Студент в мире Хоббита

Глава первая. Курсовая

Перед зимней сессией Дмитрий Считалкин оказался в положении человека, который собственными руками выкопал глубокую яму, аккуратно её измерил, а потом героически в неё свалился. И во всём, от начала и до конца, был виноват Беовульф. Дима учился на втором курсе университета, на инженерном факультете и искренне верил, что мир устроен вполне разумно. Он был из тех спокойных, немного застенчивых парней, кто не стремится быть в центре компании, но всегда готов прийти на помощь. Дима чувствовал себя уверенно только там, где всё подчинялось строгой логике, но древний скандинавский эпос в эти правила явно не вписывался.

Мир вокруг всегда казался Диме гигантским, прекрасно отлаженным механизмом, и его главной страстью было понять, как этот механизм устроен. Математика и физика были для него не просто школьными предметами, а языком, на котором говорит сама природа. Он был самозабвенно влюблён в строгую красоту формул. Пока сверстники искали простые решения, Дима часами разбирался, почему гравитация тянет камень к земле, а воздушные потоки удерживают крыло птицы. Однако просто созерцать эту красоту ему было мало. Он твердо знал: теория без практики мертва. Его заветной мечтой, к которой он шёл шаг за шагом, была профессия инженера-конструктора. Для Димы это казалось настоящим волшебством нашего времени. Придумать идею в собственном сознании, превратить её в идеальные линии чертежа, а затем прикоснуться к ней, когда она обретёт плоть в виде готового, работающего прибора. Это была просто вершина человеческого счастья. Дима хотел быть тем, кто изменяет мир своими руками, делая его лучше и полезнее.

Природа тоже отнеслась к нему достаточно благосклонно. Высокий — под метр девяносто, стройный и подтянутый, Дима располагал к себе с первого взгляда. В его лице ещё угадывалось что-то детское, хотя чёткие, резковатые славянские черты уже придавали ему мужественности. Тёмные коротко стриженные волосы всегда лежали аккуратно, потому что Дима терпеть не мог бардак не только в формулах, но и на собственной голове. Образ завершали очки в тонкой металлической оправе, придававшие ему вид молодого учёного. Это льстило ему невероятно — чего греха таить, Дима обожал производить впечатление интеллектуала.

Однако за пределами понятного мира точных наук, всё становилось немного сложнее. Человеческие отношения, в отличие от физических процессов, не имели готовых формул. Это создавало для него много сложностей, как в общении со сверстниками, так и с преподавателями. Но его главной проблемой были девушки, вот тут начинались настоящие сложности. Ему очень хотелось познакомиться с кем-нибудь, завести близкого человека, но стеснительность каждый раз брала верх. Когда дело доходило до разговора с девушками, его обычное спокойствие куда-то исчезало. Он подолгу выбирал повод, чтобы просто подойти, мысленно прокручивал сценарии беседы, но в самый нужный момент робел и молчал.

На его факультете ситуация осложнялась ещё сильнее, девушек было мало, а те немногие, что учились инженерной механике или прикладной математике, были, как правило, под стать предмету: серьёзные, умные, со строгим взглядом, который прошивает насквозь. Дима уважал их интеллектуально, но романтически они его не привлекали.

Ему хотелось, чтобы кто-то мог просто смотреть на звезды и восхищаться их светом, не высчитывая их спектральный класс. Ему хотелось шуток, которые понятны без объяснений, и той неуловимой искры, которая превращает обычную прогулку в маленькое приключение.

И вот однажды он придумал хитрый план.

— Слушай, — сказал он Глебу, своему соседу по общаге, — Нужно мыслить стратегически.

— Ты вообще о чем? — оторвался тот от ноутбука.

— Есть ведь гуманитарные факультеты.

— Есть.

— И там много девушек.

— Обычно, да.

— Значит, мне нужен гуманитарный предмет.

Глеб посмотрел на него с выражением человека, который только что обнаружил у кота интерес к квантовой механике.

— Продолжай.

— Я выберу какой-нибудь курс, куда записываются одни девушки. Буду там единственным парнем, они все на меня посмотрят — и дело в шляпе.

— А ты уверен, что это сработает?

— Конечно, — отмахнулся Дима. — Чем больше девушек, тем выше вероятность. Это же чистая математика.

Глеб несколько секунд молча смотрел на него. Потом спросил:

— Ты сейчас пытаешься применить теорию вероятности к личной жизни?

— Конечно.

— Это так не работает.

— Должно работать.

— Тогда почему у тебя до сих пор нет девушки?

Дима задумался, а потом честно ответил:

— Видимо, ошибка в исходных данных.

Глеб лишь тяжело вздохнул.

Изучение расписания выдало идеальный результат — семинар со звучным заголовком «От Беовульфа до рыцарских романов: любовь и смерть в древней Британии». Первая часть названия Диме не говорила ровным счётом ничего, зато вторая — про романы и любовь — внушала искренний оптимизм. «Перспективное направление», — с уважением подумал он, подтверждая заявку. Место в группе нашлись мгновенно, а когда Дима изучил списки, его сердце забилось в ускоренном ритме. В аудитории намечался настоящий цветник: ровно двадцать девушек. Двадцать! Шансы были не просто хорошими, математически они были превосходными.

Однако, первый же семинар камня на камне не оставил от его радужных надежд. Девушки, заполнившие аудиторию, выглядели так, словно родились в библиотеке и никогда её не покидали. Это были серые мышки в шерстяных кардиганах, с немодными стрижками и в очках, которые они постоянно поправляли. Говорили они тихими голосами о метафорах, аллитерациях и символизме, а когда речь заходила о Байроне, их глаза стекленели и наполнялись такой восторженной тоской, что Диме становилось не по себе.

Он попытался было встрять в разговор, отпустить пару шуток и привлечь к себе внимание, но на него смотрели как на инопланетянина. Один раз он робко заметил, что поэзия — это, конечно, хорошо, но вообще-то, математика, это царица всех наук. Математика, вот что по-настоящему красиво. Тишина стала такой густой, что её можно было резать ножом. Одна из девушек медленно подняла на него взгляд.

— Вы ничего не понимаете, — сказала она, поправляя очки, — Байрон, это боль и страсть. Это трагедия человеческой души. А, математика — это… ну, так, просто циферки.

— Циферки... — воскликнул Дима и замолчал: «Тупая курица», подумал он, мысленно кляня себя за ошибку: «Зачем только я сюда записался!» Он понял, что его блестящий план провалился, и впереди его ждут большие проблемы. Но он ещё не знал, что впереди его ждал Беовульф. И именно Беовульф собирался разрушить ему жизнь.

Сложности начались когда пришло время выбирать тему курсовой. Обычно Дима относился к подобным вещам философски, какая разница, о чем писать? Главное, чтобы были понятные исходные данные, чётко поставленная задача и нормальная литература.

— Вам достаётся «Беовульф», — объяснила преподавательница, очень привлекательная молодая аспирантка с кукольным лицом и точёной фигуркой. — Это древнеанглийский эпос, там Герой сражается с чудовищем Гренделем, потом с его матерью, а в конце — с драконом. Там есть архетипы, сакральные числа, христианская подоплёка…

Дима кивал, записывал, а сам думал: «Ну, хорошо хоть драконы. Драконы — это круто!» Он уже мысленно представлял, как рассчитывает силу удара Гренделя, или плотность драконьего чешуйчатого покрова, но всё оказалось куда хуже.

Дома, когда Дима открыл текст, он понял, что катастрофически недооценил масштаб бедствия. Сначала его встретило предисловие, которое было длиннее самого эпоса. Перевод был старинный, с оборотами типа «Не лепо ли ны бяшеть» и «Хощу бо, – рече». И всё это было написано таким языком, что Дима, привыкший к ясности технических описаний, чувствовал себя так, будто его заставили разбирать схему, где вместо узлов, сплошные бантики. После первой страницы Дима понял примерно треть, после второй — четверть, после третьей он перестал понимать даже заголовки.

Перед глазами мелькали странные обороты, непонятные конструкции, какие-то древние слова. Персонажи появлялись и исчезали, герои сменяли друг друга. Все действующие лица почему-то носили невероятно похожие имена, а сюжет упрямо отказывался укладываться в голове.

— Я ничего не понимаю, — сказал он Глебу.

Следующие несколько дней превратились в борьбу человека против литературы. Литература уверенно побеждала. Нет, Дима действительно пытался разобраться. Он даже заглянул в научные статьи. Это оказалось ошибкой. После третьей статьи он начал подозревать, что сами литературоведы не до конца понимают, о чём именно написан Беовульф. Смысл утекал сквозь пальцы, как вода. Каждый автор объяснял произведение по-своему. Причём эти объяснения зачастую противоречили друг другу.

— Замечательно! — сказал Дима Глебу и закрыл ноутбук. — Даже эксперты не договорились. Как же я должен писать курсовую?

Глеб немного подумал.

— Может, использовать нейросеть?

— Уже пробовал.

— И?

— Она тоже не уверена.

— Тогда всё серьёзно...

Время шло, а Дима продолжил страдать. Приближалась сессия, а Беовульф не сдавался, Дима, впрочем, тоже. Складывалось впечатление, что они участвуют в соревновании, где победителя не предусмотрено.

В конце концов Дима оказался в кабинете преподавательницы.

— Ну как продвигается работа?

— Ужасно.

— А по конкретнее?

— Я прочитал текст.

— Отлично.

— Но, я ничего не понял.

Преподавательница вздохнула, но не раздражённо, а скорее сочувственно.

— Дмитрий... Если Вы не сдадите курсовую… Вас не допустят к экзаменам.

— Я знаю.

Она ещё раз вздохнула, потом некоторое время что-то обдумывала и наконец сказала:

— Сходите к заведующему кафедрой.

Дима поднял голову.

— Зачем?

— Он очень умный человек. Возможно, что-нибудь и придумается.

Кабинет заведующего кафедрой иностранной литературы находился в конце длинного коридора, за массивной дубовой дверью. Дима постучался, вошёл в кабинет и замер. Кабинет был огромным и напоминал библиотеку. Стены от пола до потолка были заставлены книгами, они были старыми, в кожаных переплётах, с золотым тиснением. Между шкафами висели странные карты, но не обычные географические, а какие-то иные, ни на что не похожие, с надписями на непонятном языке. В углу стоял глобус, не синий с зелёным, как обычно, а чёрный, с серебряными прожилками. Пахло пылью, старым табаком и ещё чем-то сладковатым, как сушёные цветы, смешанные с озоном. Из широкого окна открывался вид на университетский парк, но в этом окне Дима заметил странность: облака за стеклом двигались не слева направо, а сверху вниз, словно кто-то их перематывал.

За столом сидел аккуратный старичок. Он был маленьким, сухоньким, и очень энергичным. Его белоснежные волосы были аккуратно зачёсаны назад, лицо покрыто сетью мелких морщин, но его светлые, голубые глаза, с длинными ресницами, смотрели ясно и с такой доброй улыбкой, что Дима сразу же расслабился. Старичок, почему-то сразу напомнил Диме его дедушку, которого Дима почти не помнил. На старичке был чёрный костюм. Что это был за костюм! Не та дешёвка что носили аспиранты и преподаватели, а настоящий, дорогой, с иголочки. При виде его сами собой всплывали итальянские имена, всякие Канали, Армани, и почему то Генри Форд. Ткань переливалась в тусклом свете настольной лампы, как воронье крыло. Дима машинально подумал: профессорам же платят не так много, откуда у него такой костюм? Но думать об этом не хотелось, хотелось просто сидеть и слушать профессора.

— Молодой человек, — голос у старичка оказался низким, вкрадчивым, с лёгкой хрипотцой. — Вы ведь по поводу Беовульфа?

— Да, — выдохнул Дима. — Простите, я… Я не гуманитарий. Я учусь на инженерном, а на этот семинар записался по глупости. Думал, там будет… ну, много девушек.

Он запнулся. Старичок улыбнулся шире, и Дима продолжил, как под гипнозом:

— Они есть, но они… Да и не обращают они на меня внимания. Им нужен Байрон, или хотя бы Китс, а я не Байрон. А тут ещё этот Беовульф… Я ничего не понимаю. Это какой-то бред. Хотя я прикинул прочность брони дракона, и получилось довольно любопытно... Я пытался читать, честно, но это не моё. Я не смогу написать курсовую. Пожалуйста, сделайте что-нибудь. Я уже пострадал. Я хочу закрыть этот предмет и больше никогда не видеть английскую литературу.

Старичок молчал. Его глаза были добрые, они лучились каким-то тёплым светом и смотрели казалось сквозь Диму. Профессор чуть наклонил голову.

— Беовульф, — сказал он мягко, — это действительно сложно. Там не только текст, но и контекст, это язык, эпоха, мировоззрение. Нужен определённый склад ума. — Он помолчал. — А что Вам, в принципе, интересно, молодой человек? Ну, помимо науки. Вы фильмы смотрите? Сериалы? Книги читаете?

Дима выдохнул. Легче всего было говорить о том, что любил.

— Я «Властелина колец» смотрел, — сказал он. Дима расслабился и слова потекли из него сами собой. — Смотрел. Даже несколько раз. Там эльфы, ну очень красивые, а особенно эльфийки. А вообще, я в душе Леголас. Он мне очень понравился, такой быстрый, ловкий, из лука стреляет. Я тоже в летнем лагере из лука стрелял, и даже попал в мишень... целых два раза. А ещё, я хотел бы быть магом. Магия круче лука. Да, лучше быть магом. Так здорово, бах, бах — и враг повержен. Но, я в магию не очень верю.

Дима внезапно осёкся. Внутри него вспыхнуло острое чувство неловкости. Он и сам теперь не понимал, зачем вообще все это рассказывает. В следующую секунду им овладел страх, что профессор вот-вот поднимет его на смех или снисходительно поморщится от такой откровенной глупости. Однако преподаватель не засмеялся. На его лице не отразилось ни тени раздражения. Он смотрел на Диму какой-то особенной, глубокой и понимающей улыбкой. От этого взгляда внутри парня что-то дрогнуло, и ему отчаянно захотелось продолжать говорить дальше, также открыто и честно, даже если со стороны это казалось полнейшей глупостью.

— Не верите, — профессор вздохнул. Он говорил это спокойно, без пафоса. — Бах, бах, — усмехнулся профессор. Его улыбка стала чуть ироничной. — Большинство людей считают магию чудом, они хотят размахивать руками и бросаться огненными шарами. Однако магия, молодой человек, это вовсе не «бах-бах». Магия — это абсолютный порядок и строгая архитектура расчёта. Сначала всегда идёт ювелирная подготовка, планирование, тонкая настройка ментальных частот, и только в самом конце — точечный импульс. В этом смысле магия до смешного похожа на инженерию. Вы должны до мельчайших деталей спроектировать процесс в собственном сознании, превратить его в безупречный ментальный чертёж, и лишь тогда он обретёт плоть в физическом мире. Здесь нужно очень много знать и уметь думать. Вы обязаны рассчитать траекторию, учесть сопротивление среды, найти идеальную точку приложения силы, и только после этого осуществлять воздействие.

