Стрелок

Пролог

The stars would shine through us

Virginia Woolf

Ветер гонит вдоль улицы цветные листья. Кружит, подбрасывает, рассыпает веером. Тонкая пыль шлейфом несется за ними, словно полупрозрачная тень. Бумага с выжженной сигаретой рожицей пролетает, касаясь ветрового стекла стоящего у бордюра автомобиля. Деревья клонят остатки крон то вправо, то влево. А солнце прячется за серыми, будто небрежно выписанными акварелью тучами. Мир выглядит угрюмым, скованным и замерзшим. Кажется, что зима наступит уже завтра, без лишнего предупреждения делая выпад в сторону осени.

Невдалеке стайка ребятишек топает в школу. Они машут руками, понарошку лупят друг друга сумками, весело смеются. Еще немного, и они вольются в общий поток детей, стремящихся попасть на уроки до звонка.

Время от времени к мрачноватому, хотя и свежеокрашенному к началу учебного года зданию подъезжают машины состоятельных родителей.

Спешит невыспавшаяся заплаканная учительница начальных классов, прокручивая в голове еще не полученный, но неминуемый нагоняй от завуча.

Ворона черным силуэтом разрезает скучное небо, выписывает петли как заправский пилот. Немного погодя к ней присоединяется другая, норовит догнать. Они принимаются орать, то ли затевая свару, то ли просто переговариваясь. И неожиданно мир на долю секунды замирает. Затем дергается - та ворона, что с ободранным хвостом, вдруг оказывается на месте своей товарки, а разлинованный лист бумаги с выжженной на нем улыбающейся рожицей вновь летит мимо припаркованной машины, касаясь ветрового стекла.

Подросток, до этого со скучающим видом наблюдавший за утренней суетой возле школы, смаргивает, нерешительно улыбается одним углом рта, словно не знает, как реагировать на несмешную шутку. Потом убирает ногу со скамейки, трет лицо, снова смаргивает. И решает меньше времени проводить за уроками и книгами, а больше - спать.

Ссутулившись, он идет к школе, оборачивается. Вороны по-прежнему каркают, но где-то уже совсем далеко.

Глава 1

С утра сегодня лил дождь. Октябрь – такой месяц, что без сырости никак. Поэтому пришлось надеть непромокаемый плащ. Кому же хочется весь день как вынутым из лужи ходить? Только неуютно в нем, если честно. Ну, и в классе у нас никто таких не носит.

Зато после обеда выглядывает солнце, и я решаю, что обязательно погуляю после занятий. А на английский не пойду. Ну, его к черту. Как представлю сладкую-пресладкую морду репетитора, даже тошно становится.

- Эй, Дэн, ты чего тут стоишь? – дергают меня за рукав.

Медленно оборачиваюсь, хотя уже и так понимаю, что это Серега Свистунов из параллельного класса. По голосу узнаю. Мы с ним в одном доме живем.

- Привет! – говорю я ему. – Ну, стою вот. На солнце смотрю.

- На солнце? – удивляется он. – А зачем?

В его взгляде ясно читается недоверие и что-то еще. Трудноуловимое. И правда, а зачем я смотрю на солнце?

- Хм-м, - пожимаю плечами. – Вообще-то, просто так.

- А-а, - понимающе тянет Серега. – Бывает, - потом хмыкает. – И чего родители тебя так дрючат? То одни уроки, то другие. А то и еще что-нибудь выдумают.

Вздыхаю и уж было совсем решаю поведать, что со следующей недели добавятся занятия с каким-то попом. Но смотрю на пацана, чуть прищуривающего на меня хитрые глаза, и отказываюсь от такой идеи. Ну нет. Сегодня же раззвонит всем.

- На то они и родители, - говорю. – Ладно, пока.

Киваю ему и медленно спускаюсь по лестнице во двор. Вот чего не люблю, так это рукопожатий. Хотя из-за этого у меня только больше проблем. Наверно, напридумывали уже бог знает что по этому поводу. А, вот если честно, мне просто противно. Свои ладони я всегда держу чистыми и сухими. А у других ребят они могут быть и грязные, и влажные, и с чернотой под ногтями. Да и мало ли где эти самые пальцы у них до этого были. Даже тошно представить. Вот и не подаю никогда руки сам, если только не вынудят. Девчонкам в этом смысле повезло больше, у них такое не принято.

Ветер. Приятный такой. Не холодный и не теплый. Не сильный и не слабый. А такой, чтобы в самый раз. Дует себе и дует. Гонит потихоньку листья. Желтые и с красными прожилками. Солнце просвечивает сквозь ветви деревьев, дурачит яркими искорками. Красиво. И так хорошо становится, как подумаешь, что на английский не пойду. Даже до щекотки по спине, вот как замечательно. Правда, вечером наверняка зададут трепку. Но сейчас-то вот какая разница?

Тут закрутившийся лист стукает меня прямо по носу, и мне становится смешно. Это же надо было такому случиться, чтобы его траектория совпала с моей рожей. И такой он гладкий. И одновременно шероховатый. Хотя, стоп. Ведь так не бывает. Наверное, местами гладкий, а кое-где – шероховатый. Вот, видимо, так.

Медленно иду вниз, к маленькому пруду. Здесь меньше мамаш с колясками, да и машин почти не слышно. Вот машины тоже не люблю. Они все какие-то наглые, даже самые что ни на есть замухрышинские. Могут за просто так сбить любого, ну или встать на любой траве и цветах. Им все равно, лишь бы пространство было. Еще они воняют. А когда их слишком много, особенно когда они несутся по дороге, то они очень похожи на оскаленных чудовищ. Мерзких тупоносых огромных псов. Ф-фу!

Тут тихо. Вон утки плавают, никто их не кормит. Да им пока и не нужно. Не зима же, в конце концов. Пихаю охапку листьев у скамейки, сбрасываю ладонью мусор с сиденья и сажусь, вытягивая ноги. Хорошо. Плащ вот только немного мешает, и в портфель его не засунешь. Не влезет просто.

Да, портфель у меня неплохой. Кожаный и понтовый немного. Совсем чуть-чуть. Отец купил, сказал, что так я буду выглядеть солиднее. Мне, мол, надо уже сейчас учиться правильно держать себя. Потом, якобы, будет поздно. Считает, ему виднее. Только ведь он совсем не знает меня. Да и знать-то не хочет. Придумал себе что-то и полагает, что так и есть на самом деле. А эти его идеи о моей «блестящей карьере» - умора! Хоть раз он спросил, мне-то она нужна, эта самая карьера?

Набираю плоских камешков, принимаюсь бросать в воду. Мне нравится, как они скачут по воде – как маленькие космические всадники. Из-под копыт вылетают искры, пространство пружинит, не в силах сразу поглотить этих бродяг. Здорово.

И тут звонит телефон. Звонит он долго и надсадно. Нехотя роюсь в кармане сумки. Ага. Ну, конечно же, англичанин собственной персоной. Наверняка хочет узнать, а не вылетает ли его дорогостоящее драгоценное время в трубу. Давай, давай, не отрывай трубку от уха, слизняк. Фу, какой он противный. До ужаса. Сладкий и липкий, как патока. Сладкое, кстати, я тоже не очень. Ну, конфеты и всякое такое. Могу только горький шоколад. Иногда.

Снова вытягиваю ноги, закидываю руки за голову и закрываю глаза. На шторках век тут же начинают плясать цветные пятна. Иногда бывает забавно за ними наблюдать. Точно. Еще картинки всякие могут привидеться. Ну, города разные странные или волны. Хотя вот кому если рассказать, примут за сумасшедшего. Умора.

Ветер так здорово дует в лицо, заходит под ворот рубашки, холодит тело. Кажется, что можно простынуть. Но солнце-то тоже старается вовсю. Правда, сила его мала – осень есть осень. Все равно хорошо сидеть в парке вот просто так, без всякого смысла, не думая ни о чем. Как будто время остановилось. Ведь еще немного, и я просто вынужден буду встать и снова окунуться в круговорот событий. Залезть в доспехи того, что я непременно должен, что мне безусловно нужно. С точки зрения окружающих. И никого при этом не волнует, что жесткий каркас, нацепленный на меня, давит, жмет, врезается. Да и вообще надет задом наперед. Да-а, вот об этом тоже не надо говорить никому.

Опять пиликает телефон. Ага, уже мама. Слизняк наверняка перезвонил ей. Ну, после меня. Все никак не успокоится. Эх…

- Да, мама, - беру трубку – куда же деваться.

- Даня?

Вот тоже дурацкое имя. Долго думали, точно, прежде чем мне его дать. Терпеть не могу свое имя.

- Да, мама.

- Ты где?? – в голосе явные истерические нотки.

- Ну, гуляю. В Центральном парке. Хорошо тут, солн…

- Как так гуляешь?! – перебивают меня. – В каком смысле гуляешь?? Ты почему не на занятиях? Ничего не понимаю! Аскольд Львович уже несколько раз звонил. Что-то случилось? Чего молчишь?? Даня!

Ну, понеслось! Сейчас вывернут наизнанку.

- Сама попробуй хоть слово вставить в свой поток!

- В какой поток? – не сразу понимает она. – В чем дело? Ты пьян??

Час от часу не легче! Говорю же, понеслось.

- Нет, мама. Просто решил погулять. В парке. День такой хороший. Может быть, последний такой хороший день в этом го…

- Ах, так ты мне дерзить вздумал? – наконец что-то доходит до нее. – Мать волнуется, а для него это «поток». Поток чего, хотела бы я знать!

- Мам, прекрати.

- Что значит «прекрати»? Ты почему не на занятиях??

- Я же говорю, день хороший, солнце.

- Ты выпил?

Вздыхаю и несколько секунд смотрю на медленно ползущее облако.

- Даня!!

- Что?

- Немедленно домой! Тебе через два часа в секцию. Потом уроки готовить.

- Ну.

- Я сейчас же звоню твоему отцу!

- Зачем? – вот это не очень хорошо, точно.

- Ты совершенно отбиваешься от рук.

- Думаю, у него своих забот по горло, - бурчу я. – В середине-то рабочего дня.

- Немедленно домой! Слышишь? Немедленно!

- Ладно, - говорю я и кладу трубку.

Телефон тут же пиликает снова. Так что приходится отключить звук. Без него спокойнее. Пока, хотя бы. Да уж. Лишь бы все испортить.

Надо же, звонит вновь и вновь. Интересно, и почему всем наплевать на мое мнение? Чувствуешь себя какой-то вещью, честное слово. Чучелом, у которого кроме ваты внутри нет ничего. Зачем мой день расписан по минутам? Причем расписан совсем не мною. Разве мне это надо?

Бабочка садится на край моего немного понтового портфеля. Складывает крылья, потом опять расправляет. И мои губы непроизвольно расплываются в улыбке. Ничего с собой поделать не могу – такая она красивая и замечательная. Замечательная потому, что очень уж смелая. Ведь стоит солнцу скрыться за облаком, и резко похолодает. Вполне можно не успеть долететь до укрытия. Если, конечно, оно у нее есть.

- Ты самая красивая и самая отважная бабочка на свете, - шепчу я ей.

Она подрагивает крыльями. Немного еще сидит и взлетает. А я перевожу взгляд на противоположный край пруда, опять закидываю руки за голову, подставляю лицо солнцу. Сижу так несколько минут. Только никакого удовольствия уже нет и в помине. Без конца думаю об этом дурацком английском, о разговоре с мамой и о будущем нагоняе.

Налетает ветер, прячет в тучах солнце, холодным дыханием забирается под рубашку. Натягиваю плащ и никак не могу попасть в рукава. Наверное, немного разволновался. Ну, после разговора. Того и гляди, отец трезвонить начнет. С ним лучше не ссориться. Даже не так - не «не ссориться», а «не противоречить».

На всякий случай включаю телефон. Отряхиваю брюки, провожу рукой по стрелкам, придавая им идеальность, и медленно двигаю к выходу. Пока иду домой, небо темнеет. Словно отражает цвет моих мыслей. И снова начинается дождь. Теперь-то уж точно гулять не хочется.

Прячу подбородок в воротник и даже сутулюсь, чтобы стать меньше. Вот и подъезд. Поднимаюсь пешком, стараясь не сбить дыхания. Но едва успеваю захлопнуть дверь квартиры, как снова звонит телефон.

- Да, папа.

- Даниил? – голос отца раздражен.

- Я тебя слушаю, - стараюсь держаться спокойно, хотя пальцы сами начинают пересчитывать пуговицы на рубашке.

- Что там опять за фортели? – заминка. – Нет, подпишу немного позже. Немного позже, я же сказал! – это он чуть в сторону. – Не слышу ответа! – уже мне и с еще большим раздражением.

- Папа, э-э, - предательски мнусь я и за это себя ненавижу. – Не понимаю, о чем ты.

- Ах, так ты не понимаешь? – преувеличенно изумляется он. – Мне объяснить?

Молчу, чувствуя, как потеет ладонь, держащая телефон, и как слегка начинает дрожать нижняя челюсть. За это тоже ненавижу.

- В молчанку играем? – тяжело спрашивает отец, затем слышатся отдаленные чужие голоса. – Нет, Игорю Петровичу отвечу сам, - это он опять не мне. – Так. Мне сейчас некогда, - а вот это для меня. – Поговорим вечером.

- Да, папа.

- А теперь марш собираться в секцию! – рявкает он. – Мямля..., - и кладет трубку.

Некоторое время слушаю короткие гудки, зачем-то по-прежнему прижимая телефон к уху. Затем отбрасываю его в сторону и рычу. Хотя чего скрывать – это реакция труса. Одно дело – огрызаться, когда тебя слышат, другое – в пустоту. Так-то любой сможет.

Потом тщательно мою руки, стараясь отчистить тот мерзкий пот, что запоганил мои ладони во время разговора. Отца я не то чтобы боюсь. Вовсе нет. Просто он заставляет меня чувствовать себя маленьким и никчемным. А если подумать, то ничего замечательного в самом-то нем нет. Ни какого-то ума, ни сердца. Так. Умеет держать нос по ветру да переть как танк.

После обеда остается буквально минут десять. Для чтения. Чтобы окончательно успокоиться. Поэтому вытаскиваю Фоглера, последнюю его вещь, и раскрываю прямо на середине. Мне все равно, откуда его читать. Все его книги как музыка.

В секцию, конечно же, опаздываю. И как мелкий заяц осторожненько пробираюсь к своей стойке.

- Дементьев! – останавливает меня тренер.

Замираю. Некоторые из ребят оборачиваются. Совсем неловко как-то получается.

– Добрый вечер, Сан Саныч. Извините, что задержался.

- Что же на этот раз, Дементьев? – тренер закладывает руки за спину и не спеша приближается ко мне. – Не отвлекаться! – дает он указание остальным.

Блин, до чего неудобно. Меня даже жаром обдает. Из-за привычки – ну, или не знаю, как это назвать – время от времени выпадать из реальности я иногда, совсем-совсем иногда, опаздываю в разные места. Ну, не прямо так опаздываю, а чуть-чуть, так сказать, задерживаюсь.

- Дементьев! – слышится непосредственно возле моего правого уха. – Ты онемел?

Сан Саныч стоит, постукивая ногой, и, прищурившись, рассматривает мое лицо.

- Извините, - бурчу я, опуская глаза. - Это в последний раз. Честное слово.

- Что же, получается, ты снова опоздал просто так? Без всякой причины?

Если сейчас меня выгонят из секции, это будет катастрофа. Настоящая катастрофа. Стрельба так много значит для меня. Что не выразить. Когда я беру пистолет и сжимаю его в пальцах, в голове появляется кристальная ясность. Нет ни мыслей, ни чувств, ни противоречий.

- Так все и молчишь? – задумчиво интересуется Сан Саныч, и я слышу, что суровости в его голосе явно убавилось.

- Просто провозился, - виновато отвечаю я. – Не заметил, куда время ушло.

- Странный ты какой-то, Дементьев, - медленно констатирует тренер. – Такие как ты стишки всякие пописывают, картинки рисуют или еще всякой ерундой занимаются. А там, где требуется твердая рука и верный глаз, они в пролете, - он делает паузу, и мое сердце снова холодеет. – В тебе же как-то уживается и то, и другое. Непонятно мне все это, - он морщится. – Слушай, честное слово, если бы ты не был таким замечательным стрелком, я бы давно тебя выпер, – тренер похлопывает меня по плечу. – Ну, а теперь марш к своей стойке, через три месяца соревнования.

Киваю, стараясь не смотреть на него, и топаю на место.

- Но чтобы в последний раз! – несется мне вслед.

Снова дергаю головой в знак согласия. Но это уже не так важно, ведь ноги сами становятся на ширине плеч, в руку уверенно ложится пистолет, и голова проясняется до такой степени, что кажется - ее продул свежий морозный ветер, вычистил все до мельчайшей частицы.

Глава 2

Медленно поднимаюсь по ступеням. Второй этаж, третий, шестой. Лифтом стараюсь не пользоваться принципиально. Во-первых, неохота его ждать, стоять дурак дураком у закрытой заслонки. Ну, и ехать потом, что бывает очень часто, не понять с кем в тесной компании. А во-вторых, тренировка никогда не бывает лишней, ведь не сто же мне лет в конце-то концов.

Ну вот, короче, поднимаюсь я так, поднимаюсь и дохожу до своего двадцать пятого. Останавливаюсь у двери, но заходить не спешу. Вытаскиваю ключи, кручу их и так и сяк. Дверь у нас ничего себе, как, впрочем, и остальные в доме. Без серьезной подготовки не вскроешь. Да. Но вот за ней сто процентов меня ждет мама, чтобы, конечно же, задать взбучку. Отца-то нет еще точно, для него рано. Но вот мама…

Эх, стой, не стой, результат одинаковый. Поэтому тянусь ключом к первому замку и замираю. Не хочется идти, ужас. И в чем, собственно, моя вина, если рассудить по совести? Загнать себя я успею, когда стану работать – карьера, деньги, навыки, чутье на выгоду. Ни одного шага в сторону, любой из них окажется ошибкой, провалом. Все равно что оступиться с лестницы, не имеющей перил. И чем выше ты поднимешься, тем больнее падать.

И ведь я нисколько не преувеличиваю, вовсе нет. За меня давно все решили, предопределили, выверили. Вот только меня самого спросить забыли. Ну ладно, пусть так. Пусть. Но сейчас-то, пока я еще в школе, зачем уже сейчас втискивать меня в эту мертвую клетку? Почему не делать послаблений, когда еще можно?

- Даня, это ты?

Щелкают замки. Без скрипа, масляно открывается дверь. Моя рука так и остается замершей на полпути к ней. Мама в безупречном домашнем костюме едва заметно щурится, вглядываясь в мое лицо. Словно пытается смотреть на солнце или наоборот – из света во тьму.

- Да, мама, - отвечаю. – Ты же видишь, что я.

- Сама не знаю, зачем заглянула в глазок. И сначала отпрянула. Ты бы тоже испугался, - кивает она мне. – Стоит не понять кто напротив. А потом вижу – это ты.

- Ага, - тоже киваю. – Точно я.

- Боишься заходить? – еще сильнее прищуривается она.

Да, это она может такое выдать. Иногда. Когда что-то улавливает. Но интерпретировать не умеет. Поэтому попадает, как правило, пальцем в небо.

- Ну, это ты загнула, - говорю. – Не «боюсь», а «стремотно». Причем очень.

- Как, как? – изумляется она. – Что это еще за новые словечки в твоем лексиконе? – мама втаскивает меня в коридор и захлопывает дверь. – Ну-ка, ну-ка. Мало тебе сегодняшних выкрутасов? Решил добавить?

Отцепляю ее пальцы от своего рукава, медленно ставлю портфель на тумбочку.

- Слушай, неужели ты всерьез считаешь, что, например, отец не умеет и никогда не матерится? – четко говорю я, глядя ей в глаза.

Она отступает на шаг. Непроизвольно поправляет юбку, проверяет наличие домашнего ожерелья на шее. Ее рука застывает у горла.

- Что, что?

- Мам, ты же отлично понимаешь, что наша семья вовсе не такая интеллигентная, как тебе бы хотелось. И несмотря на все твои усилия наш повседневный язык отличается от литературного, - похоже, сегодняшний день меня действительно вымотал. – И огромная роль в искажении твоей реальности принадлежит отцу. Разве нет?

Рот мамы открывается и закрывается, будто она силится что-то произнести и не может. Так продолжается несколько секунд. Затем она размахивается и дает мне пощечину.

Вот это да! Даже обалдеваю от неожиданности. Тру щеку, словно пытаюсь ее очистить. Честно говоря, она горит. Двигаю туда-сюда челюстью.

- Ты чего?? – возмущаюсь я. - Совсем, что ли, уже?

Она сжимает рот и зло смотрит на меня. Ну да, правда никому не нравится. Тем более если эта самая правда касается твоих собственных идиотских иллюзий.

Стараюсь всунуть ноги в тапки, а они все никак туда не попадают. Плюнув на это дело, хватаю портфель и в одних носках топаю в свою комнату.

Она замечательная, только на замок закрыть нельзя. Хлопаю дверью и, как обычно, застываю. В общем, вместо одной стены у меня окно. Такое. От пола до потолка. Днем – голубое небо и облака, ночью – звезды. Ну, это, конечно, в верхней части. А внизу город. И вот когда на улице темнеет, вид становится просто потрясающий: звезды и огни. Чувствуешь себя капитаном космического корабля. Не такого, какие сейчас, а из будущего. Очень интересно, честное слово. Особенно, когда звездный рисунок меняется.

- Даниил! – звучит визгливый окрик матери, и дверь стукает меня в спину.

- Что? – отвечаю, отодвигаясь в сторону.

Щелкает выключатель, и очарование практически полностью пропадает. Так как теперь видны кровать, стол, кресло, шкаф. Ну и мы с мамой. Господи, ну и выраженьице у нее на лице!

- Ты хоть понимаешь, что ведешь себя недопустимо? – грозно интересуется она, сцепляя перед собой пальцы так, будто собирается молиться.

Некоторое время молчу, цокая языком. Потом хмыкаю и говорю:

- Нет, представь себе, не понимаю. Ты же знаешь, что при случае отец не прочь крепко выразиться. Это ни для кого не секрет. Тогда в чем же дело? Может быть в том, чтобы вести себя так, будто тебе ничего не известно? Раскрашивать картинку голубой краской, словно не подозреваешь, что под ней черный цвет? – несет меня дальше, и я чувствую, что мне все труднее остановиться, несмотря на то что на щеках мамы появляются красные пятна, а лицо начинает напоминать маску бабы яги. – Нет, нет, - продолжаю я. – Конечно, я не подразумеваю в этом образе папу. Это было бы слишком. Но, - назидательно поднимаю палец вверх и чувствую, что заносит меня окончательно, отчего ладони холодеют как на колючем ветру. – Обрисовываю общую ситуацию. В частном приложении к нашей семье.

- Ты ополоумел! – выдает она и быстрым движением снова старается дать мне оплеуху.

Однако теперь я настороже. Отскакиваю и совсем уж по-идиотски показываю язык. Это ее доканывает.

- Дрянь! – шипит она. – Теперь будешь говорить только с отцом.

Дверь с каким-то лязгом – и откуда ему тут взяться? – захлопывается, едва не зажевывая край маминой юбки. И я остаюсь один.

Да, ну и дела. Черт же меня дергал за язык. Будто и правда сорвалась пружина. Нет бы помолчать, покивать, смирно посоглашаться. Как умному человеку. Или я все-таки дурак?

Крепко сжимаю пальцы. Так что ногти впиваются в ладонь. Ругаю себя на все лады. Вот ведь пошла затея, одно за одно цепляется. Словно снежный ком. Выключаю свет и подхожу к окну. Упираюсь лбом в холодное стекло.

Действительно было бы здорово в мгновение ока, вот прямо сейчас, стать взрослым, независимым, имеющим возможность самостоятельно принимать решения. Ну и, конечно же, обязательно капитаном звездного корабля, что иглой протыкает пространство и исследует всякие таинственные закоулки вселенной. Да, звучит неплохо. Летишь так, летишь, например, вон к той едва заметной звездочке, а там куча планет, и на всех жизнь, пусть не разумная, это не важно. А ты так приземляешься и изучаешь ее. Или нет, вовсе не садишься на поверхность, зачем же. А у тебя есть разные приборы и технологии, и ты можешь получать сведения, не тревожа обитателей. Да, вот это здорово. Затем снова прыжок. Уже к другой звезде, той, справа. Или вообще к центру галактики. Жалко, что его здесь не видно. И все в том же духе, пока не надоест.

Прикладываю к стеклу ладонь. Она медленно отдает тепло, становясь почти ледяной, так что кажется, что это самое стекло теперь теплее ее. Словно тот, невидимый, с той стороны тоже прижимает руку. Пристально вглядываюсь, стараясь рассмотреть двойника. Но вижу только смутные очертания. Чтобы увидеть четко, нужно зажечь свет…

Клацанье входной двери. Я вздрагиваю. Быстрый перестук каблуков матери, разговор на два голоса. Прислушиваюсь, стараясь разобрать. Отец гундосит, постепенно повышая звук, мать частит. Похоже, сейчас начнется.

Быстро щелкаю выключателем. Раскрываю дневник, пробегаю пальцем по завтрашнему расписанию. Внимания стоит только геометрия да физика. Остальную муру можно проглядеть перед уроком.

Едва успеваю развернуть тетрадь и учебник, как с шумом распахивается дверь. Отец, высокий и плотный – если не сказать круглый – исподлобья рассматривает меня, заложив левую руку за лацкан пиджака. Рот сжат, желваки ходят.

- Так, - говорит он.

- Добрый вечер, папа, - миролюбиво произношу я, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя чувствую, что под коленками и в основаниях пальцев рук начинает что-то трястись.

- Ага, - рычит он. – Добрый, - глаза по прежнему изучают мое лицо. – А скажи-ка мне, будь ласков, что за кордебалет ты сегодня изображаешь весь день?

- В ка-каком смысле? – выдавливаю я, готовый сам себя уничтожить за этот мерзкий тон.

- Хватит изображать идиота! – орет отец, в один прыжок грациозного гиппопотама оказываясь перед моим столом. – Дурилку разыгрывай в другом месте! – ладони тяжело ложатся на стол, глаза вплотную приближаются к моим, пытаясь пробуравить.

От отца едва заметно попахивает сырокопченым мясцом и стопочкой-другой коньяка – наверняка хорошего, продуктов сомнительного качества он не употребляет в принципе. А еще сладковатым и удушливым запахом туалетной воды. Его лицо сдвигается еще на несколько миллиметров по направлению ко мне, и у меня возникает непреодолимое, сродни панике, ощущение, что вот сейчас он вцепится мне в горло. Непроизвольно откидываюсь назад и чуть не падаю вместе со стулом на пол.

- Хватит паясничать! – ревет отец, хватая меня за шкирку. – Какого черта ты не был на английском?? – трясет он меня как грушу. – И какого хрена ты забыл в этом дебильном парке??

- Па… Папа, - начинаю я. – Да отпусти же ты меня, черт возьми! – мой голос срывается.

По лицу отца проходит почти невидимая судорога отвращения, и он разжимает пальцы. Не сумев устоять, грохаюсь на колени. Дрожит подбородок, дрожит – мелко-мелко – все тело. С всхлипом втянув воздух, поднимаюсь.

- Я тебе что, щенок? – пытаюсь спокойно спросить я, хотя зубы так и стучат.

- Чего-о? – вроде бы удивляется он. – Молчать, тля! – и пренебрежительно щелкает меня по плечу. Так, что меня слегка разворачивает. – Отвечай, когда тебя спрашивают! Клоун чертов. Тьфу!

- Видишь ли, папа, - снова стараюсь начать я. – Был чудесный солнечный день. По всей видимости последний такой в этом году.

- Ты к чему клонишь? – сужает он глаза.

- Было безумно жаль тратить его на что-то другое кроме прогулки.

- Ты с девчонкой, что ли, встречался? – с подозрением выставляется он на меня. – Кто такая? Таня Рябутных, что ли?

- Что? – изумляюсь теперь я. – С чего ты взял-то? Зачем она вообще мне сдалась?

- А с кем тогда?

- Да ни с кем! – чувствую, как лицо мое начинает гореть. – Почему нельзя просто пойти в парк? Просто – просто! - там погулять. Одному! Посидеть на скамейке. Покидать камешки. Просто подумать! – тут я замечаю, что ору и сразу затыкаюсь, чуть не поперхнувшись.

Отец качается с носков на пятки, не отрывая взгляда от моей рожи. Нижняя губа выпячена, брови прихотливо двигаются.

- Так, - с нажимом говорит он. – Я чего-то не понимаю. Тебе предоставляются все, подчеркиваю – все, условия для того, чтобы твоя жизнь сложилась в будущем удачно, успешно и безоблачно. Чтобы у тебя не было проблем, которые, допустим, были у меня. Таким образом тебе обеспечивается такая стартовая площадка, которая позволит забраться дальше и выше меня, твоего отца. А чем ты платишь за это? А? Ну-ка, скажи, - он наклоняется вперед, засовывает руки в карманы. – В парк он, видите ли, пошел, - повышает отец голос. – Решил прогуляться. Идиот! – глаза опять яростно выкатываются на меня.

- Что ты понимаешь? – не выдерживаю я. – Ты хоть раз спросил, а нужно ли все это мне? Не тебе, а мне! – мой голос переходит на крик.

- Что? – подступает он ко мне. – Что ты сказал, кретин?

Его лицо настолько ужасно, что я делаю шаг назад. На моем лбу и ладонях выступает пот. Выплюнутые им слова жгут каленым железом. И что-то обрывается внутри меня.

- Ты считаешь, что лучший ученик в классе – это кретин? – достаточно спокойно интересуюсь я.

Щеки отца багровеют, рот кривится в презрительной усмешке.

- «Лу-учший учени-ик», - тянет он. – Велика честь быть первым на скотном дворе. Ха! Попробуй-ка стать не последним при самом короле. Что, кишка тонка?

- А зачем мне это нужно? – я стараюсь не выдать дрожь.

- Ага, вот как заговорил? Да ты тряпка! Дрянь! Дерьмо!

Моя нижняя челюсть так и ходит ходуном, а сам я трясусь как припадочный.

- К-как т-ты мо…

- Вонючка! – припечатывает отец. – Жалкий слизняк.

Мне наконец удается сфокусировать взгляд на его лице, и я вижу, что происходящее доставляет ему удовольствие. Как и всегда. Ненавижу!

- А ты… А ты…

- Что я? – обнажает отец верхний ряд зубов. – Ты ни на что не годен, тля, - с растяжкой констатирует он. – Ты никто, слышишь? Пустое место!

Голова моя опускается все ниже, отвратительное чувство мерзкого унижения буквально размазывает. Ощущение, что тебя методично и планомерно растаптывают, испытывая при этом удовлетворение, раздирает душу, или что там есть в груди. Мозги закипают. Я знаю, что нельзя поддаваться, все это мы уже проходили не раз и не десять. Надо держать себя в руках. Надо! Иначе будет только хуже.

- Молчишь, ничтожество? – с издевкой заключает отец. – Двух слов связать не можешь? Лучший ученик, блин…

И тут красная пелена захлестывает меня. Лицевые мышцы начинают судорожно дергаться, горло издает то ли рык, то ли вой, и со скрюченными пальцами я бросаюсь на него, в последний миг осознавая, что он вновь одержал победу и превратил меня в грязь.

Потная вонючая пятерня обхватывает мое лицо и слегка отбрасывает назад, другая рука выворачивает кисти, заставляя зашипеть от боли.

- Вот как, гаденыш? – дышит он мне в ухо. – Один и тот же урок проходим в сотый раз, а ты все равно наступаешь на те же грабли?

- Олег! – слышится от двери голос матери. – Отпусти его, сейчас же! Ты что?

Да, да, да. Это мы тоже знаем. В интеллигентной, высококультурной семье, к которой она причисляет нашу маленькую ячейку общества, возможно все что угодно, кроме грубых слов и рукоприкладства.

Отец с досадой разжимает пальцы и отталкивает меня, и я едва успеваю выставить руки, чтобы не шмякнуться об пол всей мордой.

- Нельзя же так, дорогой, - кладет она ладонь на его плечо. – Всегда все можно объяснить словами.

Он откашливается, сопит и через паузу, в течение которой я чувствую, как щеки мои горят все сильнее, отвечает:

- Ну, извини, извини. Погорячился. Кхе. Такой кабан вырос, а мозгов нет.

- Зря ты так, дорогой. Наш мальчик отлично учится, ведь так, Даня? Вот только противоречить любит да родителям дерзить. Но это просто переходный возраст.

- Всыпать бы ему пару раз по первое число, запел бы по-другому. Ладно, - трогает он меня носком ботинка. – Хватит придуриваться. Вставай.

- Да, милый, - наклоняется мама ко мне. – Поднимайся. Надеюсь, ты осознал свои ошибки.

- Ага, - хмыкает отец. – Осознал он, - и направляется к книжному шкафу. – Так вот, сынуля, с сегодняшнего дня тебе на неделю запрещен доступ к книгам, - он защелкивает на дверце кодовый замок. – И к интернету, - отец включает мой компьютер и возится с ним.

Подгибаю ноги, сажусь, обхватывая лодыжки. Мне невыносимо стыдно. Из-за того, что в очередной раз поддался на разводку и дал себя унизить. Я действительно чувствую себя последней тряпкой. Почему, ну почему я не могу просто дать сдачи? Пусть потом он изобьет меня в пыль. Или, например, почему не могу убежать из дома?

- Ну, вот и все, - поворачивается отец. – Никаких развлечений, никаких прогулок. Только занятия, - он встает и, выпятив нижнюю губу, разглядывает меня. – За любую оценку ниже пятерки или еще один фокус наказание продлится еще на неделю.

- Зачем же так строго, милый? Он же еще ребенок.

Отец хмыкает, крутит в пальцах лацкан пиджака.

- Этот твой «ребенок» теперь может начать что-то делать в отместку. Да, сына?

Я хмуро смотрю в пол, модно, с точки зрения мамы, покрытый мелкими трещинками.

- Через полчаса ужин. Пожалуйста, не опаздывайте. Слышишь, Данюша?

- Слышать-то он слышит, да вот только отвечать ему таким сволочам впадлу. Правильно?

- Олег! Следи за выражениями, - мама нервно дергает вышитый поясок.

Отец подхватывает ее за талию и ведет к выходу.

- Иначе с нашим замечательным отпрыском не договориться, - говорит он от двери.

- Даня, через полчаса, - просовывает она голову в проем, прежде чем они окончательно скрываются в коридоре.

Некоторое время сижу без единой мысли, потом поднимаюсь и со всей дури пинаю свой «престижный» портфель.

Глава 3

Лежу без сна. Завтра напряженный день, по физике наверняка будет самостоятельная. Надо бы отключиться – для своего же блага, однако многочисленные вчерашние события не дают покоя. Мысленно я возвращаюсь к ним снова и снова, прокручиваю опять и опять. Как заведенный.

Вот желтые листья деревьев, покачивающиеся под еще легким ветерком. Солнце, неяркое и почти не греющее, что просвечивает сквозь них и падает на мои колени затейливым узором. Гладь пруда, изредка волнуемая все тем же ветром. И ощущение счастья. А дальше – небольшая перепалка с матерью. Почти ничего не испортившая, но изрядно отрезвившая и давшая осознание, что радость очень быстротечна. Конечно, я не говорю, что не знал этого раньше. Это было бы вообще. Просто именно тогда я понимаю, что тот конкретный промежуток счастья подходит к концу. Звонок мамы был предупреждением об этом. Потом неприятный разговор с отцом. Когда барабаны зарокотали едва ли не в полную мощь.

Да. А затем краткая отсрочка. Удовольствие от стрельбы. Конечно же, стрельбы только по искусственным мишеням. Никогда и ни за что я не смогу причинить вред никакому живому существу. Честно. Считается, что хороший стрелок – прежде всего охотник. Наверное, это правда, но не для меня. Психология этих самых охотников – настоящий темный лес. Каким же надо быть идиотом, чтобы чувствовать себя богом, дарующим жизнь или смерть! Кошмар, если задуматься. Точно? Меня же завораживает кристальная ясность в голове, когда пальцы сжимают пистолет, а глаз прищуривается для прицела. Кажется, что если сделать небольшое усилие, то сможешь понять все что угодно. Нужно только сосредоточиться, и любая тайна мира откроется для тебя. Я не вру. И как раз вот это сносит крышу. Именно это заставляет вновь и вновь приходить в секцию и брать в руки оружие. Неделю за неделей, месяц за месяцем. Наверное, то же самое испытывают наркоманы, сказать не берусь. Но их это разрушает, а мне – дает силу.

Вот и остаться бы мне на этом воспоминании, так нет! Как ванька-встанька тут же выпрыгивает скандал с отцом. И жуткое чувство унижения отравленной струей снова втекает в душу. Так бы и разодрал себе грудь, чтобы выцарапать ее оттуда. Чтобы там не жгло. А еще говорят, души нет. Вот смешные чудаки, честное слово! Что же тогда ноет по-вашему? Пищевод?? Ха-ха. Просто ухохотаться.

Вот так же больно бывает иногда, когда смотрю в звездное небо. Или на фотографии галактик. Гляжу так, гляжу, и кажется, вот-вот вспомню что-то. Что-то архиважное. Что предательски ускользает при любом усилии. Но без чего моя жизнь невозможна. Странно, да? И думаешь, что без этого сейчас, вот прямо сейчас, умрешь. Или отчаяние утянет тебя туда, к звездам. Но…

Но, конечно же, ничего такого не происходит. Да и почему бы? Ведь мы же не в сказке в конце-то концов. А в реальной и мерзкой на вкус жизни.

Эх... Встаю и двигаю к окну. К этой огромной прозрачной стене, что радует и выматывает одновременно.

Раздергиваю шторы, прижимаюсь носом к стеклу. Как здорово! Захватывает дух. Россыпь мерцающих звезд снежной пылью брошена в черное небо. Брошена, кинута чьей-то небрежной, но крайне талантливой рукой. И поэтому узоры просты и одновременно прекрасны.

И неизменно приходит мгновение, когда мне вдруг становится страшно одиноко. Словно там, среди этих звезд, кто-то ждет меня и никак не может дождаться. Ощущение почти невыносимое, если честно.

Включаю ночник, и тут же, с той стороны окна, выступает мой размытый двойник. Мой старый друг. В общем, тот, кто хочет помочь мне. Хочет-то он хочет, да, видимо, плохо старается.

Тяну один уголок рта вверх – в виде приветствия – и прижимаю ладони к стеклу. Он делает так же. Сначала их обжигает холод. Но затем словно тепло его пальцев протаивает зеркальный лед окна. Смотрю в такие знакомые и одновременно нездешние глаза. И вновь будто некое знание начинает стучать в висках. Напрягаю зрение, крепче цепляюсь пальцами за его пальцы. Кажется, вот-вот. Сейчас. В руках появляется дрожь… И боль невозможности вспомнить прошивает насквозь.

Стиснув лицо, отступаю. Предательские слезы лезут из глаз. В носу становится мокро. И там, за окном, уже не радость, а отчаяние. И чтобы не свихнуться задергиваю шторы, прыгаю в постель. Закутываюсь в одеяло, приваливаюсь к стене. Зуб не попадает на зуб, а ткань пододеяльника у подбородка очень скоро совсем намокает.

Звонок будильника сложно с чем-то перепутать, и когда он вонзается в уши, а потом в мозги, я неминуемо дергаюсь и тут же вскрикиваю. Свело руку, ногу, всю левую часть тела так, что, кажется, невозможно сдвинуться. А звонок трещит и трещит. И вот уже откуда-то издалека доносится мамин голос:

- Даня! Даня, вставай. Ты что, не слышишь?

И шлепанье ее мягких тапок, приближающееся к моей двери. Изо всех сил напрягаюсь и наконец давлю эту подлую кнопку. Тишина. Но в то же мгновение легко отходит дверь, бросая на пол светлый силуэт, разорванный серой тенью. Щелкает выключатель, зажигая лампы под потолком.

- Даня? Что с тобой?

Зашипев, стараюсь принять более адекватную позу – то есть лечь головой на подушку и распрямиться.

- Ты не заболел ли, милый? – мама прикладывает ладонь к моему лбу, потом отводит волосы, берет за подбородок. – Что случилось? Тебе снились кошмары?

С трудом разлепляю губы и чмокаю ими, словно пробую на вкус. Сжимаю и разжимаю пальцы на левой руке.

- Чего молчим? – в ее глазах проскальзывает беспокойство.

- Извини, - наконец выдавливаю я. – Никак не мог заснуть. Видимо, заснул, как пришлось.

- Да? – удивляется она. – Это из-за отца? Ну, так ты же сам во всем виноват, дружок. Только вспомни, как ты себя вел. Ведь это ненормально, согласись.

Молчу, растирая ногу. Мало того, что отключился в неудобной позе – как-то сполз и упал набок, так еще и спал почти открытый. И теперь мне жутко холодно.

- Надо было моего снотворного выпить. Там, в шкафчике на второй полке, ты же знаешь.

- Ладно, мама, - пытаюсь я улыбнуться. – Иди, иди. Мне вставать нужно, а то опоздаю.

- Оно слабенькое. Как раз для тебя, - она сопротивляется моим отталкивающим ладоням. – Да что ты меня пихаешь? Вот еще! На завтрак возьмешь хлопья…

- Да знаю, знаю я все, - прерываю я ее, так как это может затянуться надолго. – Не мешай мне, пожалуйста. Ладно? Иди.

Мама недоверчиво хмыкает, медленно двигает к двери и останавливается.

- Но все же, - оборачивается она ко мне.

- Иди уже, в конце-то концов! – машу я на нее руками.

Дверь закрывается, и я откидываю одеяло. Стараюсь сорвать его край, запутавшийся вокруг тела. Да, двенадцать минут мимо, а ведь все рассчитано чуть не по секундам. Чистое белье в одну руку, полотенце – в другую, и в душ. И чтобы погорячее!

Потом, уже в кухне, долго роюсь в поисках коробки с овсяными хлопьями, хотя точно знаю, что она должна стоять на самом виду. Словно что-то застит ее. В общем, когда нахожу, удивляюсь сам себе – ведь и правда, вот она! Короче, от бессонной ночи крышак едет, точно.

Тихо – стены в доме что надо, только часы стучат. И раньше меня бы это полностью устраивало, но сегодня такая тишина почему-то нервирует. Может, тоже от недосыпа? В будни я всегда здесь один – отец уходит очень рано, а мама любит поторчать в постели. И всегда это было в порядке вещей. А тут все время так и тянет оглянуться. Будто там, из темного коридора кто-то следит, ну, или просто стоит. В общем, не выдерживаю и переставляю стул, чтобы сидеть лицом напротив двери.

Хлебаю эту самую кашу с бутербродом, а сам то и дело посматриваю на часы – как бы не выбиться из графика, иначе опоздаю. И не то чтобы такой завтрак мне нравился, вовсе нет, просто у нас считается, что подросток должен есть исключительно здоровую пищу. А это, по мнению мамы, как раз овсяные хлопья.

Ну, все, тик в тик. Споласкиваю посуду, иду одеваться. Рубашка, галстук, костюм. И на меня из зеркала глядит вполне благообразный и, я бы даже сказал, благонадежный молодой человек. Вполне себе такой. Вот только светлые вихры несколько портят дело, приходится приглаживать их мокрой щеткой. Странно, что про зеркального двойника я никогда не думаю. Мне почему-то стопроцентно ясно, что в зеркале я сам. Это настолько очевидно, что не вызывает сомнений. Ну, вот как, например, что вода мокрая, а собака – животное. В общем, совсем не то, что в окне. Непонятно. Вот сколько раз уже я думал об этом и никогда не получал ответа. Может, дело просто в пространстве за стеклом?

Короче, из-за этих мыслей приходится в школу нестись, как ошпаренному. У меня так часто бывает, задумаюсь, и время словно куда-то утекает. Неизвестно как. Вроде, смотришь, пять минут девятого, и вдруг бац – уже пятнадцать, а то и двадцать. В общем, в класс вбегаю со звонком. Бросаю портфель на стул и только тут перевожу дыхание.

Соседка по парте недружелюбно и даже чуточку презрительно оглядывает меня, словно я какой-то недочеловек. И принимается вновь полировать ногти. Да уж, она еще тот фрукт. В ее понимании мои родители недостаточно обеспечены, чтобы она смогла улыбнуться или сделать просто приветливую рожу. Да, но все это не останавливает Андрюху Завьялова, что сидит сзади нас.

- Эй, Макакина! – орет он, словно все мы глухие. – Слышь, Макакина, а ты в курсе, что Эльвирка Зиссен каждый день делает маникюр? Ее папашка каждое утро к маникюрше завозит перед школой.

Ленка едва заметно поводит оттопыренным ухом, тщательно прикрытым ухоженным локоном, и, естественно, не удостаивает Андрюху вниманием. Однако очевидно, что эта новость сражает ее наповал. Ведь сама она не может себе позволить маникюршу каждый день. На ее лице проступают красные пятна, а ноздри начинают дрожать. Это она так завидует и злится.

Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с веселыми голубыми глазами Завьялова. Он подмигивает мне, небрежно отводит челку назад и, выпятив губы, продолжает:

- Слышь, Макакина! А хочешь, я у Эльвирки возьму адрес той тетки? По знакомству она, может, тебе скидку сделает. А?

Моя соседка поджимает губы, слегка передергивает плечами, но не выдерживает.

- Ты реально можешь взять? – она томно щурит близко посаженные глазки и изгибает рот в несколько усталой – как ей кажется – улыбке, отчего действительно становится похожей на раскрашенную макаку.

Тут все вокруг начинают вставать, я мигом разворачиваюсь обратно и вижу, что в класс входит Сандос. Наш физик как обычно в нарочито мятых штанах и рубашке навыпуск. В противовес этому его микроскопическая бородка аккуратно подстрижена, а волосы торчат модным дыбиком.

Ленка, извивая туго обтянутым задом, поднимается на своих копытах. Я вскакиваю тоже. Сандос обводит всех хитрым взглядом, чуть усмехается и говорит:

- Доброе утро, детишки. Можете садиться.

Потом упирает поросшие темной шерстью руки в стол, приосанивается, цокает языком.

- Ну, что же, детишки, как вы и ожидали где-то в глубинах вашей необъятной души, - он хмыкает. – Сегодня у нас будет небольшая – минут на десять – самостоятельная работа, которая позволит выявить пробелы в ваших знаниях.

- У-у-у-у… - разносится со всех сторон.

- Неплохо, неплохо. Почти многоголосье, молодцы, - Сандос засовывает правую ладонь в карман. – Затем опрос, тоже небольшой. А далее новый материал. Вот такой планчик, от коего отступать я не намерен. Корючкин и Федотов, раздайте листки с заданиями. Только быстро, - он вытаскивает из сумки пачку бумаги и кладет на стол. – Учебниками и тетрадями пользоваться можно, - тут он снова хмыкает. – Однако если вы не поняли материал, голые формулы вам не помогут. Еще раз повторяю, задачки на понимание. Спасибо Корючкин, спасибо Федотов. Итак, раз, два, три – время пошло.

Сандос с довольным видом устраивается на стуле, сворачивает пальцы в замок и насмешливо оглядывает класс.

Кидаю взгляд на свой листок, и тут уж мне становится не до наблюдений за физиком. Заданий всего три, и они очень небольшие, но явно нетривиальные.

- Слушай, - в мой бок упирается локоть соседки. – Помоги мне со второй задачкой, я что-то вообще не въезжаю.

Кидаю быстрый взгляд в ее сторону. Она явно старается изобразить просительную мину, что, кстати, выходит у нее из рук вон плохо, однако при этом даже не удосуживается назвать мое имя. Хорошенькие дела. Впрочем, какая разница, ведь помогать ей я совсем не намерен – времени в обрез, а задания у всех абсолютно разные, за этим Сандос всегда следит четко. Поэтому отрицательно мотаю головой и вновь углубляюсь в свои задачи. Макина презрительно фыркает и шепчет что-то о воображалах.

Едва успеваю дописать последние выводы, как физик поднимается, сцепляет руки на груди.

- Ну, что же, дорогие мои, - возвещает он. – Гиря упала, звонок зазвенел, - это у него прикол такой. – Передаем свои работы сюда. Задания отдельно. Через минуту прием будет окончен. Кто не успел, виноват сам. Надеюсь, никто не забыл проставить номер билета?

Сразу же возникает, словно из ниоткуда, шелест огромного количества мышиных лапок, возня, шепот. И рука Завьялова, вся в веснушках, передает мне кипу листков.

- Давай, Дёма, не тормози! – шипит он мне в ухо.

Я тут же толкаю пачечку Кузнецову с первой парты, который нехотя, будто это ниже его достоинства, берет, подравнивает и, привстав, кладет физику на стол. Туда же секундой позже прилетают работы и с других рядов.

Зачем-то оглядываюсь и вновь натыкаюсь на веселый взгляд Андрюхи. Он смешно поднимает брови и улыбается. И мне приходит в голову, что Завьялов вполне себе хороший парень с хорошим лицом. С таким, наверное, и подружиться можно было бы. Не то что его сосед Антон – вечно мнущийся, липкий какой-то. Вроде и неуверенный в себе, а везде могущий пролезть. С вечно грязными волосами, воняющий прогорклым потом и ногами, вечно стряхивающий перхоть с недешевой одежды. И как только Завьялов может сидеть с ним рядом?

Хотя я вот ведь сижу же с этой ломакой и дурой Макиной. И ничего. Куда деваться-то?

- Так, к доске у нас сейчас пойдет… Так, так… Пойдет… Макина.

Соседка недовольно морщится, приглаживает волосы.

- Ма-акина, - усмехается Сандос. – У нас ведь не конкурс красоты. Так что давай иди. Иди уж как есть.

По классу проносится сдержанное хихиканье. Ленка презрительно фыркает, сжимает рот в гузку и выволакивается наконец из-за стола.

Вот я все думаю, как ей не душно во всей этой обтягивающей одежде? Неужели удобно, не стесняет движения? Если вот так поразмыслить, у каждого человека есть что-то такое, за что он цепляется и изо всех сил стремится соответствовать. Причем это «что-то» настолько идиотское, что оно не стоит ни микрона из затрачиваемых на него усилий. Для Макиной это внешний вид, статус и деньги, для Кузнецова – апломб, положение в обществе и деньги, для моего отца – положение в обществе и деньги, для Трофимовой – будущий красавец и богач муж и деньги. Ну и так далее. Таким манером можно обрисовать любого человека. Абсолютно любого. И что самое удивительное, везде присутствуют деньги.

- Дементьев, привидение увидел? – звучит голос физика у меня над ухом.

Вздрагиваю и чувствую, что начинаю по-идиотски улыбаться.

- Нет? – продолжает насмешничать Сандос. – А что же тогда?

- Нет, - бурчу в ответ. – Просто задумался.

- Задумался? – преувеличенно удивляется тот. – И о чем же, позволь спросить? Надеюсь, о вечном?

- Да так. Про всякое…

- А раз про «всякое», может, скажешь нам, насколько полно госпожа Макина докладывает про сложение скоростей?

- М-м, - сдвигаю я сжатые губы чуть вправо. – Извините, Александр Анатольевич. Если честно, я действительно не слушал, - и опускаю голову.

Перед Сандосом изображать ничего не нужно, ведь я на самом деле чувствую себя виноватым. Так чего же пыжиться? Как-то получилось, что он почти единственный учитель у нас в школе, которого я уважаю. Он не подлый, не двуличный. Ну, и не дурак.

- Ну, хорошо, - вздергивает физик брови. – Садись, Макина. Больше, чем на тройку, твой ответ не тянет.

- Ну-у, Александр Анато-ольевич, - принимается она канючить, ведь из-за такой оценки папаша точно уменьшит ей содержание, и маникюрши ей не видать сто процентов. – Ну, давайте, я вам после уроков пересдам. А? – она просительно улыбается, делая умильные глазки, и нарочито невинно теребит край юбки.

- Лена, я что-то не понял, в чем дело, - черты лица физика суровеют. – Это что-то новенькое в твоем репертуаре? Марш на место! И в следующий раз старайся лучше разобраться в материале.

Моя соседка строит обезьянью мордочку и ковыляет на своих каблучищах к нашей парте.

- Так, сегодня новая тема «Ускорение». Чтобы лучше подойти к ней, решим задачку. Дементьев, к доске, - тут он обращает внимательный взор в мою сторону. – Давай, давай, не ерзай. Тебе будет интересно.

Вот так он всегда. Что-нибудь да выкинет. На самом деле не люблю я такое. И не то чтобы пасую или там боюсь осрамиться. На это-то мне наплевать по большому счету. Просто задание явно будет нестандартным, и придется размышлять под прицелом двух дюжин глаз. И вот это-то мне точно не нравится. Будто своими этими взглядами они залезают прямо в мозг. Жуткое ощущение.

Но делать нечего. Сандос поощряет дискуссии по своему предмету, однако пустые препирательства жестко пресекает. А быть объектом его остроумных насмешек – себе дороже.

На перемене открываю учебник литературы. Меня вполне могут спросить, поэтому – чтобы не пороть конкретную отсебятину – лучше ознакомиться с тем, что вещают уважаемые авторы этого самого учебника. На самом деле излагают они откровенную чушь, однако наша Галина Васильевна не любит отклонений от заданного курса.

- Эй, Васницына, иди сюда! – вдруг совсем рядом орет Ленька Петров, лохматый субъект субтильного телосложения, что сидит почти напротив меня на соседнем ряду.

От неожиданности вздрагиваю, поворачиваю голову в его сторону. Вот ведь тоже фрукт. Клеится ко всем симпатичным девчонкам, уповая, так сказать, на силу своего интеллекта. Которого у него, если честно, баран чихнул. И справедливо, я считаю, получает от них всех отлуп. Васницына, девчонка модельной внешности, презрительно поводит плечом и продолжает разговор со своей подругой Ладой Лыжневой.

- Тёмыч, эй, Тёмыч, и ты давай сюда, - машет рукой Петров.

- Чего надо-то? – с ленцой интересуется Трухов и прикрывает глаза.

- Давайте, давайте, - не отстает Петров. – Доклад-то как будем делать?

- Тебе чего, больше всех надо? – Артем начинает выволакивать длинное узкое тело из-за стола.

- По ходу, да, - отвлекается наконец Васницына. – Он же любимчик у Гоблина, вот и выпендривается.

- Блин, но биология ведь уже послезавтра!

- Ну, и что? Решил распределить обязанности? – Васницына делает несколько шагов по направлению к Петрову, опирается бедром о край его стола, скрещивает ноги.

- Ну, а как? А как? – восторженно выкрикивает Ленька, поправляет очки и выставляется на нее, как ему, наверное, кажется, сурово и по-мужски.

- Да никак, - опускается на стол с другой стороны Трухов, принимая наиболее выгодную с его точки зрения позу.

Они начинают шушукаться, и я возвращаюсь к своему абзацу. Но не успеваю пробежать глазами до конца страницы, как вновь оказываюсь вырванным из контекста.

- Эй, ты помнишь, как там Верт Зайдер в той сцене рубился? – вопит Петров Трухову. – Эй, Элька, а ты хоть смотрела «Космический пролет»? – снисходительно спрашивает он Васницыну, уже присевшую с ним рядом, и кладет руку ей на плечо.

Та руку сбрасывает и слегка морщится, однако с готовностью отвечает:

- Конечно, смотрела!

Видимо, она считает, что не знать этот сериал – слишком отстойно и непрестижно. Хотя, вероятнее всего, она его и в глаза не видела. Да уж. Лучше бы они, придурки, Колесникова что-нибудь посмотрели. Я хмыкаю и переворачиваю страницу. Однако сосредоточиться мне опять не удается. Вместо обсуждения доклада полным ходом идет обработка Васницыной. Причем крайне топорно и грубо. И всего в метре от меня. Поворачиваю голову и, наверное, целую минуту изучаю эту троицу.

Элька злится, обхватывает себя ладонями, кусает губы. Но ведь не уходит. Не хочет получать плохую оценку у Гоблина, что ли? А эти двое шимпанзе идиотски хихикают, скабрезно шутят и всячески подначивают ее. Петров еще все руки пытается распустить. Кретин патлатый. Сам ей по плечо, а туда же.

Перевожу взгляд на Трухова. Вот этот считает себя красавчиком с испанской внешностью. Пустые глаза, пустое лицо. Хотя, да – длинные черные ресницы, смуглая кожа, пухлые губы. Вот сейчас он прямо изгаляется в заигрывании. Странно, право слово – всем известно, что у него серьезный роман с Таней Гороховой из одиннадцатого «Б». Или, может быть, это она думает, что все серьезно, а он – вовсе нет? Но… Но такого просто быть не может. У нее не только точеная фигурка и симпатичная рожица, она еще и отличница, причем, насколько я смог понять – не зубрила. Так вот, кроме всего этого – кто же не знает председателя группы банков Романа Горохова, ее отца? В общем, выходит, Таня эта – одна из самых богатых учениц нашей непростой школы. И, естественно, все это отлично известно Трухову, который не зря по-настоящему крутит с ней. Ведь у него серьезные планы на жизнь. Вернее, на свое положение в ней и материальное обеспечение. Однако когда Таньки нет в прямой видимости, он не прочь приволокнуться за любой недурной девчонкой. Вот неужели Горохова этого не видит? Или ей так нравится «тело»? Биомасса, так сказать, хе-хе.

- Эй, потише, братва, - говорю я им, так как вижу, что у Васницыной начинают дрожать губы.

- А тебе-то чего? – с вызовом интересуется Артем.

И одновременно с этим Петров, видимо, отпускает что-то уж откровенно недопустимое. Что именно я не слышу из-за Трухова. Изящно впалые щеки Васницыной вспыхивают, она порывисто вскакивает и, выкрикнув «Дурак!! Засунь себе это в штаны!», выбегает из кабинета. В классе на несколько секунд наступает тишина. Трухов выразительно смотрит на Петрова, затем крутит пальцем у виска.

- А чего? – вертит головой тот. – Чего такого-то я сказал?

- Думать надо, - отвечаю я. – Хоть иногда.

- Да ла-адно, - тянет он. – Тоже мне нашлась. Недотрога, блин. А ты вообще сюда не лезь, - обращается он ко мне. – Зубришь себе и зубри.

Слова этого задрота почему-то задевают меня, и я разворачиваюсь к нему всем корпусом.

- Чего, чего ты сказал? – говорю я. – Ну-ка, повтори.

Петров слегка съеживается, но с вызовом выдвигает скошенный подбородок. Начинаю приподниматься. Тут же на мое плечо ложится ладонь Завьялова.

- Брось. Остынь, братан, - советует он. – Нечего об такого руки марать, сам загнется.

- Да вы чего, ребя? – это уже Трухов. – Нормально ведь все. Окей.

Тут заходится в визге звонок, и я с огорчением осознаю, что дочитать главу из учебника не успеваю. Так что, если вызовут, придется говорить, что в голову придет. Да-а, Васницына, конечно, порядочная кривляка, но оскорблять-то ее зачем?

На большой перемене медленно иду по коридору в столовую. Парни из параллельного класса вовсю гогочут у подоконника. Интересно, интересно. Что же их могло так отвлечь от сытной жрачки? Разве такое вообще может быть?

- Смотри, какие сиськи. Га-га!

- Ага, смачно он ей впендюривает. Тебе-то так слабо. Га-га.

Меня сразу передергивает. Блин, порнуху смотрят, идиоты. А от самих всяким дерьмом за два метра несет. Кретины. Сразу хочется вымыть руки. Фу.

Да, хотя с их точки зрения я здорово обделен – планшета у меня нет, да и телефон самый что ни на есть обыкновенный, кнопочный, хотя и туристский. Вообще-то, это выбор отца, но, в принципе, я с ним солидарен. Вернее, мне просто все равно. Гаджеты мне неинтересны. Особенно, черт побери, в таком приложении.

Ладно, чего уж там. В столовой вяло ковыряюсь в пюре. Есть почему-то совсем неохота. Но надо – после уроков придется идти на английский, потом на рисование. Вряд ли где удастся перекусить.

Рисование, конечно, это здорово. А вот Аскольд Львович… До чего, все-таки, противный субъект. Как покрытый слизью червь. Нет, надо поесть. И забыть пока про этого самого. А то вытошнит, блин. Вон, все вокруг с большим, так сказать, аппетитом пожирают обед. Чавкают, рыгают, облизываются. Роняют от жадности куски на стол и брюки. Как свиньи, честное слово. Даже девчонки выглядят как-то отталкивающе. Не люблю общепит. Уж лучше дома. Или, на худой конец, в приличном ресторане. Где, по крайней мере, никто никуда не торопится и не считает, что жрачку у него могут отобрать в любой момент.

Глава 4

На рисунке сегодня начали рисовать голову Аполлона. Для меня довольно сложно. Гензель, наш преподаватель, только посмеивался, давая мне язвительные указания. Ну, а я, естественно, сердился. У меня с ним вообще непростые отношения. Короче, я его очень уважаю - именно как преподавателя, как художник он так себе, если честно. Ну, а он не дает мне спуску на занятиях, так как звезд с неба я не хватаю. Гензель говорит, что у меня рыхлый штрих и всякое такое. Хотя отдает должное на композиции, типа, фантазия отменная и вообще расстановка всегда что надо. В итоге по композиции у меня почти всегда пятерка, а по рисунку и живописи, как правило, четверки. И язвит-то он всегда так тонко, черт побери, не всякий уловит.

Странно вот, на первый взгляд этот самый Аполлон вовсе никакой не красавец. Серединка на половинку. Пройдешь мимо и не остановишься. Однако когда начинаешь рисовать, к нему присматриваешься и как-то проникаешь в него, что ли. Ну, в самую его суть. И постепенно в тебе поселяется мысль, что на самом-то деле он не красив, нет - он прекрасен. Удивительно, честное слово. С людьми вот у меня не так бывает, если на то пошло. Обычно первое впечатление - самое верное. Наоборот, когда чаще видишься или общаешься, оно как-то притирается. Ну, и думаешь, что показалось тебе все сначала-то. Ан нет, рано или поздно, но всегда все становится на свои места.

- Эй, чувак! Огоньку не найдется?

По инерции иду вперед и только потом уясняю, что обращаются ко мне. По спине тут же скользит холодок – начало прямо как в плохом анекдоте.

- Эй, оглох, что ли?

Оборачиваюсь. Из подворотни в полутьму улицы выходят трое. Прищуриваюсь, чтобы лучше рассмотреть.

- Курить охота, просто жесть, - один из них делает шаг вперед.

Одет он хорошо, лицо надменное. Двое других тоже как-то на бандитов не тянут. Тогда что им нужно?

- Извините, не курю, - отвечаю.

Наверное, здесь надо бы развернуться и пойти своей дорогой, но я чувствую, как время останавливается, замирает. Словно впереди лакуна, словно варианты дальнейших событий стерты. Может, дальше меня просто нет?

Все-таки через силу поворачиваюсь к этим троим спиной и шагаю. И тут же чувствую резкий рывок за плечо. Пустые, как у мертвеца, глаза, несвежий, с гнильцой, запах изо рта.

- Ну, что, богатенький буратинка, чуток развлечемся?

- Да что вам надо-то? – с трудом выдавливаю я, так как мое горло уже сжимают липкие и твердые, как железо, пальцы этого гада. – У меня нет денег, нет гаджетов.

- А это мы сейчас посмотрим, - шипит он мне в ухо. – Давай, пощупай-ка его!

Один вырывает портфель, принимается рыться. Другой – шаритьпо моему телу. Это настолько отвратительно, что, почти теряя сознание от недостатка воздуха, я принимаюсь брыкаться, стараясь достать, сбросить, пнуть.

И получаю в лицо удар такой силы, что мгновенно отключаюсь. Звезды вспыхивают в мозгу, начинают кружиться пространства. Откуда-то знаю, что они многомерны и словно перетекают друг в друга, бесконечно отстраиваясь в новые миры и разрушая прежние. В голове звенящий на разных частотах вакуум.

Однако наравне с этим я слышу каждое слово этих уродов, чувствую будто сквозь вату новые и новые удары, которые они наносят мне. Но боли не ощущаю. И не могу шевельнуться. И выйти из этого состояния тоже не могу. Словно меня выбросило куда-то. Во что-то совсем иное.

- Ладно, заканчивай, нахрен! Голяк полный. Надо же так наколоться, блин!

Хруст раздавливаемого телефона, последний пинок. Неспешные удаляющиеся шаги. Я один. Наедине с шорохами и всполохами вселенной.

- Ну, вот и все, - думаю. – Вернуться не удастся. Это конец.

Мне не больно и не страшно. Мне никак. И одновременно с этим я чувствую, что именно здесь и есть мой настоящий дом, и надо лишь немного выждать, чтобы прервалась связь с тем, с прежним.

- Ой, смотри, что это с ним? – тонкий девичий голос.

- Пошли, пошли скорее. Ну же!

- Его избили?

- Шевелись!

Времени не существует. Я просто плыву, слушая музыку космоса, приглядываюсь к его чудесам. Иногда в том, прежнем мире, мимо меня проходят люди, кто-то слегка тормозит, но вновь продолжает путь. И никто не пытается помочь.

- Опа! Он помер, что ль?

- По ходу, нет, - меня стараются перевернуть носком ботинка.

- Блин, при нем ничего стоящего. Клево обчистили, по ходу.

- Сумку, что ль, взять? Вроде, ничего, дорогая.

Из портфеля вытряхивают то, что не вытряхнули те. Хлопают по нему. И убегают. Я вновь один. И наконец создавшееся положение начинает раздражать. Хочется либо уже туда, либо сюда. Однако ни пошевелиться, ни зацепиться. Только думать, слышать, ждать. Ужасное ощущение, хуже зуда.

Но что-то вдруг меняется. Сначала не понимаю, что. А затем – сияние, мчащееся навстречу. И тормозящее в сантиметре. Глаза моего двойника – как пламя. Жар в мозгу.

И…

- Господи, как больно – шепчу я, стараясь разлепить веки.

Пытаюсь повернуться. Стон поневоле исходит из моего горла. Становлюсь на четвереньки. Слизываю кровь с разбитых губ. Что-то хрустит во рту – похоже раскрошен зуб или два. Шаги рядом.

- Вызовите, пожалуйста, скорую, - бормочу, поднимая голову.

Расплывчато вижу два силуэта, что вначале, вроде бы, останавливаются, а затем спешат удалиться.

- Ну, пожалуйста…

Время вновь идет. Оно очень вещественно в этом мире, и я чувствую его тяжелую поступь. Проходит не менее двадцати минут, пока мне в конце концов удается сесть и ощупать себя. Кажется, ничего не сломано, но сильно опухло лицо с одной стороны. Очень хочется пить.

Вверху тоже звезды. Как и там, внутри. Однако они холодны и бездушны. Как и все вокруг. И от этого почему-то хочется плакать.

Сижу, сижу. Никто не пытается помочь, только ускоряют шаги. Поднимаюсь, стараюсь собрать, рассовать по карманам раскиданные вещи, выцарапать симку из раздавленного телефона.

Иду домой. Время давит и давит. Судя по его тяжести, я добираюсь слишком долго. Но здесь всегда заканчивается все. Жму кнопку звонка.

- Господи, где ты пропадал!! – пауза. – О боже! Что с тобой??

- Сейчас я этому паршивцу покажу! Он, видимо, вчера не понял… Что это? Что случилось?

Меня затаскивают. Раздевают, одевают. Везут в больницу. Осматривают, делают снимки, томограммы, берут анализы. Везут обратно домой. Моют, чем-то кормят. И всю дорогу я чувствую, как время стремится меня растоптать, изничтожить, стереть.

В конце концов я остаюсь один. И счастье этого самого одиночества затопляет сознание. Оно даже перебивает боль. Слишком много сегодня было людей. Слишком много. Лежу, закрыв глаза, и думаю, как здорово, что на завтра мне сделана передышка, что завтра никуда идти не надо. И постепенно проваливаюсь в сон. Однако что-то тянет вверх. И сначала не могу понять, что. А осознав, поднимаюсь.

Раздергиваю штору, приникаю ладонями к стеклу. И, как обычно, с той стороны протаивает тепло. Но лицо только угадывается, ведь в комнате полумрак. Я долго смотрю на того, что снаружи. А потом тихо, одними губами, говорю:

- Спасибо…

И вот целый день в моем распоряжении. Не надо спешить, соответствовать, рваться. Он очень тихий, этот день. Непохожий на другие. Но книжный шкаф по-прежнему заперт, а интернет – заблокирован. Ни книг, ни фильмов. Только мысли. И через несколько часов они начинают изводить меня.

Зачем мы живем? Имеет ли человеческая жизнь хоть какой-то смысл? Ну, вот, к примеру, хотя бы моя. Неужели я появился здесь только затем, чтобы жрать, срать и размножаться? Нет, не может быть. Ведь это слишком… Слишком обыденно, скучно и грязно, чтобы оправдывать мое существование. И хочется мне совсем другого. Словно есть в человеке какая-то тайна, намеренно кем-то скрываемая, чтобы жил он хуже животного, не подозревая о том, что в нем спрятано.

Хотя… Хотя, ну вот что может скрываться в Макиной или Петрове? Или том же Гоблине? Да даже в Сандосе, если уж на то пошло. Его достоинство лишь в том, что он любит свое дело и делает его качественно. Но ничего кроме этого ему не нужно. Хорошая работа, устраивающая жена, удобная квартира да рыбалка. И это все.

Неужели ему никогда не хотелось совершить какое-нибудь открытие, написать стихи, сделать еще что-то необычное? Как-то перескочить через себя, измениться? Думаю, нет. Но в других-то и того меньше. За душой-то у тех, других, вообще пустота. Не вакуум, все-таки наполненный волнами и частицами, а мертвая кладбищенская пустота. Они рождаются, жрут, срут, хапают, давят, размножаются. И умирают. Всё. Цикл закончен и начинается сызнова. Жу-уть! Животные хотя бы искренне радуются жизни. Не то, что люди. Чьи радости выморочны и извращены. Либо настолько тупы и грязны, что хочется стошнить.

Разве изменится что-нибудь в мире, если сейчас, вот прямо сейчас не станет Кузнецова, Трофимовой или Трухова?

Да ничего не изменится. Мир даже не вздрогнет. Одним бесполезным без конца жрущим и испражняющимся слизняком меньше, одним больше. Какая разница? Вот если бы сразу половину… Воздух сразу бы стал намного чище.

Хотя… Хотя вот есть же талантливые люди, есть гении. В любой области, даже самой простой. Есть же, допустим, выдающийся сварщик, делающий то, на что другие неспособны, и выдающийся ученый. Талантливый художник и талантливая медсестра, способная выходить практически любого. Есть, без этого никуда. Без этого мы по-прежнему сидели бы обезьянами в пещерах, не ведая даже огня. Ведь для его приручения тоже нужно иметь талант.

