Стужа

Пролог

Хаотически отражённый лунный свет создавал иллюзию убегающей вдаль дорожки, усыпанной драгоценными камнями. Крепкий мороз выстудил ночной воздух до образования дымки и гало[1] вокруг ночного светила напоминало алмазную пыль. Сочетание чёрного непроглядного мрака с мириадами ярких белых вспышек, сопровождали волну холода, покатившуюся по и без того выстуженному пространству бескрайней якутской тайги.

Снежинки под быстрыми невесомыми шагами издавали не тот привычный во время ходьбы скрип, тягучий и протяжный, а скорее краткий звонкий хруст — лёгкие быстрые касания не позволяли кристалликам льда разрушиться, порождая звук лишь их взаимным трением.

Быстрее, ещё быстрее! Цепочка следов прямиком вела к человеческому жилью, балку,[2] расположенному вблизи ручья, промерзшего до самого дна. Быстрее, — нужно скорее домчаться до этой чистой теплоты, добраться до энергии жизни.

***

Скоро, совсем скоро снежные шапки на окрестных соснах сдует порывами ветра, несущего тёплый весенний воздух, опадут сугробы, и талая вода заполнит русло ручья. А после того, как истончится, лопнет и, отрываясь от дна, всплывёт наверх лёд, начнётся настоящий паводок. Весна —время обновления, тайга на некоторое время становится абсолютно непролазной, скрывая от посторонних взглядов таинство преображения. Те же, кто не поленился и заранее подготовился должным образом, могут рассчитывать на место в зрительном зале и богатые дары.

Сибирская природа щедра, грамотно сделанная и размещённая в правильном месте ловушка может обеспечить дерзкому и умелому человеку год безбедной жизни.

В балке дожидались своего часа сразу три крепко сбитые деревянные колоды с уложенным внутрь трафаретом для отбора из массы камней, протаскиваемых по дну ручья, крупиц драгоценного металла. Колоды останутся на стремнине на целый год, а установивший их человек с окончанием паводка, ещё по высокой воде, спустится на лодке вниз по течению, проверит те ловушки, что сделаны в прошлом сезоне и уйдёт, чтобы через год вернутся опять, но уже с другого места, с нового ручья, осваивая всё новые и новые старательские участки.

[1] Ореол вокруг луны, в данном случае образуемый кристаллами льда, взвешенными в атмосфере близко к поверхности.

[2] Балок — на Севере временное жилище, установленное на полозья.

Глава 1 Лукашин

Буря мчится. Снег летит.

Ветер воет и свистит.

Буря страшная ревёт,

Буря крышу с дома рвёт.

Д.Хармс

Ветра, верный признак приближающейся весны, подули в этом году необычно рано — в конце марта. Лукашин рассчитывал ещё на две недели домашнего уюта, особенно ценимого на контрасте холодного мокрого снега с его слякотью на улицах города и тёплым жениным боком под одеялом. Но сервис прогноза погоды неумолимо заявлял об оттепели, случившейся за шесть тысяч километров от его нынешнего места пребывания, которое он с недавних пор считал своим домом. И будет лучше если Лукашин приедет чуть раньше необходимого срока, нежели опоздает к началу сезона, пусть даже на один день.

В утренние часы, когда жена только-только уходила на работу, унося с собой упирающегося сына, наступали мгновения невероятного счастья. Зачинающийся день сулит нечто новое. Запах кофе и парок над чашкой обещают: «Это новое обязательно будет приятным». Наблюдая за идущей через двор к воротам детского сада женой с малышом, обхватившем шею матери и глядящим вверх на их окна, Лукашин говорил себе: «Жизнь удалась!» После сёрфинга на просторах всемирной паутины, поиска новостей на тематических сайтах, обсуждения с коллегами приближающегося сезона он, соскучившись и не дожидаясь вечера, пойдёт «после сна» забирать сына. Вдохнёт запах своего детства, столь ненавистный в те далёкие годы, что даже потом, в зрелом возрасте, от листов варёной капусты в щах или голубцах, вида отварной свеклы у Лукашина приключались рвотные спазмы.

Теперь, разменяв четвёртый десяток, Лукашин поменял и кулинарные предпочтения, в результате несправедливо забытые овощи вернулись в рацион, а каждый раз, уловив запах детсадовской еды, взрослого мужчину одолевала печаль, светлое чувство с воспоминаниями себя и своих родителей. В такие моменты он видел их глазами взрослого человека как бы со стороны — молодыми и красивыми, своими ровесниками. Маминых слов он не помнил, только интонации, но подсознание услужливо подсовывало слова жены, которыми она упрашивала, успокаивала или наоборот строго выговаривала теперь уже его собственному сыну. Про отца из тех лет он помнил только его смех, да колючую щетину на бороде и щеках. Но и эти картины доставляли наслаждение, когда малыш гладил его лицо приговаривая: «Калюций — как ёзик».

И вот настал день, когда эта зимняя идиллия рассыпалась прахом. Короткие трели входящего звонка заранее предупредили, что вызов идёт через мессенджер, а не от оператора мобильной связи. «Ну, вот и всё. Началось!» — догадался Лукашин.

Уже через сутки он спускался по трапу древнего турбовинтового самолётика, приземлившегося в аэропорту одного из отдалённых районов Якутии. «Пожалуй, это была едва ли не самая опасная часть приключения», — дожидаясь своей очереди на выходе из салона воздушного судна, подумал Лукашин.

Пешком пройдя по лётному полю несколько десятков метров, он забрался в прогретый салон встречающего автомобиля. Рядом, напротив здания аэровокзала, превосходя его размерами, замер на вечной стоянке ветеран северного неба «Ан-2». Почему-то вид выставленной на мороз машины произвёл на Лукашина удручающее впечатление: «Застыл здесь навсегда, намертво».

Расставание в этот раз вышло особенно тягостным, сын не хотел его отпускать — расплакался, крепко вцепившись руками и ногами. Невольно вспомнились слова из песни нелюбимого с некоторых пор исполнителя: «... Снеговичок заплакал, устал». Жена держалась, но было видно, что из последних сил — глаза на мокром месте.

«Может быть пора завязывать с этими экспедициями и поискать работу ближе к дому?» — Лукашин этот вопрос задавал себе каждый год с тех пор, как стал отцом, но так и не нашёл сил дать однозначный окончательный ответ. Слишком много отдано профессии и слишком поздно любимое дело стало приносить ощутимый доход, обещая в обозримом будущем сделать из своего приверженца состоятельного человека.

Не позволяя грустным мыслям взять верх, Лукашин бодро хлопнул в ладоши, потёр их друг о друга и со всем энтузиазмом на какой был способен обратился к водителю:

— Ну, как здесь всё у нас — готово, порядок?!

— Конечно, как ещё-то! — также с показным весельем ответил ему крепкий молодой якут, — сегодня ещё раз всё проверил: сани в гараже, ничего не перемёрзло, балок тоже утянули куда следует. Сейчас ужинать будем, отдохнёте с дороги, а поутру двинем.

Бизнес действительно отлажен превосходно. По окончании каждого сезона, на подведении итогов Лукашин докладывал, что было не так, излагал своё видение старательского процесса. И всегда его пожелания выполнялись едва ли не идеальным образом. Именно Лукашин несколько лет назад предложил отказаться от традиционной промывки золота в оголовьях песчаных кос и заняться установкой ловушек. Работа менее приметная для окружающих и не такая монотонная, выматывающая. Заработок Лукашина рос из года в год и теперь он получал вдвое против того, что было шесть лет назад. Мужчина гордился собой и будущее сына было определено с момента рождения — станет геологом!

***

Долгое время Лукашин считал, что старательское дело в родной стране зарегулировано сверх всякой меры, в то время как в других отечествах демократичный подход имеет исключительно положительный результат. Однако, проведя достаточно много времени на зарубежных ресурсах, посвящённых золотодобыче, он был поражён размахом хищнического, потребительского подхода к освоению старательских участков. Мелкие промысловики в благословенной Америке до сих пор не брезгуют использовать ртуть, и совершенно свободно в публичном пространстве возмущаются новыми порядками, запрещающими устоявшиеся практики. С другой стороны, нельзя было не согласиться, что всё современное высокопроизводительное оборудование для разведки и добычи полезных ископаемых рождено на Западе.

Лукашин имел мечту, а с некоторых пор даже жил ей. Рассыпное золото перемещается главным образом вешними водами, и выработанные косы через несколько лет вновь становятся пригодными для промывки благородного металла. Поэтому если составить карту течений реки в разные сезоны, промерить изменения концентраций в различных слоях, снять какие-то дополнительные параметры, то можно получить модель распределения золотоносного песка. А имея такую модель, можно с минимальными затратами собирать рассыпное золото поистине в промышленных масштабах. Но стоило только представить, как он начнёт докладывать руководству про спутники на орбите и сеть измерительных станций, расставленных на огромной реке и её притоках, как весь энтузиазм оставлял Лукашина без остатка — хозяин организации человек исключительно меркантильный, он не станет финансировать ни одного сомнительного мероприятия. Лукашин помнил его ещё офицером контразведки, который проявил интерес к потоку золота, проходящему через аффинажные предприятия по серым схемам. Одним старателям пришлось оставить бизнес, другим расстаться со свободой и самой жизнью прежде, чем офицер пришёл к выводу, что вариант «забрать всё полностью себе» не работает. А к пониманию истины «кадры решают всё» офицеру пришлось идти долгие годы. Вот на этом пути дороги Лукашина и бывшего контразведчика и пересеклись.

***

Мощный снегоход легко тащил по руслу реки двух седоков и прицепленные сани с уложенной на них поклажей. Весной длина светового дня выравнивается с продолжительностью тёмного времени суток и водителю можно особенно не спешить с обратной дорогой. Лукашину будет подмога — расчистить заметённый снегом балок, затянутый сюда гусеничным вездеходом много ранее. Разделение труда признак работы серьёзной организации и оставалось только сожалеть о тех годах, когда Лукашин работал в одиночку.

Помощник уехал, а вновь прибывший старатель принялся обживать своё временное пристанище. Нужно выждать всего пару дней и ударившие в разрез с прогнозом погоды морозы наверняка отступят, и тогда ожидаемая дружная весна отрежет человека от всего остального мира, чтобы через полтора-два месяца он, как всегда, смог вернуться в цивилизацию победителем, с богатой добычей уложенной на дно лодки. Если повезёт, то будет там крупное самородное золото, застрявшее в решётках ловушек, но всё-таки главной ценностью станут коврики из специального материала. Хитрое устройство отверстий для водяных струй и крепление ковриков особым образом, заставляют их колыхаться под сильным течением, сбрасывая прочь лёгкий песок, и оставляя лишь тяжёлые крупицы золота.

Добровольное затворничество нисколько не тяготило Лукашина, наоборот, он набирался сил в этих экспедициях, возвращаясь к семье радостным вдвойне, — разбогатевшим и соскучившимся.

Прогрев помещение, Лукашин проверил работу бензинового электрогенератора, приготовил ужин, разложил постель. Уже перед сном он заварил кружку крепкого ароматного чая и открыл электронную книгу. За окном крепчает мороз, а в жарко натопленном балке в полной тишине Лукашин громко сёрбает вкусный напиток, наслаждаясь терпким ароматом и приключениями книжных героев. Но вот чай допит, а чтение погрузило сознание в сладкую полудрёму. Лукашину уже начинается снится сон, но каким-то краешком сознания он ещё цепляется за гаснущий мир и ему чудится скрип. Скрип доносится снаружи, Лукашин недовольно морщится и протирает глаза.

Скрип повторился. Снаружи определённо кто-то ходит. Ритм шагов не похож на звериный, а по энергичности и длительности скрипов, этот кто-то явно не отличается габаритами и большим весом — шаги лёгкие, девичьи или даже детские. Вот опять: скрип-скрип у окна, тишина... Потом ночной визитёр снова возвращается к крыльцу. Поднялся на ступени. Замер. Потянулись минуты напряжённого ожидания. Стоит. В другой раз звуки, доносящиеся из-за двери, заглушало уханье собственного сердца и тогда Лукашин не мог поручиться за достоверность интерпретации услышанного. В какой-то момент ему казалось, что он слышит ни то шелест, ни то шорох от прикосновений к дверному полотну, будто кто-то трётся или даже скорее водит ладонями по гладкому листу теплоизоляционной обшивки. Наконец, до слуха Лукашина вновь донёсся вполне различимый стук о деревянные ступени крыльца — шаги, но теперь незваный гость отступил. Ещё раз скрипнул снег под ногой чужака и всё закончилось.

Миновала полночь, Лукашин разжал сведённые судорогой пальцы, поудобнее устраивая «Иж», древнее советское ещё ружьё, у себя на коленях, и уставился на белые от напряжения ладони, кровь медленно заполняла капилляры. Почувствовав неприятное покалывание, он принялся энергично растирать запястья, восстанавливая кровообращение. В завершение разминки, мужчина обхватил ладонями щёки и несколько раз с силой надавил пальцами на глазные яблоки.

Несмотря на все ухищрения, реакция после нескольких часов напряжённого ожидания не заставила себя ждать — усталость навалилась внезапно. Лукашин ещё секунду назад уверенный, что теперь до утра не уснёт, почувствовал невероятную тяжесть собственных век, они будто налились свинцом и не существовало силы способной удержать их в раскрытом состоянии.

Утро наполнило светом зимнее жилище. Лукашин проснулся в прекрасном расположении духа ещё до рассвета, как это давно вошло у него в привычку. Воспоминания о прошедшей ночи, к его удивлению, не вызвали ничего кроме усмешки: «Ну надо же привидится такому! Волк. Одиночка подошёл к человеческому жилью, походил-походил, да и ушёл себе восвояси». Лукашину уже приходилось стрелять сибирских волков, рослых сильных зверей с красивой крепкой шкурой. «Ещё один и можно будет пошить куртку — шерстью наружу», — Лукашину не нравился вариант подобных курток с кожаным верхом, и в качестве подкладки он бы предпочёл тоже более лёгкий и практичный синтетический материал.

Ночной испуг всегда содержит долю иррационального, будто в тёмном углу или под кроватью прячется кто-то страшный и нужно приложить усилия, чтобы встать и зажечь свет, или просто заглянуть вниз. Исход этой борьбы рассудка с генетической памятью решает воля человека, власть над собой. Лукашин был волевым мужчиной и не терпел в себе слабины. Алкоголь мешает работе, — долой алкоголь! Лишний вес приводит к переутомлению и уже грозит гипертонией — долой и его!

А теперь, надо же, не на шутку испугался ночного шороха. Впрочем, фобии не появляются просто так, вдруг. Возможно, этой ночью проявил себя сбой сложной биологической системы — полнолуние повлияло на гормональный баланс или сказалась смена климата. Лукашин «читал в интернете», что на рубеже сорока лет в организме происходит очередная перестройка и на ровном месте можно получить ворох проблем. «Закончится сезон, вернусь и обязательно пройду общую диспансеризацию» — дал он самому себе зарок на будущее.

Но и в настоящем отсиживаться просто так, Лукашин не собирался. Поднявшись, он заварил наикрепчайший кофе, плотно позавтракал и, уняв таким образом горячность и жажду немедленно действовать, с первыми лучами солнца вышел за дверь.

Следы обнаружились сразу же, и несмотря на их странный вид, Лукашин поспешил забросить ружьё за спину, а правую руку, спрятанную лишь в вязанную перчатку, засунул в огромную меховую рукавицу.

Мороз давил с необычайной силой. «Ниже пятидесяти, много ниже пятидесяти» — мысленно вспомнил Лукашин показания висящего за окном термометра. Шкала прибора, градуированная лишь до отметки «пятьдесят ниже нуля» с несколькими дополнительными рисками делений, не могла отобразить достоверное значение температуры воздуха. Красная рабочая жидкость, оказалась загнана в самый низ, в крошечный каплевидный резервуар и, не помещаясь там полностью, коротким столбиком торчала в измерительной трубке, лишь дезориентируя неопытного наблюдателя: «Ну, наверное, минус пятьдесят семь» — подумает он и будет конечно неправ.

Присев, Лукашин оттопыренным большим пальцем, не снимая рукавицы, зачем-то потыкал в отпечаток следа: «Ни разу ничего подобного не видел».

След и в самом деле выглядел не вполне обычно, во всяком случае на звериный он походил слабо. Тот, кто оставил цепочку следов вокруг балка и изрядно натоптал у входа не мог похвастать ни массой тела, ни серьёзным вооружением. При всём старании Лукашин не смог обнаружить среди отпечатков ни единого намёка на отметины когтей. У той же росомахи, на которую он в числе прочих возложил вину за свои ночные страхи, когти это вообще визитная карточка.

Как ни странно, максимальное сходство след загадочного зверя имел с человеческим: пяточная кость, тоненькая полоска подошвенной связки и отпечаток пятерни, тоже совсем не хищной — очень узкой. За несколько часов прошедших с полуночи, благодаря очередной порции влаги, вымороженной из атмосферы, следы несколько устарели, потеряли грани, замылились. Всех деталей было не разобрать и след скорее угадывался, нежели чётко читался. Но одно было несомненно — существо не представляет угрозы. Нога Лукашина выше колена проваливается в сугроб, а тут не продавлен даже наст, слой снега, сформированный ветровым уплотнением.

Успокоившись, Лукашин сфотографировал самый чёткий отпечаток камерой телефона. Затем он вернулся в балок и принялся за ежедневный ритуал, заведённый им самим дабы не рехнуться от скуки. В очередной раз собрать-разобрать пластиковую лодку, снять-одеть новый гидрокостюм — очень эластичный и довольно тёплый, пальцами перебрать каждый сантиметр страховочных линей.

С удовлетворением осмотрев прочее своё оборудование, где особую гордость вызывал дюбельный пистолет для подводных работ, Лукашин перешёл к комплексу физических упражнений — тренировке вестибулярного аппарата, растяжке и кардионагрузкам.

Повиснув на перекладине, ощутил, как под весом собственного тела вытягиваются мышцы, зажатые во время ночного бдения, и с иронией вспомнил опыт прошлых лет, когда в попытках разогнать скуку и поддержать в тонусе организм, расчищал от снега прилегающую к балку территорию и сверлил на ручье шурфы, пытаясь найти подходящий для своих целей участок дна. Длины бура не хватало, чтобы пробить толщу льда, а предварительно выпиливая красивые бело-голубые кубы замершей воды, он изрядно износил цепь сучкореза и позже, уже в самом конце сезона, был вынужден спиливать побеги тальника обычной лучковой пилой.

Закат Лукашин встретил бодрым и решительно настроенным. Сейчас его волновал не столько новый визит неизвестного ночного гостя, сколько аномальный мороз, который, не подчиняясь прогнозам погоды, вновь, второй вечер подряд, после полуденной оттепели гонит столбик термометра вниз.

Ближе к полуночи повторилась вчерашняя история со скрипом за дверью, но только теперь Лукашин отсиживаться не собирался. Решительно поднявшись, он проверил заряды в ружье и с радостно-злой мыслью «хорошо бы это оказался волк» распахнул дверь.

Глава 2 Исаев

— Папа, папа! А как звали Карузо?

— Эх, сынок! Мне стыдно за тебя, ведь

любой образованный человек знает,

что Карузо звали Робинзон.

Анекдот

Столицу огромного государства сравнивают с магнитом, который манит, притягивает к себе талантливых, образованных или просто молодых и энергичных людей. Исаеву это сравнение не нравилось: сильное магнитное поле действует накоротке и совершенно неощутимо уже на незначительном расстоянии. А Москва прирастала жителями, вытягивая их из самых отдалённых уголков Страны. Это скорее слабейшая дальнодействующая гравитационная сила, наличие которой доказано, закономерности известны, но природа не совсем понятна.

Исаев тоже оказался подвержен этому воздействию: вот уже год, как он перебрался сюда, переведённый по линии МВД из провинциального города, и до сих пор не мог подстроиться под бешенный ритм жизни мегаполиса. Исаев считал себя деятельным и очень энергичным человеком, вполне заслуженно получившим новое назначение, но глядя на других москвичей он иногда сомневался в собственных талантах. Бежать по эскалатору и не то, чтобы вниз, а наоборот вверх — это было непостижимо, Исаев никогда бы не додумался до такой простой и в то же время глубокой мысли самостоятельно. Опускаться всегда приятно и необременительно, неважно самостоятельно или при деятельном участии посторонних. Но, вот, уж если тебя тащат наверх, то, будь добр, расслабься, и не толкайся, не смущай остальных собственным рвением.

В детстве, выбираясь по весне из посёлка в тайгу, наверное, каждый ребёнок развлекался тем, что, очищенную от коры маленькую веточку опускал в муравейник, где насекомые, облепив смоченный слюной инородный объект, забрызгивали его кислотой на радость юным добытчикам. Москва Исаеву напоминала такой же муравейник, стоит встать на пути или зацепить бегущего по своим делам, то обязательно получишь в ответ нечто едкое. Москвичи, в большей своей части, люди воспитанные и редко опускаются даже до раздражённого шипения, а тем более площадной брани, нет — ответом на неловкость Исаева обычно было молчаливое снисхождение: «Мы едва о тебя не споткнулись, но великодушно прощаем неуклюжего холопа, однако хозяину передай, чтобы нынче выпорол тебя, всенепременно».

Некоторое время Исаев грешил на собственное больное воображение и нет у москвичей никакого особого апломба. Стройный ответ он получил в Минске, куда направился однажды по служебной надобности.

Спустивший в местное метро, Исаев по привычке сразу же взял московский темп и немедленно споткнулся о какую-то тётку; услышал возмущённое «зачем так лететь»; почувствовал на себе осуждающие взгляды окружающих, и новые данные моментально сложились с результатами прошлых наблюдений. С одной стороны, городская среда порождает особенности поведения жителей, а с другой — горожане создают свою уникальную духовную атмосферу, и эта самоподдерживающаяся система медленно эволюционирует, развивается по своим объективным законам.

Москва Исаеву нравилась. В прежнем городе, в который Исаев перебрался после службы в армии, тоже была атмосфера, но только сильно разряженная и едва уловимая. Её плотность расслабляла, не задавала нужного тонуса ни местным властям, ни рядовым горожанам. Выщербленные тротуары и прочие коммунальные неурядицы с одной стороны, и неказистый бизнес с мусором мимо урн с другой. Даже заезжие деятели искусств чувствовали этот вакуум и воспринимали публику как невзыскательную, а гастроли как нечто необязательное, лишнюю возможность расслабиться.

Афиши балетной труппы из далёкой Столицы вызвали в Городе небывалый ажиотаж. Исаев, как человек уважаемый, сумел получить билеты в самом центре зала. Он специально отменил все дела на вторую половину заветного дня и надел самый лучший костюм.

Люди степенно несли себя между рядами, отыскивая нужные места, подчёркнуто не замечая знакомых, потому что присутствующие здесь все шесть с половиной сотен человек так или иначе связаны друг с другом если не напрямую, то по крайней мере регулярно встречались, виделись на улице, а шумные приветствия, обыкновенные для любых других случаев, в театре казались неуместными.