Дима удивился. Он никогда не думал о магии в таком ключе.

— А что, магия существует? — наконец спросил он удивлённо.

— Всё существует, — ответил старичок спокойно. — Мифы, молодой человек, редко рождаются из ничего. — Профессор сцепил пальцы домиком. — Есть миры, соседние с нашим. Некоторые истории, это не просто выдумка, авторы не всегда их придумывают, некоторые из них на самом деле были там. Мир, где есть эльфы, гномы, драконы, — это реальность. Толкин не придумал его. Он его… описал. Как понял, конечно, не без ошибок. Но, он был хорошим писателем.

— Вы серьёзно?— Дима замер.

— Я никогда не шучу, молодой человек, — старичок сложил руки на столе и снова добродушно улыбнулся. — Иногда, правда, я говорю загадками, но не шучу.

Дима смотрел на него, на его доброе лицо, умные глаза, на белые волосы, на дорогой костюм. И он, вдруг, почувствовал что-то ещё, что-то неуловимо странное, как запах грозы, как порыв ветра перед дождём. Старичок вдруг наполнился какой-то странной, непонятной силой. И когда старичок моргнул, Диме даже на секунду показалось, что зрачки у него не круглые, а вертикальные, как у кошки.

— И в этот мир можно попасть? — спросил Дима, не веря сам себе.

— Можно, — кивнул профессор. — При определённых обстоятельствах... И не всем, конечно. Ну, и ещё, надо знать как.

Он встал. Не смотря на возраст, но двигался элегантно, с грацией кобры.

— Я знаю как, — вдруг сказал он твердо. — Однако, для меня вход туда закрыт. Пока... Меня... Меня попросили уйти, — сказал профессор уже немного другим голосом — низким, хриплым, полным тоски, похожей на ярость. — Но, я могу отправить туда кого-нибудь другого. Например, тебя.

Он повернулся к Диме. Глаза его больше не казались добрыми, они были древними, как горы, и такими же неподвижными. Дима застыл. Идея, абсурдная и головокружительная, уже пустила корни в его сознании. Все эти истории о героическом эпосе, скандинавских сагах, кельтских мифах — что, если всё это не метафоры? Что если их можно не просто читать, но и войти в них?

— Я бы… — голос его дрогнул, — я бы очень хотел побывать там.

— Ты для этого подходишь, — кивнул профессор. — У тебя инженерный склад ума. Магия, как я говорил, это расчёт. И ты одинок, и тебе нужны приключения, и ты хочешь эльфиек... Я предлагаю тебе договор. — продолжил профессор. Слово прозвучало неожиданно тяжело, как будто приобрело собственный вес. — Ты делаешь для меня одну вещь в том мире. Небольшую. Почти незаметную. А я, дам тебе то, что ты хочешь. Эльфов, магию, драконов, приключения. — Он наклонил голову. — Что скажешь? Мне нужно, чтобы некоторые события произошли чуть-чуть иначе. Пустяк... Это важно, даже не для меня.., для равновесия. Ты найдёшь кое-что и отнесёшь куда надо.

— А что именно? — недоверчиво спросил Дима.

— Детали потом, ты сам все поймёшь, когда прийдет время. Сначала ты должен попасть туда, освоиться, привыкнуть. Сейчас ещё слишком рано.

Несмотря на странность происходящего, профессор Диме нравился, и это настораживало его ещё сильнее.

— А если я откажусь?

Профессор посмотрел на него с искренним удивлением.

— Тогда ты будешь писать курсовую по Беовульфу. И зачёт сдавать. И пересдавать. И жить дальше своей скучной жизнью без эльфиек. Но, зачем тебе отказываться?

На мгновение Диме показалось, что в комнате стало темнее. Лампы продолжали гореть, но свет будто бы отступал перед фигурой профессора. Где-то за стеной пробили старинные часы. Дима хотел засмеяться, сказать: «это прикольная шутка», но не смог. Он почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он почувствовал дикое, почти детское возбуждение. Потом ему в голову пришла страшная, абсурдная мысль: «этот старичок не шутит».

Дима подумал о двадцати серых мышках из своего класса, о Байроне, о Беовульфе, который не читается. Подумал о своей комнате в общаге, где пахло носками и чем-то казённым. А с другой стороны, волшебный мир, магия, эльфийки, приключения. Выбор был очевиден.

— Ладно, — сказал он, сам не веря себе. — Если это… если это не розыгрыш, то я согласен.

Профессор улыбнулся. Диме показалось, как будто что-то огромное и невидимое на мгновение заглянуло в комнату. По спине Димы опять пробежал холодок.

— Вот и хорошо, — кивнул профессор. — Тогда до завтра.

Дима не помнил как вышел из кабинета, не до конца веря происшедшему, он уносил в голове странную лёгкость, словно что-то внутри него изменилось, даже когда разум отказывался в это поверить. В голове у него был полный сумбур. В его памяти остались только какие-то обрывки. Коридор. Лестница. Университетский двор. Холодный воздух. Шум машин. И голос профессора.

Всю дорогу до общежития, в его голове звучал голос профессора — я дам тебе эльфов, магию, драконов, приключения: «Что это было? Розыгрыш? Сон? Наваждение?» Но, нет, он же ясно помнил запах грозы, вертикальные зрачки, чёрный костюм, который стоил, как десять его годовых стипендий.

Дима едва дошёл до своей комнаты в общаге, он вдруг почувствовал сильную усталость. Дима упал на кровать, даже не раздеваясь.

— Завтра… Всё завтра, — решил он. Его тело налилось тяжестью, мысли спутались в один бесформенный ком.

— Завтра, — снова пробормотал он. — Я всё решу завтра.

Он мгновенно заснул.

Ему снился волшебный сон. Там были золотые листья, поющие эльфы, дракон, летящий над горами, и седой старик в чёрной хламиде, который стоял на вершине холма и смотрел вдаль. Старик вдруг поднял руку, взмахнул, указал куда-то, и Дима полетел. Он полетел все дальше и дальше, сквозь тучи, сквозь время, сквозь границы миров...

Глава вторая. Утро в новом мире

Первое что почувствовал Дима были запахи. Пахло деревом, сушёными травами и чем-то сладким, как будто за стенкой пекли пироги с мёдом. Потом появились звуки. Раздалось тиканье больших часов где-то рядом, пение птиц за окном и далёкое кудахтанье кур. Диме даже показалось, что он опять у бабушки в деревне, хотя он не был там уже пять лет. И наконец включился свет. Луч солнца пробился сквозь занавесь окна и лёг ему прямо на лицо. Дима потянулся и открыл глаза.

Он лежал в странной круглой спальне, на огромной кровати с балдахином из ярко зелёного бархата. Простыни были льняные, тонкой выделки. Они пахли лавандой и ещё чем-то смутно знакомым. Над головой нависал низкий деревянный потолок с тёмными балками. На стенах красовались красочные гобелены с вышитыми цветами и фруктами. Мебель была приземистая, солидная, красного дерева, вся как будто бы ниже обычной. На тумбочке стоял глиняный кувшин с водой, рядом с ним медный подсвечник с оплывшей свечой. Всю дальнюю стену занимал огромный камин, сложенный из дикого камня.

«В таком камине можно зажарить целого кабана,» — подумал Дима. На каминной полке теснилась причудливая выставка: тут обнаружились пузатые статуэтки, изящные вазочки и расписные табакерки. Вдоль стен в круглых нишах, находились глиняные кувшины и медные подсвечники. Два круглых окна-иллюминатора смотрели в сад, где в утренней дымке проступали силуэты фруктовых деревьев. Раннее солнце едва-едва поднялось над кронами деревьев, но уже заливало комнату ярким, золотистым светом. Стояло раннее утро.

— Странная комната, — прошептал Дима. — И окна... как будто на корабле.

Он сел на кровати. Сел слишком легко, его тело ощущалось маленьким, и каким-то неправильным. Привычный рост метр девяносто бесследно испарился, его короткие ноги беспомощно висели над ковром. Вся его былая атлетическая стать куда-то сжалась, рубаха пузырилась на упругом животе, а руки, которые он поднёс к лицу, были маленькими, пухлыми, с короткими пальцами. На тыльной стороне ладоней торчали едва заметные светлые волоски, почти пушок.

— Ну, хоть руки нормальные... — обрадовался он. — Почти нормальные, только какие-то маленькие.

Он сполз с кровати, ступил босыми ногами на тёплый половик, и замер. Его ноги были просто чудовищными. Не то, чтобы они были уродливыми, совсем нет. Ноги были пропорциональны его новому телу: короткие, крепкие, с высоким подъёмом. Но ступни! Ступни были огромные, плоские, с твёрдой кожистой подошвой. «Да на моих ковбойских сапогах подошва была тоньше,» — отстранённо подумал Дима. И волосы густые, тёмно-русые, растущие на верхней стороне стопы, прямо от пальцев и до щиколотки. Это был мех, настоящий звериный мех.

— Фу, — сказал Дима с искренним отвращением. — Это, что за черт… я как, гоблин какой-то.

Он бросился к зеркалу висевшему над камином. Оно было под стать камину: старинное, медное, чуть выпуклое, начищенное до ослепительного блеска.

Дима заглянул в него, и чуть не закричал.

— Нет! — произнёс он. — Нет-нет-нет-нет!

Из зеркала на него уставился самый настоящий коротышка. Его лицо было круглым, пухлым и каким-то до невозможности детским. Гладкая, без единой морщинки кожа прямо на глазах наливалась здоровым деревенским румянцем во все щеки. На Диму смотрели живые, добродушные карие глаза с едва заметными, лукавыми искорками в уголках. Широкий, чуть приплюснутый нос картошкой на удивление гармонично вписывался в этот образ, ничуть его не портя. Копна густых, темно-русых, непослушных кудрей забавно топорщилась во все стороны. Но финальным штрихом стали уши — маленькие, аккуратные и слегка заострённые кверху, точь-в-точь как молодые древесные листья.

— Это я? — одними губами прошептал Дима, не веря собственным глазам. — Это что, теперь я? Быть того не может!

Он медленно поднял правую руку — коротышка в зеркале в точности повторил его жест. Он выдавил пробную улыбку. Коротышка в ответ тоже выдал простодушную улыбку, хотя в его взгляде отчётливо читалась, зарождающаяся паника. У Димы не осталось никаких сомнений в том, кого именно он видит перед собой.

— Я чертов хоббит, — вслух выругался он. Слова прозвучали глухо и горько. — Я не эльф. Не Леголас, чтоб его. Хоббит…

Здесь надо сказать несколько слов о Хоббитах. Когда-то о хоббитах знал каждый, но с тех пор как Питер Джексон представил их миру, прошло немало лет, и человечество стало постепенно забывать.

Поэтому запомните: если вы внезапно встретили существо ростом чуть выше метра, с невероятно мохнатыми ногами, круглым пузом и полным отсутствием видимой агрессии — не обольщайтесь. Перед вами хоббит. Он производит впечатление абсолютной безобидности, но на самом деле это самый хитрый, упрямый и абсолютно непредсказуемый народ во всем Средиземье.

Свои жилища они называют норами, хотя по факту это высококлассные подземные виллы с круглыми окнами-иллюминаторами, системами отопления и всеми удобствами цивилизации. Высшая ценность для хоббита — это комфорт, покой и пинта доброго эля. Лучшей норой в Шире считается Бэг-Энд, Она имеет более дюжины комнат, кладовых, ванную и гостиную с камином. Её стены чисто выбелены, полы выложены плиткой или паркетом, повсюду коврики, вышитые подушки и милые безделушки.

Хоббиты совсем не похожи на магов. Они не кидаются файерболами, не заклинают драконов и не превращают врагов в жаб. Их магия — вещь тонкая, почти незаметная. Она заключается в умении исчезать. Не буквально, разумеется, а фигурально: когда к хоббиту идёт незваный гость, хоббит вдруг оказывается в другой комнате, на чердаке или в погребе с банкой варенья. Никто не знает, как это работает, но это работает безотказно. Более того, хоббиты умеют убеждать. Не силой, не подкупом, а мягким, долгим воздействием, словно капля воды точит камень. Они могут сделать так, что сосед сам захочет помочь им с уборкой урожая, а потом ещё и поблагодарит за это. Это то, что сами хоббиты называют «хорошим воспитанием».

Дима яростно сжал кулаки. Весь его внутренний мир бунтовал против этой несправедливости: так не должно было быть!

— Я должен был стать Леголасом! — прошипел он прямо в медное зеркало, словно оно было виновато в случившемся. — Стремительным! Прекрасным! С благородной осанкой, длинными волосами и и аристократичным профилем! А вместо этого…

Он с отвращением оглядел свою приземистую, округлую фигуру в ночной рубахе. Широкие бедра, мягкие покатые плечи и короткие пальцы, которые, казалось, были спроектированы природой исключительно для того, чтобы уверенно сжимать внушительную кружку с элем. Его живот и бока представляли собой обширные стратегические запасы калорий на случай внезапного голода.

— А вместо этого, я чертов коротышка, фанат второго завтрака и ходячий животик на мохнатых лапках! — выдохнул он, бессильно опуская руки. — Ну профессор… Ну удружил, гад!

И тут его осенило. Лоб мгновенно покрылся холодной испариной, по телу пробежала крупная дрожь, а пальцы мелко затрепетали. Страшная, леденящая душу мысль острой иглой пронзила его сознание.

— И девушки здесь такие же..., — чуть слышно прошептал он. — Хоббитянки. Они… они выглядят так же. – Ужасная картинка предстала перед ним как живая. — Круглые лица, румяные щёки, лишний вес, животики, прикрытые передниками... И ужасные мохнатые ноги...— Они и разговаривают, наверное только о капусте и племянниках. — Дима содрогнулся.

Взгляд его скользнул в сторону. Справа и слева от зеркала висели два портрета, они изображали семейную пару, круглолицего, добродушного старичка и пухленькую, улыбающуюся старушку. При взгляде на них в голове у Димы что-то щёлкнуло. Несмотря на разницу в возрасте, они были поразительно похожи на его собственное отражение. Чуть ниже, на золочёных табличках, значилось: «Банго Бэггинс» и «Белладонна Бэггинс».

— Бэггинс, Бэггинс, знакомая фамилия... Это, что? Это, мои здешние родители? Тогда я, что Бильбо Бэггинс? Или может быть Фродо? Нет, все таки Бильбо, иначе тут был бы и его портрет. Но как это все ужасно! И у меня, что, есть Кольцо... — Дима принялся судорожно ощупывать пальцы и выворачивать карманы. Спустя секунду он облегчённо выдохнул: к счастью, никакого кольца не нашлось.

Но легче не стало. Дима обхватил голову руками.

— Этого просто не может быть, — прошептал он в нарастающей панике. — Нет-нет-нет! Я не для этого сюда попадал! Не хочу я быть хоббитом! Почему я не эльф? Я же всегда хотел эльфиек! Тонких, бледных, с огромными глазами и хрустальными голосами... Дима горько усмехнулся. Ладно, предположим, он встретит эльфийку. И что эта писаная красавица скажет, завидев его — коротышку с носом картошкой и мохнатыми ногами? «Ой, прелесть какая! Ты такой пушистый, кругленький и так забавно хмуришься. Можно я возьму тебя к себе в Ривенделл вместо комнатной собачки?»

