Серж М. Райдер

Стрела Индры. Петербург обреченный. Часть 1

Пролог

ПРОЛОГ

Советско-германская граница возле Таурагена (Литовская ССР). Ночь на 6 июня 1941 г.

Паровоз BR-52 сбавил ход и чуть не уперся мощными выступающими буферами в зелено-красный пограничный шлагбаум контрольно-пропускного пункта «Вирбалис», остановившись в каких-то метрах от границы Третьего Рейха и СССР. Мощный прожектор на вышке 106-го погранотряда выхватил из пятидесятиметрового мрака серебристого немецкого орла, хищно расправившего свои крылья на дверце дымовой коробки – лобовой части огромной махины.

Из окошка кабины машиниста с двухметровой высоты сразу высунулась голова блондина. Скуластое, лет сорока, загорелое лицо с ямочками на щеках расплылось в приветливой улыбке, обнажив два ряда крепких белых зубов. К нему нарочито неторопливо подошел человек с двумя «кубарями» на зеленых петлицах.

– Лейтенант Пётр Зубов. Попрошу вас путевой лист! – проверяющий как можно более солидно отдал под козырек. Ему недавно исполнилось 22, поэтому недавний выпускник офицерской пограншколы НКВД делал все возможное, чтобы казаться бывалым пограничником.Особенно перед немцами.

– Bitte, herr оffizier, – обладатель белоснежной улыбки мгновенно протянул две корочки с надписями «Reisepass» – немецкие загранпаспорта и стопку из девяти заранее заготовленных бумажных листов. Каждый лист в бумажной подшивке соответствовал количеству вагонов. Зубов бегло скользнул по столбцам аккуратно исписанных синими чернилами строк.

Из содержимого следовало, что состав везет станки для металлообработки по германо-советскому торговому соглашению от 1939 года. Пункт отправления – Кёнигсберг. Пункт назначения – Ленинград. Первый машинист и сопровождающий – герр Михаэль Майнц. Немец снова улыбнулся и кивнул головой. Это я! Второй машинист – герр Вальтер Литтке. Приложив две руки к щеке и чуть склонив голову, а затем указав пальцем на нутро кабины, Майнц дал понять, что его напарник сейчас спит. С паспортами у немцев было все в порядке, поэтому будить второго человека пограничник не стал.

По прямому указанию сверху такие поезда пропускали почти без задержки. Во-первых, промышленность остро нуждалась в импортном оборудовании. Во-вторых, в последнее время только и говорили о каких-то «провокациях» со стороны Германии, и к представителям этой державы относились с удвоенной корректностью. «Во избежание».

Через минуту за спиной у Зубова выросла из мрака еще одна фигура с электрическим фонарем в руках.

– Контролер таможенной службы третьего ранга Павел Воробей. Мы должны осмотреть вагоны, – луч фонаря бесцеремонно вонзился в окно паровозной кабины, отчего человек внутри непроизвольно зажмурился и отвел взгляд.

Но уже через мгновение, ничуть не смутившись, загорелый блондин открыл дверь и с грацией атлета упруго спружинил на землю. На нем оказалась ладно пригнанная короткая черная кожаная куртка и армейские галифе, заправленные в идеально начищенные хромовые сапоги. На левой половине груди Зубов на долю секунды успел заметить значок: черная свастика на белом фоне, вписанная в красный круг. Член нацистской партии.

– Natürlich! Конечно! Я вам покажу, – с характерным акцентом по-русски сказал блондин. - Bitte! Пожалуйста!

Шурша сапогами по щебенке, пограничник и таможенник неспешно отправились вслед за немцем. Все трое прекрасно знали, что такой досмотр здесь, на границе – сплошная формальность. Основная процедура ожидала в пункте назначения. Это там опытные ищейки из ленинградской таможни тщательно обшарят груз, сверяя его с прилагаемой описью. Это там они будут придирчиво сверять каждую деталь с заказом из Торгпредства.

Здесь же задача контролера третьего ранга сводилась к тому, чтобы опечатать вагоны и отправить их восвояси. Просто, чтобы ничего не пропало по пути!

Одна за другой перед ними с грохотом разъезжались в стороны двери товарных вагонов с белой свастикой на боках, раз за разом открывая одно и то же – сплошные ряды деревянных маркированных ящиков разной величины, из-под досок которых кое-где пробивались витки соломы.

Какие-то вагоны были забиты ими на две трети, какие-то – наполовину. И раз за разом контролер Воробей лепил на закрываемые раздвижные двери бумажные ярлычки. «Опечатано. Таможня СССР». В завершении следовала сургучная пломба с оттиском герба Страны Советов. А внизу путевых листов появлялись оттиски «Проверено» с подписями Воробья и Зубова.

Оставался последний, девятый вагон. Блондин раздвинул двери и сделал шаг в сторону. Bitte! Лучи фонарей Зубова и Воробья привычно скользнули сверху вниз, пронизали пространство вдоль, и, выхватив пустоту, сошлись на одном-единственном предмете.

Он стоял точно посреди вагона. Своими размерами – примерно два метра в длину, метр в высоту и полтора в ширину – он невольно приковал взгляды проверяющих. Почти черный и явно сделанный из металла предмет походил, скорее, на гигантский сейф. Или гроб! На нем не было заметно ни замков, ни ручек, ни трафаретных надписей. Вообще ничего. Только один символ – тускло-желтый круг, пронизанный множеством кривых, похожих на молнии, черных лучей.

Воробей и Зубов были офицерами, от пяток до макушек советскими людьми, атеистами, но, несмотря на это, оба они почувствовали нечто, как будто исходящее из недр черного предмета. Что за черт!

Все тело пограничника – от основания поясницы до затылка – будто пронзила острая короткая судорога, озноб, который встряхнул, казалось, каждую клетку тела, каждый нейрон в мозгу. Где-то в глубинах сознания в сотню труб взвыл орган, заставляя съежиться все естество.

Таможенника, напротив, мгновенно бросило в жар, отчего по веснушчатому лицу ручьями потек пот, а горло пересохло до боли в гортани. Спаси, Господи! Что это такое? Лишь лежащий во внутреннем кармане кителя партбилет остановил Воробья от крестного знамения. Он тоже как будто услышал идущую откуда-то музыку. Только это были протяжные, похожие на восточные, напевы, перемежаемые то очень высокими женскими, то подчеркнуто низкими мужскими голосами. И еще он почувствовал какой-то очень далекий гул, шедший, как будто, из глубин земли.

– Что это? – хрипло спросил молодой Зубов непонятно у кого, первым с трудом оторвавшись от наваждения.

– Ich weiß nicht genau. Я не знаю точно. Очевидно, новый экспериментальный генератор, – заметно напрягшийся немец вдруг рассмеялся. – Как говорят у вас в России: «дареному коню в зубы не смотрят!»

Это неправда. Это не генератор!

Однако ответ немца, как ни странно, успокоил лейтенанта, и он сам первым сделал шаг к вагону. Пусть разбираются в Ленинграде. Наше дело – опечатать груз! С глухим стуком Зубов торопливо задвинул тяжелую дверь. Его рука едва заметно дрогнула, когда ставила подпись под отметкой со словом «проверено».

Минут через пять Воробей прилепил последнюю пломбу и дал «добро» на отправку. Белобрысый немец проворно взмыл в кабину, и через несколько мгновений все это время стоявший под парами паровоз дал гудок. Блондин приветственно махнул рукой. Шлагбаум медленно пополз вверх, пропуская состав на территорию СССР.

– Что же это было? – через какое-то время, глядя вслед удалявшемуся поезду, нарушил затянувшуюся паузу все еще озадаченный Воробей, задвигая на затылок фуражку.

– Тебе же сказали: экспериментальный генератор, – неожиданно резко ответил Зубов и грязно выругался. Покопавшись в воспоминаниях, он вдруг вспомнил, что означал символ на черном сейфе. В школе НКВД об этом как-то вскользь рассказали на уроке про тайные общества в Западной Европе.

«Черное солнце» было оккультным символом Третьего Рейха. Вот только его подлинный смысл молодой пограничник уже успел забыть. Что-то вроде секты внутри секты. Самые-самые. Пусть разбираются в Ленинграде! Уже через пару дней состав будет там.

Ни Зубов, ни Воробей, ни их коллеги из Северной столицы не могли знать, что совсем скоро им всем будет совсем не до одинокого предмета в девятом вагоне немецкого поезда.

…Ровно через сутки,в 3 часа 7 июня идущий из Германии состав внезапно сбавил ход и остановился возле небольшой рощи где-то под Красным селом. Из ближайшего березняка стремительно выехал тентованый ГАЗ-АА, знаменитая «полуторка», и устремилась к последнему, девятому, вагону.

Около 04:00, выгрузив его содержимое, сидевшие в паровозе мужчины, как ни в чем не бывало, продолжили движение в сторону Витебского вокзала.

Глава 1

Satanas erit hic primum! Размашистая надпись шла вдоль всей окружности арки знаменитого на весь мир иконостаса 1836 года, прямо по покрытой сусальным золотом и серебром лепнине. Периодически выхватываемая из ночной тьмы лучами фонариков, она будто нависала с десятиметровой высоты, пугая своим богохульством и чужеродностью окружающей обстановке. Черные буквы, сделанные аэрозольным баллончиком, уже почти высохли, но характерный запах краски и диметилэфира все еще витал в атмосфере огромного закрытого помещения.

Тот, кто писал предупреждение от Князя Тьмы, явно спешил. Каждая буква была огромной – с полметра в высоту – и грубо прорисованной. Чтобы сделать надпись, неизвестные перетащилистроительные леса, которые использовали реставраторы от расположенных справа Южных врат, или так называемых «дьяконских дверей».

Но куда зловеще выглядела черная пентаграмма, лапами черного паука висевшая ниже и распластавшая свои заостренные перекладины прямо на серебряном треугольнике с исходящими из него золотыми лучами сразу над Царскими вратами.

Satanas erit hic primum! На латыни это означало «Сатана скоро будет здесь!», непроизвольно перевел Алекс Граф. Небрежность букв естественным образом дополняла хаос, творившимся вокруг. Алекс сделал шаг вперед, и под его ногой хрустнули осколки стекла. Свет решили не включать, чтобы не привлекать внимания праздных прохожих на никогда не спящем проспекте за окнами, и теперь единственными источниками света в кромешной тьме поздней апрельской ночи были фонарики прибывших по сигналу тревоги бойцов вневедомственной охраны и светильник в смартфоне Алекса. Они, как молнии, раз за разом высвечивали разбросанные на полу груды свечей, опрокинутые елейники – лампадки с маслом – и кандило – напольные подсвечники. Тускло вспыхивали позолотой и серебром небрежно сброшенные чьей-то рукой оклады икон. С пола на суетящихся вокруг людей с немым укором взирали неразборчивые во тьме лики.

– Отец Сергий! – громко позвал Алекс, и его крик пронесся среди величественной коринфской колоннады, вознесся на семидесятиметровую высоту к самой вершине купола и эхом отразился от мозаичного круга пола из рускеальского мрамора.

Алекс спешно перешел в телефонную книгу смартфона и набрал абонента «О.С.» Через мгновение где-то справа негромко раздалось низкое утробное гудение. Граф обернулся. Звук шел с позолоченного бокового аналоя – подставки для икон, расположенного слева от Южных врат. Там, прямо на небольшой иконе Луки Крымского, в такт исходящим звукам вспыхивал приглушенным светом сотовый телефон. Его телефон.

– Отец Сергий! – положив мобильник в карман, еще раз безо всякой надежды воззвал Алекс, вернувшись к зияющей непроглядным мраком разверстой пасти распахнутых настежь Царских врат. Перекрестившись, он сделал робкий шаг в алтарь, и чуть не наступил на валявшуюся на полу икону Божией Матери «Неопалимая Купина», символизировавшей причастность к тайне. Тайне Боговоплощения.

Бегло пробежав по стенам лучом фонарика, Алекс вдруг осекся и, движимый смутной догадкой, вышел назад и еще раз осмотрел стены Собора.

Все иконы – лики Спасителя, святых, ангельских чинов – были нетронутыми. Все, кроме Богородицы!

Вот Николай Чудотворец, Святые царственные страстотерпцы, Серафим Саровский с южной стороны. «Собор московских святителей», Сергий Радонежский, князь Александр Невский на северной половине – все иконы, кроме богородичных, висели на своих местах. Как будто гнев неизвестных осквернителей был направлен не на веру в целом, а на ее материнскую суть, на саму идею милосердия и заступничества.

Здесь пахнет не просто вандализмом, а каким-то темным ритуалом, экзистенциальным жертвоприношением. Почему именно Она? Что скрывается за этой дьявольской избирательностью?

Эти вопросы, словно ледяные кинжалы, вонзились в разум Алекса, предвещая долгую и мучительную охоту за правдой.

Внутренне содрогаясь и едва не закрыв глаза от ожидания чудовищного зрелища, Граф сделал несколько шагов левее – туда, где находилась главная святыня, привлекавшая миллионы паломников со всей России и ближайших стран, и поднял фонарик. Яркий луч выхватил знаменитый лик Богородицы и младенца Христа, скрытые за установленным в 2021 году окладом из золота и серебра и украшенным полудрагоценными каменьями. Но на покрывающем чудотворную икону взломостойком стекле класса Б-3 Алекс не увидел ни одной царапины, будто варвары и не пытались нарушить извечный благостный покой матери богочеловека и Сына Божьего.

Он глубоко вздохнул, прикрыл глаза, и перед его внутренним взором возникла картинка. Ночь, окутывающая Собор как черное покрывало, скрывающее тайны прошлого. Лунные лучи, пронзающие воздух, будто отблески Божественного. И, как грозовой раскат, звуки погрома – хруст стекла, треск дерева, и слова ненависти, заполнившие пространство. И наполнившие его тени. Их руки, наполненные яростью, мечутся в сторону святых предметов, словно волны шторма. Разбитые иконы Богородицы, как приговоренные жертвы, падают вниз и теряют свою царственность, их краски смешиваются с чернилами ночи. Каждый удар – это боль, проникающая в душу верующих, каждый шорох – стон поруганных святынь.

Однако, при этом Алекс не видел главного лица – отца Сергия. Хотя знал, что священник должен был быть здесь этой ночью. Здесь, в Санкт-Петербурге, в поруганном Соборе Казанской иконы Богородицы!

Глава 2

Казанский собор, величественно раскинувший свою полукруглую колоннаду на Невском проспекте, являлся одним из самых узнаваемых и значимых архитектурных символов Санкт-Петербурга. Он был не просто храмом, но и памятником воинской славы, местом хранения величайших святынь, а также ярким свидетельством исторических событий, потрясавших Россию в XIX веке.

Строительство собора, начатое в 1801 году по проекту архитектора Андрея Воронихина, было ответом на потребность в монументальном храме, достойном Российской империи. Вдохновлённый величием собора Святого Петра в Риме, Воронихин создал уникальное решение: грандиозную колоннаду из 96 колонн коринфского ордера, которая обрамляет главный фасад и словно приглашает в объятия собора. Это новаторское решение превратило собор в органичную часть городского ансамбля, ставшую новой доминантой главной магистрали города.

Внутри собор поражал своим масштабом и богатством убранства. Роскошный интерьер, оформленный в стиле ампир, отличался монументальностью и одновременно торжественностью. Центральное место занимала чудотворная Казанская икона Божией Матери, одна из главных православных святынь России.

По преданию, икона была обретена после крупного пожара в Казани. Девятилетняя Матрона, следуя явлению Богородицы во сне, указала место, где в огне под пеплом скрывался Её образ. После нескольких откровений девочке удалось убедить мать донести о чуде до архиепископа и воевод. На выгоревшей земле действительно нашлась икона, и вскоре по указу Ивана Грозного в её честь был заложен Казанский Богородицкий монастырь. Матрона стала его первой инокиней.

Согласно самой распространённой версии, икона, которая находилась в Казанском соборе Санкт-Петербурга, являлась одним из ранних списков с оригинального казанского чудотворного образа. В самом конце XVII – начале XVIII столетия этот список принадлежал царице Прасковье Фёдоровне, жене царя Ивана V, брата Петра I. По повелению Петра I, в первые годы основания российской столицы на Неве, святыня была перевезена в новый город.

Первоначально образ пребывал в храме Рождества Богородицы на Невском проспекте, на месте, где впоследствии возвели Казанский собор. В 1811 году, после окончания строительства собора, икона была торжественно помещена в него.

Казанская икона стала символом защиты русских земель. В 1612 году список с неё сопровождал войска Минина и Пожарского в их походе на Москву, освобождая её от польско-литовских захватчиков. В 1812 году перед Казанским образом молился фельдмаршал Михаил Кутузов, перед тем как отправиться на войну с Наполеоном.

А после Отечественной войны 1812 года Собор стал также хранилищем военных трофеев, включая ключи от городов и штандарты побеждённых полков, что возвело его в ранг памятника воинской славы.

Но в данный момент западные двери широко распахнулись, и в Собор торопливым шагом вошли вызванные бойцами вневедомственной охраны члены следственно-оперативной группы. Впереди уверенно вышагивал сам начальник уголовного розыска ГУ МВД России по г. Санкт‑Петербургу и Ленинградской области генерал-майор Голованов. Внезапно поднятый с постели ночным звонком из-за нештатной ситуации, он был заспан, зол и не скрывал раздражения.

«Почему гражданские на месте преступления?» – рявкнул он, увидев высокого – под метр восемьдесят пять – мужчину в черной кожаной «косухе», сплошь облепленной нашивками, готической надписью «Motorhead» на спине, тёртых тёмно-серых джинсах и массивных шнурованных «берцах». И продолжил на ходу: «Пресс-секретаря епархии вызвали? Надо официальное заявление готовить, если это дело всплывёт».

– Пресс-секретарь митрополии здесь, товарищ генерал-майор. Будем надеяться, никто ничего не узнает, Михаил Алексеевич, – мужчина в косухе повернулся к полицейскому начальнику.

– А, это ты, – фамильярно выдохнул генерал, узнав Алекса. Мужчины пожали руки. – Извини, не узнал сразу. Ты как неформал какой-то, а не официальный представитель учреждения культа.

В свои пятьдесят два Граф носил прическу с наголо обритыми висками, и длинными волосами на темени, заплетенными ближе к шее в толстую косу а-ля Рагнар Лодброк, на которой уже пробивались паутинки седины. Вместе с тонким, с небольшой горбинкой носом, массивным волевым подбородком с аккуратной короткой бородкой и пронзительно-серыми чуть раскосыми глазами это делало его похожим на классического киношного викинга. Брутальный образ немного смягчали тонкие очки в золотой оправе.

– Осмотреть каждый сантиметр! Собрать каждый волосок! К полудню доложить первые результаты! – скомандовал Голованов экспертам-криминалистам. – А ты, как свидетель, изволь дать показания, – скомандовал он Алексу, и тот направился в угол храма к церковной лавке, за которой корпела над протоколами заспанная дежурная следователь СОГ.

Глава 3

Сидя под светом настольной лампы, Алекс то и дело закусывал пальцы, пытаясь понять, что его гложет. Он отогнул обшлаг куртки и взглянул на часы. До сих пор он носил старый советский «ЗиМ» – подарок родителей на его одиннадцатилетие. Подсвеченные фосфоресцирующими стрелками цифры на полосатом коричнево-бежевом фоне показали 2:24. Прошло уже больше сорока минут с того момента, как он прибыл сюда. Интуиция, которой он всегда доверял, подсказывала, что здесь что-то не так. Почему – пока он понять не мог.

Хотя странность ситуации просто бросалась в глаза: среди ночи какие-то отморозки запросто вошли в известнейший храм России, разнесли там все в пух и прах и спокойно изобразили сатанинские символы. Как это могло случиться?И где, черт побери, отец Сергий? Живой суперкомпьютер в его голове пока не мог справиться с задачей из-за нехватки данных.

– Хотя я и так знаю, но обязано спросить: кем вы являетесь по профессии? – спросила следователь, записав персональные данные.

– Александр Михайлович Граф, 52 года. Пресс-секретарь Санкт-Петербургской митрополии Русской православной церкви. По званию – алтарник...

– Это как? – заинтересованно перебила его следователь.

– Это помощник священника во время богослужений, – как прилежный учитель старательно стал выговаривать Алекс. – По сути, алтарник не является служителем церкви, а обычным прихожанином, которого настоятель храма пригласил к участию в церковных обрядах.

До начала службы алтарник раскладывает церковные одеяния для батюшки, зажигает свечи и лампады, как в алтаре, так и перед иконостасом. Также подготавливает угли для кадила – специального сосуда на цепочке, в который кладут ладан для создания благоуханного дыма. Кроме того, алтарник готовит просфоры, вино и воду, необходимые для Причастия, и поддерживает чистоту и порядок в алтарном пространстве.

А когда начинается богослужение, он подает священнику кадило для окуривания храма и верующих, выносит свечи в определенные моменты, открывает и закрывает завесу за Царскими вратами и двери алтаря. Иногда читает вслух части служб, такие как часы или отрывки из Писания. А во время Причастия держит специальный платок, чтобы предотвратить случайное падение Святых Даров. Также алтарник помогает батюшке облачиться перед службой и снять одежды после нее, а еще участвует в крестных ходах, несет свечу впереди или рядом со священником. Кстати, в образе алтарника видят прообраз ангела – служебного духа, исполняющего волю Божию…

– И где ж вы служите?

– Де-юре, здесь, в Казанском соборе. Но очень редко. Пять-шесть раз в год. И только потому, чтобы не забыть порядок службы и не оторваться от церковной жизни. А де-факто, нигде.

– Это почему?

– В первую очередь, я специалист в области иконографии и иконологии, доктор культурологических наук, и поэтому официально трудоустроен в митрополии Епархиальным древлехранителем. Занимаюсь сохранением церковного наследия, особенно объектов, имеющих историко-культурную ценность. А конкретно – участвую в осмотрах и оценке состояния храмов, древних и не очень, икон, после чего составляю соответствующие документы. Ревизор, так сказать… А как культуролог читаю лекции в разных вузах страны и, изредка, мира по их приглашению.

– А разве иконография и иконология это не одно и то же? – следователь оторвалась от заполнения протокола и заинтересованно взирала на Алекса.

– Эти понятия очень близки, но всё же различны. Сначала я анализирую иконографию, чтобы точно понять, что изображено на иконе и по каким правилам она создана. Это включает определение типа образа, например, «Одигитрия». На нём Богородица предстаёт в анфас, иногда слегка склонив голову. Её указующий перст направлен на Младенца Христа, словно подсказывая верующим, что именно Спаситель является дорогой к Богу, истиной и источником жизни. А младенец Христос восседает на левой руке Матери, его лик обращён к нам, зрителям. Его правая длань вознесена в благословляющем жесте, а в левой он держит свиток, а порой и книгу. По преданию, первая икона типа «Одигитрия» была написана евангелистом Лукой. Местная, Казанская икона, как раз относится к «Одигитрии». А еще – Смоленская, Иверская, Тихвинская, «Троеручница», Ченстоховская в Польше…

Или образ под названием «Елеуса», на котором Богородица изображена с Младенцем Христом, сидящим на Её руке, и он прижимается щекой к щеке матери. Самые известные – Владимирская, Донская, Феодоровская, Почаевская – всего больше десятка. Этот тип воплощает идеи милости, сострадания и любви, ставшие центральными в христианском учении.

Как иконограф я провожу идентификацию святых, их атрибутов, жестов, надписей и соответствие канонам. Я отмечаю постоянные элементы: почему Богородица держит Младенца именно так, какого оттенка её мафорий – покрывало – и что означают звёзды на нём.

А потом перехожу к иконологии, которая раскрывает более глубокий смысл изображения. Здесь важно понять, почему выбраны определённые цвета и композиции, какие богословские идеи воплощены в образе, как на замысел иконописца повлияли эпоха и культурный фон, какие скрытые символы присутствуют, и какую роль икона играла в духовной жизни людей своего времени.

Проще говоря, иконография отвечает на вопросы «что?» и «как?», а иконология – на вопросы «почему?» и «что это значит?».

Тут за стойкой церковной лавки незаметно возникла темная фигура генерала Голованова.

– Не забудь вписать, что Алекс – знаток, капитан команды «Что? Где? Когда?», гордость Санкт-Петербурга, – с ноткой гордости посоветовал он следователю. – Всегда за тебя болею. Здорово ты в последней игре при счете 5:5 в последнем раунде в одиночку «суперблиц» взял!

Разговоры о популярной телеигре Алекс не очень любил. Он всегда немного обижался, когда для всех выступал в ипостаси игрока, пусть и умного, и широко известного, но который заслонял собой другие грани его личности – эксперта по иконам, входившего в десятку лучших мировых специалистов, довольно популярного еще с 90-х годов рок-музыканта и, наконец, разнопланового журналиста.

– А как вы оказались сегодня с экипажем вневедомственной охраны и первыми прибыли в Собор? – будто почувствовав нужное направление разговора спросила следователь.

– Видите ли, я подрабатываю журналистом в ряде печатных изданий. В основном, пишу на темы икон: символика и смысл самых известных образов, их история, секреты и тайны, и на тему культуры в целом. Но иногда хочется «встряхнуться», и тогда я выезжаю в рейды с полицией, Росгвардией или МЧС. А потом пишу репортажи для криминальных хроник новостных СМИ. Так и сегодня. Мы были на Гороховой, и у Семеновской площади получили сообщение о сработке «тревожной кнопки» в соборе. А когда приехали, обнаружили, что западная дверь прикрыта, но не заперта.

– Кстати, а настоятелю храма сообщили о произошедшем? – вдруг спохватился Голованов.

– Настоятелем храма является сам митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иероним. Но в силу преклонного возраста и состояния здоровья он бывает здесь редко, в основном, по большим праздникам. Поэтому ему можно сообщить утром. А фактически главой прихода является протопресвитер отец Сергий. Но он пропал.

– Что значит «пропал»? Откуда ты знаешь? Может, он дома, и третий сон досматривает? – не унимался генерал.

– Нет, – печально отметил Алекс. – Отец Сергий во второй половине дня позвонил мне и предложил срочно встретиться, но я тогда был на ревизии в Августовской церкви в Буграх, а сразу по приезде в Питер меня ждал рейд с вневедомственной охраной. Поэтому заранее договорились встретиться здесь после рейда перед ранней службой. Отец Сергий заметил, что заночует в Соборе. Он не мог уехать. А в храме на аналое я нашел вот этот телефон. Его телефон.

– Но на таком объекте должны быть видеокамеры! – вдруг спохватился Голованов. – Где комната с видеорегистраторами?

Алекс торопливо поднялся, вышел из-за прилавка церковной лавки и повел генерала в угол храма, где за высокой серой ширмой находилась неприметная деревянная дверь. По пути Голованов махнул оперативникам и жестом указал им следовать за ним.

За дверью обнаружилась небольшая комната, все пространство которой занимал стол с двумя погасшими мониторами и два стула. Весь день во время богослужений и в перерывах между ними тут неустанно бдели двое охранников, в основном наблюдавших за поведением прихожан. Когда народ расходился, уходили и они.

Голованов нервно нажал кнопку запуска регистратора и напряженно подался вперед.

«Сейчас всё увидим», – прошептал он, и через пять секунд, показавшимся всем вечностью, мониторы засветились мертвенным светом.

Глава 4

«Проклятье! Только не это!» – злобный рык генерала Голованова громовым раскатом разнесся по всей гигантской площади собора. От этого звука, казалось, дрогнул огромный купол, как небесный свод, готовый обрушиться на землю. А святые на образах, привыкшие к вековечной тишине, будто вздрогнули от глубины человеческого отчаяния.

Мониторы бесстрастно показали шесть прямоугольников, соответствующих числу установленных в соборе видеокамер, но на всех мерцала серая рябь. Камеры были кем-то выключены!

Цепляясь за последние клочки надежды, Голованов запустил перемотку назад, и вскоре вместо серой пустоты в кадр ворвались виды Собора с разных точек: две камеры снимали пространство у чудотворной иконы, по одной – центральную часть и западный вход, северный и южный входы, и последняя давала фронтальный вид на весь храм с видом на иконостас.

«Ну, слава Богу!» – выдохнули все, однако, как оказалось, напрасно. Голованов отмотал видео до временной отметки 20:00, когда закончилась вечерняя служба. Главный монитор показал, как отец Сергий, высокий и статный, завершает вечернее богослужение. Вот он мягко, но уверенно, что-то произнес.

– Христос истинный Бог наш, молитвами Пречистыя Своея Матери и всех святых, помилует и спасет нас, яко благ и человеколюбец…, – шепотом пояснил Алекс. – Это заключительные слова службы.

На видео было видно, как прихожане кланяются, крестятся и покидают собор. Трепетный свет от множества свечей отражался в золоте иконостаса. Камеры фиксировали каждое движение. Вот облаченный в ризу священник поворачивается к алтарю, осеняет себя крестным знамением и целует край престола. Видно, что его движения выверены годами служения.

Вот, диакон помогает ему снять и аккуратно складывает священническую фелонь, также называемую ризой. Епитрахиль – широкую ленту через шею – вешает на специальную подставку. Камера у Царских врат показывает, как диакон закрывает их и опускает завесу. В кадре замерцали лампады перед иконами.

Другая камера транслировала, как хористы складывают ноты, обмениваются словами и собирают свои облачения. Пономарь гасит лишние свечи, оставляя гореть лишь те, что освещали главные иконы.

Отец Сергий задерживается у образа Казанской иконы Божией Матери. Камера приблизила его лицо – в глазах читалась глубокая задумчивость. Он крестится, склоняет голову в короткой молитве и отходит.

На экране было видно, как священник направляется к кафедре. Несколько прихожан ожидают его: кто-то желает получить благословение, кто-то – задать вопрос. Отец Сергий отвечает каждому, ласково улыбается, накладывает руку на голову ребёнка, который робко протягивал сложенную записку.

Другие камеры снимали, как в это время алтарники наводят порядок: стирают воск, убирают украшенные золотой вышивкой покровцы и возду́хи – тканевые обрезки для покрытия сосудов, проверяют лампады. Один из них аккуратно складывает стопкой на аналое богослужебные книги.

В кадре появился староста. Он проверяет, всё ли в порядке, и кивает отцу Сергию, который ему что-то сказал. Священник направляется к боковой двери, ведущей в его персональный кабинет в служебной зоне. Обернувшись на пороге, он снова крестится на иконостас и исчезает из вида. В соборе остаются только уборщицы, которые будут наводить порядок до закрытия и дежурный охранник.

К 22:15 мониторы показывают пустой зал. Мерцают лампады, играют тени на мраморных стенах. Камеры бесстрастно ведут свой учёт, фиксируя наступившие тишину и покой после вечерней службы.

Наконец, в объективе вновь появляется отец Сергий, судя по резким движениям, он чем-то взволнован. Священник что-то говорит охраннику и отпускает его, после чего в одиночестве опускается на колени перед иконостасом и вновь начинает молиться, отвешивая земные поклоны.

В 22:35 он методично гасит свечи и лампады, погружая храм во мрак, и вновь исчезает из кадра, а видеокамеры автоматически переключаются в режим активного инфракрасного детектирования.

Ровно в 01:00 они внезапно гаснут. А в 01:33 на пульте вневедомственной охраны высветится сигнал «Тревога», переданный «тревожной кнопкой», расположенной в Казанском соборе. Уже через четыре минуты, в 01:37, через незапертые западные двери в церковь ворвется Граф с бойцами и никого не обнаружит.

– Мистика какая-то! – в гробовой тишине удивленно воскликнул Голованов, отпуская Алекса домой. – На днях придешь к следователю, повторишь показания.

Est ad propositum 1

Третий Рейх. Земля Северный Рейн-Вестфалия. Замок Вавельсберг. Январь 1940 года.

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер нервно постукивал пальцами по массивному каменному столу. В круглом величественном Зале обергруппенфюреров, расположенном в северной башне замка Вавельсберг под Падерборном, царила могильная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием факелов в массивных железных держателях. Они висели на инкрустированных эсэсовскими символами стенах и колоннах, у которых на постаментах стояли бюсты двенадцати первых обергруппенфюреров СС. С полутораметровой высоты на двенадцатилучевую свастику в центре зала, получившую название «Черное солнце», безмолвно взирали Курт Далюге, Зепп Дитрих, Фриц Вайцель, Рихард Вальтер Дарре, Удо фон Войрш, Фридрих-Вильгельм Крюгер, Карл фон Эберштейн, Филипп Булер, Макс Аманн, Йозиус Вальдек-Пирмонт, Готтлоб Бергер и сам Генрих Гиммлер.

Перед его живым воплощением, съёжившись под пристальным взглядом из-под небольших круглых очков, стояли профессор Хёссль и доктор Вайль, два светила «Аненербе», которым из последней из тибетской экспедиции привезли нечто…

– Итак, мои блестящие умы, –процедил Гиммлер, – прошу, просветите меня. Что же это за дьявольская штуковина, которую вы извлекли из-под носа у этих буддистских болванов?

Профессор Хёссль откашлялся, поправил очки и, выглянув за дверь, скомандовал двум рослым личным охранникам рейхсфюрера: «Вносите!»

На широком подоконнике напротив дубового стола появился ящик от снарядов для реактивной установки Nebelwerfer, а охранники немедленно исчезли за дверью.

Сердца застучали быстрее – внутри покоился предмет, способный, по преданиям, кардинально изменить судьбу всей планеты Земля.

Хёссль аккуратно подцепил замок, раздался легкий щелчок – механизм сдался. Гиммлер сделал глубокий вдох и кивнул: время пришло. Профессор медленно откинул крышку.

Сперва они различили лишь слабое свечение. Затем, по мере того как глаза привыкли, перед ними предстал предмет в виде жезла с шаром посредине. Ваджра. Она покоилась на выцветшем пурпурном бархате, словно с незапамятных времен ожидая своего открытия.

Длина её достигала полутора метров, как и упоминалось в древних свитках. Центральная сфера, выточенная из неизвестного металла, похожего на полированную бронзу, злобно мерцала, отражая отсветы факелов. От неё симметрично расходились две толстых трубки с пучком лучей – по пять с каждой стороны. Они напоминали стилизованные лепестки или языки пламени, остроконечные и несущие скрытую угрозу.

Вся поверхность жезла была покрыта тончайшей резьбой. Орнаменты изображали облака, молнии и загадочные символы – возможно, древние тексты. На местах стыков лучей с центральной частью виднелись мелкие углубления, где когда-то, вероятно, сверкали драгоценные камни. Теперь они были пусты, но следы инкрустации остались.

Гиммлер протянул руку, но застыл, не доходя сантиметра до металла.– Чувствуете? – прошептал он. – Воздух словно стал плотнее.

Служители «Аненербе» согласно кивнули. Казалось, ваджра дышала, источая угрожающую силу и создавая ощущение непоколебимости, подобное древней горе.

Аккуратно, с благоговением, рейхсфюрер взял ваджру за центральную часть. Она оказалась увесистее, чем выглядела, – не менее восьми-десяти килограммов. Металл был прохладным, но не ледяным. Когда пальцы обхватили шар, по коже канцелярского вида лица, слегка вытянутого, с чуть выступающими скулами и узким подбородком с тонкими усиками, пробежали мурашки, как от легкого электрического разряда.

Доктор Вайль направил свет фонаря вдоль жезла. Лучи, исходящие от центра, переливались в свете – то ли из-за состава сплава, то ли из-за древней обработки. Они не были просто украшением: каждый изгиб, каждая линия создавали ощущение целостности, будто ваджра – не предмет, а сложнейший инструмент.

– «Алмазная мощь, неразрушимая, как молния», – тихо произнес Хёссль, цитируя изученный перед экспедицией манускрипт.

Ваджра в руках главы СС словно подтверждала эти слова. Это был не просто предмет, а символ. Силы духа, просветления, единения противоположностей и неизвестной всеразрушающей энергии. Казалось, если закрыть глаза, можно услышать мелодичный звон колокольчика – гханты, с которым обычная ваджра традиционно используется в ритуалах.

Профессор отступил на шаг и выдохнул:

– Мы нашли её, господин рейхсфюрер… Настоящую ваджру. Не подделку, не имитацию – именно ту. Это не просто артефакт. Это… ключ, – тихо прошептал профессор.

– Каждый из пяти символов – это не просто иероглиф, а часть сложнейшего механизма. Первый, «Дордже», означает «нерушимость», – он хитро подмигнул, – это же намек на наши планы мирового господства...

Гиммлер молча кивнул. Прекрасно! Продолжайте.

– Второй символ, «Гью», – продолжил Хёссль, – обозначает «иллюзию». Ирония, рейхсфюрер, в том, что все остальные народы живут в этой самой иллюзии, не подозревая о нашем превосходстве.

– Третий символ, «Чойдже», означает «защита», – вмешался Вайль. – Но, позвольте добавить, мы не собираемся ни от кого защищаться. Это защита нашей власти!

Четвертый символ, «Кхорло», –доктор запнулся, – обозначает «цикл», «круговорот»… Рейхсфюрер, это как стиральная машина! Чистим мир от грязи!

Гиммлер нахмурился. А последний?

– Последний, рейхсфюрер, «Дордже-Дрол», – торжественно произнес Вайль. – Это переводится как «яростный гнев»…

Во внезапно зазвеневшей тишине онтихо, но четко произнес:

– И это спусковой крючок. Бомба, настроенная на чудовищный взрыв, который изменит мир навсегда. Осталось только запустить таймер, – он ухмыльнулся. – Тик-так, рейхсфюрер. Тик-так.

Гиммлер осторожно вернул артефакт в ящик. Крышка закрылась с мягким стуком. Но теперь он знал: там, внутри, таилось нечто, бывшее когда-то центром ритуалов, источником невероятной силы и объектом глубокого поклонения. Стрела Индры тысячелетия ждала своего часа – и вот, наконец, её увидели вновь.

– Мир будет лежать у наших ног, – прошептал он, оставшись один. Его голос был тихим, но в нем звучала угроза, подобная грому в дальней дали. – Мы покорим его не силой оружия, но силой духа, силой воли, силой древних, сокрытых знаний!

Чудо-артефакт, вырванный из пыльных архивов истории, из мифов и легенд, должен был стать ключом к этой победе. Он манил его, словно запретный плод, обещая могущество богов.

Глава 5

Алекс Граф, старясь остаться незамеченным для праздных прохожих, подобно тени выскользнул через северные двери собора. Ему в лицо ударил свежий воздух, резко контрастировавший с ароматами благовоний внутри. Спустившись по ступеням, он оказался на Казанской площади, по обоим краям которой античными богами возвышались памятники гениям русского сопротивления, героям двенадцатого года – Кутузову и Барклаю де Толли.

Набрав полные легкие весеннего воздуха, Алекс медленно выдохнул, будто стирая последние впечатления, и повернулся к громаде культового здания.

Ночь, опустившаяся на Петербург, словно бархатный занавес, и укрывшая город в своих мистических объятиях, стала помаленьку приоткрывать покровы темноты, впуская робкий, едва ощутимый пока, свет грядущего утра. Однако Казанский собор, будто не замечая этого, возвышался над мертвенно-бледным от электрического освещения Невским проспектом, точно колосс, выхваченный рукотворным светом из темного чрева города.

В ночи собор преображался, превращаясь из величественного храма в портал между мирами. Даже визуально казалось, что время здесь теряло свою власть, а реальность переплеталась с мистикой, раз от раза создавая одно и то же незабываемое впечатление – прикосновение к вечности.

Окончательно сбросив с себя остатки разорванной вуали отрешенности от мира, Алекс взглянул на часы, которые показали 03:32. После смерти матери он жил на Приморском проспекте в двенадцатиэтажке с видом на огромную свечку Лахта-центра, почти в десяти километрах от Казанской площади. Метро, как и наземный общественный транспорт, в этот час было закрыто, ловить такси не хотелось, и, решив, куда ему в такое время направиться, вышел на Невский проспект.

Главная городская артерия, обычно являвшая вечный карнавал, где каждый день – премьера, а прохожие – безмолвный хор, поющий оду бренности и вечной гонке за счастьем, в предрассветный час сбавила живой поток. Её мостовая, отполированная миллионами шагов и хранившая, словно страницы древней летописи, отпечатки человеческих судеб, отдыхала от людской суеты, поблескивая лужами от недавнего дождя.

Ветер шелестел первыми робкими листьями на деревьях, принося с собой лёгкую меланхолию и предвкушение лета. Кажется, что время остановилось, и этот момент продлится вечно, застыв в безмятежном спокойствии ночного города.

Обрамляющие проспект монументальные здания, хранили тишину и спокойствие. Их фасады, подсвеченные мягким светом, казались ещё более величественными и загадочными. И среди них, в этой меланхолической дремоте оживал Дом Зингера, словно пробуждаясь от дневного оцепенения. Его светящийся шпиль, увенчанный стеклянным глобусом, казался островом в океане темноты, притягивая взгляд, словно маяк в бушующем море.

Ночь придавала зданию особый, мистический облик. Тени сгущались, искажая привычные очертания, превращая знакомые детали в загадочные силуэты. Казалось, что из окон-глазниц смотрят древние духи, наблюдая за редкими прохожими, осмелившимися нарушить ночное спокойствие.

Старинные стены, казалось, шептали свои истории, повествуя о временах, когда здесь кипела жизнь, когда стучали клавиатуры пишущих машинок, а в кабинетах царила суета. Но сейчас, в этой тишине, эти истории звучали иначе – приглушённо, таинственно, словно эхо из прошлого.

Дом Зингера манил своей недосказанностью, притягивал своей мистической аурой, заставляя вглядываться в темноту и искать ответы в черных провалах окон.

Именно сюда, на мансардные окна, казавшиеся маленькими пустыми глазницами на фоне общего величественного остекления, был устремлен взгляд Алекса Графа. Там, по обе стороны от гордо поднятых крыльев установленного в годы Первой мировой войны и воссозданного в 2009 году бронзового орлана – символа США, которому принадлежала компания «Зингер», – на всем пространстве под крышей располагался офис, а правильнее, салон Сони Гершвин – одной из лучших в мире гадалок на картах Таро.

– Привет, Алекс! – раздался через секунду её звонкий, но глубокий голос. – Нет, я еще не сплю – был трудный день. Но я не в салоне. Жду тебя дома!

Развернувшись направо, Алекс решительно двинулся вниз по Невскому – через канал Грибоедова и Фонтанку – к улице Рубинштейна 15-17, – так называемому Толстовскому дому, где в двенадцати комнатах на двух этажах купалась в невиданной роскоши «всевидящая» и «великая» Соня Гершвин.

Глава 6

Соня уже больше часа лежала в 150-килограммовой ванне из 18-каратного золота, добытого на месторождении Лихир в Папуа – Новой Гвинее, соответствующего 750-й пробе, стоимостью 7,1 миллиона долларов.

Роскошь, разлитая в воздухе, ощущалась почти физически. Комната утопала в мягком, приглушенном свете, исходящем от светильников из богемского хрусталя. Воздух был насыщен ароматами, такими тонкими и изысканными, что казалось, будто они приплыли из дальних, неведомых краев. Легкий, едва уловимый запах жасмина переплетался с терпкими нотками сандала и сладкой дымкой ванили, создавая непередаваемый гипнотический букет.

Ванна, созданная по индивидуальному заказу в Японии, являла точную копию купальни, подаренной российской императрицей Екатериной II своему фавориту князю Потемкину и некогда стоявшей в его Таврическом дворце. Её полированная поверхность переливалась, отражая блики света и создавая ощущение нереальности. Ванна была наполнена до краев густой, обильной пеной. Она лежала необъятным влажным, белоснежным облаком, источая те самые экзотические ароматы, и создавая вокруг себя атмосферу полного умиротворения и неги.

Сонин силуэт, окутанный этой волшебной пеной, мягко колыхался внутри нее, а кожа, соприкасаясь с нежной субстанцией и натуральным золотом, обретала еще более бархатистый, божественный оттенок. Легкая полуулыбка скользила по ее губам. Медленно, с закрытыми глазами, Соня наслаждалась этим моментом абсолютного блаженства, позволяя каждому пузырьку ласкать кожу, а каждому аромату – окутывать сознание.

У нее выдался очень сложный день. Три клиентки сначала, каждая – по три стандартных часа, как всегда. А с четвертым – известным на всю страну председателем правления одной из госкорпораций – Соне пришлось провозиться все шесть. Для полного понимания ситуации пришлось на каждый главный Аркан делать по 15-20 дополнительных раскладов.

Три по три плюс шесть – итого Соня провела с картами пятнадцать часов. За это время она честно заработала пятнадцать тысяч долларов – на три тысячи больше, чем составлял её обычный ежедневный доход.

Она уже собиралась вылезать, как ее смартфон взорвался вагнеровским «Полетом Валькирии» – рингтоном, установленным специально на Алекса. Соня встала и потянулась к трубке, расплескивая воду на плитку Pietra Firma LuxTouch – каждая из которых размером ровно в квадратный метр стоила миллион долларов. Чёрный агат основы ловил свет и мягко его отражал, словно дно древнего озера. В центре каждой плитки распускался перламутровый цветок, а вокруг него, точно роса на лепестках, мерцали бриллианты. Углы украшали фрагменты раковин абалона – переливы их перламутра напоминали морские закаты.

По вечерам, как сейчас, когда Соня включала свет, и хрустальные лучи падали на пол, комната оживала. Бриллианты вспыхивали россыпью искр, перламутр отливал то розовым, то голубым, а чёрный агат углублял пространство, делая его почти космическим. Хозяйка дома входила сюда исключительно босиком – только так, считала она, можно ощутить всю магию плитки. Шаг за шагом бриллианты едва заметно массировали ступни, прохладные и гладкие. Она любила останавливаться у огромного панорамного зеркала, смотреть на своё отражение и улыбаться: под ногами – не просто пол, а произведение искусства, созданное вручную лучшими мастерами Италии и Британии. Всего шесть проектов в мире удостоились такой роскоши – и один из них был здесь.

Вот и в этот раз, она встала в шаге от зеркала и подняла голову: отражение встретило её прямым, спокойным взглядом.Сорокасемилетняя брюнетка с густыми кудрявыми волосами ниже плеч. Ни седины, ни намёка на старость – только лёгкий блеск в карих глазах. Она чуть повернулась боком, оценивая линию силуэта. Большая грудь не теряла формы – упругая, благородно очерченная, подчёркивающая плавность линий. Плечи ровные, спина прямая, без тени сутулости. Кожа – гладкая, с ровным загаром, без глубоких морщин. Лишь лёгкие морщинки у глаз выдавали привычку не то улыбаться, не то часто плакать.

Соня провела ладонью по бедру, чуть улыбнулась. Никаких дряблостей, никаких предательских бугорков – годы не оставили на ней следов, которые принято считать неизбежными. Ноги стройные, хотя и чуть короткие по меркам модели-манекенщицы, осанка – как у танцовщицы, лёгкая, но собранная. Она закинула голову назад, разглядывая профиль. Чёткие скулы, нос с легкой горбинкой, выдававший в ней дочь потомков Земли обетованной, подбородок с лёгким изгибом, шея – длинная, без колец, без провисаний. Шея особенно её радовала: многие женщины ее возраста жаловались именно на неё, а у неё – всё так же, как в 30, гладкая, молодая, уверенная.

Соня опустила руку, расправила плечи и посмотрела себе прямо в глаза – в свои же глаза в отражении. В них не было ни тревоги, ни самолюбования, ни вызова. Только спокойное, трезвое признание: она выглядит так, как хотела бы видеть себя в любом возрасте. Без фальши, без фотошопа, без намёка на старость. Только чуть опущенные края выдавали едва заметную грусть от одиночества. Соня сделала шаг назад, окинула себя ещё раз – целиком, с головы до ног. И, улыбнувшись, подмигнула своему отражению.

Коротко поговорив с Алексом, она запахнулась в длинный кашемировый халат от Prada за семь тысяч долларов, пытаясь представить, какая неприятность заставила его пойти к ней в третьем часу ночи, да еще и из Казанского собора. Явно, не заняться любовью. Значит, ему нужна ее помощь.

Какая – уже скоро ей предстояло это узнать.

Глава 7

Соня, утопая по щиколотки в персидском ковре XVII века времен Сефевидов, прошла по длинному коридору к резной двери, толкнула её, и та бесшумно открылась, впуская в комнату, словно сошедшую со страниц старинной азиатской сказки.

Воздух здесь пах сандалом и едва уловимой нотой сушёного жасмина. Мягкий свет с улицы пробивался сквозь бамбуковые шторы, рассыпаясь на полу причудливыми узорами. Стены украшали красные шёлковые панно с вышитыми золотыми нитями журавлями и соснами – символами долголетия и стойкости. Вдоль стен стояли шкафы из африканского черного дерева с инкрустацией из перламутра, а на полках мерцали аукционные фарфоровые вазы династии Цин XVIII века по цене от 720 тысяч до пяти миллионов долларов – то нежно‑голубые с кобальтовыми узорами, то белоснежные, расписанные золотом.

У дальней стены, под свисающей с потолка шёлковой кистью, стояло глубокое кресло из палисандра с резными подлокотниками. Соня медленно подошла к нему и опустилась, ощутив под ладонями гладкую, чуть прохладную поверхность дерева. Напротив, в двух шагах, расположился низкий лакированный столик из японского кипариса хиноки. На его отражавшей свет глянцевой поверхности стояла нефритовая чашка с тонким рисунком бамбука и бронзовая курительница в виде дракона, из которой тонкой струйкой поднималась струйка душистого сандалового дыма. Она на мгновение закрыла глаза, вслушиваясь в тишину.

Где‑то далеко, за стенами дома, шумела самая ресторанная улица Петербурга, но здесь время словно остановилось. В этом уголке, где каждая деталь – от бронзовых статуэток Натраджи, танцующего Шивы, или злобного видом бога богатства Куберы до люрексной вышивки на диванной подушке, говорила о достатке и изысканном вкусе хозяйки.

Но там, в предрассветных сумерках к ней спешил Алекс Граф. Налив чашку желтого сингапурского чая Gold Tea Buds за три тысячи долларов за килограмм, она прикрыла глаза, смакуя легкую цветочную и медовую сладость весенней зелени, а также едва заметную терпкость срезанных золотыми ножницами молодых почек, уходящую в мягкое послевкусие.

Алекс. Соня вздохнула, выпрямилась и осторожно достала из шкафчика изрядно помятую и наполовину выцветшую колоду Таро середины XIX века. Когда-то эти карты якобы принадлежали самому Альфонсу Луи Констану, известному в среде оккультистов как Элифас Леви, считавшему, что Таро создали еврейские мудрецы, а сами карты передают сакральные знания из самого Космоса.

Так Леви и последователи Герметического ордена Золотой Зари связали Таро с мистической каббалой. В её основе лежит учение о Древе Жизни. Оно состоит из десяти сефирот – сфер или эманаций Божественного, и двадцати двух путей между ними. Оккультисты обнаружили, что число Старших арканов Таро совпадает с числом путей на Древе Жизни, и соотнесли их. Так, каждая из 22 карт стала символизировать определённый путь перехода энергии. Например, Маг связывается с путём между высшей волей (Кетер) и пониманием (Бина), а Мир – с путём к высшей целостности и интеграции.

К этой схеме добавились 22 буквы древнееврейского алфавита, которые в каббале тоже соотносятся с путями Древа Жизни. Так сложилась тройная связь: каждый Старший аркан соотносится одновременно с конкретным путём на Древе и с определённой буквой иврита – скажем, Жрица связана с буквой Гимел, а Император – с буквой Хе.

Младшие арканы связали с четырьмя мирами каббалы. Жезлы (стихия Огня) соотнесли с миром Брия – миром Творения, Кубки (Вода) – с миром Йецира – миром Формирования, Мечи (Воздух) стали ассоциироваться с более абстрактными и интеллектуальными уровнями, а Пентакли (Земля) – с миром Асия – материальным миром Действия.

Кроме того, десять числовых карт каждой масти – от Туза до Десятки – стали соотносить с десятью сефиротами: Туз воспринимается как чистый потенциал, близкий к высшей сефире Кетер, Двойка символизирует первое разделение, а Десятка знаменует завершение цикла и переход в новое состояние.

На практике такая система позволяла Соне использовать Таро не просто для гаданий, а как инструмент духовного познания и исследования мироздания: зная каббалистические соответствия, она глубже трактовала карты, могла медитировать на их образы или составлять расклады по схеме Древа Жизни. Азам гадания ее научила мать, а о связи Таро с каббалой рассказал ребе Залман из единственной тогда в Ленинграде Большой хоральной синагоги на Лермонтовском проспекте, тайком приходивший в их квартиру в «партийном» доме на Куйбышева. Религиозной еврейкой Соня так и не стала, но секреты каббалы усвоила и теперь регулярно применяла их в особо важных сеансах предсказаний.

Сейчас она почти не использовала эту колоду, применяя ее только в самых важных, исключительных, случаях. Это были те самые карты, с помощью которых около тридцати пяти лет назад Петербург, а еще через полтора десятка лет – весь мир – впервые узнали о Соне Гершвин.

Глава 8

– В преддверии Нового года мы все ждем чуда, волшебства, и нам всем хочется приоткрыть завесу тайны и хоть одним глазком взглянуть на будущее: что год грядущий нам готовит? Вот и сейчас, когда до 1990 года остались считанные дни, в судии «Всё обо всём» всех ленинградцев ждет сюрприз, – популярный жизнерадостный телеведущий Михаил загадочно понизил голос. – Говорят, что наша следующая гостья – настоящая волшебница, умеющая читать будущее. И в этом, – он почти перешел на шепот и прикрыл рот рукой, – ей помогают таинственные карты Таро.

– Это юная, но очень загадочная десятилетняя ленинградка Соня Гершвин, – торжественно объявила вторая ведущая телепрограммы ироничная Ольга.

В кресло за столом напротив них робко села темноволосая кудрявая девочка, в огромных карих глазах которой читалась недетская серьезность.

– Здравствуйте, – негромко произнесла гостья студии.

– Здравствуй, Соня, – бодро откликнулись ведущие. – Расскажи о себе. Как ты пришла к гаданию на Таро?

– Я ученица школы, обычная пионерка. Мой папа при Григории Васильевиче Романове был завсектором культуры и науки в Ленинградском обкоме. К сожалению, папы уже два года нет. А Таро научила мама. Она часто гадала женам папиных коллег. Но до перестройки делала это тайно, хотя весь обком про нее знал, – Соня улыбнулась. – Таро – это удивительный инструмент, с помощью которого реально можно узнать будущее.

– Что ж, Соня, покажи нам, как ты пользуешься этим инструментом, и приоткрой с его помощью, что нас, жителей Советского Союза, ждет в новом, 1990 году, и в ближайшие два-три года? – не скрывая сарказма с белоснежной улыбкой произнесла Ольга, сделав пригашающий жест в сторону стола.

Серьезная не по годам Соня, кивнув, извлекла старую, видавшую виды колоду. Она потерла ладони, тщательно перетасовала карты, что-то прошептала и приступила к раскладу. Михаил с Ольгой едва заметно перемигнулись и слегка саркастически улыбнулись краешками губ.

Первый расклад, предсказывающий события 1990 года, состоял из пяти Старших арканов и дополняющих ситуацию младших карт. Извлекая каждую карту, Соня показывала основные карты на камеру, а затем добавляла к ним еще несколько для уточнения. Они были с изображениями булав, чаш, монет и мечей, а также цифрами и привычными званиями – тузы, короли, дамы и валеты.

Первой объектив крупно показал карту с молнией, бьющей в полуразрушенную башню, с верха которой падал человек.

– Это «Башня», – с улыбкой, но с глубокой задумчивостью, произнесла Соня. – Начало года, в январе-марте, принесет крушение старого порядка. Грянет громкий скандал, связанный с властью. Люди осознают: то, что казалось незыблемым, падет в одночасье. С учетом складывающейся в стране обстановки и политической тенденции, это может означать отмену статьи Конституции о руководящей роли КПСС, что положит начало демонтажу однопартийной системы.

Ведущие удивленно переглянулись, – в большей степени не самому прогнозу, а степени недетской эрудированности девочки.

Следующей в кадре появилась зловеще закутанная в черное одеяние с капюшоном фигура скелета с косой.

– «Смерть». Она говорит, что летом разразится экономический шторм. Старые правила игры испарятся, уступив место дефициту. Цены взлетят, а привычные товары, словно по волшебству, исчезнут с полок. На предприятиях, скорее всего, даже пройдет волна рабочих забастовок.

Сидевшие напротив Михаил с Ольгой заметно занервничали и нервно хихикнули.

Третьим возник образ хохочущего красного рогатого чёрта с нетопыриными крыльями, длинным хвостом и факелом в руках.

– «Дьявол», – тихо произнесла Соня и нахмурилась. – Боюсь, что осенью появятся тёмные силы, играющие на страхах и неуверенности. Кто-то будет манипулировать, обещая лёгкие пути в усложняющемся мире. В республиках возникнут новые лидеры, но далеко не все из них будут честны, что приведёт к первым конфликтам на национальной почве.

Следующей Соня показала карту с рыцарем, управляющим конной квадригой.

– «Колесница». Эта карта обещает, что к концу года произойдет попытка взять ситуацию под контроль. Власти предпримут меры против хаоса, но это будет похоже на битву – с протестами, спорами и борьбой за будущее. Это похоже на то, что правительство Рыжкова в ноябре-декабре представит план реформ. Но, вероятнее всего, это вызовет бурные дебаты и региональные протесты.

И, не дав ведущим сказать что-либо, сразу достала следующую карту. Камера крупно показала большую восьмилучевую звезду с семью маленькими звёздочками вокруг. Под ними на берегу водоёма сидела обнажённая женщина с двумя кувшинами.

– Это «Звезда». Ее второе название – «Надежда», – Соня заметно расслабилась, а с ней – и оба ведущих. – Эта карта говорит, что в самом конце года явится свет. Люди поймут, что перемены неизбежны, и начнут верить в лучшее. Путь будет непростым, но надежда есть! Возможно, в декабре 1990-го Горбачёв предложит переход к рынку, чем подарит многим веру в позитивные изменения.

Михаил попытался вернуть тон передачи в более весёлое русло и, глядя в камеру, весело провозгласил: «Ну что ж, как видим, всё не так мрачно и, в конце концов, курс нашей партии на перестройку, гласность и ускорение принесет свои позитивные плоды! И, наверно, уже через пару-тройку лет мы это все с вами почувствуем! Да, Соня? Что ждет Советский Союз в ближайшие годы?»

Соня вновь взяла потрепанную колоду. Руки ее дрожали, но взгляд был тверд. Три карты легли на стол:

– «Отшельник». Сначала придет растерянность. Каждый регион пойдёт своим путем. Власти будут искать новую формулу, но у них ничего не получится. Но главное событие произойдёт зимой. Об этом говорит карта «Мир». Затем станет ясно: прежней страны нет. Но на её месте возникнет что-то новое, с другими границами и правилами. А «Луна» говорит, что все это произойдет не сразу. Будут обман, недомолвки, закулисные игры. Люди долго не будут понимать, что происходит.

Девочка замолчала, вновь положила сверху еще несколько «младших карт», а затем спокойно и четко произнесла всего две фразы: «СССР не будет. Он развалится в декабре 1991 года».

В студии воцарилась оглушительная тишина. Ведущие замерли, даже операторы и персонал, находившийся в аппаратной, затаили дыхание.

– Боже мой! – схватился за голову режиссёр программы. – Такое…В прямом эфире…На весь Ленинград и область! Это провал!

Ольга первой пришла в себя:

– Соня, ты понимаешь, что говоришь?

– Да, – просто ответила девочка. – Но карты не умеют врать. Это произойдёт не сразу, но процесс уже начался.

Михаил нервно рассмеялся:

– Что ж… Будем надеяться, что это всего лишь игра карт. А сейчас – давайте вернёмся к более весёлым темам! У нас ещё много сюрпризов!

Ведущие с натянутыми улыбками что-то торопливо проговорили и поспешили попрощаться со зрителями, а Соню едва ли не вытолкали из студии и телецентра. Расстроенная таким финалом, она тихо заплакала и медленно, сквозь метель и темноту позднего вечера побрела с Чапыгина по Каменноостровскому проспекту домой на Куйбышева, где она тогда жила.

Уже через несколько месяцев события 1990 года начали подтверждать предсказания: в стране начались экономические трудности, прокатились политические волнения, знаменуя первые признаки распада системы. А спустя два года, в декабре 1991‑го, СССР действительно прекратил своё существование.

О Соне и её новогоднем предсказании в Ленинграде и области долго ходили легенды. Кто‑то считал это совпадением, кто‑то – настоящим пророчеством. Но все, кто видел программу «Всё обо всем» в предновогодние дни 1989 года, запомнили этот момент навсегда.

Est ad propositum 2

Ватикан. Библиотека Апостольского дворца. 5 сентября 1978 года

Тишина личной библиотеки в Апостольском дворце, окутанная запахом старинных фолиантов и легкой пыли веков, казалась Альбино Лучани, новоиспеченному Иоанну Павлу I, настоящим оазисом покоя. В воздухе витал запах кожи, пергамента и легкий сладковатый аромат дыма, который поднимался от едва тлеющих липовых углей в камине. На стенах висели портреты предшественников Иоанна Павла I — их строгие взгляды, казалось, следили за происходящим.

Новый понтифик сидел в резном кресле у камина. Его простое белое одеяние контрастировало с позолотой и мрамором зала. Всего десять дней прошло с момента, как он, патриарх Венеции, человек простой, но с сердцем, полным любви, взошел на Святой Престол, а вихрь событий уже грозил затянуть его с головой.

Сегодня должна была состояться аудиенция с делегацией Русской Православной Церкви. Новый понтифик, вдохновлённый духом примирения, и руководство РПЦ готовились совершить то, что веками казалось невозможным – окончательно подготовить детали подписания акта о единстве двух церквей под главенством Папы Римского. Великая тысячелетняя схизма, расколовшая христианство в 1054 году при Папе Римском Льве IX и Константинопольском патриархе Михаиле Керуларии, была бы преодолена.

Шестидесятилетний Папа в задумчивости прикрыл глаза под тонкой оправой очков и слегка улыбнулся. Воображение рисовало, как в храмах Москвы, Киева, Ленинграда, Афин и Белграда люди плачут от радости, стоя плечом к плечу – православные и католики. В Риме на площади Святого Петра многотысячная толпа скандирует: «Единство! Единство!»Как со временем меняется мир. В Москве открывается первый собор, где служат и по византийскому, и по латинскому обряду. Иконы в золочёных окладах в нем соседствуют с готическими витражами, а хор поет евхаристические песнопения и мессы одновременно на церковнославянском и латыни. Церковь становится мостом между Востоком и Западом, реальным посредником в переговорах и утешителем в конфликтах.

Альбино Лучани, появившийся на свет 12 октября 1912 в Канале-д’Агордо под Венецией, стал первым понтификом, родившимся в XX веке, и был избран на папский престол после самого короткого в истории конклава, длившегося всего сутки. Он первым принял двойное папское имя – Иоанн Павел – в честь своих предшественников, Иоанна XXIII и Павла VI, что предвещало грядущие перемены. Так оно и произошло. Вместо средневековой церемонии коронации он провел торжественную мессу на площади перед собором Святого Петра, отказавшись от папской тиары. Эти действия были восприняты как окончательный отказ от претензий на светскую власть.

Римская курия с растущей тревогой наблюдала за поведением нового понтифика, который нарушал многовековые традиции Ватикана. Его действия, такие как неприятие тиары и проведение мессы на площади, расценили как отказ от светской власти. Сановники курии были обеспокоены его стремлением, казалось, решить все проблемы церкви в течение месяца, а также пренебрежением к дипломатическим интригам и предпочтением импровизации перед чтением заранее подготовленных речей.

Но мысли Папы, словно назойливые мухи, порхали не только вокруг грандиозной перспективы Великого слияния. Где-то там, в глубине сердца, таилась иная, более личная забота. В бархатном мешочке, спрятанном под сутаной, покоился небольшой, но драгоценный для него дар – икона Монтсерратской Богоматери. Этот маленький кусочек чуда, подаренный ему в юности, хранил в себе особую, страшную, тайну, уходящую корнями в доисторические бездны времени. И ему, новому Папе, зашифровавшему эту тайну от посторонних, было необходимо поделиться ей с отцом Никодимом, главой делегации РПЦ, как символом примирения и грядущего единства. Кроме того, едва воссев на Святой престол, он шестым чувством почувствовал, как вокруг него, как тела огромных удавов, сжимаются происки тайных врагов, не желавших воссоединения двух ветвей христианства – с одной стороны, и страстно желавших заполучить ключ к заветной тайне – с другой.

Вокруг него, словно внимательные прихожане на проповеди, стояли ряды книжных шкафов, наполненных самой мудростью веков. Высокие стрельчатые окна пропускали лучи солнца, пронизывая воздух золотистой пылью, и Папа, улыбнувшись своим мыслям, уже представлял, как незаметно, между приветственными словами и объятиями, его пальцы найдут нужный момент, чтобы вложить в руку отца Никодима этот маленький, но такой важный для него секрет.

И вот момент настал. В десятом часу утра в библиотеку вошли двое улыбающихся людей. Чернобородый глава делегации Русской православной церкви, 48-летний митрополит Ленинградский и Ладожский. Никодим, и 32-летний слушатель Папского Григорианского университета в Риме архимандрит Лев, державший в руках папку с документами. Их черные рясы с серебряной вышивкой казались почти аскетичными рядом с роскошью папских покоев.

– Ваше Святейшество, – произнёс Никодим на безупречном итальянском, – от имени Патриарха Пимена, Священного синода и всей Русской православной церкви я приношу вам искренние поздравления с восшествием на престол. Мы молимся о том, чтобы ваш понтификат стал временем сближения наших церквей, временем исцеления ран, нанесённых веками разделения.

Папа улыбнулся и жестом пригласил гостей присесть. Прислужник в черной сутане внес поднос с кофе, уже налитым в маленькие фарфоровые чашки с гербом Ватикана, в виде скрещенных золотого и серебряного ключей и папской тиары над ними, резную сахарницу, сливочник из мейсенского фарфора и блюдце с миндальным печеньем кантуччи из тосканского городка Прато.

– Благодарю вас, Ваше Высокопреосвященство, – ответил Папа. – Ваши слова глубоко трогают моё сердце. Я верю, что Дух Святой ведёт нас к единству. Мы должны искать пути к примирению, несмотря на все препятствия. Посмотрите, – он указал на старинную гравюру на стене, изображавшую Константинопольского патриарха Иосифа II на Ферраро-Флорентийском соборе, – наши предшественники уже пытались это сделать. Как вы помните, 6 июля 1439 года была подписана булла «Laetantur caeli», провозглашавшая единство двух церквей. Но, увы, она оказалась недолгой. Теперь наша очередь.

Никодим кивнул, взял одну из чашек кофе и сделал небольшой глоток. Вдруг его лицо на мгновение исказилось – он почувствовал резкую боль в груди, но постарался не показать этого.

– Позвольте представить вам моего спутника, архимандрита Льва, – продолжил митрополит, поворачиваясь к молодому священнослужителю. – Он много лет трудится в нашей епархии, несёт служение с большим усердием и верой.

Архимандрит Лев сделал шаг вперёд, склонил голову перед Папой. Иоанн Павел I улыбнулся ему, хотел что‑то сказать, но в этот момент Никодим резко побледнел. Его чашка выпала из рук, раздался звон бьющегося фарфора. Митрополит схватился за грудь, глаза расширились от боли, он попытался что‑то произнести, но вместо слов вырвался хрип.

– Помогите! — крикнул архимандрит Лев.

В библиотеку вбежали слуги, охрана, кто-то из кардиналов. Началась суматоха: одни звали врача, другие пытались привести Никодима в чувство, третьи бросились к телефону. Архимандрит Лев опустился на колени рядом с митрополитом и зашептал молитву.

В этой неразберихе Иоанн Павел I, поняв, что произошло, незаметно поднялся с кресла. Его глаза, полные тревоги и решимости, метнулись к двери. У самого входа стоял совсем молодой диакон – незнакомый, в скромном облачении, с опущенным взглядом. Папа быстрым движением достал из‑под рясы тот самый замшевый мешочек и вложил его в руки молодого диакона, сжал их на мгновение и тихо, почти шёпотом, произнёс на латыни:

– Hoc est mysterium! Terribile mysterium! Solve illud! – Окончивший курс латыни в Ленинградской духовной семинарии младший служитель церкви без труда перевел: «Это тайна! Страшная тайна! Разгадай её!»

Диакон вздрогнул, поднял глаза на Папу. В его взгляде читались испуг и недоумение.

– Идите, – догадавшись, что его поняли, добавил Папа уже твёрже. – И помните: никому ни слова, и никому не показывайте. До времени.

Диакон кивнул, быстро перекрестился и, стараясь не привлекать внимания, положил мешочек в свой портфель. Никто из присутствующих, казалось, не заметил этого короткого обмена – все были поглощены попытками помочь митрополиту Никодиму.

А в библиотеке тем временем стало тихо. Все поняли: помощь уже не нужна. Архимандрит Лев закрыл глаза митрополиту и перекрестил его. Иоанн Павел I медленно подошёл и тоже, склонил голову в молитве. Его взгляд на мгновение задержался на том месте, где только что стоял незнакомый диакон, а затем он произвел крестное знамение и тихо произнёс:

– Да упокоит Господь душу его…

…29 сентября 1978 года Рим будет потрясен известием о внезапной смерти Иоанна Павла I. Утром тело понтифика обнаружат в его опочивальне. По официальной версии Ватикана, смерть наступила вечером 28 сентября от сердечного приступа, предположительно после выпитой чашки кофе…Его правление католической церковью продлилось всего 33 дня.

Глава 9

Алекс быстрым шагом шел по Невскому на восток. Оставив за спиной красную башню бывшей Городской думы, почти двухсотметровую аркаду Гостиного двора, Екатерининский сквер и сад Аничкова моста, он ступил на сам мост со знаменитыми скульптурами с конями.

Несмотря на скромные габариты, Аничков мост играл ключевую роль в формировании архитектурного облика Невского проспекта. Свое наименование он получил в честь инженера-подполковника Михаила Аничкова, возглавлявшего инженерный батальон, который возвел первоначальную переправу через Фонтанку еще во времена правления Петра I. Современный облик моста, представленный публике 20 ноября 1841 года, включал в себя уникальное литье из чугуна в виде ограды, украшенной барельефами морских коньков и русалок, аналогичную той, что была установлена на Дворцовом мосту через канал реки Шпрее в Берлине. Его главной особенностью стали знаменитые скульптурные композиции из бронзы, изображающие коней и возничих, созданные бароном Петром Клодтом фон Юргенсбургом и установленные по обеим сторонам моста в 1850 году.

Мост, залитый мягким светом апрельской ночи, предстал в своей величественной красе. Вода Фонтанки, отражая мерцание фонарей, тихо струилась вдоль гранитных берегов, унося с собой отголоски дня. Алекс остановился у скульптуры юноши, поверженного конем, и закурил.

Соня. Именно здесь, у фигуры человека, лежащего под вздыбленным конем, они познакомились чуть более тридцати лет назад. Это был самый конец ноября 1994-го. Студент третьего курса факультета культурологи Санкт-Петербургского института культуры, Алекс уже работал в журнале об искусстве «Арс», где вел рубрику об иконографии и иконологии. Но основной доход ему приносила подработка у отца своего институтского друга Ильи Гончарова – редактора бульварного журнала с претенциозным названием «Хроники бандитского Петербурга», чей полумиллионный тираж раскупался, как горячие пирожки.

В тот день ему позвонил Илья и возбужденно проорал:

– Старик, Иртышова взяли!

Двадцатитрехлетний Игорь Иртышов был ужасом Петербурга с декабря 1993 по сентябрь 1994-го. Менее чем за год «маньяк-проститутка», как его прозвали газетчики, совершил семь нападений на десятерых несовершеннолетних мальчиков, в которых одного из них убил, а у последней жертвы, девятилетнего мальчика, смазливый гомосексуалист-олигофрен в садистском остервенении рукой вырвал девять метров кишечника. Несмотря на фоторобот, который даже показывали по телевидению, милиция никак не могла выйти на след маньяка.

– Ты не поверишь. На него навела 15-летняя школьница! Она вычислила его по картам Таро! Это та самая девчонка, которая пять лет назад предсказала распад СССР, а в 91-м – избрание Собчака мэром и возвращение Ленинграду исторического названия Санкт-Петербург!

Алекс напрягся. Это было уже интересно.

– Мне о ней рассказала мать одного из выживших мальчиков, на которого напал Иртышов. Это она попросила девочку помочь. И та назвала милиции место, где тот скрывался. Вплоть до номера дома!

– А я тут причем? – насторожился Алекс.

– Ты у нас умный и культурный. Бога ради, уговори ее встретиться! Старик, это же бомба! Милиция все заслуги приписала исключительно себе, а о помощи девчонки – ни слова! И разузнай, как она это делает. Записывай телефон…

…Алекс стоял, погруженный в себя, пуская сизый сигаретный дым. Взгляд его был устремлен вдаль, туда, где тёмная полоса воды у Графского переулка загибалась направо и терялась в городском пейзаже. Казалось, время для него остановилось.

Соня. В тот вечер на Фонтанку и Аничков мост падал крупный снег, а ветер с Финского залива закручивал его в порывистые вращающиеся смерчи…

Глава 10

…Алекс, одетый в короткое черное пальто, точно так же тогда смотрел на темную воду Фонтанки, когда услышал тихий мелодичный голосок:

– Здравствуйте, это вы договаривались о встрече?

Перед ним стояла высокая худая девочка-подросток в коричнево-бежевом клетчатом пальто, красном берете на голове и с толстым, таким же красным, шарфом на шее.

– Алекс Граф, журналист, – кивнул головой Алекс и вручил девушке букет из одиннадцати белых роз.

– Соня Гершвин, школьница, – представилась та. – Спасибо за цветы! Хотя при первом знакомстве с девушкой более подошли бы эустомы, ромашки или кустовые розы. Они выглядят менее строго и не намекают на продолжение знакомства.

Алекс улыбнулся. А эта девочка поразительно умна.

– Как же начинать беседу без продолжения знакомства, – пошутил он. – Но предлагаю сделать это в более комфортной атмосфере. Как насчет пойти в «Афродиту»? Это рядом, сразу за Литейным.

– Но это же, наверно, баснословно дорого? – смутилась Соня.

– Не дороже, чем интересный рассказ от симпатичной и очень умной девушки, – игриво подмигнул Алекс, с дрожью представляя, как за один вечер уходит его зарплата за половину месяца. Но при этом он понимал, что оно того стоило.

Они заняли свободный столик в углу, подальше от громкой музыки и шумных, бандитского вида молодых людей в кожаных куртках. Алекс взял меню и тихо ужаснулся: маринованный лосось с горчичным соусом – 10 долларов, гусиная печень, фаршированная трюфелями, а также акула, с креветками и кальмарами, жареная по-таиландски – по 16, тушеная рыба-волк – 15, жареная грудка утки с соусом из черной смородины – 19…

– Вполне, надо сказать, приемлемо, – не моргнув глазом, соврал Граф и, внутренне похолодев, заказал себе тушеную лосятину в красном вине за 12 долларов, Соне – запеченную осетрину за 14, по салату из копченой оленины за 11 долларов и полдюжины свежих устриц за семь. Гулять так гулять.

Довершением внезапного торжества чревоугодия стала поллитровая бутылка американской водки McCormik за 35 долларов.

– Мягкий вкус с зерновым оттенком. А на финальном этапе очистки спирт четырежды перегоняют через ректификационную колонку, – тоном знатока изрек Алекс. – А мадмуазель что предпочитает? – спросил он, забыв, что перед ним несовершеннолетняя.

– Вообще-то мне только пятнадцать, но мама иногда разрешает мне немного алкоголя. К свежим устрицам отлично подойдет мюскаде – выдержка на осадке добавляет вину текстуру и слегка бисквитный вкус. Оно идеально оттеняет солоноватость устриц, – парировала познаниями Соня. – Это одно из классических сочетаний.

Однако мюскаде винная карта заведения не включала, и Соня выбрала шабли из Бургундии. «Я разорен», – с фатализмом приговоренного к гильотине смертника подумал Граф, увидев цену 57 долларов.

С удовольствием выпив и с аппетитом закусив, они, наконец, перешли к долгожданной беседе.

Глава 11

– Недавно, в середине ноября, к нам пришла женщина – мать одного из пострадавших от рук Иртышова мальчиков и давняя, еще с обкомовских времен,знакомая моих родителей. Она в слезах умоляла помочь: «Милиция ничего не может сделать, а я чувствую, что он ещё нападёт! Помоги найти его!»

Я и сама к тому моменту думала, что стоит попробовать. Вечером расстелила на столе чёрную скатерть, зажгла свечи и разложила карты. Глубоко вдохнула и мысленно сформулировала вопрос: «Где сейчас скрывается преступник, совершивший нападения на детей?»

Из колоды выпали три основные карты. Всего их 22 и они называются Старшие арканы. Первая – «Отшельник». Это символ уединения и поиска в темноте. Карта говорила, что преступник прячется, избегает внимания, но находится где‑то поблизости, в знакомом месте.

Второй выпала «Башня». Она предвещает разрушение, внезапное откровение. Эта карта подсказала, что скоро произойдёт событие, которое раскроет его местонахождение.

А третьей – «Луна». Это иллюзии, обман, скрытые угрозы. Она указывала, что Иртышов маскируется, возможно, скрывается под видом обычного человека, или изменил внешность.

Из этого расклада стало понятно, что маньяк где‑то рядом, в Петербурге, но его сложно вычислить. Нужно было больше деталей. Для этого я высветила в памяти портрет Иртышова, который показывали по телевизору и напечатали в газете – молодое, худое смазливое лицо, светлые крашеные волосы с челкой, полностью сосредоточилась на этом образе – как бы вошла в него – и вытянула уточняющие карты.

Первую серьезную подсказку дала «Жрица». Она символизирует мудрость, тайные знания, связь с интуицией – именно то, что я в тот момент делала. Нужно подключить интуицию. На карте изображена одинокая фигура у воды, окружённая туманом. Я задумалась: «Вода… Может, рядом с рекой или каналом? Но где в Петербурге тихие места у воды?»

Вторая подсказка пришла с картой «Колесница». Она прямо говорила о движении, транспорте, дороге. Я связала это с крупной транспортной артерией. Значит, рядом есть оживлённая улица, крупный проспект или трамвайная линия.