Представление Исаеву очень понравилось, и вообще, — вся публика была в восторге. Долго хлопали, кричали «Браво!», дарили солистам цветы.

Исаев тоже стоял и хлопал вместе со всеми. Ему было только немножко неловко за родной местный театр: половицы скрипели под атлетичным солистом, особенно когда он упирался ногами и делал поддержку партнёрше.

«Провинция! Какие же мы тут все тёмные, неужели сложно сделать нормальный пол?» — думал Исаев.

Он смотрел на артистов глазами полными восхищения и страшно завидовал мужчине, исполнявшему главную роль. Работяга! Было видно, как тяжело ему отрабатывать номер. Сам Исаев вряд ли бы сумел выпрыгнуть из некоторых позиций, а тут ещё партнёрша — явно тяжелее чем бронежилет и любая стрелковка с дополнительным БэКа. Мужчина работал на совесть. Пот летел во все стороны и попадал даже на зрителей в первых рядах. В особенно напряжённые моменты зал в едином порыве подавался вперёд на выручку артисту, когда казалось, он точно уже не удержит свою ношу.

В Москве, восхищение прошло и сменилось обидой, Исаев чувствовал себя обманутым. То давнее выступление балетной труппы больше походило именно что на цирковое представление, а не на драматический спектакль.

Как это действо происходит на самом деле, сыщик увидел здесь, в Столице.

Юноша, хотя уже после спектакля Исаев, просмотрев профиль артиста в интернете, обнаружил что этот «парень» старше его самого, передвигался по сцене тем особым образом, которому сложно дать точное определение, и можно было бы сказать, что «парил» если бы не партнёрша. Вот она, да — парила. Артист без видимых усилий помогал ей. Всё происходило легко и в то же время волнующе. Позже Исаев вспомнит, что совсем не обратил внимание: скрипит там что-нибудь или нет.

На этот раз Исаев был очарован исполнительницей женской партии. Такую и он бы смог легко подкинуть вверх, там весу даже на мешок картошки не наберётся — одни руки и ноги. Исаеву казалось, что дивно красивые руки почти одной длинны с ногами, даже вспомнился отрывок чего-то поэтичного: «Руки! Вы словно две большие птицы»[1].

Исаев влюбился во вновь открытый для себя вид искусства. Начисто отвергая либретто, он, не понимая смысла происходящего, реагировал на экспрессию, способность артиста дать эмоцию, а те запредельные гибкость, скорость и точность движений делали эти эмоции по-настоящему яркими. Теперь тот, прежний, солист из самого первого в жизни Исаева балета, казался штангистом-осквернителем вломившемся в храм Терпсихоры.

Новое увлечение изменило и восприятие женской красоты.

Переезд к новому месту службы оставил в прошлом полдюжины интрижек, отравляющих душу пониманием неизбежности фатального исхода многопараллельных романов. Потому, когда в иллюминаторе под крылом самолёта замелькали, всё убыстряясь, стыки бетонных плит, то вибрацию винглет и интенсивную работу закрылков Исаев посчитал своеобразным прощанием, будто помахал платочком всем женщинам этого города. А стоило крылатой машине оторваться от полосы и задрать нос при наборе высоты, как он откинулся на подголовник, расслабился, закрыл глаза, и на лице его появилась усталая улыбка. «Печаль моя светла», — фраза идеально подходила к минорному настроению, тем более помнится, там у поэта было ещё что-то про грустно и легко, и про то, что не любить оно, сердце то есть, не может в принципе. Великий человек всё-таки этот писатель! Очень хорошо всё изложил, жаль только, что текст по большей части повыветрился из памяти начисто.

Обновлённое понимание женской сексуальности выходило каким-то туманным и путанным. Из зрительного зала балерина кажется такой невесомой. Существо, сотканное из эфира, питающееся исключительно нектаром.

В своём стремлении приблизиться, оказаться рядом с предметом обожания, Исаев пробрался не только за кулисы, но и сумел добиться внимания, почти что, расположения, одной из актрис кордебалета.

Летние посиделки на террасе дорогого ресторана, ни к чему не обязывающие, но вместе с тем разорительные, способствовали некоторому пересмотру ценностей и приоритетов. Исаев каждый раз едва сдерживал себя от непристойного разглядывания спутницы, одетой, или скорее почти полностью раздетой, соответственно тому изнуряющему городскому зною, что не отступает из каменных джунглей даже с уходом солнца за горизонт.

Сыщик чувствовал себя натуральным болваном, будучи не в силах удержаться, слишком явно демонстрируя интерес к необычайно стройному и сильному женскому телу, чем доставлял его обладательнице нескрываемое удовольствие.

Подсматривая, как под кожей от малейшего движения играют, перекатываясь, точными линиями мышцы, Исаев — на самом деле ловкий, стремительный и сильный мужчина — чувствовал досаду от ощущения себя рыхлым ноздреватым тюленем, беспомощно распластавшимся на каменистом пляже. Неуклюжий, мучился он недолго, пару-тройку вечеров — до полного изнеможения своих финансовых запасов. Данный факт и поставил точку в болезненном увлечении фантомом, бредовым надуманным идеалом.

Определившись с предпочтением наблюдать прекрасное в специально отведённых местах, он, тем не менее, так и не сумел вернуться к прежнему опыту необычайной лёгкости в отношениях с противоположным полом. Не то чтобы это была какая-то пуританскаяразборчивость, за отсутствие которой он не раз укорял себя в прошлом. Случайному наблюдателю подобное состояние было бы ещё одним подтверждением столичной пресыщенности, но самому Исаеву хотелось отнести это на счёт необычайной чувствительности и разборчивости, развившихся на фоне увлечения искусством.

Однако обманывать себя он не привык. Добиться понравившейся женщины у него скорее всего получилось бы. И даже не «скорее всего», а наверняка, вот только хранить дома произведение искусства, это та ещё проблема: тут потребуются как особые условия для поддержания идеала, так ещё и на про посягательства других любителей прекрасного забывать нельзя — в общем, денег на такую красоту уйдёт немеряно. Впору задуматься о смене вида деятельности.

Сыскное ремесло Исаеву нравилось, при этом он искренне недоумевал, как некоторым из коллег удаётся совмещать скоромное жалование с обладанием различными статусными вещами. Почти всегда, объяснение находилось в наличие обеспеченной родни: дяди, тёти, тёщи, а у самых нескромных родители и даже жёны с любовницами обладали изрядным богатством, но Исаеву претила сама идея — становиться на один уровень со своей клиентелой, сливаясь в экстазе целеполагания — всеми правдами, а чаще обычного неправдами наживать добро. Это как в том полицейском УАЗике, где пассажиры по обе стороны решётки с удовольствием слушают шансон, и от перемены местами там вряд ли что-то изменится. Подумаешь — не так сели! В итоге личная жизнь Исаева, естественным образом встала на паузу, связываться с высокозатратной грацией он был ещё не готов, а прежние красавицы явно не дотягивали до планки, взятой во время такого скоротечного куртуазного романа.

Кроме зарубки на сердце, это летнее приключение оставило дополнительный след, переменив отношение к одежде. Прежде сыщик одевался тщательно, избегая ярких цветов и дерзких фасонов, предпочитая строгие костюмы и ботинки тёмных спокойных цветов. Этот стиль только на первый взгляд кажется простым и доступным.

Исаев начал подмечать отличия собственных вещей от нарядов столичных коллег и пришёл в ужас от стоимости брендовой обуви и одежды. Подобная униформа, пошита из качественных материалов с использованием сложных выкроек и потому выгодно отличается от своих бюджетных копий. В результате, когда ты единственный кто носит костюм дешевле двух квартальных зарплат, то игнорировать подобный факт крайне непросто.

Исаев принимал, и стойко терпел светские беседы коллег о допустимых сантиметрах манжет сорочки из-под рукавов пиджака, пацанских «котлах» и элитном алкоголе, справедливо ощущая себя парией в рядах отпрысков новоявленной служилой знати. Наконец, он справедливо рассудил, что демонстрировать профессионализм, серьезный настрой и компетентность проще и главное дешевле через пунктуальность, аккуратность в общении, а также проявление энергичного деятельного участия в порученной работе. Эти качества с большей эффективностью нежели внешний вид расположат коллег к сотрудничеству и повысят доверие руководства. В итоге мягкие коричневые кожаные туфли, им в цвет недорогой пиджак, брюки свободного кроя превратились в повседневный стиль, органично дополняя джинсы и кроссовки.

Жизнь в Столице меняла Исаева, он чувствовал в себе эти изменения, радовался им, но какие-то вещи менять отказывался самым решительным образом. Одной из таких привычек оказался воскресный утренний сон, с его негой, полным довольствием, ощущаемым сквозь обрывочные картины сновидений. В такие моменты Исаеву никогда не снились кошмары, даже больше — порой приходили решения сложных проблем. Не раз Исаев просыпался в полной уверенности, как ему нужно поступить в той или иной непростой ситуации и ещё ни разу не пришлось пожалеть о сделанном выборе.

Но в одно, совсем не прекрасное, утро все сладкие утренние грёзы в клочья порвал телефон. Городской! Исаев накануне намеренно отключил звук в мобильном и теперь омерзительно громкий звон дьявольски архаичного устройства заставил его в буквальном смысле выпрыгнуть из кровати.

Исаев уже и не помнил, когда в последний раз разговаривал по городскому телефону, а этот домашний монстр и вовсе зазвонил впервые, кто бы мог подумать, что у него такой душераздирающий голос.

— Исаев! — голос генерала звучал издевательски и с изрядными нотками злости, — я тебя там ни от кого не отрываю, чего телефон не поднимаешь? Всё утро до тебя не могу дозвониться. Благо помощник вспомнил, что ты в служебной квартире проживаешь.

Помощником генерал называл собственную секретаршу и первое время Исаев недоумевал относительно «помощника» пока, несколько раз следуя указаниям генерала, не столкнулся с этой высокой и стройной блондинкой. Количество звёзд на погонах «помощника» равнялось звёздам Исаева и было понятно, что в гонке за генеральскими лампасами девушка явно лидирует.

Мысленно поставив девушке ещё один плюсик, — утренний, ни свет ни заря, совет шефу стоит никак не меньше, чем кофе и омлет, — Исаев сосредоточился на разговоре с непосредственным начальником.

Речь шла о каком-то убийстве и возможно даже о целой серии убийств, с которыми что-то не так. Исаев не мог понять с какой стати такое внимание к происшествию, если оно не вызвало даже минимальной реакции общественности. Со слов генерала было сложно понять — причём здесь центральный аппарат, и на прямой вопрос Исаева тот совершено неожиданно снизошёл до подробностей:

— Капитан! Да, там смерть какая-то странная, вроде мужик насмерть замёрз в тайге.

— Ну так! Ещё бы не замёрзнуть. Север, там людям положено замерзать, особенно мужикам, особенно в тайге, — спросонья Исаев явно выходил за рамки субординации, но генерал либо не замечал, либо не желал замечать вольности подчинённого, делая скидку на ранний звонок.

Проигнорировав выпад, абонент на другом конце провода перешёл к постановке задачи:

— Ты родом из тех мест, вот и подключишься. Республиканское следствие работает, но похоже они упёрлись в стену, ни тпру, ни ну. А дело горячее, Исаев. Люди напуганы и у серьёзных товарищей могут возникнуть с этим проблемы. Ты это понимаешь? — дождавшись невразумительного хмыканья, генерал медленно, чеканя каждое слово, закончил свою мысль, — До конца лета вопрос нужно решить. Крайний срок осень, но лучше лето. Капитан, лучше лето. Ты понял меня? Нужно будет ещё людей успокоить, прежде чем они вновь приступят к работе.

Исаев принялся было за дежурные заверения, что всё ему понятно, хотя и обещать он ничего не может, потому что… Генерал не стал его слушать, и бросив напоследок, что все подробности уже есть у его, Исаева, помощника, повесил трубку.

Исаев с обречённостью приговорённого на расстрел, протопал к своей кровати и рухнул на спину.

Да, у Исаева теперь тоже есть помощник. Не блондинка, а брюнетка, совсем не такая высокая и сытая девочка как генеральская секретарша, и конечно же без лишних звёзд на погонах.

Исаев очень дорожил сложившимися профессиональными отношениями и не лез с расспросами о делах, выходящими за служебные рамки, поэтому совсем ничего не знал о коллеге, кроме того, что в вопросах организационных, связанных с различными административными процедурами, ей не было равных.

[1] Из песни «Руки» на слова В.Лебедева-Кумача.

Глава 3 Помощница

В сумочке Стивен Кинг

В плеере плачет Стинг

Михаил Шелег. «Московская осень»

На работу она добиралась на метро, а возвращаться домой предпочитала пешком. Обычно это происходило поздно вечером и маршрут пролегал через дворы и по небольшим улочкам, вытянутым параллельно основным городским магистралям.

Каждое такое возвращение превращалось в настоящее путешествие. Конечно, если идти, уставившись себе под ноги, то ничего кроме усталости пройденные пять с небольшим тысяч метров не оставят. Но ведь вокруг живут люди и тому, кто умеет смотреть и чувствовать, среди огромной толпы никогда не бывает скучно.

Первое время она предпочитала оживлённые центральные улицы, опасаясь полутёмных дворов. Однако, одни и те же персонажи за витринами кафе и магазинов не вызывали особого интереса — унылые потребители, которые одинаково улыбаются и кривляются, копируя позы и жесты героев рекламных роликов и модных сериалов.

Походы сквозь московские дворы тоже не всегда были удачливыми, особенно летом. Полуденный зной раскалял каменные панели квартир, выгоняя людей во дворы, а на миру, в обществе, человеку свойственно вести себя ненатурально, искусственно искажая собственный образ, порой не в лучшую сторону.

Всё менялось с приходом осени, когда дни становились короче и в домах зажигались огни, тогда из темноты улицы словно из зрительного зала можно наблюдать, что твориться на нижних этажах, выставленных на всеобщее обозрение.

Из сотен квартир на первых этажах домов, расставленных по маршруту её ежевечерней прогулки, обязательно находились десятка полтора-два жилищ, в которых хозяева забывали зашторить окна или же не считали нужным этого делать в принципе.

В одном из окон почти весь проём занимал дивный горшок с необыкновенным растением, название которого было ей незнакомо. В отдельные вечера рядом с горшком появлялся лысый мужчина средних лет с отвисшим небритым лицом, неопрятный вид его дополняла серая, бывшая некогда белой, майка-алкоголичка — растянутая и потерявшая размер, она висела на груди и плечах, туго обтягивая здоровенное брюхо. Мужчина аккуратно протирал от пыли листья питомца. Погружённый в своё занятие, от усердия разинув рот и высунув язык, он не замечал ничего вокруг и конечно не подозревал о нездоровом интересе, разгорающемся в глазах незнакомки, регулярно наблюдающей за ним из темноты.

Если удавалось застать «цветовода» у своего окна, то дальше она шла до своего дома, не обращая внимания на другие окна. Неопрятный мужчина занимал её мысли с каждым разом всё сильнее. Она не замечала признаков алкоголизма на его лице и в тоже время он явно не мог похвастаться своим высоким статусом в обществе. Выстроить систему, в которую укладывается полное отсутствие награды за такие выдающиеся качества как аккуратность, прилежание, трезвый образ жизни у неё никак не получалось. Ведь именно на эти козыри она рассчитывала в своей жизни, отказавшись от отцовской протекции и покровительства. В какой-то момент девушке в голову пришла мысль, что и она через несколько лет будет вот также стоять у окна, смущая прохожих своим унылым видом. Герои Джека Лондона остались на страницах книг, а ей здесь и сейчас без всяких там клятв черепахами Тасмана нужно было решить, насколько это важно, что останется от тебя: унылая пыль, или же пепел от яркого горения. Обыватель обычно не видит здесь особой разницы, ведь конец всегда один — небытие.

Перспектива вечного стояния у окна ужасала, а дальнейшие размышления на эту тему изводили её, опустошая эмоционально. Подозревая, что таким образом можно и нервный срыв на пустом месте заработать, она решилась нарушить первое своё «нерушимое» правило — никогда не использовать служебное положение в личных целях.

Участковый первоначально отнёсся с недоверием как к визиту человека из центрального аппарата, так и к её необычной просьбе. Но, повстречав на своём веку и более экстравагантные запросы, с лёгкостью согласился помочь прояснить на счёт нужного человечка. Пробить о «цветоводе» что-либо по базе данных не вышло, владелец квартиры с дивным горшком на окне оказался чист, поэтому личный визит в компании участкового полицейского показался взвинченной до предела девушке самым быстрым способом удовлетворить любопытство и вернуть былое спокойствие.

Дверь им открыл тот самый лысый мужчина, в той самой растянутой майке. Визит сотрудников полиции его явно удивил. И пока участковый задавал полагающиеся в подобных ситуациях стандартные вопросы, она оглядывалась вокруг: местами отставшие от стен обои, пустые квадратики отвалившейся керамической плитки, новый холодильник, блистающая чистотой газовая плита и перемытая посуда, аккуратно составленная в сушилку, оставляли какую-то недосказанность — ни туда, ни сюда.

Прилежно отвечавший на заданные вопросы «цветовод» всё больше и больше отвлекался, бросая недоумённые взгляды на девушку, с интересом разглядывающую его холостяцкую кухню. В какой-то момент он полностью переключил на неё своё внимание и в возбуждении воскликнул: «Да что здесь происходит, в конце концов?! Что вам от меня надо?»

Участковый ничего не сказал, но в его взгляде читалось такое же недоумение.

— А почему всё у вас так? — вопросом на вопрос ответила девушка, обводя глазами всю неустроенность, а рукой акцентируя внимание на особо вопиющих признаках разрухи.

Участковый закатил глаза, а лысый мужчина побагровел. Поры на коже его головы вздулись, выпустив крупные капли пота. От еле сдерживаемой ярости, подбородок его пришёл в движение, а щёки мелко затряслись:

— Это мой дом, я здесь живу, мне всё нравиться и не вам меня учить, — так и не сумев вложить в сказанное всю свою ярость, мужчина сжал кулаки и надвинулся на девушку.

Она помнила беспомощное отчаяние, накатывающее на неё вечерами, и не собиралась отступать, не получив ответа.

— Вы жизнь прожили и чего добились, это ваши результаты? — она кивнула на особо безобразный угол обоев, не просто отклеившийся от стены, но уже отогнувшийся и провисающий под тяжестью скопившейся пыли и кухонной копоти.

Участковый, прикрыв глаза, сделал вид, что его здесь нет, девушка упёрлась в оппонента взглядом не менее яростным, а в голосе её звучало обвинение, замешанное на чистой, ничем незамутнённой ненависти: «Как же ты мог так облажаться, дурак!»

Мужчина сам регулярно задавал себе этот вопрос, и теперь прочитав его в бусинках суженных зрачков, сломался. Взор его помутнел, плечи обмякли, а подбородок затрясся на иной лад — ещё мгновенье и лысый мужчина зарыдает.

«Нет, только не это», — она не может позволить сбежать этому человеку и спрятаться за приступом истерики. Девушка внезапно вскочила и ухватив «цветовода» за щёки хорошенько его тряханула: «Ну!» — не позволила ему отвести взгляд.

— Я струсил! Струсил. У меня была возможность, а я отказался, испугался взять на себя ответственность. Понимаете? — внезапно сквозь проступающие слёзы он улыбнулся, — Нет, этого сейчас вы не поймёте, ещё рано, но однажды придёт момент и тогда вам нужно будет не ошибиться.

Мужчина шумно вздохнул, скинул со своего лица её руки, поднялся и ушёл в глубину квартиры. Участковый сидел, наблюдая за ними обоими, разинув рот.

***

— Живёт в гражданском браке, зарегистрирован в Смоленске, самозанятый. Жена говорит, уехал по работе на Север.

Она стояла посреди кабинета своего шефа, обхватив руками серую папку-регистратор. Те несколько листов, что переслала ей по электронной почте генеральская секретарша, содержали отчёт о проведённом расследовании, а также несколько фотографий с места преступления иллюстрировавших неутешительный вывод об отсутствии каких-либо зацепок и перспективных версий.

— Было похожее нападение на дорожного рабочего. Он живой. Правда уехал с Северов, доконала его суровая якутская романтика, забился на самый юг России.

— И чем это нападение похоже на другие?

— Время года, особенно крепкий мороз, орудие покушения…

— Установлено? — перебил неспешный доклад Исаев.

— Нет. Потерпевший несколько двинулся рассудком.

Исаев скривился, терпеть не мог этого: «Клейкий ярлык, как отметка на лбу»[1].

Гримаса шефа не осталась без внимания и комментарий подчинённой не заставил себя ждать:

— Я нисколько не преувеличиваю. Мужчина столкнулся с нападавшим на улице. Холод невообразимый, а он про девушку в лёгком платье, босую и страшно красивую.

— Хм, странно. Ты с ним связалась?

— Да, но только он на контакт не идёт, твердит, что нечего ему добавить к ранее сказанному.

Исаев, с хмурым видом замерев у окна, задумался, взгляд его упёрся в некую, одному ему ведомую точку, за пределами этого мира. По стеклу снаружи, извиваясь, ползли капли дождя — весна в столице, порой неотличима от осени.

В голове не было ни единой версии случившегося, а из информации, которой располагало следствие не получалось извлечь ни малейшей зацепки, кроме совсем уж совсем сомнительного свидетеля.

Зобов Михаил Сергеевич, уроженец Краснодарского края, разведён, детей не имеет, привлекался за мелкое хулиганство, отслужил в армии, участник боевых действий, фигурировал в материалах о насильственных действиях в отношении мирного населения. После службы почти сразу работал в крупных компаниях на севере, но вот уже три года как безвылазно сидит у себя дома.

— А что за история с армией?

— Да мутное какое-то дело. Журналюги нарыли материал об изнасиловании, убийстве, мародёрстве…

— Ясно, — оборвал капитан доклад подчинённой.

По возрасту они с Зобовым почти одногодки и оба получили возможность исполнить свой долг перед Отечеством. В то время армию обвиняли во всех возможных и даже невозможных делах, но сам Исаев фигурантом если и проходил, то лишь по медицинской части, да в документах «на присвоение». Правда награду за ту историю присвоили другому, неизвестному ему командиру, и как много позже заметил ротный: «Если бы посмертно, то не сомневайся — получил бы, а так, другим нужнее, „Золотая звезда“ для офицера это прямая дорога к лампасам». Тут и не поспоришь, Исаев сам не раз наблюдал откомандированных на фотосессию: «У вертушки»; «Рядом с бэтером». Тут особенно важно, чтобы заваренная дыра попала в кадр. Ну и в горы парней надо вывезти, чтобы сфоткались у каменной осыпи, ещё — в городе на главной площади на фоне Здания Правительства.

Отгоняя ненужные воспоминания, Исаев тряхнул головой, что-то ускользало из зоны внимания.