Отлично, но тогда кто, кто же должен определять, просеивать, жать? Бог? Вот умора. Ну, хорошо, пусть он. Так чего же он тогда ждет? Ведь сомнений нет, такая жатва нужна, и нужна давно.

Переворачиваюсь на другой бок и выставляюсь в стену.

Эх, и занесло же меня! Ладно, посмотрим, что дальше. Так вот, а если нужна не жатва, а все-таки открытие тайны? Когда с сознания или подсознания (уж не знаю, с чего именно) человека будет содран тот щит, что блокирует и, в конечном счете, принижает его. Может, и так… Только вот неужели в таком, как Гоблин, может скрываться тайна? Да ну, ни за что не поверю. Простые рефлексы, элементарные потребности.

Так, что же еще? О чем еще я хотел подумать? О том, есть ли бог? Или о том, кто нас создал и для чего? Для чего… Для чего…

- Даня! – голос мамы заставляет меня вздрогнуть.

- Ч-чего? – бурчу я спросонья.

- Ты почему не обедал? – она подходит и присаживается на кровать. – Как себя чувствуешь?

Двигаю лицом, прислушиваюсь к своим ощущениям.

- Да, вроде, ничего. Скула вот только сильно болит.

- Да, ты, конечно, выглядишь, как хулиган, - она складывает руки на коленях, старается улыбнуться. – Ну, а не ел-то почему? Заснул, что ли?

Бросаю взгляд на часы у изголовья. Вот это да – два часа мимо. Видимо, думал, думал, да и отрубился.

- Голова не болит? Чего молчишь? – треплет меня по плечу, потом слегка подается назад, закидывает ногу на ногу.

- Мам, да нормально все. И точно – заснул.

- Ну, ладно, - она поднимается. – Разогреешь себе сам, я на минутку заскочила, узнать, как у тебя дела. Отец вечером должен другой телефон тебе привезти. Я уж в эти дела не лезу, он говорит, что лучше все знает.

В этом смысле она права. Я уверен, что выбор отца будет точен – надежный, простой в обращении, водонепроницаемый аппарат с функцией навигатора. Он удобно и весомо ляжет в ладонь. Прямо, как пистолет.

Разогревая суп и второе, напеваю какую-то муру без слов. Просто что-то вроде «Ды-ды-ды, на-на-на». Интересное все-таки, кстати, ощущение, когда полная тишина, ты один и сумерки. Словно попадаешь в некое безвременье, где известные нам законы физики не работают, ну, или работают как-то по-другому. И где вполне могут произойти разные удивительные вещи.

Ну, вот и опять мне становится как-то не по себе, когда сажусь спиной к двери в темный коридор. Хотя сейчас-то это можно с легкостью списать на последствия вчерашнего события. Мало ли – долбанули по голове. Или есть же еще какой-то посттравматический синдром. Вроде бы так называется. Ну, что люди начинают бояться всякого. А, может, так начинают сходить с ума? Надо почитать, когда интернет появится.

Вообще, если честно, как-то жутковато в квартире. Длинный коридор, в конце – напольное зеркало. Мама любит себя оглядывать в полный рост, чтобы, так сказать, быть во всеоружии «женского обаяния» и не упустить ни мелочи. Женщины, все-таки, странные, если задуматься. Столько времени тратят на наведение и поддержание красоты, которая, на самом-то деле, мало у кого есть. Ха-ха! Вот так представишь, что какая-нибудь из них вдруг полезет к тебе целоваться, и сразу с нее посыплется пудра, тени, еще всякая ерундень. И ты стоишь потом такой весь обсыпанный этой парашей, обмусляканный и с трудом разлепляешь губы, замазанные помадой. Смешно! И как такое может нравиться?

Вообще, если подходить к вопросу серьезно, то красота – она в другом. Вот у человека вполне могут быть неправильные черты лица, и каждая из них, ну, из этих черт, сама по себе некрасивая. А как заглянешь в глаза – прямо замираешь, ну, или даже дух захватывает, это уж в зависимости от того, что за глаза. Или просто – лицо ну до того хорошее, смотрел бы и смотрел, не отрываясь. И вот такие-то мне кажутся действительно красивыми. Без разницы, взрослый или ребенок, женщина или мужчина.

Да, коридор у нас, конечно, тот еще. Помню, в детстве я боялся по нему ходить, ну, в полутьме. Все казалось, что или какой-нибудь всадник без головы сзади наскочит, или собака Баскервилей набросится. Да еще это зеркало… Удлиняющее этот самый коридор, делающее его практически бесконечным. Не люблю зеркала.

А вот комната моя мне нравится. Здесь нет никакого страха или тревоги. Все будто освещено светом, даже когда темно. Но не режущим, а мягким. Таким, что если упадешь, то не поранишься. Вот и сейчас, как только захожу и закрываю дверь, будто окунаюсь во что-то пушистое, теплое и согревающее. На ощупь прохожу к окну, раздергиваю шторы. Сегодня видны только огни города, небо затянуто тучами. Но это тоже неплохо.

Придвигаю кресло, удобно устраиваюсь в нем и беру в руки воображаемый штурвал. Прямо передо мной темная область галактики. Клубится космическая пыль, подрагивает межзвездный газ. Мы идем над областью полной старых или близких к этому звезд, отливающих красным и желтым. Здесь можно натолкнуться на любые тайны, ведь эта часть галактики образовалась одной из первых. Древние цивилизации, изгибы пространства, вневременные карманы. Да мало ли что еще? И дрожь предвкушения пронизывает мое тело. Я немного поворачиваю штурвал, стремясь избежать крупного астероида, и вонзаюсь в неизведанную область.

Глава 5

За ночь похолодало, поэтому приходится надеть пальто и вязаную шапку, в которой я выгляжу немного по-дурацки. Пальто-то еще ничего, темно-синее, длинное. Но вот шапка… Зато в моей руке старый портфель, достаточно обтрепанный и совсем немодный. И с ним я чувствую себя комфортнее, будто рядом со старым приятелем. А внутри портфеля, на дне среднего отделения, новый телефон, именно такой, как я и предполагал. Благородно черный.

Топаю в школу, а идти вообще не хочется. На улице-то ладно, мало кто обращает внимание на мое раздутое с одной стороны лицо. А там-то мне спуску точно не будет, привяжется всякий, кому не лень. Хорошо хоть, от физкультуры на месяц освободили – переодеваться при всех не надо.

Под ногами хрустит ледок, небо по-прежнему обложено тучами, деревья стоят голые. Их черные силуэты немного оживляют серость утра. Честно говоря, я бы предпочел встающее солнце. Оно как нарождающаяся надежда. А так… На душе невесело, прямо скажем. И еще на улице такой мрачняк. Вдобавок совсем не выспался, снилась всякая мура. Словно тянут, тянут из тебя что-то. Проснусь от этого и потом отключиться не могу. Еле встал.

Ну, вот школьный двор. Сейчас начнется.

- Приве-ет, Дэн, - Серега Свистунов покуривает у самых ворот. – Кто это тебя так разукрасил, братан?

Блин, ну кому какое дело, в конце-то концов?

- Да так, - нехотя отвечаю. – Не в том месте, не в то время.

- Нехило так, гляжу, - он не прочь развить тему.

- Пока, - бросаю я, торопясь пройти мимо. – Увидимся.

Надо же, пялятся все. И кто знает меня, и кто не знает. Провожают взглядами, чтобы лучше рассмотреть. Зачем они это делают? Неужели не понятно, что человеку такое внимание неприятно?

- Дёма, что за видон? – подваливает Трухов с неприятной улыбочкой. В обычный день он ни за что бы не подошел. Нафиг я ему не нужен в обычный-то день.

- Не твое дело!

Наклоняю голову и проскальзываю в раздевалку. Терпеть не могу быть на виду у всех. И ладно бы еще по какому радостному поводу, но вот так… Отлично можно понять калек или людей с отклонениями во внешности. И главное, чего выставляться? Вот я же не пялился, когда этого вонючего Антона Лекалова отметелили. Сделал вид, что выглядит он как обычно.

- Ой, Данечка, - берет меня за локоть Трофимова и слегка разворачивает к себе, чтобы лучше рассмотреть. – Тебя избили, что ли, миленький? – притворно сочувствующим тоном интересуется она, в то время как глаза ее злорадно посверкивают.

Ну, конечно, море впечатлений. Есть что пообсуждать и кому косточки поперемывать. Можно сказать, день будет прожит не зря.

- Слушай, - отрываю я от себя ее противные пальцы. – Отстань, не твое дело!

- Посмотрите-ка, какие мы нежные! – ее лицо из якобы добренького превращается в злобную маску. – Ну, и правильно, что излохматили! Выделываться меньше надо.

- Ага, - говорю. – Спасибо, Людочка, на добром слове.

Захожу в класс. Ну, вот. Опять все выставились. Макина даже рот приоткрыла. Раскрываю портфель, вытаскиваю тетрадь, учебник.

- Опа, братан, - Петров хлопает меня по плечу, и я морщусь от боли – там рядом большой синяк и гематома. – Что случилось?

Поворачиваюсь и внимательно смотрю на него. Он изо всех сил стремится напустить на себя сочувствие, но по губам предательски змеится ехидная усмешка, которую он тщетно пытается скрыть, а в глазах явно читается радость. Ему приятно, что кого-то избили – развлечение даром, в кино ходить не надо. И вдвойне приятно, что меня.

- Послушай, Петров, - твердо говорю я. – Тебе-то что за дело? Ты что, помочь мне как-то хочешь? Или что? Чем вызвано такое внимание? А?

- Ну, а чего? – сразу тушуется он. – Просто интересно.

- Вот и вали отсюда, раз «просто интересно»! Пока я тебе так же не накостылял.

Он ретируется за свой стол и уже оттуда выдает:

- Ну, и правильно тебе морду набили! Придурок!

Можно было бы ему ответить, чтобы в следующий раз думал, что говорит. Только что-то меня все это уже порядком притомило. Не успеваю сесть, как Макина, проникновенно глядя мне в глаза, практически шепотом спрашивает:

- Даньк, тебя сильно избили? – ее лоб морщится. Видимо, от сочувствия.

Надо же, оказывается, ей и имя мое известно. Вот никогда бы не подумал, ха-ха.

- А что такое? – так же тихо интересуюсь я и изображаю искреннюю вовлеченность в разговор.

- Ну как? – ее близко посаженные глазки начинают блестеть. – У тебя же это, с лицом, - она с шумом втягивает воздух и оставляет рот слегка приоткрытым. – Расскажи, легче станет, - кажется, что ее лицо вот-вот лопнет от несвойственного ей выражения.

Подумать только, никогда не представлял, насколько фальшиво может выглядеть эмоция, если человек изо всех сил пытается ее изобразить, но самом деле не ощущает. И в какой-то миг все окружающие кажутся мне грубо сработанными резиновыми куклами с простейшей автоматикой внутри, чья программа просто не предусмотрена для реальных чувств. И на эту секунду мне становится страшно, будто я в кошмарном сне, и словно я среди этих кукол единственный живой человек.

- Привет, Дементьев! – весело произносит чей-то голос над моим ухом.

Поднимаю голову и вижу Завьялова, протискивающегося на свое место. Он тоже натыкается взглядом на мое лицо, и брови его удивленно ползут вверх. Однако он тут же гонит их обратно и просто кивает мне. Отворачивается, начинает разбирать сумку. И мой страх отступает. Какое облегчение узнать, что есть хоть кто-то, кто поступает так же, как на его месте сделал бы и я.

- Привет, Завьялов! – отвечаю я ему.

На чем наш разговор, собственно, и заканчивается. Трещит звонок. И незамедлительно в кабинет вбегает Гоблин. Как обычно преувеличенно радостный, с гоблинской улыбкой от уха до уха.

- Здорово, чуваки! – выдает он с порога.

Ничего так, да?

- Здорово, - нестройно отвечают ему мои одноклассники.

- Сидите, сидите, - машет он руками. – Как я рад вас всех видеть! – продолжает он скалить зубы. – Просто соскучился за два дня. А вы? – и идиотски ржет.

Можно подумать, что он просто какой-то придурок, не стоящий внимания. Но тот, кто решит так, на самом деле последний кретин и может неслабо поплатиться за свое заблуждение. Более жестокого и расчетливого человека я еще не встречал. Не в книгах или там фильмах, а конкретно так в реальности.

- Как ты, дружок? – обращается он к своему любимчику Петрову. – Вечеринка удалась?

Гоблин водит якобы дружбу с этим Петровым и другими подлипалами типа него, поэтому бывает в курсе всей его жизни. У них даже что-то вроде клуба. Собираются после уроков в классе, в кафе неподалеку или у самого Гоблина. Обсуждают современные животрепещущие проблемы, ха-ха. В политике, экономике, общественной жизни. Ну, так это подается. А на самом деле, думаю, он из этих идиотов мастрячит откровенно беспринципных людей – если у кого-то из тех и есть еще некие принципы – и, в перспективе, сексотов.

- Ну, ничего так посидели, - солидно отвечает Петров и широко улыбается. Ему очень льстит эта дружба с зашибенским, в его понимании, учителем.

- Круто, круто, - Гоблин хихикает, трясет рыжей шевелюрой и треплет Леньку по плечу. Потом поворачивается ко мне. – Вот так-так, Дементьев, - говорит он, пока его холодные глазки цепко шарят по моему лицу. – За прекрасных дам? – хитро жмурится он, достаточно умело изображая понимание. Я молчу, причем довольно угрюмо, так как вовсе не намерен вступать с ним в диалог по этому поводу. Поэтому он продолжает. – Вот так, дети мои, мужчины и служат всю жизнь женщинам. Такова жалкая правда эволюции.

Интересно, почему «жалкая»? Да еще с таким видом вещает, прямо пророк. Просто оборжаться.

- Видите, дети, как скупо, по-мужски, улыбается наш Дементьев? Я прав, сто раз прав! Пусть наш романтический рыцарь пострадал, зато честь дамы была сохранена, - тут я не выдерживаю и хмыкаю. Он сразу наклоняется ко мне, ехидно искривляет петрушечий рот. – В чем дело, Данечка? Тебя просто и пошло избили? Без дамы?

Вот гад! Какое, черт возьми, право он имеет так спрашивать? Да еще при всех?

- Все молчим, дружок? – Гоблин на секунду больно сжимает мое плечо и быстро отходит к своему столу. – Сейчас молчать перестанем. Да, Данечка? Ведь сейчас мы пойдем к доске. А если не пойдем, то получим двоечку. Жирненькую такую и никому не нужную.

По классу проносится сдержанное хихиканье. Многим нравится, когда Гоблин начинает над кем-нибудь изголяться. Ведь так здорово издеваться, причем по-тупому и из толпы.

- Ну, что, - шипит рядом Макина. – Получил?

Я не поворачиваюсь, но хорошо представляю, какая довольная у нее сейчас рожа.

- Так что, Дементьев? Идешь или нет?

Он наклоняется к журналу и делает вид, что ищет меня в списке. А сам все поглядывает прищуренными глазами. Вот черт. Я непроизвольно горблюсь. Как же выставляться-то перед всеми в таком виде?

- Топай давай, - шепчет сзади Завьялов. – За двойку ведь тебя дома взгреют похлеще этого.

Поднимаюсь, чувствуя, как все пялятся на меня, и иду к доске.

Да, денек выдался славный. В кавычках, конечно. Завтра в любом случае полегче будет – все уже приглядятся, привыкнут. Это как с каким-нибудь физическим недостатком. С пятном на лице или с горбом, или со слишком короткой ногой. Сначала смотрят не отрываясь, обсуждают, пересмеиваются. А потом привыкают и не обращают внимания. Та же ерунда с общепринятыми канонами красоты или уродства. Вот решит группа каких-нибудь идиотов, что вот это – красиво, а вот это – нет, и пошло поехало. Никому даже в голову не придет, что признанная красавица – самая настоящая мымра. И наоборот.

- Достали тебя сегодня?

Оборачиваюсь и вижу Завьялова, торопливо натягивающего шапку на самые уши. Тяжелая сумка бьет его по ноге.

- Вроде того, - отвечаю я и засовываю мерзнущие руки в карманы пальто.

- Ты сильно-то не обижайся на них, - он совсем нагоняет меня. – Придурки, они и есть придурки. Чего с них взять.

Киваю. Некоторое время мы идем молча, я – давя каблуком ледок на лужицах, он – пиная камешек.

- Ну, а тебе разве не любопытно? – наконец интересуюсь я, искоса взглядывая на него.

Он не отвечает, только принимается крутить туда-сюда пряжку кармана на сумке. Целый квартал так проходим.

- Ну, это не имеет значения, - он хмурит светлые брови. – Зачем к человеку лезть, когда ему и так плохо.

Правильно говорит, я бы так же ответил, только другими словами. Неплохой он все-таки парень, этот Завьялов. Недавно он у нас. Из другой школы перевелся. Идем так дальше. И вот он останавливается.

- Мне тут налево.

- А мне прямо.

- Ну, тогда бывай, короче, братан, - он протягивает мне руку. – Пока.

Не люблю я все эти пожатия рук, но он-то не знает об этом.

- Пока, - отвечаю, ну, и крепко жму его ладонь.

Она сухая, хоть и холодная. Завьялов строит мне смешную гримасу, подмигивает. А потом уходит. Сумка так же тяжело бьет его по бедру.

Славный он, честное слово. И как я раньше не замечал? Может, конечно, нам и поговорить будет не о чем, но он, по крайней мере, совсем не лицемер.

Еще два квартала до англичанина, да и времени немного в наличии. Его, конечно, не хватит, чтобы зайти домой и нормально пообедать, но перекусить где-нибудь по пути – вполне достаточно.

Серая дорога, серые унылые дома, люди с серыми пустыми лицами. Черные силуэты деревьев. И давящее темно-серое небо. Такое, что не рождает даже противную морось, не говоря уж о белом-белом снеге. Тоска. Кажется, что в этом мире никогда и ничего не происходит. А если, конечно, и происходит, то обязательно плохое, грязное, причиняющее боль. Зачем мы сюда приходим? Зачем конкретно я здесь появился?

Толкаю ногой заледенелые листья, засовываю руки поглубже в карманы. Пальцы отчаянно мерзнут, но назло самому себе я не спешу надевать перчатки. Почему – объяснить не могу. Ниже наклоняю голову, утыкаюсь подбородком в воротник пальто. А мысли, все такие же мрачные, крутятся и крутятся.

Господи, да есть ли вообще какой-то смысл в существовании человека? Вот бабушка говорила, что люди рождаются для счастья. Добрая, вся белая бабушка, которая верила в светлое будущее. Никого подобного ей я до сих пор не встречал. Да и сомневаюсь, что встречу. Если уж начистоту, все остальные живут ради каких-то мелких, идиотских или мерзких целей. Копошатся, как черви в навозной куче, радуются лишнему кусочку говна. И никому не приходит мысль хоть раз взглянуть в бездну, что падает на нас сверху, прислушаться к шуму ветра, увидеть яркие краски заката.

Ужасно, если мы вынуждены возвращаться сюда снова и снова. По сути, ни одна религия не лучше любой другой. Либо замкнутый круг, виток за витком. Либо какие-то дурацкие ад и рай. Придуманные уж совсем для кретинов, словно этого ада кому-то не хватает в реальности.

Хорошо бы уйти отсюда, но так чтобы уж навсегда. Если бы быть до конца, на сто процентов, уверенным, что билет выдан только в одну сторону.

Пистолет ложится в мою ладонь. Почти явственно ощущаю его тяжесть, уверенность и жесткость. Одновременно с этим, как обычно, башка становится ясной, чистой и светлой. Подношу руку к виску, немного жду и слегка надавливаю на воображаемый курок. Бах! И меня больше тут не существует.

Но смог бы я в действительности нажать на него? А? Ответа, честно говоря, пока нет.

Странно, что столь четкая мысль о самоубийстве впервые приходит мне в голову. Свалить-то отсюда хочется давно, но никогда я не додумывал, как именно. Всегда останавливало то, что, возможно, придется возвращаться. А вот сейчас надо же, додумал, позволил идее течь свободно. И вот он – выход. Точно?

Холодок противной змейкой скользит по спине. Одно дело – терзаться абстрактно, другое – видеть решение. Причем бесповоротное для этой жизни. Хотя есть ли у меня другие-то? Ну, жизни. Может, и нету. Может, и зря я торможу, трушу. Но о какой уж особенной трусости тут речь. Ну, протек холодок, ну задрожали чуть губы... Ведь я впервые об этом подумал. Если крутить идею постоянно, обязательно свыкнешься, притрешься.

Запах горячего супа вдруг проникает в ноздри. Ноги сами останавливаются, а нос, вместе со всей головой, поворачивается влево. Столовая, надо же. Представляю контингент, обстановку и обслуживающий персонал. Вариант явно не из лучших. Однако…

Кидаю взгляд на часы. Черт, до занятий осталось всего тридцать минут. Опять я, как обычно, задумался, и время вылетело, словно в черную дыру. Раз, и нету!

Торопливо дергаю дверь. Стараясь не глядеть по сторонам, топаю к раздаче. Липкий поднос, грязные столы, мутные личности. Но каша с бифштексом оказываются вполне себе ничего.

Аскольд Львович, этот противный слизняк, долго не открывает. Видимо, решил проучить, так его растак. Вот досчитаю до тридцати и уйду. И гори он синим пламенем со всем своим офигительным самомнением. Но на счете двадцать пять за дверью раздаются шаги и сладкий до приторности голос интересуется:

- Who is there?

Ага. Вот это меня всегда добивает. Машенька, блин, из леса. Красная, черт побери, Шапочка. Ага. Человек приходит к нему по времени и вынужден отвечать на такие дурацкие вопросы. Терпеть не могу.

- That’s Daniil, - горло мое сжимает судорога.

Замки наконец щелкают, в сером полотне возникает щель, и крысиные глазки препода притворно добренько выставляются в мое лицо. Меня передергивает.

- How are you, Dan? – он охорашивается и не спешит впускать в квартиру.

Господи! Тут бы и раздавил его. На месте. Каблуком.

- I'm ok, - отвечаю. – And you?

Тут дверь открывается полностью, и я вхожу, продолжая отвечать на столь же идиотские вопросы, в той или иной мере касающиеся моего внешнего вида.

И все занятие в моих висках бьется «бесит, бесит, бесит». Стараюсь не смотреть на него, но не видеть, как он время от времени охорашивается и с крайним удовольствием поглядывает на себя в зеркало, что висит напротив, чисто физически невозможно – ведь видит не только зрачок. А сладенький голос? Бр-р. Но когда он наклоняется и, вот так снизу глядя, начинает спрашивать грамматику, меня почти реально выворачивает.

- Что это с вами? – неожиданно спрашивает он по-русски. – Вам плохо, Дэн?

Я сглатываю, сглатываю и наконец нахожу в себе силы ответить:

- Sorry, I feel sick.

- Ага, ага, - слизняк жует губами. – Ну, что ж, тогда давайте на сегодня закончим.

Он встает и с нарочито безразличным видом принимается счищать некие пылинки с рукава. Это означает, что пришла пора платить за занятие. Препод ни о чем не напоминает. Предполагается, что деньги как бы сами собой должны очутиться на его столе. Фу, до чего же он противный!

Но на улице меня, к сожалению, выворачивает по-настоящему. Откашливаюсь, вытираю платком рот. И думаю, что зря я, видимо, поел в той столовке. Хотя… Хотя если бы не два часа бок о бок с этим отвратительным субъектом… А-а, черт с ним в конце-то концов!

Дома заставляю себя съесть кусок сыра, быстро переодеваюсь и спешу на тренировку. На улице уже стемнело, и морозец несколько усилился, даже щеки щиплет немного. Бегу, время от времени переходя на шаг, чтобы отдышаться. Успеваю почти в срок.

- Ну, Дёма, тебя и разрисовали! – выдает Вован Колесников, неповоротливый и кажущийся грузным пацан.

Остальные тут же поворачиваются в нашу сторону, приглядываются, в лицах появляется интерес. Однако тут тебе не школа, все парни несколько иные, чем там.

- Да отстаньте вы от него, - спокойно, даже флегматично, говорит Леха Нефедов. – Будто вас никого не отделывали. А кого не отделывали, так тот, значит, не пацан.

- Так никто к нему и не пристает, - обижается Колесников. – Просто интересно.

- Ага? – усмехается Леха. – Интересно ему. Чего-то тебя никто с фингалом и не видел. Может, ты и не дрался никогда?

- Чего? – начинает ерепениться тот.

И тут появляется Сан Саныч.

- Так. Что за переполох? Все по местам! – он наконец натыкается на мою физиономию, и брови его ползут вверх. – И ты, Дементьев, тоже. Тебе нужно отдельное приглашение?

Раз! Раз! Раз! Пистолет является продолжением руки, голова ясна, в ней гуляет морозный чистый ветер, пули уверенно ложатся в цель. Нет вопросов, значит, нет и ответов. Ладно, а если попробовать?

- В чем смысл жизни? – мысленно интересуюсь я.

Легкое гудение, подрагивание картинки.

- Его нет, - голос бесстрастен.

Я даже вздрагиваю от неожиданности, настолько внезапен этот ответ. Выстрел тут же идет мимо.

- Дементьев? – сразу появляется за спиной тренер. – Что случилось?

Медлю, не зная, что ответить. Не рассказывать же ему про эту ясность и про вопрос. Еще подумает, что я псих.

- Сорвалось просто.

Он внимательно смотрит на меня, чуть сужает глаза.

- Странно. Раньше не срывалось, - Сан Саныч словно что-то прокручивает в своей черепушке. – Может, тебе пока пропустить занятия? Отдохнуть?

Вот это вообще не входит в мои планы. Если вычеркнуть стрельбу, то что хорошего остается у меня на этой неделе? Только окно и двойник. А этого мало. А это возможно только ночью, когда тишина, все спят, да и тебе надо спать, чтобы выдержать этот дурацкий день в этой дурацкой школе. И вообще. Да. Вынести присутствие всех этих дурацких людей.

- Нет, Сан Саныч, - твердо говорю я. – Наоборот. Занятия помогут мне быстрее восстановиться.

Тренер недоверчиво выпячивает нижнюю губу. Снова разглядывает меня.

- Ну, хорошо. Наверное, ты прав. Главное – возвратить уверенность в себе.

Ну, он и выдал. Ага. Словно эта уверенность всегда есть во мне. Или он действительно так считает? Хотя, может, и считает. В секции я всегда немного другой, чем обычно. Оружие, вот в чем причина такой метаморфозы.

По дороге домой все думаю про тот голос и про ответ. Эх, надо было спросить не в общем, а про себя конкретно. Это я сглупил, точно. Какая мне, в принципе, разница, есть ли смысл жизни вообще? Хотя нет. Разница есть. Вернее, мне интересно узнать и в целом. Ну, для чего этот гнилой вид существует тут. Вот и узнал. На досуге. Ха-ха. Умора, точнее говоря.

А голос до чего странный. Лишенный каких-либо эмоций или оттенков. Но не автоматический. Явно. Ну, то есть это не голос робота. А словно прошедший кучу фильтров голос человека. Живой изначально, то есть. Как все странно, честное слово. И, главное, я ему почему-то поверил. Сразу. Без вариантов. Разве так бывает?

Впрочем… Впрочем, нельзя исключать, что я слегка «повернулся». Ведь стукнули-то меня по башке. Как такие люди называются, которым слышатся голоса? Шизофреники, что ли? Надо будет почитать про них, когда дадут доступ к интернету.

Хмыкаю и топаю дальше.

Да ерунда какая. Кристально чистая голова у меня всегда бывает, когда в руках пистолет. Избиение тут ни при чем. Просто раньше я ни о чем не спрашивал. А тут вдруг спросил. Правда, непонятно, почему. Чего это мне приспичило? Тоже странно. Да уж…

У входа в подъезд неожиданно понимаю, что замерз просто до чертиков. Вот со мной так всегда – задумаюсь о чем-нибудь, и привет. Время утекает с непонятной скоростью, и какой-то малочувствительный становлюсь. Обжечься могу или обморозиться. Ну, то есть не сразу реагирую на раздражители. Может, я так частично перехожу в другой мир? Ну, или измерение? Уж перейти бы тогда целиком. И не возвращаться. Точно?

Глава 6

Время до сна проходит крайне уныло. Ужин – в натянутом молчании, когда я не нахожу нужным притворяться, что все в порядке, и что я образцово-показательный сын. А отец… Он ни за что не снизойдет до такого сопляка, тем более что тот, по его мнению, справедливо наказан. Мама как-то пытается сгладить обстановку, но потом и она сникает – долго сам с собой разговаривать-то не будешь.

Готовлю уроки, в кухне глажу рубашку на завтра и слышу, как бормочет у родителей телевизор. Да, им-то что? Если бы у них заперли книжный шкаф, им было бы фиолетово. Ни разу не видел в руках отца или матери что-нибудь серьезней детектива или бульварного романа. Хотя для приличия у них на полках стоят собрания нескольких классиков. Для местной газетенки отец даже фотографировался с одной из таких книжек. Видимо, чтобы выглядеть интеллектуальнее.

Тяжело ничего не читать. Когда произведение хорошее, ты словно погружаешься в него, уходишь отсюда. Думаешь мыслями героев, проникаешь в их шкуру. Или еще бывает, что герои так себе, зато фантазия у автора настолько удивительная, что буквально обволакивает тебя. А еще случается потрясающее владение языком, игра словами, фразами, смыслами. Здорово.

И вот быть целую неделю лишенным всего этого? Мука мучная, если уж быть честным. Можешь ведь перечитывать раз на пятнадцатый и все равно восхищаться. Большинству этого не понять. Вернее, я вообще пока не встречал никого, кто считал бы так же. Думаю, и Завьялов бы этого не понял. Он, конечно, славный, только незамысловатый. Или я просто выпендриваюсь? Эх…

Уже в пижаме подхожу к окну, прячусь за штору. Ну, чтобы свет не очень мешал. Небо по-прежнему затянуто тучами, и смотреть, в общем-то, не на что. Представлять себя капитаном корабля сегодня как-то не вдохновляет. Вернее, если бы были звезды, то вполне. Наоборот, захватило бы. А так… Все время находиться в темной области, почти вне галактики?

Пожимаю плечами. Почему-то от такой мысли веет холодом. Именно сегодня. В другой раз это наоборот раззадорило бы меня. Хочу приложить ладони к стеклу. И тоже останавливаюсь.

Странный я сегодня какой-то. Словно появился барьер. Ну, между мной и космосом. Между мной и двойником. Не реальный, конечно, а будто узкая прослойка страха. Вот что за ерунда? Именно сейчас, когда мне и читать-то нельзя.

Заворачиваюсь в штору, болтаю туда-сюда кистями, что пришиты к ней сбоку.

А что было бы, если бы за стеклом был не город, не воображаемая вселенная, а самая что ни на есть настоящая? Вот стоял бы я перед обзорным экраном космического корабля и смотрел бы в самое сердце вечности. Что была черт знает сколько времени до меня и будет еще большее время – после. Точно… Что было бы, если бы я был настоящим капитаном, и мне были бы доверены жизни многих людей? Если бы от моих знаний, умений, чутья зависело бы все?

И тут на меня опять накатывает тоска. И опять такая сильная, будто дают под дых. Стукаюсь лбом о стекло. Зажмуриваю глаза. А когда открываю их – прямо передо мной щурится двойник. Закушенная губа, сдвинутые брови. Словно и ему плохо. Словно и ему больно.

Гляжу в его зрачки не отрываясь, но протягивать пальцы навстречу не спешу. И мне вдруг чудится, что его лицо начинает злобно подергиваться, в глазах проскальзывает жестокая тень.

Мычу и отшатываюсь. И все мгновенно пропадает. И двойник, и вселенная за окном.

Да что это со мной такое сегодня?

Чувствуя, как зуб не попадает на зуб, забираюсь под одеяло. Натягиваю его до самого подбородка, обхватываю руками ноги. Мысли вихрем вертятся в голове.

Почему он так напугал меня? Ведь мы знаем друг друга лет с пяти. С тех пор, как я с родителями переехал в эту квартиру. И всегда, всегда я считал, что он мой друг. Безмолвный, иногда строящий язвительные гримасы – и тогда больше похожий на демона, но безусловно друг. А тут что такое? Стискиваю губы, глубже залезаю в тепло одеяла.

И ведь именно он спас меня, когда я был без сознания. Это даже без вариантов. Блин, блин, блин! Может, он злится, что я никак не могу вспомнить? Да там, наверняка, и вспоминать-то нечего. Прошлые жизни, что ли? А были ли они? Да даже если и были, так что ж? Зачем их вспоминать-то?

- Даня, - открывает дверь мама. – Уже поздно, ложись спать.

Машинально киваю ей, не в силах что-либо выдавить.

- Давай-ка, - она подходит ко мне, расправляет одеяло, заставляет лечь. – Хватит пялиться в стену. Все. Спокойной ночи.

Выключает свет и уходит.

Ворочаюсь, потом опять сажусь. Вспоминать, не вспоминать. Ерунда какая. Все это – одни фантазии. И то, что я капитан космического корабля, и то, что за стеклом мой двойник. А особенно – что мне надо что-то этакое понять.

Сколько себя помню, всегда я что-нибудь придумывал. То одно, то другое. Скучно мне было жить просто так. Неинтересно. То волшебное королевство - будто я здесь во сне, а на самом деле - сказочный принц. То будто сделаешь три шага, а на третьем произнесешь определенную фразу и окажешься, где захочешь. И таких ведь фантазий завались. Чем они отличаются от заморочек с двойником?

Тыкаю языком в щеку. Сначала в правую, потом в левую. Дергаю себя за нос.

Ну, отличаются, да. Чего самого себя обманывать? Все остальное-то проходит, а это – нет. Конечно, про капитана началось года четыре назад, когда я конкретно стал зачитываться фантастикой. А про «вспомнить» - и вообще недавно, года, наверное, не прошло. Но сам-то двойник со мной лет десять. И это вам не хухры-мухры.

Снова становится холодно. Будто ледяная рука касается груди.

Черт, да что ж такое-то? Залезаю с головой под одеяло, принимаюсь дышать ртом, чтобы нагреть пространство вокруг. Может, я и правда псих?

Думаю так, думаю, и становится невыносимо. Словно заперт в узком ящике. Не хватает воздуха, не повернуться. А выхода только два – либо убить себя, либо окончательно свихнуться.

Вцепляюсь зубами в подушку и принимаюсь тихонько скулить. В живот будто вдавлена кувалда. Мне до того худо, что дальше некуда.

Вскакиваю, начинаю ходить. Туда – сюда, туда – сюда. Выдвигаю и вдвигаю ящики стола, роюсь в них. И неожиданно рука нащупывает что-то вроде книжки. Только шире и много тоньше. Что же это может быть? Выволакиваю, стараясь определить. Она все за что-то цепляется, не вытащить. Дергаю. Дергаю. И наконец извлекаю наружу.

Господи! Да ведь это звездный атлас! Неужели правда? Ни больше, ни меньше. Давно забытый и не нужный. Купленный совсем ребенку. Засунутый сюда, потому что появились другие книжки по астрономии, более серьезные, толковые и интересные. Да. Но сейчас-то недоступные.

Раскрываю его и топаю к окну, где светлее. И останавливаюсь на полпути. Ну, уж нет, сегодня куда угодно, только не туда!

Опускаюсь на колени, принимаюсь шарить в нижнем ящике под коробкой. Где же он, блин? Но вот, вот! Фонарик! Щелк, щелк. Раз, раз.

И желтое слабое пятно ложится на раскрытую страницу. В горле сразу становится сухо. Невообразимо прекрасная галактика открывается моему взору. Скрученная в спираль. С завихрениями в рукавах. С ярким и небольшим ядром.

Приваливаюсь спиной к стенке стола. Переворачиваю лист. А вот – эллиптическая. Чуть сбоку – ее спутник. Маленький, но совершенный по форме. Дальше – туманность с проглядывающими звездами.

Листаю, листаю. И меня постепенно отпускает. Со вздохом кладу атлас на колени. Вытягиваю ноги. Вокруг темнота. И мертвая тишина.

Ладно. Пусть мертвая. Пусть. Но уже не страшно. Выключаю фонарик. Оттягиваю ворот пижамы. Ледяных пальцев вдоль сердца больше нет. Да и были ли они? Может, это опять все только мои фантазии?

Пора спать.

Трещит будильник. Трещит, надрывается. Я его слышу, но будто сквозь вату. Рукой пытаюсь дотянуться. Или мне снится, что пытаюсь?

- Даня! – пауза. – Даня, вставай! – пауза. – Даня, да что ж такое-то?

Меня трясут, сдергивают одеяло. Затыкают будильник. Снова трясут. Я мычу, стараюсь залезть под подушку. Ее тоже откидывают. И наконец заставляют сесть.

- В чем дело? – голос мамы звенит от напряжения, словно она не на шутку рассержена. – Ты всю ночь не спал?

- М-м, - отвечаю я и приоткрываю один глаз.

- Что случилось? Ты заболел?

- М-м, - продолжаю я в прежнем духе.

Губы пересохли. Раздираю их, откашливаюсь.

- Господи, вся пижама мокрая! – ощупывает меня мама. – У тебя температура? – она прикладывает ладонь к моему лбу. – Да вроде нет, - она явно в растерянности.

- Да все в порядке, мам, - отвожу от себя ее руки. – Может, снилось что. Кошмар какой-нибудь.

- Да у тебя лицо все опухло. Все!

- Меня, знаешь ли, пару дней назад здорово побили.

- Ты ревел, что ли? Всю ночь? – она садится рядом, стараясь заглянуть в глаза.

И тут я окончательно просыпаюсь. Хлопаю ресницами, двигаю ртом, поднимаю и опускаю брови.

- Мама, - изображаю я максимально честный взгляд. – Чего ты говоришь? Я тебе что, девчонка?

Она с сомнением щурится, снова оглядывает меня. Зачем-то поправляет волосы. И наконец выдает:

- С тобой что-то происходит.

Я хмыкаю.

- Пока не пойму, что, - не отступает от темы она. – Но что-то нехорошее.

Вытягиваю губы в трубочку и издаю тоненький свист.

- Прекрати! Сейчас же прекрати! Опять эти фокусы, - она дергает меня за ворот. – Немедленно снимай пижаму, и в стирку!

- Кого? – изумляюсь я. – Меня? В стирку?

Мама сжимает рот, она злится.

- На все сборы тебе остается полчаса! И хватит ерничать. Хватит!

И правда, чего это я? Чего, чего… Просто бесит все. Спал мало и плохо. Правда, вся прошлая ночь как в дымке, зато раздражение – вот оно.

Чищу зубы, споласкиваю лицо, наскоро перехватываю бутерброд. И через полчаса, тик в тик, топаю в школу.

Тучи все так же давят на город, зато немного потеплело. С одной стороны, это неплохо, но с другой – противной моросью крутится то ли дождь, то ли снежная крупа. Пока добежишь, станешь весь мокрый. Засовываю руки в карманы, пониже пригибаю голову и стараюсь не поскользнуться на той помеси льда и воды, по которой приходится идти.

Школа встречает гомоном, шумом и ярким светом. Носятся салаги, на них презрительно косятся и при случае отталкивают те, что постарше. Сегодня на меня почти никто не обращает внимания – вчера нагляделись. И то вперед. Снимаю пальто, засовываю в карман шапку и, неловко повернувшись, натыкаюсь на Васницыну. Она, перекрутив тонкие ноги, со скучающим видом рассматривает меня. Пустые кукольные глаза распахнуты на полную катушку. Наверное, их можно было бы назвать красивыми – большие, голубые, в длинных черных ресницах. Но отсутствие какого-либо выражения сводит их к запасной части манекена. Именно манекена, а не скульптуры. В скульптуру обычно закладываются какие-то эмоции, переживания, чувства. В отличие от бездушной штампованной куклы.

- Привет, - манерно тянет Васницына и двигает уголки губ вверх, что должно, видимо, изображать радушную улыбку.

- Привет, - отвечаю я и, одернув пиджак, собираюсь пройти мимо.

- Погоди, - ловит она меня за рукав наманикюренными пальчиками.

Невольно обращаю внимание на то, что хотя ногти и покрыты ярким лаком, но коротко подстрижены. Ну надо же.

- Что такое?

- А ты с чего тогда за меня заступился? – спрашивает она и перекручивает ноги в другую сторону.

- Это когда? – не сразу понимаю я.

В глазах Эльки появляется некое выражение. Наверное, она старается понять, действительно ли я не помню или просто выпендриваюсь.

- Э-э, ну позавчера, что ли, - она принимается постукивать пальчиками по своему плечу. – Перед литературой. Ну, когда эти двое придурков достали меня.

К этому моменту я уже и сам свожу «три плюс два» и в замешательстве чешу нос, не зная, что ответить.

- Скажи, я тебе нравлюсь, что ли? – она прищуривается.

Вот надо же, чуть человек поступит по справедливости, так, как считает порядочным и честным, и в его поведении начинают искать подоплеку, некое скрытое дно. Будто за всем в жизни должен стоять какой-то интерес, меркантильный там или еще какой. Причем ищет даже тот, в отношении кого и был совершен этот честный поступок. И почему так? Почему всегда и везде должно действовать правило «ты мне, я тебе»? Бедная, бедная моя бабушка…

- Ты чего молчишь? – Васницына подступает чуть ближе.

Да, духи у нее получше, чем у Трофимовой или той же Макиной. Нет и следа поганой приторной сладкости. Однако тоже не очень, если уж начистоту.

- Ты ведь и тогда за кого-то заступился? Ну, когда тебя избили. Она тебе, что, нравится больше?

Откашливаюсь, по-прежнему не зная, что ответить. Если сказать правду, поймет ли она ее?

- Ага! Попались любовнички, - вдруг кричит из-за Васницынской спины Петров и мелко хихикает.

Та вздрагивает, но только морщится и едва заметно поводит плечом. Петров ее явно раздражает. О чем он, вероятнее всего, и не подозревает. Ослепленный своим идиотским самолюбованием. На самые очки у него надвинут капюшон кофты. Патлы из-под этого самого капюшона торчат прямо как ветки грубо нарисованной елки. Губы скабрезно и понимающе растянуты в ухмылке.

Вот он по-свойски протягивает руку, пытается обнять Васницыну. Я не успеваю ничего сказать, как Элька взвизгивает. А затем, зашипев и ощерившись, сбрасывает со своего плеча его пальцы. Прямо как противную тварь.

- Ты меня уже окончательно достал, дебил гребаный! – выдает она, сверкая глазами. – Подрасти сначала, а уже потом лезь!

Вот интересно, а если бы у Петрова был отец типа банкира Романа Горохова, она вела бы себя так же?

- Чего? – рожа Петрова искажается. – Нашлась тоже мне! Сука!

- Эй, ты, - делаю я к нему шаг. – Поосторожнее с выражениями. А то схлопочешь.

Рот у того тут же перекашивается. Глаза так и вылезают из-под огромных, прямо как у черепахи, очков.

- Ну… Ну…, - не находит он слов. – Ну и трахайтесь себе дальше, уроды!

И быстро отпрыгивает, уклоняясь от моей руки. Бежит в коридор. Широченная белая кофта смешно бьет его по тощему заду.

- Вот, - поворачивается ко мне Васницына. – Опять заступился, - она выжидательно смотрит, явно в предвкушении моих разъяснений.

- Даже не знаю, что тебе сказать, - начинаю. – Просто, - я медлю. – Просто любой порядочный человек поступил бы на моем месте точно так же. Вот и все.

- И все? – недоверчиво тянет она. – Но ведь так не бывает. Где же ты видел таких людей? В своих дурацких книжках? – она приоткрывает ровные зубы.

Наверное, ей обидно. Одним поклонником больше – это ведь так престижно. Можно при случае ввернуть словечко перед дурой Трофимовой, у которой, как она ни старается, нет ни одного. А затем посмотреть, как вытянется и побелеет у той лицо. Крайне забавно. С точки зрения Васницыной, конечно.

- Ты ведь ничего, - продолжает она. – Довольно симпатичный. Хочешь, после уроков куда-нибудь сходим?

Она переводит взгляд на мой рот. Потом, чуть прищурившись, скользит взором по фигуре. Мне становится смешно. И одновременно жалко ее.

- Послушай, Элька, - говорю. – Я сказал тебе правду. Ничего личного, честно. И если уж тебе это так важно, то мне пока никто не нравится. Честно. Так что будь спокойна.

-Да-а? – в ее глазах появляется ледок. – Ты странный. Тебе говорили? Ты очень странный.

- Пойдем на урок, а? Сейчас звонок будет, а Педрила не любит, когда опаздывают. Наподличает потом выше крыши.

- Слушай, а может, ты педик? – с надеждой интересуется она.

- Э-э... И как это связано? – только такого поворота мне еще и не хватало до кучи.

- Н-не знаю. Просто ты странный! – завершает она разговор.

Трезвонит звонок, и мы едва успеваем до прихода Педрилы. Бросаю портфель, спешно выволакиваю учебник географии, тетрадь. Поправляю галстук. И краем глаза вижу, как Макина, презрительно вытянув губы, неспешно оглядывает мою физиономию. Так. Похоже, Петров успел тут почесать язычком, дебил. Васницыной-то это в плюс, а мне вот зачем? Точно. Переводит взгляд налево и назад. Туда, где сидит Васницына. Потом опять – на меня.

- Тебе что-то нужно, Лена? – прямо спрашиваю я.

- С чего ты взял? – скашивает она глазки.

- Ну, вот и хорошо. Смотри, не прожги дырку в моем лице.

- Да больно нужно! – фыркает она. – Такого говна…

- Чего, чего? – всем корпусом поворачиваюсь я к ней.

И тут в кабинет развинченной походкой заруливает Педрила, наш учитель географии и, по совместительству, классный руководитель. Здоровенный, слащаво смазливый, всегда очень тщательно одетый. Но, конечно же, никакой не гей. У него есть жена, маленький ребенок. И он, к слову, не прочь подкатить к любой симпатичной училке. С чего же тогда у него такое прозвище? Да из-за его вкрадчивой манеры говорить, почти вплотную приближая рожу к лицу собеседника. Словно он обрабатывает тебя и прямо сейчас присосется. Я вообще заметил, что школьные прозвища, как правило, очень метко характеризуют сущность человека. Хотя и не всегда понятно, откуда берутся.

Вот, например, Гоблин. Вечно скалящий крупные зубы, как петрушка. По-гоблински ржущий и к месту, и не к месту. Старающийся войти в доверие, прослыть своим. Но абсолютно склизкий и черный в душе. Или вот Гадюка Петровна или просто Гадюка, наша англичанка. Медленно свивающая кольца вокруг тебя. Неподвижным взором гипнотизирующая. А затем наносящая молниеносный и чуть ли не смертельный укус.

- Дементьев! Снова в мире духов? – Педрила стоит передо мной, высоко задрав брови. – О чем я сейчас говорил?

- Э-э, - тяну я под общее хихиканье окружающих. – Извините, Петр Васильевич. Я не нарочно.

- Ага-а, - он приближает свое лицо к моему, отчего сгибается почти пополам. – Так ты ничего не слышал? – его внимание можно счесть за искренний интерес, но это, конечно же, не так. Вероятнее всего сейчас он меня не накажет никак, но положит этот случай в копилку. Чтобы в удобный для себя момент наподличать по-крупному.

- Извините, Петр Васильевич, - повторяю. – Мне сегодня к врачу, вот и задумался, как бы успеть.

Вру с самой честной физиономией. Уж лучше соврать, чем потом неожиданно получить подлость. Которая будет не смертельной, но крайне поганой. И к которой непроизвольно будешь возвращаться снова и снова. Мне кажется, что если таких подлостей накопится достаточно много, ну, в душе, она вполне может отравиться. Заболеть и даже умереть.

- Неужели? – не совсем верит он, шаря взглядом по моему синяку и все еще распухшей щеке. – Ну, хорошо. Макина, повтори, пожалуйста, о чем я сейчас говорил?

Макина угодливо растягивает широкий рот. Поправляет бусики в глубоком вырезе – как бы направляя взор Педрилы в его широты – и чеканит:

- Вы говорили, Петр Васильевич, об источниках загрязнения окружающей среды и о взаимодействии человечества и природы.

- Замечательно! Молодец, Лена, - Педриле не сразу удается извлечь взгляд из выреза кофточки Макиной. Если бы та сидела на моем месте, у прохода, он бы не удержался и потрепал ее по плечу. Это ясно, как день. Его правая ладонь ложится на нашу парту, чуть подрагивая. – Что ты можешь сказать по этому поводу, Дементьев? – наконец смотрит он на меня.

- Вы нам этого не задавали, - строю я из себя дурачка.

- Верно, Даня, - фу, до чего же, все-таки, противное у меня имя! – Это новая тема. Сегодня я решил построить урок несколько по-другому. Сначала новый материал, затем опрос по предыдущей теме. Так что же ты сам можешь сказать по этому поводу, раз не слушал меня?

Вот ведь приставала! Наверное, еще и из-за этого его прозвали Педрилой – как прилипнет, фиг отдерешь.

- Человечество очень плохо взаимодействует с природой, - начинаю я. – Неправильно!

- Так, так.

- Загрязнение окружающей среды буквально зашкаливает. Словно человек сам стремится разрушить среду своего обитания, - я принимаю рассудительный и несколько надутый, как у тупого индюка, вид. – Такое впечатление – лично у меня, - проникновенно добавляю. – Что люди сначала разрушат свой дом, а затем примутся и за себя. Как раз тогда, когда жить будет уже негде.

- Крайне занимательный взгляд на проблему, - Педрила сцепляет руки на груди и несколько секунд глядит в потолок. – Тебе так не нравятся люди?

Вот ведь выдал! Хоть стой, хоть падай. Можно продолжить и дальше ерничать, но лучше все-таки не нарываться.

- Я как-то не задумывался, Петр Васильевич, - выдерживаю паузу. – Но, с другой стороны, как же можно не любить тех, кто несет доброе, разумное, вечное?

Сзади слышится смешок, и Педрила сразу дергается.

- Завьялов, есть повод для веселья?

- Ну, что вы, Петр Васильевич, - Завьялов издает чмокающий звук. – Такая серьезная тема. Просто вон у Макиной сзади этикетка торчит.

- Что, что?? Где? – начинает вертеться Макина, глаза ее еще больше сходятся к переносице.

- Хватит! – ощеривается учитель. – Андрей, а что ты можешь добавить по теме урока?

Педрила делает два шага вперед, и мне становится виден его аккуратный зад, прикрытый явно недешевыми брюками. Да, видимо, в нашей школе преподам неплохо платят.

- Н-ну, - тянет Завьялов. – Может, Дементьев и перегибает палку, но в общем он прав. Я раньше-то не думал об этом. Но вы же сами сказали, что загрязнение растет. И неслабо так. А проблема эта никем комплексно не решается. Ну, и отсюда, наверное, и следует вывод, который сделал Даня.

Оглядываюсь. Андрюха явно «прикалывается», однако Педрила ничего не замечает. Да, действительно неплохой парень этот Завьялов.

- Ладно. Похоже, вы спелись, - учитель отходит обратно к доске. – Ну, а сейчас перейдем к опросу. Кто хочет исправить двойку?

На перемене Макина объединяется с Трофимовой, и они принимаются обсуждать ухажеров. Трофимовой до того хочется иметь своего собственного парня, что она согласна даже на Петрова. Подсаживается обтянутым задом к нему на парту. Как бы случайно, в увлечении беседой. Тот сразу начинает ухмыляться. Людка, конечно, слегка толстожопа для его запросов. Но потискать-то можно и ее – когда совсем приспичит. На халяву.

Нет, но у Макиной реально кто-то есть. Конечно, не совсем, видимо, то, что ей нужно. А вот Трофимова совершенно в ауте при обрисовке ухажеров.

- Представляешь, пригласил меня на концерт. Ну, помнишь, Лыпатов приезжал? – жеманничает Ленка, а Трофимова с готовностью мелко кивает. – А сам заехал за мной тык в тык. Я вся издергалась, представляешь?

- Ох уж эти мужчины…, - со знанием дела тянет Трофимова.

- И не говори! Считают себя самыми умными. А на деле один выпендреж.

- Гы-гы-гы, - подключается к беседе Петров. – А вы как хотели? Баба, она и есть баба. Вот и знай свое место. Гы.

Макина с презрением косится на него. Поджимает губы.

- Уж ты-то бы молчал, а? Нашелся тоже мне мужчина. Пхе!

Петров тем временем как бы невзначай принимается поглаживать зад Трофимовой. Отчего глаза той слегка вылезают из орбит, а щеки розовеют. Макина проводит рукой по волосам, поправляет бусики. И вдруг тоже усаживается на парту. Прямо передо мной. Я обалдеваю. То ли последняя степень наглости, то ли еще что. Разбираться не собираюсь.

- Ну, ты, Лена, молодец! – говорю я, вставая.

Меня не удостаивают даже взглядом. Ладно. Ну, и фиг со всеми вами. Выхожу в коридор, не зная, куда приткнуться.

Самое томительное – это, конечно, перемены. Особенно когда тебе не надо быстренько прочесть тот или иной параграф. Негде ни уединиться, ни просто спокойно посидеть. Вокруг тебя постоянно куча народу. Галдящая, несущая всякую чушь, глупо и громко ржущая.

Вот для чего Трофимова так сильно хочет замуж? С Макиной-то как раз более-менее ясно, ей нужно определенное положение, статус. И она очень хорошо знает себе цену. Конечно, крайне преувеличенную, но все-таки цену. А в Людке, похоже, есть некий изъян. Который она всячески пытается скрыть. И на первый взгляд она ничем не отличается от той же Макиной. Но в отличие от нее Трофимова согласна на любого. Любого! И несмотря на это, этого любого у нее по-прежнему нет. Странно, верно? Уж как она изголяется, как пытается завлечь. А зачем? Ну, «зачем» - это второй вопрос. Главное-то, все по нулям. И, вроде, не уродина. И, вроде, родители по деньгам не хуже других. И старается как, как старается! Но ухажера как не было, так и нет. Отталкивает она их чем-то, что ли? Ведь в бабуинах-то этих, что вокруг, гормоны просто зашкаливают. Казалось бы, завалящий какой-нибудь задрот все равно нашелся бы. А нету! Ладно бы интеллектуально она их забивала или глубиной, допустим, познаний. Так ни умом Людочка не блещет - на зубрежке выезжает, ни обширным кругозором.

«Зачем» - тоже интересный вопрос. Тут дело явно не в высоких статусах – как, например, у Макиной. Просто Трофимова отчаянно хочет быть как все, как положено. Вот положено даме быть при муже и детях, вот она и старается. Умора.

Трещит звонок, и я уже вижу Гадюку, царственно плывущую от учительской. Пора. Отделяю ладони от подоконника, одергиваю пиджак и торопливо иду в класс.

Глава 7

Опять всю ночь кручусь, не могу заснуть. Если так и дальше пойдет, не видать мне никаких соревнований. Сан Саныч просто не допустит. А я ведь как-то уже привык брать первые призы. Это даже приятно. Хотя, если задуматься, то смешно. Становишься похожим на петуха. Безмозглого, горделиво выпячивающего грудь и трясущего красным гребнем. Какая, в принципе, разница – выиграл ты или нет? Что от этого меняется? Да ничего! В том-то, черт побери, и дело. Зато сколько понтов! Смотрите-ка, я первый. Умора. Что так, что этак смысла мало. Если он вообще есть.

И снова тоска. Да такая, что хочется сдохнуть. Маюсь, верчусь. В очередной раз представляю, как беру пистолет. Подношу к виску. Пальцы слегка дрожат, губы кривятся.

Зато потом, ну, сразу после выстрела, уже не будет ничего. Ни правых, ни виноватых. Ни первых, ни последних. Ни смысла, ни бессмыслицы. Пустота. Не нужно ни о чем думать. Никакого раздора. Никакого отчаяния или, допустим, надежды.

Да, странное, наверное, дело. Все вокруг тебя остается, а самого-то тебя уже нет. Вот ты был, а вот – нету. Мир живет, двигается, спешит. Но тебя-то тут нет. Ты не воспринимаешь, не отдаешь. Странно.

А что, если вокруг тоже ничего нет? Что, если все – просто порождение твоего разума или твоей энергии? Ну, или еще чего-нибудь в этом же роде? Ты умираешь, и мир умирает вместе с тобой. Вот эта кровать, дом, деревья, родители, та же Макина – все, все исчезает в тот же миг.

Поворачиваюсь на спину и выставляюсь в потолок.

Ба-бах, и ты разрушитель мира. Интересно. Что мы вообще знаем, откуда он берется? Может, тут и нет никого кроме меня.

А-у-у! Я хмыкаю. Подсовываю ладонь под подушку.

Или наоборот – всех много. И каждый создает свой собственный мир. И живет в нем. А когда умирает, все кончается вместе с ним. Ведь так тоже может быть. И если человек хороший, ну более-менее, то и мир у него славный, солнечный. А если плохой – одни войны и страдания.

Ага. Тогда получается, что я сам не очень-то хороший. Ведь мне хреново тут, хоть волком вой. Все словно не родное, не для меня. Будто я сюда брошен для чего-то и забыт. А, может, и не для чего-то, а просто – «брошен».

Ладно. Хорошо. Тогда кем брошен? И откуда мы все, рождающие и убивающие свои миры, беремся?

Кручусь, кручусь. Даже пот прошибает. С бессонницей с ней всегда так. Всякие такие изгибистые мысли в голову лезут и лезут. Лезут и лезут. Не остановить.

Да. Если так и дальше думать, можно и до демиурга додуматься. Ну. Сидит такой демиург. С рогами там. Ну, или наоборот, с крыльями. Сидит он такой, в общем, сидит. На стульчике такой или еще на чем. И создает, блин, звезды. Галактики. Населяет их людьми. Между прочим так. Смотрит, наблюдает. Выводы делает. А потом – бац – и все уничтожает. За ненадобностью. И, например, наблюдает сейчас, в частности, за мальчиком Даниилом. Как тот пыжится, считает, что он тоже что-то там творит. И, получается, ржет этот самый демиург над мальчиком Даниилом по самое «не хочу». Ведь что может создать тля, пыль мелкая, кроме своих мыслей?

А что… А что если в каждом таком творении демиурга есть частичка его самого? И, соответственно, во мне тоже? Тогда что же получается?

Сажусь, подтыкаю одеяло. Приваливаюсь к стене. И стараюсь залезть в шкуру того самого демиурга. Стараюсь так. Стараюсь.

И на меня снова накатывает тоска. Такая, что опять хочется сдохнуть. Безысходность, которая выворачивает внутренности.

Господи, да чем он отличается-то по большому счету от меня самого, кроме своей божественной сущности? Сидеть так вечность. На стульчике. И, как дурак, бесконечно делать миры. Делать и разрушать. Делать и разрушать. И главное – вечность. Да так чокнуться можно. Через тысчонку-то, другую лет. Точно. Прямиком. Ага. Ну, уж нет, этак меня туда пряником не заманишь. Не дождетесь.

Внезапно становится холодно. Прямо зуб на зуб не попадает. Словно вдруг отключили все отопление, а за окнами замаячил северный полюс. Вскакиваю, натягиваю на себя свитер, достаю дополнительное одеяло и закутываюсь с головой. Оставляю снаружи только нос.

Додумался, надо же! Какие понты, нафиг. Где я, а где он. Ага, тоже мне, нашелся. Демиург сраный. Жизнь свою наладить не можешь, а туда же. В Творцы!

Тут я начинаю ржать. Зажимаю рот. Хрюкаю, засовываю голову под подушку. И не могу остановиться. Главное, что завтра вставать в семь утра. А времени уже полтретьего. Потом не выдерживаю и на цыпочках крадусь в ванную. Врубаю горячую воду и пытаюсь согреться.

- Даня, в чем дело?

Ого, сам отец! Похоже, мне сегодня вообще не спать.

- Да пусти же ты меня! – а это уже мамин голос.

Слышно, как она отпихивает отца, стараясь приникнуть к двери. Выключаю воду и погружаюсь в горячую невесомость.

- Данюша, что случилось? Открой!

- Мам, я не одет.

- В чем дело? – дергает дверь отец. – Открывай.

Перебудил я всех, как последний дурак. Стоило ли красться по коридору, чтобы потом все равно поднять их на ноги?

Заворачиваюсь в полотенце и отодвигаю защелку.

- Мне просто холодно, - говорю я в никуда.

Или никому.

За ночь выпал снежок и подморозило. Бегу, радуясь, что ботики у меня с цепкими подошвами. Иначе наверняка навернулся бы. В глазах туман. В мыслях – тоже. Хорошо, что сегодня нет никаких контрольных. Я бы им написал. Я бы показал. Ха! Демиург, блин.

Люди вокруг тоже спешат. Пихают друг друга, стараются пролезть. Кто в автобус, кто в маршрутку. А кто и на переход. И ни один не задумывается, что, может быть, это их последняя минута, последнее действие в этой жизни. Вот так и уйдут с оскаленными мордами, со злобой в душе, проклиная ближнего. А что там, за линией смерти?

Эх, нет. Сейчас не время о таком думать. Отложим на вечер. И так опаздываю по-страшному. Ведь так начнешь мысли крутить и опять провалишься в черную дыру. И тогда уже «пока, Галина Васильевна, увидимся на следующей неделе».

Весь взмыленный вбегаю в раздевалку. На ходу разматываю шарф, скидываю пальто. А вот и звонок. То и дело наступая на развязавшийся шнурок, несусь по коридору. Вот и класс, вот и парта.

- Привет, - говорю всем в округе.

- Привет, - отвечает Завьялов.

Его сосед Антон только смотрит на меня. Как на идиота. А Макина делает вид, что не слышит. На ней сегодня ярко-оранжевая обтягивающая кофта, не заметить которую ну просто невозможно.

- Здравствуйте, ребята, - в кабинет входит Галина Васильевна, за глаза называемая Красотка. – Садитесь, садитесь.

Она задерживается у стола, постукивает красивыми ноготками, обводит всех внимательным взглядом.

- Ну, что, удачным ли был у вас вчерашний вечер? – интересуется она, чуть улыбаясь четко очерченными губами.

Ей нестройно отвечают, что да, мол, ништяк вечерок выдался. Ну и все в том же роде.

- Что ж, - продолжает она. – Тогда в ваш неплохой вечер явно уложилась тема предыдущего урока. Вы смогли ее осмыслить и усвоить. Сейчас посмотрим, насколько удачно.

Галина Васильевна склоняется над журналом, и прядь рыжеватых волос падает ей на щеку. Как учитель она, конечно, не очень, но как женщина вполне себе прелестна. И даже обаятельна. Причем прелесть эта не бросается в глаза сразу, ее надо рассмотреть. А когда мужская особь разглядит все, что нужно, то уже не может удержаться, чтобы не приволокнуться. Все они сразу становятся, будто вымазанные в масле. Я не имею в виду своих покуда донельзя примитивных одноклассников – они одурманены буйством гормонов и готовы броситься на что угодно. А вот учителя, это да. Даже уважаемый мною Сандос. Только Красотка не их поля ягода. Ее отвозит и привозит на работу какой-то крутяк на «Ягуаре». И вещи-то у нее все эксклюзивные и парфюм дорогой. Хотя вот со вкусом – не все ладно. Но, думаю, этого вообще не замечает никто.

- А что это ты, Дементьев, так мечтательно смотришь в окно? – вдруг спрашивает она, и я невольно вздрагиваю, упираясь в ее взгляд. – Давай-ка, расскажи нам, что ты думаешь о сопоставлении противоположных начал в романе «Война и мир».

Интересно, долго она так изучала мою физиономию, пока я сам раскладывал ее по полочкам? Встаю, одергиваю пиджак, топаю к доске. Макина тут же хватает мою тетрадь и принимается ее перелистывать. Интересно, что она там хочет найти? Выбрала же момент, когда не надаешь по рукам.

Сцепляю пальцы и, овеваемый легким ароматом духов Галины Васильевны, начинаю рассказывать о Наташе Ростовой. Ну, и о том, как ужасно, что она вышла замуж за Пьера Безухова.

- А почему ты считаешь, что это ужасно? – усмехается моей наивности учительница.

Перевожу дыхание и принимаюсь доказывать. Что они совершенно не подходят друг другу. Что этот рохля и тюфяк совершенно разрушил ее. Высосал. Ну и на выходе в итоге получилось вообще черт знает что. Ну, и дальше. Про войну. Мир. Москву и Петербург.

Когда сажусь, Макина сводит глаза к переносице и выдавливает:

- Запутанный ты какой-то. У нее были деньги, положение, семья. Она была счастлива.

Пожимаю плечами. Как ей объяснить, что пара должна быть ровней? И что Пьер просто взял да и вынул из этой Наташи душу.

После звонка Галина Васильевна задерживает взор на моей особе, медлит, а потом спрашивает:

- Даня, ты, наверное, читаешь много? И бумажные книги.

- Ну, не знаю, много, не много, - отвечаю, собирая портфель.

- Интересно, а сам ты понимаешь, что отличаешься от других? – крутит она изящное колечко на пальце.

Я поднимаю глаза и несколько секунд смотрю на нее. Хотелось бы четко представлять, для чего она это говорит.

- Понимаю, - наконец отвечаю. – И даже очень хорошо.

- Непохожесть может и притягивать, и отталкивать. Наверное, у тебя нет друзей?

И что это на нее нашло? Какая ей, к черту, разница? Непонятно. Снова разглядываю ее лицо. Вернее, его выражение.

- А зачем вы это спрашиваете?

Она улыбается уголком рта, щурится, словно попадает на яркий свет.

- Просто так. Интересно, что чувствует тот, кто выделяется из толпы.

Да, вот ведь загнула. Что же ей надо на самом деле?

- Галина Васильевна, вы ведь отлично знаете, что тоже выделяетесь. Внешностью, манерами.

- Неужели? – ее губы не в силах сдержать улыбки.

- Даже не сомневайтесь, - я делаю шаг по направлению к выходу. – Ну, до свидания. Всего хорошего.

Вот ведь, какая муха ее укусила? Или до того достал тот тухляк на «Ягуаре», что захотелось пообщаться с кем-нибудь о «возвышенном»? Например, о литературе, ха-ха.

По поводу Красотки у меня нет иллюзий. За все время, что я ее знаю – а она наша учительница с четвертого класса – она ни разу не высказала оригинальной мысли, не блеснула умом. Ту же литературу знает только в рамках программы. Я ей не солгал, она действительно выделяется. Чисто внешне. Но это у нее некое внутреннее качество. Как, например, инстинкт или, иногда, интуиция.

- Давай, Ладка! – вопит Трухов. – Что за слово?

- Отстань, - отмахивается от него подруга Васницыной.

- Нет-нет! Отгадай!

- Да отстань же ты! – болтает длинной челкой Ладка Лыжнева.

- Не можешь отгадать?? Тогда стриптиз! – Трухов вне себя от радости, он изгибается вокруг девчонки, делая неприличные жесты.

- Мы можем помочь раздеться, - тут же подскакивает Петров и принимается хрюкать.

- А где же музыка? – Лыжневой явно приятно внимание со стороны по крайней мере Трухова, хотя, конечно же, снимать одежду она не собирается.

Приятели переглядываются и тут же начинают дудеть, причем Петров так и норовит схватить уворачивающуюся Лыжневу.

Я краем глаза наблюдаю за их ужимками, так как действие разворачивается прямо напротив моей парты, а сам раскладываю учебник, тетрадь, ручки.

- Артем, можно тебя на секундочку?

Поднимаю голову. Вот так дела – сама Танечка Горохова пожаловала. Интересно, и сколько она тут уже торчит? Вернее, вовсе не интересно. Чего это я?

Трухов замирает с выпяченным вперед тазом и вытянутыми руками. Медленно поворачивается.

- А, Таня, - с запинкой говорит он, и на лице его тут же появляется заискивающая улыбка. – Сейчас. Что-то случилось?

Взгляд Гороховой абсолютно ничего не выражает. Но, надеюсь, она задаст ему взбучку. Или, еще лучше, наконец-то поймет, что он за человек на самом деле.

Сандос входит стремительно, крутя кулаками в карманах. Волосы всклокочены больше обыкновенного.

- Садитесь, садитесь, - говорит он и сразу открывает журнал.

Весь урок я вяло слежу за гримасами Трофимовой, принимающей то задумчивый, то типа завлекательный вид. Время от времени потряхивающей жидкими волосами, разделенными на три полосы. Хлопающей донельзя накрашенными глазами. Поминутно надувающей губки. Изящно, как ей кажется, поправляющей воротничок блузки. На щеках Трофимовой горят два пятна, а туфля на высоком каблуке то и дело кокетливо выставляется в проход.

- Дементьев, - звучит над моим ухом голос Сандоса. – Опять ушел в подпространство?

Вокруг принимаются ржать. А до меня вдруг именно в этот момент допирает, что у Трофимовой наконец-то интрижка с Петровым.

- Возвращайся скорей назад, дружок, - добродушно продолжает Сандос. – А чтобы ты не расслаблялся, к следующему уроку подготовь, будь добр, доклад об электромагнитных колебаниях идеального газа.

Иду после занятий, пиная кусок смерзшихся листьев. Через полчаса у меня встреча с попиком, черт бы его побрал. Перенесли со следующей недели на эту, так как он куда-то уезжает на несколько дней.

Вот зачем человеку навязывать вероисповедание? Вот зачем? Не понимаю я родителей. Но и переубедить не могу. Меня просто посылают, и все. Радует только одно, что после этого словоблудия пойду на стрельбу.

Плетусь на четвертый этаж пятиэтажки. Уж если никак не отвертеться, лучше бы занятия проходили в Новокрестовской церкви. Там по крайней мере есть, на что посмотреть. Церковь старая, хоть и недавно отреставрированная. И в отличие от новых построек, например, Буковского храма, в ней есть некий дух или аура. Чувствуется нечто хорошее, словно что-то светлое слегка касается тебя. Ну, и потом там должны быть прежние иконы, есть, во что повглядываться. В общем, было бы не так тоскливо. А так…

Звоню. Раздаются шаркающие шаги. Сразу представляется старикашка.

- Кто там?

Странно, а голос вполне себе бодр. Дед Пихто, блин. До чего не могу терпеть ходить к преподам на квартиры.

- Это Дементьев Даниил. С вами была договоренность.

- Ах, да. Да, точно.

Хрустят многочисленные замки, отодвигаются засовы. Что там? Тюрьма, что ли? Или сейф?

Открывается дверь, и в проеме предстает толстощекий упитанный мужчинка в очках на пухлом носу. Он приветливо улыбается мокрыми губами, смаргивает глазками, приглашающе машет ладонью.

- Здравствуйте, - говорю я.

- Здравствуйте, здравствуйте, - отвечает тот. – Вот сюда, сразу в комнату направо.

Снимаю пальто, приглаживаю волосы и, придерживая портфель, вхожу, куда сказали. А сзади закрываются все те же многочисленные запоры.

Комната, как комната. Вполне себе убогая. Продавленный диван, облупленный стол, не первой молодости стулья. Правда, по стенам несколько икон, но они явно писаны не так давно и рукой, не знающей ни вдохновения, ни таланта. Выпученные глаза, лубочные выражения, сладенькие улыбки. Кроме какой-то противности не вызывают ничего.

Зачем тогда столько замков?

- Садись, садись, сын мой, - тем временем предлагает попик. – Располагайся поудобнее. Вот здесь, за столом.

Интересно, и о чем мы с ним будем беседовать? А, главное, зачем? Странные у меня, все-таки, родители – надо, не надо, знай толкают то туда, то сюда. Вот пошло поветрие на религию, и вперед, стройными рядами. И никто не удосужится спросить, а не наплевать ли мне на все это.

- Меня зовут, если тебе это еще не известно, отец Лаврентий.

- Очень приятно, - стараюсь мило улыбнуться. – А я Даниил.

Попик елозит на стуле, пристраивает руки то так, то сяк. И, наконец, говорит:

- Да-да. Так вот скажи мне, Даниил, как часто ты молишься?

Вопрос этот ставит меня в тупик. Прямо как обухом по башке.

- Ч-чего?? – ошарашено выдавливаю я.

- Молишься, спрашиваю, как часто? – растопыривает он на меня свои свинячьи глазки.

И тут до меня доходит, что от него пахнет. Секундой ранее казалось, что несвежее дыхание несут вещи вокруг. Познавшие множество владельцев. Никогда не чищенные и даже не мытые. Так пахнет иногда на помойках или, наверное, у одиноких стариков. Не как от бомжа, конечно, но все же.

Отвожу взгляд в сторону, словно это я провинился или оплошал. Есть у меня такое дурацкое свойство – мне часто бывает стыдно за других.

- Чего же ты молчишь, сын мой? – продолжает давно не менявший одежду человек напротив. – Неужели – мне даже страшно предположить – ты не молишься вовсе?

- Э-э, ну… В общем… Ну, у меня никогда не возникало потребности в этом.

Что за дурацкие вопросы он задает? Чтобы молиться, надо верить. Иначе это будет чистой воды лицемерием. А я не верю. Или, вернее, не так – верю, но не в бога. А в некие силы, которые присутствуют в мире. И которым совершенно начхать на человека и его проблемы, горести или счастье. Они просто существуют, и все. Когда им нужно, используют людей для неких своих целей, без всяких там заморочек. Совсем вот как биологи - хомячков или крыс.

- Как так можно, Даниил? – почти искренне удивляется мой собеседник. - Одно из великих благодеяний, которые бог дал людям, это в любых обстоятельствах обращаться к нему с молитвой. В молитве мы открываем богу свои грехи, в молитве возносим слова благодарности, в молитве доверяем ему свою жизнь.

Вот умора, честное слово. Интересно, а он сам-то верит в то, что говорит?

- Извините, - отвечаю я ему. – Но, честно говоря, я не представляю, как можно все это делать по отношению к тому, кого, может быть, и нет вовсе.

Глазки отца Лаврентия округляются. Похоже, он возмущен. Блин, настучит родителям, как пить дать. Ну, а что? Зачем заставлять меня заниматься совсем уж откровенной чушью?

- Так ты что же, считаешь, что над нами никого нет?

Ерзаю на неудобном стуле и чувствую, что меня вот-вот понесет. А это плохо. Даже очень плохо, если уж на то пошло.

- На самом деле, обычная человеческая жизнь – только часть айсберга, - словно со стороны слышу я свой голос. - Человеку дано мало, он воспринимает лишь крошечную часть окружающей действительности. В сущности, он будто слепой. Не видит, не знает и не понимает сути событий, явлений, которые происходят вокруг. Но это вовсе не означает, что событий и сил, которые их вызывают, нет.

Пока говорю, лицо моего собеседника тускнеет все больше и больше, пальцы с грязными ногтями начинают барабанить по столу. Кстати, а почему у него грязные ногти? Он что, не может их постричь или, на худой конец, почистить? Ладно бы, у него не было средств к существованию или жилья, это можно было бы извинить. Но как можно рассуждать о духовном, когда, во-первых, от тебя воняет, а во-вторых, у тебя такие руки?

- Знаете ли вы, молодой человек, - вдруг переходит попик на «вы». – Что просите, то дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам, ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.

- Так в том-то и дело, - после паузы продолжаю я. – Лично мне стучать не нужно. И просить – тоже. Нет у меня такой потребности. Кому надо, пусть те и просят, - я непроизвольно хмыкаю. - Вот искать – это да. Искать, наверное, всегда необходимо.

Отец Лаврентий меряет меня взглядом.

- Зачем вы сюда пришли, Даниил?

Что ему ответить? Правду? Не факт, что за такое не накажут еще на неделю. Поэтому опускаю глаза, принимаюсь разглаживать стрелку на брюках. Получается, что меня просто вынуждают врать. И это, честно говоря, отвратительно. Я не люблю лгать, ложь сродни грязи. И одно дело – пошутить над кем-то, вешая ему разную лапшу, а другое – обдуманно говорить неправду.

- Это желание родителей.

- Правильно! – несколько оживляется попик. – Основной долг близких – заботиться о своих чадах. Особенно, когда они неразумны. То же самое делает и наш господь бог, который печется обо всем своем стаде.

Меня перекашивает, и гримасу эту скрыть мне не удается.

- Хорошо, и пусть печется. О стаде, - я снова хмыкаю. – А что делать тем, кто не хочет быть в этом самом стаде? Более того, уже вышел, так сказать, на волю? – произношу я несколько запальчиво и, естественно, жалею об этом. Но по поводу стада он меня просто доконал.

Мой собеседник поджимает губы, лицо его принимает надменное выражение.

- В тебе говорит гордыня, Даниил.

Нет, действительно, зачем я сюда пришел? Спорить с ним, что-то доказывать? Так это бессмысленно. Для меня давно не секрет, что ни в каком споре не рождается никакая истина. Каждый либо остается при своем мнении, либо соглашается, но под давлением силы, в глубине души, опять-таки, оставаясь при своем мнении. Человек, конечно, может изменить свои суждения, докопавшись до чего-то иного сам. Потрудившись, подумав, сделав выводы. Но – самостоятельно.

До чего же хреново, что мне только пятнадцать. И я действительно нахожусь на попечении родителей. Не имея возможности жить и поступать так, как считаю нужным.

- Ты не знаешь жизни, сын мой. Не представляешь, какие сети расставляет наш враг. К каким уловкам и соблазнам прибегает он. Чтобы унизить человека. Испачкать, сломать его душу. А потом и отнять ее, обрекая тем самым заблудшего на муки вечные.

Похоже, отец Лаврентий садится на своего конька. Щеки алеют, трясутся от энтузиазма, на лбу выступают капли пота.

- И особенно легко врагу управляться с неокрепшими душами. Они так всему верят, так поддаются, не ведая, что сокрыто в глубинах того или иного поступка. Именно поэтому и должны родители наставлять своих чад, направлять их на путь истинный. А когда чадо вступает на этот путь, пастырем ему выступает сам господь бог. И чтобы он слышал тебя лучше, нужна молитва. Искренняя, непритворная.

- Мне все это не близко, - через паузу отвечаю я ему. – И никогда бы я сюда не пришел, если бы не родители. Очень плохо, когда человеку что-то навязывают. Особенно в плане его духовного развития.

Когда минут через сорок выхожу от него, меня мучает мысль о бесцельно потерянном времени. Лучше бы я тупо смотрел в потолок. Или погладил десять рубашек. Или вообще бы ни о чем не думал. Чем вот так. По-идиотски препираться с человеком о том, что считаешь чушью. А потом еще и деньги ему за это отдавать. Что-то из разряда «почувствуй себя на приеме у психолога». Когда ты болтаешь, болтаешь, он делает вид, что слушает – совершенно-то чужой человек, которому фиолетово на тебя и твои проблемы. А в конце ты ему еще и платишь. Ни за что. Ха-ха.

Подмораживает, щиплет уши. Приходится поглубже натягивать свою дурацкую шапку. Да уж, похоже, дома мне будет нагоняй. Попик точно сообщит матери, а та – отцу. Эх. Английский еще туда-сюда, действительно пригодится в жизни. Рисование и стрельба – для души. А вот это-то зачем?

Поднимаю воротник, надеваю перчатки. Ветер уныло воет, гоня снежную пыль между домов, стучит ветками деревьев, подпихивает прохожих. Блин, как же хочется есть.

- Извините, не подскажете, как пройти на улицу Калитина?

Оборачиваюсь на голос и вижу потрепанного вида мужчину в шапке блином. На покрасневшем носу перекошенные очки. Бородка клинышком. Впалые щеки. Пальто застегнуто через раз. И откуда он такой выпал? В нашем-то городе.

- Идите прямо метров триста, - говорю я ему. – Потом сверните налево, и через два проулка будет улица Калитина.

- Благодарю вас, - отвечает он с полупоклоном.

Я все еще стою, несколько обалдевший от такого обращения, когда в поле моего зрения попадает девчонка. Что идет, задрав голову, по противоположной стороне. Девчонка, как девчонка. Пальтишко так себе, смешной берет с помпоном, дырявая варежка на левой руке (правую мне не видно). Обдрипанная сумка через плечо. Дело не в этом! А в том, что идет она, выставившись вверх. В небо. Куда остальные, угрюмо ссутулившись, глядя себе под ноги, и не думают посмотреть. Мысли у них такой даже не возникает.

И невольно улыбнувшись, я тоже поднимаю глаза. Боже мой – звезды! Впервые за несколько дней. Ветер, неустанно дующий и дующий, наконец-то разогнал тучи, заставив небесный свет литься на землю.

Вновь перевожу взгляд на девчонку, что жмет пальцы, высовывающиеся из дырки на варежке, и, пораженный нашей общностью, топаю следом. Мы - как двое просветленных среди мрачных зомби, спешащих по своим делам. И тут, словно что-то почувствовав, она оборачивается. Я застываю.

Светлые, неясного в полумраке цвета огромные глаза, тонкое лицо, выгнутые дугой брови. Прядь волос, выбившаяся из-под берета. Девчонка смотрит на меня, но словно не видит. Вернее, не понимает, откуда я взялся и зачем. А потом уголки ее губ ползут вверх, она чуть смежает веки, распахивает их, отчего у меня почему-то захватывает дух, и, почти побежав, скрывается за поворотом.

С трудом сглотнув, я наконец опоминаюсь, срываюсь с места, бросаюсь вслед.

Пустая улица. Кружащийся рой снежинок. Ветер, плюющийся ими прямо в лицо. И несколько зомби, как в коматозе бредущих вдоль дороги.

Вот это да! Куда же она делась? Зашла в подъезд? Но тут их вон сколько. И дело-то даже не в этом. Девчонка тоже смотрела на звезды, была зачарована ими, и она нисколько не походила на тех кукол, что окружают меня всю жизнь.

Чувствую, как радость начинает стучаться в моем сердце. Радость напополам с разочарованием. Ведь мне не удалось догнать незнакомку, тронуть ее замерзшие пальцы, еще раз заглянуть в глаза. Черт!

- Слушай, уже полшестого. Мы опаздываем! – визгливо сообщает голос за спиной.

Вздрагиваю, гляжу на часы, пропуская спешащую пару, и подскакиваю, как ужаленный. Через полчаса занятия в секции, а бежать туда минут двадцать, может, и больше.

Снова время будто утекло. Однако на сей раз я ни о чем не жалею. Хотя нет, жалею. И очень. Что не успел. Что не догнал. Черт!

Беру старт, как спринтер. Через три улицы торможу у ларька с выпечкой, хватаю пирожок, зажевываю его на бегу. Опаздываю на две минуты.

И снова пистолет словно продолжение моей руки. Ее составная часть. Безжалостная, отточенная и кристально чистая. Опять ясно в голове, вычищенной, наполненной свежим морозным ветром. Тум-тум-тум.

- Отлично, отлично, Дементьев, - похлопывает меня по плечу Сан Саныч.

Тум. Тум-тум.

Я словно нахожусь в надзвездном пространстве. Где-то вне. Вне оценок, суждений. Вне добра и зла. Где-то над. Тум-тум-тум.

И неожиданно для себя задаю вопрос:

- Кто такой мой двойник?

И получаю ответ. Бесстрастно. Обезличенно. Прямо в цель.

- Это не двойник, - и через паузу. – Это смерть.

В глазах мгновенно темнеет. Рука, сжимающая пистолет, делает дугу. Стреляет куда-то вверх. Губы немеют.

- Чья? – кричу я. – Чья смерть?

Но в голове уже рой мыслей, а вокруг – топот ног. Кто-то разгибает, отдирает мои пальцы от пистолета, что-то сует мне под нос, пахучее и едкое. И я открываю глаза.

- Ты чего, рехнулся? – красный Колесников с выпученными глазами стоит совсем рядом.

- Оставь его, - тихо, но жестко говорит тренер, твердо, до складок, стискивает рот. – Идем со мной, - приказывает он.

В тренерской тускло светит единственная лампочка. Кубки, вымпелы, фотографии.

- Садись, - бросает Сан Саныч, указывая на кресло напротив стола.

Я, еще не совсем пришедший в себя, плюхаюсь в его продавленное нутро. Почему-то дрожат кончики пальцев.

- Что случилось? Ты можешь мне рассказать? – он сцепляет руки в замок.

Ответить мне нечего. Опускаю голову, тоже сцепляю пальцы. Чтобы не выдать дрожь.

- Ладно. Хорошо. Тогда, может быть, ты ответишь, делали ли тебе томограмму головы?

- Что-что? – вскидываю на него глаза.

- Ты ведь отлично слышал. Верно?

- Да, - и смотрю чуть в сторону.

- Даня, тебя сильно избили. Часть ударов пришлась по голове.

Молча киваю.

- Что-то не так. Ты сам-то не чувствуешь?

- Нет.

- У тебя галлюцинации? – он принимается крутить носком ботинка, а я, как завороженный, слежу за ним. – Что ты сегодня увидел?

- Ничего, - тихо отвечаю.

- Что еще за смерть, из-за которой ты чуть не перестрелял всех вокруг?

- Вы же знаете, что патроны не боевые.

- Дело не в этом, - он поглаживает щетину на подбородке. – А в твоем неадекватном поведении.

- Больше этого не повторится, клянусь! – я прикладываю ладони к груди и преданно гляжу на него, ведь уже ясно, куда он клонит.

- В прошлый раз ты говорил то же самое. И что? Ситуация только усугубляется!

Блин! Ну, не объяснишь же ему, что я просто не буду больше задавать никаких вопросов. И все. Все! Хотя их куча, куча в моей голове. Особенно после сегодняшнего ответа. Но – не буду!

- Так тебе делали томограмму?

- Делали.

- И что?

- Ничего, все в порядке.

- Так. Ты мне не врешь?

- Зачем? – удивляюсь я, перспектива быть отлученным на неопределенное время от стрельбы уже сейчас давит тяжелым грузом.

- Я знаю, - тут он внимательно смотрит мне в глаза. – Что тебе очень нравится стрельба. Ты готов ради нее чуть ли не на все. И это правильно. И это верный подход. Но, - он делает паузу. – Только для абсолютно здоровых, уравновешенных и адекватных людей.

- То есть не для меня? – слова даются мне с трудом.

- Ты отлично знаешь, что сейчас – нет, - и откидывается на спинку стула. – У тебя проблемы. И если даже ты сказал правду, и все в порядке на физическом плане, то в психологическом – нет. У тебя явный посттравматический синдром. Ты то ли что-то видишь (то, чего нет), то ли чего-то боишься. В любом случае твое поведение отличается от уравновешенного и адекватного.

Я все пытаюсь протолкнуть ком в горле.

- Так что же сегодня случилось? – он вновь наклоняется ко мне.

- Н-ничего, - принимаюсь одергивать рукава рубашки.

- Тогда зачем ты орал о чьей-то смерти? – черты его лица будто каменеют.

Мне нечего ответить. Не правду же ему говорить в конце-то концов, а что-то срочно придумать никак не удается, уж слишком я выбит из колеи.

- Так, - выдавливаю я. – Показалось.

- Вот именно, - он снова откидывается назад. – Об этом я и говорю, - несколько секунд Сан Саныч молчит. – Как мне ни трудно это сказать, но на какое-то время тебе придется воздержаться от занятий. Конечно, это очень неприятно для тебя – я знаю. Для меня, впрочем, тоже. Особенно в преддверии соревнований.

Непонятно как, но мой подбородок начинает дрожать. Я не какая-нибудь девчонка, и глаза мои сухи. Однако это удар под дых. Одно дело – предполагать, что такое может случиться, другое – реально его получить.

- Ну, что же, - поднимаюсь я, стараясь ничем себя не выдать. – Тогда «до свидания»?

- Сядь! – жестко произносит тренер. – Я надеюсь, - некоторое время он молчит. – Очень надеюсь, Даниил. Что очень скоро ты вернешься к нам. Послушай, - тут он смотрит прямо мне в глаза. – Ты лучший мой ученик. И так просто я не собираюсь от тебя отказываться. Но тебе нужно время, - он вздыхает. – Время, чтобы придти в себя. Рассчитываю, что это максимум месяц, - отворачивается. – Вот теперь можешь идти.

Его слова задевают за живое. Топчусь, не зная, что сказать в ответ.

- Спасибо, - наконец говорю. – Постараюсь вернуться раньше.

- Уж ты постарайся, - тут он позволяет себе усмехнуться. – Я позвоню твоим родителям, чтобы ты не оставался один со всем этим. Здесь, наверное, нужен психолог.

- Зачем? – я отпускаю уже было взятую ручку двери.

- Мне хочется, чтобы ты скорее стал самим собой и вернулся к стрельбе.

- Почему же, - не сразу отвечаю я. – Почему же вы считаете, что сейчас я не свой?

Он тоже встает, подходит ко мне.

- Тот Даниил Дементьев, которого я знаю, никогда не стал бы истерить и палить в воздух. Более того, он практически всегда попадает в цель.

Знаю, что он неправ, что никакой истерики у меня нет и в помине, что я такой же, как и прежде, но сказать ему правду – значит подписать себе приговор. Сан Саныч сто процентов сочтет меня сумасшедшим и навсегда вычеркнет из секции. Ужасно.

Он пожимает мне руку, и я выхожу.

- Вышибли? – радостно интересуется Колесников.

- Отвали! – останавливает его Левка Косыгин.

- Вот именно, - поддерживает Леха Нефедов. – Ну что?

Я предпочел бы, чтобы никого из них здесь не было, ведь никакой реальной помощи с их стороны не будет, одно праздное любопытство. Но…

- Временно отстранен от занятий, - нехотя отвечаю. – Через месяц вернусь.

- Месяц – это много, - рассудительно констатирует Леха. – Соревнования явно в пролете.

- Думаешь, мне это нравится? – с вызовом интересуюсь я, и мне тут же становится стыдно. – Извини, так хреново, что дальше некуда.

- Да я ж понимаю. Проехали, - Леха стукает меня по плечу. – Забей. Я тоже, блин, как валенок.

Собираю вещи, прощаюсь со всеми. А потом иду сквозь метель и думаю о тех словах.

Они меня не испугали, нет. Очень давно мне кажется, что смерть – это облегчение, освобождение. Пусть и временное. Вот к скорой смерти привыкнуть, конечно, сложнее. Но и к ней я начал постепенно приспосабливаться. Ну, когда пришел к идее о самоубийстве.

Дело тут в другом. Просто информация была слишком неожиданной. Можно сказать, кардинально противоположная тому, что я ожидал услышать, подсознательно или явно. Мне казалось, ответят что-то вроде: «друг» или, например, «брат в параллельном мире». Или «двойник в другом измерении». Пусть даже «призрак». Или даже «враг», что, конечно же, смешно. Ясно, что не «отражение». Отражение, оно вон, в зеркале, в витринах. Но чтобы «смерть»?? Сказать, что я в ауте, значит не сказать ничего.

Ха! Не зря меня так повело. Это то же самое, как ты ждешь деда мороза, а к тебе, вместо него, приходит та грымза с нижнего этажа. Хотя нет, сравнение неверное. Не грымза к тебе приходит, а баба яга. Которая, может быть, в своем роде не менее прекрасна в личных качествах, чем дед мороз. Но она совершенно другая. Совершенно!

Смерть. Надо же. А почему тогда не с косой? Где череп? Черный капюшон? Странно. Неужели она может выглядеть, как мальчишка пятнадцати лет?

Останавливаюсь у зеркальной витрины, рассматриваю себя. Пацан, как пацан. Светлая челка, немного вздернутый нос, слегка большеватые губы (хотелось бы поменьше и потверже, если уж на то пошло), круглый подбородок с едва заметной ямочкой. Глаза… Ну, глаза, как глаза, ресницы щеткой. Мне кажется, вполне приятное лицо. И – смерть!

Чья смерть, тогда следующий вопрос. Может, не всеобщая, ну, не которая с косой. А моя личная? Ага. Еще интереснее выходит. С пяти лет, получается, она такая вьется, вьется возле меня. Играет со мной вместе, втирается в друзья. И тут вдруг - бац! - такое откровение. Чего же она тогда ждет десять лет? Все никак способ выбрать не может? Или место? Ха-ха! А, может, просто решиться?

Умора. Даже замедляю шаги. Чего тогда эта самая смерть помогла мне выплыть из отключки? Уж, казалось бы, вот он – шанс навсегда замочить меня. Только пальчиком толкни, и никогда бы я не очнулся. Так наоборот ведь, вытащил, выволок. Или…

Или просто время еще не пришло?

Ледяная рука касается моего сердца, сдавливает его. Дыхание прерывается. Стою, раскрыв рот, и пытаюсь вдохнуть.

И тут же горячая волна растекается по телу. Нет, нет! Тысячу раз нет. Это неправда! Он просто хочет, чтобы я понял или вспомнил. Понятно? Что, говорите, понял? Да что угодно! Например, что на самом деле я сплю. Да, вот сейчас, в этот самый момент. И что на самом деле нет никакого мальчика Даниила Дементьева. Нету! А кто есть? Кто, кто же… Ага! А на самом деле есть капитан космического корабля. И этот самый капитан сейчас, в этот самый момент, спит себе в анабиотическом сне. И видит меня во сне! Ха-ха. Нате-ка, выкусите-ка!

У меня вдруг кружится голова, все плывет перед глазами, и, чтобы не упасть, приходится схватиться за выступ стены.

Несколько раз сглатываю, закрываю и открываю глаза. На лбу выступает испарина.

Да что же это со мной в конце-то концов? Может, я и правда болен?

Отделяюсь от стены. Медленно иду без единой мысли. И только через несколько минут они начинают вползать в меня, как змеи.

Отлично. Тогда уж лучше предположить, что тот голос – галлюцинация. Тогда все, что он говорит, можно просто выкинуть в помойку. Логично? Логично. «Смерть», надо же.

Галлюцинация. Ну... Так что же, выходит, я двинанулся? Отличная какая перспектива вырисовывается, однако. Тоже не лучше. Ага. Сэр, вы предпочитаете считать, что ваш друг это ваша смерть, или что вы свихнулись? Выбирайте! Ха-ха.

Глава 8

Перебираю тетрадки. Завтра суббота, всего три урока. После них пойду в изостудию. Столько событий, что Гензель за ними как-то потерялся. А жаль. Он неплохой человек, да и преподаватель хороший.

- Даниил!

Блин, ну вот начинается.

- Даниил, ты слышишь меня? – в дверях появляется отец.

- Слышу, папа, - кротко говорю я.

- Что это ты там устроил у отца Лаврентия? – отец то ли пуговицу теребит, то ли просто постукивает пальцами по животу.

- Ничего, папа, - со вздохом отвечаю я. – Он спросил, как часто я молюсь. Ну, я и ответил. Правду.

- Ну, и очень плохо, что твоя правда именно такая.

Ему явно хочется вспылить. Однако звонок Сан Саныча в определенной степени останавливает его. С одной стороны, за отлучение от секции тоже можно было бы взгреть, но с другой – отцу ясно сказали, что мальчишке нужна спокойная атмосфера и доброжелательная обстановка, у пацана посттравматический синдром. Неплохо.

- В бога нужно верить и обращаться к нему за поддержкой, - продолжает он свою линию.

Стараюсь смолчать. Все так же перебираю тетрадки, складываю нужные в портфель. Смотрю учебники.

- А отец Лаврентий – посредник между тобой и богом. А ты с ним так по-хамски…

Тут я не выдерживаю, хотя и знаю, чем это может закончиться.

- Слушай, а зачем мне посредник? Ты можешь мне ответить? Почему я не имею возможности обратиться к этому самому богу напрямую?

- Почему же не имеешь? – несколько опешивает отец. – Вот как раз через эту самую молитву и обращайся.

- Тогда зачем отец Лаврентий?

- Н-ну… По каким-то вопросам он лучше поговорит с богом, чем ты. Грехи, опять-таки, снимет.

- Это он-то? – я даже привстаю. – А кто он такой, чтобы снимать грехи? Ты рожу его видел? А пузо?

- А что «пузо»? – он смотрит почему-то на свое.

- Я бы еще понял, если бы эти самые грехи снимал кто-то вроде ангела. Прекрасный душой и телом. Сам безгрешный. Тогда можно было бы поверить, что такой - снимет. И аннулирует.

- Ты что-то начал забываться! – повышает голос отец. – На себя посмотри.

- Ну, я-то не претендую на роль ангела, - и тут во мне появляется какая-то даже злость. – Я обычный человек, папа. Как, впрочем, и твой попик. И богов твоих мне нафиг не нужно. Где они все, когда люди мучаются от голода, страдают. Когда над ними издеваются и причиняют боль? А? Нету их, как нету. А почему?

- Э-э, как же там? «Бог терпел и нам велел»! – с апломбом восклицает он.

- Так зачем терпеть-то, папа? Неужели нельзя сделать сразу все хорошо? Создать гармоничный светлый мир без боли и страданий? Или, если уж ты такой криворучка, и у тебя с самого начала ничего не вышло, то ты хотя бы потом убери все мерзкое и жестокое. Ну, из того, что намастрячил. Так ведь нет!

- Э-э…

- Пап, не нужны мне такие боги. Ни христианские муки, ни буддистская сансара. Ни-че-го! Я атеист. Знаешь, мне так спокойнее.

- А-а, - начинает отец и сдвигает брови. – Ладно, - вдруг бросает он. – Ты нервничаешь, беспокоишься. Поговорим лучше завтра. Обо всем.

И это правильное решение. По крайней мере, для меня. Хотя бы на какое-то время изводить перестанут.

Забираюсь с ногами в кресло. А мысли так и текут, так и текут сами собой.

До чего плохо, что из секции выпнули. Теперь прости прощай та ослепительная ясность, ради которой я туда и ходил. Которая давала отдых мозгам и словно перезагружала их. Ведь взамен стрельбы наверняка навешают какую-нибудь муть. Типа занятий с попиком. Один плюс – отец хоть как-то стал контролировать себя со мной. Потому что… Потому что и правда после той драки что-то изменилось. Ну, в моем сознании. Я действительно теперь какой-то менее уравновешенный. В смысле того, что быстрее завожусь. Раньше то, что раздражало или бесило, старался просто отодвинуть в сторону, пройти, так сказать, мимо. Ну, сделать вид, что ничего этого типа нет. А сейчас отодвигай не отодвигай, оно так и лезет, так и лезет. И я уже не могу принимать этот самый вид. Будто с тормозов спускает. И сегодня если бы отец начал снова унижать меня, я бы точно вспылил и ответил. Он бы меня стукнул, я бы - тоже. Ну, и понеслось бы дальше по накатанной.

И еще все эти размышления о несправедливости мира, о его подлости и жестокости. В чью копилку падают и падают денежки. Такое впечатление, что голова скоро лопнет. А очистить ее будет нечем. Ужасно.

Упираюсь подбородком в колено, сцепляю руки в замок.

Сегодня небо чистое, должны быть видны звезды. И я уже тянусь к выключателю, как вдруг вспоминаю про девчонку. Рот сразу же сам собой растягивается в улыбке. Даже на душе теплеет.

Ну, надо же! Кто-то еще может завороженно пялиться на эти небесные огоньки. Удивительно. А какие у нее глаза… Нет, ну просто исключительно. Не пустые, не застывшие, не подсчитывающие судорожно выгоду. А такие, ну… Человеческие, теплые, осмысленные. Окна в чудесный сад. Эх. Жалко, что я ее не догнал.

Хотя ну вот бы и догнал. И что? Схватил бы за рукав? Что сказал-то бы? «Здравствуй, мы с тобой, наверное, родственные души. Как тебя зовут»? Смешно. И идиотски. На месте этой девчонки я бы себя сразу отфутболил.

Она ведь явно не из тех, кто знакомится на улице. И что же тогда мне бедному делать, если увижу ее еще раз?

Вытягиваю ноги, дергаю себя за ухо. В голову приходит мало что. Можно сказать, почти ничего.

Попробовать поймать и удержать ее взгляд? И попытаться в своем выразить то, что мы похожи?

Ну, во-первых, если она его не фокусирует на обычных вещах, то взгляд этот и не поймаешь. А во-вторых, подумает еще, что я пристаю. Пруд пруди ведь таких кретинов, которые вот так стараются глазами подцепить ради перетраха. Эх.

Зато при мысли о ней, ну как-то хорошо так становится. Словно я не один. Хотя, ну вот и не один, и что? Какая в принципе разница-то? Ведь не зря говорят, один ты сюда приходишь, один и уйдешь. Так-то оно так, конечно. Только если бы нас таких больше было, может, и мир бы вокруг стал другим. Изменили бы мы его. Делами. Энергией. Еще бы чем-то. Сейчас просто на ум ничего больше не приходит.

Сижу, качая тапком. И вдруг понимаю, что думаю почти так же, как рассуждала бабушка. Ну, со всеми своими идеалами о братстве, чистоте помыслов, стремлении к светлому. Вот, блин, умора. Получается, было уже нас таких чудаков двое. И что? Разве что-то переменилось?

Все-таки встаю, выключаю свет. Подхожу к окну.

Я на капитанском мостике. Обозреваю кусок пространства, в который мы вышли из пустоты, совершая прокол. Похоже, места незнакомые, а рейс-то совершенно обычный. Неужели неточность в расчетах? Барабаню пальцами по стеклу. Кажется, стекло как стекло, но это не так. Наши обзорные экраны способны выдержать прямое попадание крупного астероида. И это если еще не брать в зачет защитное поле. Ну, ладно. Характеристики и так всем известны, чего о них рассуждать. Хуже то, что пока непонятно, куда нас выкинуло. Необходимо срочно определить наше местоположение.

Сажусь в кресло, набираю на пульте код штурмана. И почти сразу под дверью слышатся шаги. Ну, с ума сойти, как быстро он сумел подняться с шестого уровня…

- Даня, ты чего сидишь в темноте?

И сразу же щелкает выключатель. Вздрагиваю.

- Что с тобой, милый? – мама подходит почти вплотную. – На тебе лица нет.

Она кладет руку мне на голову, но я отклоняюсь, так как ее прикосновение почему-то неприятно.

- Что такое? Хм, - она явно обижена. – Ты уроки сделал?

- Да. Давно.

Интересно, и что отвлекло ее от любимого сериала? Просто какой-то сбой в программе.

Она внимательно оглядывает меня.

- Чем это ты тут занимался в темноте? – и выжидательно молчит.

Вот больше всего меня бесят их идиотские тупые догадки! Как раз подстать их степени развития.

- Размышлял, представь себе. О судьбах вселенной.

- Чего, чего? – брови мамы ползут вверх.

- Что слышала!

- Успокойся, милый. Что ты так разнервничался? – она хочет погладить меня по плечу, но я отскакиваю, словно ужаленный.

Она некоторое время неподвижно стоит, видимо, не зная, как реагировать.

- Чего ты от меня шарахаешься? – наконец спрашивает она. – Я же не прокаженная.

- Ну-у, - на самом деле я и сам не понимаю, что это я так, ведь она всегда себя ведет в подобном стиле. – Не знаю. Наверное, просто из-за того, что ты меня отвлекла.

- Да? – ее взгляд становится более внимательным и каким-то еще, я даже не сразу понимаю. – Что ты тут сидишь в одиночестве? Пришел бы к нам, с нами бы посидел, - блин, похоже, она озабочена и даже встревожена.

- Мам, и что я буду у вас делать? – засовываю руки в карманы, чтобы скрыть дрожь.

- Как что? Общаться.

- Ха-ха! Умора. Ты смотришь сериал, отец – новости или футбол. В идеале вы оба – в наушниках. Какое, к черту, общение?

- Даня, Даня, успокойся. Не надо нервничать, милый, - мама делает шаг по направлению ко мне. – И вообще, как ты разговариваешь? Что за грубый тон?

Это она права, не знаю, что на меня нашло. Говорю же, в последнее время пошла какая-то разбалансировка.

- Извини, просто никому не понравится, когда его прерывают.

- От чего?

- Блин! От размышлений! Я же ясно сказал. А ты от чего подумала??

- Что это тут за вопли? – в дверях появляется отец.

Отворачиваюсь и одергиваю свитер. Ну, начинается.

- Представляешь, - оборачивается мама к нему. – Я вхожу, а у него тут темень. И он сразу же начинает психовать. Буквально с полоборота.

- Вообще-то, - я с ужасом осознаю, что меня прорывает. – В интеллигентных и культурных семьях, к которым, мама, ты причисляешь и нашу, при входе в чужую комнату принято стучать! Ты знала об этом?

- Так, - взгляд отца мрачнеет. – Ну-ка, заткнись! Слышал? Заткнись, идиот! Ты, похоже, забыл, как надо разговаривать с родителями?

- Это я-то идиот? Я?? – господи, так и зажал бы себе рот. – На себя бы сначала посмотрели. Одноклеточные и пустоголовые мещане! Обыватели!

Ну, все. Я подписал себе буквально смертный приговор. Какой же я и правда кретин. На лбу и подмышками взмокает.

- Что?? Кто?? – лицо отца звереет. – Да кто ты сам-то такой?? Вонючка!

Меня начинает колотить. Сжимаю зубы, чтобы не трясся подбородок.

- Олег, Олег, - кладет мама руку на плечо отцу.

- Я? Я-то?? – начинаю хохотать. – Да чтоб вы знали! Я – капитан межгалактического корабля «Меркур».

- Чего-о? – изумляется отец и выставляется на меня, как на последнего придурка – Сейчас я из тебя эту дребедень-то выбью!

Тут я замечаю странный взгляд матери, устремленный в мое лицо, и слегка отступаю. А она хватает за рукав отца.

- Прекрати, Олег. Перестань! Нам нужно с тобой поговорить. Ну же, - мама тянет его к двери.

- Да что такое? – старается он оторвать от себя ее руки. – В чем дело? Надо этому засранцу показать!

- Пойдем. На два слова.

Они выходят, плотно прикрывают дверь. А я никак не могу успокоиться, стою как пень и дрожу. И что это им там приспичило обсуждать?

Прикладываю ухо к деревянной панели. Подслушивать, конечно, нехорошо, но они ведь явно говорят обо мне. Слышу только какие-то обрывки. «Нездоров», «психика», «показать врачу» и дальше все «бу-бу-бу».

Залезаю в кресло, закрываю лицо ладонями. Тут только дурак не поймет - они считают, что у меня «не все дома». Еще и Сан Саныч наверняка подлил масла в огонь с этим своим посттравматическим синдромом.

Осторожные шаги. Начинает мама:

- Данюша, а у тебя голова не болит?

Вот загнула. Будто это основной признак всех психов.

- Нет, мама. Не болит. У меня вообще ничего не болит, кроме души, - с определенной долей сарказма замечаю я.

- А-а, - она явно не знает, как реагировать. – А что ты понимаешь под душой? – через паузу настороженно спрашивает она, в то время как отец берет стул и усаживается на него верхом.

Смешные какие, право. К чему вот такие вопросы? Чтобы поймать меня на чем-то?

- Душа, мама, находится где-то здесь, - упираю я стиснутый кулак прямо в грудь. – И если ты не знаешь этого, то очень плохо. Ведь у тех, у кого нет души - нет ни совести, ни принципов, ни добра. Слышала когда-нибудь про бездушные автоматы?

- Та-ак, - нерешительно, но угрожающе произносит отец. – Ты опять за свое?

И правда, что за черт сегодня дергает меня за язык? Задираюсь выше крыши.

- Ладно, - примиряюще вставляет мама. – Не будем об этом. Мы же хотели побеседовать о другом, - и выжидательно смотрит на отца.

- Кхе. Да, - говорит тот. – Мы тут вот с матерью посоветовались и решили, - пауза. - В общем, решили, что тебя надо показать врачу. Кхе. В этом твой Сан Саныч прав.

Значит, они действительно считают, что я двинулся. Хотя если оценивать объективно, у меня просто психологическая разбалансировка. Приводящая, по сути, к последствиям, аналогичным действию «эликсира правды». Ха-ха. Умора. Ну, еще голос этот, конечно. Но совсем не очевидно, что его не было раньше. Просто раньше я ни о чем не спрашивал. Вот и все. А если этот голос потенциально был и раньше, то либо я свихнулся уже давно, либо – вообще абсолютно нормален.

- Тебя это не интересует? – в тоне мамы подчеркнутая забота.

- Просто не думаю, что мне это нужно.

- Вот уж не рассчитывал, что ты станешь отказываться. Это ведь в твоих интересах, - отец принимается крутить пальцами, положенными на спинку стула.

- Вам что, кажется, что я псих? – напрямую спрашиваю я.

Они оба отводят глаза. Ведь констатация такого факта – крайне неприятная с их точки вещь.

- Э-э. Просто нам с отцом кажется, что твои фантазии зашли слишком далеко. Ведь тебе уже не пять лет, - мама поправляет складки на юбке. – И повлияла, конечно же, на это травма.

- Даня, ты что, действительно считаешь себя капитаном космического корабля? – отец вкладывает максимум теплоты во взгляд.

Да, рассказать им про капитана – это надо было додуматься до такого. И как у меня с языка сорвалось?

- Ну, мне всегда было интересно представлять себя кем-то еще, - отвечаю я ему. – Разве не так делают все актеры и писатели?

Они переглядываются.

- Так ты теперь еще и актер? И писатель? – уточняет отец.

Вот дураки!

- Нет, - поясняю я. – Сказал для примера.

- А-а. Ну, не важно. Я уже договорился, в воскресенье сходим к доктору. Хорошая частная клиника. И врача рекомендуют, - выжидающий взгляд.

И когда успел? Отец у меня, конечно, очень инициативный и очень споро реализующий то, что решил. Этого у него не отнять. Однако выдающейся карьеры он все-таки не сделал.

- Чего молчишь?

- А чего говорить-то? Ответ мой вы уже слышали.

- Даня, для твоего же блага, - мама кладет руку мне на плечо. – Чтобы ты скорее вернулся в строй.

«В строй». Вот умора! Сразу же представляются бесконечные шеренги марионеток. Марширующих, отдающих честь (ха! в прямом и переносном смысле). С одинаковыми пустыми лицами. Готовых выполнить все, что ни прикажут.

В общем, родители в конце концов уходят, и я остаюсь один. Переодеваюсь в пижаму, готовлю постель.

Ясно ведь было, к каким последствиям все это приведет. Но, однако, вырвалось же. Блин, все-таки какую-то часть контроля над собой я утратил. Навсегда, не навсегда, это уже другой вопрос. Словно плотину какую прорвало. Что думаю, то и говорю. Ну, не всегда, конечно. Но раньше-то хоть думал, что может быть дальше. Ведь не выделяться – безопаснее.

Подхожу к окну. И почти сразу оттуда выныривает двойник. Смешной такой в желтой пижамке с мячиками. Ну, вернее, не совсем, конечно, желтой. Желтая-то она у меня. А у него – цвет как бы полустерт. Интересный такой тон получается, как в дымке.

Прижимаюсь носом к стеклу. Он – тоже. Ладони – к ладоням. И опять словно тепло протаивает с той стороны.

- Знаешь, друг, - говорю я ему. – А ведь, оказывается, ты смерть.

Взгляд у него сразу серьезным становится. Даже задумчивым каким-то. Словно он озадачен.

- Да, да. Представляешь? А я-то считал…, - не заканчиваю я фразу.

Смотрю в его, такие близкие, глаза. Тоном тоже чуть темнее, чем мои. И они, глаза эти, кажутся родными донельзя. Ну, будто свои собственные. Ага. Немного отдаляюсь, чтобы увидеть все лицо.

Да, оно тоже такое… Ну, словно недоумевающее. Типа, и как такие жуткие слова вообще могли придти кому-то в голову.

Вот он, мой друг, с которым вместе играли в зеркальные машинки и солдатиков, вместе рисовали, старались разгадать загадки звездного неба. И придумывали разные истории.

Снова приближаюсь. Вглядываюсь, вглядываюсь. И вдруг чувствую, что меня словно закручивает вихрь. Лицо двойника искажается, глаза становятся такими злыми, что я отшатываюсь. И кричу:

- Кто ты? Кто ты?! Что тебе нужно?

Кажется, в грудь ударяют с бешеной силой. А в голове вертятся слова «Надо понять! Надо понять!».

- Что, блин, понять??

Тут со стуком открывается дверь, а на пороге стоит отец в дурацких трусах до колен и с не менее злым лицом.

- Слушай, братец! Это уже выходит за всякие рамки! Этак тебя скоро связывать придется.

Я оглядываюсь, но мне не до него. Так, может, голос все же был прав, а? Но как?? Как такое может быть? Ведь десять лет. Десять!

- Еще одна такая выходка, и будешь сидеть на препаратах. Как овощ!

- Чего? – наконец отзываюсь я.

- Олег, как ты можешь? – мама в кокетливой ночной рубашке с цветочками так же смешна, как и отец в своих трусах.

Да уж чего душой кривить, и я сам-то, в этой пижамке с мячиками. Увидел бы кто нас всех втроем в таком видоне, уссался бы. Я начинаю ржать.

- Вот видишь, дорогая, - шипит отец. – Он совершенно слетел с катушек.

- Что случилось? – подходит ко мне мама. – Тебе приснился кошмар?

- Ага, кошмар! Да он еще и не ложился. Посмотри повнимательнее на него.

- Почему ты кричал, милый? – она приглаживает мне волосы.

- Мне показалось, - совершенно искренне отвечаю я. – Что за окном чудовище.

- Вот видишь! – повышает голос отец.

- Ну, он у нас всегда был фантазер, - примирительно говорит мама, продолжая гладить меня по голове.

- Но не в пятнадцать же лет.

Да, скоро я вообще перестану приближаться к своему окну. По крайней мере со включенным светом.

- Давай, выпей валерианочки, - советует мама. – И ложись. Время позднее. Тебе завтра вставать.

Она укладывает меня, поит вонючей коричневой жидкостью и выключает верхнюю лампу. Я не сопротивляюсь. Если начать выпендриваться, еще вызовут какую-нибудь психушную скорую. Если такая, конечно, есть.

Лежу, короче, себе такой. Лежу и думаю. Как много событий за один день, зашибись. Еще и название это откуда-то выпало. Ну, «Меркур». Никогда про такое не слышал и не читал. И корабль-то мой всегда был безымянным. Не специально, конечно, а просто не было необходимости как-то называть его. Также как и все члены экипажа не имеют имени. Я – капитан, есть штурман, бортмеханик, инженер, ну, и так далее. «Меркур», ага. Откуда что берется?

Блин, и этот голос с этой своей смертью, и двойник с неотвязной идеей какого-то понимания. Как вспомню его внезапно злые глаза, сразу мурашки бегут.

Что-то все это начинает напрягать. Реально. Жил бы себе с тремя извилинами и с отсутствующей в мозгу функцией воображения, до чего хорошо бы было. Просто замечательно. Мир знай себе трехмерен и зримо вещественен. Ничего потустороннего или странного. Красота!

Только скучно. Совсем как-то бессмысленно становится. Тогда уж действительно жить незачем. Ради какой-то не понять какой работы или карьеры? Ради денег? Пфу! Или, не дай бог, семьи? С детишками, женушкой. Не надо мне всего этого, точно. Жизнь можно оправдать только талантом, умом. Ну, или предназначением. А если у тебя ничего такого нет, то ты ничем не лучше таракана.

Вот и я вроде него, только прекрасно понимающего это. В отличие – ха! – от других. Задрюченных понятиями «так положено» или «так принято». Ну, либо считающих себя пупами земли. И спасает меня (пока) только эта самая фантазия, которая дает яркие краски. В серые будни. Но сейчас этот мой спасательный круг явно получил пробоину.

Еще и к врачу поведут. А тот уж найдет, конечно! Если ты хоть чуточку отличаешься от других, то в глазах этих самых других будешь точно ненормален, хоть и сотню раз здоров. А что такое норма для моего возраста? Одномерное мышление. Удовлетворение простейших инстинктов. И никаких фантазий (кроме сексуальных, конечно). Гормоны должны играть вовсю. И я, как и остальные, должен либо обжимать и трахать направо-налево, либо дрочить до усрачки. А если ничего такого нет и в помине, то что-то не та-ак, ребята. Умора, честное слово. И первое предположение будет, что я гей. А если не-ет… То псих. Однозначно псих.

Круто, чего ж сказать. Еще приплетут капитана космического корабля. Хорошо, что про двойника и голос не узнают. Да уж. Куда дальше.

Утром просыпаюсь раньше на час, и понимаю, что больше не усну. Вот единственная психологическая проблема, которая меня действительно беспокоит, это как раз расстройство сна. То уснуть долго не могу, а то вот так торкнет, и привет. Крутишься, крутишься, и все бесполезно.

Под стук часов завтракаю своей дурацкой кашей, потом глажу рубашку. Тишина мертвая. Родители дрыхнут как сурки. Ничего их не напрягает, ничего не интересует. Хорошо, наверное, так жить. Только вдвойне бессмысленно.

В школу тоже прихожу раньше. В классе всего пять человек. И сразу же ко мне пристает Лекалов.

- Привет, - говорит.

- Привет, - отвечаю, выкладывая тетрадь и учебник.

- Чем сейчас занимаешься?

Вопрос ставит меня в конкретный тупик. Поднимаю на Антона глаза. Доброжелательное выражение лица, улыбка. И воняет потом. Ну, и ногами. Лекалов он и есть Лекалов. Всегда исключительно дурацкие вопросы. Совершенно непонятно, зачем задаваемые. И вонь.

- Антон, а ты не видишь, чем? – участливо интересуюсь я.

Он внимательно оглядывает мой стол, портфель, руки. Потом снова с той же улыбкой смотрит на меня.

- Почему же не вижу? Вижу.

- Тогда чего спрашиваешь?

- Ну, интересно.

- Интересно что? – решаю я хоть раз дожать его.

- Ну, чем занимаешься, - выражение лица все то же.

- Так ты разве не видишь?

- Вижу.

Так. Похоже, пора заканчивать хождение по кругу. Я отворачиваюсь и раскрываю учебник. С Гадюкой лучше держать ухо востро.

- Так ты чем сейчас занимаешься? Нехорошо при разговоре поворачиваться спиной.

- Антон, не мешай мне, а? – прошу я его из-за плеча.

- Ты меня игнорируешь, что ли? – он стряхивает с рукава перхоть. Движение почти изящное, прямо как в лучших домах Лондона.

- Девчонки, девчонки, - вдруг орет Трухов. – Как вчерашняя тусня?

Закадычные друзья Петров с Труховым, похоже, решили с утра пораньше подмазать лыжи. Тем более что ни Гороховой, ни Трофимовой не видно. Толстая, похожая на училку, но однако вот уже неделю носящая дреды Никанорова презрительно округляет губы и толкает свою донельзя тощую подругу Самсонову, замечательную кольцом в правой ноздре. Та встряхивает обесцвеченными и подвитыми волосами и закидывает ногу на ногу.

- А тебе что за дело?

- Ну как, - выпячивает грудь Трухов и принимает наиболее выгодную, с его точки зрения, позу. – Мы тоже любим потусить.

- Что-то я тебя там не видела, - Никанорова слегка выгибается, видимо «чары» Трухова неотразимы и для нее.

- Да мы почти сразу ушли, - вступает Петров. – Познакомились с клевыми девчонками и смылись, - он как бы невзначай прижимается к Самсоновой и ставит руку на парту за ее спиной.

Очень интересно. Трофимова забыта и оставлена позади? Или Леня просто перенимает привычки друга?

Самсонова некоторое время делает вид, что ничего не происходит, хотя у нее точно есть парень. А вот Никанорова замечает, и ей это явно не нравится – ведь прижимаются-то не к ней.

- Ленка! – предупреждающе говорит она.

- Чего? – невинно интересуется та, однако отодвигается.

- Ну, и как эти ваши девчонки? – делая томные глазки, через паузу вопрошает Никанорова.

- Клево! – отвечает Трухов. – Но наши тоже не хуже, - констатирует он и улыбается Самсоновой.

И тут появляется Трофимова. Нерешительно кидает несколько взглядов в сторону Петрова. Тот будто не видит ее, и продолжает что-то тихо говорить Лене Самсоновой, другое ухо которой обрабатывает Трухов. Оскорбленная отсутствием внимания Никанорова явно злится.

Через три минуты звонок, и вряд ли представление развернется во что-то интересное. Я возвращаюсь к учебнику.

- Нет, я не понимаю, почему он меня игнорирует! – бубнит сзади Лекалов.

- Знаешь, Антоха, ты достанешь кого угодно! – поясняет ему ситуацию Завьялов. – Ты вообще в курсе, что ты зануда?

Хмыкаю. Ну Андрюха молодец, только охота же ему с ним связываться?

- Почему зануда? – продолжает мямлить Лекалов.

- Да отвали ты, дура! – раздается сбоку. – Достала уже в натуре!

Ого! Поворачиваю голову. Возле Петрова торчит понуренная Трофимова с красными пятнами на лице и робко пытается положить лапку на его рукав.

- Ленчик, Ленчик, – взывает она чуть не со слезами. – Зачем ты так со мной?

Вокруг наступает тишина. Окружающие со злорадным любопытством вглядываются в происходящее. Буквально потирают ручки в предвкушении потехи. Петров поворачивается к Людке спиной и снова что-то говорит Самсоновой, на губах которой играет самодовольная улыбка.

- Ленчик, как же так? – в глупых глазах Трофимовой даже проскальзывает какое-то чувство. – Ведь ты же говорил…

- Да отвали же ты! – зло бросает тот. – Ты мне надоела, поняла? Блин, вялая, как картофелина, а туда же!

- Ленчик! – делает последнюю попытку Трофимова, размазывая по щекам тушь.

- Пошла нахрен! – кричит Петров и отталкивает Трофимову.

Та чуть не падает, всхлипывает и, спотыкаясь на высоких каблуках, выбегает из кабинета. Все с довольным видом переглядываются – шоу вышло, что надо. Вполне себе развлекательное.

- Как-то ты хреново отшиваешь прилипал, - со знанием дела констатирует Трухов. – Учиться тебе и учиться, - и ржет.

- Вы трахались? – тоном пресыщенной мадонны интересуется Никанорова и жеманно вытягивает губки.

Трещит звонок, и мне не слышно, что ей отвечают. Входит Гадюка, ведя за шиворот зареванную Трофимову. И я на долю секунды решаю, что сейчас она устроит выволочку Петрову. Однако я ошибаюсь.

- Немедленно на место! – приказывает Гадюка бедной Людке. – Что это еще за выкрутасы? – затем обводит немигающим взором остальных и говорит. – Здравствуйте.

Грохочут парты и стулья, все встают.

- Садитесь, садитесь, - милостиво разрешает она и царственной походкой, откинув голову назад, шествует к своему столу.

На обеде мне почему-то кусок не лезет в горло. Все краем глаза видятся не люди вокруг, а животные. Вернее даже свиньи. Смотришь прямо – обычные подростки, чуть отвернешься – бац! Новый закидон, что ли, начался? В общем, не ем ничего и когда захожу в класс, не ожидаю там никого встретить. Трофимова с Макиной, видимо, тоже. Они дергаются при моем появлении, но затем продолжают разговор, словно я для них пустое место.

- Представляешь, и это после всего, что он мне говорил! – восклицает Трофимова.

- Ну, и нафиг он тебе сдался? – цедит Макина. – Сморчок сморчком. Мартышка.

- Как «нафиг»? – недоумевает та. – Тебе-то хорошо, у тебя много парней, - при этих словах Макина принимает надменный вид и слегка выпячивает губы. – А мне-то что делать?

- Не понимаю, - Макина поправляет прическу. – Не этот, так другой.

- А если никого больше не будет? – глаза Трофимовой округляются. – А замуж ведь обязательно выходить. Как без мужа-то? Без деток?

- Пф-ф, сначала думай о себе, а потом о детях. Знай себе цену!

Я хмыкаю, чем навлекаю на себя неодобрительные взгляды соучениц.

- Как же? Ведь в детях – смысл жизни.

О как! Забавная какая беседа выходит. От нечего делать принимаюсь рисовать карикатуру на происходящую рядом сценку.

- Дурочка, смысл жизни – чтобы быть на вершине. И чтобы ты – как королева, - Макина закидывает ногу на ногу. – А дети, они, конечно, нужны. Ведь женщина без детей не женщина, - с апломбом заявляет она. - Но это, запомни, на втором месте.

- Но, как же, как же, - продолжает жалобным тоном Людка. - Тебе-то хорошо, - она всхлипывает.

- Ты чего раскисла-то? Он, что ли, классный любовник?

- Кто? – пугается Трофимова.

- Как «кто»? – морщится Макина. – Петров этот твой недоделанный.

- Н-не знаю.

- Как не знаешь? – вцепляется та в нее взглядом. – У вас ничего не было, что ли?

- Ну, было пару раз, - Трофимова нерешительно смотрит в мою сторону.

- Фигня, расслабься. Он что есть, что его нет, - это, видимо, про меня. – Ну, и как Петров в постели?

- В какой такой постели?

- Ну, а где вы «хм-хм»? В подъезде, что ли?

Трофимова явно смущена. И правда, что ли, на лестничной площадке обжимались? Вообще, что-то слишком интимный характер принимает беседа. Я специально с грохотом встаю и выхожу в коридор. Нашли место, где обсуждать, идиотки. Еще бы при десятке людей завели такую беседу.

После уроков не спеша иду по улице. Торопиться совершенно некуда. Занятия в изостудии через полтора часа, а топать туда минут двадцать, не больше. Синички перепархивают с ветки на ветку, крутят хвостиками и не обращают внимания на проходящих мимо людей. Если подойти достаточно близко, то вполне можно представить, что ты один. Вонь от машин, правда, никуда не денешь, но тут уж ничего не поделать. Только если скрыться в парке. Останавливаюсь, засовываю руки в карманы. Сегодня тихо, идет снег, и достаточно тепло. Снежинки одна за одной кружевом ложатся на сукно моего пальто. Рассматривать их одно удовольствие. Каждая из них словно маленькое чудо. И нет одинаковых. Удивительно.

- Что это ты разглядываешь? – слышится голос сбоку от меня.

Поднимаю голову и вижу улыбающегося Завьялова. Перчаткой он сдвигает шапку чуть назад, и показывается вихор рыжих волос. Да, улыбка у Андрюхи просто замечательная. Ложащаяся светом на все его лицо. Ни у кого такой не замечал. На щеках румянец. Складочки залегают у прищуренных веселых глаз. Хороший человек Завьялов.

- Да вот, на снежинки смотрю, - отвечаю я ему. – Нет ни одной похожей. И все такие красивые.

Он сгибает руку и тоже принимается разглядывать их. Губы его слегка вытягиваются. Наверное, от интереса. Потом он взглядывает на меня и некоторое время молчит.

- И правда, - наконец произносит он. – До чего здоровские, даже не думал. Симметричные, и рисунок сложный.

- Ага, - подтверждаю я. – А посмотри на ветки деревьев. На серо-голубом фоне неба темные силуэты с белыми шапками снега.

Андрюха переводит взор чуть влево, и лицо его становится серьезным.

- Знаешь, Данилка, - надо же, никто и никогда меня так не называл. – Сам бы я ни за что все это не заметил. Вот ты показал, и я вижу. Гляжу, и мне становится и радостно, и тревожно одновременно. Не знаю, почему. Может быть потому, что любая красота, наверное, мимолетна. В ней сразу же заложена смерть.

Господи, и он тоже про смерть! Сговорились все, что ли?

- Надо же, - отвечаю я ему, чуть подумав. – А вот я никогда не видел в прекрасном смерти. Мне такое даже в голову не приходило, если честно. Любовался, и все.

- Нет, ты только поразмышляй чуток. Совсем чуток, - он тоже засовывает руки в карманы и немного застенчиво сопит. – Вот снежинки, они же растают. Или - подует ветер и сметет белые набалдашники с веток. Да даже наступит ночь, и картина изменится. Той, которую мы сейчас видим, уже не будет нигде и никогда. Другая, да. Но эта – никогда.

Нет, все-таки Завьялов – замечательный парень. Вряд ли кто-то еще смог бы сказать такие вещи. Я принимаюсь копать носком ботинка лунку в снегу.

- Да, картину могут сжечь, или она просто испортится со временем. Статую - разбить или испохабить. Красивая девчонка постареет, или ее лицо станет мерзким от дерьма, что накопится в душе. Точно. Ты прав. Но я об этом как-то не думал. И на самом деле просто ужасно, что прекрасное настолько легко уничтожить.

Завьялов несколько секунд молча смотрит на меня, потом тихо говорит:

- Странный ты, Данилка. Никогда таких не встречал, - он поправляет сумку, сползающую с плеча; затем уголок его рта весело приподнимается. – Ну, и хорошо, что ты такой есть. Честно. За шкварник тянешь, заставляешь взглянуть на обычное с незнакомой стороны. И мне это нравится.

- Тебе сейчас куда?

- Да сегодня же суббота, все равно, куда. Хочешь, с тобой маленько пройдусь?

- Было бы здорово, - я не скрываю радости. – Мне в изостудию. Это недалеко.

- Вот и занимаешься много чем. Причем разным, - он старается соразмерить свой шаг с моим.

- Ну, на самом деле что-то мне нравится, а что-то заставляют делать родители.

- Но вот рисуешь же ты оттого, что тебе нравится?

- И на стрельбу хожу из-за этого же. А вот английский или занятия с попом – это просто аут.

- С кем, с кем? – Андрюха даже притормаживает.

- Да с попом. Библию, что ли, типа изучаю.

- А зачем это тебе?

- Да мне-то незачем, - хмыкаю. – Я даже ни во что такое не верю. Заставляют.

- А во что тогда ты веришь? – его светлые в точках глаза почему-то темнеют. – Мне реально интересно, ты не подумай. И не выболтаю никому. Честно.

Мы некоторое время просто идем. И он изредка поглядывает на меня. Не понукая и не торопя.

- Знаешь, - наконец говорю я. – Верить-то не верю. Верят, наверное, только болваны. Но не думать о мироустройстве, конечно, не могу.

- И что?

- Мне кажется, что бога, ну такого, который следит за всеми, прощает или наказывает, ну и в том же духе, в общем, его нет. Может быть, есть некий создатель этого мира. Но которому, опять же, глубоко наплевать на свое творение. И он либо невменяемый, либо садист, либо просто экспериментатор, лишенный чувств и эмоций. Ну, иначе он бы не создал такой жестокий и идиотский мир.

- И больше ничего нет?

- Нет, думаю, есть еще всякие силы. Уже вообще вне какого-либо человеческого понимания, в отличие от этого создателя. Наверняка они для чего-то существуют, что-то делают, нужное им. Но как-то интерпретировать их поведение мы не в состоянии совершенно. Мы можем наблюдать само действие или его последствия, делать некие выводы. Однако они будут априори неверны, потому что сетка нашего мышления абсолютно не ложится на их сетку.

Мы опять идем молча. Андрюха словно обдумывает услышанное, утыкает подбородок в воротник, хмурит брови.

- Но если мы никак не пересекаемся, то как мы можем наблюдать их действия? – он поднимает на меня глаза.

- Ну, например, процессы во Вселенной. Любые. Объяснить их можно с глубокой натяжкой и совершенно не понимая, почему так происходит, а не иначе.

- Ты изучал, что ли, этот вопрос?

- Конечно, - я не могу сдержать улыбки. – Мне вообще физика, и астрофизика в частности, крайне интересны. Неужели не заметил на уроках Сандоса?

- А мне физика казалась скучной, - он строит виноватую рожицу. – Правда, до сегодняшнего дня.

- А ты почитай что-нибудь. Ну, не по темам десятого класса. А что-нибудь из атомной или ядерной физики. Или квантовую механику. Интересно, честное слово. Особенно, конечно, теоретическая астрофизика, - чувствую, что краснею, так как никому не говорил о своих увлечениях.

Завьялов ежится, в его походке появляется некоторая неуверенность.

- Черт, боюсь, ты меня переоцениваешь. Боюсь, что я там ничего не пойму.

- Так я же не предлагаю тебе читать чисто научную литературу. Для этого мне тоже пока не хватает знаний по математике. Начни с научно-популярных книг. Правда очень интересно. И что еще хорошо, ты реально отстраняешься от обычного мира, настолько все эти процессы глобальны. Ну, и можешь посмотреть на нашу жизнь абсолютно со стороны.

- И как оно?

- Ну, неприглядно. Причем до последней степени. Грязная возня какой-то мельчайшей пыли. Впрочем, ты сам убедишься, когда въедешь. Просто никто не удосуживается дистанцироваться от всего этого хотя бы на несколько парсеков.

- Надо же, никогда не задумывался. Ну, а кроме космоса где-то можно увидеть те силы-то?

- Ага, только мы не понимаем их сути.

- Ну, например?

- Например? «Божья благодать», - я снова хмыкаю. – Или «козни сатаны». Или что человек может помнить события, которые с ним в этой жизни никогда не происходили. Или «проклятые» места, или наоборот – места силы. Необъяснимый страх. Череда событий, словно связанных единой нитью. Да много чего.

- Слушай, - он смотрит мне прямо в глаза. – С тобой до того интересно. Ты не будешь против, если мы иногда вот будем так общаться? – он поправляет шапку и нерешительно улыбается.

Боится, что отфутболю. Нет, и правда хороший парень Завьялов. Есть в нем что-то, что можно расшевелить. Честное слово. Вот кому еще было бы интересно то, что я тут рассказываю? Да ни единой душе! Кроме, может быть, той девчонки.

Только… Только вот расшевелю я его, и появится в нем та же тоска, что и у меня, мысли о бессмысленности и пустоте жизни. И не будет у него после этого ни покоя, ни тупой радости сытых свиней.

Я поднимаю голову и тоже гляжу в его глаза.

- А ты потом не пожалеешь?

- Пожалею? – удивляется он. – Почему?

- Потому, что знание – это реальная сила. Которая расфигачивает шоры с того самого червяка, что раньше был счастлив, копошась в теплом навозе. Обнажает его, понимаешь? И червяк вдруг осознает, кто он такой на самом деле, и видит, где он живет. А над ним-то, оказывается, небо с россыпью звезд. Но червяку никогда, понимаешь, никогда не выбраться из своей навозной кучи. Не полететь туда, вверх. И, уж тем более, никогда не стать той самой звездой. И, знаешь, это понимание просто ужасно, оно хуже любого отчаяния, - перевожу дыхание, и оно напоминает всхлип.

- Так что же, - несмело спрашивает он. – Получается, ты не хочешь жить? Хочешь умереть?

Я едва заметно киваю, и мне вдруг становится холодно. Андрюха совсем замедляет шаги.

- Слушай, ты хочешь сказать, что если бы тебе сейчас предложили выбор знать или не знать, ты выбрал бы «не знать»?

- Вот как ты повернул? – стараюсь улыбнуться онемевшими губами. – Нет, в любом случае я бы выбрал «знать», тут без вариантов. Просто… Просто я-то занимался тем, что мне нравится. И все. И совсем не думал, куда это меня заведет. И не было поэтому у меня никакого выбора, - я медлю. – А у тебя он есть.

Андрюха сжимает рот. Вздыхает. Отворачивается чуть в сторону. И говорит:

- Знаешь, получается, что выбора-то и у меня нет. Я все равно теперь не смогу жить, как прежде. Буду с тобой разговаривать об этом или не буду – один черт! Если не буду, так сам стану рыться. Покоя-то у меня точно не станет. Ни так, ни сяк.

- Вот умора, - совершенно серьезно отвечаю я. – Прямо яблоко знания. Даже как-то неловко.

- Какое еще яблоко? – не понимает он.

- Ну, с райского дерева.

- Да-а? – по-прежнему не возьмет он в толк. – Давай я дома посмотрю в Интернете, чтобы тебя не напрягать.

- Давай, - охотно соглашаюсь я. – Ну, вот и изостудия, - указываю на одноэтажное длинное здание, возле которого мы останавливаемся.

- Ага, - говорит он. – Ну, что? Тогда пока? До понедельника? – он протягивает мне руку.

Надо будет сказать ему, что рукопожатий я не люблю. Но потом. А пока жму его ладонь и подтверждаю:

- Пока! Познавательных тебе выходных.

- Ага. Спасибо, - улыбается он. – Тебе тоже.

Глава 9

Гензель скользит вдоль наших мольбертов. У кого-то задерживается, чуть нагибается и тихо разговаривает, так что другим не слышно. Вокруг почти полная тишина, только из-за двери соседнего класса иногда проникает сдержанный шум. Может, преподаватель у них вышел, может, обсуждают что-то.

Вожу кистью по палитре, подбирая видимый мною цвет. Натюрморт неинтересный. Вернее, не совсем интересный. Однотонная ваза и искусственное яблоко на небрежно брошенном уголке скатерти. Но в этой мертвой вазе стоят живые цветы. И вот они совершенно преображают картину. И на самом деле сегодня нужно написать в первую очередь именно цветы, так как в следующий раз их уже не будет.

Живые создания всегда занимательнее рисовать. По крайней мере, для меня. В них ощущается некая энергия, что ли. Движение, которого нет и не будет в мертвых вещах. И вот все это нужно суметь передать.

- Вот эту полутень почему не отобразил? – голос Гензеля как обычно чуть глуховат.

Оборачиваюсь. Он стоит прямо за моей спиной. Карие глаза весело блестят, губы слегка улыбаются.

- Даже не знаю, - помедлив, отвечаю я, прослеживая направление, в котором указывает его рука.

- Не заметил, что ли? Не поверю, - он наклоняется ниже. – Давай, подправим. Иначе наш знатный кувшин выйдет плосковатым.

Гензель берет из моих пальцев кисть, смешивает цвета и наносит тончайшую полутень. Затем отводит назад свои длинные волосы и выпрямляется.

- Ну, вот так лучше, - улыбка его становится совсем теплой. – Ты сам-то видишь?

Я киваю. Конечно же, он прав тысячу раз.

- А цветы у тебя замечательно вышли, - хвалит он. – Но они у тебя всегда хорошо получаются. Поэтому, пожалуйста, обрати внимание на то, что выходит не очень. И поработай с этим.

- Хорошо, Геннадий Максимович.

- Вот и прекрасно.

Он доброжелательно щурится, идет дальше. Штаны артистично свисают с его тощего зада, длинные волосы волнами ложатся на плечи. Многие наши девчонки сохнут по нему. И их можно понять. Гензель чертовски обаятелен, остроумен в беседе, небрежен в одежде и, конечно же, красив. И в фас, и в профиль похож на индейца незамутненной крови. А еще – имеет сдержанное достоинство и ум выше среднего. Я к нему очень хорошо отношусь. С большим уважением и симпатией.

Возвращаюсь к своему натюрморту и продолжаю пыхтеть над ним, пока не наступает время перерыва. В нашей группе всего три пацана, и по логике нам нужно бы держаться вместе. Но кроме тем занятий я не знаю, о чем говорить с Сашкой и Димоном. Поэтому, сдав рисунок, просто подхожу к окну, прячусь за штору и принимаюсь смотреть вовне.

Уже стемнело. Проулок пуст. А ветер гонит снежные вихри вдоль тротуара. Закручивает их наподобие воронок и бросает дальше. Похоже, разыгрывается метель. Но здесь, в кабинете, не чувствуется ни единого сквозняка.

Девчонки затевают игру в догонялки. Хорошо, что пока они так легко могут возвращаться в детство. Лишь бы не снесли ничего. Класс у нас длинный, как кишка. Носиться вдоль него – сплошное удовольствие. Ирка Ландышева визжит, Лелька Васильева просто вскрикивает. И я не выдерживаю. Покидаю свое убежище и присоединяюсь к ним.

Но пятнадцать минут пролетают быстро. Трещит звонок, и мы, разгоряченные, однако столь замечательно отдохнувшие, возвращаемся на своиместа. Последними заходят Сашка с Димоном, тайком курившие у входа.

Весело напевающий Гензель появляется с трехминутным опозданием. На прошлой неделе Ирка случайно застукала его с учительницей по прозвищу Нинель. И теперь при любой задержке Гензеля вся группа прижимает палец ко рту, делает значительные глаза и говорит «ш-ш-ш». Это тоже что-то вроде игры. И, слава богу, его никто не осуждает, хотя он женат, и ребенок у него есть. Но Геннадий Максимович наш настолько хорош, что ему прощается все.

Наверное, это неправильно. Однако мне все равно.

Он осматривается, чуть хмурит почти сросшиеся брови и строго говорит:

- Опять носились? Хм! Так нельзя, вы в учебном заведении. Хочется бегать – идите на улицу.

Ему не отвечает ни единая душа. Все сидят, потупясь, и изображают смирение. И группа и сам Гензель при этом отлично знают, что оно притворное. Как и то, что журит он нас тоже не по-настоящему.

Поводив некоторое время своими замечательными бровями, он направляется к столу, вынимает папку с нашими работами и возвещает:

- А сейчас подходим и забираем свои композиции.

После уроков я один иду по темной улице. Подгоняемый ветром, щедро орошаемый снежным душем. Поднимаю воротник пальто, глубже натягиваю шапку, всовываю руки вместе с обшлагами рукавов в карманы. Топать недалеко, однако ветер пронизывает насквозь. Есть у него такая привычка. Особенно зимой.

Проходя под фонарем получаю особенно отчаянную оплеуху прямо в лицо. И, задохнувшись снежной пылью, останавливаюсь. Смаргиваю, сплевываю. А прямо передо мной изгибается, вьется, переливается под бело-голубым светом тончайшая снежная ткань. Это настолько красиво, что сдвинуться выше моих сил.

Меня заносит, превращая в снеговика. А я все смотрю и смотрю.

Прав ведь Андрюха, еще как прав. Красота абсолютно недолговечна и уже при своем сотворении таит собственную смерть. Где и когда я еще смогу увидеть такое? Именно такое - никогда. Поэтому наблюдаю до тех пор, пока окончательно не перестаю чувствовать ноги и лицо.