Восьмёрка Пентаклей, на которой изображены монеты с шестерёнками, намекнула на труд, промышленность, а в сочетание с ранее выпавшими картами – на рабочие кварталы. Я сразу подумала о заводских районах: «Кировский завод! Там много общежитий, рядом трамвайные пути, а неподалеку река Екатерингофка и рейд Лесного мола».

Представляете, как сжалось сердце от неожиданности! Карты уже, пусть пока смутно, показывали локацию, все больше сжимая круг!

Следующей стала Четвёрка Мечей. Мечи символизируют борьбу, что-то солдатское, изоляцию, стационарность. Что-то, где люди живут подолгу и по правилам, но не обычный жилой дом. Общежитие!

Потом вышла «Звезда». Это знак надежды, ясности, путеводной звезды. Она подтвердила правильность пути и дала подсказку о номере дома: на карте были изображены восемь звёзд, расположенных по кругу. Я поняла: «Восемь… Может, это часть номера?»

Я вынула еще карту. На меня злобно уставился «Дьявол», будто возмущаясь, что логово того, в кого он вселился, вот-вот станет известным. И как печать откровения, вверху карты молча давал прямую подсказку номер аркана – XV.

Пятнадцать и восемь! Но где и какой точно номер дома? Я достала большую туристическую карту Петербурга с номерами всех домов и уставилась в район Кировского завода. Перебрала в уме все места, где пересекались мои подсказки: вода (река или канал); крупная улица или трамвайные пути; промышленный район (завод); общежитие; номера дома с цифрами «8» и «15» или с их сочетаниями.

Внезапно меня осенило.

– Проспект Стачек! – выдохнула я. – Там, в Музее истории и техники Кировского завода раньше работала экскурсоводом мама, и я неплохо знала тот район. Там есть набережная, рядом – трамвайные пути, и это заводской район. А общежитий несколько. Но какое то самое, какой номер дома? 23? Могло быть – там проспект пересекала улица Трефолева, на которой была трамвайная линия, и водоем рядом был – небольшой пруд в саду Девятого января. Но до завода далековато. 815? Но такого дома на проспекте Стачек не было. Оставался номер 158 – как я помнила, старинное длинное желтое здание с колоннами и двумя башнями по краям. Это общежитие завода, там много комнат, малолюдно, легко спрятаться.

Кивнула сама себе:

– Да, он там. Общежитие Кировского завода, проспект Стачек, дом 158.

На следующий день я отправилась к нашему участковому. Пункт был в двух шагах, через дорогу, на Куйбышева, 14. Меня сначала не хотели слушать – юная девушка с какими‑то картами? И, вообще, мол, этим делом занимается областное управление, туда и иди. Но я была так убедительна, что капитан Морозов согласился выслушать меня.

– Я знаю, где он, – твёрдо сказала я, глядя капитану в глаза. – Он прячется в общежитии Кировского завода, на проспекте Стачек, 158.

Капитан нахмурился:

– Откуда такие сведения?

– Карты Таро. «Жрица» указала на воду – я сопоставила с водоемом. Там минут двадцать по прямой до Большой Турухтанной гавани и двадцать пять – до Невской губы. «Колесница» подтвердила близость трамвайной линии и большой дороги. Восьмёрка Пентаклей подсказала промышленный район – Кировский завод. Четвёрка Мечей обозначила тип здания – общежитие. А «Звезда» и «Дьявол» дали номер – 158. Проверьте. Если я ошибаюсь, вы потеряете час. Если права – вы его поймаете.

Морозов помолчал, потом вздохнул и чертыхнулся:

– Жрицы какие-то, колесницы…И этот еще, черт с рогами.Мракобесие какое-то! А мы тут свидетелей ищем, экспертизы проводим и прочие оперативно-розыскные мероприятия.

– Проверьте, – тихо попросила я. – Он там.

Нехотя и явно смущаясь, капитан набрал номер главка и, поприветствовав кого-то, доложил:

– Иртышов в общежитии на Стачек, 158. Это оперативная информация. От кого? От одного человека, который говорит, что все знает.

Не прошло и часа, как маньяка задержали. Говорят, он жил у приятеля. В комнате обнаружили рюкзак одной из жертв и другие улики.

А вчера Морозов лично пришел к нам домой и принес коробку «Птичьего молока» и кофе Pele.

– Ты была права, – сказал он, протягивая мне подарок. – Мы нашли его именно там, где ты сказала. Ты спасла жизни, – серьёзно добавил капитан. – Спасибо. Но всё же, как ты это сделала?

Я улыбнулась:

– Я просто слушала карты и думала о городе. Они говорят, если уметь слышать.

Соня закончила рассказ, а Алекс щелкнул клавишей «Стоп» портативного кассетного диктофона. Это, действительно, была бомба!

Глава 12

Сигарета догорела. Алекс оторвался от воспоминаний и еще с минуту смотрел на огни, отражавшиеся в темных водах ночной Фонтанки, а затем решительно продолжил свой путь к улице Рубинштейна.

Он как сейчас помнил, как пошатываясь после McCormiк, провожал поздним вечером пятнадцатилетнюю предсказательницу назад по Невскому, потом по Садовой – мимо Михайловского замка, через Мойку, вдоль Лебяжьей канавки и ограды Летнего сада, к родному институту культуры на Дворцовой набережной. Как шли сквозь пургу через Троицкий мост к знаменитому дому 1/5 на Куйбышева, где еще недавно жила вся ленинградская партийная элита, включая самого первого секретаря Григория Романова, и где тогда жила с мамой Соня.

На следующий день в «Хронике бандитского Петербурга» вышла его статья, после которой о Соне заговорил весь Санкт-Петербург. Это была не просто бомба – термоядерный взрыв, потрясший сознание обывателя! Её карьера прорицательницы ярким фейерверком взметнулась вверх, а число желающих получить предсказание превратилось в нескончаемые очереди, сделав её по истечении тридцати с небольшим лет знаменитой на весь мир пророчицей и одной из богатейших женщин России, чьё состояние оценивали болеё чем в 50 миллионов долларов.

Слухи о чудесной девочке-гадалке распространялись по стране со скоростью лесного пожара: Соня предсказывала будущие события с поразительной точностью, будь то биржевые котировки, результаты спортивных турниров, исходы политических баталий или личные судьбы конкретных людей. А сама она стала объектом пристального внимания как со стороны жаждущих заглянуть в будущеё, так и со стороны тех, кто желал использовать её дар в собственных целях.

Сейчас к её дому, по роскоши внутреннего убранства больше похожему на дворец, подходил тот, кто одними словами дал стимул её карьере и, фактически, «раскрутил» её.

Алекс обогнул розовый дворец Белосельских-Белозерских и, наконец, свернул направо на «Петербургский Арбат» – улицу Рубинштейна.

Её история началась ещё в 1740‑х годах. Тогда на месте будущей улицы проложили деревянный проезд от Невской перспективы до Загородной дороги – он шёл по тропе‑просеке, которая вела от Троице‑Сергиевского подворья к Большой Загородной дороге.

Сначала улицу называли Головкинским переулком – по имени канцлера Гавриила Ивановича Головкина, чья дача находилась неподалёку. По другой версии, переулок именовали Головиным – в честь местного домовладельца графа Фёдора Алексеёвича Головина.

В 1798 году переулок переименовали в Троицкий – из‑за близости к подворью знаменитой Троице‑Сергиевой лавры. К 1887 году проезд расширили, застроили большими домами, и он получил статус улицы – так появилась Троицкая улица.

После пожара 1862 года, который уничтожил множество деревянных домов, на улице началось активное строительство. Возводили каменные многоэтажные здания, перестраивали старые. Вскоре наступил бум доходных домов – зданий, построенных или приобретённых специально для сдачи помещений в аренду – и облик улицы начал формироваться окончательно. Над застройкой работали выдающиеся архитекторы: Хренов, Лидваль, фон Гоген, Лишневский и другие зодчие, которые возводили здания в разных стилях: от поздней эклектики и модерна до неоклассицизма, барокко и русского стиля.

В 1929 году, к столетию со дня рождения композитора Антона Рубинштейна, улицу переименовали в его честь. Он жил здесь, в доме 38, с 1887 по 1891 год.

На улице Рубинштейна жили и работали писатель‑фантаст и палеонтолог Иван Ефремов, писатель Сергей Довлатов, семья артиста Аркадия Райкина и он сам до эвакуации в 1942 году, поэтесса Ольга Берггольц, певец Эдуард Хиль.

С середины 2000‑х годов улица превратилась в одну из главных ресторанных улиц не только Петербурга, но и всей Европы. Множество баров и ресторанов сделали её популярным местом для вечерних прогулок. Некоторые заведения были призывно открыты даже сейчас, но Граф, будто не замечая их, целенаправленно шел к дому № 15–17.

Миновав Графский переулок, он прошагал еще метров двести и оказался на месте.

«Толстовский дом» всегда казался Алексу словно вырванным из другого времени. В ночной тишине он казался целым миром, застывшим в эпохе Серебряного века.

Шестиэтажное строение, протянувшееся вглубь квартала до самой набережной Фонтанки, окутывали тени. Мягкий свет уличных фонарей подчёркивал архитектурные детали в стиле северного модерна: строгие линии фасадов, геометричные мансарды верхних этажей. Нижний ярус здания выделялся кладкой из красного кирпича, а выше шла зернистая штукатурка. На ней выделялись окрашенные в жёлтоватый цвет декоративные элементы: сандрики, филёнки и арабески – они словно светились в темноте, добавляя дому загадочности.

Взгляд Алекса невольно устремился к трёхпролётным аркам, ведущим во внутренние дворы. Сложенные из известняковых плит, обрамлённые пилястрами и обелисками, они напоминали порталы в иные измерения. Алекс знал, что за этими арками скрываются 28 парадных и три двора, переходящих друг в друга и образующих внутреннюю улицу – «улицу зодчего Лидваля». Сейчас арки выглядели особенно внушительно: они не образовывали сквозной перспективы, а раскрывались поочерёдно, создавая игру света и тени.

Он сделал шаг вперёд, готовясь войти в арку. Трёхпролётный портал манил его вглубь, обещая вновь открыть что‑то новое – как всегда, когда он приходил к Соне – и как к женщине, и как к другу. Алекс улыбнулся. Этот дом не просто стоял здесь – он жил, дышал, хранил сокровенные тайны и ждал вместе с одной из его жительниц, чтобы поделиться ими с теми, кто готов был слушать.

Тишина ночи, величественные арки, игра света и тени – всё это создавало ощущение, будто Алекс стоит на пороге чего‑то важного. Он глубоко вдохнул и, открыв электронным ключом боковую калитку кованой решетки, шагнул в темноту, оставляя за спиной шум улицы и погружаясь в атмосферу старинного петербургского двора.

Внутренний двор Толстовского дома открылся перед ним, словно сцена старинного театра, освещённая призрачным лунным светом. Воздух здесь казался гуще, плотнеё, чем на улице, – будто пропитанный веками и чужими воспоминаниями.

Двор был вытянут в глубину, образуя длинную перспективу: за первым двором виднелся второй, а за ним – третий. Каждый следующий казался чуть у́же и таинственнеё предыдущего. Высокие стены шестиэтажного дома смыкались над головой, образуя подобие каменного колодца. Из-за этого эффекта вверху, в узкой полоске неба, даже угадывались невидимые в гигантском городе предутренние звезды.

Первый двор встретил Алекса тишиной и неподвижностью. В центре двора стоял старый клён. Его искривлённый ствол и узловатые ветви напоминали фигуру сказочного стража. Листья шелестели, хотя ветра не было.

На стенах проступили тени прошлых жильцов – неясные, будто наброски углём: силуэт дамы в длинном платье, офицер в фуражке, мальчик с портфелем. Они появлялись и исчезали, как кадры немого кино. Алекс моргнул – и тени растаяли, оставив лишь игру света и тени.

Он двинулся дальше, к следующей арке. Второй двор был уже и темнеё. Здесь стены подступали ближе, а окна смотрели вниз, как глаза, следящие за каждым шагом. В нише одной из стен стояла статуя – женщина с кувшином, покрытая мхом и патиной. Её лицо казалось живым: когда лунный свет падал под определённым углом, губы чуть заметно шевелились, а глаза следили за Алексом.

В темноте двора тускло поблескивал подаренный Соне известным российским нефтегазовым олигархом черный бронированный внедорожник Rezvani Vengeance стоимостью 780 тысяч долларов, с противопульными стеклами, тепловизорами, системой обнаружения взрывчатых веществ, противоминной защитой и прочими защитными опциями. Олигарх, как и многие другие, очень состоятельные персоны, был постоянным сониным клиентом и преподнес ей такой подарок помимо обычной оплаты стандартного сеанса в тысячу долларов за час.

Подойдя к крыльцу левой парадной, он поднял глаза. Там, занимая по шесть комнат на последнем и предпоследнем этажах жила та, к кому он шел. Одно окно на пятом этаже тускло светилось. Он сделал шаг к двери и заметил на стене небольшую едва заметную надпись: «Кто войдёт – запомнит. Кто поймёт – вернётся». Буквы были свежими, будто их нанесли только что. Алекс поднес другой электронный ключ и дернул металлическую дверь на себя, входя внутрь.

Глава 13

Десятью минутами ранее, перемешав старинную колоду, Соня сфокусировалась на образе близкого человека и начала расклад. Семь карт, выложенных в ряд, должны были пролить свет на его ситуацию. Какую, – он не сказал, но Соня захотела ее узнать заранее.

Она уселась поудобнее, внимательно разглядывая выложенные символы. Её тонкие ухоженные пальцы, отливающие лаком от баснословно дорогого маникюра с «аквариумным» дизайном, когда слои наносятся один на другой, создавая невероятный рисунок и игру света, со стразами Swarovski и сусальным золотом, едва заметно подрагивали, когда она начала толковать предначертанное.

Свеча мягко мерцала, отбрасывая тени на стену. Соня в деталях представила образ Алекса, его фигуру, лицо, улыбку, голос, и мысленно сформулировала запрос: «Что произошло с этим человеком, и что его ждет в ближайшие три месяца?» — и начала выкладывать карты одну за другой. Но в этот раз они будто слиплись, и одна из них выпала. Соня подняла ее – это была Пятёрка Мечей – карта конфликта и поражения.

Она вновь начала тасовать, и вновь уронила одну – и снова это оказалась та же самая Пятерка. Начав понимать, что происходит, Соня аккуратно достала следующую и перевернула. На этот раз это оказалась «Луна» – символ иллюзий и тумана. И четкий указатель на то, что ответа сегодня она получит.

Она спросила: «Выбудете со мной сейчас говорить?» и снова стала вытаскивать карты. Уже две первых дали окончательный ответ. Это были «Маг» и «Повешенный». Буквы еврейского алфавита, стоявшие в углу каждой карты, сложились в слово «לֹא» – «ло», на иврите – «нет», подразумевавшее «нет, я не хочу».

Карты устали и не хотели ничего рассказывать. Они были перегружены – может, из‑за множества предыдущих раскладов, может, из‑за её собственного напряжения, а может, просто пришло время дать им отдохнуть. Карты были ее близкими друзьями, они были живыми, и часто, в прямом смысле, разговаривали с ней.

Она опустила руки и откинулась на спинку кресла. Свеча вдруг мигнула и чуть не погасла, а тени на стене заколебались, словно живые. Соня глубоко вздохнула, закрыла глаза и медленно выдохнула. Она аккуратно обернула карты шёлковой тканью, сложила их обратно в коробку и убрала в китайский шкафчик. Отдыхайте. Завтра будет новый день.

Свеча догорела до конца и погасла сама собой. И тут где-то из глубины огромной квартиры раздался звонок: два нажатия, одно, и снова два. Так звонил только Алекс. На всякий случай, Соня по привычке взяла лежавший перед ней пульт дистанционного управления, и через мгновение на небольшом плоском мониторе, которые были установлены в каждой комнате, вспыхнуло изображение лестничной площадки перед ее квартирой, снятое с четырех ракурсов.

Первая камера показывала пролет идущей снизу лестницы с перекрывающей проход стальной решеткой с биометрическим замком, вторая снимала сидевшего за меленьким столиком Роберта – одного из ее персональных телохранителей, второй – Эрик – сейчас спал в специально купленной для них квартире за соседней дверью. Третья камера была установлена под потолком напротив входной двери и сейчас показывала высокого мужчину в «косухе» с готическим логотипом на спине. А четвертая, вмонтированная в дверной глазок, крупно показала лицо Алекса. Было заметно, что он чем-то сильно встревожен.

Соня Гершвин поправила кашемировый халат и пошла открывать дверь. Сейчас она все узнает.

Глава 14

Обед Джеральда Гидеона Киллинберга, управляющего крупной транснациональной фармкомпанией и мультимиллиардера, прервало сообщение в мессенджере, пришедшее на известный единицам его личный номер.

Крупный шестидесятишестилетний мужчина в темно-сером костюме от Brioni взял телефон и посмотрел на имя адресата – Mr. Agaliarept. Наконец-то! И чуть повеселел, ожидая долгожданного сообщения.

В оккультных средневековых гримуарах Агалиарепт фигурировал как двухголовый демон в человеческом облике, умевший раскрывать любые тайны прошлого, настоящего и будущего.

Киллинберг кликнул на сообщение и прочитал: «Миссия оказалась безуспешной. Ключ остался сокрытым. Хранитель исчез и запутал следы. Он выдал нас. Но ищущие вновь на пути. Per la gloria del Signore!»

Миллиардер разочарованно выключил экран. Ключ остался сокрытым. А ведь все было просчитано до каждого шага. Хранитель исчез и запутал следы. Где теперь его искать? И как он мог их выдать? Требовался новый план. И как можно скорее. До очередного Совета Тринадцати оставалась неделя. Его персональный двухмоторный Gulfstream G550, готовый хоть сейчас взять курс на Цюрих, как всегда ждал его в лондонском аэропорту Гатвик.

Глава 15

– Сбросили абсолютно все иконы Богородицы! – устало заканчивал Алекс рассказ о происшествии в Казанском соборе. – Не надругались, не сломали, а просто грубо сорвали со стен! Но главное, куда и как исчез отец Сергий?

Граф сидел в кресле из тёмного палисандра, утопая в его мягких подушках, расшитых золотыми драконами. Роскошная китайская комната Сони дышала спокойствием: на стенах висели свитки с каллиграфией, в бронзовой курильнице по-прежнему тлел сандал, отбрасывая дымные спирали, а за спиной Алекса мерцала декоративная ширма с ажурной резьбой.

Он держал в руке хрустальный бокал с водкой – прозрачной, ледяной, с едва уловимым ароматом мёда и трав. Уже после первого глотка тепло разлилось по телу, и тяжесть в душе немного отошла.

Он думал о низверженных ликах Пречистой Девы, о черной пентаграмме над алтарными вратами, о пахшей диметилэфиром зловещей надписи, о пропавшем священнике… Мысли крутились, как листья на ветру, требовали немедленного решения и поэтому никак не могли найти покой. Взгляд его рассеянно скользил по комнате: по фарфоровым вазам с драконами и хризантемами, по лакированному столику с чашей нефритового оттенка, по собственной тени, пляшущей на красных шёлковых обоях.

Соня устроилась напротив, в кресле с высокой спинкой, обитом бордовым бархатом. На ней был белый кашемировый халат от Prada. Она слегка откинулась, закинула ногу на ногу, и край халата скользнул в сторону, открыв ее ногу до бедра – аккуратную, гладко выбритую, с лёгким южным загаром.

Алекс не заметил, как его взгляд застыл. Он не думал об этом – просто увидел и будто завис. Линия ноги, изгиб, тень ткани рядом – всё это вдруг стало ярче остального. Комната, ароматы, даже вкус водки отошли на второй план. Он смотрел не с вожделением, а с какой‑то тихой, почти детской заворожённостью, как на что‑то хрупкое и неуловимое, что вот‑вот исчезнет.

Соня заметила его взгляд. Сначала она чуть приподняла бровь, потом улыбнулась – не насмешливо, а мягко, с пониманием. Она не одёрнула халат, не смутилась. Вместо этого она чуть повернула ногу, давая взгляду задержаться, и тихо спросила:

– О чём ты думаешь, Алекс?

Он вздрогнул, поднял глаза к её лицу. В них читалась растерянность – он был пойман, но не в чём‑то постыдном, а в моменте искренности.

– Я… – он запнулся, сделал ещё глоток, чтобы собраться с мыслями. – Я думал о том, как странно устроено время. Как оно может бежать, бежать, а потом вдруг остановиться из‑за какой‑то мелочи. Из‑за линии… – он оборвал себя, покраснел.

Соня рассмеялась – тихо, мелодично, как звенят ветряные колокольчики.

– Значит, время остановилось из‑за моей ноги? – она чуть качнула ступнёй, и халат скользнул ещё чуть ниже, будто случайно. – Или всё‑таки из‑за того, что ты, наконец, сможешь победить тех демонов, что не дают тебе покоя?

Алекс опустил глаза, потом снова поднял их, теперь уже прямо. В её взгляде не было ни упрёка, ни игры. Только тепло и участие.

– И то, и другое, – признался он. – Я сегодня страшно устал, Соня. Так устал, что начал видеть по-новому хорошо известное старое.

…Тридцать с лишним лет назад всё началось со знакомства на Аничковом мосту. Соне было пятнадцать, она ходила в школу и уже пила вино, а Алекс – двадцатилетним студентом и начинающим журналистом, подрабатывавшим в «желтой» газете с полумиллионным тиражом. Тогда он пригласил ее в валютный ресторан и устроил гусарский кутеж, а потом три километра провожал до дома по засыпанным снегом набережным. Обоюдное чувство, подобно вспышке, возникло сразу. Это была платоническая любовь – чистая, почти детская. Он казался ей рыцарем из сказки, а она ему – хрупким цветком, белой розой, букет которых он в тот вечер ей подарил, нераспустившимся бутоном, который нужно оберегать.

Они встречались раз в неделю: он помогал ей с географией и историей, а она гадала ему на Таро и тайком рисовала его портреты на полях тетрадей. Он никогда не переступал границы – только улыбался, поправлял прядь волос у неё за ухом или смахивал приставший к лицу волосок и говорил: «Ты очень способная, Соня. У тебя всё получится».

Когда Соне исполнилось восемнадцать, всё изменилось. Копившиеся три года чувства вырвались наружу. Первые слова признания, первый поцелуй у подъезда, первая ночь, полная трепета и открытий. Страсть накрыла их с головой – бурная, неудержимая, как питерский ливень, внезапно прилетевший с Залива. Они пропадали в квартирах друзей, сбегали на дачи, целовались в пустых аудиториях университета, на библиотечный факультет которого поступила Соня, закрывались в гримёрках рок-клубов после выступления Алекса и его группы… Алекс учил её не бояться своих желаний, а Соня – напротив, не только чувствовать, но и думать. Мозг первичен, Алекс, не забывай, что мы – люди.

Но время шло. Соня стремительно строила карьеру – сначала сеансы на дому, потом в арендованном салоне на Крестовском острове, многодневные гастроли по стране, открытие собственного салона… Алекс же пропадал в командировках: лекции в вузах других городов и государств, нескончаемые консультации и инспекции церквей, которых становилось всё больше, научные конференции. Их встречи становились реже. Он дважды женился – оба раза ненадолго, оба раза понимая, что ищет в других то, что есть только у Сони. Она тоже выходила под венец, трижды, но тоже нашла счастья. Но они не ссорились, не обвиняли друг друга. Просто жизнь разводила их по разным поводам, а потом снова сводила – как будто проверяя, уцелеет ли связь.

Но сильнее, чем когда‑либо, их сблизили потери близких людей. Сначала умерла мать Сони – тихо, во сне, оставив после себя запах лаванды и стопку старых фотографий. Алекс приехал в тот же день в старую квартиру на Куйбышева, обнял её и просто был рядом, пока она плакала. А через два года не стало его матери – и теперь уже Соня сидела у его стола, держала за руку и заваривала тот самый кофе с корицей, который когда‑то научила его любить.

Сейчас их страсть перегорела, оставив после себя глубокую привязанность – ту, что крепче любви. Они могли молчать часами, пить кофе или алкоголь, и часаи болтать, обсуждая новости или делясь тревогами. Иногда между ними вспыхивало старое пламя – нечастое, но оттого ещё более страстное и ценное. Но мужем и женой они так и не стали.

– Почему мы так и не решились? – спросила Соня, скорее сама себя, чем его.

– Потому что мы слишком хорошо подходили друг другу, чтобы испортить это официальным статусом, – ответил Алекс, и в его голосе не было горечи, только лёгкая грусть. – Хорошее дело «браком» не назовут, – пошутил он. – Мы сохранили то, что важнее штампа: мы остались друг у друга.

Она улыбнулась и глотнула водки. За окном зажигалась заря, а в комнате пахло жареными стейками, алкоголем и прошлым. Но пахло и будущим – тем, что они, возможно, ещё успеют прожить вместе. Пусть даже не как муж и жена, а как два человека, которые прошли через всё и остались рядом. Потому что некоторые связи не нуждаются в определениях. Они просто есть – как дыхание, как пульс, как жизнь.

Она встала, подошла к нему, села на подлокотник кресла и осторожно взяла бокал из его руки.

– Тогда давай на минуту забудем обо всём, – сказала она. – О делах, о тревогах, о времени. Просто дыши. Смотри. Чувствуй. Мир не всегда требует от нас борьбы. Иногда он просто предлагает остановиться и ни о чем не думать.

Алекс глубоко вдохнул, задержал дыхание, выдохнул. Запах сандала, вкус водки, тепло её близости, линия ноги, всё ещё приоткрытая из‑под халата, – всё это слилось в одно ощущение: здесь и сейчас. Хотелось завалиться в одну из ее кроватей, или в ее кровать, и ощутить покой. Но отец Сергий, казалось, взывал откуда-то о помощи, а лик Богоматери будто с упреком спрашивал: «Ты не хочешь понять почему?»

– Я не могу, Соня, – с болью прошептал Алекс. – Я не успокоюсь, пока не пойму – хотя бы примерно – что произошло. Сердце подсказывает, что это прелюдия к чему-то более страшному.

Соня улыбнулась, поправила халат, но не полностью – оставила намёк, игру – и встала.

– Давай ещё по бокалу. По полному. И давай подумаем вместе. До полудня, думаю, мы точно не уснем.

Алекс кивнул. В груди стало легче.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге