Студент

Глава 1

Пролог

В «Гамбурге» стоял гул пятничного вечера, и атмосфера бара отлично подходила для того, чтобы снова почувствовать себя живыми людьми.

Мы наглухо оккупировали угловой диван, и на столе уже выстроилась внушительная батарея пивных кружек. Повод для встречи был не самый приятный.

— …Так что всё, пацаны. Финита ля комедия. Занавес, — глухо, словно из бочки, произнёс Денис.

Смотреть на него было тошно. Наша двухметровая скала, вышибающая двери должников и алиментщиков, сидела сгорбившись, как будто под опись попал он сам.

— Собрала вещички и свалила к какому-то хмырю, любовнику, — процедил он, отставляя кружку.

— Так радоваться надо, братан, — произнёс Влад, не отрываясь от стейка.

За столом стало тихо.

— Чего? — Дэн медленно поднял голову.

— Того. Радоваться, говорю. — Влад дожевал и вытер губы салфеткой.

— Ты сейчас серьёзно? — Костяшки у Дэна побелели на кружке. — Мне — радоваться? Мы пять лет вместе были.

— Четыре, — сказал я.

Он развернулся ко мне.

— Что?

— Четыре года вы прожили. Не пять.

— И ты туда же?! — Дэн грохнул кружкой о стол так, что подпрыгнули вилки. — Пацаны, вы охренели? Я к вам пришёл, а вы…

— Дэн. — Я подался вперёд. — Дай мне минуту, потом хоть в морду.

Он молчал, а не в драку полез. Уже хорошо.

— Она ушла. Так?

— Ну, — кивнул он, насупившись.

— К мужику, которого успела найти?

— К чему ты клонишь? — с подозрением спросил Дэн.

— К тому, что прямо сейчас она сидит у подруги на кухне и рассказывает свою версию. Или даже этому бедолаге на мозги капает. Как ты бухал и поднимал на неё руку. Как она терпела, а потом всё-таки нашла в себе силы уйти, — хмыкнул я.

Марат коротко усмехнулся в кулак и отвёл глаза.

— Да я её пальцем ни разу не тронул! — Дэн привстал и начал заводиться. — Ни разу, слышишь?! Я на неё голос-то повышал два раза за всю жизнь!

— Знаю, — сказал я. — И Влад знает, и Марат знает, а больше — никто.

Он сел обратно. Медленно.

— Проверять никто не пойдёт, — добавил я.

— И чему тут радоваться? — уже более спокойно спросил он.

— Тому, что это случилось сейчас. — Я взял свой стакан. — Ты каждый день ходишь по должникам. Скажи мне, кого ты чаще всего видишь по алиментам?

Дэн не ответил. Он знал ответ лучше меня.

— Мужиков, — сказал я за него. — Которые точно так же ничего не подозревали, а потом им объяснили, что они плохие отцы, и выставили счёт. Ты им сам описи составляешь. Ты сам у них телевизоры выносишь.

Он смотрел в стол.

— А теперь прикинь, — я говорил тише, но не останавливался. — Всё то же самое, только через три года и с ребёнком. Ты его любишь, ты его растишь, ты за него глотку кому угодно перегрызёшь. И ровно поэтому ты на любых условиях подпишешь всё, что тебе подсунут. Она это знает. Я это знаю. И ты, когда чужие описи составляешь, тоже знаешь. Ребёнок — это не радость по такой схеме. Ребёнок — это рычаг, за который тебя держат.

Влад кивнул. Марат вздохнул. Дэн же пытался меня загипнотизировать.

— Или ещё лучше, — я сделал глоток из кружки. — Тебе за пятьдесят, дети уже выросли, ипотека выплачена — и вот тут всё вскрывается. А заодно выясняется, что дети не твои.

Дэн не пошевелился, но лицо изменилось.

— Ну так-то… — начал он и замолчал.

Он взял новую кружку, отпил и уставился в стол. Марат протянул руку и хлопнул его по плечу — без слов, коротко.

— И вот ещё что. — Я подождал, пока он поднимет глаза. — Обжёгся — бывает. Только крест на остальных не ставь, а то я тебя знаю. Есть нормальные девчонки. Найдёшь ещё себе.

Дэн ничего не ответил, но плечи у него опустились — отпустило.

К столику подошла официантка, выставила пенное, ловко смахнула пустую тару и ушла. Мы, не сговариваясь, проводили её взглядом.

— Слушайте, мужики, — сказал вдруг Марат. — Я, наверное, с вами теперь долго ходить не смогу.

— В смысле? — Влад опустил бокал.

— В прямом. — Марат потёр лицо ладонями. — У нас сокращение, списки уже готовы. И я задницей чую, что вылечу одним из первых. — Он пожал плечами. — А у меня ипотека. Ленка в декрете, мелкий растёт. Так что пиво по пятницам придётся из бюджета вычеркнуть.

— Да хорош париться! — Влад перегнулся через стол и ткнул в него пальцем. — Я тебе сколько раз говорил: переходи к нам. Опыта бумажной работы и поиска спрятанных активов у тебя как говна за баней. Выгонят — пойдёшь ко мне. Банкротств в стране море, работы непочатый край. В первый месяц миллионов не обещаю, но на ипотеку и памперсы хватит. И главное — никакого начальства над душой.

— Спасибо, конечно, — Марат покрутил кружку на подставке.

— Но? — покосился на него Влад.

— Но я там главный специалист. — Он поднял глаза. — Один шаг до зама, два — до начальника отдела. Столько лет шёл. А у тебя я кто? Подмастерье.

— Зато с деньгами, — сказал Влад.

— Влад, — протянул Марат.

— Что «Влад»? Тебе другое место должны были предложить, а не просто под зад ногой. Так что…

Марат помолчал, покрутил кружку.

— Подумаю.

Сказал он это в сторону и потянулся к кальяну. Разговор повис.

— Эх. — Я откинулся на спинку дивана. Крепкий стаут уже развязал мне язык. — А у вас хоть движ какой-то. Хоть варианты. А я пролетел. Всерьёз и надолго.

— Ты же повышения ждал, — сказал Влад.

— Ждал. Вскрыл схему с левыми кредитами, собрал базу — не отвертятся, уедут надолго. Думал, всё, кресло моё. — Я усмехнулся. — А на днях нам представили нового начальника отдела. Сынка одного хрена с горы.

— Толковый хоть? — спросил Дэн.

— Он сегодня на планёрке на полном серьёзе предложил, — я сделал паузу, — строить с должниками доверительные отношения. Входить в положение. Договариваться по-хорошему.

— С кем договариваться? — Влад поперхнулся.

— С профессиональными кидалами. С теми, кто стариков на квартиры разводит. Входить в положение. — Я допил стакан. — Сижу, смотрю по логам, как мимо меня проходят миллионы. Пошагово знаю, кто и как их тащит, в том числе и из наших. А этот всё спускает на тормозах.

— Никто нас не понимает, кроме нас самих, — подытожил Дэн.

Он заметно ожил — от чужих бед всегда легчает. Поднял кружку.

— Ну, за нас, пацаны. За умных работяг в мире непробиваемых идиотов.

— За нас! — мы дружно и яростно сдвинули бокалы.

— Матерь божья… — вдруг завороженно пробормотал Влад, уставившись куда-то мне за спину. — Вы только посмотрите на это.

Мимо нашего столика, ритмично цокая каблуками и плавно покачивая бёдрами, проплыла мечта состоятельного пенсионера. Идеальная, оттюнингованная блондинка в платье-резинке, обтягивающем всё, что можно и нельзя. Но Влад смотрел не на неё.

Владельцем этого силиконового великолепия оказался весьма колоритный персонаж лет пятидесяти с небольшим. Бритый наголо, с бычьей шеей, на которой тускло и тяжело поблёскивала золотая цепь толщиной с мой большой палец. Правую руку оттягивала печатка. А под левой мышкой этот дядя бережно нёс барсетку.

И вот тут я залип. На пальце. Ниже печатки, на безымянном, темнела наколка. Перстень. Старая, расплывшаяся, почти в цвет кожи.

— Ископаемое, — сказал Марат. — Я думал, они вымерли.

— Эволюционировали, — Влад повернулся посмотреть. — У бати на рынке такой же кадр территорию держал. Он с ним, между прочим, нормально общался.

— Ага.

— Что «ага»? Батю один раз в подсобке зажали — так он вышел оттуда своими ногами. Двумя дублёнками отделался и ящиком водки.

— Повезло.

— Не повезло, а голову на плечах имел. — Влад качнул бокалом. — Кто себя поставил, того не трогали. Это правило было.

Марат затянулся кальяном и долго выдыхал.

— Не начинай, — сказал Влад.

— Я ещё ничего не сказал.

— Я по лицу вижу.

— У меня дядька был, — сказал Марат. — Маминой сестры муж. Точку открыл в девяносто третьем, стройматериалы возил. Здоровый такой мужик, два метра, борода. На борцовском ковре в молодости тренировался. Думал — нормально решит, если что. — Марат снова затянулся. — В девяносто шестом нашли в лесопарке за Дербышками. Без головы. Голову так и не нашли, кстати. Батя после похорон собрал всех, ночью посадил в машину — и в Питер. Тётка с двумя детьми осталась там, продавала квартиру через каких-то людей — её обули, естественно. Приехала к нам потом, жила полгода на кухне. — Он помолчал. — Двоих подняла. Одна. Ни разу не заныла при нас.

Над столом ненадолго повисло молчание.

— Ну, у вас в Казани был полный трэш, я слышал, — осторожно сказал Влад. — Казанский феномен, группировки, всё такое. Это исключение. В целом-то по стране…

— В целом по стране, — спокойно перебил Марат, — дядьку убили, а отец ждал, что и за нами приедут. — Он пожал плечами. — Это, конечно, не «в целом». Это так, штрих.

Влад поднял ладони, как бы говоря «понял-понял», и потянулся за бокалом.

— Ладно, мужики, чё мы как на поминках. Давайте про хорошее. — Он откинулся на спинку дивана. — Вы поймите, тогда возможностей было — улицы золотом мостить. Мой отец в восемьдесят девятом был обычным работягой в каком-то НИИ. В девяностом он впервые поехал в Польшу. В девяносто втором уже катался по заграницам. В девяносто четвёртом открыл первый ларёк на Каховке. В девяносто шестом у нас была трёшка на Кутузовском. — Влад слегка пристукнул бокалом по столу, аккуратно, чтоб не расплескать. — Лопатой, пацаны. Реально лопатой. Сейчас так уже не поднимешься, как бы ты ни рвал жилы. Такая эпоха раз в сто лет.

