Стражи огня

Пролог

Тварь, свернувшаяся на каменных плитах, источала холод. Сквозь неплотные стыки чешуек, взъерошенные агонией, в тёплую комнату проникала нездешняя морозная тьма. Бездыханная, она лежала, вывернув на левую сторону многозубую морду, тонкий язык, покрытый ядовитыми сосочками, издалека казался струйкой крови, вытекающей из пасти на пол.

Но крови не было.

У хлопотливых змей вообще не было крови. С трудом вскрытые тела сами собой выворачивались наизнанку, обнажали бесконечные кольца рёбер, усыпанные засохшими чёрными каплями, похожими на смолу, но внутри не было ни органов, ни сосудов, ни жидкостей. Хлопотливая змея была лентой смертоносной холодной тьмы. Не иначе как милость богов одела её в звенящую, подвижную чешую, и наградила блестящей костяной короной – не будь она такой шумной и заметной, смертей было бы куда больше.

Князь потянулся, сглотнул травяную горечь, обосновавшуюся на корне языка. Мёртвая тварь, валяющаяся на полу, смотрелась дико. Стражи, её притащившие, ждали – молчаливые, даже как будто скучающие.

Человеческое любопытство спорило с отвращением к мертвечине и раздражением. В прошлый раз они не смогли предоставить доказательств, тварь, якобы напавшая на поселение, так и осталась бестелесной сплетней, заблудившейся в коридорах терема. За беспокойного руками недоумка, что от больной смелости разорил Очаг и якобы спугнул незваную гостью, пришлось ругаться. Стражи тогда не отдали своего «новичка».

Они в последние годы наглели, и наглели страшно. За семь лет – три спорных случая, и в каждом из трёх князь был уверен, что позволяет себя обманывать, попускает колдунам таскать из городской казны что-то подороже золота. Уверенность эта жалилась не хуже слепня, но приносила и некоторую пользу. Вернее, чуть унимала зудящую совесть.

Когда знаешь, что за столом нет честных игроков, не так страшно попасться на обмане.

– Если светлоокий желает, я подам этого угря прямо ему на стол, – насмешливо произнёс один из стражей. – Или вскрыть его тут же, если светлоокий подозревает, что мы пришли с чучелом.

– Это хлопотливая змея, сын мой, – произнёс князь, и не глядя перелистнул страницу в книге. Посетителей, пусть и столь нелюбезных его сердцу, он всё же встретил как положено, за столом, в окружении золочённых старинных книг и бумаг. – Адская тварь, что любит глубокие болота. Не вскрывай, не стоит. Я вижу, что тварь настоящая.

«Но всё ещё не верю, что она была убита очередным новичком, а не матёрым лгуном вроде тебя» – прибавил князь мысленно.

– Светлоокий сказал, что отдаст спорного человека, если мы покажем тварь, что напала и была убита, – произнёс второй страж, не к месту делая паузы в словах. Князь с неудовольствием опознал в нём иностранца, кажется, мулнорца, если судить по акценту.

Стражи в последние года полюбили присылать к нему иностранную шваль – и слава богам, если шваль эта хотя бы имела человеческий облик.

– Тварь, – прибавил молодой страж, указывая на змею, но при том не спуская глаз с самого князя. Словно вправду хотел оскорбить.

- Закон, писанный рукой отца, – возвестил иностранец всё с тем же ужасным акцентом.

Князь поморщился. Он знал, что стражи в этот раз пришли скопом – двое бы просто не дотащили проклятую змею до столицы. И знал, что в случае отказа может подняться смута. Опасно нарушать слово и раздавать пощёчины – именно щедрую на удары руку отсекут первой. Насилие нужно чередовать с уступками.

– И слово, данное мной, будет законом, – кивнул князь. – Спорный человек – ваш. Уносите змею.

Стражи переглянулись с неуместным весельем, и даже не стали отказываться от подобной чести. Молча скрутили верёвки, на каких приволокли добычу, пропели нестройным хором «во славу твою, светлоокий!» и вышли, оставив правителя с мёртвой тварью.

Нарочно напоминали, что они князю союзники, а не подданные. С раздражением правитель захлопнул книгу, что была полна адскими тварями, нашедшими приют в водах. Несколько секунд сидел, выпрямившись, прижав руки к отполированным подлокотникам, глядя в поддёрнутые коричневой плёнкой глаза твари.

Хлопочущих змей он не видел с самого детства. И верил, что эти твари откочевали к сырому юго-востоку, далёкому от столицы. Но теперь вот снова свиделись, а значит…

Значит, либо стражи невесть зачем тащили адскую тварь издалека, и умудрились сделать это тайно, либо хлопочущие змеи вернулись к сердцу княжества. И как бы не хотелось князю верить в коварство колдунов, он понимал, что второй вариант куда вероятнее.

Страх прокатился по горлу липко и холодно, защекотал в груди. Князь тихо закашлялся и встал из-за стола.

Слуги появились у стен почти сразу – словно голодные коты, заслышавшие, что дверь на кухню открылась. Князь подал одному из них тяжёлую, расшитую завитками и созвездиями накидку, принял от другого кубок с разбавленным вином и медленно направился к тайному залу.

Там книг было побольше. Не такие древние, не так богато украшенные – но зачастую куда более ценные, чем те, что принято держать на виду. Едва были завершены нехитрые приготовления – зажжены свечи, расставлены напитки и приготовлены принадлежности для письма, князь отпустил проводивших его слуг.

Развернул карту, цветастую и яркую, пестрящую обозначениями городов, сёл и рек, непролазных чащоб и хоженых троп, многочисленных переправ и логов адских тварей.

Придвинул ближе заранее снятую с полки книгу – недавно переписанную набело, потерявшую при переписке все Очаги, утраченные по невнимательности ленивых богов, что не отогнали вовремя адских тварей, и разорённые хитромордыми колдунами, что зовут себя стражами огня.

День протекал за окном, словно вовсе не касаясь княжьего занятия – правитель спокойно работал, изредка смачивал горло, сверялся с картой и выбранной книгой, делал на листе редкие пометки.

Когда вечер сомкнулся над столицей, князь с тихим довольством перечитал короткий список городов.

«Ассдуг. Кабирум. Велская Переправа. Вахжег. Приграничье. Пелвут»

Глава 1

Небесную погоню он услышал прежде, чем увидел. Перестук копыт, слившееся в рокот ржание, глухой кашель, похожий на удары открытой ладонью по столу. Этот звук нельзя было ни с чем спутать.

Кейлес поморщился, сжал зубы, сдерживая бессмысленное проклятье, готовое сорваться с губ. Толку ругаться с необъятным небом, что служит богам вместо земли, тратить драгоценные минуты на злость и пустословие? Он ускорил шаг, без особой надежды оглядывая виднеющийся впереди лесок. Слишком редко росли деревья. Ветви их качались на слабом ветру, лес рябил и как будто старался отползти подальше от одинокого странника, несущего на хвосте не только злобных городских дружинников, но и божественных преследователей, что наверняка захотят поквитаться со святотатцем.

Дующий в спину ветер принёс запах мокрой шерсти – Кейлес на миг вообразил серых с подпалами гончих псов, ведущих богов-охотников по его следу, и новая волна бессильной злости захлестнула душу. Он покосился на правую руку. В горсти, не обжигая грязных пальцев, переливался клубок рыже-красного пламени. Чёрные руны на подушечках пальцев оберегали волшебный огонь от гибели. Кейлес осмотрел узор, почти растёкшийся в ничто – времени оставалось немного. Ему уже мерещились бело-жёлтые всполохи неземной магии за спиной. Ветер усилился, и его звук напоминал вой охотничьих псов.

Добравшись до границы леса, Кейлес несколько секунд разглядывал резко уходящую вниз тропу, словно сомневался в выбранном пути. Руна на безымянном пальце окончательно растеклась, превратившись в неясное чёрное пятно, огонь дёрнулся, взлохмаченный налетевшим ветром, но устоял.

Кейлес с великой неохотой обернулся. Ему всё ещё хотелось верить, что лгут и ветер, и дурное предчувствие.

Погоня надвигалась. Шла с запада, словно следовала за Кейлесом от самого города. Вой собак, ржание лошадей и грохочущий хохот преследователей становились всё громче. Кейлес резко выдохнул и подался вперёд, под скромную защиту леса.

Сбитый ветром плащ путался в ногах. Длинные волосы лезли в лицо. Уже не получалось оправдать свой страх игрой зрения – нет, в самом деле перед глазами пару раз мелькнуло белое пламя неземной, божественной магии.

Что им нужно, Кейлес знал прекрасно – вовсе не его жизнь и не его смешная, земная правда, небожителям нет до такой чепухи никакого дела. Им нужно лишь отнять у него, зарвавшегося ублюдка, главное сокровище. Сокровище, от которого, в сущности, зависела его жизнь. Она и прежде была завязана кругом Очагов, но сейчас отлучение от священного огня грозило не просто риском попасться адской твари, оно стало обещанием скорой и неминуемой расправы.

Тёплая капля упала на гладко выбритую щёку. Кейлес дёрнулся, взглянул наверх – будто вправду рассчитывал увидеть морду исполинской собаки. Если собака и была, то далеко, в недоступной смертным выси. Завитки чёрно-серых туч в самом деле напоминали промокшую шерсть.

Рокот голосов и стук копыт окончательно спутались, став единым звуком, бессмысленным грохотом. Новая вспышка белого огня зазмеилась по небу.

Зашуршал дождь; волшебная сбруя небесных всадников, состоящая из воды и льда, волочилась по дороге, оставляя за собой рытвины и борозды, медленно обращающиеся в лужи. Не выдержав, Кейлес сорвался в бег. Деревья, невольные союзники, пока справлялись – задерживали большую часть воды.

Зашипела попавшая в горсть капля – руна на указательном пальце растеклась, стала грязной тропинкой от ногтя к ладони. Кейлес прижал слабеющий огонь к груди, рискуя прожечь рубашку.

Тропы, ведущей к заброшенному Очагу он так и не увидел. Она заросла крапивой, и если бы не два каплевидных камня, установленных на повороте, Кейлес бы проскочил мимо. Он тяжело дышал, но уже не слышал своего дыхания за частыми раскатами грома и шорохом дождя. Невидимые ветряные псы тянули деревья за ветки, пытаясь сломать, и жалобный скрип смешивался с их свистом-воем.

По спине стекала дождевая вода, и оставшиеся три руны бледнели, истаивая. Кейлес зашагал по крапиве, скорее угадывая, чем чувствуя тропу. Хотелось снова сорваться в бег, но, поскользнувшись, можно было разом лишиться всего. Псы, состоящие из воды и ветра, не замедлят пожрать его сокровище.

Наконец показалась хижина – назвать это убожество «домом» у Кейлеса не повернулся бы язык. Нырнув в арку, он оказался во влажной тишине помещения, что никогда не было жилым. Пробившиеся вдоль стен растения вяло шевелились, тревожимые ветряными псами, на пороге начали скапливаться лужи. Потолок сомкнулся уродливым подобием купола. Видны были места, где каменная крыша дала течь – русла дождевой воды поросли тёмным мхом.

Но Очаг оставался сух.

Кейлес встал на колени, с опозданием ощущая дрожь в замёрзшем, порядком промокшем теле, и слыша, как усилился шум на улице. Высеченным на камнях рунам не грозило растечься, как наскоро начертанным на пальцах. Волшебный огонь сорвался с ладони, упал на мягкую подушку из пепла и уже спустя секунду разгорелся во всю силу. Кейлес без спешки отклонился, спасая от близкого жара лицо.

Говорят, небожители настигнут каждого, кто осмелился вынести подаренный ими огонь с Очага. Даже если старая легенда не лгала, сегодня Кейлесу повезло – он сумел донести огонь. Горожане привыкли к теплу многочисленных Очагов, разучились бояться небесной погони. Кейлес, больше четверти века проживший в городе, хорошо это чувство понимал, и только покинув Приграничье, смог осознать, какое сокровище унёс с собой.

Улыбка у Кейлеса вышла измученной. Он осторожно поднёс руку к огню, словно хотел его погладить. Завтра нужно будет продолжить путь. А сейчас, пока ещё беснуется небесная погоня, можно отдохнуть.

***

Пасмурный полдень мало чем отличался от раннего утра – та же зыбкая серость, та же иллюзия исчезающего света, та же сонная тишина. Кейлесу казалось, что он увяз во времени, заблудился в первых утренних часах, и не может найти выхода.

Умытые грязной водой из луж, сапоги едва слышно поскрипывали. Плащ казался тяжёлым, как медвежья шкура – жара Очага не хватило, чтобы как следует его просушить. Кейлес замедлил шаг, пытаясь аккуратно спуститься в очередной овраг, напоминающий длинную, рваную рану на теле лесной земли. Обходить подобные «раны» было делом небыстрым – проще уж посетить дно, украшенное очередной глубокой лужей, а то и косицей ручейка.

Небесный огонь плясал на ладони, то и дело целуя подушечки пальцев – на них были привязаны клочки ткани с наскоро вышитыми рунами. Кейлес понемногу начинал его недолюбливать. Источник тепла, защита от тёмных тварей, дар небожителей, обещание спасения – но как же затекла проклятая левая рука, вынужденная тащить невесомое сокровище. Пальцы уже пощипывало. Рано или поздно случится судорога.

Снова земля под подошвами поддалась усилию, собралась мягкими складками, не давая подняться. С руганью, цепляясь свободной рукой прямо за грязные корни деревьев, торчащие тут же, Кейлес выбрался из оврага. В лицо сразу дохнуло сырым, холодным ветром, от которого не смогли укрыть деревья и бесполезен оказался тёплый капюшон.

Река ёжилась под порывами ветра, по синевато-серой воде шли мелкие волны-кудряшки. Жидкая, бесцветная пена – скорее мелкие пузырьки, чем настоящая пена – собиралась комками, похожими на икру или глазки подводных гадов.

Кейлес ожидал увидеть близнеца знакомой реки, рассекающей город – чётко очерченные берега, крепкий камень у кромки воды, чистую гладь. Лесная река разочаровала. Берега её казались размытыми, мелкими. Наверняка шагов тридцать будешь идти, даже не замочив коленей, а потом ухнешь в донную яму.

А ещё она была широка. Кейлес даже не мог поручиться, что сумеет её переплыть. Может быть, жарким днём, в полный штиль, будучи отдохнувшим и сытым… и без небесного огня в чаше собственных пальцев…

Кейлес прошёлся по мелководью, пытаясь высмотреть дымок костра или иной знак, показывающий, что подельник близко. Донная грязь поднималась струйками чернил, опутывала сапоги и медленно оседала. Попытка отойти от пляжа не увенчалась успехом – колени обожгло холодом, и внезапно сильное течение толкнуло Кейлеса, пытаясь опрокинуть. Неловкий шаг назад, нелепый взмах руками – хорошо ещё, что получилось удержать равновесие.

С реки раздался протяжный, хриплый звук, похожий одновременно на кашель и старческий стон. Кейлес выше поднял небесный огонь. Тёмные твари боялись даров небожителей. Знание, однако, не помогало унять страх, и зубы у Кейлеса непроизвольно застучали.

– О, боги… – выдохнул он.

Тварь двигалась против течения. Лёгкий панцирь, цветом напоминавший дубовые доски, рассекал неспокойную воду, делил стремнину на две расходящиеся водяные косы. Издали он напоминал лодку с высокими бортами – река скрыла причудливую форму, оставила на поверхности лишь едва заметно загнутые края. В лодке-панцире сидело трое. Казалось, один из них припал к борту, обессилив. Брызги от весла попадали ему на лицо, уже много дней не просыхающие волосы слиплись и спутались в короткие сосульки. Остальные как будто сидели ровно. Неподвижные, омертвевшие, с распахнутыми ртами и ввалившимися глазами, похожими на следы от язв.

Вёсла двигались сами по себе. Плечи «пассажиров» оставались неподвижны. Только протяжный хрип выдавал, что они ещё живы.

Кейлес, заворожённый, последовал за тварью по мелководью. Лодка удалялась неспешно. В глазах постепенно начало рябить – нет, это не панцирь, это в самом деле рыбацкая лодка, и уставшие мужики подгребают к берегу. Глупая улыбка появилась на лице Кейлеса. Он опустил руку с небесным огнём. Чуть завернул влево – подойти к рыбакам, спросить, есть ли переправа поблизости.

А может, они сами согласятся его подбросить?

Левая рука оказалась под сырым плащом – незачем лишний раз показывать, что носишь небесный огонь.

Тебе нужна помощь, странник?

Кейлес с досадой отметил, что успел подстыть за время скитаний. Горло перехватило, как будто от холода, дыхание на секунду замерло. Он подошёл ближе. Весло уже царапало мелководье, лодка неуклюже разворачивалась.

Подойди, не бойся. Не слышу, что ты говоришь?

Усталость накатила волной. Не только плащ, вся одежда начала казаться тяжёлой, а воздух кругом – вязким и холодным. Кейлес едва боролся с желанием закрыть глаза. Вот сейчас он заберётся в лодку и сможет передохнуть. Вот сейчас…

Донная ловушка оказалась спасением. Правой ногой Кейлес угодил в яму и едва не ушёл в реку с головой. Вода плеснула в лицо, попала в рот и послужила славным противоядием от наваждений. Короткое шипение у груди показалось страшнее удара грома.

Кейлес вскинул руку, сжимающую чудом уцелевший огонь – и услышал тихие щелчки, смешавшиеся с новым хриплым стоном.

На расстоянии двух локтей оказалось лицо одного из пассажиров. Из-под мокрых волос выглядывало иссушенное лицо, череп, облепленный растрескавшейся кожей. Чёрные губы выглядели обугленными и ничуть не скрывали синие дёсны и оскал жёлтых зубов.

Весло ударило совсем рядом. Не весло – шипастый плавник, посаженный на гибкую, упругую кость. «Пассажиры» захрипели, участились тихие щелчки.

– Прочь, прочь! – Кейлес плеснул на тварь незначительным жаром своего огня, как будто разбрасывал щедрой рукой зерно для птиц. – Не трожь меня!

Водная тварь тяжело завалилась на бок, обнажив внутренность «лодки». Сотни щёлкающих клювов, закрывающих ядовитые пасти, покрывали дно и стенки панциря.

Лишённые ног пассажиры зашлись тихим подобием крика – клювы рвали плоть, кислый яд разжижал человеческое мясо. Кейлес разом вспомнил все ужасы, что говорили о лесных лодках – сядешь в неё, лишённую пассажира или находящуюся в руках добродушного рыбака, и ноги твои врастут в панцирь твари. Медленная смерть, растянутая на месяцы – ты врастёшь в панцирь, и размазанный по его стенкам хозяин будет медленно перетирать тебя, кусок за куском, как припасённую на зиму головку сыра.

Попытка накрыть Кейлеса волной не увенчалась успехом – небесный огонь обжёг твари утробу. С тихим плеском осыпалось несколько пластинок-клювов, обнажая сочащиеся ядом, пористые бугорки. Кейлес попятился, совершенно потеряв берег. Снова качнулась тварь, закричали её прежние жертвы. Невысокая волна ударила Кейлеса в грудь, ноги потеряли опору.

Течение ударило в спину, опрокинуло навзничь. Кейлес ощутил себя щенком, которого куда-то потащила беспощадная хозяйская рука. Исчезло щёлканье тёмной твари, потерялись крики несчастных, и даже рокот реки исчез.

Всё, что Кейлес слышал, увлекаемый течением – шипение волшебного огня, не желающего гаснуть.

Глава 2

…Светлокосая гадалка улыбалась, раскладывая засаленные руны по красно-жёлтой скатерти. Под крышей палатки, которую язык не поворачивался вправду назвать шатром, вился дымок. Струйки переплетались, и казалось, что в воздухе висит волшебная карта – вот пахнущие ладаном реки, вот тающие дороги, вот вздыхает сотканный из дыма лес…

– Резвее, чертовка!

Оклик, приправленный грубым тычком, на пару минут выбил из памяти и палатку, и ароматный дым, и хитроглазую девушку, выуживающую из мешочка осколки чужого будущего. Авла закашлялась – сухо, болезненно и почти беззвучно. Странно, но накопившаяся жажда ещё не измучила тело, была по-своему терпимой. Вот только пересохшее горло отказывалось слушаться.

…Руны складывались нестройным орнаментом. Некоторые отражали зелёный огонь волшебных свечей, и напоминали глаза дракона. Гадалка улыбалась и пророчила Авле перемены, удивительные встречи, испытания души и – дорогу. Долгую дорогу на юго-восток, к столице. Не каждой девушке из Приграничья случится увидеть величие её стен…

Кто-то из заключённых не выдержал – Авла услышала тихий шорох, с которым сбитые колени коснулись пыльной дороги. Ближний конвоир тут же выругался, неразборчиво, с угрозой закричал. Ответом ему стал придушенный плач измотанной женщины. Если не оборачиваться, можно было решить, что хрипит издыхающая свинья.

– Нечего пялиться! – Новый тычок едва не опрокинул Авлу на колени так же, как её сестру по несчастью. – Выискалась жалельщица… Или хочешь эту дрянь на горбу прокатить, раз она утомилась?

Авла то ли скривилась, то ли усмехнулась. На третий день она до того ослабла, что едва-едва несла вес собственного тела. Иногда Авле казалось, что положенный в карман булыжник пригвоздит её к дороге подобно якорю.

Упавшая женщина продолжала рыдать под безжалостные тычки и замечания конвоиров – ах, так выть у тебя силы нашлись, а идти ты якобы больше не можешь? Заминка всё-таки подарила короткий отдых остальным заключённым. Остановились телеги, замерли конные стражи и пешие пленники. Авла отошла на пару шагов, к обочине, и замерла. Сомнительный отдых – ноги гудели, сорванные мозоли под колодками горели почти как ожоги, и страшно хотелось есть. Настолько сильно, что Авла уже была готова набить желудок придорожной травой, лишь бы не чувствовать сосущей боли.

Пятиконечный лист огненного дерева оцарапал её щёку. Авла с тупым удивлением разглядывала крону над своей головой. Она и не заметила, как сменились пейзажи вокруг, как появились волшебные деревья… и далёкие шпили башен… и столбы-обереги на поворотах…

Когда-то это казалось мечтой – проделать неспешный путь до столицы, любуясь красотами и чудесами. И сердце билось так сладко, когда глупая светлокосая гадалка пообещала перемены и дальнюю дорогу. Награду за годы однообразных будней в стенах родного города.

Кто ж знал, что обещанная дорога станет дорогой на столичный суд – расплатой за преступление, которого Авла даже не совершила?..

***

Лунка от выбитого зуба продолжала кровить. Привкус железа смешивался отчего-то с привкусом миндаля, хотя миндаль Авла последний раз видела ещё дома.

В пути заключенных почти не кормили; дважды в сутки они получали право на кружку затхлой воды из не самого чистого бурдюка, но с едой дело обстояло и того хуже. Чаще всего Авле случалось полакомиться чёрными полосками сгоревший каши, которую конвоиры отдирали со дна котелка и высыпали прямо на землю. Реже случалось сжевать кислого щавеля, однажды получилось подобрать на дороге начавшую подгнивать грушу. Конвоиры посмеивались с попыток Авлы урвать хоть какой пищи – невысокая девушка не внушала им опасений. Вот мужчин из числа заключенных морили голодом – ослабевшие, они меньше сопротивлялись и охотно продавали былую гордость за сухарь или два глотка пива.

Очередной город на пути стал причиной чуть более долгой остановки, чем предполагала Авла. Обычно в городах конвоиры запасались горячими пирогами и свежим пивом. Они не нуждались в остановках за городскими стенами – но очень переживали за свои животы, измученные скромным походным питанием. Но в этот раз они решились остаться на ночь. Заключенных пристроили в застенки при здании суда.

И Авла совершила роковую ошибку. Завидев чёрно-синие плащи местной стражи, она кинулась к ним в последней надежде, что всё случившееся – дурацкая ошибка. Судья в её родном городе наверняка покрывал родича или взяточника, сунул на его место невиновную. Но здесь другой город, другая стража – должны же они её выслушать и понять, что обвинения абсурдны?

Назначенный на роль спасителя стражник встретил Авлу ударом в челюсть, ничуть не смущаясь тем, что поднял руку на тощую оборванку ростом ему по плечо. Одного удара хватило, чтоб выбить нижний резец. Ощупав кровящую лунку, Авла с болезненным любопытством принималась шатать языком соседей злосчастного резца. Казалось в течении пары дней должны бы выпасть и они…

Шагов она не услышала. Услышала только, как заскулила от ужаса женщина в соседней камере. Вскинув голову, Авла попыталась что-то разглядеть в коридоре за решёткой. Она по-прежнему не слышала шагов. Света лампы тоже не видно – а стража ходит с лампами.

– Нет, нет, нет… – запричитала соседка и её причитания вдруг обратились коротким, испуганным визгом. Темнота перед решёткой вздрогнула, словно её огладили невидимые руки, и снова замерла.

Сперва Авла различила тёмно-розовый нос и светлые пятна в местах, откуда росли тщательно подстриженные, аккуратные усы. Потом едва-едва светлеющую пряжку на ремне, руку, поросшую рыжеватым волосом.

Гость зевнул, и в темноте получилось различить его белоснежные зубы.

Авла чуть повернула голову, с недоверием глядя на всё яснее проступающий силуэт. Глаза привыкали к темноте. Послышался скрежет решётки, и в камеру бесшумно проскользнул гость. У Авлы не получалось назвать его иначе – хеумиты не были людьми, но могли убить за оскорбительное сравнение со зверем. Отец учил Авлу звать этих уродов по ремеслу или званию – мастерами, стражниками, офицерами, охотниками, и тем избегать неловкости.

Плащ на хеумите был походный, и вместо вышивки его украшала грязь. Как будто не было опознавательных знаков. Головной убор – тугая повязка, скрывшая уши. Жёлтые глаза, с тонкой, едва различимой каймой белка. Укрупнившийся зрачок не казался по-кошачьи тонким, но форму всё-таки имел чуть вытянутую.

– Пойдёшь со мной, – тихим голосом произнёс гость. Теперь сомнений не осталось. Только хеумиты говорят так, будто у них свербит в горле. – Идём.

– Я не тушила огня, – невпопад ответила Авла, качая головой. Она так часто повторяла эту фразу, что слова оправданий прилипли к языку намертво. – Я не трогала Очаг, я не тушила огня.

– Пойдёшь со мной.

– Я не тушила огня, я не… – девушка замолкла, почувствовав резкую боль в запястьях. Кандалы, покрытые засохшей кровью и сукровицей, натёкшей с сорванных мозолей, упали на пол. По предплечью потекла капля крови из растревоженных ран.

– Пойдём, – повторил хеумит тихо, на секунду блеснув длинными клыками. – Я знаю, ты не трогала Очаг. Пойдём искать пропавший огонь.

Глава 3

…чёрный дым сгущался у стен грозовой тучей, грязным комом спутанной шерсти – отдельные пряди растекались по кладке, утекали к крыше и развеивались, становились лёгкой взвесью в ночном воздухе. Небо с потускневшими звёздами проступало в дыму пятнами, тёмными лоскутами.

Вопреки ночи и дыму, света у площади было в избытке.

Кейлес проскользнул вдоль стены, протерев грязные камни плечом, неловко переступил, спасая левую ногу от близкого знакомство с глубокой лужей. Дождя не было уже больше суток, но водоотводы на Доме городского правления строились без оглядки на комфорт прохожих и вечно заплёвывали улицы кругом.

У трактира, приткнувшегося в угловом доме, ругались наглотавшиеся дыма люди, поспешно собирали объедки и пытались пробиться в душный зал под крышей – воздух там сейчас, пожалуй, был почище. Запах показался нехорошим, горьким – Кейлес огляделся, пытаясь найти пожарище. Раз не слышно суеты и звона колоколов, то едва ли случилось что-то серьёзное, и горожане уже наверняка справились своими силами, может, теми же силами уже набили рожи виновным в пожаре и не станут кликать даже городскую стражу.

Кейлес в самом деле увидел пожарище – остатки торговой палатки, что стала чёрным пятном с криво торчащими подпорками, остатки товара всё ещё дымились. Хотел любопытно подойти ближе, глянуть, что горело – но споткнулся взглядом о знак, оставленный для него.

Собачий череп, подвешенный на голубую ленту, пропущенную через глазницы. Он тихо ворочался на ветру, словно чесал морду о столб, к которому был привязан. Кейлес заглянул за невысокий забор, отошёл на шагов семь левее и перебрался в обход калитки, благо, рядом росла крепкая, кривая слива. Он вполне мог бы и просто перелезть, но штакетник, окруживший с виду заброшенный дом, выглядел ненадёжно, Кейлес своим весом имел шансы его всё-таки доломать.

Один из заговорщиков – так про себя Кейлес называл новых знакомых – ждал его у веранды. Вблизи дом уже не казался покинутым, скорее неухоженным. Многоголосая жизнь пряталась за стенами тихим гомоном, глядела на Кейлеса из окон тусклыми свечными огоньками.

– Всё-таки явился, недоверчивый ты мой? – почти промурлыкал заговорщик. Он сидел на ступенях и напоминал пьяного – вялость рук, чуть поднятое к небу небритое лицо, измятая, лёгкая одежда. Заплетённая у виска рыжая косица на этот раз была заправлена за ухо. – Ну, что тебе сказали в курятнике важные петухи?

Кейлес оглянулся на прочертившие небо шпили Дома правления. Вспомнил уставшее, красноглазое лицо городского главы, что вышел к нему после двух часов ожидания и бесчисленного числа «передач прошения» между мелкими сошками. Кейлес так устал ждать, что даже не запомнил, сидела ли у главы на плече кошка – заморская кошка городского чиновника была по-своему знаменита.

Он вытащил из короткого тубуса на поясе две грамоты. Первая – прошение о принятии, что открыло двери Дома правления, вторая – пёстрая краями, исписанная убористым почерком, заляпанная внизу десятком мелких подписей.

– Сказали, что настоящее, но моё имя должно быть вписано той же рукой, что… – Кейлес осёкся, перебитый заговорщиком.

– И ещё нужно запечатать княжьим оком.

Кейлес крепко сомневался, что у людей, к которым он набился в работники, есть доступ к подобным печатям. Ладно, бумажки эти, Кейлес недурно разбирался в ремесле фальшивомонетчиков и знал, что в тех странах, где есть бумажные деньги, есть и удивительно тонкой работы печать фальшивок. Могли напечатать, нарисовать, украсть, присвоить.

– Вот таким, – заговорщик вынул из кармана мешочек с расхлябанными завязками, выкатил на ладонь что-то, похожее на толстую монету из желтоватого металла. Рисунок на клише казался похожим то ли на паука, то ли на цветок.

– Настоящее? – засомневался Кейлес.

– Такое же настоящее, как и твоя грамотка, – скользнул по ушам ответ. – Городской глава примет. Так что, недоверчивый мой, убедился?

Кейлес убедился, что люди, с которыми он спутался, не так просты – платить фальшивыми расписками и помилованиями пытались многие, но уж такую подделку сообразить, чтоб городской глава со вздохом подтвердил, что примет, когда Кейлес принесёт бумагу со своим именем и с печатью…

Ворованная печать, получается, а может, фальшивая – за такое, пожалуй, будут судить построже, чем за фальшивомонетничество.

Мысли сновали муравьями. Но что-то заставило Кейлеса ответить согласием. То ли страх, что отказ станет смертным приговором – к чему опасным людям свидетель? То ли тусклый взгляд старого и начавшего разваливаться дома, так похожего на собственный, и память, что дома точно так же многоголосо гудят за стенами домашние.

Так же нечем дышать, как и в этом горьком дыму, что разжижается над садом.

***

– Ищите лучше. Не верю, что этот крысий сын все тропинки истоптал, свалился в кусты и растёкся лужицей. Ищите. Ищите следы.

Кейлес медленно выдохнул. Чуть напряг спину, разгоняя начавшую закисать от неподвижности кровь, едва заметно шевельнул левой ногой. Поисковый отряд, он, конечно, не видел, но слышал до того ясно, словно их тонкоголосый предводитель прилёг рядом с Кейлесом и говорил в его сторону.

Мокрые ветки почти касались щеки, уже покрывшейся за время странствий мягкой, густой щетиной. Кейлес смотрел перед собой и видел часть всё тех же сломанных бурей веток, залипших в стенке оврага. Грязь избороздили морщинки-русла – после дождя в овраг стекала вода, собиралась на дне глубокой лужей. Редкие порывы ветра встряхивали обступившие овраг кусты, заставляя их ронять сохранённые с дождя капли.

– Проверьте дорогу на заброшенный причал.

«А лучше – сам причал проверьте. А совсем идеально – в реку прыгайте, вдруг я на дне лежу, коварный и неуловимый?» – мрачно подумал Кейлес. Невовремя зачесался нос – пришлось морщиться, избавляясь от зуда.

– На северной тропе вода с кустов сбита! Он ушёл на север!

Кейлес мысленно согласился. На причал, на север, на грозовую тучу – куда угодно он был готов пойти в воображении преследователей. Только бы сами преследователи закончили рыскать кругом и убрались прочь.

Послышалась тихая ругань, оскальзывающиеся шаги – кто-то спускался в овраг. Это место они проверили первым – щупленький северянин прошёлся по дну оврага, набирая в сапоги воды. Видимо, протекающие сапоги смутили разум ищущего столь сильно, что он едва глядел на склоны, размытые дождём и кое-где задетые буревалом.

Кейлес, укрытый древесным одеялом, чувствовал себя змеёй в норе. Второй обход оказался таким же бесполезным – никто из преследователей не догадался ткнуть мечом в переплетение ветвей. Кейлес теснее прижался спиной к мёртвому стволу.

– Никого! – крикнул из оврага ищущий. – Да чесать надо лес, толку крутиться в этой топи?!

Едва ощутимо пахнуло тлеющим деревом. Кейлес мысленно выругался и чуть отвёл руку с огнём в сторону – от близкого жара успела и просохнуть, и чуть-чуть почернеть древесная кора. На секунду захотелось ляпнуть ладонью по жидковатой ещё грязи, утопить источник всех бед.

Правда, теперь Кейлес знал что волшебному огню плевать на воду – пока цела чаша, в чаше будет жить белая искра небесного огня, и пламя постепенно разгорится с новой силой.

Кейлес выждал ещё четверть часа от минуты, когда стихли последние голоса. Половину преследователей он узнал по голосам, и расстался с последними сомнениями. Первые дни ещё крутилась мысль довести начатое до конца, передать заговорщикам волшебный огонь. Теперь, послушав, как они его ищут, точно вора, а не соратника, убедился что его собственная роль в заговоре окончена. Его не собирались приобщать к выгодам, полученным от этой авантюры, и даже намеривались убить как только он передаст огонь. Он всё слышал. Призрачный шанс закончить начатое и вернуться домой обратился тропой в никуда.

«Выгодное дельце», обещанное нанимателями, обернулось очередным заговором против князя и его владения Очагами. В целом, с тоской подумал Кейлес, выбираясь из-под буревала, можно было и раньше догадаться.

Глава 4

Ночь выдалась сырой. Дождя как будто не было, но пузатые фонари у арок подсвечивали мелкую морось, что мошкарой кружила в воздухе. Ветер трепал деревянный щит на ржавеющей цепи, украшенный гербом – со скрежетом, похожим на рык, раскачивалась деревяшка, изображающая красного дракона, заключённого в цветочный орнамент.

У Авлы перехватило дыхание. Ослабевшая, она мёрзла даже в затхлом и сухом безветрии тюремных камер, и сейчас, ступив босыми ногами на влажный, грязный песок, мгновенно задрожала от холода. Пахло лошадиным навозом и мокрой травой.

Разговоры стражников, что охраняли внутренний двор, разносились кругом невнятным эхом.

Вопреки ожиданию, хеумит не повёл девушку к зданию, чтобы допросить в специально отведённой комнате – Авла даже не была уверена, что среди их племени есть дознаватели. Не полез и через стену, как вор, не провёл к кошачьему лазу. Он прошёл сразу к стражникам. Те обернулись, сперва заметили дрожащую Авлу, и лишь потом почти слившегося с ночью хеумита. То ли приветствие, то ли угроза оборвалась на втором слоге. Стражник замер, приоткрыв рот, тихо засипел, как будто пытался сплюнуть застрявшую в горле соплю. Его напарник даже не оторвал плеча от стены, к которой прислонился – только чуть повернул к проходящим мимо голову.

Авла покинула двор, следуя по широкому кошачьему следу. Хеумит, уходя, мёл за собой хвостом, спаивая собственные следы в неясные, вытянутые росчерки. Только у решётки ворот заключённая решилась обернуться. Стражники глядели им вслед, и зрачки их чуть светились красным, как у голубоглазых кошек.

За решёткой не оказалось ни повозки, ни конвоя. Только пустая улица и ещё пара стражников, тупо следящих за хеумитом красными зрачками.

– Не шуми, – услышала Авла невнятный голос своего освободителя. – Не сбивай мне ворожбу.

Хеумит протянул лапу, когтями снял с пояса стражника ключи и отпер двери. Связку оставил прямо на земле и, быстро оглядевшись, сцапал Авлу за руку. Именно сцапал – девушка дёрнулась, ощутив прикосновение острых когтей и широких, плотных подушечек на ладони. Впервые она глянула на руку-лапу – шерсть на пальцах повылезла, обнажив острые, нечеловеческие суставы, по серой коже, обхватившей основание когтя, змеилась то ли татуировка, то ли рисунок.

– Не оглядывайся, – снова прошипел хеумит. – Пойдём. – Авла заупрямилась, невольно замедлила шаг. Она всё не могла понять, что происходит и как к этому относиться. – Пойдём, – повторил хеумит и прибавил с раздражением: – Я дам тебе еды!

Авла дёрнулась. Только сейчас она услышала, как отчаянно ворчит пустой желудок. Ходьбой получилось растрясти поутихший в камере голод, и теперь он терзал девушку с новой силой. Вовсе не думая, что позволяет себя приманить куском хлеба, как портовая собака, а думая только о возможности утолить голод, Авла потянулась за спасителем.

***

– То есть, ты так всю жизнь и думала, что у князя есть власть создавать Очаги и зажигать там небесный огонь?

Авла пожала плечами, кивнула, помотала головой и выразительно закатила глаза. Она едва услышала вопрос, и на всякий случай выдала все варианты невербальных ответов. Внимание девушки целиком принадлежало печёной картошке. Приходилось есть маленькими кусочками. Первый же неосторожный укус горячего лакомства обжёг язык, и теперь тот казался гладким и бесчувственным, словно отполированным.

Разговоры об Очагах, о небесном огне, о границах княжеской власти вплетались в болтовню хеумита постоянно. Авла не знала, чего хочет от неё иноземец, и каких ответов добивается. Знала лишь самое важное: хеумит уверен в её невиновности, а потому вызволил из темниц. А ещё он хочет узнать, кто на самом деле разорил Очаг.

Хеумит фыркнул. Ему хотелось объяснить, что невежественная вера в то, что во всяком Очаге можно зажечь огонь абсурдна. Это как верить, что у каждой миски с мясом волшебным образом отрастает собака.

– И зачем тогда князь преследует людей, погасивших огонь? Раз уж он может его заново разжечь?

– Разжечь, принеся в жертву преступника, – всё-таки ответила Авла и тут же ахнула от огорчения – картофельная крошка упала в горячий песок у её ног.

– Небесный огонь бессмертен, – вздохнул хеумит и отпил из стоящей рядом бутыли. Сделав глоток, он довольно облизнулся побелевшим от кефира языком. На короткой шерсти, покрывающей лицо-морду остались белые вкрапления. – Его только небу вернуть можно, но погасить… нет…

– Но его же кто-то погасил, – заметила Авла, втихушку подтаскивая к себе бутыль с кефиром.

– Его кто-то забрал. Кто-то, кому объяснили, как открыть Очаг, сделать чашу и унести огонь.

– Забрал… – повторила Авла тихо. – Как княжеские советники в фонарях носят?

– Если бы у него был фонарь, у меня не было бы резона искать вора. Нет, он несёт его в чаше или на браслете… или в руке… главное, чтобы не в руке.

– Почему? Погаснет?

– Да сказано же тебе, лысая дура – небесный огонь не может погаснуть! – Хеумит оскалился, длинные клыки выступили, как у ядовитой змеи. Авла с перепугу подавилась кефиром. – Зато может слиться с владельцем, сделать его своим Очагом и чашей. Этим опасны крадущие огонь. Они его присваивают, если не имеют замены Очагу.

Авла хотела возразить, что слова хеумита расходятся со всем, что ей было известно ранее. Небесный огонь гасили не единожды – и преступников потом казнили на Пепелище, извлекали из их грудин новый огонь, искупление за погашенный… Но печёная картофелина вдруг показалась ей в разы привлекательнее чем любая умная беседа – и девушка впилась зубами в очередной мягкий клубень, даже не до конца содрав кожуру.

– Звериная жадность до харчей, – с осуждением произнёс хеумит. Вздохнул, открыл поясную сумку и стал выкладывать у огня предметы. Перо, обрывок кружев, изжёванный мундштук, серьга, горсть монет. – Лечебницу обыскали, как могли, собрали всё, что как будто не принадлежит работницам или пациентам... Понимаю, что надежды мало, но... Вот что нашлось. Что-то у Очага, что-то в коридорах рядом... Глянь, может, узнаешь серьгу или перо. Может, приходил человек с ручным вороном или дама с…

Хеумит осёкся. Вдруг переставшая жевать девушка протянула руку и взяла одну из монет. Повертела, с явным трудом проглотила сухой кусок и почти зашипела. В других обстоятельствах хеумит решил бы, что его передразнивают.

Авла же ощутила, как из живота к груди поднимается волна гнева. Она узнала монету – с виду обычная, южной чеканки, с собачьей мордой на одной стороне и незнакомой цифрой с другой. Вот только у собаки не было левого глаза – дефект, не слишком умаляющий ценность монеты. За этот дефект её сохранил предыдущий владелец. Сохранил и носил на поясе, как оберег.

– Кейлес! – прошипела Авла и с нелепой злобой швырнула монету наземь. Огненные блики танцевали на морде одноглазой собаки.

Хеумит, готовый осадить свою спутницу, прикусил язык. Щёки дрогнули, намечая улыбку. Кажется, он получил имя.

Теперь поиски пойдут быстрее.

Глава 5

Бабка рассказывала Кейлесу и его сестре, как людей сжигали живьём.

В далёкой юности она побывала в столице, и сдуру попалась страже – то ли перепила в таверне и не досчиталась в кошельке монеты, чтобы покрыть богатый заказ, то ли лягнула ущипнувшего её вышибалу с такой силой, что каблуком разбила ему в кровь всё мужское богатство, то ли просто пьяная шаталась по улице, оскорбляла прохожих. Бабка у Кейлеса даже на закате лет оставалась матёрой выпивохой, вполне уважающей силу кулаков и ценящей простое пивное веселье. В причинах, что заставили её предстать перед судом, бабка каждый раз путалась, словно сама уже забыла, за что её посадили в темницы. Может, и правда забыла, путала десяток своих судимостей.

Помнила только, как сжигали живьём людей.

Крепкая, молодая, попавшаяся скорее по дурости и буйности, чем от вороватости или подлости, она удостоилась наказания отработкой – мыть коридоры и камеры, трудом зарабатывать на штраф, который некому было выплатить. Она вытирала полы при пыточных, и не раз слышала, как бьют заключённых. Но хорошо помнила только запах, кольцом окутавший Костяной Очаг, сухие щелчки, сопровождающие горение тела, тряску прутьев, испещрённых рунами.

– Бывает, что знает князенька, кто огонь погасил, тогда знаешь, что происходит, знаешь же, мальчик мой? – Кейлес смотрел, как сине-розовый язык старухи упирается во вставной железный зуб, заменивший выпавшие резцы, здоровенный, толстый зуб, похожий на щиток-пластинку. И голос у неё был хриплый, железный, словно и голос к старости выпал и оказался заменён грубым протезом. – Складывают костёр, ставят знамёна… кладут вора на дрова, и уже на дровах срезают ему кусок кожи с головы… а потом его сжигают… и за то, что покарали мы вора, погасившего небесный огонь, боги посылают новый огонь, вместо убитого, у них-то этого огня валом… Но это если знают наверняка, кто преступник, кто погасил огонь… Если хотят показать, что за преступлением последует страшное наказание… А знаешь, что делают с подозреваемыми? Когда доказать наверняка нельзя, что огонь погасил именно этот человек?

Старуха смеялась железным смехом, облизывала мёртвый блестящий зуб и снова рассказывала о Костяном Очаге. Если не знают наверняка, того ли схватили, если не уверены, то заключённого казнят в особом месте. Говорят, прежде там была яма – она уже давно заполнилась прахом, пеплом и старыми обугленными костями, и голодный белый огонь пляшет на этих костях. Вытянутая яма, покрытая решёткой – решётка за годы вздулась, как будто пузырь, а может её сразу такой выковали, никто уже не помнил толком.

– Они сбрасывали подозреваемого в этот пепел, в белый огонь. Белый огонь, мальчик мой, исцеляющий, он не ест мяса. А потом стражник доставал зеркальце и ставил его напротив одного из прутьев, где высечены руны – в зеркале руны умножались, белый огонь становился красным…

Тянулся рассказ о том, как заживо сгорал на Костяном Очаге преступник – а может, и невиновный, ведь отнюдь не всегда за смерть боги даровали новый огонь. А гореть несчастный мог долго.

– Это на улице, под божьим взглядом, под их дыханием милосерден даже священный огонь – бывает, преступник задыхался в дыму прежде, чем огонь до него добирался… На Костяном же Очаге они корчились долго, долго, бывало, и по два часа длилась казнь… И ведь больше половины, кого сожгли на Костяном – невиновны, не дали за их смерть боги огня…

В детстве Кейлесу скорее нравились бабкины страшные байки – но сейчас он видел Костяной Очаг во сне, слышал, как хрустят пепельные кости под его локтями, когда он пытается приподняться, дотянуться до закопченной, покрытой жирными пятнами решётки.

***

Ему казалось, что правильного решения уже не осталось.

Найди подельников, покайся, передай им огонь, получи прощение в виде ножа, воткнутого между ребер. Передай им огонь и договорись, что тебя всё-таки отпустят – оставайся крайним, если поймают, то почти наверняка не поверят, что ты передал огонь, сожгут тайно, на Костяном Очаге, чтобы убедиться в невиновности. Оставь огонь на любом из свободных Очагов… И снова оставайся крайним, мало ли кто сможет убить или присвоить брошенный в лесу огонь…

Иди в ближайший город, найди храм или дружинный двор, пойди, покайся, отдай огонь… и тебе всего лишь отрубят руку. Если повезёт, всего одну. Если очень повезёт, левую. А если неслыханно повезёт, даже окажут после наказания всяческую помощь, дадут запирающие кровь снадобья и позволят отлежаться.

Кейлес легко мог вообразить себя без руки – в конце-то концов, он уже неделю нёс на этой руке проклятый небесный огонь, привык обходиться одной правой. Может быть, рука – не такая уж страшная плата… В конце-то концов, обходятся люди и одной рукой, и одной ногой…

Он поднял взгляд к горизонту. Над головой перепархивали птицы, тревожа ветви, осыпая странника дождевой капелью. Город, виднеющийся за полями, жмущийся каменным боком к лесу, казался насквозь вымокшим, унылым. Идти туда не хотелось.

Кейлес потёр свободной правой рукой запястье левой – снова подошла судорога. Огонь горел ровно, как-то сонно. Словно тоже устал от этого затянувшегося путешествия.

С великой неохотой Кейлес поднялся с сырого камня, отряхнул штаны и направился по обочине к городу.

Нужно было решить, куда девать этот проклятый огонь.

Глава 6

Первые деньги за нелёгкий труд прачки Авла получила, когда ей было девять лет. Увязалась за старшей сестрой, что трижды в неделю ходила стирать к госпоже Мелус в лечебницу. К постирочному двору, как называли свою часть здания сами прачки, стекались ленивые горожане, несли узлы с несвежими простынями и затасканные плащи, и взвешивали принесённое у ворот на больших, потемневших весах. По весу платили, сбрасывали мелкие монеты в широкий карман на фартуке старшей прачки.

Стирка Авле понравилась. Молодую, здоровую кожу ещё не разъели щёлочи и едкие порошки, в которых замачивали бельё. Полоскаться в воде, дуть на сероватую пену, клочьями летящую от лоханей, «вжикать» тканью по колючей стиральной доске, слушать смех и сплетни взрослых девушек – Авле всё было в новинку, и довольно-таки тяжёлый труд по первости сгодился за развлечение. Ей разрешили заодно постирать принесённые из дому фартуки, а в полдень, когда случился перерыв, дали мягкий коржик и кружку сладковатого мятного чаю. В конце же дня старшая прачка пошарила в своём чудесном кармане и выудила плату за день – мелкую тёмную монетку, «цыпку», как про них говорили в народе из-за чеканки с одним из столичных курганов, очертаниями похожим на цыплёнка. На «цыпку» купить можно было немного – но уж на пирожное из «Золотого порога» хватило бы в любом случае.