Внезапно к нему в голову пришла ещё одна жуткая мысль. А что, если у него уже есть девушка? Или даже жена? Ведь хоббиты в Шире женятся рано и заводят кучу детей.

— Да нет, быть не может, — твердо произнёс он вслух. — Я же Бильбо Бэггинс. А у Бильбо, кажется, никакой жены не было…

Дима умолк. Его мозг лихорадочно прокручивал сюжет фильма, пытаясь выудить хоть какие-то подробности.

— Точно ведь не было? — с надеждой спросил он у своего отражения.

Зеркало предсказуемо промолчало.

— Чёрт..., — простонал Дима. Его опять передёрнуло. — Я же ничего не знаю о его, то есть моей, личной жизни. А вдруг есть какая-нибудь Лобелия, или, скажем, Примула, которая считает себя моей невестой, или же даже..? — Волосы на его голове встали дыбом от ужаса... Нет, об этом ему даже думать совсем не хотелось...

— Я же совсем ничего не знаю! — опять простонал он. Его мысли неслись вскачь как табун лошадей. — Кто я? Где я? А, меня точно зовут Бильбо? А, почему именно Бильбо? Ах, да... А, кто мои друзья? А, что я люблю? А, может быть пива выпить? А,чем я занимаюсь? А, куда мне идти завтракать? А, мне вообще надо куда-то идти? Может я уже поел? Да нет, я же только встал.

Он ничего не помнил. Но знания постепенно стали приходить к нему в голову сами собой. Где-то глубоко внутри, у него крепла уверенность, что он — Бильбо Бэггинс, хозяин этой норы, знаменитого Бэг-Энда, благополучный землевладелец, убеждённый холостяк и вообще во всех отношениях приличный хоббит. Эта уверенность казалась чужеродной, будто насильно записанной на подкорку, но при этом монолитной, как гранит.

— Это память тела, — догадался Дима. — Или... или профессор что-то вложил в меня, пока я спал.

В его сознании вдруг начали всплывать чужие воспоминания. Он откуда-то узнал, как зовут его соседей. Бульба Праудфут — противный тип, который вечно завидует его достатку. Дрого Барроуз — его кузен, и дурак дураком. В памяти один за другим теснились Туки, Брендибаки, Брендизайки, Барроузы, Праудфуты и прочие обитатели Шира. Вспомнился Рори Брендибак, его кузен и лучший друг. Вспомнился его эль — между прочим, потрясающий эль! И нет, дружит он с Рори вовсе не из-за этого. А следом вынырнул образ другого кузена, Отто Саквиль-Бэггинса — мерзкого, завистливого типа и по совместительству главного врага Димы в Совете Благородных Семей.

— Совета Благородных Семей? — пробормотал Дима, нахмурившись. — Какого ещё совета?

Знания приходили постепенно, но не словами, они приходили образами и ощущениями.

Первые часы в теле Бильбо Бэггинса прошли как в тумане. Дима сидел на краю кровати, обхватив голову пухлыми руками, и изо всех сил пытался сдержать накатывающую панику.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Он же инженер, чёрт возьми. Он решал задачи по Высшей Математике, которые нормальные люди даже читать боятся. Он вспомнил одну, про воду вытекающую из конической цистерны... Его сердце стало наполнятся восторгом, и он окончательно успокоился.

— Все решаемо, — подумал он. — И всё, как и в математике, определяется начальными условиями. Надо срочно собрать сведения, адаптироваться и решать задачи постепенно, по мере их поступления. Для начала следует осмотреть дом.

Он поднялся и прошёлся по спальне. Пол приятно холодил волосатые ступни, ощущение было непривычное, но вовсе не противное, скорее напоминающее ходьбу по массажному коврику. Дима ради эксперимента подпрыгнул. Вышло низко и тяжеловесно, зато приземлился он на удивление мягко.

— Хорошая амортизация, — отметил он. — Жирок и толстая подошва работают как подушка безопасности.

Он ещё раз окинул комнату взглядом. Круглые окна подозрительно смахивали на иллюминаторы, а дверь — на люк подводной лодки. Переходы между стенами и потолком в комнате были сглажены и закруглены, казалось, что усадьба либо выросла из исполинского корня, либо проектировалась как подводная лодка. Полированное красное дерево благородно блестело в лучах солнца, а круглая медная ручка на двери подозрительно напоминала вентиль. В памяти тут же всплыла школьная экскурсия. Пожилой гид, бывший подводник, тогда увлечённо рассказывал о быте моряков и даже учил ребят правильно преодолевать такие люки.

«Ну вот и пригодилось, — усмехнулся про себя Дима. — Тишина в отсеках!» — мысленно скомандовал он и тихонько рассмеялся.

— Если сейчас раздастся команда «Продуть балласт, приготовиться к погружению!», я даже не удивлюсь, — хмыкнул Дима.

И тут же вздрогнул. Кулаки непроизвольно сжались: где-то в глубине дома гулко щёлкнула труба, и в недрах стены с тихим свистом зашипел пар. На секунду ему показалось, что субмарина действительно уходит на глубину. Но паника уступила место узнаванию: «А, это же отопление включилось».

И, как ни странно, именно эта мысль принесла ему облегчение. На подводной лодке всё всегда устроено логично: есть отсеки, есть каналы связи, есть системы жизнеобеспечения. А он, Дима, теперь командир этого корабля.

— Что ж, будем бороться за живучесть, — снова вспомнил он старого моряка. Если уж выживать в этом странном мире, то лучше на подводной лодке, чем в шалаше на дереве. — Может и хорошо, что я не эльф?

Надо наконец одеться решил Дима. Он подошёл к комоду и принялся выдвигать ящики. В первом лежали рубашки из тонкого льна, они были красивые и элегантные. Во втором обнаружились жилеты. Все как один яркие, цветов спелого хмеля и молодой листвы: зелёные, жёлтые, золотисто-коричневые. Хоббиты обожали землю и солнце, вспомнил он, и одевались соответственно.

— Жёлтый... зелёный... Я же буду похож на попугая, — пробормотал Дима, выуживая жилет из мягкой шерсти.

Натянув свежую рубашку, он застегнул зелёный жилет и принялся ощупывать карманы. В одном обнаружилась трубка, в другом — кисет с табаком. Память тела тут же услужливо подсказала: хоббиты обожают курить. Для них это не просто привычка, это настоящий культ. Трубка после завтрака, трубка после обеда, трубка перед сном, а в промежутках — ещё парочка, просто для хорошего настроения.

Проблема заключалась в том, что Дима не курил. Он ненавидел табачный дым почти так же страстно, как любил математику. Будучи убеждённым противником курения, он считал его самым глупым способом гробить лёгкие и тратить деньги. Дима никогда в жизни не притрагивался к сигаретам, а когда приятели звали его «подымить», он отказывался и смотрел на них с плохо скрываемым превосходством. И вот теперь он очутился в обществе, где трубка была таким же предметом первой необходимости, как суповая ложка.

— Ну уж нет, — твердо отрезал он, выкладывая кисет на комод. — Курить я не стану. Я за здоровый образ жизни!

В спальне обнаружилось целых семь трубок, и ещё одна почему-то караулила его в ванной. Ну кто, скажите на милость, держит трубку в ванной?! Сгребя весь этот табачный арсенал в охапку, Дима решительно отнёс его к мусорному ведру и выкинул.

Едва он обернулся к зеркалу, как застыл: на каминной полке преспокойно лежала новая трубка.

— Откуда?! — потребовал он ответа у потолка

.Потолок предсказуемо промолчал.

«Магия, — подумал Дима. — Ладно, курить я всё равно не буду, но и бороться с этим сейчас у меня нет времени.»

Он взял трубку в руки, повертел, понюхал: пахло вишней и мёдом. Почти приятно... Но нет, все равно гадость. Он засунул трубку прямо в горшок с цветком — пусть растёт, и направился к выходу из комнаты.

Распахнув дверь, он ловко, как заправский подводник, проскользнул в проем и оказался в просторной галерее. Округлая, похожая на трубу, она тянулась в обе стороны. Её стены были обшиты благородным деревом, пол устилали мягкие коврики, а со сводчатого потолка через равные промежутки свисали начищенные медные лампы.

«Антуражненько», — оценил Дима.

Он повернул налево и прошёлся по коридору до конца. По левую от него руку было множество спален и подсобных помещений, по правую, располагались кладовые, там пахло копчёностями и яблоками. Дима заглянул в одну и обомлел. Внутри высились бесконечные ряды банок с вареньем, соленьями и компотами. В углу громоздились пузатые мешки с мукой и крупой, к потолку были подвешены огромные окорока, а сырные головы стояли идеальными шеренгами, словно гвардейцы на параде.

— Это… это же настоящий продуктовый склад, — удивлённо прошептал он. — Ну хотя бы голод мне не грозит. Я могу прожить здесь год, не выходя на улицу.

Живот отозвался требовательным урчанием, но Дима упрямо развернулся и пошагал дальше.

Он вернулся к прихожей, увешанной плащами и шляпами, затем заглянул в первую же дверь от входа. За ней оказался кабинет. Это была светлая, просторная комната с тремя круглыми окнами выходящими в сад. Комната была богато обставлена тяжёлой мягкой мебелью из красного дерева. По периметру кабинета тянулись деревянные панели с богатой резьбой. На стенах висели многочисленные книжные полки, уставленные старинными книгами, и географические карты. Он вспомнил, что любил рассматривать эти карты, а некоторые даже составил сам, включая ту, где располагались его любимые дорожки для прогулки. В углу комнаты стоял огромный сейф, тяжёлый, кованый, с хитрым замком. На полу лежал неимоверно толстый шелковый ковёр, в котором ноги утопали почти по самую щиколотку. Переводя дух он остановился в середине комнаты и огляделся. Затем, он подошёл к массивному письменному столу, уставленному изящными чернильницами, табакерками фарфоровыми собачками, и разными сувенирами.

— Как будто в музей попал, — пробормотал Дима. — Музей бабушкиного счастья.

Он отодвинул глубокое массивное кресло и опустился в него.

— Не будем нервничать, — сказал он сам себе. — И потихоньку во всем разберёмся.

«Самое важное, вспомнить — что именно мне обещал профессор? — размышлял Дима, восстанавливая в памяти разговор. — Как он там сказал? «Я дам тебе эльфов, магию, драконов, приключения». Что ж, раз я Бильбо, значит, я в Средиземье. И здесь действительно встречаются и эльфы, и драконы, и колдовство. Так что формально я получил всё, что хотел. А то, чего пока нет, я по-видимому, получу в ближайшее время. И мало мне точно не покажется… Однако я не эльф... А есть ли у меня магия? Профессор что-то такое говорил... Мол, инженерный подход, и всё в таком духе. И что я подхожу… Хотя у хоббитов вроде отродясь никакой магии не водилось? Хотя… А может я просто чего-то не знаю? В любом случае это необходимо проверить. Магия мне нужна.»

— Мне очень нужна магия, — проговорил Дима чуть слышно. — Если профессор утверждает, что магия работает как инженерия, то что из этого следует? То, что для неё необходимы знания. Значит, надо обыскать кабинет. Поискать учебники, старинные записи, трактаты по волшебству... Ну или хотя бы какие-нибудь магические артефакты.

Кабинет Бэг-Энда оказался буквально завален книгами и бумагами, но, к сожалению, ничего полезного среди них не нашлось. Дима перерыл все полки, обшарил ящики письменного стола и на всякий случай даже заглянул в огромный сейф. Это было совсем не сложно, так как код был написан на задней стенке. Тем не менее ни единого учебника, ни одного магического трактата обнаружить не удалось. Повсюду громоздились старинные манускрипты, летописи, руководства по домоводству и пивоварению, труды по философии и самосовершенствованию, книги по кулинарии и разведению барашков, сборники стишков, песенок и сказок. Единственное учебное пособие, которое ему попалось, гордо именовалось «Как стать поэтом за 10 занятий». Это был лютейший бред, как понял Дима пролистав его. Нигде не было ни малейшего намёка на инструкцию по применению волшебства.

«Пусто, — подумал он, вытирая пот со лба. — Абсолютно пусто».

Дима вернулся к столу, опустился в массивное кресло и уставился на свои маленькие пухлые ладони. «Ну как так-то? Ничего нет. — мрачно размышлял он. — А с другой стороны, а чего ты ожидал? Возможно, магия у хоббитов передаётся по старинке — от отца к сыну, от матери к дочери. Точно! Какое может быть книгопечатание для тайных искусств? Только устно, от мастера к ученику. Наверняка здесь имеет место строжайшая секретность. Если бы всё было иначе, о магии хоббитов трубили бы на каждом углу, а так о ней никто ничего не знает, кроме нелепых слухов. Вроде тех, что муж поссорился с женой, и бесследно пропал, а нашли его только через две недели в дальней кладовой — вусмерть пьяного, в обнимку с бочкой пива. Нет, это должно работать как-то иначе. Если Бильбо владел магией, то он определённо умел ею пользоваться. Значит, и я смогу. Мне не нужно начинать с нуля, надо просто вспомнить,.. вспомнить то, что знал прежний хозяин этого тела.

Он закрыл глаза и попытался представить, где у него внутри может скрываться магия. В книжках, которые он читал в детстве, у магов было магическое ядро где-то в груди, в животе, в голове. Это мог быть тёплый шарик, искра, источник силы. Дима принялся прислушиваться к внутренним ощущениям. Глухо. Он воображал себе свет, тепло, пульсацию, но внутри ничего не откликалось. Было пусто, как на свежеотформатированном жёстком диске.

«Может, я просто теряю зря время? — снова подумал он. — Вдруг я вообще не маг, вдруг профессор банально пошутил?»

Но в ту же секунду Дима понял, что абсолютно уверен в обратном. Откуда взялась эта уверенность, он не знал, но она сидела внутри, и была такая же твёрдая и несгибаемая, как математическая аксиома. Он точно маг. И точка. А раз это непреложный факт, значит, он упускает какую-то важную деталь.

— Так, если магия подобна инженерии, — забормотал он, методично постукивая пальцем по столу в ритме своих мыслей, — то обязан быть источник энергии. Должны быть каналы передачи. И, разумеется, система управления. Где вся эта инфраструктура?

Он снова закрыл глаза. На этот раз Дима не пытался что-то вообразить — он просто слушал. Слушал не ушами, а всем телом. И вот тогда, ему показалось, что он что-то заметил. Где-то глубоко в груди, там, где по всем законам анатомии ничего подобного быть не могло, шевелилось нечто-то странное. Не искра, не тепло и не сгусток энергии. Это была структура, система тончайших нитей, сплетённых в сложнейший узор. Дима «присмотрелся» внимательнее: ещё более тонкие нити пронизывали всё его тело — они были в груди, в руках, в голове и, кажется, доходили до самых кончиков пальцев.

— Это… это похоже на нейронную сеть, — прошептал Дима. — Только не в компьютере, а во мне.