— Эпоха была — раз в сто лет, — задумчиво повторил Марат. — Это да. Дядьке моему тоже эпоха выпала.

— Не передёргивай, — поморщился Влад. — Я ж не говорю, что не убивали. Я говорю — кто соображал, тот делал. Кто рыпался без понимания — тот, естественно…

— Слышь, — вдруг негромко сказал Дэн.

Мы оба обернулись. Дэн до этой минуты сидел молча. Глаза у него были тяжёлые, словно немного остекленевшие — то ли от пива, то ли ещё от той своей истории про развод.

— А у моих жратвы не было.

— Чего?

— Того. — Дэн потёр лицо ладонью. — Забей.

Он потянулся за кружкой, отпил, поставил обратно. Никто ничего не сказал.

— Батя на Звезде работал, — сказал он всё-таки. — Завод встал в девяносто третьем. Денег не было вообще, продукцией давали. Утюги какие-то. Кастрюли. Носки один раз выдали, мужские, мешок. Мать их полгода куда-то пристраивала.

— Носки? — переспросил Марат.

— Носки. — Дэн криво усмехнулся. — До сих пор дома лежат две пары. Не выкидывает.

Он снова замолчал, и я думал уже, что всё.

— Я мелкий был, не понимал ничего, — сказал он в стол. — Мне казалось, нормально живём. Это уже потом мать проговорилась. Девяносто шестой, Новый год. Мы с сестрой спим, а они на кухне сидят вдвоём. Шпроты. Одна банка.

Влад что-то начал и не договорил.

— Да ладно, чего вы. — Дэн дёрнул плечом. — Все так жили. Нормально всё.

Он допил и уставился в пустую кружку.

— А в пятнадцать я один раз ночью встал. Батя с дня рождения пришёл, выпивший. Сидят с матерью на кухне, вспоминают девяносто четвёртый. Как тушёнку на неделю растягивали, с луком, с хлебом. — Дэн помолчал. — Я обратно ушёл. Он бы не хотел, чтоб я видел.

— Эпоха была, — сказал Дэн. — Это да.

Влад набрал воздуху.

— Ну… брат, у каждого свои девяностые.

Дэн не ответил.

— Я ж не спорю, было всякое, — сказал Влад. — У нас тоже не сразу. Батя в первый год вообще…

Он посмотрел на Дэна и не стал договаривать.

Марат перегнулся через стол и стукнул своим бокалом о Дэнов. Ничего не сказал. Они выпили.

А у меня внутри неприятно проворачивалось.

Мать со второй смены приходила и в холодильник заглядывала. Не поесть — посмотреть, ел я или нет.

И сосиску она резала пластинками. Тонкими, чтоб казалось, что много.

Я про это давно не вспоминал. И сейчас не собирался.

Девяностые были дикой, но энергичной эпохой, где умные поднимались, а тупые отлетали.

Родители у меня были умные.

Я взял кружку и обнаружил, что пью не потому, что хочу.

— Пацаны.

Получилось громче, чем надо. Марат обернулся.

— Вы «Жмурок» пересмотрели. И «Бригаду». Это же ошибка выжившего в чистом виде, вам её на первом курсе должны были объяснить.

— А ты, значит, не ошибаешься, — сказал Марат.

— А я вникаю в архитектуру. — Я поставил кружку и сцепил пальцы в замок. — Вся эта система на чём держалась? На понтах, малиновых пиджаках и животном страхе. Всё. Больше там ничего не было.

Влад закивал раньше, чем я договорил. Ему было всё равно что, лишь бы не про шпроты.

— Закиньте меня туда сейчас. Меня! С моими мозгами.

Дэн даже не поднял головы. Но плечи у него отпустило, и я почему-то от этого завёлся ещё сильнее.

— Я бы этих бабуинов с пушками развёл, как слепых котят. Зачем брать в руки ствол? Зачем стрелять? Любой вопрос можно решить. Прижать конкурента так, что он сам приползёт на коленях и принесёт ключи от сейфа. Главное — понимать, как устроена система, и методично бить по уязвимым местам. А я это умею. Я бы за пару лет построил там теневую империю без единого выстрела.

— «Безопасник-Инкорпорейтед»! — заржал Влад, хлопнув ладонью по столу и подняв бокал. — Звучит круто! За светлые умы и упущенные исторические возможности!

— За нас, — тихо сказал Марат, поднимая свой.

Дэн поднял бокал последним.

— За нас!

— Простите, что вмешиваюсь.

Голос был тихий, почти извиняющийся. Возле нашего столика притормозил тот самый мужик с барсеткой.

— Вы там про котят говорили. Я не расслышал, кто кого.

Он улыбался — так, как улыбаются детям.

Влад засмеялся первым. Слишком быстро.

— Да это мы так, теоретически…

— Я не к вам. — Он даже не повернул головы. Смотрел на меня. — Я к молодому человеку. Повторите, если не трудно.

Я мог отшутиться. Но трое своих сидели и смотрели.

— Любой вопрос можно решить, — сказал я, глядя ему в лицо. — Прижать конкурента так, что он сам приползёт и принесёт ключи от сейфа. Главное — понимать, как устроена система, и методично бить по уязвимым местам.

Лицо у него не выражало ровным счётом ничего.

Он выслушал. Кивнул.

— Правильно говорите, — сказал он наконец. — Умные так и рассуждали.

Он поправил барсетку под мышкой. Наколка на безымянном вблизи оказалась совсем блёклой, я бы и не разглядел, если б не искал.

— Мне в девяносто третьем было двадцать два. Нас во дворе было одиннадцать человек. Умных — четверо.

Я ждал продолжения, но продолжения не было.

— Хорошего вечера.

Он забрал свою блондинку у гардероба, помог ей с шубой, и они вышли. Через стекло было видно, как он открывает ей дверь машины.

— Нормально, — сказал Влад в наступившей тишине. — Нормально пообщались, а? Мужики, ещё по одной?

Он уже махал официантке. Марат всё ещё смотрел на дверь. Дэн разглядывал дно бокала.

— Одиннадцать человек, — проговорил Марат. — Из них четверо умных. И где они теперь, интересно, эти четверо?

Никто не ответил, да он и не спрашивал.

Потом принесли ещё, и разговор пошёл своим чередом. Влад рассказывал, как у него на прошлой неделе должник спрятал экскаватор в чужом гараже, и мы ржали, а я подливал себе и думал, что вечер, в общем-то, удался. Дэн отошёл, вернулся уже с телефоном в руке и с довольной мордой — то ли всё-таки взял у официантки номер, то ли просто сделал вид.

Пиво в какой-то момент стало отдавать железом. Я подумал — недомытая кружка, отставил, взял чужую.

Марат мне что-то говорил. Я слушал и не понимал ни слова, хотя слова были русские. Кивал.

— Ты живой вообще? — спросил Влад.

— Живой.

Своего голоса я не услышал.

Дальше было плохо. Меня повело так, что я схватился за стол, а стол оказался мягкий. Кто-то смеялся. Свет над нами дёргался, будто в лампе замыкало, и никого, кроме меня, это не смущало.

Надо на воздух, подумал я. Сейчас встану и выйду.

Встать не получилось.

Уже щекой на скатерти я успел удивиться, какая она холодная. И вспомнил, ни к селу ни к городу, как он поправляет барсетку под мышкой.

Одиннадцать человек. Умных четверо…

Глава 2

Глава 1

— Дзиинь, дзиинь, — раздалось рядом, резко и противно.

Я подскочил, и рука на автомате рванула к тумбочке — туда, где на зарядке всегда лежит телефон. Пальцы впечатались во что-то железное и трясущееся, как припадочное. Оно отлетело и брякнуло об пол, что-то в нём хрустнуло — и всё стихло.

Я разлепил один глаз.

На полу, завалившись на бок, лежал будильник. Механический. С отбитым уголком корпуса и облезлым циферблатом.

Это ещё что за древность?

Голова гудела, во рту стояла кислятина с привкусом дешёвого табака.

«Так. Стоп», — еле шевельнулись мысли.

Я медленно повёл глазами по сторонам и охренел. Вместо натяжного потолка надо мной висела кривая побелка с жёлтыми разводами. В углу над карнизом покачивалась паутина — паук там явно жил не первый сезон, с пропиской и трудовым стажем.

Обои блёкло-зелёные, с каким-то странным узором, отошедшие на стыках. Чуть повыше тумбочки была прилеплена переводка с мотоциклистом. Выцветшая, и из-под неё просвечивала другая, олимпийский мишка.

Пахло пылью, нафталином и почему-то палёным.

Я сел рывком, комната качнулась — и вот тут до меня дошло. Тело было не моё.

Лёгкое до отвращения и худое. Будто меня взяли и ужали раза в полтора по всем габаритам. Плечи сутулились сами по себе, без моего участия. Словно я и не ходил в зал по три раза в неделю, через не хочу.

Я поднял руку. Тонкое запястье, пальцы под стать. Кожа чистая и гладкая, без шрамов, которые давно стали частью меня.

— Влад? — каркнул я. — Дэн? Марат? — Голос сорвался ни следа того баритона, лишь тонкий голосок.

— Парни, хорош. Не смешно уже. Вы мне чего в кружку плеснули?

Тишина. Только за тонкой дверью с мутным стеклом кто-то надсадно закашлялся.

«Спокойно, Андрюха. Думай и не ссы», — пронеслось в голове.

Пранк? Квест-комната? Эти клоуны налили мне какой-то дряни, погрузили в тачку и завезли в убитую хрущёвку, снятую на сутки у вокзального барыги. Сейчас вылезут из шкафа с камерой и будут ржать до утра.

Только вот как с телом-то быть? Ужать меня в полтора раза за одну ночь — это фантастика какая-то или меня так жёстко кроет?

Я ущипнул себя за предплечье.

— Ля, — поморщился я, больно.

Взгляд зацепился за стену над тумбочкой. Там криво висел отрывной календарь. Сверху — замусоленная картинка с тремя котятами в плетёной корзине, такие у моей бабули висели на кухне. Ниже, на серой шершавой странице:

10 июня. Пятница. 1994 год.

Я хмыкнул.

— Декораторы хреновы. Заморочились, — прозвучало неубедительно и жалко.

