Стук Стрелки за Стеклом
Стук Стрелки за Стеклом
Стук Стрелки за Стеклом
Кузьмин Гордей
Письмо первое. Пролог.
«У бурных чувств неистовый конец.» – Уильям Шекспир.— Я так хочу растворяться в тебе, милая моя. Я так хочу чувствовать губы твои на губах своих. Нести тяжести груз на плечах, но главное — с тобой. Я так люблю тебя, солнце моё. Ты лучшее, что было со мной! Никогда не уходи от меня, прошу… Лишь оставайся со мной. - говорю я, стоя пред обликом её, обликом, что увидел некогда я в строках дневника, что увидел в счастливых фото, где стояла дева с белыми волосами, голубыми, как небосвод глазами, так счастливо улыбаясь, но чувствую я, что это лишь показ. Что изнутри она горит, но боле ничего, кроме дневника и не осталось. Я не знаю её, никогда не знал, но говорю сейчас эти слова, мельком понимая, что нахожусь в жестоком сне.Она стоит, мило улыбаясь мне, но трепетно молчит, пока волосы её развиваются по ветру, уносясь в унисон ему. И я знаю лишь одно, что действительно верно для неё, что есть правда в этом дневнике: она самая лучшая на свете из всех, что встречал я когда-либо. Её зовут Рамона, но я даже не слыхал никогда имени такого, думал просто псевдоним, но как тогда мне обращаться к свету, ежели не по имени? Свет мой? Нет! Рамона, никак иначе… Даже если имя — ложь, я чувствую её трепет, когда слышит она эти слова.Рамона, или свет мой, взирая в мои карие очи, думает лишь об одном, но о чем? Я не знаю, Бог даст — узнаю, а пока лишь чувствую трепет её. И вдруг я вспоминаю, что трепет губ её, взора, да всего, я видел уж не раз. И тут… я просыпаюсь.Слышу звук жестокого будильника, что будит по ненавистным утрам, напоминая, что я так и остаюсь несчастен.Пожалуй, стоит рассказать и о себе… Меня зовут Джейк. Думаю, достаточно…Джейк Уокер. Письмо первое.
Глава I
Любовь не знает слов-значений, её не описать словами, ведь для каждого — своя истинна, нет ответа на вопрос. Любовь творит любовь, смуту и, как известно, в сердце раздор. Ежели тебя полюбят, это пол беды, но вот ежели ты полюбишь не взаимно, полюбишь то, чего не видел, то ты обречён. Но вот что с тобой сотворит любовь? Даст жизни стимул иль лишит под корень? Смысла кому даровано не было, тот отыскать сумеет здесь. Джейк Уокер... Парень, что был рождён, но лишен отца. Рос он в компании матери, что вечно была одинока, грустна, в общем разбита. Сына она любила, но так, как любят от неизбежности, когда это необходимо, так сказано, ведь так писан закон. К сожалению, такое бывает, но... Это закаляет дух, тебе уж не нужно чувствовать чужой любви, лишь свою дарить. Но её ты не доверишь никому, ведь тебе её не доверяли, а любовь... от других, Джейка уж вовсе не интересует. К слову, он не был ни американцем, ни европейцем, он был русский парень, чьи родители эмигрировали из Колорадо в Петербург. Да и это не особо тревожило его. Личность очень... разбита. Именно это и волновало более всего. Разумеется, что намного раньше, чем он нашёл дневник.
Хочется зайти из далека, начав рассказывать с самого детства, но проще, да и быстрее, будет просто высказаться, что было ему очень тяжело, одиноко. Не было у него внимания, но к этому он привык, оно ему на деле и не нужно было. Разумеется, что и подростковые времена выдались тяжкими, с них, пожалуй, я и начну своё повествование.
Джейк с самого рождения жил в Питере. Никогда он не был обделён вниманием, да и сам давал его, но лишь частично. Сложно было парню открываться, очень сложно. Но он всё равно искал себя, искал друзей и тех, кто протянет руку помощи. Самые сложные времена выдались на окончание одиннадцатого класса. Тогда его облепили, как клопы малину, как черти облепляют душу человека, желая поглотить. И он канул этот омут с головой, найдя себе там новые наркотики — внимание. Ему нравилось, безумно нравилось внимание к нему, но он понимал, что за ним лежит.
Он был действительно очень красив, элегантен, горяч, но сердце его было ледяным, как айсберг. Он никогда не открывал даже четверти себя, чем и привлекал тех, кто считал себя особенными. Но главная проблема была в том, что ни один из этих особенных, что так походят на обыкновенных, не привлекал его внимания, лишь веселая, напыщенная толпа… Так они выглядели для Джейка. Но он тратил себя на каждого из них, ибо не на кого было боле тратить, утопал в омуте алкоголя, наркотиков и животных желаний, что не несут с собой любви. Любовь для него — это самая опасная вещь, самая главная слабость. Боялся он любить, боялся до умопомрачения, поэтому кидался в кровать со всеми, кого он привлекал. Постоянные девушки, секс, животные потехи и ненависть к себе после удовлетворения. Он чувствовал себя таким же, но не это пугало его, а само осознание себя толпой… Он боялся быть безликим, но ничего не делал, дабы обрести себя. Лишь изредка писал он тем, кого близкими считал, от кого позже сам отворачивался.
- Я боюсь остаться один. - просматривая одну из переписок, заметил юноша. Эта девушка предала его, да и он предал её, око за око, но не суть, главное, что пробило его на слезу. Именно слезу, а не ненависть, ещё что-то. Он почувствовал тогда впервые пустоту внутри себя, что пожирала словно черная дыра, уносила в себя, во тьму, в пустоту, где света нет. Слезы, только крик, кровь, сочащаяся из глаз. Капли, сочащиеся из под век, были не бриллиантами, как у некоторых, а были ядом, которым полно его грешное и жестокое сердце. Грешное оно лишь потому, что нет в нем любви, есть только жажда, но это не то, а от осознания его трясло. В общем, был такой вот мертвый изнутри, которых нынче много. Впервые тогда он почувствовал себя мертвым, действительно мертвым. Я понимаю, что пубертат, всё остальное, но… да это и неважно, суть в другом: закрылся он. От всех закрылся, никому не доверял своих глаз, рук и объятий, даже лживых. Но он не ненавидел себя, нет, он любил, любил более всего в этом мире. В общем, очередное клише обычного паренька с глубинки, что хочет быть не таким, как все, но от этого лишь попадает в оковы конформности. Та детская депрессия, скука и отчаяние — всего лишь производные этого самовлюбленного червя, что варится в кислом супе, в котором видит всех глаза. Ненависть раздирает его, но чувства, что так в себе скрыл, твердят лишь самые добрые слова, желают лучшего, от сердце отрывая плод, но правда эта не нужна людям, что так упорно верят в себя, верят в тщеславие своё, ведь Ницше прав был, все мы — люди, все тщеславны, кроме нелюдей, ведь те… уж не люди, новый вид. Не нацизм и не фашизм, а просто анархизм, они просто аристократы по душе, по мировоззрению и цели. Жизнь их пускается в агонии, ежели некуда её девать. Вот и он, маленький Джейк, новый вид… пустился в агонии, а ведь мог… мог он миру дать себя, кусочек мимолетом, одарить других несчастных добротой своей, что прячется меж стен грубости и жестокой истины, что для мира станет раковой.
Люди правды не любят, не любили никогда, а если правду слышать, хоть жестокую, желают, то они… уже не те, что были раньше. Ведь ложь она безвредна, хоть травит сердце, она безвредна и пуста, хоть убивает правду. Ложь — змея, жестокий коршун, что пуст изнутри, ведь нет в нем ничего святого. Кто врет — тот хуже того, кто беспричинно нож в сердце воткнет.
Кто не врал? Ведь все когда-то врут, но ежели пообещал — неси лишь то, что от сердца вытекает, а ежели желание соврать — то просто промолчи, иль сил в себе найди, но не соври.
Ладно, я уж слишком абстрагировался. Сегодняшний майский день начинался совершенно обыкновенно для юноши: утро, кофе, или чай, сбор в школу и прочее, а далее уроки. Ничего необычного, обыкновенные разговоры с матерью, что стали ныне как необходимость, а не желание.
- Доброе утро, сынок. - говорила уже хмельная мать, сидящая на кухне, смотря очередной сериал по телевизору. Она была русская, поэтому и акцента у неё не было, а Джейк и вовсе с рождения молвил лишь на русском, хоть корни были хлеще, чем у Пушкина. - Сегодня опять в школу? - изрекла черновласая девушка, отрываясь от экрана, уставляясь на Джейка, взбалтывая легко фужер красного кислого вина, а может и вкусного… не знаю.
Джейк думал, что она уже совсем рехнулась, если честно. - Сегодня только среда, мам. Учиться ещё три дня, потом уже отдых, лето…
- Вот оно как… Ну ты смотри, долго не задерживайся. Всего хорошего, хорошего дня, удачи и успехов. - холодно ответила она, сразу же убрав ледяные очи на экран, по которому шел какой-то сопливый сериал.
Джейк уж привык, но именно сегодня это задело его сильнее прежнего, будто вселился в него кто-то этой ночью. Уж не знаю кто, но в роще, что цветет активно, по пути в школу, он начал говорить, пока ноги его подкашивались… - Почему всегда так?… Неужели правда неинтересно, что происходит в жизни у твоего сына?! - он прервался, остановился на секунду, по смотря мельком в небеса. - А с какой стати ей вообще должна быть интересна моя жизнь? Я же никакой ни актер, ни режиссер, уж тем более не певец. Ладно, в любом случае, - он вновь опустил свой взор, начиная медленно идти, - чувства холода меж нами взаимно. Ничего, я уж привык, хотя бы без скандалов и прочей ереси… Вдруг запахло сильно сиренью, а меж деревьев он увидел девушку, одетую в белое. Она что-то складывала в портфель, а позже так быстро помчалась в другую сторону от школы, наверное, куда-то опаздывая. Джейк невольно побрел туда, даже не задумываясь… он просто шел.
Вдруг запахло сиренью сильнее, а шум листвы усилился от ветра, неужто завязка?… - Она оставила… это… - презрительно бросил юноша свой взгляд на коричневый… что это было? Дневник? Или скетч-бук? Да особо и неважно. «Она так просто взяла и оставила это?…» - он огляделся, никого не увидев. - Ха-ха, неужто любовь меня постигнет, как я его верну, как в очередной драме? - усмехнулся он, будто заигрывая с кем-то.