Он шевельнул пальцами, и нити послушно откликнулись. Они не были жёсткими и не подчинялись ему механически. Они являлись частью его самого — ещё одной скрытой конечностью, о которой он раньше и не подозревал. Дима мог заставлять их двигаться, сжиматься и тянуться в разные стороны.

«Так вот ты какая, магия.» — мелькнула у него мысль.

Он обрадовался так, словно на экзамене наконец-то вывел зубодробительную формулу. И, как истинный исследователь, тут же решил испытать систему в действии и проверить, на что она способна.

На столе стояла старая табакерка, она была старинная, серебряная, с потускневшей гравировкой. Дима уставился на неё. Он направил свои нити к табакерке, попытался обвить её, приподнять, сдвинуть с места.

Ничего.

Он пробовал так и этак: то толкал её своими нитями, то пытался проникнуть внутрь, то просто давил мыслью. От напряжения его лоб покрыли капельки пота. Однако табакерка стояла как вкопанная.

— Может, я не туда направляю? — спросил он себя.

Дима лихорадочно перебирал варианты, строил гипотезы и тут же проверял их на практике. Прошёл целый час. Табакерка даже не шелохнулась. Полностью выдохнувшись, он обессиленно откинулся на спинку кресла.

— Ничего не работает, — выдохнул он с подступающим отчаянием. — Что, если вся эта магия мне просто померещилась, может это просто иллюзия?

В этом момент в дверь настойчиво постучали.

— Мистер Бильбо? — раздался голос старой служанки Милли. Она была какой-то уютной, домашней, с седыми кудряшками, выбившимися из-под чепца. — Вы в порядке? Уже почти полдень, а вы ещё не завтракали.

— Мистер Бильбо, — повторила она с нарастающей тревогой. — Что-то случилось? Вы больны? Вы выглядите таким растерянным…

Дима поднял голову и взглянул на служанку своим новым взглядом. Он тотчас же увидел вокруг неё нити, это были его магические нити. Милли была опутана ими с головы до ног. Они были тонкими, почти прозрачными, но очень плотными. Нити образовывали своеобразный кокон и тонкими почти невидимыми паутинками соединялись с его сетью. Когда служанка приблизилась, нити соединяющие их увеличились в размерах и стали ясно видны Диме. Милли была не просто служанкой, она была частью его сети. Его магия уже работала на ней. Она оплетала её годами, незаметно, почти без его участия.

Дима не стал долго думать, его действия были почти автоматическими. Интуиция сработала быстрее расчёта: он направил энергию в свои нити идущие к нитям Милли и мягко, почти ласково подключился к ним. Соединение произошло мгновенно. Бильбо почувствовал её тревогу, её подозрения, её любопытство, Он сосредоточился и мягко, но настойчиво погасил всё это разом. Он действовал не грубого, без напора, легко и плавно, как будто убавлял громкость на старом радиоприёмнике. Дима провернул этот трюк чисто механически, даже не сразу осознав, как именно у него всё получилось. Ментальный сигнал сработал мгновенно: тревога Милли тут же схлынула, её подозрения растаяли без следа, а в эмоциях осталась лишь забота и нежность.

Милли с облегчением вздохнула.

— Ах, мистер Бильбо, — сказала она уже совершенно спокойно. — Вы, верно, совсем засиделись за своими бумагами. Вам нужно срочно поесть, не то Вы, чего доброго похудеете! А худым хоббитам быть не положено, иначе соседи мигом растреплют, будто бы Вы заболели.

Старушка заботливо улыбнулась и вышла, тихо прикрыв за собой круглую дверь.

Дима остался сидеть в кресле, тяжело и шумно дыша. Внутри него всё бурлило. Его накрыло дикой смесью восторга, страха и безумного исследовательского азарта.

— Я — ментальный маг, — сказал он чуть слышно. — Я не двигаю предметы. Я работаю с людьми и влияю на их мысли и чувства.

Он посмотрел на свои пухлые ладони. Нити внутри отзывались на каждое движение, но теперь он понимал их природу. Это была система управления, своеобразные каналы для передачи данных и команд.

— Это же как промышленная сеть. Типа, Бильбо-Бас. — Засмеялся он. — Я, это управляющее устройство, а Милли периферийное. Обмен данными идёт в обе стороны, это все очень просто. Надо только уточнить протокол обмена данными. Подобные задачи я уже решал, так что приспособлюсь быстро...

— Что ж пора идти завтракать, — решил Дима через несколько минут. — Потому что худым хоббитам быть действительно не положено. А то соседи расстроятся.

Глава третья. Первый клиент

Кухня Бильбо Бэггинса была просторной, светлой и такой уютной, что у Димы защипало в носу, толи от отчаяния, толи от восторга, он даже не понял от чего. Стены были выбелены известью, пол выложен круглой галькой, приятно холодившей его босые ступни. В центре кухни стояла огромная, массивная чугунная плита, с множеством дверочек и комфорочек. Над плитой, на медных крюках висели кастрюли, сковородки и какие-то диковинные устройства, названия которых Дима даже и не знал. У окна, на широком подоконнике, находилось множество горшков с базиликом, розмарином и мятой. Рядом с длинным дубовым столом, накрытым льняной скатертью с вышитыми подсолнухами, стояла Милли.

— Проходите, мистер Бильбо, — пропела она, ставя на стол огромный поднос. — Присаживайтесь. Вам срочно нужно подкрепится. Виданное ли дело, уже полдень, а Вы голодный. Так и заболеть не долго. А, что скажут соседи? Они скажут, что Милли плохо за Вами ухаживает.

Дима открыл рот, чтобы ответить — и не нашёл слов. Он взглянул на стол, тот был заставлен едой почти полностью. На нём стояло всё, что только можно себе представить, когда мы слышим слово завтрак. Тут шкворчала яичница из четырёх яиц с беконом, с поджаристыми краями и жидкими желтками. Бекон был хрустящий, с золотистыми пузырьками жира. Тут же располагались толстые, румяные, буквально лопающиеся от сока охотничьи колбаски, и печёные помидоры густо посыпанные тимьяном, источающие нежнейший аромат. Рядом теснились шляпки фаршированных грибов, заполненные острой зеленью и тушёным луком. В глубоком блюде, чернела фасоль, залитая густым томатным соусом. По соседству со всем этим великолепием, скромно примостились английские сосиски в беконной обёртке, в количестве пяти штук, чёрная, с чуть сладковатым запахом, жареная кровяная колбаса, и наконец три золотистые, посыпанные петрушкой, картофельные оладьи. Отдельно, горкой хрустящих ломтиков, лежали тосты с маслом. Завершали композицию, огромный кувшин с молоком, чайник с крепко заваренным чёрным чаем и банка душистого мёда.

— Это всё? — потрясенно выдавил Дима.

Милли улыбнулась.

— Это первый завтрак, мистер Бильбо. Второй будет через час.

Дима сел за стол, и почувствовал, как внутри просыпается что-то древнее, могучее, какое-то просто звериное предвкушение. Он ел, пил, макал тосты в желток, откусывал сосиски и заедал их фасолью. Дима наслаждался каждой минутой этого процесса. Он даже не сразу заметил, как съел всё, до последнего гриба.

— Спасибо, Милли, — сказал он, вытирая рот салфеткой. — Вы просто волшебница.

Старушка зарделась от похвалы и унесла поднос, довольно бормоча себе под нос что-то про особенную выпечку к обеду.

Дима сыто откинулся на спинку стула и опустил взгляд на свой живот — тот был круглым, твёрдым, а внутри разливалось блаженное тепло. На смену утреннему стрессу наконец-то пришел покой, и навалилась приятная дремота. На мгновение он почти позабыл, что он на самом деле никакой не Бильбо, а обычный студент инженерного факультета, которого по нелепой случайности занесло в чужой мир.

Впрочем, сонливость пришлось разогнать. Сразу после завтрака Дима вернулся в кабинет. Пора было заняться разбором бумаг и текущих дел прежнего хозяина норы. Настало время провести ревизию корреспонденции, чтобы окончательно понять, чем вообще жил Бэггинс и как он вёл свои дела.

На письменном столе, заваленном бумагами, Дима ещё перед завтраком заметил довольно любопытный документ. Он был подписан аккуратным почерком: «Договор займа между Бильбо Бэггинсом и Хамфри Груббером».

«Всё верно, — подумал Дима. — Бильбо ведь постоянно жаловался, что у него все время просили одолжить денег. Видимо это часть его бизнеса.»

Дима быстро прочитал договор, обращая внимание на сумму, срок и проценты. Проценты... Дима чуть не поперхнулся.

«Шесть процентов годовых. — он мысленно присвистнул. — А это много или мало? Глеб как то жаловался, что по кредитке ему приходилось платить 28%. Хотя, здесь же твёрдая валюта, расчёты в золоте, видимо это довольно много, возможно, это даже почти грабительский процент. А Бильбо, видимо, ещё тот жук… Что ж, мне надо на чем-то тренироваться, почему бы не на этом? Главное, чтобы клиент не сбежал. Видимо, Бильбо был не просто добрым соседом, но и расчётливым делягой.»

Ровно через двадцать минут после второго завтрака, состоявшего из двух бутербродов с паштетом, десятка блинчиков, двух пирожков с повидлом, яблока и чая с молоком, в дверь позвонили. Дима вздохнул и пошёл открывать. В прихожей он накинул на плечи зелёную накидку, чтобы выглядеть солиднее. На пороге стоял низенький хоббит с бледным лицом и слезящимися глазами. На нём был светло зелёный, выцветший жилет, рукава рубахи были закатаны.

— Мистер Бэггинс? — сказал он робким голосом. — Это я, Хамфри Груббер. Мы с Вами договаривались...

— Заходите, — сказал Дима, чувствуя, как внутри нарастает волнение и беспокойство, всё таки, это был его первый клиент. — В кабинет, пожалуйста.

В кабинете Дима, уже привычно, сел в своё кресло за письменный стол.

— Присаживайтесь, — приглашающе махнул он рукой Хамфри, указывая на кресло для посетителей. — Я подготовил документы. Ознакомьтесь.

Он протянул договор через стол. Хамфри взял его дрожащими руками. Его губы шевелились, читая строки. Дима внимательно оглядел Хамфри, на нем почти не было его нитей. Значит они мало общались, видимо, Хамфри совсем новый клиент, с которым предстоит ещё много работы. Дима понял, что время пошло. Он закрыл глаза, потянулся внутрь себя. Там, где-то под рёбрами, мягко и мощно пульсировала его сеть. Нити, которые он почувствовал ещё утром, не были пассивны, они жили, двигались переплетались. Дима теперь знал как с ними работать, он плавно стал подавать в них энергию. Они проявлялись и разрастались, тянулись к Хамфри, и тут, одна из них, самая толстая, рванулась вперёд. Дима сосредоточился, и сразу ещё несколько нитей захлестнули Хамфри. Они начали оплетать его, они соединялись с нитями самого Хамфри. Произошёл контакт, подключение, и тут Дима увидел разум Хамфри. Не столько его мысли, сколько чувства, ощущения. Пучок тревожных, спутанных нитей: страх бедности, надежда на урожай, обида на жену, которая пилит его за долги. И его самое слабое место, его уязвимость перед авторитетом. Хамфри боялся богатых землевладельцев и одновременно хотел им угодить.

Дима начал плести. Он представил себя инженером, настраивающим сложную сеть. Вот нить «доверия», её нужно усилить и запитать, чтобы Хамфри не сомневался. Вот нить «благодарности», её следует подтянуть, чтобы он чувствовал себя обязанным, за оказанную помощь. Вот нить «страха», её надо ослабить, откачать из неё энергию, иначе клиент струсит и уйдёт. Это было похоже на работу с нейросетью: нужно было изменить веса связей, не разрушая всей структуры. Медленно, аккуратно, нить за нитью, слой за слоем.

Это была очень кропотливая, чрезвычайно тонкая работа, требующая предельной концентрации. Дима почувствовал, что начинает уставать. Заболела голова, в висках застучало, он почувствовал, как капли пота заструились по его вискам и по спине, вдоль позвоночника. Волосы на голове взмокли. Пальцы на руках задрожали, и в реальности, и там, в ментальном поле. Он смахнул пот со лба, на мгновение отвлёкся и тут же сбился.

Одна из нитей порвалась, это был, толи «страх», то или «надежда», Дима даже не понял. Нити стали путаться, Хамфри на секунду поднял глаза и нахмурился. Дима почувствовал, как его авторитет проседает, его сеть начала дрожать и была готова рассыпаться. Он запаниковал. Клиент собирался что-то сказать, быть может, попросить снизить процент, а может, и вообще отказаться. Все повисло на волоске.

— Знаете, Хамфри, — сказал Дима, собирая всю волю в кулак и стараясь говорить спокойно, как его учили на семинаре по психологии. — А не выпить ли нам чаю? Время второго завтрака, я, что-то проголодался, да и Вы, наверное, тоже.

Хамфри замялся, стушевался, но кивнул. Дима дёрнул за шнурок звонка. Как по волшебству, вошла Милли с подносом, на нем было все необходимое, горячий чайник, кувшин с молоком, фарфоровые чашки и блюдце с кексами. Кексы были маленькими, с изюмом, посыпанные сахарной пудрой, они пахли просто изумительно.

— Угощайтесь, — сказал Дима, наливая чай. И сам отхлебнул его, почувствовав его густой, терпкий вкус.

Хамфри отвлёкся на чай и кексы, а Дима, притворяясь, что наслаждается чаем, вернулся в сеть. Ему сразу стало легче. Клиент расслабился, его сознание стало податливее. Чай и сладкое сделали своё дело. Порванная нить сплелась заново, теперь даже прочнее. Дима вспомнил, как его учили на лабораторных в университете: «Вам требуется делать все аккуратно, точно, следуя регламенту». Здесь было то же самое. Он восстановил и укрепил свою сеть, усилил нить доверия. Затем, зафиксировал связь между «подписью под договором» и «чувством безопасности», ослабил восприятие процентов, сделал так, что цифра «шесть» перестала пугать, теперь она стала просто цифрой.

— Чудесный чай, мистер Бэггинс, — сказал Хамфри, вытирая губы салфеткой. — И кексы… ваша Милли — искусница.

— Без сомнения, она лучшая, — улыбнулся Дима. — Так что, там с договором? Я полагаю, Вы уже ознакомились? Обратите внимание на то, что написано мелким шрифтом. Я всегда веду свои дела честно. Я уважаю своих клиентов.

Хамфри ещё раз пробежал глазами по строкам. Дима чувствовал, как нити доверия вибрируют, удерживая его решение. Пользуясь моментом, он продолжал добавлять и добавлять нити, затягивая их всё туже и туже. Хамфри был уже окончательно запутан в его сети, и его сопротивление было сломлено. Он уже очень хотел согласиться, боялся подвести Бильбо и чувствовал благодарность за чай и уют.

— Да мистер Бильбо, но шесть процентов, — сказал Хамфри тихо. — Это… немало.

— Зато быстро, — мягко ответил Дима, завершая регулировку своей сети. — И без залога. Вы же знаете, Хамфри, я совсем не жадный. Это обычный процент, и… надо же как-то покрывать риски. — Вспомнил он классическую фразу из курса экономики.

