Стрелки Аустерлица

Пролог

В красивой синей трофейной шинели, доставшейся мне от убитого французского полковника, я гарцевал на своем черном коне впереди отряда. Вдоль извилистой дороги, которая постепенно поднималась в гору, стоял заснеженный лес. С утра морозная погода сменилась оттепелью, отчего снег сделался липким и тяжелым, насыщенным влагой. Иногда ветви деревьев качались под порывами ветра, налетающими со стороны долины, стряхивая с себя снежный покров, комья которого падали в подлесок с шумом, распугивая ворон. И большие черные птицы взлетали, кружась в воздухе и противно каркая.

Кроме ветра и подтаявшего снега, падающего с деревьев, тишину леса нарушали топот сотни наших лошадей, идущих шагом под вооруженными всадниками, и скрип деревянных колес обоза. Но все эти звуки время от времени перекрывали крики унтер-офицеров, передающих приказы вдоль каравана. Иногда какое-нибудь из тележных колес наскакивало на камень или попадало в дорожную рытвину. И солдатам приходилось спешиваться, чтобы выталкивать телегу вручную.

От этого скорость движения отряда превышала пешеходную совсем ненамного. За час удавалось преодолеть только 5 или 6 верст, не больше. И нам еще повезло, что дорогу не сильно завалило ночным снегопадом. Иначе было бы и вовсе не пройти. К нашему счастью, слой снега на дороге оказался небольшим, по щиколотку. И сейчас он таял, превращаясь в кашу. Но, каменистую дорогу все-таки сильно не развезло.

Ветер из долины, дующий нам в спины, пах сыростью. И этот запах напомнил мне что-то, пробудив воспоминания из того моего собственного прошлого, которое здесь пока далекое будущее. Мне почему-то снова отчетливо вспомнился тот роковой для меня день на Донбассе. Тогда намечалось наступление, и тоже дул сырой ветер. Накануне нам приказали выдвинуть наши тяжелые огнеметные системы на точку и ждать, но огонь не открывать до следующего распоряжения.

И мы выдвинулись. И мы ждали. Но приказа все не было, время начала наступления откладывалось, а технику рота уже развернула. Сделали мы, конечно, укрытия, как полагается: капониры и маскировку для «Тосочек». Да толку было мало. Промедление с ожиданием приказа привело к тому, что наши позиции противник обнаружил своими дронами и накрыл «Хаймерсами», отчего мое сознание отлетело и попало сюда, в 1805 год.

И вот теперь мне предстоит исследовать все аспекты этого удивительного переселения души на своей шкуре, то есть, на шкуре князя Андрея, которым я тут внезапно сделался. К счастью, багаж знаний из моего сознания не потерялся в процессе переселения в другое тело. Хоть и нет у меня ни ноутбука, ни смартфона, ни других полезных электронных устройств, но я многое умею и знаю сам по себе. К тому же, мне помогают и княжеские воспоминания, как и мышечная память княжеского тела, которые никуда не делись.

Для этого времени моих знаний и умений в сочетании с возможностями аристократа вполне достаточно, чтобы сильно подстегнуть научно-технический прогресс. Надо только создать определенные условия, например, открыть свое собственное промышленное предприятие, чтобы начать производить очень интересные вещи, совершенно невероятные для этого времени. И я обязательно создам их. Винтовки, револьверы, пулеметы, огнеметы, паровые машины и аэростаты — все это на очереди в моих грандиозных планах преобразования Отечества. Вот только, сначала нужно мне в Россию добраться. А путь впереди лежит длинный, непростой и опасный. Ведь по тылам неприятеля идем…

Глава 1

Я не слишком доверял сведениям, полученным от пленного капитана Годэна. Например, он ничего не сказал о присутствии команды французских заготовителей дров в паре десятков верст от замка Гельф. Да и оперативная карта, найденная в бумагах погибшего французского полковника Ришара, не отражала текущего положения. На ней были отмечены лишь перемещения наполеоновских войск в момент сражения при Аустерлице.

А это означало, что карта покойного полковника безнадежно устарела. Ведь после той битвы прошло уже больше двух недель. И французские войска все это время продолжали движение. Следовательно, нас вполне могли подстерегать в дороге и другие неприятные сюрпризы. А сталкиваться нос к носу со значительными силами неприятеля мне совсем не хотелось. Не те у нас имелись ресурсы, чтобы вести бои с превосходящими силами противника.

Наша сводная рота наполовину состояла из стрелков Семеновского полка, которых поручик Дорохов вывел из-под разгрома возле плотины Аугеста. Еще четверть роты составили моравские добровольцы, дезертиры из армии Австрии, которые присоединились к отряду Дорохова еще до взятия Гельфа. А вчера на вырубках мы освободили из плена и присоединили к отряду остатки эскадрона Санкт-Петербургского драгунского полка.

Несмотря на такую «разношерстность», вчерашний бой с элитными французскими гусарами за лагерь лесозаготовителей показал, что эффективное взаимодействие столь разных подразделений очень даже возможно. Когда гусары наскочили на нас, каждый боец сводной роты делал все возможное, чтобы отразить неприятеля. А драгуны, только что освобожденные из плена, и вовсе показали настоящий героизм, храбро атаковав неприятеля. Именно благодаря слаженным действиям мы и победили.

В результате победы мы захватили много трофейных лошадей. И весь отряд теперь перемещался верхом. Но, какие из пехотинцев кавалеристы? Ехать на лошадях неторопливым шагом они, конечно, способны. А вот вести бой верхом совсем не обучены. И потому только взвод драгун, которым командовал вахмистр Кирилл Ширяев, да отделение Степана Коротаева из Конного полка лейб-гвардии можно было назвать настоящей кавалерией, особенно теперь, когда они обзавелись отличными боевыми конями, захваченными у французских гусар.

Впрочем, отделение наших разведчиков во главе с поручиком Дороховым тоже вполне можно причислить к кавалеристам. Что они и подтвердили в недавнем сражении с французскими гусарами. И все равно, настоящей конницы у нас слишком мало. Даже половины эскадрона не набирается. Пехоты, посаженной на лошадей, немного побольше, но все равно наших сил явно недостаточно для противодействия какому-нибудь французскому полку.

Если такой на нашем пути попадется, то мы обречены на разгром. Ведь мы не располагаем артиллерией. А в любом неприятельском полку артиллерия, разумеется, есть. Хотя пушек на каждый полк, если только он не специализированный артиллерийский, имеется у французов и немного. Обычно, пехотным полкам в армии Наполеона придают всего пару средних 6-фунтовых и несколько легких 4-фунтовых орудий.

Разумеется, это всего лишь примитивные пушки, отлитые из бронзы и заряжаемые со стороны дула, закрепленные на деревянных лафетах с деревянными колесами. Тем не менее, это вполне грозное оружие, которое способно бить чугунными ядрами на пару верст. А прицельно такие пушечки стрелять могут, примерно, на одну версту. Картечь же летит из них на половину версты, сметая и кавалерию, и пехотинцев. Не даром говорят, что артиллеристы — это боги войны. И противостоять богам, разумеется, очень трудно.

Чтобы не ввязываться в стычки с неприятелем, мы и выбрали этот маршрут сквозь мало населенную местность, стараясь обходить сколько-нибудь крупные населенные пункты, если это было возможно. Выбирать безопасный путь нам хорошо помогали проводники из местных жителей, моравы по национальности, присоединившиеся к нашему отряду добровольно. Они знали все дороги, существующие на этой гористой территории. Да и виконт Леопольд Моравский, который обещал предоставить свой замок в наше распоряжение, тоже был местным уроженцем. И потому он иногда спорил с проводниками на их же языке, где следует свернуть и куда мы потом выйдем. Леопольд быстро взял на себя роль главы землячества моравов в нашем отряде. И моравы охотно признавали в этом толстяке своего вожака, учитывая наличие общего языка и обычаев.

Задумавшись, я не заметил, как мой быстрый конь сильно опередил отряд. И мне пришлось его останавливать. А остановившись, чтобы подождать остальных, я развернул карту, еще раз разглядывая по ней наш путь. Благодаря продуманному маршруту, мы обогнули небольшие чешские городки Валашск и Быштрицу, пройдя по другой дороге в южном направлении на примерно равном удалении между ними. И наш путь до сих пор пролегал лишь через маленькие деревушки. Но, та деревня, которая, если смотреть по карте, находилась впереди, была значительно крупнее и располагалась на перекрестке дорог. Оттуда нам предстояло сначала свернуть к востоку в направлении речки Вестинка, вдоль которой предполагалось достичь небольшого городка с названием Вестин, а уже из этого населенного пункта открывался последний отрезок пути к Здешову.

Разглядывание карты неожиданно прервал всадник на гнедом коне, показавшийся впереди из-за поворота. Впрочем, я сразу узнал в нем Федора Дорохова. Поручик в пути снова возглавил нашу разведку. И он, разумеется, возвращался не просто так, а с какими-то новостями. Ведь его разведчики на быстрых лошадях успевали обследовать путь на несколько верст вперед, пока весь отряд медленно тащился по дороге, подстраиваясь под скорость обоза.

— Впереди в деревне французы! — выпалил Дорохов, едва увидев меня.

— И сколько верст осталось отсюда до этого места, поручик? — задал я вопрос, когда конь Федора поравнялся с моим.

— Пять верст, ротмистр, — доложил офицер.

— Сколько там французов? — поинтересовался я.

— Мы насчитали восемь всадников, — ответил Федор.

Я спросил еще:

— Надеюсь, что они не заметили вас?

Поручик отрицательно покачал головой, сказав:

— Нет. Мы находились на краю леса, а они — на открытом месте. И достаточно далеко. Я разглядел французов в подзорную трубу возле деревенской окраины. Они поили лошадей у ручья.

— Интересно, чем они занимаются в этой глуши? — удивился я, снова вспомнив, что пленный капитан Годэн не сообщил мне ничего о присутствии французских гарнизонов в этом направлении.

Дорохов пожал плечами:

— Не знаю, ротмистр. Возможно, что это их разведка. А, быть может, просто конный патруль. Я видел в подзорную трубу их форму. Нам снова встретились гусары. Только на этот раз не в медвежьих шапках, а в киверах.

— Как вы думаете, поручик, может быть, их послали для того, чтобы искать нас? — предположил я.

— Не могу знать. Я вернулся, чтобы доложить вам, князь, что они там есть, — сказал Дорохов.

И Федор был вполне искренен. Действительно, откуда ему знать намерения французов? Издалека этого не понять. Или же необходимо наблюдать долго и тщательно. И я подумал: «А если устроить на них засаду, чтобы взять «языка»? Это вполне могло сработать.

Неожиданное наличие французов на нашем маршруте нервировало меня, путая планы. Ведь здравый смысл подсказывал, что быть их здесь не должно. Неясно, что же они забыли на второстепенной дороге в какой-то убогой деревеньке, от которой до самого захудалого городка десяток верст, а до крупных городов и вовсе десятки? Я пока не понимал этого, как и Дорохов. Французов не должно было встретиться здесь. Но, они нам встретились. И с этим предстояло что-то решать.

Если верить Годэну, то в этом направлении французы войска не выдвигали. Вот только, я, конечно же, относился с недоверием ко всем сведениям, полученным от Годэна. Пленный капитан легко мог утаить от меня многое, да и намеренно исказить французскую дислокацию, чтобы ввести меня в заблуждение. Да и те сведения, которые он озвучил на допросе, тоже не являлись особенно ценными. Что французский гарнизон после Аустерлицкого сражения стоял в Ольмюце, так это было мне очевидно и без Годэна.

Как, впрочем, и то, что основная часть наполеоновской армии продолжала преследовать наши отступающие войска после сражения. Зная Кутузова, я мог предположить с очень большой долей вероятности, что Михаил Илларионович посчитает вопиющей глупостью отступление к границам Российской Империи через горные перевалы Карпат, когда можно обойти эти горы с севера или с юга. Потому мы и стали уходить в горы, пробираясь на восток, что именно на этом пути вероятность быть обнаруженными французами стремилась к нулю. Ведь наполеоновские вояки погнались за русской армией гораздо севернее, если верить показаниям капитана Годэна, а там никаких гор не имелось.

Это нашему небольшому отряду приходилось идти по горным дорогам, проявляя осторожность, если не хотим разгрома, а любое отступление Кутузова всегда прикрывает достаточно сильный арьергард. Недавний пример Шенграбенского сражения, когда Багратион во главе арьергарда остановил кавалерию Мюрата, был еще совсем свежим в памяти князя Андрея. Так что за основные русские войска можно быть спокойным. Тем более, что я своей памятью попаданца хорошо помнил, что никакого дополнительного поражения сразу после Аустерлица наша армия не понесла, а благополучно отступила к своим границам, вот только маршрут отступления запамятовал. Французы преследовали русскую армию, но в новое большое сражение обе стороны так и не вступили. К тому же, дипломаты во всю готовили прямо сейчас сепаратный мирный договор между Францией и Австрией, которая, фактически, капитулировала после Аустерлицкого поражения, предав союзников по Третьей Антинаполеоновской коалиции.

И все это означало, что никаких значительных французских сил в этой местности находиться не должно. Да и после недавней нашей стычки с неприятельскими гусарами на вырубках французы нам больше нигде до сих пор не встречались. Повсюду в деревнях, через которые мы проходили, к нам жители относились вполне нейтрально, разглядывая с опаской и, одновременно, с любопытством наш военный отряд с рядами пехотных ружейных штыков, торчащих над всадниками, без флагов и в непонятной форме одежды. Нашу принадлежность точно установить крестьяне не могли, поскольку одеты многие солдаты были в трофейные шинели, сапоги и головные уборы, больше напоминая французских солдат, чем русских. Но, тем не менее, никто к нам не проявлял агрессию. Местные крестьяне оставались индифферентными. Никакого партизанского движения против оккупантов в этих краях не наблюдалось. Большинству жителей была безразлична принадлежность военных отрядов, которые маршировали мимо них. Не трогают их солдаты, и ладно. Моя хата с краю, — ничего не знаю, как говорится.

Впрочем, на маскировку и делался наш с Дороховым расчет во время этого марша. А еще дополнительно, когда мы проходили деревеньки насквозь, я приказывал не останавливаться, не разговаривать и походных песен не петь. Встречных проезжих и прохожих приказано было не обижать. Если кто-нибудь на пути и встречался, то моравы приказывали им на местном языке просто переждать на обочине, пока наш отряд пройдет мимо.

Никаких инцидентов с мирным населением не возникало еще и потому, что мы, имея все необходимое в своем обозе, не нуждались в пополнении каких-либо запасов. Лишь иногда, раз в два-три часа, делали короткие привалы возле ручьев, которые пока не замерзли, чтобы напоить лошадей и дать им, а заодно и всадникам, небольшой отдых. И я очень надеялся благополучно и мирно добраться до Вестина, а потом уже и до Здешова. Но тут, как назло, снова на пути обнаружились французы!

— Значит, вы видели восемь французов? Так, поручик? — наконец-то переспросил я после паузы, приняв решение.

— Точно так, ротмистр, — кивнул Дорохов.

— Но, возможно, что в деревне стоят и другие. А потому возьмите для усиления отделение Коротаева и проведите более тщательную разведку. Если французов там всего лишь восемь, то постарайтесь перехватить и уничтожить. Если же их там много, то действуйте осторожно. В бой не вступайте. Но, в любом случае, постарайтесь взять хотя бы одного в плен для допроса. Необходимо полностью выяснить дислокацию противника прежде, чем отряд продолжит движение, — распорядился я. И тут же выкрикнул команду вахмистру Ширяеву, возглавляющему драгун, приказав всему отряду встать на привал. А унтер-офицеры продублировали мое распоряжение вдоль всего каравана.