Не стал он сразу отворять страницы дневника, лишь осмотрел его, положив на землю. «Придет, да заберет…» - думал он, направляясь далее в школу, изредка оглядываясь назад, а чрез секунды забывал, что произошло. Ветер завывал сильнее, продувая рубашку, шелест листвы лишь нарастал, создавая трепет на душе. Голос молвил изнутри: «Сходи! Проверь!» И он останавливался каждый раз, оглядываясь назад, желая увидеть девушку, что видел ранее, но ничего… только это стук стрелок циферблата, что приближался и приближался, звоном оставаясь в голове, не слышно было дыхание, лишь сердцебиение, такое слабое и медленное, а после пустота, будто ничего не было. Он оборачивался, шел далее, не мог вспомнить, что произошло, какой дневник, и вообще что за девушку он видел. Его голова была пуста, лишь этот стук стрелок циферблата… бил по голове, лишь он шел в такт быстрому, даже стремительному шагу, что ускоряется и ускоряется с каждым шагом. А чрез миг, когда пришло сознание, стоял он подле книги, лежащей мирно на земле, а голове лишь стук, но на этот раз появилась и мысль: «Что я здесь делаю?…»
Дневник был уже у него в рюкзаке, тихо покоясь в толще прочносшитой ткани, но в голове лишь продолжал бить циферблат, но уже тише, с каждым ударом стрелки всё тише и тише. Урок, разговоры, что окружали его. А затем крик, раздавшийся невольно, заполонив весь класс. Его крик, что так жестоко прошелся по всем без исключение, а в ответ лишь вопрос, разрывающий кромешную тьму, кромешную тишину, что схожа со смертью. - У тебя всё хорошо? - спросила вдруг девушка, молодая учительница, стоящая у доски.
«Хорошо?… Ведь только что я был там… в парке, поднимая дневник?! Где я?…» - думал он, отпуская пряди коричневых волос. - Да, Татьяна Владимировна, всё хорошо… - изрек он немного тревожно, но начиная успокаиваться.
- Выйди, пройдись немного. - сказал учитель, указывая на дверь. «Что произошло?…» - думал он, устремляясь к двери, пока в классе царила тишина. Вдруг стук циферблата подле двери, остановка тела на мгновение, взор и карие глаза, наполняющиеся страхом… «Что происходит?…» - думал Джейк, выходя стремительно из класса. Наконец-то его отпустило…
Для паренька были характерны подобные выпады. Случалось это из-за психологический триггеров, синдромов, даже порой переходили они и на психозы. Дело было гиблое, глупо отрицать, но он верил, что однажды это всё закончится, но со временем становилось только хуже и хуже… Он чувствовал как время, отрывая кусок за куском от белого, молодого тела, пожирает его, пережевывает, но ещё не выплевывает, а проглатывает. Время, словно жестокий рай для нищих, есть замена деньгам. И когда бог смерти — Хронос возжелает, выплюнет химера твой кусок, ведь тело полно яда, чувством неизбежности, потерянности и погибели. Ведь все мы жаждем время, но меняем его на деньги…
Глава II
Сегодня начался один из самых периодов: потеря, но чего? Ежели нечего терять, то чего бояться? Смерть она неизбежна, она ждет за углом, она ждет в петле, в револьверном барабане, она ждет в ванной, на кухне, да везде, она ждет твоих объятий. Но сердцем, горячо, взирая в грустные глаза молит, лежа на коленях: «Одумайся, живой!». И зеркало разбитое в осколки, что забрызгано кровью сполна, и тело, что раздирает жажда, но не смерти, а любви. Но некого любить, ведь сам себя ты в зеркале не видишь.
Дневник забыт, пылиться в толще рюкзака, время тикает, не останавливаясь, смерть стоит на породе, ожидает. Тик-так… тик-так… время утекает из под тела, словно кровь. Руки в бинтах, замаранные бордо, и всё так хочет выйти из тебя наружу, так чего ты ждешь сейчас? Те, что позовут на вечер, где забудешься на век.
- Джейк, привет. - раздался голос из трубки телефона. Молчание в ответ, словно говорит автоответчик. - Ты пропал в среду, всё нормально? - спросит голос мужской, мягкий, что так радует уши. Дом, сжимая стены, окружает тело, лишь голос этот, заглушая стук часов, продолжает говорить. - Если ты не в порядке, дай знать.
- Нормально, держусь. - ответил холодно Джейк.
- Окей, супер. Сегодня уже воскресенье, завтра конец учебы. Ты хочешь сходить с нами, повеселиться, развеяться? Хоть немного. Может лучше станет.
И вдруг глаза наполонила кровь. - Я пойду. Когда, во сколько и куда?
- Будь готов, мы тебя заберем, не беспокойся. Поедем в дом одной девочке, там расслабимся, повисим немного, в общем, всё супер будет, обещаю. Тебе надо отойти, тебе алкоголь поможет, может девочки, не имеет значения.
Джейк издал непонятный звук, что напоминал что-то животное, а далее положил трубку.
Вновь тишина. Матери дома не было, работа, смена, приходит ночью. Поэтому дома царила тишина… но нет, это было молчание, как у Андреева, это был ужас, что бьет по ушам вновь и вновь, стрелка жестоких часов. Они летели, дорогие, фамильные часы, летели, устремляясь в белую голую стену, по которой виднелись пошарпанные от бедности, от старости обои, что изредка сдирались рукой юноши. Они летели, разбиваясь, осыпая полы, разбивался циферблат. Часы и стрелка… нашли себе конец. И нет больше звуков, лишь тишина, лишь полное отстранение, обнимая подушку, утопаешь ты в себе. Готов лить слезы, но не можешь, ведь израненное тело перестало рваться в бой.
Наконец грянуло утро, разбудив жестоким звонком, разбудившим от глубокого и несчастного сна, что мозг тебе вспомнить и не дал, но хранит в тебе страх по прежнему, хранит, ведь хочет лучшего для тебя.
- Да? - промолвил Джейк, почувствовав успокоение, свободу, будто ни в чем не бывало.
- Мы заедем через час, собирайся. Едем с ночевой, возьми алкашки, сколько есть, деньги, всё, что можешь в общем.
Джейк вспомнил, что живой, что день вернулся, но не было уж так плохо, как было вчера. Плохое ощущение, ощущение конца счастливых, хоть было вовсе всё наоборот, грёз. - Хорошо… - ответил юноша, поднимаясь из толще одеяла и мягкой кровати.
Мать оставила завтрак на плите, оставила еду в холодильнике и денег на карманные расходы. Было чем наесться, было проще, чем вчера. Засыпать голодным ведь так просто…
- Руки по-прежнему разбивает дрожь… - молвил он, не в силах начать есть. Но даже так, касался еды зубами, роняя большинство обратно в тарелку. Засыпал он мимолетом, но лучезарные лучи яркого солнца, освещали мгновение. Стало проще, но не надолго, дале снова холод, даже вновь уныние.
- Зачем жив?… - молвил он, смотря в зеркала. Он искал ответ, вспоминая цель — найти себе смысл, уехать в Германию иль на Родину, да хоть куда, не суть важна, главное сбежать от этих стен, сбежать от этих чистых, красивых стен, что были на кухне, в спальне матери, но не в его комнатушке, ведь всё избил он своими руками, всё разрушил. И гложет его что-то. Что? Неясно. Явно боль, но почему? Но по чему?…
Вдруг бросились глаза на старый черный бомбер, что не надевал он уж год, ходил в пальто кремовом. Он подошел к нему, стряхивая пыль, вспоминая прошлое, мимо пропуская негатив, вспоминал только лучшее, обману поддавался, что любил это время. Он нашел в нём сотку, улыбнулся, вспоминая, как розу не купил, ведь обязан был дарить мимозу с острым окончаньем. Но на деле, он бы только розу и доверил, укрыв ядовитый ликорис из своей души. Потерялся он на миг, очнулся лишь в реальности, где так тихо и бестрепетно взирает на купюру, улыбается, как улыбается ребенок бараков прямиком из Монако.
На теле оказался он, стянув немного тело, полностью выставляя напоказ стройное тело, улыбка, озарившая отражение, шаг навстречу судьбе, ведь именно её он надеялся сыскать средь вечеринки, на которую приглашен был. Цепь, что лежала во внутреннем кармане, окатила его шею, изредка стучала звеньями, создавая этот прелестный звук. Этот сумасшедший звук, что издается от собак, что так упорно пытаются выбраться из оков, но лишь остаются в них, лишь продолжают ждать мимолетной свободы, ну а на свободе будут сродни бабочке, умирающей чрез день полетов, а может как прелестная цикада, несколько часов, пару дней, не имеет значения…
- Стать таким же, как все! Главное вновь стать таким же, как и все! Другое — неважно, стать собой, стать частью мира, дальше жизнь покажется проще… - думал Джейк, выходя из дома, устремляясь в ожидающую машину.
Назовет тот их мимолетом друзьями, хоть так и не считая, но надо было обмануть самого себя, руки пожать, мило улыбнуться, приятно устроиться на заднем, утопая в ткани, словно на электрическом стуле, кануть в безмерной счастье мгновение, пока не заполыхали волосы, словно людишки в аду. Хорошо, что они не чувствуют боли, хорошо, что теперь и он не будет чувствовать боли. Но это ложь, ведь это индивидуальность, ведь это особенность, что надо скрывать, ведь от боли задыхаться будут, ведь от боли ты станешь вновь живым, хоть даже будешь тлеть в аду, как сигарета, как яд, вытекающие смолой, ты должен тлеть, не жаловаться, а гореть — на протяжении всей жизни, а ежели не горишь, то и тлеть ты будешь веками.
Тут долбит музыка для бесов, тут идет по головам мысли о жестокости, о животной жестокости, призывая львов растерзать своих же детей, ведь они главнее, ведь они альфа. Музыка разрывала их сердца, их мозги, заливая кровью, отрывался тромб, от боли мог упасти лишь мефедрон, пока за стеклом мельком наблюдает железный дрон, тщеславно наблюдая как подыхает поколение.
- Будешь? - спросит псевдодруг, сидящий по правую руку, но ответа не следовало, соли оставались в руках.
Джейк заблудится в себе на миг, но вскоре покой придет в его голову, вновь поступит к мозгу кислород. Пред глазами то, что он так сильно любит: убитые знакомые, не стесняясь употребляют прямо в машине, несясь мимо других машин, устремляясь на очередную вечеринку, где будут их ожидать девушки-простушки по виду, изнутри, быть может, ещё хуже, но они явно глупые, раз пускают к себе таких животных.
«Что я делаю?…» - думал он, отстраняясь от кресла, склоняя голову пред своими коленями, устремляя взгляд в ладони, которыми закрыл глаза. И этот вопрос постоянно был с ним теперь, постоянно мучил. Голос рядом промолвит: - Будешь? Успокоишься? - это был тот парень, что и пригласил его, это и был его друг, которого зовут Григорий, или Гришаня, так его называли. Джейк попытался успокоение сыскать, вздох и выдох, промолвив далее: - Давай… - изрек он, почувствовав, что теперь то сможет избавиться от проблем в своей черепной коробке.
Григорий протянул Джейку таблетку, на которую последний так пристально глядел, пока голос совращал: - От одного раза ничего не будет, Джейк. Всё нормально… - а далее его крик. Джейк поймал серьезный триггер, словил момент с передачей, ногой дал опору, а правой рукой ударил с сумасшедшей силой, что послышался хруст, но рука не была сломана, максимум выбита, но крик был, но заглушали его голоса из аудиосистем.
- Ты идиот?! - закричал он, отпрыгивая назад, к двери. - Ты что творишь, Джейк?!