Я слез с кровати. Панцирная сетка под весом прощально лязгнула. Босые ноги встали на ледяные половицы, крашенные толстой жёлто-коричневой потрескавшейся краской. Половица подо мной прогнулась и охнула.

«Ладно. Проверим», — выдал мозг.

Окно было в двух шагах.

Подоконник широкий, крашенный, исцарапанный, в бурых кругах от горшков. У стекла лежала на боку дохлая муха. Рама деревянная и рассохшаяся.

Я отдёрнул тяжёлую штору и прижался лбом к стеклу. Двор развернулся передо мной во всём своём первозданном великолепии.

Разбитый вдрызг асфальт, в выбоинах стоячая вода. Между двумя пятиэтажками с серыми торцами натянуты бельевые верёвки, и на них лениво качаются простыня и здоровенные мужские трусы. У дальнего подъезда прямо на земле, на расстеленном картоне, сидели трое мужиков и пили из горла что-то прозрачное, закусывая из общей газеты. У мусорных баков ржавел остов сгоревшего «запорожца» — без колёс, без стёкол. Под ним, как у себя дома, разлеглась рыжая кошка.

Ни одного пластикового окна. Все рамы деревянные, у кого-то створка забита фанерой. На балконах — лыжи, банки, велосипедные рамы, рулоны рубероида. Бельё. Везде бельё.

Я стоял и смотрел, пытаясь осознать увиденное.

Ноги подкосились, и я сел прямо на пол, привалившись спиной к батарее. Батарея была холодная, шершавая, в наплывах старой краски.

Значит, не розыгрыш и не сон! И вот тут меня накрыло по-настоящему. Бар. Кальян и пиво, да мой собственный голос: закиньте меня туда сейчас. Меня! С моими мозгами.

Хотел? Ну, получи.

Я закрыл глаза, откинул голову на батарею и коротко, зло рассмеялся. Вышло сипло, чужим голосом.

«Допустим, я не сошёл с ума. Допустим, это случилось. Как — не важно. Важно, что дальше», — и я начал брать себя в руки. Надо понять, с чем работать.

Я поднялся, держась за подоконник, и повернулся к шкафу. В его дверцу было встроено зеркало. Оттуда на меня смотрел кто-то другой.

Бледный лопоухий пацан с русыми патлами. Прыщ на подбородке — настоящий, юношеский. Треники, растянутые на коленях, и линялая футболка с выгоревшим принтом: не то динозавр, не то логотип какой-то забытой конторы.

Я медленно поднял руку, и пацан поднял свою. Опустил и он опустил. Сердце застучало часто и мелко. Шея цыплячья, а плечи узкие и ключицы торчат. Руки-спички, ростом от силы метр семьдесят.

— Ну хоть мозги мои остались при мне. Хотел девяностые? — тихо спросил я у лопоухого. — Ну здравствуй.

Из-за двери потянуло жареным луком.

Я оглянулся на дверь, ещё раз на зеркало и двинулся из комнаты. Она скрипнула так, что я поморщился.

Коридор был узкий и тёмный, в нём был свален разный хлам: картонные коробки, пылесос «Тайфун» с пожелтевшим шлангом, трёхлитровая банка с гречкой, авоська с пустыми бутылками у стены.

На крючке вешалки висела мужская кепка-шестиклинка и потёртая болоньевая куртка.

С кухни дребезжало радио:

«...сегодня в три часа пятьдесят пять минут утра в Москве, на Большой Коммунистической улице, в доме номер семнадцать, произошёл взрыв. По предварительным данным, взрывное устройство было заложено на чердаке двухэтажного здания, принадлежащего государственному предприятию „Нефтебур“...»

Я остановился посреди коридора и прислушался.

«...взрывом разрушено чердачное перекрытие. Жертв, по предварительным данным, нет. Возбуждено уголовное дело...»

Диктор говорил это ровно, протокольно, без единой интонации. Я двинулся вперёд. Кухня оказалась метров шесть от силы.

На газовой плите с почерневшими от жира решётками пыхтел закопчённый чайник. Над плитой к стене была приклеена вырванная из журнала картинка с цветущей яблоневой веткой. На подоконнике стояла трёхлитровая банка с мутноватой водой, в которой кисла марля, радиоприёмник и керамическая пепельница, набитая окурками до краёв.

У обшарпанного стола стояла женщина в выцветшем байковом халате.

Худая и сутулая. Чёрные волосы стянуты на затылке куском резинки. В одной руке деревянная лопатка — она вяло помешивала что-то шкворчащее на сковороде, в другой дымилась сигарета.

Она обернулась на мои шаги. Лицо у неё было в мелких морщинах, а в глазах стояла такая тяжесть, что от одного взгляда хотелось отвернуться.

— Встал, Андрюша?

Голос у неё был надтреснутый и тихий. Она суетливо стряхнула пепел в раковину и торопливо притушила окурок о край пепельницы.

— Умывайся и садись. Я макароны вчерашние разогрела с лучком, как ты любишь, — улыбнулась она с теплотой.

— Ага, — выдавил я. — Доброе утро, — и развернувшись, двинул в ванную.

Санузел был совмещённый. Раковина с зелёным налётом у слива, тусклое зеркало с трещиной в углу, кусок хозяйственного мыла на блюдце.

Я плеснул в лицо холодной.

На меня снова посмотрел лопоухий — теперь ещё и с мокрой чёлкой, прилипшей ко лбу. Я попробовал сделать нормальное лицо, а получилась какая-то виноватая гримаса.

Вернувшись на кухню, сел на табуретку, и она заходила подо мной ходуном.

Женщина поставила передо мной треснувшую фаянсовую тарелку. Макароны, блестящие от масла, с крупно нарезанным жареным луком. Кусок чёрного хлеба и стакан чая.

— Кушай, пока горячее, сынок. — Она села напротив и подпёрла щёку рукой. — У тебя ж сегодня экзамен.

Мама? Экзамен?

Я с трудом кивнул, подцепил вилкой макароны и еле удержал лицо. Такое я ел давно и был свято уверен, что эта страница моей биографии закрыта навсегда.

— Я тебе отцовские брюки погладила и рубашку белую, — сказала она. — Хорошо они на тебе сядут, Андрюш. Ты у меня уже совсем взрослый. Поступил-то сам, без блата, без копейки никому в карман… Горжусь тобой.

Она улыбнулась, и от этой улыбки лицо у неё ненадолго разгладилось. И я вдруг увидел, какая она была красивая.

— Главное — учись и не бросай, это твой единственный шанс. — Она помолчала. — А то так и будешь всю жизнь на рынке с этим Рубеном. Он же с тебя три шкуры дерёт, сыночек. Или думаешь, я не знаю?

«Мда. Весело. Рынок и Рубен», — промелькнуло в мыслях.

— Учись, — повторила она и опустила глаза. — Папка наш тоже умный был, Андрюш. Очень умный и хороший. Только без образования.

Голос у неё дрогнул, но она его удержала.

— Всё крутился, всё придумывал чего-то. Говорил: Лен, потерпи, я ж не для себя, я ж для вас. Он же не для бутылки старался, не как Генка со второго этажа. Он для нас.

Глаза у неё намокли, и она вытерла их тыльной стороной ладони, будто стыдилась.

— Только время сейчас такое… не для таких, как папка наш. Сожрут и не подавятся.

Она посмотрела в окно. Не на меня.

— А был бы диплом — может, и сидел бы сейчас с нами, чай пил.

Я смотрел в тарелку и очень хотел, чтобы она замолчала. Не потому что мне было её жалко. Хотя и жалко тоже. А потому что моя собственная мать говорила примерно то же самое и тем же голосом.

Позвонила как-то посреди совещания. Пирожков, мол, с капустой напекла, заехал бы, а я ей: мам, я же просил не звонить в рабочее время, у меня работа. Я был занят, всегда был занят.

— Обещай мне, что не бросишь, — сказала она.

— Обещаю. Мама! — проскрипел я с трудом.

Она кивнула и стала смотреть, как я ем.

Я ел и разглядывал её руки. Пальцы в трещинках, на подушечке большого — старый ожог от плиты. Потёртый воротник халата. Тонкая цепочка с крестиком на тонкой шее.

— Спасибо, мам. Вкусно было. — В этот раз далось как-то легче, и я отодвинул тарелку и поднялся. — Реально вкусно.

Она кивнула и отвернулась к плите, слишком быстро.

В комнате я натянул приготовленное.

Отцовские брюки — серые, в тонкую полоску, со стрелками — оказались велики катастрофически. Пришлось затянуть ремень до последней дырки, и дырка эта была проколота недавно. Ткань собралась на поясе нелепой гармошкой, а белая рубашка висела на плечах.

В коридоре она уже ждала. Держала в руках потёртый пакет с наполовину стёршимся логотипом «Pepsi», подклеенный изнутри прозрачной плёнкой, чтобы не порвался.

— Вот, я тебе всё собрала. — Она протянула пакет, чуть коснувшись моей руки. Ладонь у неё была холодная и шершавая. — Тетради, ручки, зачётка там. Ни пуха ни пера, Андрюша.

Пакет оказался почти невесомым.

Я посмотрел на неё, а потом неожиданно для самого себя шагнул вперёд и обнял.

— К чёрту, — сказал я ей в волосы. — Всё будет нормально. Слышишь?

Она замерла, и её ладонь осторожно легла мне на спину.

— Ну, ну, — улыбнулась она. — Иди уж, а то опоздаешь.

Я кивнул и отстранился. Дверь скрипнула, и я вышел.

В подъезде в нос тут же ударил запах: кошачья моча, жареная капуста, затхлая сырость из подвала. На стене между этажами кто-то вывел фломастером гигантское «ДДТ», а рядом — то, что обычно рисуют рядом. Окно на пролёте было выбито, дыра заткнута картонкой. На батарее под ним сидела трёхцветная кошка и смотрела на меня без всякого интереса.

Я двинулся вниз и принялся размышлять.

Судя по морде в зеркале, лет мне восемнадцать-девятнадцать. Студент, сегодня экзамен, причём хрен знает какой. Мать и отец покойный. Подработка на рынке у некоего Рубена.

Негусто.

На втором этаже из приоткрытой двери вывалился местный житель. Мужик лет сорока пяти, в засаленной синей майке-алкоголичке и трико с пузырями на коленях. На одной ноге стоптанный тапок, на другой носок, в зубах дымился «Беломор».

Перегаром от него шибало так, что у меня заслезились глаза. Он повернулся на шаги, прищурился, узнал.