Хамфри вздохнул и взял перо.

— Ставлю подпись, — сказал он.

Дима почувствовал, что мир вокруг него начал качаться. Он неимоверно устал, его голова гудела, в глазах рябило. Он с трудом улыбнулся, взял договор, поставил свою подпись, его руки почти не слушалась, но он довёл дело до конца, и протянул копию договора и деньги Хамфри.

Хамфри поклонился, поблагодарил и вышел. Дима остался один.

Он сидел, тяжело дыша. Перед глазами у него всё плыло. Внутри ныло, не тело, а что-то другое, как будто, та самая сеть. Дима чувствовал себя словно после долгой бессонной сессии, когда решил кучу задач по высшей математике, а потом ещё и курсовую переписал.

— Я устал, — пробормотал он вслух, откинувшись в кресле. — И я хочу…

Дима мгновенно уснул. Сказались и непривычно ранний подъём, и слишком насыщенный день, и ментальная схватка с Хамфри. Она далась ему нелегко. Это был самый настоящий, изматывающий поединок. Да, с трудом, да, с колоссальным напряжением сил, но он победил. Ему удалось полностью оплести Хамфри своей паутиной и, мягко подёргивая за невидимые нити, навязать тому свою волю. Это была чистая, безоговорочная победа…

Он проспал около часа и проснулся свежим, абсолютно отдохнувшим. Правда, вместе с сознанием вернулся и жуткий, просто зверский голод, который тут же принялся яростно терзать его хоббитский желудок.

— Надо срочно подкрепится, — сказал он и побежал в столовую.

Столовая оказалась самой большой комнатой в норе. Её сводчатый потолок был тщательно отштукатурен и расписан виноградными лозами, ветвями дуба и пшеничными колосьями. В углу комнаты располагался камин, в котором весело потрескивали дрова, распространяя по комнате приятное тепло. Огромный дубовый стол, покрытый белоснежной скатертью, был накрыт на одного. Дима сел на своё место, не задумываясь, ноги сами принесли к высокому стулу с резной спинкой.

На столе всё уже было готово к трапезе. На первое подали нежный суп-пюре из тыквы с пикантными имбирными крендельками. Едва Дима открыл изящную фарфоровую супницу и наполнил глубокую тарелку, комнату затопил фантастический аромат, мгновенно раззадоривший аппетит.

Как только с супом было покончено, пришёл черёд бифштекса с кровью — огромного, унций на двадцать, сочного куска мяса, истекающего соком и источающего тонкий запах прожарки, усиленный розмарином и чёрным перцем. Рядом исходило паром неимоверных размеров блюдо с запечённым в духовке золотистым картофелем, покрытым хрустящей корочкой. В большой керамической миске дымилось овощное рагу со свёклой, капустой, брюквой, морковью и баклажанами, щедро присыпанное свежим луком, укропом и петрушкой.

Йоркширские пудинги — добрых полторы дюжины — красовались на фарфоровом плато; каждый был фарширован яйцами, грибами, нежным жульеном и расплавленным сыром. Густой, ядрёный аромат свеженатёртого хрена из хрустальной вазочки обжигающе щекотал ноздри. А венчал этот пир поданный к обеду портер — настоящий, плотный, почти чёрный, с благородным пенным кружевом по краям тяжёлой стеклянной кружки и приятным, чуть сладковатым послевкусием.

Когда Дима со всем этим расправился, Молли принесла десерт в фарфоровой чаше. Это был яблочный крамбл с заварным кремом. Крем был густой, с ванилью, а сам крамбл был рассыпчатый, с большим количеством яблок и корицы.

Дима ел. Ел молча, сосредоточенно, с искренним наслаждением. В эти минуты он не думал ни о магии, ни о кабальном договоре, ни о прекрасных эльфийках. Он лишь отчётливо осязал, как горячая, сытная пища возвращает его тело к жизни, наполняя каждую клетку чистой энергией. Когда на столах не осталось ни крошки, он удовлетворенно отодвинул пустую тарелку и прикрыл глаза

— Милли, — сказал он, когда служанка пришла убирать посуду. — Вы ангел. В прямом смысле этого слова. Я не знаю, что бы я без Вас делал.

Старушка густо покраснела и собралась было унести поднос, но Дима её остановил:

— Ну наконец-то! — искренне обрадовалась она, направляясь к дверям. — Я всегда Вам говорила, что табак, это чистая отрава. Я горжусь Вами, мистер Бильбо. Вы в этом решении, весь в отца!

Дима остался один. В животе сыто и лениво урчало, голова приятно кружилась после плотной трапезы. Ему было чертовски хорошо. Магическая сеть внутри окончательно затихла, её светящиеся нити успокоились и погрузились в спячку — до следующего раза.

— Магия, — тихо прошептал Дима, заворожённо глядя на пляшущие язычки огня в камине. — Сначала точный расчёт, потом подготовка и только следом — направленное воздействие.

Он мягко улыбнулся и добавил:— А в промежутках — чай с кексами.

Это была его первая по-настоящему искренняя улыбка за весь этот безумный день.

Остаток дня прошёл на удивление спокойно. Дима отдыхал в своём кабинете, неторопливо потягивал пиво и разбирался в бумагах, пытаясь вникнуть в принципы управления местным хозяйством. Среди счетов и отчётов он наткнулся на старый дневник Банго — отца Бильбо. Поначалу Дима не обратил на потрёпанную тетрадь особого внимания, но после ментальной схватки с Хамфри его восприятие перевернулось. Теперь он видел мир совершенно по-другому и сумел прочесть между строк то, что скрывалось от обычных глаз. Старые записи оказались зашифрованным учебником магии — и теперь Дима это прекрасно понимал.

В тот вечер его больше никто не потревожил. Затишье затянулось до самой ночи, а настоящие неприятности начались только на следующий день...

Глава четвёртая. Лобелия

На следующее утро между первым и вторым завтраком Дима занимался важнейшим делом, доступным любому разумному существу. Он отдыхал... По мнению хоббитов, это было не просто занятие, а настоящее искусство, требующее серьёзного подхода, опыта и регулярных тренировок. И Дима начинал подозревать, что они правы.

Он сидел на крыльце Бэг-Энда в старом кресле-качалке из ивовых прутьев. Кресло было настолько удобным, что в нём хотелось либо читать книги, либо философствовать, либо мирно умереть лет через сто, не меняя положения тела. Над головой зеленел навес из дикого винограда, по деревянным столбам ползли солнечные зайчики. Где-то в саду лениво жужжали пчёлы. Из окна кухни доносился аромат свежей выпечки, вдали мычали коровы. Где-то звенел колокольчик, пастух гнал стадо на водопой. Жизнь была удивительно спокойной.

Рядом стоял круглый столик из кованого железа. Милли уже позаботилась о том, чтобы хозяин дома случайно не умер от голода между завтраками. На серебряном подносе красовался графин янтарного хереса, тонкий хрустальный бокал и блюдце с песочным печеньем.

Дима налил себе немного вина и сделал глоток. Ореховое послевкусие медленно растеклось по языку. Печенье приятно хрустнуло, крошки посыпались на жилет.

— Хорошо, — сообщил он окружающему миру. — А как ловко я вчера обработал этого Хамфри.

От этой мысли настроение улучшилось ещё сильнее. Он откинулся на спинку кресла и начал вспоминать вчерашние переговоры.

«Шесть процентов, — размышлял Дима. — Я сам этого не ожидал. А ведь я раньше в жизни никому в долг под проценты не давал. Я просто так давал. А мне… отдавали, но не всегда. Иногда приходилось неделями бегать, просить, напоминать. Он замер. Кресло перестало качаться.»

— Откуда у меня всё это? — спросил он себя. — Этот договор? Эта уверенность? Это умение вести бизнес?

Он подумал о профессоре. О маленьком, седеньком старичке в дорогом чёрном костюме, с добродушной улыбкой.

— Нет, — сказал Дима. — Этот так мелочиться не стал бы. Он человек серьёзный. Он — глыба. Такой не станет размениваться на проценты и договоры. Это… это штучки самого Бильбо.

Дима задумчиво покачал кружку. Янтарная жидкость лениво кружилась по стенкам.

— Забавное место этот Шир. — тихо пробормотал он. — Тут же ни полиции, ни судей, ни тюрем, ни чиновников в привычном понимании. Однако, соседи не воюют друг с другом из-за межи, должники возвращают деньги, торговцы соблюдают договоры. Замечательно…

Но чем больше он размышлял об этом, тем сильнее подозревал, что значительная часть местного порядка держится вовсе не на законах. Все держится на ментальной магии, на тонкой сети влияния, которую местные мастера плели между собой. И он сам теперь был частью этой системы. Эта мысль его одновременно и радовала, и пугала:«А если тут есть кто-то, сильнее меня?»

От этой мысли по спине пробежал холодок, однако додумать её он не успел.

Прямо перед ним, за низкой калиткой, выросла фигура.

Дима вспомнил её сразу. Это была Лобелия Саквиль-Бэггинс. Когда-то, давным-давно, она, по-видимому, была безумно влюблена в Бильбо. Лобелия уже мысленно вышла за него замуж и заранее считала Бэг-Энд своей законной собственностью. Однако в тот раз Бильбо ухитрился вывернуться, и свадьба сорвалась. С горя Лобелия выскочила замуж за его кузена Ото, но смириться с поражением так и не смогла. Она по-прежнему считала эту роскошную нору своей, а любую реальность, противоречащую этому убеждению, — досадным временным недоразумением.

Лобелия была молодой и по хоббитским меркам весьма недурной собой женщиной. Довольно высокая, вся какая-то сдобная, с симпатичным круглым лицом и острым подбородком, который прямо сейчас мелко трясся от негодования. Рыжие волосы были уложены в сложную, монументальную башню из шиньонов, шпилек и, кажется, даже каркасной проволоки. Голову венчала шляпка, похожая на перевёрнутое блюдце, украшенное засохшими вишнями и фазаньим пером. Ярко-жёлтое платье красовалось таким огромным турнюром, что гостья ухитрялась занимать собой всю ширину калитки. Корсаж был зашнурован настолько туго, что несчастная Лобелия дышала тяжело, с натужным присвистом. В руках она мёртвой хваткой сжимала кружевной зонтик от солнца.

Она ворвалась во двор, словно ураган в юбках. Её расшитое кружевами платье развевалось на ветру подобно боевому знамени, зонтик бешено крутился, точно пропеллер, а скрипучий высокий голос с ходу заставил содрогнуться стёкла:

— Бильбо Бэггинс! Ты вор! Ты обманщик! Ты украл мою нору! Ты переманиваешь моих клиентов! Ты… ты… ты отверг меня!

Лобелия задохнулась от возмущения, и её лицо принялось стремительно менять цвета, за пару секунд пройдя все стадии от неестественно бледного до пурпурно-красного.

От её оглушительного визга с ближайшей яблони испуганной тучей взлетели воробьи. Где-то за изгородью немедленно хлопнула дверь. На соседнем крыльце показалась чья-то любопытная голова, а мгновением позже в окне дома напротив шевельнулась занавеска. Жители Шира никогда не упускали возможности поглазеть на хороший скандал.

Дима судорожно вздохнул. В отличие от соседей, он терпеть не мог подобные зрелища — особенно когда сам оказывался в главной роли. На мгновение парень совершенно растерялся. Он так и остался сидеть в кресле-качалке, судорожно сжимая бокал с хересом и не в силах выдавить из себя ни звука.

Лобелия издала звук, похожий на закипающий чайник и закричала снова:

— Ты живёшь в моей норе! Ты спишь на моей кровати! Ты ешь за моим столом! А клиенты? Хамфри Груббер всегда брал деньги у меня! А ты, ты украл его!

— Это не так, — слабо возразил Дима. — Нора моя, по наследству… А Хамфри, он сам пришёл…

Дима попытался встать, его ноги не слушались.

А затем Дима что-то почувствовал. Сначала едва заметно, словно кожи коснулся лёгкий мимолётный ветерок. Но уже в следующий миг это ощущение переросло во что-то осязаемое. Воздух вокруг стал плотным и тяжёлым. Невидимая волна медленно разливалась по двору, и ментальное давление стремительно нарастало. Дима мгновенно подобрался.

Чужая сила — холодная и липкая, как сырая глина, — разом обрушилась на него. Она тупо давила на сознание, пытаясь взломать защиту, проникнуть внутрь и скрутить его волю в бараний рог.

Дима никогда прежде не видел, как выглядит чужая магическая атака, и сейчас его новое зрение врубилось на полную. Из головы Лобелии вырвались багровые жгуты. Они были толстые, тяжёлые и грубые, эти каналы связи ни капли не походили на изящную, почти невесомую паутину самого Димы. Магистрали Лобелии были куда массивнее и перли напролом со сминающей всё мощью.

Нити рванулись к нему с такой скоростью, что он едва успел среагировать. Первая петля обвила плечи, вторая сдавила грудь, третья ударила по сознанию. Дима вздрогнул. На секунду ему показалось, будто кто-то набросил на него мокрое ледяное одеяло. Воздуха стало меньше, мысли начали путаться. Сердце забилось чаще.

— Так вот, как это работает...

Он ожидал чего-то более изящного, тонкого. Но магия Лобелии оказалась полной противоположностью. Она не убеждала, не уговаривала. Она не искала слабости, она просто давила. Она шла напролом, как таран, как лавина. Ещё одна волна багровых нитей ударила в его защиту. Дима почувствовал, как вокруг сознания смыкается чужая сеть. Она росла с пугающей скоростью, опутывала его слой за слоем, петля за петлёй. Словно гигантский паук решил завернуть его в кокон.

— Перестань сопротивляться! — Лобелия яростно взмахнула рукой.

— Отпусти, — выдавил Дима.

— Ах, отпусти! — засмеялась Лобелия. Смех был страшным, он был каким-то безумным, сухим, как треск сучьев в костре. — Ты думаешь, я забыла? Ты думаешь, я простила? Никто не отвергает Лобелию Саквиль-Бэггинс!

Сознание Димы сдавило так, словно его стянули железными обручами. Каждая мысль давалась с трудом, сознание путалось. Но хуже всего было другое, он понимал, что проигрывает.

Лобелия была сильнее его, значительно сильнее. Её сеть росла как лесной пожар, а его собственные защитные конструкции трещали одна за другой. Вот лопнул первый узел, потом второй, третий. Где-то глубоко внутри сознания надрывно зазвенел тревожный сигнал. Что-то вроде инженерного инстинкта, того самого, который когда-то предупреждал о неправильных расчётах и опасных нагрузках.

— Стоп. — Дима заставил себя остановиться, он, на мгновение, перестал сопротивляться, перестал дёргаться. Паника прекратилась. Он закрыл глаза, и внимательно посмотрел на сеть Лобелии, посмотрел по-настоящему. Он знал, что любая конструкция, какой бы мощной она ни была, подчиняется законам прочности. А значит… Где-то должна быть ошибка. Где-то обязательно должна быть ошибка. Эта мысль неожиданно успокоила Диму. И вовсе не потому, что он был уверен в победе, совсем нет, ситуация выглядела откровенно паршиво. Лобелия не только значительно превосходила его по силе, но и владела инициативой.