«Что только что было?… Что произошло?» - думал юноша, смотря на руки, а позже на таблетку, что лежала на полу, прикрытая тканевой обивкой машины.
Дело в том, что за употребление экстази и кокаина он убивал себя физически, резал руки, чтобы справиться с зависимость, а в один момент, почти сорвавшись, сломал себе руку. Лез он и в петлю… только вот жаль, что бомбер не вернул эти воспоминания…
Вот и показался дом… показались эти красивые девушки, что изнутри точно из фарфора, точно игрушки. Настоящие они лишь на поверхности: испытывают чувства, показывают эмоции, а на глубине… ничего. Все похожи, словно как одна. Что же всем им дать теперь? Сердца? Души? Да вроде есть, но все-равно, пусты они, но суть в том, что они уверены, что они богаче всех других душой. Богаче Джейка, богаче друг друга, все себе цену набили средь них, все себе её и до сей поры набивают, только то, что истинно — не продается. В этом и суть, они имеют ограниченный спектр, могут оказать различный спектр услуг, но таких, как они… повсюду миллионы. Они ведь толпы наполняют.
- Приветик. - изрекла одна, когда Джейк принялся пить. Начал он делать это быстрее всех, скорее всех, надеясь сыскать для себя удовольствия, спокойствия.
- Здравствуй. - проговорил Джейк, игриво посматривая на девушку, что пристроилась рядом, флиртуя с Джейком.
Разумеется, парень отвечал ей взаимностью, ведь это помогало ему отстраниться от мыслей и прочего, отстраниться от себя настоящего. Забыться в алкоголе, забыться далее в её теле на верхних этажах, забыться в её поцелуях. В её движениях, что так страстно сводят Джейка с ума. Но он даже не знает её имени, не знает и не желает знать цвет глаз, только лишь животная страсть.
Вот она пред ним — раздетая, голая и свободная, готовая открыться и открывается, зазывая юношу внутрь.
Вдруг услышал он музыку снизу, вдруг услышал он стук часов, что в разы сильнее ударился в голову, вошел туда, уходил глубже и глубже, проникая во все участки мозга, раздражая все нервные клетки. И вдруг дрожь сковала его. Девушка подползла к нему, вся мокрая и горячая.
- Ты выглядишь подавленным… я могу исправить это. - изрекла она, проводя пальцами по торсу Джейка, спускаясь к застежки брюк, улыбаясь, начала расстегивать её.
«Дневник… тот дневник…» - думал он, хватая девушку под руки, толкая на кровать, а затем прокричал: - Найди себе другого, сучка! - измолвился он, бросившись раздетый к двери. А затем в ванную, чтоб посмотреть на своё отражение, задать ему вопрос раковой.
- Разве ты забыл? Вспомни ради чего ты живешь! Ради чего ты прошел все эти страдания? - в закрытой ванной спрашивал отражение Джейк, улыбку проронив жесткую выказав на своём лице.
- Ради чего? - спросил себя он вновь.
- Ради мечты, идиот! - закричал он. - Ради цели!
В ответ сам себе он закричал жестоко: - У ВСЕГО ОДИН ИТОГ! - смеялся он жутко, смеялся он ужасно, смеялся он жестоко, пока срывало его крышу. Совсем бедняжкой показался он в моих глазах, так низко пасть… - Итогом станет смерть! Это неизбежно!
- Но тогда зачем ты ещё живешь?! Зачем ты вообще существуешь в этом мире?! Знаешь ли ты? Кто ты такой, Джейк?! Очнись, ты забылся!
- Нет, я не хочу! - А чего ты хочешь?! Чего ты хочешь?! Быть снова уничтожен? Снова жаждать смерти и конца?! Ответь себе, кто ты такой, иначе ты погибнешь, на этом всё.
- Я УЖЕ МЕРТВ! Я УЖАСЕН И СМЕШОН, СТРОЮ ДЕД ИНСАЙДА, ХОТЬ НЕ ТАКОЙ СОВСЕМ! НО КОМУ ОТКРЫТЬСЯ, ЕЖЕЛИ ВСЕ ТАКИЕ ЖЕ, КАК И Я? КОМУ ДОВЕРЯТЬ, ЕЖЕЛИ ВСЕ ТАКИЕ СПЛЕТНИКИ? КАК Я МОГУ ДОВЕРИТЬ ТОМУ, КОГО НЕТ?! Простить можно всё, кроме отсутствия! - далее жестокий возглас, удар стены, ещё один, боль. И грохот стен от музыки снизу.
- Запомни одно, Джейк! Истории нужен хороший конец!
- А процесс? На него можно забить? На мои чувства, на то, что я чувствую?! Можно забить… Я никакой не герой прозы, не герой вообще, я просто часть обыкновенного мира, не особенный, просто сумасшедший, которых так сильно романтизируют нынче! Я слабак, ничего более, никогда не стану героем иссякая, никогда не стану самым сильным духовно, никогда не стану кладезью мудрости и подобного. Я просто человек, живущий в мире реальном, но желающий лишь вечно спать, чтоб не чувствовать боли! Но я живу, чувствую её, ведь это даёт мне ощущение того, что я живой, что я всё ещё жив! Я хочу жить больше всего на свете, я всё ещё надеюсь, что достоин любви, что ещё всё будет, обязательно будет, надо только подождать… всю жизнь ждал, ещё подожду! Я не избранный, чтобы выбирать путь и следовать ему. Я не герой, я не антигерой, я просто персонаж в этом маленьком бессмысленном мире, где есть только в одном смысл. Смысл в наслаждении. Может, я и найду смысл жизни, но дело в другом, нужен ли мне смысл?…
А в ответ лишь музыка с низов. Страсть потухла, мысли негативные отступили, а мозг протрезвел немного, стал яснее чуть-чуть. И побрел из дома. Никто и не заметил. Побрел домой по вечернему Питеру, пока его тело и счастливый лик освещало красивое вечернее солнце, уходящее за горизонт.
- К черту их всех! Это просто ужас… Куда я попал вообще?… Что со мной происходит? Схожу с ума так часто, но не понимаю даже причин, будто сам душу скрываю средь жестоких рамок, не выпуская наружу. Всё это хоронит меня в себе. - молвил маленький Джекки. - Этот дьявол, что всегда со мной, всё твердит мне что-то про великую сущность, про великую цель, но не говорит, что достигну, то дальше пустота. Всегда на конце конец, водопад, обрывается линия. Эта линия есть жизнь. А я хочу жить, я молодой ещё. Нормально жить ради жизни, не загонять себя в гроб, нормально не убивать себя в каждой мысли, пускающей в самобичевания, надо отпустить, надо кайфовать, надо искать себя, а не работать, где платят тупо больше. Надо делать, что я действительно хочу! - изрек он, доставая телефон из кармана, заходя в контакты, искал он лишь одно имя.
А теперь предыстория: была девушка в его жизни, от которой он отказался, от которой он ушел, не желая делать больно своей жестокостью и ненавистью. Не желая делать больно своей патологической ложью, ведь сам не мог знать, что и где средь его слов правда. Но, если говорить честно, то любил он безумно, он сам знал, но он был слаб, чтобы наконец перестать врать, чтобы наконец признать, что может любить, что его могут любить. Но слов его макет, что он говорил… она не смогла остаться. Одна из причин его боли, его страдания, она не смогла понять его до конца, ну или сам он не хотел, чтобы она оставалась. Ему не хватало её, но из-за своей гордости… он не звонил ей, не писал, но сейчас… ему стало так наплевать на эту всю гордость, впервые с момента расставания.
Ветер завивался в волосах, обвивая тело. Шелест листвы, ведь сидел сейчас он в парке, создавал мимолетную идиллию. И нет никаких триггеров в виде стука часов… и нет никаких страхов больше. Казалось, что откуда-то играла грустная скрипка, тише играло и фортепиано. Было прекрасное мгновение, вдохновляло, но на глазах наливались слезы. Слезы горести от потери, слезы надежды, что когда-то вернется дева эта в его жизнь, что наконец-то будут вместе. Ведь отпустили по глупости, по обиде, но ведь сами не хотели, ведь правда любили друг друга. И чувствовалось, что Джейк ныне был готов меняться, готов совершенствоваться, поэтому надежда его наполняла полностью всё сердце, наполняла жаркое желание обнять, поцеловать, ведь она была его единственной панацеей.
Раздавались одинокие гудки из трубки телефона, что доносились прямо до души Джейка, разбиваясь прямо пред прикосновение. И наконец это закончилось, гудки познали суть конца, оставив лишь тишину. Она подняла трубку.
- Привет… - изрек Джейк, даже не ожидая получить ответа. - Я знаю, что я — последний человек, которого ты хочешь слышать сейчас. Я понимаю… Я просто скучаю по тебе… очень сильно. И-и-и… Я не могу перестать думать о тебе. - он услышал тяжелое дыхание, а далее вновь полнейшую тишину. - Я просто звоню, чтобы узнать, что ты в порядке… Я — нет… Мне очень тяжело без тебя. Я очень счастлив, что могу смотреть твои фотографии, где ты просто улыбаешься. Ты великолепна… Ты самое лучшее, что было в моей жизни… - сейчас он умолк сильнее обычного, а по ту сторону послышался отголосок слез в голосе. - Я всегда здесь, всегда рядом, жду тебя. Если ты нуждаешься во мне, то просто… напиши, позвони… Я всегда тут. - вновь прервался на секунды. - Я люблю тебя. - измолвился юноша, продолжая слушать тишину, тяжелое дыхание в трубке телефона…
Глава III
Бывает, люди влюбляются, люди страдают и находят себя в другом человеке. Для кого-то, любовь живет три года, а для кого продлится вечность, кто-то разбитое сердце будет жаждать доверять похожим, так с каждой стороны. И каждый отдать любовь готов, но почему он позже ищет то, что отпустил в другом? Почему нельзя найти в себе чуть каплю силы поработать над собой, почему нельзя остаться и пойти на компромисс? Неужто сложно перейти чрез гордость, обнять, поцеловать, сказать о чувствах, любви в сердцах и не тая?… Но не все люди готовы переступать себя, переступать себя ради самого себя. И вот таким страдальцем и был Джейк. Не мог он преступить своих принципов, навязанных идиотами, ну или родителями, кто уж знает. Не работал он над собой, поэтому потерял свою любовь. Да и девушка, что любила его всем сердцем, не готова была терять, но отпустила, ибо видела, как больно и тяжело ему было. Он страдал немало, девочка тем более, измывалась в слезах около года, но а пока прошло лишь 5 месяцев. Сложных пять месяцев без голубых глаз, без белых прекрасных волос, без стихов, без прелестных проз, без мимоз и без положительных эмоций. Были явно и моменты счастье, но лишь сознания частица попадала в глаз, как пыль, улыбка сменялась грустным и несчастным взором, а порой он улыбался, явно счастлив, а глаза текут, как полынь, превращаясь в реку. Выгорание, потеря и страдание. Я думал, что начнет он над собой работать, но уж всё как-то мимо него и проходит. Но я поистине желаю, что найдет в себе он силы быть с той девочкой, что так сильно любит его, ни разу не изменила, уж давно простила.