— О, Андрюха! — Голос сиплый, надсаженный. — Ишь, вырядился. Прям директор овощебазы на партсобрании. Куда навострил лыжи в папиных чехлах?

Я уже почти прошёл мимо и открыл рот, но не успел.

— Слышь. — Он вдруг поймал меня за руку. — А батя-то твой…

Он шмыгнул носом и почему-то опустил глаза.

— Хороший мужик был. Хороший. Мы с ним по молодости на «Светлане» в одном цеху стояли. А он в эту коммерцию… эх.

Я замер. Может, ещё чего интересного скажет.

— Ты, это… — Мужик отпустил руку, отвёл глаза, неловко затянулся. — Ты мамку береги, ей и так досталось. Без папки вашего вон как живётесь.

Он покачал головой и выдохнул дым в сторону.

— Эх, Витька, Витька. Говорил же я ему — не лезь ты в эту торговлю, посиди на заводе ещё, перекрутится всё…, — он махнул рукой и отвернулся.

Я постоял ещё секунду и пошёл вниз, спустившись, толкнул тяжёлую деревянную дверь подъезда и вышел во двор.

Воздух был плотный и горячий.

— Тополиный пух, жара, июнь, — вырвалось из меня.

С другого конца двора, под чьим-то открытым окном, истошно, на весь район, орал пацан:

— Во-о-овка! Выходи-и-и!

За домами тяжело прогрохотал трамвай. На лавочке у соседнего подъезда сидели три бабки в платках и провожали взглядом каждого, кто выходил.

Меня тоже проводили. Одна, в выцветшем халате поверх платья, поджала губы и что-то шепнула соседке, и соседка покосилась. Мне показалось — с жалостью. Все всё знают про соседей.

Рука машинально хлопнула по карману. Достать смартфон, открыть карты. Пальцы нащупали пустоту. Я медленно опустил руку и прищурился от солнца.

Так, стоп.

А куда мне, собственно, идти? В каком институте я вообще учусь?

Я стоял посреди чужого двора, в чужих штанах на два размера больше, с пакетом «Pepsi», в котором лежали чужие тетради.

«Хорош. Нечего сказать» — пронеслось в голове и я усмехнулся.

Начинать придётся не с нуля, а с глубокого минуса.

Ну ладно, посмотрим, кто кого.

Глава 3

Глава 2

Я окинул двор взглядом — бабки на лавочке, бельё, обгоревший «запорожец» у баков, никого, кому до меня есть дело, — и сел на скамейку без спинки посреди двора. Пакет — на колени.

Где-то в нём должна быть информация. Должна же? По-хорошему, надо было в квартире хоть глянуть — ящики, полки и карманы куртки на вешалке. Да только я поплыл. Да и где там искать и что — тоже вопрос. Ладно, что есть, с тем и работаем.

И я полез в него, тетради, две. Общие, толстые. На первой обложке, в углу, старательно: «Одинцов Андрей, гр. Ф-104».

Уже хорошо. Фамилия и группа. Значит, где-то есть и остальное.

— Кар-р! — неожиданно раздалось над головой, и я аж подпрыгнул и начал оглядываться. На тополе прямо надо мной уселась ворона и уставилась на меня.

— Не мешай, — сказал я ей, и продолжил инвентаризацию пакета.

Ручка шариковая, колпачок обкусан, нервничал видимо. Газета, свёрнутая в трубочку, — вложена аккуратно, не сунута. На полях карандашом обведена заметка про курс доллара. Мать? Вряд ли и отложил.

Пальцы прошли по дну пакета и нашли сразу две корочки. Зачётка и студенческий.

Открыл зачётку. С чёрно-белой фотографии испуганно смотрел вчерашний школьник с торчащими ушами. Под ним — фиолетовая печать и аккуратные синие чернила:

«Одинцов Андрей Викторович, 1976 г. р. Санкт-Петербургский университет экономики и финансов. Финансово-экономический факультет».

Я выдохнул так, что плечи опустились сами.

ФИНЭК. Питер.

— Кар-р! — раздалось снова над головой.

— Да понял я, понял, — пробормотал я.

Меня отпустило — резко, это мой город. Серый, циничный и родной — я прожил в нём всю жизнь: Военмех, перевод на экономический, два банка, служба безопасности. Я знал его как собственную ладонь. Спальный район вокруг — не узнал, все таки почти тридцать лет разницы. Но кости города — улицы, мосты и набережные — те же. ФИНЭК сидит в бывшем Ассигнационном банке на канале Грибоедова. Трамвай, метро, пара пересадок — доберусь откуда угодно.

Маршрут построился в голове сам.

Я сгрёб всё обратно в пакет и встал. Ворона проводила меня взглядом и я ещё раз посмотрел вокруг.

Двор как двор. Серая шершавая пятиэтажка. Точно такая же стояла напротив, в три подъезда, с теми же бельевыми верёвками между балконами. На торце соседнего дома, под жестяным козырьком второго этажа, был приколочен синий жестяной указатель с потёртыми буквами. Я прищурился, разбирая.

«Ул. Карпинского, 28, корпус 2.».

Я выдохнул, Калининский район, гражданка. И прикинул маршрут, отсюда до метро «Академическая» минут десять пешком через дворы. Но я не был уверен, что «Академическая» в девяносто четвёртом уже открыта. Проверять не было желания, зато я точно знал, что прямо по Карпинского идёт трамвай.

Я заправил рубашку поглубже в отцовские брюки, поправил пакет с тетрадями под мышкой и пошёл со двора.

Сразу за углом дома, на растрескавшемся асфальте у обочины, красовался ларёк — выкрашенный ядовито-синей краской железный куб с окошком, забранным мощной решёткой. Витрина пестрела: блоки сигарет «Magna» и «L&M», пачки «Camel» в жёлтых картонках, аккуратные пирамидки порошка «Invite» — лимонного, апельсинового, какого-то ещё мутно-зелёного. И бесконечные ряды бутылок с надписью «Amaretto». Этот вездесущий ликёр стоял везде, прям маяк эпохи.

К стене ларька был приставлен перевёрнутый деревянный ящик из-под помидоров. На ящике сидели двое мятых мужичков и решали финансовую задачу повышенной сложности.

— Михалыч, ну твою ж мать, посмотри в носках! — надрывно шептал один. Свободной рукой он перебирал кучку грязных мелких монет, разложенных на куске картона. — Двести рублей до «Жигулёвского» не хватает! А продавщица, сука, в долг не даёт. Говорит — ревизия.

Второй, с лицом цвета переспелой свёклы и тонкими седыми волосиками, прилипшими ко лбу, угрюмо сопел и поочерёдно выворачивал карманы брюк. Из карманов он выуживал какой-то мусор, отсыревшие автобусные билетики и обломок жжёной спички.

По тротуару я двигался осторожно. Тело отказывалось слушаться и шаг получался коротким, я постоянно сбивался с ритма. Дважды я по привычке сунул руку в карман ища смартфон, прежде чем сообразить, что делаю.

Из соседнего двора с весёлым визгом, рассекая пыль, вылетел пацан лет десяти на красной «Каме». Я едва успел отскочить. Велик пронёсся в сантиметре от меня, пацан что-то заорал через плечо, не оборачиваясь.

— Башку оторвут тебе, шилопопый! — рявкнула вслед ему какая-то бабка с авоськой, стоявшая у соседнего подъезда. И обернувшись к собеседнице продолжила: — …и вот, Зин, она мне говорит — Тамар, ты представляешь, опять подняли. Ливерная — три с половой. Три с половиной, Зин! При том, что она ещё в марте была две.

— Так это что ж получается, — задумчиво откликнулась Зин, перекладывая авоську с правой руки в левую. — Почти в два раза. За три месяца.

— Ага. Я её внуку покупаю, а пенсия то шиш да ни шиша.

Я продолжил идти и сунул руку в карман. Пальцы нащупали смятую бумажку, и я ее вытащил. Зеленовато-синяя купюра. На лицевой стороне — Сенатская башня Кремля. На обороте — белый купол. Одна тысяча рублей. 1993 года, мятая и темная.

Я повертел её в руках. Сколько на них можно было купить — я понятия не имел. На сигареты «Magna», судя по витрине, хватит.

Трамвайная остановка нашлась через квартал — покосившийся павильон с обшарпанной лавкой, на которой уже томились две тётки с сумками и дед с газетой. Я встал с краю, под чахлую тень тополя, и приготовился ждать.

Ждать пришлось недолго. С грохотом, лязгом и диким скрежетом, к остановке подкатил красно-белый трамвай. Старая добрая «Машка». В моём настоящем детстве они ещё ходили, я их хорошо помнил. Здесь, в девяносто четвёртом, она выглядела не «старой доброй», а вполне ещё боевой.

Двери, скрипя и заедая открылась и меня сдавив с трёх сторон внесли. Я привык, что в давке толпа обтекает меня, а тут как сумку внесли. Я упёрся плечом, сколько мог, и вклинился к окну.

В вагоне было битком и жарко. Окна открыты, но толку от этого было мало — солнце било с правой стороны. Рядом — двое с папками, с одинаково взвинченными лицами, студенты. У двери сидел дед в кепке-шестиклинке и держал на коленях обвязанную бечёвкой картонку из-под яиц.

Я зацепился рукой за поручень и пристроился у окна.

— За проезд оплачиваем, не задерживаем! — рявкнул голос откуда-то из глубины вагона.

Кондукторша надвигалась медленно и неотвратимо, как ледокол в арктических льдах, мощно разводя пассажиров локтями. Это была женщина с комплекцией мастера спорта по тяжёлой атлетике, затянутая в синюю жилетку поверх цветастой кофты. На груди у неё на брезентовом ремне болтался моток билетов, на поясе висела внушительная кожаная сумка. На запястье — мужские часы «Командирские».

Когда она поравнялась со мной, я молча протянул ей тысячу. Она глянула на купюру, на меня и обратно на купюру.

— Мельче нет? — буркнула она, без надежды.

— Нет, — честно ответил я.

Кондукторша вздохнула и выхватила купюру из моих пальцев одним движением, оторвала от катушки билетик и ткнула мне его в руку. Полезла в сумку и отсчитала сдачу.

— Восемьсот, — буркнула она и поплыла дальше, безжалостно раздвигая пассажиров.

Я уставился на сдачу. Одна пятисотка с парусником, две сотки и пятидесятка. Значит, проезд — двести рублей. Двести рублей. Ровно столько, сколько двум мужикам у ларька не хватило на «Жигулёвское». Четверть пачки «Магны» с витрины. Грамм шестьдесят ливерной, если тётки у подъезда не врут. Как… — я снова поймал себя на том, что пытаюсь свести в голове баланс, для которого у меня нет статей.