Глава 2

Повинуясь командам унтеров, военный отряд остановился. И обоз, который тащился по дороге за ним, тоже встал. Я же проехал на коне назад, вдоль всей походной колонны, осматривая бойцов и принимая рапорты от унтер-офицеров о том, все ли в порядке. Убедившись, что никаких проблем, действительно, не возникло, я объявил привал возле ручейка, текущего под небольшим старинным каменным мостиком. Надо было дожидаться, когда Федор Дорохов, который ускакал вперед, прихватив с собой ради усиления еще и Степана Коротаева с его отделением всадников, пришлет гонца с докладом о новых результатах разведки.

И я не знал, сколько это займет времени. Но, продолжать движение вперед, если деревня впереди занята большими силами неприятеля, было нецелесообразно. До выяснения обстановки нам оставалось лишь терпеливо ждать. По-прежнему сидя в седле, я наблюдал за тем, как унтер-офицеры выставляют караулы. А те бойцы, которым командиры объявили отдых, слезали с коней и вели их к ручью на водопой.

Из брички, ехавшей позади всадников, но впереди всей обозной процессии, быстро выбрались две молодые женщины в шубах. Первой из экипажа вышла служанка, молоденькая брюнетка приятной наружности в шубке попроще, видавшей виды и местами облезлой. Она протянула руку, помогая спуститься девушке постарше, блондинке с золотистыми локонами длинных волос, одетой в роскошную шубу из черного меха.

Голубые глаза этой красавицы с правильными и утонченными чертами аристократического лица смотрели на мир свысока. А вздернутый носик и гордо приподнятый подбородок придавали женщине такой надменный вид, словно все вокруг задолжали ей немало денег. Эту чванливую молодую даму звали Иржина Краваржи. И носила она титул баронессы фон Шварценберг, доставшийся ей от покойного мужа.

Но, в сущности, сейчас Иржина со своей служанкой, как и знатные родственницы баронессы, устроившиеся внутри наших обозных фургонов и сопровождаемые слугами, были простыми беженками. Тем не менее, это обстоятельство никак не мешало баронессе проявлять высокомерие. Ведь она считала себя в отряде полноправной хозяйкой. И это право давала ей близость с командиром отряда. То есть, она ловко устроила все так, что мы с ней стали близки. Тридцатилетняя вдова имела достаточный жизненный опыт, чтобы суметь, что называется, взять быка за рога. Нагнув, при этом, этого быка так, как ей хотелось. И этим глупым быком оказался я, поддавшись соблазну.

Я вполне осознавал, что попался в ласковую ловушку, расставленную мне этой голубоглазой блондинкой. Причем, я не испытывал к Иржине сильной любви, лишь плотское влечение. Ее же страсть к себе я объяснял скукой, свалившейся на эту молодую и богатую женщину после смерти ее престарелого мужа. Впрочем, отношения с ней я разрывать не собирался, поскольку никакой другой женщины у меня тут не имелось. Тем более, что она потащилась за мной по своей воле, словно самоотверженная декабристка.

Князя Андрея ждала дома жена Лиза, но я, как попаданец, оказавшийся на его месте, не чувствовал с ней никакой эмоциональной связи. А вот с Иржиной чувствовал, хотя и понимал, что стал жертвой ее интриги. Ведь это баронесса первой пришла ко мне, когда я лежал и болел после тяжелого ранения. И она сама пригласила меня в свой замок, имея уже определенные планы, чтобы заполучить мое внимание.

Если верить ее словам, сказанным ею мне в постели, влюбилась она в меня с первого взгляда. Но, я сомневался, было ли это правдой? Разумеется, я не желал обидеть эту женщину, понимая, что во время войны она чувствовала себя одинокой и беззащитной. Поэтому и искала защиту у того, кто показался ей для этой цели перспективным. И то, что она увидела именно во мне героя своего романа, льстило, конечно, моему самолюбию.

Вот только, я боялся, что из подобных ей «королев» легко получаются этакие беспринципные «Серсеи Ланнистер», которые пройдут по трупам друзей и врагов, предав кого угодно, если сочтут предательство выгодным. А мне совсем не хотелось попасть еще и в «Игру Престолов». Так что мои чувства по отношению к Иржине были весьма противоречивыми. «Возможно, я несправедлив к ней? Может быть, она не такая? Но, лишь время покажет, прав я или нет», — так рассуждал я, глядя на эту девушку.

Поймав на себе мой взгляд, блондинка улыбнулась мне весьма мило, поинтересовавшись:

— Вы не подскажите, любезный князь, надолго ли мы остановились?

Я ответил ей честно:

— Впереди замечены французы, баронесса. И сколько продлится эта остановка, я пока сказать не могу. Возможно, что нам придется развернуться, чтобы поискать другую дорогу.

— Надеюсь вы позволите нам расположиться у ручья? — спросила она.

— Разумеется, пани Иржина, — кивнул я, не тревожась за нее, зная, что покой беженок будут надежно охранять мои бойцы, расставленные на постах по периметру нашей вынужденной стоянки.

Я же, раскланявшись с баронессой, направился к фургонам с лежачими ранеными, количество которых после вчерашнего столкновения с французскими гусарами увеличилось до двух десятков. В дороге на тряских телегах где раненые лежали вплотную друг к другу, обеспечить им приемлемый уровень комфорта не представлялось возможным. Хотя Влад, недоучившийся студент-медик, назначенный ротным фельдшером, старался делать все возможное для облегчения их участи. При этом, ему активно помогали те солдаты, которые получили легкие ранения, оставшись на ногах.

К несчастью для раненых, уровень здешней медицины был настолько примитивным, что, несмотря на все усилия, состояние тех, кто получил тяжелые ранения, лишь ухудшалось. И, в таких случаях, старания Влада и его помощников были тщетны. Даже я, хоть и проучился два года в своей прошлой жизни в медицинском колледже до того, как пойти в военное училище, ничем помочь не мог. Не имелось здесь никаких эффективных лекарств. И потому уповать в плане выздоровления приходилось только на жизнестойкость человеческого организма. В 1805 году люди все-таки покрепче от природы, чем наше поколение «зумеров».

— Как дела, Влад? Моя помощь не нужна? — поинтересовался я, подъехав на коне к головному медицинскому фургону, в котором вместе с ранеными ехал фельдшер.

Вчера парень под конец дня, насмотревшись всякого во время операций, которые проводили мы вместе с ним в полевых спартанских условиях, здорово перебрал с выпивкой. Отчего сегодня выглядел неважно. Вокруг его глаз залегли глубокие тени. Да и виски он себе массировал, поскольку болела у него голова. Но, на мое предложение помощи ответил он отрицательно:

— Нет, князь, сейчас ваша помощь не требуется. Двое самых тяжелых из тех, которых мы вчера оперировали, умерли за ночь. Еще двое находятся при смерти. И помочь им невозможно. Господь либо заберет их, либо позволит выжить.

— А я думал, что вы неверующий, — заметил я.

Он ответил достаточно честно:

— Как последователь научной медицины, я больше придерживаюсь атеистических воззрений, прочитав труды Гольбаха, Дидро, Гельвеция и других ученых. Но, к религии все-таки отношусь, как к явлению не бесполезному. Она необходима, чтобы держать общество в рамках морали. Бог имеет право на существование, хотя бы в головах людей в качестве ограничителя от неблаговидных поступков. Почему бы и нет, если обратное не доказано?

— Хм, интересные у вас взгляды, — проговорил я, тронув коня в направлении следующих фургонов обоза.

Мне хотелось перекинуться парой слов с Леопольдом Моравским. Когда я подъехал к его фургону, толстяк как раз выбирался из повозки при помощи своего слуги. А вокруг сгрудились моравские добровольцы, отпущенные унтер-офицерами отдыхать на привале, спешившиеся и глядевшие в рот своему вожаку, ожидая, что он скажет землякам что-нибудь умное. Грузный и достаточно знаменитый соотечественник, который какое-то время прослужил при дворе императора Австрии, внушал им уважение уже одним своим солидным видом.

— Как вам поездка, виконт? — окликнул я его по-французски.

