Стужа

Глава 1

Я неспеша шагаю по зеленой-презелёной траве. Капли росы скатываются маленькими водяными шариками, окутывая каждый стебель июньской свежестью и утренней прохладой.

Я босиком. Медленно наступаю и чувствую этот бодрящий холодок каждым пальцем. С чистого и безоблачного неба уже начинают приятно согревать лучи летнего солнца. Светят мягко, заставляют едва щуриться. Мне спокойно и хорошо на душе. Я уже и забыл, что такое душевное спокойствие. Оказывается, оно все еще существует и его можно ощутить.

Дует легкий ветер и играет с каждой травинкой, играет и летит по своим ветреным делам.

Всматриваюсь вдаль на широко раскинувшийся передо мной луг. Он кажется мне настолько бескрайним, что, пожалуй, сейчас ничего не существует кроме меня и этой чарующей зеленой бесконечности. Но вижу, как посреди этой природной красоты стоит широкий обеденный стол, накрытый крахмальной скатертью с дивными узорами. Из-под нее выглядывают ножки, истертого временем, потемневшего дерева.

Я бросаю взор на сидящих за столом людей. Слева сидит моя бабушка. Она в летнем выглаженном платье темно-синего цвета, вышитом желтыми и красными цветками. С детства помню это платье. Бабушка обычно его

надевала на семейные праздники. Седые волосы аккуратно собраны в пучок. Бабушка встречает меня едва уловимой улыбкой и таким теплым взглядом,

будто сама доброта смотрит на меня.

Справа от нее - дед, в белоснежно-белой рубашке с короткими рукавами, пара верхних пуговиц расстёгнута. Едва видно крылья и голову орла. Татуировка.

Как говорил дедушка, набита по дурной молодости. На руках знакомые мне женщина и якорь. Никогда не задумывался, есть ли какие-то значения у этих татуировок. Но именно с ними ассоциировался дед.

Лицо давно покрыто ровными морщинами, которые представляют скорее накопленную годами мудрость, чем старость. Такой же молчаливый и добрый взор устремлён на меня. Я очень рад снова встретить деда. Мне есть что ему рассказать за эти годы. Я смогу выслушать совет от строгого, но рассудительного человека. Эта справедливая строгость, мудрость и дедовская заботливость с детства мне запомнились и считаются мной идеальными качествами для старца, повидавшего настоящую жизнь.

Справа от деда свободное место, а далее во главе стола расположился офицер, на нём безупречно белый парадный китель, рядом с офицером лежит на столе такая же белоснежная фуражка. А в каждых четырёх звездах на его погонах играют солнечным блеском утренние лучики. Это мой отец. Командир БЧ-5 дизель-электрической подводной лодки Б-440.

Я удивлён возвращению отца. Смотрю на него и гадаю, отпуск или

краткосрочная встреча перед очередным походом в море.

Он совсем не изменился. Густые офицерские усы, идеально выбритые щеки. Правильная осанка. Ни на год не постарел. А не виделись мы с ним более 7 лет. С тех пор как его лодка ушла на выполнение боевой задачи и не вернулась. Матери сказали, что причина и место гибели подлодки неизвестны. Поиски проходили в районе Северо-Восточной Атлантики, но так и не увенчались успехом. Но раз отец снова с нами, значит лодка наконец-то вернулась и все наши слезы и горе от утраты

позади. Вот он, живой и здоровый, сидит пьет чай из расписной кружки.

Я знаю эту кружку, она из бабушкиного сервиза. Редкий дорогой чайный сервиз, белый фарфор, украшенный ручной росписью геометрическими фигурками. Дед его подарил бабушке на юбилей. После он по секрету рассказывал, что пришлось очень постараться, чтобы достать такой сервиз.

Вот он - наш отец, офицер Северного Флота, которым я гордился с самого детства. А мы - дети моряков, охранявших покой нашей необъятной Родины, мы все гордились нашими отцами. Ждали с нетерпением их на берегу и мечтали, что, когда вырастим, тоже станем офицерами и будем ходить в белой форме по палубе большого военного корабля. Мы были обычными советскими детьми небольшого городка, компактно разместившегося на морском берегу в Заполярье.

Отец пьет чай и, кажется, меня не замечает. Сделав очередной глоток, он начинает внимательно разглядывать разноцветные ромбы на своей кружке.

Напротив места, где сидит отец, у другого торца стола, едва наклонившись с таким же расписным заварником в руках, стоит моя мать. Она наливает в очередную кружку свежую заварку. Мать в знакомом мне летнем платье, длинные светлые волосы убраны заколкой. Но кажется она моложе стала. Такая молодая, будто мне сейчас лет десять-двенадцать.

Ведь она так сильно поседела после гибели отца, в которую до последнего отказывалась верить. Ждала, надеялась, что однажды прозвенит звонок у входной двери. Она откроет и увидит, пропахшего дизелем и морем мужа.

Но сейчас отец вернулся, и моя мать снова может быть молодой, счастливой и седина сама ушла прочь.

Что ж, вернулся и я. Вижу, как дед, легким кивком головы указывает мне занять свободное место между ним и отцом. Я охотно подхожу к столу и присаживаюсь.

Меня посещает давно забытое чувство умиротворения.

- Здравствуй, дед! Как же мне вас не хватало! Столько лет прошло, а тоска не уходит.

А прошло двенадцать лет с того времени, как отец получил очередной долгожданный отпуск, и мы всей семьей улетели в Крым, куда переехали жить бабушка и дедушка. Обычное лето, обычный отпуск образцовой советской семьи моряка и школьной учительницы. Море, фрукты, мороженое, дружба и драки с сельскими пацанами. И та девчонка с косами и веснушками, что жила на другом краю села.

Помогал деду в гараже, попросил тот самый темно-синий велосипед, сидя, на котором я впервые смог достать ногами до педалей. А ведь еще год назад не получалось. Мать с бабушкой регулярно стряпали блюда из свежих овощей, что считалось дефицитом на нашем Севере. Я очень любил свежие огурцы, особенно салаты с ними. Витамины усиленно поглощал. Знал, что каникулы закончатся и дома будут ждать только консервированные овощи.

Те летние дни пролетели незаметно, и мы снова возвращались в Мурманск, а оттуда домой. Через два месяца мы получили письмо. Дед умер.

- Знаешь, деда, я так устал. Я просто устал. Не знаю, сколько еще продержусь и не сломаться бы мне… Бросить всё и уйти в Дикую Тундру. Можно я с вами тут немного посижу?

На мое плечо легла мягкая старческая рука. Дед смотрит на меня, наконец тихо говорит: “Митя… Митяй… Минтай! - дед трясёт меня за плечо. - Минтай, проснись, Охотники вернулись!”…

Минтай открыл глаза.

В комнату сквозь зимние сумерки падал свет одного из прожекторов, освещающих Периметр. За окном доносился грустный вой северного ветра. Пурга не утихает четвертые сутки. Плечо по-прежнему ощущало легкое тормошение.

Чуть придя в себя ото сна, Минтай стал вглядываться в наклонившуюся над ним фигуру.

Едва освещаемые черты, исхудавшего и изможденного перманентным голодом, лица; три шрама на видимой левой впалой щеке.

Старая засаленная моторным маслом рубашка, в нос ударил плотный запах солярки.

- Саня, ты? Копченый?

“Просыпайся, Минтай, вернулись Охотники, - сообщил Копченый, - А мне на лодку пора!”

“И когда эта чертова буря уже утихнет?” - бросил он и пошел на выход из комнаты.

Полежав еще пару минут, Минтай уселся на кровати. Похлопав себя по карманам, достал пачку сигарет. Вытянув одну, задумчиво закурил. В горле встал тяжелый комок, лицо резко скривилось, и Минтай разразился приступом кашля.

“Смерть на взлете”, - подумал он, прокашлявшись, стал разглядывать пачку.

На белой мягкой бумаге изображено синее-синее небо.

А в небе этом, задрав нос из свежевыкрашенного белой краской алюминия, устремился в высоту пассажирский самолет со стреловидным крылом

в хвостовой части. Самолет явно выходит на большой угол атаки. Кажется, что сейчас полёт прервется сваливанием в крен и

реактивная птица отправится навстречу земле. Паника среди пассажиров, отчаянные попытки пилотов предотвратить авиакатастрофу.

Ниже на пачке со “смертью на взлете» расположились красивые золотистые латинские буквы “TU-134”

Еще одна затяжка.

“Гадость болгарская”, - выдавил сквозь кашель Минтай, бросил окурок в стоящее у двери ведро и направился к выходу.

Здесь помещение, импровизированное под прихожую, разделяло комнаты Минтая и Копченого. Здесь же - вход на склад с запчастями для дизельного генератора, слесарными инструментами и прочим нужным в перспективе барахлом.

Сдернув с петли “полярку” и шапку с ушами, Минтай быстро обул оленьи унты и толкнул плечом входную дверь. В лицо резко ударил сильный ветер, дыхание перехватило, снег моментально начал залеплять глаза.

Электрический свет прожекторов с особой трудом пытался пробиваться сквозь снежные шквалы. У торцов зданий возвышались сугробы до второго, а то и третьего этажей.

Бушевала пурга, а над ней и всем этим, проклятым, замученным чумой и междоусобными войнами миром, воцарилась полярная ночь.

Бесконечностью вечной мерзлоты она окутала погибшие города, посёлки. Остатки человечества навсегда заперла за Полярным кругом и обрекла учиться жить по новым, еще более суровым законам Севера.

По колено в сугробах, Минтай медленно брёл вдоль замёрзших построек Кольской флотилии. По крайней мере, так называлась ранее эта покинутая Богом территория.

Где-то там, за его спиной, погребенные под снежной тьмой, спят вдоль побережья Баренцева моря корабли и подводные лодки. Брошенные во всеобщей панике, обреченные на вечную стоянку, на неизбежное разграбление.

Шаг за шагом, утопающего в тяжёлых унтах, заснеженная тропа вела Минтая к месту прибытия Охотников. Оставалось преодолеть еще порядка ста метров.

И там за подсвеченной снежной стеной расположилось самое сердце Периметра - Циркульный Дом. Комплекс сталинских зданий на гранитной тверди, выполненный в необычной полукруглой форме, величественно возвышался над Екатерининской гаванью уже более половины столетия.