Деньги я ловко рассовал по разным карманам, и снова прилип к стеклу.

И вот тут пейзаж окончательно дал мне понять, что я не дома.

Первые этажи зданий кипели. Над дверями бывших советских магазинов криво висели свежие, наспех сделанные вывески: «Обмен валюты», «Одежда из Европы», «Видеосалон» и «Аудио-видеокассеты». Реклама «МММ» — Серёжа Мавроди ещё гуляет, ещё не сел. На углу, у входа в полуподвал, стояла группа молодых ребят в кожанках и спортивных штанах: курили, что-то обсуждали, время от времени поглядывая на улицу. Мимо них прошла, прижимая к груди папку, женщина в строгом сером костюме — посмотрела под ноги, ускорила шаг.

— Да это всё Ельцин! Ельцин скотиняка я тебе говорю! — вдруг раздалось рядом, и я обернулся.

В двух шагах от меня, упершись пятой точкой в поручень, стояла бабка лет семидесяти в синем плаще и платке. Маленькая, сухая, кулак сжат, а глаза горят. Перед ней стояла её собеседница — крупная женщина в очках.

— Это всё он, родимый, со своими Чубайсами! — раскачивала бабка кулачком. — Развалили великую страну, понимаешь, и что теперь? Колбасы нет! То есть колбаса-то есть! Но за такую цену, какую советский человек платить не должен! Я свою пенсию получаю — и тут же её отдаю обратно государству же! За хлеб! За картошку! За проезд вот в этом трамвае! Это как называется?!

— Тамар Михайловна, ну вы тише, — попыталась осадить её собеседница, неловко оглядываясь.

— А чего тише?! — Бабка не успокаивалась. — Я что, неправду говорю? У меня сын в Воркуте без работы сидит — он мне неправду рассказывает? Шахту закрыли! Закрыли — и что теперь? Куда мужикам идти? В бандиты?! Так у нас половина двора уже в бандитах, у меня соседка Танька, у неё муж был — нормальный мужик, на заводе работал, теперь, говорят, в Купчино с какими-то крутится, домой ходит раз в две недели, а Танька с двумя детьми. Это что за жизнь?! Это что за жизнь, я вас спрашиваю?!

Мужик с яйцами на коленях невозмутимо качнул головой и сказал в пространство:

— Так пироги-то тоже у Брежнева не очень были, мать. Я в очереди за маслом часами стоял. А масло — по двести грамм в одни руки.

— Ой, да чтоб ты понимал! — бабка немедленно переключилась на нового противника. — Стоял он! Зато стоял ты за маслом, а не за хлебом! А зарплату тебе платили, между прочим, вовремя!

— Платили, — миролюбиво согласился мужик. — Только купить на неё было нечего.

— А сейчас всё есть, да? Видел?! Видел вон, на витрине у Сенной — «киви»?! Что такое «киви», я тебя спрашиваю?! Я что, его в рот возьму, это «киви»?!

Учительница молча поджала губы. Мужик хмыкнул и отвернулся к окну.

Я смотрел на неё и ловил себя на том, что составляю портрет. Семьдесят с небольшим. Из доходов — одна пенсия. Сын в Воркуте. Сбережения сгорели, виноватые назначены. Реалии нынешней жизни.

Я отвёл взгляд в сторону, чтобы не пялиться и зацепился за другое.

В двух шагах от меня, у окна, стояла девушка лет двадцати — простое платье в горошек, волосы в небрежный хвост. Одной рукой она держалась за поручень, в другой была раскрытая книга. Потрёпанный томик, на обложке два слова: «Марина Цветаева».

И она читала не отрываясь. Трамвай мотало и рядом орали, а она читала. Что-то в этой эпохе всё-таки было.

Трамвай тащил меня дальше — через мосты, через дома уставшие и облезлые. Над одним висел лозунг, который еще никто не догадался снять. Бабка ещё что-то говорила про Ельцина, но я уже не слушал и считал остановки.

И на конец на своей я вывалился из душного вагона и с наслаждением глотнул свежего воздуха. Передо мной лежал канал Грибоедова: та же гнутая чугунная решётка, та же тихая зеленоватая вода. Хоть что-то в этом городе не менялось никогда.

Я зашагал по набережной, и с каждым шагом навстречу всё гуще шла молодёжь — с папками, с тетрадями, с одинаково взвинченными лицами. Сессия. Все дороги здесь сейчас вели в одну точку.

И через пару сотен метров я увидел его.

Здание ФИНЭКа встретило меня тяжёлыми колоннами и облезлой штукатуркой. На фронтоне ещё проступал след советского барельефа, отбитого зубилом. По широким каменным ступеням текли вверх и вниз шумные потоки студентов — кто влетал, перепрыгивая через ступеньку, кто выходил, пошатываясь.

Девчонки — в джинсовых юбках-варёнках на узких бёдрах, на жутких пластиковых платформах. Парни — в турецких куртках с заклёпками и в кроссовках.

Я влился в эту толпу и начал подниматься по ступеням, внутри было душно, шумно и пахло потом, дешёвым парфюмом и сигаретами, которые курили прямо на лестницах между этажами. Никто их за это не гонял.

Сверившись с расписанием экзаменов по группам, я двинулся по коридору и нашёл аудиторию.

В коридоре перед дверью царил хаос, до боли напоминавший муравейнике. Студенты носились с общими тетрадками, судорожно зубрили вслух, потели, бледнели и при одном упоминании какого-то «Зверя» вздрагивали.

Я прислонился спиной к шершавой стене. Весь это я проходил, да и дедлайны у меня были куда жёстче, и последствия ошибок измерялись уголовкой.

Ко мне подошёл лохматый парень в выцветшей джинсовке «Mawin» и линялой футболке с принтом Терминатора. На лице у него блуждала нервная дёрганая улыбка.

— Здорово, Андрюх! Чё завис? — Он панибратски хлопнул меня по плечу. — Готов?

«Что за крендель? Наверняка однокурсник или приятель» – мелькнуло у меня в голове.

— Готов, — сухо ответил я, аккуратно сбрасывая его руку. — Сейчас отстреляюсь — и свободен.

Парень округлил глаза, словно я объявил о добровольном походе в крематорий.

— Ты чё, с дуба рухнул? — Он крутанул пальцем у виска. — Это же Зверь! Забыл, как он нас весь семестр кошмарил? Парни со второго курса говорят — у него с первого раза даже на тройку сдать — это надо душу дьяволу продать и сверху ещё сотку баксов накинуть!

В этот момент массивная дубовая дверь приоткрылась, и оттуда высунулась строгая женщина в роговых очках:

— Первая десятка, заходите! Кто смелый, тот первый!

Один из стоявших позади парней нервно дёрнул моего собеседника за рукав:

— Жека, хорош трепаться, пошли, там уже места занимают!

Жека, значит.

Толпа в коридоре инстинктивно подалась назад. Никто не хотел кидаться первым на амбразуру. На мгновение в коридоре повисла густая тишина — все ждали, кто первым решится.

Я спокойно оторвался от стены и поднял руку над головами паникёров.

— Я первым.

Жека уставился на меня так, словно у меня на лбу проступила надпись «смертник», да и остальные коситься начали. Я прошёл к двери и вошёл в аудиторию. За мной, переглядываясь и тихо матерясь, неуверенно потянулись остальные девять.

За длинным столом у окна восседал грузный профессор с лицом, не предвещавшим студентам ничего, кроме боли и отчаяния. Очки в массивной роговой оправе, седые виски, бордовый галстук, расстёгнутая верхняя пуговица рубашки. Перед ним веером лежали билеты.

Я подошёл к столу профессора, вытянул билет с самого края, неторопливо отошёл и сел за первую парту, прямо у него под носом.

Студенты начали демонстрировать все свои суеверия. Один парень мелко перекрестился перед тем, как взять билет. Девчонка в джинсовке тянула левой рукой зажмурившись. Третий что-то беззвучно шептал — то ли молитву, то ли «лишь бы не пятый».

Я в своё время сам страдал такой же херней и точно помнил: танцы с бубном перед экзаменом помогают примерно так же, как валокордин при огнестреле.

Вытянув билеты, народ дружно ретировался на галёрку — поглубже, подальше от глаз профессора, поближе к шпорам и заранее раскрытым тетрадкам соседа. Логика, выверенная поколениями студентов.

Окинул быстрым взглядом соседей справа и слева. Бледные лица, дрожащие пальцы. На галёрке уже шуршали шпаргалки.

Я неторопливо перевернул листок.

Билет №14.

1. Механизмы формирования денежной массы.

2. Инструменты антиинфляционной политики.

Я едва не усмехнулся вслух и даже не стал открывать тетрадь и доставать ручку. Просто поднял руку.

Профессор, перебиравший ведомость, замер. Медленно поднял на меня тяжёлый взгляд поверх очков.

— Вы уверены, молодой человек? Вы только что сели. Даже не подготовились.

— А что сидеть? — Мой голос вышел с усмешкой. — Ума у меня не прибавится. Знания либо есть, либо её нет. Я готов.

Профессор хмыкнул. В его глазах блеснул хищный интерес опытного зверя, увидевшего необычную добычу.

— Смело. Ну, выходите. Послушаем.

Я подошёл к его столу, положил перед ним билет и раскрытую зачётку и начал.

— Денежная масса — это база, умноженная на мультипликатор. Только у нас это сейчас формула для учебника. Реальная масса искажена: теневой нал, суррогаты, бартер из-за кризиса неплатежей. Половина оборота в стране вообще не проходит через деньги, и ни один агрегат её не видит…

— Стой. — Он не повысил голос. — Это не ответ, Одинцов. В билете вопрос, откуда берётся денежная масса, а не почему её не могут посчитать. Слушаю.

Галёрка притихла. Я тоже — на секунду. Хотел блеснуть, а он просто взял и вернул меня к вопросу, как первокурсника. Кем я, собственно, и был.

— Денежная база, — сказал я ровно. — Наличные в обращении плюс резервы банков в Центробанке. Её создаёт ЦБ: эмиссия, рефинансирование банков, покупка валюты. Дальше коммерческие банки умножают базу через кредит — это мультипликатор. Чем ниже норма резервирования и чем меньше наличных на руках, тем он выше.

— Это учебник, а что у нас?