— А откуда такие подробности, сейчас же ни за кем не уследишь, а тут всё по полочкам, вот с чего ты решила, что Зобов этот в Краснодаре? По месту регистрации?

— Ну, может и не по месту, но точно в Краснодарском крае. Я запросы затребовала у всех подряд. Участковый — мимо, а вот участковый врач, — да. Из поликлиники пришёл ответ, что это их клиент. Постоянный. Анализы регулярно сдаёт, наблюдается урологом. Я позвонила…

Исаев удивлённо приподнял бровь.

— Ну да, позвонила. Просто интересно стало, молодой ещё мужчина, в самом расцвете сил — что у него может быть такого?

Исаев на секунду оторвался от окна и посмотрел на девушку. Тон подчинённой… Не то чтобы не понравился, но будто это она не про абстрактного Зобова говорит, а на его, Исаева, счёт интересуется.

— И что же «такого» тебе сообщили? — с нажимом в середине фразы поинтересовался капитан.

— Сообщили, что Зобов с точки зрения урологии абсолютно здоров.

В кабинете установилась тишина. Исаев первым нарушил молчание:

— Значит, этот абсолютно здоровый Зобов пока единственная надёжная зацепка, — задумчиво и несколько разочаровано протянул сыщик.

Помощница пожала плечами:

— С ним уже работали, результата никакого.

— После покушения работали это понятно, а после убийства Лукашина?

— Нет, — несколько растеряно произнесла она, — только после покушения.

Исаев покивал в ответ, всё также высматривая нечто за пределами кабинета.

Внезапно кивнув какой-то пришедшей в голову мысли, он повернулся к помощнице, попросил продиктовать мобильный номер Зобова и тотчас набрал его на своём телефоне.

***

Раскрыть преступление, не поднимаясь из-за компьютера? Она слышала — в киноиндустрии появился такой детективный жанр, впрочем, ещё несколько новых технологий и фантазия станет реальностью. Хотя стоит признать, что переработать массив данных и найти полезную информацию согласно заданным параметрам это работа скорее для искусственного интеллекта. Порой у девушки возникало ощущение, что она превращается в справочный автомат. Но всё же работа чаще приносила именно удовлетворение: вот вчера-сегодня нет ни малейшей зацепки, а стоит просидеть пару недель в архиве за документами или записями камер наблюдения и следствие получает новый импульс. В такие моменты она ликовала:

Поэзия — та же добыча радия.

В грамм добыча, в годы труды.

Изводишь единого слова ради

Тысячи тонн словесной руды.

Владимир Маяковский будто именно про неё написал эти строки, метафорически выходило очень точно. Вот только, никто больше не хотел разделить её очередной триумф — его просто не замечали. И внимание коллег не переходило границ обычного интереса к симпатичной девушке переполненных гормонами мужчин. Сальные липкие взгляды на корпоративах и вечеринках в честь удачного расследования никак не тянули на достойную оценку её кропотливой работы — самцы не самые лучшие ценители интеллектуальных побед. Редкие посиделки с подругами проходили за обычными бытовыми разговорами и скорее помогали отвлечься от дел служебных, тем более застолью чаще всего предшествовал либо поход по магазинам, либо иное мероприятие из разряда счастливой женской жизни.

И всё же! Ухоженные ладони и ступни, расслабленное массажем лицо, новая причёска, красивое нижнее бельё, это пусть значительная, но всё же недостаточная часть успеха — разговоры в итоге всегда сводились к обсуждению наличных сексуальных партнёров. Подругам было чем похвастать: незамужняя расписывала в подробностях достоинства своего очередного кавалера; замужняя — хвасталась мужем и также делилась подробностям о достоинствах своего нового любовника.

Однажды усомнившись в словах подруг, — ну не делают мужчины так вычурно и затейливо, по крайней мере её личный опыт в том порука, — девушка проследила за той, которая замужем. Две недели анализа данных камер наблюдения, триангуляция показаний вышек мобильной связи и стало понятно, что маршрут «дом-работа-магазин-дом» ни разу не был нарушен, а мобильные телефоны обоих супругов вечерами всегда находятся в зоне одной и той же станции сотовой связи. Оставался вариант служебного романа, но и этот вопрос был закрыт после изучения досье коллег замужней подруги — под описание страстного неудержимого мачо не подходил ни один, ну просто физически никто бы не управился с заявленными подругой подвигами. Едва ли кто-то из них подходил на роль дерзкого самца, способного затащить девушку, разгорячённую алкоголем и танцем, в туалет, бесконечно долго терзать, а затем с победным видом пройти мимо обескураженных случайных свидетельниц. Единственный «плохой парень» оказался отвратительным мужланом, этот если и потащит, то в туалет мужской на позор и унижение.

За второй, той которая не замужем, девушка решила не перепроверять — и так понятно, что обе подруги сочиняют. Это открытие натолкнуло на идею самой нафантазировать себе сердечного друга. И каково было удивление девушки, когда её новый руководитель оказался едва ли не точь-в-точь с выдуманным героем. Для стопроцентного совпадения требовалось прояснить лишь насчёт отдельных показателей, но стоило об этом только подумать, как девушку бросало в жар, и она гнала от себя эти мысли.

В то же время, шеф вёл себя отстранённо, и закравшееся было сомнение пришлось разрешать привычным способом — она навела справки — всё оказалось нормально: неоднократно замечен, абсолютно традиционен и крайне разборчив. Поэтому после недолгих раздумий девушка решила взять инициативу в свои руки. Вот только с чего начать-то?

Подруги слушали её с открытыми ртами, а от интимных подробностей даже у неё самой возникало ненужное здесь и сейчас напряжение. О том, что всё придумано от начала до конца, никто не мог и помыслить — эта тихая, аккуратная, приторно честная девушка просто неспособна на такую забористую расцвеченную подробностями любовную историю, отчего верилось в неё сразу и без малейших сомнений. А поскольку дьявол обычно кроется в деталях, то в повествовании лучше всего придерживаться какой-то художественной основы. Компиляция сцен из лишённых сюжета фильмов для взрослых и крепкого классического произведения оказалась самым настоящим коктейлем правды.

Ко мне он кинулся на грудь;

Но в горло я успел воткнуть

И там два раза повернуть

Мое оружье… Он завыл,

Рванулся из последних сил,

И мы, сплетясь, как пара змей,

Обнявшись крепче двух друзей,

Упали разом, и во мгле

Бой продолжался на земле.[2]

К окончанию рассказа лёгкая поволока затянула глаза замужней подруги, а незамужняя севшим голосом спросила:

— А что у него в кабинете дивана не было что ли?

— Был, наверное, я сейчас ни в чём не уверена, — рассеяно пролепетала рассказчица, чем поставила окончательную точку в правдивости выдуманной истории.

Этот пятничный девичник получил неожиданное продолжение. В понедельник, по окончании работы, случился тот редкий случай, когда девушка покидала Управление одновременно со своим шефом. Оказавшись снаружи здания, они некоторое время шли вместе, продолжая обсуждение событий минувшего дня. Внезапно, будто спохватившись, помощница коснулась руки начальника, извинилась, и отошла в сторону. Сделала она это настолько эмоционально, умоляюще засеменив ногами и даже немного приседая, что мужчина тепло и дружески улыбнулся ей в ответ, прощаясь: «Конечно! До скорой встречи!»

— Ну, и как это понимать? — строго обратилась она к застывшим соляными столбами подругам.

— Да вот, мы просто мимо шли, — первой нашлась с ответом замужняя.

— Да, чисто случайно, — отмерла незамужняя, — решили кофе выпить. Вот тебе как раз собирались позвонить.

— Ага, дырку только в нём не прожгите! — обе девушки оторвались от спины удаляющегося Исаева, тот даже повёл плечами, избавляясь от наваждения — неприятного чувства, словно от буравящего взгляда, и будто бы даже не одного, а сразу двух.

«Дело принимает совсем скверный оборот. Эти теперь с меня не слезут, надо что-то делать», — обречённо подумала горе-фантазёрша, позволяя увлечь себя к дверям ближайшего кафе.

[1] Из песни В.Высоцкого «Весёлая покойницкая»

[2] Отрывок из стихотворения «Мцыри», М. Ю. Лермонтов

Глава 4 Зобов

Когда воротимся мы в Портленд

Песня Б.Окуджавы

Он знал, что у него тоже есть посттравматический синдром. Правда, в отличии от других сослуживцев, его не пугали резкие громкие звуки, не мучали кошмары и с виду он ничем не выделялся в толпе. Разве что, перемещаясь по городу в тихие безлюдные часы, ловил себя на том, как неосознанно прижимался к стенам да просчитывал сектора обстрела из окон выгодно стоящих домов. Однажды он ненадолго уснул в рейсовом автобусе, и просыпаясь под звук работающего дизельного двигателя, ему казалось, что он снова едет в походной колонне и вот-вот подорвётся фугас под головной машиной. Дёрнувшись на своём месте, он огляделся и тут же облегчённо выдохнул. Едва успел вытереть со лба холодную испарину, как автобус остановился у придорожного сервиса, выпуская пассажиров на перекур и посещение уборной. От запаха шашлыка скрутило живот. Водитель, добродушно ухмыльнувшись: «Укачало!» — предложил понюхать нашатыря. Отпустило.

— Вам, Зобов, в принципе грех жаловаться, симптомы сглажены. Просто лёгкое расстройство психики, даже и не расстройство ещё, а так, некоторая дезориентация, — психотерапевт реабилитационного центра улыбнулась, но тут же строго продолжила, — Не злоупотребляйте алкоголем, социализируйтесь. Старайтесь хорошо зарабатывать, не забывайте про общественную работу, семья опять же. Главное, это активный образ жизни! Гормональный уровень после тяжёлого длительного стресса лучше всего снижать постепенно. На это уйдут годы, но вы молоды и у вас впереди вся жизнь!

Психотерапевта Зобов уважал, сам был свидетелем, как эта женщина мозги вправляет самым отмороженным и безбашенным пацанам. Алкоголя он и так боялся — видел к чему приводят частые посиделки ветеранов. Кроме прочего, ему претило оставлять главным жизненным опытом, то, что произошло с ним на войне, а ветераны, собираясь, всегда пускались в воспоминания, которые он лично предпочёл бы забыть навсегда.

«Образ жизни», «зарабатывать», «гормональный фон», при некотором раздумье привели его на Крайний Север. Там в отдельные моменты уровень адреналина бил все рекорды, к тому же финансовые вопросы удавалось закрыть надёжно и с запасом на несколько лет вперёд.

Единственное с чем вышла заминка, это семья. Никак не получалось привести в порядок личную жизнь. Зобов сторонился женщин или даже боялся. После возвращения он видел в них исключительно добычу, трофей и не мог совладать с рвущимся изнутри зверем.

Стоило оказаться с девушкой в интимной обстановке, как он становился чрезмерно настойчивым, а сопротивление незадачливой подруги его распаляло и сжигало пути к отступлению. При трезвом анализе он понимал, что движет им вовсе не похоть или жажда насилия, это была потребность полностью владеть своей жертвой, получая мистическое удовлетворение от её беспомощности. Власть над поверженной, неспособной к сопротивлению добычей рождала чувство эйфории, опьянения. Он пытался уяснить для себя, что мотивирует его на эти действия и раз за разом возвращался в тот злополучный день, когда накуренный приятель после нескольких дней провокационных разговоров подбил их на обернувшийся вечным кошмаром рейд.

Понимая, что уже несколько раз он прошёл по самому краю, Зобов намеренно держался от симпатичных ему женщин на расстоянии, он хорошо чувствовал всю мощь болезни, растущей внутри него. Словно машинист несущегося под откос поезда он мог только наблюдать за приближением катастрофы. Асфиксия до сих пор заканчивалась потерей сознания, а прихваты его зубов оставляли лишь кровоподтёки, но Зобов знал, чувствовал, как его зверь наслаждается теряющим силы и ставшим вдруг податливым телом жертвы, а впиваться зубами в мягкую плоть и ощущать, как в самый последний момент недостаточно острые зубы соскальзывают по упругой коже, с каждым разом становится делом всё более раздражающим из-за недосказанности момента.

В тот поздний пятничный вечер вся бригада расслабилась, кто-то упился до беспамятства, а кто-то ещё только пытался. Зобов в последнее время не пил вовсе, чем вызывал шуточки со стороны коллег. Даже небольшая доза алкоголя смывала оковы, которыми он пытался обуздать дремлющее в подсознании животное. Стоило после употребления сомкнуть глаза, как в сознание врывались образы, сводящие с ума — картины того возможного будущего, которому Зобов противится и не даёт возможности случиться.

По счастью, сухого закона придерживался ещё один участник застолья, самый молодой из трёх ребят, что нежданно приехали под самый вечер.

— Никак не можем привыкнуть, когда в четыре часа уже темно, а ночевать в машине по такому морозу это верная смерть.

— Ну да, а по зимнику в темноте ехать и тяжело, и опасно, — соглашался с случайным собеседником Зобов.

Молодой человек производил самое благоприятное впечатление, едва перешагнув тридцатилетний рубеж, он оказался владельцем бизнеса, с которым соглашались вести дела властные структуры. И вот теперь он здесь и сейчас проводит разведку местности, для разработки технического решения под крупный инфраструктурный проект Республики.

Зобов видел, как смотрят на молодого руководителя его более возрастные подчинённые, как они одеты, экипированы, какая дорогая машина их сюда доставила. При этом при всём, парень не пытался ограничивать своих людей, значит доверяет им полностью, держит за равных, чего редко встретишь в современном начальнике.

Ближе к полуночи Зобов решил выбраться наружу — набрать снега для утреннего пользования. От полного ведра остаётся едва ли четвёртая часть воды, поэтому периодически требуется выходить на мороз за новыми порциями, чтобы полностью наполнить ёмкость.

Ступив за порог, он включил наружное освещение и поёжился от невыносимого холода, но даже не чертыхнулся по своему обыкновению, настолько умиротворяющей оказалась беседа с необыкновенным путешественником.

Зобов никогда не ленился отойти подальше от балка, чтобы случайно не зачерпнуть в ведро какого-нибудь мусора. Но едва он сделал шаг, как до его слуха донёсся странный звук, повторивший скрип его валенка по до конца не счищенному с крыльца снегу, вот только новое звучание вышло более звонким, словно кто-то невероятно лёгкий ступил на снежную целину.

От неожиданности Зобов замер. По спине, поднимая дыбом несуществующую шерсть, пробежала стая мурашек. И тут же новая серия шагов сложилась в настораживающую хищную поступь. Однако стоило человеку увидеть того, кто вышел в круг света, очерченного вывешенным над дверью фонарём, как весь алармизм от разогнанного по крови адреналина сменился вожделением, будто в знакопеременной сети переключилось направление тока.

Незнакомка была прекрасна. Огромные черные глаза буквально сверкали на идеально белом, молочном, лице, тонкие брови вразлёт, и такие же чёрные волосы, струящиеся на плечи. Миниатюрная точёная, идеальная фигура.

Зобов сам не заметил, как девушка очутилась рядом. Он только и успел что сделать шаг навстречу, как тут же произошло невозможное — зверь старательно удерживаемый в взаперти на самой глубине подсознания вырвался наружу, в одночасье разметав так долго выстраиваемые барьеры.

***

Оказалось, Зобов не просто в Краснодарском крае, а вообще спрятался от холодных ветров за водоразделом кавказского хребта. Он легко согласился на встречу, сообщив, что ему удобнее будет в полдень на нейтральной территории, например, в сквере. Явиться в отделение полиции он категорически не пожелал.

Ещё не прошло и трёх часов как Исаев шагал в Домодедово под пронизывающим московским ветром, поэтому сейчас он был только рад провести несколько часов под ласковым весенним солнцем, к тому же вокруг всё дружно цветёт, притягивая взгляд невиданными на Севере формами. Такие привычные летом пальмы теперь выставили, вывесили во все стороны свои белые и ярко-жёлтые метёлки. Есть в их цветении нечто неприличное, скабрезное. Расшиперились!

Исаев пришёл к условленному месту едва ли не одновременно с Зобовым. Не узнать ценного свидетеля было невозможно. Через всё лицо мужчины тянулись четыре параллельных полосы бордового цвета с жёлтыми отметинами нагноений — паталогические рубцы с трофическими язвами.

— Вот, каждую зиму так — объяснил Зобов шрамы на лице, сопроводив слова жестом — указательным пальцем он обвёл овал лица.

Потенциально ценный свидетель сам взял инициативу в разговоре, стоило только представиться друг другу.

— Ненавижу холод. Весной всё начинает заживать, летом вообще нормальный человек. А как приходят осенние холода… — Зобов безнадёжно махнул рукой.

— Холодовая аллергия? — достоверно изобразил сочувствие Исаев.

— Не знаю, — раздражённо ответил Зобов, — всё из-за этой ведьмы. Врезала своими когтями, что твой медведь. Искры из глаз и даже сознание потерял на секунду.

— Это называется нокдаун, потрясение, — поправил Исаев.

— Я знаю, что такое нокдаун, а там я сознание полностью не терял, так… вспышка перед глазами, — Зобов осознав, что сам себе противоречит, скривился, — Упал, обернулся снова к ней, а той и след простыл. Фонарь над входом пятно света даёт метров на пять, не могла же она в воздухе раствориться.

— А следы?

— Какое там! Я в кровище весь — не унять. Парни решили медведь-шатун, повываливали наружу, всё затоптали. Палить начали, кому-то что-то почудилось в темноте.

— Утром не пробовали снова поискать?

— Чёрт их знает, может и пробовали. У меня кровь никак не останавливалась, — Зобов скривился и в подражание кому-то пискляво прокричал, — Холодом, холодом надо… Идиоты.

— Я в материалах дела читал ваше описание нападавшей. Среди вас женщин не было, но может быть машина на зимнике могла остановиться?

— Ночью? — вопросом на вопрос ответил Зобов, — слышали песню «вперёд пятьсот, назад пятьсот»? Вот, это как раз про то место. Никого там не было и быть не могло.

— А внешность, может вы рассмотрели нападавшую?

Ухмылка на обезображенной физиономии передала ответ лучше любых слов: «Ещё как!»

— Девка! Красивая. Из тамошних, местных. Глаза раскосые, но очень широкие с огоньками. А в волосах будто лёд. И кожа тоже. Кожа она… Знаешь, как-то на охоте лося подстрелили, из карабина. Так ему рёбра выломало, и они наружу торчали — белые-белые, на красном. Вот и у неё кожа такая же белая, как кость.

— И что дальше? — Исаев неожиданно для себя почувствовал неприязнь к собеседнику, в голосе свидетеля отчётливо слышались сальные, похотливые нотки, и сыщик поймал себя на невольном стремлении закончить процедуру опроса. Впрочем, он тут же устыдился возникшей слабости, понимая, что это непрофессионально и следует отработать зацепку, какой бы слабой та не казалась.

— Ну что! Она ко мне значит, а я к ней. Ну уже думал… Даже возбудился, как молодой, ну типа досрочно. А она как секанёт по лицу… Во! — Зобов провёл ладонью перед своим лицом, — теперь мучаюсь, стоит немного застудить, как всё воспаляется.

— То есть? — автоматически, не отдавая себе отчета «зачем» спросил Исаев, такие вопросы «по наитию» были его сильной стороной, необычайной способностью, — И всё? Совсем? Подошла, разделась, врезала и ушла?

— Да, нет же… — в голосе Зобова звучало раздражение, он определённо злился, — Она уже была, появилась голой. Мороз адский, никогда такого не было, а она голая. Вообще всё с ней не так. Вроде, всё чётко помню, но… Да, приблизилась, но не помню, чтобы она шла. Я аж остолбенел… Всё как замороженное, только внизу живота пожар. Даже слова её помню, голос.

Исаев напрягся, это оно — то самое чувство предвкушения, что сейчас удастся ухватить ниточку, за которую весь клубок распутается. Вкрадчиво, вкладывая всю силу убеждения он произнёс:

— Говори, что она тебе сказала!

— Да что там… Сказала одно: «Гнилой».

Зобов будто выдохнул последнее слово. Сказал и как-то разом поник.

— Гнилой?! — растеряно переспросил сыщик.

Мужчина, опустив голову, молча кивнул и, раскрыв пятерню наподобие медвежьей лапы, махнул перед собой, изображая удар.

На несколько мгновений повисла тишина. Затем Исаев, не скрывая разочарования повернул беседу в сторону казённого разговора, допроса.

— Вам довелось поучаствовать в восстановлении конституционного строя в девяностых. В серьёзных делах несколько раз отметились, — Исаев давно не стеснялся задавать неудобные вопросы, не ощущая ни тени смущения.

Следователь и свидетель удобно расположились на деревянной скамейке. Зобов прикрыл глаза и запрокинул голову, подставляя изуродованное лицо навстречу потокам солнечного тепла. Тем не менее реакцию на свой так до конца и не озвученный вопрос, Исаев получил незамедлительно — Зобов грязно выругался.

— Вы совсем не понимаете, о чём спрашиваете. Ваша профессия требует вещи называть своими именами, поэтому война, это Война. Но только одним этим словом всё равно нельзя передать, что там происходило. Вроде как, мы не сами по себе, это Страна нас послала, но в телевизоре, заметьте нашем телевизоре, нас же поливали отборной грязью. Командира у нас в роте, считай, вообще не было, не поехал он туда. Прапорщик — ротный, а на взводах сержанты. Как мы не рассыпались и не сбились в банды, до сих пор не понимаю. Пацанам по девятнадцать, оружие, шмаль, бухло, кругом враги. По телеку — мы убийцы и каратели. В девятнадцать, это понятно?

Исаев молчал. Слышал, видел бардак у многих соседей, но у него ротным был не просто офицер, — военный в третьем поколении, и связь была, и с едой полный порядок, баня каждую неделю, а за вынутый из аптечки промедол могли набить морду.

— С девчонкой той, — продолжил Зобов, — также получилось. Чёрте что! Парни втроём уговорились, знали, что другие поднимут бучу. Пошли вечером, я четвёртый. Нашумели, отходили со стрельбой. Я вообще не при делах, думал за шмалью пошли.

Последние слова Зобов, едва ли не проорал в лицо Исаева. Полицейский поднялся и молча ушёл — касательно своего расследования всё необходимое он услышал.

Трое, четверо ли, это не имеет значения. Их там вообще не должно было быть: не подготовленных психологически, без командира, под информационным давлением враждебных политических сил. Погружённый в невесёлые размышления Исаев нервно вышагивал в сторону железнодорожной станции — сочинские таксисты не то, чтобы неприятно удивили москвича, скорее обидели своими курортными расценками.

— Молодой человек, купите цветы для своей девушки! Посмотрите какие красивые! — хозяйка лавки цветов сама отрабатывала роль зазывалы и буквально выдернула Исаева из омута мрачных воспоминаний.

Всё ещё сохраняя хмурое расположение духа, он едва не огрызнулся: «Нет у меня никакой девушки!» — но вовремя опомнился, и улыбнувшись просто приветливо кивнул полноватой пожилой уроженке Кавказа, с заплетённым в волосы бутоном алой розы она была похожа на испанскую цыганку Кармен, самую малость подрастерявшую жгучесть своей молодости. Хорошо, когда женщины и солдаты губят друг друга только на сцене, это и красиво, и всем выгодно.