Но, похоже, что пройдет мимо желанье моё: рюкзак, что хранил в себе на дне дневник, покрытый кожою красивой, расписной. Богатый, будто в нем скрывают сокровища иль деньги меж страниц, но был пустой, Джейк проверил, мигом все страницы пролистав. Но было в нем пусто, только все страницы, кроме около десятка в конце, были наполнены текстом. Разумеется, появилось желание начать читать. Оно невольно появилось, да и чувства нахлынули, нужно было выместить куда-то. Да, конечно, нарушение личного пространства и так далее, но… неважно, желание взяло верх.
Первая страница увлекла моментом, хоть и был описан обыкновенный день девочки какой-то. Начало того, что действительно повергало в шок, пришлось на ноябрь, ранний ноябрь, а если ещё точнее, то на на 5 число. Грубо говоря, описывалось тревожное расстройство со всеми вытекающими из него проблемами.
Невольно Джейк вспоминал о Саше, читая дневник, словно узнавал её в словах. Но это было лишь ловушкой восприятия, которое и привязало его к Рамоне — девушке, которая вела дневник. Как понял Джекки, это был лишь псевдоним или любимое имя девушки, да это было и неважно, по крайней мере пока. И он зачитывался дневником, и он утопал в страницах. Сам дневник начинался гораздо раньше ноября, сменялись чувства и эмоции, как вода переливалась от истока к устью, а дальше присоединялись и притоки, как пазл собирался воедино, заставляя собирать новые куски, собирать их в единую картину, что привставала пред глазами, пред умом, немного наводя туман.
Время летело мимолетом, уходило в небытие, пока чтение наполняло тьму сознания и подсознания, проникая в мозг. То мило парень улыбался, то окунался в океан из крови, слез и бичеваний, что переносились на него. Эмпатия вещь страшная, но столько прекрасная, ведь чувствуешь в разы ты больше. Но поэтому, порой, она опасна. Депрессии, страх, уныние, тому подобное. Поэтому эмпаты дарят вам добро — они просто не хотят чувствовать вашу глубокую и жестокую боль.
Эмпатия рождает чувства, забирает сердце твоё, унося его к другому. Ты невольно понимать начинаешь, что ты зависим, что ты можешь потерять, грубо говоря, тобой начинают чувства управлять. Приходит осознание, чувства сменяются мыслями, а мысли вызывают и другие чувства. И казаться может мимолётом, что, даже если хорошо, то нужно бы уйти куда-то, сбежать, рвать когти и метать, но вы забываете, что мысли ваши чувства регулируют. Зависимость не вызывается никем, вы сами создаёте её мыслями, зависимость от любви от позитива не несёт вреда, зависимость от вреда, в свою очередь, несёт потерю себя. Мы, люди, привыкли моментом думать, что зависимость всегда есть плохо, но тогда почему вы не кидаетесь на кислород, почему на полезную еду не выдвигаете агрессий? Ведь любовь, даже если есть зависимость, может давать то, что даёт тебе кислород, что даёт тебе еда и вода: жизнь. Любовь сама по себе есть жизнь, а человек изначально зависим от жизни, словно переменная. А ежели нет к жизни зависимость, то лишь частичка боли равна моментом смерти. Мы все зависимы, это глупо отрицать, но зависеть от чего-то надо. А чувство, что реагирует на осознанность зависимости — есть отречение наше, есть принятие того, что наша свобода ограничивается, что есть в корне ложь. Ежели критично говорить, то свободы полной нет и никогда не будет. Просто есть то, что даёт больше, чем забирает, именно сюда и причислить можно любовь.
Уж не знаю, к чему я начал полемику разводить, но подумать, верно, стоит вам, ежели сомнения одолевают. Любовь — это не наркотик, ежели она здорова, любовь — кислород, если она здорова.
И Джейк, по глупости своей, решив, что свобода ограничена его, принял спешное решение о прекращении, ушёл, почувствовал себя жертвой, ушёл от той, что дала ему кислород. Но даже клятву в отказе от любви себе дав нарушил, незаметно полюбив тень своей возлюбленной, ведь так похож был слог, так похожи были буквы, так похожи были буквы, но он, словно дитя, противоречил сам себе, утверждал, что нет и общности ни капли, что не видит Саши в строках, не вспоминает её пальца на губах, её слезных губ, не вспоминает то, как лежал на коленях, слезами изливаясь. Знаете, как бы не хотел я даровать ему счастливого конца с Рамоной или Сашей, всё уж решено было им самим, урок был не усвоен, всё уж было им самим предрешено, ведь он, в действительности, эгоист, думающий только о себе, ведь не готов он и капли менять для того, чтоб жить, а не существовать, как бактерия в пучине мироздания.
— Она прекрасна... — молвил он пред сном, закрывая писаный прелестью дневник. Мать его смирно, уставшая сидела на кухне, вновь поглядывала сериал. А юноша сдержать улыбки своей не мог, он верил, что влюблён. Мальчишка полюбил облик той, что в реальности существует, ждёт его средь грёз, но другого, того, что взрослым стал, того, кто перестал быть сущим нищим идиотом, скитающимся по проспектам в поиске услад для душ, услад для уст и мыслей тугих порой. Она любила того, кого в себе он ненавидел, Саша любила того, кого в себе он похоронил — человека. А он любил её, любил безумно, но уж без возврата был тот паренёк, что презирал её, что любил лишь голос и глаза, любил любовь, а не её, поэтому и измениться он не смог... Наверно, так всё это было.
— Привет, мамуля... — начал мальчишка, что так счастливо взирал на уставшую матушку. Она удивлённо кинула взор свой на него, вопросительно осмотрев с ног до макушки. — Привет, сынок... — изрекла она. Удивление её понять было можно: сын почти не общался с ней, лишь изредка перекидывался рутинными и однотипными фразами, а вечерами уж и никогда не начинал диалог. Она прониклась чувствами к нему, резко отключив телевизор, по которому шла её любимая вечерняя программа, которую уж точно никогда нельзя было пропускать. — Что-то случилось?... — тревожно спрашивала она, смотря на то, как сын продвигается на встречу. Она видела как он сияет, словно звёздочка на небосводе.
— Мама... Произошло прекрасное! Произошло чудо! — восклицал он, присаживаясь рядом. Всеми жестами демонстрировал он открытость, мать поступила также, искренне порадовавшись глазами, но не стала перебивать сына. — Я влюбился, мам. Я наконец-то отпустил её, отпустил Сашу.
После слов этих мать немного отстранилась, но не стала говорить ничего, лишь слушала.
— Она прекрасна и добра, чиста душой, хоть та трепетна немного. — сейчас он на секунду остановился, бросив в пол грустный незаметный взгляд, после подняв уже счастливый. — Она вдохновляет меня, она есть моё счастье, которого я ранее не сыскал ни в Саше, ни в ком либо ещё. Звонил я ей, говорил, лишь убедившись в том, что не люблю. Душа наконец-то отвязалась от неё, я ныне свободен полностью. Я наконец-то заживу, наконец-то дам себе того, что искал всегда... — на этот раз не смог он скрыть грустного взгляда, устремленного в полы. Сейчас уйти немного хочется... Александра плакала весь следующий день по словам его, надежду питала, что он наконец исправился, попытку сделать была готова, но думала ещё. Она думала... А он... Вновь предал её ожидания, вновь предал её душу. Вскоре у них состоится разговор, но об этом позже стоит говорить...
Мать была усладою полна, что сын открылся ей, ничего говорить не стала, лишь слезы горя проронила, ведь она уверена была не зря, что любила его Саша. Любила да ждала, а он предал... Но она любила сына, тем более сейчас была предательски разбита самой собой, поэтому ни слова и не проронила, только лишь сказала: — Я рада, Джейк...
Джекки не слышал, мучил он себя мыслями, но поймать ни одну не мог. — Я хочу любить, мама...
Софи, так звали мать, ответ свой изрекла. — Люби, солнышко. Я рада, что ты нашёл свою... любовь. Просто будь счастлив, тогда и я буду счастлива. Сегодня было писано Джейком первое письмо.
Стоит вообще что-то говорить? Полюбил он быстро, полюбил он сильно, ведь нужно было ему полюбить, нужно было спасти душу…
Дальше всё по писанному сценарию: рутина, лето, вечеринки, но теперь с чтением чужого дневника. Постоянный поиск её в других. И туго завязаны теперь его глаза. Он влюбился в владелицу дневника, даже и о пропаже написал, но всё бестолку... Так и проходило его последнее лето пред университетом. Экзамены были позади, всё было сдано, оставалось только поступить, продолжить клерком жить в каждой новой частицу Рамоны, а может быть и Саши искать. Сходить с ума стремительно он начал.
Письмо второе
Дай Бог, найду я кладись для души своей порочной средь глаз её, что не видал я никогда. Дай Бог, мне границы порок от сердца отведёт, я воспряну от оков реальности, взирая на мир из-под кровавых штор... Я влюбился, словно маленький мальчишка, в образ, что построил по словам. Влюбился я в неё, теперь ищу средь каждой облик я её... Похоже, канул в небытьё, где каждый лик тут мне заливает про любовь. Я сам пролить порой желаю, лучистой линией гладой1, что чиста, как май весной, ведь истин мне не предложили здесь, не придали выбор мне. Чувств моих жесткий очерк, отведенный с личных голословий, дал другим лишь повод обсудить. А я молчать бы ныне пожелал, ведь не могу найти её. Ни в одном я из людей, не в силах отыскать. И что ж мне делать, ежели найду? Выбор мой прост, каким всегда и был: быть собой, не меняться ни за что, ведь я прекрасен таким, каким я есть, а ежели не принимаешь, так уйди, не мучай сердце эмоций изречений, что боль дают, как иглы — остриё.
Покончить с этим я порой желаю, ведь в трюмо ныне я не обличаю сам себя. И каждый день теперь в страницах утопаю, чувствую зависимость от них. Они линией своей чертили мне границы, за которыми не видел я её. Облик темён, но кого-то мне фигура напоминает… Где-то видел я её ни раз, но больше не увижу, ведь я потерян средь сей глубоких фраз. Я ныне словно мальчик, я ныне словно пубертатник, я ныне словно мал, как мала луна, светящаяся ныне надо мною. И я боюсь, ведь я потерян, как потерян еж в лесах, как потерян смысл тех глубоких фраз. Смысл мира, что дан жестокостью небес, обнищал похоже, ведь теперь не видать судьбы оков… И лишь песня, доносящаяся из расписанных окон, под которыми иду ночами, напоминает мне о твоём любимом и зеленом чае.
Я порой мыслями утопаю в Александре, понимаю, что люблю её, но отпустить пора. Самообман меня не вытащил со дна, так пусть истина промоет чистейшею водою мне глаза. Рамона ныне цель, стремление, что таит в себе желание найти, но, где искать тут ныне? Всё пустилось под откос, всё рвение сводится лишь в поисках её глазами, но ведь я даже лика не видал… Душой искать я должен, фибры проложить, но, где концы их взять, ведь уходят мимолётом от меня.