Колонная арка, соединяющая два здания, символизировала “ворота” между морем и сушей. Здесь когда-то встречала из дальних морских походов своих героев Кольская флотилия. Сейчас же это был, изувеченный временем и хаосом катастрофы, покрытый вечной мерзлотой и мраком, каменный исполин. А тяжелые ступени из потускневшего гранита теперь вели к вратам между смертью от неизлечимой заразы и смертью от лютого холода.

Наконец, выбравшись на свет из снежной мглы, Минтай увидел собравшихся у ступеней Старосту, Барина и пятерых Охотников.

“Кхэ-кхэ! Лехок на помине, Дмытро, - прокряхтел суржиком Барин. - Дывися, и вам с Копченым от добычи перепадет.”

Этот грузный, укутанный в овчинную бекешу, местный торговец, повернулся к стоящей рядом самодельной волокуше. Потирая варежкой, покрытые инеем густые казацкие усы, довольным взглядом принялся осматривать груз.

На широком алюминиевом листе, запорошенные плотным снежным слоем. лежали друг на друге три оленьи туши.

“Вот, товарищи, поглядите какой экземпляр нам попался!” - интригующе сказал Сотник, старший группы Охотников.

И ловко вытянув из правого торбаза немецкий охотничий нож, принялся расчищать рукавом, оседающий на верхнюю тушу снег.

Из-под сметаемой снежной крупы вниманию присутствующих показалось изуродованное мутацией туловище оленя.

Двумя резкими взмахами, Сотник срезал веревки, закреплявшие добычу, и стал с остальными осторожно осматривать верхний труп.

Туша представляла собой ужасное зрелище: деформированная голова оленя, с затекшим левым глазом, от нижней челюсти остались только кожа и мышцы;

раскрошившиеся остатки, когда-то шикарных рогов самца-оленя, венчали уродованную голову. Черепная коробка на ощупь была мягкая, словно хозяйственная губка.

Тело имело редкие клочки, выпадающей шерсти, и было усыпано жуткими язвами. Конечности, как и голова и были мягкими, практически бескостными.

“Его Налимыч услышал, когда мы были уже в сутках пути сюда.”, - отметил Сотник и кивнул на самого возрастного из Охотников, одетого в пуховик норвежского производства, морщинистого мужика с красным от мороза лицом с седой щетиной.

“Бедняга жутко стонал, - продолжил уже Налимыч. - Мы пошли к нему, он лежал в снегу и все, что мог поделать так это волочить калечеными копытцами. Жаль его стало. Ей-богу, Природа-матушка и не могла представить, что может человек сделать с её животиной. Не оставили мучиться. Добили оленёнка.”

“Мутант должно быть зрелый, но надо перестраховаться, - сказал Сотник и далее обратился к Минтаю. - Митя, вы с Саней вроде не брезгуете. Забирайте тушу себе, но обязательно попридержите в снегу пару недель. Потом можете пустить на котлеты.”

“Юра, Славик, помогите Митяю дотащить и потом оба отдыхать! К двенадцати часам жду вас у себя, подобьем нужды по снаряге и патронам”, - Сотник дал установку двум Охотникам и отпустил их с Митяем.

Из оставшейся добычи, одна туша уходила торговцу Барину в обмен на снаряжение, припасы, патроны и прочее для вылазок в Дикую Тундру.

Вторую тушу Староста отпускал в местную Столовую, на пропитание остальным немногочисленным выжившим Полярного.

Отойдя от Циркульного Дома, Минтай с двумя Охотниками вновь побрёл в сумерках на свет прожектора возле его жилища.

“Слушай, Минтай, а ты в шахматы умеешь играть?”, - ненавязчиво спросил Юра. За непомерное увлечение этой, развивающей логику, настольной игрой Юру в Полярном прозвали “Ботвинник” в честь известного советского гроссмейстера.

“В школе играл немного, - ответил Митяй, - но надо уже вспомнить, что там кроме “Е два - Е четыре”, да и шахмат у меня совсем не валялось”

- Ничего, у меня есть и доска и фигуры. Фигуры мне, кстати, Налимыч подарил. Сам вырезал их деревянных брусков со склада.

“У меня, Юра, дизелем уже все мозги пропитались, думать мне по жизни совсем нет необходимости. Одна забота, сидеть в лодке, гонять дизель, чтоб эти прожекторы на сугробы светили. Да Татьяна Сергеевна харчи из оленей ваших смогла приготовить”, - подытожил Минтай, - Но, если у тебя там в группе совсем оппоненты перевелись, забегай с доской вечером. Я у Барина раздобыл лимонник. Бог знает, где он его достал. Посидим, заварим по кружке.”

На том и они порешали.

Еще пара десятков шагов и туша лежала у дверей жилища Минтая и Копченого.

“Ладно, ты тут сам. справишься?”, - спросил Юра.

Минтай кивнул и пара Охотников, развернувшись исчезла в порывах пурги.

Оттащив тушу за угол, Минтай пошел в предбанник и вернулся с лопатой в руках. Расчистив снег на небольшом участок земли, он взялся за покрытую ржавчиной лежащую корабельную дверь и потянул. Со скрежетом и лязгом кусок гниющего металла поддался и освободил за собой небольшую нишу, вырытую в земле.

Затем Минтай вытащил оттуда кусок брезента, вытряхнул его и аккуратно положил обратно. Сверху он свалил замерзшую тушу мутанта и снова закрыл ржавой дверью. Далее надо снять варежки и тоже оставить на морозе. Дней через семь вирус окончательно сдохнет от холода и их снова можно будет использовать.

Минтай эти меры предосторожности прекрасно знал и соблюдал, риск поймать контакт с заразой преследовал людей даже в условиях вечного холода. Опасность умереть от чумы или, еще страшнее, стать мутированной тварью поджидала выживших каждый божий или, пожалуй, не божий, а каждый дьявольский день. Дьявольский, потому что Господь Бог видимо покинул это мир, оставил человечеству страшную расплату за все грехи, проступки и непокаяния.

Обо этом Минтай рассуждал, упаковывая тушу на морозную выдержку. Разумеется, он соврал Ботвиннику. Минтай много думал и часто, ежедневно под тарахтенье дизель-генератора подводной лодки, приспособленной выжившими под электростанцию. Он рассуждал над судьбой оставшихся выживших, над своим предназначением. Думал, куда ему уже податься из осточертевшей, провонявшей соляркой БЧ-5. Еще лет 5 и вопрос топлива станет острой проблемой.

“Пока на складах еще хватает бочек с дизелем, а что потом? Куда-то идти надо будет всем. В Норвегию? Там тоже, видимо, не рай сейчас. Вон Бьерн прибился к русским, в группе Сотника теперь работает. Нет, надо однозначно уходить. Должен же быть какой-то выход. Надо искать, где жить, а не выживать”, -эти мысли крутились у Минтая в голове.

Закончив дело с оленем, бросив варежки у порога, и придавив их кирпичом, Минтай вошел в жилище. Захлопнув тяжёлую, плотно обитую дермантином дверь, он еще некоторое время постоял и прислушался к улице.

Уныло завывала пурга и не было ей ни конца ни края. Спрятала под собой всё живое, заключила в вечный плен. Сквозь мачты, скованных льдами кораблей, посвистывая внутри боевых рубок подводных лодок летели снежные шквалы. Пятый год царствовал суровый Север, мир стал однополярным. Точнее, заполярным. Оставил тёплый климат на растерзание чуме.

Сбросив унты, Минтай направился в свою комнату. Замерзшие конечности живо ощутили тепло от электрического обогревателя, тихо потрескивающего лампами возле дивана. Чуть согревшись, уселся за стоявший слева от входа старый письменный стол с тремя ящиками. Включив настольную лампу, достал из верхнего ящика записную книжку и замусоленный огрызок простого карандаша. Пролистав с десяток исписанных пожелтевших страниц, остановился на пустой и начал делать записи.

Этот дневник, сопровождал его уже почти четыре года. Однажды копаясь среди заваленных полок и витрин бывшего универмага в поисках чего-нибудь съестного, юноша по имени Дмитрий нашел этот ежедневник. На какое-то время оставил пылиться в письменном столе, но вспомнил о нём в день, когда уже осознал, что привычный мир необратимо изменился. Ожидание скорой гибели, породило у молодого человека, толком не познавшего еще жизни, желание оставить хоть что-то после себя. И Митя стал предполагать, что спустя десятилетия, а может столетия, будущая цивилизация, возродившаяся из редких выживших после биологической катастрофы, найдёт в раскопках этот ежедневник. И благодаря его записям, будущее человечество узнает всю информацию о том, как прошлый мир рухнул, как люди убивали друг друга за банку тушенки, за связку дров. Оно узнает и о тех, кто пережил междоусобицу, но принявших смерть от вируса или мутацию, сопровождающуюся потерей разума и человечности. Но чего не узнают потомки из дневника, так это откуда взялась эта чума. Не знал Митя и не знал никто за Периметром и вне его пределов. Лишь только гипотезы, догадки, слухи. Правды спросить было уже не у кого.

Закончив очередную запись в дневнике, Минтай завалился на диван и закурил, снова вслушиваясь в вой ветра за окном. Часы на стене указывали на семь-пятнадцать утра. Но глубокие сумерки полярной ночи за окном еще нескоро сменит едва уловимое зарево. И если не закончится пурга, то утро и вовсе может не наступить. Для сна оставалось чуть менее двух часов прежде, чем вернется со смены Копченый. Старательно задавив окурок в консервной банке, Минтай улегся поудобнее и закрыл глаза. Засыпал всегда практически моментально, в объятьях зимних сумерек это удавалось ему легко. И снова ожидал его летний луг, поросший свежей зеленой травой, и родные сердцу люди, которые Митя так скоро потерял.

К девяти утра снежная буря пошла на спад, с берега всё тише стал доноситься свист корабельных мачт. Метель успокаивались, оставляя за собой мирно спящие сугробы. Порядком-таки уже заметенная дверь с трудом распахнулась и из жилища, поежившись от холода, вышел проснувшийся Минтай.