Глава 5 Федеральная трасса «Вилюй»

Дело казалось пустяковым. Проведи линии от мест совершения преступлений, и точка их пересечения укажет на логово убийцы. Городов в непосредственной близости от района, где орудует психопат не имеется. Три крупных села и несколько посёлков. Все знают друг друга, и определить человека с отклонениями в поведении будет несложно. Вот только, недоумение вызывает один существенный момент – почему местные сыщики до сих пор не решили эту тривиальную по сути своей задачу?

Из собственного опыта Исаев знал, что дела нераскрытые по горячим следам, расследовать совсем непросто. И в данном конкретном случае очевидные преимущества оборачиваются очень даже неочевидными для обывателя и высокого начальства минусами.

Отдалённость и труднодоступность местности, на которой произошла большая часть убийств, предполагает проблемы в работе криминалистов, а сезонность совершённых преступлений лишает всякого смысла повторный осмотр данных локаций. Людей убили под открытым небом и на всех видео и фотоматериалах, сделанных экспертами, почти одни и те же декорации: сугробы, сугробы, бугорки ёлок, заваленных снегом, снова сугробы, заиндевевшие тела жертв и различные вариации временных мобильных жилищ. Сугробы растаяли, тела убрали, балки перевезли в другие места – всё, никаких следов.

Точка геолокации последнего эпизода, на спутниковой карте с высокой степенью детализации позволяет полюбоваться видом нескольких отдельно стоящих елей посреди бескрайнего океана тайги. Да ещё ничем не примечательный ручей, который метров через двести впадает в самую обычную мелкую сибирскую речушку. Летом туда только вертолётом можно добраться.

Закономерностей в выборе жертв тоже не наблюдалось. Один из пострадавших приехал лишь на неделю и подвергся нападению уже на второй день проживания в крошечном посёлке вахтовиков, где все друг у друга на виду, и по всеобщему мнению просто не мог так быстро настроить недоброжелателя против себя.

****

В общем и целом, Баха не любил Север. С одной стороны, всё было здорово, комфорт в модульных посёлках крупных технологических компаний был на высоте: баня, сауна, спортзал, чистая комната со свежим бельём. Люди нормальные, может быть, между собой у них и бывают трения, но к специалисту завода-производителя сложного промышленного оборудования все относились максимально корректно – Захар Леонидович Бахтияров– никакого Бахи. Природа местная тоже по большому счёту вызывала восторг: снегоход в солнечную морозную погоду, тёплый салон вахтовки во время бурана; мириады звёзд в чистом выстуженном небе и северное сияние - если не знать сути данного явления, то выглядит как чистая магия.

Но так уж получалось, что его услуги требовались преимущественно зимой и несколько дней, проведённых в условиях экстремального климата, вполне подходили на роль внепланового отпуска. Всё портило слабое зрение и необходимость носить очки. В своём городе Баха не испытывал ни малейшего дискомфорта, зимой стёкла очков лишь изредка запотевали, и он наловчился протирать их, входя в помещение, даже не сбиваясь с шага. Здесь же это стало сущим наказанием, в первый приезд стёкла вообще вывалились из оправы от перепада температур. Но и теперь, в сильный мороз, они промерзают до такой степени, что в тёплом влажном воздухе внутри помещения мгновенно покрываются толстым слоем инея и быстро оттереть их никак не получается. Баха всё же нашёл простой выход – стал носить с собой пару очков, чтобы с мороза всегда можно было достать запасные из внутреннего кармана. Но это как костыли: ходить можно, но неудобно.

В этот раз вторые очки он оставил дома, клял собственную забывчивость последними словами, а тут к тому же и мороз ударил запредельный. Пройти до группы технических помещений надо всего-то полсотни метров, поэтому ничего страшного если придётся уподобится слепому кроту и наобум пробраться от одного пятна света до другого, всё равно там в темноте смотреть не на что, пустая площадка с укатанным до состояния камня снегом.

Мощный светодиодный фонарь над входом очерчивал круг, за которым тьма казалась непроглядной. Баха осторожно спустился по крутой лестнице, цепляясь за поручень рукой, облачённой в толстую меховую рукавицу. Не к месту, в памяти всплыло воспоминание о первом опыте знакомства с обжигающе холодным металлом и совершенно дикая байка о варварской охоте на копытных. Будто бы где-то на Амуро-Якутской магистрали местные в самые холода рассыпают на рельсах соль и беспечные животные, привлечённые угощением, намертво прилипают языками к железнодорожному полотну, становясь лёгкой добычей браконьеров. В подобную историю верилось легко, особенно имея собственный опыт неосторожного обращения с коварным перемороженным железом. Стылый металл мгновенно и намертво примораживает к себе любой чуть влажный предмет. Даже вязанную перчатку, стоит лишь вынуть руку из тёплого нутра меховой варежки и покрепче ухватиться за ручку двери, уже так просто не оторвёшь, часть материи точно останется на предательской поверхности.

Передёрнув плечами от неприятных мыслей, Баха ступил на твёрдую землю. Поздний час и адский мороз, по зловредному совпадению ударивший как раз в день его приезда, не оставили на улице ни одной живой души. Какого же было удивление парня, когда он услышал за спиной скрип снега и, резко обернувшись, обнаружил постороннее присутствие – из-под жилого модуля, от удерживающих его свай, отделилась фигура низкорослого существа.

Баха сразу понял, что это не человек. Близоруко щурясь, он видел лишь силуэт, призрачно белый, невесомый, так мог бы выглядеть подросток или девушка при условии, что из одежды на ней было бы не более чем ничего, а представить себе такое в условиях при которых лопается пластик, растрескивается резина и провода ломаются словно вермишель, никакого воображения не хватит. Зверь? В памяти молодого человека замелькали образы представителей фауны Крайнего Севера. Между тем, существо преодолело расстояние, отделяющее его от человека, и Баха наконец сумел разглядеть черты пришельца. Ужас сковал тело и с каким-то запоздалым отстранённым удивлением он почувствовал холод, тонкой иглой, пронзившей его грудь.

***

Этот случай с юстировщиком обескураживал своей дерзостью. Убийство в самом центре набитого людьми посёлка. Тесный мирок из нескольких сотен преимущественно молодых мужчин, запертых здесь на долгие зимние месяцы – идеальная декорация для герметичного детектива.

Парень выскочил из общежития в соседнее помещение. Хватились практически сразу, и обнаружили тело у самого крыльца. Все сразу кинулись искать убийцу, выяснять кто-где находился, и дело едва не дошло до рукоприкладства. Этот случай отрабатывали с особым тщанием, наверное, всем хотелось, чтобы преступником оказался непременно приезжий. Впрочем, две трети вахтовиков, это всё те же местные жители, пусть и прибывшие из селений, разбросанных на многие сотни километров вокруг. Алиби этих людей на причастность к другим похожим убийствам отрабатывались особенно долго, муторно и по большому счёту ни одно не выдерживало ни малейшей критики.

Тем не менее, одну особенность после внимательного изучения материалов дела Исаев для себя отметил. С одной стороны, это практически полное отсутствие крови в случаях убийств, с другой - обилие кровавых следов после покушения на Зобова.

Каждый раз человека убивали одним сильным хорошо выверенным ударом – ни одной сквозной раны. Всегда били снизу-вверх, значит убийца ниже ростом. В одном из эпизодов у жертвы сломано ребро возле самой грудины. Получается, что убийца каждый раз наносил чудовищный по силе удар и останавливал своё оружие, едва достигнув сердца жертвы. На точность поражения никак не повлияли ни различия в габаритах жертв, толстый ли худой, ни зимняя плотная и объёмная одежда. Причём Зобова, судя по всему, убить и не пытались просто располосовали лицо. Тоже загадка – вроде, как и не совпадает почерк, но общий антураж, некая атмосфера: время года, отдалённость от обжитых мест, холодное оружие мастерски применённое.

Исаев сразу выбросил из головы слова Зобова о том, что все эти ужасающие раны нанесены голыми руками. Среди его знакомых имелись виртуозы по владению различным холодным оружием, и факт наличия у преступника как незаурядных умений, так и физической силы не вызывал сомнения.

Получив отправную точку в расследовании, теперь следовало объехать населённые пункты, включённые в зону поиска, и поговорить с людьми.

Обдумывая свой план, Исаев решил, что в первую очередь стоит побеседовать с промысловиками и местными активистами из числа любителей спорта – тренерами, преподавателями физкультуры. Среди них встречаются настоящие фанаты своего дела, они если и не знают убийцу лично, то вполне могли бы обратить внимание, почувствовать подозрительного человека – ловкого, сильного, опасного.

После разговора с Зобовым хоть сколько-нибудь продвинуться в расследование не получилось. Исаев по дороге в аэропорт связался с помощницей и сообщил о намерении отправиться непосредственно на места событий, а уже по прибытии к стойке регистрации имел согласие руководства на самостоятельное принятие решений. Обещанный карт-бланш в известной степени компенсировал раздражение от необходимости заниматься малоинтересным и скорее всего бесперспективным делом.

Город Мирный встречал Исаева таким же безоблачным небом что и Адлер. Только местная синева казалась ощутимо глубже, насыщеннее. Холодный сухой воздух в отличие от прогретого и наполненного испарениями приморского был кристально прозрачен.

У здания аэровокзала сыщика поджидал автомобиль местного отдела полиции с прикомандированным водителем. Молодой худощавый парень представился Федором, и на деле оказался незаменимым напарником, усилиями которого удалось в минимальный срок разделаться с бумажными формальностями.

Тем не менее день можно было считать потерянным, огромные таёжные пространства требуют времени, поэтому если необходимо посетить соседний район, то лучше всего выезжать с раннего утра.

Из Мирного дорога вела на восток, где в трёхстах километрах от города Исаеву предстояло отыскать серийного убийцу.

Федеральная трасса «Вилюй» на большем своём протяжении является гравийно-песчаной насыпью, укатанной до каменного состояния, и практически лишена обочины. Молодые деревья в некоторых местах едва не вылезают на дорожное полотно. Но вместе с тем обгоны здесь выполнять удобно и безопасно, дорога мало того, что прямая как стрела, так ещё и гладкая, без череды ныряний в овраги, характерные для европейской части Страны.

В районе мостов, построенных уже в новое время, дорога может похвастаться асфальтовым покрытием, отбойниками и мачтами уличного освещения. Приятным бонусом оказался небольшой отрезок великолепного шоссе с качественным покрытием и нанесённой разметкой.

Монотонное однообразие проносящихся за окном пейзажей всегда было и будет прекрасным поводом завязать разговор.

- Да разные это люди, - высказывал Фёдор популярную среди местных полицейских версию о виновниках преступлений, - первые случаи ещё можно как-то увязать между собой, но вот последний! Так там, точно вам говорю, разборки чёрных старателей.

Исаев подозревал, что его собственное руководство придерживается аналогичной точки зрения.

- Тот тип, которому харю располосовали, вообще незнамо как проходит по этому делу, - продолжал рассказчик, - понаедет бичей[1] с материка, напьются и лезут к нашим девчонкам.

- Откуда там девчонки, плечевые на зимниках, вроде как, ещё не отметились.

- Ну, не знаю, - пожал плечами парень.

- Полиция ведь на утро приехала? На алкоголь всех проверили. Чисто?

Фёдор начал было бурчать нечто себе под нос, но затем нашёлся с ответом:

- Всё равно, - не желал сдаваться неожиданный напарник, - Последнее убийство сто пудово мимо кассы. Во-первых, произошло оно по другую сторону Вилюя[2], а это очень далеко от прежних нападений. Во-вторых, грохнули приезжего старателя-частника, а это однозначно мотив.

Фёдор победно улыбнулся, поудобнее перехватил руль и, поёрзав в кресле, зашёл с козырей:

- Я, когда иду вдоль реки или сплавляюсь весной, то бывает тоже встречаю впадающий ручей с мутной и грязной водой. Так вот, даже я, сразу стараюсь убраться от греха подальше. Здесь никогда нельзя любопытничать.

Как любой уважающий себя рассказчик Фёдор сделал паузу для уточняющего вопроса, и Исаев не заставил себя ждать:

- А чего?

- А ничего! Это сейчас убийство вызывает переполох на весь улус[3], а серия ставит на уши всю Республику. А вот в девяностые… У меня сосед был: дерзкий, молодой парень, только из армии. Грубил всем, в морду мог сунуть… Убили его. Пошёл на охоту и не вернулся. Через пару дней нашли. Точно между глаз пулю всадили. На озере, в собственной резиновой лодке лежал. Так все только плечами пожали, мол борзый был, поделом, даже не пытались никого искать.

Фёдор умолк, Исаев тоже молчал. Собственно, отработать именно этот вариант событий его и прислали. Серьёзные люди ведут теневой бизнес: разрабатывают рассыпное золото в местах куда не заглядывает государево око, делятся с другими серьёзными людьми.

Делятся как раз с той целью, чтобы он, Исаев, бросив все свои важные и не очень дела, принялся метаться по Стране, распутывая череду убийств.

Первой своей целью Исаев выбрал небольшой посёлок на противоположном от райцентра берегу. Сегодня по наводке Фёдора стоит пообщаться с тренером местной молодёжи. Крошечная средняя школа регулярно выставляла команды на соревнования регионального уровня, значит кто-то здесь имеется из неравнодушных. А раз так, то стоит потратить остаток дня и отработать этот изолированный контакт, чтобы завтра, не поднимая шума, браться уже за райцентр.

Вилюй! Некогда его называли седым, за необыкновенной чистоты белую воду, но вот уже как несколько десятилетий люди для утоления жажды ищут замену мутной коричневой жиже наполняющей русло великой реки. Исаев сам без страха пил воду из таёжных рек и полностью разделял тревогу и отчаяние населения, теряющего привычный речной уклад жизни. Чир и тугунок, визитная карточка реки, заметно убыли в численности, а вода, пригодная с точки зрения надзорных органов, не считалась таковой у населения.

Ожидая переправы, сыщик отметил, что с некоторых машин водители сняли задние бампера. Позже причина стала очевидной. Берег необорудованный для погрузки-выгрузки не позволяет обычному шоссейному грузовику-трёхтоннику штатно ни забраться, ни съехать с рампы парома. Особую пикантность ситуации придаёт исключительный характер трассы «Вилюй» в снабжении ресурсами алмазной столицы нашей Родины – голова из чистого золота, а держится на глиняных ногах[4].

Паром переправил полицейский уазик на правый берег. Одолев крутой и затяжной подъём, оставив по правую руку старое кладбище, сыщик с напарником наконец добрались до первого звена в цепи расследования.

Машину с водителем Исаев решил оставить у отделения почты России. В малонаселённых регионах народ в лучшем случае смущается вниманию органов власти. Поговорить по душам – это, конечно, всегда пожалуйста, люди у нас открытые, но если к какому дому средь бела дня подъедет полицейский автомобиль, то в глазах соседей ты уже скомпрометирован. И можно не сомневаться, что уже через день обсуждения «новости», кто-нибудь из односельчан скажет: «А я всегда подозревал, что он жулик!» Сплетни в изолированных сообществах разлетаются со скоростью верхового пожара, так было всегда. Даже эпоха интернета с его социальными сетями не сильно изменила заведённый однажды порядок.

Шагая по центральной поселковой улице, Исаев невольно вспоминал собственное детство. Тогда подобный променад редко обходился без увесистой палки. Некоторые дворовые собаки считали своим долгом защищать от чужаков ещё и прилегающий к дому отрезок улицы. И стремительно вылетали на встречу лёгкой добыче. Взрослых или группу пацанов они не рисковали атаковать, даже порой ленились подняться на лапы и облаять проходящих мимо. Спасением мог стать обычный велосипед, поскольку собаки, защищая собственную территорию, с уважением относились к чужому куску улицы, и молча провожали глазами быстрого велосипедиста.

Взрослый Исаев собак не то, чтобы боялся, скорее опасался и никак не мог понять, за что этим хвостатым негодяям присвоили титул «лучший друг человека». Один такой «друг» порвал Исаеву куртку, другой «он же у нас не кусается» оставил на руке сквозь плотную ткань одежды кровавые синяки. Заверениям, что это с ним такое в первый раз, Исаев не верил и вообще считал собачников людьми подозрительными.

Сейчас Исаев шёл по улицам посёлка уверенно - знал, что местные псы его проигнорируют от греха подальше. Исаев чувствовал в себе силу, был настроен очень решительно и, пожалуй, сумел бы подавить любого местного блоховоза одной лишь силой взгляда.

Первым делом сыщик решил посетить школу, действуя в соответствии с намеченным планом.

Исаев мысленно поздравил себя, когда на месте застал молодого физрука.

В школьном спортзале по кругу бежали жиденькой стайкой разновозрастные пацаны, выполняя на ходу разминочные махи руками. Те, что постарше делали круг быстрее, то и дело обгоняя своих малолетних товарищей. По команде тренера юные спортсмены с бега переходили на приставной шаг, затем на прыжки звёздочкой, чтобы, очередной полный круг пройти гуськом и оригинально завершить разминку «гонкой на тачке». Самые младшие, не имея в кистях рук достаточно силы, фиксировали лодыжки партнёра у себя в подмышках, отчего те бежали на руках едва ли не в вертикальном положении.

Повинуясь очередной команде, сопровождаемой хлопком в ладоши, парни преступили к силовой тренировке. Игра «в лесенку» на турнике обязывала каждого из участников в первом подходе выполнить одно подтягивание, во втором два и так далее пока состязание не выявит победителя, способного взять уровень не доступный соперникам. По мере выбывания, остающиеся в игре, должны сильно, что специально оговаривается, шлёпнуть выбывающего товарища кедом по ягодицам. Наказание должно замотивировать спортсменов если и не на победу, то хотя бы на борьбу с максимальной выкладкой «до конца», чтобы получить наименьшее количество ударов. В собственном детстве подобный способ стимулирования Исаев одобрял, но теперь в этом ему чудилась какая-то недосказанная жестокость, что-то от наказания шпицрутенами, когда в строй лучше поставить не полдюжины экзекуторов, а человек сто, чтобы уже наказать наверняка, достучаться, так сказать.

Предоставив подопечных самим себе, тренер наконец обратил внимание на посетителя, настойчивым образом привлекающего к себе внимание.

Парень оказался фанатом рукопашного боя и сколотил из местных пацанов секцию. Юноше, конечно, стоило бы менее демонстративно выражать восторг успехами кавказской школы, больше похожий на желание присоединиться к негласному конфликту южан с русскими. При этом физрук, подобно неофитам из числа иных народов, выражался и вёл себя куда как более радикально.

Физрук явно обознался, приняв Исаева за обычного штатского, что совсем неудивительно. Представители настоящей власти редко балуют периферию своим вниманием. Молодой человек разговаривал дерзко, почти грубо – парень однозначно поражён бациллой национализма.

Исаев ещё в детства заметил, как якуты, принимая его за своего, всегда начинали разговор по-якутски, и всегда вздыхали, услышав, что он не понимает их речь. Но ничего не поделаешь, когда папа чистокровный сибиряк, а от мамы досталась четвертина бурятской крови. «Осколок Чингизхана» - в шутку называл его отец.

Очередной борец за национальную идею переменился в лице, завидев перед носом красные корочки. И сыщику стоило немалых усилий направить мысли парня в нужную сторону.

- Так мы же с холодным оружием не работаем, только руки и ноги, - принялся оправдываться тренер, голос его заметно дрожал.

- Но ты ведь мастер в этом деле и наверняка можешь заметить другого своего коллегу. Мой клиент настоящий профессионал, в экстремальной ситуации наносит чёткий всегда одинаково выверенный по силе и точности удар.

Похвала сработала должным образом, физрук ободрился и принял деловой вид.

- Ну так! Это любой охотник умеет, - взяв некоторую паузу парень воскликнул, - О! Хохол! Он, говорят, традиционным способом охотиться любит. Петли там, ловушки разные хитрые, даже на медведя с рогатиной ходил.

Разговорив педагога подобным образом, Исаев через некоторое время понял, что здесь, в этом посёлке, он ничего более не добьётся – пустышка. И без особой надежды, исключительно для успокоения совести, направился по полученному от физрука адресу. Нужный дом находился на самом выезде и сыщик занял своё место в уазике.

Хохлом оказался якут по фамилии Ващенко. Малороссийские фамилии среди коренного населения встречаются редко, поэтому неудивительно, что местные шутники не смогли пройти мимо такой прекрасной возможности продемонстрировать собственные остроту ума и чувство юмора.

Представший перед Исаевым пожилой охотник, окружённый многочисленной роднёй, никак не подходил на роль убийцы. Да, невысок ростом, невероятно жилист и наверняка очень силён, но чувствовал Исаев, что нет, это не тот человек, которого он ищет.

Факт, что Ващенко был много старше своего физического возраста, Исаев определил по глазам. Охотник, казалось, ждал его, стоял посреди плотно утоптанного двора. Во избежание потоков талой воды, во дворе регулярно производилась подсыпка песка и теперь нигде не оставалось места даже для маленького пучка жёлтой прошлогодней травы.

Перевёрнутая вверх дном дюралевая лодка, выкаченный из гаража мотоцикл, наполовину разобранный дровник.

Здесь же на вечернем солнышке расположилась и значительная часть семейства старика: двое пожилых мужчин, наверное, сыновья, копались в двигателе мотоцикла; небольшая стайка разновозрастной детворы облепила задранное к небу днище лодки, и при этом все дружно не пускали к себе визжащего от обиды и заходящегося лаем щенка местной охотничьей породы; на крыльце сидела совсем древняя старушка. Исаев сперва принял её за мать охотника, но позже поменял мнение в пользу супруги, потому что в случае матери женщина должна была перешагнуть столетний рубеж, а в суровом северном климате подобное долголетие отмечается крайне редко.

Казалось, охотник ждал именно Исаева, молча наблюдая, как из подъехавшей машины, выбрался какой-то немалый начальник и направился прямиком к нему. Охотник стоял, опустив руки вниз, ноги его были слегка расставлены. Это совсем не та поза, в которой важное событие застаёт человека. Врасплох всегда означает не вовремя, за каким-либо занятием, игрой или просто за неспешной прогулкой. Старик именно стоял в ожидании. Он, ни то, что не двинулся навстречу Исаеву, даже позы не переменил.

А вот остальные присутствующие во дворе проявили интерес вполне явственно: мужчины разогнули спины, оставив свои механизмы; дети слезли с лодки и, подходя поближе, разошлись в стороны, чтобы никто не заслонял им чужака; щенок бросился знакомится с носителем новых запахов, даже мама-собака, до этого безучастно взиравшая на его игру с хозяйскими внуками, переложила покоящуюся на лапах мохнатую голову так, чтобы держать постороннего в поле зрения. Иссохшая, скрюченная «вторая половина», завидев ажитацию во дворе, тоже повернулась в сторону улицы, манёвр ей дался настолько тяжело, что Исаеву даже показалось, будто он слышит скрип её костей.