Дима медленно погружался внутрь собственной сети. Шум окружающего мира исчез, пропал ветер, пропали голоса соседей, пропал скрип кресла.

Осталась только магия. Перед его взором стояла огромная багровая конструкция Лобелии. Теперь он видел её целиком, и зрелище впечатляло. Сеть напоминала неимоверных размеров крепость, пугающе прочную, состоящую из сотен переплетённых волокон и десятков узлов. Энергия текла по ним непрерывным потоком, словно по трубопроводам огромного промышленного комплекса.

— Ничего себе...

Дима испытал невольное уважение. Лобелия действительно была сильна, очень сильна. Возможно именно поэтому, её ошибка так бросалась в глаза. Она никогда не думала о конструкции в целом, только об отдельных её элементах и напоре. Дима проверил один узел, затем второй, третий. Везде была одна и та же проблема. Сеть была явно перегружена, слишком много силы проходило через слишком малое количество точек. Она шла напролом, не защищая тылы. У неё не было терпения, не было расчёта, только сила, только натиск.

Лобелия тем временем продолжала свой всесокрушающий натиск. Казалось, даже что реальность вокруг дрожала от её ярости. Багровые канаты всё плотнее сжимали кольцо осады. Ещё немного и оборона Дима рухнет окончательно. Его тонкие защитные линии трещали по швам и рвались, не выдерживая столь грубого напора. Узлы сети начали лопаться один за другим. Каждая потеря отзывалась в теле: Диме казалось, будто его бьют молотком прямо по темени. В ушах оглушительно шумело, перед глазами вспыхивали искры.

Он почти отчаялся, оказавшись на волосок от поражения. Но сдаваться Дима не собирался. Он продолжал бороться: осторожно прощупывал структуру вражеской сети, вычисляя, где каналы перенапряжены, а где, наоборот, провисают.

Дима почувствовал, как внутри него просыпается знакомый азарт, такой же как в университете, когда преподаватель выдаёт задачу и уверен, что никто её не решит, а у него, через десять минут, решение уже начинает вырисовываться на листке.

— Её атака слишком прямолинейна, — подумал он. — Ей недостаёт гибкости. Она просто давит, как таран, не оставляя себе путей к отступлению. — Попробуем переиграть её, — решил Дима.

Он начал плести свой контур. Отбиваться в лоб было бессмысленно: её грубые жгуты просто сметали его хрупкую паутину. Нужно было действовать тоньше — обойти, впустить её силу в себя, но не дать сломать внутренний стержень. Пусть давит, пусть кричит, пусть затягивает свои канаты. Он, подобно воде, обтечёт эту глыбу, найдёт лазейки, просочится сквозь них и ударит с самой неожиданной стороны.

Она давила, он уклонялся. Она била, он уходил от удара. Несколько минут борьба шла с переменным успехом. Чувствуя, что жертва не поддаётся, Лобелия яростно усилила натиск. Её визг стал оглушительным, её багровые канаты налились угрожающей темной энергией. Она исступлённо кричала о предательстве, краже и поруганной чести.

И вот, когда одна из тяжелейших тёмно-багровых плетей уже занеслась над его сознанием для финального сокрушительного удара, Дима наконец увидел брешь. Он нащупал критическое слабое место: хотя прочность вражеской структуры в этой точке оставалась высокой, но распределение нагрузки было просто ужасающим. Один узел оказался перетянут, другой — явно недовязан. Лобелия целиком положилась на грубую силу, даже не утруждая себя элементарным расчётом и оптимизацией контура. Ей катастрофически не хватало изящества и мастерства.

— Вот оно, — прошептал Дима. Он собрал остатки сил и направил все свои тонкие, как паутина, нити в эту брешь. Его нити не ломали багровую сеть, они просачивались, расширяли трещину, давя на узлы. Он работал аккуратно, как хирург, который знает, что любое резкое движение может погубить все. Дима не рвал её сеть, совсем нет, он просто добавлял нагрузку в нужных местах, чуть-чуть здесь, чуть-чуть там, совсем немного. Он действовал как человек, который осторожно выкручивает болты из огромного работающего механизма, не торопясь, один за другим. Сначала, казалось, что ничего не менялось, Лобелия продолжала побеждать, она наступала. Но внутри её конструкции уже начинались проблемы. Сначала брешь была крошечной, и Лобелия не придала ей значения. Она продолжала верить, что всё идёт по её плану. Дима, тем временем, аккуратно вплёл туда свою нить, и слегка потянул. Брешь увеличилась, теперь она стала чуть больше. Он вплёл ещё одну нить, ещё и ещё. Он начал создавать новые точки напряжения.

Лобелия почуяла неладное. Её атака едва заметно замедлилась, но она даже не попыталась перестроить свою сеть или перебросить силы к месту прорыва. Менять что-либо было уже поздно, поэтому она просто упрямо продолжала давить.

Тогда Дима натянул свои нити чуть сильнее. И чужая энергия, словно хлынувшая по трещине в плотине вода, сама принялась яростно расширять брешь, превращая её в зияющий разлом. По багровому контуру побежали разрушительные волны перенапряжения. Система Лобелии лавинообразно приближалась к пределу прочности. Её сеть расползалась по швам — сперва медленно, а затем всё быстрее и необратимее. Дима отчётливо понимал: ещё секунда, и вся эта громоздкая, топорная конструкция с грохотом рухнет сама собой, как карточный домик.

— Что… что ты делаешь? — заорала Лобелия. Её голос сорвался.

Дима улыбнулся, впервые за весь бой. Он понял, что победа близка и просто толкнул её структуру. Диме, показалось, что он слышит треск. Сеть Лобелии задрожала и начала разрушатся. Сеть Лобелии судорожно задрожала и начала стремительно разрушаться. Её тёмно-красные жгуты с хлопком лопались, разлетаясь во все стороны. Колоссальная энергия, которую Лобелия так бездумно вкачивала в атаку, в одно мгновение потеряла вектор, развернулась и на огромной скорости ударила обратно, прямо по своему источнику.

Лобелия вскрикнула, звук получился настолько громким, что где-то за садом взлетела целая стая птиц. Откат ударил по Лобелии со страшной силой, её собственная магия обрушилась на неё.

Лобелия смертельно побледнела, её губы задрожали, лицо задёргалось, руки затряслись. Зонтик выпал и покатился по гравию. Её шляпка перекосилась, причёска начала медленно разваливаться. Шпильки дождём посыпались на дорожку. Лобелия покачнулась, попыталась ухватиться за перила крыльца, но промахнулась и чуть не завалилась в розовый куст.

На несколько секунд воцарилась тишина. Дима сидел неподвижно, тяжело дыша, пытаясь убедиться, что всё действительно закончилось. Потом он медленно выдохнул, и почувствовал невероятное облегчение.

— Ты… ты не можешь… — не веря прошептала Лобелия . Пот градом катился по её лицу, она была на грани обморока.

— Могу, — сказал Дима спокойно. Он тяжело поднялся с кресла-качалки, подошёл почти вплотную к Лобелии и заглянул в её побледневшие от бессильного гнева глаза. — Потому что я умею считать. А ты — нет.

Он нащупал последние слабые места её обороны, их осталось немного, сеть была полностью разорвана, но отдельные багровые нити ещё трепыхались, пытаясь восстановить связь. Дима безжалостно перерезал их одну за другой.

Глаза Лобелии закрылись сами собой. Она покачнулась, сделала шаг назад и села прямо на землю, в пыль, на подол своего жёлтого платья. Силы покинули её. Она была полностью повержена и раздавлена. Ни о каком сопротивлении не могло быть и речи.

Дима из последних сил, быстрыми движениями надёжно обмотал её своей тонкой и гибкой магией. Нити легли вокруг неё аккуратной сеткой, которая позволяла дышать, двигаться, говорить, но не позволяла атаковать.

Лобелия сидела на дорожке ещё несколько секунд, тяжело дыша. Она смотрела куда-то вдаль, как будто пыталась понять, что именно произошло. Дима прекрасно её понимал, он и сам чувствовал себя примерно так же.

— Ты… ты хорош, — с трудом выдохнула Лобелия. Пот всё ещё струился по её лицу, размывая пудру, но она начала уже приходить в себя. — Ты куда сильнее, чем я думала.

— Спасибо, — сказал Дима. Он вернулся в кресло-качалку, и снова наполнил фужер хересом. — Не желаешь ли выпить? — Спросил он Лобелию, откидываясь на спинку.

— Нет. — Покачала она головой. — Знаешь… Зря ты меня отверг, Бильбо Бэггинс, — прошептала она, поднимаясь на трясущихся ногах. Она медленно подняла руку, поправила съехавшую шляпку. Потом посмотрела на него долгим, очень долгим взглядом. Некоторое время оба молчали. Ветер шевелил листья деревьев, где-то вдалеке проехала телега, из соседнего дома пахнуло запахом яблочного пирога.

— Когда-то я тебя очень любила, — наконец, чуть слышно, произнесла Лобелия . — И даже сейчас, мне не безразлична твоя судьба… Мы могли бы быть такой хорошей парой... — Она немного помолчала. — Но, то что тебя ждёт, это просто ужасно. Тебя же просто съедят... Ты ещё не раз пожалеешь о своём решении…

Лобелия подобрала зонтик, собрала несколько выпавших шпилек, и, шатаясь, побрела прочь. Жёлтое платье мелькало между кустами, пока не скрылось за поворотом.

Дима остался на крыльце. Его голова была совершенно пуста, мысли шевелились вяло. Он был полностью опустошён и выжат, как лимон. У него не было сил даже подняться из своего кресла-качалки. Но он улыбался.

— Я справился, я победил — сказал он себе. — Я нашёл её слабое место. Грубая сила без расчёта и без стратегии, это не магия, это дилетантство. Я выстоял, я победил. Но она сильнее, грубее, напористей, она обязательно захочет реванша.

Он посмотрел на белые облака, что плыли по осеннему небу.

— Надо тренироваться, — проложил он. — Эта схватка не последняя. Я выиграл, но это было почти случайно. Она меня просто недооценила. Лобелия обязательно вернётся, и в следующий раз она подготовится куда лучше. Значит, нужно стать сильнее, быстрее и умнее.

Он вздохнул, потом посмотрел на дверь в нору, откуда пахло чем-то мясным, видимо, Милли, готовила обед.

— Но сначала надо поесть. И отдохнуть. — Усмехнулся Дима и побрёл домой усталый, голодный, напуганный, но живой.

— Я справился, — повторил он, переступая порог. — Я справился! И я справлюсь в следующий раз!

Глава пятая. Адаптация в новом мире

Следующие несколько дней Дима целиком посвятил адаптации. Наконец он решился прогуляться по Ширу, чтобы повнимательнее присмотреться к местному населению и окончательно осознать масштаб бедствия. Ему было жизненно необходимо разобраться в устройстве здешнего общества: понять привычки потенциальных клиентов Бильбо, оценить благонадёжность арендаторов и вообще сообразить, по каким законам функционирует этот тихий, но несколько сумасшедший мир.

В тот день утро выдалось на редкость праздничным и солнечным. Из круглого окна спальни в нору проникали густые золотистые лучи. Они ложились на деревянный пол длинными яркими полосами, подсвечивая пылинки, лениво кружившиеся в прогретом воздухе. Где-то в глубине ухоженного сада самозабвенно заливались птицы, а из кухни уже доносился умопомрачительный запах свежеиспечённого хлеба и тёплого яблочного пирога.

На секунду Дима даже забыл, что находится в теле хоббита. Однако стоило ему увидеть в зеркале круглое лицо с курчавыми волосами и огромные босые ступни, покрытые густым мехом, как суровая реальность напомнила о себе.

— Доброе утро, Бильбо, — мрачно сообщил он своему отражению. — Надеюсь, сегодня мы не узнаем о себе ничего нового. Отражение промолчало. Дима надел зелёный жилет, поправил воротник рубашки и вышел наружу. Шир встретил его запахом травы, цветов и свежескошенного сена.

Если бы существовал конкурс на самое уютное место в мире, Шир победил бы ещё до начала голосования. Его аккуратные холмы были укрыты бархатом изумрудной травы, а из пологих склонов приветливо выглядывали круглые двери всех мыслимых оттенков зелёного, синего, жёлтого и красного. У порога каждой норы благоухали дивные цветники, примостились крошечные беседки и теснились резные лавочки. На верёвках весело трепетало свежевыстиранное белье, а на залитых солнцем лужайках с визгом носилась кудрявая детвора. Кое-где почтенные хозяева уже восседали за выставленными в сад столиками. К первому завтраку они подходили с такой поразительной серьёзностью и обстоятельностью, словно впереди их ждала как минимум полугодовая осада крепости.

Никто никуда не торопился. Для человека двадцать первого века подобный покой выглядел почти противоестественно и даже пугающе. Дима замер на перекрёстке, заворожённо наблюдая за мерным течением деревенской жизни. Какой-то старый хоббит в ярко-желтом жилете уже минут десять с жаром обсуждал с соседом неоспоримые преимущества одного сорта капусты над другим. Чуть дальше трое подростков с победными криками катили по пыльной дороге пустую деревянную бочку, выглядя при этом абсолютно счастливыми. А неподалёку пожилая матрона благочинно поливала розы, умудряясь одновременно с этим бдительно сканировать всё происходящее в радиусе двухсот метров.

Именно она первой заметила появление Димы.

— Доброе утро, мистер Бэггинс!

— Доброе.

— Вы хорошо выглядите.

— Спасибо.

— Хотя, немного похудели.

— Правда?

— Совсем чуть-чуть.

Дима машинально посмотрел на свой живот.

Живот выглядел вполне уверенно и не производил впечатления объекта, склонного к похудению.

— А ещё вы вчера поздно легли.

— Откуда вы знаете?

— У вас свеча горела после одиннадцати.

— Вы следили за моей свечой?

— Никто не следил, — обиделась соседка. — Просто все видели.

Дима мысленно поставил галочку напротив пункта «отсутствие личной жизни». Через несколько минут он понял, что ошибся. Личной жизни в Шире не просто не существовало, здесь её считали общественным достоянием. Каждый житель деревни каким-то образом был в курсе дел всех остальных. Причём информация распространялась с такой скоростью, которой могли бы позавидовать даже социальные сети. Когда в своём мире Дима публиковал фотографию в интернете, её замечали через несколько часов. Здесь же достаточно было чихнуть на одной улице, чтобы через пятнадцать минут на другой обсуждали состояние твоего здоровья.

«Технологии отсутствуют, — думал Дима, шагая по дороге. — Но система передачи данных работает безупречно.»

Временами он машинально тянулся к карману, и каждый раз его пальцы натыкались на пустоту. Телефона не было! Интернета не было! Новостей не было! Даже уведомлений из банка не было! Сначала это казалось отдыхом, потом чем-то странным, а затем это начинало пугать. В прошлой жизни его сознание постоянно было занято чем-то мелким и бессмысленным. Кто-то писал сообщения, кто-то присылал мемы, кто-то спорил в комментариях, кто-то выкладывал фотографии еды. И всё это бесконечным потоком текло через экран телефона.