Прошел уж месяц. Месяц горя и обид, но искать, мечтать я продолжаю. Я не сломлен, я живой, как кажется порой. И этими порами, я иду как заряженный фанфарами. Фонарь я видел над собой, лавку, на которую присел подумать. Мельком, незаметно для себя, я написал письмо. Письмо без адресата, письмо черт знает кому.
Джейк Уокер. Письмо второе.
Глава IV
Джейк, скитаясь по бульварам, обнаружил качество своей души, пустившись в бездну, утопал он в слёзах ежечасно, но на глазах хладных и капли не казалось. Так скитался месяц в поиске он той, что сердце приструнила, как дьявол душу искупает, чуть позже покупает. Вот и юнец, по тихой грусти, жаждал, что его та девушка прикупит в обмен на счастье и любовь, ведь устали руки от оков. Устали руки на себе нести тяжести счетов, что выписал недавно, как выписал себе пред зеркалами смертоносный приговор.
И юноша скитался этим вечером по бульвару уж знакомому с времен… то ли детских, то ль каких, я, увы, не знаю. Но был тут он постоянный, как в баре пьяница, такой же завсегдатый. Шел под окнами, в которых играла каждый вечер скрипка, утоляя грусти немного, как те письма, что дорогу освещая, выводили на одинокий парковый пруд. Где под песни телефона он пускался в одинокий пляс, пока его не видят. Он прекрасен был, как птица в небесах, но каждый день он загибал маленькую доль себя. И как уж тут понять и отличить: танец от реальности жестокой. Хоть вальс его без спутника никто не видел, но он душу отравлял счастьем, гормоном, что так нужен был порой, иначе жить и вовсе не было желанья. Ведь жизнь скатилась под откос, не мог найти себе помост, что у реки красивой, что пылает ночью, как осеняя осина, что как роса, стекает из глаз его невидима слеза, и, быть может, он, надеясь, молится, что вскоре покорит его стрела.
Ныне, возвращаясь по следам, обнаружит он… его искра, что больше уж не способная была, озарить бензин его огнем, что не способна покорить его задор, утолить его души укор… И дева, Саша имя ей, мимо юноши, смотрящего, как идиот, в пыльный и черный пол, обернется, слово проронит: - И что же ты решил? - спросила его дева с глубокими зелеными очами.
Он мельком обернется, голову от пола оторвав, посмотрит на пламя холодными глазами, что не топят больше чувства той прекрасной дамы сердца, что стоит перед очами, ожидая наконец услыхать на свой вопрос желанный и немедленный ответ, что несёт в себе согласие, что несет в себе прекрасное уверенное «Да». - Я не люблю тебя… - промолвит парень, грустно окатив обличье глазами.
- Тогда к чему были все слова те, сказаны мне месяцем назад? Зачем звонил ты мне, глупец? Я только приходить начала в себя, а ты, как жалкий червь, разжег желание поверить твоим лживым и ужасным словам! Ты не любил меня! Ты лишь врал всегда! Я спокойная была, ты знаешь это, но теперь я действительно ненавижу тебя, сквозь слезы я любви, признаюсь, уничтожив паршивый миг: я любила тебя всем сердцем! А ты… душу свою черную, что так прекрасно бы светила ночью, не пожелал снимать со дна. Кто бы мне не говорил, ты остался всё таким. Таким, каким тебя никто не знает, знаю только я по своей ошибке, по жестокости твоей! Зачем ты влюбил меня в себя, зачем молвил мне слова, что «навсегда»?! Ты говорил, способен ты меняться, способен лучше стать, но ты… лишь враки, грязь средь чистейшей воды разводил, смещая краски черни и красна… Зачем тебе нужна была я? - задыхаясь мимолетом в слезах, молвила она. Душа девы была раздавлена, истреблена, но она жила, в отличие от той, что пред ней стояла. Там мертва, хоть жизни признаки даёт. Но такие души чаще всего хорошим урок преподают… Саша любила его, он растоптал любовь сразу, как только смог…
Вот задаюсь порой себе вопрос: а от чего уходят люди, если действительно любят? Зачем вы уходите, если действительно любите, если вам хорошо? Неужто сложно говорить? Неужто сложно решать проблему, беседовать спокойно? Нет, вам ведь легче вечность куда-то убегать… куда-то вечно убегать. Доказывать свою незыблемую слабость! Почему вы так глупы?! Готовы отпускать, дороже всего что цените в себе, лишь только ради эго? Почему сжигаете мосты? Почему не возводить вам над землёю небеса? Почему не восстанавливать планеты? Ведь душа — она планета, но вам легче разрушать мосты, уходить на вечность, бродить по небытью, в пропасть окунаясь… окунаясь в некуда. А позже в ненависти к себе захлебнуться и очнуться, умываясь хладным потом из лица пор. Хватит бежать, воспрять пора бы от оков самолюбья и наконец сказать, что просто любишь! Пора бы перестать и не таить в себе ножа, каким не хочешь резать, каким не хочешь ранить своего белого Ангела.
Прошу прощенья, отвлекся на момент. Теперь настало время изреченья, теперь настало время сокрытия комет. - Прости меня… - тихо скажет юный паренёк, канув на дно, как морской конёк. И мира цветущих роз уж нет в его сердцах, он пустил их под откос, желая сплести венок могильный из красивых роз. Он развернется, он уйдет, любовь, что на самом деле суща, скроет меж жестоких строк. - Саша… я не любил тебя. - ответит он тихо, сдерживая режущий стон, сдерживая каждую частицу… это боль. Она не ответит, просто сядет рядом, сядет на скамью. И разольются океаны крови изнутри, что пожрёт соленою водою брега зеленых трав, красивейших цветов, в стремлении что поддались свету, что доносился из толща небесных облаков. Что тускло освещал её лицо, пролив скамью слезами бриллиантов из тяжелых облаков. Ожиданий были грезы, они разбиты остриём, что ныне и не заглушат наркозы. Наркозы ожиданий, веры и надежды. Любовь ждала, любовь отныне разрубила, оставив лишь два конца одного начала.
Так и утопает истина во мгле, так и топим мы любовь. Мы не знаем чувств собственных совсем. Мы ищем только лишь повод, а потом — побег. Краса великих чувств, тающих во всех, есть только красок мельком цвет, брошенных на одинокий и белый мольберт. От этого душа пылает, от груза великого она истекает. Джейк обнял тихо, холодно дневник, побрел домой, в руке держа второе письмо. Саша осталась разбитая сидеть, кануть ей предназначила судьба прямо в толще сплина и страданий. Она ушла за ним, следуя тихому унисону ветерка. Любовь разбита, самолюбие ликует, всё пустила пара под нож, оставшись без возможности сыскать друг друга в письмах и словах, но разум их затмила боль, память и следы от несчастных тех оков, что на деле краше мира были, что на деле краше самой природы человека.
Существуют люди, что дарят нам любовь на время, потом не жаждут получить ответа. Есть и те, что влюбляют насильно, чтоб потом выгоду иметь. Но на деле любовь возможно в взаимных чувствах, где каждый питает чувства сильные. Люди порою их скрывают, люди порою сразу и не доверяют, люди порою любят и скрывают. Это нормально, как нормально бояться обжечься об плиту, как нормально бояться высоты, ведь мы сами и не знаем, что дале будет. Если мы признаем, то что будет? Доверие приходит лишь с часами, с годами, порой десятками летами скитаемся друг друга изучаем. Но сердца, что любят, даже если прямо сказать не могут, продолжают любить, продолжают друг к другу кипеть, растворяясь в чувствах. Но тут суща грань: боль иль счастья глоток. Ты терпишь тюрьму из страданий или счастье даруешь душе того, кого любишь.
И мысли Джейка ныне, как вода, но как из гидранта или фонтана, - черт поймешь куда брызжет. «Я не знаю, зачем соврал я… Я думал много об этом, о своих чувствах к ней, но я пришел к одному итогу — со мной будет ей хуже, чем одной или ещё с кем-то.» - думал он, шествуя по бульвару. Вдруг вслух заговорил. - Да, я люблю её. Люблю безумно, врал себе я раньше. Но Саша… она прекрасна, ей не стоит тратить душу собственную на меня. Я неизменен, я константа. Увы, но не способен я меняться, даже если горяча душа. Я ненавижу себя за это, ведь даже ради чувств, даже ради любви, не способен я менять души. Я глуп, да, быть может, истина это, это правда. Но сейчас… я хочу лишь одного — отпустить её. Просто забыть, чтоб забыла девочка и меня. Я уверен, что она до сей поры уверяет сама себя, что я чист душой. Может, она и права, но не в силах она раскрыть меня. Сколько уж людей пытались, сколько она пыталась… Сейчас мне важен лишь этот чертов дневник! - и кинул он на пол сборник из листов, так с сверепостью такой. Лицо красным обернулось, рядом где-то сигналили машины, а по лицу стекал пот ненависть обличающий, стекала и одинокая слеза, падающая на него, падающая на дневник.
И дома он, как в тумане, в ванной, как в горячем котловане, ищет всё себе приюта, словно одинокий мимолетом улетевший на юг птенец, не выдерживающий сильных ветров. Он канул вниз, разбивался о ледяную землю, рыдал и умирал, сидя в ванной, обхватив колени, лоб к ним прижимал. Тихо твердил он про себя: «Прости…»
Далее искал он утешение в страницах дневника, что лежал тихо на столе, привлекая своими красивыми желтыми листами. А он листал, забываясь на минуты в них. Забывал про Сашу, про запах сирени, что чувствовал тогда сильней, чем ране, сильней, чем когда находил свою вторую, но не настоящую любовь. И он в слезах, в страницах, руки мокрые, лоб тоже — пот смочил лицо. Его душа металась, словно огонь голубой, газ на запах чисто вонь, но напоминал сирень. Где уж счастья тут сыскать? В страницах утопать?
И каждый раз он, ухмыляясь, в зеркало взирал. Отраженье знакомое, любимое искал, но там нет его, как и улыбки на его изуродованном, красном и мокром лице. А дальше звон стекол, свалившихся в раковины той, а дальше звон немой, что только изнутри на кусочки рвёт. Он почувствовал себя ужасно, когда кровь мигом ледяною водою начал умывать. На лице его пылал костер, а внутри страх, обида и желание вновь прикоснуться взором карим к её голубым, очень глубоким глазам. Обнять, забыв про боль, что причинил, стать ближе, стать любовью мигом, растворившись под её руками, словно сахар в чае или кофе, что попивает ныне на одиноко изучая виды за окном. - Красивый город… только злой. Ну или я места себе в нем не нашел… - молвил он, делая новый и новый глоток, жидкость опуская глубоко.
А дале балкон, любимый вид, запах от её вина, что тихо доносился из обитель разума и прошлого осколков, дым горький его сигарет, что вонзается в ноздри, прерывая дыхание на секунду, иль на две. И дым горек, но так приятен. А пепел, что перекатами сваливается по его пальцам, устремляясь вниз, в густую траву, что вместе с летом залила поля. И слезы соленые пропитываются в его грустные и холодные, пропитанные дымом от сигарет губы, напоминая боль сначала, но теперь она в разы сильней. И грусть, и солнце, что медленно уходит за горизонт, оставляя мальчика одного, мальчика разбитого душой, мальчика, лежащего одинокой кошкою в кресле, в котором раньше так любила сидеть она…
Дневник уже не нужен, он одиноко валяется в комнатушке, он одиноко ждет читателя единственного своего, пока тот, бинт меняя, потихоньку засыпает.