На приветствие Исаева охотник ответил лишь кивком головы, такая реакция не задела полицейского, наличие манер у свидетелей, это условие желательное, но совсем необязательное.

В дом приглашать сыщика явно никто не собирался.

Исаев уже готовился выступить с одним из своих брутальных и бескомпромиссных заявлений: «Собирайся, старик, поедешь с нами». Но тот наконец подал голос:

- Ты, ищешь кто убил геолога?

Исаева ничуть не смутило, что погибший старатель назван геологом. С тех совсем уж старорежимных времён, когда ремесло золотодобытчика было на Вилюе делом распространённым, прошло более семидесяти лет, а геофизический трест, одна из партий которого располагалась как раз в данном посёлке, развалился совсем недавно – в девяностых. От прошлых времён Освоения даже сохранилась котельная и остатки системы центрального отопления с единственным «тёплым» туалетом в самом центре посёлка. Одно из самых популярных мест в разгар зимы. В те времена, когда скудный придорожный сервис отсутствовал как понятие - спросите любого дальнобойщика, что он назовёт жемчужиной зимника «Якутск-Мирный», и большинство ответило бы совершенно однозначно.

Идеальная чистота и порядок в хозяйстве. Острый ум, гибкое сильное тело – Исаев сам бы хотел в преклонные годы иметь такую же осанку и трезвость ума, дарящего способность сопоставлять одно с другим.

Глядя в глаза старику, он заметил усталость, или скорее смирение, погасший огонь властного, а может даже деспотичного господина – тойона, хозяина всего вокруг.

С близкого расстояния Исаев в темноте гаража, рассмотрел пару лодочных моторов, вывешенных на деревянные стойки, и можно нисколько не сомневаться - они строго по науке законсервированы на зимний период – сыновей ожидает ещё немало работы.

В окружающих Исаев легко прочитал все стадии подчинения домочадцев воле старика: свободные как ветер дети и щенок, они своей непосредственностью должны трогать оставшиеся тонкие струны души, напоминать о собственном далёком и беззаботном детстве, вызывать умиление. Сыновья, обязаны без устали трудиться, как когда-то он сам, быть послушными. Жена и собака, старая сука, это как раз и есть идеал покорности – будущее для всех остальных. Исаев не собирался церемониться с таким человеком и выбрал один из самых жёстких вариантов общения.

- Старик, ты был там, видел кто его убил? – Исаев атаковал запрещённым приёмом, безапелляционно обвиняя человека в соучастии.

- Нет, - в глазах охотника вспыхнул огонь, от возмущения он даже переступил с ноги на ногу.

Внезапно с крыльца раздался каркающий сварливый голос, «вторая половина» прокричала нечто короткое. В этом гневном твите Исаев сумел разобрать только одно слово «сахаляр[5]» и сказано это было явно про него. Охотник вздрогнул и переменился в лице. Упс! Садись, Исаев, – двойка! Так ошибиться в распознании истинного лидера.

Внутри дома обнаружились ещё две женщины, одна накрывала на стол, вторая продолжала суетится у плиты. Перед носом Исаева дымилась тарелка ухи, а на соседнем блюде покоилась пара карасей, зажаренных до тёмно-янтарной хрустящей корочки.

Бабушка-матриарх – Исаев, к своему счастью, умел быстро адаптироваться к переменившимся обстоятельствам – что-то добродушно прокхекала одной из хозяек и та, сняв со сковороды ещё пару рыбин и уложив сверху кусок хлеба, вышла с тарелкой за дверь, - водитель тоже не остался без внимания. Исаев осуждающе посмотрел на охотника, но тот, демонстративно не желая замечать в свой адрес никакой укоризны, уставился в незашторенное окно.

В отличие от своего супруга старушка с интересом рассматривала Исаева. Глаза от расплывшейся на лице улыбки превратились в узкие щелочки и сыщику казалось, что на него смотрит только лишь пожелтевший от старости зуб, одиноко торчащий из радостно раскрытого рта.

Исаев испытывал смущение от своего недавнего «превышения полномочий» и старался угодить истинной повелительнице этого семейства – прилежно хлебал уху, стараясь не звенеть ложкой, и утирал лоб от несуществующей испарины.

Вдоволь налюбовавшись своим гостем, жена охотника произнесла очередную фразу, теперь уже на новый лад – одобрительно кивая и настойчиво постукивая узловатым пальцем по краю стола. Старик перевёл:

– Иди в музей. Там, - старик махнул рукой в западном направлении, - получишь все ответы. А я ничего не знаю про этого геолога, люди рассказали.

Последнее он явно добавил от себя, покосившись при этом на свою вторую половину.

Вечером, уже добравшийся до гостиничного номера, Исаев, снимая с себя одежду, обнаружил в кармане пиджака шоколадную конфету, одну из тех, что лежали в вазе на столе у Ващенко. С хозяином сыщик не имел тактильного контакта, только его супруга при расставании слега приобняла гостя – жест, который он принял за своего рода благословление.

[1] БИЧ- бывший интеллигентный человек

[2] Река в Якутии, левый приток Лены.

[3] Административно-территориальная единица в Якутии, соответствующая району.

[4] «голова была из чистого золота, грудь его и руки его — из серебра, чрево его и бедра его медные, голени его железные, ноги его частью железные, частью глиняные» — из библейского рассказа о толковании пророком Даниилом сна царя Навуходоносора.

[5] Метис, у которого только один из родителей якут.

Глава 6 День в музее

Идём правее, на солнце,

вдоль рядов кукурузы

Бортпроводник А321 Д. Ивлицкий

Решение отправиться в краеведческий музей Исаеву пришло неожиданно. Следующим утром Исаев просто подумал: «А почему бы и нет?» Ему даже показалось странным, что такая идея не пришла ему в голову самостоятельно. Ведь абсолютное большинство экспонатов выставляемых коллекций, не просто собраны местными жителями, но и частично изготовлены мастерами при музеях. Отсюда, вполне возможно, удастся протянуть ниточку к затейнику, развлекающемуся холодным оружием. Проявляемый нездоровый интерес к различным колюще-режущим штуковинам лучше всего попробовать проследить через профессиональных специалистов, число которых весьма ограниченно.

В направлении, указанном Ващенко, ближайший достойный музей обнаружился в селе, до которого от райцентра полицейский уазик добрался за полтора часа.

Фёдор остался в машине, не пожелав составить компанию Исаеву: «Был я там уже тысячу раз, в школе наездился, мне больше экологический нравится, вот куда можно ездить и ездить». Уазик проехал по отличной асфальтированной улице и остановился неподалёку от двухэтажного здания, выкрашенного в кирпичный цвет с выбеленной входной группой.

«Добро пожаловать! — прочитал Исаев над дверным порталом. Хотелось бы надеяться!

Испытывая странное волнение, сыщик взялся за ручку двери.

В детстве Исаев тоже предпочитал смотреть на чучела зверей, нежели на национальные костюмы и примитивные орудия труда с предметами скудного быта. Один только мамонт чего стоил!

В просторном холле Исаев сразу прошёл к лестнице на второй этаж и некоторое время бесцельно ходил мимо стеклянных витрин. Некоторый интерес у него вызвал лишь зал краеведения, где сыщик задержался у стенда с названием «Охота».

Утро рабочего дня явно не самое напряжённое время для любого музея и Исаеву казалось, что он здесь вообще единственный посетитель, а после получасового блуждания даже смотрители перестали обращать на него внимание, поэтому сыщик вздрогнул от неожиданности и резко обернулся, когда услышал за спиной:

— Руки твёрдые и крепкие, будто дерево с крутого каменистого склона. Ноги стройные, как ствол сосны, в плечах широк, в бёдрах узок, — в голосе говорившей слышался смех, и в тоже время Исаев ощущал её строгость, — В самую долгую ночь ставь свою юрту у ручья, где абаасы последнего богатыря загубила, но только на другом месте, там, где он с рекой встречается.

— Абаасы? — Исаев с удивлением рассматривал, подкравшуюся незаметно девушку. Больше всего она походила на аниматора, специально приглашённого администрацией в целях привлечения и удержания скучающей публики.

— Только смотри не усни, не смей чернотой тёмной ночи пропитаться, Юрюнг Тойон Айыы[1] посмотрел на тебя.

— Если вам известно что-то о подозреваемом, отведите меня или просто дайте информацию. Вы же понимаете, что…

Девушка одним плавным движением приблизилась к Исаеву и приложила кончики пальцев к его губам.

— Молчи глупый. Иччи не в силах противостоять тёмной душе, не может солнечный полдень встретиться с мраком полуночи.

— Да нет, это всё понятно, — прикосновение приятным теплом отозвалось на коже и раздражение от той чепухи, что несла экскурсовод-аниматор, улеглось, так и не проявив себя, — Но, чтобы задержать и привлечь убийцу к ответственности, мне нужны свидетели, фактический материал, доказательства.

— Вот, возьми это, — девушка прошла мимо стоек с древними штуцерами, нежно провела пальцами по вырезанному из дерева маленькому истукану: «Кун айыылар»[2] — тихонько, будто приветствуя, проговорила она и сняла со стенда короткое копьё-пальму, — Батас, батыйа.[3]

Прежде чем вручить внушительный металлический нож, или скорее тесак, на коротком не больше метра древке, девушка приложила его к груди давешнего истукана. На мгновенье показалось что обе деревяшки слились, стали единым целым, но приняв из рук экскурсовода батас, Исаев обнаружил в качестве ратовища самую обычную берёзовую палку, немного узловатую, старую и для сохранности покрытую лаком. В пропил на одном из концов вставлен тяжёлый острый наконечник со скруглённым лезвием, таким можно и колоть, и резать, и даже рубить.

— Не спи, не бойся и не оплошай в нужный момент. Не выпускай мой подарок из рук, если без него встретишь девку-абааску– пропадёшь.

Ухватившись двумя руками за древко копьеца Исаев покрутил его так и сяк, примерился для удара, и внезапно его осенило, что это, собственно, и есть идеальное орудие убийства. Вёрткое, хорошо управляемое, на конце почти метрового рычага оно, тем не менее, позволяло получить усилие достаточное, чтобы перерубить реберную кость: «С этим может справиться даже хрупкая девушка, при должном навыке».

Мысль иглой пронзила сознание, Исаев повернулся к экскурсоводу, но той и след простыл. Чертовщина какая-то! Невольно вспомнился Зобов с его рассказом о потере сознания: «… не могла же она в воздухе раствориться».

Мечущийся по залам музея среди экспонатов с копьём наперевес Исаев походил на первобытного охотника, и опомнился лишь на первом этаже, оказавшись у экспозиции, посвящённой В. И. Ленину, именем которого заведение называлось долгое время.

Гипсовый Ильич безучастно смотрел в пространство поверх головы Исаева. Здесь его и застал захлёбывающийся от возмущения директор музея, вызванный всполошившимися смотрителями.

Выдав нечто сердитое на якутском языке, директор гневно погрозил сыщику кулаком, указал на зажатую в его руке пальму и непререкаемым тоном на гортанном наречии гулко прокричал в лицо нарушителя приказ понятный без переводчика — «Немедленно верни экспонат на место, злодей!»

Исаев поспешил представиться. Тогда главный хранитель ценных коллекций, несколько умерил гнев и даже соблаговолил перейти на русский:

— И всё равно, даже вам не стоило снимать предмет со стенда, это позволено лишь сотрудникам, — продолжал давить директор, всё ещё считая Исаева нарушителем.

— Но ведь, ваша сотрудница мне его и вручила, — пожимая плечами оправдывался последний.

— Кто? — затрясся от гнева пожилой якут, и Исаев испугался как за недавнюю собеседницу, так и за самого директора. Лицо того пошло пятнами, смуглая от природы кожа приобрела багровый или даже скорее фиолетовый оттенок.

— Я не знаю, — растерялся сыщик, — бэйджа у неё не было. Молодая, стройная, высокая, очень красивая. Волосы…

Исаев, покрутив пальцами возле собственной головы, добавил:

— Чёрные, но вроде как сияют. Прямые, но волнами за спину… Воздушные.

Директор раздражённо гулко пророкотал несколько коротких фраз, и смотрители, собравшиеся за спиной своего начальника, тут же поспешили выполнять отданное распоряжение.

Спустя несколько минут здесь собрался уже весь коллектив музея, и руководитель сурово повторил давешний вопрос: «Кто?!»

— Её здесь нет, — не замедлил с ответом Исаев.

Директор внимательно рассмотрел собравшуюся группу из семи женщин, в основном зрелого и даже преклонного возраста, чтобы тотчас насесть уже на полицейского:

— Как нет? Это все мои женщины, больше нету.

Исаев почувствовал себя женихом, явившимся выбирать невесту, даже отметил пару вполне симпатичных сотрудниц. Но взяв себя в руки, решительно повторил:

— Её здесь нет, — и тут же сам перешёл в атаку, — я расследую убийство и требую немедленно прекратить это представление. Немедленно, слышите меня? Немедленно, все личные дела персонала, в том числе из архива по недавно уволенным, к вам в кабинет. Вы поняли меня?

Последние слова Исаев произнёс раздельно с ощутимым нажимом. Директор музея автоматически кивнул в ответ.

Уже в собственном кабинете директор оправился от потрясения, вызванного скандальной историей, и теперь по-отечески наблюдал за Исаевым, обескураженно отложившим в сторону последний скоросшиватель с несколькими листами машинописного текста и фотографией, наклеенной на лист картона.

— Кто-то пошутил с вами, товарищ капитан, — закхекал хозяин кабинета, расплывшись в добродушной улыбке.

Исаев не обиделся, а откинувшись на спинку стула выдохнул и медленно произнёс:

— Похоже на то. Ловко. Накрутила… Абаасы, Иччи, батас, ийлар какой-то.

Полицейский хмыкнул, а с лица директора медленно сползла улыбка.

— Как-как? Повторите!

Исаев хоть и перевёл взгляд на говорившего, но смотрел рассеяно, мысленно лихорадочно пытаясь ухватить вспыхнувшую в голове идею. Ведь девушка не спроста к нему подошла, она явно в курсе кто он и чем занимается. Сыщик не мог уцепиться ни за одно сказанное слово, но было там нечто тревожное, связанное с опасностью.

— Простите? — наконец, обратил он внимание на побледневшего собеседника.

— Я спрашиваю, о чём вы говорили с девушкой? К

ак она себя назвала?

— Себя — Иччи, про девку какую-то абааску сказала, дала мне эту штуку, прежде приложив его к истукану вашему деревянному, тот засветился, палка вместе с ним… С вами всё хорошо?

Прикрытые эпикантусом[4] глаза директора музея сейчас были широко распахнуты, нижняя челюсть отвисла, а кожа лица, нарушая все законы физиологии, стала белее оперения полярной совы, чучело которой обнаружилось здесь же, в кабинете.

— Да, — с трудом выдавил из себя директор.

— Может быть у вас будет комментарий, вы знаете эту девушку?

Сыщик не сомневался, что бурная реакция на его слова случилась неспроста, директор узнал давешнюю собеседницу Исаева.

Прежде чем начать рассказ, мужчина долго собирался с мыслями. Собственноручно разлил чай, заваренный им за то время, что Исаев потратил на изучение досье сотрудников; долго дул в наполненную до краёв чашку; и наконец, сделав маленький глоток, перешёл к главному:

— Это Иччи. Дух, — тут рассказчик скривился и, переведя взгляд на Исаева, сварливо заметил, — Не наш ты, даже не запомнил точное имя духа. А может это дух моего музея?

Исаев часто размышлял на тему раннего пенсионного возраста для сотрудников полиции, прислушивался к себе, пытаясь определить симптомы профдеформации, и чаще всего с чистой совестью бросал эти пустые самокопания — психологическую устойчивость сыщик считал своей сильной стороной. Но не в этот раз.

Исаев ощутил прилив, жар, охвативший сознание, и почти непреодолимое желание схватить стопку скоросшивателей и хорошенько приложиться к голове сидящего напротив. Ему стоило немалых усилий подавить это деструктивное чувство, но поднявшуюся в душе бурю скрыть от взора опытного аппаратчика не получилось. Ещё бы! Незаметная схватка бульдогов, когда из-под ковра вытаскивают обессиленных и окровавленных зверей — известный фразеологизм, будто специально придуманный для сферы культуры.

Директор испугался. Испугался сильно, теперь уже непосредственно почувствовав угрозу, исходящую от готового взорваться Исаева.

— Хорошо, хорошо. Я понял, понял. Сейчас всё объясню, — мужчина проглотил ком в горле, явно испытывая стресс от ярости, плескавшейся в глазах представителя власти, — Вы не верите в древние сказания. Это хорошо… Вернее плохо, но…

Директор колебался. Исаев видел эту его растерянность, и теперь надо было немножко подтолкнуть колеблющегося свидетеля:

— Ну! — рыкнул сыщик осипшим голосом.

— Да, да, да, — зачастил окончательно сдавшийся собеседник, — Давайте представим, что Иччи, то есть дух… Вернее эта девушка, замешана как-то. Подозреваемая, да?

Исаев кивнул, не желая встревать в поток показаний готовый вот-вот прорваться из уст этого скользкого типа — наконец-то дело сдвинулось с мёртвой точки.

— Тогда, она для чего-то нашла вас, подошла, вручила батас и сказала что-то, инструкцию дала. Верно?

— Вопросы здесь задаю я, — скрывая досаду на упёртого клиента, бросил коронную для всех сыщиков фразу Исаев, — Меня интересует личность подозреваемой.

— А я не знаю, — и тут же, не давая Исаеву вновь исполнится праведного гнева, директор пустился быстро, но тем не менее складно объясняться, — Вы настолько точно описали одно существо из фольклора якутов, что я растерялся. Поймите, я живу музеем, и весь наш эпос для меня реальность. Все обряды, что мы проводим они связаны с духами. И тут вдруг вы, чужак… Не обижайтесь, но ведь вы человек совсем из другой, параллельной моей, реальности произносите слова, которых никогда не слышали ранее. Ведь так?

Исаев кивнул. Директор, ободрившись, продолжил:

— Ну так вот, возвращаясь к вашей незнакомке. Она же вам дала совет, правильно?

Исаев вновь кивнул. Директор засиял золотым червонцем.

— Ну так, а что может быть проще? Давайте выполним этот её совет!

На сей раз сыщик удержался от излишне эмоциональной реакции, хотя про себя помянул собеседника крепким словом.

— Вы про эти бредни о юрте, батасе и абаасы? Слово-то какое! — не смог скрыть злой усмешки Исаев.

В окружении любого человека найдётся личность, интересующаяся древними традициями, узрев в них истинную чистоту и духовное здоровье. В условиях Постмодерна с его ярко выраженным индивидуализмом люди отказываются от христианских учений на пару с государством эксплуатирующих жертвенность граждан и ищут иные точки духовной опоры. Спрос рождает предложение, соответственно и рынок религиозных услуг оказался переполнен сверхъестественными практиками на любой вкус. Найти экстрасенса, колдуна или шамана стало проще чем толкового токаря, слесаря или электрика. Исаеву порой казалось, что усилиями властей по архаизации общества скоро технари как раз и станут настоящими волшебниками.

Против ожиданий, директор оставил без внимания последний выпад, явно направленный персонально против него.

— Хорошо! Пусть это будут бредни, вот только если к концу осени у вас не отыщется никакой другой версии, то давайте поставим юрту в месте, на которое указала Иччи.

— У меня есть другое предложение. Прямо сейчас вы расскажете мне всё об этой девчонке, и мы не поедем в участок, а спокойно разойдёмся по домам. Точнее будет сказать — вы домой, а я за этой вашей интересницей. Как там вы её назвали?

Исаев набрался уже психической энергии, чтобы, неожиданно хлопнув ладонью по столу, проорать в лицо упрямца: «Имя! Имя, отвечай быстро!» Но пожилой якут, в кресле напротив, тяжело вздохнул — набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Не имея сил продолжать спор, он грустно улыбнулся и развёл руками:

— Я сдаюсь, товарищ капитан, чувствую мне не пробиться сквозь это ваше скептическое настроение, неверие.

Сказано было сильно, в том смысле, что очень убедительно, от души.

«По крайней мере, я должен был попробовать, — также, следом за оппонентом, тяжело выдыхая, подумал Исаев, — Обыкновенный городской сумасшедший».

Некоторое время сыщик провёл в музее, рассчитывая прояснить личность загадочной девушки, расспрашивая смотрителей, но никто в описанных Исаевым приметах не смог узнать не только, коллегу, но и вообще сколько-нибудь знакомого человека. Справедливости ради, приметы в самом деле описывали какую-то совсем уж идеальную девушку, и полицейский, ещё не до конца растерявший азарт преследования, мог сойти за пылкого любовника, разыскивающего предмет обожания.

Исаев вернулся в машину.

— Здесь такой точно нет, товарищ капитан, а девушки у нас все красивые!

Подумав немного, словоохотливый помощник добавил:

— Можем, конечно, всех объехать. На весь улус это всего-то тысячи полторы, вряд ли больше.

Подумав ещё немного, водителю вспомнились понятия «субординация» и «сарказм», а также их пагубное для карьеры сочетание, после чего он угрюмо замолчал.

Оценив настроение начальства как достаточно мрачное и благоразумно решив стать как можно более незаметным, младший по званию одёрнул руку, потянувшуюся было к сенсору магнитолы.

Исаев не заметил смятения подчинённого, глубоко погрузившись в свои невесёлые мысли.

[1] Творец мира, верховное божество.

[2] Светлый, солнечный творец (якутск.)

[3] Название оружия

[4] Складка верхнего века над внутренним уголком глаза характерная для представителей монголоидной расы.

Глава 7 Айсен

Если долго смотришь в бездну…

Разговор с ментом не отпускал Айсена целый месяц. Перед крепкой защитой не робей! Под грозным взором не споткнись! От быстрого врага не отставай! Чарам не поддавайся! Простые истины народных сказок с самого раннего детства прочно вошли в его мировоззрение, и он всегда злился на себя, когда приходилось отступать перед чужой силой. А тут он словно в проходном, лёгком бою получил удар под дых и проиграл.

После визита к Хохлу мент сразу поехал в краеведческий музей. Оттуда Айсену передали невероятную историю, будто чужаку явилась Иччи и одарила его светлым оружием, что было уже по-настоящему несправедливо, ведь это к нему должна была выйти «в берёзе живущая».

Он никогда не сомневался, что в мире всё устроено намного сложнее чем видится человеку — есть вещи неподвластные науке, и в которые нужно просто верить. Айсен верил. Вера помогала в тренировках, помогала на ринге в схватке с противником, и давала силы продолжать его борьбу. А тут, оказалось, что избранником стал другой — тот, кто не верит, кто забыл свои корни.