Этот местный аристократ, как и все просвещенные дворяне Европы этого времени, прекрасно знал язык французов. Дворянство Австрийской Империи, в состав которой сейчас входили все чешские земли, по которым мы проезжали, тоже не отставало от этой моды. Ведь именно французский считался в эти времена языком международного общения. Россия в этом отношении не была исключением. Вся русская элита с детства обучалась владеть языком Наполеона, хоть и воевала с ним. Князь Андрей тоже знал французский прекрасно, потому никакого языкового барьера между мной и представителями здешней аристократии не существовало.

— В этой повозке очень сильно трясет. Возможно, князь, у вас найдется для меня какая-нибудь лошадь? Верхом ехать и то приятнее, чем здесь, — пожаловался Леопольд.

— Подумаю, что можно сделать, — произнес я, окидывая взглядом пузатую тушу моравского предводителя и прикидывая, что весит он слишком много, чтобы его смогла достаточно долго выдерживать любая из наших лошадей.

Потом я спросил его о том, о чем собирался:

— Подскажите, виконт, а есть ли дорога из вашего замка дальше на восток? Я что-то не вижу ее на карте. Да и карта покойного Ришара обрывается как раз на ваших владениях.

Толстяк сначала замялся, потом ответил как-то неуверенно:

— Дорога есть. Но, она плохая, через горы.

— Иными словами, у вас там тупик? — уточнил я.

— Нет, не совсем. Но, место уединенное. Это так, — сказал Леопольд.

Мне это не слишком нравилось. Я опасался, что местный аристократический «Сусанин», предложивший гостеприимство в качестве компенсации за свое преступление, совершенное им, когда по пьяному делу выпустил наших французских пленников, заведет нас куда-нибудь не туда. Но, другого выхода, как только идти в замок Леопольда Моравского, сейчас не имелось. Назад после стычек с французами у нас пути не было.

И потому отряду надлежало двигаться только вперед, поверив в добрые намерения виконта. Как и в то, что он не врет относительно состояния своего замка. И, конечно, мне совсем не хотелось обнаружить в пункте назначения какие-нибудь убогие руины вместо настоящей крепости, где можно переждать опасность и расположить на отдых отряд. Если же замок окажется подходящим, то там под защитой стен мы сможем, хотя бы, переждать еще около двух недель до заключения мирного договора между Францией и Австрией.

Про этот договор, капитулянтский по своей сути для австрийцев, подписанный в самом конце 1805 года в Пресбурге, который когда-то потом переименовали в Братиславу, я помнил из прочитанной истории Наполеоновских войн. По условиям мира Австрия обязалась выплачивать Франции очень большую сумму, исчисляемую в десятках миллионов, в качестве контрибуции. К тому же, за Францией признавались существенные территориальные приобретения за счет земель Австрийской Империи. А в сторону Парижа из Австрии отправлялись многие тонны военной добычи: больше сотни тысяч одних только ружей и почти две тысячи пушек.

Этот мирный договор стал для Австрии весьма унизительным. Впрочем, австрияков, конечно, мне жалко не было. Ведь это их генералы предложили нашему государю Александру тот самый негодный план битвы, который и привел наши союзнические силы к разгрому. И именно они после Аустерлица нагло предали союзников по Третьей коалиции государств, ведущих войну против Франции, когда австрийский император Франц побежал на поклон к Наполеону уже через день после сражения. И всю тяжесть предательства Австрии испытала на себе Россия. Ведь, после решения австрийского императора заключить сепаратный мир с Наполеоном, Третья антинаполеоновская коалиция развалилась, а Франция значительно усилилась. Вот только не помнил я точно, что там по Пресбургскому мирному договору надлежало сделать с русскими, оказавшимися на территории Австрии?

Насколько я знал, только в одном Аустерлицком сражении французы захватили в плен тысячи наших солдат, но, кажется, их всех вернули России в качестве военнопленных. Или нет? Эти вопросы меня, естественно, сильно волновали. И я не мог предвидеть, что, на самом деле, будет с нами дальше, если мы останемся в границах Австрии с оружием? Разоружат нас насильно? Пленят, чтобы отправить в Россию? Или же нас просто убьют? От вчерашних союзников, переметнувшихся на сторону врага, можно ожидать чего угодно.

Глава 3

Получив указания от князя Андрея, поручик Федор Дорохов мчался на своем поджаром трофейном коне по кличке Гарсон, сопровождаемый всадниками Степана Коротаева. Тучи разошлись, и зимнее солнце, приближаясь к зениту, висело в небе, ярко освещая вокруг горный пейзаж, припорошенный снегом, но почти не грея. Хотя с утра и наблюдалась оттепель, отчего снег, лежащий в лесу предгорий на деревьях и в подлеске, все больше превращался в кашу.

И это, разумеется, затрудняло маневрирование. В такую хлябь на лесные тропинки лучше было и не соваться. А если сунешься туда на лошади, то быстро продвигаться не сможешь. Придется спешиваться и идти пешком по размокшей снежной каше. И потому Федор приказывал всадникам пока придерживаться дороги. Она была каменистой, и небольшой слой талого снега, который с каждым часом становился все тоньше, превращаясь в воду, почти не мешал лошадям скакать по ней. Ведь дорогу строили с умом, так, чтобы талая вода, или же вода дождевая, стекала с нее, не застаиваясь на поверхности.

Умели в Европе строить. Но, умение это имело свои причины. Ведь климат европейцам достался гораздо мягче, чем россиянам, вот и могли они позволить себе тратить значительно больше денег на строительство, экономя их на обогреве. Во всяком случае, в предгорьях Карпат, где сейчас находился отряд, в середине декабря все еще не было настоящей зимы, к которой Дорохов привык в России.

Федор наконец-то выспался, чувствуя себя бодрым и снова полным сил. Ему повезло во вчерашнем бою не получить ран. Причем, на его теле не появилось даже ни одного нового пореза после боя на саблях с французскими гусарами. А они считались противниками очень опасными. И Федор прекрасно понимал, что ему сильно повезло. Ни одной царапины после сшибки с противником лицом к лицу! Редкая удача! Тем более, что он сам вчера убил троих французов. Одного пристрелил из пистолета, а еще двоих зарубил в конной свалке.

Так что настроение у Федора было хорошим. Хотя и не все шло гладко. Ведь впереди снова замечены проклятые французы! А Дорохов ненавидел французов за то, что те считали себя умнее других, навязывая всем остальным свои взгляды: так называемую демократию, народную власть, которую, якобы, принесла их Французская революция. И теперь они искренне считали, что освобождают другие страны Европы от угнетения монархий.

Вот только, как-то забывали французы, что сам их любимый Наполеон Бонапарт объявил себя год назад, в декабре 1804-го, не кем-нибудь, а императором! Почему же он себя монархом провозгласил, если французы борются с другими монархиями за равенство всех людей? Этот вопрос Дорохов, отлично зная французский язык, часто задавал самим французам, если представлялась такая возможность, как, например, перед Шенграбенской битвой. Но, не имелось у французов ясного ответа на этот вопрос. Потому что самозванец у них, а не император!

А в России император настоящий, потомственный. Но, Дорохов не питал иллюзий и в отношении императора Александра. Знал Федор, что получил Александр власть по той причине, что его отец император Павел стал жертвой заговора. И ходили слухи, что сын причастен к этому убийству, что Александр — отцеубийца. И пусть доказательств тому не имелось, но известно же всем, что дыма без огня не бывает. И потому Дорохов Александра уважал не слишком сильно. Разумеется, избрав стезю военного, Федор был готов отдать жизнь за царя и Отечество. Но больше все-таки именно за Отечество, чем за царя.

Дорохов вообще мало кого уважал. Кумиров для него не существовало. Федор хоть и был дворянином из старого аристократического рода, но небогатым. Его мама когда-то в молодости служила фрейлиной при Екатерине Великой. Но, те времена остались в прошлом. Связи матери при дворе исчезли вместе со сменой монархов. А отец давно умер, оставив долги. Потому сейчас жила их семья в небольшой квартирке всего с парой слуг, да еще и сестру Дорохова злая судьба «наградила» уродством, горбом на спине. И когда Федор вспоминал о своих родных, ему всегда делалось грустно.