Здесь же информационный поток состоял из новостей вроде: «У мистера Браунлока родился рыжий поросёнок», или: «Миссис Тук случайно пересолила суп». Причём вторую новость обсуждали заметно активнее первой.

Но больше всего Диму поражала архитектура хоббитов. Нет, как инженер, он прекрасно понимал логику подземного строительства. Туннели круглого сечения были разумным и рациональным решением. При такой геометрии нагрузка распределяется равномерно, своды держатся гораздо лучше, а риск обрушения сводится к минимуму. Всё это он когда-то подробно изучал в университете и даже честно сдавал на экзамене.

Однако теория и реальная жизнь оказались совершенно разными вещами.

— Круглый тоннель — это практично, — ворчал Дима, задумчиво разглядывая своды своей новой норы и меланхолично потирая ушибленную коленку. — Круглая комната — несколько экзотично, но ладно, с этим ещё можно смириться. Но круглые, стены?! Да какой гений архитектуры вообще утвердил этот проект?

Великое противостояние цивилизации и первобытного быта развернулось вокруг деревянного сундука с коваными углами. Целый вечер Дима пытался пристроить его около стены. Не смотря на все его усилия, прямые углы сундука никак не желали стыковаться с изящным изгибом стены. Между ними все время оставался полуметровый зазор, куда мгновенно проваливались всякие мелкие вещи. В итоге сундук гордо высился прямо по центру комнаты, словно постамент памятника. Дима спотыкался о сундук, Милли об него спотыкались, и даже кот, если бы он у него был, тоже спотыкался бы об этот сундук.

И всё же сундук был лишь разминкой — по-настоящему Диму извёл книжный шкаф. Прислонить его к стене было задачей из разряда фантастики: он либо застывал под диким, неестественным углом, либо начинал опасно крениться вперёд. Из-за дурацкого зазора между шкафом и стенкой, попытка вернуть любую книгу на среднюю полку превращалась в аттракцион: соседние тома тут же с тихим шорохом падали в чёрную дыру между шкафом и стеной, откуда достать их было решительно невозможно. Стоило неосторожно потревожить уцелевшие книги, как весь шкаф принимался задумчиво покачиваться. Катастрофа была лишь вопросом времени, и в один прекрасный момент шкаф всё-таки потерял равновесие и с грохотом рухнул, подняв тучу пыли. Сидя на коленях посреди этого хаоса и методично подбирал разбросанные тома, Дима разразился длинной, прочувствованной речью о неоспоримых преимуществах прямых углов. К счастью для его репутации, свидетелей рядом не оказалось.

Но круглые стены были далеко не самым страшным кошмаром. Двери оказались куда хуже. На картинках они смотрелись на редкость мило, но жить с ними было сущим наказанием. Каждый раз, переступая такой порог, Дима испытывал непреодолимое желание провести срочную и радикальную реформу местных строительных стандартов.

Сама концепция круглой двери казалась ему чистой воды безумием. Из-за своей формы она получалась слишком низкой, так что при входе приходилось постоянно пригибать голову. Попытайся же кто-нибудь увеличить её до нормальной высоты, и створка неизбежно становилась чрезмерно широкой, громоздкой и попросту неподъемной.

«Прямоугольная дверь — вот вершина эволюции, — объяснял Дима сам себе. — Она простая, практичная и эффективная. Её можно спроектировать высокой, узкой и лёгкой. С другой стороны, подводники на субмаринах ведь как-то справляются с круглыми люками и быстро к ним привыкают».

Смирился и Дима. Уже через несколько недель он вполне лихо управлялся со всеми круглыми створками Бэг-Энда.

Однако особую боль у Димы вызывали окна. Круглый подоконник был абсолютно бесполезен. Поставить на него цветочный горшок было ещё возможно, но книгу уже нет. Попытка же оставить на нем чашку с блюдцем и вовсе граничила с безрассудством.

Несколько раз Дима пытался объяснить проблему местным жителям. Хоббиты внимательно слушали, согласно кивали, а затем тихо, с неподдельным удивлением спрашивали:

— Но ведь красиво же?

После чего спор автоматически заканчивался.

Однажды Дима зашёл к местному стекольщику.

— А как вы режете стекло?

— Никак.

— В смысле?

— Заказываем нужный размер.

— А если нужно чуть поменьше?

— Заказываем поменьше.

— А если побольше?

— Заказываем побольше.

Стекольщик посмотрел на Диму так, словно вопрос был странным.

Дима представил себе склад, забитый тысячами круглых стёкол всех возможных диаметров, и почувствовал лёгкую тоску. Иногда ему казалось, что весь Шир существует исключительно для того, чтобы доводить инженеров до нервного срыва.

Однако постепенно жизнь начала налаживаться. Однажды вечером, Дима сидел в кресле-качалке на крыльце. Солнце медленно опускалось за холмы, трава золотилась в его последних лучах. Где-то вдали перекликались птицы. Из соседних нор доносились голоса и запахи готовящегося ужина. На столике рядом с креслом стояла кружка холодного пива. После знакомства с местными виноделами и пивоварами появилась реальная угроза начать слишком сильно любить сельскую жизнь.

Дима сделал глоток и неожиданно поймал себя на странной мысли. А ведь здесь хорошо, очень хорошо. Да, он оказался неизвестно где, да, он застрял в теле хоббита, да, у негомохнатые ноги, круглые двери и соседи, которые знали о его жизни больше него самого. Но вместе с этим у него была уютная нора, вкусная еда и спокойствие. Впереди было неизвестное, и это неизвестное сулило ему приключения. Однако впервые за долгое время неизвестное его не пугало, оно интриговало.

На следующий день пришло официальное извещение о предстоявшем Совете Благородных Семейств. Совет собирался раз в пол года, и до заседания оставалось ещё две недели. Из любопытства Дима открыл папку со старыми протоколами. Через двадцать минут он понял, что столкнулся с древней и могущественной магией. Эта магия называлась бюрократией. «Принимая во внимание вышеозначенное…», «Руководствуясь духом традиции…», «В свете сложившихся обстоятельств…»

Он перечитал абзац три раза. Потом ещё раз. Потом начал подозревать, что текст написан на эльфийском.

— Нет, — вздохнул он. — Это хуже. Это был канцелярит — специальный язык чиновников.

К извещению прилагалась повестка дня:

1. Ремонт дорог.

2. Строительство утиного пруда.

3. Налог на табак.

4. Выбор нового смотрителя мостов.

5. Разное.

Сначала Дима решил отсидеться молча, покивать и поддержать большинство. В общем он не хотел привлекать к себе внимания. Но потом Дима вспомнил, что является попаданцем. А каждый уважающий себя попаданец рано или поздно начинает нести окружающим добро и научно-технический прогресс. В конце концов, он просто обязан привести новый мир к прогрессу и процветанию. Конечно, большинство героев книг сразу изобретали порох, булат, паровые машины, книгопечатание и радиосвязь. Некоторые умудрялись за пару лет запустить спутник прямо из средневековья.

Дима же решил начать с малого, спутник подождёт. Он взял новый лист бумаги и написал крупными буквами:

«ПЛАН УЛУЧШЕНИЯ ШИРА».

Надпись получилась кривой, а чернила предательски расплылись. Буква «Ш» подозрительно напоминала пьяного паука. Дима вздохнул: писать гусиным пером оказалось настоящим испытанием. За последние годы он настолько сросся с клавиатурой, что собственный почерк казался ему чужим и неумелым. На ум сразу пришли школьные прописи, бесконечные палочки и крючочки, вспомнился строгий взгляд учительницы начальных классов... Дима невольно вздрогнул. Некоторые детские травмы не излечить даже переносом в другой мир. В довершение всего перо немедленно посадило на бумагу жирную кляксу.

— Отличное начало, — проворчал он.

Следующие десять минут ушли на упорную борьбу с каллиграфией. Цивилизация со своими клавиатурами и сенсорными панелями слишком его избаловала. Теперь обычное письмо от руки воспринималось как отдельный, весьма изнурительный вид спорта.

Наконец на листе появился первый пункт:

«Борьба с курением».

— Отлично, — сказал он сам себе. — Спасём хоббитов от табака.

Потом добавил:

«Электрификация».

Эта идея нравилась ему особенно сильно.

Диму откровенно раздражало отсутствие нормального освещения. Темнело рано, хоббиты тут же расходились по норам, а пытаться читать при свечах было невыносимо. Во время недавней вылазки к Брендивайну он профессиональным взглядом оценил русло и скорость течения. Мощности реки вполне хватало, чтобы запустить небольшую гидроэлектростанцию. По крайней мере, в теории.

Третьим пунктом стала «метрическая система».

— Цивилизация начинается с нормальных единиц измерения, — уверенно заявил он пустой комнате.

После чего внимательно посмотрел на список, потом на список посмотрел здравый смысл. После чего они некоторое время спорили, но победил, как обычно, энтузиазм.

Он отложил перо и довольно улыбнулся. После чего ещё раз перечитал написанное и довольно кивнул.

«Ну, а что? — мысленно рассуждал Дима. — Вполне разумный план. Любая развитая цивилизация начинается с электричества, науки и запрета на всякую вредную ерунду».

Он сделал паузу, критически оценивая масштаб замысла.

«Хотя нет. Наверное, всё-таки с сельского хозяйства».

Дима ещё немного подумал, глядя на расплывающуюся кляксу.

«Или вообще с колеса».

Дима посмотрел на лист, потом вспомнил, что хоббиты уже несколько тысяч лет прекрасно обходятся без его помощи. Немного подумал ещё, и всё равно решил, что список просто отличный.

«Ладно, для начала этого должно быть достаточно, — решил Дима. — Хорошего понемножку. Посмотрим, как пойдёт, а там, может, и ещё чего-нибудь добавлю».

А уже на следующий день произошло событие, которое изменило весь ход его жизни. Дима получил письмо...

Глава шестая. Чай у Примулы

Утро следующего дня ни чем не отличалось от предыдущего. После довольно аскетичного первого завтрака, состоявшего из яичницы из пяти яиц, охотничьих колбасок, тушёной фасоли, традиционных тостов с маслом и овсяной каши со сливками и мёдом, Дима обосновался в своём кабинете. Развалившись в глубоком кресле, он вяло перебирал корреспонденцию, чувствуя, как внутри ворочается приятная тяжесть съеденного.

Арманд Широколап, арендатор с дальних пастбищ, в очередной раз просил об отсрочке платежа. На этот раз причиной была объявлена некая «комиссия овцематок». Что именно представляла собой комиссия овцематок, Дима не знал, но подозревал, что это просто способ объяснить отсутствие денег. Дима занёс Широколапа в список арендаторов «требующих особого внимания». Мартин Подгорн вежливо осведомлялся о кредите на покупку пони. Портной прислал счёт за два новых жилета (дерзко-жёлтый и успокаивающе-зелёный), шляпу и дюжину носовых платков. Затем был счёт от мясника, который выглядел так, словно, Дима втайне от всех снабжал провизией небольшой гарнизон.

Приглашение на Совет Благородных Семейств Дима отложил в сторону с коротким, тяжёлым вздохом. Фраза «явка обязательна», выведенная каллиграфическим почерком на плотной бумаге, отозвалась внутри знакомым глухим раздражением. Эти два слова вызывали у него примерно те же эмоции, что и сообщение о «внеплановом совещании в конце рабочего дня» в его прошлой жизни. Кто-то очень важный собирался потратить его время на то, что ему было совершенно неинтересно. Он лениво потянулся, затем взял следующий конверт.

Мир внезапно замер, Диму как будто ударило током…

Конверт из плотной кремовой бумаги, был запечатан сургучной печатью с гербом Брендибаков. Почерк был аккуратный, вычурный, с завитушками. Внутри Димы что-то тревожно ёкнуло. Несколько секунд он просто смотрел на конверт, затем осторожно сломал печать.

«Мой дорогой мистер Бэггинс, Надеюсь, сей день приносит Вам лишь отраду. Позвольте спросить, не пролегает ли Ваш путь в наши края в грядущую пятницу? Для меня было бы великой честью принять Вас в чайной комнате моего дома в четыре часа пополудни, если Ваше расписание позволит сделать столь скромную паузу. Ваша преданная, Примула»

— Примула, — севшим голосом прошептал Дима, память Бильбо услужливо подсказала. — Это же… это же моя невеста.

В этот момент Диме стало плохо по-настоящему. Накатило резко, неодолимо: сначала его бросило в лихорадочный жар, затем окатило ледяным потом. Секунду спустя оба ощущения слились в безумный коктейль, организм явно решил проигнорировать законы биологии и испытать все виды страданий разом.

Воздух в кабинете внезапно стал густым и бесполезным, его катастрофически не хватало. Одной рукой Дима держал письмо на максимальном удалении, словно это была извивающаяся ядовитая гадюка, а другой, лихорадочно рвал пуговицы на рубашке. Воротник, ещё минуту назад казавшийся вполне удобным, теперь превратился в безжалостную удавку, медленно затягивающуюся на его горле.

Он вскочил и принялся мерить кабинет шагами. Спустя минуту рухнул обратно в кресло, но тут же решил, что паника сидя выглядит неубедительно, и продолжил метаться по комнате.

— Она меня раскусит, — бормотал он. — В первый же момент, в первую же секунду. Поймёт, что я не Бильбо. Или, что ещё хуже, решит, что я самозванец. А если и не раскусит… Господи, у неё же мохнатые ноги! Какой ужас! У них у всех здесь мохнатые ноги…

Он замер. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать, испугавшись новой мысли, ворвавшейся в его голову.

— А вдруг, она захочет меня поцеловать? А вдруг, я её поцелую по ошибке?С этими её ногами!А вдруг…

Мысли путались, превращаясь в липкий ком. Он медленно сел обратно в кресло, и схватился за голову.

— Стоп... У Бильбо же не было ни жены, ни невесты. Я точно помню по фильму, что он умер старым холостяком. Или нет? А в книге? Чёрт, я же её не читал… А может, её и не было именно потому, что в той истории не было меня? Ну где я, и где хоббитская девушка? Она же не эльфийка! У неё нос картошкой и мех на лодыжках… Я не смогу!

Дима снова встал и прошёлся по кабинету.

— А может, смогу? Может, я привыкну? Она же, наверное, милая. И готовит вкусно… наверняка эти их знаменитые кексы с корицей…

Он попытался представить себе Примулу в свадебном платье. Представил, как они сидят в обнимку у камина, как она заботливо вышивает ему очередной жилет. И его замутило.

— Нет. Нет и нет. Но идти надо. Бильбо никогда не пропустил бы чай у Брендибаков. Сказаться больным? Не вариант, тогда она явится сюда с корзиной снеди и будет сидеть у моей постели, гладя меня по голове своей пухлой ладошкой… Это в сто раз хуже.

Дима взглянул на календарь, сегодня был четверг. До встречи оставалось чуть больше суток.

— Нужно подготовиться. Потренироваться. Почитать о магии, — лихорадочно соображал он.