— У нас база растёт не из-за мультипликатора. Главный механизм сейчас — кредиты Центробанка Минфину на дефицит бюджета и централизованные кредиты отраслям. Напечатали — раздали. А мультипликатор около двух, потому что банки экономику не кредитуют. Они сидят в валюте: взял рубли, купил доллары, подождал и продал. Это выгоднее любого кредита.

Он помолчал.

— Около двух, — повторил он. — Откуда цифра?

— Из газет, Борис Аркадьевич.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно, но кивнул.

— Второй вопрос.

— Инструменты антиинфляционной политики. — Я перевёл дух. — Ставка рефинансирования — задрана под двести, душит реальный сектор. Норма резервирования. Отказ от кредитов ЦБ бюджету — если правительство на это решится. Но всё это бьёт по предложению денег, а у нас беда со спросом на них. Скорость обращения сейчас не считается ни по каким формулам. Рубль жжёт карман. Его сбрасывают в тот же день, как получили, — гонят в кэш…

— Во что?

— В валюту в доллары.

«Кэш». Слово выскочило само, по привычке, и я услышал его чужим ухом — здесь оно звучало как иностранное ругательство. Он сдвинул брови, но пропустил.

— Поэтому четвёртый инструмент, — продолжил я, — связать лишние рубли долгом. Госбумаги. ГКО. — И тут меня понесло: дальше по накатанной шло то, чего этот человек знать ещё не мог, а остановиться уже не вышло. — Только это пирамида. Старым держателям платят деньгами новых. Схема Понци и кончится всё дефолтом.

— Чем? — профессор медленно поднял голову.

— Дефолтом, — повторил я и в ту же секунду понял, что сел в лужу.

Профессор снял очки и прищурился.

— Это что за слово, Одинцов? Дефолт.

Я держал лицо, но внутри я уже лихорадочно соображал, что ответить.

— Английское, — сказал я помявшись. — Default. Означает отказ по обязательствам. Государство перестаёт платить по своим долгам. В западных учебниках встречается. Я по ним английский подтягиваю.

— По западным учебникам, — тихо повторил он.

— По ним, — не моргнул я.

В аудитории стало тихо, как на кладбище. На галёрке перестали шуршать шпорами.

Он придвинул зачётку, снял колпачок с ручки. Занёс — и остановился. Смотрел не на страницу, а на меня.

— Паникёрство на экзамене по экономической теории я оцениваю однозначно, Одинцов. Вы знаете как, на семинарах сидели.

Андрей знал, а вот я — нет.

Ручка опустилась. Ладонь закрыла строку, и с моего места было не разобрать, пишет он или просто держит ручку на бумаге.

Он закрыл зачётку. Подвинул ко мне — закрытой.

— В коридоре посмотрите. — И, не меняя тона: — После сессии зайдёте ко мне. Есть у меня пара вопросов о ваших источниках. И об этом вашем… дефолте.

Глава 4

Глава 3

В коридоре стояла тишина. Десятки испуганных глаз ждали увидеть раздавленного «Зверем» доходягу. Жека встретил меня взглядом могильщика:

— Не сдал?

Я открыл зачетку и посмотрел.

— Сдал. На «хорошо», — ровно ответил я, спрятав зачётку в пакет. — Повезло, билет лёгкий попался.

Толпа за спиной ахнула. Кто-то зашептал про блат.

Я спустился по каменным ступеням на залитую солнцем улицу. Прищурился. В голове крутился этот разговор — и злое, досадное: прокололся. На ровном месте, на одном слове. Профессор — тот еще волчара, он сразу учуял, что в башку первокурсника такие вещи не лезут, а я ему ещё и «дефолт» подарил, как дурак. «Зайдите после сессии». Спокойно, в лоб, глядя в глаза. Не «доложу куда надо», а «поговорим». Вот это и тревожило. Придётся следить за языком. Каждым словом. Пока сам не переучусь говорить, как здесь.

Но это потом. Сейчас на горизонте маячила проблема покрупнее.

Рубен.

Всплыли обрывки маминых утренних слов. Какой-то рынок, хитрый делец, кидалово. Вопрос — на каком именно рынке. В Питере девяносто четвёртого их хватало: Сенной, Кузнечный, Сытный, Мальцевский, Удельный. И на каждом сидел свой «Рубен».

Не ходить же мне по рядам с картонкой на груди — «Ищу Рубена».

Вернуться домой и выудить всё у матери? Тухляк. Слишком много расспросов — почует неладное, сядет за валокордин, а мне устроит медкомиссию.

Придётся разбираться по ходу дела.

Размышления прервал звонкий шлепок между лопаток.

— Здорово! Ты чё, уже отстрелялся?

Тело сработало быстрее головы: плечи сами собой напряглись, я резко крутанулся на каблуках, едва не запутавшись в широченных штанинах.

Передо мной скалился парень моих лет — ну, то есть лет моей новой тушки. Высокий, худой, уши торчком, а на лице — абсолютно шальная, очумевшая радость человека, которого только что выпустили на свободу после долгой отсидки за партой. Прикид на нём был точь-в-точь как на мне, из серии «мама собирала на праздник»: светлые батины брюки со стрелками, в которые можно было спрятать двоих таких же доходяг, заправленная по-пионерски рубашка с коротким рукавом.

Я скользнул взглядом по его веснушчатой физиономии, ожидая подсказки. Ничего. Чужая память снова включила режим «обед»: внутри шевельнулось только тёплое, дворовое ощущение — «свой». Ни имени, ни паролей, ни явок. Картотека в этой башке выдавалась строго по талонам.

Ладно, прорвёмся. Старые привычки не пропьёшь: за долю секунды я оценил диспозицию. Раз хлопает по спине без реверансов — значит, кент близкий. Либо с потока, либо со двора. Главное сейчас — не суетиться, кивать с умным видом и ждать, пока клиент сам выложит карты на стол.

— Здорово, — я коротко кивнул, прижимая к боку полиэтиленовый пакет с конспектами. — Сдал. А ты как?

— Да ваще чудом на трояк выплыл! — парень картинно смахнул со лба невидимый пот и шумно выдохнул. — Котёночкина сегодня чисто зверь, всех подряд валит без разбора. Серый за мной пошёл — всё, хана котёнку, отправила на пересдачу. А у него предки путёвки на турбазу взяли, прикинь облом? — Он хохотнул, переминаясь с ноги на ногу в своих жёстких туфлях. — Ну чё, двигаем до хаты? Или какие расклады?

Не успел я открыть рот, как от чугунной ограды донёсся заливистый, в два пальца, свист. Там, в жидкой тени лип, кучковалась толпа таких же счастливчиков с дерматиновыми папками под мышкой. Один из парней, с нелепым начёсом на чёлке, сложил ладони рупором:

— Санёк! Хорош тормозить! Айда с нами, щас отоваримся и экзамен отметим!

Санёк. В голове наконец-то щёлкнуло реле, и со скрипом выехала нужная папка: Саня, сосед по дому, вместе с первого класса штаны протирали. Вовремя, ничего не скажешь.

Саня радостно замахал рукой, едва не задев прохожую тётку с авоськами:

— Ща буду, пацаны! Две минуты! — Он снова повернулся ко мне, глаза горели предвкушением: — Слыхал? Погнали с нами, потусим! У Витька предки на смене, посидим, кассеты новые покрутим, он гитару настроил. Кстати, Лёлька подтянется, — Саня заговорщицки подмигнул и пихнул меня локтем в бок. — Ты ж по ней вроде сохнешь, самое время подкатить.

— Не сегодня, Сань. Дела нарисовались.

Улыбка с лица приятеля тут же сползла, уступив место кислой мине.

— Ты чё, опять на Уделку намылился? К этому барыге усатому?

Бинго. Картинка сложилась. Уделка. Барахолка у станции «Удельная», аудиокассеты. Вот где обитает неуловимый Рубен. И не пришлось устраивать допрос с пристрастием собственной матери или бродить по городу наугад.

— Туда, — сухо бросил я, поправляя лямку пакета с выцветшей ковбойской картинкой.

— Блин, Андрюха, ну ты даёшь! — Саня в сердцах пнул мелкий камешек на тротуаре. — Хорош на него спину гнуть за гроши! Он же жмот последний, за каждый рубль удавится. Сам же на днях жаловался, что он тебя со счётом нагревает постоянно. Нафига тебе этот геморрой сдался?

— Разберусь, — я чуть заметно усмехнулся. Мышцы лица с непривычки свело: робкий домашний мальчик Андрюша так скалиться точно не умел. — Вот прямо сегодня поеду и точки над «и» расставлю.

Саня осёкся. Пару секунд он буравил меня взглядом, словно пытался узнать заново, и даже чуть подался назад.

— Чё-то ты сегодня какой-то… примороженный, — протянул он растерянно, но тут же махнул рукой. — Короче, хозяин — барин. Вечером на лавке пересечёмся, если ты там в своих кассетах совсем не закопаешься.

Он протянул узкую, с обкусанными ногтями ладонь. Я ответил рукопожатием — и снова остро ощутил, насколько чужое и слабое у меня теперь тело. Никакой тебе стальной хватки, тонкие кости да цыплячьи жилы. Саня развернулся и вприпрыжку, смешно взбрыкивая длинными ногами в отцовских брюках, поскакал к своим.

Я проводил их взглядом. Беззаботные пацаны, для которых главная проблема в жизни — грозная преподавательница и неразделённая любовь. Впереди целое лето, кассетный магнитофон и песни под гитару.

А у меня по плану — выездной аудит в декорациях дикого рынка.

По дороге к метро я набросал в голове черновик разговора. Синяя ветка, прямая до «Удельной». Нахожу точку, дожидаюсь хозяина и беру быка за рога. Такие мелкие дельцы борзеют только со слабыми и безответными. Стоит заговорить с ним холодным языком цифр, намекнуть на левый тираж и проблемы с проверками — сразу сдуется и пойдёт на мировую.

«Ну что, гражданин коммерсант, — злорадно подумал я, заходя в прохладное нутро подземки и опуская жетон в щель турникета. — Готовь кассу, ревизор уже в пути».

Как же сильно я тогда ошибался.

Выплюнув меня из дверей вестибюля, «Удельная» тут же оглушила, ослепила и взяла в оборот. Рынок девяносто четвёртого года жил по законам джунглей — шумный, пёстрый, абсолютно безумный. Воздух здесь можно было резать ножом: густой чад пережаренного масла от пирожковых лотков смешивался с дешёвым одеколоном, пылью, потом сотен тел и выхлопными газами.

Торговали буквально с земли. Ладно бы только кооперативные ларьки, обклеенные яркими этикетками жвачек и шоколадных батончиков, — люди раскладывали товар прямо на газетах, раскладушках, перевёрнутых ящиках и капотах старых «Москвичей». Настоящий музей абсурда под открытым небом. Вот гора ядовито-розовых лосин соседствует с ржавыми водопроводными кранами и советскими мясорубками. Чуть дальше — россыпи польской косметики, пирамиды банок с растворимым напитком «Юпи» и китайские пуховики с кривыми строчками. Скучающий мужик в кожаном жилете на голое тело продавал с картонки запчасти для телевизоров вперемешку с зачитанными детективами в мягких обложках. А над всем этим великолепием стоял невообразимый музыкальный гвалт: из каждого второго ларька на полную мощь орали двухкассетники, и хриплый шансон бился насмерть с бодрыми ритмами группы «Кар-Мэн» и «Технотроника».

Я лавировал в этом плотном людском потоке, то и дело уворачиваясь от чужих локтей и клетчатых баулов «мечта оккупанта». В какой-то момент передо мной вырос верзила в нелепой зимней шапке с кокардой и попытался всучить пачку лотерейных билетов — я молча отмахнулся и протиснулся дальше, вглубь торговых рядов.

Задача оказалась со звёздочкой. Найти на Уделке усатого южанина, торгующего кассетами, — это всё равно что искать конкретную чайку на питерской свалке. Кассетные развалы встречались через каждые двадцать шагов, а колоритные мужчины в кепках-аэродромах, сетчатых майках и с массивными перстнями на пальцах стояли почти за каждым вторым прилавком.

Пришлось менять тактику и работать ногами. Я неспешно фланировал вдоль рядов, задерживаясь у столов, заваленных прозрачными пластиковыми коробочками с криво отпечатанными на ксероксе вкладышами. «Сектор Газа», «Комбинация», «Ace of Base», сборники «Союз» — я брал кассету, крутил в руках и исподлобья наблюдал за продавцами. Если это точка Рубена, меня должны узнать.

У первого лотка продавец лишь лениво зевнул, отгоняя газеткой ос от разрезанного арбуза. На втором — бойкий парень тут же начал впаривать мне «свежак из самой Москвы». Промах. И только у третьей палатки, над которой криво висел кусок фанеры с намалёванным красной краской словом «ЗВУК», я почувствовал слабый укол чужой памяти. За фанерным столом, подперев кулаком прыщавую щёку, клевал носом какой-то малолетка в вытянутой футболке с логотипом «Нирваны».

Я подошёл вплотную, перекрывая ему солнце:

— Здорово. А Рубен где?

Парень неохотно разлепил глаза, смерил меня мутным взглядом и равнодушно махнул рукой куда-то в сторону железнодорожных путей:

— А я почём знаю? Крутится где-то на точках, у него их три штуки по рынку раскидано. Если по делу — стой, жди, может вскоре и нарисуется.

Понятно. Стоять столбом под палящим солнцем рядом с этим сонным царством смысла не было — только лишнее внимание привлекать. Я решил сделать круг по барахолке, проветрить голову и вернуться минут через сорок.

Но отойти далеко я не успел. За соседним рядом, где торговали всякой домашней снедью и консервацией, вдруг громыхнуло так, словно обрушился стеллаж. Следом взвился истошный, на ультразвуке, женский визг:

— Караул! Грабят! Держите ирода, люди добрые, весь товар побил!

Толпа мгновенно пришла в движение, как потревоженный улей. Я свернул в узкий проход между палатками и сразу понял, что к чему.

Никакого криминала там и близко не было. В центре прохода, растерянно моргая выцветшими глазами, стоял сухонький дедок. Старый, заштопанный на локтях вельветовый пиджак, обвисшие брюки, а на груди — аккуратные планки боевых наград. У его ног, в луже мутного рассола, валялись осколки трёхлитровых банок и зелёные малосольные огурцы. Видимо, старику на жаре стало дурно — или просто ноги подвели в тесноте, — вот он и зацепил шаткий прилавок из досок, а краснолицая торговка в фартуке тут же подняла вой на всю округу.

«Иди мимо, — тут же скомандовал внутренний голос, привыкший к холодным расчётам. — Не твоя война, тебе сегодня ещё свои вопросы решать».

Я уже шагнул в сторону, собираясь обогнуть место происшествия по дуге, но тут толпу грубо, как ледокол, рассекли двое в милицейской форме. Серые форменные рубашки с закатанными рукавами, портупеи, фуражки сдвинуты на затылок. Местный патруль во всей красе.

Шедший первым — мордатый, с бычьей шеей — даже не подумал притормозить. Он просто выставил вперёд локоть и на полном ходу отшвырнул меня с дороги:

— С дороги сгинь, мелочь! Не путайся под ногами!

Меня швырнуло на соседний лоток с какими-то железками. Бедро тут же обожгло болью от встречи с углом железного ящика, мой пакет жалобно треснул по шву. Я сжал зубы, с трудом подавляя вспышку ярости, обернулся — и слова застряли в горле.

Мордатый уже сгрёб тщедушного старика за лацканы пиджака и встряхнул так, что у того голова мотнулась из стороны в сторону, а орденские планки жалобно звякнули. Второй патрульный — жилистый, с бегающими глазками и редкими усиками — без тени смущения запустил руку во внутренний карман стариковского пиджака и вытащил оттуда тощую пачку мелких, затёртых купюр.

— Так, оформляем возмещение ущерба на месте, — глумливо проговорил усатый, ловко пряча деньги в свой карман. — И скажи спасибо, что в отделение не пакуем за дебош.

— Сынки… да вы что ж творите… — голос деда дрожал и прерывался. — Там же пенсия вся до копейки… Я ж нечаянно, у меня голова кружится…

— Дома кружиться будешь, — буркнул мордатый и брезгливо оттолкнул старика от себя.

Весу в деде было не больше, чем в подростке. Он беспомощно взмахнул руками, запнулся о разбитую банку и со всего маху рухнул спиной на грязный асфальт. Глухо стукнулся затылком о деревянный поддон и затих, тяжело, со свистом втягивая воздух. А вокруг стояла гробовая тишина: десятки людей вмиг отвернулись, уткнувшись в свои прилавки, кошельки и газеты. Никто ничего не видел.

В этот миг все мои правильные, взвешенные планы рассыпались в труху.

Перед глазами вдруг отчётливо всплыл мой собственный дед Матвей. Такой же старенький пиджак с медалями, такие же узловатые, изработанные пальцы и бесконечная, тихая гордость человека, прошедшего через ад войны и поднявшего страну из руин. Смотреть, как два откормленных шакала в погонах вытирают ноги о чужую старость, я просто не мог. Ни в своей прошлой жизни, ни в этой.

— На место деньги положил, — я сам не заметил, как шагнул вперёд, заслоняя собой лежащего старика. Голос прозвучал тихо, но в повисшей над рядом тишине его услышали все. — Быстро. Он случайно прилавок задел, вы не имеете права у него карманы выворачивать.

Мордатый сержант медленно, словно не веря своим ушам, повернул ко мне красную, лоснящуюся от пота физиономию. Оглядел сверху вниз — от нелепых батиных туфель до тощих плеч под дешёвой рубашкой.

— Ты чё там пропищал, герой? — процедил он лениво. — Потеряйся отсюда бегом, пока цел.

— Деньги старику верните и вызовите врача, он головой ударился, — я не сдвинулся ни на миллиметр. — Превышение должностных полномочий на глазах у десятка свидетелей. Вам проблемы нужны?

Усатый хохотнул, обнажая жёлтые от табака зубы, и переглянулся с напарником:

— Ты глянь, какой грамотей нарисовался! Слышь, умник, а документики у тебя при себе имеются? А ну, предъяви для проверочки!

— Документы дома, — отрезал я, инстинктивно убирая руку с пакетом за спину. Показывать этим двоим зачётку со своей фамилией и названием института значило подписать себе приговор на отчисление в тот же день.

— Ах, дома? — мордатый хищно осклабился и шагнул ко мне вплотную, обдавая тяжёлым перегаром. — Ну тогда пройдём в опорный пункт, личность устанавливать. Суток на трое задержим для профилактики, там свои права и покачаешь. А ну, показывай, чего в кульке прячешь!

Я попытался отшатнуться, разорвать дистанцию — в голове ещё жила память прежнего, взрослого и тренированного тела. Но нынешний восемнадцатилетний организм предательски запоздал на долю секунды.

Мордатый коротко, без замаха, двинул меня плечом в грудь, сбивая дыхание, а усатый тут же подсёк под колено и с силой рванул за воротник вниз. Рубашка с треском лопнула, пуговицы брызнули по камням. Я со всего маху приложился боком и плечом о щербатый асфальт, прямо в липкую лужу рассола. В глазах потемнело, из лёгких разом вышибло весь воздух.

Усатый выдернул из моих онемевших пальцев пакет, вытряхнул содержимое на землю и носком ботинка поворошил тетрадки. Раскрыл зачётку, хмыкнул и пнул её обратно мне под нос:

— Тьфу ты, голодранец институтский. Только время зря терять. Лежи и не отсвечивай, защитник, мля, а то точно загремишь.

— Пошли, — бросил мордатый, поправляя съехавшую портупею. — Тут ловить нечего.

Их тяжёлые шаги быстро затихли в гуле толпы. И стоило серым рубашкам скрыться за поворотом, как рынок тут же ожил: снова загремела музыка, зашуршали пакеты, загалдели торговки. Словно ничего и не было. Обычный вторник на Уделке.

Я лежал на боку, прижавшись щекой к тёплому, пахнущему пылью и укропом асфальту, и судорожно хватал ртом воздух. Правый бок и плечо ныли глухой, пульсирующей болью, ладони были сбиты в кровь о мелкую щебёнку. Унижение жгло изнутри почище любого кипятка. Но разлёживаться на потеху толпе я не собирался. Сцепив зубы, я упёрся дрожащими руками в землю и медленно, через силу, поднялся на ноги.

Первым делом — к старику. Он уже пытался сесть, опираясь одной рукой о деревянный ящик и морщась от боли. Я подошёл, придерживая свободной рукой ноющий бок, подхватил деда под мышки и бережно усадил на пустой тарный короб. Быстро собрал в его потёртую хозяйственную сумку закатившиеся под прилавок мелочи и протянул ему.

— Спасибо тебе, внучок… — глухо проговорил ветеран, прижимая ладонь к ссадине на затылке. В его выцветших глазах стояла такая горькая, бессильная тоска, что у меня защемило сердце. — Один ты человеком оказался среди всего этого стада… За что ж мы кровь проливали в сорок четвёртом под Нарвой? Чтоб свои же на старости лет средь бела дня грабили? Разве ж это советская милиция… Полицаи они окаянные, прости господи. Прямо как те, в войну…

Я наклонился, с глухим стоном подобрал из лужи свою зачётку, вытер обложку о штанину и мрачно посмотрел туда, где скрылись патрульные.

— Как в воду глядишь, — тихо обронил я. — Пройдёт совсем немного времени, и их официально в полицию переименуют. Даже вывески поменяют.

Старик вдруг замер, перестал ощупывать затылок и уставился на меня с каким-то суеверным испугом. Даже отодвинулся чуть в сторону на своём ящике, крепче прижимая к груди старую сумку.

— Ты чего такое мелешь, парень? — зашептал он, торопливо крестясь дрожащей рукой. — Окстись! Чтоб на нашей земле — и снова полиция?! Да не дай бог до такого срама дожить! Тебе видать голову-то крепко стряхнули… Иди домой, отлежись, не кличь лихо…

Он тяжело поднялся, подхватил свою кошёлку и, низко опустив голову, торопливо заковылял прочь по ряду, стараясь больше на меня не оглядываться.

Я остался один посреди галдящего рынка. Рубашка порвана и безнадёжно испачкана в рассоле и пыли, бок ломит при каждом вдохе, пальцы мелко подрагивают от пережитого выброса адреналина.

Идти к Рубену в таком виде было полным безумием. Какой, к чёрту, холодный аудит, какие жёсткие переговоры, когда я выгляжу как побитая дворовая собака и еле держусь на ногах?

Отбой. На сегодня представление окончено. Нужно доползти до дома, привести себя в порядок и крепко подумать.

Собрав разлетевшиеся тетрадки в надорванный пакет, я прижал его локтем к ушибленному боку и, слегка прихрамывая, побрёл к выходу с рынка. Хотелось одного — поскорее выбраться из этого душного, вонючего лабиринта на свежий воздух.

Через несколько минут я выбрался на окраину барахолки, к стихийной парковке у трамвайного кольца. Здесь было относительно тихо: только щербатый асфальт, усеянный бычками и пивными пробками, да ряд бетонных блоков, отделявших стоянку от пыльного пустыря.

Ноги гудели и подкашивались. Я добрался до крайнего бетонного блока, осторожно опустился на нагретый солнцем камень и прикрыл глаза, стараясь дышать поверхностно и ровно.

Именно здесь, на грязном пустыре девяносто четвёртого года, до меня наконец-то дошла вся правда об отце этого парня.

О Викторе Одинцове, портрет которого с чёрной ленточкой стоял в комнате на серванте. Честный работяга, всю жизнь простоявший у станка, который в лихую годину решил, что сможет прокормить семью в новой реальности. Наверняка ведь тоже думал, что раз у него есть голова на плечах и совесть, то он сумеет договориться, просчитать ходы, пройти по краю и не запачкаться.

Не сумел.

Здесь не работали законы логики, юридические параграфы и красивые слова, к которым я привык в своём благополучном будущем. Девяностые понимали только один язык — язык грубой, первобытной силы. Если за твоей спиной нет крепких кулаков, верных людей или больших денег, ты в этой пищевой цепочке — просто корм. И совершенно неважно, кто именно встанет у тебя на пути: бандит в кожанке или сержант с кокардой на фуражке. Разницы между ними здесь больше не существовало.

Отец Андрея понял это слишком поздно. А мне судьба только что провела ускоренный платный мастер-класс — за цену порванной рубашки и отбитых рёбер. Дёшево отделался, можно сказать.

«Что ж, урок усвоен, — холодно подумал я, глядя на свои сбитые костяшки. — Больше никаких иллюзий. Хочешь выжить сам и вытащить мать — забудь про старые правила. Сначала обрети силу, а уже потом диктуй условия».

Мои размышления прервал визг тормозов и оглушительный грохот басов. На парковку, подняв тучу серой пыли, лихо влетела тонированная вишнёвая «девятка» — предел мечтаний любого пацана той эпохи. Из приоткрытых окон на всю округу надрывался Юрий Шатунов.

Машина резко встала метрах в десяти от моего блока. Двери распахнулись, и наружу вывалились двое колоритных персонажей. Оба — коротко стриженные, с бычьими шеями и характерной вразвалочку походкой хозяев жизни. Один щеголял в лиловом жатом спортивном костюме с лампасами, второй — в расстёгнутой кожаной куртке поверх майки-алкоголички, на груди которой болталась золотая цепь толщиной с палец. Громко гогоча и переругиваясь через слово матом, эта парочка направилась прямиком в торговые ряды. Очевидно, за еженедельной данью.

А вот передняя пассажирская дверь открылась далеко не сразу.

Человек, сидевший там, никуда не спешил. Он просто повернулся на сиденье, опустил на асфальт ногу и неторопливо чиркнул зажигалкой, прикуривая сигарету.

Я невольно скользнул по нему взглядом — и сразу отметил разницу. Этому было крепко за тридцать. Никаких тебе малиновых пиджаков или попугайских «жаток»: простая тёмная ветровка, серые джинсы, короткий ёжик русых волос с проседью на висках. Сухое, скуластое лицо с глубокими складками у губ. Но главное — глаза. Спокойные, тяжёлые, абсолютно лишённые суеты. Так смотрят люди, которые видели смерть слишком близко и слишком часто, чтобы пугаться рыночной шпаны. Стопроцентный «афганец», волею судьбы оказавшийся по эту сторону закона в роли силовой поддержки для молодых беспредельщиков.

Я быстро отвёл взгляд. Разглядывать таких людей в упор — верный способ нарваться на неприятности в любую эпоху.

Боль в боку немного поутихла, превратившись в тупое, терпимое нытьё. Пора было двигать к трамваю, пока братки не вернулись с обхода и не решили поинтересоваться, кто это тут греет уши рядом с их тачкой.

Я крякнул, оперся о бетон и встал. До трамвайной остановки нужно было пройти как раз мимо вишнёвой «девятки». Я шёл медленно, стараясь не хромать слишком явно и крепче прижимая к себе злополучный пакет.

И надорванный ещё на рынке полиэтилен окончательно сдался ровно в тот момент, когда я поравнялся с распахнутой дверью машины.

Пакет лопнул снизу, от края до края. Тетради, ручки, скомканные черновики и злосчастная зачётка со стуком посыпались прямо в дорожную пыль, под ноги сидящему в салоне мужчине.

Я мысленно застонал. Только этого мне сейчас для полного счастья не хватало! Сгибаться с ушибленными рёбрами было настоящей пыткой, поэтому мне пришлось неуклюже опуститься на одно колено и, морщась от резкой боли в боку, собирать рассыпанное добро одной рукой.

Две общие тетради. Шариковая ручка с погрызенным колпачком. Листок с экзаменационными вопросами задуло лёгким ветерком прямо под машину, к заднему колесу. Я потянулся за ним, заглянул под днище — и моя рука замерла в сантиметре от бумаги.

Там, в тени под днищем, прямо возле бензобака и тормозных трубок, тянулась тонкая стальная проволока с аккуратной петелькой на конце.

Прежде чем я успел отшатнуться, сверху, от порога машины, опустилась крепкая загорелая рука. Пальцы мужчины спокойно подхватили с асфальта мою зачётку, отлетевшую к самому его ботинку.

Я медленно поднял голову.

Стриженый — как я мысленно его окрестил — лениво раскрыл синюю книжечку, пробежал взглядом по фотографии ушастого первокурсника, по строчкам с оценками и захлопнул её.

— Не теряй, студент, — негромко произнёс он хрипловатым, прокуренным голосом и протянул документ мне. В его тоне не было ни насмешки, ни высокомерия — обычная усталая будничность. — Потом замучаешься восстанавливать.

— Спасибо, — я забрал зачётку, сунул её вместе с тетрадями под мышку и, ухватившись за край автомобильной двери, с трудом выпрямился.

Секунду я колебался. Здравый смысл буквально кричал, чтобы я молча развернулся и уносил ноги.

Но этот усталый мужик только что подал мне с земли зачётку. Единственный за весь этот безумный день человек, который отнёсся ко мне просто по-людски, не пытаясь унизить, ограбить или пнуть.

Я наклонился чуть ближе к проёму двери и негромко, так, чтобы слышал только он, произнёс:

— У вас там под задним бампером проволока какая-то, — сказал я ровно, насколько выходило с разбитой губой. — Может, зацепили где-то.

Стриженый чуть прищурился. Сигарета замерла на полпути ко рту. Он медленно повернул голову — сперва на меня, потом туда, куда я показал глазами.

И ровно в этот момент на стоянку, гогоча, вылетели те двое. Один на ходу слюнявил палец, пересчитывая толстую пачку мятых рублей.

Они увидели меня — грязного, побитого, торчащего вплотную к их машине — и мгновенно среагировали.

— Опачки! — протянул «жатка», ускоряя шаг и набычившись. — Это чё за чучело у нашей тачки трётся? Слышь, фраерок, ты берега не попутал часом? А ну вали отсюда, пока ноги целы!

— Щас я ему ускорение придам для бодрости! — хохотнул второй в кожанке, замахиваясь для подзатыльника.

Я даже не шелохнулся, просто молча развернулся и, прихрамывая, зашагал прочь, в сторону трамвайных путей. На этих двоих у меня уже не было ни сил, ни эмоций.

— Отставить, Толян! — резкий, как винтовочный выстрел, окрик Стриженого заставил обоих братков замереть на полушаге. — Руки при себе держи, пусть пацан идёт. А ты давай быстро на колени и под задний бампер, только руками ничего не трогай! Живо, я сказал!

Я не стал оборачиваться. Просто шёл вперёд, отсчитывая шаги по раскалённому асфальту, и всей спиной чувствовал напряжение, повисшее за спиной.

Пять шагов. Десять. Пятнадцать.

Сзади стояла мёртвая тишина, нарушаемая лишь затихающим припевом «Седой ночи» из салона. А потом воздух над парковкой распорол полный животного ужаса, сорвавшийся на фальцет вопль:

— Мля-я-я. Быстро из тачки!!!