Авла бежала, держа свою «цыпку» в кулаке, перепрыгивала через неглубокие лужи. Оберег-лисичка, пришитый к поясу, привычно бил её по бедру. Выбившиеся из кос пряди слиплись от попавшей на них мыльной воды, висели сосульками.

Авла хорошо помнила, как приплясывала, стоя в очереди за своим пирожным. Она провоняла постирочным двором, но ничуть не стыдилась резкого запаха, на который нет-нет да оборачивались люди в очереди. Ей самой казалось, что так пахнет чистота – травами, жирным мылом, щёлочью и лавандовым порошком.

А разочарование пахло сухой глазурью из взбитых белков, горькими корочками с противня – так же, как руки торгашки, что пренебрежительно щёлкнула по выложенной на прилавок «цыпке» толстым ногтем и заявила «убери это дерьмо и принеси нормальную монету». Сперва Авла растерялась, начала оттирать монету рукавом – нет, нет, это настоящая «цыпка», просто грязная, тут хватит на сахарную горочку с черникой, взгляните. Торгашка злобно пояснила, что настоящей «цыпкой» этот мусор был лет пять назад, а сейчас, когда с монеты стесали чеканку и отхватили четверть веса, она за эту дрянь не даст даже леденцового камушка. Авла заспорила – и торгашка грубовато отпихнула её от прилавка, ткнула ладонью в лицо.

На улице уже смеркалось. Авла стояла у края улицы и безобразно ревела. Монетка в самом деле оказалась порченной – цыплёнок на месте, а вот цифры с номиналом нет, гладкий бок, и не хватает кусочка сверху. Самой девочке казалось, что такая щербина ничуть не умаляет ценности монетки, но заставить торгашку принять порченные деньги она не могла. «И ничего не четверть, ничего не четверть, осьмушечки не хватает, осьмушечки» – приговаривала Авла. Может быть, монетку примут в другой лавке, но она уже настроилась на сахарную горку с черникой.

А мимо ещё, как назло, прошёл жующий мальчишка.

Авла бы даже головы к нему не повернула, но мальчик отвратительно чавкал и распространял запах маковой запеканки. Светловолосый, тощеватый, чем-то похожий на журавля своей тонкой, сутуловатой фигурой и привычкой высоко поднимать ноги при ходьбе, он сперва прошёл мимо. «Тебе небось не платят битыми монетками, тебе небось хорошей новой цыпкой заплатили, да?» – прокричала Авла ему в спину. Мальчик остановился, медленно обернулся. Ломоть запеканки, обёрнутый в восковую бумагу, был здоровенный, наверняка стоил не одну, а две цыпки. «Пусть у тебя морда треснет столько жрать, вот!» – выпалила Авла и снова расплакалась. Орать на мальчишку чуть-чуть старше её самой было не так страшно, как на злобную торгашку.

Она ждала, что в ответ её пошлют на ледяное дно ада, плюнут жёванной запеканкой или даже пнут – но мальчишка хрюкнул от смеха и подошёл ближе. И вблизи оказался почему-то выше, чем Авле показалось поначалу. Истеричная храбрость сразу её оставила. Вот сейчас отберёт и эту битую «цыпку»…

Через пять минут Авла уже жестикулировала, указывала на «Золотой порог» кулаком, в котором зажимала злосчастную «цыпку», жаловалась на обман старшей прачки и тупую жестокость торгашки. Мальчишка слушал, ел запеканку, мычал согласно. К уголкам губ у него пристали маковые зёрнышки, и Авле всё казалось, что он наелся чёрной мошкары.

«Это она вредничает, конечно, у нас бы такую приняли» – сказал он, когда выдохшаяся девчонка предъявила злосчастную «цыпку». И неожиданно предложил поменяться. Цыпку на цыпку – в его тряпичном кошелёчке отыскалось порядка семи таких монет, недоступное Авле богатство.

Новая «цыпка» блестела, как начищенная. Авла шмыгала носом, вертела новую монетку между пальцев и не понимала, что ей теперь делать. Вроде вот и решена твоя проблема – новая чистая монетка с целыми краями, но возвращаться в «Золотой порог» не хотелось. Ну её, эту корзинку и злобную бабу, что корзинку не продала.

Мальчишка, сообразив, что несчастная никуда не уходит и стоит на обочине дура-дурой, подождал минутки полторы и со вздохом протянул покусанную запеканку. Авла осторожно приняла угощение, проворчала, что лучше бы, конечно, медовая с крошкой, но и такая пойдёт.

Он в ответ улыбнулся – все зубы покрыты чёрными крапинками мака. И представился, хотя имя у него никто не спрашивал.

Кейлес.

***

– Мы когда-то поменялись монетами: я не могла ничего купить за битую монетку, и поругаться не могла, потому что была совсем мелкая, даже не работала на том дворе, – рассказывала Авла, осторожно ступая по сухой полосе у глубокой лужи. – Кейлес тоже ничего не смог на неё купить, и тогда повесил на пояс, как оберег.

– Никогда о таком не слышал.

– Никто не слышал. Но у меня была железная лисица, а у него не было. И он повесил эту монетку… как игрушечный оберег, что ли. А на следующий день его взяли подмастерьем в хорошую лавку. Денег не платили, но кормили так, что он бока отрастил, и купили одежду, и домой разрешали забирать всякие мелочи – бутылки из-под масла, например, отец Кейлеса из них фонари делал. Потом Кейлес принял от покупателя монетку, где кто-то нацарапал князю… короче, неприличное нацарапал… Его хозяин выбранил и заставил принести из дома чистую монету, а эту ему отдал, Кей повесил её к первой. И на следующий день у его отца богатый человек купил весь лоток с товаром, и ещё переплатил малость… И Кейлес сказал, что каждая порченная монета это его удача. Сначала искал битые, потом начал искать и просто отличные, где чеканка кривая или старинная, фальшивки тоже собирал… Я ему несколько раз монеты носила. И собаку эту я нашла – она ценности не потеряла, но придиры могут заподозрить фальшивку, так что…

Хеумит, всё так же хранящий своё имя в тайне, фыркнул. Идущая следом девушка больше глядела на чавкающую грязь под босыми ногами, чем на провожатого. Нырни в чащу – не сразу заметит. Совсем потерялась в собственной памяти.

– Выходит, ты ему фальшивые деньги, он тебе фальшивую дружбу. Подставил и не моргнул.

Авла не ответила. Она устала повторять, что ничего пока не указывало, что Кейлес вправду её подставил. Зная Кейлеса, он скорее не озаботился о том, чтобы выбрать крайнего. Оставил всё на волю случая – и едва ли был бы доволен его выбором.

Всё же к Авле он как будто относился неплохо. Без большой любви, с некоторым неуважением – как к существу по умолчанию младшему, глуповатому, вздорному – но уж точно не желал ей мучительной смерти.

– Куда твой мужик мог податься?

– Он не… – девушка махнула рукой, решив, что объяснять прямоходящему кошаку свои отношения с приятелем дело бесполезное. – Я не знаю. Кейлес жил рядом, и никогда не уезжал из города… по крайней мере надолго. День-другой – и всегда я его встречала, хотя бы мельком.

– Зайдём с другого боку. Чем промышлял? Воровал? Продавал краденое? Колдунов покрывал?

– Нет! – громче нужного ответила Авла. – Ничем… он не слишком-то благородный был, но… не вор.

– Но огонь украл.

– Или потушил случайно, испугался смерти и сбежал.

– Я тебя сейчас укушу, – пригрозил хеумит, оглянувшись. – Нельзя потушить огонь. Вспоминай всё, что сможешь вспомнить, на следующем привале мне нужно знать, куда он мог пойти, по чьей указке работал… – Упрямое молчание стало ему ответом, и хеумит злобно прошипел: – Очнись, лысая. Либо ты его найдёшь и подаришь князю, либо рано или поздно князь живьём сожжёт тебя, как главную подозреваемую. Что тебе, шкура мужика дороже собственной?

– Конечно, нет, – шёпотом ответила Авла.

– Тогда подсказывай, где мне его найти!

Она обернулась, словно вправду рассчитывала заметить вора на другой стороне размытой дождями дороги. Ясно представила, как Кейлес поднимает руку, мимоходом приветствуя её, как чавкают по грязи его сапоги.

Хеумит за прошедший день неоднократно стращал её сожжением заживо. Треск дров и красное пламя уже мерещились Авле.

Вот только страх делу не помогал.

Она не знала, где искать Кейлеса.

Глава 7

По дороге к городу Кейлес перебрал в молитвах всех известных ему богов и, возможно, по невнимательности выдумал пару новых, случайно переврав имена.

Выходец из семьи бедняков, пьяниц, которых в городе звали не иначе как «пустокровьем» и «дерьмохлёбами», он всегда относился со скептицизмом к проповедям священников и не слишком интересовался богами. Боги, может, и не злы, но и не добры, и уж тем более не справедливы. Справедливые бы не выбрали дерьмового жадного князя, не нашептали ему собрать по стране таких же дерьмовых бояр, не написали бы на священном пепле жестокие законы, диктующие сжигать людей живьём.

Прежде Кейлес не молился – не от злости или гордыни, а скорее считая, что пресыщенные своим величием небесные исполины просто не услышат его бормотания. Небось они и князя слышат через раз – иначе бы у владык не мёрли, как зимние котята, родные дети, не случались бы покушения на любимых слуг, не дохла от западного мора скотина и не отваливался каждую весну герб со столичных ворот.

Сейчас Кейлес был готов примириться и с жадным князем, и с глуховатыми богами – только бы жадность князя оказалась достаточно велика и на городских воротах не оказалось внимательной стражи, только бы боги отвлеклись на свои дела и прослушали всякую мольбу неприятелей, что просят удачи в его, Кейлеса, поисках.

Что угодно можно спрятать, вшить в подкладку плаща, положить за щёку, запечатать в пресном тесте и показать на входе горелый пирожок «от бабушки». Огонь не спрятать, даже руку под плащ толком не сунуть – пропалит ткань, выдаст себя нитками дыма и вонью палёной шерсти. Одна надежда на то, что стража будет занята каким купчишкой, или вовсе отойдёт с ворот, глянет издали на странника без объёмной поклажи, окликнет-кивнёт да и отцепится.

Силуэт в короткой мантии-накидке Кейлес заметил, приблизившись к воротам на расстояние сорока шагов. Одна створка была полузакрыта, видимо, просела, подзастряла в грязи, а её и толкать поленились, на второй оказались бело-синие подтёки, что остались после чистки от гнёзд ползучих ласточек. Кейлес невольно дёрнулся – раз временами в тёмных местах гнездится мелкая тварь, значит, в городе нет дружинного двора с собственным Очагом, только простая стража. Нет у сторожевых псов своего огня, и они, пожалуй, не против такой раздобыть.

Священнику-то, особенно если он не присланный, а свой, городской, можно и приплатить, что б соврал – по молитвам людей боги послали святой огонь, главное наше сокровище. На месте ямы, в которой живьём прикопают настоящего вора, посадят красивых ёлочек, говорят, их корни жадны до людской плоти и быстро пожирают мертвецов. Огонь не подписан, отличить краденное от вымоленного и сам князь не сумеет.

Стражник повернул голову. Он курил трубку, опёршись спиной на сырой угол арочного прохода, что вёл в город. Над его головой скалилась туповатыми зубцами деревянная решётка, за левым плечом двумя серебряными струнами тянулась дождевая вода – видимо, где-то дал течь водосток, часть утекает прямо к городскому входу.

Отчего-то Кейлесу показалась здравой идея проскочить, пока тот не успел докурить.

Вправду сбился водоотвод. У ворот натекло грязное болото, гость, проходя мимо, провалился по щиколотку. Делая вид, что брезгливо подбирает и так сырой плащ, оберегая подол, Кейлес подцепил мизинцем левой руки внутренний шов – остальные четыре продолжал держать чашей, берегущей огонь. Чавканье грязи под ногами напоминало кваканье лягушек.

Он не стал опускать голову, первый взглянул в лицо стражнику, изо всех сил изображая усталость и скуку, мол, не о чем меня расспрашивать, ни к чему останавливать. Глаза у стражника – голубые с прозеленью, как змеевики, на щеках зажившие ссадины. Не злобный с виду, немного уставший. Чем-то похож на пекаря с Белой улицы, и на одноногого лекаря из Приграничья, что по слухам умел говорить с птицами.

Холодная вода стеганула по лицу, залила глаза. Кейлес ахнул от неожиданности, глупо задрал голову, будто ходил разглядеть обидчика – обидчиком оказался порченый водосток, пустивший струи-струны с короткого навеса прямо на дорогу. От неловкого движения странник едва не поскользнулся, с трудом удержал равновесие. Бок на самом стыке с рёбрами запекло – но убирать огонь было просто некуда.

– Если что, это не питьевой родник, – насмешливо сообщил стражник, сложил губы трубочкой и выдохнул струйку кудрявого дыма. – Морду лучше не задирать – однажды так гнездо смыло, с перьями, кусками стекла и медными монетами.

– Монеты, говоришь? – Кейлес, пытаясь проморгаться, сделал вид что хочет заглянуть на козырёк, по которому стекала вода. – Мне бы не повредил и медяк.

– Уж прости, после дождя не подаю – слышал, примета дурная, – не растерялся стражник.

Так и не вынув левой руки из-под плаща, Кейлес топтался неподалёку от ворот, утирал мокрое лицо правой. Ткань неприятно шуршала об заросшие щетиной щёки. Он не торопился уходить – это могло бы насторожить стражника, но встал к нему вполоборота, так, чтобы тот не слишком-то пялился на левую руку и оттопыренный у бока плащ. Может, и не заметит ничего…

– Кто ж такое сказал?

– Умный малый – как звать его не знаю, но вижу каждый раз, как в зеркало или таз с чистой водой заглядываю, – лениво ответил стражник. Кейлес хмыкнул, сделал как будто невзначай пару шагов дальше по улице. – Ты местный, что ли?

– Ну, не по рождению, – уклончиво ответил Кейлес. Ещё полтора шага прочь. Нужно, чтобы стражник заткнулся, отвлёкся на то, чтобы выбить трубку, отвернулся и ушёл выглянуть за ворота. Первому обрывать беседу опасно. Бок горел огнём, Кейлесу казалось, что под кожей варится в темнеющей крови требуха. – Но на улице ночевать не стану, работы вам не добавлю.

– Ясно, – стражник зевнул, принялся стучать трубкой о чуть выступающий из стены камень. Мелкий пепелок не ссыпался на землю, а прилипал к мокрой кладке грязным налётом. – Эй, куда пошёл? Оружие есть?

Кейлес не смог заставить себя остановиться в тот же миг. Ещё пять шагов – стражник, всё-таки почуяв неладное, отлип от своего угла, пошёл следом.

– Нет! – злее и громче нужного ответил он, не оглядываясь. – Слушай, приятель, у некоторых лодок днище суше, чем моя одежда – я просто хочу поскорее в таверну, выпить горячего и отогреть зад у печи. У меня нет оружия, но есть деньги, и вещей толком с собой нет – что ты, в карманы мне будешь заглядывать?

– Если надо, я и в штаны тебе загляну, – не впечатлился стражник. Кейлесу показалось, что он почувствовал волдырь, надувшийся на пересохшей, обожжённой коже. Боль пронзила тело до самого плеча, отдалась ненавистной судорогой в напряжённом запястье.

Он попытался бежать. Глупо, по-детски рванулся в бок, хотя стражник уже кричал имена напарников, и слышно было, как открывается дверь караулки.

Его схватили на восьмом шаге, даже без лишней жестокости. Подсечка, и вот уже крепкая хватка нового стражника обняла шею – чутка надавит и не сможешь даже выдохнуть.

С перепугу Кейлес вскинул руки, как будто пытался расцарапать противнику лицо – и в ту же секунду вспомнил про священный огонь. Горячечный ужас – заметили, заметили украденное, теперь всё пропало, сменился звенящей тишиной в голове.

Его руки были пусты. Никакого огня, только припухшие руны-царапины на грязных пальцах.

– Обыщи его, ну-ка, ну-ка, – произнёс один из стражников.

Парень с глазами-змеевиками принялся шарить по карманам. С какой-то глухой досадой Кейлес отметил, что за время скитаний весьма ослаб – повис в руках противника, как пьяная девка в объятиях вышибалы.

Ничего запрещённого у странника не было – мелкие тряпки, складной ножик, пару игл в мотке ниток, кошелёк с деньгами, именная бляха на поясе и тридцать восемь фальшивых и порченных монет гроздью.

– Отведи-ка его в застенок, – бросил пузатый стражник, разглядывая то бляху, то фальшивые монеты на снятом с нарушителя поясе. Кейлесу показалось, что у него отнялись ноги.

***

Застенок оказался не так уж страшен – тёмная каморка с сырой соломой на полу и грязным ведром для нужд пленника в углу. Узкое окошко пропускало немного света.

Кейлес сидел на корточках. Даже перепуганный до смерти и почти что растёртый богами в ничто, он невольно брезговал садиться на вонючую солому. Судя по запаху, далеко не все, из седевших здесь, понимали сакральный смысл ведра – кажется, многие из них мочились и блевали прямо в эту солому.

– Я погасил огонь, – беззвучно, одними губами шептал Кейлес. – Я погасил эту мразоту.

В его воображении уже трещал священный огонь, из белого становясь красным, уже смыкалась решётка-пузырь над головой преступника. Ожог на боку болел страшно, хоть и оказался неглубоким – никаких волдырей, только чуть треснувшая, как будто натянутая кожа. К пропаленной рубашке стража не проявила должного внимания, видимо, сочла что одежду он прожёг по неосторожности.

Зато заинтересовалась бляхой.

Наверняка его ищут во всех городах – надо было к тварям подводным выбросить эту бляху, выдумать себе имя, сказаться бродягой, погорельцем, сумасшедшим. Сейчас стражники поймут, что сцапали вора огня, и с конвоем отправят на суд. И его сожгут. За то, что погасил огонь. Уже не отделаешься проклятой левой рукой.

Чирикнули несмазанные петли двери, в застенок заглянул давешний парень с глазами-змеевиками.

– Здорово, Кейлес, – улыбнулся он одним углом рта. Явно нарочно поздоровался, желал показать, что быстро о нём всё выяснилось. – Ну что, просох, отогрелся?

– Только провонял, – отчитался Кейлес безжизненным голосом. Парень ухмыльнулся. – Но я не жалуюсь.

– Пошли, с тобой старший хочет поговорить.

Кейлес с тяжёлым вздохом поднялся, с некоторым сожалением осмотрелся. Подумал, что в сравнении с Костяным Очагом застенок в городе Ажем – место по-своему уютное, даже жалко так рано уходить, и нарочито медленно поплёлся за парнем.

Торопиться на мучительную смерть смысла не было.

Комната, где ждал его старший, оказалась и теплее, и светлее. Здесь пахло яблочным вином и заварными лепёшками.

Сам старший, лысоватый поджарый мужик, жевал ароматную смолу и с живым любопытством разглядывал гроздь монет-оберегов на поясе. На Кейлеса глянул бегло и кивнул на лавку напротив – мол, присаживайся. Молодой стражник принёс начальнику и пленнику по кружке горячего питья, вкуса которого Кейлес не ощутил совершенно. Он ясно представлял, как сейчас его десять минут станут расспрашивать по-хорошему, выуживать имена заказчиков, а потом начнут бить, и это проклятое питьё выйдет обратно желчной рвотой.

– Не пояс, а пособие для монетного двора, – произнёс наконец старший с восхищением. – Давно собираешь?

– Лет с двенадцати вроде. Вот первая, – Кейлес протянул онемевшую руку, подёргал за потемневшую «цыпку». – Но тут не все, любимые. Дома больше оставил. Сто… – он осёкся, спохватившись, что стражникам плевать на это, но старший как будто вправду глядел с интересом и даже кивнул, поощряя говорить. – Сто семьдесят четыре.

– Дела. Вправду бы тебя на монетный двор, ты ж, поди, всяких уже заморских денег пощупать успел, и фальшивок собрал немало.

– В Приграничье нет монетного двора. А так бы я с радостью.

– Интересно, – старший отпил из кружки, вытер пальцем неаккуратные усы. – А почему монетки?

– Да так. Совпадало, что я получаю порченную монету – и мне на следующий день страшно везёт. Верите в удачу?

– Не слишком. Нет никакой удачи. Но монеты эти… Красота-а-а… Нет, точно бы тебя на монетный двор.

Кейлес невольно повёл плечами, чувствуя, как отступает омертвение, вызванное страхом. Даже если стражник лукавил, чтобы разговорить пленника, слышать такое было приятно.

– Меня бы на монетный двор, а засунули в розыск, – кисло ответил он, не имея желания долго юлить. – У вас вон, глядите, гроздь моих счастливых монет – и сразу удача. Вам, поди, за меня ж выплату дадут…

За спиной обидно засмеялся молодой стражник. Старший взглянул на Кейлеса снисходительно.

– Две селёдочных печёнки и блевотины в бочонке – вот что мне за тебя дадут. – Старший поднял голову, переглянулся с молодым. – Точно на монетный двор его надо. Выглядит, как побирушка, а гонору, как у княжьего псаря. Они там все такие. – Он повернулся к Кейлесу и строго ответил: – Кому ты нужен, ссыкло удачливое… Да, подал твой дружок на тебя жалобу, что ты с города сбежал, долг не вернув, ну так мне ещё только не хватало трактирных должников ловить! Я больше заколебусь твои тридцать медяков этому жалобщику пересылать… Хоть обратно тебя в лужу выкинь и сделай вид, что не узнал…

Кейлес вдруг расхохотался, но быстро замолк под укоряющими взглядами стражников. Нервное напряжение вдруг стало безумным весельем. Он сразу вспомнил приятеля своего, повара из центрального трактира, что пару раз в месяц кормил в долг, под расписку, и вечно боялся, что ему долга не вернут. Не выдержав, Кейлес снова прыснул от смеха и с облегчением уткнулся в столешницу лбом.

– Других же проступков нет за тобой? – уточнил старший.

– Со службы сбежал, не дождавшись, пока оговоренный срок истечёт. Боялся, хозяин в Гильдию нажалуются и меня на какую паршивую отработку заберут, – покаялся Кейлес, выпрямляясь и отпивая из кружки. Горячее разбавленное вино – кажется, грушевое. Он подумал, что, пожалуй, теперь грушевое вино будет его любимым. – У нас же там в городе все с ума посходили. Вы же знаете, что…

– Да знаем. Минус Очаг в Приграничье, – вздохнул старший, придвигая Кейлесу его пояс. – Ты, Кейлес, заплати долг этому жадному дураку, да и проваливай себе. Жалобы в Гильдию нет – значит, не больно-то ты и нужен был хозяину.

Кейлес отсчитал долг и положил немного сверху стражникам за беспокойство. Про разорённый Очаг расспрашивать боялся, а стражники сами о нём не заговаривали. Старший, подумав, кинул ему на прощанье сломанную монетку – кажется, «кошка» старого образца, таких уже не принимают даже чистыми и целыми. Мол, на удачу, раз тебе это помогает.

Парень с глазами-змеевиками пожал Кейлесу на прощанье руку, шёпотом сообщил: в «Чёрной рыбе» недорогая выпивка и вкусно кормят. На скомканные извинения ответил «да с кем не бывает, ну, взбесился в пути, не хотел отвлекаться, ты ж и не сопротивлялся толком, что на тебя рычать».

На улице поднялся ветер. Дрались за какую-то падаль вороны, сырая одежда липла к телу. Кейлес до сих пор чувствовал вонь, впитавшуюся в него от липкой соломы в застенке, но не она вдруг заставила его задышать реже.

Пьянящая радость освобождения снова оказалась отравлена страшной, ослепительной мыслью.

«Я погасил огонь».

Глава 8

Лисы, развешенные в меховой лавке, были полосами огненного пуха, мягкими облачками. Длинные шерстинки казались прочными, как леска из конского волоса, сухие костистые морды напоминали сушёных донных рыб, а безвольные лапы в чёрных чулочках чуть вздрагивали, когда хозяин водил шестом-подцепом, выбирая, какую бы лисичку снять.

Живая лиса оказалась для Авлы сущим разочарованием.

Тощая, плешивая, не рыжая даже, а какая-то ржавая, с прокушенным, по-собачьи повисшим ухом. Хвост, как у крысы – щетинистый ряд позвонков, кое-где прикрытый «перьями» уцелевшей шерсти. Она поджимала заднюю левую лапу, покрытую чёрными наростами, похожими на чагу.

И воняла так, что Авла чувствовала запах за восемь шагов.

В Приграничье, конечно, торговцы порой брали с собой зверушек, надеясь, что покупатель заприметит ручного барсука, белую красноглазую крысу или котёнка рыси – и невольно остановится у прилавка «зверолюба». Только вот эта тварюка выглядела скорее как повод обойти прилавок стороной.

– Вот зачем так делать? – спросила Авла то ли у востроухого хеумита, стоящего пятью шагами левее, то ли у проходящих мимо людей. – Только отпугивает покупателей…

Никто не оглянулся. Лиса, впустую потоптавшись на обочине, отошла обратно к столу, свалилась в тень и попыталась что-то выкусить со спины. Переломанная, неуклюжая, она впустую забарахталась в пыли, щёлкая слюнявой пастью. Авла думала, что наросты от трения о дорогу начнут отпадать и сочиться вонючей сукровицей, но те, похоже, совсем закорели.

– Какая-нибудь суеверная старуха или молодая дурында, мнящая себя ведьмой, купит и такую падаль, чтобы забрать печёнку, горлышко и утробный мешок, – ответил хеумит спустя минуты три, как закончил разглядывать улицу. Девушка не удивилась. Уже привыкла что спутник временами отвечает с опозданием, словно берёт время обдумать ответ.

– А не лучше ли тогда торговать сразу печёнкой и горлышком?

– Во-первых, чтобы всё это хранить в банках, нужны и банки, и помещение, куда солнце не светит – значит, снимать комнату для торговли и закладывать это в цену. А суеверные люди обычно глупы, и от глупости бедны. А ещё – недоверчивы. Вот ты отличишь лисью печёнку от собачьей? А тут… – хеумит повернул голову, почти скрытую капюшоном с тонкой тесьмой по краю, – упаковка не даст соврать. Пойдём.

Авла нехотя поднялась. Грязь, впитавшаяся в юбку, за прошедшие дни успела высохнуть, стала пятнышками-панцирями. По некоторым можно было даже стучать.

«Схватят как оборванку и вернут в камеры» – мрачно подумала девушка, следуя за провожатым по шумной улице. Что делать в случае стычки с дружинниками, она не знала. С надеждой, что хеумита подослали с дружинного двора вызволить пленницу и попытаться найти настоящего вора, простилась ещё в первую ночь. Никто не считает, что её оправдали, просто к проступку разорения Очага прибавилась попытка избежать правосудия и искупить злодеяние смертью. Поймают – могут и ногу сломать, чтоб уж точно не бегала.

– Эй… – Авла поравнялась с хеумитом, хотя поспевать за его широким шагом было, мягко говоря, нелегко. – Мне нужна чистая одежда. Очень нужна, правда.

– Ты уже не в столицу к князюшке идёшь. Твой мужик, думаю, тебя и в засранных тряпках обнять не побрезгует.

– На меня косятся люди.

– Больше, чем на меня?

– Да! – прошипела Авла, ощутив вдруг злое желание схватить спутника за рукав и как следует дёрнуть. Всё же плен, пусть и короткий, притушил её вспыльчивый характер, «размягчил хребтину», как говорил некогда Кейлес, зачастую Авла просто боялась подать голос. Вспышка быстро потухла, и девушка с изумлением повторила: – Да. Да… Слушай, они что, не заметили у тебя…

Чуть пружинистая, мягкая поступь хеумита не слишком бросалась в глаза, а хвост он заправил в пришитую к правой штанине тканевую тубу. Но ведь оставались самые очевидные признаки – кошачья башка с плосковатой мордой, мохнатые лапы со слишком тонкими пальцами и фалангой-когтем…

Руки. Из рукавов свободного одеяния виднелись мужские руки – чуть волосатые на тыльной стороне ладони, с выпирающими фалангами пальцев. Авла успела решить, что спутник незаметно побрил лапки перед входом в город, но тут заметила ногти. Обычные, синевато-розовые ногти.

Не удержавшись, Авла схватила спутника за капюшон – и чуть не упала от хлёсткого удара.

– Убери руки, лысая! – прорычал он знакомым гортанным голосом. Только голос смог Авлу успокоить.

Лицо тоже оказалось человеческим. Нос остался тёмно-розовым, на вид шершавым, но теперь смотрелся скорее как последствие частого прикладывания к винной бутылке, чем как кошачья черта. Клочковатая щетина, рыжая и русая вперемешку, полные губы, мясистые щёки и лоб, почти скрытый короткими прядками рыжеватых волос.

– Ты умеешь… – севшим голосом произнесла Авла.

– Молчать, – рыкнул хеумит. Даже его странный, измятый голос теперь казался не эхом звериной ипостаси, а травмой – горло прочертил плотный, белый рубец. – Я умею молчать и тебе советую научиться. Пошли. Нужно купить еды.

Авла прижала ко лбу прохладную ладонь. Слыхала она, что хеумиты видят в кромешной тьме и слышат удары сердца за семьдесят шагов, прыгают с третьего этажа и не калечатся, могут спать на голой земле и взбираться по стенам, как белки.

Никогда прежде она не слышала, что хеумиты – оборотни.

***

Они поели жидкой сырной похлёбки и молочных булочек, стоя прямо на углу улицы. От закопченного котла, из которого разливали похлёбку, вился перистый парок. Грузная баба в переднике, с черпалом размером с человеческую голову, то и дело подпихивала тлеющие под котлом поленья прямо носком башмака.

Городишко, стоящий на перекрёстке двух крупных дорог, держался на плаву благодаря мелким торговцам из ближних селений. Авла уже успела выяснить, что кругом раскинулась дюжина крупных деревень и два города – стоящий на болотах Пайруп и жмущийся к лесу Ажем. До обоих городов день пешему, и это с поклажей и по плохой погоде.

Хеумит, не оценивший булочек по достоинству, отдал свою Авле – на тонкой, мягкой корочке цвета чая с молоком обнаружились рытвинки, явно оставленные когтями. Девушка попыталась проследить за руками провожатого – вдруг получится заметить, как мелькнут когти – но не преуспела.

– Я думала, мы пойдём в Пайруп, – заметила Авла, когда обед завершился и странники отправились вверх по улице. – Говорят, Пайруп – большой город… И там много работы…

– Последнее, что будет заботить твоего мужика, если одна рука занята краденным – это как бы найти второй руке работы, – отозвался хеумит. – В Пайрупе много работы, потому что они не могут всё повытравить из подвалов изнаночных ёжиков – всегда найдется дурак, что с легкостью прикончит полдюжины тварей, войдёт во вкус и окажется сожран… Нет, если не совсем дурак, в Пайруп не пойдёт, Пайруп заражён тварями, они же будут шарахаться, и кто-то заметит странности. И в Ажем, если не дурак, не пойдёт – Ажем это крепость, к ним из леса всё подряд ползёт.

– А людей много?

– Много. Но все друг друга знают через двух-трёх свояков, город обособленный, так что быстро пойдут сплетни. А вот здесь может и схорониться. Походим по дворам, поищем. Вдруг нам улыбнётся удача?

Авла хотела расспрашивать дальше, но шумный участок улицы закончился, теперь их было проще подслушать. Конечно, искать знакомца, а то и вора, что умыкнул у тебя сапоги или кошель, никто им запретить не мог, но в обсуждении тварей или Очагов очень легко было споткнуться языком и ляпнуть опасные слова.

Украденный огонь.

– Одежда, – напомнила она тоскливо.

– На тебе есть одежда.

– Грязная.

– Постирай.

– Где? В луже?

Хеумит на треть минуты обернулся. Видимо, хотел оскалиться, но человеческим лицом получилось только поджать губы, словно рядом пахнуло навозом. Человеческая морда у него оказалась сытая, нагловатая, губастая – одним словом, купеческая. В паршивом торговом городке он смотрелся как завсегдатай.

По двум дворам прошлись впустую. «Боится ползучих ласточек, пока все углы не обнюхает – не согласится» – пояснял хеумит, стоя у порога. Авла честно ходила по залу, поднималась под недовольные взгляды хозяев на верхние этажи. Давала богам шанс за шансом – явите свою милость, дёрните настоящего преступника за ремень, заставьте выглянуть в коридор и попасться на глаза искателям. Боги молчали, но куда вероятнее – Авла и её спутник искали не там. По счастью, находились то ли следы гнёзд, то ли просто посветлевшие сырые подтёки, и давали уважительную причину отказаться от постоя.

На третьем дворе Авлу не пожелали пустить даже в обеденный зал – сказали, что вход в хлев в пятидесяти шагах от крыльца, шла бы ты, свинья, на своё место. Грубый отказ вдруг подломил остатки самообладания у девушки – до четвёртого двора она шла, роняя слёзы и сцепив зубы так, что заболели щёки.

Как назло, на следующем дворе попалось зеркало – мутноватое, треснутое у рамы, но себя саму Авла разглядела ясно. Драная, грязная, как вылезшая из канавы собака, с остриженными волосами, что уже свалялись около ушей в бусинки мелких колтунов. Не сошла синева кровоподтёка с угла губ, щёки покрылись красной сыпью, отёкшие веки делали взгляд пьяноватым, неприятным.

Вылитая лиса, привязанная под прилавком звероловов на ржавую цепь. Только что нога не поросла грибообразными опухолями.

Пришлось изображать кашель, прятать подступивший к горлу спазм. Красавицей Авла никогда не считалась, но и явным уродом себя ощущать не привыкла. Хеумит, по счастью, что-то понял – а может, просто устал таскаться, или побоялся что избитую, да ещё и заплакавшую девку примут за невольницу и кликнут стражников.

Он заплатил за постой, брезгливо бросив крупную монету на столик у дверей, масляно улыбнулся, отказавшись от сдачи: мол, может, решусь задержаться на вторую ночь, лучше сразу рассчитаюсь. Странную пару пустили в холодную комнатку, расположенную на углу дома – зимой её едва ли сдавали, да и летняя ночь обещала быть неуютной.

Пытаясь отвлечься от своих мелких горестей, Авла рассматривала хеумита. Старалась думать о том, что приобщилась великой тайны – нет никаких кошек-переростков, есть оборотни, тоже имеющие человеческий облик. Рассуждения покоя не принесли – ей вдруг стало неуютно и горько от того, что до сих пор хеумит не назвал своего имени. Одно дело не знать, как кличут огромного кота – всё же краем сердца Авла воспринимала его именно как кота, бездумную скотину, которой имя не особо и надо. И другое – смотреть на щекастого мужика, что тебя спас от верной смерти, и не знать его имени.

– Скажи… – она осеклась, сообразив, что требовать чего-то не стоит, лучше уж просить. – Если нет какой-то страшной тайны, ты, может, мне имя скажешь? Хоть какое, пусть и выдуманное?

– Если сгодится выдуманное, выдумай сама. – Он пристроил узел с вещами на широком стуле, постучал ногами по половицам. Авла не успела даже понять, когда он разулся – вместо сапог (а откуда, кстати, у него взялись сапоги?..) уже были знакомые, уродливые лапы-ступни. Задний палец у хеумита рос как шпора, длинный, кожистый, с тупым сточенным когтем, он поддерживал при ходьбе. Авле казалось, что сломать его можно одним ударом.

Он уселся на выбранную койку, скинул капюшон. Кошачья голова, уши с примятыми кисточками. На ладонях появились наросты-подушечки, кончики пальцев стали когтями.

Девушка опустилась на пол – пачкать юбкой чистое покрывало ей было неловко. С минуту разглядывала хеумита, что сбрасывал и вешал на спинку стула плащ, распутывал у горла завязки рубашки.

– Я даже не заметила, как ты перекинулся. Что сейчас, что в городе. А ведь пожалуй, ты уже не раз тихонько менял облик когда отходил? – Хеумит медлил с ответом, и Авла продолжила: – Я думала, если оборотни и есть… они кувыркаются хотя бы… или корчатся… а ты чихаешь громче, чем меняешь шкуры.

– Оборотни? – переспросил хеумит презрительно. Огляделся по сторонам, словно искал, кому бы пожаловаться на Авлу, заприметил крупного жука на стене и обратился к нему со всей серьёзностью: – Ты гляди, какая дура! Оборотней выдумала!

– Ты меняешь облик.

– Облик. Не тело.

Хеумит вытянул руку-лапу, растопырил пальцы. Сперва Авла решила, что на ярком свету чуть рябит в глазах, но нет – из рукава, из-под шерсти вдруг потекли едва заметные нити дыма или пара. Возникла человеческая рука, быстро истаял редкий дымок, чтобы спустя секунду появиться снова. На этот раз вместо мужской руки появилась жёлтая птичья лапа, за ней – пушистая медвежья пятерня, потом женская, изящная ручка.

Кот встал, медленно подошёл к сидящей на полу Авле и коснулся изящными пальчиками её лба. Иллюзия – девушка ощутила прикосновение чуть сточенных когтей, как будто лицо укололи тупыми иглами. Она в самом деле почуяла запах дыма и палёной шерсти – призрачная рука истаяла, снова стала растопыренной лапой с облезлыми пальцами и бугристой ладошкой. Между пальцев розовели тонкие, нежные перепонки, как у настоящих кошек.

– Ясно, – шепнула девушка, не став спорить дальше. – Что там насчёт одежды?

– У тебя есть одежда. На улице лето, тебе не нужен ещё один слой шкуры. – Хеумит вернулся на свою койку, принялся стаскивать рубашку через голову. Прежде Авла не видела, чтобы он раздевался, и взгляд невольно задержала.

Без рубашки хеумит оказался куда более тонкокостным и хрупким, чем ей представлялось. Очертания рёбер виднелись даже сквозь короткую шерсть, зато имелось небольшое дряблое пузико – Авла даже заподозрила, что её спасла кошка, чей живот испорчен множеством беременностей. Девушка против воли прыснула, не сдержав смешка.

– У тебя исправилось настроение, как погляжу, – хеумит потянулся, окончательно выдавая свои звериные повадки, помял лапами подушку и свернулся на покрывале калачиком. – Самое время повспоминать, где там бродит твой мужик.

– Если ты не хочешь купить мне одежду, попроси, чтобы мне дали лохань с водой и мыло. И дай, в чём ходить, пока моя одежда не высохнет. – Небрежным движением лапы хеумит швырнул Авле свою рубашку – такую же грязную, только пахнущую не потом, а кошачьей блевотой. Следом за рубашкой на пол просыпалось несколько блестящих монет. Деньги хеумит сыпал небрежно, будто бросал зерно птицам.

– Делай, что хочешь. Только найди мне своего мужика и, ради милости божьей, не вляпайся в неприятности. Походи по городу, осмотрись. Может, заметишь его…

Авла подобрала монеты, рубашку и, помедлив, выскочила из комнаты, даже не попрощавшись. Поймала себя на том, что невольно перебирает, ощупывает отданные хеумитом монетки, ищет сколы, неровности, гладкие пятна. Ничего. Ни одной удачной монеты.

«Вроде хватит и на юбку, и на блузку…» – рассудила Авла, пересчитав монетки. И, совсем уж не к месту, вдруг задумалась: «А хватит ли на облезлую лису?».

Глава 9

В «Чёрной рыбе», ажемском трактире, что присоветовал добродушный стражник, Кейлесу бы обязательно понравилось в прошлой жизни – той, что была до роковой сделки, до вмешательства в священную магию, по святотатства, ставшего гарантией скорой смерти.

Сети, натянутые под потолком в причудливом беспорядке, скрывали скверный вид некрашеных, закопченных балок, щели, ведущие на чердак, паутину, а может, и гнёзда ползучих ласточек. Тут и там висели рыбёшки – высохшие до несъедобного состояния лещи и карпы, набитые опилками щучьи шкурки, глиняные и деревянные фигурки. Чучело твари, что дала имя трактиру, висело над пивными бочками, прибитое к стене и подпёртое ошкуренными ветками. Пустые глазницы тянулись вдоль тела чуть волнистой полосой, отпадающие ромбовидные чешуйки высохли и казались ломкими, как осенние листья. Хрящевые плавники-ноги ей вывернули вверх, завязали бугристым узлом, хвост истрепался, в нём светлели мелкие дырочки.

Кейлес видел чёрную рыбу лишь однажды – она взбила воду в реке в серую пену, отрыгнула кое-как переваренную падаль и нырнула на дно, лишь на пару секунд показав губастую голову, спинной плавник и чёрно-белый блестящий хвост. В рыбу Кейлес почти влюбился – полгода ходил на место, где видел тварь, пытался выманить её то на мёртвую кошку, то на баранью кость, выливал в жадную реку с трудом добытую кровь домашнего скота и наблюдал, как бесконечная вода без остатка размывает редкие красные нити, обращая их в ничто. Несколько раз таскал цыплят из дома, надеясь, что живая приманка порадует тварь. Один раз подговорил знакомую украсть с постирочного двора простынь, измазанную кровью роженицы – вдруг рыбе нужна человеческая кровь?

Кроме чучела «детской мечты», трактир имел иные достоинства: здесь подавали прекрасные тыквенные оладьи с пряным маслом, кислое молоко с сухарями, свежайшую яичную лапшу и ту самую «сосновую» настойку, почти чёрную, остро пахнущую хвоей и дождливым лесом, за которую в Приграничье драли страшные цены, а здесь отдавали по цене того же молока. И молодые разносчицы – ласковые, смешливые, внимательные, но без повадок продажных девок, только в радость с такой лишнюю минутку поболтать. Публика весёлая, но не буйная, за самым большим столом справляли какой-то семейный праздник.

А ещё здесь было тепло, сухо, чисто, пахло хлебными корочками и рыбным паштетом. Кейлес любил хорошие трактиры, пожалуй, даже слишком любил для человека своего достатка, и нередко спускал с четверть заработанных средств просто на вкусную еду и приятную обстановку.

Оказаться бы здесь в прошлой жизни. Поболтать с бабой, что разливает пиво, погладить сухие, тонкие пальцы светловолосой разносчицы, принимая у неё мисочку с маслом, может быть, даже подсесть за стол к кому из завсегдатаев и сыграть три-четыре партии в «выкуп» и «крыло-решётку», или договориться и заказать гуся на вертеле – один такую птицу не сожрёшь, а вот в хорошей компании, под кислое молоко гусь идёт хорошо. Может, купить на память глиняную рыбку с потолка, и уж точно увезти с собой стеклянно звякающий мешок с десятком бутылок «сосновой», всем дружкам в Приграничье раздарить.

Но с оглядкой на недавние события Кейлесу не хотелось совершенно ничего. Перед смертью не надышишься – то, что пока не объявлен он в розыск, то, что ещё не ищут его по дорогам и городам, это лишь временная передышка, это тёплый и светлый коридор, по которому обречённого ведут к площади, на мучительную казнь.

Слишком хорошо Кейлес понимал – не сможет он укрыться в лесу. Городской житель от рождения, он едва-едва умел обходиться лесными убежищами. Лето может оказаться милосердно, укрыть странника в зелени и тенях, но первые же холода прищучат его, сделают лёгкой добычей. И отсидеться в городе не выйдет, найдут, всё равно найдут…

Даже если повезло, если после того, как пропал в Очаге огонь, подумали на невиновного и схватили кого-то вместо Кейлеса, это недолгая отсрочка. Бедолагу привезут в столицу, отведут на Костяной Очаг и сожгут. Боги не вернут за пустую смерть огня, княжьи прислужники всё мигом поймут, и пойдут искать следующего… пусть трижды, четырежды ошибётся дружинный двор, всё равно следы он толком на замёл, всё равно уже к осени они всё поймут, сопоставят что крутившийся рядом простолюдин, за чью честность некому поручиться, не просто так пропал из Приграничья.

– Моя бабушка говорила, что в пиве только куриные гузки мариновать перед копчением, а пить надо крепкое пойло, чтоб горело и душу грело… – донёсся до Кейлеса голос сидящего в двух локтях от него мужика.

– И моя так же говорила, – ответил Кейлес то ли сам себе, то ли мужику. Тот услышал, обернулся, назвал покойную бабку Кейлеса «мудрой тёткой» и снова повернулся к своему приятелю. Может, и включил бы чужака в беседу, но сидели они неудобно – пришлось бы вертеться, качаясь на высоком табурете.

Кейлес не стал лезть. Следующую рюмку выпил за покой своей бабки – злобной пьяницы, сквернословки, буйной головы, которая, и на том спасибо, ни разу не ударила внуков всерьёз и соизволила умереть во сне, никому не отравила жизнь своей болезнью.

Праздник за большим столом наконец удалось определить как поминки – видимо, длящиеся не первый час, и уже сменившие скорбное настроение на сентиментальное. Кейлесу это показалось ещё одним дурным знаком.

– Паршиво, сына?

Кейлес поднял лицо к бабе, что правила за прилавком, в мире пивных бочек и пузатых кружек. Светлобровая, конопатая, лет пятидесяти пяти, такая необъятная, будто бочку с самым дорогим пивом носит прямо у себя под юбкой. Отец Кейлеса про таких говорил «разозлится – титькой зашибёт».

– Паршиво, – вздохнул Кейлес, покосившись по сторонам. Разносчицы не спешили обратно к бочкам, видимо, всех пивом обнесли.

– Что у тебя случилось, молодого, красивого, у которого есть деньга стока пить и здоровье от таких порций не блевать? – спросила баба с хорошо знакомым страннику укором. Мол, любите вы, молодые-глупые, унывать почём зря.

– Когда мне было четыре, я наступил на чёрного соседского цыплёнка ацелватской породы, и сосед наш проклял меня огнём небесным да проводил пинком чудесным – хотя я цыплячью лепёшку от подошвы отскрёб и положил, где было, не стал присваивать. – Баба ахнула-хохотнула, всплеснув руками, и села напротив, по свою сторону стойки. Не отстала. – С тех пор тянутся у меня, проклятого человека, несчастья… Когда мне было пять я сдуру выпил молоко, в котором отец, как оказалось, вымачивал сырые гусиные языки, чтоб потом ими бородавки сводить…

– И отец тебя, несчастье такое, тоже проклял? – зацокала языком собеседница.

– Нет, но тоже пнул – я врезался носом в угол, кажется, что-то сломал, и стал храпеть по ночам. Из-за того, что храпел, меня сёстры выгнали спать на веранду, и там я был покусан крысой и несколько раз облит кипятком, когда бабка моя вставала затемно чай пить и спотыкалась об торчащего из-под стола внука… – Кейлес помолчал, но ни чепуха, ни молчание бабу не отпугнули. Она придвинула ближе тарелку с остывшими оладьями, мол, закусывай, закусывай, а потом подпёрла голову рукой. Полной, веснушчатой рукой, похожей на гладкий бок лысой пятнистой кошки, что жила у градоправителя на плече, а зимой пряталась от холода в капюшоне. – Ладно, мать. Только не плюйся, история у меня такая, что только мне за горе сойдёт, а тебе, поди, смешно будет. Жил я в Приграничье, кое-где работал, как-то перебивался с заработка на заработок, жил то у родителей, то у друзей, то у подруг, то у тех, кто работу давал…

– Бездомыш ты, словом, и дурень неприкаянный.

– Не бездомыш, а человек, живущий разнообразно, – поправил Кейлес, макая оладью в плошку с маслом. – И не повезло мне полюбить девушку…

– Не дай боги знатную.

– Нет, но это… – он повёл рукой, будто пытался сохранить равновесие мысли. – Короче, из семьи, что много воображает. Надо было ей, светлоглазой моей, сразу всё как на духу сказать, да и бежать с ней, или её союзницей назначить, чтоб тоже отца уговаривала, но я сыграл в благородство, решил не тревожить её покой, пошёл сперва к родителям – а те мне такую цену задрали, что хорошо, если к твоим годам соберу. Отдадим дочь, если будет у тебя дом в городе, хоть бы один здоровый конь, хоть бы птичник с курами, накоплений на тридцать счётных пластин золотом… Ладно, конь этот, ладно, птичник, но дом-то, дом в городе! На какие только я работы не пошёл, пытаясь условия соблюсти – и щёлочи разводил, и лёд с крыш скалывал, собой рискуя, и собак диких отстреливать ходил, и могилы рыл… А надо же было время и на сон находить, и с любимой видеться. Я ей хоть впустую головы и не дурил, обещаний не брал, а всё равно страшно, что забудет, что совсем забудет меня, пропадающего на этих работах…

– Всяка мать своей доче желает добра, – развела руками баба. – Тоже пойми, куда тебе жениться, если жить негде.

– А куда мне жить, если нет ради кого дышать? – с излишней трагичностью спросил Кейлес и оторвал новый кусок оладьи. Холодное солёное масло каплями застыло на короткой бородке. – Два года жизни я потратил, последнее уважение к себе потерял, жрал что придётся, спал, где дозволят, всё копил, копил… А эти твари, эти скоты, эти нелюди, они её сосватали за какого-то проезжего купчишку, которого она дважды видела, продали её просто… Мою светлоглазую красавицу… Я, может, только её вспоминая и жить хотел, только её рядом хотел видеть, а они…

– Так уж продали?

– Продали, она скромница была, тихоня, она бы сама не пошла за кого попало. Хорошая девка, смирная, но с тихой дурью в душе, самое то, чтобы не заскучать, но и не собачиться с ней до самых седин… Волосы у неё вились, светлые, мягкие, сама невысокая, хорошо сложенная, всё при ней… – Кейлес замолчал. На секунду стало жаль, что возлюбленная выдуманная. Теперь было главное спьяну не запутаться в описаниях и не расхвалить через пять минут чёрные локоны и зелёные глаза выдумки.

– И что ты, искать пошёл, куда продали?

– И да, и нет, – он опрокинул рюмку вишнёвой настойки, закусил и продолжил: – Знаю, что в вашу сторону её увезли, ну да что я скажу, если найду? И прежде ни кола, ни двора не было, а сейчас и подавно… У супруга молодуху выкупить сложнее, чем у родителей, да и пойдёт ли она, простит ли… Но в своём городе оставаться не могу. Вот, скитаюсь, ищу то ли угла, то ли божьей воли, то ли смысла жизни… Смысла-то всё равно больше нет, без моей…

Имя выдумывать было лень. Ласковое прозвище – тоже, и так соплей напускал, как будто на ярмарке любовную драму разыгрывает во главе лицедеев. Добрая веснушчатая женщина покряхтела, покачала головой, сочувствуя нелепому горю молодого сердца. Но глядела без недовольства, без осуждения – вправду жалеет.

– Боги, они ж милосердны, мой хороший, – сказала баба, осторожно забирая у Кейлеса бутылку с тёмно-вишнёвой жидкостью, а потом вместо неё высыпая рядом с тарелкой пару мелких монет. – Дадут тебе новый путь, определят твою дороженьку… Ты не пей сегодня больше, сына, не пей. Вот тебе сдача за то, что не допил, чтоб не обижался. Иди лучше, золотце, пройдись вокруг, подыши, на звёздочки божьи посмотри, тут ты горе не зальёшь, упьёшься до того, что всякую надежду потеряешь, ещё сдуру вешаться пойдёшь, или руку под гнездо ласточкино сунешь…

Кейлес досадливо мотнул головой. На самом деле, он не понимал, зачем выдумывает, зачем ввязывается в пустые разговоры. Всё равно ничего не притупляло страха скорой мучительной смерти – ни выпивка, ни еда, ни живой ум, всё равно нет-нет, да начинающий строить планы как бы отсрочить неизбежное, спрятаться от правосудия.

Ничего в самом деле как будто не имело смысла. Он может пить, жрать и искать согласных на ласку девиц, как животное, но всё это торжество жизни будет оборвано ещё до первых жёлтых листьев. Полная пустота.

– Если вернёшься, я тебе местечко найду, где посидеть, покушать… Давай, сына, не дыши тоской, иди, погуляй, помолись… может, поймёшь, куда твоя дорога ведёт… А то сидишь мятый, весь грязный – ох, какой же ты грязный, сына, тебя хоть целиком стирай… Знаешь, утром надо тебе будет попросить у кого за монету разрешения лохань взять, да вещи постирать…

Кейлес без вдохновения похлопал по закоревшему тёплому плащу, перекинутому через руку, провёл рукой по рубашке. На плечах она, просоленная потом, высохла жёсткими, мятыми полосами, на боках потемнела от грязи. Ещё и дырка эта, сквозь которую виден обожжённый бок…

Стирать он не умел. В родном городе, как не стало бабки, всякую верхнюю одежду за ним стирала Авла – ей, как сестре прачки, был свободный вход на постирочный двор для своих нужд, доступ к порошкам, доскам и ароматным маслам. Кейлес представил, как сейчас пойдёт на пост стражников, прямо на пороге разденется и скажет: вы всё равно монеты мои отправлять будете, отправьте уже и штаны на стирку, у меня там знакомые…

«Курам на смех. Пьяный бред» – подумал Кейлес и провёл рукой по исцарапанному лицу. Руки всё ещё воняли обоссанной соломой из застенка, хотя вроде вымыл и у колодца, и в корыте у трактира, и в самом трактире… Накатила тошнота.

На улице стемнело, поднялся ветер, ароматный и чуть солёный, пахнущий хвоей, мокрыми травами и горечью печного дыма. Кейлес побрёл по улице, морщась от не прекращающей грызть сердце досады. Никакого смысла. Лучше вправду повеситься или сунуть руку ползучим ласточкам в гнёздышко – это не так страшно и больно, как сожжение заживо, а главное, он сделает выбор сам.

Какая-то часть души противилась трусливому желанию скорого конца. Но какая-то подсказывала сорвать бельевую верёвку…

– Да ты не сможешь, – сам себе сказал Кейлес, криво улыбаясь. – Ты даже сдохнуть боишься. Будешь ждать, пока с тобой расправится мир.

Крик сперва показался ему звериным – так выли коровы, пережившие первый удар на бойне, заливающие кровью землю у себя под ногами. Как будто очнувшись, Кейлес огляделся, не узнал места. Видимо, далеко отошёл от «Чёрной рыбы». Крик не затихал, но вот в нём прозвучало человеческое слово – всё же не корова, женщина. Против воли, влекомый хмельным любопытством, Кейлес подался на страшный звук.

Вскоре добавились иные голоса – в сравнении с диким криком тихие, едва слышные, а ещё стрёкот ползучих ласточек. Слышен был даже детский плач, и Кейлес подвился, что за дура могла потащить на улицу ночью ребёнка.

Одна ползучая ласточка немногим опасней крысы, но, собираясь в стаю, они нередко уносили куриц, кошек, щенков, а иногда и ягнят. Кейлес попытался выглянуть из-за угла, стукнулся лбом о жердь, что держала бегущий по каменной кладке виноград, выругался и сердито дёрнул шест на себя. У городской стены толпились люди. Громче стал стрёкот ласточек, несколько тварей, перебитых лопатами и прочим тяжелым инструментом, бились в сыром песке, издыхая.

В прошлой жизни Кейлес бы сбежал подальше от места событий – нечего привлекать к себе внимание, нечего нарываться даже на самых мелких тварей.

В этой жизни, что длилась, по сути, всего пару недель, хмыкнул и опасливо направился в гущу событий.

В конце-то концов, даже если ласточкино гнездо размером с улей свалится ему на голову – это тоже смерть более приятная, чем сожжение.

Глава 10

– Я тебя точно когда-нибудь укушу.

Авла стояла у забора, прижавшись к нему лбом, и сквозь доски наблюдала за хеумитом. Вернее, за мороком, что снова навёл на себя проклятый кот. Спутал вдобавок масти, сделал свой «образ» потемнее волосом, и оттого стал ещё противнее и наглее на вид.

– Мало того, что ты воняешь жиром и лавандой, как потная старуха, так ещё и притащила сюда… – Хеумит застонал. Стонать получилось у него скверно – на смесь мява с вскриком любопытно обернулся хозяйский кот, сердито замахал хвостом. – Милосердные боги, как же ты воняешь…

– Я вообще-то помылась, – буркнула Авла уже в третий раз.

– Я чувствую, что ты помылась – воняешь так, что нёбо обжигает. Почему вы, лысые, не можете просто вылизаться, или прополоскаться в воде? Откуда эта тяга натереться чем не попадя?

Авла тихонько стукнулась лбом о забор, мысленно запрещая себе отвечать. Найти баню, где разрешили помыться за мелкую монету, оказалась несложно. Хозяйка брезгливо поворошила волосы девушки, убедилась, что нет вшей или признаков лишая, выдала кусок жирного, мягкого мыла, лавандовое масло отбить запах жира, жёсткую простынь, чтоб вытереться и даже дала своё старое домашнее платье. Прежнюю одежду Авла просто выбросила, вплоть до белья, и потом отмокала в почти холодной воде не меньше часа. От переохлаждения противно ныло внизу живота.

В соседнем доме получилось купить одежду – ношенную, латанную, но выстиранную. Самой себе Авла казалась чистой до скрипа, кожа пошла прозрачными сухими чешуйками, волосы, тревожимые ветром, щекочущие щёки и шею, напоминали гладкие перья или даже шёлк.

А хеумит глядел так, будто она извалялась в рвотных массах.

– Зато на меня теперь не будут коситься люди Зоковмы из-за запаха.

– Тебе всю Зоковму с собой на поиски тащить или только меня? Ты должна пахнуть так, чтобы я не хотел отрыгнуть свой завтрак.

– Сам-то воняешь, как будто рыбой натёрся…

Хеумит протянул руку и осторожно, сдерживая раздражение, постучал Авлу кулаком по макушке. Иллюзией кулака – девушка ощутила тяжёлую кошачью лапу, мягко бьющую по голове. И подумала, что в самом деле, лучше бы он так орал из-за покупки лисы.

Лиса оказалась не такой уж и дорогой. Зверолов глянул на бедно, но чисто одетую девушку с симпатией, не стал устраивать представлений с торгами и просто скинул треть цены, едва Авла вынула завёрнутые в платок монеты. И предложил быстро свернуть лисе шею да завернуть покупку в мешковину, обвязать сверху верёвкой – без труда донесёшь, рыбка, а коли надо, могу и надрезы на шкуре сделать, чтоб сподручнее было свежевать. А ежели свежевать некому, то говори, где живёшь, приду под вечер, помогу не за деньги даже, а за скромный ужин и чашку чая с молоком.

Готовности вынести лисе смертный приговор Авла в себе не наскребла. Забрала её как есть, на верёвке, с обмотанной тряпкой мордой, и повела-потащила в сторону постоялого двора.

Ходить на поводке лиса не умела, жалась брюхом к обочине, стегала лысоватым хвостом себя по бокам. Боялась и Авлу, и нового, незнакомого участка улицы – то порывалась замереть, то шарахалась к стенам домов, натягивая верёвку, а порой просто обмякала и тащилась-катилась за своей новой хозяйкой, как чучело.

Пожалуй, Авла выглядела как городская сумасшедшая.

И была готова выслушать много скверного от хеумита, но тому, казалось, было плевать на лису – его больше раздражало, что Авла помылась с мылом и натёрла за ушами ароматным маслом. Он даже не сразу вспомнил о покупке.

– Всё понимаю, просто так лавочников расспрашивать не получится, прикинулась покупателем, купила эту тварь, развязала язык продавцу… – проворчал хеумит, заглядывая через забор. Лиса забилась в заросли крапивы у забора, только кончик морды с глупо высунутым языком торчал. Ноздри у лисы оказались забиты гноем, дышала она ртом. – Почему ты не… избавилась от неё?

– Не умею убивать, – покаялась Авла.

– Так не надо убивать, лысая. – Хеумит огляделся и, улучив момент, с невероятной для грузного морока ловкостью перепрыгнул через забор. – Глупая лысая вонючка купила такую же глупую лысую лису, совсем не понимала, как с ней быть и… – Резкий рывок за верёвку выволок лису из крапивы на свет. Хеумит пару раз дёрнул рукой, не решаясь прикоснуться к узлу на облезлой шее, и в итоге просто перекусил верёвку. – Всё. Сбежала лиса от лысой вонючки, не вынесла запаха! Беги, лиса! Беги.

Лиса клацнула зубами и неуклюже попыталась отползти обратно в крапиву. Из-за больной лапы промахнулась, врезалась задом в забор, резко развернулась и спрятала морду в щели между досок. Хеумит на пробу стеганул её куском верёвки, что осталась у него в руке. Лиса дёрнула хвостом.

Авла печально переглянулась с хеумитом и пожала плечами.

– Если бы она сбежала, то с нас бы могли не спросить – попробуй угонись за лисой, – пояснил хеумит, скрещивая на груди руки. – Но просто оставить её под забором… Нет, соседи на тебя нажалуются. Что ты вообще планировала с ней делать? Почему лиса, а не, скажем, волчья шкура?

– Я хотела её спасти.

Хеумит покосился на лису, затем глянул на Авлу.

– От чего? Как спасти? Вылечить? Она же уже гниёт изнутри, посмотри.

– Ну… Выпустить… Пусть бы поела травок каких, может, до осени бы дотянула и тихонько умерла в родном лесу, счастливой…

– В каком родном лесу? У неё именная бляха с гербом родины на шее висит? И что это за счастье – сдохнуть в лесу? Смерть в лесу по-твоему какая-то особенная?

Девушка снова пожала плечами. Спорить с хеумитом было бессмысленно.

Да и о чём спорить, если она сама не до конца понимала, зачем ей лиса? Благодарности от бессловесной дикой зверушки ждать не приходилось, надежды выменять её на что-то полезное тоже было немного…

К лисе Авлу влекло целым букетом чувств – любопытством, эхом былых симпатий (всё же лиса в детстве была её оберегом), странной потребностью почувствовать в своих руках власть хоть бы и над жизнью зверушки, а ещё – жалостью. Авле казалась, что они с лисой страсть как похожи. Битые, грязные, насильно выдернутые из родного дома просто по жестокости судьбы, жизнь которым сохраняли только затем, чтобы выручить хоть какую выгоду. Дружинники хотели вернуть огонь, хеумит… хеумит тоже гнался за огнём. Авла была лишь условным носителем огня, упаковкой, как сама полуживая лиса служила упаковкой для собственной требухи.

По крайней мере рядом с лисой терпимее становилось оглушительное одиночество.

Авла никогда прежде не чувствовала себя такой одинокой, лишённой всяких опор. Ни семьи, ни дома, ни друзей, ни работы, ни уверенности в завтрашнем дне. Жить в этой зыбкости сил уже не было, и Авла невольно искала если не опору, то хотя бы кого-то, кто был способен или согласен разделить проклятое одиночество.

Лиса, судя по всему, согласна не была.

– Я не могу её убить, – прошептала Авла. Увидев же, что хеумит дёрнулся, как будто намеривался снять с пояса нож, чуть не вскрикнула. – Нет! Не смей! Она и так настрадалась!

– Я убью её быстро, и ты, лысая, либо закопаешь её и заложишь могилу камнями, либо вынесешь за городскую стену и бросишь падаль в каких кустах.

– Не смей!!!

На крик обернулись люди, но Авла лишь упрямо тряхнула головой. Хеумит смотрел сверху вниз, морщился, но достать нож всё-таки медлил.

– Здоровую ручную лисицу вполне пустили бы лакать молоко в общий зал и разрешили привязать на конюшне ночью, – медленно сообщил хеумит. – Но с такой лисой нас просто не пустят ночевать.

– Какая тебе разница, что будет с лисой?

– Лиса отнимает твоё время. Ты вообще думаешь искать своего мужика?

– Я… – Авла осеклась, зажмурилась и выпалила, чувствуя себя почему-то предательницей: – Я избавлюсь от неё к вечеру. Правда. И найду Кейлеса. Дай время.

***

Хеумит проводил Авлу до угла улицы, где начинались лавки, купил крепкий мешок и ещё раз предложил лису убить – и вынести в мешке из города. Авла лису не отдала, и кот злобно швырнул не пригодившийся мешок прямо девушке в лицо.

«Думаешь, в лесу твоя лиса выживет и проведёт пару счастливых месяцев? Она сдохнет от голода и своих болезней, мучительно и медленно, куда мучительнее, чем её могли бы убить мы. Ты сейчас поступаешь немногим благороднее, чем твой вороватый мужик. Он тоже, пожалуй, считает что вышел чистеньким, раз не подставил никого из соседей, дал дружинному двору шанс угадать, кто же вор. Приятно было ощутить его милосердие, а?».

Авла не обернулась на злые слова, но хорошо их запомнила. Они звучали в голове, поселились в окружающем мире обрывочным эхом – то и дело из отвлечённых речей прохожих получалось вычленить укор, обвинение, презрительное сочувствие.

Выполняя часть обещания, Авла пару часов гуляла по городу, высматривая Кейлеса на улицах, пытаясь различить краем уха его голос. Лисица попривыкла к новой «хозяйке», всё реже тащилась по дороге нелепым грузом, всё чаще резво перебирала тремя лапами, поспевая за Авлой. У городской стены Авла и её лиса разделили трапезу: жирную колбасу, свежий хлеб со сливочным маслом и молоко.

Избавление от нахального хеумита, ставшего защитником и надсмотрщиком, взбодрило память, заставило мысли скакать резвее. Авла вспомнила, как ходила в Приграничье к городской реке рвать лилии – в начале лета спокойная гладь вдоль берега покрывалась зелёными пятнами листьев с белыми язвами бутона в центре. Ветер и тепло расчёсывали язву, пока она не лопалась, превращаясь в бело-розовый цветок с тонким запахом. Вспомнила, как в компании таких же юных горожан бродила вдоль высокого берега, а потом спустилась по склизким скобам к воде, смога дотянуться лишь до одного цветка, да ещё и вымочила подол, а в завершении зацепилась поясом за одну из скоб. Почему-то прочих это развеселило, особенно парней. Предложенная ими помощь, на которую Авла сдуру согласилась, оказалась скорее издёвкой. Отцепить-то её отцепили, но отобрали пояс, забросили его на растущую рядом иву, и Авла застряла на своих скобах – одной рукой теперь приходилось цеплять спадающую юбку, что не держалась на узкобёдрой девчонке. Постепенно подначки и вопросы, согласна ли она за возвращение пояска поцеловать кого-нибудь из «спасителей» пониже живота, переросли в плевки, швыряние мелких камней и найденного рядом мусора. Девчонки неуверенно поддерживали веселье приятелей смешками, но глядели на Авлу с опасливой жалостью – прекрасно знали, что на её месте могла оказаться почти любая.

Авла молча болталась на скобах, даже когда от усталости начала неметь рука, а босые ноги озябли вопреки июньской погоде. Мучители заскучали, бросили последний рыбий хребет, запутавшийся в волосах Авлы причудливой шпилькой, и отправились бродить дальше.

Настоящим изгоем Авла не была никогда, но в больших компаниях часто оказывалась мишенью для издёвок. Не потому, что отличалась излишне уж тихим и смиренным характером – напротив, могла и с кулаками броситься, как следует разозлившись, но долго оставалась самой мелкой и тощей, вдобавок не было у неё ни отца, ни братьев, только вечно занятая мать и безразличные к бедам «малявки» сёстры.

Авла вспомнила, с каким трудом взобралась на три скобы вверх, замерла, переводя дыхание и снова подтягивая сползающую юбку, и тогда заметила Кейлеса. Не похоже, чтоб он наблюдал за ней – скорее уж искал, заглядывая в реку, а, заметив, перевесился через ограждение и протянул кое-как вымытые руки. Авла мотнула головой, понимая, что не может выпустить ни юбку, ни скобу. Объясняться, по счастью, не пришлось. Кейлесу хватило сноровки и роста, чтобы сунуться к скользким скобам и чуть ли не за шиворот вытащить девчонку на набережную.

«Ну ты и дура, так пугать. Я думал, в реку свалилась и утонула. Увидел, что к реке ты шла с остальными, а назад они без тебя возвращались – крикнул, где потеряли, а эти головы повтягивали и наутёк. Ты чего, за лилиями полезла?» – пропыхтел Кейлес, садясь на не слишком-то чистый камень. Авла буркнула что-то неразборчивое. Она знала, что Кейлес порой ошивается на берегу, то пытается выманить из реки какую-то тварь, то за гроши чистит рыбу, если случается успеть к поднятию сетей. В юности долговязый, он казался старше своих одногодок, и местные задиры его немного опасались. В довесок к росту у Кейлеса как аргумент не связываться с ним имелся неплохой нож, праща и отец, что однажды сломал соседский забор в отместку за то, что сыну сломали палец – орал, что каждому, кто попытается покалечить второго в семье кормильца, он повырывает руки.

Вспомнился и острый рыбный запах, окутавший Кейлеса, и тонкий аромат лилий. Убедившись, что девчонку интересовали только лилии, он спустился по скобам – смог сорвать цветков семь, до последних двух тянулся ногой. Авла цветы согласилась принять, забрала злосчастный пояс, за которым на иву тоже пришлось лезть Кейлесу, и в хмуром молчании последовала за приятелем к месту, где разбирали сети.

Темнело, людей у реки почти не было. Кейлес, нагрёбший в заранее припасённое ведёрко мелкой рыбы как плату за работу, чистил сеть, сидя прямо на земле. Руки быстро покрылись крупными чешуйками – как будто поросли десятками ногтей. Авла сперва болталась рядом больше от опаски, что «приятели» ещё не разошлись по домам и снова прицепятся, надеясь, что Кейлес скоро закончит работу и случится пройтись до дома в его компании. Но постепенно притерпелась к запаху рыбы и мокрой гнили, словила странный ритм, согласно которому накатывали на каменные плиты речные волны, а руки Кейлеса счищали с узелков сети водоросли и кусочки плавников.

На доске, стоящей здесь же, под низкой табуреточкой, лежала распотрошённая рыбина, явно сворованная из сетей без разрешения хозяев – обычно они отдавали работникам мелочь. Кейлес то и дело отрезал от добычи кусочек бледно-оранжевой, с прожилками, плоти и ел сырой, ничуть не смущаясь. Авла четверть часа пророчила ему смерть от желудочной болезни, червей в кишках и полночи рвоты, но потом сдалась и тоже стала есть. Рыба оказалась залита уксусом – пожалуй, все черви от такого должны бы сдохнуть и из опасных паразитов стать жирной заправкой к ужину, рассудила Авла.

Лиса ткнулась в предплечье, пытаясь выклянчить ещё колбасы, и Авле на секунду показалось, что это Кейлес ткнул её локтем, намекая, что пора бы домой.

Девушка вздрогнула, очнулась от размышлений, смешанных с воспоминаниями.

На корне языка почему-то стоял вкус сырой рыбы.

Она покосилась на лису и не к месту покачала головой, хотя лиса едва ли понимала жесты людей и тем более уж не могла понять, о чём там думает новая «хозяйка».

Авла вдруг отчётливо поняла, что не сможет найти Кейлеса. Не потому, что приятель был неуловим или талантлив в прятках от закона, а потому, что даже столкнись она с ним нос к носу – невозможно было бы пойти к хеумиту и выдать знакомца, приговорив того к сожжению на костре.

Пожалуй, тот, кто неспособен добить больную лису, тем более не сможет убить другого человека.

Глава 11

– Дрянь тупоумная, сама во всём виновата.

– Ума нет, весь в титьки ушёл, как только осмелилась…

– Дала бы выстрелить – и закончилось бы всё, а раз хватило дури за руки хватать, висеть, как шавка, на руках, то слушай теперь, слушай!

Женщина сидела у стены на мокром песке, неуклюже поджав голые ноги – юбка задралась почти до пояса. Она не отвечала на злые выговоры, только страшно, по-звериному выла, из воя срываясь в дикий крик боли. Кейлесу прежде казалось, что так способны орать лишь пытаемые крысами или раскалённым железом. Уже проступали в крике трещины – вот-вот сорвёт голос, охрипнет и заткнётся. Скрюченными пальцами женщина то и дело цеплялась за собственные длинные волосы, за белые как мука щёки, словно пыталась себя покалечить, но в трясущихся руках не осталось силы.

На мокром песке видны были следы, короткие борозды, оставшиеся от ног несчастных – наверняка упиралась, когда её оттаскивали от стены.

– Зароились? – спросил Кейлес, опираясь на выдернутую из винограда жердь, как на дорожный посох. Никто ему не ответил, да и в ответе он не слишком нуждался – и так видел, что зароились.

Сами по себе ползучие ласточки не ели человечину и к людям агрессии не проявляли – лишь изредка лезли к спящим, что не нашли укрытия на ночь или сдуру оставили открытым окно у постели. Твари зарывались в волосы, выискивая вшей, закапывались в перины ради поимки клопов. Костистые, покрытые легко рвущими кожу наростами, ежечасно гадящие кислой кашицей, портящей и ткани, и дерево, они были скорее неудобны, чем по-настоящему опасны.

Стоящий рядом с Кейлесом мужик, что-то заметив на вершине стены, вскинул лук, наложил тяжёлую стрелу с туповатым наконечником, но не выстрелил – понял, что не добьёт.

Женщина сорвалась голосом, тяжело, слюняво закашлялась, согнулась так, что почти коснулась лбом земли.

Детский плач, доносящийся со стены, всё ещё звучал, и стрёкот ласточек, переплетаясь с ним, казался безобидным – будто малыш лупил погремушкой с сухой крупой, пытаясь дозваться матери.

Кейлес без особой надежды перешёл на десяток шагов левее, заглянул в лица заворожённым зевакам. Они стояли, запрокинув лица к невысокой, с трёхэтажный дом, стене, слушали плач и ждали, когда он оборвётся. Хоть и знали – длиться всё это может долго.

– Сама виновата, овца этакая, – сообщил Кейлесу усатый мужчина, заметив внимание незнакомца. Тому того и надо было – всегда в толпе отыщется болтун, желающий поскорее пересказать, что ж случилось. – Вилана. Всегда была забалованная, бестолковая – вон, выперлась ночью с дочкой на руках, да и додумалась её оставить на обочине на минутку… Да ещё и по темени не заметила, что к ребёнку ласточки сползлись – девочка махонькая, лёгкая, косточки одни, её твари потащили… А ты ж знаешь, ласточек же задавить нелегко, тварь живучая, твёрдая шкурой… Пытались мужики, как сбежались, девочку-то стрелой снять, чтоб не мучалась, ты ж знаешь, зачем ласточки живую плоть крадут, знаешь же, да? Виланка не дала – выла, орала, руки грызла, не дала выстрелить. Вот пусть теперь слушает, как её ребёнка твари точат…

– А дружина? – спросил Кейлес, глядя в сторону. Пьяные глаза слепли даже от неяркого света факелов, хотелось умыться сумраком, спрятать взгляд в спокойных вечерних тенях.

– А ты дружину с собой привёз, а, чужачок? – улыбнулся усатый мужчина. – Нет у нас дружинного двора, и лечебницы нет… Стражу созвать, так она ж не обязана с тварями бороться… Вон, одиночных ползучек со злости перебили, корчатся же, а на стену не полезут…

– Если плоть пошли собирать, значит, там гнездо общее вить будут, – добавила стоящая рядом старуха и облизнула морщинистые губы, словно предвкушая. – А если гнездо, то ты представь, сколько их там роится… И взрослого же могут прикончить…

– Так уж прикончат? – засомневался Кейлес.

– А как же. Ты представь, что будет, если тебе такая тварь в шею удачно врежется, может же и жилку пробить, истечёшь кровью, а уж какие у них клювы грязные, ух… Рана загниёт, сдохнешь от лихорадки… Ничего, раз в месяц с Пайрупа ловцы приезжают, снимут гнездо, похоронят…

Вилана взвыла на пределе голоса, сорвалась в истошный визг и наконец замолчала. Раскачивалась, как умалишённая. Обвинения сменились уговорами, утешениями, сочувствием – теперь горожане скорее убеждали мать, что нечего выть, поздно уже, умерла твоя дочка.

Плач девочки поутих, то ли отгороженный расстоянием и каменными зубцами, то ли выдохшийся от усталости маленькой груди, но Кейлес его всё ещё явно слышал.

– Что ж вы, и делать ничего не будете?

– А ты хочешь залезть и роящихся ласточек разогнать? – восхитился кейлесовой глупостью третий горожанин. – Изранишься и потравишься. Очаг на ратуше у нас разорили ещё двадцать лет назад, с тех пор…

– У вас ласточки детей крадут, а вы и задниц не чешите?

На грубость чужака горожане нахмурились, но гнать Кейлеса не стали. Пожалуй, видели, что немного он пьян, а ещё в самом деле выглядели заворожёнными, одурманенными криками. Кто-то пробормотал, что детей ласточки прежде не трогали, по крайней мере, на его веку, кто-то буркнул, что Вилана сама виновата. Кейлес дёрнул плечами, подошёл ближе к стене.

Та как будто качнулась навстречу, накрыла полнеба своей громадой. Вилана уже не кричала, плакала, обмякнув, и плач её напоминал хлюпанье мокрого белья в лохани с мыльной водой. Кейлесу вдруг стало неинтересно, отчего в Ажеме не налажена борьба с ползучими тварями, почему бездействует стража и куда пропал отец ребёнка.

Небо темнело, полупрозрачные серые облака перетекали по нему, как водяная пенка – совсем как на реке в его родном Приграничье. Кейлес вспомнил, что однажды в той реке утонула девочка – лет пяти или шести, и безумная мать так же, как эта Вилана, выла, бегая вдоль ограды, сколько бы раз ей стража не повторила, что ребёнок наверняка захлебнулся, и они скорее тело ищут, чем жизнь спасают. С тех пор Кейлес тихо боялся реки и порой по нескольку раз за день бросал работу, ходил к воде, заглядывал вниз – не свалился ли кто из малышни. Почему-то жило в нём ожидание новой беды, приправленное подленьким тщеславием, что случится успеть вытащить следующую жертву городской реки, сыскать чужой благодарности и собственного довольства совершённым «подвигом».

Идея взобраться на стену и голыми руками разворошить свежее гнездо вдруг показалась Кейлесу спасительной. Сбудется мечта маленького идиота, которому так и не довелось никого спасти из реки – он вернёт Вилане хоть бы и смертельно раненную малышку, хотя бы даст ребёнку умереть в материнских объятиях и найти покой в чистой могилке. Будет искуплен добродетельной глупостью грех, совершённый три недели назад – погасивший священный огонь преступник хотя бы в своих глазах получит оправдание.

О своим намереньях Кейлес сообщил горожанам безо всякой надежды, что станут его отговаривать или поддерживать – и, вовсе не дождавшись реакции, быстро пошёл от стены обратно, к домам. Кажется, местные ему не поверили – сочли пьяным брехуном.

Бабка Кейлеса любила повторять – «пьяному и небо сгодится за крышу, дождь – за запивку, а боги – за собутыльников», и верила, что небесные исполины и без молитв хранит всякую хмельную голову, посылая пьяным ловкости и удачи. Как будто не соврала. В первом же дворе Кейлес заметил лестницу, приставленную к сараю, без труда её спёр и вернулся к городской стене. Горожане теперь глядели скорее настороженно.

– О боги… Мужик! Мужик! – закудахтал с опозданием кто-то из зевак, когда Кейлес, ведомый хныканьем девчонки, уже преодолел с помощью лестницы треть высоты. Спьяну оклики показались чужаку одобрительными – пожалуй, все восхищены его храбростью, признают настоящим мужчиной. – Да куда он полез, сбейте с лестницы его, он же…

Кейлес её прекрасно сбил сам – нашёл на неровных, торчащих из стены тупыми, узкими ступеньками опору для рук и ног, а ставшую ненужной лестницу просто пнул. Лестница с тихим стуком упала на землю, вздрогнув, чуть не пришибла Вилану и какую-то бабку.

Дело пошло медленнее – всё же по лестнице карабкаться было проще, чем по отвесной стене.

– Сорвётся в темноте!

– Пьяный же, да? Ой, спину сломает, ой, дурак…

– Куда ты полез, чужачок?! Парни, лестницу, лестницу ему поднимите, вдруг одумается…

– Он что, выше лезет? Что он там видит вообще?

– А чей он?

Голоса внизу походили на кудахтанье кур. Кейлес не отвечал – сжал зубы, сосредоточился на стене, на поиске новых ступенек, благо, что вблизи прекрасно видел неровности кладки. Не так уж и темно, думал он, карабкаясь выше. Рядом, шурша, проскользнула одна из ползучих ласточек, но Кейлеса не тронула, да и он на неё едва оглянулся.

– Ке-ейлес! – закричал кто-то снизу. Странник попытался оглянуться на имя, но чуть не потерял равновесие и оставил эту затею.

– Чего? – крикнул он, перенося левую руку выше.

– Ке-ейлес! – голос смутно знакомый. Кажется, стражник, из тех, что утром его в застенок оттащил. – Спускайся, кому говорят! Темно же, ты сейчас сорвёшься и хребет сломаешь! Кейлес! Кейлес, спустись!

– А чего ты спохватился, а? – не удержался от ответа Кейлес. Дыхание от напряжения малость сбилось, но и промолчать он не смог. – Стой, дальше чешись да слушай, как ребёнок умирает, а у меня ещё совесть не сдохла!

– Кейлес! Я тебя щас…

«В спину пригрози выстрелить, – подумал Кейлес злорадно. – Давай, пусти стрелу, как будто я испугаюсь стрелы или сломанного хребта… И то лучше, чем заживо сгореть…»

То ли вправду боги хранили пьяных, то ли темнота казалась опасной лишь людям что стояли внизу, ослеплённым близкими факелами. Кейлес ясно видел каждый камень, как будто не закатилось еще солнце, а мягко освещало окружающий мир из-за деревьев.

У зубцов стали попадаться мелкие гнёзда, истрёпанные непогодой – сооружённые из голубиных и крысиных тел, с махрящейся нитками плотью, с обломанными косточками, торчащими как щепки на сломе бревна. Жёлтые комочки ласточкиной слюны и красные вкрапления глины не могли скрыть основы – ползучая ласточка всегда строит гнездо из тел мелких зверушек, собирает свежую падаль.

Девочка лежала у внешнего края – мелкая, сжавшаяся клубочком, похожая на куклу. Едва ли ходит сама, настоящий младенец. Ласточки ползали по ней, как муравьи, помогали себе костистыми крыльями с влажными присосками, нити синеватой, свежей слюны висели хрупкой паутиной.

Она ещё хныкала, и глядела перед собой скорее недовольно, чем отчаянно – едва ли такие маленькие дети вообще знакомы с отчаяньем. Кейлес пошатнулся, онемевшие от напряжения ноги не хотели ступать ровно. Вилана явно собиралась в долгий путь – дочь она одела тепло, голову и шею замотала платком, и тем неумышленно помешала ласточкам делать своё дело.

Маленьким тупым тварям была незнакома привычка людей носить несколько кож – они ползали, царапали одежду, пачкали ребёнка едкой, липкой слюной, роняли капли помёта, но не пытались заползти в воротник или под платок. Только губы и щёки у девочки оказались опухшими – и то поди разбери, от яда или от плача.

Кейлес подошёл, чувствуя, что подошвы скользят по свежей ещё слизи, оставленной тварями. Вся площадка на стене была покрыта налётом высохшей слизи, словно боги временами тайком вытирали о северную окраину Ажема сопли. Раскидать тварей, облепившим ребёнка, оказалось неожиданно легко, ласточки сами выворачивались из-под рук, избегая прикосновения.

Силуэтами издали вправду похожие на ласточек, вблизи они скорее походили на слизней, укрытых мягким, ворсистым панцирем и колючими наростами. Мокрые брюшки и присоски, венчающие конечности, похожие то ли на плавники, то ли на кожистые крылья, оказались самым мерзким и с виду опасным.

Девочка поджала губы, в уголках глаз набухли слезинки, но не заплакала снова.

Рой застрекотал, защёлкал клювами, закипел прямо под ногами, пополз по сапогам. Кейлес был готов, что мерзкие твари, согласно молве, полезут выше, опутают тело живым коконом, обожгут лицо – старые ссадины на руках, на которые попал яд с одежды девочки, уже горели огнём, словно их разъедала кислота.

Но они не полезли. Копошились у ног, сбиваясь в густой стрекочущий ковёр. Поднятая на руки девчонка затихла, только часто, прерывисто дышала. Кейлес попытался сделать шаг и едва не упал, оскользнувшись на тварях.

Ясно видны были на некоторых зубьях прежние гнёзда – свитые из собак, кошек и кур. Стену явно не патрулировали годами.

– Кейлес!

Страннику показалось, что его окликнуло само синее небо. В облачных сетях запутались звёзды, но темнота всё не приходила – светлые сумерки.

Кейлес прошёлся до края стены, замер, пытаясь сообразить, как спускаться – с ребёнком-то на руках. Была бы мёртвая, может, рискнул бы просто примотать её к спине собственным ремнём, но живую опасался даже на секунду снова опустить в кипение проклятых тварей.

Пытаясь вспомнить, как устроены стены в Приграничье, Кейлес медленно пошёл прочь, больше не пытаясь отрывать подошвы – шаркал, раскидывая липнущих ласточек. Исчезли постепенно яркие всполохи по левую руку, потянулись перепады тёмных крыш, провалы огородов и садов, трещины улиц. Девочка, как будто притихшая, изредка то ли вздыхала, то ли тихо вякала.

Кричали ночные птицы в близко шепчущем лесу, выла где-то в городе собака. На Кейлеса не к месту напала зевота, подкатил сон. Он всё не мог понять, в самом деле идёт по ажемской стене, только что за три минуты отбивший у роя ползучих ласточек похищенного ребёнка, или спит, пьяный, в «Чёрной рыбе», или попался всё-таки на лесной реке лодочнику, стал его добычей и видит в помутнении сны о не случившейся жизни…

Не может же быть всё так просто.

Ласточки отстали, схоронились у своих старых гнёзд, стена опустела. Девочка принялась шмыгать носом, явно размышляя, реветь или не реветь, Кейлес в очередном зевке чуть не прикусил собственный язык.

Спуск со стены в самом деле отыскался неподалёку от восточных ворот. Грязная лестница на шесть коротких пролётов, наверху забранная насквозь проржавевшей решёткой – можно и перелезть, если имеешь ловкость и не имеешь страха сорваться. Кейлес пару минут стоял у решётки, монотонно пиная её и наблюдая, как носки сапог покрывает ржавая труха. На третьей минуте решился, толкнул решётку плечом – та внезапно легко, как во сне, поддалась, треснула о стену, единственное, что с петель не слетела.

Руки онемели, Кейлес перестал чувствовать пальцы.

Горожан он встретил внизу и подумал, что, пожалуй, вправду смог своей дуростью пробудить совесть у местных мужчин. Одетые в дублёнки вопреки тёплой летней ночи, в толстых рукавицах, с головами, обмотанными какими-то тряпками, бредущий навстречу отряд напоминал ряженых на осеннем празднике. Идущий впереди гордо звенел длинными ключами на кольце – видимо, собирался отпирать решётку, ведущую на стену.

На зевающего Кейлеса, что вежливо посторонился, давая закутанному отряду пройти к лестнице, предводитель отряда уставился с подозрением и ужасом, словно увидел восставшего мертвеца. Девочка тонко заскулила, чего-то требуя, Кейлесу было совершенно недосуг разбирать её капризы.

– Если ты так оделся, чтоб на стене не продуло, то раздевайся, там того… тёпленько, – сообщил Кейлес, глядя в глаза-змеевики в щели глухой повязки. Точно знакомец, тот самый первый ажемец, которого случилось сегодня встретить. – И это… кулёк заберите, а то мне отойти надо. Заберёте?

Кейлес попытался вытянуть руки, протянуть девчонку, но не смог оторвать локтей от туловища – руки совсем ослабли. Стражник быстро стряхнул рукавицу, стянул с лица повязку, открывая красное от жары лицо, что-то закричал, но девочку, и то спасибо, принял сразу же.

Факелы слепили, лишали зрения начисто. Кейлес почувствовал, что его шатает, то ли от усталости, то ли от боли. Боль пришла внезапно, заныла в костях и мышцах, зазвенела в висках.

Он попытался утереть мокрое от пота лицо – всё же прогулки по лестнице не прошли даром – и вдруг понял, что лицо мокрое не от пота, а от тёмной, липкой крови. Крови было столько, словно ему выбили глаз или отсекли ухо. Кейлес попытался ощупать голову, найти рану, но нащупал отчего-то чужие руки, плотные рукава и сухую кожу на запястьях.

Даже не получилось заметить, когда его положили – они он сам свалился, напрочь забыв короткое падение. Кейлес помнил только, как хватал кого-то за руки, что-то мычал, пытаясь объясниться.

Наконец-то пришедшая с неба ночная темнота показалась ему спасением. Кейлес обмяк, не понимая, засыпает он, теряет сознание или умирает.

Впрочем, последний вариант вовсе не казался ему худшим.

Глава 12

Вопреки ворчанию хеумита, Авлу пустили с лисой на постоялый двор – возможно, просто не опознали в каком-то тяжёлом свёртке, из которого торчали клочья меха, собственно лису, решили, что девушка купила несколько облезлых шкур или чью-то испорченную шубку. Лиса то ли оказалась ручной, то ли оцепенела от ужаса, когда её завернули в мешок и понесли, но даже не пыталась вырваться.

Авла крадучись прошла до снятой комнаты, с трудом открыла дверь, сбив о тугую ручку все локти – боялась выпустить лису, с дикого зверя вполне бы сталось просто рвануть прочь без оглядки, искать свободы для себя и неприятностей для новой хозяйки. Авла же ещё не потеряла надежду устроить лисью судьбу. Подлечить несчастную, избавить от желудочных червей и блох, срезать с лапы чёрные наросты и выпустить окрепшую, исцелённую зверушку обратно в лес.

Хеумита не оказалось. А вот лиса, как выяснилось, была всё-таки не ручной, а оцепеневший – вдруг очнувшись от скрипа петель, она крепко куснула Авлу за предплечье, забилась, как рыбина в сетях, а вывернувшись, бросилась под кровать. Девушка задохнулась от боли, дёрнулась, осматривая травму. Не спасла одежда и мешковина, сквозь которые лисе пришлось кусаться.

Быстро закатанный рукав обнажил ранки, оставленные клыками. На тонкой, покрытой мелкими родинками коже набухали две рубиновые капли, похожие на спелые болотные ягоды. К локтю тянулись тонкие полосочки размазанной крови – кажется, рукав не успел сильно запачкаться.

Ругаясь и тихо шипя от боли, Авла принялась промывать руку, высунувшись из окна и поливая на предплечье из кувшина с питьевой водой. Кровь не хлыстала, едва ли задета артерия; но, будучи смытыми, две рубиновые точки появлялись снова и снова, набухали, приподнимались над кожей и медленно стекали к локтю или запястью, в зависимости от того, как Авла держала руку в моменте.

Резкая боль в лодыжке заставила девушку взвизгнуть и пригнуться. Оброненный кувшин тихо щёлкнул о землю под стеной, раскололся на два неравных куска. Лиса, вздыбившая остатки шерсти, бурой тенью метнулась под кровать, ничуть не смущаясь совершённым проступком.

– Дрянь, – прошипела Авла, поджимая прокушенную ногу. Здесь острый лисий клык сумел найти дрожащую жилку – кровь текла резво, первые капли уже украсили дощатый пол тёмными точками. – Какая же ты… – тихое шипение сменилось новым визгом.

Лиса снова выскочила из-под кровати, выщерившись. Щёлкнули зубы у самой икры, но лишь оцарапали – Авла успела шарахнуться. С противным ворчанием, похожим скорее на урчание кишок, чем на предупреждение от хищника, лисица вернулась в своё новое логово.

– Дрянь, – повторила Авла со злыми слезами в голосе. Короткая вспышка ярости, ставшая мыслью взять стул и дать зверушке сдачи, быстро прошла. Авла поняла, что ничего не изменится, даже если она сможет как следует приложить обидчицу – та просто не поймёт, что её ударили из чувства мести или желания воспитать, агрессия породит новую агрессию.

Девушка выскользнула в коридор, и ощутила противное облегчение от того, что лиса не бросилась в четвёртый раз. Села у стены, неприлично подобрав юбку, обнажив похудевшие за последние недели ноги – по левой ступне всё так же текла кровь, не хотелось запачкать чистое.

Вот и помогай после этого обездоленным.

– Отца потеряла? – спросила проходящая мимо женщина. Авла понятия не имела, кто она – хозяйка, кухарка или просто соседка, снимающая комнату на другом конце коридора. – К нему торговец пришёл, им в летней комнате накрыли ужинать. Поднимешься в темноте?

– Отца, – глухо повторила Авла. Роли, которыми молва наделила их с хеумитом, оказались не так уж плохи. Главное, не забыть теперь попросить спутника подрисовать своему мороку морщин. А то ведь, если начнут приглядываться, могут и сообразить, что разница в возрасте у них хорошо если дюжина лет, и вместо скромного ярлыка дочки, увязавшийся за отцом, получит Авла ярлык потаскушки, увязавшийся за купчишкой средних лет. – Я… Я пойду… просто гляну, кто пришёл… Вдруг ему не до меня…

Левая нога болела при ходьбе, но перевязаться Авле было нечем. Расшатанные ступеньки простой, деревянной лестницы в густом сумраке неосвещённого коридора сливались с собственными тенями – поди разбери, где опора, а где пустота. Авла шла и надеялась, что крови с ноги натечёт немного, капли быстро высохнут и сольются с грязной древесиной.

Голоса она услышала, только поднявшись на верхний этаж. Нежилое помещение выдавал скорее запах, чем вид – темнота сомкнулась вокруг Авлы, стала однотонной, вязкой. Но пахло старьём, отсыревшим и наново высохшим деревом, мокнущей соломой и травами, что отпугивают крыс. Впереди и слева виднелись двустворчатые двери, на верхнюю треть забранные сотами бесцветного, мутного стекла. Сперва Авла приняла эти соты за витраж – стёклышки перетекали синими, голубыми, жёлтыми и фиолетовыми искрами. Успела подойти ближе, удивиться, что украшение поставили наверху, где им никто не может любоваться, и тогда же, прижавшись щекой к косяку, поняла, что стекло не было окрашено.

Окрашен был свет, что лился из летней комнаты. Авла представила множеством пузатых светильников из крашеного стекла, потом – гирлянду с бумажными фонариками. Вспомнила голубой огонь, горящий на дружинном дворе, и как резко он темнел, перетекал в синий, если воины опускали в пламя мечи, закаляя их небесной магией.

Голос хеумита смешивался с незнакомым, приглушённым и немного шепелявым голосом его гостя. Говорящие одновременно, они путались словами, разок Авле даже показалось, что нет второго голоса, это сам хеумит сошёл с ума и срывается со свербящего, мявкающего голоса в шипящий, говорит с собой.

Простые, обывательские темы – что-то о размытых дорогах, о том, как много стало на полях хомяков и прочей гадости, о жидковатом кефире и частых дождях – сменялись странными намёками. Что-то о тщетных поисках, о поджимающем времени, о чашах и рунах.

Об огне. О князе. О Кейлесе – Авла услышала его имя и почувствовала, как сердце заколотилось от волнения.

Авла слушала, затаившись, плотно прижав язык к нёбу – её учили, что так можно сдержать слишком громкое дыхание и желание не к месту сглотнуть и выдать себя. Разноцветные огни за стеклом двигались, словно невидимый слуга переносил фонарики с места на место.

Флетхор – кажется, это было имя гостя, Авла услышала его трижды. Едва ли город, девушка не смогла вспомнить таких городов, и навряд ли имя постороннего – тогда бы его повторил незнакомец, а не только хеумит. Кажется, получилось услышать и имя хеумита – пусть голоса прерывались, пусть звучали обрывочно, но, кажется, это слово повторял только гость, а сам хеумит…

– Кровь, – вдруг повысил голос гость и Авла ясно услышала, как чуть скрипнул стул, словно с него встал человек. Услышала и как принюхался хеумит – шумно, ничуть не скрываясь. – Свежая кровь.

– Подожди, я сам, я…

Голос хеумита утонул в шорохе, словно кто-то на верёвке потащил тяжёлый мешок по доскам. Авла с перепугу пнула дёрнувшуюся дверную створку, но едва ли сумела прищемить выглядывающего – что-то вцепилось ей в юбку, натянуло плотную ткань. Девушка впустую дёрнулась, пытаясь освободиться, снова треснула по двери – хватка ослабла, получилось выдрать юбку и броситься к лестнице, чтобы…

Флетхор возник перед ней с нечеловеческой быстротой – и со слишком уж громким звуком. От удара его ног пол как будто чуть прогнулся, с потолка коротко осыпалась многолетняя пыль и труха. А ещё Авла ясно увидела, что у левого плеча незнакомца пустота чуть рябила, как будто наверх втягивало дым с кухни.

Он двинулся вперёд, пытаясь оттеснить Авлу обратно к дверям, и девушка поспешно попятилась. Не потому, что щуплый, невзрачный с виду молодой мужчина внушал ей ужас. Смущал и пугал скорее возобновившийся шорох – непрерывный шорох волочения, заменяющий обычные шаги.

– Авла.

Девушка наткнулась на преграду. Правое плечо стукнулось о приоткрытую дверь, левое мягко упёрлось в стоящего на пороге. Хеумит молча обхватил Авлу широкой, тяжёлой лапой – без тени грубости, будто вовсе не пытаясь удержать, а просто показывая своему гостю, что девушку трогать не нужно. Флетхор замер в двух шагах. Всколоченные тёмные волосы, щётка усов под тонким носом, чуть ввалившаяся губа – похоже, не хватает нижних резцов.

«Или это часть морока, оправдание его шепелявости, как кот своему мороку на шее рисует шрам, чтобы объяснить любопытным дрожь голоса» – подумала Авла, невольно втягивая голову в плечи и прижимаясь к хеумиту. Ей показалось, что она слышит задрожавшее у того в горле злобное урчание.

– Объяснись, – холодно потребовал Флетхор. Губы его шелохнулись не в такт речи – Авла утвердилась в мысли, что видит морок.

– Может тебе ещё брюхо вылизать? – поморщился хеумит. Щёки поднялись, обнажив белоснежные зубы. – Девчонка наверняка искала меня и поднялась наверх по наводке работников. Что за пляску ты устроил?

Флетхор медленно опустил взгляд. Едва ли от стыда, скорее желая разглядеть пол и редкие тёмные капли на полу.

– Свежая. Кровь, – повторил он, снова переводя взгляд на Авлу и хеумита. – Ты её подговорил. Подговорил пробить ногу и прийти сюда. Чтобы я себя выдал…

– А ещё я солнце каждый вечер за верёвочку с неба сдёргиваю, чтоб у тебя, падлы, сильнее зад мёрз, – не впечатлился хеумит. – Вечно тебе козни мерещатся. Не нужен ты никому.

С минуту царило молчание. Авла, не выдержав взгляда чужака, попыталась осторожно поднырнуть под лапу хеумита, оказаться в комнате, под защитой дверей. Хеумит позволил ей протиснуться, а сам остался на пороге. Снова потянулся разговор, но Авла, подрастерявшая недавнее любопытство, отошла к центру комнаты.

Здесь был выход на широкий балкон, сейчас задёрнутый тяжёлыми, куцыми шторами, кажущимися пёстрыми от пыли в складках. На круглом обеденном столе всё ещё были расставлены остатки ужина – варёное мясо, запечённые на сухих ломких лепёшках яйца, две бутыли кефира и картофель, перетёртый с маслом и зеленью в ароматную кашицу.

Авла нервно подвигала хеумитов кубок с кефирными подтёками по столу, стряхнула на пол несколько крошек и только тогда, спохватившись, поискала глазами светильники.

Светильников не было.

У дальней стены стояла большая пузатая бутылка, изрисованная несколькими рунами. Рунами, что уж очень напоминали узор на Очаге. Может быть, это и был Очаг.

В бутыли бился многоцветный огонь. Священный огонь.

***

Спустя несколько минут хеумит вернулся в обеденную комнату. Уши наклонены, шерсть на шее встопорщена – не зол, но, пожалуй, раздражён.

Авла сидела на корточках у бутыли и как заворожённая смотрела на огонь. Разноцветные лепестки-отблески чудесным образом плясали по всей комнате.

– Это не настоящий огонь, – сразу произнёс хеумит, подливая себе кефира. – «Ловушка отблесков». Такие ставят в столичном храме, кругом настоящего алтаря. Что-то вроде волшебного зеркала, что отражает горение настоящего огня. Можешь заглянуть в горлышко, там будет пусто и жара не ощутишь.

Авла послушно заглянула в горлышко – хеумит не лгал.

– Куда ушёл этот злодей с фальшивыми усиками? – спросила девушка, отстраняясь от ловушки отблесков, но не отходя от неё. Пляска цветов завораживала.

– Недалеко. Принесёт тебе повязку и средство, чтобы обработать рану. – Авла обернулась, удивлённая такой милостью, и хеумит небрежно пояснил: – Это его, а не нас, смущает свежая кровь. Вот пусть сам и ходит за повязками, нежный такой. – Он помолчал треть минуты и с издёвкой спросил: – Лисичка?

– Дерьмо рыжее, а не лисичка, – буркнула Авла и услышала, как хеумит довольно заурчал. Смеяться он не умел, и вместо смеха всегда урчал, а то и мурлыкал. – Весь день вела себя смирно, а потом как взбесилась. Надо всё-таки её как-то выгнать… В лес там, или… или запереть где-то…

– Звери замирают от голода, обезвоживания, страха. Когда привыкают, начинают кидаться. Она не ручной зверёк. Дикий зверь и будет тебя кусать. Спасла ты её или нет, ты враг. Часть той страшной жизни, что началась после того, как лису сцапали ловцы. И как только ей покажется, что тебя не стоит бояться – она с радостью перегрызёт тебе все суставы, до каких дотянется.

– Звери, – пожала плечами Авла.

– Таково всё живое. – Хеумит сделал долгий глоток кефира, провёл языком по морде и коротким усам. – Лиса ненавидит тебя не больше, чем ты ненавидишь меня. В целом, я тебя спас. Забрал из темницы. И могу выпустить – правда, Авла, если хочешь, давай устроим день свободы. Ты выпустишь лисичку, я отпущу тебя. И вы обе сдохните к исходу месяца. – Авла мрачно обернулась к хеумиту, но тот лишь покачал головой. – Не отрицай. Ты бы с радостью сбежала, не стала бы марать себя «предательством». Ты ведь так воспринимаешь поиски своего мужика? Как предательство? Но ты понимаешь, что, даже чисто вымытая, даже отложившая немного денег, ты быстро попадёшься и вернёшься в темницы. Твой страх – это верёвка, на которой я тебя волоку, как ты волочёшь свою лису.

– И что? – как будто не своим голосом спросила Авла. – Милосерднее меня убить?

– Конечно. К счастью, мнимое милосердие – не наш путь.

Ещё полминуты в комнате стояла тишина. Авла медленно вела ногтем по стеклу бутыли, в которой сверкала ловушка отблесков.

– Ты теперь называешь меня по имени.

– Могу снова называть лысой вонючкой. Хочешь?

– Не нужно, Мрук.

– Что?

– Я говорю: не нужно! – чуть громче повторила Авла, поднимаясь с корточек и медленно проходя по комнате вокруг стола. Хеумит настороженно следил за ней жёлтыми глазами.

– Это я услышал. Какое было второе слово?

– Мрук. Я же верно услышала?

– Что ты услышала?

– Твоё имя. – Авла без страха встретила раздражённый кошачий взгляд и чуть дёрнула плечами. – Я слышала, как к тебе обращался этот тип. Он дважды или трижды назвал тебя Мрук.

– Не было такого.

– Лиса кусала меня за ноги, а не за уши. Я всё слышала.

– Он называл меня «друг», просто говорит невнятно, и ты услышал боги знают что!

– Да? Я тебе не верю. Судя по всему, он бы в жизни не назвал тебя «другом». – Авла снова пожала плечами. – К тому же ты сам сказал: я могу выдумать тебе имя, если мне так будет проще. Мне так проще, Мрук.

Хеумит прижал уши, сморщил тёмно-розовый нос. Из-под щёк показались кончики клыков.

– Вонючка, – наконец выдохнул он и сердито отвернулся к своему кубку, снова наполнил его кефиром. – Придумай другое имя.

– Полосатик? – Хеумит подавился кефиром, закашлялся. Белые капли попали на скатерть. – Кефирохлёб? Ворчун? Мурлыка?

– Кажется, я только что смирился с Мруком, – сообщил хеумит. Помедлив, он кивнул Авле на свободный стул, придвинул ближе миску с остатками картофельной каши и положил туда пару яиц. – На, займи рот. А то сейчас ещё моему другу имя придумаешь. Знать бы ещё, что ты успела услышать…

– Друга зовут Флетхор, – поведала Авла, усаживаясь на стул и отправляя в рот первую ложку. Приборами до неё никто не пользовался, они стояли чистыми в стакане в центре стола. – И он не друг. Он… скорее соратник, как мне кажется.

Зрачки у хеумита расширились и снова сжались. Авла только сейчас сообразила, что у него обычный, круглый зрачок, а не вертикальный, как у домашней кошки.

– Соратник, хорошо… – пробормотал Мрук, перебирая лапами по скатерти, словно искал торчащие нитки. – И… откуда у меня такой соратник, как думаешь?

– Вы вместе сбежали из столичного зверинца, – прочавкала Авла, подтягивая к себе кубок с кефиром. И, не дожидаясь нового вопроса, пояснила: – Он не человек. У него тоже дымная личина. Морок. Образ. Как это правильно называется?

– Пелена, – всё же ответил хеумит, покосившись на дверь. – Про зверинец не смешно, кстати.

Дверь открылась, снова раздался шорох волочения, ничуть не похожий на человеческие шаги. Авла не стала отрываться от трапезы, хоть и не чувствовала голода. Зато поднял морду Мрук и, махнув лапой, небрежно бросил вошедшему:

– Спасибо, Флетхор. Не трать силы. Можешь развеять пелену, она поняла кто ты. Всё же речь у тебя отвратительная.

«Слышно же, что он не шагает, а ползёт» – подумала Авла. И тут же напрягла плечи, пытаясь сдержать мерзкую дрожь. Понимание природы Флетхора ничуть не умаляло инстинктивного страха.

Рядом пролегла крупная, гладкая тень – настоящая тень твари, обитающей за Границами княжества, той самой твари, которой пугали в детстве. Трёхпалая лапа с когтями куда длиннее и тоньше, чем хеумитовы, мелькнула слева, бросила на скатерть перевязь и бутылёк с зеленоватой настойкой.

Авла скосила глаза в другую сторону, не желая видеть Флетхора, но от зрелища было не так-то просто спрятаться. Длинный, змеиный хвост обнял стул, на котором сидела девушка, расслабленной петлёй. Даже его кончик был толще, чем голень Авлы. Чешуя тёрлась о доски, не царапая их, но порождая отвратительный шорох.

Авле показалось, что она слышит, как из пасти вырывается, пробуя воздух, змеиный язык.

– Что ж, – не пытаясь говорить внятно, Флетхор почти шипел, – теперь она на твоей совести. Буду говорить при ней, но учти, что когда всё закончится…

– Я должен буду решить, что делать с Авлой, – спокойно перебил того хеумит. – Я знаю. Продолжай. И не беспокойся. Эта лысая зверушка теперь моя и только моя проблема.

Глава 13

Душно.

Кейлесу казалось, что воздух вокруг выгорел, дышать просто нечем. Тёплая, горькая, пыльная пустота, какая остаётся в печной пасти на утро. Конечно, он не задыхался – слышал собственные прерывистые, через рот, вдохи и выдохи, но ощущение, что воздух вокруг выгорел, не проходило. Кейлес с ужасом ждал, что вот-вот случится последний вдох, а потом на мокрое от пота лицо мягкой подушкой опустится смерть.

Исчезли звуки, словно в уши ему напихали ваты, исчезли запахи, мир равномерно вонял кислой кровью, в горле стоял тошнотворный металлический привкус. Несколько раз он открывал глаза, но видел только мутный, как будто затянутый дымом потолок. Закрывал глаза – и обрывки снов казались реальнее настоящего мира. Бабка сплёвывала кровяную пенку через железный широкий зуб прямо на песок, каким засыпали тропинку к дому, кряхтела, что если и дальше будет рот гнить, то недолго же она протянет; сестра заворачивала края пирожков, мягкое тесто поддавалось её блестящим от масла пальчикам, обретало узор-косичку, немного похожий на рыбий плавник; отец брил щёки, глядя в осколок зеркала, прилаженный на стену, сверкающее лезвие скользило по рябой от пигментации коже; глядел снизу вверх белый с серым кот Воркотун, и узкие зрачки медленно сужались и расширялись, словно кот общался с Кейлесом особым шифром; била по каменному берегу мокрая сеть, набравшая в себя мусора и водорослей, дрожащая от десятков рыбин, бьющихся в путанице узлов и зелени; заволакивал глаза дым от курений, идущих из-под полога шатра, весёлые девушки выскальзывали из палатки гадалки, шёпотом пересказывали предсказания.

В полусне Кейлесу виделось, что кого-то волокут на цепях по улице, прямо от здания лечебницы. Кого-то понапрасну обвинённого в осквернении Очага. Может, попался пьяным один из работников, может, сцапали вышедшего на прогулку пациента, или даже девушку, что пришла менять грязные простыни…

Кого-то точно обвинили вместо него, не может быть, чтобы сошло с рук такое злодеяние.

Кейлес перебирал в уме лишённые имён лица и силуэты, что были замечены в тот воистину страшный день. Старик, что торопился в здание и разминулся с Кейлесом на узкой тропинке? Нет, он бы даже камней Очага не смог сдвинуть, выглядел слабым и жалким. Полнотелая кухарка, кидающая объедки беременной кошке, вылезшей из подвала? Нет, её из окон наверняка видели другие люди, и смогут поручиться, что она не ходила к Очагу. Хмурый подросток, почти бегущий прочь, то и дело поглядывающий на вьющиеся в небе тучи – наверняка живёт далеко, боится не добежать и вымокнуть? Уже вероятнее, но, если его выпустил привратник, никто не поверит, что мальчишка-чужак смог подобраться к Очагу.

Вдох сменился утробным, болезненным кашлем, слюна заклокотала в пересохшем горле. Кейлес забился, пытаясь выпрямиться, сделать новый вдох – ощутил, как затылок оторвался от мокрой, пропитанной потом подушки, как левое плечо царапнуло близкую стену, а правая рука, беспомощно вытянутая вдоль тела, нащупала только жаркую пустоту.

Пальцы левой руки привычно сложились чашей – Кейлесу несколько раз приходилось спать с огнём в горсти, иногда ему казалось, запястье одеревенело, стало маленьким Очагом из мяса и костей.

С трудом, напрягая спину и живот, он сумел приподняться, попытался оглядеться.

Незнакомая комната. Открытое настежь окно ничуть не умаляет страшной жары.

Священный огонь, сволочь такая, снова горит на левой ладони, словно и не гас вовсе.

***

Душная ночь закончилась, сменилась отвратительным, погожим утром. Яркий солнечный свет слепил Кейлеса, вызывал жжение в глазах. Едва начавшая спадать жара накатила с новой силой – только теперь жар исходил не изнутри, а залетал в окно с летним ветром.

Огонь исчез – скорее всего, померещился в полусне. Только вот на бревенчатой стене чернело сухое пятно, как будто оставленное близким жаром, а на простыне остались бурые мазки, какие бывают на сушащемся у огня белье, если его повесить слишком низко.

Люди, в комнату заходящие, были Кейлесу не знакомы, но он принимал их приход как должное. Не задавал вопросов, не проявлял агрессии, откликался на имя, выполнял простые приказы и терпел манипуляции, в которых оглушённое сознание не видело никакого смысла. Дважды его осматривал пожилой мужчина: помогал сесть, прижимал к спине металлическую холодную трубку, выслушивая сердце (сердце колотилось, как у бегущего), заглядывал в уши и рот, предлагал питьё и еду, но Кейлес лишь тупо кивал, соглашаясь совершенно со всем на свете. Он чувствовал себя так, словно одновременно получил по башке, прошлым вечером напился до помутнения и схватил солнечный удар.

Тошнило даже от воды. Нездоровая вялость то и дело перетекала в жуткую дрёму, не приносящую бодрости, а только усиливающую головную боль. В дрёме этой Кейлес видел людей из прежней жизни, говорил с родными и приятелями, слабо шарил руками, пытаясь найти чью-то ладонь, сеть, кружку, тюк одежды или тёплую кошачью спинку.

Сперва женщина, появившаяся на стуле у другой стены, показалась ему таким же видением, обрывком сна, выросшего на рыхлой памяти прошлого дня. У неё были мягкие, тёмно-русые волосы, густые, покрывающие голову и плечи как шаль, и зелёные глаза казались матовыми, лишёнными блеска – то ли дымка подступающей слепоты, то ли редкий, глубокий оттенок. Немаркое платье сложного кроя выдавало либо умелую швею, либо не слишком стеснённую в средствах горожанку, имеющую возможность прибегнуть к услугам мастерицы.

– Кейлес, – позвала женщина. Голос чуть дрожащий, с хрипотцой, выдающий сорванное криком горло. – Ты меня слышишь? Кейлес…

У него получилось сесть, привалившись плечом к стене. Всё ещё мутило. Ноздри склеились, дышать приходилось ртом.

– Эй, посмотри на меня, – женщина шевельнулась, словно порывалась встать, но не решилась приблизиться. – Тебя ведь Кейлес зовут?

С попытки третьей получилось повернуть к говорившей лицо. Кейлес понял, что получилось, услышав испуганный, судорожный вздох гостьи – или хозяйки, поди разбери, куда занесла нынче эта чокнутая жизнь. Она зашептала какую-то чушь, призывала богов, объявляла случившиеся кошмаром. Жалость скорее раздражала, Кейлес попытался призвать женщину к молчанию, но едва-едва смог захрипеть – рот окончательно пересох.

– Воды, воды ему дай, хозяйка, – посоветовал кто-то из-за приоткрытой двери.

Кейлес попытался помотать головой – глотку свело рвотной судорогой при одном только упоминании питья, но женщина уже спустя несколько секунд оказалась рядом с его кроватью, совала холодную кружку с водой прямо к губам. Попытки оттолкнуть не увенчались успехом. Названная хозяйкой мягко поднесла мокрый бок чашки к кейлесовой ладони, как будто позволяя забрать, но и сама рук не отняла – всё-таки ткнула ободком к пересохшим губам, словно поила калеку или малого ребёнка.

Вода показалась ледяной, от неё заныли зубы, горло снова задрожало от тошноты, но Кейлесу уже на четвёртом глотке стало легче. Жажда пришла накатом, он едва слышно выдохнул «принеси ещё», потянулся в сторону. Новую чашку смог осушить сам, беспокойная женщина только придерживала за запястья, словно боялась, что он уронит и разобьёт ценную посуду.

После пятой немного отступила головная боль. Кейлес замер, пытаясь отдышаться.

Послеполуденная жара. От открытого окна тянуло сквозняком. Женщина стояла рядом с низкой постелью на коленях, опёршись локтями на жёсткий матрас, смотрела настороженно, но с искренним беспокойством.

– Ты ничего не пил с ночи, тебя только бесконечно рвало, – тихо сообщила она, поправляя лезущую в лицо прядь. – Не разговаривал, даже будто в себя не приходил… Утром смотрел сквозь людей, как будто вообще их не видел. Мертвец настоящий. Сейчас-то видишь меня? – Кейлес кивнул, и за кивок получил осторожную улыбку. – Помнишь, где ты? Как тебя сюда несли? Мы тебе несколько раз объясняли, но ты каждый раз смотрел как баран и кивал, кивал… Меня, пожалуй, тоже не помнишь?

– Помню, – буркнул Кейлес, поводя плечами. Ему казалось, что неизвестные добродетели успели его ночью обтереть мокрой тканью, и уж спасибо, что не выкупали, как парализованного. Мысль о такой заботе внушала омерзение. – Твой дом?

– Нет, мой далёко был, да и я… дура дурой застыла, не догадалась сказать, чтобы ко мне несли… не волнуйся, тут сын лекаря живёт, его дом рядом со стеной, если в окно выглянуть, видно восточные ворота… – Женщина быстро оглянулась и указала пальцем на открытое окно, хотя последнее что планировал сделать Кейлес это пойти полюбоваться видом. Он и сил встать до сих пор не мог наскрести. – Главное, не беспокойся. Он не возьмёт денег за постой, ты что. А даже если понадобится, чтобы ты дальше здесь лежал, я заплачу. Ты, главное, лежи, всё хорошо… Лекарь сказал, что ты не ранен, а отравлен. Трижды давал противоядие, но тебя же рвало от всего.

– Кровь, – вспомнил Кейлес, провёл пальцами по щекам. Кожа липкая, но больше похоже на пот.

– Да, у тебя… Шла кровь из носа, сильно, вся рубашка насквозь пропиталась, и у Лавсы на одежде были кровавые пятна, хотя сама она целее целых… И, кажется, из глаз, у тебя и сейчас все белки алые, я почему-то боялась, что ослепнешь, но лекарь сказал, что ерунда… Лицо изрезано конечно, ласточки всегда режут, если бросаются, но лекарь говорит, заражения быть не должно…

– Я даже не помню, чтобы они меня трогали.

– Поди что разгляди в такой тьме! Вообще чудо, что ты Лавсу нашёл во мраке, а не свалился по другую сторону стены.

Кейлес хотел возразить, что было вполне светло, но вдруг понял, что новый ответ приведёт к очередному витку болтовни. От быстрой речи женщины его снова начинало мутить.

– Лекарь скоро вернётся, я сразу передам, чтобы к тебе поднялся. Принести еды?

– Нет. Тошнит.

– Иногда от яда ласточек пропадает аппетит, и может так долго тошнить, что человек хиреет, хотя сам яд не опасный для жизни. Так что если вдруг захочешь есть, сразу скажи. Если нужно, я сделаю заказ в таверне, тебе будут носить еду. Любую, какую захочешь. Правда любую.

От энтузиазма посетительницы стало не по себе. В голосе её проступила отчаянная попытка угодить – Кейлес ясно понял, что если сейчас попросит сырого человеческого мяса, эта ненормальная, чего доброго, выгрызет его прямо со своего предплечья и ещё на кусочки нарежет, чтоб ему было удобнее жевать.

– Не нужно. Мне лучше. Если к вечеру оклемаюсь, сам дойду до таверны. – Кейлес тяжело выдохнул и, уже предчувствуя, что вопрос скорее растревожит, чем повернёт разговор в спокойное русло, уточнил: – Как там… Лавса, да?

– Лавса, – судорожно кивнула женщина. – Всё хорошо. Совершенно целая. Только наревелась, сорвала горло, мы с ней обе наревелись… – Голос её задрожал, выдавая подступившие слёзы. Вдруг подавшись вперёд, она попыталась поцеловать Кейлесу руку.

Мягкие губы коснулись припухших от яда ссадин на запястьях, Кейлес зашипел от слабой боли, и с усилием высвободил руку. Боль в самом деле получалось терпеть, но его вдруг охватило ощущение странной ненормальности происходящего.

– Вилана, – осадил он, надеясь, что верно вспомнил имя. – Вот так делать не смей.

– А что ж мне делать? – снова вздохнула Вилана, вытирая как будто сухую щёку. – Правильно тётя Тамра сказала, мне теперь только и остаётся, что со светлой благодарностью руки целовать и кланяться в пол до конца жизни, а я даже не могу…

– Подушку переверни, – повысил голос Кейлес. Женщина вздрогнула, замолчала, глядя на него с испугом. – Подушку переверни мне прохладной стороной. Ну? – Она ещё несколько секунд молчала, не шевелясь, потом поспешно дёрнулась к изголовью, выполнять просьбу.

Кейлес не без удовольствия лёг снова – в самом деле стало лучше, обратная сторона оказалась и прохладней, и суше.

– В расчёте. Считай, что отплатила на добро добром. Принесла воды и перевернула подушку.

– Издеваешься, – вздохнула Вилана с грустью.

– Это ты издеваешься. Взяла и руку обслюнявила, опять всё щиплет.

Из глубины дома раздался короткий плач ребёнка, Вилана дёрнулась, обернулась. Кейлес поспешно закрыл глаза, изо всех сил притворяясь уставшим, готовым провалиться в сон. Спустя треть минуты услышал, как мягко простучали к порогу шаги, скрипнули дверные петли – посетительница хотя бы ненадолго убралась.

Против воли Кейлес выдохнул с облегчением. Хотелось сесть, но мысль, что снова может явиться мамаша спасённой девочки, начать донимать разговорами, предлагать благодарность, внушала ему неловкость. Лучше уж притворяться спящим, слушать, что происходит в доме и за окном, постепенно приходить в себя.

Кейлес закрыл глаза, и понял, что всё-так уснул снова, только когда увидел Авлу – она забралась на забор, балансировала на некрепкой перекладине, пытаясь достать до спелой алычи. Гибкая ветка с крупными бусинами жёлтых плодов качалась, когда девушка за неё тянула. «Это тебе легко, ты можешь подпрыгнуть и достать до божьей пятки!» – ворчала Авла, срывая алычу. Маленькая ладошка не могла вместить даже четырёх штук – алыча посыпалась вниз, разбилась о землю прямо у ног Кейлеса. Авла почти рычала, раздосадованная несправедливостью мира – «боги создали деревья слишком большими, а меня слишком маленькой, никаких сил нет терпеть такую несправедливость!». Кейлес наблюдал, прекрасно осознавая, что видит мешанину собственных воспоминаний, но оберегая себя от пробуждения. Сон был хорошим, простым.

Только почему-то на самом краю сознания вилось крепнущее беспокойство.

Глава 14

Прежде Авла не видела цанскетов целиком, только кусками. Дело было даже не в потрясающей скрытности змееподобных уродцев, которых иные из людей беспечно относили к тварям, пробравшимся в мир людской с адского дна. Только в жестокости людей Приграничья.

Наличие цанскета в доме делало хозяину честь; их кожами обтягивали подлокотники и наручи, их костями, что на свету казались высеченными из перламутра, украшали волосы и шеи богатых дам, их сверкающие глаза держали в банках с особым раствором, и мёртвые глаза горели в темноте алым огнём. Нашлось применение ядовитым зубам, печени и сердцу, длинному горлу, крови и прозрачным телесным сокам, особенно ценили цанскетовы языки.

И только целому цанскету никогда не было места в княжестве и прочих людских землях.

Оттого Флетхор был для Авлы не просто страшным чужаком, но истинным чудом. Как река, текущая по небу, как вдруг вставший и удалившийся в закат на птичьих лапах дом, как сказочная лошадь, что касанием копыта обращала воду в лёд.

В небольшой комнате, отведённой Авле и Мруку для ночлега, он как будто занял половину пространства. Умом Авла понимала, что это иллюзия – из-за длинного гибкого тела, растянувшегося от угла до угла, цанскет казался больше, чем есть. На вдохе страшно выгибались нижние пары рёбер, выдавая часть тела, вполне приспособленную для ползания, хотя Флетхор не жался к полу всем брюхом. Напротив, «держал» осанку настолько, насколько позволял его мягкий, подвижный хребет, старался быть ростом с хеумита.

Авла попыталась вообразить, какого роста окажется Флетхор, если сможет встать на последнюю четверть хвоста. Пожалуй, без труда постучит в окно второго этажа.

– Тебе холодно, лис-с-сица? – спрашивал он, нарочно растягивая слово и стуча по ножке кровати, под которую забилась лисица, кончиком хвоста. Трещотку ему отхватили, но остался небольшой костяной нарост, выдающий, что когда-то она была. – Хочеш-шь в тепло, лис-с-сица?

– Потравишься и загадишь весь пол, – предсказал хеумит, сидящий на своей кровати. Он нервничал, долгий разговор не прошёл без следа. В волнении Мрук то и дело забывался, принимался облизывать ребро лапы-ладони, а потом тереть то ухо, то морду.

Флетхор выбросил язык, пробуя воздух. Он оказался куда толще, чем Авла представляла прежде, настоящий бордовый ремешок, рассечённый на конце почему-то не на две части, а на четыре, как вилка.

– Ты подставлялся, когда таскался по грязи, могли остаться следы.

– Никто не знает, как выглядят наш-ши с-с-следы.

– Прекрати шипеть, а, кишка шершавая? – оскалился хеумит. Облизанная лапа потемнела, выглядела грязной. – Нравится девушку пугать?

– Девуш-ш-шка… – Флетхор качнулся вперёд, и у Авлы предательски дрогнуло сердце. Короткий ужас обернулся странным удовольствием от встряски – почти ведь поверила, что бросится, но цанскет лишь замер в двух локтях от неё, покачиваясь, словно гипнотизируя. Затылком упёрся в потолок, приподнявшись на хвосте. – Страш-ш-шно, девуш-шка?

Авла глупо хлюпнула губами, сообразив, что пялится на иноземца как дура, даже слюна начала пузыриться. Флетхор качнулся влево, вправо, красуясь. Если не брать в расчёт огромный хвост, он был как будто не сильно крупнее хеумита и любого рослого мужчины, но пока казался Авле огромным. Она привыкла к мелким, невзрачным змеям, и, что греха таить, вправду не могла налюбоваться чернёной сталью и тусклой зеленью крупной чешуи, движениями мягких костей, что проступали сквозь шкуру.

Две пары глаз – крупные, янтарные, с круглым зрачком, сверху прикрытые козырьками чешуек, и мелкие, крепко вросшие в морду, уже привычно змеиные, со зрачком-щепкой. А ядовитых зубов не видно – то ли ложь, то ли не та порода, то ли Флетхору их вырвали.

– Я проверю восточную часть, опрошу жителей. Дай-то боги, узнаю твоего мужика, – обратился Мрук к Авле. Та чуть подалась в сторону, к хеумиту, но оторвать взгляда от чешуйчатой твари не смогла. – Если его здесь нет, завтра направимся в Пайруп. Авла. На меня посмотри. – Она с трудом перевела взгляд. Хеумит стоял, скрестив лапы. – Если Флетхору что-то понадобится, сходишь и купишь у трактирщика. По возможности не выпускай его.

– Как – не выпускать? – испуганно спросила Авла.

– Сверху сядь да задом прижми покрепче, авось с такой тяжестью не уползёт, – пробормотал Мрук кисло. И так было ясно, что огромную тварь Авла не удержит, даже если лишится всякого страха начисто. – Не нужно ему появляться в городе до глубокой ночи, и так следов оставил. А ночью ему нужно уйти. Уйти, Флетхор!

Змей качнулся снова, прижался грудью к стене и медленно пополз вверх, пока не прочесал покатыми плечами потолок. Руки, выглядящие короткими на фоне остального тела, едва касались балок.

– Чего застыл? – задрал голову Мрук. – Ползи до другой стены, я на тебя шторку повешу, из одной комнаты две сделаю. Не хочешь? – Флетхор молча покинул потолок, стёк по стене, как смола. – И не пугай Авлу. Если она завизжит и к вам вломятся…

– Мы им тоже как следует вломим! – согласно кивнул Флетхор. И тут же спохватился, что забыл пошипеть: – Кош-ш-шак должен уйти отс-сюда, ис-с-скать Кейлес-с-са…

Тяжёлая кошачья лапа со втянутыми когтями постучала по чешуйчатой голове. Авла нервно сглотнула, проводила хеумита взглядом и, когда закрылась дверь, почувствовала, что по рукам в самом деле побежали мурашки, волоски на предплечьях встали дыбом.

Словно свиная кишка, брошенная в крутой кипяток, цанскет вдруг дёрнулся, скукожился, и свернулся двумя толстыми кольцами в дальнем углу, у самой двери. На Авлу он глядел теперь только верхними, крупными глазами – нижние закрыла мутная плёнка. Казалось, змеиная морда улыбается.

Если у Мрука и в лице, и в фигуре явственно проступало сходство с человеком, то цанскеты не походили на людей совершенно. Ничего странного, что их приравняли к адским тварям.

Лиса тряслась под кроватью. На Флетхора она нападала дважды, и на второй раз, кажется, сломала о его чешую зуб. Мелкая хищница совершенно не интересовала чужеземца, он едва на неё смотрел.

Зато его, похоже, интересовала Авла. Она чувствовала это, и рука сама собой тянулась к забинтованной ноге, огладить повязку, скрывающую укус.

– Так зачем тебе лиса? – спросил цанскет, больше не пытаясь кривляться. Шепелявый всё же, но говорит внятно.

– Вонять и вонью отпугивать крыс, – буркнула Авла, начиная чуть раскачиваться. – Что будет с Кейлесом, когда его найдут?

– То, что решит князь. А решения князя известны заранее. – Флетхор зашипел, на диво правдоподобно подражая зашкворчавшему в огне салу. – Тебя оправдают. Ты не трогала Очаг. Просто оказалась не в том месте. – Он опустил голову, прижался к собственному чешуйчатому боку. – Почему, кстати, подумали на тебя?

Авла неосторожно свесила ногу с кровати и тут же услышала, как внизу зарычала лиса. Показывать страх перед мелким зверем было немного стыдно, но и быть покусанной снова не хотелось.

Только боги знают, как Флетхору понравится новая рана со свежей кровью.

– Я не работала в лечебнице. Моя сестра работала, прачкой. Мне разрешали и ходить к ней поболтать, и стирать бесплатно принесённые из дома вещи. На дворе я отвлеклась, и… Кто-то по ошибке унёс мешок с моими простынями и юбками в здание, я пошла внутрь, искать. Тогда же погасили Очаг. Сначала меня просто задержали, чтоб не шастала, посадили куковать на крыльце. А потом обвинили. Решили, что раз я не пациентка и не работница, то меня подослали тушить огонь. Про «навестить сестру» не поверили бы, у Каси был выходной день, она дома сидела.

– Понимаю, в степях бабы ходят стирать к рекам, иначе никак, но в Приграничье колодцы в каждом дворе. Зачем ты ходила на самом деле?

Руки дрогнули, прежде ума вспомнив страшную тяжесть полного ведра, поднимаемого из колодца. Натаскать воды, перелить всё в лохани, хотя бы дважды поменять воду, вычерпывая её и таская к водостоку на улице, тратить травы и порошки, за которые были заплачены деньги на рынке… Авла поморщилась, вспомнив радости домашней стирки. На постирочный двор её пускали без вопросов, прачки часто брали с собой детей и младших сестёр. Там лохани наполняла водокачка, опорожнить их можно было прямо на месте, выкрутив пробку у самого дна – весь двор стоял под уклоном, и лохани для стирки ютились на каменных языках. А ещё были бесплатные порошки, и коллекция масел, из которой можно заимствовать что-нибудь ароматное. За прачками никогда не следили строго – знали, что некоторая вольность в рабочие часы полезна для трудолюбия, прижатые строгими правилами девки могли бы давно побросать работу, поискать место, где не будут сохнуть и трескаться руки.

Невесть зачем, Авла принялась рассказывать о Приграничье и своей не слишком-то тяжёлой, но уж точно ничем не примечательной жизни. Флетхор слушал, медленно поводя кольцами, бесконечно перетекая, словно чесался об стены и пол.

– Однажды я нашла в лохани утонувшего котёнка, и потом похоронила его на берегу реки, – прибавила Авла спустя десять минут. Ставшая рассказом, собственная жизнь внушала смущение, как будто не было в ней ни одного мало-мальски яркого события. Сплошь работа по дому, помощь матери и сёстрам, редкие подработки, прогулки в компаниях, где она никогда толком не могла найти себе закадычную подругу или кавалера. Мёртвый белый котёнок, выловленный среди белья, весь покрытый мыльными пузырьками, показался единственной яркой деталью.

– Сколько тебе было? Восемь?

– Почему восемь? Шестнадцать.

– И ты в шестнадцать лет ещё ходила, хоронила котят?

– А что, к такому возрасту уже надо бы оголодать настолько, чтобы есть их сырыми? – невпопад огрызнулась Авла. Флетхор чуть скособочился, прижимаясь к стене, снова мелькнул мясистый язык-вилка. – Жалко стало, вот и похоронила.

– И лису стало жалко?

– И лису, – Авла почему-то забоялась, что следующий вопрос будет о том, жалко ли ей расчленённых на украшения цанскетов. Всё Приграничье для Флетхора, пожалуй, подобно растянутому кладбищу. – Я понимаю, что она скоро умрёт, она больная насквозь. Но это не значит, что надо… ничего не делать. И умножать её страдания тоже незачем. – Девушка отползла от края постели ближе к стене, опёрлась спиной на неровные брёвна. Ей вдруг показалось, что с Флетхором они связаны задавленным, уставшим страхом. Авла знала, что если попадётся дружинникам, скорее всего поедет в столицу на суд. Флетхор, пожалуй, не сомневался, что если выдаст себя, станет товаром на прилавках, и его череп прибьют над дверью в какой трактир. – Когда нас тащили на суд, я всё не могла понять, зачем они издеваются. Нас специально разули, хотя со сбитыми ногами мы уж точно шли медленнее. Нас не кормили и редко поили, представь себе, как быстро идёт человек, который не ел три дня. Они нарочно били и унижали, и оскорбляли, хотя ясно же, что мы и так в полной заднице и особо ничего не сделаем… Я могу понять казнь через сожжение, Очагов мало, нужно беречь огонь, но издевательств перед казнью я так и не поняла.

– А если бы ты была надсмотрщиком, ты бы не била заключённых?

– Нет, – пожала плечами Авла, подняла взгляд и честно покаялась: – Я орать люблю. Если взбесить, могу и нашипеть, и крикнуть, но я никогда бы не стала оскорблять нарочно, с расчётом оскорбить. И уж тем более бить кого-то не стала бы.

Снова потекла по истёртым половицам чешуйчатая река – кольца разомкнулись, и хвост занял половину комнаты, разделил её на два берега. На пару секунд подавшись к окну, Флетхор задёрнул занавеску, а потом зажёг свечу. Авла так и не заметила огнива, но не удивилась бы, сумей цанскет высечь искру когтями и чешуёй.

– И вора тебе тоже жалко? – спросил он, опускаясь рядом с постелью, опираясь на матрас лапой-рукой. Хвост так и остался лежать, протянутый через всю комнату.

– Да, – Авла повернулась к собеседнику, снова невольно ощупала повязку на ноге. – Мне иногда кажется… вот, а если я погибну, или сбегу куда-нибудь, и меня не найдут… может, тогда и беды никакой не будет, на Кейлеса же не думают…

– Пока не думают.

Авла уныло кивнула. Флетхор и Мрук уже успели обсудить при ней Кейлеса. В самом деле вор вывернулся весьма удачно, но правда, как всегда, всплывала на поверхность. Уже были первые свидетельства, что видели светловолосого мужчину лет тридцати пяти у самой лечебницы, за полчаса до того, как погас Очаг. Хорошо, что никто, из видевших Кейлеса, не знал его лично и не смог описать подробно – стража владела показаниями и о долговязом юнце лет семнадцати, и о мужчине средних лет, одежду описывали то мятым старьём, то богатым нарядом. Но рано или поздно стража и дружинники сопоставят описания и тот факт, что прямо в день кражи пропал один из горожан.

– У него никогда не было больших денег, – без особой надежды рассказала Авла, не слишком рассчитывая на понимание. – Всегда есть чего пожевать и где переночевать, всегда без задержек выплатит мелкий штраф, без раздумий угостит кружкой взвара… Но он ходил в одних и тех же сапогах восемь лет, с тех пор как перестала расти нога. И одежда вся была стиранная, латаная, но старая, я сейчас вспоминаю, какой у Кейлеса был плащ в семнадцать лет, какой сейчас, и понимаю, что вроде один и тот же… У них был дом в городе, но там жило человек двадцать, как сельди в бочке. И половина семьи немощная – старики, наполовину парализованная тётка, трое или четверо маленьких детей. Конечно, всё с Кейлесом было в порядке, он же был здоровый, молодой, мог любую болезнь на ногах перенести, но мы всегда понимали, что будет, если он покалечится. Я тоже вроде неплохо жила – угол свой был, долгого голода не знала, одежду донашивала за сёстрами. И тоже понимала, что если покалечусь, если стану обузой… – Авла сморщилась, махнула рукой. – Говорят, у бедных за спиной пропасть. Это так. Если завтрашний день окажется неласков и толкнёт тебя, ты просто полетишь в эту пропасть. Не выплатишь налог, и могут отобрать дом. Не будет денег на еду – тебе никто не даст в долг, потому что не поверят, что отдашь. Кейлес никогда не был… вороватым. Да, мог, пока телегу разгружает, карманы фруктами с этой телеги набить, когда нанимался чистить печи на рынке, то мог заодно пару лепёшек, что остывали рядом, зажевать. Рыбу, опять же, из сетей выбирал на уху, а иногда и крупную тайком выносил – да и много ли вынесешь незаметно под рубашкой? Но он не крал денег и не лез туда, где его не нанимали, чтобы поживиться.

– Судя по твоим рассказам, кристально честным человеком он не был. – Флетхор потянулся, руки его выгнулись назад, будто свободно крутились в суставах. – Из мелкой вороватости вполне могла бы вырасти жажда крупной наживы. Взял деньги от врагов князя, разорил Очаг, и сбежал. Продал священный огонь. Вроде и ненавидеть его всерьёз глупо, нищего, голодного, а ведь и безнаказанным оставить нельзя. Огонь в лечебнице был нужен людям. Ты и сама должна это понимать.

– Даже если он согласился сдуру на такое, то уверена, тысячу раз пожалел. – Авла не вынесла усталости и тяжёлой сытости, улеглась поверх одеяла. Всё-таки чем дольше она говорила с Флетхором, тем меньше его боялась. – Вы говорите, что нельзя погасить огонь, только украсть. Кейлес едва ли для себя его забрал, скорее вправду продал… Может, его покупатели-заказчики убили уже давно, сразу, как он огонь передал? Мне иногда этого почти хочется. Чтобы его просто зарезали, а сожгли живьём кого-нибудь другого…

– Может быть. Но мы не просто так продолжаем поиски. По ближним городам Кейлеса искали люди, что едва ли приходятся ему друзьями, может быть, те самые заказчики. Если я прав, то вор жив. – На миг бордовый язык мелькнул прямо над лицом Авлы, словно теперь было опробовано на вкус её дыхание. – Когда пропадает огонь на Очаге, мы ищем того, кто его присвоил. Мрук тебе говорил, раз ты не удивлялась таким оговоркам – постепенно огонь может слиться со смотрителем, что слишком часто ворошит Очаг, или с вором, что делает Очаг из собственных рук.

– Вы ищите огонь, чтобы передать его князю? Тайная дружина?

– Тайная дружина, – согласился он. – Скорее, тайная стража, призванная охранять священный огонь. Мы всегда проверяем догадки дружинников. От дружинников мы знали, что ты якобы разорила Очаг. Но ты, если судить по слухам в Приграничье, никогда не крала. Одна из женщин, у который ты работала, сказала что у тебя честнейшее сердце – даже с лотка ломанных коржиков не съешь, и никогда не обсчитаешь покупателя. Вспомнила, как ты два квартала бежала за человеком, которому не так дала сдачу. Тебя назвали странной, вздорной, но уж точно не жадной и не подлой. Мы решили, что ты не могла украсть огонь по своей воле. А значит, тебя нельзя отдавать на костёр…

Сердце пропустило удар, пальцы сами собой сжались, скомкав одеяло.

– Есть способ избежать наказания?.. – на выдохе произнесла Авла, боясь поверить в такое чудо.

– Да. Были случаи, когда человек присваивал огонь по неосторожности или незнанию. Смотрители, священники, лекари… Таких обычно забирали в нашу «тайную стражу».

– Но вы уверены, что Кейлес забрал его осознанно.

– Да. Лучший исход, какой может сейчас вообразить твой вор – это сберечь огонь, не слиться с ним. Тогда мы вернём украденное на Очаг, и князь сможет успокоиться. На худой конец казнит неугодного стране головореза, назвав его виноватым. Хоть мы и не служим князю, но связаны с ним… вынужденным союзом. Мы действительно отдаём на костёр тех, кто с умыслом присвоил огонь, а также подлецов, трусов и разбойников. Но забираем тех, кто нам… подходит.

– А Кейлес…

– Нет, – Флетхор покачал головой, чешуйчатой гранью морды едва не коснувшись лба Авлы. – Он не подойдёт. Вор не сможет стать стражем. Поэтому лучший исход для твоего приятеля – не слиться с огнём, тогда он отделается каторгой или отрубленной рукой, князь решит сам.

По коридору простучали шаги. Резко запахло дымом, комнату как будто затянуло пеленой – спустя пару секунд рядом с кроватью на коленях стоял молодой мужчина с тёмными волосами и короткими усами. Авла отметила, что морок неуловимо похож на истинный облик – было даже в мужчине что-то змеиное, завораживающее и холодное. Никто не постучался, и Флетхор быстро развеял морок.

– Кейлес хороший человек, – произнесла Авла, всё ещё не надеясь на понимание. – То, что он один раз ошибся… Один раз согласился… И немного таскал рыбу из сетей, это же…

– У нас говорят: спасение в чешуйках. Наша кожа – не лист брони, она состоит из маленьких элементов. Можно верить, что потеря двух, трёх, пяти, двадцати чешуек не делает тебя лысым. Но клык врага, или стрела пограничника может найти именно это место. И ваше спасение тоже в чешуйках. В маленьких поступках. Они кажутся незначительными, бесполезными – кому нужна честность в обычной лавке, что изменится, если ты станешь жалеть свою собаку и хорошо кормить одряхлевшую бабку? Как будто ничего. – Цанскет так резко возник над Авлой, нависнув так, что у той на несколько секунд пропало дыхание от ужаса. – Ты бы подошла. Мелкая, честная девчонка, не оболгавшая никого в попытках спасти свою жизнь, никогда не кравшая и милосердная даже к зверью. Мрук не знал, виновна ты или нет, но понимал, что будет спасать в любом случае – либо искать виновника, либо учить тебя, как нового стража. Мелкие, мелкие поступки, мелкие, мелкие чешуйки, они стали твоей бронёй, и когда пришла беда, за тебя вступились стражи огня. Но Кейлес просто вор. И если он сольётся с огнём, мы отдадим его князю. Только не плачь, твои слёзы пахнут немногим лучше крови.

Авла растёрла сухие щёки, вытерла мокрые виски – вдруг подкатившие слёзы стекали прямо в уши. Она никогда не думала, что быть приобщённым к чьей-то смерти так страшно и горько.

– Не плачь, – повторил Флетхор, и голос его снова начал скатываться в шипение. – Если он не присвоил огонь, мы его отпустим. Молись, чтобы он не присвоил огонь. Может быть, боги тебя услышат…

Глава 15

Пузатая масляная лампа стояла на столе у открытого окна, маня к себе мелких насекомых и разбрасывая по комнате уютные рыжие блики. В огненной ряби её света купались исцарапанные, но ярко блестящие инструменты – каждый выглядывал из своего зелёного кармашка-домика, истёртый ремешок, прежде державший набор лекаря связанным в плотный кулёчек, топорщился и напоминал толстый палец.

Кейлес сидел, опёршись спиной на подушку и чуть повернув голову, чтобы видеть всё, что стоит на столе. Небо за окном стало насыщенного сиреневого цвета – наверняка из окон на другой стороне можно различить ясный закат. То и дело по небу проносился очередной крупный чёрный лепесток – летучие мыши уже покинули места дневной спячки.

Несмотря на все попытки удержаться в сознании, Кейлес проспал до первой темноты – сон находил урывками, провалами. Он слышал, что кто-то ходит по дому, различал обрывки разговоров, слышал собачий лай и редкое ржание лошадей. На по-прежнему не знал, как зовут хозяев дома и что с ним произошло.

И подъём на стену, и успешная попытка забрать у ласточек малышку казалась путаницей событий, каким-то бредом. Половина воспоминаний явно утонула в вишнёвой настойке, коей перед подвигом было выпито слишком много.

– Когда он сможет помыться, не забудь сменить постель и сжечь грязные простыни, – проворчал лекарь, чуть повернувшись к замершей на пороге невестке. Та быстро кивнула.

– Я разве заразный? – уточнил Кейлес, не поворачивая лица. Он считал мышей.

– Ты когда спустился, был белее иных мертвецов, и кровь текла так, словно тебя ударили головой об Очаг, – проворчал лекарь. Кейлес дёрнулся, нечаянно толкнув того под локоть, глянул с пугливым интересом. – Ты не знал? Вокруг разбитых фонарей и потревоженных Очагов порой находили людей, что истекали кровью… у некоторых кровоточила даже кожа… твой случай, кстати, у тебя были плечи в кровавом поту… Не вертись.

Руки у лекаря были растрескавшиеся, грубые, пропахшие травами.

– Я не знаю, что ты принёс в своей крови из этого… Приграничья. – О родине Кейлеса лекарь отзывался так, словно пациент имел честь родиться в лучшем случае на каторге, а то и на скотомогильнике, куда сбрасывали чумных овец. – Знаю, что обычно яд ласточек так людей не валит. И уж тем более так не валит их вишнёвая настойка. Возможно, не будь ты пьян, как свинья…

– Осуждаете, что много выпил? – спросил Кейлес, послушно наклоняя голову, чтобы лекарь с тем же брезгливым фырканьем осмотрел шею. – У меня были причины. Иногда выпивка несёт пользу…

– Единственная польза, какой ты добился своими возлияниями – тазики с рвотой, что выносила моя невестка, недурно пахли вишенкой. А если ты сейчас мне начнёшь рассказывать, что в выпивке топил своё сомнительное горе… – Лекарь хмыкнул и подал Кейлесу небольшую пиалу с маслом. – Сам справишься, не маленький.

Кейлес безо всякого удовольствия обмакнул указательный палец в масло, принялся размазывать по ноздрям, саднящим, будто опаленные. Сильных кровотечений больше не было, но лекарь своими постоянными попытками то заглянуть в нос, то заткнуть подтекающую кровь плотной тканью, то промыть пациенту голову изнутри совершенно отвратительным раствором, пахнущим сырой курицей, практически смог сделать так, что нос превратился в растрескавшийся, отзывающийся болью на каждом выдохе комок. По крайней мере, так казалось самому Кейлесу.

– Червивое масло, да? – заинтересовался маявшийся у стены стражник, подходя на пару шагов ближе. – Не жалко вам на него такое тратить? У него денег не хватит не то что масло, даже новых червей купить…

Слово «червивое» отозвалось новым приступом тошноты. Кейлес замер, так и не оторвав пальца от левой ноздри и всеми силами сдерживаясь, чтобы не выплеснуть мерзость прямо на пол, а то и лекарю в морду.

– Юмалт, ты ему в кошелёк заглядывал? – презрительно уточнил лекарь.

– Конечно! – не смутился Юмалт. – Мы же его у ворот взяли, он попытался так проскочить, нагрубил мне. Я сам его деньги посчитал – там не хватит на червей. Может, конечно, он рубин съел, прежде чем зашёл в город, или в подмышку вшил себе золотые монеты, но что-то мне кажется…

Запах действительно был червивый – так пахли раздавленные паразиты, вынутые из рыбьих брюшек, так воняла банка с прикормом, который бросали в реку. Кейлес осторожно отставил пиалу с маслом на табуретку у постели, покосился на Юмалта.

Он крутился неподалёку столько, сколько странник гостил в чужом доме. Кейлес пытался найти его любопытству оправдание, назначал то тем самым сыном лекаря, хозяином дома, то мужем Виланы, пришедшим благодарить спасителя, но случайные оговорки окружающих быстро развеяли надежды. Взгляд глаз-змеевиков всё чаще казался не любопытным, а выжидающим, холодным.

Как будто стражника прислали сюда нарочно, охранять захворавшего чужака. Едва ли Кейлесу угрожала опасность, он не успел нажить врагов в Ажеме, да и во всём мире на столь серьёзное звание могли претендовать разве что заказчики, захотевшие получить огонь. А это значило, что чужака сторожат не от врага, а от возможности сбежать.

Может быть, его уже объявили подозреваемым, разослали с голубями свежие вести… Пока нет указаний волочь на столичный суд хоть битого, хоть умирающего, но уже есть распоряжение «придержать» до прибытия дружинников.

– Что ему надо? – тихо пробурчал Кейлес, обращаясь скорее к лекарю. Он кожей чувствовал презрение пожилого мастера. Наверняка чистюля, богач и трезвенник, лекарь вправду говорил с Кейлесом пренебрежительно, чуть цедя слова. Но чувствовалось и то, что мужик был скорее самовлюблённым задавакой, чем сволочью. Пациента, пусть и нищего, грязного, всё ещё «недурно пахнущего вишенкой», он едва ли позволит волочь в застенки. – Я под стражей? Что я сделал? Я в бреду кого-то обматерил? Или кусался, пока меня несли?

– Юмалт! – окликнул лекарь, повысив голос. Кейлесу он жестом приказал снова откинуться на подушку. – Что тебе надо? Только кратко, долго он слушать не сможет.

Юмалт понимающе вздохнул, спрятал руки за спину и, чуть наклонившись, произнёс торжественно и серьёзно:

– Кратко: дай денег.

Рука сама собой дёрнулась, порываясь сложиться в кукиш – Кейлес в последний миг спохватился, сделал вид, что чешет запястье. Никогда он не раздавал ни долгов, ни милостыни, и даже от налогов уклонялся как мог, почитая их чем-то необязательным.

– Что, вспомнил про меня хозяин, написал в Гильдию? – кисло спросил Кейлес, вытирая руки об одеяло.

– Да нужен ты кому-то. Вот, – Юмалт подошёл ближе, на ходу распрямляя исписанный листок бумаги, украшенный по краям печатями-гербами.

Бумажонка оказалась штрафом за мелкое хулиганство. Припомнили и унесённую со двора у стены старую лестницу (благо, что записали как пьяную пакость, а не воровство), и то, что влез на стену без разрешения, и таскался по ней, как на прогулке, а в завершении сломал решётку, что закрывала проход с лестницы на стену. Сумма вышла не заоблачная, но обещающая знатно облегчить кошелёк.

– Ты издеваешься? Я отбил у ползучих ласточек ребёнка.

– Конечно, и при этом спёр лестницу, залез на стену хотя стража тебе кричала не лезть, сломал решётку. Решётка, конечно, была древняя как моя бабка, но тебе же хуже – её не чинить, а заменять надо.

– Сам же сказал, что пересчитал мои деньги. И понимаешь, что… – Кейлес осёкся, болезненно зашипел. К тому, что городские стражники все как один паскудники, сволочи и вымогатели, он привык ещё в детстве, но вот сейчас штраф был как никогда неуместен. Вещевой мешок Кейлеса утонул во время переправы, у него не осталось даже сменной одежды, благо, что в холодной воде не раскисли крепкие завязки кошеля, прилаженного к поясу, и не вымыло из кармана маленький нож.

На оставшиеся деньги предстояло искать ночлег и еду. Даже если жизнь ему предстояла короткая, вовсе не хотелось до решающей встречи с дружинниками ползать по канавам, подбирая объедки.

– В день, когда у тебя, Юмалт, начнут сохнуть руки, я скажу: «боги прозрели и покарали его за жадность», и не стану лечить, – вздохнул лекарь. На стражника он глядел с тем же брезгливым выражением, что и на пациента. Кейлес даже начал склоняться к мысли, что лекарь в целом смотрит на людей, как на дерьмо, не нужно придумывать себе особого отношения.

– Я лучше заплачу мастеру, чтобы он смог купить хоть одного драгоценного червя на масло, чем тебе, – произнёс Кейлес медленно. – Ты видел, что я пришёл без вещей, и знаешь, что мне негде жить, я должен снимать комнату…

– То, что у тебя нет денег, не значит, что ты не можешь заплатить иначе.

– Отработать, что ли?

– Да нет, какой из тебя сейчас работник, под себя не ходишь, и уже спасибо, но ты можешь заплатить… – затараторил Юмалт, и вдруг осёкся. Цепко осмотрел постель, табуретку, стол, словно надеялся углядеть какое сокровище. – Разве Вилана тебе не заплатила? Не отдала за дочку серьги, или подвеску, или хоть один серебряный слиток не принесла? Город возьмёт серебром.

– Я ничего не брал у Виланы.

Кейлес невольно выдвинулся вперёд, чувствуя, что вправду начинает злиться. «Плату» от Виланы пыталась принести женщина, что на неё работала – Кейлес не стал заглядывать в шкатулку с украшениями, сказал, что у него нет ни жены, ни матери, которой впору такие цацки дарить, а маяться с продажей нет ни сил, ни времени. На деле боялся, что растревоженная горожанка сдуру пытается отдать чужаку фамильные ценности, даже если у самой за душой два гроша ходовыми монетами. Но стражник сказал о серебряных слитках, значит, едва ли Вилана бедствует.

– Пойми, мне надо деньги получить, мне… – принялся объяснять Юмалт, но его перебил лекарь.

– Если у тебя руки чешутся на серебро Виланы, иди к Вилане и скажи, как есть: спаситель твой должен денег за хулиганство, у него их нет, может, хочешь поблагодарить, выплатив штраф, – голос мужчины аж скрипел от отвращения. – А я ещё думал, чего ты весь день кругом дома вьёшься, как падальщик… Иди, Юмалт!

Видно было, что стражник хочет поспорить, но лекарь в спор вступать не стал и Кейлесу снова огрызнуться не дал. Холодно сообщил, что начинает забывать, сколько лет он знает семью Юмалта, может быть, в следующий раз, как к нему обратятся, вовсе не сможет их вспомнить, сдерёт полную цену и за лекарство, и за свои услуги, никаких добрососедских поблажек. Юмалт фыркнул, с улыбкой попрощался и тут же скрылся в коридоре.

Кейлес невольно выдохнул с облегчением.

– Выродилась семья. Кто от болезни, кто сгинул на промысле, кто по неосторожности, – произнёс лекарь невесть к чему. Кейлес, впрочем, не стал перебивать сразу же, прислушался. – Осталась из молодых только Вилана, ну и Лавса её, перешла им и земля, и серебро, и всё, что копили четыре поколения. Немного накопили, если на большую семью делить, а если на одну Вилану, так щедро получилось. Вечно пытаются люди справедливость навести, то собака у неё громко лает, то дочка орёт, то дом не так тень бросает – лишь бы штраф содрать, серебра загрести, ей, думают люди, столько не надо.

– А вы не пытаетесь? – Кейлес скосил глаза на лекаря, что отошёл к столу, принялся переполаскивать некоторые инструменты, что касались больного, в мисочке с раствором.

– Привычка заглядывать в рот жующим присуща голодным. Я волей богов не голодаю, – коротко ответил он. – С Виланой у меня общая бабка – я от старшего сына, она от младшего, потому и разница в летах такая, что она мне в дочери годится. Меня на штрафы не растаскивают, в городе мало лекарей. А Вилана ремесла не имеет, вот и раздражает уставших своей праздностью, а бедных – богатством. – Лекарь завершил сборы, пристегнул тугой валик к ремню, переброшенному через плечо. Подошёл ближе к постели и, помедлив, спросил: – Ты прикасался к Очагу, Кейлес?

Кейлесу показалось, что ему за шиворот вылили полчашки воды, так резко по коже побежал холодный пот. Несколько секунд он молчал, страшась что взгляд, дрожь голоса или нервная бледность выдадут ложь, лекарь, пожалуй, мужчина неглупый, умеет замечать враньё. Потом решил вовсе не лгать.

– Мой путь по Ажему – от ворот в застенки, от застенка в «Чёрную рыбу», от неё к стене, и по стене до восточных ворот. От ворот меня уже люди несли, я ничего не помню. К вашей ратуше, или где у вас Очаг, я не ходил.

– На ратуше Очага нет, он погас двадцать лет назад, – помедлив, ответил лекарь. – Есть в храме.

– И всё? Один Очаг на город? – Кейлесу плевать было на Очаги, но важно было отвести разговор от себя. Лучше об истории города, чем о себе и своих грехах.

– Было четыре. С кузницы городской огонь забрал князь. На ратуше погасили. Был и в лечебнице, но… – Лекарь косо улыбнулся, качнул головой. – Разрушили лечебницу ещё до моего рождения. – Полминуты он наблюдал за хмурящимся Кейлесом. Пожалуй, очевидна была мысль – в первую очередь Очаг хранят в храме, во второй в лечебнице, и лишь потом в ратуше. В Ажеме явно споткнулась иерархия. – Лечебницу ту держала моя прабабка. Повитуха безграмотная, но умела как-то справиться. Роды принимала – в Ажем возили баб, что понесли двух-трёх за раз, как кошки, и тех, у кого дети косо застряли. Мне рассказывали, что в какой-то момент прабабка моя начала потеть кровью, и страшно у неё хлестала кровь из носа, могла неделю пролежать в помутнении. И тогда же начал пропадать в Очаге огонь. То есть он, то нет. Говорят, если Очаг в негодность пришёл, рядом с ним может человек кровавой болезнью заболеть. Потому и спрашиваю, не трогал ли ты Очагов… О том на площадях не кричат, но есть слух среди лекарей, что если кого с такой болезнью встретишь, надо священнику или дружинникам сказать… Мол, это знак, что Очаг умирает, можно тогда успеть его подлатать. Так не трогал Очагов? – Кейлес покачал головой, белый, как молоко, от одного только упоминания дружинников. – Ладно. Вернётся священник – пошлю его к тебе.

– А он в отъезде?

Про себя Кейлес прикидывал, успеет ли оправиться и сбежать из Ажема до встречи с духовенством. Он крепко сомневался, что даже самый праведный из служителей распознает разорителя Очагов, но чем только не шутят боги… Лучше бежать. Придумать важных дел.

– За грибами пошёл, – ответил лекарь, а встретив удивлённый взгляд пациента с досадой пояснил: – Он слишком стар, чтобы ценить собственную жизнь. Был моложе, бил дичь в лесу, не боялся ходить на промысел, как одряхлел, принялся таскать то ягоды, то грибы.

– А не боитесь… что не вернётся старик?

– Двадцать лет ходит, двадцать лет возвращается. Пару раз отсутствовал так долго, что мы его успевали похоронить и справить поминки, но потом возвращался. Отдыхай, Кейлес. И попробуй всё-таки вспомнить об Очагах, может, в пути заходил в храм или на дружинный двор, или обращался в лечебницу… Очагов всё меньше и меньше, и если с разорителями дружинники бороться могут, обратно их на огонь обменять у богов, то затухание, увы, нельзя обратить, его можно только предотвратить. Твои симптомы похожи на то, что творилось с моей прабабкой перед тем, как Очаг в лечебнице потух.

Лекарь уже отвернулся, намереваясь покинуть комнату, и тогда же Кейлес решился задать вопрос на тему весьма опасную.

– А это не может быть… ещё с Приграничья? Говорят, через несколько дней после моего ухода в нашем городе потушили Очаг, – Кейлес накинул себе несколько дней пути, чтоб уж точно отвести подозрения, но не был уверен, что лекарь поверит лжи. – Может, не тушили, может, врут сплетни? Мог и сам погаснуть…

– А ты ходил на Очаги в Приграничье? – лекарь замер, чуть обернувшись. Короткие тёмные волосы в сумерках казались чернее воронова крыла.

– В храм, как и все. Недалеко от дамбы работал, на дамбе тоже Очаг. На кузницу изредка заходил.

– Но не в лечебницу?

– Благо, не здоровье не жаловался раньше. – Кейлес выдержал паузу с явным трудом, ему хотелось тараторить, задать ещё десять вопросов. А можно было задать хорошо если два. И то лекарь мог что-то заподозрить. – Так что… на лечебнице погасили Очаг?

– Да.

– И доказали, что именно погасили, не сам затух?

– По крайней мере, кого-то по обвинению повезли на суд. Женщину, рядом с Очагом взяли. – Всё-таки он что-то почуял. Лекарь прищурился, повернулся к Кейлесу корпусом, спокойно уточнил: – Что-то не так? У тебя родня при лечебнице или близкие друзья?

– Да нет, мы никаким боком… – Кейлес сбился дыханием и мыслью, уткнулся взглядом в мятое одеяло. Внутри всё горело от стыда, от ужаса случившегося. Кого-то взяли вместо него. – Только… буквально вот… На постирочном дворе работала женщина, Кассима… Вроде и не близка ничем, а как подумал, что её, может, живьём на костёр, каково её семье…

– Нет, нет. – Лекарь покачал головой, даже не задумавшись. – Я, честно говоря, имя преступницы забыл, скользкое имя, простонародное, но не Кассима, это точно. Она тебе кем приходилась?

– Да… Никем, считайте. Старшая сестра подруги.

Лекарь пожал плечами, распрощался и ушёл, прихватив с собой лампу. Кейлес же со всей искренностью поблагодарил богов, что слепое правосудие не зацепило острым когтем Касю. Пусть сам он едва знал прачку, но мог представить, сколько бы раз настоящего преступника прокляла Авла, окажись её сестра схвачена и без вины отправлена на мучительную смерть.

Попытка порадоваться, что не пострадал никто из знакомых, и даже никто из родных знакомцев не оказался вроде бы схвачен, показалась Кейлесу подлой. С той же подлой радостью на лицах убегали от уличной шпаны дети, бросившие на растерзание врагам кого-нибудь, кто не умел ни бегать, ни драться.

«А что ты можешь сделать?» – принялся рассуждать Кейлес, глядя в потолок. За окном совсем стемнело, даже интересно было, как лекарь доберётся по такому мраку. «Написать признание и повеситься? На слово не поверят, дружинники на всякий случай сожгут ещё несколько человек, пока не закончатся люди, что хотя бы имели возможность посягнуть на Очаг… Пойти и сдаться? Так нет проверки, что подтвердит мой проступок, в качестве доказательства вины меня сожгут… всё равно сожгут, милосердное небо, на Костяном Очаге, как бабушка говорила… Надо было сразу, в ближайшую деревню сворачивать, пересаживать огонь на фонарь или старый Очаг и подставлять руки на отсечение, сдался мне этот Ажем…»

Кейлес покачал головой, и в такт движению заволновалась тень на дальней стене – заворочалась, как дикий зверь, поднимающийся с лежанки. Несколько секунд Кейлес глядел на тень, словно не понимал, кто её отбрасывает – лекарь же унёс лампу, а даже если показалось, или если оставил на столе свечу, свет должен идти от окна, а не от постели, не от…

На левой ладони дрожал, тянулся к так и не зажившим рунам на подушечках пальцев, священный огонь. Он растекался, на миг становясь плоским, как блинчик, и снова поднимал огненные подвижные пики, пытался принять привычную форму. У него не было сердцевины, казалось, между пальцев натянута паутина, кем-то подожжённая.

Сердце у Кейлеса упало куда-то к желудку, заколотилось. Радости, правда, он не испытал, один жгучий протест, нежелание продолжать всю это свистопляску.

– О боги, – пробормотал Кейлес, обмякая и без особой надежды поводя рукой, словно пытаясь пристроить огонь так, чтобы он давал поменьше света и не был виден вошедшим. Бесполезно – не под одеяло же руку совать, на запах дыма сразу прибежит невестка лекаря, у неё нюх и слух, как у охотничьей собаки. – Это что ж мне, назад в Приграничье его нести?..

Глава 16

Авла проснулась, потревоженная громким шорохом и деревянным стуком, приподнялась на локтях и замерла, пытаясь проморгаться. Сперва ей показалось, что рябит в глазах – занавеска отдёрнута, окно открыто, но там, на улице, однотонная белёсая хмарь, путаница светлых оттенков. Вскоре пришёл зябкий холод, а взгляд сумел нащупать почти растаявший в дымке забор, очертания куста и, кажется, какой-то силуэт.

Туман. Густой, неподвижный, похожий на мокрую овечью шерсть.

Девушка потянулась до тихого хруста в плечах, и с удивлением отметила, что вполне выспалась. Прошлым вечером она боялась, что всё-таки не сможет уснуть с цанскетом в комнате. Флетхор своими мороками смог убедить работников, что «торговец, пришедший к гостю» убрался восвояси. А потом долго ползал по полу и стенам, пытаясь найти себе место, и ворча, что надо было снимать комнату с камином. Вернувшийся хеумит к нытью соратника остался безразличен, и пояснил Авле, что даже зимний мороз едва ли может всерьёз потревожить хладнокровного гостя.

Авлу такие новости несколько озадачили – ей казалось, что единственная причина, по которой цанскеты не идут на княжество войной и не пытаются обжить земли сразу за границей это климат. Цанскеты либо зимовали в отапливаемых укреплениях, либо впадали в спячку до весны, и жили только там, где не держались холода и никогда не замерзала вода. Пожалуй, рассуждала она, местное лето вполне подходит даже капризным соседям, ничего удивительно, что Флетхор разгуливает по улице. Но представить его, ползающим здесь в мороз…

За этими мыслями получилось быстро уснуть и проспать без сновидений до самого рассвета.

Сейчас комната была пуста. Авла спустила ноги с постели, собираясь встать и тут же, вспомнив про лису, с ойканьем их подтянула обратно. Не услышав рычания или хоть какого-то шороха, Авла очень осторожно спустила край одеяла, подёргала им, выманивая лису. Ничего. Решившись, девушка свесила голову, молясь всем богам чтоб лиса вправду спала, а не просто затаилась для броска.

Лисы под кроватью не оказалось. Ни под той, что досталась Авле, ни под Мруковой. Зато на простынях и подушке хеумита нашлось немало шерсти – наверняка хозяйка что-то заподозрит, когда будет менять бельё. Если будет. Авла разглядела несвежие пятна по краям и заподозрила, что постель вовсе не меняют после каждого постояльца, просто вчера она предпочла этого не замечать.

Мрук явился в комнату, когда Авла успела одеться, умыться, немного походить по коридору, выглянуть во двор и вернуться обратно. Лапы под мороком, но из-под капюшона глядело знакомое кошачье лицо.

Авла вдруг поняла, что перестала про себя называть его «мордой».

– Умоляю, скажи что ты позавтракала, – немного растерянно произнёс Мрук. Кажется, не ожидал застать свою подопечную в бодрости. – Если нет, будешь терпеть до обеда. Мы уходим.

– Потерплю, – покладисто согласилась Авла. Она видела, что Мрук держит торбочку, набитую снедью – половина хлеба, полосы копчённого сыра, сушёная рыба, какие-то фрукты и бурдюк с побелевшим от кефирных хлопьев горлышком. В то, что хеумит имеет оригинальные вкусы и станет жрать сушёное-копчённое, Авла ещё верила, но его отвращение к выпечке уже знала. Хеумит не видел в хлебе никакого смысла, считал его безвкусным и съедобным лишь по большому голоду, как сама Авла могла бы назвать условно съедобной рыбью кожу.

От Флетхора не осталось даже чешуйки, застрявшей между досок. Авла невольно покривилась, разочарованная – не слишком-то нужны были сувениры, но всё же тихое исчезновение чужеземца внушало досаду. Как будто неплохим собеседником оказался это Флетхор, уж явно более ласковым в речах, чем Мрук.

– Где моя лиса? – спросила она, уже забравшись на подоконник. Хеумит отчего-то возжелал покинуть комнату через окно, хотя едва ли они бежали. На протянутых к ней лапах Авла различила свежие раны, похожие на укусы, и мысленно выругалась.

Если лиса покусала Мрука, с того вполне станется просто прикончить зверушку и выбросить в навозную кучу.

– Я предлагал её забросить на крышу или привязать к крыльцу, но Флетхор возжелал дать страдалице свободу, – проворчал хеумит, помогая Авле выбраться, и отступил за угол. – Твоя жалость заразна.

– Надеюсь, он её не съел…

– Что? Нет. Он не жрёт такое. Может заглотить ягнёнка или, например, кролика, это он любит. А лучше тридцать яиц в одно горло, самый восторг для этого червя… Но не лесную дичь. – Мрук несколько секунд молчал, а потом добавил с насмешкой: – Там скорее наоборот.

В густой путанице ягодных кустов Авла различила дёргающуюся лису. Задние лапы ей связали, и лиса беспомощно месила ими по гибким веткам. Хвост промок от утренней росы, блестел в слабом свету, как намасленный.

Цанскета получилось увидеть только с расстояния в полтора шага. Никакого морока – родная чешуя укрыла его лучше любой иллюзии, он совсем пропал в тенях и листьях, и даже не сразу видно было, что он держит лису за загривок. Лиса тщетно дрыгалась, безостановочно грызла чешуйчатую шкуру, но не могла прокусить. Сейчас Флетхор напротив, закрыл верхние, крупные глаза, и глядел только мелкими, змеиными.

Настроение у Авлы сразу улучшилось – и лиса оказалась цела, и цанскет не сбежал «глубокой ночью», как настаивал Мрук.

Змеиный язык метнулся, едва не задев листья.

– Радос-с-сть, – сказал Флетхор, как будто ни к кому не обращаясь. Медленно повернул голову к Мруку, который выглядывал через покосившийся забор, в заросший травой закоулок. – Она считает, что я новая зверушка? Она обрадовалась, когда увидела меня.

– Цанскеты, если достаточно долго живут с теплокровными, учатся по запаху определять настроение. Не обижайся, Флетхор считает, что понимает по запаху всякого человека, но я бы верил только его оценке старых знакомцев, – отозвался Мрук, поманив к себе Авлу лапой. – Я тоже чувствую запахи чувств, например, страх или возбуждение, но оттенков не понимаю.

– Для того, чтобы я научился понимать запах человека, человеку достаточно побыть рядом со мной… пару часов, – пояснил Флетхор. Змеиная голова проскользнула между ветвей, зависла рядом с плечом хеумита. – Авла, ты слышала сказки про Змея-Судью? Это легенда. Раньше княжество и степь менялись мастерами. Мы отдавали грамотных цанскетов, что разбирали ваши тяжбы и чуяли ложь, а вы нам присылали кузнецов тонких работ, швей и лекарей, что умели сшивать шкуры. – Авла невольно сравнила свою маленькую, пятипалую руку и пухлую, с виду неуклюжую конечность цанскета. Всего три тонких, костлявых пальца, негибких, шишковатых – такими едва ли сможешь шить. – Мы всегда были лучшими судьями.

– Почему же вас теперь, таких хороших, не принимают?

– А князю правда не нужна. Судит, как хочет. Опять же, судьи брали огонь – представь, как трясутся за Очаги цанскеты, у которых от тепла зависит жизнь потомства. – Мрук перепрыгнул через забор, снова подал Авле лапы. – Перелезай, я помогу.

Авла немного помедлила, оборачиваясь на Флетхора – может, сейчас уже пора прощаться? – но каких-то уместных слов не нашла и молча начала карабкаться на забор. Лишайник, побивший перекладины, оставлял на ладонях сухие жёлтые пятна, сама конструкция шаталась в земле, как молочный зуб. Без помощи хеумита Авла явно смогла бы только покачать забор и свалиться в не слишком чистую траву.

Флетхор исчез за те полминуты, что Авла воевала с забором. Остался только след примятой травы, ведущий от кустов дальше, к улице.

– Так что за странности, Мрук? – Авла спрятала руки в карманы жилетки, шагая следом за хеумитом и стараясь отвлечься беседой. – Уходим в рань, через окно…

– Я предупредил хозяев, что мы уйдём, ещё вечером. Но видеть нас им необязательно – не смогут точно сказать, когда мы ушли, если следом придут дружинники. Ещё сегодня на рассвете из города отправляется обоз в Ажем и дальше, на Клыковы Мосты – желающие могут приткнуться и часть пути пройти с обозом, «предосторожность гостей», пожелавших не упускать шанса, никого не удивит. А ещё… – Мрук вдруг ловко, по-кошачьи запрыгнул прямо на крышу-козырёк, прикрывающую колодец, и выпрямился, сразу приняв облик всё того же губастого купца, – рано утром на улицах мало народу, у людей хватает суеты по домам. А значит, проще будет поддерживать пелену, никто не заметит ряби. Собственные части тела скрыть несложно, но вот большие предметы… удобнее прятать, когда вокруг никого нет. Мельтешение людей сбивает дым, Флетхора могут поймать.

– А тебя нет? На хвост наступить там…

– Если меня поймают, мне ничего не сделают. – Он спрыгнул с колодца и продолжил путь быстрым шагом. – Я для них просто хеумит, владеющий своей кошачьей магией, отводящий глаза лысым. Может, на ночлег не пустят, но уж и камнями из города гнать не станут. А его убьют.

– Он сам кого хочешь убьёт.

– Отрадно слышать, что тебя впечатлил мой соратник. Но извини, Флетхор не боец и никогда им не был. Конечно, он может прыгнуть и дать башкой так, что снесёт любого вышибалу. И укусить, и попытаться задушить кольцами… Но именно попытаться. Он не умеет драться. А люди очень быстро учатся подковыривать садовыми лопатками чешую.

– Он не ядовитый?

– Пока нет, ещё маленький. Его ядом можно только кишки почистить или рвоту вызвать.

Авла ойкнула от удивления. Не то чтобы она видела взрослых цанскетов до вчерашнего дня, но, судя по рассказам очевидцев, Флетхор был размером как раз-таки со взрослую особь.

– Зелёный же весь, – с досадой прибавил хеумит. – Запомни – если прозелень в чешуе, то это молодая особь, до двадцати лет. Если укусит, конечно, приятного мало, но убить ядом не сможет.

«Интересно, где, по его мнению, мне может пригодится такое знание?» – кисло подумала Авла, и чуть не подскочила, ощутив прикосновение тёплой чешуи к голому предплечью.

Флетхор появился из пустоты, как будто сбросил с плеч сотканный из тумана плащ. Гибкий хвост мягко вился по изрытой следами и тележными колеями дороге. Даже если след был, он быстро терялся в мешанине вчерашних.

– Вы утратили знания о нашем народе, – тихо сказал он, склоняясь к плечу Авлы. – Люди твоего века уже не умеют отличать молодую особь от зрелой, а наших стариков вы считаете легендами.

– Ну, расскажи, что ли, раз сам напрашиваешься, – предложила Авла. Новый укол радости. Лиса, смирившаяся со своей участью, безжизненно болталась в руках цанскета. Только глаза горели злобой.

– Поболтайте ещё тут, обменяйтесь новостями… – буркнул Мрук, нарочно прибавляя шаг. Цанскет поспевал за ним без труда, а вот Авле пришлось почти сорваться в бег, и стало не до разговоров.

Прежде ей казалось, что она неплохо бегает. Может быть, пару километров, дыханием не сбившись, не одолеет, но уж от своего дома до лечебницы бегала чуть ли не быстрее испуганных кошек. Но то ли утренний голод ослабил тело, разжижил кровь, то ли дорога оказалась ухабистой, неровной – Авла быстро начала запинаться, то и дело отставая от своих провожатых и нагоняя их с явным усилием. Мрук косился на неё со злорадным удовольствием, и даже сквозь морок порой проступали острые клыки кошачьей улыбки.

На углу очередной улицы цанскет резко вильнул влево, загородил девушке дорогу.

– Ты нас задерживаешь, – сообщил он. Авла фыркнула и принялась озираться в поисках уличной скамейки или сухого уступа. Может, ей позволят немного отдохнуть. – Давай на мне поедешь? Будет быстрее.

Пока она с недоумением разглядывала чешуйчатые бока, пытаясь сообразить, как на этом можно сидеть, ноги же сотрутся в кровь о землю, Мрук аж заурчал от смеха.

– Может, тебе и седло принести, а, лошадка? – спросил он, чуть замедляя шаг, но и не подумав остановиться. – Не страдайте дурью. Она не сможет на тебе удержаться. Пусть учится бегать. Пусть… – хеумит осёкся, раздражённо шикнул.

Он даже не успел заметить, как цанскет с девушкой сумели договориться. Авла уже стояла на чешуйчатой спине, в самой толстой её части, где шире становились позвонки и крепче рёбра. Руками она держалась за плечи цанскета и лицо имела ошарашенное и ужасно радостное, широко открытые глаза показались Мруку безумными.

– Пелену держишь? – обеспокоился Мрук. – Надо теперь, что б и тебя, и её покрывала, летящая в пустоте девка тоже местным не понравится. И вообще, что ты её жалеешь? Бегать – полезно для ног и спины, это жизнь продлевает, это…

– Как скажешь, – согласился Флетхор.

Авла почувствовала, как под босыми ногами у неё заходили чешуйки, заработали мышцы и жилы. Флетхор вдруг бросился вперёд с быстротой хлынувшего с горы потока – всё же была доля правды в россказнях воинов, что утверждали: цанскеты быстрее соколов и диких кошек. Спокойное утро наполнилось тихим свистом, сырой ветер ударил Авлу в лицо, взлохматил волосы. Она напрягла запястья до дрожи, ногтями впилась под мягкие чешуйки на плечах. Флетхор ловко завернул влево, дома по сторонам уже не получалось разглядеть – они слиплись, стали единым разноцветным домом-забором, опоясавшим весь город.

– Кишка дурная, вернись! – почти крикнул Мрук, словно забывший собственные рассуждения, что кричать и привлекать внимания не стоит.

Авла с трудом, стараясь не изменить при том положения спины, обернулась, но хеумита не увидела. Неужели безнадёжно отстал?..

Мрук возник рядом спустя минуту – бегущий на четырёх лапах, со стелящимся по ветру хвостом, с прижатыми в злости ушами.

– Быс-с-страя кош-ш-шечка! – похвалил Флетхор издевательски. – Что ж не на двух лапках бежим?

Мрук оскалился, мотнул головой и как будто нарочно припустил вперёд, к невысокой городской стене. Флетхор нагнал его без особых усилий. Казалось, единственное, что сдерживает его от того, чтобы полететь подобно молнии – лиса на руках и стоящая на спине Авла.

Авла ещё раз взвесила про себя этот факт – она едет верхом на цанскете! – и тихо засмеялась.

***

Если стража и была на воротах, Авла просто не успела её различить – в какой-то миг полоса домов и заборов оборвалась, стала пёстрым лесным частоколом. В лесу Флетхор замедлился, задрал голову, чаще стал выкидывать язык, пробуя воздух. Мрук, у которого от тяжёлого дыхания не закрывался рот, невнятно язвил, предлагая «змеюке полетать среди деревьев или что, Флетхор, боишься врезаться?».

Авла, слезшая со спины, шла рядом с цанскетом больше часа, то и дело перепрыгивая чешуйчатый хвост, словно играла в «верёвочку». Мрук ворчал «да он просто подлизывается, сейчас вотрётся в доверие и начнёт об тебя греться, пока не задушит, он большой любитель обниматься».

«Ну и пожалуйста» – отвечала Авла. Страх окончательно истаял, сменился чистой радостью, что вот, оказывается, живёшь на свете двадцать лет, считаешь себя трусоватой, а оказывается, запросто приручаешь цанскетов и совсем не боишься расправы.

Мрук отдал ей небольшой кусок хлеба и полоску копчёного сыра в качестве завтрака, и ушёл с тропы подтягивать растрепавшуюся от бега на четвереньках одежду. Авла некоторое время наблюдала за ним, а потом развернулась и пошла следом за Флетхором, окликнутая тихим щёлканьем языка и прикосновением кончика хвоста к лодыжке.

Лису, похоже, во время «змеиного бега» вырвало. Запах кислятины и желчи был слышен за несколько шагов, и Авлу немного удивляло, как не мутит от такой гадости Флетхора. И как он умудряется чуять сквозь вонь чистую воду.

Почему-то все считали, что лису стоит отпустить у воды. Там она сможет учуять следы сородичей и уйти в другую сторону, избежав драки, там она утолит жажду и точно спрячется, у ручьёв всегда густые заросли травы и кустов.

Ручей оказался мелким, но широким, расплескавшимся от берега к берегу почти на целый шаг. Мутный от поднятого со дна песка, он ворошил сочную траву, что местами легла на воду, укрыла её зелёной мягкой решёткой.

Поставленная на землю, лиса тряслась, глупо разявив пасть, мокрая от рвоты грудка топорщилась, редко капала слюна. Авла вдруг ясно представила, как после их ухода несчастная забьётся в заросли, и будет там валяться, так же дрожа, до самой ночи. На рассвете примется ползать по берегу, а потом… потом её учует волк или рысь, или кто здесь водится… может, и не убьёт, но совсем искалечит, и бедняга сдохнет от ран, в попытке отползти от ручья.

– Я бы с радостью сделала её ручной, или отпустила бы на вольную жизнь, но я понимаю, что она уже никогда не привыкнет к людям, и сдохнет уже через пару дней, – печально произнесла Авла, опускаясь на колени неподалёку от лисы. Руки тянуть уже не пыталась, укус болел до сих пор. – Вонючая дикая лиса. Просто понимаешь, она выглядела так, что я сразу поняла – никто не купит её, чтобы сытно кормить, держать на дворе, а потом быстро убить на мех. Никто не купит её как любимицу, была бы она лисёнком, может, кто и польстился бы. И она слишком больная, чтобы сбежать… Я не смогла ей придумать ни одного хорошего исхода, в который можно было бы поверить и пройти мимо.

– Пришлось стать хорошим исходом? – спросил Флетхор, снова опуская пальцы на лисий загривок. Она совсем прижалась к земле и бежать всё ещё не пыталась.

– Ага, – с грустной улыбкой ответила Авла и потёрла прокушенную руку. Боль отдавала в локоть. – Жуть, да? Надеялась, вдруг она всё-таки привыкнет к рукам, вдруг окажется не такой уж больной и получится вылечить, но эти опухоли, они прямо из неё растут, это не на коже наросло, под кожей, а кожа уже почернела и задубела… Ну, что ж. Прости, лиса, и счастливого тебе предсмертного лета. Может, всё не так уж плохо, протянешь до осени…

– Ты всё ещё хочешь её вылечить?

Вторая чешуйчатая рука легла лисе на спину, прижала к земле. Авле на секунду показалось, что сейчас цанскет надавит и просто сломает ей хребет.

– Хочу, чтобы она была здорова. Но я не могу сделать так, что…

– Вот и помолчи. Пахнешь грус-стью.

Авла осеклась, выпрямила спину, губы задрожали от обиды. «Можно подумать, если заткнусь, то чувствовать и пахнуть буду иначе!» – сердито подумала она. Флетхор несколько секунд пристально смотрел на неё, не мигая, не щёлкая языком.

Дым потёк от лисьей шерсти густыми, серыми кудрями. Авла резко выдохнула. Похоже, сейчас будет очередная дымная пелена, морок, что покажет здоровую лису, не случившееся чудо.

Лиса вдруг тонко, по-собачьи завизжала, выгнулась под руками цанскета, прочесав хвостом густую траву. Тело её вспыхнуло, за секунду объятое пламенем. Так загорается жирный шерстяной фитиль, так вспыхивают ломкие осенние листья и рассыпаются прахом, под пляской рыжего огня.

Белого огня.

Белое пламя, искрящее, то становящееся прозрачной рябью над телом, то обретающее густой молочный цвет, охватило бьющуюся в судорогах лису, нелепые цанскетовы руки, поднялось выше, до плеч, до шеи, стало венцом на змеиной голове. Флетхор повёл мордой, щёлкнул языком, словно пробуя пламя на вкус.

– Это морок, морок… – зашептала Авла, пытаясь отползти. Но сама себе не верила. Чувствовала запах жжёной шерсти, горящей травы, запекающегося, но ещё сырого мяса. Слышала, как трещат искры – или язык цанскета?

Пламя отступило. Неспеша опало, как капризное тесто, над которым подняли крышку и пустили в таз холодный сквозняк, а потом вовсе исчезло.

Флетхор поднял лису, держа за загривок и складку шкуры у крестца, потряс скулящим зверем, как торговец товаром.

– Смотри-ка, не старая, – цанскет поставил лису на лапы, и она сразу села, задёргала головой, пытаясь вырваться. – Я и сам уж решил, что совсем она плоха, сдохнет скоро, а вполне себе ещё свежая лисятина. Просто зубы обломала, пока прутья грызла, и нахваталась болезней на псарне или от падали…

Лиса вдруг словно взбесилась, принялась рваться, щёлкать зубами и рычать хуже собачьей своры. Спустя полминуты не справился с её яростью даже рослый цанскет – отпустил загривок. Рыжая зверюга стремительно нырнула в заросли, одним прыжком преодолела ручей и бросилась в глубину леса.

Себя как следует рассмотреть она не дала, но Авла успела различить белоснежные острые зубы, пушистый рыжий мех, хвост, что казался толще её бедра, и совершенно здоровые лапы – никаких чёрных наростов и проплешин.

Трава вокруг вправду оказалась обожжена, кончики её свернулись мелкими чёрными колечками.

– Боги! – Авла попыталась встать, но ноги не держали, она ощутимо ударилась коленом о землю. Флетхор скромно качнулся, как будто кланялся.

– Всего лишь скромные стражи.

– Я видела огонь, я только что видела огонь, я…

Авла подползла к цанскету, принялась ощупывать оставленные огнём следы. Флетхор осторожно перехватил её за предплечье, щёлкнул языком у самого лица девушки.

– Смотри и молчи.

Сперва был жар – приятный, хоть и сильный, какой хранит в себе тёплый печной бок, когда к нему прижимаешь замёрзшую руку. Дыма не было, но у собственной кожи Авла различила несколько белых искр. Снова вспыхнуло белое пламя, запахло свернувшейся кровью, жжёными волосами. Жар иглами прошил кожу, плоть, разгорячил кости предплечья, и отступил так же резко, как и появился, не оставив после себя даже остаточного тепла.

След от укуса исчез. Авла напрягла руку, пытаясь вызвать укол боли, но ничего не добилась.

Кажется, один из небесных богов, высунувший из ручья голову и предложивший купить маринованной рыбы удивил бы Авлу меньше, чем подобное чудотворение.

– Огонь нельзя погасить, но можно присвоить, – напомнил Флетхор негромко. – И тогда Очаг ему заменит страж. – Белый огонь заплясал на повязке, по ноге прокатился жар. Через пару секунд Авла поняла, что не чувствует саднящей боли на месте ранок. – Вот и всё, Авла. Теперь мне надо уходить. – Новый щелчок языка и удовлетворённое, несколько насмешливое шипение: – С-с-снова радос-с-сть. Так-то лучше.

– Откуда у тебя огонь? – прошептала она, пытаясь отдышаться.

Одно дело слышать о живых Очагах, о стражах священного огня, и другое – видеть, как белое пламя берётся из ниоткуда и пережигает больную плоть в здоровую.

– По крайней мере не крал. И не присваивал по незнанию. У нас иные отношения с небесной силой. Мне его отдали. У Мрука история будет повеселее. Можешь расспросить. А сейчас прощаемся и…

– Поэтому ты не боишься холода?

– Да, стражи огня не мёрзнут. И видят в темноте.

– А что ещё вы… умеете?

– Зависит от того, на каких Очагах держали твой огонь. Думаю, Мрук расскажет подробнее, если решит, что можно. Всё же ты на его попечении, а не на моём.

– Выходит, что проклятый кошак всё это время… мог исцелять… но заставил меня ходить с синяками, со сбитыми ногами, с… – Авла в попытке сдержать злость боднула Флетхора в грудь, и на секунду испугалась, что сломала ему кости – рёбра прогнулись, как ивовые ветки.

– Не мог, – Флетхор качнулся, но признаков боли не выказал. – Его огонь никогда не знал лечебных Очагов. А мой горит лишь двумя цветами – белым и рыжим. Это прекрасный дар, Авла, но он… мирный. Дар целителя и создателя, а не воина.

– Так если Кейлес сольётся с огнём, он сможет исцелять?

– С Кейлесом всё не так просто… – Флетхор осёкся, поднял голову выше.

Авлу это сперва не насторожило. Цанскет двигался непрерывно или замирал, словно статуя – середины для него не существовало.

Она хотела спросить, как всё-таки избежать наказания.

Если в стражи огня взяли цанскета и хеумита, если серьёзно рассуждали о возможности принять туда слабосильную девку вроде неё, с чего бы им брезговать Кейлесом?.. Особенно если он сможет исцелять так же, как лису исцелил Флетхор. Авла даже начала говорить, сбивчиво, горячо, не рассчитывая на быстрое согласие помочь.

Хвост прошуршал по её пяткам, словно заключая в широкое кольцо. Авла с недоумением обернулась – действительно, тело цанскета продолжало движение. Задрав лицо, девушка невольно ойкнула.

Флетхор замер, выставив вперёд голову, разявив широченную пасть с чёрными перепонками по углам рта, выпустив крупные ядовитые зубы – всё-таки у него были эти страшные зубы, ранее спрятанные в бледных дёснах. Конец хвоста бился о землю, пытаясь добыть отвлекающий треск – пустая попытка, чешуя лишь шуршала о траву.

Несколько секунд Авла молча таращилась на взбесившегося цанскета.

Наконец он захлопнул пасть, брызнув Авле на волосы прозрачными каплями – даже не ясно, слюна или яд.

– Милосердное небо, он вообще не боится. Даже не пятится. С-с-сучья тварь…

– Кто? – Авла тщетно оглядывала близко подступившие деревья и заросли. Никого. Пустота начала пугать не на шутку – что если она обманулась насчёт цанскета, что если он отвлекает, а сам готовится броситься и сожрать?..

– Зрячий медведь. – Авла дёрнулась, врезалась в покрытое земляной крошкой чешуйчатое брюхо. Снова зашипел Флетхор, поднялся ещё выше, словно пытался пугать врага размером.

– Где? – едва слышно выдохнула девушка. Всё казалось мирным. Деревья, трава, редкие кусты, солнечные пятна, разбросанные по стволам и земле, палые листья и иглы. – Где он?

Флетхор ответил, но так невнятно, скатившись в шипение, что Авла не разобрала даже слога.

На солнечных пятнах, лежащих в двадцати шагах от них, между деревьев, вдруг отчётливо проступили мелкие, зернистые зрачки.

Цанскет резко ударил хвостом по стволу дерева и зрачки дёрнулись, наблюдая. Постепенно Авла различила шкуру, идеально слившуюся с лесом, встопорщенный мех, уши. Подобие морды – широкий безносый отросток на голове, украшенный складкой зубастого рта. Десятки, сотни жёлтых круглых глаз, рассыпанных по бокам, лапам и спине, некоторые были закрыты, некоторые наблюдали. Зрячий медведь поднял голову, словно принюхивался, хотя не имел носа в принципе. Горловые глаза, самые крупные, блеснули россыпью золотых монет. Секунда – и он исчез, снова стал пляской солнечных зайчиков.

Зрячий медведь, адский кормилец, вспомнила Авла. Ничего не жрёт, но путает и ослепляет своих жертв, забирает их зрение, чувства. Жертва сама бежит на реку или в чащобу, бросается в лапы к сородичам твари…

Флетхор не зашипел даже – захрипел, с каким-то отчаяньем, на пределе слабого горла.

Авла услышала, как сломались ветви, когда адский кормилец встал и сделал к их сторону первый шаг.

Глава 17

…своё сердце, злое сердце под костями спрячь,

Всё одно его отыщет тот, кто трижды зряч.

Сердце сманит, ум обдурит, так готовься впредь.

За тобой придёт глазастый господин медведь…

Детский стишок – то ли считалочка, то ли старая колыбельная, которую матери нынешнего века уже не решались петь нежным детям, обещая встречу с чудовищем. Она вертелась на языке, першила в горле, вилась в уме жужжащим слепнем.

…своё сердце, злое сердце под костями спрячь…

Когда-то люди забыли одного из богов, не почтили его небесное тщеславие, решив, что получают за молитвы и жертвоприношения мало подарков и поблажек, и обиженный бог одарил не людей, но адских тварей – дал им кормильца, что не сворачивает с троп, ведущих к Очагам, не стыдится городов, где есть священный огонь. Зрячему медведю могли помешать только красный, самый страшный и чистый огонь, да острые мечи умелых воинов.

Он видел всё, что творится вокруг, глядел сразу и в стороны, и вниз, и вверх, и заодно в душу всякого, кого выбирал следующей жертвой. Чудно отводил глаза – люди могли в упор на него смотреть и не видеть. А потом и «крал» зрение – одурманенная жертва видела то, чего нет, и сама лезла в чащу, ныряла в реку, уходила в воющую ветром степь. В лапы голодных адских тварей.

…всё одно его отыщет тот, кто трижды зряч…

В Приграничье однажды случился зрячий медведь – синеглазый, он обращался то цветущим лазурными розами кустом, то россыпью голубых соек, сидящих на ограде, то пятнистой простыней, что полощется на ветру. Авла и сама видела порой этих соек, но никогда не приглядывалась, не пыталась сосчитать птиц. Пока однажды «сойки» не тронулись с места, не обратились двумя дюжинами глаз, вправду цвета соечьего крыла, с чёрным зрачком-пёрышком, идущим наискось.

Зрячий медведь тогда сманил из города полсотни человек – выводил за дамбу, за Водяной Очаг, и отдавал тварям, что населяют одичавшую реку. В решётках потом находили их останки.

…сердце сманит, ум обдурит, так готовься впредь…

Если Авла пыталась оглядеться, то больше не видела тварь – он снова стал золотом ранней осени, разлитым в зарослях, пятнами солнечного света. Зато она яснее ясного видела дружинников – они шли между деревьев, прочёсывали лес, искали её. Страшно хотелось сорваться с места и бежать в глубину леса, за ручей, по лисьим следам.

Но дружинники не приближались. Словно сонное видение, они двигались в полусотне шагов от Авлы, и не могли подойти ближе. Зрячий медведь знал – если создать морок слишком близко, жертва свалится на землю, парализованная ужасом, попытается покорностью сыскать хотя бы спасения от лишней боли, и никуда не побежит. А ему, конечно же, нужно было, чтоб Авла побежала.

Иногда вместо дружинников Авла видела мать или одну из своих сестёр, но эти иллюзии были слабыми. Они не пугали и не побуждали к бегству, а попытка просто отступить, разминуться и избежать нежелательной встречи, заканчивалась тем, что уйти мешал Флетхор. Чешуйчатые кольца обвились вокруг стоящей на коленях Авлы, закрывая почти до самых плеч. Каждое движение – прикосновение шершавой, тёплой чешуи. Брони, которую не сможет пробить даже зрячий медведь.

Авла старалась не представлять иного исхода.

…за тобой придёт глазастый господин медведь…

– Он не уходит, не уходит… – шипел Флетхор и голос его доносился то сбоку, то сверху. Шуршала чешуя.

Авла вдруг увидела, как на другом берегу ручья проскользнул тихой тенью Кейлес – он шаркал, словно смертельно устал и ничего уже не замечал и не слышал, вещевой мешок волочился по земле, пробивая борозду в слое прошлогодних игл. На правой руке горел длинным языком ярко-красный огонь, тот самый чистый огонь, священный огонь, которого боится даже адский кормилец. Нужно только вырваться из змеиных объятий, проскочить заросли и ручей, догнать Кейлеса – и будешь спасена. Медведь не тронет того, у кого на руке есть чистый огонь, а уж Кейлес точно не помедлит вступиться.

– Сиди! Сиди, что бы ты не видела!

Призрак замкнул свой путь, как и дружинники – он снова и снова проходил у берега, обманчиво-близкий. Разок у ног его мелькнула неблагодарная лисица.

– Авла, оставайся на месте! – жёсткой цанскетовой шкурой, вдруг отёршей Авлу по лицу, ей чуть не оцарапало кожу. А может и оцарапало, щёки и нос запекло, вот только крови не было. – Не смей на него смотреть!

Шаги адского кормильца тяжело простучали кругом – так вооружённый фонарём дружинник обходит приговорённый к разорению муравейник, примеривается, откуда начать своё злодеяние.

Авла представила, как он сейчас начнёт поддевать восьмипалыми лапами сомкнутые кольца. Известное дело – если выбранная жертва не поддаётся на уловки, то медведь её убьёт и отволочёт так.

Цанскет дёрнулся вправо, словно намеривался отползти, и тут же Авла услышала хриплый вой.

Ещё одна тварь. "Не дождалась своего доброго кормильца, сама прибежала на запах свежей крови и палёной травы" – уколола страшная мысль. Огромный зверь проскользнул совсем рядом, такой быстрый, что Авла не сразу сумела его ясно разглядеть.

Короткая шерсть стояла дыбом, обнажая полосы-проплешины. Безухая голова с огромной раззявленной пастью и почти светящимися белизной клыками, поворачивалась то к цанскету и девушке, то к зрячему медведю, от быстрых движений черты её на миг смазывались и снова обретали чёткость. Хвост лупил по земле, поднимая россыпь игл и травяного сора.

Она завертелась, словно не могла выбрать себе врага, из-под сильных задних лап полетела вырванная когтями трава. Авла ясно видела крепкие мышцы, выступившие от напряжения даже сквозь толстую шкуру. Вой не затихал, даже как будто становился всё пронзительнее и резче.

Медведь замахнулся, букетом своих когтей прочесал тварь по спине и тут же неуклюже, боком, попятился.

Авла дёрнулась, выглянула из-за колец, на секунду решив, что и новая тварь – морок, обманка, желая увидеть, как замкнулась иллюзия и страшная то ли куница, то ли кошка ростом с осла пляшет прямо перед её носом. Та как будто не нападала – широкими прыжками металась по прогалине у ручья, отгоняла зрячего медведя, что нехотя, но всё-таки пятился обратно в чащу, на секунду выдавая себя ломким треском ветвей и зыбкой тенью между деревьев.

Снова запахло горящей травой, палёной шерстью. Уворачиваясь от атаки, неизвестная тварь повернулась боком. Лучше стала видна коротковатая морда, широкая пасть…

Клубок чёрного пламени, горящий прямо на вздыбленном языке, среди белоснежных зубов – как чёрная жемчужина в моллюске. Дым вился по морде, а пламя, как будто ставшее вязким, осязаемым, подтопленным жиром стекало из пасти, капало на траву, тут же прожигая её до земли. Новый моток головой – брызнуло пламя, чуть не опалило зрячего медведя, и адский кормилец всё-таки отступил. Всё так же боком, по-крабьи попятился в чащу, преследуемый своим сородичем, что вдруг оказался врагом.

Флетхор «держал стены», пока не услышал плеск и хруст ломаемых стеблей на том берегу. Он безостановочно шипел, что-то шептал, как будто от боли – Авла не сразу поняла, что он сдуру бормочет на родном для своего народа языке.

Неуверенно она сделала два шага прочь, опустилась на землю.

– Это я, наверное, виноват, наверное, он почуял мой огонь, он же не боится белого огня, но чует его, если это я виноват… – наконец забормотал цанскет на местном наречии. – Странно, что здесь есть зрячий медведь, мы же следим за лесами, докладывали, что в эти леса он не ходит, они все западнее, западнее, откуда…

Авла различила следы второй «твари». Огромная кошачья лапа, широкая, и сзади царапина-след от пальца, что служит подпоркой при прямохождении. Хеумитовы следы она видела в последние недели так часто, что без труда узнала и так – на неровной земле, полускрытые обожжённой травой.

– Что нам делать? – спросила Авла неживым голосом, глядя в ту сторону, где исчезли медведь и Мрук. Флетхор за её спиной досадливо зашипел.

– Не знаю, здесь не должно было быть зрячего медведя, они очень не любят менять места… откуда он взялся, слишком много глаз для молодого, это старая тварь, откуда только… – он осёкся, переглянулся с Авлой и выдавил с явным трудом: – У Мрука старый приграничный огонь. Он почти любую тварь может прибить, трое таких, как Мрук, затравят зрячего медведя без труда…

– А один?

– Уведёт как хвостом поведёт. Но едва ли сможет убить… Вот же поганство…

Авла поморгала, пытаясь избавиться от видений. Полупрозрачные тени дружинников и родных стали угловатыми, нечёткими, напоминали теперь обман зрения на ярком солнечном свету. Но всё ещё не исчезали. На другом берегу всё ещё стоял Кейлес, самый плотный из мороков.

Окончательное избавление от иллюзий обрушилось на Авлу как поток ледяной воды. Вдруг изменились оттенки, истаяли тени и пропало противное головокружение. Пошатнувшись, девушка чуть не свалилась в траву, но смогла удержаться. Сделала глубокий вдох, задержала дыхание, пытаясь успокоиться и снова услышала крик Мрука.

Несмотря на расстояние, слышно хеумита было так, будто находился он в трёх шагах. Вой, похожий одновременно на пение очень противной птицы и мартовскую песню кота, разливался по лесу чудной какофонией. Снова начала побаливать едва-едва унявшаяся голова.

– Держись рядом, – прошипел Флетхор, – и не верь своим глазам. Давай руку.

Авла молча встала, опираясь на костлявое подобие цанскетовой ладони. Спустя несколько секунд она уже ступила в ручей.

***

Умерщвлённый, адский кормилец не внушал никакого страха. Чёрные глазницы – обожжённые провалы – казались следами жука-древоточца, слишком сухими и ровными для ран. В местах, где сгорела шерсть, проступила полупрозрачная, светлая кожа, сквозь которую смутно просматривались узоры жил и тканей. Левая передняя лапа перекушена, вывернута к небу уродливой клешнёй. Уцелевшие брюшные глаза замерли, ещё не поддёрнутые плёнкой, пялились в пустоту.

Мрук стоял на четырёх лапах, поставив передние на добычу и кричал, разом напоминая и охотничьего пса, зовущего хозяина, и дворового кота, заявляющего свои права на ближайшие к дому земли. На неразумного зверя он сейчас походил больше, чем когда бы то ни было. Даже уши всё ещё прижаты к голове, сливаются с шерстью, и башка кажется вовсе безухой, гладкой.

– Быстро ты, очень быстро! – ошарашенно и восхищённо проговорил Флетхор, заворачивая кругом хеумита и его добычи широкую петлю. – Клянусь честью матерей наших, никогда ещё страж огня так быстро не убивал зрячего медведя в одиночку! Ты справился за минуты, я даже не могу разбить твой подвиг на часы… Я донесу о том, что ты без труда убил столь опасную тварь…

– Заткнись, кишка, – Мрук убрал лапы с медведя и, обходя его, стеганул Авлу по ногами мягким хвостом. – Шансов сдохнуть у меня было больше, чем победить. Я доложу, что твоими усилиями мы чуть не сдохли.

– Здесь не было зрячих медведей, ты и сам это знаешь. Я всего лишь исцелил на руках Авлы укусы, чтобы вам проще было продолжать путь…

– И заодно лисичку одарил чудесным исцелением?

– Да какая уж разница…

– Огромнейшая, – Мрук вернулся к туше медведя, сел рядом, на этот раз с прямой спиной. Снова начал напоминать человека, хотя отсутствие одежды и слипшаяся от крови шерсть всё ещё навевали мысли о диком звере. – Но твоя правда, здесь не могло быть медведя. Он пришёл с запада, со стороны Ажема.

– Сменил земли? – Авла, переборов страх, подошла к мертвецу, присела рядом на корточки. Подобранной с земли веткой потыкала в открытый глаз. Сперва появились царапины, как на стекле, наконец, уступая усилию, глаз треснул и растёкся неприятной слизью.

– Совершенно нетипично для них, никогда такого не было… – отозвался Флетхор. Его попытки невзначай оправдаться мало впечатляли хеумита и тем более Авлу, что до сих пор не пришла в себя от страха.

– Его вспугнули, – буркнул Мрук, снова упираясь передними лапами в землю. – И, если уж говорить по чести, я победил не в одиночку. У меня был помощник. – Он вцепился зубами в складку шкуры между лопаток, потащил медведя вверх, пытаясь перевернуть. Огромный медведь, тяжёлый, как четыре хеумита, едва двигался.

Наконец Мрук справился; адский кормилец перевалился на другой бок, подставив зрителям левую сторону.

Пустые глазницы, похожие на рубцы от оспин, загрубевшая красная шкура без шерсти. Бок, плечо, часть шеи – всё покрывала рыхлая тёмная короста.

Флетхор наклонился, коснулся вилкой-языком края пустой глазницы.

– Красный огонь.

Мрук выпустил когти, безжалостно раскроил коросту, выпустил наружу сукровичные капли, перемеженные с бордовыми бусинками-кровинками. Авла, помедлив, размазала капли кончиком ветки.

– Свежий ожог, – почти промурлыкал хеумит и, глянув на Авлу, пояснил: – Медведь уже сражался со стражем до меня, и совсем недавно. Несколько дней назад. Проиграл и бежал, а мой неизвестный союзник не стал или не смог преследовать тварь… Мне достался на треть ослеплённый противник.

– И что это значит?

Мрук зевнул и пересел ближе к Авле.

– Медведь пришёл с запада, бежал, миновав Ажем, даже не став там останавливаться, а значит, боялся, что его нагонит тот, кто едва не убил. Бежал от красного огня. – Хеумит недолго молчал, словно размышлял, сколько можно рассказать, и наконец принял решение. – Стражи огня немногочисленны. Даже если мы не знаем друг друга в лицо, мы слышали о всяком своём соратнике. Я знаю, где ходят другие стражи княжества, каковы их силы… И я не знаю, кто ранил медведя. Там не должно быть стража. Я не узнаю манеру, с которой были нанесены раны – нас учат применять красный огонь иначе.

– Неучтённый страж? – спросила Авла осторожно.

– Вроде того. Но не страж, а просто… слившийся с огнём. Хороша была бы загадка, но мы с тобой ищем как раз слившегося с огнём придурка уже вторую неделю… – Мрук перевёл взгляд на мёртвую тварь. – Что ж, спасибо Кейлесу – и за подсказку, где его искать, и за то, что помог убить зрячего медведя.

– Ты думаешь, это Кейлес-с-с? – Флетхор взволнованно кружил у тела медведя, дёргал головой.

– Практически уверен. Его следы вели в эти места. Он похитил священный огонь почти месяц назад, и уже вполне мог с ним слиться. Пожалуй, столкнулся с тварью, с перепугу чуть не сжёг этого урода и был таков. – Мрук коротко зашипел. – Скверно. Недоучка, вор, трус, слившийся с огнём и так ладно жгущий тварей… Он просто опасен.

Авла перевалилась с корточек на колени, неловко стала отряхивать юбку. В голове было пусто. Доказательство, что спешить с поисками нет смысла, обожжённой кучей мяса валялось у её ног. Судя по разговорам Мрука и Флетхора, они ничуть не изменили своих планов касательно Кейлеса, не допустили сомнений в своей правоте.

– Теперь мы пойдём… на запад?

– В Ажем, – перебил Мрук, поднимаясь. – Не верю, что Кейлес долго будет прятаться по лесам – ты сама сказала, что он непривычен к долгим дорогам, никогда не жил в лесу, и даже едва ли умеет искать чистые ручьи. А ещё встреча с медведем должна была напугать его до икоты. Он оголодает, растеряет и так невеликую свою смелость – и поползёт к людям. И скорее всего в Ажем, там один Очаг и крупных тварей не видели уже давно. Всякая мелочь… ползучие ласточки, изнаночные ёжики, чёрные лужи… Флетхор! – Цанскет выпрямился, сразу став выше соратника, забил хвостом по земле. – Я меняю границу. Найди любого, владеющего зелёным огнём, и передай другим – Пайруп нуждается в страже, а я отправляюсь на запад, в Ажем.

– Я могу забрать Авлу, – предложил цанскет осторожно. – Если будем двигаться быстро, я успею отвести её к нашим… не сыскав неприятностей.

– Нет. Во-первых, то, что её выбрали стражи, не даёт ей права злоупотреблять нашей помощью. Во-вторых, я бы тебе не доверил и шелухи от своих когтей. В-третьих, Авла знает Кейлеса в лицо и сможет на него указать, а ещё послужит неплохой приманкой для вора – к своей девке на разговор он пойдёт охотнее, чем ко мне, какой бы морок я не придумал. И в-четвёртых… – Мрук взглянул на Авлу как будто с сожалением, – после того, что Кейлес сотворил со зрячим медведем, я не пойду к нему один.

– Я могу пойти с тобой, если ты боишься Кейлеса, – предложил Флетхор. – Я был гонцом на поле боя и уносил огонь от убитых не один раз. Если что, я заберу его и стражи выберут нового на твоё место… Чашу, думаю, нам сделают в любой кузнице, я помню схему.

– Лишнее посредничество, – отмахнулся Мрук. – Ты вправду неплохой гонец, и должен быстро донести вести – и вернуться ко мне, если тебе прикажут. Я пойду с Авлой. Если вдруг… – Снова когти полоснули по коросте, влажно блеснула сукровица. – Она заберёт огонь.

– Донесёт ли…

– Ну, не донесёт – и боги ей в помощь. Проводишь к стражам и скажешь, что такова была моя воля. И хватит болтовни, Флетхор. Убирайся и не возвращайся без свежих приказов. Авла. Вставай и пойдём. Дорога неблизкая, но это даже неплохо.

– Много успеешь рассказать? – всё тем же безжизненным голосом спросила девушка.

Понять происходящее она уже отчаялась, и скорее принимала его как должное. Жизнь катилась куда-то на границы ада, запряжённая котом, змеёй и медведем, со дня на день предстояло поглядеть, как Мрук расправится с Кейлесом – или Кейлес с Мруком, что, говоря по правде, казалось не более привлекательным вариантом.

Она ударила медведя ещё раз, выбив уцелевший глаз у самого уха, и поднялась с колен.

Глава 18

Кейлес тихо и горячо ненавидел свой прежний дом – многолюдный, наполненный паром, стуком шагов, плачем, гомоном, сотнями перемешанных запахов. Дешёвая еда вроде студня из рыбьих хребтов, выжаренной до ржавого цвета капусты (иначе хранить начавшие увядать и гнить листья не получалось – только пережаренными), прогорклого сала и пресных, волокнистых «речных» лепёшек, сделанных из водорослей и перемолотых, вымытых в трёх водах очистков – когда в семье двадцать с лишним ртов, приходится довольствоваться объедками и тем условно съедобным мусором, что благополучные горожане вовсе не считают за еду. Слаще всех ели младенцы – им доставалось жирное материнское молоко и тёртые яблоки. Конечно, далеко не круглый год жизнь была столь печальна и невкусна, но сам запах объедков и паршивой снеди пропитал дом насквозь. А ещё запахи детской творожистой отрыжки, стариковских стиранных простыней, что всё равно кисло пахли мочой, рыбьего клея, каким чинили обувь, жжённых тряпок, горького масла для светильников, пота, тины, сырой земли, кислоты, которой выводили чёрные лужи, и десятки других. Неприятных, отвратительных запахов тесноты и бедности.

Лет до семи Кейлесу казалось, что он ненавидит свою семью – живущий в мире, где вместо солнца светит надежда на собственное абсолютное благополучие, он тихо мечтал, как передохнет две трети родственников, окажутся бесплодными все тётки и кузины, пропадут на промысле все злые мужчины с такими, же как у него, льняными волосами и тёмными глазами, от отца до немощного прадеда. Потом унялся, растерял детскую жестокость, и уже не питал злых чувств даже к неходячим старикам и крикливым племянникам – теперь он ненавидел дом, слишком тесный, чтобы вместить такую ораву. Город, что задирает цены на свою землю до таких высот, что дюжина мужчин может работать дюжину лет без продыху, и то скопит на самый паршивый домишко. Князя, что временами приезжает и забирает с Очагов огонь «на нужды княжества», но не строит уже давно новых городов с новыми Очагами.

Новый город, новый Очаг – этим бредили все бедняки. Вот-вот на каком-нибудь хуторе отыщется богоизбранный, что вымолит новый огонь, вросший в землю искристыми корнями, который не сможет или не решится тронуть князь, и станет хутор новым неприкосновенным городком. И самые быстрые успеют занять себе землю…

Из этой ненависти к родному углу проросла в Кейлесе готовность сорваться с места по первому требованию, и дом лекарского сына он покинул на третий день своей болезни без тени сожаления и упрёков хозяевам. Просто ушёл, почувствовав первые проблески недовольства – сказал, что есть у него деньги на постой, в няньке не нуждается, за всё благодарит.

Правда, уже у калитки у него закружилась голова, задвоилось в глазах и Кейлес замечательно впечатался лицом в забор – благо, что щекой, а не носом. Ползти обратно в дом и проситься ещё на пару дней он постыдился, но, пройдя ещё пол-улицы и совсем зашатавшись, понял, что уйти из Ажема сегодня не удастся. Мысль отправиться в «Чёрную рыбу» он отмёл с обидой и презрением: тётка Тамра, «пивная женщина», ставшая собеседницей Кейлеса несколько дней назад, оказалась жуткой болтухой и растрепала всё, что знала о чужаке ещё прежде, чем чужак очнулся.

С одной стороны Кейлес понимал, что сам наврал, дал любопытной бабе право мести языком и даже не считать себя лгуньей, с другой – ему уже раз семь или восемь посочувствовали на тему отданной замуж хрен разбери за кого невесты. Тётка Тамра старалась обелить Кейлеса, как могла – и к страже сходила, и на рынок, и к закрытому храму, единственное, что к богам на небо не слазила, и с оханьем рассказывала: «невесточку у него родители продали, за какого-то нелюдя старого, за сволочь пузатую, замучали молодое сердце разлукой, он сдуру, от тоски своей, от непонимания как жить, сбежал из дому, шлялся не разбери где, может, тварям надеялся попасть, да дурня боженьки берегли, пришёл в Ажем, напиться пытался вусмерть, да я не дала, а потом и на стену полез, к ласточкам ползучим… жизнь ему не дорога, в тоске и мучении он погряз, горе-то горе какое, куда его только пристроить, дурака неприкаянного, а то ведь сейчас за стены выйдет и снова начнёт смерти искать…».

Кейлес отголоски этих сплетен слушал с брезгливым непониманием: убиваться по девке так, чтоб искать погибели было настолько ему чуждо, что даже разозлиться толком на сплетников не получалось. Всё равно, как если бы его за спиной начали звать карликом – что толку спорить с абсурдной неправдой.

Благо, был вариант для постоя и кроме «Чёрной рыбы» и дома лекарского сына.

***

– Да меня предупреждали, конечно. Кто-то прямо говорил, что ясно, зачем он ко мне ходить начал, другие иначе показывали, что идея – дрянь. Скалились по углам, счастья желали и хихикали мерзко, я чувствовала, что это не вежливость и не искренность, это именно злорадство. А всё равно согласилась. Одичавшая была, пугливая, всё казалось, что меня ненавидят все, стараются гадость сделать или кусок моего добра отхватить. Да и жутко одной. Дом этот большой, пустой, тени какие-то постоянные, то чёрные лужи, то ласточки, один раз вывернутого ёжика нашла в камине. Опять же – просто сидеть десять лет в одиночестве на этом серебре было как-то неудобно…

«Задницу натёрла, на своих слитках ёрзая?» – мысленно огрызнулся Кейлес. И порадовался, что никто не может увидеть его исказившегося от завистливого раздражения лица. Сидя у окна на полу, он чинил сетку-занавеску, не поднимая взгляда от занятия.

– К тому же у него дом был – я думала, что если у него тоже свой дом есть, то он ко мне не ради земель повадился, а просто по большой любви. Священник отказался наш союз благословлять, ну так он сумасшедший, он людей женит, как хочет. Но городской совет одобрил. Сперва хорошо всё было, а потом началась пляска с ножами…

Кейлес перекусил пыльную верёвочку, оставившую на языке землистый привкус, и зашарил дальше по занавеске, ища следующую зацепку-петельку. Виновница порчи занавески, песочного окраса кошка, крутилась неподалёку, дёргая хвостом.

– Сперва я думала, что это сглаз. Купила курильницу из черепа хеумита, осыпала дом по кругу белыми лепестками и солью, всё делала, чтобы беду отвести… Быстро пошли просьбы, чтоб дружки его у нас пожили, девок своих сюда привели, у нас же, мол, комнат много, ну да какая хозяйка захочет в свой дом всякую шваль пускать…

– Дать бы тебе пинка. От души. Смачного. Кто-то на улице живёт, бока об ноги прохожих стирает, подачку выпрашивая, а ты настолько зажралась, что вещи портишь, – не удержался Кейлес, замахнувшись на кошку краем занавески. Про себя отметил, что и сам не мог понять, кого ему хочется пнуть сильнее – зажравшуюся кошку или её зажравшуюся хозяйку. – Ты продолжай, продолжай, Вилана.

– Ага, – отозвалась хозяйка несколько удивлённо. Она сидела на стуле боком, наблюдая за ползающей по своим делам Лавсой и Кейлесом, чинящим занавеску простым рыболовным крючком. – Тогда-то и начались ссоры, разок он меня в подвале запер, потому что не хотел, чтоб я его друзей выгоняла, начал предлагать всякое… комнаты им сдавать, или признать кого-нибудь родичем… А как Лавса родилась, совсем потерял страх, решил, что если я от него родила, то никуда не денусь. Гулять в открытую пошёл, мои вещи выносил и девкам в городе дарил, я вернуть потом не могла, начала прятать от мужа всё, каков позор, а?

Кейлесу захотелось рассказать, как он однажды подрался с парнем на три года старше за запутавшуюся в сохнущих сетях ворону – настолько устал от рыбы и варёной-жареной травы, что готов был убить за клочок настоящего мяса.

– Пришлось нанять помощницу, привыкать к чужому человеку в доме, я не успевала и за домом следить, и за Лавсой. Всё же ужасно тяжело, когда ты одна, и нужно следить за этими землями, за комнатами, тут пока пыль везде протрёшь, устанешь как собака…

Вилана вздохнула, провела рукой по зеленоватой скатерти на столе, разглаживая едва заметные складочки. Переглянулась с Кейлесом, который прекратил починку и теперь глядел на неё со странным выражением, но быстро отвлеклась на Лавсу, попытавшуюся встать у буфета. Ходить девочка не умела, но, отыскав опору, пыталась встать на ноги.

– Он даже не скрывался. В открытую заявлял, что я после родов стала похожа на выпотрошенную куру и совсем помешалась на дочери, искал утешения по углам. В ту ночь у меня просто закончилось терпение. Пропали шнуры для штор, украшения я прятала, так она начал дом растаскивать, и половина серебряных вилок, а этого ищи-свищи, соседка сказала, ушёл под руку с рыженькой-молоденькой… – Вилана отчётливо скрипнула зубами.

– Так и ты вроде не старая.

– Так в том и беда, – печально отозвалась хозяйка. – Вроде не старая, вроде не больная, не бесплодная, не нищая, не безумная… А всё одно никакого счастья. Закончилось терпение, я собралась и пошла вечером к ратуше, думаю, утром уже опять не решусь, забоюсь, что люди скажут. Подам прошение, чтоб расторгли союз этот больной, уже переживу как-нибудь позор, когда горожан начнут опрашивать, сколько раз мой упырь гулял по бабам… Помощница моя, Амера, уже ушла к своей семье, не на кого было Лавсу оставить, я и потащилась с ней к ратуше, ещё и злая такая была, в кабаки заглядывала, думала, эту сволочь хоть припугнуть, чтобы знал, что я уже всё, пойду к ратуше…

– Передо мной ты можешь не оправдываться. Мне вообще не интересно, как ты Лавсу потеряла – по глупости, по злости или по пьяни, – заметил Кейлес, порядком уже устав слушать жалобы. Он отчётливо понимал, что Вилана неплохая, в общем-то, женщина – вежливая, довольно спокойная, не высокомерная и бесхитростная. Но только боги видели, как она умудрялась раздражать просто своей сытостью и благополучием. Кейлесу хотелось просто взять её за шкирку и отволочь в Приграничье, в свой прекрасный, шумный дом, где ты никогда не страдаешь от одиночества и всегда есть на кого спихнуть протирание пыли.

– Расторгнут, конечно, – через треть минуты прибавила Вилана. – Нам делить нечего, на мой дом он претендовать не может, у него свой есть, пусть живёт со стариками своими. На ребёнка я содержания не прошу. Священник вернётся, напомнит всем, что не благословлял нас, после его брехни точно расторгнут…

Кейлес попытался не слушать. Велика беда – связалась с паршивым мужиком. По его мнению, Вилана сама была виновата, нечего выскакивать замуж, пообщавшись пару месяцев, не узнав человека как следует. Распродай огромный дом нескольким семьям, да и купи в другом городе, начни жизнь с чистого листа. Как будто кто-то будет проверять, разошлась ты с мужем через суд или через могилу, назовись вдовой и живи себе спокойно.

Лавса доползла до сетки-занавески, запустила в неё пальцы, принялась тянуть, изучать.

– Можешь не оправдываться, – повторил Кейлес, перебив очередной виток жалоб на мужа, которого Вилана теперь даже по имени не называла, так велика была её обида. – Твоя жизнь, твоё дело. У меня через день и знакомых, с которыми я мог бы о тебе посудачить, не останется. Сегодня пережду, чтоб по мороси не ходить, завтра до обеда побуду, дам дороге подсохнуть, да и плащ у меня ещё сырой. И уйду. Я в Ажеме проходом, хотел только переночевать и поесть сытно, а по итогу на неделю задержался. Ещё раз спасибо, что пустила.

– Такая малость… – пробормотала Вилана. Лавса оставила занавеску в покое, добралась до матери, начала неразборчиво вякать, чего-то требуя. – Такая малость за единственного ребёнка… Оставайся, сколько нужно. Если ты связан временем, я могу на следующей неделе выкупить для тебя лошадь или оплатить половину крытой повозки в обозе – тебя довезут до следующего города. Что, кстати, у тебя за дела?

– У меня нет дел, я просто странствую.

– Невесту свою ищешь? Знаешь, хоть в городе и говорят, что ты дурак, я вот, сама побыв у дурного мужа, могу смело сказать: если ей там плохо, то нужно и важно пытаться её вырвать. – Вилана замялась, Кейлес даже испугался, что размышляет, не хватит ли ей денег выкупить эту самую выдуманную невесту. – Я могла бы вас нанять на год, чтоб было где жить по первости… За символическую работу, там немного за домом присмотреть, окна помыть…

– Вот спасибо, буду помнить о таком варианте, – вздохнул Кейлес, поднимаясь и отходя с занавеской в сторону окна, вешать её на место.

***

Вилана в быту оказалась диковатой, какой-то малость затравленной. По дому ходила на цыпочках, озираясь, иногда порывалась закрыть ладонью рот захныкавшей Лавсе – Кейлес заподозрил, что безымянный муж не только таскал добро, но и нередко чесал кулаки о свою благоверную. Чужих людей она почти боялась, с соседями держалась настороженно – впрочем, Кейлес успел и наслушаться, как с ней говорят в городе, словно дом она не унаследовала, а украла и как-то избежала наказания.

Огонь возвращался только по ночам и гас с первыми лучами солнца.

Кейлес привык к нему, и теперь даже нарочно дёргал пальцами, заставлял священное пламя плясать и рябить, несколько раз зажигал от него свечи.

Атмосфера пустого дома – большого, трёхэтажного, с широкими коридорами и просторными комнатами – внушала обманчивый покой. Даже начала зарождаться подленькая, корыстная мысль – а почему бы не согласиться, не попросить у Виланы «нанять» его с проживанием. Простой помощи ей требовалось много – хотя бы немного расчисть заросший сад, заготовить на осень дрова. Всё равно придут дружинники, всё равно потащат на костёр, а так хоть последний месяц поживёшь в тепле, в сытости, практически на иждивении.

Мысль эту Кейлес как будто отгонял, но в итоге не смог выполнить собственного обещания и уйти на следующий день. Поддался лени и желанию хоть немного продлить этот самый обманчивый покой – ещё денёк поспать в чистой, просторной комнате, не заботясь о том, что его найдёт адская тварь или промозглый ливень.

Как ему показалось, совершенно зря.

И прежде казалось, что по дому Виланы кто-то ходит. Мерещились шаги, шёпотки, скрипы, старое здание дышало и жило своей жизнью, чесалось подоконниками о близкие ветви плодовых деревьев, зевало заблудившимся в подвале сквозняком.

Кейлес проснулся то ли от звука, то ли просто от ощущения чужого присутствия. Спал он теперь практически всегда на спине, вытянув левую руку с собранными чашей пальцами – по ночам на ней горел священный огонь, но пока получалось скрывать чёрные мазки копоти на ткани и мелкие дырочки, оставшиеся от искр.

Занимался рассвет – пока ещё унылый и бесцветный, быстрой рекой текли по небу облака, сбившиеся так плотно, что не видно ни клочка чистого неба. Кейлес попытался вспомнить, задёрнул ли вчера занавески – как будто да, не могла же Вилана рано утром явиться в выделенную гостю комнату и похозяйничать тут, и уж тем более незамеченной не смогла бы проникнуть её помощница Амера. И услышал тихое дыхание.

Гость сидел в кресле, в пяти шагах от кровати Кейлеса, но не развалился на нём, напротив, едва-едва примостился на краешке, как птичка на жёрдочке. Свободное одеяние розоватого цвета и утренних сумерках казалось сиреневым. Редкие, седые космы, слипшиеся в неопрятные сосульки, закрывали уши и часть щёк.

Старик. Он против воли дышал громче нужного, старое горло проседало на выдохе, порождая едва различимый свист. Губы почти исчезли, уничтоженные временем, рот стал широкой складкой.

В первый день Кейлес бы ещё мог решить, что Вилана умалчивает о престарелом, немощном родственнике, что обитает в глубине дома – он и сам нехотя рассказывал о своих стариках. Но вчера успел убедиться, что женщина вправду живёт в условном одиночестве – только маленькая дочка, приходящая помощница да исчезнувший в ажемских трактирах муж, который, похоже, даже не счёл нужным выходить из загула.

Страшная догадка заставила Кейлеса вздрогнуть. Только богам ведомо, сколько здесь сидит этот старик. Огонь в последние четыре ночи гас аккурат на рассвете, есть шанс, что гость видел лишнее.

– Ты кто? – глупо спросил Кейлес, осторожно приподнимаясь на локтях.

Старик резко то ли фыркнул, то ли хрюкнул. Дёрнул подбородком – так собака поднимает морду, чтобы лучше принюхаться к чужаку.

Левый глаз у него напоминал варёный яичный белок, вылезший из трещины в скорлупе и застывший бугристым пузырьком. Два неаккуратных комка белого студня с кровавыми прожилками и мутными, тёмными пятнами. Едва ли он что-то видит. Кейлес даже попытался вспомнить о какой-нибудь мелкой твари, что живёт в головах жертв, так дико выглядело увечье, но ничего не нашарил в памяти.

Правый глаз зелёный, подвижный, блестящий. Зрячий.

– Да будет тепла твоя кровь и светел взор, – проскрипел старик неприятным, вкрадчивым голосом. Так пытались говорить лицедеи на ярмарках, что исполняли роль мелких пакостников.

– И тебе того же, дед. Ты кто? – повторил Кейлес, садясь на постели и быстро оглядываясь.

Дверь в коридор приоткрыта. У порога – грязная, потрёпанная корзинка с ручкой-дугой. От порога к окну, потом к кровати, а после к креслу тянутся бледные, но всё же заметные следы грязных ног.

– Божий слуга. – Старик встал, скрипнув изношенными суставами. Среднего роста, ещё и горбится, но крепкий, широкую кость никакая старость источить не сможет. – Ты пахнешь кровью.

– От лучше бы тоже ей пах, – поморщился Кейлес. До него как раз донёсся запах немытого тела, лесной сырости и мокрой глины. – Что тебе надо, священник?

– Это тебе от меня что-то надо. Людям всегда что-то надо от богов, я посредник, я глашатай их, я гонец земной на небеса, – священник подошёл ближе. Выглядел он скверно. Тёмные пятна определились вдруг как радужки с крапами зрачков – у старика было два глазных яблока в левой глазнице, сросшиеся, выпавшие наружу, натянутое поверх уродства веко растрескалось и выглядело высохшим.

Кейлес не успел отдёрнуть руку, отвлечённый уродливым глазом. Ледяные пальцы старика сомкнулись на запястье левой руки, защекотали ладонь. Хватка оказалась внезапно сильной, даже рванувшись назад, к спинке кровати, Кейлес не смог высвободиться.

– Руны священного огня, – проскрипел старик, осматривая подушечки пальцев. – Руна света, руна охранения, руна пленения, руна сокрытия, а это, кажется, поглощение следов… Я несу в ладошке яркий огонёчек, я его сокрою средь болотных кочек, будет огонёчек греть в ночи кого-то, как сгорит тот кто-то – закипит болото… – выдав детскую считалочку, старик засмеялся. Смех шёл из его воспалённого, почти беззубого рта короткими звуками, похожими на взвизг. Растянувшийся в улыбке рот походил на пасть, и Кейлес снова засомневался, что видит перед собой человека.

– Это просто царапины, – прошептал Кейлес. – Случайные раны, я свалился в реку, выбирался и ободрал руки о камни…

– А у меня на стены храма кто-то краску выплеснул – так растеклась, что получились божьи лики. А дождевая водичка, шалунья такая, колонны источила там-сям, и получились письмена законов на пепле. А ещё кошка мне об ноги потёрлась – получились носки. – Священник снова засмеялся. – Ай, скверный вор из тебя, и скверный врун…

– Я ничего не крал.

– И никогда не врал? – старик оскалился розовыми дёснами. Кейлес не стал отвечать. – Интересное дело, любопытное… Говорят, ты ползучих ласточек руками разгоняешь. Говорят, ты кровью потел, и столько этой крови высморкал, что два отреза ткани выбросили, не смогли отстирать. Кейлес, да? – Он выпустил запястье, но тут же коснулся пальцами шеи. Кейлес дёрнулся от резкой боли. Показалось, что пальцы старика раскалены. – Хороший мальчик, хороший, не бойся… Пойдёшь со мной. В храм. Говорят, у тебя боль сердечная, невеста не тебе досталась, так пошли в храм, помолюсь с тобой об утешении.

– Спасибо, я вроде утешился, – просипел Кейлес. Покосился на дверь – в коридоре стояла белая, как мука, Вилана, в одной ночной рубашке, открывшей пухлые ноги до коленей. Зажимала себе рот рукой, будто боялась заорать. – Если из дому меня гонишь, чтоб я замужнюю женщину не позорил такими гостями, то сейчас оденусь и уйду.

– Виланке помощь не нужна, она сама позориться умеет. А ты пошли со мной. – Старик вдруг вцепился в локоть Кейлесу, дёрнул с такой силой, что едва не стащил на пол с постели. – Могу и за стражей сходить. А пока приглашаю. Пойдём.

Кейлес попытался перехватить взгляд Виланы, но не смог понять, дрожит у той от ужаса подбородок, или она едва заметно кивает, подсказывая на артачиться.

– Пойдём, – повторил старик. И то ли показалось, то ли на его розоватых одеждах божьего служителя вдруг проскользнули настоящие огненные всполохи.

Кейлес кивнул, высвободил руку и отправился одеваться.

Глава 19

В Приграничье тоже был храм, и тоже был священник местных богов – возможно, даже не один. Кейлес с детства немножко презирал священников, как людей, что отчего-то объявили себя приближёнными богов, но не могут вымаливать хотя бы по одному новому огоньку в год, чтоб строить новые Очаги в Приграничье или новые города дальше по реке. В храм не ходил, богов отчаянно путал и даже бабушку считал авторитетом более значительным, чем небесных исполинов.

Так что знаний о храмах и богах у Кейлеса к его годам накопилось немного. В храмах огонь меняет цвет в зависимости от молитв, что читает священник, и рун, начертанных на камнях, умноженных зеркалами или закрытых металлическими пластинками. Священники носят штаны настолько широкие, что они могут быть приняты за юбку, и розоватую накидку, скрадывающую движения рук, сзади свисающую ниже колен. Священники не моются, не едят ничего, что было обжарено в масле или сварено в воде – только запечённое на огне и сырое. Ещё они большую часть жизни сидят у своих Очагов, как птицы около гнёзд, сторожат воображаемое яйцо из чистого пламени.

Старика звали Эрфан – священник и не подумал представляться, но на почти безлюдной улице его окликнула какая-то горожанка. На неё Эрфан покосился без радости, плюнул через плечо и попросил не отвлекать – он идёт кормить божественных собак, даст им свежего мяса, даст им сладких костей гостя. Кейлес шутку не оценил, молча развернулся и пошёл в другую сторону, и священнику пришлось его догонять, уговаривать и обвинять в отсутствии чувства юмора.

Кейлес и сам не мог понять, почему всё-таки позволил маятнику своих решений снова качнуться в сторону отвратительного дедка. Один его проклятый глаз чего стоил! На сдвоенное глазное яблоко Кейлес смотрел каждую раз, когда видел лицо старика.

Они миновали знакомый уже дом лекарского сына, позже – дом самого лекаря, никак не подписанный, но Кейлес узнал встопорщенные, иссиня-чёрные волосы мастера врачевания, и его прямую, полную достоинства фигуру. Лекарь торжественно нёс за шкирку чёрно-белую кошку, и полы халата трепетали на лёгком ветру. Когда он дошёл до забора, то выбросил кошку на улицу, учтиво кивнул Кейлесу и Эрфану, ничуть не удивившись, пожаловался, что кошки нынешнего века обнаглели и надоели в наглости своей прыгать на стол и лакать сливки, приготовленные для хозяев, после чего удалился.

– Люблю этого мальчика, – рассказал Эрфан, кивнув через плечо, на оставшийся позади дом лекаря. Кейлес отметил, что само здание в прекрасном состоянии, но всё-таки высоковато и ютится на клочке земле куда меньше Виланиного. – Коинай всегда был славным, достойным всей любви мира. Ни себя, ни родню не позорил, плохо, что боги дали ему так мало детей, двое – это ничто, это насмешка над человеческой плодовитостью. Который ты сын у матери?

– Второй, но старший из всех. Первый сын родился мёртвым.

– А сколько младших?

– Трое живых. Сёстры.

– Сойдёт, хотя могла бы побольше родить, бабы жалеют себя, жалеют…

Кейлес скрипнул зубами. Он знал, что мать потрепало не только работой, но и частыми родами – четверо живых детей, трое мёртвых, не всякая женщина в Приграничье могла похвалиться такой плодовитостью и о ней же поплакать, как о тяжёлом бремени. Может, богатейки вроде Виланы и могут рожать, как курица несётся, нанимать помощниц, звать лекаря чуть что, но у его семьи такой роскоши не было.

Показался храм. Он стоял недалеко от стены, но всё-таки не на самой окраине – между острой крышей и стеной оставалось порядка двухсот метров. Старый, с потрескавшимися, позеленевшими кое-где стенами. На ветру билась гирлянда лёгких деревянных масок – лица богов в рядочек.

Кейлес вошёл следом за священником в тяжёлые двери, в почти полную темноту – окна закрыты ставнями. Очаг горел в глубине зала ярким глазом, пускал к потолку искристых мушек, что исчезали с тихими щелчками уже через секунду.

Пахло сухими грибами, что гирляндами сушились под потолком. Ступив на что-то мягкое, Кейлес дёрнулся, глянул вниз – ковёр из звериной шкуры, вроде бы рысь.

– Ну, давай поговорим, Кейлес, – произнёс священник, проходя к Очагу. – Что ты делаешь в Ажеме и отчего ушёл с Приграничья, мне уже рассказала Тамра, да станет её язык шарфом для какой богини, может, хоть на небе пригодится, этакий длинный… Отчего ты полез на стену?

– Пьяный был, боги слышат мою правду, – вздохнул Кейлес, вспоминая храмовые порядки. Сел на пол неподалёку от Очага, подогнув ноги – к Очагу всегда нужно сидеть, не вытягивая вперёд ступней, это неуважение к святыне. – Пьяный и смелый от выпивки… Ласточек толком не видел, не смог испугаться – мелочь же, отец таких в кувшины садил и на огороде к шесту привязывал. Ласточка бьётся, стучит, отпугивает птиц. Боги слышат мою правду.

Шаркнули камни – старик менял положение элементов в Очаге. Огонь заволновался, в рыжине проклюнулась прозелень.

– А как ребёнка отбил?

– Подошёл и взял на руки. Боги слышат мою правду.

– И не страшно было?

– А уже не вспомню. Пьяный был, уставший. Дурной. Когда от собаки бешеной бежишь, не вспомнишь потом, как на дерево в два рывка забрался, башка думает только о том, как спастись. Боги слышат мою правду.

Священник вернулся с горстью пепла, быстро, буднично, без принятых в Приграничье расшаркиваний провёл ритуал очищения – обтёр сухим холодным пеплом Кейлесу лицо, беззвучно шевеля губами. Молитву он будто не шептал даже, а просто думал.

– Боитесь, что моя болезнь означает скорый конец вашего последнего Очага? – мокрый пепел слипался на губах, но не давал привкуса.

– Отнюдь, отнюдь! – священник встал неподалёку. – Кровотечения означают лишь то, что к человеку приблизились боги. Смотрят на нас поближе, и, если что, забирают свой огонь. Или дают новый. Посмотри на фрески – видишь? У всякого, кто вымолил новый огонь, красное от крови лицо…

Кейлес хотел огрызнуться, что едва видит выход из храма, но осёкся. Глаза вдруг привыкли, темнота стала светлыми сумерками. Проступили на стенах простые сюжеты и красномордые избранники богов, основатели городов.

– Ажему мало, мало огня, – произнёс старик. – Нам нужно три или четыре Очага, чтобы не бояться – у нас один. Ещё крепки стены, ещё не пуганы люди, из города бегут только те, у кого нет домов. Наше братство переполнено шарлатанами, идиотами, дураками, что не знают воли богов и не умеют вымаливать огонь. Но рыбак узнаёт рыбака, а любимец богов узнаёт другого любимца… – Улыбка священника была отвратительна. Кейлес поджал губы, пытаясь не скривиться от омерзения. – Ты такой же как я. Тебя не трогают твари. Тебя слышат боги. Ты видишь во тьме, и не дрожишь от холода…

– Я не дрожу от холода? – неприятно удивился Кейлес.

– Ты сидишь на ледяном полу, босой, на тебе лёгкая одежда, и ты даже не морщишься.

На пробу ощупанный пол вправду оказался ледяным, обжигающим. Кейлес отметил этот факт без особого удивления, холод вправду был, но не мешал, не вымораживал, как не может ослепить жалкое отражение фонаря, хоть и незначительно уступающее в яркости оригиналу.

– Закалённый, много босиком в детстве ходил, – буркнул Кейлес и добавил, ничуть не опасаясь, что не к месту: – Боги слышат мою правду.

– Ты такой же как я, – старик вытащил из-за пояса деревянную красную палочку с колпачком, снял его, обнажив измазанное тушью остриё. Принялся что-то чертить на ладони. – Смотри, Кейлес. Я даже не прошу у богов огня, я просто черчу руну, я предъявляю свои права и…

Кейлес вскрикнул и шарахнулся, отползая. Столб красного пламени взвился между ним и стариком, растёкся по потолку уродливым цветком. От жара зашевелились волосы, сухо заболела кожа на лице и босых ногах. Безумный священник, тихо смеясь, прошёл столб огня насквозь, умылся им, потряс головой, разбрызгивая искры. На Кейлеса он глядел весело и снисходительно, как на маленького внука, что по глупости боится погладить щенка.

Палочка с тушевым остриём простучала по полу, прокатилась мимо Кейлеса и замерла на шаг левее странника. Тот глянул на неё дико, не понимая, что от него хотят.

– Любую руну. Любую. Перерисуй с пальца. Возьми со стены, с Очага, из собственной памяти. Нарисуй и посмотри, что будет.

Кейлес сцапал палочку, переложил в правую руку, начал осматривать пальцы на левой. Заказчики некогда ему сказали, что чертить, но не объяснили значения рун, а переспрашивать у безумца было попросту боязно. Наконец он выбрал – не самую простую, высеченную на безымянном.

Тушь на камне. Маленький значок, похожий на кошачью морду, перечёркнутую стрелой.

– Хороший выбор, мальчик, хороший.

Сперва ему показалось, что по каменному полу пробежала позёмка – россыпь белых блёсток. Но блёстки стали пляшущими искрами, огоньками, полосой ровно горящего пламени, белого, как молоко. Огонь плясал по полу, подбирался к коленям, но, даже взобравшись по Кейлесу до самого пояса, не принёс боли. Даже не чувствовалось, чтоб повреждена оказалась одежда.

Снова потекла из носа кровь – двумя быстрыми ручьями, не дающими сделать ни вдоха, ни выдоха, в горле защекотало от металлического привкуса. Не выдержав, он наклонился, опёрся на руки. Кровь текла в огонь, что постепенно терял свою белизну, становился жёлтым.

Боль пронзила хребет так резко, что Кейлес сперва решил – сумасшедший дед протянул его какой-нибудь палкой по спине. Но священник стоял в отдалении, всё так же улыбался.

– Я украл этот огонь, я украл этот огонь… боги слышат мою правду… – с поспешностью пытаемого, что пытается купить у палача немного милосердия, просипел Кейлес. Боль нарастала, жгла кости изнутри. Ставшее жёлтым пламя горело вокруг, задевало одежду. – Забери, забери… Забери из меня, от меня…

– Огонь не появляется из пустоты, – проскрипел старик Эрфан, и в голосе его отчётливо слышалась радость. – Сухая земля не даст плодов, голодный работник окажется слаб, человек, не несущий в себе огня, не сможет зажечь нового… Ты такой же, как я. Я тебя ждал, боги привели тебя ко мне. – Кейлес закашлялся, почти задыхаясь, но священник словно не слышал. – Ты создашь новый Очаг. Ты станешь милостью Ажема.

Глава 20

Колокола, висящие над крышами хуторов и домов на городских окраинах, до сих пор звали «стражьим звоном». Авла прежде не искала истоков названия – стражьи и стражьи, может, повесили их по приказу, что разнесла стража, может, и вешала их непосредственно стража. Мрук же рассказал: раньше звон колокола приветствовал стража огня. У них было много имён, звали их и хранителями, и костровыми, и огнедушими – но прижилось именно слово «страж», людям удобно было его кричать на площади и не бояться, что услышат неверно.

Они носили в себе огонь. Очаги были лишь местом отдыха, обучения, исцеления и хранения – если невовремя погибал страж, его огонь временно помещали в Очаг, пока искали преемника. В древности их берегли, и весь «бесхозный» огонь хранился в резиденциях стражей, укрытых в лесах и степях. Потом осторожность стражей дала трещину – появились первые городские Очаги, позволяющие людям строить поселения и не зависеть от прихода стража, служащие защитой от многих адских тварей.

Следы былого величия остались в песнях и сказках – нет-нет да проскальзывал сюжет о приходе стража, что станет биться с чудовищем, или о девушке с руками, объятыми белым пламенем, что приносила исцеление.

А потом случилась беда.

Мрук рассказывал: сперва коварный князь, прадед нынешнего правителя, брал стражей на службу, помогал им составлять маршруты и снабжал свежими картами, оружием и едой, потом начал просить небольших милостей. Собственный Очаг. Привелегию заполучить пару верных огнедуших воителей – они уже не считались стражами, но носили в себе огонь, владели небесной силой. Можно долго рассказывать, говорил Мрук, а толку не будет. Мы дети своего века, и вынуждены с этим веком считаться. Сто лет назад князь втёрся в доверие, крепко обнял стражей, рассчитывая в этих объятиях удушить, выведал немало секретов об Очагах и огненной силе. Пятьдесят лет назад от стражей огня осталась горстка скитальцев, что чудом укрылись от княжьей кровавой милости – всеми силами он истреблял «колдунов», собирал себе священный огонь, сделал магию валютой, что невозможно подделать. Полвека назад случился расцвет княжьей власти – почти изведены были стражи, немногие из огнедуших, оставшихся в княжестве, служили деспоту.

Но всякая власть, добытая подлостью, не укрепится в веках. Нынешний князь получил от отца и деда страну, что медленно гнила изнутри.

Расплодились адские твари. Начали вымирать деревни и хутора, лишённые как Очага, так и услуг стражей. Безбожно дорожала земля кругом Очагов, люди лезли друг другу на головы, голодали и от голода копили лютую, кровожадную злобу. Князь боялся дать народу слишком много огня – могла открыться правда, что поглотивший огонь станет творить чудеса. Князь не мог забрать его вовсе – тогда бы вся страна пришла греть кости к его Очагу, прямо во двор.

Многие из стражей укрылись в соседних землях. Лучшими хранителями для старого уклада оказались цанскеты – до сих пор они берегли свои Очаги, назначали стражей, передавали силу преемникам. Так получил её Флетхор – внук степного стража огня, погибшего в бою.

О том, какую роль в сохранении тайного знания сыграл его народ, Мрук предпочёл умолчать.

Огонь можно присвоить по незнанию – порой с ним сливались люди, что слишком долго заботились об Очаге, а некогда «свободный выбор огня» считался одной из практик избрания нового стража. На чаще их всё-таки выбирали. Не по выучке или ловкости тела, всё это казалось или наживным, или вполне замещаемым волшебной силой. Скорее по складу ума и души. За милосердие, за честность, за незлобивость. Иногда избранные сопровождали стражей как подстраховка – если случится беда и погибнет огнедуший кудесник, они знали обряд, позволяющий забрать священный огонь, присвоить силу или донести её другим достойным.

– Он тебя не тронет, – рассуждал Мрук. – Даже если начнётся драка, и, если Кейлес меня прикончит, прожжёт, как того зрячего медведя – тебя он не тронет, вы, лысые, очень привязчивы, и дорожите своими парами. Даст тебе уйти, унести мой огонь. Если вдруг покажется, что хочет отобрать, не бойся, глотай, просто глотай огонь – больно, мерзко, но слияние почти мгновенно. Я сам так слился.

– И что мне делать, если… сольюсь?

– Я напишу тебе руны, нужные для создания дымной пелены – спрячешься и уйдёшь, главное, не шуметь. Флетхор тебя найдёт, эта кишка отчего-то решила, что пришлась тебе по нраву, теперь будет увиваться, строить из себя защитника… – Мрук скалился-улыбался и пояснял: – Наверное, ты сейчас думаешь, стражи огня – как есть зверинец на выезде. Но это не так. Мы с Флетхором в том числе держимся неподалёку, потому что отличаемся даже от своих, мы нелюди, подобие тварей для вас. Огнедуших цанскетов и хеумитов в княжестве почти поровну, но и общим числом мы – четверть от всех стражей, даже, пожалуй, меньше… первые держатся границы, их, если раскроют, убьют или вынудят убивать, одинаково паршивые варианты. Мы же… среди хеумитов просто мало достойных. Очень много обид на лысых, очень мало желающих вам помогать…

– Но ты же помогаешь.

– Меня выбрали. Расскажу, если доживу. А не доживу, Флетхор расскажет.

Авла смотрела на пламя костра, переводила взгляд на Мрука. Хеумит лежал по-кошачьи, свернувшись неплотным кольцом. Дёргал хвостом в опасной близости от огня – чёрная шерсть на кончике уже спеклась, напоминала горелую сахарную корочку.

– Можно ведь вообще не вступать с Кейлесом в драку. Просто… договориться.

– Давай ты пойдёшь на костёр и сдохнешь мучительной смертью, а мы за это твоему пеплу спасибо скажем? Не согласится. – Мрук зевнул, блеснув клыками, и пояснил: – Он чуть не сжёг зрячего медведя. Для самоучки, для новоиспечённого стража это страшная сила и страшное искушение. Если он смог осознанно управлять огнём, значит, понимает, что с ним что-то не так. Если понимает, будет учиться управлять. Если научится… представь, что обиженный нищий дурак пойдёт и, скажем, сожжёт дотла дружинный двор, или резиденцию княжеского родича…

– А тебе так жалко дружинников?

– Как и любых живых людей, что погибнут по чужой жестокости. Если Кейлес так поступит, пострадают все стражи. Мы слабы, и выбиваем себе былое влияние постепенно, осторожно. Князь боится бунта и огненной магии почти в равной мере – он прекратил преследовать нас, когда перестал справляться с тварями, но мы всё ещё малочисленны. Небольшая тайная дружина колдунов-наёмников, так он это видит. И у нас есть уговор, за который стражи прошлых столетий просто бы прокляли своих нерадивых преемников… – Мрук вздохнул, помедлил и почесался мордой об колено Авлы. Та чуть не свалилась с бревна, на котором сидела, но возмущаться не стала. Что в конце-то концов взять с огромной кошки… – Он позволяет нам пополнять ряды «невиновными». Мы забираем честных смотрителей, что случайно слились с огнём со своего Очага. Было несколько случаев, когда люди брали огонь в руки с добрыми намереньями – отпугнуть пришедшую на окраины адскую тварь, отнести исцеление на дальний хутор, таких «добрых дураков» тоже позволено принимать. Но мы обязаны выдавать разорителей и воров, и не претендуем на огонь, что они вынесли. Князь сам решает, вернуть его или присвоить.

Авла попыталась придумать новый аргумент, почему стоит дать шанс Кейлесу. Хотя бы шанс – поговорить с ним, объяснить порядок вещей, может быть, он всё-таки подойдёт…

– Не думай, что нам нравится подобная идея. Выдать князю Кейлеса значит потерять огонь, что он присвоил. В лучшем из исходов светлоокий князь просто вернёт похищенное в Приграничье или иной город. – Хеумит молчал минуты две, глядя в пламя. Авла его не дёргала. – Лучше бы огонь вынесла ты. – Мрук поднял голову, взглянул на вздрогнувшую от такого сообщения девушку и объяснил: – Как будто всё указывало на тебя. Бедная, глупая девочка, вполне могло оказаться, что тебя обманывали и шантажировали чужой жизнью, заставили разорить Очаг. Могло оказаться, что ты пыталась прикоснуться к магии просто от любопытства. Я выбил тебе помилование. В прежние времена стражи проводили отборы, собирали желающих сотнями, теперь мы довольствуемся теми, кого успеваем урвать. Ты подходила, вполне подходила даже под требования наших предшественников, и уж тем более сгодилась бы сейчас. Увы, огонь не у тебя. Едва ли от такого станет легче, но мы оба понесём потери. Я не смогу вернуть огонь. Ты потеряешь своего мужика. Но помилование, что я выбил, но согласие признать тебя стражем нам может пригодиться. Помни, Авла: если я погибну, ты заберёшь мой огонь. Я заранее начерчу руны, необходимые для обряда отделения. Ты заберёшь огонь, и либо сохранишь его до прихода Флетхора, либо присвоишь. Выбор будет за тобой.

– Не больно-то хочется мне получать эту силу ценой чужой жизни, – проворчала Авла.

– Я знаю. Поэтому и считаю тебя достойной этой силы.

***

На самом деле первое пятно возникло ещё в день ухода из города. Прежде чем отправиться на юго-восток, Флетхор дважды предложил Мруку белый огонь – мол, теперь от него точно не убудет, если исцелит ещё и хеумита, а то ты исцарапанный и в проплешинах. Мрук же, после стычки со зрячим медведем пребывающий в отвратительном настроении, послал цанскета дальним лесом. Назвал ссадины и царапины, нанесённые медведем, ерундой, отказался от всякой помощи и чуть ли не за шкирку уволок Авлу в чащу.

– Надо было соглашаться, – в десятый раз повторила Авла, косясь на хеумита. Мрук тащился чуть позади, обхватив себя руками-лапами в каком-то совсем уж человеческом жесте. Короткие усы подрагивали, взгляд недовольный.

– Это ты виновата.

– Да конечно. Ты лез обниматься к Флетхору, просил исцеления, а я тебя за хвост оттаскивала.

– Ты притащила лису.

– А ты не мыл лапы после лисы.

– Мыл.

– Языком.

– Мой язык чище всех рек в твоём вонючем Приграничье. Если бы не твоя лиса…

– Моя лиса была исцелена за минуту. Если бы ты не шипел на Флетхора и принял помощь, был бы здоров.

– Я сдохну из-за тебя.

– Ты и так вяло планируешь сдохнуть от рук Кейлеса. Боишься, что в гробу будешь некрасивым с проплешинами? Не волнуйся, я куплю овчинку и заклею все дырки.

– Я тебя сейчас укушу.

– Кусать не обязательно. Угрожай, что погладишь.

– Поглажу по лицу, выпустив когти.

Авла фыркнула. Хеумит сразу сказал, что лиса, скорее всего, лишайная – но саму Авлу болезнь то ли миновала, то ли была исцелена ещё до появления первых пятен при помощи белого огня Флетхора. Мрук сердился, шипел, ругал по кругу Авлу, лису, Флетхора, своё мягкосердечие и город Ажем, где нет действующей лечебницы.

Ажемские ворота вынырнули из-за деревьев так внезапно, что Авла в первый момент сочла их дымной пеленой, неудачной шуткой хеумита. Даже подошла и ощупала камень стен – вроде настоящий.

Ворота, тяжёлые, деревянные с металлическими укреплениями, не поддались усилиям – внутренний затвор держал крепко. Но оставалась щель над воротами – довольно узкая по краям, чуть расширяющаяся к центру, достаточно, чтобы смогла протиснуться Авла. Правда, девушка смутно понимала, как ей забраться на такую высоту и куда деваться, когда протиснешься. Шлёпаться на дорогу с высоты в два своих роста, что ли?..

– Караул! – крикнул хеумит. Голос прозвучал противно, с отчётливым мяуканьем. – Откройте ворота, полдень!

Из-за щели вылезла мало похожая на караульного ползучая ласточка, волокущая на крыле мёртвую мышь. Остановилась, принялась примерять мышь на ворота – хорошее ли место для маленького гнёздышка буквально на одно-два яичка.

– Караул! – крикнул Мрук повторно. Никто не отозвался и, раздражённый, он рявкнул на ласточку, на миг вызвав на собственном языке чёрный клубок огня. Перепуганная тварь кинулась вверх по стене, бросив мышку под воротами.

– Молодец, отобрал добычу у маленькой птички, – похвалила Авла. – Теперь кушай.

– Укушу! – мрачно пригрозил Мрук и, повернувшись, приготовился орать в третий раз: – Кара…

– Да не орите! – откликнулся из-за ворот сильный женский голос. – Нет здесь караула, а как дойдёт, так не будет вам, рвани лесной, отпирать. Обходи город, заходи с полей или с запада. Взяли привычку орать из леса, как мартовские кошки… – голос двигался, казалось, женщина даже не подошла к воротам, просто проходила мимо и решила ответить.

– Сама ты кошка! – обиделся хеумит. С две минуты мрачно стоял у ворот, чесался и о чём-то думал. Авла не лезла. – Так. Ладно.

Он резко прыгнул на ворота, вцепившись когтями в древесину, ловко вскарабкался к щели наверху и выглянул. После окликнул Авлу.

– Эй, лысая. Вроде никого. Пойдём.

– А обходить?

– Не буду я обходить. От восточных ворот недалеко до развалин лечебницы, мне нужен Очаг, если он сохранился, пусть даже остывший. Я ещё вот не обходил до западных ворот, чтобы потом весь город насквозь пройти обратно к восточным…

Забраться оказалось не так уж сложно – решётку-козырёк, что должен был помешать излишне ловким гостям проникнуть в город, хеумит просто изломал, как мягкие восковые палочки, выгнул наружу и так же легко, попав внутрь, загнул обратно. Получилось криво, но разницу издалека горожане заметят не сразу.

Несмотря на указанное направление, Авла отказалась сразу пойти на руины лечебницы – сперва отошла к колодцу, долго мыла руки холодной водой, тёрла травой и песком, пытаясь смыть возможную заразу. Хеумит топтался в отдалении, накинув на себя морок.

По счастью, на них не обратили внимания – люди больше отвлекались на двух крепких кузнецов, что как раз снесли по лестнице, ведущей на стену, измятую решётку, и взялись за новую. Авла полминутки поглазела, удивляясь, как так могло покорёжить хоть и ржавеющий, но с виду толстый металл. Отвлекло её громкое, визгливое мяуканье.

Люди оглянулись вверх по улице на звук, на важного, пузатого мужика, что курил трубку у обочины и глядел на мир с лёгким превосходством. Нельзя было даже догадаться, что в душе сей представительный господин – этот самый орущий кот. Авла вздохнула, вытерла сырые руки о блузку и пошла следом.

Ажем показался ей удивительно тихим. Совсем не видно скотины, только птичники. Не слышно лошадей и собак, прохожих мало. Над крышами домов взметнулся выпрыгнувшей из воды рыбой и быстро пропал купол высокого храма – гости прошли мимо.

Лечебницу, видимо, забросили уже давно. Часть земель, ей принадлежащей, горожане присвоили под огороды – расчистили и засадили. Уцелело левое крыло, усыпанное пустыми оконными провалами – окошки здесь были старого образца, мелкие и довольно частые, в такое разве что голову получится высунуть. Крыша основного здания прохудилась. Если судить по расчищенным местами площадкам, горожане медленно, очень осторожно, растаскивали и камень на свои нужды.

Авла и Мрук поднялись по лестнице, забрались на первую горку битого камня и спустились уже в некоторое подобие двора. Сквозь растрескавшийся пол пробивались кусты и мелкие деревья. У дальней стены скопились лужи – видимо, дождевая вода стекала из-за уклона.

– Она была стражницей, – рассказал Мрук, пробираясь по руинам вглубь, ближе к стене. – Хозяйка этого места. Одной из первых, кого предыдущий князь разрешил нам забрать, а не казнить. Лекарка, она так часто обращалась к священному огню и ворошила Очаг, что начал пропадать огонь. Пропадал, переходил в неё и снова возвращался. Постепенно огонь слился с ней навсегда. Не помню, как её звали, но она точно была стражницей. Очень хотела, чтобы в Ажем вернулся белый огонь, даже просила, чтобы после её смерти его вернули в город. Но выбранный преемник не донёс, слился в пути – нарочно или случайно, мы не знаем, да и гадать смысла нет. А вот и Очаг.

Мрук остановился, глядя на небольшую впадину среди руин. Два на два шага – круглая выемка, заросшая травой, с кляксой мокрой грязи в центре.

– Можешь отдохнуть. Не бойся, даже если тебя заметят, это не закрытое место. Поглазеть на руины может всякий желающий. Побродить, подумать о грустном. Будь неподалёку от Очага, чтобы мы не потеряли друг друга. Я обойду руины кругом, чтобы убедиться, что никого нет, и начерчу руны, что создадут дымную пелену над Очагом. Если всё будет тихо, я пересажу свой огонь на Очаг…

– Ты так можешь?

– Да, но временно. На короткий промежуток. И не могу отходить от Очага.

– Иначе огонь погаснет?

– Иначе меня протащит по руинам обратно к Очагу. Попробую вылечить этот проклятый лишай, хоть и не умею…

– Долго? – со страданием в голосе спросила Авла. Она понемногу начинала уставать. Хотелось есть и пару часов передохнуть в тепле и уюте, а не на сырых развалинах.

Мрук язвительно напомнил, что подхватил лишай по её вине, и теперь намерен, прежде чем продолжать поиски, избавиться от проблемы. Авла в ответ бросила, что лишай – кара богов за дурной характер, и получила по голове хвостом.

По руинам гулял ветер. Авла без интереса осмотрела Очаг – под травой виднелись руны. Потом отошла на шагов двадцать, выбрала сухой камень на границе с тенью, и села, вытянула уставшие ноги.

Авле стало тоскливо. Она подумала, что эти дурные поиски, где ты, на самом деле, ничего не хочешь найти, не закончатся никогда. Она будет таскаться за огромным котом, что может плеваться чёрным огнём и тщетно искать Кейлеса. Днями. Месяцами. Годами.

Полустёртый лик какого-то бога улыбался Авле со стены напротив. Она по привычке щёлкнула пальцами по ладони – «высекла искру», как будто завершала молитву.

Сперва она услышала даже не шаги, а плеск потревоженной лужи и шорох мокрой ткани, ляпнувшей по камням. Скосила глаза, но с места не сдвинулась. Помнила, что здесь могут быть местные – это не опасность, а лишь досадная проволочка, Мрук не станет проводить обряд при посторонних.

Кажется, священник или послушник храма. Розоватая одежда, удлинённая со спины, но штаны обычные, не храмовые шаровары. Идёт по руинам неловко, переваливаясь на зыбких участках, чуть покачиваясь, наклонившись вперёд и выставив для равновесия в сторону руку.

Авла понадеялась, что человек свернул на руины с целью поклониться остывшему Очагу, а не отлить на камушки в безлюдном месте. День и так паршивенький, не хватало ещё этого мужика…

Он подошёл к Очагу, встал на одно колено – неужели вправду помолится и уйдёт? Нет, принялся вырывать траву, расчищать углубление. Авлу то ли не заметил, то ли не счёл нужным обращать на неё внимание. Она даже не удержалась, встала с камня и, выбрав гладкий обломок, бросила в гостя. Не с целью попасть, а скорее привлечь внимание. Камень простучал по площадке, скатился прямо в Очаг – влажно свалился в лужицу, что красовалась в центре.

Мужчина бегло обернулся, подобрал камень и отбросил в сторону. Ещё несколько секунд он рвал траву, потом всё же взыграло любопытство – выпрямил спину, не поднимаясь с колен, оглянулся к Авле. Солнце било ему в глаза, да и Авла, ахнув, сразу попятилась в тень, присела, прячась за камнем. Возможно, её даже приняли за ребёнка – худая и мелкая, она была ростом с некоторых тринадцатилеток.

Человек ещё несколько секунд щурился, пытаясь разглядеть обидчика, потом вернулся к работе.

– Показалось, – одними губами прошептала Авла, выглядывая из-за камня. – Я помешалась, мне кажется…

Но чем больше проходило времени, тем меньше оставалось сомнений. Сперва показавшийся похожим в общих чертах – тоже светловолосый, довольно крупный, с прямым носом и тёмными глазами – мужчина окончательно приобрёл знакомые черты. Закончив рвать траву, он вынул из-за пояса скрученный в трубку листок, палочку для письма, и принялся что-то перечерчивать с Очага, используя собственное колено как подставку.

Авла даже не могла подумать на дымную пелену, созданную Мруком – он знал, как выглядит Кейлес лишь в общих чертах, и не смог бы создать столь точную копию.

– Боги… – прошептала Авла, глядя то на светлый затылок Кейлеса, то на полустёртое лицо на стене. – Боги, только не это…

Глава 21

Авла ощутила себя прикованной к креслу в пыточной, нарисованный божок скалился со стены, как палач, словно спрашивал: «красавица, какую ногу тебе сломать – правую или левую?». Мрук не ушёл далеко, он вернётся с минуты на минуту, и, если она всё расскажет, Кейлес даже не успеет встать с колен. Хеумит просто перешибёт ему затылок камнем, отправляя в беспамятство, а может и умеючи перекусит шею, парализовав. В конце-то концов, сжечь живьём князь сможет и калеку…

Кейлес перерисовывал руны. Грамотен он был условно, читал с трудом, писать бегло умел только собственное имя, до сих пор путал некоторые буквы. Авла вспомнила, как пришлось лет пять назад за него писать записку с предложением встречи какой-то девице – чуть мозги не вывихнула, пытаясь придумать, как бы так написать, чтоб девица на встречу пойти не захотела, но и Кейлес не заподозрил оскорбления. Короткий укол злости – она попыталась распалить старую обиду, вспомнить этих девок, с которыми он гулял и обжимался, а ей всегда перепадали только симпатии, страшно похожие на жалость. Покормить принесённой с промысла рыбой, обменять сломанную монетку на целую, протащиться через полгорода до самой калитки, одним присутствием оберегая от внимания поздних пьяниц, перекинуться несколькими фразами или натаскать воды в обмен на то, что Авла заберёт стирать плащ – большего от Кейлеса никогда ждать не приходилось.

Может быть, Мрук столько раз повторил, что они ищут «её мужика», что Авла понемногу начала ему верить. Присваивать себе выдуманный образ беглеца.

Сейчас ей казалось, что она занимается самоубийственным милосердием – пытается спасать приятеля, подставляется под сожжение заживо в обмен на какие-то жалкие крупицы внимания, мелкие монетки и еду.

– Послушники, будь они неладны, – донёсся голос Мрука. Хеумит не подошёл близко, стоял в густой тени, под защитой обвалившейся стены. – Ещё и Очаг ковыряет. Можешь пойти на улицу, размяться, вернёшься через какое-то время.

Авла поняла, что это шанс. Шанс молча уйти, не выдав перед хеумитом волнения, сделать вид, что не узнала Кейлеса. Мрук считает, что люди плохо видят, даже если правда вскроется, он может принять оправдание «слишком светло, далеко, он стоял спиной, ещё и в одежде священника, мало ли светловолосых людей…».

Она сделала шаг и почувствовала, как слабеют ноги. Если уйдёт, оставит всё на волю случая – и на волю хеумита. Мрук может и догадаться, просто окликнуть по имени, и, если Кейлесу хватит дури обернуться… Авла представила, как огромный кот волочёт полузадушенного Кейлеса за шею по руинам, как крысу, и её передёрнуло.

– В чём дело? – обеспокоенно спросил хеумит. Может быть, почувствовал запах страха. Момент для отступления оказался упущен. Мрук уже начал понимать, что происходит. – Это он, да?

Медленный кивок. У Авлы задрожали губы, в глазах защипало от слёз. Хеумит, проходя мимо, потёрся лобастой башкой о её лопатки, и с тихим шорохом скрылся среди руин. Помощи не попросил, словно боялся, что она скорее вспугнёт, чем приманит вора.

Кейлес перевалился на другое колено, потёр уставшие он непривычной работы пальцы. Глянул в ту сторону, где стояла Авла, и опять отвернулся.

– Добрый день, – громко поздоровался хеумит, выходя к Очагу со стороны стены. Дымная пелена наделила его знакомой личиной «купца». – Что это ты делаешь?

Сперва вор даже не счёл нужным подняться. Молча глядел на пришедшего, как будто решал, стоит ли отвечать.

– Меня призвали боги, – бесцветным голосом произнёс он явно заученную фразу. – Я послушник в их храме, священнику нужна была помощь. Я лишь выполняю его поручение.

– И давно ты послушник?

Кейлес задрал голову, посмотрел на солнце. Пожал плечами. Демонстративно, тыкая в Очаг пальцем, пересчитал руны, потом начал считать то, что перечертил. Всеми силами показывал: разговаривать ему не о чем.

– Я лишь хотел расспросить тебя об Очаге, – мягко заметил Мрук. Он уже подошёл совсем близко.

– Я не из Ажема. Сам знаю мало.

– Откуда же ты?

– Приграничье. Это далеко.

– Прекрасное совпадение. Меня не интересует пустой Очаг, что лежит между нами. Меня интересует Очаг в Приграничье. Который погас месяц назад.

Кейлес резко встал, неловким движением спрятал листок и палочку.

– Я послушник, меня призвали боги. Пока священник не отпустит меня, я – божий слуга. Если вам нужен я, обратитесь к священнику. – Он развернулся и пошёл прочь, не к лестнице, а немного наискось, к огородам. – Я скоро вернусь в храм, там и свидимся, если пожелаете меня найти.

Хеумит заурчал, и Кейлес невольно обернулся на этот звук. Авла перебралась ближе, и теперь уже ей досталось больше внимания – Кейлес глядел то на неё, то на Мрука.

– Нет уж. В храм ты не вернёшься. И за широкой штаниной священника не спрячешься. – Мрук в два прыжка сократил расстояние, перегородил вору дорогу. Тот совсем побледнел, попятился, оступился и неловко припал на колено. Пожалуй, грузный мужчина, что вдруг утратил всякий вес и начал то ли летать, то ли скакать, что огромная белка, не на шутку его напугал. – Хватило же тебе наглости, сучьему сыну, разорить Очаг, забрать огонь, подставить невиновных, а потом прятаться от правосудия в храме, называться послушником!

Кейлес швырнул камнем, от которого Мрук лениво увернулся. Пелена зарябила, проступил силуэт зверя. Отчётливо был виден хлещущий по бокам хвост. И оскаленные клыки.

Авла хотела крикнуть, но голос от волнения пропал, сошёл на сипение. Мысленно выругавшись, она выскочила из своего скромного укрытия, подлетела к стоящему на четырёх лапах Мруку и попыталась обхватить лобастую голову с оскаленной пастью. Не сомневалась – хеумит прыгнет и с таким грузом на плечах, но уж точность удара пострадает. Мрук задёргался, замахнулся лапой с втянутыми когтями, пытаясь отогнать помеху, и рывком подался влево. Авла вцепилась в пояс, чудом поддела пряжку, и кожаная полоса с притороченными к ним ножнами упала на камни. Шорох утонул в урчании хеумита.

Авла, отброшенная на камни, почти сразу заметила Кейлеса – он бросился в сторону и без труда перелез через остатки стены.

– Довольна? – прорычал хеумит. Пелена окончательно рассеялась. – Хочешь, чтобы я перегрыз ему ногу?

Авла больше всего на свете хотела, чтобы всё, что творится сейчас, оказалось дурным сном. Но содранные о камни руки болели нещадно, слепило солнце, а от хеумита резко воняло палёной шерстью. Мрук бросился в погоню, над остатками стены промелькнула его гибкая спина.

Ножны с мечом остались на камнях, у ног Авлы.

Она выбралась из руин за пару минут, но ей казалось, что прошло полчаса. Время замедлилось, каждая секунда промедления рисковала стать роковой.

Кейлес пятился вдоль ограды, выставив вперёд короткий посох с ржавым набалдашником. Авла не сразу узнала в чудном оружии обычную тяпку – пожалуй, какой-то инструмент хранился летом прямо на огородах. Мрук, явно заметивший пропажу оружия только после прыжка, грозил противнику острыми зубами и ножом, взятым в левую лапу.

Нож не помог. Тяпка, описавшая широкую дугу, врезалась в ограду над самой головой хеумита. Авла ясно поняла, что сейчас он бросится вперёд, наконец дождавшийся, что противник открылся, и вцепится в живот клыками, но Мрук упустил возможность.

Рассечённый кончик уха кровоточил.

Взбесившийся от боли и обиды, Мрук бросился вперёд, уже не пытаясь держаться прямо, как собака впился зубами в черенок и вырвал тяпку из рук врага. Откинул в сторону, но быстро пожалел о горячности, сделал полшага назад и подхватил тяпку.

Выпрямился и зашипел от досады: за те две секунды, что он глядел в сторону, Кейлес раздобыл вторую.

– Ты где их берёшь? – с досадой спросил хеумит, не рассчитывая на ответ. Новый выпад заставил его отклониться, ответный удар не удался – тяпка грянула по забору, выбив мелкие щепочки.

Авла различила почти незаметные, слившиеся с землёй полосы инструмента – его оставили прямо в бороздах, чтобы вернуться вечером и продолжить работу. И невольно порадовалась, что Кейлесу пока везло на тяпки, а не на лопаты. Ей на секунду дико захотелось взять лопату и помахать между дерущимися, чтобы они шарахнулись, прекратили друг на друга наседать. Кейлес, быстро сообразивший, что просто не успеет перемахнуть через ограду, не получив удара в спину, больше не пытался убегать – нападал со спокойной жестокостью, начисто лишённый сочувствия к нелюдю.

Со сбившимся дыханием девушка пробиралась через огород, дикими глазами следила за происходящим. Противники, кажется, приноровились, то и дело цеплялись лезвиями, пытаясь выдрать друг у друга оружие, перебить пальцы или заехать по голове. Разок у Мрука вышло задеть Кейлеса по бедру – но по касательной, тот даже не начал прихрамывать.

– Хватит! – крикнула Авла с отчаяньем, рассчитывая скорее на жителей ближайших домов, чем на благоразумие дерущихся.

Лезвия тяпок лязгнули, как челюсти адской твари, Кейлес пошатнулся, прочесал плечом забор, но черенка не выпустил. Мрук открыл пасть, на языке у него забился чёрный клубочек огня.

Авла вцепилась в плащ стража, принялась тянуть, хоть ей бы скорее удалось порвать застёжку, чем сдвинуть с места Мрука. Хеумит дёрнулся, попытавшись освободиться, но сдался на удивление быстро, отступил.

И тут же толкнул вперёд Авлу.

Она не упала, успела уцепиться за забор и остановилась, пытаясь выровнять дыхание. У Кейлеса дёрнулась рука, но он погасил движение, так и не ставшее замахом, быстро сообразив, что ему под удар толкнули какую-то мелкую женщину.

– Лучшие щиты – из мяса и костей, да? – выговорил Кейлес сквозь рваное от беготни дыхание. – Я сказал тебе, тварь: я послушник храма, меня призвал священник. Иди к священнику и ему сообщай свои обвинения. И если… он меня отдаст… тогда я и буду с тобой разговаривать, блохастый ублюдок…

– Ты пойдёшь на костёр за то, что украл огонь, сунулся в храм и напал на стража, – прошипел хеумит через плечо Авлы.

– Это решит князь и его дружина, а не выродок кота и кобылы!

– Князь уже решил, кто виноват, – язвительно отозвался Мрук. Девушка ухом чувствовала его горячее дыхание. – Девке своей не хочешь сказать, что доверяешь правосудие дружине?

Он наконец-то опустил взгляд, отвлёкся от оскаленной хеумитовой пасти.

Узнал.

Отшатнувшись к ограде, Кейлес прижался к ней спиной, словно едва не споткнулся. Тяпка впилась в землю у его ног, пальцы, сжимающие черенок, обмякли. На лице застыл недоверчивый ужас, словно он видел сто стороны собственное мёртвое тело, гримаса перетекла в безумную полуулыбку.

– Авла?.. Нет, нет… нет… – он дёрнулся, но взгляда отвести не смог. Авла молчала, стояла прямо и глядела в глаза, сама не зная, чего ждёт. Не жалости уж точно, и не извинений. – Нет… не тебя же…

Кейлес вздрогнул, завалился на забор и медленно осел на землю. Не потерял сознания, с земли донёсся придушенный стон. Мрук, успевший тихо обойти людей и подойти к Кейлесу со спины, опустил тяпку.

– Я заберу Авлу, говорила кишка, я заберу Авлу! – поддразнил хеумит шипящие интонации Флетхора. – А я знаток людского племени – я знаю, что вы, если свою зазнобу видите, либо дурные становитесь и беспомощные, либо такие дикие, что вас только арбалетом издали снимать… Говорил, лысая, увидит тебя твой мужик и сразу брюхом к небу ляжет. Сучий сын… – Мрук усадил Кейлеса рывком, добавил по голове тяжелой лапой. Тот всхрапнул, словно сглатывал потёкшую носом кровь. – Боги, спасибо вам за лишай – без него я бы тебя так быстро не нашёл, не свиделся! Судьбоносный лишай, судьбоносная лиса! Ну что, Кейлес, ещё хочешь в храм? Расскажу священнику, что он приветил вора огня…

Кейлес не отвечал, пока Мрук говорил, пока куском верёвки стягивал ему руки. Только чуть качал головой, скалился истеричной улыбкой человека, что в равной мере готов расхохотаться или зарыдать от творящегося вокруг ужаса.

Огня у него в руках не было, и ничего похожего на фонарь тоже.

– Слился, – прошептала Авла и закрыла глаза. Глядеть, как смеётся над близкой смертью Кейлес она не могла.

Глава 22

Наверное, так себя чувствовали пленные на войне, вынужденные смотреть, как горит их дом, как кони вражеской армии топчут цветники и палисадники, а жадные захватчики перетрясают закрома. С мыслью, что рано или поздно его схватят, обвинят и потащат в столицу на суд, Кейлес немного свыкся за прошедшие недели. Оказался только не готов, что перед этим помучают демонстрацией, как чужаки издеваются над его прошлым, над самой памятью если не о сытых, то хотя бы светлых временах.

У Авлы теперь не хватало двух нижних зубов. Она, похоже, не свыклась ещё с этим, и совсем не скрывала. Всё ещё, кривясь, как рыба оттопыривала нижнюю губу, и багровыми точками мелькали пустые лунки. Волосы, прежде длинные, почти до коленей, напоминавшие золото солнечного света, свалялись, потемнели от грязи, и были острижены кое-как, отдельные прядки свисали до лопаток, но в большинстве своём едва ли касались плеч. Мелкие завитки особенно коротких прядок светились, пропуская солнечные лучи, множество мелких, золотых завитков на спутанных волосах. Сбитые до чёрной крови ноги. И худоба, страшная, ненормальная худоба, будто какой-то жестокий бог ножом срезал с Авлы лишнюю плоть. Руки теперь напоминали завёрнутые в кожу кости, а тонкие ноги чудом не подгибались при ходьбе.

Она шла рядом, чуть сгорбившись, хотя прежде невысокий рост заставлял её держаться подчёркнуто прямо, чтоб заглянуть собеседнику если уж не в глаза, то хотя бы в ноздри. Руки сунуты в карманы жилетки, взгляд блуждает – дома, редкие деревья, он сам, проклятый кот-переросток.

Шла помертвевшая, дикая и неуместная в новой кейлесовой жизни, что состояла теперь из ожидания расправы и пряток от мира.

Короткими приступами находила истеричная злость – хотелось орать, переварить чувство вины в гнев. Тебя не должно было там быть, слышишь, тебя не должно было там быть, повторял Кейлес про себя. Ты не ходишь дальше двора, ты даже не работница, ты сестра работницы, я специально пошёл в лечебницу, а не на дамбу или в храм, потому что там не бывает таких как ты или как мои сёстры, там нечего делать девкам.

За прошедшие ночи, долгие и тоскливые, он успел вообразить, что отдачей стукнет его семью, если правда всё-таки вскроется, что попадёт привратнику или какой-нибудь из лечащих сестёр, но про Авлу он даже не вспоминал толком. Был уверен, что она настолько не имеет отношения к случившемуся, что её даже не станут опрашивать дружинники. Авла для него осталась дома, собирала алычу, ругалась с сёстрами за то, чья очередь выносить помои, плела коврики и понятия не имела, куда он влип.

Я не думал, что они выберут тебя крайней, повторял про себя Кейлес. Можно было даже сказать вслух, но смысла эти слова не имели. Толку сожалеть, если её уже обвинили, очернили перед всем городом, тащили на суд пешей, даже не давали еды, в пути неоднократно били, и хвала богам, если только били, Авла хоть и недоросль, но некоторые мужики как раз таких мелких и предпочитают… У кота, даром что вместо рта пасть, оказалось редкое красноречие в описании злоключений. О несчастьях, что постигли Авлу, он рассказывал с чувством, а сама девушка лишь изредка кивала или роняла негромкое «да, было».

Кейлес понял, что его всё-таки привели к храму, только когда скрипнули тяжёлые двери, и потянуло грибным запахом.

Хеумит вошёл первым, втащил Кейлеса следом. Ноги ему не связывали, только руки, и не затыкали рта – Кейлес всё равно не стремился бежать. В темноту храма вошёл спокойно, уже привыкший к этому месту за те полтора дня, что сумасшедший священник звал его учеником, будущим создателем Очага и милостью Ажема. Кажется, теперь это тоже было в прошлой жизни.

– Боги слышат мою правду, даже если я молчу! – крикнул хеумит, и его голос отразился от стен звонким эхом. – Последний Очаг Ажема… ходили слухи, что он погас, уже давно, я даже не был ещё в княжестве. Правда, как прислали стража – Очаг горел ровно и красиво, никаких поводов для беспокойства. Но из-за слухов тех Ажем взяли как одну из точек границы. – Он толкнул Кейлеса под зад своей уродливой ногой, и вор без пререканий опустился на колени. – Тебе нравится храм, Авла?

– Пахнет супом, – ответила она, проходя мимо. Никакого интереса на лице, на храм ей словно было плевать. Глянет и отвернётся, единственное что не зевает.

Кейлеса хеумит подтащил к колонне, что служила скорее украшением, чем реальной подпоркой, оставил там. Короткой цепью, с колонны свисающей, подвязал за пояс – не туго и не жестоко, скорее просто ради того, чтобы по звону услышать, когда пленник начнёт вставать.

Кот отошёл к Очагу, начал двигать камни, как недавно их двигал старый Эрфан. Снова мелькнула прозелень в языках пламени, хеумит смене цвета обрадовался, заурчал и что-то забормотал, расхваливая чудный Очаг.

– Меня правда призвал священник, – в пустоту сказал Кейлес. То ли сам себе напоминал о праве здесь находиться, то ли искал в душе смелость крикнуть в полный голос, остановить богохульника. «Один богохульник будет осаживать другого – забавно» – подумал он.

Кейлес поискал глазами Авлу и чуть не подскочил, когда увидел рядом с собой. Она сидела и без интереса наблюдала за котом, постукивая пальцем по собственному колену.

– А меня волокли по Пятой улице до рыбной лавки за волосы, пока я не охрипла от воплей, – поделилась Авла светским тоном. – И грозили, что если не прекращу орать, примотают за волосы к лошадиному хвосту. Что ещё нового у тебя случилось за месяц?

На секунду обстановка вокруг показалась Кейлесу ненастоящей, словно он закрыл глаза и слишком живо вообразил выдуманный храм. Может быть, так всё и было. Может, на самом деле он сидит на окраине скромного городского сада, гоняет во рту мятный леденцовый камушек и слушает, что скажет Авла, случайно у этого сада встреченная и решившая его развлечь беседой.

– Я по пьяни дрался с ползучими ласточками, что зароились на стене и пытались сделать гнездо из ребёнка.

– А я на трезвую голову каталась на цанскете.

Он усмехнулся – то ли нервное напряжение окончательно обратилось истерическим весельем, то ли в самом деле нашёл в себе силы порадоваться сказанному слову. Да ладно слову – тому, что у Авлы ещё остались силы на сарказм и желание говорить глупости. Лучше глупости, чем новый пересказ о перенесённых страданиях.

– Я видел лодочника, – произнёс Кейлес, и замолчал, искренне надеясь хоть на какой ответ.

– А я завела лису.

– Больше на кота похож.

– Если мы считаем Мрука за питомца, то я завела лису, кота и змею.

– Не люблю змей.

– А я теперь их… – Авла прижала кулак к груди и сделал короткий жест, словно рассыпала вокруг себя зерно, – всем сердцем люблю.

– Живая, – невольно пробормотал Кейлес, убедившись, что Авла как будто говорит прежним своим голосом, и даже движения, сперва показавшиеся ему ломанными, затравленными, понемногу оживают. Она обернулась на тихое слово, дёрнула головой, предлагая повторить, но Кейлес не стал повторять. Замолчал, сжав зубы.

Нужно было бы спросить о волшебном коте, кто он такой и откуда знает правду. Если дружинник – с чего вдруг таскает с собой Авлу, если просто сочувствующий – с чего это зверь начал сочувствовать человеку?

Кот изредка оглядывался, проверяя, как там его пленник, но Авле отойти прочь не приказывал. Кейлесу молчание начало казаться звенящим. Небось Авла борется с желанием расцарапать ему лицо, попытаться выдавить глаза, но держится, понимает, что даже со связанными руками он может ответить хорошим ударом.

Наконец она снова заговорила. Громко вздохнула, подпёрла щёку ладонью и произнесла измученным голосом:

– Сколько?

Кейлес сразу понял суть вопроса. Покивал сам себе, вспоминая предложенную за огонь награду, поморщился и ответил честно:

– Мало.

– Тебе бы на дом хватило, если бы ты им огонь отдал?

– Нет.

– На половину дома?

– Нет.

– Большую, хорошую, непроходную комнату с печкой и окном?

– Тоже нет.

– Лодка? – предприняла последнюю попытку Авла. В голосе её проступило презрение к чужой мелочности.

– Два полных лотка пирожных из «Золотого порога» и новые кожаные штаны, чтоб в реке не мокнуть, вот не больше, – прикинул Кейлес. Вознаграждение было невелико. Правда, к нему прилагалась грамотка, проклятая грамотка с княжьим оком, обещание, что семья Кейлеса на десять лет будет освобождена от земельного налога. В отличии от денег, документ они отдали вперёд. Кейлес ходил к городскому главе, освобождение от налога было подлинным.

После этого страшно было подводить семью. Десять лет свободы от взносов в княжескую казну – кто-то точно успеет накопить на отдельное жильё, или получится подыскать общий дом побольше. Такой, как у Виланы, там, пожалуй, двадцать шесть человек разместить было легче. Авле он про это сказать сразу не смог, что-то вдруг зачесалось в памяти, как нестыковка, как маленькая зазубрина на гладкой с виду рукояти.

– Если бы я могла вернуться в прошлое, я бы набрала долгов, купила бы тебе эти два лотка и смотрела бы, как ты их жрёшь, пока глаза не засахарятся, – вздохнула Авла с горечью. – И штаны бы эти тебе знаешь, куда надо засунуть? – Кейлес почувствовал быстрое, неласковое прикосновение к щеке – не ударила, конечно, скорее с усилием огладила, не сдержав раздражения. И это показалось ему добрым знаком. Он бы скорее согласился на отгрызенный нос, чем на продление чувства, что по его вине кто-то стал живым мертвецом.

Он закрыл глаза и затих, вполне успокоенный разговором и прикосновением, как подобием прощения. Несколько минут сидел, слушая шорох камней на Очаге. Вспомнил про безумного Эрфана и понадеялся, что старик не утопал снова по грибочки – иначе им предстояло ждать его несколько дней.

Авла снова протянула руки, подёргала верёвку на запястьях Кейлеса. Не развязала, но смогла сместить и чуть ослабить, открыв багровые, продавленные полосы на коже. Кейлес повёл руками. Верёвка двигалась, за минут десять вполне можно…

– Да у меня и ножик есть, узел подпилить, могу совсем развязать, и беги, беги… – сразу угадала ход мыслей Авла, небрежно махнула в сторону дверей. – Правда, тебя Мрук ещё на крыльце возьмёт. Прямо зубами, и хорошо, если за задницу схватит, а не за шею. Ты ему целый не нужен, только живой. Ты и обычную кошку хрен догонишь, куда уж хеумита…

Спорить смысла не было. Кейлес никогда не отличался быстротой.

Скрипнула дверца в дальней части зала, из темноты бледным призраком показался старик Эрфан. Заспанный, рассеянный, он двигался так медленно, что казался сущей развалиной. Авла выпрямилась, но вставать не стала.

Долгим взглядом священник осмотрел хеумита, и крикнул источенным старостью голосом:

– Брысь!

Авла удивлённо приподняла брови, наморщила лоб.

– Кейлес! – сварливо позвал старик, больше не поворачивая головы к хеумиту. – Кейлес, иди к Очагу! Неси руны, я покажу тебе…

– Показать своему Кейлесу ты теперь сможешь только княжий указ, по которому всякий, осквернивший Очаг, пойдёт на костёр, – хеумит заступил священнику дорогу, но тот снова ничуть не впечатлился.

– Я сказал: брысь! Псик! Пшёл отсюда! Небесную собаку стошнило на охоте, и так получилось твоё вонючее племя, ты, мохнатое уродство!

Кот мягким прыжком отскочил на другую сторону Очага. Священник прошёл мимо Очага, приблизился к Кейлесу.

– А ты там что сел, жмёшься к бабе, как больная собака к печке? – в голосе старика прорезались визгливые смешки. – Что, хорошо я отнёс твою молитву тоскливую богам, неужто так быстро твою невесточку к тебе прислали? Облезлая какая-то, но может и хорошо. Шерсти от такой жены меньше! – старик засмеялся и отступил. – Киска у хозяйки своровала мяско, скоро стала киска красненькой окраски, отхлестала киску та хозяйка с силой, выгнала из дома, выгнала в могилу…

Авла недоумённо глянула на Кейлеса, но тот лишь плечами пожал. Старика он постепенно начинал считать скорее дурным, чем злобным. Всё же божий человек.

– Твой гость погасил огонь, разорил Очаг, – крикнул хеумит насмешливо. – А ты его в послушники.

– Огонь не гаснет, как солнце по-настоящему не падает на закате… – отмахнулся Эрфан. Хеумит дёрнулся, прижал уши. Как будто не ожидал такого услышать. – Огню нужны камушки, или косточки, люди – лучшие Очаги, у нас на изнанке костей написаны все руны… У мальчика огонь в глазах, мальчик милость Ажема… Я старый, но даже я, став милостью Ажема, смог создавать Очаги… Он милость Ажема… Я сказал, пошёл вон, драный кот!!! – крик старика прозвучал одновременно с тем, как он коротко перечеркнул пальцем собственную ладонь.

Красное пламя закружилось по залу храма. Авла взвизгнула от ужаса, рванулась, но Кейлес успел дёрнуться и схватить её за ногу. Хеумит, с перепугу вставший на четыре лапы, боком пятился к выходу. Огонь быстро пропал, старик визгливо засмеялся.

– Уходите! – крикнул хеумит. – Уходите, уходите немедленно!

– Что это было? – крикнула в ответ Авла, обернувшись к коту. Тот мотнул головой.

Священник как раз выудил из тёмного угла метлу, и шёл на хеумита, метя перед собой, словно вправду намеривался вымести гостя. Кот, понемногу оправившийся от удивления, кое-как встал прямо, сказал примиряюще:

– Старик, давай поговорим…

– Я со скотиной не говорю. – Священник перехватил метлу, замахнулся. Окончательно успокоенный хеумит глядел на него настороженно, но не испуганно.

– Старик, я не буду бояться метлы.

Тот снова захохотал. Повёл рукой по прутикам, и их мгновенно окутало красное пламя. Сухо затрещало дерево, запахло дымом.

– Боги, вы издеваетесь! – выкрикнул хеумит, медленно отступая. Но не к выходу, а к стене. – То тяпка, то метла!

– Мальчик зажжёт новый Очаг! Ажему мало огня, он милость наша!

– Старик, объяснись!

Вспыхнуло пламя – на этот раз двуцветное, красное и чёрное, Кейлесу стало трудно дышать. Рядом болезненно закашлялась Авла. Пляска огней, дыма, какой-то чуждой миру магии длилась несколько секунд, но, казалось, выжгла воздух в храме дочиста.

Кейлес открыл глаза. Авла свернулась калачиком под боком, пытаясь уберечь лицо от быстро исчезающего дыма. Священник, тяжело привалившись к Очагу, страшно кашлял, руки его тряслись. Проклятый кот стоял ближе к выходу. В пасти горел чёрный огонь, вился по морде нитями, лепестками.

– Мрук! – выкрикнула Авла истончившимся, не своим голосом. – Мрук, кто это?

Хеумит быстро подошёл к Очагу. Поворошил огонь, потом положил лапу на сальные патлы зашипевшего от злобы старика. Повернулся к людям, и даже Кейлесу, редко видевшего хеумитов вблизи, стало ясно, что он ошарашен.

– Неучтённый страж, о котором мы говорили. Страж огня. У него пламя внутри, старое, вросшее в кости, он носит его в себя десятилетия, я не знаю, как его проглядели… Только если Очаг в его храме вправду гас, он слился с ним, и где-то раздобыл новый…

– Каждый, у кого есть огонь в глазах, сможет зажечь новый Очаг, – прохрипел старик, скалясь. – Мальчик может зажечь Очаг. Ты, вонючая кошка, не станешь, не станешь, понесёшь его своим котятам… Мальчик – милость Ажема…

Авла обернулся к Кейлесу и тот пожал плечами.

– Старик сказал, что я смогу восстановить Очаг. Не вернуть то, что взял, а создать новый. Он так сделал. Он случайно поглотил огонь в храме, но соблюдал три дня ритуалы, что ему оставил предшественник, и смог зажечь новый огонь… я пошёл к нему, потому что он обещал, что я всё исправлю…

– О, боги, – прошептала Авла, закрывая глаза. – Хватит с меня этих Очагов. И стражей хватит. Как же я от них устала.

Глава 23

Мруку казалось, что старик вот-вот рассмеётся – но не прежним своим, безумным и визгливым смехом, а обычным старческим кудахтаньем, поправит сбившиеся рукава одеяния и скажет: «Всё же ваше племя всегда было гордым и трусливым, настоящие звери, по ошибке уподобленные людям… Ну-ка, ну-ка, помяукай ещё про неучтённого стража, ты, в самом деле, забавный зверь, но мозгов у тебя маловато, и чувства юмора нет…»

Он напоминал старейшин огненной стражи – лишённый запаха, с глазом, изуродованным во время неудачной попытки исцеления белым огнём, с неправдоподобно гибким и ловким для старика телом. Но главное, с холодным презрением в единственном зрячем глазу, и со скучающим бесстрашием старого колдуна в повадках. Старик, пожалуй, знал немалые свои силы. Знал и то, что Мрук может стать неплохим противником, и даже сам признал сей факт вслух.

Правда, хеумит был уверен, что если ковырнуть слово «неплохой», под ним вторым смыслом проступит слово «любопытный», никак не «опасный».

Старость и безумие берегли старика от страха смерти и любой боли. Ему, пожалуй, было почти плевать на собственную жизнь. Он думал лишь о безумных обрядах, об Очаге и о людях, к Очагу приходящих и рискующих пострадать, если священный огонь погаснет. О том, что сам он жив и может быть замучен и убит, священник вспоминал лишь мельком.

– Паршивая кошка, – бросил он вместо ответа на очередной вопрос о своей личности. – Даже если я буду повторять своё имя каждые пять минут и повешу себе на грудь табличку «глашатай богов», ты и то не сможешь запомнить, кто я такой. Брысь!

Священник откинулся на спинку стула, открыл рот и принялся с мерзким звуком выметать языком куски пищи из собственных гнилых зубов. О том, как он выглядит со стороны и насколько приятен его вид другим, он, похоже, тоже не думал.

Мрук переглянулся с пустоглазыми богами на стенах храма, но те имели вид надутый и насмешливый – того и гляди, расхохочутся, и от смеха этого пойдут трещины до самой крыши. Старик, закончивший ковыряться в зубах, захлопнул рот и уставился на хеумита с усталым неудовольствием.

– Боги пнули тебя под сраку, чтоб ты привёл моему мальчику его невесточку. Положил ледышку доброго чувства на кровящую ранку, мешающую сердцу стучать ровно, – поведал священник Мруку, словно милосердно угощал правдой запутавшегося недоумка. – Мальчик останется со мной, он милость Ажема. И он ничего, ничего не скажет, не отдаст дара божьего скотине.

Хеумит привык к оскорблениям, которыми его потчевали порой лысые жители княжества, но священник явно питал к иным расам какую-то особую, задушенную неприязнь. Едва ли был когда-то обижен нелюдем – тогда бы в голосе проступила ненависть, нет, старик оказался полон презрения и чувства собственного превосходства.

Скрипнула дверь, из маленькой комнатки, в которой допрашивали Кейлеса, выскользнул Рунбер – страж огня, что порой посещал окрестности Ажема. Его огонь был когда-то позаимствован с почтовой переправы, и чаще всего горел зелёным. Рунбера Флетхор нашёл первым, и первым же направил на помощь Мруку.

Мрук всё ещё оставался старшим по званию и условно возглавлял поимку Кейлеса. Правда, разговорить вора оказалось не так-то просто.

Старый Эрфан, уже пятьдесят лет как священник Ажема, не доверял стражам и недоверие своё смог внушить Кейлесу. Явленные чудеса Эрфан не принял как аргумент, что чужаки действуют в согласии с божьей волей. Сам чудотворец носил огненную магию небрежно, как своё застиранное одеяние, и вовсе не считал, что должен бояться стражей.

Мрук уже выяснил, что в храм огонь пересадили почти семьдесят лет назад с почтовой станции, когда кровавый рейд тогдашнего князя прошёлся по Ажему. За какой-то мелкий грех ажемцы оказались наказаны разорением Очага. А раз почтовая станция, значит, зелёное пламя, значит, внушение мыслей…

– Вот так сидит, – подошедший ближе Рунбер на секунду закрыл глаза ладонями. – В мысли не пробиться, старик ему, пожалуй, и правда навязал немало домыслов. Поменяемся?

Хеумит прижал уши, недовольный предложением. Ему не слишком-то нужна была кейлесова правда. Другое дело – вызнать правду от Эрфана.

– Здрав будь, божий глашатай, – Рунбер наклонился к священнику, тот сразу же обернулся. В следующую секунду коротко вспыхнуло зелёное пламя, спуталось на пересечении взглядов искристым клубком и рассыпалось. – Ну-ну, отец, меня можешь не уговаривать своей ворожбой. Я и сам ношу зелёный огонь в груди. – Страж протянул руки, на каждой ладони сказочными цветами проклюнулись зеленоватые огоньки.

Эрфан сморщился, бросил быстрый взгляд на Мрука и тут же заговорил, обращаясь скорее к новому стражу:

– Нет никакой тайны в том, что боги милостивы и слышат голоса достойных. Нет тайны в том, что мир чудом украшен. Я сказал всю правду, а вы подослали мне мерзкого кота, снова мерзкого кота, и мучаете мальчика. Он – милость Ажема.

– Милость Ажема? – Рунбер присел на корточки подле стула, на котором сидел старик, уставился на священника с интересом. Мрук презрительно фыркнул. Теперь «допрос» напоминал сценку, где собака клянчит подачку у хозяина.

– Боги милосердны, и слышат достойных. Я принял огонь от Очага, которому служил, и боги дали мне новый огонь вместо утраченного. Если бы те, кто стали Очагами, не были идиотами, если бы они читали писания и слушали богов, они бы знали, да, знали, что нужно оставаться у Очагов, нужно беречь небесный огонь, и тогда боги его умножат, создадут новый Очаг.

– Так твой Очаг вправду гас, божий глашатай?

– Огонь не гаснет. Ты слишком много общался с тупым зверьём вроде этого кота, раз веришь в такую чушь. – Эрфан наградил Мрука колючим взглядом, тот даже не шелохнулся. – Я стал Очагом. Боги меня выбрали, боги положили в моё сердце приручённый огонь. Я – глашатай богов в Ажеме, но я подарил городу ровно столько, сколько присвоил. А мой мальчик станет милостью, он ничего не взял у нас, но принесёт, принесёт новый огонь… – Глаз священника снова нашёл Мрука и речь обратилась визгом: – Пошёл вон, мерзкий кот!

Мрук всё-таки поднялся, предоставив Рунберу самому опрашивать старика. Прошёлся по зале закрытого храма. Засов на дверях выглядел крепким, да и Флетхор, мятой восьмёркой свернувшийся на пороге, едва ли позволит кому-то открыть дверь.

Никто и не пробовал. Ажемцы знали безумие своего священника, и давно уже не пытались без повода ломиться в храм, если Эрфан в нём запирался.

Кейлес вправду сидел, закрыв лицо руками. Испачканная во время потасовки с хеумитом одежда казалась пёстрой.

За неимением стула Мрук сел на пол, сгорбившись.

– Кейлес, – позвал он. Вор почти сразу опустил руки, глянул на хеумита. На контрасте с почти плюющимся от злости священником Кейлес выглядел мирным, даже дружелюбным, как будто вот-вот протянет руку и попытается почесать за ухом. – Ты отказался говорить с моим соратником?

– Он носит плохой огонь, – поделился Кейлес. Слова казались заученными, пожалуй, тоже были внушены священником. – Люди дураки, они извратили природу зелёного огня. Он должен помогать в поиске знаний, он – рука, протягивающая дар. Не кнут. Не цепь. Не маска. А человек, что пришёл ко мне, пытался не поделиться, а забрать мои мысли.

– Разве священник не лез в твою голову тем же способом?

– Эрфан делится знанием. Он не пытается взять. Он дарит свои мысли. А этот человек, которого ты привёл, пытался именно отобрать мысли.

– А ты стыдишься своих мыслей?

– Я стыжусь участвовать в святотатстве. Зелёный огонь не для того, чтобы сводить людей с ума и красть их память. Он для того, чтобы делиться.

– Священник тоже не захотел со мной разговаривать, – заметил Мрук, пытаясь разговорить Кейлеса.

– Понимаю. Он вообще кошек не любит.

– Почему?

– Из них суп невкусный.

Хеумит чихнул от неожиданности. Кейлес глядел спокойно, чуть сонно.

– Эрфан не хочет никому зла, – заметил Кейлес спустя минуту молчания. – Он никогда не ранил людей своей силой, только тварей. И он хочет… чтобы я зажёг новый огонь. Это хорошая цель.

– Понимаешь, Кейлес, – заговорил Мрук осторожно, – священник сказал тебе часть правды. Огонь действительно нельзя погасить, его можно только забрать. Но ты слился с небесным огнём, и теперь, даже если ты пересадишь его на Очаг, ты… ты не сможешь отойти от Очага дальше, чем на шагов пятьдесят. Конечно, порой у Очагов есть смотрители, но князю удобно, когда смотритель… заменим. Когда огонь привязан к месту, а не к человеку. В противном случае, сохранность Очага остаётся на совести человека. А люди бывают непослушны княжьей воле. Даже если ты пересадишь свой огонь на старый Очаг, и останешься рядом, как собака у будки, дружинники придут полюбоваться на божью милость. И быстро поймут, что ты не смотритель Очага. Эта должность всё-таки для человека, что просто стережёт место. Они поймут, что ты колдун. И убьют тебя, чтобы сделать огонь… посвободнее. Ведь тогда они смогут его забрать и перенести в другое место.

– Князь убьёт меня за то, что я создал Очаг?

– Ты самовольно отнял огонь у Приграничья и перенёс в Ажем. Он будет в своём праве.

– Но я же не сказал, что отдам Ажему украденный огонь и останусь у Очага. Я… я даже не знаю, могу ли теперь его извлечь, себя не прикончив. – Кейлес ощупал собственную грудь, словно пытался найти пятно жара, вызнать, где притаилось ядрышко огненной магии. – Нет, нет… Подождите, Эфран, я хочу поговорить с котом… да, с котом… да хорошо, хорошо, я помою рот, после того как нагрешу пустословием с тупым зверем, дайте уже…

Бормочущий Кейлес на секунду показался Мруку безумцем. Впрочем, спустя минуту он встряхнулся, глянул на хеумита уже более осмысленно. Может, и вправду упросил старика отступить, перестать частить мысленными подсказками.

– Так. – Кейлес вздохнул, сцепил перед собой связанные руки в замок. – Что вам рассказал Эрфан?

– Ничего, – рыкнул Мрук раздражённо. – Бредит, как сумасшедший.

– Я от человека, что приходил, понял, что вы тоже… ходячие Очаги. Носите огонь внутри.

– Стражи огня, - поправил хеумит устало. Он всё сильнее сомневался, что Кейлес доживёт до осени. Заступничество сумасшедшего вольного колдуна не обещало оправдания, лишь отсрочку.

Пожалуй, потенциальному мертвецу можно дать немного правды – особенно если за такую малость он отплатит той же валютой.

Мрук бы уже отправил Кейлеса прочь из города, на княжий суд – но ему был интересен Эрфан. Безумный Эрфан, который при попытке отнять у него «милость Ажема» снова призвал красный огонь и чуть не устроил новую драку. Чтобы не провоцировать старика, Кейлеса пока оставили в храме.

А разобраться, откуда старик взял огонь, стоило.

– Эрфан не говорил, откуда у него огонь?

– Подарок богов, - развёл руками Кейлес. – Лет двадцать назад огонь с его Очага перешёл к нему в руки. То есть… ну ты понял, внутрь перешёл, совсем. Очаг погас, поднялась паника, но Эрфан знал, что огонь не ушёл, просто выбрал теперь Очагом его самого. Он знал молитвы, что позволяли поблагодарить богов за подарок и создать новый огонь. Пока доехали дружинники – она уже снова зажёг Очаг новым огнём, и всё улеглось. Дружинники решили, что это было разовое затухание, такое же бывает иногда.

– То есть он погасил собственный Очаг и сам же его зажёг?

– Да, так и было. Я потому и поверил ему. И остался. Он сказал, что тот, кто носит в себе небесный огонь, не может отказаться от дара иначе, чем через смерть, но может умножить дар божий, зажечь погашенный Очаг. Правда, мы… не до конца сошлись в целях. Он хочет, чтобы я зажёг второй Очаг в Ажеме. Я же, конечно, хочу вернуть, что взял, на лечебницу в Приграничье. Но ничего, мы… договоримся. Может, я и два Очага смогу зажечь, кто его знает, Эрфан не отрицает, что это возможно. Он бы и сам зажёг второй Очаг, но он стар и слаб. Поэтому он молился, чтобы я пришёл и…

– Прямо о тебе молился?

– Он утверждает, что да. Что я и есть милость Ажема, о которой он просил.

– Ты преступник и клятый вор, и никто больше, - отрезал Мрук, оскалившись. – Подумать только, рассуждаешь о том, как нам использовать зелёный огонь после того, как разорил лечебницу, оставил сотни людей без чуда исцеления!

– Я пытаюсь исправить то, что совершил.

– Или избежать наказания.

– Я умру, если так решит князь, и если ему случится меня поймать. Не по твоей воле, кошак.

Хеумит заурчал от злости. Князь бы с радостью принял Кейлеса на постой хоть нынешним вечером, если бы мог дотянуться. Паршивый вор, признавший, что разорил Очаг «по заказу», из грешной корысти – пожалуй, его бы даже не стали казнить в застенках, сожгли напоказ, чтоб попугал криками толпу, предупредил всех потенциальных «наёмников» о каре, что уготовлена светлооким князем.

– Если так доверяешь князю, то поедешь на его суд.

– А Авла?

– Что – Авла? Она была обвинена в преступлении, которое совершил ты. Мы договорились с князем, что если найдём настоящего вора – он её помилует.

– То есть, вы её отпустите?

«То есть, мы её не держали» - поддразнил Мрук мысленно, но вовремя сдержался. Старый Эрфан так долго носил на изнанке рёбер огонь что у него выгорели любые чувства – и ярость его, и веселье не меняли запаха, едва ощутимого, колдовского. Но Кейлес, приобщённый к небесному огню меньше месяца, всё ещё пах как обычный человек.

И Мрук сразу почувствовал беспокойство, вмешавшееся в привычный запах.

Несколько секунд хеумит вспоминал прежние разговоры. Ему неинтересно было расспрашивать Авлу об отношениях с вором подробно, хватало собственных догадок и того факта, что девушка, даже приговорённая к казни, до последнего пыталась как-то отвести удар от преступника. Авла была нужна, чтобы узнать вора и, в случае чего, подманить его – по логике хеумита к своей зазнобе Кейлес должен был пойти резвее, чем к вооружённому чужаку.

– Нет, - вдруг сказал хеумит, и зрачки его расширились, стали двумя чёрными безднами. – Не отпустим. Ты же не подписал признание, что разорил Очаг. Бредишь, что всё исправишь, что зажжёшь новый… Против тебя не так много прямых доказательств. А вот Авлу уже обвинили. Дружинники Приграничья очень хотели поскорее найти виноватого, и прекрасно составили приговор. Она пойдёт на костёр первой. И когда за её смерть боги не вернут огня, тогда мы выдвинем обвинения уже против тебя…

– Да что за бред, чтоб тебе на адское дно провалиться! – крикнул Кейлес, вскакивая. – Ты же знаешь, что она не трогала Очаг!

– А никто не поверит хеумиту, – развёл лапами Мрук. – Тем более колдуну. Тем более, когда против тебя лишь слова чужестранца и преступницы, а против Авлы двадцать подписей дружинников.

Кейлес на несколько секунд уставился пол, принялся раскачиваться, будто пытался отвлечься от зубной боли. Мрук ждал, мысленно торжествуя. Запах беспокойства стал острее, теперь его неразговорчивый собеседник был не просто взволнован, а разгневан и выбит из колеи.

– Дай мне месяц, месяц! – наконец справившись с собой пробормотал Кейлес. – Я всё исправлю, я договорюсь со священником… Я верну огонь на приграничный Очаг. Священник не лжёт, он вправду умеет призывать новый огонь, и клялся научить меня.

– Дать тебе месяц, чтоб ты смог сбежать? – умилился хеумит. – Не выйдет, Кейлес. Либо ты пишешь признание и берёшь на себя вину, либо я отправлю вперёд тебя Авлу. Когда за её смерть боги не дадут огня, князь примет на рассмотрение её показания. И пригласит на костёр тебя. Ну?

Вор молчал, снова раскачивался из стороны в сторону. Мрук знал, что победил: Кейлес сейчас ничем не отличался от полузадушенного зайца с изжёванной, мокрой от крови шеей. Ещё пару напоминаний, что упрямство не принесёт спасения даже ему самому, но зато подведёт к смерти Авлу, и это межеумок не побежит, даже если стражи огня самолично пнут его за городскую стену. Останется стоять у ворот, прибитый чувством вины и отчаянием.

– Я не смогу записать. Я… я читаю-то кое-как, - с запинкой признался Кейлес. – Могу только подписать.

– Запишу с твоих слов.

Глава 24

…история оказалась коротка, как и все по-настоящему скверные истории.

«Заговорщики» – именно так Кейлес звал своих заказчиков, подозревая их в посягательстве на единовластие князя – не искали его, но выбрали среди десятка других здоровых и небогатых молодцов, пришедших наниматься на работу. Сперва задания были мелкими и простыми – что-то тайно отнести в условленное место, помочь с разгрузкой в тёмных переулках. Кейлес дураком не был, и понимал, что занимается чем-то незаконным, но оправдывал себя тем, что был наёмником, мелкой сошкой, которой честно платили за такую же мелкую и честную работу.

А потом ему предложили украсть небесный огонь. Среди заговорщиков был колдун, что знал ворожбу, он и научил Кейлеса нужным рунам. Денег за это дело предложили щедро, но всё же не так много, чтоб стоило рисковать жизнью и лишать родной город Очага. Кейлесу намекали, что похищенный огонь станет основой нового города, тайного города, и если всё пройдёт гладко, со временем ему найдётся там место. Встать на ноги в Приграничье Кейлес не надеялся. Город был перенаселён и давно погряз в беспорядках, земля и дома стоили баснословных денег, а идти было как будто некуда. Река, кормилица и мать, была и источником опасности. Адских тварей, в ней плавающих, сдерживала только дамба с Водяным Очагом.

Кейлес запутался в собственных мечтах и выгодах. Конечно, он не очень надеялся, что подельники так его полюбят, что возьмут с собой в лучшую жизнь, да и «новый город» князь мог зарубить на корню. Но был у нанимателей и ещё один аргумент.

И аргумент заставил Мрука насторожиться.

Кейлесу предоставили грамоту, что освободила его семью от налогов на десять лет. Десять лет, за которые они смогли бы накопить на дом побольше или собственное дело. Конечно, в том, что кто-то платит фальшивыми грамотами, ничего нового не было, но Кейлес сказал, что ходил в городской совет, и градоправитель подтвердил подлинность грамоты. Её запечатали «оком», печатью князя, наверняка фальшивой или краденой.

Прежде чем случилось непоправимое, Кейлес выждал месяц. Убедился, что налог для его семьи отменён. Теперь ему казалось, что он спутался с заговорщиками, что украли печать у князя, но по закону как будто выходило, что даже в случае, если грамота фальшивая, то с родных компенсацию не спросят.

На упоминании «ока» Мрук занервничал, прервал чужой рассказ. Вышел в храмовую залу, быстро сообщил новости Флетхору, переглянулся с так и не закончившим беседу со священником Рунбером. Когда проходил мимо Алвы, с поистине божественным безразличием сидящей у Очага, переглянулся, словно искал какой-то подсказки или сочувствия. Девушка чуть лениво махнула рукой и проводила его обратно в комнату взглядом.

Пожалуй, в самом деле доверяла его честности.

Кейлес продолжил рассказ. Его семья – двадцать пять человек – почти голодает, иждивенцев стало больше, чем работников. Дом хиреет, работы, за которую бы щедро платили, найти не выходит. Он надеялся, что повернёт ситуацию так, что они выживут. У него живы дедушки, и даже одна прабабка, есть три родные сестры, и уже семеро племянников, а ещё дядьки с семьями, дорогие кузены и их молодые жёны, один женился на девушке невиданной красоты, но – калеке, она слепа и не может себя прокормить.

Когда Кейлес вынес огонь, он вправду надеялся, что всё пройдёт гладко. Он передаст святыню заговорщикам, вернётся домой и сделает вид, что ничего не знает.

Но заговорщики не явились на встречу вовремя. Кейлес прождал их несколько часов, а потом судьба сложилась так, что вор оказался на другой стороне реки – встреча с лодочником спутала все планы. Он чудом выбрался на другой берег, и спустя день заметил, как подельники бродят на оставленном берегу, словно ищут тело. Вор привлёк внимание заговорщиков, они увидели огонь даже через реку.

Они сами перебрались к Кейлесу – видимо, знали переправы. Кейлес шёл им навстречу, и не иначе как чудом услышал разговор. Заговорщики обмолвились, что его стоит убить, как только совершится сделка. Среди поисковиков был и колдун, подтвердил он, как будто ничуть не удивившись вопросу. И не удивился, когда его стали расспрашивать о последней встрече с заказчиками подробнее.

Огромный хвост с чёрным кончиком вдруг забил по полу, как кнут, Кейлес, вспугнутый злостью хеумита, невольно поджал ноги.

Мрук со всей ясностью вдруг понял, что вора обдурили. Поверить, будто шайка головорезов, среди которых был и колдун, не смогла отыскать какого-то глуповатого горожанина, который и прятаться-то толком не умеет, не получалось. Как и в то, что «заговорщики» были столь невелики умом, что стали вслух обсуждать убийство подельника, зная, что он совсем рядом.

Кейлеса припугнули и отпустили. Так и не забрав у него огня…

Мысли крутились бешено, рвано, хвост продолжал сам собой хлестать по полу. Мрук понял, что уже несколько минут дышит, открыв от волнения рот, и больше не записывает рассказ подробно. Только слушает.

Кейлес пришёл в Ажем, сдуру покалечился, когда влез на стену, кишащую ползучими ласточками, и потому задержался в городе. Лекарь донёс священнику, что видел у него симптомы кровяной хвори, и Эрфан, сразу смекнувший, что к чему, привёл его в храм.

И показал, как управлять огнём. Кейлесу пока не давались фокусы безумного наставника – всё же его сила была позаимствована с лечебницы, проще всего из такого теста было испечь нового целителя, а не воина. Но он верил, что сможет всё исправить, вернуть огонь на Очаг. И оправдать Авлу. И, между делом, всё-таки укрыть свою семью от налога, ведь подобные грамоты нелегко отменить.

– Ты… ты записывать-то будешь? – пробормотал Кейлес смущённо. Мрук сжал пальцы, перо сломалось в когтях, капли чернил запятнали подушечки. – Тихо ты, я же правду говорю, что ты бесишься… Такая вот история, что поделать, если я дурак, нечестный и жадный, и беда у меня вот такая… на сказку похожа…

Мруку беда напоминала вовсе не сказку. Скорее дурную шутку.

Очередной безродный, нечистый на руку идиот, похитивший огонь, который почему-то не смог или не захотел передать его заказчикам и случайно слился со святыней. Притом плата золотом за преступление была всегда невелика, «заговорщики» платили чем-то поинтереснее денег. Например, освобождали семью подельника от налога.

В прошлый раз, кажется, выбили «фальшивое помилование» братьям подельника, что загнивали на руднике. В позапрошлый, если цепкая память не шалила и не путала детали, было списание всех долгов и восстановление доброго имени.

– Четвёртый, – выпалил Мрук злобно. Кейлес непонимающе глядел на хеумита, и страж с неохотой прибавил: – Ты уже четвёртый.

***

Стражи собрались на руинах лечебницы. Разномастные, одеты кто во что горазд, они напоминали компанию зевак, собравшихся поглазеть на ярмарочную пляску, и ждущую запоздавших к выходу на помост девиц. Напряжение всё не могло сомкнуться куполом, то и дело спотыкалось о не к месту проскользнувшую радость. Иные из соратников не виделись месяцами, и искренне были рады встрече. Дымная пелена скрывала их от глаз, но не могла изничтожить звуки голосов.

Пожалуй, ажемцам, решившим посетить сегодня руины, могло бы придуматься что их наводнили болтливые призраки.

– Кабирум, Велхская Переправа, Пелвут, а теперь и Приграничье, – наконец повысил голос Мрук, перебив речи соратников. Множество лиц обернулось к хеумиту, стоящему на развалинах. – Четвёртый случай за год, и каждый раз – заказное разорение, которое заканчивается слиянием.

– Князь не отрицает, что против него готовят заговор и устраивают разорение Очагов, – отозвался из ближнего ряда невысокий юноша. На стража он походил меньше прочих. Мантия, украшенная бляхами столичной гильдии, придавала ему щеголеватый, отчасти «знатный» вид. – Более того, пеняет нам, что мы плохо исполняем свою часть договора и не заботимся о сохранности Очагов.

– Такого пункта в договоре нет, – перебила юношу немолодая женщина, сидящая на камнях. Чёрное пламя плясало на её пальцах, будто стражница перебирала бусы.

– Верю в заговор, не верю, что заговорщики не учатся на своих ошибках. Могли допустить слияние в первый раз, пусть во второй, но не в четвёртый… – заявил Мрук, и тут же махнул лапой, прося подождать и не перебивать. – Пожалуй, лёгкость, с которой прошли первые разорения, наделила наших неизвестных некоторой наглостью. Мы слишком легко отдавали князю преступников, наше участие в подобных разбирательствах стало номинальным.

Кто-то напомнил, что в ответ князь не слишком лез в те дела, где были замешаны честные смотрители, слившиеся с огнём без злого умысла. Мрук знал, что негласно установленный порядок устраивал обе стороны. Но теперь не мог избавиться от чувства, что традиция стала защитой для лжи.

– Я заподозрил неладное, когда разорение Очага обернулось обвинением против девчонки из Приграничья. Княжьи прислужники слишком уж охотно приняли мои сомнения, разрешили встретиться с девчонкой и поговорить с ней. Прислужники, что обычно готовы были грызться за каждого спорного человека, особенно если это не смотритель, священник или лекарь. Как будто они сами сомневались в виновности арестантки. Они легко, как будто даже с охотой отдали мне Авлу – мол, если она вправду разорила Очаг по неосторожности, забирай маленькую честную дурочку к себе. Теперь меня не удивляет щедрость князя. Он знал, что Авла пуста и не трогала Очага, уступка обратилась злой шуткой. Он знал, что мы рано или поздно отыщем настоящего вора и выдадим его на суд сами. Не учёл лишь, что мы сумели сопоставить слишком частые провалы «заговорщиков».

– Он ведь не вернул на Очаг огонь, что получил после казни того велховца? – снова подала голос женщина.

– Конечно, нет. В последние годы князь вообще не возвращает на Очаги огонь, копит у себя, словно стягивает силы…

– Слушайте! – рявкнул Мрук, и широкая лента чёрного пламени дугой пронеслась над его головой, сгинула в сумерках. – Дружинники обвинили Авлу, хотя знали, что за ложное обвинение получат лишь проблемы, значит, были уверены в её виновности. Не засомневался судья. Но меня смутило, что преступницу, против которой был почти уже вынесен приговор, отчего-то отпустили княжьи служки. И это навело на мысль, что обман идёт именно от свиты светлоокого, а то и от самого князя!

Вышел вперёд ещё один страж.

– Я напомню тебе про Ассдуг, – громко сказал он, обращаясь к Мруку. – Тогда нам предоставили лишь имя вора огня, мы не участвовали в суде. Вор утверждал, что его наняли, но заказчики не явились забрать украденное – он ждал их в условленных местах на протяжении двух недель, меняя точки согласно плану, пока не слился с огнём. Тогда все сочли его лепет о нанимателях ложью в попытке спасти свою жизнь.

– А я добавлю: Вахжег! – воскликнула черноволосая девушка и щёлкнула пальцами, чтобы привлечь внимание хеумита. Синее пламя развернулось над её головой знаменем и рассыпалось на огненные лепестки. – Мужчина, что утверждал, мол, передал огонь нанимателям. Его сожгли, и за смерть его не дали огня, он был чист. Может, тот же случай?

– Велика вероятность, что так, – согласился Мрук. – А ещё порой ворам платили государевыми грамотами – помилованиями, прощением долгов. Прежде князь не отменял фальшивок якобы из милосердия, мол, пусть семья преступника, унаследовавшая позор, не унаследует хотя бы его долгов. По отдельности эти случаи казались злодеяниями смутьянов, но, собранные вместе, оказались на диво похожи. Я готов клясться на всех Очагах княжества: светлоокий нарушил договор! Идиоты, нанятые князем, не нашли в Приграничье надёжного наёмника, и выбрали Кейлеса. Мужчину, у которого не было долгов и родственников на руднике, и ему предложили освобождение от налогов… Его удалось найти, мы связались со стражем, что ходит близ Приграничья. Грамота хранится у градоправителя и вправду запечатана оком. Она подлинная. Не знаю, стали ли мы свидетелями того, как княжеством правит законченный идиот, или просто узнали правду благодаря беспечности его поверенных, но они платили ворам княжеской милостью.

– И всем, прежде чем сжечь, вырезали языки, - припомнила одна из стражниц.

Мрук слушал, как нарастает ропот. Теперь тишину отгоняла не праздная радость, но задавленный, годами копящийся гнев. Стражи переговаривались, тасовали случаи, выуженные из собственной памяти, с показаниями соратников. Выискивали новые оплошности.

Урчание – то ли злое, то ли довольное – доносилось из глотки хеумита.

– И теперь мы должны… отдать им Кейлеса?

– Мы должны отдать им Кейлеса! – согласилась пожилая стражница и снова в руках её плеснуло чёрное пламя. – А светложопый князь должен соблюдать договор, что подписан его рукой. Эй, хвостатый брат! – Она свистнула Мруку и, дождавшись взгляда, подмигнула ему. – Сколько плетей ты назначишь мне в наказание, если я сейчас пойду и на свой страх и риск выпущу этого воришку на волю?

– Плетей не дождёшься, а уж бутылку хорошего вина я тебе поставлю, – весело ответил ей кто-то из толпы.

– Выпущенный на волю, воришка протянет недолго. Его найдут дружинники. Если князь знает имя настоящего вора, лишь вопрос времени, когда фальшивое расследование будет завершено и Кейлеса достанут хоть со дна реки. Нет, нужно действовать иначе… Моё решение: просить у совета помилование для Кейлеса. Мы сбережём его, как козырь, и если случится разбирательство с князем, он станет говорить в нашу пользу. Может, опознает колдуна, что учит всякую шваль воровать огонь…

Мрук замолчал, давая соратникам время оспорить решение старшего. Из собравшихся почти все были моложе и слабее его, всерьёз спорить с хеумитом посмели бы только две женщины. Но стражи огня молчали, слушали настороженно и жадно.

– Это нарушает договор, – наконец произнёс молодой страж в столичном наряде.

– А разорять Очаги ценой жизней нищих дураков договор дозволяет? Князь первым нарушил его! – рявкнула пожилая стражница.

– Мы малочисленны, если случится посеять смуту, нас могут снова передушить…

– Не время для войны с князем.

– А если он и дальше будет разорять Очаги?..

– А если он продаст огонь за море?

– А если мы сейчас похерим всё, что восстанавливалось десятилетиями?!

– Боги не благоволят тем, кто нарушает слово…

Хеумит вскинул голову, взглянул на медленно разгорающиеся в летнем небе звёзды. Голоса соратников, спорящих о судьбе княжества, казались ему музыкой. Он дал им немного времени выпустить пар, а потом тонко, по-кошачьи взвыл, снова привлекая к себе внимание.

Когда восстановилась тишина, хеумит заговорил зло и весело.

– Самое время сеять смуту, сёстры и братья! И боги недавно сполна явили нам свою милость. – Он спрыгнул с руин и подал знак стоящему на границе света и тени Флетхору. После же шагнул к своим, словно пытался затеряться в невеликой толпе.

Цанскет проскользнул между своих к той же куче обломков, с которой вещал Мрук. По широкому следу, что остался от его хвоста, медленно прошли двое.

Худой старик в розоватом одеянии, чьё лицо было изуродовано выпадающим глазом, и молодой высокий мужчина со светлыми волосами и короткой бородкой. Молодой поддерживал старца, и чуть сутулился, вынужденный подстроиться под рост дряхлого спутника. На стражей он едва оглядывался. Священник же и вовсе ничего не замечал, бормотал что-то себе под нос.

– Двадцать лет назад погас Очаг в ажемском храме – небесный огонь слился со смотрителем своим, священником Эрфаном, – провозгласил Флетхор. – Но боги явили свою хитрую милость. Эрфан был учеником и преемником одного священника, чей род когда-то обитал в столице. И волей богов, в семье той оказалась сохранена одна из книг, что принадлежала светлоокому князю. Книга обрядов, в которой описывался утраченный способ «умножения небесного огня». Как вы помните, князь убедил наших предшественников, что книги подобные не существовали вовсе или были уничтожены, и сам приглашал стражей огня в свои покои, чтоб убедиться, что их нет. Скорее же он раздал их на хранение верным людям, и после собрал снова. Так вот, род наставника Эрфана верностью не отличился или был обижен князем. Книга покинула столицу и стала тайным сокровищем Ажема. По ней Эрфан выучил обряды. И по ней он умножил присвоенный огонь и снова зажёг Очаг своего храма. И обещал, что научит Кейлеса обряду, даст ему шанс искупить вину…

Прежде, чем прозвучали первые вопросы, Кейлес остановился. Огладил рукава священника, словно поправлял одежду на покойном, без разрешения открыл его поясную сумку и вынул оттуда нечто, завёрнутое в тёмно-жёлтую ткань. Из-под ткани вскоре мелькнули золотые искры, и взглядам стражей предстала небольшая книга в металлической обложке, украшенной золотом и некрупными камнями.

Те из стражей, что бывали на приёме у князя, сразу узнали одну из его книг.

– Спрячь, мальчик, спрячь, – проворчал Эрфан, словно очнувшись. – Я показываю им… этим… только потому, что ты просил. Просил меня.

Кейлес чуть улыбнулся углом рта.

За прошедшие дни он убедился, что Эрфан не опасный безумец, а защитник и союзник для него. Хеумит бы давно поквитался с вором, но священник требовал, чтобы мальчик остался с ним. Он вынудил кота обещать это, иначе, говорил он, даже под пытками вы не узнаете, где книга.

– Боги благоволят нам, – громко произнёс Флетхор. К удивлению Кейлеса и Мрука, священник к цанскетам не питал никаких дурных чувств, и нового гостя называл «чужеземцем», и никаких иных оскорблений. – Они открыли нам обман князя. Они открыли нам утраченный обряд. Они дают нам шанс…

– Посеять смуту! – с сарказмом перебил цанскета один из стражей.

– И обратить смуту новым рассветом, закончить затянувшуюся ночь! – вдруг выкрикнул Кейлес в полный голос. – Боги берегли и Эрфана, и наставника его почти сто лет. А теперь, когда у вас есть доказательства, что князь нарушил договор, и есть шанс тайно создать столько огня, сколько потребуется для победы, вы собираетесь медлить?!

Мрук переглянулся с пожилой стражницей, желая увидеть, как ей нравится наглый выпад мальчишки, что ещё неделю назад сидел со связанными руками в застенках. Та глядела устало и презрительно, но те стражи, что были моложе и бестолковее, качнулись вперёд, позволили чужому острому слову подранить обиженные сердца.

– Богам угоден светлоокий князь у власти, – сварливо добавил Эрфан, и не успел Кейлес смутиться неострожностью своих слов, как священник зло прибавил, – вот только трусливая мразь, что прилипла к священным книгам нечистыми руками, князем быть не достойна. Пусть среди вас есть трусы и даже вонючие кошки, но есть и достойные, есть те, что станут милостью для городов и людей!

Священник дико обвёл стражей единственным глазом, как будто невпопад указывая на некоторых, тех, кого сам полагал достойными. В сторону Мрука, всё-таки его заметив, старик отдельно плюнул.

На этот раз хеумит не испытал даже тени раздражения.

– Ты разрешишь им зайти в храм? – спросил Кейлес у Эрфана. Старик привечал колдунов как-то выборочно, кого-то чуть ли не сжечь пытался, кому-то уродливо улыбался и махал рукой, приглашая. – Мы не можем всю ночь стоять на руинах.

– Только потому, что ты просишь, мой мальчик, – неожиданно громко ответил старик.

Мрук хмыкнул. И утвердился в мысли, что старик не так безумен, каким хочет казаться. За прошедшие дни получилось заметить, что изворотливый хрыч постоянно подчёркивал, что делится со стражами огня и знаниями, и миролюбием, и правдой лишь потому, что его просит об этом Кейлес. Словно чувствовал нависшую над «милостью Ажема» опасность и старался вора перевербовать в посредники с безумным колдуном, даже если ради этой цели на роль безумного колдуна придётся встать самому.

Стражи потянулись прочь. В разные стороны, кто-то шёл к храму прямо, кто-то обходил кружным путём, некоторые медлили, давая пройти первым, чтоб не создавать толпы на улице. Эрфан и Кейлес ушли одними из первых.

Мрук задержался.

– Я знаю, что в прошлый раз истребление стражей огня началось во многом благодаря длинному и злому языку хеумита, – заметила пожилая стражница, когда вокруг неё и Мрука не осталось ни души. – Дай нам боги, что бы ты пришёл как искупление того греха, а не как повторение зла.

Женщина ушла, Мрук, подождав две минуты, пошёл по её следам.

У самого выхода из руин он остановился, оглянулся в темноту, что сгустилась под стеной. Человек, пожалуй, ничего не видел, но хеумит, тем более страж огня, без труда различил силуэт.

– Ты так и сидела там всё время?

– Я не одна из вас, – отозвалась Авла негромко. – Не думаю, что мне место среди стражей.

– Говоря по чести, Эрфан и Кейлес тоже не стражи. Их даже вернее пока называть колдунами.

– Но они… огнедушие. А я нет.

Мрук попытался уловить в голосе девушки зависть или сожаление, но уловил лишь бесконечную усталость. Она в самом деле не завидовала чужой силе. В очередной уже раз Мрук отметил, что княжьи прислужники крепко просчитались. Они думали, что отдают ему под защиту пустоцветье, жертву обстоятельств, и Авла станет лишь обузой в пути для старого стража, но на самом деле случайно отдали хеумиту доброго соратника.

– Пойдём. – Мрук подошёл ближе, поворошил когтями растрёпанные волосы Авлы. – Я устрою тебя в комнате при храме, пока мы будем заканчивать собрание. – Девушка молчала и он позвал с беспокойством: - Авла?

– Эрфан похож на одноглазую собаку. Она ведь у тебя?

– Что?

– Монета, которую Кейлес потерял в лечебнице. Там была одноглазая собака. Похожая на Эрфана, – повторила Авла тихо. – Может, это тоже был знак божий?

– Быть может. Боги в последний месяц стали страшно общительны.

– Ты вернёшь монету Кейлесу?

– Что?.. Разве это важно? – хеумит не дождался ответа и покладисто прибавил: – Верну, если ты так хочешь. Прямо сейчас и верну, до собрания. Пойдём. Впереди ещё множество дел. Впереди ещё… Авла!

Мрук наконец различил тихие, едва сдерживаемые всхлипы. Хеумиты плакали иначе – по-звериному, не стесняясь подавать голос, и вот эта привычка лысых душить в себе горе Мруку и поныне казалась странной и дикой. Всё равно как чихать, плотно закрыв рот – никакого удовольствия и в ушах звенит.

– Я устала, – прошептала Авла. – Я просто устала, и я… – Она замолкла на полминуты и выдавила с трудом: - Слушай, Мрук, тебя никто из стражей по имени не назвал в итоге… Я что, вправду выдумала, что тебя так зовут? Я ослышалась, получается?

Хеумит вздохнул. Попытался, как человек, сесть на корточки, не удержался на звериных лапах и неуклюже сел задом, чуть не прищемив хвост. На деле, он, конечно, был не совсем Мрук, но требовать от Флетхора произнести хеумитовское имя верно нечего было и пытаться, цанскетам не давались двойные гласные и те слова, где больше одной буквы «р». Ещё вернее услышать Авла, некогда подслушавшая беседу стражей, всё равно бы не смогла.

Но рассказывать о потерянных буквах собственного имени ему показалось неуместным. Авла и так немало потеряла в этом злоключении, и, кажется, ничего не приобрела кроме путаницы диких воспоминаний.

Эпилог

Флетхор ушёл по реке. Авла стояла на берегу и смотрела, как змеиное тело, такое обманчиво-тяжёлое, двигается по стремнине, сливается с рябью. Приблизившись к противоположному берегу, цанскет поднялся на дыбы, завернул тяжёлую дугу, на миг вспыхнув на свету, как короткая радуга. Авла снова помахала ему рукой.

Он скрылся. Осталась только битая скорлупа на берегу – Авла, одурманенная счастьем этой встречи, притащила, кажется, семь десятков яиц как угощение. По счастью цанскета перекормить было непросто – жрал он с завидной охотой, не забывая хвалить радушие Приграничья.

Авла не стала собирать скорлупу, но забрала корзину. Пристроила в ней «чашу», что Флетхор прежде носил на хвосте – вправду походило на чашу-решётку, вместо ножки имелось кольцо для хвоста. В «чаше» плескался огонь. Пока ещё чистый, рыжеватый, "бесцветный".

Новорождённый. Вернее, заново обретённый. Флетхор сказал, что, если верно он понял суть обряда, новый огонь создать нельзя, но можно отыскать и вернуть тот, что обратился небесными искрами после смерти стража. Вообще Флетхор много чего пытался рассказать, пока ел яйца, таскал свой хвост вокруг Авлы, оставляя на песке чудные узоры, и разглядывал реку.

Мрук счёл лишай, что обернулся для него невиданным триумфом, благословением богов, и суеверно не лечился от благословения два месяца – облысел порядком, но ничего, уже успокоился, дался лекарям и начал обрастать заново. Старый Эрфан отказался покидать родной храм, но получил, что хотел – один из пришлых стражей, что понравился священнику, восстановил на ратуше Очаг, смог по княжьей книге вернуть потерянный огонь.

Сама книга пока тщательно хранится в тайне от всего мира, от дружинников и князя особенно – если всё пойдёт гладко, уже дети Авлы будет знать о стражах огня не как о сказочных героях, а как о странствующих кудесниках, что борются с адскими тварями и вершат магию. Обряд восстановления Очага, «ловля утраченного огня», считался утерянным больше двухсот лет, ещё до начала княжеских козней – чудо, что знания всё-таки сохранились в Ажеме, сбереглись священниками под видом ритуала во славу богов. Чудо, что первыми о них узнали стражи.

Кейлеса не выдали князю, он всё ещё "милость Ажема" и переводчик - каким-то образом видит смысл за бреднями и злыми считалочками Эрфана. Флетхор не захотел рассказывать подробнее, просто попросил не волноваться. Подробное рассмотрение дела изменило решение не только Мрука, но всех старейшин совета. Кейлес считается стражем огня, но толком не странствует – во-первых, его слишком любит сумасшедший Эрфан, кто-то должен служить посредником между нормальными существами и этим психом, во-вторых, кажется, привязался к Ажему. Почистил стены от ползучих ласточек. Нет, Авла, бороду не сбрил, ходит заросший, как хеумит. Хотят восстанавливать лечебницу, но пока боятся – если в Ажеме слишком часто начнут возникать Очаги, князь точно всполошится.

Кейлес бредит новым городом, нашёл какую-то богатую вдову, что согласна построить за свой счёт несколько домов, если стражи создадут лесной Очаг.

Мрук купил ручную лису, назвал зверушку Авлой, а свой поступок – иронией, хотя по мнению Флетхора это глупо, лиса воняет почти как больная, хотя Мрук сам её вылизывает. Нет, лиса не рада этому, но кто её спрашивает?

Огонь был для осиротевшей летом по вине Кейлеса лечебницы. Флетхор пожелал доставить его сам, взывая к своей нежной дружбе с адресатом. Был у Кейлеса шанс настоять на новом городе или всё-таки рискнуть и зажечь третий Очаг в Ажеме – но он захотел, чтобы его вернули на лечебницу. Желательно, через Авлу, если у неё не найдётся оправдания вроде смерти, глубокой беременности или ещё чего-то подобного.

К тому же, по секрету поведал Флетхор, они решили, что, если всё же что-то случится с чашей, и ты не донесёшь огонь, сольёшься с небесной силой… мы переживём. Сочтём ещё одной милостью богов. Так что ничего не бойся, ты молодец если донесёшь, ты молодец если не донесёшь. Просто во втором случае придётся ехать в Ажем и вербоваться к стражам. Но опять же, Мрук тебя мысленно принял ещё прошлым летом, а я вообще считаю, что тебя можно держать в Ажеме как подстраховочного стража – вдруг лишнего наловим?

Авла шла знакомой дорогой, несла неудобную корзину, и сжимала зубы так крепко, что начинала болеть челюсть.

Когда-то Мрук говорил, что главной её бедой является неумение быстро принять решение. Авла медлила, сомневалась, долго выбирала свою сторону. Может, будь она понастойчивее, случилось бы остаться тогда в Ажеме. Но прошлым летом Авла чувствовала себя разбитой, уставшей, хоть и по-своему счастливой от разрешения ситуации – и покорно согласилась вернуться в Приграничье.

Дружинный двор вынес указ о её оправдании - боги знают, как Мрук добился этого решения. Взята по навету, настоящий преступник был пойман и казнён, девушка получает извинительное жалованье на три месяца из казны. Правда, мать всё ещё считала, что Авла своим «приключением» их опозорила. В городе говорили всякое – например, Авла так и не смогла доказать соседям, что её вовсе не насиловали во время пути на суд все надсмотрщики по кругу. Клеймо «порченности» стояло прочно, невидимое, жгучее.

Авла перешла мост через приток реки, переглянулась с Очагом на дамбе. Старый водный огонь как будто заволновался, чуя любопытную ношу Авлы. Ручка корзинки почернела, опалённая новорождённым огнём.

По краю набережной шаг-в-шаг с Авлой побежал полосатый кот – мордатый, с надорванным ухом, немного похожий на Мрука. Она не выдержала, остановилась погладить. Вправду похож – даже оттенком глаз. Котов на набережной всегда хватало, Кейлес раньше гонял их от сетей завязанной узлами грязнющей простынёй.

На речной воде зеленели первые стрелки лилий. Скоро новое лето.

Авла прошла по лестнице, ведущей на верховья города. Ручка корзинки совсем перегорела, пришлось её бросить. Взяв в руки чашу, она продолжила путь. Ей почти мечталось, чтобы навстречу вышли дружинники. Чтобы кто-то вынудил прижаться к огню, дал шанс слиться с ним.

Чем дальше она шла, тем отчётливее понимала, что воля богов не слишком-то совпадает с её собственной. Кейлесов огонь горел ровно, спокойно, не нуждался в ином очаге.

У старого дома Кейлеса Авла быстро поздоровалась с его матерью – та после исчезновения сына завела обыкновение выходить по утрам на дорогу, караулить невесть какого чуда. Авле порой хотелось ей рассказать, что она дождётся, обязательно дождётся – Кейлес рано или поздно завернёт в Приграничье и найдёт время всё ей объяснить.

Просто не в ближайшие годы. Новоиспечённых стражей огня не отпускают бродить одних.

Показался её собственный дом, а вскоре и лечебница. Авла замерла, глядя на небо, держа в руках тяжёлую чашу. Вот и всё.

Она сделала шаг и поняла, что не хочет идти дальше. То ли боится, что снова схватят, как в прошлом году, потащат на суд за волосы. То ли боится, что, когда отдаст огонь, всё, что было, станет страшным и суетным сном о говорящих котах, огромных змеях, сумасшедших священниках, адских тварях и о Кейлесе, который теперь тоже просто сон, вымышленный образ, воспоминание без плоти и крови.

Кот, что, как оказалось, шёл за ней от самой набережной, запрыгнул на ограду, выгнул полосатую спину. Авле снова примерещилось, что это Мрук – каким-то чудом уменьшившийся, ставший настоящим котом. Может, не было никакого Мрука, может, Мрук получился из этого кота, раздутого авлиным дурным воображением…

…не бойся, глотай, просто глотай огонь – больно, мерзко, но слияние почти мгновенно. Я сам так слился…

То ли вправду с ней заговорил кот, то ли память о хеумите.

Авла вздохнула, склонилась над чашей, всё ещё краем ума считая, что это безумие, сейчас просто заболит от ожога лицо, и…

Выпила священный огонь одним глотком.