Письмо третье.
Отторжение… Я не могу вечно думать о ней, ведь она уж ушла. Её уж нет рядом. Я бы всё отдал, чтоб позабыть эти голубые глаза. Я бы всё отдал, что пустить в грезы небытия. Но вы бы знали, как люблю её я. А Рамона… а что для меня Рамона? Максимум призрачная надежда, максимум призрачный намек, скрытый подтекст, что так манит к себе.
Всё было как во сне, теперь сильнее в голове блуждаю. Страницы я уж не читаю, хоть они и ране успокаивали, но похоже не нужно мне спокойствие души, раз руки и не тянутся к папирусу. Я не знаю вовсе, что мне нужно. Я так хочу спокойствия, но мои руки изрезаны в кровь, болят и бинт красным наливают. В голове по-старинке сплин заводит свои шарманки. Я так хочу прийти хоть куда-то, увидеть рассвет, да хоть закат, уже неважно. Просто я хочу отдохнуть, ведь я устал. Я безумно сильно устал.
Прости, Саша, прости и та, что ни разу в жизни реальной не видал, лишь мельком во снах силуэт подмечал. Простите глупость мне, наивность и максимализм подростка. Я так устал, мне нужна лишь тишина. Мне нужны часы, чтоб те напоминали мне о времени, что я пуская в никуда.
…
Я видел сегодня сон, сон печальный и счастливый. Но слышал в нем я голоса, они твердили мне, что помочь мне выбраться из омута желают. В нем было так тепло, так приятно и мило. И я, признаться честно, мечтал остаться в нем навсегда…
Джейк Уокер. Письмо третье.
Глава V. Сон.
Сон настал, пробила стрелка от часов, но пробила в небытие, где был обставлен мир вещами, что любило сердце, что вынуждено было отпустить. Здесь снег метался, всё напоминало вьюгу, но не было тут холодно, лишь легкая прохлада.
Тут были люди, что отпустил и попрощался Джейк когда-то навсегда. Здесь пылали льды своим холодным зноем, здесь лик резала метель, а дале голос, доносящийся от горизонта что-то шепотом твердил.
По-началу Джекки лишь бродил, осматривал дома, квартиры, засыпанные снегом. Тут было всего немного, но если посчитать, то можно было зарыдать от осознания потери.
- Неужели… тут всё, что я когда-то утерял. Но всё цело, как было изначально. Тут люди ходят, меж меня проходят, словно я без оболочки. Тут луна так ярко светит, что режет мне глаза, как солнца луч. Тут люди все знакомы, тут людей так много… А часов и не сосчитать. Все часы мои любимы, но те, что были некогда разбиты, все здесь… Вот даже те фамильные, что разбил последними… даже они тут лежат в золотой коробке. - молвил Джейк медленно надевая часы наручные.
Голос нес что-то важное, что молвил он, но Джейк не слышал, он глазами всё искал Сашу, но найти не мог. Дневник он тоже не сыскал. Он мельком понял, что не отпустил ещё, что мучают они его снаружи, снаружи этого глубокого и жестокого сна.
Джейк лишь скитался по этим местам, рукой проводил по знакомым вещам и молвил что-то тихо, робко под себя. - Странно, что воспоминания мы ценим больше, чем реальность. - изрек он, проводя по счастливому лицу матери свои руки. - Сейчас бы я многое отдал, чтобы увидеть твою улыбку, мама… - говорил он, смотря на счастливую, молодую женщину, которая с такой милой улыбкой, теплом от рук и глаз делится с сыном любовью. Она застыла, как застыли его руки, застыл его взгляд, но он бегал изредка, не в силах поверить. А позже всё заканчивалось, мать брала за руку маленького Джейка, говорила: - Пошли, сынок. Ты же хотел сладкую вату? - спрашивала она улыбаясь. Она держала его за руку и отправлялась в неподалеку стоящий парк аттракционов, где скрывались между сотен безликих людей.
Джейк мило и трепетно улыбался, провожая себя и матушку глазами. А дале тихо шел по дороге, ране заснеженной, но сейчас началась оттепель, начали бежать ручейки. Он видел друзей детства, что без лиц были, но такие счастливые, такие маленькие, по воде пускали кораблики из пробок от газировок. И хотел бы Джейк с ними, но не мог, лишь молча наблюдал за этим моментом счастья. А вдалеке он видел Сашу, что с подругами своими играла во что-то, видел глаза свои влюбленные, что отрывались от кораблика.
Джейк сидел на корточках рядом с маленьким собой, улыбался и смотрел на самого себя, а потом на красивую маленькую девочку, подбегающую к нему.
- Привет, Джейк! - говорила девочка. - Будешь так смотреть — врежу! Ты меня смущаешь, идиот! А мальчик лишь смеялся, говорил, что она маленькая и глупая. А Джейк, в это время, лишь сидел рядом и слезы памяти из глаз отпускал.
- Ладно, Джекки, давай поиграем с тобой в прятки? - засмеялась милая маленькая девочка, схватив мальчика за руку, повела за собой.
- Да уж, дети очень любят прятки. Но взрослые не меньше… - Джейк поднял камень с земли, бросил его по воде. Он летел, пролетая над лужами, а после застыл — настало лето в миг во снах…
И тут были воспоминания, тут было счастье, а Джейк уже не видел его, он лишь наслаждался каждой секундой, скитаясь по знакомым улицам, что разрастались с каждой секундой. Видел себя практически во всех местах. Он шел по парковой тропе, наблюдая за своими тенями прошлого, мило улыбался. Так прошло много времени, пока наконец мальчик не вырос, он уже стал взрослее, злее и несчастней.
- Неужели это я?… - думал Джейк, смотря на озлобленного парня одиноко идущего домой. - Когда я стал таким противным? Когда успел я?… Неужели, что-то изменилось во мне? Но что?… - опустил голову от грусти, от печали, молвил Джейк, смотря на самого себя. Потом снова и снова. И он решил, что хватит мучить себя, смотреть на того, кто ныне теперь его раздражает и просто шел, опустив голову.
Он шел, шел и шел. Пока не увидел свои туфли на полу. Он мигом голову поднял, ожидая увидеть вновь эту озлобленную мину, но увидел лишь печальный потерянный взор, смотрящий на него, прямо на него, но куда-то мимо, куда-то вдаль…
Джейк обернулся, а позади себя увидел лишь белую пустоту. Вдруг он почувствовал руку на своей руке, сразу обернувшись. Он увидел свой лик, смотрящий не в пустоту, а прямо в глаза. - Что с тобой стало, Я?… Давай поговорим, не уходи, не убегай, как ты умеешь, Джейк.
И стояли они молча дальше. И не проснулся Джейк на удивление. А чуть погодя, начало его отражение говорить с ним. - Джейк, пошли прогуляемся по миру, что ты так сильно любишь. - сказал облик, начав идти в сторону преобразившейся тропы, ведущей в красоту, где теряется реальность, давая миг для счастья.
- Ты… видишь меня? - спросил вдруг Джейк, смотря пустыми глазами на самого себя.
- Да, конечно вижу, как и во всякий иной раз. Просто не видели мы смысла говорить с тобой, ведь ты был счастлив, а теперь… ты стал грустным, поэтому я и оказался рядом.
- Что на тебе за костюм? Я вижу его впервой, это не мой! - молвил Джейк.
- Нет, это как раз таки и твой костюм. Ты его пока-что не купил, это предстоит ещё тебе сделать. - а дальше они побежали. Тропа мигом обернулась полем цветов, запахов прекрасным, ветерком спокойным, теплым, а солнце щекотало своими лучиками лицо, по ногам стекала роса. - Будь наконец собой, Джейк! - молвил знакомый голос, знакомая и любимая, такая счастливая тень, такой счастливый он…
И он остановился, скинув с себя тяжелое зимнее пальто, освободив белую, мокрую от пота рубашку, побежал в след за собой. - Я буду счастлив теперь, обещаю!
- Эти слова радуют меня, Джейк! Радуются меня, Я! Будь собой, будь счастлив, дорогой! - и молча они побежали в сторону горизонта, бескрайнего горизонта. И сквозь призму счастья он разглядел её… облик, что что-то издалека твердил с самого начала. Беловолосую красоту, стоящую неподалеку.
Сейчас Джейк замер, а второй, что из сна пришел, счастьем детства озарив, промолвил: - Это твоё счастье, Джейк. Беги к ней! Беги к этой голубоглазой девочке, что ждет тебя, всегда ждала лишь тебя! Беги к ней, Джейк! И он побежал, засияв счастьем; он побежал, разбивая стены из пшеницы, что так мило и немного неприятно, щипали его ноги, кололись слегка, но он бежал, бежал, сияя счастьем первозданным.
- Джекки… - молвила девушка, раскрывая руки для объятий. И юноша на всей скорости влетал, проносясь сквозь неё, а затем падал на холодную землю…
- Нет… - скулил он, лежа на холодной земле, не находя в себе сил встать. Он огляделся и уже не увидел яркого и милого солнышка, что своими лучами щекотало его тело, не увидел ничего, кроме свинцовых туч. Он слышал лишь голос. Тихий отдаленный голос, очень, до безумия, знакомый голос. И голос всё твердил: - Будь собой, наконец!
И он проснулся в своей чертовой кровати, проснулся средь тьмы, истошно крича.
Кричал он долго. Кричал час, но уменьшал звонкость каждую секунду, пока не успокоился.
Он письмо закончил мимолетом словами, что лились из души, но забыл о главном: сказать, что меняться начинает. Меняться, ведь пообещал.
Глава VI
Джейк стал чуточку холоднее после сна, но у него появилось рвение к чему-то, он будто начал внимать воздуха каждый глоток, всё лучше ощущая первозданную красоту мира, начал читать, гулять по вечерам. Что-то вечно в телефон писал. Дневник той девочки читал. Сказать честно, он принял расставание теперь на все сто, но ежели ещё честнее, то мечтал о Саше, хоть и думать себе об этом не давал. Он понимал, что потерял той ночью на проспекте, где по вечерам внимает ушами своими одинокую и чуть печальную скрипку, наслаждаясь её многострунной игрой, утопает в наслаждении.
В один из дней шел он чуточку грустный с подработки мимо это прелестного дома, вновь внимая игру. Тогда над городом сверкали молнии, лил дождь, а на душе царила чуточку тревога. А игра скрипачки или скрипача была великолепна, отбрасывала куда-то тоску и этот прогнивший сплин. И в так с дождем пускался в танец он. Душа его пылала, как солнце при весне, а разум и забыл про то несчастье, что таил в себе. И вдруг захочется ему кофе, вдруг захочется дышать этим свежим воздухом от дождя, что прибил смог и дымы к полу, в месте где нет людей захочется мгновением жить. И лужи, что ноги промокнуть заставляют, уж не кажутся помехой, всё свелось к тому, что танец был прекрасен, танец был чудесен, танец был для его души миротворцем и спасителем.
Он зашел в тот вечер в кофейню, выбрав самый вкусный кофе для него, а именно капучино, выпивает он его медленно, спокойно, полистывая книгу недавно купленную, уж не дневник, но в каждом образе персонажа он ищет её — Рамону и Сашу, что так похожи, но он, увы, не знает чем. Но он не думает сейчас об этом. Вот ведь интересно, даже если мысль в голову его пролезет, то что станет? Мы такие странные существа — когда счастливы, мы гоним грусть, ибо ощущаем её сильнее во множество раз. Но, когда мы несчастны, иль грустны, нам уж эти легкие моменты мысли, что порождают сплин, уж не кажутся противными и столь несчастными… Вот ведь, стало интересно: ежели человек восемнадцать лет, без прикрас, только лишь страдал, то достоин ли он видеть только счастье, грусти не внимая? Да и достоин ли вообще чего-то человек?
Порой мне кажется, что рождены мы в этом чудесном и прекрасном мире только лишь за тем, чтобы пользу кому-то причинять, ведь в жизни нашей так моментов красочных мало. И грустно это понимать, весь цикл осознавать: детство, школа и работа, старость и смерть. Подумай только, ведь каждый в мире так живет. Просыпается счастливый или грустный, это и неважно, идет в школу, на работу, куда угодно, а после дома мимолетом, может с девушкой, мужчиной любимым ложится он в постель, а затем просыпается и всё по кругу. Не понимаю я жизни такой, хоть и живу также, как и все. И неважно кто ты есть: рабочий или работодатель, жизнь вся сводится к нулю от единицы. Если честно, то хотел бы быть я творцом, чтобы вечность всю творить, но не только книги: скульптуры, музыку, да что угодно, хотя бы и читать, но почему-то мир сейчас жесток, а воздух не дает дышать… Так охота выбраться из рамок, жить начать, но вот вопрос: а что мешает?… Я, увы, и сам не знаю. Быть может обязательство, быть может любимая девочка моя, а быть может кто-то ещё, ведь лучше пахать, чем бомжевать…
И вот, уж сумерки спускаться начали, а дождь лить перестал. Кафе закрываться началось, а Джейк выбрасывает на выходе три стакана из-под кофе, устремляясь с миной счастливой в сторону дома.
Идет он смирно, тихо и спокойно, уверенно, в общем. Ничего не тревожит его разум, только мысль о плохом пролетает мимолетом, мысль о чудовищном, о зле…
Вновь впускает в сердце он тревожность, вновь пускается в пепел, но незримо для себя. Незримо шествует по улице, останавливаясь подле самой парадной. Вдруг по ногам тихий шепот летний, пробирается к ногам, а после касается лица. Шепот ветра шепчет ему речь о том, что счастье — вторая эволюция, а добро — естественный отбор.
Вдруг мысли шаткие, переливаются из горя, то в полынь, то в пожар, разжигая душу изнутри, что пылала счастьем с вечера дождливого, что пылала, душу высвобождая, но вот последние врата, последний шаг, но ведет он в никуда. И тихо молвить парень начинает, смотря на уж темное небо, что засвету отдалось. И думал он не о любви, не о прекрасно, думал он о смерти… - Порою мне кажется, что жизнь невыносима. Ведь смерть это покой. И я задаю себе вопрос: выбрать конец конечного, выбрав начало бесконечного, или насладиться прохладою и трепетом сердца, как в последний раз? Утопить себя усладой по ветру тихому, что щекочет мои брови, волосы и лоб, иль утопить себя в бесконечном, то, что не кончается? Наверное, из-за этого вопроса я ещё жив, ведь я выбираю конечным наслаждаться.
Он привстанет, ведь ещё не готов идти домой, ведь ещё подышать этим конечным желает… И идет по теперь ночным бульварам, тихо ноги переставляя. Сменяемость мысли и настроя приводят в голову мудрость, приводят нескончаемый кладись понимания, и не всегда она счастлива, ведь знание не дается дуракам. Он спрашивал себя: - Ради чего я живу? - и сам же отвечал, - Не знаю, да и, если честно, не хочу знать. - молвил Джейк, скитаясь, грустно улыбаясь каждому новому фонарику, что своими нежными лучами озаряет темные места площади, на которой он присядет на лавочку одну, закурит, и подумает опять.
Из дум своих он вынесет один урок, промолвив пред тем, как с лавки встать: - Как жаль, что люди словно шампанское… - и не будет дальше ничего говорить, ведь каждый понять из вас должен, что он имел в виду.
А по приходу домой, он наконец задумался над тем, зачем он живет… Но сегодня не дал ответ. Похоже, что сам он этого не хотел. Он смирно и спокойно, с неким сплином на душе, укутался теплым одеялом, скрыв под ним себя, погружая в уют, комфорт, тепло.
Письмо четвертое. Элегия
Если честно, не знаю зачем я всё это пишу. Но я так хочу сказать, отправить письмо в никуда, осталось чтоб оно во мне, чтобы никто и никогда не увидал его, ежели только после смерти моей, как и дневник.
Меня мучает вопрос один: зачем живой. Почему я существую? Есть ли смысл жизни у меня? Я не знаю… И я думаю, что нет. Я не знаю зачем живу, но разве это плохо? Плохо, что я готов в любви захлебнуться, радостью наполниться с полна?! Неужели я дурак, что ищу ту, из дневников, в каждом отражении зеркал?! Я не ровно дышу, именно так утоляю жажду кислорода. Ведь в сердце только начала застывать бурлящая кровь.
Мой путь — путь страданий, я сам избрал его. И я следую. Я лучше буду сам страдать, чем людей рядом заставлять. Буду для них жизненной отрадой, не казать трепет, не выносить каждом рокот, не устраивать ропот, изливаясь слезами на коленях. Ведь я силен!
…зачеркнутый текст…
Если у человека есть главная цель, значит он добьётся её и остановится. Если у человека есть смысл, ради которого он живёт, значит он не живёт вовсе. Если у человек ценит путь — он наслаждается. Что для меня лучше: добиться цели? Найти смысл? Или продолжить быть счастливым дураком?
В жизни всё имеет смысл, только мы не видим смысла в жизни. Жизнь ради самой жизни — вот что значит жизнь, вот что значит путь.
…
А что же значит быть сильным? Я клеймил себя таким, но ведь не знаю даже… Не знаю ничего, ведь никогда и не был таковым. Но кто же я тогда?! Слабак, скрывающий душу от других? Неужто не в праве страданием делиться? От чего я так зол к другим?! …неразборчиво… Злой не от рождения злой, а от того, что сильным пожелал стать, став жалкой копией себя. Сильный себя не прячет… Вот что я думаю.
Никакой я не злодей, никакой и не силач, ведь скрываю чувства, ведь скрываю трепет многострунный, идущий от души.
…
А от чего грущу я постоянно? Ведь душу пожирает сплин, ведь грусть — соль для мятного чая. Порою люди не ценят свою печень, я не исключение…
Я обижен, не скрываю! Но я понял лишь одно сегодня ночью, проснувшись от сна-кошмара: обида — это боязнь сказать то, что действительно хочешь. И я не говорю, я обиду изнутри таю… А если бы сказал… то по-другому могло всё быть! А сейчас я вижу на себе лишь раны, скрыты её глаза, что для меня — врата рая. Но видимо покоиться мне теперь в аду! Но теперь её душа… чужая. И где ж теперь найти ключи, чтоб, вместо точки, поставить знак «запятая»?!
Джейк Уокер. Письмо четвертое. Элегия.
Глава VII
- Что дальше делать будешь? - промолвил Джейк, стоя у разбитого зеркала.
- А что дальше делать-то? Жить буду, остальное придет. - изрек он, застегнув бомбер перед тем, как застегнул последнюю пуговицу черной рубашки.
Он поднял со стиральной машину кожаную сумку, навесив на левую руку, улыбнулся себе в зеркало, съел мятную жвачку, а чуть позже вышел из квартиры, направляясь по утреннему холодному летнему Петербургу в сторону часовщика, где хотел купить наконец часы наручные, да хоть карманные, но главное часы, чтобы начать вновь ощущать времени течения, иначе жизнь так потеряет меж холодных стен и теплых, свободных просторов города, в котором ищет себе место, как одинокий корабль в забитой до краёв бухте. В бухте счастливых и несчастных, любимых и разбитых, но сам он не может определить себя в их круги. В омут депрессивных поэтов и молодых миллионеров, а может простых студентов… он не может, не дана пока возможность.
Он шел по бульвару. Было непривычно. Давно уже утрами не гулял, а пора было. Утренний воздух помогает мутной и туманной голове проснуться. А ночами гулять — график уничтожать, недосып к телу подпускать.
Но сейчас его волновали лишь часы, которые смогли бы отвлечь его немного от теперь уже мудрых мыслей, хоть и немного грустных, печальных. Но суть не в этом, просто парень слишком любит часы, можно сказать, что это его оберег, спасающий от схватки с небытием, от схватки жестоким бесконечным, что живет в голове его. Клеймили его подсознанием, изредка путая с сознанием, но она заканчивается, а вот подсознание не умирает вместе с человеком, оно живет и там, где его нет… но мы не может этого знать на сто процентов, по крайней мере, я. Я не эзотерик, к сожалению, а может и к счастью. Вообще понятия счастья и несчастья странная вещь…
А пока я тут о чем-то размышлял, завязался у Джейка разговор с давним приятелем — Даниилом. Они тоже говорили о счастье, но лишь о его проявлении, таком как любовь. Но сперва начали о жестокости.
- Данил, я не думаю, что жестокость вообще дана человеку при рождении. Ведь с рождения мы все добры, а жестокость… это как приобретенный рефлекс ответа на негатив и агрессию. - говорил Джейк, идя по улице с высоким товарищем, что был чуть выше его. Белокур зеленоглазый, рослый да ещё и спортивного телосложения, а может это просто хорошо подобранный стиль. В любом случае ума юноше было не занимать. Он не был так умен, как многие, но вел прекрасные беседы с Джейком, которому так было это необходимо порой, ведь юнец уж так давно ни с кем и не разговаривал.
- Ты прав, Джекки, жестокость — это порок, который есть защитная реакция, но только вот… Жестокость — это старшая сестра добра. Израненная жизнью и потрепана она. - попивал он кофе и шел наравне с Джейком, что так рационально и вдумчиво вглядывался в асфальт. - Нередко самые добрые люди становятся самыми жестокими. Это не они виноваты, а люди, которых они подпустили.
- Но тогда получается, что открываться никому нельзя, чтобы не ранили тебя? Я уверен, что сильный человек, а то есть добрый, не скрывает себя, ведь это черта слабаков. - входя в полемику, изрек Джейк.
- Открываться нужно, бесспорно, но вот подпускать к себе ближе, чем на пару шагов стоит лишь единиц. Открытый человек не всегда близок ко всем, напротив, он чаще одинок, ведь осознает всего себя, осознает, что может быть изранен.
- Есть такая вещь в истинном познании кофе: обилие сахара в кофе убивает его подлинный и изящный вкус.
Даниил задумался, пытаясь вспомнить похожие цитаты. - Шекспир писал когда-то: «Мед настолько сладок, что, наконец, он горек». Это правда, ведь так работает везде. Когда ты близок постоянно и со всеми — перестаешь терять изюминку, свой индивидуальный и по-своему прекрасный вкус. Это как слова. Слова любви, когда тело горячо, а разум отдан зависимости и животному желанию… Слова такой любви вовсе не говорят о любви.
- Граница между зависимостью и симпатией — есть любовь. Каждый хочет встать на эту границу, ведь позже её уж не преодолеть, останешься ты на ней вечность. Это как сокровище, поэтому каждый авантюрист пытается её найти. Но шанс таким не выпадает полюбить. А человек, зависимый от страсти или от самого человека — тоже не способен понять этого великого и многогранного изящества. Я по-своему счастливчик. - грустно изрекал юноша, присаживаясь на прогретую солнцем скамью вместе с Даниилом.
- Знаешь, я сам люблю, до безумия. Свою милую, свою прекрасную девочку Лизу. Она часть моего сердца, она моя муза, вдохновение. Я счастлив, будучи с ней, так что я тебя понимаю. Я великий счастливчик, ведь отыскал её средь всех этих поддельных и ненастоящих дам с великой мраморной красотой, строящих из себя королев под стиль богем, а она простая девочка, простой и мудрый человек, моя путеводная звезда. Но ты так печален, будто запутался в самом себе. Знаешь, у меня есть целое и построенное мировоззрение, в котором суть играет любовь. За неё нужно держать и не отпускать. Любовь она всегда взаимна, знаешь ли. Если это без ответа остается, перестает считаться любовью. А я вижу, что внутри тебя пылает это чувство. Если думаешь, что уйдешь насовсем и ей от этого станет лучше, то знай, что ей без тебя будет гораздо хуже. Лучше измени своё отношение, не причиняй ей боли, дари ей то, что прячешь внутри себя, ведь ты силен. Если раньше не был, то ныне я чувствую это изнутри тебя. - он поднялся со скамьи, улыбнулся, взирая на яркое солнышко, становясь как будто вторым, посмотрел на Джейка и протянул ему руку. - Никогда не делай больно тому, кого ты любишь. А сейчас… пора прощаться. Надеюсь, что наш разговор тебе поможет, дорогой друг.
Джейк пожал руку Даниилу, а тот, после этого, медленно, спокойно и размеренно пошел по улице куда-то. В один момент он обернулся, помахав рукой на прощание, а дальше скрылся меж городских массивов.
«Спасибо…» - про себя промолвил Джейк, смотря в след уходящему парню.
Вот Джейк уже подходил к магазину часов, где его ожидал серьезный и сложный выбор. Он зашел внутрь, улыбаясь немного грустной и осмысленной улыбкой. Он думал, что должен вернуть любовь, что должен просить прощения за глупость, исправиться он должен был наконец, но, а сейчас он просто хотел выбрать часы.
Он стоял у витрины, что располагается подле окна. На него падали солнечные лучи, разбивая будто облако пыли, но на деле они просто красиво и интенсивно преломлялись освещая бомбер юноши, а так же его шею, рубашку и просвечивали волосы.
«Какие красивые…» - подумал он, вглядываясь на механические часы, что лежали посреди прилавка. Они были покрыты серебром, а также черной кожей, а под циферблатом виднелся механизм, заставляющий часы идти. Джейк влюбился в них. А позже купил за немаленькую цену.
- Здравствуйте. Можно мне те часы, они на прилавке. - он указал продавцу пальцем на те часы.
- Здравствуйте. Подождите секундочку. - продавец подошел к витрине, открывая её и вынимая часы. - Эти? - спросил мужчина, демонстрируя их Джейку.
- Да, именно они! - восклицал он, смотря на то, как свет падает на серебро, отражается и попадает ему в глаза.
- Прекрасно…
Джейк приобрел часы, позже походил ещё по магазину, встав у прилавка с другом стороны от двери, мельком поглядел в окно, слушая стук стрелки часов за стеклом, что красовалась у него на руке. А после поднял глаза, увидев девушку… беловолосую девушку… - Саша! - закричал он, выбегая из магазина. - Спасибо за часы, до свидания! - сказал он продавцу, выбежав на улицу.
Ветер окатил его лицо, распахнув бомбер, пошатнул волосы, а нос почуял… этот запах сирени. В глазах его потемнело… он закричал: - Саша! Саша…
Девушка обернулась, изначально презрительно окинув его взглядом, а потом увидела его глаза и улыбнулась. - Привет, Джекки. - со счастливой улыбкой на губах, милыми, добрыми глазами, поправляя волосы изрекла девушка.
Глава VIII
- Привет, Джекки. - со счастливой улыбкой на губах, милыми, добрыми глазами, поправляя волосы изрекла девушка.
- Саша… Мне нужно кое-что сказать тебе. Прошу, послушай меня.
- Я уже ко всему готова, после услышанного. Говори, что хочешь.
Джейк, выпрямив спину, посмотрев на птиц, сидящих на ветвях деревьев, поправив волосы, тихонько подышав, успокоившись, тихо произнес: - Прости меня, Саша. Я хотел лишь сказать, что люблю тебя. Очень люблю тебя. Я говорил лишнего, говорил неправду. Да, я ушел тогда, но я хотел, чтобы тебе стало легче. Я правда думал, что тебе станет легче без меня.
- Ты действительно думал, что мне станет легче без того, кого я люблю, Джейк? Я понимаю, что есть стокгольмский синдром, но понимаешь, я им не страдаю и никогда рядом с тобой бы не страдала. Говори, чего ты хочешь. - её лицо переменилось с улыбки на негодование. В голубых глазах начала читаться обида.
- Ты сможешь дать мне второй шанс?… - спросил он, опуская взгляд на её красивый и стройные ноги.
- А нужен ли тебе этот второй шанс? Ты же был счастлив, Джейк. Счастлив без меня? Так что тебе мешает продолжать быть счастливым?
- Я не был счастлив! - он бросил на земь свою сумку, вынув из него дневник с кожаным переплетом. - Я был счастлив из-за этой книги! Из-за этого чертова дневника, который нашел, когда шел в школу. Я страдал! Я безумно страдал без тебя, что полюбил её, девочку, которой никогда не видал! Я… потерял себя!
Девушка презрительно оглядела его, после посмотрела на дневник, но уже теплым и знакомым взглядом. Она молчала, просто беспрестанно смотрела на книгу. Понятно уже было всем, что это её дневник, скрывать нечего. Но видимо Джейк не верил с такими переплеты жизни, вернее моего выдуманного сценария.
- Мне было плохо, Саша. Я полюбил образ, но с твоими глазами и твоим голосом, с твоим телом. Я полюбил тебя, но в другом обложке, в обложке кожаного переплета, за которой скрываются страницы текста! И я понял, что это бред. Я не могу врать самому себе бесконечность! Я не могу быть несчастлив под видом счастливого дурака! Да, быть может, умные люди самые несчастные, но я хочу быть счастлив! Счастлив рядом с тобой!
Саша подошла к Джейку, который уже готов был принять её объятия и раствориться в ней. «Пожалуйста, обними… просто обними меня, как в первый раз… согрей, девочка моя… Моя милая девочка…» - думал он, ликуя изнутри.
Она подошла, взглядом пустым посмотрела на него, на лице была улыбка, он протянул своими руками, но почувствовал, что обнимает пустоту. Открыл несчастные ныне глаза, обнаружив, что девушка лишь поднимает с полу дневник… Лишь поднимает с полу дневник… Она не смотрела на него, лишь подняла и отошла в сторону, смахнула пыль с обложки, улыбнулась, раскрыла её…
- Это он… - сказала она, роняя одинокую слезу на желтые твердые страницы… - Это мой дневник! - провопила она наконец, даже немного подпрыгнув. - Джейк, ты прекрасен! Как ты его нашел?! Да ну… такого быть не может! Спасибо тебе, Джекки!
- Что?… - произнес Джейк, теряясь в воздухе. Глаза начали метаться, душа рваться, его трясло, но взгляд после холодно бросился на неё, тихо и счастливо смотрящую дневник, перелистывающую страницу. Она пылала счастьем. А Джейк не мог пошевелиться. «ВОЗДУХ! Я НЕ МОГУ ДЫШАТЬ!» - начал он задыхаться, не в силах сделать воздуха глоток. Шум машин проезжающих вокруг затих, осталось лишь это сердцебиение, осталось лишь это давление в ушах, остался лишь облик счастливой девушки в двух метров от него, осталась лишь попытка дышать, внимать кислород, попытка сделать шаг назад и убежать, но ничего… ничего не помогало. «Этого не может быть! Я… я… как?… ПОСМОТРИ НА МЕНЯ!» - думал Джейк, не в силах начать говорить. Он смотрел лишь пустым взглядом на счастливые глаза девушки, а после увидел медленное, очень медленное, совсем неестественное движение губ, а далее голос… так медленно, будто это была не фраза, а целый огромный диалог, будто прошел час, даже больше, но он слышал лишь: «Спасибо, Джейк!» - очень медленно слышал эти слова… А после она обернулась и пошла от него… Но он не мог и шевельнуться, лишь услышал ещё одно: Будь счастлив, Джейк… Со мной тебе не быть счастливым. Я не люблю тебя. - и вдруг воздух попал в рот, вдруг биение сердца ускорилось, вдруг машины начала лететь мимо, во много раз превышая нормальную скорость, вдруг пение птиц залило всё вокруг, окружив, будто пленив, своим пением. А шаги её… стали пробивать уши. Но он стоял. Просто стоял, не в силах шелохнуться. А в голове лишь вопрос: «Что дальше?…»
Он нашел в себе силы кричать во весь голов девушке в след. Он кричал: - ОСТАНОВИСЬ!
И она остановилась, повернулась и слезными глазами спросила: - Что ещё тебе от меня нужно, Джейк?…
- Я знаю, что ты любишь меня! Я знаю, что ты хочешь сделать мне больно, чтобы мне было проще тебя отпустить! НО Я НЕ ХОЧУ ТЕБЯ ОТПУСКАТЬ, САША!
И девушка опустила руки, роняя дневник на пол. Ноги её подкосились… Она почувствовала то, что теперь может не казаться сильной. Это фразой… этой простой слезной фразой он разбил ледяную стену, за которой скрывался пожар, за которой скрывалась буря. У бурных чувств неистовый конец, как известно. Она почти упала, но она упала не на землю, не на бетонные плиты, не на асфальт, а в руки юноши, что успел её поймать, а позже так крепко обнял, что от стены и вовсе ничего не осталось… Она была уничтожена насовсем. И тут она почувствовала спокойствие, она почувствовала комфорт, она почувствовала любовь. Она обняла его…
Этой ночью шел проливной дождь. Шел всю ночь. А на утро на этом месте люди видели промокший кожаный переплёт. Промокшие насквозь страницы, что, вместе с водой, утекали в канализацию… Дневник был изуродован. Дневника больше нет.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге