Субъект. Часть 1 (редакция 2023)

Пролог

Лейтенант приподнял оградительную ленту, освобождая проход. Прибывший осмотрелся. Участок был на удивление хорош, просторен. Высокие стены усадьбы озаряли проблесковые маячки полицейских машин. Вечерний воздух был приправлен копотью. Холеное лицо сморщилось и будто с мольбой обратилось к небу. Небо неодобрительно хмурилось в ответ.

– Не… Сюда Господь точно не заглядывает, – понимающе ухмыльнулся оперативник.

Прибывший покосился на него, как на душевнобольного. Было видно, как он с трудом сдержался от колкости.

– А мне казалось, ему нет места там, куда приходим мы.

– Ах да, да… Вы ж люди науки, – осклабился оперативник, – не то что мы, холопы верующие…

Ученый дипломатично кашлянул.

– Надо полагать, вашим экспертам пока не удалось установить предположительные…

– О, там настоящая бойня… Так сразу и не скажешь. Некоторые выглядят так, будто в аварию попали. Даже не знаю, чем их… Пойдемте, глянете сами. Вот, кстати, – полицейский протянул ему пачку салфеток. Тот свысока уставился на них.

– Салфетки? И что же я, по-вашему, должен с ними делать?

Лейтенант пожал плечами и спрятал их обратно в жилетку. В прихожей до сих пор витала пыль, а на дорогом, узорчатом ковре рядом с треснувшей стеной поскрипывала под ногами бетонная крошка. Люстра, старомодная и увесистая, каким-то чудом горела, озаряя разрушения и лица вошедших. Лейтенант только сейчас исподлобья заметил, что у прибывшего белая, как снег, не только кожа, но и волосы, брови, ресницы, и только глаза отдавали слабым багрянцем. Впрочем, такими ученых он себе и представлял.

– Там граната жахнула, – объяснил лейтенант, глядя на то, как тот с брезгливостью провел рукой по своим белым прядям. – Ничего интересного. А вот что выше, м-м…

На втором этаже бесшумно сновали судмедэксперты с линейками и лазерными дальномерами, светя ими в пулевые отверстия на стенах. Безостановочно щелкали фотоаппараты, освещая застывшие в неестественных положениях тела. Альбиноса передернуло – один из трупов был сложен пополам, как скрепка. А еще одного, в дверях, будто зажевало металлорежущим станком.

– А я про что, – довольно протянул оперативник, заметив реакцию, – но это еще ничего.

Он приотворил висящий на петлях огрызок, чтобы человек науки смог проскользнуть в проем, не наступив случайно на останки. Крови было разбрызгано так много, что даже томно-малиновый цвет обоев не мог этого скрыть. С кричащим бахвальством нависала над камином медвежья пасть, раскрытая в беззвучном и навсегда застывшем крике. Под обломками шифоньера угадывалась чья-то мясистая рука. Скривившись, альбинос демонстративно отвел взгляд.

– Глядите, – весело окликнул его оперативник, – походу, этому тоже не захотелось на все это смотреть.

Он указывал на труп в домашнем халате, у которого голова заканчивалась там, где начинались зубы. В руке символично был зажат револьвер.

– Что скажете? Или это уже не ваш пациент? Вы же на мозгах специализируетесь, ха-ха…

– Скорее, на мозгах того, кто это предположительно сделал.

– А что, думаете, этому помогли? – удивился полицейский.

– Посмотрите на кисть, – зажав нос, ученый склонился над телом. Закоченевшие пальцы, посмертно сжавшиеся на рукояти, выглядели как-то анатомически неправильно.

– Вас ничего не смущает?

Оперативник впервые нахмурился и задумчиво навис над его плечом. Тем временем, в прихожей послышались разгоряченные голоса, что быстро приближались. В зал шагнул человек в деловой форме и головой, похожей на фундук.

– Лейтенант. Мы договаривались держать друг друга в курсе, – менторским тоном заявил он с порога.

Оперативник выпрямился, смерив зашедшего недовольным взглядом.

– Вы не из нашей части. Что вы здесь забыли?

– А я думал, пара лишних извилин тут явно не будут лишними, – рассеянно сказал тот, уже поглощенный изучением огромного настенного пятна крови. – Тем более, у вас тут их явно недостает, – бросил он ироничный взгляд куда-то между оперативником и трупом в халате.

Оперативник усмехнулся.

– Вам, следакам, на месте что ли не сидится? Здесь вам не обычная разборка местных группировок…

– А с некоторых пор, я как раз и специализируюсь на необычном, – отчеканил следователь и замер напротив медвежьей головы. С его губ ворчливо слетело нечто похожее на слово «самоутверждение».

Полицейский тоже что-то пробормотал, но решил не продолжать спор. Вместо этого он повернулся к застывшему ученому.

– А вообще, справедливости ради… Мы ведь давно искали на них управу.

Лицо следователя вмиг ощетинилось.

– То есть, вы находите подобное стечение обстоятельств… удачным?

– Чего уж скрывать… Кто-то сделал нашу работу.

– На то она и наша, чтобы ее не делал кто-то другой, – строго возвестил он и принялся ощупывать расколотую столешницу. Оперативник закатил глаза и повлек за собой беловласого ученого на выход, в дальнюю комнату, где все еще толпились судмедэксперты. Судя по всему, когда-то она была домашней библиотекой, но сейчас тут были опрокинутые шкафы, раскиданные по полу фолианты, запачканное кровью кресло…

– Господи, а с этим то что?

Еще один труп с зажатым в руке пистолетом выглядел вполне невредимым. Разве что на лице застыла мука, а остекленевшие глаза закатились так, будто последнее, что он попытался увидеть, это собственный затылок.

– Предположительная причина смерти пока не выявлена, – развел руками специалист в желтом комбинезоне, – и да, рядом всего одна гильза, но самой пули здесь пока не нашли.

– Любопытно, – пробормотал альбинос и, изъяв из кармана фонарик, сел рядом с телом и начал светить тому под одубевшие веки. В комнату неслышно, как приведение, скользнул следователь.

– Ну? Что скажете? – спросил полицейский у альбиноса.

– Я, конечно, не уверен. Но состояние глазных яблок указывает на сильнейший ушиб головного мозга.

– А внешних следов его нанесения нет, так? – влез следователь.

– Как видите.

В глазах следователя мелькнуло мрачное торжество. Он повернулся к оперативнику.

– Лейтенант, вы не представляете с чем имеете дело.

Все присутствующие переглянулись и разразились истерическим хохотом. Лейтенант толкнул в бок одного из сотрудников.

– Ты это, ха-ха… Подключи его к заполнению протокола. Он мастер подводить итоги, ха-ха…

И только альбинос не смеялся. Он исподлобья посматривал на того, кто всех рассмешил.

Глава 1. Раздражитель

Тремя месяцами ранее.

Город лихорадило. Кругом мелькали неприветливые лица. Противно моросил дождь. По тесным улочкам сновали машины, не пожелавшие стоять в пробках. А в скорости, с которой они мчались по непригодным для этого задворкам улиц, читалось пренебрежение к пешеходам, которые само собой уступят, увидев быстро надвигающийся автомобиль.

Кулаки невольно сжались, когда сзади требовательно просигналили, веля отступить, но отступать было некуда. Обочина была сплошь заставлена рядом других забрызганных грязью машин. Пришлось протискиваться.

Мимо неторопливо проехал внедорожник. На его отполированном до зеркального блеска крыле мелькнул темноволосый парень с худым лицом и недоверчиво сошедшимися на переносице бровями. Хмуро оглядевшись по сторонам, он стер автомобильную сажу со своей кожанки и продолжил свой путь.

Роста он был невысокого, но при этом все равно как-то умудрялся не теряться в толпе. Наверное, потому что между ним и другими людьми прослеживалась непримечательная, но все же усердно соблюдаемая дистанция. Она обособляла и по-своему выделяла его на фоне других. И все же, выдерживать ее удавалось не всегда…

Пожилая женщина, закутанная сразу в несколько курток и ватник поверх, переваливалась с ноги на ногу по узкой тропинке, не давая ему пройти. На вежливое покашливание женщина не реагировала. На слова, как выяснилось следом – тоже. Попробовав было проскользнуть по краю обочины, паренек все равно врезался в нее, потому что именно в этот момент бабульке вдруг захотелось посмотреть всем телом куда-то влево.

– Извиняюсь, – буркнул я, сдвигая ее с пути.

– Ну куда?! Куда прешь-то?!.. Места ему мало, – мгновенно завелась она.

Но я уже был вдалеке от нее как в метрах, так и в мыслях. Глаза то и дело скашивались на наручные часы. На лекцию нового преподавателя по нейрофизиологии я опаздывал не в первый раз. Тот пока что ограничивался лишь неодобрительными, многообещающими взглядами, но мне страшно было думать, что однажды это перерастет в нечто большее, и за взглядами последуют действия, к которым я не был готов… Как и любой другой, опасающийся отчисления студент. Но как же сложно было не опаздывать... Я еле заставлял себя вставать, одеваться, завтракать… Стоп!

Мне пришлось еще раз внимательно глянуть на часы с чувством некоего подвоха. Да у меня же нет, и никогда не было наручных часов!.. Я продолжаю лежать у себя в кровати!..

Подорвавшись в этот раз на кровати по-настоящему, я дико осмотрелся. В ногах застряли джинсы, а стрелка настенных часов переваливала за цифру девять. Гарь от какого-то хрючева просачивалась через комнатную дверь и раздражала ноздрю. Сосед по коммунальной квартире уже вовсю собирался на работу. Проклиная свою жизнь, я таки натянул джинсы до конца, застегнул рубашку, прихватил с собой контейнер с едой и голодным поспешил на лекцию.

Стоя в метро, я не терял времени даром. В уме прокручивались и отметались варианты выдуманных историй, которые можно было бы скормить преподавателю – очевидно, что ему захочется послушать, из-за чего я опоздал. На входе же в университет меня на удивление вежливо поприветствовала вахтерша – она даже не стала устраивать спектакль с необходимостью предъявления студенческого билета. Странно... Это не было на нее похоже.

Простояв некоторое время в нерешительности у двери, ведущую в лекторий, я уже было занес руку, чтобы постучать, как та неожиданно открылась. На пороге возвышалась лектор – очень высокая женщина лет тридцати, с тяжелой челюстью, короткой, мальчишеской стрижкой и выраженной гетерохромией*, – и молча смотрела на меня. С ней полсотни пар глаз из аудитории тут же уставились на неожиданно возникший раздражитель. От такого избытка сосредоточенного на мне внимания и без того неровная дорожка мыслей, приготовленных в качестве оправдания, скомкалась и застряла на языке.

– Ваша фамилия? – вполголоса поинтересовалась преподавательница, – впрочем, неважно, – перебив меня на полуслове, она посторонилась. – Надеюсь, впредь будете пунктуальней.

Вклинившись в предпоследний ряд, я уселся рядом с похрапывающей жертвой ночной смены. Стараясь не шуметь, достал все необходимое. Однако мысль о том, что я способен перекрыть своей возней вещание преподавателя, была опрометчивой. Ее голос гулко разносился по залу, заставляя подпрыгивать клюющих носом учеников.

– Нейроны, проводящая поверхность которых выстлана миелинизированной оболочкой, имеют преимущество над теми нервными волокнами, которые не содержат миелин. Кто мне скажет, чем обусловлено преимущество? – спросила она, пройдясь взглядом по тут же понурившимся головам. – В обоих случаях происходит деполяризация мембраны, однако, с изолирующей оболочкой миелина она проистекает быстрее? Почему же?

Какая-то студентка шумно выдохнула, пряча лицо в ладони.

– В чем дело? – напряженно поинтересовалась лектор.

– Зачем это нам? – сдавленно спросила девушка. – Нас и без того на других предметах душат. Так еще и здесь! Где же нам пригодится знать, как проходит эта мембрана, не понимаю?! – в ее голосе зарождались истерические нотки. – Мой мозг и так перегружен!

– Купи ноотропов, – со смешком посоветовал кто-то студентке с соседнего ряда. – Включишь мозг с десяти до ста процентов.

– Какие еще проценты? – услышала лектор. – Что за чушь?

– Ну, это же… Фильмы ведь про это есть, документалки всякие… Научпопы…

– Нет никаких десяти и ста процентов, – отчеканила лектор. – И супергероические фильмы, повествующие о неких дремлющих отделах человеческого мозга, вам тоже врут. Все отделы мозга без исключения работают по мере необходимости. Другое дело, что биологическая ткань – это не медный провод, так что связи между отделами имеют свойство ослабевать, если их периодически не нагружают. И даже необратимо исчезать, утаскивая с собой саму личность… Так что, – ее разноцветные глаза насмешливо блеснули из-под очков с хищно заостренными углами оправы, – бояться надо вовсе не перегрузки мозга…

– Ага, так и скажу диспетчеру подстанции в следующий раз, – хрипло забормотал рядом со мной жертва ночной смены. – При всем уважении… Но зачем нагружать мозг инфой, которая не пригодится на работе? Мне ж не в профессоры идти…

– По-вашему, эта информация никчемна? – вскинула бровь лектор.

– В моей работе – да…

– А с чего вы взяли, что она ваша?

Жертва ночной смены раздраженно закатил глаза и снова завалился на парту.

– Слушайте, – изменившимся тоном произнесла лектор, – вы можете вызубрить весь материал, все эти механизмы, разглядев их лишь издалека, удачно отчеканить на сессии то, о чем не имеете представления, а через неделю выкинуть из головы. А можете погрузиться в суть, – в ее зеленом глазу вспыхнул фанатичный огонек ученого, – проникнуть в глубинные детали, найти инициаторов этих необычных явлений. Поняв, как это работает, вы уже не сможете быть прежними. Ваше любопытство будет расти в поисках все новых ответов, впоследствии чего ваш статус зарекомендует себя как настоящего специалиста. Востребованного и уважаемого.

Аудитория замолкла. Те, кто пытался оправдать свою неуспеваемость, пристыженно поникли, и даже отъявленные бездельники сделали серьезное лицо.

– Мне кажется, это то, зачем вы пришли сюда, – промолвила лектор, – поэтому соберитесь и сосредоточьте внимание на моих словах. На словах, а не на иконе его величества Павлова, вы меня слышите? – повысила она голос на студентку. Та, дернулась, будто проснулась.

– Слышу, да.

– О чем-то замечтались? – понимающе усмехнулась лектор. – Не имею ничего против игр воображения… Но так ли уж в нем много правды? Есть ли смысл погружаться в собственные мысли, когда вокруг столько чужих?..

Само собой есть, – хотелось возразить мне, но в то же время не хотелось лишний раз заострять на себе внимание преподавателя.

Собственные мысли мне всегда казались предпочтительнее чужих… А игры воображения в моем случае вообще были чем-то повсеместным. Правды в них было мало, это так. Но так ли уж она важна, если все было по-моему, все устраивало…

Воображение представляло собой утопию, в которой любой сюжет, действие и даже момент я был способен обдумывать сколько угодно, выверяя тонкость произнесенных мною слов… Я мог писать сценарий моим и чужим движениям, отточенным вплоть до сотой доли градуса, чтобы потом, смакуя, наблюдать за этим всем со стороны…

Но это лишь тень той настоящей привлекательности, которой обладало воображение. Его главным козырем являлись возможности… Какие угодно, даже абсолютно неадекватные.

В воображении мир мог выстраиваться не только на общепринятых законах. В нем могли царить только мои идеи, и лишь иногда рядом с ними шло в ногу что-то привычное, но только для контраста, для самоутверждения бесконечно превосходящего над ограниченным. В конце концов, только в воображении я мог по-настоящему быть самим собой…

Я окончательно абстрагировался, засмотревшись на самого себя, совершавшего некий зрелищный и эпический подвиг. Переливающийся тонами голос профессора нейрофизиологии я слышал, но не воспринимал, все это стало блеклым и вторичным. Течение событий в моем воображении заело, как пластинку, поставив фрагмент выдуманного кинофильма на повтор…

Я проваливался в теплые объятия сна. Тело цепенело, а среда, которую заполоняло мышление, стала ледяной и студенистой, как вода в проруби, отчего мысли обледеневали и, потеряв способность летать, шли на дно и, дойдя до него, беззвучно разбивались… Водопад убаюкивающих воспоминаний, шум которого упал почти до нуля… Но одно из них мне показалось...

– …его повреждения приводят к антероградной амнезии, – гаркнула лектор где-то совсем рядом, заставив меня подпрыгнуть. – Кто скажет, что опосредует нам связь с миром?

– Глаза, уши, – тут же среагировал какой-то парень.

– Обоняние, – поддакнул кто-то еще.

– Органы чувств, – выразился некто более точно.

– Точнее! – потребовала лектор.

На этом узкоспециализированные знания у аудитории закончились.

– Ре… – запоздало начало зарождаться у меня в горле.

– Рецепторы! – воскликнула лектор, не дождавшись. – Именно они оповещают о творящемся вокруг нас, включая то, что творится внутри нашего же тела. Самыми наглядными рецепторными органами являются ухо, глаза, нос… Мой монолог, – она развела руки в стороны, – не более чем волна колебаний воздуха самой разной амплитуды, частоты и тембра. Мы дифференцируем ее, превращая физическое явление в смысл, в речь… В музыку…

То же можно сказать и про электромагнитное излучение видимого спектра, которое, попадая в глаз, преобразуется в пейзажи, в произведения искусства, в захватывающий текст… Однако между зрением, слухом и другими органами чувств есть нечто общее – это электрохимический импульс… Переведенное на нейромедиаторный язык сообщение из внешнего мира…

Это электрохимическое сообщение поступает в мозг на обработку для последующей интерпретации, для переваривания услышанного, увиденного, унюханного на свой лад, и тут нам снова нужен импульс… Естественно, никаких шаров, фракталов и прочих движущихся фигур, что вы видите в своих мыслях, в действительности внутри вас нет. Какой бы сложной ни была картинка в вашей голове – это та же кодировка, облаченная в ряд электрохимических потенциалов. Эмоции и воспоминания – туда же… И тут, возможно, некоторые из вас, – с сомнением посмотрев на откровенно скучающую половину класса, лектор понизила голос, – зададутся вопросом… А что же тогда способствует возникновению случайной мысли? Скажем, толчку к внезапному воспоминанию?

– Затрещина! – осенено воскликнул парень, звучно хлопнув по хребту своего спящего соседа по парте. Многие тут же оживились, загоготав над шуткой. От такого юмора мне всегда хотелось прикрывать лицо ладонью.

Сама преподаватель тоже скривилась, словно от зубной боли.

– Допустим на одно мгновение, – молвила она, подплывая к парте с шутником. – Что на это вас толкнул внутренний голос – не иначе, как самой души. Между делом, она якобы диктует вам как жить, как поступать в щекотливых ситуациях согласно с выдвинутыми ею моральными принципами… Но ведь, как мы уже выяснили, чтобы зародилась мысль, даже столь внезапная, как в вашем случае, необходима генерация импульса, что обеспечил бы ее возникновение, так?..

Лектор замерла напротив его стола.

– Так позвольте же узнать, что, в свою очередь, сгенерировало ваше смелое предположение?

Парень беспомощно заозирался и, неуверенно скривив губу, с насмешкой выдал:

– Пошутить захотел, что же тут такого…

– А что предшествовало этому желанию?

– Ну… – он вызывающе поднял взгляд, – скука.

– А за этим?

– Ваше… ваш, м… пафос.

Лектор жахнула ладонью по столу, заставив студента испуганно откинуться на спинку стула.

– Именно! – она довольно направила на него палец. – Внешний раздражитель.

Парень недоуменно повел плечами, но лектор уже заложила руки за свою гордо выпрямившуюся спину и, отвернувшись, обратно прошествовала к доске.

– Мысль, сама по себе, без повода, возникнуть не может. Она нуждается в толчке извне. А что им может быть? Правильно! Раздражитель… И пресловутой душе для осознания себя тоже нужен раздражитель, а соответственно, и рецептор, способный его принять и немедленно отреагировать мыслью. Понимаете, к чему веду?

Аудитория не понимала.

– Инстинкты и подсознание – те же самые раздражители, только внутренние. Они подсказывают, как нам существовать под влиянием чужеродных раздражителей, расположившихся вне тела. Но нет раздражителей – значит, нет и повода для отклика рецепторов, соответственно, нет и мыслей, что представляют собой реакцию и только реакцию на воздействие извне!..

Повисла тишина, от которой повеяло бесстрастным холодом космических просторов. Лектор понизила голос до едва различимого шепота, тем не менее, отчетливо звенящего у каждого в ушах.

– Вся наша сущность – это адаптация к условиям, в которых мы живем. Без условий нет смысла, как и нас самих. Чистой, самопроизвольной и существующей независимо от тела мысли не существует. Стало быть, и души, покинувшей тело – а значит, и лишенной живых рецепторов, – тоже нет, и быть не должно…

В аудитории было настолько тихо, что мне почудились скрипы шариковых ручек на соседних этажах.

– Да-а-а… – глаза лектора зажмурились, будто она услышала любимую музыку, – вот так звучит когнитивный диссонанс*. Конфликт мировоззрения с чем-то новым, опровергающим и заставляющим его трещать.

– Вы хотите сказать, что и Бога нет? – вызывающе спросила какая-то девушка. Я мельком оценил ее вид. Закрытый пиджак цвета черно-белой ряби в телевизоре. Круглая спина, черные брюки, туго сплетенный отросток неухоженных волос. Нецепляющие взгляд черты лица, что уже скривились от неприязни и безудержного желания спорить. Я закатил глаза в ожидании очередной словесной перепалки о религии, которые в университетах последнее время зачастили.

– Я хочу сказать, что наша лекция подходит к концу, – глянув на часы и убедившись в этом, отозвалась лектор. – Встретимся во вторник. И не забудьте сдать доклад о преимуществах человеческого вида. Вы! – она резко окликнула молоденькую, робкую студентку, которая тут же вспыхнула до самых корней своих светло-русых волос. Голос преподавателя стал необычайно мягким. – Останьтесь. Вашу зачетную… Следует обсудить отдельно.

_____________

Гетерохромия* – мед. Различный цвет радужной оболочки левого и правого глаза. Является результатом относительного недостатка или избытка пигмента меланина.

Когнитивный диссонанс* – психол. Психический дискомфорт, вызванный столкновением в сознании индивида противоречивых знаний, убеждений, поведенческих установок относительно некоторого объекта или явления.

Глава 2. Башня Ворденклиф

– А? Что? Нет, – раздраженно ответил я алкашу, что преградил путь и вопросительным жестом поднес ко рту два желтых пальца. Сунув наушник обратно в ухо, я продолжил слушать музыку. И снова я вынужден был на миг вернуться в неприятную действительность, чтобы ответить на чей-то никчемный вопрос. Яркие и возвышенные мысли, навеянные любимыми песнями, которые я слушал по кругу, в одночасье потемнели, смертельно отравившись от соприкосновения с реальным миром.

Меня затопило раздражением. Раздражением напомнила о себе боль в правом подреберье из-за желчекаменной болезни. Раздражением отозвалась подкрадывающаяся мигрень, обычно без осечек предупреждающая о надвигающихся магнитных бурях и похолоданиях. Раздражением, и отнюдь не в предстательной железе, аукнулось воспоминание о весьма немиловидной одногруппнице, что не сводила с меня глаза – круглого и алчно косящегося одну лекцию за другой. Раздражалась сама мысль о раздражении, от переизбытка сосредоточия на ней и от нехватки ярких и неизгладимых впечатлений в моей жизни.

Таких у меня серьезно недоставало, отчего в моей и без того монотонной жизни стирались ее разграничительные деления – дни. Я путался в датах, ссорился с людьми из-за дезориентировки в буднях, а из-за северной местности и недостатка солнца терялся еще и во времени. Я просыпался во тьме и возвращался в нее сразу же после учебы. Мысли путались от однообразия. Могло произойти и так, что обувался и застегивал куртку я в пятницу, а по мере приближения к университету, по тому же самому, донельзя опротивевшему маршруту, вдруг оказывалось, что на самом-то деле уже среда.

Но сегодня, я точно это знал, была суббота. Пары закончились чуть раньше, чем обычно, реже приходилось замирать, уступая наплевавшим на все и вся водятлам, а еще в голове теплилась мысль, подобно направляющему свету маяка, что прорезал подернувшуюся мглой перспективу – грядущая гулянка с лучшим другом. Завтра он выступит на музыкальном фестивале под открытым небом – в качестве сессионного бас-гитариста, приглашенного в одну из групп, – а после мы пошатаемся по парку. Конечно, стоило также не забывать о поиске новой подработки, что был запланирован на этот долгожданный выходной...

Переступив порог своего дома, я сразу бросил взгляд на половик. Ботинок нет. Кажется, сосед еще не вернулся. Вообще-то он был тем еще аскетом, скупым на разговоры и воздерживающимся от покушений на святую тишину. Конечно, не беря во внимание его шмыганье носом… И все же я испытал вороватую радость. На какую-то секунду можно было представить, что я был единоличным владельцем этой двухкомнатной квартиры, а значит, мог и не оглядываться чуть что через плечо и делать все, что мне заблагорассудится.

Рыжей, заспанной тенью нечто скользнуло из-за угла и упруго врезалось мне в ноги. Расплывшись в улыбке, я послушно склонился к коту, влекомый ритуалом его радушного гостеприимства. Тот шоркнул меня своей кустистой щекой. В эти минуты действительность была как никогда прекрасна. Проведя ладонью по его прогибающейся спине еще раз, я не удержался и резко поднес палец к его мордашке. От моего ногтя отскочил мелкий разряд и щелкнул прямо по его фыркающему носу. Отшатнувшись, он подозрительно покосился на мою руку.

Да, в душе я все еще был ребенком. В детстве швырял камни, воображая, что это осколочные гранаты, а сейчас пускал из своих пальцев электрические разряды. Суть не изменилась. Разве что фантазии стали научно достоверней. Чем взрослее человек, тем интересней быть могут его грезы. Глубокие познания в тех или иных областях неизмеримо раздвигали границы внутренней империи, а наполняющий ее мир – щедро обогащали красками, делая его интуитивно правильным, неотличимым от реального… Я мечтательно завис, в который раз вернувшись к этой мысли…

– Пришли устраиваться к нам? – неожиданно окликнул меня чей-то сильный голос. Я растерянно оглянулся. В полумраке вестибюля обозначилась фигура незнакомого мужчины. Раскинув в приветствии руки, он уверенно направился ко мне. Спохватившись, я вспомнил, что уже пришел трудоустраиваться в фирму.

– Кхм, простите, – закашлялся я, давая себе фору на возвращение в текущую реальность, – да.

– Это с вами мы созванивались сегодня, да? Идемте, – решил он, приглашающе взмахнув ладонью. – Доводилось уже работать менеджером по продажам?

– Нет.

– Что заканчивали?

– Еще пока учусь. В медицинском.

Тот удивленно вскинул брови.

– Учитесь? На аккредитации должно быть…

– Нет. Еще пока студент.

Мужчина всем своим видом выразил удивление. Чего это он так? Чего еще он ожидал услышать? В моем возрасте кроме как студентом в общем-то больше и некем быть…

– А специальность?

– Психотерапевт, – поморщился я.

– Не нравится специальность?

– Не особо, – пробубнил я. – Хотя пустой тратой времени это тоже нельзя назвать. Особенно в наши дни, когда никто друг друга даже не пытается понять...

Мужчина остановился напротив вычурной двери.

– Прошу, – он пропустил меня внутрь. Я осмотрелся.

Внутри было чисто и просторно. Тихо шумел кондиционер, мыльно поблескивала кожа черных кресел. У задрапированного окна сидела перед компьютером белокурая, налитая молодостью секретарша. Она с готовностью подняла на меня заинтересованный взгляд, уцепившись за повод слегка отвлечься от отупляющей сортировки отчетов.

– Ну, присаживайтесь, – любезно предложил мужчина. – Значит, опыта у вас нет, как и диплома менеджера по продажам. Но раз ты… Вы, – он нетерпеливо махнул рукой, – да чего уж там, давай на ты…

Я кивнул.

– Проведем с тобой небольшой тест, а потом заполнишь анкету, – сев за свой широкий рабочий стол, директор полез в выдвижной ящичек и достал из него некий предмет. – Старо, как мир… Но ведь действенно! Хочу, чтобы ты продал мне эту ручку.

Моя голова вмиг опустела. Я еще раз беспомощно окинул взглядом помещение и директора, что выжидающе смотрел. Секретарша заинтересованно зависла. Я вернулся вниманием к авторучке в моей ладони. Простого, бесхитростного дизайна, не за что было зацепить взгляд, чтобы хоть что-нибудь придумать…

– Купите ее.

– Нет.

– А почему?

– Мой друг, – слегка удивленный моим простодушным подходом, директор с неловкой улыбкой почесал себе затылок. – Это так не работает…

– А почему не работает, кто сказал?

– Я сказал, – перестал улыбаться мужчина.

– Ну а так тем более не работает. Мне нужны рациональные обоснования такого мнения и ссылки на авторитетные источники…

Директор перекинулся взглядом с секретаршей, как бы спрашивая, не издеваюсь ли я над ним.

– Незнакомый человек не будет тратить время на обоснования.

– Почему вы говорите за незнакомого человека? – серьезно спросил я. – Мы же тут сейчас сидим в совершенно другой обстановке. Воображая себя в роли продавца и покупателя, мы неизбежно впадаем в стереотипы. А в действительности какие только люди не подворачиваются – никогда не угадаешь, что им на самом деле нужно и на что они готовы, как вы выразились, тратить время…

– Ну довольно философствовать, – отрезал директор. – В психологии есть маркетинговые приемы, которые одинаково действуют на всех – и на знакомых, и на незнакомых. Мне казалось, на твоей учебе это проходят…

– Ладно, как скажете. У вас есть проблемы?

Мужчина с неверящей ухмылкой слегка отстранился.

– Немного не понял. А тебя это разве как-то касается?

– Пока не запишетесь ко мне на сеанс, как к будущему психотерапевту – никак не касается. Но меня интересует сам факт. Есть они или нет?

– У всех они есть.

– И что вы делаете для их решения?

– Это ты меня спрашиваешь или условного покупателя ручки?

– Стал бы я так наглеть с будущим начальством, – мотнул головой я. – Прошу вас, не выходите из своей роли…

Директор насмешливо фыркнул и отмахнулся от меня.

– Ага, и незнакомец прям сразу начнет тебе расписывать все в деталях…

– А почему бы и нет? Каждый второй человек только и ждет мига, чтобы выговориться. Но я его своевременно прерву вопросом – ведет ли он о своих проблемах личный дневник?

– Ну, допустим, не веду.

– Зря… Проблемы надо прописывать на бумаге собственной рукой, и тогда решения будут появляться буквально из воздуха. Доказанная практика. А если не появятся, то хотя бы будете помнить, что за проблемы… Уже большой шаг к их искоренению.

– Ну, возьму на заметку. Это все?

– Нет, так не пойдет. Сколько стоит совет назойливого незнакомца? Бесплатно. Его вы выкинете в урну за первым же углом. А сколько стоит ваш один рабочий день? Круглую сумму, которую вы не захотите на что-то просто так выбрасывать, не так ли? Так поступите мудро – потратьте ее на эту ручку.

– А не много ли просишь за кусок пластика? – ошалело спросил директор.

– Чем больше сумма, тем более вероятно вы воспользуетесь приобретенной ручкой по назначению. Не так то просто будет смириться с потраченными зря деньгами, поэтому подсознательно будете искать способ эту сумму отбить. И вуаля, – я щелкнул пальцами. – Дневник пишется, проблемы решаются… И ручка продается.

– А сам-то ты дневник пишешь?

Мой рот растянуло в грустной улыбке.

– Я не тот человек, с которого бы стоило брать пример.

Мужик хохотнул и снова перекинулся взглядами со своей подопечной.

– Это уж точно!.. Ладно, повеселил ты, конечно… Все это звучало очень странно, но забалтывать ты явно умеешь… Так что берем тебя.

Я облегченно выдохнул.

– Ну… главное же уметь вовлекать в диалог, пусть даже и не важно о чем, не так ли? А дальше уже можно пропихивать в него и рекламу, и товары, и скидки, и вероисповедание… Да что угодно.

– Правильно, черт тебя дери, здесь у нас не академия белых воротничков-теоретиков… – одобрительно рявкнул директор. – У нас тут суровые реалии, и все происходит не как по учебнику, а как получится… А то одни подснежники со своими красными дипломами приходят… Тычут ими так, будто это хоть что-то значит… Чертовы дети… Напечатала? – развернулся он к секретарше.

– Да, – та протянула ему бланк.

– В общем, заполняй, ничего не упусти… И я рад! Рад, что не ошибся насчет тебя. А то ведь с каждым может такое… – он горячо похлопал меня по плечу, в глазах было странное понимание, – в общем, жду в понедельник. Ручка, – он подмигнул мне, – у тебя есть. До скорого, – крепко пожав мне руку, он удалился из кабинета. Еще некоторое время я задумчиво смотрел на хлопнувшую дверь. Что он имел в виду?.. И кто из нас еще после такого странно звучит?.. А, неважно! Главное, что я был с ходу принят… Принят!

Воодушевившись, я принялся было за заполнение графы в бланке, но осекся. Копия документа была распечатана наперекосяк. Необходимая графа для фамилии и имени отсутствовала… Лист начинался сразу с рассеченных вдоль и напополам букв, в которых угадывался вопрос о моем образовании.

Поколебавшись, я все же решил обратиться по этому поводу к секретарше.

– Да? Уже закончили? – всколыхнулась она от упавшей на столик тени, но тут же, не успел я вымолвить и слова, зазвонил рабочий телефон.

Судя по смене официально-деловых ноток в ее голосе на откровенную экспрессию, а также по предмету диалога, что работой даже и не пах, я решил, что разговор рассчитан далеко не на одну минуту. Вздохнув, все же вернулся за стол и принялся заполнять бракованный бланк.

Через пару мгновений я протягивал заполненный листок все еще щебечущей по телефону секретарше. Бегло пробежавшись глазами по кривым строкам, она обворожительно улыбнулась, обнажив свои белые и ровные причины внеконкурентного отбора на ее должность.

– Добро пожаловать в Технополис.

*

Держа в руке банку пива, я шарил слегка затуманенным взором по столикам, пока не уткнулся в двух девушек. Судя по их прикиду, они были легкого поведения. Они бросали на проходящих мимо томные взгляды в самом углу кофейни.

– Вот, – я ткнул своего друга в бок, – они вроде свободны. Пошли к ним. Что такое? – я удивленно обернулся, не услышав поспевающих за мной шагов. Друг улыбался и отрицательно качал головой.

– У меня есть жена, ты же знаешь, – протянул он.

– А чего тогда вечно жалуешься на нее? Ну-ка повернись боком, – внезапно попросил я. – Так, а теперь спиной, хм-м…

– Что там? – спросил друг, лениво склонив голову в попытке заглянуть за свое плечо.

– Да ничего хорошего, – невесело произнес я. – Боюсь, товарищ, это сколиоз.

Друг отмахнулся, едва не пролив свое пиво.

– Да, он самый, – убежденно кивнул я. – Сколиоз. Искривление третьей степени тяжести. Предположительная причина – вынужденное положение в скрюченной позе из-за регулярного пребывания под каблуком, – закончил я со смехом.

– Да пошел ты, – беззлобно отозвался он.

– Пойду. Но только с тобой.

Поупиравшись еще немного, он все же поддался на мои уговоры. Ему нужна была стратегия, а я предпочитал импровизацию. Толком ничего не придумав, мы бестолково застыли у столика с двумя молодыми особами. Те прервали беседу и с недоумением уставились на нас.

– Простите за опоздание, – виновато выдохнул я, бесцеремонно усаживаясь напротив. Друг не понимал, что у меня на уме, но все же последовал моему примеру.

Девушки опешили, и их рисованные брови изогнулись в вопросительные знаки.

– Вы что, не узнаете меня?

– А мы вообще знакомы? – усомнилась одна из них.

– Ну начинается... Что за бюрократический подход? Нет, мое имя, дата рождения и прочая нудятина вряд ли вам известны... Но почему вы просто не можете узнать во мне своего человека?

Подружки изумленно переглянулись.

– Своего человека? Это как?

– Сколько времени?

Одна из девушек с демонстративным вздохом подняла со столика смартфон и поднесла к глазам.

– Полседьмого.

– А сколько минут, можно конкретнее? – попросил я.

– Тридцать четыре.

Я задрал рукав на своей кожанке и сверился со своими наручными часами.

– У меня тоже ровно шесть часов и тридцать четыре минуты. Вот видите, как у нас с вами много общего? Это знак свыше, что я свой человек...

Девушки прыснули от глуповатого смеха, пряча лица то в шею, то в грудь друг дружке. Таким только дай повод посмеяться, и они разыграют из этого настоящую пантомиму. Но чего уж там – смотреть на это всегда было приятно.

– Какая решительность, ты смотри, – наконец картинно возмутилась самая разговорчивая из них. – Но ты ведь совсем меня не знаешь, чтобы называть своим человеком…

– Хотел бы я тебя не знать – не пришлось бы тогда столько думать об упущенном. Иначе как бы я здесь оказался? У нас в универе столько всякой ненужной инфы вдалбливают, но ни на одной лекции до сих пор никто не сказал самого важного... То, чего я очень хочу узнать, но нигде не могу найти...

– Чего ты очень хочешь знать?

– Твое имя, – жарко проговорил я, с трудом подавив отрыжку.

Черт, как же неловко, когда во мне говорит хмель.

– Узнаешь ее имя – забудешь свое, – некто угрожающе изрек позади меня.

– Ого, – не оборачиваясь, удивился я. – Да за моей спиной не кто иной, как страж баланса информации?

– Че?!

– Да все, мы уже уходим, – мой друг, который все это время тихонько сидел рядом с неловкой улыбкой, в один миг поднялся из-за стола. По инерции я все-таки тоже подобрался следом.

– Давай-давай, – нетерпеливо прогнусавил все тот же голос. – Спрячься, чтобы больше тебя здесь не видел…

Бредя на выход, я все же не удержался и бросил куда-то между двух девушек на прощание:

– Созвонимся, не теряй.

– Что? – ахнул парень. Но, судя по голосу, взрослый мужик, отчего вдруг я слегка запереживал.

Я услышал, как он заторопился в нашу сторону, и, наконец, соизволил посмотреть. Ох, лучше бы молчал. К нам спешил гориллообразный мужчина в трещавшей на груди рубашке. В прорезях под массивными надбровными дугами ютились ревнивые, поросячьи глазки – они напористо всверливались в мое лицо.

– Ну-ка повтори, что ты там мяукнул? – пророкотал он, пытаясь сблизиться лицами.

– Созвонимся, если понадобится психотерапевтическая помощь, – зло пояснил я, отстраняясь на шаг. – Ведь кому-то она тут явно пригодится, а я как раз учусь по этой части…

И без того маленькие глазки мужика превратились совсем в монетки.

– Слышь, обморок, да я ведь тебя в порошок сотру, – вполголоса прогремел он сквозь зубы, затем, бегло осмотревшись по сторонам, продолжил. – Ты врубаешь вообще, че творишь?! Смерти себе что ли ищешь? Ты ж понимаешь, что я из тебя жмых весь выдавлю… Понятно?! – далее из его рта хлынули злопыхания вперемешку с матами, где он детально повествовал о своих возможностях и о том, как применит их на мне. Наконец, быдло остановилось после своего очередного вопроса, не требующего ответа, но в этот раз, судя по его выжидающему лицу, ответ оно таки ждало.

– Все что ли? Ну ты это... Ты еще забыл в конце в грудь себе постучать, как горилла…

– Ах ты б… Ну мы сейчас сходим с тобой… – решило быдло. – Пошли-ка выйдем из парка, прогуляемся…

– У вас проблемы? – подоспел к нам официант.

– Да. Мы тут не знаем, что выбрать в меню, – ответил я, поддавшись наконец усилиям тянущего меня на выход друга. – Так что пойдем в другое место.

К счастью, мужик преследовать меня не стал. Тем более, официант уже что-то торопливо докладывал по телефону, с тревогой поглядывая на нас. Мы с другом спешно покинули это злосчастное заведение.

– Ну и что, стоило оно того? – все негодовал друг.

– Да откуда ж я знал, что это чудище припрется…

– Можно было догадаться!.. Больше не пытайся втянуть меня в подобное дерьмо, понял?

Я не ответил. Сердце все еще ужасно бухало в груди, грозясь выдать себя неровной речью, поэтому какое-то время мы шли молча.

– Все яркие девушки уже заняты, – более спокойно выразился друг. – Просто пойми это уже и больше не лезь на рожон…

– Представь себе, что подавляющее большинство парней, с рассуждениями как у тебя, проходит мимо них. В итоге, те кажутся настолько занятыми, что в действительности всегда одни.

– А эти, по-твоему, были одни?

– Ну, не совсем. Тем более, только одна из них. Второго хахаля я там не наблюдал, – неуверенно промычал я, вспоминая. – Впрочем, кто знает... Может, у них там вообще полиаморная семейка…

– Да даже если каким-то чудом отыщешь такую девушку, вокруг нее всегда будут крутиться всякое назойливое быдло, словно стая мух, – подытожил друг. – И ты будешь среди него жужжать, пока тебя не прихлопнут... Скромных надо искать. А такие не сидят в парке, не хихикают...

Я окинул его взглядом. Моя вылитая противоположность. Высокий, немного угловатый, с рыжими волосами и веснушками на простодушном лице, совершенно не способным на хитрость. И что мы только нашли общего?.. Разве что рядом с ним… Нет!.. На фоне него я чувствовал себя уверенней.

– Те несколько девушек, с которыми ты пытался познакомиться за всю свою жизнь, не могут отражать статистику нынешнего положения дел в мире...

– Ладно, мне пора идти готовиться к выступлению, – буркнул друг, которого, как мне показалось, я задел за живое. Запоздало махнув рукой его удаляющейся спине, я двинул на центральную площадь парка.

*

Неторопливо бредя по парку, я тоскливо косился на галдящих людей. Неудачное знакомство в ресторане уже выветривалось из головы. Я вообще на удивление неплохо умел абстрагироваться от плохих мыслей и воспоминаний, буквально не замечать их в упор. Игнорировать.

Какой-то мужик нанес сокрушительный удар по резиновой наковальне – заиграла торжественная мелодия, зазвенели выигрышные очки. Какие-то дамы поддержали его льстивыми аплодисментами. Какой-то ребенок, идя за руку с усатым отцом, а в другой держа облако сладкой ваты, возбужденно мычал, указывая лакомством куда-то мне за спину. Я невольно перевел взгляд.

Цепная карусель монументально возвышалась над слякотным газоном. В памяти сразу всплыла иллюстрация из учебника по физике с башней Ворденклиф.

Желудок съежился при виде визжащих на карусели людей. Неприязненно отвернувшись, я уже был готов уйти, как вдруг уловил краем глаза в очереди к аттракциону чье-то красивое, выразительное лицо. Лихо запрокинутая набок челка, надменный прищур, будто вызывающе вздернутые брови так и подначивали меня остаться и испытать за этот вечер судьбу еще раз. Тем более вокруг нее не вились никакие пресловутые мухи. Она стояла, расслабленно выпятив бедро и самодостаточно водя пальцами по экрану своего смартфона.

Решившись, я допил пиво, выбросил банку в урну и встал в конец очереди. Если нам не суждено с ней пересечься даже просто беглыми взглядами, то как минимум, под действием этой вращающейся гигантской центрифуги мне удастся рассортировать по полочкам все свои мысли, в порядке возрастания их веса, а, соответственно, самые худшие и тяжелые из них упрятать на самое дно. Ну точно! Там, где не поможет личный дневник, навести порядок сможет уже только сама физика…

Взяв у кассирши талон, я поторопился занять место неподалеку с этой девушкой. Втиснув свой зад в сидушку прямо за ней и закрепив на поясе ремень, я стал неторопливо изучать вырез блузки на ее уже немного успевшей загореть спине. Механизм пришел в действие, и ноги стали удаляться от земли, все выше и выше. Желудок снова недовольно сжался, и меня начало слегка мутить. Похоже зря я все это затеял. Да и вообще, мысли то на самом деле невесомы, центробежная сила их не затронет, что, к сожалению, нельзя сказать про недавно выпитое пиво.

Карусель набирала вращение, нарастал наклон, что отдалял всех нас от центра. Глаза невольно зажмурились. Черт, что я вообще здесь делал…

Я старался не смотреть на то, что не вращалось по отношению ко мне. Цепь, в которую вцепился рукой, легонько дрогнула. Я перевел на нее замутненный взгляд, и в легкие стал закрадываться крик. Одно из звеньев, что как назло находилось в зоне недосягаемости для пальцев, решило пойти против системы, став незамкнутым, и расстояние между его разомкнутыми концами неумолимо росло…

Не успел я подумать, в каком же нелепом свете я предстану перед этой прекрасной незнакомкой, как меня тряхнуло и мир в глазах перевернулся. Какое-то время продержавшись на одном лишь ремне, я вылетел из него, полностью дезориентированный, без возможности хотя бы сгруппироваться. Падение на землю было жестким и прямиком на голову.

Глава 3. Изнанка

Свистящие над моей головой скамейки замедлялись, карусель аварийно останавливалась. Взволнованные крики врывались в уши, подобно трубкам сердитого оториноларинголога в военкомате.

– Живой?! – гаркнул почти в самое ухо какой-то мужик, подхватив меня за локти, чтобы поднять. – Сколько пальцев видишь? – он чуть ли не в нос сунул мне свою волосатую пятерню.

Прежде всего, в глаза бросилось даже не количество оттопыренных пальцев, а ороговевшие мозоли на них и крупные, забившиеся грязью поры. Вряд ли его профессия связана с мыслительным трудом. Это и оправдывает всю его медвежью грацию.

– Четыре, – пробормотал я, приглядываясь к непонятным струйкам, что стекали по его пальцам.

– Имя-то свое помнишь?

– Да.

– Сам до дома дойдешь или скорую вызвать?

– Нет, нет, все в порядке, – возразил я. – Сейчас оклемаюсь.

– Ну, смотри сам, – окинув меня напоследок беспокойным взглядом, он двинул по своим делам дальше, проталкивая дорогу среди зевак, что столпились вокруг, путаясь в камерах своих смартфонов. А я смотрел вслед, вглядываясь в течение струек по его телу, количество которых росло, а видимость обретала все большую четкость.

Зажмурившись и помассировав веки, я заострил внимание на этих струйках, которые теперь уже были везде, как мелкий, липкий дождь, отчего допущение об их галлюциногенном происхождении рассыпалось в прах. Впрочем, эта загадочная субстанция существовала не только в виде струек, но и также в виде целых ручейков, ярко брезжащих гейзеров и даже неподвижных мутных вод сточной канавы – в зависимости от объекта, в котором она наличествовала. В зависимости от его формы или ее отсутствия. В зависимости от агрегатной принадлежности, размера и наполняющей его начинки, будь то влага, люминесцентным зноем растекающаяся в промерзшем слое почвы, или же подмаргивающий четко очерченной тенью карбюратор, скрытый под капотом проехавшего мимо грузовика с мороженым.

Невидимые доселе механизмы в недрах автомобилей, аттракционов, кассовых аппаратов, смартофонов в руках и фонарных столбов беззаветно выдавали свое местонахождение с механическими потрохами и принципом их действия в общих чертах, излучая это непонятное, не подверженное гравитации, затенению и прочим преградам свечение, характер и направление которого менялись каждый момент.

Сам мир будто дышал светом, вспотевая моментально рассеивающейся испариной, а на асфальте некоторое время оставались блики от только что ступивших по нему подошв. Само пространство скукоживалось от гуляющего в нем ветра, подобно гладкомышечной ткани проголодавшегося желудка – который, кстати, я тоже видел, опустив глаза вниз…

Я тряхнул головой, смахивая наваждение. Ну не мог же я в самом деле настолько безошибочно угадывать местоположение запчастей, да и в целом анатомию навороченной и незнакомой мне техники. Неужто я в самом деле все видел насквозь?!

Закрыв лицо руками, я спохватился, что все равно продолжаю наблюдать светящиеся контуры и абрисы окружающих вещей, что вырисовывались в полноценный, хоть и лишенный красок ландшафт. Да, красок не было, однако он многократно превосходил по своему охвату угол обзора моих глаз. Это было сродни панорамному ландшафту, как у мухи. Все триста шестьдесят градусов.

Убрав руки, я неверяще крутанулся по сторонам. А вот это уже серьезно. Визуальная память, пусть даже и эйдетическая*, не способна на такое, особенно если учесть людей, что разбредались от меня кто куда, в самые непредсказуемые стороны, а я продолжал наблюдать за ними вслепую.

Сомкнутые веки, как оказалось, тоже совсем не были помехой. Это новое чувство, или чем бы оно ни было, ориентировало не хуже глаз. Я видел не людей, а затухающий и снова воспламеняющийся шлейф от движения их конечностей. Цикличными вспышками пульсировал редуктор в карусели, затмевая все то, что менее активно копошилось рядом. Особо видимой яркостью обладали сигналы в голове каждого из людей. Болиды их биоэлектрических импульсов сновали по всему черепу, стукаясь о его стенки, а срикошетив, продолжали метаться, пока не натыкались друг на друга, чтобы слиться воедино и отправиться вниз по разветвлениям нервов и позвоночнику…

Стоило же глазам открыться, как весь этот салют разоблачающих мерцаний обрастал непроницаемым, разноцветным мясом. Но это все равно продолжало пробиваться лучами сквозь его пласты…

– С тобой все в порядке?! – прокричал человек за спиной. Но еще прежде, чем слова вырвались из его легких, я увидел их зарождение, а также заготовленную им громкость, что ясно читалась по степени яркости энергии, растекшейся вдоль межреберных мышц и диафрагмы. Еще раньше, чем я повернулся в его сторону, я уже желал убедиться в выползающем за ремень брюхе, что выдавало себя контуром энергии более высоких плотностей на фоне обычного и разреженного атмосферного газа.

– Давно хотел перепроверить надежность этих цепей, но все откладывал. И вот, как назло, такая беда… Сейчас еще отчитываться перед мэрией придется…

– Хмм, – ограничился я мычанием, засмотревшись на образование в виде заклепки, что засела, казалось бы, в самой толще его левой руки.

– Быть может, – промямлил он, тревожно теребя ворот своей жилетки, – мы договоримся? Просто сам понимаешь, не хотелось бы всей этой шумихи, тем более, я смотрю, ты парень крепкий. Дам тебе наличных на лапу, и сделаем вид, что все это тебе приснилось. Что скажешь?

– Давай, – не раздумывая, согласился я.

– Отлично, – облегченно улыбнулся толстяк, начав суетливо копошиться во множестве карманов своей жилетки.

– Второй слева внизу, – вырвалось у меня.

На какое-то мгновение застыв в замешательстве, он все же выудил из указанного кармана кошелек и, не сводя с меня подозрительного взгляда, отсчитал несколько купюр.

– Спасибо за понимание, – произнес он и уже хотел было уйти, как я, не удержавшись, спросил:

– А левая рука была сломана?

Его спина окаменела, он медленно развернулся.

– Мы знакомы?

– Нет, – я отрицательно мотнул головой. – Нет, просто взгляд наметан… В медицинском учусь.

– А-а, – понимающе протянул толстяк. Однако напряжение, сковавшее его лицо, не пропадало. Выдавив из себя неровную улыбку, он ретировался в комнату управления сломавшегося аттракциона. Я же, пошатываясь и с изумлением озираясь по сторонам, двинул к выходу из парка.

*

Неровным шагом брел я по тропинке каменных джунглей. Данное сравнение, что популярно среди утомленных городским ритмом жизни клерков, на этот раз праведно занимала свое место. В недрах выстроенных в ряд высоток, словно в деревьях, текли питательные соки, что циркулировали по трубам, проводам и всему этому энергетическому мицелию, объединяющему все постройки, подвалы и прочие сооружения в поле моего трехсот шестидесятиградусного зрения.

Шаг был неровен не столько из-за сотрясения мозга, сколько из-за необычайно разоблачительной информации, что откровенно и без нижнего белья представала передо мной. Пожалуй, я был способен видеть даже звук, и он был вовсе не таким, каким я его представлял раньше. Все вокруг напоминало океан, что рябил и волновался от многочисленных пузырей и сильных глубоководных течений. От более сильных бурлений шли круги, что подавляли на своем пути всю рябь и круги поменьше. Сходство воздушной среды с водой было просто поразительным, за исключением одного но… Если рябь воды отображалась на поверхности, то здесь же все это приобретало дополнительную мерность, перерастая в волны по всему трехмерному, сферическому объему. Ну и, конечно же, эти волны были несколько быстрее тех, что омывали скалы и песчаные берега…

Люди ярко выделялись на фоне неоживленной материи, переливаясь огоньками следов своей жизнедеятельности. Я никогда не мог подумать, что среди них столько носящих имплантаты. Благородный свет исключительно плотной материи, находящейся в пределах человеческого тела, горел ровным фоном, не подвергаясь влиянию биохимических превращений, что соседствовали неподалеку. В бедрах, в плечах, в черепе, особенно в зубах почти каждый пятый человек, так или иначе, познал на себе симбиоз с металлоконструкциями. Но еще чаще встречалось нечто более рыхлое, разреженное относительно металла, с плотностью, близкой к людской плоти, но при этом определенно чужеродное. Судя по местам локализации этих формирований, я убедился, что это силикон. Даже и не подозревал, что им настолько часто злоупотребляют…

Боль в месте ушиба, про которую я почти позабыл, вновь решила напомнить о себе. В теле проснулась слабость. Параллельно с этим острота моего всевидящего ока вдруг начала стремительно снижаться. Темные круги поплыли перед глазами, а во рту возник привкус ржавчины…

Я плюхнулся на первую попавшуюся лавку. Потоки энергии продолжали напоминающе блистать, но уже непосредственно в фокусе моего естественного зрения. Остальное же, что выходило в зону периферии, стало прежним. Скучным и скупым на информацию. Скрытым и недоступным. Непредсказуемым и потенциально опасным.

Ко мне приближался человек. Подняв на него мутный взгляд, я ощутил в нем имплантат. Где-то в пояснице. Или даже на ее поверхности. Похож на букву «Г». Пистолет!

Передо мной стоял полицейский и пристально рассматривал одежду. Я не стал, как с предыдущим человеком, заострять его внимание на моей подозрительной осведомленности, подтверждая вслух свои догадки о местонахождении пистолета, наручников и других его полицейских аксессуаров. Вместо этого мое лицо разгладилось, подбородок патриотически выпятился, а глаза перестали моргать.

– Можно ваши документы? – буднично поинтересовался полицейский.

Я мысленно восхвалил свою, как выяснилось, не никчемную привычку носить с собой паспорт. Негнущимися пальцами нашарил в кармане свое право на жизнь в виде цифр и текста и протянул ему.

Глаза бегали по строчкам, иногда поднимаясь на меня, чтобы сверить или найти к чему придраться.

– Интересная фамилия, – наконец, то ли с сарказмом, то ли на полном серьезе произнес он, вернув паспорт. – Что принимал?

– Предполагаемое за действительное, – осторожно отозвался я. – Ну и алкоголь немного. А так больше ничего. Просто сегодня явно не мой день. Да и вообще, неужели я так похож на какого-то торчка?

– Больше, чем ты думаешь, – отметил он, красноречиво окинув взглядом мою испачканную одежду. – Ступай домой и не смущай людей…

Спорить я не стал.

*

Мягко закрыв входную дверь, я все равно скривился от звучного щелчка замка, что словно топнул по моим барабанным перепонкам. Любой, даже незначительный звук сейчас воспринимался более чем утрированно, все раздражители стали раздражать в буквальном смысле этого слова. Перед моим плавающим взором возникло продолговатое лицо соседа.

– Ты снова не убрал… – начал он, но я тут же, поморщившись, прервал его замечание жестом.

– Прошу, не сейчас…

Еле стянув с себя обувь, я заплетающейся походкой побрел в свою комнату. Чуть не запнувшись об приветствующего меня кота, я рухнул на кровать, изнемогая от раздирающих в разные стороны желаний. Поесть и поспать. Я был слишком голоден и энергетически обесточен, чтобы позволить себе провалиться в сон. И, в то же время, слишком слабым и уставшим, чтобы найти в себе силы приготовить пищу, жевать и орудовать кухонным инструментарием. Даже просто встать казалось непосильной мне задачей. Даже раздеться. Я бесповоротно проваливался в сон. Последней мыслью было то, что происходящее сегодня как раз и было тем, во что сейчас я погружался.

*

По груди кто-то настойчиво топтался, выдавливая из меня остатки сна.

– Ну-ка, отсюда! – невнятно проворчал я и, спихнув с себя кота, повернулся на бок. Но вернуться в сон уже не удавалось. Я недовольно открыл глаза. Судя по углу теней, было уже довольно-таки позднее утро. Сколько же я спал… Я перевел взгляд на настенные часы, но тут же возле них заметил скользящий по столу телефон. Удивленно приподнявшись, я увидел отображающийся на дисплее входящий звонок. Но где же звон?!

Чертыхнувшись, я вскочил с кровати, и тут же в уши мне ударил запоздалый звон телефона. А вместе с ним врезался в нос запах подгорающей яичницы, про систематичность приготовления которой я даже успел позабыть. Обеспокоенно потрогав место ушиба на голове, я все же взял разрывающийся телефон. Звонил, как оказалось, друг.

– Ты где был вчера?! – не удосужившись начать диалог с приветствия, выдал он. – Почему только сейчас взял? Я уж думал, что тебя тот мужик прихлопнул…

– Звонил? Я не слышал. Извини, я слишком крепко спал.

– Спал?! Ты почему ушел, не дождавшись меня после концерта?!

– Кое-что произошло… В общем, долгая история, ее надо рассказывать только при встрече. А вот конкретно сейчас мне надо бежать… Кстати, спасибо, что разбудил…

Закончив разговор, я глянул пропущенные и присвистнул. Похоже, друг и в самом деле всерьез допускал мысль, что я уже валяюсь в канаве возле парка. Сняв с себя грязную одежду, я спохватился, что не так уж и голоден, каким был накануне сна. А спал я долго, поэтому голод уже должен был попросту изъязвить мой желудок. Хотя кто знает, насколько серьезные сбои в гуморальной системе могло повлечь за собой такое падение на землю.

Я провел пальцами по волосам и скривился, ощутив под ними болезненную шишку. Надеюсь, мозг не пострадал. Одним из симптомов серьезной травмы могут быть зрачки разного размера. Надо проверить… Я дернулся было посмотреть, но запоздало вспомнил, что зеркала у нас в квартире отсутствуют.

Немного приуныв, я побрел на кухню под одобрительный возглас проголодавшегося кота. Дорогу мне перегородил угрюмый сосед.

– Там, похоже, холодильник сломался, – хмуро произнес он. На его лице тускло проступила полость носовой пазухи, а следом за ней – темный тоннель евстахиевой трубы, по которому пронеслась тень его голосового эха. Я тряхнул головой. – Еда вся испортилась.

– Замечательно, – мрачно ответил я. – Хоть раз порадуемся, что у нас ее немного.

Оглядев холодильник, мне показалось, что он подвергся разгерметизации. Захлопывая дверцу, я не услышал привычного шлепка. Тогда я начал водить рукой по обрезиненному краю дверцы, пока не наткнулся на выемку. В этом месте резина как будто съежилась – вот и нашлась причина разморозки продуктов.

Впрочем, пропала не только скоропортящаяся еда, зависимая от низкой температуры, но и почему-то долгосрочная. Не обнаружив в этом логики, я с усталым вздохом заварил себе сухой овсянки. Конечно же, предварительно не забыв насыпать корма неугомонному животному, что непрестанно терлось о мои голени.

Не успел я приступить к овсянке, как меня отвлек телефонный звонок.

– Здравствуйте. Вы не…

Голос в трубке заглушил рев дрели за соседской стенкой. Опять этот ублюдок с дрелью… Дождавшись, пока в его стене, наверняка уже походившей на пемзу для отшелушивания пяток, появится новая дырка, я снова поднес телефон к уху.

– Повторите, пожалуйста, еще раз.

– … вы не забыли, что сегодня у вас начинается первый рабочий день?

– Здравствуйте. Конечно, не забыл, – ответил я секретарше, смутно удивившись построению ее вопроса – своим содержанием он допускал существование людей, способных признаться в своей безалаберности, да еще и в самом начале испытательного срока.

– Ждем вас, не опаздывайте.

______________

Эйдетический* – психол. Эйдетизм – способность сохранять яркие визуальные образы предметов на протяжении длительного времени после исчезновения их из поля зрения.

Глава 4. Длань Господня

– Ты должен был объявиться двадцать… – директор вскинул свое волосатое запястье, – семь минут тому назад… – у его губ возникли твердые складки, глаза разочарованно сузились. – Пунктуальность не твой конек, не так ли?

– Простите, – пропыхтел я, нарочито тяжело дыша, – я вчера…

– Я подумал, – повысил голос директор. – И решил, что начнешь ты в качестве ассистента.

Я запнулся, горько сглотнув невысказанный протест.

– Хорошо.

Он красноречиво глянул вдоль лестницы.

– Тебя ждут.

Атмосферу офиса я невзлюбил с первого же ворвавшегося в уши замечания. Стационарные телефоны захлебывались в нетерпеливых звонках, болтовня операторов сплеталась в монотонный гомон. По стеклянной офисной перегородке громко постучал какой-то клерк, привлекая мое внимание.

– У нас тут вытирают ноги! – донесся глухой выкрик.

Кивнув, я тщательно испачкал ноги об замызганный и очень грязный коврик у входа. Идя вдоль перемежающихся тесных кабинок, я слышал яростный стук клавиш вперемешку с выдрессированными репликами по телефону.

– Вы так и будете молчать? – послышалось из глубин офиса. Ускорив шаг, я приблизился к столпившимся в кучу сотрудникам, которых, судя по всему, отчитывал генеральный менеджер.

– Кто украл столовые приборы? – с нажимом повторил он, пожирая выпученным взглядом понурившиеся лица моих будущих коллег. Все исподлобья посматривали друг на друга.

– …десертные ложки из мельхиора, антикварные посеребренные вилки, – загибая пальцы, перечислял он. – Я их из собственного дома любезно предоставил вам для общего пользования… А вы, как животные!..

– Да никому они не нужны, – вырвалось у одного из клерков.

У генменеджера округлились глаза так, будто ему влепили пощечину. Подойдя вплотную к выступившему, он с приоткрытым ртом окинул того взглядом с ног до головы.

– И это ваша благодарность?

Я невольно засмотрелся на очертание его подвздошного ребра. Да. Вчерашние видения все же не были сном или галлюцинацией.

– Вы все такие умные, значит, никто не брал, да?

Встряхнув головой, я еще раз украдкой глянул на поглощенного расследованием генменеджера. Его ребро казалось чересчур ровным и интенсивным. В тон моему недоумению картинка проступила четче, и я различил абрис тонких четырех зубьев вилки, что скрывалась во внутреннем кармане его педантично застегнутого пиджака. Вместе с ней обозначились и остальные исчезнувшие столовые приборы, компактно расфасованные по остальным карманам, под рубашкой и заложенные за пояс кожаного ремня. Тот поймал мой изучающий взгляд, отметил его направление, и на его лице впервые промелькнуло беспокойство.

– А знаете что? – замер генменеджер.– Мне все равно, кто это сделал. Я вычту это из ваших зарплат, – сказал он и, развернувшись на каблуках, быстро удалился из офиса.

Сотрудники сердито загомонили ему в спину.

– Поищи получше, никому они тут не нужны…

– Да кто вообще его просил тащить сюда свою посуду!

Меня кто-то дернул за рукав.

– Новенький? – протянул один из сотрудников. – Это тебя заждались? Иди к тому дядьке, – он глумливо указал пальцем на хмурого, одутловатого менеджера по продажам, что растекся за рабочим столом в самом углу конторы.

Подойдя к нему, я кашлянул, привлекая к себе внимание. Глаза из-под набрякших век даже не сдвинулись. Решив обратиться к нему по имени и отчеству, я осекся – бирка с именем на рубашке толстяка была перевернутой.

– Изволил заявиться, – неожиданно пробасил он, медленно переводя на меня заплывший взгляд.

– Да, прошу прощения, больше не повторится.

– Надо заскочить кое-куда, – продолжал он, доставая ручку и отрывая от блокнота листик. – Вот адрес. Вручишь им этот документ, удостоверяющий контроль поставок. Пройдешься для виду, глянешь парочку холодильных установок, подпишешь и возвращайся.

– Это же другой край города, – воскликнул я, глянув на бумажку.

– Ну и что, проветришься, – осклабился он. – Здесь тебе все равно делать нечего.

*

Во внутреннем дворе стоял весенний, заплесневелый смрад, а стены жилого дома взмокли, словно их лихорадило – они потели ржавыми потеками воды и шелушились рыхловато-красной крошкой.

Тесный проход забаррикадировала рефрижераторная фура. Туда-сюда сновали грузчики. Неброское предприятие, специализирующееся на производстве холодильной техники, оборудовало под себя просторный подвал. Воздух тут был сухим, прохладным, пропахшим едкой вонью полиуретана. Путь мне преградил дородной наружности рабочий, с сонливым лицом и сцепленными толстыми пальцами на брюхе.

– Ты из Технополиса, да?

Я кивнул, протягивая папку с документами. Недоуменно помедлив, он все же взял ее и ленивым поворотом шеи повлек за собой. Плетясь следом, я то и дело оглядывался на громыхание работающих станков, морщился от верещания экструзионных линий, выдавливающих горячие пластмассовые листы, вздрагивал от шипения термоформовочных машин и полязгивания неторопливо разъезжающих складских тележек. Встречные рабочие провожали нас меланхоличным взглядом. Однажды мне уже доводилось работать пару месяцев на такой же производственной фабрике грузчиком, и эти взгляды сразу мне напомнили, почему я оттуда так быстро ушел.

– Кажется, все в порядке, – произнес я, с умным видом пройдясь вдоль выстроенных холодильных витрин и продуктовых морозильников. – Где расписаться?

Пряча кривую усмешку, он обратно протянул мне мой же документ.

– Разберешься сам или указать где?

– Разберусь, – неловко кашлянув, заверил я. – А у вас тут, кстати… мм, мог бы поинтересоваться насчет резинового уплотнителя? Просто у меня дома холодильник…

– Да, конечно.

Дождавшись, когда я закончу, он проводил меня до мерно жужжащего конвейера с дрейфующим по нему сборочным материалом.

– Вот, сидит, видишь? – указал он на скучающего старичка в желтых защитных очках. – У него спроси.

Я послушно двинул к нему. Тот повернулся, заинтересованно сдвигая очки на лоб. Но мой заготовленный вопрос так и не слетел с языка. Взгляд приковала стоящая рядом компрессорная установка, а точнее, головка ее цилиндра, что светилась для моего внутреннего ока неистово и ярко, как затухающая звезда.

– Я слушаю, – напомнил о себе техник.

А я уже и забыл, что хотел сказать. Вместо этого я взволнованно окинул взглядом стоящий вблизи огромный баллон с отпочковывавшимися от него длинными трубками, по которым струился…

– Гм… Подскажите, это… – я уточняюще ткнул пальцем баллон. – Легковоспламеняемая жидкость, да?

– Разумеется, аммиак – горючая жидкость, – подозрительно сощурился он. – А что?

– Кажется, у вас с этой штукой проблемы, – я неуверенно указал на компрессорный цилиндр. – Перегрев, кажется…

Он недоверчиво смерил взглядом установку.

– С чего взял? Датчики контролирует перегрев. Да и манометр, вишь, отображает идеальное значение…

– Но почему там тогда так… – замялся я.

– Как так?

Запнувшись от волнения, я не сумел подобрать нужных слов, поэтому пришлось снизойти до унизительного языка жестов. Снисходительная усмешка рабочего и отмалчивающийся манометр нагнетали во мне стыд. Я чувствовал, что выставляю себя на посмешище.

Но я ведь видел!

Буквально кожей чуял нарастающую температуру в разбухшем и накалившемся патрубке. А чуть ниже с ним соседствовал резервуар с прозрачным, но довольно плотным светом. Высокое давление. Вопреки железобетонному спокойствию старичка в желтых очках, моя интуиция подсказывала, что вот-вот произойдет взрыв. А уж как он скажется на рядом стоящих баллонах с горючим хладагентом, мне и думать не хотелось…

– Что тут такое? – подошел к нам рабочий с сонливым лицом.

Распирающее сияние в патрубке нарастало. Тугоплавкий металлический сплав наверняка уже раскалился до вишневого оттенка, озаряя внутренности компрессора изнутри.

– Отсюда надо бежать, – пятясь и качая головой, решительно промолвил я. – Срочно.

Техник неверяще скривился. Уверенно протянув морщинистые пальцы к головке цилиндра, он тут же с матом отдернул руку. Стукнул по манометру.

– Чего это он… Слушай, а возможно ты и прав…

Лицо сонливого внезапно стало собранным.

– Все на выход, живо! – проревел он и, подскочив к настенной панели, дернул за рычаг. Тут же в подвале пронзительно заверещал сигнал тревоги. Мужик запоздало протянул руку в мою сторону, чтобы ухватить за локоть и повлечь, но я и так уже, обгоняя всех, мчался на выход. К счастью, фура уже уехала, в противном случае на выходе сейчас образовалась бы страшная, паническая давка. Грузчики и техники выбегали один за другим, во внутреннем дворике становилось невыносимо тесно.

Из недр подвала донесся зычный вопль, а следом хлопок и мощный взрыв, от которого у всех тряхнуло под ногами землю. Последний рабочий едва успел выскользнуть и прикрыть за собой тяжелую железную дверь, как в нее ударило тугой волной раскаленного газа. Мужика отшвырнуло на ступеньки, но рядом стоящие не растерялись и оперативно захлопнули дверь. Вырвавшаяся из подвала пыль заклубилась, быстро растворяясь в атмосфере.

– Не дышите, – сквозь ладонь прокричал один из тех, кто уперся спиной в дверь. Остальные закашлялись, спрятав лица в сгибе локтя и оттянутых воротниках комбинезона.

– Двоих не хватает! – внезапно заорал один из техников.

– Львовича не видно…

– И Игорька, – мрачно добавил тот, которому я принес документы.

– Где чертова спасгруппа?!

– Думаешь, живы?

– А вдруг?! А вдруг они еще живы, а мы ждем?!

– Там же ядовитый газ! Отворишь дверь – и все подохнем!

Толпа рабочих взорвалась грубыми перебранками. Мнения разделились. Подавляющая часть предпочитала дожидаться спасательных служб. Но те немногие, что были против, взъярились не на шутку и начали силой проталкиваться к двери, крича что-то про трусость и братские узы.

Тем временем я уже успел оправиться от шока. Мое внимание уже вовсю шарило поверх искореженных останков техники и пыльных булыжников, беспрепятственно пронизывая толстые, закоптившиеся стены, гарь, с легкостью вспарывая тьму и пренебрегая маревом аммиачных испарений. Мне удалось нащупать пару обездвиженных тел. Один из них, помассивнее, безжизненно повис, нанизанный на торчащий арматурный штырь. Другой укромно скрючился в уцелевшей нише, но я не чувствовал биение его сердца. В его мозгах не брезжило ни малейшей искры.

– Они мертвы! – мощно выкрикнул я, сбив назревающий дебош.

– Да откуда тебе знать?! – перекосило от гнева одного из взбунтовавшихся.

– Он спас нас, – вмешался сонливый. – Это он предупредил всех!

– Там мой друг жив и ждет подмогу, – прорычал самый буйный, еще раз попробовав прорваться к двери. – А ты боишься только за свою шкуру! – рявкнул он в мою сторону. Его бурно поддержали единомышленники.

– Поверьте мне, они мертвы, – слабо повторил я. – Я вижу…

– Ты не можешь видеть! – выплюнул тот.

– Откуда он тогда знал, что рванет компрессор?! – вмешался техник, который некогда сидел рядом с взорвавшимся устройством. – Я и то ничего не подозревал! Да если бы не он…

– Да мне плевать, что он там знал, – взревел рабочий, снова предприняв попытку растолкать всех. – Мой друг умирает! – внезапно он обмяк в сдерживающих его крепких объятиях и неумело расплакался. Все, кто разделял его рвение, потухли взглядами. Каждый здесь в глубине души подозревал, что страшные слова юнца – сущая правда.

Я круто повернул голову, уставившись на стену дома. Заступившийся за меня техник заметил, что мой взгляд внимательно скользит по выцветшей кирпичной кладке.

– Что такое? – громко прошептал он, глядя на стену вместе со мной.

– Помощь уже здесь, – ответил я. Через полминуты донеслось эхо сирены спасательных служб.

Примчавшаяся флотилия машин агрессивно сигналила и чуть ли не наезжала на затрамбовавших внутренний двор зевак с улицы. Повыскакивали спасатели в черных комбинезонах и противогазах, несколько из них ворвались в дымящуюся дверь подвала, и вскоре оттуда стало доноситься повизгивание циркулярной пилы. Остальные оттеснили нас к дальнему краю двора и стали допрашивать, мимоходом оказывая доврачебную помощь. Меня попросили высунуть язык, затем грубым и торопливым жестом оттянули нижние веки.

– В порядке, – пропыхтел в переговорную мембрану сотрудник спецслужб и метнулся к следующему. Дверца подвала со стоном отворилась, и оттуда на носилках вынесли два накрытых тела. На одном из них простыню оттопыривало нечто похожее на штырь. По толпе пробежал горестный вздох, все на несколько секунд трагически замолкли.

– Предположительно, заевший выпускной клапан вызвал переизбыток давления в головке компрессорного цилиндра, что привело к взрыву прилагающегося к нему ресивера с последующим воспламенением и детонацией цистерны с хладагентом, – отрапортовал один из прибывших экспертов.

– Манометр, мать его, был неисправен, – выдавил сквозь зубы тот самый техник с защитными очками на лбу.

– Как вы тогда успели среагировать?

– Он, – техник мотнул головой в мою сторону. – Не знаю как, но он просто подошел и с ходу сказал…

– И про Львовича с Игорем угадал…

– Ты что, насквозь все видишь? – с непонятной злостью обратился ко мне какой-то перепачканный рабочий. Остальные уставились на меня с вытянутыми лицами. Один даже перекрестился.

– Да ну… Не может быть такого.

– Рука Господа его направляла. А нас ангелы-хранители спасли…

– Все, давайте по машинам, – хлопнул в ладоши сотрудник спецслужб. – Всех надлежит отправить в стационар. Давайте живее, не хватало еще этих чертовых журналистов с их вопросами.

Подъехала еще пара реанимобилей, пострадавших спешно рассаживали, и меня затолкнули в один из них. Буквально перед самым носом какого-то репортера с камерой, спешившего ко мне, захлопнулась сдвижная дверь. Завыла расталкивающая всех на своем пути сирена, и карета скорой помощи тронулась в путь. Я осторожно поднял глаза на сидящих передо мной рабочих. Они с угрюмой опаской пялились в ответ.

– Улыбнись, – неожиданно попросил я одного из них.

Тот нахмурился, переглянулся с остальными, но, встретившись с моим пристальным серьезным взглядом, он все же выдавил из себя кривую улыбку. Правый угол рта остался опущенным. Сощурившись, я внимательнее присмотрелся к неоднородности в толще его мозга. Небольшая зона в левом полушарии будто бы слегка померкла, а в ее центре поблескивало точечное уплотнение.

Я ткнул его пальцем во взмокшую шевелюру прямо над тем местом, где на глубине трех сантиметров чувствовался тромб. Его рот недоуменно приоткрылся.

– Скажешь, что у тебя ишемический инсульт.

– Ч-ч-что?

– Уточни, что именно ишемический, а не геморрагический, – членораздельно пояснил я. – Так хоть избежишь люмбальной пункции для дифференцировки…

___________________

Люмбальная пункция* – мед. Введение иглы в поясничный отдел позвоночника с диагностической или анестезиологической целью. Болезненная и опасная процедура.

Глава 5. Атеист

– Почему вы навязываете моей дочери свою веру?! Свой атеизм!

Благодушный с виду мужичок, с окладистой бородой и конским хвостиком, опускающимся с затылка, стоял напротив лектора и требовал ответов. У той округлились глаза.

– Да упаси меня Го… Гормоны! – издевательски запнулась она. – Никому я здесь ничего не навязываю.

Мужичка аж перекосило от подобного кощунства.

– Все, что я делаю – это делюсь знаниями. В этом и заключается моя работа, – рассудительно продолжала лектор. – И да. Атеизм вообще не вера. Это отрицание любых вер. Это предпочтение полагаться только на здраво обоснованные факты.

Пришедший поморщился, словно от зубной боли.

– Мы отдали свою дочь сюда для того, чтобы она научилась людей исцелять! Нести свет больным людям. А вы пытаетесь внушить, что света нет! Вы заблуждаетесь, считая, что людей вылечивают только лишь ваши лекарства. Да-да, – он с неохотой поправился, глядя на отпрянувшего в изумлении лектора. – Конечно, они нужны. Но без Божьей помощи они бессильны. Если у вас испорченная душа, не надо портить ее и нашей дочери!

– Да вы что? – опешила нейрофизиолог. – Действительно, пациенту полголовы снесло, хирург с предельной сосредоточенностью собирает выпавшие мозги в течение суток, что, в итоге, спасает пострадавшего и дает ему шанс на продолжение жизни. А оказывается, все действия врача направлялись дланью Господа. Или, может, врач просто бессмысленно копался, что-то сшивал, тем временем как Божественное вмешательство реанимировало практически безнадежного пациента? – с тенью издевки поинтересовалась она. – Знаете, с такими понятиями вам и вашему вездесущему Другу стоило бы пойти в заведение попроще этого.

Бородатый мужчина уже было открыл рот, чтобы закатить очередную просветительскую тираду, но замер на полуслове.

– Пожалуй, да, – поникшим голосом произнес отец. – Правильному здесь не научат. Пошли, – буркнул он своей дочери, что с готовностью подорвалась, бросив напоследок неприязненный взгляд на учителя.

– Кстати, – бросила лектор вдогонку. – Мне всегда было интересно, а что это за очищение в проруби с ледяной водой? Очищение от репродуктивных функций? Или очищение будней от учебы из-за воспаленных гланд?

Спина ушедшего было отца окаменела. Видно было, как он пытается справиться со злыми чувствами. Пальцы его правой руки сомкнулись и начали циклично тыкаться в лоб, плечи и низ живота, а его рот зашептал негодования вперемешку со сбивчивыми извинениями перед своим обидчивым другом.

– О, да у вас, я так смотрю, обсессивно-компульсивное расстройство*? – участливо поинтересовалась нейрофизиолог. – Не волнуйтесь, это настолько часто встречающийся недуг, что с некоторых пор его принято считать нормой. Вот у меня тоже есть это расстройство. К примеру, время от времени я складываю и перемножаю цифры на часах, на буклетах, на номерных знаках у автомобилей, и вообще везде, где они только подвернутся. Как и в остальных клинических случаях, это совершенно бессмысленный ритуал, но зато ему под силу предотвращать тревогу и волнение больного человека…

Дочь святого человека обеспокоенно всмотрелась в лицо своего отца и насильно потащила его за руку на выход.

– Полагаю, лучше вам не становится, – отметила лектор напоследок. – Попробуйте тогда для симметрии в том числе и левой рукой повторить свои действия… При компульсиях стремление к симметрии зачастую играет ключевую роль…

*

– Судя по тому, как написано слово Бог, делал эту работу человек довольно суеверный, – с насмешкой прокомментировала лектор, неспешно перебирая доклады. – Из этических соображений я воздержусь от упоминания имени автора этого доклада, но не упущу возможности сказать – с него вам стоит взять пример.

Многие из присутствующих, не понаслышке знакомые с экстремально радикальным мировоззрением лектора, удивленно переглянулись.

– Не вздумайте писать это слово с маленькой буквы, – продолжала она. – В противном случае сам именуемый этим словом тут же накажет вас психосоматическим* расстройством.

Зал отозвался ей в ответ веселым гулом. Впрочем, были и те, кому эта плохо скрываемая издевка явно не пришлась по душе.

– Вообще-то в самом деле существуют проклятия, – подала голос симпатичная студентка, которую я здесь не видел раньше. – Те же археологи, раскапывающие гробницы. Варвары, что поджигали церковь и святые реликвии. Или даже бытовые случаи, когда люди глумились над иконами.

– Одна оговорка, – закончив сопровождать ее примеры саркастическими кивками, подхватила лектор. – Все эти люди, что были прокляты, знали, за что это произошло?

– Риторический вопрос. Очевидно, что догадывались.

– Не риторический, а исчерпывающий, – довольно ухмыльнувшись, поправила учитель по нейрофизиологии. – А вы не задумывались, почему подобного рода наказания вступают в силу только после осознания того, что ты оплошал? А те, кто живет и даже не подозревает, насколько же не богоугодна их жизнь, никаким проклятиям, как правило, не подвергаются. Те же аборигены Малахайского архипелага не брезговали человеческим мясцом. Вот уж где предел греховных деяний, не так ли?

– Они выродки, – брезгливо скривилась девушка.

– Но единственная причина смерти и проклятий, – повысив голос, продолжала лектор, – которые вследствие всего этого могли на них обрушиться – это энцефалопатия. Деградация тканей мозга, вызванная трансмиссивными прионами, грубо говоря, инфекцией. Но, не беря во внимание данную патологию, все они были совершенно здоровы по меркам среды, в которой обитали. И причина такого типа иммунитета к проклятиям в том, что внушить им, что они должны за это страдать, было некому.

– Просто Бог снисходителен к невеждам… – объяснила студентка.

– Что ж, в этом мы с ним похожи, – пробормотала лектор, рисуя на лицевой части доклада оценку «удовлетворительно». Вернувшись к стопке других докладов, она начала их быстро перебирать, явно что-то ища. – Вот, – воскликнула она, найдя, судя по всему, подходящий. – Как вам такая фраза? В отличие от животных, я волен поступать так, как мне вздумается. Я не марионетка моих инстинктов. Я могу сопротивляться. На то мне и дан разум.

– И что в ней не так? – вызывающе поинтересовался студент, сидящий справа от меня.

– Разум – это в первую очередь инструмент для обеспечения себе достойного места в мире низменных побуждений. А вовсе не способ от них отречься, – с расстановкой объяснила нейрофизиолог. – Живем мы только ради низменных инстинктов. А те, кто им противостоит, раб всего одной гипертрофированного инстинкта. Знаете какого? Самоутверждения. Но в этом случае самоутверждение не за счет кого-то, а перед самим собой, что по факту не приносит ни малейшего удовлетворения ни себе, ни обществу… Впрочем, есть одна дельная фраза в этом докладе: «Мы знаем о наших знаниях». Но, к сожалению, она не развернута.

Лектор захлопнула папку с докладами.

– Запомните, – ее голос отливал тем же металлическим оттенком, что и ее сощурившийся серый глаз. – Подобная ересь на моем уроке не прокатит. Мне нужны объективные, научно обоснованные, отличительные черты между животными и человеком. А вы пишете про какие-то царства небесные. Про какой-то ультраестественный отбор, про какой-то большой суд. Единственное, что тут можно отнести к заданной теме, так это саму склонность человека создавать религию. Но вы это упомянули в совсем ином контексте…

Она поднялась со своего места и неспешным, плывущим шагом прошествовала вдоль аудитории.

– …все это время единственным правильным ответом было слово «эмпатия». То есть, переживание за ближнего, и за неближнего… и даже за неодушевленный предмет, в случае реверсии. На первый взгляд это похоже на слабость, но на второй взгляд – с высоты птичьего полета – это уже похоже на стаю, поселение, город… цивилизацию. Когда инстинкт самосохранения выходит за пределы собственного Я, то вид, к которому принадлежит носитель этого свойства, становится… практически неуязвимым в своей коллективной заинтересованности выжить. То есть эгоцентризм обретает коллективное сознание, понимаете? Он все еще эгоцентризм хотя бы потому, что нас не волнуют другие виды. Точнее, не волнуют так, как наш собственный. Царства небесного для собак или кошек не предусмотрено, – не удержалась от колкости, произнесла она.

– …так что эмпатия – это такой своеобразный эволюционный маневр. А одно из ее наиболее ярких проявлений – это жажда наставлять. Нравоучительствовать. Жажда делиться своим, каким бы то ни было опытом, догадками, умозаключениями. Это настоящая потребность, которую можно утолить только такой нематериальной вещью, как социальное признание. Вы до сих пор считаете, что я преподаю здесь ради денег? – насмешливо произнесла она и посмотрела, как мне показалось, прямо на меня.

Тем временем, какой-то парень, втихомолку собравший всю свою сноровку, слинял из аудитории.

– Так что оплодотворение может быть не только естественным, но информационным, – продолжала лектор. – Под ним я подразумеваю идею, половую клетку просвещения, которая, словно вирус, меняет корневую директиву в головах людей, реконструирует ядро их воззрения. И инстинкт информационного размножения не уступает по силе физическому влечению к противоположному полу. Что там, что здесь мы готовы тратить свои силы безвозмездно и с большим удовольствием… Именно так все достижения человечества и его знания передавались из поколения в поколение. Закрепляясь, совершенствуясь, переосмысляясь. Не через бумагу, память или наскальную живопись. А только через эту потребность, – зевнув, лектор вернулась и села за свой стол. – Надеюсь, теперь вам понятно, кому же мы обязаны своим развитием на самом деле… Молодой человек, кто вас отпускал?

– Профессор, у меня голова болит, – жалобно взвыл парень, пойманный на полпути к выходу. – Хотите, за справкой схожу? Я в самом деле испытываю боль, я не обманываю!

– И я!

– У меня, кстати, тоже…

Еще несколько человек пожаловались на самочувствие. Не заговор ли это? Не забастовка ли единственного урока, где мне хоть что-то интересно? Лично я себя чувствовал просто прекрасно.

Но к моему сожалению, лектор сдалась.

– Что ж, так и быть, покажу вам напоследок еще один наглядный пример по теме нашего сегодняшнего урока, – сказала она. – А именно, закончу его раньше времени. А почему? Потому что сопереживаю вам. Жалею вас, неблагодарных, в ущерб своему желанию делиться знаниями. Вот так вот противоречиво работает эмпатия…

Аудитория благодарно забурлила.

– Встретимся во вторник. А пока – хороших выходных.

*

– Значит, это все правда, – потрясенно произнес директор Технополиса. – Действительно никто не успел бы среагировать.

– Это не та ситуация, где скорость реакции имела бы хоть какое-то значение, – мрачно пробормотал я, вспоминая.

– Но как, объясни мне, как ты понял, что это произойдет?!

– И вы туда же… Неоднократно же повторял. Я это увидел!

– Как?! – чуть ли не вскричал он.

– Так же, как и вашу сросшуюся трещину на большеберцовой кости. На той же ноге отсутствует мениск. Дайте угадаю… Однажды вы были ярым поклонником футбола, а левая нога была ведущей? Так же, как и ваш внушительный сейф в стене, который абсолютно пуст, в отличие от тайника, сокрытого в полу и задвинутого от лишних глаз вот этим большим и черным креслом. Так же, как и… – я понизил голос. – Силиконовую грудь у вашей секретарши…

Лицо директора потемнело.

– Так же, как и вашего генменеджера, которому, кстати говоря, лучше бы работалось где-нибудь в театре…

– А с ним что?

– Шумиха, которую он устроил с исчезнувшими столовыми приборами – просто спектакль. Он сам их вынес…

– Ты уверен? – его лоб недоброжелательно нахмурился. – Впрочем, да, я… – он покосился на уставившуюся в монитор секретаршу. – Тебе верю.

– Простите, если задел вас…

– Да ничего, зато наглядно, – начальник поскреб свой заросший подбородок. – И да, мне сразу надо было сказать… Со мной связывались одни люди… Интересовались тобой. Говорят, в научных целях.

– Какие люди? – сразу напрягся я. Тогда, сразу после происшествия, всех пострадавших, включая меня, отвезли в городское отделение больницы. По результату первых же беглых обследований стало ясно, что почти все надышались ядовитыми испарениями и им срочно требуется дезинтоксикационная терапия. Одним из немногих, кто не нуждался в ней, как ни странно, был я. Но даже таким счастливчикам надлежало пройти еще пару профилактических диагностик и ради формальностей пробыть в учреждении до вечера.

И пока я терпеливо ждал, ко мне тогда подплыл психотерапевт с экзотически белыми волосами, и объяснил, что в целях устранения посттравматического стресса, он должен расспросить меня подробно о том, что произошло, и как я к этому отнесся.

– А какого они цвета? Картинки, что вы видели…

Глянув в его необычайно серьезные глаза, отливающие слабым багрянцем, я вздохнул и без утаек поведал обо всех своих нереальных видениях, включая те, что были сразу после падения с карусели.

Но что показалось странным, так это с его стороны ни единого вопроса или малейшего уточнения о моем самочувствии и эмоциональных потрясениях, ради улаживания которых он вроде бы как и пришел со мной поговорить. Вместо этого он уточнял:

– Где работаете? Где именно?

– Через металл тоже видите? Так же четко?

– Светится, говорите… А лучи солнечного света так же светятся? Или по-другому?

– Можно подробнее?..

Он только и делал, что переспрашивал о характере моих видений, требовал деталей и настолько тончайших подробностей, что мне порою не хватало слов, и я прибегал к красочному языку жестов. За весь разговор его обескровленные губы ни разу не дрогнули в глумливой усмешке. Было в его внимании нечто жуткое. Стерильное. Сделав последнюю пометку в своем журнале, он заверил, что не видит никаких причин для беспокойства и, кажется, психически я вполне здоров.

Здоров?! – хотел я тогда переспросить, но тот ускользнул из палаты так быстро, что на один миг я даже успел предположить о его галлюциногенном происхождении, тем более что его лицо, несмотря на выраженный альбинизм, было незапоминающимся, будто из сна, который пытаешься вспомнить после сразу пробуждения. И сам диалог, стало быть, выдуман и происходил в моей голове… Если бы не движущееся пятно фигуры в холле, которая не могла укрыться от меня за стенкой.

Все бы ничего, вот только буквально через несколько минут подошел еще один специалист, что так же представился психотерапевтом, цель которого поговорить по душам и, тем самым, смягчить последствия моего посттравматического стресса. Стоило мне заикнуться о только что предшествующем ему коллеге, как тот сразу скорбно покачал головой и записал меня на сеансы психотерапии. Этому о своих видениях я решил умолчать.

– В подробности особо не вдавались, – сказал директор. – Лишь намекнули на особые полномочия, а затем потребовали немедленно устроить встречу с тобой. Тут я был бессилен отказать, – он виновато почесал грудь. – И их агент должен прибыть с минуты на минуту.

Я чуть не поперхнулся.

– Что?

– Да ты чего, расслабься, – удивился директор, по-приятельски хлопнув меня по плечу. – Организации такого размаха хоть и не привыкли терпеть отказ, но я сомневаюсь, что они занимаются чем-то незаконным… Того и глядишь, еще и знаменитостью станешь… И шариковые ручки больше не придется впаривать, ха-ха…

Я хотел было поспорить, но завис на полуслове, к чему-то прислушиваясь. В дебрях здания промелькнуло настораживающее эхо чьих-то шагов. Впрочем, нет. Оно вовсе не призывало насторожиться. Скорее, напрячься, сосредоточиться, приготовиться к давно предвкушаемому моменту, как бывает в преддверии озвучивания оценок за экзамен или в момент судорожного вскрытия коробочки с подарком, найденной под елкой на Рождество. Подобное ощущение обычно охватывало от только начавшейся, но уже заставившей замереть всем телом музыки, которая своим вступлением, своими первыми же ударными партиями внушает неистовую веру и надежду в ее полное соответствие твоему вкусу. Мои губы разъезжались в блаженной улыбке.

– Что такое? Ты что-то видишь, да?! – среагировав на мое поведение, тут же воскликнул директор фирмы.

– Да, – рассеянно отозвался я, каким-то чудом различив вопрос, ведь все мое внимание теперь было приковано к источнику эха этих шагов. Дефилирующая фигура, судя по особенностям скоплений материи, была девушкой.

Я не мог различить цвета ее кожи, радужки глазных яблок, не мог оценить аромат ее волнующихся прядей и запах, выдыхаемый изо рта. Стена скрывала всю магию ее живого лика, маскировала темперамент глаз.

Однако я беспрепятственно мог наблюдать пропорции ее фигуры – они откровенно предстали передо мной. Все ее безукоризненные формы, каждый ее захватывающий дыхание изгиб, каждый угол и каждая впадина ее тела вырисовывались во всем своем бесстрастно и однородно отображаемом свете. Но что это был за свет! Неизмеримо информативный, раздевающий, пальпирующий, зондирующий глубоко внутрь… А ее ходьба…

Я провожал ее взглядом через стену вплоть до того момента, пока она не стукнула в дверь. Начальник, подорвавшись, нетерпеливо открыл ей.

– Добрый день, – послышался чуть запыхавшийся, приятный женский голос. Голос, от которого даже звуковая волна, как мне показалось, имела ласково обволакивающий характер распространения. – Он уже здесь?

– Разумеется, – пробормотал начальник. Видно было, что он так же ошеломлен внешностью агента этой таинственной организации.

Я с неохотой вырвался из мира неведомых сигналов, переключившись на привычные, доступные человеку чувства. Первым делом мне бросился в глаза слегка неприязненный взгляд секретарши в сторону вошедшей. Смутно удивившись, я перевел взгляд на гостью, и все встало на свои места. На месте секретарши так могла почувствовать себя разве что зажигалка, дрожащий огонек которой некогда рассеивал тьму эстетического дефицита, а теперь же полностью затмившийся на фоне яркого прожектора, что буквально выжигал присутствующим зрительные нервы. Приподнятые скулы, серебряные глаза, едва не лопающиеся от своей спелости губы, чуть приоткрытые, за которыми проглядывался стройный ряд белоснежных зубов. Эта девушка была богиней. И как тут только можно было оставаться трезвомыслящим атеистом…

– Добрый день, – развернулась она, одарив меня пленительной улыбкой.

– Э-э… привет! Точнее, здравствуйте! Вы по моему пришли? Поводу? – важно кашлянув в конце, отрывисто спросил я.

– Вас уже предупредили о нашем предложении сотрудничества? – вежливо поинтересовалась девушка.

– М-м, да… Вообще-то, да…

– Вы согласны пойти навстречу нашему предложению?

– Да, – самозабвенно ответил я, как-то забыв, что даже понятия не имею, о какой организации идет речь.

Девушка расплылась в улыбке снова. Только сейчас я обратил внимание, что стоит она в вопиюще красном, торжественном платье, что было уместнее скорее для каких-нибудь ночных показов моды, но никак не для научных мероприятий.

– В таком случае, вам необходимо проследовать за мной. Нас уже ждут.

– Хорошо, – согласился я.

– А как называется ваша организация? – подал голос мой бывший начальник.

– Айсберг, – с готовностью ответила она.

– Айсберг? – переспросил я, ощутив, что уже достаточно окреп для построения фраз из более чем двух-трех слов. – Надеюсь, мне не понадобится сейчас садиться на круизный лайнер до Арктики?

– И в Арктику, и хоть на саму МКС. При условии, что нам удастся сделать вас полноправным членом нашей компании.

Начальник присвистнул.

– Ну и приключения у тебя там назревают, – проказливо подмигнул он мне.

– Нас очень ждут, – как бы невзначай напомнила о себе девушка.

Я посмотрел на нее с мимолетным укором. И как только ей могло прийти в голову, что я могу забыть о ее присутствии. Все мои движения, повороты головы, корпуса и даже обращения к другим сейчас – не более чем дешевый спектакль, под которым я пытался скрыть свое маниакально-пристальное внимание к ее персоне.

Я пожал руку начальнику, согласившись на его повторно озвученное предложение прийти, как будет время, махнул рукой его секретарше и последовал за потусторонне притягательной фигуркой агента Айсберга.

ОКР* – психол. Обсессивно-компульсивное расстройство. Невротическая патология, выраженная навязчивыми состояниями, мыслями-паразитами (например, назойливые фантазии с сексуальным или садистским подтекстом, зачастую противные самому представляющему; страх заражения через бытовой контакт или даже просто воздух; дискомфорт при виде асимметрии) и стимулами к повторяющимся действиям или даже целым ритуалам, не имеющим объективного смысла, но способными кратковременно привносить больному облегчение. Например, частое сплевывание якобы загрязненной воздухом слюны, подсчет напольных плиток или цифр в объявлениях, номерах машин, вынужденное прикосновение к предметам четное или нечетное (в зависимости от позиций, которых придерживается больной) количество раз и т. д.

Психосоматические заболевания* – мед. Заболевания, причинами которых являются по большей мере психические процессы больного, чем какие-либо внешние факторы. Также, в простонародье, под этим термином подразумевают заболевания, развившиеся от самовнушения или эффекта плацебо.

________

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ЛАЙКАТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ

Глава 6. Айсберг

– Вот мы и на месте, – черный служебный автомобиль остановился напротив захолустного магазина DVD-дисков.

Водитель, темнокудрый аравиец, резво выскочил из-за руля и, обежав машину, услужливо отворил нам дверцу. Заметив его жадный взгляд, который он бросил на лицо сопровождающего меня агента, я почувствовал необъяснимую злость.

– Это что, розыгрыш? – вырвалось у меня при виде приземистого, потрепанного временем магазинчика. Над тесным входом опасно нависала выдохшаяся светодиодная вывеска с бесхитростным названием Твое Кино.

– Так-так, – лукаво улыбнулась девушка. – Разве так уж важен внешний вид организации? А как же величие ее идей и направлений?

– Ну, если это не шутка, то очередной наглядный пример того, что нашу страну не интересуют вложения в науку, – грустно вздохнул я.

– Не драматизируй, – усмехнулась она и потянула дверь на себя. Да-да, за то время, пока мы мчались сюда, я уже успел успешно низвести наше общение до фамильярного формата.

В лицо ударил суховатый, пропахший глянцем воздух. Редкие потенциальные покупатели, такие же тихие, как и царящая здесь атмосфера, осторожно шуршали, вороша стеллажи в поисках развлечений на сегодняшний вечер.

– Нам в раздел истории, – мягко коснувшись моего рукава, произнесла агент. Я послушно последовал за ней.

Мы углубились практически в самый угол заведения, пока она не остановилась над посеревшей от пыли табличкой «история КПРФ».

– Нет, ни за что, – отрицательно мотнув головой, я попятился назад под ее улыбающимся взглядом.

– На такое я не подписывался.

– Так ты у нас неуч? – деланно вскинув брови, ужаснулась она.

– Кто угодно, но если обязательным требованием программы для вступления в ваши ряды входит изучение истории КПРФ, я пас.

– Как жаль, – с наигранным разочарованием произнесла она. – Такого человека потеряли.

Повернувшись к стеллажу, девушка открыла упаковку одного из нудных дисков с документальным фильмом о «18-м партийном съезде», но что мне показалось странным, так это то, что сама коробка с диском не сдвинулась ни на миллиметр, как если бы была приколочена к полке намертво. Подойдя поближе, я обнаружил, что в ней вовсе не диск, а дисплей с системой биометрической аутентификации.

– Для идентификации вашей личности скажите что-нибудь, – негромко произнес бесстрастный голос системы авторизации.

– Что-нибудь, – эхом отозвалась агент.

– Идентификация выполнена. Продуктивного вам дня.

Экран потух, и крышка автоматически захлопнулась.

– Следуй за мной, – развернулась она и направилась к настенному стеллажу напротив. На моих глазах девушка шагнула прямо внутрь него и исчезла.

Я ошарашенно замер в метре от стеллажа, завороженный тем, как это работает. По голографическому изображению полок с дискетами пробежала пиксельная рябь. Вытянув руки вперед, я пошел вперед, пока не наткнулся ищущими пальцами на мягкие плечи сотрудницы, что любезно ждала меня по ту сторону в новом, интригующим своими перспективами мире. Было очень темно, но я услышал, как ее губы раздвинулись в усмешке.

– Я не настолько высокая.

– Что?!

– …или это ты не настолько наглый, – задумчиво произнесла она. Двери за моей спиной бесшумно съехались. Сбитый с толку, я пытался понять, было ли это с моей стороны упущенным шансом или же это она просто так пошутила. Пол неожиданно ухнул вниз, отчего я потерял равновесие и повалился прямо на девушку. Та встретила меня твердо выставленными ладонями.

– Слишком много случайностей за одну минуту. Ты сам бы поверил? – с укором произнесла она.

От волнения, что она не так поймет, я запутался в словах и выставил себя еще большим дураком, чем был на самом деле. Девушка ответила на мои объяснения озорным хихиканьем. Это чертовски не укладывалось с ее образом строгой леди, которой она вошла в дверь к директору Технополиса. Или, может, темнота ее так раскрепостила…

– Куда спускаемся?

– В метро, – объяснили мне из мрака.

Не успел я переключиться в режим восприятия, что не признавало правил темноты, как в стене на уровне ног возникла полоса света. На фоне образующегося проема вырисовывалась фигура моей сопроводительницы. Голодно сглотнув, я испытал сожаление, что наш лифт не застрял.

Подземный вестибюль оказался неожиданно просторным. Стук каблучков блуждал, эхом теряясь в коридоре сводчатых перекрытий. Слева в тоннеле замер миниатюрный электропоезд, дизайном походивший на докторскую пилюлю. Стараясь поменьше удивляться, я поскорее занял место в кабине транспорта.

– Ну что, едем?

Она облокотилась прямо на дисплей на подлокотнике своего кресла, и тут же меня вжало, буквально швырнуло в спинку моего кресла. Пилюля рванула в тоннель, уверенно рассекая тьму и мои сомнения в удовлетворительном спонсировании научных организаций.

*

Когда мы приехали и поднялись на очередном лифте на поверхность, я увидел территорию, что не вписывалась в стандарты улиц, по которым я лавировал всю жизнь. Наивысшего качества асфальт с примесью чего-то, что судя по моим ощущениям, было сплошной сетью индукционных катушек. Вокруг располагались точно такие же будки, из одной из которых только что вышли мы, а дальше за ними стоял гарнизон плотного тумана, что странным образом не выходил за пределы им же очерченной границы. Это смахивало больше на высоченную изгородь, присмиревшую, что своей контролируемостью навевала жуть.

Взглянув на местность с ракурса, по поводу которого меня сюда и привели, я обнаружил, что за всей этой дисперсной пеленой скрывалась вереница химзаводов. Их обветшалость была заметна даже на структурном уровне. Из их жерл валил жирный и массивный дым, одним своим видом вызывающий желание прокашляться… Девушка возложила руку на мое плечо.

– Ты видишь?

– О, да, – подтвердил я.

– Вижу. Это декорации?

– Верно мыслишь, – улыбнулась она.

– Туман совершенно безопасен. Но наши журналисты разглашают обратное. Промышленные заводы, на которые правительство закрывает глаза и вечно оттягивает момент их дезактивации. Но все это дым в глаза. Дым, погуще этого.

– Ага, – поддакнул я. – Наверняка внушили людям, что, находясь рядом с этой зоной, и мутантом недолго стать.

– Знаешь, а ведь неплохое название для очередной статьи в газету, – рассмеялась она.

Я перевел взгляд в небо.

– Ни один воздушный маршрут не пролегает через эту область. С авиакомпаниями мы сотрудничаем давно, – правильно истолковав мой взгляд, произнесла сотрудница.

– И где же то, ради чего столько шумихи?

Она указала пальцем в слегка затуманенную область, в которой на уровне тридцати метров над землей вырисовывались стены белоснежного здания. Я присвистнул.

– А не проще было придумать другой метод конспирации? Скажем, здание чиновника, что не против только тех гостей, у которых есть деньги на персональный вертолет. Никто же из нашего народа не полезет проверять. Максимум, съемочный дрон пришлют…

– Маскировка – далеко не единственная функция этого тумана, – нахмурившись, ответила агент. – Ну что, насмотрелся? Нам пора заглянуть внутрь.

*

На входе я застрял в шлюзу. Мои биометрические данные не были вписаны в систему, а значит все, что мне оставалось, так это стоять в прозрачном шлюзовом отсеке и гадать о деятельности Айсберга, вокруг которого столько защитной суеты.

За непробиваемым стеклом моя сопроводительница беззвучно спорила о чем-то с охранником, то и дело снисходя до коротких, гневливых жестов. Даже слегка вышедшая из себя, чуть раскрасневшаяся и с треплющейся на лице прядью, она все равно вызывала упоение.

Из-за угла показался человек в развевающемся халате. Не сбавляя скорости, он надвигался прямо на уже кучку столпившихся по поводу меня людей, что все никак не могли решить то, что он разрешил всего одним властным прикосновением ладони к сканеру возле технологичных врат. Шлюзы открылись, и я, наконец, ступил на некогда запретную для меня территорию.

Лоб пришедшего был столь выпуклым, что казалось, будто изнутри его распирало грыжей, выскочившей от чрезмерного мыслительного усилия. Вглядываясь в меня с нездоровой пристальностью, он, наконец, спохватился и торопливо протянул руку. Его ладонь мне показалась пересохшей, как облезшая на солнце бумага.

– Приветствую! Что у меня в правом кармане? – неожиданно поинтересовался он, отшагнув назад.

– Очки, – сначала сказал, а потом проверил я, уловив исходящие от его кармана сигналы определенной формы, в которой угадывался столь предсказуемый для такого человека аксессуар.

– Разрази меня гром, – с восхищением пролепетал он, однозначно позабыв, как ужасно щурился, пока бежал сюда. – Так это… в самом деле ты!

Я вопросительно поднял брови.

– Тот, кого я искал всю свою сознательную жизнь!.. – пылко ответил он, все так же продолжая просвечивать меня своим немигающий взглядом.

– А кого вы искали? – буркнул я, смутившись от подобной формулировки.

– Я искал… Нет!.. Мы искали способ раздвинуть границы человеческого восприятия. Преодолеть барьер, предписанный для нас природой. Но как найти то, чего мы не в силах воспринять? И вот ты, феномен, стоящий прямо передо мной, способный прощупать, как полагаю, каждый кирпич этого здания, прямо не сходя с этой точки. Это ведь так?!

– Гм, в принципе, да.

Пришедший судорожно выдохнул и подрагивающей от волнения рукой пригладил свою реденькую шевелюру.

– Не терпится увидеть, как ты это делаешь. Так… Поехали наверх.

Я и моя притихшая спутница двинулись за ним вслед.

– А кто он? – украдкой поинтересовался я у нее.

– Наш выдающийся нейрохирург, глава третьего уровня организации.

– У вас тут еще и уровни?

– Скажу больше – исследовательские группы, работающие в этом здании, изолированы друг от друга и не имеют права знать о том, чем занимаются другие. Превентивная мера, призванная предотвратить утечку информации о результатах экспериментов.

– Какая-то бессмыслица, – нахмурился я.

– Разве не будет проще объединять усилия всех групп в одной сфере?

– Так и есть, но каждый уровень работает над каким-то одним пазлом или частью проблемы, а общие результаты идут в центр. Только центр имеет право знать всю концепцию в целом, он нас и направляет.

– Как же сложно. А где этот центр?

– Не здесь. – Имеешь в виду, не на этом уровне? – я обвел глазами коридор, по которому мы шли.

– Не в этом городе, – усмехнулась она, затем, понизив голос, добавила: – И даже не в этой стране. Дальше мне нельзя.

– Хорошо.

– Эй, экстрасенс, – окликнул меня глава третьего уровня. – Открытия нас уже заждались.

Попрощавшись с девушкой, я заторопился к нейрохирургу в лифт. Нажав на кнопку, тот тщательно вытер подушечку пальца о свой халат. Двери схлопнулись, пол мягко дрогнул, и нас понесло вверх.

*

– Прежде всего мне бы хотелось провести краткий экскурс по направлениям, в которых устремилась наша научно-исследовательская корпорация Айсберг, – торжественно начал нейрохирург, толкнув перед собой распашную дверь в презентационный зал. Посреди него располагался круглый стол, на котором возвышался пустой цилиндрический аквариум. За столом было всего несколько сидящих, и только один, поддавшись любопытству, поднял голову в нашу сторону. Остальные, сосредоточенно сдвинув брови, сконцентрировали все свое внимание на экранах перед собой.

– Как день? – бегло проведя ладонями по своему халату, обратился нейрохирург к смотрящему на нас. – Слушай, будь так любезен, включи нам демоверсии адаптаторов, образцы с первого по шестой.

Тот бросил на меня немного подозрительный взгляд, но все же сыграл на клавиатуре какую-то команду, и тут же в аквариуме возникло объемное изображение крупномасштабной структуры Вселенной. Или грибного мицелия. Или…

– Нейросеть, – с экзальтированным оттенком в голосе произнес нейрохирург. – Доводилось ли тебе однажды наблюдать трехмерные конфигурации нейронных сетей?

– Разве что в интернете, – признался я, зачарованно наблюдая за медленно вращающейся моделью сплоченных пучков нейронов.

– Сколько бы я на это ни смотрел, до сих пор уму непостижимо, сколько же наборов правил и понятий кроется в этих переплетениях. Сплести их в другом порядке – и вот, уже совсем другая инструкция, пронесшись через которую, твое сознание исполнит совсем другое действие… А поменяв конфигурацию еще раз – и перед нами бесполезный комок нервной ткани, в структуре которой уже нет ни смысла, ни жизни, ни искры… Не вижу никакой разницы между взаиморасположением нейронов и черточками, из которых конструируют буквы, цифры, предложения. Напутственную речь или же одно единственное сообщение, способное как сплотить народы, так и разжечь между ними вражду.

– Интересная аналогия, – одобрил я.

Он ухмыльнулся и продолжил:

– Как ты уже наверняка догадался, это мы внедряем в голову людям. Ну не в буквальном смысле, ты не подумай, – он отмахнулся, увидев мое вытянувшееся лицо. – Мы стимулируем отдельные участки мозга выстраиваться в те самые паттерны, что изображены на этой карте. Чем? Транскраниальной магнитной стимуляцией, если тебе это о чем-то говорит. Метод совершенно безвредный…

…так вот, чем сложнее навык, который мы хотим внедрить в голову, тем крупнее модель и тем, соответственно, больше вовлекается уникальных нейронных связей из разных отделов мозга. То есть, чересчур крупная модель уже не будет универсальной и рассчитанной на всех, понимаешь, о чем я? Само мышление во многом неповторимо и индивидуально. Там, где вовлекается ассоциативный раздел, я вообще молчу. Сам нейрофизиолог ногу сломает.

– А значит, пилотом пассажирского Боинга за несколько минут мне стать не удастся, – подытожил я.

– Да, – сокрушенно согласился нейрохирург. – Увы, моделирование навыков имеет существенные ограничения. Таким образом, мы занимаемся моделями базового уровня – теми, что связаны с моторными функциями, примитивными условными рефлексами, эмоциями. Перечень хоть и ограничен, но потенциал несет в себе он колоссальный. Спрос будет обширный, многие люди сэкономят большую часть времени, введя необходимые навыки и понятия за краткий срок. Также мы поможем лицам с психическими отклонениями, реабилитируем тех, кому не посчастливилось утерять логическую и мышечную память… Дадим шанс каждому, кто не способен чему-то обучаться естественным путем…

Он замолк, уставившись на голограмму. Пауза затягивалась, и мне начало казаться, что он ушел в себя.

– А конкретно эта модель что дает? – кашлянул я. Его морщинистый уголок рта пополз вверх.

– Овации, – повернувшись, расплывчато молвил нейрохирург.

– В каком смысле?

– А ты назови любые числа, и я их перемножу.

– Гм… восемьсот шестьдесят четыре на… скажем, семьсот дв…

– Шестьсот двадцать…

– …адцать шесть…

– …семь тысяч двести шестьдесят четыре, – закончил он в один голос со мной.

Недоверчиво округлив глаза, я полез в карман за телефоном и перепроверил эту операцию на калькуляторе. На экране высветились те же цифры.

– Как? – прошептал я. – Я ведь даже… ведь не успел договорить…

Нейрохирург самодовольно ухмыльнулся.

– Твой глаз при виде летящей в него соринки зажмуривается прежде, чем осознаешь, что отреагировал он правильно и без твоего вмешательства. Так и с таблицей умножения. Казалось бы, что может быть проще нее? Но каждый из нас то и дело спотыкается, боится ошибиться, перепроверяет, запутывается и тормозит… А что, если сложение всевозможных комбинаций цифр будет подобно рефлексу, когда вслед за множителями, вот так, по щелчку, сразу становится очевиден результат их произведения? Будь добр, покажи нам следующий, – снова обратился он к сидящему.

Модель сменилась на другую, покрупнее и ветвистей.

– Вот посложнее моделька, предоставляющая возможность моментально освоить методы решения дифференциальных уравнений. Молниеносное извлечение квадратных корней. Сиюсекундное преобразование обыкновенной дроби в десятичную. Загружаешь адаптатор в мозг, и правильный ответ ты попросту начинаешь чувствовать. Твоего учителя по математике удар хватит. Линейка этих моделей будет прямо-таки разлетаться на молодежном рынке.

– Вот халява будет. Но, как бы это парадоксально ни звучало, поумнев от этого, боюсь, мы в целом отупеем, – с ухмылкой предположил я. – А есть у вас модели, включающие в себя… эм… мышечные функции?

Нейрохирург и сидящий перекинулись усмешками. Изображение снова трансформировалось, и в аквариуме теперь парили завитки другого сорта.

– Есть и такое, – гордо произнес экскурсовод. – Хочешь познать технику бокса? Самые базовые движения, техника на уровне рефлексов. Блоки и контратака. Все будет настолько отточенным, как если бы занимался несколько лет подряд. Ну, по крайней мере, связки и мышцы так считать не будут, они не адаптируются. По сути ничего не адаптируется. Просто возникает искусственная привычка, ее мы и загружаем. Поэтому сложные техники мы не моделируем, так как уже через минуту использования новых навыков человек что-нибудьсебе да повредит, – закончил он, незаметно погладив свой локоть.

Изображение снова поменялось, но нейрохирург отмахнулся.

– А это мы делали под заказ. Инструктажи техник безопасности. Правила поведения и интуитивной субординации внутри конкретного трудового коллектива. Честно говоря, это уж совсем для тех, кому некуда девать деньги. Зато звучит солидно. Наверное, потому и заказывают. Пошли дальше.

Мы вышли из зала и двинули по стерильно-белому коридору. Мою голову штормило не только от бушующих в ней новых впечатлений, но и от парочки явных несостыковок. Он бросал на меня через плечо читающие взгляды.

– Что-то не так? – спросил он.

– Но ведь речь идет о связях, в основе которых лежит биологическая ткань. И при не использовании эти нейросети могут атрофироваться, грубо говоря, забыться, не так ли?

– Ну, эта проблема имеет место быть, – неловко подтвердил он, почесав шею. – Но ничего и не бывает просто так и по щелчку! И, конечно, клиенты будут с этим то и дело сталкиваться. Но тот эффект, который они получат на пике использования, не позволит им отнестись к данному недостатку категорично… Поворчат, да придут на процедуру снова…

Мы подошли к двери с точно такой же биометрической системой аутентификации, что и на входе в здание.

– Даже лежа на диване без движений человек невероятным образом найдет в отсутствии своих действий то, что по-прежнему вызывает лень, – продолжал нейрохирург, прислонив ладонь к сенсорному экрану. – Найдет и заплатит за то, что будет ей покровительствовать. Ну а мы, чтобы не развалиться в процессе разработок более важных проектов, ищем себе аудиторию на глобальном потребительском рынке…

– А в чем заключаются эти более важные проекты?

– Ты даже не можешь себе это вообразить, – ухмыльнулся интриган, нетерпеливым кивком подтолкнув меня в отворяющийся проем.

– Посвящать меня в это вы пока что не намерены?

– Всему свое время, – уклончиво ответил он. – Мне начинает казаться, что основные идеи Айсберга интересуют тебя даже больше, чем ты себя сам.

– Себя я познаю через вас. А значит, и представление о вас должно быть вразумительным.

Нейрохирург не нашелся что ответить и ограничился загадочной улыбкой. Стянув со стеллажа магнитный ключ, он открыл сейф и осторожно достал головной обруч, напоминающий кибернетическую диадему с еле заметными сглаженными кнопками и мини-панелью управления посередине.

– Удавалось ли тебе когда-нибудь выйти из депрессии буквально в одночасье? Обрести счастье на пустом месте. Смириться с чем угодно, не прибегая при этом к сильнодействующим средствам, использование которых преследуется законом?

– Ммм… Звучит, как начало дешевой рекламы…

– И тем не менее?

– Ну… Наверное можно этого достичь. В одночасье – только наркотиками. Но если брать окольные пути, то это будет правильный образ жизни, здоровый сон, тренировки…

– Окольные пути слишком длинны, а наркотики слишком опасны, – усмехнулся нейрохирург, поднимая кибернетическую диадему повыше. – Все точно та же самая транскраниальная магнитная стимуляция, как и при внедрении навыков, но в этот раз без сложных и индивидуальных схем. Это с виду ничем непримечательное устройство позволяет регулировать твое настроение всего одним нажатием пальца. Ну разве это не предел изощренности человеческого ума? Получать по мановению руки то, что раньше мог приобрести, лишь попав в очередную передрягу…

Я глядел на этот кусок технологичной железки и испытывал двоякие ощущения. Неужели вот этот головной обруч способен выступить в качестве альтернативы всей палитры разнообразных приключений, которые поэты, художники и прочие философы называют самой сутью жизни… Неужто это устройство станет решением всех душевных волнений и проблем…

– Вытесним с рынка транквилизаторы и прочие успокоительные средства. Никаких ноотропов. Устройство корректирует или же полностью меняет настроение в нужную тебе сторону, а также стимулирует когнитивную активность, способность к логическому анализу. Вот что значит по-настоящему обуздать свой организм. Вспылил, тут же понизил градус своей агрессии, и исчезает всякий риск потенциального вреда как себе, так и другим. Ни тебе войн, ни депрессий. Но… есть риски, что будут его использовать в других, не одобряемых законом целях.

– Эмоционально непробиваемые люди – в принципе угроза экономике, – невесело хмыкнул я. – А все, что ей угрожает, карается законом, так уж у нас заведено…

– С определенного угла если смотреть, так и есть, – нехотя признал нейрохирург. – Но я имел в виду все тех же вчерашних наркоманов. Да даже те, кто ими никогда не был, вероятно, ими станут, зациклившись на стимуляции прилежащего ядра. Но мы решаем этот вопрос. Пока что мы остановилась на идее установить лимит на длительность и степень воздействия, либо вовсе выключить функции, отвечающие за стимуляцию чистого удовольствия…

– А могу я себе его примерить? – ощутив укол любопытства, поинтересовался я.

– Не-не, – шутливо погрозив пальцем, отказал он. – По-хорошему, тебе вообще следовало бы накануне исследований ограничить себя в эмоциях, мыслях и даже в движениях. Но времени у нас нет.

Он нетерпеливо снял с себя халат и небрежно бросил его в урну. Взяв же со стеллажа свежий, сложенный, выглаженный, он быстро набросил его на плечи, и мы покинули комнату. Я немного запаздывал за ним, обескураженный тем, что экскурс закончился так быстро.

– Ну наконец-то, – развернулся ко мне нейрохирург. У него был такой вид, будто он чего-то дождался.

– А я все думал, когда уже спросишь…

– Спрошу что?

– То, что хотел, – риторически ответил глава третьего уровня. Я уже подумал, что он так странно дурачится, как вдруг нейрохирург осторожно снял свои очки и протянул мне.

– Надень.

Я медленно водрузил их на нос. Картинка была расплывчатой – у нейрохирурга явно были большие проблемы со зрением. Однако когда я перевел взгляд на его лицо, на линзах проявились какие-то полупрозрачные слова.

– У вас над глазами висит слово воодушевление… – вскрикнул я, щурясь. – А вдоль шеи какие-то проценты, что-то про ригидность мышц… слово нетерпение… Куча слов, постоянно меняются…Что это значит?

– Ага, – довольно произнес нейрохирург, выдав очередное облако слов вокруг своего лица, одним из которых почему-то было смущение и страх. Его рука как бы невзначай поднялась почесать нос, там и задержалась. – Вот так я и увидел, что ты жаждешь меня что-то спросить. Мы между собой называем это устройство костылем для аутистов. Фактически, это усилитель эмпатии. С такими очками нет нужды, скажем, гадать, хочет ли познакомиться с тобой девушка, если ее реакция на тебя подробно высветится на интерфейсе…

– Я хочу себе их, – пролепетал я, заворожено изучая дергающуюся параболу на графике звуковой волны от его голоса, что подсвечивалась какими-то цифрами и неуловимыми значениями. Диаграммы вокруг лица нейрохирурга вдруг покраснели и предупредительно замигали, в ту же секунду он шагнул ко мне и снял очки.

– Достаточно, – неуклюже буркнул он, непонятно чего смутившись. – В общем… Это… Гм, что я говорил… Эмпатиоры их официальное название. Многофункциональны. С одной стороны, они усиливают социальную связь. С другой, их закупают также и правоохранительные спецслужбы, ведь эмпатиоры способны в какой-то мере распознать намерения и готовность к эмоционально серьезным актам. Так что террористу лучше не попадаться на глаза полицейскому с такими очками, – напряженно рассмеялся нейрохирург.

– Так вы все это время в буквальном смысле видели, что написано на моем лице? – возмутился я.

– Ну и что такого? У меня алекситимия*… Инвалидность считай. Так что мне можно.

– Ясно, – сказал я, пообещав себе впредь контролировать в его присутствии мимику.

– Куда сейчас?

– На МРТ, – ответил он, намекающе постучав пальцем по часам на моей руке. – Поэтому все подобные вещички снимаем с себя заранее…

________

Алекситимия* – мед. Неспособность к эмпатии. Непонимание чужих жестов, мимики, интонаций. Невозможность ориентироваться даже в собственных эмоциях.

Глава 7. Самая надежная шифровальная машина

– Выложите телефон, ключи. Снимите с себя часы. Металлические имплантаты присутствуют?

Я мотнул головой.

– Ложитесь сюда, – мне указали на стол-транспортер. – Не шевелитесь во время диагностики. И строго выполняйте все дальнейшие указания.

Я послушно лег, и мое лежбище устремилось внутрь массивного кольца. Но не успел я толком расслабиться, как тут же грохот у входа в кабинет заставил меня подпрыгнуть на локтях и больно удариться лбом о пластмассовый грот.

– Ну-ну, расслабься. На основе услышанного мы составили для тебя соответствующий тест, что даст детальное представление о твоих возможностях, – громко пояснил нейрохирург.

Услышанного от кого? От того лжепсихотерапевта с белыми волосами? – захотелось уточнить мне, но в помещение стали завозить погрузчики с сейфами, а они сильно гремели. Поэтому я просто опустил голову и закрыл глаза.

В мысли хлынул поток успокоительной информации, осведомляющей обо всем вокруг во всех деталях. Вокруг меня. Вокруг стен этой лаборатории. Вокруг сектора, в котором она находилась. Восприятие расширялось, словно взрыв, несущий озарение его источнику. Я отвлекся от остального, сосредоточив все свое внимание на том, что происходило в непосредственной близости с томографом.

– Десять сейфов, – ворвался мне в уши крик исследователя. – В некоторых из них находятся яблоки. Сплав, лежащий в основе стенок каждого из сейфов – разный. Как и его толщина. Мы хотим выяснить порог твоего восприятия… Сейфы пронумерованы…

– Текст я не вижу, – выкрикнул я и тут же увидел возмущение пространства, всколыхнутого рукой одного из присутствующих – тот принялся что-то усердно писать.

– Хорошо! – воскликнул нейрохирург. – Тогда мысленно пронумеруй их слева направо. Слева с моей стороны… И назови те, в которых лежат яблоки.

Мое любопытство с готовностью ринулось внутрь этих металлических ящиков, но на одном из них поскользнулось и пролетело мимо. Я попробовал прислушаться к отголоскам его содержимого еще раз, но вновь потерпел неудачу…

Мое внимание облепило его со всех сторон, тщательно выискивая брешь, стык металлических пластин, но тщетно. Стоп… Стыки я видел без труда, и сами пластины тоже. Их толщину. Уровень их плотности точно так же, не скрываясь, давал о себе знать. Но то, что таилось за стенками сейфа, было непроницаемым. Никаким. Я не мог проникнуть в сердце этого куска пространства. Все, находящееся в нем, скрывалось, держало свой рот на замке, умалчивая о темпераменте материи, что его составляла.

Ну что ж, надо отдать должное ученым. Толком ничего не зная обо мне, уже нашли способ оградиться от моего всевидящего ока…

– Ну как? – нетерпеливо спросил ученый.

– У меня тут затруднения с седьмым ящиком, – признался я.

Нагромождения материи, в которых угадывались головы присутствующих, синхронно изменились, как если бы те переглянулись.

– А остальные?

– Так или иначе, прозрачны, – с легкой небрежностью в голосе откликнулся я. – В первом, втором и третьем – яблоки. В восьмом что-то другое, я не уверен, что это яблоко. Да и во втором, оно мне кажется странным.

– В каком смысле странным?

– Высохшим, – догадался я.

– А другие пусты?

– Да. Хотя пустота в них немного разнится.

– А точнее?

– Как вам сказать, – задумчиво протянул я. – Пустоты в них одна интенсивней другой. Они как бы контрастируют на фоне друг друга. В шестом выраженнее.

Томограф выключился, и я, наконец, открыл глаза. Ученые уже сгруппировались возле экрана с результатами и оживленно обсуждали услышанное. Какое-то время я сидел в кресле, крутя в пальцах проводок от электрода, прикрепленного к виску. Экспериментаторы будто забыли про меня. Постепенно в меня закрадывалась скука.

Когда слышишь слова ученый и эксперименты, то непременно представляешь себе интересную, таинственно-синеватого оттенка жизнь, склянки с ядовито-фиолетовыми растворами, закоптившееся от взрывов в лаборатории лицо… На ум идут лазерные ультрагромоздкие пушки и говорящие роботы с женской грудью… Но обожающее сказки воображение как-то оставляет за занавесом тонны исписанных мелким почерком докладов и кропотливые труды, что стоят за всеми этими безоблачными фантазиями. Я думал, что было бы очень престижно нарваться на приглашение работать здесь, пусть и как испытуемый… Приблизиться к их тайнам, к этой яркой жизни… Но такая ли уж она яркая, как представляется?

Встав с кресла, я заложил руки за спину и прошелся вдоль лабораторных столов. Заглянул в какой-то микроскоп. То ли какие-то клетки, то ли бактерии, похожие на шарики, делились в нем. Один шарик превращался в два, что не уступали размерами предыдущему, а дальше в четыре, в восемь… В животе напоминающе заурчало.

Вспомнив про контейнер с едой в сумке, я оторвал глаза от микроскопа и пошел к двери.

– Ты куда? – окликнул меня нейрохирург.

– Я проголодался. Пошел за своей сумкой.

Помявшись, он все же разрешил за ней сходить и объяснил, как мне не заблудиться.

– Возле хранилища субстратов повернешь налево… Там будет лифт, езжай на первый этаж, но не ниже!.. Пять минут! Как возьмешь сумку, мигом возвращайся сюда.

– Понял.

– Впрочем, стой! Я пойду с тобой. Надеюсь, они справятся без меня.

*

– Я хоть угадал? – поинтересовался я, когда мы вышли в коридор.

– И да, и нет, – качнул он головой.

– Это как же?!

– Местоположение ты обнаружил безошибочно. Но вот только яблоко там всего одно, и поместили мы его в первый сейф.

– Вот как чувствовал подвох, – пробурчал я.

– Во втором лежал замороженный кусок говядины в виде шара…

– То-то мне оно казалось плотнее…

– В третьем мы расположили апельсин. И в восьмом находился шарообразный пенопласт, выкрашенный в яблоко.

– Зря старались. Цвета я совсем не различаю…

– Исходя из увиденного, полагаю, что в теории ты способен различать и цвет. Форму объектов ты видишь, их внутренности тоже. А также плотность…

– И кинетическую силу, которую они в себе несут, – с умным видом добавил я, решив, что буду теперь по возможности говорить умными словами, блистать всеми своими знаниями, что у меня есть, дабы попытать счастья получить приглашение работать в Айсберге. – Выглядит это как крайне нестабильное свечение. Яркость постоянно скачет. Да и вообще его существование недолгое. А вот предметы с высокой плотностью, железо там… У него непоколебимое сияние…

Он слушал меня так, будто я декламировал заповеди ветхого завета. Внимал, заглядывал буквально в рот, как если бы пытался невооруженным глазом рассмотреть мой мозг через евстахиеву трубу.

– Разрази меня гром, – выдохнул он. – Ума не приложу, как тебе это удается. Надеюсь, эту ситуацию мы сегодня проясним.

– А что было в седьмом сейфе?

Нейрохирург лукаво улыбнулся.

– А сам как считаешь? Включи воображение.

– Гм, экранируемая выстилка сейфа изнутри? Молчащая материя? Или, может, ее там вообще не было?

– Молчащая материя? – расхохотался он. – Как это метафорично. Ее там почти не было. Крайне низкое давление.

– И только? – разочаровался я. – Но почему же мне не удавалось разглядеть эту пустоту изнутри? Я мог охватить лишь снаружи. И то, она как будто выскальзывала из фокуса внимания. Как бы вам объяснить. Это сравнимо со слепым пятном в глазу. Догадываешься о его существовании, опираясь лишь на брешь в своем обзоре. Но конкретно указать его местоположение невозможно. Напоминает выбоину в пространстве, понимаете?

– Да, – пролепетал он, – да, понимаю! Я чувствую, мы близки к какому-то научному прорыву. Обязательно еще поэкспериментируем с разреженной средой.

Мы, наконец, зашли в лифт.

– В других сейфах была различающаяся температурой среда. А шестой был до краев заполнен водой.

– А вот это подлость, – вознегодовал я, – будь там хоть чуть-чуть немного воздуха, и я бы заметил границу.

– Значит, в основном ты ориентируешься по контрастам, – завершил мысль ученый, и мы подошли к охранникам у входа. – Дайте нам его сумку.

Один из них, насупившись, полез рукой под стол и извлек оттуда мою вещь.

– Как мне потом отсюда выйти? – косо посмотрев через плечо на угрюмых ребят, спросил я.

– Не волнуйся, – утешил меня нейрохирург. – Камеры уже давно записали твой голос и внесли его в базу данных системы аутентификации…

На самом деле, я надеялся подвести ученого к несколько другому ответу. Мне стало чуточку грустно. Неужели этой девушке больше не суждено меня сопроводить?..

Нейрохирург завывающе зевнул.

– Ох, насыщенный денек сегодня. Честно говоря, уже голова трещит…

Пока лифт плавно поднимался, мой взгляд блуждал по его разноцветной панели. Кнопки подземных этажей подсвечивались таинственно синим.

– Что у вас внизу?

Глава третьего уровня на секунду замялся.

– Центральный блок управления системой сверхпроводников, оборонная информационно-управляющая система… Экспериментальные наработки для холодного термоядерного синтеза… Ну, всякое в общем…

*

– Итак, к каким выводам вы тут пришли, пока нас не было? Нашли, что необычного на снимках? – обратился к ученым нейрохирург, как только мы зашли в зал с томографом.

– Да, – отозвался один из ассистентов. Долговязый парень, почти что мой ровесник. С крючковатым носом и интеллигентно поджатыми губами. – Необычного – хоть отбавляй.

– Ну-ка, – тут же загорелся нейрохирург.

– Выявлены морфологические изменения тканей мозга, – отчеканил ассистент. – Размеры теменной доли превышают среднестатистические показатели на довольно-таки ощутимый процент. Подобную картину я видел у жонглеров. Также наблюдается укрупнение гипоталамуса. Прецентральной извилины. В то же время справа от прецентральной извилины обнаружено небольшое новообразование, чью архитектонику нельзя отнести к атипичной. То есть это точно не опухоль. Похожее изменение также зафиксировано и в среднем мозге.

– Продолжай, – нетерпеливо потребовал нейрохирург.

– Никаких следов ушиба и цереброваскулярных патологий. Это заставляет усомниться в показаниях исследуемого.

– Так значит, ты не падал? – обратился он ко мне.

– Падал, – возразил я. – Я увидел изнанку миру как раз сразу после происшествия.

– Любопытно, – хрипло пробормотал нейрохирург и интенсивно помассировал свои веки.

– Особенно непонятным кажется то, что некоторые его отделы мозга продолжали свою активность, когда по идее должны были молчать. Я про зрение. По идее, зрительная кора должна была бездействовать, ведь он находился в томографе. Тем не менее, она работала вовсю, как если бы глаза были открыты. И зрительная кора такая не единственная… Теменная доля тоже была поглощена неким процессом, и даже двигательный центр работал, что странно, ведь испытуемый даже не шевелился…

– А в чем заключена основная функция теменной доли? – изобразив заинтересованность, спросил я. Ее функцию я знал. Другое дело, что в таких организациях могут ценить сотрудников, что демонстрируют открытость к новым знаниям…

– В основном, пространственными вычислениями, выяснением координат положения тела относительно других объектов в поле зрения и тому подобное, – протараторил парень и продолжил. – Но все же самое интересное, что то самое образование возле прецентральной извилины бесперебойно индуцировало электрический потенциал, который вместо того, чтобы устремиться вниз по пирамидной системе, рассеивался по всему мозгу. Просто как вспышка света. И эти вспышки были беспрерывны. Их частота составляла приблизительно около пятнадцати-двадцати в секунду.

Нейрохирург ужасно нахмурился, его глаза полезли из орбит. Сомкнув руки за спиной, он принялся бродить по залу от одной стены к другой, что-то при этом с ожесточением бормоча себе под нос. Я разглядывал анимации снимков моего мозга, пытаясь отыскать на них отделы, о которых только что шла речь.

– На фоне всего этого, работали многие отделы, – добавил парень. – Как если бы испытуемый что-то безостановочно решал, вычислял и при этом двигался. Выполнял сложные координированные движения. Выраженный гамма-ритм на протяжении всей процедуры держится на отметке около восьмидесяти герц, но при этом не выявлено никаких признаков утомления, все показатели в норме…

– Но за каким чертом тут проявляет себя моторная кора?! – вскричал нейрохирург. – Почему потенциал рассеивается по всему мозгу, как волна?!

Ассистент молча развел руками. Телефон в его кармане завибрировал.

– Прошу прощения, я должен отлучиться, – извинился он и, сосредоточенно уткнувшись в свой смартфон, поспешно ретировался.

– Это какое-то безумие, – простонал нейрохирург. – Мы не можем зарегистрировать те сигналы, что ты улавливаешь, а значит, и твой метод их интепретации – тоже. Чего уж говорить об этой странной активности в двигательном отделе…

– Ну, надеюсь, способ вы найдете, – с неуверенностью приободрил его я и тут же снова ощутил сжимающую пустоту в желудке. – Вы не против, если…

– Давление! – перебил и напугал всех молодой ассистент, вихрем ворвавшийся в зал.

Все на него уставились с недоумением, у нейрохирурга брови поползли вверх.

– Атмосферное давление, – отдышавшись, повторил парень и вытянул вперед руку с зажатым в ней смартфоном. – Случайно посмотрел и заметил разницу.

– В смысле? – подался вперед ученый.

– На моем смартфоне постоянно отображается локальная температура, время и атмосферное давление с процентом влажности. Когда я выходил позвонить, были совсем другие показатели.

– Естественно, они будут иные, ты же вышел в коридор!

– Были совсем другие показатели, – с нажимом повторил парень.

– Какие?

– Семьсот пятьдесят пять миллиметров ртутного столба.

– А потом?

– Оно упало до семисот пятидесяти.

– Ты действительно считаешь, что это то, чему сейчас стоит уделять внимание? – начал сердиться глава третьего уровня.

Вместо ответа ассистент подошел почти вплотную ко мне и начал выжидающе смотреть в телефон. К нему невольно двинулись все остальные, заглядывая через плечо. Величина давления на телефоне повысилась на два миллиметра. Еще на один. Еще через мгновение там снова отображалось число семьсот пятьдесят пять.

Нейрохирург вырвал его телефон из рук и отбежал в угол комнаты, пристально вглядываясь в экран.

– Это невозможно, – пробормотал он спустя полминуты. – Разрази меня гром, но это же просто невозможно.

Остальные начали пересматривать все показатели, полученные в ходе сегодняшних экспериментов. Вот это да. А я все удивлялся, что последние деньки моя болезненная метеочувствительность не давала о себе знать…

– Ума не приложу, как это происходит, – все продолжал ходить взад-вперед нейрохирург. – Нам надо срочно провести еще парочку диагностик…

– Может, в другой раз? – вмешался один из членов исследовательской группы, с трудом подавив рвущийся наружу зевок. – У нас и так предостаточно материала для анализа вышло. Хотя бы с этим для начала разобраться.

– Да, – поддакнул я. – Тем более я давно уже хочу перекусить, если вы не против.

– Что-то я тоже проголодался, – подхватил парень с телефоном. – Кто со мной в столовую? Обсудим это влияние на атмосферу за столом?

Все, кроме главы третьего уровня, одобрительно загомонили, всецело поддержав идею. Нейрохирург что-то пробурчал про молодежь и неверную расстановку приоритетов, но его уже никто не слушал. Я же пошел к своей сумке, предвкушая осуществить трапезу прямо здесь. Извлек контейнер, напичканный простой, но сытной пищей. С нетерпением открыл, навострил нос, но запаха почему-то не учуял. Поворошив пластиковой вилкой содержимое контейнера, я выудил на поверхность курицу и пришел в ужас. Бледная, распадающаяся на волокна масса, напрочь лишенная аромата, мало походила на тот сочный ломоть куриной грудки, который я клал буквально несколько часов назад. Макароны же походили на клейстер, точно так же потерявший весь свой насыщенный вид. Раздосадованно захлопнув контейнер, я оглянулся на единственного человека, оставшегося здесь.

– А могу ли я отобедать в вашей организации?

– Да, – невнятно откликнулся нейрохирург, неохотно оторвавшись от экрана со снимками. – Я пойду с тобой. Подожди.

Шагнув к раковине в углу, он начал яростно мыть руки. Зеркало над краном начало запотевать от поднявшегося пара, кожа ладоней жалобно поскрипывала. Губы главы третьего уровня кривились от болезненного удовлетворения.

*

Под столовой я подразумевал что угодно, но только не то место, куда мы в итоге пришли. Лучистая кухмистерская, отделанная под ренессанс, могла бы негативно сказаться даже на кошельке какого-нибудь одутловатого чиновника. Но уж точно не на его необъятном брюхе.

Архитектура выражалась в пурпурно-гедонистических тонах, потолок подпирали каннелированные колонны, пилястры и полусферические арки, а на облицованных стенах размещалась поросль диковинных растений. На потолке крепилась на цепи тяжелая, раскидистая люстра, а прямо под ней уже шумела за столом группа исследователей.

Сам же стол, широкий и прямоугольный, изваянный из мраморных пород, ломился от пищевого изобилия, что достигло критической отметки, немедленно требующей ее понижения. Мои глаза разбегались. Пальцы подрагивали, будто я уже впивался ими в плоть изнемогающего от собственной перенасыщенности соками поросенка. Зубы скрипели, как если бы я уже перемалывал ими подрумянившуюся корочку на ломтях мяса индейки, обмакнутую в голубиный паштет. А соляная кислота в желудке уже вовсю бурлила, нагнетая непреодолимой высоты волну, что обрушивалась на стенки его слизистой, оглушая лакомых рачков, ошпаренных кальмаров, мидий и остальную умело приготовленную морскую живность.

– Присоединяйся, – прочавкал тот самый парень, что обнаружил мое влияние на атмосферное давление.

Я подсел к нему рядом и тут же принялся поглощать деликатесы, буквально впитывать их через пальцы, не успевая поднести пищу ко рту.

– Ты явно не с этой планеты, – изумился он, глядя, как я сметаю все подряд подобно смерчу, портящему людям урожай. – Видишь предметы насквозь, имеешь комфортабельное личное пространство. Еще и ешь, как спринтер.

– Посмотрел бы я на твои манеры, когда желудочный сок буквально из ушей выплескивается, – возмутился я, с усилием проглотив большой ком пищи. – Мой провиант в контейнере испортился настолько, будто прошла неделя, не меньше. Магазины обнаглели в край. Вместо мяса – дешевый соевый текстурат.

– Текстурат используют для продажи уже приготовленного мяса, – возразил молодой ассистент. – А ты хорошо моешь контейнер?

– Да причем здесь это? Моя еда не протухла. Она как будто бы… Обесценилась в своем питательном составе… Выглядит никакой, но точно не протухшей.

Парень нахмурился.

– Покажешь потом, любопытно будет взять ее на анализ.

– Договорились, – пожал плечами я и закинул в рот очередной кусочек жареного лобстера в лимонном соусе.

– Как тебе наша кормежка? – обратился через стол ко мне нейрохирург.

– Элитная, – признал я. – Но, честно говоря, я ожидал большего в плане вкуса.

Он вскинул свою кустистую бровь.

– Как курица, – пояснил я. – Лобстер почти такой же на вкус. Нет, ваше меню выглядит божественно, но мне кажется, на привкус все блюда малоразличимы. Хотя, может, это из-за голода я неразборчив…

– Да вы только посмотрите, у нашего пришельца таки нашлось слабое место, – громко, с нотками притворного торжества, воскликнул нейрохирург. – Бридость. Обедненное чувство вкуса.

– Я яблоко от говядины не отличил, чего же от меня еще ждать? – вспомнил я сегодняшние тесты.

Ученых мое напоминание развеселило, но все это очень быстро переросло из легковесной застольной беседы в узкопрофильный консилиум, в котором я ничего не понимал.

Отложив столовые приборы, я мял в руках салфетку. Казалось, все вновь забыли о моем присутствии, поэтому я решил прогуляться по залу, пока еще была подобная возможность. Кто знает, доведется ли мне здесь еще обедать…

Стараясь не быть демонстративным, я встал из-за стола и побрел вдоль стен, сплошь увешанных картинами с абстракцией. Но их созерцание мне показалось занятием унылым, быстро выводящим из себя. Взгляд не задерживался ни на одной из них. Я и раньше подозревал, что склонен относиться к прагматично мыслящему типу людей, нежели к эстетам.

В правом подреберье кольнуло болью, отчего я сморщился. Такое случалось каждый раз после плотного приема пищи. Все из-за желчекаменной болезни. Я знал о своем диагнозе, но пока не решался ложиться под нож – все-таки желчный пузырь довольно нужный орган. Другое дело, что если раньше я видел камни только на непонятном ультразвуковом изображении, то сейчас я видел их отчетливо и напрямую, попросту скосив глаза на свой живот. Эти плавающие светящиеся точки подсвечивали печень изнутри, вызывая у меня тревогу и бессильную злость. Если что-то пойдет не так, от их закупорки можно погибнуть в течение каких-то полусуток.

Стараясь не думать о своей проблеме, я снова начал осматриваться в кухместерской. Мое внимание привлекла скульптура, что возвышалась в центре зала. Я подошел ближе, вглядываясь в надпись на постаменте. Это был муляж, хотя казалось, будто высечена она была очень давно, так как инициалы скульптора якобы стерлись от растлевающего влияния времени. Фамилию я все же разобрал, поневоле помянув недобрым словом закон подлости – ведь ее я уже, в отличие от имени, чуть поднапрягшись, успел вспомнить и без надписи.

– А-а…У-у… Т… Хм… Роден, Мыслитель, – вполголоса прочел я.

– Символизирует род нашей деятельности, – произнес кто-то за моей спиной.

Я оглянулся, запоздало узнав по голосу нейрохирурга. Он неотрывным, странным взглядом пожирал нахмуренное лицо скульптуры.

– Скажите, – обронил я, всмотревшись в две параллельные морщины на ее бронзовом лбу. – А чисто теоретически, я могу читать мысли?

– Нет, – уверенно произнес он, переведя взгляд на меня. – Исключено.

– Но разве мысль не есть кучка работающих нейронов, которые все же из материи? А материю, как вы помните, я ощущаю.

– И что с того? С гораздо большим успехом ты растолкуешь письмена племен майя. Недостаточно видеть буквы и знаки. Не понимая их значения, толку от того, что ты их видишь – ноль.

– Но язык ведь можно выучить…

– Можно, – согласился он. – Но не этот. Даже если рассматривать нейронные разветвления как конфигурацию, как своеобразный трехмерный иероглиф, в очертаниях которого отражено слово или понятие, все равно не будет смысла вносить его в словарь языка… Гм… Мыслеобразов.

– Почему же? – удивился я.

– Ты, видимо, забыл, что сегодня я тебе разъяснял про ассоциативное мышление. Мысль об одном и том же у всех разной формы. Она имеет свою индивидуальную архитектуру, которая ассоциируется у ее пользователя с чем-то своим. Воистину абсурдным и неповторимым. Так что, надежнее нашего мозга шифровальной машины, пожалуй, не сыскать… Куда там Энигме, хех…

– Значит, от Айсберга не стоит ждать технологий, что позволяли бы делиться с другим человеком мыслями?.. Ну или хотя бы картинками?

– Ну, вообще-то подобная технология существует уже испокон веков, называется речь, она же – единственный возможный дешифратор мыслей, – съехидничал глава третьего уровня.

– Вы же поняли, о чем речь, – пресно улыбнувшись, уперся я. – Я про непосредственную передачу мыслей в первозданном виде. Посредством мысленных усилий.

– Сила мысли? – рассмеялся он. – Мысль не так уж и сильна, чтобы суметь преодолеть даже незначительные расстояния, находящиеся за пределами головы. Но даже если мы найдем прибор, способный отправлять твои образы в голове как письма, получится полная ересь.

– Почему же?

Его глаза медленно закатились.

– Ассоциации, – терпеливо напомнил он. – На чем базируется весь ход наших мыслей и образов, ты не забыл?

– Неужели у всех разные ассоциации с тем же яблоком?

– Способы опознания яблока могут у всех разниться. А именно на критериях опознания и строится весь образ. Образы в голове субъекта может распознать только сам субъект. Сам посуди, чтобы воссоздать в воображении полноценный внешний вид того же яблока, нужно задействовать множество энергетических ресурсов. Память формы, цвет, трехмерная структура. Видал же, как греются и шумят графические видеокарты во время сверхдетализированных игр? Но нашему мозгу это ни к чему, ведь ему проще взять всего несколько привычных опознавательных признаков яблока, по которым субъект сможет идентифицировать его в собственных мыслях без всяких проблем, но…

…как только он начнет присматриваться к деталям, то поймет, что эту картинку можно назвать яблоком лишь в очень обобщенном смысле. А добавив к ней характерную деталь, которой не доставало для полноты образа, воображение тут же выместит другую деталь, что наименее приоритетна для идентификации картинки…

…а все потому что объем воображения, как и, собственно, емкость задействованной им оперативной памяти, имеет жестко ограниченный лимит. Но самое интересное то, что это и не важно… Ведь исчезновение этой исчезнувшей детали субъект совершенно не заметит! До тех пор, пока не вернется к ней вниманием. Но и тогда деталь вернется вновь, вытолкнув уже другой признак, чтобы уместиться во внутреннем кэше памяти. Это уловки воображения, которое смеется за спиной нашей м… Концентрации.

– Короче говоря, толку от чтения этих ассоциаций нет, – огорошено подытожил я. – Но все же… Я ведь вижу сам мозг, – мой взгляд уткнулся прямо в выпуклый лоб нейрохирурга. – Вижу, как в нем гуляют электрические потенциалы… Их ритм и интенсивность… Местоположение… Не значит ли это, что чужие мысли я могу как минимум предполагать?

– Не мысли, а настроение тогда уж, – вздохнул нейрохирург. – Намерения. Психическое состояние. Но для этого надо быть сведущим в нейрофизиологии, и вовсе не по учебникам. Такое в одной лишь теории не понять. Не знаю точно, в каком свете все это видишь ты, но лично мне пришлось не менее десятка тысяч снимков МРТ перелопатить, прежде чем научиться понимать различия между депрессией и эйфорией…

…но чисто гипотетически, ты, конечно, можешь предполагать мысли, опираясь на портрет личности, ее мимику, идеомоторику, а также на то, что она в этот миг говорит, с учетом обстоятельств, в которых она, на данный момент, находится… Собственно, – он с улыбкой постучал по дужке своих очков, – наш гаджет преуспеет в этом даже больше, чем твои способности… Но даже с эмпатиорами мы видим только предположения о неких мыслях, но не их самих…

– А чем является наука, да и вообще все то, что наблюдаем, чувствуем? Чем, если не предположением?

– Тоже верно, – улыбнулся нейрохирург. – Ты упрямый… А эта черта, я тебе так скажу, у наших сотрудников является наиболее востребованной…

Мое сердце радостно забилось, уловив подспудный смысл его слов. Глава третьего уровня явно пребывал в отличном расположении духа, потому что вдруг снял одну из самых маленьких картин со стены и почти насильно вручил мне.

– Для ясности ума, – пояснил он. – Смотри на нее перед сном, очищает голову от мыслей… Доказано. Я поблагодарил и сунул рамку себе за ремень.

– Когда пойду… М-м, не затруднит ли вас отправить со мной ту самую девушку, что сопровождала?

Нейрохирург внимательно посмотрел на меня через линзы своих сканирующих очков. Я старался держать свою мимику нейтральной. Он бесстыже расхохотался.

– Как пожелаешь… И да, прошу тебя… На первое время воздержаться от… Эм-м... демонстрации того, что ты умеешь… Другим.

– Да мне и некому, – уклончиво пообещал я.

________

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ЛАЙКАТЬ И КОММЕНТИРОВАТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ

Глава 8. Полярная роза

Прежде чем позволить мне уйти, нейрохирург напоследок настоял на взятии крови для биохимического анализа. Побуравив склянку с полученным материалом маниакальным взглядом, он отдал ее на центрифугирование, а мне же, пообещав при следующей встрече дать ответы на все вопросы, осторожно пожал руку и проводил в главный холл, где уже дожидалась неземной красоты сопроводительница.

– Давно не виделись, – саркастически приветствовала она меня.

– Ошибаешься, – многозначительно парировал я. – Из поля зрения я тебя не выпускал.

– Должна признать, я тебя тоже, – контратаковала она, заставив меня с тревогой вспоминать, не делал ли чего-нибудь эдакого, что выставляло бы меня перед ней на посмешище. – Наблюдала за протоколированием эксперимента… Слов нет, одни эмоции. Как тебе это удается? Ты действительно все видишь насквозь?

Я замялся. Мой взгляд предательски скользнул вдоль ее поясничного изгиба и ниже.

– Мм… ну да, почти… Точнее, слишком… В общем, чересчур насквозь, – невнятно объяснил я.

Кожа ее приподнятых скул слегка покраснела.

– Я говорила с нейрохирургом, – переборов смущение, продолжила она. – Но ничего вразумительного он мне так и не ответил…

– Предлагаю записаться ко мне на сеанс психотерапии. Уверен, на нем мы и тебя научим видеть насквозь – если не материю, то как минимум, скрытые мотивы других людей…

Девушка вежливо улыбнулась, но смолчала.

– Первая консультация бесплатно, – торжественно добавил я, уже безо всякой уверенности, что мой шутливый намек сочли удачным.

– Было бы время, – уклончиво пробормотала она, и я, потеряв весь задор, перестал навязываться.

В неловком молчании мы приблизились к платформе подземного лифта и стали наблюдать, как он авантажно выдвигается на поверхность.

– И что, часто назначаешь девушкам свои психотерапевтические сеансы? – бесцветным голосом внезапно поинтересовалась она. – Насколько плотное у тебя там расписание?

Я чуть было не поперхнулся. Конечно, ее любопытство можно истолковывать по-разному, в том числе, как и невинное, но… Все же…

– Никакого расписания, – воскликнул я, пропуская ее вперед в открывшееся чрево лифта. – Я практикую спонтанный метод.

– Спонтанный? Как же тогда ты осуществляешь сеанс? Случайно?

– Речь не о самом сеансе, а о том, что будет на нем происходить. Не считаю нужным загадывать, готовить список тем и вопросов заранее, потому как провести все, как и задумал – не удастся. Со стороны пациента всегда будет некое отклонение от плана, что враз обесценит всю предварительную подготовку…

– Ты так говоришь, будто твои сеансы включают в себя лишь консультативную часть. Неужели процедурных приемов не бывает?

– Естественно, бывают, – осклабился я. – И готовится к процедурам заранее – ошибка куда более масштабная, чем репетирование одной лишь консультативной части…

Квадратный метр в кабинке уже до предела был наэлектризован от возмущений ее личного пространства, которое нарушал я. Повернувшись, чтобы нажать на кнопку спуска, она так и осталась в этом положении, спиной ко мне.

– Во всем, – кашлянул я, глядя на ее обозначившиеся под красным платьем ягодицы, – что касается взаимодействия между психотерапевтом и пациентом, не должно быть и намека на какой-либо план… Ведь получается, ты уже идешь вслед за инструкциями, а не за побуждениями пришедшего к тебе человека. Это не должно происходить, как по учебнику, где каждый ожидает своей очереди, чтобы своевременно произнести ту или иную фразу, соответствующую их ролям… Все должно идти естественным путем, без оглядки на общепринятые нормы и правила приличия… Импульсивно… Ведь только так мы добьемся с пациентом вожделенного катарсиса…

– Значит, парень ты недальновидный? – бросила она через плечо.

– Почему же? Я о самих процедурах, а не о плодах, что они несут. Только уже с неким результатом на руках имеет смысл заниматься планированием дальнейшей стратегии лечения…

Она оглянулась, бегло осмотрев меня с головы до ног, не задерживая взгляд ни на одной из частей моего тела.

– И где же ты обычно проводишь свои лечебные сеансы?

– Поиск подходящего места их проведения – тоже является разновидностью планирования, – ответил я, уставившись взглядом на плафон. – Так что наилучшего эффекта мы достигаем, если все происходит в первом же подвернувшемся месте…

Кабинку будто охватил спазм давящей тишины, что пытался выдавить из наших тел все органы, мысли и каждое недосказанное слово наружу. В моих ушах стал нагнетаться шум, а ее обмякший взгляд избегал пересечения с моим. Я уже был в шаге от того, чтобы ее коснуться, как прозвучал торжественный сигнал, оповестивший о прибытии лифта в подземку.

Лицо моей спутницы, уже почти совсем размякшее, моментально стало собранным, а на щеках проступили слабо выраженные желваки.

– Вот тогда спонтанным образом и достигается катарсис, – закончил я, выходя из кабинки. – А все эти тесты и шаблонные вопросики – все это для не особо заинтересованных в пациенте специалистов, которые ни шагу не сделают за пределы общепринятных стандартов…

– Хоть в чем-то ты стандартен? – фыркнула девушка.

– Конечно, – кивнул я. – Рост у меня среднестатистический…

– Да и смотришь на меня ты каким-то среднестатистическим взглядом.

– А реакция на такую, как ты, разве может быть оригинальной? – развел руками я.

– Я уже нахожу оригинальным, что ты способен говорить. Обычно мужчины в разговоре со мной двух слов связать не могут, старательно цитируют распространенные фразочки, дрожат или же… – ее взгляд посуровел. – Истолковывают мою вежливость, как слабость и… И жалеют об этом и будут теперь жалеть до конца своих дней!..

– О… Буду иметь ввиду… – слегка стушевался я. – Но нейрохирург говорил с тобой вполне непринужденно. Или он из тех, кто уже пожалел?

– Он мне… – она запнулась. – Те, кого не интересует ничего, кроме работы – не в счет, – ее губы тронула прохладная улыбка. – Так что глядя на то, что происходит с вашим словарным запасом в моем присутствии, я смело могу делить мужчин на два типа – те, кому нравлюсь, и те, кому не до этого. Но ты, судя по всему, положишь начало третьему…

В ответ я только хмыкнул, положив начало уже более уверенным знакам ухаживания, а именно – стряхнул несуществующую пыль с поверхности пассажирского кресла, после чего галантно предложил ей в нем рассесться. И, в то же время, положил конец пребыванию нас в этом месте, проведя пальцем по дисплею на подлокотнике, что соседствовал рядом с ней, отчего наш вагон дернулся по направлению в тоннель – обратно, в отдел отпугивающих внимание дискет с политической историей нашего государства.

– А какие девушки тебе нравятся?

– Красивые.

– Удивил, – саркастически ответила она. – А как же умные? Если девушка умна, но некрасива, как же ей понравиться такому привереде, как ты?

– Знаешь, по-настоящему умным не составит труда вмешаться в систему предпочтений понравившегося им человека… Да и еще так, чтобы тот этого даже не заметил.

– М-м, справедливо…

– А что ты скажешь про свои предпочтения?

– А у меня все наоборот. Мне плевать на внешность мужчины. Мне нравится большой возраст, испещренное шрамами тело, опыт… Все то, чего так не любят в женщинах…

– Вот как, – пробормотал я, пытаясь определить внутри себя, был ли это намек на мою несовместимость с ней. Ведь был я молод. И шрамов почти не было. Даже тот, что на руке, длинный и неопрятный, и то за последние дни странно побледнел и уменьшился. – Противоположный полюс, значит?

– Именно так, – кивнула она, и в этот же момент электропоезд, словно в знак исчерпавшей себя темы, начал замедляться.

В полном молчании она отстегивала ремень безопасности. Я глядел на нее и чувствовал себя так, будто проигрывал в лотерею. Нравлюсь ли я ей на самом деле или это был лишь мимолетный флирт, не обязывающий ни к какому продолжению. Вот уж где точно пригодились бы очки-эмпатиоры нейрохирурга…

В каждом ее жесте мне теперь мерещился вежливый намек, что она устала, и у нее больше нет сил сдерживать мои самонадеянные поползновения. В голову настойчиво лезли зловещие картины о тех самых мужчинах, которые однажды перегнули с ней палку и теперь жалеют, по ее словам, до сих пор…

Буквально у самого выхода из Твое Кино я таки снял предохранитель с дула своего речевого аппарата и выстрелил последний, заряженный отчаянием вопрос:

– Ты дашь мне номер телефона?

– К сожалению, я его не помню.

Я расплылся в натянутой улыбке. Самым лучшим было бы сейчас как-нибудь отшутиться, попрощаться и скорее уйти с места позора, но…

Но все же… Это был не отказ.

Это была причина, по которой она не способна мне его предоставить. А родилась эта причина в пустующей ячейки памяти или же была вызвана под влиянием воспитательных мер, некогда заложенных в нее наставлениями других женщин, все это было домыслами, неопределенностью… Котом Шредингера, о существовании которого не узнать, пока не вскроешь саму коробку… В данном случае, черепную.

– Но он же у тебя с собой, телефон?

– Естественно, – она провела ладонью вдоль своего выделяющегося бедра, наткнувшись на бугорок выступающего смартфона.

– Так может, ты мой тогда запишешь? – с саперской деликатностью предложил я.

Она задумчиво смотрела на меня, явно не торопясь с ответом.

– Запишешь мой, – неуверенно продолжил я. – И потом, как будет время, напишешь. И тогда не понадобится вспо…

– Хорошо, – сдалась она, рукой проникнув в карман своего облегающего красного платья. – Хорошо, диктуй…

И я продиктовал. Моя уверенность снова подлетела до небес. На мгновение уставившись в свой телефон и оперативно поелозив по его дисплею пальцами, она с ожиданием уставилась на меня. Мой карман оповещающе задребезжал. Цель была взята на мушку.

– Мне нужно твое имя, – попросил я. – Как мне обозначить твой контакт?

– Неужели одних впечатлений недостаточно, чтобы они напоминающе всплывали при виде этих цифр? – деланно возмутилась она.

– Объем этих впечатлений так велик, что одними лишь цифрами нарекать их как-то некрасиво. Неуважительно по отношению к ним. Все это должно иметь какое-то звучное название. Так как тебя зовут?

Она лукаво сощурила глаза.

– А разве не ты сегодня хвастал, что способен прочесть мысли? Тебе не должно составить труда взять и прочесть имя прямо из моей головы.

– Это когда я такое утверждал? – чуть ли не вскричал я.

– Мы разговаривали с нейрохирургом по поводу сегодняшних экспериментов, и он мне намекнул, чтобы при тебе я понижала громкость своих мыслей.

– Ну и шутник же он, – проворчал я. – Мы обсуждали эту тему, но пришли к тому, что это невозможно… Да он сам же и спорил, что это невозможно!..

– А ты попробуй, – упрямо потребовала она.

– Я могу лишь замечать участки мозга, в которых выражена активность. И на основе этого что-то предполагать…

– Довольно оправданий, – перебив меня, она сцепилась со мной взглядом и сосредоточенно сдвинула свои ухоженные бровки. – Сейчас я громко думаю о своем имени. Читай.

Я еле сдержал улыбку, глядя на ее выжидающие глаза цвета расплавленного серебра, за которыми явно скрывалась уверенность в распространенном мнении неизвестного происхождения, подчеркивающим важность зрительного контакта при чтении мыслей людей. Пауза затягивалась. Честно попытавшись хоть что-то разглядеть в бурлящих реакциях ее головного мозга, я, наконец, многозначительно выдал:

– Ну, думаешь ты не только о своем имени…

Ее щеки тут же зарделись, а информация, разоблачающая маршрут энергии происходящего в голове, ясно дала понять о возросшей активности где-то в области височных долей. Миндалевидное тело. Сосредоточие первобытных и неприличных эмоций. Мое лицо само по себе расплылось в бесстыжей улыбке.

– Да иди ты, – тут же смущенно воскликнула она, нелепо ткнув кулачком в мое плечо.

– Не надо стесняться своих мыслей, – наставительно отозвался я и хитро подмигнул, как если бы и в самом деле увидел все сцены, промелькнувшие в ее голове.

Но смотреть их уже не было никакого смысла – все отразилось на ее лице и на руках, что безотчетно скрестились на груди. Будучи уверенной, что мне довелось увидеть всю подноготную ее сознания, она инстинктивно пыталась отрицать увиденное мной, чуть ли не фыркать навстречу моему вопросительному взгляду. А мне только и оставалось, что анализировать все эти ужимки, дедуктивно вычитывая из них то, что она пыталась скрыть. Точнее, предполагать, хоть и с ощутимой точностью.

– Все с тобой понятно, – загадочно протянул я, подлив масла в огонь, чем донельзя усилил все ее разоблачающее сопротивление.

– Так, хватит, – пытаясь сделать голос твердым, отрезала она. – А то навоображаешь себе там чего лишнего. Я просто подумала о прошлом… И об ошибках, которые не стоит повторять.

– Подробностей я никаких не видел, – успокоил ее я.

– Марта, – внезапно выдохнула она.

Сам звук этого имени, сама распространяющаяся от него звуковая волна напомнила скоропостижно расправившийся бутон дикой, полярной, что значит весьма редкой и, вполне вероятно, вовсе не существующей розы.

Но воспринял я этот маленький взрыв акустического благоухания с восторгом. Оно, это имя, ей соответствовало. Весь ее противоречивый облик, неприступность и не позволяющая остаться безучастным красота, все это сбивчивое словоблудие одурманенного мозга, тщетно пытающегося объять неохватный сонм возвышенных ассоциаций одним емким словом, как оказалось, способно было уместиться в изящнейшую из всех формулировок – Марта.

Я легонько приобнял ее напоследок – не по-хозяйски сграбастав, но и не с приторным галантством, как это было заведено в отношениях кастрированно-делового формата – и, пообещав написать уже сегодня вечером, направился к ближайшей станции метро.

*

Мне совершенно не хотелось спать. Хоть город и погрузился во мрак, безуспешно расталкиваемый лампами и уличными фонарями, яркость обозреваемого мною ландшафта теней от энергии оставалась неизменной.

Я стоял возле окна, а мой взгляд был пуст и расфокусирован за ненадобностью. Под моими ногами разверзнулся целый мир, хоть и скупящийся на краски, но бесперебойно снабжающий всем, что хоть как-то могло меня касаться.

Я предвосхищал срок годности и причину его истечения любой постройки, лишь мельком оглядев плотность и сплоченность всех ее строительных структур. Мне было ведомо любое уплотнение в равномерном слое материала, будь то пласт земли, напичканный ржавеющим металлом и костями мелких зверушек, или же мышечная, соединительная и жировая ткань живого организма, что сгруппировались прямо подо мной, ютясь в нагроможденных друг на друга бетонных коробках. От моего внимания не ускользала ни одна электрическая сеть, в которой струилось демаскирующее ее напряжение. Пожалуй, мне было под силу даже предсказание направления ветра, так как разница давлений точно так же была отчетливо заметна, преданная своими же, образующими ее контрастами на фоне соседних термальных слоев.

Я чувствовал грядущие перемены. Я ощущал за собой некое великое предназначение, пусть и не верил доселе ни в какую судьбу. Я мог то, о чем не смеет думать каждый.

Взгляд переметнулся на смартфон прежде, чем он выдал трель. Хищно улыбнувшись, я подошел, чтобы прочесть. А вот и еще одна выявленная слабость. Слишком тихо и незначительно контрастировал налет материи, лежащий в основе чернил, засохших на бумаге. Текст на страницах книг, расположившихся в моем шкафу на полке, равно как и рисунок на абстрактной картине, подаренной нейрохирургом, что теперь висела на стене, я не различал. Чего уж было говорить о тексте, отражающемся в электронном виде…

На дисплее высвечивалось сообщение. Марта согласилась поужинать со мной уже на этих выходных. Слишком гладко. Слишком… Так не бывает. Моя воодушевленная улыбка таяла… Неожиданный подвох был где-то совсем не за горами…

Я его не ощущал, но ожидал, опираясь на жизненный опыт. На баланс. Но в этот раз, даже если и суждено было произойти какой-либо неудаче, ее сгорбленную, крадущуюся ко мне со спины фигуру я теперь увижу еще издалека.

Глава 9. Неделя разочарований

И ее фигуру я увидел уже на следующий день, и для этого даже не понадобилась моя сверхспособность. Дело в том, что у меня почти не осталось денег. Те несколько тысяч, выплаченные владельцем аттракциона в качестве компенсации морального вреда, исчезли в железных рылах магазинных касс в два счета. Еще, конечно, должна была прийти через пару недель небольшая сумма от родителей, которую они молча отправляли ежемесячно, но до той поры еще надо было хоть как-то дотянуть. Да и те пойдут на аренду комнатушки.

Деньги вообще были моей извечной проблемой. Возможно, из-за того, как я их воспринимал. А именно, как средство для получения желаемого. А так как за исключением арендной платы и еды, желаемого у меня по большому счету не было, я не видел причин растрачивать себя попусту, занимаясь чем-то отупляющим и безынтересным, только ради получения этих бумажек. Мне была противна мысль, что вне правил общества, эти бумажки не значат ровно ничего. Да и сами правила, с этими девальвациями, дефолтами и кризисами уже не позволяли быть уверенным в чем-либо. Я не хотел тратить на них времени больше, чем того требовала жизнь. А моя жизнь была весьма неприхотлива. Но порой и этого было недостаточно.

В холодильнике из моих продуктов оставалась лишь дюжина яиц, да полкоробки безвкусной овсянки. У кота запасов было и то больше. Но на этом скудном рационе я держался уже два дня, притом успешно. Тело держало тонус и было полно сил. Мышцы оставались сытыми, налитыми, а лицо – подтянутым и свежим. И это даже несмотря на то, что я уже две недели как подзабросил отжимания.

Очевидно, тут дело не ограничивалось одним лишь всевидящим оком, тем более что меня теперь почти никогда не клонило в сон, чем я с радостью пользовался, безустанно изучая мир вокруг себя в новых красках и подробностях. Если поначалу я созидал масштаб, как бы охватывая всю панораму мира вокруг себя, то сейчас мне больше нравилось бесконечно и фрактально углубляться в мельчайшие детали – в ту же пыль на подоконнике. С тех пор как прочувствовал изнутри то, что она из себя представляет и в особенности то, что в ней копошилось, я отныне брезговал даже просто лежать на своей кровати, не то что спать.

Однако прямой солнечный свет, как выяснилось, частично разрешал эту ситуацию, стерилизуя микроскопическую живность – это лишний раз укрепило меня во мнении, что кровать заправлять бессмысленно. Хотя, к сожалению, солнце выглядывало не так уж часто, как хотелось бы, а эти существа колонизировали мое белье ежесекундно. С этими новыми открытиями причуды нейрохирурга с мытьем рук уже не казались такими уж странными.

В общем, все мои потребности, которые можно было разрешить только финансово, сейчас упали практически до нуля. С другой стороны, не осталось времени на безделье, мне каждую минуту было чем себя занять, и что рассмотреть, словно под микроскопом, под своим иным углом зрения. Так что меньшее, чем я хотел бы сейчас заняться, это поиск денег. И только одно надвигающееся событие заставляло меня нервничать и возвращаться к этой мысли снова и снова. Ужин с Мартой.

Мне совсем не улыбалось предстать перед ней полнейшим нищебродом. И кто только за язык дергал позвать ее именно в ресторан? Не прогуляться в парке или еще где… А на ужин, в ресторан, где я, из прагматичных соображений, никогда не был. Захотел, чтобы мое предложение выглядело солиднее и заманчивее, а теперь иду на попятный. Мне становилось от себя противно. За три дня до назначенной встречи я, наконец, решил хоть что-то предпринять.

В первую очередь, я подумал про Айсберг. Вправе ли я на столь ранних порах нашего сотрудничества взывать о материальной поддержке? Ведь пользы, как таковой, я им пока что не принес. В любом случае, заводить с ними разговор о деньгах пока что рано. А что касалось Технополиса, то туда возвращаться я всяко не хотел.

Меня также посещала мысль о мелком воровстве, но я ее быстро, словно опасаясь, что кто-нибудь заметит, отогнал, объяснив это себе тем, что хоть и буду знать, где что лежит, но само оно мне от этого в руки не прыгнет. Толку от этих знаний не было. Более того, если эти знания будут слишком отчетливо написаны на моем лице, я могу навлечь на себя подозрения и серьезные проблемы.

Конечно, можно было бы попробовать поискать то, про что другие не знают, что не являлось бы чьей-то собственностью. Но мне даже в голову не шло, чем это в нашем до последнего клочка приватизированном мире могло бы быть.

За два дня до встречи я собрался с силами, накинул на плечи свое старое холщовое пальтишко для особых случаев, и пошел в ближайший медицинский центр диагностик. Я решил, что стоит попытаться заработать тем самым трюком, который применил к рабочему в реанимобиле. Больших сил стоило заставить себя заговорить с незнакомыми людьми, которым явно было не до этого. Больные, раздраженные, они огрызались, многие из них пугались, когда я подскакивал к ним неожиданно, с озабоченным лицом и грозились вызвать персонал. И тогда я поскорее уходил в другую клинику.

Некоторых мне все же удавалось разговорить и предложить свою диагностическую услугу по меньшим ценам. Сначала те полагали, что я их разыгрываю, но потом их рот расплывался в глупой улыбке и они спрашивали, будет ли на них наложен сглаз, если откажут или же прямо предлагали мне поискать что-нибудь посерьезнее, да подобросовестнее, нежели вот это.

Когда же дело доходило до демонстрации моей неоспоримой осведомленности, то тут их логика уже отключалась совсем – они впивались пальцами в свои сумочки, карманы и громко грозились вызвать полицию. И один раз вдогонку кто-то и вправду вызвал. Спасло меня лишь то, что я вовремя увидел подъезжающую машину прямо через стены дома и временно затаился на спуске в цокольный этаж какого-то ломбарда.

В свою очередь, медленно дрейфующий в окрестностях полицейский патруль навел меня на мысль, что я мог бы помочь органам в оперативно-розыскной деятельности. Пока бродил по городу, я успел обнаружить множество хорошо сокрытых под землей притонов. Проходя мимо базарных складов, я нередко замечал в банках и прочих консервах присутствие какого-то иного материала, не относящегося к содержимому емкостей. То же видел и в проезжающих фургонах. А количество граждан, притом, преимущественно маргинального подтипа, под одеждами которых чувствовались эскизы огнестрельного и холодного оружия, так и вовсе сделало меня нервознее – я стал чаще оборачиваться через плечо. На палисадниках же различал зарытые закладки, за дверными косяками и над колесами заброшенных машин. На окраинах лесов и в парке угадывал закопанные части человеческих тел. Однажды мне даже показалось, что я увидел свежий труп на четвертом этаже старого дома. Впрочем, я не был уверен – фигура просто лежала на полу, а рядом с ней валялось множество пустых бутылок.

Моя способность предполагала ту осведомленность, что недоступна людям. И так как она была им недоступна, они не могли ей доверять. Куда бы я ни подался, каждый видел во мне афериста. В лучшем случае – старого и хорошо забытого знакомого, что разыгрывал или пранкера, что сейчас было в моде, а в худшем – террориста, что раскаялся и пришел с повинной или который пытается выдать все за чудесное прозрение, как знак свыше, призванный предотвратить намечающееся злодеяние, к которому он, разумеется, ну никак не причастен. Конечно, в такие сказки следственные органы не поверят. Им и не такое рассказывали…

За все это время, пока бегал, сталкиваясь всюду с отказом и угрозами в мой адрес, я понял одно. Да, я видел многое. Но я не мог никому дать это понять, не рискнув своей головой. Я был бессилен, несмотря на свою силу. Ничего не изменилось. Лишь чуточку стал осведомленнее. В этом мире подозрений, пессимизма, грязи и всеведущего контроля, моя способность не стоила ничего.

За день до встречи, я отчаялся совсем и побежал в парк, штудировать землю на предмет драгметаллов. Металлов, конечно, я находил много, вот только моя способность пока не позволяла определять их принадлежность. В основном всякие железные побрякушки, детали механизмов, даже антикварные часы, но уже поеденные ржавчиной и помятые гильзы.

Уже под вечер, когда сгущались сумерки, а я был грязный и вымазанный в грунте, но наловчившийся по силуэтам точнее угадывать возможный предмет, мне удалось откопать кольцо из чистого золота. Оно не было позолоченным, я это знал совершенно точно, так как не наблюдал в его толще контрастов. И тогда за моей спиной зашуршали кусты, я быстро обернулся, и в сердце произошел перебой.

Воспаленные глаза, тощая, неподвижная фигура, а в руках заостренная кельма. Запоздало вспомнив, что увидел неподалеку в этом месте закладку, я медленно встал и с зажатым кольцом в руке попятился. Тот провожал меня мутным взглядом до тех пор, пока я не скрылся за деревом.

И вот, уже на следующий день, утром пораньше я побежал сдавать кольцо в единственный известный мне ломбард, возле которого однажды затаился от полицейского патруля.

Жирная клуша со сварливым лицом, что восседала за прилавком на табурете, не понравилась мне сразу. Она вырвала кольцо из пальцев и долго, ревностно его осматривала. За это время, от нечего делать, я практически полностью изучил ее тело. Терморегуляции в ее организме почти не проистекало. Хрупкие, чересчур пористые кости и дряблые мышцы окружал холодный жир, ступни были ледяными, в голенях застаивалась кровь, почки выглядели хлипко. Просвет сосудов в голову был сужен. Щитовидная железа разрослась, да это было и невооруженным глазом заметно по ее ворчливому зобу и истерично выкатившимся глазам. Озвучь я ей увиденное, и она сэкономила бы десятки тысяч на МРТ, рентгене и прочих малоприятных и дорогостоящих процедурах. Возможно, от услышанного она успела бы взяться за здоровье прежде, чем в том начались бы необратимые и летальные ухудшения. Но слушать она, конечно же, не станет…

– Тысячу! – неожиданно каркнула женщина, и внутри меня все упало.

– А разве в нем не меньше трех грамм…

– Тысячу!.. Берешь аль нет?!

– Беру, – процедил я сквозь зубы и сунул купюру не первой свежести в карман. Да, не разгуляешься… Лучше бы просто подарил это кольцо Марте. Впрочем, выглядело бы это еще страннее, чем неспособность оплатить счет в ресторане. Пожалуй, все-таки стоит перед ней извиниться и предложить прогуляться в каких-нибудь живописных местах. Пока эту неделю носился по городу, успел парочку таких для себя открыть.

А на вырученные деньги лучше накуплю, наконец, продуктов. Последние три дня так вообще ничего не ел, странно, как еще жив остался…

*

Я приближался к своему дому. Плечо оттягивала сумка, до краев напичканная едой. А вечером мне предстояло увидеть девушку, о которой другим оставалось только мечтать. Достойное завершение недели. Улыбка не сходила с моего лица.

Несмотря на предвкушение в кои-то века роскошного обеда, мне не удавалось раствориться в кулинарном танце с продуктами – все мои действия с ножом и плиткой казались не более чем нервным способом скоротать оставшиеся часы до встречи. Все эти дни я еле сдерживался от того, чтобы не позвонить ей, вновь услышать ее голос, напомнить о себе, удостовериться в том, что наш договор преисполнен прежней силы. Но это бы выставило меня перед ней суетливым, чересчур озабоченным, а это могло бы и оттолкнуть. Но до встречи уже оставался час.

Оставив макароны вариться на огне, я наконец-то написал ей, и ответ не заставил себя ждать.

Извини, возникли трудности. Увидимся в Айсберге.

С секунду я без выражения смотрел в телефон, а потом не глядя отшвырнул его куда-то в сторону мятой кровати. Ну и ладно. Все равно денег не осталось.

Я даже немного подивился тому, как спокойно это воспринял. Но все события, произошедшие за неделю, все мельтешение людей, их суета в транспорте и мое метание среди них внезапно дали о себе знать. На меня обрушилась накопленная усталость, все эти дни без сна и подозрительная бодрость улетучились в одну секунду.

Я вывалил себе в тарелку с куриными грудками разбухших и скользких, как слякоть, макарон. Переварились. Недобросовестно разведя чай, я взгромоздил все приготовленные блюда на поднос, как вдруг мои ноздри настороженно дернулись. Нет, надеюсь, это не то, что я думаю.

Кот таки пробрался в тумбочку, которую так всегда неистово скреб, и разлил адски воняющее моющее средство. Но нет, отсюда она казалась плотно закрытой. Прибежав в комнату, я удостоверился в этом глазами. Однако запах хлора по-прежнему стоял в ноздрях.

Я мотнул головой, чтобы его стряхнуть, но голова дернулась с заметным опозданием и как бы сама по себе, и еще мне показалось, будто я это только что вспомнил. Сама же мысль о том, что я это вспомнил, была очередным воспоминанием, а тем временем перед моим лицом уже почему-то маячил прохладный ламинат с расплывающейся от моего дыхания испариной. Это уже было…

Настоящий момент казался непрерывно воссоздаваемым прошлым.

Я обхватил руками затылок… нет, свое лицо, которое перетекло в затылок, лопатками я уже чувствовал неудобно жесткий пол. И вот я уже спохватываюсь, что вспоминаю это, сидя на полу. И тут на меня снизошло…

Здесь я был впервые, и человек, сидящий на полу, мне незнаком. Но кем я был до этого? Мы оба жили в его теле и равноправно могли им управлять, но незнакомцу не было это известно. Вот я подбираю под себя ногу, а он вскрикивает и озадаченно смотрит на нее… Почему он так удивлен? Потому что… я этого не делал?

– …в медиальных височных отделах полушарий располагается парная структура гиппокамп, и его повреждения приводят к антераградной а-а-а…

Щеку ожгло болью.

Это я врезал себе пощечину. Но ладонь будто прилипла и растеклась по щеке. Нет, это снова был прохладный ламинат…

– …нас хотели привлечь к уголовной ответственности за оскорбление чувств верующих!.. Прикройте дверь…

Я попытался заорать, но такого воспоминания не нашлось. Меня не стало.

*

Очнулся я уже где-то ночью. Во рту стоял металлический привкус крови, кончик языка пощипывало. Голову ломило, жутко больно было даже поворачивать глаза. Взгляд вместе с мясом отрывался от точки, на которую был наставлен, поэтому осматривался я медленно и осторожно, давая ему аккуратно отлипать от стен. Тело ныло, а связки огрызались болью, как если бы я их неудачно потянул. Проведя ладонью по лицу, я стер с губ кровь и вспенившиеся слюни.

Это что, эпилепсия? – с ужасом подумал я. Такого и врагу не пожелаешь.

Ни тебе одинокого дрейфа по реке, ни права на владение водительским удостоверением. Список ограничений был достаточно обширный, а вероятность умереть раньше уготованного мне генами срока многократно возрастала. Это сейчас я рухнул в припадке у себя дома, именно в этот раз мое падение не завершилось положением на спине, в котором есть риск захлебнуться от собственной крови, хлынувшей из прокушенной от судорог губы. Вот и первые побочные эффекты моей метаморфозы. Как же хорошо, что я не пошел сегодня на свидание…

Я тяжело вскарабкался на кровать, решив предаться отключке, но в этот раз уже исключительно по своей воле.

*

Утром мне показалось, что мной снова овладел приступ. В глазах рябило, тело содрогалось, и даже кровать дребезжала.

Приподнявшись на локтях, я осмотрелся. Кот беззвучно разевал рот в мою сторону. Стоило мне только податься вперед, как в уши запоздало ударила какофония всех бытовых явлений, опорной нотой которой служил рокот перфоратора и треск стены. На полу, возле этого сотрясающегося холста брутального художественного искусства, блестели маленькие осколки разбитого стекла. Картина, подаренная нейрохирургом, была разбита вдребезги.

Ну все.

Сонливость отступила. И без прояснившегося рассудка я вдруг четко осознал мысль, конкретную и выразительную, единственно черного цвета – я нечеловечески ненавижу этого ублюдка с дрелью. Я подскочил к стене и стал на него смотреть. Стена же, опознав меня и мои возможности, безо всяких промедлений стала прозрачной, как и все вокруг. Но только для меня.

Прямо передо мной скрючилась фигура ненавистного мне человека. Он что-то остервенело выскабливал в стене, отчего во все стороны разлеталась бетонная крошка, походившая на искры, что сверкали, но только до тех пор, пока не упадут и, соответственно, не утеряют ту кинетическую силу, которая заставляла их в этом информационном поле тлеть.

Я пожирал его всевидящим, но все же бессильным взглядом. Да, я видел отсутствующий сегмент легкого, удаленный, по-видимому, в результате угрожающих жизни осложнений от туберкулеза. Да, от моего внимания не ускользнул и асимметричной мощности сигнал, неравномерно стекающий по периферии от мозгового центра. Имей я знаний чуть больше, я бы наверняка нашел и причину всей его неадекватности, но даже с этим знанием я не мог бы сделать ему ровным счетом ничего. Даже если бы я его застал за делом, противоречащим законам уголовного кодекса – а за эту неделю таких я наблюдал просто немерено, – все равно не смог бы это доказать, не посвятив правоохранительные органы в метод его разоблачения. А лишние вопросы мне не нужны…

Еще некоторое время полюбовавшись ублюдком через стену, я все же решил с мыслями о расправе немного повременить. Будет время, обязательно исследую его обитель лучше, проанализирую его организм, предположу его психические отклонения, на которых можно будет сыграть… В общем, буду, словно клещ, отчаянно цепляться за все, что хоть как-то могло бы мне послужить орудием для шантажа или нейтрализации его беспредела законным способом.

Осторожно сметя осколки в кучу, я уже хотел было учинить генеральную уборку, тем более что жирный слой слежавшейся пыли в углах зала и коридора более чем располагал взяться за это поскорее, как мой телефон издал трель. Звонили со скрытого номера. Нахмурившись, я принял вызов.

– Да?

– Не отвлекаю? – нетерпеливым голосом спросил звонивший.

– Нет, – настороженно ответил я, мгновенно узнав голос. Это был нейрохирург из Айсберга.

– В общем, мы приготовили все необходимое для дальнейших исследований, – торопливо проговорил он, явно позабыв от охватившего его научного возбуждения о таких формальностях, как банальное приветствие и обращение по имени. – Как насчет сегодня в обед? Можешь не сомневаться, тебя ждут захватывающие дух эксперименты!

Мне почему-то вспомнились бедные мартышки, подвергнутые вивисекции.

– О, это безусловно подкупает. Главное, чтобы мне не во вред.

– Ни в коем разе, разрази м… М-м, да и как можно задумываться о вреде, когда на кону неразрешимая доселе загадка Вселенной?! – возмутился он.

– Хорошо-хорошо, договорились, – поспешно отозвался я и, кое-что вспомнив, небрежно добавил: – Доеду самостоятельно.

– Ждем, – коротко ответил он и отключил трубку.

Посмотрев на часы, я убедился, что начинать уборку бессмысленно и даже готовить себе завтрак времени нет. Бросив голодный взгляд на поднос с засохшим блюдом, я решил, что вполне смогу дотерпеть до их роскошной столовой.

И снова еда выглядела как-то неправильно – в этом я убедился, когда выбрасывал ее в мусорное ведро. А за дверцей шкафа меня ожидало новое, неприятное открытие. Сосед копался в моих вещах.

Разумеется, это был он, так как больше никто не мог этого сделать! Я был в отключке, а кот пока еще не научился открывать шкаф и настолько избирательно перебирать вещи. Тут и рубашка, соскользнувшая с вешалки. Полотенце, сдвинутое в другой угол. Паспорт на краю полки. На кой черт он ему сдался?!

Яростно набрав его номер, я ожидал вразумительного ответа, но никак не монотонных гудков. С каких это пор он не берет трубку?! Что он искал в моих вещах?! И как только можно было сейчас куда-то уходить, оставляя висеть очертания этого неотложного вопроса в воздухе?

Но деваться было некуда. Насыпав демонстративно ворчащему коту корм в миску, я вышмыгнул из дома.

Глава 10. Алиеноцепция

– Так чего мы ждем?

– Когда подтянутся все остальные, – объяснил мне сидящий напротив начальник третьего отдела в Айсберге. – Смотрю, уже не терпится начать? Признаться, не тебе одному, – подмигнул он.

– А кто эти остальные?

– Ученые из других отраслей, инвесторы научной деятельности и даже, – тут он неоднозначно ухмыльнулся. – Гость из столицы, знаменитый доктор философских наук. Сегодня в нашу лабораторию стягиваются все важные шишки, поэтому я очень рад, что ты не опоздал.

– Ого. Как же хорошо, что припадок не застал меня сегодня утром…

– Какой припадок? – подпрыгнул на месте нейрохирург. Я глянул в его округлившиеся, как у совы, глаза и понял, что вырос нейрохирург на отечественных сериалах. Играть он совсем не умел.

– Эпилептический.

– Ты уверен? – ахнул он. Я еле сдержал улыбку, представив, как бы он ужасно играл в какой-нибудь драме. – Ты уверен, что это был именно эпилептический припадок?

– Да. Сначала был сбой в мыслях, нечто похожее на симптомы деперсонализации… А затем судороги. Такие, что даже язык слегка повредил, – в качестве доказательства я продемонстрировал его кончик.

– Никаких увечий не вижу, – мельком осмотрев его, промолвил нейрохирург.

– Но ведь еще вчера же шла кровь!.. Хотя слизистые быстро заживают… Я точно помню, что прикусывал, – осторожно проведя языком по кроне зуба, неуверенно сказал я.

– Я верю тебе, – сказал нейрохирург, как бы невзначай поправив свои чудо-очки. Глядя на ссадины и ожоги от горячей воды, испещрившие всю его ладонь, я гадал, что у него на уме. К чему этот дешевый спектакль? Почему он пытается показать, что для него это стало сюрпризом?

– …но мы тщательно изучали снимки. И если бы там были хоть малейшие морфологические изменения в тканях, провоцирующие эпилепсию, мы бы сразу же их нашли. Никаких следов ушиба нет, кроме новообразований. Но это не опухоль, это функционирующая ткань, так что, – он растерянно покачал головой. – Странно… В любом случае мы сегодня снова прибегнем к МРТ, на случай если что-то упустили с прошлого раза. И да, происходило ли еще с тобой что-нибудь… Необычное?

– Необычное? – с насмешкой переспросил я. – На фоне того, что я уже имею? Ничего странного, я бы сказал.

– Это точно. У тебя, наверное, что ни день, то открытие, – завистливо вздохнул он. – Кстати, по этому поводу к нам сегодня приезжает команда физиков-теоретиков в области термодинамики. Жаждут с помощью тебя ответить на парочку все еще неразрешимых вопросов. Не волнуйся, – успокоил он, заметив, как набежала тень на мое лицо. – Грузить они тебя не будут. Просто ты, так скажем, говорящий измерительный прибор, способный подтверждать наши догадки… Так было ли у тебя нечто странное наподобие того же приступа?

– В еде почти не нуждаюсь, – задумавшись, вспомнил я. – И мало сплю. Последние дни почти не спал совсем… Разве что этой ночью.

– И никакой усталости? – вскинул брови глава третьего уровня.

– Нет. Да и бессонница не в тягость, если честно. Снова чувствую себя ребенком, который активно познает мир…

– На маниакально-депрессивное расстройство не похоже, – нахмурился он.

– А еще хлор, – воскликнул я. – Накануне приступа меня преследовал запах хлора.

– Хлора? – на этот раз удивление нейрохирурга было искренним. – Ну, боюсь, что у тебя какосмия. Ну то есть, обонятельные галлюцинации. Вызваны они, по-видимому, ушибом, который повредил обонятельные пути, ведущие к коре головного мозга…

– Замечательно, – мрачно резюмировал я. Нейрохирург промолчал. Он с каким-то легким подозрением посматривал мне в глаза.

– А знаешь… – задумчиво подметил он. – А ведь ты не моргаешь.

Я опешил.

– Разве?

– Да, – он уверенно моргнул. – На моем интерфейсе твой показатель частоты моргания молчит с того самого момента как ты пришел. Ты за собой этого не замечал?

– Это… это же как бы… – замялся я, невольно сосредоточив все свои чувства на веках. Те в самом деле даже ни разу не шелохнулись. – Да за таким же никто не следит обычно. Это ведь безусловный рефлекс.

– Ты прав, – согласился нейрохирург, снова быстро моргнув. Потом еще дважды. Я тряхнул головой.

Не хватало еще теперь замечать каждый раз, когда кто-то моргает.

*

Число людей в зале росло. Были среди них и старые и молодые, но всех объединяла общая черта – пристальный, взвешенно-маниакальный взгляд, которым они облепили меня со всех сторон. Мне становилось неуютно, в голову настойчиво лезли всякие параноидальные вопросы, но именно само осознание всей их нелогичности сдерживало и придавало сил. Эти люди – лучшие из лучших. Венец цивилизации, борцы за продвижение вперед!

Для полного успокоения я попытался отыскать Марту, но сколько бы ни смотрел, нигде не видел. Я уже хотел было уточнить на счет нее у нейрохирурга, как дверь в помещение в который раз открылась, и зашла она. Невероятная, все так же радующая глаз, но…

Лицо ее было осунувшимся, бледным, а взгляд, обычно провоцирующий заикание в речи, был потухшим. Теперь он уже не порабощал, а призывал насторожиться и выяснить, что же с ней не так. С точки моего экстраординарного зрения, я в целом отметил упадок яркости ее внутреннего света, выступающего показателем слаженности всех биохимических реакций, поддерживающих в ней жизнь. Сейчас этот свет тлел в энергосберегающем режиме.

Заметив мой испытывающий взгляд, она со слабой улыбкой кивнула. Я коротко кивнул в ответ, да и вообще, захотел к ней подойти, но как раз в этот момент на мое поднимающееся плечо рухнула ладонь, а над головой раздалась негромкая, но выразительная речь старца.

– Мои друзья и коллеги, – отчетливо прокряхтели над моей головой. – Прежде чем начнем, я бы хотел услышать ваше мнение… О моей теории возникновения этой новой грани восприятия.

Все незамедлительно затихли и с интересом уставились на выступившего.

– Гость из столицы, – шепнул мне нейрохирург через стол.

– Не знаю, как вы, – продолжал дряхлый профессор философских наук, снова похлопав меня по плечу. – Но я вижу в этом отчетливую закономерность, заданную нашей изобретательной природой. С самого начала, с самой первой клетки, она стремилась использовать окружающую среду, как инструмент для выживания.

Начав с чувствительности к теплу и летучим молекулам, эволюция достигла, как нам казалось, потолка, наделив существ восприятием к волнам видимого электромагнитного излучения. Быстрый, не имеющий массы, проскальзывающий куда угодно и доносящий обо всем… Почти обо всем.

Казалось бы, что наиболее удачного приспособления для мировосприятия не придумать. Но окончательно преодолеть все существующие ограничения ему не удавалось. Ведь видимый свет легко перекрыть. Да и в отличие от материи, он не стоит на месте. А для его существования нужна непрерывная трата электроэнергии или горючего сырья. Но дают ли нам все эти ограничения повод утверждать, что до следующей ступени изобретательства природе не допрыгнуть? А что, если перед нами новая строка эволюционных экспериментов, цель которых – не замечать любую из всевозможных преград на пути к необходимому для жизни восприятию?

Я считаю, перед нами заслуга наших кропотливых побуждений, услышанных Вселенной, – торжественно вскричал он. – Награда, которой мы обязаны гениальной эволюции…

– Случаю, – перебил его голос, раздавшийся из-за дверей.

Все обернулись. Присмотрелся и я. Удивлению моему не было предела.

– Обязаны мы случаю, как и сама эволюция, что действует вслепую и наугад, – спокойно возразила мой преподаватель по нейрофизиологии.

*

– Давайте не будем забывать, что поспособствовало возникновению экстрасенсорных способностей у нашего испытуемого, – напомнила она, неторопливо приближаясь к круглому столу. – Разве он что-то утверждал про странные видения, посещавшие его в детстве? Или, быть может, в его родословной присутствовали ведьмы с зачаточной формой данного восприятия? Давайте-ка не будем присваивать все лавры эволюции, которая здесь явно не причем… – закончила она, замерев возле нас с философом.

– Вы? – не веря своим глазам, спросил я. – Так вы…

– Как и вы, – с ухмылкой перевела на меня свой разноцветный взгляд лектор. – Живем, как это говорится, двойной жизнью… Она обернулась ко всем остальным. – Чего мы ждем? Давайте запускать томограф.

Исследователи с готовностью повскакивали со своих мест. Это напоминало ушлых гостей, что, придя на торжество, с нетерпением ожидали завершения бессмысленных тостов, чтобы перейти, наконец уже, к роскошной трапезе. Томограф приветствующе загудел, и я, не дожидаясь приглашений, с готовностью разместился на выдвижном ложе.

В этот раз меня не просили высматривать яблоки в сейфах, поэтому я просто лежал, наслаждаясь мерным жужжанием высокотехнологичной машины. Снаружи доносились спорящие голоса, но мне не было до них дела. Я все думал о лекторе по нейрофизиологии – до сих пор не мог отойти от удивления. Если она работает здесь, то зачем вообще тратит время на раздолбаев в университете? Ведь те слушают ее вполуха, а не с раскрытым ртом, как эти уважаемые исследователи со всего мира…

Диагностика вскоре завершилась, и собравшиеся занялись разглядыванием снимков.

– Нарост прилегает к ней только с право-нижней стороны. А почему не слева? – бормотала себе под нос лектор, внимательно изучая сканы. Тем временем другой ученый вслух констатировал результат:

– У него подавлена рецепция, воспринимающая тепло и осмотическое давление. Также внешняя хеморецепция угнетена, нюх и чувство вкуса ослабли. Но тем не менее, деятельность мозга по-прежнему на высоте, будто все эти угасшие чувства скомпенсированы работой других. Прошлые показатели остались неизменны. Предельно напряжена теменная доля. Активно вовлечен в процесс гипоталамус. И отдел возле прецентральной извилины все так же бесперебойно пульсирует электрической активностью…

– Так с карусели, ты говоришь, упал, – внезапно обратилась ко мне мой учитель. – Крутилась она против часовой стрелки, не так ли?

– Хм, секундочку, – задумался я, погружаясь в воспоминания. – Да, верно! Думаете, это как-то связано?

– Почему бы и нет? В поиске разгадки все идеи хороши. Даже самые абсурдные. Ведь по результатам МРТ цитоархитектоника этого нароста отличается от его соседних отделов. Более того, подобного строения на клеточном уровне еще не встречалось мне ранее. Фактически, это образование можно считать пятьдесят третьим полем Бродмана, – торжественно закончила она, но, наткнувшись на мой недоуменный взгляд, добавила: – На данный момент науке известны только пятьдесят два. А значит, разумеется, оно не могло самостоятельно сформироваться…

– Так как оно у меня могло возникнуть? – спросил я, с каждым новым вопросом чувствуя себя все более глупым. Как ни крути, это мой учитель и сейчас происходит непроизвольная оценка моих знаний.

– Тебе же известен принцип действия центрифуги, – уверенно начала она. – Крутился ты против часовой, а значит, более тяжелые компоненты мозговой ткани под влиянием центробежной силы сместились вправо. Увы, нам пока неизвестно, что именно поменялось в ее структуре. Но, закрепив эффект ударом головой о землю, ты наверняка случайным образом создал принципиально новую нервную ткань с уникальной конфигурацией нейронов, которая никогда не возникла бы естественным путем…

– Значит, случай и в самом деле необычный. Прям как-то даже и не верится, – нахмурился я. – Это прям как в дешевой фантастике, где ленивый автор высасывает из пальца ситуацию, что объясняла бы происходящее волшебство…

– Прям как в дешевой фантастике? – с ухмылкой переспросила лектор. На ее лицо наползла задумчивая отрешенность. – Гм…

– Эй, привет, – окликнул меня тот самый парень-ассистент, что в прошлый раз сидел рядом в столовой. – Прошу прощения за опоздание, – виновато улыбнулся он навстречу очнувшемуся взгляду лектора. – Я изучал образец твоей пропавшей еды.

– Ну-ка, – заинтригованно откликнулся я.

Он осторожно извлек из своего халата предметное стекло со сплющенной на ней каплей еды и положил его передо мной на стол.

– В ней не осталось ничего, что можно было бы назвать пищевой ценностью, – покачал он головой. – Это просто балласт. Настолько пустой, что в ином контексте его можно было бы даже назвать рафинированным балластом… И это странно. Ведь естественным путем такого радикального соотношения ценных и бесполезных компонентов не добиться…

Нейрофизиолог аккуратно взяла в руку образец и стала его сосредоточенно рассматривать.

– Интересно, как же в итоге назовут твой способ восприятия в научных журналах? Должно быть, масонским оком? – хохотнул молодой исследователь.

– Алиеноцепцией, – не отрывая глаз от образца, мгновенно отозвалась лектор.

– Алиеноцепция? – рассмеялся парень. – Ну, тогда он будет незаменимым в экспедициях на незнакомые планеты…

– Вам стоило бы поменьше увлекаться фантастическими фильмами, – сухо отозвалась нейрофизиолог. – Герр Август Полкомайзер, – повернувшись к главе третьего уровня, она лениво изобразила реверанс. – Никак не найду времени уточнить у вас одну деталь, касательную эксперимента с сейфами.

Тот от звука своего имени вздрогнул. На морщинистое лицо упала тень, истерзанные ладони скользнули в карманы халата.

– Какую?

– Я не могу уснуть, пытаясь объяснить себе пространственную ориентацию нашего испытуемого…

– Гм… Мы пока что озадачены более основополагающими вопросами данного феномена, конкретно…

Отвлекшись от разговора, я решил поискать в зале Марту.

– Простите, не видели девушку? – проталкивался я через ученых, но те либо переспрашивали на незнакомом языке, либо с азартным видом пытались задержать меня для каких-то своих расспросов. Отбиваясь от очередного гостя, я почувствовал своим масонским оком ускользающую из зала тень.

Ссутулившийся, явно старающийся не привлекать к себе внимания силуэт прекрасной девушки. Впрочем, ее внутреннее состояние уже не соответствовало укоренившемуся званию мисс Айсберг. Скорее, увядающий цветок, с безнадежно потемневшим в месте перегиба стеблем. С грустной задумчивостью я проводил ее своим вниманием до лифта.

– …будь он хоть трижды гений, но мозговая ткань не способна столь быстро консолидировать и схематизировать незнакомый код информации об окружающем мире в считанные секунды, – услышал я недалеко от себя голос лектора и стал протискиваться к ней.

– А что если его зрительная память о размерах объектов, накопленная в течение жизни, интегрируется с получаемыми сигналами их формы? – спорил с ней нейрохирург. – Что, если ландшафт в его голове вырисовывается за счет опознания в сигнале сходств с объектом, который ему доводилось видеть раньше глазами? Ведь форму предметов он воспринимает по контрастирующим границам между воздухом и самим предметом. Все может быть построено на узнавании и угадывании образов…

– А вот это уже… Вполне может быть, – одобрила лектор.

Герр Полкомайзер горячо закивал, и хотел было дальше развивать мысль, как нас окликнула группка ученых.

– Сейчас мы проведем эксперимент с гипобарической камерой, – воодушевленно провозгласил глава третьего отдела, нетерпеливо потерев покрасневшие ладони. – Ты когда-нибудь пробовал забираться на высокую гору? Прыгал с парашютом? – спросил он, наткнувшись на мой недоуменный взгляд. – Эта камера воссоздает природные условия, которые царят на Эвересте. Не волнуйся, все будет под нашим чутким контролем.

– Если я не ошибаюсь, атмосферное давление на вершине Эвереста не позволяет продержаться и минуты, – напряженно усмехнулся я.

– Между вершиной Эвереста и привычной нам земной поверхностью нет мгновенно открывающейся дверцы, как здесь, – демонстративно проведя рукой над люком гипобарокамеры, успокоил он. – Да и профессиональные водолазы часто ее используют для тренировок.

– А что вы хотите выяснить за счет этого эксперимента? Мою живучесть?

– Что ты, разрази гром, – отрицательно мотнул головой нейрохирург. – Мы хотим узнать, как тебе удается контролировать давление вокруг себя.

– И как же вы это выясните?

– Про метод Шлирена что-нибудь слышал?

*

Как только за мной захлопнулся люк, тут же вспыхнули светодиоды. Я осмотрелся. Обстановка напоминала вертикальный турбо-солярий. Барокамера содрогнулась и загудела. На потолке приоткрылись заборники, и в них с шипением стал втягиваться воздух. Дыхание тотчас приостановилось.

– Дыши, как ни в чем не бывало, – вырвался указ нейрохирурга из настенных динамиков. – Если почувствуешь сильный дискомфорт, сразу говори…

– Обязательно скажу, – съязвил я. – Особенно, когда здесь будет вакуум, немедленно всколыхну воздух своим криком…

– Не будет, – серьезным голосом прошипел динамик. – Понизить до тридцати килопаскаль.

Свист засасываемого в заборники воздуха стал чуть глуше. Однако никакого дискомфорта я испытывать пока еще не начинал.

– Сильнее, – прогудел динамик. – Двадцать килопаскаль.

Подвигав перед собой растопыренными ладонями, я ощутил, что сопротивление несколько упало, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы ощутить тревогу существу, чья жизнь зависела от кислорода. Мне показалось, что воздуха в легких стало не хватать.

­– Сколько это будет еще длиться? – громко спросил я, попутно удивившись тому, насколько расплывчат был мой голос.

– Мы приближаемся к отметке Эверестского атмосферного давления, – глухо прошепелявил громкоговоритель. – Сто пятьдесят миллиметров ртутного столба.

В меня стала закрадываться паника. Заболела голова. По телу растекалось некоторое стеснение кожи, а во рту я даже ощутил жжение. В глазах стало мутнеть, и я что было сил двинул кулаком по панели. Звука от удара как такового не последовало, но тело вдруг со всех сторон обдало живительной прохладой, я снова услышал воздушный свист заборников.

– Молодец. Эксперимент завершен, – четко отрапортовали динамики.

– Вам удалось что-нибудь обнаружить? – тяжело дыша, спросил я.

– Да, – странным голосом произнес нейрохирург.

– И что? – нетерпеливо поторопил я.

– Ты должен сам это увидеть, – ответил он, и свет внутри камеры погас, а внутренняя блокировка люка с характерным звуком отключилась.

*

Весь зал оцепенел, как если бы только что по всем новостям оповестили о межконтинентальной баллистической ракете, неотвратимо летящей прямо на нас. Обстановку в некоторой мере разряжал активно жестикулирующий ученый, тараторящий на немецком, то и дело вскрикивая и срываясь на фальцет. Кто-то качал головой, кто-то неотрывно таращился на экраны.

– Что происходит? – подкравшись, спросил я главу третьего уровня.

– Видишь ли, мой мальчик, то, что нам сейчас довелось увидеть, ставит под сомнение половину известных физических законов, высмеивает не одну сотню образовательных учебников и разносит в прах предметы гордости и достижений в области естественных наук, – он колпачком от ручки вбил команду на клавиатуре одного из компьютеров. – Смотри.

Я уставился в экран.

– Обычно методом Шлирена выявляют дефекты отражающих поверхностей. Но здесь нашей целью были перемещения воздушных слоев… Мы хотели увидеть, как тебе удается их контролировать, – он повел пальцем над изображением вдоль текстур, что очень сильно напоминали чрезвычайно текучие потеки грязи. Среди них я узнал свою темную и неподвижную фигуру. Вокруг меня же все бурлило, я будто бы стоял в бане посреди густого пара, чьи очертания были остро выражены и четки.

– Наши догадки доходили до абсурда, но никто даже не рискнул предположить, что контроль здесь опосредован… Ничем.

Потеки вокруг меня редели, успокаивались, однако тонкая прослойка, плотно прилегавшая к фигуре, не исчезала. Фигура задвигалась, напомнив о незабываемом ощущении убийственной пустоты, не оказывающей сопротивление ладоням.

– То есть как ничем?

Он молча указал пальцем в углы изображения. Там, на фоне воцарившегося конвекционного спокойствия, мерцали какие-то клубки, в которых активность была прежней. Более того, завитки потоков в этих самых клубках были чрезвычайно сплочены, закручены, что явно было опосредовано неведомым сжатием, которое их смыкало и зацикливало в точку.

– То есть, между вами нет никакого проводника. Ты не просто концентрируешь воздух вокруг себя, ты удерживаешь его в компактных сгустках на расстоянии. На дистанции, которая не заполнена ничем.

Я безмолвно наблюдал за этими клубками, что сгруппировались над моим мутным силуэтом. Внезапно они полностью исчезли, растворились. Спустя мгновение моя фигура отшатнулась и тут же нанесла удар по обшивке камеры. Воспроизведение видео остановилось.

Тем временем мой учитель по нейрофизиологии уже вовсю делилась мыслями с присутствующими.

– То самое образование возле двигательного отдела, как оказалось, генерирует эти странные разряды вовсе не вхолостую. Оно посылает сигналы. Но не мышечным или каким другим клеткам тела. А тому, что вне тела. Тому, что его окружает. Неодушевленным предметам. По типу беспроводной сети.

– Это немыслимо, – прокатилось среди ученых.

– Он считывает сигналы не принадлежащей его телу материи так, будто она ему является родной, поэтому здесь и напрашивается обозначение на латыни – алиеноцепция. Стало быть, обратная связь с материей осуществляется по ее же наводке и по тому же принципу, без потерь, – рассуждала лектор, ходя взад-вперед, словно в привычной ей аудитории. – Другой вопрос, как происходит внедрение команды в неодушевленную частицу материи? Если мышцы на сигнал мозга отвечают сокращением, а клетки тела – химической реакцией, которая запускает каскад других, то что ты, – она перевела взгляд на меня, – вызываешь в сгустке воздуха? Почему он следует за тобой, наплевав на гравитацию и давление, и в точности выполняет все приказы?

Я задался этим вопросом еще раньше, чем она озвучила. Пока она рассуждала, я прощупывал своей так называемой алиеноцепцией пространство вокруг себя в поиске тех самых уплотнений, которые видел в видеозаписи эксперимента. И если поначалу это было столь же мучительным, как и попытка оценить дезодорант заложенным носом, то в какой-то момент меня попросту озарило. Это было сравнимо с вышеупомянутым носом, крылья которого я вдруг обнаружил в поле своего зрения. Это было словно дыханием, расширением грудной клетки и втягивающей силой легких, внимание на которые я внезапно обратил…

…и начал принимать участие.

– Не знаю, как вам объяснить, – завороженно произнес я. – Это похоже на фантомную конечность, которой я способен управлять. Но при этом совершенно не чувствую положения, в котором она находится относительно меня… Не воспринимаю давления, которое она испытывает… И всего остального… Короче говоря, она как бы лишена моего соучастия, но при всем этом я могу ей шевелить.

– Короче говоря, импульс в один конец и без ответной реакции, – подытожил какой-то ученый.

– Но сам по себе импульс не может же нести сокращающей и заставляющей двигаться силы, – вклинилась лектор. – Наверняка это, как и в теле, обычная команда, снимающая запрет на высвобождение энергии. Но если в организме предохранитель снимается с замка макроэргических молекул АТФ, то что это может быть в молекуле воздуха? Что он высвобождает из материи?

– Хороший вопрос…

– Бьюсь об заклад, наверняка запасы сконцентрированного им воздуха – предельно чисты! – неожиданно вскричал один из исследователей в области экологии. – Нам надо срочно взять на анализ один из этих сгустков, чтобы понять, каково идеальное для организма соотношение всех элементов…

– Чем ты собрался взять пробу этих сгустков? – раздраженно одернул его герр Полкомайзер. – Сачком?

– Постойте-ка, – воскликнула лектор. – А что если он подстраивает под свои нужды не только атмосферу, но и… Остальное? Температуру, влажность, и… Если так задуматься, в теории, он может и магнитные поля контролировать… Он даже… – ее бегающий, взбудораженный взгляд замер. Она задумчиво подошла к столу, неторопливо взяв с него что-то маленькое, невзрачное и поднесла к свету.

– И даже еду, – прошелестела она, демонстративно подняв руку к свету ламп. На ее ладони лежало предметное стекло со сплющенным образцом моей пропавшей, а точнее, как уже выяснилось, мной же ограбленной пищи.

– Он прямо сейчас вытягивает из всех нас питательные элементы организма, – буднично произнесла лектор.

*

Возникла беспорядочная давка. Все с воплями устремились наружу, устроив затор возле двери. Относительное спокойствие продолжали излучать лишь горстка. Потемневший лицом глава третьего уровня, преклонного возраста философ, мой учитель по нейрофизиологии, что смотрела на меня со странной улыбкой, и еще пара человек. Сам же я испытывал фурор.

Я каким-то образом управлял материей, не прикасаясь к ней ни пальцем, ни шумным выдохом из носа, без всякого зрительного контакта и даже, что несколько тревожит, без всякого сосредоточения… Бездумно, на уровне безусловного рефлекса…

Так вот в чем скрывался успех моей неубиваемой бодрости и отсутствия голода. Вот почему окружающим, что длительное время вились вокруг меня, становилось плохо. Вот почему дома сломался холодильник…

Тем временем герр Полкомайзер уже облачился в неизвестно откуда раздобытый антирадиационный костюм и смело подошел ко мне на удивление близкую, разговорную дистанцию.

– Открытие за открытием, ну и денек. Люди от переизбытка эмоций аж на свежий воздух захотели, – попытался пошутить он, глухо дыша в маску, отчего стекла для зрительного обзора запотевали.

– Так понимаю, на сегодня все?

– Боюсь, что да. Продолжать даже столь захватывающие эксперименты без должных мер безопасности – ошибка номер один в инструктаже любого ученого, – сокрушительно пропыхтел он. – Тем более даже сейчас я не уверен, что мой костюм является надежным барьером. До какой величины ты расщепляешь депортируемые элементы питательного сырья, из каких зон ты их черпаешь, в каких количествах – все это пока стоит под вопросом…

Зал практически опустел, разве что в дверях, в щели проема, угадывался чей-то выпученный от ужаса и любопытства глаз.

– Ладно, – я протянул руку нейрохирургу. – Тогда до встречи.

Но тот не торопился ее пожимать.

– Может… Тебе лучше остаться здесь? – протестующе шмыгнув в респиратор, возразил он. – Ведь неизвестно насколько ты теперь опасен для общества.

– Нет, – резко отказал я, неожиданно для себя отступив на шаг. – Я домой. Буду себя контролировать, обещаю.

Герр Полкомайзер задумчиво попыхтел, медля с ответом. Мое сердце начало биться быстрее.

– Я тебя провожу, – наконец выдохнул он. – И прошу тебя, никуда не выезжай из города, не рискуй и держи свою голову в сохранности. Она невероятна ценна.

_____________

Алиеноцепция* – мед. Абсолютное ощущение всей материи в ее подлинном виде (от лат. aliena – чужой receptivus – воспринимаю).

АТФ (аденозинтрифосфорная кислота)* – биохим. Универсальный источник энергии для всех биохимических процессов. Энергетическая валюта в мире живой органики.

Глава 11. Мысленные эксперименты

Кот сидел на подоконнике и наблюдал закат. И был он молодым, по своим кошачьим меркам. Не более двух с половиной лет прошло с момента, когда мне приходилось по ночам приучать его к лотку. Это был совершенно здоровый, не обремененный недостатками котяра, чьи уши едва заметно подрагивали, реагируя на тонкие и даже самые незначительные всколыхивания воздушной среды.

А я тем временем стоял за его спиной, недавно зашедший в квартиру, все еще в кожанке. Я стоял позади него и, не скрываясь, дышал. Я втягивал в себя воздух со всеми скрипами и хрустом раздвигающихся ребер и треском натягивающейся на груди рубашки. Я выдавал себя трепетом микроскопических мембран и подрагиванием голосовых связок, которые, при всем своем ничтожно тихом звучании, не должны были остаться незаметными для чуткого слуха хищника из семейства кошачьих. И уж тем более запах.

Видимо, мое личное пространство контролировало теперь не только входящие сигналы, вроде звуков, запахов и количества воздушных масс, образующих атмосферное давление, но и исходящие. Весь шум и тепло, что производило мое тело, теперь сдерживалось на месте, когда я хотел оставаться незаметным.

Я коснулся кошачьего загривка. Животное в один миг ощетинилось, а из пасти послышались раскаты рыка. Но уже спустя секунду его сморщенная мордашка разгладилась, а шерсть опала. Он неуверенно заурчал и, понюхав мою руку, потерся об нее своим рыжим и массивным лбом. Я не смог сдержать улыбки и принялся ласкать, чесать, топорщить его шерстку.

– Эх ты, – с шутливым укором протянул я. – Проворонил мимо ушей лазутчика. А они так не играют. Нож в спину – и дело с концом.

Кот не придал этому значения, а лишь сладко потянулся всем телом, обнажая беззащитный живот. Внезапно он насторожился, тут же принял обычную, упругую позу. Его уши повернулись в сторону смежной стены – за ней шмыгнули носом, затем раздались шаги поднявшегося с кровати соседа. В коридоре вспыхнул свет. Решительно сдвинув брови, я направился к нему.

– Привет, – невнятно произнес он, сонно потирая свои глаза. – Что-то я не слышал, как ты зашел. Давно дома?

– Недавно, – процедил я. – Я тебе…

– Ты мне звонил, – перебил он меня. – Что хотел?

– Ты брал…

Внезапно я мысленно споткнулся. А что, если…

Прежде чем я обнаружил паспорт не на своем месте, у меня случился эпилептический припадок. А ведь он вызывает судороги, спазмы мышц и их сокращение. А что если в момент приступа мои беспорядочные возбудительные сигналы гуляли не только в мышцах, но и… В окружающей среде?

Одежда, соскользнувшая со стоек. Картина, сверзнувшаяся с торчащего из стены штыря. Возможно, ублюдок с дрелью не такая уж и мразь, однако вопросом это все еще оставалось спорным…

Но не было сомнений, что паспорт, по-настоящему нужный только мне, скорее всего и был сдвинут мной самим же, но никак не попавшим под подозрение соседом.

– Ну?..

– Ты брал показания счетчиков электроэнергии и воды? – сглотнув невысказанное, поинтересовался я. – Арендодатели хотели знать.

– Не брал, – сощурившись, произнес он и, развернувшись, направился в ванну.

– Так возьми, – отвердевшим голосом бросил я ему вдогонку.

Его спина окаменела. Но, видимо, вспомнив, что в основном всегда это делаю я, он что-то буркнул в знак строптивого согласия и захлопнул за собой дверь в ванну. Я вернулся в комнату, с наслаждением растянулся на кровати и возобновил внутренний консилиум с самим собой.

Так… Значит, я мог порождать кинетическую силу внутри любой материи, не прикасаясь к ней. Это уже понятно. Но присутствовали ли здесь ограничения? Имел ли значение размер предмета? А вес? Какова величина затрат моего мозга на это? Влияло ли на величину количество этих предметов, их расстояние до меня и траектория движения? Подкреплена ли мощь испускаемого мной импульса чем-то еще? Положением тела, например? А может, никаких ограничений нет и вовсе?

С одной стороны, отсутствие каких-либо правил делало меня чуть ли не Богом. Но с другой, было бы очень скучно, если бы их и впрямь не существовало…

Голова шла кругом от этих вопросов, но я был возбужден. Впервые я чувствовал себя ученым. И не каким-нибудь недотепой, исследующим очередную социально-психологическую глупость или реакцию насекомого на песню какого-нибудь знаменитого рок-музыканта. А настоящим исследователем, что пытается проникнуть в неведомое – да и не в какую-то там Марианскую впадину, а в собственную голову. Кто-то это назвал бы лишь мысленными экспериментами… Но по правде, это было экспериментами над самой мыслью и ее силой…

Оглядевшись, я впервые пожалел, что комната, где я живу, почти пуста и минималистична. Правда, у стены по-прежнему валялись осколки разбившейся картины. Уже неплохо. А еще я точно помнил, что где-то в шкафу затерялся колпачок от канувшей ручки, подаренной директором фирмы на собеседовании. Вызывающе покосившись на увесистые и порядком соскучившиеся по мне гантели возле шкафа, я захотел испробовать и их, но на всякий случай передумал, так как предположил, что помимо позвоночных грыж могут существовать еще и какие-нибудь ментальные…

Подойдя к осколкам, я заметил нечто похожее на кусочек микросхемы. Изучив его и некоторые другие останки подарка от доброго дядюшки нейрохирурга, я пришел к выводу, что эта картина могла быть не только предметом созидания, но и сама вполне была способна созидать. Меня, например. Сложно, должно быть, нейрохирургу было строить из себя само удивление, когда я рассказывал ему про припадок… Стоит ли ему теперь вообще доверять…

Справившись с неприятными чувствами, я все же решил подумать об этом позже, а пока не отвлекаться от важных экспериментов. Сграбастав колпачок, я поставил его на подоконник.

Межатомные связи пластмассы как бы издалека отдавали неорганизованностью и беспорядочностью, и в них не было свойственной связям в железе или меди дисциплинированности, стройности и красоты бесконечно повторяющихся структур. Полет алиеноцепции сквозь них напоминал езду на американских горках в зазеркалье. И все же подобная неряшливость в строе молекул не способна была препятствовать быстро пробивающемуся по катакомбам межатомного пространства щупальцу моего влияния… Колпачок зашевелился, а затем резко встал и замер, словно вычурный кадет на Аллее славы. Он будто отдавал честь моему первому достижению. Но упиваться триумфом было пока рано…

В течение следующего часа я экспериментировал с комбинациями мыслей и движений, пробовал самые результативные сочетания поз и ракурсов воздействия. А колпачок выдерживал все нагрузки и издевательства, которые только могла предложить моя пытливая фантазия – он танцевал и метался из угла в угол, нервируя кота. В конце концов, спустя еще час, мне удалось состряпать общий вывод.

Все окружающее пространство было иннервированным. Оно было напичкано рецепторами, заметными только мне и которым я был способен посылать возбудительные сигналы, толкающие их к действию. Точь-в-точь как своим мышцам. И этого было вполне достаточно для реализации фантастических, но при этом невероятно скромных желаний.

Хоть все вокруг и стало продолжением моего тела, но сам я при этом чувствовал себя пока что атрофированным, как овощ, пролежавший в коме много-много лет. Сила сокращения всех этих не принадлежавших мне микромышц была серьезно ограничена неопытностью в этой новой, абсолютно непривычной человеку практике.

Однако объединение этого чувства с другими, особенно со зрением, как оказалось, многократно усиливало эффект. Грубо говоря, казалось проще самому себе внушить, что колпачок попросту следует за моим взглядом. Также на это влияло воображаемое воздействие, когда я, словно дирижер, проделывал различные движения руками, кистями, пальцами…

Я заставлял колпачок парить вокруг ладони, а пальцы мои подергивались, как если бы он был подвязан к их кончикам невидимыми лесками. Конечно же, связи между ними было не больше, чем между дождем и танцующим обряд аборигеном, однако глупо было отрицать, что своеобразный психологический эффект от этих бесполезных действий все же был…

Я обратил ладони друг к другу, а между ними, подрагивающий в дурном предчувствии, завис многострадальный колпачок. Стенки из пластмассы были слишком толсты, а диаметр отверстия достаточно узким, чтобы сплющить его без помощи тех же плоскогубцев. Это было настоящим вызовом в мою сторону. Но под прицелом зрительного контакта, подкрепленного сжатием пальцев в кулак, на колпачке стали вырисовываться белые перегибы…

В комнате стоял неуловимый гул, будто пространство тихо звенело от происходящих в нем неестественных процессов. А может, этот гул был лишь в моей голове, от подскочившего артериального давления…

У самой кромки колпачка возникла трещина. Коронка погнулась. Гул становился сильнее, но деформация колпачка застопорилась. Его останки сгруппировались, став еще прочнее…

Но я хотел еще.

Я хотел тотального уничтожения. Хотел сдавить его до той невообразимой степени, что перенесла бы его в мир двумерной плоскости, сметя всякий намек на форму и напоминание о нем как о выходце из трехмерного пространства…

Я поменял расположение рук, и его начало сворачивать в спираль. Вскоре, глядя на него, мне уже сложно было предположить, чем это было раньше. Я успокоился.

Кусок пластика повержено рухнул в подставленную ладонь, и я отшвырнул его, не глядя, в другой край комнаты коту для экспертизы, на случай, если тот усомнится в чистоте поражения противника. Кот метнулся к нему, чтобы обнюхать, но наращенный с годами профессионализм не задержал его анализ более чем на секунду. Полуприкрытым взглядом он признал мой безоговорочный триумф и как бы незатейливо повел носом в сторону кухни.

– Ничего не делаешь бесплатно? А с тебя многим стоило бы брать пример, – я потрепал его за ухом.

Вручив коту на кухне премию за вклад в научные исследования, я почувствовал покалывание в правом подреберье. Желчекаменная болезнь. Как же своевременно она решила о себе напомнить…

Сосредоточив свое внимание на светящихся точках где-то справа от солнечного сплетения, я различил их. Они бултыхались в недовольном желчном пузыре, уже порядком истерзанном от их прикосновений. В основе этих конкрементов был даже не пластик, и не металл, а нечто совсем хрупкое. Никаких дурных последствий от моего вмешательства быть не должно.

Я напряг волю, и камешки стали крошиться, дезинтегрироваться, превращаться в пыль, которая тут же смешивалась с желчью. Покалывание тут же ушло. Потрогав себя под правым ребром, я больше не чувствовал никакой боли и дискомфорта. Вот это да… А ведь таким способом я мог бы воскрешать больных с какой-нибудь неоперабельной опухолью в мозге, до которой обычные инструменты не дотягиваются.

Думая про больных, я почему-то вспомнил Марту. Сегодня с ней что-то явно было не так. Я решил позвонить ей, но она отменила мой звонок.

Я не любил навязываться людям, особенно людям, решительно противившимся этому, но в случае с Мартой ничего с собой поделать не мог. Я написал ей сообщение, но ответа не последовало ни через пять минут, ни через тридцать. Как же мне ее заставить говорить…

Хорошенько подумав, я с затаенной усмешкой написал ей всего три слова: Я нашел его. В этот раз ответ пришел в мгновение ока.

Кого?

Но отвечать я не торопился, к тому же и вовсе не собирался. По-крайней мере, письменно. Прислав еще пару схожих по содержанию вопросов, она, наконец, решилась позвонить. Я неторопливо взял трубку.

– Кого ты нашел?! – нетерпеливо потребовала она.

– Его. Способ, – просто ответил я – Способ заставить тебя мне позвонить.

– Думаешь, это смешно? – рассердилась она.

– Я всего лишь хотел узнать, все ли у тебя в порядке, – поспешно объяснил я. – Мне показалось, что у тебя проблемы…

– Тебя это не касается, – отрезала она.

Я осекся. Очарование к этой девушке, некогда царившее непроглядным туманом в мыслях, стало рассеиваться.

– Грубовато, – холодно констатировал я.

Немного помолчав, она уже спокойнее добавила:

– Уже ночь, а ты мне пишешь. Мне сейчас совсем не до этого. У меня проблемы.

– Какие?

– Личного характера.

– Понял. Надеюсь, все разрешится.

– Пока, – коротко ответила она и отключилась.

Я стиснул телефон, удерживаясь, чтобы не метнуть его об стену. Да что же это такое?

Что с ней могло такого произойти, что давало бы ей повод со мной вот так общаться? Разве я хоть в чем-то виноват? Или я настолько невзрачен, что меня можно под натиском эмоций настолько грубо отшить?

С этими мыслями я маячил от окна к двери и обратно, судорожно сжимая кулаки. Да и что вообще за имя такое? Марта… Ведь это название месяца, и что до подозрительного интересно, того самого, в конце которого мы с ней увиделись в первый раз. Я невольно замер возле стены. Ну точно! И как я только повелся?..

Злопыхая у стены, я почувствовал за ней мирно посапывающий конгломерат из линий тела, принадлежавших неуемному ублюдку с дрелью. Процессы в его мозгах проистекали слабо – не было в них ни скрежета двигательных команд, ни бодрствующего салюта здравомыслия. Ничего, кроме тусклого мерцания, отражающего жизнеобеспечительную деятельность автономных систем его организма. Он вымотался и глубоко спал.

Вот и пришло время отыграться.

Я тщательно прозондировал его комнату на предмет угрозы его сладким сновидениям. Конечно, можно было не мелочиться с пакостями и напрямую вмешаться в работу его организма, сдавить какую-нибудь артерию, закупорить бронхи или же предостерегающе встряхнуть его желеобразную субстанцию в черепе, вытряхнув из нее всю опрометчивую уверенность в окружающей ее со всех сторон костяной броне. Но для этого требовалась легкая рука хирурга. Ювелирной целенаправленности сигнал. А его смерти, само собой разумеющейся в случае моих неискушенных опытом вмешательств, я все же не желал. Поэтому я искал, чем можно было бы разыграть соседа с помощью сторонних предметов. Мое рыщущее внимание наткнулось на тень настенного выключателя. Что ж, не особо оригинально… Но ведь действенно!..

В квартире ублюдка щелкнул рубильник.

Панорама моего обзора нисколько не изменилась, ведь свет я не воспринимал, хоть и почувствовал всходящее марево тепла от лампы. Судя по его немедленно закопошившейся фигуре, включенный свет не остался незамеченным. На какое-то мгновение ублюдок замер. Остановившимся взглядом он рассматривал горящую лампу из-под неловко прикрывшей глаза руки. Я тоже, хоть это и было необязательным, затаился и наблюдал за дальнейшим развитием событий.

Наконец он что-то пробурчал, судя по прерывистой и немного пьяной последовательности вспышек звуковых волн, неуклюже вывалившихся из его рта. И в момент, когда он начал подниматься, я заставил свет выключиться.

Он снова застыл. В его голове панически замигало миндалевидное тело, что выуживало из дебрей памяти детский и неописуемый страх перед тьмой. Сердце забилось чаще…

Он подорвался с кровати, намереваясь немедленно вернуть спасительное освещение, и даже ткнул пальцем в выключатель, вот только между самим рубильником и светом были и другие звенья, что обеспечивали им связь. И до этих звеньев электрической цепи у него не было возможности добраться, не схлопотав смертельного удара, равно как и у никого другого…

Но у меня на этот случай имелась привилегия.

Теперь я мог без всяческих последствий вмешаться хоть в работу трансформатора электростанций, хоть мысленно прерывать течение тока в высоковольтной линии электропередач. По сути, я даже мог удерживать любой величины статический заряд в своих неосязаемых рукавицах. И это не было непреодолимым сопротивлением для электричества. Это был издевающийся над ним полтергейст, которого не ужалить, не спугнуть, и из невидимых объятий которого невозможно выскользнуть.

Вслед за щелчком свет не загорелся. Ублюдок пощелкал выключателем туда-сюда еще несколько раз. Когда ожидаемого результата не последовало, я решил удивить его еще больше, замкнув цепь в лежащей на полу дрели.

Рык любимой игрушки заставил ублюдка подпрыгнуть. Он снова защелкал выключателем, а я подыграл ему, взревывая дрелью, словно готовящийся сорваться с места мотоциклист.

Ничего не понимающий сосед кинулся на звук и стал шарить по стене, ища вилку от инструмента. Нащупав ее, он быстро обесточил свихнувшуюся игрушку.

Ну ладно, – сощурился я, потеряв контроль над дрелью. – А как тебе такое, ублюдок?

Вентиль в ванной повернулся, и в раковину ударила тугая струя горячей воды. Это снова заставило соседа подскочить. В довесок ко всему лампочка над его головой наконец-таки загорелась и принялась подмаргивать в такт его громкому сердцебиению.

Внутри меня все клокотало от смеха, когда ублюдок, даже не обувшись, выбежал на лестничную площадку и начал неотрывно наблюдать за своей второпях прикрытой входной дверью, как если бы нечто вот-вот должно было последовать за ним. Ну надо же было хоть раз за сегодняшний вечер оправдать его ожидания…

Разрешающим жестом я позволил входной двери чуть приоткрыться и тут же истерически захлопнуться. Ублюдок галопом помчался вниз, на улицу, во дворы и, постоянно оглядываясь, скрылся за углом дома. Отсмеявшись, я вернулся вниманием к брошенной им дрели и обрекающее сдавил в ней питательные элементы. Те оказались куда более хрупкими, чем колпачок от ручки. Черт, как же я давно об этом мечтал…

Вдоволь насладившись своим возмездием, я снова вернулся к увлекательным играм с материей.

Глава 12. Тест Роршаха

Ближе к рассвету меня деликатно, словно мягким покашливанием дворецкого, разбудили пляшущие по комнате звуковые волны. Мозг исправно отклонял их, стоя на страже сна моего утомленного за ночь сознания, отражая подальше от естественного слуха. Но было в этих волнах нечто важное. Настолько важное, что я почувствовал это даже сквозь пелену сна и своего звукоизолирующего барьера.

Дребезжащий телефон соскользнул со стола и плавно спланировал к кровати. Еще не привыкшими к свету, но пока что незаменимыми для чтения букв глазами я уставился на экран. Номер был скрытым.

– Здравствуйте, – поприветствовал я нейрохирурга.

– Доброе утро, – отозвался он. – Как спалось?

– Если бы на этот вопрос была возможность не брать трубку, это и было бы моим ответом, – мудрено сострил я. Спросонья все мысли были мудреными…

Он хохотнул.

– Ну-ну, в любом случае, я тебе звоню по крайне важному делу.

– А разве раньше было как-то иначе?

– Не настолько важно, как сейчас, – его голос посерьезнел. Я внезапно вспомнил о своей вчерашней находке в разбитом стекле и напрягся, вжав трубку в ухо сильнее. – Видишь ли, прежние методы наших исследований оказались неэффективны перед лицом новой, смелой задачи, вставшей перед Айсбергом.

– Очень жаль, – не особо расстроившись, пособолезновал я.

Да и как меня отныне могли волновать их интересы, если они уж точно не смогут увидеть большего, чем был способен видеть я? Денег они мне не платили, да и трудоустраивать никуда, по-видимому, не собирались. Только и разговоров, что об открытиях, о долге перед человечеством. Когда я только основывался на неизведанной территории своих умений, у нас с ними был взаимовыгодный обмен знаниями. Теперь не было и его. А быть лабораторной крысой я не собирался. Эти люди мне разонравились и больше не были нужны. – И к чему вы пришли?

– Мы сошлись во мнении, что понять механизм твоей способности можно только через гистологический анализ тканей, а это, в свою очередь, возможно только… Эм… – он сильно замялся и с явной неохотой выдавил из себя. – Посредством биопсии. Для этого нужно будет осуществить лоботомию…

– Стоп-стоп-стоп, – перебил я. Сонливость окончательно испарилась, а легкие скукожились, как если бы я вдохнул морозный воздух. – Речь идет об оперативном вмешательстве?

– Не волнуйся, это ведь не трепанация черепа! Это очень простенькая операция. Да и вообще, что за громкое слово операция?! Я бы назвал это незамысловатой процедурой, которая займет от силы двадцать минут. Ты даже, – тут он сделал голос ободряющим. – Уже в этот же день сможешь самостоятельно, без всякой помощи, дойти до дома…

– Нет, – ответил я.

Нейрохирург помолчал. Слышно было, как он нервно пожевывает губами.

– Я понимаю, как на это сложно согласиться. Но ты только представь, какие возможности откроются перед нами. Ну и перед тобой тоже!.. Мы подвергнем обратному инжинирингу твою способность, смоделируем ее на суперкомпьютере… Оптимизируем виртуальную модель, устранив какие бы то ни было окольные и рудиментарные пути ее использования… Воссоздадим ее из кремния в автоматизированных системах ИИ, и запустим работать на благо всего человечества!.. Ты только представь, на какой уровень жизни эта технология всех поднимет!..

– Я что, непонятно выражаюсь? – повторил я, начиная выходить из себя. – Я сказал – нет. И обсуждению мое решение не подлежит.

– А я считал вас серьезным человеком, – тут же взвился он. – Вы хоть понимаете, на пути чего пытаетесь встать? В вашей голове расположился святой грааль – и он беспрекословно принадлежит обществу. А не вам! Так уж вышло, что заключен он в вашем черепе… И потому не вам решать, отдать его на наше попечение или же хранить его в недоступном для всех месте, дабы… Пф-ф… Использовать в каких-то своих ребяческих целях. Эту сверхспособность вы получили не для баловства!..

– Закончили? А теперь сотрите мой номер. Выкиньте меня из головы и вычеркните меня из ваших наполеоновских планов навсегда! – ожесточенно рявкнув в трубку, я оборвал связь.

Через полминуты он снова начал мне звонить, но я не брал. Сердце захлебывалось в волнах накатывающего адреналина. Отстанут ли?

Но звонки прекратились. Я понемногу успокоился, но ощущение нависшей над головой угрозы не покидало до самого обеда, пока телефон вновь не зазвонил – в этот раз номер дипломатично высветился на экране.

– Да?

– Добрый день, – официальным тоном то ли поприветствовал, то ли констатировал весьма умозрительный факт голос из трубки. – Прежде всего, я хочу от лица всей нашей корпорации Айсберг попросить прощения за недавно состоявшийся разговор между Вами и одним из наших сотрудников, которого мы только что сократили с его должности…

– Ничего страшного, – процедил я. – Главное, чтобы эта тема больше не поднималась.

– Ни в коем случае, – заверили меня. – Предложение нашего бывшего сотрудника строилось исключительно на его собственной инициативе, и оно не имеет ничего общего с диагностическим планом, который мы подготовили для вас…

– Что за план? – подозрительно поинтересовался я.

– Тест Роршаха.

– Вы это серьезно? – я нервно хохотнул. – Что вы этим тестом намерены вызнать? Степень моего апофенического бреда?

– Им мы намерены выявить алгоритмы вашего визуального восприятия для последующего сопоставления с полученными ранее результатами томографических снимков в момент активности вашего…

– Ладно, хорошо, – поморщившись, согласился я. – Но только на нейтральной территории. Как вы будете проводить этот тест, мне неважно. Но только не в вашем воздушном замке…

– Договорились, – немного помолчав, ответили мне.

– Давайте в каком-нибудь торговом центре… Впрочем, нет, – спохватился я. В слишком людном месте затеряться еще проще, чем в безлюдном. – Как насчет столовой в моем университете?

– Как пожелаете. Также мы готовы вручить вам денежную компенсацию за оказанное содействие…

– Необязательно, – отказался я. Мне было противно брать у этих людей деньги. – Просто я должен быть уверен, что после этого вы оставите меня в покое.

– Договорились, – повторил голос. – Мы можем провести исследование уже сегодня?

– Да, – не раздумывая, согласился я. Мне хотелось как можно поскорее все это закончить. – Через час жду вас на месте.

Уже натягивая кожанку, я внезапно осознал, что лишен всяческой подстраховки. Разумеется, маловероятен шанс, что я иду в засаду, уж больно непритязательны были их условия. Но все же… Об этом должен хоть кто-то знать. Тот, кому я мог бы довериться и кто, в то же время, не станет засыпать меня множеством преждевременных вопросов…

На ум сразу же пришел мой лучший друг, от которого, кстати говоря, последнее время не было ни слуху ни духу. В прошлый раз я обещал ему перезвонить и рассказать подробнее о произошедшем со мной в парке. Но после того момента моя жизнь стала настолько захватывающей и интересной, что все остальное и привычное ушло на задний план. Странно, что он сам мне так и не позвонил…

Мои размышления прервал звонок. От друга.

– С твоей чувствительностью тебе надо идти сейчас вместо меня, – вместо приветствия озадаченно проговорил я в трубку.

– И тебе привет, – прочавкал он в ответ. Опять что-то жевал, как и всегда. – Что ты имеешь в виду? Куда идти? Как вообще дела? А то давненько мы с тобой не говорили.

– Да, верно ты подметил, – виновато согласился я. – Давай пересечемся сегодня вечером?

– Договорились. Так куда тебе надо идти сейчас?

– Я как раз хотел позвонить и рассказать. Точнее, попросить. Через час у меня сомнительная встреча, и есть риск, что я могу после нее пропасть…

– Ты связался с криминалом?! – ужаснулся друг.

– Конечно же нет, – поморщился я. – А может и да… В общем, если я тебе не позвоню ближе к вечеру, то набери мне сам. Но если не буду отвечать, звони в полицию и скажи, что меня похитила корпорация Айсберг для насильственных экспериментов. Я думаю, власти должны про нее знать…

– Что за Айсберг? Ты в своем уме – идти на встречу с теми, кто хочет сделать с тобой нечто насильственное?! Какие еще эксперименты? О чем идет речь? Почему ты должен к ним идти??

– Долго объяснять, расскажу при встрече. Поверь, ничего подобного не произойдет, просто я пессимист по жизни, ты же знаешь… В общем, до связи, пока, – я спрятал телефон в карман и с этого момента чувствовал себя уже надежнее.

*

В этот раз, шествуя по затопленным в весенних лужах тропинкам, я смотрел на мир вокруг другими глазами. Звуковые волны напоминали огромные развевающиеся паруса, которые сглаживались, если их столкновение со мной казалось неизбежным. Особенно, если я начинал о чем-то задумываться, а все вокруг только отвлекало. Я переставал слышать даже самого себя. Исчезало хлюпанье ботинок в лужах. Джинсы между ног переставали шоркать. С точки зрения мира звуков, я становился пустым местом.

Однако стоило мне только начать вслушиваться в чужие разговоры или если мне в целом мерещилось нечто имеющее отношение ко мне, как барьер исчезал и все звуки во всей своей красе возобновлялись.

Надо ли говорить, что я обзавелся индивидуальным, тотально подчиненным, в прямом смысле этого слова личным пространством?..

Задержавшись возле кассы метрополитена, я случайно заметил, как тощий мужчина, будто болеющий чем-то страшным, вроде туберкулеза, прямо на моих глазах готовится упасть в обморок. Сначала я подумал, что это осложнения его болезни. Но, на всякий случай взглянув иначе, я тут же оборвал это откровенное и даже заразное для самого меня мародерство. Я уже хотел было попросить прощения, но передумал. Вряд ли ему станет легче.

Та часть мозга, что таилась за спиной моего внимания, то есть, подсознание, пыталось выпить дотла каждого встречного, стоило мне только позабыть или не вспомнить про контроль. Мозг, лишенный надзирательства моего впечатлительного эго, не брезговал никем и ничем. Он не испытывал угрызений совести, ему не были знакомы справедливость, сострадание. Однако ему был известен уровень пустот моих основных и второстепенных резервуаров для энергии, которые он во что бы то ни стало пополнял.

Даже когда в этом не было надобности, он стягивал из окружающих ниточки чистейшего сырья и прял из них очень плотные клубки, которые незаметно парили вокруг меня, словно мини-галактики вокруг ненасытной черной дыры.

Мозг совершенно никем не гнушался, гендерные различия не были способны его смутить. Из стройного он черпал так же, как и из кривого, из молодого так же, как и из старого. У больного он изымал не меньше, чем у пышущего здоровьем атлета. Он черпал элементы питательного сырья даже, как уже выяснилось, из тел заразных.

Белки, жиры и углеводы, расщепленные до состояния неантигенных структур, наряду с макроэргическими молекулами, чей размер, чья простота и незамысловатость на фоне активной и сложной органики были нейтральны, чей характер не был способен вызвать аллергию и вообще какой-либо бунт иммунных подсистем, могли пойти в качестве топливного сырья почти куда угодно. Это были примитивнейшие строительные блоки, из которых мог быть сконструирован как чей-то остроумный и изощренный мозг, так и фрагмент конечности парнокопытного.

И они были везде. Не только в людях, но и в траве, деревьях, животных, в мусоре с пищевыми отходами и даже в дерьме. Исключительно из брезгливых побуждений я время от времени приостанавливал свои автономные, ни на миг не затихающие мини-ограбления, когда поиск ценных компонентов начинал распространяться на откровенно неаппетитную органику.

Но стоило мне только забыться или расслабиться, просто переключить внимание на что-то, как диссимиляция* всего и вся возобновлялась. Я был чертовой палкой в колесе круговорота энергии.

*

Я приближался к университету. Поднапрягши алиеноцепцию, я убедился, что никаких подозрительно застывших фигур и никаких машин с группой чего-то выжидающих людей в радиусе ста метров нигде не было.

Зайдя внутрь, я удовлетворенно отметил живое столпотворение. С беглой улыбкой помахал рукой своим знакомым, а заодно извиняющимся жестом отмахнулся от приглашения одногруппников, жаждущих объяснений за мои прогулы. Телефон завибрировал в кармане, но вместо того, чтобы его взять, я сразу повернулся в сторону звонившего, что выдал себя характерным возмущением пространства.

Он стоял, по-дипломатичному распростерши руки, а его туловище обтягивал клетчатый, застегнутый на одну пуговицу пиджак. Не обращая внимания на его лучезарную, хоть и немного дергающуюся улыбку, я просканировал его насквозь на предмет угрозы моей жизни.

Но при нем не было ни оружия, ни намека на наручники, ни очертаний полузаполненного шприца, ни цилиндрического контура газового баллончика. Ничего, кроме затопленного в желудочной кислоте пюре, уже начавшего взбиваться ритмичными сокращениями желудка, и планшета, что покоился во внутреннем кармане его холеного костюма. На его протянутой в приветствии ладони не топорщились отравленные иглы, а в штольне его отвисшего манжета рукава не угадывалось дуло скрытого от лишних взглядов пистолета. Он был совершенно безобиден.

– Приветствую, – он напоминающе дернул ладонью, и я, наконец, ее пожал. – Прошу Вас, давайте присядем. Присядем, кхм, прошу Вас…

Мы уселись за двухместный круглый столик. Он извлек из ворота свой планшет.

– Тест будет быстрым. Быстрым, кхм… Попрошу вас неотрывно наблюдать за фигурами на экране, неотрывно наблюдать, кхм… кхм! – разнервничался он, лицо задергалось сильнее.

Я отвернулся в сторону, сделав вид, что засмотрелся на проходящих мимо студенток. На деле же еле подавил улыбку. Они что, издеваются, отправляя на дипломатическую миссию такого человека…

– Здесь требуется предельная концентрация, – быстро проговорил он, пододвинув ко мне планшет.

Усевшись поудобнее, я скептически уставился в экран, внимательно разглядывая фигуры. Что-то непонятное угадывалось в этих кляксах, нечто, что вот-вот было готово распознаться… Но тут же мысль уходила в сторону, и в этом пятне уже мерещился совершенно иной образ… Бессмысленная и устаревшая практика, уже давно упраздненная в кругу современных психотерапевтов.

– Я должен говорить, что вижу, да? – не отрываясь, уточнил я.

– Да, – встрепенувшись, словно от надвигающегося сна, подтвердил он.

Хмуря лоб, я пытался уличить единственно верный образ в этом бессмысленном мазке черной краски. Но мысли то и дело ускользали, и даже приглушенный гомон вокруг, казалось, просачивался в узкие щели сочленений моих пока еще небезупречных противоакустических доспехов. Подергивание ногой сидевшего напротив сотрудника Айсберга точно так же отвлекало. Вдобавок, обрамление дисплея раздражающе подмигивало, что так же медленно выводило из себя.

– А можно это как-нибудь выключить? – не вытерпел я.

Непонимающе глянув на планшет, агент вопросительно вскинул брови.

– Эта штука мигает, – я ткнул пальцем по краям экрана. – И тем самым отвлекает.

– А-а, боюсь, что нет, – сокрушенно ответил он. – По-видимому, у меня там завелся некий вирус… Завелся, что нет, кхм, по-видимому, кхм… Надо будет отдать его на техосмотр, отдать… Кхм, некий… Надеюсь, вам это не сильно мешает, мешает?

– Не, все в порядке, – успокоил его я. – Просто немного отвлекает. Но это терпимо.

Я вернулся к постижению смысла этой кляксы, но вспышки света так и приковывали внимание – во многом потому, что я пытался их не замечать. Вдруг мне показалось, что свет от них замельтешил еще сильнее и… Тошнотворнее!.. В груди стало жарко, голова пошла кругом, дыхание участилось…

– С вами в.. в… Все в порядке?! – участливо поинтересовался агент Айсберга.

– Не совсем, – ответил я, чувствуя накатывающий припадок. – Мне нужно выйти.

– Ни в коем случае! Посидите, и все пройдет. Садитесь, сейчас все пройдет, – он с мягким нажимом усадил меня на стул обратно. – Смотрите на свет, кхм… Сейчас полегчает, смотрите…

Я бездумно уставился на яркую лампу, висевшую над нами, и он, словно маятником, начал вращать ладонью с растопыренными пальцами, перекрывая и открывая свет с наивысшей частотой, которую только мог себе позволить. Снова все замелькало в моих глазах. Я почувствовал новую вспышку жара в груди.

– Ах ты с… с… сссволо… – прохрипел я, догадавшись, но больше ничего вразумительного произнести не смог.

Меня начало трясти, и я рухнул под столик. Все, что мне оставалось делать, так это сквозь судороги наблюдать моих однокурсников, что быстро стекались на зрелище.

– Ему нужна скорая, – догадался кто-то из толпы.

Тотчас руки некоторых дернулись к смартфонам, но сотрудника это нисколько не смутило, он точно так же извлек из своего кармана телефон и сбивчиво вызвал бригаду фельдшеров. Или ребят из Айсберга, в костюмах фельдшеров.

Вдруг я совершенно точно осознал, что бригада, вызванная им, прибудет сюда намного раньше тех муниципальных и неоперативных остолопов, которых вызвали мои знакомые. Все поняв, я стал неистово сопротивляться своему приступу. Сквозь неконтролируемые конвульсии я попытался подать знак, прохрипеть что-то членораздельное, чтобы хоть кто-то усомнился в непреднамеренности моего припадка…

Но все лишь мрачно покачивали головами, глядя на мои недвусмысленные ужимки. Никто даже и не удивился чрезвычайно быстро прибывшей бригаде. Никто ни разу не возразил, когда, всех растолкав, они поспешно погрузили меня на носилки, а кто-то из моих одногруппников даже оказал содействие, придержав мою брыкающуюся ногу. Никто из присутствующих не сомневался в том, что мне хотят помочь.

– Разо… кхм, разойдитесь, – распорядился ублюдок, провернувший план моего захвата. – Ему срочно нужна помощь.

Меня затащили в машину и повезли. Буквально на втором повороте я услышал пронесшийся мимо звук сирены настоящей бригады скорой помощи.

– Уф, еще бы немного, и не успели, – послышался облегченный баритон водителя. – Пришлось бы объясняться.

– Да, – протянул сидящий рядом с ним. – Оперативненько они, однако. Надеюсь, не поднимут шумиху о нашем преждевременном прибытии.

– Исключено, – отрезал заика. – Наши вот-вот придут и все уладят, наши, кхм-кхм… Придут, кхм, и все… Исключено. С внутренней стороны уладят. С внутренней. Главное, чтобы на публике не возникло недоразумений, главное. Но, кажется, все обошлось, кхм…

Меня продолжало трясти. Я прикладывал титанические усилия, чтобы противостоять тетаническим судорогам своего тела. Машину скорой то и дело точно так же потряхивало.

– Эй, – рявкнул дипломат. – Ак…ак!.. Аккуратнее! Не картошку же везешь!

– Я аккуратно еду, – огрызнулся в ответ водитель. – Это с трансмиссией что-то не в порядке. Не могли поновее машину напрокат взять?

– Эта из новых, – возразил дипломат, задумчиво разглядывая меня.

Внезапно над его головой, в тон моей судороге, резко и со сдавленным скрежетом просела крыша.

– Быстро вколите ему ди-ди-диазепа-а-АМ…! – взревел он напарникам. – Он все тут разнесет!

Я ощутил грубое прикосновение к сгибу руки, и буря сейсмического волнения стала тихнуть и извиняющимся эхом растворяться, пока магнитуда моего телотрясения не упала до нуля. Мышцы обмякли, зрачки расфокусировались. Я рухнул во тьму, в загребущие объятия медикаментозной комы.

_____________

Диссимиляция* – биол. Распад сложных органических веществ до более простых и легкоусвояемых.

Глава 13. Личное пространство

Очнувшись, я продолжал держать глаза закрытыми. Ни рука, ни нога, буквально ни один волос на голове моей не шевельнулся, но, в то же время, я уже вовсю ощупывал площадь комнаты, брал на заметку контуры и приблизительный вес наполняющих ее предметов, заглядывал под респираторные маски присутствующих мужчин и под подол халата находящихся здесь женщин. Сам я лежал на операционном столе, прикованный ремнями. Похоже, я ничего не выигрывал, продолжая изображать, что сплю.

Мои глаза распахнулись, и тут же сощурились от резкого света прожекторов. Возле меня стоял старый знакомый, герр Полкомайзер. Он неотрывно наблюдал за моим лицом.

– Доброе утро, – бодрым голосом воскликнул он. – Как спалось?

– Если бы на этот вопрос у меня была возможность вмазать прямо по вашей ухмыляющейся роже, то это и было бы моим ответом, – разлепив пересохшие губы, произнес я.

– Вы посмотрите на него, он шутит, – изумился нейрохирург, обернувшись к остальным. Все они стояли в безмолвном напряжении, с профессиональной готовностью сведя руки перед собой в замок. – Напугал студентов в институте, учинил беспорядок на автомагистрали, а сейчас лежит в преддверии самого знаменательного шага своей жизни и… Шутит.

– В самом деле, для убедительных показаний мне стоило бы заплакать, – согласился я, взвешивая уровень своих внутренних резервов. Мозговые ресурсы были исчерпаны, в крови отсутствовала глюкоза, а печень требовала гликоген, схватив в заложники незаменимые аминокислоты. Витающих вокруг себя кладовок с запасами питательных веществ я точно так же не почувствовал. Я прибыл сюда совершенно пустым, и пустым почему-то и оставался. По каким-то причинам мой мозг никого не грабил. И судя по неизменившейся с прошлого раза униформе ученых, они прекрасно догадывались, что на данный момент я безвреден. – Жду не дождусь того момента, когда вам придется объясняться перед законом. Похищать людей и оперировать их против воли запрещено…

– Не могу не согласиться, – охотно поддакнул нейрохирург, выставив перед собой ладони. – И даже не буду возражать. Но только до тех пор, пока мы не станем выяснять, что есть закон.

Подобрав под себя полу халата, он уселся на край операционного стола.

– Закон – это прежде всего способ урегулирования деятельности граждан путем штрафов, наказаний и запугиваний арестом. Ни для кого не секрет, что не чиновники правят людьми, а единственно их инструмент – закон. И это правда, но лишь отчасти. По-настоящему управляют людьми лишь их страхи и другие подобные ему первобытные эмоции, на которые воздействует закон. Стоит ли мне напоминать род нашей деятельности? – пытливо уставившись на меня, спросил он. – Ты не забыл, с чем мы работаем? И ведь ты помнишь, что в наших силах управлять сознанием людей. Менять их настроение, предпочтения, вносить свою лепту в их мораль. Все те, кто это в полной мере понимают, уже давно на нашей стороне. На стороне будущего. И конституционное право, в том числе, уже давненько подстраивается под наши нужды, что и мы, в свой черед, периодически делаем для него.

Он встал и принялся натягивать на свои растрескавшиеся руки перчатки.

– Мы в силах изменить как закон, так и реакцию на него у любого отдельно взятого человека… Мы хотим процветания человеческого вида любой ценой, любыми жертвами. И ты нам в этом поможешь, хочешь ты этого или нет. Подготовьте инструментарий, – бросил он ассистентам.

– Прошу вас, не надо! – взмолился я. – Найдите другой способ исследовать мою ткань! Я не хочу хирургических вмешательств!

– Какой способ? – скептически скривив рот, полюбопытствовал он. – У тебя есть предложения?

– Да какой угодно! Ультразвуковая допплерография там или… Как ее… Диффузионная спектральная томография, – поспешно начал перечислять я. – Но только не биопсию! Наверняка же есть и получше методы диагностики!

– Лучше гистологического? – ужаснувшись, переспросил Полкомайзер. – Да вы, товарищ, неуч. Что может быть лучше и аутентичнее, чем изучение тканей непосредственно под микроскопом?

– Я могу сам попытаться заглянуть внутрь себя и зарисовать все, что вижу, – вскричал я. – Точно! Я ни одной детали не упущу!

– Это не слишком надежный метод, – отрезал он, почесав пушок своих секущихся волос на голове. – А я доверяю только классическим и проверенным временем…

Внутри меня все заклокотало от страха и ярости. Ярости зажатой в угол жертвы, у которой все забрали, за которую все решили. Я почувствовал, как мускулы разбухли от спасительного прилива крови, и, что было сил, выгнулся в дугу, упершись пятками и плечами в стол, надеясь разорвать опутавшие меня ремни. Попытался согнуть руки. Безрезультатно.

– Твари, – вырвалось у меня. Я ощутил, как глаза наливаются кровью, а самого меня переполняет бешенство и равнодушие к увечьям, что неизбежны в случае, если я всерьез предприму попытку выкарабкаться из всех этих ремней. – Я всех! Убью вас всех!

– Убьешь? – переспросил нейрохирург. – Боюсь, что для этого нужна скоординированность усилий, коей ты сейчас похвастаться не можешь, не так ли? В глазах не плывет? Видишь ли, какой бы сверхспособность у тебя не была, в ее направленности участвует теменная доля. Надо ли говорить, что мне хватило ума предварительно расстроить ее функционирование?.. – довольный собой, он демонстративно повращал пустым, явно недавно использованным шприцом и бросил его в раковину.

Не слушая его, я продолжал извиваться, хрипло рыча от образующихся ссадин и в некоторых местах разрывов кожи. Кровь уже сочилась со всех мест. После того, как сухо щелкнул бицепс, что отозвалось невыносимо острой болью во всем теле, я бессильно обмяк и стал ненавидящим взглядом пожирать нейрохирурга. Я не мог поверить, что все закончится именно так.

– Прошу тебя, не порть всем праздник, – протянул нейрохирург, жестом отзывая санитаров, что уже было метнулись ко мне. – Эта процедура никак не скажется на функциях твоего организма, и даже способности твои скорее всего никуда не денутся…

К нему подвезли столик с хирургическим инструментарием. С нетерпеливым выражением лица он сдернул с него стерильную пеленку, и передо мной предстал операционный набор. Аккуратно разложенные шпатели, с бледно-металлическим окрасом желобоватые зонды, режущей элегантности пинцеты прилежно возлежали рядом с массивными кусачками, а с ними соседствовал внушительного размера молоток, а также ножницы с хищно загнутым концом и рашпиль, приготовленный для вычищения костных щепок. В сердце этого убийственного строя главенствовал решительно прямой и заостренный орбитокласт.

– Мы должны прибегнуть к принудительным мерам за неимением твоего одобрения, – промолвил Полкомайзер, нежно проведя пальцем по орбитокласту. – Придет время, и ты поймешь, а пока не дергайся, иначе я могу и промахнуться.

Он взял другой шприц, обрамленный металлической каймой, и набрал в него местный анестетик. Мое дыхание снова участилось, инстинкт самосохранения упорно не хотел мириться с неумолимо надвигающимся концом. Вопреки его уверенным словам, в моих глазах не плыло. Я по новой начал извиваться, допуская абсурдную вероятность, что в меняющую положение поверхность он никогда не попадет иглой.

– Ну хватит, не надо вести себя, как маленький ребенок, – с негодованием произнес он и, подойдя ко мне вплотную, начал выискивать зону для укола. Мне показалось, что в оперблоке стало душно. А сам воздух стал спертым, неповоротливо стоячим, как перед грозой. Но что более странно, пушок на голове нейрохирурга стал подниматься к лампе, словно полузавядшее во тьме растение, которое впервые за долгое время ощутило на себе бодрящий солнечный свет.

– Док, – обеспокоенно проронил ассистент, так же заметивший это явление.

– Не отвлекай меня, – нараспев ему ответил поглощенный процессом нейрохирург.

Он поднял шприц к самому свету, дабы вытеснить поршнем лишние миллилитры успокоительного. Тут же волосы на его голове опали. Вместе с тем прозвучали два оглушительных, словно ударом хлыста, два коротких щелчка, что были сопровождены подмаргиванием ламп, как если бы в электросети произошла просадка напряжения.

Герр Полкомайзер, не успев издать ни единого звука, в один миг весь почернел и свалился замертво на хирургический столик, звонко опрокинув поднос с инструментарием. Все присутствующие пронзительно заверещали и рванули на выход.

– Помогите мне! – во всю мощь легких рявкнул я им вдогонку. Но никто даже и не оглянулся в мою сторону, все скрылись за дверью, слышен был только их затихающий в коридоре топот. От нейрохирурга и его одежды уже всходил чад, изъедающий глаза. Что это было?

Извернувшись, я перевел заслезившийся взгляд на хирургические ножницы, что распластались на кафеле возле опрокинутого подноса. Они явно не были способны сопротивляться моему навязчивому мнению, нашептывающему им в рупор из оставшейся горстки ресурсов в организме, что их место не на полу, а исключительно в моей левой руке. Они явно разделяли это мнение, судя по их легкому полязгиванию. Отправив им свой очередной, нетерпеливый, сцеженный на последнем издыхании сократительный сигнал, я таки заставил их вспрыгнуть с пола и воспарить к моим застывшим в хищном ожидании пальцам.

Крепко схватив ножницы, я тут же начал на ощупь отстригать эластичную ткань ремня. Острие то и дело застревало, утопая в упругой ткани моих кандалов. Спустя десять или пятнадцать напряженных минут был рассечен последний резиновый лоскут. Левая рука высвободилась, и тут же напоминающе кольнула в поврежденном бицепсе. Сцепив зубы, я уже проворнее освободился от остальных пут.

Неотрывно следя за убийственной лампой, я осторожно стек со своего ложа на пол и отполз на безопасное расстояние от операционного стола. И только когда я встал с колен и посмотрел на лампу еще раз, я все внезапно понял.

Вероятно, задней мыслью я ионизировал здесь воздух, сделав из него безупречный проводник – между лампой и острием шприца в руке обидчика. А сейчас, скорее всего, сооруженные впопыхах тропинки для свободного перемещения в пространстве тока уже давным-давно рассыпались и дезорганизовались за ненадобностью, так что вовсе необязательно было столько ползти…

*

Я крался по всем этим бесконечным коридорам, перекочевывая мелкой рысью от одной стены к другой. Задерживал дыхание, вслушивался. Но никто сюда не спешил. Никаких сигналов тревоги не было слышно. Как будто бы ничего и не произошло.

Или внутренняя деятельность каждого отдела в самом деле была столь засекречена, что соседние корпуса обо мне даже ничего не знали и удивились бы, увидев меня в этой операционной сорочке?

Кстати, насчет сорочки. В таком виде я вряд ли далеко уйду. Меня подхватит первый же попавшийся патруль, который мельком оглядев множество кровавых пятен на этой отнюдь не повседневной одежде, недолго думая тут же отвезет меня в участок. Мне срочно нужна была какая-нибудь рубашка.

Об этом я размышлял уже в лифте. Нервно барабаня пальцами по панели кабинки, я бегло охватывал вниманием наползающие навстречу этажи. Везде было пусто. Ни одного взволнованного крика, ни малейшего шороха дыхания притаившихся за углом ловцов. Ни единого лучика брезжащей светом информации, что повествовала бы о сложной биомассе, застывшей где-то на фоне примитивной пустоты. Никого.

Благополучно спустившись на первый этаж и пройдя по тому самому коридору, по которому некогда бежал ко мне ныне поджаренный ученый, я все же уловил присутствие одного человека. Это был охранник. Завидев меня, он задрожал.

– Пожалуйста, не трогай меня, я ведь ничего тебе не делал! Я просто охраняю вход, – неожиданно заверещал он, упав на колени и заведя руки за голову. – Я даже был против, чтобы ты сюда входил! Помнишь?! Не хотел, чтобы ты с ними связывался!..

Вспомнив, как он не хотел пускать меня без биометрического пропуска, я чуть было не засмеялся с его абсурдно лживого аргумента. Быстро облизнув потрескавшиеся от жажды губы, я требовательно похрипел:

– Одежду!

Он отстранился от этих слов, как от удара, но все же стал раздеваться, торопливо стягивая с себя отсиженные брюки, пиджак, а вслед за ним шибающую потом синюю рубашку с засаленным воротником. Все это он с боязливой осторожностью сложил в кучу и, робко пододвинув ко мне, поспешно отстранился в угол.

Брезгливо скорчившись, я проворно снял с себя операционную сорочку и облачился в его рубашку и брюки. Новая одежда буквально пылала жаром чужого тела, но выбирать не приходилось.

Многозначительно указав ему взглядом на шлюзовую дверь, я выскочил под писк одобренного допуска.

*

Полчаса спустя я с облегчением ворвался в бурлящую толпу. Солнце скрывалось за горизонтом, тени зданий удлинялись, а в улицы закрадывалась тьма. Многие спешили домой с работы, кто-то торопился в парк развлечений, а коридоры тесных переулков постепенно закупоривались агрегирующей друг к другу молодежью, что пьяно горланила, с неохотой позволяя прошмыгивать сквозь них прохожим.

Находиться в гуще людей я не любил, но на данный момент это мне служило чем-то вроде зарослей необитаемых джунглей. Я не был уверен, что за мной следят, но все же недавно перенесенный ужас пойманной в ловушку жертвы давал о себе знать. Мне хотелось спрятаться в какую-нибудь медвежью нору на неопределенный срок. Или слиться с толпой, если бы это потребовалось.

Тем более что здесь никто на меня бы и не посмотрел. Никто бы не заметил свежих ссадин, выглядывающих из-под рукавов и ворота синей рубашки. Никого бы сейчас не заинтересовала плетью висящая рука, которая с каждым шагом болью отзывалась на моей мимике, никто бы даже и не обратил внимания на внезапно прохудившиеся запасы своих сил и энергии, иссякших ровно в тот момент, когда я неспешно проходил мимо. В общем, подобный расклад вещей был мне сейчас только на руку. Я петлял, неторопливо прокладывая дорогу к дому.

Но тут кое-что заставило меня напрячься.

Обычно люди соблюдают элементарные правила этикета и поддерживают нейтральное уважение к другим. Это проявляется как минимум в том, что каждый уступает другому дорогу, если тот движется быстрее него, или, скажем, никто не торчит посреди активной тропинки. И уж тем более пересекающиеся люди всегда сместят траекторию своей ходьбы немного вправо, давая встречному возможность сманеврировать. Мало кто искал конфликта на ровном месте.

И я тоже его никогда не искал. Даже будучи на что-то отвлеченным, я продолжал анализировать траектории надвигающихся на меня людей и привычно отклонялся от прохожих, маневрировал, но, впрочем, и не отступал целиком на обочину, дабы у встречных была точно такая же возможность проявить себя с наилучшей стороны. Но сейчас моя периферия замигала красным предупреждением.

На меня размашистой походкой надвигался плотно сбитый детина. В его вызывающем взгляде, презрительной ухмылке и оттопыренных локтях читалось неуважение ко всем в округе по умолчанию. Но все же я уступил ему, как и уступил бы любому прохожему, сместившись чуточку вправо. Я без колебаний исполнил свою часть, и понадеялся на точно то же самое и с его стороны. Однако никакой отзывчивости в ответ мне не последовало.

Детина грубо саданул меня своим упитанным плечом, преднамеренно напрягши его в самый последний момент. Он сшиб, он с мимолетной злобой врезался, ткнув своей конечностью мне буквально в грудину. Поврежденное сухожилие взорвалось невыносимой болью.

Сделав по инерции еще пару маленьких шажков, я с нарастающей одышкой остановился. Мои ноги отказывались идти дальше, увязая в непреодолимом месиве из злых желаний. Лицо исказила безжалостная гримаса. Ну зачем же было это делать?..

А мужик даже и не обратил внимания на замершую фигуру позади него. Он шел дальше, довольный собой и своей мужественностью, только что непонятно кому доказанной на деле.

Я почувствовал в своей руке некую призрачную связь с этим детиной, а точнее, с отдельными точками его тела, количество которых быстро росло, а ощущение крепло. Ладонь сама собой вытянулась вслед растворяющейся в толпе фигуре, и тут же обрекающим жестом опустилась, как если бы я сдирал со стены хорошо приклеенный к ней холст его внутреннего мира.

Немного дернувшись, мужик замер, словно бы совсем забыл, куда идет. С секунду постояв, он рухнул под испуганные возгласы прохожих. Я же продолжал стоять и бездумно пожирать его ненавистным взглядом. Но лицо уже разглаживалось, ярость выветривалась, оставляя после себя пустоту глубочайшего удовлетворения. Меня сторонились. Но всего этого я как будто бы не замечал.

Я так и продолжал стоять, пока ко мне не подоспели стражи порядка. Ничего толком вразумительного не услышав в ответ, они уверенно нацепили на меня наручники и без всяких разговоров посадили в автозак.

Глава 14. Медвежья услуга

Нисколько не сопротивляясь задержанию, я покорно залез в кузов и уселся на неприветливо холодную скамью. Я все еще не мог оправиться от шока. Но если быть предельно честным – от кратковременного, но напрочь ослепляющего экстаза. Никогда раньше мне еще не доводилось столь быстро и, в то же время, столь эффектно утолять свою жажду мести. Но вскоре это чувство, это умиротворение стало бесследно исчезать под натиском отрезвляющих тревожных мыслей. Я еду в участок! Как же так?!

Мои словно бы проснувшиеся глаза забегали по заплеванному полу и наткнулись на сурово рассматривающего меня полицейского.

– Это не я, – глупо вырвалось у меня. Мной овладевала паника. – Я никому ничего не делал!

– Сиди молча, – процедил полицейский и угрожающе тронул кобуру со своим пистолетом.

Как же я мог так оплошать? Никогда ранее не было проблем с законом. Даже паспорт всегда с собой носи…

Я нервно сглотнул.

…моя одежда осталась где-то в Айсберге, вместе с телефоном и удостоверением. Похоже, отпуск от мирских дел у меня будет долгим…

Но что если кто-нибудь бы занес в участок мой студенческий билет? Друг, к примеру… Друг! Совсем про него забыл!

Он же должен был позвонить мне, если конечно, он еще не сделал это минутой раньше и, не дождавшись моего ответа, срочно не набрал местному отделу полиции, которому поведал о моем свидании с организацией Айсберг.

…те, кто это в полной мере понимают, уже давно на нашей стороне. На стороне будущего. И конституционное право в том числе… – призраком прошелестел в чертогах памяти голос усопшего нейрохирурга.

Значит, если верить словам герра Полкомайзера про их союз с правоохранительными органами, то получается, я дам Айсбергу свои координаты для поимки раньше, чем смогу выбраться из полицейского участка сам. Ну точно! Я буквально наяву услышал разговор между следователем и сотрудником Айсберга. Вот он звонит им, спрашивает про меня, уточняет детали внешности. А ему в ответ приказывают ничего со мной не делать, а лучше запереть под надежный замок и ждать. Ждать их, уже несущихся на всех парах…

Никто не должен знать, что я хоть как-то связан с Айсбергом!..

О том, что кто-то поймал какого-то подозреваемого, коих на дню по десять-двадцать человек, вряд ли станет известно публике в ближайшее время. И уж тем более Айсбергу. Они не могут знать, что я попал под арест. Значит, и мой друг не должен никому звонить!

Но как я дам ему знать об этом… Даже если мне позволят позвонить ему по громкой связи в участке, наверняка он упомянет парочку теперь уже запретных слов о том, что я ему сказал накануне встречи. Возникнут недолгие расспросы, итог которых предрешен – они узнают все то, что я делал, начиная с сегодняшнего утра. Но я должен найти способ обойти это! Должен!

– Извините, а где мы сейчас едем? Какая улица? – вежливо обратился я к полицейскому.

Тот, окинув меня подозрительным взглядом, прорычал:

– А не все ли равно?

– Я должен уведомить свою семью.

– Мы едем в центральный участок, – более спокойно ответил полицейский. – Уже близко.

К счастью, мой друг жил всего в нескольких кварталах от центрального участка. Но заглядывать в столь отдаленные края моего обзора, до краев наполненного мириадами сигналов от всех, даже самых несущественных вещей и явлений, мне еще не приходилось. Чем дальше находился от меня источник исходящего сигнала, тем большее количество помех испытывал я при его анализе. Помех не в нем самом, конечно, а единственно в своем восприятии, чье напряжение росло экспоненциально, без возможности проигнорировать встречную волну сигналов, накатывающую при расширении радиуса моего обзора. Так что все, что находилось от меня на расстоянии более одного километра, могло восприниматься только в сопровождении невыразимо отвлекающего шума. Хуже, чем вслушиваться в лепет душевнобольного, нашептывающего себе в гремящем вагоне электрички. Но терять мне было нечего.

Звук вокруг меня абсолютно исчез, как если бы я очутился в каменной штольне. Я закрыл глаза и полностью переключил свое внимание на лишенный всяческих красок ландшафт, где в качестве контраста выступала лишь интенсивность. Яркость или тусклость. Тьма на фоне более темного. Бледность посреди глянца более уверенной в себе поступи сигналов. Но ни один из них, даже самый блеклый, бесконечно слабый сигнал не терялся в массивных тенях остальных. Здесь все отображалось по совсем другим законам, которые даже и не описать и даже просто о них не предположить, пока сам в действительности не увидишь.

Благодаря одним лишь догадкам, то и дело возникавшим из-за смутных ощущений знакомого, ориентируясь лишь по привычным силуэтам зданий и задворок, опираясь на характерные очертания деревьев, урн, детских площадок и даже некоторых машин, что не меняли место своих стоянок на протяжении двух лет, я вскоре нащупал этаж моего друга. На мое счастье, он был дома.

Половина проблемы решена. Но осталась и другая половина, ничуть не легче, тем более, мое внимание терзали ни на миг не прекращающиеся помехи от всего того, что творилось между нами. А порой какая-нибудь резко затормозившая машина, или скачок напряжения, или даже просто какой-нибудь чересчур громкий звук всколыхивали и затуманивали лазейку моего обзора, отчего и без того мутное изображение комнаты с другом шло рябью, и меня грозило выкинуть из этого островка пространства.

Друг сидел за столом и мял телефон. Как же я вовремя… Телефон был с сенсорным экраном – писать на нем я не смогу. Но отключить, пока ищу способ с ним связаться, было вполне в моих силах. Главное, нащупать эту кнопочку питания, а еще лучше – место, где разъединяется контакт между аккумулятором и процессором…

Телефон в его руках потух. Вскинув бровь, мой друг нажал на кнопку питания, и телефон стал загружаться. У меня была минута, даже меньше. На его столе царил бардак – там были и книги, страницы которых мне казались незаполненными, и авторучки с карандашами, количества которых было отнюдь не достаточно, чтобы суметь выразить мысль, заключенную даже в одно слово. К тому же на таком расстоянии мне они казались тяжелы и неповоротливы. Также на столе покоились потрепанные временем очки, пустой пакет от чипсов, смятая футболка, стопка тетрадей и скомканные листки бумаги. Фото в рамке. Целая груда зубочисток. Нет!.. Судя по их двусторонним кончикам, ушные палочки. Беря во внимание неравномерные пятна и утолщения на них как по форме, так и по степени упитанности излучаемого сигнала – использованные, с комками налипшей ушной серы. Ну что ж, это лучше, чем ничего.

К величайшему изумлению друга, две дюжины забытых им, но не забывших про него грязных ушных палочек ринулись на середину стола, выскользнув из-под бумажек. Он в поисках ответа глянул на окно, но оно было закрыто. Палочки стали собираться в корявые, но вполне понятные буквы – «НЕ ЗВОНИ».

Друг медленно встал и, упершись руками в край стола, уставился на мое послание. Долго ничего не происходило, и я уже хотел реконструировать из палочек новое словосочетание, как он внезапно что-то резко спросил. Его хлесткая интонация была не более чем моим предположением, автоматически сложившимся из наблюдаемых волн звука, отрывисто выскочившим из его приоткрывшегося рта. Палочки снова стали перекатываться, пока не сцепились в картинку, изображающую перечеркнутый рупор.

Друг, немного подумав, спешно перестроил их в следующую фразу: «МЕРТВ?».

Палочки возмущенно бросились врассыпную, но некоторые из них остались неподалеку друг от друга и сформировались в слово «НЕТ». Друг достал из коробки чистых палочек для выражения более длинных мыслей и тут же перестроил их в вопрос: «ТЫ ГДЕ И КАК?».

«НЕ ЗВОНИ» – повторил я посредством пляса палочек и, немного приноровившись к данному виду связи, поочередно добавил: «Я САМ», «СКОРО», «НЕ ГОВО», «ПРО АЙС»… Дописать мне выражение не дали. Полицейский грубо подергал за плечо.

– Оглох, что ли?! Выходи, – запоздало ворвался в мои уши голос. Тряхнув головой, я вылез из машины.

*

– Значит, свой телефон и паспорт вы забыли дома, так? – с глумливой улыбкой уточнил следователь.

– Именно так, – подтвердил я, тщательно выговаривая каждое слово, дабы он не счел меня за очередного попавшего в переделку алкаша.

– А как вас зовут? Впрочем, – он пресек мою уже было начавшуюся речь взмахом ладони. – Можете не представляться. Ведь все равно я не поверю, что озвученные имя и фамилия принадлежат именно вам, до тех пор, пока вы не раскроете передо мной свой паспорт.

Он задумчиво взъерошил рукой свою шевелюру. В который раз я украдкой отметил, что его голова походила на фундук. Верный признак массивной префронтальной коры. Железной и упрямой воли.

– Есть родственники или друзья, которые могли бы удостоверить вашу личность?

– Есть. Разрешите мне воспользоваться вашим телефоном, – учтиво попросил я.

Он смотрел на меня, не мигая, где-то с минуту. Затем, будто бы очнувшись, обнажил в ухмылке крупные желтые зубы и, по-прежнему не отрывая своего изучающего взгляда, безмолвно указал рукой на стационарный телефон на его столе.

Я набрал другу и сокрушительным голосом поведал о наспех придуманном недоразумении, в которое меня угораздило попасть. Разумеется, только в общих чертах, так как деталей, что безопасным образом исчерпали бы интерес всех любопытствующих сторон, я пока еще не сочинил, но, на мое счастье, их описание на данный момент было излишним.

Следователь нетерпеливо подергивал коленкой, ожидая, когда я, наконец, поручу своему другу как можно скорее зайти ко мне домой и взять паспорт. Или студенческий билет.

Альтернативный вариант я обронил как бы ненароком, как если бы я допускал нелепейшую вероятность, что паспорт он там не найдет. Но я знал, что не найдет. Ведь он был в лапах Айсберга. А этого следователю знать было совсем не обязательно.

Пообещав прийти максимум через двадцать минут, друг отключился. Следователь кивнул в сторону кулера с водой.

– Выпить не желаете?

– Нет, – неуверенно ответил я, запоздало вспомнив, что про жажду я и думать забыл где-то уже в толпе.

– Неблагоразумно, – пожал плечами он. – Ведь вы особый экземпляр и пробудете здесь очень долго, даже если вы и впрямь ни к чему не причастны.

– Это почему же? – сдавленным голосом спросил я.

Следователь встал из-за стола и с некоторой ленцой прошествовал к двери. Приоткрыв ее, он зачем-то просунул голову в дверной проем, медленно осмотрелся и закрыл.

– Причина смерти непонятна, и труп они будут исследовать минимум три дня, – объяснил он, возвращаясь за стол.

– Что? – не поверил я. – Труп? Тот парень мертв?

Следователь, прищурившись, снова принялся изучать мое лицо.

– Да, – медленно проговорил он. – Мертв.

Я невольно развел руками, тут мне уже играть не приходилось. Я не помнил подробностей того, что сотворил с ним, я помнил лишь бурю ощущений, сопровождавших меня на тот момент.

– Что вы делали сегодня до столкновения с этим мужчиной? – вкрадчиво произнес следователь.

Я рассказал ему что-то про прогулки наедине с собой по малолюдным местам, которые в этот раз закончились весьма плачевно, о чем можно судить по моему немного истерзанному виду и потерявшемуся телефону. Дело в том, жаловался я, что мне, как истинному, самодостаточному индустриальному туристу, взбрело в голову взобраться на этаж ранее не изведанной заброшенной постройки, что завершилось роковым обвалом, из которого мне, однако, удалось проворно выбраться, но телефон остался где-то там – сплющенный, искореженный, навечно захороненный под залежами обломков. И вот, когда я уже брел пешком по направлению к дому, произошел неподдающийся никакому объяснению инцидент. Мужчина толкнул меня плечом, и я, решив его спустя мгновение окликнуть, чтобы упрекнуть в грубом и невежливом отношении к другим, повернулся и увидел его уже падающим. Удивлению моему не было предела, чем опрометчиво воспользовался полицейский патруль, задержав меня и без всяческих обоснований доставив в участок.

Когда я закончил, следователь внезапно расхохотался, схватившись за живот. Мои губы тоже невольно тронула улыбка.

– Что смешного? – напряженно спросил я.

– Да ничего-ничего, случай один вспомнил. Как же там было? Ах да, жена одного полковника в отставке, дождавшись, когда муж возьмет свой телефон и надумает обосноваться в ближайшие часы в туалете, открыла их оружейный сейф, сунула патрон в дробовик и, резко отворив дверь, разнесла его голову по стенам. Почему именно там, спрашивается, а как выяснилось, сделала она это в надежде инсценировать… ха-ха… Перенапряжение сосудов головного мозга…

– И что же вы вдруг это вспомнили? – процедил я. – Вы считаете, что я убил того мужика взглядом?

– Пока что не время что-либо утверждать, – возразил он. – Пока что можно выстраивать лишь догадки…

В дверь постучали.

– Да, – разрешил следователь. Вошел мой друг.

– Здравствуйте. Паспорта я не нашел, но студенческий билет лежал на видном месте, – отрапортовал он, положив его на стол, и с встревоженным веснушчатым лицом обернулся ко мне. – Ты как? Что произошло? Как ты…

– Ничего особенного, – произнес я, взглядом призывая его замолкнуть. – Все в порядке. Через пару дней заеду к тебе в гости.

Следователь с демонстративным сомнением хмыкнул.

– Кажется, и в самом деле все в порядке, – он захлопнул билет и отложил его в сторону. – Но закон есть закон. Результаты вскрытия придется подождать в камере.

– Вскрытия?! – ужаснулся друг.

Я поморщился.

– Какого-то парня угораздило отхватить инфаркт возле меня. Не повезло ни мне, ни ему.

– Понятно, – озадаченно протянул друг. – Ну, в общем, не скучай тут, заходи ко мне сразу, как все закончится.

– Договорились. За котом моим, кстати, присмотри.