Субъект. Часть 2 (редакция 2023)

Глава 17. Особые привилегии

Прошло три месяца с момента, как я со спецэффектами покинул Айсберг. К слову, вопреки ожиданиям, Айсберг не давал о себе знать. Поначалу я это расценивал как затишье перед бурей, но шторм все не наступал. Учебный семестр мне все же удалось благополучно завершить, торжественно перейдя на следующий курс. Лектор по нейрофизиологии исчез без каких-либо объяснений свыше, а его пост занял некий замухрышка с пресным лицом и вводящей в транс речью. А мой сосед по коммунальной квартире, судя по всему, нашел весьма приличную работенку, что было заметно по разительным метаморфозам его имиджа, по его сменившемуся поколению девайсов, а также по его превосходному настроению и расположению духа при принятии совместных решений в быту.

Сам же я сейчас нигде не работал, так как свои взгляды на это окончательно пересмотрел. Да, действительно, со своими сверхспособностями я мог очень далеко пойти, притом практически в любой сфере. На этом фоне быть обычным психотерапевтом казалось уже не таким интересным.

Скажем, я мог бы оглушительного успеха достигнуть в спорте. В футболе я обрел бы титул Волшебная бутса – звание, что было бы окутано мистическим туманом, не дающим возможность объяснить точность, с который бы я пинал по мячу. А какие бы у меня были крученые… Люди бы попросту смирялись со сказкой, разыгрывающейся прямо на глазах, когда мяч всегда заканчивал бы свою дугу в сопернических вратах или же он бы немного замедлялся, совсем чуть-чуть, но вполне достаточно, чтобы дать фору реакции вратаря, играющего за мою команду.

Точно та же ситуация могла бы меня ждать и в баскетболе, где я бы наверняка вошел в историю за счет своих невероятно метких бросков в кольцо из совершенно любой позиции.

А благодаря моим усилиям в гольфе наверняка бы уже где-нибудь через десяток лет в Зале Славы располагался ценный раритет – клюшка, с который я бы не сделал ни единого промаха. Клюшка, которая на протяжении многих лет творила чудеса, бесспорно, не относящиеся к заслугам человека. Ведь человеку, как принято считать, свойственно хотя бы иногда ошибаться…

Боулинг, теннис, толкание тяжелого ядра и все остальные виды спорта, в которых весь смысл сгущался вокруг конкретного предмета, с которым надо было ловко обращаться, были подстроены под ограничения в возможностях человека. В каждой из этих игр присутствовали никем не прописанные правила по умолчанию, которые все равно никто не смог бы нарушать. Правила, выдвинутые самой природой.

Нигде не доводилось до сведения перед началом Олимпийских игр – Не меняйте траекторию полета мяча или Не управляйте мыслями вашего соперника. Было очевидным, что это все равно нельзя было осуществить. Игроки могли лишь задавать первоначальный импульс, в котором бы сосредотачивали весь свой опыт, координацию, заданную степень силы и точку ее приложения. Я же мог позволить себе жульничество самого высшего порядка – самое наглое и, в то же время, самое неуловимое, не подлежащее рассмотрению в жюри.

Но самых выдающихся наград, хоть и не таких прибыльных, как в популярных видах спорта, я бы добился, выступая акробатом. Нет, моя прыгучесть осталось неизменной, чувство реакции – прежним, а боязнь за сохранность своей шеи стала даже чуточку сильнее. Однако, чисто теоретически, я ведь мог бы подхватывать или подталкивать в воздухе самого себя. Хоть это и было довольно травмоопасным.

Ведь мысленно захватив свою часть тела, например, ступню и зафиксировав ее на месте в пространстве, я мог бы остальным телом сместиться относительно нее, вывихнув конечность с мясом.

Так что, подобное кукловодство требовало необычной согласованности движений моего тела и движений материи, из которой мое тело состояло. А согласовалось бы это все сознательным отделом мозга, который от подобной мультизадачности по умолчанию стремится увильнуть…

А если не говорить о спортивных наградах, то я мог бы промышлять жульничеством и во многих других сферах развлечения, в том же казино. Или же я мог бы вообще не заморачиваться и направиться прямиком к банкомату, да найти в нем отворяющий дверцы механизм. Мог бы, но что бы тогда на них купил из того, что теперь мог беспрепятственно брать сам?

Когда же я взялся фантазировать за пределами собственных хотелок, мне на ум сразу же пришла работа хирургом. Со своим даром я мог бы стать единственным в своем роде хирургом, которому удалась бы любая операция без предварительного вскрытия. В области устранения инородных тел и закупорок в сосудах, приводящих к микроинсультам, мне не было бы равных. И мое молниеносное самоизбавление от камней в желчном пузыре являлось тому красноречивым подтверждением.

Или я мог бы быть единственным в мире анестезиологом, что не использовал опиоид. Ведь я мог попросту пресекать несущие сигналы от болевых рецепторов, не давая тем дойти до головного мозга. Ну а что касалось диагностических мероприятий, этих неприятных процедур, начиная от вредного рентгена и доходя до омерзительного введения зондов – во всем этом отпала бы необходимость, если бы на сцену вышел я – со своей алиеноцепцией и умозаключениями, выстроенными на основе полученных от нее данных.

Также я мог бы с головой нырнуть в геологические страсти и полностью настроиться на поиск залежей драгоценного металла и редких минералов – ведь я беспрепятственно заглядывал туда, куда остальные дотягиваются лишь кончиком экспертного предположения.

Это были честные, не вызывающие внутренних терзаний виды деятельности, в которых был, пожалуй, всего один общий нюанс, что начисто перечеркивал все грезы. Людям или, как минимум, коллегам по работе, пришлось бы столкнуться с малообъяснимой правдой, о которой непременно все зажужжат и обязательно все испортят. К тому же обязательно всплывет дело об убийстве, что позволит следователю официально объявить меня врагом народа. И изготовят мне тогда индивидуальный изолятор, в котором я буду гнить. Или снова попаду в Айсберг, но в этот раз уже под одобрительные аплодисменты толпы.

Кроме моего друга и исследователей Айсберга, про меня больше никто не знал. Все свои фокусы, находящиеся на грани волшебства, я разыгрывал только перед самим собой. Или, время от времени, незаметно использовал их в быту.

Теперь я никогда не промахивался в урну, чем заслужил уважение соседа, что завтракал теперь на кухне вместе со мной, а не у себя, закрывшись в комнате, как обычно. Когда же его не было, случалось и так, что урна сама пододвигалась, подставляясь под криво летящий в нее мусор. Так же меньше промахов я стал допускать и со своим временем.

Не то чтобы способности сделали меня педантичнее. Просто ради экономии времени я порой менял саму реальность под себя. На светофорах преждевременно загорался зеленый цвет, заставляя водителей в смятении бить по тормозам, а пешеходов растерянно следовать за мной, уверенно идущим и даже не сбавившим скорости шага перед автомагистралью, как если бы знал…

Откуда он мог знать? – менее чем на секунду задумывались особо наблюдательные люди, а затем их подхватывала нетерпеливая толпа, и они тут же забывали про меня и про этот сбой в муниципальном устройстве.

Точно так же эти люди сами успокаивали себя простым и тривиальным объяснением, когда в метро, прямо на их глазах, закрывающиеся дверцы электропоезда при виде бегущего к ним меня резко замирали, как если бы наталкивались на невидимую руку, услужливо выставленную поперек.

Сбой… Совпадение… – решали они про себя, после того как дверцы за моими вздымающимися плечами запоздало схлопывались, и поезд трогался в путь.

А на особо скучных лекциях, что грязным приемом руководства назначались на самый конец дня, когда практически все учебное заведение пустовало, я прибегал к не менее грязному приему, переводя стрелки на часах в аудитории вперед. По возможности и для более убедительных ощущений запутанности во времени, я переводил стрелки и на наручных часах преподавателя – благо, они были механическими, – а также на запястьях некоторых студентов, чья бесхитростность и стремление к порядку оказывались несовместимы с моим желанием ретироваться домой пораньше. К счастью, большинство всегда оказывалось – хоть и не подозревая об этом – на моей стороне, цепляясь за любой, даже за самый абсурдный повод, чтобы, наконец, уйти.

Но самым запоминающимся событием стал инцидент с ублюдком с дрелью. Все с тем же неугомонным человеком, который уже через месяц после случая с полтергейстом оклемался, купил на смену поломанной дрели новую, еще громче, и возобновил свои ремонтные работы. Это было солнечным и безмятежным утром, когда я разводил чай – свою любимую температуру я, кстати, теперь определял на глазок, по инфракрасным градиентам. В уши тогда вторгся этот нестерпимый, словно зубная боль от пародонтита, звук дрели.

Скрипнув зубами, я тогда выскользнул в общий тамбур нашего этажа и направился прямиком к распределительному щиту. Именно в тот день я неожиданно для себя раскрыл новую грань своих возможностей – локально повышать температуру.

Чем обширней был участок, в котором я разгонял частицы, тем сильнее на лоб лезли глаза, и тем слабее подлетала общая отметка температуры разогреваемой зоны материи. Хоть это действие и казалось относительно простым на фоне моих остальных фокусов, на деле оно заставляло изрядно попотеть, ведь движение частиц должно было быть асинхронным, а это значит, что здесь была важна вовсе не мощность сократительных сигналов, а их количество. Требовался выходящий за рамки мультизадачный контроль и дьявольская переключаемость внимания.

Тем не менее, простояв напротив щитка около десяти минут, я сделал его недоступным. Осуществив точечную сварку в нескольких местах состыковки дверцы с самим щитком, я добился ее полной неподвижности. Более того, нельзя было сказать со стороны, что дверцу преднамеренно приварили. Сварку я произвел в тех местах, до которых, с точки зрения здравой физики, нельзя было добраться, не преодолев при этом наружные слои металла. Убедившись, что вскрытие щитка теперь под силу только спецслужбам, я вернулся к себе в квартиру и, осторожно защелкнув замок, сделал завершающий, прощальный штрих в своем коварном плане – выключил все рубильники за щитом, что подавали электричество конкретно в квартиру ублюдка.

Дребезжание дрелью тут же прекратилось, и за стеной послышались ругательства. Далее ублюдок вышел в тамбур, подошел к щитку… В общем, спокойствия в тот день так и не наступило. За дверью до самого вечера слышались взбешенные голоса, приезжали службы МЧС и циркулярной пилой вскрывали запаянную дверцу. Конечно, причина этой загадочной проблемы так и не была разрешена, не помог даже профессиональный взгляд экспертов. Однако каждый из собравшихся наконец рассмотрел нарушителя спокойствия вблизи. Если раньше все по отдельности лишь ограничивались проклятиями вслепую, то сейчас им выдался шанс окружить его кольцом и вынести ему единогласно принятые предупреждения. И в тот самый день ублюдок действительно был не в своей тарелке, и это было заметно – в особенности мне, разглядывающему его через стены и ткани организма. Я очень надеялся, что после этого скандала он образумится и не будет продолжать будить лихо в моем лице…

С этого сравнительно недавнего момента, когда я безнаказанно воздал ублюдку по заслугам, в моей голове поселилась навязчивая мысль. Она буквально не давала мне уснуть, усугубляя и без того имеющиеся со сном проблемы. А ведь я уже и позабыл, каково это – уступать разливающейся тяжести в мозгах и расслаблять мышцы. Все, что осталось от обычного, здорового человеческого сна – это ленивая полудрема. На некоторое время я растворялся в ней, в этом дрейфе вялотекущего сознания. Но уже через пару часов активность моего мышления сама по себе возобновлялась, отряхивалось от оцепенения тело, меня начинали раздражать окружающие звуки – при их отсутствии или вегетативном контроле их распространения, раздражало уже само положение тела: чесался нос, затекали руки, щекотали неизвестно откуда вылезшие мысли и тому подобное. Я недовольно разлеплял глаза, будь то ночь или только накрапывающий полдень, и возвращался к своим делам, оставленным накануне медитации. Иным словами, кроме как кратковременная медитация, иначе назвать это было нельзя.

Но после того сымпровизированного плана мести, мне больше не удавалось спокойно дрейфовать, лежа в своей полудреме. Всю эту медитацию сбивала навязчивая мысль. Осознание того, что я могу делать практически все, что угодно и с кем угодно.

И за это мне не будет абсолютно ничего.

Если не давать поводов для подозрения, я буду оставаться безнаказанным всегда. А даже если кто и заподозрит или, если доведется, увидит, он все равно не поверит своим глазам.

Вседозволенность, с которой нельзя было бороться.

Если у отменного бойца чешутся руки, то что чешется у того, кто властвует над материей? Что бы это ни было, оно зудело. Это стало наваждением, маниакальным состоянием. Почти всю свою сознательную жизнь я, по тем или иным причинам, всегда был вынужден мириться с несправедливостью вокруг. Надо признать, не я один.

Для сохранения чувства собственного достоинства люди еще издавна стали оправдывать свои уступки, поражения и терпение от безысходности какими-то явно притянутыми за уши признаками эталонного поведения человека разумного.

Разумно, говорили они, не придавать значения оскорблениям, демонстративному неуважению к себе, ведь сопротивление здесь было равноценно уподоблению тому, с кем конфликтуешь.

Мудро, утверждали они, подставлять правую щеку под удар, предварительно получив оглушительную пощечину по левой.

Не было ничего уничижительного в том, чтобы с размаху рухнуть лицом в грязь, ведь это, по сути, даже считалось боевым крещением, не иначе как преодоленным порогом навстречу взрослой жизни, где ущемление чьего-либо достоинства воспринималось как само собой разумеющееся естество.

Однако все это было лишь психологической самозащитой. Все это было амортизацией для спотыкающегося эго, когда единственным способом борьбы с необоримым было расслабление и принятие происходящего как данность. В особо запущенных случаях – как благодатная данность свыше, как необходимость, требуемая для возвышения духа и закаливания тела.

Но стоило бы только кому-нибудь из них приобрести окрыляющие привилегии, стоило кому-нибудь из них почувствовать хотя бы малейшую ненадобность во всем этом маскараде с толерантностью, гуманностью и мягким сердцем, как сразу бы все это благодушие смело. Вся уязвляемая годами суть человека вылезла бы наружу. Его жизненные позиции сразу бы стали четче, слова и мнение – смелее, идеи – анархичнее. Реакция на неуважение к себе – вспыльчивее, а последующая расплата – радикальнее. Изначально мир выстраивался именно по этим понятиям, какими бы дикими они сейчас, в нашем современном и запутанном мире не казались.

А иначе отчего бы мы так ярко испытывали желание мстить, отстаивать свою позицию, обозначать всем свое место. Эти побуждения были рациональным изобретением самой природы.

Но, несмотря на эту правду и откровенно дразнящий шепот моего эго, я не хотел привносить в наш и без того хрупкий мир беспредел. Я не хотел связываться с тем, в чем сам до конца не разбирался. Я не желал свергать мировой порядок. Да и не смог бы, если бы хотел…

Все же мои возможности не были настолько безграничны. Пока что не были… Их границу я сейчас страстно желал узнать.

Периодически до моего окна, преимущественно в темное время суток, долетали зычные выкрики местных маргиналов или их бессвязная, но оттого не менее агрессивная речь между собой или же обращенная к прохожим, которые на них косо посмотрели.

Сколько себя помню, мое лицо всегда неудержимо кривилось, стоило мне только услышать или увидеть эту чернь. Теперь же мне стоило больших усилий ничего не предпринимать. Я их не знал. Я не мог ничего сделать этим людям до тех пор, пока не убедился бы, что они этого точно заслужили.

За моим окном сгущались сумерки. Где-то внизу, неподалеку, тишину прорезал чей-то непотребно громкий рингтон мобильного телефона. А вслед за ним леденящий душу вой алкогольного вурдалака.

Я поморщился и жестом заставил захлопнуться окно. Эти обезьяны не опасны. Они, бесспорно, портят контингент, омрачают статистику благоустроенности районов, но все же не они моя мишень. Но выстрелить в кого-нибудь мне все же очень и очень хотелось…

А что если я предотвращу какое-нибудь преступление? Что может быть лучше силы, использованной во благо и по всем канонам справедливости? Что ж, видимо в этот раз моим колпачком от ручки побудет здешний криминалитет.

Глава 18. Благое дело

Я с воодушевлением подскочил с кровати, и начал собираться. Мой гардероб был очень скудный, поэтому выбор пал на толстовке с капюшоном, чей сливающийся с тенью бордовый цвет отлично дополнял потертые и выцветшие джинсы.

Это, конечно, не героическое трико с олицетворяющей меня эмблемой в центре паха, – усмехнулся я про себя, зашнуровывая ботинки. – Но для экспериментальной вылазки вполне подойдет.

– Ты куда?

Дернувшись от неожиданности, я оглянулся. В дверях второй комнаты стоял сосед.

– Куда? – повторил он и, неумело улыбнувшись, добавил: – Ведь все уже закрыто. Ты же в магазин?

– Да, – невнятно буркнул я. – Я пойду в круглосуточный.

– Тогда мог бы и сахар прихватить?

– Не вопрос, – отозвался я и поплелся к холодильнику – оценить, что необходимо в нем восполнить.

Почти все отсеки были забиты новыми, разномастными контейнерами соседа. Теперь он не скупился ни на что. И уж тем более на контейнеры для пищи, которыми он наверняка хотел предотвратить это непонятное, преждевременное разложение пищи. В очередной раз я мельком опробовал их на свой алиеноцептивный зуб и снова невольно подивился. Некоторые из них и впрямь были склепаны добротно, ни одна бактерия сама по себе не просочится. Сама по себе.

Хорошая попытка, – с мрачным весельем подумал я. –Но все равно мимо.

Простояв еще с минуту перед открытым холодильником, я захлопнул дверцу. Все равно есть я не хотел. Но видимость инспекции необходимо было создать хотя бы для того, чтобы в голове соседа не возникало лишних вопросов.

Выйдя из подъезда и накинув капюшон, я неторопливо направился к своему любимому магазину. Новый дешевенький телефон, выпорхнувший из подземного перехода у перекупщика прямо ко мне в руки на замену конфискованному Айсбергом, я решил с собой не брать, так как, вероятно, он будет мне только мешать. На улице становилось все темнее, люди практически не попадались. Затихал ветер. Даже на мою походку сказывалась эта убаюкивающая и, в то же время, настораживающая атмосфера – шаги становились вкрадчивыми, кошачьими, а сам я весь превратился в слух.

Во всех дворах, что попадались по пути, было на удивление спокойно. Соседние же я поленился обходить, тем более что никакой людской активности там не ощущалось. В алиеноцептивном поле царил штиль.

Но подойдя ближе к центру города, я, наконец, стал улавливать эхо от выкриков местных пьяных свор.

Бредя вдоль спящей автомагистрали, я косился из-под капюшона через дорогу на разгуливающие компании молодых и не очень людей. Все они были навеселе, вели себя раскрепощенно, порою даже непристойно, но послойное сканирование их одежды, карманов, состояния тела и настроения мозгов показывало, что они относительно безобидны. Максимум, что можно было от них ждать, это перестрелка бранью и давление на психику слабонервных. Встречались и одиночные, надувшиеся пива экземпляры, которые шли молча и вразвалку, глядя встречным прямо в глаза, в надежде, что те дадут им повод крепко подраться.

Их страдающий от интоксикации алкоголем мозг – по их субъективным ощущениям, наоборот им освеженный, – утрачивал все смирительные и сдерживающие факторы поведения, оставляя лишь оголенный, застывший в похотливой позе, драчливый инстинкт.

С другой стороны, сейчас я был немногим лучше них. Опьяненный, в свою очередь, чувством собственного превосходства над обычными людьми, я точно так же шел и выискивал себе повод. И было бы точно таким же натянутым предлогом с моей стороны использовать в качестве мишеней мужиков, что бродили и всем своим видом клянчили повод для драки. А потому я заставлял себя обходить их стороной.

До магазина оставался всего один квартал, а мне по-прежнему так никто и не попался. Откуда же под утро выходит столько сводок новостей о поножовщине и перестрелках, где гибнут люди? Я уже было махнул рукой на эту затею, как в поле зрения возникли они.

Трое невысоких, но плотно сбитых мужчин с неприветливыми лицами шли в сторону местного ночного клуба. Их походка была сдержанной, невызывающей, торопливой, можно даже сказать, целенаправленной. Руки они держали в карманах, а глаза бегло и воровато озирались по сторонам. Изредка они обменивались негромкими репликами между собой, но что мне показалось особо подозрительным, так это особенности их желеобразной субстанции. У двух из них нижняя часть фронтальной зоны мозга – она же орбитофронтальная кора – светилась как-то иначе, не так, как я привык видеть у подавляющего большинства людей. Насколько мне было известно, именно она позволяла ощущать ржаво-металлический привкус предположительных последствий в случае, если человека охватывало зло и противозаконные намерения. Также мне не понравился размер их миндалевидного тела – у всех троих оно было крохотным и недоразвитым, что с большой точностью позволяло мне предположить о врожденном хладнокровии его носителей. Эти люди были психопатами. В их мозгах отсутствовал барьер сопереживания, и наверняка им была неведома мораль. И они явно куда-то торопились. В их головах был сформирован некий план.

Не поднимая голову вверх, я ловко увернулся от сигаретного окурка. В тот же момент где-то наверху, в верхних этажах послышался звон разбивающегося стекла и сдавленный крик. Кажется, это балконное окно без видимых причин вдруг мощно захлопнулось, разбившись о лоб невоспитанного курильщика…

Тем временем я уже обогнул угол дома и продолжал следовать за этими людьми.

Да, так и есть. Психопаты направлялись прямиком в клуб. Они скрылись за дверью цокольного этажа, но заходить следом я не торопился. Я ждал, пока охранник осмотрит их и одобрит пропуск. Главное правило преследователя – не попадайся преследуемому на глаза более одного раза. Выждав с минуту, я зашел.

– Сколько лет? – бесцветным голосом спросил громила на лестничном пролете.

– Двадцать два, – ровно ответил я, позволяя тому пробежаться ладонями по моей одежде.

– Выглядишь младше, – нагрубил он, но все же сдвинулся с прохода.

Ничего не ответив, я молча толкнул дверь в клуб. И тут же скривился от ударных волн здешней музыки. Да и музыкой это язык не поворачивался назвать. С моей вывернутой наизнанку точки зрения, выглядело это весьма слуходробительно – акустическое цунами, вместо того чтобы ласково обволакивать людей, врезалось в них, разбрызгиваясь, словно о скалы.

Вообще, сама по себе музыка – это не игра на барабанах, клавишах и струнах. Это игра на личных ассоциативных образах в мозгу слушателя. Чем распространеннее и понятнее была азбука оперируемыми ассоциативными образами в голове музыканта, тем больше шансов у него было заполучить успех на эстраде для ширпотреба. И наоборот, чем проще был арсенал звуковых ассоциаций у слушателя, тем легче ему было угодить.

Но то, что мне довелось увидеть здесь, уже никак не относилось к игре на ассоциациях. Тягучий и буквально расшатывающий материю инфразвук – в данном случае именуемый басами – разрушал всю нервную систему присутствующих, отчего те входили в так называемый транс. Но разумеется, этот транс был результатом обширных сбоев в системе восприятия, отчего мозги попросту начинали плыть. Дешевенький кайф, стоящий в одном ряду с занюхиванием клея.

Как уже можно было догадаться, клубные вечеринки я не переносил. В один миг облачившись в акустические доспехи, я стал неторопливо пробираться среди брыкающихся людей на танцполе. Это было очень непривычным ощущением – проталкиваться среди людей, вне всякого сомнения, шумящих и плещущихся в бассейне, заполненном инфразвуком, но при этом не слышать ничего. Как если бы все это происходило под водой, и максимум, что можно было услышать – это словно бы елозящие по мокрому стеклу огромные тряпки.

Внезапно меня кто-то дернул за плечо.

– Браток! Ты что, не слышишь меня, что ли?! – хамовато протянул какой-то доходяга, нагло осматривая меня. – Я тебя спрашиваю…

Не дослушав, я дернул плечом, стряхивая его руку, и стал протискиваться дальше, опасаясь забыть и утерять из виду памятный эскиз тел тех троих.

– Слышь, браток, кому говорю?! – возмутилось быдло, снова цепляясь за мое плечо.

Я повернулся к нему с перекошенным лицом и сделал хватательный жест навстречу его грудной клетке. Воздух с резким свистом вырвался из его рта и носа.

– Я не браток тебе, сука, – отчетливо прошипел я прямо в его сипящее лицо. Разжав его скукоженные до предела легкие, я поспешно нырнул в толпу, чтобы не навлекать на себя внимание рядом с судорожно откашливающимся парнем. Но, судя по всему, этого никто даже и не заметил.

Наконец, я учуял знакомую фигуру в конце зала. Пробравшись ближе, чтобы опознать зрительно, я чуть не натолкнулся на две другие. Они заказали себе у барной стойки три бутылки пива и ушли к своему товарищу.

Оценив обстановку, я решил, что наблюдать за ними, не вызывая при этом подозрений, будет проще всего именно у барной стойки. Тем более что возле нее сидела откровенно разодетая женщина. По-видимому, местная стриптизерша, коротающая перерыв. Она свысока поглядывала на мужчин в зале, а некоторых одаривала располагающей улыбкой.

Я глянул в полоску зеркала за спиной бармена, отыскал взглядом себя. Моя небрежно всклокоченная шевелюра в самом деле выглядела как-то по-подростковому, наверняка поэтому охранник у входа усомнился в моих словах.

Неожиданно волосы на моей голове зашевелились – змеясь и извиваясь, они сформировывались в укладку. Наконец, они замерли в хоть и благовидном, но довольно-таки противоестественном виде, как если бы были зафиксированы литрами лака, воска или геля. Но при всем этом моя прическа не отсвечивала фальшивым глянцем, как это бывало у фотомоделей или щеголей. Профессиональный парадокс в глазах какого-нибудь парикмахера. Им эта женщина, надеюсь, не являлась. Хотя… пусть даже и так. Тем проще будет найти тему для разговора…

Сев на табурет рядом со стриптизершей, я стал невозмутимо разглядывать клочок пространства между ней и теми подозрительными мужиками. Стриптизерша бросила на меня роковой взгляд, затем он опустился на мою одежду, и на ее губы тут же наползла умилительно-снисходительная усмешка.

– Не пойму, это тоже часть твоего выступления или это ты просто так красиво сидишь? – поинтересовался я.

Польщенно улыбнувшись, она закинула локоть на стойку и подперла ладонью свой висок. Водопад сожженных перекисью патл растекся по ее холеному предплечью, ниспадая до самого подножия белоснежной впадины локтя. Невольно засмотревшись, я спохватился, что изменяю своему первоначальному плану.

– Вот если начну грациозно оттопыривать мизинец, когда пью, то это уже можно назвать выступлением, – наконец прошелестела она, изящно пригубив из трубочки в стоящем рядом с ней бокале. – Я ведь если захочу, то смогу изобразить светскую леди. И тогда кое-кому придется немного разориться, чтобы завладеть моим вниманием.

– Ну что сказать… Здорово ты владеешь своим мизинцем, – одобрил я. – Но знала бы ты, что я могу, оттопырив палец…

– Это про какой палец идет речь? – со смешком округлив глаза, она кивнула куда-то в район моего пояса. – Уж не про этот ли?

– Нет, не про этот, – мотнул головой я и подергал мизинцем так, будто играл им на струне гитары, и одновременно с этим, в такт движениям моего пальца, ей в лицо полетели брызги из ее же бокала.

– Это что за фокус? – одернулась она.

– Это не фокус.

– Ну-ну, – неуверенно выдавила она. Ее лицо утратило весь лоск и обаяние, теперь она смотрела на меня настороженно. – А с ним так можешь? – то ли в шутку, то ли всерьез она кивнула в сторону бармена.

Оглянувшись через плечо и поймав на себе выжидающий взгляд бармена, я серьезным голосом ответил:

– Разумеется, могу, – тем же движением пальца поманил его к себе. Недовольно сверкнув глазами, он направился к нам. – Вот видишь.

– Нет, не так, – уточнила она. – Ты что ли как-то заранее спланировал свой трюк?

Не успел я ответить, как подошел бармен.

– Что будем пить?

– Она хочет коктейля, – распорядился я. На лицо стриптизерши набежала довольная ухмылка. Наградив меня холодным прищуром, она пригубила глоток только что приготовленного для нее напитка.

Тем временем я посматривал в затемненный уголок зала. Троица взволнованно – если, конечно, к их патологически хладнокровному темпераменту было возможно применить подобный описательный термин – что-то обсуждала. Но что конкретно они испытывали сейчас, разобрать мне было сложно. Слишком хаотично искрилось и мерцало заполненное громкой музыкой пространство. Более того, я почему-то продолжал подвергаться пагубному воздействию мощной пульсации басов. Как будто часть нейтрализуемой волны звука все же просачивалась сквозь доспехи и долетала до моих ушей. Я уже хотел было сосредоточиться на этой неожиданной проблеме повнимательнее, как стриптизерша решила напомнить о себе.

– Кстати, ты же оставляешь официантам чаевые?

– Что? Да. Когда как…

– А я вот нет. Это глупо, – уверенно заявила она.

– Почему же?

– Потому что бессмысленно, – ее лицо посерьезнело. – По свой работе скажу… Со временем это становится рутиной. И все эти улыбки, благодарные взгляды клиентам – тоже просто рутина. А ведь именно ради благодарной улыбки дают чаевые, да? Большинству ведь нравится думать, что официант их не забудет до самого конца смены. А то и дольше. В моем случае все, конечно, по-другому, – она деловито усмехнулась. – Некоторые стараются дать даже больше остальных, чтобы мне было их легче запомнить и, быть может, даже полюбить, ха-ха… И конечно, в моих интересах им подыгрывать.Это спорт, – она покосилась на проходящего мимо бармена. – И потому я не даю им чаевых, ведь они в любом случае меня даже не запомнят…

– О чем-то подобном я подозревал, – насупленно пробормотал я, косясь на трех психопатов, что внезапно встали из-за стола и пошли на выход. – Мне пора, – бросил я стриптизерше, соскользнув с табурета. – Было приятно пообщаться.

– Эй, парень, – бросил мне вдогонку бармен. – А кто платить будет?!

Я пожал плечами.

– Коктейль хотела она, а не я.

– Козел! – крикнула мне вслед девица. Но я уже исчез в зарослях живых и извивающихся растений на танцполе.

Внезапно музыка стала невыносимей. Акустические доспехи завибрировали на другой лад, что явно свидетельствовало о смене играющего трека. На потолке зажглись разноцветные светодиоды и тут же принялись с бешеной скоростью иссекать своими лучами всех присутствующих. Началась адская светопляска. К моему горлу стал подкрадываться предупредительный комок.

Отвернувшись и зажмурившись насколько это возможно, я что было сил ухватился за кренящееся равновесие моего сознания.

Очисть свой разум! Очисть свой разум! – судорожно думал я, но перед внутренним взором все продолжали плясать эти огни. На спине выступил холодный пот. – Не смогу!

Не открывая глаз и не поднимая головы, я ринулся вслепую к туалету. Еле успев добежать, я тут же захлопнул дверь и съехал по ней вниз, повиснув на ручке. Мою шею и правую руку свело в судороге. Челюсти самовольно стиснулись. Я буквально чувствовал, как перекосилось все лицо от напряжения.

Полностью потеряв контроль над мышцами, я грохнулся на грязный пол, и меня начало трясти. Последнее, что мне удалось увидеть перед тем, как глаза застлала эпилептическая поволока – это быстро разрастающаяся трещина на туалетном зеркале…

*

– Жив? – затормошил меня кто-то. Расклеив глаза, я увидел над собой немолодое, уставшее, но крайне взволнованное лицо, обрамленное креплением от каски. – Ноги чувствуешь? Носилки! – гаркнул спасатель в зияющий дверной проем туалета. Приподняв с кряхтением голову, я посмотрел туда, но проем был задернут пылевыми шторами. Приглядевшись, я увидел оставшийся на нижней петле огрызок от двери. Основная же ее часть укрывала мои ноги.

– Что здесь… – ошеломленно прохрипел я.

– Землетрясение, – выпалил спасатель. В проеме появился его напарник с носилками в руке.

– Я встану, – решительно прокряхтел я, неуклюже выбираясь из-под двери. – Все в порядке.

– Скорее на выход, – скомандовали мне и повлекли за собой на выход.

Ковыляя за ними, я исподлобья оглядывал разрушенный зал. Над барной стойкой просел потолок, засыпав все полопавшимися кирпичами, арматурой и разодранным линолеумом из квартиры сверху. Танцпол усеяла разбитая светодиодная установка. Под ногами скрипели осколки стекол и бутылок.

– Да уж, – протянул я. – Вот так землетрясение.

– Ты еще не видел здание снаружи, – бросил мне через плечо спасатель. – Не мешкай, нужно эвакуироваться отсюда как можно скорее. Сейсмические толчки могут возобновиться.

Выйдя на покосившийся лестничный пролет, мы взобрались по спущенной с поверхности лестницы из пожарной машины – изначально присутствовавшие ступени, ведущие в клуб, провалились под землю. Вокруг здания стояли обеспокоенные люди. Каждый был одет в то, в чем его застал мой эпилептический припадок. Некоторые женщины истерически рыдали. Парни матерились. Район оцепила стоянка из полицейских и пожарных машин, нагнетающе завывали сирены от фургонов скорой помощи. Само же здание – трехэтажная постройка – выглядело, как картонная коробка, по которой нанесли удар ребром ладони. Крыша посередине осела, влекомая вниз огромной трещиной обрушившихся стен третьего и второго этажей подъезда. Под покореженной рамой окна на первом валялся чей-то сломанный диван, а совсем неподалеку – обломки развороченного пианино.

– Кто-нибудь пострадал? – сглотнув нервный комок, спросил я у того самого спасателя, что нашел меня в туалете.

– Да, тридцать шесть пострадавших, – хмуро отрапортовал он. – Но все живы. Благо, что амплитуда толчков нарастала постепенно. Многие успели выбежать еще до всего вот этого, – повел рукой он в сторону обнажившихся провалов в некогда сплошной стене дома, а затем, что-то горько буркнув, он отвернулся и ушел к своей команде.

Я снова посмотрел на руины здания. Вот тебе и предотвратил преступление. Откуда вообще во мне столько сил? Это действительно ужасный побочный эффект моего заболевания. Мне было стыдно и страшно.

Попятившись, я покинул кольцо стенающих над трагедией людей. Меня знобило от холода. Голова раскалывалась от боли, а запах пыли едко пощипывал легкие. Стоп!

Как это возможно?!

Я переключился в другой режим восприятия, и тут же мир, как дифференцированная гамма тонко различающихся расцветок, померк, но тотчас засветился уже как иерархия делящих между собой пространство сил, скоростей и плотностей, заключенных в населяющих его предметах. Переметнув внимание на воздух вокруг себя, я впал в ступор. Он своевольно облегал мое тело недисциплинированным туманом, обволакивал по тому же независимому и беспристрастному принципу, как и все остальное твердое и жидкое в поле моего чутья.

Я сосредоточенно отправил ему рой гневных сократительных сигналов, которые он вот уже столько месяцев слушал беспрекословно… Но не сейчас. Стихия воздуха осталось безучастной. На меня не реагировал даже жалкий комок газа. Чуть ли не плача от отчаяния, я властно вытянул скрюченные пальцы к окурку на земле, но он не сдвинулся даже на наноединицу.

Моя рука бессильно упала вниз, а глаза стали круглыми и недоверчивыми, как у кота, обманутого игрушечной мышью. Вот и наигрался. Кажется, сказка подошла к концу на самом интересном месте. Стряхнув с капюшона бетонные крошки, я накинул его на голову и, ежась от озноба, понуро поплелся к себе домой.

*

По-крайней мере, алиеноцепция осталась на своем месте, и потому я отважился заглянуть внутрь самого себя, чего никогда не решался делать раньше. Не то чтобы я был нелюбопытен. Однажды я уже пробовал, но испытал паническую атаку. Засмотревшись тогда на свой ритмично мерцающий продолговатый мозг, я чуть не поперхнулся, а дыхание выбило из груди, и все словно перевернулось вверх дном. Аналогично, как и с падением во сне, в тот раз я подскочил и стал судорожно хватать ртом воздух.

Но сейчас необходимо было осмотреть новообразование возле прецентральной извилины, по словам ученых, опосредующее мне дистанционный контроль над всем. Понять, из-за чего произошла поломка.

Даже не сбавляя шага по дороге, я углубился в самого себя. Да, вот она, прецентральная извилина, что в фоновом режиме сейчас контролировала мою ходьбу. Справа от нее был кучный нарост. В плане активности он был безмолвным. И каким-то перекошенным. Как будто фибриллярные нити этого слизеподобного комка съежились, сделав его ассиметричным. Логично предположить, что во время моего инфернального припадка он перенапрягся, и произошел сбой. Внутренний разрыв? Как же мне искоренить эту неполадку, и обратима ли она вообще?

Ответов я не знал, тем более что я поймал себя на еще одной, не менее любопытной мысли.

Я смотрел на свой мозг посредством усилий своего мозга и не видел… себя. Пресловутого сознания не было нигде, и мне, как наблюдателю своего мозга, что мог рассматривать его со всех сторон, не удавалось при смене позиций усмотреть плетущийся хвост за своим Я. В самом деле, а что есть Я? Где и чем я, зритель, был в этот момент?

До обретения способности к алиеноцепции мое Я, как ощущение местоположения сознания в пространстве, всегда безвылазно сидело внутри черепа, словно в стеклянном аквариуме. Ведь где же еще быть сознанию, если не в самих мозгах – в его источнике. Но сейчас я смотрел на свою же черепную коробку с содержимым со стороны, словно джин – на свою медную лампу.

Стало быть, местоположение сознания всегда было обусловлено сосредоточенностью на каком-либо ощущении в теле, будь то зуд в пятке или та же боль от внутримышечного укола в ягодицу. Можно таким образом перенестись в пальцы своей руки, скажем, когда на ощупь в темноте пытаешься определить чеканку маленькой монетки…

В этом случае Я как бы временно переносится туда и остается там до тех пор, пока увлечено единственно этим процессом. Но стоит только задуматься о чем-то второстепенном – хотя бы просто нечаянно открыть глаза или даже просто отметить то, что они у тебя закрыты – как ощущение переселения Я в руку ускользает.

А так как в моем случае я мог чувствовать – хоть и не так остро, как части своего тела – части окружающей материи, то формально я мог перемещаться своим сознанием туда. Вовне. В любую точку. Подобные ощущения я испытал еще в тот самый раз, когда посредством ватных палочек общался с другом, будучи запертым при этом в едущем автомобиле. Но тогда я почему-то не придал этому значения.

Выходит, лектор все же была права в том, что Я живет, только пока живы наши ощущения. И ведь она была в этом убеждена, даже без возможности подтвердить свое высказывание сверхъестественным экспериментом.

Идя по темной подворотне, я был настолько поглощен решением этого философского вопроса, что для меня стал совершенной неожиданностью удар под правое ребро.

Грубо вышвырнутый из размышлений, я согнулся пополам от потрясшей меня боли, но все же инстинктивно успел отпрыгнуть. И правильно, так как следом в крутом вираже просвистела мимо грубая подошва кирзового ботинка.

Подняв взгляд, я узнал рябую физиономию одного из тех трех психопатов. С левой стороны, пресекая пути к бегству, шоркнул по асфальту второй.

– Ну че, вынюхиватель, попался? – прогнусавил тот, что меня ударил.

– Кхм, – прокряхтел я, придерживая ноющий бок. – Мне заняться что ли нечем?

– Гонит, – уверенно пробасил второй, мордой скорее напоминающий бульдога, чем человека.

– Вы о чем?.. Я просто приходил потанцевать… Как и все…

– Да? – неожиданно из тени появился третий так, что полоска сумрачного света от дальних фонарей скупо озарила его облик. Грубо высеченное лицо, с маленькими, близко посаженными черными глазками. – Вот только на танцполе что-то я тебя не видел. Сидел и пялился на нас.

– Вынюхиватель, – подхватил рябой.

– Да-а-а, – протянул второй. – Нас предупреждали. Но этот полный идиот.

– Как и вся их диаспора – кучка безмозглых крыс, – завелся рябой, ощерив свои неровные зубы. – Покромсаем одного и отправим остальным, чтобы не дергались.

– Кларету его покажем, – отрезал третий, преградив жестом руки дернувшегося ко мне рябого. – Вызывай машину. А я его пока усмирю.

Я взметнулся влево и, даже не пытаясь просочиться сквозь вереницу их распростертых рук, попросту взбежал прямо по телу второго. Тот подобного не ожидал и оттого рухнул, когда моя нога наступила ему на грудь, а вторая уже перемахивала через его бульдожью голову.

Повалившись на землю вместе с ним, я по инерции кувыркнулся и уже почти вскочил, чтобы сделать самый быстрый забег в своей жизни, как на меня накинулся тот рассудительный психопат. Началась ожесточенная борьба в партере. Ухватив его за нерасчетливо торчащую левую кисть, я стал ее изо всех сил выламывать на себя, в надежде, что ослабнет его загребущая хватка правой, и он утратит доминантную позицию. Но тот был весом вдвое больше меня, поэтому даже не пикнул. Вместо этого он сделал удушающий перехват, обхватив своими ногами мои бедра.

Кровь подкатывала к моим глазам. Я хрипел, но продолжал бороться, расшатываться телом, пытаясь уловить брешь в устойчивости его позиции. Борец внезапно заревел и поднажал в своем удушающем усилии так, что в моих глазах окончательно наступила кромешная темнота. Прошло каких-то две секунды, тянущиеся целую вечность, и мое тело бесконтрольно обмякло.

Глава 19. Норадреналин или что-то еще

Ноздря брезгливо дернулась, уловив шибающую вонь спирта. Попытавшись отвернуться, я почувствовал стеснение в затекшей шее, в спине, в руках, заведенных за нее… Мои руки!

Дернув ими, я ощутил неприветливый холод металла на своих запястьях. Цепь наручников была пропущена под стальной рейкой над основанием стула, не давая возможности с него встать. Приоткрыв опухшие веки, я разглядел стоящего передо мной человека в длинном домашнем халате. В левой руке он держал бутылку с егермейстером, горлышко которой совал мне прямо под нос, а в правой был опущен шестизарядный револьвер. Глаза его слегка косили врозь.

– Ну? – поинтересовался он. – Как аромат, что скажешь?

Из моего горла вырвался сип, связки ожгло болью.

– Тысяча девятьсот семьдесят шестой год, – гордо произнес он и хлебнул прямо из бутылки. Скривившись и взревев от удовольствия, добавил. – Боже… Я помню этот год… Тяжелые были времена… Только основывал свой бизнес… Одногодка, да…

Еле ворочая глазами, я осмотрел помещение. Просторный зал, заставленный дорогостоящим, но безвкусно подобранным имуществом. Томно-малиновый цвет обоев создавал в периферии моего обзора иллюзию залитого кровью лица. С кричащим бахвальством нависала со стены медвежья пасть, раскрытая в беззвучном и навсегда застывшем крике.

Напротив меня, в углу возле двери, на нецелесообразно роскошном диване с позолоченными и декоративно выточенными подлокотниками небрежно развалились кряжистые мужички в спортивных костюмах. Справа же, ближе ко мне, облокотившись на длинный шифоньер, скучал тучный амбал с широким тупым носом.

Тот, что разговаривал со мной, производил здесь впечатление самого старшего и главного, что подтверждалось как его наплевательским прикидом, так и сединой во всклокоченных волосах. Под его носом угадывались пятна беловатой пыли. По-видимому, это и был тот самый Кларет.

– Сбыт огнестрела, затем… потом… потом, – его лицо исказилось, глаза зажмурились, он прижал бутылку к виску, будто у него началась мигрень. Нависла пауза.

– Бизнес! – выкрикнул он, наконец, как на викторине. – Да! Бизнес, мать его… Все нормальные идут в бизнес… И этот, как его… Букмекерство! Да ведь это невинная сфера, безобиднее только стрижка газона, – возмущенно забубнил Кларет, поставив бутыль на столик в центре зала. – Никого не насилуем… Не притесняем! Вот хоть бы раз, – неожиданно взгорячился он, поднеся к моему лицу сомкнутые пальцы. – Хоть раз бы тронул кого пальцем. Хоть раз бы кого… Раз бы тронул кого… Хоть раз бы тронул кого па… – его взгляд снова остановился, а голова закачалась в такт слышимой только ему песни. – Раз бы кого… Хоть раз бы кого… Хоть раз бы тронул кого па… Ац!

Хлопнув рукой с зажатым револьвером по той, что держал у моего лица, он крутанулся на каблуках и энергично притопнул ногой туда-сюда, будто неожиданно оказался на танцполе.

– С ума сойти, видали? – с ошалевшим лицом обратился он ко всем, – это вообще как?!

Сидевшие на диване осторожно перекинулись взглядами.

– И додумался же, твою мать, не думать, – Кларет рассеянно уселся на столик рядом с бутылкой. – Не думать… Додумался… об этом… Вот, что я хотел сказать! – он махнул револьвером в сторону сидящих, что тут же напряженно вжались в диван. – Что я хотел сказать?

– Вы додумались, – сглотнув, подал голос один из мужичков. – Не думать об этом…

– Да! – воскликнул Кларет. Вскочив со столика, он склонился надо мной, дыша едким перегаром. – Так вы что, спрашиваю… Не можете угомониться, да? Какого черта роете под нас, а… – он порывисто схватил увесистую бутыль за горлышко и нанес удар бутылкой наискось по моей щеке. Половина лица взорвалось болью и занемела.

Ох, тварь, что бы я сейчас с тобой тут сделал, будь в порядке мое новообразование в двигательной коре…

Кларет еще хлебнул егермейстера и, запрокинув голову, оглушительно рыгнул. Затем стал неторопливо вышагивать вокруг столика, покачивая головой, как если бы разминал шею перед поединком.

– Вы не того поймали. У ваших людей сыграла паранойя, – зло прохрипел я. – Мало ли кто на кого смотрит. Разве я похож на разведчика?

– Ты? – его глаза округлились, тут же закатились, и он встряхнул головой. – Не… Нет, ты что… Такого сопляка никто и не заподозрит…

– Бред, – сдержанно процедил я, настраиваясь на психотерапевтический лад. – Вы готовы спихнуть свои подозрения на кого угодно, лишь бы поскорее испытать облегчение от якобы разрешившейся проблемы, что не давала вам спокойно жить. Я вас понимаю. Но все же я не тот, кого вы пытаетесь поймать. Вы только зря тратите на меня время.

У Кларета отпала челюсть.

– Нет, ты видел? – обомлевшим голосом он бросил через плечо сидящим на диване. – Ты видел, как языком чешет, а? Это ж вообще все объясняет.

– Я почти поверил, – одобрительно прогудел громила у шифоньера. – Заливает тут, ты смотри-ка…

Зал наполнился гулом грубых насмешек.

– …видите только то, что хотите увидеть…

– А давайте-ка дружненько заткнемся! – рявкнул Кларет. Беспечное выражение лица сменилось на безжалостную гримасу. – Сейчас ты либо говоришь мне, ничего не упуская, что вы там готовите для нас, либо…

Его пальцы на рукоятке револьвера побелели, а рука затряслась.

– Я пришел в клуб потанцевать и… – начал я, но тут Кларет с размаху жестоко ударил мне кулаком в лицо. Жалко хрустнули кости носа. Голова от удара мотнулась, потянув вслед за собой тело, отчего стул опрокинулся назад. Упав, я вдобавок приложился затылком своей многострадальной головы об пол, а руки грубо отдавило спинкой стула.

Я почувствовал, как в носоглотку стягивается струйка крови. Закашлялся, опасаясь задохнуться. Присутствующие улюлюкали и заливались скотским смехом. На какой-то момент мне показалось, что кровь самопроизвольно отступила обратно в устье носа, обеспечив проходимость дыхательным путям.

Кларет схватил меня за волосы и, чуть не сорвав скальп, вернул вместе со стулом в сидячее положение.

– Ты как? – с пугающе искренней участливостью поинтересовался он. – В порядке?

Нет, я явно был не в порядке. Нечеловеческая ненависть клокотала внутри меня, грозясь разорвать сдерживающий кокон плоти. В мой нос снова прилетел удар, но в этот раз кулаком свежего, очищенного от алкогольного амбре воздуха. Контроль над материей, по неизвестным мне причинам, возвращался.

– А знаешь… – начал Кларет, задумавшись над чем-то. Его большой палец медленно взвел курок на револьвере. – Я вот что решил… Не хочу с тобой возиться, понял? Так и передай им… Что тут еще сказать, – он направил дуло мне в висок. – Не ту работу выбрал ты, салага.

Остальные напряженно замерли, амбал справа отвернулся. Я глянул горящими ненавистью глазами поверх дула револьвера:

– А ты – не ту мишень.

Глаза Кларета недоверчиво округлились. Револьвер, зажатый в его кисти, стал мелко подрагивать. Тот дернул рукой, но она будто приклеилась к пистолету и чуть ли не самому клочку пространства, в котором он его держал. Выглядело это крайне неправдоподобно. Его кисть будто застряла в тисках, а пальцы ни в какую не хотели разжимать рукоять оружия.

Внезапно пистолет круто развернулся дулом к самому стрелку. Развернулся столь резко, что его кисть, хрустнув, как сочное яблоко, вывихнулась. Но пальцы при этом не разжались, так как теперь составляющая их материя принадлежала моей воле, и потому я их крепко держал сомкнутыми на рукоятке, даже несмотря на их неестественный перегиб. Одновременно с этим неслышно хлопнули сухожилия в предплечье.

Кларет страшно закричал, в ужасе обхватив второй рукой не слушавшееся его предплечье. По комнате пронесся недоуменный возглас – мужички взволнованно подскочили со своего дивана, не зная, как это все воспринимать. Палец, лежащий на спусковом крючке, в последнем усилии согнулся, порвав удерживающую его нить сухожилия. Оглушительно грянул выстрел, оборвав все непрекращающийся вопль стрелка. Голова Кларета разлетелась на куски, похожие на не до конца обглоданные корки от арбуза.

Ряды подпружиненных штифтов в замковом механизме наручников разом поджались, каждый до упора своего собственного гнезда. Цилиндры синхронно повернулись по часовой стрелке, и браслеты безропотно соскользнули с моих запястий.

Оставшиеся в комнате уже успели оклематься от секундного замешательства. Руки тех двух, что стояли возле дивана, метнулись за оружием в карман, а амбал справа выхватил из ворота своей кожанки ножик.

Взмах! Столик из тяжелого дуба отбросило, словно от взрыва, прямо навстречу уже успевшим выстрелить обидчикам. Приняв все до одной пули, столик с грохотом разлетелся об стену, размозжив грудные клетки и головы стрелявших.

Взмах! И дернувшегося ко мне амбала с силой впечатало в сервант.

Разбив собой почти все стеклянные полки и посуду, он, оглушенный и с застрявшими в нем осколками, вывалился обратно, но устоял, покачиваясь на подгибающихся ногах и пытаясь нащупать меня непонимающим взглядом.

Взмах! Я обрушил на него весь шифоньер. Со сдавленным криком громила исчез под грудой увесистых обломков.

По коридору ко мне уже спешили трое. Дождавшись, когда один из них подбежит к самой двери, я гневно выбросил вперед ладонь, отдавая не подлежащий обсуждению приказ открыться.

Толстая дверь врезалась и сломалась надвое о лоб подбежавшего к ней первым. Тот, рефлекторно схватился за провалившийся в затылок лоб и безобидным мешком осел на ковер.

Следом, в открывшийся проем, влетел второй, но замер на полушаге с заевшей в локте рукой, как робот, у которого неожиданно сели батарейки. Только выпученные глаза сохранили движение – они сместились на стоявшего посреди разгромленной комнаты человека с окровавленным лицом и сверкающим взором.

Человек резко зачерпнул ладонью воздух, будто рассеивая дым, и тут же за этим последовала ужасающая боль. Грудная клетка ввалилась внутрь, руки, сломанные и вывихнутые, поджались к телу, а голова, хрустнув в шее, прильнула виском к опавшему плечу. Ужасно смятый, словно пустая жестяная банка из-под газировки, он завалился на край дверного проема и стал по нему медленно съезжать.

В мозгах полыхнуло усталостью. Я чувствовал себя так, будто после умственно напряженного рабочего дня меня разбудили посреди ночи и выпроводили на работу снова.

Встряхнувшись и оттолкнув с дороги все еще стоявший труп, я выскочил из гостиной и, не дав опомниться третьему, что было сил вдарил ему кулаком в лицо. Того отшвырнуло вслед за своей же бритой и вывихнутой головой к стене, как тряпичную куклу, а моя кисть захлебнулась болью.

Черт, – мысленно крикнул я, охватив второй рукой кричащее запястье. – Вот это боль! Вот это сила. Священная норадреналиновая* ярость или что-то еще...

Не успев додумать, я обернулся. На меня, с обезумевшим взглядом и бильярдным кием в замахнувшейся руке, бежал рябой. Поднырнув под его чересчур размашистый удар кием, я оказался позади него и той же рукой нанес ему фатальный удар прямо в хребет. Рука провалилась в тело, словно в льняной мешок, набитый хворостом. Его позвоночник переломился, и он, согнувшись в туловище пополам, как несовершеннолетняя художественная гимнастка, безмолвно кувыркнулся мне под ноги.

Рука горела, локтевой сустав ныл, костяшки пальцев вибрировали болью, а мышцы, эти пружины, что заставляли выстреливать моим кулаком, словно из пушки, предупреждающе подрагивали. Поддавшись яростному норадреналиновому ражу, я нанес удар по воздуху, но в этот раз уже более внимательно прислушиваясь к ощущениям. Меня чуть ли не утянуло вслед за кулаком.

Да, так и есть.

Новообразование моего двигательного отдела – реанимированное, по всей видимости, ударом в лоб – рефлекторно снабжало каждый мой удар дистанционным импульсом вдогонку, отчего сила моих движений многократно преумножалась. Своего рода экзоскелет, форсирующий телодвижения, что дополняет и существенно усиливает всю биомеханику тела, но при этом совершенно невидимый, невесомый, в принципе отсутствующий и проявляющий себя только по мере надобности. И самое главное, мне не нужно было сознательно им управлять! Все происходило автономно, в тон моему желанию!..

Как воочию я увидел под собой, сквозь пол, бегающих в суматохе на первом этаже остальных членов бандитской группировки. Они оперативно расхватывали с полок оружейного стеллажа автоматы, рожки с патронами, парочка натягивала на себя бронежилеты. Всего восемь человек, один из них уже с поднятым наготове пистолетом прислонился боком к двери и прислушивался к происходящему в доме. Он что-то крикнул и, не дождавшись ответа, выскочил под одобрительные кивки всех остальных к лестнице.

Я метнулся в другой край коридора, что заканчивался домашней библиотекой. На бегу просканировав помещение, я увидел в нем только одного – безмятежно и как ни в чем не бывало сидящего в кресле человека. Ворвавшись в библиотеку, я узнал вожака той троицы, благодаря стараниям которого очутился здесь.

Он сидел с запрокинутой головой в кресле, возле него на журнальном столике лежали шприцы, зажигалка и усеянная темными разводами мельхиоровая ложка. Дернувшись от хлопнувшей об стену двери, он подскочил и уставился на меня с растерянным видом. Однако буквально уже через полсекунды его лицо перекосило злобой, и он с воем ринулся на меня.

Я властно выставил ладонь ему навстречу. Его позвоночник дернуло в обратном направлении. Не пробежав и двух шагов, он отлетел обратно в кресло, чуть не перевернувшись вместе с ним. Словив боевой кураж, я рванул с места к нему и, словно кавалерист на турнире, забежав сбоку, на полной скорости нанес удар кулаком прямо в его перекошенную морду.

Удар вышел настолько быстрым и сокрушительным, что его туловище даже не дернулось вслед за головой. В то же время в моих глазах взорвалась, по меньшей мере, атомная бомба.

Еле сдерживая крик, я покосился на свою правую руку. Под кожей торчала кость. Пальцы отказывались сгибаться. Глянув на перевернутую голову врага – смятую, висящую на шее, что как длинный носок обтягивала спинку кресла, я понял, что слегка переборщил.

В комнату вбежал разведчик в бронежилете. Окинув безумным взглядом представшую перед ним картину, он молниеносно направил на меня свой пистолет и выстрелил. Толком не успев прийти в себя, я все же успел среагировать, дернув его дуло вниз буквально в самый последний момент.

Но полностью сбить прицел не удалось. Пуля вгрызлась мне в левое бедро, и я, дико закричав от животной боли, грубыми, хаотичными воздействиями перемешал мозги стреляющего в несовместимый с жизнью фарш. Нелепо всхлипнув и закатив подергивающиеся глаза, он ничком завалился на пол.

Не в силах превозмогать пульсирующие взрывы в окровавленной воронке на моей ноге, я, тяжело хватая ртом воздух, рухнул на рядом стоящее свободное кресло. Рухнул неаккуратно, задев правой рукой подлокотник, отчего перелом тут же перетянул одеяло моего воспаленного внимания на себя. Под ногами была заметна обеспокоенная перебранка, сразу начавшаяся после выстрела. Я больше не был способен давать отпор. Я был раздавлен, расплескан по стене, сломлен в прямом и переносном смысле.

Полностью переключив свое восприятие в алиеноцептивный режим, я с холодком заметил, как оставшиеся семеро уже готовы все разом броситься скопом на второй этаж. Они уже столпились у двери их оружейной, а их стихийный предводитель с дробовиком загибал пальцы, ведя обратный отсчет.

У одного из них в кармане жилетки угадывалась граната. Также в стеллаже я заприметил похожие контуры еще двух. Это можно было назвать везением. Прежде чем согнулся последний палец на руке считавшего, я успел задвинуть щеколду замка. Врезавшись в дверь плечом, предводитель озадаченно подергал ручку и хаотично полез по своим карманам искать ключ. В то же время самопроизвольно вылетели чеки всех гранат, что только наличествовали в оружейной.

Кресло подо мной слегка подпрыгнуло, соседнее же с трупом опрокинулось вовсе и скрылось под досками рухнувшего книжного шкафа. Стекла треснули, с потолочного бордюра посыпался песочек. В ушах стоял писк, а в ноздри стал просачиваться запах паленой проводки.

Я просканировал зону поражения. Завесу кромешного дыма и диспергированное облако бетонных крошек я как помеху не воспринимал. Разве что конвертируемое мозгом изображение было чуточку зернистее, чем обычно, как если бы оно было запечатлено на чересчур светочувствительную пленку. Вооруженных членов группировки, а точнее, их дымящиеся останки раскидало по всей оружейной. Комната была без окон, с толстыми опорами, наверняка только поэтому до сих пор я не провалился туда вместе с креслом.

Я облегченно выдохнул, но тут же меня перекосило от напомнивших о себе увечий. Отсюда следовало выбираться. Но как, если я даже сидеть без корчей не могу. Меня парализовывала боль.

А ведь ощущение боли было не более чем плодом мозговой активности…

Как таковой, реальной и неотвратимой – ее, боли, не существовало. Источник всех страданий скрывался где-то в голове.

Однажды я уже задумывался о том, каким бы замечательным я мог прослыть хирургом и, по совместительству, анестезиологом. Мне не нужно было болеутоляющее, рентген. Сосредоточившись на нестройном хоре поющих о себе тканей в поврежденном бедре, я перемкнул все разорванные и кровоточащие сосуды.

Те же самые действия произвел и в правой руке. Впрочем, там уже наличествовал отек. С минуту рассматривая свой мозг, я так и не понял, где зарождалось болевое ощущение. Недолго думая, я попросту пресек несущиеся по магистральным нервам руки и ноги сигналы от ноцицепторов.

Будто яркое полуденное солнце, от которого не было возможности скрыть свои глаза, наконец, внезапно скрылось за плотной дождевой тучей. Лицо расслабилось, а тело непринужденно растеклось по креслу. Пальцы снова свободно шевелились, но, поелозив ими друг о друга, я не почувствовал ровно ничего. Точь-в-точь то самое состояние, когда наглухо отлежишь руку во сне. Дело в том, что болевые и тактильные сигналы используют одинаковый канал для передачи данных, собственно, поэтому мы интуитивно натираем ушибленное место, дабы интенсивностью тактильных ощущений вытеснить с нейронного шоссе болевой импульс.

Неловко поднявшись, я осторожно оперся на онемевшую ногу. Она послушно сгибалась, мышцы без колебаний сокращались, но при всем этом она была словно из ваты. Как будто чужой, не мне принадлежавшей. Болевые сигналы из поврежденных мест шли непрерывно, отчего акцент моего внимания должен был неусыпно находиться там, не позволяя тем приблизиться к спинному мозгу. Но в принципе, это не было настолько уж обременительным. Не сложнее, чем зажмурить один глаз и постоянно держать его закрытым.

Осторожно спустившись вниз, я мимоходом заглянул в ванную, чтобы осмотреться, умыться, в общем, наспех привести себя в порядок – не хотелось по пути домой снова быть перехваченным полицейскими.

Из зеркала на меня уставилось хмурое, в кровавых разводах лицо с перебитым носом. Стоило его только увидеть, как боль в поврежденном хряще тут же напомнила о себе. И этот сигнал, конечно, тоже можно было пресечь, вот только здесь он уже несся по черепно-мозговому нерву, в основе которого лежало гораздо больше функций, чем в спинномозговом. Если там у меня просто онемели части тела, то здесь вообще может перекосить лицо или, того хуже, нарушатся дыхательные рефлексы. Точных возможных последствий я не знал. Так что лучше потерплю.

Включив воду, я бережно стал отмывать лицо, то и дело чертыхаясь от неосторожных прикосновений к сломанному носу. Ополоснул шевелюру. Оттер следы кровавых ссадин на костяшках кулака. Наскоро прошелся смоченным полотенцем по простреленному бедру.

Глянув на себя в зеркало еще раз, я испытал угрюмое удовлетворение. Ссутулившаяся, невысокая фигура, но плечи широки. Руки длинные, натруженные, а пальцы цепкие и узловатые, под ногтями запеклась кровь и грязь. Типичный люмпен после повседневной перепалки, такие встречаются повсюду. Другое дело – одежда. Темно-бордовая толстовка местами посвежела на пару тонов – ее залило кровотечение из носа, а также в ней застряло множество костных щепок от лопнувшей рядом со мной головы хозяина этого дома. Левая штанина джинсов была дырявой и буквально пропиталась темными пятнами. Скользнув взглядом по узорчатой настенной плитке, я обнаружил что-то вроде гардероба на втором этаже, стоящего прямо за бильярдным столом.

Порывшись в нем, я отдал предпочтение длинному закрытому пальто, во многом потому, что оно скрывало все мои увечья и следы кровавой бойни на изначальной одежде. В одном из его глубоких карманов я очень кстати обнаружил солнцезащитные очки-авиаторы, которые аккуратно водрузил на свой опухший нос.

Уже на выходе я напоследок пробежался по своим ощущениям, послойно объявшим весь дом. На втором этаже остались выжившие. То есть, свидетели разыгравшегося на их глазах феномена, о котором, желательно, никто не должен был узнать. С подобными травмами, что были у тех двух, разметавшихся в коридоре – перелом основания черепа у одного и разрушенные кости лица вкупе с вывихом шейного позвонка у другого – точно не стоило рассчитывать на нечто большее, чем летальный исход.

У третьего же – здоровяка с ножом, погребенного под обломками шкафа, увечья были не настолько уж страшны. Раздробленное плечо, потрескавшиеся, а местами даже вылезшие наружу из-за моего рывка ребра… Помутневшие на фоне здоровых частей тела ушибы… Замолкшая от внутреннего разрыва селезенка и неисчислимое количество мелких порезов от стекла…

Однако ритм его сердца был все так же непрерывен. Далекий, бесконечно слабый стук, доступный, вероятно, одному лишь моему чувствительному к любому возмущению в пространстве восприятию, он все же продолжал поддерживать в нем жизнь. Была в этом стуке марширующая уверенность и смотрящая далеко вперед надежда – то, чему я никак не мог позволить продолжаться.

Мое собственное сердце сжалось от сострадания. Я вспомнил, как он отвернулся с флегматичным выражением лица, когда Кларет наставил на меня свою пушку. Сочтем сей поворот шеи за автограф под фактом соучастия в зловещем преступлении, которому так и не довелось произойти. Уверен, если бы ему сказали, он бы прирезал меня без колебаний. Он заслуживает…

Горько зажмурившись, я, не сходя с порога дома, пробороздил его продолговатый мозг одним коротким и грубым воздействием. Нитевидный пульс и призрачное дыхание тут же оборвались. В доме воцарилась кинетическая тишина.

______________

Норадреналин* – биохим. Стрессовый гормон, предшественник адреналина, проявляющийся чувством ярости и вседозволенности.

________

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ЛАЙКАТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ

Глава 20. Амнистия

На улице было раннее утро, кое-где уже пели серенады птицы. Выйдя во двор, я предположил, что нахожусь в загородном поселении. Коттедж за моей спиной был единственной разновидностью построек, которые можно было здесь найти. Предпочтение главы бандитской группировки жить подальше от чужих глаз в данном случае определенно сыграло мне на руку. Будь это, скажем, в центре города, то наверняка бы уже пришлось отбиваться от целой армии полицейских.

Приближаясь к воротам, я на всякий случай навострил свое демаскирующее чутье. После той засады в подворотне я теперь вообще больше ни шагу не ступлю без предварительного прощупывания территории на предмет угрозы. Вокруг меня копошилась всякая живность – от кольчатых червей в земле до трясущихся, словно в лихорадке, белок на деревьях, но нигде не было и намека на двуногую фигуру. Разве что вот этот странно разросшийся свиль на комле березы… Он рыхлее ее и неоднороднее… Секундочку!..

– Руки за голову! – выскочил из-за кустов березовый свиль, чудесным образом трансформировавшийся в сотрудника правоохранительных органов с револьвером девятимиллиметрового калибра.

Ну как так! – раздосадованно подумал я, послушно заводя руки за голову. – Что же за ворона я такая…

Не сводя с меня дрожащего прицела, ко мне подошло запыхавшееся, веснушчатое лицо, в глазах которого волнения было гораздо больше, чем отваги. Пистолет в его руках ходил ходуном. Из вполне обоснованных опасений за свою жизнь я взял под опеку своей воли его нервный палец, подрагивающий на спусковом крючке. На фоне общей тряски он этого даже не заметил. Он вообще наверняка был удивлен, что его колени до сих пор не подогнулись от перевозбуждения.

– Вы имеете право хранить молчание, – сбивчивым голосом начал он, выдергивая из своей штанины наручники. – Все, что вы скажете, будет использовано против нас. Вас! – поперхнулся он. – Также вы можете рассчитывать на адвоката. В случае если вы не способны его самостоятельно найти, мы готовы его вам предоставить, – закончил он тираду, защелкивая один браслет на моей левой руке, а второй – на своей собственной.

Пока он говорил, я раздумывал над тем, как от него избавиться. Разумеется, я не был готов полагаться на сомнительные услуги адвоката, тем более предоставленного ими же самими. Куда больше доверия у меня вызывали переговоры с материей напрямую и без посреднических структур. Но обижать этого парня я все же не хотел, тем более что отдаленно он походил на моего друга.

– А где твой напарник? – аккуратно спросил я.

Метнув на меня тревожный взгляд, он еще раз проверил надежность замкнутых браслетов и пробежался рукой по моим карманам.

– Я патрулирую здешние окрестности в одиночку. Ни для кого не секрет, что за люди здесь заправляют. До меня донесся звук взорвавшегося снаряда. Что здесь произошло?

– Загляни, увидишь, – предложил я, кивнув в сторону дверей главного входа, сквозь притворную планку которых уже просачивался сизый дымок.

– Объясняться будешь не передо мной, – он толкнул меня к воротам. – Пошли.

Мы вышли на лесное шоссе. Спустя пару минут я рискнул поинтересоваться:

– А мы так и будем идти до участка?

– Машину я оставил в людном месте, чтобы не привлекать внимание здешних, – пояснил он. Через некоторое время его ходьба стала ровнее, а пистолет он спрятал в кобуру.

Дорога казалась бесконечной, и мне уже даже начало мерещиться, будто в мой левый ботинок затекает струйка жидкой улики, прямо указывающей на мою причастность к бойне в загородном коттедже.

Незаметным образом я сконцентрировался на своем поврежденном бедре, углубившись вниманием в его самую толщу. Пуля, оставшаяся в ране, сместилась от ходьбы, изуродовав четырехглавую мышцу еще больше, отчего, собственно, кровотечение возобновилось. Интересно, если прямо сейчас разжать ментальную хватку с хвоста ноцицептивного сигнала – этот молодой и нервничающий коп пристрелит меня с перепугу от моего истошного крика?

Когда левый ботинок начал хлюпать, и я уже стал украдкой оглядываться по сторонам, мы, наконец, вышли на оживленную тропинку загородного парка. Ранние прохожие по-воровски оглядывались на нас. Никогда я еще не был так зол на прохожих. Их вопрошающие взгляды прижигали, словно ватные палочки, смоченные жидким азотом. Расплываясь из-под своих очков улыбкой сливающейся со средой рептилии, я смирно шел рядом с полицейским, стараясь соблюдать синхронность движений наших скованных цепью рук – так я пытался скрыть позорный статус задержанного…

– Вот мы и пришли, – констатировал полицейский, подойдя к своему автомобилю. Открыв дверцу, он потянулся к рации.

– Дежурный! – воскликнул он, прижав ее к губам. – Как меня слышно? Патруль сто семнадцатый, сектор двести тридцать семь, массовая перестрелка в доме! Повторяю! Перестрелка в доме, есть задержанный! Прием!

Рация зашипела в ответ:

– Ждите подкрепление. Ваше местоположение?

– Парк! – крикнул он. – В зоне отдыха, возле фонтана!

Пока он говорил, я беспомощно осматривался по сторонам. Надо спешить! Но вокруг было так много зевак, что исподтишка посматривали в нашу сторону. Что же такого сделать с этим неуклюжим патрульным, ведь он все-таки успел уже меня как следует разглядеть. Даже если убегу, за мной вернутся по тем показаниям, которые он даст, поскольку он запомнил мое лицо…

Запомнил… Ну точно!..

Его воспоминания обо мне, да и вообще обо всем произошедшем за эти пятнадцать минут, еще не стали полноценными!.. Они не консолидировались.

Вдалеке послышались отзвуки многочисленных сирен. Я молниеносно сконцентрировался на содержимом черепа полицейского. Проворно опознал его раскинувшийся внутри мозга гиппокамп – кэш человеческой памяти. По идее, именно в нем сейчас теплились фрагменты недавно пережитых ощущений. Десятки миллионов нейронов запечатлели в себе, собой, своими положениями по отношению друг к другу набор увиденных картин, между которыми прямо сейчас образовывалась закрепляющая логическая связь. Каждый из нейронов, словно пиксель на экране, образовывал собой вместе с мириадами остальных своих собратьев четкое детализированное изображение, которое могло как стереться за ненадобностью, освободив место для следующих впечатлений, так и законсервироваться на жестком диске долгосрочных воспоминаний.

Теоретически решение проблемы стояло за малым – деполяризовать все его нейроны в гиппокампе. Конфигурации нейронных сетей, в которых были запечатлены энграммы о недавно случившемся, вернутся в исходную. Форматируются. Грубо говоря, кадры нашего с ним приключения, что прямо сейчас обрабатывались в его голове – исказятся, если не исчезнут вовсе…

Пробегающий мимо машины спортсмен внезапно очень громко икнул от стрельнувшего тока в диафрагме, отчего полицейский нервно обернулся. Тут же в его голове деактивировалась работа гиппокампа, и в то же время, на какую-то долю секунды, исчезла чувствительность в его правой руке, с которой соскользнул неслышно отомкнувшийся браслет наручников.

Бесшумно отплыв от полицейского задом вперед, я уткнулся коленями в лавку и невольно на нее присел. Возле лавки, из урны, очень кстати торчал сверток газеты. Не отводя взгляда с озирающегося полицейского, пока что стоящего ко мне спиной, я плавным движением вытащил из урны газету и раскрыл ее перед собой. Болтающийся браслет наручников на левой руке медленно заполз в темный проем рукава моего пальто.

Подъехали другие полицейские машины. Из одной резво выскочил жирный представитель правоохранительного порядка.

– Лейтенант, – отдал честь задержавший меня патрульный.

– Где задержанный? – с ходу бросил тот. К нему подбежал еще один полицейский с овчаркой на поводке, что тут же начала водить носом.

На веснушчатое лицо наползло искреннее недоумение. В заплывших глазах лейтенанта вспыхнуло нескрываемое раздражение.

– Где? – нетерпеливо повторил он.

– Я не понимаю… – прошептал молодой патрульный. Собака перестала принюхиваться и безмятежно высунула язык.

– Ты что же, твою мать, издеваешься? – вскрикнул лейтенант и, покосившись на меня, тихо добавил. – Живо садись в машину и вези нас на место происшествия.

Приехавшие копы снова расселись по своим машинам и тронулись в сторону лесного шоссе. Незадачливый полицейский немного потоптался на месте, растерянно оглядываясь по сторонам. Внезапно его взгляд остановился прямо на мне. У меня екнуло сердце. Стараясь не выдать дрожь в руках, я продолжал изображать из себя невозмутимого, законно расслабляющегося в парке гражданина.

– Сто семнадцатый! – донесся нетерпеливый голос из рации. Вздрогнув, сто семнадцатый быстро сел в машину и стал лихорадочно заводить мотор. Включив проблесковый маячок, он, напоследок бросив на меня нейтральный взгляд, рванул вслед за остальными. Когда его машина скрылась из поля зрения, я судорожно выдохнул воздух. Как же я хочу домой! Сняв с себя наручники и выбросив их в урну, я двинул в сторону своего дома.

________

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ЛАЙКАТЬ И КОММЕНТИРОВАТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ

Глава 21. Вещие сны

– А где сахар? – первое, что спросил сосед, когда я с побелевшим лицом ввалился в прихожую. Ничего не ответив, я лишь перевел тяжелый взгляд куда-то себе под ноги. У него отвисла челюсть. Под моим ботинком расползалось красное пятно.

– Что произошло?! Ты тоже там был?!

– Где? – замер я.

– В клубе, под которым оползень образовался. По новостям показывали утром. Так ты туда что ли пошел ночью?

– Да, – сознался я, пытаясь нащупать онемелыми пальцами застежку на пальто.

– Так почему ты не поехал в больницу? Ты же выглядишь еле живым!

– Все будет в порядке, – процедил я, осторожно стягивая рукав пальто со сломанного предплечья. Увидев мою буквально выстиранную в крови одежду, он сматерился.

– Я вызываю скорую. Это жесть.

– Не смей, – повысил голос я. Телефон замер на полпути к уху. – Я… мне не хотелось бы пользоваться услугами скорой помощи…

– А мне не хотелось бы быть главным подозреваемым в случае, если ты тут издохнешь! – взревел сосед.

– Не издохну, – буркнул я.

– Тогда уж объяснись, на каких основаниях я должен верить, что все будет хорошо, и я не окажусь втянутым в какую-нибудь передрягу?!

– Я сейчас не в том состоянии, чтобы объясняться, – выдавил сквозь зубы я и принялся расшнуровывать ботинок. – Все будет хорошо и даже еще лучше, если ты поможешь мне своим временным отсутствием. И прошу тебя, никому не слова.

– Так не пойдет, – уперся он. – Давай я хотя бы схожу за медикаментами, бинтами там…

Глянув на его всерьез обеспокоенное лицо, я даже смутно удивился. Откуда столько сантиментов от такого, казалось бы, угрюмого и равнодушного человека…

– Хорошо, я поразмыслю, что стоит купить, – более теплым тоном произнес я. – Спасибо.

– Где взял пальто, кстати? – бросил мне он напоследок.

– Один из очевидцев одолжил, – не моргнув, солгал я.

Оставив соседа роптать над испачканным полом в коридоре, я доковылял до своей неубранной постели, кивком согнал кота и, наконец, рухнул в ее прохладно-утешающие объятия. Какое-то время я полежал, уткнувшись в нее лицом. Это сделало меня чуточку бодрее и подготовленнее к тому, что ожидало.

Стянув отяжелевшие от крови джинсы, я поудобнее прислонился спиной к стене. Стоило мне только склониться над раной, как сразу же стало дурно. Это моя нога. С зияющим отверстием в бедре. Края уже немного посинели. С большой точностью я чувствовал распустившиеся лепестки экспансивного патрона, застрявшего в глубине четырехглавой мышцы.

Закусив губу, я вытянул ладонь над своей развороченной ногой, и пуля неохотно зашевелилась к ней навстречу. Кот же, обиженно стоявший в стороне, заинтересованно повел носом, глядя на медленно вздувающийся желвак под кожей возле раны. Прорезавшись через нее, пуля прыгнула мне прямо в ладонь.

Поймав пулю, я тут же отшвырнул ее трясущейся рукой своему не в меру любопытному животному, которое уже с маниакальным выражением метнулось в сторону кровати. Шумно посопев над моей подачкой, оно недовольно подняло глаза.

– Да, – угрюмо подтвердил я. – Денек у меня выдался не самый лучший.

Снова переведя озадаченный взгляд на пулю, кот принялся с ней играть. От катающегося по полу комка железа в некоторых местах оставались бледно-красные полосы.

Устало вздохнув, я вернулся вниманием к своей ране. Из нее опять начала сочиться кровь. Перемкнув по новой все сосуды в бедре, я стянул края разорванной фасции друг к другу, следом за ними поджал края самой внешней раны, а затем сильно нагрел границы их соприкосновения. Края фасции снова разошлись, но слои выше, хоть и временно, но все же сжарились в одно кровавое целое. Откинув голову, я позволил себе немного передохнуть.

Теперь рука.

Рукав толстовки сам по себе с треском распоролся, обнажив руку до самого плеча. Для осмотра я инстинктивно поднес ее поближе к глазам, хоть это и было совершенно бесполезно.

Диафиз локтевой кости был сломан в области средней трети, а нижняя часть обломка сместилась вбок, оттопыривая кожу. Осколков, судя по отголоскам алиеноцептивных сигналов, там не наблюдалось. Необходимо было произвести репозицию кусочков, соединив их в ось, а для этого придется на мгновение растянуть свое предплечье.

Прямо на моих глазах рука стала медленно удлиняться. Бугорок на коже разгладился. Обломки бережно проталкивались через сухожилия и мышцы, деликатно обступая хрупкие провода нервов и сосудов. Наконец, они сошлись в единую полосу.

Облегченно выдохнув, я стал неторопливо разогревать их стык до щадящей температуры, пытаясь сынициировать адгезию* на клеточном уровне. Так как костная ткань, в силу своих особенностей, не плавится, а превращается в труху, здесь было очень важно не перегнуть палку.

Уже через пару минут они на микроуровне пустили друг в друга целый лес разветвившихся корней из хаотично шмыгающих между собой молекул, обеспечив между обломками сцепление вполне достаточное, чтобы кость снова не дала трещину под своим же весом. Но прежних нагрузок, само собой, ближайшее время лучше избегать.

Моей радости не было предела. Разглядывая с измученной улыбкой руку с разных сторон, я все никак не мог поверить, что эта целехонькая и с виду невредимая рука еще несколько минут назад подходила разве что для демонстрационных целей на уроках по наглядной травматологии.

За дверью в мою комнату вопросительно шмыгнули носом. Набросив на ноги одеяло, я разрешил войти.

– Ты надумал, что тебе взять? – заглянул в приоткрывшуюся дверь сосед.

– Да. Купи пару килограмм мяса.

– Говядины или курицы? – уточнил он.

– И того, и другого, – уверенно заявил я. – Бери прям с костями. Курицу – неразделанную. Также буду рад, если ты заглянешь в аптеку. Витаминно-минеральный комплекс, – покосившись на руку, добавил: – И хондроитин с глюкозамином должен у них быть.

У него округлились глаза.

– И все? А как же бинты, антисептики?

– Само собой, – кивнул я, спохватившись, что сосед явно незнаком с моим обновленным методом борьбы с патогенной микрофлорой. Заражения мне можно было даже не опасаться. Главное, чтобы были силы его предотвращать.

– И банку протеиновой смеси, если несложно, – закончил я. – Деньги верну, как встану на ноги.

Справившись с удивлением, он что-то буркнул на прощание и скрылся за дверью.

Дождавшись звучного щелчка дверной задвижки, я встал, снял с себя оставшуюся одежду и забросил все в стиральный автомат, заправив порошком лоток по максимуму. Сам же пошел в душ.

Легким усилием воли я подавил контроль температуры воды, соприкасаемой с телом, позволив ощутить себе всю ту противоречивую радость, что каждый раз обуревала от горячих струй из лейки.

Когда последняя частичка, указывающая на мое пребывание в том злополучном месте, скрылась в чреве сливного отверстия ванны, я выключил душ и сходил на кухню за металлическим подносом, как единственной пародией на зеркало в нашей квартире. На его блестящей поверхности отразился мой смутный лик. Угрюмое отражение провело пальцем по искривленной спинке своего носа. Пришло время ринопластических вмешательств.

Принеся из кухни табуретку, я уселся напротив сымпровизированного зеркала. Прикрыл глаза, успокоил сердцебиение. Охватил раскрывшийся передо мной масштаб спрятанных от глаз повреждений. Носовая перегородка была сломана, что, впрочем, было заметно даже издалека, несмотря на бесформенный отек, растекшийся вдоль носа. Что ж, это не должно быть сложнее репозиции локтевой кости…

…разве что на сей раз процесс будет сопровождаться нестерпимой болью.

Выставив перед лицом ладони, как бы тем самым встав в боевую стойку по отношению к самому себе, я коротко выдохнул и приступил.

Накренившаяся перегородка шевельнулась. Из глаз непроизвольно брызнули слезы. К верхней губе подкралась капля крови. На какой-то момент боль ослепила, сделав меня чрезвычайно близоруким. Ощущения местоположения обломков хряща стали размытыми, еле угадываемыми.

Дождавшись, когда боль поутихнет, а координаты оперируемых мною обломков обретут прежнюю четкость, я возобновил вправление собственного носа. Не давая себе отвернуться от пальцев, сосредоточенно скрючившихся напротив моего лица, я чуть ли не рывком вправил себе нос. Заставив себя потерпеть еще немного, я распрямил свои латеральные хрящи, раздвинув в стороны большой и указательный пальцы.

Да, да, движения рук ничуть не влияли на управление материей. Но это совсем не мешало мне каждый раз иметь с этого психологический эффект, что упрощал, а значит, и ускорял весь механизм сознательного воздействия, делая его сродни виртуальному, как в компьютерной игре. Интуитивно понятному, сведенному к одному-единственному, подходящему под атмосферу жесту.

Закашлявшись, я склонился над раковиной, излив в нее водопад крови. Промыв нос ледяной водой, я нашел в тумбе под раковиной ватные диски, скрутил их и осторожно внедрил в обе ноздри, зафиксировав пока еще не сросшийся хрящ. Ближайшие три дня придется дышать исключительно ртом.

В момент, когда я менял простыни, во входной двери раздался лязг от непопадающего в замочную скважину ключа. Бегло посмотрев в глазок двери – не той, что закупоривала дверной проем, а той самой, что служила преградой восприятию людей, довольствовавшихся одним лишь слухом и зрением – я открыл своему соседу. Его руки оттягивали увесистые сумки и пакеты с разномастной снедью. Я принял здоровой рукой одну из сумок.

– Как ты вообще на ногах стоишь? – кивнул он в сторону моего бедра.

– Подавляю болевые ощущения, – ответил я, зная, что он все равно воспримет это в более приземленном смысле.

– По-хорошему, тебе лежать надо, – сосед извлек из пакета какую-то странной, вытянутой формы емкость. – Не вставая, – он перевел на нее многозначительный взгляд, а затем на меня. – Понимаешь, о чем я?

До меня дошло.

– Я вроде не нанимал себе сиделку, – меня сконфузило. – Нет, правда, это будет лишним.

– Все в порядке, друг, – он успокаивающе хлопнул меня по плечу. – Это естественно. Сам, помню, лежал дома с компрессионным переломом позвоночника, еще когда в школе учился, так мой брат мне помогал. Так что, не… – его рот расплылся в глупой ухмылке. – Хотя наоборот. Справляй нужду смело.

И он ушел, посмеиваясь и гнусно пошмыгивая носом, на кухню, оставив меня с застывшим лицом держать в руках это приспособление. Ему что, заняться нечем? Я чувствовал себя как-то неуютно. Мне не удавалось найти обоснование его безудержной заботе.

– Тебе сварить мясо? – донеслось из кухни.

– Нет, отнеси все ко мне в комнату.

– В смысле? Ты будешь есть его сырым?

– Что-то вроде того, – отозвался я.

В проеме кухни возникло его донельзя удивленное лицо.

– Ты издеваешься? Все отнести? Оно же пропадет! Да и ты отравишься!

– Не отравлюсь. Не спрашивай почему, все равно ты не поймешь и не поверишь, – опередив его вопрос, бросил я. – Посуда не нужна.

Пожав плечами, он стал относить продукты ко мне в комнату и раскладывать их на полу.

– Возьми с собой кота, а то он от жадности погибнет, – попросил я, ложась в постель. – И дверь, будь добр, закрой плотнее.

Не задавая лишних вопросов, он взял под брюхо моего кота и скрылся за дверью. Неожиданно для себя я понял, что до сих пор не знаю его имени. А ведь столько вместе уже живем… Но не так уж мне это и нужно, раз спохватился я только сейчас. Да и ему, раз до сих пор не придал этому значения…

Я откинул голову на подушку. Как ни крути, но раны будут заживать быстрее только при условии, что от них будут поступать в мозг соответствующие сигналы, беспрестанно напоминающие ему о работе, от которой он, по возможности, всегда стремится увильнуть. Болевые импульсы больше нельзя было блокировать.

Единственное, что я мог себе позволить – это в принципе перестать осознавать боль. Но это уже вмешательство в сложный механизм работы полушарий…

Я подтащил к себе ноутбук, зашел в интернет и ввел в поисковую строку:

Местоположение болевого центра в головном мозге.

Колесико загрузки с равнодушной медлительностью вращалось. Я терпеливо ждал, но на второй минуте раздраженно схлопнул браузер и сунул руку под кровать, чтобы перезагрузить свой маршрутизатор.

Но результата это не принесло. Интернет, на первый взгляд, не работал. Однако я без проблем зашел в свой подзаброшенный аккаунт социальной сети. И как после этого не верить в закон подлости?!

Недовольно захлопнув свой ноутбук, я уже хотел было окликнуть соседа – кто знает, может, на его компьютер эта проблема не распространялась, – как удрученно вспомнил: еще три месяца назад он продал свой ноутбук и в качестве замены приобрел недавно вышедшую модель навороченного смартфона. Вряд ли он мне его надолго одолжит, ведь вещь эта, как-никак, сугубо личная. А учебную литературу, позаимствованную в библиотеке, я, как и все остальные студенты, жаждущие благополучно перейти на следующий курс, сдал обратно по окончанию семестра. Ну что же, придется потерпеть. Люди без способностей обычно и более тяжелые состояния переносят. Чем я хуже?

Глубоко вздохнув, я разжал все многочисленные пальцы своей воли, что все это время удерживали поводья, наброшенные на шею рвущейся к спинному мозгу нейротрансмиссии. И ослеп от захлестнувшей меня боли.

К той острой, которую я испытывал на первых порах, добавилась ноющая, распирающая, завывающая угрозы боль, которая встала прямо посреди толпы толкающихся между собой мыслей и начала истошно орать, распугивая их, отчего трафик мышления полностью парализовался.

Мои пальцы до скрипа стиснули одеяло. Кажется, это было моей первой и последней вылазкой. Довольно с меня приключений.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я решил посмотреть какой-нибудь фильм. Снова раскрыл ноутбук, зашел в поисковую сеть. Задумался. Какой-нибудь новый, незнакомый фильм или тот, что нравится?

Думать было больно, поэтому я все же выбрал один из любимых, что пересматривал уже раз десять. Заиграла тихая, вкрадчивая мелодия, на экране возникли титры, сменяемые крупными планами дикой природы…

Ляг напротив ноутбука, я медленно выдохнул. Мысли убаюкивались. Глаза закрывались. Я воображал себя посреди живописного подсолнухового поля, что было на экране…

Но тут подсолнухи начали излучать светодиодные огни, а воздух сотрясся от зажигательной музыки. Танцевальная платформа поскрипывала от ерзающих по ней каблуков. На сцене, возле классной доски, как безумный, танцевал Кларет, а ему хлопали все студенты в аудитории. Одна сгорбившаяся фигура ускользала из зала – я проследил за ней и узнал Марту. Та скрылась за дверью, но никто, кроме меня, внимания на это не обратил.

– Самоутверждение – это зуб, – проревел Кларет, поясняюще указав себе пальцем в неухоженный рот и, изобразив им выстрел, снова пустился в пляс под бурные аплодисменты. Над ним, под самым потолком было снайперское гнездо, в котором сидела лектор. Прищурив свой зеленый глаз, она водила им по аудитории, пока зеленая точка не замерла на моей груди. Я не мог сдвинуться с места, потому что по самые корни врос в подсолнуховую грядку…

– Кребс! – отрывисто крикнула она, и я дернулся, ухватившись за грудь. В ней болью растекался свет, заполняя собой все легкие. Я не мог дышать! В глазах темнело. Сцена переменилась.

Бодрящий ветер облегал левую сторону моего тела, ласково взъерошивая шевелюру. Многочисленные колосья пшеницы, что окружали меня, колыхались, создавая ритмичную волну, которая расслабляла взгляд, массажировала зрение. Пахло первозданной чистотой и озоновыми парами.

Я стоял посреди девственно чистого поля, которое не имело края… Это что, райские кущи? Неужто они и в самом деле существуют?.. Значит, я… мертв?!

Мимо меня по полю пронеслось пятно. Пронеслось с невообразимой для живого существа скоростью. Мелькнув, оно исчезло из виду. Однако, не успев толком озадачиться, я заметил очередную тень, несшуюся с другой стороны со скоростью, ничуть не уступавшей предыдущей. До меня дошло посмотреть вверх. Наверху, в небе, мелькали… люди. Люди?!

Нет, на сон это не похоже… Все чувства работали в привычном режиме, не было противоестественных казусов в окружающем меня антураже, я видел свои руки, полноценно ощущал тело. Разве что не мог вспомнить, как здесь оказался. Ну, с кем не бывает – задумался, забрел в поле с летающими людьми, ладно…

Людьми ли? – мрачно подумал я, тщетно пытаясь вспомнить, как здесь оказался. – А может, ангелами?

Не отрывая прищуренного взгляда от исчезающих точек в небе, я развел руки в стороны, облокотившись ими на подобравший меня под локти воздух, словно на подлокотники удобнейшего кресла, и позволил ему поднять меня ввысь, вслед за ними. Колосья пшеницы прощально скользнули по моим ногам и стали отдаляться, сливаясь в мягко-желтый, тихо шелестящий океан, внутри которого прогуливался ветер. А за этими желтыми волнами скрывалось дно… Скоропостижное, жесткое дно. Внутри меня начало что-то жалко сжиматься, и я быстро оторвал взгляд от удаляющейся земли и уставился прямо перед собой – навстречу мне вальяжно плыли облачные барельефы.

Набрав высоту, я резко рванул в сторону, куда умчались другие люди. Не прошло и минуты выворачивающего щеки полета, как вдалеке показалась надвигающаяся на меня громадина. Я сбавил темп и присмотрелся. Рот приоткрылся.

Обломок межконтинентальной ракеты или что-то вроде того, неспешно летел навстречу, неуклюже забыв про свой вес, да и вообще про гравитацию.

Поднырнув под него, я чуть не столкнулся с двумя людьми, зависшими в воздухе под ним с распростертыми руками, словно статуи христа-искупителя. Оба, словно спутники, вращались по орбите этой махины. Они даже не заметили меня, полностью поглощенные этим воистину величественным процессом.

Проводив взглядом эту странную эскадрилью, я возобновил свой полет, но уже медленнее, озираясь по сторонам в поисках новых, необычных для меня открытий. Поле сменилось степью, везде было как-то пустынно, я пытался выискать хоть малейший намек на город, деревню, стойбище, да вообще любое сооружение, имеющее отношение к человеку. Покружив над предположительно населенными местами и уже почти потеряв надежду, я вдруг увидел вдалеке некое образование, в форме которого определенно угадывалось людское вмешательство.

С каждым преодоленным махом сооружение росло, поражая своим масштабом. Башня, размером больше вавилонской, была выложена из кусков скал, которые не то что человек – не всякая машина даже просто сдвинет с места. Камешки размером со скалы были идеально подогнаны друг к другу, почти не оставляя зазоров. Окон почти не было, да и вообще они еле угадывались, растворяясь на фоне огромных плит.

Подлетая все ближе, я с трепетом начал осознавать, что окна вовсе не маленькие, а мошкара, как показалось вначале, оказалась стаей летающих людей, что сновали туда-сюда, суетой уподобляясь вышеупомянутому насекомому.

Вопреки моим предположениям, башня не пестрила фасеточными лабиринтами внутри, а была просторной, как дюжина соборов. Здесь люди уже не летали, а важно расхаживали. Звуки шагов же терялись в высоченных и темных, как космос, потолках.

Никто не смотрел на меня, спускавшегося с воздуха на землю. Судя по всему, для всех полет был здесь обыденным делом.

Блуждая по залам, я наблюдал за жителями улья. От их поведения и тишины, царящей здесь, отдаленно веяло атмосферой какого-то шаолинского монастыря. Если поначалу мне казалось, что все они совершенно голые, то, приглядевшись повнимательнее, я заметил нечто вроде эффекта преломления света, затуманивающего возле них обзор.

В интимных зонах он был преломлен сильнее, отчего казалось, будто все они подверглись эффекту гауссовского размытия, наложенному из этических и цензурных соображений.

Мне невольно захотелось и себе примерить эту экстравагантную одежду.

Мой взгляд уже было скользнул вниз, чтобы, прямо не сходя с этого места, соткать из воздуха эту бесхитростную ткань, как его перехватил один из жителей улья. Перед отрешенным лицом какого-то гладко выбритого парня в воздухе висело что-то непонятное, переливающееся.

Я заворожено приближался, с каждым шагом сомневаясь в том, что видел одним мгновением раньше…

В шаге от него я окончательно впал в ступор, пытаясь понять физику этого явления.

Нечто бесформенное, напоминающее кипящую ртуть, переливалось фрагментами отражений людей и прочей пространной атрибутики, наполняющей зал.

И не было бы в этом ничего из ряда вон выходящего, если бы это были отражения настоящего момента времени, как, в общем-то, и должно быть. Здесь же, на этой тягуче деформирующейся гамме мелькнуло и мое искаженное лицо, что было на том фоне парой секунд раньше…

Я зачарованно протянул руку, желая дотронуться, как в уши, буквально в сам мозг, ворвался резкий оклик:

– Не трогай!

Я обернулся. Парень насквозь буравил меня взглядом, явно не испытывая помех в зрительном контакте со своим творением. Если этим качеством обладают все местные жители, то отпадают всякие сомнения в отсутствии смысла носить непрозрачную одежду. Глянув напоследок на этот сгусток запаздывающих отражений, я двинул дальше. Голова еще слегка побаливала после крика того парня. Каркнул, словно ворон.

Люди невозмутимо блуждали по помещениям, но несмотря на странность всего происходящего, я ощущал нечто еще более странное, неправильное, нечто тяжело нависающее в воздухе. Один из встречных задержал на мне взгляд. Наши глаза встретились, и тут же шум наполнил мои мысли, но длилось это недолго. Встречный прошел мимо, не сбавив ходу, он явно куда-то спешил. Меня осенило.

Они не переговариваются между собой.

Здесь царит молчание, что нарушается какими угодно звуками, но только не человеческой речью. Наверняка тот парень залез мне прямо в мозг, чтобы окликнуть. Но как? Это же невозможно. Невозможно!.. Я стал внимательней осматриваться вокруг.

Постепенно я забрел в просторный коридор, в котором почти не доносилось звука шлепающих босых пят по полу. Из его глубины доносилось жужжание, немного напомнившее тот белый шум, что возник при столкновении взглядов с тем странным встречным. По мере продвижения вперед гул нарастал. К нему добавился какой-то агрессивный, высокочастотный… шелест? Я невольно ускорил шаг.

Однако пройдя еще, я ощутил стеснение в телодвижениях, будто плотность воздуха необъяснимо возросла. Затрудненное дыхание лишь подтвердило мои догадки. Мышцы завибрировали. С каждым шагом становилось сложнее дышать, идти, сдерживать страх. Но я уже почти преодолел весь коридор.

До угла, ведущего к источнику всего этого жужжания, буквально один шаг… Нечто отталкивало меня назад, тараня буквально каждый атом моего тела в одну секунду по несколько тысяч раз…

Вытянув руку, чтобы ухватиться за край пилястры, я отметил, что почти не чувствую ее от тряски. Чувствовалась кость, отдаленно мышцы, все же остальное ходило ходуном. Невероятной мощности вибрация глушила половину чувств. Таки ухватившись за угол, я подтянул себя, заглянул за него и увидел… дерево.

Огромный вяз, с густой, раскидистой кроной, массивным и гибким стволом, с пугающей легкостью поджимался к самой земле, как если бы попадал под порыв катастрофически сильного ветра. Сильного даже не по меркам нашей, в общем-то, уютной и доброжелательной планеты, а, скорее, укладывающегося в нормы более масштабных катаклизмов, что ежедневно разыгрываются на таких газовых гигантах, как Юпитер или тот же Сатурн, где порывы ветра достигают отметки в пятьсот метров в секунду.

Территория же, на которой корчился злосчастный вяз, была ограждена смехотворно низким вольером, который бесстрашно и деловито облепили они – эти странные и невозмутимые жители улья.

Они стояли в шаге от разыгравшегося за вольером урагана и изучающе рассматривали беснующиеся ветви, что рассекали воздух прямо перед их лицом. Одна из наблюдавших была немолодой женщиной с обвисшей грудью и длинными, вольно распущенными волосами. Ни одна из ее прядей за все то время, пока я смотрел, не колыхнулась от ветра…

Внезапно что-то вынудило меня резко обернуться.

Прямо перед моим носом стоял тот самый человек, взглядами с которым мы столкнулись по пути сюда. Мои мысли снова затопил белый шум, я зажмурился и стиснул зубы, подавляя крик. В голове замелькали образы, звуки, запахи, вкусовые ощущения, отдаленно ассоциирующиеся с какими-то словами и действиями…

Параллельно с этим я внезапно осознал, что тот парень в зале мне не говорил Не трогай. Судя по всему, он вызвал мысль, возникающую при стимуляции болевых рецепторов, которая преобразовалась в коррелирующую с этим фразу, интуитивно замаскировавшуюся впоследствии под его возглас. Ярко очерченный, точно соответствующий желаемому эффекту возглас, который в действительности никому и никогда не принадлежал…

Образы в голове мелькали с непостижимой скоростью. Я не был способен разглядеть даже их трассирующий след, пока, наконец, один из них не прояснился. В нем отчетливо угадывалась моя фигура, покидающая улей.

Я открыл глаза. Он строго и выжидающе смотрел на меня. Белый шум в ушах исчез, и я без лишних слов отправился в сторону выхода.

Вернувшись в зал, наполненный людьми, я пытался вспомнить дорогу к выходу. Я точно помнил, что в этой сплошной стене раньше зиял проход…

Блуждая взглядом по стенам, я заметил быстро идущего человека, походка которого заставила меня напрячься. Вглядевшись в его лицо, я ужаснулся. Оно выражало сильнейшую тревогу, ту самую, которая вносит панику даже в самые психически устойчивые массы.

Его заметили несколько людей. На мгновение замерев, они тут же уподобились ему, изменившись в поведении. Пошла цепная реакция, улей зажужжал от взвившихся в нем в воздух людей. Не зная, что предпринять, я тоже взлетел в воздух и полетел за одной из групп людей, петлявшей по коридорам.

Вскоре мы вылетели из окна – там людей было уже невообразимо много. Они вылетали из окон этой громадины и хаотично мотыляли в воздухе, словно скопище надоедливых насекомых под лампой в душную летнюю ночь. Вглядевшись, я заметил стаю людей, отсюда напоминающую мошек, что стремительно неслась к нам, как если бы улепетывала от надвигающейся катастрофы.

Не понимая, отчего все так переполошились, я вдруг заметил нечто совсем странное. Относительное расстояние между объектами стало нарастать и будто разрываться. Под каждым объектом подразумевались даже глаза, родимые пятна и, скорее всего, молекулы. Звуки стали тускнеть, все невероятным образом теряло краски. Все кругом превращалось в аморфную массу, все перемешивалось и переплеталось, вызывая пугающую аллюзию на расплавленный на солнце пластилин. А затем и цвета, и плотность втекающих и расползающихся друг по другу предметов стали мерно распределяться по всему пространству, делая его мутно-однородным, лишенным движений и какой-либо искры, без всякого намека на даже незначительную химическую реакцию.

Спохватившись, я удивился, как я до сих пор способен осознавать то, что вижу, с недоумением глянул на свое тело и увидел…

_________

Адгезия – физ. Сцепление поверхностей разнородных твердых или жидких тел.

Глава 22. Быть собой

Дернувшись на взмокшей простыне, я поперхнулся слюной. Глаза судорожно завращались, бегая по стенам и углам комнаты, опознавая, вспоминая и усмиряя нелепый страх, дотлевающий после глупого ночного кошмара. Я здесь, а не там, с миром все в порядке. И со мной тоже.

Крякнув пересохшим горлом, я захлопнул разряженный ноутбук и покосился на окно. За ним светало. Где-то внизу громко завывал на чьем-то радио шансон. Нащупав телефон, я глянул время. Полпятого утра.

Конкретно мне эта музыка не досаждала – фоновый контроль акустических волнений, в отличие от меня, не дремал, а бдительно стоял на страже моего личного пространства, рассеивая аудиомусор на подлете. Стоит только закрыть глаза, как музыка под окнами исчезнет.

А что чувствовали остальные жильцы дома, меня уже не касалось. Не способные к какому-либо протесту, боящиеся хоть что-то предпринять и опасающиеся навлечь проблем на свою голову еще больше, чем обычно, они были готовы молчаливо ждать, пока их возмущенные намерения осуществит кто-нибудь другой.

Но способных предъявить претензию становилось с каждым годом меньше и меньше. Тихая ненависть и злопыхание обычно не выходили за пределы их квартир, отчего могло показаться, что всем все равно. Все пытались казаться безучастными, ни капли не сердящимися на нарушителей общественного покоя и порядка. Ведь дать понять об этом остальным – все равно что загнать себя в ловушку, показать себя как позорно смирившегося во всеуслышание, либо, что ожидаемо, открыто выразить свое недовольство, которое, вполне вероятно, не возымеет должного эффекта, что позволит в дальнейшем потихоньку насмехаться остальным над немощностью взбунтовавшегося. Так что, для сохранения лица, а точнее, для сохранения статуса безликого, проще было изображать невозмутимость. Не будет никакого спросу с того, кто ничем среди других не выделялся.

И подобный расклад, кроме как глубочайшего презрения, больше ничего во мне не вызывал. В отличие от них, я не мог терпеть, когда об меня кто-то вытирает ноги. По возможности, я всегда пытался отстаивать свои права. А эти пусть и дальше себе вымученно улыбаются, скрывая внутри желчь, агонию бездействия, пусть и дальше отворачиваются от того, что громко требовало к себе внимания. Пусть страдают с причмокиванием. На них мне было наплевать.

Я повернулся на бок, где простыня была чуточку прохладнее, прикрыл глаза. Боль толчкообразно о себе напоминала, окрашивая любую мысль в негативный цвет. Поворочавшись несколько минут, я снова открыл глаза. Желваки на скулах медленно вздувались, верхняя губа гневно приподнималась. Все же терпеть такую наглость я не мог, просто из принципа.

Прислушавшись к рапорту своих алиеноцептивных впечатлений, я подсчитал компанию из трех местных аборигенов, судя по всему, жильцов выстроившихся вокруг моего дома бараков. Они что-то пьяно горланили, то и дело взревывая от смеха. Сидели они в детской песочнице, потягивая время от времени этиловую амброзию, запах которой поднимался чуть ли не до моего окна. Между ними стоял потрепанный временем и грубым обращением радиоприемник, колесико громкости которого было выкручено на максимум.

Раздался короткий и жалкий треск корпуса радиоприемника. Под ошалевшими взглядами маргиналов источник их веселья в один миг скорчился в бесполезный комок пластмассы.

Изумленный лепет между ними довольно быстро перерос в дискуссию на повышенных тонах. Вскоре они начали друг на друга пьяно орать с такой силой, что отдельные фразы умудрялись долететь до моего этажа в отчетливо сохранившемся виде.

Проведя связь между обрывками их бессвязных воплей, я пришел к выводу, что один из них подозревает в скоропостижной кончине радиоприемника другого. Подозрение обосновывалось тем, что на момент произошедшего в динамиках играла песня некоего музыканта, охарактеризованного как патлатый.

А так как один из компании имел ярко выраженную и неоднократно демонстрируемую своим товарищам неприязнь к мужчинам, чья длина волос на голове позволяла сообразить хоть какую-нибудь укладку, то поиск виновного закончился, толком не начавшись – вердикт расследователя был бурно одобрен и уверенно подтвержден третьим свидетелем.

Обвиняемому же, судя по обиженному возгласу, итог расследования явно не пришелся по душе. Хозяин сломанного радиоприемника его грубо толкнул, отчего противник патлатых отшатнулся и, споткнувшись о бревно, распластался на заплеванной и усеянной окурками площадке.

Тут свидетель неожиданно решил пересмотреть свои показания. Он встал на сторону упавшего. Завязалась потасовка. Не раскрывая глаз, я видел, как к окнам подкрадывается все больше заспанных и раздраженных лиц, некоторые из них даже достали телефоны и начали снимать происходящее. Сколько бы я ни приглядывался к мечущимся силуэтам в доме, я так и не заметил ни одного из них, кто приложил бы телефон к своему уху.

Внезапно за окном раздался страшный крик. Быстро переметнув свое внимание туда, я заметил, как один из маргиналов быстро прячет в свой карман сияющую выраженной плотностью полоску какого-то материала. Противник парикмахерского искусства скрючился и снова завалился на землю, но в этот раз вставать он явно не спешил. От меня не скрылось резко контрастирующее углубление на фоне целостной структуры его тела. Удар ножом пришелся прямо в печень.

– Проклятые австралопитеки, – тихо вырвалось у меня. Один из них, заметив, что товарищ не встает, заподозрил неладное и начал душераздирающе выть. Я заставил окно захлопнуться и остановившимися глазами вперился в потолок.

Как-то слишком часто стали гибнуть вокруг меня люди. Здесь я не имел прямого отношения к убийству и даже не рассчитывал, что оно произойдет. Но формально, его косвенным зачинщиком все-таки был я.

Через несколько минут послышался вой сирены скорой помощи. Абстрагировавшись от звуков, я съежился под одеялом и спустя дюжину вязких и глуповатых мыслей незаметно для себя снова ушел в глубокий сон.

*

Проснувшись в полдень, я первым делом радостно отметил ушедшую боль. На бедре уже, как ни странно, проявлялись зачатки багрового рубца. А переведя внимание на руку, я заметил прибавку минеральной массы в месте сочленения обломков, что выделялась своей яркостью на фоне всей локтевой кости.

Вне всяких сомнений, там образовалась костная мозоль, что, в общем-то, всецело противоречило общепринятой теории о физиологических процессах в организме – ведь на ее образование обычно уходили месяцы.

Вне зависимости от количества и качества потребляемых минералов и ресурсов, сроки заживления костной ткани упирались, прежде всего, в размер клеточного цикла остеобластов – предшественников зрелых и сформировавшихся клеток костей. То есть, даже при самом идеальном раскладе, при самом ревностном и тщательном уходе за увечьем, костная ткань, равно как и забеременевшая женщина, не могла расплодиться раньше уготованного ей онтогенезом срока.

Да и в целом, я обратил внимание, пока осматривал себя просвечивающим насквозь взглядом, что на фоне неизменной плоти все мои кости стали значительно ярче. На языке алиеноцепции это означало, что плотнее. Крепче.

Уровень разреженности воздуха вокруг меня, пропорции частиц, что его составляли, и даже скорость их соударений – все это, судя по всему, было лишь малой частью из всего того, что подверглось моему контролю. Подумать страшно, каким же глобальным изменениям подверглось само тело…

Ведь даже если окружающая среда мне подчинялась, то насколько может быть тотальным перераспределение ролей и обязанностей всех внутренних систем, когда нужда центральной нервной системы в медлительных посредниках отпала…

Останусь ли я собой?

Внутри меня похолодело. А что, если сознание тоже является посредником? А не уйдет ли оно со временем на второй план?

Кто знает, так ли оно уж нужно нашему телу, запрограммированному выживать и размножаться. Сознание лишь позволяет делать выводы на основе пережитых ощущений, чтобы в дальнейшем давать себе возможность их, ощущений, избегать или же, наоборот, стремиться к их многократному воспроизведению.

Дело в том, что факторов, а в особенности, их комбинаций, способных неоднозначным образом на нас влиять, было настолько много, а прав на ошибку – настолько мало, что эволюция нервной системы со временем решилась на чрезвычайный шаг – она позволила впечатлениям собираться вместе, воедино, тем самым опосредуя между ними неведомую связь. Самосогласованную нейросеть, способную на нелинейное реагирование.

Нелинейное – это значит, не отдергивать руку от огня, а сунуть ее туда, чтобы прижечь гноящуюся рану.

Собранные все вместе впечатления дают возможность их между собою сравнивать, откладывать, замечать особенности взаимовлияния и, как следствие, правильно выстраивать приоритеты в дальнейшем. Они дают возможность оценивать текущую ситуацию как бы со стороны, открывая дополнительную мерность, позволяющую смотреть вперед, но только при условии, что есть на что оглядываться назад.

Не выигрывать конфликт, а пресекать. Заранее обходить стороной. Вот что было истинным залогом выживания. Даже самые сильные и нечеловечески выносливые особи рано или поздно погибали из-за несуразной чепухи. Они пренебрегали разрастанием маленькой, некротизированной язвы, давились косточкой, глотая ее лежа на спине, не придавали значения характерным шорохам в кустах или ели соблазнительной расцветки ягоды, от которых накануне, прямо на их глазах, уходили в страну вечных сновидений их сородичи.

Авторитетом в этом мире по-настоящему пользовались лишь те, чей мозг располагал библиотекой усвоенных по жизни знаний. Знания – это сила. Знания – это рефлекс, что срабатывает на призрак раздражителя, оставшегося в прошлом. Знания – это способ умирать и воскрешаться, терять и обретать заново, ошибаться и тут же пробовать снова, пока не найдется единственно верный вариант – и все это не сходя с места, не выходя за пределы головы, пренебрегая реальным ритмом времени.

Но, как и все мощное и превосходящее над остальным, подобная находка эволюции была опасной в обращении. Сам механизм использования и наращивания знаний предполагал риск – небольшую вероятность ухода в сингулярность бездействия, что обусловливалась бы осознанием тщетности и бренности существования и, как следствие, бессмысленностью в борьбе за поддержание жизни. А это напрямую противоречило всем первопричинам, ради которых, собственно, эволюция и трудилась не покладая рук.

А с такими способностями, как у меня, знания для полноценной жизни теперь уже не пригодятся. Ведь нужны они, чтобы безошибочно подстраиваться под правила окружающей среды. А к чему мне знания теперь, когда она отныне сама под меня подстраивается? И потому возникал вопрос – не наступит ли однажды день, когда я не смогу понять, что… он наступил? Не исчезнет ли самосознание за ненадобностью?

И вообще, чем теперь займется нервная система, если ее основная функция – приспособление – утеряла всякий смысл?

Ведь то, к чему она должна была приспособляться, теперь стало частью ее самой – окружающее пространство теперь работало во благо моего организма: предоставляло мне лучшие смеси газов для дыхания, поддерживало комфортную температуру и атмосферное давление вокруг; оно отказывалось проводить через себя неприятные мне звуки и, в то же время, выступало посредником для транспортировки поддерживающих во мне энергию веществ.

Что она будет делать теперь? Наверное, как и раньше – просто жить.

Как и раньше, она будет поддерживать непрерывность моего биоритма. Но теперь уже более действенным путем, не дожидаясь моего одобрения свыше. Энергетическое сырье в меня поступает прямо из воздуха, а болезнетворные бактерии и вирусы выветриваются из меня уже наверное и без старания иммунной системы – разве что она участвует в их поиске и опознании. Да даже само сердце, в случае чего, мне под силу заставить сокращаться вручную…

Да и так уж ли мне нужна была отныне кровь?.. Ведь она тоже посредник. В какой-то мере я, получается, бессмертный…

Но только до тех пор, пока сохраняется активность и функциональность желеобразного вещества. А себя оно в обиду не даст точно…

В дверь коротко постучали. Вынырнув из своих раздумий, я прокашлялся:

– Кхм-кхм, да? Входи.

– Доброе утро, – бодрым голосом оповестил сосед. – Как спалось?

– Не очень, – вспомнил я потасовку под окном. – Утром какие-то люди шумели, мешали спать.

Его лицо потемнело.

– Там кто-то кого-то ткнул ножом. Наряд полицейских приезжал, скорая помощь. Они не особо торопились с пострадавшим. Видимо, спешить уже было некуда.

Я промолчал.

– Всякое бывает, в общем, – по-философски шмыгнув, произнес он. Однако через мгновение на его лицо уже вернулась позитивная улыбка. – Но ты, смотрю, крепишься. Может, ты и прав, и медпомощь тебе в самом деле не понадобится.

Шагнув к выставленным на полу продуктам, он наклонился к говяжьей вырезке. Или, точнее, к тому, что от нее осталось. От прикосновения к ней пальцем посыпалась какая-то труха, а сам кусок выглядел мумифицированным. Ко всему прочему, он еще и ничем не пах, ведь там ничего не осталось даже для бактерий, чтобы было чему гнить и разлагаться от их активности.

Курица же больше походила на муляж – поделка двадцатилетней давности, не встряхиваемая ни разу с самого момента производства. В банке от протеина была пыль. Невесомая и развевающаяся с зачерпнувшей ее ладони. А пластиковые коробочки с витаминами стали весить на порядок легче.

– Что здесь произошло? – медленно протянул сосед.

Я мотнул головой.

– Диссимиляция.

– Ясно, – не стал уточнять он. С немым ошеломлением сосед принес мусорный пакет и стал сгребать в него испортившуюся пищу. Напоследок он шагнул к моей кровати с непонятной, загадочной улыбкой и, пошарив под ней, нащупал принесенную им накануне специализированную емкость.

Изобразив внезапный интерес к царапине, оставленной котом на диване, я не заметил промелькнувшее, словно блик от заходящего солнца на окне, волнение в его глазах. Но от меня не укрылось его усилившееся потоотделение…

Ну что, стоило оно того, – разозлился я внутри себя. – Кто же тебя дергал подписываться на этот бред. К чему так нянчиться со мной?

Буркнув что-то про магазин, он скрылся в коридоре. Через несколько минут хлопнула дверь в нашу квартиру. Я облегченно выдохнул – наступил момент, когда можно было сорвать с себя маску адекватного положения вещей и быть собой.

Спокойно встав, я оперся на больную ногу и спокойно пошел в ванную справлять нужду. Дело в том, что так же справлял я ее там и ночью, когда сосед у себя спал – звуки шагов, скрип открываемых дверей и шум слива воды я подавлял в самом акустическом зародыше. А его емкость, предоставленную мне для опорожнения в унизительном положении лежа, я заполнил обыкновенной водой, щедро пролив туда коричневый раствор йода, что давно уже бесцельно застаивался в тумбочке возле кровати.

Впрочем, я не вполне отдавал себе отчет, что толкало меня на подобную сговорчивость. Почему я старался всегда делать то, что от меня ждут?

Разумеется, на эту мысль наталкивала не только эта ситуация – здесь я попросту пытался избежать вопросов, не на все из которых можно было бы получить утихомиривающий и переакцентирующий внимание ответ.

Эту сговорчивость я замечал за собой в целом.

Причиной тому была трусость, страх раздосадованности и гнева ошибившихся во мне людей или же желание иметь за собой право неожиданного для всех перевоплощения в своевольного и независимо поступающего человека, на которого не станут полагаться, и которому не будут доверять так, как соответствующему их ожиданиям тихоне – я не знал.

Но одно я понимал точно – притворяться я больше не хотел. В этом не было больше никакого смысла.

Никакие социальные отношения и никакие перспективы, следующие из них, не могли мне обещать большего, чем то, что я уже имел сейчас. То, чем я владел, словно имением, свалившимся на голову – точнее, принявшим удар моей головы на себя, – как благородному сыну по наследству от располагающего богатствами отца, давало мне непререкаемый статус, право на запретное, без каких-либо заслуг и без хитроумно выстроенных карьерных лестниц.

Оковы последствий от душевных порывов были сняты… Освобожденные запястья вращались, разминались, нагнетая свежую кровь… Оставалось лишь отвыкнуть держать руки за спиной… И наконец-таки уже стать самим собой.

Воодушевленным взглядом я прошелся по своим вещам, придирчиво осмотрелся в своей комнате. Мне хотелось изменений прямо сейчас. Хотя бы их видимости.

Под моим тяжелым взглядом угловой шкаф, что упирался в потолок, с хрустом отлепился от паркета. Неслышно посыпались редкие, когда-то сплющившиеся под ним крошки. Замерев над полом и, чуть покачиваясь, словно бы от ветерка – а на деле от перескакивания воздействия с одних захваченных в нем точек на другие, – он плавно перенесся в противоположный угол. Делал я это осторожно, так как неверно подобранная конфигурация из этих точек могла его разрушить тем же образом, как и необдуманно выковырнутые бруски обрушивают башню в игре Дженга.

Потом же, улегшись на кровать, я не стал отказывать себе в радости кратковременного ощущения полета. Это было словно как в недавнем сне, пока один из захваченных сегментов в каркасе кровати не сместился под весом давящих на него сверху остальных – зловеще треснула дощечка, отчего койка накренилась, но среагировав на мой лихорадочный приказ, она тут же выровнялась и поплыла дальше.

Повозившись с маскировкой следов порчи не принадлежащего мне имущества, я продолжил экспериментировать с положением остальных предметов в комнате. На перестановку всей мебели ушло не более двух минут.

Глава 23. Мальчик на побегушках

Ближе к вечеру вернулся сосед. Я в это время спал. Занося продукты, он не увидел меня на прежнем месте. Его рука, потянувшаяся было к выключателю, остановилась, а лицо, и без того вытянутое в соответствии с его этнической принадлежностью, вытянулось еще сильнее.

Чувствуя распирающую бодрость, я одним прыжком вскочил с переставленной кровати, с наслаждением напряг и распустил мышцы.

Сосед пристально разглядывал меня расширившимися глазами.

– Непростой ты человек, – пробормотал он, затем, словно бы опомнившись, протянул пакеты со снедью. – Я еды тебе принес.

– Благодарю. А что не так?

Он покосился на мою ногу.

– Так не бывает… Видимо, моя помощь тебе больше не нужна? – многозначительно обвел взглядом реорганизованный интерьер.

– Думаю, да, не нужна, – подхватил я, еле сдерживаясь от вздоха облегчения.

– Отлично, – без выражения сказал он. – Кстати, я решил порадовать себя. Купил мощные сабвуферы, о которых всегда мечтал.

Я натянуто улыбнулся.

– Мои поздравления! Очень надеюсь, что наши музыкальные вкусы не разнятся.

Он всхрапнул от смеха, подняв указательный палец, мол, оценил мой предупредительный намек, и тут же трескуче шмыгнул носом.

– Ты не мог бы перестать делать это? – резко спросил я.

Его улыбку слизнуло с лица. Взгляд потерялся.

– Что делать? – спросил он неровным голосом, быстро почесав нос и снова коротко шмыгнув.

– Звуки издавать носом.

– Ты имеешь в виду… А, ты про это, – он вопросительно хлюпнул ноздрями. – Извини. Мешает разве?

– Вообще-то да, – на полном серьезе ответил я.

– Все, больше не буду, – пробурчал он и, нервно шмыгнув напоследок, прикрыл за собой дверь.

Я долго и задумчиво смотрел ему вслед, даже когда он уже закрылся у себя и принялся методично отдирать скотч с коробок. Вопросов было меньше, чем я предполагал. Это все упрощало, но, в то же время, усложняло в моей голове. Его невозмутимость меня напрягала.

*

Сосед, как оказалось, был поклонником дешевой клубной музыки. В клубе, который я разрушил пару дней назад, играла точно такая же.

Разумеется, от этой музыки я отгородился сразу же, как только она начала исторгаться из сабвуферов. Основная гамма звуковых волн сосредоточилась в закрытой комнате соседа, но низкочастотные же просачивались сквозь стену. Материя, наполняющая мою комнату, да что там… сама реальность мелко-мелко дребезжала, тряслась, как…

…в моей памяти всплыл далекий коридор… вспышкой отобразился чей-то ясный, изучающий взгляд, вперившийся в мой удаляющийся вглубь этого коридора затылок…

Комната задребезжала сильнее…

С хмурым недоумением я наблюдал, как его пальцы выкручивают регулятор громкости все дальше и дальше… До моих ушей стал доноситься грохот, как многократно отразившееся эхо раскалывающихся скал…

Я слышал!

Подскочив на локтях, я стал жадно всматриваться, вчитываться в оттенки алиеноцептивных ощущений, силясь обнаружить этот неуловимый инфразвук, которому каким-то образом удалось протиснуться, преодолеть мое абсолютное влияние на окружающую среду. Неужто сильная вибрация материи в буквальном смысле способна стряхнуть с себя мой, как оказалось, далеко не всеподчиняющий контроль?

Эхо становилось осязаемым. До ушей таки дошел примитивный мотив играющего трека, отчего начало казаться, будто я сам – часть инструмента, что его производил.

Не выдержав, я вскочил с кровати и ворвался в соседскую комнату.

– Это тебе не клуб!

Сосед тут же полностью вырубил звук. Повернулся ко мне. Его лицо мне показалось бледным.

– Я тестировал максимальную мощность, прости, – оправдывающимся тоном отозвался он. – Нужно же убедиться, что техника не бракована.

Отнюдь не бракована, – зло подумал я, чувствуя, как внутри меня повеяло сыростью необъяснимого страха. Оказывается, я перед чем-то бессилен. Есть нечто такое, чему я не способен противостоять. И это какой-то обыкновенный звук. Глупая музыка, которую я не хочу слышать.

Я шагнул к его сабвуферам. Медленно провел ладонью по панели, ощутив шероховатость древесно-стружечной плитки. На панели отсутствовал бренд производителя. Ни символики, ни знака.

– А кем ты работаешь? – вполголоса спросил я, по-прежнему глядя на сабвуфер.

– Курьером, – мгновенно ответил он.

Я недоверчиво покосился на него.

– В одном очень прибыльном предприятии, – уточнил сосед.

– И как же ты туда попал?

– Благодаря одному своему знакомому, – сощурившись, произнес он.

– А я его знаю?

Он замялся, его взгляд скользнул на мою ногу. Или на стоящий позади меня комод. Не отрывая от его лица глаз, я перенесся в комод, но кроме какой-то стопки бумаг, ничего не нашел. На самом комоде валялась модная кожаная сумка, а еще на него с некоторых пор был взгроможден мини-холодильник. В общем-то, предназначенный скорее для туризма или транспортировки скоропортящихся вещей, он использовался им в качестве дополнительной превентивной меры, направленной на предотвращение неведомого проклятия, обрушившегося на наш дом. По-крайней мере, последнее время это проклятие я пытался держать в узде, и что точно себе не позволял, так это покушаться на этот мини-холодильник. В самом деле, было даже немного жаль бедолагу соседа. Хранились там, в основном, очертания наполовину заполненных бутылок, всякие напитки, реже – какая-либо еда.

– Знаешь, – странным голосом ответил сосед. – Но не настолько хорошо, как думаешь…

Не успел я уточнить эту странную формулировку, как меня перебил звонок. Новенький смартфон соседа требовательно вибрировал, грозясь переползти за край стола.

Распрямившись, он с деловой важностью прошествовал к телефону, глянул на экран. Я готов был поклясться, что на какую-то секунду его лицо озарило тревогой…

Но вот он уже снова невозмутим. Бросив на меня извиняющийся взгляд, он вышел из комнаты, из квартиры, плотно прикрыл за собой дверь, и принялся расхаживать в полумраке тамбура.

В кругу своих немногочисленных знакомых я всегда слыл человеком подозрительным, глубоко копающим и всюду ищущим подвох. Некоторые из этого круга вообще считали, что того же чувства юмора я был напрочь лишен, так как большинство их шуток я не воспринимал или наоборот, воспринимал чересчур серьезно, если вообще не принимал их за случайно высказанное мнение обо мне. Ведь я логично полагал, что в каждой шутке есть причина, заставившая прийти ее на ум…

Так и сейчас, казалось бы, что подозрительного можно было усмотреть в ужимках моего соседа? Да, возможно, он и впрямь что-то от меня скрывал. Другое дело, в связи с чем? Унаследованная робость? Изъян темперамента? Или же, быть может, вполне справедливое нежелание посвящать других в детали своей частной жизни?

В самом деле, не мог же быть мой сосед тайным агентом, что присматривал за мной… Ведь он такой неуклюжий… Разведчик из него никакой!..

…а может в этом и смысл? Использовать того, на кого нельзя в здравом уме подумать?..

Я ощутил прикосновение к лодыжке. Дернувшись, я перевел затуманившийся было взгляд вниз.

Пара янтарных глаз тут же захватила меня в капкан зрительного контакта. Из приоткрывшегося розового зева вырвался тихий, тонкий, но гипнотически упрямый возглас. Рассеяно взъерошив пальцами массивный лоб кота, я под одобрительное урчание направился в сторону кухни.

В момент, когда я уже тянулся за кошачьим кормом на буфете, что-то заставило меня осечься.

Словно далекий силуэт одиноко бредущего человека на равнине, оно побуждало обернуться. Оно было целым событием, воспринимаемым самой кожей – дискомфортным, как прямой взгляд незнакомца. Оно зияло недоговоренностью. Оно было параллелепипедной формы и скрывалось в холодильнике.

С замирающим сердцем я отворил холодильную камеру. Она была сплошь заставлена контейнерами соседа, и был среди них один, идентифицированный мной алиеноцептивно как не поддающийся деанонимизации предмет. Но внешне же, на глаз, он совершенно не отличался от остальных, выстроенных рядом пластиковых емкостей для пищи.

Взяв его в руки, я отщелкнул крышку и чувство помехи в пространстве, только что присутствовавшее прямо передо мной, в моих руках, разом улетучилось. Контейнер выскользнул из моих пальцев. От удара об пол содержимое выплеснулось наполовину, забрызгав ноги. Удовлетворенно виляя задом, кот приблизился к луже и принялся ее лакать.

– Нет, – тихо вырвалось у меня, – нет… Нет…

Метнувшись в соседскую комнату, я начал копаться в его вещах, выворачивать карманы сложенных в стопку джинсов, дергать на себя полки комода, выворачивать наизнанку его рюкзак. Вороша документы, я всматривался и разбрасывал их в стороны. Открыв мини-холодильник, я замер с полуоткрытым ртом.

Среди бутылок, баночек и флаконов с каким-то мутным остатком гордо выделялась та самая емкость для аварийного справления нужды, некогда заботливо предоставленная мне соседом.

От резко открытой дверцы камера и стоящая в ней емкость сотряслась, а жидкость в ней – всколыхнулась, замерцав под светом вспыхнувшей лампочки. С ее дна поднялась муть – нерастворившиеся компоненты йода…

Осторожно вызволив ее из холодильной камеры, я медленно поднес эту емкость к свету. Именно в этот момент телефонный разговор соседа подошел к концу. Все еще немного возбужденный от решения деловых вопросов, он опешил, застав меня стоящим посреди его разбросанных вещей.

– Ну, – будничным голосом поинтересовался я. – Что на этот раз тебе велел Айсберг? Взять щеточкой соскоб из жерла унитаза?

Переведя озадаченный взгляд с меня на емкость, зажатую в руке, в которой поясняюще бултыхнулась светлая жидкость, он отпрянул.

– Это… Это…

– То есть, все это время ты паразитировал… сволочь, – мне становилось трудно дышать. – Исподтишка доносил сведения… обо мне… Айсбергу?!

Его лицо заливала восковая желтизна.

– У меня не было выбора… Они просто поставили в известность… Либо я, либо… ведь я единственный, кто тебя знает, кто живет бок о бок… И они очень много платят… Прости! Но ты бы ведь поступил так же! – захлебывался он. – Ты бы поступил так же!

– Выходит, ты единственный, кто меня знает? – переспросил я свистящим голосом. – Стало быть, для тебя не станет новостью вот это…

Я резко протянул в его сторону скрюченные пальцы. Соседа подкинуло и шваркнуло об потолок. Моя ладонь немного развернулась, и его тело вжало в потолок сильнее – он на нем как бы распластался. Лицо предателя мучительно исказилось, изо рта вырвался натужный вопль.

– Ты в самом деле верил, что у такой работы может быть благополучный исход? – вскричал я. – А знаешь ли ты, что они намерены со мной сделать? Интересовался ли ты, когда брал деньги, что станет в итоге со мной, а? – вслед за моим полусогнутым пальцем его тело протащило вплоть до самой люстры. На потолке остался пыльный след.

Еще некоторое время гневно пронаблюдав за его корчами, я соизволил опустить руку. Сосед мешком обрушился на письменный стол – громко треснула панель, вдребезги разлетелся стоявший на ней горшок с цветком. Сам он, со стоном ощупывая ребра, скатился на пол. Ублюдок…

Поддавшись еще одной вспышке праведного гнева, я снова подбросил его к люстре и с размаху приложил о стол. И снова. Ножки стола не выдержали. Сосед скулил, лежа в обломках мебели. Его разбитые в кровь локти, затылок и вся спина футболки были вымазаны в потолочной известке. Сматерившись, я вышел из его комнаты и пинком захлопнул дверь.

Почему они за мной следят и зачем продолжают проводить через моего соседа эксперименты? – хаотично размышлял я. – Что они хотят узнать?

Контейнер, должно быть, нужен для того, чтобы выявить порог моих диссимиляционных возможностей, так? Скорее всего.

Биологические жидкости? Ну, тут и так все ясно.

Он бы и крови моей взял, имей он… – тут я вспомнил, как он подмывал после меня пол в прихожей. – Впрочем, он и ее уже наверняка собрал и благополучно отнес им на анализ…

Наверняка не я один догадываюсь, что моя потребность в большинстве биохимических посредников отпала.

Стало быть, они хотят убедиться, так ли это. Рассчитать пропорции, взвесить оставшееся количество действующих элементов крови, чтобы индуцировать из этого целую теорию, предвосхитить математически ту шаткую дорожку, которую избрал мой организм…

Но для чего? Им и так известно, что возможности моего новообразования в двигательной коре практически безграничны. К чему им этот индивидуальный расчет? И к чему был нужен этот сабвуфер?

Я вспомнил, как мне кольнуло уши, как я взъярился и подскочил, не зная, куда еще деваться, кроме как обратиться непосредственно к соседу с требованием выключить…

Они изготавливают против меня оружие, – осенило меня. – Они готовятся к моему захвату! Да, так и есть!

И контейнеры нужны были вовсе не для защиты питательных веществ. Нет, это было бы слишком поверхностной задумкой!..

Материал, из которого был склепан этот пластиковый контейнер, не только не позволял мне увидеть, что внутри. Он был совершенно невосприимчив к любому моему дистанционному воздействию – ведь посылал я свои сократительные сигналы по алиеноцептивной наводке…

Выходит, все, что будет облачено хотя бы в напыление из этого материала, станет для меня неуязвимым. Хуже того, экранирующим полностью, словно повязка на глазах!..

Мой желудок свело судорогой. Они не отступятся. Они доведут начатое дело до конца. Неожиданный отпор, который я им дал тогда, их не смутил, а лишь отсрочил неминуемое. Все это время они терпеливо выжидали и планомерно готовились к захвату…

Из моей комнаты раздался телефонный звонок. Звук мне показался до омерзительного внезапным, неприятным. Подобным звоном разносится по телу рецидив хронического заболевания. Подобной эмоцией сопровождается постоянно избегаемая мысль о каком-либо неотложном, но все же постоянно откладываемом деле…

– Да? – раздраженно спросил я, поднеся телефон к уху.

– Добрый вечер, – послышался чей-то вкрадчивый, как шаги канатоходца, голос. Чей-то, несомненно, знакомый голос. – О, мне кажется, я выбрал неподходящее время для звонка… Мне кажется, я вас отвлекаю, но… Боюсь, я буду вынужден вас отвлечь.

Мое сердце сжалось в дурном предчувствии.

– Кто это?

– А вы меня уже забыли, – с наигранным разочарованием протянул голос. – А я вас – нет. Прошло так много времени, а мне кажется, я думаю о вас чаще, чем тому бы полагалось…

Я вспомнил эту манеру разговора. Это был следователь.

– Равно как и о доселе неразрешимом уравнении, мыслями к которому возвращаешься из одного упрямства каждый день, – продолжал он. – И вот вы, его невольный создатель, подбрасываете мне недостающую для ответа величину. И что же вы думаете – не прошло и пары дней, как я уже дышу вашей разгадке в спину. Вы гордитесь мной?

– О чем вы говорите? – спросил я.

– О том самом, при виде чего сейчас в нашем отделе принято притворяться глухим, – по ту сторону трубки послышалась скрипнувшая, а затем и хлопнувшая дверь. – Но это вопрос времени, я вам обещаю…

– Вы все еще расследуете то дело о погибшем парне? – стараясь не растерять самообладания, ровным голосом уточнил я.

– Боюсь, того парня явно недостаточно, чтобы я был уполномочен вам звонить. Но вам, судя по всему, наскучила эта застопорившаяся игра, и вы решили сделать ее справедливей. Например, засветились на нескольких видеорегистраторах в местах, где вам, конкретно вам, вообще не положено быть и к которым, по-хорошему, не стоит даже просто приближаться во избежание нежелательных для вас ассоциаций – ведь происходящая ныне чертовщина автоматически заставляет меня вспоминать про вас. И как выяснилось, не зря.

– И что вы подразумеваете под чертовщиной? – напряженно выдавил из себя я. – Клуб, под которым образовался оползень?

– Так вы и там успели побывать? Вы не перестаете удивлять. Стало быть, это и объясняет неудавшийся вечер одной из местных бандитских группировок – прежде всего, не удался вечер у вас, с чем вы явно и не намерены были мириться…

…чего уж тут скрывать – видео, где ваше магическое перевоплощение из главного подозреваемого в невинного гражданского, читающего газетку, сумело пустить пыль в глаза представителю закона – несколько смутило и разочаровало весь отдел. Новоиспеченного сотрудника хотели с позором выгнать, но тут-то и вмешался я.

Мне удалось убедить их, что все не так просто, как кажется на первый взгляд, в чем, собственно, они убедились и сами, когда пришли известия о результатах вскрытия погибших.

Никого так не удивил ни труп, чья голова висела на одном лишь лоскуте кожи, ни Мстислав Вениаминович, именуемый в криминальных кругах Кларетом, что выстрелил в самого себя, как судмедэксперт, что с глубочайшим изумлением оповестил нас о механических и, что главное, избирательных повреждениях тканей головного мозга некоторых из жертв.

Все бы ничего, вот только стоявшая на пути к ним кость и остальные окружающие их ткани остались нетронутыми…

И тут я им и говорю – а знаете, однажды мне уже доводилось это наблюдать. А вам? Да-да, вам, уважаемый… Не хотели бы вы заявиться ко мне в участок на чашечку чая или, быть может, даже чего-нибудь покрепче? Чифира, например? Поговорим об этих странных совпадениях и в целом о чертовщине, происходящей вокруг вас, а?..

– Нет, – не нашелся, что ответить я. Внезапно моя голова рефлекторно дернулась на алиеноцептивно отраженный всполох раздвигающихся дверей лифта на нашем этаже.

– Разумеется, я и так знал, что вы не воспримите как должное мою любезность, – в голосе следователя прозвучали торжественные нотки. – И потому уже направил к вам своих ребят.

Из лифта торопливо выскочили две фигуры, на ремнях которых пронзительно отсвечивали кольца металлических браслетов. Кобуры с увесистым и сияющим содержимым часто постукивали об их бедро. Расширившимся глазами я провожал их взглядом через стену, пока они не приблизились к нашей двери и не начали в нее требовательно трезвонить. Опомнившись, я суматошно заметался по квартире.

– Открывайте сейчас же! Это полиция! – грозно прокричали за дверью. – Мы знаем, что вы здесь!

Затравленно оглянувшись на сотрясающуюся дверь, я вдруг четко осознал все хладнокровие ловушки, подстроенной следователем. Конечно, догадываясь о том, на что я был способен, глупо посылать ко мне обычных людей. Нужны были необычные, а именно – знающие меня люди. А знающие меня благоразумно сидят на месте, по крайней мере, до тех пор, пока не до конца не изучат мою суть.

Но при всем этом его, следователя, здесь нет. Он знает, на что послал своих людей. Либо они вернутся к нему ни с чем и без всего – и без всего того, что было с ними и внутри них изначально, – и тогда это расчистит его дорогу от иррациональных формальностей, презумпций невиновности и прочих бюрократических препятствий на пути к моему законному аресту, либо же я попаду к нему без лишней крови и жертв, под видом подозреваемого, но попаду уже надолго, так как препятствия, стоящие сейчас на пути моего незамедлительного ареста, в этот раз сыграют злую шутку уже не против него, а против меня. Сидеть в следственном изоляторе или в реальной тюрьме – разницы для меня никакой. Чем бы сейчас этот визит не закончился, свободной жизни мне больше не видать.

Или же…

Я перевел тяжелый взгляд на приоткрытое на проветривание окно.

Или из этой ситуации все же был выход, который только я, в силу своих особенностей, мог себе позволить?

Глава 24. Форсаж

Я подскочил к окну и распахнул его настежь. Меня обдало прохладой пасмурного дня. Шел мелкий и противный дождь.

Посмотрев вниз и сощурившись, я разглядел мокрый, прочный и потемневший от дождя асфальт с возвышающимся над ним угловатым поребриком. Я как наяву представил молниеносное сближение с ним, обрывающее нить восприятия столкновение и успевшую разлиться напоследок боль по переломанному, сплющенному, исковерканному под стать форме поребрика телу…

Задышав чаще, я отшатнулся от окна. Сзади уже барабанили в дверь вовсю, громко угрожая вынести ее.

Запрыгнув на подоконник, я вытянул босую ногу наружу, как если бы готовился шагнуть в пропасть. Тут же на нее, ногу, стали слетаться полчища хаотично вырванных из пространства сгустков воздуха – они облепляли мою голень, сгиб ступни, скапливались под пяткой, как мелкий и бесчисленный мусор к дулу пылесоса.

Мне уже начало казаться, будто я собрал у своей ноги весь воздух, что только наличествовал в нашем районе, но, по сути, внешне возле моей ноги как будто бы ничего и не произошло. Сколько еще нужно было сжатого воздуха, что сослужил бы в качестве ступы для перелета?

Краем глаза я заметил через стену, как сосед страдальчески шмыгнул и зашевелился, пытаясь встать. Удары же за дверью стихли, но от меня не скрылась процессия поднимающейся в лифте подмоги. У одного из членов руки оттягивало тяжеловесное, цилиндрической формы приспособление.

И тут я догадался использовать поднос. Звучно чиркнув по столешнице, он перенесся под мою ногу. Я наступил на него, зависшего в воздухе, и… устоял.

Осторожно водрузив вторую ногу, с замерзшим дыханием придерживаясь руками за гардину, за оконную раму, за выступающий верхний откос, еле сдерживая крик и не отрывая взмокшие ладони от скользящих под ними кирпичей, я, судорожно ухватившись за парапет, перевалился через него и растянулся на крыше.

Я вжимался в рубероидную крышу, опасаясь, что подпрыгивающее от сердцебиения туловище необъяснимым образом поймает амплитудный момент, подскочит вверх и утащит меня следом за край… Прямиком вниз… На поребрик…

Шумно сглотнув, я нашел в себе смелость аккуратно, не отлипая от крыши, перевернуться и ползком добраться до первой же попавшейся трубы – припаянной, до облегченного стона неподатливой… Я вцепился в нее, как рак клешней в неделями выжидаемую им добычу.

Дождавшись, пока сердце утихомирится и перестанет своим стуком засвечивать алиеноцептивный обзор, я стал вглядываться вниз. Сосед таки выбрался из обломков и шаткой походкой добрался до сотрясающейся двери. Прежде чем он открыл ее порядком озверевшим полицейским, я поспешно заставил захлопнуться окно. Ручка сама по себе повернулась, и оконная дверца мягко отвалилась на проветривание.

Щелкнул дверной замок. Соседа сбили с ног, заломили руки за спину и, оглушительно крича ему в ухо парализующие тело предупреждения, нацепили наручники. Сосед особо не сопротивлялся.

Один из прибывших перешагнул через скрученного соседа и выстрелил своим ртом отрывистую, но четко и упруго распространившуюся по коридору речь. Его отскочивший от неба и тут же поджавшийся в подчелюстное лоно язык в момент произведения осмысленного звука отождествился у меня со словом где. Чтецом по губам я, конечно, не был. Но как насчет чтеца по звуковым волнам, исторгающимся из разговаривающего рта?

Сосед молчал. Не удосужившись разуться, сержант – не иначе – полиции отмаршировал в соседскую комнату, оставляя на полу за собой вереницу тускло контрастирующего налета грязи. Бесстрастно – по крайней мере, на его лице не взорвался светом ни один мускул – осмотрев погром в комнате соседа, он двинулся в мою.

Первым делом, его взгляд наткнулся на телефон, который я отбросил впопыхах, стоило им только остановиться напротив двери в нашу квартиру. Взяв его двумя пальцами, он глянул на экран, огляделся, что-то гаркнул своим компаньонам. Те принялись осматривать ванную, кладовку, прихожую и кухню, в которой отметили синхронно склонившимися головами лужу на полу. Сержант напоследок заглянул в мой шкаф и раздвинул руками висящую на плечиках одежду.

Возвращаясь в коридор, он замер возле моей пары ботинок. Задумчиво потеребив манжет рукава, он выдал очередную реплику, что вытолкнула пару сотрудников из квартиры вниз, к подъезду, заставив их бродить вокруг дома. Сам же он вернулся в мою комнату и уверенно расселся на незаправленной кровати.

Что-то подсказывало мне, что уйдут они весьма и весьма нескоро. А если и уйдут, то, как минимум, одного оставят патрулировать окрестности – на случай, если я вернусь или материализуюсь в опустевшей перед их приходом комнате обратно. Теперь даже и ботинки не стащить.

Я поднялся в полный рост, вопреки отяжеляющей силе страха. Поджав пальцы на ногах, я ощутил сердитую шероховатость рубероида. Без обуви мне далеко не уйти. Да и вообще, как мне уйти с крыши оцепленного здания…

Приблизившись к парапету и на всякий случай чуть пригнувшись, я осторожно выглянул за край.

Еще в детстве, будучи непоседливым и склонным к риску ребенком, я испытывал острую зависть к жителям того же Иерусалима или Венесуэлы, где приземистые дома и низкие пристройки поджимались друг к другу столь тесно, что в коридорах между ними можно было застрять – а значит, и залезть, подобно гусенице, проталкиваясь вверх между двумя стенами. А сам по себе застроенный ими жилой массив, что простирался вдоль холмов, позволял скучающим от безделья подросткам рассматривать все это как трассу для забега с препятствиями.

Здешний же тип застроек казался сущим антиподом – угрюмые, упирающиеся в небо здания, выстроившиеся в ровный, до тошнотворного стройный ряд, в котором не было ни малейшего перепада высоты из-за того, что размерами они не различались. Соблюдая почтительную дистанцию по отношению друг к другу, они не оставляли никакой надежды как-либо преодолеть расстояние между их крышами. А с их стен, гладких и мрачных, без единой выступающей зацепки, соскальзывали даже легкие, как воздух, ершистые лапки насекомых.

Однако осмотревшись получше, с западной стороны я заприметил уступающую высотой пристройку, от которой меня отделяло всего каких-то пятнадцать-двадцать метров.

Беря в учет перепад высоты в пять-шесть метров и большую площадь крыши, что позволяла сделать качественный разбег, и, вдобавок ко всему, не упуская из внимания низенький, чуть не дотягивающий до колена парапет, который можно было бы использовать в качестве трамплина, в общем-то, можно было допустить, что этот затяжной полет не завершится эпическим, по версии предположительного следствия, суицидом. Тем более что сокращение мышц ног наверняка будет форсировано вдогонку, как это было в усадьбе Кларета, когда я сломал об голову одного из его приспешников руку.

Разве что приземление будет весьма болезненным, особенно для босых ног…

Прищурившись, я убедился, что скошенная крыша той пристройки выстлана профилированным настилом, а это немного мягче того, что обычно скрывалось под рубероидом. Главное, потом не скатиться по нему вниз…

Все еще не до конца веря в то, что намеревался сделать, я попятился к краю. Ноги стали ватными. Пару раз сорвавшись с места вхолостую – сбивался разбег из-за старта якобы не с той ноги, – я дал себе мощнейшую пощечину, от которой аж захотелось дать сдачи самому себе, разбежался еще раз и что было сил оттолкнулся ввысь от парапета…

Меня швырнуло, как из катапульты.

Воздух верещал в ушах, равнодушно насвистывая мне о жестоком падении на землю. Навстречу надвигалась крыша, но уже не пристройки, а дома, с которым она была соединена…

В нескольких метрах от нее падение, как мне показалось, чуть замедлилось, но и с этим приземление голыми пятками на жесткий, оставляющий царапины рубероид, отдалось по всему телу, будто кнутом стегнув по нервам.

Неуклюже перекувыркнувшись для погашения излишка убийственной инерции, я чуть проехался на выставленном колене и, словно герой из комиксов, замер, опершись кулаками в кровлю.

Следующий дом стоял намного дальше и высотой этому не уступал, даже был чуть выше. Но боевой азарт уже захлестнул аркан на моей шее…

Давно позабытая в детстве жажда к превозносящему над самим собой риску отпрянула от затянувшегося сна. То, что было мечтой подростка тогда, сейчас стало суровой, все еще отдающейся в пятках, но все же бесспорно притягательной реальностью.

Даже не удосужившись взять разбег, я взвился прямо с места, словно отброшенный гигантской пружиной… Даже не бегом, а нетерпеливыми прыжками преодолев расстояние до края, я с реактивной силой вознесся в небеса…

Прямо над ушами истеричную мелодию заиграл ансамбль флейтистов, а края футболки часто затрепались, раздираемые воздушным сопротивлением, которое пыталось меня остановить, очеловечить, напомнить мне мое место…

Но все равно воздух не был способен мне противостоять. Сила прыжка, заданная с самого начала, продолжала с неодолимой тягой нести вверх, а сам я сгруппировался, поджав колени к животу и распростерев руки, уподобившись дельтаплану. Страх полностью выветрился встречным ветром – настолько тот был сильным. Я с ледяной самоуверенностью смотрел на приближающееся здание.

Впечатавшись в крышу, я все же не успел перекувыркнуться, столь сильным было падение. Колени, локти, грудь отозвались глухой, но быстро ушедшей болью…

Привстав, я с удивлением обнаружил вмятины и трещины в низкосортном бетоне, что расползлись от места моего приземления. Если это было то, о чем я думал…

Я сжал кулаки, с удовольствием ощутив под кожей вздувшиеся вены. А что, если мои кости… Точнее, что, если материя, из которой они состояли, теперь удерживалась волей? Волей, что проявляла себя при надвигающемся физическом стрессе…

Или исключительно в моменты осознания его неизбежности…

Ведь руку я тогда сломал от неожиданности. А здесь всем телом ожидаешь жесткую посадку…

Ручаясь банальной логикой, даже многогранная молекулярная структура фуллерена – прочнейшего из всех органических соединений на земле – не шла ни в какое сравнение с фиксирующей способностью моего мозга. Ведь какая разница, насколько хитроумно спроектирована конструкция из кирпичей, если есть возможность удерживать каждый из них многочисленными и крепкими руками по отдельности?

То есть, главное, быть готовым. Главное, в моем случае, успеть ощутить напрягающий все тело страх. Или здраво предположенные последствия. Ведь страху во мне теперь не оставалось места…

Оскалившись от перевозбуждения, я рванул к отбойнику, оцепляющему края крыши, для прыжка к следующему дому, который я даже не успел толком разглядеть. Его нависающий карниз еле угадывался отсюда, но оттого быстрее шлепали по крыше босые ноги, оттого сильнее раздувалась грудь, предваряя необдуманное, безбашенно предпринятое решение…

Будто сам дом со страшной силой наддал вдогонку оторвавшимся от него ступням. Я отлетел от него, будто от взрыва. Взлет был до того неожиданно резким, что меня даже занесло немного вкривь. Выгнувшись в спине, я извернулся через голову, раскинув руки и вытянув тело, как эквилибрист. Полет выровнялся.

Навстречу приближалась очередная крыша высотки, траектория моего полета предположительно завершалась где-то в сердцевине ее периметра. Даже чуть дальше. Я преодолел это немыслимое для обывателя расстояние с ощутимым запасом, пренебрегнув добрым десятком метров посадочной зоны, уже оставшейся позади – а ведь я все еще был в воздухе и падал на бреющем полете…

И тут в мою голову ударило совсем уж безумное решение – пролететь над этим домом, избегая к нему даже прикасаться и как-либо использовать его в качестве опоры для следующего прыжка.

Я воззвал под себя перину сопротивляющейся атмосферы, что мягко обтекла, объяв мои распростертые руки, а в пятки же врезалось мощное, сконцентрированное давление газа. Угол бреющего падения обострился – в паре метров от меня вжикнул отбойник исчезнувшего из виду дома. Вытянув руки по швам, я полетел, как ястреб, заметивший ускользающую от него в листву полевку.

Чуть увеличив нагнетающую силу ветра, упирающегося мне в грудь, я замедлил падение – сейчас уже это больше походило на свободное планирование. Рядом пронеслась стая надрывисто визжащих стрижей.

Пролетев мимо двух зданий, я покинул свой район. Высота, тем временем, постепенно снижалась, я уже несся на уровне восьмого этажа. Моя растворяющаяся в вечерней зарнице тень молниеносно проползла по крышам аттракционов и песочницам детской площадки, скользнула по гаражам и раздробилась на обрывистое, изломанное черное пятно, что каракатицей пронеслось по листве и кронам приземистых деревьев, наводнявших собой городской сквер.

Увлеченные друг другом парочки, укромно ютящиеся на лавочках посреди клумб, и одиночки, рассеянно прогуливающиеся по тропинкам в глубине сада, запоздало вскидывали головы вверх на звук пролетающего над ними меня, но небо к тому моменту уже было чистым. Тучи цвета разбавленного бургундского вина уже рассеивались, перистые облачка окроплялись кровью порезавшегося о горизонт солнца, лишь где-то вдалеке кричали чем-то вспугнутые птицы – их глаза, как бы оправдывая свое бесцельное движение вверх, с наслаждением закатывались, а крылья носа раздувались, стараясь не препятствовать легкому дурману, вливающемуся в них вместе с вдыхаемым запахов цветов. Люди, как ни в чем не бывало, возвращались к своим делам дальше.

Вскоре торчащие верхушки деревьев стали проноситься в опасной близости с моим животом, грозя его распороть. Бешеная скорость, с которой я летел, при попытке ее убавить отдавалась ослабевающей борьбой с гравитационными объятиями – я начинал быстрее падать, и такое падение, как мне казалось, не предвещало ничего хорошего даже телу, что было укреплено волей. Заложив вираж, я устремился на окраину сквера – где-то там поблескивало озеро.

К тому моменту, когда я, снеся несколько хлипких веток, вышел на него, полет был уже настолько низким, что мне без труда удавалось разглядеть свои раскрасневшиеся от напряжения белки глаз, отразившиеся в зеркале темного водоема. Перекувыркнувшись, я выставил ноги навстречу воде, а руки скрестил на груди. Прямым телом под углом, я громко и со всплеском вошел в озеро, распространив от себя волны по всему периметру.

Будучи под водой, немного оглушенный, я все же отметил восклицания переполошившихся людей на берегу – их я заметил только сейчас, чуть раньше мне в принципе было не до этого. Возбужденно перекрикиваясь, они указывали пальцами на зыбь.

Несколько крупных пузырей на поверхности слились в один огромный. Вопреки всем действующим физическим законам, пузырь камнем пошел на дно. А на дне его ожидал я.

Приблизившись, он растекся на моем лице. Вдохнув полной грудью, я двинул в сторону берега. Илистое дно с недовольным чавканьем отпустило мою лодыжку, но тут же с готовностью вобрало в себя опершуюся на него другую. Еще раз глубоко вдохнув, я сосредоточенно нахмурился.

Пласт стоячей воды неожиданно ударил под колени, в спину – меня с неохотным усилием понесло вперед. Образовавшееся от этого на поверхности волнение было ничтожным, незаметным во тьме. Озеро хладнокровно умалчивало о безумии, разыгрывающемся прямо сейчас в его глубинах.

Отдыхающие у озера уже успели позабыть о произошедшем. Круги по воде могли пойти от падения крупной ветви, отломившейся от какого-нибудь старого и нависшего над озером дерева. А может, это была обычная бутылка, зашвырнутая кем-то с добротного размаха аж с другого берега. Удивительного в этом было мало. Каждый из присутствующих внутри себя в качестве объяснения большее предпочтение отдал именно такому варианту, так как утилизировали они остатки пикника, по обыкновению, тем же самым образом – в лучшем случае, оставляя все как есть на берегу.

Возобновились веселые крики, подключились терзающие вечерний воздух шутки, из динамиков автомобиля, стоявшего позади них, раскатистым эхом стали разноситься по озерной равнине аккорды тошнотворного шансона. Вокруг окончательно стемнело, другой берег еле угадывался отсюда. Никто не обратил внимания на медленно вздувающийся водяной горб посреди черной глади всего в каких-то десяти метрах от них, рядом с разросшейся крапивой…

Скользнув на берег, я затаился в ее зарослях. Между ней и любым участком моей кожи присутствовал как минимум двухмиллиметровый зазор, ревностно соблюдаемый даже при, казалось бы, неизбежном соприкосновении рук с ее бесчисленными, старающимися хлестнуть по лицу стеблями. Сочившаяся из одежды вода, пахнущая дыханием простуженного человека, сбегала с меня, как с раскаленной конфорки…

Двое парней из компании, выпуская из ноздрей клубы этилового пара, со смехом и улюлюканьем сбросили с себя одежду и, взбаламучивая илистое дно, с разгону вбежали в воду. Мой взгляд упал на оставшиеся на берегу кроссовки. Кажется, одна пара мне была как раз. Под прикрытием собственной никчемности на фоне алкогольного куража, кроссовки незаметно поползли к зарослям крапивы.

Схватив их, я тут же с омерзением отбросил обратно. От кроссовок несло заплесневелым сыром, стельки были влажные изнутри. Их обладатель явно не удосуживался пользоваться носками. А вдруг пальцы его ног были поражены грибком?..

Высунувшись из кустов, я отшвырнул их назад. Посидев еще с минуту, я выбрался из зарослей с другой стороны и поплелся босиком к выходу из парка.

________

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ЛАЙКАТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ

Глава 25. Неожиданный союзник

Торговый центр кишел людьми. Но вдруг один из них внезапно как будто бы оступился, расхлябанно опершись на ступню. Чтобы избежать вывиха, он позволил инерции повлечь себя чуть вбок, выиграв тем самым время для перестановки ног в устойчивую позицию. Недовольно качнув головой, он как ни в чем не бывало пошел дальше, не заметив, что траектория его ходьбы сместилась несколько влево. Также он не заметил одновременно с ним споткнувшуюся и чуть не влетевшую в витрину женщину справа, которая для сохранения равновесия так же дернулась, но уже в противоположную сторону, там и оставшись.

Долговязый парень в наушниках обернулся – ему показалось, будто кто-то коснулся его плеча. Пышная, с раскрасневшимися и колышущимися щеками дама, несущая в толстой руке внушительный, задевающий чужие ноги пакет, вдруг дернулась в сторону – ее ноша будто попыталась вырваться из пальцев. Какой-то неповоротливый старик шаркнул подошвой, развернулся всем корпусом вполоборота, как если бы что-то забыл или неожиданно для себя вспомнил.

Со всеми начало происходить нечто странное, у каждого что-то свое, однако закономерность развивающихся от этого последствий отслеживалась одна и та же – люди, занимающие левую половину вестибюля, по тем или иным причинам смещались влево, а заполоняющие половину справа – вправо.

Ослепленные каждый своей проблемой, никто из них не замечал, что объединенными, как если бы нарочито прикладываемыми усилиями, они синхронно освобождали пространство для прохода. Как если бы толпу прорезывал раскручивающийся рулон красной дорожки, спешно выстилаемой для церемониального шествия исключительно важного лица. Они нервно оборачивались каждый в свою сторону, где в поле их зрения отсутствовал я – неспешно идущий по расчищающемуся передо мной проходу, с застывшим взглядом, сосредоточившимся на всех обращенных к нему спинах разом.

На мне болталась летняя, мрачного цвета кожанка, а бедра обтягивали новые джинсы. Ступни же, уже успевшие порядком окоченеть, были вдеты в увесистые берцы рыжеватого оттенка. Первое, что пришлось по размеру.

Выбирать особо не приходилось, так как всюду сновали назойливые консультанты, зорко отслеживая и тщательно запоминая каждого зашедшего в отдел – зона с этой одеждой была наименее просматриваемая, под плавающим прицелом внимания всего одного, выглядевшего донельзя уставшим человека. Ему я стер кратковременную память так, что он не в силах был даже просто пошевелиться еще некоторое время. С дебильно-озадаченным выражением лица он еще с минуту смотрел в точку, где только что был я – проворно зашнуровывающий на своих босых ногах подошедшие ботинки. На выходе я обесточил противокражную систему в момент прохождения мимо нее. Сигнализирующие магниты, намертво прикрепленные к рукавам, задним карманам и подошве, я открепил одним коротким, временно аннулирующим полярность воздействием, затем украдкой вытряхнул их из рукава в первую же попавшуюся урну.

Далее я неторопливо прошелся вдоль рядов элитного продуктового магазина. Мои глаза застлались мечтательной поволокой при виде пупырчато-розоватых тушек крабов, я ласкал взглядом аппетитные подрумянившиеся окорочка, загорающие под лучами множества голодных глаз на террасе ухоженного прилавка. Не давая себе отчета, надолго замирал напротив полок со свежеиспеченными булочками. Пошатавшись с полчаса по магазину, я пресытился до краев. Чуть ли не икая и удерживая вокруг себя планетарную систему плотно сотканных клубков из аминокислотных нитей высококачественных белков, жиров и углеводов, я довольно побрел на выход.

Вороватый взгляд и цементирующее мышцы напряжение спадало, лицо разглаживалось, поджатые было плечи опустились, раздвинулись, выпячивая грудь. Я чувствовал себя уверенно, настоящим хозяином положения, что имел право избегать всех этих вынужденных прикосновений, который был способен гордо отказаться от участия во всей этой малоприятной толкотне. Хоть и никто об этом толком и не подозревал, пусть так.

Когда я подошел к опустевшему за две секунды до этого эскалатору, что-то вдруг заставило меня напрячься. Резко обернувшись, я поймал на себе прямой взгляд незнакомца в капюшоне и солнечных очках, вальяжно рассевшегося за кофейным столиком. Он не стал отводить лицо, а лишь улыбнулся и как бы невзначай указал на две чашки кофе, стоящих перед ним.

– Ну, чего встал, – грубо толкнул меня в спину мужчина с растопыренными руками. Я спохватился, что застыл посреди прохода к эскалатору. Чуть поколебавшись, я все же направился к незнакомцу. Под самым горлом тревожно бухало сердце. Кто же это может быть…

Дождавшись, пока я расположусь напротив, незнакомец снял очки. На меня смотрели жуткие, слегка красноватые глаза, обрамленные белыми, как кубики сахара в блюдце на столике, бровями. Невыразительные черты лица мне ни о чем не говорили. И, тем не менее, эту экзотичную белую кожу я узнал…

– Ты, – прошипел я, приподнимаясь над столом. – Чего вам от меня нужно…

– Тише-тише, – молвил альбинос из Айсберга, снова нацепляя на себя очки. – Не стоит привлекать к себе внимание…

Снизу на эскалаторе раздался грохот, а следом сдавленный крик. Люди, сидящие за столиками рядом, повскакивали и подбежали к перилам, чтобы посмотреть. Альбинос занервничал.

– Что там происходит?

– Шнурок какого-то парня зажевало ступеньками, – небрежно объяснил я.

– А-а, – протянул альбинос, заметно успокаиваясь. – Уж не того ли самого, что тебя толкнул?

– Его самого.

– Справедливо. Что ж, давай к делу…

– Какие тут еще могут быть дела? – удивился я, пораженный самоуверенностью этой организации. – Вам мало что ли того раза? Приставили шпионить моего же соседа… А до этого психотерапевтом притворялся… Ты хочешь перелететь сейчас через эти перила?.. А? Какие еще могут быть предложения от Айсберга?..

– Это похоже на официальное предложение? – спросил альбинос, многозначительно поправив свой капюшон.

Я нахмурился. То, что он не желает быть кем-то узнанным помимо меня, я понял сразу. Только поэтому он все еще был жив.

– Что ты хочешь?

– Слегка помочь. Но с каждым твоим новым словом я все меньше нахожу в себе желание…

Я бегло осмотрелся по сторонам, не отводя от него взгляда.

– То есть, помочь?.. Неужели думаете, что я хоть когда-нибудь еще раз вам поверю?

– Не вам, – поправил альбинос. – Я здесь сугубо по своей воле.

– Вот как, – усмехнулся я. – И как же тогда ты меня нашел?

– А где еще ты можешь быть? – удивился он. – Исходя из сведений твоего соседа, а рапортовал он обычно через меня, продукты, технику и одежду ты приобретаешь обычно в одном и том же торговом центре, недалеко от твоего дома. А как только стало известно, что дома кроме твоих ботинок больше ничего не осталось, я сразу предположил, что ты закономерно пожелаешь обрести новую обувь, – он опустил взгляд под стол. – И как? Не жмет?

– И где тогда остальные? – я еще раз осмотрелся, в этот раз, для достоверности, повращав головой.

– Повторюсь, предположил я, а не наша поисковая группа. Они уверены, что ты умнее, чем кажешься, поэтому шерстят места поотдаленнее от твоего дома. На случай же, если ты окажешься тупее, чем предполагалось, они поручили обычным нарядам полицейских патрулировать твой район.

– Стало быть, ты не особо высокого мнения о моем уме, раз нашел меня здесь, – подытожил я.

– Я же сделал ставку на твою безбашенность… – раздельно произнес альбинос. – Какую же надо иметь наглость, чтобы в твоем положении заявиться вот так, в открытую, в людный торговый центр?.. Разве что, твоя наглость подкреплена чем-то серьезным… Чем-то настолько серьезным, что я без малейших колебаний направился прямо сюда, где тебя не должно быть, и ведь не прогадал же, – он самодовольно улыбнулся и отпил из своей кружки.

– Так и есть, – подтвердил я. – Можешь не сомневаться, мне ничего не стоит расправиться хоть с дюжиной ваших людей разом… Чем бы они не были вооружены, во что бы не были одеты… Я их замечу прежде, чем они предположат, что я могу быть где-то рядом… А их мозги превратятся в кашу быстрее, чем…

– Да-да… – невозмутимо перебил альбинос, будто он не принадлежал к числу этих людей. – Вот только они изготовили против тебя нечто куда серьезнее, чем твои способности. Я всецело был за научный прогресс, но сейчас они переступают все границы… Доходит просто до абсурда… Я больше не желаю быть с ними заодно.

Его голос понижался почти до шепота, так что мне пришлось невольно пододвинуться поближе.

– Мы изобрели вещество, с помощью которого от твоих способностей можно отгородиться.

– Да, – вспомнил я чудо-контейнер соседа. – Уже видел.

– Не спрашивай как!.. Я не физик-ядерщик. Знаю лишь, что против тебя оно будет совершенно эффективным… Они знают, что после прокола с нашим внештатным, то есть, с твоим соседом, ты с большой вероятностью захочешь покинуть город сразу, поэтому прямо сейчас все границы экстренно оцепляют…

– Что? – не поверил я.

– Наши люди с новейшими технологиями обнаружения вперемешку с силовыми государственными структурами. В аэропортах, на вокзалах, везде… Даже в лесах сейчас ходят отряды с собаками, а над полями носятся вертолеты… Гражданам это объясняют большой контрабандой наркотиков, которую они должны перехватить, а поселенцам на просторах врут про военные учения. В общем-то, те не против. Главное, говорят, чтобы не взорвали…

Мне становилось дурно. Я вдруг почувствовал острую потребность в таком же капюшоне, как и у него.

– Что, не верится, что все это ради тебя? – спросил альбинос, внимательно глядя на мое побледневшее лицо. – Конечно, они не будут вечно стоять на границе. Обещают пару дней. Тем временем, тебя безостановочно будут искать по всему городу, пытаясь загнать в угол.

– Что ж, – надтреснуто произнес я. – Спасибо за информацию.

– А толку от нее, если ты не дослушал, – отмахнулся агент Айсберга. – Несмотря на этот железный занавес, все же есть способ под ним проскочить…

Я поднял бровь.

– Пролететь через какую-нибудь речку?

– Ты еще и летать умеешь? – восхитился он. – Но нет, боюсь, и это не поможет… Изобретенный материал делает их для твоего глаза невидимыми. Они используют его на границах через пустыри и прочие нелюдимые места. Не спрашивай меня где и сколько, какие координаты… Я не знаю… Знаю только, что они точно увидят тебя прежде, чем ты их…

– И что же за способ…

– Их несколько. Первый, это переплыть на барже через речку внутри бочки с токсичными отходами, которые никто не станет проверять.

– М-м, – с сомнением промычал я.

– Один вопрос. Твоих способностей хватит, чтобы продержаться в этой жидкости без вреда для себя?

– Даже не знаю…

– Да? А вдруг твои способности после этого только усилятся? – пошутил альбинос. – Что ж, на это есть и второй способ. Один из профилей Айсберга входит во врачебную ассоциацию по контролю пандемии, исследуя свежие, инфицированные трупы. Колония готова к перевозке и уже вечером отправится в путь. Рассматривать их на границе никто, естественно, не станет. Однако, у меня недостаточно привилегий, чтобы договориться с научной группой. Необходимо будет мм… войти в роль. Ввести инъекцию, что замедлит до предела метаболизм и сердцебиение, ты погрузишься в сон и…

– Нет, – жестко отрезал я, начиная заподазривать неладное. – Никаких больше инъекций. Больше не хочу терять контроль над собой ни на секунду…

– Должен признать, мне тоже сразу не понравился этот вариант, – быстро сказал агент Айсберга. – Достаточно вспомнить нашего нейрохирурга, что вколол тебе инъекцию, а она не подействовала. Неизвестно, как твоя способность поведет себя на этот раз… Да и какой смысл так рисковать, когда есть и третий способ?..

– И что же ты сразу с него не начал?

– Потому что его возможно будет осуществить не ранее, чем завтра. А сейчас каждая минута твоего нахождения здесь сопряжена серьезным риском. Ты просто не представляешь, сколько людей сейчас тебя разыскивает…

– Говори уже, не нагнетай… Что за способ?

– Одна крупная кинокомпания приезжает на следующий день в город, чтобы отснять пару сцен на фоне архитектурных достопримечательностей. Один из визажистов в съемочной команде – моя двоюродная сестра. Во время съемок ты прокрадешься в павильон и найдешь ее. Она почти такая же светлая, как я. Скажешь кодовое слово прыгучий лосось, и она поймет, что ты от меня. Она загримирует тебя и спрячет в гримерке якобы как запасную единицу для массовки, а затем, как съемки подойдут к концу, команда соберет вещички и уедет за границу продолжать снимать фильм. Мэр города очень польщен их приездом, поэтому вряд ли позволит им докучать всякими проверками.

– Бред какой-то… – только и смог сказать я. Альбинос нахмурился.

– Я ищу способы тебе помочь. Втягиваю в это своих родственников. А ты говоришь…

– А я про то и говорю, что не совсем понимаю, зачем тебе так рисковать ради меня…

– Потому что то, что они делают – бесчеловечно…

– Только не надо снова мне втирать о добрых началах, – процедил я, глядя на него с все большим подозрением. Альбинос отвечал мне оценивающим взглядом, будто взвешивая, говорить мне или не стоит.

– Ты прав. Дело в том, что мне просто уже нечего терять… Вчера меня из-за того случая серьезно понизили в должности. Но это еще не конец… У моей команды уже давно была идейка, но они пока бракуют патент на нее… Хотя мы не теряем надежды. Но если тебя поймают и используют в своих целях, то ее нам уже точно никогда не реализовать…

– Хм, это уже звучит складнее, – мрачно усмехнулся я. – Что за идея?

– В общем, мм… у нас была идея… Как бы так сказать…

Он задумчиво мял свой подбородок, глаза бегали. То ли не знал, что сказать, то ли как сформулировать…

– В общем, мы хотим научиться внедряться в сны человека, чтобы анализировать их…

– Это каким таким образом? – не поверил я.

– …и диагностировать в них различные психические отклонения, – спокойно продолжал альбинос. – Они ведь у всех наглядно отражаются во снах – в особенностях того, как эти сны строятся… И, как следствие, мы обеспечим правильный подход к их искоренению… Но если главная программа Айсберга будет одобрена, то нужда в нашем проекте уже отпадет…

– И почему же? Что за программа?

– Начнется геноцид, которого история еще не видывала… – медленно произнес альбинос.

– Геноцид? По какому признаку?

– На мой скромный взгляд, по весьма обобщенному…

– Каким образом? Как я могу им в этом понадобиться?

– Я не знаю.

– Лжешь.

Агент Айсберга встал из-за кофейного стола.

– Я пришел не оправдываться в том, чего знаю, а чего нет, а единственно чтобы помочь… Нам обоим. Воспользоваться моей поддержкой или пренебречь – решать тебе.

– Хорошо, – сказал я, тоже встав со стула. – Если ты не знаешь, придется мне самому узнать от первых лиц.

Он посмотрел на меня так, будто ослышался.

– Я, кажется, сказал, что тебя усиленно ищут.

– Но не у себя под носом? – резонно заметил я. – Меньше всего они ожидают меня увидеть у себя в штабе, не так ли?

– Ну-у… Да, – с кислым видом согласился альбинос. – Пойми, я за научное движение… За свободу мысли… Мне не хочется ни насилия, ни каких-нибудь новых тоталитарных режимов… Просто исчезни из города, воспользовавшись моими путями и живи себе… Сначала тихо, потом, как подрастешь, живи, как и все остальные… А мы продолжим заниматься своими разработками, но уже без планов на тебя…

– Само собой, продолжите, только я должен для начала узнать, ради чего вся эта лихорадка вокруг моей персоны… И ведь если ты действительно желаешь мне помочь, ты же мне скажешь, у кого я могу об этом спросить и где?

– Хм… Сегодня полседьмого вечера заседание по твоему вопросу. Последний этаж.

– Заседание? И кто из них мне будет нужен?

– Каждый из них в достаточной мере компетентен в вопросах о твоем деле.

– Одолжишь мне свою карту-ключ? Чтобы не возникло проблем с дверьми…

Тот помялся, но все же полез за ней в карман.

– Надеюсь, ты ее не потеряешь.

– Спрячь, – улыбнулся я. – Мне она не понадобится. Просто хотел убедиться…

– Надеюсь, мы больше не увидимся, – произнес альбинос и, сделав подбородком что-то вроде реверанса, пошел к эскалатору.

*

Надпись на витрине Твое Кино стала еще более тусклой и щербатой, часть светодиодов не горела. За стеклом, в полумраке уже закрывшегося на ночь помещения, угадывался покачивающийся из стороны в сторону зад уборщицы, которая недобросовестно елозила шваброй по полу. Дохнуло глянцевым запахом дискет. Здешняя атмосфера вызывала сладковато-ноющий спазм ностальгии. Вот в этом самом месте я тогда сомлел, украдкой засмотревшись на сопровождающую меня Марту.

Я снова будто увидел ее выходящей из машины, легко ступающей на тротуар, снова с глухим раздражением отметил замирающие на ее лице взгляды редких прохожих. Она впитывала в себя их взгляды так же, как и ее строгое, вопиюще красного цвета платье вбирало в себя всю яркость и внимание этого мира – без остатка и какой-либо надежды хоть на малейший акцент стоящего возле нее меня.

Но меня это тогда нисколько не задело. Исчезнувший для всех, но прежде всего, для самого себя, я самозабвенно слизывал ее точеный профиль глазами, словно подтаивающее мороженое. Я обрисовывал очертания ее фигуры взглядом, как карандашом, что на каждом новом кругу обводки буксовал на ее ягодичном склоне или же увязал в бланманже* ее не поддающегося преодолению бюста.

Как же я был тогда наивен…

Проведя рукой по лицу, я посерьезнел. Нельзя ни на секунду расслабляться. С этого самого места я должен избегать попадать в кадр любой из привинченных повсюду камер. Обойдя магазин по дуге, я посмотрел прямо под свои ноги. Чуть левее, на глубине пятнадцати метров под землей, контрастировала ничем не заполненная полость туннеля, устремлявшегося к самой окраине города. В нем, переливающийся призрачными перепадами бездыханного света, словно мертвые воды в реке Стикс, тек ветер. Привычно оглядевшись по сторонам, я сунул руки в карманы новенькой кожанки и пошел вслед за его течением, прямиком в царство Айсберга.

________________

Бланманже* – кулин. Холодный десерт, желе из миндального или коровьего молока или сахара, сливок и желатина.