Над головой раскинулось поверх поредевших облаков звездное небо.

До едва уловимого зарева оставалось еще чуть более часа, поэтому путь до лодки лежал через отдельно освещенные прожекторами участки.

В целом вся территория Периметра, от западного побережья и до пограничных постов на Двух Озёрах, охранялась патрулями из одного-двух человек Самообороны Полярного, сформированной еще Первым Старостой. Однако нередки были случаи, когда к поселению подходила голодная мутированная дичь. Поэтому помимо вооруженной охраны, мужикам Полярного позволялось иметь при себе личное оружие. Единственное, что указал ограничить Староста, так это количество патронов на душу. От любых подобных запретов освобождались только Охотники.

Закинув АК-74 за спину, Минтай неспеша побрёл к гавани. Обычный его маршрут вёл через покрытое плотным слоем снега футбольное поле. Когда-то одно из оживленных мест города. Когда зима на короткий срок уходила, а тундра начинала цвести всеми красками, отец брал с собой юного Митю и шел с ним гонять футбол. Офицеры и матросы часто устраивали товарищеские матчи между лодками, а когда отцы снова уходили в море, то Митя и другие ребята пинали мяч на этом поле, пока первые снегопады снова его не накроют белоснежным одеялом. Последний раз, перед отъездом в Мурманск на учебу, Минтай здесь играл уже с отцом в команде. К осени он уехал в областной центр готовиться получать диплом моториста. А отец с командой ушел в очередной поход. Оба договорились в перспективе служить на одной лодке. Но все ожидания и планы рухнули, когда Б-440 не вернулась домой. А спустя год, под гнётом неизвестно откуда появившейся пандемии, весь мир необратимо изменится.

Заметенной тропой Минтай медленно добирался до Екатерининской гавани, он вспомнил как через такую же пургу, ровно пять лет, промёрзший, голодный, бежал из Мурманска вдоль трассы на Полярный. Бежал к матери, заваливаясь в сугробы, задыхаясь от встречного ветра, бежал в неизвестность, стараясь не попадаться на глаза военным автоколоннам, идущим в сторону Мурманска. Город тогда объявили закрытым, начали появляться первые блокпосты. Минтай сразу использовал шанс бежать, и ему это удалось. Уже будучи в Полярном, всё меньше вестей стало приходить из Мурманска, всё реже стали появляться беженцы. Позже в сторону города стали опасаться совершать вылазки даже Охотники. Слухи гуляли о разбитой военной технике на окраине города, брошенных блокпостах, говорили, что город кишит мутантами различных мастей. Особо тяжело было тем, у кого остались родные и близкие в Мурманске. Судьба их всех была неизвестна. Сильнее всех и до сих пор переживает старик Налимыч, у которого сын с супругой и внучка проживали там. Будь его воля, он бы давно отправился на их поиски, но Сотник запретил членам группы даже смотреть в сторону Мурманска.

«Никого вы не найдете, смиритесь уже, – сердито возражал он. - Были бы живы, весточку с караваном прислали давно. А так еще и себя погубите.»

Тяжелее, конечно, тем, чья родня пропала без вести. Постоянно терзающее чувство надежды, что может судьба оберегла их от смерти или, еще страшней всего, от мучительной мутации. Тех же, кому довелось стать сиротами, вдовами или похоронить детей, со временем скорбь отпустила, осталось чувство грусти и тоски по светлым временам. Но с этим можно жить.

Через десяток шагов перед Минтаем показались темные силуэты мачт, флагштоков, рубок. Первым встречал на подходе к лодке, мирно спавший эсминец. Всё что представляло какую-то жизненно важную ценность, было снято с него. Прежде всего, корабль прошуршали на предмет съестных припасов: сушеные и мороженые овощи, консервы, замороженное мясо в разгар всеобщего голода послужили причиной огромного количества стычек, убийств.

Люди опускались до пещерно-животных инстинктов. Голод не жалел никого, совесть и честь отходили на второй, на третий план. Первый год в Полярном был самый тяжелый, перед тем как поселение заново самоорганизовалось и заработали хоть-какие административные правила.

За разграбленным эсминцем, показался оледеневший нос подводной лодки проекта 641, представителя одной из самых удачных серий советских дизель-электрических подводных лодок (ДЭПЛ). На освещенной уличным прожектором, заснеженной боевой рубке, можно было разглядеть бортовой номер «435», нанесенный белой краской, оставшимися в живых членами команды.

Отец Минтая дружил с многими командирами боевых частей этой лодки.

Ребята были первоклассными моряками, имели высокие награды за успешную учебную атаку авианосной группы ВМС США в Средиземном море.

Поговаривали, что их скоро должны перебросить вместе с лодкой на службу в состав Черноморского флота. Многие офицеры с других лодок завидовали им белой завистью. Все-таки курортный климат, теплое море, золотой песок, свежие овощи и фрукты привлекали сильнее, чем суровая северная романтика.

Последний боевой поход Б-435 провела у Гибралтара, в ходе патрулирования в январе 1985-го года был получен сигнал от терпящего бедствие грузового судна под испанским флагом. То, что рассказывали потом выжившие, было невозможно представить. Обезумевшие моряки-испанцы бросились на спасательную команду, едва она только успела вступить на палубу. Те, кому удалось вернуться на шлюпку, имели многочисленные ушибы и укусы. Самое страшное началось на пути в порт приписки, часть команды буквально загрызла друг друга, часть умерла в муках, лежа в собственной блевотине и фекалиях. Немногим удалось изолироваться в трёх отсеках, включая центральный пост. Уже войдя в территориальные воды СССР, лодка была обнаружена советским сторожевым кораблём. Изможденные голодом и запуганные до смерти остатки команды были подняты на борт, а лодка взята на буксир в порт города Полярный. Как рассказывали потом местные, в первую ночь после возвращения Б-435, в течении полутора часов доносились выстрелы на ее борту. А по утру гавань была оцеплена солдатами внутренних войск. Славная история лодки Б-435 закончилась страшной трагедией. Вторую жизнь лодка обрела, когда поселению понадобилась электроэнергия.

Обойдя массивный нос лодки, Минтай забрался по самодельному трапу. Пройдя вдоль корпуса, он увидел Копченого, мирно потягивающего папиросу, облокотившись на бочку из-под топлива.

- Саня, не боишься взлететь на этой бочке? Шабишь тут, от дыма рубку не видно.

- Да мне всё фиолетово. Что от бочки этой взорваться, что под когтями твари сгинуть. Одна уже попыталась, еле ноги унесла.

Копченый махнул рукавицей в сторону исполосованной шрамами щеки. Два года назад Саня имел неосторожность выбраться августовским днем в Дикую Тундру. К зиме надо было пополнить запасы витаминов. Увлекшись сбором брусники, он не заметил, как со стороны на него кинулась полярная лисица.

Копченый отскочил, и споткнувшись об ведро с ягодой, упал на спину. Прежде чем его рука выхватила висевший на спине АК, он успел разглядеть грязно-бурую шерсть, искорёженную заразой мордочку песца и обезумевшие, неживого цвета глаза. В сторону мутанта была выпущена короткая очередь, зверек моментально сиганул в кусты брусники и дал дёру. Щека и шея были в крови. Копченому повезло, зверек оказался зрелым мутантом.

- Через час Барин гонца пришлёт с топливом. Пару бочек обещал. Будь добр, прими гостинцы. Но сначала спускайся на камбуз. Я там картошки нажарил, позавтракаешь. Вроде всё, пойду покемарю.

Сплюнув на бочку, Копченый затушил в плевке папиросу и побрел в сторону трапа. Минтай проводил его взглядом, затем уставился на примёрзшую к бочке папиросу. За считанные секунды фигура из оледеневших слюней и окурка, стала тонуть в хлопьях падающего снега.

«Вучетич хренов», - проворчал под нос Минтай, оценив это «произведение искусства» Сани Копченого и сравнив с работами великого советского скульптора.

На камбузе царил устойчивый запах жареного. Минтай стянул с плиты сковородку и направился в сторону кают-компании. Из старого «бабкиного» серванта достал эмалированную кружку. В жилом отсеке условия выглядели довольно спартанскими, но одному человеку было здесь вполне уютно.

Сбросив унты, Минтай с комфортом расположился на койке, достал из-за пазухи газетный сверток и развернув его на столе, взял почерствевший кусочек ржаного хлеба. Недолго думая, Минтай принялся за Санино стряпанье.

«Повар от Бога, опять не досолил, - Минтай недовольно оценил кулинарный шедевр Копченого, - хотя ладно. С голодухи и уксус – сладкий».

С малых Митя рос ребенком, весьма неизбалованным изысканными блюдами. Карательная кулинария Крайнего Севера состояла из перемороженных и полусгнивших продуктов с местной овощебазы, из различных солений и консервированных овощей и фруктов. Крупы и макароны перед готовкой следовало перебрать, просеять, отделить от крысиного помета, мелкого камня и прочих примесей. Хуже всего обстояли дела с мясными запасами на военных складах. Проблем с мясом не было, а вот с его качеством. Замороженные не понять сколько десятков лет назад, говяжьи туши во время готовки могли издавать настолько невыносимый запах, что аппетит пропадал еще до начала еды. Не было же проблем с тушенкой, вкусно пахнущие кусочки мяса в собственном соку весьма хорошего качества, а свежий хлеб из солдатской пекарни был, пожалуй, самой вкусной выпечкой на всём Севере. Юный Митя особенно обожал на ломоть этого хлеба намазать толстый слой варенья, которое передала с Юга бабушка, да умять его, прихлебывая из большой кружки черного чая.

Закончив с картошкой, Минтай залил кипятком отсыревшую заварку. Отхлебнув из кружки, заглянул в содержимое смятого куска газеты, в которой был хлеб.

«…рогие товарищи! Дорогие граждане Советского Союза!

Позвольте мне вам от всей души выразить поздравления с днём великой Советской Армии и Советского Флота! Хочу поздравить всех мужчин нашего могучего Отечества.

Стоит заметить, что в случае боевых действий вся надежда на вас, на простой народ! Да и сейчас обстановка неспокойная — война в Афганистане, где Советская Армия совершает всё больше и больше военных побед.

Особенно с этим днём я поздравляю военнослужащих — людей, которые в данный момент не сидят за столом в уютной квартире, а отстаивают честь Союза Советских Социалистических Республик на фронте. Которые готовы до конца стоять и умереть за свою Родину. Также поздравляю и не военнослужащих, потому как большинство из этих людей отстаивают честь СССР и на политическом фронте. Конечно, есть и люди-исключения, но сегодня давайте не будем о грустном…»

Минтай зачитал поздравление секретаря ЦК КПСС Горбачева от 23 февраля 1983-го года. Он хорошо помнил тех немногих парней, вернувшихся с Афгана в дни пандемии. И помнил их рассказы, как генералы бежали панически к «ИЛам семьдесят шестым», набитым трофейным «западным» барахлом. Тащили всё нажитое: ковры, японские магнитофоны, видики, ящики с шотландским виски, целые коробки с «Мальборо» и прочий дефицит. Грузили в самолет всё, что можно было унести, остальное вешали на своих полковых баб-подстилок. А их, обычных пацанов-срочников, оставили на произвол судьбы, забыли на боевых постах, бросили добираться самостоятельно любыми попутками на Родину. Советский Союз бежал из Афганистана, оставив целую армию на растерзание душманам и чуме.

Советского государства больше нет, но остались его бывшие граждане.

Их немного, но они остались. Нельзя сказать, что, с падением коммунистического режима, хотя бы один советский человек вдохнул долгожданной свободы и демократии, о которой так часто взахлеб трубили из радиоприемников. Трубили по ночам для аудитории на каждой советской кухне, сквозь «гэбэшные» глушители, «Голос Америки» и «Русская служба Би-би-си». И скорее установилась абсолютная свобода, сопровождающаяся беззаконием, бессовестностью, жестокостью и бесчестием. Одна шестая часть суши превратилась в поле боя за кусок хлеба и кружку воды. Вся планета превратилась в гладиаторскую арену, где каждый сам за себя.

Минтай потягивал из кружки чай, а за переборками монотонно стучали два из трех дизелей. Старые-добрые тридцать седьмые двухтактные, успевшие послужить не одному поколению моряков, сегодня давали поселенцам Полярного электроэнергию, давали им свет, тепло, горячую пищу, давали им всем жизнь. Простая в обслуживании, неприхотливая дизельная энергетическая установка, верой и правдой служила людям домашним очагом. Казалось бы, и жить можно, пока есть топливо. Барин сказал, что вопроса с топливом до 1995-го года не должно вставать. На складах оставалась еще достаточно бочек с топливом, кроме того, караваны, идущие к Барину, периодически поставляли пару бочек. Во-общем, можно пока жить, но только не Минтаю.

Он развалился на офицерском сиденье и закурив болгарскую сигарету, усиленно думал. Думал, о некой великой перемене в его жизни, о какой, он пока еще не знал. Но жизнь в поселении и монотонные часы внутри субмарины не для него. Мир стёр границы внутри себя. Возможно, настал час, исследовать его. Бороздить с отцом просторы северных морей не посчастливилось. И тут в голову пришла неплохая идея: можно попытаться примкнуть к пришлому каравану. Вопрос только, как на это отреагирует Староста. Толковых дизелистов почти не осталось в поселении.

Из известных Минтаю, есть только Копченый, да он сам. Еще Славик из Охотников кажется. Он рассказывал, что с батей постоянно ковырялся в двигателе семейной «копейки». Кандидатов, конечно, ассортимент скудный, но случись что с Минтаем, следить за «сердцем» Полярного кто-то должен встать-присматривать.

Сквозь утреннее зарево, лодку умиротворенно посыпал редкий снег, ветер уходил по своим ветренным делам, угоняя за собой вглубь Дикой Тундры пургу. Над побережьем Баренцева моря осталась властвовать лишь полярная ночь. Там, внутри лодки Б-435, вслушиваясь через переборки в дизельные ритмы, сидел человек, готовый посмотреть в глаза миру, скатившемуся в первобытный строй. Человек, судьбу которого поломала чума, готов был

бросить вызов этой не имеющей жалости и сострадания заразе. И не остановит его ни страх, ни суровый холод, ни Староста.

Глава 2

С высоты командной рубки Б-435 взору открывался живописный вид на пролив между континентом и Екатерининским островом. Над заснеженными безлюдными сопками полярная мгла плавно переходила в сумерки, играя своей многогранностью сиреневого и лиловых оттенков. Поражая разум своей красотой, вся сложность сумеречных оттенков уходила в зачатки рыжего зарева. И там далеко, у самого горизонта на короткий миг покажется холодный солнечный диск. Молодой и бессильный перед полярной ночью, проснется на считанные минуты, и снова закатится за границу обозримой земли, оставив всё побережье Заполярья на властвование тьме.

Минтай задумчиво наблюдал на всю эту природную картину Арктики, вдыхая морозный чистый воздух, и чередуя короткими затяжками едкого дыма некачественных сигарет. Ветер окончательно ушел в тундру, оставив за собой тихую гладь никогда не замерзающей бухты.

«Налимыч чего-то не идёт, - заметил Минтай, - наверно с утра уже трется вокруг тети Тани в столовке.»

И верно, старик Налимыч часто забегал к Минтаю на лодку, если позволяла погода. Брал он с собой закидушку и, расположившись на кормовой части лодки, они с Минтаем подолгу удили на мелкие замерзшие кусочки мяса всякую придонную мелочевку. Если удача будет на стороне рыбаков, то добычей станет пара хвостов трески. А значит на камбузе помимо жареной картошки, будет устойчивый запах рыбных котлет. Минтай вспомнил как вкусно пахли рыбные котлеты, которые готовила мать. В животе снова заурчало, во рту скопилась слюна. На одной жареной картошке долго сыт не будешь. Но следующий прием пищи во время смены планируется в районе двух часов дня, конечно, условного дня в реалиях вечных сумерек.

Пока Минтай, потягивая курево, мечтал о рыбных котлетах, со стороны носовой части эсминца выглянула фигура животного. В сторону субмарины, не спеша перемешивая снег копытами и тянув за собой самодельные сани, ковылял северный олень. Повозка была груженной двумя металлическими бочками и еще каким-то ящиком. Рядом с оленем, тяжело пыхтел щуплого вида юноша.

«Здорово, Митяй! - окликнул юноша, когда вьючное животное поравнялось с трапом лодки, - дай закурить!»

Минтай ловко спустился на палубу лодки, и трусцой направился к носу. Возле трапа располагалась ручная лебедка приваренная местным умельцами

к палубе субмарины.

«Здравствуй, Мишка! Помнишь, в школьные времена по телевизору крутили мультфильм, там у мужика волосы выпали от курения? - поинтересовался Минтай, разравнивая цепь на лебедке, скрученную на конце в два широких кольца, повисших по борту лодки, - у него еще было убедительное название: «Минздрав СССР предупреждает», помнишь такой?»

«Да ну тебя! – обидчиво ответил Мишка, - я уже тебе не школьник никакой. Нет больше школы. Выросли все, не вырос тот, кто не выжил.»

- Мда.. Рано мы все тут повзрослели. Погоди, я сейчас!

Минтай закончил с приготовлением лебедки и устремился обратно к командной рубке. Нырнув через переборочный люк к четвертому отсеку, остановился у серванта в кают-компании. Из нижнего отдела он достал банку тушеной говядины, и рядом из брезентового мешка вытащил пару штук слегка подмороженной моркови. За банку тушенки Саня возмущаться не будет. Барин стабильно их снабжал провизией, с избытком не перепадало, но и на голодухе не держал. Поэтому они с Минтаем периодически подкармливали редких своих гостей-иждивенцев, которые питались исключительно в Столовой.

«Вот держи, подкрепиться тебе не помешало бы. Щеки уже совсем впали, доходяга, - вернувшись к гостям, Минтай вручил Мишке банку тушенки и вытащив из внутреннего кармана пачку «Ту-134», вытянул две сигареты, - травись на здоровье, но не забывай, что Минздрав с Митяем тебя предупредили.»

Затем Минтай повернулся к рогатому гостю, мягко похлопал по темно-серой

морде и протянул ароматный корнеплод.

— Вот, Васёк, и тебе угощение нашлось.

Олень ловко подцепил губами морковь, и за считанные секунды она пропала в довольно чавкающей пасти. Затем последовала вторая морковь, и также с большим удовольствием была съедена рогатым питомцем.

Чуть более года назад осенним днем на территорию Периметра со стороны Дикой Тундры забрёл олененок, полугодовалый на вид. Возможно, в поисках съедобных растений, не постеснялся заглянуть и в поселение. Обнаруживший бродяжку патруль самообороны пристрелить такого гостя не решился. Но и контактировать с ним не стали, велик риск был, что заблудившееся животное могло быть переносчиком заразы в состоянии инкубации. Доложили Старосте, тот велел не трогать олененка, мол погуляет и сам уйдет. Так и поступили.

Но спустя пару дней парнокопытный снова появился в поселении. И на удивление, он спокойно относился к присутствию людей, с интересом наблюдавших за его прогулкой по Полярному. Кто-то из жителей уже подкинул ему листья тепличной капусты, немного ягод. Олененок без стеснения принял угощения. Подкрепившись, он снова ушел по своим делам в тундру. Вечером же началось обсуждение на тему об этом забавном госте. Первым заявил Сотник, что ни один Охотник не посмеет тронуть оленёнка в поселении и в случае встречи с ним в Дикой Тундре, и до тех пор, пока олень не вырастет в зрелого самца. Так сказать, чтоб всё было по-честному.

Всеобщая идея пришла на ум практически сразу: оленя решили одомашнить.

И действительно, олененок продолжал систематически приходить в Полярный.

Спустя пару недель, наблюдения за животным показали, что признаки мутации отсутствуют и можно спокойно контактировать с ним. Так олень и прижился потихоньку среди людей. Татьяна Сергеевна, повар столовой Периметра, регулярно угощала сушеными овощами, она же прозвала олененка Васькой. Типичная кошачья кличка всем понравилась.

Бьерн и Налимыч, на территории торгового склада, где хозяйствовал Барин, и с его же благословения, определили место для загона. Натаскали с разрушенных деревянных бараков доски и бревна. Барин в силу возраста и ссылаясь на хронические болячки спины, предпочитал руководить процессом, раздавать советы, а вот Налимыч, хоть и постарше Барина, мужик достаточно бодрый для своих лет, относился с удовольствием к плотницкому мастерству. Ловко выпиливал стройматериалы, да подшучивал над Бьерном. Тот, в силу своей скандинавской медлительности и нерасторопности, неумело пытался соорудить подобие ограды. Пару раз отбив молотком пальцы, смешно разряжался норвежскими ругательствами про чью-то матушку.

Справившись с изгородью и подобием хлева, настелили в новом жилище Васька сушеную траву, древесные щепки. Неприхотливое в еде животное, пополнило ряды полезных Периметру жителей.

Работать Васёк остался у Барина на хозяйстве: то припасы в Столовую отвезет, то соляркой обеспечит дизелистов, а то и Дикую Тундру с Охотниками за ягодой уйдет.

Северную ягоду у Васька лучше всех получалось искать. Так олень прижился у людей, стал всеобщим любимцем.

«Сотник, друже, знайдить, будь ласка, Васылю самочку», - уговаривал старшего Охотника Барин, размечтавшись о расширении собственного хозяйства.

«А ты, Роман Михалыч, никак в оленеводы решил податься? - отшучивался Сотник, - обещать быстро и сразу, конечно, не могу, но постараемся как-нибудь поработать над твоим пастбищем.»

Ближе к одиннадцати часам метель совсем успокоилась. Снежная мгла постепенно растворилась, обнажив незамерзающую бухту навстречу арктическому утру. Наступила удивительно спокойная тишина, нарушал которую лишь глухой дизельный гул под ногами. Мишка, усевшись верхом на бочку с топливом, умиротворенно потягивал сигарету и наблюдал, как Минтай монотонно вытягивал лебедкой вторую бочку.

«А я, Митяй, в добровольцы записался, - потянув сигарету, похвастался Мишка, - слыхал, Староста народ набирает разведать Вьюжный?»

- Краем уха слышал, что собирались в сторону Оленьей Губы отправить Охотников. А тебе зачем оно?

- Так я же те края наизусть знаю, жили мы о Вьюжном. Мамка моя в аптеке работала. А батя на судоремонтном - механиком.

Минтай затащил бочку, скинул крепление и усевшись на нее, вытянул из пачку сигарету.

«Неужели родной дом потянуло посмотреть? – Минтай вопросительно взглянул на Мишку и сделал глубокую затяжку табачным дымом, - Дикая Тундра не прощает любопытных, направление это опасное, как и Мурманск.

- Митяй, я отца с матерью найти хочу. С тех пор, как отец посадил меня на «Урал» с солдатами, от родителей никаких известий. А больше мне негде их искать.

- А если они не уехали, ты ведь понимаешь, что шансов найти их живыми равно нулю?! Все города были закрыты армией, во-всяком случае тем, что от нее тогда осталось. Пацан, так-то пять лет прошло уже! Забудь и простись с ними так!

Минтай уставился на Мишку, сделал две глубокие затяжки и, скорчив гримасу отвращения, щелчком отправил окурок с лодки. Во взгляде Минтая изобразилось глубокое сочувствие и с ним же недопонимание этой бездумной юношеской авантюры.

«Сколько там тебе, пятнадцать уже? Я в твоем возрасте уже соображал, что есть поступок толковый, а есть безрассудство, - поучительным тоном продолжал Минтай, - их тела уже забрала Дикая Тундра, хоронить нечего.

А если они… ну… сейчас не совсем они? Они тебя даже не вспомнят. И что тогда, хочешь запомнить их такими на всю оставшуюся жизнь?»

Мишка потупил глаза, вот-вот расплачется. Он молча, лишь шмыгая носом, торопливо пошел по трапу вниз. Юноша прекрасно понимал тот посыл, о котором сказал Минтай. Самое страшное, что ему не хотелось пережить, так это увидеть беспокойные души своих родителей, мающиеся изуродованными полумертвецами. Боялся увидеть тела родных, бродящие по Снежногорску в поисках теплокровной пищи. Боялся, поэтому старался об этом не думать вообще.

«Минтай, а что мне делать тогда?! Как бы ты поступил? – окликнул Мишка, спустившись к оленю.

- Живи сам, пацан, и отпусти их!

В дизельном отсеке, где по-прежнему монотонно грохотала силовая установка стоял характерный запах солярки. После свежего воздуха он особенно ударял в нос, въедался в одежду. У неподготовленного человека в первые минуты закружилась бы голова, Минтай же чувствовал себя рыбой в своей стихии.

Склонившись над показателями давления, он занимался рутинной работой моториста, параллельно размышлял о разговоре с Мишкой. Все верно вроде сказал, все правильно. Замерив уровень масла, он решил вернуться в кают-компанию.

Хлебнув из кружки остывший чай, Минтай достал с серванта небольшой пакет со слипшимися карамельными конфетами, и дабы скоротать время, решил порыться в ящике с различной литературой. Вытащив пару первых попавшихся газет, бросил их на стол.

«ОТ СОВЕТА МИНИСТРОВ СССР

Как уже сообщалось печати, в городе Пущино, расположенном в 80 километрах южнее Москвы, произошла вспышка новой формы оспы. На месте работает правительственная комиссия под руководством заместителя Председателя Совета Министров СССР

т. Щербины Б.Е. В ее состав вошли руководители министерств и ведомств, видные ученые и врачи.

Приняты первоочередные меры по предупреждению распространения инфекции. В настоящее время санитарно-эпидемиологическая обстановка в городе и прилегающей местности стабилизирована, больным оказывается медицинская помощь. Жители пригорода Пущино и трех близлежащих населенных пунктов эвакуированы.

За состоянием санитарно-эпидемиологической обстановки ведется непрерывное наблюдение.»

Данная заметка газеты «Известия» за 27 января 1985 года Минтая сильно смутила.

«Лживые ублюдки! Это как пудрить мозги простому человеку? Писать, что для борьбы с оспой надо создавать целую комиссию из номенклатурщиков, «гэбистов», да к тому же привлекать армию, - рассуждал Минтай, - сцепили город в кольцо из «вэвэшников», жителей разогнали из деревень прилегающих. Сколько инфицированных разъехалось по городам страны, тысячи наверно? А сколько таких Пущино было на самом деле, о которых не писали в газетах? И откуда эта зараза пришла изначально? Ну и пошло-поехало, песец настал всему!»

Захлебнув конфету остатками чая, Минтай накинул «полярку» и поднялся наружу боевой рубки. Тусклый солнечный диск уже лениво закатывался за горизонт, над бухтой снова наступала арктическая ночь. Тишина и редкие всплески темной воды об корпус лодки, осевшей половиной тушки на промёрзшем берегу.

Минтай вспомнил как, еще тогда, в последнее мирное время, редкие гости из Москвы привозили на Север слухи о закрытом армией городе, москвичам и жителям Подмосковья говорили на блокпостах, что город и население Пущино на карантине, больные лечатся в «инфекционке» соседнего Серпухова лучшими врачами со всего Союза. А потом пришли разговоры об автоматных выстрелах и человеческих воплях со стороны реки, на которой располагался Пущино.

Вся эта ситуация с обычным городом Подмосковья имела к себе много вопросов и была покрыта тяжелым тентом государственной тайны. Впрочем, когда начался хаос во всей стране, про темную историю с Пущино никто уже и не вспоминал.

Надышавшись морозным воздухом, Минтай собрался было обратно в рубку, как со стороны брошеных зданий Флотилии донеслись детские вопли. Минтай замер на секунду, еще раз вслушавшись в наступившую тишину. Истошный вопль подростка снова повторился. Мишка! В считанные секунды, метнувшись в корпус лодки за АК-74, Минтай уже бежал по трапу. Вдоль футбольного поля он выскочил на следы от Васькиной повозки. Они вели за угол одиноко стоящей малоэтажки, оттуда же доносились прерывистые Мишкины крики. Минтай свернул за угол, первое что он увидел растянувшиеся на пару метров следы крови, которые вели к двум телам.

Мишка! – вскрикнул Минтай.

Цепляясь голыми пальцами за оледеневшую землю и загребая под себя куски, Мишка полз от вцепившегося ему в ногу Мученика. То, что когда-то называлось человеком, сейчас представляло собой озлобленную, изувеченную и вечно голодную форму жизни. Или смерти. Вскинув оружие, Минтай дал три одиночных выстрела в сторону мутанта. Две пули вошли в туловище, и одна угодила в шею полутрупа. Грузно захрипев, Мученик обмяк и затих на веки.

Юноша перевернулся на спину, изнывая от боли и захлебываясь слезами. Здоровой ногой он оттолкнул от себя тело мутанта. Левая же нога утопала в кровавой каше из снега и льда. В паре десятков метров от Мишки, испуганно топтался на месте Васёк, пытаясь освободиться от повозки.

«Потерпи, родной, сейчас в больничку отнесу тебя. – Минтай одел варежки и, стараясь не касаться оголенных частей ноги, стал осматривать рану.

В сумерках от Циркульного Дома показались две бегущие фигуры - Староста с Ботвинником.

«Божья матерь, Миша, ну как так?! – воскликнул Староста, - Юра, давай малого на повозку. Аккуратней только, заразу не поймай. Митяй, ты стрелял?»

Минтай кивнул. Крепкий Юра Ботвинник одной рукой подхватил подростка и понес в сторону Васька. В этот же момент со стороны арктического заката, раскинувшегося над футбольным полем, быстро приближались еще два человека, молодой паренёк и пожилого вида мужичок. Вооруженные парой «Калашей», мужики были из Самообороны Периметра.

«Ну что, сволочи, профукали Мученика?!» – Староста бросился на подошедший патруль. С лету он ударил ногой в живот молодому, да так, что того отбросило в сугроб. Старик было шарахнулся от лютующего главы Периметра, но оступившись улетел в тот же сугроб к молодому. Староста, недолго думая, зарядил ему тяжеленым унтом в живот. Старик, задыхаясь, разразился громким кашлем.

«Сволота такая, у-у-у сволота! Среди бела дня! Да в самом центре поселка! – Староста не унимался, — это же ваш сектор, паскуды! Не досмотрели бродячую тварь… а она… паренька! Я вас, сучары, голодом заморю, в Дикую Тундру с голой жопой отправлю!»

Глава Периметра Иван Ефимович Байдак редко бросал слова на ветер, в том числе и в порыве гнева. Пинками подняв патруль из сугроба, отправил их прочесывать территорию.

«Видимо со стороны Двух Озёр эта гадина пробралась, утром у лодки ничьих следов не было, - отметил Минтай, - Я думаю, Иван Ефимович, в пургу Мученик пришел. А видимость была такая, что, ни патруль, ни мы с тобой, да и вообще никто не заметил бы этого мутанта-одиночку.»

Староста слегка похлопал уже успокоившегося Васька по шерстяной морде и, в сопровождении Ботвинника, отправил повозку в санчасть. Коротко проводив взором, удаляющихся Юру и оленя, Иван Ефимович направился к трупу Мученика. Минтай молча наблюдал за Старостой в ожидании возможных дальнейших указаний. Иван Ефимович, вскинув автомат, поддел дулом тело мутанта и одним движением развернул его на спину. Обезображенное лицо существа, когда-то бывшего человеком, замерло в вечной скорчившейся от страданий гримасе. Веки практически отсутствовали, сожжены мутацией, правого глаза не было, кожа и плоть превратились в шматки полуразложившейся ткани, оголив местами почерневший череп.

«Митя, поди-ка сюда, - подозвал Староста, взгляни на него, наш-не наш? Не знаком ли тебе?»

Минтай, остановившись над трупом, стал старательно изучать его внешность.

Босые почерневшие ноги, летние темные брюки, пропитанные давно застывшей грязью, остатки рваного медицинского халата, были натянуты и на такой же засаленный пиджак.

«Хотя чего я спрашиваю, - задумчиво продолжил Иван Ефимович, - чума его так изуродовала, что родная мать не опознает»

- Одно скажу, наверно это врач, Иван Ефимович.

«Браво, Ватсон, вы делаете успехи! – съюморил Староста, от себя добавлю, что это не наш врач, не с Полярного. Я Митя, так-то анестезиологом в нашей Центральной двенадцать лет проработал. И из наших докторов-мужиков зуб железный, скажу тебе, никто не носил.»

Староста дулом «Калаша» повернул голову мутанта. Среди немногочисленных оскаленных черных зубов, Минтай заметил металлическую коронку.

- Пожалуй, твоя правда, пришел он с Двух Озер, и этот Мученик из мурманских. Скоты патрульные попрятались по каморкам, теперь разная тварь будет расхаживать по Периметру в ненастный день! Ну ничего, я еще утрою им «ежовщину», запомнят они меня, сволочи!

Староста снова вспылил, припоминая по матушке всех патрульных поселения.

Выругавшись и натянув варежки, Иван Ефимович вытащил из ременных ножен финку.

Махнув пару раз лезвием, распахнул на мутанте халат. Вторым движением ножа, с пиджака трупа слетели пуговицы. Староста обшарил и аккуратно из правого внутреннего кармана вытащил, сложенный в четыре раза пожелтевший тетрадный лист, а вместе с ним красного цвета паспорт.

«Чешев Николай Эдуардович, - зачитал Староста, развернув документ, - Двадцать четвертое января пятьдесят шестого года. Русский. Город Северодвинск Архангельской области. Так, что тут у нас по прописке?

Гляди-ка, Митяй, и вправду мурманский товарищ. Проспект Героев-североморцев, дом восемнадцать, шестая квартира.»

Староста взглянул на лицо Мученика, затем на фотографию в паспорте.

- М-да, Николай Эдуардович, изуродовала же тебя зараза. Что же ты забыл тут, товарищ? Митя, а Мурманск-то походу совсем кирдык! Вымер город полностью, раз сюда дичь пошла всякая.

Снова включились прожектора по Периметру, осветив холодными оттенками место инцидента. Мишкина кровь уже превратилась в алые кусочки льда, а тело мертвяка начало каменеть от мороза. Староста еще раз пошарил по всем карманам трупа, но более ничего не удалось найти. Остался лишь тетрадный листок, который Иван Ефимович не без интереса решил наконец развернуть.

«Позавчера скончалась от пневмонии моя супруга Таня. Выжившего персонала осталось 14 человек, включая меня. Вместе с пациентами и укрывшимися на территории больницы нас 43 человека. Главврач Гришин умер от заражения. В пищеблоке закончились запасы круп, макарон. Картофеля осталось 3 мешка, один мешок моркови. Максимум протянем еще неделю.

Направление к центру Мурманска остается неизвестным, более двух месяцев мы никого живого оттуда не видели. Зараженные слоняются целыми днями по близлежащей территории. Сегодня мною принято решение покинуть больницу. Больше не могу жить в ожидании голодной смерти. По моим оценкам, вероятность пробраться мимо оживших мертвяков достаточно высока.

Во всяком случае, я имею хоть какие-то шансы выжить, чем ждать, когда из меня сварят суп мои же коллеги. Если Вы читаете эту записку, значит Вы нашли мое тело. Очень прошу Вас похоронить меня, не оставить на поругание

зверю или ожившим мертвецам.

С уважением, врач-терапевт Кольской ЦРБ Чешев Н.Э. 5 января 1990 года»

- Свежий мертвяк, еще три недели назад ходил благим человеком по больничным коридорам, градусники ставил, а теперь вот так, с пулей в голове. Митя, дуй на лодку. Я тут сам дальше разберусь.

В суровых районах вечной мерзлоты погребение умершего является достаточно сложным процессом. Заледеневшая земля никак не поддается обычной лопате, поэтому выжившие обходились нетрадиционными способами прощания с умершими. Близких людей по первобытному обычаю народов Севера закладывали камнями. Невостребованных же покойников предпочитали сжигать.

Иван Ефимович принял решение выполнить последнюю просьбу коллеги из Кольской ЦРБ, предать тело погребению камнями, а не кремации. Махнув рукой Минтаю, он отправился в сторону склада за волокушами и

лопатой. Работы предстояло на несколько часов, но последнее желание покойника – дело святое.

Перемешивая снег унтами, Минтай неспеша брёл вдоль гавани. Справа, поскрипывая мачтами, тянулось вечное кладбище кораблей. Словно могильные плиты, вмерзли навеки с именами и бортовыми номерами корпуса с богатой историей Северного Флота. Отдельным рядом стояла тройка эсминцев из Североморска, судовые журналы которых сохранили в себе на ознакомление остаткам человечества детали морских походов в условиях Холодной войны. То, что совсем недавно являлось военной тайной, подкреплённой самыми суровыми мерами наказания в случае раскрытия, сейчас не представляло никакой стратегической ценности. Инциденты невооруженных стычек с кораблями НАТО, от которых мир десятки раз был на пороге Третьей Мировой Войны, прочие детали военно-морских операций легли на пожелтевших страницах, и каждый теперь имел невозбранный доступ к этой информации.

Однако никому не было дела до подобных данных. Единственной ценностью сейчас являлись на корабле остатки топлива. Замороженные продукты давно были найдены и съедены в первые месяцы чумы. Радиооборудование и прочее на предмет цветных металлов еще Первый Староста приказал не трогать, законсервировать до перспективы извлечь в будущем выгоду для Периметра.

Единственная радиостанция, снятая с подводной лодки, находилась в Циркульном Доме, и служила средством связи с соседними поселениями. С ее же помощью выжившие курировали расписания отправки и принятия караванов.

Немногочисленные поселки на берегу Баренцева моря регулярно выходили на связь с Полярным, создавая впечатление, что жизнь кипит на Севере. Молчал лишь Мурманск.

Завернув за последний в ряду эсминец, Минтай вышел к трапу Б-435. Прожектор у носовой части, частично освещал заснеженную тропу к лодке.

Минтай на секунду было остановился, сначала вслушался в сторону рубки. По-прежнему доносился ровный гул дизеля. Затем изучил освещенный участок. Следы от повозки, оленьих копыт, следы Минтая, ничего подозрительного. Поднявшись на трап, Минтай на всякий случай вскинул автомат. Тревога в душе до сих пор не ушла после дневного инцидента, а в голове слышались

Мишкины вопли.

Зайдя на камбуз, первым делом поставил на печь чайник, аппетита не было, беспокойство сменило голод. Минтаю хотелось просто выкурить пару сигарет и выпить полную кружку чая. Чтобы отвлечься на какое-то время Минтай отправился в дизельный отсек к проверке приборов, в десятый раз проверил уровень масла, послушал за рокотом дизеля. Все было в порядке, но тяжелые мысли не покидали. Вернувшись в кают-кампанию, Минтай плеснул чай и забрался с ногами на офицерское сидение.

«Мурманск значит мертв, и мертвяки еще зачастят к нам, - рассуждал Минтай, - Староста однозначно усилит охрану, но справимся ли мы с нашествием? А пурга еще не одна будет, идеальное время, чтобы в условиях плохой видимости загрызть блокпосты, а затем и всех нас. Валить надо отсюда, но куда? Да похер куда! Хотя этот врач-Мученик также думал, но у него не было оружия, а у меня есть. А с оружием есть надежда, это мой «калаш» и с ним я не обречен. Останусь ли я предателем, если самовольно покину Периметр? Что подумает Копченый? Но, с другой стороны, я никому ничего не должен. Солярку заливать, да масло мерить можно найти человека. Нет, я не бесполезный винтик в дизеле, я даю свет и тепло всем этим людям. Без меня им трудно будет.»

Минтаю хотелось отогнать эти мысли от себя, он пробовал делать вид, что это не его идеи, он тут ни при чем, просто они сами лезут в голову извне. Но легко ли себя обмануть?

Катастрофа принесла свои суровые правила и законы поселений. Теперь не работала Конституция СССР, не работал и уголовный кодекс. Каждый поселок имел свой свод законов. В Полярном за нарушение правил дежурства на рабочем месте или несения караула на посту можно понести серьезное наказание от лишения пайка до смертной казни. Минтай вспомнил, как пару лет назад на блокпосте Белокаменного направления, двое охранников «раздавили» добытую бутылку водки и уснули прямо на посту. Обнаружили их под утро заступавшие на смену. Суд состоялся в то же вечер, собрали Совет Периметра, в том числе были Староста, Барин, Сотник старший Охотников и начальник Санчасти Глебович. Решение было единогласным и суровым, виноватых изгнали из поселения. Собрали еды, воды, дали теплую одежду и отправили со своего же поста в сторону Дикой Тундры в поисках нового приюта. Причем Староста выбрал двоих из Самообороны Полярного на Белокаменный блокпост и дал указание, за каждый сделанный шаг назад, делать по одному выстрелу над головами. С чем изгнанников и предупредил, дороги обратно нет. Больше их никто не видел, караваны, приходящие со стороны Белокаменки, о новых гостях с Полярного ничего не слышали. Стало быть, забрала Дикая Тундра изгоев к себе.

Со стороны центрального поста послышался твердый стук. Придремав в теплом углу, Минтай вскочил, не сразу сообразив, что за звуки. Во входной люк ритмично повторились удары. Схватив в углу АК, Минтай нырнул через переборку и направился к ведущей наружу лестнице. Повернув механизм, соскочил вниз от лестницы и скомандовал: «Открывай!»

С мерзким скрипом люк поднялся наружу, в отсек незамедлительно повеяло холодом. Съёжившись, Минтай еще на шаг отстранился от лестницы и взял на изготовье «Калашников». На лестницу один за другим ступили два торбаза из оленьей шкуры, заправленные в них синие летные «ползуны», покрытые инеем, могучего фасона торс, одетый в «полярку». Юра Ботвинник, скромно улыбнувшись сквозь замерзшие густые усы, с интересом взглянул на застывшего с автоматом Минтая.

- Ты чего это, Митяй, усиленно держишь оборону объекта?

Опустив оружие, Минтай глубоко выдохнул. Юра, держась одной рукой за тетиву, а второй прижимая к себе какой-то тканевый сверток, сделал еще пару шагов вниз и спрыгнул с лестницы.

- Чего хмурый такой, гостей не ждешь совсем? Ты утром про лимонник что-то говорил. И я вот не с пустыми руками.

- Здорово, Юра, да я это… Задремал немного.

Ботвинник внимательно посмотрел в глаза Минтая, стянул обратно под усы улыбку.

- Да ты, пацан, за ситуацию с Мишкой загрузился. Мне не ври, задремал он.

Вижу, что маешься все еще.

Минтай проводил гостя в кают-компанию, поставил воду на печь, затем полез в сервант в поисках бумажного пакета с лимонником.

«Мишка в порядке, - развалившись на сиденье, сообщил Юра Ботвинник, - товарищ Глебович сказал, что рана нетяжелая, но будем наблюдать на дальнейшие последствия. Пока изолировали его от остальных пациентов. Хотя их там всего два: дедок-плотник, руку строганул, да один патрульный с пневмонией. Митяй, тебе раньше приходилось убивать?»

Минтай вынырнул из-за дверцы серванта с темным бумажным свертком. С его лица уже постепенно уходили признаки внутреннего беспокойства. С довольной улыбкой он положил на стол перед Ботвинником сверток.

— Вот он! Знаешь, какая вкусная вещь? В детстве с отцом часто пили его, когда он возвращался с похода. Берешь пару кусочков сахара, мешаешь в кружку, да с сухарями в прикуску. М-м-м, красота-а-а.

На столе появились две белые эмалированные кружки, развернув бумагу, Минтай кинул по щепотке сушеных стеблей лимонника и рядом с кружками положил небольшой мешочек с сухарями.

«Еще бы ложку меда, но, извините, чем богаты… Я, Юра, убивал раньше и не раз – ответил наконец в вопрос Минтай, - но не Мученика. А так, оленей одичавших, да мелочь тундровую.»

Минуту задумавшись, Минтай наконец понял всю причину сегодняшней тревоги.

Как он самому себе не додумался задать Юрин вопрос? И ему действительно сразу немного полегчало. Юра отхлебнул заварившегося лимонника, и сделав довольную гримасу, одобрительно кивнул по поводу напитка. Затем он положил сверток ткани на стол и неспеша стал разворачивать. Взору Минтая показалась раскладная шахматная доска и желтая вакуумная пачка с непонятным содержимым.

— Держи, Митя, вместо меда тебе. Ну что, сыграем партийку под деликатес?

- Что это, фигня заморская какая-то?

Минтай взял желтую полиэтиленовую пачку из рук Ботвинника и стал с любопытством рассматривать. Через прозрачный участок упаковки он увидел слипшуюся массу из продолговатых кусочков темно-коричневого цвета. Физиономия Минтая выражала любопытство схожее с физиономией питекантропа, если бы увидевшего салат «Оливье».

«Ба-на-на, - по слогам прочитал Минтай белые латинские буквы на упаковке, - бананы что ли, чего они такие сморщенные и какие-то маленькие? Юра, может они сдохли уже, не обдрыщемся, а?»

Минтай с недоверием вернул пачку Юре, тот, в свою очередь, стал ее сразу распаковывать.

— Это, Митяй, вяленые бананы. Вьетнамские. Барин подкинул на днях пару пачек. Думаю, что с тех североморских эсминцев трофеи, с заморских походов к дружественным странам. Очень сладкие! Ты ел когда-нибудь бананы?

- Не-а, у нас их никогда и не было, по крайней мере я не видел. Видел только в кино про Хоттабыча. Но они там большие какие-то были.

— Это сорт такой маленький. Я, Митя, в Афгане наелся ими до тошноты. Меняли у местных на макароны, хлеб, крупы. Но скажу тебе, под водку весьма херовая закуска. А вот как отдельное блюдо – вполне сытное. С началом чумы, когда нас побросали генералы на произвол судьбы, мне довелось неделю ими питаться чтобы выжить. Тушенку распределил пацанам из взвода, а сам полный вещмешок бананами и хлебом на базаре набил за два рожка патронов. До самой Таджикской ССР только этим и питался. Да ты угощайся!

Юра вышел из-за стола, расстегнул «полярку» и накинув ее на крючок для одежды, оставшись в куртке-песчанке и синей тельняшке под ней.

«Жарковато тут у тебя, знатно натоплено.» - одобрительно отметил Ботвинник, вернувшись за стол.

Минтай обратил внимание на красную звезду, прикрепленную над правым карманом песчанки. Всё хотелось однажды спросить у Ботвинника про нее, да особо не были они такими друзьями, чтобы осмелиться задавать такие вопросы, слишком личное все-таки. Сам Юра не любил вспоминать про афганское прошлое. Слышали от него только веселые истории армейского быта, да разной степени проклятия в адрес высших чинов из руководства Ограниченного контингента советских войск в Афганистане.

Разве что Сотник, который знал Юру, как облупленного, однажды обмолвился, что Юрий Федорович Рыкин, известный в узких кругах, как заядлый любитель шахмат, был воякой непростым. За плечами Рязанское воздушно-десантное училище, а в Афганистан попал командиром взвода спецназа. Там-то и стал кавалером ордена Красной Звезды, и, видать, не за простые боевые задачи.

Пока Юра расставлял фигуры на шахматной доске, Минтай, хлебнув напитка, достал кусочек банана. Сначала интересом оценил его на запах.

Приторный, ни на что не похожий специфический аромат, был крайне непривычным для обоняния неизбалованного советского человека. Затем Минтай откусил половину и усердно начал жевать.

«Хрень какая-то» - озвучил он Ботвиннику свою оценку гостинца, но продолжил жевать заморский продукт, не забывая о его сытности.

- Ничего, лопай пока есть, может такого больше и не посчастливиться попробовать. Это я не к тому, что жизнь у тебя короткая, а о том, что это дефицитный продукт. И вряд ли наши вьетконговские товарищи в нынешних реалиях занимаются производством вяленых бананов. Ты какими будешь, белыми или черными?

- Всё равно!

- И мне. Давай я пешки зажму в кулаках, какую выберешь, теми и будешь.

Юра взял пару фигур в кулаки, перетасовал за спиной и протянул Минтаю.

Тот выбрал правую руку, оказалась черная пешка.

«Не люблю белых, я за «красных» всю жизнь был» - посетовал Ботвинник

- А ты идейный, Юра.

- я – советский, да к тому же офицер!

- А я мечтал им стать. С отцом в море ходить. С боевой рубки цель искать и курить трубку.

Юра сделал первый ход пешкой на D4, отхлебнул из кружки, и с закинув в рот кусочек сухаря, огляделся по сторонам.

«Ну считай, Митяй, что твоя мечта отчасти сбылась. Смотри какой шикарный корабль у тебя, - оценил обстановку внутри субмарины Юра, - и рубка боевая есть, и цели бродят вокруг, пацанов невинных за ноги грызут. Ты капитан своей подводной лодки. Это я как баран скакал по горам, пыль глотал, да душманов гонял.»

Минтай выдвинул пешку, открыв дорогу черному ферзю, закинул в рот остатки банана и потянулся в карман за пачкой сигарет.

- Моя лодка села на мель, Юра, и я с ней застрял тут, видимо, на долгие годы. Капитан корабля не состоялся и стал узником, провонявшего соляркой трюма.

Ботвинник ходил конем и поднял взор на Минтая, долго вглядываясь в него, словно изучая.

«По пути к тебе, Минтай я снова повстречался со Старостой, - поведал Юрий, - возвращался он с пограничной сопки, с лопатой. Мутанта что ли захоронил того. В общем состоялся у нас короткий, но любопытный разговор. Насчет тебя. Иван Ефимович оценил результаты твоей стрельбы по Мученику, две пули очень кучно вошли в область легкого, а третья перебила мутанту артерию на шее. Как мы поняли, с оружием ты дружишь, нервишки в порядке вроде.»

Выдвинув пешку на Е6, Минтай размышлял над доской, параллельно вспоминая детали своей стрельбы по мутанту.

«Во-первых, тебе от Старосты передачка, - Ботвинник вытащил из внутреннего кармана две пачки американских сигарет «Мальборо», - держи, кури на здоровье контрабанду буржуйскую. Он хотел сам зайти к тебе вручить, но узнал, что я к тебе направился. А во-вторых, у меня к тебе предложение. Староста рекомендует тебя к нам в отряд, и я с ним солидарен: Минтай, я от лица Охотников, хотел бы пригласить тебя к нам. Сотник тоже не против будет, тем более Иван Ефимович обещал и с ним поговорить на эту тему.

Понимаешь, люди толковые нужны нам. На носу вылазка очередная…»

«Да, я в курсе, - перебил Ботвииника Минтай, - дорогой к Вьюжному собираетесь. Мишка хвастался, что напросился с вами. Предложение, конечно, интересное, только не на одного Копченого мне лодку оставлять. Надо сменщика ему, да делу обучить.»

Разменявшись пешками, Ботвинник продолжил играть конем на D4, допил остатки лимонника и снова обратился к Минтаю:

«Да, малец как узнал, что идем в сторону его родного города, достал Сотника нытьем. Говорит, не возьмете – следом пойду. Ну пришлось взять безумца под крыло. Короче, Митя, время у тебя подумать есть, думаю, до следующего вечера определишь для себя. А насчет замены тебе здесь, Староста вряд ли бы ко мне обратился, если б этот вопрос нерешаемый был. Тут в рубке, конечно, хорошо, тепло, мутанты особо не докучают. Но я догадываюсь, о чем ты думаешь: топливо однажды закончится, и вопрос о переселении назреет очень остро. Я тоже об этом думаю, поэтому, Митя, обращаюсь. Сейчас мы собираем информацию об остатках ресурсов за Периметром, ресурсов, которые могли бы быть в мертвых поселениях.»

Ботвинник с благодарным кивком взял импортную сигарету, которую ему протянул Минтай из распакованной пачки, инстинктивно похлопал себя по карманам. Но Минтай уже успел подкурить свою сигарету и протянул горящую спичку к Юре. Оба задымили приятным дымом американских сигарет.

- М-да, умеют же. Совсем другой табак, правильный какой-то что ли. Вот пожил порядком уже, повидал, а не пойму, Митяй, чего у нас не получается такие сигареты крутить. То есть не получалось. Страна вон какая большая, ресурсов немеряно, люди рукастые, всё растет. Человека вон, в космос запустили первыми, а хорошо табак делать так и не научились.

«Да, пёс его знает, всё время отставали от Запада, да и вообще какой-то неверной дорогой что ли шли», - задумчиво предположил Митяй, затянулся вкусным пьянящим дымом и задумался над очередным ходом.

Баланс сил на шахматном фронте сохранялся более-менее равным. Ботвинник явно был доволен игрой оппонента.

- Много ты понимаешь, Митя, в правильном политическом векторе. А что по-твоему «верная дорога»? Угнетение народных масс капиталистами? Вон видел, как негров ущемляют в Америке? Безработица сплошная, наркомания, все ходят с оружием. Ты себе можешь представить, чтоб советский человек носил оружие?

Оружие должно быть только у армии, у милиции. Власть должна иметь монополию на оружие, иначе будет «махнощина». Но это в цивилизованном мире конечно, а не в нашем постсуществовании.

Ботвинник с H4 на F6 ушел слоном, обменявшись там на коня. Игра вошла в фазу решительных ходов.

«Ну допустим, сигареты, у нас не очень, - продолжил Юра, - жрать было? Было. Выпить тоже было. Бананами и колбасами нас сильно не баловали. Но в этом ли счастье человека? Бананы люди ели и тысячу лет назад, но катались на лошадях и мылись в речке. А мы ракеты строили, самолеты строили, с парашютом прыгать научились, может если бы не чума, то и на Марс полетели бы. И выращивали бы там бананы, яблоки, да табачок. И всё бы у нас было. Как напутствовал дедушка Ленин с плаката «Верной дорогой идете, товарищи»!»»

Юра было прервался, задумавшись над фигурами, хлебнул из кружки и двинул ладью.

«Я десяток лет отдал службе Отечеству, - продолжил он, - пороху понюхал. Это моё призвание, защищать Родину. Так судьба мне удостоила.

А если человек учитель? Значит ему надо посвятить этому свою жизнь. А мне его защищать. Социум должен быть устроен просто: кому судьба выбрала ремесло, а Родина научила, тем ему и быть. И не надо выдумывать. Тогда и будет коммунизм. Без спекуляций, без угнетений и без жирующих капиталистов.»

Минтаю был интересен монолог Ботвинника, ведь он совсем поверхностно знал его. Да и обстановка располагала к добротному общению. Неспешная партия в шахматы, хорошие сигареты, лимонник еще не успел остыть. Так бы и сидели.

Еще бы по «пятьдесят» конечно. Да не завалялось у Минтая на лодке, более того пьянка на посту ни-ни. После вахты – пожалуйста!

- Вы, Юрий Федорович, значит коммунист-фаталист. Не прими только за оскорбление. Но разве судьба уготовила мне родиться на Севере в семье моряка и стать моряком? Я же мог увлечься, например, науками, и стать выдающимся физиком-ядерщиком. И ведь не стал им, все-таки не благодаря судьбе, а просто «дэ-вэ-эс» меня интересовал больше, чем какая-то там квантовая физика. Да и не учились у нас в роду в университетах. А если бы мы жили при капитализме, может я бы стал ковбоем или сыщиком.

— Это ты просто книжек западных начитался. Там ковбоями давно никто не работает. И индейцев не ловит. Там тоже есть, кто моряки и кто физики-ядерщики. И десантура у них не хуже нашей. Я-то знаю, врага надо уважать!

Фигуры постепенно уходили с доски, но уступать никто не хотел. Пока Юра раздумывал над очередным ходом, Минтай соскочил с сиденья и поставил греться чайник, планируя повторить по кружечке лимонника.

- Да, с нашими разговорами, Юрий, пара рюмок бы не помешала сейчас.

- Не помешала бы, но пока нельзя. Вот вернемся с вылазки, Барин выделит бутылочку. А может даже и не одну. Видишь, Митяй, с нами точно в шоколаде будешь. Полное казенное обеспечение, привилегии, да поторговаться можно с Барином. Наша миска с кашей все-таки посытнее вашей с Копченым будет.

- Дар убеждения у тебя есть, Юрий Федорович! Ты вот скажи, если в той Америки такие же, как-ты говоришь, люди, моряки, физики, работяги на заводах, чего мы тогда с ними враждовали?

Ботвинник призадумался, но призадумался над шахматами. Оставалось по ладье и коню у обоих игроков, да равное количество пешек – про три штуки.

Минтай отлично держался для первой партии, но задавал наивные вопросы.

- Известно, зачем! Поработить нас хотят и угнетать. Я в Афган поехал Родину защищать. Если б не наш контингент в Афганистане, то пришли бы капиталисты со своими переворотами в Таджикскую ССР, а там и к узбекам с туркменами. И пошла бы страна наша сыпаться по частям. Казахи, Кавказ, всякие лесные банды в Прибалтике голову подняли бы опять, бандеровцам «самостийности» тоже подавай. И жил бы ты, Митя, учил норвежский, да рыбачил бы под херром Бьерном нашим за порцию селедки.

- Так ведь, Беьрн наш, хоть и из капиталистов, а на угнетенного не похож. Тоже человек военный как ты, Юрий Федорович. Воспитанный только совсем уж чересчур. «Здравствуйте», «пожалуйста», матом нашим ругаться не умеет и не учится. Европа, одним словом.

- У него отец священник, и этим всё сказано. Малахольный, короче. Я ему не доверяю в походах. Может он шпионит для этих всех. У них ведь там, тоже должны быть, кто пережил чуму и адаптировался.

Шахматная партия перешла в бессмысленное перемещение фигур. Ничья очевидная вырисовывалась. Гроссмейстеры выкурили еще по сигарете, лимонник был допит.

«Ну что, Митяй, в игре нашей паритет близок. Давай ничья? - предложил Ботвинник.

- Согласен.

- Время позднее, пойду я. Завтра с Сотником забот море, да к походу на Вьюжный будем план составлять. Отлично посидели, но ты меня обманул оказывается.

Минтай вопросительно посмотрел на Ботвинника и нахмурился.

- Ты ведь утром сказал, что в шахматы последний раз играл в школе. А партию показал достаточно качественную для школьника.

«Ничего я не обманул, - хмуро ответил Минтай, - в школе и играл, за район пару раз катался выступать. У нас физрук матёрый был гроссмейстер, вот на секции и ходил. А потом забросил, в «движки» меня потянуло». Чего сразу «обманул»?

«Ладно тебе, не урчи - Юра крепко пожал на прощанье руку, - очень прошу, подумай хорошо над нашим с Сотником предложением, нутром чую, подвиги тебя ждут, а не прозябание в дизеле. Ремеслу научим, будешь Дикой Тундре прямо в глаза смотреть»

Ботвинник еще раз простился и стал карабкаться по лестнице наружу. Минтай проводил его взглядом, подождал пока фигура гостя пропадет в снежную тьму и захлопнется выходной люк. Он потянулся вверх по лестнице, чтобы повернуть вентиль, затворить вход в субмарину. Гостей он сегодня больше не ждал.

Предстояла очередная ночевка в лодке. Из дизельного отсека доносился монотонный гул, дел больше не было. Минтай взял «полярку», свернул ее вдвое, положил на сиденье и улегся на нее головой. Еще одна ночь, бесконечная, всевластная ночь Заполярья. Глаза смыкались от усталости, но не покидали Минтая думы. Как никогда вовремя, у него появился шанс покинуть эту обжитую, но в то же время осточертевшую лодку. Минтай мог бы и отказаться, но страх от бесцельного существования за Периметром был сильнее страха бросить вызов Дикой Тундре.

«Второго такого предложения больше не поступит, - размышлял Минтай, проваливаясь в сон, - да и ребята эти надежные. С Сотником поладить можно, дядька он матерый, не пропаду… Не пропаду»

Думы уходили, а сознание провалилось глубоко и подхватила Минтая сила, понесла его над лодкой, льдами, едва не цепляясь за корабельные мачты. И вновь понесла его тело к вечному рассвету, к зеленой траве, покрытой свежей росой. Туда, на усыпанную летними цветами, поляну к большому столу, за которым, как всегда, его ждали мать с отцом, да дед с бабкой.