Злость проявилась в нездоровой раздражительности. В былые годы Айсен на время ремонтных работ в школьном спортзале продолжал со своими ребятами тренировки под открытым небом: на заброшенном аэродроме играли в футбол, бегали кроссы вокруг школы, а иногда с палатками выбирались в походы. Теперь Айсен не чувствовал в себе прежней потребности добиться успеха для своих пацанов, тренерский азарт иссяк. Надменный мент сломал какую-то пружину внутри него, прежний механизм перестал работать.

Летом во время исыаха[1] Айсен по новому услышал голос бубна. В мощных вибрациях ему чудился гул перекатывающихся камней, стук собственного сердца, топот великана, который одной своей поступью устрашает врагов. Этот голос бубнил, шептал, кричал: «Бей, бей, бей! Найди-догони! И убей!»

Построить собственный инструмент для человека, глубоко погружённого в родную культуру, не составило труда. Свести знакомство с человеком демонстрировавшем на празднике своё мистическое искусство удалось тут же. Этот ещё не старый очень энергичный человек поразил Айсена своей худобой. На лице между широких и резко очерченных скул торчал не характерный для якутов горбатый крючковатый нос, верхняя губа несколько выдавалась перёд, а скошенный подбородок окончательно придавал лицу птичий вид. Манера речи нового знакомца также заметно отличалась от привычной, голос у шамана оказался резким и высоким, при этом говорил он короткими отрывистыми выражениями, отчего говор становился похожим то на клёкот, то на уханье, а в смехе слышалось откровенное карканье. Ритуальный наряд также выглядел оригинально, помимо редкой у сибирских шаманов маски использовался старинного кроя кафтан, нарочно подрезанный спереди, отчего при наклоне вперёд оставшиеся сзади длинные полы поднимались на манер птичьего хвоста. Ноговицы, прикрывающие ноги от бёдер до щиколоток, помимо цветного шитья оказались украшены нетипичной аппликацией из чёрных и серых перьев.

В первую ночь, после того как Айсен ударил колотушкой по туго натянутой коже, ему приснился сон: чёрный ворон, с громким хлопанье крыльев и пронзительным «Кар-р!», подлетел к самому лицу — Айсен увидел перед собой огромный чёрный глаз. Раскрыв клюв, птица прокричала что-то прямо ему в лицо. Однако утром было невозможно вспомнить подробности, лишь мокрая от пота подушка, да холод внутри, оставшийся от пережитого во сне кошмара.

После нескольких серий одного и того же содержания Айсену стало казаться, что тот чёрный глаз из сновидения не птичий, а вполне человеческий — глаз Чёрного Шамана[2].

Айсен было встревожился из-за внимания «отца и покровителя воронов», но затем успокоившись, ощутил гордость — он избранник Улу Тойона — Великий Господин посмотрел на него.

Однако на дворе стояла середина лета и Айсен не мог услышать волю того, кто решил отозваться на его обиду. Необходимо найти место силы и там провести нужный ритуал.

Айсену было известно одно такое место — развалины очень старого дома или иначе етёх. Кто-то жил здесь хутором более ста лет назад, а потом по неизвестной причине ушёл. Дом ветшал и в конце концов обвалился внутрь самого себя.

В якутском климате к восьми месяцам отрицательных температур, когда процессы гниения останавливаются, можно смело добавлять ещё без малого тридцать дней летней изнуряющей жары. В это время столбик термометра вплотную приближается к сорока градусам и микроорганизмы, которые разрушают мёртвую древесину малоактивны. В результате деревянные постройки даже без специальной обработки легко разменивают полувековой рубеж — люди и к началу третьего десятилетия двадцать первого века массово проживают в многоквартирных домах, рубленных ещё в шестидесятых-семидесятых годах, века двадцатого.

Етёх представлял собой несколько сохранившихся особенно толстых брёвен, торчащих из земли. Внушительный слой заболони и сердцевины превратился в труху и только внешний, когда-то аккуратно ошкуренный слой, будто экзоскелет всё ещё держит первоначальную форму древнего лиственничного ствола.

От прежних хозяйственных построек остались только земляные холмики будто защитным валом окружившие двор бывшей усадьбы. Вся рухлядь давно истлела, и Айсен, часто забредавший на старинные развалины, сумел отыскать лишь полуразрушенный камелёк, да пару каменных дисков, бывших некогда мельничными жерновами. В своё время, он предложил было перенести эти камни в музей, и сверх того, вовсе выразил готовность восстановить деревянную ручку на верхнем мельничном круге, от которой осталась лишь сквозная дырка. Но директор решительно отказался. И даже написанная Айсеном специально для экспозиции статья про отсутствовавшие в регионе мельницы, невыгодные из-за низкой плотности населения и небогатого урожая, который было проще перетереть вручную или же пустить на корм скотине, не убедили чиновника: «Етёх твой проклят, не желаю видеть в своём музее вещи из дурного места».

Айсен считал, что в покинутом жилище действительно обитает дух, и удерживает его именно эта земля, на которой когда-то один мудрый человек поставил свой дом, почувствовавший место силы. Пройдут десятилетие, постройки окончательно будут стёрты с лица земли — етёх исчезнет, а с ним развоплотится и духовная сущность, однажды поселившаяся здесь. О настроениях бестелесного хозяина развалин молодой человек не думал, богатые дары для Великого Господина защитят от любого злого духа, а добрый он на то и добрый, чтобы не мешать людям делать свои дела.

В былые времена мама Айсена к веткам растущей во дворе берёзы подвязывала на толстый конский волос кусочки вяленного мяса, домашнего сыра и даже вынутые из обёртки конфеты. Маленький Айсен не верил ни в мясо, ни в сыр, однако в силу подношения из конфет поверил раз и навсегда — за конфеты он и сам мог сделать что угодно. Взрослый Айсен конфет не любил, но свято чтил поверья, таким незатейливым образом закреплённые в памяти с самого раннего детства.

Теперь к брёвнам етёха Айсен подвязывал всё то же вяленное мясо, а у подножия самого крупного холма расстелил принесённую в дар красивую шкуру сохатого.

С первым ударом колотушки от центра подворья пробежала волна холодного воздуха, заставив покачнуться пространство меж двух столбов, превращённое в подобие конской гривы из-за множества вплетённых кусочков тёмно-красного мяса. Звук бубна, отразившийся от развалин, отозвался в груди Айсена вибрацией, а внутри своей головы он услышал неразборчивый злой шёпот.

***

Айсен ещё пару месяцев назад не поверил бы, расскажи ему кто, что он может выступить на стороне тёмных сил. Даже возникшее во время исыаха желание воззвать о помощи к духам, его едва ли насторожило — на праздник лета злым силам хода нет.

Духам-то нет, но оказалось, что люди сюда могут явиться самые разные.

Шаман так поразивший воображение Айсена, легко откликнулся на стремление молодого человека постичь искусство общения с обитателями верхнего и нижнего миров. Помог он и с приобретением необходимых материалов для будущего инструмента, обучил несложным техникам, а также собственноручно изготовил бубен и колотушку для него.

Первоначально, настраиваясь на сеансы, Айсен мысленно представлял себе лицо этого своего учителя, но уже скоро для погружения в транс ему было достаточно вызвать образ чёрного ворона.

Айсен пробовал переиначить свою практику, но попытки достучаться до светлого духа — Хозяина Природы ни к чему не привели, на звук его бубна откликался лишь Чёрный Шаман. В какой-то момент Айсен хотел было совсем оставить новое увлечение, он отложил бубен подальше и постарался выкинуть из головы прошлые камлания, но правила этой игры позволено устанавливать точно не ему.

Чёрный Шаман не замедлил ворваться в сон отступника с нахальный криком ворона и сменившим его злобный клёкотом. Демоническая птица заявила права на Айсена, как на своего служителя — он теперь не вправе сойти с выбранного пути — дух его будет проклят, а тело станет гнить заживо, отравляя зловонием окружающих.

В этом сне впервые к ворону присоединился орёл — после угроз пришёл черёд обещаниям. Чёрное оперенье сменилось серым стальным, клюв изогнулся хищным крючком, а взор стал особенно пронзительным с огненными всполохами в глубине чёрных зрачков. Айсен глядел в этот полыхающий огонь и постепенно орлиный клёкот сложился в человеческую речь, в ней совсем не было злобы только лишь властное требование исполнить то, зачем он сам обратился к высшим силам и обещание обрести награду — удачу достойную великого боотура[3]

Наутро Айсен проснулся измученным, будто очнулся после долго беспамятства. К собственному удивлению страха он не испытывал, ведь орёл, это воплощение Юрюнг Тойон Айыы, создателя всего сущего, а значит он сумел, как и хотел изначально, достучатся до самого девятого неба[4] и теперь Чёрного Шамана можно не опасаться… Наверное.

***

Как бы там ни было, но молодой человек всё равно боялся тьмы, отчего и время для ритуала выбрал полуденное, когда под ярким солнцем все страхи кажутся вымышленными, детскими. Сейчас Айсен сильно пожалел об упущенном времени: «Не стоило тянуть до конца лета, а надо было сразу сюда идти и сделать всё необходимое».

Совсем недавно солнце, стоявшее в зените, не оставило бы сумраку ни малейшего шанса, полностью заливая етёх своим светом, а теперь, в канун осени, когда ещё не зарядили холодные дожди, но и дневное светило уже не имеет прежней силы, каждый холм, каждое бревно отбрасывают небольшую тень. Благо до заброшенного жилища за все эти годы по какой-то причине так и не подобрался сосновый бор, коричневой стеной поднимающийся в доброй сотне метров от места проведения ритуала.

Будто откликаясь на зловещее бормотание, срывающееся с губ молодого шамана, тени во всех уголках етёха сгустились, поднялись в человеческий рост, обретая объём, а затем кинулись к человеку, застывшему на коленях перед расстеленной лосиной шкурой. Айсен, подняв над головой руки с зажатыми в них бубном и колотушкой, принялся выстукивать сложный рваный ритм. Тени, повинуясь этим звукам, вначале остановились, будто натолкнувшись на стену, а затем принялись кружится вокруг шамана, ускоряясь, пока не слились в бешеном хороводе в один сплошной чёрный вихрь.

Шаман неистовствовал, дико завывая он раскачивался из стороны в сторону, руки его работали с невообразимой скоростью, всё это больше проходило на нервный припадок, чем на осмысленный ритуал. В момент кульминации таинства, кольцо вихря неожиданно разорвалось, ветер, словно живое существо, метнулся к подношениям шамана — закрутился над расстеленной шкурой, поглотил её, и вновь распался, чтобы, промчавшись над землёй тёмным пятном, растянутым в ленту, забрать оставшиеся дары. Чёрная воронка, в один миг всосала в себя жертвенное мясо и тут же с громким хлопком растворилась в воздухе.

Между брёвен проклятого етёха вместо магического вихря осталась стоять массивная антропоморфная фигура. Существо упиралось в землю гигантскими копытами, хотя бёдра с коленями, как и весь торс, были вполне человеческими. Всё его тело покрывала серая с рыжими подпалинами шерсть в тон жертвенной лосиной шкуре. Широкие плечи словно фундамент служили опорой для толстой увитой тугими переплетениями мышц шее, которая венчалась головой матёрого сохатого с массивными ветвистыми рогами.

Существо протянуло в направлении Айсена худую длинную руку. Костлявый палец с жёлтым кривым когтем нацелился точно в лоб, промеж закрытых глаз шамана.

Материализовавшийся в одной из своих форм в срединном мире Улу Тойон, проскрипел хриплым каркающим голосом фразу на местном наречии, и шаман распахнул глаза. Почерневшая радужная оболочка полностью сливалась с идеальным чёрным телом человеческого зрачка, взгляд утратил любое осмысленное выражение и превратился в демонический омут, притягивающий к себе всё живое, исторгая взамен скверну и накладывая проклятья на неосторожных смертных, имевших несчастье вглядеться внутрь бездонных провалов.

Шаман с новой силой принялся за угасшее было камлание. Только теперь он видел перед совсем иную реальность. Айсен обнаружил себя на каменистой пустоши в круге, отделённом от остального мира серой клубящейся хмарью. Прямо напротив он мог рассмотреть огромного чёрного ворона. Нахохлившись, тот будто капюшоном укрылся сложенными за спиной собственными крыльями, из-под которых сверкали глаза и торчал длинный горбатый клюв. Ворон сидел на земле, отчего невозможно было увидеть его четырёхпалые птичьи лапы, но зато перед собой Великий Господин сжимал вполне человеческим кулаком посох с навершием в виде хорошо развитых лосиных рогов, на многочисленных отростках которых висели украшения из самых необычных и красивых подношений. Улу Тойон уставился на Айсена немигающим взглядом, чуть склонённая набок голова застыла в полуобороте. За тёмной немигающей перепонкой невозможно было разглядеть выражение этого взгляда, но шаман чувствовал, что от него чего-то ждут. Обернувшись, он заметил ещё одну фигуру.

Орёл с отливающим сталью опереньем расположился строго vis-à-vis[5] к своему антиподу — противоположному началу. И также смотрел на шамана одним глазом — птичье монокулярное зрение просто не предполагает иного визуального контакта.

Колотушка отбивала ритм, шаман кружился волчком. Едва привстав на ноги и перекатываясь с пяток на носки, изредка падая на колени, он в одном обороте успевал посмотреть в глаза и чёрному ворону, и серому орлу. Скорость вращения нарастала, отчего в какой-то момент их образы стали сливаться в один. А из-за того, что птицы смотрели на Айсена, опуская головы в разные стороны, единый слитный образ казался двухголовым. Теперь шамана прожигало грозным взором новое существо — Ёксёкю, двуглавый Господин птиц.

Оно хочет заполучить глаза обидчика. Айсен увидел эту чужую мысль в своей голове и услышал в подтверждение довольный вороний клёкот. «Печень! Терзать печень дерзкого отступника, забывшего родную речь» — новая мысль немедленно отозвалась желанием, которое подобно огненному валу прокатилось по телу шамана, и уже орёл испустил пронзительный хищный клич.

Он должен постараться сделать всё так, как угодно богам — убить полицейского, чтобы принести на алтарь глаза и печень приговорённого человека. Теперь эта задача вполне по плечу адепту, отмеченному высшими силами: заметить слабое место у своего противника, сконцентрироваться и, перешагнув за рамки собственных способностей, нанести единственный точный удар. Орлиные зоркость и стремительность, хитрость и предприимчивость ворона, дарованные шаману сегодня, останутся с ним навсегда, нужно лишь исполнить чужую злую волю.

Как только человек понял и принял условия сделки, серый туман накатил со всех сторон, скрывая от глаз грозные фигуры.

В следующее мгновенье Айсен обнаружил себя лежащим на земле лицом вниз. Всё его тело сотрясала крупная дрожь, периодически вызывая судороги. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что шаман бьётся в эпилептическом припадке. Но даже когда конвульсии сошли на нет, руки и ноги молодого человека продолжали трястись в лёгком треморе. Сил подняться с земли почти не оставалось.

***

Серединный мир прекрасен. Зимой он замерзает, пребывая во власти Быка, стремящегося отрастить свои рога-морозы. Весной начинается возрождение всего сущего. С юга возвращается Орёл и стоит ему огласить замёрзшую тайгу криком, как отламывается первый бычий рог. Орёл прокричит вновь — рухнет второй, а за ними развалится и всё остальное могучее тело. Так, по частям, гигант и уплывает вниз по Лене, назад в холодный океан, из которого он поднялся в середине осени.

Где-то там среди вечных льдов можно легко найти проход в Нижний мир, с его злобными абаасы живущими среди холодных пустошей и унылых вязких болот. Красное неспособное высоко подняться солнце светит здесь редко и души местных обитателей извращены также, как и вся природа Нижнего мира. Нет здесь места для радости и счастья.

Застывший Верхний мир с бессмертными сущностями, вечным летом, идеально зелёной травой, легко превращается в узилище для любого разумного. И нет ничего хорошего в том, что каждый небожитель знает всё про всех и сам не держит никаких секретов от соседей.

Поэтому всем Аыйя нравится Серединный мир, с его ежегодным обновлением, страстями, нежданными катаклизмами и героями их преодолевающими.

Творец Мира запретил другим богам нарушать заведённый порядок, поэтому каждый из них волен поступать по своему разумению лишь в той части, что отмерена, отдана ему под покровительство Создателем.

Улу Тойон подарил сотворённым людям саму душу, отчего в неменьшей степени считал себя причастным к созиданию этого мира. Он никогда не испытывал к людям ненависти, а невзгоды насылает лишь те, преодолев которые, человек очищается от мнимых ценностей и сам становится сильнее, а душа его прекрасней. Если в результате его действий погибнет какое-то количество смертных, то в том нет ничего страшного, ведь их очистившиеся души наполнят хрустальным звоном Великое Ничто, где им предстоит ожидать рождение нового преображённого мира, в котором не останется места злобе и несправедливости.

Изначально Великий Творец сделал мир людей ровным, таким же красивым, как и Верхний. Но ещё один идеальный мир казался никому не нужным, вот абаасы в своей злобе и расцарапали его, создав реки и горы. Шло время и уже сами люди стали менять среду обитания, да так что злобным духам оставалось только скрежетать железными зубами от зависти и бессилия, признавая за людьми первенство в способности разрушать лучший из Миров.

Аыйя долгие годы с печалью наблюдали как меняется Серединный мир, но запрет на вмешательство никто не смел нарушать.

Хомпоруун Хотой Айыы покровитель птиц — бог, несущий справедливость, едва ли не единственный кто мог деятельно вмешаться. Туши мошкары чуть ли не заживо съедали геологов и строителей, полосующих землю профилями, карьерами и шахтами; болезни выкашивали людей, не разбирая правых и виноватых, но всё это было напрасным. Люди перекрывали плотинами реки, на долгие годы отравляя воду продуктами разложения затопленных лесов. Разрезанная земля сочилась ядом опасных веществ, казалось навечно там упрятанных. Многие Аыйя отвернулись от Серединного мира, а люди не заметили этого — просто забыли их имена и предназначение.

Улу Тойон чувствовал азарт, возбуждение от брошенного вызова, ему вновь было интересно. С тех пор как он подарил людям пламя костра и разжёг огонь души в их телах, очень редко выпадала возможность полюбоваться не только подвигами боотуров, но и сыграть более тонко. Задуть самые яркие и чистые искры, ввергнув равнодушное очерствевшее большинство во власть тех, кто добровольно загасил свой божественный огонь.

Среди бесчисленных абаасы оказалось нетрудно подобрать и выпустить в Серединный мир нужное чудовище — Аан-Даан, зимнюю стужу, с её неодолимой тягой к теплу не тронутых порчей душ. Демон станет забирать самых достойных, способных повести за собой других людей, сберегая их тем самым от распрей и ненависти достойной обитателей Нижнего мира. Стяжатели во главе человеческого племени повернут развитие в нужное русло, а алтари забытых богов вновь будут ломиться от подношений. Нищие легко верят возможностям получить новые знания и блага в обход упорного труда, дисциплины и прилежания. «Там, где кончается разум, начинается вера» — хорошо и точно сказал тот смертный, что умер многие столетия назад.

***

Удары острых копыт гулко отзывались на мягком мшатнике и еловом опаде. Диковинный зверь чувствовал, как энергию его тела принимает земля. Сила волнами расходится от точки удара, позволяя ощутить, что находится там внизу — под ногами. Совсем небольшой, на глубину ладони, слой перегноя; тонкая прослойка серого мучнистого подзола и следом крупный, в рост взрослого человека, пласт песка; а дальше всё — только сплошной вечный лёд.

Иногда копыта били в корни огромных сосен, выпирающих из-под земли — тогда весь лесной исполин трепетал, и будто язычок хомуса[6], отзывался вибрирующим звоном. Улу Тойон любил подобное тембральное раскатистое звучание и часто отвечал на зов шаманов, использующих для открытия пути в Верхний мир именно этот пластинчатый инструмент.

Легко пробегая сквозь спелый лес, не сбавляя хода, он врубался в густые подлески, ломился сквозь них подобно настоящему сохатому, оставляя на ветвях клочья шерсти.

Отведённое призывающим ритуалом время заканчивалось, магический конструкт начинал распадаться, а так хотелось ещё и ещё чувствовать, как нижние отсохшие ветки сосен с треском лопаются под напором мощных рогов, как чавкает илистое дно болота, не имеющее сил удержать в своём плену длинных крепких ног, что выбрасывают на воздух фонтаны воды, такой освежающей и укрывающей облаком алмазной пыли бегущего зверя.

Прекрасный мир! Молодой шаман глуп, но старателен; совсем неопытен, но аккуратен и точен в исполнении ритуалов. Жаль, что духи, которым позволено жить рядом с людьми в Серединном мире, не терпят стороннего вмешательства в заведённый порядок вещей, — ему будет непросто. Забавно, но юноше в образе орла явился покровитель птиц, а он по ошибке принял его за Великого Творца. Что ж, так будет даже веселее!

Улу Тойон промчался по краю аласа[7] последние сотни метров, и не дожидаясь бесславного распада временного тела, исчез во мраке открытого портала, хлопнувшего на прощание подобно крыльям огромного ворона.

Айсен в сумерках добрёл до своего дома. Опустошённый и телесно, и духовно он бросил в сенях свой инструмент призывателя и рухнул в кровать, проваливаясь в черноту забытья, лишённого сновидений.

[1] Праздник лета, отмечается 21 июня

[2] Имеется ввиду Улу Тойон (Великий господин, якутск.) — глава и создатель злых духов (абасы), первоначально считался Айыы т. е. божеством, обитатель верхнего мира, наделил людей душой, посредством ворона передал огонь. Покровитель и родоначальник шаманов.

[3] Богатырь — сильный удачливый воин.

[4] Место обитания верховного божества

[5] Лицом к лицу (фр.) Визави (тот, кто напротив) в переносном значении может обозначать собеседника или даже оппонента.

[6] Национальный музыкальный инструмент, широко распространённый среди азиатских народов.

[7] Котловина, заполненная водой от подтаявшей вечной мерзлоты, может быть оформлена болотом, лугом или озером.

Глава 8 Тупик

Ни одно оружие, сделанное против тебя,

не будет успешно

Книга Исаии 54:17

С момента как он покинул кабинет директора музея Исаев пребывал в дурном настроении. С одной стороны, он нутром чувствовал след, ниточку, которая приведёт к нужному результату, а с другой, ситуация выглядела настолько абсурдной, что сыщик неизменно приходил в раздражение будучи не в силах ухватить эту самую нить. Что-то важное оставалось вне его мысленных построений и в цепи логических заключений явно не доставало фрагментов — звенья никак не желали соединяться друг с другом.

Сыщик не поверил ни одному слову про духов, и всей прочей эзотерике, но предъявить окопавшемуся в музее старику-сказочнику ничего не мог. Ещё в музее, чуть отойдя от предвкушения скорой победы, он отказался от намерения продавить несчастного чиновника и трезвым взглядом посмотрел на последние события.

Девушка у стеллажей с холодным оружием была одета в нечто напоминающее национальный костюм якутов — мех, кожа и некоторое количество ткани, в то время как все сотрудники музея носят строгое гражданское платье.

Говор и директора, и его подчинённых имеет небольшой сибирский акцент с быстрым произношением окончаний и несколько иным звучанием гласных, а Девушка-Иччи говорила чисто. Вообще она показалась Исаеву какой-то идеальной — красивой, энергичной, уверенной в себе. Несомненно, что она из местных и наверняка получила качественное образование. Такую будет несложно найти.

Следующие две недели ушли на поиски незнакомки. Исаев перевернул вверх дном весь наслег, лично встретившись с каждой подходящей по возрасту девушкой и даже вновь отправился переговорить с прежним учителем физкультуры на предмет знакомых ему любителей национального костюма.

Физрук, естественно, был «в теме» и любезно предоставил возможность ознакомиться с портфолио участников небольшого комьюнити. Он откровенно расхохотался на вопрос Исаева о девушке, назвавшейся Иччи: «Это сейчас среди национальной молодёжи мейнстрим– могучие духи нашей земли и возвращение к истокам. Здоровый национализм». На автоматическую отповедь, что здоровым это явление быть не может, молодой человек парировал: «Это всего лишь реакция на шовинизм титульной нации. Причём абсолютно адекватная, и тут уж каждый пусть сам решает, здоровая она или нездоровая». Исаев в ответ лишь вздохнул. Зараза русского шовинизма поражает исключительно малообразованные люмпенизированные слои населения, а радикальному национализму наоборот, подвержены самые активные, творческие представители регионов огромной Страны.

Исаев, сталкиваясь с выпадами в свой адрес с обеих сторон, и тех и других считал потерпевшими, жалкими злобными карликами с исковерканным ядром личности. Впрочем, физрука с его разрушительными учениями он быстро выкинул из головы — профилактика и борьба с экстремизмом, это не его профиль.

Исаев, постоянно прокручивая в голове весь ход расследования, старался всячески абстрагироваться от той иррациональной атмосферы, в которую постепенно погружалось следствие. Будучи человеком практичным, он придерживался материалистического взгляда на окружающий мир и считал себя убеждённым атеистом.

Его непосредственный шеф, вовремя охладевший к теннису, чтобы вдруг, как и многие другие руководители, в какой-то момент вспомнить, что у него имеется разряд по самбо, а в детстве он вообще неплохо играл в хоккей, правда не на коньках, а в валенках, с резиновым мячиком вместо шайбы, и не на льду, а на укатанном до состояния льда снеге, но это ведь совсем не принципиально.

Генерал в компании других высокопоставленных чиновников регулярно ходил на ледовую арену, а Исаеву настойчиво предлагал присоединиться к ним на праздничных службах в Храме: «Ты посмотри вокруг, народ тянется к духовному, к Святой вере! Церквей сколько старых восстановили, новых понастроили и везде не протолкнуться!» Но сразу же, честно, оставил попытки воцерковления подчинённого, когда Исаев положил на стол данные о потреблении в Стране мяса и молока за несколько лет с помесячной разбивкой и выводами о незначительном падении спроса на нескоромное в период сорокадневного Великого поста. Покачав головой, генерал уныло заметил: «Эх, не хитрый ты Исаев, не будет с тебя толку!»

В один из вечеров сыщик, погружённый в уныние от перспектив расследования, поймал себя на мысли что ему стоит просто поговорить с живым человеком, необходимо откалибровать, вернуть трезвый взгляд на происходящее. И тут он впервые вспомнил о своей помощнице, благо она в курсе всех подробностей этого дела, так что можно будет ограничится пересказом только последних событий, включая разговор с Зобовым.

От сонного «алло» помощницы Исаев смутился, он позабыл о шестичасовой разнице во времени, и даже последовавшее бодрое: «Товарищ капитан?» не сгладило конфуз.

В растерянном состоянии сыщик не нашёлся, и следом за скомканными извинениями прямо объявил, что можно говорить о полном провале расследования. Если в мегаполисе установление преступника сравнимо с поиском иголки в стоге сена, то здесь и сена нет, и с иголкой происходит какая-то чертовщина. Так что теперь ему просто нужно обсудить положение дел с кем-то, способным профессионально посмотреть на ситуацию, но только под несколько иным углом.

Девичье сердце пропустило удар. За всё время работы с Исаевым, она чувствовала холодную отстранённость шефа, и определяла свою ценность в его глазах на уровне говорящей головы, способной выдавать разнообразную справочную информацию. Даже голова генеральской секретарши обладала большим функционалом.

***

Рассказ Исаева произвёл на помощницу сильное впечатление. Связь между формой заболевания Зобова и кличкой «Гнилой» показалась ей вполне очевидной. А личность нападавшей такой же загадочной, что и незнакомка, повстречавшаяся Исаеву в музее. Не оставалось сомнений, это два разных человека: одна рослая в полном национальном облачении, другая невысокая и полуголая посреди выстуженной тайги.

Сон так и не вернулся до самого утра. Хотя во время разговора с шефом девушка ограничилась лишь уточняющими вопросами, расследование полностью захватило её внимание.

Следующие несколько дней ушли на поиск, обобщение и систематизацию информации, так или иначе относящейся к теме расследования. Первоначально ей казалось, что Якутия это терра инкогнита, о которой нельзя отыскать никакой путной информации кроме бравурных отчётов про достижения или зачерпнуть полновесной сермяжной правды из унылых форумов в социальных сетях. Однако, просеивая гигабайты бесполезной информации, девушка наткнулась на упоминание о передвижных лекториях, запущенных в Республике в восьмидесятых годах минувшего века.

Прямой связи между нынешними убийствами и заботами АН СССР тридцатилетней давности установить не удалось, но того и не потребовалось. Потянуть за ту самую нужную ниточку подвигло упоминание в одном из чатов о ранении московского лектора после непристойного поведения. Пожилому ловеласу молодая девчонка расцарапала физиономию, и он едва не отдал богу душу, всю ночь никак не могли унять кровотечение.

В тот период практически во всех более или менее крупных населённых пунктах побывал представитель научной элиты. И уже сам факт, что академики посчитали необходимым выступить перед заурядной неискушённой публикой, вызывал интерес. Масштаб такой просветительской акции предполагает наличие заметного отпечатка как в народной памяти, так и в памяти научного сообщества.

Полезную обратную связь в виде реплик из чатов, посвящённых экологическим темам, удалось обнаружить сравнительно легко. Вот только упомянутый там академик Иванов, оказался Петровым, а к настоящему времени и вовсе уже полтора десятка лет как благополучно скончавшимся. Зато отыскался другой маститый учёный, так же принимавший участие в том грандиозном турне.

***

— Пустяки! Какое там беспокойство, наоборот, раньше с кафедры звонили регулярно, просили помочь, но вот уже лет десять как не считают нужным, а все другие мои потенциальные гости уже давно переселились в мир иной.

Академик Феохари в свои девяносто пять сохранял завидную подвижность и вполне ясное сознание. Глубокий старик иссушенный и сморщенный вполне энергично перемещался по кухне. Он легко управился с монструозной кофемашиной, после чего выставил на стол две чашки толстенного фарфора, источающих аромат напитка, сваренного из свежесмолотых зёрен.

— О! Незабываемая поездка. В семидесятых, восьмидесятых мы провели больше десятка подземных ядерных взрывов для решения различных прикладных задач. Подрыв большинства зарядов прошёл по плану, но два или три сопровождались выбросами радиации.

— И поэтому вас отправили успокаивать людей?

Академик рассмеялся. В старческом смехе нет прежней беззаботности и заразительного веселья. Он не передаёт эмоцию, а скорее обозначает её. Феохари смеялся дробно с некоторыми промежутками, как будто опасался за целостность своего древнего тела.

— Ну что вы, нежелательные эффекты были ниже, чем у военных, пострадали лишь непосредственные участники. Но дело не только во взрывах. Картина в целом оказалась одновременно и проще, и сложнее. Страна ежегодно выпускала тысячи новых учёных и инженеров, всем находилась работа. По большому счёту, получалось что немногим более десяти процентов населения земного шара энергично осваивали более шестнадцати процентов его площади.

Не разглядев у собеседницы нужной реакции, Феохари досадливо вскинул руки, но мгновенно успокоился и, будто вспомнив преподавательское прошлое, потрудился развернуть тезис:

— За пару десятилетий мы провели освоение и разработку гигантского пространства, именно что в планетарном масштабе, дав миллионам людей возможность реализовать себя.

Девушка повела подбородком вверх, протянув понимающее: «А-а-ааа!» Впрочем, старик уже привык к подобной, снисходительно-разочарованной, реакции представителей нескольких последних поколений, и никак не выразил свою досаду.

— Но за всё приходится платить. Никто ведь не знал, что в холодных водах водохранилища вилюйской ГЭС древесина затопленных лесов будет разлагаться иначе, чем в аналогичных ситуациях на русской равнине, и поражение всего нижнего течения растянется на многие десятилетия. Вообще, способность самовосстановления биотопов после активного антропогенного воздействия в данном регионе оказалась переоценённой, — сделав паузу, академик добавил, — Мягко говоря.

Девушке не терпелось задать свой вопрос, а эти «преданья седины глубокой» навевали на неё скуку. Вечерами она специально включала ролик на аналогичную тему и всегда гарантировано засыпала, если передача длилась дольше четверти часа. Однако, в данном случае было несложно заметить, как болезненно реагирует учёный на небрежное отношение к обстоятельному разговору. Улучшив момент, поймав очередную паузу в глубокомысленной лекции старика, «студентка поневоле» наконец-таки ввернула то, зачем пришла:

— Я слышала с одним вашим коллегой произошёл несчастный случай, он получил травму или даже скорее ранение лица.

Феохари нахмурился было, но тут же просиял, шлёпнув сухенькой ладошкой по собственному лбу:

— Ах, ну да! Как же, как же… Вы же по делу, — старик улыбнулся, поднялся и направился к выходу из кухни, — подождите немного.

Вернулся академик с массивным фотоальбомом, раскрытым на нужной странице. Стало понятно, отчего он так долго отсутствовал, девушка даже начала немного волноваться, не забыл ли хозяин про свою гостью: «Может он там спать завалился?»

Пальцы человека, дожившего едва ли не до столетнего рубежа, не имеют той гибкости и скорости, с которой можно непринуждённо переворачивать толстые листы картона с наклеенными фотографическими снимками. Поэтому-то Феохари и решил в одиночестве отыскать нужную страницу, дабы со своим тремором не позориться перед молодой девушкой. «Аристократ» — аттестовала старика помощница сыщика, правильно истолковав его долгую отлучку.

— Вот, Петров Степан, тёзка мой, — улыбнулся пожелтевшей и совсем уже увядшей карточке академик.

Палец старика указывал на чёрно-белое изображение пожилого, но всё ещё бравого мужчины. «Похож на нашего генерала, тоже, наверное, молодился из последних сил» — девушка невольно прониклась антипатией к глядящему с фотографии мужчине, который по нынешнему ранжиру без сомнений был бы зачислен в метросексуалы.

— Странная неприятность с ним произошла. Скандал, — Феохари неотрывно смотрел на изображение своего давно почившего товарища, — Я ни на секунду не поверил, что он кого-то там домогался, тем более силой. За ним постоянно ходила толпа восторженных поклонниц. Ему на это регулярно пеняли, грозили и даже чего-то там лишали, но Стёпу это не останавливало. Злоупотреблял он этой своей популярностью. Страшно любил выступать перед студентами, наряжался на лекции. В общем не нужно было ему ни на кого нападать. Он мог любой своей пассии оплатить и перелёт из Москвы, и договориться с вертолётом, чтобы её привезли в самый отдалённый посёлок. Мог и сам слетать домой на выходные, денег он не жалел никогда. В те времена к деньгам вообще было другое отношение.

— Так, а сам что, этот ваш товарищ, рассказывал?

В возбуждении девушка, не контролируя себя, подалась вперёд — сделала стойку словно легавая ищейка.

Старик вскинулся, собираясь срезать не в меру любопытную молодую особу, но окинув собеседницу взглядом, переменил решение — едва улыбнулся, расслабился.

— Ничего, пересуды он проигнорировал, а на прямые вопросы отвечать не посчитал нужным. Отстранить учёного-теоретика от его предмета практически невозможно, тем более пострадавшая так и не объявилась. Про неё только от самого Петрова и слышали, в самом начале, когда это случилось.

— Ну хорошо, а с травмой что? Было ли там нагноение какое, аллергия на холод, может быть, появилась?

Теперь пришёл черёд округлить глаза хозяину дома. Старик в явной растерянности принялся невпопад сыпать встречные вопросы «откуда, что, да как?», но быстро взял себя в руки и на некоторое время будто компьютер из юности Билла Гейтса, задумался, прекратив подавать признаки жизни. Электронно-вычислительные машины того времени, не имея мощных оперативных записывающих устройств, справлялись с объёмными задачами за счёт паузы в их исполнении и поиска нужной секции программы, которая не помещалась в оперативной памяти. Теперь Феохари в точности повторил фокус с виртуальной памятью и наконец «отвис»:

— Полагаю у вас случился похожий случай, и я не против послушать эту историю. Только не нужно мне говорить о тайне следствия, — старик выставил ладонь в пресекающем возражения жесте, — тем более мне, наверное, найдётся что вам рассказать в обмен.

Колебалась она не долго. Конечно же распространяться о ходе расследования, это непрофессионально, но истории Зобова и академика Петрова имеют подозрительно много общего. И возможно, свидетель тех давних событий поможет Исаеву преодолеть возникший кризис.

— Удивительная штука человеческое сознание! Вы знаете, в своё время я даже хотел всё бросить и заняться изучением физиологических механизмов психической деятельности мозга, — Феохари даже стал причмокивать, произнося трудно проговариваемые связки научных терминов. Впрочем, он ту же исправился, заметив тень, пробежавшую по лицу собеседницы, — Ну так вот, оказалось, что без вашего рассказа я бы поведал вам совершенно иную историю. Это называют аберрацией памяти, то есть ложные или скорее неточные воспоминания, в которых мозг выпавшие подзабытые фрагменты дополняет воспоминаниями из близких по времени событий. А вот теперь, извольте, я вам расскажу совсем иную версию нежели собирался.

У девушки совершенно натурально, физически, заныли давно и надёжно залеченные зубы: «Чёрт бы подрал этого зануду — образованные одолели!» Однако, в слух она высказалась иначе:

— Но, как быть, если и новый рассказ будет также далёк от фактических событий?

— О! — казалось Феохари только и ждал, когда разговор из жанра интервью перейдёт к прениям. Теза-антитеза и словесному потоку не будет конца, — Поверьте, теперь всё будет куда более предметно.

Зубы у девушки буквально начало сводить судорогой, даже возникла мысль поискать в сумочке Но-шпу[1], которую она, впрочем, задавила в зародыше: «Дурной пример заразителен, старик наверняка сразу хватится искать свои собственные таблетки, а тогда я застряну здесь до вечера».

— Вы упомянули «Гнилой». Хорошее название для состояния этого вашего Зобова. И я сразу же вспомнил! — академик победно сверкал глазами, а помощница сыщика забыла сделать очередной вдох, — Точно также выразился о ране Петрова дед-целитель, что взялся его лечить.

— Имя даже вспомнил. Семён Семёнович, он иголками лечил едва ли ни любые болезни. Петрова он две недели пользовал, я тоже всё это время там прожил. Удивительный человек, всего на десять лет моложе века двадцатого. Ребёнком попал на Алтай, там и научился своему искусству. Вместе с нами к нему привезли местного мужика с перекошенным лицом — выталкивал мотоцикл из грязи, в голове лопнул сосуд, а гримаса так и осталась, застыла. Жуткое зрелище.

Феохари умолк на несколько секунд, затем поднялся, снова принимаясь за танец вокруг кофемашины.

— Пожалуй эта его основная специальность была, лечить последствия надрывов: грыжи, радикулиты, геморрои. Я видел, как он руками ставил диагноз, крутил, вертел человека, щупал, больно тыкал пальцами и всё, никаких анализов и рентгена. Мне определил порок сердца, что оно как-то там неправильно расположено. В Москву вернулся, сделал исследование и точно — повёрнуто вокруг вертикальной оси и слегка наклонено. Всё совсем не критично, но ведь важен сам факт — порок имеется.

Девушка слушала, затаив дыхание, чувствовала: «Вот оно!» — и не напрасно.

— Петрову прямо так и сказал: «Гнилой». То аж вздрогнул от этого слова, я так понимаю, это ему сказала и та девица, что располосовала лицо. Петров спросил тогда, почему же собственно гнилой? Ну дед ему и ответил.

— Что ответил? — заворожено спросила девушка

— Живёшь, сказал, неправильно. Сам про это знаешь, но не желаешь ничего менять. Меридианы чистые, а в коллатералях[2] гниль накапливается.

— А что сказал про саму рану, и про того, кто её нанёс?

— Так ведь я уже и не помню, что-то иррациональное. Это эзотерика, область, лежащая вне научного знания. Одно дело методы, выработанные экспериментальным путём, но до поры остающиеся вне поле зрения науки, а другое — сказки и небылицы.

— А девушка, что? Это же зимой случилось ведь, да? Как она выглядела, хотя бы, во что одета была? — даже ещё не услышав ответ, она по окаменевшей спине старика догадалась, что угадала с вопросом.

— А что с одеждой? Вы же сами ничего мне не рассказали, — Феохари развернулся и строго смотрел на прикусившую язык девушку.

Пришлось дополнить рассказ опущенным за своей дикостью моментом.

— Да, был такой разговор, запомнил, потому что целитель наш разозлился, когда Стёпа ему описал тут самую девицу. Другим никому не говорил, а тут сказал, что голой она была, на лютом морозе. Я и запомнил это, от того, что образ яркий получился, да и дед ругался, шаманов зачем-то поминал. Очень их не любил. И про мороз тоже помню. Эту аномалию мы бурно обсуждали. Знаете, это когда где-то, локально, холодный воздух из стратосферы опускается вниз.

— А про шаманов, что вам целитель рассказал? — не совсем учтиво перебила девушка старика.

— Вздор, — Феохари поморщился, — я, признаться, и не помню уже.

— Степан Ильич, а про убийства с похожими странными обстоятельства ничего не слышали?

Старик разразился сухим смехом, переходящим в кашель:

— Голубушка, слышал конечно, и не один раз. Люди работали в экстремальных условиях, смертность была очень высокой. Бульдозер уйдёт под лёд, бур от напряжения лопнет, рухнет вертолёт, это будни Освоения и небылиц разных про злой умысел ходило великое множество. Пойди разберись, что там случилось на самом деле. К примеру, ваш убийца с ударом в сердце, это же чистая поножовщина, среди гордых покорителей Севера дело просто немыслимое. Если что и было зафиксировано, то спрятано это далеко и надёжно.

Далее разговор потихоньку стал затухать, пока Феохари вообще не снял кофейные приборы со стола и не отнёс их в раковину, давая понять, что беседа окончена.

***

Исаев кофе любил, как и большинство граждан, пить по утрам. Любой: хоть рафинированный из кофемашины; хоть собственноручно сваренный в турке; или же просто впопыхах залитый кипятком — по-польски. К вислым усам, актрисе из «Иронии судьбы» и Освенциму, вкладом в мировую культуру добавилось ещё и это сомнительное достижение кичливых шляхтичей.

Одно время он вообще довольствовался растворимым кофе, но переезд в столицу опять внёс свои коррективы — все сублимированные сорта были отставлены навсегда, а сомнительная смесь «три в одном» вообще воспринималась как толчёный димедрол с кофейной вкусовой добавкой.

Оно и немудрено, впервые решив позавтракать вне дома, Исаев ожидал увидеть на разносе бутер, с куском варёной колбасы, накрытой заветренным сыром, да стакан тёплой коричневой бурды с оправданием типа: «Кофемашина у нас сломалась, поэтому пока по старинке». Но в этой реальности кофе ему сварили в турке на раскалённом песке и предложили отведать круассан. Сыщик даже решил было, что напрасно считал этот французский рогалик отвратительной безвкусной булкой, чёрствой и рассыпающейся на куски при первом укусе. На этот раз слоёное тесто оказалось приятного сливочного вкуса, таяло во рту и своей умеренной сладостью идеально подходило к чашке кофе «без сахара».

С тех пор, в своих разъездах, Исаев неизменно давал шанс туземным круассанам, но ни в одном из уголков нашей необъятной Родины никому не удалось повторить успех московского кафе. Наверное, у булочников тоже есть свои секреты профессии, иначе пересохшая слоёная выпечка никогда и нигде не оставляла бы во рту болезненных порезов.

Настроение, даром что утро ранее и солнечное, было безрадостным. Сыщик наблюдал как в турке набухает кофейная пробка и старался занять голову различными пустяками — всё что угодно, лишь бы не думать о расследовании.

Сегодня вечером за ним заедет директор нефтебазы, чтобы втроём, в компании ещё и вздорного директора музея отправиться «на тугунка» — конец августа, самое время.

С начала этого месяца Исаев пребывал в депрессии, определив её для себя как предпоследнюю стадию принятия неизбежного, но всё равно время от времени его накрывали волны отрицания и гнева: «Юрту поставь. Каково! Девка-абааска какая-то, батас этот! Полный бред».

Впрочем, полученное в музее копьё — его директор собственноручно обернул куском материи с национальным узором — сыщику пришлось по душе. Исаев любил брать оружие в руки, и даже делать разминочный «бой с тенью». Разгорячённый тренировкой, вкладываясь в длинный выпад и удерживая батас одной рукой на манер шпаги, он ощущал вибрацию копья, казалось: будто это собственная рука, от натуги дрожа, и став на целый метр длиннее, сжимает острую сталь наконечника.

Исаев по своему обыкновению стоял у окна, допивая утренний кофе, когда услышал, как кто-то деликатно постучал в дверь гостиничного номера. Маловероятно, что нежданный гость несёт угрозу, ведь сколько-нибудь продвинуться в поисках загадочного убийцы не удавалось, но перевязь с кобурой скрытого ношения, сыщик снял со спинки стула. А после того, как на вопрос «Кто?» не поступило ответа, накинул её на плечо расстегнув клипсу.

За дверью обнаружился охотник-промысловик Ващенко. На приподнятую в удивлении бровь, утренний визитёр бросил лишённое эмоций:

— Поехали, — после непродолжительной паузы добавил, — давай.

Правильно оценив отсутствие реакции со стороны вооружённого Исаева, нараспашку открывшего дверь и неприступно сложившего на груди руки, охотник неохотно прояснил ситуацию:

— Зовёт тебя, поехали давай.

Теперь, при желании, в словах пожилого якута можно было различить просьбу, но не это заставило Исаева, подхватив пиджак, откликнуться на столь экстравагантное приглашение в гости. Охотник явно выполняет поручение своей супруги, а эта особа однажды уже подтолкнула сыщика в одном из направлений расследования.

На улице Ващенко уселся за руль старенькой «Иж-Планеты», особо ценимой рыболовами-охотниками за одноцилиндровый мотор, способный показать всю свою мощь на низких оборотах.

Право выбрать пассажирское место он великодушно оставил за Исаевым. Продавленная, измочаленная, покрытая подозрительными пятнами подушка сидения в прицепленной сбоку коляске не внушала доверия, но со времён своего первого визита к охотнику Исаев помнил этот мотоцикл во дворе усадьбы вообще с деревянным настилом вместо пассажирской люльки — на таком гораздо удобнее перевозить габаритные грузы. Так что, перемена коляски, это совершенно однозначный знак внимания к статусному пассажиру. Усмехнувшись, Исаев проигнорировал комфорт и уселся позади водителя, двумя руками ухватившись за сиденье под собственным задом.

Езда по грунтовой дороге, не знавшей грейдера с самой весны, превратила недолгую поездку в аналог аттракциона «Родео» — всё очарование Дикого Запада с зажигательным противостоянием ловкости седока и ярости необузданного мустанга. Во время короткой передышки на паромной переправе Исаеву даже захотелось выкурить сигарету, хотя не делал он этого с далёкой армейской юности — тогда седативный эффект при адреналиновом угаре быстро сошёл на нет, как, собственно, и острая реакция организма на постоянную смертельную опасность, — вредная привычка так и не прицепилась к молодому воину.

Сползая с мотоцикла в конце пути, Исаев с тоской вспоминал недоступный здесь сервис онлайн-такси, и даже всерьёз подумывал пройти десяток километров обратной дороги пешком.

За прошедшие месяцы во дворе у охотника решительным образом ничего не поменялось: сыновья при виде гостя опять разогнули спины, радуясь счастливой возможности оставить свои механизмы. Первый мотоцикл был разобран полностью и мужики, выкатив второй, пытались по свежему образцу приладить друг к другу разобранное; дети слезли с деревянной подводы, где возились в остатках сена; заметно подросший щенок, заинтересованно поводя носом, под безучастным взглядом мамы-собаки, осторожно направился к незнакомцу — он в отличие от своей матери успел позабыть запах чужака. «Вторая половина», сидела на прежнем месте и также с трудом поднялась лишь при приближении обоих мужчин.

Исаев отметил, как при виде улыбающейся старушки на душе у него становится теплее, а ход мыслей меняет направление: «Подумаешь — растрясло», — необычайно ярко вспомнились моменты езды верхом на другом, более мощном стальном звере, там приходилось обращать внимание не столько на ухабы, сколько высматривать возможную вспышку гранатомётного выстрела. Поэтому, когда матриарх недвусмысленно вытянула по направлению к нему обе руки, Исаев послушно согнулся, отвечая на церемониальные объятия. В голове тёплым откликом промелькнул образ конфеты в кармане.

Всё то время, что компания провела на улице, а потом и в доме, сыщик был несколько дезориентирован — все вокруг говорили на якутском языке. Лично к нему обращались жестами, указывая куда идти и что делать. На стул за столом его усадила сама хозяйка. После, кряхтя, она обогнула кухонный стол и уселась строго напротив. Глава семейства, водрузив на стол жаровню, занял место наособицу, все остальные домочадцы и вовсе покинули жилище.

Позже, за реальность произошедшего Исаев не мог бы поручиться полностью, хоть видел и слышал всё самолично. Хозяйка, имени которой, сыщику никто не удосужился сообщить, последовательно бросила на жаровню пучок травы, корешок какого-то растения и кусочек сливочного масла. По дому распространился приятный аромат. Одновременно старушка затянула монотонную горловую песню, отдалённо напоминающую пение моторов пассажирских винтовых самолётов, во множестве бороздящих небо Якутии.

В какой-то момент Исаев даже клюнул носом, заунывное пение действовало гипнотически, утаскивая сознание в иные пласты реальности. Казалось песне без слов не будет конца, но сыщик раз за разом усмирял волны раздражения и терпел, представляя, будто сидит в засаде, — в конце концов, художественного содержания и исполнительского таланта у старушки больше, чем у иных популярных артистов. Миг, когда пение наконец-таки оборвалось, Исаев незаметил — уснул, засада провалилась, — а напротив себя он внезапно обнаружил незнакомую женщину. Вроде, всё та же жена промысловика Ващенко, но только моложе, крепче — в глазах искра молодости, а рот полон крепких ровных зубов.

— Юный шаман погубил себя, его дым исчезает. Похорони когтистую птицу с почётом, — при этих словах женщина сняла со свой шеи один из многочисленных деревянных медальонов и также, через голову, повесила резной кругляш Исаеву на грудь, — Дух-пожиратель, скоро опять придёт. Пусть он придёт именно за тобой. Айыы хоргутар, творец, сердится на своих царственных сыновей и поэтому тебе от него была помощь. Отправь абаасы назад к его проклятому племени, но не выходи в ночь, не ищи с ним встречи. Жди, если будешь один и запах твоей души не будет перемешиваться с другими, то Аан-Даан учует тебя издалека, а подобравшись поближе уже не сможет устоять перед такой добычей, будет стучаться в твою дверь. Бей, не мешкая, и останешься цел.

Женщина бросила на жаровню очередной пучок травы. Теперь она вспыхнула будто порох, а когда слепящий эффект прошёл, Исаев вскинулся как от сна и обнаружил перед собой прежнюю старушку — жёлтый зуб вновь приветливо глядел из улыбающегося рта.

***

Тугунок, в отличие от собратьев из категории рыбой мелочи, ценим как рядовыми рыбаками, так и настоящими гурманами. Единственный его минус, это полная непригодность к хранению — соление, заморозка или вяление начисто убивают его ценность как деликатеса. Выловленный в ночь, к утру он уже созревает засыпанный солью — можно снимать пробу.

В детстве, когда Исаев ещё не обладал должной выдержкой, то пойманные на закидушку ельцы и гальяны употреблялись по аналогии с тугунком, т. е. сырыми. Без головы, выпотрошенные и слегка пересыпанные солью, они поедались едва ли не живьём, — очень уж хотелось их скушать, настолько сильное впечатление оставили вкусовые качества маленьких жирных рыбок. Так, брызгая рыбьей кровью, юный натуралист получал первый опыт в понимании биоразнообразия окружающего мира.

Тугунок практически не имеет чешуи, достаточно взять двумя пальцами просоленную рыбку за хвост, второй рукой при помощи салфетки одним движением обтереть тушку. Затем ногтём пережать больше похожий на хорду позвоночник в месте, где он смыкается с головой, и отделить её, ловко вынимая при этом тонюсенькую, короткую кишку. Всё! Можно есть. Поглощается рыбка одним укусом — остаётся только хвост — и буквально тает во рту. Если имеется картошка, варёная или печёная в золе, то вы смело можете всем говорить, что едали настоящее царское угощение.

Исаев заранее смирился со своей ролью в будущей рыбалке. Местные почему-то называют это ловлей неводом, хотя здесь скорее уместно говорить о противоположном способе — бреднем. Оба директора уселись в лодку с одним закреплённым концом снасти, а Исаев должен брести по мелководью, удерживая в руках другой конец.

«Поедем сегодня неводить» — звучит как оксюморон, невод он потому так и называется, что им, в отличие от бредня, не водят. Однако в рыбалке на тугунка в качестве снасти используется именно невод — очень длинная мелкоячеистая сеть. Тот, кто на берегу — отрабатывает самую трудную часть рыбалки, движется параллельно идущей на вёслах лодке. Если отмель большая, то брести в забродных сапогах придётся долго — по колено в воде, проваливаясь иногда, едва ли не по пояс.

Исаев вымотался изрядно и стоило только лодке причалить к берегу, он в безапелляционном порядке самоустранился от дальнейшего разбора невода, переобулся в кожаные кроссовки и принялся в свете неполной, но уже достаточно яркой луны собирать разбросанный тут и там плавник[3] — до рассвета компания останется на берегу, чтобы вернуться домой по утру с уловом готовым к употреблению. Исаев был не прочь попариться в бане директора нефтебазы, которую тот затопил с вечера, а вот от последующего застолья намеревался отказаться.

Из невода выбрали почти два ведра тугунка и две крупные рыбины, при ближайшем рассмотрении это оказались сиги. Директор музея тут же отсёк обоим головы, выбросил и принялся чистить и потрошить оставшиеся тушки. Исаев было удивился: «Зачем же головы выбрасывать ведь с них самая уха?»

— После лета хищники только-только выходят на охоту. Стояли в тёплой воде и в жабрах у них паразитов много развелось, поэтому чтобы в темноте не ковыряться лучше просто выбросить, всё равно улов хороший, — но директор музея был бы сам на себя не похож если бы ограничился лишь добродушным ответом, — Воду ставь на уху, давай.

Это «давай» напомнило Исаеву утреннее приключение, о котором он и поведал своим товарищам. Он только достал из лодки бутилированную воду, да успел налить её в котелок, как директор музея был готов с разделанной рыбой, а директор нефтебазы пересыпал солью выбранного из невода тугунка, чувствовалось, что оба якута умеют и любят управляться по рыбачьему ремеслу.

Рассказ про утренний визит к старушке Ващенко произвёл на собеседников Исаева сильное впечатление, они даже принялись спорить на своём языке. Руководитель музея что-то утверждал, бескомпромиссно с жаром, как он умеет, а директор нефтебазы лишь вяло отбрехивался. Высокий и плотный, скорее даже толстый, он во всём был полной противоположностью своего оппонента. Вот и сейчас, стоило Исаеву, интеллигентно откашляться, намекая, что и он не прочь узнать суть происходящего спора, как именно глава нефтебазы снизошёл до объяснений:

— Это гадание с погружением в глубокий транс, общение с женственной Иэйиэхсит — покровительницей избранных людей.

— Жена хохла и есть сама Иэйиэхсит, она вселилась в её тело, когда хохол опять руки стал распускать. Уже лет двадцать у неё под каблуком, а до этого держал в страхе всю семью, — последнее уточнение директор музея сделал специально для Исаева.

— Не бывает никаких вселений-переселений. А общение товарища капитана, это не совсем общение, а транс — обращение к собственному подсознанию, — директор нефтебазы продолжал гнуть линию убеждённого материалиста теперь уже по-русски.

Хитрый музейный работник не желал сдаваться, и зная на опыте нерушимость позиции своего оппонента, привлёк в свидетели самого Исаева

— Вот, ты у товарища капитана и спроси, — он ткнул пальцем в сторону сыщика, — как никак лично с Иччи пообщался.

Исаев даже растерялся от подобного приёма.

— Собственно, я совсем не уверен… — договорить ему не дал второй спорщик

— Что ты со своим духом опять? Говорят тебе, что это розыгрыш был, надела девчонка костюм и устроила ивент. Так кажется, это сейчас называют, — расплылся в довольной улыбке директор нефтебазы.

— Да?! А чего ж он не найдёт её? Третий месяц пошёл, а всё никак не отыщется эта шутница, — ядовито заметил директор музея

— А с какой стати ей нужно отыскаться? Вот, натвори она чего серьёзного, мигом бы нашлись свидетели. Думаешь, наш рыбнадзор не знает, что мы сегодня вышли на тугунка? Все всё прекрасно знают, но мой отец, ловил здесь каждый август неводом, до него дед, а до него, наверное, и прадед. Впрочем, как и все предки нашего начальника рыбнадзора. Поэтому он понимает, что это не рыбаки выбили рыбу в реке, а неизвестный чужак, посаженный руководить алмазной компанией за то, что папа большим боссом в ФСБ служил.

Исаеву не нравилась скользкая околополитическая тема, к тому же он понял, что опрометчиво согласился участвовать в браконьерской ловле рыбы. Однако толстый рассудительный якут был совершенно прав, население на всех реках Якутии ведёт подобный промысел, а учитывая огромные водные пространства и мизерную плотность населения, Закон суров совсем не к тем людям, с которых следует спрашивать за безрыбье на богатых прежде угодьях.

Костёр прогорел, вода закипела и в котелок уже забросили порезанную рыбу, уха вот-вот будет готова. Пожалуй, стоит пройтись по берегу собрать ещё дров для костра, после еды будет лень подниматься с насиженного места.

***

Айсен знал где искать своего врага. Гостиница посреди райцентра место приметное, оттого и подгадать удобный момент крайне непросто — молодой человек стремился избежать ненужной огласки и возможного преследования карательных органов. Каким-то уголком воспалённого разума он понимал пагубность выбранного пути и цеплялся за возможность вернуться к прежней жизни: «Разделаюсь с ментом и всё снова станет как раньше, только сделать всё нужно аккуратно».

Айсен почти каждый день кружил неподалёку от входа в отель, но подкараулить свою жертву у него никак не получалось. В отдельные дни цель и вовсе не показывалась на улице, а в другой раз сыщика забирал служебный УАЗик.

Чувство неисполненного долга давило, сводило с ума. Айсену стоило немалых усилий каждый раз покидать свой наблюдательный пост вместо того, чтобы ворваться в небольшой гостиничный комплекс и решить проблему одним махом. Он нисколько не сомневался, что сумеет справиться с этим крепким мужчиной — хоть и выглядит тот мощнее чем сам Айсен, но вряд ли обладает адекватными навыками рукопашного боя. Айсен гораздо быстрее своего оппонента, а силы, которую он ощущал в своём теле хватит, чтобы свалить врага в два-три удара.

В том, самом первом, разговоре с ментом он нисколько не покривил душой, когда заявил, что не умеет обращаться с холодным оружием. И тот нож, что сейчас висит на поясе скрытый под полой куртки, предназначен вовсе не для атаки.

Вырезать глаза и особенно печень, не имея должной сноровки, дело не быстрое и очень грязное. Хотя учитель физкультуры за последние недели стал сам не свой, замкнулся и перестал здороваться на улице с односельчанами, но и до него докатился слух о живодёре, похищающем собак. Тренировки пришлось прекратить.

После памятного камлания Айсен чувствовал в себе чужую, заёмную энергию, она не только подталкивала его на необдуманные чреватые тяжёлыми последствиями шаги, но и давала удивительную силу. С наступлением ночи нужный ему человек стал восприниматься на уровне какого-то нового ощущения, Айсен чувствовал его за многие километры, слышал биение сердца, и будто полковая лошадь на сигнал горна встрепенулся ото сна, когда бредущий по мелкководью Исаев провалился одной ногой в холодный ключ, бьющий со дна у самого берега. Сыщик в этот момент выпустил от неожиданности невод из рук, а сердце ухнуло вниз живота.

Через четверть часа Айсен был уже на лодочной станции. Некоторое время пришлось потратить на поиски подходящей лодки. В конце концов, не имея навыка по вскрытию замков, от просто вытащил из земли металлический кол, к которому была прикована одна из лодок. Сторож на берегу к этому времени уже задремал и не услышал, ни того лязга, с которым метровый железный прут покидал влажный песчано-каменистый грунт, ни предательского скрипа уключин, от которого морщился новоявленный угонщик, досадуя на себя за недостаточную предусмотрительность — пара капель машинного масла устранила бы этот вполне ожидаемый риск.

Высаживаясь на противоположный берег, Айсен ощущал себя хищником, подбирающимся к жертве. Скрадывание, последние метры на мягких лапах, и молниеносный завершающий удар.

***

Приятно после жаркого костра ощутить на лице ночную прохладу. Исаев потянулся всем телом и осмотрелся вокруг. Галечный пляж по обе стороны терялся в темноте, отдельные валуны отзывались на всполохи пламени, показывая свои покатые бока с одной стороны и открывая за собой провалы тьмы с другой.

Ночная свежесть мгновенно пробралась под одежду, подняв стаю мурашек. Исаев привычно напряг мышцы спины, помогая организму быстрее согреться. От зябкости сыщика даже передёрнуло. Будто потревоженный резким движением на груди шевельнулся деревянный кругляш, подаренный ему по утру древней старушкой. Исаев улыбнулся и огладил свитер, под которым висел оберег. Одновременно ему почудилось в стороне некоторое движение, краем глаза удалось заметить сдвинувшуюся тень. Исаев развернулся. Ничего.

Страхи, укрытые ночной темнотой, требуется немедленно развеять, не позволять им перебраться во внутрь, отравляя душу сомнением и нерешительностью. Исаев без колебаний двинулся к подозрительному месту, тем более он как раз решал, куда бы отправиться на сборы плавника.

В какой-то момент шнурок оберега надавил на шею с такой силой, что Исаев даже согнулся словно его кто дёрнул за воротник. Совсем рядом, едва ли не у самого уха, послышался резкий звук — выдох на обе ноздри, и над головой пронёсся кулак, волной воздуха всколыхнув пряди волос. Сыщик мгновенно развернулся к нежданному противнику, принимая боевую стойку.

Айсен не обращал на действия Исаева никакого внимания, продолжая отрабатывать следующую связку ударов. «Левой в корпус», врага немного разворачивает, теперь «правый прямой в грудь» — ему не устоять.

Исаев и сам не мог понять, как там всё происходило. Соперник пробил, он попытался заблокировать удар, но безуспешно. Он видел, как в грудь ему летит кулак, завершающий «двойку», и отразить который у него не хватит ни скорости, ни силы. Противник работал с неотразимостью парового молота. Ещё пара шумных выдохов носом и две кувалды отработали по драгоценному, тщательно лелеемому полицейскому туловищу. Исаев мог только безучастно наблюдать за вторым роковым ударом, в голове при этом не к месту всплыла некогда заученная в школе, но успешно позабытая фраза: «На груди его широкой висел медный крест со святыми мощами из Киева, и погнулся крест и вдавился в грудь…»[4]

Впрочем, последствия удара вышли не менее эпичными нежели в поэме классика. Казалось, противник выбил не только воздух из лёгких, но ещё и всю пыль из верхней одежды Исаева. Сыщик даже мелко засеменил ногами, отступая назад. Но не это было удивительным. Кулак, врезавшийся в грудь, так и не проломил рёбра, не опрокинул его на землю. В месте удара сверкнуло белым, окатило жаром, а нападавший коротко взвыв, одёрнул руку.

Секундной паузы хватило, чтобы Исаев вытащил из наплечной кобуры табельное оружие, но его противник тоже оправился от неудачи. Удар ноги по запястью отправил «Макарова» во мрак, а кисть прострелило огненной болью. «Демон! Да, он мне руку сломал» — пронеслось в голове.

Хотя второй раунд оба противника и начали со сломанными конечностями, вот только Исаев и помыслить не мог об активных действиях, а его противник напротив — наседал как ни в чём не бывало. «Крюк левой» и тут же попытка достать соперника локтем правой. Исаев мог только отступать, держа дистанцию. Такая тактика закономерно закончилась падением — нога зацепилась за камень, и сыщик упал навзничь. Злоумышленник тут же оказался сверху, вцепился левой рукой в горло своей жертвы и расцепить железную хватку у сыщика недоставало сил. Попытки извернуться тоже ни к чему не приводили.

Со стороны всё выглядело таким образом, будто человек в партере старается зарыться в каменистый грунт: из-под пяток летят камни, и сам он пытается ввинтиться меж мелких булыжников. А человек сверху при этом пытается помочь товарищу — вдавливает его, наваливаясь со всей возможной силой.

Несколько секунд борьбы показали, что ни один из соперников не имеет решительного преимущества — удавить взрослого мужчину при помощи одной руки занятие малоперспективное. Мысль эта пришла в головы обоих борцов практически одновременно. Нападающий оставил горло своей жертвы, схватившись за рукоять ножа, а Исаев, прочитав намерение противника, успел перехватить запястье — сталь дрожала в считанных сантиметрах от его горла. Ситуация перестала быть патовой, всего один резкий манёвр и всё может закончиться весьма плачевно. Самое удивительное — Исаев не испытывал даже намёка на панику, в голове спокойствие и абсолютная ясность, понимание, что он проигрывает. Если не предпринять нечто из ряда вон, то жизнь может оборваться всего через мгновенье.

Развязка и вправду вышла стремительной как разряд молнии. Раздался довольно звонкий стук, и агрессор пустым мешком безвольно повалился на несостоявшуюся жертву. Исаев легко отбросил его в сторону и радостно улыбнулся, увидев над собой озадаченный физиономии рыбаков-приятелей.

— Вечер перестаёт быть томным! Так, кажется, было у классика. Чего вы так долго возились, он едва меня не прирезал?

— А кто это? Это же физрук, тренер по боксу без правил, — сам себе ответил директор музея сжимая двумя руками бейсбольную биту.

— Неправильный вопрос товарищ директор, — на Исаева накатила реакция и теперь ему неудержимо хотелось выговориться, выплеснуть эмоции, — посмотрите на его зрачки. Кто это у вас здесь толкает такую забористую дурь? У парня совсем радужки нет, зрачок с монету размером.

Первым у тела оказался директор нефтебазы

— Жив, — успокоил он своего вооружённого товарища, нащупав ярёмную вену.

— Ого! — от избытка чувств он даже причмокнул губами и покачал головой, — Точно с глазами у него что-то не то.

Директор музея пришёл в необычайное возбуждение, только что не оттолкнув спокойного и рассудительного друга, он следом за ним оттянул веко поверженного негодяя.

— Абасылах киси! Одержимый. Люди говорили, что с ним что-то не то происходит, перестал с детьми заниматься, замкнутый стал. Говорили шаманом решил стать.

— Юный шаман погубил себя, его дым исчезает, — Исаев повторил слова, слышанные накануне.

Разговоры сразу стихли. Первым пришёл в себя директор нефтебазы:

— Надо бы его связать, а то придёт в себя, опять начнёт ногами-руками махать. Это ММА называется и правила, чтоб ты знал, там есть, — пояснил он для своего приятеля-гуманитария.

— Куда его теперь? — спросил он, стянув локти безвольного пленника, оставляя свободным распухшее запястье.

— Не знаю. Жена Ващенко говорила, похоронить достойно хищную птицу. Может это о нём? Хотя, с другой стороны, вот же живой лежит.

— Его прежнего уже нет, это лишь оболочка с остатками личности, — прокомментировал размышления Исаева музейный работник, — в «дурку» его надо, думаю об этом шла речь, чтобы не мотать потерянное тело по тюрьмам.

Сыщик запоздало почувствовал на груди зуд и жжение, боль в правой руке несколько улеглась, хотя любые движения мизинца и безымянного пальца вызывали очередной огненный прострел. Кое-как через голову скинув свитер, Исаев потрогал участок воспалённой кожи и с удивлением покрутил пальцами почерневший оберег, оставивший отметину не только на теле, но и отпечатавшийся негативом на белоснежной майке.

— Майку мне отдашь, — безапелляционно заявил директор музея, — это теперь артефакт. А оберег свой отвези Иэйиэхсит, она тебе его восстановит.

[1] Спазмолитический препарат

[2] Меридианы и коллатерали — согласно основ традиционной восточной медицины система каналов, по которым движется жизненная энергия Ци.

[3] Деревянный мусор, остающийся по берегам после паводка, хорошо вымоченный он просыхает за лето и идеально подходит для костра, совершенно не даёт дыма и имеет особый приятный запах.

[4] Цитата из поэмы М. Ю. Лермонтова «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова»