Стрела Тартара

1

Солнце над Флегрейскими полями висело низкое и мутное, как тухлый желток. То, что здесь звалось землёй, напоминало сухую корку на ране, и из каждой трещины сочился серный дым, он смешивался с туманом от близкого побережья и оседал на языке горькой плёнкой.

Николо шёл уже третий час, а может, и четвёртый, светило не двигалось, застыв над холмами, словно прибитое к небосводу.

Левая нога вспыхивала болью при каждом шаге, от бедра и до колена, клинок, скользнувший по кольчужному полотну, развалил кожу и мясо, слава Всевышнему, не тронув кость. Кровь всё сочилась, и каждый шаг отдавался тупым эхом в хребте. Повязка, сорванная с рукава убитого товарища, давно промокла и потемнела заскорузлой коркой.

Арбалет висел за спиной, приклад привычно хлопал по ноющей пояснице, но болтов в колчане осталось всего три, сущая мелочь на всю эту проклятую пустошь, где из разломов лезло такое, что не брала и сталь.

Отряд, с которым он нанялся, разбили вчера или позавчера, время здесь текло, как талая вода, и также быстро забывалось. Двадцать семь генуэзских наёмников да три десятка неаполитанских ополченцев и четверо монахов-доминиканцев шли к старому жерлу давно потухшего вулкана, откуда, по слухам, выходила нечисть. Шли самоуверенно, с факелами, с освящёнными мечами и крестами. А из трещин полезли тени, сначала десяток, потом сотня. И они не нападали сразу, обтекали строй, ждали, притаившись, а вот когда последний луч угас, пролились чёрным дождём.

Николо помнил истошный крик капитана, как вспыхнул факел в руке у косматого ополченца, и осветил лицо, полное такого ужаса, какого он не видел даже в чумные годы. Помнил, как пятился, стреляя, пока не кончились болты, и как рубился коротким мечем подобранным из рук мёртвого побратима.

Ну а после, бегство, куда глаза глядят, сквозь дым и собственный страх. К рассвету он, наконец, остановился и теперь плёлся на запад, где, по его прикидкам, лежал Неаполь, но сернистый туман менял очертания холмов, и он уже не был уверен, что не сбился с дороги.

Под ногами хрустнуло, он опустил глаза, из мелкой трещины, раздвигая спёкшуюся глину, лезли бледные, лишённые зелени стебли. Мертворождённая трава, плохой знак, ой какой плохой, и решительно перешагнув невесть откуда взявшееся бревно, продолжил свой путь, но таких стеблей становилось всё больше и больше, целое поле, проросшее из-под земли.

Смеркалось, в вышине противно кричали стервятники, чуя скорую трапезу.

— Мой гроб ещё шумит в лесу, приятели, — пробурчал он, сплюнув тягучую слюну. — Поищите себе добычу подохлее.

Найдя укрытие у подножия старой римской башни, вернее, того, что от неё осталось: груда древнего кирпича, поросшая сухим чёрным лишайником, и глубокий, тёмный провал на месте входа. Усадил себя спиной к камню, стащил с плеча арбалет, проверил тетиву.

Он прикрыл глаза, но не уснул. Земля дышала — низко, медленно, с присвистом, будто у огромного зверя, спящего в берлоге, из щелей поднимался пар, и в этой дымке чудились голоса.

Никола не верил в россказни о том, что в год Великой Плоти, полсотни лет назад открылись врата в преисподнюю. Он вообще мало во что верил, крестился по привычке, на Пасху причащался, да в воскресенье не работал, в остальном же жил так, как учил его отец: доверяй арбалету, кошельку и доброму стальному клинку. Но здесь, на этой выжженной земле, где даже воздух пах преисподней, привычная жёсткость дала трещину, в его душу вцепился мелкими когтями страх.

Первое, что он услышал, — это скрежет, будто кто-то тащил по камням огромный плуг. Звук то пропадал, то появлялся с другой стороны, дальше прорезался шорох, частый и сухой, как осыпающийся песок, и запах, уже не серный, а тяжёлый смрад застарелой падали и бойни.

Николо рванулся вверх, сдёргивая и взводя арбалет.

Из сумерек, из дыма, из трещин в земле они выползали, вытекали, выламывались. Сперва он принял их за людей, слишком уж человеческими были очертания плеч, голов и рук. Но когда первая фигура вышла на открытое место, он разглядел, что лица на ней не было, впрочем, как и кожи, а лишь серые, спёкшиеся комья мышц, обнажённые кости на локтях и коленях, пустые глазницы, из которых тянулся всё тот же дым, что и из трещин.

Нежить. Здесь, на юге, её называли «манни» то бишь тени мёртвых, не нашедших покоя, говорили, что их поднимают подземные боги.

Он вскинул арбалет. Один болт, одна тварь и это если повезёт, а если нет то и второй. Третий болт он приберёг бы для себя. Но ещё рано.

Руки дрожали, от усталости и страха, он упёр ложе в плечо, поймал в прицел ближайшую фигуру и плавно нажал спуск.

Тетива сухо щёлкнула. Болт ударил тварь в грудь и пробил насквозь, вышел из спины с облачком пепла. Мертвец запнулся, но не упал. Шагнул ещё, и ещё.

— Ах ты ж гниль поганая, — выплюнул он вместе с криком. — Да сдохни ты уже!

Ругаясь, он выхватил из колчана второй болт и, срывая пальцы в кровь, рывком, взвёл тетиву.

Выстрел в голову. Третий раз взвестись уже не успевал. Их было уже больше дюжины, и они обходили его с боков, отрезая путь к отступлению. Он попятился к башне, нашаривая ногой край провала. В спину пахнуло сыростью и холодом, под башней был погреб или подземный ход, затхлый, тёмный, но выбора уже не оставалось.

И он прыгнул и приземлился жёстко, вскрикнул, подвернув больную ногу, но тут же вскочил, превозмогая боль. Вокруг, каменный мешок, заросший паутиной и плесенью, бледный свет убывающей луны едва пробивался сверху. Твари, слава мадонне, не полезли следом, а только стояли над провалом и глядели вниз пустыми глазницами.

Он слышал их шаги наверху, да скрежет по камням, явно ждут. Перезарядил арбалет, на этот раз, как и подобает, при помощи рычага и ворота, и вложил в жёлоб свой последний болт.

Стены погреба были сложены из грубого кирпича, кое-где обвалившегося, и в одной из ниш чернел ход, низкий, едва в два с половиной фута высотой. Он пролез, оскальзываясь на влажной глине, и оказался в узкой каменной кишке, которая вела куда-то вбок и вниз, с каждым шагом воздух становился суше, теплее, а смрад гнили сменялся запахом сухой земли, тлеющего угля и ещё чего-то неуловимо похожего на ладан.

Ход упёрся в стену, вернее, в древнюю каменную плиту, иссечённую трещинами. Из-под неё пробивался слабый свет, не серебристо-лунный, а какой-то багряный, как от костра, что собрался вот-вот издохнуть.

Николо упёрся плечом, принажал, и плита подалась, отворилась, как дверь, проскрежетав давно не смазанными петлями, он шагнул внутрь и замер.

Это была пещера, свод её терялся в темноте, но стены были не природные, их явно вырубали, шлифовали и покрывали резьбой. Десятки тысяч линий сплетались в орнаменты, и лица, да в звериные морды, а в центре пещеры возвышался алтарь, грубая каменная плита на трёх массивных ножках, напоминавших львиные лапы, и на алтаре, чернело изображение трёхглавого пса.

— Куда же это меня занесло, — шёпот, вырвавшийся из пересохшей глотки, вернулся затухающим эхом. Цербер, древний, как сам этот край, где потомки Энэя когда-то спускались в Авернское озеро, а римляне приносили жертвы своим языческим богам. Он видел такое на старых мозаиках в Генуе, в доме одного купца.

Глаза средней головы, впадины в камне, горели, тем самым багровым светом, что пульсировал в трещинах. Николо попятился, но ноги ослабли, он опустился на колени перед жертвенником и негромко, сквозь зубы, чертыхнулся. Молитв он не помнил, а во Всевышнего, который допустил всё это, он уже не очень-то и верил. Оставался только тот, кто был под землёй.

— Слышишь меня? — прохрипел он, и голос вновь сорвался на шёпот. — Я не знаю, кто ты, пёс, демон, древняя тварь... Знаю только, что ты здесь, и говорят, ты помогаешь тем, кто просит.

Тишина.

Он смотрел на трещину в алтаре, из которой сочился багровый дым, и впервые за долгие годы почувствовал не страх смерти, а страх того, что будет в посмертии.

В детстве мать водила его в Сан-Лоренцо и заставляла повторять молитвы, пока язык не начинал заплетаться. Тогда ему казалось, что Бог живёт где-то высоко над морем, среди золота, света и колокольного звона. А потом пришли войны, чума и голод. И чем старше становился Николо, тем реже Отец небесный отвечал людям.

Зато смерть отзывалась всегда.

Николо сглотнул, во рту стоял привкус серы и меди.

— Ты ведь не Бог, — прохрипел он, глядя на каменного пса. — И даже не дьявол... Нет, ты намного старше. Пещера молчала, но его слушали.

Николо опёрся рукой о камень и попытался подняться, но ноги дрожали. Усталость вновь навалилась всей тяжестью: раненая нога пульсировала, плечи ломило, глаза жгло от дыма. Там, наверху, ждали твари. Ждали терпеливо, они знали, что человек всё равно рано или поздно выйдет наружу, или сдохнет здесь.

Он закрыл глаза, если бы рядом был священник, он, наверное, велел бы молиться. Просить прощения и держаться до конца. Но Николо видел, как вчера один из доминиканцев кричал громче всех, когда тени повалили его на землю и начали рвать ещё живое тело. Видел, как монах звал Христа, Деву Марию и всех святых сразу, пока ему не вырвали нижнюю челюсть.

Никто ему не ответил.

Только тьма.

Только дым.

Только этот распроклятый край, где земля дышала, смрадом, как спящий зверь.

Николо медленно поднял взгляд на изображение цербера. Три головы. Три раскрытые пасти. Три пары каменных глаз.

И вдруг ему стало страшно не от того, что сидело под землёй, а оттого, что он уже всё решил.

Он понял это внезапно и отчётливо, словно клинок вошёл между рёбер.

Если Голос ответит, то он согласится, сразу и без торга и молитвы.

Потому что хочет жить.

Не ради славы, не ради золота, даже не ради души. Просто всё внутри него хотело ещё один рассвет.

И от этого понимания стало мерзко, он захохотал — горестно и надрывисто.

— Глупо-то как, — выдохнул он, отсмеявшись. — Говорить с камнем, как перед алтарём в Сан-Лоренцо... Но если ты есть, забери меня, я же служил всяким. Служил генуэзским купцам, служил неаполитанским попам, служил золоту, а теперь хочу служить силе, которая не врёт, что она добро, вы древние, хотя бы честны. Хотите жертв и берите. Хотите крови, то пьёте.

Николо на миг прервался, прислушиваясь, и уже совсем тихо с надрывом продолжил:

— Только дай мне ещё пожить. Чуток. Дай вдохнуть разок без этого проклятого пепла на губах. Ну же...

Снова тишина, а потом алтарь дрогнул, каменная плита треснула ровно посередине, но изображение цербера не пострадало, и из трещины вырвался язык багрового дыма. Он обволакивал и забирался под одежду, и под кожу, в самые кости, и вместе с дымом пришёл Голос. Он пророс прямо в голове, низкий, рокочущий, многоголосый, будто говорили одновременно все три глотки.

— Ты дерзок, смертный. И сломан. И это хорошо. — В интонации мелькнуло что-то похожее на злую ласку. — Целые ломаются, трещат по швам, когда их гнут. А сломанные же служат верно.

Николо вжался лбом в землю. Голос раздирал череп изнутри, но вместе с болью пришло странное чувство, похожее на облегчение. Так бывает, когда долго бежал и, наконец, понял, что можно остановиться.

— Я дам тебе жизнь. Я дам тебе силу. Я дам тебе охоту, какой ты не знал. Ты будешь моей стрелой. А взамен... — в голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку, — ты будешь моим. Не рабом, о нет, но орудием. Тем, кто расчистит путь и когда придёт час, ты откроешь ворота своему Хозяину. А до тех пор живи. Убивай. Расти силу.

— Согласен, — выдохнул Николо не раздумывая.

Дым ударил в грудь, и тело выгнулось дугой. Боль была страшная, как будто раскалённый металл прижали к коже и держали, пока мясо не прогорело до кости. Но крикнуть он не мог, только хрипел, закусив губу до крови. На груди, прямо под сердцем, кожа вспухла, потрескалась, заалела, а потом проступил рисунок, будто выжженный калёным железом: три собачьих головы, смотрящие в разные стороны, точно как на алтаре.

Боль в ноге схлынула внезапно, как отрезало, вместе с ней ушла усталость, будто он проспал сутки и съел добрый кусок мяса. Тело наполнилось силой, чужой, нечеловеческой и пьянящей, как молодое вино. Он поднялся на ноги и посмотрел на свои руки: пальцы не дрожали, раны от тетивы затянулись прямо на глазах, как и рана на бедре, оставив только багровый рубец.

Голос внутри затих, но не исчез, затаился на дне сознания, тёплый и тяжёлый, как сытый зверь у очага.

Сверху от входа, послышался шорох, твари всё ещё ждали, но теперь, когда он появился в проёме, они не бросились. Они лишь попятились, понурив головы, припали к земле и, пятясь, втянулись обратно в трещины, из которых выползли, без звука, без рыка, будто признали в нём что-то своё, или, наоборот, высшее.

Николо выбрался на поверхность, на груди под рубахой горел знак, он коснулся его пальцами, и Голос внутри отозвался лёгким довольным урчанием.

Криво усмехнувшись и, поправив арбалет за спиной, он зашагал на восток, в сторону Неаполя. Впереди лежал большой город, полный людей, грехов и страхов. И первый приказ Хозяина уже вызревал где-то на дне разума, как набухающее зерно:

— Иди и убей.

Он не знал, кого нужно будет прикончить, ему было всё равно, в конце концов, арбалетный болт не спрашивает, кто стоит в прицеле.

2

Лачуга старой знахарки лепилась к склону холма над Неаполем, как ласточкино гнездо — криво, косо, но цепко. Стены, сложенные из вулканического туфа, вросли в скалу, крыша из просмолённых досок почернела от времени, а окно заменял бычий пузырь, натянутый на раму, внутри пахло сухими травами, овечьим жиром и давно прокисшим тестом.

Николо очнулся на соломенном тюфяке и первое, что увидел — склонённое над ним загорелое до черноты лицо старухи, морщины, как русла пересохших рек, тёмные глаза навыкате и редкие жёлтые зубы, которые она то и дело облизывала.

Голова её была повязана некогда чёрным платком, а на груди, поверх ветхой туники, висел амулет из позвонков неведомого, мелкого зверька.

— Очнулся, — прошамкала она. — А я уж думала, всё, не жилец, третьи сутки как никак лежишь. Метался, крича на языке незнакомом, а потом взял да и затих, как мёртвый.

Николо было дёрнулся, но почти тут же вспомнил, как падает с обрыва, и попытался сесть. Тело слушалось плохо, мышцы затекли, но боли не было. Ни в ноге, ни в плече, ни в голове. Только в груди, под сердцем, ощущалось тепло, как уголёк, прикрытый золой. Он провёл ладонью под рубахой и нащупал шрам в форме трёх собачьих голов.

— Где я? — голос прозвучал хрипло, будто он не говорил целую декаду.

— У Анны-костоправки, у кого ж ещё,— старуха осклабилась щербатым ртом. — Меня здесь вся в округе знают. Кому сустав вправить, кому порчу снять, а кому ребёнка во чреве извести. А тебя, стрелок, само место принесло, нашла у ручья, что от Флегрейских полей течёт, лежал ты мордой в воду, думала всё, утоп, ан нет, дышишь ещё, живучий, как таракан запечный.

Николо осмотрелся, убожество, но чисто. Пучки трав свисают с потолка, на полке, глиняные горшки и резные шкатулки. В углу стояла жаровня с углями, а над ней покачивался котелок. На стене, что примечательно, образ святого Себастьяна.

Он перехватил взгляд старухи.

— Видала я меченых, — сказала она негромко. — Давно, ещё когда девкой была пригожей и парни за мной табуном бегали. . У одного пастуха, который пропал потом. У него на плече была одна голова, а не три. Он говорил, что слышит Голос. А потом ушёл в горы, и уже не вернулся. Сказывали после, мол, стал псом Хозяина.

— Псом Хозяина?

— Так, у нас говорят, — она повела плечом. — Те, кого Хозяин отметил, это его псы. Охотники. У каждого из них своя охота. Кого на живых натравливает, а кого и на мёртвых. А ты, стало быть, из них.

Николо молчал. Голос внутри, дремавший до этого, шевельнулся, напомнил о себе глухим урчанием. Слов не было, лишь довольство. Сытый зверь узнал себя в чужих словах.

— Ты, бабка, лучше скажи, как до города добраться, — он спустил ноги с тюфяка. — И пожрать где тут раздобыть можно, а то потроха сводит

— Еду я тебе и так дам, не обеднею, ишь прыткий какой попался, а в город сегодня не суйся, лучше завтра с утра. Нынче в Неаполе облава, церковники с гвардейцами ищут кого-то. Уже троих схватили, пытали прямо на площади, лучше переждать.

— Кого ищут?

— Еретиков, вестимо, да и таких как ты, — старуха зыркнула на него из-под платка. — Говорят, новый инквизитор что из Рима приехал дюже суров. Старый-то помер месяц назад, а новый, сказывают, лютый. Всех под корень.

Николо вспомнил доминиканцев из разбитого отряда. Один из них перед смертью кричал, что проклятие Господне падёт на головы нечисти. Не пало. Пала только тьма, а вместе с ней и люди.

— Спасибо за приют, — сказал он, поднимаясь. — В долгу не останусь.

— Останешься, — усмехнулась старуха. — Такие, как ты, всегда должны. Вот кому, то уж дело другое.

Он не ответил.

На следующее утро он вошёл в Неаполь через южные ворота вместе с телегой торговца рыбой. Запах свежей кефали перебивал даже вездесущую вонь городских сточных канав. Ворота охраняли четверо гвардейцев, но они лениво переругивались и на телегу с арбалетчиком даже не взглянули. Город жил своей жизнью — крикливой и суетливой, равнодушной к тому, что творится за его стенами.

Неаполь был огромен, узкие улицы, стиснутые многоэтажными домами, тонули в полумраке даже в полдень. С верёвок протянутых над улицей свисало бельё, из окон орали торговки, а под ногами шмыгали босоногие мальчишки. На каждом углу что-то продавали, будь то, жареные каштаны, солёные анчоусы, амулеты от сглаза, индульгенции и освящённые свечи. Над морем высился громадой замок Кастель-Нуово, а дальше, сквозь дымку, угадывался грозный конус Везувия с ленивой струйкой белёсого дыма над жерлом.

Голос внутри молчал, только метка оставалась горячей, ровно настолько что бы не обжечь, а как напоминание.

Николо шёл, куда несли ноги, пока не оказался на площади перед церковью Сан-Доменико-Маджоре. Здесь было многолюдно, а посреди площади, на деревянном помосте, стояло три кованые клетки, внутри каждой теснился избитый пленник в разодранных одеяниях. Рядом примостился инквизиторский писец с исписанным пергаментом, зачитывающий обвинения: ересь, поклонение бесам, ношение дьявольских знаков на теле.

Толпа одобрительно гудела, кто-то крестился, кто-то плевал в сторону осуждённых, а кто-то просто глазел. Николо протолкался ближе и увидел у одного из пленников на груди, сквозь разорванную рубаху, знак в виде змеи, кусающей свой хвост. Другой знак или другой Хозяин? Или тот же, но иная паства?

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа… — начал священник на латыни.

Николо развернулся и пошёл прочь. Не из страха, и не из брезгливости, видывал он казни и пострашней, да и на полях сражений бывало не в пример страшней. Просто метка под рубахой вдруг стала обжигать, и Голос внутри, впервые за сутки заговорил. Всего одно слово, резкое, как удар бича:

— Уходи.

Он скрепя сердце покорился.

Вечером он сидел в портовой таверне «Третья мачта», хлебал рыбную похлёбку и думал о том, что делать дальше. Денег почти не осталось, да и болты для арбалета нужно покупать, а то с одним снарядом не очень-то и навоюешь. Но главное, Голос не давал забыть о себе не на миг, он пульсировал на границе слышимости, как далёкий прибой, и в этом ритме угадывалось нетерпение.

Николо знал, что рано или поздно ему дадут приказ, и гадал, каким же он будет.

В углу таверны кто-то заспорил, сначала тихо, потом громче, с пылом, какой бывает только у людей, спорящих о вере или деньгах, он обернулся.

За грубым дубовым и почерневшим от времени столом сидели трое. Двое, типичные портовые забулдыги в промасленных колетах, они гоготали, поедая жареного осьминога, но третий, в поношенном камзоле, с чернильными пятнами на пальцах и умным, подвижным лицом, говорил горячо и убеждённо от волнения проглатывая окончания слов.

— Я вам говорю, это всё неспроста! — он потрясал в воздухе куском пергамента, покрытого письменами. — Под городом есть сеть ходов, римских ещё, там первые последователи Искуса Христа прятались от гонений. И в них до сих пор лежат старые алтари, не те, что церковь освятила, а те, что стояли здесь ещё до прихода спасителя. И вот уже полвека, с тех самых пор как земля разверзлась, сила из них попёрла. Нечисть, знамения, да и мор, это всё оттуда именно лезет.

— Да брось, Джованни, — отмахнулся один из забулдыг смеясь. — Скажешь тоже, если б старые боги жили, они бы нас давно сожрали. А мы вот сидим тут живые и осьминога едим.

— Они не могут нас сожрать, — Джованни понизил голос до драматического шёпота. — Потому что для них мы совсем не пища. Мы те кого могут в жертву принести. Им нужны те, кто примет их метку. Меченые то бишь. Я видел такие знаки, в хрониках, змея что пожирает саму себя, пёс о трёх головах, да корень… У каждого знака свой Хозяин. И если мы не поймём, как их остановить, то через десять лет здесь будет не Неаполь, а выжженное пепелище.

Николо замер с ложкой в руке. Пёс. Цербер. Такой же, как у него на груди, этот книгочей знал больше, чем говорила старуха, и он был опасен.

Он уже собирался тихо уйти, когда Джованни заметил его взгляд, и что-то мелькнуло в его лице, любопытство или узнавание? Извинившись перед собутыльниками и подошёл к столу, где сидел генуэзец.

— Прошу простить мою дерзость, синьор, — заговорил он, нервно потирая испачканные чернилами пальцы. — Я вас раньше в Неаполе не видел. Вы, часом, не издалека?

— Из Генуи, — Николо говорил спокойно, но внутри напрягся. — По торговым делам.

— По торговым, — Джованни усмехнулся. — С арбалетом за спиной? Вы, должно быть, торгуете очень опасным товаром.

— Какие времена, такие и товары. — Николо чуть окрысился подпустив холода в голос

— Возразить сложно, — монах вздохнул и подсел ближе. — Я Джованни, местный аптекарь, немного интересуюсь древними надписями и прочими вещами, за которые меня не любят в курии. А вас как звать?

— Николо. Николо Спинола. — и чуть помедлив бросил — Не боишься взойти на эшафот

— У меня брат в Священной конгрегации служит, — отмахнулся Джованни, как от мухи, и вдруг присвистнул, подавившись воздухом. — Спинола? Пресвятая Дева... Из тех самых Спинола? Знатный род, древний, богатый... А вы, стало быть, бедный родственник?

— Дальний, — отрезал Николо. — Очень дальний.

Аптекарь, кажется, понял, что давить не стоит, но взгляд его оставался цепким, изучающим, так смотрят на текст, который нужно расшифровать.

— Знаете, синьор Николо, — задумчиво проговорил он, — у вас очень любопытный взгляд. Я много таких видел. Усталый, злой, но не как у лихого человека, а как у человека, который что-то ищет но увы не может найти. И ещё у вас… — он запнулся, будто сам себе не веря. — Нет, глупость, наверное, игра света.

— Что, игра света? — спросил Николо, хотя уже практически знал ответ.

— Под вашей рубахой, под сердцем, — Джованни понизил голос до минимума, — что-то светится. Багровым, как уголёк под пеплом.

Николо отдёрнул руку, которой машинально прикрыл грудь, не помогло.

— Светится? — он криво усмехнулся. — Окстись книжник. Устал с дороги или выпил лишнего.

— Я сегодня ещё не пил, — просто ответил Джованни. — И зрение у меня хорошее.

Они долго смотрели друг на друга. Аптекарь с осторожным любопытством, а Николо, с холодным расчётом стрелка, который прикидывает, куда должен попасть болт, чтобы жертва не успела закричать, и ладонь сама легла на рукоять кинжала что притулился на поясе.

— Не надо, — тихо сказал Джованни. — Я не враг вам.

— Откуда мне знать-то?

— Потому что я мог бы уже пять минут назад позвать стражу, вон там, у дверей, сидят двое гвардейцев, но я не позвал, именно потому что хочу понять. — Он подался вперёд, в умных серых глазах горел фанатичный огонь учёного, готового продать душу.

— Допустим, — Николо с некоторым усилием отвёл руку от пояса.

— Я третий год изучаю метки, и я уверен, что они не все злые. Есть те из меченых, кто сопротивляется, кто ищет способ снять проклятие. Вы из которых?

Николо крепко задумался, этот аптекарь был странным. Он говорил искренне, но говорил такие вещи за что любой другой отправился бы в застенки, может, он действительно знает, как её снять? Может, он знает, как избавиться от Голоса?

Словно в ответ на эту мысль метка обожгла грудь. Резко, болезненно, как удар надсмотрщика по спине ленивого раба. Голос внутри низко зарычал.

— Не смей. Этот человек враг. Он ищет, как уничтожить таких, как ты. Убей его, когда придёт время.

Николо стиснул зубы и отогнал мысль о снятии проклятия, боль немедленно утихла, сменившись ровным теплом.

— Я не могу ответить на твой вопрос, — хмуро бросил он. — Во всяком случае, сейчас.

— Понимаю, — Джованни кивнул так, будто действительно понимал. — Но если захотите поговорить — я бываю в своей лавке в припортовом квартале. Меня там все знают, и синьор Спинола… — он поднялся, поправил кафтан. — Если вы всё же решитесь, приходите скорее. Я видел, как заканчивают носители таких меток. Это некрасивая смерть, а вы производите впечатление человека, который мог бы прожить иначе.

Он ушёл, оставив Николо одного, тот сидел над остывшей похлёбкой и смотрел в тёмное окно, за которым мигали огни порта. Голос внутри ворчал, но не приказывал.

Ночью он получил своё первое задание.

Он снял каморку в третьем этаже доходного дома на виа Трибунали, с окном на внутренний двор и крепкой дверью. Спал без снов, а проснулся оттого, что метка на груди пылала огнём.

Никола сел на кровати, тяжело дыша. Огонь под кожей пульсировал в такт сердцу, быстро и требовательно, а Голос в голове звучал не приглушённым урчанием, а ясными, чёткими словами, от которых нельзя было закрыться:

— Ты хотел знать свою первую цель. И вот она. Купец Джакомо Рицци, неаполитанец, негоциант. Он платит золотом и серебром псам господним, чтобы те ловили меченых и сжигали их на площадях. У него в подвалах пытают людей с метками, пытаясь понять, как они устроены. Сегодня ночью он вернётся из Палермо на своём корабле «Санта-Лючия» и переночует в своём доме на виа дей Пресепи. Ты убьёшь его, с крыши напротив.

— Я не...

Метка взорвалась болью, Никола рухнул с кровати на пол содрогаясь всем телом, зажимая рот рукой, чтобы не заорать. Боль была чудовищная, как в ту ночь у алтаря, но теперь она длилась и длилась, сворачивая внутренности в узел, выкручивая суставы, ломая кости. Никола катался по грязным доскам и хрипел, а Голос звучал спокойно, почти ласково:

— Ты — стрела. Ты летишь туда, куда тебя посылают. Стрела не спрашивает, кто цель и почему. Стрела бьёт. А когда бьёт точно, она получает награду. Ты же хочешь, чтобы боль ушла? Исполни.

— Нет.

Боль усилилась.

Николо стиснул зубы.

— Нет...

Потом закричал:

— Согласен... — выдохнул Николо. — Согласен, тварь.

Боль утихла мгновенно, вместо неё по телу разлилось блаженное тепло, как когда-то в детстве, когда мать укрывала его одеялом у очага. Он лежал на полу и ненавидел себя. Но боль ушла, и это было важнее ненависти.

Он поднялся. Проверил арбалет и пересчитал болты, все пять штук что удалось купить на остаток денег. Накинул плащ и вышел в ночь.

Дом Рицци на виа дей Пресепи был старым палаццо, зажатым между двумя доходными домами. Четыре этажа, камень стен отшлифованный до зеркального блеска, балкон с кованой решёткой, да собственная пристань во дворе. С крыши дома напротив открывался идеальный обзор на главный вход и окна хозяйских покоев, Николо забрался туда за час до рассвета.

Ветер с моря трепал полы плаща и задувал под камзол, но он не чувствовал холода. Метка грела жарче раскалённой кузнечной печи. Голос молчал, но его присутствие ощущалось, как чужое дыхание за спиной.

Когда забрезжил алый рассвет, ворота палаццо открылись. Четверо слуг несли сундук, за ними вышел человек в дорогом бархатном плаще и шапке с пером. Джакомо Рицци, собственной персоной. Николо знал его лицо по описанию, которое всплыло откуда-то из глубины памяти, не иначе как Голос наслал видения.

Купец был дороден и седобород, двигался тяжело чуть приволакивая левую ногу, он что-то крикнул слугам, рассмеялся собственной шутке и направился к двери.

Николо наложил болт, вскидывая арбалет, выдохнул, и поймал в прицел седую голову под бархатной шапкой.

Рука не дрогнула, как и тысячи раз до этого.

Тетива щёлкнула сухо и резко, звуком, похожим на треск ломаемой ветки. Болт пролетел через улицу и ударил купца точно в висок, Рицци рухнул на мостовую, не успев даже вскрикнуть. Слуги заорали, заметались, кто-то бросился к телу, кто-то побежал за стражей, кто-то просто стоял, оцепенев.

Николо же как только болт покинул ложе, рванул к задней лестнице что вела на параллельную улицу. Но прежде чем его ноги коснулись первой ступени, он почувствовал это.

Волна.

Она поднималась от метки, не боль, о нет, а наслаждение, острое и пьянящее, почти непристойное. Как если бы он выпил кубок лучшего кипрского вина разом, как если бы женщина, которую он желал годами, сама пришла к нему в постель и отдалась ему. Тело пело. Голос внутри вибрировал в унисон, и в этом звуке было что-то почти отеческое, как одобрение хозяина хорошо выполнившему работу псу.

Николо спускался по тёмной лестнице и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не раз и не два он убивал, и ни разу не испытывал ничего подобного, жалость, призрение, гнев, всё что угодно, но не такое чувство что его всецело поглотило.

Он вышел на рассветную улицу, смешался с толпой ранних торговцев, что спешили на рыбный рынок, и пошёл прочь от виа дей Пресепи, а где-то позади уже звенели колокольчики стражников и раздавались крики: «Убийство! Купца Рицци убили!»

Николо не оборачивался, он шёл и думал о том, что первый шаг был сделан. Стрела вылетела и вонзилась в цель. Обратного пути уже нет.

Он не знал, сколько таких шагов ему предстоит и не знал, сможет ли когда-нибудь вырваться. Но где-то глубоко, под слоями страха и отвращения к самому себе, теплилась мысль: аптекарь Джованни говорил, что есть метки, которые сопротивляются. Может, он знает способ, может, ещё не всё потеряно.

Голос внутри, казалось, услышал эту мысль и недовольно шевельнулся, но боль не пришла, по крайней мере пока.

Николо шёл по утреннему Неаполю мимо крикливых торговок, мимо рыбаков с полными корзинами, мимо юродивого, что плясал на углу и кричал о скором конце света.Деньги. Ему нужны были деньги, чтобы жить и ждать и словно услышав его мысли Голос отозвался.

— Франческа Патоне, торговец шерстью. Скажешь что пришёл за долгом для Пятнистого. Будет тебе злато.

Впереди возвышался купол Сан-Доменико-Маджоре. Где-то в его стенах, сидели люди что жаждали его крови, и лучше бы с ними не пересекаться, а то не ровён час устроят аутодафе .

Николо усмехнулся своим мыслям и свернул в переулок. Пока что он жив. Пока что сила Хозяина течёт по жилам, и мир расстилается под ногами, как карта охотничьих угодий, а о будущем он подумает завтра. Но вначале нужно найти торговца шерстью.

3

Следующий день прошёл как в дурном сне.

Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вставало лицо купца Рицци, перекошенное не ужасом даже, а непониманием: как, почему, за что? Он, привыкший покупать и продавать всё на свете, включая человеческие жизни, в последний миг так и не понял, что стал разменной монетой в чужой игре.

Хотя это был далеко не первый кого он отправил на встречу к святому Петру, но почему-то именно последнее убийство всё никак не могло покинуть его воспалений разум.

И странное дело, раскаяния не было. Страх перед стражей был, как и осторожность, вместо него под сердцем ровно пульсировало тепло, и Голос внутри был сыт и спокоен.

На второй день Николо заметил перемену, выйдя из каморки на рассвете, чтобы купить хлеба и сыра, и вдруг поймал себя на том, что видит каждую трещину на мостовой, каждую чешуйку на рыбе, которую торговец выкладывал на прилавок в тридцати шагах.

Сумерки ещё не рассеялись, и улица тонула в сизой предрассветной мгле, но для него мир был ярок и чёток, словно в яркий полдень.

Он замер, прикрыл один глаз, потом другой, зрение оставалось острым как никогда.

— Награда, — прошептал он понимающе.

Голос внутри отозвался довольным урчанием.

Закинув в котомку свою нехитрую трапезу и приняв мелкую монету на сдачу, Николо, с сомнением прокрутил её между пальцами и кинул в пустой кошель всё своё нехитрое богатство.

— Надо бы наведаться к этому торговцу, — Вполголоса пробормотал он себе под нос.

— Господин, я не совсем расслышал, — Лавочник подобострастно улыбнулся.

Запихнуть бы тебе твой оскал в глотку, да и пригоршню зубов в придачу, мелькнула мысль, но Николо её отогнал и сказал другое:

— Где дом почётного Франческо Патоне?

Даже на мгновение не задумавшись, лавочник ещё шире улыбнулся, — Идите направо, и через два перекрест сверните направо возле статуи пресвятой девы и как раз третий дом по левую руку и будет тем самым домом, что тебе и нужно.

Лавочник с вожделением, непристойным для доброго крестьянина, смотрел на кошель явно в ожидании награды.

— По средам, увы не подаю, — Николо скривил грустную гримасу, подмигнул и вышел, успев уловить улучшимся вслед за зрением, слухом, как лавочник вполголоса выругался.

Неспешно идя в направлении, что указал лавочник, Николо размышлял, сколько именно лир ему отсыпет, по всей видимости, такой же меченый, что и он сам и куда их стоит потратить в первую очередь.

Во-первых, нужно хотя бы две дюжины болтов у оружейника купить, а во вторую надо бы бордель навестить, а то бабы уж седмицу не щупал. Ну а в-третьих, уж...

Но додумать Николо не успел, так как практически наткнулся на статую божьей матери и по привычке, осенив себя крестом, чуть не взвыл, когда клеймо на мгновение всплыло болью.

Недобро покосившись на статую, он свернул и буквально через несколько минут оказался перед коренастым неприметным домом на три этажа.

Проигнорировав колотушку в виде льва, сжимающего в пасти, массивное кольцо, несколько раз шарахнул кулаком по чётным потемневшим от времени доскам двери.

Спустя ещё несколько ударов, створка распахнулась и хмурый слуга со следами вчерашнего излияния на лице хрипло произнёс:

— Хозяин изволит завтракать, а просителей будет принимать только после полудня.

Николо вновь сдержал ярость и процедил сквозь зубы. - Я не просить пришёл, а требовать. Передай Франческо Патоне, что пора вернуть долг Пятнистому.

Слуга лишь хмыкнул, окинув Николо оценивающим взглядом, и захлопнул дверь.

Сплюнув густую слюну и облокотившись на стену возле двери, Николо принялся ждать. Но ждать пришлось совсем недолго, спустя пару минут дверь настежь распахнулась и в проёме появилась тощая фигура в распахнутом сюртуке, с которой явно могли писать образ смерти, настолько худым он был.

— Прошу прощения за моего нерадивого слугу, — Франческо, отступил, открывая проход, — Прошу вас, проходите, вина не желаете?

— В преисподнею и вино твоё, и пройдоху твоего, должок верни, и я пойду.

Купец с облегчением выдохнул и, отлучившись на минуту, вернулся с увесистым мешочком, который несмотря на небольшой размер, нёс двумя руками.

— Здесь полторы сотни полновесных лир, надеюсь это достаточно?

Николо присвистнул, этого не то что достаточно, это даже чересчур много, и как бы его самого за этот мешочек не прирезали, но не отказываться же...

— Достаточно, — голос чуть дрогнул.

Подхватил мешочек и засунув за пазуху удалился не прощаясь.

Выудив одну из монет, Николо попробовал на зуб и удовлетворённо кивнув отправился в оружейный ряд, помнится попадалась вывеска с перекрещёнными мечем и стрелой.

Недолго и со знанием дела поторговавшись Никола стал владельцем трёх десятков новеньких болтов с коваными наточенными наконечниками.

Поймав одного из праздношатающихся мальчишек, явно карманника, и узнав, где находится самый лучший и самый близкий бордель, Николо бросил ему под ноги мелкую монету и зашагал в указанном направлении.

Заведение мадам Изольды, ютилось в подвале старого палаццо близ порта. Вывески не было, но каждый моряк в Неаполе знал дорогу. Крутая лестница вела вниз, в полумрак, пропахший дешёвым вином, мускусом и потом. Вдоль стен горели масляные лампы, и в их колеблющемся свете двигались женские силуэты, полуголые, с распущенными волосами и усталыми всё видевшими глазами.

Мадам Изольда, грузная женщина с лицом, напоминавшим печёное яблоко, встретила его у входа и оценила взглядом — цепким и нахальным, как у ростовщика.

— Синьор желает развлечься? Есть девочки на любой вкус. Вот Лучия, — она указала на пухленькую брюнетку с родинкой под глазом. — А вот Бьянка, — тонкая, как тростинка, рыжеволосая девушка лет двадцати с бледным лицом мадонны и синяком под глазом.

Николо перевёл взгляд с одной на другую.

— Обеих, — сказал он коротко, швырнув золотую монету в неожиданно ловкую для такого грузного тела ладонь.

Мадам приподняла бровь, но спорить не стала, монета блестела слишком убедительно.

Комнатка на втором ярусе оказалась тесной, с низким потолком и продавленной кроватью, застеленной несвежими простынями. Единственное окно выходило в глухую стену соседнего дома. На кривом столике горела сальная свеча, отбрасывая на стены длинные, неровные тени.

Лучия принялась расшнуровывать ему колет с привычной сноровкой, не переставая щебетать какую-то глупость про знатного синьора и его сильные руки. Бьянка стояла у двери, обхватив себя за плечи, и смотрела в пол.

Николо рывком стянул колет, потом рубаху. Лучия, увидев тугую повязку на месте метки, осеклась на полуслове.

— Просто очередная рана, — ответил на невысказанный вопрос Николо, и что-то в его голосе заставило Бьянку испуганно поднять глаза.

То, что случилось дальше, не было похоже на любовь. Это не было даже вожделением в обычном смысле слова. Он не хотел их тел, а лишь забытья. Хотел заглушить Голос, выжечь из памяти лицо этого грешного купца, выбить из ноздрей запах серы и падали, которым, казалось, всё ещё несло от его собственной кожи.

Он брал их грубо, попеременно и без разбора, уже не различая, где Лучия, а где Бьянка. Рыжая вскрикивала и пыталась отстраниться, но он держал крепко. Пухленькая, напротив, старалась угодить, испуганно заглядывая в глаза, но он почти не смотрел на неё. Метка под повязкой пылало жаром, и вместе с ней по телу разливалось знакомое тёмное тепло.

В какой-то момент он осознал, что Бьянка беззвучно плачет, уткнувшись лицом в подушку и остановился. Не из жалости, а потому что вдруг стало тошно. Не от неё, не от запаха дешёвого вина и женского пота, а от себя самого.

Он встал, молча оделся и бросил на кровать горсть серебра — больше, чем они стоили обе вместе взятые.

На улице он вдохнул влажный морской воздух полной грудью, стало немного легче, но ненадолго. Голос внутри молчал, но в этом молчании чудилась усмешка.

Под вечер он решил наведаться к аптекарю. Что-то внутри тянуло, узнать подольше про своего нового Хозяина. Джованни говорил, что изучает метки. Возможно он знал то, чего не знала старуха, или же он мог объяснить, кто такой Хозяин на самом деле и почему Голос в голове не умолкает даже во сне.

Аптекарская лавка встретила его кислым запахом снадобий и терпким ароматом трав. За грубым дубовым столом, заваленным манускриптами, сидел Джованни и что-то быстро писал гусиным пером. Рыжеватая бородка его торчала в стороны, а кончик языка то и дело показывался из уголка рта.

Увидев гостя, он отложил перо и снял очки — два мутноватых стекла в кожаной оправе, новомодное изобретение, стоившее, должно быть, целое состояние.

— Синьор Спинола! А я уж думал, вы не придёте. После смерти бедняги Рицци я полагал, вы решите затаиться.

Николо напрягся, но лицо удержал.

— С чего ты взял, что я тут при делах?

— Полно, — Джованни усмехнулся, но без враждебности. — Весь город говорит, что его убили из арбалета. С крыши напротив. Одним выстрелом, в висок. Так стреляют только профессионалы. А вы, синьор, с вашим генуэзским арбалетом и военной выправкой... Сложить два, и два может даже ребёнок.

— Если ты так уверены, почему не сдал меня?

— Потому что вы пришли сами.

— И что с того?

— Виновные обычно бегут, да и не дознаватель я, — Джованни откинулся на спинку стула и сцепил пальцы на животе. — И потому что Рицци был редкостным мерзавцем. Он нажил состояние на работорговле, а когда рабов стало не хватать, начал скупать меченых у пиратов и продавать их инквизиции. Так что ваша стрела, можно сказать, была орудием Провидения.

— Я не об этом хочу говорить, — Николо в ответ лишь хрипло рассмеялся. — Ты упомянул, что изучаешь метки. Что знаешь способы снятия.

Джованни снял очки и протёр их рукавом.

— Я сказал что ищу способы, не нашёл. Пока во всяком случае. — Он снял очки и устало протёр их рукавом. — Но кое-что могу рассказать.

Он встал, подошёл к книжному шкафу и достал тяжёлый фолиант в кожаном переплёте с металлическими застёжками. На обложке тускло блеснул вытесненный крест.

— Это Malleus Maleficarum, — сказал он, кладя книгу на стол. — Написана лет семьдесят назад, но до сих пор в ходу. Здесь сказано, что все метки — от дьявола. Что меченый нечистым должен быть сожжён, ибо нет иного способа изгнать скверну. Но...

Он открыл другой фолиант — старый, в пергаментном переплёте, с пожелтевшими страницами, исписанными от руки на латыни и греческом.

— А это хроника одного монаха-расстриги, который жил сразу после Великой Плоти. Он путешествовал по всей Италии и описывал разное. И вот что интересно, он различал метки. Одни это печать раба, что насильно поставлена тварью. Другие же — это печати договора, добровольно принятая человеком, ну а третьи, печать наследия, когда метка передаётся по крови. И для каждой он предлагал свой способ исцеления. Для печати раба, изгнание через пост и молитву на мощах святого. Для печати договора предполагал расторжение договора, что почти всегда означало смерть меченого. А для печати наследия… — он замолчал, водя пальцем по строкам. — Печать наследия не снимается, ибо не человек взял её, но она взяла человека. И остаётся ему лишь принять свою природу и обратить её во благо, или погибнуть в борьбе с самим собой.

Николо слушал молча. Печать договора, та, что добровольно принята, что почти всегда означает смерть.

— И как отличить одну от другой?

— По форме, по тому, как метка ведёт себя, — Джованни пожал плечами. — Я, увы, не эксперт, а только собираю сведения, но если вы покажете мне свою метку… — он замялся, — я, возможно, смогу сказать больше.

Николо секунду колебался, но расстегнул колет, задрал рубаху и сдёрнул повязку, обнажая клеймо.

Три собачьих головы глядели на Джованни с его груди: средняя прямо, правая вбок, левая вниз. В дневном свете они не светились, но были отчётливо видны, багровые, слегка припухшие, словно выжженные лишь вчера.

Джованни долго смотрел. Потом перекрестился и прошептал:

— Цербер. Страж преисподней.

—Ты знаешь этот знак?

— Я видел его на старых римских мозаиках. На телах меченых его тоже встречали. Если хроники не врут... это очень плохой знак. Того, кто спит под горой, и в древности ему поклонялись, но называли его по-разному: Аид, Орк, Плутон, а позже просто Хозяин. Ему приносили жертвы, чтобы он не выходил на поверхность, и ему же приносили клятвы те, кто хотел получить власть над смертью.

— Я не приносил ему клятв, — сквозь зубы прошипел Николо. — Я просто попросил о помощи.

— Для таких сущностей просьба и есть клятва. — Джованни внимательно посмотрел на Николо. — Ваш случай похож на печать договора. Вы попросили, и он дал, а теперь требует плату и будет требовать до тех пор, пока вы не исполните всё, что он хочет. Ну или пока не умрёте.

— А если я не хочу больше?

Монах вздохнул и закрыл книгу.

— Тогда вам придётся найти способ расторгнуть договор, но, как я уже сказал, обычно это означает смерть. Впрочем, — он замялся. — Есть ещё один путь.

— Какой?

— Исполнить договор до конца. Стать тем, кем он хочет вас сделать. И тогда, возможно, вы перестанете быть слугой и станете кем-то иным.

Николо вспомнил слова старухи: «Он стал псом Хозяина». И слова Голоса: «Ты будешь моей Стрелой, а когда придёт час, откроешь ворота».

— Я не хочу быть ни слугой, ни псом, — сказал он.

— Тогда молитесь, — просто ответил Джованни. — И ищите. Я помогу, чем смогу, но учтите, если Хозяин узнает, что вы ищете способ избавиться от него, он вас убьёт, или сделает нечто худшее.

Николо поднялся и застегнул колет.

— Спасибо, я запомню.

Он уже взялся за ручку двери, когда Джованни окликнул его.

— Синьор Спинола! Остерегайтесь, я слышал, что из Рима едет инквизитор. Говорят, он везёт с собой какую-то древнюю реликвию, способную выжигать скверну на расстоянии. Правда это или нет увы не знаю. Но если, правда-то в Неаполе скоро станет очень жарко. А метка у вас на груди будет видна за за лигу.

— Учту, — бросил Николо и вышел.

Он вернулся в свою каморку на виа Трибунали, когда уже стемнело. Сел на кровать и долго смотрел в тёмный угол, где висела старая, вся засиженная мухами икона Богоматери.

Но Голос внутри молчал. И это пугало больше всего.

4

Приказ пришёл через два дня — под вечер, в час, когда колокола Сан-Доменико звонили к вечерне. Николо сидел в таверне «Три мачты» и цедил разбавленное вино, когда метка вдруг обожгла так, что он выронил кружку.

— Епископ Лоренцо дель Монте. Поццуоли. Он собирает флот. Он поведёт корабли к Флегрейским полям и ударит по алтарю. Он должен умереть. Ты отправишься в Поццуоли и убьёшь его.

Николо переждал боль, стиснув зубы. Когда она отступила, Николо подозвал трактирщика и расплатился.

— До Поццуоли далеко ли?

— Лиг пять на закат — ответил тот подобострастно, сгребая медяки. — Только будьте осторожны. Говорят, по старой римской дороге сейчас лучше не ходить. Там, в холмах, разбойники какие-то промышляют.

Николо кивнул, но предупреждение пропустил мимо ушей. Ему ли опасаться каких-то разбойников, когда за спиной стоит сам Хозяин преисподней?

Он вышел из таверны, проверил арбалет и болты и зашагал к западным воротам. Путь до Поццуоли предстоял недолгий часов за пять можно управиться, благо было полнолуние, и ночь не была непроглядной.

Николо шёл по щербатой дороге, что помнила ещё топот калиг легионеров, она вилась среди холмов, поросших виноградниками и оливковыми рощами, мимо дымящихся фумарол и заросших плющом руин древних вилл.

К середине ночи он добрался до маленького селения у подножия горы, где дымился очередной разлом. В таверне было практически пусто в углу сидела группа людей, одетых в простые серые плащи с капюшонами.

Не то пилигримы, не то паломники, кто их разберём. Их было пятеро — трое мужчин и две женщины, и они молча ели похлёбку, не глядя по сторонам. При появлении арбалетчика один из них поднял голову, и Николо увидел его лицо: обычное, обветренное, но глаза как будто светились нездешним багровым сполохом.

Он сел за отдельный стол, заказал поздний ужин или уж вернее ранний завтрак и делал вид, что не замечает их взглядов. Но они сами подошли к нему, старший, седой мужчина с длинной бородой и спокойным, глубоким голосом.

— Да хранит тебя Спящий, брат, мы зрим на тебе Его знак.

Николо повернулся и молча смотрел на него не отвечая. Рука сама легла на эфес кинжала, но старик покачал головой:

— Не страшись. Мы слуги того же Хозяина, но иного пастыря. Мы идём поклониться, Ему в Поццуоли, где под горой сокрыт один из Его алтарей. Ты, я вижу, тоже туда держишь путь.

— Не ваше дело, куда я иду — отрезал Николо, но старик только улыбнулся.

— Не хочешь говорить и не надо. Но послушай совета: не ходи в Поццуоли через главные ворота. Там стоят люди епископа и проверяют всех приезжих. Иди старой дорогой, через катакомбы, мы покажем путь.

— С чего вы мне помогаете?

— Потому что мы чуем своих, — старик приложил ладонь к груди, и Николо заметил, что под рубахой у него тоже что-то светится — тускло, едва заметно, но знакомо. — Ты отмечен Самим. Ты, верно, ещё не знаешь, кто ты такой, но мы знаем. Ты Стрела.

Николо вздрогнул. Слово, которое Голос произнёс в пещере, повторил этот странный старик.

— Откуда вы знаете? — спросил он, и голос его прозвучал глухо.

— Потому что мы ждали тебя, — ответил паломник. — Учитель Аглая, жрица Спящего, видела тебя в откровении. Она сказала: «Придёт человек с генуэзским арбалетом и с меткой Пса, и он расчистит путь». Мы ждали и дождались тебя, ибо, это воля Хозяина.

Николо смотрел на старика, и внутри у него боролись два чувства: страх и любопытство. Они знали о нём. Знали, кто он и зачем. И они предлагали ответы — те самые, которые он безуспешно искал у Джованни и в собственных мыслях.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я пойду с вами. Но только до Поццуоли, а дальше у меня своя дорога.

— Как скажешь, Стрела, — старик поклонился и отошёл.

Всю ночью они сидели в таверне, и говорили. Паломники называли себя «детьми Спящего». Они верили, что Хозяин — не зло, а изначальная сила, которая существовала до прихода Христа и будет существовать после. Что Великая Плоть была не карой Господней, а пробуждением мира, который люди забыли. Что древние боги возвращаются, и скоро настанет время, когда они снова будут править землёй, а люди — служить им, как служили раньше.

Николо молчал, глядя в лицо старика. С одной стороны, эти люди были безумцами. С другой же, их безумие имело свою логику. И в нём было что-то притягательное: снять с себя груз ответственности, признать, что твоя жизнь — часть великого замысла, а ты — его орудие. Не нужно больше мучиться выбором. Нужно только служить.

Голос внутри подтвердил: тёплое урчание и образ — он, стоящий на вершине горы, с арбалетом в руках, а внизу расстилается море огней, и все они его цель.

Утром они двинулись к Поццуоли старой дорогой, через катакомбы. Паломники знали подземные ходы как свои пять пальцев — видно, не раз спускались. В сырых, пропахших плесенью галереях, освещённых лишь редкими факелами, они пели странные гимны на языке, которого Николо не понимал. Слова были древними — может, греческими, может, этрусскими, — но от них воздух дрожал, и метка на груди начинала пульсировать в унисон.

А потом они привели его в главный зал.

Он был огромен — настоящий подземный храм, вырубленный в скале тысячи лет назад. Колонны, покрытые резьбой в виде змей и виноградных лоз, подпирали свод, терявшийся в темноте. В центре зала из огромной трещины в полу поднимался столб багрового дыма, а за ним, в полумраке, угадывалось нечто огромное, многоглазое, дышащее медленно и глубоко, как спящий вулкан.

Николо замер на пороге, паломники пали ниц и запели громче, и тогда из-за дымного столба вышла женщина лет сорока, высокая, статная, с седыми прядями в чёрных волосах, одетая в длинную тунику цвета запёкшейся крови. Глаза её горели знакомым багровым огнём.

— Вот ты и пришёл, — сказала она, голос её был низкий, грудной, и в нём слышались отголоски того, другого Голоса. — Я Аглая, уста Спящего. Я говорила с Ним о тебе, и Он сказал: «Это мой избранный охотник. Дай ему оружие, что подобает иметь моей Стреле.

Она протянула руку, и из темноты вышел молодой послушник с длинным свёртком в руках. Аглая развернула ткань, и Николо увидел арбалет. Он был прекрасен и страшен одновременно и стоил, наверное, целое состояние. Ложе, тёмного, почти чёрного дерева, покрытого резьбой в виде переплетённых корней. Тетива из туго сплетённых сухожилий. Изогнутые стальные плечи были выкованы, судя по узору, из дамасской стали. А в колчане, предлагавшемся к арбалету, лежали болты, словно выточенные из сгустков отвердевшей тьмы.

— Это — Аверн, — произнесла Аглая. — Вырезан из корня самого Тартара, тетива, свита из жил порождений, а стрелы — осколки Его сна. Обычным железом ты не пробьёшь ни освящённую броню, ни защиту веры. А этим… — она взяла один из тёмных болтов и положила на ложе, — ты убьёшь кого угодно. Даже святого.

Николо взял арбалет в руки и почувствовал, как тот дрогнул, узнавая хозяина, или, наоборот, подчиняя.

— Я возьму его, — сказал он. — Но не ради вашего Спящего, а ради себя.

— Пока что ты думаешь, что ради себя, — улыбнулась Аглая. — Но это пройдёт, а теперь иди. Епископ устроил свой штаб в старом замке у гавани, но сегодня он будет служить мессу в соборе Святого Прокла. Иди и исполни, для чего ты послан, а мы будем возносить молитвы за твой успех.

Николо вышел из катакомб через неприметный лаз у подножия городской стены и поднялся в город. Поццуоли был намного меньше Неаполя, но тоже богат: храмы, палаццо, гавань, полная кораблей, которые епископ собирал для экспедиции против нечисти. На причалах грузили бочки с порохом и освящённые ядра, а в воздухе пахло морем и гарью.

Он нашёл позицию на крыше старого склада напротив собора. Отсюда был виден главный вход. Епископ Лоренцо появился ровно в полдень, в окружении гвардейцев и служек. Он был высок и до изнеможения худ, с усталым лицом и холодными глазами, на груди его блестела золотая цепь с распятием.

Николо наложил на ложе один из тёмных болтов и поднял Аверн. Тот привычно лёг в руку, даже слишком привычно, будто создан был именно для него. Поверх плеч арбалета он увидел лицо епископа и на мгновение задержался. Он считал себя воином света, думал, что спасает мир.

Метка на груди забилась быстрее, и в такт ей Голос внутри прошелестел ласково и властно:

— Убей.

Тетива щёлкнула, и тёмный болт ушёл в полёт, неслышно, без привычного свиста, лишь оставляя за собой тонкий след белёсого тумана. Епископ рухнул на ступени собора, не успев даже понять, что мёртв. Сгусток тьмы вошёл ему точно в сердце и растворился, оставив только маленькую дырочку в золотом облачении. Лицо убитого застыло с выражением недоумения, точно таким же, как у купца Рицци несколько дней назад.

Гвардейцы заорали, заметались, кто-то бросился к телу, кто-то побежал искать убийцу. Быстро перезарядившись, быстрее чем это когда либо происходило в прошлом, он в течении пяти секунд застрелил тех двух стражников что было рванули в его сторону и опрометью кинулся к спуску по стене склада, используя щели между камнями, как учили в Лигурийских горах.

Спрыгнув на брусчатку, Никола увидел старого пропойцу что с любопытством во все глаза смотрел на него привалившись к стене склада.

— Чёй это там за крики, А-а-а?

Выругавшись сквозь зубы и подшагнув к старику, в одно движение обнажил кинжал и загнал его тому прямо в раскрытый в ужасе глаз.

Через десять минут он был уже на окраине Поццуоли, а ещё через час был в доме паломников, где его ждала Аглая.

— Свершилось, — сказала она, и в голосе её звучало удовлетворение. — Теперь епископа нет, и флот не выйдет в море. Ты хорошо послужил, Стрела, скоро Хозяин даст тебе новое задание. А пока отдыхай.

Николо сел на грубую лавку и закрыл глаза. Внутри на месте сердца, теперь горел ровный тёплый огонь предвкушения. Сладкий яд, текущий по венам вместо крови. Он уже не мог отличить свою волю и желание от чужого приказа и где-то на самом дне души понимал, ещё немного и он перестанет сопротивляться вовсе.

Но сейчас это было не важно, а важно было лишь то, что боль ушла. А сила здесь, в руках, и что мир наконец-то обрёл смысл, пусть даже этот смысл был чёрным, как мрак преисподнии.

5

Весть об убийстве епископа Лоренцо дель Монте долетела до Неаполя быстрее, чем Николо успел вернуться в город. Он ещё только подходил к западным воротам, когда заметил необычное оживление: на стенах толпились гвардейцы, у ворот проверяли каждого въезжающего, а на площади перед воротами глашатай зачитывал указ.

— ...именем его святейшества папы Павла Третьего и властью Священной Канцелярии объявляется награда в пятьсот золотых дукатов за голову убийцы! Приметы: рост выше среднего, волосы тёмные, глаза серые, при себе имеет арбалет. Особо опасен, может быть вооружён дьявольским оружием. При захвате живым — награда удваивается!

Николо натянул капюшон поглубже и смешался с толпой крестьян, везущих на рынок оливки и сыр. Арбалет он замотал в мешковину, изобразив нечто невнятное навроде связки хвороста. На душе было пакостно: пятьсот дукатов — цена, за которую его сдаст любой нищий. А уж за тысячу и друзья, если б они у него были, призадумались бы.

Однако стража у ворот оказалась на удивление беспечна. Молодой офицер, командовавший досмотром, лениво скользнул взглядом по телегам и махнул рукой, проезжайте. То ли взятка, которую сунул старший паломник, сделала своё дело, то ли гвардейцы просто не верили, что убийца епископа рискнёт возвращаться в город. Так или иначе, он проскользнул.

Но внутри стен было неспокойно. Патрули на каждом углу, доминиканцы с инквизиторскими значками шныряли по рынкам, заглядывая в лица прохожим. На площади Сан-Доменико-Маджоре, где ещё недавно жгли и истязали меченых, теперь возводили новый помост с гербом Священной Канцелярии.

Он поспешил к своей каморке на виа Трибунали, надеясь затаиться. Но у дверей его ждали. Двое в серых плащах, с дубинами на поясах, сидели на ступеньках и резались в кости. При виде его они без спешки поднялись, но слаженно.

— Синьор Спинола? — спросил тот, что повыше. — У нас к вам разговор.

Николо сделал полшага назад, прикидывая путь к отступлению.

— От кого?

— От человека, который хочет с вами познакомиться, не бойтесь, мы не из стражи. Наш хозяин — купец, он предлагает сделку, взаимовыгодную.

— Я не торгую.

— А придётся, — второй ухмыльнулся и показал из-под плаща рукоять пистоля. — Потому что иначе мы сдадим вас страже. Думаете, никто не заметил генуэзца с арбалетом, который снимает здесь каморку? В этом городе всё продаётся, синьор. Включая тайны.

Николо взвесил шансы. Двое против одного. У него Арбалет, но его ещё поди достань. А клинок против пули не лучший размен, да и драка на улице привлечёт стражу, значит, пока следует подыграть.

— Ведите.

Они провели его через весь город, петляя переулками, и наконец вышли к старому палаццо близ порта. Дом был некогда богатый, но сейчас уже изрядно запущенный, лепнина местами осыпалась, фонтан во дворе зарос мхом, а ставни покосились.

В просторном зале с тёмными гобеленами, изрядно побитыми молью и временем, изображавшими охотничьи сцены, его ждал человек. Пожилой, грузный, с обвисшими щеками и хитрыми, глубоко посаженными глазами. Одет он был в добротный бархатный камзол. На столе перед ним стояли два кубка и бутыль тёмного стекла.

— А, синьор Спинола! — он всплеснул руками, будто встретил старого друга. — А я уж вас заждался. Прошу, садитесь. Вина? Кампанское, выдержанное. Не беспокойтесь, не отравлено, клянусь Мадонной.

Николо сел в кресло, но к кубку не притронулся.

— Кто вы и что вам нужно?

— Меня зовут Бернардо Скалья, я купец. Торгую всем понемногу: зерном, оружием, и, конечно, сведениями. И, как любой хороший негоциант, я слежу за рынком. А рынок сейчас, синьор, весьма оживлён. Убит Джакомо Рицци — мой старый конкурент, царствие ему небесное. Убит епископ дель Монте — большой человек, с которым у меня были, скажем так, разногласия. И знаете, что интересно? Обоих убили из арбалета и при этом с одного выстрела.

Он отпил из своего кубка и причмокнул и звонко щёлкнул пальцами:

— Я сложил два и два. Вы, синьор, — наёмный убийца, причём очень хороший. И, полагаю, не совсем обычный. Рицци интересовали меченые, а епископ собирал флот против нечисти. Оба так или иначе мешали тому, что пробудилось под Флегрейскими полями. А вы, стало быть, его орудие. — Он хохотнул. — Знаете, как вас прозывает чернь? Стрела Нечистого. Красивое прозвище. Запоминающееся, я бы даже сказал.

Николо молчал, но внутри у него всё сжалось. Этот старый торгаш знал больше, чем ему положено.

— Не бойтесь, я не собираюсь вас сдавать, — продолжал Скалья. — Напротив, я хочу предложить вам работу.

— И какую же? — Хотя Николо и так уже практически знал, что ему предложит торгаш.

— Постоянную. — Вновь пригубив вина, купец продолжил — Видите ли, в Неаполе есть люди, которые мне мешают. Конкуренты, кредиторы, просто наглецы. Если вы согласитесь иногда… помогать мне с ними, я обеспечу вас деньгами, убежищем и защитой от инквизиции. У меня есть свои люди в курии, я смогу придержать расследование. А вы сможете делать то, что умеете лучше всего. И то, что велит вам ваш Хозяин.

— Он понизил голос до шёпота. — Я ведь понимаю, что вам нужны цели. Рицци, дель Монте — это не просто заказы, это шаги. Я не спрашиваю, к чему. Мне это в общем то и не интересно, но пока вы идёте к своей цели, вы убиваете. И я могу направить эти убийства в нужное мне русло.

Николо пристально посмотрел на купца. Предложение было гнилым, но логичным. Такой человек, как Скалья, рано или поздно предаст, но до тех пор он может быть полезен.

— Мне нужно подумать.

— Думайте, — Скалья развёл руками. — Но недолго. Инквизитор из Рима прибудет не сегодня так завтра, и я бы на вашем месте затаился. А когда буря уляжется, приходите, я всегда здесь.

Он пододвинул к Николо туго набитый кошелёк.

— Это аванс. За Рицци. Хорошая работа, я оценил.

Николо взял деньги и вышел.

На улице уже смеркалось. Он быстро шёл, прокручивая в голове разговор. Купец Скалья был опасен. Но он был и прав, нужно было либо бежать, либо найти способ затаиться и идти к виа Трибунали уже не имело смысла, если люди торгаша нашли его, то считать стражу глупее не стоило и ждать его там могут уже они.

Николо стоял в тени арки старого палаццо, кошелёк, брошенный Скальей, оттягивал карман, этого золота, хватит на месяц безбедной жизни, а то и на два, если не шиковать, да и были у него деньги и так, без этой подачки.

Он перебрал в уме варианты. Возвращаться к Анне-костоправке? Слишком далеко, да и старая карга сдала бы его за те же пятьсот дукатов не задумываясь. Таверна? Любой трактирщик теперь приглядывается к постояльцам, а уж к тем, кто ходит с длинным свёртком за спиной, и подавно. Можно было бы пойти к детям Спящего, они наверняка приютят, но мысль о том, чтобы снова оказаться в их липкой, обволакивающей заботе, вызвала глухое раздражение.

Оставался аптекарь. Джованни был риском, слишком книгочей, умён, наблюдателен и слишком много знал. Но у него было одно существенное преимущество, он не боялся меченых и не собирался их сдавать. А ещё он мог знать об инквизиторе и его реликвии больше, чем болтали на рынках. Николо решился. Идти через весь город с «Аверном» за спиной было бы безумием, поэтому он сделал крюк через портовые склады, где воняло тухлой рыбой и никто не задавал вопросов, и вышел к аптекарской лавке с чёрного хода.

Джованни открыл не сразу — долго вслушивался, прежде чем отодвинуть засов. Увидев гостя, он выдохнул с облегчением, но тут же вгляделся в его лицо и помрачнел.

— Вы вернулись, — сказал он, пропуская Николо внутрь и запирая дверь на все засовы. — А я уж думал, вы покинули Неаполь, или что вас взяли. После Поццуоли...

— И ты туда же, — оборвал его Николо, ставя замотанный в мешковину арбалет в угол. — Тоже сложил два и два?

— Я же говорил, у меня хорошее зрение. — Аптекарь нервно потёр руки. — И слухи по городу ходят страшные. Говорят, епископа убил сам дьявол в человеческом обличье. Что стрела была не из честной стали, а из тьмы, и что она прошла сквозь него, как нож сквозь масло. — Он помолчал. — Это ведь были вы, синьор Спинола?

— Я.

Джованни перекрестился, но без страха — скорее, с каким-то мрачным удовлетворением учёного, подтвердившего гипотезу.

— И вы пришли ко мне... зачем? Хотите знать, как снять метку? Или...

— Нет, — отрезал Николо. — Мне нужно место, чтобы переночевать. И сведения. Что за реликвию везёт инквизитор?

Джованни внимательно посмотрел на него, тем самым цепким взглядом, который Николо помнил ещё по первой встрече в таверне. Тогда аптекарь видел перед собой загнанного, растерянного человека, который судорожно цеплялся за остатки совести. Теперь перед ним стоял кто-то другой: спокойный, холодный, с пустыми глазами, в которых больше не метался страх.

— Вы изменились, — тихо произнёс Джованни. — Когда вы уходили в прошлый раз, в вас ещё теплилось сомнение, а теперь его нет.

— Я, кажется, задал вопрос.

Аптекарь вздохнул и опустился на стул, жестом приглашая гостя последовать его примеру.

— Хорошо, я расскажу всё, что знаю. Но учтите, это не сделает вашу жизнь проще.

Он зажёг ещё одну свечу, и в лавке стало светлее, длинные тени заплясали по стенам, заставленным склянками и пучками трав.

— Реликвия, которую везут из Рима, прозывается Зеркалом святого Лаврентия. По крайней мере, так утверждают мои источники в курии. Это зеркало из электрума, заключённое в серебряный оклад с частицами мощей. По преданию, святой Лаврентий перед мученической смертью смотрел в него и видел души грешников, горящие адским пламенем. Теперь же, если верить инквизиторским трактатам, зеркало способно... — он запнулся, подбирая слова, — отражать скверну. То есть, направленное на меченого, оно причиняет ему невыносимую боль и, может выжечь метку, вместе с носителем.

— Дальность?

— Этого я, увы не знаю, но хроники упоминают, что святой Лаврентий видел души на расстоянии полёта стрелы. Но вряд ли инквизитор станет светить зеркалом на каждом углу. Скорее всего, его придётся поднести близко. Однако, — Джованни подался вперёд, — это ещё не всё. Зеркало, по слухам, не только жжёт, но и видит. Говорят, что если встать перед ним в определённый час, оно показывает всех меченых в окрест.

Николо молча переваривал услышанное. Если зеркало действительно способно увидеть его на расстоянии, то прятаться бесполезно. Нужно либо бежать из города, либо уничтожить реликвию, либо убить инквизитора раньше, чем он пустит её в ход и третий вариант нравился ему больше всего.

— Когда он точно прибывает?

— Завтра, — Джованни потёр лоб. — Или даже сегодня ночью. — Он помолчал. — Синьор Спинола, я хочу спросить вас кое о чём, не как учёный, а как человек, который успел к вам... привязаться, наверное. Вы ещё хотите снять метку? Или уже нет?

Николо поднял на него глаза. Внутри, там, где раньше жили страх, отвращение к себе и надежда на избавление, теперь было тихо. Только ровное тепло метки да урчание сытого зверя на дне разума.

— Не знаю, — сказал он честно. — Может быть, но сейчас это уже не важно.

— Важно, — возразил Джованни. — Потому что, если вы перестанете хотеть, вы перестанете быть собой, и тогда я ничем не смогу вам помочь.

Николо ничего не ответил. Он смотрел на огонёк свечи, и в его огненном танце ему чудились три собачьих головы, такие же, как на его собственной груди.

— Я останусь здесь до утра, — сказал он наконец. — Потом уйду. А ты пока расскажи всё, что знаешь об этом инквизиторе. Как его зовут, сколько с ним людей, где он остановится. Всё, что может пригодиться.

Джованни кивнул и за кувшином и слегка дрожащей рукой плеснул себе вина.

— Его зовут Себастьяно Орсини. Говорят, он лично сжёг больше тридцати меченых в одной только Болонье. Человек он суровый и, по слухам, неподкупный. Остановится, скорее всего, в монастыре Сан-Мартино, это на холме, оттуда весь город как на ладони. С ним едет не меньше дюжины гвардейцев и, конечно, несколько доминиканцев-дознавателей. И, синьор Спинола... — он замялся. — Будьте осторожны. Если зеркало действительно видит меченых, то выходить из укрытия днём вам нельзя, а если он направит его на вас...

— Я знаю, — оборвал его Николо. — И буду готов.

Он и правда был готов. Потому что где-то глубоко внутри, под слоями чужой силы и своего отупевшего равнодушия, шевельнулось то, что он уже считал умершим: азарт, чистый, холодный азарт охотника, который понял, что дичь у него будет достойная.

Аверн в углу едва слышно завибрировал, почуяв, настрой хозяина.

Голос внутри одобрительно промолчал.

А на другом конце города, в порту, уже швартовался корабль под жёлто-белым штандартом, и человек в чёрной сутане с серебряным крестом на груди сходил на берег, держа в руках продолговатый футляр, обёрнутый в бархат.

6

Николо очнулся на узкой лавке, как только аптекарь утрам начал спускаться со второго этажа. За узким окном, выходившим во внутренний двор, занимался серый рассвет — мутный, как старая мешковина, пропахший солью и дымом.

Джованни, осунувшийся за ночь, набросил поверх рубахи чёрный колет, но Николо видел: руки у него подрагивают, а в глазах, обращённых к двери, плещется застарелая опаска.

— Я схожу к причалам, — проговорил аптекарь, перебирая связку ключей. — У меня там знакомый шкипер, он время от времени привозит александрийские травы. Заодно послушаю, что болтают в порту. Может, известно, прибыл ли Орсини и где ночевал.

— Монастырь Сан-Мартино, — напомнил Николо не оборачиваясь. Он сидел на грубой скамье у стены и протирал ложе арбалета вощёной тряпкой. Аверн лежал у него на коленях, тёмный и тёплый, словно живой. — Ты же сам говорил.

— Говорил, не спорю, но кардинал мог передумать, или инквизитор решил не ждать его. Я должен знать точно.

Николо ничего не ответил, Джованни потоптался у двери, потом вышел, и ключ щёлкнул с той стороны.

В тишине стали слышны все звуки старого дома: скрип половиц наверху, возня крыс в подполе, капель где-то в углу. Николо отложил тряпицу и поднял Аверн к свету. Резьба на ложе, изображавшая переплетённые корни, в полутьме казалась живой, будто корни эти дышали и неторопливо двигались.

— Голос, что последнее время молчал вдруг ожил, — Стрела сама выбрала правильную цель.

Николо чуть вздрогнул и лишь усмехнулся, проведя пальцем по жёлобу, куда ложился болт, и испытал знакомую вибрацию, едва уловимую, как гудение далёкой грозы.

Мысли метались одна за другой. Инквизитор Орсини. Зеркало святого Лаврентия. Реликвия, способная выжечь метку с расстояния. Если Джованни не ошибался и зеркало действительно видит меченых, то прятаться бесс

мысленно. Оставалось одно: ударить первым, до того как Орсини пустит свою игрушку в ход.

Мысли эти не вызвала ни страха, ни сомнения. Только бездушный, ясный расчёт, какой бывает у охотника, выбирающего позицию для выстрела. И снова, то самое, новое чувство, которое он в первый раз испытал предыдущей ночью, слушая рассказ Джованни об инквизиторе. Азарт, ибо дичь будет достойная.

Он поднялся, забросил арбалет за спину, проверил колчан. Тёмных болтов, выданных Аглаей, оставалось всё так же десять, новые болты порождались сами собой, оставляя глухую боль на месте метки. Выходить через дверь он не стал. Чёрный ход вёл в узкий проулок, заваленный битой черепицей, а оттуда к портовым складам. Дорога к монастырю Сан-Мартино лежала через весь город, и в светлое время суток идти с арбалетом за плечами было безумием. Но ждать ночи он не мог, чересчур многое висело на волоске.

Николо накинул длинный плащ, под которым «Аверн» превращался в невнятный горб, натянул капюшон до бровей и выскользнул в проулок.

Улицы утреннего Неаполя встречали его привычным гамом: торговки кричали, хваля тухлую рыбу, мальчишки гоняли по мостовой облезлую псину, где-то звонили колокола к ранней мессе. Но к привычным звукам примешивалось и новые, топот гвардейских патрулей, резкие окрики глашатаев, звук запираемых ставен. Убийство епископа всколыхнуло его, как палка муравейник, и теперь каждая тень казалась подозрительной.

Он шёл быстро, но не бежал. Дорогу к монастырю он выучил заблаговременно по рассказам Джованни: вверх по виа Рома, мимо старинного акведука, далее через масличную рощу к холму. Сан-Мартино стоял на вершине, господствуя над городом, — суровый каменный куб с узкими окнами-бойницами и колокольней, похожей на дозорную башню.

У подошвы холма Николо остановился. Солнце уже поднялось над морем, ослепляя. Он осмотрелся, выбирая позицию. Главные ворота монастыря не подходили: чересчур открыто. Западная стена, выходившая в масличную рощу, была ниже и к тому же заросла плющом, и по ней можно было подняться. Но что-то его сдержало, чутьё, выработанное годами наёмной службы, подсказывало: что-то не так.

Чересчур спокойно и безлюдно. И эти двое в серых плащах, что выскочили из рощи, — они не похожи ни на паломников, ни на зевак.

Люди Скальи.

Он понял это на долю мгновения раньше, чем они двинулись. Правый сунул руку под плащ, левый — тот, что повыше, — шагнул вперёд, растягивая губы в улыбке, которая должна была выглядеть дружелюбной.

— Синьор Спинола! А мы вас обыскались. Хозяин велел передать, что ожидает твой ответ.

Николо, не дожидаясь конца фразы. Он сделал шаг в сторону, к стволу старинной оливы, скидывая плащ. Аверн сам лёг в руки.

— Не глупи, — произнёс второй, и в его руке сверкнул пистоль. — Нас двое, а ты один. Брось арбалет, и мы, может быть, даже не станем тебя увечить. Живой, ты стоишь вдвое.

— Не люблю торговаться.

Он вскинул Аверн и надавил спуск, прежде чем второй успел спустить курок. Тёмный болт ударил его в грудь и прошёл насквозь. Наёмник даже не вскрикнул, только обронил пистоль и рухнул лицом в пыль. Из раны на спине не текла кровь. Из неё вообще ничего не текло лишь только серый пепел, неторопливо расползавшийся по камзолу, словно человека пожирало изнутри.

Первый наёмник дёрнулся было бежать на него с оголённым мечом, но Николо перехватил арбалет левой рукой, а правой выхватил кинжал. Взмах и тяжёлый клинок быстрым росчерком влетел в распахнутый в вопле рот, навсегда затыкая крик. Тело обмякло споткнулась на полу шаге и рухнуло к товарищу.

Но тишина не вернулась. Из-за поворота, от монастырской стены, уже бежали четверо гвардейцев в блестящих кирасах, с алебардами наперевес. За ними, тяжело топая, поспевал офицер с мечом. Кто-то из них успел крикнуть: «Вот он! Держи!» — и эхо разнесло крик окрест.

Николо отпрыгнул за оливу и скоро перезарядил арбалет. Вторая стрела ушла в офицера — тот согнулся напополам и выронил оружие, но гвардейцы продолжали нестись. Из-за стены появлялись новые, чересчур много для одного.

Он бросился вниз по склону, петляя между оливами. Раздался грохот выстрела, и пуля ударила в ствол рядом с его головой, брызнув щепой. Вторая чиркнула по каменной ограде. Позади вопили, свистели, топали. Патруль у ворот, заметив погоню, двинулся наперерез.

Николо метнулся в переулок, после в другой, взбежал по груде битого кирпича и, уцепившись за ржавый крюк, вбитый в стену, подтянулся на крышу. Черепица заскрипела под ногами, он пробежал по коньку и перепрыгнул на соседнее здание. Сзади лязгало и грохотало — кто-то из гвардейцев пытался лезть следом, но латы тянули книзу, и скоро звуки погони отдалились.

Он пересёк ещё три крыши, соскочил в захламлённый двор, пробежал под аркой и оказался в портовых трущобах. В нос ударил вонью гнилой рыбы, соли и прелых водорослей. В узких щелях между домами сушились сети, на камнях сидели нищие, безразличные ко всему, кроме медяков, и вроде бы никто не обратил на него внимания.

Николо остановился, тяжко дыша. Левое плечо саднило, и, опустив взгляд, он увидел, что рукав плаща пропитан кровью. Одна из пуль, возможно, та самая, что чиркнула по оливе, оставила на коже длинный рваный след, но кость и мясо, кажется, не задела. Он оторвал полосу ткани от подкладки колета и кое-как перевязал рану, затянув зубами узел.

Аверн был цел, но колчан еле заметно полегчал, и знакомая боль выедала его изнутри, рожая новые болты. Он стоял в тени старого пакгауза и смотрел, как над портом встаёт солнце. Первая попытка самому выбрать дичь провалилась. Скалья предал, как он и предполагал. Орсини жив. Зеркало, если оно действительно работает, скоро начнёт прощупывать город.

Голос внутри хранил молчание, и безмолвие это было хуже любой боли. Не гнев, не кара, попросту пустота, как будто Хозяин отошёл на шаг и смотрит со стороны.

Николо сплюнул под ноги. Он устал, ранен, и ему нужно было укрытие. Улицы в центре города уже перекрывали, в порту пока было тихо, но облава могла начаться в любой момент.

Взгляд его упал на рыбацкую шхуну, пришвартованную у дальнего пирса. Старая, ободранная, с обвисшими парусами и заржавелым якорем. Люк в трюм был приоткрыт, и внутри угадывалась темнота. Воровато оглянувшись, он перебрался через борт и спустился вниз.

В трюме разило тухлыми водорослями и рассолом. Вдоль бортов громоздились бочки, на полу лежали свёрнутые сети. Он заполз в самый отдалённый угол, привалился спиной к влажному дереву и закрыл глаза.

Метка на груди больше не горела. Она просто ныла, как старая рана к непогоде. Аверн тоже затих, да и Голос молчал.

Он сидел в темноте и слушал, как вода бьёт о борт, как скрипят снасти, как где-то далеко, может, на площади Сан-Доменико, звонят к полуденной мессе.

Николо не строил планов на завтра. Он не думал о том, что будет дальше. Единственное, что он знал, охота не окончена. Она просто отложена, а охотник, который проиграл первую схватку, становится вдвое опаснее, потому что он больше не недооценивает дичь.

Или, наоборот, потому, что дичь теперь знает его в лицо.

Он прикрыл глаза и позволил себе провалиться в тяжёлое, лихорадочное забытьё — без снов, без голосов, без прошлого. Тьма приняла его без слов.

Это не было сном. Сны пахнут прошлым, генуэзским портом, маминым хлебом, пороховой гарью над Ломбардией. В этом же месте не пахло ничем. Абсолютная, пустота, ни запаха соли, ни вони тухлой рыбы, ни его собственного пота. Только спокойствие, такая глубокая, что он услышал, как стучит кровь в висках.

А после из тишины прорезался Голос.

— Ты ослушался.

Николо попытался ответить, но рта не было, как и тела. Только вечная душа, подвешенная в пустоте, как муха в янтаре, и Голос — везде, сразу, многогранный, как эхо в пещере.

— Я не ослушался, — мысль оформилась сама, без губ и языка. — Ты сам сказал: «Стрела сама выбрала правильную цель».

Молчание. Долгое, как удар колокола над заснеженным полем. Потом Голос изменился, из стозвучного рёва, каким он был в пещере у жертвенника, он стал тише, практически человеческим.

— Ты думаешь, что выбираешь сам? — В интонации промелькнуло что-то похожее на усмешку, но не злобную, а скорее усталую, как у старого мастера, глядящего на самонадеянного подмастерья. — Ты избрал ту цель, которую я тебе показал. Инквизитор, зеркало, угроза. Я дал тебе образ, а ты принял его за собственный замысел. Так, стрела думает, что летит по своей воле, но лучник знает, он просто вовремя спустил тетиву.

Николо молчал, возразить было нечего. Он ведь действительно проснулся с мыслью об инквизиторе, как о своей цели. Но была ли она его? Или Голос вложил её в него, пока он спал, как монету в кошель?

— Ты хочешь знать, почему я замолчал? — Голос стал ещё ближе, и в пустоте проступил образ: три собачьих головы, но не каменные, как на алтаре, а живые, дышащие паром. Глаза горели багровым, но не яростным, а ровным, как угли в жаровне. — Я замолчал, чтобы ты споткнулся, потому что ты начал путать себя и меня. Ты решил, что азарт, который я даю тебе, это твоя храбрость. Что сила, которую я вливаю, это твоя сила. А это не так.

— Тогда зачем ты даёшь их? — мысль вырвалась резче, чем Николо хотел. — Зачем награда, зачем Аверн, зачем эти грешные дары, если они не мои?

— Чтобы ты привык, — просто ответил Голос. — Чтобы ты не мог без них. Чтобы, когда я отниму, ты понял, кто ты без меня. И ты это уже понял.

Николо скрежетнул зубами .

— Я не наказываю тебя, — продолжал Голос, и в голосе прорезалась странная, почти отеческая интонация. — Провал у монастыря был нужен. Ты должен был увидеть, что один, без меня, ты ничто. Но ты должен испытать и иное.

Образ цербера приблизился. Средняя голова склонилась, и горячее дыхание коснулось того, что заменяло Николо лицо в этой пустоте.

— Ты не раб. Я говорил это у алтаря и повторю сейчас. Раб выполняет приказы из страха. Орудие из за нужды. Но я хочу большего. Я хочу, чтобы ты стал мной по собственной воле. Не потому, что метка жжёт, не потому, что боль гонит, а потому что ты сам хочешь того же, чего хочу я. Потому что моя охота, это твоя охота. Моя цель, твоя цель. Моя воля, твоя воля. Когда это случится, боль оставит навсегда.

— И что тогда останется от меня? — спросил Николо, и мысль была горькой, как желчь.

— Всё, — отозвался Голос. — Потому что тогда ты перестанешь быть стрелой и станешь луком. Ты сам будешь выбирать цели. Сам будешь решать, кого убить, а кого оставить. Ты перестанешь различать, где кончаешься ты. Мои глаза в твоём лице. Моя воля в твоих руках.

Образ начал таять, и вместе с ним в пустоту просочился запах соли и гнилых водорослей — реальность возвращалась.

— Подумай об этом, — донеслось уже издали. — Инквизитор не твоя цель. Он наша цель. И когда ты постигнешь разницу, ты перестанешь ошибаться. А пока — передохни. Я даю тебе ночь. Используй её.

Пустота схлопнулась.

7

Николо проснулся от холода что был намного сильнее, чем тот, что он испытал на своей шкуре, пробираюший до костей зимней ночью в Лигурийских горах. Он лежал, съёжившись, на куче старых сетей в трюме рыбацкой шхуны.

Он сел, прислонившись спиной к влажному дереву перегородки. Мышцы затекли, рана на плече дёргала тупой болью, повязка пропиталась кровью и присохла к коже. В трюме по-прежнему разило тухлой рыбой, но теперь к этим запахам примешивался новый — гарь. Где-то вдали, жгли мокрые дрова, и колкий дым просачивался даже сюда, в портовые трущобы.

С палубы донёсся топот, грузные шаги и скрип досок. Николо напрягся, рука сама легла на ложе Аверна, но шаги удалились, и через минуту на пирсе уже зазвучали голоса — двое рыбаков перебранивались из-за дырявый сети. Он выдохнул и расслабил хватку.

Выбираться нужно было сейчас или никогда. Ещё немного и солнце поднимется достаточно высоко, чтобы каждый стражник в порту мог разглядеть его лицо. Он подтянул к себе арбалет, проверил колчан — тёмных болтов осталось всё так же десять, но боль, сопровождавшая их возрождение, стала глуше, словно сам источник начал иссякать или это Зеркало, о котором говорил Джованни, уже делало своё дело, выжигая скверну на расстоянии.

Николо выбрался из трюма через кормовой люк и с опаской огляделся и споро спрыгнул на пирс. Утро было серым и ветреным, море у горизонта отливало свинцом, а чайки истошно орали над рыбными рядами, и в этом оре было что-то тревожное и надрывное.

Порт жил своей привычной жизнью — грузчики катили бочки, торговки раскладывали товар, мальчишки шныряли между телег, — но над всей этой суетой висело напряжение. Слишком много гвардейцев на углах да и слишком часто и с надрывом звонят колокола.

Практически на краю пирса, у старого фонарного столба, стоял глашатай в ливрее. Он развернул пергамент и звонким, хорошо поставленным голосом, который далеко разносился над водой, зачитал:

— Именем Священной Канцелярии и властью его высокопреосвященства кардинала Джованни Медичи объявляется следующее. Сегодня, ровно в полдень, на площади Сан-Доменико-Маджоре его преподобие инквизитор Себастьяно Орсини явит граду и миру святыню — Зеркало святого Лаврентия! Всякий, на ком есть печать скверны, будет изобличён и очищен! Истинные чада Церкви приглашаются свидетельствовать торжество света над тьмой!

Николо натянул капюшон и, не оборачиваясь, зашагал прочь от пирса. Выходит, инквизитор решил не ждать. Не выкуривать его из нор поодиночке — а ударить разом, при всём народе, превратив охоту в спектакль. Что ж умно.

Он шёл через портовые склады, держась тени, и обдумывал варианты. Можно было затаиться в катакомбах, переждать день, а ночью пробраться в монастырь и попытаться убить инквизитора до того, как он снова пустит Зеркало в ход, или можно было бежать из города, уйти на север, в Геную, затеряться в родных горах. Или наёмников нанять и штурмовать монастырь, да вот только не одна ватага не согласится на такое, сколько злата не предлагай, не протестантская не тем более католическая.

Но все эти мысли разбивались о глухое ворчание Голоса. Он требовал убить инквизитора и разум раз за разом возвращался к неудачному покушению. А вот холодный расчёт, говорил иное: в одиночку против инквизитора, Зеркала, кардинала и полусотни гвардейцев — верная смерть. Нужно крепко подумать.

Он сам не заметил, как ноги вынесли его к площади Сан-Доменико. Здесь уже собиралась пестрая толпа, пахнущая потом и чесноком. Ремесленники в кожаных фартуках, торговки с корзинами, нищие, сбившиеся в стайку у паперти, монахи-доминиканцы с постными лицами, гвардейцы, сдерживающие напор зевак. В центре площади, возвышался деревянном помост, затянутый чёрным сукном с вышитым серебром крестом Священной Канцелярии.

Николо смешался с толпой, протолкался к стене дома, где тень была погуще, и принялся ждать. Он не знал, зачем пришёл. Может, надеялся увидеть что-то, что подскажет выход, или просто хотел посмотреть в лицо человеку, который объявил на него охоту. На крышах он ожидаемо заметил лучников, так что идея решить всё одним выстрелом, забравшись повыше не стоила и гнутого медяка.

Ждать пришлось совсем недолго. Ударил колокол Сан-Доменико — низкий, густой звук, от которого задрожал воздух. Толпа затихла, из дверей церкви, выходящих прямо на площадь, показалась процессия. Впереди шли четверо служек с кадилами, распространяя сладковатый ладанный дым. За ними — двое доминиканцев, тощих и мрачных, с инквизиторскими значками на груди. Далее — офицер гвардии с обнажённым мечом. И наконец — он.

Инквизитор Себастьяно Орсини.

Николо ожидал увидеть старика, сухого и желчного, с трясущимися руками и фанатичным огнём в глазах, что не раз видел у святош. Но Орсини оказался молод, не старше тридцати пяти. Высокий, широкоплечий, с бледным, словно высеченным из мрамора лицом и чёрными, гладко зачёсанными назад волосами. Одет он был не в сутану, а в дорожный камзол тёмно-серого сукна, и единственным знаком его сана был серебряный крест на груди да массивный перстень с печатью на правой руке. Двигался он легко и уверенно, и в его тёмных, глубоко посаженных глазах не было фанатизма. Был лишь расчёт, холодный и цепкий, почти такой же как у самого Николо.

В руках Орсини держал футляр — продолговатый, обтянутый выцветшим бархатом, с серебряными застёжками.

Он поднялся на помост и встал лицом к толпе. Служки замерли по бокам. Офицер гвардейцев встал у ступеней.

— Братья и сёстры во Христе, — заговорил Орсини, и голос его, негромкий, но удивительно ясный, разнёсся над площадью без видимого усилия. — Мы живём в страшное время. Полвека назад из глубин гиены поднялась скверна. Древнее зло, которое спало под корой мира со времён языческих, пробудилось. Оно ищет себе слуг и метит людей своими печатями. Оно шепчет им в уши, обещая силу, власть, избавление от страданий. И многие, увы им грешным, слушают.

Он обвёл толпу взглядом, и Николо почувствовал, как этот взгляд скользнул по его лицу, но не задержался, а прошёл близко, как холодный сквозняк. Он вжался спиной в стену.

— Слуги эти ходят среди нас, — продолжал Орсини. — Они едят наш хлеб, пьют нашу воду, торгуют на наших рынках. Днём они ничем не отличаются от добрых христиан. Но вот по ночам... по ночам они творят дела своего хозяина. Вы все знаете, о ком я говорю. Убийца епископа дель Монте. Тот, кого слабые духом уже прозвали Стрелой Нечистого. Он здесь, в Неаполе и он ходит по этим самым улицам.

Толпа загудела, зароптала. Кто-то выкрикнул проклятие, кто-то перекрестился, женщина рядом с Николо прижала к груди младенца и всхлипнула.

— Но время страха кончилось, — Орсини возвысил голос, и в нём зазвенел металл. — Святая Матерь-Церковь не оставила своих чад. Из Рима, от самого престола святого Петра, нам прислано оружие против скверны. Зеркало святого Лаврентия!

Он щёлкнул застёжками и открыл футляр. Извлёк из него предмет и площадь ахнула.

Зеркало было прекрасно. Диск из электрума, сплава золота и серебра, размером с небольшую тарелку, сиял в лучах полуденного солнца, как жидкий огонь. Он был заключён в оклад из чернёного серебра, покрытый тончайшей резьбой — сцены мученичества святого Лаврентия: решётка, языки пламени, лицо мученика, обращённое к небу. По краю оклада были вделаны крошечные хрустальные капсулы, и в каждой угадывалось что-то тёмное, похожее на высохшую кровь.

Орсини поднял Зеркало над головой, и солнечный луч, упавший на его поверхность, преломился, рассыпавшись сотнями золотых искр. И тут же поднялся шквальный ветер.

— Святой Лаврентий, принявший мученическую смерть на раскалённой решётке, перед кончиной смотрел в это зеркало и видел души грешников, горящие в аду! — провозгласил инквизитор. — Ныне же, освящённое молитвами папы и омытое кровью мученика, оно обрело новую силу. Оно видит скверну и оно выжигает её!

Толпа замерла в благоговейном ужасе. Орсини медленно повернулся, направляя Зеркало на людей, собравшихся у помоста. Луч света, отражённый электрумом, скользнул по лицам — обычный, солнечный, может быть чуть более яркий, чем должно. Никто не закричал, никто не упал. Люди выдыхали, крестились, облегчённо смеялись.

А потом Зеркало повернулось в его сторону.

Николо понял это за мгновение до того, как луч коснулся его груди. Понял по тому, как метка что теплилась ровным лихорадочным жаром, вдруг вспыхнула с силой кузнечного горна. Он дёрнулся в сторону, но было уже слишком поздно. Луч Зеркала ударил его, как молот, и мир взорвался черным пламенем.

Такой боли он не испытывал никогда. Даже в ту ночь у алтаря, когда Голос впервые пророс в его сознание, даже когда метка жгла его за ослушание, всё это было ничем по сравнению с тем, что обрушилось на него сейчас. Казалось, будто каждую клетку его тела, кость и нерв погрузили в расплавленное серебро. Грудь, там, где под рубахой горели три собачьих головы, вспыхнула багровым светом, и этот свет пробивался сквозь одежду, наружу, на всеобщее обозрение.

Когда багровое свечение пробилось сквозь одежду меченого, Орсини опустил Зеркало ровно настолько, чтобы луч по-прежнему упирался в грудь жертвы, и голос его разнёсся над площадью, как удар колокола:

— Et lux in tenebris lucet — И свет во тьме светит. Вот он, слуга тьмы. Господь указал на тебя.

Он закричал, тело выгнулось дугой, а ноги подкосились, и он рухнул на колени прямо в грязь мостовой. Капюшон слетел с головы, лицо, искажённое болью, открылось толпе.

И внутри, в той самой глубине, где жил Голос, что-то взревело чистой, первобытной яростью. Голос кричал, бился, как зверь в клетке, и этот крик раздирал череп изнутри острее любой боли. А потом лишь тишина.

— Вот он! — заорал кто-то в толпе. — Меченый! Стрела!

— Хватай его!

— Стража! Сюда!

Люди шарахнулись в стороны как брызги от брошенного камня, образовав вокруг Николо пустое кольцо. Кто-то плевался, кто-то крестился, кто-то просто глазел, разинув рот. Мать с младенцем, стоявшая рядом, отбежала с воплем. А к нему, расталкивая зевак, уже бежали гвардейцы четверо с алебардами, ещё двое с пистолями. Где-то сверху щёлкнула тетива и стрела прилетевшая с крыши вонзилась в случайного зеваку.

Николо, шатаясь, поднялся на ноги. Каждое движение отзывалось болью, перед глазами плыли багровые круги, но выучка, что вбивалась с молодости ещё его первым лейтенантом, взяла своё. Он рванул из-под плаща Аверн и не целясь, выстрелил в ближайшего гвардейца. Тёмный болт ударил того в плечо, развернул, бросил на мостовую. Второй гвардеец вскинул пистоль, но выстрелить не успел — Николо метнулся в переулок.

Пуля ударила в стену над его головой, выбив облачко кирпичной крошки. Мимо просвистело несколько стрел. За спиной орали, топали, свистели, а он бежал, петляя по закоулкам, и каждый шаг отдавался в груди новым приступом невыносимой боли. Метка больше не грела — она стала чужой, мёртвой, как уголёк, выпавший из костра еще вчерашним вечером.

Катакомбы, нужно добраться до них, там, под землёй, Зеркало его не достанет.

Он знал один вход — в подвале старой пекарни на виа деи Трибунали, если верить россказням аптекаря. Пекарня была заброшена, хозяин умер во время последней чумы, а новый так и не объявился. Николо добежал до неё, высадил плечом трухлявую дверь и скатился в подвал. Там, за грудой битой мебели и пустых бочек, чернел провал — узкий лаз, ведущий в римские подземелья.

Он нырнул туда, не раздумывая.

8

В катакомбах было темно, сыро и тихо. Толстые каменные своды гасили все звуки с поверхности. Здесь не было слышно ни криков погони, не лая собак, ни звона колоколов — только капель воды где-то в глубине да его собственное хриплое дыхание. Николо полз по узкому ходу, обдирая локти и колени о грубый камень, пока не оказался в небольшой камере — бывшей усыпальнице, судя по нишам в стенах. Здесь можно было встать в полный рост. Он прислонился спиной к холодной кладке и сполз на пол.

Боль постепенно утихала. Она не прошла совсем — метка продолжала саднить, как свежий ожог, — но невыносимая мука, вызванная Зеркалом, отступила. Николо расстегнул колет, задрал рубаху и посмотрел на грудь. Три собачьих головы, ещё вчера багровые и чёткие, словно выжженные калёным железом, теперь почернели. Края их расплылись, кожа вокруг вздулась волдырями, а от самой метки исходил слабый запах палёной плоти. Она была мертва. Или, по крайней мере, выглядела таковой.

Он прикрыл глаза и прислушался к себе. Тишина, звенящая и непривычная. Голоса не было, пожалуй, впервые с той ночи у алтаря Цербера он остался по-настоящему один, только боль в выжженном проклятым зеркалом клейме да ломота во всём теле.

Николо внезапно осознал, что за эти дни уже успел свыкнуться с чужим присутствием в голове, сродниться, как привыкают к гулу моря или звону колоколов, но когда они умолкают, мир кажется оглохшим.

Он отодрал от подкладки ещё одну полосу ткани и кое-как перевязал грудь, закрыв безжизненную метку. После проверил Аверн, арбалет был цел, но дрожание, которую он чувствовал раньше, пропала. Ложе из чёрного дерева, выглядело просто деревом, оружие, созданное в Тартаре, перестало узнавать хозяина. Или хозяин перестал быть собой.

Николо поднялся и побрёл по катакомбам, держась за стену. Он не знал, куда идти. Подземные ходы петляли и разветвлялись, уходили во мрак. Он выбирал те, что вели вверх, надеясь выбраться за городские стены.

В Неаполе ему больше не было места, на верху его ждало Зеркало. Через какое-то время он увидел свет, тусклый, но дневной. Ход вывел его к старой дренажной трубе, заросшей плющом. Он с трудом выломал решётку, проржавевшую насквозь, и выбрался наружу.

Позади в дымке, угадывались стены Неаполя. Впереди на востоке, темнели руины Помпей — мёртвый город, который после Великой Плоти стал не тише, а, наоборот, живее, чем прежде. Над жерлом вулкана курился белёсый дымок, смешиваясь с низкими тучами.

Николо рухнул на камень наскоро перевести дух, успев окинуть окрестности, но ни единой живой души не приметил. Солнце клонилось к закату, ветерок с гор нёс аромат пепла и сухой травы.

Он был почти цел и свободен, но на вкус эта грешная свобода оказалась горькой, как прошлогодняя полынь, вываренная в желчи. Вместе с Голосом, исчезло и то, что, похоже, заменяло ему смысл жизни, а теперь была только боль выжженного клейма и ломоты во всём теле.

Багряный диск расплывался в сумеречной дымке, окрашивая морскую гладь в цвета свежей крови. Ветер с гор приносил запах пепла.

Сплюнув, он с трудом поднялся и упрямо зашагал, а восток в сторону Везувия, сам не зная зачем, ноги как будто сами несли его прочь от города, где его жгли заживо чужим святым светом.

Он шагал по старинной римской дороге, щербатой и заросшей по обочинам сухим кустарником. Вдали темнели развалины Помпей — мёртвого города, который ещё во времена, когда ещё не все апостолы отправились к престолу и был подобно Содому поглощён пеплом, но после Великой Плоти древний город ожил новой, но уже тёмной жизнью. Николо видел дымки, поднимавшиеся из трещин в мостовых, и ему казалось, что камни дышат. Он знал, что там, в самом сердце руин, находится один из алтарей Спящего — тот самый, о котором болтали паломники. И, возможно, там можно найти Аглаю или её последователей.

Мысль об Аглае породила противоестественное чувство. И это была не надежда, и даже не страх, а скорее, смутное узнавание, как если бы он вспомнил лицо, виденное во сне. Она верила, что он откроет врата и станет наследником. Эта вера, пусть чёрная и губительная, была единственным, что у него осталось.

Сумерки сгущались, у дороги под старой пинией, темнел крошечный придорожный алтарь — грубый камень, в своё время посвящённый ларам, а ныне заброшенный и заросший мхом. Николо остановился, чтобы перевести дух. Он сел на камень, достал из поясной сумки шматок кровяной колбасы и принялся жевать, глядя на далёкие огни рыбацких лодок в заливе.

И тогда он услышал шаги.

Они приближались со стороны города, — двое, может, трое. Шли, не скрываясь, но и не шумя, так ходят люди, привыкшие к дороге, а не воины с их лязгом и топотом. Николо в один присест проглотил остатки колбасы, едва не подавившись, снял с плеча арбалет и взвёл тетиву и выудил обычный болт, не тёмный, их он решил не тратить, пока не поймёт, восстанавливаются ли они.

Из-за поворота вышли двое. Первый — высокий, сутулый, в сером плаще с капюшоном, надвинутым до самых бровей. Второй — пониже, пошире в плечах, с дорожным посохом в лапе. Оба остановились, увидев его, и высокий отбросил капюшон. Это был тот самый седобородый старец, что назвал его Стрелой на дороге в Поццуоли и привёл в подземный храм.

— Вот ты где, — сказал старик, и в его голосе прозвучало не удивление, а скорее удовлетворение, как у человека, нашедшего потерянную вещь. — В полдень был крик, да такой, что у всех меченых в округе кровь из ушей пошла. Мы поняли, это Орсини, да и Хозяин поведал, что ты в беде.

— Уже нет, — ответил Николо. — Я ушёл.

— Вижу, — старик приблизился и внимательно посмотрел на него. Взгляд его, всё с тем же багровым проблеском, скользнул по лицу, груди, арбалету. — Метка мертва?

— Мертва.

— А Голос?

— Молчит.

Старик перекрестился — но не так, как творят символ веры христиане, а странно, слева направо и снизу вверх и что-то пробубнил на языке, которого Николо не знал. Второй паломник, молчавший до сих пор, опустился на колени и прижался лбом к земле.

— Вставайте, — хмуро бросил Николо. — Я не покойник.

— Ты больше, чем живой, — возразил старик. — Так как прошёл через свет и выжил. Хозяин отметил тебя особо, и то, что Голос замолчал, это не отказ, но испытание. Он хочет знать, останешься ли ты верен, когда тебя не гонят болью и не манят наградой. Хочет знать, твоя ли это воля или только страх.

Николо хмуро молчал, глядя в тёмное небо, переведя взгляд на старика, невесело усмехнулся, одними уголками губ.

— У меня больше нет воли, ни моей, ни Его. Я пуст, как мошна нищего.

— Пустота — это начало, — сказал старик. — Из ничего рождается всё. И свет, и тьма. Ты пуст сейчас, чтобы наполниться.

Он порылся в своей дорожной суме и достал флягу. Протянул Николо.

— Выпей. Это вино с алтаря, освящённое Его дыханием. Оно не вернёт Голос, но подкрепит плоть, а потом идём с нами. Аглая тоже держит путь в Помпеях. Она сказала: «Стрела вернётся, и когда он вернётся, мы будем готовы».

Николо взял флягу, взболтал, принюхался и сделал глоток. Вино было терпким и горячим, и ему на мгновение показалось, что метка под повязкой едва заметно шевельнулась, словно спящий пёс, которому снится охота.

— Хорошо, — сказал он. — Я пойду с вами, ради того, чтобы понять, кто я теперь, а не ради вашего Спящего.

— Этого достаточно, — кивнул старик. — Для начала.

Они зашагали по дороге уже втроём, двое паломников впереди, а Николо чуть позади. Ночь опустилась на Кампанию быстро, по-южному, без долгих сумерек. В небе высыпали звёзды, крупные, яркие, совсем не такие, как над Генуей.

Дорога вилась среди холмов, поросших оливами. Где-то далеко, за спиной, остался Неаполь с его патрулями, кострами на площадях и Зеркалом, остался Скалья, предавший его за горсть серебра или за обещание безопасности, и Джованни, который, если повезло, всё ещё был жив.

Они шли молча, паломники не пели гимнов, не творили молитв, просто шагали, размеренно и неутомимо, как ходят люди, привыкшие к долгим странствиям. Второй, тот, что пониже, иногда поднимал голову и принюхивался, будто зверь. Старик время от времени касался рукой груди, где под плащом, наверное, светилась его собственная метка.

К середине ночи они вышли к предгорьям. Здесь дорога сворачивала к морю, а к Помпеям вёл старый просёлок, заросший кустарником. У начала тропы, на груде камней, горел маленький костёр, и вокруг сидели люди, человек десять-двенадцать в таких же серых плащах. Увидев путников, они поднялись, и Николо заметил, что у каждого на поясе висит нож, а у некоторых — короткие мечи.

— Брат, — сказал один из них, подходя к старику. — Мы ждали тебя. И... — он перевёл взгляд на Николо и замер. — Стрела, ты жив.

— Похоже на то, — ответил Николо.

— Слава Спящему, — прошептал воин и опустился на одно колено. Его примеру последовали остальные. Николо стоял над ними, чувствуя себя самозванцем.

Дальше они двинулись уже все вместе. Шли быстро и тихо, обходя стороной деревни, где могли стоять гвардейские посты. Паломники знали местность, как охотники, свои угодья, и вели отряд оврагами, руслами пересохших ручьёв и старыми римскими акведуками, давно заброшенными и полуобрушенными.

Николо шагал вместе со всеми и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё совсем недавно он считал их безумцами и боялся их липкой, обволакивающей заботы. А теперь он шёл с ними плечом к плечу, и его собственная метка, пусть и мёртвая, была единственным, что давало ему право находиться среди них. Они верили в него, в отличие от себя самого. Но, может быть, их веры было достаточно. Может быть, вера — это вообще не то, что рождается внутри, а то, что дают тебе другие, а ты просто принимаешь её, как дар, не спрашивая, заслужил ли.

К утру они дошли.

Руины Помпеев выступали из предрассветного тумана, как кости великана, выбеленные временем и засыпанные пеплом. То тут, то там виднелись лазы, через которые по слухам ещё до года Великой Плоти мародёры грабили заваленные камнями пополам с пеплом дворцы.

У входа в город, у обрушенной арки, их встречали. Аглая стояла в окружении нескольких жрецов, всё в той же бардовой тунике. Её глаза горели огнём, но лицо осунулось, а в волосах как будто прибавилось серебра.

Она посмотрела на Николо долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулась — не весело, но удовлетворённо, как улыбается мастер, увидевший, что инструмент, который он считал сломанным, снова пригоден к работе.

— Ты вернулся, Стрела, я знала, что ты придёшь.

— Я не вернулся, — ответил Николо. — Меня привели. И я не знаю, зачем я здесь.

— Он знает, зачем ты здесь, — она коснулась пальцами его груди, и на мгновение Николо почувствовал, как от её пальцев исходит тепло, даже сквозь одежду. — А сам ты узнаешь, когда придёт время, но пока, отдохни.

Она повернулась и пошла вглубь мёртвого города, и паломники последовали за ней. Николо постоял немного, глядя ей вслед, и двинулся следом.

Метка на груди молчала, как и голос, Аверн за спиной тоже спал мёртвым сном.

Но где-то глубоко, на самом дне той пустоты, которая поселилась в нём после Зеркала, уже начинало прорастать что-то новое. Предчувствие. Как если бы он долго шёл в темноте и вдруг увидел впереди свет, слабый и далёкий, но неуклонно приближающийся.

И он не знал, заря это или пожар.

9

Алтарь Спящего укрывался в самом сердце руин, в древнем форуме, чернели провалы, ведущие в подземелья. Эти проходы, как и многие оные открылись во времена года Великой Плоти, и в них, как веровали паломники, пульсировала кровь самого Спящего.

Николо стоял на окраине форума и наблюдал, как его новые братья и сёстры готовят утреннюю службу. Их было не меньше тридцати, мужчин, женщин, даже несколько детей с такими же багровыми проблесками в глазах, которые он видел у старика. Не были они похожи на одержимых из проповедей святош: не бились в падучей, не изрыгали хулы и не плевались серой. Они просто жили, как люди, знающие, что их время на исходе. Женщины месили тесто для лепёшек, мужчины точили ножи и чинили сандалии, а дети играли в камешки у подножия алтаря. И всё это под багровым свечением, исходившим из трещин.

Он пробыл с ними уже два дня. Метка на груди как будто начала оживать, и это приносило странную смесь чувств, и вожделение, и страх и что-то ещё неведомое.

Аглая появилась из-за дальней колоннады в сопровождении двух старших жрецов. На ней была всё та же туника цвета запёкшейся крови, но теперь Николо заметил то, на что раньше не обратил внимания: её босые ступни оставляли на камнях лёгкие оплавленные следы, будто она вышагивала не по известняку, а по воску. Она подошла к нему и встала рядом, глядя туда же, куда и он, — на алтарь.

— Ты всё ещё не веришь, — сказала она негромко. — Ты думаешь, что потерял душу, что стал чудовищем, что обратного пути нет. И ты прав, обратного пути действительно нет. Но есть путь вперёд.

— Я ни о чём не думаю, — ответил Николо. — Я просто жду.

— Ждёшь чего? Нового приказа, или знака, что всё это лишь сон?

Он промолчал.

— Знака не будет, — продолжала она. — Спящий не посылает знамений тем, кто сомневается. Он просто ждёт, пока сомнения умрут сами. А они умрут. Рано или поздно. Потому что ты уже не тот человек, который попросил. Его о помощи в подземном храме. Тот человек был сломан, напуган и готов был умереть. А ты теперь — Его Стрела. Ты убил двоих сильных врагов. Ты ушёл от инквизиции. Ты всё ещё жив. Значит, Он верит в тебя.

— Метка на мне мертва.

— Спит, — Она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. И её собственные зрачки пульсировали багровым, и в них на самой глубине, угадывалось что-то древнее, нечеловеческое.

— Сегодня ночью Великий Жрец будет говорить с Ним, — сказала она. — Мы спросим Его волю. И, думаю, Он даст тебе последнее испытание. Не как слуге — как наследнику.

— Я не хочу быть наследником.

— Ты уже им стал, но просто ещё не принял этого.

Она ушла, и Николо остался один. Он поднял взгляд к небу, где сквозь тучи пробивались бледные лучи утреннего солнца, и вдруг подумал: как странно, он стоит в мёртвом городе, окружённый сектантами, с выжженной светом дьявольской меткой на груди и оружием, способным убивать святых, и при этом единственное, чего он хочет, — это чтобы его оставили в покое. Но покоя уже не будет.

За его спиной хрустнул гравий.

Он развернулся, вскидывая Арвент. На краю форума, в тени развалин арки, стоял человек. Один и без оружия. В рваной и грязной доминиканской рясе, с запёкшейся кровью на виске, но живой.

Джованни.

— Не стреляй, — тихо сказал аптекарь и поднял пустые руки. — Я один. Я безоружен. Я шёл по твоему следу и, как видишь, нашёл.

Николо медленно опустил арбалет, но палец остался на спусковом крючке.

— Ты сумасшедший. Зачем ты здесь?

— Чтобы поговорить. — Джованни сделал осторожный шаг вперёд. — Я всё понял. Там, в подвалах Сан-Виджилио, я нашёл ещё кое-что. То, что не успел рассказать до того, как гвардейцы ворвались. Ты должен это знать.

— Что ещё ты можешь мне сказать? Что я проклят? Я это и так знаю. Что обратного пути нет? Я это тоже знаю. Что меня ждёт смерть или вечное рабство? Не новость.

— Обратный путь есть, — негромко возразил Джованни. — Всегда есть шанс вновь вернуться к царству божьему, и покаяться.

Николо рассмеялся.

— Рай, скажу я тебе, кто попадает в рай. Старые попы, и дряхлые калеки, и убогие, что дни и ночи ползают перед алтарями и криптами, и те, кто едва прикрыт лохмотьями или жалкими монашескими одеяниями, а то и вовсе ходит голый и босый, и те, кто умирает от голода, жажды, холода и нищеты. Эти все отправляются в рай, и с ними мне делать нечего. А вот в ад я хочу, ибо в ад уходят прилежные учёные, доблестные рыцари, павшие на турнирах и в грозных сражениях, и славные воины, и благородные люди. С ними мне будет хорошо. Прекрасные обходительные дамы, имевшие двух или трёх возлюбленных, кроме своего мужа, и золото, и серебро, и драгоценные, пышные меха, тоже уходят в ад, идут туда арфисты, и жонглёры, и короли. Вот с ними хочу я быть, но нескоро это свершится, ибо я жив.

— Ты человек, — твёрдо ответил Джованни. — Ты можешь закрыть разлом ценой своей жизни. Или жизни того, что в тебе. Если ты примешь ритуал, который они готовят, — ты откроешь врата, и Хозяин выйдет на поверхность. Если откажешься, ты можешь запечатать их собой, как это сделал когда-то Эней.

— Запечатать собой… — повторил Николо. — Значит, всё равно смерть.

— Да. Но одна смерть — это путь в Тартар на службу к твари. Другая — это путь к свободе. Не для тела — для души.

В этот миг Голос внутри, что казался мёртвым, взревел, яростью пополам с болью.

— ОН ЛЖЁТ! ОН ХОЧЕТ УНИЧТОЖИТЬ ТЕБЯ! УБЕЙ ЕГО! УБЕЙ СЕЙЧАС ЖЕ!

Николо схватился за грудь и согнулся пополам. Метка полыхнула так, что даже сквозь повязку и одежду проступил багровый свет. Джованни отшатнулся, но не побежал.

— Заткнись… — прохрипел Николо, невыносимая боль скручивала нутро, перед глазами плыли багровые круги.

— Вначале нужно уйти отсюда, — быстро заговорил аптекарь, чуть заикаясь. — Это место, одно из источников его силы, и пока ты здесь, он будет давить на тебя и нужно лишь уйти в освящённое место, где его власть слабее. В монастырь…

Он оборвался, а полуслове. Из-за колонн, с трёх сторон, бесшумно выступили фигуры в серых плащах. Паломники, их глаза горели, а в руках блестели сталью клинки.

— Ты привёл сюда чужака, Стрела, — сказала Аглая, выходя вперёд. — Это наш враг, и он хочет украсть тебя у Хозяина. Разве ты не видишь? Он уже предал тебя однажды. А теперь он здесь, и кто ему сказал, где мы?

Николо перевёл взгляд на Джованни, аптекарь побледнел.

— Меня никого не приводил! — воскликнул тот. — Я шёл один, клянусь! Я искал тебя с тех пор, как мы расстались...

— Ложь! — перебила Аглая, и голос её загремел под древними сводами. — Ты ищейка инквизиции! Ты думаешь, мы не знаем, что из Рима прислали целый отряд? Он движется сюда, и ты его наводчик!

Словно в ответ на её слова, где-то на окраине руин грохнул взрыв. Ещё один и почти сразу, крики и лязг металла.

Аглая развернулась к своим людям.

— Святоши! Они нашли нас! Все к оружию!

Николо оттолкнул Джованни в сторону, но выстрелить не успел, аптекарь бросился в тень колоннады.

Форум мгновенно превратился в муравейник. Мужчины хватали мечи и дубины, женщины уводили детей вглубь развалин. А из-за руин, со стороны северных ворот, уже накатывала цепь солдат в блестящих кирасах, с алебардами и аркебузами. Их было не меньше полусотни, и впереди на чёрном коне ехал человек в походном камзоле, с узким, бледным лицом и холодными, как у змеи, глазами.

Кардинал Орсини собственной персоной.

Николо повернулся к наступающим гвардейцам. Их было слишком много, он понимал это с той же ясностью, с какой когда-то понимал, что отряд разбит. Но теперь умирать было не страшно. Страшно было другое, он так и не решил, на чьей он стороне.

Первая шеренга гвардейцев вскинула стволы. Грохот выстрелов разорвал воздух, пули защёлкали по камням, одна обожгла висок, рванув за волосы. Николо даже не поморщился. Он наложил тёмный болт, выдохнул и выстрелил.

Болт что должен был поразить Орсини, неожиданно отвернул в сторону, натолкнувшись на сияние, что начал излучать крест и угодил в одного из офицеров, скакавшего чуть позади. Тот закричал от ужаса, потому что тьма из раны поползла по телу, пожирая плоть. Конь под ним взвился и рухнул, подминая седока. Но на место убитого тут же встали двое других.

Паломники, вооружённые ножами и дубинами, бросились врукопашную. Они дрались с яростью обречённых, но силы были неравны. Гвардейцы, наученные инквизиторами, несли с собой освящённые мечи и святую воду. Там, где клинок касался серого плаща, плоть дымилась и шипела. Один за другим сектанты падали на древние камни, и их кровь смешивалась с пеплом.

Николо стрелял снова и снова, но тёмные болты таяли на глазах, а новые увы не нарождались, несмотря на то что метка как будто начала оживать. Когда в колчане осталось всего две стрелы, он понял, это конец. По крайней мере, конец боя.

И тогда Аглая возникла рядом с ним, возникла из дыма и пламени, словно сама была порождением Тартара. Лицо её было залито кровью, чужой или своей, не разобрать.

— Ты должен идти! — крикнула она. — К алтарю! Сейчас или никогда! Если ты примешь Его дар полностью, мы победим! Если нет, то мы все умрём здесь!

— Я не хочу быть им!

— А кем ты хочешь быть?! Мёртвым?! Или предателем, который погубил всех, кто в него верил?! — она схватила его за грудки, и он почувствовал, как от её пальцев исходит тот же жар, что от метки. — Посмотри на них! — она указала на падающих паломников, на женщин, которых волокли за волосы, на детей, затаптываемых копытами. — Они умирают за тебя! За Стрелу, в которого поверили! И ты хочешь их предать?!

Николо оглянулся. Он увидел седобородого паломника, того самого, что назвал его Стрелой на дороге в Поццуоли. Старик лежал на спине, раскинув руки, и из груди его торчала гвардейская алебарда. Он увидел молодую женщину, ту, что месила тесто утром, — она прижимала к себе двоих детей, а над ней уже занесли меч. Он увидел их всех, людей, которые дали ему кров и надежду, пусть и чёрную, пусть и гибельную, но всё же надежду.

Николо на миг закрыл глаза.

Если сейчас бросить арбалет и выйти к Орсини с поднятыми руками, то всё можно закончить. Костром, дыбой, железом под ногти, но закончить.

И на миг эта мысль показалась почти сладкой.

А потом он увидел, как гвардеец добивает раненого мальчишку ударом сапога в лицо.

И что-то внутри окончательно умерло.

— Я согласен, — сказал он. — Что нужно делать?

Аглая выдохнула с облегчением, и в её глазах на миг промелькнуло что-то почти человеческое — торжество, смешанное со скорбью.

— Следуй за мной, живо!

Она потянула его за руку, и они нырнули в один из провалов. Стены пульсировали, словно живое мясо, воздух был горячим и влажным, а в глубине рокотало так, что закладывало уши. Они спускались всё ниже и ниже, пока не вышли в огромную пещеру, освещённую багровым свечением, сочившимся прямо из стен.

Здесь, в сердце горы, находился тот самый алтарь, о котором говорила Аглая. Он был высечен из цельного куска обсидиана, на его поверхности были выбиты те же три головы, что и на груди у Николо. А перед алтарём стояла чаша, до краёв полная чем-то блестящим и жидким, как ртуть, но алым, как свежая кровь.

— Это кровь Спящего, — сказала Аглая, отпуская его руку. — Если ты испьёшь её, то станешь ты с Ним единым целым. Не рабом и не слугой, но истинным воплощением. Его голосом и Его рукой среди смертных, и тогда ни один освящённый меч, ни одна святыня не сможет тебе навредить, ты откроешь врата, и Он выйдет, и мир преобразится.

— А если я не выпью?

— Тогда ты умрёшь здесь, вместе со всеми нами, и никто никогда не узнает, кем ты мог бы стать.

Николо смотрел на чашу. Он думал о Джованни, который сейчас, наверное, пробирается через руины. О его словах: «Ты можешь закрыть врата ценой собственной жизни». О том, что выбор невелик, или пасть во тьму, или пасть во свет.

Но свет его отверг. Свет прислал инквизиторов и гвардейцев, которые убивают всех без разбору. Свет объявил награду за его голову и объявил его исчадием ада ещё до того, как он совершил хоть что-то по-настоящему злое. Свет бросил его умирать на Флегрейских полях, и единственный, кто откликнулся тогда, был Тот, кто ждал в темноте.

— Я не верю в свет, — прошептал Николо. — Он поднял чашу и посмотрел в её мерцающую глубину. — А тьма... Тьма хотя бы честна, она не притворяется добром. Просто берёт и даёт, и если уж выбирать между ложью и правдой, я выбираю правду, какой бы горькой она ни была.

Он поднёс чашу к губам и выпил.