Остаток дня он провёл над дневником отца, Банго Бэггинса. Под видом скучных записей о ценах на ячмень и прививке яблонь скрывался настоящий учебник. Дима уже научился читать между строк. Отец оставил ему бесценные намёки: как настраивать «сеть», как влиять на людей, как держать клиента на тонкой нити благодарности, как распознать чужое воздействие.

— Ты был очень умён и намного опытнее меня, Банго, — прошептал Дима, закрывая книгу перед ужином.

И тут его осенило. В Шире не было принято болтать о магии. Тихая, незаметная, разлитая в воздухе, она была привилегией старых семей: Туков, Брендибаков, Бэггинсов. Это была не магия огненных шаров, а тонкое плетение воли. Она не действовала мгновенно, она опутывала жертву невидимой паутиной часами, днями, месяцами, пока человек сам, с радостной улыбкой, не принимал «нужное» решение.

— Вот так и работают с арендаторами и должниками, — пробормотал Дима. — И с бродяжниками, которые охраняют Шир. Наивные следопыты... Они думают, что у них есть чувство долга, идеалы, ценности. Чушь. Их просто тонко и аккуратно обрабатывают годами.

Он вспомнил это странное ощущение уюта и безмятежности, разлившееся по Ширу. Иллюзия благополучия держалась на магическом каркасе.

— Школа Туков, — сказал он. — Мы всегда этим славились. Можно, конечно, как эта вульгарная Лобелия, вывести человека из равновесия грубым нажимом, оплести чарами и спеленать. Но Туки, это мастера иного толка. Они работают тоньше, у них есть чему поучиться.

После сытной трапезы состоявшей жареного гуся с яблоками, золотистого картофеля с луком-пореем и нежного ежевичного пудинга, Дима отправился на вечернюю прогулку. Шир в предзакатных лучах казался воплощением покоя, но для Димы мир теперь выглядел иначе.

Он заходил к арендаторам, неспешно обсуждал виды на ячмень и хвалил пышные цветники, но за фасадом этой добродушной болтовни шла непрерывная, изматывающая работа. Дима не просто улыбался, он тренировался. С каждым вежливым кивком, с каждым мягким словом он плёл и плёл свою невидимую паутину. Он кожей чувствовал, как его собственная сеть набирает силу, как тонкие, пока ещё робкие нити воли послушно ложатся в нужные узоры, оплетая пространство вокруг собеседников.

К четырём часам следующего дня он был готов. По крайней мере он убеждал себя в этом.

— Я смогу, — сказал он себе. — Это же просто чай. Я сам маг. Я не дам себя опутать.

Дом Примулы Брендибак венчал западный склон холма. Снаружи он производил на добропорядочных хоббитов шокирующее впечатление, нарушая главный закон Шира: «не высовывайся». Хозяйка же была убеждена, что её жилище это единственный оплот цивилизации в этой глуши. Изумрудный газон был подстрижен как по линейке, а вместо вульгарной капусты холм украшали капризные розы и лилии, высаженные в форме её инициалов. К входной двери вела выбеленная, гладкая каменная тропинка. Портик двери, обрамленный коваными завитками, больше напоминал парадный вход в эльфийский особняк.

Чайная комната, казалось, была создана исключительно для того, чтобы ошеломлять гостей утонченностью хозяйки. Элегантная мебель из тёмного морёного дуба и бархата цвета тёмно-зелёных тонов задавала визуальный стиль помещения. Зеркала в золочёных рамах были расположены так, что напоминали о том, что в этом доме каждый является лишь частью декорации. Свет здесь никогда не был прямым, он струился сквозь высокие окна, приглушённый тяжёлыми портьерами, создавая игру глубоких теней.

Здесь не было случайных вещей. Каждая ваза, каждый подсвечник и каждая картина на стене были расположены с такой пугающей симметрией, что взгляд невольно искал изъян, но не находил его. Дима подумал, что жить в этом доме означало постоянно соответствовать его стандартам. В этой норе невозможно было расслабиться, нельзя было снять маску или позволить себе небрежный жест.

Через пять минут в комнате появилась Она…

Примула Брендибак вплыла в комнату с истинно королевской грацией. Она была довольно высокой для хоббитки, стройной, статной и пугающе безупречной. Золотистые локоны обрамляли её лицо с такой математической точностью, как будто каждый волосок прошёл индивидуальное согласование у главного стилиста Шира. Платье мягкого изумрудного оттенка не просто шло ей, оно заставляло цвет её глаз казаться глубже и значительнее. Жемчужные пуговицы поблескивали ровно настолько, чтобы заявить о цене, но не скатиться в вульгарность. Даже мех на её босых ступнях выглядел подозрительно организованным, словно его каждое утро часами расчёсывали специальной щёткой. Дима был готов поклясться, что именно так оно и было. Примула принадлежала к тому редкому типу личностей, которые превращают любой бытовой процесс в священнодействие. Умывание, выбор платья, заваривание чая, дыхание... Вероятно, она даже моргала по расписанию.

Дима невольно отметил, что Примула была по-настоящему красива, но почему-то это лишь вызывало у него раздражение. В её облике сквозило нечто отталкивающее — он чувствовал это на интуитивном уровне. Девушка обладала той редкой, почти болезненной эстетикой, которая заставляет затаить дыхание. В её чертах читалась порода Брендибаков, отточенная поколениями аристократической жизни. Дима смотрел на неё и понимал: против этой безупречности, помноженной на абсолютный вкус, у него просто нет иммунитета. Примула мгновенно замечала малейший изъян — кривой шов на чужом жилете или неверный тон скатерти — и заставляла окружающих страдать от собственного несовершенства.

— Дорогой Бильбо! — пропела она грудным, обволакивающим голосом. — Как я рада! Вы так редко балуете меня визитами.

Голос её оказался безукоризненно поставленным: мягким, музыкальным и глубоким. Таким голосом следовало декламировать древние саги, отдавать распоряжения фамильному дворецкому или деликатно сообщать окружающим, что они глубоко разочаровали вас самим фактом своего рождения.

— Благодарю Вас за приглашение, Примула, — Дима изобразил подобие поклона.

Она кивнула. Ровно настолько, чтобы проявить вежливость, и в то же время сохранить дистанцию превосходства. После чего заняла кресло напротив. Именно «заняла», так генерал занимает господствующую высоту перед решающим сражением, не оставляя противнику шансов на манёвр.

Теперь, находясь в непосредственной близости, Дима начал подмечать детали. И именно в них крылась главная проблема. Проблема заключалась не в высокомерии, высокомерных дураков он повидал немало и в прошлой жизни. Настоящая беда была в том, что Примула почти всегда была права.

Судьба проявила к обитателям Шира жестокое чувство юмора: она наделила Примулу не просто амбициями, но и пугающе безупречным вкусом. Если бы она была безвкусной выскочкой, над ней бы просто посмеивались за спиной. Но она была гением гармонии. Дима снова окинул взглядом комнату. Каждая линия мебели, каждый оттенок гобелена сочетались друг с другом с такой силой, что хотелось аплодировать неизвестному дизайнеру. А потом он вспомнил, что дизайнером была сама хозяйка, и его ладони предательски похолодели.

Примула перехватила его взгляд и улыбнулась, едва заметно, одними уголками губ. Так улыбается профессор, наблюдая за нерадивым студентом, который наконец-то, после долгих мучений, осознал элементарную теорему.

Она слегка коснулась его руки. Прикосновение было невесомым, но Дима почувствовал, как внутри что-то кольнуло.

— Настрой сеть. — Сказал он себе.

В чайной комнате пахло лавандой, бергамотом и едва уловимым ароматом амбиций. Примула взяла чайник и принялась разливать чай. Бильбо взял кекс. Вкусно. Бергамот приятно горчил.

— Я слышала, вы помогли Хамфри Грубберу? — щебетала она, улыбаясь при этом так, что на щеках проступили очаровательные ямочки. — Какой вы добрый… Хотя жена Хамфри болтает, будто вы его околдовали. Глупости! Но вы же Тук по матери, а Туки всегда были такими… особенными.

Бильбо почувствовал, как его сеть ощутимо дёрнулась. Он попытался разглядеть магическую структуру Примулы — и содрогнулся. Её магия ни капли не походила на грубые нити Лобелии. Это была тончайшая, призрачная паутина, мерцающая холодным голубоватым светом. Каждая нить, сплетённая с ювелирной точностью, тянулась прямиком к его глубоким страхам и потаённым сомнениям.

— Она уже начала, — понял он. — С первой фразы. С первого глотка чая.

Он попытался ментально закрыться, но его нити уже безнадёжно запутались в её кружеве. Примула продолжала щебетать о погоде и поэзии, и каждое слово ложилось новым узлом.

— Ой, а вы знаете, что Лобелия вернулась от вас вся бледная? — Примула наклонилась к нему, пахнуло ванилью и корицей. — Я так испугалась за Вас! Вы, наверное, чем-то её расстроили? Бедная Лобелия, она такая чувствительная…

— Она на меня напала, — выдавил Дима.

— Ах, что Вы! — Примула звонко рассмеялась. — Лобелия? Напала? Она же дама! Она просто хотела поговорить. Вы всё неправильно поняли. Вы такой милый, когда злитесь, но иногда Вы слишком мнительный.

Дима попытался плести свою паутину. Собрал остатки сил, потянулся к её сознанию, и наткнулся на стену. Не грубую, не резкую, а мягкую, как перина, но абсолютно непроницаемую. Все его тонкие нити вязли в этой перине, как мухи в киселе.

— Ах, Бильбо, вы какой-то напряжённый! — Она пододвинула ему тарелку с кексами. — Скушайте ещё. Выпейте чаю. Зелёный чай успокаивает. Я заварила его специально для вас.

«Она меня обрабатывает! — Дима едва не вскрикнул. — Так же, как я того простака Хамфри!»

Он боролся. Рвался, перестраивал защиту, искал лазейки, всё было впустую. Это была не просто магия, это была Школа. Тщательно отшлифованное веками искусство Брендибаков. Против этого монолита его навыки самоучки, которыми он, ещё вчера, так гордился, выглядели детским лепетом.

— Знаете, Бильбо, — сказала она, внезапно становясь серьёзной. — Мы ведь знакомы почти двадцать лет. Я думаю, что нам пора подумать о будущем.Бэг-Энд слишком велик для одного хозяина. А я так хорошо готовлю… И Вы такой… такой замечательный.

В её глазах не было нежности. Только безупречный, холодный расчёт.Дима понял: она уже всё решила. В её голове они уже женаты. Она уже переехала в Бэг-Энд, переставила мебель, сменила шторы, а его, Диму, она уже начала переделывать. Для его же блага, конечно.

— Мой дорогой Бильбо, — Примула пригубила чай, едва коснувшись губами края чашки, и замерла на секунду, чтобы дать ему возможность полюбоваться изящным изгибом своего запястья. — Вы должны признать, что этот купаж из бутонов Синих гор раскрывается в этой комнате совершенно иначе, чем в ваших… скромных угодьях. Здесь есть драма. Есть глубина мысли.

— Безусловно, Примула, — Дима натужно сглотнул, чувствуя, как воротник рубашки снова начинает давить. — Чай… весьма крепкий. И комната у вас… как бы это выразиться… королевская. Милли говорит, что ваш фарфор — лучший во всем Шире.

Примула снисходительно улыбнулась, словно услышала лепет ребёнка. Она плавно перевела взгляд на своё отражение в позолоченном зеркале, чуть довернув голову, чтобы свет, проходящий сквозь витраж, идеально подчеркнул алебастровую линию её щеки. На мгновение она замерла, мысленно задыхаясь от восторга перед собственным совершенством.

— Ваша Милли — милая женщина, Бильбо, но её представления о «лучшем» трагически ограничены глиняной посудой комнатного обжига, — отрезала она мягко, но непреклонно. — То, что вы видите перед собой — не просто фарфор. Это манифест. Мой разум и моё чувство прекрасного требуют именно такой огранки, и ни децимом меньше. Я искренне рада, что вы способны это оценить. По крайней мере, ваш жилет сегодня подаёт робкие надежды на то, что в вас теплятся проблески истинного вкуса.

Дима вспыхнул. Он чувствовал себя одновременно польщённым и раздавленным её чудовищным апломбом. На мгновение Примула посмотрела на него с тенью искренней жалости. Ей стало почти до слёз жаль этого простого, добродушного хоббита, на которого вот-вот должно было обрушиться столь колоссальное и незаслуженное счастье.

— Что ж, Бильбо… — Она опустила руки на колени, позволив тяжёлому шёлку платья заструиться вокруг неё безупречными складками.

Примула взглянула на него с глубоким, благодетельным состраданием — так боги взирают на смертных, прежде чем навсегда изменить их участь.— Вы даже не представляете, мой дорогой, как крупно вам повезло. Моя любовь, мой интеллект, само моё присутствие в вашем доме… это полностью перекроит вашу серую, скучную жизнь. Вы станете самым облагодетельствованным хоббитом в истории нашего народа. Я превращу вашу нору в шедевр, а из вас сделаю истинного джентльмена. Вы ведь сейчас на седьмом небе, не так ли?

Дима открыл рот, глядя на свою прекрасную, утончённую и абсолютно пугающую невесту. В этот момент он отчётливо понял: ему только что предъявили контракт на пожизненное рабство в самом изысканном музее Средиземья. Но под гипнозом её ледяной, абсолютной уверенности он смог лишь беззвучно кивнуть, судорожно сжимая в ладони крошечную, хрупкую и пустую чашечку.

Он боролся ещё час. Затем силы окончательно иссякли. Его собственная сеть была изодрана в клочья, а мысли превратились в вязкую кашу. Дима перестал сопротивляться и просто бездумно уставился в потолок. Он был опутан с головы до ног — призрачные нити Примулы на поверку оказались прочнее гномьей стали.

— Наконец-то вы расслабились, — мягко улыбнулась она, словно паук, завершивший кокон. — Давайте допьём чай, и я провожу вас.

Когда он вышел на свежий воздух, его ощутимо шатало. Едва переставляя чужие, налитые свинцом ноги, Дима побрёл в сторону Бэг-Энда. В голове стоял непрерывный, глухой гул.

— Я проиграл, — обречённо бормотал он под нос. — Как же позорно я проиграл…

Дома он машинально проглотил ужин, совершенно не чувствуя вкуса, и заперся в кабинете. Он отчаянно пытался разорвать путы до глубокой ночи, но магия Примулы была везде: в воспоминаниях о кексах, в тонком аромате лаванды, в каждом эхе её недавнего голоса. Казалось, сам воздух норы был намертво пропитан ею. К полуночи он сидел прямо на полу, мокрый от пота, с абсолютно пустой головой и тупой, ноющей болью в груди.

— Она сильнее, — признал он вслух, глядя в темноту. — За ней стоит настоящая Школа, а я всего лишь жалкий дилетант… Я проиграл и понятия не имею, что с этим делать.

Он рухнул в кровать, не раздеваясь. Перед тем как сознание погасло, он услышал в голове её ласковый шёпот:

— Вы такой замечательный, Бильбо. Мы обязательно поженимся. В четверг. После мятного чая...