Эпилог

ЭПИЛОГ

После моего отъезда из городка «Северная Вуаль» прошло уже около шести месяцев. Это время стало для меня итогом всей моей жизни.

Я стоял на балконе своей квартиры, курил и смотрел на столицу. Город просыпался — машины гудели внизу, люди спешили на работу, жизнь текла своим чередом. Будто ничего не было. Будто не было эпидемии, смертей, крови на руках. Для столицы и правда ничего не произошло — лишь небольшая статья в газете.

Но для меня всё изменилось.

Я вернулся. Меня восстановили в должности благодаря докладу о «героической борьбе с эпидемией в Северной Вуали». Официально — герой, спаситель города. Награды, повышение, уважение коллег. Меня хлопали по плечу, поздравляли, приглашали на конференции рассказывать о «беспрецедентном случае».

Неофициально — всё это больше не имело для меня смысла..

Психолог, к которому меня отправило руководство, утверждал, что у меня всё куда лучше, чем кажется.

— Лёгкое посттравматическое расстройство, но вы справляетесь, доктор Бреннан. Работаете, функционируете. Это хороший знак.

Хороший знак. Да.

Я работал на автомате. Приходил в больницу, осматривал пациентов, ставил диагнозы, назначал лечение. Делал всё правильно, профессионально. Иногда выезжал в другие города — эпидемиологические проверки, консультации. Но ничего страшнее Северной Вуали там не было. Ничего даже близко.

Коллеги быстро заметили мои изменения: молчаливый, отстранённый, избегаю разговоров. Но не спрашивали. Боялись, наверное. Или не хотели знать.

По вечерам — алкоголь. Виски. Много. Снотворное, чтобы заглушить кошмары. Не помогало.

Я видел лица.

Виктора — нахального, улыбающегося, словно сам дьявол. Золотые коронки блестят, когда он говорит: «Проплыл океан, а тонешь в луже».

Теодора — мёртвые глаза, уставившиеся в потолок, кровь на губах, последняя молитва: «Господи, прости их…»

Айрис — бледная, с иглой в руке, пустые глаза смотрят на меня: «Ты не защитил её».

Вивьен — истекает кровью на снегу, шепчет: «Защити её».

Я просыпался в поту. Иногда кричал. Соседи стучали в стену. Я игнорировал.

Элеонора пыталась связаться несколько раз. Слышала о моём «подвиге», хотела поговорить, узнать, как я. Я не ответил ни разу. Нечего ей сказать. Тот человек, которого она знала, — мёртв.

Квартира была пустой и холодной. Грязная посуда в раковине, окурки в пепельнице, пустые бутылки на столе. Одиночество давило тяжело, как камень на груди.

Я курил на балконе часами, смотрел на город, думал обо всём и ниочём.

О Марии. Её голос, прикосновения, тепло. Скучал так, что это было физически больно — ноющая пустота в груди, которую не заглушить виски.

О Джимми. Его смех, дружба, верность. «Дружище, ты спас город».

О Маргарет. О её силе, поддержке, тихой уверенности.

О всех, кого оставил.

Живы ли они? Как там город? Восстановился ли? Помнят ли меня? Вряд ли, Элиас…

Я не писал. Не звонил. Боялся узнать. Боялся, что забыли. Боялся, что помнят.

Даже Влад не отправлял ничего. Пару раз звонил по делу — формальные разговоры, никакой личности. Партнёры на бумаге, чужие люди по сути.

Но однажды утром, ровно через полгода после возвращения, почтальон принёс письмо.

Я открыл дверь в халате, небритый, с похмелья. Почтальон протянул конверт, кивнул и ушёл.

Конверт был потрёпанный, с пятнами от дождя или снега. Штамп — Северная Вуаль.

Я застыл у двери. Смотрел на конверт долго. Руки дрожали.

Зашёл внутрь. Сел за стол, расчистив место среди бутылок и окурков. Положил конверт перед собой. Смотрел на него, боясь открыть.

Что, если плохие новости? Что, если кто-то умер? Что, если Мария нашла другого? Как думаешь, Элиас?

Я закурил, тянул время. Наконец решился.

Вскрыл конверт дрожащими руками. Достал листы — три страницы, аккуратный, женский почерк.

Начал читать.

«Элиас,

Надеюсь, это письмо дойдёт до тебя и ты его прочтёшь. Я долго думала — писать или нет. Но решилась. Хочу, чтобы ты знал, как мы тут.

Город восстанавливается. Медленно, но верно. Мэр Влад Миллер держит всё под контролем: работа на заводе, порядок на улицах, отстройка. Люди недовольны его методами, но живут. Альтернативы нет.

Констебль Блеквуд изменился — стал мягче, внимательнее к людям, помогает всем как может. Его дочь Эмма и жена передают тебе очередное спасибо.

Джимми уезжал в столицу — был на свадьбе Сары, радовался за неё, рассказывал потом, как всё прошло. Сейчас он снова здесь, всё так же работает механиком, счастлив. Часто вспоминает тебя, передаёт привет, говорит, что скучает.

Доктор Маргарет Карлис открыла настоящую клинику — Влад дал здание, оборудование, финансирование. Она лечит людей, как и раньше, с полной отдачей. Роберт Хэтфилд уехал обратно в столицу два месяца назад — всё-таки провинция оказалась не для него.

Харольд по-прежнему держит гостиницу «Старая Мельница». Постояльцев стало больше — приезжают торговцы, рабочие, город оживает. Он часто говорит о тебе и велел передать, что твоя комната всегда свободна.

Я тоже теперь работаю у Харольда. Помогаю на кухне и с уборкой, иногда на стойке. Это обычная работа, тяжёлая, непривычная, и порой мне трудно тянуть сразу две — шитьё и гостиницу. Томас часто забегает туда после школы, помогает чем может, носит воду, подметает, страшно этим гордится. Но, знаешь… это всё равно лучше, чем тогда. Лучше, чем та жизнь, которая у меня была при знакомстве с Виктором. Теперь я засыпаю спокойно.

Айрис жива. Живёт у Маргарет — та удочерила её официально. Девочка ходит в школу, много рисует, говорит мало. Психика пострадала, но Маргарет заботится о ней очень хорошо. Айрис пару раз спрашивала о тебе, называет тебя «добрым доктором, который спас её от плохого священника». Она не винит тебя.

Мы с Томасом переехали в маленький дом на окраине города. Кроме гостиницы, работаю швеёй, заказов много, зарабатываю нормально. Томас вырос за эти полгода, уже почти мне по плечо. У него появились друзья, он счастлив.

Он часто вспоминает тебя. Спрашивает, когда «доктор Бреннан» вернётся. Я говорю, что не знаю. Но, может быть, когда-нибудь.

Элиас, я не знаю, как ты там и что с тобой. Надеюсь, ты в порядке. Надеюсь, ты не винишь себя слишком сильно. Ты спас наш город. Спас сотни жизней. Спас меня и Томаса. Мы живём благодаря тебе.

Отец Теодор был фанатиком. Ты защищался и защитил ребёнка. Ты не убийца. Ты врач, который сделал то, что должен был.

Я понимаю, если ты не хочешь возвращаться. Понимаю, если хочешь забыть этот город и всё, что здесь было. Но знай — мы помним тебя. Всегда будем.

И если когда-нибудь захочешь вернуться — мы здесь. Ждём. Я жду.

Скучаю по тебе, Элиас. Очень. Думаю о тебе каждый день. О том моменте перед твоим отъездом. О том, как ты обнимал меня и поцеловал. Это было настоящим.

Надеюсь, ты живёшь. Живёшь по-настоящему, а не просто существуешь в прошлом. Ты заслуживаешь быть счастливым.

Если захочешь написать — пиши. Я буду рада услышать от тебя.

С любовью и надеждой,

Мария

P.S. Айрис нарисовала тебе картинку. Говорит, что прощает тебя и не держит зла за Вивьен. Она помнит тебя добрым».

Я дочитал. Руки дрожали сильнее. Достал из конверта детский рисунок.

На бумаге было нарисовано моё лицо — улыбающееся, доброе, совершенно не похожее на то, что я видел сейчас в зеркале. Рядом — неровные строчки благодарности.

Я смотрел на рисунок долго.

Что-то внутри меня сломалось. Не в плохом смысле. Просто… начало оттаивать. Ледяная корка трескалась под этим нелепым детским солнцем.

Ты правда заслуживаешь этого, Элиас? Ты ведь убийца. Ничтожество. Гниль.

Я положил письмо и рисунок на стол, встал, подошёл к окну. Рассвет над столицей. Город просыпался — машины, люди, жизнь.

Я думал о Марии. О её словах. О Томасе. О Джимми, Маргарет, Айрис. О тех, кого оставил.

Они живут. Помнят. Ждут меня. Или ты сам в это не веришь, Элиас?Думаешь, они считают, что ты уже давно загнулся где-то в канаве или застрелился? Не зря же револьвер остался у тебя…

Мысли снова вернулись к Теодору. К выстрелу. К крови на руках. К его последним словам.

Теодор ведь умер с верой. А я? Жив. Но живу ли? Или просто существую?

Мария просила жить по-настоящему. Маргарет говорила попытаться жить. Я обещал им.

Я думал долго. Потом медленно повернулся, посмотрел на квартиру — грязь, бутылки, пепельницы, пустоту.

Это всё твоя жизнь, Элиас. Её не изменишь. Хочешь попытаться? Зачем?

Принял решение.

Пошёл в ванную. Умылся холодной водой. Посмотрел в зеркало — измождённое лицо, шрамы, тени под глазами. Но живой. Всё ещё живой.

Вышел. Начал убирать квартиру.

Мыл посуду. Выбрасывал бутылки. Открыл окна — впустить свежий воздух, выгнать вонь алкоголя и табака. Действовал медленно, методично. Впервые за месяцы делал что-то, кроме работы и пьянства.

Убрав, сел за стол. Достал чистый лист бумаги, ручку. Думал долго. Потом начал писать.

Писал долго. Даже слишком. Получилось длинное. Честное. С признаниями, страхом, виной, попыткой быть живым.

Закончив, я посмотрел на него несколько секунд. Потом резко скомкал лист, сжал в кулаке и швырнул в мусорное ведро.

Налил виски. Выпил залпом. Потом ещё.

Сел, уставился на письмо Марии, оставшееся на столе. Только сейчас заметил — в углу конверта был едва заметный след помады. Неровный, смазанный. Поцелуй.

Я замер. Медленно отставил стакан. Посмотрел на мусорное ведро. На скомканный лист.

Долго сидел так, нервно стукая ногой и косясь на виски.

Потом встал. Достал письмо из мусора. Разгладил лист на столе. Сел. Взял ручку.

Я не знал, напишу ли лучше. Не знал, отправлю ли. Не знал, поеду ли когда-нибудь обратно туда.

Но впервые за полгода внутри была не только пустота.

Вздохнул, достал новый лист бумаги. Начал писать заново.