Стрелок-3 Митральезы Белого генерала. Часть вторая.

Глава 1

Что представляет себе простой обыватель, услышав слово «пустыня»? Ровную как стол местность, сплошь засыпанную песком, и лишенную признаков какой-либо растительности. Караван величественных верблюдов, гордо шагающих от одного оазиса до другого. И жару. В последнем они, впрочем, совершенно не ошибаются. Жара стоит до того страшная, что когда столбик ртутного термометра у доктора Студитского опускается ниже сорока градусов по Цельсию, кажется что уже почти прохладно. Сам Владимир Андреевич Студитский был еще молод, здоров и переносил тяготы походной жизни с поистине стоической выдержкой. В Ахал-Текинскую экспедицию он отправился добровольно и совершенно об этом не жалел. Кроме, разве что, одного. Ему до сих пор не удалось побывать в деле, иначе говоря, в бою.

Несмотря на принадлежность к одной из самых миролюбивых и гуманных профессий он просто рвался поучаствовать в какой-либо заварухе. К слову, это далеко не первая его война. Окончив в 1875 году медицинский факультет Петербургского университета, он отправился в Черногорию, затем Сербию, принимал участие в последней Русско-Турецкой кампании, спас на операционном столе множество жизней, собрал богатейший материал о способах лечения огнестрельных ран и ожогов. И, несмотря на столь большой для человека его лет опыт, и не подумал успокаиваться на достигнутом, и при первой же возможности ввязался в новую авантюру, присоединившись к экспедиции в Геок-тепе.

С Михаилом Дмитриевичем Скобелевым его связывала давняя дружба, но несмотря, а возможно и благодаря этому, он пока не получил никакого назначения, оставаясь при штабе генерала кем-то вроде врача для особых поручений. Во всяком случае, так его иной раз называли отрядные острословы.

- Ва-ваше благородие, - появился перед доктором запыхавшийся солдат-посыльный и остановился, с трудом переводя дух.

- Что тебе, братец? – с приветливой улыбкой отозвался врач.

- Так что, их превосходительство просют вас поскорее прийтить, - прохрипел тот, вытирая пот с разгоряченного лба.

- Сейчас буду, - кивнул Студитский, и зашел в палатку, чтобы привести себя хотя бы в относительный порядок и надеть сюртук.

Одеваясь, он по привычке окинул взглядом свое походное жилище и на мгновение нахмурился. Крышка сундука оказалась неплотно закрыта, что для немного педантичного доктора было совершенно не типично. Откинув её в сторону, молодой человек покачал головой и, набрав в легкие побольше воздуха, закричал:

- Трифон!

- Я здесь, вашбродь! – материализовался перед ним денщик – нескладный солдат из нестроевых.

- Ты что же это, опять брал мои вещи?

- Как можно-с! – оскорбился тот.

- Как обычно-с! – передразнил его врач. – Говори, каналья, где теперь мои аптекарские весы?

- Не могу знать.

- А вот я могу!

- Конечно, можете, они ить ваши!

- Мерзавец, ты опять отдал их этому несносному моряку? Ты хоть понимаешь, что они предназначены для взвешивания лекарственных препаратов? Что от их верности, быть может, зависит чья-нибудь жизнь?

- Понима…, то есть, никак нет, вашбродие, - помотал головой Трифон. – Как есть, не брал!

- Ты что пьян?

- Нет.

- Дыхни!

Денщик с видом христианского мученика перед Нероном поднял вверх глаза, и изобразил легкий выдох, в котором явственно присутствовали пары сивушных масел.

- Напраслину возводите, вашбродь! – горестно заявила жертва произвола. – Уж сколько недель не то чтобы не пил, а и не видел…

- Нет, это не выносимо, - возмутился столь вопиющей наглости доктор. – Вот сейчас пойду к Скобелеву и потребую, чтобы тебя перевели в роту к стрелкам. Там тебе быстро объяснят, что брать чужое нехорошо!

- Да что вы, барин, - испугался денщик, совершенно не ожидавший от обычно доброго, мягкого и деликатного врача подобной решительности. – Нешто у их превосходительства иных дел нет, как только мной, горемычным заниматься. Да вы посмотрите лучше, ить все ваши вещички в целости и сохранности! А ежели крышка не так закрыта, так это я пыль когда протирал ненароком задел. Ить ваше благородие не раз говорило, что чистота должна быть, вот я и расстарался, значит…

- Значит, пыль протирал? – демонстративно провел пальцем по крышке сундука Студитский.

- Так ить пустыня, песок кругом, - развел руками поборник чистоты. – Рази убережешься?

- Прочь с глаз моих! – не выдержал врач. – Вернусь, поговорим.

- Как прикажете, а я вам к тому времени ужин спроворю! – с угодливой улыбкой провожал врача денщик, а как только тот удалился, на достаточное расстояние, добавил сварливо: - Нашли из-за чего шум поднимать, вон у саперов давеча десять фунтов динамиту пропало, и то ничего… а тут, шуму-то, шуму… Тьфу!

Генерал-адъютант Скобелев со своим штабом располагался в большой палатке разбитой в центре лагеря. От жилищ большинства штаб- и обер-офицеров она отличалась лишь размерами и караулом из осетинского горского дивизиона. Командовавший караулом урядник Абадзиев хорошо знал Студитского и потому пропустил без проволочек.

- У меня к тебе дело, - без обиняков начал генерал, заметив давнего приятеля.

- Рад быть полезен вашему превосходительству…

- Оставь эти церемонии, не до них теперь.

- Слушаюсь.

- Ты слышал о недавнем нападении на курьеров?

- Третьего дня у Бендессенского перевала?

- Именно.

- Да. Кажется, там погиб казак, а сопровождавшие его джигиты сумели ускакать.

- Все так, но есть некоторые сомнения в правдивости показаний этих самых джигитов.

- Чем я могу помочь?

- Нужно провести вскрытие и извлечь пулю из покойного казака. Полагаю, ты сможешь определить, с какого расстояния и из какого оружия она выпущена?

- Думаю, да.

- Отлично. Из Бами в Ходжам-калу завтра выступает рота Самурского полка. Поедешь с ними.

- С пехотой! – наморщил нос Студитский. – Эдак мы неделю добираться будем.

- Зато целы останетесь, - парировал генерал.

- Нельзя ли с казаками?

- Да ты ведь непременно встрянешь в какую-нибудь авантюру.

- Помилуй, Михаил Дмитриевич! Какая же там может статься авантюра? Если на казака напали текинцы, их уже и след простыл, а если подозрения в адрес джигитов не беспочвенны, так их там и вовсе не было! Ей богу, дай мне несколько казаков и тогда я за день обернусь туда и назад с результатами вскрытия.

- Ты уверен?

- Ручаюсь тебе.

- Ну, хорошо, я прикажу послать с тобой конных охотников.

Охотниками оказались десять казаков Таманского полка во главе с урядником бароном фон Левенштерном. Последний был личностью весьма примечательной, чтобы не сказать анекдотической. Богатый помещик родом из Курляндии, он получил прекрасное образование в Геттингенском университете. Единственным его изъяном являлось плохое знание русской словесности вообще и речи в частности. К несчастью, экзамен на офицерский чин в Российской императорской армии следовало сдавать именно по-русски, а потому барон до сих пор числился в нижних чинах. Между тем, он успел поучаствовать в войне на Балканах, сумел отличиться в боях, но заветных эполет так и не добился. Употреби он половину приложенных им усилий на изучение языка Пушкина и Лермонтова, он давно бы стал офицером, но барон помимо всего прочего «славился» своим совершенно ослиным упрямством.

Единственными людьми достойными уважения в его понимании считались немцы, причем не все подряд, а имевшие перед своей фамилией приставку фон, а ещё лучше титул барона или графа. В общем, изучать речь восточных варваров он полагал ниже своего достоинства, и продолжал тянуть лямку. При всем при этом германском снобизме, Левенштерн являлся в сущности славным малым и хорошим товарищем. Во всяком случае, многие из близко знавших его офицеров отзывались о нем именно так.

Ещё одним участником экспедиции неожиданно оказался моряк по фамилии Будищев, носивший непривычное для пехоты звание кондуктор. Каким образом его занесло в самое сердце пустыни, никто достоверно не знал. Ходили лишь слухи, что он приписан к морской батарее, но последняя вроде бы только что прибыла в Чигишляр и лишь готовилась к переходу в Бами. Как и барон, он в качестве нижнего чина участвовал в Русско-Турецкой войне, о чем свидетельствовали медаль и полный георгиевский бант на его груди. И, по всей видимости, так же как фон Левенштерн участвовал в походе в надежде стать офицером.

Некоторое время они все же двигались вместе с самурцами, но вскоре доктору это наскучило, и он предложил ускорить аллюр, оставив пехоту позади.

- Карошо, - безбожно коверкая русские слова, прокаркал барон. – Так будет быстрей!

- Фиговая идея, - мрачно отозвался моряк, но уточнять ничего не стал.

- Если боитесь, можете оставаться, - отрывисто бросил Студитский, но кондуктор и не подумал обижаться.

Достав из футляра непривычного вида винтовку, Будищев зарядил её, затем перебросил ремень через плечо и пришпорил коня. Держался в седле он, надо сказать, весьма неважно, особенно на фоне казаков или барона, но это его ни капельки не смущало.

Следом за маленьким отрядом охотников прибавили ход ещё два человека считавшиеся вольнонаемными. Латыш Ян Зандерс, – слуга фон Левенштерна, бывший постоянным спутником своего хозяина в его странствованиях и военных авантюрах и отставной солдат Федор Шматов, служивший в том же качестве у Будищева. Однако если у богатого немецкого барона наличие прислуги считалось делом само собой разумеющимся, то как себе это мог позволить простой кондуктор, было решительно непонятно. К тому же Шматов частенько называл своего хозяина графом, что добавляло их странной парочке легкий флер таинственности.

Впрочем, на графа Монтекристо из сочинений господина Дюма, моряк походил весьма мало. Богатством не кичился, деньгами не сорил, от дружеских попоек уклонялся и вообще вел себя в высшей степени скромно. Вином и разносолами, подобно многим офицерам, не увлекался. Даже ели они со слугой часто из одного котла с нижними чинами, для чего хозяин вносил артельщику известную сумму.

Фон Левенштерн же, напротив, старался обставить походный быт с максимальным комфортом. Чтобы хороший табак, еда и напитки не переводились у господина, его латышский Санчо Панса вел в поводу двух тяжело нагруженных различными припасами вьючных лошадей. Хотя надо сказать, что всем этим барон щедро делился с товарищами.

Бендессены – это и перевал, и обширная долина, располагающаяся у входа в него, а также высокий утес, у подножья которого почти перпендикулярно сходятся дороги в Бами и в Ходжа-калу. С высоты этого утеса легко можно контролировать и долину, и проходящие по ней пути, а потому здесь давно следовало устроить пост, но у командования до сих пор, что называется, не дошли руки.

Между утесом и перевалом расположены несколько невысоких холмов, подножья которых усеяны крупными валунами, а со стороны долины его огибал полноводный ручей, бравший начало в горах Копетдага, по берегам которого в изобилии росли трава и камыш, иногда превышающие человеческий рост. Посреди блеклой пустыни этот уголок живой природы и буйства красок казался бы райским, если бы не огромное количество сероводорода в воде, отчего весь оазис буквально пропитался запахом тухлых яиц.

- Ну и вонь! - поморщился Будищев, спешиваясь.

- Я-я, натюрлих, - поддержал его курляндец, любивший при случае пожаловаться на походные тяготы. – Ужасный запах… и жара… и страна!

- Люди, бывавшие здесь прежде, - жизнерадостно возразил Студитский, - говорили мне, что после недолгого пребывания к этому воздуху привыкаешь, и он уже не кажется таким зловонным!

- Надеюсь, вы не собираетесь здесь надолго задерживаться?

- Разумеется, нет, барон. Мы покинем это благословенное место, как только удастся провести вскрытие.

- Тогда не будем терять времени, - решительно заявил Дмитрий. – Для обороны эти места ещё хуже, чем для отдыха. Хотя если поставить часовых на вон той возвышенности…

- Косподин кондуктор! – поспешил прервать его немец, ревниво относящийся к вопросам командования. – Вы есть – моряк и не знаете сухопутной службы, а потому…

- Да где уж мне, сиволапому, - ухмыльнулся в усы Будищев и помахал уряднику, дескать, делай, как знаешь.

Как только их маленький отряд добрался до места, доктор с двумя казаками отправился к могиле убитого курьера, а остальные отпустили лошадей в поводу, чтобы те могли немного попастись. Вооружившись лопатами, таманцы споро взялись за дело и скоро выкопали из земли своего павшего товарища. Лес в этих местах настолько редок, что никому и в голову не приходит хоронить покойников в гробах. Поэтому при погребении бедняги ограничились тем, что завернули его тело в большой мешок из грубой материи. Разрезав холстину, доктор тут же приступил к осмотру тела, а остальные, зажав носы, спешно отошли в стороны.

- Чего же не обрядили покойника? – мрачно спросил наблюдавший за этими манипуляциями Шматов.

- Во что? – пожал плечами Будищев. – Текинцы сам, небось, знаешь, раздевают убитых донага. А у солдат лишних вещей нет.

- Худо, наверное, эдак в земле лежать, - поежился Фёдор. – Еще раздавит…

- Вообще без разницы, - усмехнулся кондуктор. – Помнишь, сколько наших в Болгарии полегло? Там в гробах разве что господ офицеров хоронили, да и то не всех.

- Это верно.

Студитский тем временем закончил осмотр и, воспользовавшись ланцетом и длинными щипцами, извлек из тела покойного пулю. Очевидно, придя к какому-то определенному выводу, он спрятал её в платок и сделал казакам знак, дескать, можно закапывать.

- Что скажете, Владимир Андреевич? – поинтересовался моряк у подошедшего к ним врача.

- Выстрел произведен в спину из гладкоствольного пистолета в упор, - сухо ответил тот, вытирая платком руки.

- Значит, свои, - резюмировал Будищев, недобро усмехнувшись.

- А как узнали, что в упор? – почти благоговейно спросил Шматов.

- Когда близко – ожог остается, - пояснил Дмитрий.

- Верно, - кивнул доктор. – Приходилось видеть подобное?

- Всякое бывало.

В этот момент их беседу прервал шум копыт, а следом из-за ближайшего холма показались двое текинцев. Поначалу, завидев друг друга, и русские и туркмены застыли в нерешительности, уж больно неожиданной получилась встреча.

Первым из ступора, как ни странно, вышел Студитский. Отбросив в сторону вконец испачканный платок, он со всех ног бросился к мирно пасущемуся коню, и мгновенно оказавшись в седле, ударил его каблуками по впалым бокам. Не ожидавшее такой подлости животное взвилось на дыбы, но затем, повинуясь твердой руке всадника, рвануло вперед.

- Брать живьем! – азартно закричал врач, изумленным подобной прытью спутникам и вихрем помчался в погоню, на ходу извлекая из кобуры револьвер.

- Куда тебя хрен понес? – только и успел прошептать Будищев, поднимая винтовку и почти одновременно спуская курок.

Хлестко прозвучавший выстрел выбил текинца из седла, после чего второй, устрашенный не только гибелью товарища, но и воинственным видом доктора, развернул коня и поскакал прочь. Опустив вниз рычаг, Дмитрий на лету поймал выскочившую из патронника гильзу, и, отправив её в карман подсумка, обратным движением вытащил патрон и перезарядил «Шарпс».

А события продолжали стремительно развиваться. Едва погнавшийся за удирающим туркменом Студитский завернул за скалу, как перед ним оказалась целая толпа соплеменников последнего числом, вероятно, не менее сотни, и теперь их роли резко поменялись. Обескураженный доктор во весь опор удирал от кочевников, время от времени стреляя из револьвера через плечо, без особого, впрочем, успеха, а сыны пустынь с дикими воплями и гиканьем неслись за ним, предвкушая добычу.

Их небольшой отряд оказался в безвыходном положении. Ускакать от славящихся на всю Среднюю Азию ахалтекинских наездников, нечего было и думать, а попытка отбиться в чистом поле грозила немедленным истреблением. Тогда казаки, будучи людьми опытными и искушенными, не дожидаясь приказов Левенштерна, спрятали своих коней в низине, после чего залегли за камнями, ощетинившись винтовками.

Несколько левее тоже самое проделали Будищев со Шматовым, а незадачливый эскулап, едва успевший добраться к своим до начала перестрелки, занял позицию между ними и теперь лихорадочно перезаряжал опустевший барабан «Смит-Вессона». Занятая охотниками позиция оказалась откровенно нехороша, но ничего иного им все равно не оставалось.

Поначалу разгоряченные погоней текинцы попытались взять своих противников нахрапом. Но едва туркменские всадники подскакали вплотную к камням, за которыми нашли убежище русские, по ним ударил плотный залп. В одно мгновение, казавшая неудержимой лава смешалась. Визг и улюлюканье нападавших тут же сменили крики умирающих, стоны раненых, и дикое ржание лошадей, оставшихся без седоков и тщетно пытающихся теперь вырваться из этого ада. За первым залпом последовал второй и, утратившие кураж кочевники, принялись разворачивать своих коней, после чего умчались прочь, нахлестывая их плетками проклиная гяуров, осмелившихся дать им отпор.

Затем руководивший набегом бек, отличавшийся от своих подчиненных роскошным, расшитым золотом халатом, драгоценным оружием и великолепных статей караковым жеребцом, что-то приказал своим нукерам и те стали спешиваться. Вопреки распространенному мнению, большинство текинцев были вооружено не древними мультуками [1], а вполне современными винтовками системы Бердана, очевидно, ставшими их трофеями после неудачной «экспедиции двух князей и графа»: Витгенштейна, Долгорукова и Берга.

Получив приказ от предводителя, текинцы разделились. Одна часть, заняв верхушку соседнего холма, принялась обстреливать засевших в камнях казаков, а прочие под прикрытием их огня ещё раз попытались атаковать. Выстрелы с обеих сторон следовали один за другим, переходя порой в непрерывную трескотню. Слабый ветерок едва успевал сдувать пороховой дым, из клубов которого то и дело выскакивали все новые и новые нападавшие. Дело даже несколько раз доходило до шашек, и тогда слышалось яростное лязганье металла, прерываемое свирепыми криками противников и жалобными стонами раненых.

Будищев горячую рукопашную схватку любил примерно так же, как собака палку, а потому подобной ерундой не увлекался. Отставив на время в сторону свою дальнобойную винтовку, он взялся за револьверы и принялся отстреливать наиболее приблизившихся врагов. Взведя курок, он на мгновение высовывался из своего укрытия, почти не целясь, стрелял, и исчезал, прежде чем ему успевали ответить той же монетой. Опустошив барабан в одном «Смит-Вессоне», он передавал его для перезарядки верному Федору, продолжая вести огонь из второго. Таким образом, скоро рядом с ними не осталось живых текинцев и он снова взял в руки «Шарпс».

Дмитрий давно заприметил вражеского предводителя, благо рядом с тем постоянно крутились его нукеры, один из которых держал в руках длинную пику с бунчуком. Расстояние, правда, было великовато даже для его винтовки, но отчего бы не попробовать? Поймав перевернутое изображение бека в оптику, он на мгновение задержал дыхание и легонько нажал на спуск. Привычно бухнул выстрел, но в этот момент один из телохранителей, постоянно горячивший своего коня, оказался на линии огня и поймал пулю, предназначенную для другого.

- И чего тебе смирно не стоялось, - буркнул кондуктор, перезаряжая оружие.

Судя по всему, текинцы посчитали гибель товарища случайной и не тронулись с места. Наоборот, бек приосанился и принялся размахивать камчой, на что-то указывая своим подчиненным. Дмитрий видел в прицел, как он кричит, разевая заросший черной бородой рот, но, разумеется, ничего не слышал.

- Никуда не уходи, я сейчас, - прошептал Будищев и снова спустил курок.

На этот раз прицел оказался верен, и разодетый текинец сначала дернулся, а затем медленно сполз с седла на песчаную землю. Переполошившиеся спутники бросились к нему, пытаясь понять, жив тот или мертв, и пока они это выясняли, моряк успел ещё несколько раз выстрелить.

- Так их! – азартно воскликнул Шматов. – Уже пятеро, я в биноклю все вижу…

-Я тебе дам биноклю! – вызверился на него приятель. – Заряди револьверы и прикрывай меня, а не то неровен час подберутся… демоны!

- Я и то, смотрю, - с легким сожалением отозвался бывший ефрейтор, поправляя на всякий случай кобуру с «Галаном» на поясе.

Федор не знал толком кто такой «второй номер» и в чем заключаются его обязанности, но ему ужасно нравилось, когда Будищев так его называл. Они не раз уже ходили вдвоем на подобную охоту за вражескими наездниками. Тогда ему приходилось подолгу разглядывать в бинокль окрестности, выискивая ориентиры и тренируясь определять расстояние, а потом Дмитрий по его наводке без промаха бил по текинцам с предельной дистанции.

Но сегодня все происходило по-другому. Нукеры павшего бека, кажется, сообразили, что их в наглую расстреливает какой-то русский и, наконец-то, убрались с холма. Затем весть о гибели предводителя разнеслась по всему отряду, заставив на время прекратить бой. В какой-то момент казалось даже, что обескураженные текинцы уйдут прочь, оставив своего противника в покое, но не тут-то было.

Краткое замешательство туркмен прекратилось так же быстро, как и началось, а затем сражение закипело с новой силой. Раздосадованные смертью вожака они двинулись вперед, твердо намереваясь отомстить гяурам за нее, невзирая на потери. Если жители пустынь и уступали русским в организованности и дисциплине, то никто не мог упрекнуть их в отсутствии храбрости! Крича: - «Алла», потрясая саблями, и стреляя из винтовок, текинцы лезли и лезли вперед, отчего казалось, что они вот-вот сомнут своего противника.

В отличие от них, казаки во главе с немцем-урядником, дрались молча, лишь иногда подбадривая друг друга короткими фразами. Единственным исключением в этом оказался доктор Студитский. Каждый свой выстрел он предварял крепким словцом, а уж если прицел оказывался верным, то следовала такая восторженная рулада из отборного русского мата, что даже бывалые казаки только головами крутили от изумления.

- Вашбродь, - не выдержал один из таманцев с басоном приказного [2] на погоне, - статочное ли дело эдак в бою ругаться?

- Ничего, братец, - весело откликнулся врач, едва не захлопав в ладоши, видя, что в очередной раз попал, завопил: - Так тебе, сукину сыну, мать-перемать!

- И впрямь, чего сквернословить? - недовольно буркнул Федор, услышав последний перл. – Смертушка ведь совсем рядом ходит, неровен час услышит.

- Не отвлекайся, - раздраженно бросил Дмитрий, передавая ему разряженный револьвер, и стреляя тем временем из второго.

Эту атаку им, хоть и с большим трудом, все же удалось отбить. Очевидно, что у текинцев тоже нашелся свой предел прочности, и сегодня у русских он оказался выше. И хотя отошедшие назад туркмены продолжили обстрел, это все-таки была передышка. Между тем, горячее среднеазиатское солнце поднималось все выше, безжалостно нагревая своими жаркими лучами землю и в особенности камни, за которыми засели охотники.

- Есть попить? – устало прохрипел пересохшим горлом кондуктор.

- А как же, - ответил Шматов, подавая флягу с живительной влагой.

Пусть теплая и солоноватая на вкус, она показалась измученому жаждой Дмитрию необычайно вкусной, так что сделав изрядный глоток, он с блаженством держал её во рту, чтобы размочить иссохший язык и нёбо.

- Будищев! – неожиданно позвал его Студницкий, высунувшись из-за камня, служившего ему убежищем.

- Что вам? – спокойно отозвался кондуктор, проглотив все до последней капли.

- А вы ловко стреляете! – с уважением в голосе похвалил доктор.

- Благодарю, - машинально кивнул Дмитрий, перезаряжая винтовку.

- Давно хотел вас спросить, на что вам мои весы?

- Какие еще весы, док?

- Не смейте отпираться, - возмутился Студитский. – Я наверняка знаю, что вы подкупили Трифона и брали аптекарские весы из моих вещей!

- Не виновен, ваша честь! – устало отвечал ему моряк, откинувшись спиной к разогретому солнцем камню, покачав головой, почти грубо сказал: - Нашел же время, блин…

- Так другого может и не быть, - простодушно развел руками врач. – А мне, знаете ли, чертовки любопытно, зачем они вам понадобились?

- Ну, ладно, - сдался обвиняемый. – Во-первых, я тут совершенно не при чем. Это Феденька вашего вахлака подпоил. Мне просто были нужны точные весы, а других поблизости не оказалось. Вот он и проявил нездоровую инициативу.

- Но зачем?!

- Давайте все же в другой раз!

- Как угодно…. Да, совсем забыл. У вас не найдется немного патронов к «Смит-Вессону»? Я свои, извольте видеть, уже расстрелял…

- Возьмите у убитых, - посоветовал Дмитрий, делая Федору знак, чтобы тот перекинул врачу одну из пачек с револьверными патронами.

- Что, простите?

- Рядом с вами чертова прорва мертвых текинцев. Большинство из них с винтовками. Наверняка есть и патроны. Кстати, казачки, это всех касается!

- Да мы уж и так подобрали что можно, - прогудел таманец, высказывавший прежде доктору за его сквернословие. – Иначе бы и не продержались до сей поры. Свои-то еще когда по расстреляли….

- Потери есть?

- Как не быть. Лазаря Моисеенко подстрелили, супостаты, да Ванька Кочар вот-вот богу душу отдаст. Ишо трое раненых, но они покуда держатся. Даже Ефим Дудка.

- А что с ним?

- Дык поранили его в такое место, что теперь, прости господи, к бабам совсем немочно, однако ж винтарь не бросил до сих пор и палил справно…

- Чего ты там брешешь, бисов сын? – из последних сил возмутился еле живой Дудка, услышав неприглядную характеристику своего ранения. – Я ещё до твоей жинки ходить буду!

Несмотря на всеобщую усталость, перепалка случившаяся между двумя казаками вызвала у присутствующих улыбки. Немного повеселев, люди стали обмениваться короткими фразами. Те, у кого сохранились патроны или вода стали делиться ими с товарищами. Доктор, выглянув из-за своего камня, заметил лежащего неподалеку мертвого текинца, ружье которого валялось совсем рядом. Опустившись на землю, он пополз к нему по-пластунски и скоро завладел берданкой убитого. От обычных винтовок она отличалась лишь ложем, обильно украшенным серебром. Очевидно, это был трофей павшего джигита, переделанный мервскими или асхабадскими мастерами по вкусу нового хозяина.

- Доктор, вы бы лучше нашим раненым помощь оказали, - заметил Будищев, от которого не укрылись маневры Студитского.

- Сейчас они снова полезут, и будет не до перевязок, - нервно заметил врач, обшаривая мертвого.

Судя по всему, поиски огнеприпасов увенчались успехом, и скоро воинственный последователь Гиппократа вернулся на свое место и принялся ободрять боевых товарищей, говоря им, что уж теперь они точно отобьются.

- Сколко у вас ест патрон? – неожиданно спросил молчавший до сих пор фон Левенштерн.

- Почти два десятка, - первым отозвался Студитский и весело добавил: – Еще повоюем!

Как выяснилось, у казаков дело обстояло немногим лучше. У кого три десятка, у кого с полсотни, но так или иначе большая часть боезапаса оказалась истрачена.

- Будищев, а вы почему молчите?

- Есть трохи для сэбэ, - спокойно ответил моряк.

- С такой запас мы есть не можем драться, - решительно заявил курляндец.

- Это как? – мрачно поинтересовался ближайший к уряднику казак, подозрительно поглядывая на немца.

- Вы непонимайт…

- Понимаем, что тут не понять! – с явной угрозой в голосе сказал таманец, деловито загнав патрон в патронник.

Впоследствии никто точно не помнил, точно ли Левенштерн предлагал сдаться на милость текинцев, или же остальные охотники просто не поняли своего командира, которого, к слову, недолюбливали за презрительное отношение к нижним чинам и немецкую спесь. Но теперь люди смотрели на него как на врага, готовые в любой момент пустить в ход оружие и решить вопрос кардинально. В этот момент ситуацию спас Студитский.

- Вот что, братцы, - как ни в чем ни бывало заявил он, - ежели подняться на тот пригорок, так можно славно пострелять по текинцам. Пусть половина здесь остается с ранеными, а я с остальными там засяду. И если эти, так их, опять полезут…

Просторечное выражение, свойственное больше каким-нибудь биндюжникам или золоторотцам профессий, что даже обычно невозмутимый Будищев ухмыльнулся, а неодобрительно относившиеся к мату во время боя казаки снова поморщились, будто от зубной боли. В этот момент свистнула пуля и, высунувший на свою беду голову доктор со стоном присел, зажимая ухо.

- Ну вот, накликали на себя беду! – сокрушенно заметил приказный.

- Это ничего, - неожиданно жизнерадостно отозвался из своего убежища Студитский. – Прицел худо взяли, сукины дети. Вот я бы им…

Очередная пуля шлепнула совсем рядом, обдав врача каменной крошкой и заставив снова пригнуться.

- Кажись, начинается, - опасливо втянув голову в плечи, протянул Шматов. – Сейчас полезут!

Спину мне прикрывай, - буркнул в ответ Будищев, целясь из «Шарпса» по приближающимся текинцам.

Сухо щелкнул выстрел и ближайший из них вскочил как ужаленный и, крутнувшись волчком, свалился оземь. Снова со всех сторон загрохотали выстрелы, но теперь русские экономили патроны, ведя огонь только наверняка. Нападавшие как будто почуяли, что у их противников кончаются огнеприпасы, и стали еще больше наседать. Дмитрий, боезапас которого был далек от исчерпания, продолжал вести огонь, отдуваясь за весь их отряд. Время от времени он менял позицию, но враги уже сообразили, кто представляет собой главную опасность и палили по нему из всех стволов. Становилось все жарче, но оказавшийся волею судьбы посреди пустыни моряк, казалось, не обращал на это внимания. Неприятельские пули то и дело свистели рядом, а одна из них даже оборвала ему погон, но он продолжал стрелять в ответ, поражая одного противника за другим.

Все же нескольким джигитам удалось подобраться к нему на такое близкое расстояние, что, казалось, протяни руку и схватишь. Обнажив сабли, они дружно кинулись на столь досадившего им кондуктора, намереваясь изрубить того на куски, но неожиданно в дело вступил Федор. Несмотря на мудреную и оттого не слишком надежную конструкцию револьвер системы «Галан» имел преимущество перед обычным «Смит-Вессоном» в том, что был самовзводным.

Выхватив из кобуры свое оружие, Шматов направил ствол в сторону текинцев и нажимал и нажимал на спуск, пока в барабане не кончились патроны. Первому из нападавших досталось две пули, второму одна, третий сам отскочил от греха в сторону, решив, что неверный слишком часто стреляет. Но четвертый оказался покрепче характером и, выйдя вперед, уже занес свой клинок над оказавшимся безоружным Федькой, но Дмитрий недолго думая, выхватил свой кортик и метнул его в противника. Узкое и острое как бритва лезвие легко проткнуло ватный халат туркмена, и тот упал, обливаясь кровью.

- Спасибо, Граф, - облизав разом пересохшие губы, прошептал денщик, но тот его не расслышал.

Противостояние между горсткой казаков и их куда более многочисленных противников продолжалось уже более шести часов. Несмотря на огромные потери, нанесенные нападавшим, те и не думали отступать. Возможно, текинцы хотели поквитаться за павших товарищей, а может, их просто взбесило упорное сопротивление охотников. Огнеприпасы практически закончились, и даже у Будищева оставалось лишь пару десятков патронов к винтовке. Но хуже всего для измученных жаждой людей было отсутствие воды.

Казалось, что конец уже близко, ибо какую бы доблесть не проявили охотники, но перевес со стороны обитателей пустыни оставался слишком высок. Ещё немного и они прорвутся к казакам, после чего дело решится в яростной сабельной сече, но тут Шматов в очередной раз полез в подсумок, но вместо патронных пачек из плотного картона извлек наружу несколько каких-то продолговатых брусков, в которых Будищев с удивлением признал динамитные шашки. Сил удивляться уже не осталось, а потому он просто спросил, с трудом шевеля пересохшими губами:

- Ты чего молчал, что они у нас есть?

- Так ты не спрашивал, - прохрипел тот в ответ.

К счастью, нашлись не только шашки, но и огнепроводный шнур и фосфорные спички, после чего смертоносные гостинцы один за другим полетели в сторону нападавших. Несколько взрывов, прогремевших в самой гуще атакующих текинцев, оказались последней каплей. Такого издевательства над своей психикой они вынести уже не смогли, и спешно попрыгав в седла бросились врассыпную, от оказавшихся столь кусачими русских.

Казаки, не веря своим глазам, смотрели на их поспешное бегство, ещё некоторое время не решаясь покинуть укрывшие их камни. Однако, убедившись, что это не очередная хитрость степняков и не обман зрения, одни упали там же, где сидели, другие принялись перевязывать друг другу раны, а третьи кинулись к ручью. Ужасно вонявшая при первом знакомстве сероводородом вода уже не оскорбляла обоняние и не казалась столь противной на вкус. Измученные жаждой люди пили её так жадно, как будто не пробовали в своей жизни ничего вкуснее, отчего доктору пришлось даже вмешаться, чтобы предупредить возможные расстройства. Кое-как наведя порядок, он без сил опустился на песок рядом со спрятавшимися в тени Будищевым и Шматовым.

- У вас есть папиросы? – спросил он, вытирая со лба испарину.

Смертельно уставший Дмитрий вопрос проигнорировал, а Шматов извиняющимся тоном пояснил:

- Некурящие они.

- Так вот куда девался пропавший у саперов динамит! – добавил после недолгого молчания врач.

- Не знаю, о чем вы, - отозвался, зевнув, кондуктор, - но ваши домыслы, по меньшей мере, оскорбительны.

- Оставьте, - махнул рукой Студитский, - я вовсе не в претензии. Но может быть, вы все-таки расскажете, для чего вам понадобились мои весы?

- Порох взвешивать, - с досадой ответил Будищев.

- В каком смысле?

- Чтобы навеска была одинакова и разброс пуль минимален. Это необходимо для точной стрельбы на дальнюю дистанцию.

- Но почему вы не попросили сами?

- Как вам сказать, - задумался Дмитрий. – Вы никогда не обращали внимания, что ворованная булка кажется слаще купленной?

- Но я никогда не воровал булок! – растерялся врач.

- Да? – искренне удивился моряк, - а по вашему лексикону во время боя можно подумать, что только этим и занимались!

Доктор недоуменно обвел взглядом сначала своего собеседника, затем его слугу, а потом, сообразив, что тот шутит, заливисто расхохотался, а через несколько минут к нему присоединились его новые знакомые.

Примерно через час после этого, послышался мерный топот ног, и к месту недавнего боя подошла рота Самурского полка, вышедшая из Бами почти одновременно с ними. Солдаты и офицеры, не веря своим глазам, осматривали лежащие кругом человеческие и лошадиные трупы, c изумлением сравнивая их с кучкой измученных охотников.

- Экое побоище! – с явным почтением в голосе заметил командовавший ротой капитан.

- Да уж, постреляли маненько, вашбродь, - скромно заметил в ответ Федя.

[1]Мультук – среднеазиатское кремневое ружье.

[2]Басон – галун на погоне. Лычка. Приказный – ефрейтор у казаков.

Глава 2

Аул Бами, бывший некогда текинским укреплением был занят русскими еще в мае месяце, причем без единого выстрела. Кочевники, справедливо опасаясь знаменитого белого генерала, предпочли не рисковать, и отошли, оставив неприятелю не только свои жилища, но и засеянные поля вокруг. Теперь солдаты из Самурского полка и Кавказского линейного батальона, «вооруженные» для такой надобности серпами и косами, убирали по очереди чужой урожай. А чтобы бывшие владельцы, раздосадованные потерей, не организовали нападения на «жнецов», их прикрывали разъезды казаков из Таманского и Полтавского полков. Один из таких патрулей и встретил возвращающихся из Бендессен охотников.

- Что с вами приключилось, барон? – удивленно спросил молодой хорунжий, заметив мрачного, как туча в ненастный день, фон Левенштерна.

- Мы есть попали в засаду, - охотно стал отвечать тот, но поскольку его ломаный русский был малопонятен для однополчанина, тот начал расспрашивать казаков, доктора Студитского, выделяющегося среди прочих окровавленной повязкой на ухе, а так же ехавшего замыкающим Будищева.

Таманцы, подозрительно косившиеся на своего урядника, старались отделаться односложными ответами. Дескать, попали в засаду, да отбились. Чего уж тут толковать? Врач, возможно, с удовольствием посвятил бы офицера во все душераздирающие подробности их приключения, но из-за обильной кровопотери сильно ослабел, и теперь с трудом держался в седле. Так что отдуваться пришлось моряку. Впрочем, и он не слишком потрафил любопытству молодого человека.

- Стреляли! – устало пожав плечами, отозвался Дмитрий.

- Но как?!

- Долго. Чертовски долго!

К счастью для любопытного хорунжего нашелся один человек, не пожалевший для него подробностей. Им оказался, разумеется, Федя Шматов, обладавший счастливым даром не унывать в любой ситуации. Увидев рядом с собой свободные уши, просто изнывающие от информационного голода, бывший ефрейтор охотно присел на них и с удовольствием вывалил все доступные ему сведения.

- Эх, мне бы туда! – не без зависти в голосе прошептал офицер, провожая взглядом героев. – Тут бы не то что клюквой [1] пахнет… тут в георгиевские кавалеры прямиком…

Представив, как выигрышно смотрелся бы орден святого Георгия на его черкеске, молодой человек дал своему жеребцу шенкеля и погнал его вдоль свежеубранного поля.

Весть о случившемся так быстро разнеслась по Бами, что не успели охотники сдать своих раненных в лазарет, как туда примчался сам Скобелев в сопровождении штабных и конвоя.

- Что с ним? – требовательным тоном спросил генерал, показывая на едва стоящего на ногах Студитского.

Фон Левенштерн, вытянувшись в струнку, принялся докладывать, но плохое знание государственного языка Российской империи снова сыграло с бароном дурную шутку. Ничего не поняв из его невнятного лопотания, Михаил Дмитриевич, нетерпеливым жестом заставил курляндца молчать и обернулся к Будищеву:

- Говорите вы!

- Ваше Превосходительство, - устало отозвался Дмитрий. – Господин доктор был ранен в ухо во время отражения нападения банды текинцев. Поскольку бой длился почти восемь часов, оказать ему помощь не представлялось возможным, а потому он потерял много крови.

- Вы разбираетесь в медицине?

- Не особо, но перевязку сделать могу. Да и ранений в своей жизни навидался всяких. Так что, если инфекцию никакую не занесут, то жить Владимир Андреевич будет. Правда, без половины уха, а остальное до свадьбы заживет.

- Он женат, - машинально поправил генерал.

Кондуктор в ответ лишь пожал плечами, дескать, в таком случае, и беспокоиться не о чем. Скобелев же, убедившись, что здоровью его давнего друга ничего не угрожает, продолжил допрос:

- Много ли было текинцев?

- Примерно три сотни. Возможно, больше, но не на много.

- И вы отбились? – с явным недоверием в голосе спросил командующий.

- Да.

- Моряк явно привирает, - по-французски заметил один из спутников генерала – лощеный подполковник с золотым аксельбантом генштабиста на груди. – За ними такое водится не меньше, чем за казаками.

Не смотря на то, что кондуктор не знал галльского наречия, тон штабного был настолько красноречив, что догадаться о его смысле не составляло ни малейшего труда. Скобелев, судя по его выражению лица, придерживался того же мнения, но Будищева это не смутило.

- Ваше превосходительство, - почтительно, но вместе с тем твердо продолжал он, - осмелюсь доложить, что уже после боя к Бендессенам подошла рота капитана Ракитского. Он и его подчиненные видели трупы убитых нами врагов и даже пересчитали, перед тем как зарыть.

- И сколько же супостатов вы положили?

- Только оставшихся на месте – девяносто восемь. Кроме того, некоторое количество убитых они увезли с собой. В числе последних – своего предводителя.

- Почему вы решили, что это был предводитель? – встрепенулся говоривший по-французски подполковник.

- Одет богато и всеми командовал, - пояснил Будищев.

- У вас было время его рассмотреть?

- У меня было время его подстрелить. А также четверых его приближенных.

- Надо бы узнать через лазутчиков, кто это был, - задумался Скобелев. – Может, сам Махмуд-кули-хан?

- Я займусь, - кивнул офицер.

- Что же, если все, так как вы говорите, - повысил голос генерал, - то вот мое слово: Все участники этого дела получат знаки отличия военного ордена .[2]

- Покорнейше благодарю, ваше превосходительство, - скривил губы в легкой усмешке Дмитрий. – Только у меня уже и так полный бант. И даже медаль на аннинской ленте есть. Вы лучше моего Федора наградите. У него всего один крест, ему пригодится. Он хоть и слуга, а дрался наравне со всеми!

- Вот как? Ах, да, припоминаю. Вы, кажется, служили в Рущукском отряде?

- Так точно. В Болховском полку.

- Что же, я вас услышал, кондуктор. Теперь можете отдыхать.

К себе Будищев и Шматов вернулись поздно вечером. Пора было уже устраиваться на ночлег, но у наших героев с самого утра маковой росинки во рту не было и теперь им просто неимоверно хотелось есть. Проблема была лишь в том, что ужин предстояло еще приготовить.

Обычно готовкой для господ офицеров в походе занимаются денщики, иногда проявляющие просто чудеса кулинарного искусства. Чего стоит «бикштепс с рысом» - слипшиеся между собой, обугленные куски чего-то невообразимо твердого без малейшего подобия подливы, лежащие поверх горки круто сваренного риса на чеканном блюде. Или, к примеру, «плов», в который верный «Санчо Панса» русского офицера, помимо баранины, ухитрился положить ещё и чернослив с изюмом. Говорят, у здешних аборигенов это кушанье выходит просто восхитительно, но вот беда, денщики ни разу не туркмены и не узбеки, а потому их господам ничего не остается, как давиться этой бурдой на прогорклом масле.

Впрочем, в Бами какая-никакая цивилизация наличествует и потому можно отужинать у армян-маркитантов. Большим разнообразием их меню похвастаться не может, но вот шашлык – главное и единственное блюдо в исполнении этих достойных сынов многострадального народа – бывает весьма недурен, а уж когда на готовку нет ни времени, ни сил – так и просто прекрасен. Поэтому предвидевший свое позднее возвращение Дмитрий ещё до отъезда заказал у промышлявшего этим бизнесом армянина по имени Ашот Петросян три фунта шашлыка, строго-настрого велев сохранить до возвращения охотников и не отдавать, даже если заказ внезапно сделает сам Белый генерал.

Как ни упрекают в алчности еврейских ростовщиков, любой из Шейлоков, дерущий с заемщика десять процентов в месяц, покажется сущим младенцем в сравнении с армянским маркитантом, делающий на свой товар никак не менее четырехкратной накрутки, да ещё и отчаянно шельмующий при этом. Водка у него самого отвратного качества, ветчина часто червива, колбаса, иной раз так тверда, что ее можно заряжать в пушки вместо картечи. Так отчего же ему удается все это продавать? Да оттого, что кругом война, а большинство его клиентов – русские офицеры. И поскольку, каждый из них в любую минуту может погибнуть от шальной пули, выпущенной удалым текинским наездником, или сгореть от лихорадки, ненароком подцепленной в этих гиблых местах, им ли, ни в грош не ставящим собственную жизнь, ценить деньги? Вот и швыряют юные безусые подпоручики и степенные семейные капитаны без счета свои империалы и червонцы за дурной коньяк и плохо просоленную икру, чтобы хоть на минуту забыться от окружающей их безрадостной действительности и почувствовать себя свободными людьми.

А ушлые Ашоты и Карапеты алчно смотрят, как те пьют и напряженно думают про себя, не приписать ли вон тому штабс-капитану лишнюю бутылочку? Все одно, наутро он и не вспомнит, сколько именно выпил, да чем закусывал. Впрочем, у большинства русских офицеров на такой случай есть при себе нагайка и когда торговец начинает слишком уж финтить, не раздумывая пускают ее в дело. Все маркитанты прекрасно знакомы с этим немного варварским, но при этом весьма действенным средством обуздания их алчности.

Впрочем, у Будищева нагайки не было, да и он, строго говоря, пока еще не офицер. Поэтому ему не зазорно сходить за заказом самому. В общем, оставив верного Федора обихаживать лошадей, наш герой направился к кибитке маркитанта, уже предвкушая, как вгрызется в сочное мясо и будет рвать его зубами… И тут выяснилась одно пикантное обстоятельство. Все, что приготовили подручные купца, уже разобрали другие офицеры, оставив после себя только грязные котелки с кастрюлями, да прогоревшие угли.

- Прости, Дмитрий-джан, - извиняющимся тоном заявил припозднившемуся клиенту маркитант. – Все совсем кончилось!

- Ашот, ты охренел?! – скучным тоном поинтересовался Будищев. – Ты, что, самка собаки, бессмертный?

- Почему так говоришь? – искренне удивился уроженец Баку. – Послушай, дорогой, разве я виноват, что у меня кончился мясо?

- Я тебя, паскуда, за такие шутки, сейчас самого на винтовочный шомпол насажу и зажарю!

- Эй, брат, зачем… - скривил губы в презрительной усмешке торговец, но тут же перегнулся пополам от удара в живот.

За первым ударом последовал второй, а затем моряк схватил торговца за ухо и начал крутить, да так сильно, будто у него были не пальцы, а стальные клещи. Бедолага попытался отпихнуть своего обидчика и вырваться, но не тут-то было. Хватка у Будищева оказалась настолько крепкой, что все усилия маркитанта пропали даром. Наконец, Ашот не выдержал. Колени его подкосились, и он со стоном опустился на песок, не в силах даже вытирать градом льющиеся из глаз слезы.

- Петросянить вздумал? - почти ласково спросил Дмитрий, продолжая экзекуцию.

- Брат, отпусти… дэнги отдам, все отдам, только отпусти!

- Ашот, - горестно вздохнул Будищев, отпуская свою жертву. – Вот зачем ты так нехорошо со мной поступил? Я ведь – человек добрый и богобоязненный, особенно когда сыт, а ты, разбойник, меня голодным решил оставить…

- Вах! Кто так сказал?! Дмитрий-джан, разве я когда-нибудь оставлял хорошего человека голодным? Ты мне дэнги заплатил, теперь возьми за них что хочешь…

- Ты же говорил, у тебя все кончилось?

- Дмитрий-джан, ты мне как брат. У меня для тибя все есть. Ветчина, сардины, икра, балык, сыр… бери, что хочешь, кушай дорогой!

- Все говоришь? – хмыкнул Будищев, и, подхватив первый попавшийся под руку мешок, бросил торговцу, - тогда собери мне поужинать, уж будь добр.

- Да, дорогой, - закивал тот и принялся укладывать в него съестные припасы, не забывая оглядываться на оказавшегося таким грозным клиента.

Тот же, следил за его действиями с таким холодным равнодушием, что всякий раз когда маркитант хотел остановиться, у него екало сердце и руки сами собой продолжали работу. За колбасой последовал большой сверток ветчины, за ним французские сардины, потом пришел черед жестяных банок с чаем и английским печеньем, а так же половины сахарной головы. Наконец, он дошел до ящика со спиртным.

- Хочешь выпить, Дмитрий-джан? Для тебя все есть. Водка, коньяк, вино самое лучшее. Даже пиво!

- Ну его в баню, твое пиво, – отмахнулся Дмитрий и, забрав у армянина хурджин [3] и, попробовав его на вес, решил, что они почти в расчете. – Скажи лучше, свежий хлеб есть?

- Есть, - закивал тот и, с готовностью протянув требуемое, добавил извиняющимся тоном: - Почти свежий.

Будищев с сомнением посмотрел на лепешки, но выбирать было не из чего, и после недолгого раздумья он отправил их к остальным продуктам. Пока он размышлял, несчастный купец стоял, ни жив, ни мертв. Все его мысли были только о сегодняшней ошибке, и о том, сколько она будет стоить ему в дальнейшем. Ашоту и прежде приходилось видеть опасных людей, но, пожалуй, сегодняшний посетитель легко мог дать им всем фору.

- Ладно, Ашот, - с неожиданным миролюбием в голосе заговорил Дмитрий и, протянув ему какой-то сверток, добавил, - это в счет будущих гастролей!

Ошарашенный армянин изумленно смотрел на странного русского, но, видя, что тот не проявляет больше агрессии, осмелился-таки развернуть тряпицу. В ней оказался красивый наборный пояс, богато украшенный серебром, но, к сожалению, пробитый пулей и, вероятно поэтому, испачканный кровью. Будь он цел, его бы с руками оторвали на рынке в Баку, но даже и в нынешнем виде стоил не мало.

- Вах, Дмитрий-джан, какой хороший вещь, - осторожно пролепетал маркитант. – Жаль только испорченный.

- Это у тебя ухо испорчено, - горестно сокрушаясь от человеческой глупости и алчности, заметил Будищев. – А если ты меня еще раз попытаешься кинуть, я тебе еще и нос испорчу. А если и это не поможет, вообще в пустыне прикопаю. Ты подумай хорошенько, сколько она стоит, и хочешь ли ты еще такие же хорошие вещи. А я завтра вечером зайду… и не дай бог, у тебя опять шашлык кончится!

Нагнав на маркитанта страха, грозный кондуктор вернулся к своей палатке, где застал стреноженных коней, мирно хрупающих овес из мешков на мордах. Завершал эту идиллическую картину кипящий на костре чайник и мирно спящий рядом с ним Федор. Судя по всему, верный оруженосец, сделав все ему порученное, присел на минутку и тут же от усталости провалился в сон.

- Вставай, - легонько пихнул его Дмитрий.

- А! – испугано подскочил Шматов, спросонья не зная за что хвататься. То ли за револьвер, то ли за работу.

- На вот, пожуй, - скупо улыбнулся приятель, сунув ему в руки импровизированный бутерброд.

Черствая лепешка и сухая колбаса. Что может быть вкуснее для изголодавшихся за день двух молодых мужчин? А если запивать это свежезаваренным чаем, то окружающая действительность сразу же становится ярче, а жизнь наполняет смысл!

- Ты чего меня сразу не разбудил? – больше по привычке, нежели всерьез возмущаясь, пробубнил Федька и осторожно двумя пальчиками выудил из стоящей рядом глиняной плошки кусок мелко наколотого сахара.

После чего положил его в рот и смачно отхлебнул горячий напиток. Блаженное выражение, мгновенно появившееся на его простецкой физиономии, было трудно описать словами.

- Как ты его такой горячий пьешь? – усмехнулся Дмитрий, помешивая в своем стакане ложечкой.

Чай кондуктор пил только сладкий, чем немало удивлял окружающих, но это было практически единственным мотовством, которое он себе позволял до сих пор. Поэтому принесенный им полный хурджин всякой снеди вызвал немалое удивление у скуповатого Шматова. Но, поскольку продукты уже приобретены, ему ничего не оставалось, как, смирившись с тратами, яростно вцепиться в поданный кусок.

- Сыр есть надо, а рыбины в банках и печенье на потом оставим! – решил он, утолив первый голод. – Мало ли, офицеры какие или господа в гости пожалуют, а их и угостить нечем.

- Жуй давай, - отмахнулся Будищев. – Давно спать пора, а то завтра начальство какую-нибудь новую хрень придумает.

- Это уж как водится, - пробурчал с набитым ртом парень, продолжая исправно работать челюстями.

С самого раннего утра в Бами начинается суета, выражающаяся главным образом в том, что по улицам, петляющим между кибитками и палатками солдат и офицеров, беспрерывно с озабоченным видом снуют туда-сюда офицеры штаба. Бог весть, каким важным делом они занимаются, какие неотложные задачи, стоявшие перед русскими войсками в этой забытой всевышним и людьми местности, решают, но со стороны кажется, что, эти важные господа, по меньшей мере, спасают мир.

Между тем, жизнь в военном лагере продолжалась своим чередом. Подходили все новые и новые части, подвозили разного рода припасы, какие только могли пригодиться в походе. От всего этого бывшая текинская крепость все более походила на Вавилон в пору постройки башни, но это только на первый взгляд. Прибывшим солдатам определяли место для постоя, грузы отправлялись на склад, праздным до сей поры людям находилось дело.

Охотников вопреки предсказанию Будищева никуда с утра не дернули, так что они могли спокойно заниматься своими делами. Воспользовавшись этой передышкой, Федор успел почистить лошадей, убраться в палатке, наскоро постирать рубашки своего «барина» и переделать кучу других дел. Что касается Дмитрия, то он тоже не сидел без дела, а занимался переснаряжением патронов к своему «Шарпсу». Расстрелянные накануне огнеприпасы требовали пополнения, а приобрести их в этих краях не было никакой возможности.

Впрочем, еще будучи в Москве, он предвидел подобную ситуацию, а потому заблаговременно озаботился всем необходимым. В самом деле, зачем тащить с собой цинковые ящики с патронами, если можно обойтись банкой с капсюлями и машинкой для снаряжения гильз?

Дело это не самое сложное, к тому же Будищев занимался им не в первый раз и успел приобрести необходимую сноровку. Правда, ранее ему приходилось переснаряжать не более одного – двух десятков патронов, а за вчерашний бой ушел почти весь имеющийся боезапас.

Покончив с гильзами, Будищев взялся за большой железный ковш, в который накидал свинца и поставил на огонь. Рядом с импровизированной литейной булькал котелок с мелко нарубленными кусками баранины, луком, чесноком и какими-то местным приправами, распространяя вокруг себя умопомрачительный аромат. Мясо он ещё поутру раздобыл у казаков Таманского полка, имевших для собственных надобностей небольшую отару. Что интересно, несмотря на интенсивный забой, количество животных в стаде практически никогда не уменьшалось. Каким образом подчиненным полковника Арцишевского удавалось сохранять целыми овец и сытыми казаков ни малейшего секрета не представляло, но поскольку пока что никто не попался, все закрывали на это глаза.

Быстро расплавившийся свинец раз за разом заливался в формы, и скоро на кошме рядом с Дмитрием лежала целая горка блестящих заготовок для пуль. Их ещё предстояло обработать, взвесить, при необходимости еще раз обточить, затем обернуть вощеной бумагой и только после этого снаряжать патроны. За этим занятием его и застал неведомо откуда взявшийся гардемарин Майер. Судя по всему, молодой человек успел крепко соскучиться по своему бывшему соседу по каюте, а потому без всяких проволочек кинулся обнимать.

- Тихо ты, чертушка, – смеясь, попытался урезонить его Будищев, – сейчас оболью горячим свинцом – будешь знать!

- Дмитрий, дружище, ты себе не представляешь, как я тебе благодарен!

- За что?

- Ну как же! Когда ты остался в Чигишляре, мы сходили в Баку, затем снова в Астрахань, а там нас ожидала батарея лейтенанта Шемана. Я даже не успел толком выразить желание присоединиться к ней, как получил уже соответствующее распоряжение на этот счет. Я, конечно, помню, что ты обещал замолвить за меня словечко, но… когда ты успел?!

- Да так, между делом, - пожал плечами кондуктор, уже и думать забывший о своем обещании. – Но я рад, что все получилось. Хотя, погоди-ка. Это что, наша батарея уже прибыла?

- Ну, конечно!

- Давно?

- Да только что!

- И ты, сломя голову, бросился меня искать?

- А как же иначе? Сам посуди, в Бами все только и говорят о недавней стычке с текинцами у Бендессен и твоем геройстве.

- Так уж и о «геройстве»?

- Конечно! Это ведь совершенно легендарное дело получилось. Ты с дюжиной казаков восемь часов отражал нападение трех сотен туркмен. Спас доктора. Убил вражеского предводителя. Как жаль, что я не был с тобой там!

- Не торопись, навоюешься ещё, - с легкой улыбкой поспешил охладить его пыл Дмитрий. – Кстати, есть хочешь?

- Если честно, очень!

- Тогда ты вовремя. Шулюм, кажется, уже поспел.

- Что, прости?

- Сейчас узнаешь.

- Здравствуйте, Александр Александрович, - поприветствовал гостя взмокший от работы Федор. – Каково поживаете?

- Все хорошо, Федя. А ты как?

- Слава Богу, - истово перекрестился Шматов на маленькую икону, видневшуюся в палатке и составляющую ее единственное украшение. – Не подстрелили ещё текинцы, благодаря заступничеству Царицы Небесной.

- Погоди, а ты тоже был у Бендессен?

- А как же. Мы с Дмитрием Николаевичем, ровно иголка с ниткой, куда он – туда и я.

- Славно.

- А то. Кушать будете?

- Если угощаешь, так отчего же нет?

- Тогда присаживайтесь, у нас все готово.

- Какой интересный стакан! – обратил внимание гардемарин на посуду. – На бутылку похож, только без горлышка.

- Бутылка и есть, - усмехнулся Будищев, - точнее была. Солдаты наловчились делать.

- Но как?!

- Все просто, двое обворачивают штоф в нужном месте бечевой и быстро-быстро трут ею, нагревая стекло. Потом третий обливает её водой, после чего лишнее легко отламывается.

- Наши солдаты знают физику за гимназический курс?

- Скажешь тоже, Сашка! Они, в большинстве своем, даже слова такого никогда не слышали, но вот соображалка у них работает, этого не отнять.

- Феноменально!

Пока Дмитрий объяснял приятелю технологию изготовления стаканов в походе, Федор наполнил глиняную миску столь восхитительно пахнущим варевом и подал ее гардемарину. Тот, поблагодарив Шматова легким кивком, принял её и зачерпнул полную ложку.

- Смотри не обожгись, - с усмешкой предостерег его Будищев.

- Постараюсь, - отвечал ему Майер, усердно дуя на свое орудие труда, после чего заглотил содержимое целиком и широко раскрыл глаза от удивления. – Чудный супчик. Браво, Федя! Ты где научился так хорошо готовить? Ей богу, даже не помню, когда я в последний раз ел нечто подобное!

- Где уж мне, - простодушно отозвался денщик. – Это все Дмитрий Николаевич…

- Вот как? – искренне удивился молодой человек и вопросительно посмотрел своего бывшего соседа.

- Хобби у меня такое, - выразительно взглянув в сторону Федьки, ответил тот. – Даг один знакомый научил в свое время.

- Кто, прости?

- Да так, один знакомый из Дагестана. Не забивай себе дурным голову и кушай. Наедай шею, как у быка… хвост.

- С удовольствием.

Немудреное блюдо из вареной баранины настолько пришлось по вкусу проголодавшемуся за время пути Майеру, что он непременно объел бы своего товарища вместе со слугой, но неожиданно появился вестовой от Скобелева и передал категорический приказ Будищеву вместе со Шматовым немедля прибыть к генералу. Быстро накинув успевший изрядно потрепаться китель, Дмитрий прицепил на пояс кортик и револьвер, приведя своего гостя в восторг столь боевым видом. Федька тоже приоделся в солдатскую кумачовую рубаху [4] без погон и приколол к ней крест, пожалованный ему во время войны с турками самим цесаревичем. Завершала его наряд внушительная кобура с револьвером Галана.

- Да ты просто герой! – не удержался от ухмылки гардемарин.

- Смейся-смейся, - добродушно отвечал ему кондуктор, - а Федор из этого чуда техники трех текинцев разом завалил, и жизнь мне спас.

- Неужели, правда? – изумился Майер.

- Ага, - кивнул Шматов. – Только на четвертого патронов не хватило, а Дмитрий Николаевич в него как ножик свой швырнет и прямо в сердце, супостату. Так что он мне тоже жизнь спас.

- Федя – ты мой кумир!

- Хорош лясы точить, а то Скобелев с нас такую шкурку за опоздание соскоблит, что мало не покажется.

Как выяснилось, командующий вызвал не только Дмитрия, но так же всех уцелевших участников вчерашнего дела. Осталось их, к сожалению, не так много. Двое погибло на месте, ещё один – Ефим Дудка отдал богу душу уже после боя, а доктор Студитский и еще трое казаков отправились в госпиталь. Так что теперь в строю стояло всего лишь десять человек, включая Дмитрия, фон Левенштерна и отчего-то их слуг.

Барону это обстоятельство казалось донельзя странным, но такова была воля начальства, спорить с которой он не решился. Шматов встал в и строй совершенно спокойно, как будто давно ждал этого, а вот Зандерс, казалось, растерял большую часть своей флегматичности и выглядел немного растерянно.

- Смирно! – прокричал кто-то из офицеров и из кибитки вышел Скобелев.

- Здорово, молодцы! – обратился он к охотникам и с удовольствием выслушал их ответ.

Затем вперед вышел штабной подполковник и, держа перед собой на вытянутых руках лист бумаги, зачитал приказ:

- Много было слышно о непревзойденных качествах текинских наездников, их храбрости и непобедимости! Однако не далее, чем вчера, малая горстка наших воинов вступила в схватку с превосходящими их в тридцать раз ордами кочевников и не только не погибла, но и вышла из оной победителями. Так что, теперь знайте: если вы будете так же храбры и дисциплинированы, то никакой враг вам не страшен! Всех участников этого славного дела я своей властью награждаю знаками отличия военного ордена. Генерал-адъютант Скобелев. Приказ прочитать в ротах, сотнях, батареях!

Едва офицер закончил читать, командующий двинулся вдоль строя и приколол каждому из казаков на грудь георгиевский крест. Последними удостоились этой чести, побледневший как смерть фон Левенштерн и Будищев. Смерив их после награждения внимательным взглядом, генерал внушительно заявил:

- Что касается вас, господа, а так же доктора Студитского, я взял на себя обязанность сообщить о вашем поведении в бою Государю. Уверен, он не оставит вас своей монаршей милостью и каждому воздаст по заслугам.

Последние слова прозвучали довольно двусмысленно, но Скобелев еще не закончил и повернулся к стоящим навытяжку слугам.

- Как зовут?

- Сто тридцать восьмого Болховского полка запасной ефрейтор Шматов! – отрапортовал Федор, предано поедая белого генерала глазами.

- Ян Зандерс, - с сильным акцентом отвечал латыш.

- Это тебе, кавалер, - с легкой усмешкой протянул ему командующий большую серебряную медаль «За храбрость» на георгиевской ленте, а курляндцу такую же, только малую.

- Служу Богу, Государю и Отечеству!- гаркнул Федька, едва не прослезившись от нахлынувших на него чувств.

Изумленный Зандерс тоже что-то промычал, но что именно никто не разобрал, кроме, может быть, фон Левенштерна, понимающего латышскую речь. Однако последнему было сейчас не до того. Слухи о том, что он якобы предлагал своим подчиненным сдаться, успели облететь весь лагерь, по пути, как водится, обрастая все новыми и новыми подробностями. Казаки-таманцы смотрели на него просто как на зачумленного, а прочие с недоверием или даже осуждением. Возможно, дело было в его немецком происхождении и том высокомерии, с которым он его постоянно подчеркивал. И вот теперь, казалось бы, сам Скобелев наградил его наравне со всеми, и честь барона спасена, но замолчат ли злопыхатели?

Тем временем, награжденных обступили товарищи и сослуживцы и принялись поздравлять с высокой наградой. Особенно много было казаков, радовавшихся за своих станичников и однополчан. Они обнимались, хлопали друг друга по плечам, кого-то хотели даже качать, но на глазах у начальства не решились.

- Мои поздравления, барон! – неожиданно протянул уряднику руку хорунжий, в котором Будищев сразу же опознал Бриллинга.

Согласно уставам, офицерам запрещалось обмениваться рукопожатиями с нижними чинами, но в Туркестане на многие мелкие нарушения дисциплины смотрели сквозь пальцы. К тому же Бриллинг и фон Левенштерн были как бы ни единственными настоящими немецкими аристократами в этих богом забытых землях. В общем, они не то чтобы приятельствовали, но частенько общались на дружеской ноге. Это Дмитрий знал совершенно точно.

- Благодарю, - кивнул вольноопределяющийся.

- Я смотрю, вы тоже отличились? – обернулся на Дмитрия бывший лейб-гусар.

- Совсем немножко, ваше благородие, - с легкой иронией отозвался тот.

- Нет, Карл, - с неожиданной горячностью заговорил курляндец. – Герр Будищев – есть прекрасный стрелок и наш успех во многом зависеть от его меткость!

- В самом деле? – иронически приподнял бровь хорунжий. – Неожиданно для моряка.

Кондуктор в ответ лишь развел руками, дескать, так уж получилось, не обессудьте. Полковой адъютант пренебрежительно хмыкнул, а барон продолжил, показывая на крест.

- Я сегодня вечером намерен устроить маленький торжеств, по случаю этого. Приходите, я будет рад!

- Непременно, - с готовностью отозвался Дмитрий, с трудом скрыв довольную усмешку.

Начальник морской батареи лейтенант Шеман слыл весьма требовательным и строгим офицером. Вверенные ему люди и техника всегда содержались в образцовом порядке. Поступивший под его начало Майер даже как-то пошутил, что будь под началом лейтенанта даже его родной отец, он и его бы разнес за малейшую неисправность. Все это никоим образом не мешало уроженцу Финляндии быть хорошим товарищем и заботливым командиром, но служба у него всегда была на первом месте.

- На кого вы похожи, Будищев? – нахмурился он, увидев наконец-то своего подчиненного.

Тот и впрямь выглядел по сравнению с другими моряками несколько небрежно. Мундир его был изрядно потрепан и носил явные следы ночевок у костра. Вместо сапог на ногах красовались поршни из сырой кожи, воротничок рубашки, мягко говоря, не поражал свежестью. Разве что оружие содержалось в образцовом порядке, хотя его и было куда больше, чем положено по уставу. В общем, не было бы преувеличением сказать, что кондуктор имел вид, что называется, лихой и придурковатый.

Дмитрий в ответ окинул внимательным взглядом с иголочки одетого лейтенанта и ответил без тени улыбки:

- Готовьтесь, ваше благородие. Скоро вы будете выглядеть точно так же.

- Да неужели?!

- Здесь пустыня, господин лейтенант. Воды едва хватает для питья, отчего мытье становится невообразимой роскошью, а про стирку и говорить нечего. Сапоги, если их не сменить на более удобную обувь, в здешней жаре быстро угробят вам ноги.

- Все настолько плохо? – задумался офицер. - Нет, мы уже успели испытать определенные неудобства, но пока что мы справлялись.

- Неужели с вами не поделились опытом артиллеристы?

- Да они говорили что-то подобное, но я признаться не придал этому большого значения. Тем более что едва мы присоединились к четвертой батарее, как Скобелев приказал арестовать на сутки её командира за беспорядок. Что, впрочем, совсем не удивительно, принимая во внимания внешний вид его подчиненных.

- Капитана Полковникова наказали за то, что батарея не успела выступить к указанному времени, - почтительно возразил Дмитрий, хорошо знавший эту историю. – И, к слову, совершенно напрасно. Они только-только получили новые орудия и зарядные ящики. Нехватка личного состава почти треть от штата, а тут еще пушки без колес оказались, пришлось переставлять их со старых. В общем, неудивительно, что они замешкались, но тут наш генерал беспощаден. А на форму, поверьте, он и внимания не обратит.

- Хорошо, я вас понял. Давайте лучше перейдем к делу. Итак, как вы, вероятно, уже знаете в нашей батарее два скорострельных морских орудия и восемь митральез Барановского-Будищева. То есть, вашей конструкции. Расчеты составлены из моряков Балтийского флота и Каспийской флотилии. Ездовые приданы здешними артиллеристами. Сборная солянка из разных бригад. С гардемарином Майером вы, как я понимаю, уже знакомы. Вы с ним будете моими помощниками. Его превосходительство, по всей видимости, будет использовать наши пушки и картечницы в разных местах, а посему вам следует обучить гардемарина всему необходимому, чтобы он смог при необходимости действовать самостоятельно.

- Есть!

[1] Клюква – темляк с орденом св. Анны на офицерском жаргоне. – Первая боевая награда офицера.

[2] Официальное название Георгиевского креста.

[3] Хурджин – горский двухсторонний мешок, носившийся через плечо.

[4] Красные гимнастерки носили в лейб-гвардии стрелковом батальоне.

Глава 3

Хотя барон фон Левенштерн и не выслужил еще эполеты, он все же, как человек светский, а паче того – обладающий средствами, был принят в офицерском обществе. А потому его приглашение на торжество или проще сказать – «вечеринку», посвященную награждению, никто не проигнорировал. Жизнь в отдаленных гарнизонах вообще довольно скучна, а тут такой повод для веселья! К тому же в числе многочисленных недостатков курляндца совершенно отсутствовала жадность, и можно было быть уверенным, что на угощение тот не поскупится.

И в самом деле, импровизированные столы ломились от всего самого лучшего, что только могли предоставить здешние маркитанты. Сервировка, конечно, уступала, но дело было в походе и прекрасных дам вокруг не наблюдалось. Суровым же воинам было все равно из чего есть и самое главное – пить. А пили они как не в себя, а потому неудивительно, что через некоторое время стали заговариваться.

- Господа, – с пьяной развязностью провозгласил Майер. – Я предлагаю тост, за нашего героя – Эдгара!

- Сашка, ты – пьян! – перебил его Шеман, тоже бывший в числе приглашенных. – Мы уже несколько раз за это пили.

- Тебе что, жалко? – изумился гардемарин и в два глотка вылакал содержимое своего стакана.

- Отчего же не выпить за хорошего человека, - прогудел сидящий с другой стороны стола сотник Таманского полка, и последовал его примеру.

- И то верно, - поддержал однополчанина Бриллинг.

- Будищев, а отчего вы не пить? – поинтересовался виновник торжества у скромно сидящего в сторонке кондуктора. – Вас что-то тревожить?

- Ну что вы, - улыбнулся в ответ Дмитрий и перевернул свой стакан, чтобы показать присутствующим несправедливость обвинения.

- Интересно, что там нынче в России? – с легкой тоской в голосе поинтересовался артиллерист поручик Берг. – Так давно никаких новостей не было.

Несмотря на свою немецкую фамилию, долговязый Берг, может быть более русский, чем многие коренные великороссы. Впрочем, для фон Левенштерна он прежде всего – немец, и именно потому находился в числе приглашенных. Барон вообще постарался пригласить только своих. Единственные исключения – казачьи офицеры из Таманского полка, Будищев и Шеман, который, строго говоря, финн.

- Вы так вздыхаете, будто у вас там невеста, - ухмыльнулся Бриллинг.

- Да, - простодушно отозвался поручик. – А как вы догадались?

Разговор только что шедший исключительно о прошедших и о грядущих боях и сражениях, немедленно переключился на дам. У кого-то в центральной России или на другом берегу моря остались возлюбленные, у других жены, у третьих разбитые сердца. Впрочем, последних было немного. Все-таки, большинство из гостей были довольно молоды.

И как это весьма часто бывает в мужском обществе, рассказанные истории с каждой минутой становились все похабнее и похабнее, вскоре скатившись к совсем уж неприличным историям, какие рассказывают друг другу только безусые юнкера, да пьяные вусмерть гарнизонные офицеры. Однако надо отдать должное присутствующим, повествуя о своих «победах» или забавных случаях, они никогда не называли имен своих пассий.

В самом скором времени, вниманием собравшихся всецело завладел Бриллинг. Надо отдать ему должное, рассказывать он умел, и хранил в своей памяти просто неимоверное количество пикантных приключений. Гости и хозяин просто покатывались со смеху, слушая бывшего лейб-гусара, а он, видя к себе подобное внимание, только подбавлял жару.

- Ох, уморил, проклятый! – булькал от хохота, сидевший рядом с ним сотник. – Это же надо такое выдумать.

- Я, сударь, говорю, только чистую правду! – строгим голосом отвечал ему хорунжий, вызвав тем самым новый приступ веселья.

- Может вы, что-нибудь расскажете, господа моряки? – попытался сменить тему, смущенный небывалым количеством скабрезностей Берг, - обращаясь к Шеману с Майером. – Не столь неприличное…

- Моряки и «не столь неприличное», - закисли со смеху остальные, – ну ты, брат, даешь…

- Я право, худой рассказчик, - покачал головой гардемарин. – Если вам угодно пикантный анекдот, не утративший еще новизны, обратитесь к Будищеву, вот уж кто знает их огромное количество!

- Мой друг немного преувеличивает, - попытался соскочить кондуктор, но не тут-то было.

- Просим-просим! – раздались со всех сторон возгласы, и ему пришлось уступить.

- Увы, столь богатым опытом, как господин Бриллинг, я похвастать не могу, - с видимой неохотой начал он, - но однажды мне случайно довелось слышать, как одна чухонская девица исповедовалась пастору. Дескать, святой отец, отпустите мне грех, ибо меня изнасиловали. Разумеется, дочь моя, - отвечает тот, - если ты упиралась! Конечно же, я упиралась! Руками в забор…

Последние его слова довели присутствующих едва ли не до истерики. Особенно сильно смеялись казаки, которым эта история показалась ближе, чем великосветские сплетни Бриллинга. Остальные, впрочем, не отставали.

Так уж случилось, что память Дмитрия сохранила множество еще не придуманных в конце XIX века анекдотов, откровенности которых французские пикантные романы могли только позавидовать. Нужно было лишь немного адаптировать их окружающим реалиям, но с этим он справился.

Наибольший успех имел рассказ о некоем английском офицере, присланном из туманного Альбиона учить османских артиллеристов. Большинство из присутствующих принимали в недавней войне с турками непосредственное участие, а потому слушали с неослабным вниманием.

- Так вот, господа, - с самым серьезным видом рассказывал Будищев. – Приняли британца со всем возможным почетом, и даже приставили к нему слуг, в том числе и женского полу. И, как водится, одна из таких служанок, оказывала белому господину столь явное благоволение, что он не устоял. Не желая ударить в грязь лицом перед представительницей Азии и посрамить тем самым Европу, достопочтенный сэр очень старался и был несколько раз удостоен крика: - «карабучо»!

- А что это значит? – удивился Майер, имевший некоторое представление о восточных языках.

- Англичанин решил, что это похвала, - пожал плечами Дмитрий. – И на ближайших учениях, решив похвалить своих турецких подчиненных, тоже крикнул: - карабучо!

- И что же случилось?

- К нему подошел переводчик и удивленно спросил: - почему белый господин сказал, что топчи [1] сунули снаряд не в ту дырку?

Некоторое время захмелевшие слушатели молчали, пытаясь понять, в чем соль. Первым догадался, как ни странно, скромняга Берг, и, прикрыв рот рукой, скорчился от хохота. Затем за ним последовали остальные, и только барон фон Левенштерн с недоумением переводил взгляд с одного смеющегося на другого, пытаясь понять, что же их так развеселило.

- Ох, уморил, разбойник! – вытирая невольно выступившие слезы, простонал сотник. – Так их, сукиных детей, что турок, что англичан, попили они нашей кровушки, аспиды.

Справедливо имевший славу первого полкового остряка, Бриллинг поначалу смеялся вместе со всеми, но затем, отчего-то почувствовал себя уязвленным. Выпей хорунжий хоть немного меньше, он, вероятно, сумел бы скрыть свои чувства, но теперь не имел сил унять антипатию, которую он подспудно чувствовал к этому странному моряку. Как будто они встречались прежде при каких-то неприятных обстоятельствах, но он никак не мог припомнить, при каких именно.

- Кстати, господа, - попытался он вернуть к себе внимание новой историей. – Совсем недавно до меня дошли слухи, что одна дама, с которой я был близко знаком прежде, поступила в сестры милосердия и отправилась в наши края с миссией Красного креста.

- И кто же эта таинственная дама? – скривил губы в недоверчивой усмешке Майер.

- Офицерская честь не позволяет мне открыть ни её имя, ни титул, - подпустил туману хорунжий. – Скажу лишь, что она принята в свете и её отец занимает высокое положение при дворе.

- И насколько близко вы были знакомы?

- Я бы сказал, более чем.

- Уж не хотите ли вы сказать, что эта дама последовала за вами?

- Именно так. Посудите сами, зачем ей покидать свет и ехать к черту на рога, если только не по зову сердца?

- Ах вы, проказник! Так у вас был роман?

- Увы, мой друг. И именно этот, как говорили в старину «марьяж», и стоил мне карьеры. Да-да, её папаша отчего-то взъелся на меня, и мало того, что отказал от дома, так и похлопотал, чтобы предмет страсти его обожаемой дочери убрали из Петербурга. Но, как видите, его усилия пропали втуне.

- Великосветская дама с титулом и высокопоставленным отцом, кто же это мог быть? – задумался вслух Майер.

- А я слышал, что ваше благородие вылетели из гвардии за скандал в ресторане, - с кривой усмешкой заметил Будищев.

- Что?! – вскинулся Бриллинг.

- Говорили еще, что какой-то купец лейб-гусара не то по матушке послал, не то сразу в бубен зарядил…

Большинство из присутствующих были изрядно навеселе, а оттого не сразу поняли, о чем говорит кондуктор. И прояви хорунжий больше выдержки, ему наверняка удалось бы обратить все в шутку или обернуть слова моряка против него самого, но в этот момент он узнал давнего обидчика и, против своей воли, вскочив с места, крикнул:

- Так это ты?!!

- Признали кого, ваше благородие? – издевательски отозвался в наступившей тишине Будищев.

- Я… я… я тебя убью!!!

- Да вы, батенька, надрались, - сочувственно покачал головой Дмитрий.

Взбешенный Бриллинг попытался схватиться за шашку, но привычные к таким сценам офицеры сумели пресечь назревающий скандал.

- Кажись, нам пора! – нетерпящим возражений голосом заявил сотник. – Завтра догутарим, коли охота будет.

- Честь имею! – кивнул, ничего толком не понявший Майер и щелкнул каблуками.

- Мы тоже пойдем, - согласно кивнул Шеман и решительно приказал подчиненным: - за мной!

- Что есть случиться? – широко распахнул глаза вообще ничего не сообразивший фон Левенштерн.

- Все было зашибись, братан, - тихо, практически про себя, ответил Будищев. – Даже никто не подрался.

На самом деле, он уже злился на себя за то, что не сдержался и выдал себя своему врагу раньше времени. Просто в описании данном Бриллингом, он сразу же узнал Люсию Штиглиц, и это почему-то неприятно задело его.

- Все в порядке, барон, - поспешил успокоить хозяина лейтенант. – Просто, нам, действительно, уже пора. Честь имею!

Возвратившись к себе в палатку, Дмитрий хотел было что-нибудь пнуть с досады, но заметив, что Федор мирно спит, решил не шуметь. В самом деле, злиться следовало только на себя. Ну, в самом деле, какое ему дело до хвастовства бывшего лейб-гусара? Хочет из себя корчить героя-любовника, да и флаг ему в руки… пусть потешится перед смертью! Еще пару дней потерпеть, и словил бы господин Бриллинг шальную пулю, от неведомого джигита. «Царство Небесное», как говориться. Спи спокойно, дорогой товарищ, мы за тебя отомстим. Тьфу!

А теперь что? Пока не начался поход, люди просто звереют от скуки. Так что, о ссоре моряка и таманца завтра не будут знать только глухие. То что один из них хорошо стреляет, причем на такие дистанции, что местным стрелкам и не снились, многим хорошо известно. И вот как теперь господина хорунжего на тот свет отправлять? Его там вообще-то черти заждались и подельникам без него скучно…

Занятый такими мрачными мыслями, Будищев машинально стащил с ног сапоги, надетые по случаю гулянки у Левеншетрна, и скинул китель, После чего растянулся на своем тюфяке и, взведя по привычке курок у «Смит-Вессона», неожиданно быстро уснул.

- Граф, вставай, - выдернул его из сонного забытья встревоженный голос Шматова.

- Не вставай, а вставайте, - зевнул он, переворачиваясь на другой бок.

- К табе посыльный пришел из штабу!

- Не к «табе», а к вам, - отозвался Дмитрий, пытаясь натянуть на глаза шинель, заменявшую ему в холодные ночи в пустыне одеяло.

- Да на хрена он нам нужен! – рассвирепел обычно кроткий Федор и решительно дернул своего «барина» за торчащую из-под шинели босую ногу. – Людским языком табе сказано, пришел посыльный! Скобелев требует!

- Бррр, - удивленно потряс головой кондуктор. – А зачем?

- А вот не доложили мне, - огрызнулся денщик.

- Ладно, - подскочил уже совершенно проснувшийся Будищев. – Умыться есть из чего?

- И умыться есть, и побриться, а чаю попьешь, когда вернешься от генерала.

- А если он меня пошлет, куда Макар телят не гонял?

- Значит, не попьешь.

- Дай хоть просто холодной воды, а то в горле пересохло…

- Пить надо меньше.

- Федя, блин!

- Я уже двадцать пятый год как Федя, - буркнул в ответ Шматов, подавая стакан воды перемешанной с клюквенным экстрактом.

В штабной кибитке его, помимо мрачного как черт Скобелева, ждали командир таманцев полковник Арцишевский и начальствовавший над моряками лейтенант Шеман. Стало ясно, что речь пойдет о вчерашнем инциденте и ничего хорошего от этого разговора ожидать не приходилось.

- Здравия желаю Вашему Превосходительству! – со всем возможным почтением поприветствовал генерала Будищев.

- Нет, вы только на него полюбуйтесь, - ухмыльнулся командующий. – Хорош, нечего сказать!

- Покорнейше благодарю!

- Будищев, не юродствуйте! Любого другого унтер-офицера за подобный фокус ожидало бы разжалование. Но вы известный изобретатель, можно сказать ученый, и… да к черту ваше изобретательство! Если бы, я не чувствовал себя обязанным за спасение Студитского, вы сегодня же встали бы в строй рядовым, и, смею заверить, никакие высокопоставленные особы не защитили бы вас!

- Осмелюсь спросить, ваше превосходительство, уж не идет ли речь о нашей размолвке с хорунжим Бриллингом?

- Размолвке? Нет, каково?! Да будь вы офицером, такую размолвку можно было бы разрешить только у барьера!

- А доложили ли вашему превосходительству, из-за чего произошел этот инцидент?

- Да какое это имеет значение?!

- Ну, если честь дочери военного министра не имеет значения…

- Молчать! – рявкнул раздосадованный наглыми возражениями кондуктора Скобелев, но тут же осекся и, настороженно глядя на Дмитрия, спросил: - А при чем здесь графиня Милютина?

- Значит, не доложили, - бесстрастно пожал плечами Будищев.

- Говорите!

- Как прикажете. Так вот, их благородие хорунжий Бриллинг, рассказывая о своем успехе у дам, упомянул, что сюда в качестве сестры милосердия направляется его давняя любовница, у которой высокопоставленный отец и титул. И что именно их связь и была причиной его перевода из гвардии.

- Что прямо так и сказал? – хмыкнул Скобелев и вопросительно обвел глазами присутствующих.

Арцишевский в ответ только пожал плечами, дескать, не знаю, а вот присутствовавший на гулянке Шеман, утвердительно кивнул.

- И что? Нет, он, конечно, свинья, но…

- Ваше превосходительство, так уж случилось, что большую часть пути из Петербурга я провел рядом с графиней Елизаветой Дмитриевной. Скажу больше, я имел честь оказать ее сиятельству некоторые услуги.

- Это все, разумеется, прекрасно, но неужели вы всерьез думаете, что Бриллинг говорил о графине Милютиной?

- Я понятия не имею, о ком говорил хорунжий. Но много ли среди здешних сестер милосердия имеют одновременно и титул, и высокопоставленного отца, способного запросто выкинуть офицера из гвардии?

- А ведь верно! – крутнул головой полковник и, стащив с головы лохматую кавказскую папаху, вытер лысину платком.

- И я совсем не уверен, что его высокопревосходительству понравится, что ваши подчиненные полощут имя его дочери, - поспешил добавить Дмитрий, но тут же нарвался на яростный взгляд Скобелева.

- Благодарю за заботу, кондуктор, но побеспокойтесь лучше о себе!

- Так точно! – вытянулся тот, сообразив, что перегнул палку.

- Выйдите и подождите снаружи, - велел генерал, и, дождавшись, когда Будищев покинет кибитку, обратился к офицерам: - Что скажете, господа?

- Трудно сказать что-либо определенное, - осторожно начал первым, как самый младший в чине Шеман. – Но в одном наш изобретатель прав. Даже если Бриллинг выдумал все от начала до конца, в героине его басни все равно узнают графиню Милютину. И, смею утверждать, ничего хорошего из этого не выйдет.

- А вы думаете, хорунжий мог это все выдумать?

- Я так кажу, - пробасил Арцишевский, в голосе которого от волнения прорезался малороссийский выговор. – Як офицер, Бриллинг справный, а як людына – дуже поганый! Колы бы не связи, так его в адъютанты ни в жизнь бы не взяв. А шо до их ссоры, то нехай уси пропануют, шо воны просто поцапалысь, а ни якой дочцы министра зосим не було! А шобы люди не думали дурного, то нехай возьмут по пистолю, та и прострелят друг дружке головы.

- Дуэль?

- А шо? Усим только краще будет.

- Осмелюсь доложить, - вмешался Шеман, - что Будищев не дворянин и не офицер. Так что дуэль между ним и Бриллингом не возможна. К тому же, мне приходилось видеть, как он стреляет. Это будет просто убийство.

- Ну, положим, хорунжий тоже не за печкой уродился, не говоря уж о том, что он, как оскорбленная сторона, имеет право на выбор оружия. Выберет шашку и дело с концом. Хотя, кто говорите по происхождению ваш кондуктор?

- Вообще, из крестьян Ярославской губернии. Однако, будучи в Петербурге, вступил сначала в мещанское сословие, а потом и в купеческое. Ну и судя по участию в его судьбе графини Блудовой, он все-таки бастард её брата.

- Нет-нет, этого только не хватало. Дуэль офицера с купцом… какая нелепость.

- Та и тьфу на их, - хитро усмехнулся Арцишевский. – Пес колы не бачит, то вин и не гавкает. Развести, хлопчиков по далее друг от друга и пусть служат. А после войны, нехай хочь рубятся, хочь стреляются, хочь на кулачки бьются. Наше дело сторона.

- А вот это дельно. Как вам наверняка известно, господа, нам в самом скором времени предстоит рекогносцировка. Лазутчики доложили, что Махмуд-кули-хан намеревается напасть на аулы здешних йомудов, чтобы наказать их за нежелание воевать с нами. Вот пойдем и переговорим с текинцами накоротке. Я намерен взять с собой половину ваших митральез, лейтенант. Так что распорядитесь, чтобы с ними отправился наш кондуктор. Пусть опробует свое изобретение в настоящем деле.

- Есть!

- А вы, полковник, отправьте своего подопечного с полусотней казаков в Михайловское укрепление. Так сказать, на усиление.

- Слушаюсь.

- Только строго настрого предупредить обоих, чтобы больше по-пьяному языками не трепали!

Наконец-то поход! – разнеслось по русскому лагерю в Бами. Наконец-то настоящее дело, ради которого тысячи людей, оторванных от своих семей и привычных занятий, собрались на краю земли. Хотя, последнее относится только к солдатам, а для офицеров нет и не может быть иной доли кроме военной. А потому каждый из них всеми силами души рвется в бой. Там в грохоте и пламени сражений найдет он свое счастье – новый чин или орден с мечами, прямо указывающими, что получен оный не за пропахшую нафталином безупречную службу, а за настоящее геройство!

Ну, а уж коли суждено быть раненым, или паче того, убитым… что же, пуля виноватого найдет! Именно так и говорят эти склонные к фатализму суровые служители Марса. Если же рана кажется не смертельной, то упоминание о ней выгодно украсит формуляр выжившего, а уж коли совсем не повезет… что же, одной скромной офицерской могилкой на чужбине станет больше. Выпьют за павшего товарища его друзья, всплакнут, быть может, о потере родные, да горько завоет маркитант, узнав, что некому будет отдать долг за выпитое и съеденное!

Но это все потом, а теперь надо приготовиться к походу. Получить патроны, припасы для солдат, фураж для лошадей и верблюдов и все это быстро, ибо всем известен крутой нрав Белого генерала!

- Господин поручик, - кричит долговязый прапорщик интенданту, - извольте приказать отпустить нам патроны!

- Господа, пропустите меня без очереди, нам выступать первыми! – пытается урезонить толпящихся вокруг товарищей по несчастью усатый штабс-капитан.

- Ваше благородие, - лезет с запиской от командира батареи коренастый фейерверкер, - так что их высокоблагородие просют отпустить сена!

Все это сопровождалось всеобщей суетой и руганью. Штабные офицеры бегали с приказами, начальство грозило подчиненными всевозможными карами, солдаты тащили на себе мешки и ящики с различными припасами, лошади испуганно ржали и даже обычно невозмутимые верблюды волновались, и время от времени ревели так, будто их режут.

И за всем этим с тоской наблюдали те, кого в поход не взяли. Увы, Скобелев решил обойтись крайне незначительными силами, а посему большинство солдат и офицеров останутся в Бами. И тем и другим стоянка уже осточертела, хочется настоящего дела, но … их не взяли. И теперь им оставалось только смотреть на своих более удачливых товарищей с плохо скрытой завистью.

Моряки тоже готовились к выступлению, точнее полубатарея митральез, во главе с Шеманом. Впрочем, лейтенанту заниматься хозяйственными вопросами недосуг, а потому он с чистой совестью взвалил эту почетную обязанность на Майера, которому и в голову не пришло, что он мог бы сделать тоже самое.

Таким образом, пока гардемарин бегал как ужаленный от одного интенданта к другому, пытаясь выбить «все от казны положенное», ставший командиром взвода Будищев, тем временем, пинал болт, «осуществляя общий контроль над личным составом». Иными словами, нагрузил всех кого поймал работой, а сам немного свысока взирал на их суету, изредка давая ценные указания.

- Это же надо столько воды! – покачал головой унтер Нечипоренко, знакомый с кондуктором еще по прошлой войне, и оттого держащийся с ним почти по-приятельски.

- Еще мало будет, - смачно зевнув, отозвался строгий начальник.

Справедливости ради, надо заметить, что накануне Дмитрий самостоятельно разобрал и собрал механизмы митральез, проверил все движущиеся детали, заменил смазку и от всего этого чертовски устал. Так что теперь ему было просто в лом отвечать на дурацкие вопросы.

- Дык, сколько туда ее влезет? – простодушно удивился один из молодых матросов. – Кубыть трети довольно было бы.

- Пустыня кругом, дурик! – цыкнул на него унтер, погрозив кулаком. – Выкипит, глазом моргнуть не успеешь!

- Ну, рази что выкипит, - поспешно согласился тот, уважительно поглядывая на пудовые кулаки Нечипоренко.

Тут появился тяжело нагруженный припасами Шматов и вопросительно посмотрел на своего «барина», дескать, куда это все девать? На обоих плечах денщика висело по хурджину с разнообразной снедью, закупленной перед походом у Петросяна. Рядом с ним, тяжело дыша, стоял матрос, у которого припасами заняты не только плечи, но и руки.

- Тащи туда, - скомандовал Будищев, и, стряхнув с себя усталость и апатию, бросился укладывать принесенное.

Артиллерийские офицеры в походе – самые счастливые люди, оттого, что в передках и зарядных ящиках их пушек всегда довольно места, которое можно употребить не только под бомбы, шрапнели или заряды. Поэтому-то у них на бивуаках всегда найдется выпивка и закуска, вызывающая неизменную зависть у пехоты. И хотя, моряки в сухопутных делах были ещё очень неопытны, и даже не подозревали о некоторых тонкостях походной службы. Зато у кондуктора, ставшего волею судьбы командиром взвода, опыта хватало на целую дивизию, и теперь он беззастенчиво пользовался выпавшими ему возможностями.

- Ашот не бухтел? – поинтересовался Будищева у Шматова.

- А что ему? – удивился тот, не зная всех подробностей взаимоотношений маркитанта и «барина». – Расплатились мы с ним честь по чести, пусть радуется, что таковые клиенты есть.

- И сильно радовался?

- Ну кривил рожу маленько… может зубы болели?

- Наверное.

Тут на батарее наконец-то появился уставший как черт Майер в сопровождении матросов, тащивших последние мешки и ящики с припасами.

- Кажется, все, – выдохнул гардемарин, обессиленно прислонившись к передку. – Ты не представляешь, сколько нервов мне стоила эта подготовка!

- Поздравляю, - отозвался Дмитрий, вытирая руки ветошью.

- Издеваешься?

- Ну что вы, ваше благородие. Как можно-с!

- Кстати, я пока стоял в очереди переговорил с несколькими офицерами из Таманского полка, - многозначительно начал Майер.

- И о чем тебе поведали казачуры?

- Ты напрасно иронизируешь, мой друг. Многие из них встали на сторону Бриллинга и настроены крайне решительно.

- Что, прямо все?

- Нет, не все. Я бы сказал, что мнения разделились.

- Саш, не тяни кота за хвост, а лучше сразу скажи, что там за фигня?

- В общем, большинство полагает, что как только поступит известие о твоем производстве, Бриллингу следует прислать секундантов.

- На это он вряд ли решится. Скорее, наш бывший гвардиозиус попытается пришить меня до этого знаменательного момента.

- Зачем ты так говоришь? – возмутился гардемарин. – Я допускаю, что он тебе неприятен, но зачем же оскорблять человека?! Насколько я знаю, никто не может сказать, что у него нет чести…

- Никто, - охотно согласился кондуктор, и после короткой паузы добавил: – Никто, кроме офицерского собрания лейб-гусарского полка и меня.

- О чем ты говоришь?

- Не бери дурного в голову, Сашка. Лучше давай сегодня отдохнем, а то завтра вставать ни свет, ни заря.

- Ты думаешь?

- Я знаю. Пока всех запрягут, пока навьючат… бедлам тот еще будет. Так что приходи утром завтракать, я что-нибудь сварганю.

- Удивляюсь, зачем тебе твой Федор, если ты все можешь делать сам?

- Не все. Верблюда завтра он будет навьючивать. И лошадей запрягать. Кстати, как и твой Абабков… Слушай, есть тема!

- Какая еще тема?

- Нам ведь с тобой положено по верблюду, так ведь?

- Так.

- Во-от! А если запрячь их в арбу, то груза эти два дромадера, утащат вчетверо больше!

- Заманчиво, - задумался гардемарин. – Только где же мы возьмем арбу, да еще и с упряжью?

- Хм, вопрос, конечно, интересный, - задумался кондуктор.

Найти арбу – задача и впрямь нетривиальная. Весь транспорт, что имелся в Бами и его окрестностях, принадлежал либо интендантам, либо маркитантам. И совершенно очевидно, что ни те, ни другие не захотят расстаться с ним ни за какие коврижки. Правда, есть еще жители окрестных аулов, и тут могут быть разные варианты… По лицу Будищева видно, что он поочередно обдумывал их все, пока, наконец, не пришел к какому-то одному.

- Федька, ты где? – позвал он денщика, но тот отчего-то не отозвался.

Как оказалось, Шматов сидел у их палатки и, вооружившись копировальным карандашом[2], что-то старательно выводил на клочке бумаги, высунув от усердия язык. Деликатность никогда не входила в число добродетелей Будищева, а потому он беззастенчиво заглянул приятелю через плечо и громко прочитал:

- Здравствуй, дорогая моя и ненаглядная Аннушка. Ты уж прости меня за то что я уехал не попрощавшись, а только отпустить Дмитрия Николаевича одного мне было неспособно. А ты бы меня не отпустила, хоть я бы все одно уехал…

Дмитрию на минуту стало стыдно. Ему за все время так и не пришло в голову написать хоть пару строк о своем житье-бытье Гесе или Стеше. Он вообще не привык писать письма. В прошлой жизни было особо некому. Невесты он так и не завел, а спившимся родителям не хотелось. Да, если честно, он и не знал, живы ли они, или быть может, уже умерли, сгинув в пьяном угаре.

- Я тут это…, - смутился Федор, прикрывая листок рукой, - а то мало ли, в бою ить всякое бывает.

- Ну-ну, - с деланым безразличием пожал плечами кондуктор, - пиши, писатель. Можешь от меня привет передать.

- Ага, - с готовностью отозвался приятель, и снова взялся за карандаш, но тут его снова прервал, на это раз Майер.

- До чего же скучно ты пишешь, братец, - заявил он. – Если уж взялся за письмо к женщине, так не поленись и добавь каких-нибудь описаний. Окружающих красот, или еще чего.

- Скажете тоже, ваше благородие, - ухмыльнулся Шматов. – Какие уж тут красоты? Одна сплошная степь кругом, да жара, а более и нет ничего.

- Эх, Федя, ничего-то ты не понимаешь в загадочной женской натуре!

- Ты сам-то давно таким знатоком стал? – ухмыльнулся про себя Будищев, но, решив не прерывать товарища, с интересом прислушивался.

- Ну вот послушайте, - продолжал разливаться соловьем гардемарин: - Громадные, нависшие над пустыней скалы, покрытые темной зеленью кипарисов, освещенные бледно-розовым светом восходящего солнца…

- Тебе бы книжки писать, - не выдержал высокого стиля кондуктор.

- А что, может, и напишу!

Федор некоторое время прислушивался к их беседе, но затем тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и продолжил свою работу:

«…Дмитрий Николаевич велел тебе кланяться и просил сильно на меня не гневаться, потому как ему одному тут совсем бы худо пришлось. Вдвоем-то оно куда как способнее. А ты коли будешь у госпожи Берг по какому делу или просто в гостях, так поклонись ей и Степаниде с Семеном от нас обоих. Да скажи, что тут совсем не опасно, и сражениев никаких покуда нет. Правда, Графа, то есть Дмитрия Николаевича, еще одним крестом наградили. Он даже смеялся, дескать, скоро на спину вешать придется. За сим прощаюсь, потому как надо собираться, а оказия письмо отправить когда еще будет. Верный тебе запасной ефрейтор и егориевский кавалер Федор Шматов».

Хорошенько поразмыслив над словами Будищева, Майер все же решил, что просто отправиться спать накануне похода не годится и надо пойти к маркитанту, с тем, чтобы немного развеяться напоследок, да попрощаться на всякий случай с приятелями, остающимися в Бами. Как водится, «немного» не получилось, и он подобно многим другим офицерам как следует надрался. Отчего к себе в палатку вернулся хоть и на своих двоих, но при дружеской поддержке лейтенанта Шемана. Доставив подчиненного до места, командир батареи передал его молодое и совсем еще недавно полное сил тело вестовому, после чего счел свой долг старшего товарища исполненным.

- Абабков, а где Будищев? – покачнувшись, спросил он у матроса.

- Должно в батарее, вашбродь, - отозвался тот, накрывая своего барчука буркой.

- Прелестно! – кивнул головой моряк и на минуту задумался, что делать дальше. Возвращаться к маркитанту или идти спать?

После недолгого размышления чувство долга перевесило, и лейтенант решительным шагом направился в сторону лавки Ашота.

Николай Абабков – старослужащий матрос одного из Балтийских экипажей, назначенный Майеру вестовым, или говоря по сухопутному – денщиком, относился к своему подопечному почти с отеческой заботой. Коли случалось молодому человеку выпить лишнего или проиграться в карты – наутро непременно следовало кроткое внушение. Трудно сказать, удавалось ли ему пристыдить гардемарина, но тот всякий смущался и обещал больше так не делать. Впрочем, матрос сам был не без греха и тоже любил заложить за воротник. Тогда их роли менялись, и уже Майер пытался выговаривать матросу. Абабков же в ответ, к вящему удовольствию свидетелей, так же припоминал офицеру былое, после чего они обыкновенно мирились и вестовой получал денежку на опохмел.

Однако следующее утро обошлось без упреков и внушений, потому что все денщики оказались крепко заняты. Надо уложить офицерские вещи, навьючить их на верблюдов и все это как можно быстрее, чтобы не опоздать к выступлению. Где уж тут готовить их благородиям завтрак?! Хотя некоторым не до еды.

- Абабков, дай закурить, - почти простонал Майер, с тоской наблюдавший за тем как тот собирается.

- Все кончились, вашродь, - хладнокровно отвечал матрос, не выпуская изо рта дымящейся папиросы, которая, еще не далее как вчера, принадлежала его начальнику.

- Как это? – всполошился гардемарин.

- Да вот так! Я давеча говорил вам, что надобно прикупить…

- Но я получал припасы!

- А табак вам что? – удивился подобной непонятливости матрос, после чего вытащил из-за уха заначку и протянул её барину.

Получив папироску Маер с удовольствием затянулся, и, подобно мифическому дракону, выпустил через ноздри целое облако дыма. За этим занятием его и застал Будищев, принесший с собой стакан обжигающе горячего чая.

- На попей, - хмыкнул он, поставив обрезанную бутыль рядом с приятелем. – С утра, самое то!

- Спасибо, не хочу, - помотал головой молодой человек.

- Ну, как знаешь, - пожал плечами Дмитрий, после чего доверительно наклонился к товарищу и назидательным тоном произнес: - Только помни, избычный опохмел может привести к запою, а недостаточный к смерти!

- Да ну тебя! – отмахнулся гардемарин, собираясь вставать.

- Ты далеко? – поинтересовался с усмешкой кондуктор. – Смотри, Шеман уже бегает по батарее и рыкает аки лютая тигра!

- К маркитанту. Представь себе, совсем забыл про папиросы.

- Тогда поторопись.

Сам он уже одет по-походному в туркменский чекмень поверх мундира. На ногах легкие поршни, отчего его можно было бы принять за местного, если бы не офицерское кепи с белым назатыльником. На поясе Будищева кобура с револьвером и кортик. Совсем без холодного оружия в походе нельзя, но сабли, палаши или шашки вызывают у Дмитрия тоску. Даже верный «Шарпс» сейчас в футляре, притороченном к вьючной лошади, ибо главное его оружие в этом походе – пулеметы.

Поставленные на неповоротливые лафеты, они напоминали скорее небольшие артиллерийские орудия и имели точно такую же подвижность. Изготовленный им трехногий станок на вооружение принят не был, поэтому так и остался в единственном экземпляре. Шеман, хоть и возражал поначалу, но все же взял его с собой, за что ему отдельное спасибо.

Их отряд был составлен в лучших традициях русской армии, иными словами с бору по сосенке. Две роты Самурского полка. Одна Красноводского батальона и взвод стрелков из Кавказского. Две сотни казаков Полтавского и одна из Таманского полков. Артиллерию представляли одна ракетная батарея, четыре дальнобойные и две горные пушки из двадцатой бригады и их морская полубатарея. Плюсом к тому шли взвод саперов и оркестр Дагестанского полка. Всего вместе с нестроевыми получилось шестьсот шестьдесят штыков и сабель, при десяти орудиях (если считать вместе с митральезами). Продовольствия брали на двенадцать дней. По сто двадцать патронов на пехотинца и по восемьдесят у кавалеристов.

Боезапас для картечниц, согласно приказу Скобелева, должен был составлять три тысячи патронов на каждую, но этот счет у Будищева были свои соображения. Он вообще считал, что поскольку быть сильным везде все равно не удастся, батарею не следуют разделять. Восемь пулеметов обладали не меньшей огневой мощью, чем весь русский отряд, выделенный для рекогносцировки, и сосредоточенные в одном месте запросто подавят любые массы противника, но… Скобелев принял решение и Шеман не собирался с ним спорить. Поняв это, Дмитрий просто приказал уложить в передки и на вьюки все имеющиеся в их распоряжении огнеприпасы. Получилось примерно по пять тысяч выстрелов. Негусто, но всяко лучше, чем раньше.

- На молитву, шапки долой! – разнеслась над строем команда и все послушно обнажили головы.

«Как же без этого», - скептически хмыкнул про себя Будищев, но вдруг не без удивления понял, что молебен не вызывает у него раздражения. Наверное, привык. Стоявший неподалеку Шматов, в отличие от своего «барина», молился истово, проговаривая про себя каждое слово, и размашисто осенял себя крестным знамением, пока полковой батюшка не закончил, и не последовала команда:

- Накройсь!

Вернув кепи на голову, Дмитрий повернулся в сторону Майера и, увидев его довольную физиономию, не удержался от вопроса:

Что такой радостный?

- Успел, - расплылся в улыбке гардемарин.

- Куда?

- Папиросы успел взять!

- Красавчик! – усмехнулся кондуктор, но тут же согнал с лица неуместную улыбку, поскольку перед войсками появился Скобелев.

- Здорово, братцы! – крикнул Белый генерал. – Поздравляю с первым боевым походом! Нынче мы пойдем вперед до тех пор, пока не встретим текинцев, а встретим – разобьем. Много говорят про них, но мы докажем, что они такие же халатники, как все в Средней Азии. Вы меня не знаете, и я вас не знаю; но я про вас много слышал, да и вы про меня также слышали. Теперь пойдем, и я вам покажу, кто я таков, а вы мне тоже покажете, что вы за молодцы. И так с Богом, вперед! Прогремите про Белого Царя и про матушку Русь! [3]

- Ура! – загремело ему в ответ. – Ура, - кричали казаки и пехота, артиллеристы и саперы.

- Ура! – слышалось из рядов остающихся в Бами, и уходящих в поход. – Ура! – кричал вместе со всеми Дмитрий, увлеченный всеобщим порывом.

- Ура! – неслось со всех сторон, а некоторые принялись срывать с себя шапки и кидать их в воздух, приветствуя своего вождя.

- С эдакими молодцами, да не победить! – крикнул напоследок Скобелев и, ударив своего коня шпорами, понесся вдоль строя.

[1] Топчи – турецкие артиллеристы.

[2] Копировальный карандаш – он же химический. Карандаш, грифель которого содержал краситель, меняющий цвет при намокании.

[3] Подлинная речь Скобелева пред рекогносцировкой.

Глава 4

В путь русский рекогносцировочный отряд двинулся уже вечером. Шли всю ночь, лишь иногда делая короткие привал, для отдыха. Поначалу все было хорошо, солдаты бодро шагали по песку, изредка перебрасываясь между собой короткими фразами или шутками. В авангарде шла кавалерия, скоро вырвавшаяся вперед, впрочем, не настолько, чтобы считать отряд разделившимся. За ними шла артиллерия, сначала дальнобойные пушки, потому горные, а за ними моряки. После двуколок с митральезами две роты пехоты, затем обоз, а в арьергарде дефилировала полусотня полтавцев.

Увы, с наступлением утра эта идиллия подошла к концу. Поднявшееся из-за барханов солнышко начало все сильнее и сильнее припекать и скоро не стало слышно ни разговоров, ни прибауток.

- Ох и жарко, - выдохнул Шматов, прикладываясь к баклаге. – Горло пересохло мочи нет!

- Поберег бы воду, - хмуро заметил шагающий рядом Будищев.

- А на что? – искренне удивился приятель, - в Бирме новой наберем.

- Где? – сбился с шага от неожиданности Дмитрий.

- Ну в этом, как его… их высокоблагородие говорили…

- Беурме?

- Ага, в ей.

- Угу, а текинцы типа не знают, что нас туда хрен несет?

- Может и знают, а только что они сделают?

- Поживем, увидим, - пожал плечами Будищев и, усмехнувшись, добавил: - хорошо ещё, что тебя в Бирму потянуло, а не в Таиланд.

- А чего там в этом самом Таланде? – на свою беду поинтересовался простодушный Шматов.

Будищев в ответ мстительно улыбнулся и, наклонившись к уху товарища, начал что-то ему нашептывать. По мере того как он говорил, глаза у бедного парня делались все шире и шире, а нижняя челюсть отвисала все ниже и ниже.

- Как это девки с ентим самым…, - потрясенно пробормотал он. – Граф, скажи, ты ить всю эту неподобь придумал, а? Ну не могет такого быть…

Дмитрий же только пожал плечами, дескать, за что купил, за то и продаю и продолжал как ни в чем небывало шагать, посмеиваясь втихомолку над приятелем.

Надо сказать, что Федька был далеко не единственным, кто не сберег воду. Жара, духота и всепроникающая пыль сделали свое черное дело и к полудню баклаги были пусты практически у всего отряда. Офицеры, судя по всему, тоже считали, что скоро будет возможность пополнить запасы и на свою беду не обращали на это внимания. Расплата за эту оплошность не заставила себя ждать. Прискакавший от Скобелева нарочный принес страшную в пустыне весть.

- Нет воды!

- Как?!!

- Текинцы отвели источники в пески!

- Зашибись, - резюмировал Будищев и, обернувшись к Нечипоренко, отрывисто приказал: - Ко всем бакам, бурдюкам и прочим емкостям приставить часовых! Хоть одна капля мимо пулеметов просочится, шкуру спущу!!!

- Есть.

- Как же теперь? – с тревогой спросил Шматов. – Ить пропадем!

- Каком кверху, - отрезал кондуктор, а немного погодя почти одобрительно добавил: - Грамотно воюют, сукины дети!

Дальнейший путь они проделали в практически полной тишине. Слышно было лишь тяжелую поступь солдат и лошадей, да скрип колес.

- Глянь-ка, вашбродь, никак деревня? – подал голос кто-то из ездовых, завидев вдалеке невысокие глинобитные стенки строений.

- По-ходу, это аул Арчман, - заметил Дмитрий, встревоженно оглядываясь по сторонам.

- Вот и славно, - обрадовался Федор. – Стало быть, там вода есть.

- Если халатники никакой другой каверзы не удумали.

- Какой?

- Скоро узнаем.

Вдалеке послышались несколько выстрелов, а затем нестройный залп. Немного позже они узнали, что казаки застали в ауле небольшую партию текинцев, разбежавшуюся при первых же выстрелах. А пока солдаты прибавили шаг, взяв винтовки наизготовку. На околице аула их встретил сам Скобелев в окружении свиты и конвоя.

- Веселей, молодцы. Отдых близко!

По идее слова генерала следовало встретить радостными криками «ура», но из пересохших глоток не могло вырваться ничего кроме глухого сипения. Однако белый генерал не стал пенять измученным подчиненным за подобное невнимание, а, дав шенкеля своему белоснежному жеребцу, ускакал. Следом за ним унеслись его приближенные, оставив измученных жарой и долгим переходом солдат и казаков.

Увы, для отдыха времени не было. Ретировавшийся после недолгой перестрелки противник мог вернуться в любую минуту с подкреплением и смять оторвавшийся от главных сил крохотный отряд русских. Но если пехотинцев просто развели по дворам, наказав следить за окрестностями и в случае опасности обороняться, то артиллеристам и морякам пришлось готовить позиции: пробивать в глинобитных стенах амбразуры для пушек и пулеметов; разгружать снаряды и патроны, чтобы в случае нужды иметь их под рукой.

Рубить засохшую глину линнеманновскими лопатами [1] для утомленных людей оказалось не самым простым делом, но Шеман с Майером были непреклонны, а что касается Будищева, то он счел, что помимо основных позиций, необходимы еще и запасные, увеличив, таким образом, фронт работ как минимум вдвое.

- Что тут у вас, господа? – поинтересовался только что подошедший командир четвертой легкой батареи капитан Полковников.

Петр Васильевич Полковников, не смотря на молодость, был весьма опытным и грамотным офицером. Когда его командира – полковника Вержбицкого назначили начальствовать всей артиллерией в Закаспийском крае, он принял вместо него четвертую батарею. Под его руководством была принята новая материальная часть – современные стальные дальнобойные пушки, вместо прежних медных. Более того, несмотря на неполный комплект личного состава, новая техника была в кратчайший срок освоена солдатами и офицерами.

Надо сказать, что новые пушки, в отличие от легких горных орудий и митральез, вполне могли вести огонь поверх глинобитных заборов, чем весьма облегчили жизнь своим расчетам. По крайней мере, им не пришлось вырубать для них амбразуры, хотя совсем без дела они, разумеется, не остались. Строгий начальник всем нашел занятие, после чего отправился узнать, что происходит у моряков. Внимательно выслушав доклад Шемана о ходе работ, он сдержанно похвалил их, особенно отметив полезность запасных позиций.

- Не подскажете, нашли воду? – спросил лейтенант, закончив доклад.

- К счастью, да, - кивнул артиллерист. – Текинцы не успели или не захотели зарыть колодцы и собирались испортить воду в них, кинув туда разлагающиеся трупы, убитых ими здешних жителей. За этим занятием их и застали наши казаки.

- И как?

- Двоих подстрелили, остальные дали стрекача. Но я, собственно, по другому поводу. Наверняка, местные оставили и спрятали здесь запасы продовольствия. Теперь их надобно найти. Я намерен послать на фуражировку всех ездовых, и ваших тоже. Это приказ!

Поскольку ездовые для морской батареи были приданы как раз от четвертой батареи, возражений не последовало. К тому же поиски фуража или продовольствия были делом обыкновенным. Обычно его старались захватить и вывезти, а если не получалось, предавали огню. Главное было не допустить попадания припасов к противнику, а для этого все средства хороши.

- Есть, - ответил Шеман, приложив руку к козырьку фуражки. – Еще что-нибудь, господин капитан?

- Нет, то есть да. Если у вас нет поручений к кондуктору Будищеву, быть может, вы пошлете его вместе с ездовыми?

- Вы, полагаете, он может быть полезен?

- Уверен в этом. Ваш подчиненный – прирожденный барантач. Если уж тут есть хоть что-нибудь, то он непременно найдет.

- Хорошо. Дмитрий Николаевич, вы слышали?

- Так точно, - хмуро отвечал Будищев, которому вовсе не улыбалось таскаться по окрестностям аула в поисках ухоронок, сделанных изобретательными туркменами.

Но делать было нечего, приказ есть приказ, и ему, откозыряв, пришлось отправляться на поиски «сокровищ местного Али-бабы».

- Послушай, а что значит «барантач»? – тихонько поинтересовался у него перед уходом Майер.

- Что-то типа грабителя, - буркнул он в ответ. – Ну или человек, который может все достать.

- Достать, это мне понятно, но отчего же сразу грабитель?

- Оттого, Сашка, что если есть добро, то у него по любому имеется хозяин. А поскольку сейчас идет война… сам понимаешь.

- Это называется «реквизиция».

- Ага. Если ты у кого-то забираешь, то реквизиция, а если у тебя, грабеж!

- Кондуктор, вы еще здесь? – вопросительно приподнял бровь Шеман.

- Уже бегу, ваше благородие. Можно даже сказать, скачу!

Интуиция не подвела Полковникова. Действительно, прежде чем уйти, местные попытались спрятать свои припасы в неглубоких ямах, сделанных в разных укромных местах. Но замаскировать их как следует, времени у них не было, так что импровизированные фуражиры быстро нашли несколько таких ухоронок, подчас, в самых неожиданных местах.

- Все просто, братцы-кролики, - объяснял своим подчиненным Будищев. – Если земля мягкая, стало быть, там что-то зарыли. А если это настолько ценное, чтобы не полениться и закопать, значит, оно нам нужно! Это понятно?

В принципе, вчерашние крестьяне и сами бы неплохо справились с подобным заданием, но дело в том, что они были не единственными. Прочие военные и в особенности казаки, были так же не прочь пополнить свои запасы. Причем, кубанцы частенько пытались отжать в свою пользу найденное другими. И вот тут Дмитрий оказался незаменим.

- Ишь какие, – закричал на только что окончивших раскопки солдат, бородатый урядник-таманец. – Мы это первые нашли!

- С чего бы это? – возмутился тяжело дышащий ездовой. – Мы раскопали, стало быть, наше!

- Вольно же вам было жилы рвать, а только мы все одно первые!

- Слышь, Непейвода! – положил конец дискуссии, вышедший из близлежащего дома Будищев. – Ну-ка, вали отсюда, пока ветер без сучков!

- Чаво? – не повернув головы, отозвался казак.

- Я сказал, пошел вон!

Урядник на мгновение подобрался, как будто собираясь взяться за шашку, но затем узнал моряка, отличившегося на Бендессенском перевале, и расплылся в хитрой улыбке.

- Здоровеньки булы, Митрий Миколаевич!

- И тебе не хворать, Петруха.

- Никак нашли чего?

- Нашли.

- Так поделились бы!

- А харя не треснет?

- Еще ни разу не треснула.

- Все равно перетопчешься.

- Ой, я, кажись, перепутал, - всплеснул руками казак, будто и впрямь ошибся и стал разворачивать своего коня. – Мы в соседнем базу[2] яму нашли, а не в этом.

- Ее и раскапывайте, - уже вслед ему ответил кондуктор, затем ухмыльнулся и покачал головой. – Вот же хитрожопый кубаноид!

Интересное дело, но после памятного боя у Бендессенского перевала и последующего скандала с Бриллингом рядовые казаки-таманцы относились к странному моряку, в одночасье ставшему известным, со своеобразной симпатией. А вот офицеры, особенно немцы с поляками, напротив, держались весьма отчужденно и даже враждебно. Впрочем, Дмитрию на их мнение было, по его выражению, глубоко фиолетово. Что в данном случае может означать этот цвет, никто толком не понял, но, тем не менее, многим оригинальный образ мыслей Будищева показался настолько интересным, что у него появились подражатели из числа молодых офицеров.

На следующий день поход продолжался. Маленький русский отряд упорно шел от одного брошенного селения к другому, лишь изредка встречая небольшие партии текинцев. Обычно такие стычки заканчивались недолгими перестрелками, после чего жители пустыни вихрем уносились прочь на своих быстроногих конях, оставляя преследовавших их казаков не с чем. К двум часам пополудни, они достигли аула Дурун, где и остановились на дневку. Вокруг селения были разбиты роскошные по здешним местам сады, разделенные между собой невысокими глинобитными заборами. В них и остановились на постой утомленные переходом войска.

- Воды опять нет, - тяжко вздохнул Шматов, присаживаясь в тень рядом с офицерами.

- Как это может быть? – возмутился Шеман, посмотрев на Федора так, будто это он был во всем виноват.

- Опять текинцы отвели, - развел руками денщик, успевший обежать все окрестности и все разведать.

- Черт знает что такое!

- Господа, - попытался перевести разговор на другую тему Майер. – Вы слышали, что в соседнем ауле, наши имели перестрелку с противником и освободили пленника?

- Нашего? – ахнул сердобольный денщик.

- Нет, кажется, персиянина.

- Все одно, живая душа.

- Хитрозадые наши казачки, просто караул! – устало покачал головой Будищев, но, увидев вопросительные взгляды своих спутников, счел должным пояснить: - Освободили парня и тут же артиллеристам сплавили. Дескать, кормите теперь и поите болезного. Вон он на фургоне сидит и лыбится как пришибленный.

- Не бросать же его было?

- Тоже верно, - не стал спорить Дмитрий, и, откинув голову на глинобитную стену, прикрыл глаза.

- Лучше скажите, кондуктор, - вернул его в реальность Шеман, - готовы ли позиции?

- Почти, господин лейтенант.

- В каком смысле, почти?

- В том, что наши пулеметы установлены, осталось только скосить эту высокую траву, как ее…

- Джугуру? [3]

- Вот-вот.

- И в чем же задержка?

- Так косить нечем. У артиллеристов хоть сабли есть, а нам чем?

- Вот носили бы палаш, как оно полагается по форме, так и было бы чем! – не удержался от нотации офицер. – Берите хоть с гардемарина пример.

- Да уж, - в голосеДмитрия послышалось раздражение, - много бы я накосил, одним палашом…

- Никто не заставляет вас делать это самому. Дали бы его матросам, да и дело с концом.

- Хм, - шумно втянул в себя воздух Будищев, но затем, немного успокоившись, пришел к выводу, что никакого холодного оружия кроме кортика у него с собой все равно нет, а матросы прекрасно справятся и саперными или точнее линнеманновскими лопатками.

Как ни крути, а сидеть в тени было несравненно приятнее, нежели идти под палящим солнцем, и господа офицеры понемногу расслабились. К тому же, матрос Абабков принес им чудом сохранившейся у гардемарина сельтерской воды, которой Майер щедро поделился с товарищами. Жара сразу показалась не такой уж и изнуряющей, а жизнь беспросветной.

- Ваши благородия, - отвлек их от приятного времяпровождения худой как жердь солдат с изможденным курносым лицом. – Сделайте божескую милость, прикажите дать воды!

- Ты чего, братец, какой еще воды? – не понял сначала лейтенант, с сожалением отставляя в сторону пустую бутылку.

- Не дайте пропасть христианской душе, - не слушая его, продолжал обезумевший от жажды стрелок. – Мочи нет больше терпеть!

- Он, верно, узнал, что у нас есть вода в баках, - тихо пояснил гардемарин.

- Даже не знаю, действительно, духота просто ужасная…

- Нет! – решительно поднялся Дмитрий. – Осади назад, пехота!

- Помилосердствуйте…

- Охолонь, парень. Скоро всем будут воду давать, тогда и попьешь!

- Явите божескую…

- Пошел вон, я сказал!

Тут ему на помощь пришли матросы. Услышав шум, они подхватили брыкающегося солдата и утащили от греха прочь. Тот некоторое время еще пытался сопротивляться, но вскоре затих.

- Фершала сюды! – закричал один из моряков, сообразив, что с пехотинцем случилось что-то неладное.

На зов тут же явился фельдшер – рослый брюнет с явно семитскими чертами лица. Представитель медицины с важным видом дал понюхать впавшему в беспамятство стрелку нашатырь, отчего тот сразу же открыл глаза, и у него пошла носом кровь.

- Будет жить, - удовлетворенно кивнул головой, внимательно наблюдавший за этими манипуляциями Будищев.

- Случалось видеть такое прежде? – поинтересовался Шеман.

- Так точно. Солнечный удар.

- Может быть, все же можно уделить некоторое количество воды для питья? – робко спросил Майер.

- Нет! – отрезал Дмитрий.

- Кондуктор прав! – поддержал его решение лейтенант.

- Но, почему?

- Саша, - устало вздохнул его бывший сосед по каюте, - у нас в отряде шестьсот рыл с гаком. Проглотят в один присест и не заметят, а без воды наши пулеметы – бесполезны!

Новость о том, что флотские не дали «пехоцкому» воды разнеслась по их меленькому отряду почти мгновенно. Моряки вообще не пользовались популярностью среди чинов Русской Императорской армии, а этот инцидент, безмерно преувеличенный молвой, симпатий им никоим образом не добавил. Так что теперь, стоило матросу появиться рядом с солдатами, его встречало настороженное, почти враждебное, молчание. Казалось, стоит проскочить малейшей искре и между участниками похода вспыхнет конфликт, но скованные железной воинской дисциплиной военные держали себя в руках. Ведь совсем рядом был настоящий и куда более опасный враг, готовый воспользоваться любой даже самой мельчайшей оплошностью «белых рубах», дерзнувших бросить вызов самым знаменитым воинам Средне й Азии.

- Текинцы! – закричал часовой, скидывая с плеча винтовку. – Тревога!

И действительно, на дороге, ведущей к аулу, показался небольшой отряд вооруженных туркмен, во главе с седобородым стариком в ватном чапане и лохматой папахе. Увидев противника так близко, солдаты стали браться за оружие, не дожидаясь команды офицеров, после чего сами становились плечом к плечу, полные решимости отразить нападение. Матросы и артиллеристы, так же не остались в стороне и, бросившись к орудиям, были готовы накрыть неприятеля своим огнем.

- Отставить! – зычно закричал капитан Полковников, перекрывая всеобщий шум.

- Но, почему? – удивился почти с детской обидой в голосе вставший к митральезе гардемарин.

- А ты посмотри внимательнее, - скривил в легкой усмешке губы Будищев.

- Куда?

- Так на деда, - показал рукой на предводителя степняков кондуктор, – видишь у него мусульманский Георгий на груди.

Как известно, туркмены вовсе не считали себя единым народом в то время, а делились на большое количество племен, часто между собой враждующих. Одни из них, впрочем, поддержали текинцев в их борьбе с русскими, другие старались держаться нейтралитета. Но были и такие, что открыто выступили на стороне России. Именно такой отряд и появился сейчас подле русского лагеря. Командовал им самый знаменитый джигит из племени йомудов – Нефес-Мерген, награжденный георгиевским крестом еще во время экспедиции генерала Ломакина.

Нефес-Мерген был еще крепким стариком с суровыми и печальными чертами лица. Когда-то у него была семья, красавица-жена, дети, хозяйство, будущее... Все рухнуло в один миг, когда на их аул напали текинцы и теперь он ненавидел их самой лютой ненавистью, какую только может испытывать человек в одночасье лишившийся всего. Узнав, что занимавшиеся перевозкой почты джигиты действительно убили русского казака, попытавшись свалить это преступление на текинцев, он пришел в ярость и сам вызвался покарать предателей. Особенно его разозлило то, что один из них был его дальним родичем. Поэтому старик поклялся не знать покоя, пока не привезет Белому генералу головы негодяев.

- Прости меня, сердар, - глухо сказал он, представ перед Скобелевым. – Эти трусливые шакалы сбежали в Денгиль-тепе [4], где укрылись от моего гнева. Я не привез тебе их головы.

Переводчик-киргиз тут же перетолмачил эту речь русским офицерам, постаравшись при этом разукрасить ее восточными пышностями, едва не похоронив смысл под нагромождениями слов. Так русский генерал стал величайшим сердаром, каких только видел свет, Нефес-Мерген – его нижайшим рабом, а текинская цитадель – сосредоточием напастей, посылаемых правоверным за грехи.

Впрочем, Михаил Дмитриевич имел достаточно опыта, чтобы понять главное:

- Не вини себя, храбрый старик. Если на то будет господня воля, то возмездие не минует предателей. Лучше скажи нам, что видел ты в своих странствиях. Велики ли силы текинцев? Кто их вожди? Поддержали ли их иные племена?

- Очень много, - отвечал тот. – К ним присоединились со своими отрядами, Худеяр-хан, Нур-Верды-хан, а также сердары из Мерва и много других джигитов. Люди из всех окрестных аулов собрались в Денгиль-тепе, чтобы сражаться вместе с ними.

- Хорошо, - кивнул неунывающий генерал. – Всех сразу и побьем!

- Если будет на то воля Аллаха, - с достоинством отвечал ему Нефес-Мерген.

- Что с источниками воды?

- Вода есть в Карызе, Келете, Егиан-батыре.

- Ну, да. Мне про Арчман и Дурун тоже так говорили. Ну, да ладно, можешь идти, старик.

Нефес-Мерген с непроницаемым видом выслушал Скобелева, после чего поклонился и вышел вон из дома, служившего русским штабом. Оказавшись снаружи, он дождался, когда наружу выйдет переводчик, после чего, не говоря худого слова, схватил нагайку и несколько раз огрел несчастного киргиза. Тот, видя такую немилость, и не подумал обороняться, а лишь умолял о пощаде, закрывая лицо руками.

- Зачем дерешься? – попытался урезонить туркмена командовавший часовыми Абадзиев.

- Зачем он переводил то, что я не говорил? – парировал хоть и на ломанном, но вполне понятном русском языке старик. – Я не называл этих шакалов величайшими воинами пустыни!

- Ты разве говоришь по-русски? – удивился осетин.

Однако суровый Нефес-Мерген не удостоил урядника ответом, а, расспросив о чем-то своем переводчика, вернулся к своим соплеменникам. Через минуту они вскочили в седла и умчались из аула прочь. Никто не знал, куда они направили бег своих неутомимых коней, пока через несколько часов по русскому лагерю не разнесся крик больше похожий на стон:

- Вода!

- Где?! – встрепенулись даже самые флегматичные, поскольку за сотню верст округ не было ничего столь же ценного или более желанного, нежели глоток прохладной влаги.

Сбросив апатию, бежали они к старому арыку, по которому каким-то невероятным образом снова текла вода, казалось навсегда пропавшая в бесплодных песках. Как оказалось, джигиты Нефес-Мергена, узнав о затруднениях русских, нашли источник и сумели пустить воду в успевшее высохнуть русло.

Казалось, ликованию не будет конца. Обезумевшие от радости люди, смеясь, бросились к потоку мутной жидкости, некоторые стали плескать ею друг в друга, другие спешили наполнять ею манерки и котелки, но тут перед ними выросла фигура доктора Студитского. Худой, в потрепанном сюртуке и все еще перевязанным ухом, он производил одновременно комическое и пугающее впечатление.

- Не сметь ее пить! – неожиданно тонким голосом, почти фальцетом, завопил он и выстрелил в воздух из револьвера.

- Как не пить?! – повис в воздухе немой вопрос.

- Не пить ее сырой, - поспешил исправиться врач. – Иначе эпидемии дизентерии или еще чего похуже не миновать!

- Именно так! – подтвердил его слова вышедший на шум Скобелев. – Приказываю господам офицерам проследить, чтобы нижние чины не пили грязной воды, иначе как подвергнув ее кипячению!

Авторитет у Белого генерала был таков, что, несмотря на мучавшую людей жажду, никто и не подумал ослушаться его в высшей степени благоразумного распоряжения. Скоро по всему лагерю были разожжены костры, на которых кипятили воду, готовили пищу и даже грели ее для желающих помыться. Повсюду слышались веселые разговоры, шутки и смех, а ближе к ночи, под бескрайним туркестанским небом раздались песни. Кружившиеся вокруг Дуруна текинцы хорошо слышали, как поют эти непонятные пришельцы из далекой северной страны. Их песни были совершенно непохожи на местные, но от них веяло какой-то странной силой. Нельзя сказать, чтобы эти протяжные звуки внушили страх в сердца жителей пустыни. Вовсе нет. Но они ясно чувствовали беспокойство.

Русские люди вообще любят петь хором. Так они чувствуют себя единым целым. Только во время пения простой мужик от сохи, призванный на царскую службу из деревни, и офицер, воспитанный французским гувернером, могут мыслить одинаково, как будто они единый народ. Впрочем, пели в этот вечер далеко не все.

Дмитрий Будищев сидел у вырубленной в стене амбразуры, иногда настороженно поглядывая в окружающую их темноту. Вокруг аула горело множество огней. Ближние были кострами, горение в которых поддерживали назначенные в секрет солдаты и казаки. А дальние жгли текинцы, караулившие их и готовые при первой же оплошности «белых рубах» вцепиться им в горло.

Нельзя сказать, чтобы Дмитрия оставило равнодушным общее пение. Напротив, ему тоже хотелось петь вместе со всеми, но он не знал слов, да и не умел этого. Его максимумом была какая-нибудь шуточная или похабная частушка, но сейчас это прозвучало бы святотатством. Поэтому он сидел у пулемета и страстно желал, чтобы на них напали и вместо рвущего душу пения слышалась бесконечная пальба и взрывы, в клочья разорвавшие бы очарование ночи. Желал, и одновременно боялся этого.

А на некотором расстоянии от него так же молча сидели Нефес-Мерген и его сородичи. Они тоже не знали русских песен, да те их и не интересовали. Они молча всматривались в ту сторону, где за темнотой пряталась их цель –Денгиль-тепе.

Через шесть дней после выхода из Бами, проделав путь более ста верст в тяжелейших условиях пустыни, русский отряд оказался перед Геок-тепе. Заняв без боя Егин-батыр-калу и Карры-карыз, Скобелев оставил в первом маленький гарнизон из полуроты самурцев и одной картечницы, после чего повел свой отряд к вражеской цитадели.

Впереди, как обычно, шла кавалерия с горными пушками, затем пехота с фургонами красного креста, дальнобойной артиллерией и моряками. Со всех сторон их окружали небольшие разъезды текинцев, к которым иногда присоединялись целые толпы их соплеменников и делали вид, что собираются напасть. Обычно в таких случаях, Скобелев приказывал стрелять по ним из пушек, после чего те бесследно рассеивались. Как правило, одного снаряда было достаточно, чтобы успокоить их пыл.

- Кажется, наши друзья совсем не ожидали такого увеличения дальности у ваших орудий? – с легкой усмешкой поинтересовался генерал у полковника Вержбицкого.

- Будут теперь знать, - отвечал ему начальник артиллерии, наблюдая за стрельбой.

Вержбицкому было почти семьдесят лет и большую часть своей насыщенной военными приключениями жизни, он провел на Кавказе, начав службу еще при Ермолове. Говорили, что за это время он участвовал не менее чем в сорока боях и сражениях. Так это или нет, никто толком не знал, а сам полковник только хитро улыбался, не говоря ни да, ни нет.

Между тем выпущенная из дальнобойного орудия граната прошелестела прямо над головами текинского разъезда, после чего упала за холмом и разорвалась.

- Перелет! – недовольно бросил полковник. – Исправить дистанцию…

- Не стоит, - покачал головой Михаил Дмитриевич. – Видите, как удирают?

- Если вражеские наездники прятались за этим холмом, - с надеждой в голосе предположил артиллерист, - их там знатно покрошило.

- Как знать, - пожал плечами генерал. – Впрочем, на счет ваших молодцов, любезный Антон Игнатьевич, я слишком спокоен, чтобы настаивать на способах употребления в бою. Скажу лишь, чтобы артиллерия сосредотачивала сильный огонь и в соответствующий момент выбирала снаряд. Последнее особенно важно в здешней местности, где глинобитные стенки строений делают картечные выстрелы недействительными. Так же, советовал бы, чтобы офицеры полевой батареи держали в известности моряков об исправлении дистанции. И вообще, помогали бы им в этом отношении, зная, что действие митральез по заранее измеренным дистанциям является неодолимым. [5]

- Слушаюсь!

Бой постепенно разгорался. Скоро все пространство вокруг русского отряда было заполнено туркменскими всадниками, пытающимися оттеснить своего врага к горам, не давая подойти к цитадели. Тот тут, то там слышалась трескотня одиночных выстрелов, время от времени прерываемая винтовочными или орудийными залпами. Главные события происходили, конечно же, в авангарде, на который текинцы особенно наседали, но и в арьергарде скучать никому не приходилось.

Перед боем Шеман хотел было оставить Будищева с одной из митральез в Егиан-Батыр-кале, но наткнувшись на выразительный взгляд кондуктора передумал, и заменил его на Майера. Так что теперь Дмитрий шел с батареей, внимательно следя за кружащимися вокруг кочевниками. Рядом с ним все время крутился Шматов с готовым к бою «Шарпсом», но пока до винтовки очередь не дошла.

- Снять с передка, - внезапно скомандовал он матросам.

Приказ был исполнен мгновенно, после чего Будищев сам встал за пулемет.

- Дистанция?

- Двести саженей.

- Врешь! – с досадой отозвался Дмитрий, нажимая на гашетку.

Расстояние и впрямь оказалось несколько меньше, но, сделав пару коротких очередей, он пристрелялся и обрушил на одно из скоплений текинцев свинцовый ливень. Попавшие под обстрел всадники один за другим валились на землю. Раненые лошади в испуге взвивались на дыбы, выбрасывая из седел не ожидавших от них подобной подлости седоков. Но самое главное, никто не мог понять, что за напасть свалилась на их головы. Это не было похоже ни на артиллерию, ни на стрельбу из винтовок, с действием которых они были знакомы. Нет, это было что-то совершенно непривычное и оттого пугающее в своей безжалостности.

- Ну вот, кажется, отогнали, - хмыкнул окутанный клубами порохового дыма Будищев и прекратил стрельбу.

- Ловко, - похвалил Шеман. – Только в другой раз все же дождитесь команды.

- Слушаюсь, - не стал спорить Дмитрий, с беспокойством прислушиваясь к кипению воды в кожухе. После чего, развернувшись к матросам и ездовым, рявкнул: - чего вылупились? Цепляйте агрегат и погнали дальше. Да новую ленту вставить не забудьте!

- Есть! – отозвались те, и бросились к упряжке.

Морская батарея еще трижды открывала огонь, причем всякий раз из новой митральезы. На сей раз строгий кондуктор не стал стрелять сам, а проверял умения наводчиков и слаженность работы расчетов, лишь иногда подсказывая подчиненным. Оставшись в целом довольным, он все-таки на всякий случай посулил подчиненным при первой же оплошке спустить с них шкуру, после чего обернулся к лейтенанту.

- Правильно я говорю, вашбродь?

Но Шеман не слушал его, засмотревшись в другую сторону. Будищев так же перевел взгляд вперед и увидел, что Скобелев вызвал ракетную батарею и теперь она готовится дать залп по скопившимся впереди массам текинской конницы.

Казакам было не впервой использовать свои пороховые ракеты против необученного правильному строю противника. Шедшие в авангарде сотни расступились, давая установить станки. Вложить в них ракеты – дело нескольких секунд, после чего командовавший батареей офицер взмахнул саблей и… первая ракета разорвалась на месте, а вторая хоть и вылетела, но отчего-то развернулась и с неприятным шипением упала рядом с командиром. От неожиданности тот шарахнулся в сторону, едва не потеряв фуражку и саблю, на что тут же обратил внимание генерал.

- Поручик, надобно уметь умирать! – крикнул он, и неожиданно дав шенкеля своему белоснежному жеребцу, рванулся к продолжавшей шипеть ракете.

Из-за дальности расстояния моряки не смогли разобрать всех подробностей, но маневр начальника отряда не остался ими незамеченным.

- Куда его хрен понес? – недоуменно пробурчал Дмитрий и в этот момент под конем Михаила Дмитриевича раздался взрыв.

- Скобелева убило! – прогремело над русским отрядом.

- Ездовые, в бога-душу-мать! – заорал что было мочи Будищев. – Марш вперед, чтобы стали перед нашими, а не то…

Не успев договорить, что же случится в таком пиковом случае, Дмитрий запрыгнул на ближайшую упряжку и вместе с ней понесся вперед. Счет шел на секунды…

[1] Лопата Линнеманна. – Прообраз современной малой саперной лопатки. Названа по имени изобретателя Мадса Линнеманна.

[2] Баз – двор.

[3] Джугара – кормовой злак из рода «Сорго»

[4] Денгиль-тепе – другое название Геок-тепе.

[5] Подлинные слова Скобелева. (близко к тексту:)

Глава 5

Впоследствии злые языки не раз скажут, что Михаил Дмитриевич Скобелев нарочно лез на рожон, бравируя отвагой, носил щегольской белый мундир в бою, не жалел солдатской крови и, вообще, подвергал и себя, и своих подчиненных неоправданному риску. Надо сказать, что все это – чистая правда. Но, правда так же и в том, что в подобных грехах можно было упрекнуть весьма многих генералов в сияющих мундирах, с одинаково равнодушным видом выслушивающих доклады об огромных потерях и свист вражеских снарядов. Но никого из этих, иной раз, весьма прославленных полководцев так не любили солдаты, как самозабвенно и отчаянно любили они Белого генерала.

- Скобелева убило! – раздался панический возглас над маленьким русским отрядом и тысячи голов синхронно обернулись вперед.

На месте где только что гарцевал на горячем коне их вождь, прогремел взрыв, и поднялось целое облако густого дыма, заставив замереть в томительном ожидании одновременно более полутысячи сердец. Но что это? Дым развеялся, а Скобелев, как ни в чем не бывало, успокаивал своего скакуна, на белоснежном доселе брюхе которого показались кровавые пятна.

- Заговоренный! – выдохнули солдаты. – Ни пушки, ни пули его не берут!

- Что же вы, поручик? – с убийственным спокойствием обратился к командиру батареи генерал. – Командуйте!

- Да… то есть, слушаюсь… ваше превосходительство, - растеряно пробормотал тот, то и дело, поправляя фуражку на голове.

Впрочем, надобности в его участии не было никакой. Пока все вокруг в изумлении смотрели на чудом уцелевшего Белого генерала, казак-наводчик – единственный кому удалось сохранить хладнокровие, продолжал свою работу. Перебрав несколько ракет в зарядном ящике, он выбрал наиболее на его взгляд исправную и, деловито заложив ее в станок, поджог фитиль. На сей раз все сработала штатно, и шипящий снаряд, оставляя за собой дымный след, влетел прямо в гущу текинской конницы.

- Що, не залюбiв? – захохотал каким-то совершенно инфернальным смехом кубанец, и, не теряя ни секунды, принялся устанавливать следующую ракету.

Чем хорош этот вид оружия против азиатской конницы, так это внешним своим эффектом. Дым, шипение и грохот производят на неискушенных подобным зрелищем простодушных жителей пустыни просто неизгладимое впечатление. Вот и на этот раз, после нескольких удачных попаданий большая часть туркменов развернула своих коней, и в панике вернулась в аул. Обрадованный успехом, Скобелев обернулся, чтобы снова дать команду «вперед!» и тут ему на глаза попались мчащиеся во весь опор упряжки морской батареи.

«Откуда вас черт принес?!» – читалось в его изумленном взгляде.

То, что они опоздали, Будищев понял сразу. Генерал был жив и здоров, никакой паники вокруг не наблюдалось, напротив, маленький русский отряд продолжал наступать, тесня превосходящие силы противника. Каждый был на своем месте, выполняя свой долг, и только один непутевый кондуктор полез, куда его никто не просил, напрасно взбаламутив и себя, и своих товарищей.

Следом за ними примчался разъяренный Шеман. Лейтенант, как выяснилось, тоже не был великим наездником, отчего не сразу справился с лошадью и появился перед Скобелевым хоть и ненамного, но все же позже своих подчиненных.

- Стой! – запоздало заорал он, но тут же наткнулся глазами на вопросительный взгляд генерала. Быстро сориентировавшись, офицер отдал честь и отрапортовал: - Ваше превосходительство, батарея митральез к бою готова!

- Да неужели?! – недобро усмехнулся Скобелев, сурово сдвинув брови.

К счастью для моряков, далеко не все текинцы дали деру после ракетного обстрела. Довольно большая их группа все еще продолжала дефилировать на виду у всех, время о времени постреливая в сторону русских. Поняв, что дело – дрянь, Дмитрий бесцеремонно выпихнул с места наводчика и, повернув массивный кожух пулемета на противника, дал длинную во всю ленту очередь.

- Да куда ты палишь, - раздраженно начал генерал, но переведя взор на противника, тут же переменился. – Однако!

Безжалостная свинцовая струя ударила в самый центр вражеской толпы, валя с ног одного за другим наездников и их лошадей. Наконец, немногие уцелевшие развернулись, и поскакали прочь, оставив большинство своих товарищей на пропитанном кровью песке. Помимо Скобелева эту бойню увидели и казаки с солдатами, разразившиеся по этому поводу радостными криками.

- Ай, вовремя, ай да морячки! – не удержался от похвалы только что подъехавший Вержбицкий. – А ведь славно вышло!

- Вы, находите?

- Конечно.

- В самом деле, - крутнул головой генерал. – Вот что, любезный Антон Игнатьевич, коли уж так все хорошо получилось, извольте вызвать и остальных своих подопечных. Для них есть работа.

- Слушаюсь, - вытянулся старый служака и, обернувшись к своему ординарцу, коротко велел: - Полковникова вместе с полубатареей сюда!

Скоро все четыре орудия были на позиции и открыли по окружающим их текинцам огонь. Шрапнель быстро разогнала окружавших русский отряд текинцев, а нескольким группкам, вздумавшим было укрыться в складках местности, не пожалели и гранат. Сделав всего двенадцать выстрелов, полубатарея совершенно очистила всю местность вокруг, после чего генерал дал своим войскам краткий отдых.

- Черт возьми, Будищев, какая нелегкая понесла вас вперед? – выговаривал тем временем своему подчиненному Шеман.

- Так получилось, - вздохнул тот.

- Полководцем себя возомнили? – не без яда в голосе осведомился лейтенант. – Тулон [1] почуяли?

- Что? – не понял сначала Дмитрий, но потом в памяти сам собой возник образ нелюбимой учительницы литературы, князь Болконский, лежащий на поле боя, и непонятная фраза этого самого князя: - «как же выразится мой Тулон?»

- Нет, вашбродь, испугался, что без Скобелева не выстоим.

- А вы его замените!

- Что, я, а вот три пулемета с короткой дистанции по атакующей коннице, это безнадежно. Если расчеты, конечно, мух не ловят.

- Господи боже, дай мне сил! В общем, так. Если вы, милостивый государь, еще хоть раз ослушаетесь приказа, я вас сам застрелю!

- Это правильно!

- Не юродствуйте, черт бы вас побрал! – взвился Шеман, после чего мстительно добавил: - кроме того, по возвращению в Бами, вы – Будищев, отправитесь на трое суток под арест.

- На неделю! – раздался за его спиной голос Скобелева.

- Есть! – вытянулся кондуктор.

- И вы, господин лейтенант, тоже.

- Есть!

Пока солдаты отдыхали, штатный топограф экспедиции – капитан Софронов и некоторые офицеры из штаба начальника отряда занялись съемкой местности и набрасыванием кроки текинской крепости и прилегающей местности. Заметив это, большой отряд текинцев снова вышел из аула и, укрывшись в прилегающих садах, начал их обстреливать.

Скобелев, в свою очередь, приказал немедленно выбить их оттуда, для чего выделили роту Красноводского местного батальона, державшуюся до сих пор в арьергарде, и потому не принимавшую активного участия в перестрелке с противником. Увы, это было не лучшим решением. Дело в том, что рота была сборной и входившие в ее состав солдаты и офицеры занимались до сих пор в основном гарнизонной службой и не имели настоящего боевого опыта. Кроме того, она была единственной из всего отряда, все еще вооруженной винтовками Крнка [2].

Их противник, напротив, имел множество трофейных винтовок Бердана, куда более метких, скорострельных и дальнобойных. Поэтому нет ничего удивительного, что попав под огонь, непривычные к бою солдаты смешались и залегли в первом попавшемся арыке[3]. А когда командовавший ими поручик Владимиров попытался поднять их в атаку, они остались лежать.

- Поддержать бы их, - заметил наблюдавший за всем этим Будищев.

- Без приказа я и шагу не сделаю, - отрезал Шеман.

- Понятно.

- Вот и прекрасно!

Пока они спорили, на сложившуюся ситуацию обратил внимание и сам Скобелев. Не взяв с собой ни одного ординарца, он подскакал к месту боя и начал командовать:

- Встать! Смирно! На караул!

Ошалевшие солдаты вскочили и послушно проделали несколько ружейных приемов. Генерал все это время гарцевал перед ними, будучи превосходной мишенью для текинцев, но как ни странно, хотя вокруг него постоянно свистели пули, ни одна из них не задела ни самого Михаила Дмитриевича, ни его коня.

- Твою же мать, - только и мог сказать на это Будищев, одинаково сильно ненавидевший шагистику, атаки в плотном строю и винтовки системы Крнка в особенности.

- Эй, морячки, - окликнул их незаметно подъехавший полковник Арцишевский. – Ну-ка возьмите одну свою митральезу и поддержите красноводцев с фланга.

- Слушаюсь! – обрадованно гаркнул Дмитрий, и хотел было кинуться выполнять, но задержался и вопросительно посмотрел на Шемана.

- Действуйте.

Засевшие в садах текинцы, тем временем, с немалым изумлением наблюдали за строевыми экзерцициями «белых рубах». Им – вольным детям пустыни было трудно понять значение дисциплины, строя и тому подобных вещей. Они привыкли сражаться яростно, пылко, азартно, но при этом каждый сам за себя. И теперь крохотная горстка русских, состоящая из разных людей, но действующая при этом как единый организм, вызывала у них недоумение, переходящее в злость. Охваченные этим чувством туркмены усилили огонь, но странное дело. С тех пор как Скобелев поднял роту, ее как будто накрыл невидимый зонтик и ни один из выполняющих строевые приемы солдат не был даже ранен. Пули летели все гуще, а эффект от этого становился все меньше.

К тому же, занятые стрельбой текинцы не заметили, как на несколько левее линии красноводцев на позицию встала митральеза. Прикинув расстояние, Будищев нежно, будто на плечи любимой женщины, положил ладони на рукояти, и на выдохе вдавил большие пальцы в гашетку. Сложная машина в ответ послушно зарокотала, окутав своего создателя и одновременно стрелка клубами белого дыма.

Обрушившийся на текинских стрелков свинцовый ливень разом смел их с глинобитных стен, заставляя пригибаться, прячась от смертельной опасности. А на головы и плечи укрывшихся летели ошметки ветвей и листьев, покрывая их тела подобно савану.

- Ать два, ать два! – командовал приободрившимися солдатами Скобелев и те несокрушимой стеной двинулись вперед.

- Стой! Заряжай! Целься! Пли! – махнул саблей генерал и слитный залп шестилинейных винтовок влупил по притихшим жителям пустыни.

Не выдержав натиска и огня, те начали спешно ретироваться, не думая больше о продолжении перестрелки. Через несколько минут сады были совершенно очищены от неприятеля, и Красноводская рота с бравым видом и песнями вернулась к остальному отряду.

- Кто приказал? – тоном, не предвещавшим ничего доброго, поинтересовался Михаил Дмитриевич к моряков.

- Полковник Вержбицкий! – отвечал ему вытянувшийся во фронт Будищев, предано поедая начальство глазами.

- Ну-ну!

Наконец, рекогносцировка была окончена, и можно было возвращаться. Устроив напоследок артиллерийский налет на Денгиль-тепе и его окрестности, русские построились в походную колонну и под звуки марша в исполнении оркестра дагестанского полка двинулись назад к Егин-Батыр-кале.

Семьдесят гранат и сорок шрапнелей, обрушившихся на текинскую цитадель и ее окрестности, не смогли нанести значительных разрушений, однако вызвали немало жертв, в том числе среди женщин и детей, укрывшихся в безопасном, как им казалось, месте. Обозленные этими потерями, туркмены тут же вышли из крепости и один за другим бросались на уходящий русский отряд. Однако с какой бы стороны не нападали толпы текинцев, везде их встречали пушечные залпы и пулеметные очереди.

Постоянные взрывы, ружейная трескотня и музыка сливались временами в один непрерывный гул, отдававший какой-то фантасмагорией. Двигавшийся в арьергарде вместе со своим взводом Будищев успел потерять счет остановкам, во время которых он точным огнем отгонял наседавших врагов. Вода в кожухе постоянно кипела, механизм несколько раз заедал, но он, вертясь как белка в колесе, успевал доливать охлаждающую жидкость, чинить неисправности и стрелял, стрелял и стрелял.

Наконец, им удалось достичь лагеря и остановиться на отдых. Текинцы, только что буквально наступавшие русскому отряду на пятки, отошли за ближайшие возвышенности.

В Егин-батыр-кале, Скобелевым был оставлен небольшой гарнизон во главе с войсковым старшиной Верещагиным[4]. Пока основные силы ходили на рекогносцировку, оставшиеся как могли укрепились в брошенном текинцами ауле, заготовили топлива для костров, разложили их на точно отмеренном расстоянии от лагеря и все это под постоянным наблюдением противника. Все время пока продолжались работы, вокруг крутились небольшие группки вражеских всадников. Иногда они соединялись между собой и пытались напасть, но русские тоже не дремали и встречали джигитов картечью или слаженными ружейными залпами. Как правило, одного такого «вразумления» оказывалось вполне достаточно, и волна атакующих бессильно откатывалась назад, снова разбившись на несколько мелких кучек.

Все это время гардемарин Майер страстно желал только одного, чтобы текинцы подошли, наконец, к его огневому рубежу и дали ему возможность отличиться. Но, увы, их либо раньше рассеивал меткий огонь двух горных пушек, приданных их маленькому гарнизону, либо несносные жители пустынь нападали с другой стороны и отступали прежде, чем моряки успевали развернуть и приготовить к стрельбе массивную митральезу. Точнее массивным и неудобным был колесный станок, на котором вполне могло бы разместиться какое-нибудь более солидное орудие, скажем, трехфунтовка.

Все же, ему удалось дать в сторону текинских всадников пару очередей, от которых, по словам крутившегося рядом вестового Абабкова: - «самый что ни на есть, главный текинский князь скопытился». Все же столь скромный вклад в общее дело вовсе не показался гардемарину достаточным, и он с нетерпением ожидал возвращения товарищей, чтобы узнать подробности дела. Впрочем, подобное нетерпение сжигало не только его.

- Ну как там? – лихорадочно спрашивали они у возвратившихся в лагерь.

- Крепко жмет, текинец! – устало отвечали им «счастливчики». – Однако же и мы им всыпали!

- Это правильно!

- Все ли благополучно? – осведомился Майер у только что появившегося Шемана.

- Недурно, - отчего-то необычно сухо отвечал тот, спешиваясь со своего Буцефала. Затем, глядя на младшего товарища, немного смягчился и уже обычным тоном добавил: - потерь почти нет, механизмы митральез работали вполне исправно, а об остальном можете осведомиться у своего приятеля.

Будищев вошел в лагерь последним, насвистывая какой-то легкомысленный мотив. Лицо его было необычайно чумазо от порохового дыма и пыли, но вместе с тем совершенно спокойно или даже можно сказать безмятежно. Рукав чекменя порван пулями, но сам он, судя по всему, невредим.

- О, Сашка! – ухмыльнулся он, сверкнув белоснежными на фоне испачканной физиономии зубами. – Небось, соскучился?

- Есть немного. Все ли целы?

- Наши все. Только Нечипоренко пуля на излете за щеку зацепила. Вон идет репу морщит.

- Я смотрю, ты ему совсем не сочувствуешь?

- С хрена ли? Нечего было такую ряху наедать!

- Пить хочешь?

- И есть тоже. А еще хорошо бы баньку, да чтобы молодуха с веником попарила! Впрочем, можно обойтись и без веника…

- Эко ты хватил, брат.

- Ну, или хотя бы умыться.

- Вот это можно устроить, - улыбнулся гардемарин и кликнул вестового.

- Абабков! Приготовь воды для господина кондуктора.

- У их свой слуга имеется, - проворчал вполголоса матрос, но спорить не стал и скоро скинувший с себя верхнюю часть одежды Будищев, фыркая от удовольствия, умывался нагревшейся под горячим туркменским солнцем водой.

- А как тебе показалось в бою, Федя? – спросил у скромно сидящего в сторонке Шматова Майер.

- Как вам сказать, вашбродие, – пожал плечами бывший ефрейтор. – Стреляють, убивають… такого я ишо в Болгарии досыть насмотрелся.

- Но все же там были турки, а тут – туркмены.

- Башибузуки, они и есть башибузуки. Никакой разницы.

Тем временем, суета вызванная возвращением отряда понемногу спала. Было очевидно, что раздосадованные большими потерями текинцы не оставят русских в покое и ночью непременно случится нападение, а потому уставшие за день люди, по-быстрому утолив голод и жажду пытались хоть немного отдохнуть. Не были исключением и моряки, устроившиеся прямо у своих митральез. Впрочем, так повезло далеко не всем.

- Будищев! – поднял придремавшего кондуктора голос Шемана. – Возьмите троих матросов по вашему выбору и заступайте в секрет.

- Слушаю, ваше благородие, - отвечал тот, с трудом удержавшись от зевка.

- Займете место перед позициями. Правее от вас встанут казаки, а слева самурцы. В случае нападения подожжете костры. До них ровно пятьсот саженей и они послужат нам ориентиром.

- Понятно.

- Очень надеюсь, - с непередаваемой интонацией отозвался лейтенант, но Дмитрий, знавший про секреты и засады больше чем моряк мог себе представить, не стал разводить дискуссии, а просто повернулся к подчиненным и коротко спросил:

- Кто со мной?

- Я, - тут же подскочил вроде бы спавший без задних ног Шматов.

- Ты – не матрос!

- Все одно пойду! – набычился Федор.

- Кто еще?

- Я, - поднял руку Нечипоренко и страдальчески потрогал перевязанную щеку.

- Хороша компания, - покачал головой кондуктор, после чего пришел к выводу, что для демократии русский народ еще не созрел и пальцем ткнул в двух матросов: – Ты и еще ты, за мной!

Вскоре темнота накрыла притихший лагерь своим покрывалом. Костры, разведенные для приготовления пищи, догорели, и только неполная луна продолжала освещать бивуак своим тусклым светом. Однако после полуночи и закатилось и «волчье солнышко», оставив за себя лишь необычайно яркие звезды, равнодушно взирающие на землю из мрачных глубин космоса.

Будищев и подчиненные ему матросы расположились в небольшом природном углублении подле бархана, напряженно всматриваясь в темноту. Точнее, напрягали зрение только матросы, привыкшие к этому на кораблях, а Дмитрий со Шматовым, прекрасно знавшие, что если долго пялиться в темноту в ней скоро черти померещатся, больше полагались на слух.

- Кажись, крадутся! – едва не подскочил молодой матросик, услышавший характерное шуршание.

- Тихо, мать твою! – придавил его к земле кондуктор и еле слышным шепотом добавил: - сам чую.

В самом деле, к ним крадучись приближалась целая толпа спешившихся ради такого дела текинцев. Среди них были самые разные люди, от почтенных старцев, чей земной путь уже близился к завершению до совсем еще безусых юнцов, даже неподозревающих, что могут остаться здесь навсегда. От вооруженных до зубов нукеров местных беев до бедных пастухов, единственным оружием которых был простой кинжал. Кто-то потерял своих близких при последнем артобстреле, а иной всю жизнь прожил разбоем на большой дороге. Объединяла их всех только ненависть к непонятным пришельцам с далекого севера, пришедшим в их дом и желающих теперь установить в нем свои порядки. Как тени скользили они в ночи, пока один из них зацепил ногой за натянутую на невысоком колышке бечевку, к которой были привязаны консервные банки из-под сардин. Среди офицеров эта рыбка, затейливо приготовленная и упакованная французами, была излюбленным лакомством в походе. Жестяная тара потом выкидывалась, а рачительный Федька собирал ее, для каких-то своих надобностей. Но нынешней ночью Будищев нашел для них новое применение.

Противное дребезжание прогремело в окружающей их тишине подобно грому среди ясного неба, а вслед за этим тут же раздалось несколько одиночных винтовочных выстрелов, которые тут же перекрыл знакомый жителям оазиса рокот митральезы.

Будищев успел осмотреть доставшуюся ему позицию еще вечером при свете заходящего солнца и тут же понял, как именно будет наступать их противник и где можно расположить пулемет на треногом станке. Следовало, конечно же, доложить эти соображения Шеману, а если тот не даст разрешения то и полковнику Вержбицкому, а при необходимости дойти и до самого Белого генерала, но Дмитрий не любил беспокоить начальство по пустякам. Поэтому он просто приготовил позицию, а как только наступила темнота, добавил к получившейся картине маслом последние штрихи. И вот теперь оставалось только вести кинжальный огонь по противнику, имевшему неосторожность подойти слишком близко.

Разумеется, он знал что рискует. Мог подвести сложный механизм, или случиться перекос ленты, или они могли тупо заснуть после тяжелого дня и проворонить нападение, и тогда могло случиться все что угодно, но… не случилось. Так что теперь установленная низко над землей адская машина снимала кровавую жатву, срезая подбегавших джигитов как колосья спелой пшеницы, а превратившийся с ней в одно целое Дмитрий стрелял, успевая при этом понукать матросов и Федьку, чтобы они как можно скорее набивали опустевшие ленты патронами.

После первых же выстрелов, прозвучавших в ночи, пехота поднялась в ружье, а артиллеристы стали к пушкам, загодя заряженным картечью. Находившиеся в секретах караульные успели запалить костры, в неровном свете которых стали видны целые толпы наступающих врагов.

- Огонь! – раздалась команда офицеров, и слитный залп винтовок и пушек разорвал ночь напополам.

Выстрелы, взрывы, яростные крики атакующих и жалобные стоны умирающих на какое-то время слились в один протяжный вой. Текинцы наступали с трех сторон, но везде их встречали только пули и картечь, косившие храбрых воинов одного за другим. Вожди все время пытались ободрить своих джигитов и снова послать в бой, но их бешенный натиск так и не смог преодолеть непоколебимой стойкости русских.

Уже светало, когда текинцы пошли в третью самую отчаянную атаку. Расстояние между противоборствующими сторонами сокращалось иной раз до полусотни шагов и уже казалось, что неудержимая волна вот-вот захлестнет маленькую кучку гяуров, дерзнувших бросить вызов храбрейшим витязям Средней Азии. Но всякий раз она разбивалась об них, как о гранитную скалу и тут же откатывалась назад, но лишь для того, чтобы через минуту собраться с силами и броситься снова.

Однако человеческим силам есть предел и для текинцев он наступил раньше, чем для русских. Взошедшее солнце осветило поле битвы, и от увиденной картины даже в самом отчаянном сердце мог поселиться страх. Все пространство вокруг аула, сколько мог видеть глаз, было усеяно трупами туркмен, но особенно густо они лежали перед секретом моряков. Их было так много, что это зрелище тут же привлекло внимание самого Скобелева, немедленно подъехавшего туда.

- Чегт возьми! – только и смог вымолвить генерал, немного картавивший от волнения.

- Вот примерно так это и работает, ваше превосходительство, - устало доложил Будищев, отдавая честь.

- Невероятно!

- Рады стараться!

- Послушайте, кондуктор… каким образом ваша, э… митральеза, оказалась так далеко от позиций?

- В пылу боя, ваше превосходительство!

- Шутить изволите? – вскипел начальник отряда. – А если бы текинцы захватили вас вместе с ней?

- Осмелюсь напомнить, Михаил Дмитриевич, - поспешил вмешаться приехавший вместе с генералом Вержбицкий, - что ваше превосходительство дали полную свободу действий вверенной мне артиллерии.

- Я помню, но…

- Морская батарея подчинена мне и организационно входит в состав четвертой батареи двадцатой бригады, - почтительно, но вместе с тем твердо возразил ему престарелый полковник. – Если вам угодно знать мое мнение, то моряки действовали храбро и грамотно. Они лучше знают возможности своего оружия и минувшей ночью кондуктор доказал это самым блестящим образом!

- Но ведь был риск, что текинцы смогут захватить их…

- Так точно! Как и весь наш отряд. Я, ваше превосходительство, грешным делом, думал уже что все. Отвоевался… Ан, нет. Вывезла кривая!

Озадаченный неожиданным заступничеством Вержбицкого, Скобелев на секунду задумался. Как и всякий начальник, он не слишком-то любил, когда ему возражали. Однако в отличие от многих иных умел признавать свои ошибки. К тому же, полковник был прав. Место для засады было выбрано идеально и Будищев смог полностью использовать выгоды позиции. Да, он – странный, дерзкий, иной раз даже неприятный человек. Но с другой стороны, безусловно храбрый, умелый и чертовски хладнокровный воин. А если учесть, что эта митральеза, или как ее все чаще стали называть – пулемет – его изобретение, то такие люди имеют право на некоторую эксцентричность в мышлении и поступках.

- Ладно, - кивнул генерал, - мы с этим позже разберемся. А теперь уходим, пока наши друзья-текинцы не очухались!

- Винтовки бы собрать, ваше превосходительство, - хмуро заметил Будищев, - не то они подберут и в следующий раз снова по нам стрелять станут.

- Кондуктор дело говорит! – тут же согласился артиллерист.

- Раз дело, так и распорядитесь, - кивнул генерал. – Только не слишком задерживайтесь. Уходить надобно, пока они не очухались!

- Слушаюсь!

В лагере уже заканчивали запрягать лошадей и навьючивать верблюдов, а выделенные для сбора трофеев солдаты, казаки и матросы еще продолжали поиски. Разумеется, предметом их забот были не только берданки, но и иные ценности, благо в последних не было недостатка. Богато украшенное холодное и огнестрельное оружие, упряжь и многое другое.

Назначенный старшим над «трофейщиками» Будищев, разумеется, не принимал личного участия в сборе, однако пристально следил за происходящим, не допуская даже намека на конфликты. Впрочем, Шматов неплохо справлялся за двоих, собрав целую охапку сабель и кинжалов в драгоценных ножнах, которую тут же отволок к обозу и навьючил на многострадального верблюда.

- Эко ровно вы их положили! – не то восхищаясь, не то порицая пробурчал казачий урядник, переворачивая плотно лежащие тела в поисках ценностей.

К слову сказать, мягкие свинцовые пули, деформируясь при ударе, наносили страшные повреждения, разрывая иной раз человеческую плоть на куски. Однако столь малоаппетитное зрелище нисколько не смущало казака в его поисках. Наконец он, обнаружив на руке одного из павших перстень с крупным камнем, недолго думая, отхватил палец кинжалом и уже через секунду любовался своей добычей, разглядывая ее в лучах утреннего солнышка.

- Хорош! – восхищенно цокая языком, заявил он. – Чаю, маркитант за него за него не менее пяти рублев даст. Погуляем маленько с братами.

- Лучше сбереги, да продай в России, - равнодушно посоветовал Дмитрий. – Там не менее пятидесяти получишь, а то и больше. Всю станицу сможешь напоить.

- Так до нее еще дожить надо, до Рассеи-то, - рассудительно заметил кубанец. – Того и гляди подстрелят текинцы, что ж тогда?

- Как знаешь, - пожал плечами кондуктор, привлеченный каким-то неясным звуком из-под груды убитых.

- А то может, офицер какой для своей мамзели купить похочет, - задумался над возможными перспективами урядник. – Не желаете, ваше благородие? Невесте подарите…

Будищев было трудно заподозрить в излишней брезгливости или чистоплюйстве, так что в другой раз он возможно и купил бы у казака его добычу, но сейчас внимание моряка было занято другим.

- Хорош базлать, помоги лучше, - пробурчал он, переворачивая один из трупов.

Казак тут же пришел ему на помощь, и через минуту они извлекли чудом выжившего текинца из-под кучи павших товарищей. Судя по наружности, ему было никак не более шестнадцати лет или около того. Во всяком случае, пухлые щеки молодого человека еще не знали бритвы. А еще, несмотря на плачевное из-за ранения состояние, молодой человек, точнее мальчик, даже сейчас на пороге смерти был очень хорош собой. Правильные черты лица, чистая кожа и чувственные, хоть и потрескавшиеся от жажды губы. Ко всему этому, под лохматой туркменской папахой обнаружились вьющиеся светло-русые волосы, делавшие его совсем уж не похожим на прочих обитателей оазиса.

- Ишь каков, - удивленно хмыкнул казак. – Девки таких любят.

- Может он и не текинец вовсе?

- Кто его знает. Должно мамку еще в девках в какой-нибудь станице захватили, да в гарем продали.

- Ты думаешь?

- А чего, дело-то житейское!

- Вполне возможно, - согласился Будищев, более внимательно осмотрев свою находку. Испачканный кровью чекмень явно был сшит из дорогой ткани, драгоценный наборный пояс, похожий на тот, что он продал маркитанту-армянину, тоже указывал на человека высокого происхождения или, по крайней мере, небедного. – И что теперь с ним делать?

- На то ваша воля, - пожал плечами казак, алчно поглядывая на пояс раненого. – Хотите – прибейте. Хотите – так бросьте. Выживет или нет – одному Господу известно!

- Черта с два он выживет под таким солнцем…

- Э, нет, господин кондуктор. По магометанскому закону положено, стало быть, чтобы покойников до захода солнца прибрали. Генерал это знает, а потому торопится. Как мы уйдем, они еще немножко постреляют, да по джигитуют, а потом сразу воротятся, да будут павших погребать. Такая уж у них вера. Так что скоро они тут всех переворошат и тех, кто только ранен сыщут.

Выслушав урядника, Дмитрий на минуту задумался. В божий промысел он не верил, а бросать мальчишку на произвол судьбы не хватало совести. С другой стороны, ему было очевидно, что это юнец – враг и случись им встретиться в открытом бою, тот бы его не пощадил.

- И что ты сам до сих пор не подох? – с досадой воскликнул он.

- Так может…, - с готовностью предложил кубанец, выразительно положив руку на кинжал.

- Нет! – решительно остановил его Будищев. – Лучше помоги до госпитального обоза доставить.

- Так, это, - скроил умильную улыбку казак.

- Пояс можешь забрать, - правильно понял его Дмитрий.

- Слушаю, ваше благородие, это мы мигом! Сейчас людей кликну и в лучшем виде все устроим.

- Я не «благородие», - хмуро перебил его кондуктор.

- Так будете, какие ваши годы!

Как ни странно, пострадавших во время рекогносцировки среди русских было немного, а потому место на фургоне для раненого текинца нашлось. Правда, не обошлось без ругани с заведующим этими повозками фельдшером, но Будищев, с самым серьезным выражением лица, пообещал откусить «недоделанному эскулапу» ухо, если тот не прекратит кочевряжиться. Если бы странный моряк пригрозил дисциплинарным взысканием, или даже перешел к рукоприкладству, фельдшер не уступил бы ему без приказа начальства, но вот лишиться слуха, защищая койко-место в передвижном госпитале, крепкий парень с явно семитскими чертами лица оказался не готов.

Надо сказать, что казак оказался прав. Текинцы преследовали отряд Скобелева еще несколько часов, но после полудня разом отстали и до самого конца экспедиции не беспокоили более своего противника. Михаил Дмитриевич все же приказал не ослаблять бдительности, и спешный марш продолжался с соблюдением всех необходимых предосторожностей. Тем не менее, эти меры оказались напрасными, и дальнейшая часть пути прошла спокойно и уже 11 июля их радостно встречали в Бами.

Накануне возвращения, генерал устроил парад для своей хоть и маленькой, но победоносной армии, после которого раздал кресты наиболее отличившимся в походе. Но если на каждую роту или сотню для этого было выделено по одному знаку отличия военного ордена, то на полубатарею капитана Полковникова пришлось целых три, да еще один «Георгий» достался на долю моряков.

[1] Первая значимая победа Наполеона Бонапарта, после которой началось его стремительное восхождение к славе.

[2] Переделочная винтовка системы Сильвестра Крнка

[3] Арык – оросительный канал.

[4] Войсковой старшина – казачий подполковник. Верещагин – родной брат художника-баталиста.

Глава 6

- Будищев, потрудитесь объяснить, что означает эта надпись над вашей палаткой? – удивленно поинтересовался Шеман у своего нерадивого подчиненного.

- Выполняю приказ начальника отряда, - расплывшись в улыбке отозвался кондуктор.

- Какой? – озадачился лейтенант.

- Ну как же, Николай Николаевич, неужто не помните-с, как вы мне давеча под Денгиль-тепе на трое суток арест объявили, а его превосходительство, изволили добавить до недели. Вот, выполняю-с!

- Гхм, - едва не поперхнулся офицер, под всеобщий смех.

Дело в том, что подобный инцидент и впрямь имел место. Более того, Скобелев приказал подвергнуть наказанию за неуемную инициативу не только Будищева, но и самого Шемана. Правда, в последующем их батарея так отличилась, что удостоилась похвалы генерала, а про взыскание он и вовсе позабыл, будучи погруженным в массу иных забот. Более того, прибыв с отрядом в Бами, Михаил Дмитриевич сразу же оставил все хозяйство на полковника Вержбицкого, а сам немедля отправился инспектировать Атрекскую линию снабжения.

Казалось бы, недоразумение всеми давно забыто, но несносный кондуктор зачем-то вывесил над своей палаткой транспарант, на котором написал крупными буквами «ГАУПТИЧЕСКАЯ ВАХТА» и спокойно отсыпался после трудного похода, изредка прерываясь на прием пищи. А сегодня, его верный «Санчо Панса», сиречь, Федя Шматов, перестав изображать караульного, обошел знакомых своего «барина», чтобы передать им приглашение посетить его скромное жилище.

- Может, и мне прикажете отправиться под эдакий самодеятельный арест? – изумился Шеман.

- Места хватит, - с готовностью предложил «узник». – А то как-то скучно становится.

- Может, все же, прекратите этот балаган? – осведомился лейтенант. – Право, шутка не так уж хороша, как это вам кажется.

- Никак не могу-с. Приказ генерала Скобелева. Только его величество могут отменить-с…

- Так вы, Дмитрий Николаевич арестованы? – ухмыльнулся капитан Полковников, бывший среди приглашенных.

- Так точно! – под всеобщий смех доложил Будищев, - Но я очень рад, что вы – господа, нашли время навестить бедного узника и прервать его вынужденную самоизоляцию. Как говорится, милости прошу к нашему шалашу!

- Благодарю за приглашение, - махнул рукой офицер, присаживаясь на грубо сколоченный табурет. – Кстати, всем участникам похода и без того объявили трое суток отдыха, так что можно было не фанфаронить. И вообще, какое дурацкое выражение – самоизоляция! Где вы только такие находите?

- Виноват-с, вашбродь, - пожал плечами кондуктор, частенько в последнее время вставлявший в свою речь «с», отчего она звучала еще более издевательски.

- То-то, что виноваты. А надпись эту идиотскую зачем сделали? Чтобы вы знали, гауптвахта происходит от немецкого – «hayptwache », что означает – главный караул!

- Я знаю.

- Тогда зачем?!

- А что только армянам дурацкие вывески делать? – ухмыльнулся хозяин.

- Да ладно вам, господа, - жизнерадостно воскликнул прапорщик Панпушко. – Смешно ведь!

- Очень, - выразительно покачал головой капитан.

Отдохнув после возвращения из похода, Дмитрий пригласил к себе знакомых офицеров, прежде всего артиллеристов и моряков, чтобы пообщаться за «рюмкой чая». В последнее время кондуктор стал весьма известен среди участников экспедиции. Слава эта, в правду сказать, была довольно скандальная, но Будищева это нисколько не смущало.

Подавали на импровизированном рауте блюда местной кухни и, конечно же, шашлык. Причем, если последний был пожарен маркитантами-армянами, то плов, манты и запеченное в бараньем желудке мясо доставили местные туркмены. Каким образом не знающий местных наречий Будищев ухитрился с ними сговориться никто не знал, но согласно всеобщему мнению угощение было выше всяких похвал. Что еще более интересно, напитки, предложенные гостям, также оказались весьма хороши. То есть, вино и впрямь было Кахетинским с лучших виноградников Алазанской долины, а водка – настоящим хлебным полугаром, а не той гадостью, что под ее видом продавали торговцы.

Как водится на офицерских пирушках, разговор после первых тостов в честь гостеприимного хозяина вскоре перешел к минувшему делу, а также ожидаемых в связи с этим наградах. Несомненными героями рекогносцировки были артиллеристы и собравшиеся не без удовольствия перебирали возможные варианты наград. К примеру, прапорщик Панпушко, прикрывавший отход вполне мог рассчитывать на клюкву [1], а уже имевший ордена Святой Анны и Святого Станислава третьих степеней и Владимира с мечами и бантом Полковников, вполне мог стать и георгиевским кавалером.

Придя к столь положительному выводу, собравшиеся дружно выпили за здоровье будущих кавалеров и не менее дружно закусили, чем бог послал, или точнее ухитрился раздобыть хитрец Будищев.

- А как ловко Дмитрий Николаевич с митральезами вперед выдвинулся, - с пьяным смехом вспомнил один из гостей, украшенный адъютантским аксельбантом на мундире. – Право слово, пойди все по-другому, быть бы ему кавалером!

- Сложись все по-другому, - запальчиво прервал его Майер, - мы вряд ли вернулись сюда живыми! Слава богу, с Михаилом Дмитриевичем ничего не случилось, а то я не берусь даже предположить, чем могло бы все обернуться.

- Давайте выпьем за его превосходительство, - немного заплетающимся голосом провозгласил поручик Берг, - за генерала Скобелева. Ура!

- Ура! Ура! Ура! – тут же подхватили это предложение все присутствующие.

- А как он с красноводцами, а? – снова встрял штабной. – Классически, господа. Под неприятельским огнем ружейные приемы! И правильно, доложу я вам. Ведь они – канальи, совсем воевать разучились! И строем, строем, чтобы себя не забывали. А вы, кондуктор тогда, помниться, опять высунулись? Нет, я понимаю, что приказ, а вот не надо было! Пусть бы сами, в штыки!

- Что-то ты, брат, совсем зарапортовался, - добродушно прервал излияния адъютанта сосед.

- Эрдели больше не наливать, - криво усмехнулся Будищев.

- Что?! Я не позволю!

- Что, не согласны с господином штабным? – с легкой усмешкой поинтересовался у хозяина Полковников.

- Нет, - коротко отрезал Дмитрий.

- О чем ты? – удивленно переспросил, услышавший их Майер.

- Да так, ни о чем, - отмахнулся тот, не желая ввязываться в спор.

- Но соображения у вас есть? – не отставал капитан.

Капитан Полковников был молод, высок и хорош собой, той особенной мужественной красотой, которая часто заставляет трепетать сердца дам в гарнизонных стоянках. Иными словами, артиллерист был заядлым сердцеедом, чтобы не сказать бабником. Другой его страстью были карты, и не без взаимности. Обычно говорят, что карты благоволят лишь тем, кому не везет в любви, но капитан был счастливым исключением из этого правила. Прекрасное знание математики давало ему возможность сделать верный расчет, а редкое хладнокровие и решительность позволяли воспользоваться им.

- Петр Васильевич, - прервал его Шеман. – А отчего вы так часто стреляли гранатами? Кажется, в открытом сражении шрапнель дает больше возможностей поразить неприятеля?

- Вы, несомненно, правы, Николай Николаевич, - развел руками капитан. – Но дело в том, что пушки у нас новые, снаряды к ним тоже новые. Не привыкли еще мои канониры к ним. Тем более что первые шрапнели у нас появились не так уж и давно. Не успели мы еще осознать их действенность.

- Понятно.

- Но зато ваши митральезы также выше всяких похвал, не так ли?

- Несомненно. Скажу, не кривя душой, я не ожидал подобного эффекта. Все же господин Будищев прекрасно знает сильные и слабые стороны своего изобретения и умеет использовать и те и другие с максимальной пользой.

- А вы довольны, Дмитрий Николаевич?

- Говоря по правде, нет, господа.

- Что так?

- На существующих лафетах у пулеметов слишком низкая подвижность. Мы часто просто не успевали прибыть в нужную точку, чтобы прижать противника огнем.

- И какой же вы видите выход?

- Необходимы более легкие станки, по типу экспериментальной треноги. В идеале, чтобы пулемет мог нести один номер.

- Что же делать остальным?

- Подносить патроны. Много патронов. Три тысячи на ствол, что мы брали в поход, на самом деле, ни о чем!

- Вы думаете?

- Уверен!

- Неужели, вы полагаете, что руки солдат или в вашем случае матросов, более подходят для переноски огнеприпасов, нежели зарядные ящики?

- Я полагаю, что в данном случае, можно вообще обойтись без них. Нужны повозки, запряженные парой лошадей. В каждой пулемет и запасы патронов. Огонь вести прямо с повозки и, в случае надобности, быстро менять позицию.

- А в этом, что-то есть, - задумался Полковников. – Вы докладывали свои соображения начальству?

- Кому, Пилкину или Макарову? У нас на флоте свои заморочки. Нам надо миноноски отражать, да десанты поддерживать. Хотя для высадки легкие станки тоже лучше. Но теперь мы на берегу, точнее в пустыне. Генералы меня и вовсе слушать не станут.

- Ну не скажите, - улыбнулся в усы капитан. – Хотя, если до его превосходительства дойдут слухи о «гауптической вахте», он может сделать весьма далеко идущие выводы на ваш счет!

- Бог не выдаст, Скобелев не съест, - беззаботно махнул рукой Будищев.

- Ладно, завтра поговорю с полковником. Вержбицкий хоть и стар, но воробей стрелянный. Выгоду от нового оружия сразу почуял. Недаром он вас так защищал перед его превосходительством.

- Вот как? Я не знал…

- Вы многого еще не знаете, кондуктор, но при этом обожаете, как говорят англичане, дергать тигра за усы!

- Да я не со зла. Само как-то получается.

- Бывает, - пожал плечами капитан и выразительно взглянул на бутылку.

- Господа, - начал разливать по стаканам, правильно понявший его Будищев, - предлагаю тост, за бога войны – артиллерию! [2]

- Хорошо сказано! – восхитились гости и принялись чокаться своей разнокалиберной посудой.

Пирушка удалась на славу и закончилась далеко за полночь, когда изрядно подвыпившие господа-офицеры начали, наконец, расходиться по своим палаткам, шаркая по песку заплетающимися ногами. Шеман, державшийся тверже других, проследил, чтобы совсем уж уставшим господам офицерам помогли добраться до палаток нижние чины, тоже откланялся, но перед уходом погрозил радушному хозяину пальцем и настоятельно порекомендовал:

- Друг мой, будьте так любезны, снимите этот дурацкий транспарант!

- Какой еще транспарант?

- Вот этот, - указал на «гауптическую вахту» лейтенант.

- Всенепременно! Вот просто сию секунду… Федор, сними немедленно эту дрянь!

Случившийся рядом Шматов, которому эта вывеска не нравилась с самого начала, с готовностью сорвал ее и остановился в нерешительности.

- А куды ее девать?

- В… - тут же уточнил адрес кондуктор, вызвав взрыв хохота у расходящихся гостей.

- Гусары, молчать! – покачал головой смеющийся Шеман.

Что касается несколько перебравшего гардемарина Майера, то он и вовсе решил никуда не идти, а на правах старого приятеля Будищева завалился спать прямо на его походное ложе.

- Можно я здесь прилягу? – запоздало поинтересовался он у Дмитрия.

- Валяй, - махнул рукой тот, прикидывая тем временем, где устроиться самому.

Однако, на Майера, как это часто случается с подвыпившими людьми, нашел стих поговорить.

- Скажи, пожалуйста, ты ведь восхищаешься Скобелевым? – неожиданно спросил он.

- Очень! – хмыкнул Будищев.

- Мне кажется, ты что-то не договариваешь! Нет, серьезно, этот случай с красноводцами он ведь… просто невероятен!

- Эх, Сашка-Сашка, - покачал головой кондуктор. – Михаил Дмитриевич, конечно, блин, гений. Солдаты тогда реально на измену подсели и чтобы их из ступора вывести, наверное, можно и шагистикой позаниматься, благо из текинцев стрелки как из дерьма пуля. Только вот вы-то не фига не гении! Пройдет лет двадцать-тридцать и его нынешние ординарцы станут точно так же перед немцами или еще кем-нибудь выделываться. И вот тогда наши кровью умоются… ты спишь что ли? Ну и ладно, один хрен ничего не поймешь сейчас.

Договорив свой монолог, Будищев зевнул и, недолго думая, улегся рядом с приятелем, после чего укрывшись буркой мгновенно заснул. А вот хорошо слышавший его Шматов задумался. Несмотря на всю свою кажущуюся простоту, Федор дураком не был и прекрасно понял, о чем говорит его боевой товарищ. Не раз и не два ему приходилось видеть, как начальство посылает солдат на убой, ради достижения непонятных ему целей. «Это верно, не берегут генералы нашего брата», - вздохнул он, но тут же поправился: – «Однако же Скобелев не такой, он солдата любит»!

Как и многие другие офицеры, всю жизнь прослужившие на Кавказе, полковник Вержбицкий частенько сквозь пальцы смотрел на мелкие нарушения устава или формы одежды. А потому, когда ему доложили о вызывающей вывеске над палаткой Будищева, он не стал сразу принимать карательные меры, а позвал к себе капитана Полковникова, чтобы сначала выяснить все подробности. Тот, разумеется, не стал ничего скрывать и чистосердечно поведал обо всем своему командиру, не поскупившись на краски.

- Что так и сказал, «только его величество может отменить»? – озорно блеснув глазами, переспросил он.

- Так точно, Антон Игнатьевич!

- Вот, сукин сын, - захихикал начальник гарнизона.

- Так ведь он прав, - пожал плечами капитан.

- То-то что прав. Ничего, я и без государя императора найду, как его прижучить.

- Осмелюсь заметить, кондуктор Будищев проявил себя в деле в высшей степени...

- Не нахваливай, Петр Васильевич. Сам знаю, что этот морячок – вояка каких мало! Ну, а посему поступим так: кто везет, того и нагрузим! Хе-хе.

- Это уж как водится, - скупо улыбнулся артиллерист.

- Прикажи-ка ему явится ко мне, скажем, после обеда.

- Да он и сейчас здесь. В приемной сидит.

- Вот как? И зачем же?

- Есть у него небольшой прожект по поводу использования митральез. Хочет предложить вашему благосклонному вниманию.

- Нашел время, - поморщился полковник, не любивший прожектеров. – Дело хоть предлагает, или так?

- Как вам сказать, Антон Игнатьевич. Задумка вроде не плохая, да и много не потребует, а пользу может при удаче принести не малую.

- Зови, коли так. Послушаем.

Капитан кивнул и через минуту перед Вержбицким предстал Будищев, одетый против обыкновения в мундир и благоухающий вежеталем.

- Здравия желаю, вашему высокоблагородию!

- Проходи-проходи, голубчик, - хитро улыбаясь, пригласил его полковник. – Экий ты сегодня, право слово, нарядный, посмотреть приятно. А то ведь обычно, прости господи, абрек абреком! Ну-ка расскажи нам Петром Васильевичем, что ты там надумал?

- Благодарю, ваше высокоблагородие, - почтительно отозвался Дмитрий и выложил на стол небольшой эскиз.

На нем была изображена повозка, на который был установлен пулемет на треноге и пунктиром указаны места для ящиков с пулеметными лентами. Рядом вид сверху с указанием сектора обстрела, а внизу указан вес повозки, как пустой, так и с грузом, ясно показывающий, что пары лошадей для перевозки будет вполне достаточно.

- Любопытно, - подслеповато прищурился начальник гарнизона, затем извлек из кармана пенсне и немного конфузливо водрузил его себе на переносицу.

- И давно ты это придумал?

- Давно, господин полковник.

- Что же раньше молчал?

- Никак нет. Я с самого начала именно такой вариант и предлагал, вот только армейские генералы меня и слушать не захотели, а на флоте такие телеги без надобности.

- Не захотели слушать, говоришь?

- Так точно. Для них митральеза, это что-то вроде пушки, а стало быть, нужен лафет.

- А для тебя это, значит, не пушка?

- Нет!

- А что?

- Средство поддержки пехоты в бою.

- И для этого ты хочешь, чтобы она была подвижной?

- Так точно!

- А эти, как их, треноги есть?

- Только одна. Но по ее образцу можно изготовить еще хотя бы три штуки. Тогда половина морской батареи будет стоять на стационарных позициях, а вторая сможет маневрировать во время боя, затыкая своим огнем в случае надобности прорехи в обороне или наоборот, прижимая обороняющегося врага к земле, давая нашей пехоте подобраться к нему поближе перед атакой.

- Дельно, - согласился Вержбицкий. – А что делать, если у противника такие штуки появятся?

- У текинцев вряд ли, - покачал головой Дмитрий, а вот если у немцев или еще кого, тогда кровью умоемся!

- И что тогда?

- Тут либо хороший стрелок нужен, чтобы не давать расчету вести огонь, либо давить артиллерией. Если огневая точка открыта, то шрапнелью, а если под крышей из бревен и грунта, только гранатами ковырять.

- Это же сколько снарядов понадобиться, чтобы с четырех верст расковырять? – нахмурился полковник.

- Если с четырех верст – эшелон. Только надо не палить в белый свет как в копеечку, а подкатить в упор на прямую наводку и влупить так, чтобы только ошметки в разные стороны полетели!

- Куда же ты ее подкатишь, дурень! – возмутился Вержбицкий. – Твой же пулемет всю прислугу на тот свет отправит, пока они катить будут!

- А вот для этого, - ничуть не смутился Будищев, - на пушках, для прикрытия расчета должны быть щиты!

С этими словами он выложил на стол еще один эскиз с дальнобойным орудием образца 1877 года, на котором был закреплен склепанный из листовой стали щит. Причем, рисунок был настолько подробным, что на нем выделялись даже нарисованные заклепки, прорези для прицельных приспособлений и тому подобные детали.

- И это давно придумал? – испытующе прищурился начальник гарнизона.

- Давно!

- И генералом показывал?

- Так точно!

- Что сказали?

- Что не годится русскому солдату от врага прятаться!

Судя по всему, иного ответа полковник и не ожидал, отчего на его лице появилась горькая усмешка. Во время Кавказской войны Вержбицкий со своими подчиненными не раз и не два подвергался обстрелу, когда они выкатывали свои медные единороги на позицию, чтобы разрушить вражеские укрепления. Среди горцев было немало хороших стрелков, буквально расстреливавших из своих штуцеров русских артиллеристов, но они, не взирая ни на что, продолжали катить тяжелые пушки, теряя одного товарища за другим. А ведь оказывается, выход есть!

- Ладно, - нахмурился старый артиллерист. – Слава богу, у текинцев этих твоих митральез нет, и не будет, так что со щитами пока погодим.

- Ваше Высокоблагородие, - заглянул к ним капитан Мельницкий, выполнявший обязанности начальника штаба отряда.

- Что еще?

- Прибыли туркменские парламентеры… ну я вам докладывал!

- Вот оно что. Пусть подождут, не велики птицы, а вы, голубчик, тем временем кликните ко мне подполковника Щербину.

- Слушаюсь!

– Эх, не вовремя Михаил Дмитриевич уехал. Тут такое можно… - сокрушенно вздохнул Вержбицкий, после чего, как бы спохватившись, отпустил своих посетителей: - можете быть свободными, господа.

Выйдя из штабной кибитки, Полковников с Будищевым заметили целый караван. Несколько тяжелогружёных верблюдов, очевидно, навьюченных чем-то ценным, окруженные до зубов вооруженными всадниками. Особенно выделялся один из них, весьма живописно одетый, с горделивым выражением лица. Надменно взглянув на русских офицеров, он вскоре отвел глаза в сторону, ясно давая понять, что гяуры его не интересуют.

- Ты посмотри, какие клоуны, - подумал вслух Дмитрий, вызвав удивление у своего спутника.

- Кто, простите?

- Рот хоть завязочки пришей… , не обращайте внимания Петр Васильевич. Кстати, а вы случайно не знаете, где этот мой «спасенный» обитает?

- Случайно знаю. В госпитале, разумеется. Его врачует ваш приятель Студитский. Забавно, не правда ли?

- Что именно?

- Ну как же. И доктор, и пациент обязаны вам жизнью.

- Действительно.

- Вот что, кондуктор, - перешел на официальный тон капитан. – Если желаете посетить госпиталь, то у вас есть час. Затем жду вас в расположении.

- Слушаюсь!

Как это ни прискорбно, но организация медицинской службы никогда не была сильной стороной Русской Императорской армии. Причин тому было множество, но главное, пожалуй, в казенном отношении к делу военных властей. Заведовать медиками часто назначались генералы или чиновники, положение которых лучше всего объясняла пословица про «чемодан без ручки». Иными словами, выгнать их было не за что, но и доверить серьезного дела тоже нельзя. Закаспийский отряд до недавнего времени не был исключением, отчего потери от болезней и дурного ухода за больными и ранеными в несколько раз превысили таковые полученные от неприятеля. Достаточно сказать, что во время печально знаменитой экспедиции генерала Ломакина в обозе имелось место только для сорока лежачих, при том, что реальное число больных и раненых превысило две с половиной сотни.

Однако с назначением генерала Скобелева ситуация медленно но верно начала улучшаться. Во-первых, во всех постах на Атрекской линии были организованы фельдшерские околотки. Во-вторых, резко увеличено количество врачебного персонала, от врачей до санитаров. В-третьих, в Дуз-Олуме и Бами открыты самые настоящие госпитали. Исправляющим должность начальника последнего был назначен доктор Студитский, имевший помимо всего прочего чин коллежского асессора.

Ранение в ухо в ходе знаменитого дела у Бендессен несколько умерило его пыл, так что теперь он не мотался по передовым отрядам в поисках приключений, а занимался своими прямыми обязанностями, то есть, врачевал больных и раненых, благо недостатка ни в тех, ни в других не было.

- Рад вас видеть, любезный Дмитрий Николаевич, - поприветствовал он моряка. – Какими судьбами, неужто решили справиться о здоровье спасенного вами мальчика?

- Угадали, Владимир Андреевич. Как он?

- Как вам сказать, друг мой. Нельзя сказать, чтобы совсем уж плохо, однако и обнадежить мне вас нечем. Впрочем, организм молодой и здоровый, даст бог, поправится.

- Ну да, если пациент хочет жить – медицина бессильна! – схохмил по привычке Будищев.

- Но-но-но! – шутливо погрозил ему пальцем врач. – Попадете ко мне, я вам эти слова припомню!

- Все, сдаюсь! – поднял обе руки вверх кондуктор.

Как оказалось, юный текинец расположился в госпитале с определенным комфортом. Народу в просторной кибитке, приспособленной под палату, было совсем немного, жесткая солдатская постель его застелена мягким матрасом, пожертвованным самим доктором Студитским, а уж белые простыни и чистая рубаха с кальсонами и вовсе могли считаться по нынешним временам невообразимой роскошью.

Завидев Будищева, мальчик вздрогнул и попытался принять независимый и гордый вид, но у него плохо получилось. Похоже, что он не знал, что обязан своему спасению этому человеку и потому не чувствовал в себе ни признательности, ни благодарности. Впрочем, Дмитрий тоже не испытывал к пленнику каких-либо добрых чувств и если бы кто из знакомых вздумал было поинтересоваться, для чего тот спас мальчишку, он вряд ли нашел вразумительный ответ.

- Вот что, любезный, - обратился к служителю из старослужащих солдат доктор. – Нельзя ли перевести мальчику, что его спас от смерти этот господин?

Худощавый санитар неопределенного возраста, прослуживший много лет в Азии и научившийся кое-как говорить на местных наречиях, охотно выполнил приказ и на жуткой смеси туземных и русских слов сказал пациенту что-то в стиле «твоя моя понимай, этот сердар, тебя, сукина сына, спас, а ты падлюка лежишь и не поклонишься». Во всяком случае, Будищеву послышалось именно так.

Как ни странно, молодой человек, очевидно, понял что именно ему пытался донести служитель и, приложив руку к сердцу, пролопотал нечто вроде благодарности. Правда, взгляд его при этом оставался хмурым и нелюбезным, хотя возможно, дело было в болезни.

- Все еще дичится, - добродушно пояснил доктор, оказывавший покровительство пациенту. – Кстати, а вы знаете, что он не из Текинского оазиса, а из Мерва?

- И какая разница? – хмыкнул кондуктор.

- Собственно, никакой, - согласился врач.

- Может ему фруктов каких, или еще чего?

- Хуже от этого точно не будет.

- А я смотрю, персоналу у вас немного?

- Это точно. Только санитары, да немного фельдшеров. Впрочем, ожидается прибытие нескольких сестер милосердия из общин Красного креста. Тогда станет легче.

- Угу. И господам-офицерам повеселее, а то им бедолагам пока кроме охоты да пьянки и заняться больше нечем.

- А вот это вы напрасно. Правила там весьма строгие и соблюдаются неукоснительно. Я имел честь быть знакомыми со многими дамами, избравшими для себя подобную стезю, и могу засвидетельствовать, что у большинства из них – безукоризненная репутация.

- А я разве про дам? – ухмыльнулся Будищев, но не стал дальше спорить, а поспешил откланяться, подмигнув на прощание раненому мальчишке, отчего тот едва не спрятался под шинель, служащую ему вместо одеяла.

Однако не успел он сделать и пары шагов, как пред госпиталем появились новые действующие лица: полковник Вержбицкий в сопровождении своего начальника штаба капитана Мельницкого и подполковника Щербины, а также тот самый знатный туркмен с гордым выражением на лице, прибывший вместе с караваном. Обычно Дмитрий придерживался солдатской мудрости – «держаться подальше от начальства, поближе к кухне», но эта картина пробудила в нем любопытство, и он, устроившись в тени от чудом уцелевшего от участи быть вырубленным на дрова дерева, с интересом наблюдал за происходящим. Доктор Студитский, по всей видимости, немало удивленный подобным визитом, встретил нежданных гостей докладом, затем произошел оживленный разговор через подполковника с туркменом, после чего они дружно проследовали в кибитку, где лежал тот самый мальчик.

- Фига себе, - хмыкнул Будищев, прикидывая про себя, что это все может означать.

- Так точно, вашбродь, - поддакнул незаметно подошедший санитар, недавно игравший роль переводчика.

Надо сказать, лингвистические способности госпитального служителя нисколько не впечатлили кондуктора, но никакого другого толмача рядом не наблюдалось, и Дмитрий все же решил спросить:

- Ты хоть что-то понял?

- Так ить, понять-то немудрено, ваше благородие. Ентонт мальчонка, что вы в санитарный обоз приволочь изволили, сын мервского сердара Махмуда-кули-хана. Вот, значит, и прислали человека с дарами, чтобы из плена выкупить.

- Выкупить? – сразу же вычленил главное из развернутой речи санитара Будищев.

- Уж как водится. Только господин доктур толкуют, что мальца нельзя пока из госпиталя отпускать, а их высокоблагородие господин полковник и вовсе Скобелева подождали бы. Дескать, пусть он решает.

- Восток - дело тонкое, - подытожил кондуктор. – Хотя, постой, он же вроде погиб?

- Кто?! – изумился собеседник.

- Ну этот, Кули-хан, мать его!

- Как есть погиб, - согласно кивнул солдат.

- Кто же тогда выкуп прислал?

- Да кто их разберет, ваше благородие, одно слово, басурмане!

- Я еще не благородие.

- Какие ваши годы, еще будете.

Неожиданная информация заставила Будищева крепко задуматься. Непонятно зачем спасенный мальчишка, на глазах из обузы переквалифицировался в потенциально ценный актив. Только непонятно как его перевести в звонкую монету? Тем более что начальство, судя по всему, имеют на мальчонку свои виды. Если его покойный папаша был и впрямь большой шишкой в Мерве, возможно осталась еще не менее влиятельная родня. И если на нее надавить….

- К черту, - махнул рукой Дмитрий, - я на этом матче все равно – центральный отпадающий!

Впрочем, события только начинали разворачиваться. Уже наступил вечер, когда в палатку к Будищеву неожиданно заявились подполковник Щербина вместе все с тем же давешним знатным туркменом. Следом за последним тащился слуга с небольшим свертком.

- Здравия желаю вашему высокоблагородию! – вытянулся ошарашенный Шматов, по привычке относящийся к любому начальству с невообразимым почтением.

- Здорово, братец, - с покровительственной улыбкой отвечал ему офицер. – А что, господин подпрапорщик[3] у себя?

- Здравствуйте, господа, - вышел из палатки Будищев и, окинув быстрым взглядом незваных гостей, распорядился: - Феденька, сообрази нам чаю!

Стульев у него, разумеется, не было, более того, во всем Бами они нашлись бы только в штабе отряда, да в импровизированном клубе, устроенным в большом сарае, где вечерами собирались господа-офицеры поиграть в карты или биллиард. Но гости оказались нетребовательными и с удовольствием разместились на постеленных на полу коврах, а слуга-туркмен застыл чуть поодаль на корточках.

По счастливому стечению обстоятельств чайник уже стоял на углях, и верному денщику оставалось лишь бросить в него заварку, после чего подавать гостям. Те приняли угощение как должное и охотно выдули по нескольку местных чашек, именуемых пиалами и представлявших из себя что-то вроде глубоких блюдец. Знатный туркмен по обычаям своего племени пил чай соленым и с молоком, русские напротив предпочли сахар, но в любом случае все гости остались довольными проявленным к ним вниманием.

- Господин Будищев, - перешел к делу подполковник, - позвольте представить вам Ибрагим-бека. Он родом из Мерва и служил покойному Махмуд-Кули-хану, а к нам прибыл с одной деликатной миссией.

- Выкупить из плена мальчишку, - проявил осведомленность Дмитрий.

- Совершенно верно, - кивнул Щербина.

- И много предлагает?

- Достаточно, - тонко улыбнулся офицер.

Александр Григорьевич Щербина был в Закаспийском крае человеком известным. Долго прослужив в этих местах, он был одним из немногих армейских офицеров постаравшихся изучить быт и обычаи местных племен, выучил их язык и завел среди аборигенов множество друзей. Стоит ли удивляться, что вскоре он стал незаменимым в деле переговоров о закупке верблюдов, найме погонщиков и тому подобных вещах.

К тому же, в отличие от чиновников военного ведомства, считавших местных киргизов и туркмен чем-то вроде своей законной добычи, он никогда не обманывал простодушных жителей пустыни, отчего те в свою очередь, желали иметь дело только с ним. Все это, разумеется, вызывало ненависть интендантов, распускавших слухи о нечистоплотности подполковника, якобы завышавшего закупочные цены и клавшего разницу себе в карман.

Обо всех этих подробностях и слухах Будищев был прекрасно осведомлен, и теперь с интересом наблюдал за офицером, пытаясь понять, зачем тот пришел и чего хочет добиться.

- Повезло же кому-то, - ухмыльнулся Дмитрий. – Выкуп получат. Или наше начальство, чем другим возьмет?

- Вы правы, - не стал спорить офицер. – Командование надеется, что открывшиеся обстоятельства помогут удержать жителей Мерва от помощи текинцам, ослабив, таким образом, последних. И будьте покойны, если все получится, один беспокойный моряк, проявивший столько человеколюбия, не останется без награды.

- Медаль на шею дадут? За спасение утопающих…

- Ха-ха-ха, - жизнерадостно рассмеялся Щербина. – Вы неподражаемы! Впрочем, если говорить по совести, то от начальства поощрения можно дождаться довольно долго, однако совсем без вознаграждения ваш милосердный поступок не останется в любом случае. Дело в том, что как только Ибрагим-бек узнал, кому юный Али обязан жизнью, он немедля пожелал вознаградить спасителя. Собственно, мы здесь как раз по этому поводу.

Окончив свою речь, подполковник что-то сказал по-туркменски своему спутнику и тот разразился длинной речью, которую Щербина в общих чертах перевел. Дмитрий внимательно выслушал все что ему сказали, после чего с интересом взглянув на сверток в руках слуги, сказал:

- Передайте своему другу, что я проникся.

Суд по всему посланник и без перевода понял, что именно сказал моряк, потому что немедля хлопнул в ладоши, после чего слуга с поклоном передал ему свою ношу. Будищев принял дар со всей возможной учтивостью, тут же развернул, едва при этом удержавшись от того чтобы присвистнуть. Внутри свертка находились явно изготовленные одним мастером сабля и кинжал, но… бог мой, что это было за оружие! И рукояти и ножны были целиком украшены причудливыми золотыми узорами, кое-где перемежавшимися довольно крупными драгоценными камнями. Дмитрий не слишком разбирался в холодном оружии вообще и в ювелирном искусстве в частности, но даже ему было очевидно, что подарок поистине царский!

- Скажите Ибрагим-беку, что я в восторге! – изобразил улыбку на лице кондуктор, одновременно прикидывая, сколько может стоить этот набор у столичного антиквара.

Улыбающийся подполковник охотно перевел его слава туркмену, после чего они дружно поднялись и стали прощаться.

- Сейчас нам пора, уважаемый Дмитрий Николаевич, однако, уверен, что мы еще не раз встретимся.

- Непременно, Николай Аристархович, непременно, - отозвался Будищев, провожая гостей.

- Ишь, какая красота! – благоговейно прошептал Шматов, разглядывая подаренное «барину» оружие. – Генералу не зазорно носить …

- Вот-вот, - усмехнулся Будищев, - а поскольку нам с тобой генеральство не светит, прибери эту красоту подальше. Потом подумаем, как ее в Россию отправить.

- Это верно, - охотно согласился Федька сворачивая сверток. – Неровен час украдут, или еще какая беда приключится.

- Покаркай мне тут, - отмахнулся Дмитрий, одергивая мундир.

Сегодня он собирался зайти в офицерский клуб, а потому следовало хотя бы минимально привести себя в порядок. Где-нибудь в центральной России, флотскому кондуктору или армейскому подпрапорщику путь в подобные заведения был заказан, но в Закаспийском крае нравы были куда свободнее. К тому же, Будищев слыл человеком храбрым, небедным и при том хорошим товарищем. И судя по всему, куда более известным, чем он сам до сих пор о себе думал. Обычно подполковники в гости к унтерам не ходят…

[1] Клюква – жаргонное название ордена святой Анны, носившегося на темляке сабли.

[2] Авторство фразы «артиллерия – бог войны» приписывается И.В. Сталину.

[3] Флотский кондуктор примерно соответствовал армейскому подпрапорщику.

Р.S. Щербина - оказался Александр Григорьевич

Глава 7

Вы никогда не обращали внимания, что выражения лиц погонщиков неуловимо напоминают выражение морд их верблюдов? Они так же величаво безмятежны, так же полны презрительного равнодушия к окружающим видам и людям. Отличие, по сути, только одно. Животное может безнаказанно плюнуть в проходящего мимо солдата, а вот его вожатый на это вряд ли решится. Потому как, верблюд – скотина хоть и неразумная, но все одно божья, а вот погонщику за такое дело тут же по мордасам прилетит от всей широты рязанской или псковской души.

Впрочем, конфликты между русскими военными и киргизами – редкость. Каждый из них по-своему делает в походе свое дело, а в иное время они почти не соприкасаются. Вот и сейчас, на привале солдаты развели костерок, на котором артельно варят кашу. Погонщики собрались в свой кружок и тоже, что-то там соображают на обед. Офицерам готовят денщики, и только две сестры милосердия, не принадлежа ни к какому сообществу, предоставлены сами себе. Цель их путешествия – Бами, где развернут госпиталь, в котором они будут служить, а вот зачем они непременно желали попасть в действующую армию, вопрос не просто интересный, но и весьма деликатный. В самом деле, зачем двум девицам дворянского сословия с образованием ехать в забытые богом и цивилизацией места, преодолевая множество трудностей, не говоря уж об опасностях?

- Люси, ты скоро? – нетерпеливо позвала свою товарку Катя Сутолмина – миловидная барышня двадцати двух лет от роду.

- Уже иду, - отозвалась вторая, выходя из своего укрытия.

Да простит меня читатель за такую подробность, но женский быт в походе очень не устроен. Если солдату придет нужда, так он просто выйдет из строя, да и расстегнет ширинку. А вот что делать барышням, восседающим на верблюдах? Только терпеть, да надеяться, что на привале найдется какое-нибудь укромное местечко, где их девичья стыдливость не пострадает.

Внешне барышни полная противоположность друг другу. Светловолосая Екатерина невысока ростом и несколько, что называется, широка в кости. Нет, назвать ее толстухой не погрешив при этом против истины пока что нельзя, но вот что будет лет через пять, кто знает? При этом она была весьма жизнерадостна и любопытна, отчего иной раз попадала в забавные и не очень ситуации, из которых, впрочем, выпутывалась без каких-либо потерь, благодаря природной смекалке и живости характера. Родители ее умерли, когда она была еще в довольно нежном возрасте. Родственники не захотели слишком уж обременять себя заботой о сироте и отдали в провинциальный пансион, где она получила воспитание и образование. При всех при этих обстоятельствах, выросла юная барышня весьма здравомыслящей и рассудительной, а потому идти в приживалки или гувернантки, а скорее всего в содержанки, не пожелала, и неожиданно для всех окончила сестринские курсы, после чего поспешила отправиться в Закаспийский край.

Жгучая брюнетка Люсия Штиглиц, напротив, телом была суха, а ростом несколько выше среднего. Отец ее был все еще жив и к тому же весьма и весьма не беден, хотя отношения в их семье было трудно назвать сердечными. Еще у нее был нежно любимый брат Людвиг, служащий раньше в гвардейской артиллерии, а теперь переведшийся в Ташкент. Образование баронесса получила в самом блестящем из женских учебных заведений империи, а именно в Смольном институте, слывя среди ее воспитанниц барышней замкнутой и несколько меланхоличной.

Несмотря на несходство характеров, девушки быстро сошлись между собой, а когда стало известно, что в ближайшем к передовой госпитале требуются сестры милосердия, без колебаний вызвались отправиться туда.

- Люсия Александровна, Екатерина Михайловна, идите сюда, - позвал их начальник каравана подполковник Мамацев. – Мои архаровцы тут немножко приготовили, не угодно ли?

- Право, Дмитрий Осипович, нам так неловко утруждать вас, - жалобным голосом отозвалась Катя.

- Отказа я не приму! – решительно заявил офицер и подкрутил пышные по кавказской моде усы.

Надобно сказать, что происходил подполковник из старинного грузинского рода Мамацашвили, а имя и фамилию на русский лад переиначил его отец –генерал-майор русской армии Осико Хойхосрович, став, таким образом, Осипом Христофоровичем. На вид ему было около сорока лет, участник войн с горцами, турками и Хивинского похода. Георгиевский кавалер за осаду Карса. Была ли у него семья, история умалчивает, но сестры милосердия, в особенности мадемуазель Сутолмина, пользовались его неизменным вниманием и покровительством. С одной стороны, из-за кавказского темперамента господина Мамацева это было несколько утомительно, но с другой, служило надежной защитой от назойливого внимания других офицеров, забывших после долгого отсутствия общения с женским полом, что такое рыцарское отношение к дамам.

- Благодарю за приглашение, Дмитрий Осипович, - вежливо поблагодарила подполковника баронесса Штиглиц, - вы очень любезны. Но скажите, скоро ли окончиться наше путешествие?

- Вах, совсем чуть-чуть осталось!

- Помнится, третьего дня вы говорили то же самое, - не удержалась от колкости мадемуазель Сутолмина.

Мамацев обычно не лез за словом в карман, но не успел он открыть рот, как подбежавший к нему солдат неуклюже приложил к кепи руку и начал докладывать:

- Ваше выскоблагородие, так что, их благородие господин подпоручик докладают, что хтось едет!

- Ничего не понял, - выпучил глаза сбитый с толку офицер. – Кто едет, куда едет?

- Как кто? – изумился посланец. – Едут конные в нашу сторону.

- Какие конные?

- Да кто же их разберет, мабуть, текинцы!

- Тьфу, дурак! Так бы сразу и сказал, - разозлился подполковник не то на бестолковость нижнего чина, не то на невозможность допустить более сильные выражения при дамах.

- Прошу прощения, служба! – извинился он перед спутницами, после чего вскочил в седло и, не забыв галантно козырнуть барышням на прощание, дал своей лошади шенкеля.

- А я как сказал? – пожал плечами солдат и побежал следом за начальством, не слишком, впрочем, торопясь.

- Мы вас подождем, Дмитрий Осипович! – запоздало крикнула вслед бравому офицеру Катя, после чего вздохнула и, выбрав на подносе самый большой шампур, унизанный хорошо прожаренными, но вместе сочными кусочками мяса, вонзила в крайний из них свои перламутровые зубки.

- Подождем? – вопросительно подняла брови Люсия.

- Вот еще, - пробурчала с набитым ртом подруга, - эдак, чего доброго, мясо совсем остынет.

- Что же, в этом есть свой резон, - одними уголками губ улыбнулась баронесса.

- Бесподобно! – промурлыкала Сутолмина, покончив с первым куском. – Право, шашлык у Мамацева куда лучше, чем у маркитантов, не говоря уже о том, что готовят для офицеров их денщики. Люси, ты почему не ешь, остынет же?

Словами сестра милосердия не ограничилась, и перед ее спутницей тут же материализовался еще один шампур. Сопротивляться подобному напору не было никакой возможности, а потом мадемуазель Штиглиц, сняла с него вилкой мясо на тарелку и, отрезав от него небольшой кусочек, отправила в рот.

- Действительно, очень вкусно!

- А я тебе что говорила? – пробурчала с набитым ртом Катя, продолжая безжалостно расправляться с угощением.

- Ты вся вымазалась, - заметила Люсия, впрочем, без тени осуждения в голосе.

- Умоюсь, - хладнокровно отвечала ей товарка.

И впрямь, когда Мамацев вернулся в сопровождении двух людей, одетых более чем живописно, мадемуазель Сутолмина вполне успела привести себя в порядок и сидела теперь с постным видом перед блюдом с овощами и зеленью, отщипывая то от одного, то от другого маленькие кусочки.

- Наконец-то вы вернулись, Дмитрий Осипович, - проворковала она. – А мы вас так ждали…

- Прошу прощения за вынужденное отсутствие, милые дамы, - извинился подполковник. – Служба! Но позвольте представить вам настоящих героев – охотников. Барон фон Левенштерн и кондуктор Будищев. Баронесса Штиглиц и мадемуазель Сутолмина.

- Здравствуйте, Дмитрий Николаевич, - любезно улыбнулась сестра милосердия.

- Вы знакомы? – изумилось большинство присутствующих.

- Добрый день, Люсия Александровна, - поклонился в ответ Будищев. – Надеюсь, ваше путешествие прошло благополучно?

- Благодарю, все хорошо.

- Как сказала Елизавета Дмитриевна, как только вы оставили нас, закончились и приключения, отчего стало невыносимо скучно, - немного томным голосом произнесла Катя, едва заметно стрельнув глазами в сторону Мамацева.

- Могу вас успокоить, Екатерина Михайловна, - пожал плечами Дмитрий, едва вспомнивший, как зовут эту сестру милосердия, - тут вам скучать не придется.

- Так значит, ви знакомы, - еще раз повторил подполковник, в речи которого от волнения стал еще заметнее грузинский акцент.

- Я имел честь сопровождать ее сиятельство графиню Милютину и ее очаровательных спутниц до Астрахани, - пояснил Будищев.

- И у вас там были приключения?

- Да так, - неопределенно пожал плечами кондуктор. – Пустяки.

- Ну да, - обрадованно проворковала Катя. – Просто когда мы ехали на поезде, он всего лишь сошел с рельсов, а когда плыли на пароходе, там всего лишь поймали шулера.

- Вот как?

- Было дело, - развел руками Дмитрий.

- Могу сказать, что здесь жизнь не менее увлекательна. Если вам приходилось слышать о славном деле у Бендессен, то вот его герои! – немного напыщенно провозгласил совершенно успокоившийся Мамацев. – И барон, и господин Будищев участвовали в этом знаменитом бою.

В ответ на это плохо говоривший по-русски фон Левенштерн поклонился, а его товарищ, скромно заметил:

- Да так, постреляли немножко.

- Но об этом позже, - продолжал подполковник. – А теперь, господа, самое время подкрепиться. Столов тут нет, так что прошу к нашему достархану.

- Зер гут, - обрадованно буркнул барон.

Будищев видимо тоже охотно воспользовался приглашением, но тут возникла небольшая заминка. Взглянув на поднос с шашлыком, Мамацев немного удивился. Мяса, впрочем, хватило на всех. К тому же у подполковника, как у истинного сына гор, нашлась при себе бутылочка прекрасного вина, так что обед удался на славу. После чего новые и старые знакомые тепло простились.

Потом караван быстро собрался и тронулся в путь, благо Бами и впрямь был уже не так далеко. К вечеру они достигли цели своего путешествия, и барышни впервые за много дней смогли помыться и переночевать не под открытым небом, а в отведенной для них кибитке.

- Странное название, кибитка, - задумчиво заметила Люсия, расчесывая перед сном волосы. – Я когда впервые услышала его, вообразила, что речь идет о какой-то повозке вроде дормеза, только без колес.

- Я тоже, - легко согласилась Катя, - но если ты хочешь знать, кого я полагаю странным, так это давешнего нашего попутчика.

- Будищева? – удивилась баронесса. – Но отчего ты так решила?

- Ну как тебе сказать. Я слышала об этом деле у Бендессен, он ведь и впрямь – герой, в отличие, к слову сказать, от барона. И любой офицер на его месте распушил бы хвост и принялся вещать о своих подвигах, безбожно привирая при этом. А этот, – «немножко постреляли», - неожиданно зло передразнила она. - Мужлан!

- Видишь ли, Катя, господину Будищеву нет никакой надобности, кого-либо разыгрывать передо мной. Даже если он в одиночку захватит Денгиль-тепе, Дмитрий Николаевич не станет в моих глазах более храбрым и благородным человеком, чем сейчас. Ведь он спас Людвига.

- Твоего брата? – изумилась Сутолмина видевшая у Люсии фотографическую карточку с изображением брата и сестры, и находившая молодого человека весьма привлекательным.

- Да.

- Но как это случилось?

- Он накрыл его своим телом при взрыве и был ранен.

- Невероятно!

Несмотря на свой авантюрный характер, не раз уже толкавший хозяина на поиски приключений, доктор Студитский оказался неплохим организатором. В приспособленных под палаты кибитках было чисто, имелись вполне сносные кровати и даже невероятная роскошь – свежее белье. Больные и раненые вполне обеспечены как лечением, так и полноценным питанием, отчего быстро из состояния лежачих переходили в разряд выздоравливающих, а затем и вовсе возвращались в части отдохнувшие и полные сил. Все это не осталось незамеченным как начальством, так и нижними чинами, отчего о Владимире Андреевиче вскоре стали слагать легенды.

С появлением же сестер милосердия в этом «оазисе благочиния и порядка» стало просто волшебно. По крайней мере, именно так думали многие молодые офицеры, изнывающие в походе от отсутствия дамского общества. Первым это заметил сам Студитский, у которого резко прибавилось работы. Даже совсем еще юные прапорщики и подпоручики внезапно вспомнили о многочисленных болячках, мучавших их с детства и особенно обострившихся в песках Закаспийского края. Беда была лишь в том, что при виде барышень, страждущие нередко начисто забывали о симптомах своих хронических заболеваний и принимались расточать им комплименты, по большей части весьма затасканные.

Впрочем, выход нашелся быстро. В одно прекрасное утро, когда доктору ассистировала не мадемуазель Сутолмина, имевшая обыкновение глупо хихикать и строить глазки господам офицерам, а куда более строгая в общении баронесса Штиглиц. Выслушав печальный рассказ «смертельно больного» прапорщика Панпушко о непонятном дрожании в левой пятке, она мило улыбнулась, и ангельским голосом заявила, что при подобных признаках весьма полезны клизмы.

- Что, простите? – не понял поначалу врач.

- Клизмы, Владимир Андреевич, - хладнокровно повторила выпускница Смольного института.

- И в самом деле, – воодушевился доктор. – Это средство вполне может спасти эту молодую жизнь!

- Э… вы знаете, господин Студитский, - смутился пациент, - мне кажется, что я чувствую себя гораздо лучше…

- Внезапное облегчение – явный признак грядущего кризиса! – наставительно заметил начальник госпиталя. – Но не беспокойтесь, Николай Васильевич, наш фельдшер Марк прекрасно делает эту процедуру. Даже если необходим объем в полведра, он справляется просто мастерски.

- Нет-нет, - решительно отказался прапорщик. – Я тут вспомнил, что мне пора… заступать в караул… а то текинцы кругом так и рыщут… а пушки не готовы.

- Вот как? Весьма досадно. Впрочем, если передумаете, то Марк всегда к вашим услугам.

- Честь имею! – щелкнул каблуками прапорщик и поспешно ретировался.

Доктор проводил неудачливого донжуана смеющимся взглядом, после чего обернулся к сестре милосердия и не без восхищения в голосе заявил:

- У вас, сударыня, несомненный талант к медицине!

- Благодарю, - скромно улыбнулась барышня.

- Пожалуй, таким образом, мы скоро излечим всех наших «мнимых больных», впрочем, мне кажется нужна еще одна деталь.

- Какая?

- Люсия Александровна, будьте так любезны, позовите ко мне фельдшера Барнес.

- Это тот самый Марк?

- Точно так-с.

- И ему, вероятно, надобно прихватить с собой необходимые принадлежности?

- Всенепременно!

В самом скором времени весть об изуверских методах лечения практикуемых доктором Студитским разнеслась по гарнизону, вызвав легкую панику среди заинтересованных лиц. Впрочем, процедура оказалась сколь радикальной, столь и действенной, потому что количество больных быстро сократилось, не иначе как по милости высших сил, не оставляющих своим заступничеством русское воинство.

Из частых гостей госпиталя остался лишь прибывший вместе с сестрами милосердия подполковник Мамацев, оказывавший недвусмысленные знаки внимания мадемуазель Сутолминой. Надо сказать, что Екатерина Михайловна весьма благосклонно принимала его несколько неуклюжие ухаживания. Однако видеться слишком часто они не могли, по причине занятости. Дело в том, что у сестер милосердия всегда есть работа, а бравый подполковник был назначен командиром четвертой батареи, сменив на этом посту исправляющего обязанности капитана Полковникова, в свою очередь, вернувшегося к себе в полубатарею. Так что у Дмитрия Осиповича теперь тоже хватало различных дел и забот.

Не обошли перемены и морскую батарею. Как это водится в русской армии, ее раздергали на отдельные взводы и разослали их по разным постам для усиления обороны последних. Лейтенант Шеман и сам стал на время комендантом одного из постов, прихватив с собой гардемарина Майера, а также его митральезу с подчиненными. Будищев тоже получил назначение, но, оказавшись без непосредственного надзора начальства, не теряя ни секунды, свалил всю рутину на своего унтера. Сам же Дмитрий большую часть времени проводил вместе с охотниками из местной команды. Ходил с ними в поиски, участвовал в засадах с перестрелками и прочих столь же увлекательных занятиях. Узнай об этом высокое начальство, бравый кондуктор вряд ли получил бы поощрение, но в здешних диких местах умение ловко стрелять ценилось куда больше субординации.

Иногда он наведывался в Бами, чтобы закупить необходимые припасы и тогда непременно навещал госпиталь. Студитский всегда был рад ему, тем паче, что кондуктор являлся не с пустыми руками, а с какой-нибудь добычей. Иной раз это был откормившийся к концу лета жирный фазан, в другой сладости, выменянные у местных, а нынче это оказалась кабанья нога.

- Да вы меня балуете, - усмехнулся доктор.

- Ну вы же не в одну ха… в смысле, не сами все съедите, - вовремя поправившись, отвечал ему Дмитрий Николаевич. – Глядишь, с больными поделитесь или сестричек угостите.

- Отчего бы вам самому не презентовать им свое угощение? – тонко улыбнулся начальник госпиталя.

- Не-не-не, - замотал головой георгиевский кавалер. – Чтобы Сутолмина потом смотрела на меня глазами давно не доеной коровы и глупо хихикала?

- Как вы сказали? – засмеялся Студитский от услышанного сравнения. – Ей богу, убийственно точно! И верите ли, я иногда ума не приложу, что с ней делать? Вроде бы и дело свое знает, и не ленива, но вокруг нее постоянно кружится какой-то рой из наших офицеров, который меня уже весьма утомил.

- Да ладно вам. Девушка хочет замуж, что же в том странного?

- Но разве здесь место для этого? Ведь кругом…

- Жизнь, Владимир Андреевич - перебил его Будищев. – Всего лишь жизнь. И прожить ее надо так, что бы, как это… не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

- Однако, какая красивая фраза. Право, не ожидал от вас.

- А вот это было обидно, - ухмыльнулся кондуктор.

- Коли так, то, во-первых, прошу прощения, во-вторых, в качестве компенсации предлагаю вам сегодня отужинать у нас. В конце концов, это ведь вы добыли эту славную хрюшку, стало быть, вполне заслуживаете возможности ее отведать.

- Спасибо за приглашение, но мне некогда. К тому же остальные части этого несчастного кабанчика, имевшего неосторожность встретиться нам на пути, находятся у нас на посту. Вряд ли мои товарищи успели покончить с ними.

- Разрешите? – заглянула в кибитку доктора Люсия, но увидев Дмитрия заметно удивилась: - Вы?

- Увы.

- Отчего же, увы? Я очень рада вас видеть.

- Это радует, - улыбнулся Будищев.

- Полюбуйтесь, сударыня, - поспешил вмешаться Студитский. – Наш друг презентовал нам весьма изрядный кусок мяса, но категорически не желает разделить с нами трапезу.

- Вот как, – удивилась сестра милосердия, – неужели наше общество столь неприятно для вас?

- Да нет, что вы, - смешался Дмитрий, никак не ожидавший такого упрека.

- Тогда я повторяю приглашение Владимира Андреевича.

- Да-да, мой друг, - поддержал барышню доктор, - сделайте одолжение, составьте нам компанию за ужином.

- Ну хорошо, - сдался Будищев, не выдержав двойного напора.

Глава 8

- Как все-таки бывают красивы места еще не тронутые цивилизацией, - задумчиво заметил командовавший охотниками штабс-капитан Слуцкий, озирая окрестности в бинокль. – Чувствуется в них какая-то первобытная прелесть. А воздух какой? Нет, ей богу, не знаю даже как выразить словами, но очень хорош. Не находите?

- Это пока солнце не поднялось, - хмуро отозвался Будищев, не отрываясь от оптического прицела. – Вот начнет припекать, тогда посмотрим.

- Эх, Дмитрий Николаевич, - вздохнул офицер. – Нет в вас поэтической жилки. Не умеете вы ценить истинную красоту…

- Где уж нам, сиволапым, - буркнул про себя Будищев, хорошо знавший, что Слуцкий прежде служил на Кавказе, где не было ни малейшего недостатка, ни в живописных видах, ни в чистом горном воздухе.

В иное время он, возможно, тоже оценил бы скалы, отливавшие в лучах восходящего солнца невероятным красноватым оттенком, прозрачную синеву неба или журчащий ручей, берега которого поросли изумрудной зеленью, но сейчас ему было не до красот. Дело в том, что нынче их команда должна была сопровождать большой транспорт, следующий с различными припасами в Бами. Помимо охотников, составивших авангард, за фургонами и тяжело навьюченными верблюдами их каравана следовала еще и полурота солдат лишь недавно прибывших в Закаспийский край. С таким конвоем можно было не опасаться встречи со сколь угодно большой шайкой текинцев, давно не рисковавших нападать на значительные отряды русских войск. Так что когда впереди послышались выстрелы, Слуцкий совершенно не обеспокоился. Впрочем, проверить что там впереди все равно следовало и штабс-капитан, недолго думая разделив своих подчиненных на две партии, одной приказал остаться с караваном, вместе со второй кинулся вперед.

Его подчиненные, успевшие заскучать в столь непривычной для них миссии, оживились и охотно последовали за своим командиром по узкой тропе, лишь по какому-то недоразумению именуемому дорогой. Поиски оказались недолгими. Не проскакав и двух верст бородатый таманец с погонами приказного по фамилии Долбня внезапно резко осадил своего мерина и замахал спутникам нагайкой, дескать, стойте.

- Что такое?! – требовательно спросил Слуцкий, успокаивая горячащуюся лошадь.

- Здеся это случилось, вашбродь, - коротко отозвался казак, указывая на незаметные на первый взгляд следы крови на камнях.

- Пожалуй, - согласился офицер, в который раз подивившийся зоркости подчиненного.

Мгновенно спешившиеся охотники тут же бросились осматривать местность более детально и вскоре нашли и другие следы недавнего происшествия: клочки ткани, оставшиеся на острых камнях и стреляные гильзы, остро пахнувшие недавно сгоревшим порохом.

- Должно убили человека анчихристы [1], а потом услышали, что мы едем, вот и отволокли с дороги, чтобы сразу не сыскали, - зло процедил таманец.

- Куда оттащили? – удивился Слуцкий.

- Должно, вон туды, вашбродь, - показал нагайкой приказный. – Тама провал и спуск крутой, да все в больших камнях. Черта, прости меня господи, спрятать можно.

- Вот что, - принял решение штабс-капитан, - лошадей отдать коноводам, остальным разбиться в цепь и искать следы. Оружие держать наготове… Будищев, что вы там разглядываете?

- Да так, - неопределенно пожал плечами кондуктор и показал командиру только что найденную гильзу от бердановского патрона.

- И что? – удивился офицер.

- Не берите в голову, ваше благородие, показалось, - покачал головой кондуктор и передал свою находку вертящемуся рядом Шматову.

- Новенькая какая, - простодушно воскликнул Федька, - а чего с ней?

- Вот именно, что новенькая, - непонятно отозвался Дмитрий, и, вытащив из футляра свою уже успевшую стать знаменитой винтовку, взял ее наизготовку.

Достигнув провала, охотники остановились в нерешительности. Спуск был очень крут и неудобен, к тому же внизу вполне могла ожидать засада. Пара-тройка хороших стрелков с берданками, засевшие в складках местности без особого труда могли их перестрелять. «Но где же они могут быть?» – напряженно размышлял Будищев, не отрываясь от прицела, пока Слуцкий любовался окружающими видами в одолженный у него же бинокль.

- Полагаете, они там? – поинтересовался штабс-капитан, закончив любоваться природой.

- Черт знает, - пожал плечами Будищев. – Если из этого котлована нет другого выхода, то туда легче спуститься, чем выбраться, а значит, хрен бы они туда полезли.

- Верно, - согласился командир. – Скорее всего, убили какого-то неудачливого джигита, но, услышав шум нашего транспорта, ограбить не успели, вот и кинули свою жертву в провал, чтобы закончить начатое позже.

- Найн, - покачал головой только что присоединившийся к ним барон фон Левенштерн. – Кровь на дороге не успела высохнуть, значит, время прошло совсем мало. Спрятаться тут больше негде, следовательно, они спускаться в провал!

- В таком случае, они сами загнали себя в мышеловку, - ухмыльнулся Слуцкий и, повернувшись к подчиненным, скомандовал: - Становись!

Устроившиеся было передохнуть солдаты и казаки тут же вскочили, стали надевать шинельные скатки и поправлять амуницию, после чего построились в неровную шеренгу, ожидая распоряжений начальства.

- Братцы, - начал свою речь Слуцкий. – Сейчас мы спустимся в эту яму. Дело это, сами видите, не простое, однако таким как вы молодцам это нипочем! Там на дне, скорее всего притаились текинцы, разбойничавшие на этой дороге, так что смотрите не плошайте. Смотрите в оба. Близко к себе неприятеля не подпускайте, уж больно они, шельмы, ловко на шашках дерутся. Однако же без команды не стрелять и пленных не брать. Слышите, ребята?

- Так точно, ваше благородие, - дружно рявкнули в ответ охотники.

- Штыки отомкнуть! Товсь!

Говоря по совести, Будищев не очень понял, каким образом солдаты должны не подпускать к себе врага, если им нельзя стрелять без команды, но от замечаний по этому поводу воздержался. Пока солдаты, щелкая затворами, заряжали винтовки, он обернулся к Шматову и негромко поинтересовался:

- Ты воды набрал?

- Обижаешь, - так же тихо шепнул ему товарищ, тряхнув для убедительности баклагой.

Закончив приготовления, маленький отряд приступил к спуску. Впереди Слуцкий послал двух солдат во главе с Долбней. Затем пошел сам, а следом за ним трубач и остальные солдаты с казаками. Замыкали это шествие Будищев с фон Левенштерном и их слуги. Причем, если груз Федора ограничивался солдатским ранцем, большую часть которого занимали снаряженные патроны для «Шарпа», а так же немного сухарей, то Ян Зандерс оказался навьючен сверх всякой меры. Флегматичный латыш тащил на себе скатанную в рулон бурку хозяина, мешок с продуктами, и еще множество других вещей от смены белья, до весьма внушительного чайника.

Сказать что дорога оказалось трудной – значит не сказать ничего. Крутые почти отвесные стены, под ногами узенькая тропка усеянная валунами, через которые нужно было пробираться со всей возможной аккуратностью. Малейшая неосторожность на этом непростом пути могла кончиться фатально – на дне провала. Тем не менее, спуск прошел вполне благополучно, разве что фон Левенштерн ухитрился немного зашибиться и теперь громко выражал свою досаду, перемежая жалобные стоны отборными немецкими ругательствами.

- Что с вами, барон? – поинтересовался Слуцкий, впрочем, без особого участия в голосе.

- Доннерветтер, - простонал в ответ доблестный потомок крестоносцев, показывая на свою ногу, обутую в тонкий кавалерийский сапог, весьма слабо подходящий для путешествия по гористой местности.

- Идти сможете?

- Я-я.

- Прекрасно, - кивнул в ответ штабс-капитан и, обернувшись к подчиненным, скомандовал: - рассыпаться в цепь и обыскать тут все!

Дно провала, укрытое от палящего солнца скалами и обильно питаемое водой спускающегося сюда ручья, оказалось заросшим густой травой и высоким в человеческий рост тростником. Тем не менее, поиски оказались недолгими, не прошло и десяти минут, как один из молодых солдат привлек к себе внимание товарищей, тем, что отшатнулся в сторону и, скрючившись, согнулся в приступе рвоты.

- Что здесь? – строго спросил кинувшийся к месту происшествия фельдфебель, но увидев страшную находку, остановился и перекрестил лоб, позабыв от волнения снять кепи.

На изумрудно-зеленом травяном ковре лежало нечто совсем еще недавно бывшее человеком. Голова трупа была совершенно раздроблена, все тело покрыто синяками и ссадинами, обломанные ребра торчали наружу, а одна рука держалась лишь на лоскуте кожи.

- Однако, - покрутил головой Слуцкий, которого было трудно смутить видом покойника.

- Как вы думаете, кто это? – тихо спросил подошедший следом за ним Будищев.

- Трухменец, вашбродь, - авторитетно заявил Долбня.

- Отчего ты так думаешь?

- Так ить, скрозь черномазый, - равнодушно пожал плечами казак, разъясняя, по его мнению, и без того очевидную вещь.

- Полагаю, они убили этого бедолагу, затем спустились сами и обобрали его, - решил штабс-капитан. – Падая, он разбился об вон тот большой камень, после чего отскочил сюда.

- Значит, текинцы где-то здесь, - нервно дернулся барон. – Наверняка они готовят нам, как это… хинтерхальт. [2]

- Нет, - мотнул головой Дмитрий. – Хотели бы устроить засаду, постреляли бы нас, пока мы спускались. Наверняка они уже свалили отсюда.

- Вы думаете, проход все-таки есть?

- Вон видите ручей, - пояснил свою догадку кондуктор. – Если бы у него не было выхода, тут кругом было сплошное болото.

- А ведь вы правы, - неожиданно согласился с ним командир. – И, кажется, я знаю, куда отправились эти господа.

- Вот как? – высоко поднял брови фон Левенштерн.

- Да, мой друг. Но сейчас мы все-таки закончим осмотр здешней местности, а вот ночью, пожалуй, что нанесем визит нашим друзьям. Будищев, поскольку господи барон так не вовремя захромал, берите половину людей и хорошенько обшарьте здесь все слева. Я, в свою очередь, возьму на себя правую часть. Встретимся у ручья. Да, чуть не забыл, прикажете тем солдатам у кого есть линнемановские [3]лопаты закопать беднягу.

- Слушаюсь, - козырнул в ответ кондуктор и принялся отдавать приказания.

Вскоре тело так и оставшегося безвестным туркмена упокоилось под грудой камней и земли, обретя, таким образом, последнее пристанище. Покончив с погребением, охотники двинулись вперед, внимательно осматривая все заросли, кочки и ямы, какие только встретились им на пути. Пока они шли, трава становилась все гуще, тростник все выше, отчего люди, иной раз, теряли друг друга из виду. Однако все было напрасно, ни текинцы, ни следы их пребывания не обнаруживались. Тем не менее, охотники настойчиво продолжали поиски, тревожно вглядываясь в окружающие их заросли и внимательно прислушиваясь к малейшему шороху.

В этот и без того напряженный момент и раздался первый выстрел. Судя по всему, стреляли с той стороны, куда ушел со своими людьми Слуцкий, но отраженный от окружающих их скал многократным эхом, он показался едва ли не перестрелкой.

- Взвод, примкнуть штыки – скомандовал Будищев, снимая с плеча «шарпс», после чего взвел курок и добавил: - Товсь!

Встревоженные солдаты тут же ощетинились оружием, готовые немедля открыть огонь по неведомому противнику. Где-то совсем рядом в окружающих их зарослях зашумело так, как будто бежала целая толпа народа. Кто-то, не выдержав напряжения, выстрелил наудачу, но основная масса охотников сохраняла спокойствие, ожидая появления врага. Однако чем ближе тот приближался, тем больше производимый им звук стал походить на грохот копыт.

- Кавалерия, - охнул стоящий рядом с приятелем Шматов. – Ей-ей, кавалерия!

- Этого только не хватало, - скрипнул зубами Дмитрий, машинально беря прицел повыше.

Звук наступающих был все ближе, а потом густые заросли тростника раздвинулись и перед строем, готовых к смертельной схватке солдат и казаков выскочило семь или восемь взъерошенных кабанов. Увидев новое препятствие, животные не без труда остановились и огласили окрестности злобным хрюканьем. Не ожидавшие подобной встречи охотники застыли в нерешительности, явно не зная как поступить в подобной ситуации, пока не услышали приказ Будищева.

- Огонь! – скомандовал он, одновременно спуская курок.

Последовавшие вслед за этим выстрелы слились в нестройный залп, а когда дым рассеялся, стало видно, что животные дружно развернувшись влево, отступают в полном порядке, оставив на поле боя одного пострадавшего товарища. Впрочем, неудачливый кабанчик не собирался сдаваться. Лежа на боку он злобно хрюкал, бешено вращая своими маленькими глазками, рыл землю копытами и клыками, роняя на землю пену из пасти. Наконец, тяжело раненному, но не сломленному представителю поросячьего племени каким-то невероятным образом удалось подняться, и он припустил к спасительной стене зелени, неуклюже подпрыгивая на трех ногах.

- Куды?! – заполошно крикнул Федька и бросился за уходящей добычей в погоню.

- Стой, твою дивизию! – запоздало крикнул ему вдогонку успевший перезарядиться Дмитрий, но было поздно. Широкая спина товарища надежно заслонила цель, и кондуктор с досадой опустил ствол «Шарпса».

Через секунду преследователь и его жертва скрылись в кустах, оставив наблюдавших за этой драмой солдат и казаков в состоянии легкого обалдения. Некоторое время они переглядывались, как бы пытаясь понять, что же все-таки случилось на их глазах? Затем в кустах послышался шум, сдавленный хрип, невнятную ругань и, наконец, тонкий полный отчаяния предсмертный визг кабана.

Бросившиеся на эти звуки охотники обнаружили в кустах растрепанного и перемазанного кровью Шматова, рядом с все еще трепыхающимся, но уже поверженным животным. В руках у денщика был устрашающего вида окровавленный кинжал, изрядно погнутый в последней схватке, правая штанина располосована, и на голом теле виднелось несколько царапин.

- Это он тебя так? – ошарашено спросил Будищев.

- Ен, - закивал головой приятель. – Свинья. Я на его с ножом, а ен как развернется, да зубами за енто вот место.

- А револьвер тебе нахрена?

- Забыл, - простодушно развел руками Федя, вызвав тем самым ехидные смешки товарищей.

- Эх ты, - сокрушенно вздохнул Дмитрий, после чего махнул рукой и с выражением проговорил: - Кавалерия!

Как оказалось, этот крик Шматова слышали многие, а кое-кто и был вполне с ним согласен, и теперь все дружно заржали, отгоняя от себя давешний страх.

- Ну, чего вы? – удивленно спросил денщик, вызвав еще большой приступ веселья.

- Кавалерия! – только и смог повторить уже икающий от хохота Будищев, хлопая себя по ляжкам.

- Да ну вас! – обиженно махнул рукой парень, но не выдержал и присоединился к всеобщему смеху.

- Что тут у вас происходит? – поинтересовался подошедший тем временем из зарослей Слуцкий.

- Ваше благородие, - безуспешно попытался успокоиться и доложить по уставу кондуктор. – За время вашего отсутствия происшествий не случилось, за исключением… атаки свинской кавалерии!

Последние слова доклада покрыл новый приступ хохота, к которому с удовольствием присоединились штабс-капитан и его спутники.

На войне часто происходит много разных происшествий, как веселых, так и трагических, причем, последние гораздо чаще. Об одних пишут пышные реляции, про другие складывают легенды, о третьих забывают на другой день. Но как бы то ни было, кличка «Федька-кавалерия» прилепилась к Шматову как репей.

- Привал! – все еще смеясь, скомандовал Слуцкий. – Уж коли у нас есть добыча, то грех будет ее не отведать. Расставьте часовых и отправьте людей собрать хворост.

- Есть! – козырнул в ответ тот и принялся отдавать распоряжения.

- Пойду и я дровец поискать, - заявил Федя, но был остановлен Дмитрием, протянувшим ему небольшую фляжку.

- Погоди, страдалец. Лучше возьми это и где-нибудь в кустах обработай свои царапины. А то мало ли…

- Спирт? – изумился денщинк. – На эдакое дело! Да я лучше землицей пополам с порохом присыплю, и все как рукой снимет.

- Я тебе присыплю! – разозлился Будищев. – Вроде взросленький, а иной раз такую хрень несешь. Ну-ка марш выполнять. Да гляди, проверю!

Делать было нечего и тяжко вздыхающий Шматов отправился выполнять распоряжение «барина». Оставшись один он с сомнением посмотрел на фляжку, припомнив с каким трудом они раздобыли его содержимое. Все-таки чистый спирт это не хлебное вино, им маркитанты не торгуют. Намочив тряпицу водой из ручья он тщательно вытер кровь на ногах, потом воровато оглянулся и вместо того чтобы обработать рану, приложился к горлышку. Кадык на худой шее пару раз дернулся и едва не поперхнувшийся от «огненной воды», после чего парень занюхал выпитое рукавом.

- Шило оно и есть шило! – довольно крякнул Федька и, почувствовав, как запекло в желудке, расплылся в широкой улыбке.

Привал после нелегкого перехода сам по себе приятен, а уж когда есть возможность не просто отдохнуть, но и подкрепить силы куском жареной свинины и глотком кахетинского он и вовсе превращается в праздник. Вино, впрочем, было только у господ офицеров, но вот кабанчика поделили поровну на всех участников экспедиции.

- Зер гут, - одобрительно отозвался все еще хромающий фон Левенштерн, взгрызаясь в сочный кусок мякоти.

Рядом с ним лежали парочка только что открытых банок сардин, испеченные по кавказскому обычаю в углях чуреки соседствовали с английским печеньем, и все это вперемежку с сушеным инжиром и тому подобными восточными сладостями. Иными словами стол был весьма обилен, а ставший по воле судьбы казачьим урядником немец все это активно поглощал. Причем, нельзя сказать, чтобы господин барон был жаден и желал, по образному выражению Будищева, «заточить все в одну харю». Как раз напротив, он сразу же пригласил своих товарищей разделить с ним трапезу, но вот поспеть за курляндским аристократом было совсем не просто.

- К сожалению, подстреленный вами кабанчик не слишком велик, - с усмешкой заметил Слуцкий, обращаясь к сидящему рядом моряку: – Отнести презент вашим знакомым в Бами на сей раз не получится.

- Не-не-не, - помотал головой Дмитрий. – На меня в гарнизоне и без того косо смотрят.

- А что случилось?

- Да ничего особенного. Доктор Студитский накануне всех господ офицеров от госпиталя отвадил, причем так, что даже самые голодные старались его десятой дорогой обходить. И тут прихожу я весь в белом!

- В лазарет?

- На обед. Под навесом. На виду у всего офицерского сообщества!

- Воображаю, - едва не поперхнулся от смеха штабс-капитан, - какими глазами они на вас глядели.

- Да у меня спина дымилась!

- А так ли хороши эти барышни, как они толкуют?

- Для здешних забытых богом краев просто богини! А если учесть, что одна из них дочь бывшего царского банкира, то…

- Так вы остановили свой выбор на юной баронессе?

- Господь с вами, Александр Иванович. Я себе не враг!

- Отчего же вы так категоричны?

- А зачем мне конфликт с моим компаньоном и основным кредитором?

- Что?! Однако я не думал, что вы так близко знакомы с этим семейством.

- Я бы не сказал, что близко. Так, пускали пару раз дальше передней.

- Не прибедняйтесь. Вы же почти граф! Уверен, после нынешней экспедиции вы сможете вернуть титул и положение в обществе.

- Если мои пулеметы хорошо себя покажут, и я получу заказ от военного ведомства, то мне будет плевать и на титул, и на общество.

- Вы есть не правы, - вмешался внимательно слушавший их фон Левенштерн. – Титул есть принадлежность к высшему обществу! Деньги значат многое, но без происхождения, без связей они ничто. Так было, так есть и так будет!

- Может и так, - легко согласился с ним Дмитрий, потом подмигнул командиру и продолжил шутливым тоном. – Барон, а если начистоту, то за каким лешим вы забрались в эти дебри? У вас, если не ошибаюсь, двадцать тысяч годового дохода. Женились бы, да и жили себе спокойно в своем замке.

- О, найн, - немного печально покачал головой курляндец. – Я есть привык к, как это, бродяжнической жизни. К свободе. Найн, успею еще и жениться, и наплодить маленький киндер…

- Боже упаси вас жениться, - неожиданно с жаром возразил ему Слуцкий, – лучше уж камень на шею, да в воду, чем посадить себе бабу на шею, да связать себя на всю жизнь! Заведешь семью, да поневоле трусом станешь, будешь дорожить жизнью ради нее.

Разгорячившись еще более, штабс-капитан привстал и, отбивая такт рукой, продекламировал:

- Нет, братцы, нет: полусолдат – тот, у кого есть печь с лежанкой, Жена, полдюжины ребят, Да щи, да чарка с запеканкой! [4]

Дальше он видимо стихов не помнил, но продолжал с прежним огнем:

- Нет, господа, не женитесь! Ни одна женщина не даст вам столько, сколько сможет дать свободная, привольная жизнь. А если дадите себя окольцевать перед аналоем, то пойдут неприятности, ревность и всякая подобная дрянь!

- Стало быть, вы не верите в любовь? – усмехнувшись, поинтересовался Будищев.

- А вы?

- Хм, - задумался кондуктор. – Верю. Наверное.

- Просто еще не встретили? – ехидным тоном, будто кого-то передразнивая, продолжил нападать Слуцкий.

- Да нет, встретил, просто… сложно все у нас… тьфу! Ну вас к черту, Александр Иванович, я уже почти уговорил барона посвататься к мадемуазель Штиглиц, а вы мне всю малину обо… поломали!

- Я?! – ужаснулся курляндец, едва не подавившись последней сардинкой. – Посвататься к еврейке?!

- Вот видите, - усмехнулся штабс-капитан, - наш барон вовсе не помышляет о женитьбе и правильно делает.

- Ну и пусть холостякует, - махнул рукой кондуктор. – Лучше расскажите, что вы задумали?

- По какому поводу?

- По поводу духов, убивших джигита. Вы, кажется, сказали, что знаете, где они притаились?

- Ах вот вы о чем. Ну слушайте. Текинцы, или как вы их называете – духи, частенько озоруют в здешних местах, но потом как сквозь землю проваливаются. В этом распадке следов их стоянки нет, стало быть, они делают это в другом месте, но все же неподалеку.

- И где же?

- Мы тут нашли узкое ущелье, по дну которого и протекает ручей. Хотели обследовать, да наткнулись на кабанов, которых ваш денщик принял за кавалерию.

- По-ходу не только он, - ухмыльнулся Дмитрий.

- Да уж, когда вы залпом отражали их атаку, пули над нашими головами так и свистели. Ну да ладно. Я почти уверен, что этим ущельем можно пройти в Беурму.

- Да, но там же наши!

- Верно, но совсем рядом есть весьма премилая впадина в горах с узким входом и родником. Если текинцы в нем, то их никаким чертом не обнаружишь.

- И вы предлагаете…

- Именно. Вот только пробираться придется по горам и путь этот будет совсем не легким.

- Я с вами, - решительно заявил фон Левенштерн.

- Но, барон, как же ваша нога?

- К черту нога! Уже все хорошо.

- Воля ваша, но учтите, если что… поедете верхом на своем Яне!

- Согласен.

Говоря о трудностях перехода, штабс-капитан нисколько не преувеличил. Весь вечер и половину ночи они сначала карабкались по отвесным склонам, затем шли узкими тропками, по которым не то что нога человека, но и копыто горного козла давно не ступало. Наконец, после полуночи миновав заброшенный аул, охотники услышали журчание ручейка, ясно показавшее что ущелье, которое они ищут, совсем рядом.

Поминутно охающего барона пришлось оставить у входа вместе с большей частью солдат, а Слуцкий, Будищев и казаки продолжили движение, удвоив предосторожности. Будь на месте охотников кубанские пластуны или кавказцы, они бы вероятно сумели подобраться к текинцам вплотную и взять их в шашки. Но простые казаки, не говоря уж о солдатах, как бы ни старались, но производили шуму столько, что и глухой услышит.

Противник был уже совсем близко. В отблесках костра явно виднелись косматые шапки и халаты текинцев. Доносился запах табака и пекущихся в золе чуреков, да слышно было как тревожно похрапывают кони. Слыша их, текинцы несколько раз поднимались, чтобы проверить, но на счастье русских охотников коней пугал какой-то зверь с другой стороны лагеря, отвлекая на себя внимание часовых. Наконец штабс-капитан счел дальнейшее движение излишним и приказал своим подчиненным целиться по скудно освещенному противнику.

- Где Будищев? – спохватившись, спросил он у Долбни.

- Не могу знать, вашбродь, - так же тихо отвечал ему приказный. – Только что тут был.

- Черт с ним, - досадливо поморщился офицер, и одновременно нажав на курок, скомандовал: - Пли!

Дружный залп из берданок разорвал окружающую темноту в клочья. Те из текинцев кто был лучше прочих освещен костром, дернулись и тут же свалились, где лежали, нашпигованные свинцом. Особенно неудачно упал почтенного вида старик с роскошной седой бородой, угодивший лицом прямо в костер, отчего вокруг скоро распространился отвратительный запах горящей человеческой плоти.

Однако не менее четырех человек, державшихся до сих пор в тени, остались невредимыми и, не теряя ни мгновения, вскочили и бросились к лошадям. Все это произошло так быстро, что перед глазами охотников просто мелькнули неясные тени и тут же исчезли в окружающей темноте. Казалось еще секунда другая и удальцы выскользнут из западни, но не тут-то было. Между ними и коновязью внезапно возникла еще одна фигура, и раздалось несколько револьверных выстрелов подряд. Причем, следовали они друг за другом так быстро, что казалось будто огонь ведется не из обычного Смит-Вессона, а из новомодной митральезы.

Не успело стихнуть заметавшееся между скалами эхо, как все было кончено. Тела погибших еще бились в конвульсиях, а победители уже заняли их лагерь. Тело горящего в костре старика оттащили за ноги в сторону, прочих просто спихнули с войлочных кошм, чтобы не мешали. Некоторые тут же выхватывали из углей недопеченный чурек и с жадностью поедали, нисколько не заботясь, что тот может быть обагрен кровью их врагов. Другие по-хозяйски осматривали захваченные вещи и оружие убитых. Третьи в изнеможении просто присели у огня, не в силах радоваться удаче.

- Будищев, это вы? – на всякий случай спросил Слуцкий у скрывавшегося в темноте стрелка.

- Я, Александр Иванович, - устало отозвался тот, выходя на свет.

- Как вам только пришло в голову эдакое безумие?

- О чем вы?

- Ну ведь свои же могли подстрелить… или текинцы зарубить, они ведь на саблях просто черти.

- Да ладно! Башибузуки как башибузуки. Ловки, конечно, сукины дети, но против этого шашка не пляшет.

С этими словами, Дмитрий крутнул на пальце револьвер, как будто был шерифом на диком западе.

- А если бы не хватило патронов? – прищурившись, спросил штабс-капитан, но Будищев, не отвечая ему, выхватил второй Смит-Вессон.

- Убедили, - махнул рукой командир.

Вместе они вернулись к костру, и присели рядом с подвинувшимися охотниками

- Эй, казачки, - обратился к шарящим по сумкам текинцев охотникам Будищев, – патроны там есть?

- А как же вашбродь.

- Покажите.

Получив целую россыпь маслянистых цилиндров, Дмитрий принялся разглядывать их в отблесках гаснувшего костра, но вскоре был вынужден отложить в сторону.

- Ни хрена не видно, - с досадой буркнул он.

- Что вы хотите найти? – лениво спросил штабс-капитан.

- Да так, - пожал плечами кондуктор. – Не берите в голову.

- Вот и правильно. Посмотрите лучше какая прекрасная ночь. Звезды мерцают, ветерок прохладный. Если бы не вонь от этого несчастного старика, лучшего бы и желать невозможно. Не находите?

- Нет, - мотнул головой Будищев и добавил вычитанную где-то фразу: - Труп врага всегда пахнет хорошо. [5]

- Да вы философ, - засмеялся штабс-капитан. – Скажите, Дмитрий Николаевич, а не приходило ли вам в голову, что эти текинцы, или как вы их называете духи, в сущности, борются за свободу своей страны? Да-да, а мы с вами не более чем колонизаторы.

- Бремя белых – нести свет цивилизации, - зевнул в ответ кондуктор.

- А может к черту такую цивилизацию, если ее надо насаждать штыками и картечью? К тому же, помяните мое слово, весь прогресс ограничится становым приставом и кабаком!

- А бордель будет? – заинтересовано спросил Будищев. – Если да, то все нормально.

- Нет, с вами решительно нельзя говорить ни о чем серьезном, - поморщился Слуцкий. – Вы непременно все сведете либо к похабщине, либо к чему похуже.

- А если серьезно, господин штабс-капитан, - грубо прервал его Дмитрий, - то подберите сопли и припомните того джигита, которого ваши «защитники отечества» давеча убили и ограбили. Мы его еще камнями закидали. Да, кабак, да городовой, да чиновник-взяточник. Но вот грабить, убивать и продавать в рабство ваши «патриоты» точно не смогут. По крайней мере, пока снова не станут независимыми.

- О чем вы? – удивился немного сконфуженный офицер, не ожидавший от грубоватого и не слишком хорошо образованного моряка такой отповеди.

Однако не склонный к пустопорожней рефлексии Будищев не стал ему отвечать, а поплотнее запахнулся в свой ватный халат и попытался заснуть.

[1] Анчихрист – антихрист на кубанском диалекте.

[2] Hinterhalt– засада (нем.)

[3] Линнемановские лопаты. – Предшественницы современных малых саперных лопаток.

[4] Полусолдат – Д.Давыдов.

[5] Труп врага всегда хорошо пахнет. – Вольтер «Опыт об обычаях и духе народов»

Глава 9

«Гарнизонная стоянка». Только офицер много лет прослуживший в армии может понимать сколько безнадежной тоски в этой фразе. Приличного общества нет, дам, хотя бы и неприличных, тоже. Все книги зачитаны до дыр, а газеты приходят с таким опозданием, что сведения о криминальных происшествиях во время святочных гуляний становятся известны посреди июльской жары. Что может быть хуже этого? Разве что гарнизонная стоянка в Закаспийском крае. Умножьте все вышеперечисленное на три, и вы получите хоть какое-то представление о жизни в Бами.

Жара. Скука. Из развлечений лишь редкие вечера в офицерском собрании, да рассказы о стычках с воинственными туземцами. Последних, впрочем, тоже приструнили. Так что известия о нападениях на транспорты и отдаленные посты не приходили уже целую неделю.

И вдруг, как гром среди ясного неба, грянуло: - Едет!

- Как? Уже? Слава тебе Господи! – раздавалось со всех сторон, и сонная апатия мгновенно сменилась лихорадочным возбуждением.

- Да кто едет то? - спросит непонятливый, и ответом ему будет гордое имя, - Скобелев!

Да, Белый генерал, наконец-то закончил инспектировать линии снабжения и теперь возвращался к своей заскучавшей в диких песках армии.

Не успели нарочные принести эту весть, как только что сонный русский лагерь превратился в разворошенный палкой муравейник. Все куда-то бежали, всем сразу же нашлось дело. Военные приводили в порядок амуницию, интенданты документацию, маркитанты и те постарались прибраться у своих лавок и спрятать подальше залежалый и некачественный товар.

Не остался в стороне от всеобщего возбуждения и госпиталь. Хотя при докторе Студитском там и без того царили чистота и порядок, но все же у больных поменяли белье, а в кибитках лишний раз прибрались и проветрили. На первый взгляд все выглядело если не идеально, то максимально близко к этому, а стало быть, начальник госпиталя мог облегченно вздохнуть и присесть.

- Добрый день, Владимир Андреевич, - поприветствовал его непонятно откуда взявшийся Будищев.

- Добрый, Дмитрий Николаевич, - устало отозвался врач. – Вы к нам какими судьбами?

- Да вот, зашел моего обормота проведать.

- Кого, простите? Ах, вы, верно, про денщика. Шматов кажется?

- Да-да, про него родимого. Как он?

- Как сказать. Раны все еще не хороши, но уже заживают.

- Да разве же это раны? Так царапины.

- Если бы сразу обработали, были бы царапины. Удивляюсь вам, Будищев. Вы вроде бы человек не глупый и нельзя сказать, чтобы безграмотный. Неужели у вас не нашлось никакого антисептика?

- Нашлось, - пожал плечами кондуктор. – Спирт.

- И что же вам помешало?

- Ничего не помешало. Взял и вылакал, подлец.

- Выпил, что ли?

- Ага. Решил изнутри обработать.

- Понятно. Что тут скажешь, бывает. Ладно, парень он у вас, слава богу, здоровый, крепкий, но на будущее заведите что-то более действенное и менее пригодное к употреблению внутрь. Да хоть настойку йода!

- Вы полагаете, если бы он выпил йод, было бы лучше? – ухмыльнулся Дмитрий.

- А что мог?

- Да как два пальца… об песок.

- Однако! Ну что же поделаешь в таком случае. Будем лечить, тем более что мадемуазель Штиглиц окружила вашего денщика такой заботой, что лучшего и желать нельзя.

- Вот как?

- Говоря по чести, я поначалу и сам удивился. Но потом Люсия Александровна поведала мне о его поведении во время крушения поезда и прочих обстоятельствах, так что…

- Ладно, доктор, если вы не против, я проведаю этого засранца, да побегу дальше. Дел невпроворот.

- Вы поэтому такой нарядный? – иронически изогнул бровь Студитский.

- Что, нравится? – улыбнулся в ответ Будищев, одетый, против обыкновения, в тщательно вычищенный мундир и сапоги, а чехол на кепи просто пугал своей первозданной белизной.

- Очень! Если бы мы не ожидали приезда Михаила Дмитриевича, я бы подумал, что вы собрались свататься к одной из моих подопечных.

- Божесбавь! – засмеялся в ответ Дмитрий и пошел к знакомой кибитке.

Внутри импровизированной больничной палаты было чисто и по утреннему времени почти прохладно. Немного похудевший Шматов лежал на деревянной кровати, накрытый вместо одеяла простыней. Завидев товарища, он широко распахнул глаза, и сделал попытку приподняться, но тот его остановил.

- Ну как ты?

- Живой покуда, - с постным видом отозвался Федор.

- И кто тебе виноват?

- Простите, Митрий Николаевич. Видать, наказал меня бог за грехи. Верите ли, спасу нет, как захотелось этого самого, как его… антистрессу, вот.

- Тьфу, блин! Тебе что, кто-то запрещал? Промыл бы раны, а после того лакай во все три горла пока обратно не польется…

- Не ругайтесь. Я может, вот-вот богу душу отдам…

- Это вряд ли, - покачал головой Будищев. – Доктор сказал, что ногу тебе оттяпает и тогда будешь жить… наверное.

- Как это, ногу оттяпает? – выпучил глаза Шматов.

- По самые яйца, - охотно пояснил кондуктор, - а может и вместе с ними. Потому как таким бестолковым лучше не плодиться!

- Да как же это! – резко понялся на кровати Шматов. – Я не согласный без ноги, а особливо без этого… я лучше сбегу!

- Гляди-ка, ожил!

- Чего?!

- Ничего-ничего, лежи. Скоро за тобой придут.

- Шуткуешь? - сообразил, наконец, Шматов от волнения переставший выкать. – Вот злой ты человек, Граф!

- Ну, раз тебе голову до сих пор не отбил, значит добрый!

- Напугал, проклятый, - продолжал бурчать Федя, опускаясь на свое ложе. – А я и поверил…

- Другой раз головой будешь думать, паразит. А то пристроился тут в госпитале. Тепло, светло и мухи не кусают.

- Кусают, - печально вздохнул парень. – А еще скучно, даже поговорить не с кем. Карим, ну тот парнишка, что мы в плен взяли по-русски ни бельмеса. Санитар разве зайдет, или госпожа Штиглиц.

- Проведывает, значит?

- Ага. Добрая барышня. Письмо помогла мне написать для Аннушки.

- Письмо? – удивился Дмитрий.

- Ну да. Почта-то работает. Чего же не написать, коли есть кому?

- Вот же, - чертыхнулся про себя Будищев, которому и в голову не пришло написать Гесе или Стеше хоть строчку.

- Не беспокойся, - поспешил успокоить его Шматов. – Я просил отписать, что ты, дескать, службой сильно занят, но просил всем кланяться. И госпоже Берг, и Степаниде Филипповне, и Сёмке.

- Спасибо, - досадливо буркнул Дмитрий.

- Так не за что, - развел руками Федя.

- А где твой сосед? – поспешил перевести разговор на другую тему Будищев.

- Карим-то? Да кто его знает, - пожал плечами денщик. – Небось, опять пошел за сестрами милосердия следом ходить.

- В смысле?

- А без смысла! Ходит за барышнями ровно телок, только глаза злые, как у волчонка.

- А они что?

- Да ничего. Госпожа Штиглиц жалеет его, а Сутолмина, бывает, подшучивает над мальцом. Он когда поймет, ажно зубами скрипит, а она хохочет… дурочка.

В этот момент в кибитку вошел фельдшер в чистом переднике поверх формы и почтительно обратился к Будищеву.

- Прошу прощения, господин морской подпрапорщик, только вашему денщику пора делать перевязку.

- Я уже ухожу, - кивнул Дмитрий, затем вытащил из кармана несколько монет и, не считая, протянул солдату: - Он мне не только денщик, так что заботься о нем хорошенько!

- И охота деньги тратить, - пробурчал при виде такого расточительства экономный Федор.

- Ой вэй, - всплеснул руками фельдшер, - можно подумать, что он из Бердичева, а не я. Большое спасибо, господин морской подпрапорщик, мы и так ухаживали за вашим другом, как за родной мамой, а теперь и вовсе будем носить на руках!

- Так ты из Бердичева? – заинтересовался Будищев.

- Конечно! А вы там бывали?

- Случалось. Поганый городишко.

- Оно так, - вздохнул солдат. – Но только там моя родина и я что угодно отдал бы, чтобы хоть одним глазком увидеть его грязные улочки. Услышать родных людей: маму, сестренку, живших по соседству тетю Риву с ее ребятишками, которые наверняка уже совсем большие, дядю Изю с его ревматизмом и даже поляка Яцека, с которым мы постоянно дрались…

- За тетю Риву не скажу, а улочки там по-прежнему грязные, - усмехнулся Будищев. – Как тебя зовут, служивый?

- Марк, ваше благородие.

- Я не «благородие».

- Так будете!

- Твои слова бы, да богу в уши, Марк…

- Барнес, господин морской подпрапорщик.

- Как ты сказал?

- Марк Барнес, ваше благородие.

- Охренеть! Так вот ты какой… северный олень!

- Что, простите?

- Ничего. Делай перевязку.

- Слушаюсь, - растерянно отозвался в след уходящему Будищеву фельдшер. Потом повернулся к ничего не понимающему Феде и спросил: - Что это с ним?

- Да кто его знает, - пожал плечами Шматов, всем видом показывая, что барин он и есть барин.

Как не готовились к приезду Скобелева, но появился он все же внезапно. Вроде только что просигналили с вышки, что видят генеральскую кавалькаду, как она вихрем промчалась по кривым улочкам Бами, подняв при этом тучи пыли. Первым делом Михаил Дмитриевич посетил церковь, но полностью стоять службу не стал, а, получив отпуст от батюшки, направился в госпиталь. Найдя его в полном порядке, он тепло поприветствовал Студитского, приложился к ручкам сестер милосердия, едва не доведя этим мадемуазель Сутолмину до обморока, и проведал юного Карима, оказавшегося таким важным заложником.

Закончив дела в госпитале, генерал в сопровождении свиты отправился в штаб, где его с трепетом ожидало все местное начальство. Впрочем, находившийся в добром расположении духа Скобелев выслушал их доклады вполне благожелательно, и разносить, против обыкновения, никого не стал. Во всяком случае, пока. Вообще, Михаил Дмитриевич был одинаково скор на расправу и щедр на награды. Бывало даже, что он, не разобравшись хорошенько, наказывал не тех, кого следовало, а потом гордость не позволяла ему признать ошибку. Впрочем, подчиненные никогда на него не обижались, ибо стоило проявить должное усердие и храбрость, как за взысканием следовала заслуженная награда.

Вдобавок ко всему вместе со Скобелевым прибыла почта, а в ней, помимо всего прочего, императорский рескрипт о награждении отличившихся во время ставшей уже знаменитой рекогносцировки Денгиль-тепе. Каковы будут эти награды, доподлинно никто не знал, но слухи ходили самые разнообразные, так что теперь все заинтересованные лица с нетерпением ожидали оглашения царской воли. И государь не поскупился…

Помимо монаршего благоволения на верные войска пролился дождь наград. Особенно щедро наградили артиллеристов. Полковник Вержбицкий стал георгиевским кавалером, капитан Полковников получил орден святого Владимира с мечами и бантом. Не забыли и моряков, лейтенант Шеман получил разрешение добавить мечи к имевшемуся у него ордену святой Анны, а гардемарин Майер неожиданно стал кавалером знака отличия военного ордена. Фамилии Будищева в списках награжденных не было…

Впрочем, совсем без монаршей милости он не остался. Уже поздним вечером, когда поток посетителей к Белому генералу иссяк, выглянувший из штабной кибитки адъютант поманил изрядно заскучавшего и проголодавшегося кондуктора.

Изнутри штабная кибитка освещалась двумя пятилинейными керосиновыми лампами, одна из которых висела под потолком, а вторая стояла на походном столе. В углу стояли два кресла, на одном из которых сидел вымотанный за день Вержбицкий, а расхаживающий по кибитке Скобелев в полголоса что-то ему рассказывал. Престарелый полковник честно пытался слушать своего командующего, но у него плохо получалось. Тем более что в это время два благообразных денщика накрывали для них ужин, уставляя стол умопомрачительно пахнущими блюдами и закусками.

- Кажется, вы меня совсем не слышите? – усмехнулся генерал, заметив это.

Несмотря на долгую дорогу, проделанную в седле, на его лице не было и тени усталости. Напротив, Михаил Дмитриевич выглядел собранным и энергичным.

- Не ругайте старика, - развел руками Вержбицкий. – Умотался…

- Полноте, Антон Игнатьевич, - усмехнулся Скобелев, - уж поругать-то я найду кого и без вас.

Договорив, он резко развернулся на каблуках в сторону только что вошедшего моряка и грозно нахмурил брови.

- Ваше превосходительство, кондуктор Будищев по вашему приказанию прибыл!

- Вижу что прибыли, - хмыкнул командующий. – Только не знаю, что с вами делать!

На языке Дмитрия, не знавшего что ему ожидать, так и вертелось «понять и простить», но невероятным усилием воли он смог удержаться от ерничанья и продолжал стоять перед генералом навытяжку, всем своим видом демонстрируя усердие и непоколебимость.

- Вы должны были вместе со своим взводом усиливать пост на Бендесенском перевале, а сами вместо того изволили шляться с охотниками.

Лицо Будищева в ответ на эту претензию осталось бесстрастным. Во-первых, такое нарушение на отдаленных постах не считалось чем-то выходящим из ряда, а во-вторых, во время этих поисков было уничтожено несколько партий текинцев, а победителей, как известно, не судят.

- Во время последнего дела, вы и ваша команда оставила вверенный ее попечению транспорт и вместо того, чтобы охранять его, погнались за текинцами, убившими местного джигита, - продолжал Скобелев, внимательно наблюдая за выражением лица Дмитрия. – Правда, тут больше «заслуга» капитана Слуцкого, но, уверен, что и без вас не обошлось.

- Так точно! – гаркнул Будищев, не выдержав совсем уж несправедливого наезда начальства.

- Что, так точно? – удивился генерал.

- Не обошлось, ваше превосходительство, - уже более спокойным тоном отвечал кондуктор. – Нужно было кое-что проверить.

- И что же? – не предвещавшим ничего доброго голосом поинтересовался Скобелев.

В ответ Дмитрий сунул руку в карман и, вытащив на свет какой-то сверток, высыпал его содержимое на генеральский стол. К изумлению присутствующих, в нем оказались обычные бердановские патроны – точно такие же, как в сумках любого пехотинца.

- Как прикажете это понимать? – раздувая ноздри от гнева, спросил командующий.

- Эти патроны, ваше превосходительство, я нашел у перебитых нами текинцев, во время крайнего дела.

- Послушайте, кондуктор, - едва сдерживая себя, процедил генерал, - если вы хотите поведать мне, о том что масса текинцев вооружена нашими винтовками, ставшими их трофеями после неудач прошлогодней экспедиции, я прекрасно осведомлен и без вас!

- Эти патроны не могли быть захвачены во время экспедиции генерала Ломакина, - почтительно, но твердо возразил Будищев. – Они изготовлены в этом году и только что доставлены в Закаспийский край.

- Что?!!

- Посмотрите на маркировку.

Некоторое время Михаил Дмитриевич яростно смотрел на наглого моряка, как будто хотел прожечь в нем дыру, но встретившись с не менее упрямым взглядом, нервно дернул плечом и протянул руку к все еще лежащим на столе огнеприпасам. Причем, сделал это так резко, что большая часть их раскатилась в разные стороны и попадала на земляной пол.

- А ведь верно, - озадаченно хмыкнул он, разглядев на донце гильзы цифры 80. – Может, в этом году захватили?

- Может, - не стал спорить Будищев, - вот только я уже у третьей банды нахожу новенькие патроны. Даже латунь не успела потемнеть.

- Разгромов наших транспортов давно не случалось, - поспешил вмешаться, заметивший что генеральский гнев миновал, Вержбицкий. – Разве что с убитого часового могли снять, или посыльного казака.

- Нет, ваше высокоблагородие, больно много патронов, для того чтобы с одного часового снять. Ладно, внутри шайки поделились, но чтобы с тремя другими…

- Полковник, распорядитесь провести следствие, - решительно приказал Скобелев, прекращая дискуссию.

- Слушаюсь!

- Теперь с вами, господин изобретатель. Как выяснилось, у вас немало доброжелателей и заступников в Петербурге. Один из них, небезызвестный господин Путилов, любезно переслал мне копию именного указа о награждении вас орденом святого равноапостольного Владимира четвертого класса. Как сказано в указе – «за изобретение беспроволочного телеграфа и прочую деятельность, послужившую к вящей славе Отечества».

- Ох… - удивился Дмитрий, но затем пришел в себя и внезапно охрипшим голосом ответил по уставу: - Покорно благодарю, ваше превосходительство!

- Меня не за что, - ухмыльнулся в густые бакенбарды генерал. – Это награждение произошло, когда вы уже находились в Закаспийском крае, и породило некоторые, скажем так, обстоятельства.

Договорив, Скобелев пытливо и даже с какой-то лукавой смешинкой в глазах посмотрел на растерянного кондуктора, как будто ожидая от него чего-то необычного.

- Простите, но я вас не понимаю, - искренне признался тот.

- Да что же тут непонятного, - не выдержал Вержбицкий, с тоской поглядывавший на уже накрытый стол. – Ты теперь дворянин и офицер!

- Как?!

- В Российской империи, - наставительным тоном начал объяснять полковник, неожиданно для себя перешедший с моряком на «вы», - есть два ордена, любая степень которых, возводит кавалера в потомственное дворянство. Святого Георгия и Святого Владимира. Жаль, конечно, орден ваш без мечей, однако же, как ни крути, вы – дворянин и кавалер, а посему можете быть произведены в офицеры. Радуйтесь, кондуктор, вы стали человеком!

- Человеком? – нахмурившись переспросил Будищев.

- Конечно!

- К копии указа приложен приказ по морскому ведомству временного управляющего вице-адмирала Пещурова о допуске кондуктора Будищева к экзамену на чин гардемарина, - добавил улыбающийся Скобелев. – Жаль только сдавать его тут негде. Разве что оставите свою батарею и вернетесь на флотилию…

- Никак нет, ваше превосходительство, - мотнул головой свежеиспеченный «кавалер». – Я пулеметы не брошу.

- А вот за это хвалю! – по-своему истолковал отказ Дмитрия генерал. – Тогда сделаем так. Я как главнокомандующий имею право произвести унтера в обер-офицерский чин. В правду сказать, правом этим со времен Отечественной войны никто не пользовался, но тут – дело верное. Как ни как, кавалер и бантист. Это производство государь утвердит. Приказ будет готов завтра с утра, а пока поздравляю вас офицером, господин прапорщик!

С этими словами, Скобелев протянул Будищеву руку, как бы показывая, что они теперь ровня. Почтительно пожавший ее Дмитрий не без удивления отметил, что генеральская ладонь оказалась мозолистой и крепкой, а рукопожатие получилось по-настоящему мужским, а не как обычно, когда начальник снисходительно протягивал подчиненному три вялых пальца.

- За такое грех не выпить, - подал голос поднявшийся со своего кресла полковник.

- И то верно, - охотно согласился генерал. – Шампанского, правда, нет, но кахетинское весьма недурно…

- Если можно водки, - охрипшим голосом попросил новоиспеченный офицер, отчего-то поморщившийся, когда услышал про «кахетинское».

Денщик уловив пожелание господ с видом заправского метрдотеля разлил прозрачную жидкость из графинчика по серебряным стопкам, после чего те дружно чокнулись и выпили по-гвардейски, не закусывая.

- Отдельная благодарность, - доверительно склонившись к Будищеву продолжил Михаил Дмитриевич, - за пленного мальчишку. Ваше благородство разом уменьшило текинское войско на несколько тысяч человек, так как его родственники согласились держать нейтралитет. Я во всех подробностях написал об этих обстоятельствах его величеству, так что можете ожидать награду и за это.

- За богом молитва, а за царем служба не пропадают, - вставил с усмешкой Вержбицкий.

- Что скажете об этом молодце? – поинтересовался Скобелев, когда новоиспеченный прапорщик вышел из кибитки, и они с начальником артиллерии смогли, наконец, поужинать.

- Странный молодой человек, - пожал плечами умудренный жизнью полковник, поддевая кусок жаркого вилкой.

- Чем же?

- Да как вам сказать, ваше превосходительство. Не трус, но в пекло дуриком, как это часто бывает с господами-офицерами, не полезет. Осторожен и ничуть этого не стыдится, однако если угодит в передрягу, то дерется отчаянно, а уж стреляет и вовсе так, будто ему черт ворожит. Еще очень внимателен разным к мелочам. Взять хоть эти патроны, будь они неладны! Никто ведь не приметил, а он углядел. При всем при этом еще и хитер, как десять маркитантов. Они, кстати, уже на него жаловались.

- Даже так?

- Случалось, - скупо усмехнулся Вержбицкий.

- И говорит странно, - припомнил Скобелев. – «Крайнее дело»…

- Точно. С его легкой руки теперь все охотники говорят не «последнее», а «крайнее».

- Но почему?

- Даже не знаю, Михаил Дмитриевич. Вроде как примета плохая.

- Стало быть, суеверен?

- В том то и дело, что нет.

- И впрямь, странно. Ладно, поживем – увидим. Впереди поход, а вояка он знатный и офицер из него получится толковый.

Выйдя от командующего, Дмитрий с трудом перевел дух. За время ожидания он успел изрядно проголодаться, а поднесенная генералом теплая водка, оказавшись в желудке, настоятельно рекомендовала закусить и … выпить еще! Делать было нечего и новоиспеченный прапорщик отправился к маркитанту.

После того как Шматов угодил в госпиталь, быт его пришел в полное расстройство. Денщика, или как говорили на флоте вестового, ему как унтеру не полагалось. Поэтому готовить и следить за платьем теперь приходилось самому, на что категорически не хватало времени. Хорошо хоть в Бами вернулся Майер и его верный Абабков за скромное вознаграждение привел в порядок мундир к приезду Скобелева.

- Чего изволите? – скривился как от зубной боли при виде Будищева торговец, совсем недавно имевший неосторожность пожаловаться начальнику гарнизона на бравого моряка.

Конфликт, в сущности, был пустяковым. Карапет Арутюнов, так звали незадачливого коммерсанта, случайно продал кондуктору бутылку уксуса, по недоразумению назвав оную кахетинским вином. Дмитрий хотя и не был большим знатоком вин вообще, и кавказских в частности, все же сумел по достоинству оценить вкус и букет, после чего вылил столь изысканный напиток в глотку маркитанта, а в качестве штрафа забрал из лавки две бутылки водки. Казалось бы, зачем поднимать шум? Увы, унтер-офицерские погоны Будищева ввели в заблуждение несчастного торговца, и он пошел искать правду к начальнику гарнизона. На его несчастье, Вержбицкий в тот день отлучился и жалобу принял замещавший его полковник Арцышевский, славящийся своей свирепостью к жульничающим маркитантам. В общем, дело кончилось тем, что Будищева попросили более не шалить, а Арутюнова выпороли.

- Как здоровье? – участливо поинтересовался Дмитрий, у пошедшего пятнами торговца.

- Спасибо, хорошо, - прошипел тот.

- Что-то ты бледный, давай, может, присядем?

- Мэст нэт! – с явным удовольствием в голосе процедил маркитант, ни разу не садившийся со времени экзекуции, и даже спавший исключительно на животе.

- Будищев, это вы? – неожиданно позвал моряка сидевший в компании артиллеристов прапорщик Панпушко. – Идите к нам!

- Почту за честь, - охотно согласился тот.

Большинство из присутствующих офицеров хорошо знали Дмитрия, а потому возражений с их стороны не последовало. Напротив, они дружно сдвинулись, освободив боевому товарищу место. Еще через секунду перед ним оказалась глиняная тарелка с немудреной закуской и сделанный из бутылки стакан.

- Выпьете? – поинтересовался поручик Хомиченко, бывший старшим за их столом.

- Запросто, - кивнул Будищев. – Тем более есть за что.

- О, у вас повод! И какой же, позвольте полюбопытствовать?

- Я только что был в штабе и получил известие, что уже почти два месяца являюсь кавалером ордена святого Владимира.

- Каково! Да точно ли это?

- Не знаю, но вряд ли бы Скобелев стал так шутить.

- Вы были у его превосходительства?!

- Ага. И он произвел меня в прапорщики. Завтра будет приказ. Давайте и в правду выпьем что ли?

- Погодите, Дмитрий Николаевич! – решительно возразил Хомиченко. – Нет, мы, разумеется, выпьем, но сделать это надобно с выполнением всех положенных ритуалов. Господа у кого есть звездочки?

- Возьмите мои, - со смехом заявил Панпушко и, скинув сюртук, быстро выковырнул звезду из погона, после чего бросил ее в стакан Будищева. – Теперь выпей до дна и представься нам уже как офицер!

- Смелее! – поддержали его остальные.

Дмитрий в ответ пожал плечами, затем, взяв двумя пальцами довольно-таки немаленькую чарку, одним махом опрокинул в рот вторую за сегодняшний вечер порцию водки натощак.

- Господа, - заявил он немного заплетающимся языком, - позвольте представиться вам по поводу получения, ик, чина. Ура!

- Нашего полку прибыло, господа, - поддержал его Хомиченко. – Ура!

- Ура! Ура! – закричали присутствующие и принялись чокаться и поздравлять своего товарища.

Пока они обнимались и выпивали, у ним подошли несколько казачьих офицеров в форме Таманского полка.

- Я смотрю тут весело! – насмешливо сказал один из них – молодой хорунжий с неприятным выражением лица.

- Празднуем производство в офицеры, - пояснил ему подпоручик Артамонов, недавно прибывший с Кавказа и не знавший еще толком местных обстоятельств.

- О, повод более чем достойный, господа артиллеристы! Не могу не присоединиться к поздравлениям…

- И вам, добрый вечер, господин Бриллинг, - скривился в усмешке Будищев. – Хотите со мной выпить?

- Вы?! – округлил глаза офицер, сообразивший, кого именно он только что поздравил, но потом собрался и с вызовом в голосе ответил: – А почему бы и нет!

- Тогда, добро пожаловать, - ухмыльнулся Дмитрий и, развернувшись в сторону маркитанта крикнул: - Эй, Карапетка! Подай водки и закуски господам офицерам. Да снаряди кого-нибудь в лагерь, позвать моряков. А то они обидятся, чего доброго, что все пропустили.

Глава 10

Шаловливый солнечный зайчик проскользнул сквозь прореху на парусиновом пологе и остановился на лице мирно спящего Будищева. Не желая просыпаться, новоиспеченный прапорщик попытался прикрыться рукой, но несносное порождение солнца продолжало экзекуцию, настырно проникая сквозь пальцы. Оставался только один выход – перевернуться на другой бок, что наш герой и сделал, но… счастье окончательно отвернулось от него и молодое красивое тело сверзилось с походной койки на покрытый кошмами земляной пол.

- Твою же мать! – простонал он.

- Дмитрий Николаевич, вы проснумшись? – раздался совсем рядом омерзительно трезвый голос Абабкова.

- Вроде того, - пробурчал Дмитрий, присаживаясь на кровать.

- Тады извольте умываться и завтракать!

- Ну его, - малодушно попытался отказаться офицер, но строгий вестовой мгновенно пресек ослабление дисциплины.

- Никак не можно-с! А ежели вам дурственно, так похмелитесь и вся недолга.

- Похмелиться? – переспросил Будищев, попытавшись сфокусировать взгляд на матросе.

- Конечно! – убежденно ответил тот.

- А есть? – в глазах прапорщика загорелась надежда.

- А как же-с, - жестокосердно ухмыльнулся Абабков. – На столе у прочих господ-офицеров стоит. Только чтобы туда пройти, прежде надобно умыться и в порядок себя привести. Ить ваше благородие теперича не кондуктор какой-нибудь. Понимать надо!

- А что они уже встали?

- Давно уж, - пожал плечами матрос. – Их благородия господа Майер и Шеман уже чай пьют. Вы бы поторопились, а то у них все кончится.

- Ладно, - сдался Дмитрий, - давай умываться.

Ведро холодной воды вылитое на неразумную голову вернуло ей способность соображать, а телу двигаться. Закончив с умыванием, Будищев надел чистую рубашку и, накинув сверху мундир, решил, что он готов явить себя миру.

- Доброе утро, - иронически поприветствовал его сидящий за столом Шеман.

Надо сказать, что хотя командир морской батареи был по происхождению финном, выпить мог ничуть не меньше любого русского, что с успехом вчера продемонстрировал. Но при всем при этом, он никогда не страдал похмельем, чем приводил своих православных товарищей в совершенно искреннее недоумение. Находившийся рядом с ним Сашка Майер, даром что был немцем, такой счастливой способностью не обладал, но, судя по всему, успел подлечиться и встретил товарища довольной улыбкой.

- Здравия желаю, - буркнул в ответ Будищев.

- Не угодно ли чаю?

- Чай не водка – много не выпьешь! – отрезал прапорщик, вызвав радостный смешок у гардемарина.

- Справедливое суждение, - согласился с ним лейтенант, - но все же до адмиральского часа еще далеко, так что попрошу чрезмерно не налегать.

Договорив, он кивнул своему вестовому и тот немедля наполнил стоящие перед молодыми офицерами чарки.

- А вы, Николай Николаевич?

- Воздержусь.

- Ну тогда, не пьянства для, но здоровья ради! – провозгласил Дмитрий и, чокнувшись с Майером, опрокинул в себя стопку.

Хлебное вино мгновенно впиталось в стенки желудка, как вода в иссушенную долгим зноем землю, но жизнь сразу же заиграла свежими красками, кровь быстрее побежала по жилам, а воздух из сухого и затхлого тут же стал свежим и прохладным. С таким самочувствием грех было не позавтракать и Будищев, с удовольствием взялся за немудреную закуску. Стол был, вправду сказать, небогат, но лепешки еще горячими, овечий сыр мягким, а жизнь прекрасной.

- Неугодно ли чаю? – еще раз предложил Шеман.

- С удовольствием, - не стал на сей раз отказываться Будищев.

- А может еще…? – вопросительно изогнул бровь гардемарин, но к его удивлению, приятель отказался.

- Не так быстро, Саша. Дел много.

- Да какие же у тебя могут быть дела?

- Ну мало ли… кстати, что-то я не помню, когда Бриллинг с нашей вечеринки ушел?

- Может быть, ты еще не помнишь, как пил с ним на брудершафт?

- Что?!

- Было-было, - с легкой усмешкой подтвердил лейтенант. – Вы ему постоянно подливали, потом стали демонстрировать стрельбу по бутылкам, потом кинулись его обнимать, так что мы боялись, что вы его задушите…

- Вы сейчас серьезно? – недоверчиво переспросил Дмитрий, в памяти которого сохранилась только стрельба и растерянное лицо хорунжего.

- Ну да, - радостно, будто сообщая о награждении или производстве в следующий чин, воскликнул Майер. – Ты потом предложил тост за содружество родов войск и после этого я Бриллинга тоже не видел.

- После этого он поспешил ретироваться, - с непроницаемым лицом заметил Шеман.

- Полагаете, его смутила моя стрельба? – повернулся к командиру Будищев.

- Скорее, то, что вы стали кавалером ордена святого Владимира.

- И что в этом такого?

- Для вас, может и ничего, а для людей сведущих очень много. Вам известно, что в Российской империи у награждений существует строгая очередность?

- Что-то слышал.

- Что-то?! – сарказм в голосе лейтенанта стал настолько явным, что его услышал даже пьяненький Сашка Майер, не говоря уж о начавшем трезветь Будищеве. – Так вот, да будет вам известно, что прежде всего награждают орденами святого Станислава и святой Анны третьей и второго класса, а только потом очередь доходит до «Владимира». Бывало, конечно, что награждения перепрыгивали через какую-то ступень, но никак не через пять кряду! Да еще и лицу, не в обиду будь сказано, не имеющему никакого чина!

- Полно вам Николай Николаевич, - вяло возразил гардемарин. – Государь волен жаловать ордена в любом порядке, на то он и государь. А то ведь род графов Блудовых того и гляди пресечется…

- А это тут при чем?! – недобро сверкнул глазами Будищев.

- Прости друг, - тут же пошел на попятный Майер. – Но ведь всем известно твое происхождение и сложные отношения с родственниками.

- Не со всеми, - задумался про себя прапорщик, вспомнив графиню Антонину Дмитриевну, относившуюся к нему с искренней привязанностью и все еще имевшую немалый вес при дворе.

- В другое время, - продолжал тем временем Шеман, - Бриллинг не обратил бы на эти обстоятельства никакого внимания, тем паче, что на дуэли нет надобности отбивать горлышки у бутылок, достаточно просто попасть в грудь противнику, а уж это он сумеет. Но сейчас ему надо заслужить возвращение в гвардию, и посему скандалы, как с вами, так и с вашими покровителями при дворе, совершенно излишни.

- При малом дворе, - хихикнул гардемарин.

- При каком? – не понял Дмитрий.

- При том, которым безраздельно правит Светлейшая княгиня Юрьевская, - пояснил лейтенант, бросив на Майера недовольный взгляд. – Вы, кажется, какие-то гальванические игрушки делали для ее старшего сына?

- Пока еще княгиня, - заговорщически подмигивая, шепнул Сашка, сделав акцент на слове «пока».

- А вот это уже не наше с вами дело! – строго прервал подчиненного Шеман. – Кроме того, считаю своим долгом напомнить, что вокруг война и мы с вами, господа, в походе. И если кто-то наивно полагает, что у него нет служебных обязанностей, то я берусь разубедить его в этом пагубном заблуждении! Всем ясно?

- Так точно! – подскочив, четко ответил командиру Будищев, пока Майер честно попытался изобразить раскаяние на лице, но так и не преуспел.

- Полно, Дмитрий Николаевич, - смягчился лейтенант. – Я весьма рад и вашему производству, и кавалерству. Более того, я уверен, что вы как никто заслужили эти награды, но по-приятельски хочу предостеречь на будущее. У вас есть не только друзья, но и враги, а теперь к недоброжелателям добавятся еще и завистники. Будьте осторожнее.

- Благодарю за совет, - кивнул прапорщик.

- А еще поберегитесь Бриллинга, - добавил вполголоса Шеман, наклонившись к нему. – Я встречал людей такого сорта. Если он не сможет действовать открыто, то непременно что-нибудь предпримет исподтишка.

Считается что доля обер-офицера не в пример легче и приятнее унтерской. Во всяком случае, раньше Дмитрий именно так и думал, но действительность, как водится, оказалась куда более прозаичной. «Благородием» его величали и раньше, а вот обязанностей меньше не стало. Дело в том, что митральезы системы Барановского-Будищева имели достаточно сложные и капризные механизмы. И во всем Закаспийском крае, а может быть и во всей России, никто не разбирался в них лучше своего изобретателя. Более того, никто толком не знал, как их применять на поле боя, хотя о последнем мало кто догадывался.

В общем, когда батарея снова собралась вместе в Бами, выяснилось, что личный состав и в особенности унтера следили за пулеметами весьма условно, чистка проводилась без должного энтузиазма и вообще расчеты, оказавшиеся вдалеке от своего «любимого кондуктора» нюх потеряли. Сложившаяся ситуация была сочтена совершенно нетерпимой и новоиспеченный прапорщик, рыкая аки лютая тигра, взялся за ее исправление. Ежедневная чистка, смазка, и последующая проверка стали обязательным ритуалом. За ними следовали индивидуальные занятия с наводчиками, потом стрельбы, после них тактические занятия, затем… наступала ночь, и все валились с ног от усталости, чтобы утром снова взяться за дело.

Особенно доставалось «тачаночникам». Никто доподлинно не знал, где и как Будищеву удалось раздобыть пару рессорных пролеток, но именно на них он установил две картечницы на треногах. Таким образом, получились две высокомобильные огневые точки, вполне могущие следовать в походе и бою за кавалерией и в случае надобности поддержать их атаку или наоборот, отразить внезапное нападение. Происхождение названия - «тачанка» тоже было неясным, но оно, неожиданно всем понравилось и скоро вошло в обиход, точно так же как и понятный даже самому неграмотному солдату термин «пулемет» стал вытеснять тяжеловесную заморскую «митральезу». После недолгих тренировок, Будищев продемонстрировал их работу Скобелеву.

Обычно Белый генерал передвигался окруженный лишь маленькой свитой, состоявшей из пары ординарцев, однако на испытания неожиданно заявился вместе со всем штабом. Более того, среди штаб-офицерских мундиров, увешанных орденами и аксельбантами, мелькало два женских платья. Как оказалось, обе сестры милосердия сочли возможным украсить своим присутствием предстоящее действо. Причем, дамы к удивлению Дмитрия были верхом на двух ладных кобылках местной породы. Впрочем, разглядывать наряды и выезд барышень у него не было времени…

- Начинайте! – махнул рукой Михаил Дмитриевич.

- Трогай, - велел вознице прапорщик, и тот послушно взмахнул кнутом.

Увлекаемая четверкой лошадей, запряженных по-тавричански [3], пролетка вихрем вылетела на невысокий пригорок и не успела она еще толком остановиться, как с нее хлестко ударила короткая очередь. Горсть тяжелых свинцовых пуль, угодив в мишени, буквально распотрошила их, а тачанка уже мчалась дальше к новой цели. Лихой возница по пути несколько раз разворачивал свой экипаж, демонстрируя маневренность, да так что Будищев едва не вылетел на одном из особенно крутых пируэтов. Ускорял и замедлял бег запряжки, показывая слаженность работы коней, потом резко останавливался, и в очередную мишень летела новая порция пуль. Последние были изготовлены из тростника в виде ростовых фигур и одеты в драные халаты и шапки, отчего выглядели очень реалистично.

Сначала зрители смотрели на «циркачество» новоиспеченного прапорщика с легким пренебрежением, но затем оживились и всякий раз, когда Дмитрию удавалось попасть в очередное чучело, разражались приветственными криками. Наконец, все цели были поражены, и четверка взмыленных лошадей остановилась перед генералом и его свитой.

- Ваше превосходительство, - доложил изобретатель, отдавая честь, - все мишени уничтожены!

- Да уж вижу, - усмехнулся Скобелев. – Ничего не скажешь, лихо!

- Вам бы у Чинизели [1] выступать, - презрительно выдал кто-то из штабных, но под строгим взглядом генерала стушевался и замолк.

Будищев же этот возглас и вовсе проигнорировал, продолжая преданно есть глазами начальство.

- А что скажете вы, мадемуазель, – обернулся в сторону сестер милосердия командующий, - вам понравилось?

Не смотря на то, что вопрос явно был адресован баронессе Штиглиц, отвечать бросилась Сутолмина.

- Очень, ваше превосходительство! – прощебетала она тонким и беззащитным голоском, что способно поразить даже самое черствое мужское сердце. – Эти ужасные текинцы так и валились с ног от стрельбы мосье Будищева. А они что, уже не живые?

Ответом на этот наивный вопрос был всеобщий хохот присутствующих офицеров. Причем, если находившиеся рядом с барышнями старались хоть как-то сдерживаться, то остальные едва не перепугали лошадей своим ржанием. Сам Скобелев, впрочем, сумел удержаться от смеха, едва заметно ухмыльнувшись в свои роскошные бакенбарды. Дмитрий тоже хранил молчание.

- Хорошо, мне нравится ваше усовершенствование, - решил генерал, и натянул было поводья, но потом остановился и наклонившись в сторону Будищева негромко поинтересовался: - А где вы раздобыли пролетки?

- Нашел, ваше превосходительство! – доложил в ответ прапорщик, сделав самые честные глаза, какие только смог.

- Надеюсь, интенданты не придут ко мне с жалобой? – хмыкнул в ответ командующий, правильно истолковав взгляд своего подчиненного.

- Не должны, - пожал плечами «рационализатор», но пришпоривший коня генерал уже его не слышал.

Следом за Скобелевым устремилась и вся его свита, оставив пулеметный расчет, или вернее экипаж тачанки, одних. Точнее, почти одних, поскольку мадемуазель Штиглиц неожиданно пожелала задержаться.

- У меня не было случая поздравить вас с производством, - немного отстраненно сказала она, успокаивая свою лошадку, явно желающую ускакать вместе со всей кавалькадой.

- Благодарю, - изобразил нечто вроде поклона Дмитрий.

- Вы совсем перестали нас навещать, - продолжила Люсия, все тем же тоном. – А в последний раз ушли так быстро, что не нашли время даже поздороваться.

- Виноват, - развел руками прапорщик и, желая перевести разговор на менее щекотливую тему, сказал: - у вас прекрасная лошадь!

- Вам нравится?

- Очень!

- Это подарок мервского сердара – дедушки нашего Карима. Он пожелал вознаградить нас за заботу о его внуке. Седла по нашей просьбе изготовили здешние мастера, а амазонки [2] мы с Катей сшили сами.

- Шикарно смотритесь! – искренне похвалил Будищев.

- Благодарю, - благосклонно кивнула баронесса. – Миледи, так я ее назвала, и впрямь очень славная! Я прежде не очень любила верховую езду, но теперь от нее в полном восторге.

- А я держусь в седле как собака на заборе, - неожиданно даже для самого себя признался Дмитрий. – Не то что казаки, но даже мои матросы иногда смеются.

- Очень жаль, - вздохнула барышня. Лицо ее было почти скрыто вуалью, но Будищев почему-то был уверен, что она в досаде поджала губы. – Но быть может, вы все же найдете время, чтобы навестить нас в госпитале?

- Постараюсь, - ляпнул в ответ моряк.

- Всего доброго, - еще более сухим и отстраненным тоном попрощалась мадемуазель Штиглиц и вихрем помчалась догонять генеральскую свиту.

Все время пока они говорили, Егорыч – коренастый старослужащий солдат из артиллерийских ездовых, исправно делал вид, что его рядом нет. Но когда баронесса ускакала, громко хмыкнул, сокрушенно покачав головой при этом.

- Ты чего? – удивился Дмитрий.

- Да как тебе сказать, господин прапорщик, ты хоша и выбился в благородия, а все такой же дурень!

- Чего?!

- Я говорю, лошадки наши подустали, надо бы отдохнуть!

- Я так и понял.

- Что же тут не понятного! Конечно, понятно, что ента вот кобылка, что ускакала, так и хочет, чтобы ее объездили…

- Егорыч, блин! – разозлился офицер. – Ты хоть знаешь, чья это дочь?

- Евина, ваше благородие?

- Тьфу на тебя!

В тот же день, примерно около четырех часов пополудни, когда зной уже спал, но до вечера все еще было далеко, Будищев направился в госпиталь. Официально, навестить все еще болеющего Шматова, а на самом деле извиниться перед барышнями за проявленную невнимательность. Ибо в прошлый раз и впрямь получилось как-то не хорошо. Найти цветы в забытом Богом и людьми Бами не было никакой возможности. Впрочем, может оно и к лучшему, потому как Люсия или что еще более вероятно Катя, при виде букета могли запросто вообразить себе невесть что. Так что, в качестве презента прапорщик приобрел у маркитанта коробку английского печенья и бутылку вина. Насчет последнего, правда, были некоторые сомнения.

- Точно, не бутор? – подозрительно посмотрел он на гордого сына армянского народа.

- Дмитрий-джан, я тебя когда-нибудь обманывал? – сделал оскорбленное лицо торговец, но нарвавшись на выразительный взгляд моряка немного смутился.

- Напомнить?

- Слушай, дорогой, зачем так говоришь? Карапет для тебя все сделает, все достанет.

- Ашот тоже так говорил…

- Вах! Зачем ты вспомнил про этого облезлого ишака?! В тот раз, кстати, это его вино было, зачем я только его товар согласился взять…

- А в этот раз чье?

- Мамой клянусь, настоящая «марсала»! [4]

- Точно?!

- Слушай, не хочешь брать – не бери! Такое вино долго не залежится. Его больше ни у кого нет.

- Ладно, - махнул рукой прапорщик и, прихватив сверток с подарками, отправился дальше.

Оказалось, в госпитале он появился как нельзя вовремя. Доктор Студитский и находившиеся под его опекой сестры милосердия собирались отобедать. Для этого был уже накрыт круглый стол под полотняным навесом, а чуть поодаль тщедушный санитар колдовал над полуведерным самоваром.

- Добрый день, - почтительно поздоровался Будищев, снимая кепи.

- Проходите, садитесь, - радушно отозвался врач. – Будете чай?

- С удовольствием. Если, конечно, барышни не против.

- Ну что вы, Дмитрий Николаевич, - защебетала мадемуазель Сутолмина. – Мы всегда рады видеть вас. Правда, Люси?

- Разумеется, - немного холодно отозвалась баронесса, - мы очень рады, что вы нашли время нас навестить. Или вы, на самом деле, собирались проведать кого-то другого?

- Нет-нет, - немного смешался прапорщик, выкладывая на стол свой сверток.

- Ах, какая прелесть! – обрадованно воскликнула Катя, увидев жестяную коробку. – Нам с Люси ужасно нравится это печенье!

- А это что? – взялся за бутылку Студитский. – Марсала в наших краях? Однако!

- Это тоже вам.

- А я уж думала, что вы принесли ее своему денщику, - все также равнодушно заметила мадемуазель Штиглиц.

- У моего Феди от вина изжога, - усмехнулся Будищев. – Кстати, как он там?

- Все в порядке с вашим Шматовым, - поспешил успокоить посетителя врач. – Через неделю танцевать сможет.

- Ну вот и славно.

- Не прикажете ли подавать, Владимир Андреевич? – спросил санитар в чистом переднике, очевидно, исполнявший обязанности официанта.

- Погоди еще немного, Тихон.

- Слушаюсь!

- Вы еще кого-то ждете? – удивился Дмитрий, но доктор не успел ему ответить.

- А вот и я! – появился перед ними в полном великолепии кавказской формы подполковник Мамацев.

На наряде следует остановиться подробнее. Бравый артиллерист красовался в длиннополой белой чохе или, как ее обычно называют в России, черкеске с серебряными газырями. Узкий пояс подчеркивал стройность стана, а богато изукрашенные кинжал и шашка, вкупе с орденами, придавали своему обладателю торжественный вид.

Идущий следом за офицером денщик тащил целую корзину с угощениями.

- Здравия желаю, господин полковник! – вытянулся прапорщик.

- Будищев, а что вы здесь делаете? – нахмурился Мамацев.

- Дмитрий Николаевич – мой гость, - поспешил вмешаться доктор.

- Гость в дом – радость в дом! – расплылся в фальшивой улыбке подполковник, но затем, улучшив минутку, вкрадчиво поинтересовался у подчиненного: - а что в морской батарее совсем заняться нечем?

- Так подавать? – с надеждой в голосе спросил санитар.

- Подавай, Тихон! – кивнул начальник госпиталя.

За столом диспозиция прояснилась. Бравый подполковник устроился рядом с мадемуазель Сутолминой и на протяжении всего обеда настойчиво опекал ее. Екатерина Михайловна принимала его ухаживания более чем благосклонно, но при этом вела себя с большим достоинством. Перестала жеманиться и бросать кокетливые взгляды по сторонам, глупо хихикать и вообще вела себя паинькой. Студитский занял место между двумя барышнями, а Будищев, таким образом, оказался между Люсией и Каримом – шестым участником их трапезы. Как выяснилось, молодой человек успел вполне освоиться и чувствовал себя в обществе как рыба в воде.

Слава богу, никаких заумных приборов, вроде вилки для рыбы или щипчиков для омаров, на столе не оказалось, иначе бы Дмитрий непременно опозорился перед барышнями. Впрочем, особых разносолов тоже не наблюдалось. Просто утомившийся уже от ожидания Тихон брякнул на столешницу большую супницу, и, утерев со счастливым видом рукавом гимнастической рубахи лоб, спросил:

- Кому влить?

Внутри посудины неожиданно оказался вполне приличный суп-харчо. Не слишком густой, в меру острый, с кусочками хорошо разваренного мяса. Даже Мамацев, обычно не упускавший случая заметить, что настоящие харчо, шашлыки и прочие хачапури бывают только в Грузии, на сей раз обошелся без кулинарного шовинизма. За супом последовал шашлык под вино.

Все застолье мужчины старательно развлекали своих соседок. Мамацев провозглашал витиеватые тосты за их красоту. Студитский рассказывал смешные случаи из своей студенческой жизни. И только Карим с Будищевым отмалчивались, первый по незнанию русского языка, а второй старался держать язык за зубами, чтобы не брякнуть чего-нибудь неприличного.

- А отчего вы ничего не рассказываете, Дмитрий Николаевич? – обратила внимание на его скромность Сутолмина. – Неужели жизнь охотников так скучна?

- Вовсе нет, любезная Екатерина Михайловна, - замялся прапорщик, - просто наши поиски…

- Полны подробностей не предназначенных для дамских ушей, - пришел ему на помощь доктор.

- Именно так, - с облегчением согласился моряк.

- Экий вы бука, - надула губки барышня. – Неужели у вас нет никаких развлечений не связанных с кровопролитием?

- Я полагаю, речь идет о чем-то другом, - ровным голосом заметила молчавшая до сих пор Люсия. – Согласись, сестер милосердия трудно испугать видом крови и человеческих страданий.

- Вы – настоящие героини, - поспешил вмешаться подполковник. – Наперсницы Афины Паллады…

- Скорее уж Асклепия [5], - улыбнулся Студитский, но его мало кто услышал.

- Вы держитесь в седле как настоящие амазонки, - продолжал расточать комплименты галантный сын грузинского народа. – При этом красивы как цветы, выросшие под жарким солнцем Кавказа!

- Полно, Дмитрий Осипович, - зарделась Катя, - вы нас смущаете.

- Вах! Разве я сказал хоть слово неправды, господа? – горячо воскликнул Мамацев, призывая в свидетели всех присутствующих.

Мужчины поспешили согласиться с ним и даже ничего не понимающий Карим важно кивнул и что-то буркнул на своем гортанном языке.

- Но может быть, вы расскажете что-то про обычную охоту? – продолжала гнуть свою линию Сутолмина. – Помнится, вы привозили нам мясо кабана и антилопы. Или вы купили его у маркитантов?

- Нет, любезная Екатерина Михайловна, - смеясь вместе со всеми, возразил доктор, - господин Будищев – прекрасный стрелок и удачливый охотник.

- Кстати, господа, а почему бы нам не съездить на охоту? – неожиданно предложил Мамацев. – И сами развеемся и развлечем наших прекрасных барышень. Я слышал от казаков, что окрестности Бами просто кишат дичью, но самому как-то не было случая убедиться.

- В самом деле, - согласился Студитский. – Я сам слышал, как войсковой старшина Верещагин, давеча говорил, что его таманцы встретили целое стадо этих самых, как вы сказали, джейранов?

- Мы согласны! – тут же воскликнула Катя, умоляюще смотря при этом на подругу, как бы опасаясь, что та не захочет.

- Почему бы и нет, - пожала плечами баронесса.

- В таком случае, я прикажу тотчас седлать коней, - радостно воскликнул легкий на подъем начальник госпиталя. – В самом деле, почему бы нам немного не поохотиться. Будищев, вы с нами?

- Хорошо, но мне нужно заскочить к себе, чтобы взять лошадь и оружие.

- Не стоит беспокоиться, - остановил его Студитский, - в моем арсенале довольно ружей всех сортов, да и конюшня при госпитале не пустует. Давайте не будем терять времени.

- У вас есть свой арсенал? – удивился Будищев.

- Да так, - скромно улыбнулся врач, – накопил кое-что за время странствий.

Как оказалось, странствия обогатили Владимира Андреевича на полдесятка стреляющих приспособлений самого различного калибра и фасона. Среди них были бельгийский дульнозарядный штуцер, ремингтон с крановым затвором, переломная двустволка под шпилечный патрон, и даже пара американских многозарядных винтовок: револьверный карабин Кольта и хорошо знакомый Дмитрию винчестер 1874 года.

- Ё…лки-палки! – не смог удержаться от восхищения прапорщик.

- Нравится?

- Очень. Правда, есть один вопрос.

- И какой же?

- Просто не понятно, почему, несмотря на все это великолепие, вас понесло к Бендесенам с одним револьвером?

- Во-первых, багаж задержался, - лучезарно улыбнулся в ответ Студитский.

- А во-вторых?

- Не люблю таскать лишнюю тяжесть.

- Ну-ну, - хмыкнул Будищев, подкидывая на руках винчестер. – Если хозяин не против, я возьму в это.

- Сделайте такое одолжение. Я же возьму, пожалуй, двустволку. Давно из нее не стрелял.

- А патроны найдутся?

- Кажется где-то тут… а вы полагаете, придется много стрелять?

- Честно говоря, я вообще не уверен, что нам попадется хоть какая-нибудь дичь. Так что придется развлекать наших сестер милосердия чем-то другим. Почему бы не стрельбой по мишеням?

- И то верно, - согласился доктор, нашедший, наконец, картонную коробку с огнеприпасами. – Пары десятков вам хватит?

- Конечно, - ухмыльнулся прапорщик, рассовывая по карманам содержимое коробки.

Владимир Андреевич на секунду опешил от такого самоуправства, но возражать не стал. Тем более что манеры моряка были ему хорошо известны. Выйдя из кибитки, они застали уже оседланных и готовых лошадей, чего никак нельзя было сказать о прочих участниках экспедиции. Первым со сборами справился Мамацева. Сопровождавший его денщик мухой слетал в расположение и так же быстро вернулся верхом, ведя в поводу каракового мерина подполковника, с притороченными к седлу карабином и буркой. Дольше всех провозились барышни, которым пришлось переодеваться в амазонки, но скоро явились и они, почему-то в сопровождении улыбающегося как именинник Карима.

- А этот куда? – нахмурился Дмитрий, увидев, как юный туркмен вскакивает в седло.

- Он будет сопровождать нас, - безапелляционным тоном ответила Катя, вероятно вообразив, что мальчик будет ее пажом.

- Вообще-то, этот молодой человек, если вы не в курсе, очень ценный заложник.

- И что с того?

- Ничего. Сейчас выедет за пределы лагеря, и только мы его и видели, - остался непреклонным Будищев.

- Полно вам, Карим – очень милый мальчик и никогда себе такого не позволит!

- В самом деле, может не стоит? – задумался Студитский и вопросительно посмотрел на Мамацева.

Подполковник остановился в нерешительности. С одной стороны, ему не хотелось навлечь на себя неудовольствие мадемуазель Сутолминой, за которой он всерьез ухаживал. С другой, он здесь старший в чине и отвечать в случае чего, придется именно ему.

- Право, что за фантазии? – звонко воскликнула Люсия, вскакивая в седло. – Кругом наши войска и пустыня. Разве можно предположить в подобных обстоятельствах побег?

- Я тоже так думаю, - поспешил согласиться с барышнями Мамацев и недовольно посмотрел на прапорщика.

- Скобелев за такое шкуру спустит! – покачал головой Дмитрий, заметив, как злорадно блеснули глаза Карима, но спорить больше не стал, тем более что его внимание отвлек бегущий к ним Шматов.

- Дмитрий Николаевич, - почти кричал запыхавшийся денщик, - вы куда?

- Ты глянь, какой резвый! – покачал головой Будищев. – Неужели выздоровел?

- С божьей помощью, - кивнул запыхавшийся Федор. – А вы никак на охоту?

- Типа того.

- Я с вами!

- Извини дружище, нет времени. Хотя…

С этими словами, Дмитрий наклонился к приятелю и что-то прошептал ему на ухо. Простецкая физиономия Шматова на мгновение застыло как маска, после чего он с явной неохотой отступил.

- Будищев, вы едете?

- Теперь-то я вас уж точно одних не отпущу, - проворчал прапорщик, пришпоривая доставшуюся ему лошадь.

Перед выездом из лагеря случилась небольшая заминка. Путь их маленькой кавалькаде преградил караул из недавно прибывших с Кавказа солдат, еще не знавших местных раскладов.

- Осмелюсь спросить о цели путешествия, ваше высокоблагородие? – почти выкрикнул юный подпоручик, попытавшись придать себе ка можно больше внушительности при виде подполковника.

- Небольшая прогулка, милейший, - с видом владетельного князя перед камердинером отвечал ему Мамацев.

- Но лагерь запрещено покидать без конвоя! – попытался остаться непреклонным молодой человек, но тут в дело вступила тяжелая артиллерия…

- Господин капитан, - очаровательно улыбнувшись, обратилась к нему Екатерина Михайловна. – Дело в том, что моя лошадка немного застоялась и ей просто необходима маленькая прогулка. Вы же не станете возражать против такой малости?

- Но я не капитан, - пролепетал совершенно обескураженный юноша.

- Ах, простите меня глупую, - тут же повинилась барышня, - я должна была догадаться, что такой бравый военный должен быть не менее как майором! Но я, к сожалению, совершенно не разбираюсь в эполетах…

- Ну что вы, - окончательно смешался подпоручик, покраснев при этом как вареный рак.

- Но вы же не станете наказывать всех нас за мою оплошность?

- Конечно же, нет! – горячо воскликнул раненный в самое сердце офицер, и кривая жердь, игравшая роль шлагбаума, поползла вверх.

Получив разрешение, их маленький отряд чинно продефилировал мимо, причем если сестры милосердия подарили начальнику караула благосклонные улыбки, то взгляд Мамацева выглядел менее дружелюбным.

- Не извольте беспокоиться, господин поручик [6], - счел нужным сказать на прощание молодому человеку Студитский. – Мы не далеко, да к тому же все вооружены и с нами солдат.

- Конечно-конечно, - с мечтательной истомой во взгляде отвечала ему жертва стрел Амура.

- Драть тебя некому и мне некогда, - буркнул вполголоса все еще хмурившийся Будищев.

- Что вы сказали? – попытался вернуться в реальность офицер.

- Погоды, говорю… великолепные! – с трудно передаваемым выражением на лице ответил прапорщик и дал коню шенкеля.

Увы, но Дмитрий оказался прав и порядочной дичи нашим «охотникам» так и не встретилось. Даже у пересохшего солончака, на который и была основная надежда, не нашлось ничего кроме старых следов и кучек отходов жизнедеятельности. Тем не менее, верховая прогулка удалась на славу. Окрестности Бами, хотя и не изобиловали красивыми видами, между тем в их первозданной дикости была своя прелесть. Во всяком случае, раскрасневшиеся от скачки барышни именно так и заявили своим спутникам. Мамацев и Студитский поспешили с ними согласиться, Будищев хмыкнул, неопределенно пожав плечами, а тонко улыбающийся Карим продолжал хранить загадочное молчание.

- Скажите, а он точно не понимает по-русски? – поинтересовался, улучшив минуту, у доктора Дмитрий.

- Определенно. Хотя парень весьма смышленый, этого не отнять. А почему вы спрашиваете?

- Да так, мне показалось, что он прекрасно понял, когда я возражал против его участия в прогулке.

- Что вы хотите, дитя природы, - поспешил успокоить его врач. – Интуиция развита просто невероятно. Я неоднократно замечал этот феномен среди представителей диких племен.

- Ну-ну, - недоверчиво покачал головой моряк.

Вскоре на их пути оказался небольшой аул, явно брошенный жителями. Надо сказать, что очень многие здешние обитатели были вынуждены оставить свои дома и хозяйство при приближении русских войск. Одни сами снялись с насиженных мест, не желая жить рядом с гяурами, которых не без основания считали захватчиками. Других, менее патриотичных, вынудили уйти текинцы, угрожая расправой. Во всяком случае, пустые аулы и заброшенные сады и поля встречались русским военным повсеместно.

- Давайте посмотрим, что там? – предложила Люсия.

- Ты полагаешь, там может быть что-нибудь интересное? – недоверчиво протянула успевшая утомиться Катя.

- Конечно. Ведь я ни разу не была в туркменской деревне. Кроме тех, конечно, что заняты нашими войсками, но это ведь совсем другое дело, не так ли?

- Поверьте, отличий не так уж много, - мрачно усмехнулся Будищев. - Грязь, нищета и запустение везде одинаковы.

- Какой вы, право! В конце концов, там должна быть вода. Я хочу пить!

Высказанное мадемуазель Штиглиц пожелание внезапно оказалось очень актуальным. Дело в том, что о воде и вообще припасах никто из присутствующих толком не позаботился. Мамацев и его денщик взяли с собой только вино и легкую закуску. Доктор тоже проявил свойственное ему иной раз легкомыслие, и лишь у Дмитрия оказалась при себе фляга.

- Держите, - протянул он ее барышне.

- Благодарю, - немного виновато отозвалась баронесса, сделав несколько глотков и передав емкость подруге.

- Я думаю, мы осмотрим эти печальные развалины в другой раз, - решительно заявил Студитский, – а сейчас нам пора возвращаться.

- Если только вон те ребята не будут против, - мрачно покачал головой Будищев, перехватывая винчестер поудобнее.

- О ком вы? – недоуменно закрутил головой врач.

- Спокойнее, Владимир Андреевич, не стоит показывать, что мы их заметили.

- Да кому же, черт вас раздери?!

- Видите, вон за тем барханом виднеется черная точка? Минуту назад их было две. За нами наблюдают и вряд ли из любопытства.

- Что-нибудь случилось, господа? – громко осведомился Мамацев, заметив перешептывание доктора с моряком.

- Типа того, - кивнул в ответ Дмитрий.

- И что же?

- Две новости, ваше высокоблагородие, одна плохая, другая хорошая. С какой прикажете начать?

- Отчего вы говорите загадками? – забеспокоилась мадемуазель Штиглиц.

- Давайте сначала хорошую! – жизнерадостно перебила ее Сутолмина. – Я ужасно люблю хорошие новости.

- Охота, на которую нас приглашал господин подполковник, все-таки состоится.

- А плохая? – насторожился Мамацев.

- Дичью будем мы!

- Что вы имеете в виду? – сверкнула глазами из-под вуали Люсия, но Будищев не слушал ее.

Ударив каблуками по бокам своего мерина, он подскакал к Кариму и, уперев в него ствол винчестера, без тени улыбки в голосе сказал:

- Стоять, Мухтар!

Мальчишка поначалу попытался изобразить непонимание, но долго притворяться не смог и, раздувая от ярости ноздри, прошипел:

- Я прикажу содрать с тебя шкуру с живого, грязный шакал!

- Ты сначала доживи, - спокойно ответил ему Дмитрий и, сделав неуловимое движение прикладом, выбил из седла.

Не ожидавший такой подлости Карим, растянулся на песке, широко разевая рот, будто рыба, вытащенная из привычной среды обитания.

- Что происходит?! – едва не завизжали от увиденной картины барышни, но их уже никто не слушал.

Со всех сторон из-за окрестных барханов показались спешащие к ним вооруженные верховые в косматых шапках. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы опознать в них текинцев. И, хотя их было всего десятка полтора, для маленького отряда из четырех мужчин и двух женщин и этого было слишком много.

- Вот что, господа, - глухо сказал Будищев, поднимая за шиворот оглушенного мальчишку. – Хватайте этого обормота и скачите во весь опор к кишлаку. Там какое-никакое укрытие, может и отсидитесь. Главное дайте понять духам, что убьете его, если те пойдут в атаку!

- Вы полагаете, они пришли за ним? – быстро уловил суть Мамацев.

- Не знаю, но это ваш единственный шанс. Быстрее!

- А вы? – ахнула Люсия.

- Я следом за вами, - поспешил успокоить ее прапорщик.

Будь при нем привычный «Шарпс» с оптикой, был неплохой шанс ополовинить нападавших, прежде чем те сумеют доскакать до них. Но, к сожалению, имевшийся под руками винчестер под револьверный патрон не отличался дальнобойностью, да к тому же не был пристрелян. Впрочем, имелись у американского карабина и достоинства…

Как ни хороши текинские скакуны, но русским до брошенного кишлака было намного ближе, чем туркменам. Поэтому они добрались до спасительных стен немного раньше своих преследователей. Забежав в первый попавшийся дом, подполковник со своим денщиком и доктором заняли позиции у окон, а барышни вместе с все еще пребывающим в беспамятстве Каримом укрылись в соседней комнате. И только Будищев не стал заходить внутрь, а прямо с седла запрыгнул на плоскую крышу и затих, пытаясь восстановить дыхание.

Но как только гнавшиеся за ним всадники появились рядом, привстал и быстро дергая скобу Генри стал посылать в них пулю за пулей. Как оказалось, доктор держал оружие в полном порядке. Механизм был вычищен и смазан, прицел выверен и точен, а теперь к этому великолепному оружию добавился такой же хороший стрелок.

Трое первых текинцев вылетели из седел, даже не успев сообразить, что происходит. Впрочем, остальных это не остановило, и через несколько секунд двор заполнился толпой визжащих от ярости басмачей. Однако сразу ворваться внутрь у них не получилось, а через окна почти одновременно ударили две берданки и двустволка Студитского. Судя по всему, именно картечь последнего поразила нападавших настолько, что они поспешили ретироваться. Укрывшись за забором, сложенным из небольших камней, туркмены стали обстреливать оборонявшихся, не замечая поначалу, что являются прекрасной мишенью для засевшего на крыше русского снайпера.

Увы, долго это продолжаться не могло. Скоро осаждавшие заметили, что над домом то и дело появляется дым от выстрелов и сделали соответствующие выводы. Наверху сразу стало жарче, и дело было вовсе не в лучах заходящего солнца. Нужно было срочно менять позицию и Дмитрий, не поднимая головы, отполз к заднему краю крыши и легко спрыгнул на землю.

Тут пока что было спокойно, и прапорщик принялся пополнять подствольный магазин своего винчестера. Покончив с этим, он осторожно перелез через ближайший забор в соседский сад, и, прикрываясь деревьями, двинулся дальше, рассчитывая зайти нападавшим во фланг. Но как оказалось, Будищев был не единственным, кому пришла в голову такая светлая мысль. Какой-то сообразительный джигит уже крался ему навстречу, сжимая в руках ружье. Встреча была неожиданной для обоих, но первым выстрелил по своему противнику моряк. Тот на свою беду попытался пригнуться, и тяжелая свинцовая пуля, вместо того чтобы ударить в грудь, вырвала ему челюсть. Причем, удар был настолько сильным, что обливающийся кровью джигит покатился по земле, воя от нестерпимой боли.

Звук этот показался Дмитрию настолько отвратительным, что он машинально дернув за скобу, тут же добил раненого.

На его счастье, остальные текинцы были заняты перестрелкой и просто не обратили внимания на крики умирающего и выстрелы, после которых они прекратились. Будищев же через несколько минут оказался почти у них за спиной. Всего их оставалось семеро и действовали они на взгляд моряка вполне грамотно. Четверо из них, вооруженные берданками, рассредоточившись, активно палили по окнам, мешая осажденным отстреливаться, а трое под их прикрытием подбирались все ближе к дому. У одного из них был в руках факел.

- Хорошо хоть не граната, - вздохнул прапорщик, целясь в пиромана.

Грянул выстрел, и дернувшийся от боли джигит, уронив средство поджога себе под ноги, повалился на него сверху. Ватный халат его немедленно загорелся, а еще через пару минут получившийся костер уже отвратительно смердел на всю округу. Однако обнаружившему себя Дмитрию пока что было не до этого.

Впоследствии, недоброжелатели Скобелева будут не раз говорить, что Белый генерал победил только потому, что у его врагов были лишь фитильные ружья против современных винтовок Бердана. Бог им судья! Но пока что Будищеву не встретилось ни одного фитильного карамультука. Иногда, конечно, попадались богато изукрашенные кремневые ружья, служившие статусным оружием у их владельцев, но сейчас большинство его врагов были вооружены не хуже русских солдат. И даже если стреляли они не столь хорошо, как он, промахнуться с такого расстояния было затруднительно.

На сей раз вражеские стрелки сразу же поняли, что им зашли в тыл и тут же перенесли огонь на Будищева. Тяжелые пули то и дело шмякались в стены рядом с ним, выбивая фонтанчики пыли из глинобитных стен. Он же, стиснув зубы и беспрерывно дергая за скобу, безостановочно палил в ответ. Во время Балканской войны нечто подобное произошло под Плевной, когда спешенные турецкие кавалеристы расстреливали из своих винчестеров наступавших русских солдат.

Двоих он застрелил сразу, третьего подловил, когда тот высунулся из укрытия, четвертого… четвертый неожиданно для всех присутствующих, попытался вступить в переговоры:

- Эй, русские! Отпустите Карим-хана, и мы не будем вас убивать! – прокричал он.

- Ты охренел?! – изумился от подобной наглости Дмитрий.

- Это тебя зовут Гару Мерген?[7] – спросил все тот же голос. – Напрасно ты думаешь, что убил всех моих воинов. Сейчас придут остальные, и ты пожалеешь, что до сих пор жив. Если, конечно, не одумаешься.

- Мели Емеля, твоя неделя, - пробурчал прапорщик, пытаясь понять, откуда слышится голос переговорщика.

- Сегодня ты не так меток, как обычно! – продолжал невидимый текинец.

- День нынче постный! – посетовал Будищев. – Но ты подойди ближе, я исправлюсь.

- Да ты – шутник, гяур! Я уважаю твою храбрость, а потому предлагаю еще раз, отдай нам Карим-хана, и мы уйдем.

- Уходи прямо сейчас, я по пятницам не подаю!

- Я не прошу у тебя милостыню, а предлагаю жизнь тебе и твоим друзьям!

- Маловато предлагаешь.

- А что ты хочешь еще? – в голосе невидимого собеседника прозвучало искреннее удивление.

- Ну не знаю, - пожал плечами Дмитрий. – Мешок золота, к примеру… или, на худой конец, имя того урода, кто продает вам патроны!

- Прапорщик, что вы себе позволяете?! – не выдержал Мамацев и высунулся из окна.

- А что, - ухмыльнулся моряк. – Я человек не богатый, да и жалованье одни слезы…

- Хорошо, - согласился, подумав, текинец. – Я заплачу тебе тысячу золотых дирхемов!

- Жмот ты! – вполголоса констатировал Будищев, осторожно перебираясь в соседний двор. – И дети у тебя будут жмотами!

- Что ты молчишь, Гару Мерген?

Пока Дмитрий думал, как бы пообиднее обматерить невидимого переговорщика, подал голос, некстати очнувшийся Карим, что-то прокричавший на своем языке.

- Да закройте же вы ему пасть! – выругался Будищев,

Очевидно, Мамацев с доктором сами пришли к такой же мысли, потому что больше криков заложника слышно не было.

Как впоследствии выяснилось, говоривший по-русски предводитель текинцев не совсем врал. У него еще были люди, просто они немного опоздали и подошли позже к месту стычки. И пока он тянул время, они успели подтянуться и теперь окружали оказавшуюся столь зубастой добычу, в надежде решить вопрос радикально. И хотя Дмитрий с самого начала допускал нечто подобное, встреча лицом к лицу с двумя туркменами оказалось для него не слишком приятным сюрпризом. К счастью, первый из них – молодой парень с берданкой в руках на секунду замешкался, и эта оплошность стала для него роковой. Прапорщик ловко отбил ствол винтовки в сторону от себя и обратным движением впечатал приклад в нос противника. Затем отшатнулся отвторого – кривоного бородатого крепыша яростно напавшего на него с саблей и несколько раз выстрелил тому в живот и грудь. Однако, не смотря на то, что мягкие пули в клочья рвали его тело, текинец продолжал по инерции двигаться, пока не упал у ног своего убийцы, обливаясь кровью.

- Чтоб тебя! – замысловато выругался Будищев, разом припомнив все, что довелось слышать от боцманов на флоте и унтеров в армии.

В этот момент до него донесся женский визг, исходивший из дома, где засели Мамацев и Студитский с барышнями и заложником, а следом за ним несколько револьверных выстрелов. Прокляв все на свете, он бросился назад, холодея от мысли, что не успеет. Ворвавшись внутрь, Дмитрий к своему изумлению не застал там никого, кроме своих друзей. К счастью, никто из них до сих пор серьезно не пострадал, разве что Мамацев был легко ранен в предплечье, а мадемуазель Сутолмина имела несчастье встретиться с мышью и теперь орала как резаная. Несчастное животное, ставшее причиной столь бурной реакции, давно улизнуло в свою норку, но истерика все не прекращалась. Наконец, барышня провалилась в спасительный обморок и непременно упала бы на земляной пол, но галантный подполковник успел подхватить ее на руки.

- Я худею, дорогая редакция! – шумно выдохнул прапорщик, в изнеможении прислонившись к стене, опустился на корточки.

- Что с вами, вы ранены? – бросилась к нему Люсия.

- Вроде бы нет, - пожал он плечами.

- Но у вас весь мундир в крови!

- Это не моя… пока что.

- Господа! – отвлек их восторженный возглас Студитского. – Вы не поверите, но там наши!

- Наконец-то, - равнодушно отозвался Будищев.

- Погодите, вы, что же знали, что должна прийти помощь? – изумился врач.

- Конечно. Я сам послал Федора к капитану Слуцкому.

- Но как вы догадались?

- Как вам сказать, - вздохнул моряк. – Есть такая примета, если хрень может произойти в принципе, она случится обязательно! А ваш маленький мерзавец с такой довольной мордой ухватился за эту дурацкую охоту, что ничего иного я и не ждал.

- Шакал! - прошипел мальчишка, с трудом вытолкнув изо рта кляп.

- Выпороть бы тебя, - мечтательно отозвался Дмитрий, - да Женевская конвенция [8] не позволяет.

- Я как лечащий врач этого молодого человека, - вмешался Студитский, - нахожу его вполне выздоровевшим, и не подпадающим под защиту международных договоров!

- Что? – переспросил Карим, мало что понявший из сказанного.

- Сейчас узнаешь, - посулил пленному Будищев и, попытавшись встать, пошатнулся

- Что с вами? – испугалась сестра милосердия, видя, как он чуть не упал.

- Все в порядке, - поспешил успокоить он ее. – Просто ногу судорогой свело.

- Давайте я вам помогу, - решительно заявила Люсия, беря его за руку.

Наружу они так и вышли, сначала доктор, затем Мамацев с Сутолминой на руках, за ними денщик, тащивший за шиворот Карима и последним Будищев, все еще опирающийся на руку мадемуазель Штиглиц. Казаки и охотники уже успели покончить с нападавшими. Пожелавшим сдаться вязали руки, остальных стаскивали в кучу, предварительно обобрав. Командовавший ими Слуцкий встретил спасенных с максимальной любезностью, а вот оказавшийся рядом с ним казачий офицер при виде прапорщика и баронессы совершенно не обрадовался.

- Бриллинг, вы знакомы с баронессой? – осведомился капитан.

- Прежде я имел такую честь, - скрипнул зубами хорунжий.

- А у господина подполковника охота явно удалась, - с усмешкой продолжал офицер, глядя как тот хлопочет над своей подопечной.

- И не только у него!

- Вы про будущего графа Блудова? Пожалуй, вы правы.

- Этому не бывать! – прошептал Бриллинг, и поспешил отвернуться, чтобы никто не видел злобной гримасы, исказившие черты его лица.

[1]Имеется в виду популярный в то время цирк Чинизели.

[2] Амазонка – женский костюм для верховой езды.

[3] То есть, четверкой в ряд, как на античных квадригах, в отличие от обычных в то время запряжек цугом.

[4] Марсала – крепленое десертное вино родом с Сицилии.

[5] Асклепий – бог врачевания.

[6] При уважительном обращении к офицерам приставка «под» опускалась. То есть подпоручика звали «поручик», а подполковника «полковник».

[7] Гару мерген – черный охотник\стрелок. (туркм.)

[8] Женевская конвенция 1864 года, регламентировала облегчение участи больных и раненых на войне