Ради попытки завести влиятельных друзей, Дорохов и подружился с богатым Анатолем Карягиным, который жил, что называется, на широкую ногу, разбрасываясь деньгами. Тем не менее, Федору удалось поставить себя в отношениях с этим княжеским сынком и баловнем судьбы так, что Анатоль зауважал Дорохова. Более того, люди из того круга молодежи высшего общества, в котором вращался Анатоль, узнавая Дорохова поближе, начинали уважать его больше, чем самого Карягина. Никто не догадывался, что, на самом деле, для Дорохова все это общение с «золотой молодежью» было игрой и позерством. Оттого он научился так виртуозно играть с ними во все их игры, почти всегда обыгрывая этих туповатых увальней. А сколько бы Федор ни выпил в их компании, он никогда не утрачивал ясности рассудка.

Постепенно он сделался вместе с Анатолем Карягиным главным героем светских сплетен и знаменитым столичным повесой. И все равно, Дорохов чувствовал себя в этом обществе молодых кутил неким лазутчиком, которому необходимо втереться в доверие к неприятелю, чтобы добраться до чего-то заветного. В его случае до какой-нибудь высокой должности с приличным «кормлением», которая позволит выбраться ему самому из нищеты и обеспечить семью. Но, путь к этой цели был тернистым. Ведь то, что сходило с рук богатому Анатолю, чья семья пользовалась самыми высокими связями, отнюдь не сходило с рук Федору. Вот его и разжаловали в рядовые после очередной глупой выходки, в которой он участвовал только ради того, чтобы в очередной раз самоутвердиться перед тем же Карягиным.

Хорошо еще, что за Федора похлопотал князь Андрей. И Дорохов очень ценил этот факт. Ведь князь выхлопотал возвращение ему чина поручика совершенно бескорыстно, да еще и по своей собственной воле. И такое отношение со стороны этого малознакомого человека дорого стоило. Ведь этот князь имел репутацию справедливого офицера и талантливого военачальника. Не зря же его приблизил к себе сам Кутузов.

И сейчас, гоня своего коня по дороге впереди всадников Степана Коротаева, Федор со стыдом вспоминал о том, что поначалу, обнаружив в замке Гельф, который его стрелки-семеновцы взяли с наскока, князя Андрея, он не желал сразу подчиняться ему. И это, конечно, было ошибкой. Дорохов признавал, что поступил тогда скверно, желая не допустить князя до командования отрядом, боясь потерять собственную власть. Впрочем, князь Андрей оказался настолько великодушным человеком, что все простил и не злился на Дорохова.

И теперь Федор старался, как мог, чтобы оправдать доверие Андрея. Оттого и вызвался поручик возглавить разведку. Если раньше он пытался завоевывать авторитет в глазах Анатоля Карягина, то теперь с не меньшим рвением прилагал усилия, чтобы завоевать авторитет в глазах князя Андрея, видя в своей новой службе вместе с ним для себя отличный шанс продвинуться в дальнейшем. «Надо только до России добраться, а там, глядишь, князь Андрей подсобит занять хорошую должность, которая навсегда избавит от бедности и от унижений», — так рассуждал поручик, ведя за собой небольшой отряд конников, выданный ему в усиление князем Андреем.

А еще князь Андрей не был похож на всех других военачальников, которых довелось до этого лицезреть Дорохову за все время военной службы. Волконский отличался тем, что не старался казаться героем для окружающих, как это обыкновенно изображали из себя другие офицеры его звания и положения. Этот знатный и богатый князь не надувал щек, не выпячивал грудь колесом, не старался говорить нарочитым басом, не смотрел свысока и не повышал голос на подчиненных. Напротив, он нес бремя своего звания ротмистра скромно и молча. Не бросая на ветер лишних слов, князь Андрей всегда говорил по делу и отдавал команды тоже дельные. А пустословие он, наоборот, не любил. И все это нравилось Федору.

Сейчас за спиной у Дорохова скакали десять всадников. То были драгуны во главе со Степаном Коротаевым. Сам он, повышенный по службе, из денщика князя уже успел сделаться младшим унтер-офицером. В битве при Аустерлице убитый конь придавил ему правую ногу, отчего Степан все еще хромал. Но, за последние дни Коротаев оклемался настолько, что снова мог управлять боевым конем. Этот боец из Конного полка лейб-гвардии показал себя во вчерашнем бою с французскими гусарами отчаянным рубакой. Он владел саблей не хуже самого Дорохова. И поручик знал, что надежный тыл ему обеспечен, раз за спиной скачет на трофейном коне такой надежный боевой товарищ.

Впереди небольшая долина расходилась между гор на четыре направления. И сплошной густой лес, стоящий по обе стороны от дороги, постепенно редел, переходя в отдельные перелески за версту до деревни, расположенной на перекрестке дорог. А на половину версты перед деревней раскинулись поля. Там дальше место шло совсем открытое. И спрятаться на таком открытом пространстве всадникам было невозможно.

Потому разведчики Дорохова и заметили первыми французов издалека, из-за деревьев, когда те спешились возле колодца на деревенской окраине перед полем. Но, сами разведчики на открытое место не выходили. Спешившись в перелеске, спрятавшись на фоне леса и укрываясь за елками, они наблюдали за местностью, терпеливо дожидаясь возвращения своего командира. И, разумеется, все они обрадовались появлению своих. Как только Дорохов привел подкрепление, со стороны разведчиков послышались радостные возгласы.

— Тише, братцы! Где французы? — первым делом проговорил поручик.

— Ваше благородие, нетути их. Уехали-с, — ответил подпрапорщик Василий Вересаев, которого Дорохов оставил с разведкой за главного.

— Как уехали? — не поверил поручик.

— Сели на коней и ускакали вон по той дороге, — показал подпрапорщик пальцем направление.

— И давно французы ускакали? — спросил поручик.

— Скрылись с глаз через четверть часа, примерно-с, как вы поехали назад, ваше благородие. Точнее не скажу, у меня часов нету-с, по солнцу время определяю-с, — доложил Вересаев.

Достав из кармашка трофейной французской офицерской шинели дорогой «Брегет» на золотой цепочке, которым Дорохов вчера разжился от одного из убитых им гусаров, поручик взглянул на циферблат часов, убедившись, что отлучался на сорок пять минут. «Значит, тех французских всадников пытаться догонять уже бесполезно. Слишком они уже далеко ускакали. И это означает, что теперь я не выполню приказ князя взять пленного для допроса. Вот черт!», — подумал поручик. Затем, вспомнив, что оставил Вересаеву для наблюдения свою подзорную трубу, тоже трофейную, спросил:

— А что заметили в деревне?

— Там все тихо, ваше благородие. Французов не видно. Крестьяне ходють, — сообщил подпрапорщик.

Забрав подзорную трубу у Вересаева и наведя ее на крестьянские дома, Дорохов внимательно рассматривал заснеженные крыши и дым, струящийся в зимнее небо из труб. Выделялась только небольшая каменная церковь с католическим крестом наверху и еще одно из строений, которое было гораздо крупнее других. Этот двухэтажный длинный дом явно имел какое-то особое значение. Похоже, там размещалось что-то вроде гостиницы. Кроме этого ничего интересного высмотреть не удалось. Всюду глаз упирался в невысокие заборчики, узкие улочки, амбары и загоны для скота. И нигде не виднелось ни малейших намеков на присутствие неприятеля.

— Тогда сейчас поедем туда и все разведаем на месте, — решился поручик. И тут же распорядился:

— Коротаев, оставайся здесь в засаде со своими. Если выстрелы услышите, тогда спешите ко мне на помощь. А так сидите здесь тихо. Остальные, за мной!

Дорохов собирался лично убедиться, свободен ли путь через деревню после того, как французы оттуда ускакали. Поручик не хотел подвести князя Андрея и весь отряд.