Можно сфотографировать, можно нарисовать. Результат зависит от способностей фотографа или художника и, конечно же, сам по себе может оказаться крайне замечательным. Однако это будет интерпретация, трактовка, а не изначальная красота, которую ты видишь. И от этого почему-то грустно.

В пять минут добегаю до дома, поздравляя себя с хорошей спортивной формой, а потом поднимаюсь по лестнице, ловя то там, то здесь запахи еды. И наконец чувствую, что проголодался. Ведь, получается, не ел с самого утра.

Мой приход остается незамеченным. Мама явно увлечена сериалом, томные вздохи и завывания которого хорошо слышны в коридоре. Отец наверняка в наушниках смотрит боевик. Ну а комната встречает меня теплом и таинственной тьмою, которую я совсем не спешу изгонять. Сажусь в кресло возле окна с по-прежнему раздернутыми шторами и принимаюсь глядеть в его глубину. Наплывают образы, скользят тени. Время проваливается в никуда.

Звонок телефона нарушает сказку, в которую я уже так основательно погрузился. Приходится встать, вытащить этот самый телефон из портфеля и убедиться, что звонит мама.

- Да, мама, - говорю, пристраиваясь на край кровати.

- Даня! – взволнованно восклицает она. – Уже так поздно. Ты где?

- Дома, мама, - улыбаюсь голосу из телефона. – И уже, вроде бы, давно, – тут я кидаю взгляд на часы, и точно, прошло больше сорока минут после моего возвращения. – Да, именно. Уже давно.

- Дома? – изумляется она. – Но я тебя не вижу!

- Мам, я в своей комнате. Разбирал тетради. Сейчас руки помою и пойду ужинать. Ужас, как есть хочу, - встаю, включаю свет, жмурюсь от ярких лучей.

- Ну, хорошо. Тогда я сама разогрею тебе, - она явно не решается о чем-то спросить. – Но почему ты не зашел поздороваться? - наконец выдает она.

- Устал. Решил заглянуть позже.

- Да? – не совсем верит мама. – Ну ладно. Жду тебя в кухне.

Переодеться – всего пара минут. Еще минута – помыть руки. И вот я такой весь пронизанный ветром и очарованный красотой снежного танца появляюсь перед очами своей мамы. Она стоит, скрестив ноги, возле плиты. Домашний сарафан с затейливой кофточкой, небрежно повязанный на шее бант, тщательно уложенные волосы. Взгляд, быстро кинутый в мою сторону, тут же отведенный и вновь кинутый туда же. Вот она, моя мама, такая же, как всегда.

- Ну, как прошел день? – интересуется она и принимается помешивать овощи на сковороде.

Вопрос риторический и, если честно, не требует ответа. Однако что-то сказать мне все-таки придется. Делаю несколько шагов по кухне. Сладко потягиваюсь. Потом дергаю туда-сюда штору.

- Даня, - перестает помешивать мой ужин мама.

- Что, мама?

Наверное, это больше похоже на какую-то игру, правила которой мы оба отлично знаем. И которую разыгрываем как по нотам.

- Почему не отвечаешь? – она достает тарелки и принимается накладывать; в одну – салат, в другую – второе.

- Обычный такой день. Разбитые надежды одной амебы. Глумление многих других. Ничем не сложнее той, кстати говоря. Приоткрытый занавес тайны для хорошего человека. Море удовольствия в изостудии. И, - тут я назидательно поднимаю указательный палец вверх. – Наслаждение прекрасным.

Мама подозрительно щурится. Морщит нос, словно принюхивается. Ей явно не нравятся слова «удовольствие» и «наслаждение». Согласно ее мировоззрению, под ними может скрываться только порок. Обычные и незамысловатые граждане - простые и понятные ей люди - не применяют таких слов, а также никогда не испытывают чего-либо подобного. Они просто живут, ощущают простые эмоции от общепринятых простых действий. Ну, а потом просто так умирают. Например, как считает она, это они с отцом и большинство окружающих. Ну, и наша бабушка. Ну, в том смысле, что бабушка просто не проснулась, и все. Однако бабуля вовсе не была такой простой. Ведь в ней сосуществовали высокие идеалы, вера в мечту, стремление изменить окружающий мир. Причем к лучшему. Ну, кто еще может так жить? Однако мама всего этого не видела, а, значит, и не знала.

- М-м, - тянет мама. – Я не совсем тебя поняла, - она закладывает прядь волос за ухо, принимается крутить обручальное кольцо. – Что это за «море удовольствия»? – и еще больше щурится.

Мне становится смешно, и я не могу удержаться, чтобы не поддразнить ее. Делаю большие глаза, перехожу на таинственный свистящий шепот.

- Ну, конечно же, скотоложство. Что же еще? Групповуха. Тяжелые наркотики.

Ее зрачки расширяются, рука начинает шарить в поисках опоры. Она ошарашена, готова истерить и заинтригована одновременно. И тут я принимаюсь ржать.

- Что такое? – нервно интересуется она, до нее вдруг доходит, что ее разыгрывают.

- Ты когда-нибудь «Джоконду» видела? Или музыку Корленда слушала?

Она без причины поправляет сарафан, сдвигает чуть в сторону бант. Потом фыркает и с вызовом выставляется на меня.

- Не понимаю, зачем ты это спрашиваешь.

- А ты повглядывайся хотя бы полчаса в эту самую «Джоконду». Или послушай вторую симфонию Корленда, она самая простая. И вот тогда ты поймешь, в чем заключается смысл слова «удовольствие». Да даже просто посмотри на восход солнца из своего окна. И «наслаждение» непременно настигнет тебя.

Наступает тишина. Я явно несколько перегнул палку. И в данный момент в кухне, с точки зрения мамы, точно не хватает отца. Который дал бы мне затрещину или назвал дрянью или вонючкой.

Блин, что-то в последнее время я часто лезу на рожон. Причем без всякого на то основания. Что может быть более глупым, чем сказать гусенице, что она вот гусеница. А на самом-то деле вполне могла бы стать бабочкой. Ведь от этих слов не изменится ничего. Гусеница не поймет и обидится. Потому что считает себя, ну, не знаю. Ну, наверное, прекрасным лебедем. А ты получаешься последним гадом. Ведущим себя по-хамски и совершенно не воспринимающим ее, гусеницы, ослепительную душу. В общем, такие речи нужно вести либо конкретно с этими самыми лебедями, либо с теми гусеницами, которые и сами могут превратиться в бабочек. Стоит их только слегка подтолкнуть. Заносит меня. Прямо без вариантов.

- Как ты разговариваешь с матерью? – наконец выдает она. – Что за тон?

Ну, тон был совершенно обычный. Будничный я бы даже сказал. А смысл-то да. Правда, не воспринятый совершенно. Если бы мама хотя бы частично вняла моим рекомендациям, вполне возможно, что-то бы и изменилось в ней самой.

- Извини, мама, - просительно говорю я и глажу ее по руке.

Она ведь, наверное, действительно не виновата, что уродилась именно такой. Без функции развития.

- У тебя очень неровное поведение после того случая, - она барабанит ухоженными ноготками по столешнице. – Перепады настроения, повышенная агрессивность.

- Да?

- И почему тебя не интересует, ищут ли этих бандитов?

Вот этот вопрос за сегодняшний вечер самый дурацкий. Просто сто баллов. Пододвигаю стул, сажусь. Принимаюсь за еду. Котлета очень вкусная. Честно. Особенно с голодухи.

- Даня.

- Что, мама? – игра продолжается.

- Почему не отвечаешь, когда я с тобой разговариваю? – она становится напротив, упирает ладони в спинку второго стула, чуть нагибает голову, чтобы лучше видеть мою физиономию.

- Не знаю, что сказать. Здорово приготовила. Чистое объедение.

О! Ей явно льстят такие слова. В глазах появляется самодовольный блеск. Руки немного расслабляются. Один ноль в мою пользу.

- Спасибо, милый.

Она даже подзабыла, о чем спрашивала. Но сейчас точно вернется в предыдущую колею. Только надо вспомнить, о чем это. Ага. Вот нахмурилась. Работа мысли ясно читается на ее лице.

- Даня.

Да, похоже, вспомнила.

- Неужели тебя не волнует, как идет ход расследования?

- Нет, - приходится отвечать начистоту.

- Но почему? – удивляется она.

- Потому что, я думаю, он не идет никак.

- Почему?

- Ну, во-первых, это никому не нужно. Наш отец не тот человек, ради которого все стали бы бегать на задних лапках. А во-вторых, я же не смог нормально описать их. Все как будто стерто.

- Странно ты как-то рассуждаешь.

- Смотрю правде в глаза. Кстати, как там твой любимый сериал? «Гроздья любви», что ли.

- Ой, нет, - на ее лице возникает мечтательная улыбка. – «Одинокий за углом».

- О! Это что-то новенькое, - комментирую я.

- Да, он такой душка! Такой милый. А она… Она такая дуреха. И совершенно не умеет следить за собой.

Так. Сейчас меня опять попрет.

- Кажется, тебя зовет отец, - тщательно пережевывая пищу, не требующую такой обработки, сообщаю я.

- Да? – она рассеянно поправляет волосы. – А я и не слышала, - и треплет меня по макушке. – Да, пойду. Тем более, сейчас начнутся «Заморозки». А там такой восхитительный Лепехин!

Чуть не давлюсь куском котлеты. Откашливаюсь и машу маме рукой.

Ага. Лепехин, блин. Козлодоев, ага. Ужас какой, честное слово. Везде с одним и тем же выражением лица. Так, ладно, чего это я? Ведь ужин-то и действительно очень вкусный, без уверток. Хотелось бы готовить, по крайней мере, не хуже.

Закрываю дверь и остаюсь один на один с тишиной. А она, эта самая тишина, занятная штука. Когда ты с ней, поневоле остаешься наедине с собой. Только твои мысли, только твои эмоции, только твои страхи. Все исключительно твое. Ты словно залезаешь в свое нутро и созерцаешь сам себя оттуда. И ничего тебя от этого не отвлекает. В такие вот моменты начинаешь понимать, кто ты есть на самом деле. Без всяких понтов, рисовки или самоуничижения. Замечательное дело, скажу я вам. Иногда тишина звенит. Иногда шелестит. А, бывает, и глухо молчит. Вот как сейчас.

Не знаю, поняла ли бы меня та девчонка? Ведь вот ты живешь. Ты обычный человек. И, однако, тебе почему-то совсем не с кем поговорить. Интересы твои не пересекаются с интересами других. Тебя не волнуют их проблемы, а их – твои. И это странно на самом деле. Неужели, чтобы с кем-то пообщаться, нужно притворяться, подстраиваться? А, с другой стороны, и зачем такие абсолютно пустые беседы? Потому, что остальных – большинство?

Наверное, я должен чувствовать одиночество. И от этого впадать в депрессию. Но правда в том, что мне совершенно наплевать на общество других людей. Мне комфортнее быть одному. Никто не отвлекает, не выдает идиотские комментарии, не вовлекает в еще более дурацкие и бессмысленные дела. А кому-то что-то объяснять – бесполезно, это я уяснил еще в детском саду.

Было бы здорово встретить ту девчонку еще раз. И поговорить с ней. О том, что она видит. Что слышит. О чем думает. Обдрипанное пальтишко, берет с помпоном, варежка с дыркой. И глазищи – ого-го! А в глазищах-то - осмысленное выражение. И лицо такое удивительное. Совершенно не похожее на все остальные.

- Даниил! – вдруг открывается дверь, являя передо мной отца в немного перекрученном, видимо, от долгого сидения в неудобной позе домашнем свитере.

- Да, папа, - с трудом возвращаюсь я в реальность. Девчонка все еще стоит перед моим мысленным взором.

- Ты чего тут закрылся? – взор отца шарит по моей физиономии, потом по сторонам.

- А что такое? – не могу я понять его новый закидон. – Мне уже нельзя быть в кухне?

Его взгляд становится тяжелым.

- Ты ведь поел? Поел. Тогда вымой посуду и вали в свою комнату.

Интересное дело, черт побери! Это реально что-то новенькое. Встаю, медленно складываю тарелки в мойку, включаю воду. И поворачиваюсь к нему.

- А что не так?

- В кухне едят. Понял? А не рассиживают не понять зачем.

Ладно. Думает, к чему бы придраться? Возвращаюсь к посуде, начинаю возить намыленной губкой. И спиной ощущаю неприятное присутствие отца. Словно могильная плита, что вот-вот рухнет сзади. Прямо на меня.

- И еще. Не забудь, что завтра мы идем к врачу. Назначено на два часа. Поэтому поставь свой будильник на одиннадцать.

- Хорошо, - отвечаю я не оборачиваясь.

Он некоторое время стоит, потом уходит, оставляя дверь открытой. Да, этак скоро вообще нигде нельзя будет уединиться. Даже в своей комнате. И переодеваться и спать, так сказать, при всех. Хорошенькие новости, точно.

У себя я сажусь в кресло, вытягиваю руки за спиной и принимаюсь прокручивать в памяти сегодняшний разговор с Андрюхой.

Блин, надо же, заморочил парню голову. А вообще нужно ли было это делать? Жил он себе и жил. Не задумываясь, не грузясь. И вот на тебе. Да уж. Чего-то меня сегодня все на гусениц и червяков тянет. Ну, в смысле параллелей. С другой стороны, ведь это же правда, чего скрывать. Все живут, возятся в своем навозе, считают себя красивыми, значительными, важными. И от этого счастливы. Ага. И никому не стукнет в мозги заглянуть в зеркало, ха-ха. Умора.

А вот я, выходит, заглянул. И перестал быть счастливым, да? Вернее, почти никогда им и не был. Ну. Помню себя лет с четырех. Не полностью, конечно, а как бы кусками, обрывочно. И все-то у меня какие-то идеи, фантазии, мысли закидонистые. Ага, особенно когда в пять лет пытался утопиться в ванне. Умора! Совершенно осознанно ведь хотел. Умереть. Это в пять-то лет. Да. Видимо, уже тогда это самое «яблоко» было мне дадено. Или сам взял. Ну, с полочки. Или из корзинки, блин. И вот после этого слу-у-учая… После него-о-о, значит… Впервые появился двойник. Ха-ха. То ли я его раньше не замечал, то ли реально не было.

Хотя, ну вот как так «не было»? Отражение ведь все равно существовало. Иначе-то никак. Закон физики. Верно? Выходит, не обращал внимания?

Качаю головой, сцепляю пальцы на животе. Принимаюсь трогать языком верхнюю губу.

Только вот после возникновения этого заоконного друга мысли о самоубийстве в явном таком виде у меня больше не возникали. До последнего времени, конечно. А почему? Непонятно. Классное дело ведь, если взглянуть правде в глаза. Пиф-паф! И ты готов. Никаких размышлений о своей внутренней сущности, о виде, к которому принадлежишь. О том, что тебе никогда не перешагнуть за его рамки, потому что это просто физически невозможно. И о чем же еще? Ой, да не все ли равно? Ну, например, о нежелании как дураку всю жизнь бегать, высунув язык, в погоне за карьерой, положением в обществе, деньгами. Какая, в принципе, разница-то? Все одно все закончится смертью.

Да уж, голос-то меня сильно огорошил, признаться. Надо же. Старый, пусть и воображаемый, друг. И он же - смерть. Ха-ха.

Так о чем это мы? О нежелании, вроде бы. Ладно. Ведь дело-то даже и не в этом. Если пораскинуть мозгами-то. Даже если ты не хочешь ничего добиваться из того перечня, что другим кажется ценным, ты все равно должен так или иначе как-то поддерживать свое существование. Есть надо? Надо. Пить? Надо. Спать опять же. Тепло чтоб было. Ничего не болело. Ну-у… Вроде все. Итого… А итого прежде всего нужна своя норка. Верно? И деньжата. Чтобы покупать жрачку, одежду, платить за норку.

И вот если подумать, что ты всю жизнь должен как последний раб корячиться ради этих самых деньжат - чтобы обеспечить свое элементарное существование… Блин, да становится настолько тошно, что дальше некуда. Нафиг все это надо? А?

- Даня, - просовывается в дверь мамина голова в больших бигудях.

- Да, мама, - автоматически отвечаю я.

- Ложись-ка спать, милый. Уже много времени, а завтра вставать.

- Ну, так ведь вставать-то не рано.

- Неважно, - улыбается она мне. – Но ведь и не дрыхнуть до часу, как ты любишь в воскресенье.

- Хорошо, мама, - кротко говорю я. – Сейчас лягу.

Так о чем это я? Ага. О бессмысленности.

Та-а-ак. На самом деле, одинаково бессмысленно жить и как живут все остальные, и жить, пытаясь изменить себя. Конец будет один и тот же. И у богатого, и у бедного. И у умного, и у придурка. И у гения, и у серого обывателя. «Бессмысленно» - вот ключевое слово.

Однако, однако, блин, разница-то все же есть. Хоть она и не на поверхности. Надо, короче, жить так, чтобы было интересно. Тогда появляется нечто, скрашивающее необходимость выживать.

Ну, хорошо, да. Мне, допустим, интересно. И что? Все равно из червяка в бабочку-то не превратишься. Если уж только в ту же навозную муху. Бомбовозку. Ага. Интересуйся там или не интересуйся. И получается что? А выходит, любезный Даниил, что неведение – оно благо, оно дает счастье. Ведь ты ничего не знаешь. Ты туп, безглаз и невежественен. Кру-уто! Прямо, как макака.

- Даниил! – дверь со стуком распахивается, и в ее проеме стоит уже отец. – Ты что, не понял?

Киваю головой, строю приличную морду.

- Да, папа, да. Все. Уже иду.

- Ты уже полчаса как идешь!

Да, тут лучше подчиниться немедленно. Чтобы избежать неприятных моментов.

Во-от. Вот и еще одно приспособление для выживания. Если ты в чем-то слабее, то ты просто вынужден подчиняться тому, кто в этом «чем-то» сильнее. Ты выживаешь сейчас, но не делает ли это тебя слабее уже не в чем-то одном, а как бы в целом?

Тоже интересный вопрос. Вероятнее всего, делает.

Так, пора, в общем-то, в ванную. И – «забить» пока на все эти темы. Точно?

Глава 10

Звонок будильника вклинивается в мой сон. И я даже не сразу понимаю, что это будильник, настолько сон сразу же подстраивается под этот посторонний внешний звук. Однако звук оказывается таким раздражающим, что мне просто приходится проснуться, вырубить противное устройство и попытаться вновь провалиться в дремоту. Но не тут-то было. Ясность сознания неотступно овладевает мозгом, заставляя противника в лице дремы с позором отступить. А вместе с этим исчезают, словно растворяются, обрывки сна. Который был ярким, насыщенным. И который мне хотелось бы сейчас вспомнить.

Но я тоже испытываю позорное поражение. Сохранить в памяти хоть что-то не удается совершенно. Поэтому валяюсь некоторое время просто так и даю обещание порыться в интернете на предмет, что же такое сон и почему его бывает не удержать.

В ванной случайно взглядываю в зеркало. Ну, и рожа. Помятая, мешки, блин, какие-то под глазами. Еще и глаза эти самые почему-то тоскливые. Натуральный придурок. Диагноз можно вынести, исключительно глядя на рожу. Даже не задавая никаких вопросов.

Кстати! Как они там собираются проводить это свое обследование? Задавая вопросы, и все? По идее, надо было бы почитать, ну, заранее, как производится диагностика психических расстройств – ведь именно это подозревают родители. И, думаю, именно это и найдут у меня в клинике. Просто чтобы тянуть у папаши деньги.

- Даня, ты там не уснул? – мама стучит в ванную.

- Нет, мама, - отвечаю я и включаю воду.

За завтраком мы единственный раз в неделю сидим за столом все втроем. Так происходит всегда по воскресеньям. И это единственный раз за семь дней, когда мама готовит завтрак на всех троих. Сегодня у нас каша, салат и, конечно же, мясо. Отец без него не может. Так же, как он просто не в состоянии сам взять себе вилку или тарелку. Или, там, налить чай. Мама курсирует и курсирует вдоль стола, подавая отцу то одно, то другое. Замечательный, конечно, пример для меня.

Потом мы довольно долго едем. Куда-то почти за город. Ждем в приемной, где меня развлекают картинки на стенах да администратор с понтами. Он настолько уверен в себе и так ценит собственное «я», что мне кажется, будто мы в цирке.

Наконец появляется упитанная женщина в очках и, зацепившись взглядом за мое лицо, приглашает войти в кабинет. Внутри приглушенный свет, диван, кресла, и ничего не напоминает обычную приемную врача. Это кажется занятным, причем не мне одному. Отец с недоумением оглядывается, видимо, не понимая, как себя вести. Мама и того больше нервничает. Смешно, но самым спокойным из нашей троицы оказываюсь я, то есть предполагаемый псих.

- Не возражаете, если я сяду? – вежливо интересуюсь у замершей врачихи.

Она щурится, и ее физиономия на миг становится похожей на злобную маску. Но секунда эта проходит.

- Конечно, конечно, - с улыбкой возвещает она. – Присаживайтесь, кому где удобно. Я, если не возражаете, устроюсь здесь, - она встраивает свой толстый зад в одно из кресел и оказывается в центре остальных посадочных мест.

Отец с достоинством садится, закидывает ногу на ногу, всем своим видом показывая, что он тут не последний человек. А мама опускается на самый кончик дивана и беспокоится все сильнее.

Врачиха поворачивает в мою сторону окуляры, изображает доброжелательность и начинает:

- Меня зовут Людмила Васильевна. А вас, молодой человек? Вам, кстати, удобно?

Интересный вопрос. На самом деле я чувствую себя по-идиотски в этом чересчур мягком кресле. Словно проваливаюсь и проваливаюсь. И никак не могу достичь дна.

- Даниил, - поднимаю я на нее глаза. – И сидеть здесь у вас мне вовсе не нравится, - я еще не решил, придуриваться ли мне, изобразить ли кретина или наоборот - до тупости нормального человека.

- Почему? – опять щурится она, прикидываясь максимально дружелюбной. – Вас смущает причина приема?

- Меня смущает посадочное место, - хмыкаю я.

- Даниил! – предупреждает отец.

- Ничего, ничего, - поднимает ладонь врачиха. – Все в порядке, - и снова принимается разглядывать мою рожу.

Ну, а я в ответ – ее. Сколько ей? Вероятно, хорошо за сорок – несвежее лицо, отеки, расплывшаяся фигура. Вливание больших денежных средств, конечно, чувствуется, но оно не всех и не всегда способно поддерживать в хорошем состоянии. Ведь многое зависит от конституции и внутренней гармонии. И взгляд ее мне не нравится. Такое впечатление, что тетка здесь только из-за денег. Ни грамма любви. Ни к кому. А пациентов - презирает. И какого черта меня сюда притащили?

Закончив свои наблюдения, сделав, видимо, какие-то выводы, врачиха строит проникновенную морду и продолжает:

- В жизни каждого человека бывают трудные моменты. Случаются трагедии и срывы.

Это она к чему? К моему избиению, что ли, клонит? Ну-ну. Смотреть на нее неприятно, поэтому перевожу взор чуть в сторону, хотя обращается она исключительно ко мне.

- И в этот момент многие из нас начинают придумывать свои собственные миры. Где нет неприятностей, нет боли. Где можно быть счастливыми без условий, - она выдерживает эффектную паузу и заканчивает. – И погружаются в них.

Я опять смотрю на нее. Ну, надо же. Признаться, загнула весьма ловко.

- А спустившись вначале только по пояс, погружаются глубже и глубже. Пока не скрываются совсем.

Взгляд ее жестко приклеен к моему лицу, стараясь уловить малейшие изменения. Которые она, видимо, тут же будет анализировать, интерпретировать. И делать выводы. Занимательно.

- Тогда обязательно должен быть кто-нибудь рядом. Тот, кто протянет руку, вытащит. Не даст утонуть.

В ее глазах появляется нечто ждущее. Наверное, в ее представлении, я обязательно должен что-нибудь на это ответить. Прокомментировать, так сказать. Ага. Ну.

- Мы все знаем, что тебе было нелегко. Пошло трещинами, а может быть, и обрушилось твое представление о реальности.

В ее лице появляется еще больше выжидательности.

- Расскажи нам об этом. Вынеси наружу свою боль, - врачиха даже подается в мою сторону.

Вот дура! Она, что, считает, любой лопух тут же бросится, брызгая слюнями и утыкаясь в ее необъятную грудь, выкладывать свои проблемы? Открывать свою, блин, «боль», расписывать э-э «собственный мир»? Чтобы она с усталым и понимающим видом внимала ему, а затем припечатала пожизненный диагноз? Ду-ура!

- Даниил, - подает реплику отец, когда молчание становится несколько напряженным.

- Данечка, да, - тут же встревает мама. – Расскажи про капитана космического корабля. Про свой этот «Меркурий», что ли.

- Про что? – поворачиваюсь я к ней.

- Ну, как же. Ведь ты же говорил, что ты капитан космического корабля, - мама принимается тискать пальцы, словно боится, что ее здесь же на месте уличат во лжи.

- Не бойся, - проникновенно поддакивает врачиха. – Вокруг тебя только друзья. И они рядом.

Интересно, «они» - это кто в ее понимании? Призраки, что ли? Глюки?

Перевожу взгляд выше, и в кратчайший миг, буквально на долю секунды, мне видится, что передо мной не люди, а какие-то животные, мерзкие страшилы с картин Босха. И на это мгновение мне вдруг становится страшно. Словно твари загнали меня, поймали в силки. И вот-вот набросятся. Чавкая, сминая и разрывая на куски.

Я сглатываю, немного сильнее сжимаю ладони на коленях.

- Мы все умрем, - тихо говорю я.

- Что-что? – удивляется врачиха.

- Не стоит жить, - продолжаю так же негромко я. – Не стоит думать и терзаться. Змей черных в сердце не убить. И надо ль попусту стараться?

- Даниил! – предупреждает отец.

- Свое пустое бытие в цвет радуги нам не раскрасить…

Отец дергает меня за руку, и я вижу его перекошенное, побагровевшее лицо совсем рядом. Почти впритык.

- Заткнись! – шипит он.

- Тише, тише, - возникает в поле моего зрения врачиха. – Успокойтесь. Отпустите мальчика.

Он раздувает ноздри, щерится. Но в данной ситуации не может сопротивляться.

Потираю плечо. Снова сглатываю. Во рту почему-то очень сухо. И в горле. Господи, какие идиоты! Какие кретины!

- Расскажи нам о «Меркурии», - сладко выпевает врачиха. – Тебе сразу станет легче, поверь мне. Расскажи, как ты летаешь, куда. Кто твои товарищи. Вокруг тебя одни друзья, не бойся.

В глазах резь, будто туда сыпанули песку. Светлые точки, свиваясь и распадаясь, принимаются кружить перед мысленным взором, стоит только мигнуть. В ушах появляется шум, словно мозг переключается на другую частоту.

- Думаю, мне здесь делать нечего, - с трудом говорю я. – Наверное, мне лучше уйти. А о Меркурии, Венере и полетах в другие галактики вы побеседуйте уж сами. Без меня. Ладно? Не обессудьте, - на последнем слове мой язык слегка запутывается, но это неважно.

Я встаю. Отец вскакивает почти одновременно со мной. Мама испуганно притискивает руки к груди.

- Пусть идет, - начальственно разрешает врачиха. – Нам с вами и так есть что обсудить.

Кидаю последний взгляд на эту жабу, зачем-то киваю всем троим и выхожу, стараясь не споткнуться.

Несколько дрожащими пальцами застегиваю пальто, уклоняясь от любопытствующего взора администратора. Натягиваю на уши шапку, поднимаю воротник. Поднимаю его еще в здании. Не знаю, зачем. Наверное, чтобы было больше поводов для насмешек. И топаю на улицу.

А там ветер. Холодный. Колючий. Пронизывающий. Сразу же засыпающий лицо снегом. Хватающий за воротник. Залезающий за пазуху. Кисти рук тут же леденеют, рожа сворачивается в кулачок. Торопясь, надеваю перчатки, которые никак не хотят напяливаться на закостеневшие ладони. Скукоживаюсь, горблюсь и иду вперед.

Да, теперь у них куча поводов посчитать меня психом. После такого-то поведения. Надо было выдержать, не отвечать на вопросы. И что это на меня нашло? Просто, ну… Просто ведь не первый раз окружающие представляются мне черт знает кем. То ли и правда они так выглядят - ведь есть же теория, что мы видим вовсе не то, что есть на самом деле, а лишь то, что нам навязано. То ли у меня реально какие-то сдвиги.

Слава богу, эта жаба не в курсе про мои видения, про голос и двойника. Тогда-то бы уж вообще. Точно. Стопроцентно. Хотя, блин, мама вполне может припомнить моего воображаемого дружка. Вполне. Ведь в первый год, как он появился, я сдуру многое рассказывал ей. Пока не понял, что выгляжу очень странно. Это во-первых. Ну, а во-вторых, трепаться о нем – было что-то вроде предательства по отношению к нему. Впрочем, мама считала, что у маленького на тот момент ребенка просто буйная фантазия, которой не зазорно похвастаться перед знакомыми. Это в теперешнем моем возрасте такое воображение – признак болезни. Ну, на их взгляд. На мой-то – любой творческий человек должен им обладать, иначе он просто ничего не создаст. Не сделает открытие, не напишет картину или, допустим, музыку.

Блин, до чего же холодно! Просто морозиловка какая-то. Пора переходить на зимнюю амуницию, пока не подхватил воспаление легких.

Ноги заплетаются в снегу, которого наносит все больше и больше. Эта часть города мне не очень знакома, однако я понимаю, что в такую погоду лучше сесть в автобус или трамвай. Но людей, чтобы узнать, где ближайшая остановка, тоже как-то не видно. Сплошная невезуха сегодня. Ужас.

Наконец вижу тормозящий троллейбус и что есть мочи бегу к нему. Выбраться бы только с окраины. А там уж сориентируюсь.

Уф. Плюхаюсь на сидение, утыкаю нос в стекло и протаиваю там прозрачное окошко. Ну, чтобы знать, куда едем.

- Оплатите билет, - раздается сварливый голос за спиной.

Оборачиваюсь. Кондукторша круглая, как шарик. С красным носом и злыми глазами. Замерзла тут, наверное, как собака. Вот и злится.

Роюсь в кармане портфеля негнущимися пальцами в поисках денег, расплачиваюсь с теткой в оранжевом с коричневыми потеками жилете. Снова повертываюсь к окну.

Интересно, почему люди так боятся смерти? Что в ней такого-то? Может, все дело просто в том, что их буквально выводит из себя мысль, что их-то вот нет, а все вокруг продолжает жить. Словно ничего и не случилось. Как же так, все по-прежнему крутится. Вертится. А тебя будто и не было вовсе. Или… Или страшит идея, что они больше никогда не сделают это или вот то? Конечно, они боятся боли и мучений. Но ведь дело не в этом. Вернее, не совсем в этом. Если бы была кнопка для мгновенной смерти, многие ли воспользовались бы ею?

Странно, но домой я попадаю первым. Видимо, врачиха совсем запудрила родителям мозги. Да, будет еще хорошо, если меня сразу же не сдадут в больницу. Хотя никаких обследований или тестов ведь не было. По сути, я и пары слов не вымолвил. Откуда же тогда такая уверенность, что мне поставили какой-то диагноз? На самом деле, без понятия. Просто знаю, и все. И чем же мне все это грозит?

Сан Саныч, естественно, был прав, рекомендуя обратиться к врачу. Но он-то имел в виду психолога, а не психиатра. Который, к тому же, кровно заинтересован в вытягивании денег.

Бесцельно слоняюсь по комнате. Нарастает беспокойство. И чтобы его хоть как-то унять, вытаскиваю тетрадку с заданиями от Гензеля. Как обычно их накопилось много. На самом деле, у нас никто эти домашние работы не выполняет в срок. Все рисуют, как бешеные, в выходные перед последним занятием в четверти. Но сейчас мне просто необходимо занять руки и мозги чем-то таким, что нравится.

Просматриваю список. Натюрморты, всякие композиции. Тоска. И тут натыкаюсь на нечто более занятное - «Современник в привычном ему интерьере». Предполагается, конечно же, портрет. Только рисовать-то мне особо некого. Не считая Андрюхи Завьялова. Не Макину же, в самом деле изображать, ха-ха.

Вытаскиваю кисти, краски, затачиваю карандаш и начинаю скользить им по бумаге. Лицо Завьялова ясно стоит перед моим мысленным взором, и мне кажется, что он сидит вот так, откинувшись на спинку кресла, где-нибудь в уютной комнате, типа библиотеки, и читает. А читает он у нас, конечно же, что-нибудь по астрофизике. Как и было рекомендовано.

Через три четверти часа я сам подаюсь назад, чтобы окинуть свою работу в целом. И вскрикиваю.

Человек на листе бумаги задумчив, взгляд его отстранен и устремлен вглубь себя. Он, вроде бы, смотрит в мою сторону, но поверх. Он не видит меня. Но дело не в этом.

А дело все в том, что там, на листе бумаги, вовсе не Завьялов. Да, не Андрюха. А я! Я собственной персоной. Только старше, сильнее и увереннее в себе. Глаза серьезнее, морщинка между бровей, губы сурово сжаты. Словно он, тот, что на рисунке, привык и умеет принимать решения, от которых зависит не только его собственная жизнь. В руках книга, как и планировалось. Но стол, кресло, стеллажи да и вся обстановка несколько странная. Форма, цвет, расположение элементов отличается от всего, что я когда-либо видел. И еще – на щеке его родинка, которой нет у меня.

Сглатываю. Провожу ладонью по лицу. Как же так вышло? Вглядываюсь пристальнее. Да, он – это я. Без сомнений. Мое лицо. Нос, глаза, рот. Все очертания. Что за ерунда?

Или наоборот, я – это он? Ведь он старше и выглядит таким, каким бы я сам хотел быть.

Откладываю рисунок и выставляюсь в окно.

Можно было бы подумать, что таким образом напоминает о себе мой двойник. Ведь последнее время я избегаю общения с ним. Но это нелепо. Мой потусторонний дружок – мне ровесник. Иначе и никак. Ведь он – мое отражение.

Да и не может он никоим образом так врываться сюда. Если рассуждать-то здраво. Фантазия и воображение – это только фантазия и воображение. Не больше и не меньше. И никакого реального физического воздействия на действительность они оказывать не в состоянии. Слава богу, пока я это понимаю твердо. И провожу четкую границу. Между явью и вымыслом.

Больше похоже на правду то, что тут проявилось подсознание, которое и водило карандашом. Вот и вышел я сам. Но не такой, какой есть сейчас, а каким бы я хотел себя видеть. Верно?

Во входной двери поворачиваются замки. И я едва успеваю закрыть свою дверь, чтобы спрятать рисунок. Родителям вовсе незачем видеть его. Опять что-нибудь не то углядят, сделают не те выводы. Не нужно мне все это.

- Данечка, - входит в комнату мама. – Ты уже дома?

- Да, мама, - отвечаю я на дурацкий по своей сути вопрос и продолжаю водить карандашом по другому листу бумаги.

- Давно приехал, милый?

- Да уже больше часа, наверное.

Кстати, удивительно, что они не позвонили мне. Не узнали, где я, и что со мной. Ведь не факт, что с той окраины можно спокойно выбраться. Ну, без машины или пешком. Тем более такому придурку, каким, по их мнению, являюсь я.

- А вы чего не позвонили? – поднимаю я на нее глаза.

- Людмила Васильевна рекомендовала выждать. После твоей вспышки. Дать тебе успокоиться, - она усаживается рядом, кладет руку мне на плечо.

Эта жаба еще и рекомендовать что-то может. Дура! Не услышав от меня и нескольких слов.

- После какой вспышки? – ровным голосом интересуюсь я, продолжая рисовать.

- Ну как? Когда ты накричал на нее. На взрослого человека много старше тебя.

- А разве я кричал?

- А разве нет?

- Мама, - поворачиваюсь я к ней. – Я прочитал стихи. Вернее, часть стихов. Ведь потом меня грубо оборвали.

- Ты так думаешь? – рассеянно спрашивает она, глядя куда-то поверх моей руки. – А что это за девочка?

- Какая девочка? – изумляюсь я.

И в моей голове всплывает мысль, что сумасшедшие тут все, раз даже мама видит кого-то за моей спиной.

- Ну, здесь, - кивает она. – На твоем рисунке. Ты влюбился?

- Ч-чего? – начинаю заикаться от неожиданности.

- Интересное лицо. Только таких глаз не бывает.

- Почему? – автоматически спрашиваю и перевожу взгляд на лист бумаги.

И охреневаю! С него на меня смотрит та самая девчонка. Рисунок схематичен, да и многое ли можно набросать за пять минут? Но это несомненно она. С глазами в половину лица и мечтательной улыбкой. Ну, с ума сойти. Так сказать, не устаю сам себя поражать. Добро пожаловать в наш чудесный балаганчик.

- А где же ты такие видел? Будто не от мира сего. Дай-ка взгляну поближе.

Она вытаскивает лист из-под моих пальцев. Принимается рассматривать.

- И кто же она? Новенькая в изостудии?

- С чего ты взяла?

- Ну а где еще ты мог с ней познакомиться? В школе? Что-то я у вас там таких не видела. Ну и на стрелка девочка совсем не похожа.

- Мама, - внушительно отвечаю я, отбирая у нее рисунок. – Это не реальная девочка, а выдумка, воображение.

- Неужели? – она откидывается на стуле, лицо ее принимает насмешливое выражение.

- Ну да. Нам дали задание. В изостудии. Нарисовать современника в привычном ему интерьере, - я принимаюсь качать ногой. – Ну вот я и начал. Интерьер, правда, пока не выбрал.

- Странно. Но ведь современник – это должен быть реальный человек. Разве не так?

- Ну, что, сын. Как дела? – входит отец. Уже в домашних брюках и свитере.

- Нормально, - отвечаю и чувствую, что сейчас начнется.

- Ты ему еще не сказала? – обращается он к матери. Та едва заметно мотает головой. – Ну, ладно. Чего ходить вокруг да около.

Он усаживается на подлокотник кресла напротив меня, складывает пальцы в замок. Принимается крутить ими.

- В общем, Даниил, дело обстоит следующим образом, - он делает выразительную паузу. – Есть хорошая новость и плохая. Начнем с плохой. Гхм, - тут он смотрит на маму. – Врач поставила тебе диагноз.

- Да ну? – преувеличенно удивляюсь я.

- Прекрати ерничать. Это не повод для шуток. Тебе поставили диагноз «Психотический синдром». Это что-то вроде психоза. Да, дорогая? – обращается он к матери.

Та снова кивает, но не произносит ни слова.

- Это плохая новость. Есть и хорошая, - теперь отец расцепляет пальцы и кладет ладони на колени, как примерный ученик. – Расстройство у тебя в легкой форме. И прогнозы, при своевременном лечении, благоприятные, - он смотрит прямо мне в глаза. – Мне нелегко об этом говорить. Очень неприятно, когда у твоего сына, не дочери, заметь, а сына, проблемы с психикой. Будто у какого-нибудь дохляка.

- Интеллигента, ты хотел сказать? – как бы между делом вставляю я.

- Ты бы помолчал, а? Хотя бы сейчас обошелся без этих своих умничаний.

- Почему же? – чувствую, как мои губы презрительно вытягиваются в трубочку, и ничего не могу с этим поделать.

- Да потому, дурак, что именно они и довели тебя до всего этого! – с нажимом заключает отец.

- Олег! – предупреждающе замечает мама.

- Знаю, знаю, - примирительно отвечает он. – Так вот. Тебе назначили герадон. По одной таблетке в день. На повторный прием являться раз в месяц. Я уже записал тебя. И чтобы без фокусов.

Странно, что я не испытываю никакого волнения, дрожи. Ситуация абсолютно абсурдная, но просто так плюнуть на нее уже нельзя. И во мне поднимается злость. Нет, не злость, блин. А ярость сопротивления.

- И из чего же эта жирная тупая тетка сделала такие выводы? – произношу я ледяным тоном. – Она не видела меня и десяти минут. Не слышала и двух слов. Мы даже не разговаривали!

- Иногда и говорить не надо. Достаточно одного взгляда, - веско заключает отец.

- Да-а? Как же можно узнать, чем человек болен, и болен ли вообще, не проведя никаких обследований?? – теперь я сцепляю пальцы. - Это то же самое, что ты пришел бы к терапевту, а он взглянул бы на тебя, ни о чем не расспрашивая. И бац! Через минуту, оказывается, у тебя рак желудка.

Он остро всматривается в меня, прищуривает глаза.

- Вот и об этом она говорила.

- О чем это?

- Ну, о такой вот реакции. Психи всегда считают, что они здоровые.

- Олег! – возмущенно вскрикивает мама.

- А чего такого? – недоумевает он.

- Ты хоть понимаешь, что тогда любого можно записать в психи? И тебя, и маму.

Блин! Как же они меня достали. Особенно отец.

- Почему же? – хмыкает он. – Вот я совершенно нормален. И адекватен. Да, дорогая? У меня нет перепадов настроения, вспышек, депрессии. И я не считаю себя начальником управления, хе-хе. По крайней мере, пока не стану им в реальности. А уж тем более – пришельцем с другой планеты.

- Капитаном космического корабля, милый, - примиряюще замечает мама. – Не передергивай, пожалуйста. Это не смешно.

- Ну, хорошо, - соглашается он. – Капитаном с Меркурия!

Вот идиоты.

Потом я долго сижу, втиснув пальцы в край мягкого сидения. И смотрю, не мигая, в глубь окна. Ветер разогнал тучи, стало ясно. И если выключить весь свет, можно будет увидеть черное небо с рассыпанными по нему яркими точками. Можно, конечно. Но не сейчас.

Встаю, словно слышу чей-то зов. Подхожу к окну, упираю лоб в холодное стекло. Наверное, чтобы остудить пылающую голову. Прижимаю ладони к ледяной поверхности. Слезы сами по себе текут по щекам, разъедают глаза, скапливаются соленым вкусом в углах губ.

До чего бесполезная, бессмысленная и мучительная штука – жизнь. Какая разница, занимаешься ты чем-то или не занимаешься, забиваешь сваи или пишешь музыку, умный ты или дурак, добрый или бессердечный. Разницы никакой. В сухом остатке всегда остается одно и то же. И это, бесспорно, ноль. Ты все равно уйдешь отсюда, будто тебя и не было здесь никогда. А в худшем случае вернешься вновь. И так без конца, без конца. Бессмысленно, дико, глупо. Поэтому я не хочу, не хочу, не хочу. Считать, что это правда. Верить, что все именно так.

- Какого черта! – шепчу я окну. – Пусть у других так. Пусть. Но не у меня!

В горле встает комок. Облизываю пересохшие губы.

- Слышите вы все! Слышите? Не знаю, как другие, но я. Я пришел сюда в первый раз. В первый! И уйду отсюда навсегда. Не вернусь!

Сглатываю. Тыльной стороной ладони вытираю слезы. И еще тише прибавляю:

- Да, вот так. Мне нужно верить, что не вернусь. Никогда и ни за что. Нужно верить. Нужно. Иначе ну как же?

Вглядываюсь в темноту по ту сторону стекла. Вздыхаю.

А что, если это правда? Если мы все действительно кружим и кружим вдоль этого мира. Не имея возможности ни сойти, ни вырваться. Словно дебильные марионетки. Зацикленные на простых инстинктах. И воспроизводимся, воспроизводимся, воспроизводимся. Как бешеные. Куски мяса, выращиваемые кем-то на убой. Счастливые в своих мерзких загончиках. Простые незамысловатые радости. Шоры в разуме. Натуральные кролики, в общем.

Иначе. Иначе ну совсем никак не сходится. Ну какой дурак создаст мир, где каждое сознание крутится снова и снова. Раз за разом. Для чего? Зачем? Чтобы достичь некоего просветления? Ерунда... Ну, ладно, хорошо. Ну, вот достигли, добились, доперли. И что дальше? Типа переходишь на более высокую ступень, становишься другим существом. И что? Что дальше-то? Ну становишься, ну переходишь. А зачем? Снова занимаешься какими-то делами. Снова и снова. Опять и опять. И по большому счету нет разницы, закручиваешь ты гайки здесь, или создаешь звезды там. Одинаково бесполезно и лишено какого-либо смысла и то, и это. Закрутил ты одну гайку или десять. Запузырил сто солнц или тысячу. Да даже изрыгнул из себя несколько галактик. И что? Дальше-то что? Для чего все это?

И что такое это самое «просветление»? Доброта? Ум? Честность? А, может, благородство? Вот умора!

Я начинаю тихо ржать. Хотя внутри такая тоска, что легче сдохнуть.

Как раз эти добрые, честные, благородные получают здесь дерьма и злобы по самую макушку. Если ты веришь другим, считаешь, что добро порождает добро, ты самый последний идиот. Тебя станут использовать, иметь, насиловать, убивать. На дружбу отвечать предательством. На любовь – гадостью и грязью. И все окружающие будут только хрюкать от счастья, что на их пути попался такой лох.

Хороший человек тут долго не протянет. Их поэтому и не видно совсем. Кого уже оприходовали. А кто-то из последних сил изворачивается, притворяясь таким же, как все - чтобы выжить. Лишь бы другие не заметили, не учуяли. И не набросились. Поодиночке или сразу кучей.

Так что же такое «просветление», а? Нет ответа, верно? И не будет, хоть лопни.

Бессмысленное бесконечно бытие. Либо на одном уровне, либо на разных. Но все равно не имеющее смысла. Никакого.

Либо куски мяса. Хрюкающие свиньи. Ну или безмозглые кролики. Это уж кому какое сравнение больше нравится. Ага. Кем-то выращиваемые. Для пропитания. Или на десерт. Ха-ха. И чтобы мяско было понежнее, животным даются простейшие радости. Усложнять не надо, нет. От этого портится вкус. А чтобы размножение шло интенсивнее, давайте-ка добавим к функции воспроизводства ма-аленькую радость. Бонусом. И в совсем уж физическом плане. И животные будут давиться, пускать слюни, дергаться, корчиться. И лезть, и переступать, и даже убивать. И... Размножаться, размножаться, размножаться. И возвращаться снова и снова.

Фабрика! Вот чем является наш мир. Четко налаженная структура животноводства.

Переступаю с ноги на ногу, облизываю губы.

Но я… Я не желаю быть этой хрюшкой! Не хочу и не буду! Слышите? Вы! Те, кто все это придумал и так чудненько построил и пригнал. Пошли вы… Пошли вы нахрен, сволочи! Хорошо слышно? Не знаю как, но я больше сюда не вернусь. Ни за что и никогда!

Тут меня скручивает дикая боль, и я падаю. Сжимаюсь в комок. Раскаленный жгут в районе диафрагмы пульсирует, спиралью проникая выше и выше. И наконец вонзается в мозг.

Откидываюсь на спину. Вцепляюсь в виски. И понимаю, что рот вывернут в немом то ли крике, то ли хрипе.

Кажется, сейчас сдохну. Скорей бы уже. Скорей! Чего ждете, уроды?!

Тело сотрясает судорога.

И боль внезапно уходит. Ее больше нет. Ни в какой частичке. Нигде.

Разжимаю руки. Выдыхаю. И чувствую, что расплываюсь, как тесто на разогретой сковороде. Становлюсь мягким, податливым и бесформенным.

В голове сначала пусто. И я это понимаю. Потом начинают всплывать мысли. О том, о сем. Совсем простые, незамысловатые. И это тоже отмечаю. Мое сознание не спит и не в отключке. Но что-то беспокоит меня. Тревожит. Что-то постороннее. Чужое.

- Рэй, рэй, рэй… Рэй… Рэй, рэй…

Тихий голос бесцветно звучит в голове. Отчетливо, ни на что не претендуя. Настойчиво, не перебивая. Существуя словно параллельно моим собственным простым и незамысловатым мыслям, свободно гуляющим в пространстве мозга.

- Рэй, рэй, рэй… Рэй… Рэй, рэй…

И опять:

- Рэй, рэй, рэй… Рэй… Рэй, рэй…

Мне ясно, что это как-то ненормально. Странно. Непонятно. И, наверное, надо бы встревожиться. Но у меня нет сил. Ни на реакции, ни на эмоции. Ни на что. Лежу растекшейся амебой и поневоле прислушиваюсь.

- Рэй, рэй, рэй… Рэй… Рэй, рэй…, - шелестит голос.

Как рефрен. Напоминание. Вдалбливание.

- Рэй, рэй, рэй… Ты – рэй! Ты – рэй! Рэй, рэй, рэй…

- Что???

Дергаюсь. Сердце бешено колотится, подкатываясь к горлу. Пальцы скрючиваются.

Я луч?? Что они там говорят? Что долдонят, не переставая? «Луч, луч, луч. Ты луч»? Ерунда какая, блин. Послушать, уловить. Попытаться понять.

Но голос истаивает, как снег под солнцем. Распадается, распадается. И исчезает совсем.

Сажусь, прижимаюсь спиной к стеклу. Подгибаю ноги.

Господи, что все это значит? Во-первых… Ладно. Надо бы привести мысли в порядок, успокоиться. И разделить события на две части.

Первая – это идея о фабрике и кусках мяса. А вторая – о том, что я луч. Замечательно. Вечер офигительно богат событиями. Без сомнений.

Хорошо. Получается, предположение о животных, разводимых на еду, близко к истине. Иначе мой дурацкий вызов не получил бы такого ответа. Вернее сказать, он не получил бы вообще ничего. Ну, в том случае, если бы некому было отвечать, или не на что. Ну ладно. Пока в логике, вроде бы, изъяна нет. Конечно, этим самым «мясом» в людях может быть все, что угодно. Реальная плоть. Мысли. Эмоции. Энергия. Страх. Или наоборот счастье. Та же, нафиг, душа, ха-ха. И вполне вероятно, что люди и не еда как таковая, а нечто вроде сладкого. Ну, или, например, вообще могут использоваться для чего-то другого. Ведь тот, кто все это создал, должен кардинально отличаться от нас. Поэтому и побуждений, и целей его мне не понять точно. Точнее - не придумать. Ведь этих целей я не вижу прямо перед собой. А если не наблюдать, то и выводов никаких сделать невозможно. А гадать, это то же самое, что и придумывать.

Дальше. Меня не убили. Дали только подзатыльник. Значит, считают, что опасности нет. А и правда, какая опасность? Если кому расскажешь, сто процентов засадят в психушку. Но разозлить их сколько-то я все же разозлил. Без вариантов. Вернее, поднадоел. Выступил, так сказать, в роли докучливого комара. Ладно. Но кого «их»?

Не знаю. Реально. Просто тех, кто создал наш мир и его дурацкие бредни. Практически во всех известных мне религиях так или иначе талдычат об улучшении себя, самосовершенствовании. Ну, и навязывании каких-нибудь рамок. А это только то, что хороший человек вкуснее плохого. И все. «Alles», как часто подытоживала бабушка. Ни на какую будущую жизнь или там на рай и ад это никак не влияет. Монстр ты или ангел, одна ерунда в результате. Наверное, и религии-то все эти точно так же привнесены извне. Для лучшей управляемости стадом.

Хорошо. Поехали дальше. Но почему я-то чувствую себя здесь таким чужим? Сбой? Влияние чего-то?

Блин! Не вернусь сюда! Не вернусь никогда и ни за что!!

Неожиданно для себя вскакиваю и принимаюсь стучать кулаками в стекло. Словно пытаюсь донести это до тех. Кто там.

И сам же себя останавливаю.

Совсем, что ли? Рехнулся? Посмотри со стороны, дурак. Тебя дергают за ниточки, а ты и рад слушаться. Тьфу. Осталось только вывалиться. И ощутить, блин, как оно есть в полете. Идиот! Не хочешь жить? Понятно. Но одно дело, когда сам все заканчиваешь. А другое – когда это происходит по случайности. Да и не по случайности вовсе, а тебя провоцируют.

Высоты я боюсь. Хотя и хотел бы летать, как птица. И разбиться, упав сверху, для меня – последнее дело. Ладно. Надо держать себя в руках. Контролировать. Теперь, когда я знаю, могут что-то навязывать. Под маской моих же собственных побуждений и мыслей.

Дальше. Теперь насчет того голоса. Который не похож на прежний. Даже не знаю, как объяснить. Он, конечно, тоже бесцветный. Но… Короче, словно это два разных человека. И этот, последний, пришел сам. Никто его не звал. Никаких вопросов не задавал. В общем, другой он, вот и все.

Луч. Ну надо же. На ум приходит исключительно рентгеновский. Ха-ха. Ну, еще луч света. И почему, черт побери, «луч»? Может, и послышалось, что «ты – рэй». Может, просто говорили «рэй» да «рэй». А по поводу «ты – рэй» я и напридумывал.

Снова прокручиваю события. Как все случилось, в какой последовательности. Ну, уж нет. Ничего не напридумывал. Так тряхануло, когда услышал. Пока просто бормотали, лежал себе и лежал, воздух коптил.

Господи, и какой я, к черту, луч, а? Ладно бы еще сказали «макака». Ну, или, например, «воробей». Но «луч»… Одно дело, когда тебя сравнивают с живым существом, а другое - с физическим понятием. Странно.

И еще. Это совсем не вяжется с пинком под зад. Ну, который мне перед этим дали. Словно кто-то другой. Наоборот. Решил подбодрить.

- Даня, милый, пора спать, - неожиданно появляется в моей комнате мама.

- Да, мама. Хорошо.

Хотя какой тут уже, к черту, сон?

Глава 11

Гоблин, как обычно, выставляет напоказ все свои зубы. Гадюка медленно и неотступно свивает кольца вдоль парт. Педрила вкрадчиво подкатывает то к одному, то к другому. И все идет по накатанной колее. Только я сижу неприкаянный и не вовлеченный в общий процесс. Скучно и тоскливо донельзя. Будто стеной какой прозрачной отделен ото всех. И ведь торчать здесь еще целых два года. А потом что? При папашиных амбициях запихнут в институт международных отношений и даже мнения моего не спросят. Там пять лет. Затем работа. Нелюбимая, тянущая жилы.

Перспективы, честно говоря, очень нерадостные. Но если уж начистоту, вот сам-то я чем бы хотел заниматься? Есть же вещи, которые мне нравятся.

Вот рисование. Увлекает же. Однако использовать его в качестве заработка – так взвою месяца через два. Ну, и потом, художник из меня еще хуже, чем из Гензеля. Вот из Сашки, может быть, что-нибудь и выйдет. Да и то, если будет много работать, а не дурака валять.

Стрельба. Это да. Но, опять-таки, не стану ведь я спортсменом. Не мое совершенно, знай тренируйся да в соревнованиях участвуй. Идиотизм, честное слово.

Можно, конечно, в научные сотрудники податься. В физике и астрономии я как рыба в воде. Тут снова два «но». Во-первых, отец точно из дома выпнет, если в университет поступлю. Ну, и содержания лишит. Впрочем, на это-то плевать. Перебьюсь как-нибудь в конце концов. Дело-то в другом. Ну, выучусь я. Ну, пойду работать в какой-нибудь научный институт – это в лучшем случае. А дальше-то опять что? Ведь мне прекрасно известны границы моих способностей. Выдающимся ученым не стать точно. Буду сереньким середнячком. Наблюдения, вычисления. Просто подготовка почвы для реально способного человека. Это в лучшем случае. А в худшем и вообще балласт.

Ерундень какая-то выходит. Вот я многим занимаюсь. В разных областях. И в общем и целом это хорошо развивает. Разносторонне, так сказать. Однако каких-то особых талантов, получается, нет. Хотя, у других их не замечаю вовсе. Ну, за исключением Сашки Воронина из изостудии. Есть что-то в его работах. Что подразумевает если и не талант, то нечто выше среднего.

А я? Для чего вообще я пришел сюда? Зачем это было нужно? Чтобы просто служить «мясом» непонятно для кого? Не говорю уж про других. Полный идиотизм сравнивать себя с кем-то, кому, допустим, хуже, чем тебе. Ну, или кто вообще никакой.

И это ведь еще полбеды. Бессмысленность любого занятия или действия – вот что добивает окончательно. И именно поэтому ничего не хочется. В ту же изостудию топаю по привычке. Ну, и в ожидании, что «вкус придет во время еды». И он ведь действительно приходит, чего скрывать. Когда начинаешь рисовать то, что интересно или нравится, реально увлекает, несет. Но только на какое-то время. Затем опять наступает скука. Вот почему я бы не сумел заниматься тем же рисованием постоянно.

А как меня раньше увлекало изучение современных подходов к строению вселенной и материи в целом. Сколько читал, уму непостижимо. Ведь интересно безумно. Но прошло два года, и я снова не вижу в этом никакого смысла. Нет, занимательно по-прежнему. Однако буду я это знать или не буду, какая разница?

Как будто отравлен, что ли. Как будто почти мертв. Нет вкуса к жизни. Нет никаких желаний. И еще эта дебильная необходимость выживать. Она просто сводит с ума. Почему каждый должен грызться, бороться просто за то, чтобы существовать? И не только люди, а, например, и животные. Зачем есть хищники и травоядные? Зачем сделано так, что одни должны жрать других? Хищники жрут травоядных, люди – вообще всех, создатели нашего мира – людей. Вот какая последовательность вырисовывается. Замечательная такая. Веселенькая.

Но все равно. Мне кажется, что если бы была изъята необходимость выживать и уничтожать других, то у нашей цивилизации был бы какой-то шанс.

Оглядываюсь по сторонам. Вокруг существа, движимые элементарными инстинктами. Ни одной сложной мысли не угадывается на их лицах. Макина явно размышляет, что бы ей одеть вечерком, чтобы охмурить перспективного молодого человека. Она бросает взгляд на свои руки, и гримаска недовольства искажает ее мордочку. Видимо, ногти ухожены недостаточно. Затем между выщипанными бровями появляется морщинка, лобик идет волнами – похоже, что-то не совсем складывается в вычислениях будущих доходов.

Петров – вообще отдельная песня. Нижняя губа слегка отвисла, очки съехали на кончик носа, глаза абсолютно как две оловянные пуговицы. Вот и струйка слюны потекла. Петров смотрит на Васницыну, и наверняка в мыслях имеет ее по-всякому. Та же в это самое время тяжко раздумывает, пойти ли ей в клуб «Колесо» или уж не ерепениться, и - прямо в огромную квартиру новомодного ухажера, что с прошлого четверга встречает ее на крутой тачке.

Та-ак. Трухов ест глазами Лыжневу, подмигивает ей и принимает томные позы. А та все никак не может решить, как отвечать на его заигрывания. Вот носик ее морщится, личико принимает сосредоточенное выражение. Да, очень сложное решение. Неподъемное. С одной стороны, с этим Артемом, кроме развлечений, ничего не светит, ведь он ни за что не кинет Горохову – с ее-то папашей и внешностью. Но с другой – можно здорово повеселиться с таким красавчиком. Пусть и ненадолго.

Трофимова грустно размышляет о своей злосчастной судьбе. Ей так хочется замуж. Прямо после школы. И чтобы свой дом. И детки. И муж. Желательно с приличным доходом.

Толстая Никонорова думает, как бы ей сегодня отвязаться от настойчивого внимания матери и свалить вместе с Ленкой Самсоновой на вечеринку гоблинов, что в клубе «Водомет».

Лекалов сзади меня трудно пахнет. Усиление вони явно говорит о том, что в это мгновение он перебирает идеи, как бы поразить умом, а в перспективе и подавить вертлявую Козицину из параллельного класса.

Педрила в это время заканчивает докладывать о современной политической карте мира. Вкрадчивые движения, чересчур ласковое выражение глаз, приторная улыбка. Но вот он переводит взгляд чуть в сторону, и в его взоре протаивает некая проблемка. Что же это может быть, а? А-а, ну да. Ну, конечно. Жене хочется новую шубку, а сам он жаждет ту машину, которую видел у поклонника Красотки. Но вот ведь незадача, зарплаты учителя (даже в престижной школе) как-то не хватает.

Трещит звонок. И в глазах окружающих появляется больше оживления – начинается большая перемена, время со вкусом набить желудок.

Да. Сомневаюсь, что если у них всех отобрать необходимость выживать, это как-то поспособствует духовному и умственному развитию.

На перемене ко мне подходит Завьялов. Интересно, что он не пытается подсесть рядом за самим обедом. Хотя это-то вполне понятно. Под чавканье и близкое соседство других умные разговоры не заведешь. Остальным было бы все равно, например вот Антохе Лекалову. Тот наоборот любит блеснуть своими якобы глубокими и обширными познаниями в области точных предметов. Причем в любом месте и в любое время. Помню, как-то он пристал как раз на большой перемене. Взялся грязными пальцами за мою пуговицу и, стрясая перхоть в мой же суп, принялся рассуждать о неопределенных интегралах. В очах его царило восхищение собой. Или вот в туалете вдруг начал читать стихи. Свои. Абсолютно отвратительные, к слову сказать. Схватил меня за рукав и давай хвастаться, типа за что бы он ни взялся, все ему удается сразу и на «раз». В то время его посетила блестящая – в кавычках - идея, что сочинять стихи – плевое дело. Уселся вечерком дома и за десять минут наклепал пару штук. И вот одним из этих «шедевров» он меня и мучил. Пока наконец я, преодолевая отвращение, не отодрал его потную ладонь от своей руки.

- Ну, что, как дела, Данилка? – губы Андрюхи слегка улыбаются, глаза блестят.

Он с некоей даже ласковостью смотрит на меня. Но вот удивительное дело, его ласковость абсолютно искренняя, и это очень хорошо чувствуется. Куда уж до него Педриле с его ложью.

- Да ничего, все как обычно, - не рассказывать же ему, как меня водили к врачихе, а потом еще и психом признали.

- Ты сегодня какой-то невеселый, - он медлит, отводит челку назад. – В общем, если я могу чем-то помочь, всегда рассчитывай на меня. Ладно?

Присматриваюсь к нему более внимательно. Надо же, сам предлагает помощь. Причем опять совершенно искренне. Его глаза со светлыми точками смотрят честно и открыто. Он не стремится притворяться, как остальные.

- Ну, я просто сказал. Чтобы ты знал, - он явно мнется, не зная, как получше выразиться. – Ну, что ты не один.

Андрюха осознает, что при этом выглядит несколько глупо. Но ему важно то, что он говорит.

- А, с отцом снова поцапался, - отвечаю я ему. – Ничего особенного. Но неприятно.

- Да уж. Отец у тебя прямо натуральный диктатор.

- Кто, кто?

- Ну, он, наверное, хотел бы, чтобы ты подчинялся любому его чиху. Чтобы что он ни сказал, ты бы то и сделал.

- Похоже, ты его раскусил, - улыбаюсь я в ответ.

- А мне с родителями повезло. Отец у меня геологом долго работал. Сейчас-то у него, конечно, фирма. Но он не давит. Понимаешь? Он считает, что человек должен быть радостным. Иначе у него ничего не будет получаться.

- Интересно, - говорю я ему.

А сам думаю, где бы мне раздобыть эту самую радость. Может, поэтому я и не чувствую в себе никаких исключительных способностей из-за того, что у меня ее нет.

- Мне кажется, отец очень сильно прессует тебя. Прямо горло пережимает. По рукам и ногам связывает. Вот тебе все и видится в черном цвете. Вот потому ты и печальный все время.

Надо же!

- А что, я все время печальный?

- Знаешь, Данилка, такое впечатление, что ты и живешь-то через силу. Словно кому-то назло. Ну, или как будто тебе просто надо дождаться чего-то, а уж потом…

- Чего «потом»? – изумляюсь я его выводам.

- Слушай, я давно наблюдаю за тобой. С тех пор, как пришел к вам в класс. Ты не подумай, наблюдаю просто потому, что сижу за твоей спиной, ну, и вижу (тут и дураку ясно), что ты какой-то не такой. Ну, как остальные. С ними и поговорить-то не о чем. А с тобой, я сразу понял, будет интересно.

- А я и не замечал, - ну, с ума сойти, чего только не услышишь.

- Ну, конечно, - уголок его рта ползет вверх. – Окружающие ж для тебя все как декорация. И тут я полностью согласен с тобой, - быстро договаривает он, видя, что я собираюсь возразить. – Но, короче, мне кажется, что жизнь тебе словно в тягость. И живешь ты в какой-то черной черноте. Я бы, честно говоря, так не смог.

Принимаюсь расстегивать и застегивать верхнюю пуговицу на пиджаке. «В черной черноте», хм. Занятные, признаться, выводы.

- Видишь ли, - наконец начинаю я. – Дело все в том, что я ни в чем не вижу смысла.

- Как так?

- Ну, не знаю. Просто делаем мы то либо это, но оба дела одинаково бессмысленны. И мы сами, кстати, тоже.

- Что «тоже»? - он засовывает руки в карманы. – По-твоему, и люди бессмысленны?

- Н-ну, да. Вот есть я или нет меня, какая разница? Ничего ведь не изменится. Да любого возьми, то же самое.

- И что же, по-твоему, лучше всем и не рождаться?

- Было бы лучше, если каждый, - тут я усмехаюсь. – Кто не чувствует своего предназначения, просто взял бы и повесился. А те, кто знает, для чего родился, сто раз потом подумали бы, прежде чем хаотично плодиться. Короче, остались бы только люди, которые способны сделать открытие, придумать что-то новое, победить какую-нибудь болезнь, написать гениальную книгу. Ну и все в этом же духе. Тогда, может быть, из человечества и вышло бы нечто стоящее. Произошла бы перезагрузка.

- Ты ненавидишь всех, что ли? – прищуривается он.

- Ненавижу? – поднимаю я брови. – Интересная трактовка, конечно. Но неверная. На самом деле, мне все равно. Абсолютно пофигу. До тех пор, пока не вторгаются в мое личное пространство. А это, к сожалению, происходит почти постоянно.

Он опускает голову. Молчит, теребя замок своего портфеля. Потом поднимает глаза.

- Все эти мысли у тебя потому, что в твоей жизни нет радости. Если бы тебя окружали те, кто действительно тебя любит, а остальные оставили бы в покое, через какое-то время все бы переменилось. Ушли бы твоя злость и отчаяние. И тогда ты бы сделал что-нибудь исключительно замечательное.

Чем дальше, тем интереснее. Может, в чем-то он и прав. Надо будет подумать на досуге.

- Нет у меня злости, Андрюха. Просто не хочу я тут жить, и все. Не вижу смысла.

Он как-то странно смотрит на меня. Сбоку как-то. Немного по-птичьи.

- Но ты столько всего знаешь. И мысли-то у тебя все такие офигенские. И взглянуть на что угодно ты можешь как бы со стороны. Зачем же ты такое говоришь?

- Какое? – кидаю взгляд на часы, перемена вот-вот закончится.

- Ну, плохое, наверно. Не знаю, как сказать.

- Знаешь, Андрюха, по-хорошему надо не только, чтобы тебя окружали те, кто тебе нужен, а еще и чтобы ты был освобожден от необходимости выживать. Вот спроси любого, зачем он работает, чувствует ли он эту самую радость от своей деятельности, любит ли он то, чем занимается. Да даже своего отца спроси. И девяносто процентов ответят тебе, что работают они из-за денег. Или власти. Чтобы есть, пить, сладко жить. А была бы возможность получать все это бесплатно, причем на хорошем уровне, практически никто бы и не работал, - я постукиваю носком ботинка по батарее. – Если бы человеку дали возможность заниматься тем, что ему интересно – без необходимости выживать, накручивать понты, выпендриваться друг перед другом – многое бы изменилось в мире, поверь.

Андрюха недоверчиво качает головой:

- Слушай, тогда большинство людей только и делали бы, что жрали, заводили себя всякой наркотой, трахались, таскались по клубам, развлекались до усрачки, а потом валялись бы пузом кверху. Произошло бы полное вырождение.

- А-а, - усмехаюсь я. – Тут уже другой вопрос. Вот ты сам и подтвердил, что большинство – откровенный шлак, мусор. Которым не место среди настоящих людей. Настоящих, понимаешь, а не тех, кто ими притворяется.

Завьялов хмыкает, опускает глаза и некоторое время не говорит ни слова. А меня эта беседа начинает утомлять, честное слово. По всем ощущениям Гадюка сегодня вызовет к доске, а я из-за вчерашней белиберды почти не подготовился.

- Да где же, - наконец выдавливает он. - Где же ты их видел-то, настоящих этих? – и он честно и открыто смотрит мне в лицо.

- Во-о-от. В том-то и дело, что нигде. Но ведь такого просто быть не может, верно? Иначе весь вид надо выбрасывать на помойку. Шарах ядерным зарядом, и привет на небесах. Тут явно что-то не так, и ты сам пришел к этому выводу.

- Да-а, - тянет он. – Странно как-то выходит.

- Получается, что либо настоящие люди все-таки в некотором количестве есть среди нас – просто нам с тобой не повезло их встретить, настолько они редки. И тогда им нужно обеспечить возможность жить полной жизнью без необходимости выживать. Тогда они сделают то, ради чего пришли сюда, то, что двинет вперед весь вид в целом. Либо…

- Чего же ты замолчал?

- Ну, либо человечество – одна большая ошибка, которую надо просто стереть и начать все заново, - я раздумываю, сказать ли ему насчет «кусков мяса».

- А ведь ты чего-то не договариваешь, - он с беспокойством вглядывается в мои глаза. – Есть ведь еще что-то?

- Э-э, видишь ли, - поправляю узел галстука, который почему-то начинает давить. – Действительно, существует и третий вариант.

- Это какой?

- Мы могли быть выведены, понимаешь, э-э… Ну, в качестве некоторой, условно говоря, пищи. Ну, для кого-то еще. И тогда нам изначально, понимаешь ли, не нужны ни ум, ни честность, ни любовь, ни высокие моральные качества. Ни-че-го. Жрите, трахайтесь, грызите друг друга, до усрачки играйте в придуманные для вас игрушки. И размножайтесь, размножайтесь, размножайтесь. По пути давя любого, кто хоть чуть-чуть отличается от остальных.

Андрюха горбится, собираясь что-то ответить. Но тут трещит звонок. И я кляну себя, что так и не успел просмотреть домашнюю тему.

В этот раз Завьялов не спешит догнать меня после уроков, и я этому только рад. Сегодня встреча с чертовым попом, от которого мне так и не удалось отвязаться. Хуже может быть только англичанин Аскольд Львович.

Да уж, занятное заключение выдал мой новый дружок. Ну, по поводу радости. Может быть, и правда, если бы вокруг была радость, мне не было бы уж столь отвратительно находиться здесь? Ведь он вполне прав, если рассудить-то. Основные вопросы, конечно, не были бы сняты, но все как-то скрашивалось бы, приобретало более приятный оттенок. И можно было бы и дальше тянуть лямку. Но дело в том, что ее, этой радости, просто нет. Никак и нигде. Если я занимаюсь тем, что мне нравится, я знаю наперед, что это очень на недолгое время. Меня обязательно пнут, выдернут, попеняют и заставят делать какую-то бессмысленную фигню. Или просто вторгнутся, изгадят, наплюют.

Андрюха говорит, что ему повезло с родителями. Надеюсь, это правда. Если хотя бы дома чувствовать себя в безопасности и покое, это было бы просто замечательно. Передышка от столкновения с внешним миром, накопление сил. А так ты все время должен быть «на стреме». И это очень выматывает, рождая то самое ощущение черноты.

Солнце садится, окрашивая небо красным. Как потоками крови. Пролитой кем-то. Ха, никто же не исключает, что и в сферах, которые выше нашей, может идти война. Что и там убивают. И все это выливается в наш, незатейливый такой, закат.

И тут я вдруг вижу девчонку. Ту самую. Она идет, опустив глаза. И сегодня ее брови нахмурены, а нижняя губа закушена в задумчивости. Но на варежке все так же сверкает дырка, а помпон на берете все так же смешно дергается в такт девчоночьим шагам.

Я застываю, как дурак. И только провожаю ее взглядом. А она идет, погруженная в свои мысли, и не замечает меня. И почти уже скрывается за поворотом, когда я наконец срываюсь с места. И на этот раз догоняю. Но не решаюсь заговорить. А просто следую чуть сзади. Как приклеенный.

Другого это насторожило бы. Другого, но не ее. Она настолько вне окружающего, что совершенно не видит смущенного болвана, топающего рядом. Причем идущего настолько близко, что он (то есть я) на грани ощутимости улавливает непередаваемо свежий аромат, что таится в ее волосах. Мои ноздри вздрагивают, а мне самому шагать бы так и шагать.

Она останавливается. И я не успеваю затормозить. И утыкаюсь ей в спину.

- Ой, - говорит девчонка.

- Э-э, извини, пожалуйста, - мямлю в ответ. – Я не нарочно. Честно, честно.

- Кто это? – спрашивает она и только затем оборачивается.

У меня захватывает дух. Настолько огромны и лучисты ее глаза. Но они по-прежнему смотрят мимо, не видят никого.

Девчонка принимается кусать палец, вылезший из варежки. Потом вздыхает.

- Но как же мне уйти-то отсюда? – с тоской задает она кому-то вопрос. – Как уйти?

Словно последний дурак я пялюсь на нее и не произношу ни слова. За моей спиной точно ни души, и, получается, обращается заколдованная принцесса абсолютно в никуда. А меня в ее мире не существует.

Она снова вздыхает, по-смешному чешет нос. Поправляет вылезший шарфик. А потом отворачивается и просто делает шаг вперед. Еще один. И еще. И постепенно уходит, отдаляется. Оставляя меня одного. А я не иду за ней. Не догоняю.

И не могу объяснить, почему. Просто нельзя, и все. Словно запрет какой сделан. Странно. Но какая же она! Какая… Необыкновенная! Варежка с дыркой, вытертое пальтецо. И такие глаза! Ух…

Стою еще некоторое время. Вроде столба. И все думаю про нее. Надо же такое чудо встретить, не каждому и повезет. А потом смотрю на часы и подскакиваю, как ужаленный. Опаздываю к этому идиоту минут на десять, не меньше.

Сразу беру с места в карьер. И пока несусь, раздражаюсь больше и больше. Вот оно мне надо, а? Лучше бы домой сейчас пошел, поел нормально. Чтобы живот не болел. А затем вытащил бы тот рисунок. Ну, где я, только старше. Стал бы рассматривать его. Потом отпустил бы все мысли и, может, поработал бы над ним еще. Ну, чтобы закончить. Интересно, что бы вышло в итоге. А вместо этого я должен сначала выслушивать бредни одного дурака, а через два часа давиться тошнотой у другого.

И вдруг останавливаюсь. Это ж куда она уйти-то хотела? А?? Ведь говорила так, словно собиралась да никак не могла придумать, как получше, ну, свалить, короче, с этой проклятой планетки. Так, может, в этот самый миг она режет вены в ванне полной воды??

Горло перехватывает. И я, не понять зачем, несусь обратно, ругая себя на чем свет стоит, что не заговорил с ней, не проводил. В несколько минут добегаю до места нашей встречи и принимаюсь рыскать вокруг. Пытаюсь обнаружить хоть какие-нибудь следы пребывания девчонки здесь или там.

И минут через сорок понимаю, что все бессмысленно. Ее нигде нет. И если уж она действительно собралась «уйти», то давно уже это сделала. Сотней разных способов.

- Что-то ты совсем припозднился, сын мой, - недовольно бурчит попик, запуская меня в квартиру.

- Лучше поздно, чем никогда, - мрачно замечаю я и от души желаю провалиться этому кретину в тартарары.

- Дерзить изволите? – совсем неприязненно уточняет он.

Сегодня от него воняет луком и застарелым потом. И отвечать ему мне совсем не хочется. Тем более врать.

- Нет, не изволю. Просто так получается.

Пока раздеваюсь, поп продолжает что-то пыхтеть себе под нос. Но если ему так наплевать на деньги, то взял бы да и выставил меня за дверь. Чего же проще?

Сажусь на продавленный стул, стараюсь не очень сильно прикладывать локти к столу, застеленному замызганной скатертью. Поп сопит, оглаживает бородку и все никак не может удобно приладить свой зад к стулу напротив. Ерзает, то привстает, то садится вновь.

- Сегодня, сын мой, мы поговорим о страдании. Насколько оно важно в очищении человеческой души, в ее становлении на пути к господу…

На этой фразе я слегка отключаюсь, фокусируя все свои мысли на девчонке. Как-то она там сейчас, жива ли? А, может… А может, и не смерть она вовсе имела в виду? Может, просто хочет уйти отсюда? Но как уйти-то, не откинув копыта? Разве такое возможно?

Хм. Если смотреть правде в лицо, то нет. Есть, конечно, всякие сказки. Фантастика, опять же. Только в реальности я что-то ничего такого не наблюдаю. Те же три шага, в результате которых можно перенестись куда угодно – разве это не игра воображения? Помню, несколько месяцев я все не решался их испробовать. Действительно верил, что улечу. Ну, и не представлял, что буду делать в чужой стране без родителей, денег и документов. А тем более, если попаду на другую планету. Вдруг там условия жизни вообще не совместимы с нашими?

Хотя, вполне вероятно, девчонка знает какие-то способы, которые реально работают. Ведь на обычного человека она совсем не похожа. Может, она разведчик тут? Ну, от другой цивилизации. Послали, исследуют. Выводы делают.

«Но как же мне уйти-то отсюда?» - вдруг вспоминается мне ее звенящий голос.

Нет, не знает она. Если бы знала, не задавала бы таких вопросов. Тем более что спрашивала-то она не у меня, ведь меня она не видела. А у себя. Вела диалог сама с собой.

И вновь тревога за нее толкается в моей груди. Сжимая что-то, совсем не претендующее на название «душа». В нее-то как раз я и не верю. В человеке, конечно, должно быть нечто. Мы ведь определяемся не разумом. Вернее, не совсем разумом. Но это «нечто» - точно не душа.

- Даниил! В третий раз спрашиваю! – доносится до меня возмущенный возглас отца Лаврентия. – Ты уснул, что ли??

- А? О? – пытаюсь я вернуться в это неприятное место. – Извините, отвлекся немного. Знаете ли, завтра у нас контрольная по геометрии. Задумался над теоремой.

Мой визави недовольно морщится, отчего его усы и бородка неприятно ходят по лицу туда-сюда. Потом кладет ладони на стол.

- Теперь тебе понятно, что чем больше человек страдает, тем чище он становится душой?

- Э-э, м-м, - тяну я. – Нет, извините, не понятно.

- Почему? – вытаращивает он глаза.

- Как вообще это может быть связано? Если человек хороший изначально, то любые страдания только озлобят его. Либо превратят в униженное существо, которое не верит ни себе, ни в себя. А плохого – они вообще сделают жестоким уродом.

- Что ты такое говоришь?? – восклицает отец Лаврентий. – Наш бог терпел и нам велел! И только через испытания укрепляется человеческая душа.

- Простите, но все это чушь. Ну, вот есть хороший маленький человечек, он наивно смотрит на мир, всем верит, считает, что все тоже хорошие. А его, совсем еще малыша, без конца избивают, ругают – что бы он ни сделал, попрекают – ни одного доброго слова. И живет он в ужасных условиях, несовместимых с понятием человеческих. А вокруг него – постоянно пьяные или обколотые скоты. Вот как вы думаете, что через пару лет будет с этим малышом? Если, конечно, он к этому времени не умрет.

- Значит, такова его доля. Он так прокладывает себе дорогу в рай.

Тут я хмыкаю. До ужаса хочется предложить этому лицемеру самому немного пострадать. Раздал бы все свое имущество и деньги, да и пошел бы странствовать по миру. Как, кстати, и говорил этот их бог. Вернее, сын бога. Вот тогда я, может быть, и прислушался к его словам.

- Но оставим детей, агнцев божьих.

- Да, давайте. Я не против.

- И обратимся к взрослому человеку. Только пережив страдание, узнав, что такое боль и мука, человек по-настоящему обращается к господу.

- Вы так думаете? То есть, по-вашему, нужно каждого запереть в «железную деву» или на каждого надеть «испанский сапог», да что там мудрить – просто позагонять иголок под ногти, и человек сразу станет чист, как свет зари? Вы это серьезно?? – я даже не знаю, как реагировать на такую ахинею.

- Что, что? – не сразу находится мой собеседник. – Я говорю о страданиях духовных.

- Да все то же самое. Вот есть хороший взрослый на этот раз человек, он наивно смотрит на мир, всем верит, считает, что все тоже хорошие. А его без конца унижают, говорят, что он бездарность, тля, ничего не может и не стоит. Избивают. Дальше пусть заболевает тот, кого он любит, а потом мучительно умирает. Ничего не ладится, все, что бы ни задумывалось, разваливается в прах. И работает он как ломовая лошадь за копейку, только чтобы не окочуриться с голоду. Любой может его пнуть, идевнуться. И вы считаете, что всем этим несчастный очищается??

- Если он находит себя в вере в бога, то да. Только бог дает надежду и свет. Только бог укрепляет и дает силы…

- Да что же это за бог-то такой, который так глумится? Садист он какой-то у вас получается, а не высшее существо. Только в гармонии человек может остаться человеком и развиться духовно. Только хорошее вокруг может сподвигнуть человека стать таким же хорошим. А любое страдание опустошает, приносит отчаяние и уничтожение. Ну, или озлобляет. Тогда человек уж вообще никому не верит. Не глядя и не считаясь ни с чем, прет и прет. А в итоге также остается опустошенным, ведь то, к чему он так стремился – бессмысленно.

Отец Лаврентий беззвучно открывает и закрывает рот. А лицо его так наливается кровью, что, кажется, его вот-вот хватит удар.

- Э-э. Знаете ли, я, наверное, лучше пойду. Вот ваши деньги, - встаю и кладу на стол смятые бумажки. – И попрошу родителей, очень попрошу, чтобы они больше не посылали меня сюда. Нам все равно друг друга не понять. А время – дорогая штука.

Торопясь и не попадая в рукава, одеваюсь. И чуть не кубарем скатываюсь по лестнице, жарко моля несуществующего бога избавить меня от этих изматывающих посещений. И только на улице, вдыхая холодный свежий ветер, немного прихожу в себя.

Что за мерзкое чувство возникает в ходе общения с этим отцом Лаврентием? Вот словно вымазывают в грязи. Ф-фу. Ни за что больше к нему не пойду. Пусть отец хоть в мясо отметелит. Если ему надо, пусть сам и ходит. Просвещается, блин.

Останавливаюсь, машинально стряхиваю с пальто тут же налетающий вновь снег. И понимаю, что дико хочу есть. Просто живот сводит.

Вот. Вот еще один пример – отними у человека еду, не давай ему есть месяцок. Ага. Пусть помучается, поочищает душу-то. Да он потом за эту еду что угодно сделает. Мало ведь кто останется нормальным в таких обстоятельствах.

Где-то недалеко тут была пирожковая. Буквально в нескольких шагах. Если не перекусить, тошнотного англичанина, боюсь, мне не выдержать.

В забегаловке почти пусто, только бабулька сосет булочку, да две девчонки бойко обсуждают, как «он на нее посмотрел» и что «она ему ответила». Продавщица скучает у кассового аппарата, тоскливо посматривает в окно и наверняка в сотый раз перелистывает тоненький журнальчик. Бросив на меня взгляд, она вновь утыкается в него.

Выбор не богат, но жрать хочется чуть ли не отчаянно. Вымотал меня этот попик, высосал силы, аки вампир. Представляю, как он пудрит головы старым девам да бабкам. Последние деньги, наверное, ему относят.

«Страдание ведет к очищению». Надо же такое выдумать! Что физическое, что моральное или психическое, по-моему, ведет только к искажениям и деградации. Если ты человек, то стать исключительно гармоничной и светлой личностью сможешь исключительно в гармоничных условиях. Среди света, любви и радости. Андрюха, кстати, говорил ведь что-то в этом духе. Только тогда ты будешь цельным, ясным и устойчивым ко всякой грязи.

Но это, если ты изначально человек. А если изначально ты тупая скотина, со скотскими желаниями и потребностями, то страдай ни страдай, мучайся ни мучайся – ничего путного из тебя все равно не выйдет. Получится просто не знающий жалости изворотливый ублюдок. Тут и гармоничные условия не помогут. Этакое-то мерзкое чудовище только все изгадит, заплюет, замучает – ради собственного удовольствия.

Да-а… Выходит, страдание ни в каком случае ни к чему хорошему привести не может. Из человека сделает тряпку, а из скотины – изверга. И так и этак оно бессмысленно.

Пирожки оказываются на удивление вкусными. Поедая третий с супом, стараюсь отстраниться и представить, как мне самому-то хотелось бы жить. Ну, чисто гипотетически. Понятно, что в реальности такое невозможно. Но все же…

А получается так. Вокруг все умные, хорошие, честные. Без единой черной мысли в голове. Никто никому не надоедает, не навязывается. Хочешь быть один – будь. Хочешь поговорить – найдется собеседник. Каждый занимается только тем, что ему интересно и важно в этот момент. Никакого насилия или принуждения, ведь в этом мире есть все и даром. Хочешь жить здесь – живи, хочешь там – тоже. Везде для тебя найдется теплый дом, вкусная еда и интересное дело. И ты знаешь, что никто никогда тебя не предаст, не бросит в беде, не позавидует или не пожелает зла. И ты сам в любой ситуации тоже протянешь руку помощи. И не будешь ждать, что спасенный тобою человек станет выбирать момент, чтобы отомстить за сделанное добро.

Здорово. Да. Я даже есть перестаю, до того мне вдруг становится хорошо.

Только… Только нельзя допускать, чтобы в такой мир случайно или по злой воле проник хотя бы один урод. Пусть его в конце концов обезвредят, но дерьма и зла он успеет наделать много.

В общем, было бы неплохо, если бы существовал детектор. Ну, для мгновенного определения, человек перед тобой или скотина. Тогда можно было бы с нашей планеты изъять всех людей и поместить в санаторий в том самом хорошем мире. Ну, чтобы они в конце концов пришли в себя от ужасов человеческого мира. А потом жили бы себе в хорошем мире. Ну, или в другом светлом месте. Гармонично и счастливо. А упырей всех оставить здесь. Пусть жрут друг друга, гадят, плодят жестокость и насилие по отношению к своим же. И размножаются. А потом опять жрут друг друга. Весело. Когда-нибудь изничтожат ведь они сами себя подчистую. Точно?

- Парень! Эй, парень, тебе плохо, что ли?

Голос звучит над самым ухом. И так неприятно звучит, что хочется отмахнуться.

- Слышь, парень, ты нарик, что ли?

- Что? – наконец возвращаюсь я в реальность.

Передо мной стоит та самая продавщица, что раньше тосковала за кассой. И вид у нее теперь не менее скучающий, но одновременно и озабоченный.

- Шел бы ты отсюда, парень, - нехотя выплевывает она слова. – Мне тут проблем не надо, слышь? Вали давай, пока припадок не начался.

- Да вы что? – начинаю я и понимаю, что спорить бесполезно, лучше действительно уйти.

Глава 12

Проходит несколько дней, в течение которых я с переменным успехом стараюсь так или иначе избавляться от таблеток, настойчиво навязываемых мне родителями. Иногда доходит до того, что приходится реально притворяться, что глотаю. А потом, конечно, выплевывать. Однако дурь эта за время нахождения во рту, бывает, слегка подрастаивает. И, опять-таки слегка, проникает в организм. Отчего я становлюсь как бы немного не в себе. Будто несколько сам не свой. И вот это-то жутко бесит. Как все эти, которые вокруг, смеют впихивать в меня какую-то дрянь помимо моей воли? Как они смеют?!

- Даня, милый, нужно выпить герадончик, - подходит мама со стаканом в руке.

Делаю вид, что не замечаю ее и продолжаю хмуро пялиться в учебник.

- Данюша, - она кладет холодные пальцы на мое плечо. – Вот таблетка.

- Мне ничего не надо, - сквозь зубы отвечаю я.

- Что? Что ты говоришь? Я не расслышала, - она принимается барабанить по моей спине.

- Мне. Ничего. Не нужно, - четко произношу я и смотрю ей в глаза. – Выпей «герадончик» сама.

Она несколько тушуется. Стакан с водой мелко дрожит в ее руке.

- Но ты же болеешь. Это для твоего здоровья. Это нужно, - наконец сообщает она.

Господи, как же они меня достали, до чего надоели. Считают, что я бессловесное бессильное животное, с которым можно делать все, что угодно.

- Мам, да с чего ты вообще взяла, что я больной?

- Да как? – изумляется она. – Ведь врач поставила тебе диагноз. Прописала лечение.

Опускаю голову. Некоторое время молчу, кусая губы. Потом снова поворачиваюсь к ней.

- Слушай, а ты не думала, что все это может быть неправдой, ложью, ерундой? Ты настойчиво впихиваешь в меня какую-то дрянь только на основании выводов какой-то убогой дуры. Которая не видела меня и десяти минут. Ничего не знает обо мне. И которой начхать, жив я или мертв. А? Ты бы лучше почитала, что за последствия вызывают эти таблетки. Ознакомилась, так сказать, с противопоказаниями. Но тебя почему-то совсем не волнует, что меня от них тошнит, болит голова.

- Но ведь это нужно, милый. Для твоего же блага. От антибиотиков тоже тошнит, однако иногда их просто приходится пить.

- Нет, ты не понимаешь. Ты просто не понимаешь! Вот возьми и выпей таблетку сама. Хотя бы разок.

- Но зачем? Зачем мне, здоровому человеку, принимать это?

- А зачем мне? – я настолько сильно закусываю губу, что чувствую привкус крови.

- Потому что ты не в себе! – настаивает она.

- Что происходит? – заходит в комнату отец.

Третий персонаж пьесы, который всегда тут как тут, когда нужно кого-то наказать, принудить и заставить. «Кого-то» - значит меня.

- Данюша не хочет пить лекарство, - жалобно сообщает мама и протягивает отцу стакан с водой.

- Та-ак, - медленно произносит тот и в его глазах проглядывает радостный блеск.

Да, и отчего же бы ему не радоваться, если сейчас у него появляется реальная, подкрепленная, так сказать, насущной необходимостью возможность поунижать своего сына. Который материально полностью зависим от него. А в физическом плане, в силу своего возраста, намного слабее. Нет, родители у меня, конечно же, просто аут. Наверное, перед рождением я их долго выбирал. Все приценивался, кто бы мог заставить меня пострадать побольше, поглубже. Чтобы, так сказать, моя долбаная душа смогла бы поскорее очиститься. И приблизиться, блин, к богу. Точно.

- Так я не понял, - продолжает он. – В чем проблема.

- Да ни в чем, - отвечаю. – Просто я больше не собираюсь пихать в себя всякую отраву. Если вам наплевать на мое здоровье, то мне – нет.

- Как раз о твоем здоровье мы и заботимся, милый, - встревает мама.

- Да ну? – поднимаю я брови вверх. – Крысиного яду не пробовали мне добавлять? Например, за завтраком. А что? Классная тема. Цианистый калий еще есть. Чтобы наверняка. Мышьяк.

Отцовская широкая ладонь стремительно приближается ко мне. Долей секунды позже чувствую сильный удар, и моя голова резко отклоняется в сторону, заставляя хрустнуть позвонки.

- Вот гнида, - с наслаждением говорит отец и снова прикладывается к моему лицу.

Откуда-то изнутри моего сознания всплывает и затопляет все слепящая ярость. Вскакиваю и словно со стороны слышу свое рычание. Потом бросаюсь на отца. Я его слабее, да. Но драться умею. Он неповоротлив, а я юрок. Его удар тяжел, а я ловок.

Однако силы слишком неравны. И через крайне непродолжительное время я уже лежу лицом вниз, а мой рот забит ворсом ковра. Руки больно скручены назад, а тело придавлено отцовской тушей.

- Ну что, гад? – интересуется он и еще больнее выворачивает мои руки, так, что слезы выступают на глазах. – Остыл немного, урод? Смотрите-ка, против отца пошел. Будешь еще? Будешь??

Чувствую, что еще мгновение, и он сломает мне предплечье.

- Олег! – визжит мать где-то сбоку. – Ты ведь покалечишь его!

- Да? – словно не верит он, но ослабляет хватку. – Давай таблетки, - будничным тоном добавляет он.

И тут я стараюсь вырваться. И это мне почти удается. Однако новый удар отбрасывает меня в темноту со сверкающими вихрями.

- Не бей его по голове! Не бей по голове!! – доносится откуда-то издалека.

- Слабак!

В ноздри проникает странный запах, который трудно идентифицировать. Во рту отвратительно горький вкус. Вожу языком. И не сразу понимаю, что там таблетка. Вот сволочи! Переворачиваюсь на спину, разлепляю глаза – почему-то все как в тумане, и выплевываю эту дрянь.

- Ах ты, вонючка! – ревет отец.

Жду пинка. Но его нет.

- Олег, ты совсем сдурел, что ли? – голос мамы дрожит. – Как он завтра пойдет в школу? Посмотри, ведь у него синяки будут!

- Я бью профессионально, - с долей самодовольства заявляет отец. – Рожа, может быть, немного опухнет, вот и все. Неси еще одну таблетку. Не с пола же ему давать.

- Я. Больше. Не стану. Пить. Эту. Дрянь.

Они молчат. То ли переваривают услышанное. То ли думают, что ответить.

- Оставь его, - наконец говорит мама. - Пусть его. Сегодня пропустит.

- Ты уверена?

- Нет, ну зачем ты его бил? Зачем?

Да-а, сказка про культурную, интеллигентную семью трещит по швам. Пытаюсь подвигать ртом, чтобы понять, насколько он разбит. И почти сразу к моему лицу прикладывают что-то холодное. Становится легче.

- Надеюсь, у вас завтра нет никаких контрольных, - шепчет мама.

- Отчего же? – с трудом выдавливаю я.

- Данюша, больше такое не повторится. Поверь.

- Да?

- Сколько. Сколько раз я ему говорила, что ребенка нельзя бить по голове.

- Так он и так, - мямлю. – По голове – редко.

- Господи, милый, уверяю тебя, я серьезно поговорю с ним. Серьезно! Ведь это уже ни в какие ворота. Ни в какие.

- Мам, уйди, пожалуйста, - наконец прошу я. – Мне хочется побыть одному.

- Но ты тоже хорош, - продолжает она. – Как можно отказываться от лекарства?

С досадой отрываю от себя ее руки и смотрю в глаза.

- Мама, ты слышишь, что я говорю? Мне хочется побыть одному. Неужели непонятно?

Она медлит, вглядывается в мое лицо.

- Ну, как хочешь. Только не засиживайся допоздна. Завтра ведь в школу.

Когда закрывается дверь, осторожно сажусь, провожу языком по верхней губе. Здорово, все же, он меня отделал. Ублюдок.

Внутри я ничего не чувствую, только сухую злость. Почему, ну почему у меня такие родители? Расскажи Завьялову, ведь не поверит. А если и поверит, то будет презирать.

Сейчас бы взять да и уйти из дома. Куда глаза глядят. Как после такого сосуществовать-то с ними рядом?

Поднимаюсь. Ноги дрожат. Наверное, от унижения. Делаю шаг к кровати и падаю опухшей мордой в шелковистую прохладу подушки. В голове крутятся мысли. Отстраненные. Словно и не мои.

Да. Никуда я не уйду. Кишка тонка. Без копейки-то денег. Куда мне деваться? Проклятое бренное тело. Которое требует заботы. Которое не может выдержать холод, жажду, голод. Которому нужно спать. Блин, и почему я в этом теле?

- Рэй, рэй, рэй… - вдруг проявляется прежний голос на грани слышимости.

Я даже дергаюсь. Здрасьте, приехали. Опять, что ли?

- Рэ-эй, рэ-э-эй…

Нет, ну отлично. Добро пожаловать в парк аттракционов. Прижимаю ладони к лицу. Некоторое время лежу вот так, стараясь прогнать из головы абсолютно все.

- Рэ-э-э-э-эй, ты рэ-э-э-эй, - выводят там, но уже почти неявно.

Не двигаюсь. Потом протягиваю руку и роюсь среди папок в нижнем ящике стола. Да где же оно? Где?

А-а. Вот!

Человек на рисунке о чем-то размышляет, и взгляд его серьезен. Это действительно я. Мои черты. Насчет позы не знаю. Мало ведь кто видел себя со стороны. Может, и движения эти мои. Но лицо – просто однозначно.

Странно. Непонятно. Как такое могло получиться?

Вытаскиваю карандаши. Но долго не думаю. Словно ведет меня что-то. Тот или другой цвет сам ложится в пальцы. И через четверть часа уже не могу оторваться от своей новой работы. Тот, что на рисунке, прямо как живой. Линии не совсем четкие – я специально так делал штрихи. Но от этого только усиливается впечатление, что человек через секунду откинется на спинку кресла или отложит книгу. Да даже просто двинет бровями. Удивительно. Интересно, что бы сказал Гензель? Ведь очевидно, что получается замечательно.

И тут я сам откидываюсь на спинку стула, откладываю рисунок в сторону и устремляю взгляд в окно. Оно не занавешено.

И мой двойник в этот же момент тоже переводит взор на меня, кладет ладони на что-то вроде стола.

Отлично. Выходит, все это время он был здесь? Видел мой позор? От осознания этого факта почему-то становится до отвращения стыдно. Будто это я, я сам совершил какой-то дурной или мерзкий поступок. Опускаю голову, стараюсь вновь сосредоточиться на рисунке. Но мысли плывут, рука становится вялой. И мне приходится отложить работу, чтобы не испортить ее.

По-хорошему, нужно выключить свет и только потом задернуть штору. Только в этом случае нам не придется смотреть друг другу в глаза, ведь это невыносимо. И я уже привстаю, как вдруг меня настигает жуткая тоска. Настолько сильная, что лицо само собой искажается, выступают слезы.

Прижимаю кулаки к горлу, чтобы сдержать рыдания. А тоска наматывается и наматывается на что-то внутри груди, а затем резким рывком тянет к окну.

И вот мы с ним, с двойником, нос к носу, ладони к ладоням, глаза к глазам. И мучительное чувство сразу же уходит. Словно его и не было. А тот, за стеклом, разглядывает меня. Близко-близко. То чуть прищурится. То распахнет ресницы. Зрачки едва заметно двигаются вверх-вниз.

А потом он улыбается, совсем немного. Просто чтобы подбодрить. И вслед за ним приходится улыбнуться мне. И на секунду это ужасает меня. Но только на секунду.

Откуда-то появляется уверенность, что он не желает зла. Наоборот. И тепло, даже жар, вливается в мое тело, принося ощущение покоя. Я смотрю прямо в его зрачки, а он – в мои. И сколько так продолжается, не знаю. Кажется, целую вечность.

- Рэй, рэй, - беззвучно выводят его губы.

Затем он отсоединяет свои пальцы от моих, слегка наклоняет голову и медленно, едва заметно, летит назад, не отпуская взглядом. Мне тоже приходится отступить. Делаю шаг, два. Мы расстаемся. Он скрывается в черноте ночи, я – в свете электрических ламп.

Дрожащей рукой задергиваю шторы. Сползаю по стенке на пол, утыкаюсь в ладони.

Что же получается? Ведь получается-то, что он дал мне знать, что именно он первичен, а я вторичен. Верно? Словно до этого момента он просто притворялся моим отражением, повторяя все движения. Как же так? Разве такое возможно?

Ох ты, блин. Да теперь со мною возможно все, что угодно. Явь и вымысел проникают друг в друга. Сливаются в нечто единое. Непостижимое. Немыслимое.

Но если это верно, то почему бы двойнику не забрать меня с собой?

Обдумываю и так, и сяк. Верчу, кручу. Ведь было бы крайне здорово. Решение всего. Да. Почему бы двойнику просто не взять меня за руку и не увести?

И тут же понимаю, что это невозможно. Что, думая так, я действительно схожу с ума. И, может быть, мне померещилось, что сейчас именно я был ведомым.

Смотрю на часы. Как много времени, ужас. Если увидит кто-нибудь из родителей, хлопот не оберешься. Приходится встать и выключить свет. Как бы там ни было, пора ложиться.

Медленно, путаясь в темноте, натягиваю пижаму, разбираю постель, залезаю в ее уютное нутро.

Иногда тьма бывает мягкой и пушистой, обволакивающей, как бархат. А иногда – злой и безжалостной, высасывающей тебя без остатка. Сейчас она кажется добрым другом, но меня не проведешь. Я уже чувствую ее острые зубы, хотя пока и не вижу их. Предстоит долгая бессонная ночь. А завтра контрольная по химии.

Болеть ничего не болит, отец и правда бьет профессионально. Но от этого не лучше. Вот реально, была бы кнопка мгновенной смерти, нажал бы. Не задумываясь. Не колеблясь. Надоело все. До чертиков. Раз бы так, и в небытие.

Зачем я здесь? Непонятно. Для чего? Неизвестно. Хотя, нет. Вру. Отлично известно – ни для чего. Очередной комок слизи, перемешанный с кровью. Один из миллиардов таких же бесполезных комков. Странно, почему люди без конца плодятся, даже не задумываясь, а нужна ли их отпрыскам эта самая жизнь, хотели ли бы они придти сюда. Заводят детей, как безмозглых собачек. Просто чтобы были. Ха! Да если бы у меня был выбор, да если бы у меня спросили. Так ведь нет. Заделали. Планомерно старались. Словно на работу ходили. Сказочка эта хорошо мне известна. Сначала папа с мамой тщательно предохранялись. Потом решили – пора. Но я как-то все не спешил завязываться. Не спешил и не спешил. Видимо, изначально тормознутый такой был. Ха! И пришлось им чуть не целый год, как идиотам, совокупляться в определенные дни – хочешь не хочешь, а надо. Ужас вот, если задуматься. А что может получиться в результате такого механического действия без искры любви? Только такой вот урод, как я.

А что, разве не урод? Вон другие живут и не заморачиваются. Родись и я таким же, сколько бы забот прошло мимо. Не перечесть. Как подумаю, что завтра опять тащиться в школу, видеть все те же пустые рожи, поневоле слушать дебильные шутки и тупые разговоры, насильно участвовать в бессмысленном броуновском движении - тоска берет. Завьялов ведь, получается, прав. Я действительно живу через силу. Ни радости, ни удовольствия мне это не приносит. Словно я глубокий старик. Ну, или мертвый, что ли.

Можно, конечно, убить себя. Блин, была бы кнопка, нажал бы. Точно. Но вот резать вены, вешаться или еще хуже – выбрасываться из окна, это как-то глупо и отвратительно. Словно равняешься с ними со всеми. Ну, с теми, кто вокруг. Будто совершаешь достойный их всех дебильный поступок. А вот застрелиться… Застрелиться, это, пожалуй, еще ничего. Не зря же раньше были дуэли. Это надо обдумать.

Смерть от пули, например, в висок – она практически мгновенная и от этого безболезненная. Не будешь ни мучиться, ни корячиться. Ну, и тело твое тоже не станет выглядеть, как мешок с дерьмом. Хотя после смерти-то наплевать уже, как выглядишь. С высунутым языком и весь синий или же весь раскоряченный – это если сброситься с высокого этажа. Или же с аккуратной дырочкой в виске. Пофиг будет. Фиолетово. Параллельно.

Твой труп – это уже не ты. А какая-то кукла, вещь. Хотя и сейчас-то, в живом-то состоянии, ведь тело – это тоже не я. «Я» - это нечто даже не знаю что. И это нечто, по большому счету, можно пересадить куда угодно. Словно есть некое зерно, а вокруг – просто оболочка. Перенеси меня в другого человека, ну, или даже в дерево какое-нибудь. И это снова буду я. Вернее, сердцевина, стержень какой-то – и оболочка. Вынь этот стержень, помести во что-нибудь иное, и снова это буду я. Вне зависимости от тела.

Интересно как получается, блин. Я даже привстаю, усаживаюсь в постели, закутавшись в одеяло.

А что станет, если сердцевина эта останется без тела? Что она реально собой представляет? Ведь это не душа. Ни еще какое дурацкое определение. Это что-то другое. Не поддающееся описанию. Но что? Может, энергия? Ну, конечно, смотря что подразумевать под понятием «энергия».

Не знаю, короче. Короче, выходит, что «я» - это просто квинтэссенция чего-то непонятного и запредельного для человеческого разума. И бесконечно жестоко запихивать ее раз за разом в тупое человеческое тело, добиваясь непонятно чего.

Хотя, если человек – это мясо, то о милосердии никто и не задумывается. Разводят же сами люди животных на убой. И ничего, все нормально. Да взять даже меня. Ведь я-то тоже ем мясо этих самых животных. Ем ведь и не морщусь. А по идее должен. Да еще как. Ужас, если так вот задуматься. Надо бы взять и враз отказаться от мяса. И даже не из-за того, что меня самого сожрут. А потому, что так просто нельзя. Не по-человечески.

В глаза словно насыпано песку. Зеваю. Ложусь. Но как только смыкаю веки, сон вновь бежит от меня.

Ладно. Выходит, про «рэй» мне тогда говорил двойник. Ведь сегодня-то он это сказал. Верно? Значит, и в прошлый раз это был именно он. А не узнал я его, так как никогда раньше не слышал его голос. Вот и все. Ладно. Но вот вопрос, зачем он это сказал, а?

Странно как-то. То есть двойник сообщает мне, что я типа луч, и сам в это же время показывает, что за ниточки дергаю вовсе не я, а он. И что все это значит?

И почему я луч? Не понимаю. Ну, хорошо, допустим, двойник из какого-то параллельного мира, и он тоже видит меня как в зеркале. Ну, вижу же я его, как свое отражение, вот и он так же. Только, допустим, для него это я прилетаю с той стороны окна. Ведь может такое быть? Вполне. С точки зрения математики может быть еще и не такое, строго говоря. А все эти якобы прилетания, отлетания – просто искажения пространства и нашего восприятия. Только… Только почему в этом случае кто-то из нас должен быть вторичен?

Да нипочему. Если все действительно так, то никто ничьих движений повторять бы не стал. Мы просто видели бы друг друга, изумлялись нашему сходству, но действовали бы совершенно автономно. Ну.

А, соответственно, все эти повторения могут говорить об единственной вещи – кто-то из нас выдумка. И это, без сомнений, двойник, ведь я-то совершенно живой и настоящий. Тогда получается, что несостыковка мне просто показалась.

Блин, спать осталось часа три, но не уснуть ведь, хоть лопни.

Надо же, до чего ничего неохота. Какая, к черту, разница, пойду я завтра в школу или нет? Отвечу хорошо на уроке или никак. Будет у меня дорогая квартира или отстой. Умру богатым или нищим.

Да никакой разницы. В итоге я все равно умру. Все равно. А до тех пор буду совершать массу абсолютно бесполезных движений. Не ведущих ни к чему. Бессмысленных.

Как хочется свалить отсюда, просто ужас. Ведь должен же быть хоть в чем-то смысл. Точно? Хоть в чем-то! А когда его нет, становится совершенно без разницы, жив ты или мертв. Это равнозначные понятия.

И не одинок я в этом стремлении, получается. Есть ведь та девчонка, которая не меньше моего стремится уйти. А, может, уже и ушла.

При этой мысли тупая игла втыкается в сердце. И принимается там ворошить, ворошить.

Почему-то становится еще хуже, когда думаешь, что девчонки здесь больше нет. Хотя, казалось бы, куда уж хуже? И так без колебаний бы сдох. Так ведь нет. Без нее-то вообще чернота чернее черного. А мы ведь даже не знакомы.

Господи, ну что же уродился-то я такой урод, а?? Не жизнь, а сплошная мука. Насилие над собой. Жил бы, как другие, и забот бы не знал. Прав Андрюха, сто раз прав! Мое существование тут словно назло. Но только кому назло? Кому это надо все?

Убило бы меня что-нибудь, что ли. Р-раз, и готово. Или кто-нибудь. Без разницы. Только чтобы мгновенно. Когда тебя убивают, это хотя бы не глупо. Вот почему те подонки не забили меня до смерти? Чего, казалось бы, проще?

Блин, какая тоска! Волком повыть разве?

Встаю, совсем чуть-чуть раздергиваю штору и принимаюсь тихонечко выть на луну, что во всем своем блеске красуется сегодня на небе.

Да, волков понять можно. Наверное, их снедает такое же отчаяние. Среди бескрайних снежных просторов, глухого сумрачного леса и безысходности. Тут и начинаешь вытягивать жгущего гада из груди. Чтобы с ума-то не свихнуться.

Красотень, все-таки. Звезды сегодня яркие. Луна. А огни внизу почему-то тусклые. Зато разноцветные. Очень хорошо представляется, что ты на капитанском мостике. В глубине галактики. Рулишь к неведомой цели. А впереди – таинственное и неизвестное. И в твоей жизни есть смысл.

Глава 13

Будильник звенит и звенит. Звенит и звенит. Шарю рукой и наконец затыкаю его. Спать хочется неимоверно. Поворачиваюсь на другой бок и чувствую, как начинаю проваливаться в сладкое ничто.

- Даня, Данечка. Вставай!

Мамин голос совсем рядом, Она тормошит меня за плечо, гладит по голове.

- Милый, просыпайся. Ты уже опаздываешь. Вставай!

Мычу, бурчу, пытаюсь натянуть одеяло до самого носа.

- Вставай же, негодник!

Меня буквально выволакивают из постели. Глаза разлепляются плохо, руки норовят соскользнуть за край кровати. Сажусь и стараюсь сфокусировать взгляд. В точку предполагаемого фокуса тут же попадает мама. Да уж. Она и сама выглядит не лучше. Халат натянут криво, волосы торчат паклей, вместо глаз – опухшие щелочки. Лицо заспано и помято. И тут она пропадает из поля моего зрения.

- Даня, - трясет она меня. – У тебя осталось не больше двадцати минут. Соберись.

Как сомнамбула, иду в душ. И только там немного прихожу в себя. Голову раскалывает дикая боль, а бессмысленность окружающего настолько зашкаливает, что хочется умереть прямо здесь и сейчас. Не отходя, так сказать, от кассы.

В кухне меня ждут заваренные овсяные хлопья, горячий чай и бутерброд. Видимо, мама все же чувствует вину за вчерашнее, если решила приготовить завтрак.

В дикой спешке запихиваю в себя еду, выбираю наименее мятую рубашку – гладить уже нет времени, черти как одеваюсь и выбегаю из квартиры. Как назло, именно сегодня лифт почему-то не работает. Всегда вот работал, а сегодня – нет.

Вырываюсь из подъезда. Несусь, мчусь, спотыкаюсь. Едва не падаю. И, растопырив руки, втяпываюсь в какого-то человека. Моей инерцией нас обоих припечатывает к стволу дерева - насколько успеваю увидеть. Кхм. До того, короче, как успеваю почувствовать непередаваемо свежий и едва уловимый аромат. Ну и, короче, сопоставить. До того, в общем, как поднять глаза.

Я их, конечно, поднимаю. Куда ж без этого? И горло мое тут же перехватывает спазм. Воздуха нет. Совершенно.

Огромные лучистые глаза с изумлением взирают на мое лицо. Рот слегка приоткрыт. Берет съехал набок. Но девчонка просто стоит. Будто просто так, ради прихоти, прислонилась к дереву. И совсем не пытается оттолкнуть меня. Закричать. Разозлиться. Она просто удивлена сверх меры. Вот и все.

Сколько мы так торчим, не берусь даже сказать. Смотрим друг другу в глаза. Как приклеенные. И ничего в мире будто не существует, кроме этих глаз напротив. Которые как звезды. Как две вселенные.

Я опоминаюсь первым. Осторожно снимаю ладони с ее плеч. Делаю полшага назад. Но оторвать взгляд не могу. Девчонка смыкает губы. Потом вытягивает их дудочкой.

- Знаете, такое впечатление, что я вас уже где-то видела, - нерешительно сообщает она.

Сглатываю, откашливаюсь. Несколько ослабляю шарф, который, кажется, душит.

- Знаете, - наконец отвечаю я ей. – Мне кажется так же.

Девчонка с некоторой заминкой вновь всматривается в мое лицо, и на ее собственном появляется недоумение.

- Вы ведь не учитесь в музыкальной школе? – несмело спрашивает она.

- Я? Я-то…, - зачем-то принимаюсь запихивать челку под шапку. – В общем… В общем-то. Короче, нет. А вы?

- Я? – снова изумляется она. – Ну, конечно же, да. По классу скрипки.

- Интересно, - глубокомысленно замечаю я и затыкаюсь.

Девчонка отряхивает свое затертое пальтецо. Поправляет берет. В дырке на варежке видны ее белые пальцы.

- Тогда откуда же я вас будто знаю? – она хмурит брови, делает более строгими глаза.

- Вообще-то, - начинаю я. – Сейчас мне кажется, что мы встречались на улице, - подбираю отлетевший портфель и стараюсь не смотреть на девчонку. – Несколько раз.

Она переступает ногами, двигает ртом, отчего на ее левой щеке то появляется, то исчезает ямочка. Потом глядит на меня в упор.

- Такого не может быть, - твердо заявляет она.

- Почему же? – несколько уязвленно интересуюсь я.

- Вы весь в снегу, - вместо ответа сообщает она.

И принимается очищать мое плечо и руку. Я замираю и только тут замечаю, что пошел сильный снег. В несколько минут поднялась буквально метель.

- Почему же не может? – как дурак вновь спрашиваю я.

Она убирает ладонь. Засовывает в карман. Потом ежится.

- Похолодало что-то, - примирительно говорит она.

Я по-прежнему как последний кретин саркастически поднимаю брови. Видимо, стремясь придать себе циничное выражение бывалого человека. Но тут же спохватываюсь.

Надо же, насколько сильны в нас стереотипы. Даже не подозревал. Вот принято, что мужчина умнее женщины, больше повидал и все в том же духе. И когда контроль ослабевает, поневоле, оказывается, начинаешь вести себя, как тупой петух с глупой курицей под боком.

- Мгхм, - все так же глубокомысленно выдаю я. – Вы уходите от ответа.

- Видите ли. Дело в том, что я совершенно не замечаю окружающих, - она нерешительно проводит варежкой по носу. – Ни на улице, ни где-либо еще. Если мне не нужно взаимодействовать с кем-то, то его будто нет. Понимаете?

Я киваю, перекладываю портфель из одной руки в другую.

- И не подумайте, что я задавака, - девчонка несмело моргает. – Многие так думают. Но вовсе нет. Просто… Просто я настолько погружена в себя, что окружающий мир для меня, как фон. Поэтому…

- Поэтому вы и не могли видеть меня на улице, - заканчиваю я за нее и широко, по-идиотски так, улыбаюсь.

- Да, - она вновь взглядывает на меня и уже не отводит глаза. – Но почему же вы мне кажетесь таким знакомым? Почти родным?

При этих словах я чувствую ощутимый удар в солнечное сплетение. Опять пережимает дыхание. Но только теперь будто из легких вынут весь воздух, и они никак не могут расшириться, чтобы вдохнуть.

- Э-э, о-о, - мямлю я.

- Что вы говорите?

- Э-э, кх-х-м-гм.

- Вот правильно, - она переводит взор повыше моей головы и смотрит в небо. – Может быть, мы встречались в ваших снах? Или в моем воображении?

Я чувствую себя убитым. Убитым, так сказать, наповал. На глазах мгновенно выступают слезы и предательски текут по щекам. До того как я принимаюсь тереть их перчаткой.

- Вы плачете? – констатирует она. – Значит, это правда.

Черт побери, я пропал. Пропал! Окончательно и бесповоротно. Человек, который искренно считает, что встретиться можно не только в обыденной жизни, но и во сне, и в фантазии, причем абсолютно реально так встретиться, познакомиться – такой человек для меня всё.

- Могу я вас проводить? – обретаю в конце концов я дар речи. – Или, может быть, у вас найдется время, и мне будет позволено составить вам компанию для прогулки?

- Вообще-то я направлялась на занятия, - говорит она, нерешительно дергая варежку с дыркой. – Но вас так просто отпустить нельзя. Ни в коем случае.

Меня как будто окатывает теплой волной. Я вновь стою дурак дураком. И проклинаю себя за абсолютно тупое выражение, которое наверняка застыло на моем лице. Но сделать ничего не могу.

- Похолодало, - опять сообщает девчонка. – Я бы с удовольствием прошлась с вами, вы удивительно интересный собеседник.

Тут на меня нападает неудержимый кашель, и я не знаю, как с ним справиться.

- Вот видите, вы уже и простыли, - заботливо замечает она. – Давайте зайдем в кофейню, что за углом. «Ро». Она крошечная и очень уютная.

Киваю. Девчонка поправляет сбившуюся сумку, немного горбится, словно от смущения, и мы идем в обратную моей дороге сторону.

Посматриваю на нее сбоку, однако стараюсь, чтобы она не заметила. Ну, ведь пялиться на человека неприлично. В общем, профиль у нее такой четкий и одновременно нежный, что захватывает дух. Господи, до чего она красива! Но я не могу подобрать слов, чтобы сказать самому себе, почему.

- Вот здесь, - оборачивается девчонка ко мне и показывает рукой.

До боли закусываю губу, боясь не справиться с волнением от внезапно свалившегося на меня счастья. Лицо ее несколько ассиметрично, и если бы не глаза, то в целом, наверное, другие не сочли бы мою новую знакомую красавицей. Однако на самом деле она настолько прекрасна, что у меня нет сил даже на то, чтобы внятно говорить.

- Что с вами? – она тоже останавливается. – Устали? Но вот уже дверь. Там правда хорошо.

Сглатываю, провожу языком по верхней губе и решительно, насколько это возможно в моем состоянии, протягиваю ей руку, чтобы помочь спуститься в полуподвальчик, где находится кафе.

Звенят колокольчики, задетые дверью. И мы оказываемся внутри. Диванчики, кресла, маленькие столики. Отделанные темным деревом стены. Кроме нас только двое посетителей. Делаю шаг вперед и вдруг чувствую, что мне здесь действительно нравится. Девчонка поднимает голову, несмело улыбается.

- Если вы не против, пойдемте к тому столику. В углу. Он у меня любимый. Сидишь себе там, как в норке. Только сначала закажем, тут сразу расплачиваются.

Еще два шага, и мы у витрины – кофейня и правда крошечная. Пирожные, тортики, печенье. Девчонка водит пальцем, почти касаясь стекла. Серьезно выбирает.

- Какой кофе вы любите? – спрашивает она из-за спины и горбится сильнее. – Здесь его хорошо варят.

- Мне нравится мягкий вкус с шоколадно-мятными нотками и долгим послевкусием.

- Правда? – она стремительно оборачивается ко мне и порывисто хватает за руки. – Как все странно, боже мой!

- Почему? – сердце колотится почти у горла, а мои собственные ладони начинают дрожать.

Она смеется и прячет свои - за спину.

- Да потому, что такой кофе и мой любимый! Тогда, - говорит она девушке за кассой. – Нам два «Варусси». На песке, пожалуйста, будьте любезны, - смотрит лукаво на меня. – И два эклера. С темным шоколадом.

Мне становится весело. Она настолько уверена, что нам могут нравиться только одинаковые вещи, что уже даже не спрашивает. Господи, как здорово! Как здорово, черт побери!

- Нет, нет! – отпихивает девчонка мой портмоне. – Прекратите, иначе я расплачусь, - и на ее глазах действительно выступают слезы. – Ведь это я вас сюда затащила. И потом – здесь очень дешево.

Я помогаю ей снять пальтецо. И она оказывается в занятном теплом сарафанчике поверх светло-голубой рубашки. Отводит волосы за спину. Чуть морщась от неудовольствия, скручивает их раз, другой. Затем несмело взглядывает на меня и как-то боком садится.

Ее абсолютно не заботит, как она выглядит. И я не могу оторвать глаз. Пуговицы на рубашке застегнуты вкривь, поэтому левый край воротничка задирается, упираясь в подбородок. Девчонка досадливо пытается поправить его, что, конечно же, не удается. И она бросает это дело, ставит локти на стол. Сжимает губы, потом отпускает их. Смотрит чуть исподлобья.

На шее, возле уха, у нее чернильное пятно. Сарафан словно никогда не знал утюга. А на сгибе локтя аккуратная штопка. Волосы торчат во все стороны, она их пытается завести то за ухо, то за спину.

- Вам нравится Фоглер? – неожиданно спрашиваю я.

Она вздрагивает. И широко распахивает глаза. Настолько широко, что я чувствую, что начинаю погружаться в них, словно в бездну. Ладоням становится горячо.

- Он мой любимый писатель, - запинаясь, наконец отвечает девчонка.

И я чувствую в себе силы посмотреть чуть в сторону. Чтобы уж не утонуть. Совсем-то уж.

- А как вам Далетов? Шестая симфония, например? – она прижимает кончик указательного пальца к губам.

- Он великолепен! – восклицаю я и тут замечаю, что заканчиваю разрывать на мелкие клочки уже вторую салфетку. – Ф-фу, - выдыхаю я, чувствуя, как заливаюсь краской. – Извините. Это машинально.

- Что? – не понимает она.

В этот момент нам приносят кофе и пирожные. Когда передо мной ставят чашку, я понимаю, что он абсолютно восхитителен.

- Такой аромат, - непроизвольно вырывается у меня.

- Ой, - щеки девчонки загораются. – Видимо, задумалась и брызнула много, - она прижимает к щекам ладони. – Я часто так задумаюсь, так задумаюсь, что будто куда-то проваливаюсь. Даже забываю, где я.

- Это вы о чем? – неуверенно начинаю я и, еще не договорив, понимаю – она про духи. – Э-э, аромат у кофе. В общем, прямо голову кружит.

- Как вы сказали? – в ее взгляде проскальзывает радость. – Так верно. И главное, никто этого не замечает.

Откашливаюсь, стараюсь казаться мужественнее. Но потом не выдерживаю и опять расплываюсь в улыбке.

- А духи ваши… Откуда они? Никогда такие не встречал.

- О-о, - она старается придать себе загадочное выражение. – Это секрет. Вы любите тайны?

- Мгхм…

- Можете не отвечать, - девчонка прыскает со смеху. – Знаю, что любите. Ведь я-то их люблю.

Мы делаем несколько глотков, поглядывая друг на друга. У нее красивые длинные пальцы. Вообще руки очень красивые. Ногти коротко стриженые, без лака. Даже ни одного кольца.

А у самого основания шеи пульсирует венка. В такт биению сердца. И как только на ум мне приходит это самое сердце, на меня на всего вновь будто накатывает горячая волна.

- Ой, мы с вами уже так долго разговариваем, а ведь еще даже не представились друг другу, - вдруг сообщает она и вновь пытается поправить торчащий край воротничка. Видимо, чтобы придать себе более благопристойный, с ее точки зрения, вид.

Наверное, что-то меняется в моих глазах, хотя убей меня, ни одна сформированная мысль не мелькает в моей голове. Но девчонка вновь смущается.

- Наверное, глупость сейчас сказала, да? Мы ведь однозначно давно знакомы. И там, в ваших снах, давно называем друг друга по имени.

Я осторожно меняю отсиженную ногу, ставлю локти на стол и упираюсь подбородком в сложенные руки.

- В ваших фантазиях присутствует только часть меня, - учтиво произношу я. – Поэтому предлагаю в этом реальном мире познакомиться еще раз.

- Марта, - улыбается она и протягивает мне ладонь.

«Марта»! Какое чудесное имя. И так подходит ей. Кем же еще ей быть, как не Мартой?

- Даниил, - бормочу я свое дурацкое наименование и легонько пожимаю ее пальцы.

Она, конечно же, фыркает.

- Вам смешно? – немного обижаюсь я. – Да, имя абсолютно глупое. Но родители считают иначе.

- Не сердитесь, пожалуйста, - просит она. – Я не нарочно. Просто… Просто оно совсем не подходит вам.

- Да? – перебираю в уме имена одноклассников, не представляя, какое из них гармонировало бы с ее необычным именем.

- Да. Вы, конечно же, Гарвей, Габриэль или, может быть, Дориан…

- Дориан?? – перебиваю я ее, изумляясь.

Она долго смотрит на меня, потом кивает.

- Без сомнения. Ведь вы так красивы. Просто как юный бог.

На меня, как и тогда на улице, нападает кашель. Неужели Марта издевается? Это было бы непереносимо.

- Вы серьезно? – наконец спрашиваю я, когда она кладет свои пальцы на мою кисть.

- А разве похоже, чтобы я шутила?

В ее глазах скачут чертенята, но лицо очень сосредоточенное. И даже несколько отрешенное.

- Кстати, интересно, с чего вы взяли, что этот мир реальный? – неожиданно интересуется она и убирает свои пальцы с моих.

- Ни с чего, - улыбаюсь я и делаю глоток. – Просто так удобнее говорить. Должна же быть какая-то точка отсчета.

Марта откидывается на спинку кресла, глядит поверх меня и немного в сторону.

- Так тяжело тут жить, - через силу произносит она. – Каждый день, как пытка.

- Каждая минута – мука, - заканчиваю я за нее.

Она чуть усмехается, сцепляет руки.

- Верно, - констатирует она. – Значит, вы понимаете. Да и разве могло быть иначе, - договаривает она будто самой себе.

- Чем же вы спасаетесь?

- Чем? – она смотрит мне в глаза. – Наверное, тем же, чем и вы. Музыка, литература.

- И небо.

- Небо? – она слегка щурится. – Да, точно. Особенно ночное. Миллиарды искорок света, складывающихся в узоры. А если смотреть долго, то словно падаешь в эту бездну. Летишь туда. Летишь. Улетаешь. Навсегда.

Разглядываю ее лицо. Грустное, побледневшее. Она смежает веки, потом распахивает их. И на меня оттуда выплескивается такая тоска, что я чуть не вскрикиваю. Настолько она сродни моей.

- Все бессмысленно, - говорю я. – Абсолютно все. Что бы мы ни делали. И непонятно, зачем все это.

Она кивает. Поправляет манжет рубашки. Немного сжимает губы.

- Если бы я мог, я бы тоже улетел отсюда. Подальше. В другой мир, в другую вселенную, - я медлю. - Но теперь я знаю, что улетел бы только вместе с вами.

Марта снова щурит глаза. То ли смеется надо мной. То ли просто так.

- А вам никогда не приходило в голову, что все вокруг – просто иллюзия. Или чей-то бред. Или игра, - говорит она.

- Было бы странно, если бы не приходило. Особенно – бред.

Она стискивает пальцы. Ее лицо искажается.

- Невыносимо, - едва слышно произносит она. – Просто невыносимо. Только сумасшедший, подонок или садист мог создать это мир.

- Или придумать его.

- Одно другому не мешает, - усмехается Марта.

Мы некоторое время молчим. Она – словно затвердев, а я – расслабившись и откинувшись на спинку кресла.

- Самое печальное, - продолжает она. – Что сколько бы я ни представляла, как сильно бы ни желала переступить грань миров или упасть в небо – а иногда мне кажется, что я вполне способна на это, другие – нет, а я – да, но этого никогда, слышите – никогда не происходит! И тогда я кажусь себе сумасшедшей. Но разницы-то нет, здоровая ты или больная. Ведь в любом случае жить здесь ну просто невозможно. Просто! – она медлит. – Тупик. Абсолютный тупик. Существовать – пытка, и уйти – никак.

Разглядываю ее, чуть закусив нижнюю губу. Чтобы не закричать криком то же самое, что почти спокойно говорит она. Она поднимает на меня глаза. Снова прищуривается.

- Мы смогли приподняться чуть выше, - наконец поясняю я. – Мы из той породы навозных червей, что однажды взглянули вверх. И уже не сумели оторваться. Мы увидели, где живем, и кто, на самом деле, мы такие, - я перевожу дыхание. – Мы, конечно, все это увидели и поняли, да. Однако наше знание не сделало нас прекрасными птицами или бархатными цветными бабочками.

Марта смотрит, не отрываясь. Распахнув глаза и тоже прикусив губу. Ее левая щека едва заметно подергивается.

- Мы увидели свою убогость, ограниченность, отвратительность. В отличие от других, - тут я усмехаюсь. – Которые вполне счастливы, копошась в говне и радостно размножаясь. Все это так. Но как только мы все это поняли, в нас будто воткнули раскаленный нож, и жить стало невозможно. Улететь – тоже, ведь мы по-прежнему навозные черви, как ни крути, - я замолкаю, тиская в пальцах салфетку. – Так вот и получается, что, наверное, лучше бы мы никогда не поднимали глаза к небу. Спокойнее было бы. Всем.

Она разжимает губы, лицо ее бледнеет еще больше.

- Нет! – почти выкрикивает она и ребром ладони рубит воздух. – Это неправильно! Признаюсь, такие мысли не приходили мне в голову. Но сейчас, слушая вас, я поняла, что думала так всегда. Именно так. Просто мысли эти не были сформированными. На уровне ощущений, вообще чего-то смутного. Но они были. И вот что я вам скажу, уж лучше знать, что ты отвратительная жаба, и мучиться от этого. Чем, будучи этой самой жабой, счастливо изображать из себя Белоснежку и радоваться.

Моя салфетка совсем измочалена. Я выбрасываю ее, беру другую.

- Марта, была бы моя воля, я бы никогда, никогда не расставался с вами, - неожиданно для себя выдаю я и испуганно зажимаю рот ладонью.

Ее взгляд теплеет. Она складывает руки на коленях, углы рта ползут вверх.

- Вы такой необыкновенный, - тихо говорит она. - И такой родной. Просто ужас! Мне кажется, я знала вас всегда. И мне всегда кого-то недоставало. Просто я этого не до конца понимала. Было ощущение пустоты, отсутствия чего-то, или кого-то, крайне важного. Необходимого. Теперь я вижу, мне недоставало именно вас, Габриэль.

- Может, все-таки, Дориан? – пытаюсь я пошутить, хотя губы мои дрожат.

Бесконечная важность произносимого ею перекрывает доступ воздуха. Я начинаю задыхаться.

- Если раньше я еще как-то могла существовать. Не зная, что на самом деле вы есть. То сейчас, без вас, уже никак.

По моей груди словно хлопают тяжелой рукой. И пробка, что зажимала горло, вдруг вылетает. Я принимаюсь судорожно дышать, вцепляюсь кончиками пальцев в стол.

- Что с вами? – она слегка наклоняется, напряженно всматриваясь в мое лицо. – Вам нехорошо?

- Марта, вы говорите такие вещи, что мне просто невыносимо больно.

- Почему?

- Больно оттого, что мы могли разминуться буквально на секунду. И никогда не встретиться. Осознание этого убивает меня.

На ее губах появляется легкая улыбка.

- Послушайте, но ведь все это только мираж. Сон. Или бред. И какая разница, этот сон или другой? Мы все равно с вами знакомы в каком-то из снов. Мы там счастливы, теперь я припоминаю. В нашем мире много солнца, вечное лето. Сосны вздымаются колоннами вверх. Цветы, резная трава. И наш замок. Где моя скрипка, нотные листы. И ваши холсты, кисти, палитра.

- Что? – хриплю я. Ведь я не говорил ей, что рисую.

- Вы изумительный художник, Дориан. Вашими картинами восхищаются за пределами галактики. И мне так нравится наблюдать за вами, когда вы вот так чуть склоняете голову, немного хмуритесь. А потом начинаете писать. И из-под вашей кисти выходит нечто просто потрясающее, переворачивающее душу.

Не отрываясь гляжу в ее, подернутые туманом чего-то невозможного, глаза, и меня начинает трясти. Я тоже начинаю припоминать что-то подобное.

Колеблющиеся контуры замка. Сочная высокая трава. Янтарно-оранжевые стволы сосен. И Марта. Смеющаяся. Счастливая. Волосы волнами по спине. Глаза, сверкающие звездами. Сползшая с одного плеча – от быстрого бега, тонкой выделки рубашка.

И понимаю, что либо сейчас лопнет какая-то пленка, отделяющая меня от чего-то. Либо я сойду с ума.

- Разрешите убрать у вас, молодые люди? – звучит прямо над нашими головами.

Мы оба вздрагиваем и оглядываемся. Около столика стоит натянуто улыбающаяся официантка в желто-зеленом переднике.

- Да-да, конечно, - торопливо соглашается Марта и смотрит на часы. А посмотрев, охает. – Вот это дела! Мы тут два часа, оказывается, сидим. Я жутко опоздала на занятия.

А уж как я опоздал… И что же мне будет дома… Но мне плевать. Честно. Ради Марты я бы пошел на все. И мне ничего не страшно. И не важно. Кроме нее.

Она наматывает шарфик. Просовывает руки в пальтецо и все никак не может попасть в рукава.

- Марта, - говорю я. И замолкаю.

Она вкривь и вкось застегивает пуговицы, пристраивает свой смешной беретик. А потом садится. И смотрит.

- Что, Габриэль?

Кисти ее красивых рук не менее красиво сложены на столе. Манжета рубашки торчит из-под задравшегося рукава.

- И вы вот так уйдете? – спрашиваю я. И чувствую, как тот самый раскаленный нож, о котором я разглагольствовал чуть раньше, делает полный оборот в моей груди.

- Почему же? – улыбается она. – Вы дадите мне свой номер телефона. А я возьму ваш. И через несколько дней обязательно позвоню вам. Но сами вы – не звоните. Слышите? Как бы вам ни хотелось.

- Но почему?

- Потому, - она щелкает меня по носу. – Что у меня важный международный конкурс. Юных скрипачей. И я работаю, как проклятая. Не для того, чтобы выиграть. А чтобы сыграть так, как я слышу и чувствую. И чтобы то, что я слышу и чувствую, услышали и почувствовали те, кто будут сидеть в зрительном зале.

- Хорошо, - чуть помедлив, соглашаюсь я. – Но вы должны понимать, насколько невыносимо мне будет без вас.

- Ладно, - в ее глазах вспыхивают искорки. – Назначаю вам сегодня свидание под той старой елкой в нашем парке. Ну, под той самой, - она многозначительно двигает бровями. – У которой вы первый раз сказали, что любите меня, - один уголок ее рта проказливо ползет вверх. – Еще до того, как я согласилась стать вашей женой.

Я гляжу на нее во все глаза. И не знаю, смеяться мне или плакать. Но губы мои сами начинают улыбаться. А Марта тем временем с преувеличенной серьезностью отрывает кусок салфетки и старательно выводит цифры.

- Теперь вы, - говорит она, протягивая мне его.

Набираю выданный мне ею номер, и в ее сумке начинается трезвон. Она кивает сама себе. Потом поднимается.

- Не провожайте. Я побегу, как ветер, - она смотрит, не отрываясь; пожимает плечами. – Странно. Никак не могу уйти. Вот взяла бы вас за руку и везде бы с вами ходила. Везде, везде.

- Ну, так возьмите! – восклицаю я, протягивая ладонь. – Я буду бесконечно счастлив.

- Нельзя, - Марта вздыхает. – Я тороплюсь. Так не забудьте, - она вновь смешливо щурится. – Сегодня. Под той самой елкой я буду вас ждать. В вашем сне.

Она поправляет беретик. Натягивает свои рваные варежки и бежит к двери. Но там оборачивается. И что-то безмерно тоскливое проскальзывает в ее глазах. Что-то так сильно рвущее мне душу, что я бросаюсь вслед, не сумев вынести боли.

Ветер тут же плюет мне в лицо пригоршней снега. Мечусь туда, сюда вдоль улицы, не понимая, как она могла скрыться так быстро. Но моей любимой нет нигде. И понурый, весь в снегу, я возвращаюсь в кафе.

Глава 14

Школа гудит, как всегда на большой перемене. Малышня носится, словно оголтелая. Три урока я пропустил. В том числе и контрольную по химии. Хорошего мало. Нагоняй обеспечен, да еще какой. Слава богу, сейчас физика. На Сандоса хотя бы смотреть не противно.

Топаю в столовую. Беру суп и второе. Сажусь за угаженный стол. Других, к сожалению, нет. Ко мне тут же пристраивается Лекалов. И откуда он только взялся?

- Привет, Дементьев, - с приторной усмешечкой провозлашает он.

- Привет, Лекалов! – салютую я, отодвигая тарелку. Чтобы он не осыпал ее перхотью.

- А ты где это был с утра? – он расстегивает пиджак, и на меня веет потом.

- А тебя это, знаешь ли, не касается, - с набитым ртом отвечаю я.

- Ну, как сказать, - приглаживает он сальные волосы. – Петр Васильевич уже интересовался. Спрашивал.

- С чего бы это? – недоумеваю я, в то время как что-то холодное и мерзкое юркой змейкой скользит где-то внутри. – Ведь географии еще не было.

- Ну, он же классный руководитель, - подымает домиком брови Лекалов. – Не знаю. Раньше ты просто так не пропускал занятия.

- А ты что, следишь за мной, что ли? Пропускал, не пропускал.

- Ты забываешь, - хихикает он. – Что я сижу за твоей спиной. И постоянно вижу тебя.

- Наверное, радость необоримая! – провозглашаю я.

- Ну, как сказать. Ты же не Васницына. И не Лыжнева. У тебя что-то случилось?

Перевожу взгляд на него и всматриваюсь. Какого черта, в самом деле, ему нужно?

- Ты чего пристал-то? Говорю же, тебя не касается. Не понимаешь, что ли? На другом языке объясниться?

Он встает, вздыхает. Кладет свою вонючую ладонь на мое плечо.

- Короче, я тебя предупредил. Остальное не мое дело.

- С чего это ты вдруг такой добренький? – интересуюсь я, сбрасывая его руку.

- Жалко мне тебя. Вот и все.

В его глазах таится издевка, рот кривится усмешкой. Я вскакиваю, слегка отталкиваю его от себя.

- Не подходи ко мне, Лекалов, - четко произношу я. – Никогда. Понимаешь? Отвали! Слышишь? И свои мерзкие ручонки раскладывай на кого-нибудь другого, если тебе дорога твоя драгоценная и бессмысленная жизнь! Вали! Давай!

На нас начинают оглядываться. Включая немногочисленных учителей. Но тут трещит звонок. И я, проклиная идиота Лекалова, бросаю свой недоеденный обед.

Успеваю, как впрочем и этот придурок, раньше Сандоса. Который сегодня несколько даже позитивен, хотя и мят больше обычного.

Решаю задачки, слушаю вполуха, а сам все не могу избавиться от мыслей, что вот надо же, как сильно я сглупил. Нужно было не соглашаться с Мартой, не покорно слушаться ее, а проводить, довести до музыкальной школы. Потом подождать. Ну, и до дома – тоже. Хорошо, пусть даже и не явно, не в открытую. Идти себе тихонечко следом, все равно она ничего не замечает вокруг. Зато я был бы спокоен, что с ней все в порядке. Ну, хотя бы сегодня.

Марта такая удивительная, что даже странно, как она смогла появиться здесь. И жить. А я, болван, жил рядом. Ну, не совсем рядом, конечно. Но в одном городе. И не чувствовал, не знал. Она вот говорит, что ощущала. А я – нет. Болван и есть, честное слово.

При мысли о Марте на душе становится так сразу хорошо, тепло. Как-то даже легче. Вдвоем-то неужели мы не придумаем, как свалить отсюда?

- Ты чего улыбаешься, как придурок? - шипит Макина. – Дай списать.

Ее близко посаженные глазки прищурены, и в них проскальзывает злобненький интерес. Я смотрю на нее, словно вижу впервые. Сегодня она накрашена сильнее обычного, и от этого ее лицо еще больше напоминает уродливую бездушную маску, в которой нет ничего человеческого.

- Чего выставился-то? – продолжает шипеть она. – Дай списать, говорю.

Макина делает нетерпеливое движение рукой, и на меня сразу же идет удушливая волна ее приторно сладких духов, на самом дне которой таится запах ее вонючего тела. Запах, который она старательно пытается скрыть этими самыми духами.

Интересно, почему вот человек такой вонючий? От кончиков волос до стоп ног. И если не мыться раза три в день, то неизменно будешь вонять. Сужу даже по себе, хотя мое тело все же менее пахучее, чем у остальных. Из-за правильного питания, что ли. Или еще из-за чего. Но даже если кожа будет чистой, практически у каждого воняет изо рта. Это ужасно. Господи, и как они все могут целоваться, елозить друг по другу? Присосавшись вонючими ртами, впившись друг в друга вонючими отростками. Б-р-р… Честное слово, начинает выворачивать от одной мысли об этом.

- Ты охренел, что ли, совсем? – не отстает соседка.

И в мою сторону опять веет этим кошмарным запахом. Многие стараются скрыть свою вонь, накладывая на нее совершенно мерзкий запах, который кажется им таким замечательным.

- Лена, - говорю я. – Зачем тебе списывать? У нас ведь не контрольная.

Она смотрит на меня как на идиота, потом издает губами чмокающий звук. Вроде того, как пытаются прочистить зубы.

- Ты вообще в курсе, что уже решил обе домашние задачи? – она поводит плечами, и ее грудь колыхается в глубоком вырезе кофты.

К моему горлу подкатывает тошнота – я просто воочию вижу эти белые отвратительные куски мяса, что сейчас болтаются под тканью. Блин! Перевожу взгляд в тетрадь. И точно ведь, оказывается, за своими мыслями я как-то механически сделал домашнее задание.

- Ну, на, - двигаю я ей тетрадь. – Хочешь, так списывай. Мне все равно.

- Всегда бы ты был таким добреньким, - ухмыляется Макина.

А на перемене я старательно избегаю контакта с Завьяловым. Сегодня не хочется общаться даже с ним. Ну, чтобы оставить впечатление от встречи с Мартой таким же чистым и незамутненным. Чтобы радость и счастье подольше оставались внутри меня. Поэтому, ну, чтобы не отвлекаться, листаю заданный параграф по литературе, хотя, вроде, меня и не должны сегодня спрашивать.

- Ладка, а какой подарок ты хочешь на Новый год? – это, без сомнения, голос Трухова.

- Ладка, чего игноришь? – подхихикивает его верный приятель Петров. – Ведь Эльки тут нет. Можешь спокойно отвечать сама за себя.

- А чего мне Элька-то? – несколько нервно отвечает задетая за живое Лыжнева.

- Как «чего»? – преувеличенно недоумевает Петров. – Ты ж всегда на нее оглядываешься.

- С чего бы это?

Я кидаю в их сторону быстрый взор. Лыжневой явно не нравится, что ей в лицо заявляют, будто она на вторых ролях. Нос ее сморщен, нижняя губа выпячена. Ей и хочется свалить побыстрее в коридор, и стремно. Причем, одновременно.

- Ну, Васницына…, - начинает Петров, но Трухов его тут же перебивает.

- Так что же ты хочешь на Новый-то год? Наверно, духи какие-нибудь классные. Или помаду?

- Хм! До Нового года еще хрен знает, сколько времени, - Ладка дергает плечом и отворачивается, но уходить не спешит. Она явно заинтригована речами этого смазливого идиота.

- Неважно, - обаятельно улыбается Трухов. – Хотеть можно всегда. Точно, Леонид? – обращается он к Петрову.

Тот мелко кивает, отчего его крашеная челка мотается туда-сюда.

- Ты, что ли, мне эти духи подаришь? – жеманничает Лыжнева.

- Ну, духи – это так скучно, - тянет Трухов. – А вот представь, что на Новый год, прямо под бой часов, у тебя наикрутейший секс с тремя парнями. С тремя настоящими жеребцами, изголодавшимися по девчонкам! И так часа два, – он облизывается, принимается ржать не хуже тех самых жеребцов и одновременно двигает нижней частью тела.

- А тебе не кажется, что это может стать наказанием? – вдруг говорю я.

Они недоуменно оглядываются на меня. Глаза Артема вмиг становятся злыми.

- Чего? – с наездом интересуется он.

- А того, блин. Что, судя по твоим описаниям, эти трое парней так измочалят бедную девчонку, что той потом месяц нужно будет в больнице лечиться, - я отворачиваюсь и вновь принимаюсь перелистывать учебник. – Вот дурак, - вполголоса прибавляю я.

- Ты что-то много выделываться начал, - угрожающе вырастает возле моего стола Трухов.

- Отвали, - не поднимая глаз советую я.

- Эй, я не понял! Ты чего встреваешь в чужой базар? Давно не получал, что ли? – не отстает тот.

Придурок считает, что у него выгодная диспозиция. Но он ошибается. Я четко контролирую ситуацию. И его кулак не успевает пройти и доли сантиметра, как оказывается крепко схваченным моей ладонью. Все происходит почти мгновенно. Секунда, и рука Трухова вывернута до предела, а сам он хрипит от боли.

- Ты часто душ принимаешь, Артемка? – тихо спрашиваю я его прямо в ухо. – Надо бы почаще. Или поинтенсивнее, дружок. А то от тебя пованивает. При столь близком-то контакте. Как бы девчонки не расчухали, - даю ему пенделя. – Честное слово, придется после тебя руки мыть.

Отлетев на несколько метров, он мотает головой. Щупает запястье и локоть. Потом выдвигает нижнюю челюсть, издает что-то среднее между рыком и визгом и бросается на меня. Ну, конечно. Такого-то мачо и позорят. Прямо перед первыми красавицами нашего класса. За попытку реванша ему, без сомнения, плюс. Чего уж там. Вон тот же Петров или Лекалов второй раз и не полезли бы. Лучше бы подлость подстроили. Хотя Трухов и накостылять способен и гадость потом сделать.

Отклоняюсь чуть назад, пропуская придурка, и вновь выворачиваю ему руки. Бить я не люблю. Если только уж совсем приспичит. Но конкретно лупить в лицо или по телу – просто верх бесчеловечности с моей точки зрения.

- Браво, Лада, - деланно хлопает в ладоши появившаяся словно из ниоткуда Васницына. – Из-за тебя дерутся два таких парня. Даже я на такое неспособна, - она, гордо выпрямившись, проходит к своему месту. – Только бы Горохова не узнала. Да, Артемка? – Васницына невинно поводит глазами и мило улыбается.

Весь пыл Трухова мгновенно пропадает.

- Отпусти, - шипит он. – Да отпусти же! Не слышишь, что ли? Не буду я больше.

Я разжимаю ладони, делаю шаг в сторону. Трухов отряхивается, приглаживает волосы, поправляет футболку под яркой кофтой. Потом кидает взгляд на Эльку, сидящую с царственным видом.

- Но ты ведь ничего не скажешь Тане? – с вызовом интересуется он.

- Вот только что столкнулась с Гороховой на втором этаже, - будто не замечая его, сообщает она Лыжневой. – Представляешь, Тане очень понравилась моя юбка. Или брошь. Уж не помню точно, - Васницына откидывает волосы назад. – Наверное, надо вернуться, сказать, где я ее купила. Да?

- Точно! – злорадно поддакивает Ладка.

По лицу Трухова проходит судорога. На миг оно становится хищным и отвратительным. И в этот миг мне кажется, что сейчас он придушит Васницыну. Но нет. Приняв умильное выражение, он осторожно подходит к ней и просительно говорит:

- Ну, Элечка. Ну, ты чего? Ты ведь такая красавица! Такая клевая! Неужели ты подставишь меня? – он даже принимает что-то вроде униженной позы. – Не говори, пожалуйста, Тане.

- На колени, - вполголоса и как бы между прочим изрекает Васницына, по-прежнему глядя на Лыжневу.

- Ч-что? – не сразу понимает наш мачо.

- У тебя еще и со слухом проблемы? – фыркает та. – На колени, говорю.

Трухов оглядывается. Все с неприкрытым интересом и злорадством наблюдают за происходящим.

- Ну, Эля, - делает еще одну попытку он.

- Да, кажется, Горохова звонит, - начинает вставать Васницына. – Представляешь, пригласила меня сегодня на вечеринку. Видимо, выбираюсь на верхний уровень, - продолжает она все это сообщать оторопелой Лыжневой.

Трухов с шумом выдыхает и грохается на колени. При этом в полной тишине слышно, как скрипят его зубы.

- Вот давно бы так, Артемушка, - Васницына наконец обращает внимание на Трухова и ласково треплет его по голове. – Неужели ты думал, что я сделаю плохо такому милому и красивому мальчику? – с издевкой интересуется она. – Представление окончено, - сообщает она всем остальным.

Трезвонит звонок. Я усаживаюсь на свое место и пытаюсь понять, что же такое могло спровоцировать Васницыну на подобное поведение.

Как ухажер он ей не нужен. Мелковат. Просто из-за смазливой мордочки? Так у нее таких, наверное, десятка полтора. Стоит пальчиком поманить. Не-ет, сам Трухов ей нафиг не нужен. Как пить дать. Тут, похоже, дело в другом. Похоже, ее просто уязвило, что кто-то выясняет отношения не из-за нее, красавицы Васницыной, а из-за другой. Причем, ладно бы – в ее понимании – стоящей с ней на одной ступени, а то - из-за Лыжневой. Которую она считает ниже себя, хотя ведь и дружит и везде таскает за собой.

- Здравствуйте, - стремительно входит Галина Васильевна.

Она ослепительно улыбается. Длинные золотисто-рыжеватые волосы подколоты на затылке. Платье ей удивительно к лицу и только подчеркивает замечательную фигуру. Мы все встаем, хором отвечаем. Я вижу, что Васницына несколько ревниво поглядывает на учительницу, предполагая, наверное, в ней соперницу по охмурению мужчин. А Трухов тем временем уже сколько-то пришел в себя и приосанивается, смотрит петухом. Пленительно улыбается, прикрывает длинными ресницами глаза. Умора.

Смешные, все же, какие. И ведь никто не задумывается, что именно у этой самой Галины Васильевны за душой, какие, к примеру, у нее мысли, суждения. Что она любит, а что ей не нравится. Что вообще она за человек. И Васницына, и Трухов видят в ней только самку. Один – чтобы с ней спариться, другая – чтобы не дать ему этого сделать.

Нет, права Марта. Тысячу раз права. Только полный кретин и извращенец мог создать наш мир и таких существ, как люди, в нем.

Перед географией я тоже открываю учебник. Во-первых, ничего дома не читал. Ну, а во–вторых, если Педрила злится, то лучше встретить его во всеоружии.

- Даня, ты что, меня избегаешь? – слышу я голос Андрюхи.

Похоже, не удалось отвертеться. Да и прав он, нехорошо скрываться. Как будто кто-то кому-то напакостил.

- Конечно, нет, - поднимаю я на него глаза. – Извини, если так кажется.

Он всматривается, и лицо его теплеет. Он верит мне, потому что хочет верить.

- Ладно, проехали, - минутку молчит, приглаживая челку назад. – Но у тебя, надеюсь, ничего не случилось?

Откидываюсь на спинку стула, постукиваю пальцами по столу.

- Знаешь, Андрейка, у меня, наконец-то случилась радость. Та самая, о которой ты не так давно говорил. Ну, в том ключе, что мне ее не хватает. Помнишь?

Он кивает, чуть сдвигает брови, а концы его губ ползут вверх.

- Но рассказывать здесь обо всем этом у меня нет ни малейшего желания. Оглянись, - я делаю широкий жест рукой. – Повсюду полно ушей.

Он и правда осматривается, его улыбка превращается в саркастическую усмешку.

- Это ты прав. Как, в общем-то, и всегда. Мне, главное, было узнать, что у тебя не случилось ничего плохого. А поговорить, если захочешь, мы сможем после уроков. Нам все равно в одну сторону.

- Это вы о чем? – встревает Лекалов.

- Заткнись, дурилка, - хлопает Андрюха того по затылку. – Не твоего ума дело.

- Не понял, почему не моего. Мы все учимся вместе. И вообще, что это за насилие?

- Ох, и мука же мне с ним сидеть, - обращается Андрюха уже ко мне. – Если бы ты знал, - он сдвигает стул вместе с Антоном вперед и пролезает за его спиной на свое место.

- Представляю, - комментирую я, вновь углубляясь в учебник.

- Что за нафиг? – не унимается Лекалов.

- Отстань, тебе же сказали! – прерываю я беседу.

Звонит звонок. И почти сразу входит Педрила, слащавый больше обычного. А зайдя, останавливает взгляд на мне.

- Дементьев, - говорит он, противно улыбаясь.

- Да, - отвечаю я ему.

- Садитесь, садитесь. Кроме Дементьева.

Одноклассники, стуча стульями, садятся. Похоже, сейчас начнется представленьице. Педрила рассматривает меня, сморщившись, будто лизнул лимонного сока. Он выше, поэтому смотрит сверху вниз.

- Ты отсутствовал на трех уроках. Где ты был? – тут он подходит так близко, что становится даже противно, и упирается пальцами в наш с Макиной стол.

- Неважно себя чувствовал, - говорю я. – Болела голова.

- Да ну? – он морщится сильнее. – Останешься после урока. Побеседуем. Не возражаешь? – он строит ироническую мину.

- Разве у меня есть возможность возражать? – интересуюсь я, сохраняя предельно серьезное и незамысловатое выражение лица.

- Поговори еще у меня, - сквозь зубы тихо произносит он, и глаза его на миг стекленеют. – Можешь садиться.

Пока я устраиваюсь, Макина не отводит от меня взора. Очевидно, ей крайне любопытна моя реакция, а также вся ситуация в целом.

- Ну что, влип? – шепчет она и фыркает. – Туда тебе и дорога. Хм, умник, блин.

Вот она так всегда, считает любую помощь с моей стороны – как должное. Даже не поблагодарит никогда. Зато съязвить или сказать пакость – пожалуйста. И если бы мне не было все равно, я после первого же ее дерьма больше не давал бы ей списывать и не стал бы подсказывать.

- И вообще, - продолжает соседка, брезгливо отодвигая наманикюренным пальцем мой учебник. – Чего это ты разложился больше, чем на полстола?

Педрила тем временем задумчиво изучает журнал и изредка поглядывает на класс. Затем откладывает журнал в сторону и выставляется на меня. Просто как удав. Глаза у него большие, карие, масляные. Оттененные загнутыми ресницами. Черты лица достаточно правильные. Он вообще, признаться, довольно смазлив. Правда, на быдловский манер.

- Ну, что ж… К доске у нас сегодня пойдет Дементьев, - взгляд его остается пустым, только одна бровь слегка выгибается.

- Каждый день Дементьев! – вполголоса возмущается Трофимова. – А мне «четверку» исправлять надо.

Педрила поворачивает голову в ее сторону, сцепляет пальцы на животе.

- Хорошо, Люда. Я отлично видел, как ты тянула руку. Следующий параграф будешь отвечать ты.

Я поднимаюсь, одергиваю пиджак. Поведение Педрилы очень настораживает. По всем признакам впереди дерьмо. Причем внушительное такое ведро. Этого самого дерьма.

- Ну-с, - переводит он взгляд на меня, когда я встаю к доске. – Начинай.

Досмотреть параграф до конца мне не удалось, а на прошлом уроке я этого идиота почти не слушал. Хорошо хоть, что краткосрочная память у меня неплохая.

- Расселение населения мира — это процесс распределения людей по территории и формирование сети поселений. На его характер влияют три группы факторов, - заунывно вещаю я.

- Так, так, - соглашается учитель.

- Так вот. Это - социально-экономические факторы, природные и демографические. Под социально-экономическими подразумевают общий уровень развития экономики, региональные различия в доходах населения…

Ну, и дальше, короче, в том же духе. Закончив, я вопросительно выставляюсь на него.

- Все, что ли? – интересуется Педрила.

- Да, - отвечаю, раздумывая, что у него на уме.

- Тогда скажи мне, Дементьев, пожалуйста, - он разворачивается к доске. – Каково процентное соотношение расселения человечества по нашей планете.

- Вы имеете в виду распределение по материкам? Или вообще сколько процентов суши занято человечеством?

- Ну, - он делает неопределенный жест рукой. – Просто процентное соотношение расселения.

- Так а конкретно-то что вы имеете в виду? – я понимаю, что встрял; он специально ищет повод, к чему бы прицепиться; вот сейчас как именно бы я ни ответил, все будет сочтено неправильным.

Он пристально глядит мне в глаза, и становится похожим на Гадюку.

- Именно то, что я спросил, - с расстановкой говорит он. – Не знаешь? – Педрила берет в пальцы ручку. – Тогда «два».

Я столбенею. Что за ерунда? Весь класс тоже замирает.

- Постойте, постойте, - протягиваю я к нему ладонь и тут же чувствую отвращение к себе. – Заселено всего около десяти процентов суши нашей планеты. Основная часть существующего населения сосредоточена в Евразии, это приблизительно семьдесят процентов человечества.

- Да ну? – он презрительно щурится. – Хорошо. Садись, «три».

- Но за что? – вырывается у меня.

- Садись, - Педрила повышает голос. – И изучи параграф. Только внимательно.

Не знаю, как оказываюсь на своем месте и дрожащими пальцами начинаю перелистывать учебник. Не может быть, чтобы я ошибся. Не может.

- И учти, Дементьев, - продолжает учитель. – Еще одна-две «тройки», и «пятерки» тебе за полугодие не видать!

- Это несправедливо! – раздается сзади. – Он правильно ответил.

Андрюха сам себе роет могилу. Сейчас и он схлопочет, он просто еще не знает, на что способен этот упырь.

- Дементьев ответил приблизительно, - в тоне Педрилы появляется металл. – Меня же интересовали точные цифры. И оценки мои, Завьялов, ну, это просто чтобы ты знал – здесь не обсуждаются. А чтобы этот урок был тобою усвоен твердо – тебе «два»!

- За что??

- Еще одно слово, и ты получишь «единицу»! Авансом!

- Да ну, что за ерунда! Я все это терпеть не намерен! – с вызовом сообщает Андрюха и принимается собирать сумку.

- Что, что? – преувеличенно изумляется Педрила. – Ты хочешь вылететь из школы?

- Вы понимаете, что это произвол? – голос Завьялова немного дрожит, он явно не ожидал подобной реакции.

- Ставлю тебе авансом еще две «двойки», - почти весело заявляет Педрила.

Андрюха наконец заканчивает складывать вещи, встает. Потом, ни слова не говоря, выходит.

- Отлично! – констатирует учитель. – Разбираться с ним будет педсовет.

Я захлопываю учебник, собираю ручки, карандаш, тетрадь и остальное в портфель. Все это в полной тишине. Затем тоже поднимаюсь, поправляю манжету рукава и направляюсь к выходу.

- Куда это ты собрался? – преграждает мне дорогу Педрила.

- Разрешите пройти, - твердо произношу я, не мигая глядя в его глаза.

- Ну-ка, сядь на место! – и берет меня за предплечье.

Силой, что ли, собирается возвращать? Урод! Какой же, господи, урод! Меня сразу скручивает от отвращения. Терпеть не могу чужие прикосновения!

- Руки! – громко говорю я. – Уберите. Руки. Или это будет расценено, как домогательство.

В классе, до этого могильно молчаливом, вдруг раздаются смешки. Видимо, кое-кто сумел соотнести кличку учителя и текущее его поведение.

Педрила мгновенно бледнеет и тут же отдергивает свои вонючие пальцы. Я отряхиваю рукав и выхожу из кабинета. Плотно прикрываю за собой дверь.

Андрюхи нигде не видно. Прохожу по коридору, заглядываю в туалет. Болтаться вне класса во время урока – довольно чревато. Поэтому просто иду в раздевалку. А, одевшись, топаю на улицу. Да, денек еще тот выдался. Мало того, что надерзил Педриле, пусть и оправданно. Так еще с урока ушел и не остался для разговора. Уж умолчим о том, что на первых трех я не был вовсе. Разборки у директора обеспечены точно. А что будет дома, просто страшно подумать. Замечательно. И всему виной этот проклятый упырь. Который почему-то точит на меня зуб. Ведь не просто так он сегодня пристал-то ко мне.

- Ты тоже ушел, что ли?

Поднимаю голову и вижу сердитого и печального Завьялова, который стоит, поставив сумку на заснеженную скамейку.

- Андрюха, - говорю я, подходя ближе. – Зачем ты полез в бутылку?

Он глубже натягивает шапку, сжимает рот и чуть отворачивается, будто не хочет, чтобы я видел выражение его лица.

- Ну? – легонько пихаю я его в плечо. – Все равно все это бессмысленно, Педрила еще тот урод. Я бы уж как-нибудь пережил в одиночку. А так еще и ты попал под раздачу.

Андрюха поворачивается, глядит мне в глаза. Потом едва заметно улыбается.

- Слушай, ну неужели ты реально считал, что я брошу тебя одного? Или ты думаешь, что мои слова – это просто так? Хорошего же ты обо мне мнения.

Он снова отворачивается. Теперь мне видна только его щека и край уха. Я не знаю, что сказать, поэтому молчу. Ставлю свой портфель рядом с его. Проходит, наверное, минута. Честно говоря не представляю, чем разбить затянувшееся безмолвие.

- Ведь вот ты не остался там, вместе со всеми. Верно? – говорит наконец Андрюха. – Просто не смог. Ушел следом за мной. Так почему ты считаешь, что я-то должен был тебя бросить? Нет, не уклоняйся, ответь.

Гляжу в его честные светлые глаза и понимаю, что по-иному он действительно не мог. Он спустил бы все на тормозах, если бы это случилось с каким-нибудь лживым кретином, типа Петрова или Трухова. Но со мной поступить иначе он не мог.

- Извини, - тихо прошу я. – Просто привык, что ни на кого, кроме себя, полагаться нельзя. Все вокруг лгут, изворачиваются, Говорят одно, думают другое, а действуют по-третьему. Оглянись, здесь каждый заботится только о себе.

- Ты ошибаешься. Например, я не такой. Отец мой не такой. И уж мы точно не единственные такие на этой планете.

Отвожу взгляд. Мне чуточку стыдно.

- Слушай, а как там с твоим чтением по астрономии? – перевожу разговор на другую тему. – Интересно что-нибудь?

Его лицо светлеет.

- Да все интересно. Все! Живем здесь, как таракашки. Мним о себе хрен знает что. А оно вон как оказывается! Мирозданию-то вообще начхать, есть мы или нет.

- Ты потом почитай еще о строении нашей вселенной, о теории Большого взрыва. Ну, это как представляется на текущий момент. Не оторваться!

- А почему ты говоришь «нашей»? Разве существуют другие? – Андрюха дергает слишком плотно намотанный шарф.

- Конечно, - улыбаюсь я. – Их может быть бесконечное количество. И в каждой – вполне могут быть свои законы, свое количество измерений, ну и так далее.

Его глаза расширяются, и он выставляется на меня.

- Ну, вот, - через паузу произносит он. – А ты говоришь – Педрила. Да пошел он в самый дальний хрен, этот Педрила. Где он, а где бесчисленные вселенные!

Мы оба смеемся, настолько ничтожным кажется этот урод со всеми своими поступками и ужимками.

- Ты сейчас куда? – спрашивает Андрюха. – Может быть, я составлю тебе компанию, если ты не против? Надоедать не стану, ты не думай. Просто… Ну, просто давно мы не общались. А тупой треп вот уже где! – он проводит ребром ладони по горлу.

- Ух, и достанется же нам, - говорю я и трогаюсь с места. – Не знаю, могут за такое из школы исключить или нет. Педрила еще раздует выше крыши, подлипал всяких в свидетели привлечет.

- Слушай, а мне – пофиг, - Андрюха перчаткой счищает налипший на сумку снег. – Отец в первую очередь верит мне, а не кому-то еще.

- Повезло тебе с отцом.

- Ага. А если исключат, он другую школу найдет. Еще и получше. Не здесь, так в другом городе, - он смотрит на меня. – Видишь ли, отец не только верит, но и доверяет.

Мне становится чуточку тоскливо. Есть же у кого-то такие родители. С такими, наверное, не так уж вовсе и хреново жить здесь.

- Тебя сегодня еще куда-нибудь припрягли? – Андрюха помахивает сумкой, глядит немного сбоку.

- Конечно. А как ты думал? – улыбаюсь ему. – На английский вот пойду.

- Ну, хоть какой-то прок от этих-то занятий.

- Да как сказать, - тяну я. – Этому мудиле лишь бы деньги брать да любоваться на себя. А если по-честному, то он не эффективен.

- Тоже педрила, что ли?

- Почему? – я даже останавливаюсь. – Нет. Вернее, не знаю, - тут я хмыкаю. – А что, ты что-то против имеешь? Ну, против «голубых»?

- Э-э, да нет. Если все по взаимному согласию. Ну, просто ты сказал, что он типа самолюбуется. Вот я и подумал.

- Да этот дурак просто чересчур любит себя. И так любит. И этак. Прямо павлин какой-то, честное слово.

- А!

- Ну.

Так мы идем, болтая ни о чем, почти до дома англичанина.

- Слушай, - наконец говорит Андрюха. – А что за радость-то у тебя сегодня случилась? Или это секрет?

Пинаю ботинком слипшийся снег, засовываю руки в карманы. Потом поднимаю голову.

- Нет, для тебя – не секрет, - опять немного молчу. – Знаешь, я сегодня впервые встретил человека, такого же, как я. И мысли у нас одинаковые. И интересы. И вообще ощущения. Наверное, мне так повезло, как не повезет уже никогда.

Андрюха долго смотрит на меня. Молчит.

- Ну, я рад за тебя, - наконец говорит он. – Но со мной ты дружить не перестанешь? – через паузу спрашивает он.

- Ты – это другое. Ты – друг. А там – полная идентичность. Ну, или почти полная.

- Это девчонка?

- Да, - я продолжаю пинать снег. – Хотя какое это имеет значение? Не совокупляться же мы с ней собираемся.

- Ну, а как же семья? Ну, это… Дети. Я так понимаю, ты считаешь, что это на всю жизнь?

- Андрюх, - пожимаю плечами и морщусь. – Да насрать я хотел на брак и на дурацких детей. Думаю, и она так же считает, - я медлю. – А все эти ерзанья, конвульсии, слюни, запахи… Слушай, тебе не отвратительно?

Он хмыкает, отводит взгляд в сторону.

- Ты сам с собой, что ли, справляешься? – наконец спрашивает он.

- Э-э, в каком смысле? – не сразу доходит до меня. – А-а, вот ты про что… И что, сильно тебя эта хрень достает?

- Иногда сильно, - Андрюха краснеет. – Тогда кажется, с любой бы пошел. У тебя не так, что ли? – он с вызовом поднимает глаза.

- У меня – нет. Мне – насрать. Читаю про все это. Наблюдаю вот повсюду. И кроме омерзения ничего не чувствую.

Андрюха опять долго смотрит на меня, потом разжимает стиснутые губы.

- Никому другому я бы и не поверил, - он словно подбирает слова. – Странный ты. Непонятный. И это к лучшему, - добавляет он.

- Почему? – фыркаю я.

- Ну, с другим мне было бы неинтересно.

- Может, зайдем, по пирожку съедим? У меня есть еще время до этого мудака.

- Давай, - соглашается Андрюха.

Мы заходим в пустую кафешку, берем по нескольку пирожков и садимся у окна. Тут, конечно, не очень. Столы вон липкие, и вообще – всякое. Но есть и правда очень хочется, ведь пообедать я не успел.

- Ну что, бессмысленность маленько отступила? – улыбается Андрюха.

- Когда вспоминаешь Марту, то да.

- А, так ее Марта зовут? Необычное какое имя.

- Ну, да, - хмыкаю я. – Не Лена, не Таня. Ну, и не Люда.

Некоторое время мы сосредоточенно жуем. Потом он переводит взгляд на меня.

- А что там про разные вселенные?

- Да ты сам почитай, захватывает же. Здорово ведь узнавать не через третьи руки, а напрямую.

- Ну-у, ладно… Хотя ты интересно рассказываешь. Просто интригующе.

- Это для тебя – интересно. Другим вон наплевать. Еще и зевать начинают. Или вообще обрывают.

- Ты кому-то уже все это говорил, что ли?

- Знаешь, - я поднимаю глаза на него. – Когда-то мне казалось, что вот не могут же такие интересы быть только у меня.

- Ну, если пишут книжки, то и получается, что это надо не только тебе.

- Да, - отодвигаю я пустую тарелку. – Только в нашем городе таких нет. Ведь правда?

- Ну, правда, - со вздохом соглашается он, молчит. – Странная штука получается, Данилка. Теперь и мне часто тоскливо бывает. Особенно по вечерам. Или ночью. Иногда так заберет, что хоть волком вой, - его взгляд становится виноватым, словно он оправдывается, что вот, мол, такое вот выходит, но нет, ты здесь ни при чем, ни в коем разе.

Отвечаю не сразу. Смотрю на него. А он – на меня.

- Похоже, осознание своей ничтожности никому не идет на пользу, - наконец говорю я. – Ты чуть-чуть, самую малость, приподнялся над остальными. Увидел, что ты просто навозный червь, безобразный и тупой. В куче дерьма. А вокруг – удивительный мир, а вверху – бездонное небо. И столько тайн. И столько возможностей. Но не для тебя. И это ведь ужасно. Видеть, понимать. И одновременно четко осознавать, что все это не для тебя. Не те мозги, не те способности. Никаких крыльев. А еще – ужасное мерзкое тело.

Чем дольше Андрюха меня слушает, тем тоскливее становятся его глаза.

- Андрюх, - кладу я локти на стол. – Но ведь я тебя предупреждал. Верно?

Он кивает, брови его жалко изгибаются.

- Эх, - продолжаю я. – Тебе еще не поздно все забросить. Плюнуть, понимаешь? И яд знания постепенно вытечет, испарится. Ты станешь прежним. Ну, или почти прежним.

- А, думаешь, круто жить безмозглым идиотом? - спрашивает он. – Ты-то вот как-то справляешься. Почему я не смогу?

Хмыкаю, качаю головой.

- Смешной ты, честное слово. Ведь сам недавно говорил, что живу я через силу, будто назло. Ведь говорил? Говорил. И самое удивительное, что это правда. Да. Да. Бывает по нескольку дней до того хреново, что вот самую малость не хватает до того, чтобы повеситься. Или из окна выброситься.

- И как же ты? – его губы кривятся.

- Знаешь, останавливают две вещи. Во-первых, это ужасно глупо – убивать себя. А, во-вторых… Я боюсь боли. Нестерпимой боли. Если бы знать наверняка, что умрешь мгновенно. А так… Вот если бы кто-нибудь убил. Причем сразу. Другой разговор.

- С ума сойти, - выдавливает Андрюха. – Тебя послушаешь, так и сам повернешься.

- Хотя нет, - продолжаю я. – Есть еще и третья вещь. Я не хочу снова возвращаться сюда. Никогда. Понимаешь? Хочу уйти, пусть и в небытие. С концами, то есть. Но чтобы больше сюда не возвращаться.

- Но почему? Ведь все хотят жить долго. И всегда.

- Ой, блин, но только не я. В моем случае это было бы просто извращение.

- Почему? – он отставляет стакан, потом берет его вновь, словно ему необходимо, чтобы в его руках было что-то вещественное.

- Андрюх, да потому, что жизнь для меня – это мука смертная. Ты же и сам говорил, что тебя это слегка коснулось. Так чего же спрашиваешь?

- Ну, другая жизнь, другие возможности, другой ты. Вообще все другое. Может, когда ты вернешься, тут будет сплошное счастье.

- Ага, - меня просто пробивает на «ха-ха». – Несколько десятков тысяч лет ничего не менялось, а тут бац! – конкретно для меня – и поменяется.

- Просто ужас, что ты говоришь, честное слово! Такую безысходность нагоняешь.

- Самое плохое, наверное, - перебиваю я его. – Что периоды этой черной тоски все увеличиваются. И уже редко когда выдается день или два, ну, когда мне более или менее сносно.

Он не отвечает. Просто смотрит.

- Знаешь, сколько раз я мысленно выбирал веревку, подвешивал ее, накидывал на шею? Но только в случае воображаемого пистолета однажды сумел нажать на курок. И понял, насколько все это глупо. Особенно резать вены – исключительный идиотизм!

- Так, все, – он хлопает ладонью по столу. – Хватит! Перестань. Это ведь невозможно слушать. Мне уже и самому охота повеситься. Жуть какая, блин.

- И то верно, - я откидываюсь на спинку стула. – Может, после знакомства со мной, ты хотя бы детей делать не будешь.

- А это-то еще почему? Ты, ей богу, меня сегодня с ума сведешь.

- А ты задумайся. Просто, без всяких заковырок. А нужна ли эта жизнь тому человеку, которого ты вытянешь из небытия? А не станет ли он потом мучиться и проклинать тебя за это? Вот как, например, я своих родителей.

Андрюха вцепляется в стол, и я вижу, что для него это уже слишком.

- Извини. Ты сам завел этот разговор, - отвожу взгляд в сторону и начинаю застегивать пальто. – Пойдем, мне уже пора. И так опоздаю, вони не оберешься.

- Ну, пойдем, - вздыхает он и тоже встает.

Глава 15

Дома почему-то никого нет. И с одной стороны это хорошо, но с другой – может быть, родителей уже вызвали в школу?

Прохожу в свою комнату, включаю свет, бросаю портфель на стол. Жалко, что Марте нельзя звонить. Когда говоришь с ней, чернота куда-то отступает. Чувствуешь себя нужным здесь для чего-то. Ну, не совсем уж бессмысленным и никчемным. А так… Вторая половина дня настолько отдалила радость встречи с Мартой, что она уже кажется какой-то вымышленной, ненастоящей. Будто я ее выдумал. Как выдумываю все подряд. Капитана того же. Голос. Двойника.

Короче, опять до того тоскливо, что форменная жуть. Даже переодеваться не хочется. Переодевание это кажется до того бессмысленным действием. Ну, до того… Какая разница, одна на мне одежда или другая? Умыт я или грязен? Голоден или сыт? Я здесь или кто-то другой?

Тьфу, жесть, как безысходность наматывает стальные кольца в груди. Сижу, как дурак, пялюсь в окно. И ничего не вижу. До того хреново.

Блин, ну почему, почему нет кнопки??

Закусываю губу, чтобы не разреветься. Прижимаю кулаки к груди. Как же больно, господи! Почти невыносимо. И за что мне все эти мучения, нафиг, а? Ты, господь сраный кретин, за что мне все это?? Какого черта, в конце концов?

С минуту прислушиваюсь. Было бы просто великолепно, если бы этот самый дебил меня тут же бы и пришиб. Молнией, например, с потолка. Или током из стены. Ха-ха. А то и просто ударом кулака. Хрясь такой кулак из ниоткуда. И бабац меня по башке. Насмерть.

Здорово бы было. Точно. Только ничего такого не происходит, сиди тут, не сиди. А все из-за того, что никого над нами нет и в помине. Либо есть, но ему похрен. Абсолютно. Он создал этот кретинский мир, и на том остановился. Отошел, так сказать, в туалет. Ха-ха. Или, например, он извращенный садист. Наблюдает за своими безмоглыми букашками-таракашками и радуется их страданиям. А что? Чем плохая идея?

- А-а-а, - начинаю я выть. – А-а-а-а-а-а!!

Стискиваю голову, раскачиваюсь туда-сюда.

Уйти. Уйти отсюда! Как мне уйти-то? Почему я должен тут быть? Ну, почему??

«Господь терпел и нам велел» - проявляется в моем мозгу голос попика. И снова: «Господь терпел и нам велел».

Блин! Да чтоб ты провалился, что ли. Или повесился!

Даю своему телу сползти на пол. Вцепляюсь пальцами в лицо. И еле удерживаю себя, чтобы не разодрать его. Ведь если раздеру – точно в дурдом сдадут. А оно мне надо?

Какая тоска, тоска, тоска, тоска, тоска…

Так тянет, так выворачивает внутренности. Уж вытянуло бы до конца. Ведь нет, тянет и тянет. Тянет и тянет. Выматывает. И нет этой муке предела.

Щелкает замок входной двери. Слышится стук снимаемой обуви, шуршание одежды.

И мне приходится поднять себя с пола. И усадить в кресло. И попытаться что-то состроить. Уж не знаю, что именно. Но попытаться. И все это через силу. Назло. Словно мне не фиолетово. Словно имеет какое-то значение.

Легкие шаги. Скрип моей двери.

- Даня, милый, ты давно дома?

Не могу повернуть голову, мне чудится, что на моей роже какой-то чудовищный оскал.

- Что с тобой, милый? Почему молчишь? – мама подходит ближе. – Уж не заболел ли ты часом?

- Нет, мама, - отвечаю, и мне кажется, что я скулю, а не говорю.

Но, похоже, мне это действительно только кажется, ведь мама не пугается и не изумляется.

- А чего ты тут так сидишь? Даже не переоделся. И, наверное, не ел? – она протягивает руку, чтобы потрепать меня по волосам, но я отшатываюсь. – Да что с тобой??

- Не знаю, - через паузу говорю я. – Наверное, просто устал.

- А. Много уроков?

Похоже, из школы не звонили, и она ничего не знает. А это странно. Это может означать только одно – Педрила что-то замышляет, готовится. Чтобы, так сказать, ударить уж сразу наповал и наверняка. Чем же я ему так сильно насолил-то? Веду себя тихо. Никуда не лезу.

- Ну, что такое, Даня? Чего ты все молчишь?

- Устал, мама. Надоело все.

- Тебе надоело? Уже? – она наклоняется, чтобы заглянуть в лицо. – Но ведь ты только начинаешь жить.

Блин, да лучше бы и не начинал!!

- Мам, не вижу смысла, - у меня больше нет сил притворяться, а она все стоит и стоит; и не уходит.

- В чем? – ее голос становится озабоченным.

- Ни в чем.

- Как такое может быть? В твоем-то возрасте. Это ненормально, знаешь.

- Какая разница, есть я или нет. Или вот ты, например. Ну, не было бы нас с тобой, и что? Да ничего бы не изменилось. Ни-че-го. Бессмысленные жизни. Бессмысленные действия.

Она молчит. Я заставляю себя поднять голову, чтобы посмотреть на нее. Она разглядывает меня, и в ее глазах сквозить что-то такое… Что-то, чему я не могу подобрать названия.

- Сегодня тебе обязательно надо принять лекарство! – наконец с нажимом произносит она.

Ну, приехали! Я молодец, точно. Не мог уж помолчать немного.

Ночью ворочаюсь и ворочаюсь. Никак не удается уснуть, хотя очень стараюсь. Считаю баранов, пытаюсь ни о чем не думать, чтобы в голове воцарилась полная тишина. Это часто помогает, словно проваливаешься куда-то, проваливаешься, пока не перестаешь осознавать себя. Вот тогда-то и наступает сон, как правило, крайне глубокий. Ну, это все замечательно, конечно. Но только не сегодня. Сегодня не работает ничего.

То так лягу, то этак. То открою глаза, то закрою. А результат один. И еще эти какие-то перепады - то в жар бросит, то зуб на зуб не попадает. Ерунда всякая, честное слово. И, главное, сегодня! Когда мне так надо заснуть, чтобы встретиться с Мартой.

Наверное, если посмотреть со стороны, то идея выглядит идиотской. Ну, кто в здравом уме будет назначать свидание во сне, а? Еще большим придурком выглядит тот, кто пытается на такое свидание попасть. Ха-ха. Может быть, и так. Ну и что? С Мартой возможны любые чудеса. Она ведь такая же, как я. Или даже еще более странная. Со мной-то всякое происходит, точно? Почему же тогда после нашего знакомства не начаться уже конкретному волшебству?

Мне кажется, мы стоим на пороге прыжка. Вместе мы сумеем покинуть этот мир и уйти в какой-то другой. Где нам будет комфортно, легко и бесконечно счастливо. Надо только не разлучаться. И тогда решение придет само. Бац так, и через секунду мы знаем, что делать.

Но пока, пока я тут один. Верчусь, кручусь. Как дурацкий волчок, честное слово. И так тоска. Да еще до кучи любимой моей нельзя ни звонить, ни встречаться с ней. Остается только свидание во сне. Ха-ха. А уснуть не могу, хоть ты тресни.

Наверное, тут помогла бы эта чертова таблетка. Ну, чтобы заснуть. Только никаких таблеток я больше не собираюсь жрать в принципе. Только если силой. Пусть зубы выламывают, в вены колят. Пусть. Но добровольно больше никогда. Ведь это отрава. Которая изменяет меня, делает безвольной тупой куклой. Без воображения, без ясности мысли. Вообще без всего. А тупая безвольная кукла не в состоянии быть вместе с Мартой. Я же готов на что угодно, только бы быть рядом с ней. Она здесь единственное, ради чего вообще стоит жить.

Открываю глаза. Пялюсь в потолок. Он сейчас серо-синий. Темный такой. Можно представить себя в каюте космического корабля. Моя вахта закончилась, на пост заступил штурман. Он мой лучший друг. Там. Мы много времени проводим вместе. Ведь ни у меня, ни у него там нет Марты. Тьфу! Это у меня Марта, а у капитана нет кого-нибудь другого. Короче, поэтому я тамошний намного несчастнее меня здешнего. Это я так считаю, так как Марта у меня тут есть. Но я, ну, который капитан корабля, ни о чем таком не знаю и, поэтому, вполне там счастливый. Лежу такой, заложив руки за голову, и смотрю в потолок. А за стеной моей каюты – открытый космос.

Ух ты, даже мороз продирает от такой мысли. Мельчайшая скорлупка, затерянная в безбрежности вселенной. Затерянная-то затерянная, конечно, да не совсем. Идем мы с важным заданием к определенному населенному миру. Чтобы, в общем, определить, понять до конца, а нужен ли этот убогий, нечистоплотный мир окружающему пространству. Ведь он выплевывает и выплевывает дерьмо вовне. Гадит, короче, заражает мерзостью все вокруг.

Я капитан, а мой друг – штурман. И лежу я сейчас такой в своей каюте и стараюсь заснуть. Ведь завтра предстоит тяжелый день. Лежу такой, лежу, а сна ни в одном глазу. И вот приходят мне мысли про мальчика, который вот тоже сейчас ворочается и пытается отрубиться. Ха-ха. А за стенами звезды и космическая пыль. А дальше – другая галактика, наш спутник, куда не так давно летала другая экспедиция. Ну, и куда полетим мы. После этого задания.

Крутятся видения. Исчезают. Наплывают. Снится какая-то мура. Как всегда, когда некая часть тебя бодрствует и не может отключиться полностью. Из одной ерунды проваливаюсь в другую. Из той – в третью. И так до бесконечности. Только ни замка, ни парка, ни старой громадной ели там нет. А, значит, нет и Марты.

Просыпаюсь весь мокрый. Как мышь. Рубашку хоть выжимай. То же самое с наволочкой и простыней. Выбираюсь из постели, сдираю с себя рубашку. А тем временем вдруг становится дико холодно, прямо трясти начинает. Пока меняю белье, даже зубы стучат. Что за фигня, честное слово. Отрубился полностью. Абсолютно ничего не помню. Спал часа два. И за эти два часа вымок так, словно меня окунули в воду.

Надо же было до такой степени провалиться. Просто в никуда. Полная бездна. И никакой Марты.

Еще только шесть. До побудки полтора часа. И, наверное, еще есть время. Наверное, она все еще ждет меня. Там, под старой елью. Ждет-то, ждет. Вот только я туда попасть никак не могу. И ощущение собственного бессилия буквально выворачивает мозги. Я не сумел, не смог попасть к месту встречи, и теперь непонятно, неизвестно, когда увижу Марту.

Глазам становится мокро. И горячо. И я в который уже раз с жестокой ясностью осознаю, что без нее невозможно уж совсем. Раньше хоть как-то можно было существовать. Пусть как механизм, как робот. Понуждая себя что-то делать, как-то реагировать на окружающую действительность. Но сейчас… Когда я знаю, что она есть. И что она рядом. Потерять ее было бы совсем уж немыслимо.

Закутываюсь с головой. Дышу в сложенные ладони. Моя любимая – единственное, что есть у меня в этой жизни. Единственное, ради чего можно продолжать притворяться и существовать дальше.

Звонит будильник. Затыкаю его. Минут пять лежу, не желая вставать. Не выспался, конечно же, вообще никак. В глаза словно песок насыпан. Рожу дерет. От слез, что ли. И нужно придумать что-то такое, что подняло бы меня из постели.

Вяло перебираю мысли, но все автоматически посылается куда подальше. И это плохо, ведь если не вести себя, как требуется окружающим, то потом будет только хуже.

Рисунок! Черт возьми, у меня же есть рисунок. Вскакиваю и трясущимися пальцами принимаюсь рыться в столе. И точно. Через минуту в моих руках уже лежит Марта. Едва набросанная, но четко угадываемая. Огромные удивленные глаза, глядящие внутрь себя. Чуть сжатые губы. Выбившаяся прядь волос. Это она, она, она!

Едва удерживаюсь, чтобы не прижать ее к груди. И не отпускать. Господи, когда в следующий раз мы увидимся, я так и сделаю. Обниму крепко-крепко и не отпущу. Никогда.

Кладу лист бумаги на стол. Чтобы не помять. Отхожу на шаг. И смотрю с расстояния. Как она говорила? Художник, которого знают за пределами галактики? Интересно. Может, мне что-то неизвестно о самом себе? Но… Но на рисунке Марта как настоящая. Только черты лица словно сквозь туман. И, может быть, их и не надо прорисовывать четче. Наверное, нужно оставить все, как есть. Вполне вероятно, что если проведешь более ясные линии, то что-то уйдет, отомрет, застынет. А тут – кажется, губы вот-вот дрогнут, произнося какое-то слово, а глаза вот-вот узнают меня, и в них засветится радость.

- Даня! – звучит совсем рядом с моей дверью. – Даня, ты знаешь, сколько времени?

Дверь распахивается, и я едва успеваю толкнуть заветный рисунок в ящик стола.

- Ты уже встал, милый? – от мамы пахнет сном и еще какой-то теплой дрянью. – А что это у тебя вид такой встрепанный? Что случилось? – она тянется ко мне ладонью.

И я вновь отшатываюсь. Как и вчера. И это снова ставит ее в тупик.

- Ты какой-то странный уже несколько дней, - озабоченно говорит она. – Что-то не то в школе?

Ну, не объяснять же ей, что после встречи с Мартой я уже мало в чем могу притворяться. Особенно туго идет с тем, насколько мне отвратительны прикосновения других людей. И их запах. Словно разбираю его по полочкам. Вот подложка – несвежее, не совсем здоровое тело. Пожалуй, капелька вонючего пота отца. И еще, э-э… Идиоты наверняка совокуплялись сегодня ночью. Ну, или пытались совокупляться. И вот еще запашок, противненький такой. Похоже, позже она помогала себе сама. Ф-фу! А чуть выше – сильная струя ночного крема. Мерзко сладкого, тяжелого. А сверху – запах не первый раз надетого халата.

Блин, меня сейчас вырвет.

- Милый, да что с тобой? – ей все-таки удается потрепать меня по голове.

Отскакиваю, как от удара. Прижимаю к груди сжатые ладони. Сердце колотится.

- Мама, отстань! Отстань! Я опаздываю. Ты не видишь? Уйди!

Она недоуменно замирает. Потом ее лицо искажается от обиды.

- Ты ей-богу доведешь меня до инфаркта! И разве так должен себя вести с матерью мой сын?

- Мама, не начинай, - прошу я, боком пробираясь к двери. – У меня крайне мало времени. Ну, посмотри же на часы!

Она что-то говорит вслед, но я уже несусь в ванную. Так, душ, бутерброд, несколько глотков обжигающего чая, чистая, но мятая, рубашка, галстук. Два раза провести пятерней по волосам, вкривь-вкось одеться.

И вот бегу по заснеженным улицам. Всю ночь, видимо, шел снег. Может, из-за этого я и не мог никак уснуть. Белые шапки на деревьях, карнизах, скамейках. Даже на тротуарах он еще не успел прокиснуть. И было бы у меня хоть чуточку времени, я бы притормозил. И полюбовался. Но его нет совсем. Неловко надетый носок натирает палец, под кое-как намотанный шарф задувает ветер. Мерзнут руки, так как варежки в спешке забыты дома.

За две минуты до звонка влетаю в школу. Проношусь в раздевалку. И с последними переливами этого самого звонка вваливаюсь в класс. Там тишина. Как, впрочем, и всегда на уроках Гадюки. Даже на роже Макиной застыла гримаска, призванная изображать безысходность. Мельком смотрю на Завьялова.

Похоже, сегодня он тоже плохо спал. На щеках нет румянца, всегда присущего ему. Да и все лицо как-то помято. Глаза без задора. И на мое приветствие он вяло кивает. Может, родители все-таки устроили ему взбучку?

- Good morning, - царственной походкой вплывает Гадюка, обводит пустыми глазами класс; все вскакивают. – Sit down, please, - поводит она ладонью вниз.

Мои одноклассники с грохотом опускают зады на стулья. А Гадюка делает несколько мелких шажков вперед, потом назад. То ли демонстрирует новую прическу, то ли юбку. А, может, и туфельки. Или просто, по своей гадючьей манере, свивает, развивает кольца. Поджидает жертву.

Она вообще довольно миниатюрна. С маленькими ручками и ножками, с выхоленным тельцем. И большими, вытянутыми к вискам глазами. Которые абсолютно мертвы. Как у рыбы, честное слово. Ну, или у змеи.

- Ну, что ж, - говорит она по-русски. – Кто у нас сегодня дежурный? Ты, Мальцева? Почему доска не протерта.

Я, как, думаю, и остальные, тут же перевожу взгляд на доску. Доска себе, как доска. Ну, не идеальна, конечно. Но назвать ее не протертой не то, чтобы преувеличение, а, так сказать, наглая ложь. Однако Гадюка сегодня, похоже, еще не имела счастья сцепиться с кем бы то ни было, и яд, видимо, душит ей зоб. Или что там у змей.

- Иди-ка, иди-ка сюда, Мальцева. Давай ближе.

Мальцева – типичная русская матрешка с длинной русой косой – робко переступает по направлению к Гадюке, тоже, наверное, подозревая неприятность. И не успевает она оказаться в зоне доступности учительницы, как та мгновенно и крепко – будто всегда только это и делала, хватает ее за косу, наматывает на свою миниатюрную руку, подтягивает к лицу, принимающему в этот момент просто сатанинское выражение, и шипит:

- Быстро протерла доску, Мальцева! И чтобы мне блестела! Чтобы блестела! И чтобы такое в последний раз. Ты поняла меня, Мальцева? – она отпускает косу.

Бедная Надька, на глазах которой тут же показываются слезы, всхлипывает. Будто во сне нащупывает тряпку и, пятясь, вываливается из кабинета.

Гадюка опять обводит класс мертвящим взором, чуть усмехается и царственно проходит к столу.

Никому другому такое поведение не сошло бы с рук. Никому другому, но только не Гадюке. Никто и не пикнет про этот инцидент. Хотя, даже если бы и пикнул, никакого толку бы не было. Ведь всем отлично известно о куче подобных случаев. И что? Да ничего, черт побери.

Муж у Гадюки – первый преступный авторитет в нашем городе. Который, по сути, и рулит всеми потоками – финансовыми там, ресурсными, управленческими. А Гадюка у него – любимая жена, холимая, лелеемая. Думаю, даже если ей насолишь и после этого свалишь куда-нибудь подальше, этот самый муж и там тебя достанет. Вот и ведет она себя так, как ей заблагорассудится, не считаясь ни с кем и ни с чем.

Видел я его пару раз. Ну, сморчок сморчком. Но взгляд цепкий, жестокий. А сам он такой юркий, ну, прямо хорек. И она с ним на людях просто уси-пуси. Не знаю уж, как там у них без свидетелей, конечно.

Короче, весь урок все сидят особо, так сказать, вздрюченные. Наверное, если б комар пролетел, было бы слышно. И одна часть моего мозга внимательно отслеживает происходящее, чтобы не попасть впросак, зато другая – непрерывно думает о Марте.

Ведь она ждала, наверняка ждала под той старой елью. Всю ночь. А я не пришел. Не смог. И как она там сейчас, мне неизвестно. Что делает? О чем думает? Какое у нее выражение лица? Кстати, о лице Марты. Куда ни посмотрю, оно протаивает сквозь действительность. Словно растворяет ее, проникая откуда-то оттуда сюда.

Так-то оно так, да только прикоснуться к нему невозможно. Марта будто здесь и не здесь. И этот факт буквально сводит с ума. Хочется взять ее за руку. Посмотреть в глаза. Услышать голос.

Поворачиваешь голову, лицо протаивает. Но на самом деле Марты тут нет! И, получается, как будто я все это сам себе придумал. Навообразил, как делал уже не единожды. И здесь, в этом мире, ее нет. Одна моя фантазия. Мечты.

Уф, даже жарко становится. Ослабляю узел галстука, чтобы он меня не придушил. Блин, вот кто поручится, что та наша встреча и тот наш разговор были в действительности? Кто сможет уверить, что все это не то же самое, как и с капитаном? С двойником тем же? Ведь с ним-то я тоже разговариваю, встречаюсь. В детстве он вполне реально был участником моих игр. Точно? Почему же не заключить, что с Мартой все просто пошло несколько дальше? И теперь я не только разговариваю и вижу кого-то вымышленного, но даже и чувствую его.

Как мне забыть прикосновение ее руки? А наше столкновение, когда я влетел в нее, как баран?

Но ведь придуркам тоже много чего кажется. Что-то я такое слышал, что свои фантазии они могут принимать за настоящих людей, которых нет в действительности. У них даже отношения с ними бывают.

- Дементьев! Stand up!

Тут же в мой бок вонзается локоть Макиной. И ее можно понять - злоба Гадюки обычно имеет свойство переноситься и на окружающих эпицентр лиц. Встаю, стараясь не смотреть в глаза учительницы. Ее мертвящий взгляд вполне способен лишить воли. И даже, наверное, выпить жизненные соки.

- What are you doing? – Гадюка слегка прищуривается, ее рот презрительно кривится, а коготки принимаются постукивать по нашему с Макиной столу.

- I'm thinking. About the theme of this lesson, - стараюсь говорить твердо, чтобы она не учуяла слабину и не вцепилась мертвой хваткой. Мне и с Педрилой проблем хватает.

- Really? – преувеличенно удивляется учительница, дробь коготков наращивает частоту.

- Absolutely right.

Ее ноздри начинают чуть заметно вздрагивать, а волна злобы буквально захлестывает меня с головой. И от этого все мое тело принимается мелко подрагивать, словно оно едва ли в силах вынести этот поток.

И тут, в этой мертвящей тишине, вдруг слышится едва уловимое пиканье нажимаемых кнопок. Голова Гадюки мгновенно дергается.

- Put your phone away, stupid fool!

Осторожно поворачиваю голову и вижу красного, как рак, Петрова, который судорожно пытается засунуть смартфон в сумку. А он все не лезет и не лезет.

- Stand up, idiot! – подскакивает к нему Гадюка.

Вернее, не подскакивает, а переползает. Но так стремительно, как умеют делать только ядовитые змеи. Дурак Петров поднимает свой тощий зад и от нервности, что ли, начинает дергать дебильную крашеную челочку.

Именно это, видимо, окончательно выводит училку из себя. Она на пару секунд вперяется в его рожу, замирает. Отчего тот бледнеет. А затем впечатывает ему пощечину.

Удар получается хлестким. Звонким. Отчетливым. И на белой щеке сразу же появляется яркий след – отпечаток маленькой, но уверенной руки.

Химию и биологию отсиживаю, как во сне. Меня не покидает ощущение нереальности, ну или не вполне реальности, происходящего. Словно я нахожусь здесь и одновременно где-то еще. В моем телефоне есть номер Марты. Я проверил это уже раз десять, не меньше. Но кто поручится, что я не вбил его туда сам, взяв, так сказать, из головы? Машинально беру карандаш и принимаюсь тыкать острием в ладонь. Сильнее и сильнее. Так, что еле заметные сначала отметины становятся глубже и глубже, грозя перерасти в ранки.

- Ты совсем сдурел, что ли? – шипит Макина. – Отдай карандаш, придурок!

Скашиваю на нее глаза. Ее нос сморщен, верхняя губа хищно приподнята, зрачки угрожающе сведены к переносице. Я ее раздражаю. Ладно. Впрочем, себя – тоже. Что толку колоть тело ножом или резать бритвой вены? Идиотизм. И обезьяна Макина в этом права. Надо уж так, чтобы сразу и наверняка. И чтобы не больно.

Непонятно, зачем я втыкал в кожу это острие. То ли проверял болевые ощущения, то ли хотел почувствовать себя настоящим.

- Слушай, тебе лечиться надо, - соседка поправляет золотую цепочку на шее, приглаживает волосы.

И становится похожей уже не на макаку, а на мерзкого богомола. Только с крошечными глазками. Я отшатываюсь, смаргиваю. И с облечением чувствую, что двойственность миров начинает разрушаться. Два мира сливаются в один. Вот этот. Где есть обезьяноподобная Макина и злобный петрушечный Гоблин. Скачущий сейчас где-то в конце кабинета. И где… Где, наверное, вовсе нет Марты…

Шило втыкается мне в грудь. Снова и снова. Заставляя задохнуться. Согнуться пополам. Прижимаю руки к ранам. И удивляюсь, почему они не окрашиваются красным. Почему кровь алой лентой не выплескивается на стол.

- Ты окончательно спятил, - выносит вердикт соседка.

Спасительным звуком врывается в мою черно-красную пелену боли звонок. И я падаю щекой в раскрытую тетрадь.

Глава 16

- Я сегодня почти не спал, - говорит Андрюха. – Все думал про то, что ты говорил.

Мы идем вместе из школы. Я – помахивая портфелем. Он – угрюмо уставясь под ноги.

- А почему? – пытаюсь проявить интерес. А сам все думаю, не зайти ли в то крошечное кафе и не спросить ли о девчонке, что была (или не была) со мной. Может, я и сам-то вообще не был в том кафе. А только представил. Как представляю раз за разом и все отчетливее и отчетливее свой корабль, друзей, коллег и тамошнюю жизнь.

- Данилка, да что с тобой?

Поворачиваю голову и натыкаюсь на Андрюхин встревоженный взор.

Правда, можно еще позвонить. Проверить, так сказать, в лоб. Но ведь Марта твердо сказала не тревожить ее до конкурса. Хм, да и есть ли сам-то конкурс?

- Данька!

И получаю увесистый тычок в плечо. Даже отступаю на полшага.

- Чего дерешься? – взглядываю я на Андрюху.

- А ты чего не отвечаешь? Все молчишь. И типа совсем не здесь. Прямо как зомби. Даже не по себе, - он ежится, сдвигает свою смешную шапку назад, отчего его светлый чуб окончательно вырывается на свободу.

Под неярким солнцем волосы переливаются, отдавая в рыжину. И выглядят почти золотыми. Я рассматриваю Завьялова, словно вижу его в первый раз. Светлые глаза в густых ресницах, немного вздернутые брови, придающие ему выражение, будто он всегда несколько удивлен. Нежный румянец. Четкая линия губ. Острый подбородок.

- Ты чего??

- Знаешь, у тебя очень фактурное лицо, - медленно говорю я. – Мне обязательно нужно будет тебя порисовать.

- В каком смысле? Зачем? - он засовывает руки в карманы и пожимает плечами.

- В изостудии нам дали задание нарисовать портрет современника. Звучит, конечно, по-дурацки. Но не в этом суть. А в том, что именно сейчас я понял, что ты и являешься тем самым современником. Ну, тем, кого мне и хочется нарисовать. Не Макину, не Трухова. Ну, и не Петрова, ясно.

- Ты думаешь? – его брови еще больше вздергиваются.

- Да. Однозначно. Так что ты спрашивал?

На солнце набегает туча. Начинает сыпать густой снег. И почти мгновенно мы погружаемся в сумрак.

- Ничего себе, - говорит Андрюха, поднимая глаза вверх. – Какой снегопад. А ведь совсем недавно было так солнечно.

- Вот так и жизнь человека, - не знаю, к чему выдаю я. – Жив, жив, а через мгновение мертв. И зачем жил, дергался, мельтешил? Броуновское движение.

Он смотрит на меня, потом отводит взгляд.

- Вот я и рассказывал тебе, что совсем не мог спать. Все мысли эти не шли из головы. Ну, о собственной бессмысленности, тоске навозного червя. И о желании стать бабочкой. Красивой, замечательной и умеющей летать.

- Или космическим лучом, - еще более неожиданно для себя продолжаю я.

- К-каким лучом? – запинаясь, спрашивает он, и в глазах его что-то проскальзывает.

Что-то сродни тому, что вчера вечером я заметил в глазах мамы. Неужели они все действительно считают, что я реально спятил?

- Ну, тем, что представляет собой пучок элементарных частиц, которые двигаются с высокими энергиями в космическом пространстве. Разве ты еще не читал? Ведь это крайне интересно! Они свободны, абсолютно свободны. Летят сквозь пространство…

- Наверное, интересно. По крайней мере, ты так говоришь, что после твоих слов хочется прочитать сразу все.

Космические лучи. Да уж… Может, двойник как раз и пытался сообщить мне, что чтобы освободиться, я тоже должен стать тем самым лучом? Вернее, что по сути своей я им и являюсь, но просто пойман, закабален в белковом теле. Иначе зачем он неоднократно втолковывал мне, что я луч? Но не просто луч, получается, а космический. Ведь двойник-то сам тоже приходит из космоса.

- Нет, с тобой сегодня точно что-то не то, - Андрюха легонько касается моей руки пальцами в шерстяной перчатке.

Странно, что мне не противно. Может быть, не противно потому, что это не прикосновение голой мерзкой кожи? Видимо, да. Хотя и сам Андрюха какой-то не противный и не вызывает отвращения, как почти все остальные. Ладонь у него всегда сухая. И теплая. С ним даже за руку здороваться вполне можно.

- Вот я все думаю, - говорит он, отмахиваясь от снежинок, усиленно сыплющихся нам в лица. – А вот любовь, ну, она вот, интересно, может как-то избавить от безысходности. От бессмысленности там.

Надо же, куда его повернуло. Даже странно. Ну, для пацана, то есть. Не мозги, не удачливость, не самоуверенность. А…

- Не знаю, честно говоря, - начинаю помахивать портфелем сильнее. – Не уверен.

- Ну, как? – он недоуменно щурит глаза. – Ты же встретил свою любовь. Верно? Так появился ли в твоей жизни смысл?

- Слушай, Андрюха, я не знаю, что такое любовь. Вся та мура, которую под этим словом подразумевают, не стоит выеденного яйца. И ни вдохновить, ни придать смысл не может. Точно.

- А Марта? – Андрюха даже останавливается.

Я тоже торможу, начинаю сгребать ботинком горку снега. Потом поднимаю голову и смотрю на своего собеседника.

- Марта - это да, - медленно произношу я. – Марта – моя любимая. Мы словно созданы друг для друга. Точно. И без нее мне теперь уж вообще никак, - я сглатываю. – Без нее только смерть.

- Ну вот! – он улыбается мне.

- Но любовь ли это… Даже не знаю. Может, все это называется другим словом. Которое мне не известно. Или которого просто нет в нашем лексиконе.

- Ну, вот ты встретил девчонку, - начинает он.

- Да какая разница, девчонка она или нет? – прерываю я его.

- Т-то есть, как? – он снова останавливается и пожимает плечами. – Не хочешь же ты сказать, что мог бы такое же почувствовать к пацану?

Я долго гляжу на него, Андрюха даже краснеет. А мне становится его искренне жаль. Ведь вот не противный он, не дурак. И хоть и чуточку, но отличается же от всех остальных. А такие шоры.

- Ты чего? – спрашивает он и натягивает шапку глубже на уши.

- Мы ведь уже затрагивали эту тему. Пусть и вскользь. Точно?

- Ну, - соглашается он, немного подумав.

- Мне все равно, мальчик она или девочка.

- Это к-как?

- Ой, блин, боже ж ты мой! – я вдруг ощущаю себя безмерно уставшим и таким старым, словно мне лет сто, не меньше. – Ну, не собираемся же мы с Мартой совокупляться-то! Сколько повторять?

- Да ты успокойся, не нервничай, - несколько пугается он.

- Неужели ты считаешь, что абсолютная идентичность, ну, может, именно это и есть та самая любовь, зависит от наличия или отсутствия у твоего любимого каких-то там дырок или отростков? Вот нет у человека определенной дырки, и я его ни за что не полюблю! Так, что ли, по-твоему??

Андрюха в немом изумлении таращится на меня. Хлопает ресницами.

- Тоска-то какая, блин! – меня, по-моему, даже передергивает. – Ты в лицо человеку смотри, в глаза его. В душу! – опускаю руки, вяло потираю ладони в перчатках. – А не на то, можно ли ему что-то куда-то засунуть. То, о чем ты говоришь, называется похотью. И ничем не отличимо от инстинкта размножения других животных на этой планете. А к идентичности и неразъединимости двух существ не имеет ну никакого отношения! Да выгляди Марта как угодно, хоть кожаным мешочком или чудищем с щупальцами, - тут я начинаю смеяться - Она все равно остается Мартой. Тем созданием, с которым у нас и мысли одинаковые, и интересы. И вообще все. С кем я неразделим.

Завьялов молчит. То открывает рот, видимо, собираясь что-то сказать, то закрывает его.

- Вообще, - продолжаю я. – Мне кажется, что деление на пол есть только в нашем мире. Так было сделано каким-то идиотом для лучшего, с его точки зрения, размножения. Наверное, в безбрежном космосе ничего подобного больше нет. Как нет и этого дурацкого деления на «мужскую и женскую энергию». Умора! Надо же было такое выдумать.

- Блин, какой же ты все-таки странный, - наконец выдавливает он.

- Ну, не знаю. Наверное, есть куча людей, которые считают примерно так же. То, что я их не встречал, не означает, что их нет.

Сбитый с толку Андрюха так и не находит ничего путного в ответ. И расстаемся мы почти без слов. Он идет домой, а я в то кафе. В «Ро».

Там, как и в прошлый раз, почти никого. Но обстановка знакомая. Значит, уж я-то тут точно бывал. Прохожу к витрине, где выставлены разные пирожные. Делаю вид, что рассматриваю. А сам кошусь на официанток. Ну, или как их там назвать, не знаю.

Девчонки совсем незнакомые, не те, что были в прошлый раз. Получается, спросить мне будет не у кого. Ладно.

- Пожалуйста, чашечку «Варусси», - говорю я. – И эклер с шоколадным кремом.

Та, что стоит за кассой, согласно кивает. Другая тут же принимается готовить кофе. Ага, ничего неожиданного. Такой кофе действительно есть в ассортименте. Хотя до нашей с Мартой встречи я о нем и не слышал.

- Присаживайтесь, - предлагает та, что за кассой. – Как будет готово, мы вам принесем.

Снимаю пальто. Долго разматываю шарф. Стряхиваю снег с шапки. Потом сажусь за тот самый столик в углу. Кладу руки на стол. Поворачиваюсь к окну. Метет так, что захватывает дух. Сплошной стеной. В стекло щедрой рукой бросают снежинки. Они на мгновение будто прилипают – при желании можно даже рисунок рассмотреть. И тут же их относит в сторону. Но другая партия, дождавшаяся наконец своей очереди, не медля припечатывается к блестящей поверхности вслед за теми.

Игра этих узоров просто завораживает. Не оторваться. И в какой-то миг мне начинает казаться, что они складываются в очертания лица. До боли знакомого и родного. Складываются. И рассыпаются. Складываются и рассыпаются. И вползает такая тоска по Марте, что начинают дрожать пальцы.

- Вот, молодой человек, - ставят передо мной поднос. – Ваш «Варусси» и эклер с шоколадным кремом. Все правильно?

Киваю, не в силах выдавить ни слова. Расстегиваю воротничок рубашки. И стараюсь не смотреть на место напротив. Где в прошлый раз сидела Марта. Моя Марта. Моя любимая. И где сейчас до невыносимости пусто.

Горло еще больше сжимает спазм. Я как придурошный рву замок портфеля, выхватываю телефон. Провожу языком по пересохшим губам. Быстрым шагом, почти бегом, устремляюсь вон из кафе, на улицу. И там, оплевываемый со всех сторон густым снегом, нажимаю на заветный вызов.

Идет длинный гудок. Один. Другой. Третий. Сглатываю. Ладони становятся мокрыми. И я уже не понимаю, трясет меня от волнения или от холода.

- Да, - наконец раздается голос, и я чуть не роняю телефон. – Что случилось, Гарвей?

Облизываю губы. Тело дергает так, как, наверное, у прошитого током. Одновременно хочется скакать от радости и сворачиваться от боли. От той боли, которую вызывает столь непримиримое несоответствие близости ее родного голоса и ужасающего отсутствия самой Марты рядом.

- Марта, - сдавленно говорю я и замолкаю. Горло пережимает так сильно, что через него буквально не вытолкнуть ни слова.

- Что? Что случилось? – в ее голосе появляется тревога. – Ты вчера не пришел, я беспокоилась.

Немыслимый восторг океанской волной захлестывает меня с головой.

- Марта. Марта. Марта. Марта, - твержу я, как сумасшедший. – Невозможно без тебя. Слышишь? Невозможно!

- Ну, ну, - ласково говорит она, и кажется, что ее рука гладит меня по голове. – Перестань. И мне плохо. Просто невыносимо, - в ее горле тоже словно пересыхает. – Нужно подождать. Нужно просто немного подождать.

- Марта…

- До встречи под старой елью, Габриэль, - она наверняка улыбается.

- Постой! Погоди! Не вешай трубку.

- После конкурса. Слышишь? После конкурса. А пока – до встречи.

- Марта!!

- Любимый…

- Марта!!! – ору я.

Короткие гудки. Тишина там, где только что был ее голос. И такое отчаяние, что из глаз тут же брызжут слезы.

- Невозможно, невозможно, невозможно, - бормочу я.

Боль рвет грудь. И я притискиваю сжатые руки. Чтобы хоть немного унять. Убаюкать.

- Парень, ты рехнулся, что ли? – толстая тетка с кошелкой стоит прямо напротив меня. – Уже пять минут на тебя пялюсь. В такую-то погоду вмиг воспаление легких схватишь. С девчонкой, что ли, поругался? – участливо интересуется она.

Кидаю на нее взгляд и дергаю дверь кафе. И, уже стоя там, вытаскиваю платок. Вытираю лицо, мокрое от растаявшего снега и слез. Здесь так тепло, что мне вдруг становится ясно, что замерз ну просто до невообразимого состояния. Наверное, действительно чуть не до воспаления легких.

Сгорбившись, иду в свой угол. Прихлебываю остывший кофе. И, чтобы согреться, заказываю горячий, обжигающий чай с лимоном и корицей.

Вот что бы на моем месте сделал настоящий мужик? Племенной, так сказать, самец-осеменитель? А? Вот начхал бы он на все. Верно? Положил бы, так сказать, с прибором. Разыскал бы, схватил за волосы и отволок. В свою пещеру.

Да только так нельзя. Вообще. Никак. Поступить хотя бы в тысячной доле так - означает конец. Всего. Навсегда.

Да и сам-то я напоминаю этого самого настоящего мужика в той же степени, как птица бегемота.

Надо же. Нам обоим настолько плохо. Ну, что кошмар полный. А Марта, руководствуясь какими-то своими соображениями, не стремится этот невыносимый круг разорвать. Наоборот укрепляет его. Она говорит «подожди». Она говорит «нужно сыграть так, чтобы то, что я слышу и чувствую, услышали и почувствовали те, кто будут сидеть в зрительном зале». И для этого она работает и работает. Как проклятая. И отодвигает. Нас обоих. На время.

Стискиваю зубы, чтобы не дать вырваться воплю. Что крутится и крутится у меня внутри. Всовываю в рот эклер. И принимаюсь жевать. И глотать, и давиться. Чтобы затолкать, запихать этот крик обратно.

Пора домой. К рисунку. К окну. К альбомам. Пора. Чтобы не свихнуться от боли.

Медленно и очень тщательно одеваюсь, чувствуя недоуменные взгляды официанток. Да уж, сегодня им будет что рассказать своим знакомым. Про идиота, который пялился, пялился в окно да и выбежал в одном пиджаке наружу. А там метель – стеной. А там холод – в минус. А он без шапки, без пальто знай себе по телефону треплется. Потом вернулся, рожа мокрая, и сам будто по башке ударенный. Так и не отошел. Занятно, правда? «Клево»!

Вечером в интернете отыскиваю тот самый конкурс, который действительно сейчас идет. Вернее, проводится. Имени А.Вейсмана. Выдающегося скрипача, почившего уже, так сказать, в бозе.

Хорошо. А это означает, что через три, максимум, четыре дня, ну, когда этот самый конкурс уже закончится, Марта сама позвонит. Нужно только выдержать. Перекантоваться как-то. Конечно, если бы я мог управлять снами, мне бы и горя было мало – встречался бы с ней в нашем парке. Ну, у замка. И помнил бы потом обо всем этом. Но только как настроиться, чтобы туда попасть?

Когда мы были вместе, и Марта рассказывала обо всем этом, я почти видел и замок, и сосны. И ее саму. Там. Запыхавшуюся от быстрого бега. С глазами, как две вселенные.

Но… Пора спать. Давно пора спать. Лампа тускло светит на край стола. А рука сама так и тянется к ящику. Чтобы вынуть рисунок. Чтобы вынуть.

Но я не решаюсь. Я боюсь. Что увидев ее, зайдусь в крике, не смогу. Ведь тут, настолько близко, будет и она, и в то же время не она. И пальцы коснутся лица. Но не настоящего, а нарисованного.

И все-таки не выдерживаю. Быстрым движением дергаю ящик, нащупываю лист бумаги и выдергиваю его наверх.

Боже мой! Глаза на половину лица. Глядящие не на собеседника, а вовнутрь себя. Чуть сжатые губы. Разметавшиеся волосы. Тонкий овал лица.

У меня перехватывает дыхание. Смотрю и не могу наглядеться. И чем дольше гляжу, тем больший ком встает в горле.

Из коридора доносятся легкие шаги. Словно кто-то крадется на цыпочках. Резко выключаю лампу и замираю, готовый при первом скрипе двери нырнуть в постель. Шаги затихают прямо напротив моей комнаты. Наверное, там пытаются различить, сплю я или нет. Ага, вот мама (а то, что это именно она, нет сомнений) по-прежнему почти неслышно идет обратно.

А я со стоном валюсь на кровать. Нет ничего. Ни прошлого, ни будущего. Ни планеты, ни мира. Нет вообще никого. Нигде! Никогда!

Есть только Марта. Марта и я. Мы…

Плывем в идущем волнами пространстве-времени. Как в океане. Он теплый, искристый. Почти живой. Такой до невозможности свежий. Словно ветер. Переливающийся разноцветными точками. Обхватывающий нас. Несущий. И в то же время подчиняющийся малейшему движению наших пальцев. Наших мыслей. Чувств.

Марта чуть впереди. Она оборачивается. И я в какой уже раз будто столбенею от ее лучистых глаз. И вдруг очень четко понимаю, что да. Именно это и есть любовь. Она внутри меня. И снаружи. Везде. Повсюду. Но главное – она мой стержень. Тот, что является основой меня. Не тела, не разума, а именно меня. Какой-то сущности, что может жить где угодно, как угодно. Но оставаться мною…

Просыпаюсь весь мокрый. Хотя лежу без одеяла, поперек кровати. Ведь я хотел лишь прикорнуть, отдаться, как дурак, отчаянью. А сон настиг меня так внезапно. Как дурман. Нет! Как волшебство.

Сдираю рубашку и перекатываюсь к стене.

На моих руках, на всем теле до сих пор дыхание океана. Нежная податливость его струн. Легкая дрожь измерений. Изгиб времени.

А в глазах… В глазах – Марта. Видимая столь ясно. Хоть закрой веки, хоть открой. Словно она минуту назад была рядом. Словно она и сейчас здесь.

- Марта, - шепчу я и хочу обнять.

Но мои ладони встречают пустоту. Снова и снова. И боль отсутствия опять прошивает насквозь.

Только на мгновение. Ведь затем я вижу родное лицо. Очень близко. А по моей щеке будто проводит пальцами незримая рука.

Будильник рвет тишину. Дергаюсь, пытаюсь нащупать его и затыкаю. А сам лежу. Улыбаюсь. И стараюсь вспомнить, удержать.

Бесспорно, в парке под старой елью я не был. Однако сегодня Марта в конце концов дождалась меня. Так или иначе.

- Так или иначе, так или иначе, - бормочу я как болван.

И улыбаюсь. Нужно прожить этот день. И следующий. И, наверное, еще один. Это долго. Безмерно долго. Но! Вполне можно представить, что сегодняшний уже прожит почти наполовину. Ведь эту половину Марта была со мною, а я – с нею.

- Даня! Даня! – дверь в мою комнату открывается, вспыхивает свет. – Да что с тобой такое последнее время? – мама обеими ладонями потирает заспанное лицо, щурит глаза. – Который раз ты уже просыпаешь?

- Да я не сплю, мам. Так. Лежу. Вставать неохота, - закидываю руки за голову.

- Как так «неохота»? – вполне натурально изумляется она. – А как же школа?

- Ну, и что «школа»?

- Как это «что»?? Не выучишься, никуда не поступишь. Никуда не поступишь, не будешь иметь хорошей работы. Не будешь иметь хорошей работы, на что собираешься жить?

- Четкая цепочка, - соглашаюсь я. – Без изъянов. Но как на каторге, честное слово.

- Ты видишь, сколько времени?

Мама не дает вовлечь себя в дискуссию, и она абсолютно права. Так как знает, что в равном бою - проиграет. Аргументы ее будут не точны или бессмысленны, а спор очень скоро превратится в перепалку.

Со вздохом встаю. Иду в душ. Завтракаю. Одеваюсь. А сам все вспоминаю наши сегодняшние встречи с Мартой. И улыбаюсь. Как дурак.

- Ты чего все время улыбаешься? – настороженно интересуется мама.

Странный вопрос, верно? Неужели принято всегда выглядеть выходцем из могилы?

- А что? – спрашиваю я в ответ, поглубже нахлобучивая шапку.

- Мне кажется, ты издеваешься надо мною.

Интересный какой поворот. Еще одно свидетельство того, что человек прежде всего думает исключительно о себе. И любые действия или проявления эмоций со стороны других он непременно связывает со своей персоной.

- Ну и зря, - пытаюсь я справиться с губами. – Просто вчера переборщил с герадоном.

- Как это? – она вытягивается в мою сторону, и сразу становится похожей на ищейку, старающуюся взять след.

- Шучу, - концы моего рта неудержимо ползут вверх. – Мам, я жутко опаздываю. Извини.

И вот несусь. Где оскальзываюсь, где пробираюсь по колено в ледяной каше. Шарф выбивается из-под воротника, и за шиворот задувает ветер. Но мне скорее жарко, чем холодно. Сегодня первым уроком физика, и вваливаться к Сандосу в класс после звонка совсем не хочется. Сандоса, все-таки, я уважаю, как ни крути.

Бегу, бегу, думая, как бы не опоздать. И параллельно - о законах сохранения в механике, об энергии теплового движения. А через все это толчками пробивается радость. То там, то сям всплывают мысли о Марте. То так, то этак на окружающем фоне проявляется ее лицо. И в этот момент мне кажется, что мое собственное - приобретает совсем уж щенячий вид.

Пытаюсь придать себе серьезное выражение, хмурю брови, закусываю губы. Но тут, через дорогу от школы, слышу звонок.

Весь мой день проходит словно в тумане. Я как-то даже глупею. И слава богу, что нет ни контрольных, ни самостоятельных. И что никто не вызывает меня к доске. Хотя некоторые из учителей косятся в недоумении, но сегодня нет ни английского, ни географии, ни биологии. А, значит, нет никого, кто поспешил бы воспользоваться моим неловким положением и устроить неприятность. На переменах ухожу в дальний коридор, чтобы уж точно никто не пристал. Ни с дурацкими разговорами, ни с дебильными вопросами. В моей душе радость. Огромная, всепоглощающая, занимающая всего меня целиком. Но на дне этой радости – густая взвесь страха. Я слишком счастлив. Слишком. А сраные боги такого не прощают. В их понимании простой смертный не может испытывать ничего подобного.

Хоть я и не верю ни в каких богов, однако морду бы им начистил. Точно. За их злопамятность и тупость.

Смешно, честное слово. Ведь дело-то совсем не в этом. Ну, а в том, что почему-то в нашем мире за любой большой радостью следует несчастье или горе. Словно ты разом выбираешь положенный тебе лимит всего хорошего, и теперь на твою долю остаются только дерьмо и мрак.

И мне страшно. Страшно больше никогда не увидеть Марту, не услышать ее голоса. Потерять ее. А без нее-то вот уже вообще никак. Невозможно.

Но лучше не думать! Не думать… Ведь и мысли обладают определенной вещественностью. Кто знает, не сами ли мы навлекаем на себя те или иные неприятности?

Приваливаюсь грудью к подоконнику, вглядываюсь в заснеженную пустоту за окном. И вновь на меня накатывает радость.

Там, в этом океане, были только мы вдвоем. Только нас двое. Марта и я. И еще - ощущение не знающей границ гармонии. А здесь, без Марты, все кажется пустым никчемным сном. И хочется проснуться. Туда.

- Ты что это тут прячешься?

До чего все-таки у Лекалова противный голос. Как у какого-то мерзкого скопца или дьячка. Хотя вот ни того, ни другого я никогда не видел. И уж тем более не слышал.

- Почему не отвечаешь?

Его гадкая и наверняка влажная ладонь ложится мне на плечо. Я отклоняюсь в сторону, чуть разворачиваюсь к нему. Ну отчего люди не хотят оставить друг друга в покое? Какое этому дурацкому Антону до меня дело? Вот не раз уже замечал, стоит тебе уединиться, как обязательно кто-нибудь припрется и пристанет. Словно в самой человеческой природе заложен запрет на отклонение от стадности.

Его рожа излучает доброжелательность, губы растянуты в улыбке, а вдоль воротника рассыпана перхоть. Равномерно так. Будто специально выверено. В дополнение - попахивает ногами. Старым потом. И еще противно так изо рта.

- Я за тобой специально слежу. Ты уже третью перемену здесь торчишь, - тон Лекалова доброжелателен ничуть не меньше, чем общее выражение лица. – Ты даже обедать не ходил. Что-то случилось?

Единственный, кого бы я не послал – это Андрюха. Но в нем как раз есть некая деликатность – ведь вот он-то сегодня даже не подходит, не заговаривает. Хотя, может, ему просто не до меня.

- Ты сегодня особенно странный. Неужели тебя без экзаменов приняли в Оксфорд? – в его голосе появляется язвительность, а в глазах – патока.

За людьми хорошо было бы наблюдать со стороны, находясь за толстой стеклянной перегородкой. Как в виварии. Но так… Быть постоянно среди них…

- Ты ведь у нас первый ученик, не правда ли? – он поправляет галстук, не отводя от меня взор.

Господи, почему бы ему не заткнуться?

- Слушай, а почему бы тебе в конце концов не заткнуться? – говорю я ему.

- Ф-фу, как грубо! – поднимает он брови в деланном возмущении. – Неужели это все, что ты можешь сказать в ответ на мою заботу?

Ну, он и «фрукт». Этот Лекалов. Как помои. Пристанет, не отвяжешься. И никак потом не отмыть.

- Займись лучше своей Верочкой. Или Наденькой. Ну, той. Из параллельного класса. Наверное, она будет просто счастлива, - я хмыкаю. – В отличие от меня.

Делаю шаг в сторону и пытаюсь обогнуть этого прилипалу. Но он хватает меня за рукав.

- Как ты невежлив, Дементьев.

Зато мне как противно, ужас. Пиджак сейчас точно не отчистить.

- Отвали! – говорю я и с силой выдираю руку из его цепких пальцев.

Мутная волна страха, пробужденная вонью этого дурака, поднимается со дна души. Непонятно как, но он изгадил мою радость. Нарушил ее чистоту и свет.

- Еще пожалеешь, Данечка…, - с издевкой договаривает Лекалов.

Я останавливаюсь. Меня охватывает ярость. Практически неконтролируемая. Единственный удар. В морду. В эту кривящуюся противную морду. Один удар. Один. Ему хватит.

Делаю несколько глубоких вдохов. Облизываю губы. Сглатываю. И говорю:

- Отвали.

Глава 17

Лежу, пялюсь в потолок. Опять мучает бессонница. А рой мыслей так и кружит, так и кружит в голове, не давая отключиться.

Осталось прожить еще один день. Ну, от силы, два. И Марта позвонит. Не может не позвонить.

Но радость истаяла. Словно снег под лучами яркого весеннего солнца. Тот самый снег, что уже потемнел от людской грязи и нечистот.

Мы были вместе. И так счастливы.

Но это было вчера. А сегодня я никак не могу уснуть. И это значит, что встреча откладывается. Или ее не будет вовсе.

Кручусь, верчусь. То так положу подушку, то этак. Потом не выдерживаю, встаю. Просовываю ноги в тапочки. Медленно иду к окну, отдергиваю штору.

Звезды в извивах облаков. То наползающих. То отступающих. Луны нет. Наверное, новолуние, что ли.

Прикладываю пальцы к холодному стеклу. Вглядываюсь в глубь той стороны. Тихо, темно. Подергивающиеся огни города внизу. И никакого двойника. Никто не летит навстречу. Не ищет моего взгляда. Не согревает ладони. И вид за окном сегодня совсем не похож на галактику. Как ни напрягайся, земные облака никак не превращаются в клубы космической пыли и газа, звезды не меняют узор, а комната не становится рубкой корабля.

Будто сказка ушла. Растаяла вместе с радостью.

Сажусь в кресло, кладу руки на колени. И снова всматриваюсь вглубь. Как в экран.

Ближе к горизонту небо светлеет. Оно словно прочерчено более темными полосами. Темными с сиреневым оттенком. Не знаю, отчего это так. Ведь до рассвета еще очень далеко. Огней города отсюда почти не видно. Но те, что остались в поле зрения, по-прежнему подергиваются, напоминая язычки пламени. И чем дольше на них смотришь, тем труднее оторваться. Наверное, на улице мороз, оттого их свет и дрожит в воздухе. Тоже не знаю.

Задуматься, то вот сколько же я не знаю, ужас. Почему так, а не иначе. Почему здесь, а не там. Наверное, можно всю жизнь читать, читать без передыху, но так и не узнать всего того, что уже известно. Да и известно ли наверняка, еще тоже вопрос. Ведь сколько голых теорий. Одни сменяют другие, потом те возвращаются вновь. И кружат сызнова. Но как все есть на самом деле?

Шарканье тапочек в коридоре. Я мгновенно весь подбираюсь. Зачем-то поджимаю ноги. Журчит вода в туалете. Еле слышно клацает задвижка. Шаги возникают вновь и притормаживают у моей двери. Словно их обладатель прикладывает ухо к тонкой перегородке.

Стараюсь не дышать. Закусываю нижнюю губу. Но вот шаги трусят дальше и наконец смолкают. Похоже, мама опять на ночь перепила чая с молоком.

Ага. Молоко такое противное, кошмар. И как она может вливать его в себя в таких количествах? Еще и мне постоянно навяливает. И как же противно оно пахнет…

Господи, и до чего же люди вонючие! Жуть. Просто какой-то склад нечистот. Все жидкости, которые в них циркулируют. Все выделения... И ведь в этой своей вони они еще урчат от удовольствия, радуются, совокупляются. Сделанные тяп-ляп волосатые големы. Чьи-то забытые игрушки. Чье-то живое мясо.

Самое ужасное - это когда они пытаются закамуфлировать свой отвратительный запах. Духами, туалетной водой, дезодорантами. На один тошнотворный запах накладывают другой. Не менее мерзкий. А все это вместе становится уже просто выворачивающим наизнанку.

К горлу подступает тошнота. Сглатываю раз. Второй. Третий. Блин! Последнее время обоняние обострилось дальше некуда. И если раньше я еще мог как-то мириться с противными запахами, то сейчас противно до блевоты.

В тусклом свете, идущем от окна, осматриваю свое тело.

Странно, почему я именно в нем? Почему я человек, а не кто-то другой? И мне приходится мыться по три раза на дню, чтобы не пахнуть. Почему у меня два глаза, рот, нос? Две руки, две ноги? Почему кожа покрывает то отвратительное слизисто-кровавое, что внутри? А? Кто ответит?

Ведь последние два урока я еле выдержал рядом с Макиной, сквозь мерзейший сладкий запах духов которой пробивался не менее гадкий запашок ее кожи и разных выделений. И рядом с уже откровенно мощно воняющим Лекаловым, что без конца ерзал сзади. Хоть противогаз надевай.

Вытащить бы сердцевину. Ту, что действительно является мной, из этой оболочки. И отпустить на свободу. Туда, где нет людей, нет этого мира. Туда, где я представляю собой нечто иное.

Сказки нет. Сказка ушла. Но я-то по-прежнему не являюсь этим телом.

Снятся какие-то кошмары. В которые погружаюсь – не вырваться, всплываю – не уцепиться. Снова тону. И снова всплываю. Но просыпаюсь - от холода. Все занемело. А сам я по-прежнему торчу в кресле. Как дурак, блин. Честное слово.

Четыре утра. Звезды мерцают сквозь пространство, температура которого близка к абсолютному нулю. И от осознания такого факта становится холоднее чуть не втрое. Нет дела уже ни до двойников, ни до капитанов. И ни до Макиной с ее запахами до кучи. Залезаю под одеяло, наваливаю сверху другое. И, стуча зубами, окунаюсь в мягкую нежность постели.

Ни до чего нет дела. Насрать на все. Человек, не человек. Вонь, не вонь. Какая, блин, разница? Родился опарышем, вот им и живи. Не рыпайся. Не возникай. Жри говно. Рыгай. Испражняйся, давая пищу другим. Как там говорится-то? «Всяк светлячок знай свой шесток»? Я бы переформулировал. Ха-ха! Всяк червяк знай свой говняк. Вот так. Точно.

Только вот размножаться – это уж увольте. Увольте, блин. Точно. Остальное еще туда-сюда. Но размножаться - это уж слишком. Это уже перебор. Бесповоротно. Ага.

Закрываю голову. Оставляю только нос.

А Марта-то думает. А Марта-то ждет. Наверняка ведь и сегодня стоит под той самой елью. Ходит быстрыми шагами. Или беспокойно тискает руки. Кусает губы. Трет переносицу.

А я-то вот. Вот он я. Опарыш. Хрю-хрю. Не вышел ни рожей, ни кожей. И кроме кошмаров не способен ни на что. Ф-фу, блин.

Сделаем нахрен уточнение. Ма-аленькое такое уточненьице к вышесказанному. Мне насрать на все. Ага. Точно. Не отказываюсь. Но насрать на все кроме Марты. Точка. Восклицательный знак.

Вот удивительно, почему рядом с ней все это дерьмо куда-то уходит? Она как яркий свет, что заливает все вокруг. Не остается неоднозначностей, теней, грязи. Есть только она. Она и я. И все равно, кто как выглядит. Кто как пахнет. И что и где там циркулирует или выделяется. Удивительно. Странно. Даже загадочно.

Я тяну носом воздух и улавливаю отголоски того непередаваемо свежего аромата, что присущ именно ей. Ей и никому больше. Улавливаю, и меня начинает колотить. Господи, и что же это такое-то, блин? Я могу выделываться перед Завьяловым. Что-то с апломбом ему втолковывать, нести всякую муть. Могу вообще, наверное, кому угодно расхреначить мозги набекрень. Если постараюсь, конечно. Но все это наносное. Ненастоящее. Лишнее. На самом-то деле для меня в этом мире существует только Марта. И имеет значение только Марта. И моя основа, ну та, что не зависит от тела - это без вариантов только любовь к Марте.

Что я там впендюривал Завьялову? Гос-споди, и какой же я дурак-то, блин. «Не знаю, что такое любовь», блин. Ага. Еще как, нахрен, знаю. Яснее-то некуда. Марта может держать меня на коротком поводке. Или на длинном. Дергать или отпускать. Делать вообще все, что угодно. Если, конечно, захочет. Но, думаю, не захочет. Ведь я-то вот не хочу. Хотя тоже мог бы дергать или отпускать. Защелкивать поводок или расцеплять. Мог бы, да. Но зачем?

Мне кажется, что когда мы наконец возьмемся за руки. Ну, когда она наконец-то выиграет свой дурацкий конкурс. В общем, когда мы возьмемся за руки и посмотрим друг другу в глаза… Ну, что-то произойдет. Что-то из рода вон выходящее.

Нас закружит ветер. И унесет. В прекрасную страну, где не будет никого кроме нас двоих. Где тот замок и лес. Ее скрипка и мои кисти и краски.

Или… Или мы вдруг сольемся в одну энергию. И полетим сквозь пространство. Слушая музыку звезд. Создавая, переплетая или стирая измерения. И где не будет никого кроме нас двоих.

Марта и я. Я и Марта. Только мы двое. Только мы вдво…

Будильник трещит неумолимо. Трещит, скотина, и трещит. И никак не заткнется. Шарю рукой по тумбочке. Вправо-влево. Вперед-назад. И опять сызнова. Чертыхаюсь. И в конце концов нащупываю. Тишина-а.

И можно спокойно подумать о Марте. Представить, что она рядом. Вот протяни ладонь и коснешься ее пальцев. Или вообще. Ну, что голова ее на моем плече. И стоит только слегка скосить глаза, как увидишь ее тонкое лицо с сомкнутыми веками, слегка приоткрытые губы, ямочку на щеке. И услышишь легкое дыхание.

Нужно только напрячься. И представить.

Я лежу. И представляю. И мой правый бок. И моя правая рука. Вдруг наливаются тяжестью. Будто и вправду на них наваливается невесомое, но все же ощутимое тело.

- Марта, - тихо-тихо говорю я. – Марта, я люблю тебя. Слышишь? Ты - моя любимая, Марта. Любимая...

- Даниил! – распахивается дверь в комнату.

Становится нестерпимо больно. Словно меня грубо оторвали и вышвырнули. Пнули. Облили грязью.

- Вставай немедленно! – голос отца хрипит от негодования. – На работу ты так же собираешься ходить?

Щелчок выключателя. Яркий свет заливает комнату. Отец уже рядом. Сползшие пижамные штаны. Выкатившийся из них волосатый живот. Поднимаю взгляд чуть выше. Заплывшие со сна глаза. Опухшее лицо.

И еще этот отвратительный запах. Изо рта. От тела. От ткани.

- Да, папа. Уже встаю, папа.

Вылезаю из постели. Нащупываю ногами тапочки.

- Ишь, моду взял валяться по утрам! Думаешь, мать мне не рассказывает? Как ей каждый день приходится тебя чуть не волоком вытаскивать.

Надо же, как его вставило. По малой нужде, что ли, вышел? Да на мое несчастье увидел циферблат часов?

- Иду, папа, иду. Чего ты? Все нормально.

Я прохожу мимо него и скрываюсь за дверью ванной.

Да, плохо быть несовершеннолетним, ничего не иметь, не зарабатывать и полностью зависеть от кого бы-то ни было. В данном случае – от родителей. По сути, ты никто. С тобой что хотят, то и делают. У тебя не может быть своего мнения, своих поступков. Ты словно паяц, которого дергают за веревочки. Ужасное положение.

И ведь все оттого, что у тебя есть физическое белковое тело. Которое нуждается в еде, питье. Тепле, одежде. Не было бы всего этого, ну и наплевать бы было. Улетел бы, и все. Ну, как луч. Тот, космический. Пронзал бы вселенную. Где надо, останавливался. Куда надо, несся бы. И никаких преград. Никаких дурацких ограничений тела.

Остался один день. Ну, может быть, еще завтра. Да, скорее всего, еще завтра. И вечером, ну, или в понедельник утром Марта позвонит.

Мою тарелку, чашку. Аккуратно все это расставляю в сушилке. А потом спешу одеваться.

В школе все как всегда. Те же никчемные идиотские разговоры, те же выпендривания друг перед другом. Обсуждения, кто, где и с кем чем займется сегодня и в воскресенье. Трухов с Гороховой улетают на две ночи в Париж. Вернутся уже в понедельник, перед занятиями. Спонсирует, надо думать, папаша Гороховой. Петров, конечно, тут же интересуется улицей красных фонарей. На другое у него мозгов не хватает. Трухов в ответ жеманничает, строит глазки Васницыной, заигрывает с Лыжневой.

Трофимова мрачно и неотступно пялится на Петрова, который делает вид, что ничего не замечает. Макина красит губы, поправляет цепочку с подвеской в глубоком вырезе кофточки. Потом звонит кому-то. Видимо, главному претенденту. Томным голосом уточняет параметры встречи.

- Ну, а ты, Дементьев, что на выходной планируешь? – неожиданно спрашивает она у меня, ехидно прищуривая глаза.

Я несколько обалдеваю.

- Ну, знаешь ли, - начинаю я, собираясь сказать, что не ее это дело.

Но она меня опережает.

- Люда, иди-ка сюда, - перебивает Макина, явно не слушая и не интересуясь.

Надо же, как я попал на ее «разводку». Она ведь просто хотела «отбрить». В очередной раз показать, сколь мало я значу в ее мире. И ей даже в голову не приходит, что на самом деле человек, начав разговор, просто обязан выслушать ответ собеседника. Как, впрочем, и ответить сам.

Она вылезает из-за стола, бесцеремонно пихая меня в спину, будто я мешаю ее выходу.

- Люда, есть новости, - обращается она к Трофимовой, которая с деланным безразличием рассматривает ногти.

- А что такое? – Трофимова оглаживает пряди волос, сначала слева, потом справа; строит слегка недовольную гримаску, словно разговор немного утомляет ее.

Макина, понимающе ухмыляясь, окидывает ее взглядом, издает чмокающий звук.

- Есть один парень, знакомый моего друга. И он не прочь, - тут она посматривает в угол, где кроме меня находится еще и Лекалов, наверняка заинтригованный разговором двух дам. – Давай отойдем подальше от этих даунов, - нарочито громко возвещает она.

Трофимова хихикает, поправляет прямую челочку, и они скрываются в коридоре.

- А ты ей уже вставлял? – доносится сзади.

- Оч-чень эротично, - словно в ответ на предыдущую реплику звучит сбоку, через ряд.

Я открываю учебник и принимаюсь перелистывать его, стремясь отгородиться от окружающего.

- Эх, и набухаемся же сегодня!

- То-то клево будет, просто улет.

- Танька, а ты с нами на шашлычки не хочешь?

- А кто будет? – жеманничает Танька, крутя прядь волос.

- Ну, Петька, Славка. Ну, тот, у которого тачка. Ленка Василенко. Музон, выпивка. Все такое.

- А где?

- У Славки днюха. В Тарганово повезет. Там у его родоков загородный дом, сауна, все дела.

- Ну-у…

- Да как же ты ей еще не вставлял-то?? Вот деби-ил! Чего же ты ждешь-то? Халява-то схлынет!

Хватаю учебник, намереваясь свалить хотя бы в коридор. Но тут, на мое спасение, трещит звонок. Плюхаюсь обратно.

Стремительной походкой входит Галина Васильевна. Мы встаем, потом садимся. Учительница отводит забранные в косу волосы за спину, раскрывает журнал и обводит класс внимательным взором. Меня достаточно давно не спрашивали, но урок я не подготовил. Поэтому старательно прячу взгляд. Нет, конечно, наболтать я наболтаю. Но как-то неудобно перед ней. Она ведь неплохая, и в общем-то я ей симпатизирую. Вот подлостей она не делает, если на то пошло. По головам, опять же, не лезет.

Вызывают Калентьева. Пока он что-то там вяло мямлит о теме народа в романе «Отцы и дети», смотрю в окно. На синиц, перескакивающих с ветки на ветку, на заснеженные лапы деревьев и полоску светло-голубого неба. Потом закусываю конец ручки, а сам принимаюсь водить карандашом по последней странице тетради. Рука двигается почти механически, а я гляжу то в окно, то на учительницу, то на бедного Калентьева. Который пытается отвечать на наводящие вопросы Галины Васильевны.

И вдруг явственно чувствую недобрый холодок слева. Там где сидит Макина. Недоумевая, поднимаю глаза и чуть ли не натыкаюсь на ее ощеренную как у хорька морду. Взгляд в злобном любопытстве направлен через мое плечо. В мою же тетрадь.

Мгновенно смотрю туда же. И в долю секунды захлопываю. Листок нужно будет вырвать и спрятать. Дома. В столе.

- Кто это там у тебя? – шипит Макина. – Ну-ка, покажи, - и уже тянет свою противную белую ладонь с пальцами, напоминающими червей, к моей тетрадке.

Во мне вспыхивает бешенство. Разворачиваюсь и в упор гляжу в наглые глаза моей соседки.

- Отстань! – очень тихо и очень четко произношу я. – Держись от меня и моих вещей подальше.

- А то что? – прищуривается она.

- Заткнись. И отвали, - еще тише произношу я, но в свой взгляд вкладываю все то отвращение, которое питаю к ней и ей подобным.

Неожиданно она отшатывается. Словно мой взор имеет силу. Ну, силу удара. Стукается о подоконник. Ойкает.

- Что с тобой, Лена? – спрашивает учительница.

- Спасибо, ничего. Так, локоть ушибла.

Макина отодвигается от меня подальше.

- Шизанутый придурок. Сволочь, - бормочет она, но посмотреть в мою сторону все-таки не решается.

По крайней мере пока.

Опускаю голову, стискиваю губы. Передо мной как в реальности стоит Марта. Со своими нездешними глазами и ласковой несмелой улыбкой. Что именно сейчас набросана несколькими штрихами в конце тетради по литературе.

На большой перемене вяло грызу бутерброд. Есть совсем не хочется. Короче, мусолю его, а сам кошусь на Завьялова. Который со скорбным выражением лица тоже ковыряется. Только в супе.

Надо же, он уже дня три не пытается заговорить со мной. Как, впрочем, и ни с кем другим. Можно, конечно, предположить, что у него что-то случилось дома. Но я в это слабо верю. Вероятнее всего, его реально зацепило. Зажевало. И втянуло. Туда, в общем, откуда уже, по сути, и не выбраться.

Думать – это плохо. Ну, в обывательском понимании. Это грозит последствиями. Размышлять и знать – признак блаженного, дурачка. Я не имею в виду просто щелкать задачки или изучать технологии. Тут надо смотреть глубже – пытаться проникнуть в суть бытия, в устройство окружающей действительности, стараться хоть чуточку понять цели мироздания и смысл всего существующего в нем. И если не останавливаться, то количество постепенно переходит в качество. Тогда загончик тупого неведения вдруг рушится, нередко погребая под собой и того самого думающего.

Ты уже не можешь довольствоваться удовлетворением простейших инстинктов. Тебе нужно нечто большее. Ты стараешься взобраться немного выше, пусть и на крохотную часть – но выбраться из своей оболочки. Тянешься, чтобы прикоснуться к неведомому. И вот тут-то тебя настигает по-настоящему.

Пыжься, не пыжься, но за твоими плечами не вырастает крыльев, глаза не начинают видеть по-другому – шире и ярче, а на разуме – словно заслонка, что наглухо перекрывает всю ясность и понимание, которые вот-вот должны бы хлынуть в твой мозг. И эту заслонку ты ощущаешь почти физически, когда твоя мысль, явно живая и легкая, с размаху впечатывается в нее. Разбивается вдребезги. И не может лететь дальше, чтобы проникнуть, соприкоснуться. И вернуться знанием, осмыслением. Сутью.

Это я про опарышей и бабочек. Вернее, про невозможность. Для опарыша.

Тогда-то вот и становится хреново. Иногда просто до отчаяния. Черная депрессия. Тоска хуже некуда. Бессмысленность и никчемность. Ты не можешь как все. Не можешь и не хочешь. Но… А дальше-то что? Выше головы не прыгнуть. И слизняк, приподнявший голову над дерьмом, не превращается в кого-то другого. Тело не изменить. Заслонку не снять. Полная безнадега.

Бедный Завьялов.

Плохо, что не хочется есть. После уроков занятия в изостудии. Домой-то ведь попаду поздно вечером. Опять разболится желудок. Если и не от голода, так от дурацкого пирожка, который придется зажевать мимоходом.

Выхожу в коридор. Приваливаюсь грудью к подоконнику. От стекла веет холодом. Как от межзвездной пустоты. Ночью проще. Ночью запросто можно представить, что ты луч, пучок энергии. Отрывающийся от земли и устремляющийся в космос. Несущийся мимо раскаленных шаров звезд и провалов черных дыр. Мимо светящегося газа и сгустков пыли. Все дальше и дальше. Глубже и глубже. И вот ты уже вне галактики. В черноте чернее черного. А ты все выше. А ты все дальше. И вот. И, короче, вот ты видишь, что под тобой не одна галактика. Не две. И не сотня. А миллионы и миллиарды. И ты. И, короче, тебе вдруг открывается вся ячеистая структура вселенной. Вся…

- Ты чего туда выставился-то?

Я перевожу дыхание и оборачиваюсь. Позади стоит Серега Свистунов. Из параллельного.

- Давно тебя что-то не видно было, - продолжает он. – Предки замучали?

Смотрю на него и пытаюсь понять. Ну, то, как я мог с ним раньше общаться. Хотя общением это и трудно назвать, конечно. Но ведь говорил о чем-то. Только вот о чем? Задавака и хлыщ. Немного посообразительнее, чем остальные, это да. Вот и все плюсы.

- Что-то не так? Ты так странно смотришь. Куда пропал, спрашиваю.

- Да никуда, в общем-то. Просто, видимо, не сталкивались.

Совсем не знаю, как себя с ним вести. И он, вероятнее всего, это чувствует. Презрительно морщится. Более внимательно скользит взором по моей физиономии.

- Я слышал, тебя избили не так давно? – он засовывает руки в карманы, принимается слегка покачивать носком ботинка.

- Ну, было дело. Только я уже и забыл про это. А что? – мне не нравится поворот беседы, я предпочел бы, чтобы меня вообще оставили в покое. Все.

- Да так. Ничего, - он морщится еще больше. – Если били по голове, это плохо.

- Почему? – на автомате интересуюсь я, хотя и ежику ясно, почему. В общем, веду себя, как идиот.

- Последствия могут проявляться и через несколько лет. Понял?

Мы стоим и смотрим друг на друга. И я вдруг ощущаю, что он начинает ненавидеть меня. За то, что я не веду себя так, как он ожидает. За то, что я кажусь ему каким-то долбанутым. За то, что нам нечего сказать друг другу. За то, что он чувствует меня чужим. Чужим всему, что вокруг него. Всему, чем является он сам.

Мою кожу даже покалывает. От его ненависти. Звонит звонок. И Свистунов облегченно хмыкает.

- Пока, придурок, - говорит он. – Бывай.

За такие слова неплохо бы вмазать. Но я просто поворачиваюсь. И иду в класс. Навстречу скалящему зубы, наподобие черепа, Гоблину.

После уроков медленно иду вдоль немноголюдной улицы. И меня радует, что людей так немного. Что не надо сторониться, смотреть им в лица. И что никто не догоняет, не заводит разговоров. Один. Можно спокойно думать о Марте. Даже не думать. Нет. Она всегда в моих мыслях. Везде. Незримо присутствует. Чуть улыбается. Или хмурит брови. Нерешительно глядит чуть исподлобья. Или откидывает голову.

Странно. Непонятно. Непривычно. Ее образ является теперь подоплекой всего. Что бы я ни делал, о чем бы ни думал, куда бы ни шел. Она всегда здесь. Она суть всех событий и любой тишины. Как, не знаю, какая-то субстанция, что пронизывает все вокруг. По крайней мере, для меня. И теперь нет меня отдельного. Который сам по себе. Есть Марта. И я. Рядом с ней.

Удивительно. Странно. Непонятно.

Чувствую, как снег начинает залетать под воротник, заставляет ежиться от холода. И замечаю, что иду, сильно сгорбившись. Буквально пашу носом землю. Вот как бывает, оказывается, когда полностью отдаешься своим мыслям, но не стоишь, а продолжаешь двигаться. В общем, расправляю плечи, плотнее заворачиваю шарф. И только сейчас вижу, насколько вокруг красиво.

Садящееся солнце подсвечивает снизу тучи, раскрашивая их оттенками желтого и красного. Которые постепенно переходят в насыщенный синий. И ветер – достаточно сильно дующий – постоянно меняет форму облаков, придавая им то смешные, то чудовищные очертания. И почти сплошная стена снега. Колеблемая ветром. То сверкающая под лучами солнца. То попадающая в сумрак. Толстым покровом ложащаяся на окружающее. И тут же сдуваемая.

Я не люблю зиму. С ее холодом, слишком короткими днями, почти полным отсутствием света. Когда кажется, что весна никогда не наступит, не придет. Когда все становится скучным и мертвым. А сам ты – чуть-чуть – и превратишься в злобную Снежную королеву. Ну, или в Кая, у которого нет сердца.

Но иногда. Иногда ты просто не можешь не восхищаться картинами, которые в изобилии рисует зима. Словно только для тебя.

- Итак, сегодня у нас свободная тема, - говорит Гензель, красивой большой ладонью отводя волосы со лба. – Наверное, все устали от долгой учебной недели. Так что немного отдохнем, а уж потом примемся за скучный натюрморт. Согласны? – он улыбается, и мы все улыбаемся ему в ответ.

- Сколько эскизов надо сделать? – спрашивает толстогубая и широкозадая Ирка Молохина, и тут же принимается облизывать эти свои толстые губы.

Гензель словно бы в удивлении поднимает брови, преувеличенно пожимает плечами.

- Нисколько, Ира. Если хочешь, рисуй сразу же начистовую. Мне нужно, чтобы вы рисовали без какого-либо давления с моей стороны. Без моих подсказок или наставлений. Полная свобода творчества, - он улыбается еще шире. - Ведь иногда так нужно хоть немного выйти за рамки, - он переводит взгляд на меня. – Да, Даня?

Вся группа тоже смотрит в мою сторону. И я несколько теряюсь. Как Гензель пожимаю плечами. Хмурюсь.

- Наверное, вы правы, Геннадий Максимович, - неуверенно отвечаю я ему.

- Что такое? Неужели же ты считаешь, что во всем нужны границы? – он подходит ближе. – Вот уж от тебя такого не ожидал точно.

- П-почему? – теряюсь я еще больше.

- Да потому, что на самом деле творчески ты полностью свободный человек. Твои работы по композиции часто поражают меня, - Гензель наклоняется, так что я вижу черные зрачки в его темно-карих глазах. – По композиции ведь у тебя твердая «пятерка». Разве нет?

Я слышу, как рядом вздыхает Лялька Немахина, особенно рьяно сохнущая по Гензелю. Наверное, она мечтает, чтобы он именно к ней наклонился так близко. К ней, а не ко мне.

Опускаю голову, не зная, что ответить. И с изумлением ощущаю, что Гензель не воняет. Ну, это не к тому, что раньше он вонял. Вовсе нет. Просто в последнее время я почти болезненно чувствую запахи. И привык, что несет от всех. В той или иной степени. Ну, или почти от всех. А от Гензеля – нет.

- У человека не должно быть никаких рамок, - словно со стороны слышу я свой голос. – Творчество, как и мысль, должно быть абсолютно свободным.

- Вот именно, - подтверждает Гензель и выпрямляется. – Слышали, что сказал Дементьев? – он отводит длинные волосы назад. – Так вот, давайте посмотрим, на что способна ваша фантазия. Ведь истинный художник творит, не сдерживаемый ничем.

- Вот его поперло-то, - бурчит сзади Саня.

- Зато он такой душка! – отвечает ему Немахина, хотя Сашка наверняка обращается не к ней, а к своему другу Димону.

- Дура, - подтверждает мои выводы Димон.

Ребята вокруг покусывают карандаши, задумчиво переводят взгляд то на одно, то на другое. А мне ничего придумывать не надо. Оно само так и рвется изнутри.

Быстрые четкие штрихи. И вот уже два узнаваемых силуэта. Взявшись за руки. Под огромной елью, раскинувшей шатром свои мохнатые ветви над ними. Ну, вернее, над нами. Над Мартой и мною. Марта – это, конечно, Марта. Ну, а я. Я, в общем, такой, каким кажусь сам себе. Ведь со стороны мне не видно. Может, конечно, я и не такой вовсе. Не знаю.

В общем, и поле с цветами. И лес. И замок. Все, как и должно быть. Это так ярко в моем воображении, что просто не может не быть перенесено на бумагу. Вполне вероятно, что, будучи отображенным здесь, это место сумеет забрать меня к себе во сне. Собственно, для этого я его и рисую. Хотя вру. Не только для этого. На свободную тему теперь я могу рисовать только нас двоих. Мы рядом всегда. Но просто когда я смотрю на Марту, это как бы она сама, а я вот рядом. Но рисую ее. Поэтому на рисунке она может быть и одна. Но всегда со мной.

Ф-фу. Совсем зарапортовался. Но неважно. Ладно. Работа моя будет в цвете. И для цветового решения возьму акварель. Ее прозрачность очень подходит для нашего мира. Светлого, ясного и чистого. Как мы сами.

Я настолько увлекаюсь, что звонок вызывает раздражение. Мазок ложится за мазком, и кажется, что тот мир расширяется. Словно охватывает меня. И возвращаться в этот не хочется совсем.

- Ой, как интересно, - тянет Лялька, пролезая сзади.

Но мне все равно. Пусть болтают, что угодно. Плевать. Главное, чтобы картина выгнулась, как шар, и сомкнулась за моей спиной. Тогда сам я окажусь там.

- Какая замечательная выходит вещь, - говорит Гензель и легонько касается моего плеча. – Иди, отдохни. Закончишь на следующем уроке.

Но в ответ я только горблюсь, не желая отвлекаться. И он понимает.

- Боишься, что уйдет вдохновение? – тихо спрашивает он. – Тоже верно, - некоторое время он стоит, будто забывшись. Потом спохватывается. – Ну, не буду мешать.

Киваю и тут же забываю о нем. Мы, веселые и счастливые, стоим под деревом. Взявшись за руки. Глядя друг другу в глаза. И я знаю, что в следующее мгновение нас закружит вихрь. Соединит в один световой поток и унесет. Туда, где звезды. Туда, где еще большая свобода. И счастье, бесконечное, как сама вселенная.

Теперь я понимаю. И понимаю очень хорошо, что там, где мы люди, и там, где мы энергия – это не отдельные миры. Это просто разные состояния. Разные состояния нас двоих. Марты и меня. Ну, вроде как разные состояния воды – то она пар, то жидкость, а то кристалл. Когда мы хотим, мы становимся людьми. Когда хотим – лучом. И, наверное, если подумать, то можем быть кем-то еще. Вполне вероятно, что всем, чем захотим. Ведь это наш мир. Наш, а не чей-то другой. И он совсем не похож на тот, что окружает нас здесь. Ведь как раз эта реальность для нас чужая.

- Рэй, рэй, рэй, - доносится до меня еле слышный голос.

И я вздрагиваю. И оборачиваюсь. Но вокруг никого. Только ребята шумят в соседнем пустом классе, где занятия закончились на два часа раньше наших. Опять бегают, играют в догонялки. Странно.

Смаргиваю, откашливаюсь и вновь погружаюсь в работу.

- Рэй. Рэй. Ты – рэй, - говорят более настойчиво.

И тут до меня доходит, что голос тот самый. И он у меня в голове, а не вовне. Ну, здорово. Просто великолепно. Интересно, теперь так всегда будет, что ли? Ведь раньше он был только в моей комнате, это голос двойника. А тот, кто два раза разговаривал со мной во время стрельбы – совсем другой. Ну, и тоже ведь он появлялся не просто так, сам по себе. А когда я вопрос задавал. И про луча-то как раз двойник говорил, а не тот, что на стрельбе.

И чего он добивается? То все хотел, чтобы я что-то понял. Теперь вот впрямую вталдычивает, что я луч. Видимо, если уж дурак не понял сам, то приходится раскрывать карты. Ну, хорошо. Ну, луч я. И что дальше-то? Никаких изменений в себе я совсем не замечаю. Особенно таких, что вот так бац, и превратиться в пучок частиц. Ну, или волну там.

Интересно, с Мартой что-то такое бывает? Она не говорила. Так ведь и я не рассказывал. У нас слишком мало времени было в этой реальности. Надеюсь, что через день этого времени будет навалом.

- Это у тебя натуральная девчонка, или напридумывал? – Сашкин голос немного сипит от только что выкуренной сигареты.

В ответ дергаю плечом и поворачиваюсь к нему конкретно спиной. Кому какое, в общем-то, дело?

Глава 18

Перед сном все рассматриваю свои звездные атласы. Пытаюсь настроиться, ну, чтобы нормально попасть на место встречи. Таблетки, кстати, я виртуозно научился выплевывать. Как только мать уходит с остатками воды в стакане, так я эту таблетку и выбрасываю. А заставлять открывать рот, чтобы проверить, она не догадывается. Наоборот считает, что эта гадость здорово мне помогает. Типа спокойнее я стал. Уравновешеннее. Смешно, честное слово. Такие идиоты.

В общем, сижу уже в постели. Ноги закутал и рассматриваю фотографии. Очень красиво. И здорово. Наверное, я даже несколько завидую двойнику. Ну, что вот он живет там. Причем, без всякого скафандра. Или еще какой защиты. Повезло мальчишке. Летает где и как хочет. Причем в обычном теле.

Хотя, вот откуда я знаю, что его тело обычное? Да ниоткуда. Это может быть просто иллюзия. Которую он специально для меня создает. Ну, или просто ему так удобнее. Или комфортнее. А на самом деле и нет у него никакого физического тела.

Да, впрочем, это и неважно. А важно то, что ему, так сказать, воочию доступно все то, о чем я могу лишь мечтать. Вся эта красота, гармония, тайна. Все это верно, да. Но зато он тоже обделен. Ведь у него нет Марты. А это большое горе. Я бы даже сказал – огромное. Бедняга. Так много иметь и, наверное, уметь. А Марты нет. А без нее… Без нее бессмысленно и неважно вообще все.

Впрочем, может, и ему его действительность обрыдла так же, как мне – моя. И он так же мается, не находя выхода. Не зря же он ко мне прилетает. Не за просто же так. Может, нашел что-то родственное. Ну, во мне. Вот и прилетает, чтобы пообщаться. Отвести душу. Или вообще хочет меня отсюда вырвать. Не зря же он все понукал, злился, что не могу что-то там вспомнить или понять. Теперь вот напрямую талдычит, что, мол, луч. Наверное, считает, что зная это, я в один прекрасный момент бац и стану как он. Ну, тем самым лучом. И унесусь вместе с ним. И у него появится реальный товарищ. С которым не одиноко и очень даже интересно. Вот только…

Только раньше я бы этому всему обрадовался выше крыши. Да. Но не сейчас. Сейчас без Марты мне вообще ничего не нужно. И если уж уходить туда, то только с ней.

Марта, Марта, Марта…

Какое замечательное имя. Не то что у меня. Наверное, она родилась весной. Ну, не зря же родители так ее назвали. В марте, например. Интересно, вот какие у нее родители? Уж, наверное, не такие, как у меня. Вполне возможно, тоже музыканты.

- Даня, пора спать, - мама уже в ночной рубашке заглядывает в комнату. – Чем ты тут занимаешься? Ах, все картинки рассматриваешь? Нет бы в английском попрактиковаться или в математике.

- Мам, это не картинки. Это фотографии. Различных галактик. Звездных скоплений. Туманностей. Правда, красиво?

- Да ну, ерунда какая, - она зевает. – Никакого практического смысла это не имеет. Одна фантазия.

- То есть, по-твоему, астрофизика и физика – это ерунда?

- Для нашей повседневной жизни – да. Это имело бы смысл, если бы ты собирался податься в ученые. Но ты ведь не собираешься, верно?

- Ну, почему же?

- Ой, ну перестань в конце-то концов. Нужно реально смотреть на вещи. Хорошо зарабатывать. Вообще хорошо в жизни устроиться. Вот это важно. А это, - она пренебрежительно машет рукой. – Если бы я не потакала тебе, отец бы вообще все это выкинул.

- Странная позиция, - я хмыкаю. – Ну, не рассматривал бы я атласы, так книжку бы читал.

- Тоже все ерунда. Отец бы и это все выкинул.

- А как же тогда «культурная семья»? И все такое?

Она фокусирует взгляд на моем лице, некоторое время рассматривает. Затем вздыхает.

- Какой-то ты у нас не такой получился. С придурью. У других вон дети как дети. К чему-то в жизни стремятся, чего-то добиваются.

- Лезут по головам, - продолжаю я за нее. – Идут по трупам.

Она молчит, двигая сжатый рот туда-сюда. Опирается рукой о край моей кровати.

- Если надо, то и лезут. А чего же тут такого? Всю жизнь в одних штанах ходить, что ли? В халупе жить без ремонта? За границу не ездить? Маргарин жрать?

- При чем здесь маргарин? – последняя ее фраза меня почему-то просто добивает.

- Ну, а на что ты рассчитываешь с нищенской зарплатой?

- Лапуся? – в дверь просовывается отец в одних пижамных штанах, над которыми нависает волосатый живот. Да и вообще он сам какой-то уж сильно волосатый. И жирноватый. Тоже сильно.

- Что, Олег? – мама принимает довольно кокетливую позу.

- Пора спать, ты не находишь? – он игриво поводит бровями.

Прямо какая-то весна «чувств» у них, что ли. Отец, наверное, стимулятора перепил. Или еще как.

- Да, давайте, - демонстративно зеваю. – Спать очень хочется.

Когда наконец за ними закрывается дверь, и я остаюсь в полной темноте, то сначала сажусь и гляжу в расцвеченную светлыми точками пустоту за окном. Но придумывать истории, связанные с капитаном, совсем не хочется. Ведь я весь в предвкушении завтрашнего дня.

Интересно, когда там у них подводят итоги? И когда Марта сможет освободиться?

Нет, что толку пялиться в окно? Надо ложиться и попытаться заснуть. И я закутываюсь до подбородка одеялом и представляю все то, что сегодня рисовал. Картинки очень четкие. До того, что кажется, я уже в них. Но на самом-то деле это вовсе не так. Вообразить я могу все, что угодно. Но это только воображение, а не реальность. Ну, например, такая реальность, какая была вчера. Или позавчера. Когда мы плыли среди пространства, как в океане. Или когда Марта спала, положив голову мне на плечо.

Кручусь. Переворачиваю подушку. Подтыкаю одеяло. Завтра наполняет меня радостным ожиданием. И счастье кажется настолько всеобъемлющим, что становится опять страшно. Оттого, что что-то может нарушить, вспугнуть его. Ведь когда чего-то очень сильно ждешь или хочешь, это событие или вещь становятся до предела уязвимыми. Словно само мироздание стремится выступить наперекор твоему горячему желанию. Дать, так сказать, под дых. Чтобы не зарывался. Не мечтал. Был, в конце концов, обычной тупой скотиной.

От такой мысли становится очень не по себе. Нервничаю сильно, вот и все. С одной стороны радостно до невозможности. С другой – страшно. Лучше тогда не думать, что завтра позвонит Марта. Лучше пытаться заснуть и увидеть сон, где мы вместе.

Закрываю глаза. И из темноты протаивает светлое лицо Марты. Оно до того прекрасно и одухотворено, что пережимает горло. Хочется опуститься на колени и прижаться щекой к ее тонкой руке. А еще… А еще чтобы вокруг Марты кружили бабочки. Бархатные. Цветные. Разные. И до невозможности красивые. И… И без конца распускались цветы.

Сквозь сомкнутые веки проникает свет дня. Я жмурюсь, тру нос, чтобы не чихнуть. И понимаю, что уже поздно. Открываю глаза.

Странно. Меня давно должны были разбудить. Ведь в выходные у нас четко соблюдается правило совместной трапезы. Поворачиваю будильник к себе. Надо же, уже двенадцать. А в квартире тишина. Ни телевизора родителей, ни их разговоров.

Вылезаю из постели, поправляю пижаму. И иду на разведку.

В их комнату дверь приоткрыта. И телевизор отсюда уже слышно. Но еле-еле. Подхожу, трогаю дверь.

Мама в бигудях и кое-как запахнутом халате лежит на диване, подперев голову. Отца не видно.

- Мам, доброе утро, - говорю я, она вздрагивает и оглядывается в мою сторону. – А где папа?

- Ой, ну как же ты меня напугал, милый. Нельзя же так, - она зевает. – Его вызвали. Вернется, наверное, только завтра. Придется тебе одному есть, я-то давно поела.

Ну, и ладно. Ну и что ж. Так даже лучше, если на то пошло. Чинно сидеть с ними за одним столом – еще то удовольствие. Иду к себе, запрыгиваю в постель и еще некоторое время валяюсь, мысленно желая Марте доброго утра. Потом переворачиваюсь набок и представляю, как готовлю ей завтрак.

Вот было бы здорово. Ну, засыпать вместе. Просыпаться. Заботиться. И знать, что мы рядом. Всегда. Эх…

После душа топаю в кухню. Солнце весело лупит сквозь окно. И поэтому все кажется праздничным, почти необычным. Разогреваю котлеты, накладываю салат. А из комнаты родителей по-прежнему еле слышно бормочет телевизор. В общем, можно сказать, тишина полная. И в этой тишине то чуть скрипнет половица, то что-то стукнет в углу. Было бы интересно узнать причину всех этих странных звуков. Ну, всегда же когда в помещении тихо, откуда-то появляется до черта этих самых стуков, бряков, скрипов. Ночью, конечно, бывает и страшновато. Чего уж там.

Одному сидеть хорошо. Особенно когда глядишь в голубое небо. Можно представлять всякое. Ну, что ты высоко-высоко. Прямо как птица. Или наоборот. Ну, на берегу моря.

Вот я всякое думаю, а сам ловлю себя на том, что все время прислушиваюсь, не раздастся ли звонок телефона. Хотя вот ведь рано еще. Ну, для звонка. Наверняка Марта сможет позвонить только вечером. А вот все равно. Сижу и прислушиваюсь. Прямо как ненормальный какой-то. Надо сходить погулять, что ли. В парк.

А что, хорошая идея. В общем, мою посуду и начинаю собираться. Штаны, свитер, носки. Ключи не забыть. Так. А где телефон?

Вытрясаю портфель, обшариваю его и так, и сяк. Роюсь в ящиках стола. Хотя точно знаю, что туда его не клал. Но где-то ведь он должен быть! Непонятно.

Сажусь на край кровати и пытаюсь вспомнить. Вечером я его крутил в руках и потерять не мог. Крутил, крутил… До каких же пор я его крутил?

Нет, ну точно помню его тяжесть в ладони, когда ехал в лифте. Нет, ну точно. Проверял, нет ли пропущенных звонков. Смотрел на номер Марты, представлял, что вот сейчас она позвонит, и экран засветится голубым светом. Куда же я его мог потом деть? Ведь не выронил же. Может, сунул в карман пальто?

Странно, но карманы тоже пустые. И поверхность тумбы в коридоре. Ну, куда сумки складывают, и еще всякое. Блин, но не мог же я его выронить прямо перед дверью квартиры! Выронить и не услышать. Ерунда какая.

- Мам, ты не видела мой телефон? – спрашиваю, распахивая дверь родительской комнаты.

Мама все еще в бигудях. И все еще возлежит перед телевизором.

- Что ты говоришь, милый? – сонно переводит она взгляд на меня.

- Телефон мой. Ну, ты не видела? Не могу его найти.

- А зачем он тебе сегодня понадобился? Ты же дома.

- Просто не могу найти. Боюсь, что потерял, - переступаю с ноги на ногу, одергиваю свитер.

- Ты куда-то собрался? – она приподнимает голову. – Куда? Разве у тебя сегодня есть занятия?

- Господи! Мам, ты можешь ответить на простой вопрос?

- Ну, отец его взял, он у тебя на тумбочке валялся, в коридоре.

- Отец? – изумляюсь я и принимаюсь дергать уже ворот. – Но зачем мой телефон отцу?

- Да он свой забыл на работе, - она усаживается, с беспокойством оглядывает меня. – Ты чего так разволновался-то? Что случилось?

- Ну, а мой-то ему для чего?

- Он же на сутки уехал. На объект. Мало ли кому нужно будет позвонить. Например, нам.

- Взял бы твой!

Марта будет звонить, звонить, а я не смогу ответить. Она ведь там с ума сойдет. Еще решит, что со мной что-то случилось. Или… Или еще хуже – этот придурок поднимет трубку вместо меня. Блин.

- Да что с тобой? Ну взял, ну и что? Увидел на тумбочке, вот и вспомнил, что своего-то у него нет. Вот и взял. Чего такого? Ничего не понимаю. Вернется, отдаст.

- Да, - вскидываюсь я. – А когда он вернется-то?

- Завтра утром. Как раз успеет перед школой. Ничего страшного.

Но на меня, как бы в противовес ее словам, накатывает волна страха. Что отец потеряет телефон. Или сам пропадет. Или еще что-нибудь случится. И я никогда, никогда уже не смогу увидеть Марту. Буду без конца торчать у музыкальной школы, бродить по тем улицам, где встречал ее. Но она там больше не появится.

- Да что с тобой происходит? – мама спускает ноги с дивана и начинает нащупывать ими тапочки. – Ты прямо в лице изменился. Что с тобой?

- Не трогай меня, - уклоняюсь я от ее руки.

Липкий страх поднимается выше и выше. Становится трудно дышать.

- Данюша, но ты ведь и раньше оставался без телефона, причем надолго. Сейчас-то что не так?

Стискиваю пальцы, прижимаю их к глазам. Было бы лучше уйти, но ступни словно приросли к порогу.

- Милый, - маме наконец удается обнять меня. – Иногда ты как ребенок, честное слово.

- Мне должны позвонить. Позвонить! – непроизвольно вырывается у меня. – А я не смогу ответить.

Она чуть отодвигается, рассматривает мое лицо. Потом вновь обнимает. От нее опять пахнет какой-то теплой дрянью.

- Та девочка? Да? – в ее голосе появляются снисходительные нотки, она считает, что все понимает, ведь она же взрослая, умудренная опытом женщина.

- Да, мама. Та девочка, - стараюсь не дышать носом, иначе вывернет.

- Ну, позвонишь ей сам. Завтра, - она смеется. – Как настоящий кавалер.

- А если он его потеряет?! – выкрикиваю я и стараюсь высвободиться.

- Кто? Папа?

- Да, папа!

- Ну, не глупи. Ничего он не потеряет.

Мне удается выскользнуть из ее рук и отступить на шаг. А она покачивает головой и с интересом разглядывает меня.

- Надо же, нашему затворнику кто-то понравился, - восклицает она. – А мы с отцом уже начали беспокоиться. Откуда эта девочка? Ведь не из класса же?

- Ниоткуда, мама.

Я поворачиваюсь и выхожу. Какое, к черту, гулять. Утыкаюсь лицом в подушку, подгибаю ноги. Перед глазами крутятся светлые всполохи. Словно пытаются утянуть, засосать.

Вот и началось. Когда очень сильно чего-то ждешь…

- Ой, да расцветали в поле лютики, - напевает в коридоре мама. – Золоты, ой да золоты цветы.

Черт! Зажимаю уши, а сам шепчу:

- Марта. Любимая моя Марта. Я здесь, Марта. Рядом. Просто ответить не могу. Слышишь? Очень скучаю, Марта. Невозможно, Марта.

- Ой, да налетели черны вороны, - продолжает мама, зачем-то ходя туда-сюда. – Потоптали, эх да потоптали, разорвали все цветы. Ой, да золоты, золоты мои цветы.

- Мам, прекрати! – вскакиваю я и начинаю орать.

Трясутся руки, кажется, что песня выворачивает всю душу. Накликивает, навлекает беду.

- Милый, да что с тобой сегодня? – мама распахивает дверь и показывается на пороге, уже без бигудей. но все в том же халате. – Ты лекарство вчера пил?

- Мам, да при чем тут лекарство-то??

- Как это «при чем»? Ты такой нервный и, главное, ни из-за чего. Говорю же, завтра сам позвонишь. Никуда твоя девочка не денется. А и денется – посмотри, сколько их вокруг, бери любую, - она снова смеется.

- Мама!

Отворачиваюсь и принимаюсь спешно собираться. Уж лучше быть среди чужих людей на улице, чем выслушивать такое.

- Ну, хорошо. Сходи, погуляй. Может, хоть успокоишься, станешь более адекватным. Только через дорогу переходи осторожно.

- Мам, скажи честно, ведь когда-то ты была ведь влюблена в отца? Я уж не говорю про любовь. Но вот хоть чуть-чуть?

Ее глаза начинают растерянно бегать, словно я застал ее врасплох. Она зачем-то потуже подтягивает пояс у халата, оглаживает подол.

- Э-э, ну, конечно, милый. А как же еще?

- И что бы тогда ты ответила тому, кто утешил бы тебя вот так? Ну, что не этот, так другой, - я вдруг замечаю, что с остервенением пытаюсь выдернуть нитку, торчащую из рукава.

- Дорогой, да ничего. Ведь это же правда! Правда жизни. Свято место пусто не бывает, - она вновь улыбается. – Не отец, так нашла бы кого-нибудь другого. Может быть, еще и получше. Между нами говоря, - она заговорщически подмигивает. – Твой отец звезд с неба не хватает.

- Ну, тут нам с тобой друг друга не понять. Марта для меня единственная. И навсегда.

Черт! Проговорился! Проговорился, как последний дурак. Назвал имя. Теперь они будут склонять его так и сяк. Сладенько и двусмысленно обсасывать, мерзко перебирать.

- Ой, ну и дурачок ты еще, - снисходительно усмехается она. – Да таких у тебя будут десятки, если не сотни. Еще и покрасивее, и со связями. Уж мужчине-то такого добра искать незачем. Сами толпами прибегут, только пальцем помани. Смотри, какой ты у нас симпатичный, прямо Лель из сказки, - мама принимается смеяться. – И перспективный, и умный. И если бы не был таким… Э… Как бы сказать-то правильнее, - она в сомнении сжимает и разжимает губы. – Ну, слегка не от мира сего, блаженным, что ли… От этих самых девчонок у тебя уже сейчас отбою бы не было.

- Неужели ты не понимаешь, что мне никто не нужен?

- Нет, - твердо говорит она. – Не понимаю. Одна или другая, какая разница? Эта еще и не особенно красивая, так… И глаза у нее, - она делает неопределенный жест рукой. – Видно, что тоже с придурью. Как и ты. Видимо, на том вы и сошлись.

- Мама! Не смей говорить в таком тоне! Не смей!

- Дурачок. Взрослым, мужчиной становишься, вот и все. В первый раз, бывает, что-то особенное и покажется. А ничего на самом-то деле и нет. Сам потом убедишься.

- Это у вас, - мой голос срывается. – У вас у всех. Гормоны одни. Один перетрах на уме.

- Ты это прекрати! – мама сдвигает брови. – Ишь, вздумал мне тут выражаться. Изволь соблюдать приличия! Гормоны… Ну, да, гормоны. А что же еще? Сказочки придумывают для юных дурачков вроде тебя. Ну и для разнообразия.

Она порывается сказать еще что-то, но я прерываю ее:

- Давай закроем эту тему, пожалуйста. В культурной семье между родителями и детьми не принято вести такие разговоры.

- Ты-то откуда знаешь? – она недоверчиво расширяет глаза.

- Почитай. В первоисточниках, так сказать.

В общем, беру ключи и иду мимо нее в коридор. Мама провожает меня взглядом.

- Нет повести печальнее на свете, - нараспев насмешливо произносит она. – Чем повесть о Ромео и Джульетте.

В парке почти безлюдно. Для мамаш с их колясками слишком холодно. Как, впрочем, и для выпивох всех мастей. Дорожки давно не чищены, а утаптывать их практически некому. Бреду, раздвигая ботинками снег, прямо как корабли – воду. Это даже еще и лучше, что вокруг никого. Органы чувств, а за ними и мозги, не отвлекаются на всякую дребедень.

Почему мы не можем разговаривать мыслями? С Мартой я имею в виду. Казалось бы, при таком единстве у нас должна быть и мысленная связь. Ведь только так можно передать богатство образов, красок, картин, что возникают в наших душах. Язык слишком убог для такого описания, живопись – одностороння. А музыка, что всплывает внутри меня, не говоря уже о Марте, время от времени? Или телепатия – пустая болтовня?

Тогда были бы не нужны никакие устройства и расстояния не были бы преградой. Всегда можно узнать, о чем думает другой, что его беспокоит, радует или страшит. И я бы сейчас спросил: «Марта, как ты там? Все ли у тебя в порядке?». И она бы ответила. И я не мучился бы неизвестностью, этой изматывающей тревогой.

Все получается, как я и боялся. Начинаются какие-то препятствия, задержки. Надо же было мне оставить телефон в прихожей, а отцу – приспичить взять именно его. И как раз тогда, когда я жду звонка. Ладно бы это случилось вчера. Или там позавчера. Так нет – сегодня! Закон подлости в действии. Видимо, крутил, крутил телефон в ладони, машинально положил на тумбочку, пока раздевался, а потом и не забрал. Дурак!

Сзади налетает колючий ветер, подталкивает в спину. Поднимаю воротник пальто, утыкаю нос в шарф. Погода как-то не особо располагает к прогулкам. Ну, или одеться нужно было теплее, ведь уже почти зима. Вон и снегири появились.

Поднимаю глаза к небу. Облака совсем легкие, словно кружевные. И можно составлять из них разные смешные фигуры. Воображать, что на что похоже. Вон игрушечный, ненастоящий эсминец. А там – ослик с поклажей. Тут домик с окном и дымом из трубы. А здесь… Здесь…

Сердце болезненно сжимается. Останавливается. И принимается биться часто-часто.

Здесь – Марта. Вполоборота. Глядящая чуть в сторону. Прямой нос, немного раскрытые словно в удивлении губы. Длинные ресницы. И спутанные волосы, откинутые небрежно назад.

Я гляжу, гляжу. Не могу оторваться. И чувствую, как мои собственные губы начинают предательски дрожать.

- Эй, придурок! Чего выперся на самой дороге, мудак!

Не успеваю обернуться, как меня грубо пихают в плечо. Едва не падаю в снег. Парень, старше меня лет на десять, оглядывается и презрительно показывает неприличный жест.

- Пидор хренов, - бормочет он, удаляясь. – Развелось, блин. Так бы и пришил. Козел, - в последний раз оборачивается он. – Если б было время…

Да уж, был бы на моем месте здоровенный мужик, наверное, этот недоумок не стал бы с ним связываться. Поостерегся. Вот и все в нашем мире так.

Поспешно перевожу взгляд вверх. Черт! Ни ослика, ни дома. Ни Марты…

Гуляю до темноты. До тех пор, когда в промежутках между редкими фонарями уже мало что можно разглядеть. Мне очень холодно. Кажется, что задрогла каждая клеточка, каждый уголок. Но возвращение откладываю до последнего. Ведь дома ждать будет просто невыносимо. Тем более знать, что может быть именно в эту минуту Марта звонит. А я – не беру трубку. Ужас! Дома тоска возьмет за жабры. Измочалит, выпотрошит донельзя. До невозможности. Еще мама там одна, без отца. Наверняка ведь ей скучно. Обязательно пристанет с дурацкими разговорами. И надо будет что-то отвечать. Шевелить губами. Изображать. Эх.

Тру заледеневшие пальцы, стараюсь упрятать голову поглубже в воротник. Когда вот так гуляешь. То легко представить, что ты вообще один на планете. Никого. Только ты. Деревья. Звезды. И если очень захотеть. Ну, если очень-очень. То можно вытянуться. И стать лучом. Ну, тем, космическим. И полететь в небо. В пространство. А потом вернуться. И снова гулять. Одному. Только я. Деревья. Звезды.

И Марта!

И, конечно же, Марта. Марта. Где же ты, Марта? Как ты там?

Нет. Замерз уже просто окончательно. А заболеть мне нельзя. Ну никак. И потом, уже много времени, и, наверное, известны результаты конкурса. А, значит, у меня появляется возможность увидеть Марту. Хотя бы и на экране монитора. Ведь ну не могут же не вывесить фотографии победителей, точно?

Вдыхаю морозный, с острыми жалящими искорками воздух. Натягиваю шапку на самые уши. И торопливо иду к выходу. Два квартала – это ведь совсем недалеко. И прохожих по-прежнему мало. Не надо никого обходить или сторониться. Смотреть под ноги. Отключать слух. Топай и топай. Шагай и шагай.

Лифт, дверь квартиры. И всепоглощающее тепло. Здорово снять заиндевевшее пальто, развязать шарф, скинуть ботинки. По телу пробегает дрожь. Но это оттого, что организм старается поскорее согреться. А сейчас руки. Под горячую, горячую воду. Ух!

- Даня, это ты?

- Да, мама, я, - отзываюсь на мамин голос. – Папа не вернулся? – спрашиваю на всякий случай.

- Нет, конечно, - она появляется в дверях ванной. – Как ты долго. Я уже беспокоиться начала. Не ел, уроки не делал. Весь промерз. Милый, ты совсем отбился от рук, - она гладит меня по голове, а я не успеваю отклониться. – Тебе пора стричься, вон как оброс. Хотя… Хотя, может быть, просто сменить прическу? Сейчас модно подлиннее.

Я раздраженно оборачиваюсь, но не успеваю ответить, как она продолжает:

- Вот-вот, этакий рассерженный Лель, - и смеется. – Тогда совсем стал бы на него похож. А что? – она прищуривается и наклоняет голову, словно рассматривает меня отстраненным взглядом.

- Мам, ну, ты же знаешь, не люблю я все эти лохмы! Я ведь не девчонка.

- Разве только девочки делают такие стрижки? – ее брови ползут вверх.

А ведь и правда. Чего это я? Какая разница, девчонка, не девчонка. Дело-то ведь не в этом. Просто длинные волосы меня раздражают. Ну, если они у меня у самого. На шее так неприятно. На уши наползают. В глаза лезут. Вообще люблю, чтобы лоб был совсем открытым. И шапку надевать удобно, и причесываться не нужно. Ну, и вообще.

- Знаешь, я тебя сегодня будто впервые увидела. Не как собственного сына, а как бы со стороны.

- Ну, и что? – хмуро бурчу я, вытирая руки.

Чего она опять там напридумывала? Вот этого я и боялся: от скуки и одиночества она обычно несет всякую хрень и муть. Что вот прямо хоть стой, хоть падай.

- Ты у нас очень симпатичный.

Ну, вот. Я же говорил!

- Еще эти отросшие волосы… Делают тебя совсем интересным.

О, господи!

- Жили бы мы в столице, обязательно отвела бы тебя в модельную студию.

- Ты отцу сначала все это скажи, - фыркаю я. – Думаю, такие идеи он особенно одобрит. Точно. Конкретно мужское дело. Для конкретного мужика. Быть моделью. Умора!

Слова мои маме явно не нравятся. Видимо, они неприятно ударяют по ее «творческим» наклонностям. Таким творческим, что до сего времени, помимо подобной мути, они ничем не сумели себя проявить. То вот она накрасится как-то особенным образом. То оденется. И начинает изображать исключительно томную и утонченную особу. Папаня от таких выкрутасов хренеет. А мне смешно. Лучше бы для «утончения» книжку поприличнее, чем свои женские романы, почитала. Или музыку послушала. Того же Басагина. Он достаточно прост для восприятия. Это тебе не Далетов, конечно, да. Но ведь потрясти может и что-то исключительно простое. Например, полет бабочки в солнечном свете. Или колебание лепестков цветка под еле уловимым ветром.

Но как бы там ни было, я зачем-то кидаю взгляд на свое отражение в зеркале. Ну, лицо как лицо. Обычное такое. Главное, что Марте нравится. Ну, глаза серые. Ну, большие, наверное. Вздернутый нос. Не картошкой, конечно, но и не прямой, как должен быть у красавцев. Ямочка на подбородке. Не явная такая. И подбородок совсем не квадратный. Не мужественный. И вообще… Как это мама характеризовала? В общем, чувствуется, что парень с явной придурью.

- Хватит на себя любоваться, милый, - мама легонько щелкает меня по затылку. – Давай переодевайся, и за стол. А я пока разогрею ужин.

Да, похоже, совместного застолья мне все же не избежать.

Потом мы долго и нудно едим, причем все мои попытки ускорить процесс заканчиваются крахом, потому что маме скучно, потому что за целый день ей и словом перемолвиться было не с кем. Ну, и я теперь должен отдуваться за все это. Один.

Но все когда-нибудь завершается, а невыученные уроки – веская причина для уединения в своей комнате.

Добросовестно разложив по столу учебники и тетрадки, включаю комп и принимаюсь рыться в поисках информации о конкурсе юных скрипачей. Долго искать не приходится – новость свежая и для нашего города актуальная. В возрастной группе 14 – 17 лет победила, конечно же, Марта. Марта Леннарт. Вот она, несмело улыбающаяся, не привыкшая к фотографам и известности. Огромные, почти испуганные глаза. Темное строгое платье с кружевным воротничком. Спустившаяся на плечо коса. Сцепленные на груди пальцы. Марта!

Я едва удерживаюсь, чтобы не заорать от счастья. Что может быть лучше, чем видеть Марту вновь. Пусть и на экране монитора, а не в жизни. Сижу и улыбаюсь, как дурак. И чувствую, что эта моя улыбка становится шире и шире. Будто градус идиотизма непрерывно растет в мозгу, не давая, так сказать, послаблений.

Выиграла. Все закончилось. Больше нет никаких преград! Ничего лишнего и ненужного.

- Марта, - шепчу я. – Любимая моя Марта. Я здесь, рядом. Просто ответить не могу. Мы всегда вместе. Всегда, - и с жаром кретина пялюсь в монитор, словно именно он способен донести мои слова Марте.

Господи, и надо же было отцу забрать мой телефон. Ведь сейчас, конкретно сейчас, может быть, она звонит. Снова и снова. И не понимает, почему, отчего я не беру трубку.

Глава 19

Нежные пальцы на щеке будят резко, как удар. Я вскакиваю весь взъерошенный, пытающийся что-то понять. Вокруг темнота. Четвертый час ночи.

- Габриэль, любимый мой, - звучит слабый голос. – Габриэль… - и обрывается.

Сердце начинает стучать, как бешеное.

- Марта, где ты?? – кричу я. – Я с тобой. Марта!

Горячие губы на миг прижимаются к моим губам. Заставляют застыть. Замереть. Вцепиться пальцами в край простыни.

И все.

Пустота. Яма. Бездонная черная пропасть. Пустота. Одиночество.

И отчаяние.

Оно наваливается, как скала. Неотвратимое. Закрывающее все пути к отступлению.

Как бетонный круг асфальта. Приближающийся стремительно. Неотвратимо. Безвозвратно. Для того, кто сделал последний шаг. Последний. Наружу. Из окна.

Звезды рванулись. Рванулись вперед и к тебе. Рванулись, но не удержали. Не сумели. Их тонкие серебряные нити задрожали под твоим легким телом. Задрожали и порвались.

И вот он, только он - бездушный, серый пятачок, что приближается так быстро. Настолько быстро, что не успеваешь подумать.

Но успеваешь понять. То, что на этот раз это конец. Что на этот раз путей к отступлению нет. Нет и не будет. И вот она, смерть. Совсем рядом. Через долю секунды.

Все ломающая дикая нечеловеческая боль.

- Гарвей, - успевают прошептать твои мертвеющие губы. – Я люблю тебя.

- А-а-а-а! – кричу я и вцепляюсь в волосы.

И мгновенно все пропадает в каком-то мареве. Кажется, я мечусь по комнате. Кажется, я вою. Или мычу. Кажется, что-то сшибаю. Падаю. Встаю. И, наверное, мне больно.

Но эта боль ничто по сравнению с той. Ничто.

- Милый, успокойся. Успокойся, господи! Да что с тобой такое?

Меня пытаются обхватить, погладить, уложить. Пихают в рот какое-то питье. Делают кучу разных вещей, смысла которых я не понимаю. Да и не желаю понимать вовсе.

В голове. Во всем моем существе бьется только одна мысль, одно чувство. Одно.

Марта!

- Ложись, милый. Давай, Данюша, вот так. Вот так. Все хорошо. Хорошо, милый. Засыпай. Засыпай скорее. Вот так. Ай-люли, ай-люли. Да расцветали в поле лютики. А завтра к доктору. К доктору завтра. Спи, Данюша. Спи.

Бормотание телевизора. И тупая пустота в голове. Как будто я – не я. А что-то другое. Вещь. Тряпичная кукла. Неживое.

Неживое!

Мысль разом дергается - «Марта». Но тут же утыкается в прежнюю пустоту. Немоту. Серую стену.

- Что же она в меня ночью напихала? – вяло думаю.

Но слова истаивают, превращаясь в труху. В ничто. В пустоту...

Я знаю. Я вспомнил...

Теперь я один. Марты больше нет. Нет никого и ничего.

И в груди начинает болезненно звенеть, вибрировать струна. Но тихо-тихо. Почти неслышно.

Искусственное, наведенное равнодушие как липкая серая вата обволакивает. Поглощает все. Абсолютно все. И я – не я. И мысли – не мои.

- Нужно было вызвать неотложку, - доносится приглушенный голос отца. – Ведь он мог тебя убить.

- Да он бы скорее себя убил. Ты просто не видел его. Ужас, - пауза. – Если бы я его не остановила, он бы выбросился из окна.

Дальше неразборчиво.

Ну, уж хрен вам. Как угодно, но только не из окна. Боль просто чудовищная. Адская. Ничто и никто не в состоянии оправдать ТАКУЮ боль.

- Что, говоришь, он там орал?

- Все девочку эту звал, Марту. Просто помешался на ней. Звал, заклинал.

- Нюни распустил, говоришь?

- Плакал.

Плакал... Надо же. А сейчас вот нет слез. Все серое вокруг. Без красок. Что закроешь глаза, что откроешь. И руки словно неживые.

Неживые!

- Ты видишь новости?

- Не надо ему говорить.

- Кто ж спорит?

- И в школу он сегодня не пойдет.

- Куда уж ему. Столько этой дряни в него влила, наверное, весь день спать будет.

- Такое совпадение, я аж фигею!

- Олег!

Один. Не нужно ничего. Пустота. Жестокая пустота. В груди больно вибрирует, бьется струна.

- Марта! Как ты могла? Как ты могла, Марта?

Вязкое безмолвие. Отвратительное. Тошнотворное. Клубящиеся тени. Вращающиеся воронки. Ярко красные на фиолетовом. Марта!

В квартире тишина. И толчки боли все ощутимее и ощутимее. А вата равнодушия все тоньше и тоньше.

Спускаю ноги с кровати. Щупаю пальцами ворс коврика у кровати.

- Почему не может быть счастья? – говорю я пространству. – Почему здесь никогда не может быть счастья?

Встаю. Одиннадцать утра. Она не могла не позвонить. Она не могла это сделать просто так.

Включаю комп. Противный запах мешает, выводит из себя. С потом выходит та дрянь, которую мне дали. Пижамная рубашка мерзко липнет к телу.

Новости. Первой строкой.

Победительница конкурса юных скрипачей Марта Леннарт…

Все двоится, троится перед глазами. Странно, ведь слез нет. Расплывается.

Нашли. Бетонная площадка перед гостиницей. Восемнадцатый этаж. Без признаков жизни. Выпала из окна. Предсмертной записки нет. Марта Леннарт в блеске кратковременной, но обещающей перспективы известности. Самоубийство. Точка. Основная версия – самоубийство. Юная красавица скрипачка. Бросилась из окна. Не употребляла. В крови не обнаружено. Марта Леннарт. Самоубийство. Самоубийство. Свела счеты с жизнью. Без признаков жизни. Скончалась на месте. Мгновенная смерть юной скрипачки. Самоубийство.

- Как же тебе было больно, любимая моя, - шепчу я. – Зачем ты так заставила себя страдать? Почему не взяла меня с собой? Почему не дождалась?

Жжет глаза. И кажется, вот-вот заплачу. Но слез по-прежнему нет. Только струна в груди напоминает уже жгут. Вращающийся, разъедающий.

- Если бы я был рядом. Если бы был. Я бы не позволил. Ни за что. Что угодно, только не так.

Наверное, ты хотела полететь. Ты верила, что если хотеть очень сильно, то хотя бы на несколько секунд ты сможешь.

Ты знала, что упадешь. Ты знала, что разобьешься. Но думала, что перед этим устремишься к звездам.

- Марта. Как ты могла стремиться к звездам без меня? Марта…

Ты просто боялась. Боялась за меня. Что у тебя не получится, и я погибну тоже.

Жестокая боль буквально раздирает грудную клетку. И с глухим рыданием я ложусь щекой на клавиатуру.

«Самоубийство»! Какие дураки. Черви. Опарыши. Животные…

Но ведь должен же быть еще телефон. Ты не могла, Марта, уйти просто так. Просто так ты меня не оставила бы. Ни за что.

Выхожу в коридор. Прислушиваюсь. Никого. Видимо, и правда решили, что просплю целый день.

А телефон. Вот он. На тумбочке. Там, где два дня назад я его и оставил.

Пропущенных звонков нет. Ты не звонила. Конечно, ждала, что позвоню первый. Но вот сообщение. В три ночи.

«Любимый. Любимый мой. Я буду ждать тебя. Там. Сколько бы ни потребовалось. Люблю. Не могу без тебя. Совсем. Марта».

Рыдание, сухое, мертвое, вновь скручивает меня. В горло будто забит кол. Сползаю на колени, утыкаюсь лбом в пол. И принимаюсь выть.

Не знаю, сколько проходит времени. Его для меня больше не существует. Но в дверь звонят без остановки:

- Открывайте! Блин, что за хрень? Сейчас ментов вызову!

Соседи. Добрые участливые соседи. Снизу. Или с площадки.

Лежу на боку. Поджав колени к подбородку. Вцепившись пальцами в край коврика. Изнутри вырывается хрип. Голоса уже нет. Нет ничего. И меня нет – тоже.

Но из окна – ни за что! Любым другим способом. Но только не из окна. Вместе с тобой, Марта, я испытал твою жуткую боль. Разделил ее на двоих. Чтобы тебе, любимая, стало хоть чуточку легче. И тебе стало легче. Я знаю это.

- Марта. Марта. Марта, - шепчу я. – Любимая моя. Ненаглядная. Единственная.

Тик-так. Тик-так. Тикают часы. И я поднимаюсь. Нужно что-то сделать. Нужно как-то со всем этим покончить. И поскорее. Чтобы жгут в груди перестал виться. Чтобы ушла пустота. Боль. Чтобы закончилось. Безвозвратно закончилось присутствие здесь. Без тебя, Марта. Чтобы ты наконец перестала ждать. Дождалась. Чтобы мы соединили. Руки. И стали единым. Целым. Энергией. Ветром. Музыкой. Космосом.

Резать вены. Глупо. Вешаться. Отвратительно.

Глотать таблетки. Так. Таблетки глотать, значит. Герадона – почти целый флакон. Герадон. Герадон.

Наизнанку вывернет. Тридцать раз вывернет. Пока этот гребаный герадон подействует.

Что же. Что же. Что же делать. Скорее. Нельзя ждать. Не выдержу. Иначе не выдержу. Свихнусь. Свихнусь. К черту!

Пистолет!

У отца есть оружие. Ему положено. Положено по работе. Но оно в сейфе. А сейф в их комнате.

Мне вдруг становится почти весело. Прижать дуло к виску. И выстрелить. Раз! И кончено. И нет жгута. Нет мыслей. Отчаяния. Боли. И больше нет отсутствия тебя, Марта.

Ведь это так просто – нажать курок. Просто нажать. Движение пальца. Холодок на виске. А через долю секунды – ожог.

И пустота. Бесконечность.

И только ты, Марта. И только я. Рядом.

Сдвигаю дверцу шкафа. На той полке. И дергаю за ручку. Не должно быть заперто. Не должно. Не должно. Чего отцу бояться? Чего опасаться? У себя-то. У себя-то дома. У себя.

Рву ручку. Рву. Дергаю. Заперто!

- А-а-а-а-а!

Боль с утроенной силой вонзается. Грудная клетка будто прорывается наружу. Загибает края. И сердце. Стучит. Стучит как бешеное. Открытое. Обнаженное.

Рычу. Я понимаю, что рычу. Как зверь. Как дикое животное. Хищник. Который упустил добычу. Промахнулся. Пересидел.

Ладно. Что ж. Начнем снова. Сызнова. Так сказать. Этта. Начнем, значит.

Вены резать.

Глупо.

Вешаться.

Да чтоб вас всех, нахрен, мать перемать!!! Нахрен! Хрен похрен!!

Ф-фу, черт.

Надо же, слезы. И руки в крови.

Черт. Это губы. Искусаны в кровь.

Ладно.

Ладно же, черт побери. Я дождусь вечера. Я сумею. Ключ наверняка в его портфеле. В том кармане внутри сбоку. Что на молнии. Сейф простой. Тупой. Не кодовый. На замке. Но все-таки заперт. Блин!

Перехожу в свою комнату.

Но здесь я быть не могу. Здесь очень много мыслей. О Марте. Комната доверху полна ими. И чуть не физически Марта ощущается здесь. Ощущается. Но на самом деле ее тут нет. И нет нигде.

Спокойно. Спокойно. Холодное дуло у виска. Почти незаметное движение пальца.

И отсутствие.

Боль будет сильной. Но очень кратковременной. Мгновенной. Я уверен. Завтра. Завтра с утра. Так лучше. Так правильнее.

Ты хотела быть ближе к звездам, любимая. Слиться с ними. Хотя бы на секунду. Стать потоком. Лучом. Светом. Одной из них. Хотя бы на миг.

Но эта боль. Нечеловеческая. Безумная. Нельзя. Так – нельзя.

Слоняюсь по коридору. Шепчу. Дергаю головой.

И неожиданно. Неожиданно осознаю, что иду по улице. Пальто, шапка, шарф, ботинки. Только перчаток нет. И мерзнут. Отчаянно мерзнут руки. Засовываю в карманы. Иду. Нагибаю голову. Чтобы не видеть. Чтобы не видеть людей. Их рожи. Ухмылки. Оскалы. Не видеть.

Вот школа. Раздевалка. Шестой урок. Что там? Что? Биология. Ладно. На мне теплые брюки. И свитер. Как же? Как же ничего не помню? Провал. Словно провал. Пустота. Колодец без дна.

Четвертый этаж. Перемена. Кабинет. Все взгляды. На меня. На меня все взгляды. Смотрят. Пялятся. Ржут.

- Ты откуда выпал-то, чувак?

- Из психушки, по ходу, свалил? Ха-ха!

- Глянь-ка, Дементьев свихнулся. Чокнулся!

- Обоссусь счас! Во умора.

Растерянно оглядываюсь. Не знаю, как попал сюда. Зачем? С какой целью? При мне ни портфеля, ни книг, ни тетрадей. Моргаю. И понимаю, что надо уйти. Поскорее. Пока не начался урок.

- А эта кривляка-то, - вдруг говорят за спиной, и я узнаю голос Макиной. – Прикинь, окочурилась. Прямо после конкурса.

- Это какая? – без интереса тянет Трофимова.

Я поворачиваюсь.

- Ты что, Людочка, новости не смотришь? – участливо интересуется Лекалов.

- Да Леннарт. Ты ее по музыкалке должна знать, - Макина морщится. – Вот кривляка! Она у нас в подъезде живет.

- Это ты про что?

- Да девчонка из нашего города, не слышал, что ли?

- И чего?

- Да в новостях было. Все крутят.

- Которая разбилась, что ли?

- Ну.

Говорят со всех сторон. Говорят. Говорят. Их голоса окружают. Наваливаются.

- Терпеть ее не могу, - Макина. – Задавака!

- А вроде ничего по фотке-то, - Петров.

- Пфу! Ни кожи, ни рожи. Тощая, как скелет, - Никанорова.

- И я про то же, - Макина. – Вся драная, как нищенка. Платье вечно мятое.

- Да она же ненормальная! – Трофимова.

- Эта, что ли? – Трухов протягивает планшет Макиной.

- Ну, - отвечает та. – Все со скрипочкой.

- Со скрипочкой? – ухмыляется Трухов. – Клево! Я бы ее трахнул! Точно, Ленька?

- Ага. Скрипочка того, она как-то заводит, блин. Гы-ы.

Меня прошивает насквозь. Начинают трястись руки. И тут же – все тело. Пытаюсь унять.

- Замолчите! – говорю я им. – Заткнитесь, слышите? Заткните к черту вонючие свои пасти!

- Опаньки.

- Ни хрена ж себе.

- Во дает, нахрен.

- А то что? – прищуривается Макина.

- Чего это он?

- Да она ж разбилась. Насмерть. Смотри. Девчонка-то эта.

- Да-а? Ух, ты. Жаль, не успел всандалить…

- Отсасывала, по ходу, неплохо. Такой ротик!

- Покажи, покажи! Да дай посмотреть, дурак.

- Где?

- Взгляните на нашего Дементьева, - очень четко произносит Макина. – У него с этой сучкой, похоже, был «романчег». Точно, Дёмушка? А мы-то думали. А мы-то удивлялись. Чего это он всегда от всех в стороне. Всегда-то сам по себе.

- Чего это ты, Ленка?

- Что она там несет? Да дай же посмотреть-то! Опа.

- Что? – я стараюсь, чтобы зубы стучали не очень сильно. – Что ты сказала?

- А то, - она прищуривается еще больше. – Наш сраный никем не признанный принц, - она ощеривается. – Что твоя ненаглядная кривляка Леннарт была просто дешевой подстилкой. Сукой для любого. Отсасывала, э-э, за рубль. За десять. Ха-ха. Ха-ха.

Я чувствую, что на меня накатывает мутная волна. Задыхаюсь. Захлебываюсь. И как в бреду вижу, что голова Макиной резко дергается в сторону. А на щеке проступает ярко-красное пятно.

И только секундой позже чувствую в своей ладони отдачу.

- Сука, сука, сука…

- Отсосала, всандалил, трахнул…

- Такой ротик…

- Неплохо всадить сзади, точняк…

- Заткнитесь, уроды! – словно со стороны слышу я свой крик. – Гаденыши недоделанные! Ублюдки. Животные.

Мои кулаки. Мое тело. Движутся словно сами собой. Будто мозг, сознание находятся где-то далеко отсюда. А здесь только костяк, автомат. Что бьет, пинает, лупит.

И его бьют. Пинают. Лупят. Со всех сторон. Сотни рук. Сотни ног. Область зрения перемещается. Словно я упал. Словно на полу.

Должно быть больно. Очень больно. Но я ничего не чувствую. Только ярость, отчаяние. И безысходность.

- Что здесь происходит?? Ну-ка! – голос Гоблина проникает как сквозь толщу воды. – Да вы сдурели все, что ли?? Клюкин, немедленно за Петром Васильевичем. Быстро! Та-ак. Та-ак. Ну-ка!

Меня поднимают за шкварник. Красная оскаленная морда Гоблина. Морды других. Как пятна.

Из носа течет. Провожу рукой. Кровь. Кровь везде. Но боли по-прежнему нет. Потому что вся она - внутри. И больнее чем там, внутри, быть уже не может. Точно.

- Что случилось? – это Педрила. – Господи!

- Это он! Он сам виноват!

- Он первый начал.

- Накинулся, как бешеный. Ни с того, ни с сего.

- Вон, зуб мне выбил.

- Разрешите? – пробивается голос Макиной. – Мне кажется, он свихнулся. Посмотрите, как он пришел в школу. Видите? Пришел такой и сразу ко мне. И без всякого повода ударил. Видите? А потом полез с кулаками на остальных. Они все просто защищали меня.

- Ударил тебя, Лена? – ласково спрашивает Педрила. – Та-ак. Понятно, - он замолкает, потом продолжает. – Свихнулся, говоришь? Ладно. А сейчас Трухов, Петров, Ладыгин, Кремлев, Носатов и вы трое – к директору. Лена, тебе тоже придется пойти, рассказать. Ну, что, Дементьев? – поворачивается он ко мне, хотя вижу я его не очень четко. – Доигрался?

Глава 20

В кабинет директора вызывают по одному. Сначала – Макину. И надолго. Слышен только ее визгливый голос. Но слов не разобрать. Затем всех этих. Тоже по одному. Наконец настает и моя очередь.

Директорша Нонна Геннадьевна с минуту рассматривает меня с ног до головы. Скользят только ее глаза, голова остается неподвижной. Кладет локти на стол, наваливается на него всей грудью. Наверное, чтобы быть ближе ко мне – стол у нее широкий, как надгробная плита. Слева от нее в свободной позе сидит Педрила. Нога на ногу. Пальцы рук, сцепленные в замок, так и двигаются, так и двигаются.

- Так, Дементьев, - говорит без всякого выражения Нонна Геннадьевна. Давай теперь ты рассказывай. Выкладывай свою версию этого безобразия. Кстати, - обращается она к Педриле. – Его уже осмотрела Наталья Львовна?

- Нет, ну что вы, - подобострастно перегибается к ней Педрила. – Инцидент не требовал отлагательств. Мы все – сразу к вам.

- Да? – ее бровь ползет вверх. – А зря, зря. Посмотрите на его лицо и руки. Не ровен час сотрясение мозга или трещина в кости. Как ты себя чувствуешь, Дементьев?

Мне становится чуть не смешно. Как я себя чувствую…

- Ну, чего же ты молчишь? – продолжает она. – Не можешь говорить?

- Как же! «Не может», - начинает суетиться Педрила. – В классе болтал без умолку. Ругался. Матом крыл. Меня, представьте себе, послал в далекие края, - тут он принимается подхихикивать. - Возмутительный случай! Просто возмутительный.

- Ругался матом? Дементьев? – изумляется директорша и вновь переводит взгляд на меня. – Ну, думаю, с этим вы переборщили.

- Спросите, спросите Лену Макину. И остальных ребят, - ерзает географ. – Они подтвердят. Вообще, в последнее время Даниил стал исключительно груб и невоздержан в выражениях, сорвал урок вот недавно, - он наклоняется чуть не к самому уху директорши. – Возомнил себя бог весть кем. И потом, - его голос становится еще тише. – Мне рассказали по большому секрету, конечно, что он ведь лечится у психиатра. Представляете? Психически ненормальный подросток вместе с абсолютно нормальными. Это ведь просто нонс…

- Прекратите, Петр Васильевич, - прерывает его Нонна Геннадьевна. – Совершенно неуместно плодить сплетни. Да еще при ребенке.

- Ну, как хотите, - широко улыбается Педрила. – Я ведь только хотел как лучше. Вот теперь эта драка. Да ведь это означает, - он прижимает пальцы к губам, словно боится что-то произнести. – Это означает, Нонна Геннадьевна, только то, что завтра-то он придет уже с ножом!

Директорша жует губами и, прищурившись, глядит на Педрилу. Отчего тот через некоторое время опускает глаза. Пальцы его вновь начинают быстро бегать, но уже по подлокотнику кресла, в котором он сидит.

- Даниил у нас – один из лучших учеников. Да, Даниил? Никогда и ни в чем не был замечен...

Тут я чувствую, что ноги подгибаются. И как куль сваливаюсь на стул. Прижимаю ладони к лицу.

- Вот видите, вот видите, - шипит Педрила. – Дементьев! Кто разрешал тебе сесть?

- Петр Васильевич, в самом деле! – повышает голос Нонна Геннадьевна. – Да он весь в крови. Надо все-таки позвать Наталью Львовну.

Слышу, как она снимает трубку.

- Не надо, - говорю. И отнимаю руки. – Сам потом зайду к ней. После.

- Что за дерзость! – это опять Педрила.

- Вот, - соглашается директорша. – Правильный русский язык. А вы говорите – «матом». Тоже мне.

- Спросите у его товарищей, - оскорбленно дергается географ.

Директорша морщится, потом вновь обращается ко мне:

- Ну, так что, Даня Дементьев? Что случилось-то? А? Такой свары я давно не припомню, - она барабанит ногтями по столу. – Чтобы участвовал почти весь класс. Да еще в школе. Посреди, так сказать, учебного процесса. Что произошло?

- Мне все равно, - после паузы отвечаю я. – Делайте, что хотите. Все это не имеет никакого значения.

- Что не имеет?

- Ничего.

Стискиваю руки. Быстрее бы они заканчивали со всем этим. Да отпустили бы. Ведь домой надо придти раньше мамы. Так будет лучше. Хотя дома, конечно, станет еще тяжелее. Ведь здесь-то, как никак, приходится сколько-то держаться.

- Посмотрите, в чем он появился в школе, - продолжает трындеть Педрила. – Пришел только на шестой урок. Представляете? И ведь это уже не в первый раз.

- Хорошо. Значит, ты появляешься в таком явно свободном виде на шестом уроке. И устраиваешь нечто такое, что заставляет буквально всех наброситься на тебя с кулаками? Что же это?

- Не все на него, - вставляет Педрила. – А он на всех.

- Да перестаньте же, Петр Васильевич. Если бы он просто затеял драку, в чем, честно говоря, я все-таки сомневаюсь, то не было бы такого побоища.

- Он без всякого повода ударил Лену Макину!

- Если я верно поняла, Дементьев дал ей пощечину. И вы уж извините меня, Петр Васильевич, это никоим образом не спровоцировало бы драку. За Элю Васницыну, может быть, еще и вступились бы двое-трое. Но не за Макину.

- Разве Лена Макина не девочка??

- Даниил, в последний раз тебя спрашиваю, что произошло?

- Послушайте, да делайте вы, что хотите. Мне все равно. Мне действительно все равно. Неужели не понятно?

- Ты не хочешь рассказать свою версию?

- Нет.

- Почему?

- Потому что это не имеет никакого значения. Я ведь уже говорил. Так или иначе – одни квантовые истории.

- Что, прости? – брови директорши ползут вверх, а рот слегка приоткрывается.

- Я же предупреждал вас, - наклоняется к ней Педрила. – Он не в себе. Может, и наркотики употребляет.

- Квантовая физика, - мои губы растрескались, и я начинаю шепелявить, как дед. - Но это неважно. Отпустите, пожалуйста, меня. И делайте все, все, что хотите.

Потом я иду домой. И мне кажется, что ветер вокруг выпевает одно и то же. Одно и то же. «Марта. Марта. Марта». Или «Ты один. Ты один. Ты один». Я и раньше замечал, что он часто ведет себя, как живое существо. Но чтобы говорить…

Во мне пустота. Страшная пустота. Будто вынули все. Все без остатка. Оставив только пустую оболочку. Которая двигается. Совершает какие-то действия. Но даже в этой безмерной пустоте молнией змеится боль. Становится тише. Сильнее. Снова тише. Совсем не уходит. Да и куда ей деться?

Дома сижу безвольно. Смотрю в никуда. Жду.

Нужно, чтобы пришел отец. Чтобы он лег спать. Чтобы я смог вытащить ключ.

Нужно, нужно, нужно, чтобы он крепко спал. Ведь осечек быть не должно. Иначе его оружия мне уже не видать. А без оружия – только петля. Или таблетки. Не знаю, что еще можно придумать.

Складываю ладони на коленях. Выпрямляю спину. И вдруг замечаю, что руки все вымазаны. Блин! А какое, должно быть, у меня лицо. И это теперь, когда необходимо быть настолько осторожным.

Стаскиваю одежду, запускаю в стиральную машину. А сам залезаю в душ. Тело саднит. Но так даже лучше.

Лучше чем никак. До того самого момента, когда дуло упрется в висок. Упрется и дернется.

Зачем мы созданы, господи? Для чего кожа покрывает мышцы? Для чего мозг? Глаза? Уши? Руки? Бессмысленные создания. Никчемные. Жестокие до изуверства. Тупые. Ограниченные. Похотливые.

Меня произвели на свет. Чтобы я узнал, к какому виду принадлежу, и ужаснулся. Ужаснулся и захотел умереть.

Зачем мы с Мартой были сведены вместе? Сведены. А затем ее у меня отняли. В тот момент, когда я чуточку поверил в счастье. Для чего?

Не для того ли, чтобы все вокруг стало уж совсем невыносимым? Чтобы я наконец совершил то, чего сторонился? То, что считаю откровенно глупым и отвратительным.

Если за нами действительно кто-то следит и управляет, вполне возможно. Здесь одно ложится к одному. Я забываю телефон в коридоре. Отец забывает свой – на работе. Ни раньше, ни позже. Такое совпадение само по себе удивительно. Тем более, когда я так жду звонка. Затем отца вызывают на объект в выходной день, что случается крайне редко. При выходе из дома взгляд отца случайно (случайно!) падает на мой телефон, лежащий на тумбочке в коридоре. И ему отчего-то приспичивает взять именно его. Мой, а не мамин, что гораздо логичнее. Причем до этого отец даже не задумывается взять хоть чей-то. Ведь если бы он задумывался, то взял бы как раз мамин. То есть телефон был бы у него уже с собой при выходе из квартиры. И ему даже в голову бы не пришло взять мой.

И вот он уезжает на сутки. Именно тогда, когда я так жду звонка от Марты.

И именно в этот вечер и в эту ночь Марта, моя любимая Марта, вдруг испытывает такой дикий приступ безысходности. Вот это как раз может быть, вполне. Но! Ведь ничего не стоит немного подтолкнуть ее к тому шагу, который она в конце концов и делает. Немного усилить градус отчаяния, и без того выматывающего.

Нет сомнений, таким толчком как раз могло стать отсутствие моего звонка. Ведь если бы я позвонил, она ни за что бы не решилась на это. Более того, думаю, она ждала звонка даже после своего сообщения. Ведь если бы я действительно получил его, то сразу же позвонил. Безотлагательно! Но… Марта так и не услышала мой голос.

Марта…

Меня опять перегибают рыдания. Боже ж ты мой! Никого и ничего здесь, в этом мире, нет, кроме моей любимой.

- Только ты – настоящая. Только ты – искренняя, - шепчу я в никуда. – Где одна ложь, грязь, предательство и мерзость. Все вокруг – пустые куклы. Фантомы. Злобные тупые гоблины. И только в тебе – чистота. Только в тебе – свет. И только в тебе – истина. Марта!

В двери поворачивается замок. Вытираю рукавом лицо. Переползаю в кресло. Стискиваю пальцы. Нужно вести себя как ни в чем не бывало. Главное – получить ключ.

- Милый, ты здесь? – открывается дверь в мою комнату. – Как у тебя дела?

Она подходит ближе, с недоумением всматривается. Я опускаю голову.

- Дорогой, - в смятении произносит она, беря меня за подбородок. – Что у тебя с лицом?

Выдергиваюсь. Отворачиваюсь.

- Даня, ты выходил из дома? Где ты был?? – мама хватает меня за плечи и тянет к себе. – Отвечай же!

- Мама, отпусти, - пытаюсь я вырваться. – Ничего такого. Просто сходил в школу.

- Сходил в школу? – изумляется она еще больше. – Но я уходила в одиннадцать, ты же спал!

- Ну, да, - невнятно произношу я. – Попал только на последний урок.

- Но зачем ты ходил в школу??

Поднимаю на нее глаза. Несколько секунд гляжу.

- Не знаю. Так получилось.

Она принимается нервно ходить по комнате. Потом останавливается прямо передо мной.

- Ну, хорошо. Ты был там. Непонятно для чего, но был. Ладно. Но что у тебя с лицом? Ты дрался?

Сжимаю, разжимаю пальцы. Мне холодно, и что-то будто так и подталкивает в спину. Не могу усидеть, вскакиваю.

- Да, мама. Дрался.

- Господи. В школе?

- Да.

- Ничего не понимаю. Ни-че-го. Может, ты мне объяснишь? – в ее голосе появляются истерические нотки. – Ты же никогда не дрался в школе. Даже в младших классах.

- Так получилось.

- Как получилось? Как?

- Мам, - гляжу я ей прямо в глаза. – Они говорили мерзкие вещи. Отвратительные вещи. Про Марту.

- Про Марту? – выражение ее лица меняется. – Тебе уже известно?

- Да, мама, - с трудом делаю вдох, так как воздух никак не идет внутрь.

- Но… Но откуда они знают ее?

- Вот в том-то и дело. Что не знают. А говорят! – губы начинают дергаться, и я чувствую, что сейчас разревусь, как последний дурак.

- Ну, хорошо. Хорошо, - она неуверенно касается моего плеча, словно боится, что я его сразу отдерну, она не знает, что мне все равно. – Ну, мало ли что говорят. Ты бы просто не слушал.

- Мама! – почти выкрикиваю я.

- Успокойся же. Все, я молчу. Молчу! Ты что-нибудь ел?

- Нет.

- Плохо. Я же оставляла там котлетки.

- Мам, ну, мам же!

- Ну, хорошо, хорошо. Сейчас разогрею, поешь в одиночестве. Мешать не буду.

Она выходит. А я не могу больше сдерживаться. Утыкаюсь мордой в подушку и принимаюсь выть. Но мне нельзя, чтобы кто-то услышал. Нельзя. И я вцепляюсь зубами в ткань. И рву и терзаю. И давлю свой крик.

Звонок. Стук двери. На повышенных тонах – голос отца. Умоляющий – мамы.

- Звонили из школы! Бу-бу-бу. Этот подонок. Бу-бу-бу. Что скажет Петр Иванович, когда узнает бу-бу!

- Но милый, трям-трям-трям. Они так говорили, он сказал, трям-трям.

- Мало ли что этот дебил мог сказать, бу! Бу! Массовая драка, бу-бу-бу.

- У мальчика первая любовь, - вдруг четко произносит мама. – А девочка – погибает. Как ты можешь? Нет, ну, как ты можешь?

- Тьфу!

Потом – звук осторожных шагов. И тишина. Они уходят к себе.

Просыпаюсь оттого, что гладят по голове. В первую секунду приходит мысль, что это Марта. Но тут же понимаю, что рука слишком реальна. И дергаюсь.

- Ну, что ты, что ты, Данюшка, - говорит мама, и ее силуэт словно отпечатывается на более светлом фоне стены. – Заснул? Давай-ка пойдем, надо поесть. Ведь ты со вчерашнего дня голодный. Так нельзя.

Сознание возвращается окончательно. И вместе с ним возвращается боль. Марты больше нет. Нет Марты. Нет!

- Дорогой, так нельзя. Вставай. Ну, же. Я тебе там уже накрыла.

- Мам, я не хочу есть, - отвечаю я, но почему-то получается очень тихо.

- Давай же, - она старается поднять меня. – Отец уже лег. Устал без выходных-то.

- Отец спит? – сразу подскакиваю я.

- Ну, еще не спит. Но тебя беспокоить не будет. А что?

- Да нет. Я так.

- Ну, вот и хорошо. Вот и славно.

Она берет меня под руку, словно мы собрались на прогулку, и ведет в кухню.

Лежу тихо-тихо. Слушаю свое дыхание. И жду. Нужно, чтобы они точно заснули. Наверняка. Портфель отец всегда оставляет в коридоре. Нужно только дождаться, чтобы точно.

Мыслей нет. Пустота. Ощущение непривычное. Гулкое. И внутри – тоже пустота.

Говорят, что когда умирает тот, кто тебе дорог, от тебя словно отрезают половину. Так вот. Это неправда. Гадкая ложь. Ведь из меня вынуто все. Все до крошечки. Меня нет. Есть только оболочка. Балласт. Который по непонятной причине все еще существует. И который непременно нужно убить. Чтобы существовать он перестал.

Конечно, когда я умру, сознание мое исчезнет тоже. Думаю, за порогом смерти нет ничего. Ни ада, ни рая. Ни санпропускника. И с Мартой, конечно же, я там не встречусь. Марты нет. Ее нет вообще. Нигде. Никак. Но жить здесь без нее. Невозможно это.

Смысла жизни у меня не было никогда. Сколько себя помню. И только ужасающая глупость самоубийства останавливала меня от последнего шага. Всегда.

Но только до встречи с Мартой. С Мартой все стало по-иному. Словно тусклая картинка окрасилась в яркие цвета, зазвучала прекрасная музыка. И появился смысл.

Наверное, надолго мы тут все равно бы не задержались. Не смогли бы найти другой выход, убили бы себя. Но перед этим испробовали бы все способы. Все, которые возможно. И только тогда бы. Но и тогда – вместе. Держась за руки. А не так.

Как получается сейчас.

Отрываю голову от подушки. И сажусь в постели.

- Вонючий урод, - очень тихо, но очень четко говорю в темноту. – Я перегрызу тебе горло. Где бы ты ни был. За то, что ты с нами сделал. За то, что ты сделал с Мартой.

Я сижу прямо. И гляжу в темноту.

Нас столкнули, нам позволили узнать друг друга. И все это только для того, чтобы потом убить. Причем не самим, нет, зачем же мараться? Мы делаем это самостоятельно, своими же руками. Но – делаем.

- Ублюдки! Вы развлекаетесь. Вы действительно больше нас можете и умеете. Выращиваете людей, как скот. На убой. И развлекаетесь. Наблюдаете за тупыми свиньями. Ставите их в то в одни ситуации, то в другие. То дадите краюшку, то отберете. Манипулируете простейшими границами восприятия дебилов. И наблюдаете. За их ужимками. Тупостью. Скотством. Ой, как смешно, правда? Просто до упаду. Сейчас рухну от хохота, - я провожу языком по пересохшим губам. – А тех, кто поумнее, именно поумнее, а не поталантливее, или тех, кому вы позволяете узнать немного больше, вы заставляете кривляться уж совсем уморительно. Это развлечение потоньше. Верно? Не тупые одномерные муки тупых свиней, а многоплановые. С кучей измерений. С массой ветвлений, - перевожу дыхание и сглатываю. – Тут уж совсем занятно выходит. Червяк, которому становится отвратительна та куча дерьма, в которой другие счастливы. Который до безумия мается, глядя в небо. И старается, и пытается. Стать прекрасной бабочкой. Ох, как смешно. Ха-ха, - опираюсь спиной о стену, прикладываю ладони к глазам.

Смех. Издевательский. Многоголосый.

Мгновенно отнимаю руки, подаюсь вперед. До боли всматриваюсь. Никого.

- Ладно, - закусываю губы. – И я, и Марта для вас ничто. Пыль под ногами. Тлен. Грязь. Ладно. Но мараться вам почему-то все-таки не хочется. Интересно, почему?

Тишина.

- Ответ я тоже знаю. Чего уж скромничать. Так интереснее. Точно? Занимательнее. Тут нужна некая виртуозность. Свести вместе двоих блаженных. Позволить им поверить. А затем развести. И сначала одного довести до самоубийства. А тем самым - и другого. И главное, какая прелесть, все это у них не из-за простейших же инстинктов.

Смех.

- Сволочь! – чуть не выкрикиваю я и прикусываю язык. – Клянусь, - меня начинает трясти. – Клянусь тебе, ублюдок, где бы я ни был, кем бы я ни был, я вспомню. Хоть в десятом перерождении. Хоть через тысячу лет. Но вспомню. А вспомнив, сделаю все, чтобы суметь тебя достать. Чтобы смочь. Чтобы перегрызть тебе горло.

Тишина.

- Рэй, рэй, рэй, - вдруг звучит голос. На грани слышимости.

Я не у окна. И посмотреть двойнику в глаза не могу.

- Отлично, друг, - говорю я ему. – Ты хотел, чтобы я вспомнил. Или понял. Ты хотел, чтобы я именно это вспомнил? Так уже было когда-то?

- Рэй, рэй…

Выдыхаю. Снова сглатываю.

- Ты кто? Ты с ними? Или со мной?

Тишина.

Господи! И зачем я вообще сюда родился?? Ну, зачем?! Снова утыкаюсь в подушку. Вцепляюсь зубами в ткань. А слезы текут и текут. Не удержать. Так плохо, ужас. И пусто. И, главное, это одновременно.

Лежу. Лежу. Тихо. Давно так тихо. Наверное, все спят. Наверное, пора.

Вытираю лицо. Некоторое время сижу. Потом встаю и крадусь в коридор. Найти портфель – дело минуты. Вот, и он у меня в руках. Теперь – к себе. Открыть замочек. Раздернуть молнию во внутреннем кармане. Нащупать ключ. Ну же. Теперь портфель на место. А ключ – в ящик. Под папку с рисунками.

Ночь. Тишина. Мне остается только ждать. Когда наступит утро.

Глава 21

Как странно. Все-таки заснул. Отрубился. Не бегал нервно по комнате. Не грыз ногти. Не рвал волосы. Не стенал. Как, по описанию других, должны делать самоубийцы. Ну, перед тем, как.

Наверное, это должно настораживать. Но мне все равно. Внутри уже не боль и не пустота, а равнодушие. Жить – совершенно незачем. Марта написала, что будет ждать. Там. Но на самом деле я знаю, что никто и нигде меня вовсе не ждет. Она ушла отсюда. Одна. Совсем. И ее сознание, ее неповторимая сущность растворилась в бесконечности. Моей любимой здесь нет. Нет ее и там. Ее нет нигде.

Если есть перерождения, в чем, честно говоря, я не вполне уверен, то сейчас суть моей Марты обезличена, а сама она находится в бессознательном ничто.

А без Марты, без моей Марты, тут мне делать абсолютно нечего.

Откидываю одеяло, прислушиваюсь. В квартире тишина. Словно никого. Смотрю на часы. Девять. Отец уходит рано. Надеюсь, мамы нет тоже.

Спускаю ноги с кровати, немного выжидаю. Иду в коридор. И по-прежнему ни звука. Ну а теперь надо осторожненько открыть дверь их комнаты. Вот так. Хорошо.

Пусто. Отлично. Если мама ушла, то раньше двух-трех часов не вернется. И это мне на руку. Оттянем дверцу шкафа. Во-от. Теперь ключ. Р-раз.

Вот они лежат. Тут. Гладенькие. Матовые.

Беру один. Он четко ложится в ладонь. Привычно. И сразу чувствуется, как мне не хватало этого ощущения в последнее время. Поднимаю дуло к виску. Очень легко. Ведь магазина в пистолете нет. Металл холодит кожу. И это неожиданно неприятно. Казалось, что будет какое-то облегчение. Оттого, что вот сейчас все закончится. Но мне просто. Просто неприятно.

Вставляю патроны в магазин. Зачем-то все. Хотя хватит и одного. Ну, двух-трех – на случай осечки. Вгоняю магазин. Пистолет тяжелеет. Славно. Теперь это уже не игрушка. Прицеливаюсь в сторону идиотской картинки на стене. В голову тут же чуть-чуть входит морозный ветер. Входит и, подрожав, растворяется.

Усмехаюсь сам себе. Он исчезает либо потому что цель ненастоящая, либо оттого что давно не стрелял. Может, та ясность и не вернулась бы ко мне никогда. Даже если бы я снова начал стрелять.

Сажусь с пистолетом в руке. Потом откладываю его. На стол.

Вот и все. Через несколько минут все будет кончено. Что там? Принято думать о прожитой жизни? Ну, она у меня была совсем короткой. И каяться и виниться мне не в чем. Подлостей не делал. Зла не творил. Был честен, открыт и чист.

Умора, прямо Иисусик. Тот все хотел переменить мир и природу людей. Будто не знал, что это невозможно. Если, конечно, он действительно был. Ладно.

Странно, почему это настолько обыденно. Легко. Наверное, должен быть какой-то страх. Сожаление. Ведь вот сейчас меня не будет, а жизнь вокруг продолжится. Будто меня и не существовало вовсе. Но ничего такого. Сделать выстрел кажется таким же несложным, как смыть воду в унитазе. Или поставить чайник на огонь.

Наверное. Наверное, это оттого, что Марты нет. Или же… Или же кто-то упрощает мой уход. Чтобы все прошло гладко. Со стопроцентным результатом.

Сволочи. Не терпится им.

Наверное. Наверное, это должно вызвать раздражение и злость. По отношению к тем уродам. Что убили Марту. А теперь собираются - меня. Но странное дело. Мне все равно. Мысли текут тихо. Бесцветно.

И это явный признак. Несомненный. Ну, что мной манипулируют.

Сижу, тупо глядя на пистолет. Потом в стену. Потом в окно. Нет ничего тривиальнее, чем разнести себе башку. Точно?

Ладно. Что ж. Начнем.

Поднимаюсь. Собираюсь взять пистолет. В правую ладонь. Но вдруг с удивлением обнаруживаю, что не только не делаю этого, а наоборот - подхожу к сейфу и начинаю деловито заряжать второй. Затем беру его в левую руку, дую в дуло и подмигиваю сам себе. Вот идиот!

Зачем мне два заряженных пистолета? Ума не приложу. Чтобы приставить и справа и слева, что ли?

Надо же. Одеваюсь. Чистая рубашка. Костюм. Галстук. Оружие кладу в карманы брюк. Потом – пальто, шапка, шарф. Зачем я все это делаю, черт возьми?

Выхожу на улицу. И деловито иду.

Блин, да что происходит? Стараюсь остановить себя. Ведь мне всего-то и надо – вытащить пистолет и шмякнуть в висок. Только и всего. Но нет. Продолжаю деловито идти. И в иной момент эта самая деловитость показалась бы мне смешной. Прямо дурак с охренительным чувством собственной важности, спешащий по своим дурацким делам. Но сейчас такое поведение пугает. Только на миг. Затем наплывает равнодушие. Просто исключительное.

Ясно, что меня дергают за ниточки, тащат, как тряпичную куклу. Наверное, чтобы то самое удовольствие стало еще тоньше. Еще изысканнее.

Но, господи, обо всем этом я думаю настолько отстраненно, заторможенно. Словно в полусне, когда еще и не спишь и двинуться не можешь. В конце концов, какая разница? Их основная цель – чтобы я умер. Так или иначе, скоро эта комедия закончится. Тогда не все ли равно?

Блин, а зачем я захожу в школу? Чтобы разнести башку на глазах у всех? Большей глупости не придумать.

Снова пытаюсь подчинить тело себе. И даже на долю секунды останавливаюсь.

А потом с еще большей деловитостью топаю на четвертый этаж. Все так же в пальто. По пути стягиваю шапку. Расстегиваю пуговицы.

Дергаю дверь кабинета.

И предстаю, как есть, перед очами, так сказать, удивленной публики. А именно – своих одноклассников. Навстречу поднимается не менее изумленный моим появлением Педрила. Глаза его распахиваются, рот изгибается.

- Дементьев! – старается он сориентироваться. – За-зачем ты здесь? Тебе же запретили. До особого разбирательства.

Моя правая рука деловито лезет в карман. Не менее деловито извлекает оружие. Снимает предохранитель.

- Такому ублюдку не место в этом мире, - твердо произносят мои губы.

Не успевает Педрила опомниться, как я, не прицеливаясь, стреляю.

В его лбу. В белом его лбу. Прямо посередине. Между бровей. Появляется аккуратная дырочка.

Он. Этот никчемный человек. Еще не успевает сползти на пол. Он еще в падении. Как я. Как моя левая рука извлекает второй пистолет. И обе мои руки наводят оружие на повскакавших одноклассников.

Что… Что я делаю???

- Всем ни с места! – говорю я. – Любое движение, и каждый из вас труп.

Господи, блин! Что я делаю???

Они замирают, в испуге выпучившись на меня. А я смотрю на них. Не имея ни малейшего представления, какого черта тут все это происходит.

И вдруг. Вдруг мое сознание затапливает ненависть. Она входит как к себе домой. Устраивается основательно. Толкается. Ерзает задницей. Садится удобнее. И вгрызается.

Обезьяны. Передо мной стадо тупых макак, отягощенных только элементарными инстинктами. Ни чести. Ни совести. Ни благородства. Жрать, срать, размножаться. Жрать, срать, размножаться. Ни чистоты, ни света. Одна грязь. Одна мерзкая, отвратительная грязь. И вонь.

- Как же вы воняете, уроды. Как же… Ни с места! Ни с места я сказал.

Одна пуля попадает точно между глаз Петрова. Вторая – завизжавшей Силантьевой.

- Пока вы все еще живы, задумайтесь на миг. Хотя бы только на миг. Слышите? Зачем вы пришли сюда. В это мир. Для чего.

Некоторые из этих раскрашенных расфуфыренных свиней начинают всхлипывать. Кто белеет, кто краснеет. Кто-то накладывает в штаны.

- Неужели, - продолжаю я. – Кроме денег, власти, квартиры, машины, смазливого тела под боком, слюнявых детей и кучи связей на стороне вам ничего не нужно? Неужели вам не хочется стать хоть чуть-чуть лучше? Стоять!

Дергаются сразу несколько, и мне приходится стрелять с двух рук.

В мысли тут же приходит ясность. Как раньше. И голос, тот самый голос, устало произносит:

- Ну, все… Теперь действительно все… Какой же ты дурак!

И словно переключатель щелкает в голове.

Я смотрю на свои руки. На пистолеты в стиснутых пальцах. На перепуганных до истерики придурков перед собой.

Какую ахинею я сейчас нес. Какой до безумия идиотский вариант собственных размышлений. И что же… Что же я наделал?

- Данилка, - кто-то выступает вперед. Выступает осторожно, но не боясь.

Перевожу взгляд, однако не стреляю. Нет, не стреляю. Потому что это - Завьялов.

- Стоять! – говорю я остальным и повожу оружием.

- Данилка, прекрати! – в его глазах ни тени испуга, глубокие складки в углах губ.

- Не подходи, Андрюха. Ради бога, не подходи. Стой, где стоишь.

- Хорошо, - он останавливается. – Не надо больше, слышишь? Я знаю, что вчера здесь произошло. Мне рассказали. Это ужасно, - его рот дергается. – Но… Не надо. Они все не стоят того. Ты сам знаешь.

- Ты не боишься?

Он хмыкает и смотрит мне в глаза. И я понимаю. Я ему верю. Он уже дошел. До той точки. Когда все настолько бессмысленно. Когда ты настолько ясно осознаешь, что тебе не стать. Не прыгнуть. Не полететь. Не достичь. Как бы ты ни корячился. Ни пытался. И тогда. Тогда жизнь больше не имеет значения.

Распахивается дверь.

- Что тут происхо…

- Ни с места! – говорю я и перевожу левую руку в сторону входа.

Там сдавленно хрюкают, и рывком исчезают. Славно.

В этот момент двигаются двое. Стреляю.

- Данилка! – бросается Андрюха.

Тоже стреляю. В ногу.

Он падает. Скрючивается. Но не стонет.

- Прости, - обращаюсь я к нему. – Убить я тебя не могу. Ты уж как-нибудь сам. Ладно? Может, и выкарабкаешься. Станешь почти как все.

Отодвигаю ботинком руку Педрилы. Сажусь на его стол.

- Задумайтесь, - говорю я им. – Просто задумайтесь. Для чего вы пришли сюда. Зачем.

Трофимова падает на колени. Ползет ко мне. Вот дура.

- Данечка, Данечка, душка, - ноет она, размазывая краску по щекам. – Извини меня. Извини. Выпусти!

Стреляю. Она откидывается, раскорячивая конечности. Замирает. Дергаются трое. Стреляю.

Так. А зачем я все это делаю? Мне ведь наплевать на них. Я сам уже мертвец, какое мне до них дело? Ерунда какая-то.

И вообще, даже если кто-то из них и задумается, то измениться он не сможет точно. Просто не успеет. Ведь умрут все. Кроме Завьялова. Непонятно. Почему так?

Встаю, делаю шаг к двери. Чтобы выйти и прекратить уже эту комедию. Или трагедию. Или совсем уж хрен знает что. Но не могу. Словно стена.

Моим движением пользуются пятеро. Стреляю.

- Даниил Дементьев! – неожиданно раздается громкий голос. – Вы окружены. Сдавайтесь. Вам будет гарантирована жизнь.

Умора. Вот идиоты. Будто она мне нужна. Непонятно одно. Зачем я всех их убиваю?

На лбу выступает пот.

Когда пытаюсь об этом думать, словно ступор появляется в мозгах. Как заглушка. Просто нужно перебить всех. Непонятно зачем, но нужно.

Стреляю.

Наверняка. Мне не надо, чтобы они мучились. Это совсем лишнее.

Затылком чувствую, как приоткрывается дверь. Поворачиваюсь. Мент. Со взведенной пушкой. Прет прямо на меня. Осторожненько так.

- Сынок, - шепчет он. – Опусти оружие. Сынок.

Я смотрю на него широко открытыми глазами. Снова что-то щелкает в мозгу. Для чего-то надо, чтобы именно он меня убил. Именно он, а не кто-то другой. Странно как.

- Стреляй, - говорю я ему. – Стреляй же, черт тебя дери!

- Отдай пушку, сынок. Опусти.

Нет, что-то не так. Он подходит уже на недопустимое расстояние. Это нельзя. Это надо прекратить.

- Ни с места, - говорю ему. – Стреляй!

Поворачиваюсь и бью с двух рук. Чтобы спровоцировать его. Но он не стреляет. Только молниеносным движением бросается ко мне. Стреляю я. По его ногам. Он мне нужен. Чтобы убить меня.

Он целится.

- Сволочь, - бормочет он. – Вот подонок. Гад.

- Стреляй, - говорю ему.

Он целится. Я жду. Он опускает руку.

- Не могу.

- Стреляй, стреляй, стреляй! – ору я.

И сам, с холодом, дрожью в груди, расстреливаю оставшихся.

Мент дергается при каждом моем выстреле. Поднимает пистолет. Опускает.

Меняю магазин.

В дверь кто-то лезет. Стреляю.

- Стреляй же, - говорю я менту. – Ведь это так просто.

- Не могу, гаденыш! У меня пацан как ты! Не могу! Лучше убей.

Круто. Славный расклад. Замечательный.

В изнеможении сажусь на учительский стул. И тут заслонка спадает.

Глава 22

Боже мой. Боже. Что я наделал. Столько крови. Тел.

И все это я. Который только и хотел, что выстрелить себе в голову.

Меня скручивает. Выворачивает. Вою, как раненый волк. Вцепляюсь зубами в рукав, чтобы перестать. Заткнуться.

Слезы. Противные слезы так и льют.

Как же плохо! Как мне больно…

- Марта! Как так вышло? Почему, Марта?

- Ты спятил, сынок, - медленно произносит дядька в форме. – Вот и все.

Произносит тот дядька, которого я подстрелил. А вокруг. Вокруг все те, кого я убил. Своими руками. Хладнокровно. Бессмысленно.

Бессмысленно.

Сдавливаю пальцами горло. Прикладываюсь лбом к прохладной гладкой поверхности стола.

- Неслабо повеселились? – едва слышно говорю я им. Этим. Которые все устроили. – Развлечение вышло что надо. Точно? Ублюдки. Сволочи.

В груди снова разворачивается огненный жгут. Больно невыносимо.

Один. Несовместимый с этим миром. Отторгаемый им. И изнасилованный с особым изуверством теми, кто дергает за нитки. Кто разводит местный вид как скот.

- Повеселились неслабо, - с трудом повторяю я. – Верно?

- Ты о чем, сынок? – хрипит дядька.

Больно так, что рву ворот рубашки. Разодрать. Изничтожить. Вынуть!

- А-а-а-а-а-а, - то ли стон, то ли вой.

Всю дорогу. Все это время меня вели. Как пешку. Как дешевую марионетку. Позволили узнать, почувствовать. И тут же пнули - не стать, не допрыгнуть. А потом наскучило. Ну мучается пацан, и что? Неинтересно.

Тогда столкнули нас с Мартой. Посмаковали нашу надежду. И убили. Мою любимую.

Круто. Понаслаждались. Но нет. Не то все. Слабовато. И совсем грубо, чего миндальничать напоследок, устроили всю эту бойню. Моими руками.

Смотрю на свои ладони.

Моими руками. Господи. Ведь я же и ударить никого первым не мог. Это для меня невозможно. А уж убить…

Я - такой хороший, чистый, светлый. Честный, незапятнанный.

Был.

Такой хороший.

Вытираю рукавом лицо. Слезы не перестают.

Моими руками…

Был…

- Марта! – кричу я. – Я люблю тебя, Марта! Не верь, Марта, это не я. Марта…

- Ты бы позвал кого-нибудь, сынок. Больно очень. Да и парнишка вон тот, рыженький, весь в крови. Как бы не помер.

- Что?

Чистый. Светлый.

Поимели. Изнасиловали. Вымазали.

В дерьме. Злобе. Ненависти.

Разжимаю одеревеневшую руку. Разминаю пальцы. Беру пистолет.

Подношу к виску. Вздрагиваю от прикосновения.

- Эй, сынок! Эй, ты что?

Все. Верно? Как там этот, ну который, говорил? «Теперь действительно все»?

Закрываю глаза. Медленно нажимаю курок.

- Марта…

Острая боль тычется в голову.

Взрываются запятые галактик. Вихрем несутся в лицо звезды. Изгибается поверхность пространства.

Двойник, улыбающийся, со сверкающими радостью глазами, летит навстречу.

- Рэй, - шепчет он.

И целует меня. В губы.

Эпилог

- Рэй, - зовет кто-то. И трогает меня за плечо.

Вокруг чернота. И в этой черноте проявляются желтые буквы. Дрожат, затем складываются в слова.

«Игра закончена. Вы проиграли. Уровень «Е» - прогрессорская деятельность».

- Рэй, что с тобой? – меня уже трясут, нимало не заботясь, нравится мне или нет.

Открываю глаза, стараюсь проморгаться.

Рядом стоит здоровенный парень. Не на шутку встревоженный. Рыжий. А прямо передо мной – цветная стена. Со странного вида выступами.

- Рэй, – парень растерянно оглядывается. – Мулда, срочно в каюту капитана! – говорит он словно в воздух.

- Не надо, Перри. Отставить, - медленно произношу я. Словно пробую слова на вкус. Будто не уверен. – Отбой, Мулда. Все в порядке.

- Ох, Рэй! Я так испугался, - Перри хватает меня за обе руки и пожимает их. – Никогда такого не было. Никогда. Ты был как мертвый.

- Ничего, Перри. Пройдет, - киваю я своему другу.

Но это неправда. Штурман прав - такого не было никогда. Ни с кем. Ни в одной команде. Методике больше двухсот лет. Ни одного сбоя, ни одной погрешности. Никаких побочных эффектов.

Все словно в тумане. Кажется, тронь - прогнется. И растает.

- Ну, что? – радостно спрашивает Перри. – Уровень «Е»? У этого мира есть надежда, - он смеется.

Перевожу взгляд на него. Здоровенный. Рыжий. Веселый. И очень надежный. Пятнадцать экспедиций. Двенадцать высадок. Всегда рядом. Всегда вместе. Мы дружим давно, еще с космошколы. Я капитан, он штурман. Хотя, что значит «дружим»? Дружат у нас все. Просто Перри – мой лучший друг.

Все эти сведения вплывают в мозг порциями, будто нехотя. На самом деле, я все еще там. В той школе. Я все еще тот мальчишка, словно сошедший с ума от горя. Среди горы трупов. Смотрящий на свои руки. И задающий вопросы. Странно. Странно и страшно.

- Рэй, ты все же какой-то стран…, - начинает Перри.

- Тацука, зайди-ка ко мне. Прямо сейчас, – говорю я.

И сажусь. Разминаю затекшее лицо. Провожу языком по растрескавшимся губам.

- Что происходит? – присаживается рядом штурман.

- Вот сейчас мы об этом и поговорим, - нетерпеливо отвечаю я и встаю. Меня будто лихорадит.

- Да, капитан, - появляется в проеме не менее здоровенный Тацука. – Что-то случилось?

- Случилось, - поворачиваюсь я к нему. – Результаты тестирования этого мира должны быть аннулированы. А он сам - уничтожен.

- В каком смысле? – брови его ползут вверх. – Рэй, ты отлично знаешь, что это невозможно. Параграф 2.3.18 устава гласит…

- Мне известно, чего он там гласит. Дело не в этом.

- А в чем? И перестань ты туда-сюда ходить!

Останавливаюсь, закладываю руки за спину. Чтобы не начать барабанить. По столу там. Или подлокотнику. Чувствую, что еще немного, и мой рот станет подергиваться.

- Рэй, нужно, чтобы тебя осмотрела Мулда, - твердо произносит Перри. – Ты сам-то понимаешь, что что-то не так?

- Тацука, ты ведь видел запись? В программе явно произошел сбой. Масса сбоев. В этом случае результаты аннулируются – примечание 8.25. Все верно?

Он щурит глаза. Недоверчиво покачивает головой.

- За все время такого не было ни разу. Примечание 8.25 никогда не применялось.

- Отлично. Но ты ведь видел запись?

- Я обязан ее смотреть, - он садится на стол тощим задом.

- И ты хочешь сказать, что тот мальчик – действительно образ моего сознания, упрощенный донельзя? До ступора, так сказать. До точки.

- Н-не знаю.

- Рэй!

- Подожди, Перри, - останавливаю я его движением руки. – Ты ведь, кстати, тоже все видел. Не так ли?

Штурман не выдерживает моего взгляда, отводит глаза. Принимается что-то счищать с рукава.

- Что за мысли у типичного подростка из того мира? Это его мысли? Вы уверены?

- Но капитан…

- А эти его бредни? – я хмыкаю. – Голоса, двойники. Заявления, что он – это я!

- Ты передергиваешь, - тихо отвечает Тацука. – Он не считал, что он – это ты. Он просто придумывал тебя. Слишком богатая фантазия.

- Это нормально?

Тацука щелкает языком. Потом смотрит на меня.

- Программа может, вернее – способна, генерировать самостоятельные виртуальные образы.

- Замечательно. Однако я очень сомневаюсь, что можно просто так нафантазировать существующего человека из другой реальности. Это невозможно. Он ведь даже нарисовал меня. В моей же каюте. Очень, кстати, похоже.

- Ну-у…

- Господи, а этот двойник? Который все провоцировал его что-то вспомнить или понять? Это же я! Получается, я приходил к нему с раннего детства и понукал, чтобы он меня вспомнил. Каково?!

- Но Рэй…

- А голос, прошу прощения, один из голосов, который однажды по секрету поведал ему, тс-с, - я прикладываю палец к губам. – Что я – его смерть. Ха-ха!

- Рэй!

- Да подожди ты, Перри, - досадливо обрываю я его. – Что, на самом-то деле, истинная правда. Ведь, чтобы я очнулся, он должен был умереть.

Перевожу дыхание и чувствую, что на моих висках выступает пот.

- Н-да-а, - тянет Тацука. - Все это несколько, э-э-э, странно.

- Должен был быть обычный среднестатистический подросток того мира. С обычными реакциями. Несложными мыслями.

- Ну-у…

- Да что «ну», Тацука? Тестирование в том и состоит! Какой смысл тестировать на гениях?

- Он не гений, - быстро вставляет Перри. – У него просто «не все дома».

- Да, он не гений, - усмехаюсь я. - Но он настолько отличается от остальных, что выборка, так сказать, становится нерепрезентативной. Уже только поэтому результаты должны быть аннулированы. Не говоря уже о программных сбоях.

Они переглядываются.

- Не нравится мне, что ты считаешь, будто тот мир должен быть уничтожен, - говорит Перри. – При завершении игры ты должен был полностью выйти из ее образов и границ. А мне кажется, она все еще держит тебя.

- Мальчика все-таки не убивают, - поддерживает его Тацука. – Это категория «Е». С этой планетой будут работать прогрессоры.

- Тестирование не было адекватным! – настаиваю я.

- Рэй, оно было достаточно адекватным. Дай им шанс.

- У них его нет, - сквозь зубы цежу я. – Такой отвратительно мерзкой расы я давно не встречал.

Перри сдвигает брови.

- Рэй, я скажу Мулде, что у тебя реакция.

- Тацука, а откуда взялась девочка? – не слушаю я его. - Разве должна была быть девочка?

- Нет, я не создавал такого образа. Этого не требуется для теста.

- А программа?

- Она может по ходу развития сюжета генерировать несуществующие образы, вроде этого двойника. Но не реальных существ, – он пожимает плечами.

- Так откуда же тогда взялась девочка?

- Вот это действительно похоже на сбой. Я проверю.

- Проверь все. По выполнении – доложи. Я же пока свяжусь с управляющим центром. Тестирование необходимо проводить повторно.

- Мулда… - начинает опять штурман.

- Я все понял, Перри, - хлопаю я его по плечу. – А теперь оставьте меня одного. Тацука, проверкой займись немедленно.

- Хорошо, капитан.

- Но Рэй…

- Перри, я очень устал и хочу побыть один. Ладно?

- Но…

- Иди же!

Они оба выходят. Перри на пороге оглядывается. Я сладко зеваю, и стена за их спинами тут же зарастает, становится гладкой.

Да, занятная вырисовывается ситуация. И штурман прав, мне ведь тоже очень не нравится, что я словно все еще одной ногой там. Среди трупов, крови. И безысходности.

До чего странный мальчик. Необычный. А что у него за мысли? Признаться, такое даже мне в голову не приходило. Хотя, - тут я хмыкаю, - поживи в таком гнилом болоте, может, и не такое выдумаешь. Позволь ангелу родиться и расти среди грязного отребья и скотов – что из этого получится? Интересный, кстати, вышел бы эксперимент. Только очень бесчеловечный. Вернее, безангельский. Как ангелу с его чистотой, честностью, светом и искренностью жить среди лживых, жестоких, бесчестных, безжалостных, похотливых? Что это вообще за мир, в основе которого заложен принцип выживания сильнейшего? Ведь у них он во всем. Везде. И среди животных. И среди растений. И даже среди микроорганизмов.

Ужасный, отвратительный мир. Перри и Тацука не понимают. Потому что они не жили там. Смотреть запись – одно дело, жить среди всего этого – другое. У такого мира нет будущего. И никакие прогрессоры здесь не помогут. Это бессмысленно. Получать наслаждение, истязая других… Кто еще в нашей части вселенной додумается до такого?

Как мальчишка вообще-то дожил до пятнадцати лет?

- Капитан?

Я вздрагиваю и поворачиваюсь к противоположной стене.

- Да, Тацука. Докладывай.

- Капитан, в образе мальчика обнаружены искажения. Но программных сбоев нет.

- Что за искажения? Какой природы? – я даже подаюсь вперед.

- Пока выяснить не удалось. Продолжаю работать.

- А девочка?

Тацука мнется, видимо, не зная, как сказать.

- Ну же!

- Этот персонаж введен извне, - наконец мямлит он.

- Как?? Как ты сказал? «Извне»? – я встаю и упираюсь ладонями в стол. - Что это значит?

- Найдено точечное воздействие, в результате которого в программном коде появилась ветка, которой быть не должно. Через которую и был введен этот образ.

- И?

- В общем, для жителей этого мира она казалась настоящей, но на самом деле ею не была.

- Ничего не понимаю, - на моем лбу опять выступает испарина.

- Ну-у, не знаю, как понятнее объяснить. Э-э-э. Ну, вот, допустим, это примерно то же самое, как среди нас появилась бы Золушка или Иванушка-дурачок. То есть это вполне себе по внешним признакам люди, но на самом деле людьми не являются. Верно?

Вцепляюсь пальцами в край стола.

- Откуда это воздействие? Какого характера? – отрывисто спрашиваю я.

- Извини, Рэй, тоже пока выясняю. Непонятно, - он откашливается. - Просто это такие новости, о которых ты должен знать, не откладывая, - он медлит. – Может быть, ты и прав по поводу аннулирования результатов.

Несколько секунд мы смотрим друг другу в глаза.

- Хорошо. Продолжай работу.

Он отключается, а я тупо гляжу в стену, на которой за секунду до этого было его лицо.

Занятные дела получаются. Зачем кому-то влиять на результаты тестирования? Чтобы гарантировать сохранность вида, который и правда служит для кого-то мясом? Но не проще ли тогда уничтожить наш корабль? Ясно, что за нами придут другие. Однако время будет выиграно.

Или же – ведь можно просто развернуть нас, поставить барьер, экран. И спокойно продолжать разводить этих. Самых.

Да-а, непонятно, для чего такие сложности с искажением программного кода. Даже персонаж новый ввели. Интересно, зачем? Чтобы помочь мальчишке или наоборот – изощреннее убить?

Перехожу в кресло, откидываюсь на спинку, кладу ладони за голову.

Марта… Чудо из чудес. Необыкновенная девочка. Драгоценный камушек в куче дерьма. Любимая и ненаглядная Дани Дементьева.

Это совершенно тот случай, когда встречаешь раз и навсегда. Пройти мимо он бы не смог. Ни за что. А она? Какие цели были у нее? Осознавала ли девочка, что она не принадлежит к тому же виду?

Она знала, что чужая. Но считала, что и ее избранник – тоже чужой. Или все-таки хладнокровно притворялась?

Вот она – тоненькая, в поношенном пальтеце, рваных варежках и смешной беретке с помпоном. И – отстраненное, отсутствующее выражение огромных лучистых глаз. Как там мальчик говорил – глаза, будто две вселенные?

Мне словно что-то вдруг попадает в горло, и я закашливаюсь. До слез.

Интересно, а ведь, выходит, это сто процентов выстрел наповал. Для такого-то мальчика, как Даня. Как, впрочем… Впрочем…

Острая тоска внезапно начинает шевелиться в моей груди. Словно, э-э… Словно мальчик не умер, а стал частью меня. Той самой частью, для которой Марта до сих пор является единственной.

Что за черт??

Вскакиваю и принимаюсь быстрыми шагами мерить каюту.

Спутанные волосы. Ямочка на щеке. Торчащий с одной стороны ворот рубашки. Ключица, беззащитно выглядывающая из этого самого ворота. И глаза…

«Я буду ждать тебя. Там. Сколько бы ни потребовалось. Люблю. Не могу без тебя. Совсем. Марта».

Мне не хватает воздуха. Рву китель. Рву. Сглатываю сухой комок. Стараюсь отдышаться.

Господи! Бред какой-то. Что же происходит? Что же…

Зачем-то бросаюсь к окну. Навстречу несутся звезды. И…

Летит мой двойник. Он улыбается, кивает.

А я, чуть не падая, вглядываюсь в его лицо. И не могу оторваться. Да, да! Это я. Только моложе, почти мальчик.

- Даня? – спрашиваю пересохшими губами.

Он поднимает брови. Прищуривается. Прикладывает ладони к экрану. С той стороны.

Прижимаю свои пальцы. С этой.

Чувствую, как между нами протаивает тепло. Соединяя нас вместе.

И вдруг понимаю, что этот рейс станет для меня последним.