Глава 4

Как только Дорохов вновь ускакал в сторону деревни вместе с подкреплением, проехавшись вдоль всего нашего каравана и убедившись, что все в отряде нормально, я слез с лошади возле лесного ручейка. Поскольку своего денщика я произвел в унтеры, а нового еще не назначил, то никто и не спешил помочь мне. И все приходилось делать самому. Хорошо еще, что коня чистить не пришлось. В отряде для этого имелись конюхи, которые на привале и занимались тем, что чистили лошадей, стреноживали их, чтобы не разбежались, и кормили из тех запасов овса, которые мы везли с собой в обозе. Были среди солдат и походные кузнецы, которые ловко управлялись со сменой лошадиных подков, если таковая процедура требовалась. Как выяснилось, у драгун даже имелся свой коновал, лошадиный лекарь, сродни ветеринару, который поднаторел в лечении животных.

Пока конюхи занялись своими обязанностями, остальные бойцы из тех, что не были назначены унтерами в караулы, разжигали костры и таскали к ним дрова от фургонов. Ведь мы прихватили те фургоны с дровами, которые имелись у французов на вырубке. Зато не нужно было терять время, собирая для костров валежник, чтобы согреться и подкрепиться горячей едой. Да и валежник в оттепель всюду попадался лишь сырой, в отличие от заготовленных дров, которые ехали в телеге под парусиновым навесом.

Среди солдат-семеновцев выискался даже отличный повар. И на привале он сразу же начал готовить суп в большом медном походном котле, имеющем раскладную железную подставку-треножник, благодаря которой котел возвышался над костром. Этот полезный дорожный прибор был прихвачен нами из трофеев, взятых у французских фуражиров в замке Гельф, как и многое другое, что сейчас очень пригождалось в дороге.

Например, очень пригодились фуражирские палатки, которые были теперь расставлены для беженок, то есть, для баронессы Иржины фон Шварценберг и ее родственниц. Женщины расположились подальше от дороги в распадке, свободном от леса. Там слуги быстро разожгли для благородных дам костер между берегом ручья и стеной деревьев, которая в этом месте расступалась на несколько десятков шагов. Русло ручья промыло здесь за долгие годы нечто вроде маленькой и вполне уютной долинки.

В отсутствие Степана Коротаева, которого я назначил главным телохранителем беженок, мне самому пришлось взять на себя подобную роль, распорядившись расставить с этой стороны лагеря дополнительные караулы на случай, если неприятель внезапно покажется из леса. Хотя такая вероятность и стремилась к нулю. Но, кроме каких-нибудь разбойников или французов, отставших, допустим, от своих войск, в лесу могли водиться хищные звери: волки или медведи. Впрочем, если таковые и водились, то выходили на охоту ближе к ночи. Сейчас же время еще не подобралось даже к полудню.

Тем не менее, дополнительные посты лишними не будут. На всякий случай. Лучше перебдеть, чем недобдеть, как говорила моя бабушка. И я старался следовать этому нехитрому правилу. Закончив давать распоряжения по поводу обустройства временного лагеря, я поймал себя на том, что меня снова тянуло к Иржине, словно магнитом. Впрочем, я не собирался сейчас встревать в женские разговоры. Но и отходить далеко от женщин не собирался, оставаясь на не слишком большом расстоянии от их костра.

Соблюдая приличия, я стоял поодаль и, глядя на быструю воду, бегущую в ручье, достаточно полноводном в эту оттепель от таяния снега, слушал обрывки разговоров, доносящихся от импровизированного женского становища. Насколько я мог понять, тетя Радомила, сидя у костра на деревянной скамейке, принесенной слугами из фургона, высказывала Иржине озабоченность по поводу состояния своей поясницы, которая у нее начала ныть из-за постоянной тряски в фургоне. И Эльшбета с дочками поддерживали пожилую женщину. Поскольку разговаривали они между собой на французском, как истинные аристократки, я различал каждое слово.

— Что же я могу поделать? Не идти же вам пешком в таком случае, дорогая тетя? — донесся до меня приятный голос Иржины.

— Так распорядись, чтобы солдаты сделали носилки и понесли меня! — воскликнула тетя Радомила старческим надтреснутым фальцетом.

— Разве я имею какое-то право распоряжаться этими солдатами? — проговорила Иржина.

— Я думаю, что ты вполне можешь попросить об этом князя Андрея. Он тебе не откажет, — сказала Эльшбета.

К моему удивлению, Иржина не стала препираться. Она решительно поднялась от костра и грациозной походкой дикой кошки быстро свела на нет расстояние, разделяющее нас.

— Любезный князь, можно вас на пару слов? — спросила она своим томным обволакивающим тоном, одновременно многообещающе стрельнув в мою сторону глазами.

— Разумеется, баронесса, — кивнул я.

Капюшон ее шубки был откинут с головы, и блики от лучей зимнего солнца играли на роскошных золотистых локонах. Иржина улыбалась мне своей загадочной улыбкой, такой манящей… Молодая вдова была в этот момент так прекрасна, что мне хотелось немедленно обнять ее и целовать, забыв обо всем… Но, я хорошо понимал, что нахожусь на виду у своих бойцов, да и у ее родственниц. И потому я держал себя в руках, не позволяя себе ничего лишнего. Она, впрочем, тоже оставалась в рамках приличий, лишь едва коснувшись моей руки своими нежными пальчиками и проговорив:

— Не могли бы вы помочь моей тете? Ей очень тяжело ехать в фургоне. От этого у нее сильно разболелась поясница. Она просит соорудить для нее носилки.

— В этом нет необходимости, пани Иржина. В пяти верстах отсюда находится большая деревня. И я все-таки надеюсь, что скоро мы прибудем туда. Пока, как видите, мы никуда и не движемся, потому что ждем донесений разведки. Так пусть же ваша тетя воспользуется отдыхом. А за это время пускай ваши слуги подложат ей в фургон побольше перин и подушек, которые мы везем в обозе от самого вашего замка вместе с прочим вашим имуществом. Отдайте своим слугам соответствующие распоряжения и передайте своей тете мое почтение, — сказал я, мягко отказав вдове в ее просьбе.

Не хватало еще допустить в походе, чтобы женщины мной командовали! Глядя, как Иржина, поджав губки с досады, удаляется обратно к своим родственницам, я думал о том, что не собираюсь заставлять солдат нести избалованную старушенцию. Бойцы и без того уставшие. И неизвестно, что же там с французами в деревне? Кстати, где Дорохов? Должен бы уже поручик прислать кого-то с докладом о результатах разведки, но почему-то не шлет. Я уже начинал беспокоиться.

А, как выяснилось потом, Дорохов в это время все еще проводил разведку, пытаясь выполнить приказ.

Одетый в добротную трофейную шинель парижского покроя, принадлежавшую до этого молодому французскому лейтенанту, заместителю капитана Годэна, убитому при штурме Гельфа, Федор решил въехать в деревню, не таясь. На всех его разведчиках ради маскировки тоже были надеты трофейные шинели из темно-синего сукна, двубортные и застегивающиеся на латунные пуговицы. К тому же, из тех же маскировочных соображений и вооружение взяли с собой только французское. Да и все лошади имели французские сбруи. А, самое главное, каждый из бойцов, которых отобрал к себе в разведку поручик, неплохо владел французским языком.

Вообще-то, переодеваться в форму неприятеля запрещалось армейским Уставом, да и осуждалось правилами чести дворянина. Но, почему бы не сделать исключение из правил, если небольшой русский отряд попал в такое сложное положение, оказавшись отрезанным от своих в глубоком тылу неприятеля? Предложив фокус с переодеванием еще в Гельфе, Дорохов поначалу опасался, что князь Андрей станет возражать. Но, к удивлению Федора, ротмистр, наоборот, охотно поддержал предложение замаскироваться.

Более того, ротмистр распространил маскировку на весь отряд, а еще запретил петь песни в пути и даже поднимать знамя, которое семеновцы во главе с Дороховым спасли с поля боя под Аустерлицем. Тут уже и Федор удивился подобным усиленным маскировочным мерам. И он не мог не признать, что князь Андрей действует очень смело наперекор всем правилам, руководствуясь целесообразностью, а не показухой, в то время, как любой другой офицер, под началом кого служил до этого Дорохов, начал бы орать благим матом от подобной инициативы и ни за что не согласился бы двигаться маршем в чужой форме.

И теперь, внешним видом соответствуя французскому офицеру, въезжавшему в моравскую деревню с небольшим эскортом, Дорохов не опасался за свою жизнь. Ведь было уже проверено, что местные в сторону французов не стреляют и не проявляют вообще никакой агрессии. Тому примером служили те несколько наполеоновских гусар, которые совсем недавно благополучно проскакали через деревню на глазах у разведчиков. «Жаль, что они ускакали, и теперь непонятно, где же взять пленного чтобы допросить. А надо бы обязательно выяснить, есть ли французы в направлении на Вестин», — думал Дорохов в этот момент, рассматривая дома-мазанки с соломенными крышами, стоящие вдоль дороги, переходящей прямо от края поля в деревенскую улицу.

Под влиянием оттепели снег, лежавший на крышах, уже почти весь растаял, и вода, скатившись с них, превратила узенькие улочки между ними в грязное месиво, по которому перемещались редкие прохожие: крестьяне в старых шляпах, давно утративших былой вид, и крестьянки в полинялых головных платках. И только на главной деревенской улице, которая представляла собой продолжение проезжей дороги, грязи почти на было. Поскольку когда-то строители вымостили эту дорогу камнями. И она до сих пор держала форму, несмотря на колдобины, возникшие на ней кое-где за многие годы.

Когда Дорохов направил своего коня к самому большому деревенскому дому, который он приметил еще издалека в подзорную трубу, то сразу понял, что перед ним нечто, вроде постоялого двора. То оказалась местная гостиница с харчевней на первом этаже, с комнатами для постояльцев на втором и с длинной конюшней, пристроенной сбоку перед двором, огороженным низким заборчиком-плетнем. В сущности, в наличии подобного заведения в этом месте ничего необычного не было, потому что деревня стояла на перекрестке дорог, и проезжих через нее проезжало немало. Дорога, ведущая к ближайшему городку Вестину, оказалась гораздо более оживленной, чем та, по которой ехал отряд из Гельфа. Во всяком случае, под навесом конюшни постоялого двора обнаружились несколько лошадей и даже несколько телег, груженных какими-то мешками, которые, видимо, местные купцы везли в сторону городка, даже несмотря на зимнюю пору.

Когда разведчики спешились во дворе, навстречу им из конюшни сразу выбежал конюх, желая принять лошадей. Но, Федор не был склонен доверять местным жителям, а потому приказал троим из разведчиков остаться и присматривать за конями. А заодно наблюдать, чтобы, в случае появления французов, немедленно сообщить. Разумеется, все бойцы были предупреждены, что общаться с деревенскими нужно только на французском. Но, не все владели вражеским языком так прекрасно, как сам Дорохов и, чтобы нечаянно бойцы не выдали себя, например, акцентом, поручик приказал на все расспросы отвечать односложно, что, мол, приказано не разговаривать. Этот хитрый способ Дорохов применил еще в Гельфе, удачно заманив в ловушку французских фуражиров. И потому Федор надеялся, что все сработает и на этот раз.

Да и почему не должно сработать с деревенскими увальнями, раз даже французский офицер в прошлый раз распознал подлог лишь в последний момент, уже когда мышеловка, которой стал внутренний двор замка Гельф, захлопнулась? Правда, сейчас перед Дороховым задача стояла другая, разведывательная. Но, что может быть лучше, чем разведка обстановки с помощью расспросов посетителей харчевни, стоящей на перекрестке дорог? И, спешившись, Дорохов решительно направился внутрь заведения вместе с несколькими своими бойцами.

Глава 5

Внутри харчевня приятно удивила Дорохова аккуратным интерьером. Обеденный зал оказался совсем немаленьким. Стены, выкрашенные в белый цвет, выглядели ровно оштукатуренными. А дубовые балки под потолком, на которые опирался пол второго этажа, смотрелись опрятными и крепкими, нетронутыми временем и плесенью. К тому же, в каждом из двух концов зала находились камины. Пусть и не такие большие, как в замке Гельф, но вполне достаточные, чтобы обеспечить помещение теплом.

Тут даже играла музыка. Седой шарманщик крутил в углу ручку своего музыкального ящика, извлекая из него мотив старой австрийской песенки «Ах, мой милый Августин». И его слушали с десяток посетителей, расположившихся поодиночке и небольшими компаниями по два-три человека за дубовыми столами, усевшись на длинные дубовые скамьи. Судя по всему, проезжие торговцы решили перекусить. И служанки, деревенские девушки в белых передниках, надетых поверх невзрачных шерстяных кофт и длинных юбок, топая деревянными башмаками, разносили им еду из кухни, находящейся позади прилавка, за которым стоял усатый и лысоватый дядька лет пятидесяти и пялился на вошедших крупными черными глазами.

Вероятно, то был хозяин заведения. И, разумеется, он сразу обратил внимание на синие шинели вошедших. Но, не удивился, а произнес на ломаном французском:

— Чего изволите, господа?

Уже одно это свидетельствовало о том, что французы в харчевню заглядывают и не являются здесь диковинкой.

— Я и мои люди устали с дороги и не прочь подкрепиться, — сказал Дорохов усатому по-французски.

Усатый жестом указал на длинный стол возле окна и тут же крикнул куда-то в сторону кухни:

— Тереза!

Пока ждали эту служанку, которая, видимо, должна была принести еду, Дорохов приказал парням садиться. Подобрав сабли, висящие у каждого из них в ножнах на левом боку и со стуком задевающие столы и лавки, русские разведчики, одетые как французы, уселись за стол. Пока усаживались, подошла и служанка, стройная сероглазая девушка с черными волосами и с довольно объемной грудью. Дорохов к женскому полу всегда был неравнодушен, и подобные девицы ему нравились, как, впрочем, и разные другие, а потому, жадно скользнув глазами по тонкой талии служанки, он сразу сказал ей на французском языке пошлый комплимент:

— Мадемуазель, вы настолько очаровательны, что я не могу устоять перед вами, поэтому я и сижу.

Конечно, Федор думал, что девушка не поймет всей фразы, кроме, возможно, первого слова. Но, она поняла, ответив с достоинством, причем, на хорошем французском:

— Я совсем не очаровательная, господин офицер. Я простая служанка, которую позвал хозяин, чтобы спросить вас, что вы будете есть и пить?

— О! Вы говорите по-французски! Признаться, я не ожидал. Простите мне мою глупую шутку, — проговорил поручик, разыгрывая из себя галантного француза.

— Так что будете есть и пить? — невозмутимо повторила сероглазая брюнетка свой вопрос.

— А что у вас есть? — поинтересовался Дорохов.

Девушка ответила:

— У нас много вкусного. Есть запеченная свиная рулька, кнедлики и утопенцы…

— Утопенцы? Что это такое? — перебил Дорохов.

— Это маринованные сосиски, — ответила девушка, улыбнувшись. И добавила:

— А еще у нас есть вареная и жареная картошка, и тушеная капуста.

— Хм, неплохо для деревни. А что у вас здесь есть выпить? — спросил поручик.

— Есть пиво, моравское белое вино и травяной ликер, — сообщила Тереза.

— Лучше бы хорошего рома выпить, чем ликер из травы, — проворчал Дорохов. Но, тут же вспомнив, что находится в разведке, и потому слишком крепких напитков употреблять не следует, заказал белое вино и рульки для себя и своих бойцов. Не забыл он и поинтересоваться, откуда девушка так хорошо знает французский. На это она сказала:

— Моя матушка была из Франции, но, она умерла.

После этого Тереза резко развернулась и ушла в сторону кухни. А Дорохов смотрел ей в след, отмечая, что сложена она превосходно. Вот только, из-за длинной юбки не видно, какой формы у Терезы ноги. Но, судя по всему, они достаточно длинные. И Дорохов уже хотел познакомиться с этой девушкой поближе. Но, разведка, конечно, прежде всего. И поэтому, пока готовили кушанья, поручик внимательно рассматривал посетителей заведения.

Свет падал внутрь этого деревенского трапезного зала из нескольких не очень больших окон, отчего внутри стоял полумрак, хотя снаружи холодное декабрьское солнце светило с ясного неба. Дополнительное освещением исходило от огня, горящего в каминах, подсвечивая лица людей, сидящих за грубо сколоченными столами. Разговаривали они все между собой достаточно тихо, да еще и на местном языке. Отчего Дорохов не мог понять смысл застольных бесед и сильно пожалел, что не взял с собой в разведку никого из моравских добровольцев.

Среди сидящих в зале поручик сразу выделил несколько крепких молодых мужчин с хмурыми лицами и широкими плечами. Такие вполне подошли бы для военной службы, но их почему-то не призвали в армию Австрии. Причина, скорее всего, состояла в том, что эти парни служили телохранителями и слугами при купцах, рядом с которыми сейчас сидели. Ну и купцы, разумеется, откупили их от призыва.

Причем, эти люди, служившие купцам, вовсе не были холопами. Скорее, наемниками. Дорохов знал, что крепостное право в этих землях отменил еще император Австрийской империи Иосиф II Габсбург больше двадцати лет назад. Он сначала запретил местным помещикам продавать крестьян без земли, закрепленной за ними, а потом и вовсе объявил, что все имперские подданные равны в своих правах. Но, на деле, крестьяне по-прежнему подчинялись местному помещичьему самоуправлению и суду, который тоже состоял из помещиков. Правда, крестьяне побогаче могли теперь выкупать землю в свою собственность, становясь формально свободными.

Вообще-то Федор Дорохов вырос вольнодумцем. Еще недорослем он прочитал в оригиналах на французском языке немало книжек эпохи Просвещения, впитав идеи Вольтера, Руссо и других мыслителей XVIII века, которые считали крепостное право пережитком прошлого. И потому в освобождении крестьян, свершившимся в Европе, он не видел ничего необычного. Наоборот, Федор недоумевал, почему подобное не делается и в России. Правда, когда он заговаривал с тем же Анатолем Карягиным на эту тему, Анатоль упрекал его, говоря: «Тебе, Федя, легко рассуждать о свободе крепостных крестьян, потому что у тебя их нету, а вот я, например, получаю с них доход. И что, по-твоему, я должен из-за какого-то там человеколюбия дохода лишиться?»

Здесь же, на землях Австрии, Дорохов видел плоды освобождения крестьян от крепостничества. Даже вот этот постоялый двор был примером того, что крестьяне, сделавшись из крепостных людей наемными работниками, могут, оказывается, поддерживать порядок не хуже господ. И, вместе с тем, освобожденные от крепостной зависимости крестьяне приобрели такое самомнение, словно сразу сделались дворянами. Дорохов обратил внимание, что все присутствующие зло косились в их сторону. Похоже, что французская форма все-таки раздражала местное население. Никто пока не кидался на них, но смотрели все недобро. Крепостные себе такое вряд ли позволили бы без одобрения собственных помещиков. А эти совсем обнаглели, пялясь и не опуская глаза, как всегда делали крепостные. Никакого уважения к офицерскому чину!

Разумеется, Дорохов помнил, что на нем французская форма. И оккупантов, конечно, нигде не любят. Если бы он находился здесь один, без своих бойцов, то чувствовал бы себя при таком маскараде весьма неуютно внутри харчевни. Но, с ним рядом сидели надежные парни, вооруженные пистолетами и саблями, а потому никакой настоящей опасности не имелось. Никто тут с вооруженным конвоем не станет связываться. «А что смотрят нагло, так и наплевать. Посмотрят, съедят свою еду, да и поедут своей дорогой», — подумал Дорохов.

Прочувствовав настроения присутствующих, поручик собирался побыстрее выяснить дислокацию наполеоновских войск в окрестностях деревни, да убраться отсюда. Заодно съев, конечно же, заказанную рульку. Вот только, как узнать про перемещения французов через деревню, если мужчины, сидящие в зале, явно настроены непримиримо? Да и общаются они на своем языке и вряд ли знают французский?

Впрочем, присутствовали здесь еще и женщины, обслуживающие трапезный зал. И эти женщины вполне могли знать не меньше проезжих мужчин. Ведь они, наверняка, прислушиваются к разговорам и впитывают все местные сплетни. Так почему бы не попробовать разговорить хотя бы одну из них? И выбор Дорохова, разумеется, пал на Терезу, поскольку она не только понравилась поручику внешне, но и знала французский. Эта девушка была удачной находкой для разведчика!

Приняв решение воспользоваться ситуацией, Дорохов повернул голову в сторону кухни, выглядывая Терезу. И через несколько минут она появилась с той стороны, неся перед собой большой поднос с угощением. И поручик подумал, близко рассматривая девушку, когда та, наклонившись вперед, расставляла перед ним на столе посуду: «Хороша, чертовка!» И он решил разговорить ее, сразу сказав:

— Мадемуазель, вы позволите угостить вас? Выпейте со мной вино, я хочу загладить свою неудачную шутку.

Тереза выпрямилась и, окинув поручика взглядом своих красивых серых глаз, в которых блестели лукавые искорки, сказала:

— Я думаю, что такое не понравится хозяину. Клаус не любит, когда посетители заигрывают со мной. И я даже не знаю, как вас зовут.

— Лейтенант Гастон де Труа, к вашим услугам, — назвался Дорохов вымышленным именем.

— О, так вы за этим столом командуете, оказывается! — усмехнулась девушка.

— Да, я командир, но можно и без церемоний. Зовите меня просто Гастон, — сказал поручик. И, подвинувшись от края стола, освобождая девушке место, он вкрадчиво предложил Терезе:

— Присаживайтесь рядом. Угощайтесь вином. И я расскажу вам о Франции. А недовольство вашего хозяина я компенсирую двойной оплатой.

Дорохов, действительно, мог кое-что рассказать девушке о родине ее матери из собственных впечатлений. Он побывал во Франции недорослем вместе с отцом, когда родитель его еще находился в добром здравии и служил дипломатом, а между Францией и Россией был мир. Отец хотел, чтобы Федор унаследовал его занятие, потому и взял тогда его с собой в очередную поездку. Вот только, все сложилось по-другому: отец умер, а Дорохов сделался военным.

— Что ж, с меня не убудет, если присяду на пару минут и попробую вино вместе с вами, — проговорила Тереза, не устояв перед обаянием молодого человека, который ей казался вполне симпатичным, хоть на щеках его и были заметны шрамы, а лоб пересекал наискось возле кромки волос свежий порез, покрасневший и грубо зашитый черными нитками.

Когда Тереза присела на скамью возле Дорохова, его разведчики похотливо уставились на красотку, но поручик сразу пнул под столом сначала ногу одного, потом другого. И они, поняв, в чем дело, отвернулись, уставившись в свои тарелки, где перед каждым из них лежало по аппетитной рульке, от которой исходил приятный аромат пряностей. И проголодавшиеся бойцы занялись едой, больше стараясь не коситься на девушку, чтобы не вызвать гнев своего командира.

Девушка, между тем, аккуратно взяла пальцами, слишком тонкими для крестьянки, бокал с вином.

— Ваше здоровье, мадемуазель! — провозгласил тост Дорохов, легонько щелкнув своим бокалом ее бокал и отпив вино одновременно с ней. После чего Тереза немного повеселела и даже слегка обнаглела, поинтересовавшись:

— Гастон, а что это у вас на лбу?

— Получил саблей в бою, — честно ответил поручик.

Девчонка была и вправду хорошенькая. От нее немного пахло потом. Но, совсем чуть-чуть. В то время, как от самого Дорохова несло не только немытым телом, но и конем. Ведь запах конского пота всегда сопровождает всадника, который только что проскакал верхом несколько верст. Впрочем, все эти запахи заглушал аппетитный аромат свежей еды, преобладающий в помещении. Но, запах женщины, сидящей рядом, все равно возбуждал поручика. И Федор в этот момент решил, что с Терезой стоит познакомиться еще поближе.